Лорд Престимион. Король снов.

Лорд Престимион.

Посвящается Джиму Бернсу, который показал мне, как в действительности выглядит Маджипур. Самый незначительный поступок короля, даже простой кашель, имеет последствия для планеты. Что же касается его более значительных деяний, то их вечное эхо слышится во всей вселенной. Эйтин Фервайн, «Книга Изменений»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КНИГА СТАНОВЛЕНИЯ.

1.

Церемония коронации с ее древними ритуалами, песнопениями, славословиями, звоном труб и венчающим церемонию возложением короны и облачением в королевские одежды закончилась пятьдесят минут назад. В торжествах наступил перерыв на несколько часов до начала праздничного пира. Во всем огромном комплексе зданий, который отныне будет известен миру, как Замок лорда Престимиона, царила шумная суета и беготня: тысячи гостей и тысячи слуг готовились к грандиозному пиру. Только новый корональ пребывал в одиночестве, вдали от всех, окруженный гулкой тишиной.

После бурных событий гражданской войны, напряженной борьбы с узурпатором, битв и поражений, горечи и бед наступил час победы. Престимион стал наконец помазанным короналем Маджипура и готовился приступить к своим новым обязанностям.

Но, к его огромному удивлению, в долгожданный час торжества в душе его нарастали глубокая тревога и беспокойство. Чувство облегчения, которое он испытывал от сознания, что его правление наконец начинается, неожиданно омрачилось странным ощущением неловкости. Но почему? Что его смущает? Это момент его триумфа, и ему следует ликовать. И все же…

К концу церемонии коронации его вдруг охватило страстное желание укрыться от лихорадочной суеты этого дня, и, едва церемония завершилась, он внезапно покинул всех и уединился в Большом зале лорда Гендигейла. В этом громадном помещении в сверкающем беспорядке грудами лежали подарки, которые весь месяц непрерывным потоком стекались в Замок из всех провинций Маджипура. Престимион имел весьма смутное представление о том, когда именно правил лорд Гендигейл – семь, восемь, девять веков назад? – и совсем ничего не знал о жизни и деяниях этого человека.

Несомненно одно: Гендигейл предпочитал делать все с колоссальным размахом. Зал Гендигейла был одним из самых больших помещений необъятного Замка – длина его в десять раз превышала ширину; пропорционально высокий потолок был обит деревом гакка и покоился на крестовых сводах из черного камня; их сложные ажурные переплетения терялись в полумраке.

Сам Замок представлял собой целый город, с оживленными центральными районами и старыми, полузабытыми окраинами. Но лорд Гендигейл сделал явно неудачный выбор, приказав построить Большой зал на северной, темной стороне Замковой горы. Прожив на Горе почти всю жизнь, Престимион не мог припомнить, чтобы когда-либо до этого дня заходил в зал Гендигейла. Его использовали в основном в качестве склада, где хранили вещи, для которых пока что не нашлось подходящего места. Вот и сейчас здесь были сложены дары короналю, доставленные со всего мира, – самые поразительные по разнообразию вещи, фантастическая, многоцветная выставка чудес Маджипура. Когда новый правитель вступал на трон, обычай требовал, чтобы бесчисленные города и поселки планеты соперничали друг с другом в великолепии присланных ему подарков. Но на этот раз, по мнению стариков, которые помнили еще коронацию, происходившую более сорока лет назад, они превзошли себя в щедрости. Тех даров, что уже прибыли, было в пять, в десять раз больше чем ожидали. Престимион был поражен и ошеломлен таким размахом.

Он надеялся, что осмотр этого изобилия, прибывшего из самых дальних уголков мира, поднимет ему настроение. Ведь подарки к коронации и были предназначены именно для того, чтобы показать новому короналю, что мир приветствует его восшествие на престол.

Но никакой радости он не испытал. Было во всем этом нечто тревожное и нездоровое. Дары должны свидетельствовать о счастье, которое испытывают жители планеты в связи с тем, что смелый и активный молодой корональ Схменил одряхлевшего лорда Конфалюма на вершине Замковой горы. Но этот невероятно огромный поток дорогих подарков был чрезмерным проявлением благодарности и указывал на то, что мир охватило нечто вроде безудержной лихорадки восторга, совершенно не соответствующей истинному значению события.

Такая преувеличенная реакция всей планеты озадачила Престимиона. Несомненно, народ не настолько жаждал отставки лорда Конфалюма. Великий корональ лорд Конфалюм пользовался всеобщей любовью, хотя все знали, что время его подошло к концу и пора человеку новому и более активному занять королевский трон. Престимион считался подходящим кандидатом. Но, даже с учетом этого, такой водопад подарков при смене власти выглядел в равной степени признаком и облегчения, и радости.

Облегчения по поводу чего? – подумал Престимион. Что вызвало такой избыток восторга, граничащий с истерией всемирного масштаба?

Яростная гражданская война недавно пришла к счастливому завершению. Может быть, они радовались этому?

Нет, едва ли.

Граждане Маджипура ничего не могли знать о последовательности странных событий, которые привели лорда Престимиона на трон таким долгим, окольным путем, – о заговоре и узурпации власти и об ужасной войне, последовавшей за ними. Все это было стерто из памяти народа по собственному приказу Престимиона. Для миллиардов обитателей Маджипура гражданской войны никогда не было. Краткого незаконного правления самозванного короналя лорда Корсибара словно не существовало. По представлениям граждан, после смерти старого понтифекса Пранкипина лорд Конфалюм унаследовал его титул, а Престимион спокойно, без потрясений, поднялся на трон короналя, который так долго занимал Конфалюм. Тогда в чем причина такого восторга?

Вдоль всех четырех стен огромного зала высились груды подарков, в большинстве своем еще не распакованные, горы сокровищ поднимались к далеким балкам потолка. Помещение за помещением редко используемого северного крыла Замка заполнялись посылками из удаленных районов, названия которых ничего или почти ничего не говорили Престимиону. Некоторые встречались ему на карте, других он не знал вовсе.

Грузы все прибывали и прибывали, и управляющие Замка буквально сбились с ног.

А ведь перед ним всего лишь небольшая часть присланного. Были и живые подарки. Жители провинций прислали необычайное множество животных, целый зоопарк, и еще самых странных и фантастических зверей какие только водятся на Маджипуре. Слава Высшему Божеству их держали в другом месте. И еще экзотические растения для сада короналя. Престимион видел вчера некоторые из них: огромные деревья с листьями, похожими на мечи из сверкающего серебра, невиданные растения с мясистыми стеблями и скрученными колючими листьями, пара злобных растений-хищников из Зимроэля, щелкающих своими центральными челюстями, чтобы показать, как страшно они голодны; ванна из темного порфира, наполненная полупрозрачными гамбелиавами с северного побережья Стойензара, которые выглядели так, словно были сделаны из витого стекла, и издавали слабый звон, когда над ними проводили рукой. И еще многие другие ботанические редкости в огромных количествах. Все они тоже хранились в другом месте.

Нагромождение бесчисленных предметов казалось Престимиону воплощением самого Маджипура, во всей его необъятности и сложности: как будто самая крупная планета галактики сегодня каким-то образом втиснулась в этот единственный зал. Он чувствовал себя униженным щедростью этих даров, ослепительной, экстравагантной расточительностью. Он знал, что ему следует испытывать удовольствие; но единственным чувством, на которое он был способен в окружении столь осязаемого подтверждения своего величия, было нечто напоминающее потрясение отчаяния.

То неожиданное и сложное ощущение пустоты, которое нарастало в нем во время долгих официальных обрядов, сделавших его лордом короналем Маджипура, и которое в час предполагаемого торжества загадочным образом ввергло его в печаль, теперь грозило целиком захлестнуть его душу.

Словно во сне бродил Престимион по залу, наугад рассматривая содержимое некоторых свертков, уже вскрытых его слугами.

Вот сверкающая хрустальная колонна, внутри которой во всех подробностях воспроизведен сельский пейзаж: зеленый ковер мхов, деревья с ярко-желтой листвой, красные черепичные крыши какого-то красивого, но не известного ему городка. Все было таким живым и реальным. Прикрепленный к колонне свиток гласил, что это дар от деревни Глау, из провинции Телк Самминон в западном Зимроэле. К ней прилагалось богато отделанное шелковым шитьем алое покрывало, изготовленное, как говорилось в свитке, из тонкой пряжи местных водяных червей.

Вот шлем, сверкающий редкими драгоценными камнями разных оттенков, излучающими пульсирующее сияние золотого, бронзового, пурпурного и красного цветов, походившее на прекрасный закат. Вот сверкающий плащ из кобальтово-синих перьев знаменитых огненных жуков Гамаркейма, как говорилось в приложенной записке, гигантских насекомых, похожих на птиц и неуязвимых для пламени. И тот, кто носит такой плащ, тоже станет неуязвимым. А вот пятьдесят драгоценных красных угольных палочек; если их зажечь, они изгонят любую болезнь из тела короналя.

Вот изящный набор маленьких статуэток, с любовью вырезанных из какого-то сияющего, полупрозрачного зеленого камня. Они изображали, как сообщал прикрепленный к ним ярлык, диких животных из округа Карпаш: десяток или более незнакомых и удивительных зверей; хорошо видны были даже мельчайшие детали: мех, рога и когти. Как только дыхание Престимиона согрело их и возродило к жизни, звери начали двигаться, фыркать и гоняться друг за другом внутри коробки. А вот…

Престимион услышал, как скрипнула огромная дверь зала у него за спиной. Кто-то вошел. Ему не дают остаться одному даже здесь.

Деликатное покашливание, приближающиеся шаги.

Он всмотрелся в тень в дальнем конце зала.

К нему приближалась стройная, худощавая фигура.

– А, вот ты где, Престимион! Акбалик сказал мне, что ты здесь. Прячешься от суеты, да?

Элегантный, длинноногий Септах Мелайн, троюродный брат герцога Тидиаса, был несравненным мастером меча и утонченным щеголем, и к тому же другом Престимиона с самого детства. На нем по-прежнему был роскошный церемониальный наряд для коронации: шафранного цвета туника, расшитая золотыми гирляндами цветов и листьев, и котурны, привязанные к ногам золотыми шнурками. Волосы Септаха Мелайна, тоже золотистые и ниспадающие на плечи прихотливо уложенными локонами, придерживали три сверкающие изумрудные заколки. Его короткая остроконечная рыжеватая бородка была аккуратно подстрижена.

Он остановился шагах в десяти от Престимиона и стоял, подбоченясь, изумленно обводя взглядом множество подарков.

– Ну, – наконец произнес он, явно пораженный, – после всех тревог и перипетий, ты все-таки стал короналем, Престимион. И эта груда сокровищ служит тому подтверждением, а?

– Да, свершилось, – ответил Престимион похоронным голосом.

– Какой у тебя кислый тон! – Септах Мелайн озадаченно нахмурился. – Ты – король всей планеты, но не похоже, что ты этим доволен. И это после всего, что мы пережили ради твоего восхождения на трон!

– Доволен? Доволен? – Престимион выдавил из себя смешок. – А чем я должен быть доволен, Септах Мелайн? Скажи мне! – Он внезапно почувствовал странную пульсацию в голове. Что-то в нем пробуждалось, что-то темное, яростное и враждебное, чего он никогда в себе не подозревал. А потом из него безудержно выплеснулся удивительно мощный водопад горечи. – Король планеты, говоришь? Что это означает? Я тебе скажу, Септах Мелайн. Годы и годы тяжелой работы лежат передо мной, пока я не засохну, как старый кусок кожи, а потом, когда старый Конфалюм умрет, я отправлюсь жить в темный, мрачный Лабиринт и уже никогда не увижу дневного света. Я тебя спрашиваю, чем я должен быть доволен? В чем тут удовольствие?

Септах Мелайн смотрел на него в изумлении. Какое-то мгновение он, казалось, не мог произнести ни слова. Такого Престимиона он никогда прежде не видел.

– Ах, что это за мрачное настроение в день коронации, милорд! – в конце концов выдавил он из себя.

Престимион и сам был изумлен своим всплеском ярости и боли. «Это не правильно, – растерянно подумал он. – Я говорю безумные вещи. Я должен что-то предпринять, чтобы сменить тон беседы на более веселый». Он с трудом взял себя в руки и совершенно другим тоном, нарочито неофициально, произнес:

– Не называй меня «милордом», Септах Мелайн. Во всяком случае, наедине. Это звучит так чопорно и холодно. И так подобострастно.

– Но ты же теперь мой повелитель. Я так доблестно сражался, чтобы ты им стал, – свидетельством тому мои шрамы.

– Для тебя я все равно остался Престимионом.

– Да, Престимион. Очень хорошо, Престимион.

Престимион. Как пожелаете, милорд.

– Во имя Высшего Божества, Септах Мелайн! – воскликнул Престимион в ответ на этот шутливый укол и улыбнулся. Но чего еще он мог ожидать от Септаха Мелайна, как не шуточек и насмешек?

Септах Мелайн тоже усмехнулся. Теперь они оба изо всех сил делали вид, что поразительной вспышки Престимиона вовсе не было.

– Что это за штуку ты держишь в руках, Престимион? – спросил он, ленивым, небрежным жестом протягивая руку.

– Это? Ну, это… это… – Престимион заглянул в свиток из темно-желтой кожи, приложенный к подарку – Волшебная палочка, сделанная из рога геймлипарна, так здесь сказано. Она меняет цвет от золотистого до лилово-черного, если ею помахать над отравленной пищей.

– Ты в это веришь?

– По крайней мере, жители Байлемуны верят.

А вот… вот, Септах Мелайн, здесь сказано, что это мантия, связанная из меха с брюха ледяного купрея, который обитает на снежных пиках Гонгара.

– Насколько мне известно, ледяные купреи уничтожены полностью, милорд.

– Жаль, если это так, – сказал Престимион, поглаживая плотную, гладкую ткань. – Мех очень мягкий на ощупь. А здесь, – продолжал он, похлопывая по квадратному тюку, скрепленному затейливыми печатями, – здесь у нас дары откуда-то с юга, полоски чрезвычайно ароматной коры очень редкого дерева квинонча. А эта прекрасная чаша вырезана из виронджимонского жадеита, такого твердого, что полжизни уходит на то, чтобы отшлифовать кусок размером с кулак. А это… – Престимион сражался с полуоткрытым ящиком, из которого высовывалось какое-то сияющее чудо из серебра и сердолика. Казалось, лихорадочно изучая содержимое ящиков, коробок и пакетов, он каким-то образом надеется вытащить себя из того нервного, подавленного состояния, которое и погнало его в это помещение.

Но ему не удалось ввести в заблуждение Септаха Мелайна. И тот уже не мог сохранять притворное равнодушие к недавней вспышке боли Престимиона.

– Престимион?

– Что?

Воин подошел к нему ближе. Худой и длинноногий Септах Мелайн был выше Престимиона, но рядом с широкоплечим короналем казался почти хрупким, хотя впечатление было обманчивым.

– Нет необходимости все мне показывать, милорд, – тихо произнес он.

– Я думал, что тебе интересно.

– Да, до определенных пределов. Но и только. – Септах Мелайн заговорил еще тише:

– Престимион, почему ты незаметно сбежал? Уж конечно, не для того, чтобы поглазеть на подарки. Поклонение вещам никогда не было отличительной чертой твоей натуры.

– Это прекрасные и любопытные вещи, – упрямо возразил Престимион.

– Несомненно. Но сейчас тебе следует переодеваться к вечернему пиру, а не слоняться в одиночестве по этому хранилищу странностей. И произнесенные тобой несколько минут назад необычные слова – это крик боли, горькой жалобы. Я пытался забыть о них – как о некой странной, аберрации этого момента, но они не выходят у меня из головы. Никогда не думал, что услышу от тебя подобные вещи. Ты теперь корональ, Престимион! Это вершина честолюбивых устремлений любого мужчины. Ты будешь править миром и нежиться в лучах славы. Этот день должен быть самым прекрасным в твоей жизни.

– Да, должен быть.

– А ты удаляешься в этот мрачный зал, предаешься в одиночестве унылым мыслям, развлекаешься этими глупыми, красивыми побрякушками в момент своего величия, ты протестуешь против собственной королевской власти так, словно это проклятие, которое кто-то наслал на тебя…

– Мимолетное настроение.

– Так пусть оно пройдет, Престимион. Пусть пройдет! Это день торжества! Не прошло и двух часов с тех пор, как ты стоял перед троном Конфалюма и возлагал звездную корону на свое чело, а сейчас… сейчас… если бы ты мог видеть это мрачное выражение, этот трагический взгляд…

Престимион одарил Септаха Мелайна преувеличенно комичной улыбкой, блеснув всеми зубами и широко раскрыв глаза.

– Ну? Так лучше?

– Вряд ли. Меня тебе не удастся надуть, Престимион. Что могло тебя так огорчить, в этот самый великий из дней? – И, не дождавшись ответа, сказал, :

– Возможно, я знаю.

– Кому же знать, как не тебе? – заметил Престимион и тут же пояснил:

– Я думал о войне… О войне.

Казалось, такой ответ застал Септаха Мелайна врасплох. Но он быстро оправился.

– А-а… О войне… Ну да, конечно, о войне, Престимион. Она наложила отпечаток на всех нас. Но война закончилась. И забыта. Никто на планете не помнит о ней, кроме тебя, Гиялориса и меня. Никто из тех, кто сегодня присутствует в Замке на твоей коронации, не помнит о коронации, которая состоялась здесь не так давно.

– Но мы-то помним. Мы трое. Эта война останется с нами навсегда. Все эти ненужные потери. Разрушение. Смерть. Так много смертей. Свор. Кантеверел. Мой брат Тарадат. Граф Камба Мазадонский, мой учитель по стрельбе из лука. Ирам, Мандрикарн, Сибеллор. И еще сотни, даже тысячи. – Он на мгновение закрыл глаза и отвернулся в сторону. – Я сожалею о всех смертях.

Даже о смерти Корсибара, этого несчастного, обманутого глупца.

– Ты не назвал еще одно имя, а оно того заслуживает, – заметил Септах Мелайн и деликатно напомнил, словно вскрыл воспаленную рану:

– Я говорю о его сестре, леди Тизмет.

– Да, Тизмет.

Имя, которое нельзя было не назвать, как бы Престимион ни старался. Любое напоминание о ней причиняло невыносимую боль, но она всегда присутствовала в его мыслях.

– Я понимаю твои страдания, – мягко произнес Септах Мелайн. – Я понимаю. Время излечит тебя, Престимион.

– Излечит? Сможет ли?

Они оба некоторое время молчали. Престимион взглядом дал понять, что больше не желает говорить сейчас о Тизмет.

– Ты знаешь, я действительно радуюсь тому, что стал короналем, – в конце концов произнес Престимион, когда молчание стало слишком напряженным. – .

Разумеется, радуюсь. Мне суждено было получить трон.

Мне Высшим Божеством определено было стать короналем. Но неужели ради моего прихода к власти необходимо было пролить столько крови? Какой в этом смысл? Вот что омрачает мое восшествие на престол.

– Кто знает, что необходимо, а что нет, Престимион? Так случилось, вот и все. На то была воля Высшего Божества. И мы справились – ты, я, Гиялорис и Свор, а теперь мир опять стал прежним. Война похоронена и забыта. Мы сами об этом позаботились. Никто из жителей планеты, кроме нас, о ней не помнит. Зачем ворошить прошлое в такой день?

– Вероятно, из чувства вины за то, что я взошел на трон по телам стольких прекрасных людей.

– Вины? Вины, Престимион? О какой вине ты говоришь? В этой войне виноват лишь этот идиот Кореибар! Он восстал против закона и обычаев! Узурпировал трон! Как ты можешь говорить о вине, когда он один…

– Нет. Мы все в той или иной степени виноваты в том, что на планету обрушилось такое проклятие.

Светло-голубые глаза Септаха Мелайна снова широко раскрылись от изумления.

– Что за мистическую чепуху ты городишь, Престимион! Как ты можешь всерьез рассуждать о проклятиях и брать на себя хоть толику вины? Престимион, которого я знал прежде, был человеком рациональным.

Он бы никогда не произнес такой вздор даже в шутку.

Ему бы и в голову не пришло подобное. Послушай меня. Эта война была делом рук Корсибара, и только Корсибара. Это исключительно его грех. А что сделано, то сделано, и ты – новый король Маджипура, и на Маджипуре наконец-то все хорошо.

– Да. Так и есть. – Престимион улыбнулся. – Прости мне этот внезапный приступ меланхолии, старый друг. Ты увидишь меня в более веселом расположении духа на пиру сегодня вечером, обещаю тебе. – Он прошелся взад и вперед по залу, слегка похлопывая ладонью по запечатанным ящикам. – И все же, Септах Мелайн, эти подарки, это заполненное ими хранилище… все это подавляет меня! Словно планета навалилась на меня всей своей тяжестью. – И он прибавил с гримасой:

– Мне следовало бы приказать вынести все это и сжечь!

– Престимион… – предостерегающе произнес Септах Мелайн.

– Да. Еще раз прости меня. Я что-то много жалуюсь сегодня.

– Действительно, милорд.

– Наверное, я должен испытывать благодарность, а не тревогу. Ну, посмотрим, смогу ли я найти здесь повод для веселья. Как раз сейчас я сильно в нем нуждаюсь. – Престимион снова прошелся вдоль нагромождений ящиков, заглядывая в те, что были открыты: вот огненный шар;, разноцветный кушак, постоянно меняющий оттенки; цветок, выточенный из драгоценной бронзы, из глубины лепестков которого звучит тихая, прекрасная музыка; птица, вырезанная из ярко-красного камня, которая повернула голову из стороны в сторону и негодующе пискнула на него; котел из красного жадеита с фестонами по краям, гладкий, как атлас, и теплый на ощупь.

– Смотри, – сказал Престимион, открывая коробку со скипетром из кости морского дракона, вырезанным с непревзойденным искусством. – Это из Пилиплока. Видишь, как хорошо они опоясали его…

– Тебе необходимо идти, – резко произнес Септах Мелайн. – Эти вещи подождут, Престимион. Пора одеваться к пиру.

Он прав. Нельзя уединяться здесь подобным образом. Престимион знал, что должен отбросить совершенно не характерные для него печаль и отчаяние, нахлынувшие на него в последние несколько часов, избавиться от них, как от ненужного плаща. Ему придется сегодня вечером продемонстрировать гостям сияющее, довольное лицо, приличествующее новоиспеченному короналю.

И он это сделает.

2.

Престимион и Септах Мелайн вместе вышли из зала Гендигейла. Двое огромных, могучих стражей-скандаров, стоящие на часах у хранилища, взволнованно приветствовали короналя знаком Горящей Звезды – поднятой ладонью с широко раздвинутыми пальцами, и он ответил им кивком и небрежным взмахом руки.

По просьбе Престимиона Септах Мелайн бросил каждому из них по серебряной монете.

Но пока они шли по бесконечным, продуваемым сквозняками, извилистым коридорам и переходам северного крыла Замка, Престимиона снова охватило мрачное настроение. Вернуть себе прежнее состояние оказалась сложнее, чем он ожидал. Все тот же темный саван неумолимо окутывал его.

Он должен был взойти на трон короналя без каких-либо трудностей. Его, не колеблясь, выбрал своим преемником лорд Конфалюм. Все понимали, что, когда умрет старый понтифекс Пранкипин и лорд Конфалюм переедет в Лабиринт, чтобы занять пост верховного правителя, корона будет возложена на голову Престимиона. Но после смерти Пранкипина сын лорда Конфалюма Корсибар, мужчина видный, но не слишком умный, захватил королевскую власть, подстрекаемый шайкой своих зловещих сподвижников и с помощью не менее зловещего мага. По закону сын короналя не должен наследовать своему отцу на троне, и поэтому вспыхнула гражданская война, в результате Которой Престимион завладел причитающейся ему по праву короной.

Но война привела к бессмысленным разрушениям, множеству загубленных жизней и оставила глубокий шрам на долгой и мирной истории Маджипура…

Приказав совершить радикальный акт забвения, Престимион, как он надеялся, залечил этот шрам. Группа чародеев стерла все воспоминания о войне из памяти жителей планеты, за исключением самого Престимиона и двух его уцелевших собратьев по оружию – Гиялориса и Септаха Мелайна.

Но один шрам никак не заживал, и он не мог стереть его из памяти. Шрам от этой раны, нанесенной ему в самый решающий момент последней битвы. То была рана в сердце: смерть мятежной сестры-близнеца Корсибара леди Тизмет, великой любви Престимиона, павшей от руки чародея Санибак-Тастимуна. Никакое колдовство не вернет Тизмет обратно, и никто не сможет заменить ее в сердце Престимиона. Там, где жила любовь, осталась лишь пустота. Какой прок ему быть короналем, если в борьбе за трон он потерял самого дорогого ему в мире человека?

Престимион и Септах Мелайн уже подошли к выходу во двор Замка, примыкающий к Башне лорда Трайма, где в нынешнее время находились апартаменты большинства короналей. Септах Мелайн остановился:

– Мне покинуть тебя здесь, Престимион? Или ты хочешь, чтобы я остался с тобой, пока ты будешь готовиться к пиру?

– Тебе тоже надо переодеться, Септах Мелайн. Иди.

Со мной все будет в порядке.

– Правда?

– Правда. Даю тебе слово, Септах Мелайн.

Престимион вошел внутрь. Просторные апартаменты, служившие теперь его официальной резиденцией, все еще оставались по большей части пустыми. Лорд Конфалюм, ставший понтифексом Конфалюмом, перевез свою несравненную коллекцию редкостей в новую резиденцию в глубине Лабиринта. Во время своего незаконного правления Корсибар обставил эти комнаты по собственному вкусу – множеством совершенно ординарных вещей, некоторые из которых были безвкусными и вульгарными, а некоторые – унылыми и заурядными. То же волшебство, которое стерло незаконное правление Корсибара из памяти жителей планеты, убрало все принадлежащие ему вещи. Теперь Корсибара как бы никогда и не существовало. Его вычеркнули из реальности. Позднее Престимион прикажет доставить в Замок некоторые вещи из своего фамильного поместья в Малдемаре, но пока у него еще не было возможности даже подумать об этом. Так что сейчас здесь было почти пусто, не считая кое-какой мебели, принесенной сюда из менее роскошных апартаментов, которые он занимал в прежнее время в восточном крыле Замка, где высокородным принцам государства отводили помещения для жилья.

Седобородый Нилгир Сумананд, с давних пор служивший Престимиону, ждал его с явным нетерпением.

– Пир в честь коронации, ваша светлость…

– Да-да. Я знаю. Я быстро приму ванну. А что касается того, что мне сегодня надеть, то ты уже, вероятно, все приготовил. Ведь так? Пиршественный костюм из зеленого бархата, золотистая стола, брошь в виде Горящей Звезды, которую я надевал сегодня днем, и малая корона взамен большой, официальной.

– Все для вас готово, милорд.

Церемониальная стража, состоящая из знатных лордов королевства, сопровождала его в пиршественный зал. Два старших пэра шли впереди: лорд Олджеббин Стойензарский, уходящий в отставку Верховный канцлер, и необычайно богатый принц Сирифорн Самивольский, а напыщенный принц Гонивол Бомбифэйлский, Великий адмирал Маджипура, шагал вслед за ними. Эти трое во время гражданской войны использовали свое значительное влияние на благо Корсибара. Но теперь они об этом уже не помнили, и Престимион считал, что ему выгоднее простить их измену, коль скоро она все равно лишена всякого смысла, и обращаться с ними с тем уважением, которое подобает людям их положения и могущества.

Септах Мелайн шел справа от Престимиона, а громадный, гороподобный воин Гиялорис – слева. Позади нового короналя шли два его уцелевших младших брата, горячий, юный Теотас и высокий, страстный Абригант. Третий брат, ловкий и сообразительный Тарадат, погиб во время войны, в той злосчастной битве в долине Ийянн, когда люди Корсибара проделали брешь в Мавестойской дамбе и похоронили под стеной воды тысячи воинов Престимиона.

Как обычно, пир в честь коронации устроили в Большом пиршественном зале в крыле лорда Тарамонда. Этот зал был даже просторнее зала Гендигейла и расположен ближе к центру Замка; но даже столь огромное пространство не смогло вместить всех приглашенных гостей, принцев, герцогов и графов из многих сотен городов, а также мэров этих городов и мелких дворян Замковой горы, потомков десятков короналей и понтифексов минувших лет. Но лорд Тарамонд, один из самых искусных строителей среди многих короналей, оставивших свой след в Замке, спроектировал все так, что его Большой зал переходил в анфиладу прилегающих помещений. Пять, восемь, десять пиршественных залов поменьше следовали друг за другом, их двери можно было открыть, и тогда они образовывали единое пространство истинно маджипурского размаха. Здесь и разместили приглашенных на банкет, тщательно учитывая при этом их ранг и положение.

Престимион не очень любил столь пышные события. Он был человеком простым и скромным, практичным и рациональным и не отличался страстью возвеличиванию самого себя. Однако он неукоснительно соблюдал правила приличия. Люди ожидали от него пышного празднества в честь коронации, и они его получат: официальная церемония коронации днем, грандиозный пир сейчас, завтра – речь перед губернаторами провинций, а послезавтра – традиционные спортивные Игры в честь коронации, рыцарский турнир и борьба, стрельба из лука и многое другое в том же духе. По окончании коронационных торжеств Престимиона ждет тяжелая работа – управление гигантской планетой Маджипур.

Казалось, пир растянулся на десять тысяч лет.

Престимион приветствовал и обнял старого Конфалюма, а затем проводил его до почетного места на возвышении. Даже на восьмом десятке Конфалюм все еще оставался крепким и здоровым мужчиной, но по сравнению с героическим короналем прежних дней энергии и живости у него значительно поубавилось. Во время гражданской войны он потерял и сына, и дочь.

Разумеется, он об этом не помнил, и даже понятия не имел о том, что Корсибар и Тизмет вообще существовали на свете; но какое-то ощущение пустоты в его душе осталось, и иногда в его затуманенном в последние дни взгляде отражалось неясное ощущение потери.

Подозревал ли он правду? – спрашивал себя Престимион? Подозревал ли кто-нибудь из них? Случались ли мгновения, когда какой-то человек, будь то верховный правитель или скромный фермер, случайно натыкался на следы скрытой реальности, лежащей под фальшивыми воспоминаниями, внедренными в его мозг, и такие находки заставляли его озадаченно хмуриться? Если и так, то никто не показывал вида. И вероятно, никогда не покажет. Даже если колдовство, которое изменило историю Маджипура, эффективно подействовало не на всех, такие вещи, как полагал Престимион, каждый предпочтет скрыть из опасения, что его сочтут сумасшедшим. Во всяком случае, он искренне на это надеялся.

Второе почетное место на длинном возвышении было отведено матери Престимиона, живой и остроумной принцессе Териссе, которая вскоре после восшествия ее сына на престол получит титул Хозяйки Острова Сна и власть над механизмами, с помощью которых гражданам Маджипура, пока они спали, посылались наставления и утешение. Рядом с ней на возвышении сидела великолепная леди Кунигарда, сестра Конфалюма, обладавшая титулом Хозяйки Острова во время правления Конфалюма в качестве короналя; теперь ей предстояло проститься со своими обязанностями. Далее расположились высокородные лорды – члены Королевского совета, и среди них Септах Мелайн и Гиялорис. А в конце ряда сидели Верховный маг Гоминик Халвор из Триггойна и его сын-чародей Хезмон Горе. Оба многозначительно улыбались, таким образом, насколько мог судить Престимион, намекая на те права, которые они на него предъявляли: как ни мало он увлекался магией и другими эзотерическими явлениями, нельзя отрицать, что магическое искусство, которым владели эти двое, сыграло немалую роль в его приходе к власти.

Престимион по очереди подошел к каждому из почетных гостей, официально приветствуя их на банкете в его честь.

Когда он занял свое место, но прежде чем подали еду, настала очередь менее выдающихся, но все же знатных лордов выразить ему свое почтение: могущественные особы смиренно подходили и поздравляли Престимиона, выражая свои надежды в связи с рассветом новой эры…

После этого началась собственно сама церемония.

Звон колоколов. Молитвы и песнопения. Бесконечные тосты. Во время этого утомительного пиршества Престимион едва прикасался к вину, стараясь не показаться невежливым, но опасаясь выпить слишком много.

Наконец, настало время еды – деликатесов из всех уголков планеты, приготовленных самыми искусными поварами. Престимион не притронулся практически ни к чему. После пришла очередь поэтической декламации: звучные строфы великого эпоса Фервайна «Книга Изменений», бесконечный рассказ о полумифическом лорде Стиамоте, покорившем коренную расу меняющих форму, напевное чтение «Книги Власти» и «Высот Замковой горы» и других исторических саг о понтифексах и короналях минувших веков.

После ужина – песни. Тысячи голосов слились в древних гимнах. Различив на фоне голосов тех, кто сидел ближе к нему, грубый, тяжелый бас Гиялориса, Престимион тихо рассмеялся.

Было еще много всего: древние ритуалы, предписанные традициями, церемониальный вынос щита короналя с изображением Горящей Звезды, выполненным из сверкающего серебра с позолоченными лучами, – Престимион должен был торжественно возложить на него руки. Встал Конфалюм, чтобы в цветистой речи благословить нового короналя и торжественно обнять его на глазах у всех собравшихся. Леди Кунигарда сделала то же самое. Принцесса Терисса приняла обруч Хозяйки Острова Сна от Кунигарды… и так далее, и так далее, без конца. Престимион терпеливо, хотя и с трудом, выдержал все это.

Но, к своему великому изумлению, он обнаружил, что в какой-то момент этого вечера, во время длинных и пылких речей, странная свинцовая тяжесть, давившая на сердце, куда-то исчезла, равно как и ощущение разочарования и горькой печали. Как он ни был утомлен, в самом конце пира к нему наконец вернулась радость. И даже более того: он впервые почувствовал, что действительно стал королем.

Сегодня совершилось великое событие; после стольких препятствий на пути к трону его имя наконец было внесено в длинный список короналей Маджипура.

Корональ Маджипура! Король самой изумительной планеты во вселенной!

И он не сомневался, что будет хорошим короналем, просвещенным короналем, которого будут любить и превозносить. Он совершит великие дела и оставит потомкам лучший, чем прежде, Маджипур. Именно для этого он родился на свет.

Да. Так и будет! Несмотря на мимолетное облако печали, которое несколько часов назад омрачило его радость, все в конце концов складывается к лучшему.

Септах Мелайн заметил произошедшую в нем перемену. В момент перерыва в торжествах он подошел к Престимиону и с искренней теплотой поинтересовался:

– Похоже, то отчаяние, о котором ты говорил недавно в зале Гендигейла, наконец покинуло тебя, Престимион?

– Мы сегодня не беседовали с тобой в зале Гендигейла, Септах Мелайн, – без колебаний ответил Престимион.

В его тоне появилось нечто новое: не свойственные ему прежде сила и жесткость, удивившие даже самого Престимиона.

Септах Мелайн тоже заметил перемену: его глаза на мгновение широко раскрылись, а уголки рта дрогнули от удивления. Он резко втянул в себя воздух, затем склонил голову и произнес:

– Вы правы, милорд. Мы не беседовали в зале Гендигейла. – Он сделал знак Горящей Звезды и вернулся на свое место.

Престимион жестом приказал снова наполнить свою чашу вином.

Вот что означает быть королем, подумал он. Холодно разговаривать даже с самым любимым другом, когда того требуют обстоятельства. Да и есть ли у короля друзья? Ну что ж, через несколько недель он это поймет.

Пир достиг своей кульминации. Теперь все стояли, изображая поднятыми руками знак Горящей Звезды.:

– Престимион! лорд Престимион! – кричали гости. – Да здравствует лорд Престимион! Долгой жизни лорду Престимиону!

Наконец-то торжество завершилось. В соответствии с занимаемым положением и личными симпатиями пирующие разделились на немногочисленные группы. С приближением рассвета новоиспеченному короналю Маджипура дозволялось удалиться на отдых и тактично объявить о конце пиршества. Вот теперь он сможет уединиться в своих тихих апартаментах, в собственной спальне.

Пустые комнаты… Одинокая постель…

«Тизмет, – думал он, падая в полном изнеможении на подушку. Даже великая радость не могла заглушить непрерывную боль, вызванную потерей любимой. – Сегодня я стал королем планеты, а где ты, Тизмет? Где ты?».

3.

В крупном городе Сти, расположенном на нижних склонах Замковой горы, в доме очень состоятельного торговца и банкира Симбилона Кайфа случилась беда.

Горничную, служившую на пятом этаже дома Симбилона Кайфа, внезапно поразил приступ безумия, и она выбросилась из чердачного окна великолепного особняка банкира, убив не только себя, но и еще двоих прохожих на улице. Когда это случилось, самого Симбилона Кайфа не было дома: он уехал в Замок на церемонию по случаю коронации в качестве гостя графа Файзиоло Стиского. И поэтому обязанность разбираться в столь ужасной трагедии и ее последствиях легла на его единственную дочь Вараиль.

Высокой, стройной, темноглазой Вараиль, чьи иссиня-черные волосы падали на плечи блестящим водопадом, едва исполнилось девятнадцать лет. Но безвременная смерть матери вынудила ее стать хозяйкой огромного дома, и эта ответственность сделала совсем еще девочку не по годам зрелой. Когда до ее ушей донеслись первые странные звуки с улицы – ужасный глухой стук, а секунду спустя второй, менее явственный, вслед за которым раздались крики и пронзительный визг, – она спокойно и решительно подошла к окну своего кабинета на четвертом этаже. Быстро окинув взглядом представшую перед ней ужасную картину: тела, кровь, растущую толпу возбужденных зрителей, Вараиль тотчас же направилась к лестнице. Слуги с воплями бросились к ней, отчаянно жестикулируя и рыдая.

– Леди… леди… это Кларистен! Она прыгнула, леди.

Из верхнего окна!

Вараиль хладнокровно кивнула. В душе царили смятение и ужас, ее слегка тошнило, но она не имела права проявлять слабость.

– Немедленно вызови имперских следователей, – приказала она управляющему дома Вортиду.

Виночерпию Крешину она сказала.

– Беги и как можно быстрее приведи доктора Тарка.

А затем обратилась к Бетарилу, сильному и крепкому старшему конюху:

– Мне надо спуститься и осмотреть пострадавших.

Возьми дубинку и держись возле меня – на тот случай, если ситуация выйдет из-под контроля. Это совсем не исключено.

Из Пятидесяти Городов Замковой горы Сти был самым крупным и самым процветающим; а Симбилон Кайф был одним и самых богатых и самых удачливых жителей Сти. Тем более поразительно, что такое несчастье постигло его дом. Огромное число завистников, как в городе, так и вне его, не простивших Симбилону Кайфу, выходцу из городских низов, его феноменального возвышения и могущества, радовалось трудному положению, в которое поставил его безумный поступок горничной. В то время как Сти, каким бы древним он ни был, считался среди своих соседей по Замковой горе чем-то вроде города-выскочки, Симбилон Кайф, самый богатый простолюдин в Сти, без сомнения, был выскочкой из выскочек.

Пятьдесят великолепных городов, расположенных на неровных склонах колоссальной Замковой горы, поражающей воображение и поднимающейся на головокружительную высоту над низинами континента Алханроэль, располагались в виде пяти ясно различимых поясов. У подножия – Города Склона, затем Свободные Города, Сторожевые Города, Внутренние Города, а возле самой вершины, почти у порога Замка, – девять городов, называемых Высшими Городами, жители которых имели о себе самое высокое мнение.

Поскольку они были расположены ближе всех к Замку, эти города чаще всего посещали блестящие представители аристократии, лорды и леди, потомки бывших короналей и понтифексов или те, кто и сам мог достичь такого высокого положения. И не только обитатели Замка часто спускались вниз в эти Высшие Города, такие как Большой Морпин, или Сипермит, или Фрэнгиор, чтобы предаться предлагаемым там утонченным наслаждениям. Наблюдалось также и постоянное движение вверх, из Высших Городов в Замок:

Септах Мелайн, например, был родом из Тидиаса, Престимион – из Малдемара. Поэтому многие жители Высших Городов напускали на себя важный вид и считали себя людьми особенными, коль скоро им привелось жить высоко под небом, над всем остальным Маджипуром, и ежедневно сталкиваться с великими обитателями Замка.

Но Сти входил во второй пояс от подножия – в число Свободных Городов. Их было девять, все довольно старые, основанные по меньшей мере семь тысяч лет назад, когда лорд Стиамот был короналем Маджипура, а возможно, и намного раньше. Никто не мог с уверенностью сказать, от чего были свободны Свободные Города. Самое лучшее научное объяснение этого названия состояло в том, что в награду за оказанные ему особые услуги Стиамот освободил эти города от какого-то налога тех времен. Сам лорд Стиамот был родом из Сти и в его времена именно этот город был столицей Маджипура, пока Стиамот не решил построить на вершине Горы гигантский замок и перевести туда главный административный центр.

В отличие от большинства других городов Замковой горы, теснившихся в разнообразных скалистых ущельях колоссальной возвышенности, Сти обладал тем преимуществом, что раскинулся на широкой, постепенно поднимающейся равнине на северном склоне Горы, где имелся большой простор для роста города. Он и расширялся без всяких ограничений во все стороны от первоначально занимаемой полосы вдоль быстрой реки, которая дала ему имя. Ко времени Престимиона население Сти достигло почти двадцати пяти миллионов. На Маджипуре равным ему по величине был только великий город Ни-мойя на Зимроэле; а по общему богатству и величию даже могущественная Ни-мойя была лишь на втором месте после Сти.

Размеры и местоположение Сти стали источником его коммерческого процветания, настолько пышного, что жители других городов считали как город, так и его промышленных магнатов весьма вульгарными. Его главный коммерческий центр представлял собой ряд великолепных высоких зданий, с фасадами, облицованными отражающим свет серо-розовым мрамором, которые назывались Домами-на-набережной и тянулись на многие мили вдоль обоих берегов реки Сти. За этими двойными стенами контор и складов скрывались процветающие фабрики промышленного Сти на левом берегу и больше похожие на дворцы жилища богатых купцов – на правом. Дальше по правому берегу находились крупные загородные поместья знати, парки и охотничьи заказники, которыми Сти славился на всю планету, а вдоль левого берега, миля за милей, тянулись скромные дома миллионов рабочих, чьими усилиями и процветал город начиная с той самой далекой эры лорда Стиамота.

Когда-то Симбилон Кайф был одним из таких рабочих, а еще раньше – уличным попрошайкой. С тех пор, однако, прошло лет сорок-пятьдесят. Удача, хитрость и честолюбие способствовали его быстрому взлету к столь высокому положению в городе. Теперь он общался с графами, герцогами и другими великими людьми, которые притворялись, будто считают его равным себе по положению, потому что знали, что когда-нибудь им могут понадобиться услуги банкира. Он принимал в своем роскошном доме знатных и могущественных людей из многих других городов, приезжавших в Сти по делам. А теперь, когда несчастная горничная Кларистен разбилась насмерть, он весело проводил время с самыми высокопоставленными аристократами Маджипура на грандиозном празднике лорда Престимиона.

Тем временем Вараиль стояла на коленях в луже крови возле своего дома и смотрела на неестественно изломанные тела, а в растущей вокруг враждебно настроенной толпе люди вполголоса обменивалась мрачными замечаниями.

Сначала она пристально вгляделась в двух поверженных незнакомцев. Это были мужчина и женщина, оба хорошо одетые, явно обеспеченные. Вараиль понятия не имела, кто они. Она заметила пустой экипаж, стоящий у травяного газона на противоположной стороне улицы, где путешественники, желающие увидеть богатый особняк Симбилона Кайфа, часто оставляли свои машины. Вероятно, эти люди тоже были гостями в Сти и стояли на мощеной площади у западного входа, восхищаясь искусно вырезанными из известняка скульптурами на фасаде, когда тело горничной Кларистен обрушилось на них с неба.

Они были мертвы, оба. В этом Вараиль не сомневалась. Она никогда прежде не видела мертвого тела, но поняла, когда присела и заглянула в остекленевшие глаза погибших, что в них не теплится и искорки жизни. Их головы были повернуты под неестественным углом. Наверное, Кларистен упала прямо на них и сломала им шеи. Смерть была мгновенной, и это в некотором роде благословение, подумала она. Но все равно ужасно. Она подавила в себе инстинктивный страх, а руки сами сложились в молитвенном жесте.

– Кларистен все еще дышит, леди, – позвал ее старший конюх Бетарил. – Но мне кажется, ей уже недолго осталось.

Очевидно, горничная рикошетом отлетела от своих жертв и приземлилась футах в десяти от них. Убедившись, что она не в силах помочь тем двоим, Вараиль, не обращая внимания на мрачные взгляды зевак, подошла к Кларистен. Похоже, все присутствующие винили в этом несчастье именно Вараиль, словно она сама в приступе гнева выбросила Кларистен из окна.

Глаза Кларистен были открыты, в них еще теплилась жизнь, но не было никаких признаков сознания – взгляд неподвижен, как у статуи; и только когда Вараиль провела перед ними рукой, они мигнули – следовательно мозг еще функционировал. Тело Кларистен казалось еще больше изломанным и искалеченным, чем тела незнакомцев. Двойной удар, предположила Вараиль и содрогнулась: сначала Кларистен врезалась в чужестранцев, а уже затем упала на мощеную дорогу и, возможно, сильно ударилась головой.

– Кларистен! – прошептала Вараиль. – Ты меня слышишь, Кларистен?

– Она уходит от нас, леди, – тихо произнес Бетарил.

И он был прав. На глазах у Вараиль последний проблеск сознания во взгляде Кларистен исчез. А потом изменилась и сама ткань глаз – она стала странно плоской и пятнистой, словно силы разложения, хотя они начали действовать всего мгновение назад, уже распоряжались телом девушки. Какое необычайное зрелище, этот переход от жизни к смерти, думала Вараиль, немало изумленная собственным спокойствием и способностью к анализу в столь ужасный момент.

Бедняжка Кларистен. Как полагала Вараиль, ей было не больше шестнадцати лет. Добрая, простая девушка из одного из окраинных районов города, расположенного у Поля Великих Костей, где когда-то откопали ископаемых чудовищ. Что могло с ней произойти, если она покончила с собой таким образом?

– Доктор пришел! – послышался чей-то голос. – Дайте дорогу доктору! Расступитесь!

Но доктор лишь подтвердил мнение Вараиль: сделать ничего нельзя. Они мертвы, все трое. Он достал лекарства и иглы и попытался вернуть их к жизни, но безрезультатно.

Крупный мужчина с грубым голосом крикнул, чтобы позвали мага, такого, который может оживить умерших с помощью могущественных заклинаний. Вараиль сердито посмотрела на него.

Ох уж эти малообразованные люди с их простодушной верой в чародеев и волшебные заклинания! Как это неприятно, как досадно! Они с отцом и сами, конечно, пользовались услугами магов и предсказателей – это разумно, если хочешь избежать неприятных .неожиданностей в жизни. Но она терпеть не могла широко распространенную среди простонародья безграничную веру в оккультные силы. Хороший предсказатель действительно может принести большую пользу Но не в том, чтобы возвращать к жизни мертвых. Самые лучшие из них действительно обладали способностью заглянуть в будущее, но они не умели творить чудеса.

И почему это, кстати, недоумевала Вараиль, их домашний маг, Виторн Камман, не предупредил о том, что горничная Кларистен собирается совершить такой ужасный поступок?

– Вы леди Вараиль? – спросил новый голос. – Имперские следователи, мадам. – Она увидела мужчин в серых с черными полосами мундирах. Сверкнули значки с эмблемой понтифексата. Они держались с ней очень почтительно. С первого взгляда оценили ситуацию, тела, кровь на мостовой; оттеснили толпу; спросили, дома ли отец. После того как она ответила, что он уехал на коронацию в качестве гостя графа Файзиоло, их почтительность еще больше возросла. Знала ли она кого-либо из пострадавших? «Только одну, – ответила она, – вот ее. Это горничная из нашего дома». – «Выпрыгнула из окна наверху, не так ли?» – «Да. Очевидно», – «Страдала ли эта девушка психическими нарушениями, мадам?» – «Нет, – ответила Вараиль. – Я ничего об этом не знаю».

Но в конце концов, что она могла знать о чувствах и проблемах горничной с пятого этажа? Ее контакты с Кларистен были нечастыми и мимолетными, в основном ограничивались улыбками и кивками. «Доброе утро, Кларистен», «Прекрасный день, не правда ли, Кларистен?», «Да, я пришлю кого-нибудь наверх, чтобы починить раковину, Кларистен». Они никогда по-настоящему не разговаривали друг с другом, в том смысле, в каком понимала это слово Вараиль. В этом не было необходимости.

Однако быстро выяснилось, что с Кларистен уже давно происходит что-то неладное. Следователи закончили осмотр места происшествия на улице и прошли в дом, чтобы допросить слуг. Вот тогда-то и открылось это обстоятельство.

– Она начала просыпаться с плачем недели три назад, – рассказала пухлая, веселая старуха Танна, горничная с третьего этажа, которая была соседкой Кларистен по комнате в отведенном для слуг крыле. – Рыдала и даже выла. Но когда я спрашивала, в чем дело, она ничего не могла объяснить. По ее словам, она даже не помнила, что плакала.

– А однажды, – добавила Вардинна, служанка из кухни, ближайшая подруга Кларистен, – она не смогла вспомнить мое имя; я посмеялась над ней и назвала его.

Тогда она вся побелела и сказала, что и своего имени тоже не помнит. Я думала, она шутит. Но нет, она говорила правду. Она пришла в ужас. Даже когда я сказала:

«Кларистен, вот как тебя зовут, глупышка», – она все твердила: «Ты уверена? Ты уверена?».

– А потом начались кошмары, – продолжала Танна. – Она садилась и кричала, а когда я направляла на нее свет, у нее было такое лицо, будто она увидела привидение. Однажды она вскочила и сорвала с себя ночную сорочку; она была такой мокрой от пота, будто принимала ванну. А ее зубы стучали так громко, что слышно было, наверное, на соседней улице. А на этой неделе кошмары стали еще хуже. По большей части она не могла рассказать, что именно ей снилось, но сны были ужасными. Единственный сон, который она могла припомнить, был о том, что чудовищный жук сел ей на лицо и начал высасывать мозг, пока череп не опустел. Я сказала, что это какое-то знамение, что ей следует пойти и поговорить с толкователем снов, но у таких людей, как мы, нет денег на оплату их услуг, и к тому же она не верила в то, что такая незначительная персона может получать послания во сне. Никогда не видела никого, кто был так напуган своими снами.

– Она и мне о них рассказывала, – вновь заговорила Вардинна. – А недавно она сказала, что у нее начались кошмары и наяву. Что-то начинает пульсировать внутри головы, а потом прямо перед глазами возникают самые ужасные видения, даже во время работы.

– Вам ни о чем таком не докладывали, леди? – спросил у Вараиль старший следователь.

– Впервые слышу.

– И вы никогда не замечали, что у одной из ваших горничных случаются нервные срывы?

– Как правило, я очень мало общалась с Кларистен, – невозмутимо ответила Вараиль. – Горничная с верхнего этажа в таком большом доме…

– Да-да, разумеется, леди, – обеспокоенно и даже встревоженно поспешил сказать следователь, словно ему запоздало пришла в голову мысль, что его могут заподозрить в том, будто он возлагает часть вины за это происшествие на дочь Симбилона Кайфа.

Вошел еще один следователь.

– Мы выяснили личности покойников, – объявил он. – Они были приезжими из Канзилейна, супруги, Хеббиданто Трол и его жена Гарель. Они остановились в гостинице «Речная Стена». Это дорогой отель, только очень богатые люди останавливаются в нем. Я боюсь, придется выплатить крупную компенсацию, мадам, – сказал он, бросая виноватый взгляд на Вараиль. – Конечно, для вашего отца это не проблема, мадам, но даже в этом случае…

– Да, – рассеянно ответила она. – Конечно. Канзилейн! Там у ее отца крупные фабрики. А Хеббиданто Трол? Слышала ли она когда-нибудь это имя?

Оно кажется знакомым. Он мог быть каким-то чиновником на службе у ее отца, даже управляющим одного из предприятий Канзилейна, который приехал в Сти с женой, возможно в отпуск, и хотел показать ей потрясающий особняк своего баснословно состоятельного работодателя…

Это была ужасная мысль. Что за печальный конец путешествия!

В конце концов следователи перестали задавать вопросы и столпились в одном углу библиотеки, совещаясь между собой, перед тем как уйти. Тела убрали с улицы, и два садовника смывали водой из шланга кровавые пятна. Вараиль мрачно обдумывала предстоящие сидела.

Сначала позвать сюда мага, чтобы очистить дом, освободить его от лежащего теперь на нем пятна. Самоубийство – дело серьезное; оно навлекает на дом всякие темные силы. Затем найти родных Кларистен, где бы они ни жили, и отправить соболезнования и сообщение о том, что все расходы на похороны будут оплачены, а также о существенной сумме в знак признательности за службу покойной девушки. Необходимо также связаться с кем-нибудь из служащих отца в Канзилейне и поручить выяснить все о Хеббиданто Троле и его жене, и где можно найти их родственников, и какого рода утешительный жест будет подходящим в этом случае. Самое малое – крупная сумма денег, но, возможно, потребуются и другие выражения сочувствия.

Как неприятно! Ужасно неприятно!

Она очень огорчалась из-за того, что отец не взял ее с собой и уехал на коронацию с графом Файзиоло.

– На этой неделе в Замке будет слишком много буйных и пьяных, и таким, как ты, там не место, юная леди, – сказал тогда Симбилон Кайф, и все было решено. Правда же, по мнению Вараиль, заключалась в том, что ее отцу самому хотелось на этой неделе выпить и побуянить вместе с другом-аристократом, этим графом Файзиоло, матерщинником и богохульником, и он не желал, чтобы она была рядом. Так тому и быть: никто, даже единственная дочь, никогда не восставал против воли Симбилона Кайфа. Вараиль послушно осталась; и как удачно получилось, думала она, что она оказалась здесь, чтобы справиться с сегодняшним происшествием, а не оставила дом на попечение слуг.

Когда следователи уходили, тот, кто был у них главным, шепнул:

– Знаете, леди, у нас за последнее время произошло уже несколько подобных случаев, хотя ни один не был настолько серьезным, как этот. Началась какая-то эпидемия безумия, советую внимательно наблюдать за вашими людьми на тот случай, если и у других начнутся срывы.

– Я это запомню, – ответила Вараиль, хотя мысль о необходимости следить за душевным здоровьем слуг ее не радовала.

Следователи ушли. Вараиль почувствовала, что у нее начинает болеть голова, но пошла в кабинет, чтобы составить список дел на ближайшее время. До возвращения с коронации Симбилона Кайфа все должно быть под контролем.

Эпидемия безумия?

Как странно. Но и времена сейчас необычные. Даже она в последние дни ощущала несвойственную ей подавленность и даже растерянность, но считала, что причиной тому служит какое-то гормональное расстройство. Хотя, надо сказать, ничего подобного с ней прежде не происходило.

Она вызвала к себе Гауона Барла, главного управляющего домом, и попросила его немедленно начать подготовку к ритуалам очищения.

– И еще мне нужен адрес отца и матери – Кларистен или, по крайней мере, каких-нибудь ее родственников, – сказала она. – И еще – этих бедняг из Канзилейна…

4.

Снова Замок стал местом проведения коронации, во второй раз за три года. Снова соорудили высокие трибуны по трем сторонам залитого солнцем и покрытого зеленым дерном пространства площади Вильдивара, располагавшейся у самого подножия Девяноста девяти ступеней. Снова самые знатные люди этого государства, представители двух других ветвей власти, члены Королевского совета, графы, герцоги и принцы из сотен провинций собрались праздновать восшествие на престол нового короналя.

Но никто, кроме Престимиона, Гиялориса и Септаха Мелайна, не помнил о тех Играх, которые проводились в честь лорда Корсибара, как не помнили и о самом Корсибаре. Соревнования по бегу борьбе, стрельбе из лука и все остальное было забыто и победителями и побежденными – удалено из памяти, стерто чародеями Престимиона, которые объединили свои усилия в одном мощном магическом заклинании.

Ничего из того, что имело место на предыдущих Играх, не происходило. Сегодняшние Игры были Играми лорда Престимиона, законного преемника лорда Конфалюма. Лорда Корсибара никогда не существовало.

Даже те чародеи, которые совершили это волшебство, должны были по приказу Престимиона забыть свое собственное деяние.

– Пусть выходят лучники! – крикнул распорядитель Игр. На этот раз почетный титул принадлежал герцогу Олджеббину Стойензарскому.

Когда участники соревнований вышли на поле, изумленный ропот пронесся по толпе зрителей: среди них был сам лорд Престимион.

Никто не ожидал увидеть в этот день нового короналя на поле. Но в действительности ничего удивительного в этом не было. Стрельба из лука всегда была любимым видом спорта Престимиона: он достиг в ней большого мастерства. Кроме того, в его груди всегда ярко горел огонь соперничества. Те, кто его хорошо знал, понимали, что вовсе не в его характере упустить случай продемонстрировать свое искусство. И все же участие короналя в соревнованиях на собственных коронационных Играх… Как это странно! Как необычно!

Престимион сегодня изо всех сил постарался выглядеть всего лишь рядовым борцом за приз в стрельбе из лука. Он был одет в королевские цвета: в тесно облегающий золотистый дублет и зеленые штаны, но на лбу у него не было обруча или какого-то другого знака власти. Какой-нибудь приезжий, не имеющий понятия о том, который из этих десятков людей с луками – корональ, мог бы узнать его по величавому и властному виду, которым всегда отличался Престимион. Но более вероятно, что этот невысокий мужчина с коротко стриженными светлыми волосами остался бы незамеченным в группе крепких, атлетически сложенных спортсменов.

Первым стрелял Глейдин, длинноногий младший сын Сирифорна Самивольского. Он был искусным лучником, и Престимион с одобрением наблюдал за тем, как он выпустил свои стрелы.

Затем настала очередь Кейтинимона, нового герцога Байлемунского, который еще носил на рукаве желтую траурную повязку в память об отце, покойном герцоге Кантевереле. Кантеверел погиб вместе с Корсибаром в кровавой битве у Тегомарского гребня, но даже Кейтинимон не знал этого. Ему было известно, что отец умер. Но благодаря той сети чар, которой маги Престимиона окутали всю планету, подлинные обстоятельства гибели Кантеверела, как и всех тех, кто пал в сражениях гражданской войны, были скрыты.

Заклинание забвения было так хитро составлено, что уцелевшие среди бесчисленных жертв войны могли сами выдумывать объяснения и заполнять пустоту внутри, созданную осознанием лишь того голого факта, что их родных больше нет среди живых. Возможно, Кейтинимон считал, что Кантеверел умер от внезапного припадка во время визита в свои западные поместья или что его жизнь оборвала болотная лихорадка, когда он путешествовал по влажному югу. Так или иначе, это было что угодно, кроме правды.

Кейтинимон ловко обращался с луком. Каки третий из участников, высокий лесничий с лицом ястреба, Ризлейл из Мегенторпа, который, как и Престимион, учился искусству стрельбы из лука у знаменитого графа Камбы Мазадонского. Зрители оживились, когда вперед вышел следующий участник, так как он был одним из двух лучников, не принадлежащих к человеческому роду, да еще су-сухирисом – представители этой странной двухголовой расы лишь недавно начали массовое расселение по Маджипуру. Объявили его имя: Габин-Бадинион.

Разве может точно прицелиться существо с двумя головами? А что, если головы разойдутся во мнениях насчет правильного положения лука? Но перед Габин-Бадинионом такая проблема явно не стояла. С ледяным хладнокровием он метко послал свои стрелы во внутренние кольца мишени и в знак признательности за аплодисменты коротко кивнул зрителям двумя головами.

Теперь настала очередь Престимиона.

Он взял с собой большой лук, который подарил ему граф Камба, когда Престимион еще был мальчиком, – лук настолько тугой, что немногие из взрослых мужчин могли его натянуть, в то время как Престимион управлялся с ним на удивление легко. В сражениях гражданской войны он поразил стрелами немало врагов, но предпочитал все же соревноваться в мастерстве стрельбы из лука, а не отнимать жизни у достойных людей!

Выйдя на линию стрельбы, Престимион, как и все предыдущие лучники, поклонился властителям планеты, которые наблюдали за состязаниями. Первым он приветствовал понтифекса Конфалюма, сидевшего на огромном троне из дерева гамандрус в центре трибуны, которая протянулась вдоль правой стороны площади Вильдивара.

Церемония выбора понтифексом нового короналя, была по сути церемонией усыновления, следовательно, по обычаю Маджипура, Престимиону теперь подобало считать Конфалюма своим отцом – его родной отец давно уже умер, – и относиться к нему с должной почтительностью.

Следующий почтительный поклон Престимиона был адресован матери, принцессе Териссе. Она сидела на таком же троне на левой трибуне вместе со своей предшественницей на посту Хозяйки Острова Сна леди Кунигардой. Затем Престимион повернулся и поклонился своему собственному пустующему месту на третьей трибуне – в знак признания величия короналя, величия самой должности, а не человека.

Затем он крепко сжал в руке лук графа Камбы – лук, который он так долго берег. Для Престимиона было большим горем то, что добросердечный, всегда веселый Камба, этот непревзойденный мастер стрельбы из лука не принимает сегодня участия в состязании. Но Камба был одним из тех, кто связал свою судьбу с узурпатором Корсибаром и вместе со столь многими храбрыми воинами погиб у Тегомарского гребня. Чары магов заставили забыть о войне, но они не могли вернуть к жизни павших воинов.

Престимион некоторое время молча и неподвижно стоял на линии стрельбы. Он часто проявлял импульсивность, но никогда в тот момент, когда видел перед собой мишень. Прищурившись, он вглядывался в нее, пока наконец не достиг состояния полной сосредоточенности. Тогда он поднял лук и прицелился.

– Престимион! Престимион! Лорд Престимион! – раздались со всех сторон приветствия сотен зрителей.

Престимион слышал этот оглушительный рев, но для него он не имел сейчас значения. Важно было настроиться на выполнение конкретной задачи. Какое наслаждение таилось в этом искусстве! Не так уж важно послать стрелу в полет, важно сделать это с непревзойденным мастерством, идеально, чего бы это ни стоило, – ах, какое это счастье!

Он улыбнулся, выпустил стрелу и наблюдал, как она летит прямиком в сердце мишени, пока не услышал радующий слух глухой удар, когда она глубоко вонзилась в цель.

– В этом ему нет равных, правда? – спросил Навигорн Гоикмарский, сидящий вместе с группой высокопоставленных военных в одной из лож на стороне короналя. – Это несправедливо. Ему следовало бы остаться на своем месте и дать кому-то другому завоевать титул лучшего лучника, хоть раз. Не говоря уже о том, что участвовать в Играх в честь собственной коронации едва ли можно считать проявлением хорошего вкуса.

– Чтобы Престимион усидел на месте и позволил выиграть другому? – откликнулся Великий адмирал Гонивол Бомбифэйлский, суровый мужчина с черной бородой и низко спускающимися на лоб густыми черными волосами. Он посмотрел на Навигорна с выражением, которое должно было означать улыбку, хотя посторонний мог принять его за недовольную гримасу – Это не в его характере, Навигорн. Престимион производит впечатление порядочного и хорошо воспитанного человека, да он такой и есть, но он любит побеждать – разве не так? Конфалюм разглядел в нем эту черту, когда он был еще мальчиком. Вот почему Престимион так быстро вознесся в иерархии Замка.

И вот почему он сегодня стал короналем Маджипура.

– Посмотрите же! Никакого стыда! – воскликнул Навигорн, когда Престимион второй стрелой расщепил первую, но в его голосе звучало больше восхищения, чем порицания. – Я знал, что он снова, как и всегда, проделает этот фокус.

– Со слов моего сына я понял, – заметил принц Сирифорн, – что Престимион сегодня не борется за первенство, а участвует лишь из спортивного азарта.

Он просил судей не вести счет его очкам.

– А это означает, – кисло проговорил Гонивол, – что победитель, кем был он ни оказался, должен понять, что он лучший лучник на этом поле после Престимиона.

– Что несколько омрачает славу победителя, вам не кажется? – спросил Навигорн.

– Мой сын Глейдин сказал то же самое, – заметил Сирифорн. – Но вы не щадите этого человека. Либо он соревнуется и, весьма вероятно, выигрывает, либо дисквалифицирует себя и таким образом бросает тень на победителя. Так что же ему делать? Передайте мне вино, пожалуйста, Навигорн. Или вы собираетесь выпить все один?

– Извините. – Навигорн передал ему флягу.

На поле Престимион под одобрительный рев толпы продолжал демонстрировать свое необычайное искусство стрельбы из лука.

Могучий, черноволосый, всегда уверенный в себе Навигорн наблюдал за стрельбой Престимиона с одобрением, лишенным зависти. Он ценил мастерство, в чем бы оно ни проявлялось. И от всей души восхищался Престимионом Несмотря на свой величественный и внушительный вид, сам Навигорн никогда не стремился к королевскому трону; но ему нравилось находиться у источника власти, а Престимион вчера сказал, что сделает его членом нового Королевского совета.

Это стало неожиданностью для Навигорна.

– Мы с вами никогда не были близкими друзьями, – сказала ему Престимион. – Но я ценю ваши личные достоинства. Нам нужно узнать друг друга получше, Навигорн.

Под гром аплодисментов Престимион наконец покинул поле. Он убежал, улыбаясь, пружинисто, по-мальчишески торжествуя. Следующим вышел стройный молодой человек, в синих леггинсах и сверкающей золотисто-алой тунике – типичном костюме дальнего западного побережья Зимроэля.

– У него сейчас такой счастливый вид, – заметил принц Сирифорн. – Гораздо счастливее, чем на вчерашнем пиру. Вы заметили, каким он тогда казался озабоченным?

– Вчера вечером у него был мрачный вид, – ответил адмирал Гонивол. – Счастливее всего он бывает, когда занимается своей любимой стрельбой из лука.

Но, возможно, его вытянутое лицо на пиру должно было нам намекнуть, что он уже начал осознавать, что значит на деле быть короналем. Не только грандиозные процессии и крики восхищенной толпы. О нет!

Жизнь, полная изнурительного труда, – вот что ждет его теперь, и эта истина, наверное, наконец-то ему открылась. Вы знаете, что такое изнурительный труд, Сирифорн? Нет, откуда вам знать? Такого слова нет в вашем словаре.

– А почему оно должно там быть? – ответил Сирифорн, который, несмотря на уже немолодой возраст, оставался подтянутым, гладкокожим, элегантным и веселым человеком. Он без стеснения наслаждался огромным состоянием, полученным в наследство от целой череды знаменитых предков со времен лорда Стиамота. – Какую работу я мог бы делать? Я никогда и не считал, что могу предложить миру свои полезные навыки. Лучше всю жизнь бездельничать и делать это хорошо, чем взяться за какое-то дело и сделать его плохо, а, милорд? Пусть работают те, у кого действительно есть способности. Например, Престимион. Он будет прекрасным короналем. У него настоящий талант. Или Навигорн: прирожденный администратор, человек больших дарований. Я слышал, он собирается ввести вас в Королевский совет, Навигорн.

– Да. Я этой чести никогда не искал, но горжусь тем, что она мне оказана.

– Большая ответственность – быть членом совета, позвольте мне вас предупредить. Я потратил на это массу времени. Между прочим, Престимион просил меня остаться. А как насчет вас, Гонивол?

– Я мечтаю об отставке, – ответил Великий адмирал. – Я уже немолод. Вернусь в Бомбифэйл и буду наслаждаться комфортом и спокойной жизнью в своем поместье.

Сирифорн едва заметно улыбнулся.

– Вот как? Вы хотите сказать, что Престимион не включил вас в новый совет? Признаюсь, нам будет вас не хватать, Гонивол. Но конечно, ужасно скучно быть Великим адмиралом. Едва ли можно осуждать вас за стремление сложить с себя свои полномочия. Скажите, Гонивол, за все время пребывания на этом посту вы хотя бы раз ступили на палубу корабля? Нет, конечно, нет. Очень это рискованно – отправиться в море. Во время плавания можно утонуть.

Все давно уже привыкли к саркастическим словесным дуэлям между этими двумя лордами.

Гонивол побагровел от гнева.

– Сирифорн… – угрожающим тоном начал он.

– Прошу прощения, джентльмены, – непринужденно вмешался Навигорн в их перепалку, которая грозила выйти из-под контроля.

Гонивол с ворчанием отступил. Сирифорн с удовлетворением хихикнул.

– Я еще не вступил официально в свою должность, – сказал Навигорн, – но уже столкнулся с очень странной проблемой. Возможно, вы оба могли бы мне что-либо посоветовать. Ведь вам известны все тонкости политики Замка.

– И что же это за проблема? – спросил Сирифорн без особого, впрочем, интереса. Он смотрел не на Навигорна, а на поле для состязаний.

Теперь на линии стрельбы стоял второй из сегодняшних участников, не принадлежащих к человеческой расе, – огромный волосатый скандар, одетый в мягкий шерстяной камзол в черную, оранжевую и желтую полоску. Его лук, еще более широкий и мощный, чем у Престимиона, небрежно висел на одной из четырех громадных рук, словно игрушка. Герольд объявил его имя – Хент Секкитурн.

– Вы случайно не знаете, чьи цвета носи-гатот лучник? – спросил Навигорн.

– Мне кажется, это цвета прокуратора Дантирии Самбайла, – ответил Сирифорн после недолгого размышления.

– Вот именно. А где сам прокуратор, как вы думаете?

– Ну… ну… – Сирифорн огляделся кругом. – Знаете, я его что-то не вижу. Он должен сидеть здесь, рядом с нами. Вы не знаете, где он, Гонивол?

– Я его всю неделю не встречал, – ответил Великий адмирал. – Кстати, я даже вспомнить не могу, когда видел его в последний раз. А ведь его нельзя назвать человеком неприметным. Неужели он проигнорировал коронацию и остался дома, в Ни-мойе?

– Невозможно, – возразил Сирифорн. – В первый раз за многие десятилетия новый корональ восходит на трон, а самый могущественный правитель Зимроэля не удосуживается явиться в Замок? Это абсурд. Во-первых, Дантирия Самбайл всегда присутствует там, где распределяют должности и привилегии. И я совершенно уверен, что он был здесь, когда умирал старый Пранкипин. Он бы обязательно остался на коронацию. Кроме того, подобное пренебрежение со стороны прокуратора Престимион воспринял бы как смертельное оскорбление.

– Дантирия Самбайл в Замке, это точно, – сказал Навигорн. – Именно эту проблему я и хотел с вами обсудить. Вы его не видели на празднествах потому, что он заключен в туннели Сангамора. И теперь Престимион поручил его моим заботам. Кажется, я становлюсь его тюремщиком. Это мое первое официальное поручение в качестве члена совета.

– Что вы такое говорите, Навигорн? Дантирия Самбайл в тюрьме? – Лицо Сирифорна выражало недоверие.

– По-видимому, да.

Гонивол тоже был поражен.

– Я нахожу это совершенно невероятным. Зачем Престимиону сажать Дантирию Самбайла в подземелье? Ведь прокуратор – его двоюродный брат, во всяком случае – один из его родственников. Я не ошибаюсь? Вам должно быть известно об этом больше, чем мне, Сирифорн. Что это, семейная ссора?

– Возможно. Меня больше удивляет, как кому-то, пусть даже самому Престимиону, удалось запереть в подземелье такого буйного, хвастливого и довольно подлого человека, как Дантирия Самбайл? Мне кажется, это посложнее, чем запереть целую стаю обезумевших хайгусов. И если это действительно так, то почему мы ничего не слышали? Мне кажется, это непременно стало бы поводом для сплетен в Замке.

Навигорн развел руками и пожал плечами.

– У меня нет ответов на ваши вопросы, джентльмены. Я ничего не понимаю. Знаю только, что прокуратор, по утверждению Престимиона, посажен под замок и что корональ поручил мне проследить, чтобы он оставался там до суда.

– Но за что? – воскликнул Гонивол.

– Не имею ни малейшего понятия. Я спросил у него в каком преступлении обвиняется прокуратор, но он ответил, что мы обсудим это в другой раз.

– Ну и в чем же ваше затруднение? – резко спросил Сирифорн. – Корональ дал вам поручение, вот и все, Он хочет, чтобы вы стали тюремщиком прокуратора? Так будьте его тюремщиком, Навигорн.

– Я не питаю большой любви к Дантирии Самбайлу. Этот прокуратор ничем не лучше дикого зверя. Но все равно, если его посадили под замок без веских причин, просто по прихоти Престимиона, разве я не становлюсь соучастником несправедливого деяния, помогая держать его в тюрьме?

Пораженный Гонивол спросил:

– Вы говорите о совести, Навигорн?

– Можно сказать и так.

– Вы принесли присягу служить короналю. Корональ считает нужным посадить Дантирию Самбайла под арест и просит вас его охранять. Делайте что он говорит или уходите в отставку. Вот какой у вас выбор, Навигорн. Вы допускаете, что Престимион негодяй?

– Конечно, нет, И у меня нет желания уйти в отставку?

– Ну, тогда предположите, что у Престимиона есть веские причины посадить прокуратора под замок. Поставьте двадцать, или тридцать, или сколько сочтете нужным отборных солдат на круглосуточное дежурство в туннелях, и пусть они сторожат его. И разъясните им как следует, что, если Дантирия Самбайл ухитрится освободиться при помощи обаяния, угроз, или каким-то иным способом, они всю оставшуюся жизнь будут сожалеть об этом.

– А если люди из Ни-мойи, люди прокуратора – эта отвратительная шайка убийц и воров, которую держит при себе Дантирия Самбайл, – явятся ко мне сегодня и потребуют сказать, где их хозяин и по какому обвинению его задержали, да еще и пригрозят поднять в Замке мятеж, если его немедленно не освободят, – что тогда? – спросил Навигорн.

– Отправьте их к короналю, – ответил Гонивол. – Это он посадил Дантирию Самбайла в тюрьму, а не вы.

Если они захотят получить объяснения, то пусть обращаются к лорду Престимиону.

– Дантирия Самбайл в тюрьме… – изумленно тоном произнес Сирифорн, ни к кому не обращаясь. – Что за странное дело! Что за странный способ начинать новое царствование! Нам следует держать эту новость в тайне, Навигорн?

– Об этом корональ мне ничего не сказал. Чем меньше будет разговоров, тем лучше, как мне кажется.

– Согласен. Чем меньше разговоров, тем лучше.

– Действительно, – согласился Гонивол. – Лучше вообще ничего не говорить.

И все энергично закивали головами.

– Сирифорн! Гонивол! – раздался как раз в этот момент громкий, хриплый голос двумя рядами выше. – Привет, Навигорн! – Это был Файзиоло, граф Стиский. Рядом с ним сидел приземистый, краснолицый человек с темными, холодными глазами и высоким лбом, над которым устрашающе поднималась пышная масса серебряных волос. – Вы знакомы с Симбилоном Кайфом, не так ли? – спросил Файзиоло, бросив взгляд на спутника. – Самый богатый человек в Сти. Сам Престимион скоро обратится к нему за ссудой, помяните мои слова.

Симбилон Кайф одарил Сирифорна, Гонивола и Навигорна быстрым, вежливым кивком головы и широкой заученно скромной улыбкой. Казалось, он весьма польщен тем, что оказался в компании столь высокопоставленных лордов. Граф Файзиоло, человек с грубоватым, квадратным лицом, который никогда особенно не церемонился, жестом пригласил Симбилона Кайфа следовать за ним, и тот, не теряя времени, двинулся к ложе, где расположились трое друзей. Но он производил явное впечатление человека, который знает, что попал совершенно не в свою стихию.

– Вы слышали? – спросил Файзиоло. – Престимион посадил Дантирию Самбайла в подземелье! Мне сказали, что его приковали к стене цепями. Можете себе такое представить? В Замке только об этом и говорят.

– Мы только что узнали об этом, – ответил Сирифорн. – Что ж, если это правда, то у короналя, без сомнения, имеются серьезные причины посадить его туда.

– А что это могут быть за причины? Неужели этот невежа Дантирия Самбайл сказал какую-то страшную грубость? Или, может, не правильно приветствовал короналя? Или испортил воздух на церемонии коронации? Кстати, кто вспомнит, присутствовал ли Дантирия Самбайл на церемонии коронации?

– Я не помню, чтобы видел, как он приехал в Замок, когда мы все вернулись сюда после похорон Пранкипина, – сказал Гонивол.

– Я тоже, – подхватил Навигорн. – А ведь я встречал основной караван из Лабиринта. Дантирии Самбайла в нем не было.

– И все же нам известно из надежных источников, что он в Замке, – возразил Сирифорн. – И по-видимому, находится здесь уже какое-то время. Достаточно долго, чтобы успеть оскорбить Престимиона и попасть в тюрьму. И все-таки никто не помнит, как он приехал.

Это очень странно. Где бы он ни появлялся, Дантирия Самбайл создает вокруг себя много шума. Как ему удалось приехать в Замок никем не замеченным?

– Да, странно, – согласился Гонивол.

– Действительно, странно, – прибавил принц Файзиоло. – Должен, однако, признаться, меня радует, что Престимиону каким-то образом удалось заковать этого отвратительного монстра в кандалы. А вас?

5.

В последовавшие за коронационными торжествами дни Престимион тоже много думал о прокураторе Ни-мойи. Но он не спешил выяснять отношения с родственником, который много раз предавал его в трудные времена недавней гражданской войны. Пусть немного потомится в тюрьме, думал Престимион. Сначала необходимо решить, как именно следует вести его дело.

Вне всякого сомнения, Дантирия Самбайл был виновен в государственной измене. Он настойчивее, чем кто бы то ни было, за исключением, возможно, самой леди Тизмет, подстрекал Корсибара к его безумному восстанию. Ему принадлежала идея разрушения дамбы на реке Ийянн, и последствия этого безрассудства были ужасны. А в битве у Тегомарского гребня он поднял руку на Престимиона: издевательским тоном предложил, чтобы поединок между ними решил, кто станет следующим короналем, и бросился на Престимиона с топором и саблей. В той схватке верх одержал Престимион, хотя ему это дорого стоило. Но он не смог убить своего побежденного родственника прямо на поле боя как он того заслуживал. Вместо этого Престимион приказал тогда взять под стражу Дантирию Самбайла и его злобного прихвостня Мандралиску, чтобы впоследствии предать их суду.

Но как, думал Престимион, можно судить прокуратора за преступления, о которых не может вспомнить никто, даже сам обвиняемый? Какие доказательства можно собрать против него? «Этот человек был главным зачинщиком гражданской войны» – это правда.

Но какой гражданской войны? «В его преступные намерения входил захват королевского трона после устранения Корсибара». Корсибара? Кто такой Корсибар?

«Он угрожал жизни законного короналя на поле боя и применил против него смертоносное оружие». Какого боя? Где? Когда?

На эти вопросы у Престимиона не было ответов. И к тому же в первые дни царствования следовало сначала решить более срочные задачи.

Большинство присутствовавших на коронации гостей разъехались по домам Принцы, герцоги, графы и мэры отбыли в свои владения; бывший корональ, а теперь понтифекс Конфалюм отправился вниз по реке Глэйдж, в долгое и печальное путешествие, которое приведет его в новое подземное жилище в Лабиринте.

Лучники, борцы и фехтовальщики, продемонстрировав свое мастерство на Играх в честь коронации, тоже отправились по домам. Принцесса Терисса вернулась в Малдемар, чтобы подготовиться к путешествию на Остров Сна и выполнению ожидающих ее там обязанностей. В Замке стало гораздо тише, и Престимион наконец обратился к государственным делам.

А их было по горло. Он всем сердцем желал получить этот трон, но теперь, когда его желание исполнилось, его подавляло безмерное количество стоящих перед ним задач.

– Я просто не знаю, с чего начать, – признался он, устало глядя на Септаха Мелайна и Гиялориса.

Они втроем находились в просторной комнате, отделанной редкими породами дерева и полосами сверкающего металла, которая была центром официальных апартаментов короналя.

Тронный зал предназначался для помпезных и торжественных государственных приемов, а здесь корональ денно и нощно трудился на благо государства.

Престимион сидел за своим роскошным письменным столом из палисандра, крышку которого украшало инкрустированное изображение знака Горящей Звезды. Длинноногий Септах Мелайн изящно расположился у широкого, изогнутого окна, за которым простиралось наполненное воздухом пространство над пропастью, ограничивавшей территорию Замка с этой стороны Горы. Могучий Гиялорис сидел сгорбившись на скамье без спинки слева от Престимиона.

– Это очень просто, ваше величество, – сказал Гиялорис. – Начните с самого первого дела, потом перейдите к следующему, а потом еще к следующему… и так далее.

В устах Септаха Мелайна подобный совет прозвучал бы насмешкой; но простодушный великан Гиялорис не отличался склонностью к иронии, и слова его, произнесенные низким, медленным, рокочущим голосом, с сильным акцентом его родного города Пилиплока, всегда звучали очень серьезно. Подвижный, как ртуть, маленький спутник Престимиона, ныне покойный и горько оплакиваемый герцог Свор, часто принимал эту непоколебимость за тупость. Но Гиялорис был отнюдь не тупым, а прямодушным и основательным.

Престимион дружелюбно рассмеялся.

– Хорошо сказано, Гиялорис! Но какое дело следует считать самым первым, а какое – следующим? Если бы это было так просто понять…

– Хорошо, Престимион, давай составим список, – предложил Септах Мелайн. И стал загибать пальцы. – Первое – назначить новых чиновников двора. Мы уже успешно начали это дело, по-моему. У тебя есть новый Верховный канцлер, благодарю покорно. И Гиялорис будет превосходным Великим адмиралом, я уверен.

И так далее, и так далее… Второе – возродить благосостояние тех районов, которые пострадали во время войны. Между прочим, кое-какие соображения по тому поводу есть у твоего брата Абриганта, и он хотел бы повидать тебя сегодня попозже. Три…

Септах Мелайн заколебался. Гиялорис тут же вставил:

– Третье – суд над Дантирией Самбайлом. Следует что-то предпринять по этому поводу – Давайте пока это отложим, – сказал Престимион. – Дело сложное.

– Четвертое, – продолжал невозмутимо Гиялорис, – поговорить с каждым, кто сражался на стороне Корсибара во время войны и убедиться, что не осталось ни одного изменника, который мог бы угрожать безопасности твоего правления…

– Нет, – возразил Престимион. – Это вычеркни из списка: разве ты забыл, что никакой войны не было?

Как может кто-то хранить верность Корсибару, если Корсибара никогда не существовало?

– Все равно, Престимион… – хмуро и недовольно проворчал Гиялорис.

– Я тебе говорю, здесь не о чем беспокоиться. Большинство сторонников Корсибара погибло у Тегомарского гребня: Фархольт, Мандрикарн, Вента, Фаркванор… – все; и я не опасаюсь тех, кто уцелел. Навигорна, например. Он был лучшим генералом Корсибара. Но он попросил прощения прямо на поле боя, если помнишь, когда пришел сдаваться после гибели Корсибара. И совершенно искренне. Он будет хорошо служить мне в совете. Равно как и Олджеббин, и Сирифорн, и Гонивол – они продались Корсибару, да, но не помнят об этом и теперь в любом случае не могут причинить вред. Герцог Олджеббин уедет в Лабиринт и станет главным спикером понтифекса, ну и прекрасно. Гонивол уйдет в отставку и отправится в Бомбифэйл. Сирифорн полезен и забавен; я его оставлю здесь. Ну, кто еще? Назовите мне тех, кого вы подозреваете в неверности.

– Ну… – начал Гиялорис, но не назвал ни одного имени.

– Я тебе вот что скажу, Престимион, – произнес Септах Мелайн. – Возможно, вокруг нас и не осталось людей, верных Корсибару, но нет ни одного человека в Замке, кроме нас троих, кто не был бы серьезно сбит с толку теми чарами, которые ты велел использовать в конце войны. Сама война стерта из памяти всех людей.

Но они подозревают, что что-то произошло. Просто не знают, что именно. Многие важные люди мертвы, огромные районы Алханроэля подверглись опустошению, Мавестойская дамба таинственным образом рухнула и затопила половину провинции, и при этом все должны верить в то, что власть естественным образом и без помех перешла от Конфалюма к тебе. Здесь концы не сходятся, и люди это видят. Они ощущают огромный болезненный провал в своих воспоминаниях, и это беспокоит. Я не раз замечал недоумевающее выражение на лицах людей, иногда они замолкали на полуслове, хмурились и прижимали ладони к вискам, словно искали в памяти то, чего там нет. Я уже начал сомневаться, так ли уж правильно мы поступили, убрав из истории эту войну Этот вопрос Престимион предпочел бы не обсуждать. Но теперь, когда Септах Мелайн открыто высказался, избежать разговора уже невозможно.

– Эта война оставила страшный след в душах всех жителей планеты, – напряженным голосом ответил Престимион. – Если бы я не вычеркнул ее из памяти людей, конфликты между сторонниками Корсибара и моими то и дело вспыхивали бы с новой силой. Полностью уничтожив воспоминания о войне, я дал людям. шанс начать с чистого листа. Что сделано, то сделано – помнится, это твое любимое выражение, Септах Мелайн. Теперь нам придется смириться с последствиями этого поступка, и мы будем жить с этим, и больше не о чем разговаривать.

Но в душе он не был так уж уверен в своей правоте.

Ему приносили тревожные сообщения – и все о них знали – о вспышках душевных заболеваний в разных городах Горы, о нападениях на незнакомых людей на улицах без всякого повода, о припадках неудержимых рыданий, которые продолжались многие дни, или о людях, бросавшихся в реки или со скал. Подобные известия в последнее время пришли из Халанкса, Минимула и Хаплиора, словно какие-то вихри безумия разносились от Замка вниз и во все стороны. Даже в расположенном далеко, у подножия Горы, Сти, кажется, произошел серьезный инцидент. Горничная из богатого дома выбросилась из окна и убила двоих людей, стоявших внизу.

Но есть ли основания связывать эти случаи со всеобщей амнезией, которую его чародеи вызвали в конце войны? Возможно, подобные вещи неизбежно происходят в периоды смены власти, особенно после столь долгого и счастливого правления, каким было царствование лорда Конфалюма. Люди считали Конфалюма любящим отцом всей планеты; они, возможно, испытывали печаль по поводу его удаления в Лабиринт, а отсюда и все эти несчастные случаи. Возможно…

Септах Мелайн и Гиялорис все добавляли и добавляли новые проблемы к и без того уже длинному списку задач, требующих решения.

Ему необходимо, говорили они, более широко внедрять в общественное сознание различные магические течения, которые приобрели столь большое значение на Маджипуре во времена Конфалюма. Это потребует консультаций с такими людьми, как Гоминик Халвор и Хезмон Горе, которые именно для этого остались в Замке, а не вернулись в столицу чародеев в Триггойне, сказал Гиялорис Ему также необходимо найти способ справиться с целой ордой искусственно созданных чудовищ, которых Корсибар планировал использовать против них на поле боя, если бы война продлилась немного дольше. По словам Гиялориса, многие из этих чудовищ удрали из своих загонов и теперь бесчинствовали в районе, лежащем к северу от Замковой горы.

Затем ему надо рассмотреть поданную метаморфами из Зимроэля жалобу относительно границ лесной резервации, в которой они жили. Меняющие форму жаловались на незаконные вторжения в их владения бессовестных застройщиков из Ни-мойи.

Предстояло выполнить и великое множество других задач…

Престимион почти перестал их слушать. Оба советчика говорили совершенно искренне: Септах Мелайн был по-рыцарски дипломатичным, а Гиялорис более прямодушным. Септах Мелайн всегда делал вид, что ничего не принимает всерьез, но Престимион знал, что это не более чем поза. Что касается Гиялориса, то он был воплощением бесстрастной серьезности – огромная, непоколебимая глыба серьезности. Престимион как никогда остро ощущал отсутствие маленького, юркого герцога Свора, у которого было множество недостатков, но который никогда не страдал излишней прямотой. Он идеально уравновешивал этих двоих.

Каким идиотизмом было со стороны Свора выйти на поле боя у Тегомарского гребня – ему следовало оставаться в стороне, строить в тени заговоры и плести интриги! Свор совсем не был воином. Какое безумие подвигло его на участие в сражении? А теперь его нет.

«Где я найду ему замену?» – думал Престимион.

И Тизмет тоже не следовало там появляться – особенно, особенно Тизмет. Острая боль этой потери не покидала Престимиона, и даже не притупилась за последние недели. Может быть, именно смерть Тизмет, думал он, ввергла его в состояние уныния?

Да, впереди много работы. Даже слишком много, как иногда казалось. Так или иначе он с ней справится. Как повествует история, каждый корональ в длинном списке его предшественников сталкивался с тем же ощущением огромного груза ответственности и – хорошо или плохо – играл свою роль. Если учитывать все обстоятельства, большинство справились со своей работой вполне прилично. Когда-нибудь история расскажет и о нем.

Но он не мог отделаться от этого таинственного, проклятого ощущения усталости, пустоты, недовольства и разочарования, которые отравляли ему настроение с первого дня царствования. Он надеялся, что выполнение обязанностей правителя излечит его. Но этого не произошло.

Очень возможно, думал Престимион, что, будь Тизмет жива, стоящие пред ним задачи казались бы не такими тяжелыми. Какой прекрасной помощницей в делах могла она стать! Дочь короналя, понимающая трудности царствования и, несомненно, способная справиться со многими из них, Тизмет подходила на роль правителя гораздо больше, чем ее глупый брат, – в этом Престимион был уверен. Она с радостью разделила бы с ним тяжесть власти. Но Тизмет потеряна для него навсегда.

«Ты все еще продолжаешь говорить, Септах Мелайн? И ты, Гиялорис?».

Престимион играл с тонким обручем из блестящего металла, лежащим перед ним на столе, – «повседневной» короной, как он любил его называть, чтобы не путать с чрезвычайно пышной официальной короной, изготовленной по распоряжению лорда Конфалюма.

В центре ее резного обруча с инкрустацией из семи разных драгоценных металлов, украшенного по краям изумрудами и рубинами, сверкали множеством граней три громадных пурпурных диниабаса.

Конфалюм любил носить официальную корону; но Престимион надевал ее всего один раз, в первые часы своего царствования. Он намеревался хранить ее для самых торжественных государственных мероприятий.

Ему казалось немного абсурдным носить на голове даже этот легкий серебряный обруч, хотя он так сражался за право им обладать. Однако он всегда держал его при себе. В конце концов, ведь он корональ Маджипура.

Корональ Маджипура…

Он поставил себе высокую цель и после жестокой борьбы достиг ее.

Пока два самых близких его друга продолжали монотонно перечислять бесконечные дела, которые его ожидали, и спорить о приоритетах и стратегии, Престимион даже перестал притворяться, что слушает их.

Он знал свои задачи: все эти и еще одна, о которой Септах Мелайн и Гиялорис не упомянули. Прежде всего он должен проявить себя здесь в качестве главы всех чиновников и придворных, которые составляли подлинное сердце правительства; должен продемонстрировать им свое королевское величие, доказать, что лорд Конфалюм, направляемый Высшим Божеством, выбрал на этот пост достойного преемника.

А это означало, что он должен мыслить как корональ, жить как корональ, ходить как корональ, дышать как корональ. В этом состоит первоочередная задача; а у все остальное неизбежно будет вытекать из нее.

«Очень хорошо, Престимион: ты – корональ. Будь короналем».

Его внешняя оболочка оставалась на месте, за столом, и делала вид, что внимательно слушает, как Септах Мелайн и Гиялорис излагают план действий на все первые месяцы его царствования. Но его душа устремилась ввысь и прочь из Замка, в прохладное бескрайнее небо над вершиной Замковой горы, и полетела над планетой, волшебный образом направляясь во все стороны света сразу.

В эти мгновения он открыл себя Маджипуру и сам во всей полноте ощутил его размеры. Он послал свой разум в полет над широкими просторами планеты, которая только что была поручена его заботам. Он знал, что должен полностью охватить эту беспредельность, вобрать ее в себя, обнять ее своей душой.

Три огромных континента, раскинувшиеся на широких пространствах: Алханроэль с множеством крупных городов, гигантский, покрытый пышными лесами Зимроэль и Сувраэль, континент поменьше, – выжженная солнцем земля на знойном юге. Широкие бурные реки. Бесчисленные породы деревьев и растений, зверей и птиц, которые наполняли планету такой красотой и чудесами. Сине-зеленый простор Внутреннего моря, с неспешно перемещающимися по таинственным маршрутам миграций стадами морских драконов и со священным Островом Сна, лежащим в его центре. Великий океан – огромное неисследованное водное пространство, омывающее дальнее полушарие планеты.

Удивительные города: пятьдесят крупных на Горе и бесчисленное множество в равнинных районах. Сиппульгар и Сефарад, Алаизор и город чародеев Триггойн, Кикил и Май, Кимоиз, Пиврарч, Лонтано, Да, Демигон-Глэйд и многие, многие другие… И многочисленные, неизменно процветающие мегаполисы на отдаленном Зимроэле: Ни-мойя, Нарабаль, Тиломон, Пидруид, Дюлорн, Семпернонд…

Миллиарды жителей – а население планеты составляют не только люди, но и представители других рас: врууны и скандары, су-сухирисы и хьорты, смирные, медленно соображающие лиимены, а также таинственные метаморфы, которым принадлежала вся эта планета, пока ее у них не отняли много тысяч лет назад.

Теперь все это было отдано в его руки.

Его руки…

Его…

В руки Престимиона Малдемарского, который теперь стал короналем Маджипура.

Внезапно Престимиону страстно захотелось отправиться в реальное, а не воображаемое путешествие и исследовать отданную в его власть планету – увидеть ее всю, быть везде одновременно, вобрать в себя безграничные чудеса Маджипура. Из боли и одиночества его новой, не ставшей еще привычной жизни короналя возникло и захлестнуло его страстное желание посетить земли, приславшие столь щедрые дары на праздник коронации, – чтобы в некотором смысле вознаградить дарителей, подарив им себя.

Король обязан знать свое королевство. До гражданской войны его жизненное пространство ограничивалось почти исключительно Замком и Замковой горой..

Он, конечно, побывал в некоторых из Пятидесяти Городов, еще в детстве совершил одно путешествие на восточное побережье Зимроэля, во время которого встретился и подружился в Пилиплоке с Гиялорисом, но этим его знакомство с планетой и ограничивалось.

Война, однако, привила Престимиону вкус к путешествиям. Она привела его в города центрального Алханроэля и в такие места, которые он никогда не надеялся посетить: он воочию увидел потрясающую мощь Гуликапского фонтана – поистине неудержимого пенного выброса чистой энергии, пересек неприступный горный хребет Триккальских гор и попал в расположенную за ними живописную сельскохозяйственную зону. Ему пришлось пересечь мрачную пустыню Валмамбра и добраться до далекого города чародеев Триггойна.

И все же он видел лишь крохотную частицу великолепия планеты Маджипур.

Ему внезапно захотелось испытать больше. До сего мгновения он не понимал, насколько сильным было это желание. Оно завладело им полностью. Как долго еще он сможет оставаться запертым в уединенном великолепии роскошных покоев Замка, уныло проводя свои дни в беседах с кандидатами в члены совета или изучая законодательную программу, которую ему вручила администрация лорда Конфалюма, когда целый мир, блистающий за этими стенами, манит его, призывает к себе? Если он не смог получить Тизмет, что ж, он получит весь Маджипур, и это поможет ему смириться со своей потерей. Он познает все тайны планеты, прикоснется к ним и попробует их на вкус и на запах – станет пить их взахлеб, жадно поглощать… Он представится своим подданным: «Смотрите, я здесь, перед вами, – Престимион, ваш король!».

– Хватит! – он внезапно поднял взгляд и прервал рассуждения Септаха Мелайна. – Пожалуйста, друзья, избавьте меня пока что от остального.

– С тобой все в порядке, Престимион? – Септах Мелайн смотрел на него с высоты своего роста. – У тебя вдруг сделался такой странный вид.

– Странный?

– Я бы сказал, напряженный, неестественный.

– Последние несколько ночей я плохо спал, – равнодушно ответил Престимион.

– Вот что бывает, когда спишь один, – с насмешливой улыбкой заметил Септах Мелайн и слегка подмигнул.

– Без сомнения, – ледяным тоном согласился с другом Престимион. – Вот еще одна проблема, которую предстоит решить. Но в другой раз. – Он ясно давал Септаху Мелайну понять, что ему совсем не смешно. И после долгого мгновения холодного молчания прибавил:

– Истинная проблема, Септах Мелайн, в том, что я ощущаю большое нетерпение. Оно кипит внутри с той минуты, когда корона впервые прикоснулась к моему лбу. Замок стал казаться мне темницей.

Септах Мелайн и Гиялорис обменялись тревожными взглядами.

– Неужели, милорд? – осторожно переспросил Септах Мелайн.

– И в очень большой степени.

– Тебе следует поговорить с Дантирией Самбайдом – он объяснит, что значит действительно быть в темнице, – посоветовал Септах Мелайн, выразительно закатывая глаза.

Этого человека ничем не проймешь, подумал Престимион.

– В свое время я, несомненно, так и сделаю, – без улыбки ответил он. – Но напоминаю тебе, что Дантирия Самбайл – преступник. А я – король.

– Который живет в величайшем из всех замков, – вставил Гиялорис. – Неужели ты предпочел бы снова оказаться на поле боя? Спать под дождем под ветвями деревьев вакумба в Мурватском лесу? Барахтаться в грязи на берегах реки Джелум? Пробираться по трясине Белдакских болот? Или снова скитаться в полубреду по пустыне Валмамбра?

– Не говори глупости, Гиялорис. Ты не понимаешь, о чем я говорю. Никто из вас не понимает. Разве это Лабиринт, а я – понтифекс, долгие годы вынужденный оставаться на одном месте? Моя жизнь не ограничивается стенами Замка. В последние несколько лет все мои усилия были направлены на то, чтобы стать короналем. Теперь я добился цели, и мне кажется, что все, чего я достиг, – это пост короля документов и собраний. Коронационные торжества закончились. Я сижу в этом кабинете, но, каким бы он ни был великолепным, всем сердцем желаю оказаться в другом месте. Друзья мои, мне необходимо на время выйти отсюда в широкий мир.

– Ведь ты не собираешься устроить большое торжественное шествие, Престимион? – с тревогой спросил Септах Мелайн. – Еще рано! Не в первые же месяцы правления, и даже не в первый год, если на то пошло.

– Нет. – Престимион покачал головой. – Я согласен, для процессии еще слишком рано. – Он и сам отчетливо не сознавал, чего же ему на самом деле хочется. Поспешно импровизируя, он добавил:

– Возможно, короткие визиты куда-нибудь, – не большое шествие, а маленькое, по нескольким городам из числа Пятидесяти, например недели две-три поездить по Горе. Приблизиться к народу, узнать, что у него на уме. Я все эти годы был слишком занят и не мог обращать внимание ни на что, кроме сбора армий и составления планов сражений.

– Да, конечно, поездка в некоторые из близлежащих городов. Да, это можно, разумеется, – ответил Септах Мелайн. – Но понадобится много времени – недели, а то и месяцы, чтобы организовать даже самую короткую официальную поездку. Тебе это должно быть известно. Подготовить соответствующие королевские апартаменты, составить программу мероприятий, приемов, пиршеств, которые придется устраивать…

– Опять пиршества, – мрачно произнес Престимион.

– Их невозможно избежать, милорд. Но у меня есть лучшее предложение, если тебе просто хочется удрать из Замка и побывать в соседних городах.

– Какое?

– Корсибар, как мне говорили, тоже стремился путешествовать по Горе, пока был короналем. И он делал это тайно, под чужой внешностью, используя какое-то изменяющее внешний вид устройство, изобретенное для него этим пронырливым чародеем-врууном Талнапом Зелифором. Ты мог бы поступить также – принимать другие облики по своему вкусу, – и никто об этом не узнает.

Престимион посмотрел на него с сомнением.

– Напоминаю тебе, Септах Мелайн, что в этот самый момент Талнап Зелифор отправился в ссылку на Сувраэль, и все его магические устройства уехали вместе с ним.

– А! По правде говоря, я об этом забыл. – Септах Мелайн нахмурился. Но глаза его тут же повеселели:

– И все же, нет никакой необходимости в таком колдовстве. Насколько я знаю, однажды оно подвело Кореибара, когда он был в Сипермите, и все увидели, как он вновь превращается в самого себя. Именно это и породило глупую сказку, будто Корсибар – метаморф. Если бы ты нацепил фальшивую бороду, повязал голову платком и оделся попроще…

– Фальшивую бороду! – расхохотался Престимион.

– Да, и я бы поехал с тобой, или Гиялорис, или мы оба, также переодетыми. Мы проберемся в Бибирун, или Верхний Санбрейк, или Банглкод, или Грил, или куда тебе еще захочется, проведем пару вечеров, развлекаясь вдали от Замка, и при этом ни у кого не вызовем ни малейших подозрений. Что скажешь, Престимион? Это хоть немного уменьшит твое нетерпение?

– Мне эта идея нравится, – ответил Престимион, чувствуя, как впервые за много недель в груди вспыхивает искра радости. – Очень нравится!

И он с радостью покинул бы Замок в тот же вечер.

Но увы, надо было провести еще несколько совещаний, рассмотреть предложения, подписать указы. Он только сейчас понял до конца смысл старой пословицы: глупо стремиться стать хозяином государства, так как вскоре обнаружишь, что в действительности ты – его слуга.

– Ваше величество, к вам принц Абригант Малдемарский, – раздался голос Нилгира Сумананда, теперь занимавшего должность мажордома при коронале.

– Пусть войдет, – распорядился Престимион.

Высокий, стройный Абригант, который был на семь лет моложе Престимиона, старший из его двух уцелевших братьев, широкими шагами вошел в кабинет.

Принцем Малдемарским он стал, унаследовав прежний титул Престимиона, после того как тот стал короналем. Престимион не раз серьезно подумывал о том, чтобы ввести его в совет, но только после того, как Абригант достигнет более зрелого возраста.

Абриганта легче было принять за брата Септаха Мелайна, чем Престимиона, – он обладал совсем иными физическими данными. Он был стройным и длинноногим, а Престимион – более массивным и коренастым, а золотистые, как у брата, волосы Абриганта переливались и блестели, чем никогда не отличались волосы Престимиона. Красавец Абригант в этот вечер оделся словно на официальный прием – в плотно облегающий розовато-лиловый дублет с завышенной талией из богатой алаизорской ткани и мягкие длинные брюки того же цвета, заправленные в высокие сапоги из особой желтой эстотилопской кожи, отделанные по верху голенищ тонкими кружевными оборками.

Он приветствовал брата не только знаком Горящей Звезды, но и низким поклоном, чересчур низким. Престимион в раздражении ответил ему быстрым и небрежным взмахом руки, словно отметая прочь столь чрезмерное проявление почтительности.

– Ты немного перестарался, Абригант. Даже слишком.

– Ты теперь корональ, Престимион!

– Да. Ты прав. Но ты по-прежнему мой брат. Знака Горящей Звезды было бы достаточно. Даже более чем достаточно, – Он снова начал теребить легкую корону, лежащую на столе. – Септах Мелайн сказал мне, у тебя есть идеи, которые ты хотел бы мне изложить. Как я понял, они касаются помощи тем районам, которые сейчас страдают от недорода и других подобных не, приятностей.

Абригант казался озадаченным.

– Он так сказал? Ну, это не совсем верно. Я знаю, что в некоторых местах Алханроэля неожиданно ухудшилось положение. Но я ничего не знаю о причинах этого, не считая нескольких очевидных явлений – прорыва Мавестойской дамбы, например, и наводнения в долине реки Ийянн. Но почему вдруг где-то не хватает продовольствия или чего-либо еще, остается для меня загадкой. На то воля Высшего Божества, я полагаю.

Подобные заявления тревожили Престимиона, а он слышал их все чаще. Но разве можно ожидать иного, если он сам держит всех окружающих в неведении относительно главного события эпохи? Даже его родной брат, один из самых близких друзей, который, как он надеялся, со временем станет одним из самых полезных помощников, членом Королевского совета, и тот ничего не знает о войне и ее последствиях. Ничего!

Великая гражданская война целых два года опустошала огромные области Алханроэля, а Абригант даже не подозревает, что она вообще имела место. Как можно ожидать рационального решения насущных проблем от человека, не имеющего объективной информации о происходящем? На мгновение Престимион испытал искушение рассказать ему правду. Но сдержался. Он, Септах Мелайн и Гиялорис твердо решили, что только им одним будет известна правда. А потому не могло быть никаких откровений – даже с Абригантом.

– Значит, ты пришел не для того, чтобы поговорить о возможной помощи пострадавшим провинциям?

– Нет. Мои идеи касаются способов увеличения общего экономического благосостояния Маджипура.

Если вся планета станет богаче, то пострадавшие районы получат помощь от всех остальных. Наверное, именно это ввело Септаха Мелайна в заблуждение относительно моих намерений.

– Продолжай, – смущенно попросил Престимион.

Ему непривычно было видеть Абриганта столь серьезным. Он знал его как энергичного, импульсивного, даже несколько безрассудного юношу. В борьбе против узурпатора Корсибара он проявил себя доблестным, беспощадным воином. Но не генератором идей. Нет.

Престимион никогда раньше не замечал, чтобы его брат проявлял способности к абстрактному мышлению. Охота, скачки, различные виды спорта – вот что всегда интересовало Абриганта. Возможно, зрелость пришла к нему раньше, чем ожидал Престимион.

Абригант заколебался и тоже казался смущенным.

Через несколько секунд он, словно читая мысли брата, произнес:

– Я хорошо понимаю, Престимион, что ты считаешь меня довольно легкомысленным. Но я теперь много читаю и учусь. Я нанял специалистов, которые обучают меня делам управления государством. Я…

– Не надо, Абригант. Я знаю, что ты уже не мальчик.

– Спасибо. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я много думал об этих вещах. – Абригант облизнул губы и сделал глубокий вдох. – Дело в том, что мы, жители Маджипура, переживали большой экономический подъем во время правления лорда Конфалюма, а перед им – лорда Пранкипина. Можно сказать, мы жили в золотом веке. И тем не менее, учитывая наши богатые природные ресурсы и общую стабильность политической системы, мы должны были добиться еще большего процветания.

Общую стабильность? А ведь ужасная война закончилась всего несколько недель назад! Интересно, подумал Престимион, не таится ли здесь некая ирония, не помнит ли Абригант больше о недавних событиях, чем желает показать? Нет, решил он. В честном, прямом взгляде Абриганта не было и следа двусмысленности.

Его глаза цвета морской волны, как и у Престимиона, смотрели серьезно и пристально.

– Самым большим препятствием, – говорил Абригант, – является, конечно, нехватка металлов. Маджипур, никогда не был богат железом, например, или никелем, или свинцом, или оловом. У нас есть немного меди, золота и серебра – и, пожалуй, это практически все. В этом отношении нас природа обделила. Знаешь почему, Престимион?

– Воля Высшего Божества, полагаю?

– Можно сказать и так. Это была его воля снабдить большинство планет во вселенной мощными, тяжелыми ядрами из железа или никеля, и в коре этих планет тоже много таких металлов. Но Маджипур гораздо легче как внутри, так и снаружи. На его поверхности легкие скалы, а там, где на других планетах расположены залежи твердых металлов, на Маджипуре – большие воздушные каверны. И в коре нашей планеты тоже мало металла. Вот почему, несмотря на колоссальные размеры планеты, гравитация здесь достаточно слабая.

Если бы планета состояла из такого количества металлов, как другие, огромная сила тяжести расплющила бы ее обитателей в лепешку. В лучшем случае у нас не хватило бы сил и пальцем шевельнуть. Даже пальцем, Престимион! Ты пока следишь за моими мыслями?

– Я кое-что понимаю в законах гравитации, – сказал Престимион; его забавляло, что такую лекцию ему читает именно Абригант.

– Хорошо. Значит, ты согласен, что такое отсутствие металлов для нас очень невыгодно экономически? Что мы из-за этого никогда не имели возможности построить космические корабли и даже создать развитую сеть воздушного и железнодорожного сообщения?

Что мы зависим от поставок металла с других планет и что нам это дорого обходится во всех смыслах?

– Согласен. Но знаешь, Абригант, дела у нас не так уж и плохи. Как ни велико наше население, никто не голодает. И все обеспечены работой. У нас прекрасные огромные города. Вот уже тысячи лет наше общество, управляемое всепланетным правительством, на удивление стабильно.

– Потому что у нас почти повсюду прекрасный климат, плодородная почва и множество полезных растений и животных – и на суше, и в море. Но сейчас, как я слышал, многие люди голодают, например в таких местах, как долина Йянн. Я слышал о плохих урожаях на всем Алханроэле, о пустых закромах, о заводах, которые пришлось закрыть, потому что в последнее время что-то происходит с доставкой сырья… ну и так далее.

– Это временные трудности, – возразил Престимион.

– Может быть. Но такие неурядицы создают большие проблемы в экономике – не так ли, брат? Я уже говорил тебе, что в последнее время много читал. И начал понимать, как один срыв влечет за собой другой, а тот может привести к третьему, совсем в другом месте, очень далеко от первого, и не успеешь оглянуться, как кризис охватит всю планету. И, боюсь, уже через несколько месяцев ты рискуешь столкнуться с подобными сложностями.

Престимион кивнул. Эта беседа становилась утомительной.

– И что же ты предлагаешь?

– Чтобы мы увеличили наши запасы полезных металлов, – с жаром ответил Абригант, – особенно железа. Будь у нас больше железа, мы могли бы производить больше стали для промышленности и транспорта, что позволило бы расширить торговлю как на самом Маджипуре, так и с соседними планетами.

– И как же этого добиться? Может быть, при помощи магии?

– Прошу тебя, брат, не будь высокомерным! – обиженным тоном воскликнул Абригант. – Я в последнее время много читал.

– Ты мне уже несколько раз об этом говорил.

– Я знаю, например, что, по слухам, далеко на юге есть область, к востоку от провинции Аруачозия, где почва так богата металлами, что даже стебли и листья растений содержат железо и медь. Их надо лишь нагреть, чтобы получить весьма значительное количество полезных металлов.

– Да, Скаккенуар, – ответил Престимион. – Это миф, Абригант. Никому еще не удалось найти это чудесное место.

– А разве кто-то пытался по-настоящему? В архивах я смог обнаружить только отчет об экспедиции, состоявшейся во времена лорда Гуаделума, то есть несколько тысячелетий тому назад. Мы должны снова поискать его, Престимион. Я говорю серьезно. Но у меня есть и другое предложение. Ты знаешь, брат, что есть способы изготавливать железо, цинк и свинец из других веществ, например из древесного, угля или земли?

Я не имею в виду магию, хотя и кажется, что наука такого рода граничит с колдовством; но все равно это наука. Уже проводились исследования. Я могу доставить к тебе людей, которые добивались подобных превращений. В небольших масштабах, правда, в очень небольших, но при должной поддержке, с помощью щедрых субсидий из королевской казны…

Престимион пристально посмотрел на брата. Действительно, перед ним был совсем новый Абригант.

– Ты сам знаком с этими людьми?

– Лично – нет, должен признаться. Но через надежных людей. Я серьезно настаиваю, брат…

– Нет необходимости в уговорах, Абригант. Ты меня заинтересовал. Приведи своих делающих металлы чародеев, и я с ними поговорю.

– Ученых, Престимион. Ученых.

– Конечно, ученых. Хотя любой, кто может сотворить железо из древесного угля, очень напоминает мне мага. Ну, маги или ученые, кто бы они ни были, стоит потратить час времени, чтобы подробнее узнать об их искусстве. Я в основном согласен с твоими доводами.

Большие запасы металлов принесут неоценимую пользу экономике Маджипура. Но они действительно умеют получать метал?

– Я в этом уверен, брат.

– Посмотрим, – заключил Престимион.

Он встал и повел Абриганта по искусно инкрустированному полу, украшенному полосками газина, банникопа и других драгоценных пород дерева, к двери кабинета. Прежде чем выйти, Абригант задал последний вопрос:

– Еще одно, Престимион. Это правда, что наш родственник Дантирия Самбайл томится в заключении здесь, в Замке?

– Ты уже об этом слышал?

– Правда или нет?

– Да, правда. Он надежно упрятан в туннелях Сангамора.

Абригант сделал жест, отводящий беду.

– Не может быть, чтобы ты говорил серьезно, брат!

Что это за безумие? Прокуратор – слишком опасный человек, чтобы с ним так обращаться.

– Именно потому, что он опасен, я его и поместил туда, где он находится.

– Но оскорбить человека, который обладает такой властью и который в гневе ведет себя столь несдержанно…

– Напротив, это он нанес мне оскорбление, и наказан он по заслугам, – ответил Престимион. – Что же касается деталей и обстоятельств этого оскорбления, они никого не касаются, кроме меня. И какой бы властью ни обладал Дантирия Самбайл, у меня ее еще больше. В свое время я решу его дело, и, уверяю тебя, справедливость будет восстановлена. От всей души благодарю тебя, брат. Твои идеи могут принести пользу нам всем.

6.

– А новый корональ, – спросил Деккерет, – что ты о нем думаешь?

– А что тут думать? – ответила его кузина Ситель. – Он молод, вот и все, что мне известно. И довольно умен, как я слышала. Остальное со временем узнаем.

Говорят, что он невысокого роста.

– Как будто это имеет значение, – с упреком произнес Деккерет. – Хотя, наверное, имеет, по крайней мере для тебя. Он никогда на тебе не женится. Ты намного выше его, а это нехорошо.

Они шли по широкому ребру огромной, непроницаемой стены из черных каменных монолитов, которая окружала их родной город Норморк, один из двенадцати Городов Склона, и были очень далеко от лорда Престимиона и его Замка. Деккерету еще не исполнилось восемнадцати, но он был высок, широкоплеч, и от его мощной фигуры исходили уверенность и сила. Ситель, младше его на два года, была почти одного роста с ним, но гибкая и тоненькая, так что рядом со своим крепким кузеном казалась почти хрупкой.

Она рассмеялась звенящим, серебристым смехом.

– Мне выйти замуж за короналя? Ты полагаешь, что подобная мысль когда-либо приходила мне в голову?

– Конечно. Каждая девушка на Маджипуре сейчас думает об этом: «Лорд Престимион молод, красив и холост, и рано или поздно он возьмет себе жену, так почему не такую девушку, как я?» Я угадал, Ситель? Нет, конечно, нет. Я всегда ошибаюсь. И ты никогда не признаешься, что он тебя интересует, если даже это так, – правда?

– Что ты болтаешь? Коронали не женятся на простых девушках! – Она взяла его под руку. – Ты, как всегда, говоришь глупости, Деккерет.

Они с Ситель были лучшими друзьями. В этом и состояла проблема. Их семьи всегда надеялись, что когда-нибудь они поженятся; но они выросли вместе и считали друг друга почти братом и сестрой. К тому же она была красива – с длинными вьющимися волосами цвета огня и сияющими, серо-фиолетовыми глазами. Но Деккерет понимал, что у него не больше шансов жениться на Ситель, чем… чем у Ситель выйти замуж за лорда Престимиона. Даже меньше, потому что можно, по крайней мере, представить себе, что она встретит короналя и станет его женой. Деккерет знал, что Ситель никогда не сможет стать его женой.

Они некоторое время шли молча. Толщина стены была так велика, что по ее верху могли шагать десять человек в ряд, но сейчас народу здесь было мало. Вечерело, наступал час длинных теней. Зелено-золотистый шар солнца висел низко в небе и через короткое время готов был зайти за огромную, возвышающуюся над планетой глыбу Замковой горы.

– Посмотри туда, – сказал Деккерет, показывая вниз, на город. Они стояли в том месте, где стена, повторяя контуры Горы, описывала широкую дугу, чтобы обогнуть скалистый выступ. Внутри этой дуги располагался древний дворец графов Норморкских.

Низкое, приземистое, почти лишенное окон строение из серого базальта, увенчанное шестью величественными минаретами, больше напоминало крепость, чем дворец. Так выглядело все в Норморке – надежным, обращенным внутрь, тщательно охраняемым, словно строители города стремились оградить его от вторжения обитателей одного из соседних городов.

Внешняя стена, самая знаменитая достопримечательность Норморка, полностью охватывала город, словно панцирь черепахи. Стена была такой огромной, что было бы, пожалуй, справедливее воспринимать город как дополнение к стене, а не считать ее одной из городских построек.

В этой стене, так надежно обнявшей Норморк, были всего одни ворота, да и то очень маленькие и тесные, которые с незапамятных времен накрепко запирали каждый вечер, так что все, кто не успел войти в город до темноты, вынуждены были ждать утра. Оплот Норморка, как говорили, был воздвигнут по образцу великой стены, некогда построенной из огромных каменных блоков для защиты доисторической столицы метаморфов Велализиера, теперь лежащей в руинах.

Со времени последней войны на Маджипуре миновали уже тысячи лет. Кто были те враги, часто спрашивал себя Деккерет, против которых возвели эти колоссальные укрепления?

– Ты имеешь в виду дворец? – спросила Ситель. – А в чем дело?

Длинные желтые флаги украшали безликие стены дворца.

– На фасаде все еще траурные ленты, – пояснил Деккерт.

– А что в этом удивительного? Граф и его брат умерли не так давно.

– Мне кажется, прошло уже много времени. Несколько месяцев.

– Нет, всего несколько недель. Я знаю, действительно кажется, что намного больше. Но это не так.

– Как странно, – заметил Деккерет, – что они оба умерли такими молодыми. Было объявлено, что несчастный случай произошел, когда принцы ловили рыбу с лодки на озере Рогуаз. Неужели все случилось именно» так, как нам сказали?

Ситель бросила на него удивленный взгляд.

– Разве есть причины в этом сомневаться? Вельмбжи сплошь и рядом погибают в результате несчастных случаев на Охоте и рыбалке.

– Мы должны поверить, что граф Ирам поймал огромного скамминапа, а тот утащил его за собой в озеро. Этот скамминап должен быть огромным, как морской дракон, Ситель! Невольно возникает вопрос: а почему он просто не бросил удочку? А потом Ламиран бросился его спасать и тоже утонул? В это очень трудно поверить.

Ситель пожала плечами.

– Чего ради стали бы нас обманывать? Какая разница? Они умерли, и теперь Меглис стал графом Норморкским – вот и все.

– Да. Наверное, это так. Но все-таки странно.

– Что именно?

– Столько смертей, и все примерно в одно и то же время. Смертей знатных людей – герцогов, графов…

Но и многих простых людей тоже. Ты же знаешь, моему отцу приходится часто ездить по делам – в Бибирун, Сти, Банглкод, Минимул, в другие города на Горе.

И он рассказывает, что, куда бы ни приехал, повсюду видит траурные ленты на стенах общественных зданий и частных домов. В последнее время умерли слишком многие. Это трудно объяснить.

– Может быть, ты и прав, – ответила Ситель, но, казалось, ее это не очень интересовало.

– Меня это тревожит, – настаивал Деккерет. – Как и многое другое в последнее время. Слишком много непонятного – ты не находишь? Не только смерть графа и его брата. Старый понтифекс тоже умер, лорд Конфалюм занял его место, Престимион стал короналем. Все произошло так быстро.

– Его величество умер вовсе не быстро. Казалось, это длится вечно.

– Но после его смерти – вж-жик, бац, все произошло одновременно. Только похоронили Пранкипина, недели, кажется, не прошло, как уже устроили коронацию Престимиона…

– Мне не показалось, что эти события действительно так быстро следовали одно за другим, – возразила Ситель.

– Может, и нет. Но я воспринял все именно так, Они теперь находились ниже дворца и приближались к стороне города, обращенной наружу, откуда со склона Горы открывался вид на соседний город Морвол, расположенный на выступе горы. Сторожевая башня в стене служила наблюдательным пунктом, с которого хорошо просматривался тракт, вьющийся слева вниз, через скалистый хребет Норморкского хребта, к холмам у подножия Горы. А по другую сторону и выше виднелись города следующего кольца. Невероятно высоко вверху можно было смутно различить даже величественное кольцо постоянного тумана, окутывающего верхние зоны великой горы и скрывающего от глаз живущих внизу вершину и Замок на ней.

Оставив Деккерета далеко позади, стройная, длинноногая, на удивление быстрая и подвижная Ситель стремительно поднялась по узким каменным ступенькам на башню. Деккерет взошел следом за ней более степенно. На своих коротковатых, но пропорциональных крепкому, массивному торсу ногах он предпочитал передвигаться осторожно и неторопливо.

Когда он догнал ее, она держалась за перила и смотрела вдаль. Деккерет встал рядом. Воздух был ясным, прохладным и ароматным, с легким привкусом дождя, почти ежедневно выпадающего ближе к ночи. Он взглянул вверх, туда, где, по его представлениям, находился не видимый с расстояния во много миль Замок, цепляющийся за самые высокие утесы Горы.

– Я слышал, что новый корональ собирается вскоре нанести нам визит, – после недолгого молчания заговорил Деккерет.

– Что? Уже намечается большое торжественное шествие? Я думала, коронали совершают его только после двух, а то и трех лет пребывания на троне.

– Нет, не торжественное шествие. Всего лишь краткие визиты в некоторые города Горы. Так сказал мой отец. Во время своих поездок он узнает много новостей.

Ситель повернулась к нему. Глаза ее сияли.

– О, если бы он приехал! Увидеть живого короналя…

Ее восторженное нетерпение встревожило Деккерета.

– Знаешь, а я однажды видел лорда короналя.

– Видел?

– В Бомбифэйле, когда мне было девять лет. Я был там с отцом, а корональ гостил в поместье адмирала Гонивола. Я видел, как они приехали вместе в большом парящем экипаже. Гонивола ни с кем не спутаешь: у него длинная, растрепанная борода, закрывающая все лицо, так что видны только глаза и нос. А рядом с ним сидел лорд Конфалюм – тогда еще в самом расцвете сил. О, он был великолепен – просто излучал сияние!

Буквально можно было видеть исходящий от него свет.

Когда они проходили мимо, я помахал ему рукой, и он помахал в ответ и улыбнулся такой непринужденной, спокойной улыбкой, словно хотел мне сказать, как ему нравится быть короналем. Позднее в тот день отец повел меня во Бомбифэйлский дворец, где лорд Конфалюм собирал свой двор, и он снова мне улыбнулся, как будто хотел сказать, что узнал меня, вспомнил. Одно лишь сознание того, что я нахожусь рядом с ним, ощущаю его силу, его доброту, вызвало в моей душе необыкновенные чувства. Это был один из великих моментов в моей жизни.

– А Престимион был там? – спросила Ситель.

– Престимион? Ты имеешь в виду, вместе с короналем? Нет – ведь это было девять лет назад. Тогда Престимион был еще просто одним из множества молодых принцев Замковой горы и не занимал важного положения. Его восхождение на вершину произошло гораздо позже. Но Конфалюм… Ах, Конфалюм! Что за чудесный человек Престимиону придется очень постараться, чтобы стать достойным его преемником.

– А ты думаешь, у него получится?

– Кто знает… По крайней мере, все согласны, что он умен и энергичен. Но время покажет. – Солнце уже скрылось. Начал накрапывать дождь, на несколько часов раньше обычного времени. Деккерет предложил ей свою куртку, но она покачала головой. Они начали спускаться со сторожевой башни. – Если Престимион действительно приедет в Норморк, Ситель, я собираюсь приложить все усилия, чтобы встретиться с ним.

Наедине. Хочу с ним поговорить.

– Ну, тогда просто подойди к нему и скажи, кто ты.

Он пригласит тебя присесть рядом и распить с ним бутылочку вина.

Ее сарказм встревожил.

– Я говорю серьезно.

Дождь, кажется, уже начал слабеть, покапав всего пару минут. Он оставил в воздухе приятную свежесть.

Они продолжали идти на запад, вдоль черного ребра стены.

– Ты же не думаешь, что я остаток жизни проведу в Норморке, работая вместе с отцом?

– А что в этом ужасного? Есть вещи и похуже.

– Не сомневаюсь. Но я намерен стать рыцарем в Замке и в будущем занять высокую государственную должность.

– Разумеется. И когда-нибудь стать короналем?

– Почему бы и нет? – ответил Деккерет. Она начинала его сильно раздражать. – Любой может им стать.

– Любой?

– Если он этого достоин.

– И если у него есть нужные семейные связи, – прибавила Ситель. – Простые люди обычно не входят в число претендентов на трон.

– И тем не менее они могут быть избраны, – возразил Деккерт. – Знаешь, Ситель, кто угодно может подняться на самый верх. Нужно лишь, чтобы тебя назвал своим преемником уходящий корональ, и нигде не сказано, что он непременно обязан выбрать человека из вельмож Замка, если ему этого не хочется. А ведь любой знатный человек ведет свой род от какого-нибудь предка, вышедшего из простого народа. Аристократы отнюдь не какой-то специфический вид людей. Послушай, Ситель, я не говорю, что надеюсь стать короналем, и даже не говорю, что хочу им стать! Это была твоя идея, насчет короналя. Я просто хочу стать чем-то большим, чем мелкий торговец, который должен всю жизнь провести в утомительных поездках по Горе из одного города в другой, продавая свои товары равнодушным покупателям, большинство из которых его просто презирают. Я не считаю, что в профессии странствующего торговца есть нечто позорное. Но мне кажется, что жизнь, отданная служению обществу, была бы гораздо…

– Ладно, Деккерет. Прости, что дразнила тебя. Но, пожалуйста, не надо речей. – Она прикоснулась кончиками пальцев к вискам. – Из-за тебя у меня голова разболелась.

Его раздражение тут же испарилось.

– Из-за меня? Вчера ты тоже жаловалась на головную боль. А я тогда не произносил речей.

– Действительно, – призналась Ситель, – у меня в последние недели часто болит голова. Иногда очень сильно, даже в висках стучит. Раньше со мной такого не случалось.

– Ты с кем-нибудь советовалась? С врачом? С толкователем снов?

– Пока нет; Но это меня беспокоит. Некоторые из моих друзей тоже страдают от головной боли. А ты, Деккерет?

– Головная боль? Что-то не замечал.

– Если не замечал, значит, у тебя ее нет.

Они подошли к широкой каменной лестнице, которая вела вниз с вершины стены к площади Меликанда, к воротам Старого города, представлявшего собой лабиринт древних, узких улочек, вымощенных маслянистыми на вид серо-зелеными булыжниками. Деккерет гораздо больше любил широкие, изогнутые бульвары Нового города, но всегда считал Старый город оригинальным и живописным. Сегодня, однако, он казался ему на удивление мрачным, даже отталкивающим.

– Нет, головные боли меня не мучают, – сказал он. – Но время от времени со мной происходит что-то странное. – Он с трудом подбирал слова. – Как бы тебе объяснить, Ситель? Я словно бы чувствую, как в самой глубине моей памяти маячит нечто очень важное, о чем я должен подумать, но я никак не могу понять, что же это такое. Когда это происходит, у меня начинает слегка кружиться голова. Иногда даже сильно кружится. Я бы не назвал это головной болью.

– Странно, – ответила она. – У меня иногда возникает такое же ощущение. Словно чего-то не хватает, что-то я хочу найти, но не знаю, где искать. Это становится очень неприятным. Ты знаешь, что я хочу сказать.

– Да. Кажется, знаю.

Они остановились в том месте, где им предстояло расстаться. Ситель тепло ему улыбнулась. Взяла его за руку.

– Надеюсь, ты увидишься с лордом Престимионом, когда он приедет сюда, Деккерет, и он сделает тебя рыцарем Замка.

– Ты это серьезно?

– А почему бы мне не говорить серьезно?

– В таком случае, спасибо. Если мне действительно удастся повидать его, могу, если хочешь, рассказать ему о моей прекрасной кузине, несколько выше его ростом. Или не стоит беспокоиться?

– Я пыталась говорить с тобой по-хорошему, – с упреком произнесла Ситель и выпустила его ладонь. – Но, похоже, ты не знаешь, что это такое. – Она показала ему язык и убежала, скрывшись в путанице лежащих внизу улочек.

7.

– Полуночный базар Бомбифэйла! – величественно произнес Септах Мелайн и взмахом широкополой шляпы пригласил Престимиона пройти вперед.

Престимион уже много раз бывал в Бомбифэйле – одном из самых близких Внутренних городов, всего в дне пути вниз от Замка. Он обладал бесспорным статусом самого красивого города Горы. Когда-то, много сотен лет назад, он дал Маджипуру короналя – лорда Пинитора, а Пинитор, очень деятельный и наделенный богатым воображением строитель, не жалел средств на превращение родного Бомбифэйла в истинный город чудес. Бесчисленные караваны вьючных животных привозили из пустыни за Лабиринтом оранжевый песчаник для его зубчатых стен, а великолепные четырехгранные плиты из морского шпата, вставленные в эти стены, прибыли из необитаемых и малоисследованных районов восточного побережья Алханроэля; вдоль всего периметра стены были увенчаны рядами стройных башен самой изящной конструкции, что придавало Бомбифэйлу волшебный облик города, построенного сверхъестественными созданиями.

Но не все в Бомбифэйле было волшебным, изящным и фантастичным. Как раз сейчас Престимион и Септах Мелайн стояли на потрескавшейся, неровной мостовой, резко спускающейся вниз, в тускло освещенный район складов с покатыми крышами, расположенный на окраине города, неподалеку от знаменитых стен лорда Пинитора. Столь убогое и сырое место скорее встретишь в каком-нибудь захудалом портовом городе.

Что-то в нем показалось Престимиону знакомым – возможно, небрежно завязанные узлы с мусором, наваленные вдоль строящихся стен, или бьющий в нос запах застоявшейся воды в канализации. Жалкий вид древних, привалившихся друг к другу строений из кирпича пробуждал в нем какие-то смутные воспоминания.

– Мне кажется я уже бывал в этой части города, – заметил он.

– Так и есть, милорд. – Септах Мелайн, указал на маленькую таверну в дальнем конце улицы. – Мы остановились здесь однажды ночью, незадолго до войны, когда после похорон понтифекса тайком возвращались из Лабиринта в Замок, чтобы посмотреть, смог ли Корсибар, захватив трон, добиться каких-либо успехов.

– А, вспомнил! – воскликнул Престимион. – Насколько я помню, нам в ту ночь нехотя оказали гостеприимство вон в том кабачке. – И прибавил очень тихо:

– Тебе не следует обращаться ко мне «милорд» в таком месте.

– Да кто же в это поверит – в таком месте и в таком виде?

– Все равно, – ответил Престимион. – Если мы приехали тайно, давай соблюдать тайну во всем. Согласен? Хорошо. Теперь пошли, покажешь мне этот твой полуночный базар.

Не то чтобы Престимион опасался за свою безопасность. Он был уверен, что, даже если его узнают, никто в этом городе не осмелится поднять руку на короналя.

Во всяком случае, он способен постоять за себя в любой схватке, и не родился еще тот мастер меча, который превзошел бы Септаха Мелайна. Но в случае разоблачения он почувствует себя очень неловко: сам лорд Престимион тайно бродит по этому городскому дну в заляпанном грязью плаще и заплатанных лосинах, в длинном, до плеч, парике цвета мухомора, скрывая лицо под черной, как у Гонивола, бородой. Как он может объяснить подобную прогулку? Если эта история выплывет наружу, он на многие месяцы станет объектом насмешек в Замке. И пройдет еще немало времени, прежде чем Кимбар Хапитаз, начальник гвардии короналя, позволит ему с такой легкостью ускользнуть из Замка.

Септах Мелайн тоже выглядел необычно: уродливая копна жестких, как солома, волос скрывала его безупречные золотистые локоны, а рваный и полинялый шейный платок прятал элегантно подстриженную клинообразную бородку. Он повел Престимиона вниз по заросшей травой дороге к кучке жалких строений в конце улицы. На этот раз они гуляли вдвоем, поскольку Гиялорис не смог составить им компанию. Он уехал на север – охотиться на искусственно созданных боевых чудовищ, которыми Корсибар так и не воспользовался во время войны. Некоторые из них вырвались на свободу и устроили настоящий погром в Караксе.

– Сюда, пожалуйста, – произнес Септах Мелайн, открывая тяжелую, скрипучую дверь.

Первыми впечатлениями Престимиона были тусклый свет, едкий дым, шум, хаос. То, что снаружи казалось группой строений, было, в сущности, одной длинной, низкой постройкой, разделенной на узкие ряды, тянущиеся вдаль так далеко, что и конца не было видно. Цепочка фонариков, качающихся у стропил, бросала тусклый свет, которого было явно недостаточно. От множества дымящихся факелов, прикрепленных перед различными палатками, толку было тоже мало, зато едкого черного дыма хоть отбавляй.

– Здесь можно купить практически все, что пожелаешь, – шепнул ему на ухо Септах Мелайн.

В этом Престимион не сомневался – перед ним пестрело бесконечное множество товаров.

Большую часть тех вещей, что он видел в ближних от входа палатках, можно было найти на любом рынке.

Огромные джутовые мешки с пряностями и ароматическими веществами: бделла, малибатрон, канкамон, сторакс и мабарик, серый кориандр, укроп, жгучая пудра глаббам для горячего рагу, любимого скандарами, сладкая сарджорель для ароматизации липких пирожков хьортов и еще многое, многое другое. За торговцами пряностями стояли продавцы мяса, которое большими кусками свисало с огромных деревянных крюков. За ними продавали яйца сотен разных видов птиц; яйца были разноцветными и разнообразными по форме. Дальше стояли баки с живой рыбой и рептилиями и даже с молодыми морскими драконами. Еще дальше, в глубине, продавались плетеные корзинки и короба, мухобойки и метелки, пальмовые коврики, бутылки из цветного стекла, дешевые бусы и грубые браслеты, трубки и духи, ковры и вышитые плащи, писчая бумага, сушеные фрукты, сыр, масло, мед… ряд за рядом, палатка за палаткой.

Престимион и Септах Мелайн прошли через участок, заставленный плетеными клетками с разного рода живностью. О дальнейшей судьбе этих животных Престимион даже не стал строить догадок Он видел сбившихся в кучку печальных маленьких билантунов и минтунов, дролов и манкулайнов… и еще множество других зверьков. Повернув за угол, он оказался перед клеткой из крепкого бамбука, в которой содержался всего один небольшой зверь с рыжеватым мехом. Такой породы он никогда прежде не видел: похожий на волка, но низкорослый и широкогрудый, с огромными лапами, крупной головой, непропорционально огромной для его тела, с мощными кривыми желтыми зубами, которые, похоже, могли не только рвать плоть, но и с легкостью перекусывать кости. Его желто-зеленые глаза горели необычайной свирепостью. От него исходил запах гнили, как от мяса, которое слишком долго пролежало на солнце. Пока Престимион с изумлением рассматривал его, он издал глухой, полный угрозы, неприятный звук, нечто среднее между рычанием и воем.

– Это еще кто? – спросил он. – Никогда не видел более уродливого зверя!

– Это кроккотас, – ответил Септах Мелайн. – Он водится в северных пустынях, к востоку от Валмамбры.

Говорят, он умеет имитировать человеческую речь и по ночам зовет человека по имени из пустыни, а когда тот приближается, бросается на него и убивает. И пожирает свою жертву до последнего кусочка, вместе с костями, волосами, ногтями и всем прочим.

Престимион сделал недовольное лицо.

– Тогда почему же такой ужасный зверь выставлен на продажу на городском рынке?

– Об этом надо спросить у продавца, – ответил Септах Мелайн. – Я лично не имею об этом ни малейшего понятия.

– Возможно, лучше этого не знать, – заметил Престимион. Он еще раз посмотрел на кроккотаса, и ему показалось, что в завывающем рычании отчетливо различаются слова: «Корональ, корональ, корональ, иди ко мне».

– Странно, – пробормотал Престимион. И они пошли дальше.

Но дальше продавались еще более странные товары.

– Мы входим на базар чародеев, – тихо предупредил Септах Мелайн. – Как думаешь, не остановиться ли нам сначала здесь, чтобы перекусить?

Престимион представления не имел, что продают в маленьких палатках с едой, перед которыми они остановились, и, по-видимому, Септах Мелайн тоже. Но аромат был манящим. Расспросы показали, что в одной предлагали рубленое мясо балантуна, смешанное с луком и пальмовыми ростками, в другой – перченого виеля, завернутого в виноградные листья, а рядом специализировались на блюде из красного гурда под названием «кийаар», тушеного с бобами и крошечными ломтиками рыбы. Все продавцы были лиименами, бесстрастными трехглазыми существами, выполнявшими на Маджипуре самую черную работу. На вопросы Септаха Мелайна относительно предлагаемой ими еды лиимены отвечали хрипло, односложно, с сильным акцентом, а многие не отвечали вообще. В конце концов Септах Мелайн наугад выбрал несколько блюд (Престимион, по своему обыкновению, денег не носил), и они остановились у входа на базар чародеев, чтобы поесть. Все оказалось удивительно вкусным, и по настоянию Престимиона Септах Мелайн купил еще бутылку какого-то крепкого молодого и не перебродившего вина.

Наконец они отправились дальше.

Престимион видел базары чародеев в Триггойне, находясь в изгнании: там можно купить странные напитки и мази, разнообразные амулеты и заклинания, считающиеся эффективными в самых разных ситуациях.

В мрачном и таинственном Триггойне такие базары казались совершенно уместными – ведь основным занятием обитателей этого города чародеев было колдовство. Но странно, что подобными вещами торгуют. здесь, в прекрасном Бомбифэйле, всего на расстоянии брошенного камня от стен Замка. Он еще раз убедился в том, что в последние годы оккультные науки глубоко проникли в повседневную жизнь Маджипура. Когда он был мальчиком, чародейство и волшебство были редкостью, но теперь маги заказывали музыку, под которую плясал весь Маджипур.

В других частях базара народу было мало. Туда приходили редкие покупатели – из тех, кто по той или иной причине не спал ночью или не успел сделать покупки в обычное дневное время, – и, не особо выбирая, закупали мясо и овощи на следующий день. Но здесь, где продавались разные эзотерические товары, в проходах толпилось столько покупателей, что Престимион и Септах Мелайн с трудом пробирались вперед.

– Интересно, здесь каждую ночь так? – спросил Престимион.

– Базар чародеев открыт только в первый и третий Морской день месяца. Все, кому что-либо нужно, идут за покупками в эти дни.

Престимион смотрел во все глаза. Здесь тоже стояли палатки, окруженные рядами джутовых мешков, но не со специями и пряностями. В этой части базара, как без устали выпевали продавцы, можно было приобрести любые принадлежности для некромантии, в изобилии имелись также всевозможные порошки и масла: олюстро и девясил, золотистая рута, бледно-желтый перец, гоблинский сахар и мирра, алоэ и киноварь, малтабар, ртуть, сера, аммиачная текка, скамион, песташ, йарканд, дворт. Здесь были черные свечи, используемые при гадании на внутренностях животных, средства, защищающие от проклятий и изгоняющие демонов, вина, воскрешающие из мертвых, и припарки, оберегающие от дьявольской лихорадки. А еще здесь были гравированные талисманы, предназначенные для вызова иргалистероев, этих подземных доисторических духов древнего мира, на которых двадцать тысяч лет назад меняющие форму наложили страшные заклятия и которых при помощи верного заклинания можно было иногда заставить исполнить приказ того, кто их вызовет. Престимион узнал обо всех этих существах и о других, подобных им, во время своего пребывания в Триггойне, когда он еще был беглецом, спасающимся от преследования сторонников Корсибара.

При виде бесконечного множества разложенных для продажи причудливых амулетов и окруженных огненным ореолом простых и сложных инструментов голова буквально шла крутом. И тот факт, что жители Бомбифэйла сотнями бродят по этому странному базару и нетерпеливо толкают друг друга, стремясь потратить свои добытые тяжелым трудом кроны и реалы на подобные вещи, вызвал в душе тревожные ощущения. Вполне обычные, скромно одетые люди сорили деньгами, словно компания аристократов.

– Неужели это еще не все? – спросил изумленный Престимион.

– Конечно нет, впереди еще много всего.

Оказалось, что в здании, где разместился базар, пол наклонно опускается вниз. Судя по всему, они входили в ту часть строения, которая располагалась ниже уровня улицы.

Здесь было еще более дымно и душно. В этом секторе продавцы и уличные актеры работали вперемешку Престимион увидел жонглеров, группу четырехруких скандаров с серовато-рыжим мехом, энергично и самозабвенно перебрасывающихся кинжалами, шарами и горящими факелами. Музыканты, перед которыми стояли банки с монетами, среди всеобщего шума мрачно играли на скрипках, барабанах и риккитомах. Были здесь и привычные маги, которые не притворялись чародеями, а, пользуясь ловкостью своих рук, показывали старые как мир фокусы со змеями и яркими платками, с запертыми на замок сундуками и с протыканием горла кинжалом. Писцы зазывали клиентов, предлагая написать письмо от имени тех, кто не владел этим искусством; водоносы с блестящими медными кувшинами приглашали всех окружающих утолить жажду; мальчишки с блестящими глазами уговаривали прохожих поучаствовать в азартной игре, которая состояла в невероятно быстрой манипуляции связками маленьких палочек.

Посреди всего этого столпотворения Престимион вдруг обратил внимание на зону тишины, бросающуюся в глаза полосу молчания, прорезавшую центр толпы.

Он не сразу понял, что послужило причиной возникновения этого оазиса безмолвия. Но взглянув туда, куда указывал Септах Мелайн, увидел, что по рынку идут двое в форме офицеров понтифексата. Они-то и вызвали страх и тревогу Первый был хьортом, с грубой кожей, припухшим лицом и глазами навыкате, как у всех представителей его расы. Он держался преувеличенно прямо – такая осанка была результатом строения их плотных, довольно тяжелых тел, – однако из-за нее хьорты всегда казались напыщенными и самодовольными прочим обитателям Маджипура. На плече хьорта болтались большие весы, которые показались Престимиону скорее отличительным знаком должности, чем предметом для практического применения.

Но причиной возникшего напряжения был второй.

Огромный, ростом почти со скандара, он принадлежал к расе су-сухирисов, и его безволосые, сильно удлиненные головы с холодными глазами возвышались на раздвоенной, длиной более фута, шее. Смотреть на него было неприятно. Как и на остальных представителей его расы. Подобно тому как существам других рас хьорты казались квадратными, грубыми и комически уродливыми из-за своих выпученных глаз и бугристой, пепельного цвета кожи, две блестящие, мертвенно-бледные головы су-сухирисов неизменно придавали им угрожающий и совершенно чуждый человеку вид.

– Инспектор мер и весов, – ответил Септах Мелайн на молчаливый вопрос Престимиона.

– Здесь? Мне показалось, ты говорил, что ни одно правительственное агентство не контролирует этот базар.

– Так и есть. Но инспектор все равно приходит. Это его частное предпринимательство, он занимается им в свободное от работы время. Каждый торговец обязан доказать, что он честно взвешивает и назначает справедливые цены. Того, кто не выдержит испытания, поколотят другие торговцы. За это инспектор получает вознаграждение. Местные торговцы не желают допускать нарушения правил.

– Но здесь все против правил! – воскликнул Престимион.

– Они так не считают, – ответил Септах Мелайн.

Действительно. Это мир в себе и сам по себе, этот ночной базар в Бомбифэйле, подумал Престимион. Он существует вне нормальных границ Маджипура, и ни понтифекс, ни корональ не имеют здесь никакой власти.

Инспектор мер и весов и его помощник-хьорт мрачно прошли дальше, в глубину рынка. Престимион и Септах Мелайн последовали за ними, туда, где разместились продавцы разного рода приспособлений для предсказания будущего. Некоторые из этих приспособлений были знакомы Престимиону со времени обучения в Триггойне. Это искрящееся вещество в маленьких полотняных пакетиках – пыль земзем, ею посыпают тех, кто серьезно болен, чтобы узнать, как будет развиваться болезнь. Ее привозят из Велализиера, разрушенной, населенной призраками столицы древних метаморфов. Маленькие, словно пригоревшие булочки – пирожки рукка, способные влиять на любовные дела. А это слизистое вещество – грязь с плавучего острова Мазулинд, оно может оказывать содействие в торговых операциях. Вот порошок делем-алоэ, который определяет дни, когда женщина наиболее готова к оплодотворению, он тогда ложится вокруг их грудей тонкими красными кругами. А это любопытное устройство…

– Оно не представляет для вас никакой ценности, милорд, – внезапно произнес кто-то слева от него, низким, звучным голосом, донесшимся до Престимиона откуда-то сверху – Не стоит даже обращать на него ваше внимание.

Престимион держал в тот момент маленький механизм в форме магического квадрата, который, если попадал в руки знатока, мог дать ответ на любой вопрос в виде чисел, требовавших расшифровки. Он машинально взял его со стойки, но, услышав неожиданный комментарий незнакомца, бросил, словно обжегшись о горячий уголь, и поднял взгляд на заговорившего с ним.

Это был еще один представитель рода су-сухирисов: огромный субъект с кожей цвета слоновой кости, одетый в простые черные одежды, подпоясанные красным кушаком. Его левая голова с высоким лбом спокойно и бесстрастно смотрела сверху вниз на Престимиона, а правая устремила взгляд куда-то в другую сторону.

Престимион немедленно ощутил внутренний дискомфорт и неприязнь.

Эти высокие двухголовые существа выглядели столь странно, от них веяло таким ледяным холодом, что трудно было чувствовать себя с ними свободно. Гораздо легче было привыкнуть к присутствию крупных, мохнатых, четвероруких скандаров, или крохотных вруунов с их многочисленными щупальцами, или даже похожих на рептилий гэйрогов, огромное число которых осело на другом континенте. Инопланетяне, подобные скандарам, вруунам и гэйрогам, были не более человекоподобными, чем народ су-сухирисов, но у них, по крайней мере, было по одной голове.

Кроме того, у Престимиона были собственные причины для антипатии к расе су-сухирисов. Именно Санибак-Тастимун, личный маг Корсибара, своими лживыми обещаниями блистательного успеха настойчивее всех подталкивал беспомощного и глупого принца к обреченному на провал захвату власти. Именно при помощи заклинаний Санибак-Тастимуна войска Корсибара так долго побеждали в гражданской войне. И в самые последние мгновения войны, когда для узурпатора все было уже кончено, именно Санибак-Тастимун убил Корсибара, который в отчаянии бросился на коварного мага, а заодно и сестру Корсибара Тизмет, в ярости пытавшуюся отомстить за смерть брата.

Но Санибак-Тастимун погиб несколько мгновений спустя от руки Септаха Мелайна, и сам факт его существования, вместе со многими другими, был стерт чародеями из памяти всей планеты, как и воспоминания о гражданской войне. Но этот су-сухирис, кем бы он ни был, не имел отношения к тем событиям, и едва ли его можно винить в грехах соплеменника. А су-сухирисы, напомнил себе Престимион, равноправные граждане Маджипура, и ему не пристало относиться к ним свысока.

Поэтому он довольно спокойно ответил:

– Полагаю, у тебя есть причины не доверять этим маленьким механизмам?

– Я отношусь к ним с презрением, милорд, а не с недоверием. Это бесполезные вещи. Как и большинство устройств, предлагаемых здешними продавцами. – Двухголовое существо широким жестом длинной руки обвело помещение базара. – Есть истинное предвидение, и есть бесполезные изделия, изготовленные для обмана глупцов, – в большинстве своем они достойны презрения.

Престимион кивнул. Потом спросил очень тихо, глядя высоко вверх, в холодные, изумрудные глаза чужака:

– Ты назвал меня «милорд». Причем дважды. Почему?

Холодные глаза изумленно прищурились.

– Ну, потому что так принято, милорд! – И су-сухирис быстро поднял вверх костлявую ладонь, изобразив знак Горящей Звезды. – Разве не так?

Септах Мелайн подошел ближе, держа руку на рукояти меча, лицо его потемнело от раздражения.

– Говорю, тебе, парень, ты сильно ошибаешься.

Лучше бы тебе не продолжать разговор в том же духе.

Теперь обе головы склонились в сторону Престимиона с огромной высоты, и все четыре глаза пристально смотрели на невысокого, крепкого короналя. Потом левая голова сказала так тихо, что ее могли услышать только Престимион и его спутник:

– Великодушный господин, простите меня, если я сделал что-то не то. Вас невозможно не узнать, и я понятия не имел, что вы хотите остаться инкогнито.

– Невозможно не узнать? – Престимион потрогал свою фальшивую бороду, подергал черный парик.

– Ты видишь мое лицо под всем этим, да?

– Я с легкостью распознаю вашу сущность и статус, милорд. А рядом с вами стоит Верховный канцлер Септах Мелайн. Это невозможно скрыть париком и бородой. По крайней мере, от меня.

– А кто ты такой? – резко спросил Септах Мелайн.

Обе головы склонились в вежливом поклоне.

– Меня зовут Мондиганд-Климд, – учтиво ответил су-сухирис. На этот раз говорила правая голова. – По профессии я маг. Когда мои вычисления показали, что вы будете здесь сегодня ночью, я счел обязанным предстать перед вами.

– Вычисления?

– Они в корне отличаются от тех, которые делают при помощи таких устройств, как эти. – Мондиганд-Климд холодно рассмеялся и указал на магический квадрат на столе перед ними. – Они претендуют на магические свойства, но при этом совершенно бесполезны. В основе моих предсказаний лежит настоящая математика.

– Значит, ты используешь для прогнозов науку?

– Истинную науку, милорд.

Престимион при этих словах бросил взгляд на Септаха Мелайна. Но лицо канцлера оставалось бесстрастным.

Корональ вновь обратился к Мондиганд-Климду:

– Значит, в том, что ты оказался именно сейчас и именно здесь, рядом со мной, нет ничего случайного?

– О, милорд! – На лице су-сухириса появилось самое близкое подобие улыбки, которое Престимиону доводилось видеть у представителей этой расы, – Такой вещи, как случайность, не существует.

8.

– Сюда, пожалуйста, лорд Престимион, – произнес Навигорн Гоикмарский. Они с Престимионом находились у входа в туннели лорда Сангамора – запутанный лабиринт подземных камер со сверкающими стенами, который другой корональ, тысячи лет назад приказал соорудить внутри восточного склона Замковой горы. – Полагаю, вам прежде не приходилось бывать здесь, милорд. Действительно, совершенно необычное место.

– Мой отец однажды привел меня сюда, когда я еще был маленьким мальчиком, – ответил Престимион. – Просто чтобы показать мне игру света на этих стенах. Конечно, эти подземелья не использовались в качестве тюрьмы многие сотни лет.

– По правде говоря, лишь со времен лорда Аминтилира. – Часовой шагнул в сторону при их приближении. Навигорн прикоснулся ладонью к сверкающей металлической пластинке на двери, и она послушно распахнулась, открывая узкий проход в подземелье. – Какое идеальное место для тюрьмы! Как видите, единственный доступ сюда – через этот коридор, который легко охранять. А потом мы пройдем под землей прямо к пику Сангамора, который выступает из Горы таким образом, что на него невозможно взобраться, и попасть на него можно лишь изнутри.

– Да, – ответил Престимион. – Очень хитроумно.

Он не стал говорить Навигорну, что это его третий визит в подземелье, а не второй; что всего два года назад он сам был узником этих камер, первым заключенным за многие века, отправленным сюда по приказу лорда короналя Корсибара. И висел, прикованный за запястья и лодыжки к стене каменного каземата, где каждый квадратный дюйм стен испускал мощные вспышки такого ослепительного красного света, что он видел его даже с закрытыми глазами. Эти неумолимые световые удары едва не свели его с ума.

Престимион не имел представления, как долго Корсибар держал его в заточении. Три или четыре недели по крайней мере, хотя они показались ему месяцами.

Даже годами. Он вышел из подземелья ослабевшим и разбитым и очень долго приходил в себя.

Но Навигорн ничего об этом не знал. Пребывание Престимиона в туннелях Сангамора тоже было стерто из памяти всех людей. За исключением его собственной. Если бы только он тоже мог об этом забыть! Но воспоминания о тех ужасных временах останутся с ним навсегда.

Однако теперь он находится здесь в качестве короналя, а не заключенного. Навигорн вел его внутрь через вестибюль лабиринта и без умолку болтал, словно гид на экскурсии. Престимиона забавляла готовность, с какой Навигорн воспринял свою роль тюремщика.

– Видите, стены облицованы похожим на камень, но тем не менее искусственным материалом. Именно особые свойства этого материала, милорд, позволяют ему непрерывно испускать мощные световые импульсы. Научное достижение древних, но секрет, увы, в наше время утерян.

– Один из многих, – заметил Престимион. – Хотя, признаюсь, не вижу, как можно его использовать.

– Эти цветные вспышки очень красивы, милорд.

– До определенного момента. Полагаю, через какое-то время эти колоссальные, пульсирующие выбросы света, который нельзя погасить, могут привести в ярость.

– Возможно, это так. Но на короткий период времени…

Да, по воле Корсибара, он пробыл здесь не короткий период времени, отнюдь не короткий, и непрерывные пульсации рубинового света казались ему смертоносными, а долгие дни – бесконечными. Престимион не решился поступить с Дантирией Самбайлом так же, как поступил с ним Корсибар. Поэтому, коль скоро туннели Сангамора были самой надежной тюрьмой Замка и не было другого выхода, как только запрятать прокуратора именно в них, Престимион позаботился о том, чтобы Дантирию Самбайла поместили в одну из более комфортабельных камер.

Как было известно Престимиону, по Замку ходили слухи, что Дантирия Самбайл днем и ночью лежит в оковах в какой-то мрачной, унылой яме, подвергаясь самым ужасным пыткам, какие только возможны в стенах подземелья. Это не соответствовало истине. Прокуратор не был прикован к стене, как когда-то Престимион, а занимал просторное помещение, где было достаточно места, чтобы свободно прогуливаться, где стояли кровать, диван, обеденный и письменный столы. Стены этой комнаты излучали не такой свет, который разрушал мозг и душу. Он был желто-зеленым, тогда как Престимиону приходилось терпеть постоянные, неумолимые, жестокие ярко-красные вспышки.

Однако Престимион не стал опровергать слухи.

Пусть себе верят во что хотят. Он не станет ни с кем обсуждать положение Дантирии Самбайла. Новому короналю не повредит, если его окружение в Замке будет испытывать перед ним легкий страх.

Они с Навигорном прошли через зону, где пульсировал тусклый, нефритовый свет, тяжелый, как вода у морского дна, за ней – зону резкого розового света, острого, как лезвие кинжала, и далее – мрачную, гнетущую охряную зону, действующую как непрерывный, приглушенный бой барабанов. Теперь они поднимались вверх, огибая по спирали торчащий каменный кинжал пика Сангамора. Престимион мельком заметил – но все же успел испытать при этом приступ тошноты – рубиново-красный, сокрушающий свет той камеры, где когда-то сидел он. В соседней с ней камере пылал жалящий свет только что отлитой меди. Затем цвета стали более мягкими: цвета корицы, гиацинтово-голубой, аквамариновый, розовато-лиловый.

И наконец перед ними засиял мягкий, зеленовато-желтый свет – Престимион очутился на пороге той камеры, где содержался прокуратор Ни-мойи.

Престимион до последнего откладывал этот визит, но теперь его уже невозможно было избежать. Настало время посмотреть в глаза тому факту, что Дантирия Самбайл сидит в тюрьме за тяжкие преступления и предательство, о которых прокуратору ничего не известно. Престимион все еще не знал, как разрешить парадоксы, связанные с этой ситуацией. Но понимал, что сейчас наконец ими надо заняться.

– Ну братец! – воскликнул Дантирия Самбайл с невероятной сердечностью, едва только Навигорн, проделав сложную процедуру, распахнул дверь в камеру прокуратора. – Мне сообщили, что сегодня ты собираешься меня навестить, но я решил, что это не более чем шутка или насмешка. Какое счастье снова видеть твое красивое, молодое лицо, Престимион! Или я должен называть тебя лордом Престимионом? Насколько я понимаю, день твоей коронации уже прошел, хотя я по какому-то недоразумению не был приглашен на церемонию.

И прокуратор с улыбкой протянул обе руки, связанные у запястий металлической лентой, и комично пошевелил пальцами, пытаясь изобразить знак Горящей Звезды.

Престимион знал, что от Дантирии Самбайла можно ожидать чего угодно. Перед своим приходом он приказал связать руки прокуратора, ибо Дантирия Самбайл обладал невероятной силой и в ярости из-за своего заточения мог в первое же мгновение броситься на Престимиона. Вот почему такое проявление веселья крайне удивило короналя. Дантирия Самбайл широко улыбался и подмигивал, словно жил в каком-нибудь красивом отеле, а лорд Престимион пришел к нему в гости.

– Снимите с него наручники, – приказал Престимион Навигорну.

На секунду заколебавшись, Навигорн повиновался.

Престимион держался наготове на тот случай, если веселость Дантирии Самбайла вдруг перейдет в ярость, когда с него снимут оковы. Но прокуратор остался стоять на месте, в противоположном конце комнаты, между длинной низкой кушеткой и письменным столом с полукруглой крышкой, на котором лежала небрежная стопка из нескольких книг. Он выглядел совершенно спокойным. Престимион, однако, слишком хорошо знал, какие бурные страсти кипят в душе его родственника.

От стен исходило спокойное, ровное, бледно-зеленое свечение. Оно обволакивало все вокруг прохладным, благожелательным сиянием.

– Рад видеть, что у тебя вполне удобная камера, братец. Думаю, в этих, подземельях есть гораздо худшие помещения.

– Неужели, Престимион? Откуда мне знать. Но, да, здесь довольно приятно. Этот нежный свет, который исходит от стен. Эта прекрасная мебель, эти очаровательные полы из плит, по которым я совершаю ежедневные прогулки от одной стены до другой. Ты мог бы проявить гораздо меньшую доброту.

Дантирия Самбайл почти мурлыкал, но ясно чувствовалась, что в душе у него клокочет ярость.

Престимион осторожно разглядывал Дантирию Самбайла. Он не смотрел в лицо прокуратору с того ужасного дня у Тегомарского гребня, когда Корсибар уже был повержен и, вероятно, мертв, а Дантирия Самбайл явился к нему с мечом в одной руке и топором в другой и вызвал на поединок, победителю которого должен был достаться трон. И чуть было не одержал верх, но тут Престимион, уже получивший удар плашмя по ребрам, сделал внезапный выпад шпагой, рассекший сухожилия руки прокуратора, державшей топор, а потом вторым движением прочертил кровавую полосу по руке с мечом. Похоже, под широкими, пышными рукавами блузы из золотистого шелка Дантирия Самбайл до сих пор носит повязки на этих ранах, хотя, вероятнее всего, они уже почти зажили.

Прокуратор был великолепен в своем уродстве: массивный мужчина средних лет, с тяжелой головой на толстой шее и с мощными плечами. Бледное лицо его. было усеяно множеством рыжих веснушек. Волосы оранжевого оттенка, грубые и жесткие, торчали густым гребнем над высоким, выпуклым лбом. Подбородок сильно выдавался вперед, нос был широкий и мясистый а уголки большого кровожадного рта загибались вверх. Всем своим видом прокуратор походил на какого-то жестокого зверя. Но при этом на собеседника смотрели удивительно добрые, фиолетово-серые глаза, невероятно теплые и нежные, полные сострадания и любви. Контраст между кровожадностью черт и мягкостью взгляда пугал больше всего: он выдавал в нем человека, который таил в себе весь набор человеческих страстей и ради своих неистовых желаний готов был почти на все.

Теперь он стоял в своей привычной позе, вздернув крупную голову, вызывающе выпятив грудь, широко расставив толстые ноги, чтобы обрести максимальную устойчивость. Дантирия Самбайл всегда пребывал в готовности к нападению, даже во время отдыха. На родном континенте Зимроэле, в огромном городе Нимойя, он правил своими обширными владениями в сущности как независимый монарх. Но, кажется, ему этого было мало: он жаждал получить трон Маджипура, или, по крайней мере, право назначать того, кто займет этот трон. Они с Престимионом были дальними родственниками, троюродными или четвероюродными братьями. И всегда притворялись, что относятся друг к другу с сердечностью, которой ни тот ни другой не испытывали.

Прошло несколько секунд, но «Престимион по-прежнему хранил молчание.

Тогда Дантирия Самбайл все тем же тихим сардоническим тоном, свидетельствующим о громадном самообладании, произнес:

– Не окажет ли мне милорд честь сообщить, как долго еще он планирует держать меня здесь?

– Это еще не решено, Дантирия Самбайл.

– Меня в Зимроэле ждут государственные дела.

– Несомненно: Но прежде чем я позволю тебе вернуться к ним – если вообще позволю, – необходимо решить вопрос о твоей вине и наказании.

– Вот как?! – мрачно воскликнул Дантирия Самбайл, словно они обсуждали проблемы производства тонких вин или выращивания бидлаков. – Вопрос о моей вине, ты говоришь. И о наказании. Так в чем же моя вина? И какое именно наказание ты для меня придумал? Будь добр объяснить мне столь незначительные мелочи.

Престимион искоса быстро взглянул на Навигорна.

– Мне бы хотелось поговорить несколько минут с прокуратором наедине, Навигорн.

Навигорн нахмурился. Он был вооружен, а Престимион – нет. Он бросил взгляд на снятые с Дантирии Самбайла наручники. Но Престимион покачал головой. Навигорн вышел.

Если Дантирия Самбайл собирается напасть на него, подумал Престимион, то момент самый подходящий. Прокуратор был гораздо массивнее его и почти на голову выше. Но, по-видимому, ему не приходила в голову столь безумная мысль. Он держался так же агрессивно-настороженно, как и раньше, но оставался на месте, в дальнем конце комнаты, его прекрасные, обманчиво доброжелательные аметистовые глаза смотрели на Престимиона всего лишь с любопытством.

– Я готов поверить, что совершил ужасные поступки, если ты мне скажешь, что это так, – спокойно произнес Дантирия Самбайл, когда дверь камеры закрылась. – А если совершил, то, полагаю, должен понести за них какое-то наказание. Но почему же я ничего о них не знаю?

Престимион не ответил. Он понимал, что его молчание слишком затянулось. Но задача оказалась еще более трудной, чем он ожидал.

– Ну? – после паузы произнес Дантирия Самбайл.

Теперь в его тоне появилось раздражение. – Скажи мне, братец, зачем ты упрятал меня сюда? По какой причине, по какому праву? Я не совершил преступления, которое бы заслуживало такого наказания. Неужели ты засадил меня в тюрьму только из-за необоснованных подозрений, будто я собираюсь причинить тебе какие-то неприятности – теперь, когда ты стал короналем?

Больше тянуть было невозможно.

– Всей планете хорошо известно, братец, – сказал Престимион, – что ты представляешь постоянную угрозу для безопасности государства и для человека, который сидит на троне, кем бы он ни был. Но не по этой причине ты здесь.

– А по какой же?

– Ты арестован не за то, что ты мог бы сделать, а за то, что ты уже совершил. А именно за государственную измену, заговор против короны и насилие по отношению ко мне.

При этих словах на лице Дантирии Самбайла появилось выражение крайнего изумления. Он открыл рот, заморгал и опустил голову, словно она вдруг стала для него слишком тяжелой. Престимион никогда еще не видел его столь потрясенным. На мгновение он почувствовал к этому человеку нечто весьма напоминающее сочувствие.

– Ты сошел с ума, братец? – хрипло спросил прокуратор.

– Отнюдь. Мир был нарушен. Свершились противозаконные деяния. Так случилось, что ты не знаешь о тех грехах, в которых виновен, вот и все. Но это не означает, что их не существует.

– Вот как?! – снова воскликнул Дантирия Самбайл, не выказывая ни малейших признаков понимания.

– На твоем теле есть раны, не так ли? Одна здесь, а другая вот здесь. – Престимион прикоснулся к своей левой подмышке, а потом провел рукой по внутренней стороне другой руки от локтя к запястью.

– Да, – нехотя признал прокуратор. – Я собирался спросить тебя о…

– Эти раны нанесены моей рукой во время нашей схватки на поле боя.

Дантирия Самбайл медленно покачал головой.

– Я ничего подобного не помню. Нет-нет! Такого никогда не было. Ты сошел с ума, Престимион. Клянусь Божеством! Я в плену у безумца!

– Да нет, братец. Все, что я тебе сейчас сказал, правда. Было предательство, был поединок между нами.

Я едва не расстался с жизнью. За то, что ты сделал, любой другой корональ, ни секунды не колеблясь, приговорил бы тебя к смерти. По какой-то необъяснимой причине, возможно по причине нашего родства, каким бы дальним оно ни было, мне не хочется этого делать.

Но я также не могу освободить тебя, по крайней мере пока между нами не будет достигнуто взаимопонимание относительно твоей преданности мне в будущем.

И стоит ли мне доверять твоему слову, даже если ты его дашь?

Теперь лицо Дантирии Самбайла покраснело, и его бесчисленные веснушки выступили еще ярче, словно огненные оспины какой-то заразной болезни. Пальцы рук сжались в кулаки в отчаянии и гневе. Странное рычание, глухое и неразборчивое, вырвалось из глубины его широкой грудной клетки. Оно напомнило Престимиону рычание запертого в клетке кроккотаса на полуночном базаре в Бомбифэйле. Но Дантирия Самбайл ничего не сказал. Возможно, просто потерял дар речи.

– Согласен, ситуация очень странная, Дантирия Самбайл, – продолжал Престимион. – Ты не знаешь о своих преступлениях, а я о них знаю. Но ты должен мне поверить, когда я говорю, что ты их совершил.

– С моей памятью что-то сделали?

– На этот вопрос я не стану отвечать.

– Значит, так и есть. Почему? Как ты посмел? Престимион, Престимион! Ты думаешь, что ты Божество, а я всего лишь муравей, и ты можешь засадить меня в тюрьму на основании надуманных обвинений и к тому же производить манипуляции с моим мозгом? Хватит фарса! Тебе нужна моя верность? Ты получишь ее в той мере, в какой заслуживаешь. Я проявлял невероятное терпение, Престимион, все эти дни, недели и месяцы, или сколько там ты продержал меня здесь. Выпусти меня отсюда, брат, или между нами начнется война.

У меня есть сторонники, как тебе известно, и их немало.

– Между нами уже была война, братец. Я держу тебя здесь, чтобы быть уверенным, что она не начнется снова.

– Без суда? Даже не выдвинув против меня никаких обвинений, кроме туманных намеков на государственную измену и преступления против твоей личности? – Престимион заметил, что Дантирия Самбайл сумел взять себя в руки, – он уже не выглядел потрясенным, и внешние признаки ярости тоже исчезли. К нему вернулась прежнее ужасающее спокойствие, то спокойствие, которое, как было известно Престимиону, скрывало вулканическую мощь, сдерживаемую огромной внутренней силой. – Ах, Престимион, ты меня очень огорчаешь. Я бы потерял терпение, если бы не подозревал, что рассудок изменил тебе и что сердиться на сумасшедшего глупо.

Вот положение! Престимион обдумывал ситуацию.

Следует ли ему сказать прокуратору правду о великом всеобщем забвении? Нет-нет, ни в коем случае – он таким образом вложит в руки Дантирии Самбайлу обнаженный меч и позволит нанести удар. То, что сделали с памятью планеты, – тайна, которая никогда не должна раскрыться.

Но нельзя и заточить Дантирию Самбайла здесь на неопределенное время без суда. Прокуратор не хвалился впустую, когда говорил о своих сторонниках. Власть Дантирии Самбайла простиралась над всем соседним континентом. Если Престимион будет и дальше без достаточных оснований держать под арестом прокуратора, он будет выглядеть тираном и может оказаться втянутым в новую гражданскую войну, на этот раз между Зимроэлем и Алханроэлем.

Но человека, который даже не подозревает о своих преступлениях, нельзя судить за их совершение. Эту головоломка возникла по вине самого Престимиона.

И сейчас он понял, что так же, как и раньше, далек от ее решения.

Настало время отступить, перегруппировать силы, посоветоваться с друзьями.

– У меня был человек, который всегда находился рядом и служил мне, – говорил Дантирия Самбайл. – Его имя Мандралиска. Добрый, верный и преданный.

Где он, Престимион? Мне бы хотелось, чтобы его прислали ко мне, если ты собираешься держать меня здесь и дальше. Он пробовал мою еду, чтобы убедиться, что в ней нет яда. Мне не хватает его удивительной жизнерадостности. Пришли его ко мне, Престимион.

– Да, и вы вдвоем сможете распевать веселые песни всю ночь напролет – тебе этого хочется?

Почти комично слышать, что Дантирия Самбайл называет дегустатора ядов Мандралиску жизнерадостным. Его, этого тонкогубого негодяя с жестким взглядом, этого приспешника демонов, похожего на череп со скрещенными костями?

Но Престимион не собирался сводить вместе этих двух скорпионов. Мандралиска тоже сыграл свою мрачную роль у Тегомарского гребня, он сражался с Абригантом, был ранен в том поединке, и его, брызжущего ядом при каждом вздохе, увезли и посадили в тюрьму Он находился в другой части туннелей, камере, гораздо менее приятной, чем помещение, отведенное Дантирии Самбайлу, – там он и останется.

Итак, эта беседа ни к чему не привела. Престимион направился к двери – Прощай, братец. Мы с тобой еще поговорим.

Прокуратор изумленно посмотрел на него.

– Что? Ты пришел только для того, чтобы посмеяться надо мной?

Это снова был рык кроккотаса. На лице Дантирии Самбайла отразилась неприкрытая ярость, хотя его странные глаза на искаженном яростью лице, как всегда, оставались мягкими и добрыми. Престимион хладнокровно открыл дверь камеры, вышел и захлопнул ее как раз в тот момент, когда Дантирия Самбайл бросился на него сжав кулаки.

– Престимион! – вопил прокуратор, молотя кулаками захлопнувшуюся перед его носом дверь. – Престимион! Будь ты проклят, Престимион!

9.

Путешественники редко поднимались к Замку по северо-западной дороге, которая шла по тыльной стороне Горы мимо Хайна, одного из Высших Городов, а оттуда переходила в дорогу под названием тракт Стиамота – широкую, но плохо отремонтированную, старую и разбитую, которая вела к вратам лорда Вайша.

Этим входом в Замок мало кто пользовался. Обычно приезжие двигались по мягко поднимающемуся плато равнины Бомбифэйла до Большого Мордина, а потом по окаймленному цветами десятимильному Большому Калинтэйнскому тракту подъезжали к главным воротам Замка возле площади Дизимаула.

Но сегодня кто-то определенно приближался по северо-западной дороге: небольшая группа из четырех парящих экипажей двигалась медленно, а возглавляло процессию чрезвычайно странное сооружение. Настолько странное и удивительное, что, когда процессия показалась на извилистой дороге в семи-восьми милях ниже врат Вайша, молодой командир стражников, исполнявший скучные обязанности по их охране, ахнул от изумления, . Несколько секунд он стоял, не веря собственным глазам. Громадная платформа причудливой древней конструкции занимала всю ширину тракта Стиамота, от обочины до обочины, а на ней, окруженные со всех сторон текучей, переливающейся стеной холодного, белого, пульсирующего света, смутно виднелись чудовища, полускрытые этим щитом ослепительной яркости…

Командиру стражников у врат Вайша было двадцать лет, он родился в Амблеморне, у подножия Замковой горы, и полученное им военное образование не подготовило его к ситуации, даже отдаленно напоминающей эту. Он повернулся к своему помощнику, парню из города Пендивэйна, стоящего на равнине в долине Глэйдж.

– Кто сегодня дежурит из начальства?

– Акбалик.

– Найди его, быстро. Скажи, что срочно необходимо его присутствие.

Парень побежал в город. Но найти кого-либо в бесконечном лабиринте Замка было совсем не легкой задачей, даже если речь шла о дежурном офицере, которому положено находиться в пределах досягаемости. Прошло около получаса, прежде чем парень вернулся вместе с Акбаликом. К этому времени платформа въехала на просторную, посыпанную гравием площадку перед вратами Вайша. Три сопровождавших ее экипажа остановились рядом, и командир стражи из Амблеморна попал в чрезвычайно щекотливое положение.

Он стоял с обнаженным мечом лицом к лицу с самим прославленным воином Гиялорисом, Великим адмиралом королевства. Полдюжины воинов с мрачными лицами, спутников Гиялориса, выстроились у него за спиной и замерли, готовые к атаке.

Акбалик, племянник принца Сирифорна и человек, пользующийся всеобщим уважением за здравый смысл и уравновешенность, быстро оценил ситуацию. Не моргнув и глазом при виде груза на платформе, он отрывисто приказал командиру стражников:

– Можешь опустить оружие, Мибикихур. Разве ты не узнал адмирала Гиялориса?

– Все знают лорда Гиялориса, мой господин. Но посмотрите, что он привез! У него нет разрешения на ввоз дикий зверей в Замок. Даже лорду Гиялорису необходимо получить разрешение, прежде чем он въедет в ворота с таким грузом!

Спокойные серые глаза Акбалика оглядели платформу – такой огромной он еще не видел. Как никогда не видел и тех созданий, которых на ней привезли.

Вытащить их наружу будет трудно, так как их удерживало внутри нечто вроде энергетической завесы, которая полностью охватывала платформу. Эта завеса походила на вырастающее из-под земли полотно из молний, но молнии эти сверкали без остановки. Акбалику показалось, что внутренние энергетические стены поменьше отделяли тварей друг от друга. А сами создания… какие-то отвратительные, уродливые чудища!

Гиялорис, казалось, был в страшном гневе. Он стоял, сжав кулаки, мощные мышцы на его руках и плечах ходуном ходили от сдерживаемой силы, а выражение ярости на его лице способно было расплавить скалы.

– Где Септах Мелайн, Акбалик? Я послал предупредить его, чтобы он меня встречал у этих ворот! Почему здесь ты, а не он?

Акбалик невозмутимо ответил:

– Я пришел потому, что меня вызвал стражник, Гиялорис. Мне сказали, что по тракту к Замку приближается платформа с дикими чудовищами. Этим людям не было дано указаний ожидать чего-то подобного, и они хотели узнать, что им делать. Но во имя Повелительницы, Гиялорис, что это за звери?

– Домашние животные для развлечения его величества, – ответил Гиялорис. – Я захватил их для него в Караксе. Больше вас и всех остальных ничего не должно волновать. Септаху Мелайну полагалось встретить меня здесь! Мой груз нужно как следует разместить, и я поручил ему это организовать. Еще раз спрашиваю тебя, Акбалик: где Септах Мелайн?

– Септах Мелайн здесь, – раздался непринужденный, веселый голос воина, как раз в этот момент появившегося у ворот Замка. – Твое послание немного запоздало, Гиялорис, и я по ошибке пошел к парапету Спурифона, а это довольно далеко отсюда. – Он неторопливо вышел из ворот и дружелюбно похлопал Гиялориса по плечу. Потом посмотрел на платформу – И такие звери бегают на свободе в Караксе? – спросил он изумленно. – Вот эти?

– Да, эти. Сотни зверей. Бегают на свободе по всей Каракской равнине. Это была ужасно сложная задача, друг мой, гоняться за этими тварями и убивать их. Наш корональ в долгу передо мной за эту услугу Надеюсь, Септах Мелайн, ты подготовил для этих ребятишек место? Очень надежное место! Это образцы тех зверей, что я там встретил.

– Есть одно место. В королевских конюшнях. А твоя платформа пройдет в эти врата?

– В эти – да. А во врата Дизимаула – нет, вот поэтому я и подъехал с этой стороны к Замку – Гиялорис повернулся к своим воинам. – Эй! Поехали! Двигайте эту платформу в Замок! В Замок!

Потребовался час, чтобы переместить зверей в приготовленное для них Септахом Мелайном убежище, каждого в отдельную клетку, и надежно запереть за крепкими решетками, сокрушить которые не так-то легко. Септах Мелайн нашел заброшенное крыло в конюшнях Замка: огромный каменный сарай, глубоко под древней башней Труб, который, наверное, использовался для содержания королевских коней пару тысячелетий назад, во времена лорда Спурифона или лорда Скаула, когда этой частью Замка пользовалась чаще, чем сейчас. Под руководством Септаха Мелайна мастера очень быстро превратили его в зверинец для «милых зверушек» Гиялориса.

Когда дело было сделано, Гиялорис и Септах Мелайн отпустили Акбалика и других помощников и остались вдвоем.

– Как бы мы выиграли эту войну интересно, если бы Корсибару удалось напустить на нас весь этот кошмар? – с изумлением и ужасом глядя на зловещих тварей, которые метались и храпели в своих клетках, сказал Септах Мелайн.

– Можешь благодарить судьбу, что этого не случилось. Возможно, даже у Корсибара хватило здравого смысла понять, что, выпусти он этих чудовищ против нас, они бы разбежались по всей планете и представляли бы вечную угрозу для всех.

– Корсибар и здравый смысл?

– Да, ты прав, – согласился Септах Мелайн. – Но что все-таки удержало его от их использования? Полагаю, дело в том, что война закончилась раньше, чем он успел это сделать. – Он бросил взгляд на клетки и содрогнулся. – Уф! Как они воняют, эти твои звери! Какое стадо чудовищ!

– Тебе бы посмотреть на них, когда они бродили по всей Каркской равнине. Куда бы ни падал взгляд, везде он натыкался на какую-нибудь отвратительную тварь, рычащую на другую, еще более отвратительную.

Словно сцена из ночного кошмара. Нам повезло, что равнина с трех сторон ограждена гранитными скалами, так что мы смогли загнать их в ловушку и даже заставить уничтожать друг друга, пока мы атаковали их с флангов.

– Вы их всех перебили, надеюсь?

– Всех, которые оставались на свободе, – ни одного не осталось, – ответил Гиялорис. – Кроме этих. Их я привез в качестве сувениров для Престимиона. Но еще сотни чудовищ находятся в загонах – они никуда не убегали. Смотрители понятия не имеют, что это такое.

Да и откуда, если они не помнят ни о войне, ни о Корсибаре? Они знают только, что там, в Караксе, – и что за серое, уродливое место, мой друг, этот Каракс! – существует огромный загон ужасных зверей, которых надо сторожить, но что-то случилось, и некоторые из них вырвались. Хочешь услышать их имена?

– Имена смотрителей? – спросил Септах Мелайн.

– Имена зверей, – ответил Гиялорис. – У них есть имена, знаешь ли. Наверное, Престимион захочет их видеть. – Он достал из кармана туники грязный, сложенный клочок бумаги и стал старательно его изучать, так как умение хорошо читать не входило в число талантов Гиялориса. – Да. Вон тот – Он указал на длинное белое, костлявое существо, похожее на змею, состоящую из острых, как бритва, серпов, спаянных вместе, которое лежало в дальней клетке справа, извиваясь и яростно шипя. – Вон тот – зитун. А этот, с розовым мешковатым телом и всеми этими лапами, красными глазами и отвратительным волосатым хвостом с черными жалами на нем, – это малорн. За ним у нас сидит вурхейн – вон та зеленая, прыщавая, похожая на медведя тварь с изогнутыми, длинными, как мечи, бивнями, – а позади него – зейль, мин-моллитор, кассай… Нет, вон то кассай, с крабьими ногами, а этот – зейль, а там, если разглядишь, – вейхант, у него пасть такая громадная, что он мог бы проглотить трех скандаров за раз. – Тут Гиялорис сплюнул. – Ох, Корсибар!

Тебя бы следовало убить еще раз только за то, что ты замышлял выпустить этих зверей против нас. И нам следовало бы найти чародеев, которые их сотворили, и их тоже уничтожить.

С гримасой отвернувшись от чудовищ в клетках, Гиялорис продолжал:

– Скажи мне, Септах Мелайн, что нового и интересного произошло в Замке, пока я бродил среди зейлей и вурхейнов?

– Ну, – ответил воин, лукаво усмехаясь, – полагаю, су-сухирис – это нечто новое и интересное.

Гиялорис озадаченно посмотрел на него.

– Какого су-сухириса ты имеешь в иду?

– Его зовут Мондиганд-Климд. Мы с Престимионом встретили его на полуночном базаре в Бомбифэйле. Или, точнее, он с нами встретился: несмотря на нашу маскировку, узнал нас и приветствовал, назвав наши имена. – Он еще раз лукаво улыбнулся. – Тебя позабавит новость о том, что он теперь новый придворный маг Престимиона.

– Что? Ты говоришь, он су-сухирис? Я думал, что главным магом у нас должен стать Хезмон Горе.

– Хезмон Горе вскоре вернется в Триггойн, где будет помогать отцу править тамошними чародеями, а потом станет его преемником. Нет, Гиялорис, другой су-сухирис получил место при дворе. В ту ночь на базаре Бомбифэйла он произвел на короналя большое впечатление. А через два дня по приказу Престимиона его вызвали в Замок. И теперь они стали большими друзьями. Дело не только в том, что он мастер своего дела, а, надо признать, он действительно мастер. Престимион им просто очарован, он, кажется, любит его не меньше, чем любил герцога Свора. Ясно, Гиялорис, что ему нужен рядом человек с более черной душой, чем твоя или моя. И теперь он его нашел.

– Но су-сухирис… – Гиялорис изумленно вскинул руки вверх. – Чтобы эти мерзкие, змеиные головы все время смотрели на тебя сверху вниз… и эти холодные глаза! А если принять во внимание предательскую натуру этой расы… Как мог Престимион так быстро забыть Санибак-Тастимуна?

– Должен тебе сказать, что он вовсе не такой, как Санибак-Тастимун. Того окружал запах зла. Он исходил от его бледной кожи, словно ядовитый пар.

Мондиганд-Климд производит впечатление существа уравновешенного и откровенного. Внутри он темен, полагаю, и его речи весьма зловещи, но такова их природа. И все же невольно возникает искушение довериться ему. Он даже открывает Престимиону секреты своих всепланетных чар.

– Неужели? И это возможно?

– Да, и у него они выглядят настолько математически выверенными, что даже на Престимиона произвели впечатление, несмотря на скептицизм короналя, скрываемый притворным почитанием магии. Собственно говоря, я и сам должен признать, что я…

– Су-сухирис в числе приближенных, – ворчливо перебил его Гиялорис. – Мне это совсем не нравится, Септах Мелайн.

– Сначала познакомься с ним, а потом уже суди о нем. Ты запоешь по-другому – Но потом Септах Мелайн нахмурился и сказал, достав из ножен меч и в задумчивости рисуя его концом на земляном полу старой конюшни узоры, немного напоминающие мистические символы геомантов его родного города Тидиаса. – Должен сказать, он уже дал Престимиону один совет, который меня немного тревожит. Они вчера обсуждали проблему Дантирии Самбайла, и маг предложил вернуть прокуратору воспоминания о войне.

Гиялорис изумленно посмотрел на него.

– На что, – невозмутимо продолжал Септах Мелайн, – корональ отреагировал вполне благожелательно – согласился, что, возможно, так и надо поступить.

– Клянусь Повелительницей! – взвыл Гиялорис, воздев руки и лихорадочно делая один за другим десяток священных жестов, так что они почти слились в один. – Я покидаю Замок всего на несколько недель, и в нем тут же пускает корни безумие! Вернуть память прокуратору? Престимион свихнулся! Этот чародей, должно быть, совершенно лишил его рассудка!

– Ты так думаешь? – в этот момент гулко раздался голос короналя из противоположного конца огромной конюшни. Стоя у входа, Престимион поманил их к себе. – Ну, Гиялорис, подойди поближе и посмотри мне в глаза! Ты видишь в моем взгляде признаки безумия?

Подойди, Гиялорис! Подойди, дай мне обнять тебя и поздравить с возвращением в Замок, а потом скажешь, мне, считаешь ли ты все еще меня сумасшедшим или нет.

Только подойдя к Престимиону, Гиялорис заметил су-сухириса, маячившего за спиной короналя: высокая, внушительная фигура в пурпурных, богато расшитых блестящими золотыми нитями одеждах придворного мага. Его длинная, белая, раздвоенная шея и две безволосые продолговатые головы на ней возвышались над тяжелым, отделанным драгоценными камнями воротом, словно причудливо вырезанная из льда колонна.

Бросив на чужака быстрый враждебный взгляд, Гиялорис раскрыл Престимиону объятия и крепко прижал невысокого короналя к груди.

– Ну? – произнес Престимион, делая шаг назад. – Что скажешь? Ты по-прежнему видишь перед собой безумца или все же того самого Престимиона, которого ты знал до того, как отправился в Каракс?

– Я слышал, что ты хочешь вернуть Дантирии Самбайлу воспоминания о войне, – сказал Гиялорис. – Мне это кажется очень похожим на безумие, Престимион. – И он снова бросил мрачный взгляд на су-сухириса.

– Ну, это вопрос спорный, тут есть над чем подумать, – возразил Престимион, потом принюхался и сморщил лицо. – Что за мерзкая вонь! Полагаю, это запах твоих милых зверюшек Ты мне их сейчас покажешь. – Лицо его вдруг прояснилось. – Однако сначала надо вас познакомить. Это наш новый придворный маг, Гиялорис. – Корональ показал на своего спутника. – Его зовут Мондиганд-Климд. Уверяю тебя, что он уже доказал свою способность приносить пользу. А это наш знаменитый Великий адмирал, Гиялорис Пилиплокский, – произнес он, теперь уже обращаясь к су-сухирису – Но тебе это наверняка уже известно, Мондиганд-Климд.

Су-сухирис улыбнулся левой головой и кивнул правой.

– Вы правы, ваше величество.

– Мы поговорим о Дантирии Самбайле позже, – продолжал Престимион, – но самую суть вопроса я изложу тебе сейчас. Мы уже все это обсуждали втроем: проблема состоит в невозможности отдать этого человека под суд за те преступления, которых он не помнит и о которых, кроме нас, не знает никто на всей планете. Кто выступит в зале суда в качестве обвинителя? И как Дантирия Самбайл сможет защищаться? Даже убийца имеет на это право. А как быть с раскаянием?

Без осознания вины не может быть раскаяния.

– Нам эти проблемы уже известны, Престимион, – ответил Гиялорис.

– Да, но мы их так и не решили. Теперь Мондиганд-Климд предлагает наложить на него контрчары, которые снимут забвение и позволят ему понять, за какие именно деяния мы его судим. А после можно будет вновь стереть его воспоминания. Но, как я уже сказал, мы поговорим об этом позднее. А теперь покажи мне своих драгоценных зверей.

– Хорошо, – согласился Гиялорис, – покажу. – Он уже готов был направиться к клеткам, но пришедшая в голову запоздалая мысль заставила его остановиться.

Гиялорис мрачно задумался и после небольшой паузы тоном, который выражал крайнее неудовольствие, сказал:

– Судя по твоим словам, новый маг посвящен в тайну забвения. Но ведь, насколько я понял наше соглашение, о нем не должен был знать никто, ни одна живая душа.

Легкая краска на лице Престимиона свидетельствовала о том, что он несколько обескуражен и смущен.

– Гиялорис, Мондиганд-Климд и сам уже догадался о нашей тайне, – после короткого молчания ответил он наконец, – Я только подтвердил то, о чем он подозревал. Формально это было нарушением клятвы, согласен. Но фактически…

– Значит, у нас не будет тайн от этого человека? – возмущенно спросил Гиялорис.

Престимион поднял руку в примирительном жесте.

– Мир, Гиялорис, мир! Он великий маг, этот Мондиганд-Климд. Ты разбираешься в искусстве магии гораздо лучше меня, друг. И тебе, конечно, известно, что сохранить что-то в тайне от истинного мага почти невозможно. Вот поэтому я и счел разумным взять его к себе на службу. Говорю тебе, Гиялорис, мы побеседуем обо всем позже. Покажи мне, что ты привез для меня из Каракса.

Гиялорис нехотя повел Престимиона к ближайшим клеткам и стал показывать короналю свою добычу. Он достал свой потрепанный клочок бумаги и начал читать имена чудовищ, объясняя Престимиону, который тут малорн, который мин-моллитор, а который зитун.

Престимион говорил очень мало, но по выражению его лица было ясно, что он поражен непревзойденным уродством этих тварей, резкой, кислой вонью, которую они испускали, и ощущением угрозы, исходящей от их всевозможных форм клыков, когтей и жал.

– Зейль, – повторил Престимион. – Ну что за отвратительное чудище! И вурхейн – так называется этот бородавчатый, раздутый мешок? Какой разум мог придумать таких тварей? Какие они отвратительные!

И какие странные!

– На севере я видел и другие странные вещи, милорд. Должен сказать, что даже встречал людей, которые громко смеялись на улицах.

Престимион насмешливо улыбнулся.

– Наверное, они счастливы. Разве быть счастливым так уж странно, Гиялорис?

– Они смеялись в полном одиночестве, милорд.

И очень громко. Причем смех их никак нельзя было назвать веселым. А еще один в полном одиночестве танцевал на площади Каракса.

– Я и сам все время слышу подобные истории, – вмешался Септах Мелайн. – Люди странно ведут себя повсюду. Мне кажется, в последнее время стало гораздо больше случаев помешательства, чем раньше.

– Возможно, ты прав, – ответил Престимион. Его голос звучал озабоченно, но в то же время несколько рассеянно, словно он размышлял сразу о нескольких вещах, но ни одна из них не поглощала его внимание полностью. Он отошел в сторону от остальных и ходил взад и вперед вдоль клеток, качая головой и бормоча имена искусственно созданных зверей-убийц, словно читал молитву:

– Зитун… малорн… мин-моллитор… зейль…

Он явно был странным образом очарован уродливыми формами и несомненной злобностью одиозных тварей, которых маги Корсибара изобрели для войны.

В конце концов он отошел от клеток, потряс головой и расправил плечи, словно хотел уничтожить впечатление от только что увиденного.

– Что скажешь, Престимион, после того как ты на них посмотрел, не лучше ли будет всех их уничтожить? – спросил Гиялорис.

Казалось, Престимион сначала не расслышал вопроса. Потом он ответил, словно говорил откуда-то издалека.

– Нет-нет, не надо. Мы их оставим как напоминание о том, что могло произойти, если бы Корсибар продержался немного дольше. – И прибавил после длинной паузы:

– Знаешь, Гиялорис, мы можем использовать этих тварей для испытания доблести твоих молодых рыцарей.

– Каким образом, милорд?

– Заставим их сражаться против твоих малорнов и зитунов и посмотрим, как они справятся. Им придется продемонстрировать всю свою находчивость и мужество. Как тебе кажется? Разве это не блестящая идея?

Гиялорис не мог найти слов для ответа – столь нелепой показалась ему эта идея. Он бросил взгляд на Септаха Мелайна, который едва заметно покачал головой.

Но Престимиона эта мысль, казалось, забавляла. Он несколько мгновений со странной улыбкой смотрел на чудовищ, как будто перед его мысленным взором юные лорды уже сражались на арене с этими шипящими страшилищами. Потом словно очнулся от грез и произнес уже более деловым тоном:

– Давайте теперь займемся этой так называемой проблемой помешательств. Кажется, она заслуживает пристального внимания, и мне нужно самому разобраться в сложившейся ситуации. Септах Мелайн, расскажи, как обстоят дела с организацией моего шествия по городам Замковой горы?

– Планы почти готовы, милорд. Еще пара месяцев, и все будет в порядке.

– Два месяца – это слишком долго, если люди смеются в полном одиночестве и как безумные танцуют на улицах Каракса. Да еще и выпрыгивают из окон верхних этажей. Интересно, еще были подобные случаи? Я хочу поехать прямо сейчас – завтра или, в крайнем случае, послезавтра. Приготовь для нас новую маскировку, Септах Мелайн. И пусть она будут лучше, чем в прошлый раз. Тот парик был чудовищным. А эта ужасная борода!.. Я хочу отправиться в Сти, а потом в Минимул и, возможно, в Тидиас… нет, не в Тидиас – кто-нибудь может тебя там узнать. Пусть это будет Гоикмар. Да, Гоикмар. Этот красивый город со спокойными каналами.

Из клеток раздался громкий рев и вой. Престимион оглянулся.

– Кажется, вейхант хотел сожрать зейля. Я правильно запомнил их названия, Гиялорис? – Он снова тряхнул головой, на его лице явственно читалось отвращение. – Кассай… малорн… зитун! Фу! Что за чудища!

Пусть тот, кто их придумал, не знает покоя в могиле!

10.

Если бы Престимион и его спутники отправились в Свободный Город Сти по суше, вокруг Замковой горы, путешествие оказалось бы невероятно долгим, ибо Сти был настолько велик, что только на проезд по его пригородам ушло бы три дня. Поэтому они доехали по суше лишь до окруженного золотыми стенами Халанкса, находящегося немного ниже Замка на склоне, а там сели на скоростной паром с приподнятым носом и прочными бортами, который довез путешественников по быстрой реке Сти до города с тем же названием.

Никто не обращал на них никакого внимания. Грубые, неприметные полотняные одежды тусклых цветов делали их похожими на странствующих купцов. Парикмахер Септаха Мелайна при помощи париков и усов искусно изменил их внешность, а Престимиону под нижнюю челюсть приклеил аккуратную бородку.

Гиялорис, который, как и его предшественник на посту Великого адмирала Маджипура, никогда не питал любви к путешествиям, почувствовал себя плохо, как только паром тронулся в путь. Он уселся спиной к иллюминатору и тихо бормотал молитвы, беспрерывно и усердно потирая большими пальцами два маленьких амулета, зажатых в его ладонях.

Септах Мелайн подлил масла в огонь:

– Да, дорогой, молись изо всех сил! Поскольку хорошо известно, что этот паром тонет всякий раз, как отправляется в плавание, и каждую неделю погибают сотни людей.

В глазах Гиялориса вспыхнул гнев.

– Придержи свое остроумие хотя бы раз, прошу тебя.

– Река действительно течет быстро, – заметил Престимион, чтобы положить конец шуткам. – Не много найдется на планете рек с более стремительным течением.

В отличие от Гиялориса он не страдал морской болезнью. Но скорость их судна здесь, на верхних склонах Горы, действительно поражала. Временами казалось, что паром несется вниз по совершенно отвесной горе. Но через некоторое время русло реки несколько выровнялось, и паром замедлил ход. В Банглкоде, одном из Внутренних Городов, и в Ренноске, входившем в кольцо Сторожевых Городов, паром причаливал к берегу, чтобы высадить пассажиров и взять новых, а потом по широкой дуге реки отправился на запад, к следующему, более низкому уровню. Ближе к вечеру, когда он оказался среди Свободных Городов и подплывал к Сти, русло реки стало еще более горизонтальным и течение казалось почти спокойным.

Теперь по обоим берегам реки поднимались высокие башни Сти. В наступающих сумерках розовато-серые стены башен на правом берегу приобрели бронзовый оттенок заходящего солнца, а не менее внушительные здания на другой стороне уже погрузились в темноту.

Септах Мелайн внимательно рассматривал блестящую карту из голубых и белых плиток, вделанную в изогнутый борт парома.

– Я тут вижу, что в Сти имеется одиннадцать причалов. Который мы выберем, Престимион?

– Разве это имеет значение? Для нас они все одинаковы.

– Тогда «Вильдивар», – сказал Септах Мелайн. – Четвертый причал отсюда. Насколько мне известно, он совсем недалеко от центра города.

Паром, теперь двигающийся неспешно, скользил от причала к причалу, высаживая группы пассажиров, и через некоторое время светящаяся надпись на берегу сообщила им, что они прибыли к причалу «Вильдивар».

– Как раз вовремя, – мрачно пробормотал Гиялорис. Его лицо было гораздо бледнее обычного, и на фоне сероватых щек ярко-коричневыми полосами выделялись длинные, густые бакенбарды.

– Вперед! – весело воскликнул Септах Мелайн. – Великий Сти нас ждет!

Каждый мечтает хотя бы раз в жизни посетить Сти.

Отец возил туда Престимиона, когда тот был еще маленьким, – он брал с собой сына и во многие другие знаменитые города, – и Престимион, пораженный зрелищем могучих башен, растянувшихся на многие мили, поклялся вернуться сюда, когда станет старше, и все как следует рассмотреть. Но неожиданная смерть отца, когда Престимион был еще совсем юным, заставила его принять титул принца Малдемарского и взвалить на себя все связанные с этим обязанности, а вскоре после этого началось его продвижение вверх среди рыцарей Замка, и времени на развлекательные путешествия оставалось мало. Теперь, глядя на великолепие Сти глазами взрослого, он с удивлением осознал, что этот город так же поражает его воображение, как ив детстве.

Однако оказалось, что причал «Вильдивар» расположен не так близко к центру, как полагал Септах Мелайн. Башни в этой части города принадлежали промышленным предприятиям, и трудовой день уже заканчивался. Рабочие отправлялись в жилые кварталы на противоположном берегу и стекались к переправе, к паромам и маленьким пассажирским судам, заменяющим на этой грандиозной реке мосты. Скоро район, где они сошли на берег, совсем опустеет.

– Наймем лодочника, чтобы он отвез нас к следующему причалу, – решил Престимион, и они снова вернулись к реке.

У той части причала, где разрешалось швартоваться частным лодкам, стояло речное судно. Это был маленький, крепкий на вид кораблик, известный под названием «траппагазис». Такие суденышки строили из пропитанных жиром досок, скрепленных не гвоздями, а толстыми черными веревками из волокон геллума.

Его нос и корму украшали поблекшие фигуры, некогда изображавшие морских драконов. Капитаном судна – и, вероятнее всего, его строителем – был сонный, старый скандар, серо-голубая шерсть которого выцвела почти добела. Он развалился на корме, невозмутимо глядя вверх, на темнеющее небо, и обхватив своими четырьмя руками бочкообразное туловище. Похоже, он устроился подремать.

Гиялорис, свободно говорящий на скандарском диалекте, подошел к нему, чтобы договориться о найме.

После краткого и явно безуспешного спора он вернулся со странным выражением на лице.

– В чем дело, Гиялорис? – спросил Престимион. – Он не согласился?

– Он сказал мне, что в такое время дня неблагоразумно спускаться вниз по реке, так как в этот час лорд корональ Престимион на большой яхте обычно отправляется вверх по течению к своему дворцу.

– Ты говоришь, лорд корональ Престимион?

– Именно. Только что коронованный повелитель планеты, не кто иной, как лорд корональ Престимион.

Этот скандар сообщил мне, что он поселился недавно в Сти и каждый вечер совершает путешествие из дворца своего друга, графа Файзиоло, в свой собственный дворец. Он говорит, что, когда корональ в хорошем настроении, ему нравится бросать кошельки, набитые десятикроновыми монетами, лодочникам, которые попадаются ему на пути. Но если настроение у него неважное, он приказывает своему рулевому таранить и топить те лодки, которые чем-то ему не нравятся. Никто этому не препятствует, поскольку он все-таки корональ. Наш скандар предпочитает подождать, пока лорд Престимион проедет мимо, и только потом брать пассажиров. Из соображений безопасности, говорит он.

– Вот как! У лорда короналя Престимиона в Сти есть дворец? – озадаченно произнес Престимион. Все это было очень странно. – А я и понятия не имел! И он развлекается на закате тем, что топит встречные суда?

Мне кажется, нам следует побольше узнать об этом – Полностью с тобой согласен, – откликнулся Септах Мелайн.

На этот раз они все втроем спустились на пристань.

Гиялорис повторил свое предложение скандару, а когда тот в знак отказа поднял две верхние руки, Септах Мелайн вытащил свой бархатный кошелек и позволил ему рассмотреть блеск пятикроновых монет. Лодочник потрясение уставился на них.

– Какова твоя обычная палата за проезд до следующей пристани, приятель?

– Три с половиной кроны. Но…

Септах Мелайн протянул ему две сверкающих монеты.

– Вот десять крон. Втрое больше обычной платы.

Возможно, это тебя соблазнит?

Скандар угрюмо спросил:

– А если короналю вздумается потопить мой корабль? Как раз на прошлой неделе он потопил лодку Фридрага, а три недели назад – Режмегаса. Если потопит мою, чем я стану зарабатывать на жизнь? Я уже немолод, добрый господин, и мне не под силу строить новые лодки. Ваши десять крон не помогут, если я потеряю свое судно.

Престимион сделал быстрый, почти неуловимый жест рукой. Септах Мелайн снова звякнул своим кошельком, и на его ладонь упала тяжелая серебряная монета, рядом с которой пятикроновые монетки выглядели сущей мелочью. Он показал ее лодочнику.

– Друг, ты знаешь, что это такое?

Скандар выпучил глаза.

– Монета в десять реалов?

– Да, десять реалов. Сто крон. И посмотри: вот вторая такая же, и третья. Не надо будет строить новый траппагазис, а? Тебе этого хватит, чтобы купить другое судно, как ты считаешь? Тридцать реалов пойдут тебе на возмещение убытков, если у лорда короналя сегодня появится желание топить корабли. Ну? Что скажешь, приятель?

Скандар ответил охрипшим голосом:

– Можно мне посмотреть на одну из этих штуковин, ваша светлость?

– Я не лорд, приятель, а всего лишь состоятельный купец, и приехал с друзьями из Гимкандэйла, чтобы осмотреть чудеса Сти. Ты подозреваешь, что деньги фальшивые?

– О, нет-нет, господин! – Скандар бурно замахал всеми четырьмя руками, поднося их ко лбу и делая отрицательные жесты. – Просто я никогда даже не видел монеты в десять реалов, ни разу в жизни! Не говоря уже о том, чтобы владеть ею. Можно мне взглянуть? А потом я отвезу вас куда хотите, можете быть уверены!

Септах Мелайн отдал ему одну из больших монет.

Скандар с благоговением рассматривал ее, словно перед ним был редчайший драгоценный камень, вертел ее в своих волосатых пальцах, тер монету с обеих сторон: на ее аверсе был изображен лорд корональ Конфалюм, а на реверсе – покойный понтифекс Пранкипин. В конце концов скандар дрожащей рукой вернул монету.

– Десять реалов! Вы и представить себе не можете, что они для меня значат! Поднимайтесь на борт, ваши светлости. Садитесь, садитесь!

Когда все трое поднялись на борт, огромный старик оттолкнул судно от берега. Казалось, он никак не может успокоиться и по-прежнему пребывает в восторге от того, что ему удалось подержать в руках такую ценную монету. Он снова и снова качал головой и смотрел на свои пальцы, которые только что касались сверкающих денег.

Когда траппагазис выплыл на стрежень реки, Престимион, который, как и большинство лордов Замковой горы, редко имел дело с деньгами, наклонился к Септаху Мелайну и прошептал:

– Скажи, что можно купить на одну из таких монет?

– На десять реалов? Хорошего чистокровного жеребца, по-моему. Или достаточно доброго малдемарского вина, чтобы по крайней мере год утолять жажду.

Или несколько месяцев жить в приличном отеле. Вероятно, столько наш лодочник может заработать месяцев за шесть-семь. И наверное, почти столько же стоит его судно.

– А! – отозвался Престимион, пытаясь осознать размеры пропасти, отделяющей условия существования этого скандара от условий жизни короналя. Он знал, что есть еще более крупные монеты, чем десять реалов, – в пятьдесят и даже в сто реалов; незадолго до этого он как раз одобрил эскизы целой серии новых монет, на которых будет его собственное изображение вместе с изображением понтифекса Конфалюма.

Но сто реалов, одной тяжелой монетой, которая, возможно, сейчас лежит в кошельке у Септаха Мелайна, – это немыслимое состояние для простых людей планеты, которые имеют дело со скромными бронзовыми мерками и блестящими монетками в одну крону, изготовленными из сплава меди и небольшого количества серебра. Монеты достоинством в один реал эти люди держали в руках так редко, что они могли бы с таким же успехом быть деньгами другой планеты.

Престимиону было поучительно и полезно задуматься над этим, ведь ему столько раз приходилось видеть, как во время игры в Замке знатные рыцари небрежно ставили на кон по пятьдесят, а то и по сто реалов. «Мне еще много надо узнать о планете, правителем которой сделала меня судьба», – подумал он.

Старый, скрипящий траппагазис неторопливо двигался вниз по течению, а скандар на корме время от времени поправлял румпель, чтобы держать судно на середине русла. Река здесь была необычайно широкой и текла можно сказать, медленно, но Престимион знал, что за пределами города все изменится: там великая река разбивалась о ряд низких, острых скал, так называемые Пальцы лорда Спадагаса, и распадалась на множество мелких речушек, теряющихся в предгорьях.

– Так куда же мы направляемся, ваши светлости? – крикнул им лодочник. – Пристань «Хэвилбоув» следующая, а затем «Канаба», а после нее будет пристань «Гуаделум».

– Отвези нас поближе к центру, – ответил Престимион. И прибавил, обращаясь к Септаху Мелайну:

– Как ты думаешь, что он имел в виду, говоря, что лорд Престимион плавает на своей яхте и топит корабли? Бессмыслица какая-то. Ведь эти люди должны понимать, что у лорда Престимиона не было времени даже для официального визита в Сти, и уж вовсе невероятно, чтобы он жил здесь и плавал вверх и вниз по реке, причиняя неприятности людям.

– Да разве они задумываются над образом жизни короналя? – ответил ему Гиялорис – Для них он – миф, легендарная фигура. Они свято верят, что он обладает способностью находиться одновременно в шести местах.

Престимион рассмеялся:

– Но все же – вообразить, что корональ, даже будь он здесь, станет таранить на реке корабли просто для развлечения…

– Поверь мне, Престимион. Я знаю о простых людях больше, чем ты когда-либо сможешь узнать. Они готовы поверить чему угодно о своих королях. Ты и представить себе не можешь, насколько ты во всех смыслах далек от них. Живя так высоко над ними, на вершине Горы, ты и вообразить не можешь, какие басни и фантазии они сочиняют о тебе.

– Это не басня, Гиялорис, а нечто иное, – нетерпеливо вмешался Септах Мелайн, – Это галлюцинация Разве ты не понимаешь, что старик так же безумен, как те, кто в полном одиночестве хохотал в Караксе? Всерьез уверять нас, что новый корональ плавает здесь и топит по ночам речные корабли Что это, как не еще один пример всеобщего помешательства, распространяющегося в народе, как чума?

– Да, – согласился Гиялорис. – Думаю, ты прав. Безумие. Галлюцинации Этот человек не похож на глупца. Значит, остается думать, что он сумасшедший.

– Однако очень странная галлюцинация, – заметил Престимион – Конечно, она по-своему забавна, и все же я полагал, что народ меня любит. Как можно предположить, что я способен..

Как раз в этот момент раздался крик лодочника:

– Смотрите, милорды, смотрите! – Он возбужденно размахивал всеми четырьмя руками. – Вон там! Прямо перед нами, выше по течению!

Впереди определенно что-то происходило, причем не воображаемое, а вполне реальное.

На реке началось лихорадочное движение: паромы и речные суда всех размеров спешно меняли курс и устремлялись к берегу. А по самой середине канала, сверкая всеми огнями, к ним приближалось большое и роскошное судно поистине королевских размеров.

– Это лорд корональ Престимион явился потопить мое судно! – простонал скандар придушенным голосом.

Ситуация уже не выглядела такой забавной, как прежде.

– Правь к нему, – скомандовал Престимион.

– Да, к нему, – твердо произнес Гиялорис и прибавил пару сильных выражений на скандарском языке.

Но перепуганный лодочник не решался выполнить их приказ и умолял о пощаде.

Септах Мелайн поднял руку, в которой блестели большие круглые монеты по десять реалов, и с широкой улыбкой обратился к скандару:

– Это тебе, приятель, на случай какой-либо неприятности! Полное возмещение всех потерь! Здесь тридцать реалов, видишь? Тридцать!

У бедняги был очень несчастный вид, но он мрачно смирился и опустил одну пару рук на румпель, держа траппагазис на курсе.

Теперь их суденышко осталось единственным на середине русла, кроме той яхты, которая принадлежала, как все считали, лорду Престимиону И с каждой секундой они все ближе подплывали к величественному и мощному кораблю, такому огромному, что он мог раскрошить траппагазис в щепки и при этом даже не вздрогнуть.

Престимион не был специалистом в кораблестроении, но даже ему было ясно, что это судно, возвышающееся над ними, построено с королевским размахом и что такой яхтой мог владеть лишь тот, кто занимал весьма высокое положение, например Сирифорн или Олджеббин. Ее корпус был изготовлен из какого-то черного, блестящего дерева, сверкающего, как закаленная сталь, а над палубами возвышались причудливые рангоуты, гики, штаги и украшенные флагами мачты На носу скалилась искусно вырезанная и ярко расписанная алыми, желтыми, пурпурными и зелеными красками клыкастая голова какого-то фантастического чудовища морских глубин. Общее впечатление было ослепительным, внушающим трепет и слегка устрашающим.

Над судном развевался лаг, в котором Престимион, к своему изумлению, узнал морской флаг короналя: знак Горящей Звезды на золотом поле.

– Ты это видишь? – вскричал он, яростно дергая за рукав Гиялориса. – Этот флаг… этот звездный флаг…

– А вот и сам корональ, как мне кажется, – хладнокровно произнес Септах Мелайн. – Хотя я слышал, что лорд Престимион более красив, чем этот человек, но возможно, это всего лишь слухи.

Потрясенный Престимион уставился через разделявшее их пространство на человека, который присвоил себе его имя. Тот гордо стоял на фордеке своего громадного корабля, одетый в цвета короналя, и величественно смотрел в ночь.

Действительно, он совсем не был похож на человека, за которого себя выдавал. Он казался выше ростом, чем Престимион, и был не так широк в плечах и груди.

Его золотисто-каштановые, а не светло-русые, как у Престимиона, волосы лежали волнами, в то время как волосы короналя всегда были прямыми. Его мясистое и полное лицо отнюдь нельзя было назвать приятным: слишком тяжелые крови, слишком крючковатый нос.

Но он держался горделиво, как король: откинул назад голову и сунул руку за борт своего зеленого бархатного камзола.

За спиной самозванца стоял высокий, стройный человек в желто-коричневой куртке и широких красных штанах, который, возможно, замещал при этом коронале Септаха Мелайна, а рядом возвышался могучий, парень с квадратной челюстью, в брюках, сшитых по моде Пилиплока, судя по всему изображавший Гиялориса. Их присутствие делало странный маскарад еще более опасным, ставило его на уровень преступления.

Последние остатки веселого удивления Престимиона испарились и уступили место чувству, весьма похожему на гнев: он уже пережил одну узурпацию и не находил в своей душе места для снисходительного отношения ко второй, если это странное событие действительно таковой являлось.

Зубы скандара стучали от страха.

– Мы умрем, ваши светлости, мы умрем, пожалуйста, умоляю вас, позвольте мне повернуть лодку!

Но теперь в этом уже не было смысла. Два судна оказались так близко друг от друга, что фальшивый лорд Престимион при желании мог без труда утопить их в реке. Но в тот вечер он был настроен миролюбиво. Когда траппагазис проходил у правого борта огромной яхты, лже-Престимион бросил взгляд вниз и посмотрел прямо в глаза настоящему короналю. Долгое мгновение эти двое смотрели друг на друга в глубокой, напряженной задумчивости. Потом роскошно наряженный Престимион на палубе улыбнулся просто одетому Престимиону на скромном речном суденышке, как король может иногда улыбнуться простому подданному, и кивнул величественно и учтиво. Его рука вынырнула из камзола с маленьким, округлым бархатным мешочком и небрежно швырнула его за борт.

Престимион был слишком ошеломлен, чтобы протянуть руку. Но Септах Мелайн с характерной для него молниеносной реакцией наклонился вперед и перехватил пухлый, раздутый мешочек в воздухе, когда тот уже готов был упасть в воду. Роскошная яхта проследовала дальше, оставив суденышко скандара в одиночестве раскачиваться на поднятых ею волнах.

На мгновение на борту судна воцарилось ошеломленное молчание, прерванное в конце концов тихим, монотонным голосом скандара, возносящего благодарственную молитву за спасение от гибели, за которым последовал яростный крик Престимиона:

– Битоис и Сигей! Он бросил мне деньги! Бросил мне кошелек с деньгами! Мне! За кого он меня принимает?

– Он явно ни о чем не подозревает, милорд, – ответил ему Септах Мелайн. – А что до того, за кого он принимает себя, ну…

– Да заберет его душу Реммер! – сердито прервал его Престимион.

– Ах, милорд, вам не следует призывать этих великих демонов, – тревожно вмешался Гиялорис. – Даже в шутку!

Престимион снисходительно кивнул.

– Да, Гиялорис, да, я знаю. – Эти имена были для него не более чем пустыми словами проклятия. Но для Гиялориса они звучали устрашающе. Его внезапный гнев начал утихать. Все это выглядело слишком гротескным, чтобы быть воспринятым как серьезная угроза. Но он должен понять, что все это значит.

– Деньги-то, по крайней мере, настоящие? – поинтересовался он у Септаха Мелайна.

– Выглядят они, как настоящие. Монеты по десять крон. Два или три реала, по-моему. Хочешь взглянуть? – Септах Мелайн протянул ему полную пригоршню монет.

– Отдай их лодочнику, – ответил Престимион. – И прикажи ему пристать к берегу. К правому берегу.

Ведь там живет Симбилон Кайф, не так ли? Пусть он высадит нас на пристани, которая ближе всего к дому Симбилона Кайфа.

– Симбилон Кайф? Ты намереваешься нанести визит…

– Он самый важный человек в деловых кругах Сти – так мне сказали. Любой, имеющий столько денег чтобы швырять мешки с десятикроновыми монетами незнакомцам на лодках, должен быть известен Симбилону Кайфу. Он, несомненно, сможет сказать нам, кто этот горделивый яхтсмен.

– Но… Престимион, корональ не может нагрянуть к рядовому гражданину без предупреждения! Даже к такому богатому, как Симбилон Кайф. Любой официальный визит потребует большой подготовки. Ты ведь не собираешься вот так просто зайти к нему: «Привет, Симбилон Кайф, я случайно оказался в городе и хотел бы задать вам пару вопросов насчет…».

– Конечно, нет, – ответил Престимион. – Мы не откроемся ему. Что, если существует какой-то заговор, и он в нем участвует? Этот фальшивый Престимион может оказаться его родственником – откуда нам знать, – и, если мы явимся под собственными именами, неизвестно, удастся ли нам выйти оттуда живыми.

Нет, Септах Мелайн, мы сегодня так прекрасно замаскированы. Мы посетим его под видом скромных торговцев и попросим о займе. А заодно расскажем ему о только что случившемся происшествии и посмотрим, что он скажет.

– Отец сейчас спустится, – сказала хорошенькая черноволосая девушка, которая приняла их в гостиной первого этажа просторного особняка Симбилона Каифа. – Не хотите ли выпить вина, господа? Мы здесь отдаем предпочтение вину Малдемара. Из собственных погребов семьи лорда Престимиона, как говорит мой отец.

Ее звали Вараиль. Сидя в богато обставленной гостиной, Престимион тайком разглядывал ее и удивлялся, каким чудом человек с такой грубой и неприятной внешностью, как у Симбилона Кайфа, который был едва ли красивее хьорта, мог быть отцом столь красивой дочери.

А она была действительно красива. Не той таинственной, тонкой красотой, которая отличала Тизмет, ибо Тизмет была маленькой, почти крохотной, с изящными руками и ногами и удивительно тонкой талией над широкими и пышными бедрами. Ее прекрасные черты лица были безупречно вылеплены, темные, сверкающие злым огнем глаза горели на бледном, словно Великая луна, лице, а кожа славилась непревзойденной белизной. Эта девушка была намного выше, почти одного роста с Престимионом, и не обладала той кажущейся хрупкостью, скрывающей несгибаемую силу, которая делала столь необычной красоту Тизмет.

Принцессу окружал ореол величия и благородства, а в каждом движении присутствовала спокойная уверенность королевы – всего этого дочь Симбилона Кайфа была лишена.

Но Престимион понимал, что такие сравнения несправедливы. Ведь Тизмет была дочерью короналя и выросла при дворе, среди хитросплетений власти.

Жизнь в Замке окружила ее сиянием королевского достоинства, которое лишь усиливало потрясающую красоту, данную природой. И вне всяких сомнений, Вараиль была по-своему очень красива: стройная, элегантная, изящно сложенная. Она производила впечатление спокойной и внутренне уравновешенной, необычайно уверенной в себе и благородной девушки.

Престимион почувствовал, что очарован ею, и сам себе удивился: он все еще оплакивал свою первую любовь. Накануне решающей битвы гражданской войны ему было даровано всего несколько недель всепоглощающей страсти с Тизмет, которая была его самым могучим противником, пока не оставила своего глупого, безрассудного брата и не перешла на сторону Престимиона. А едва появилась надежда на совместную жизнь в будущем, Тизмет у него отняли. От такой потери быстро не оправишься. Иногда Престимиону казалось, что это вообще невозможно. После гибели Тизмет он даже не смотрел в сторону других женщин, полностью отказался от мысли завести даже самый поверхностный роман с кем-либо из них.

И вот теперь он принимает вино из рук Вараиль – хорошее, густое вино с виноградников своей семьи, хотя она даже не подозревает об этом, – смотрит на нее снизу вверх, встречает ее взгляд… И что за легкая дрожь пробегает при этом по его спине – быть может, это дрожь желания?

– Вы долго собираетесь пробыть в Ста? – спросила она. Ее голос был не по-женски низким, но звучным и музыкальным.

– День-два, не больше. У нас дела в Гоикмаре, а после в Минимуле, или сначала в Минимуле, а потом в Гоикмаре, не помню. А потом вернемся домой в Гимкандэйл.

– Вы все трое из Гимкандэйла?

– Я – да. И Симрок Морлин тоже. Наш партнер Гевелдин – тут Престимион бросил взгляд на Гиялориса – родом из Пилиплока. – Сильный акцент Гиялориса, сразу же выдававший в нем уроженца восточного Зимроэля, скрыть было невозможно. Лучше и не пытаться, если в том нет необходимости, подумал Престимион.

– Пилиплок! – воскликнула Вараиль. В ее глазах засветилась грусть. – Я столько слышала об этом городе, где все улицы такие прямые! Пилиплок, и, конечно, Ни-мойя, и Пидруид, и Нарабаль – их названия для меня звучат, словно взятые из легенды. Неужели я никогда не побываю в них? Зимроэль находится так далеко.

– Да, мир велик, леди, – благочестиво произнес Септах Мелайн, бросив на нее серьезный взгляд человека, который собирается высказать глубокую мысль. – Но путешествие – великолепная вещь! Я сам доехал до Алаизора на западе и до Бандар-Делема на севере. Когда-нибудь я отправлюсь и в Зимроэль. – А затем прибавил с несколько игривой улыбкой:

– Вы бывали в Гимкандэйле, леди? Мне доставит большое наслаждение показать вам мой родной город, если вы согласитесь его посетить.

– Как это было бы замечательно, Симрок Морлин! – воскликнула Вараиль.

Престимион, не сдержавшись, бросил изумленный взгляд на Септаха Мелайна. Что задумал этот человек?

Он предлагает ей совершить поездку в Гимкандэйл? И с такой игривой усмешкой? Это рискованная тактика.

Они пришли в этот дом в качестве просителей, а не женихов. Да и с каких это пор Септах Мелайн так флиртует с женщинами, даже с такими красивыми? Тут Престимион с некоторым недоумением спросил себя, уж не ревность ли это с его стороны.

Дочь Симбилона Кайфа вновь наполнила их бокалы вином. Она щедрой рукой разливала дорогой напиток, как заметил Престимион. Но это очень богатый дом, разумеется. Мебель и убранство в нем достойны самого Замка: двери из темного дерева тузна с инкрустацией из золота, по-королевски пышный зал, где струя ароматной воды взлетала до самого потолка из двенадцатигранной чаши фонтана, выложенной красными плитками и отделанной по краю бирюзой. И эта гостиная, устланная дорогими, плотно сотканными макропросопосскими коврами и украшенная богато расшитыми подушками… А они успели увидеть всего лишь один этаж из четырех или пяти. Похоже, что все здесь было сделано за последние три года. Но кто бы ни выполнил эту работу для Симбилона Кайфа, он сделал ее очень и очень хорошо.

– А вот и отец, – сказала Вараиль.

Она хлопнула в ладоши, и тут же в дверь слева вошел слуга в ливрее и внес кресло, так богато инкрустированное драгоценными камнями и редкими металлами, что оно больше походило на трон. Одновременно открылась дверь в противоположном конце гостиной и в нее стремительно вошел Симбилон Кайф. Он коротко кивнул нежданным гостям и сел в поставленное для него роскошное кресло. Он оказался еще уродливее, чем помнил Престимион после мимолетного знакомства с ним во время коронациооных торжеств: маленький человек с жестким выражением лица, крупным носом и тонкими губами; самой примечательной его чертой была огромная копна серебряных волос, нелепо вздыбленных на макушке. Коричневый камзол, прошитый блестящими металлическими полосами, и тесно облегающие синие брюки, отделанные красной атласной тесьмой, придавали ему претенциозно-официальный вид.

– Ну, – произнес он, потирая ладони непроизвольным жестом торговца, предвкушающего выгодную сделку, – мне кажется, с назначенной встречей произошло какое-то недоразумение. Потому что я не помню, чтобы договаривался принять сегодня вечером в своем доме трех купцов из Гимкандэйла. Но я бы не достиг своего нынешнего положения, если бы из ложной гордости отказывался от честного бизнеса. Я к вашим услугам, господа. Надеюсь моя дочь хорошо вас приняла?

– Великолепно, – ответил Престимион. Он поднял бокал. – Лучшего вина, чем это, я не пробовал!

– Из собственных погребов короналя, – ответил Симбилон Кайф. – Самое лучшее малдемарское. Мы пьем только его.

– Как я вам завидую, – серьезно отозвался Престимион. – Меня зовут Поливанд, моего партнера справа – Симрок Морлин, а там – Гевелдин, он родом из Пилиплока.

Он помолчал. Момент был напряженным. Симбилон Кайф присутствовал на банкете в честь коронации.

Поскольку в тот день он сопровождал графа Файзиоло, то должен был сидеть поблизости от центрального возвышения. Не могло ли случиться так, что под смехотворными маскарадными обличьями троих купцов, сидящих перед ним в гостиной, он узнал короналя лорда Престимиона, Верховного канцлера Септаха Мелайна и Великого адмирала Гиялориса? И если да, не собирается ли он сейчас задать какой-нибудь глупый вопрос по поводу причин такой необычной попытки ввести всех в заблуждение? Или он промолчит из желания понять, что задумал корональ?

Но ничего не произошло. Хозяин казался спокойным и даже немного утомленным – именно так держится обычно человек его положения в присутствии троих неожиданных и незваных посетителей, не имеющих веса в обществе. Либо он был превосходным актером, – что не исключено, если вспомнить о его поразительно быстром восхождении к огромному богатству, – либо он поверил, что его посетители именно те, за кого себя выдают, и не более: честные торговцы из Гимкандэйла, явившиеся к нему с неким предложением, и что он действительно назначил им встречу, а потом почему-то о ней забыл.

Престимион непринужденно продолжал:

– Позвольте мне, любезный Симбилон Кайф, рассказать вам о причине нашего прихода. Дело в том, что мы разработали машину для ведения деловых счетов и других финансовых документов, машину, гораздо более эффективную и быструю, чем любая из существующих в настоящее время.

– Неужели? – в голосе Симбилона Кайфа не слышалось особого интереса. Он сложил руки на животе и сплел пальцы. В его взгляде, холодном и неприятном, вспыхнул злой огонек. Очевидно, он мгновенно оценил перспективы полученного предложения и не счел их заслуживающими интереса.

– Стоит ей появиться на рынке, и она будет пользоваться огромным спросом, – настойчиво Продолжал Престимион, изображая горячую заинтересованность. – Таким колоссальным спросом, что потребуются огромные суммы займов, чтобы финансировать расширение нашего завода. И поэтому…

– Да. Остальное мне понятно. Вы, конечно, привез-. ли с собой действующую модель вашего устройства?

– У нас она была, – ответил Престимион огорченно. – Но на реке произошел несчастный случай…

– Судно, которое мы наняли, чтобы добраться от причала «Вильдивар» к вашему дому, чуть было не перевернулось, – продолжил за него Септах-Мелайн, причем с такой искренней горячностью, что Престимион едва удержался, чтобы не расхохотаться. – Мы едва не столкнулись с огромным кораблем, который шел прямо на нас, не оставляя нам никакой возможности для маневра. Мы могли утонуть! Мы вцепились в сиденья и таким образом сумели остаться в лодке и спастись, но два тюка из нашего багажа упали за борт. В том числе, должен вам с прискорбием поведать, и тот…

– В котором находилась модель вашего устройства. Понимаю, – сухо произнес Симбилон Кайф. – Какая неудачная потеря. – В его тоне было мало сочувствия. Но потом он рассмеялся. – Должно быть, вы встретились с нашим сумасшедшим короналем. Большая, роскошная на вид яхта, вся в огнях, не так ли?

И она пыталась протаранить вас посередине реки?

– Да! – воскликнули Престимион и Гиялорис одновременно. – Да, все было именно так!

– Действительно, – прибавил Септах Мелайн, – Если бы она приблизилась к нам еще на пару футов, от нас бы ничего не осталось! Буквально ничего!

– Корональ сумасшедший, так вы сказали? – спросил Престимион, изображая на лице крайнее любопытство. – Наверное, я вас не правильно понял. Лорд корональ наверняка в данный момент находится на вершине Замковой горы, и у нас нет причин полагать, что его разум пострадал. Разве не так? Ибо было бы ужасно, если новый корональ…

– Позвольте мне пояснить, – непринужденно вмешалась в разговор Вараиль. – Мой отец говорит не о лорде Престимионе. Вы совершенно правы: есть все основания считать, что лорд Престимион в столь же здравом уме, как вы и я. Нет, он имеет в виду местного сумасшедшего, молодого родственника графа Файзиоло, который несколько недель назад совсем лишился рассудка. В наши дни в Сти много случаев помешательства. Месяц или два назад у нас самих произошел ужасный случай: обезумевшая служанка выпрыгнула из окна, убив к тому же еще двоих людей, которые случайно проходили мимо…

– Как ужасно, – с преувеличенным испугом откликнулся Септах Мелайн.

– Это родственник графа? – спросил Престимион. – Значит, он страдает манией величия и считает себя нашим новым короналем?

– Вот именно, – ответила Вараиль. – И поэтому позволяет себе делать все, что ему заблагорассудится, словно ему принадлежит весь мир.

– Чьим бы родственником он ни был, его место в какой-нибудь подземной темнице, – с чувством произнес Гиялорис. – Нельзя оставлять на свободе человека, угрожающего жизням невинных путешественников.

– О, я с вами полностью согласен, – ответил Симбилон Кайф. – С тех пор как он носится по реке туда-сюда на этом своем безвкусном корабле, торговля сильно пострадала. Но граф Файзиоло, который, должен вам сказать, является моим хорошим другом, человек милосердный. Наш лунатик – сын брата его жены по имени Гарстин Карсп. Его отец Тиввид недавно внезапно умер в самом расцвете сил. Столь неожиданная смерть отца лишила молодого Гарстина рассудка, а когда пришло известие о смерти старого понтифекса и о том, что Престимион станет короналем после ухода лорда Конфалюма в Лабиринт, Гарстин Карсп распустил слух, что Престимион не из Малдемара, как всем сообщили, а из Сти. И что на самом деле он и есть Престимион. А еще он пообещал сделать столицей Сти, как в древние времена поступил лорд Стиамот.

– И все здесь поверили этому заявлению? – спросил Септах Мелайн.

Симбилон Кайф пожал плечами.

– Наверное, совсем простые люди поверили. Большинство жителей города знают, что он всего лишь сын Тиввида Карспа, помешавшийся от горя.

– Бедняга, – пробормотал Септах Мелайн.

– Не такой уж и бедняга! Я являюсь банкиром семьи и не слишком злоупотреблю ее доверием, если скажу вам, что сейфы Карспов доверху набиты монетами в сто реалов – их там, как звезд на небе. Гарстин Карсп потратил на этот корабль небольшое состояние.

И нанял многочисленную команду, чтобы плавать на нем по ночам вверх и вниз по реке, нагоняя ужас на речников. В зависимости от настроения он то швыряет толстые кошельки с монетами в проходящие мимо суда, то утюжит их своим судном, словно они невидимки. Никто не знает, какое настроение будет у него в следующую ночь, поэтому, едва завидев его яхту, все бросаются прочь.

– И все же граф его щадит, – заметил Престимион.

– Из жалости, ведь молодой человек так переживал потерю отца.

– А как же страдания тех моряков, чьи жизни он губит?

– Насколько я понял, граф выплачивает им компенсацию.

– Мы сами потеряли свои товары. Кто нам компенсирует их потерю? Следует ли нам обратиться к графу?

– Возможно, – ответил Симбилон Кайф и слегка нахмурился, словно внезапная настойчивость речей Престимиона показала ему, что тот вовсе не такой смирный, каким казался раньше. – О, я с вами согласен, этому следует поскорее положить конец. До сих пор никто не утонул, но это рано или поздно случится, и тогда Файзиоло скажет парню, что пора заканчивать этот маскарад, и его тихо отошлют куда-нибудь на лечение, а на реке снова воцарится обычный порядок.

– Молю Божество, чтобы это было так, – произнес Септах Мелайн.

– А пока, – продолжал Симбилон Кайф, – будем считать, что у нас в Сти есть свой корональ, каким бы он ни был. Как сказала моя дочь, многое в наши дни идет не так. Свидетельством тому уже упомянутый печальный инцидент в нашем доме. – Он встал со своего небольшого трона. Аудиенция явно заканчивалась. – Сожалею о неудобствах, причиненных вам на реке, – сказал он, хотя в его тоне не слышалось ни капли сожаления. – Если вы будете так добры, что вернетесь с новой моделью вашего устройства и снова договоритесь о встрече с моими людьми, мы обсудим размеры капиталовложений в вашу компанию. Всего доброго, господа.

– Проводить их, отец? – спросила Вараиль.

– Гауон Барл проводит, – ответил Симбилон Кайф и хлопнул в ладоши, вызывая слугу, который принес ему кресло.

– Ну, по крайней мере в этом городе не плетут против меня заговор, – заметил Престимион, когда они вышли на улицу – Всего лишь богатый лунатик, которого граф Файзиоло неосмотрительно поощряет в его безумии. Уже легче. Когда вернемся обратно, отправим распоряжение Файзиоло прекратить эти безумные плавания молодого Карспа. И все эти разговоры о том, что он лорд Престимион, тоже.

– Так много безумия повсюду, – пробормотал Саптах Мелайн. – Что же происходит?

– Вы заметили, – сказал Гиялорис, – что мы пришли сюда просто просить о займе, а он очень быстро заговорил о капиталовложениях? Если бы у нас действительно была компания, производящая нечто стоящее, он, как мне кажется, вскоре захватил бы над ней контроль. Теперь я лучше понимаю, как он так быстро стал столь богатым.

– Люди такого сорта не пользуются репутацией мягких людей, – заметил Престимион.

– Но его дочь!.. – воскликнул Септах Мелайн. – Вот где скрыто благородство, милорд!

– Она тебе очень понравилась, не так ли? – спросил Престимион.

– Мне? Да, только абстрактно, потому что я не могу оставаться равнодушным к красоте и грации. Но ты знаешь, что я не испытываю потребности в обществе женщин. Это о тебе я думал, Престимион, о тебе, ведь ты громче всех пел ей хвалы, выходя отсюда.

– Она очень красивая женщина, – согласился Престимион. – Л для дочери такого грубияна поразительно хорошо воспитана. Но сейчас мне есть о чем подумать, кроме женской красоты. Например, о суде над прокуратором. О голоде в разрушенных войной районах. И еще о странных случаях безумия, возникающих снова и снова. Этот родственник графа Файзиоло, этот второй лорд Престимион, которому позволено свободно терроризировать реку! Кто более безумен, спрашиваю я: парень, который утверждает, что он это я, или Файзиоло, который терпит его выходки? Пошли. Давайте найдем гостиницу. А утром отправимся в Гоикмар. Там мы можем обнаружить трех Престимионов вместе с придворными!

– И пару Конфалюмов в придачу, – прибавил Септах Мелайн.

Из окна своей спальни на четвертом этаже дочь Симбилона Кайфа следила взглядом за тремя посетителями, пересекавшими мощенную булыжником площадь, направляясь к расположенному за ней общественному парку.

В каждом из них есть нечто необычное, думала Вараиль, что отличает их от большинства людей, которые приходили сюда просить денег у отца. Вот, например, тот очень высокий и стройный человек с грациозными, как у танцора, движениями: он разговаривал словно деревенщина, но это явно было притворством.

Б действительности он умный и сообразительный, это можно определить по пронзительному взгляду его голубых глаз, который мгновенно схватывал все происходящее и откладывал в голове для дальнейшего использования. И к тому же он хитрый и лукавый: каким бы прямодушным он ни хотел выглядеть, во всем, что он говорил, чувствовалась насмешка. Вероятно, опасный человек. А второй, тот крупный, который говорил очень мало, но с сильным зимроэльским акцентом: каким могучим он выглядел, какое ощущение огромной, жестко контролируемой силы исходило от него! Он похож на огромную скалу.

И третий, невысокий и широкоплечий… Взгляд у него просто неотразимый! Какое чудесное лицо, хотя ему совершенно не идут борода и усы – без них он выглядел бы очень красивым, подумала Вараиль. Он блестящий мужчина. В нем есть что-то царственное.

Мне трудно поверить, что такой человек всего лишь скромный купец, жалкий изготовитель счетных устройств. Он кажется гораздо более значительным человеком. Намного более значительным.

11.

Они поднялись по Горе до уровня Сторожевых Городов и сделали остановку в Гоикмаре. Там, в общественном саду с танигалами и красными элдиронами, цветущими вдоль медленно текущего канала, берега которого покрывала короткая, красноватая трава, мягкая, как мех танги, они встретили нищего, оборванного и убогого седого старика. Он схватил одной рукой Септаха Милайна, а другой Престимиона и заговорил с ними на удивление требовательно:

– Милорды, милорды, уделите мне минутку внимания. Я продаю коробку денег по сходной цене. По очень сходной цене.

Глаза его, светившиеся острым умом, ярко блестели и смотрели очень пристально. И тем не менее он был одет в грязные тряпки, рваные и вонючие. Старый бледно-розовый шрам пересекал его левую щеку и пропадал у уголка рта. Септах Мелайн бросил взгляд поверх головы нищего, на Престимиона и криво усмехнулся: «Вот еще один жалкий безумец». Престимион, огорченный этой мыслью, мрачно кивнул.

– Коробка денег на продажу? – переспросил он. – Что ты имеешь в виду?

Очевидно, старик имел в виду именно это. Он вынул из старого полотняного мешка у пояса ржавый железный ящичек, сильно испачканный грязью и перевязанный широкими полосками выгоревшей, расползающейся кожи. Он поднял крышку, и ящик оказался доверху наполненным монетами крупного достоинства – десятками монет в один, пять и даже десять реалов. Он погрузил в них свои узловатые пальцы и перемешал – монеты издавали серебристый звон.

– Какие они красивые! И они ваши, милорды, назначьте любую свою цену.

– Послушай, – сказал Септах Мелайн, беря в руки одну серебряную монету и постукивая по ней ногтем. – Видишь эту надпись на ребре, сделанную старинными буквами? Здесь изображен лорд Ариок, понтифексом при котором был Дизимаул.

– Но ведь они жили три тысячи лет назад! – воскликнул Престимион.

– Даже немного раньше, по-моему. А это кто? Лорд Вильдивар, так здесь написано. А на обратной стороне лицо Трайма.

– А здесь, – вмешался Гиялорис, протягивая руку из-за плеча Престимиона и вытаскивая монету из ящика а потом озадаченно глядя на надпись на ней. – Это лорд Симинэйв. Ты знаешь о Симинэйве?

– Он был короналем при Калинтэйне, мне кажется, – ответил Престимион и сурово посмотрел на старика. – В этом ящике целое состояние! Пять тысяч реалов, по крайней мере! Зачем ты продаешь нам эти деньги по бросовой цене? Ты мог бы просто тратить эти монеты и жить как принц до конца своей жизни!

– Ах, милорд, кто поверит, что такой человек, как я, мог собрать подобные сокровища? Меня назовут вором и запрут в тюрьму навсегда. А это очень древние деньги. Даже я это понимаю, хоть и не умею читать: потому что лица всех этих короналей и понтифексов на них совершенно незнакомы. Люди с подозрением относятся к таким старым деньгам. Они откажутся их брать, потому что не знают таких правителей. Нет-нет.

Я нашел эту коробку возле канала, там, где дождем размыло берег. Кто-то закопал ее давным-давно, на черный день наверное, да так и не вернулся за ней. Только мне не на пользу, милорды, иметь так много денег. – Старик лукаво усмехнулся, показав редкие гнилые зубы. – Дайте мне… ну, скажем, две сотни крон, но в таких монетах, которые я мог бы тратить, – по десять крон или еще мельче, и ящик ваш, делайте с ним, что хотите.

Потому что я вижу вы люди знатные, милорды, и понимаете, как распорядиться такими деньгами.

– Он выжил из ума, этот старый осел, – С этими словами Гиялорис бросил монету обратно в ящик и постучал себя указательным пальцем по лбу. Никто не лись во все стороны, после чего, ворча себе под нос, в ярости зашагал прочь.

Все это внушало тревогу. Цель Престимиона заключалась в том, чтобы во время путешествия инкогнито вместе с друзьями увидеть изнанку жизни Маджипура, отличающуюся от жизни разодетых в золото лордов Замка. Но он не ожидал столкнуться с таким обилием темного и странного, таким множеством необъяснимых случаев иррационального поведения.

Может быть, нечто подобное всегда происходило в городах, думал он. Или, как предположил некоторое время назад Септах Мелайн, это все являлось результатом воздействия на умы наиболее чувствительных и неуравновешенных граждан – уничтожения памяти о войне. В любом случае это было неприятно. Но особенно Престимиону внушала тревогу мысль о том, что он в своем желании одним махом излечить рану, нанесенную планете мятежом Корсибара, несет ответственность за странную череду душевных расстройств, за эпидемию безумия, которая каждую неделю охватывает все больше людей.

В Минимуле, соседнем с Гоикмаром городе в поясе Сторожевых Городов, подобные признаки тоже проявлялись. Двух дней в этом городе Престимиону оказалось более чем достаточно.

Он слышал, что Минимул – город значительный и красивый, но в своем нынешнем настроении он показался ему удручающим: город состоял из отдельных групп тесно сгрудившихся высоких узких домов с белыми стенами, черными крышами и крохотными окнами, прижатых друг к другу, словно множество копий в связках. Крутые извилистые улочки, больше похожие на переулки, отделяли одну группу домов от другой.

И здесь он также слышал странный, пронзительный смех из открытых окон и видел нескольких людей, которые шли по улице с застывшими лицами и остекленевшим взглядом и сталкивались с другими людьми, куда-то спешащими и отчаянно рыдающими на бегу.

Временами ему снились тревожные сны. В одном к нему явился нищий из Гоикмара с ящиком монет, который, злобно ухмыляясь, открыл ящик и осыпал его сотнями, тысячами монет, пока они чуть не погребли его под своей тяжестью. Престимион проснулся, дрожа и обливаясь потом; но потом снова заснул, и на этот раз ему приснился другой сон: он стоял на краю красивого, отливающего перламутром озера вместе с Тизмет и тихо любовался закатным небом в розовых и изумрудных полосах. Откуда ни возьмись, к ним подошла темноволосая дочь Симбилона Кайфа и быстро столкнула покорно молчавшую Тизмет в воду, куда она и канула без следа. Престимион проснулся с хриплым криком, и Септах Мелайн, спавший на соседней кровати в гостинице, где они остановились на ночь, протянул руку и держал Престимиона за плечо, пока тот не успокоился.

В ту ночь в Минимуле он больше не смог уснуть.

Время от времени его сотрясала странная дрожь отчаяния, а перед самым рассветом ему на мгновение показалось, что всеобщее безумие дотянулось до него и захлестнуло своими ужасными, отравленными волнами. Однако он сумел подавить в себе это ощущение.

Что бы это ни было, он ему не поддастся. Но люди!

Планета!

– Думаю, с меня достаточно путешествий на этот раз, – сказал утром Престимион. – Сегодня возвращаемся в Замок.

В повседневной жизни Маджипура многое явно шло не так, и Престимион после возвращения отдал приказ, чтобы подготовка его официальных визитов в города Горы был ускорена. Никаких больше тайных поездок в убогих одеждах и с фальшивыми бородами.

В полном великолепии облачения короналя он поедет в шесть-семь самых важных городов из Пятидесяти и посовещается с графами и мэрами, определит размеры кризиса, который с такой быстротой охватил планету в первые месяцы его правления.

Но сначала, однако, необходимо было как-то решить проблему с Дантирией Самбайлом.

Он нанес визит магу Мондиганд-Климду, который к этому времени устроил себе резиденцию в нескольких пустых комнатах в дальнем конце двора Пинитора, где до захвата трона располагались апартаменты Кореибара. Престимион ожидал увидеть в них магические инструменты колдовского ремесла, астрологические схемы на стенах и груды таинственных, переплетенных в кожу фолиантов, полных премудростей магии.

Он видел такие в комнатах Гоминика Халвора, доктора магии, под руководством которого изучал темные искусства в Триггойне: фалангарии и двойные колбы, гексафоры и амматепиласы, армиллярные сферы и астролябии, перегонные кубы и тому подобное.

Но здесь ничего такого не было. Престимион увидел лишь несколько невзрачных на вид приспособлений, лежащих в непонятном порядке на верхних полках простого, некрашеного книжного шкафа, в кот тором не было больше ничего. Он понятия не имел о их предназначении – они легко могли оказаться счетными машинками или другими вполне прозаическими предметами, вроде того прибора, который Престимион якобы продавал в Сти. Или простыми геомагнитными приборчиками, которые он видел на полуночном базаре в Бомбифэйле, в ту ночь, когда впервые встретил Мондиганд-Климда, и которые су-сухирис с презрением отверг как бесполезные подделки. Маловероятно, чтобы Мондигад-Климд держал у себя подобные предметы, решил Престимион. Но его поразило, что их так мало.

Мондиганд-Климд обставил свои полупустые помещения только самой необходимой мебелью. В главной комнате Престимион увидел приспособление для сна, которое используют су-сухирисы, пару стульев для посетителей-людей и маленький столик, с небрежно разбросанными на нем малоинтересными на вид несколькими книгами и брошюрами. В других комнатах было вещей еще меньше, или они вовсе оставались пустыми, а древние каменные стены ничто не украшало.

Вся обстановка производила устрашающее впечатление стерильности.

– Кажется, это было беспокойное для вас путешествие, – сразу же произнес маг.

– Ты это видишь, не так ли?

– Не нужно даже владеть искусством магии, чтобы это заметить, ваша светлость.

Престимион мрачно улыбнулся:

– Это так очевидно? Да, наверное. И наяву, и во сне я видел очень многое, что предпочел бы не видеть. Все именно так, как мне сообщали: в мире царит безумие, Мондиганд-Климд. И в гораздо большем масштабе, чем я полагал.

Мондиганд-Климд ответил двойным кивком, но ничего не сказал.

– Некоторые бродят по улицам, как во сне, смеются сами с собой, плачут или кричат, – рассказывал Престимион. – Родственник графа Файзиоло в Сти называет себя лордом Престимионом и ради собственного удовольствия топит суда, которые ему попадаются на реке. В Гоикмаре… – Он вспомнил о тех трех монетах, которые сунул ему в руку нищий и которые были у него с собой, достал их из кармана и выложил перед Мондиганд-Климдом. – Это я получил от бедного старого сумасшедшего, который подошел к нам и хотел продать ржавый ящик, набитый серебряными реалами, за пригоршню крон. Посмотри, Мондиганд-Климд, этим монетам тысячи лет. Это лорд Сиррут, и лорд Гуаделум, а вот…

Су-сухирис выложил все три монеты в аккуратный ряд на своей худой, белой ладони. Левая голова бросила на Престимиона загадочный взгляд.

– Вы купили весь ящик, милорд?

– Как я мог? Но я дал ему немного денег в качестве милостыни, и он в ответ насильно навязал нам эти три монеты, а потом повернулся и убежал.

– Мне кажется, он не так безумен, как вы полагаете.

И вы правильно поступили, что отказались. Эти монеты фальшивые.

– Фальшивые?

Мондиганд-Климд накрыл монеты ладонью другой руки и некоторое время оставался неподвижным.

– Я чувствую колебания их атомов, – сказал он. – У этих монет сердцевина из бронзы и всего лишь тонкий слой серебра сверху. Я мог бы легко соскоблить верхний слой ногтем. Разве могли десятиреаловые монеты лорда Сиррута в основе своей быть бронзовыми? – Су-сухирис отдал обратно монеты. – Множество безумцев бродит по планете, милорд, но ваш бедный старик из Гоикмара не принадлежит к их числу. Он просто мошенник, вот и все.

– Это меня даже утешает, – ответил Престимион самым легкомысленным тоном, на который был способен в тот момент. – По крайней мере, хоть у одного еще сохранился здравый рассудок! Но откуда исходит все это безумие, как тебе кажется? Септах Мелайн говорит что оно может быть связано с уничтожением памяти: якобы в мозгу людей образовался вакуум – там, где прежде находились воспоминания о войне, – и этот вакуум заполнили разного рода странные мысли и идеи.

– Я вижу определенную мудрость в этой догадке, милорд. В определенный день несколько месяцев назад я почувствовал, как в меня входит какая-то пустота, хоть и не представлял себе ее причины. Но у меня хватило сил устоять перед натиском этой пустоты. Другим, очевидно, не так повезло.

Чувство вины и стыда охватило Престимиона после слов су-сухириса. Могло ли это быть правдой? Неужели из-за его решения, принятого спонтанно на поле боя у Тегомарского гребня, всю планету охватило безумие?

Нет, подумал он. Нет, и еще раз нет. Теория Септаха Мелайна неверна. Эти события не связаны друг с другом. Среди многомиллиардного населения планеты всегда найдется немалое число сумасшедших. И то, что мы столкнулись с таким количеством случаев именно сейчас, всего лишь простое совпадение.

– Как бы то ни было, – сказал Престимион, прогоняя от себя грустные мысли, – когда-нибудь потом мы выясним, правда ли это. А пока вот что: скоро мы снова покинем Замок на несколько недель или даже месяцев, чтобы нанести официальные визиты в некоторые города Горы. До моего отъезда следует закончить дело Дантирии Самбайла.

– И что бы вы хотели предпринять, милорд?

Ты говорил не так давно о том, чтобы вернуть ему воспоминания о гражданской войне. Действительно ли это возможно?

– Любое заклятие может снять тот, кто его наложил.

– Это сделали Хезмон Горе из Триггойна и его отец Гоминик Халвор. Но они уехали на север, домой, и если я их сейчас призову, они смогут вернуться лишь через много недель. Да и в любом случае они сами уже не имеют ни малейшего представления о том, что именно я попросил их сделать.

На лицах Мондиганд-Климда промелькнуло изумление.

– Неужели, милорд?

– Забвение было полным, Мондиганд-Климд. Исключением стали лишь Септах Мелайн, Гиялорис и я.

И с того дня ты – единственный, кто узнал о случившемся.

– Вот как?!

– Я вовсе не жажду, чтобы об этом узнал кто-то еще, даже Гоминик Халвор и его сын. Но Дантирия Самбайл был тогда главным организатором и вдохновителем захвата власти, и за это должен быть наказан, а карать человека за то, о чем он не знает, нехорошо.

Я хочу увидеть в нем хотя бы каплю раскаяния, перед тем как вынесу приговор. Или по меньшей мере хоть какое-то сознание заслуженное™ того наказания, к которому я намерен его приговорить. Скажи мне, Мондиганд-Климд, ты смог бы снять с него заклятие забвения?

Су-сухирис несколько мгновений не отвечал.

– Весьма вероятно, смог бы, милорд.

– Ты заколебался. Почему?

– Я обдумывал последствия такого поступка и увидел… ну, некоторые сомнительные моменты.

Престимион бросил на него озадаченный взгляд и нахмурился.

– Вырази свою мысль как можно яснее, Мондиганд-Климд.

Еще одна короткая пауза.

– Вы знаете, как я вижу будущее, милорд?

– Откуда мне это знать?

– Тогда позвольте мне объяснить. – Су-сухирис прикоснулся правой рукой к правому лбу, а потом к левому – Среди всех разумных существ известной вселенной, милорд, только представители моей расы обладают двойным мозгом. Не с двойной личностью, несмотря на наш обычай носить два отдельных имени, а просто с двойным мозгом. Одна личность разделена на две черепные коробки. Я могу говорить тем ртом или этим, как пожелаю; могу повернуть ту голову или эту, чтобы что-то увидеть; но все равно личность моя остается единой. Каждый мозг обладает способностью размышлять отдельно и независимо от другого. Но они также могут объединяться в общем усилии.

– Понимаю, – произнес Престимион, который почти ничего не понял и гадал, к чему клонит его собеседник.

– Вы думаете, милорд, что наше предвидение будущего достигается курением благовоний и бормотанием заклинаний, вызовом демонов и темных сил и тому подобным? Нет, милорд. Мы действуем не так. Такие колдуны, как чародеи из Тидиаса, могут пользоваться подобными методами, да еще своими бронзовыми треногами и разноцветными порошками, песнопениями и заклинаниями. Но не мы. – Он провел ладонью с растопыренными пальцами перед обоими лицами. – Мы устанавливаем связь между одним мозгом и другим.

Вихрь, если хотите, круговорот напряжения, когда нейтральные силы встречаются и кружатся вместе.

И этот вихрь помогает нам продвигаться по реке времени. Нам дано увидеть отдельные картины того, что лежит впереди.

– Они заслуживают доверия?

– Как правило, милорд.

Престимион попытался представить себе, на что это похоже.

– Вы видите реальные сцены из будущего? Лица людей? Слышите слова, которые они произносят?

– Нет, ничего подобного, – ответил Мондиганд-Климд. – Все гораздо менее конкретно и определенно, милорд. Это все субъективно, выражается во впечатлениях, намеках, едва уловимых ощущениях, интуиции.

Предвидение вероятных возможностей. Едва ли я смогу рассказать вам об этом достаточно понятно. Это нужно испытать. А это…

– Невозможно для того, у кого только одна голова.

Хорошо, Мондиганд-Климд. По крайней мере, твое объяснение кажется мне разумным. Ты знаешь, я больше доверяю рациональному мышлению, а ты? Я не слишком уверено чувствую себя среди магических заклинаний и ароматических порошков, и, наверное, так всегда и будет. Но в том, что ты говорил, есть научный аспект – или аспект, напоминающий научный. Телепатическое объединение двух твоих мозгов, темпоральный вихрь, круговорот, который несет твои предвидения по времени, – это мне осознать легче, чем всю суеверную чепуху пентаграмм и магических амулетов. Так скажи мне, Мондиганд-Климд, что ты видишь, когда заглядываешь в будущее по поводу возвращения воспоминаний прокуратору?

Снова возникла короткая пауза.

– Множество разветвляющихся дорог.

– Это я и сам вижу, – сказал Престимион. – Мне нужно знать, куда ведут эти дороги.

– Некоторые ведут к полному успеху всех ваших начинаний. Некоторые – к беде. А есть и такие, что уходят в неизвестность.

– Это мне не слишком поможет, Мондиганд-Климд.

– Есть чародеи, которые скажут принцу все, что он пожелает услышать. Я не из их числа, милорд.

– Понимаю. И благодарен тебе за это. – Пристимион с тихим свистом выдохнул воздух. – Дай мне хотя бы разумную оценку риска. Я чувствую моральный долг вернуть Дантирии Самбайлу прежнюю память – это необходимое условие для вынесения ему приговора. Ты видишь скрытую в этом опасность?

– Нет, если он останется вашим пленником до тех пор, пока приговор не будет приведен в исполнение, милорд, – ответил Мондиганд-Климд.

– Ты в этом уверен?

– У меня нет никаких сомнений.

– Тогда хорошо. Для меня это звучит достаточно убедительно. Пойдем в туннели, нанесем ему визит.

Прокуратор пребывал в гораздо менее радужном настроении, чем во время последнего разговора с Престимионом. Очевидно, дополнительные недели заключения сказались на его терпении и характере: во взгляде василиска, которым он одарил Престимиона, совсем не осталось приязни и веселья. А когда в камеру вслед за короналем вошел су-сухирис, пригнув головы под аркой входа, выражение лица Дантирии Самбайла стало откровенно злобным.

Но наряду с яростью в его аметистовых глазах таился страх. Престимион никогда прежде не видел ни малейшего следа отчаяния на лице прокуратора: он был человеком уверенным в себе, всегда владеющим своими чувствами. Но, по-видимому, при виде Мондиганд-Климда его самообладание дало трещину.

– Что это значит, Престимион? – ядовито осведомился Дантирия Самбайл. – Зачем ты привел в мою берлогу это инопланетное чудище?

– Ты несправедлив, обзывая его такими грубыми словами, – сказал Престимион. – Это не чудище, а Мондиганд-Климд, придворный маг, большой ученый и образованный человек. Он здесь, чтобы привести в порядок твой поврежденный мозг, братец, и полностью вернуть тебе воспоминания об определенных поступках.

Глаза прокуратором вспыхнули огнем.

– Ага! Значит, ты признаешь, что манипулировал моим мозгом! А в прошлый раз ты это отрицал, Престимион.

– Я этого никогда не отрицал. Я просто не ответил, когда ты обвинил меня в этом. Да, признаю: с твоим мозгом действительно кое-что сделали, и теперь я сожалею об этом. Сегодня я пришел, чтобы это исправить. И начнем мы сейчас же. Как ты собираешься это делать, Мондиганд-Климд?

От ярости и страха мясистое лицо Дантирии Самбайла покраснело и словно раздулось. Его широкие ноздри стали еще шире и походили на зияющие пропасти, а глаза сузились и превратились в щелочки, так что их странная красота исчезла и осталась только злоба. Он отпрянул назад, к сияющей зеленым светом стене камеры-пещеры, сердито размахивая руками, словно угрожая удавить су-сухириса, если тот посмеет к нему приблизиться. Из его глотки вырвалось нечто, напоминающее рычание.

Но этот ужасный звук внезапно перешел в мирное бормотание, раздувшееся лицо расслабилось, мясистые плечи опустились и обмякли. Он стоял в растерянности перед нависшим над ним чародеем и больше не делал попыток сопротивляться.

Престимион не знал, что происходит между ними, но было ясно, что идет какой-то мысленный обмен. Головы Мондиганд-Климда в странном оцепенении застыли на длинной, массивной колонне шеи. Два сужающихся черепа почти соприкасались макушками.

Нечто невидимое, но осязаемо-реальное парило в воздухе между су-сухирисом и Дантирией Самбайлом.

В камере царила пугающая, наэлектризованная тишина. И ощущение почти невыносимого напряжения.

Затем напряжение исчезло. Мондиганд-Климд отступил назад и кивнул своим странным двойным кивком с видом, очень похожим на удовлетворение.

Дантирия Самбайл стоял словно громом пораженный.

Он сделал пару неуверенных шагов назад и неуклюже повалился на стул у стены, где несколько секунд сидел, сгорбившись, обхватив голову руками. Но необыкновенная сила этого человека снова победила. Он поднял глаза. Постепенно к нему вернулась былая демоническая мощь, и это отразилось на его лице. Он свирепо улыбнулся Престимиону, ясно показывая, что вновь полностью стал самим собой, и сказал:

– Понимаю, в тот день у Тегомарского гребня все висело на волоске. Если бы я чуть точнее направил топор, то сейчас был бы короналем, а не пленником в этом подземелье.

– Высшее Божество руководило мною в тот день, Дантирия Самбайл. Тебе не суждено стать короналем.

– А тебе, Престимион?

– По крайней мере, лорд Конфалюм считал, что суждено. Тысячи хороших людей погибли, чтобы поддержать этот выбор. И все они были бы сегодня живы, если бы не твои злодеяния.

– Разве я такой уж злодей? В таком случае злодеями следует считать также Корсибара и его мага Санибак-Тастимуна. Не говоря уже о твоей подружке леди Тизмет, братец.

– Леди Тизмет дожила до осознания своей ошибки и доказала свое искреннее раскаяние, – холодно ответил Престимион. – Санибак-Тастимуна постигла кара на поле боя, он пал от руки Септаха Мелайна. Кореибар был просто глупцом; так или иначе, но и он мертв.

Из всех заговорщиков только ты остался в живых и можешь теперь задуматься над глупостью, порочностью и позорной никчемностью вашего мятежа. Подумай над этим теперь. Тебе предоставлена такая возможность.

– Глупость, Престимион? Порочность? Никчемность? – Дантирия Самбайл громко и задорно расхохотался. – Это твоя глупость, и величайшая глупость к тому же. Порочность и никчемность – это также относится к тебе. Ты говоришь о мятеже? Это ты поднял мятеж, а не Корсибар. Это Корсибар был короналем, а не ты. Его короновали в этом самом Замке; он сидел на троне! А ты и твои приспешники пожелали поднять против него восстание ценой стольких жизней, что и сказать страшно!

– Ты так считаешь?

– Это всего лишь правда.

– Я не стану спорить с тобой о юридических тонкостях, Дантирия Самбайл. Ты знаешь не хуже меня, что сын короналя не наследует трон отца. Корсибар просто захватил власть при твоей поддержке, а Санибак-Тастимун при помощи колдовского гипноза одурманил старого Конфалюма, чтобы заставить его согласиться.

– И для всех было бы лучше, Престимион, если бы ты оставил все как есть. Корсибар был идиотом, но добрым и простодушным человеком, который правил бы должным образом или по крайней мере не мешал бы тем, кто знает, как это делать. А ты, твердо решивший поставить свое клеймо на каждую мелочь, решивший в своей жалкой, мальчишеской манере стать великим короналем, которого запомнит история, приведешь всю планету к катастрофе и уничтожению, постоянно мешая…

– Хватит, – перебил Престимион. – Мне совершенно ясно, как тебе хотелось управлять планетой. И я посвятил несколько тяжелых лет моей жизни, чтобы по-твоему не случилось, – Он покачал головой. – Ты совсем не чувствуешь раскаяния, Дантирия Самбайл?

– Раскаяния? В чем?

– Хороший ответ. Ты сам вынес себе приговор.

И поэтому я считаю тебя виновным в государственной измене и приговариваю тебя…

– Виновным? А как насчет суда? Где мой обвинитель? Кто выступает в мою защиту? Где присяжные?

– Я – твой обвинитель. Ты предпочел не выступать в собственную защиту, и никто не выступит. Также нет необходимости в присяжных, хотя я мог бы позвать Септаха Мелайна и Гиялориса, если пожелаешь.

– Очень забавно. И что же ты сделаешь, Престимион, – прикажешь отрубить мне голову перед толпой на площади Дизимаула? Так ты наверняка попадешь в исторические хроники! Публичная казнь – первая за сколько лет? За десять тысяч? Вслед за ней, конечно, разразится гражданская война, так как разъяренный Зимроэль поднимется против тирана-короналя, который посмел казнить законного и помазанного прокуратора Ни-мойи за преступления, которые не в состоянии назвать.

– Да, мне следовало бы казнить тебя и наплевать на последствия, Дантирия Самбайл.. Но у меня другие планы. Мне недостает необходимого для этого варварства, – Престимион бросил на Дантирию Самбайла пронизывающий взгляд. – Я прощаю тебе те страшные преступления, в которых ты повинен. Однако ты навсегда лишаешься титула прокуратора и всякой власти за пределами своего поместья, хотя я оставляю тебе твои земли и состояние.

Дантирия Самбайл смотрел на него из-под полуопущенных век.

– Какой ты добрый, Престимион!

– Это еще не все, братец. Твоя душа – бездонный колодец, полный ядовитых мыслей. Это надо исправить, и мы это сделаем, прежде чем я позволю тебе покинуть Замок и вернуться домой, за море. Мондиганд-Климд, как ты думаешь, можно так изменить мозг человека, чтобы сделать его более благожелательным?

Избавить его от гнева и ненависти, как мы только что лишили его титула и власти, и отправить его на свободу более порядочным человеком?

– Ради всего святого, Престимион! Лучше бы ты отрубил мне голову, – завопил Дантирия Самбайл.

– Да, думаю, я смогу это сделать, милорд.

– Хорошо. Тогда принимайся за дело, и как можно быстрее. Сотри воспоминания о гражданской войне, которые только что восстановил, теперь, когда он увидел, что натворил и чем заслужил вынесенный мною приговор, а потом делай что нужно и преврати его в существо, достойное жить в цивилизованном обществе. Я очень скоро отправлюсь в путешествие, чтобы посетить Перитол, Стрэйв и еще несколько городов Горы. Я хочу, чтобы этот человек стал безвредным.

А когда я вернусь, Дантирия Самбайл, мы еще немного поболтаем, и если я решу, что можно рискнуть отпустить тебя на свободу, то ты наверняка выйдешь на волю. Разве я не добр к тебе, братец? И к тому же я твой милосердный и любящий родственник.

12.

Строго говоря, это не было большим торжественным шествием. Такое шествие потребовало бы от него появиться перед народом в самых отдаленных уголках государства, не только в городах Алханроэля, но и на других континентах, в местах, о которых он имел лишь самое смутное представление: в Пидруиде, Нарабале, Тиломоне на дальнем побережье Зимроэля, в Толагае и в Нату-Горвину в жарком Сувраэле. Полное шествие заняло бы долгие годы. Слишком рано в начале царствования покидать Замковую гору на столь длительное время.

Нет, не пышное шествие – всего лишь официальный визит в некоторые из соседних городов. Но поездка была, несомненно, торжественной, и программа ее – сравнительно обширной. Корональ выехал через врата Дизимаула и двинулся вниз по Большому Калинтэинскому тракту в первом из длинной цепочки нарядных королевских экипажей. С ним отправились его братья, Абригант и Теотас, половина высших чиновников из его молодого правительства, Великий адмирал Гиялорис, советники Навигорн Гоикмарский и Белдитан, младший из Гимкандэйлов, Иеган из Малого Морпина и родственник Септаха Мелайна Дембитав, герцог Тидиасский, и многие другие. Сам Септах Мелайн остался в качестве регента в Замке: сочли, что лучше не оставлять Замок совсем без правителей, даже на несколько недель.

Престимион собирался остановиться в одном из городов всех пяти колец Горы. Мэров принимающих городов, конечно, известили за несколько недель, ибо им предстояло нести сокрушительное бремя расходов по обеспечению короналя и его свиты жильем и соответствующими развлечениями.

Малдемар среди Высших Городов был на особом положении. Это был родной город Престимиона, где он мог переночевать в своем большом родовом поместье, поохотиться на сигимойнов и билантунов в собственном охотничьем заповеднике, обнять верных слуг, которые служили еще его родителям и дедушке с бабушкой. Добрые жители Малдемара, для которых он был не только короналем, но их принцем и другом, пришли выразить ему свое почтение. Здесь он тихо попробовал выяснить у управляющих и дворецких, не было ли в последнее время каких-нибудь проблем с работниками. Ему ответили, что действительно происходит нечто странное: люди жалуются на то, что забывают самые обычные и не совсем обычные вещи, и случались даже серьезные происшествия, приступы тревоги и даже отчаяния, граничащие с безумием. Но это быстро проходит, сказали Престимиону, и не стоит сильно тревожиться по этому поводу.

Затем они отправились в Перитол, Внутренний Город, где семь миллионов людей жили в роскошном уединении среди самой живописной местности верхней части Горы. Малые горные цепи поражали своей дикой красотой, странные, пурпурные конические пики поднимались на огромную высоту среди серо-зеленых, каменистых равнин, а над всем этим возвышалась великолепная естественная каменная лестница прохода Перитол, по которой можно было спуститься к длинному пологому склону обширной средней части Горы. В Перитоле Престимиону тоже рассказывали истории о срывах и помешательствах, хотя все утверждали что они не стоят внимания, и настаивали, чтобы корональ отведал еще одно блюдо из острого, копченого мяса, которым славился этот город.

Все дальше вниз. Стрэйв, из числа Сторожевых Городов, город величайших архитектурных фантазий, где не найдешь двух хотя бы отдаленно похожих сооружений. Грандиозные дворцы соперничали друг с другом великолепными излишествами, многочисленными башнями и павильонами, бельведерами, куполами, ротондами и портиками, вырастающими отовсюду, словно гигантские грибы. Город только недавно снял официальный траур по графу Алексиду Стрэйвскому, умершему недавно, как говорили, от внезапного сердечного приступа. Новый граф, сын Алексида Верлигар, был еще совсем мальчиком. Его явно подавляло присутствие короналя, тем не менее он очень мило выразил свои верноподданнические чувства. Для Престимиона это был напряженный момент, так как он-то знал, что его старый друг и товарищ по охоте граф Алексид умер не от внутренней болезни, а от меча Септаха Мелайна во время битвы в долине Аркилона, в самом начале восстания Корсибара.

В Стрэйве тоже случались вспышки безумия, но и граф Верлигар, и остальные говорили о них с большой неохотой. Казалось, эта тема их смущает не меньше, чем жителей Малдемара.

Когда торжества в Стрэйве закончились, корональ и его спутники отправились к следующему пункту назначения. Это был Минимул с его белыми стенами, принадлежащий к числу Сторожевых Городов. А оттуда, через несколько дней, они совершили путешествие вниз по пологому боковому склону нижней части Горы до Гимкандэйла, одного из Свободных Городов, потом проехали еще сотню миль по извилистым дорогам у расширяющегося подножия Горы до последнего намеченного города, Норморка, второго по древности среди Городов Склона.

– Это темный и мрачный город, – шепнул Престимиону Гиялорис, когда их экипаж миновал до странности неприметные ворота, единственные в гигантской стене из черного камня вокруг Норморка. – « Я уже чувствую, как он на меня давит, а ведь мы только что въехали!

Престимион, который высунулся из окна экипажа и с улыбкой махал рукой толпе, стоящей вдоль дороги, тоже ощущал нечто подобное. Норморк вцепился в черные клыки скалистой гряды, которая называлась Норморкским хребтом, как загнанное животное цепляется за узкий карниз, недосягаемый для его врагов.

Высокая черная стена, защищающая город, – Престимион никак не мог понять, от кого, – была непропорционально большой по сравнению с располагавшимися за ней башнями из серого камня. Фантастически мощное сооружение, необходимость в котором невозможно объяснить никакими рациональными соображениями. А единственные крохотные ворота производили весьма странное впечатление. Разве это не Маджипур, где все живут в гармонии и мире? Зачем прятаться, словно испуганные мыши, таким жалким образом?

Но он – корональ всего Маджипура, как странных городов, так и прекрасных, и не ему осуждать тот способ, который выбрал этот город, чтобы явить себя миру. И поэтому он приветствовал жителей Норморка ослепительными улыбками и взмахами рук, обменивался с ними знаком Горящей Звезды и всеми способами показывал им, как рад, что посетил их чудесный город.

А Гиялорису он таким же шепотом ответил:

– Улыбайся! Сделай веселое лицо! Жители Норморка очень любят свой город, а мы здесь не в качестве его судей. Гиялорис.

– Любят, как же! Я бы лучше обнял морского дракона!

– Вообрази, что ты в Пилиплоке, – ответил Престимион. Меткое замечание, поскольку родной город Гиялориса, суровый Пилиплок, где ни одна улица ни на дюйм не отклонялась от жесткого плана, придуманного тысячи лет назад, считали мрачным и гнетущим все те, кто не родился в нем. Но легкомысленная шутка Престимиона, как это случалось довольно часто, прошла мимо сознания Великого адмирала. Гиялорис постарался изобразить на лице самую солнечную улыбку и высунул голову из окна экипажа, чтобы показать, как он счастлив лицезреть столь красивый город.

К счастью, стоял ясный, золотистый день, и серые каменные блоки, из которых были построены здания Норморка, отливали приятным блеском. Если смотреть изнутри городской стены, подумал Престимион, то в этом городе есть определенное задумчивое очарование.

А вот в похожем на крепость дворце графов Норморкских никакого очарования не было. Сплошная масса камня в изгибе стены, напоминающая огромного хищного зверя, готового наброситься на город, которым правит. На площади перед ним толпились люди, тысячи людей, а еще тысячи сгрудились на прилегающих узких улочках вокруг. «Престимион!» – кричали они. – «Престимион! Лорд Престимион!» Во всяком случае, так должны были звучать эти слова, но, отражаясь от грубых каменных стен вокруг, они становились неразборчивыми и превращались в гулкое, ритмичное уханье.

– Граф Меглис вышел приветствовать гостей. Еще одно новое лицо, Престимион плохо его знал. Он был каким-то дальним родственником Ирама, прежнего графа, который погиб на войне. Смуглый, широкоплечий и приземистый Меглис, так же мало возвышался над землей, как и тот замок, которым он теперь владел.

Его налитые кровью глаза и поразительно широкие промежутки между передними зубами, как верхними, так и нижними, производили отталкивающее впечатление. Что-то в его квадратном туловище и мощном телосложении напоминало Престимиону Дантирию Самбайла. Насколько было бы приятнее, если бы их сегодня принимал добросердечный рыжеволосый граф Ирам, этот превосходный гонщик на колесницах и весьма способный лучник.

Но Ирам погиб на службе у Корсибара, как и его младший брат Ламиран, а приветствие графа Меглиса выглядело искренним и достаточно сердечным. Он стоял на нижней ступеньке дворцовой лестницы, вытянув руки и улыбаясь широкой редкозубой улыбкой, выражающей полный и абсолютный восторг от того, что корональ Маджипура будет его гостем на сегодняшнем ужине.

Престимион вышел из экипажа. Гиялорис стоял слева от него, а сероглазый, умный Акбалик, племянник принца Сирифорна, офицер его стражи, – справа.

К удивлению Престимиона, граф Меглис не сдвинулся с места. Протокол требовал, чтобы граф приблизился к короналю, а не наоборот; но Меглис, продолжая улыбаться и держа руки широко расставленными, стоял на месте, шагах в двадцати или тридцати от них, словно ожидал, когда Престимион поднимется по ступенькам дворцовой лестницы.

Впрочем, ничего удивительного в его поведении, пожалуй, нет. Чего можно ожидать от человека, стремительно взлетевшего наверх без должной подготовки, получившего титул из-за безвременной смерти Ирама и его брата? Что может он знать о протоколе?

Однако кому-нибудь следовало его научить. Престимион, сам не любитель строгого соблюдения протокола, тем не менее едва ли мог позволить себе сделать первый шаг, а Меглис, казалось, не понимал, что от него требуется.

Итак, каждый из них оставался на своем месте, и мгновение замешательства все тянулось и тянулось.

Престимиону уже начало казаться, что нет никакого выхода из этого тупика, но тут случилось нечто неожиданное. Высокий женский голос в толпе крикнул:

«Ваша светлость! Ваша светлость!» Престимион увидел красивую молодую девушку – ей не могло быть больше пятнадцати-шестнадцати лет. Она отделилась от толпы и двинулась к нему, держа в руках роскошный букет из красных с золотом халатингов, ярко-желтых моригойнов, густо-зеленых треймонионов и множества других цветов, названий которых он не знал, переплетенных самым красивым образом.

Стража Престимиона немедленно бросилась вперед, чтобы преградить ей путь. Но ее смелость позабавила короналя. Он покачал головой и поманил ее пальцем. Поскольку приземистый урод граф Меглис продолжал тупо ждать наверху с позеленевшим лицом и растопыренными руками и, кажется, намеревался простоять так до скончания веков, то Престимион решил, что принять эти роскошные цветы из рук хорошенькой девушки будет приятным выходом из неловкого положения.

Она была очень привлекательна: высокая и стройная, немного выше его самого, с массой обрамлявших лицо пушистых золотисто-рыжих волос, с сияющими серо-фиолетовыми глазами. На ее очаровательном личике смешались страх, благоговение, нетерпение и – о, да – влюбленность. Другого слова не подберешь. Такого наивного обожания он еще никогда не видел ни в чьих глазах.

Вся дрожа, она протянула ему букет.

– Какие они чудесные, – сказал Престимион, принимая у нее цветы. – Я поставлю их на ночь рядом со своей кроватью. – Девушка залилась ярким румянцем, дрожащий рукой сделала знак Горящей Звезды и начала пятиться назад, но Престимион, очарованный ее застенчивой и невинной красотой, не хотел ее отпускать. Он сделал пару шагов в ее сторону. – Как тебя зовут, девочка?

– Ситель, ваша светлость. – Голос ее слегка охрип от страха. Она с трудом выговаривала слова.

– Ситель. Красивое имя. Ты живешь здесь, в Норморке? Ты еще ходишь в школу?

Она начала что-то отвечать, но Престимион не ее услышал, потому что в это мгновение на площади начался хаос. Из толпы внезапно выбежал еще один человек, худой бородач с безумными глазами. Он, словно лунатик, бросился вперед, диким голосом выкрикивая нечленораздельные слова и потрясая над головой зажатым в правой руке серпом с остро отточенным, сверкающим лезвием. Только девушка стояла между ним и Престимионом. Когда сумасшедший налетел на них, она машинально повернулась на шум и практически столкнулась с ним лицом к лицу.

– Берегись! – закричал Престимион.

Но у нее не было ни единого шанса. Без колебаний, не раздумывая, этот человек взмахнул серпом и скосил ее быстрым, нетерпеливым взмахом, будто хотел просто расчистить себе дорогу. Девушка отлетела в сторону, упала на мостовую и забилась в конвульсиях, сжимая руками горло. Со странной четкостью, появляющейся в подобные моменты, Престимион видел струйки крови, льющиеся сквозь ее сжатые пальцы.

Через мгновение безумец уже возвышался перед ним с высоко поднятым окровавленным серпом. Гиялорис и Акбалик, к этому моменту уже осознавшие, что происходит, бросились к короналю. Но другой человек первым оказался возле Престимиона. Мощного сложения юноша вырвался из толпы вслед за человеком с серпом, отстав от него всего на несколько секунд, и теперь действовал с поразительной быстротой. Он схватил убийцу за запястье правой руки и резко дернул назад. Серп выпал и с негромким звоном упал на землю, а потом отлетел в сторону, никому не причинив вреда.

Молодой человек согнул вторую руку, обхватил ею горло безумца и безжалостно свернул ему шею. Раздался резкий щелчок, и тот обмяк, голова его безвольно повисла. Юноша с презрением отшвырнул его прочь, словно сломанную куклу.

Он опустился на колени перед раненой девушкой, верхняя половина ее тела была вся залита алой кровью.

Она уже не двигалась. Громкий стон вырвался у юноши, когда он осмотрел ее ужасную рану Подавленный ужасом и горем, он на мгновение замер, а потом нежно поднял бедняжку на руки, встал и ушел в толпу со своей ношей.

Все происшествие заняло не более нескольких секунд у Престимиона закружилась голова, и он изо всех сил старался взять себя в руки.

Акбалик с мрачным лицом стоял над поверженным неподвижным убийцей, пригвоздив его к земле кончиком своего меча, словно ожидал, что тот снова вскочит и начнет размахивать серпом. Другие стражники тесным строем выстроились перед ошеломленными горожанами, загородив от них короналя. Гиялорис возвышался перед Престимионом, подобно стене.

– Ваша светлость! – воскликнул он в тревоге. – Вы не пострадали?

Престимион покачал головой. Серп его не задел, но испытанное потрясение было слишком сильным. Он быстро повернулся и зашагал вверх по ступенькам дворцовой лестницы к Меглису, который продолжал стоять с открытым ртом, словно утонувший хаббагог.

Королевская свита поспешно прошла во дворец. Кто-то принес чашу охлажденного вина, и Престимион жадно осушил ее. Образ окровавленной девушки, поверженной у него на глазах, умирающей, возможно уже мертвой, стоял у него перед глазами. И маньяк-убийца тоже: его дикие завывания, его безумные глаза, его сверкающий серп! Только по чистой случайности эта девушка стояла прямо перед ним. Иначе, не сомневался Престимион, он сейчас лежал бы мертвым на площади. Ее появление спасло его, как и появление этого крепкого юноши, который схватил убийцу за руку.

Как это необычно, подумал он, стать мишенью убийцы! Неужели хоть один корональ погиб подобным образом? Был зарезан на глазах у приветствующих его граждан каким-то человеком, размахивающим клинком? Едва ли. Это противоречило здравому смыслу. Корональ был олицетворением всей планеты; убить его все равно что уничтожить целый континент – отправить, скажем, весь Алханроэль на дно моря. Захват трона Корсибаром он еще мог понять: один принц, пусть даже необоснованно, оспаривал права другого на трон.

Но это безумие… пустота в душе человека, побуждающая его создавать пустоту вокруг… Престимион возблагодарил судьбу, что попытка не удалась. Не только за себя лично, но и от имени страны. Недопустимо, чтобы короналя зарезали на улице, словно животное на бойне.

Престимион повернулся к Акбалику.

– Найди этого парня и приведи его сюда. Я хочу знать, что с девушкой. – Потом обратился к Гиялорису:

– Что стало с убийцей?

– Он мертв, ваша светлость.

– Проклятие! Я не хотел, чтобы его убили, Гиялорис. Он должен был дать показания.

Акбалик, который уже подошел к выходу из дворца, остановился и обернулся.

– Ничего нельзя было поделать, милорд. У него сломана шея. Я стоял уже над трупом.

– По крайней мере, выясните, кто он такой. Просто маньяк-одиночка? Или мы имеем дело с заговором?

Теперь подошел Меглис и неуклюже засуетился, бормоча идиотские извинения, невнятно умоляя короналя простить его за эту непредвиденную случайность.

Престимион решил, что он весьма жалкая личность.

Еще одно последствие ужасного безумия Корсибара:

Цвет аристократии Маджипура погиб на войне, и слишком многие бразды правления оказались в руках глупцов или мальчишек.

Акбалик вернулся во дворец уже вечером. С ним пришел молодой человек, который спас жизнь Престимиону.

– Это Деккерет, – представил его Акбалик – Та девушка была его двоюродной сестрой.

– Была?

– Она умерла через несколько секунд, милорд, – произнес юноша. Его голос слегка дрогнул. Он был очень бледен и не мог смотреть в глаза Престимиону.

Было очевидно, что он охвачен горем, но держит себя в суровой узде. – Это ужасная потеря. Она была моим лучшим другом. И последние недели не могла говорить ни о чем, кроме как о вашем визите и о том, как ей хочется увидеть вас вблизи. И чтобы вы хотя бы мельком взглянули на нее, милорд. Я думаю, она была влюблена в вас.

– Я тоже так думаю, – ответил Престимион. Он пристально и внимательно всматривался в юношу, который произвел на него очень большое впечатление.

Престимион давно понял, что есть такие люди, качества которых ясно видны сразу же, – именно таким, несомненно, был Деккерет: умен, чувствителен, силен и физически, и духовно. И, вероятно, честолюбив. Несмотря на ужасную гибель хорошенькой кузины, юноша держался очень хорошо.

Престимиону вдруг пришла в голову одна идея.

– Сколько тебе лет, Деккерет?

– В прошлую пятницу исполнилось восемнадцать, милорд.

– Ты ходишь в школу?

– Мне осталось два месяца, милорд.

– А потом?

– Я еще не решил, милорд. Возможно, государственная служба. В Замке, если я смогу этого добиться, или на какой-либо другой должности в понтифексате.

Мой отец – купец, который ездит по городам, но меня это не привлекает. – А затем, словно ему было неинтересно говорить о себе, спросил:

– Тот человек, который убил мою кузину? Что с ним будет, милорд?

– Он мертв, Деккерет. Боюсь, ты слишком сильно дернул его голову назад.

– Вот как. Я не всегда осознаю собственную силу, милорд. Это плохо, что я его убил, ваша светлость?

– Честно говоря, я бы предпочел задать ему пару вопросов о причинах его поступка. Но в тот страшный момент от тебя едва ли можно было ожидать деликатности по отношению к нему. И хорошо, что ты действовал так быстро. Ты серьезно говорил о карьере в Замке, парень?

Щеки Деккерета порозовели.

– О, да, милорд! Мне хочется этого больше всего на свете!

– Если бы только все можно было устроить так же легко, как это, – ответил Престимион с благожелательной улыбкой. Он бросил взгляд на Акбалика.

– Когда мы поедем назад в Замок, он поедет с нами. Запиши его рыцарем-учеником и позаботься о том, чтобы он прошел ускоренный курс подготовки.

Возьми его под свое крыло. Я поручаю его тебе, Акбалик Будь его наставником.

– Я хорошо о нем позабочусь, милорд.

– Сделай это. Кто знает? А вдруг, мы сегодня нашли здесь следующего короналя? Случались и более странные вещи.

Лицо Деккерета вспыхнуло как огонь, он быстро моргал, словно такое ошеломляющее осуществление его самых смелых фантазий заставило его прослезиться и он старался это скрыть. Но затем он взял себя в Руки. Он с большим достоинством опустился на колеи перед Престимионом, поднял руку в торжественном приветствии, сделал знак Горящей Звезды и тихим, Дрожащим голосом произнес слова благодарности.

Престимион мягко велел ему встать.

– Ты далеко пойдешь, я уверен. И мне очень жаль, что так случилось с твоей кузиной. В те короткие мгновения, что я беседовал с ней, я понял, какой она была чудесной девушкой. Ее смерть еще долго будет преследовать меня. – Это были не пустые слова. Ужасное, бессмысленное убийство прекрасной девочки пробудило в нем мрачные воспоминания. Он поднялся и сказал Гиялорису:

– Пошли сказать Меглису, что сегодняшний банкет отменяется, если он еще сам этого не сообразил. Пусть мне принесут легкий ужин в мои комнаты. Я никого не желаю видеть и ни с кем не хочу разговаривать, ясно? Утром мы отправляемся в Замок.

Корональ провел вечер один, в мрачной задумчивости. Его не покидало воспоминание о сверкающем серпе, о брызнувшей крови. Нежное личико девушки, широко раскрытые, полные обожания и страха глаза, вставали перед ним сквозь клубящийся туман и превращались в совершенно другое лицо – лицо Тизмет.

Снова и снова его измученный мозг возрождал мрачную сцену, которая столько раз прежде возникала в его воображении: залитое кровью поле среди Белдакских болот в последние мгновения битвы у Тегомарского гребня, чародей Санибак-Тастимун, отступающий перед Тизмет с кинжалом в руке…

Он не смел уснуть, зная, какие сны посетят его этой ночью. В его багаже лежало несколько книг. Он наугад выбрал одну и читал до глубокой ночи. «Высоты Замковой горы» – так называлась книга: древний эпос о давно минувшем прошлом, легенды о доблестных короналях, отправившихся в отдаленные и опасные уголки планеты. Он с радостью углубился в ее страницы.

Действительно ли они существовали, эти древние, победоносные герои, или были лишь придуманными чьей-то фантазией именами? И напишет ли кто-нибудь когда-нибудь поэму о нем, трагическом и героическом лорде Престимионе, который любил и потерял сестру своего врага, а потом…

Раздался стук в дверь. Так поздно?

– Кто там? Что случилось? – спросил Престимион, не пытаясь скрыть раздражение.

– Гиялорис, милорд.

– Мне сегодня хочется остаться одному.

– Я знаю, Престимион. Но пришло срочное послание от Септаха Мелайна из Замка. Оно адресовано тебе лично и требует немедленного ответа. Нельзя ждать до утра.

– Ладно. – Престимион вздохнул, отбросил книгу и пошел к двери.

На письме стояла личная печать Престимиона. Значит, Септах Мелайн прислал его как регент. Возможно, оно действительно срочное и связано с покушением на его жизнь сегодня днем. Он поспешно сломал красный сургуч и развернул письмо.

– Нет! – через секунду воскликнул он, пробежав глазами послание. В висках застучало. Он закрыл глаза. – Ради всех демонов Триггойна, нет!

– Милорд?

– Вот. Читай сам.

Послание было коротким. Даже Гиялорису, который медленно водил пальцем по строчкам и про себя проговаривал их, потребовалось всего несколько секунд, чтобы осознать его смысл.

Он поднял глаза. Его суровое лицо посерело от шока.

– Дантирия Самбайл удрал из Замка? И Мандралиска тоже? Направились в Зимроэль, так здесь сказано, чтобы создать оппозиционное правительство. Но это невозможно. Как это могло случиться? Ты не думаешь, Престимион, что Септах Мелайн так шутит?

Престимиону удалось мрачно улыбнуться.

– Даже его чувство юмора не заходит так далеко, Гиялорис.

– Дантирия Самбайл! – воскликнул Гиялорис, беспокойно шагая по комнате. – Все время Дантирия Самбайл! Здесь кроется предательство. Если бы только мы не колебались и казнили его, прямо на поле боя, этого бы никогда…

– Если бы! Если бы! Сейчас об этом думать бесполезно. – Престимион снова взял письмо и молча уставился на него, перечитывая снова и снова, словно надеялся, что его смысл изменится и станет не столь ужасным.

Но он не менялся. А у него в ушах звучали слова Мондиганд-Климда, сказанные в тот день, когда они обсуждали увиденное магом в будущем, размышляя о возможных последствиях возврата Дантирии Самбайлу утраченных воспоминаний; – «Я видел… Множество разветвляющихся дорог…».

«Да, – подумал Престимион. – Множество разветвляющихся дорог. И теперь я должен пройти их все».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КНИГА ИСКАНИЙ.

1.

– Так я могу после этого остаться в Замке? – спросил Навигорн. Его мужественное лицо исказила гримаса страдания. – Я опозорен, милорд. Я никому не могу смотреть в глаза. Вы дали мне задание, а я его с треском провалил! Что еще мне теперь остается, как не уйти в отставку и покинуть Замок? Умоляю вас, милорд, позвольте мне…

Престимион поднял руку.

– Успокойся, Навигорн. Я не сомневаюсь, что все это тебя очень огорчает, но ты мне нужен здесь. Я отказываюсь удовлетворить твое прошение об отставке.

Успокойся и расскажи мне, как произошел побег.

– Если бы только я мог знать наверняка, милорд…

– Ну, тогда выскажи свои предположения.

– Хорошо. Постараюсь, милорд.

Навигорн вскочил со скамьи, стоящей слева от Престимиона, и заметался по комнате, словно зверь в тесной клетке.

Этот разговор происходил не в официальных апартаментах Престимиона, а в скромном и аскетичном тронном зале лорда Стиамота, на удивление хорошо сохранившемся с древних времен, совсем рядом с величественными и роскошными палатами в середине современной части Замка. Это было небольшое, почти лишенное каких-либо украшений помещение, где стояли простое мраморное сиденье в античном стиле для короналя и низкие скамьи для министров, а на полулежал макропросопосский ковер в приглушенных тонах, предположительно – современная копия ковра времен лорда Стиамота.

Но с тех времен прошло семь тысячелетий. Тронный зал лорда Стиамота давно уже заменили величественным тронным залом, построенным лордом Махарио, а тот в свою очередь несколько столетий спустя уступил место еще более великолепному королевскому залу лорда Конфалюма. Предшественник Престимиона поставил там трон такой невероятной пышности, что он больше подошел бы божеству, а не смертному правителю. Однако после возвращения в Замок из путешествия по Горе Престимион приобрел привычку пользоваться скромным тронным залом Стиамота в качестве рабочей штаб-квартиры, предпочитая его простоту роскоши официального кабинета или невероятно пышной обстановке тронного зала лорда Конфалюма. Его позабавило, что, как ему сказали, в первые недели своего короткого правления Корсибар тоже отдавал предпочтение залу Стиамота.

На совещании присутствовали только самые близкие к Престимиону люди: Септах Мелайн, Гиялорис, Мондиганд-Климд и братья Престимиона, Абригант и Теотас. Престимион понимал, что следовало бы пригласить Вологаца Сара, которого понтифекс Конфалюм недавно назначил своим официальным представителем в Замке, а также иерарха Маркатейн, представлявшую Хозяйку Острова Сна. Но он пока не находил в себе мужества признаться своей матери или понтифексу в том колоссальном обмане всей планеты, который он организовал. И поэтому пока что он вел себя так как если бы являлся единственным властителем королевства, и ничего не сообщал двум верховным правителям, которые, собственно говоря, превосходили его рангом.

Это не могло продолжаться слишком долго. Новый кризис, связанный с побегом Дантирии Самбайла уже вынудил его открыть своим потрясенным братьям правду о стертых воспоминаниях. Он мог доверить им тайну, они будут молчать столько, сколько ему понадобится. Но не в его власти заставить молчать мать или Конфалюма.

– Здесь имел место подкуп, – заявил Навигорн, продолжая ходить взад-вперед по залу – В этом я уверен. Мандралиска, он…

– Этот демон! – воскликнул Гиялорис.

– Да, демон. Дегустатор ядов прокуратора и сам – ядовитая тварь. Мы его надежно заперли, как нам казалось, но он каким-то образом подкупил своих стражей, посулив им обширные поместья в Зимроэле или нечто в этом роде. Четверо из них исчезли, во всяком случае.

Освободили его и скрылись в неизвестном направлении.

– Ты знаешь их имена? – спросил Септах Мелайн.

– Конечно.

– Их найдут, куда бы они ни сбежали. И должным образом накажут в рамках закона. – Септах Мелайн повертел кистью в воздухе быстрыми, резкими движениями, словно вращал невидимый меч. – Интересно, рождался ли на нашей планете когда-либо такой сосуд греха, как этот негодяй Мандралиска? Как только я его увидел, с самого первого раза я понял…

– Да, я помню, – перебил его Престимион с мрачной улыбкой. – Это было на Играх в честь старого понтифекса после его похорон, когда мы с тобой заключили пари по поводу поединка на дубинках и ты поставил против Мандралиски из чистой ненависти к нему, хотя он был лучшим. И проиграл мне пять крон. – Корональ снова посмотрел на Навигорна. – Хорошо.

Вернемся к твоему рассказу. Мандралиске удалось освободиться. Как он ухитрился пробраться к Дантирии Самбайлу – в совершенно другую часть подземелья?

– Непонятно, ваша светлость. Без сомнения, снова подкуп.

– Ты так плохо платишь своим людям, Навигорн, что они с готовностью продают свою честь заключенным? – запальчиво спросил Теотас.

Навигорн резко обернулся к младшему брату Престимиона, словно ему дали пощечину. Глаза его вспыхнули яростью. Но Теотас, стройный, золотоволосый юноша, поразительно похожий на своего царственного брата, но гораздо более вспыльчивый, ответил Навигорну столь же яростным взглядом. На мгновение всем показалось, что они сейчас подерутся. Но когда Престимион уже был готов подать знак Гиялорису вмешаться, Навигорн отвернулся с усталым и покорным видом и ответил тихим голосом:

– Твой вопрос не заслуживает ответа, мальчик. Но я все равно скажу тебе, что мог бы платить им по сотне реалов в неделю, и это не имело бы значения. Он завладел их душами.

– Это правда, – вмешался Септах Мелайн и легонько толкнул кончиками пальцев в грудь Теотаса раньше, чем юный принц успел открыть рот для ответа. – Мандралиска водится с демонами. В удачный для него день он мог бы соблазнить кого угодно. Любого.

– Меня? Тебя? Престимиона? – огрызнулся Теотас, сердито отталкивая его руку. – Демон или нет – он не может купить всех. Говори только за себя, Септах Мелайн!

– Хватит спорить, – нетерпеливо вмешался Престимион. – Мы теряем нить беседы. Так как же сумел Мандралиска добраться до камеры своего господина, Навигорн?

– Этого я не знаю. Один из четырех подкупленных, наверное, помог ему. Могу только сказать, что он добрался до него, освободил, вывел из туннелей, и никто даже не попытался их остановить. Весьма вероятно, что он использовал чары, которые позволили ему затуманить мозги стражников у ворот и пройти мимо них, словно мимо спящих.

– Я не знал, что этот Мандралиска настолько искушен в магии! – воскликнул пораженный Престимион.

– Любой может усвоить одно-два несложных заклинания, – сказал Мондиганд-Климд. – А это заклинание весьма простое.

– Для тебя – возможно. Но он бы воспользовался им в день своего ареста, если бы владел этим искусством с самого начала, – ответил Престимион. – Ему его сообщили тайно, совсем недавно.

– Но кто? – спросил Гиялорис.

– Какой-нибудь другой сторонник прокуратора тайно пронес его в подземелье, – закричал Септах Мелайн. – Вероятно, он проник в него тем же путем, каким Мандралиска потом вывел своего господина. Это заговор! Люди из Ни-мойи обнаружили, где находится Дантирия Самбайл, и прибегли к магии, чтобы освободить его!

– Это позор, – сказал Теотас, снова бросив сердитый взгляд на Навигорна. – Если заключенных можно так легко вызволить из подземелья при помощи колдовства, тогда почему никакое противодействующее этому заклятие не было наложено на дворец?

– Чары, заклятия – этому конца не будет, – раздраженно произнес Престимион. – Мы не могли предусмотреть все случайности, Теотас. – Он взглянул на су-сухириса. – Я просил тебя освободить мозг прокуратора от определенных воспоминаний, Мондиганд-Климд. А также дал указание лишить его всякой возможности совершать поступки под влиянием злобы.

Ты это сделал?

– Только начальную часть – устранение некоторых воспоминаний. Более трудная работа, подавление зла, так глубоко укоренившегося в его характере, должна проводиться осторожно, милорд, если мы не хотим превратить этого человека в полного кретина.

– Невелика была бы потеря, – сказал Гиялорис – Значит, мы попали в хорошенькую историю: Дантирия Самбайл на свободе, сохранил при себе всю свою злобу и сейчас на пути к Зимроэлю, чтобы собрать там армию. Но я этим займусь. Мы разошлем гонцов с секретным посланием на запад и на юг. Я прикажу взять под наблюдение все порты вдоль обоих побережий. Стойен, Траймоун, Алаизор – мы отрежем его от дома, выследим и вернем назад в оковах. Прокуратор не из тех людей, кому легко скрыться.

– Это правда, – в первый раз заговорил Абригант – Но он мог отправиться не на запад и не на юг.

– Что? – одновременно воскликнули Гиялорис и Септах Мелайн.

– Акбалик принес это мне за пять минут до моего прихода на совещание, – начал объяснять Абригант. – Здесь написано, что некто, очень похожий на прокуратора Ни-мойи, был замечен в минувшие два дня в провинции Врамбикат. Заметьте, что Врамбикат лежит к востоку от Замковой горы.

– К востоку, – упавшим голосом повторил Гиялорис – Зачем ему ехать на восток? Наверное, это ошибка. Невозможно добраться отсюда в Зимроэль, двигаясь на восток!

– Можно, если доехать до побережья Великого океана и переплыть его на корабле, – с хитрой улыбкой заметил Септах Мелайн.

Гиялорис раздраженно проворчал.

– Никто еще за всю историю планеты не переплыл Великий океан. Что заставляет тебя думать, что Дантирия Самбайл предпримет такую невероятную попытку?

– Будем надеяться, что предпримет, – с усмешкой сказал Абригант. – Тогда его никто никогда больше не увидит!

Септах Мелайн весело рассмеялся.

– А если он каким-то чудом все же проделает весь путь по морю до Зимроэля за год-другой, – сказал он, – ему потребуется еще полгода, чтобы добраться от Пидруида, или Нарабаля, или другого порта, где он высадится, до своего дома в Ни-мойе. А там мы будем ждать его с войском и арестуем.

Одному лишь Престимиону не было смешно.

– Сама мысль о том, что прокуратор совершит подобное путешествие, совершенно невероятна, – сказал он. – Это невозможно.

– Существует древняя легенда, – вмешался в разговор Мондиганд-Климд, – что во времена лорда Ариока была предпринята подобная попытка. Корабль вышел из порта Тиломона и по Великому океану поплыл на запад, но запутался в плавучих драконовых водорослях, а потом совсем сбился с курса и странствовал по морю пять лет, а некоторые говорят – одиннадцать. В конце концов он вернулся в порт, из которого…

– Все это очень мило, – резко перебил его Престимион, – но я отказываюсь верить, что Дантирия Самбайл задумал подобное предприятие. Если он действительно отправился на восток, то это, несомненно, какой-то подвох. Восточная часть Алханроэля – место удаленное и пустынное. Он может исчезнуть там и легко избежать преследования, а потом резко изменит направление и двинется на север, в Бандар-Делем или Витискиорн, где найдет корабль, плывущий в Зимроэль. Или резко повернет на юг и выйдет к морю через тропики. Единственное, во что я совсем не верю, это что он действительно планирует добраться до дома через Великий океан, который не удавалось пересечь еще никому.

– И что ты собираешься делать? – спросил Септах Мелайн.

– Пошлю военный отряд к Врамбикату и попытаюсь выследить его там, пока он не исчез. – Престимион указал рукой на Гиялориса. – Под твоим командованием, Гиялорис. Твоим и Абриганта. Я хочу, чтобы вы отправились туда в течение пятидесяти часов. – Он на мгновение заколебался и прибавил, обращаясь к сусухирису:

– Ты поедешь с ними, Мондиганд-Климд.

И еще мне необходим вруун – они необычайно хорошо выбирают нужное направление во время путешествий при помощи своей магии. Среди твоих знакомых магов есть вруун, который мог бы сопровождать тебя, Мондиганд-Климд?

– Есть один, по имени Галиелбер Дорн. Он владеет тем искусством, которое нам необходимо.

– А где его можно найти?

– В Большом Морпине, милорд. Он там занимается чтением мыслей в парке зеркальных катков.

– Это недалеко. Отправь ему сейчас же приказание что он должен явиться в Замок к завтрашнему вечеру Плату за свои услуги проводника пусть назначит сам.

Престимион вдруг подумал о том, каково это – отправиться в восточную часть планеты, где он – да и практически никто другой – никогда не бывал. При мысли о предстоящем путешествии по малоизведанным районам Алханроэля его охватило возбуждение.

Его снова обуяла страсть к странствиям, неодолимое желание покинуть бесчисленные гулкие залы Замка и отправиться исследовать бесконечные чудеса Маджипура – после гибели возлюбленной это стало его единственным утешением.

Он не отпустит их в эти странные земли одних, без себя.

Не может отпустить.

А если нужен благовидный предлог для того, чтобы он еще раз покинул Замок, что ж, поиски Дантирии Самбайла послужат достаточно веским основанием.

И поэтому, немного помолчав, он произнес, внезапно сверкнув улыбкой:

– Знаешь, Септах Мелайн, мне хочется, чтобы ты снова поработал регентом. Потому что я собираюсь тоже отправиться в эту экспедицию.

2.

Вскоре Престимион убедился, что принял правильное решение. Здесь, к востоку от Горы, страна была необычайно прекрасной. Престимион оказался не единственным из путешественников, кто впервые посетил эти земли. Никто из них прежде не ездил в восточные области планеты, кроме, возможно, миниатюрного врууна Галиелбера Дорна, их гида. Непонятно, действительно ли вруун бывал в этих местах раньше, но он вел себя очень уверенно и называл им один за другим ориентиры с видом человека, путешествовавшего здесь не один раз. Но Престимион знал, что особое мастерство вруунов и состоит в почти безошибочном чувстве направления и в умении точно определять взаимосвязь и взаиморасположение различных мест. Словно они пришли в этот мир с подробной картой каждого из районов вселенной, спрятанной за их огромными, золотистыми глазами. Так что, вполне возможно, Галиелбер Дорн, как и они сами, впервые ехал по восточным районам.

Мощное основание Замковой горы закрывало небо позади. Прямо впереди лежала туманная долина Врамбикат, а за ней начиналась неизвестность. Местность полого снижалась в противоположную от Горы сторону, и их взору открывалось обширное пространство к северу, югу и востоку.

– То красное пятно, Галиелбер Дорн, – обратился к врууну Абригант, указывая на юго-восток, где на горизонте ярко сверкало красное пятнышко. – Что это?

Месторождение железной руды, не так ли? Ведь железо имеет красноватый оттенок.

Престимион тихонько рассмеялся.

– Он всюду ищет металлы, – тихо сказал он Гиялорису – Это (.гало его навязчивой идеей.

– Всего лишь песок, – ответил вруун. – Это кроваво-красные дюны Миннегары, которые стоят на берегу алого моря Барбирик. Этот песок состоит из мириадов раковин крохотных существ и придает морю такой красный оттенок.

– Алое море, – пробормотал Престимион, качая головой. – Кроваво-красные дюны.

Три дня спустя они смогли разглядеть их получше: параллельные ряды изогнутых полумесяцем дюн, гребни которых были остры, как лезвие секиры, и такого яркого цвета, что над ними дрожал красный воздух.

А дальше, пропадая из виду вдали, простиралась узкая, длинная полоса воды, которая производила впечатление большой лужи крови. Зрелище было поразительным и прекрасным, но одновременно зловещим.

Абригант, как всегда занятый поисками металлов, уговаривал всех отклониться от маршрута и обследовать дюны, но вруун утверждал, что там нет никакого железа, и Престимион велел брату выбросить эту идею из головы. Сейчас они заняты другим делом.

В городе Врамбикат они допросили тех троих жителей, которые сообщили, что видели Дантирию Самбайла. Это были простолюдины, две женщины и мужчина, и все они едва могли слово вымолвить от страха перед столь важными посетителями – лишь запинались и заикались. От них почти невозможно было ничего добиться. Если бы они знали, что стоят перед короналем и его братом, да еще и перед Великим адмиралом, они бы, вероятно, упали в обморок.

Но тут снова пригодился Галиелбер Дорн.

– Разрешите мне, – сказал вруун, вышел вперед и протянул к невнятно бормочущей троице свои извивающиеся, напоминающие веревки щупальца.

Он был крохотным созданием, не выше чем по колено самой невысокой из женщин, и тем не менее при его приближении они в страхе попятились. Три коротких, щелкающих звука вылетели из его изогнутого золотистого клюва, и они остановились, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Галиелбер Дорн переходил от одного к другому, протягивал два изящных, сложно разветвляющихся щупальца, обхватывал ими их запястья и держал так несколько секунд, глядя снизу вверх им в глаза.

К тому времени, как он закончил, все трое были так спокойны, словно им дали какое-то зелье. А когда по приказу Престимиона они заговорили снова, слова полились из них обильным потоком.

Они действительно встретили пару грубых, неприятных мужчин, внешность которых совпадала с описанием внешности Дантирии Самбайла и его приспешника Мандралиски. Один мужчина был длинноногим и худым, обладал грацией атлета, с мрачным, жестким лицом, скулами, как лезвия ножа, и глазами, похожими на отполированные камни. Второй, менее высокий и более крепкий на вид, прикрывал лицо платком, словно для защиты от солнца и ветра, но они обратили внимание на его глаза, и они были даже более примечательными, чем у первого спутника: красивого фиолетового оттенка, мягкие, добрые и теплые настолько же, насколько темные глаза человека повыше были холодными и враждебными.

– Не может быть никаких сомнений, не так ли? – сказал Гиялорис. – Таких глаз, как у прокуратора, нет ни у кого в мире.

Беглецы приехали в город Врамбикат верхом на двух животных, которые казались до последней степени изнуренными. Им необходимо продать этих животных, объяснили они, и купить новых, чтобы на них продолжить путешествие, им нельзя терять время.

– Я рассмеялся, – рассказывал мужчина, – и сказал им, что ни один конюх не заплатит и пятидесяти мерок за этих полумертвых животных. Высокий ударил меня и сбил с ног, и я думаю, что он прикончил бы меня на месте, если бы второй его не остановил. А потом Астакапра, – он показал на старшую из женщин, – сказала ему, что неподалеку есть конюшня, и они ушли, и скатертью дорога, скажу я вам.

– Где эта конюшня? – спросил Престимион. – До нее легко отсюда добраться?

– Нет ничего легче, милорд, – ответил мужчина. – Вот эта широкая улица – дорога Эремоил. Через два квартала, на углу улицы Аминтилир, сверните направо, ищите второе здание от угла по левой стороне, перед ним стоят тюки с сеном. Мимо не пройдете.

– Заплати им сколько-нибудь, – сказал Престимион Абриганту, и они отправились дальше.

Конюхи очень хорошо запомнили тех посетителей.

Нетрудно было определить, что те верховые животные, на которых приехали Дантирия Самбайл и Мандралиска, украдены, так как на их бедрах стояло клеймо известного заводчика из города Мегенторп у подножия Горы, а из Мегенторпа недавно прислали предупреждение о том, что недавно двое чужаков проникли в загон и украли пару ценных кобыл. Это и были те животные, что стояли теперь перед ними, доведенные до плачевного состояния после долгих дней жестокого обращения. А двое мужчин, явившихся в конюшню, злобного вида худой человек и второй, пониже ростом со странными фиолетовыми глазами, сразу же наставили на конюхов пистолеты и забрали у них двух свежих животных, бросив здесь украденных из Мегенторпа.

– Значит, у них и мечи есть, – заметил Абригант. – Интересно, их снабдили ими сообщники, или они захватили их по дороге?

– По-видимому, по дороге, – сказал Престимион. – Как и животных. – У конюхов он спросил:

– Вы не знаете случайно, в каком направлении они выехали из города?

– Знаем, милорд. На восток. Они спросили у нас, где главная дорога на восток, и мы им сказали, да, мы им сказали правду, а кто бы не сказал – с приставленным к горлу мечом?

На восток…

Как далеко на восток? До самого Великого океана?

Он в тысяче несказанно долгих миль отсюда. Несомненно, они не столь безумны, чтобы решить вернуться в Зимроэль таким путем. Куда, думал Престимион, куда же они в действительности направляются?

– Поехали, – приказал он. – Время не ждет.

– Мы едем в экипажах, а они верхом, – заметил Гиялорис. – Мы догоним их, рано или поздно.

– Они могут обзавестись экипажами таким же способом, каким обзавелись верховыми животными, – возразил Престимион. – Поехали.

За Врамбикатом местность стала более пустынной, по ней были разбросаны редкие маленькие городки, и еще попадались лагеря имперских войск, проводящих маневры. По сторонам от дороги возвышались на холмах одинокие сторожевые башни. Никто не видел двух незнакомцев верхом, недавно проезжавших здесь, хотя Дантирия Самбайл и Мандралиска под покровом темноты легко могли проскользнуть мимо незамеченными. В следующие две ночи и Престимион, и Гиялорис видели во сне, как их добыча быстро и неуклонно ускользает.

– Снам следует доверять, – сказал Гиялорис, и Престимион не стал с ним спорить.

Значит, на восток. Что еще оставалось делать?

Они двигались вперед, и перед их глазами разворачивались невиданной красоты пейзажи. Алое море постепенно пропало из виду, но теперь в том же направлении перед ними возник вздымающийся хребет, состоящий из бледно-зеленых, нежных, как бархат, гор А когда они смотрели в другую сторону, на низкую равнину на севере, то видели цепочку маленьких, идеально круглых озер, черных, как оникс, и таких же блестящих, которые тянулись в три ряда, насколько хватало глаз. Казалось, их с величайшим старанием распределила по пейзажу рука художника.

Красивое зрелище, но место отнюдь не гостеприимное.

– Они называются Тысяча Глаз, – сообщил им вруун. – Вокруг этих озер лежит совершенно бесплодная земля. Там, внизу, нет ни одного поселения. И диких животных тоже нет, так как ни одно живое существо не может пить эту черную воду. Она обжигает кожу, словно огонь.

Четыре дня спустя они подъехали к огромной извилистой пропасти, уходящей на северо-восток, туда, где небо встречалось с землей. Ее отвесные, совершенно вертикальные стены сияли под полуденным солнцем, словно золото.

– Змеиное ущелье, – сказал вруун. – Оно тянется на три тысячи миль, или немного больше, а глубину его измерить невозможно. На дне течет река с зеленой водой, но, по-моему, ни один исследователь так и не смог спуститься вниз по этим стенам, чтобы добраться до нее.

А потом им встретились заросли деревьев с длинными, причудливо изломанными красными иглами, которые пели на ветру, как арфы. И место с кипящими горячими источниками, падающими со скалы высотой в тысячу футов, а затем – район красных холмов и Пурпурных лощин, через которые были переброшены сверкающие нити паутины, прочной, как мощные тросы. Потом они увидели, как из треугольного кратера с ревом и свистом взлетает высоко в небо алая энергия неутомимого вулкана.

Все это завораживало. Но обширная территория была пустынной. По большей части на ней царила наводящая ужас тишина. Дантирия Самбайл мог оказаться на ней где угодно или нигде. Имело ли смысл продолжать это кажущееся бессмысленным преследование?

Престимион начал подумывать о возвращении. Безответственно с его стороны двигаться все дальше и дальше из чистого любопытства, когда неотложные дела ждут его в Замке, и это путешествие видится все более бесперспективным.

Но тут наконец неожиданно пришла весть о беглецах.

– Двое мужчин верхом? – переспросил флегматичный, плосколицый житель убогого селения, примостившегося на перекрестке дорог, по которым никто не передвигался. Его нашел Мондиганд-Климд. Казалось, неожиданное появление в его отдаленном городке су-сухириса он воспринял как должное; но, похоже, он все так воспринимал. – Да-да. Они здесь проезжали.

Высокий, худой мужчина и мужчина постарше, потяжелее. Дней десять или двенадцать, а может, и четырнадцать назад. – Он показал на горизонт. – Они направлялись на восток.

На восток. По-прежнему на восток.

Но путь на восток казался бесконечным.

Они поехали дальше. По крайней мере, они путешествовали по красивым местам. Воздух был чистым и прозрачным, погода теплой, ветер легким. Почва выглядела плодородной. Каждый день солнце радовало золотисто-зеленым восходом. Но города здесь были крохотные, затерянные в пространстве, один отстоял от другого на десятки миль, а их обитатели с изумлением смотрели на высокородных путешественников, пискнувших добраться до их мест на блестящих экипажах украшенных гербом с изображением Горящей Звезды.

Почти невозможно представить, говорил себе Престимион, что после тысячелетий существования человека на Маджипуре где-то еще сохранилась подобная пустота, ведь до Замковой горы отсюда можно добраться за несколько недель. Он знал, что большие пространства центрального Зимроэля остаются необитаемыми. Но как неожиданно и странно видеть это безмолвное царство огромных открытых пространств почти под сенью Горы. Сознание колоссальности размеров планеты воспитывало в душе чувство смирения.

Даже после тысячелетнего обитания людей на огромном Маджипуре оставалось так много свободного пространства.

Несомненно, этот район можно освоить с пользой.

Проект на будущее, подумал Престимион. Как будто у него и без того не достаточно дел.

Дорога, по которой они ехали, широкий прямой тракт, теперь постепенно сворачивала на юг, хотя основным ее направлением по-прежнему оставался восток. Небольшие поселения – крохотные кучки хижин под соломенными крышами со скудными огородами вокруг них – встречались еще реже. Зеленые луга и леса уступили место темным полосам дикой чащи на севере и линии скалистых синих гор на юге. Прямо впереди все же лежала поросшая травой земля ручьев и маленьких озер, мирная, спокойная, приветливая.

Но путешественники видели и свидетельства того, что они попали не в буколический рай. Высоко над головой часто пролетали хищные птицы с темными крыльями – кестрабоны или еще более крупные и злобные сурастрены. Они вытягивали во всю длину желтые шеи и глазами-бусинами жадно всматривались во все, что лежало внизу. Время от времени птицы по двое, по трое пикировали вниз словно для того, чтобы схватить зазевавшегося на земле зверя. Еще тут водились внушающие страх насекомые: жуки, вдвое крупнее, чем яйца тувны, с шестью рогами на голове длиной в дюйм и в черной броне со зловещими красными пятнами на крыльях. Целая армия таких жуков, растянувшись на полмили, однажды утром промаршировала вдоль края дороги по пять жуков в ряд. Они на ходу издавали ужасный треск своими огромными клювами.

– Как называются эти чудища? – поинтересовался Гиялорис.

– Кардерулз, – ответил вруун, – что на восточном диалекте Алханроэля означает «плюющиеся ядом», поскольку они выбрасывают обжигающую кислоту из хоботков под крыльями на расстояние до десяти футов, и горе тебе, если хоть капля брызнет на губы или попадет в ноздри.

– По-видимому, это красивое место не такое очаровательное, каким кажется, – заметил Абригант недовольным шепотом, а Престимион послал предупредить пассажиров следовавших позади экипажей эскорта, чтобы никто не выходил наружу, пока эти насекомые не останутся далеко позади.

Что касается растений в этом краю, то они не были похожи ни на одно из тех, что когда-либо доводилось видеть Престимиону и его спутникам. Конфалюм, когда был короналем, в числе многих других вещей очень интересовался ботаникой, и Престимион часто прогуливался вместе с ним в одной из его оранжерей под стеклянной крышей, которые старик приказал построить в Замке, и восхищался странными, чудесными растениями, собранными во всех частях света. Со временем увлечение лорда Конфалюма растительными редкостями передалось и Престимиону. По его просьбе Галиелбер Дорн называл ему те растения, какие знал.

Вот лунные лианы, это серый каррионфурце, низкая жесткая трава – миккусфлор, вон то – баругаза, а дерево с белым стволом и плодами, похожими на шары из зеленого нефрита, называется каммони. Кто знает, изобретал ли вруун названия на ходу или они были настоящими. Но через какое-то время даже он не мог назвать больше ни одного растения и в ответ на вопросы о названии какого-нибудь любопытного образца, замеченного у дороги, лишь разводил в стороны свои многочисленные щупальца.

Но названия местностей, по которым они проезжали, он знал. Им встретилось удивительное место, которое он назвал Винным гейзером: по его словам, невидимые глазом крохотные создания подвергали естественной ферментации подземное озеро, и пять раз в день гейзер выбрасывал в воздух продукт их трудов.

– Только его нельзя пробовать, – предостерег вруун заинтересовавшегося было Гиялориса.

Потом были Пляшущие Холмы, Стена Огня, Великий Серп, Драгоценная Паутина…

Мили улетали назад. Проходили дни и недели. Их путь лежал все время на восток, Гора за спиной начала пропадать из вида, больше не попадалось никаких деревень, не было видно ничего, кроме плоских, обширных равнин, поросших разноцветными травами: огромное пространство топазовой травы, равнина с торчащими стеблями цвета темного кобальта, потом – темно-желтого, индиго, кремовой примулы, шафрана, ярко-зеленого цвета.

– Наверное, мы приближаемся к Великому океану, – сказал Абригант. – Посмотрите, какая здесь плоская земля. И ничего не растет, кроме травы, словно почва состоит из песка. Море должно быть где-то близко, – Я в этом сильно сомневаюсь, – ворчливо ответил Гиялорис. Он уже давно потерял желание продолжать эту экспедицию, которая теперь казалась ему безрассудным, если не просто невыполнимым предприятием. Гиялорис вопросительно посмотрел на врууна. – До этого моря ехать еще год, не меньше. Что скажешь, малыш?

– Ах, море, море. – Галиелбер Дорн издал клювом тихий, успокаивающий звук, что у вруунов соответствовало улыбке, и неопределенно махнул щупальцами на восток. – Еще далеко. Очень, очень далеко.

Как только последняя травянистая саванна осталась позади, они оказались в краю лиловатых гранитных гор, ничуть не похожих на прибрежный ландшафт, которые сменились густым лесом на богатой черной почве, где на каждой ветке среди густой листвы деревьев висели крупные, яркие, круглые плоды неизвестного вида, подобно золотистым лампам в зеленой ночи.

Несмотря на ворчание Гиялориса, Престимион еще не был готов отказаться от преследования прокуратора. Теперь все они начали целенаправленно искать Дантирию Самбайла во сне. Сновидения часто оказывались полезным средством получения информации, не доступной иными способами.

И действительно, этот метод дал немедленные результаты. Даже слишком много результатов. Абригант, отдавшись на милость сна и своей матери, Хозяйки Острова, ясно увидел прокуратора и его приспешника в каком-то расположенном на берегу быстрой реки селении, состоящем из низких, круглых, сложенных из синих плит жилищ, и проснулся с убеждением, что оно не более чем в шестидесяти милях к северу от их теперешнего местонахождения. Но и Гиялорис видел во сне беглецов в той красивой луговой местности, которую они проезжали, и над которой летали хищные птицы с желтыми шеями. Неведомый голос уверенно сказал Гиялорису, что они проехали мимо своей добычи ночью, много недель назад, и находятся теперь в тысяче миль от нее к востоку. Один из капитанов Престимиона, родом из северо-западной части Алханроэля по имени Ибин Каттикон, был столь же твердо уверен, что именно ему во сне открылось истинное местонахождение прокуратора, и тот быстро движется впереди них в украденном парящем экипаже; если верить сну Ибина Каттикона, Дантирия Самбайл уже почти добрался до берегов озера Эмболейн с гладкой, как шелк, водой Это было единственное место в Алханроэле, о котором все слышали, хотя никто не мог сказать точно, где оно находится. А сам Престимион после беспокойного ночи проснулся с убеждением, что Дантирия Самбайл обошел их стороной в Пляшущих Холмах, которые Престимион увидел с самыми яркими подробностями: горы дрожали и шатались, земля под ними тряслась. Прокуратор и его зловещий спутник упорно ехали верхом по неустойчивому хребту на север, намереваясь в какой-то точке свернуть и, описав широкую петлю на запад, обогнуть Замковую гору и двинуться к другому побережью континента.

Столь многочисленные и противоречивые сведения не могли служить руководством. В полдень, когда путешественники устроили привал у рощи высоких древовидных папоротников с серыми листьями и мохнатыми красными стволами, Престимион отвел в сторонку Мондиганд-Климда и попросил его внести ясность. Он поведал ему, что их сновидения лишь сбили всех с толку. Су-сухирис, не принимавший участия в поисках при помощи снов, так как его народ не получает информацию таким способом, ответил, что, вероятно, здесь не обошлось без вмешательства магии.

– Ваш враг внедрил в ваш мозг ложные следы, как мне кажется. Существуют рассеивающие чары, которые может пустить в ход убегающий человек, чтобы сбить тех, кто его ищет, с истинного следа. И эти сны являются веским доказательством того, что прокуратор прибегнул к таким чарам или кто-то сделал это для него.

– А ты? Как ты думаешь, где он?

Мондиганд-Климд тут же впал в транс, прижал одну голову к другой и долго стоял, покачиваясь, перед Престимионом и молчал. Казалось, он находится в каком-то ином мире. Мягкий, приятный ветерок дул с юга, но листья серых папоротников почти не шевелились. На бесконечно долгое время мир застыл в безмолвии. Потом четыре глаза мага одновременно открылись, и с еще более мрачным видом, чем обычно, он сказал:

– Он повсюду и нигде в одно и то же время.

– И это означает, – терпеливо подсказал Престимион, не дождавшись более понятного объяснения, – что?..

– Что мы дали ему ввести себя в заблуждение, милорд. Как я и подозревал, он или какой-нибудь чародей, которому он платит, внес путаницу в умы жителей этих пустынных провинций, так что встреченные нами люди воображали, что видели его то там, то тут, в экипаже или верхом. Информация, которую они нам дали, бесполезна. Боюсь, то же касается и снов Абриганта и Каттикона.

– Значит, ты увидел в своем трансе, где он находится?

– Увы, я увидел лишь, где его нет, – ответил Мондиганд-Климд. – Но подозреваю, что правда ближе к сну Гиялориса или твоему: Дантирия Самбайл, возможно, никогда не забирался так далеко. Возможно, он лишь сделал вид, что направляется на восток, позволив нам считать, что он стремится к Великому океану, а на деле он едет в совсем другом направлении.

Престимион сердито пнул ногой пористый золотистый мох.

– Именно так я и думал с самого начала. Он просто сделал вид, что отправился в эти неизвестные восточные земли, а сам через короткое время повернул обратно к Горе, а потом отправился в какой-нибудь западный порт и уплыл в Зимроэль.

– Кажется, именно так он и сделал, милорд.

– Мы его найдем, где бы он ни был. У нас сотня магов против одного его мага. Ты уверен, что его нет где-нибудь впереди?

– Я ни в чем не уверен, милорд. Но это маловероятно. Восточный маршрут не дает ему никаких преимуществ. Моя интуиция, которой я доверяю, подсказывает, что он позади нас и с каждым днем все более удаляется.

– Да. Пока мы едем в ложном направлении. Все это было лишь погоней за призраком. – Теперь уже не осталось никаких оснований для продолжения путешествия, кроме его собственной жажды изучения новых земель. А этого недостаточно. Престимион хлопнул в ладони. – Гиялорис! Абригант!

Оба прибежали на зов. Он быстро изложил им то, что только что услышал от Мондиганд-Климда.

– Хорошо, – тут же сказал Гиялорис, широко и удовлетворенно ухмыляясь. – Я сообщу каравану, что мы возвращаемся обратно к Горе.

Абригант попытался все же отстоять версию о своей деревне из голубых домиков в шестидесяти милях отсюда. Но Престимион понимал, что глупо отправляться на поиски еще одного фантома. И не без грусти при мысли о необходимости прервать путешествие разрешил Гиялорису дать сигнал к отступлению.

В ту ночь они разбили лагерь в лесу, где пурпурные туманы поднимались от влажной земли, и поэтому серые облака, надвинувшиеся на закате, быстро стали темно-фиолетовыми, а солнце, опускаясь к западу, зажгло сияющие листья лесных деревьев волшебным красным светом. Престимион долго стоял, глядя на запад, на этот странный свет, пока последний луч солнца не исчез за далекой громадой Замковой горы и темнота не спустилась на него с востока, с дальних земель у берегов Великого океана, необъятные просторы которого ему не суждено увидеть никогда в жизни.

Но он его увидел тем не менее всего несколько часов спустя – в удивительно ярком сне, который начался, как только он закрыл глаза. В этом сне он продолжал двигаться на восток и каким-то образом ехал все дальше и дальше, мимо последнего города на исследованной территории под названием Кеккинорк, где добывали синий морской шпат, которым лорд Пинитор в древние времена отделал стены Бомбифэйла. Прямо за Кеккинорком лежал сам Великий океан, спрятанный за высокими скалами, тянущимися параллельно берегу, насколько хватало глаз, на юг и на север. Они создавали колоссальный, кажущийся бесконечным барьер из блестящего черного камня, пронизанного ослепительными прожилками белого кварца. Но в этом бесконечном барьере было единственное отверстие – узкая щель, сквозь которую лился свет солнца нового дня. В своем сне Престимион побежал к этому отверстию, потом сквозь него и дальше, вниз, к ожидающему его морю, и вошел в мягкий розовый прибой океана, занимающего почти половину планеты.

Во сне он стоял на самом краю мира.

Западное побережье Зимроэля лежало где-то там, перед ним, невероятно далеко, скрытое от взора изгибом горизонта. Глядя вдаль, он безуспешно старался представить себе размеры пространства, раскинувшегося между ним и другим берегом. Но никакой разум не мог его постичь. Он видел только воду, нежно-розовую здесь, у песчаного берега, потом бледно-зеленую, потом бирюзовую, темно-голубую, а еще дальше было только царство неизменного лазурно-серого цвета, незаметно сливающегося с небом.

Он не мог поверить, что этот громадный океан может где-то кончаться, хотя и понимал в глубине своего рационального сознания, что он должен иметь конец, но далеко, так далеко, что еще не построен корабль, способный выдержать подобное плавание. Где-то там, перед ним, лежал Зимроэль, а за ним простиралось Внутреннее море, которое показалось ему таким огромным, когда он путешествовал из Алаизора в Пилиплок, но которое по сравнению с Великим океаном было всего лишь лужицей. А далеко на востоке, на противоположном берегу Внутреннего моря, раскинулся Алханроэль с его тысячами городов, Лабиринтом и Замком. И вот он стоит здесь, на другом краю Алханроэля, глядя в сторону Зимроэля и не в силах осознать расстояние между «здесь» и «там».

«Престимион?» – позвал его тихий голос.

То была Тизмет.

Он обернулся и увидел, как она выходит из узкого прохода в черной скале, как бежит к нему по песку, улыбаясь, протягивая к нему руки. Она была одета так же, как в тот день в его палатке в тихой долине Глойна, накануне последнего сражения гражданской войны, когда пришла к нему, чтобы признаться, что она ошибалась, побуждая брата захватить корону, и чтобы предложить ему себя в жены. На ней было простое белое платье, а под ним – лишь стройное и прекрасное тело. Ее окружал ослепительный, сверкающий ореол.

«Мы могли бы доплыть до Зимроэля, Престимион, – сказала она. – Ты хочешь? Поплыли!».

Платье исчезло, и в ярком свете утра ее стройное смуглое тело сверкало чудесной наготой, как полированная бронза. Он смотрел с восторгом, как завороженный, на ее крепкое, упругое тело, взгляд скользил по худым плечам и высоким, округлым, маленьким грудям, плоскому животу и удивительно пышным бедрам, по стройным, мускулистым ногам. Потом он потянулся к ней дрожащими руками.

Она сжала его руку своей ладонью. Но не приблизилась к нему, а потянула его к себе, с силой, которой он не смог бы сопротивляться, даже если бы хотел, и повела вперед, к морю. Вода легко охватила его, теплая и успокаивающая. Они поплыли на восток. Тизмет слегка опередила Престимиона, ее черные блестящие волосы сверкали при свете нового дня. Много часов они плыли так, направляясь к континенту на далеком берегу, и она время от времени оборачивалась, улыбалась и махала ему рукой, звала за собой.

Он совсем не ощущал усталости. Он знал, что может плыть так много дней. Недель. Месяцев.

Но потом, через какое-то время, он посмотрел в сторону Тизмет и не увидел ее, и понял, что не видит уже давно, что не может вспомнить, когда в последний раз видел ее впереди.

«Тизмет! – позвал он. – Тизмет, где ты?».

Но ответа не было – лишь тихий плеск волн, и вскоре он осознал, что остался совершенно один в просторах Великого океана.

Утром Престимион ничего никому не сказал, просто умылся у маленького ручейка, текущего рядом с их лагерем, оделся и взял на завтрак холодного мяса, оставшегося от вечернего ужина. А чуть позже они свернули лагерь и начали долгий путь обратно в Замок. И никто из них ни словом не обмолвился о приснившихся ночью снах или о неудачном завершении погони за Дантирией Самбайлом.

3.

Утро еще только началось, а в приемную короналя уже вломились по крайней мере десять убийц с мечами наголо. Септах Мелайн выдворил их со своей обычной ловкостью. Обычно они являлись по двое, по трое, но самые последние пришли вчетвером. Это случилось полчаса назад. Он преподал им хороший урок владения мечом.

Теперь, мрачно сгорбившись за письменным столом Престимиона над толстой пачкой последних правительственных документов, которые ожидали его подписи, он чувствовал большое желание встать и уничтожить еще нескольких убийц. Речь шла не просто о том, чтобы сохранить остроту реакции, хотя и это было важно, но о сохранении здравого рассудка. Септах Мелайн давно поклялся, что будет служить Престимиону верой и правдой, что бы от него ни потребовалось. Но он не ожидал, что придется сидеть взаперти в кабинете целыми неделями и заниматься всеми теми скучными делами, которые входят в обязанности короналя, пока настоящий корональ путешествует по таинственной восточной части планеты в погоне за Дантирией Самбайлом. И вдобавок переживает всякие волнующие приключения, встречи со всевозможными чудовищами и прочими чудесами.

В следующий раз, когда Престимиону захочется отправиться в путешествие, пускай кто-нибудь другой остается вместо него, думал Септах Мелайн. Гиялорис, или Навигорн, или герцог Миоль из Ближнего Миоля, или кто угодно – Акбалик, Мондиганд-Климд, даже этот новый парень, Деккерет. Кто угодно. Только не я, думал он. С меня более чем достаточно. Я – человек действия и не создан для канцелярщины. Ты поступил со мной несправедливо, Престимион.

Он взял из стопки верхний документ.

«Резолюция № 1278, год 1-й правления Понт. Конфалюма, лорда Престимиона. Поскольку городской совет Малого Морпина убедительно доказал, что существует необходимость обновить муниципальную канализацию, которая проложена от улицы Хэвилбоува в центре Малого Морпина до границы района Симинэйв в соседнем городе Франгиоре, и так как городской совет Франгиора не возражает против обновления, принято решение…».

Да. Решение. Что бы они там ни решили, пусть решение будет выполнено. Септаху Мелайну наплевать, даже если они решили спустить канализацию обоих городов на центральную площадь Сипермита. Какое ему до этого дело? Почему, кстати, это должно быть делом короналя? Глаза его начали стекленеть от скуки и усталости. Он быстро нацарапал свою подпись на бумаге, не читая остального, и отодвинул ее в сторону.

Следующая: «Резолюция № 1279, год 1-й правления Понт. Конфалюма…».

Больше ему не вынести. Полчаса такой работы без перерыва – вот все, на что он способен. Душа его бунтовала.

– Что? – взревел он, поднимая взгляд. – Еще убийцы? Ха! Неужели в мире не осталось уважения к кабинетам верховной власти?

На этот раз их было пятеро, худых, остроносых мужчин со смуглой от солнца кожей южан. Септах Мелайн вскочил. Его шпага, которая всегда лежала рядом с письменным столом, очутилась в его руке и уже взвилась в воздух.

– Посмотрите на себя, – произнес он с легким презрением в голосе. – Эти грязные сапоги! Эти потрепанные кожаные куртки! Все заляпаны грязью! Разве вы не знаете, как следует одеваться, когда идете с визитом в Замок?

Они выстроились полукругом от одного конца большой комнаты до другого. Начну с того конца, который ближе к окну, подумал Септах Мелайн, а потом шпагой проложу себе дорогу дальше.

А потом он перестал думать и превратился в движение в чистом виде, в бездушную машину смерти. Он танцевал на цыпочках, сохраняя идеальное равновесие, вытянув длинную правую руку, делал выпады, отступал, снова наступал, парировал удары, колол, уходил от удара. Его клинок летал со скоростью света.

Пусть они поспевают за ним, если смогут. Это еще никому не удавалось.

– Ха! – кричал он. – Да! – Раз – два – три! – Тихо застонав от удовольствия, он проткнул горло человека со шрамом на лице, того, кто был возле окна, потом аккуратно развернулся и вонзил клинок глубоко в живот стоящего рядом с ним, с красной повязкой на голове. Тот сделал ему любезность и тяжело повалился на третьего, поразительно уродливого, заставив его тем самым повернуться спиной к Септаху Мелайну на время, которого хватило, чтобы пронзить его сердце сбоку.

– Ах! Вот! Так! – Раз, два, три. Это был просто танец, чудесная, незатейливая игра. Двое уцелевших убийц теперь пытались одновременно атаковать Септаха Мелайна, но он двигался слишком быстро для них: сильный удар правой пронзил туловище одного насквозь. Опустив левое плечо и согнув левое колено, он сумел уйти от удара второго нападающего, одновременно вырвав клинок из тела первого. Потом с торжествующим криком он резко развернулся и…

Раздался стук в дверь. Потом голос из коридора:

– Септах Мелайн! Милорд, с вами там все в порядке?

Проклятие. Это дряхлый старый Нилгир Сумананд, бывший ординарец Престимиона, а ныне мажордом.

– Конечно, все в порядке! – ответил Септах Мелайн. – А ты как думал? – Он поспешно вернулся за стол и спрятал клинок от посторонних взоров. Поправив выбившийся локон прически, он потянулся за Резолюцией № 1279 и сделал вид, что внимательно ее изучает.

Нилгир Сумананд заглянул в дверь.

– Мне показалось, что я слышу, как вы с кем-то разговариваете, хотя знаю, что никого здесь нет, – сказал он. – И еще были какие-то крики, как мне показалось, и другие звуки. Шаги, словно кто-то быстро ходит по комнате. И шарканье ног. Но здесь никого нет. Кроме вас, как я вижу. Да пребудет с вами благодать, милорд Септах Мелайн! Наверное, у меня разыгралось воображение.

«Нет, это у меня разыгралось воображение», – с тоской подумал Септах Мелайн, оглядывая пустую комнату. Он все еще видел окровавленные трупы нападавших, хотя знал, что его собеседник их не видит.

– То, что ты слышал, – сказал он, – была разминка регента. Я не привык к такой сидячей жизни. Каждый час я встаю с места и разминаюсь какими-нибудь упражнениями, понимаешь? Чтобы не заржаветь окончательно. Немного быстрых выпадов и ударов, вращения кистью, рукой и глазами. Так что ты хотел, Нилгир Сумананд?

– Приближается время назначенной вами на полдень встречи.

– Что это за встреча?

Нилгар Сумананд выглядел несколько ошеломленным.

– Как же, а тот человек, что умеет превращать металлы, милорд. Вы три дня назад послали сказать ему, что ждете его здесь сегодня в полдень.

– А! Вот что. Теперь припоминаю.

Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье!

Это был алхимик, который заявлял, что умеет изготавливать железо из древесного угля. Еще один из адского братства, подумал Септах Мелайн и нахмурился.

Это был проект Абриганта, не Престимиона. Мало ему выполнять работу за короналя, они еще хотят, чтобы он взял на себя дела Абриганта. Абригант тоже отправился на восток вместе с Престимионом. Поскольку никто не знал, когда они вернутся, всякие странные дела сваливались в их отсутствие на Септаха Мелайна.

А это выглядело самой дикой фантазией, это сотворение ценного металла из бесполезного угля. Но он пообещал уделить этому человеку немного времени.

– Пусть он войдет, Нилгир Сумананд.

Мажордом отступил в сторону и пропустил в кабинет посетителя.

– Приветствую великого лорда Септаха Мелайна, – похоронным тоном произнес вошедший и отвесил глубокий, немного неуклюжий поклон.

Септах Мелайн поморщился от отвращения. Перед ним стоял хьорт. Этого он не ожидал – появления хьорта с огромным животом, на коротких ножках, с блестящими глазами навыкате, как у какой-то неприятной рыбы, с тусклой серой кожей, усыпанной в разных местах гладкими, круглыми наростами размером С крупную гальку. Септах Мелайн не любил хьортов.

Он знал, что это нехорошо с его стороны, что хьорты тоже граждане – и, как правило, вполне приличные – и не виновны в том, что у них такой отталкивающий вид. Где-то во вселенной должна существовать целая планета хьортов, и ее население наверняка сочло бы уродом его самого. Но все равно в их присутствии он чувствовал себя неловко. Они его раздражали. А этот был одет с особенной роскошью – в плотно облегающие красные брюки, темно-зеленый дублет и короткий плащ из пурпурного бархата, – будто бахвалился собственным уродством. Он не выказывал никакого благоговения по поводу того, что находится в личном кабинете лорда короналя и его принимает Верховный канцлер Септах Мелайн Как частный гражданин и аристократ по происхождению Септах Мелайн мог относиться к обитателям других планет, как ему заблагорассудится. Но как регент короналя Маджипура он понимал, что должен уважать граждан любого сорта, будь то хьорты, скандары, врууны, лиимены, су-сухирисы, гэйроги или любые другие. Он приветствовал хьорта – его звали Тайджорклин, и попросил его подробнее рассказать о проводимых им исследованиях, так как отсутствующий Абригант почти ничего не успел ему сообщить.

Хьорт хлопнул в пухлые ладони, и появились два ассистента, тоже хьорты. Они катили большой столик на четырех колесах, на котором находилось большое количество разных приспособлений, схем, свитков и других предметов. Кажется, он подготовился к длительной демонстрации.

– Вы должны понять, милорд, что все в мире переплетается и снова разделяется, и если угадать ритм разделения, то можно повторить переплетение. Ибо небо дает, а земля принимает; звезды дают, а цветы принимают океан дает, а плоть принимает. Смешивание и комбинирование являются аспектами великой цепи существования; гармония звезд и гармония…

– Да, – перебил его Септах Мелайн. – Принц Абригант уже объяснил мне все эти философские аспекты. Будь добр, покажи мне, как ты добываешь железо из угля.

Резкость Септаха Мелайна лишь слегка смутила хьорта.

– Милорд, мы подошли к нашей задаче путем применения различных научных методов при обжиге, сублимации, растворении, горении и соединении эликсиров. Я готов рассказать об эффективности каждого из этих методов, если пожелаете, милорд. – Не услышав положительного ответа, он продолжал, выбирая поочередно соответствующие экспонаты на тележке. – Все вещества, как вы должны понимать, состоят из металлов и неметаллов в равной пропорции. Наша задача – увеличить пропорцию одного, уменьшив пропорцию другого. В своих процессах мы используем в качестве катализаторов как коррозийные, так и спиртовые воды. Нашими основными реагентами являются зеленый купорос, сера, орпимент и большая группа активных солей, основные из которых – печеночная соль и соли аммония. Первым шагом, милорд, является обжиг, низведение используемых веществ до базового состояния. За ним следует растворение – воздействие жидкостью, выделенной из веществ реакции, на сухие субстанции. После этого мы вызываем разделение, а затем слияние, под этим я подразумеваю…

– Покажи мне металл, который возникает в результате этого процесса, прошу тебя, – произнес Септах Мелайн довольно благосклонно.

– А! – Мембраны на похожем на воздушный шар горле Тайджорклина угрожающе раздулись. – Конечно. Металл, милорд.

Хьорт повернулся и взял с тележки тонкую полоску блестящей проволоки, не толще волоса и не длиннее пальца, которую он с большим торжеством предъявил Септаху Мелайну.

Септах Мелайн холодно осмотрел ее.

– Я ожидал увидеть как минимум слиток.

– В свое время у нас будет множество слитков, милорд.

– Но в настоящее время это все, что у тебя есть?

– То, что вы видите, свидетельствует о крупном достижении, ваша светлость. Но на данный момент процесс находится в зачаточном состоянии. Мы установили общие принципы; теперь мы готовы двигаться дальше. Надо еще приобрести много оборудования, прежде чем мы сможем достигнуть этапа крупномасштабного производства. Например, нам требуются соответствующие печи, формы, сублиматоры, перегонные кубы, воронки, лампы, экстракторы…

– И все это, как я понимаю, будет стоить немалых денег?

– Да, потребуется значительное финансирование.

Но в успехе нет никаких сомнений. В конце концов мы получим любое количество металла из базовых веществ, также как растения получают питание из воздуха, воды и почвы. Ибо одно – это все, и все – это одно, и если не имеешь одного, то все – это ничто, но при должном руководстве высшее нисходит к низшему, а потом низшее воспарит к высшему, и тогда общее достижение окажется в нашей власти. Уверяю вас, милорд, в нашем распоряжении есть элемент, который позволяет достичь всего. И этот элемент, милорд, есть не что иное, как сухая вода, которую так давно искали многие, но которую только мы…

– Сухая вода?

– Она самая. Многократная дистилляция обыкновенной воды, шесть, семь сотен дистилляции, убирает из нее влагу, если определенные субстанции чрезвычайной сухости добавлять к субстрату на определенных фазах процесса. Позвольте мне показать вам, милорд. – Тайджорклин протянул руку за спину и взял с тележки колбу – Вот, ваша светлость, сама сухая вода: вы ее видите? Эта сверкающая белая субстанция, твердая, как соль.

– Вы имеете в виду вот эту чешуйчатую корку вдоль одной стенки колбы?

– Именно ее. Это чистый элемент; само качество сухости, помещенное в первичное вещество. Из таких элементов, как этот, можно создать элексир трансмутации, который является прозрачным телом, испускающим ярко-красные лучи, при помощи которых..

– Да. Спасибо, – произнес Септах Мелайн, усаживаясь в кресло.

– Милорд?

– Я подробно доложу о нашей сегодняшней встрече короналю, как только он вернется. Одно – это все, скажу я ему. Все – это одно. Ты – мастер сублимации и сжигания, а тайна сухой воды для тебя – элементарная загадка, и при соответствующем государственном финансировании в должных размерах ты берешься извлечь из песков Маджипура бесконечное количество ценных металлов. Я правильно понял, Сер Тайджорклин? Очень хорошо. Я доложу обо всем, и корональ поступит, как сочтет нужным.

– Милорд, я только приступил к объяснению…

– Благодарю тебя, Тайджорклин. С тобой свяжутся.

Он звонком вызвал Нилгира Сумананда. Хьорта и его ассистентов выпроводили из комнаты.

– Фу! – подумал Септах Мелайн, когда они вышли. – Одно – это все! Все – это одно!

Он и без того с юных лет недоверчиво относился к странному сообществу многочисленных чародеев, заклинателей, предсказателей, чревовещателей, чудотворцев, колдунов и ясновидящих всех мастей, расплодившихся на планете. Но, кажется, один алхимик может наговорить больше чепухи, чем семь магов, вместе взятых.

Однако все это проблемы Престимиона, когда и если он соблаговолит вернуться из восточных земель.

Они с Абригантом могут нанимать хоть по тысяче алхимиков в неделю, если им это нравится. Это уже не будет касаться Септаха Мелайна.

Его собственная проблема – регентство, которое сводит его с ума. Может быть, если он разделается еще с несколькими убийцами, это успокоит его нервы. Он потянулся к своему мечу. И свирепо уставился на новые полчища врагов, ворвавшихся в кабинет.

– Что, теперь вас сразу шестеро?! Ваша наглость не знает границ, подлецы! Но сейчас я научу вас нескольким приемам искусства боя на мечах! Видите, это называется сублимацией! А это – горение экстракции!

Ха! Моя рапира погружена в сухую воду! Ее безжалостное острие превращает одно во все, и все в одно. Вот так! Так я вас трансмутирую! Вот так! Вот так!

После обеда его расписание было очень напряженным. Первым посетителем стал Вологац Cap, официальный представитель его величества понтифекса в Замке: жизнерадостный, легкомысленный мужчина средних лет, светлокожий и полноватый. На вид он пребывал в добром здравии и был очень рад уехать из мрачных глубин Лабиринта, в которых провел всю свою жизнь на службе у понтифекса. Он был родом из Сиппульгара, солнечного города с золотистыми строениями на дальнем Аруачозианском побережье Алханроэля, и подобно многим южанам обладал веселым, открытым характером, что очень нравилось Септаху Мелайну. Но сегодня Вологац Cap казался несколько озабоченным отсутствием лорда Престимиона в Замке. Он выразил удивление по поводу того, что только что занявший трон корональ так много времени проводит в путешествиях и так мало – в собственной столице.

– Насколько я понимаю, на этот раз лорд Престимион отправился на восток, – сказал он. – Это выглядит очень необычно. Короналю необходимо показываться своему народу, это правда, но кому он являет себя в восточных землях?

Они пили приятное голубое вино южных земель, которое редко экспортировали в другие провинции.

Очень любезно со стороны Вологаца Сара принести с собой столь восхитительный подарок, подумал Септах Мелайн. Представитель понтифекса во всех отношениях был человеком благородным и обладал хорошим вкусом. О том же свидетельствовала и его манера одеваться. Вологац Cap выбрал безупречный наряд: длинное снежно-белое одеяние из хлопка, элегантно расшитое абстрактными узорами в забавном стойензарском стиле, а под ним богатая нижняя туника из темно-пурпурного шелка и облегающие брюки более светлого пурпурного оттенка. На плечи он набросил черную бархатную накидку. Золотая эмблема Лабиринта на груди, в знак того, что он принадлежит к служащим понтифексата, была украшена тремя крохотными изумрудами превосходного насыщенного цвета.

Септах Мелайн находил общее впечатление весьма удовлетворительным. Такое внимание к деталям одежды всегда вызывало его восхищение.

Он долил в бокалы вина и ответил, осторожно подбирая слова:

– Его путешествие на юг – не совсем официальное шествие. Он там занимается одним особо деликатным делом.

Представитель понтифекса серьезно кивнул головой.

– А, понимаю. – Но понял ли он? Да и как ему понять? Конечно, Вологац Cap был слишком хорошо воспитан, чтобы продолжать расспросы После едва заметной паузы он добавил– А когда он вернется, что тогда? Не ожидает ли его еще где-нибудь еще одно особое дело и не собирается ли он снова уехать?

– Мне об этом ничего не известно Понтифекса очень волнует, что лорд Престимион так много отсутствует?

– Очень волнует? – весело ответил Вологац Cap. – О нет, «очень волнует» не вполне правильное выражение.

– Ну, тогда…

Несколько секунд царило молчание. Септах Мелайн откинулся на спинку, улыбался и хладнокровно ждал, когда представитель его величества перейдет к делу.

Через некоторое время Вологац Cap произнес голосом, в котором теперь звучало чуть больше настойчивости:

– Обсуждались ли планы касательно поездки лорда Престимиона в Лабиринт с целью выразить свое уважение его императорскому величеству?

– Да, это включено в повестку дня.

– Могу ли я узнать, назначена ли конкретная дата?

– Пока нет, – ответил Септах Мелайн.

– Понимаю. – Вологац Cap задумчиво отпил глоток из бокала. – Конечно, давно установился обычай, что новый корональ наносит визит понтифексу в самом начале своего правления. Чтобы получить официальное благословение и обсудить планируемые изменения в законах. Возможно, об этом не подумали, поскольку прошло уже много лет со времени последней смены властителей планеты. – И снова его тон стал чуть-чуть более серьезным и твердым, хотя по-прежнему оставался сердечным. – Понтифекс, в конце концов, главный правитель, и формально он – отец короналя.

По словам герцога Олджеббина, недавно слышали, как Конфалюм заметил, что пока что у него было очень мало контактов с лордом Престимионом.

Септах Мелайн начал понимать.

– Вы хотите сказать, что его величество недоволен?

– Это слишком сильное выражение. Но он, несомненно, озадачен Вы понимаете, он очень привязан к лорду Престимиону Едва ли есть необходимость напоминать, что в бытность свою короналем он относился к Престимиону буквально как к сыну. А теперь его полностью игнорируют. Отбросив в сторону все конституционные положения, это вопрос простой учтивости, не так ли?

Все это было высказано в очень любезной манере.

Но, как понял Септах Мелайн, обсуждаемые вопросы относятся к области высокой дипломатии. Он снова долил вина в бокалы.

– Я вас уверяю, что о сознательном проявлении неуважения не может быть и речи. С самого начала своего правления корональ столкнулся с определенными, необычайно большими трудностями Он считал, что необходимо заняться ими немедленно, а уже потом позволить себе удовольствие нанести официальный визит своему высокопоставленному отцу понтифексу.

– Трудности настолько большие, что он предпочитает даже не привлекать к ним внимание понтифекса?

Как вы, несомненно, знаете, предполагается, что они правят совместно. – Это ни в коей мере не прозвучало, как упрек, но было высказано весьма прямолинейно.

– Здесь я не могу дать вам никаких объяснений, – признался Септах Мелайн, привычно отвечая откровенностью на откровенность, хотя и понимал, что сейчас идет борьба на самом высоком уровне. – Это дело касается только лорда Престимиона и понтифекса. Надеюсь, его величество в добром здравии?

– Да, вполне. Он необычайно деятелен для человека его возраста. Думаю, лорда Престимиона ожидает длительное пребывание на посту короналя, прежде чем наступит время ему самому поселиться в Лабиринте.

– Корональ обрадуется такому известию. Он очень любит его величество.

Вологац Cap сменил позу, показывая, что они приближаются к самой сути дела, хотя медовый тон его голоса оставался прежним.

– Скажу вам с уверенностью, Септах Мелайн, что в последние дни понтифекс пребывает в несколько мрачном настроении. Не могу сказать вам почему: кажется, он и сам не может этого объяснить. Но он бродит по королевским покоям Лабиринта в явном смятении, словно никогда не видел их раньше. Он плохо спит. Мне говорили, что он очень оживляется, когда ему докладывают о посетителях, но бывает явно разочарован, когда их к нему приводят, словно он постоянно ожидает кого-то, кто никак не приходит. Я не хочу сказать, что это именно лорд Престимион. Вся эта гипотеза не более чем догадка. Очевидно, нет оснований ожидать, что корональ появится без предварительного предупреждения. Возможно, просто дело в том, что переезд из Замка в Лабиринт вызвал у понтифекса депрессию. Пробыв сорок лет короналем, прожив здесь, наверху, в яркой роскоши Замка, среди толпы высших придворных и сановников, внезапно оказаться погруженным в темные глубины Лабиринта… Ну, он не первый понтифекс, которого это удручает. А Конфалюм к тому же такой веселый, общительный человек. Он страшно изменился за последние месяцы.

– Значит, вы считаете, что визит лорда Престимиона может его развеселить.

– Несомненно, – ответил Вологац Cap.

Септах Мелайн разлил остатки голубого вина, и они с гостем любезно выпили за здоровье друг друга. Визит явно завершался, и проходил он, в целом, очень дружелюбно Но вежливая учтивость Вологаца Сара не оставляла места никаким сомнениям. Престимион избегал Конфалюма, и со дня своего восшествия на престол фактически правил так, будто был единственной властью на планете. Конфалюм это понимал и был раздражен. И теперь требовал – это было единственно верным словом – требовал, чтобы Престимион срочно отправился в Лабиринт и преклонил колено перед верховным правителем, как того требовал закон Это Престимиону не понравится. Конфалюм, по мнению Септаха Мелайна, был последним человеком на планете, которого Престимион хотел бы видеть.

Септах Мелайн хорошо понимал, – и Престимион, когда вернется, тоже поймет, пусть даже сам Конфалюм и пребывает в неведении, – что происходит с понтифексом в последнее время. Намеренное уклонение Престимиона от своих церемониальных обязанностей в отношении Лабиринта имело второстепенное значение. Те посетители, по которым подсознательно тосковал Конфалюм и чье упорное отсутствие вызывало у него неясное разочарование, были Тизмет и Корсибар, его родные дети, дети, о самом существовании которых он теперь даже не помнил. Однако их отсутствие причиняло ему боль, подобно пульсирующей боли в ампутированной руке.

Странное это горе, и оно надорвет сердце Престимиона. Не Престимион стал причиной гибели Кореибара и Тизмет в гражданской войне, они сами вынесли себе приговор, но, вне всякого сомнения, именно Престимион похитил воспоминания Конфалюма о погибших сыне и дочери. Это похищение Престимион, несомненно, должен рассматривать как чудовищное деяние, и именно эта уверенность в своей вине заставляла теперь Престимиона держаться подальше от охваченного печалью старика, в которого превратился некогда великий Конфалюм.

Ну, с этим ничего нельзя поделать, подумал Септах Мелайн. Все поступки имеют свои последствия, и невозможно до бесконечности закрывать на них глаза.

И Престимиону придется жить с тем, что он совершил.

Он не может вечно избегать Лабиринта. Конфалюм – понтифекс, а Престимион – корональ, и давно пора должным образом выполнить все положенные ритуалы их взаимоотношений.

– Я передам лорду Престимиону все, что вы сегодня сказали, как только он вернется, – сказал Септах Мелайн, провожая посланника понтифекса к двери.

– Благодарю вас за это от имени его величества.

– А я поблагодарю вас от своего имени, – сказал Септах Мелайн, – если вы в ответ поделитесь со мной малой толикой информации.

Вологац Cap посмотрел на него неуверенно и несколько обеспокоенно.

– Какой?

Септах Мелайн улыбнулся. Нельзя же вечно заниматься вопросами высшей политики. Он был намерен как можно скорее разрядить напряжение этой беседы.

– Как зовут того торговца, который продал вам ткань для вашей восхитительной одежды?

В календаре на этот день значились еще две встречи, а потом он свободен.

Первая – с Акбаликом, которого Престимион перед отъездом на восток назначил чрезвычайным послом в далекий Зимроэль. Он хотел направить в Ни-мойю надежного человека, чтобы тот вовремя заметил любые признаки волнений среди сторонников Дантирии Самбайла. Акбалик пришел в кабинет короналя, чтобы подписать свои верительные грамоты у Септаха Мелайна – регента короналя.

К некоторому удивлению Септаха Мелайна вместе с Акбаликом пришел рыцарь-ученик Деккерет, этот силач, протеже Престимиона, которого он привез с собой из поездки в Норморк. Очевидно, это был первый визит Деккерета в королевские покои, так как он с неприкрытым изумлением рассматривал великолепный парадный кабинет, огромный стол из палисандра, громадное окно, за которым простиралось бесконечное небо, чудесную инкрустацию из редких пород дерева в виде Горящей Звезды на полу Септах Мелайн бросил на Акбалика вопросительный взгляд и нахмурился. Никто не предупредил его, что Акбалик приведет с собой Деккерета.

– Мне бы хотелось взять его с собой в Зимроэль, – сказал Акбалик, указывая рукой на юношу. – Как ты считаешь, корональ не будет возражать?

Септах Мелайн ядовито спросил:

– А вы так быстро стали добрыми друзьями?

Но Акбалик не понял насмешки.

– Дело совсем в другом, и ты это знаешь, Септах Мелайн.

– Так в чем же? Неужели этот юноша уже нуждается в каникулах? Он только начал здесь учиться.

– Это станет продолжением его учебы, – ответил Акбалик. – Он попросил разрешения сопровождать меня, и, по-моему, ему это будет полезно. Знаешь ли, молодому ученику невредно узнать, что происходит за пределами Замковой горы. Совершить путешествие по морю, почувствовать истинные размеры планеты; увидеть такой живописный город, как Ни-мойя, и понаблюдать, как правительственный механизм работает на таких огромных расстояниях, которые нам предстоит преодолеть.

Септах Мелайн обратился к Деккерету:

– Да, расстояния огромные. Ты понимаешь, парень, что уезжаешь на девять месяцев, а то и на год? Как ты думаешь, ты сможешь прервать на такое время свою учебу?

– Лорд Престимион сказал в Норморке, что я должен пройти ускоренный курс обучения. Подобное путешествие, несомненно, его ускорит, милорд.

– Да, наверное. – Септах Мелайн пожал плечами.

Не будет ли Престимион возражать, если этот мальчик на год исчезнет в Зимроэле? Откуда ему знать? В тысячный раз он проклял Престимиона за то, что тот свалил на него тяжкое бремя принятия решений. Ну что ж, это была идея Престимиона – сделать его регентом, а раз так, он должен поступать как сочтет нужным. Почему бы не отпустить парня? Ответственность за него ляжет на Акбалика, а не на него. И Акбалик прав: молодому человеку всегда полезно побольше узнать о реальном мире.

Обращенный на него взгляд Деккерета был откровенно умоляющим. И этот нетерпеливый, просящий взгляд показался Септаху Мелайну очаровательно невинным и милым. Он еще помнил то время, когда он и сам был нетерпеливыми откровенным, давным-давно, пока не предпочел спрятаться под маской ленивого, добродушного легкомыслия, которое теперь перестало быть маской и стало самой сущностью его характера.

Так тому и быть, подумал он. Пусть отправляется в Зимроэль.

– Хорошо. Твои бумаги готовы, Акбалик. Я впишу сюда имя рыцаря-ученика Деккерета – вот так – и распишусь на этой странице.

Он обнаружил, что завидует парню. Уехать из Замка, отправиться в путешествие по дальним просторам планеты, на время сбежать от политических маневров и вдохнуть здорового, свежего воздуха дальних стран…

Он бросил взгляд на Деккерета.

– Разреши мне кое-что тебе подсказать. Если ты будешь не слишком занят в Ни-мойе, вы с Акбаликом должны позволить себе маленькую экскурсию на север в Граничье Кинтора и поохотиться на ститмоев. Ты слышал о ститмоях, парень?

– Я видел одежду, сделанную из их меха.

– Носить накидку из меха ститмоя не совсем то же, что смотреть в глаза живому зверю. Насколько я знаю, этот ститмой самый опасный дикий зверь на планете.

Красивая тварь: густой мех, горящие глаза… Я сам на них охотился, когда мы с Престимионом ездили в Зимроэль. Наймите себе профессиональных охотников в Ни-мойе и поезжайте подальше на север, в глубину Граничья. Это холодный, заснеженный край – вы такого никогда не видели, – покрытый туманными лесами и дикими озерами, а небо там похоже на железную плиту. Выследите стаю ститмоев: непростая задача – увидеть белых зверей на белом снегу Подберитесь к ним поближе с кинжалом в одной руке и мачете в другой…

Глаза парня горели от волнения. Но Акбалик не проявил такого восторга.

– Мне показалось, что тебя беспокоит, не отстанет ли он в учебе, поехав со мной в Зимроэль. А теперь ты вдруг отправляешь его в Кинтор гоняться по снегу за ститмоями. Ох, друг мой, ты не умеешь долго оставаться серьезным, правда?

Септах Мелайн покраснел. Он понял, что позволил себе увлечься.

– Это тоже станет частью его обучения, – ворчливо ответил он и стукнул печатью по бумагам Акбалика. – Вот. Счастливого пути вам обоим. И отпусти его в Кинтор на недельку, Акбалик, – прибавил он им вслед. – Какой от этого может быть вред?

Теперь ему оставалось лишь встретиться с принцем Сирифорном Самивольским, а после он сможет пойти в гимнастический зал в восточном крыле и приступить к ежевечернему фехтовальному поединку с одним из офицеров стражи. Септах Мелайн каждый день тренировался во владении различными видами оружия: рапирой, двуручным мечом, саблей, нарабальским коротким мечом, фехтовальной палкой, кетеронской пикой – и с разными партнерами, так как он настолько быстро усваивал основные приемы противника, что ему было скучно фехтовать с одним соперником более двух-трех раз. Сегодня его партнером станет новый молодой гвардеец из Тумбракса по имени Мардилик. Говорят, он хорошо владеет саблей и явился с рекомендациями от самого герцога Спалирайсиса. Но сначала надо принять Сирифорна.

Имя принца появилось в списке назначенных аудиенций лишь сегодня утром. Как правило, нельзя встретиться с регентом, не записавшись заранее; но Сирифорн, как старший из вельмож королевства в Замке, стал исключением из этого правила, как и из всех прочих. Кроме того, Септах Мелайн вместе со всеми остальными считал Сирифорна человеком приятным и близким ему по духу, несмотря на то что тот после долгих колебаний поддержал Корсибара в гражданской войне. Трудно было долго таить на Сирифорна обиду за что бы то ни было. А война даже не стала древней историей – она вовсе вычеркнута из истории планеты.

Обычно Сирифорн опаздывал на встречи. Но сегодня он почему-то пришел минута в минуту. Интересно почему, удивился Септах Мелайн. Сирифорн был одет, как всегда, просто и неброско: желтовато-коричневая мантия с многочисленными складками, под ней – темно-пурпурная туника, а на ногах кожаные сапоги, отделанные красным мехом. Самому состоятельному гражданину Маджипура ни к чему было демонстрировать свое богатство. Другой человек выбрал бы в качестве головного убора какую-нибудь броскую шляпу из мягкого фетра с широкими полями, отделанную металлической тесьмой и алыми перьями тирувина. Но принц Сирифорн удовольствовался необычной желтой шапкой, жесткой, высокой и квадратной, от которой с презрением отказался бы и лиимен, торгующий на улице сосисками. Сейчас он снял ее и бросил на письменный стол – стол короналя – так небрежно, словно находился в собственной гостиной.

– Как я понимаю, здесь только что побывал мой племянник. Чудесный парень, этот Акбалик Наша семья может им гордиться. Престимион отправляет его в Зимроэль, как я слышал. Интересно зачем?

– Просто для того, чтобы получить представление, как относятся в Зимроэле к новому короналю, я полагаю. Разве вам не кажется удачной идея Престимиона быть в курсе общих настроений на континенте?

– Да-да, наверное. – Сирифорн указал на высокую стопку документов на краю стола и добавил:

– Вам приходится много работать, не так ли, несмотря на ваш беззаботный характер? Корпеть непрерывно над всеми этими скучными бумажками! Примите мои комплименты вашему только что обретенному трудолюбию, Септах Мелайн.

– Эти комплименты не заслужены, принц Сирифорн. Эти документы все еще ждут моего внимания.

– Но тем не менее вы его им уделите, я уверен! Это всего лишь вопрос времени. Я вами искренне восхищаюсь, Септах Мелайн! Как вам известно, у меня легкомысленный характер, очень похожий на ваш; но вот вы день за днем героически трудитесь на посту регента, а я никогда не мог заставить себя быть серьезным дольше чем три минуты кряду. Мои поздравления от всей души.

Септах Мелайн покачал головой.

– Вы меня переоцениваете. И слишком недооцениваете себя. Некоторые люди втайне глупы и скрывают свои недостатки под маской серьезности или похваляясь без меры. Но вы человек глубокий и лишь прикидываетесь легкомысленным. И пользуетесь огромным влиянием в государстве. Я случайно узнал, что именно вы навели лорда Конфалюма на мысль сделать своим преемником Престимиона.

– Я? О, тут вас обманули, друг мой. Конфалюм сам заметил способности Престимиона. Я только одобрил его выбор, когда он спросил у меня совета. – Сирифорн поднял одну бровь. По его безмятежному лицу скользнула веселая улыбка. – Глубокий, вы считаете?

Очень лестно услышать от вас такое мнение, очень. Но оно совершенно неверное. Возможно, это в вас есть тайная глубина, дорогой друг, скорее всего так и есть.

А я – человек до мозга костей легкомысленный. Всегда был таким и всегда буду. – Широко расставленные, ясные глаза Сирифорна смотрели на Септаха Мелайна с сарказмом, который опровергал все только что им сказанное.

Сколько же в них таится коварства, подумал Септах Мелайн. Но он не захотел принять вызов, а с коротким смешком ответил:

– Думаю, дело в том, что мы переоцениваем друг друга. Вы считаете себя легкомысленным до мозга костей? Очень хорошо: я согласен с вашим мнением о себе. Что до меня, предлагаю исходить из того, что я не более чем пустой насмешник, ленивый и веселый в душе, чересчур любящий шелка и тонкие вина, и единственными моими достоинствами являются владение мечом и глубокая преданность друзьям. Не можем ли мы согласиться с этой оценкой? Договорились, Сирифорн?

– Согласен. Мы с вами люди одного сорта, Септах Мелайн. Мы оба – пустые, легкомысленные болтуны, .

И поэтому я глубоко вам сочувствую по поводу того, что Престимион заставил вас справляться со всей этой бюрократической волокитой. У вас слишком беспокойная и жизнерадостная душа для такой работы.

– Это верно. Когда корональ в следующий раз отправится в путешествие, я поеду с ним, а вы можете побыть регентом.

– Я? Вспомните наш договор! Я не больше пригоден к сидению за столом, чем вы. Нет-нет, пусть этот пост займет более надежный гражданин государства.

Если бы я захотел выполнять трудоемкую работу короналя, я бы уже давно позаботился о том, чтобы заодно получить и сопровождающие ее почести и славу. Но я никогда не стремился к короне, и именно гора бумаг на этом столе тому причиной.

Септах Мелайн понял, что теперь Сирифорн говорит совершенно серьезно. Сирифорн ни в коей мере не был таким легкомысленным, каким притворялся; но всегда довольствовался тем, что осуществлял свою власть на расстоянии, стоя рядом с троном, но не садясь на него. Кровь многих правителей текла в его жилах: никто в мире не имел такой знатной родословной, хотя одно это не могло бы сделать его короналем. Ум и хитрость, однако, другое дело, а у Сирифорна эти качества присутствовали в избытке. Он мог бы стать правителем, если бы не одно «но»: его искреннее и категорическое нежелание нести бремя власти.

По рассказам Престимиона, который слышал об этом от своей матери, много десятилетий назад лорд Пранкипин, когда сам стал понтифексом, действительно просил Сирифорна стать его преемником на посту короналя, но Сирифорн ответил отказом и посоветовал отдать трон принцу Конфалюму. Эта история звучала правдоподобно. Других причин, препятствовавших Сирифорну сесть на трон, не было. После долгого и славного правления в качестве короналя Конфалюм сам стал понтифексом, а Сирифорн так всегда и оставался частным лицом, желанным гостем во всех коридорах власти, но сам не обладал никакой властью; веселый, жизнерадостный человек, с лицом без морщин и с легкой походкой, он выглядел на двадцать или тридцать лет моложе своего возраста.

– Ну, – произнес Септах Мелайн после непродолжительной паузы, – теперь, когда это улажено, скажите ваш визит имеет какую-то особую причину? Или он чисто светский?

– О ваше общество весьма приятно, Септах Мелайн. Но визит, скорее, деловой. – Сирифорн быстро сдвинул брови и нахмурил лоб, и тон его стал более серьезным. – Вы не могли бы оказать мне любезность и коротко рассказать, что происходит в последние месяцы между Престимионом и прокуратором Ни-мойи?

Септах Мелайн почувствовал, как напряглись мышцы. Такой прямой вопрос шел вразрез с обычной игривой манерой Сирифорна. Следует проявить осторожность.

– Мне кажется, – ответил он, – что вам лучше обсудить это дело с самим Престимионом.

– Я бы так и поступил, будь Престимион здесь. Но он предпочел уехать в восточные земли на неопределенный срок, не так ли? А вы сидите на его месте. Мне совсем не хочется причинять беспокойство, Септах Мелайн. Собственно говоря, я пытаюсь помочь. Но мне настолько не хватает важной информации, что я не могу должным образом оценить природу кризиса, если «кризис» – подходящее слово для нашей ситуации.

Например, во время коронационных торжеств ходили слухи, что Дантирия Самбайл по какой-то причине помещен в туннели Сангамора.

– Полагаю, что мог бы официально отрицать этот факт.

Могли бы, но не стоит трудиться. Я узнал это непосредственно от Навигорна, который сказал, что Престимион назначил его тюремщиком прокуратора. Навигорна сильно озадачило такое назначение. Как и всех нас. Согласны ли мы считать установленным фактом то, что Престимион действительно держал Дантирию Самбайла в подземелье во время коронации и еще некоторое время после нее, предположительно по каким-то веским причинам, о которых я сейчас не стану спрашивать?

– Будем считать это установленным фактом.

– Хорошо. Заметьте, что я употребил прошедшее время. Держал. Теперь прокуратор на свободе, не так ли?

– Я бы предпочел, чтобы вы задали все эти вопросы Престимиону, – смущенно ответил Септах Мелайн.

– Да, не сомневаюсь. Пожалуйста, Септах Мелайн, перестаньте парировать на каждом шагу, мы не на дуэли. Дело в том, что Дантирия Самбайл убежал. А Престимион находится где-то между Замком и Великим океаном. Они с Гиялорисом, Абригантом и целым отрядом солдат бросились в погоню. Да-да. Я это точно знаю, Септах Мелайн. Нет смысла отрицать. Далее: забудьте о том, что я спрашивал вас о подробностях ссоры между Престимионом и прокуратором. Только подтвердите, что такая ссора имела место. Они – заклятые враги, не так ли?

– Да, – ответил Септах Мелайн и кивнул с покорным вздохом. – Это так.

– Благодарю вас. – Сирифорн достал из кармана свернутый лист бумаги. – Если Престимион еще не знает об этом, то, мне кажется, ему будет полезно получить от вас сообщение, что он почти наверняка ищет не в том месте.

– Неужели? – удивился Септах Мелайн, на секунду широко раскрыв глаза.

Сирифорн улыбнулся.

– Как вам известно, я владею довольно обширными поместьями. И постоянно получаю доклады от своих управляющих из различных частей страны. Этот доклад пришел от некоего Хейгина Харты, из города Байлемуны в провинции Балимолеронда. Очень странное событие там произошло. Группа каких-то пришельцев – Хейгин Харта не пишет, сколько их было, – угоняла стада гамбилаков на моих землях в окрестностях Байлемуны. На возражения моего лесничего один из угонщиков ответил, что мясо пойдет на нужды Дантирии Самбайла, прокуратора Ни-мойи, который совершает большое торжественное шествие по этому региону. Другой угонщик… я вас утомляю, Септах Мелайн?

– Ничуть.

– Мне показалось, что вы слушаете невнимательно.

– Я просто задумался, – возразил Септах Мелайн.

– Вот как! Тогда я продолжу. Другой угонщик ударил первого по лицу и сообщил моему лесничему, что первый сказал не правду, что это чистая выдумка и что лесничий должен сейчас же забыть об этом, что они просто забирают мясо для себя. Он предложил моему человеку пятьдесят крон, и поскольку отказаться явно означало быть убитым на месте, то лесничий их принял. Угонщики удалились со своей добычей. Позже в тот же день Хейгин Харта – это мой управляющий поместьем в Байлемуне, если вы помните, – услышал от одного друга, что некто, очень напоминающий внешне представительного Дантирию Самбайла, был замечен в то утро на окраине города в сопровождении группы мужчин. Друг моего управляющего поинтересовался, не ожидает ли Хейгин Харта официального визита прокуратора в наше поместье. Как и можно было ожидать, Хейгина Харта эта идея очень встревожила. Не прошло и десяти минут, как явился лесничий со своим докладом об угонщиках скота и взятке. Какой вывод вы сделаете из всего этого, Септах Мелайн?

– На первый взгляд все понятно. Меня, однако, заинтересовал тот угонщик, который ударил своего сообщника. Не был ли он высоким и худым, с головой, похожей на череп, лицом из сплошных острых углов и злыми черными глазами?

– Дегустатор ядов прокуратора – вы о нем говорите? Неприятный субъект.

– Да. Мандралиска. Он едет вместе с Дантирией Самбайлом. Есть еще что-нибудь?

– Ничего больше. Хейгин Харта завершает послание словами, что не получал от прокуратора никаких сообщений о предстоящем визите и спрашивает, следует ли ему ожидать его. Естественно, не следует. Интересно знать, почему прокуратор Ни-мойи вздумал совершать большое официальное шествие по провинции Балимолеронда или любой другой провинции Алханроэля?

– Большое официальное шествие – это, конечно, неверное название. Он просто едет как частное лицо через провинцию Балимолеронда, возвращаясь из Замка в Зимроэль, как мне кажется.

– Из тюрьмы Замка? – мягко уточнил Сирифорн. – Должен ли я понимать, что он – беглый арестант?

– Такие термины, как «беглый» и «арестант», я бы попросил вас приберечь для беседы с Престимионом.

Но могу вам сказать, по крайней мере, что корональ действительно пытается выяснить местонахождение Дантирии Самбайла. И поскольку Байлемуна находится, насколько я помню, к югу от Замковой горы, Престимион явно не найдет его на востоке. Благодарю вас от его имени. Ваше сообщение принесло большую пользу.

– Я действительно пытаюсь помочь.

– Вы помогли. Я позабочусь о том, чтобы короналю сообщили обо всем как можно скорее. – Выпрямившись во весь свой немалый рост, Септах Мелайн сначала вытянул руки, потом ноги и сказал Сирифорну:

– Надеюсь, вы меня извините за то, что я немного нервничал. У меня выдался напряженный день. Есть еще вопросы, которые мы должны с вами обсудить?

– По-моему, нет.

– Тогда я иду в гимнастический зал, чтобы снять дневное напряжение схваткой на саблях с одним беднягой – новым стражником из Тумбракса.

– Хорошая мысль. Я и сам иду в этом направлении, могу я вас проводить?

Они вышли вместе. Пока они шагали по лабиринтам внутреннего Замка, мимо таких древних сооружений, как балконы Вильдивара, сторожевая Башня лорда Ариока и Башня лорда Стиамота, по направлению к Девяноста девяти ступеням, ведущим вниз, в окрестности Замка, который представлял собой огромный комплекс разнообразных построек, Сирифорн, сама любезность, сообщил Септаху Мелайну несколько забавных сплетен.

Их маршрут через некоторое время привел их к удручающе неприглядному нагромождению черного камня, которое Пранкипин в начале своей бытности короналем пристроил к Замку в качестве официальной резиденции министров Казначейства. Когда они подошли к нему, Септах Мелайн заметил странную пару, которая приближалась к зданию с противоположной стороны: высокую, поразительно красивую, темноволосую женщину в сопровождении гораздо меньшего ростом и более толстого мужчины, разодетого в вычурный, сверкающий костюм, который казался пародией на придворный наряд, весь в оборках, блестках и гротескно затейливом золотом шитье. Он производил впечатление своим необычайным уродством, и самой заметной особенностью его внешности была тщательно уложенная копна седых волос, возвышающаяся над широким лбом.

Септах Мелайн без труда тут же узнал их; это был финансист Симбилон Кайф, без сомнения направлявшийся в Казначейство, чтобы провернуть какую-нибудь хитроумную операцию, и его дочь Вараиль. В последний раз он их видел несколько месяцев назад, в большом особняке Симбилона Кайфа в Сти, и тогда сам он был одет в грубые полотняные одежды торговца, носил парик, скрывая собственные золотистые волосы, и фальшивую бороду. Он тогда изображал неотесанного мужлана, чтобы помочь Престимиону проникнуть в тайну второго лорда Престимиона, который мешал судоходству в Сти. Сегодня Септах Мелайн был одет более роскошно, как истинный Верховный канцлер государства. Но после всех сложных перипетий этого дня у него не было никакого желания общаться с грубым и вульгарным Симбилоном Кайфом.

– Свернем здесь налево, – тихо предложил он Сирифорну.

Слишком поздно Они были еще шагах в пятидесяти от Симбилона Кайфа и его дочери, но банкир уже их заметил и издали разразился приветствиями.

– Принц Сирифорн! Клянусь всеми святыми, принц Сирифорн, как чудесно видеть вас снова! И посмотри! Посмотри, Вараиль, это великий Септах Мелайн, сам Верховный канцлер! Господа! Господа! Какая приятная встреча! – Симбилон Кайф бросился к ним так поспешно, что чуть не упал, запутавшись в своих расшитых одеждах. – Вы должны познакомиться с моей дочерью, господа! Это ее первый визит в Замок, и я обещал ей показать великих людей, но даже не мог представить, что мы встретим в этот вечер двух таких высокопоставленных и знатных лордов, как Сирифорн Самивольский и Верховный канцлер Септах Мелайн!

Он вытолкнул Вараиль вперед. Она подняла взгляд, посмотрела прямо в глаза Септаха Мелайна и тихо ахнула от изумления. Она тихо произнесла:

– Но мне кажется, мы уже знакомы.

Ситуация была весьма неловкой.

– Это не так, миледи. Здесь какая-то ошибка.

Она смотрела ему прямо в глаза. И теперь улыбалась.

– Не думаю, – ответила она. – Нет-нет. Я знаю вас, милорд.

4.

– И так мы стояли, – рассказывал Септах Мелайн, – прямо перед сокровищницей лорда Пранкипина, она, я, Сирифорн и ее невозможный отец с его глупой улыбкой. Конечно, я категорически отрицал, что мы с ней раньше встречались. Мне казалось, что это единственный выход.

– И как она на это отреагировала? – спросил Престимион.

Они сидели в личных апартаментах Престимиона в Башне лорда Трайма. Престимион только что вернулся из поездки на восток. После долгого и бесплодного путешествия он чувствовал себя измученным, но едва он успел принять ванну и переодеться, как прибежал Септах Мелайн со своим докладом обо всем, что произошло здесь в его отсутствие. И сколько же всего случилось! Этот чародей-хьорт Абриганта, который утверждает, что способен превращать мусор в драгоценные металлы, и предположительное появление Дантирии Самбайла возле Байлемуны, и жалобы Конфалюма на то, что корональ им пренебрегает, и новые рассказы о широкомасштабных волнениях и случаях расстройства психики в разных городах.

Престимион хотел тотчас же подробно узнать обо всем. Но Септах Мелайн, кажется, мог говорить лишь об этом тривиальном эпизоде с дочерью Симбилона Кайфа.

– Она знала, что я лгу, – рассказывал он. – Это легко было заметить. Она все время смотрела мне прямо в глаза, сравнивая мой рост со своим, и явно прикидывала: «Где я раньше видела такие глаза и такого высокого и худого мужчину?» Она могла бы мысленно приставить ко мне парик и фальшивую бороду и получила бы ответ. На мгновение я подумал, что она собирается упорствовать и настаивать, что знает меня. Но ее отец, который, возможно, груб и вульгарен, но совсем не дурак, понял, что сейчас произойдет, и явно не хотел, чтобы его дочь пускалась в споры с Верховным канцлером, поэтому одернул ее. У нее хватило ума понять намек.

– Пока хватило. Но она подозревает правду, и это приведет к дальнейшим осложнениям.

– О нет, она не просто подозревает правду, – небрежно возразил Септах Мелайн. Он улыбнулся и сделал грациозный жест обеими кистями рук. Престимион очень хорошо знал этот жест Септаха Мелайна. Он означал, что он предпринял какие-то действия в одностороннем порядке, за которые просит прощения, но о которых никоим образом не сожалеет. – Я послал за ней на следующий день и выложил ей всю историю о маскараде.

У Престимиона отвисла челюсть.

– Ты это сделал?

– Мне пришлось. Просто невозможно лгать такой женщине, Престимион. И в любом случае, она определенно не поверила всем моим возражениям.

– Полагаю, ты также рассказал ей, кто были два твоих спутника?

– Да.

– Хорошая работа, Септах Мелайн! Здорово! И что же она сказала, когда обнаружила, что принимала короналя Маджипура, Верховного канцлера и Великого адмирала в гостиной своего отца?

– Сказала? Что-то тихо пробормотала от удивления. Залилась краской. Выглядела очень взволнованной. И еще, мне кажется, ее это позабавило и доставило ей удовольствие.

– Неужели? Позабавило! Доставило удовольствие! – Престимион встал, походил по комнате и остановился у окна, выходящего на воздушный мост из сияющего розового агата, предназначенный только для короналя, который вел через двор Пинитора к королевскому кабинету и прилегающим церемониальным залам внутреннего Замка. – Хотел бы я сказать о себе то же самое. Но повторяю тебе, Септах Мелайн, меня не слишком радует мысль о том, что Симбилон Кайф теперь знает: я тайно вынюхивал что-то в Сти, переодетый в маскарадный костюм персонажа комической оперы, и притворялся тупоголовым торговцем счетными машинками. Интересно, как он собирается использовать эту информацию?

– Никак, Престимион. Он ничего об этом не знает, и не узнает.

– Нет?

– Нет, Я взял с нее обещание не говорить ее отцу ни звука.

– И она, конечно, его сдержит.

– Думаю, сдержит. Я ей хорошо заплатил за молчание. Они с Симбилоном Кайфом будут приглашены на следующий прием при дворе и официально тебе представлены. Во время приема ему будет вручен орден лорда Хэвилбоува или какая-либо другая, столь же бессмысленная, награда.

Пораженный Престимион невольно крякнул.

– Ты серьезно? Ты просишь, чтобы я позволил этому отвратительному клоуну ступить в королевские покои? Предстать перед троном Конфалюма?

– Я всегда говорю серьезно, Престимион, – по-своему. На ее устах печать молчания. Корональ и его друзья пережили небольшое приключение в Сти, и знать об этом никому не надо, и она выполнит свою часть соглашения, если ты выполнишь свою. Ты будешь сидеть на троне, они к тебе почтительно приблизятся и поприветствуют тебя знаком Горящей Звезды, а ты улыбнешься и милостиво примешь от них знаки уважения, вот и все. Симбилон Кайф до конца своих дней будет сиять от восторга, вспоминая, как его принимали при дворе.

– Но как я могу…

– Послушай меня, Престимион. Это выгодное соглашение с трех точек зрения. Во-первых, ты хочешь сохранить в тайне нашу вылазку в Сти, и это нам удастся. Во-вторых, Симбилон Кайф ссужает деньгами половину принцев Замка, и рано или поздно один из них в поисках более выгодных условий или отсрочки уплаты почувствует необходимость добиться для него приглашения ко двору, и ты согласишься, хоть и считаешь Симбилона Кайфа страшной свиньей, потому что просьба будет исходить от человека влиятельного и полезного, например от Файзиоло, или Белдитана, или моего кузена Дембитава. Так, по крайней мере, ты откроешь Симбилону Кайфу доступ ко двору, который он все равно в конце концов получит, на условиях, выгодных для тебя.

Престимион мрачно взглянул на Септаха Мелайна.

В его аргументах есть некоторая логика, нехотя признал Престимион, хотя все это ему и отвратительно.

– А в третьих? Ты сказал, с трех точек зрения.

– Ну, тебе ведь хочется снова увидеть Вараиль? Вот твой шанс. В Сти она все равно что в миллионе миль отсюда. Ты можешь больше никогда в жизни не попасть в Сти. Но если она уже будет находиться здесь и жить в Замке в качестве королевской фрейлины, должность которой ты ей предложишь во время беседы после приема в тронном зале…

– Погоди минутку, – сказал Престимион. – Ты слишком торопишься, друг мой. Что заставляет тебя думать, что я так уж жажду снова ее увидеть?

– Но ведь это правда, разве не так? Ты нашел ее очень привлекательной, когда мы были в Сти.

– Откуда тебе это известно?

Септах Мелайн рассмеялся.

– Я ведь не слепой и прекрасно вижу подобные вещи, Престимион. И не глухой. Ты глаз не мог от нее оторвать. Можно было слышать, как ты хлопаешь ресницами.

– Это переходит все границы, Септах Мелайн Да, она привлекательная женщина. Это всем видно, даже тебе. Но делать поспешный вывод о том, что я…

Его голос перешел в нечленораздельное бормотание.

– Ах, Престимион, – произнес Септах Мелайн, ласково улыбаясь ему с противоположного конца комнаты. – Престимион, Престимион! – Взгляд его глаз был лукавым и понимающим, и таким тоном, конечно, не разговаривает подданный с монархом, даже Верховный канцлер с короналем, которому служит. Такой тон, мягкий, интимный, подходит двум друзьям, которые вместе пережили не одну ночь приключений.

Престимион ощутил этот легкий упрек. Ему нечего было возразить. Ведь тогда, в Сти, он смотрел на Вараиль, как завороженный. Нельзя отрицать, что ее красота не оставила короналя равнодушным и даже возбудила в нем желание. Он не однажды видел ее во сне.

– Мы вступаем в ту область, где я сам не уверен в своих чувствах, – произнес Престимион после долгого молчания. – Прошу тебя, Септах Мелайн, оставим на время этот разговор. Нам нужно обсудить те сведения, которые были получены от Сирифорна относительно местонахождения Дантирии Самбайла.

– Навигорн сообщит тебе последние новости. Он как раз идет сюда. Ты разрешишь Симбилону Кайфу и его дочери прийти на прием в тронном зале? Я пообещал от твоего имени, знаешь ли.

– Согласен, Септах Мелайн! Да. Пусть будет так. Но где же Навигорн?

– Это район, где он, вероятнее всего, находится, – рассказывал Навигорн. Он принес с собой карту – полусферу из тонкого белого фарфора, раскрашенную голубыми, желтыми, розовыми, фиолетовыми и коричневыми красками для обозначения основных особенностей рельефа. Карта была снабжена особым устройством для световой демонстрации, и сейчас Навигорн прикосновением руки включил это устройство.

Светящиеся красные точки, соединенные ярко-зелеными линиями, вспыхнули на поверхности вдоль нижнего квадранта континента Алханроэль.

– Вот здесь – Байлемуна, к югу от Лабиринта и немного восточное, – объяснил он, указывая на самую яркую красную точку. – Доказательства его пребывания здесь неопровержимы. Некто, внешне очень похожий на Дантирию Самбайла, не только был замечен в окрестностях поместья Сирифорна примерно во время похищения стада, но один из людей прокуратора сказал лесничему Сирифорна, что похищенное стадо предназначено на мясо для нужд Дантирии Самбайла.

– В восточных землях тоже хватало неоспоримых доказательств его пребывания там, – заметил Абригант – Точнее сказать, они находились повсюду. И все было подстроено магами прокуратора, чтобы надуть нас. Почему вы считаете, что тут не действует та же магия?

Навигорн только нахмурился. Престимион вопросительно посмотрел на Мондиганд-Климда.

– Нет сомнений в том, что прокуратор какое-то время находился в восточных землях, – сказал маг, – Я полагаю, его действительно видели крестьяне в округе Врамбикат. Но большинство сообщений, которые подталкивали нас вперед, оказались иллюзиями, навеянными колдовством и снами. Пока мы бегали за ним туда-сюда, он вернулся в центральный Алханроэль, а мы гнались за созданными им фантазиями. Сообщения из Байлемуны, по-моему, подлинные, не то что прежние.

Казалось, Абриганта это не убедило.

– Это голословное утверждение. Вы просто говорите нам, что те сообщения были иллюзией, а это – правда. Но вы не приводите никаких доказательств.

Прежде говорила левая голова су-сухириса. Теперь вторая голова спокойно произнесла:

– Я обладаю некоторым даром второго зрения. Сообщения из Байлемуны кажутся мне правдивыми, и поэтому я предпочитаю им доверять. Вы не обязаны со мной соглашаться.

Абригант начал было что-то ворчливо отвечать, но Навигорн резко перебил его:

– Я могу продолжать? – Он провел рукой по освещенным точкам на карте. – Его видели и в других местах – здесь, здесь и здесь; некоторые из этих сообщений более надежны, другие – менее. Отметьте, что в Целом он двигается на юг. Это для него единственно разумное направление, потому что на север и запад от него ничего нет, кроме пустыни, окружающей Лабиринт, – не слишком-то полезный для него выход; он также ничего не выиграет, если вернется на восток. Но его путь явно ведет к южному побережью.

– Что это за города? – спросил Абригант, указывая на красные точки, нанизанные, словно сверкающие бусины, на зеленые линии, тянущиеся на юг.

– Здесь Кетерон, – ответил Навигорн. – Затем Арвианда. Это Каджит-Кабулон, где беспрестанно идут дожди. После того как он проберется через эти джунгли, он окажется на южном побережье, где в любом из сотни портов сможет найти корабль, плывущий к Зимроэлю.

– Какие из них главные? – спросил Гиялорис.

– К югу от страны влажных джунглей, – сказал Навигорн, – сначала стоит город Сиппульгар. Если от него двигаться на запад вдоль побережья, то там расположены города Максимин, Карасат, Гандуба, Слайл и Порто-Гамбиерис – вот, вот, вот и вот. – Навигорн говорил резким, решительным тоном. Он хорошо подготовился к этому совещанию, возможно стремясь искупить свой промах, когда позволил Дантирии Самбайлу удрать. – Кроме Сиппульгара, ни один из этих городов не имеет сообщения по морю с Зимроэлем, но в любом из них или в соседних городах дальше к северу, на побережье полуострова Стойензар, он может получить место на каботажном судне, которое отвезет его в Стойен, Треймоун, даже в Алаизор. В любом из них он сможет договориться о поездке в Пилиплок, а оттуда вверх по реке в Ни-мойю.

– Нет, не так все просто, – возразил Гиялорис. – Вы помните, что я взял все порты от Стойена до Алаизора под пристальное наблюдение. Нет никаких шансов что человек с такой необычной внешностью, как у него мог проскользнуть мимо даже самого тупого таможенника. Теперь мы растянем блокаду до самого Сиппульгара. Даже еще дальше, если хочешь, Престимион.

Престимион, внимательно изучая карту, ответил не сразу – Да, – после долгого молчания произнес он. – Я думаю, что нам нужно расставить военные патрули вдоль всей линии, начиная к северу от Байлемуны и далее на запад, до самого Стойена.

– Иными словами, вдоль всей протяженности ограды от клорбиганов, – сказал Септах Мелайн и рассмеялся. – Как это подходит к случаю. Ведь он и есть клорбиган – не так ли? Уродлив, как клорбиган, но в пять раз опаснее!

Престимион и Абригант тоже начали смеяться. Гиялорис с раздраженным видом спросил:

– О чем это вы тут говорите, позвольте узнать?

– Клорбиганы, – все еще смеясь, объяснил Престимион, – это толстые, ленивые, неуклюжие норные животные, с большим розовым носом и огромными волосатыми лапами, обитающие в южной части центрального Алханроэля. Они питаются корой и корнями деревьев и в своем ареале поедают только те виды диких растений, которые не приносят пользы никому, кроме них самих. Примерно тысячу лет назад, однако, они начали мигрировать на север, в районы, где фермеры выращивают стаджу и глейн, и обнаружили, что вкус клубней стаджи им нравится ничуть не меньше, чем нам. И внезапно полмиллиона клорбиганов начали выкапывать урожай стаджи во всем, центральном Алханроэле. Фермеры не успевали уничтожать этих животных. Тогдашний корональ в конце концов придумал особый вид ограды, которая проходит как раз по середине континента. Ее высота всего два фута, так что любое животное, даже чуть-чуть менее медлительное, чем клорбиган, может перешагнуть через нее, но она уходит в глубину на шесть-семь футов, что не позволяет им подкопаться под нее.

– Лорд Кибрис ее построил, – подсказал Септах Мелайн.

– Да, Кибрис, – согласился Престимион. – Ну а мы построим свою ограду от клорбиганов – сплошную линию патрулирования, так что если Дантирии Самбайлу опять вздумается повернуть обратно и отправиться на север, его поймают в… – Он замолчал на полуслове. – Навигорн? Навигорн, в чем дело?

Все уставились на Навигорна. Крупный, чернобородый Навигорн внезапно отвернулся от карты, согнулся пополам, низко наклонил голову и схватился руками за живот, словно в приступе страшной боли. Через мгновение он поднял голову, и Престимион увидел, что лицо Навигорна исказила ужасная гримаса. Пораженный Престимион сделал знак Гиялорису и Септаху Мелайну, которые стояли ближе всех, оказать ему помощь. Но первым отреагировал Мондиганд-Климд: су-сухирис поднял одну руку и сблизил две свои головы. Нечто невидимое пронеслось между ним и Навигорном, и через секунду весь этот странный эпизод закончился. Навигорн выпрямился, словно ничего не произошло, и замигал, как человек, который внезапно проснулся. Лицо его было спокойным.

– Вы что-то сказали, Престимион?

– У вас на лице появилось очень странное выражение, и я спросил, в чем дело. Кажется, у вас случился какой-то припадок.

– Припадок? – Навигорн казался озадаченным. – Но я ничего подобного не помню. – Затем лицо его прояснилось. – А! Значит, это случилось опять, а я ничего и не знал!

– Так это с вами часто бывает? – спросил Септах Мелайн.

– Это случалось несколько раз, – ответил Навигорн, с несколько смущенным видом. Он явно стеснялся признаваться в подобной слабости, но все равно продолжал:

– Это приходит и уходит внезапно, вместе с сильной головной болью, так что мне кажется, что у меня вот-вот череп лопнет. И мне очень часто снятся кошмары. Мне никогда раньше не снились подобные сны.

– Расскажите нам о них, пожалуйста, – мягко попросил Престимион.

Это было деликатное дело – просить человека благородного происхождения, к тому же воина, рассказать свои сны таким слушателям. Но Навигорн без колебаний ответил:

– Я нахожусь на поле боя, снова и снова, на огромном грязном поле, где со всех сторон умирают люди и под ногами текут реки крови. Кто из нас участвовал в столь ужасной битве, милорд? И кто будет участвовать, на этой мирной планете? Но я нахожусь там, вооруженный и в доспехах, размахиваю во все стороны мечом и убиваю при каждом взмахе. Убиваю не только незнакомых людей, но и друзей, милорд.

– Ты убиваешь меня, может быть? Септаха Мелайна?

– Нет, не вас. Я не знаю, что за люди те, кто пал от моего меча. Я не могу вспомнить их лица, когда просыпаюсь. Но когда я сплю, я знаю, что убиваю дорогих мне друзей, и от этого мне становится плохо, милорд.

Мне становится плохо. – Навигорн содрогнулся, хотя в комнате было очень тепло. – Говорю вам, ваша светлость, этот сон снится мне снова и снова, иногда три ночи подряд, так что теперь я уже боюсь сомкнуть глаза.

– И как долго это продолжается? – спросил Престимион.

Навигорн пожал плечами.

– Несколько дней? Недель? Мне трудно сказать Могу я на несколько минут удалиться?

Престимион кивнул. Разгоряченный, обливающийся потом Навигорн вышел из комнаты. Престимион тихо сказал Септаху Мелайну:

– Ты слышал? Битва, в которой он убивает своих друзей. Вот еще одна моя вина.

– Милорд, вся вина лежит на Корсибаре, – ответил Септах Мелайн.

Но Престимион лишь покачал головой. Его одолевали мрачные мысли. Да, само сражение, в котором погибло так много людей, было виной Корсибара. Но тяжелые сны Навигорна, приступы боли, смятение чувств – все это было частью нового безумия А кто виноват в нем, как не Престимион? Это безумие на планете чародеи сотворили по его просьбе, хотя он и не предполагал возможности таких последствий.

Они ждали возвращения Навигорна, но тут раздумья Престимиона прервал Абригант.

– Брат, ты лично поедешь в южные земли искать прокуратора, как отправился на восток?

Престимион вздрогнул, потому что эта мысль только что зародилась в его голове. Но они с Абригантом были одной крови и часто мыслили одинаково. Он ответил с улыбкой:

– Весьма вероятно. Конечно, этот вопрос надо обсудить с советом в полном составе. Но его величество понтифекс потребовал моего присутствия в Лабиринте, и в этом он прав; и раз уж я поеду так далеко на юг, возможно, я продолжу путь к Стойену в надежде найти…

– Ты говоришь о полном составе совета, – вмешался Септах Мелайн. – Пока Навигорн отсутствует, позволь мне спросить, Престимион: допустим, какой-нибудь член совета – Сирифорн, скажем, или мой родственник Дембитав – потребует от тебя прямого ответа, почему так получилось, что Дантирия Самбайл стал беглецом, за которым ты охотишься по всему Алханроэлю? Что ты ему ответишь?

– Только то, что он совершил тяжкое преступление против закона и против короналя лично.

– И не объяснишь никаких подробностей?

– Напоминаю тебе, Септах Мелайн, что он – корональ, – вспыльчиво заявил Гиялорис. – Он может поступать как ему заблагорассудится.

– О, нет, друг мой, – возразил Септах Мелайн. – Он правитель, да, но не абсолютный тиран. Он подчиняется указам понтифекса, как и все мы, и в какой-то мере подотчетен также и совету. Объявить крупного правителя, такого как Дантирия Самбайл, преступником и не привести никаких доводов собственному совету – этого не позволят даже короналю.

– Ты же знаешь, почему нам приходится так поступать, – с упреком произнес Гиялорис.

– Да. Потому что есть один важный факт, который скрыли от всей планеты, не считая нас пятерых, присутствующих здесь, и Теотаса, которого здесь нет. – И Септах Мелайн кивнул в сторону Мондиганд-Климда и Абриганта, тех двоих, кто лишь недавно узнал правду о том, что произошло в тот день у Тегомарского гребня. – Но мы тем глубже увязаем в двусмысленностях и уловках и в откровенной лжи, чем дольше пытаемся сохранить эту тайну.

– Оставь, Септах Мелайн, – приказал Престимион. – У меня нет ответа на твои вопросы. Могу лишь сказать, что если совет будет настаивать на получении информации о преступлениях Дантирии Самбайла, я буду изворачиваться и лгать, если понадобится. Но мне это нравится не больше, чем тебе. Вот возвращается Навигорн, так что прекрати.

Когда Навигорн уже был в дверях, Абригант сказал:

– Еще одно, брат: если ты поедешь на юг, в Аруачозию, прошу позволения сопровождать тебя часть пути.

– Только часть?

– Есть одно место под названием Скаккенуар, о котором мы недавно говорили, где можно получать полезные металлы из стеблей и листьев тамошних растений. Оно находится на юге, где-то к востоку от Аруачозии, может быть даже к востоку от Вриста. Пока ты там будешь охотиться за Дантирией Самбайлом, я проведу поиски в Скаккенуаре.

– Вижу, ничто не может удержать тебя от этой затеи, – с легкой насмешкой ответил Престимион. – Но содержащие металл растения Скаккенуара – чистая фантазия, Абригант.

– Разве мы знаем это наверняка, брат? Позволь мне поехать и посмотреть.

Престимион снова улыбнулся. Абриганта невозможно обескуражить.

– Давай поговорим об этом после. Сейчас не время. Ну, Навигорн, ты пришел в себя? Вот, выпей немного вина. Оно успокоит твою душу. Теперь вот что. Когда Навигорну стало плохо, я как раз собирался сказать, что понтифекс Конфалюм напомнил мне о моем долге навестить его в новой резиденции, и поэтому…

В тот вечер, когда они вдвоем ужинали в апартаментах короналя, Септах Мелайн сказал Престимиону:

– Я вижу, тебя мучает проблема той великой тайны, которую мы храним, и знаю, сколько страданий она тебе доставляет. Как мы решим эту проблему, Престимион?

Они сидели напротив друг друга в алькове личной столовой Престимиона, на семиугольном возвышении, отделенном от остального помещения семью ступенями из прочного черного «огненного дуба» и украшенном вышитыми коврами тысячелетней давности из разноцветного шелка с золотыми и серебряными нитями, на которых были изображены сцены верховой и ястребиной охоты.

– Если бы я знал ответ на этот вопрос, – ответил Престимион, – я бы его тебе сообщил еще днем.

Септах Мелайн некоторое время смотрел на жареного каспока на своей тарелке – редкий деликатес, сладкая, как свежие ягоды, белая рыба из северных рек, – к которому едва прикоснулся. Он сделал глоток вина, потом еще глоток, побольше.

– Ты хотел исцелить боль всей планеты, как говорил мне тогда, начисто стерев воспоминания о войне.

Чтобы позволить каждому начать все сначала. Да, все это очень хорошо. Но всеобщее помешательство, последовавшее за…

– Послушай, – прервал его Престимион. – Я в ответе за это помешательство. И за все остальное, что случилось с планетой с тех пор, как я принял власть, и за все, что произойдет при моей жизни. Я – корональ, и это означает прежде всего бремя ответственности за судьбу планеты. И я готов его нести. – Септах Мелайн попытался ответить, но Престимион, не слушая его, продолжал:

– Нет, позволь мне высказаться. Неужели ты думал, что в моем представлении носить корону значит только устраивать большие процессии, роскошные банкеты и сидеть здесь, в просторных залах Замка, среди древних ковров и статуй? Когда я принял решение у Тегомарского гребня избавить мир от памяти о войне, оно было поспешным и, возможно, не правильным. Но это мое собственное решение, и в то время для него имелись веские основания, оно и сейчас еще кажется мне не столь уж порочным. Это похоже на утверждение человека, которого мучит чувство вины?

– Ты сам сегодня произнес это слово. Помнишь?

«Вот еще одна моя вина».

– Мимолетная слабость, только и всего.

– Не мимолетная. И не такая уж слабость, Престимион. Я читаю в твоей душе не хуже любого мага. Каждое новое сообщение о случаях помешательства причиняет тебе боль.

– А если и так, стоит ли портить такой чудесный ужин, чтобы сказать мне об этом? Боль со временем проходит. Этот каспок доставлен стремительными курьерами с берегов Синталмондской бухты для нашего с тобой удовольствия, а ты позволяешь нежнейшему куску рыбы превращаться в старую подошву на тарелке, утомляя меня такими разговорами. Ешь, Септах Мелайн. Пей. Уверяю тебя, я готов терпеть те неудобства, которые принесут последствия моего решения, принятого у Тегомарского гребня.

– Ладно, – сказал Септах Мелайн. – Разреши мне тогда перейти к сути дела. Если тебе приходится терпеть и страдать, почему ты приговорил себя к необходимости страдать в одиночку?

Престимион непонимающе посмотрел на него.

– О чем ты говоришь? Почему в одиночку? У меня есть ты. У меня есть Гиялорис. У меня есть Мондиганд-Климд, дающий мне мудрость и утешение, с помощью обеих своих голов. У меня есть крепкие братья. У меня…

– Тизмет не воскреснет, Престимион.

Откровенные слова Септаха Мелайна Престимион воспринял, словно пощечину.

– Что? – переспросил он после секунды ошеломленного молчания. – Неужели тебя тоже охватило безумие если ты произносишь подобные глупости? Да, Тизмет мертва и никогда не воскреснет. Но…

– Ты собираешься провести остаток жизни в трауре?

– Никто, кроме тебя, Септах Мелайн, не посмел бы говорить так откровенно.

– Ты меня хорошо знаешь. И я говорю действительно откровенно. – Невозможно было уклониться от пристального взгляда настойчивых голубых глаз Септаха Мелайна. – Ты живешь в ужасном одиночестве, Престимион. Было время, в те несколько недель перед битвой у Тегомарского гребня, когда ты казался полным новой жизни и радости, словно часть тебя, давно отсутствующая, встала на место. Этой частью была Тизмет. Всем нам у Тегомарского гребня было ясно, что нам предназначено судьбой разгромить мятежников Корсибара в тот день, потому что ты был нашим лидером и тебя окружала аура неуязвимости. Так и случилось; но в час победы Тизмет погибла, и для тебя с тех пор все изменилось.

– Ты не сказал мне ничего, чего я бы еще…

Септах Мелайн хладнокровно перебил короналя, невзирая на его титул.

– Дай мне закончить, Престимион. Тизмет умерла, и для тебя это было концом света. Ты бродил по полю битвы, словно проиграл войну, а не завоевал трон в тяжком сражении. Ты приказал стереть воспоминания, словно тебе необходимо спрятать обстоятельства, сопровождавшие твое восхождение на престол, от всего мира, – а кто мог возразить тебе в тот момент? В самый день твоей коронации я нашел тебя, погруженным в отчаяние, в зале Гендигейла, и ты говорил мне такие вещи… Никто бы мне не поверил, если бы я их повторил кому-то еще: правление, сказал ты, означает для тебя лишь долгие годы безрадостного труда, а потом еще некоторое время жизни в мрачном Лабиринте в ожидании смерти. Причину такого отчаяния я вижу исключительно в потере Тизмет.

– А если и так, что тогда?

– Ты должен выбросить Тизмет из головы, Престимион! Разве ты этого не понимаешь? Ты будешь всегда любить ее, но любить призрак – леденящее душу удовольствие. Тебе нужна живая спутница, которая разделит с тобой славу твоего правления, когда все пойдет так, как нужно, и будет сжимать тебя в объятиях в совсем иной темноте.

Бледная кожа Септаха Мелайна покраснела от возбуждения, вызванного собственным красноречием.

Престимион изумленно смотрел на него. Такая самонадеянность переходила всякие границы. Септах Мелайн был самым привилегированным из его друзей; лишь он один в целом мире мог так разговаривать с ним. Но его речи переходят всякие границы и способны лишить его всех привилегий.

Сдержав себя немалым усилием воли, Престимион спросил:

– И у тебя есть кандидатура на эту должность, полагаю?

– Есть. Эта женщина, Вараиль, из Ста.

– Вараиль?

– Ты любишь ее, Престимион. О, только не надо засыпать меня возражениями! Для меня это совершенно ясно.

– Я ее видел всего один раз, не более часа, когда приходил под фальшивым именем и с накладной бородой.

– Чтобы это произошло между вами, понадобилось не более пяти секунд. Она вонзилась в твою душу так же глубоко, как топор дровосека в дерево, и высекла такие искры, что вся комната осветилась.

– Наверное, я сделан из металла, если топор может высечь из меня искры? Или из камня.

– Ошибки быть не может: она создана для тебя, а ты – для нее.

Престимион обнаружил, что ему нечего возразить.

И все же возмутительно подвергаться такому вторжению в личную жизнь, даже со стороны Септаха Мелайна. Он потянулся за бутылкой вина, стоящей между ними, и задумчиво подержал ее в руках, перед тем как наполнить бокалы. Наконец, он произнес:

– То, что ты предлагаешь, невозможно. Вараиль – простолюдинка, Септах Мелайн, а ее отец грубое и невоспитанное животное.

– Ты женишься не на ее отце. Что касается ее самой, коронали много раз женились на простолюдинках. Я найду исторические книги и приведу тебе примеры, если желаешь. Во всяком случае, все аристократы произошли из простых семей, если забраться достаточно далеко в прошлое. Я не хочу никого оскорбить, Престимион, но разве не правда то, что предки самой благородной семьи Малдемаров были фермерами и виноделами?

– Много веков назад, задолго до правления лорда Стиамота, Септах Мелайн. К тому времени, когда он начал строить Замок, мы уже принадлежали к числу знатных семейств.

– А ты зажмешь нос и сделаешь Симбилона Кайфа графом или герцогом, и, мне кажется, он будет не первым вульгарным жадным ростовщиком, который удостоится такой чести. А после этого ты сможешь сделать его дочь королевой.

Теперь Престимиону приходилось сдерживаться, чтобы не выгнать Септаха Мелайна из комнаты. Он старался обрести внутреннее спокойствие, и ему это удалось. Он ответил ровным голосом:

– Ты меня поражаешь, друг мой. Я согласен с тем, что вечно горевать о Тизмет было бы безумием и короналю следует обзавестись супругой. Но неужели ты действительно хочешь женить меня на женщине, с которой я был знаком менее часа? Отбросив в сторону вопрос о ее низком происхождении, я напоминаю тебе, Септах Мелайн, что мы с ней совершенно друг друга не знаем.

– Это можно легко исправить. Она сейчас находится в Замке. На следующей неделе она предстанет перед тобой на королевском приеме Как я уже говорил, если ты предложишь ей стать фрейлиной в Замке, она не откажется. А затем будет масса возможностей для вас…

Гнев Престимиона, который мгновение назад готов был выплеснуться наружу, растворился в хохоте.

– А, теперь я все понял! Ты очень тщательно все подстроил, не правда ли, помахав перед их носом этим приглашением на прием?

– Это было необходимо, чтобы купить ее молчание, не то Симбилон Кайф узнал бы, кем были те три торговца, которые пришли к нему за займом.

– Это ты уже говорил. Интересно, нет ли более простого способа все устроить? В любом случае, Септах Мелайн, давай покончим с этим Я хочу, чтобы ты понял: что в настоящее время я очень далек от мыслей о браке. Это ясно?

– Все, чего я прошу, – это чтобы ты воспользовался возможностью узнать ее немного лучше. На это-то ты хоть согласен?

– Я вижу, что для тебя это важно.

– Важно.

– Тогда согласен. Но я это сделаю только ради тебя.

И не питай никаких ложных надежд, дорогой друг. Как бы тебе этого ни хотелось, я не собираюсь обзаводиться женой. Если тебе не терпится устроить в Замке свадебные торжества, можешь сам на ней жениться.

– Если ты откажешься, – легкомысленно ответил Септах Мелайн, – тогда женюсь я.

5.

При лорде Конфалюме, а до него при лорде Пранкипине существовал обычай: во вторую субботу каждого месяца устраивать официальный прием у короналя.

Выдающихся граждан государства приглашали к короналю, и он оказывал им честь, уделяя каждому несколько секунд своего внимания. Престимион, хоть и считал этот обычай бессмысленным и даже неприятным, понимал его пользу для формирования тех связей, через которые осуществляется правление. Мгновение, проведенное в присутствии короналя, останется в памяти подданного на всю жизнь, человек всегда будет считать себя в каком-то смысле связанным с величием и властью правителя, и это придаст ему силы и наполнит глубокой благодарностью и вечной преданностью.

Престимион всего в третий раз после своего восшествия на престол нашел время для подобного приема.

Поскольку прием у короналя был в основном актом политического спектакля, он нуждался в тщательной постановке и репетиции. Среди прочих вещей ему пришлось потратить час или два накануне вечером и вместе с Зельдором Луудвидом, распорядителем, ответственным за подобные события, просмотреть программу мероприятий. При этом он старался запомнить какой-нибудь лестный факт о каждом из приглашенных.

Затем, в день церемонии, по крайней мере еще час отняла процедура одевания. Он должен выглядеть царственно величественным. Это означало надеть не просто какой-нибудь наряд в традиционных зеленых и золотистых тонах, которые символизировали должность и власть короналя. Это означало разодеться с изысканной роскошью: в различные сочетания меховых накидок, шелковые шарфы, жесткие пышные эполеты, диадемы, драгоценности и всякие прочие излишества. На него надевали то одно, то другое украшение, потом снимали, потом снова надевали, пока не добились необходимой степени величия.

Сегодня основным костюмом был свободный, с завышенной талией, золотистый бархатный дублет, с прорезями на груди и спине, открывающими зеленую шелковую сорочку под ним. Широкие рукава-крылья дублета, также разрезанные у локтей и тесно облегающие запястья, завершались кружевными отложными манжетами, частично скрытыми красивыми перчатками с раструбами из красной кожи. Сапоги с отворотами были из той же кожи, а выше виднелись зеленые шелковые чулки.

Сапоги вызвали некоторое замешательство, поскольку их подошва была утолщенной, что добавило к его росту два дюйма. Престимион уже давно примирился с тем, что он не так высок ростом, как многие другие мужчины, и это его совсем не волновало. Он даже редко вспоминал об этом. Искусственная прибавка в росте, которую давали эти сапоги, его оскорбляла, и он попросил, чтобы их унесли и заменили обыкновенной парой. После пятнадцатиминутной задержки обнаружилось, что в гардеробе нет других сапог такого цвета, который подходил бы к остальному костюму, и поэтому ему придется начать одевание сначала – в золотой дублет другого оттенка. Это вызвало у него бурную вспышку гнева, потому что и так уже было слишком поздно. И в конце концов он надел сапоги на платформе, хотя тот факт, что он смотрит на мир с высоты на два дюйма большей, чем обычно, его смущал.

На его голову, разумеется, возложили корону лорда Конфалюма – сложное нелепое сооружение из изумрудов, рубинов и пурпурных диниабасов на переплетениях ослепительного металла, громовым голосом возвещавшее, что ее носитель олицетворяет законную королевскую власть в государстве. А на груди висел золотой медальон с печатью лорда Стиамота в центре, который надел на него Конфалюм во время коронации. На вид это была современная репродукция медальона, который носили коронали древности. Но в действительности все было несколько иначе. Престимион сам, сговорившись с Сирифорном и покойным и всеми забытым принцем Корсибаром, придумал сказку об этом медальоне и нарисовал правдоподобную «копию» давно утерянного оригинала, чтобы подарить его лорду Конфалюму на сорокалетний юбилей пребывания в должности короналя. Теперь медальон перешел к самому Престимиону и дальше, наверное, будет переходить из века в век, от короналя к короналю, почитаемый и оберегаемый. Через пару сотен лет все будут безоговорочно верить, что сам легендарный лорд Стиамот носил именно этот медальон целую вечность тому назад.

Вот так рождаются прочные традиции, подумал он.

Лорд Конфалюм также украсил тронный зал треногами, курильницами и астрологическими вычислительными машинами своих придворных магов, не потому, что эти устройства играли какую-то роль в официальных придворных церемониях, но просто потому, что с возрастом ему все больше и больше нравилось окружать себя подобными вещами. Но Престимион был менее доверчивым человеком, чем Конфалюм.

Он хорошо понимал и просчитывал пользу применения магии в современной жизни Маджипура, но никогда не принимал ее с таким полным доверием, как широкие массы. Ведь она часто оказывалась ловким обманом, основанном на суеверии.

Поэтому он приказал вынести все магические приспособления Конфалюма из зала. Однако разрешил одному-двум магам быть под рукой во время приемов, чтобы потрафить вкусам публики. Если им необходимо верить, что он правит не только по милости Верховного Божества, но и с помощью тех демонов, духов или других сверхъестественных сил, которые в данный момент пользуются всеобщим уважением, он не станет их разочаровывать.

Сегодня дежурил Мондиганд-Климд – су-сухирис всегда обладал неоценимым даром внушать почтение, – а также, по особой просьбе Септаха Мелайна, еще два геоманта из Тидиаса, в высоких бронзовых шлемах и сверкающих металлом одеждах. Лорд Конфалюм привез их в Замок вместе со многими другими собратьями по профессии, и, по-видимому, они все еще оставались при дворе и получали зарплату, хотя и не занимали официальных постов в администрации нового короналя. Очевидно, эти двое пожаловались на безделье Септаху Мелайну, который сам был родом из Тидиаса, поэтому оказались здесь и теперь с суровым видом стояли по обеим сторонам от Мондиганд-Климда – внушительные, увенчанные шлемами символы царства сверхъестественных сил, существующего рядом со зримым, повседневным миром Маджипура. Тем не менее им не разрешено было произносить заклинаний, чертить невидимые силовые линии на полу или жечь разноцветные порошки, обладающие таинственными свойствами. Они были, скорее, простыми украшениями, подобно невероятно дорогим россыпям лунных камней, турмалинов, аметистов и сапфиров, которые при строительстве этого зала лорд Конфалюм приказал вставить в гигантские позолоченные балки потолка.

– Ваша светлость, – произнес Нилгир Сумананд. – Пора идти на прием.

Действительно, пора. Престимион вышел из туалетной комнаты и, неуклюже шагая в своих сапогах на толстой подошве, двинулся по коридорам и бесчисленным комнатам древнего Замка, который унаследовал после множества своих царственных предшественников. Он знал, что и сам после долгих лет правления наложит свой отпечаток на Замок короналя. В конце концов, существовала традиция, чтобы каждый правитель внес в него собственные дополнения и переделки.

Например, ряд небольших комнат, находящихся между туалетной комнатой и тронным залом Конфалюма, мог служить образцом неудачного использования пространства. Он задумал переделать их и соорудить большой зал суда, прилегающий к тронному залу, нечто грандиозное и огромное, с хрустальными люстрами и окнами из матового стекла. Строгая, но внушительная часовня для уединенных размышлений короналя также была бы здесь уместной. Существующая сейчас часовня выглядела маленькой и неуклюжей, добавленной как бы между прочим, и не отличалась никакими архитектурными достоинствами. А за пределами центральной части, возможно, над той безумной сторожевой башней, которую давным-давно соорудил лорд Ариок, Престимион хотел воздвигнуть музей истории Маджипура, архив, вмещающий свидетельства о далеком прошлом планеты, где коронали будущего могли бы изучать достижения своих предшественников и обдумывать собственные начинания. Но все это еще впереди. Его царствование только началось.

Без улыбки, не глядя ни вправо, ни влево, напряженной походкой, чтобы не упасть в этих неуклюжих сапогах, он вошел в тронный зал, торжественно наклонил голову в ответ на знаки Горящей Звезды, которые изображали подданные, и поднялся по многочисленным ступенькам пьедестала из красного дерева, на котором стоял сам трон.

Торжественно. Вот ключевое слово. Он лучше всех остальных знал, каким пустым маскарадом был этот спектакль. Его главная и единственная цель – внушать благоговение доверчивым людям. И все же, несмотря на весь свой ум и опыт и на склонность к непочтительности, которую Престимион надеялся никогда не потерять, он и сам в немалой степени преисполнился благоговения. Корональ должен верить в собственный маскарад, чтобы поверили и остальные.

А вера в величие и могущество лорда короналя основывалась на этом самом язычестве, на этом параде одеяний, тронов и корон, имеющем большое отношение, по его убеждению, к общему спокойствию и процветанию этой великой планеты в течение тринадцати тысячелетий, миновавших с тех пор, как здесь поселились первые люди. Корональ был олицетворением надежд, страхов и чаяний всей планеты. И все это теперь поручено заботам Престимиона Малдемарского, который слишком хорошо понимает, что он всего лишь человек и смертей, но тем не менее обязан вести себя так, словно он нечто гораздо большее. Если ради общественного блага он должен нарядиться в причудливые зеленые с золотом одеяния и сидеть с торжественным лицом на гигантской сверкающей глыбе черного опала, пронизанной красными как кровь прожилками рубина, пусть так и будет – он сыграет свою роль именно так, как от него ожидают.

Когда он сел на трон, слева от него встал Зельдор Луудвид, а неподалеку поставили стол с грудой наград, которые предстояло сегодня вручить. Немного поодаль стоял Мондиганд-Климд, а справа и слева от него – два геоманта из Тидиаса. По другую сторону от трона возвышались двое младших распорядителей дворца – массивные скандары, огромные даже для скандаров, с жезлами в руках. Престимион заметил в тени за ними Септаха Мелайна, который задумчиво смотрел на него. Присутствие на приеме Верховного канцлера было несколько необычным, но Престимион хорошо понимал, почему Септах Мелайн явился сюда сегодня.

Ибо вот стоит Симбилон Кайф, он ясно выделяется среди многочисленных граждан, которых в этот день должны представить короналю, своей торчащей гривой сверкающих серебром волос, а рядом с отцом – леди Вараиль, высокая, статная и красивая. И Септах Мелайн, – будь он проклят! – явился сюда, чтобы наблюдать за ее встречей с короналем.

– Его величество корональ Престимион приветствует вас в Замке, – торжественно провозгласил Зельдор Луудвид, – и извещает вас о том, что он внимательно изучил все ваши достижения и свершения и считает всех вас украшением государства.

Это было стандартное приветствие. Престимион слушал вполуха, но принял позу повышенного внимания, сидя совершенно прямо и глядя безмятежным взглядом на застывшую в ожидании толпу. Однако он старательно избегал останавливать свой взгляд на ком-нибудь одном. Он смотрел поверх голов на сияющий гобелен на дальней стене, где был изображен лорд Стиамот, принимающий знаки почтения от побежденных метаморфов.

Уже не впервые ему пришло в голову: интересно, сколько тысяч реалов потратил Конфалюм, пока был короналем, на создание этого сказочного тронного зала, носящего его имя. Престимион мысленно сделал себе отметку, когда-нибудь посмотреть в архивах точную цифру. Вероятно, больше, чем Стиамот потратил на строительство первого Замка. Потребовалось много лет, чтобы соорудить это помещение с высокими сводами, балками, инкрустированными драгоценными камнями и покрытыми тонкими листами светло-красного золота, с живописными гобеленами и полом из дорогого желтого дерева гурна. Один лишь трон, наверное, стоил целое состояние – не только потому, что сделан из колоссальной глыбы черного опала, но и благодаря массивным серебряным колоннам рядом с ним, поддерживающим огромный балдахин из золота, инкрустированный голубым перламутром. А, над всем этим сиял знак Горящей Звезды, сделанный из платины и пурпурного оникса.

Но, разумеется, Конфалюм не испытывал недостатка в деньгах. Маджипур никогда не знал таких времен расцвета и всеобщего благоденствия, как в годы его правления.

Конечно, во многом причиной стала удача: в течение многих десятилетий не было засух, наводнений, крупных бурь и других природных катаклизмов. Но, кроме того, прежний корональ, основываясь на трудах своего предшественника, лорда Пранкипина, резко снизил налоги, что тут же повысило благосостояние народа, а также потратил много усилий на то, чтобы найти и отменить древние и глупые ограничения, сдерживающие свободный поток товаров из одной провинции в другую. И разными другими способами убрал все ненужные помехи в торговле. В этом ему очень помогал Дантирия Самбайл, который в качестве прокуратора Ни-мойи за эти годы стал править Зимроэлем практически как полновластный король. Многие из древних правил торговли первоначально вводились для того, чтобы защитить интересы Зимроэля от более древнего и лучше развитого Алханроэля. Но Дантирия Самбайл понимал, что все эти устаревшие ограничения теперь приносят больше вреда, чем пользы, и не возражал против их отмены. В результате на всей планете резко возросла производительность труда, а также всеобщее благосостояние.

С точки зрения Престимиона, это было и хорошо и плохо. Он получил трон необыкновенно благополучной страны, и хотя теперь возникла необходимость ликвидировать ущерб, нанесенный гражданской войной, и решить проблему, возникшую в связи с тем, что Дантирия Самбайл перестал способствовать всеобщему благосостоянию и стал препятствием его росту, Престимион был уверен, что обе эти проблемы можно решить довольно быстро. И сделать это необходимо, не то, если в последующие годы ему не удастся сохранить и умножить тот уровень процветания, который был достигнут во времена лорда Конфалюма, имя его проклянут навеки.

Друг за другом отобранных на этот день кандидатов, чьи достоинства и достижения корональ изучил так тщательно, вызывали к трону, где они получали подтверждение признания своих заслуг.

Сегодня среди них не оказалось титулованных благородных особ. Аристократия получала награды другими способами. Собравшаяся сейчас перед короналем группа состояла из более скромных людей: чиновников из разных городов и провинций, деловых людей и фермеров, которые тем или иным способом способствовали развитию сельского хозяйства, а также художников и писателей, актеров, спортсменов; там была Даже пара ученых.

Обычно Престимиону удавалось вспомнить причину того, почему тот или иной из них получает награду на сегодняшней церемонии, или догадаться об этом по вводной фразе Зельдора Луудвида. Если ничего конкретного не приходило ему в голову, он всегда мог, по крайней мере, сделать общее замечание, подходящее к случаю. Так, когда мэр Кинтора вышла вперед получать награду за какое-то несомненно значительное муниципальное достижение, Престимион никак не смог вспомнить, что же совершила эта добрая женщина. Но для него не составило труда с большим оживлением побеседовать с ней о знаменитом мосте Кинтора, этом выдающемся инженерном сооружении, волшебным образом переброшенном через потрясающе широкую реку Зимр: любой ребенок на Маджипуре знал о нем хоть что-нибудь. Когда к трону приблизился психоживописец из Сефарада, нарисовавший знаменитую серию полотен, изображающих приливные озера Варфанира, Престимион обнаружил, что спутал этого человека с другим психоживописцем, известным своими портретами балерин, и не знает, который знаток озер, а который – танца. Тогда он совершил краткий экскурс в чудеса самого искусства психоживописи, заговорил о том, как его привлекает этот вид искусства, где художник запечатлевает свои образы на особым образом подготовленном психочувствительном полотне. Он выразил надежду когда-нибудь самому заняться этим видом искусства, когда заботы правителя позволят ему выделить достаточно времени для овладения им. И так далее: одна небольшая, ловко составленная речь за другой, милостивая, отточенная, царственная, после чего Зельдор Луудвид награждал кандидата соответствующим знаком отличия – яркой перевязью или , сверкающим медальоном, и мягко отсылал его обратно на место, куда тот возвращался с приятным головокружением от встречи с великим человеком.

Симбилона Кайфа представили одним из последних. В его случае, разумеется, у Престимиона не было проблем с памятью. Сначала он заговорил о важности частных банков, таких как банк Симбилона Кайфа, в стимулировании роста предпринимательства на Маджипуре, затем легко перешел к достижениям самого Симбилона Кайфа, поднявшегося из скромных заводских рабочих Сти до положения одного из влиятельнейших людей в мире финансов. Пока Престимион произносил свою речь, Симбилон Кайф не отрывал глаз от его лица, и Престимион снова спросил себя, не удалось ли этому хитрому, неприятному человеку каким-то образом связать коронованного правителя, сидящего перед ним высоко на троне, с бородатым торговцем, который явился в его дом в Сти за кредитом.

Однако Симбилон Кайф ничем не выдал такого понимания. На протяжении всей аудиенции у короналя его лицо неизменно выражало лишь благоговение и почтительность. А когда он принял из рук Зельдора Луудвида золотой венок ордена лорда Хэвилбоува и пробормотал слова благодарности, его голос звучал хрипло и взволнованно, а руки дрожали, словно он едва мог вынести ту огромную честь, которая была ему оказана.

После церемонии корональ всегда устраивал менее официальный прием в прилегающих комнатах для награжденных наиболее почетными наградами. Сейчас, как полагал Престимион, наступал момент триумфа режиссуры Септаха Мелайна. Ведь те, кто награжден орденом лорда Хэвилбоува, должны были присутствовать на этом втором приеме. Престимион неизбежно снова встретится с Симбилоном Кайфом и его дочерью при обстоятельствах, когда избежать более длительной беседы будет трудно. И даже невозможно.

Очевидно, это входило в замыслы Септаха Мелайна.

Престимион быстро и плавно скользил сквозь толпу в переполненном зале, на ходу кратко обмениваясь репликами с каждым из гостей. Неестественно толстые подошвы его сапог лишь немного мешали ему, хотя было странно ощущать себя таким высоким. Через некоторое время прямо по ходу своего движения он заметил нелепую шапку волос Симбилона Кайфа. Как ни странно, Вараиль не было нигде поблизости, но потом Престимион увидел ее в противоположном конце зала.

Она беседовала с Септахом Мелайном.

Банкир все еще казался подавленным всем происходящим. Он едва сумел, заикаясь, пробормотать несколько слов благодарности короналю за доброту и за сегодняшнее приглашение на прием. Через несколько мгновений он заговорил о собственных успехах, и его речь стала отрывистой и бессвязной, он тяжело дышал, и лицо его побагровело. Все это было вполне в его духе: сочетание высокого самомнения и крайней неуверенности в себе. Такое выступление банкира укрепило в Престимионе уверенность, что человек, подобный Симбилону Кайфу, вряд ли мог бы догадаться о связи между бородатым посетителем и короналем, стоящим теперь перед ним. И Вараиль явно не нарушила своего обещания и сохранила правду в тайне.

Пыхтение и заикание Симбилона Кайфа все продолжалось и продолжалось. Наконец Престимион отошел от него и двинулся вперед сквозь толпу, но прошло еще минут десять, пока он добрался до Вараиль.

Их взгляды встретились, и он почувствовал точно то же, что и раньше, в доме ее отца в Сти: тревожное жжение, как он удара электрическим током, дрожь волнения, неуверенности, смущения. И она тоже, в этом он был уверен – он заметил, как расширились ее ноздри, дрогнули уголки губ, глаза вдруг заметались, забегали, а по безупречным чертам лица медленно разлился румянец.

Это не иллюзия, подумал он. Это нечто очень реальное.

Но ощущение быстро прошло. Через мгновение она уже снова стала спокойной, холодной и уверенной в себе, совершенной моделью хорошо воспитанной девушки, которая хорошо знает, как следует вести себя в присутствии короналя. Она держалась в той же степени уравновешенно и достойно, в какой ее отец – нелепо и нервно, приветствовала его с подобающим почтением знаком Горящей Звезды и своим низким, изумительно музыкальным голосом, который он так хорошо запомнил после Сти, просто, но тепло поблагодарила за великую честь, оказанную ее отцу. Само событие больше ничего от нее и не требовало. Теперь Престимион мог бы просто принять ее благодарность, произнести пару ничего не значащих слов и отойти к другим гостям.

Но он видел, что Септах Мелайн стоит сбоку, скрестив на груди руки, и пристально наблюдает за ним с лукавой улыбкой. Он понимал, что сейчас преимущество на стороне друга. Искусный дуэлянт загнал его в угол.

Септах Мелайн не позволит ему струсить и так легко ускользнуть.

Тем временем Вараиль ждала. Престимион подыскивал нужные слова, которые перебросили бы мост через разделявшую их сейчас зияющую пропасть между короналем и его подданной и превратили бы их разговор в нормальную беседу мужчины и женщины. Но слова не находились. Возможна ли вообще подобная беседа? – подумал он. Он не имел представления, что сказать. С детства его учили вести себя непринужденно в любой дипломатической ситуации; но он не был подготовлен ни к чему подобному. И стоял теперь перед ней, немой и беспомощный.

В конце концов его спасла Вараиль. Он продолжал молчать, как замороженный, и постепенно спокойное выражение официальной почтительности на ее лице сменилось более мягким и менее чопорным. В глазах вспыхнула насмешливая искра, на губах появилась легкая тень игривой улыбки – молчаливое подтверждение того, что она уловила комизм их положения. Больше ничего и не понадобилось. Между ними тут же снова возник электрический ток – потрясающе интенсивный, внезапный.

На Престимиона нахлынула волна облегчения и восторга.

Ему трудно стало сохранять свою царственно строгую позу. Он несколько расслабился, выражение лица стало менее официальным, и она поняла намек. И тихо произнесла, глядя ему прямо в глаза, чего не смела сделать минуту назад, самым небрежным и неофициальным тоном:

– Вы сейчас выше ростом, чем тогда, в Сти. Тогда ваши глаза находились на одном уровне с моими.

Это был гигантский прыжок через все разделяющие их границы. И тут же, словно отпрянув в ужасе от собственной смелости, она тихо ахнула и сделала шаг назад, прижав кончики пальцев к губам. Они снова стали монархом и подданной.

Разве он не этого хотел? Нет-нет. Совсем не этого.

Так что теперь настала очередь Престимиона помочь ей, или мгновение будет потеряно.

– Эти дурацкие сапоги, – сказал он с улыбкой. – Считается, что в них я должен выглядеть внушительнее. Уверяю вас, больше вы их на мне не увидите.

В ее взгляде тут же снова вспыхнула насмешка.

– Сапоги не увижу Но увижу ли я снова вас?

Септах Мелайн, стоящий у стены в десяти шагах позади нее, кивнул головой и расплылся в восторженной улыбке.

– А вы бы хотели? – спросил Престимион.

– О… милорд… о да, милорд…

– Если хотите, для вас есть место при дворе, – сказал Престимион. – Септах Мелайн все устроит. Мне вскоре придется нанести визит в Лабиринт, но мы могли бы вместе пообедать после моего возвращения в Замок. Мне бы хотелось познакомиться с вами поближе.

– Это доставило бы мне огромное удовольствие, милорд. – На этот раз ее тон был одновременно официальным и нетерпеливым. Небольшая дрожь в голосе выдавала ее смущение. Несмотря на все свое внутреннее самообладание, она не знала, как справиться с возникшей ситуацией. Но и он тоже не знал. Престимион подумал: интересно, что именно наговорил ей Септах Мелайн о его намерениях? И еще интересно, каковы же эти его намерения?

А их беседа слишком затянулась. Теперь за ними наблюдал не только Септах Мелайн.

– Милорд? – произнесла она, когда он официально попрощался с ней и двинулся прочь.

– Да, Вараиль?

– Милорд, это действительно были вы, тогда, в нашем доме в Сти?

– А у вас остались какие-то сомнения?

– А зачем вы приходили к нам, могу я спросить?

– Чтобы встретить вас, – ответил Престимион и понял, что теперь назад дороги нет.

6.

Лабиринт Маджипура был местом, мягко говоря, безрадостным-громадный подземный город, уровень за уровнем спускающийся в глубины планеты, в наиболее глубокой точке которого, на самом удаленном от теплого солнца уровне, располагалась обитель понтифекса Престимион пережил здесь самые черные мгновения своей жизни.

Именно в Большом зале Лабиринта, известном под названием Тронный двор, в момент объявления о смерти понтифекса Пранкипина Корсибар прямо на глазах у Престимиона и всех высших чиновников планеты захватил корону Горящей Звезды, которая должна была принадлежать Престимиону.

И именно в апартаментах, отведенных в Лабиринте короналю, Престимион предстал перед отцом Кореибара лордом Конфалюмом, который стал теперь понтифексом Конфалюмом, чтобы потребовать у него трон, который Конфалюм ему обещал, и услышал от сбитого с толку и сломленного старика, что ничего нельзя поделать, что узурпация – поступок необратимый, что Корсибар теперь корональ, а Престимион должен покорно удалиться и жить как сможет, оставив всякие надежды на трон. Когда Престимион стал настаивать на принятии мер против такой наглости, Конфалюм зарыдал. Но понтифекса парализовал страх. Он страшился кровавой гражданской войны, которая, несомненно, последует за любым противодействием Корсибару, слишком страшился, чтобы восстать против поразительного, незаконного поступка сына. Дело сделано, сказал Конфалюм. Теперь власть принадлежит Корсибару.

Ну то, что было сделано тогда, теперь исправлено, и Корсибар стерт с листа жизни, словно его никогда не существовало, а Престимион стал лордом Престимионом и вернулся со славой на то место, с которого тогда уполз с позором. Никто, кроме него, Гиялориса и Септаха Мелайна, ничего не знал о мрачных событиях, произошедших в подземном мегаполисе сразу же после смерти понтифекса Пранкипина. Но для него Лабиринт был полон болезненных воспоминаний. Если бы он мог уклониться от этого путешествия, он бы так и сделал. Он не имел ни малейшего желания снова посещать Лабиринт до того дня – в далеком будущем, как он надеялся! – когда Конфалюм умрет, и он сам должен будет стать понтифексом.

Но избежать приезда в Лабиринт невозможно. Новый корональ должен в начале правления явиться к понтифексу, из рук которого он получил свой трон.

И вот он здесь.

Конфалюм его ждет.

– Надеюсь, путешествие было приятным?

– Прекрасная погода всю дорогу, ваше величество, – ответил Престимион. – Добрый бриз нес нас на юг вниз по течению Глэйдж.

Они покончили с предварительными формальностями, объятиями и пиршеством, и теперь остались вдвоем и тихо беседовали: понтифекс и корональ, император и король, номинальный отец и приемный сын.

Престимион выбрал речной путь, чтобы добраться сюда, – так обычно поступал правитель Замка, нанося визит в Лабиринт. Он доплыл до имперской столицы на борту королевского судна вниз по течению быстрой, широкой Глэйдж, зарождающейся у подножия Горы и текущей на юг через нескольким наиболее плодородных провинций Алханроэля. По берегам реки толпилось местное население, чтобы приветствовать его: в Сторпе и Митрипонде, в Нирниване и Стэнгард-Фолзе, Макропросопосе и Пендивэйне, и в бесчисленных городах вдоль берегов озера Рогуаз, и в городах нижнего течения Глэйдж за озером: Палагате, Терабессе, Греввине и всех остальных. Не так давно Престимион совершил это путешествие в противоположном направлении, возвращаясь из Лабиринта в Замок после узурпации, и то было гораздо более мрачное путешествие, ведь в каждом порту перед его глазами развевались знамена с изображением только что провозглашенного лорда Корсибара. Но то было тогда, а теперь вдоль всего течения реки до его ушей доносились крики: «Престимион! Престимион! Да здравствует лорд Престимион!».

В Лабиринт вело семь входов; но тот, которым пользовались коронали, назывался вратами Вод: здесь Глэйдж текла мимо огромного земляного холма, единственной части Лабиринта, видимой над землей. Линия, настолько тонкая, что человек мог преодолеть ее одним шагом, отмечала границу между зеленой и плодородной долиной Глэйдж и безжизненной, пыльной пустыней, в которой находился Лабиринт. Здесь, как было известно Престимиону, он должен оставить позади сладкие бризы и мягкий, золотисто-зеленый солнечный свет верхнего мира и войти в таинственную вечную ночь подземного города, в мрачные, нисходящие спиральные витки его густонаселенных уровней.

Это был герметичный и, казалось, лишенный воздуха мир, на дне которого находилось жилище понтифекса.

Официальные лица понтифексата в масках встречали его у входа вместе с надутым седовласым кузеном, герцогом Олджеббином Стойензарским, который возглавлял группу встречающих в своем новом качестве главного спикера понтифекса. По шахте для скоростного спуска, зарезервированной только для правителей государства, Престимион спустился вниз, минуя круговые уровни, где обитали миллионы жителей Лабиринта: те, кто обслуживал чиновников понтифексата и те, кто выполнял обычную скромную работу по обслуживанию большого города. Потом еще глубже, в зоны, где находились знаменитые архитектурные чудеса Лабиринта: озеро Снов, таинственный зал Ветров, причудливый двор Пирамид, площадь Масок, необъяснимое гигантское пустое пространство под названием Арена, и все остальное: затем с головокружительной быстротой его доставили в императорский сектор, к понтифексу. Тот немедленно отправил прочь всю свою свиту, даже Олджеббина. Престимиону предстояла встреча с Конфалюмом наедине.

Но тот Конфалюм, который сидел перед ним сейчас, не был тем Конфалюмом, которого ожидал увидеть Престимион.

Он боялся, что найдет слабого, разбитого человека, жалкие и грустные останки великого Конфалюма прежних времен. Начало этих разрушений уже было заметно во время их последней встречи. Тот Конфалюм, с которым он бесплодно и отчаянно спорил в мрачные минуты после молниеносного захвата власти Корсибаром, человек, который рыдал, дрожал и жалобно умолял оставить его в покое, был всего лишь тенью того Конфалюма, чье сорокалетнее правление в качестве короналя было отмечено многочисленными триумфами.

Хотя позднее Конфалюм был избавлен от конкретных воспоминаний об узурпации и гражданской войне и не испытывал страданий из-за поступков своего сына, не было оснований считать, что он когда-либо оправится от душевных ран. Даже на коронации Престимиона, после того как все события, связанные с Корсибаром были забыты, Конфалюм казался всего лишь пустой оболочкой, все еще физически сильным, но пострадавшим духовно, будто его преследовали призраки, которых он не мог узнать. И, по словам Септаха Мелайна, который во время отсутствия Престимиона встречался с представителем понтифекса Вологацем Саром, понтифекс теперь все еще оставался глубоко встревоженным, сбитым с толку и впавшим в депрессию человеком, мучимым бессонницей и смутным, неопределенным ощущением горя.

И поэтому Престимион думал, что харизматический Конфалюм прежних дней исчез, что он встретит хрупкого, дрожащего старика, стоящего на краю могилы. Страшно было подумать, что Конфалюму осталось жить недолго, так как сам Престимион только начал свое правление. Он был совсем не готов в скором времени покинуть Замок и замуровать себя в темной яме Лабиринта, хотя подобная опасность грозит каждому короналю, который унаследовал трон после предшественника, правившего так долго, как Конфалюм.

Но сейчас в Тронном дворе Престимиона встретил Конфалюм возрожденный и оживший. В этом зале с черными каменными стенами и острыми арками, где понтифекс и корональ должны сидеть рядом на высоких тронах, Корсибар совершил государственный переворот. Конфалюм выглядел тем же крепким и сильным человеком, которого Престимион помнил по прежним временам: изящный и прямой, в черно-алых одеждах понтифекса. На одном его лацкане ярко сверкала миниатюрная копия тиары понтифекса, а на другом – маленькая золотая рохилья, астрологический амулет, который он так любил. Ничто в нем не позволяло даже думать о близком конце. Когда они обнялись, невозможно было не удивиться силе этого человека.

Помолодевший, цветущий Конфалюм снова стал самим собой. Он всегда обладал огромной физической энергией, был невысокого роста, но крепкого сложения с острыми серыми глазами и густой гривой волос, которые даже в преклонном возрасте сохранили каштановый цвет. В свое время на любом сборище в Замке лорд Конфалюм неизменно оказывался в центре внимания не только потому, что был короналем, но и потому, что излучал такой мощный магнетизм, такую притягательную силу, что все невольно поворачивались к нему. И он не слишком изменился. Присущая ему внутренняя энергия помогла пережить кризис. Как это хорошо, подумал Престимион. Он почувствовал прилив огромного облегчения. Но в то же время он понял, что теперь ему придется иметь дело не с потрясенным, усталым стариком, которому он сможет рассказать то, что сочтет нужным, но с человеком, который более сорока лет провел на троне короналя и лучше любого человека в мире понимал законы высшей власти.

– Вы хорошо выглядите, ваше величество. Необычайно хорошо!

– Тебя это удивляет, Престимион?

– До меня доходили слухи о плохом настроении, о беспокойстве, бессоннице…

– Ба! Слухи, и только. Сказки. Возможно, сначала у меня было несколько трудных моментов. Необходимо пережить период привыкания, когда переезжаешь сюда из Замка, – я не стану делать вид, что это легко. Но когда это наконец проходит, чувствуешь себя здесь вполне комфортно.

– И вам комфортно?

– Да. И тебя это должно радовать. Еще не было такого короналя, которого не приводила бы в ужас необходимость в конце концов перебраться в Лабиринт. А почему бы и нет? Просыпаться каждое утро в Замке, смотреть в окно на это бескрайнее воздушное пространство вокруг, иметь возможность спуститься с Горы, когда пожелаешь, и поехать куда захочется – в Алаизор, Эмболейн или Кетерон, если заблагорассудится, или в Пидруид или Нарабаль, – и все время помнить о том, что однажды старый император не проснется утром. И когда это случится, за тобой придут, и отправят на корабле вниз по Глэйдж, а потом на девять миль в глубину, и скажут: «Вот ваш новый дом, лорд Такой-то…» – понтифекс улыбнулся. – Ну, здесь не так уж ужасно, позволь тебя заверить. Иначе Спокойно.

– Спокойно? – Это слово казалось неподходящим для описания этого безрадостного, лишенного солнца места.

– О, да. Определенно есть что сказать в пользу затворничества, его мира и покоя. Никто даже не может обратиться к тебе напрямую, знаешь ли, никто, кроме твоего главного спикера и твоего короналя. Нет докучливых просителей, дергающих тебя за рукав, никаких толп честолюбивых богатых отпрысков, роящихся вокруг в надежде снискать расположение, никаких утомительных путешествий за тысячи миль, когда твой совет решает, что пора показаться в какой-нибудь отдаленной провинции. Нет, Престимион, ты сидишь здесь, в уютном подземном дворце, а тебе приносят проекты законов, ты читаешь их и говоришь «да», или «нет», или «возможно», и они уносят их, и тебе больше не надо о них думать. Ты молод и полон жизни и не можешь понять преимуществ затворничества в Лабиринте. Признаюсь, что чувствовал то же самое тридцать лет назад. Но ты увидишь. Прослужи короналем сорок с лишним лет, как я, и обещаю тебе, ты будешь более чем готов к переезду в Лабиринт и не будешь испытывать никаких страданий по этому поводу Сорок с лишним лет быть короналем? Престимион понимал, что это маловероятно. Конфалюму уже за семьдесят. Самое лучшее, на что мог надеяться новый корональ, – это лет десять или около того, а потом он неизбежно станет понтифексом. Но Конфалюм, кажется, говорил искренне, и это утешало.

– Не сомневаюсь, все, что вы рассказываете мне о жизни в Лабиринте, правда, – ответил с улыбкой Престимион. – Но я готов подождать сорок лет, чтобы убедиться в этом.

Конфалюм казался довольным. Престимион понял, что возвращение его прежних сил не было ни притворством, ни иллюзией. Конфалюм выглядел помолодевшим, полным жизни, готовым к длительному пребыванию в своем странном новом доме.

Он собственной рукой наполнил бокалы вином – в кои-то веки вокруг не сновали чересчур усердные слуги – и повернулся лицом к Престимиону.

– А ты? – спросил он. – Тебя не слишком обременяют твои новые обязанности?

– Пока что справляюсь, ваше величество. Хотя дел очень много.

– Да, наверное. Я так редко получал от тебя известия. Ты держишь меня в неведении, знаешь ли, насчет положения дел в государстве, а это… не очень хорошо.

Это было сказано очень мило, но нельзя было не заметить в его словах скрытого укора.

– Я понимаю, милорд, – осторожно ответил Престимион, – что недостаточно полно информировал вас. Но столько проблем надо было решить сразу, и я хотел явиться к вам с доказательствами реальных успехов.

– Каких именно проблем? – спросил понтифекс.

– Одна из них – Дантирия Самбайл.

– Этот проклятый прокуратор, да. Но от него лишь много шума и никакого вреда – разве не так? Что он задумал?

– Очевидно, задумал создать для себя отдельное королевство в Зимроэле.

Рука Конфалюма, словно помимо его воли, взлетела к рохилье на лацкане и погладила ее против часовой стрелки. Он с изумлением и недоверием посмотрел на Престимиона.

– Ты серьезно? Где он сейчас? Почему мне об этом ни слова не сказали?

Престимион неловко заерзал на троне. Они вступали на зыбкую почву.

– Я ждал, милорд, пока смогу сам допросить прокуратора насчет его намерений. Он некоторое время пробыл в Замке… – Это была чистая правда. – Но затем уехал, предположительно отправился в восточные провинции.

– Зачем ему туда ехать?

– Кто может понять причины поступков Дантирии Самбайла? Во всяком случае, я собрал небольшой отряд и отправился туда вслед за ним.

– Да, – запальчиво произнес понтифекс, – это я знаю. Мог бы поставить меня в известность, между прочим.

– Простите меня, милорд. Я вижу, что совершил много проступков. Но я был почти уверен, что ваши чиновники известят вас о моем отъезде из Замка.

– Они известили. Очевидно, Дантирия Самбайл ускользнул от тебя в восточных провинциях.

– Он теперь в южном Алханроэле и собирается, как я полагаю, сесть на корабль и уплыть к себе домой.

Когда я уеду отсюда, то отправлюсь к Аруачозии, чтобы попытаться его разыскать. – Престимион на секунду заколебался. – Великий адмирал заблокировал порты.

В глазах Конфалюма вспыхнуло удивление.

– Значит, ты хочешь мне сказать, что считаешь этого самого могущественного на планете человека, кроме тебя и меня, угрозой целостности государства?

Я прав? Что он не позволил тебе посадить его под стражу? Что он сейчас стал беглецом, носится по всему Алханроэлю и пытается уплыть за море? Неужели мы стоим у порога гражданской войны, Престимион? Почему?

Почему прокуратор вдруг заговорил о создании независимого правительства? Все эти годы его устраивало нынешнее разделение власти. Неужели он считает новый режим слабым и не опасается поэтому сделать свой ход? Клянусь Высшим Божеством, ему это не удастся! Ты – его родственник, Престимион. Как он посмел задумать мятеж против собственного родственника?

Прокуратор уже поднял один мятеж, подумал Престимион, который удалось подавить ужасной ценой и после которого мир уже никогда не будет прежним. Но он не мог рассказать об этом понтифексу. А лицо Конфалюма угрожающе побагровело от ярости.

Следует срочно сменить тему.

– Эти слухи, возможно, сильно преувеличены, милорд, – как можно более хладнокровно произнес Престимион. – Мне необходимо найти Дантирию Самбайла и самому узнать у него, считает ли он свое нынешнее положение недостаточно высоким. А если считает, я постараюсь убедить его, что он ошибается. Но гражданской войны не будет.

Казалось, понтифекса удовлетворил его ответ. Он стал расспрашивать Престимиона о других государственных проблемах, со знанием дела переходя от одного предмета к другому: восстановление дамбы на реке Ийянн, недород в таких местах, как Стимфинор и долина Джелума, странные сообщения о вспышках безумия во многих городах планеты. Было очевидно, что этот человек вовсе не был слабым и плохо информированным затворником, который сидит здесь, в темных глубинах лабиринта и ожидает, когда истекут последние годы жизни. Конфалюм явно намеревался быть активным понтифексом, могучим императором, которому будет подчиняться корональ, и даже в отсутствие подробных докладов от Престимиона ему удавалось быть в курсе многих событий на планете. Гораздо большего их количества, как подозревал Престимион, чем он сейчас с ним обсуждает. Хорошо известно, что, когда Конфалюм был в расцвете сил, недооценивать его было опасно. Престимион понимал, что и сейчас мало что изменилось.

Встреча, которая, как надеялся Престимион, будет короткой и даже мимолетной, продолжалась долго.

Престимион подробно ответил на все вопросы, но подбирал слова крайне осторожно. Опасно было рассказывать Конфалюму о том, как он собирается решать такую массу текущих проблем, если нельзя позволить себе даже открыть ему причины существования этих проблем в их счастливом и гармоничном мире.

Например, разрушение Мавестойской дамбы. Одно из самых ужасных бедствий гражданской войны было делом рук собственного сына Конфалюма, Корсибара, которого уговорил Дантирия Самбайл. Но как он мог объяснить это Конфалюму, который теперь не знал даже о существовании Корсибара, не говоря уже о гражданской войне? В таких местах, как долина Джелума и Стимфинор, начался голод, потому что там происходили крупные сражения – тысячи солдат квартировали на этих землях, опустошая закрома и вытаптывая целые плантации. Битвы позабыты, а последствия остались. А безумие? Существовала огромная вероятность того, что оно стало результатом обширного магического воздействия на планету осуществленного Хезмоном Горсом и его командой чародеев по приказу Престимиона! Но любая попытка объяснить это повлечет рассказ о войне и о ее кровавом завершении, а потом и о его решении – которое даже ему теперь казалось безрассудным – стереть любые воспоминания о недавних событиях из памяти миллиардов людей.

Ему очень захотелось открыть Конфалюму правду здесь и сейчас: разделить с ним это ужасное бремя, опереться на волю, милосердие и мудрость своего старшего друга. Но он не посмел поддаться этому искушению.

Ему все же пришлось как-то отвечать понтифексу на его вопросы, не то он рисковал показаться некомпетентным тому, кто выбрал его своим преемником на троне. Но о многих вещах он просто не мог говорить.

Слишком часто ему оставалось либо ответить Конфалюму заведомой ложью, чего он всеми силами надеялся избежать, либо открыть ему то, что открыть нельзя.

Тем не менее каким-то чудом, лавируя между полуправдой и отговорками, ему удалось пробраться по лабиринту вопросов понтифекса, избежав рассказа о недозволенном и не прибегая к заведомой лжи. Кажется, Конфалюм принял все сказанное за чистую монету.

Во всяком случае, Престимион на это надеялся. Но он испытал огромное облегчение, когда встреча подошла к концу и он мог покинуть понтифекса, не испытывая чувства неловкости.

– Ты не заставишь меня ждать так же долго следующего визита, правда? – спросил Конфалюм, поднимаясь, кладя ладони на плечи Престимиона и глядя ему прямо в глаза. – Ты же знаешь, как я рад видеть тебя, сын мой.

На эту полную тепла фразу понтифекса Престимион ответил улыбкой, но он также почувствовал острый укол совести.

Конфалюм продолжал:

– Да, я сказал – «сын мой». Мне всегда хотелось иметь сына, но Высшее Божество его мне так и не послало. А теперь он у меня есть, в каком-то смысле, так как по закону корональ считается приемным сыном понтифекса. И поэтому ты – мой сын, Престимион.

Ты – мой сын!

Это был неловкий момент, и Престимиону стало больно. Высшее Божество послало Конфалюму сына, к тому же красивого и благородного на вид. Но то был Корсибар, которого теперь якобы никогда и не существовало.

Но худшее было еще впереди. Когда Престимион смущенно двинулся к выходу, Конфалюм вслед ему произнес:

– Тебе надо жениться, Престимион. Короналю нужен помощник в его трудах. Не могу сказать, что мне самому так уж повезло с Роксивейл, но кто же знал, какая она тщеславная и пустая. Тебе может повезти больше. Несомненно, где-то есть женщина, которая станет для тебя достойной супругой.

И снова образ Тизмет встал перед мысленным взором Престимиона, и он, как и при каждом упоминании о ней, ощутил прилив боли.

Тизмет… Конфалюм так и не узнал о любви, которая слишком поздно вспыхнула между ним и Тизмет на полях сражений западного Алханроэля.

Но какое это теперь имеет значение? По закону Престимион мог жениться на дочери Конфалюма, несмотря на существование между ними формальных отношений приемного отца и сына. Только у Конфалюма нет дочери. Само ее имя стерто со страниц истории.

Короткая и быстро прервавшаяся связь Престимиона с Тизмет была еще одной темой, которую он не мог затронуть. Теперь появилась Вараиль, но они с ней пока еще оставались чужими друг другу. Престимион не мог знать, исполнится ли когда-нибудь то, что обещали их первые встречи. Кроме того, ему еще по одной причине не хотелось рассказывать Конфалюму о Вараиль: из-за некой извращенной и, как он понимал, совершенно нелепой верности памяти покойной дочери Конфалюма, хотя тот и не подозревал о ее существовании.

Поэтому он улыбнулся и ответил:

– Конечно, есть, и когда-нибудь я надеюсь ее отыскать. А если найду, то быстро женюсь на ней, уверяю вас. А теперь больше не будем говорить об этом, хорошо, отец? – Он попрощался и быстро удалился.

7.

Конечно, Деккерет узнал о Ни-мойе, когда еще учился в школе. Но ни один урок географии не смог бы подготовить его к встрече с самым крупным городом Зимроэля.

Да и кто мог подумать, что на других континентах бывают такие огромные города? Насколько знал Деккерет, Зимроэль главным образом состоит из неосвоенных земель, покрытых лесами, джунглями и громадными реками, а большая часть его центральных областей занята непроходимыми лесами, в которые некогда Стиамот вытеснил аборигенов-метаморфов и где до сих пор они в большинстве своем обитают. Городов там тоже было немало: Нарабаль, Пидруид, Пилиплок… Но Деккерет представлял их грязными задверками, населенными ордами грубых, невежественных людей. Что касается Ни-мойи, столицы континента, то численность ее населения впечатляла – по слухам, она составляла пятнадцать, а то и все двадцать миллионов жителей. Но многие города Алханроэля достигли таких цифр сотни лет назад, так почему надо удивляться размерам Ни-мойи, если Алаизор, и Сти, и еще полдюжины городов на старейшем континенте по крайней мере столь же велики или еще больше? Во всяком случае, многочисленность населения сама по себе еще не гарантирует выдающихся достижений города.

Можно уместить двадцать миллионов в один район – или пятьдесят, если захочется, – и не создать ничего, кроме убогого городского хаоса, шумного, грязного и почти невыносимого для любого цивилизованного человека, который вынужден провести в нем больше чем полдня. Нечто подобное Деккерет и ожидал найти в конце своего путешествия.

Они с Акбаликом отплыли из Алаизора, как и все путешественники, направляющиеся на западный континент из центрального Алханроэля. После спокойного, но показавшегося бесконечным путешествия по морю они оказались в Пилиплоке, на восточном побережье Зимроэля.

Этот город полностью оправдал все ожидания Деккерета: он слышал, что Пилиплок уродлив, и таким он предстал перед ним, грубый и жесткий. Люди часто называли его родной город Норморк мрачным и печальным, говорили, что его может любить только тот, кто в нем родился. Деккерет, который находил вид Норморка вполне приятным, никогда раньше не понимал подобной критики. Но теперь понял, ибо кто мог любить Пилиплок, кроме местных жителей, для которых его непрезентабельный вид служил эталоном красоты?

Однако город все же не был грязными задворками то есть задворками – возможно, но вовсе не грязными. Каждый дюйм Пилиплока был вымощен, и он превратился в уродливый мегаполис из камня и бетона, в котором не увидишь ни дерева, ни травинки. Он был выстроен с математической, почти маниакальной точностью: одиннадцать идеально прямых спиц, пересеченных изогнутыми лентами других улиц, расходились от великолепной естественной гавани Внутреннего моря. Каждый район (торговый квартал ближе к воде, промышленная зона прямо за ним, потом жилые кварталы и зоны отдыха) был выстроен в однородном архитектурном стиле, словно подчиняясь какому-то закону, а сами здания, неуклюжие и тяжелые, не слишком соответствовали вкусу Деккерета. По сравнению с этим городом Норморк казался просторным раем.

Но, к счастью, их пребывание в Пилиплоке было кратким. Город служил главным портом не только для кораблей, курсирующих между Алханроэлем и Зимроэлем, но и для флотилии охотников на морских драконов, которые бороздили воды Внутреннего моря в поисках этих гигантских морских млекопитающих, широко известных своим вкусным мясом. Город располагался в том месте, где река Зимр, крупнейшая из рек Маджипура, проделав путь в тысячу миль через Зимроэль, впадала в море. И поэтому он служил вратами во все внутренние районы континента.

Акбалик оплатил их проезд на борту крупного речного судна из тех, что в большом количестве курсировали по Зимру между Пилиплоком и истоком реки возле ущелья Дюлорн на северо-западе Зимроэля. Речной корабль был огромных размеров, гораздо больше, чем тот, который перевез их через Внутреннее море; но если конструкция океанского судна была простой и прочной, предназначенной для преодоления тысяч миль суровых океанских просторов, то речное судно выглядело неуклюжим и сложным сооружением, больше похожим на плавучую деревню, чем на корабль.

Оно представляло собой широкую, приземистую, практически прямоугольную платформу с грузовыми трюмами, рубкой управления и обеденными залами под палубой, квадратным центральным двором, окаймленным павильонами, лавками и игральными заведениями на уровне палубы; на корме находилась вычурная, многоуровневая надстройка, где размещались пассажиры. Судно была причудливо украшено: над мостиком переброшена алая зубчатая арка, на носу красовались гротескные зеленые головы с раскрашенными желтой краской рогами, выставленными вперед, словно тараны, и повсюду можно было видеть множество затейливых украшений из дерева: прихотливо переплетенные резные завитки, балки и распорки.

Деккерет в изумлении смотрел на своих попутчиков.

Больше всего среди них оказалось, конечно, людей, но также было много хьортов, скандаров и вруунов, а еще несколько су-сухирисов в полупрозрачных одеяниях и чешуйчатых гэйрогов, внешне похожих на рептилий, но на самом деле млекопитающих. Он все ждал, не появятся ли еще и метаморфы, и спрашивал о них Акбалика. Но Акбалик ответил – нет, меняющие форму редко покидают свои резервации в глубине материка, хотя древний запрет на свободное передвижение по планете давно уже не соблюдается. А если бы на корабле и оказался кто-то из них, прибавил он, они, вероятно, приняли бы какой-то иной облик, чтобы не вызвать враждебности, возникающей всякий раз, когда они появляются среди других обитателей.

Река Зимр у Пилиплока была темной от ила, поднятого со дна во время ее долгого течения на восток, а там, где река встречалась с морем, ее ширина достигала семидесяти миль, и она даже была похожа не на реку а скорее на гигантское озеро, затопившее обширное пространство побережья. Сам Пилиплок занимал высокий мыс на южном берегу реки. Когда они отправились в путь, Деккерет едва мог различить вдали необитаемый северный берег, хотя он представлял собой массивный белый утес из чистого мела, высотой в милю и длиной во много миль, и так сверкал в утреннем свете, что был ясно виден даже с достаточно большого расстояния. Но вскоре, когда корабль оставил Пилиплок позади и двинулся вверх по реке, Зимр несколько сузился и больше походил на реку, хотя по-настоящему узким так и не стал.

Для Деккерета это было путешествием в другой мир.

Он проводил все время на палубе, глядя на рыжевато-коричневые округлые холмы и оживленные города, стоящие по берегам реки, чьих названий он раньше никогда не слышал: порт Сейкфордж, Стенвамп, Сампилторн, Вем. Плотность населения на этом участке реки его ошеломила. Речное судно редко двигалось более двух-трех часов перед тем, как пристать в новом порту, чтобы высадить пассажиров, взять новых, разгрузить ящики с товарами и взамен взять другой груз.

Некоторое время он заносил их названия в маленькую записную книжку – Дамбемуир, Оргелиуз, Импемонд, Хаунфорт Маджор, Сальвамот, Облиорн-Вейл, – пока не понял, что, если продолжать это занятие, в ней не останется свободного места задолго до того, как они доберутся до Ни-мойи. Поэтому он удовольствовался тем, что просто стоял у поручней и смотрел, впитывая разнообразие проплывающих перед глазами видов. Через некоторое время все они приятным образом слились вместе, незнакомый пейзаж стал казаться очень знакомым, и он уже не ощущал столь остро его чужеродности. Однако по ночам он часто видел во сне, будто летает в бесконечном полуночном пространстве, с небывалой легкостью переносясь от звезды к звезде.

Во время путешествия произошло два тревожных события, и оба через несколько дней после отплытия из Пилиплока, одно комическое, другое трагическое.

Участником первого события стал рыжеволосый парень, всего на несколько лет старше Деюкерета, который много времени проводил, бродя по палубам и бормоча себе под нос, или разражаясь необъяснимым смехом, или тыча в какую-нибудь точку в пустом пространстве, будто она имела какой-то таинственный смысл. Безвредный лунатик, подумал Деккерет; но тут вспомнил другого безумца, совсем не безвредного, который во время покушения на короналя убил его дорогую кузину Ситель, и постарался держаться подальше от этого человека. Но потом, на третий день, когда Деккерет стоял у поручней правого борта и смотрел на проплывающие мимо города, он внезапно услышал слева от себя безумный смех, точнее, взрывы визгливого хохота. Он оглянулся и увидел, как рыжеволосый парень, размахивая руками, стремительно промчался по центральному проходу на палубе, взобрался по лестнице на верхнюю палубу, на мгновение остановился на краю обзорной площадки, а затем с безумным хохотом и визгом бросился за борт в реку и начал барахтаться там, колотя по воде руками и ногами.

Все тут же громко закричали: «Человек за бортом!», корабль остановился и развернулся. Двое крепких матросов сели в шлюпку и без особых трудностей выловили неудачливого лунатика из воды. Они доставили его на борт, насквозь промокшего и пускающего пузыри, и отвели вниз. Больше Деккерет его не видел до тех пор, пока корабль не причалил днем позже в городе под названием Крейблдин, где парня ссадили на берег и, по-видимому, сдали местным властям.

Через день случилось еще более странное происшествие. Во второй половине дня стояла ясная и теплая погода, и корабль проплывал по участку реки, где не было никаких поселений. Худой человек лет сорока, с суровым лицом, в тяжелом, богато вышитом платье, спустился с пассажирской палубы, неся большой и явно тяжелый чемодан. Он поставил его на свободной площадке на главной палубе, открыл и достал оттуда несколько странного вида инструментов и приспособлений, которые тщательно расставил идеальным полукругом перед собой.

Деккерет толкнул локтем Акбалика.

– Посмотрите на все эти странные предметы! Это магическое оборудование, не так ли?

– Похоже на то. Интересно, не собирается ли он произнести какие-то заклинания прямо у нас на глазах.

Деккерет мало знал о магии и еще меньше любил ее.

Проявления сверхъестественного и иррационального его смущали.

– Как вы считаете, нам не о чем тревожиться?

– Это зависит от того, какими будут заклинания, я полагаю, – ответил Акбалик, пожимая плечами. – Но может быть, он просто собирается устроить распродажу для магов-любителей. Никто не станет использовать все эти столь разные приспособления для одного заклинания. – И он стал указывать Деккерету на различные устройства и называть их. Тот треугольный каменный сосуд называется вералистия – он применяется в качестве тигля, в котором сжигают порошки, позволяющие увидеть будущее. Сложное устройство с металлическими витками и столбиками – армиллярная сфера, которая показывает положение планет и звезд, чтобы составить гороскоп. Штука, сделанная из ярко окрашенных перьев и шерсти животных, сплетенных вместе, – Акбалик не мог вспомнить ее название, – используется для общения с духами умерших.

Переплетение хрустальных линз и тонкой золотой проволоки рядом с ней называется подромис, с его помощью чародеи возрождают мужскую силу.

– Вы, кажется, разбираетесь в этом деле, – заметил Деккерет. – Вы лично знакомы со всем этим, как я понимаю?

– Вовсе нет. Мне не часто случается беседовать с духами умерших, и подромис мне тоже не очень-то нужен. Но ведь о таких вещах в наши дни слышишь на каждом шагу. Смотри, он достал еще что-то! Интересно, для чего эта штука? И та, с колесами и поршнями?

Наконец, чемодан опустел. К этому времени уже собралась толпа приличных размеров. Наверное, по кораблю пронесся слух, подумал Деккерет, что предстоит какая-то демонстрация магического искусства. Это всегда привлекает множество любопытных.

Худой маг – ибо он наверняка был магом – не обращал на зрителей никакого внимания. Он сел, скрестив ноги, перед аккуратным полукругом из странных, поблескивающих приборов и, казалось, погрузился в мир иного сознания, прикрыв глаза и ритмично покачивая головой из стороны в сторону.

Затем он внезапно встал. Поднял ногу и опустил ее с яростной силой на хрупкий прибор, который Акбалик назвал подромисом. Раздавил его и стал топтать армиллярную сферу, потом устройство из колес и поршней, потом маленькую, хрупкую машинку из переплетенных металлических треугольников рядом с ней. Пораженные зрители ахнули от испуга. Деккерет подумал, не является ли святотатством разрушать такие вещи и не навлечет ли этот поступок месть сверхъестественных духов. Если таковые вообще существуют.

Маг уже методично уничтожил почти всю свою коллекцию магического оборудования. Все, что ему не удалось разломать, например вералистию, он бросал за борт. Затем хладнокровно и целеустремленно подошел к борту, одним плавным движением вскочил на него и прыгнул в реку На этот раз спасать оказалось некого. Этот человек пошел камнем ко дну и мгновенно исчез из вида, словно карманы его одежды были набиты камнями. Снова корабль остановился и матросы спустили шлюпку, но они не нашли и следов прыгуна и с мрачными лицами вернулись через некоторое время, чтобы доложить о своей неудаче.

– Повсюду безумие, – сказал Акбалик и содрогнулся. – Мир становится очень странным, мой мальчик.

После этого матросы по двое стали круглосуточно патрулировать палубу, чтобы предотвратить подобные инциденты. Но больше ничего не случилось.

Эти два странных события погрузили Деккерета в мрачную задумчивость. Да, повсюду царило безумие.

Теперь ему не удавалось удержаться от ужасных воспоминаний о страшной и нелепой гибели Ситель, с которыми он усиленно боролся несколько месяцев. Этот лунатик с широко раскрытыми глазами, эти нечленораздельные, сдавленные крики ярости, Ситель, шагнувшая вперед, блеск серпа, внезапно хлынувший поток крови…

А теперь хихикающий, похожий на клоуна парень прыгает за борт посреди реки, а за ним маг, который явно дошел до ручки. Неужели в любой момент это может случиться с каждым? Что это – начало непреодолимого безумия, полное, необратимое затмение рассудка? Неужели это может произойти даже с ним? В поисках зародыша безумия Деккерет с тревогой заглянул в собственную душу. Но зародыш, по-видимому, отсутствовал, по крайней мере Деккерет его не нашел. И через некоторое время к нему вернулось обычное хорошее настроение, и он вновь принялся рассматривать проплывающие мимо города без страха, что его внезапно охватит неодолимое желание броситься за борт.

Когда его взору внезапно открылось великолепие Ни-мойи, он оказался совершенно не подготовленным к этому зрелищу.

В течение последних дней река становилась все шире. Деккерет знал, что вторая по величине река Стейч, пересекающая дикую страну метаморфов, впадает в Зимр южнее города, и отсюда два водных потока текут вместе, единой рекой, гораздо крупнее двух своих составляющих. Но он не ожидал, что слияние двух рек образует такое огромное водное пространство. По сравнению с ним устье Зимра у Пилиплока было похоже на тонкий ручеек. Плыть по этому огромному руслу было все равно что снова оказаться в океане. Деккерет знал, что Ни-мойя находится где-то севернее, но его ошеломленному рассудку трудно было осознать возможность существования столь огромных просторов, и он видел лишь темную поверхность воды, простирающуюся к горизонту, испещренную яркими флажками сотен местных судов, снующих во всех направлениях.

Ему казалось, что он простоял так уже много часов.

Потом Акбалик взял его за локоть и повернул куда-то в сторону.

– Вот, – сказал он. – Ты не туда смотришь. Ни-мойя вон там, дальше. По крайней мере, часть ее.

Деккерет был потрясен. Это было истинно волшебное зрелище: бесконечно уходящие вдаль, поросшие лесом холмы, а на переднем плане – огромный город из сияющих белых башен, каждая выше соседней, и эти титанические сооружения ряд за рядом спускались прямо к берегу реки.

Неужели это город? Это же целая планета. Он тянулся без конца, следуя течению реки, насколько хватало глаз, и продолжался, очевидно, еще намного дальше, возможно на тысячи миль. У Деккерета дух захватило.

Такой огромный! Такой прекрасный! Ему захотелось опуститься на колени. Акбалик, словно гид, стал рассказывать о самых знаменитых достопримечательностях Ни-мойи: о Паутинной галерее, торговой аркаде длиной в милю, парящей высоко над землей на почти невидимых тросах; о Музее Миров, где выставлены сокровища со всей вселенной и даже, как говорили, с Древней Земли; о Хрустальном бульваре, где вращающиеся рефлекторы создавали сияние тысячи солнц; и о Парке Сказочных Зверей, полном чудес из отдаленных и практически неизвестных областей планеты…

Этому рассказу конца не предвиделось.

– Вон там Дом Оперы, там, на холме, – сказал Акбалик, указывая на многогранное здание, сверкающее так ярко, что было больно глазам. – Ее оркестр из тысячи инструментов играет так, что ты и представить себе не можешь. Тот большой стеклянный купол, из которого поднимаются десять башен, – городская библиотека, в ней хранятся все книги, когда-либо изданные на планете. Вон тот ряд низких строений у самого берега, с черепичными крышами и бирюзово-золотистой мозаикой на фасадах, можно принять за дворцы принцев, но это всего лишь здания таможни. А прямо над ними слева…

– А там что? – перебил его Деккерет, указывая на огромное сооружение невероятной красоты, которое величественно возвышалось над всем остальным, привлекая к себе все взоры даже среди этого феноменального скопления чудес архитектуры.

– А это… – ответил Акбалик. – Это дворец прокуратора Дантирии Самбайла.

Немыслимо великолепное и изящное здание с белыми стенами не обладало столь грандиозными размерами, как Замок лорда Престимиона, но было все же достаточно большим, чтобы удовлетворить любые потребности принца, и таким необыкновенно элегантным, что своим совершенством выделялось даже на фоне чудесных строений на набережной.

Казалось, дворец прокуратора парит в воздухе, плывет над городом, хотя в действительности, как видел Деккерет, он был построен на ошеломляюще высоком гладком белом пьедестале – в своем роде это была более скромная версия самой Замковой горы. Но вместо того чтобы расползаться во все стороны, как Замок, это сооружение состояло из относительно компактно расположенных павильонов и портиков с колоннами, где были хитроумно использованы подвески и консоли, чтобы создать впечатление полного пренебрежения силами гравитации. Верхний этаж представлял собой ряд прозрачных шаров из чистейшего кварца, а под ним находились палаты с множеством балконов, а еще на уровень ниже тянулись более широкие галереи, к которым вели каскады закрытых лестниц, выгибающихся наружу и вопреки всем законам геометрии снова резко уходящих внутрь. Прищурив глаза от блеска сверкающих белых башен Ни-мойи, Деккерет смог различить очертания других крыльев, примыкающих к зданию с обеих сторон внизу. У блестящего основания из фасада выступал мощный, похожий на расписной медальон восьмиугольный блок из полированного агата величиной по крайней мере с обычный дом.

– Как можно позволить одному человеку, даже прокуратору, жить в таком грандиозном сооружении?

Акбалик рассмеялся.

– Дантирия Самбайл сам себе закон. Ему было всего двенадцать лет, когда он унаследовал пост прокуратора Ни-мойи. Это всегда был важный пост, как ты понимаешь, самый важный в Зимроэле, но то было до того, как Дантирия Самбайл его занял. Все полагали, что нужно учредить регентство, но события повернулись иначе. Он за две минуты избавился от своего кузена-регента и взял власть в свои руки. А потом, благодаря по крайней мере трем бракам и полудюжине неофициальных альянсов, а также многочисленному наследству от разнообразных влиятельных родственников, он сколотил себе личную империю. К тридцати годам он непосредственно правил третьей частью континента Зимроэль и пользовался огромным влиянием в остальной его части, за исключением резервации метаморфов. Если бы он смог придумать способ и ее захватить, то сделал бы это. По сути дела, он правит Зимроэлем почти как король. А королю нужна приличная резиденция: Дантирия Самбайл провел последние сорок лет, перестраивая полученный в наследство дворец, и вот он перед тобой.

– А как насчет понтифекса и короналя? Они против всего этого не возражали?

– Главной заботой старого Пранкипина, по крайней мере до того, как он подружился с чародеями, всегда была коммерция: постоянная экономическая экспансия и свободный поток товаров из одного региона в другой, чтобы все получали хорошую прибыль и деньги постоянно циркулировали по планете. Думаю, он считал возвышение Дантирии Самбайла благоприятным фактором в этом процессе. Зимроэль был довольно разобщенным материком, лежащим за морем, настолько далеким от центров управления, что местные лорды всегда делали что хотели, и когда интересы герцога Нарабаля сталкивались с интересами принца Пидруида, то это не всегда благоприятно отражалось на региональной экономике. В планы Пранкипина входило поставить во главе всего региона человека, подобного Дантирии Самбайлу, способного объяснить местным парням, что они должны делать, и заставить их выполнять распоряжения. Что касается лорда Конфалюма, он проявлял еще большую, чем понтифекс, заинтересованность в объединении Зимроэля под властью Дантирии Самбайла. Никому из них не нравился сам Дантирия Самбайл, как ты понимаешь, – да и кому он может нравиться? – но они считали его полезным. Даже незаменимым. Поэтому они мирились с захватом им власти и некоторым образом даже поощряли его. А он был достаточно умен, чтобы не наступать им на мозоли. Часто ездил в Лабиринт и в Замок, выказывал им уважение, верный подданный его величества и милорда короналя… и так далее, и тому подобное.

– А лорд Престимион? Он тоже собирается мириться с таким положением?

– Престимион? – По лицу Акбалика пробежало легкое облачко. – Нет, теперь все иначе. Между лордом Престимионом и прокуратором что-то произошло.

У них довольно серьезные разногласия.

– Какого рода?

Акбалик отвел взгляд.

– Не того рода, чтобы я мог обсуждать их с тобой сейчас, мой мальчик Серьезные, вот и все. Очень серьезные. Возможно, у нас будет время поговорить подробнее в другой раз. К тому же мы, кажется, причаливаем.

Та часть города, где причалил корабль, называлась Стрелейн, и Акбалик сообщил Деккерету, что это центральный район Ни-мойи. Их ждал правительственный экипаж. Он повез их вверх, на холмы, и в конце концов они высадились у высокого здания, которое в следующие несколько месяцев должно было служить им домом.

Небольшая комната Деккерета находилась на пятнадцатом этаже. Он даже представить себе не мог, что у здания может быть так много этажей. Стоя у широкого окна, он смотрел на крыши расположенных внизу домов, на реку за ними, на темную линию южного берега Зимра – так далеко, что он едва мог ее различить, и у него возникло головокружительное ощущение, что это здание в любой момент может рухнуть вперед под собственным невыносимым весом и обрушиться вниз с холма, рассыпая во все стороны кирпичи. Вздрогнув, он отвернулся от окна.

На следующий день он начал работать в бюро апелляций, где разбирали разного рода жалобы, связанные с документами. Это было подразделение казначейства, разместившееся в заднем крыле бестолкового правительственного комплекса из синего гранита, построенного тысячу лет назад в южной части Стрелейна и известного как Дом Касканара.

Деккерет не питал иллюзий и осознавал всю бессмысленность этой работы. Ему полагалось беседовать с людьми, важные документы которых – важные для них, во всяком случае, – почему-либо испортили бюрократы, и помогать им уладить недоразумения. С первого дня он пытался решить споры об ошибочных датах регистрации рождений, неверных границах земельных владений, запутанных и противоречивых пунктах, вставленных в документы нерадивыми стенографистами, и других подобных вещах. Не существовало такой причины на свете, которая обусловила бы необходимость отправить его за тысячи миль для того, чтобы заниматься подобными тоскливыми и мелкими делами, с которыми мог справиться любой чиновник, уже работающий здесь и желающий сделать карьеру.

Но он знал, что все члены правительства, начиная с понтифекса и короналя, по сути своей были чиновниками, делающими карьеру. И каждый принц на Замковой горе, который питал честолюбивые устремления занять высокий пост, должен был некоторое время заниматься рутинной работой именно такого сорта.

Даже Престимион, который родился с титулом принца Малдемарского и мог бы провести жизнь в приятном безделье, слоняясь по своим виноградникам, вынужден был пройти череду подобных этому постов, чтобы приобрести практический опыт, прежде чем сесть на трон.

Деккерет, сын странствующего торговца, никогда не питал столь грандиозных амбиций. Корона Горящей Звезды не входила в его планы; самое смелое устремление, какое он мог себе позволить, – это стать одним из рыцарей в Замке. И он этого почти добился – по крайней мере, стал кандидатом в рыцари, благодаря стечению обстоятельств, в результате которого он оказался поблизости от короналя во время покушения на его жизнь. Поэтому он и оказался за этим письменным столом в бюро апелляций Ни-мойи, чтобы день за днем корпеть над дурацкими, скучными бумагами, надеясь, в конце концов, перейти к более великим свершениям, продвинуться ближе к вершине власти. Но сначала .нужно было выдержать испытание.

Акбалик, которого он никогда не видел в свои рабочие часы, и только изредка по вечерам, уже перешел к более великим свершениям, хотя Деккерет и не знал, в чем они заключались. Акбалик служил для Деккерета примером, которому стоило подражать. Он еще не вошел в ближайшее окружение короналя, но это было лишь вопросом времени. Он состоял в дружеских отношениях с Верховным канцлером Септахом Мелайном; пользовался уважением деловитого и грубоватого адмирала Гиялориса; имел свободный доступ к лорду Престимиону. Несомненно, ему суждено совершить быстрое восхождение к вершинам власти.

Конечно, Акбалик доводился племянником богатому и могущественному принцу Сирифорну, и это ему помогало. Но хотя высокое происхождение могло довольно легко вознести человека на высокое место в иерархии Замка, Деккерет знал, что в конечном счете только собственные достоинства, характер, упорство помогают на нем удержаться. Глупцы и лентяи не становятся короналями, хотя при наличии удачи и семейных связей занимают менее крупные, но тоже высокие должности, несмотря на свои вопиющие недостатки.

Наглядным примером мог послужить граф Меглис Норморкский.

Однако даже самого высокого происхождения было недостаточно, чтобы занять трон, иначе Сирифорн, потомок половины великих короналей древности, давно бы уже его получил. Но принц Сирифорн не подходил для этой должности. Ему недоставало необходимой серьезности. Септах Мелайн, Верховный канцлер, также никогда не стал бы короналем – вероятно, по той же причине.

А вот лорд Престимион доказал свое соответствие этой должности. Как и лорд Конфалюм до него. И Акбалик тоже: этот уравновешенный, остроумный, трудолюбивый, надежный человек мог быть достоин жезла короналей. Деккерет чрезвычайно им восхищался.

Было еще рано рассуждать о том, кто может стать преемником Престимиона, когда он станет понтифексом, но Деккерет подумал, как было бы прекрасно, окажись им Акбалик! И как это было бы здорово для Деккерета из Норморка, так как он ясно видел, что Акбалик благосклонно относится к нему и считает многообещающим молодым человеком. На мгновение, всего лишь на мгновение, Деккерет позволил себе необузданный полет фантазии: представил себя Верховным канцлером при коронале лорде Акбалике. А потом снова вернулся к исправлению ошибок в написании имен на доверенностях, к распутыванию противоречий в документах на право владения землями, составленных еще во времена лорда Кеппимона, и к выдаче разрешений на возмещение налогов, начисленных в тройном размере слишком рьяными инспекторами.

Так прошло два месяца. Деккерету безмерно опостылела эта работа, но он мужественно продолжал трудиться и не позволял себе и намека на неудовольствие. В свободное время он бродил по городу, снова и снова поражаясь его великолепию. Он подружился с несколькими людьми в бюро; познакомился с парой приятных молодых женщин; раз или два в неделю они с Акбаликом шли в местную таверну и приятно проводили время за дегустацией отличных вин Зимроэля.

Деккерет понятия не имел о том, какое поручение привело Акбалика в Ни-мойю, и не задавал вопросов. Он был благодарен за доброе к себе отношение, и ему не хотелось столь явно интересоваться делами, которые его не касались.

Однажды вечером Акбалик спросил:

– Ты помнишь, когда мы были в кабинете короналя, Септах Мелайн советовал нам поохотиться здесь на ститмоев?

– Конечно, помню.

– Тебе до смерти надоела работа, которой ты занимаешься, правда, Деккерет?

Деккерет покраснел.

– Ну…».

– Не пытайся быть дипломатичным. Тебе полагается умирать над ней от скуки. На то она и рассчитана.

Но тебя послали сюда не для того, чтобы подвергнуть пыткам. Я и сам уже почти созрел для небольшого отдыха. Так как насчет того, чтобы совершить десятидневную поездку на север и посмотреть, как там поживают ститмои в это время года?

– А я смогу получить отпуск? – спросил Деккерет.

Акмалик улыбнулся.

– Думаю, я смогу его для тебя выхлопотать, – ответил он.

8.

К северу от Ни-мойи природа оказалась совершенно другой. На большей части Маджипура климат был субтропическим или тропическим, за исключением зоны вдоль таких высоких гор, как Гонгарские в центральном Зимроэле и вершины горы Зигнор на дальнем севере Алханроэля. На самой Замковой горе, которую изобретенные в далекой древности погодные машины всегда защищали от ледяного холода стратосферы на такой высоте, стояла вечная весна.

Но часть северо-восточного Зимроэля простиралась далеко к полюсу, и поэтому климат здесь был более прохладным. На высоком, окаймленном горами плато под названием Граничье Кинтора в зимние месяцы нередко выпадал снег; а за ней, спрятанная за громадными горными пиками Девяти Сестер, лежала неизведанная полярная земля вечных снежных бурь и морозов, куда никто никогда не ездил. Легенды гласили, что в этом суровом и практически недоступном районе много тысяч дет в полной изоляции обитает племя одетых в меха варваров, не ведающих о теплом климате и благоденствии, привычных для остальных жителей Маджипура, которые в свою очередь не ведали о существовании варваров.

Акбалик и Деккерет не имели намерения приближаться к окутанной мифами земле вечной зимы и никогда не тающих льдов. Но ее холодное дыхание ощущалась на граничащих с ней территориях. Пышные, зеленые субтропические леса уступили место растительности, более типичной для умеренного климата.

Здесь преобладали странные, искривленные лиственные деревья с ярко-желтыми стволами, растущие на большом расстоянии друг от друга на каменистых лугах, покрытых жесткой, бледной травой. А затем, когда они въехали в предгорья Граничья Кинтора, местность стала еще более пустынной. Деревья и травы встречались теперь гораздо реже. Почва превратилась в постепенно поднимающийся склон из серых гранитных плит, рассеченных руслами быстрых холодных рек, текущих с севера. В тумане, вдали, виднелась первая из Девяти Сестер Кинтора: Трейликор, Рыдающая Сестра, чьи темные склоны блестели от множества потоков и речушек.

Акбалик нанял в качестве проводников по Граничью команду из пяти местных охотников, худощавых, обветренных горцев с северных земель, одетых в грубо сшитые шкуры черных хайгусов. Очевидно, это были трое мужчин и две женщины, хотя под мохнатыми одеждами отличить их оказалось нелегко. Говорили они очень мало, а друг с другом общались на резком горном наречии, которого Деккерет практически не понимал. Обращаясь к двум молодым лордам из Замка, они старались пользоваться обычным языком, но из-за сильного акцента и непривычного ритма речи он с «трудом понимал их. К тому же они пересыпали свою речь ни-мойскими идиомами, которых Деккерет чаще всего не знал. Он предоставил все переговоры с ними Акбалику.

Казалось, горцы относятся к своим выросшим в городе подопечным с насмешкой, граничащей с презрением. Они определенно не питали уважения к Деккерету, который никогда раньше не бывал в такой дикой местности и явно был не уверен в себе, несмотря на свои рост и силу. Он не сомневался, что они считают его бесполезным, ни на что не годным мальчишкой. Но они и к Акбалику тоже относились без должного почтения, а ведь окружающая его аура компетентности и уверенности обычно быстро завоевывала ему признание где угодно. Когда он обращался к ним с вопросом, они отвечали односложно, а иногда отворачивались с насмешливыми улыбками, словно едва могли сдержать презрение к городскому жителю, который спрашивает о столь очевидных вещах, известных любому ребенку.

– Ститмои – лесные животные, – сказал ему Акбалик. – Здесь, в открытой тундре, им не очень нравится.

Вон там, внизу, их территория, то темное место под горой. Охотники спугнут их в глубине леса и погонят на нас. Мы выберем тех, которых пожелаем, и будем гнаться за ними по лесу, пока не загоним в угол. – Акбалик бросил взгляд на короткие, но сильные и мускулистые ноги Деккерета. – Ты хорошо бегаешь?

– Я не спринтер. Но как-нибудь справлюсь.

– Ститмои тоже не очень быстро бегают. Им это не нужно. Но они чрезвычайно выносливы и лучше нас умеют пробираться сквозь густой подлесок. Такому зверю легко уйти в гущу деревьев и удрать от тебя. Проблема в том, что они иногда подкрадываются сзади и нападают с тыла. Питаются они в основном ягодами, орехами и корой, но от мяса тоже не отказываются, знаешь ли, особенно зимой, и соответственно экипированы орудиями убийства.

Он начал доставать оружие из своей сумки и выкладывать его перед Деккеретом.

– Вот это мы возьмем с собой. Изогнутые мачете предназначены для того, чтобы прорубать дорогу сквозь подлесок. Кинжал пригодится, чтобы убить ститмоя.

– Этот? – спросил Деккерет. Он взял его и стал рассматривать. Лезвие было впечатляюще острым, но его длина не превышала шести дюймов. – Не слишком ли он короткий?

– А ты собирался применить энергобластер?

Деккерет почувствовал, что краснеет. Теперь он вспомнил, что Септах Мелайн рассказывал, как охотятся на ститмоев с ножом и мачете. В то время Деккерет не обратил на его слова особого внимания.

– Ну конечно, нет. Но с этой штукой мне придется прыгнуть прямо на спину ститмоя, чтобы прикончить его.

– Да, так и есть. В этом весь смысл охоты, чтобы подойти вплотную: большой риск ради большого приза. И еще в том, чтобы как можно меньше повредить ценный мех. Если придется выбирать между собственной жизнью и жизнью ститмоя, можешь пустить в ход мачете, но это считается не слишком спортивным.

Представь себе, например, Септаха Мелайна, который рубит ститмоя своим мачете!

– У Септаха Мелайна самая быстрая реакция из всех людей на свете! Он мог бы убить ститмоя костяной зубочисткой. Но я же не Септах Мелайн.

Акбалик остался невозмутимым. Деккерет большой и сильный; Деккерет решителен; Деккерет вполне сам о себе позаботится в лесу ститмоев.

Сам Деккерет не испытывал такой уверенности. Он не напрашивался на это приключение. Это была идея Септаха Мелайна. Он с радостью согласился, там, в Замке, но тогда он не понимал до конца, что значит охотиться на ститмоев на их территории. И хотя в течение первых нескольких месяцев жизни в Замке он слышал массу увлекательных охотничьих рассказов молодых кандидатов в рыцари и очень им завидовал, сейчас он понял, что одно дело – прогуливаться по огороженным охотничьим угодьям Халанкса или Амблеморна в надежде встретить заура, онатилза или билантуна, и совсем другое – бродить по студеному северному лесу в поисках злобного ститмоя с намерением убить его крохотным кинжалом.

Но трусость не входила в число недостатков Деккерета. То, что ждало впереди, выглядело делом трудным, но, возможно, охота окажется не столь рискованной, как ему сейчас кажется, ведь воображение заставляло его предвидеть самое худшее. Поэтому он взял свои кинжал и мачете, несколько раз ожесточенно рубанул воздух для тренировки и весело сказал Акбалику, что по размышлении кинжал кажется ему вполне подходящим и он готов поохотиться на ститмоя, когда сам ститмой будет к этому готов.

Когда они спустились вслед за пятеркой охотников вниз по усеянному валунами склону и вышли на мрачную поляну, где обитали ститмой, Акбалик устроил ему еще один сюрприз: достал из сумки две тупоносые металлические трубки, сунул одну за пояс рядом с кинжалом, а вторую вручил Деккерету.

– Энергобластеры? Но вы говорили…

– Приказ лорда Престимиона. Мы должны вести себя как спортсмены, это правда, но от меня также ожидается, что я привезу тебя назад живым. Основное оружие – кинжал, а если возникнут трудности, применяй мачете, но, если окажешься в действительно сложном положении, стреляй в этого проклятого зверя из энергобластера. Способ неэлегантный, но разумный в качестве последнего средства. Разъяренный ститмой может выпустить человеку кишки тремя ударами когтей.

Чувствуя скорее стыд, чем облегчение, Деккерет сунул энергобластер в одну из петель у пояса, жалея, что нельзя убрать его подальше, чтобы местные охотники его не заметили. Они уже и так ясно дали понять, что считают Деккерета и Акбалика парой пустых самовлюбленных хлыщей, которые не могут найти себе лучшего занятия, чем отправиться в северные леса охотиться на опасных животных всего лишь ради развлечения. Едва ли они могут еще ниже пасть в глазах обитателей Граничья, если один из них вдруг вытащит энергобластер и сожжет непокорного ститмоя. Все равно Деккерет поклялся себе, что не прибегнет к этому оружию даже в качестве последнего средства. Кинжала и, при необходимости, мачете, должно хватить.

Ночью выпал снег. Хотя температура была немного выше нуля, земля побелела. Редкие, отдельные хлопья снега падали с неба. Одна снежинка упала на щеку Деккерета, вызвав легкое жжение. Это было странное ощущение. Сам снег был для него новым и очень странным явлением.

У деревьев на поляне стволы были желтые, как у тех, что встречались южнее, но их покрывали густые черно-коричневые листья, напоминающие иглы, и ветки не были голыми. Стволы и ветви этих деревьев не изгибались под странными углами, а стояли высокие и прямые, и их густые кроны сплетались далеко вверху. Внизу царил густой сумрак. С одной стороны текла речка, усеянная крупными валунами, а с другой, ближе к горе, местность резко обрывалась в глубокую долину.

Пятеро наемных охотников шли впереди, а Деккерет с Акбаликом шагали за ними по следам, оставленным на снегу. Они двигались все быстрее и уже трусцой, а потом легкими прыжками бежали по лесу вдоль берега реки. Охотники почти не оглядывались. Когда один из них все же оглянулся – это была одна из женщин, с плоским лицом, большим ртом и широкими промежутками между зубами, – то лишь для того, чтобы насмешливо улыбнуться Деккерету, словно говоря:

«Через пять минут ты так испугаешься, что лишишься остатков разума». Возможно, это ему только показалось. Может быть, она просто хотела его подбодрить.

Но ее улыбку нельзя было назвать приятной.

– Ститмой, – внезапно произнес Акбалик. – Три, по-моему – Он махнул рукой влево, в сторону темной рощи, где деревья с желтыми стволами стояли особенно тесно, а снег покрывал землю толстым слоем. Сначала Деккерет не заметил ничего необычного. Затем увидел белый участок, белизна которого отличалась от снега: она была нежнее, ярче, словно сияла, а не блестела. Там двигались большие мохнатые белые животные. Ветер донес их низкое, негромкое рычание.

Охотники остановились у опушки рощи. Они тихо обменялись несколькими непонятными словами, а затем двинулись к деревьям, рассредоточившись в широкую дугу.

Деккерет быстро сообразил, что происходит. Ститмои – да, их было трое – почуяли запах. Они медленно двигались среди деревьев, словно вырабатывали свою стратегию. Теперь Деккерет их ясно различал: массивные звери с короткими лапами, длинными, выступающими черными рылами и плоскими треугольными головами, с которых пристально смотрели золотистые глаза, обведенные красными кругами. Они были размером с очень крупных собак, но тяжелее и массивнее. Они казались неизящными, но могучими: массивные бедра и лапы с длинными изогнутыми когтями, черными и блестящими, явно таили огромную силу. Деккерету не верилось, что ему полагается убить одно из этих созданий обычным кинжалом. Но именно так это и делалось, хотя и казалось невозможным.

Он не забыл слов Септаха Мелайна. «Насколько я знаю, этот ститмой самый опасный дикий зверь на планете.

Красивая тварь: густой мех, горящие глаза…».

Женщина с редкими зубами делала им какие-то знаки.

– Первый – твой, – сказал Акбалик.

– Что?

Деккерет ожидал, что первым будет более старший и опытный Акбалик. Но смысл жестов женщины был совершенно ясен: она звала его к себе.

– Они так решили, – сказал Акбалик. – Обычно они определяют наилучшее соответствие охотника и добычи. Тебе лучше поспешить Я пойду сразу же за тобой.

Деккерет кивнул. Он вышел вперед, все еще неуверенно и смущенно. Но едва он сделал первый шаг по направлению к темной поляне, произошла поразительная вещь. Всякая неуверенность исчезла. Странное холодное спокойствие овладело им. Страх и сомнения полностью улетучились. Он почувствовал себя совершенно готовым, созревшим для убийства, полностью сосредоточенным на своей цели.

И мгновение спустя охота началась.

Теперь кинторские охотники расположились широкой дугой, охватывающей то место, по которому двигались ститмой, и концы этой дуги далеко выходили за его пределы с обеих сторон. Женщина, которая, по-видимому, считалась проводником Деккерета, стояла в конце этой линии. Она пошла вперед, а Деккерет следовал за ней по пятам. Двое охотников на правом и левом флангах двигались внутрь под острыми углами, приближаясь к животным. Теперь они начали производить ужасный шум, дуя в медные рога, которые достали из своих мешков, а два других охотника хлопали в ладоши и кричали.

Их замысел, как понял Деккерет, состоял в том, чтобы разделить животных, двоих отогнать в сторону и открыть свободный проход к третьему. И шум возымел желаемое действие. Ститмой, озадаченные и встревоженные резкими трубными звуками, поднялись на задние лапы и царапали когтями кору деревьев, чем, по-видимому, выражали свое раздражение, а их рычание уже не было тихим, рокочущим звуком, а превратилось в раскатистые злобные вопли.

Охотники продолжали смыкать круг. Ститмой не выказывали явного страха – только раздражение и недовольство тем, что их тревожат в собственных владениях. Они медленно повернулись и начали удаляться в разные стороны, возможно, каждый направлялся к своему логову Пятеро охотников не обращали внимания на двух самых крупных зверей, позволяя им беспрепятственно ускользнуть в гущу леса. Они переключили все внимание на оставшегося ститмоя, самку, менее крупную, чем другие, но все равно опасную. Они надвигались на нее, высоко поднимая ноги, словно маршировали на параде, и изо всех сил шумели.

Казалось, животное на пару мгновений ошеломил этот рев. Затем, моргая и ворча, ститмой развернулся и направился медленным, но все убыстряющимся шагом к укрытию – кустарнику в нескольких ярдах от него.

Женщина с редкими зубами шагнула в сторону. Деккерет понял, что настал его момент.

Он бросился вперед, держа в одной руке мачете, а в другой кинжал.

На краю поляны деревья росли довольно редко, но лес быстро стал гуще, молодые деревца и кустарник заняли свободные места между ними, а с нижних ветвей свисали одеревеневшие лианы. Вскоре Деккерету пришлось пробираться от одной густой заросли к другой, яростно прорубая себе дорогу мачете. Он рвался вперед в каком-то неистовстве, не обращая внимания на препятствия. Но несмотря на яростные усилия, он отставал. Ушедший вперед ститмой виднелся вдали. Но зверь, как бы медленно он ни продвигался, казалось, легко мог расчистить себе путь мощными лапами, оставляя за собой след из сломанных веток и разорванных лиан, которые лишь усложняли задачу Деккерета.

Постепенно расстояние между зверем и преследователем все увеличивалось.

А потом зверь и вовсе исчез.

Куда он девался? В укромную нору? Или заполз под какое-то непроницаемое для глаз нагромождение кустов? Или, гадал Деккерет, он просто спрятался за каким-то толстым стволом дерева далеко впереди и в этот самый момент подбирается к нему, перебегая от одного куста к другому выбирает позицию для смертельно опасной контратаки, к которой, по словам Акбалика, эти звери иногда прибегают?

Деккерет огляделся в поисках женщины. Ее нигде не было видно. Во время своего сумбурного бега по лесу он ее каким-то образом обогнал.

Крепко сжимая свое оружие, он описал полный круг, отчаянно прислушиваясь, не трещат ли ветви подлеска или ломающиеся молодые деревца. Ничего… Густой туман начал подниматься от заснеженной земли, окутывая все белым покрывалом. Следует ли ему позвать женщину? Нет. Возможно, ее исчезновение преднамеренно; возможно, в их обычае оставлять охотника наедине с добычей в последние минуты преследования.

Через несколько секунд он стал осторожно продвигаться влево, туда, где туман казался более редким. Он планировал вернуться по дуге на прежнее место и по пути поискать укрытие ститмоя.

В лесу все было тихо. Словно он отправился на охоту в полном одиночестве.

Затем, когда он обогнул рощу молодых деревьев с прямыми стволами, которые выросли совсем близко друг от друга и образовали плотную изгородь, все внезапно изменилось. Он увидел в дальнем конце рощицы маленькую поляну. Женщина стояла в ее центре, вертя головой во все стороны, словно в поисках ститмоя или его самого. Деккерет позвал ее, и в то же мгновение из-за деревьев с другой стороны выпрыгнул ститмой.

Женщина с редкими зубами, уже начавшаяся поворачиваться к Деккерету быстро обернулась лицом к разъяренному зверю. Ститмой, поднявшись на задние лапы, одним ударом передней лапы отбросил ее в сторону. Она упала на землю. Не останавливаясь, ститмой промчался мимо оцепеневшего Деккерета к ближайшей группе деревьев.

Ему понадобилась секунда, чтобы выйти из оцепенения. Затем он тоже сделал рывок и снова помчался за ститмоем, понимая, что это его последний шанс, что если он позволит животному удрать от него во второй раз, то больше никогда его не увидит.

Мышцы на бедрах и лодыжках вздулись. Он чувствовал, как напрягаются его мускулы. Пытаясь сделать крутой поворот, он наступил на скользкую, покрытую снегом каменную плиту, поскользнулся и подвернул лодыжку. По левой ноге пробежала обжигающая волна.

Но он продолжал бежать. Ститмой больше не пытался прятаться. Он просто трусил впереди через участок леса, достаточно редкого, чтобы они оба могли легко передвигаться по нему. Это давало преимущество Деккерету, который, как бы медленно он ни бежал, мог на открытой местности превзойти в скорости ститмоя.

Но ему не удавалось настигнуть свою добычу. У него еще осталось много сил, но он никак не мог заставить бунтующие мускулы ног придать ему большую скорость. Ему постепенно стало ясно, что ститмой снова ускользнет от него.

Но этого не случилось. Зверь подбежал к плотной, спутанной массе кустов и лиан, остановился там и непонятно почему предпочел развернуться, а не продираться сквозь кусты. Решил ли он остановиться и сразиться с надоедливым противником? Или просто устал бежать? На эти вопросы Деккерет так и не смог ответить. У него вообще не оставалось времени на размышления. Прежде чем он успел до конца понять, что произошло, он очутился прямо перед зверем, который стоял спиной к тесно переплетенным кустам. Он услышал злобное рычание животного. Массивная лапа рванулась ему навстречу. Деккерет инстинктивно увернулся от нее и вонзил свой кинжал снизу вверх. Ститмой взревел от боли. Деккерет отступил, снова сделал выпад кинжалом и снова попал в цель. Ярко-красная кровь хлынула на мягкий белый мех на груди ститмоя.

Деккерет отступил назад, тяжело дыша. Понадобится ли третий удар? Нужно ли ему применить мачете?

Нет. Ститмой несколько мгновений с удивленным видом стоял прямо, слегка покачиваясь из стороны в сторону, его обведенные красными кругами блестящие глаза начали медленно затуманиваться. Потом он упал.

Деккерет стоял над ним, с трудом веря в случившееся.

Животное не шевелилось.

Потом Деккерет повернулся, приложил ко рту ладони и закричал:

– Эй! Акбалик, где вы? Я добыл его, Акбалик! Добыл!

Издалека, сквозь туман, до него донесся приглушенный ответ. Он не смог разобрать слов.

Он сделал новую попытку.

– Акбалик!

На этот раз ответного крика не последовало. От охотников тоже не было никакого отклика. Куда все подевались? Если он оставит ститмоя лежать здесь, не разорвут ли его на куски стервятники прежде, чем он вернется? И кстати, сможет ли он найти его снова в этом таинственном, туманном лесу?

Прошло несколько минут. Снова началась метель.

Деккерет понял, что не может оставаться на месте. Он медленно начал двигаться назад, в том направлении, откуда, как ему казалось, он пришел, пытаясь найти на снегу свои следы. Через некоторое время он снова увидел густую рощицу, а на дальнем ее конце увидел зрелище, которого ему не забыть до конца дней.

Акбалик и четверо охотников с гор стояли посреди поляны. Акбалик держал в опущенной руке окровавленное мачете, весь снег был залит кровью. Охотники, стоящие подальше, тяжело уставились на Деккерета, когда он появился. Женщина с редкими зубами лежала на спине неподвижно, вся середина ее туловища была разорвана и зияла ужасающей раной. В пяти-шести футах от нее лежало мертвое тело какого-то приземистого толстомордого зверя, почти перерубленное надвое мачете Акбалика. У него на морде тоже запеклась кровь.

– Акбалик, – спросил Деккерет, озадаченно. – Что здесь произошло? Она?..

– Мертва? А ты как думаешь?

– Ее убил этот зверь? Что это за животное?

– Они сказали, что это тумилат. Пожиратель падали. Они живут здесь в подземных норах. Иногда они убивают, если находят умирающее или бесчувственное животное. Но я не могу понять, зачем пожирателю падали нападать на человека, который…

– Ох, – произнес Деккерет очень тихо и прижал ладонь ко рту.

– Что случилось, Деккерет? Что ты пытаешься сказать?

– Это не тумилат, – пробормотал Деккерет. – Это ститмой. Он выпрыгнул, неизвестно откуда, подскочил прямо к ней и сбил ее с ног ударом лапы. И побежал дальше. Я за ним. Я побежал за ним, догнал его и убил, Акбалик. Я его убил. Но я не остановился, не подумал об охотнице. Она осталась здесь, раненая, возможно, без сознания… Ох, Акбалик! Я о ней совсем не подумал.

А пока она лежала тут одна, к ней подошел этот пожиратель падали и… ox! – Потрясенный своим поступком, он тупо уставился в окутывающую его со всех сторон белую пелену – Ох, Акбалик… – снова ошеломленно произнес он. – Ох!..

9.

Когда Престимион и его спутники выехали из самых южных ворот Лабиринта, они увидели перед собой огромные пространства Алханроэля, расстилающиеся перед ними подобно бескрайнему океану Здесь земля было плоской, а горизонт казался туманной серой линией, находящейся за миллион миль от них.

Каждый день приносил новые ландшафты, новую растительность, новые города. И где-то впереди, в этом бесконечном пространстве, находился Дантирия Самбайл, ускользающий все дальше.

Королевский кортеж остановился сначала в Байлемуне, в том красивом городе на плодородной равнине к юго-востоку от Лабиринта, где человек прокуратора, Мандралиска, столкнулся с егерем принца Сирифорна.

Кейтинимон, новый молодой герцог Байлемуны, сын Кантеверела, с королевскими почестями встретил их у темно-красных городских стен.

У него было такое же круглое, приветливое лицо, как у покойного отца, и, как Кантеверел, он предпочитал свободные, летящие туники более роскошным официальным одеждам. Но Кантеверел почти всегда был веселым и общительным, а в этом человеке чувствовалось едва скрываемое напряжение, плохо замаскированная суровость характера. Но все же ни один корональ давно не посещал Байлемуну, и Кейтинимон выразил восторг по поводу его прибытия. Он организовал для него подобающие празднества с участием множества музыкантов, жонглеров и ловких фокусников, большой пир для демонстрации знаменитой кухни этого региона, с местными винами к каждому блюду, и разумеется, он организовал посещение легендарных золотых пчел Байлемуны.

.Почти каждый город на планете имел свой особый предмет гордости. Золотые пчелы являлись гордостью Байлемуны. Однажды, давным-давно, в те дни, когда только редкие племена меняющих форму жили в этой части Алханроэдя, такие пчелы водились во всей провинции и на прилегающих к ней территориях. Но распространение цивилизации поставило их в конце концов на грань исчезновения, и теперь уцелели только те пчелы, которых герцоги Байлемуны держали на своей знаменитой пасеке, на территории дворцового хозяйства.

– Мы открываем пасеку для посещений публики только три раза в год, – объяснял герцог Кейтинимон, . ведя Престимиона через дворцовый сад к пчельнику – В Зимний день, в Летний и в день рождения герцога.

Вход по лотерейным билетам. В течение десяти часов пускают дюжину посетителей в час, и билеты перекупают по высокой цене. В другое время никому не разрешено их посещать, кроме постоянных пасечников и членов семьи герцога. Но конечно, когда корональ приезжает в Байлемуну…

Пасека представляла собой здание поразительной красоты: огромное кружевное сооружение из сияющей металлической сетки, поддерживаемой трубчатыми распорками из какого-то блестящего белого дерева, которые переплетались и перекрещивались так причудливо, что глазом не проследить, и вся эта конструкция выглядела такой невесомой, что могла, казалось, рухнуть от дуновения ветра. Внутри Престимион различал мириады ярких световых вспышек, мигающих с такой быстротой, что голова шла кругом, словно сигналы семафора, настолько быстрые, что никто бы не смог прочесть их послание.

– То, что вы видите, – пояснил герцог, – это солнечный свет, отражающийся от тел пчел, летающих внутри. Подавайте войдем внутрь, если хотите, милорд.

По длинному пандусу, ведущему в анфиладу небольших комнат с двумя выходами, Престимион и его свита попали в сам пчельник. Это был гигантский купол, в четыре-пять раз больший по размерам, чем тронный .зал Конфалюма, так искусно сплетенный из сетки, что она была почти не видна, если смотреть изнутри, и казалась прозрачной пленкой на фоне неба.

Высокое гудение окутало посетителей, будто плотная вуаль. Над головой носились пчелы. Сотни пчел.

Тысячи.

Они находились в постоянном движении, без конца летали взад и вперед в верхней части купола, словно исполняли странный воздушный танец. Престимиона поразило их количество, скорость полета и сверкание света, отражавшегося от их блестящих боков и крыльев, когда они стремительно проносились мимо. Он долгое мгновение стоял в дверях, в изумлении глядя вверх, восхищаясь быстротой пчел и головокружительной красотой выписываемых ими узоров.

Постепенно он начал различать отдельных пчел, а не просто следить за полетом всего роя, и обнаружил, что пчелы выглядят очень большими для насекомых.

Но Септах Мелайн первым задал этот вопрос вслух. Повернувшись к герцогу, он спросил:

– Это действительно пчелы, ваша милость? Потому что, на мой взгляд, они такие же крупные, как птицы.

– Ваши глаза вас не обманывают, – ответил герцог. – Как всегда. Но это действительно пчелы. Вот, разрешите мне вам показать.

Он вышел на середину помещения и встал, вытянув руки в стороны с поднятыми вверх ладонями. Через несколько мгновений полдюжины обитателей пасеки спикировали вниз и уселись на него, словно ручные птицы на своего хозяина, потом, вслед за ними, еще десяток снизился и стал кружить над его головой.

Герцог стоял неподвижно. Только глазами показывал гостям:

– Теперь подойдите ближе. Посмотрите:, на них.

Медленно, медленно, осторожно, не спугните их.

Престимион медленно подошел, за ним – Септах Мелайн, а потом огромный Гиялорис, самый осторожный из всех – он ступал так, словно шел по ковру из яичной скорлупы.

Но Мондиганд-Климд, к которому пчелы, казалось, не проявляли никакого интереса, остался у входа. Абригант – тоже, лицо его было мрачным, как обычно.

Со времени их прибытия в Байлемуну он почти не скрывал своего нетерпения пуститься в путь к Скаккенуару, расположенному где-то на юго-востоке, где надеялся найти растения, содержащие металлы. Погоня за Дантирией Самбайлом была для него лишь досадной помехой; час, проведенный среди сверкающих пчел, какими бы красивыми они ни выглядели, – неоправданной тратой времени.

Подойдя достаточно близко к герцогу Кейтинимону и ясно разглядев блестящие маленькие создания, ползающие по его ладоням, Престимион тихо присвистнул от удивления. Золотые пчелы Байлемуны оказались длиной в несколько дюймов, с пухлыми телами и действительно сильно напоминали птиц.

Что же они такое, удивился он, маленькие птички или очень крупные насекомые?

Насекомые, решил Престимион, подойдя еще на несколько шагов ближе. Теперь он ясно видел три пары мохнатых лап. Их тела состояли из сегментов: голова, грудной отдел и брюшко. Их крылья и все тело были сплошь покрыты гладкой, отражающей свет броней, которую можно легко было принять за тонкое золотое покрытие и которая при движении создавала ослепительные световые эффекты.

– Еще ближе, – произнес герцог. – Так близко, чтобы увидеть их глаза.

Престимион повиновался. И ахнул. Их глаза! – эти странные глаза! Он никогда не видел таких глаз.

Не холодные фасеточные глаза насекомых, нет, совсем нет. И не блестящие глаза-бусинки птиц. Их глаза были непропорционально большими, и их взгляд поразительно напоминал взгляд млекопитающих. То были теплые, добрые, влажные глаза какого-нибудь мелкого лесного зверька. Но в них также светился ум, который отличал эти создания от болтливых лесных дролей и минтунов. Было почти страшно смотреть в эти все понимающие глаза.

– Встаньте так, как стою я, – сказал герцог. – Стойте неподвижно, и они прилетят к вам тоже.

Ни Септах Мелайн, ни Гиялорис не захотели провести подобный эксперимент. Но Престимион вытянул руки в стороны ладонями вверх. Пролетела секунда, другая. Затем пара пчел появилась в воздухе и описала пробный круг над его головой; а еще через пару минут одна из них осторожно села на левую руку Престимиона.

Он почувствовал легкое, щекочущее прикосновение, словно пчела ползла по нему. Очень медленно он повернул голову влево, чтобы лучше видеть, и обнаружил, что смотрит прямо в огромные, серьезные глаза насекомого. Они пристально наблюдали за ним.

И в них светился ум, вне всякого сомнения.

Крохотный ум, но острый, проницательный. Но какие мысли кружат в мозгу этих маленьких созданий, последних из своего вида, когда они описывают свои нескончаемые сверкающие круги по огромной пасеке, своему единственному убежищу в этом мире?

– Наши предки держали их в маленьких клетках в качестве домашних любимцев, – через некоторое время объяснил им Кейтинимон. – Они летали по клетке месяц, самое большее – два, а потом болели и умирали. Понимаете, они не выносят замкнутости и тесноты клетки. Но никто из тех, у кого жили эти пчелы хотя бы несколько дней, не мог устоять перед их красотой: когда пчела умирала, ты чувствовал, что должен немедленно заменить ее, хотя следующие тоже умирали, так же быстро. Когда-то в этой провинции их были миллионы. Все небо становилось золотым, когда они в больших количествах летали над головой. Теперь я один обладаю привилегией держать пчел в Байлемуне; а эта клетка, как видите, довольно большая. Они никогда бы не выжили в меньшей. Если осторожно перевернете ладони вот так, милорд, пчелы улетят. Если, конечно, вы не хотите продлить это удовольствие немного дольше.

– Еще несколько минут, – ответил Престимион.

Еще две пчелы сели ему на левую руку, а потом третья приземлилась на правую. Он стоял, застыв, не в силах оторвать взгляда от их глаз, погруженный в размышления о крошечных разумных существах, которые так мирно ползали по его рукам. Теперь их стало пять.

Шесть… Семь… Наверное, он кажется им безобидным.

Интересно, не могут ли они заглянуть в его мысли.

Внезапно ему страстно захотелось, чтобы Вараиль оказалась здесь и увидела этих пчел вместе с ним.

Эта мысль его напугала. Напугало то, что Вараиль уже заняла в его мыслях место Тизмет, что он скучает по этой девушке, которую едва знает, и желает, чтобы она была рядом с ним, пока он едет все дальше по планете. Его удивило, что он так остро чувствует ее отсутствие. Но Тизмет исчезла навсегда, а Вараиль ждет его на Замковой горе. В силу своей должности и своих обязанностей ему суждено провести жизнь в частых поездках по планете. Внезапно его охватило такое сильное желание показать Вараиль все, что имел счастье увидеть сам: золотых пчел Байлемуны, исчезающее озеро Симбильфант, полуночный базар Бомбифэйла, буйство цветов Гуликапского фонтана, сады Барьера Толингар…

– Вас заинтересовали наши пчелы, милорд?

Престимиона этот вопрос застал врасплох, и он быстро перевел взгляд на герцога.

– О да, – поспешно ответил он. – Да! Какие они необыкновенные! Какие чудесные!

– Я мог бы прислать несколько штук к вам в Замок, – сказал Кейтинимон. – Но они умрут, как и все остальные.

В тот вечер, когда они ужинали местными деликатесами во дворце герцога, мысли Престимиона были по-прежнему заняты золотыми пчелами и тоской по Вараиль, которую они так неожиданно в нем пробудили.

Перед его мысленным взором ярко светились их загадочные глаза, а высоко в воздухе под огромным куполом кружился ослепительный вихрь мириадов насекомых. Эти всезнающие глаза – этот необъяснимо разумный взгляд – этот прекрасный золотистый мигающий свет…

Этот восхитительный мир, подумал он, это сосредоточие чудес, в котором столько сюрпризов, что их хватило бы на десять жизней…

Но повидать знаменитых золотых пчел не было основной целью приезда сюда короналя, и именно Гиялорис в конце концов вернул разговор к главной теме.

– Поступило сообщение, – сказал он герцогу, – что прокуратор Дантирия Самбайл и с ним пара его людей не так давно проследовали в этом направлении.

У короналя есть причины желать найти его и поговорить с ним. Не было ли у вас с ним контактов?

Герцог не выказал удивления. Весьма вероятно, что к этому времени до него и до многих других уже дошли слухи, что лорд Престимион пытается выяснить местонахождение прокуратора Ни-мойи и что охота на этого человека идет по всему континенту.

Разумеется, это была сенсационная новость. Но герцог Кейтинимон был слишком умен, чтобы задавать лишние вопросы Престимиону. Он ничего не спросил, а только ответил, что тоже слышал о присутствии прокуратора в этих местах, но тот к нему не заезжал. Его озадачило то, что прокуратор был неподалеку и не счел нужным повидаться с ним. Но он был уверен, что Дантирии Самбайла в провинции Балимолеронда уже нет. Больше он ничего не мог сказать. А когда Септах Мелайн спросил его, куда вероятнее всего направится беглый прокуратор – на юг или на запад от Байлемуны, герцог Кейтинимон лишь пожал плечами.

– Ясно, что он пытается попасть домой. Полагаю, он стремится к морю. Он может добраться до него, двигаясь как в одну, так и в другую сторону. Однако не мне пытаться разгадать намерения Дантирии Самбайла.

Коротких путей на Маджипуре никогда не существовало, но прокуратор быстрее мог добраться до моря, отправившись на юг, а не на запад. И хотя порты должны были заблокировать, Престимион очень хорошо знал как легко такому хитрому человеку, как Дантирия Самбайл, с помощью подкупа проскользнуть сквозь любую блокаду Ведь подкупил же он стражу туннелей Сангамора. Неужели ему трудно будет найти какого-нибудь ленивого и продажного таможенного служащего в южном порту, который отвернется, пока они с Мандралиской взойдут на борт грузового корабля, идущего в Эимроэль?

Значит, надо ехать на юг. По направлению к Кетерону и Серной пустыне.

Это был логичный выбор, и к тому же заманчивый.

Серная пустыня отнюдь не была ни пустыней, равно как и местом, где можно найти серу; судя по всем отчетам, она представляла собой одно из самых поразительных мест в мире. Престимион был благодарен Дантирии Самбайлу за то, что тот дал ему повод посетить ее.

Еще одно место, куда он отправится без Вараиль. Он никак не мог перестать думать о ней.

Через два дня после выезда из Байлемуны им начали попадаться первые участки желтого песка. Сначала это были только редкие полоски и языки песка, обычно смешанного с темной почвой, приглушавшей его яркий цвет. Но постепенно желтый цвет стал преобладающим, а когда путешественники подъехали к самой Серной реке, он уже господствовал вокруг, словно был единственным цветом во вселенной.

Легко понять, почему первые исследователи этого района подумали, что наткнулись на обширные залежи серы. Никакое другое вещество не могло иметь столь яркий и теплый оттенок Но это оказалось не так:

«сера» в Серной пустыне оказалась не чем иным, как мельчайшим желтым известковым песком, поразительный цвет которому придавали зерна кварца и микроскопические фрагменты полевого шпата и роговой обманки. Очевидно, он образовался в невообразимо древнюю эпоху, когда большая часть центральной части Маджипура представляла собой совершенно безводную пустыню, а огромные желтые горы занимали территорию к западу от Лабиринта. Мощные ветра в течение многих тысяч лет перемололи эти, горы в пыль и унесли ее на тысячи миль, где она в конце концов осела в области за Гейбиланскими горами за Кетероном, где брала начало Серная река. Она и сделала остальное: унесла огромные количества песка вниз с гор и распределила его по всей плоской долине, где сейчас стояли путешественники с Замковой горы, по той долине, которая с незапамятных времен называлась Серной.

На большей ее части эти уникальные желтые пески образовали поверхностный слой, толщина которого редко превышала двадцать – тридцать футов. Но были такие участки, где его глубина была полмили и больше, он отвердел в течение многих геологических эпох и превратился в мягкий, пористый камень, образующий высокие вертикальные утесы. Именно в такой зоне плоских желтых утесов были построены города и селения округа Кетерон.

Некоторым казалось, что Кетерон прекрасен, как сказочная земля; но другие воспринимали его как нечто гротескное и причудливое, что может привидеться лишь в кошмарном сне. Эрозия вырезала в верхних слоях утесов глубокие ущелья с отвесными стенами, а выветривание создало на открытых местах искривленные сужающиеся шпили сотен причудливых форм.

Вынув изнутри этих шпилей камень и прорезав крохотные щели-окна в мягкой породе стен, люди Кетерона превратили их в жилища, странные и нереальные, и целые города состояли из высоких, узких, желтых строений, похожих на остроконечные колпаки ведьм.

Странный облик Кетерона сделал его излюбленным местом работы психоживописцев, которые многие века стекались сюда, разворачивали свои психочувствительные полотна и, впадая в транс, изливали на них свои впечатления от увиденного. Призрачно-воздушные полотна с изображением искривленных желтых башен Кетерона служили едва ли не обязательным украшением в домах нуворишей, которые еще не научились распознавать банальность. Даже в Замке Престимион встречал в разных комнатах пять или шесть изображений Кетерона, и он настолько привык к облику этого места, что опасался воспринять его как нечто самой собой разумеющееся, когда наконец увидит воочию.

Но он быстро понял, что психоживопись ни в коей мере не подготовила его к восприятию реального облика Кетерона. Этот желтый пейзаж с мутной желтой рекой, безмятежно текущей посередине, и уродливо скособоченные дома-великаны Кетерона, поднимающиеся, словно пики на вершинах утесов, – как таинственно все это выглядело, как было похоже на мир иной планеты, который вдруг оказался здесь, на Маджипуре, между Байлемуной и Аруачозианским побережьем!

«Конечно, – размышлял Престимион, – любое место, которого ты не знаешь, кажется таинственным.

А насколько хорошо ты знаешь в действительности даже те места, которые считал хорошо тебе известными?».

Но то, что он здесь увидел, было поистине странным. Город Кетерон, который растянулся на несколько миль вдоль северного берега реки в самом сердце долины, был столицей провинции Кетерон. По меркам Маджипура это был небольшой город, с населением не более полумиллиона. Престимион в изумлении рассматривал дома странной формы, незнакомые лица горожан, которые вышли посмотреть на своего короналя. Да, Кетерон выглядел совершенно необычно. Даже на лицах людей лежал желтый отблеск, или так ему казалось, и они предпочитали просторные, развевающиеся одежды и длинные, свободно свисающие колпаки, делавшие их похожими на гномов.

Но даже если бы контуры Кетерона были ему так же знакомы, как очертания Малдемара, Халанкса или Тидиаса, подумалось Престимиону, он бы обманывал себя, полагая, что знает его. Каждый город – это целый мир, планета в миниатюре, с тысячелетней историей, заключенной в его стенах, и таким количеством тайн, что вы их не узнаете, даже если проведете в нем остаток жизни. А Кетерон был всего одним из множества городов этой обширной планеты, порученной его заботам. Сегодня он проедет через этот город и больше никогда не увидит – по сути, он и завтра будет для него столь же загадочным, как и позавчера.

Это был район земледелия: мягкая желтая земля славилась феноменальным плодородием, и люди здесь казались простодушными, не привыкшими к визитам не только короналя, но и любых аристократов. Выходя из ратуши – скрученной, искривленной трехэтажной башни на самом краю утеса, – чтобы приветствовать Престимиона и проводить его внутрь, мэр Кетерона едва сдерживал трепет. Его защищало бесчисленное количество атрибутов суеверия: его пурпурно-желтую официальную мантию украшало столько талисманов и амулетов, что оставалось только удивляться, как под их весом этот бедняга еще держится на ногах. Он привел с собой двух магов для моральной поддержки – полного невысокого человека с маслянистой кожей и высокую, худую, похожую на воронье пугало женщину, которые несли священные предметы явно чисто местного культа, поскольку даже Мондиганд-Климд никогда не видел ничего подобного. Су-сухириса забавляли те серьезные, неуклюжие заклинания, при помощи которых эта пара изгоняла темных духов из пещероподобной душной комнаты, где проходила встреча, очевидно стараясь обеспечить безопасность короналя и его свиты. Или эти ритуалы совершались ради блага самого мэра?

Престимион и все остальные стояли в стороне, пока Гиялорис проводил расследование. Мэр явно был слишком напуган самой близостью Престимиона и не мог поддерживать беседу с ним, и легкомысленные замечания Септаха Мелайна не помогли бедняге расслабиться. Но Гиялорис, на вид массивный и внушающий страх, умел разговаривать с простыми людьми, поскольку и сам происходил из их среды.

Не приходилось ли мэру или его людям видеть и слышать в этих местах что-либо имеющее отношение к Дантирии Самбайлу, спросил он. Нет. По крайней мере, мэр знал, кто такой Дантирия Самбайл. Но он представить себе не мог, зачем бы ужасному прокуратору Ни-мойи понадобилось путешествовать в их краях. То, что столь могущественный и устрашающий персонаж мог по какой-то причине заехать в эту живописную, но незначительную провинцию, совершенно сбивало беднягу с толку и приводило в отчаяние.

– По-моему, мы выбрали неверный маршрут, – шепнул Престимион Септаху Мелайну – Если бы он направился прямо к Аруачозианскому побережью, он не миновал бы этих мест – ведь так? Нам следовало из Байлемуны отправиться на запад, а не на юг.

– Если только мэра не заколдовали и не заставили забыть о том, что Дантирия Самбайл проезжал здесь, – ответил Септах Мелайн. – Теперь прокуратор знает, как играть в эту игру.

Но оказалось, что в такой изощренности не было необходимости. Когда Гиялорис показал набросок портрета Мандралиски, который они возили с собой, мэр мгновенно узнал мрачное лицо дегустатора ядов.

– О, да-да, – сказал он. – Он был здесь. Путешествовал в ржавом старом экипаже и останавливался в городе, чтобы закупить провизию, – три недели назад, а может, пять, шесть… где-то так. Как можно забыть такое лицо?

– Он путешествовал один? – спросил Гиялорис.

Мэр не знал. Никто не потрудился осмотреть экипаж, который стоял у берега реки. Человек с узким лицом купил то, что ему было нужно, и продолжил свой путь. Мэр также не мог сказать, в каком направлении он уехал.

Здесь, по крайней мере, его маги пригодились.

– Мы понимали, что этот незнакомец не принесет городу удачи, – высказалась худая женщина. – Поэтому мы в течение полумили проследили путь экипажа и поставили свечи из драконьего воска через каждые сто ярдов, чтобы он никогда больше не вернулся.

– И в каком направлении он поехал?

– На юг, – без колебаний ответил невысокий человек с лоснящимся лицом. – К Арвианде.

10.

– Они были рады от нас избавиться, – со смехом заметил Престимион. Королевский караван ехал по сооружению под названием мост Спурифона, изношенному, угрожающе потрескивающему деревянному настилу которому можно было дать не меньше пяти тысяч лет. Далеко внизу едва виднелась забитая илом Серная река, текущая медленно, как сонная змея, – темно-желтая линия на более светлом фоне долины, по которой она вилась. – Какими мы казались им страшными, наверное! Надеюсь, они не просто сочинили первое, что пришло в голову, чтобы мы побыстрее убрались из города.

– Чтобы лгать короналю, требуется мужество, – сказал Абригант. – Найдется ли во всем этом городе хоть крупица мужества?

– Они сказали правду, – вмешался Мондиганд-Климд. – Я заметил следы их магических свечей вдоль нашего пути. Смотрите: вон там и там. Сгорели до конца, но огарки сохранились. Мы едем правильно. , – Эти кетеронцы – безобидные, робкие люди, которые оказались замешанными в слишком сложные для них дела, и мы их сильно напугали, – сказал Престимион. – Нам следует что-нибудь для них сделать. – Он взглянул на Септаха Мелайна. – Запиши для памяти.

Хотя бы построим им новый мост. А этот пора отправить в музей.

– Строительством мостов ведает понтифекс, – проворчал Септах Мелайн. – Это и означает его титул: строитель мостов. Древнее слово, ему многие миллионы лет.

– Нет ничего столь древнего в мире, – возразил Абригант. – Даже звезд.

– Ну, тогда тысячи лет.

– Успокойтесь, вы оба, – резко прервал их Престимион. – Известите соответствующий департамент: новый мост для Кетерона, и покончим с этим, больше никаких споров. – Какая польза быть короналем, подумал он, если даже своим ближайшим соратникам приходится дважды повторять приказ, чтобы он был выполнен?

К югу от реки преобладающий желтый цвет местности вскоре начал исчезать по той же схеме, по которой появлялся к северу от города. Полосы темной почвы становились все более частыми, пока не стали преобладающими. Путешественники испытали некоторое облегчение. Такой странно яркий цвет, через некоторое время оглушал и умерщвлял мозг самой своей интенсивностью, а монотонность серного пейзажа начинала действовать угнетающе.

В ту ночь они разбили лагерь у подножья горной гряды средних размеров, которая лежала перед ними.

Во сне Престимион получил послание от Хозяйки Острова.

Корональ редко получал послания во сне, и не только потому, что Хозяйкой, как и полагалось, стала его собственная мать. Такие сны служили руководством для души, а, как правило, властители страны не давали друг другу советов. Но иногда, во время кризиса, когда короналю предстояло принять решение, Хозяйка брала на себя обязанность вмешаться и помочь своей мудростью. В эту ночь сон одолел Престимиона, как только он закрыл глаза. Он почувствовал, что впадает в транс, который предвещал послание. Затем он услышал тихую музыку из владений Хозяйки и с легкостью перенесся в низкий павильон из чисто белого мрамора, уставленный горшками с цветущими травами, ароматными алабандинами, танигалами и другими растениями. И вот перед ним возникла принцесса Терисса, Хозяйка Острова, его мать и мать всей планеты. Она улыбалась и протягивала к нему руки.

Она выглядела молодой, как всегда, так как была одной из тех женщин, над которыми не властно время.

С тех пор как она приступила к своим обязанностям, ее темные волосы не потеряли ни капли блеска. Серебряный обруч на голове, знак ее должности, легко покоился на ее лбу. Спереди на платье, как всегда, сверкал рубин Малдемаров, этот удивительный драгоценный камень, принадлежавший семье четыре тысячи лет, темно-красный, с пурпурным отливом, обрамленный золотой оправой.

Рядом с ней стояла Тизмет.

По крайней мере, так сначала показалось Престимиону. Эта маленькая, изящно сложенная женщина с задорно вспыхивающими глазами могла быть только Тизмет; но пока его душа содрогалась от удивления и смущения – почему Тизмет стоит рядом с Хозяйкой в этом посланном сне, когда он уже думал, что примирился с трагедией ее смерти и продолжает жить дальше? – все сдвинулось так плавно, как часто происходит во сне, и он ясно увидел, что женщина рядом с матерью вовсе не Тизмет, и никогда не была Тизмет, не могла ею быть. То была Вараиль. Как странно, подумал он, что он принял ее за Тизмет. Ведь каждая из них прекрасна и привлекательна в своем роде, но высокая, крепкая, дородная Вараиль совсем не походила на крохотную, хрупкую на вид Тизмет, которую Престимион когда-то любил и потерял.

Он вдруг осознал, что мать что-то говорит. Но, казалось, их разделяет какой-то барьер, который не позволяет ему разобрать ее слова. Словно воздух в павильоне был слишком плотным или аромат цветов слишком сильным. А она все говорила, продолжая улыбаться, мягко указывала руками на него, на Вараиль, на себя.

Он напрягал слух, чтобы услышать ее. И наконец понял.

– Ты знаешь эту девушку, Престимион? – говорила Хозяйка. – Ее зовут Вараиль, и она живет в Сти.

– Да, мама, я ее знаю.

– У нее осанка королевы.

– Она и будет королевой, – ответил Престимион. – Моей королевой, которая будет жить рядом со мной в Замке.

– Ты действительно говоришь серьезно, Престимион? Скажи мне, что серьезно.

– О да, мама. Да, серьезно.

Когда он утром проснулся, сон все еще четко сохранялся в его памяти, как всегда бывает с настоящими посланиями. Септах Мелайн, который первым зашел к нему, посмотрел на него странным взглядом, рассмеялся и сказал:

– Сегодня ты выглядишь так, словно живешь в другом мире, друг мой.

– Возможно, так и есть, – ответил Престимион.

Тем не менее необходимо было вернуться в этот мир. До южного побережья оставалось еще много дней пути, и нельзя было терять времени, если он хотел настичь Дантирию Самбайла.

Последние желтые пески остались теперь позади.

Как и сухость пустыни Кетерона. Воздух здесь был влажным и мягким, теплым и нежным, как бархат, холмы густо поросли зеленью, покрытой восковым налетом, небо часто затягивали дождевые облака, но дожди всегда быстро заканчивались. Теперь они приближались к тропической области.

Точку перехода отмечали три своеобразных ориентира. Первый, в том месте, где дорога внезапно устремилась вверх от плоской равнины и привела их в местность скалистых утесов, сначала показался им похожим на возвышавшуюся слева одиночную гору, но они быстро поняли, что это целая горная гряда, длинная серая стена, которая с удивительной внезапностью выросла из окружающей равнины. На огромном основании высились несколько маленьких закругленных вершин, каждая была точной копией соседних. Они хаотично окружали удлиненную вершину, и их было поразительно много.

– Это Гора Тринадцати Сомнений, – пояснил Мондиганд-Климд, который во время путешествия взял на себя обязанности хранителя карт – Эти многочисленные пики выглядят совершенно одинаково, и один перевал ведет к другому, так что путешественник, пытающийся преодолеть гряду, непременно заблудится.

– Это и с нами случится? – спросил Престимион и подумал, что, может быть, как раз сейчас прокуратор блуждает среди этих одинаковых каменных горбов.

Су-сухирис в своей обычной странной манере покачал обеими головами.

– О нет, ваша светлость, мы проедем мимо этих гор, а не через них. Но их появление на востоке от нас говорит о том, что мы выбрали правильную дорогу. Теперь нам надо искать утес Глаз, который очень скоро появится.

– Утес Глаз? – повторил Септах Мелайн. – Что это такое? Объясните, пожалуйста.

– Подождите и увидите, – ответил Мондиганд-Климд.

Когда они его нашли – зоркий Септах Мелайн заметил его первым, – не возникло никаких сомнений в том, что это именно он. Это была величественная гора из какого-то беловатого камня, стоящая отдельно в стороне от тракта, справа от него. Вся ее поверхность была усеяна множеством больших, глубоко вкрапленных овальных глыб из какого-то темного, сверкающего минерала, усыпавших склоны, словно изюминки в пудинге. Возникало впечатление, будто тысяча суровых, черных глаз смотрят вниз на путешественников с белого лица горы. При виде утеса Гиялорис замахал руками, делая охранительные жесты, и даже Престимиона охватила дрожь, вызванная чем-то вроде благоговения или даже страха.

– Как это произошло? – поинтересовался он. Но ему никто не мог ответить, да он и не ожидал ответа.

Кто мог объяснить, какая сила создала этот мир и с какой целью? О природе и мотивах Высшего Божества не спрашивают. Мир – это мир: он такой, какой есть, место вечного восторга и тайны.

Долгие часы утес Глаз следил за ними, пока они ехали мимо его волшебного склона.

– А скоро, – произнес Мондиганд-Климд, склоняясь над картой, – мы подъедем к Столбам Дворна, которые отмечают границу между центральным и южным Алханроэлем.

Они увидели их перед самой темнотой: две огромные сине-серые скалы, в десять раз выше человеческого роста, сужающиеся к вершине до остроконечных пиков. Они стояли друг против друга, а прямая как стрела дорога проходила прямо между ними, так что они образовывали нечто вроде триумфальной арки у входа в лежащие за ними земли. Скалы были шершавыми и изрезанными на внешней стороне, но гладкими и ровными на внутренней, и поэтому выглядели, как две половинки одной крупной скалы, разрубленной пополам.

– Здесь какое-то колдовство, – тревожно прошептал Пмлорис и снова стал делать охранительные жесты.

– А, да, – сказал Септах Мелайн игривым тоном. – На этом месте лежит проклятие. Каждые двадцать тысяч лет эти скалы с грохотом сталкиваются, и горе тем путникам, которые в это время оказались на дороге между ними.

– Значит, вы знаете эту древнюю легенду? – спросил Мондиганд-Климд.

Септах Мелайн резко обернулся к нему.

– Легенду? Какую легенду? Я всего лишь пошутил над Гиялорисом.

– Значит, вы заново придумали то, что уже придумано, – ответил су-сухирис. – Потому что у метаморфов действительно существовала древняя легенда, в которой так и говорилось, что это сталкивающиеся скалы, которые некогда разошлись и когда-нибудь снова сойдутся. И что еще хуже, когда это произойдет в следующий раз, между ними погибнет великий король из рода человеческого.

– Вот как? – беспечно улыбнулся Престимион и быстро перевел взгляд с одной половинки скалы на другую. – Ну, тогда, полагаю, мне ничего не грозит, потому что, хоть я и король, но пока еще никто не назвал бы меня великим. – И прибавил, подмигнув Септаху Мелайну:

– Но возможно, нам все равно следует поискать другую дорогу на юг, а? Чтобы полностью исключить риск.

– Понтифекс Дворн, милорд, приказал укрепить бронзовые магические пластины с каждой стороны дороги, исписанные рунами для защиты от подобных случаев, – сказал Мондиганд-Климд. – Конечно, это было тринадцать тысяч лет назад и пластины давным-давно исчезли. Видите эти неглубокие квадратные зарубки высоко на стенах? Там они и были, так говорят по крайней мере. Но мне кажется, у нас отличные шансы благополучно проехать между ними.

И действительно, Столбы Дворна остались на месте, когда караван проехал между ними. Вид местности по другую их сторону явно изменился. Листва стала более густой из-за возросшей жары и влажности, вместо острых зазубренных скал появились гладкие округлые холмы.

На картах Мондиганд-Климда не было обозначено никаких поселений на расстоянии пятидесяти миль от Столбов. Но путешественники не проехали еще и десяти минут, как наткнулись на едва заметную дорогу, уходящую от главного тракта по направлению к группе низких холмов на западе, и Септах Мелайн, уставившись своим острым взглядом на эти холмы, объявил, что он различает ряд каменных стен на середине склона, частично скрытых зарослями вьющихся лоз. Престимиону стало любопытно, и он послал Абриганта вместе с парой солдат на разведку. Через пятнадцать минут они вернулись и доложили, что там лежит разрушенный город, пустынный, не считая одной семьи фермеров-гэйрогов, которые поселились среди древних строений. Один из гэйрогов сказал им, что это все, что осталось от большого города времен лорда Стиамота, жителей которого в период войны вырезали меняющие форму.

– Этого не может быть, – возразил Мондиганд-Климд, качая обеими головами одновременно. – Лорд Стиамот жил семьдесят веков назад. В этом климате джунгли уже давно проглотили бы любой заброшенный город.

– Давайте посмотрим на него, – предложил Престимион, и они отправились от развилки на запад. Через несколько сотен ярдов грунтовая дорога превратилась в простую колею, которая плавно вилась по склону вверх. Вскоре показались стены разрушенного города. Это было основательное сооружение из камня, высотой в пятнадцать футов по большей части, но почти скрытое травами и лозами Слева от входа в сам город стояло огромное раскидистое дерево с бледно-серой корой. Его тысячи ветвей, расплющенные о камень стен, казались вросшими в нее, так что трудно было определить, где кончается дерево и начинаются развалины стены.

Два крепких молодых гэйрога вышли им навстречу.

Оба они не носили одежды, но определить их пол было невозможно, так как половые органы гэйрогов-мужчин можно было видеть только в возбужденном состоянии, а грудь женщин также оставалась скрытой, если только они не кормили младенцев. Хотя они принадлежали к млекопитающим, их легко было принять за рептилий. Эти двое обладали ярко блестящей чешуей и сильными трубчатыми руками и ногами. Их холодные зеленые глаза не мигали, а раздвоенные алые языки непрерывно мелькали в безгубых ртах. Вместо волос на головах извивалась масса черных колец, похожих на змей.

Они приветствовали гостей с равнодушной любезностью и попросили подождать, пока они позовут своего дедушку. И вскоре медленной, прихрамывающей походкой к ним приблизился невысокий, почтенный гэйрог.

– Я – Бекримиин, – сказал он и сделал широкий приветственный жест, сопровождаемый легким скрипом. Престимион не назвал себя в ответ, – Мы очень бедны, но примем вас со всем гостеприимством, на которое способны, – сказал Бекримиин и дал знак своим внукам, которые быстро принесли блюда, оказавшиеся не чем иным, как гигантскими листьями в форме сердца с какого-то местного дерева, на которых лежало пюре из крахмалистых овощей с острым, пряным запахом. Престимион взял немного и съел, решительно демонстрируя удовольствие. Еще несколько человек последовали его примеру, но ни Гиялорис, ни привередливый Септах Мелайн даже не сделали вид, что едят.

Сладкая, слегка пузырящаяся жидкость – вино или пиво, Престимион не смог определить, – появилась вслед за едой.

Потом гэйрог проводил их в самую середину развалин Только слабые следы городских строений можно было разглядеть, в основном – фундаменты зданий, кое-где стояли обгоревшие башни или уцелевшие стены, которые подпирали растущие рядом деревья. Эти стены некогда были стенами склада, или храма, или дворца. Большинство строений уже давно поглотили, гигантские, раскидистые деревья, плоские ветви которых срастались, пока полностью не окутали и не скрыли те строения, которые служили им опорой в их далекой юности. Этот город, сообщил старик, носил название Диарвис Название ни о чем не говорило Престимиону и его спутникам.

– Он датируется временем лорда Стиамота, это так? – спросил Престимион.

Гэйрог хрипло рассмеялся.

– О нет, ничего подобного. Это глупые дети вам сказали? Они невежды. Как я ни пытаюсь преподать им историю, она улетучивается из их голов прежде, чем я успеваю договорить. Нет, этот город гораздо моложе.

Он был покинут всего девятьсот лет, назад.

– Значит, и нападения метаморфов тоже не было?

– Они вам это тоже рассказали? Нет-нет, это всего лишь миф. К тому времени метаморфы уже давно покинули Алханроэль. Этот город разрушился сам по себе. – И старый гэйрог рассказал легенду о жестоком и высокомерном герцоге, о восстании рабов, которые обрабатывали его поля. Убийство трех членов семьи герцога, его жестокая месть, а затем новое восстание, повлекшее за собой еще более жестокие репрессии, которые закончились убийством самого герцога, после чего и рабы, и господа покинули этот город, так как к тому времени в живых осталось слишком мало людей, чтобы поддерживать в нем жизнь.

Престимион слушал в мрачном молчании, пораженный этим неизвестным эпизодом истории.

Как любой принц из Замка, которого отобрали для высокой должности в правительстве, он тщательно изучил анналы Маджипура. В период между кампанией Стиамота против метаморфов и сражениями самого Престимиона с Корсибаром история планеты в основном развивалась поразительно мирно, без больших кровопролитий. Конечно, ему никогда не попадались никакие отчеты о восставших рабах и убитых герцогах Эта история противоречила всем его прежним взглядам на миролюбивые нравы народов Маджипура, которые уже давно научились решать свои споры без применения насилия. Ему бы больше понравилось услышать, что это метаморфы повинны в таких разрушениях; по крайней мере, уже существовала общепринятая история о жестоких войнах между людьми и метаморфами, хотя и они закончились за тысячи лет до разрушения этого города.

Теперь Бекримиин сообщил гостям, что приглашает их остаться на ночь – или на столько времени, на сколько они пожелают. Но Престимион уже был сыт по горло этим местом, которое начало его сильно угнетать, а потому сказал Гиялорису:

– Поблагодари его, дай немного денег и скажи ему, что он сегодня принимал у себя короналя. А потом тронемся в путь. – И прибавил, обращаясь к Абриганту:

– Когда вернемся в Замок, найди мне документы, какие сможешь отыскать, об этом городе. Мне хотелось бы более подробно изучить его историю.

– Очень может быть, что в архивах ничего не окажется, – ответил Септах Мелайн. – Не мы первые придумали сокрытие неприятных фактов, милорд.

– Очевидно, – мрачно согласился Престимион и вышел из ворот города. Некоторое время он стоял, глядя на огромное дерево, которое удерживало городскую стену в своих мощных объятиях, и потом до конца дня почти ни с кем не разговаривал.

Теперь они въехали в провинцию под названием Арвианда. Когда о ней заходила речь, то всегда звучала фраза: «Арвианда – страна золотистых холмов», которая вызывала в воображении Престимиона образ сожженных, темно-желтых холмов в тех местах, где стоит обычное для севера долгое сухое лето. Он удивлялся, почему холмы золотистые в этом вечнозеленом и пышном тропическом районе, где часто идут дожди. Или сам желтый металл добывают в этом месте?

Но ответ он получил быстро: дело было совсем в другом. На склонах холмов Арвианды в изобилии росли деревья с толстыми стволами и широкими листьями в форме лодки, заглушившие почти все остальные растения; их бесчисленные листья, жесткие и вытянутые в стороны, почти металлические на вид, отражали золотистые лучи тропического солнца, и вся эта местность казалась позолоченной.

В городе Арвианда они навели справки о Дантирии Самбайле, но не узнали ничего определенного. Никто не готов был утверждать, что действительно видел проезжавшего здесь прокуратора, хотя в некоторых докладах сообщалось о каких-то неприятных незнакомцах, быстро проехавших по окраине города несколькими неделями раньше. Действительно ли они пытались уклониться от ответа, или жители Арвианды просто ненаблюдательны? Трудно сказать; но в любом случае у них ничего не удалось узнать.

– Продолжим наш путь? – спросил Септах Мелайн у Престимиона?

– Да, до самого побережья.

По другой сторону от Арвианды находились знаменитые топазовые рудники Зебергеда. Здесь добывали прозрачную разновидность этого драгоценного минерала, прозрачную, как самое тонкое стекло, и после полировки приобретавшую непревзойденный блеск. Но солнце над каменистой землей Зебергеда сияло так ярко, что из-за его блеска выходы топаза в дневное время не были видны. Поэтому рудокопы отправлялись на работу только в сумерки, когда топаз ярко сиял в последних лучах заходящего светила. Они метили сверкающие камни, накрывая их мисками. На следующий день рано утром они возвращались и вырезали помеченные куски породы, а потом отдавали мастерам, которые их шлифовали.

Престимион с интересом смотрел на все это. Но рудокопы Зебергеда, хотя они и подарили ему удивительные кристаллы чистейшего топаза, не могли дать никаких сведений о Дантирии Самбайле.

За Зебергедом небо потемнело от туч, тяжело повисших в небе, словно плотное, молочно-белое покрывало. Они вступали в дождливый Каджит-Кабулон, где клинообразные горы постоянно задерживали туманы, приплывавшие из южных морей, и превращали их в дожди. Действительно, они вскоре достигли зоны осадков, и после этого много дней не видели солнечного света. Дождь барабанил непрерывными струями. Он почти не прекращался, лишь иногда ненадолго ослабевал.

Джунгли Каджит-Кабулона были зелеными, зелеными, зелеными. Деревья и кусты буйно разрастались, тянулись к небу, их стволы пестрели яркими красными и желтыми грибами, которые вносили единственный всплеск ярких цветов. Кроны деревьев переплелись с лианами и превратились в практически сплошной шатер, по которому непрерывно хлестал дождь и просачивался каплями на землю. Пропитанную водой почву покрывал плотный ковер из пушистого зеленого мха, там и сям прорезанного узкими ручейками и многочисленными озерцами, и все они отражали и преломляли тусклый зеленоватый свет таким сложным образом, что часто невозможно было определить, падает ли свет сверху или поднимается от неизвестного источника в лесной подстилке.

Здесь тоже повсюду кипела жизнь на удивление разнообразных и многочисленных существ: прожорливые длинноногие жуки; тучи блох; жужжащие белые осы с полосатыми крылышками; синие пауки, свисающие на длинных паутинках с высоких деревьев; мухи с огромными рубиновыми глазами; алые ящерицы в желтых пятнах; плоскоголовые жабы. Таинственные маленькие создания прятались в трещинах скал, так что можно было разглядеть только их волосатые цепкие лапы. И время от времени на большом удалении можно было видеть какого-то тяжелого, мохнатого зверя, который не приближался к путешественникам, а сопел и вынюхивал что-то в джунглях, переворачивал своим раздвоенным хоботом куски мха в поисках тех существ, что обитали под ним. В зеленой тьме все принимало странные, чуждые формы: тощие хамелеоны выглядели серыми сучками, сучки походили на хамелеонов, змеи притворялись лианами, некоторые лианы очень легко было спутать со змеями. Гниющие стволы, лежащие в ручьях, легко было принять за притаившихся хищных гурнибонгов; но однажды, когда Гиялорис утром присел у ручья, чтобы умыться, он увидел, как то, что он счел бревном, лежащим в воде в нескольких футах от него, с ворчанием поднялось на четыре короткие лапы и медленно удалилось, щелкая длинной зубастой пастью, явно недовольное тем, что его потревожили.

Принц Тацтац, гибкий человек с оливковой кожей неопределенного возраста, который правил в Каджит-Кабулоне столько, сколько Престимион себя помнил, воспринял неожиданный приезд короналя в его провинцию так же хладнокровно, как, по-видимому, воспринимал все остальное. Он устроил для Престимиона щедрый пир в своем плетеном дворце в самом сердце джунглей. Это было открытое и полное воздуха сооружение, которое, по его словам, было выстроено в излюбленном стиле метаморфов из далекого Илиривойна, расположенного на другом континенте.

– Я строю новый дворец каждый год, – объяснил Тацтац. – Это позволяет сэкономить расходы на его содержание.

Они ели сладкие фрукты из тропического леса и копченое мясо, вкус и аромат которых были абсолютно незнакомы людям с Замковой горы, но вино, по крайней мере, было с севера и напоминало о доме. Играли музыканты; выступали жонглеры; три гибкие девушки, почти без одежд, исполнили сложный, соблазнительный танец. Престимион обсудил с принцем коронационные торжества, крепкое здоровье понтифекса и чудеса окружающих их джунглей, которые Тацтац считал самым красивым районом Маджипура, что было неудивительно.

Постепенно, когда вечер подходил к концу, беседа коснулась более серьезных вещей. Престимион постепенно заговорил о Дантирии Самбайле; но не успел он перейти к причинам его появления на юге, как принц Тацтац ловко перебил его и сказал, что он сам столкнулся с серьезной проблемой: это рост случаев необъяснимого безумия среди жителей его провинции.

– Мы здесь в общем очень уравновешенные люди, милорд. Неизменная мягкость и тепло нашего климата, красота и спокойствие окружающей среды, постоянная музыка дождя – вы даже представить себе не можете, ваша светлость, как благотворно все это влияет надушу.

– Это правда. Действительно, я этого представить не могу, – согласился Престимион.

– Но теперь, в последние шесть-восемь месяцев, совершенно неожиданно все изменилось. Мы видим, как самые солидные граждане внезапно встают и удаляются в одиночестве в лес, без каких-либо явных на то причин. Уходить от главных дорог, как вы понимаете, гибельно, ибо лес огромен, – наверное, вы его назовете джунглями, – и он может быть недобрым к тем, кто пренебрегает его требованиями. Пока что нам известно о тысяче ста таких исчезновений. Лишь немногие из тех, кто уходил, вернулись. Зачем они ушли? Что они искали? Они не в состоянии нам рассказать.

– Как странно, – смущенно ответил Престимион.

– И еще у нас было множество необычных случаев иррационального поведения, даже насилия, в самом городе, и даже есть жертвы… – Тацтац покачал головой.

На его гладком, обычно безмятежном лице появилось выражение страдания. – Это выше моего понимания, милорд. Здесь не произошло никаких перемен, которые могли бы вызвать такие катаклизмы. Признаюсь, что нахожу все это ужасным и внушающим тревогу.

Скажите, ваша светлость, вы слышали о подобных случаях в других регионах?

– Да, в некоторых, – ответил Престимион. Ему неприятно было снова столкнуться с проблемой, которую он, пораженный странным новым миром вокруг, умудрился выбросить из головы с тех пор, как покинул Лабиринт. – Я согласен: ситуация тревожная. Мы проводим расследование.

– Вот как. И несомненно, вскоре вы поделитесь с нами важными выводами. Не может ли быть причиной всего этого некое колдовство, как вы думаете, милорд?

Это моя теория, и здравая, по-моему. Что еще могло лишить разума сразу столько людей, как не могучие чары, которое какие-то темные силы наслали на нашу землю?

– Мы самым тщательным образом в этом разбираемся, – ответил Престимион, на этот раз достаточно резким тоном, так что Тацтац, имеющий большой опыт в общении с сильными мира сего, понял, что корональ желает закончить этот разговор. – Позвольте мне перейти теперь к другому вопросу, принц Тацтац. Фактически именно для этого я и рискнул приехать в ваш прекрасный лес…

11.

– Он воспринял это довольно спокойно, – заметил Септах Мелайн с некоторой обидой, когда они ехали на юг, покидая страну джунглей. – «Да, конечно, знаменитый прокуратор», – произнес он высоким голосом, поразительно точно копируя невозмутимую, откровенную манеру речи принца Тацтаца. – «Что он за удивительный человек! И какое количество неожиданных визитов великих граждан планеты выдалось в этом сезоне!» Разве он ничего не слышал о блокаде портов? Или о сторожевой линии, которую мы установили от Байлемуны до Стойена?

– Он знал, – резко ответил Абригант. – Конечно, он знал! Он просто не хотел ссориться с Дантирией Самбайлом. Да и кто бы захотел? Но он обязан был задержать прокуратора до тех пор, пока..

– Нет, – возразил Престимион. – Наши распоряжения были уклончивыми. Мы предупредили портовых чиновников о необходимости задержать его, если они его увидят, но ничего подобного не сказали таким людям, как Тацтац, которые правят вдали от побережья, вдоль вероятного пути Дантирии Самбайла к морю. И вот результат нашей уклончивости Не назвав Дантирию Самбайла в открытую беглецом от правосудия, мы дали ему возможность не только проскользнуть к побережью, но и пользоваться гостеприимством принцев по дороге.

Но Абригант настаивал.

– Тацтац должен был знать, что мы его ищем. Его следует наказать за небрежность…

– За что? – спросил Гиялорис. – За то, что он пригласил правителя всего западного континента присесть и разделить с ним трапезу во дворце? Если мы открыто не объявим Дантирию Самбайла преступником, которого нужно судить, то как можно ожидать, что кто-нибудь об этом догадается? – Гиялорис тяжело покачал головой. – Даже если бы он это знал, зачем ему вмешиваться? От Дантирии Самбайла всем одни неприятности, а Тацтац явно не выносит неприятностей Возможно, он обо всем происходящем и понятия не имеет. Он живет здесь, в своих джунглях, прислушиваясь к приятному шуму дождя, и для него все остальное не имеет значения.

– Пока еще остается надежда, – сказал Мондиганд-Климд, – что у кого-нибудь хватит смелости задержать Дантирию Самбайла в одном из прибрежных портов – И поскольку никто не стал отрицать такой возможности, они закрыли тему.

Теперь она въезжали на территорию Аруачозии, тянущуюся вдоль южного побережья Алханроэля. Море находилось всего в нескольких сотнях миль отсюда, и каждое дуновение ветра оставляло на губах его соленый привкус. То была влажная, клубящаяся туманом земля Большие ее пространства покрывали болота со множеством насекомых, а спутанные заросли пальмманганоза с зазубренными листьями-пилами были практически необитаемыми Но в западной части провинции раскинулся конусообразный участок относительно умеренного климата, спускающийся к Сиппульгару, главному морскому порту на южном берегу который лежал напротив границы между Аруачозией и соседней провинцией на западе, провинцией Стойен.

Золотой Сиппульгар – так всегда называли этот город. Это путешествие воистину было золотым, подумал Престимион: золотые пчелы Байлемуны, желтые пески Кетерона, золотистые холмы Арвианды, а теперь еще и золотой Сиппульгар. Все это очень живописно, но пока что их усилия не принесли им ничего, кроме фальшивого золота. Дантирия Самбайл мчался вперед, опережая их, не встречая никаких препятствий, и, весьма вероятно, уже проскользнул сквозь блокаду в портах и находится в открытом море, плывет домой, в свое личное царство в Зимроэле, где станет практически недосягаемым.

Имеет ли хоть какой-то смысл эта непрерывная погоня? – думал Престимион. Или ему следует на этом остановиться и быстрее вернуться в Замок? Обязанности правителя ждали его там. Вызов Дантирии Самбайла был не единственной стоящей перед ним проблемой: в стране явно разразился настоящий кризис, чума, эпидемия. А корональ и его ближайшие советники снова уехали в отдаленные районы и занялись бесплодными поисками, которые лучше бы проводить другими средствами.

И потом – Вараиль, большой нерешенный вопрос в его жизни.

На секунду Престимион решил сейчас же прервать свою погоню за прокуратором. Но едва успела эта мысль прийти ему в голову, как он отмахнулся от нее.

Он доехал по следам Дантирии Самбайла до этих далеких мест, минуя одну золотую землю за другой. Надо продолжать путь, решил он, до тех пор по крайней мере, пока они не достигнут побережья, где могут получить надежные сведения о передвижениях прокуратора. Золотой Сиппульгар станет последним пунктом в его путешествии. Значит, вперед, в Сиппульгар; а потом домой, в Замок, к своему трону и своим обязанностям, – домой, к Вараиль.

Сиппульгар называли золотым потому, что фасады всех его основательных двух– и трехэтажных домов были отделаны золотистым песчаником, который добывали в горах чуть севернее города. Точно так же, как отливающие металлом листья деревьев Арвианды, сияющие под ярким тропическим солнцем, превращали этот район в царство сверкающего золота, так и теплый, мягкий камень Сиппульгара, поблескивающий кусочками слюдяных вкраплений, создавал при ярком свете дня ослепительное золотистое сияние.

Это был во всех отношениях типичный город дальнего юга. Воздух был влажным и плотным; растения, высаженные вдоль улиц и окружающие дома, отличались чрезмерной пышностью и поражали буйством удивительно ярких цветов, тысячами оттенков красного, синего, желтого, фиолетового, оранжевого, даже темно-каштанового и пульсирующего, дрожащего черного цвета такой интенсивности, что он казался квинтэссенцией цвета, а не его полным отсутствием. Кожа людей тоже была темной – по крайней мере, их лица и конечности свидетельствовали о жарком прикосновении солнца. Сиппульгар красиво раскинулся вокруг изогнутой бухты на сине-зеленом берегу Внутреннего моря. Этот участок южного Алханроэля назывался Берегом Благовоний, так как все, что росло здесь, источало тот или иной аромат: низкие растения вдоль берега, дающие каззил и бальзам под названием «химмам», и леса подальше от берега из коричных и мирровых деревьев, деревьев танибонг и алого фтиса. Все они источали такое количество ароматических масел и смол, что сам воздух в Сиппульгаре казался надушенным.

Появление в Сиппульгаре Престимиона не было неожиданным. Он знал с самого начала своего путешествия на юг, что, каким бы маршрутом он ни двинулся из Лабиринта, в конце концов он выедет на побережье здесь, если только в дороге не появятся новые сведения, которые заставят его последовать за Дантирией Самбайлом в другом направлении. И поэтому высшее должностное лицо города, королевский префект, держал для него наготове королевские апартаменты в правительственном дворце, довольно большом здании из местного песчаника, откуда открывался широкий вид на бухту.

– Милорд, мы готовы удовлетворить все ваши потребности, как материальные, так и духовные, – сразу же заявил префект.

Его звали Камени Потева: высокий человек с лицом ястреба, без единой лишней унции жира на теле, белые официальные одежды которого украшала пара нефритовых амулетов-рохилий и нашитая лента из священных символов. Престимион знал, что в Сиппульгаре были широко распространены разного рода суеверия.

Его жители поклонялись Божеству, которое олицетворяло здесь Время, в виде крылатого змея со свирепой зубастой мордой и горящими глазами маленького всеядного зверька под названием джаккабола. Престими; он встречал его изображения на нескольких крупных площадях при въезде в город. Еще здесь отправляли экзотические культы, ибо Сиппульгар служил домом для колонии различных существ, переселившихся сюда со звезд, численность которых на Маджипуре не превышала нескольких сотен. Он слышал, что целая улица Сиппульгара у воды была отдана храмам Божеств этих инопланетян. Престимион намеревался непременно взглянуть на них до отъезда.

В тот вечер, когда он готовился к официальному обеду, даваемому в его честь префектом, к нему пришел Септах Мелайн.

– Послание от Акбалика, из Ни-мойи, – сказал он, держа в руках уже распечатанный конверт, – Очень странные новости. Молодой Деккерет подписал контракт с чиновниками понтифексата и уехал в Сувраэль.

Престимион озадаченно посмотрел на бумагу в руке Септаха Мелайна, не беря ее в руки.

– Что ты сказал? Я ничего не понимаю.

– Ты ведь помнишь, что мы послали Акбалика в Зимроэль проверить, не затевает ли там чего-нибудь Дантирия Самбайл? И что в последний момент я предложил, чтобы Деккерет поехал с ним и набрался немного опыта на дипломатической службе?

– Да-да, конечно, помню. Но что там насчет работы на понтифексат? И почему именно в Сувраэль?

– Он делает это, очевидно, чтобы наказать себя.

– Наказать себя? – Септах Мелайн кивнул. Он быстро заглянул в письмо Акбалика.

– Они отправились на охоту за ститмоями в Граничье Кинтора. Это была и моя идея, должен признаться.

И там произошел какой-то несчастный случай, местная проводница была убита во время охоты из-за какого-то недосмотра Деккерета, как я понял. По крайней мере, сам Деккерет так считает. Он так переживал из-за этого, что в качестве искупления того поступка на охоте в северных землях, в котором он винит себя, решил отправиться в самое неприятное из известных ему мест на планете и в условиях крайнего дискомфорта выполнить какое-нибудь трудное задание. Поэтому он купил себе билет до Сувраэля. Акбалик пытался его отговорить, конечно. Но случилось так, что служители понтифексата в Ни-мойе как раз искали какого-нибудь молодого чиновника, согласного взять на себя смехотворную миссию в Сувраэле: выяснить, почему тамошние жители не выполняют свою норму поставок говядины. И когда один из друзей Деккерета, работающий на понтифексат, узнал, что Деккерет все равно едет в Сувраэль, он устроил для него эту временную должность в штате понтифексата, и тот уехал. Возможно, он уже высадился в Толагае. Одному Высшему Божеству известно, когда он вернется.

– Сувраэль, – произнес Престимион, качая головой. В нем поднималась ярость. – Акт искупления, говорит он. Юный идиот! Клянусь всеми демонами Триггойна – что с ним стряслось? Его место в Замке, он не должен бродить по этой проклятой пустыне! Если он чувствовал потребность искупить свою вину, то обычно в таких случаях отправляются на Остров Сна, не так ли? И это намного более короткое путешествие.

– Полагаю, Остров показался ему слишком цивилизованным местом. Или, может быть, ему это не пришло в голову.

– Тогда Акбалик должен был ему подсказать. Сувраэль! Как он мог так поступить? У меня были планы относительно этого парня! Я заставлю Акбалика за это ответить!

– Милорд, Деккерет очень упрям. Вам это известно. Если он решил отправиться с Сувраэль, то даже вы сами не разубедили бы его.

– Возможно, – согласился Престимион, пытаясь без особого успеха подавить свое раздражение. – Возможно. – Он нахмурился, отвернулся и стал смотреть в окно. – Ладно. Займусь молодым Деккеретом, когда и если он вернется из своей искупительной командировки. У него будет повод для раскаяния! Составлять отчеты об экспорте говядины из Сувраэля для понтифекса!

В Сувраэле уже много лет стоит засуха, все пастбища выгорели, и они перебили весь свой скот, потому что не могут его прокормить, – вот почему экспорт говядины упал! Какая понтифексату необходимость посылать человека в такую даль, чтобы выяснить то, что и так очевидно? Во всяком случае, засуха кончилась, как я понимаю. Дайте им года два-три, чтобы восстановить стада, и они будут присылать столько же говядины, сколько всегда…

– Престимион, дело не в том, какую информацию Понификат считает необходимым собрать Дело в том, что у Деккерета преувеличенное чувство собственного достоинства, и он считает себя обязанным искупить свой ужасный грех путем длительных страданий. Не самое плохое качество для молодого человека, знаешь ли. Ты к нему просто несправедлив.

– Неужели? Возможно, ты и прав, – нехотя согласился Престимион после краткого молчания. – А как насчет Акбалика? О чем он еще сообщает и где он сейчас?

– Отправился обратно из Ни-мойи через Алаизор и пишет, что присоединится к нам в любом указанном тобой месте. Что касается прокуратора, то в Ни-мойе нет никаких его следов, и, насколько Акбалику удалось выяснить, его вообще пока нет в Зимроэле.

– Наверное, он еще в открытом море. Ну, пусть так.

Мы с ним разберемся, когда придет время. Еще что-нибудь?

– Нет, милорд.

Септах Мелайн подал письмо Престимиону, тот взял его, не глядя, и бросил на ближайший столик Потом снова повернулся к Септаху Мелайну спиной и сердито посмотрел на море, словно его взор мог проникнуть до самого Сувраэля.

– Сувраэль! Деккерет отправился в Сувраэль!

Какая глупость, думал Престимион. Он был весьма высокого мнения об этом парне, особенно сразу же после покушения на его жизнь в Норморке, когда Деккерет показался ему таким решительным, быстрым, умелым… А теперь этот поступок! Хотя, может быть, его следует списать на юношеский романтизм. Престимион почти жалел этого юношу там, на выжженном солнцем южном континенте, который, судя по всем докладам, представлял собой убогое, засушливое царство песчаных дюн, жалящих насекомых и обжигающего ветра.

В Престимионе пробудились воспоминания о собственных ужасных скитаниях в северной пустыне Валмамбра после сокрушительного поражения у Мавестойской дамбы, о самом мрачном периоде в войне с Корсибаром. Он страшно страдал в Валмамбре и, в конце концов, начал бредить от усталости и голода.

И несомненно, через два-три дня его ждала гибель, если бы его не нашли. Путешествие через пустыню Валмамбра было самым большим испытанием в жизни Престимиона.

И все же говорят, что Сувраэль в любой его части в десять раз хуже, чем Валмамбра. Если это так, то Деккерет, несомненно, найдет там то испытание, которого жаждет ради очищения души. Но что, если ему потребуется еще пять лет, чтобы выбраться из Сувраэля и вернуться в Замок? Что станет тогда с надеждами его юности? И что, если он погибнет там? Престимион слышал рассказы – все их слышали – о неопытных путешественниках, которые заблудились в пустыне и, оставшись без питьевой воды в губительной жаре Сувраэля, погибли всего за несколько часов.

Ну, Деккерет, кажется, способен о себе позаботиться. И Септах Мелайн прав: этот подвиг можно простить, особенно такому молодому человеку. Если он уцелеет, пребывание в Сувраэле может закалить его, даст ему более глубокое понимание сущности жизни и смерти, ответственности и долга. Престимиону оставалось лишь надеяться, что парень быстро придет в себя в этой добровольной ссылке и по прошествии разумного периода времени вернется в Замок, готовый принять на себя обязанности, которые его ожидают.

Главной проблемой для Престимиона здесь, в золотом Сиппульгаре, был Дантирия Самбайл. И префект Потева незамедлительно поделился всеми новостями о местопребывании прокуратора, какими располагал.

К сожалению, он не располагал вовсе никакими новостями.

– По вашему распоряжению, милорд, в каждом порту побережья мы приняли против него все возможные меры. С тех пор как мы получили от вас сообщение об этом неотложном деле, ни один корабль, идущий в Зимроэль, не вышел из Сиппульгара без полного досмотра всех пассажиров, который проводили мои портовые чиновники. Дантирия Самбайл не был замечен. Мы также провели проверку каждого корабля, отплывающего отсюда в другие порты на побережье Алханроэля, которые используются для торговли с Зимроэлем Результат тот же.

– И какие же это порты? – спросил Престимион.

Префект разложил перед ним карту южного Алханроэля.

– Они все лежат к западу от нас. Мы можем исключить другие направления. Как видите, милорд, вот Сиппульгар, у границы, отделяющей нас от Стойена, а вот здесь лежит восточная Аруачозия. Дальше к востоку находятся провинции Врист, Сетем, Кинорн и Лорган.

Единственным значительным портом на всем побережье является Глистринтай, в провинции Врист, и все корабли, отплывающие из Глистринтая, идут сюда. Так что если прокуратор был настолько глуп, что отправился на восток, добравшись до побережья, он все равно прибыл бы сюда, и мы бы его взяли под стражу.

– А на западе?

– На западе, милорд, находится провинция Стойен, которая переходит в полуостров Стойензар. Вдоль южного берега Стойена расположено всего несколько портов, далеко отстоящих друг от друга, так как сильная жара, насекомые и непроходимые джунгли из пальм с листьями-пилами не способствовали развитию поселений. На протяжении трех тысяч миль у нас там только города Максимин, Карасат, Гандуба, Слайл и Порто-Гамбиерис – и все они незначительные. Если бы прокуратор явился из Каджит-Кабулона в какой-либо из этих городов и попытался оплатить проезд до одного из портов на западе, мы, несомненно, узнали бы об этом. Но никто, похожий на Дантирию Самбайла, не был замечен ни в одном из них.

– Но что, если он не поехал по суше до самого южного побережья? – поинтересовался Септах Мелайн. – Что, если он просто повернул на запад и отправился в, один из портов на северной стороне полуострова? Это возможно?

– Да, возможно. Трудно, но возможно. – Префект провел кончиком костлявого длинного пальца линию через карту – Вот Каджит-Кабулон. Единственная хорошая дорога, которая выходит из тропического леса, – это дорога на юг, это она привела вас сюда. Но есть еще проселочные дороги, они плохо содержатся и труднопроходимы, но могли бы привлечь человека, скрывающегося от правосудия. Например, вот эта, которая выходит из юго-западного угла Каджит-Кабулона и проходит через северную часть центральной Аруачозии на запад полуострова. Если ему повезет, то он сможет добраться до одного из десятка портов полуострова со стороны пролива. А там уже ему будет гораздо проще.

– Понятно, – сказал Престимион упавшим голосом. Он смотрел на карту. Полуостров Стойензар, владение герцога Олджеббина, выдавался вперед, на запад, из нижней части Алханроэля, подобно гигантскому пальцу, и простирался далеко в океан. К югу от полуострова лежало Внутреннее море, путь в Сувраэль.

С северной стороны от полуострова раскинулись спокойные тропические воды пролива Стойен. Стойензарское побережье пролива было одним из самых густонаселенных регионов Маджипура: через каждые сто миль стояли крупные города, а цепочка курортных городков, сельскохозяйственных центров и рыбацких деревушек занимала почти всю открытую территорию между ними. Если Дантирии Самбайлу удалось добраться до любой части побережья пролива, он легко мог найти какого-нибудь жулика-моряка, который отвез его в Стойен, самый крупный порт на побережье, откуда корабли постоянно курсировали между Зимроэлем и Алханроэлем.

Конечно, они наложили запрет на Стойен и на все другие порты в этой части континента, где осуществлялись межконтинентальные перевозки. Но насколько надежно выполняется этот запрет? Эти легкомысленные тропические города всегда считались рассадниками коррупции среди чиновников. Престимион, в годы учебы в Замке, изучал подобные примеры из жизни, губернатор Ган Отианг, который процветал в порту Куиф до правления Пранкипина, имел привычку устанавливать персональные поборы, а также брать регулярные налоги со всех купцов, чьи суда заходили в гавань; после его смерти его личные сундуки, украшенные слоновой костью, жемчугом и перламутром, содержали больше сокровищ, чем городская казна. Дальше, в Ярнике, мэр, некий Плузипер Пейлиап, имел привычку конфисковывать собственность тех умерших торговцев, наследники которых не подали прошение в течение трех недель. Герцог Сатурис, дедушка Олджеббина, несколько раз обвинялся в том, что взимал процент со всех таможенных сборов в собственный карман, но правительственные расследования всегда по непонятным теперь причинам удавалось замять. Примерно тысячу лет назад префект Сиппульгара тайно содержал собственный флот пиратских кораблей, совершавших набеги на местные суда. И так далее, и так далее… Как будто в здешнем соленом воздухе было нечто такое, что разрушало честность и добродетель.

Престимион отбросил карту. И спросил у Камени Потевы:

– Сколько времени, по-вашему, понадобилось бы Дантирии Самбайлу, чтобы добраться в экипаже до порта Стойен из…

Но тут выражение лица префекта стало очень странным. Камени Потева и в лучшие времена напоминал туго взведенную пружину, это было очевидно с самого начала, но то внутреннее напряжение, в котором он постоянно находился, теперь возросло до такой степени, что он был на грани срыва. Его худое лицо с резкими чертами, на котором тропическое солнце, казалось, сожгло всю подкожную плоть, так напряглось, что кожа готова была лопнуть. На левой щеке дрожала мышца, а тонкие губы дергались. Глаза вылезли из орбит и превратились в пару огромных, выпуклых белых шаров под смуглым лбом. Руки Камени Потева крепко стиснул в кулаки и плотно прижал их друг к другу костяшками пальцев поверх двух амулетов на груди.

– Камени Потева! – в тревоге окликнул его Престимион.

Префект ответил хриплым, задыхающимся шепотом:

– Простите меня, милорд, простите…

– Что случилось?

Камени Потева в ответ лишь затряс головой. Он весь дрожал и отчаянно пытался сохранить контроль над собой.

– Скажите же! Хотите вина?

– Милорд… о, милорд… ваша голова, милорд…

– Что с моей головой?

– Ох, мне очень жаль…

Престимион оглянулся на Септаха Мелайна и Гиялориса. Неужели это случай все того же безумия, разыгравшегося прямо в присутствии короналя? Да. Несомненно, так и есть.

В этот момент нарастающей паники Мондиганд-Климд быстро вышел вперед и положил ладони на плечи префекта. Потом нагнул головы, так что они оказались в нескольких дюймах от лба Камени Потевы, и произнес несколько тихих слов, которых Престимион не понял. Несомненно, какое-то заклинание, Престимиону показалось, что он заметил в воздухе между двумя мужчинами белый туман.

Несколько секунд пронеслись без видимых перемен в состоянии Камени Потевы. Затем префект издал тихое шипение, словно из туго надутого воздушного шарика выпустили воздух, и заметно расслабился. Кажется, кризис миновал. Камени Потева на мгновение поднял взгляд на Престимиона. Лицо его было смертельно бледным от потрясения и стыда, он широко раскрыл глаза, а потом снова отвел их в сторону.

Через мгновение он произнес тусклым, едва слышным голосом:

– Милорд, это невыносимо унизительно… смиренно прошу вас простить меня, милорд…

– Но в чем дело? Что случилось? Вы сказали – что-то с моей головой?

Последовала долгая, мучительная пауза.

– У меня были галлюцинации. – Префект протянул руку в поисках бутылки вина. Септах Мелайн быстро наполнил его бокал. Камени Потева жадно выпил вино. – Сейчас такие вещи случаются два-три раза в неделю. От них невозможно избавиться. Я молился, чтобы этого не случилось, пока я принимаю вас, но это все равно произошло. Ваша голова, сир… она казалась чудовищной, раздутой, готовой лопнуть. А Верховный канцлер… – Он бросил взгляд на Септаха Мелайна и содрогнулся. – Его руки и ноги напоминали конечности гигантского паука! – Он прикрыл глаза. – Меня следует сместить с должности. Я уже не пригоден к выполнению своих обязанностей.

– Ерунда, – возразил Престимион. – Вам нужно немного отдохнуть, вот и все. Судя по всем докладам, вы хорошо справляетесь со своей работой. Они появились недавно, эти галлюцинации?

– Месяца полтора назад. Или два. – Префект чувствовал себя очень несчастным. Он не мог смотреть прямо на Престимиона и сидел, низко опустив голову и сгорбившись, глядя на свои ступни. – На меня накатывает нечто вроде припадка. Я вижу самые ужасные вещи. Кошмарные видения, чудовищные, одно за другим, в течение пяти, десяти, иногда пятнадцати минут.

Потом они проходят, и каждый раз я молю Божеств, чтобы это было в последний раз. Но они всегда повторяются.

– Посмотрите на меня, – сказал Престимион.

– Милорд…

– Нет. Посмотрите на меня. Скажите мне вот что, Камени Потева. Вы не единственный в Сиппульгаре, кто страдает подобными галлюцинациями, не так ли?

– Нет, не единственный, – ответил тот очень тихо.

– Я так и думал. Это часто случается в последнее время? Обычно нормальные люди срываются, ведут себя странно?

– Иногда. Даже очень часто, вынужден признать.

– Смертельный исход?

– Да, иногда. И уничтожение имущества. Милорд, я наверное, очень тяжело согрешил, раз навлек такое на…

– Послушайте, Камени Потева. То, что происходит, не ваша вина, вы понимаете? Вы не должны принимать это на свой счет и не должны считать позором то, что у вас случился приступ в моем присутствии. Так же как вы не единственный в городе страдаете галлюцинациями, так и Сиппульгар не единственный город, где такое происходит. Это случается повсюду. Кажется, мало-помалу весь мир сходит с ума. Я хочу, чтобы вы это знали.

Префект, уже несколько успокоившись, даже слегка улыбнулся.

– Если вы хотели утешить меня подобным утверждением, милорд, то должен сказать, что вам это не удалось.

– Нет, полагаю, что нет. Но мне казалось, что вы должны знать. Это эпидемия, всеобщее явление. В данный момент мы не уверены, что именно является причиной. Но мы ясно видим проблему, работаем над ней и намерены ее решить.

Престимион услышал, как Септах Мелайн тихо, выразительно кашлянул. Он бросил на него резкий взгляд, чтобы дать ему понять, что сейчас не время для его обычных насмешек.

По крайней мере часть только что сказанного им была правдой. Часть. Они видели проблему. Они действительно намеревались ее решить. Но как, или когда, или каким способом… Всему свое время, подумал Престимион. Сам лорд Стиамот не мог бы сделать большего.

Казалось, нет никакого смысла продолжать охоту за сбежавшим прокуратором. Престимион знал, что он может ехать все дальше и дальше, но маловероятно, что найдет Дантирию Самбайла, как и не убежит от демонов, которые терзают его собственную душу, даже если изъездит всю планету вдоль и поперек. Пора возвращаться в Замок.

Камени Потева на следующий день передал Престимиону досье со всеми сведениями о беглеце, которые сумел собрать у соседей – правителей Аруачозии и Стойена. Все это ничего не дало: смутные догадки, сомнительные слухи и множество твердых заверений в том, что Дантирия Самбайл не появлялся вблизи территории данного правителя.

Не было ни одного сообщения о том, что прокуратора видели после сообщения от управляющего поместьем Сирифорна Хейгина Харты, да и оно являлось свидетельством не из первых рук. Кроме этого, почти ничего: только встреча самого Хейгина Харты с человеком, весьма похожим на Мандралиску, примерно в то же время, и сообщение о том, что несколько месяцев спустя Мандралиску видели дальше к югу, в Кетероне.

После этого след обрывался.

– Существует только две возможности, – сказал Септах Мелайн. – Первая – что они проскользнули через Арвианду и Каджит-Кабулон незамеченными, нашли западную дорогу в Стойензар, как предположил префект, сели на корабль, идущий в Зимроэль, и в эту минуту находятся где-то в открытом море между Стойеном и Пилиплоком. Вторая возможность – так как они явно не ехали через Сиппульгар и вряд ли выбрали какую-либо дорогу восточное Сиппульгара, – что они забрели в какое-нибудь зыбучее песчаное болото в тропическом лесу, провалились туда и больше никогда не появятся в нашем мире.

– Судьба не может быть так милостива к нам, – заметил Престимион.

– Ты не учел третьей возможности, – сказал Гиялорис, с раздражением глядя на Септаха Мелайна. – Что они благополучно вышли из джунглей Каджит-Кабулона, въехали в Стойензар, обнаружили, что порты закрыты, и спрятались в каком-то приятном городке на полуострове, терпеливо ожидая прибытия на выручку армады, которую вызвали срочным курьером из Зимроэля.

– Думаю, в этой идее есть некий смысл, – согласился Абригант.

– Это в его духе, – сказал Престимион. – Он способен проявить огромное терпение ради достижения своих целей. Но мы вряд ли сможем обыскать все селения отсюда до Стойена.

– Но мы могли бы заставить чиновников понтифекса сделать это для нас, – предложил Септах Мелайн.

– Да, могли бы. И мы это сделаем. Я лично, должен сказать, склоняюсь к первой теории: что он проскользнул сквозь наши сети и уже плывет в Зимроэль. В этом случае, рано или поздно, мы узнаем о его прибытии туда. Дантирия Самбайл не из тех, кто надолго затаится в собственных владениях. В любом случае нам следует немедленно вернуться в Замок, где, как подозреваю, нас ждет много работы…

– Прошу прощения, братец, – перебил его Абригант, – если ты мне позволишь, я хотел бы поговорить о другом. Я снова хочу поднять вопрос о Скаккенуаре.

Ты мне обещал, что когда мы закончим дела в Сиппульгаре, я смогу отправиться на его поиски.

– Скаккенуар? – переспросил Гиялорис.».

– Это место находится где-то во Вристе или еще дальше к востоку, – сказал Септах Мелайн со слабой, но явственной ноткой упрека в голосе. – Там в почве полно железа и меди, которые растения сами вытягивают из земли по атому, так что их можно добывать, сжигая ветки и листья. Единственная проблема в том, что еще никому и никогда не удавалось его найти, потому что его не существует.

– Оно существует! – горячо воскликнул Абригант. – Существует! Сам лорд Гуаделум послал экспедицию на его поиски!

– И она закончилась неудачей, полагаю, и никто больше не стал искать его в последние несколько тысяч лет. С тем же успехом ты можешь попытаться извлечь железную руду из своих мечтаний, Абригант.

– Клянусь Божеством, я…

Престимион поднял руку.

– Тихо! Вы сейчас подеретесь! – И спросил у Абриганта:

– Твой душе не будет покоя, пока ты не совершишь это путешествие, не так ли, братец?

– У меня именно такое чувство.

– Ну, тогда бери два экипажа и десяток людей и отправляйся на поиски железа Скаккенуара. Может быть, у префекта Камени Потевы найдутся полезные для тебя карты.

– Ты тоже смеешься надо мной, да, Престимион?

– Успокойся, братец, я ничего такого не имел в виду. Это серьезное предложение. Насколько нам известно, где-то в архивах Сиппульгара хранятся сведения об этом месте. По крайней мере, спроси у него. А потом поезжай. Но я ставлю тебе одно условие, Абригант.

– Какое?

– Если ты не найдешь Скаккенуар и его металлические пески в течение шести месяцев, поворачивай обратно и возвращайся в Замок.

– Даже если я буду в двух днях пути от цели?

– Откуда тебе это будет известно? Шесть месяцев, Абригант. И ни часом больше. Поклянись мне в этом.

– Если я получу определенную информацию о том, что Скаккенуар лежит в одном-двух днях пути впереди, надежную информацию, и…

– Ровно шесть месяцев. Клянись.

– Престимион…

– Шесть месяцев.

Престимион поднял правую руку, ту руку, на которой он носил королевский перстень. Абригант в изумлении смотрел на него несколько секунд. Казалось, он все равно собирается бунтовать. Но потом, словно вспомнив, что они с Престимионом уже не просто братья, а король и его подданный, он кивнул, опустил голову и прикоснулся губами к кольцу.

– Шесть месяцев, – произнес он. – Ни часом больше, Престимион. Когда я вернусь, то привезу тебе два экипажа, полных железной руды.

12.

Королевская экспедиция торопилась домой, выбирала самые прямые и быстрые маршруты и нигде не задерживалась. Посланные вперед курьеры расчищали перед ними дорогу на север. На этот раз не устраивали встреч с местными герцогами и мэрами, никаких официальных банкетов, никаких осмотров достопримечательностей: день за днем трудного пути по южным провинциям Алханроэля, мимо Лабиринта, вверх по долине реки Глэйдж к Замковой горе. Но Престимиону казалось, что эта поездка длится целую вечность. В его голове теснились мысли обо всем, что ждало его после возвращения в Замок.

И вот наконец Гора заполнила впереди все небо, и начался знакомый подъем мимо Амблеморна из числа Городов Склона. Они быстро проехали по восточной дороге через Морвол и Норморк Деккерета, мимо плато Бибирун и Барьера Толингар с его чудесным парком, который рос и развивался самостоятельно, заложенный три тысячи лет назад лордом Хэвилбоувом. Потом мимо кольца Свободных Городов к Эртсуд-Гранду, где склон стал круче, а Гора превратилась в серый гранитный щит, вонзающийся в облака, которые окружали вершину. Минимул, Гоикмар, прохладная и влажная облачная зона Внутренних Городов. Потом они миновали сверкающие оранжевые пики Бомбифэйла и въехали в царство вечного солнца над ним, выше которого находились Высшие Города. К этому времени они уже поднялись на два десятка миль в небо, а тысячемильные просторы Алханроэля раскинулись за их спиной внизу, подобно карте, на которой самые огромные города стали всего лишь точками. Здесь тянулась горная дорога, вымощенная ярко-красными плитами, от Бомбифэйла к Большому Морпину, и наконец-то над ними в вышине показался сам Замок. Они поднялись по спирали вокруг сужающейся вершины огромной горы, преодолев десять миль Большого Калинтэйнского тракта, окруженные великолепием тысяч цветов, цветущих круглый год среди изрезанных, фантастических, острых пиков вершины.

На площади Дизимаула их приветствовала огромная толпа, большая группа встречающих ждала на зеленых фарфоровых плитах, а громада Замка из тридцати тысяч комнат служила им фоном. Навигорн, исполнявший обязанности регента в отсутствие Престимиона, первым обнял его. Здесь же ждали брат Престимиона Теотас, и Сирифорн, и советники Белдитан, Дембитав и Иеган, и остальные представители высшего правительственного круга, и те члены правительства лорда Конфалюма, которые еще оставались в Замке. Но одного человека среди них не было…

Проходя под аркой Дизимаула к стадиону Вильдивара и внутренним строениям Замка за ним, Престимион тихо спросил у Навигорна:

– А где леди Вараиль? Как она жила в мое отсутствие? И почему не вышла к воротам встретить меня?

– Она вполне здорова, милорд. Что касается того, что она не вышла к воротам сегодня, то пусть она сама вам объяснит причины. Могу лишь сказать, что она получила приглашение, но предпочла не явиться.

– Предпочла не явиться? Что это значит, Навигорн?

Но Навигорн лишь снова повторил, что леди Вараиль придется самой все объяснить.

К великому неудовольствию Престимиона, выслушать ее объяснение немедленно было невозможно.

Следовало выполнить ритуалы в честь возвращения короналя в Замок после долгого отсутствия, а затем ему придется пройти в кабинет, чтобы ознакомиться с самыми неотложными из накопившихся государственных дел, а после этого он должен сам отчитаться перед советом. И лишь тогда он освободится и сможет заняться личными делами.

Он поспешно выполнил все ритуалы возвращения, настолько небрежно и поверхностно, что даже Сирифорн казался слегка шокированным. С государственными бумагами – кратким изложением груды отчетов из всех районов планеты – не так легко было разделаться, но Престимион сэкономил время тем, что уделил внимание главным образом кратким обзорам, подготовленным чиновниками понтифекса: предполагалось, что их профильтровали до того, как направить в Замок. То, что он в них прочел, приводило в отчаяние: рассказы о росте эпидемии безумия во всех провинциях, о шайках свихнувшихся святых, бродящих по планете, а также о множестве безумных грешников, о мятежах и других общественных беспорядках, пожарах, преступлениях, о кошмарном, все разрастающемся хаосе. Все обстояло именно так, как он сказал тогда, в порыве откровенности, префекту Камени Потеве. Мало-помалу весь мир сходит с ума.

О Дантирии Самбайле ничего не было слышно. Акбалик вернулся из Ни-мойи и находился в западном порту Алаизор, ожидая нового задания. Деккерет, очевидно, все еще оставался в Сувраэле. Никакого сообщения не пришло пока от Абриганта из его экспедиции в Скаккенуар. С Острова Сна пришло послание от принцессы Териссы, предлагающей ему найти возможность посетить ее, как только позволят обязанности. Это, несомненно, было бы подобающим поступком, согласился Престимион. Он так давно не видел ее. Но пока с поездкой на Остров придется подождать.

После этого началось заседание совета, которое продолжалось примерно час. Отчет Навигорна касался тех событий, о которых Престимион уже прочел в бумагах на своем столе. Когда он закончил, другие члены совета выразили свою озабоченность ростом случаев помешательства на планете, а Гиялорис предложил вызвать в Замок высших магов Триггойна на консультацию, чтобы найти средство борьбы с бедствием. Несмотря на слабые возражения Престимиона, это предложение было принято подавляющим большинством голосов.

– Я надеялся уменьшить влияние суеверий на планете, а не передать управление чародеям, – сказал Престимион. Но даже он признал пользу должным образом направляемой магии. И еще он слишком хорошо знал, насколько эффективны заклинания таких магов, как Гоминик Халвор и его сын Хезмон Горе. Высказав свои возражения, он быстро взял их обратно и дал согласие принять предложение Гиялориса.

И на этом объявил совещание законченным, сославшись на усталость с дороги, и удалился в свои апартаменты.

– Пошлите узнать у леди Вараиль, – приказал он мажордому Нилгиру Сумананду, – не согласится ли она поужинать сегодня вечером с короналем.

Она была такой же прекрасной, какой он ее помнил, и даже еще прекраснее. Но она изменилась. Что-то новое появилось в выражении ее глаз и линии подбородка, и она теперь плотно сжимала губы, этой ее привычки Престимион не помнил.

Конечно, она была всего лишь девочка, когда он с ней познакомился во время своего небольшого маскарада в Сти. Теперь ей было уже за двадцать, возможно, произошло лишь то, что последние признаки детства исчезли с ее лица, когда она стала совсем взрослой. Но нет… нет, здесь дело не только в этом.

Возможно, она всего лишь нервничает, решил Престимион. Она ведь из простых людей, а он – корональ; и она женщина, а он – мужчина; они остались наедине в личных апартаментах короналя. Они едва знакомы, и все же во время последней встречи много месяцев назад между ними возникло некоторое взаимопонимание – то, что никто из них не хотел выразить словами, но что явно подразумевало их будущее единение. В течение этих месяцев у них обоих было много времени, чтобы обдумать те несколько слов, которыми они обменялись в зале после приема у короналя, где награждали ее отца.

Чтобы заставить ее почувствовать себя свободнее, он выбрал легкомысленный, как он надеялся, тон.

– Я вам говорил в нашу прошлую встречу, что мы поужинаем вместе, как только я вернусь из поездки в Лабиринт. Но, наверное, забыл прибавить, что до возвращения в Замок мне предстоит путешествие на юг до самого Сиппульгара.

– Действительно, милорд, по мере того как шли недели, я начала удивляться. Но потом милорд Навигорн сообщил мне, что вы отправились дальше и, возможно, вернетесь только через много месяцев. Он сказал, что дело чрезвычайной важности заставило вас отправиться в отдаленную часть континента.

– Навигорн сообщил вам, как далеко я уехал и почему?

Она казалась изумленной.

– О нет! Да я и не спрашивала. Мне не пристало вмешиваться в дела государства. Я ведь всего лишь рядовая гражданка, милорд.

– Да, это так. Но теперь вы еще и придворная дама.

Придворные дамы каким-то образом узнают многие вещи, о которых простые граждане и мечтать не смеют.

Это было задумано как шутка, пусть и не совсем удачная; но она не приняла эту шутку. Что-то определенно не так, подумал он. Следовало ожидать некоторой напряженности во время подобной встречи, он и сам ее ощущал. Но во время всех их прежних встреч его в ней поразило именно исключительное самообладание, полное владение собой, не соответствующее ее молодому возрасту. По ее виду можно было сказать, что она способна справиться с любой ситуацией, какой бы она ни была щекотливой. Серьезная женщина, без улыбки стоящая перед ним сейчас, выглядела напряженной и смущенной, настороженной в движениях, явно взвешивающей каждое произнесенное слово.

– Тем не менее, – сказала она, – я понимала, что мне не подобает спрашивать о причине вашего путешествия. Могу я спросить, успешной ли была поездка, милорд?

– И да и нет. Встреча с понтифексом прошла хорошо. После этого я посетил странные и интересные места, познакомился с людьми, которые там правят. Эта часть тоже была удачной. Но у меня была еще одна цель, найти одного непоседливого лорда, действия которого угрожают стабильности государства. Вы знаете, кого я имею в виду, Вараиль? Нет. Хорошо, в конце концов, узнаете. Во всяком случае, я не смог его найти. Он, кажется, ускользнул из моих сетей.

– Ох, милорд, мне очень жаль.

– Мне тоже.

Теперь Престимион заметил впервые, как просто и скромно она одета: в официальное платье, подобающее для визита к короналю, но мрачного коричневого оттенка, который не шел к яркому румянцу на ее лице, а единственным украшением на ней был тонкий серебряный браслет. И она стянула свои чудесные волосы сзади в узел, что совсем ей не шло.

Долгожданное воссоединение не обещало ничего хорошего. Немного еды и вина, подумал он, возможно, это поможет расслабиться. Он вызвал Нилгира Сумананда.

У того уже все было готово в гостиной, пиршество поистине королевское. Но Вараиль едва притронулась к еде и лишь иногда подносила к губам бокал вина.

Наконец, когда беседа в третий или четвертый раз прервалась, Престимион сказал:

– У вас какая-то проблема Вараиль. В чем дело? Вы находитесь за шесть тысяч миль отсюда.

– Неужели, милорд? Конечно, вы очень добры, что пригласили меня поужинать с вами, и я не хочу показаться…

– Называйте меня Престимионом.

– О, милорд, как я могу?

– Легко. Это мое имя. Возможно, длинновато, но произносить его не трудно. Пре-сти-ми-он. Попробуйте.

Казалось, она сейчас заплачет.

– Это не правильно, милорд. Вы – корональ, а я никто; и в любом случае, мы едва знакомы. Называть вас по имени…

– Ну, неважно. – Он начал ощущать некоторое раздражение, но не понимал, в чем его причина: в ее мрачности и отчуждении или в его неумении вести беседу. Он произнес с некоторой резкостью:

– Минуту назад я попросил вас сказать мне, в чем проблема. Вы уклонились от ответа. Вы меня боитесь? Или считаете, что вам не пристало находиться здесь наедине со мной? Клянусь Божеством, Вараиль, вы ведь не влюбились в кого-то другого, пока меня не было, а? – Но он видел по ее лицу, что дело не в этом. – Скажите мне Вы как-то изменились в мое отсутствие. Что случилось?

Она на мгновение заколебалась.

– Мой отец, – произнесла она голосом настолько тихим, что он едва разобрал ее слова.

– Ваш отец? Что с вашим отцом?

Вараиль отвела глаза; десятки самых диких предположений одновременно пронеслись в голове Престимиона. Неужели Симбилон Кайф серьезно болен?

Умер? Обанкротился за одну ночь из-за катастрофического провала одной из его сомнительных спекуляций? Предупредил Вараиль, что она должна сурово отвергать любые поползновения молодого лорда короналя соблазнить ее?

– Он сошел с ума, милорд. Эта чума – безумие, которое охватило всю планету…

– Нет! Только не он!

– Это произошло очень быстро. Он находился в Сти, когда это случилось, а я, конечно, в Замке. Еще накануне он чувствовал себя прекрасно, как мне рассказывали, заключал сделки, встречался со своими агентами и посредниками, готовил захват какой-то компании, то есть занимался обычными делами. А на следующий день все изменилось. Вы помните его волосы и как он ими гордился? Ну, его старший клерк, Прокел Икабарин, всегда первым является в его кабинет каждое утро На этот раз, когда Прокел Икабарин вошел, он увидел, что отец стоит на коленях у письменного стола и стрижет свои волосы. «Помоги мне, Прокел Икабарин», – сказал он и протянул ему ножницы.

К тому времени он уже остриг большую часть волос, Услышанное позабавило Престимиона. Он отвернулся, чтобы скрыть от Вараиль улыбку. Дурацкая, экстравагантная башня из седых волос Симбилона Киафа острижена до короткой щетины? Самый восхитительный вид безумия, который мог его поразить.

Но это было еще не все. И не самое худшее.

– Когда он покончил с волосами, – рассказывала Вараиль, – он объявил, что его жизнь была греховной, потраченной впустую, что он раскаялся в своем стяжательстве, что должен сейчас же раздать свое состояние бедным и проводить жизнь в медитации и молитвах. После чего попросил Прокела Икабарина послать за несколькими ближайшими советниками и начал распределять свое имущество по всем благотворительным организациям, какие только мог вспомнить. Он раздал по крайней мере половину своего состояния за десять минут. Потом надел лохмотья нищего и пошел по городу просить подаяние.

– Мне трудно в это поверить, Вараиль.

– Вы думаете, мне легко, милорд? Я знаю, каким человеком был мой отец. Я никогда не питала на его счет никаких иллюзий; но не мне читать ему нотации насчет его образа действий, да я и сама не из тех, кто поворачивается спиной к богатству, как бы я ни относилась к его приемам в бизнесе. Но когда ко мне пришли сюда, в Замок, – как вы понимаете, милорд, я все время продолжала жить здесь в ваше отсутствие, – когда они пришли и сказали, что мой отец бродит по Сти в разорванной и грязной одежде, выпрашивая медные монетки на еду… Сначала я решила, что это, конечно, чья-то злая шутка. А потом… потом пришли другие сообщения, и я поехала в Сти, чтобы увидеть все собственными глазами.

– Он все отдал? И дом тоже?

– Он не вспомнил о доме. И хорошо, а то что бы стало со всеми нашими слугами – их бы выгнали на улицу. Неужели он ожидал, что они тоже станут просить милостыню? Нет, ему не удалось отдать все. Его разум был слишком затуманен, чтобы справиться с этим.

Пропали тысячи реалов, возможно, миллионы, но еще много осталось. Он все еще контролирует десятки компаний, банки, огромные поместья в семи или восьми провинциях. Но теперь он абсолютно недееспособен.

Мне пришлось назначить управляющего, который распоряжался бы всем его имуществом, сама я, как вы понимаете, не смогла бы этим заниматься. И он совершенно безумен. Ох, Престимион, Престимион, я видела все недостатки моего отца, его тщеславие, его жадность к деньгам, его хладнокровную жестокость по отношению к любому, кто стоял между ним и тем, чего он желал, но все же… все же он – мой отец, Престимион. Я люблю его. И то, что с ним произошло, ужасно.

От Престимиона не ускользнуло, что она начала называть его по имени.

– Где он сейчас?

– В Замке. Я попросила лорда Навигорна привезти его сюда, потому что, останься он в Сти, кто-нибудь обязательно причинил бы ему вред на улице. Его держат под охраной в одном из помещений дальнего крыла. Я навещаю его каждый день, но он почти не узнает меня теперь. Не думаю, что он помнит, кто он такой.

И кем был прежде.

– Отведите меня к нему завтра.

– Вы действительно считаете, что должны навестить…

– Да, – ответил он. – Считаю. Он – ваш отец. А вы…

Заканчивать предложение не было необходимости.

Преграды, которые она воздвигла между ними, исчезли. Теперь она смотрела на него с совершенно другим выражением.

Настал момент, подумал Престимион, окончательно внести ясность в их отношения.

– Когда я пригласил вас сюда сегодня, – сказал он – то хотел произнести нечто вроде речи о том, как нам важно проводить больше времени вместе, узнать друг друга лучше, и так далее, и тому подобное. Я не стану произносить эту речь. У меня было полно времени в течение всех этих месяцев блуждания по таким местам, как Кетерон, Арвианда и Сиппульгар, чтобы вас узнать.

По-видимому, она испугалась.

– Престимион…

Но слова лихорадочным потоком слетали с его губ:

– Я уже достаточно долго живу один. Короналю нужна супруга. Я люблю вас, Вараиль. Выходите за меня замуж Будьте моей королевой. Я вас предупреждаю: быть женой короналя нелегко. Но я выбрал вас. Выходите за меня, Вараиль.

– Милорд… – начала она в изумлении.

– Ты называла меня Престимионом секунду назад.

– Да, Престимион. О да. Да! Да!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КНИГА ИСЦЕЛЕНИЯ.

1.

Больше тридцати лет прошло с тех пор, как в Замке играли последнюю королевскую свадьбу. То была свадьба лорда Конфалюма и леди Роксивейл, и никто из нынешних служащих короналя не был столь преклонного возраста, чтобы помнить необходимые обряды и протоколы подобного события. Поэтому ответственные за это мероприятие чиновники лихорадочно рылись в архивах до тех пор, пока Престимион не узнал об этом и не положил конец поискам.

– Мы способны организовать свадьбу сами, не обращаясь к старикам, чтобы выяснить, как нужно это делать, – сказал он Навигорну – Кроме того, неужели свадьба Конфалюма и Роксивейл имела такой огромный успех, что нужно брать за образец каждый ее аспект?

– Леди Вараиль, – с дипломатичной серьезностью ответил Навигорн, – совсем не похожа на леди Роксивейл, милорд.

Да, подумал Престимион. Совсем не похожа.

Престимион видел тщеславную и своенравную жену лорда Конфалюма всего один раз в жизни – на Играх в честь коронации ее сына Корсибара, когда короткое, незаконное и губительное правление этого принца только начиналось. Роксивейл, невысокая, смуглая, поразительно красивая женщина, с помощью магии сохранила свою красоту до весьма преклонных лет, и Престимион был поражен ее внешностью. И неудивительно, потому что она и ее дочь Тизмет были поразительно похожи – Роксивейл можно было принять скорее за старшую сестру Тизмет, чем за ее мать.

Ее поразившее всех появление на Играх в честь коронации, ее первый визит в Замок через двадцать лет возродили все старые сплетни. Конфалюм, властный и могущественный корональ, был не в состоянии управлять собственной женой: их брак был бурным и закончился скандальным отъездом Роксивейл из Замка, после чего она поселилась в роскошном дворце на одном из островов в проливе Стойен. С тех пор она жила там и совершила лишь одну поездку на Гору во время коронации ее сына. Во время ее длительного отсутствия Конфалюму приходилось править без супруги и растить своих близнецов одному, тех близнецов, о самом существовании которых не помнил теперь никто, даже их собственные родители. Те, кто сохранил хоть какие-то воспоминания о браке предыдущего короналя, считали его как неудачным, так и бесплодным. Престимион питал надежды на лучшее.

В конце концов Престимион, с помощью Навигорна и огромного количества советов по вопросам вкуса и стиля оформления, данных Септахом Мелайном, составил официальную программу свадебных торжеств.

На ней будут присутствовать проживающие в Замке высокородные принцы, но никто из провинций не приедет. Ибо это означало бы наряду со всеми остальными крупными правителями провинций послать приглашение и Дантирии Самбайлу, а отсутствие прокуратора Ни-мойи трудно было бы объяснить.

Конечно, приглашения будут посланы леди Териссе и понтифексу Конфалюму, Но Престимион предположил, что их собственные текущие дела и огромные расстояния, которые пришлось бы преодолеть, не позволят им приехать на Замковую гору во второй раз менее чем за год. И действительно, они прислали свои извинения и сожаления. Будут присутствовать их официальные представители в Замке: иерарх Маркатейн – вместо леди Териссы, и Вологац Cap – вместо понтифекса. Леди Терисса повторно выразила надежду, что Престимион приедет к ней на Остров, как только ему позволят его обязанности в Замке, и что он привезет с собой новобрачную.

Некоторые из подруг Вараиль станут ее фрейлинами. Престимиона на церемонии будут сопровождать Септах Мелайн, Гиялорис и Теотас. Его второй брат, Абригант, тоже должен бы принимать участие в этом событии; но невозможно сказать, вернется ли он из своего путешествия за железной рудой Скаккенуара вовремя, и Престимион не собирался откладывать ради него свадьбу.

Он быстро решил проблему, связанную с тем, что Вараиль была простолюдинкой и что никто в Замке не мог припомнить случая, когда корональ выбирал себе в жены девушку из народа. Он вызвал Навигорна и сказал:

– Сегодня мы создадим нового герцога, я только что составил документы. Проследи, чтобы они прошли все необходимые инстанции.

Навигорн взглянул на документ, протянутый ему Престимионом, и его лицо запылало от изумления и возмущения.

– Милорд! Титул герцога этому ужасному, жадному до денег, совершенно возмутительному..

– Полегче, Навигорн. Ты говоришь об отце буду щей супруги короналя.

Испугавшись собственных слов, Навигорн издал слабый, сдавленный звук и пробормотал извинения.

Престимион рассмеялся.

– Конечно, доля правды в твоих словах есть. Но все равно мы сделаем Симбилона Кайфа дворянином, потому что тогда его дочь тоже станет дворянкой, и таким образом мы обойдем одну маленькую проблему протокола. Это самый простой способ, Навигорн. И, что еще лучше, он никогда не узнает, что это произошло. Он совсем лишился рассудка, ты же знаешь. Я мог бы с таким же успехом сделать его не только герцогом, но и короналем или понтифексом, он бы все равно этого не понял.

В связи с этим, возникло еще одно маленькое затруднение, связанное с отцом невесты: ведь Симбилон Кайф никак не мог появиться на людях. Теперь он превратился в жалкого, что-то лепечущего человечка, равнодушного к чистоте и приличиям и постоянно бормочущего что-то о необходимости искупить свои грехи. Даже в лучшие времена его присутствие на предстоящей церемонии смущало бы Престимиона; но в его нынешнем состоянии об этом не могло быть и речи.

– Мы дадим понять, что он слишком болен и не может присутствовать, – заявила Вараиль.

Так они и сделали.

Все решилось довольно просто, но не проходило и дня, чтобы не возникла новая процедурная проблема.

Одной из них стал вопрос о том, сколько магов помимо Мондиганд-Климда будут присутствовать на свадьбе, от каких магических школ и какую роль они будут играть, если им вообще отведут какую-то роль.

Если бы Престимион мог поступать по-своему, их бы не пригласили вовсе Но Гиялорис сумел убедить его в опрометчивости подобной позиции. В конце концов на торжествах присутствовал полный набор чародеев, хотя по настоянию Престимиона их поместили на почтительном расстоянии от помоста и позволили произносить свои заклинания только в рамках общих молитв, предшествующих церемонии.

Еще встал вопрос о том, чтобы подобрать какую-нибудь функцию, которую мог бы выполнять Сирифорн в качестве самого старшего пэра государства, а также о том, каким образом предотвратить появление в Замке еще одной горы подарков. Даже те, что преподнесли на коронацию, еще не успели распаковать. Встал также вопрос, устраивать ли еще один рыцарский турнир в честь бракосочетания короналя. Престимион не ожидал, что придется решать так много мелких вопросов.

Но он даже радовался этим отвлекающим факторам, так как они на время избавляли его от необходимости что-то предпринимать по поводу эпидемии безумия, или биться над проблемой поимки неуловимого Дантирии Самбайла, или решать еще тысячи рутинных вопросов, которые корональ вынужден решать ежедневно. Все вокруг него понимали, что королевская свадьба в данный момент важнее всего.

И наконец, он оказался на высоком помосте в часовне лорда Апсимара, которую кто-то назначил традиционным местом таких событий. Маркатейн стояла справа от него в качестве представителя Хозяйки Острова, представитель понтифекса Конфалюма – слева, а Вараиль прямо напротив. Толпа вельмож королевства в роскошных одеждах наблюдала за церемонией, а Септах Мелайн самодовольно улыбался, глядя на результат своего сватовства. Были произнесены традиционные слова, они обменялись кольцами, и прозвучал свадебный гимн, написанный еще во времена лорда Стэнгарда.

Дело сделано. Вараиль стала его женой.

Или еще станет, в истинном смысле слова, через несколько часов, когда вечерний пир и торжества закончатся и они наконец смогут остаться наедине.

К апартаментам Престимиона примыкали роскошные комнаты, которые когда-то занимала леди Роксивейл в бытность ее женой лорда Конфалюма. В соответствии с пожеланием лорда Конфалюма, их никто не занимал со времени отъезда Роксивейл из Замка.

Управляющие Замка ожидали, что теперь эти комнаты будут отведены Вараиль и что королевская чета проведет в них свою брачную ночь, и поэтому приложили массу усилий, чтобы заново отделать их после двух десятков лет запустения.

Но Престимион счел апартаменты Роксивейл несчастливым местом для их первой совместной ночи.

Вместо них он выбрал апартаменты в Башне Муннерака, постройке из белого камня в восточном крыле Замка, где он жил в то время, когда был одним из многих принцев Замка.

Этим комнатам недоставало величия и роскоши апартаментов короналя, но Престимион в эту ночь не испытывал большой необходимости в крайних проявлениях того или другого, и, как он подозревал, Вараиль тоже. В своем роде это были достаточно красивые и просторные помещения с прекрасным видом, открывающимся из изогнутых многогранных окон на бассейн Морпина с огромной ванной, сделанной из громадных блоков черного кинторского мрамора, так искусно подогнанных мастерами, что невозможно было обнаружить стыки между ними. Сюда Престимион и привел свою жену, и здесь он ждал в маленькой комнатке, которая когда-то была его кабинетом и библиотекой, пока она смоет с себя усталость после долгого дня свадебных торжеств.

Прошло, как ему показалось, десять лет прежде, чем она его позвала. Но наконец долгожданный момент настал…

Она ждала его в комнате, где установили брачное ложе – великолепную кровать имперских размеров, вырезанную из самого темного эбенового дерева, привезенного из Риалмара, с балдахином из тончайшего макропросопосского кружева. Когда Престимион шел по коридору, его внезапно охватил ужас при мысли о том, что в самый важный момент между ним и его молодой женой каким-то образом может возникнуть призрак Тизмет. Но потом он открыл дверь спальни и увидел Вараиль, стоящую рядом с кроватью в мягком золотистом сиянии трех алых восковых свечей выше ее роста, и Тизмет в то же мгновение превратилась всего лишь в имя, в сладкое, но далекое воспоминание, в призрак призрака.

На Вараиль было полупрозрачное одеяние из тончайшего белого шелка, скрепленное на левом плече зажимом из плетеного золота. Престимиона привела в восхищение ее скромность, которая заставила ее одеться перед появлением в спальне мужа. Но он также отметил пышные изгибы ее тела под полупрозрачной тканью и понял, что не только скромность была тому причиной. У него перехватило дух от восторга, и он приблизился к ней.

Всего на мгновение в ее глазах промелькнуло выражение тревоги, даже страха. Но оно исчезло так же быстро, как появилось.

– Супруга короналя, – произнесла Вараиль, словно в изумлении. – Может ли это быть правдой? – И сама ответила, опередив его:

– Да, может. Иди ко мне, Престимион.

Он прикоснулся к завязке на плече.

Одеяние соскользнуло на пол, словно паутинка.

2.

Трехдневный «медовый месяц» в городе развлечений Большой Морпин, в часе езды в экипаже вниз от Замка, – вот и все, что он мог себе позволить. Он слишком много времени проводил вдали от трона, с тех пор как получил его.

В юности Престимион часто приезжал в этот веселый, сверкающий город всяческих забав, чтобы покататься на головокружительных горках, стремительно пролететь по силовым туннелям и исполнить нелегкий танец на зеркальных катках. Такие развлечения теперь не для него Корональ не может себе позволить подвергать свое тело даже тому малейшему риску, который таили в себе подобные игры, да и подданным не понравится, если он станет на глазах у всех скакать, как мальчишка. Невозможно отрицать тот факт, что он стал заложником своего королевского величия.

Но в Большом Морпине существовали и другие развлечения в компенсацию тем людям, высокое положение которых в государстве не позволяло им свободно бродить среди простого люда. Престимион и Вараиль остановились в гостинице «Замковая гора», представляющей собой острую, как лезвие ножа, глыбу белого камня, отведенную для проживания высокопоставленных гостей. Они занимали в ней многокомнатный пентхаус под названием «Апартаменты короналя», который был не столько номером, сколько миниатюрным дворцом, прилепленным к верхним этажам этого высочайшего отеля, как сам Замок лепился к вершине горы.

Самый верхний этаж их апартаментов представлял собой прозрачный купол из кварца, игравший роль спальни. Оттуда открывался вид на весь сверкающий город, до самого колоссального фонтана, который лорд Конфалюм построил на краю города. Он непрерывно выбрасывал плотные струи воды, все время меняющие цвет, на огромную высоту. Этажом ниже находилась их гардеробная – похожий на рог выступ из какого-то сверкающего белого металла, смело подвешенный к противоположной стороне здания, откуда открывался вид на красивый пригород Малого Морпина и на ошеломляющую темную пустоту бассейна Морпина, от которого передний склон Горы обрывался вертикальной стеной на тысячи футов вниз. Прямо под гардеробной располагалась комната, высеченная в гигантском монолитном шаре из зеленого нефрита.

В этом шаре тихая музыка возникала из самого воздуха, источник ее не был виден: эта комната называлась «гармоничным покоем». Затем длинный белый арочный проход вел под крутым углом вниз, в личную столовую, маленькую, элегантно обставленную комнату, где корональ и его супруга принимали пищу. Нисходящий каскад балконов позволял дышать чистым, прозрачным воздухом Горы и любоваться третьим видом: темной, запутанной громадой Замка, поднимающейся высоко над ними.

Второй проход вел в другом направлении, в изысканную галерею развлечений, поддерживаемую колоннами из золотистого мрамора. Здесь обитатели апартаментов могли плавать в сверкающем бассейне, обрамленном гранитными плитами, или повиснуть в столбе теплого воздуха и наполнить все органы чувств струями непередаваемых ощущений, или вступить в контакт, при помощи соответствующих соединений и линий связи, с ритмами и прерывистыми импульсами космоса. Еще здесь хранились узорчатые коврики для сосредоточенной медитации, сосуды с подвижными светящимися организмами для самогипноза, набор стимулирующих поршней и катриджей и еще много других приспособлений для развлечения королевской четы Оттуда назад к зданию тянулись на разных уровнях два выгнутых, извивающихся туннеля. Вдоль одного висели картины психоживописцев, собранные короналями предшествующих веков, а второй служил галереей антикварных предметов, всяких безделушек и множества небольших скульптур и декоративных ваз.

В центре между этими группами помещений находился большой банкетный зал, сплошной восьмиугольный блок из полированного агата, выступающий далеко над пропастью, – для приема и развлечения тех гостей, которых корональ и его супруг пожелают у себя видеть.

Но корональ и его супруга в данный момент не желали видеть никого, только друг друга Позднее будет время покутить с Септахом Мелайном, послушать придворные сплетни прежних дней в изложении старого Сирифорна, принять у себя великих принцев и герцогов. Но это время они приберегли для себя. Им еще предстояло многое узнать друг о друге, и лучшей возможности им уже могло больше не представиться. Престимион и Вараиль провели эти три дня, переходя из комнаты в комнату, с уровня на уровень, осматривали любопытные артефакты, которыми были наполнены их комнаты, любовались воздушными пейзажами сверкающего города за стенами, плавали в бассейне, обменивались мыслями, воспоминаниями, идеями и ласками. Когда они вспоминали о том, что хотят есть, молчаливые слуги приносили и ставили перед ними угощение.

На третий день, с величайшим сожалением, они прервали свое уединение. Королевский экипаж ждал у выхода, чтобы отвезти их обратно в Замок; тысячи людей всех рангов и чинов, те, которые приехали в Большой Морпин отдыхать, и те, которые обслуживали нужды последних, разразились громкими криками. «Престимион! Вараиль! Престимион! Вараиль! Да здравствуют Престимион и Вараиль!».

Но затем пришлось вернуться к работе. Для Престимиона это означало миллион мелких управленческих дел; для Вараиль – тяжелый труд по управлению королевским домашним хозяйством.

Дел было по горло. Престимион за последние годы имел массу возможностей, сидя по правую руку от лорда Конфалюма, видеть, сколько работы приходится выполнять короналю. Но почему-то он до конца не осознавал всего ее объема. Конфалюм, этот крепкий и веселый человек, делал все так легко. Для Конфалюма бесконечные рутинные обязанности престола всегда были просто надоедливыми помехами в настоящей работе, которая заключалась в том, чтобы увековечить величие страны и ее монарха при помощи обширной программы строительства: фонтанов, площадей, памятников, дворцов, дорог, парков, гаваней. Роскошно задуманный трон Конфалюма и внушающий благоговение тронный зал, в котором его установили, должны были стать символами правления лорда Конфалюма на все грядущие века. Даже через сорок лет пребывания на троне короналя, когда он в основном отошел от активного правления и погрузился в мир магов и заклинаний, он все еще умудрялся сохранять внешнюю видимость наслаждения своей работой и кипучей энергии. Только самые близкие к нему люди имели представление о том, как он в действительности был измучен, какое облегчение испытал, когда престарелый понтифекс Пранкипин умер и дал ему возможность, наконец-то, начать более спокойную жизнь в Лабиринте.

Самому Престимиону энергии было не занимать.

Но она была не такой, как у Конфалюма. Прежний корональ расходовал ее в виде равномерного, спокойного излучения, подобно самому солнцу. Престимион, человек более непостоянный, нервный и внутренне напряженный, совершал резкие, внезапные поступки, перемежающиеся длительными периодами накопления сил. Так он справился с восстанием Корсибара: длительный период выжидания, расчетов и планирования, а потом внезапно нанесенный контрудар, который смел узурпатора.

Но так не может править корональ. Ты сидишь на самой вершине мира, в буквальном смысле слова, а нужды, надежды, страхи и проблемы пятнадцати миллиардов жителей Маджипура изо дня в день летят к тебе вверх по склону Замковой горы. И хотя ты переложил на других столько обязанностей, сколько смог, окончательная ответственность за любое решение всегда лежит на тебе. Все проходит через тебя. Ты – олицетворение этой планеты; ты – Маджипур.

Понимал ли это Корсибар, когда по глупости решил стать короналем? Думал ли он, что быть королем означает нескончаемую череду турниров и пиршеств, и больше ничего? Весьма вероятно – он был человеком поверхностным.

Престимион не мог позволить себе отойти в сторону и позволить Корсибару сохранить трон: дело было не только в его собственных амбициях, но и в чувстве ответственности перед всей планетой.

И поэтому, когда у него была возможность примириться с Корсибаром и выделенным ему местом в совете ценой знака Горящей Звезды и клятвы верности, Престимион не смог этого сделать. Корсибар бросил его в туннели Сангамора как предателя, и война между ними началась. Теперь Корсибар забыт, а Престимион стал лордом короналем Маджипура. И вот он сидит, просматривая ежедневно пачки петиций, резолюций, докладов и постановлений совета, такие толстые, что ими подавился бы и габрун. Этого было достаточно, чтобы он начал почти тосковать по временам гражданской войны, когда он жил чистым действием, вдали от этой бумажной работы.

Конечно, не все, что попадало на его письменный стол, было рутиной.

Во-первых, эта эпидемия безумия. Ее жертвы, невнятно бормочущие, с пустыми глазами, бродили по улицам тысяч городов. Большинство из них были безвредными, но некоторые представляли серьезную опасность. Повсеместно больницы заполняли орущие лунатики. Происходили несчастные случаи, столкновения, пожары, даже убийства. Что послужило их причиной? Престимион догадывался, но об этом он не мог разговаривать ни с кем. И выхода тоже не видел. Постоянные сообщения о хаосе на планете тяжким грузом ложились на его душу. Но он был бессилен что-либо сделать.

Как ничего не мог поделать и с опасностью, которую представлял собой его дальний родственник Дантирия Самбайл: сильный противник, дьявольский враг, злобный и непредсказуемый, оставался на свободе. Где он находится? Что задумал? Все эти месяцы никто его не видел и ничего о нем не слышал.

Легко и соблазнительно» было счесть его пропавшим, решить, что он и его демонический слуга Мандралиска лежат мертвыми и гниют в придорожной канаве где-нибудь в южном Алханроэле. Но это было бы слишком просто, и Престимиону с трудом верилось, что судьба так услужливо вычеркнула Дантирию Самбайла из списка проблем без малейших усилий с его стороны. И все же сеть шпионов на двух континентах не присылала никакой информации.

К этому моменту прокуратор, безусловно, уже должен был добраться до своих владений в Ни-мойе, но его трон оставался пустым. Не объявился он также ни в южном, ни в западном Алханроэле. Все это очень тревожило. Престимион понимал, что Дантирия Самбайл объявится тогда, когда его будут меньше всего ожидать, и причинит максимум неприятностей. Но ему оставалось только выполнять свою ежедневную работу и ждать, ждать… Ждать.

– Посмотрите на это, милорд. – Мондиганд-Климд принес с собой плотно набитый полотняный мешок, словно притащил три фунта спелых калимботов прямо с рынка.

Было утро третьего дня недели, в этот день недели Престимион обычно спускался в тренировочный зал, чтобы фехтовать с Септахом Мелайном. Это всегда был неравный матч, потому что руки у Септаха Мелайна были дюймов на восемь-десять длиннее, и, кроме того, он являлся непревзойденным мастером боя любыми видами холодного оружия. Но для обоих приятелей важно было, особенно теперь, когда они столько времени проводили за столом, поддерживать форму.

И поэтому в третий день они сражались на тренировочных рапирах, а в пятый день соревновались в стрельбе из лука, где преимущество было у Престимиона.

– Что у тебя там и так ли уж необходимо мне на это смотреть именно сейчас? – спросил Престимион с некоторым нетерпением. – У меня встреча с Верховным канцлером.

– Это займет всего пару минут, милорд.

Мондиганд-Климд перевернул свой мешок, и на стол Престимиона высыпались десятка три предметов, похожих на крохотные отрезанные головы.

После первого мгновения изумления Престимион понял, что они сделаны из керамики. Но вылеплены в очень живой и реалистичной манере, со страшными гримасами на лицах – с широко раскрытыми ртами, дико вытаращенными глазами, раздутыми ноздрями – и убедительными сгустками запекшейся крови на обрубках шей: издевательская имитация людей, погибших в страшных мучениях.

– Очень мило, – мрачно произнес Престимион. – Никогда не видел ничего подобного. Это последняя мода на украшения для придворных дам, Мондиганд-Климд?

– Я купил их вчера ночью на базаре чародеев в Бомбифэйле. Это амулеты, милорд, оберегающие от безумия.

– Базар чародеев, насколько я помню, работает только по Морским дням, то не всегда. Вчера же был второй день недели.

– Базар чародеев в Бомбифэйле теперь открыт каждую ночь, ваша светлость, – тихо ответил су-сухирис. – Такие предметы продают во многих палатках.

Пять крон за штуку: их штампуют по шаблонам в больших количествах. Но работа очень искусная.

– Это я вижу. – Престимион кончиком пальца ткнул в груду голов. Они производили скверное впечатление, все выглядели слишком убедительно и реально, несмотря на миниатюрный размер. Он видел лица как женщин, так и мужчин, нескольких гэйрогов, пары хьортов, даже одну пару голов су-сухириса, которая вызвала у него особенно сильную дрожь отвращения.

Маленькие металлические булавки были прикреплены к ним с обратной стороны. – Магия против магии, не так ли? Их носят, чтобы защищаться от колдовства, которое вызывает эту эпидемию безумия?

– Именно так. В нашем ремесле это называется маскировочной магией. Эти маленькие изображения излучают послание, в котором говорится, что человек, который их носит, уже поражен безумием – кричащий, с вытаращенными глазами, лишенный души, совершенно невменяемый, – и поэтому той силе, которая вызывает это заболевание, нет нужды заниматься им.

– И они помогают?

– Сомневаюсь, милорд. Но люди в них верят. Почти все, кого я видел на базаре, носили такую головку.

Есть в продаже и другие приспособления, служащие этой же цели, по крайней мере семи или восьми видов, и продавцы гарантируют полную защиту с их помощью. Многие из них – грубые, примитивные вещи, которые заставляют меня стыдиться своей профессии.

Такие амулеты могли бы носить дикари. Но страх распространился повсеместно. Вы помните, милорд, в те дни, когда умирал Пранкипин, в каждом облаке и в каждой пролетающей птице видели несчастливые предзнаменования? Тогда на планете расплодились всевозможные странные новые культы.

– Да, я помню. Однажды я видел танцующую процессию Зрящих во время их мистерий в Сайсивондэйле.

– Ну, они опять танцуют. Все маски, идолы и священные орудия языческого толка снова в ходу. Эти маленькие амулеты – всего лишь деталь общей картины.

Милорд, магия – моя профессия, и я не сомневаюсь в существовании сил незримого мира, как часто сомневаетесь вы. Но мне эти вещи кажутся чудовищными.

Они сами являются проявлениями особого вида безумия и вызывают не меньшую тревогу, чем те болезни, которые берутся исцелить.

Престимион мрачно кивнул. Он снова потрогал маленькие головки пальцем, перевернул пару-тройку тех, что лежали кверху затылком, и с изумлением обнаружил, что видит собственное лицо.

– Я все гадал, когда вы это заметите, милорд, – сказал Мондиганд-Климд.

– Потрясающе. Совершенно потрясающе! – Престимион поднял головку и стал ее рассматривать. Ее вид заставил его содрогнуться. Сходство было очень большим: миниатюрный, кричащий лорд Престимион, не больше подушечки большого пальца. – Полагаю, где-то в этой куче есть Септах Мелайн, и Гиялорис, и, может быть, леди Вараиль, а? А этот су-сухирис изображает тебя, Мондиганд-Климд? Они думают, что наши лица будут более могущественными защитниками от безумия, чем лица обычных людей?

– Разумное предположение, ваша светлость.

– Возможно. – Септах Мелайн тоже тут был. Они передали его лицо очень точно, вплоть до беззаботной улыбки – даже на фоне вопля безумца – и смелых, сверкающих, голубых глаз. Однако он не увидел Вараиль, и был этому очень рад. Престимион отодвинул от себя груду амулетов. – Как я ненавидел все это дурацкое легковерие, Мондиганд-Климд! Эту жалкую веру в силу колдовства, в талисманы и образы, в заклинания и порошки, в экзорсизмы, абракадабру, вызов духов и демонов, в пользу рохилий, амматепилов, вералистий и тому подобного. Что за пустая трата времени, денег и надежд! Я видел, как лорда Конфалюма полностью поглотили эти причуды, он был так одурманен шепотом магов, что, когда грянул настоящий кризис, он совершенно не мог с ним справиться… – Он замолчал, ему не хотелось говорить о мятеже Корсибара даже с Мондиганд-Климдом. – Я знаю не хуже тебя, что иногда магия срабатывает, Мондиганд-Климд. Но большая часть того, что выдают за магию, не что иное, как идиотизм. Я надеялся, что волна суеверий начнет спадать во время моего правления. А вместо этого – новый всплеск этой ерунды как раз тогда… – Он снова замолчал. – Извини, Мондиганд-Климд. Я знаю, что ты из верующих. Я тебя оскорбил.

– Ничуть, милорд. Но я верующий не больше, чем вы сами. Я живу не верой, а практическим опытом. Есть очевидные истины и есть фальшивые. То, что я практикую, – это истинная магия, одна из форм науки. Я также презираю фальшивых магов, как и вы, вот почему я вам сегодня принес эти головки.

– Думал, что я отдам приказ их запретить? Я этого не могу сделать, Мондиганд-Климд. Неразумно бороться законодательством против иррациональных верований народа.

– Это я понимаю, ваша светлость. Я только хотел привлечь ваше внимание к тому факту, что безумие вызывает второй уровень сумасшествия, что само по себе будет иметь неблагоприятные последствия для вашего царствования.

– Если бы я знал, что нужно сделать, я бы это уже делал.

– Не сомневаюсь.

– Но что? Что? Ты хочешь что-нибудь предложить?

– Пока что нет, милорд.

Престимион уловил странную интонацию в голосе Мондиганд-Климда, словно тот оставил недосказанным нечто важное. Престимион посмотрел на две головы, в четыре непроницаемых зеленых глаза. Су-сухирис был неоценимым советчиком, и даже до какой-то степени его верным другом. Но иногда случались моменты, подобные этому, когда Престимион находил речи Мондиганд-Климда непонятными, невразумительными. Если в его словах и крылся какой-то скрытый подтекст, то он не знал, какой именно.

Но затем он подумал еще об одной возможности.

Она была неприятной, но необходимой.

– Мы с тобой уже обсуждали идею Септаха Мелайна о том, что безумие вызвано стертыми воспоминаниями в масштабе всей планеты, – сказал он, – а это было сделано по моему приказу, в день победы над Корсибаром у Тегомарского гребня. Думаю, ты знаешь, что мне очень не хочется признавать его теорию.

– Да, милорд. Знаю.

– Судя по тому, как ты это сказал, ты не согласен со мной. Чего ты не договариваешь, Мондиганд-Климд?

Ты знаешь точно, что это я повинен в эпидемии безумия?

– Нет, точно я этого не знаю, милорд.

– Но считаешь это вероятным?

До сих пор говорила левая голова Мондиганд-Климда, обычно наиболее красноречивая из двух. Но на этот раз ответила вторая.

– Да, милорд. Это весьма вероятно.

Престимион на мгновение прикрыл глаза и резко втянул воздух. Это откровенное подтверждение не было для него неожиданностью. В последние недели он все больше и больше в мыслях склонялся к вероятности того, что лишь он один виноват в той новой тьме, которая начала опускаться на планету. Но его все равно глубоко задело то, что изобретательный и умный Мондиганд-Климд думает так же.

– Если это безумие вызвано магией, – медленно произнес он, – то его можно излечить лишь посредством магии. Я прав?

– Возможно, это так, милорд.

– Значит, ты хочешь мне сказать, что единственно возможный способ все исправить – это вызвать из Триггойна Хезмона Горса и его отца, а также всех остальных магов, которые принимали тогда участие в колдовстве, и заставить их снова прибегнуть к магии, чтобы восстановить в памяти каждого жителя планеты события гражданской войны?

Мондиганд-Климд колебался, что случалось с ним весьма редко.

– Я не уверен, милорд, что это поможет.

– Хорошо. Потому что этого никогда не произойдет. Меня не радуют наглядные последствия того, что я сделал, но будь уверен, что я не собираюсь больше делать ничего подобного. Помимо всего прочего у меня нет желания довести до всеобщего сведения, что их новый корональ начал свое царствование с обмана и одурачил всю планету, заставив людей считать, что его восшествие на престол было мирным. Но я также вижу большую опасность в том, что они внезапно вспомнят истинную последовательность событий. Люди последние два года жили с фальшивой историей, которую мои маги внедрили в их головы в конце гражданской войны. Плохо это или хорошо, они принимают ее за настоящую. Если я теперь ее отниму, это может вызвать еще большие волнения, чем сейчас. Что ты на это скажешь, Мондиганд-Климд?

– Я полностью с вами согласен.

– Ну, тогда проблема остается. На планете свирепствует чума, и в результате возникает огромное количество ложной магии, помесь обмана и мошенничества, которую мы оба презираем. – Престимион сердито уставился на маленькие керамические головки, которые Мондиганд-Климд прежде рассыпал по его столу, а теперь начал сгребать обратно в мешок. – Поскольку чума была вызвана магией, то с ней нужно бороться при помощи контрмагии, хорошей магии, истинной магии, как ты говоришь. Магии твоего сорта. Очень хорошо. Пожалуйста, придумай что-нибудь, друг мой, и поставь меня в известность.

– Ох, лорд Престимион, если бы это было так просто! Но я подумаю.

Су-сухирис вышел. Престимион порылся в мешке, выудил головы лорда Престимиона и Септаха Мелайна и положил их в карман своей туники.

Септах Мелайн ждал его в тренировочном зале, беспокойно расхаживая взад-вперед и размахивая в воздухе своей рапирой. Тонкая палочка из дерева ночного цветка издавала грозное жужжание при каждом движении его гибкой кисти.

– Ты опоздал, – заметил он. Он достал из стойки вторую рапиру и бросил ее Престимиону – Много важных указов пришлось подписывать сегодня утром?

– Приходил Мондиганд-Климд, – ответил Престимион, откладывая в сторону рапиру и вынимая из кармана головки. – Он принес мне вот это. Очаровательны, не правда ли?

– О, в самом деле! Твой и мой портреты, если не ошибаюсь. Для чего они?

– Колдовские амулеты. Чтобы защититься от безумия. Мондиганд-Климд говорит, что на полуночных базарах вдруг появилось множество подобных вещей.

Ими торгуют, как сосисками посреди Валмамбры. Он принес их целый мешок. Не только твое и мое лицо, но самые разные лица, даже гэйрогов, и хьортов, и су-сухирисов. Для каждого найдется. Старые культы возрождаются, говорит он, у всей толпы магов снова полно дел.

– Жаль, – сказал Септах Мелайн. Он взял свое изображение у Престимиона и взвесил на ладони. – Довольно грязное дело, я бы сказал. Но как умно сделано!

Смотри, я улыбаюсь и кричу одновременно. И даже слегка подмигиваю. Хотелось бы познакомиться с художником, который его создал. Возможно, я бы заказал ему портрет в натуральную величину, знаешь ли.

– Ты сумасшедший, – ответил Престимион.

– Возможно, ты прав. Можно я оставлю его себе?

– Если это тебя забавляет.

– Конечно. А теперь, прошу, милорд, возьмите свою шпагу. Мы уже давно должны были начать тренировку. Защищайся, Престимион! Защищайся!

3.

В начале следующей недели Престимиону доложили за завтраком, что этой ночью его брат Абригант вернулся в Замок из южных краев и просит немедленно принять его.

Престимион встал на рассвете. Было еще очень рано. Вараиль еще спала; Абригант, наверное, совсем не ложился. К чему такая спешка?

– Скажите ему, что я встречусь с ним в тронном зале Стиамота через тридцать минут, – ответил Престимион.

Едва он успел сесть на свой трон, как в зал влетел Абригант. У него был такой вид, как будто он даже не потрудился переодеться после приезда. Он загорел и обветрился во время путешествия, а коричневый плащ, надетый поверх поношенных зеленых лосин, был грязен и покрыт пятнами. На левой скуле виднелся приличных размеров синяк, явно полученный давно, но все еще довольно яркий.

– Ну, братец, добро пожаловать домой… – начал Престимион, но на этом ему пришлось прервать свое приветствие.

– Ты женился, да? – выпалил Абригант. Выражение его лица было гневным и вызывающим. – Я слышал, что ты обзавелся королевой. Кто она, Престимион? И почему ты не подождал, пока я смогу присутствовать на церемонии?

– Ты говоришь слишком резко для младшего брата, который обращается к королю, Абригант.

– Однажды я приветствовал тебя торжественным знаком Горящей Звезды и глубоким поклоном, и ты мне сказал, что такие церемонии между братьями ни к чему. А теперь…

– Теперь ты зашел слишком далеко в противоположном направлении. Мы не виделись много месяцев; и вот ты здесь, врываешься ко мне, словно дикий бидлак, – ни улыбки, ни дружеских объятий, – и сразу же требуешь у меня отчета в моих поступках, словно это ты корональ, а я простой…

И снова Абригант его прервал.

– Слуга, который встретил меня по приезде, сказал мне, что у тебя теперь есть супруга и что ее зовут Вараиль. Это правда? Кто такая эта Вараиль, брат?

– Она дочь Симбилона Кайфа.

Если бы Престимион дал ему пощечину, Абригант не выглядел бы более изумленным. Он был явно потрясен.

– Дочь Симбилона Кайфа? Дочь Симбилона Каифа? Дочь этого надутого, самодовольного дурака теперь член нашей семьи, Престимион? Брат, что ты сделал?

– Влюбился, вот что я сделал. А ты ведешь себя как свирепый кабан. Успокойся, Абригант, и давай начнем разговор сначала, если хочешь. Лорд корональ поздравляет принца Малдемарского с возвращением в Замок после долгого путешествия и просит его присесть.

Садись туда, Абригант. Вот так. Хорошо. Мне не нравится, когда люди возвышаются надо мной, ты же знаешь. – Абригант выглядел абсолютно ошеломленным, но Престимион не мог бы сказать, виной тому его выговор или откровенное признание в том, что он женился на дочери Симбилона Кайфа. – У тебя такой вид, будто путешествие выдалось тяжелое. Надеюсь, оно было успешным.

– Да, успешным. И даже очень. – Абригант цедил слова сквозь стиснутые зубы.

– Тогда расскажи мне о нем.

Но Абриганта невозможно было увести в сторону.

– Эта женитьба, брат…

Собрав все терпение, на которое был способен, Престимион сказал:

– Она – великолепная женщина, достойная роли королевы. Ты перестанешь сомневаться в мудрости моего выбора, когда познакомишься с ней. Что касается ее отца, уверяю тебя, что я от него не более в восторге, чем ты, но здесь нет причин для отчаяния. Он подцепил безумие, которое поразило нашу планету и его посадили под замок, так что он никого не сможет шокировать своими вульгарными манерами. Что касается того что я не отложил свадьбу до твоего возвращения, то я не обязан перед тобой оправдываться; но прошу тебя учесть: я не был уверен, что ты сдержишь свое обещание и прервешь поиски Скаккенуара через шесть месяцев. Ты мог бы пропадать два или три года или даже целую вечность, откуда мне знать.

– Я дал тебе торжественное обещание. И в точности сдержал его. Едва прошло ровно шесть месяцев с того дня, как мы расстались, как я повернул обратно к дому.

– Ну, выражаю тебе за это свою признательность.

Ты говоришь, экспедиция была успешной?

– О да, Престимион. Очень успешной. Должен сказать тебе, что успех был бы еще большим, если бы ты не установил мне этот шестимесячный предел, но все равно мне есть о чем доложить. Он действительно сошел с ума? Взбесившийся идиот – так? Очень подходящая судьба для него! Надеюсь, ты его посадил на цепь среди тех отвратительных зверей, который Гиялорис привез тебе из Каракса.

– Ты сказал, что тебе есть о чем доложить, – напомнил ему Престимион. – Очень прошу тебя, начинай, братец.

В начале своего путешествия, рассказывал Абригант, – он все еще был явно ошеломлен новостью о женитьбе Престимиона, но прилагал видимые усилия не думать о ней, – он направился на восток от Сиппульгара, вдоль Аруачозианского побережья Внутреннего моря. Но оно оказалось таким мерзким, душным местом, где воздух столь влажный и плотный, что едва можно дышать, а осы и муравьи достигают размеров мышей и даже черви имеют крылья и челюсти, что им пришлось углубиться дальше во внутренние земли вскоре после вступления в провинцию Врист. В последний раз они видели море в одном из унылых портов Вриста – Глистринтае После этого они оказались в менее влажной местности, в основном пустынной, на жарком плато, сохранившемся, похоже, в первозданном виде На нем в изобилии встречались причудливые утесы и застывшая лава, розовые озера, в которых лежали, свернувшись, гигантские змеи, бурные реки, населенные чудовищными, похожими на слизней, глинистого цвета рыбами, размерами больше человека, которые, по-видимому, уцелели с древнейших времен.

В этом выжженном солнцем доисторическом краю обширных равнин и дальних горизонтов изо дня в день царила ужасающая тишина, нарушаемая лишь случайным резким криком пролетающих в вышине хищных птиц, более крупных, чем кестрабоны или сурастрены, которых они видели в восточных землях. Путешественники чувствовали себя первопроходцами на некой девственной планете.

Но потом они заметили на горизонте дым от костров и на следующий день приблизились к району иссиня-черных холмов, испещренных ослепительными жилами сверкающего белого кварца, где тысячи лиименов добывали золото из недр этой затерянной земли.

– На этот раз настоящее золото? – спросил Престимион. – После золотых пчел, и золотых холмов, и стен из золотого камня, это место, где добывают настоящее золото?

– Настоящее золото, – подтвердил Абригант. – Это рудники провинции Сетем, где голые лиимены трудятся, как рабы, под убийственным солнцем. Вот Посмотри сам. – Он полез в заплечный мешок, который принес в тронный зал, и вытащил три тонкие квадратные пластины золота, каждая размером примерно в ладонь, на которых были выбиты геометрические фигуры. – Это они мне дали, – пояснил Абригант. – Не знаю, какова их стоимость. Кажется, рудокопов это не волнует.

Они просто делают свою работу, словно машины.

– Рудники Сетема, – произнес Престимион – Ну, этот метал должен откуда-то появляться. Я никогда об этом не задумывался.

Он представил себе длинные шеренги лиименов за работой среди бесплодной каменистой пустоши: странные безропотные существа с шершавой кожей, широкими плоскими головами в форме молота и тремя огненными глазами, сверкающими подобно тлеющим углям в кратерах их глубоко запавших глазниц.

Кто собрал их и привез сюда? Какие мысли вертятся у них в голове, пока они влачат свои дни, занимаясь немыслимо тяжким трудом?

Золото лежит спрятанное в кварце, лишь небольшая его щепотка рассеяна по жилам в скалах. Лиимены его добывают, как рассказал Абригант, разводя костры на черных, каменистых выходах пород и поливая холодной водой и уксусом раскаленный камень. Камень покрывается трещинами, и из них можно извлечь руду.

Некоторые работают на поверхности холма, другие – в глубоких туннелях, слишком низких для их роста, так что им приходится ползать по ним и освещать себе путь лампами, прикрепленными ко лбу. В конце концов собираются большие груды рудоносной породы.

Затем принимается за работу другая группа, вооруженная каменными молотами. Они разбивают камни на более мелкие кусочки, которые уже третья группа рабочих перемалывает в мельницах, за длинные рукоятки которых держатся по два-три лиимена, пока руда не приобретет консистенцию муки.

Конечная фаза заключается в том, что измельченный кварц рассыпают на наклонных досках и льют на них воду, чтобы смыть шлак. Это повторяется снова и снова, пока не останутся только частицы чистого золота. Их потом плавят несколько дней в печах для обжига вместе с солью, оловом и высевками хойкки, и наконец получают чистые, сверкающие золотые самородки. Их разбивают на тонкие пластины, как те, что получил Абригант.

– Это кошмарный труд в кошмарном месте, – сказал он. – Но они трудятся целый день, перелопачивают огромное количество руды, чтобы получить очень малое количество золота. И весь этот труд всего лишь ради золота! Если бы этого металла было больше, возможно, мы могли бы найти какой-нибудь способ превращать его в полезные железо или медь. Но пока что у нас есть только это золото, пригодное лишь для незначительных, декоративных целей.

– А после Сетема, – спросил Престимион, – куда вы направились?

– Дальше на восток, – ответил Абригант, – в провинцию Кинорн. Это не совсем пустыня, но место неприятное. Из-за подвижек земли в древности здесь образовалось множество складок, так что ехать по ней все равно что по гигантской терке. Мы ехали все дальше, с хребта на хребет, и всегда впереди нас ждал очередной крутой склон, и нас швыряло в экипажах, словно в море во время шторма. Этот синяк, Престимион, я заработал, когда однажды наш экипаж перевернулся, – я ударился головой и уже думал, что мне пришел конец. Там мы тоже обнаружили несколько деревень, одному Высшему Божеству известно каким чудом, где люди живут фермерством и почти ничего не знают об огромном мире за пределами своих селений. Они говорят на диалекте, который трудно понять. Для них Зимроэль – всего лишь миф, они не знают демонического прокуратора. Они утверждали, что знают о таких местах, как Пятьдесят Городов Замковой горы, Алаизор, Стойен, Синталмонд и Сайсивондэйл, но было очевидно, что их знание ограничивается только названиями.

Я спросил о Скаккенуаре, и они в ответ улыбнулись и ответили: «Да-да, Скаккенуар», и указали на восток. Они произнесли это название таким варварским способом, что мой язык не способен его повторить, но сказали, что земля там ярко-красного цвета. Красного цвета железа, Престимион.

– Конечно, шестимесячный срок истек как раз в этом пункте, – весело сказал Престимион, – и поэтому ты повернул обратно и дальше не искал.

– Ты это предвидел, брат! Так и случилось. Но фактически нам не хватило всего нескольких дней, чтобы проехать немного дальше. И посмотри, Престимион! – Он снова сунул руку в мешок и вынул три маленьких стеклянных сосуда с песком и третий, в котором были засохшие и измятые листья какого-то растения. – Отдай этот песок на анализ, и я думаю, ты найдешь в нем много железа, не меньше одной десятитысячной части. И листья: не окажутся ли они листьями растений Скаккенуара, содержащих металл? Я в это верю, Престимион. Там была всего лишь маленькая полоска красной почвы, двадцать футов шириной, самое большее, и она быстро иссякла – один случайный язычок, высунувшийся из земли Скаккенуара. И полдесятка тощих растений росли на этой красной почве. Настоящее богатство лежит дальше к востоку, в этом я уверен. Но я же поклялся повернуть обратно в тот день, когда начнется седьмой месяц, и этот день тогда наступил. Я был уже совсем близко, как мне кажется. Но моя клятва повернуть обратно…

– Хорошо, Абригант. Я все понял.

Престимион откупорил сосуд с листьями и достал один. Он был похож на обыкновенный сухой лист, какие используют в качестве приправ на кухне. В нем не было ничего металлического: с большим успехом можно попытаться извлечь золото из сияющих трав на холмах Арвианды, которые отражают солнечный свет, чем получить железо из этого сморщенного обрывка растительности. Но он все равно пошлет его на анализ.

– Вот, – сказал Абригант. – Рудники Скаккенуара твои, можешь их получить. Это такая чудовищная страна, Престимион, и там такая ужасная жара, и вечные подъемы и спуски: я могу понять, почему другие исследователи быстро сдавались. Но возможно, они не так страстно, как я, жаждали найти страну железа. В этих четырех сосудах, брат, заключено великое процветание эры Престимиона.

– Может быть, и так. Я отдам их на анализ сегодня же. Но даже если в них содержится железо, что с того?

Немного красного песка и несколько листьев ничего нам не дадут. Сам Скаккенуар по-прежнему не открыт.

– Он лежал прямо за следующим холмом, Престимион! Я клянусь!

– Но так ли это?

Абригант одарил его яростным взглядом.

– Я снова поеду туда и увижу его. С более крупными экипажами и с гораздо большим количеством людей. И на этот раз никакого шестимесячного ограничения. Это кошмарная земля, но я поеду, если только ты разрешишь эту вторую экспедицию. И привезу все железо, какое только ты пожелаешь получить.

– Сначала сделаем химический анализ этих образцов, братец. А потом обсудим новую экспедицию.

Кажется, Абригант уже готов был горячо возразить, но как раз в этот момент раздался стук в дверь – легкое тук-тук-тук, – в котором Престимион сразу узнал стук Вараиль. Он поднял ладонь, чтобы заставить брата замолчать, подошел к двери и впустил ее.

Она приветствовала его нежным поцелуем; и только когда они отстранились друг от друга, она заметила, что в комнате еще кто-то есть.

– Прости, Престимион Я не знала, что ты…

– Это мой брат, Абригант, который снова с нами после трудного, дальнего путешествия на юг. Он искал страну железа. Очевидно, его застало врасплох известие о том, что я в его отсутствие женился. Абригант, это моя супруга Вараиль.

– Брат, – без колебаний произнесла она. – Как я счастлива услышать, что вы благополучно вернулись! – Она немедленно подошла к нему и обняла почти так же нежно, как только что Престимиона.

Казалось, Абригант на мгновение был поражен искренней сердечностью ее приветствия и сначала ответил на него неловко и скованно. Но потом обнял ее уже от всего сердца, а когда отпустил, его глаза сияли по-новому, а его бледное лицо покраснело от смущения и удовольствия. Было ясно, что Вараиль в одно мгновение покорила его, что он потрясен красотой, самообладанием и гордой осанкой жены своего брата.

– Я только что говорил лорду Престимиону, – сказал Абригант, – как мне жаль, что я пропустил вашу свадьбу. Я по возрасту к нему ближе другого брата, мне доставило бы огромное удовольствие стоять рядом с ним, когда он произносил свои клятвы.

– Он тоже жалел, что вы не могли быть с нами, – сказала Вараиль. – Но существовала вероятность, что вы уехали очень надолго, и никто не знал, как надолго.

Мы оба сочли, что лучше не ждать.

– Я хорошо понимаю, – ответил Абригант с легким поклоном. Теперь он стал образцом учтивости. Разгневанный человек, каким он был несколько минут назад, бесследно исчез. Глядя на Престимиона, он сказал:

– Мне кажется, мы пока что закончили наши дела, братец. Я пойду к себе, если позволишь, и оставлю тебя с женой.

Его глаза сияли, и смысл их выражения был так ясен Престимиону, словно он мог читать мысли своего брата: «Ты не промахнулся, братец. Эта женщина – настоящая королева!».

– Нет-нет, – возразила Вараиль, – я просто проходила мимо. Мне не хотелось бы прерывать вашу встречу. Вам обоим еще многое нужно сказать друг другу – Она послала Престимиону воздушный поцелуй и направилась к двери. – Мы, как обычно, обедаем во дворе Пинитора, милорд?

– Думаю, да. Может быть, Абригант присоединится к нам.

– Я была бы очень рада, – приветливо ответила она, махнула им обоим рукой на прощание и вышла.

– Как она великолепна, – сказал Абригант, все еще сияя. – Теперь я все понимаю. Она все время называет тебя «милорд»?

– Только в присутствии незнакомых ей людей, – ответил Престимион. – Небольшая формальность, вот и все. Она очень хорошо воспитанная женщина, знаешь ли. Но наедине мы ведем себя не так официально.

– Надеюсь, братец. – Абригант в изумлении покачал головой. – Дочь Симбилона Кайфа! Кто бы в это поверил? Чтобы этот жалкий человечек мог произвести на свет такую женщину…

4.

В центральных землях Алханроэля, где поднималась к небу Замковая гора, наступило лето, но в самом Замке смены времен года не было заметно, потому что здесь всегда стояла мягкая, весенняя погода.

В Замке царило обманчивое спокойствие. По крайней мере, в данный момент не нужно было сражаться ни с каким кризисом. Престимион, освоившись теперь с ролью короналя, принимал делегации из дальних земель, наносил иногда визиты в соседние города на Горе, председательствовал на заседаниях совета, совещался с представителями понтифекса и Хозяйки по тем вопросам управления, которые требовали его вмешательства. Эпидемия безумия косила все новые жертвы, но не в таком масштабе, как прежде, и население планеты, казалось, примирилось с этим фактом своей жизни, как с необычайно сильным дождем, который заливает поля во время уборки урожая, или с нашествием саранчи, или с песчаными бурями, которые иногда бушевали на юго-востоке Зимроэля, или с любым другим из мелких бедствий на планете, без которых Маджипур стал бы идеальным раем.

Что касается Дантирии Самбайла, то он словно исчез с лица планеты. Престимион считал идею о том, что он мог погибнуть во время своих скитаний по Алханроэлю, слишком удобной и малоправдоподобной; но постепенно он нехотя признал такую возможность.

От одной мысли о том, что Дантирия Самбайл покинул этот мир, его охватывали восхитительная легкость и покой. В минуты большого напряжения или сильной усталости от ежедневной работы Престимион иногда останавливался и думал: «Я навсегда избавился от Дантирии Самбайла» – просто ради того, чтобы насладиться покоем, который эти слова вливали в его душу.

Вараиль тоже хорошо приспособилась к переменам в своей жизни после замужества. У жены короналя было множество собственных обязанностей, которых хватало на целый день. Но одну обязанность она взяла на себя добровольно: каждое утро, перед тем как приступить к ежедневным делам, она шла навестить Симбилона Кайфа, запертого в комфортабельных гостевых комнатах северного крыла Замка, рядом с залом лорда Гендигейла.

Человек, который прежде был одним из богатейших граждан Сти и величественный городской особняк которого служил предметом всеобщей зависти и восхищения, теперь жил в пяти скромных комнатах вдали от суеты Замка. Но его, казалось, это ничуть не волновало, он не замечал ничего вокруг. Для Симбилона Кайфа бурные дни миновали. Он совсем не вспоминал о той власти, которой обладал, о жадном честолюбии, приведшем его к власти, о тысяче мелочей, помогавших ему тщеславно заявлять миру, что Симбилон Кайф – это сила, с которой надо считаться.

Теперь он каждый день рождался заново. Вчерашний опыт, каким бы он ни был, полностью исчезал из его памяти, как смытые волной следы птиц на песчаном берегу Внутреннего моря во время прилива.

Утренняя сиделка будила его, умывала, одевала в простую белую одежду, подавала завтрак и вела на короткую прогулку вдоль парапета лорда Метираспа, по широкой мощеной террасе за его апартаментами.

Обычно Вараиль появлялась к моменту его возвращения с прогулки.

В это утро, как обычно, Симбилон Кайф выглядел веселым и счастливым. Он приветствовал ее, как всегда, вежливым, хоть и рассеянным поцелуем в щеку и коротким, мимолетным рукопожатием. Хотя он мало помнил из своей прошлой жизни, но по крайней мере помнил, что у него была дочь и что ее звали Вараиль.

– Ты неплохо сегодня выглядишь, отец. Хорошо отдохнул?

– О да, очень хорошо. А ты, Вараиль?

– Хотелось бы поспать подольше, но я не могу этого себе позволить. Мы очень поздно легли вчера: устраивали очередной банкет в честь приезда герцога Чорга из Бибируна, а он великий знаток вин. И поскольку семья Престимиона прославилась своим вином, естественно, необходимо было доставить из Малдемара целый сундук редких вин для банкета, и герцог, как и следовало ожидать, пожелал снять пробу С каждой бутылки…

– Престимион? – переспросил Симбилон Киаф, неуверенно улыбаясь.

– Мой супруг. Лорд Престимион, корональ. Ты ведь знаешь, что я жена короналя, правда, отец?

Симбилон Кайф заморгал.

– Ты вышла замуж за старого Конфалюма? Зачем тебе это понадобилось? Это странно, выйти замуж за человека старше твоего отца.

– Ничего подобного, – возразила она со смехом, несмотря на серьезность ситуации. – Отец, Конфалюм больше не корональ. Он стал понтифексом и уехал. Теперь у нас новый корональ.

– Да, конечно: лорд Корсибар. Как глупо с моей стороны! Как я мог забыть, что после Конфалюма короналем стал Корсибар? Значит, ты вышла замуж за Корсибара?

Она смотрела не него с изумлением и грустью. Его поврежденный рассудок рождал самые странные идеи.

– Корсибар? Нет, отец. Откуда ты взял это имя? Нет никакого лорда Корсибара. Я никогда не слышала о человеке с таким именем.

– Но я был уверен, что…

– Нет, отец.

– Тогда кто…

– Престимион, отец. Престимион. Он теперь корональ, преемник лорда Конфалюма. А я – его жена.

– Вот как. Лорд Престимион. Очень интересно.

Имя нового короналя – Престимион, не Корсибар.

Что это я придумал? Ты говоришь, что ты – его жена?

– Правильно.

– И сколько у вас с этим лордом Престимионом детей?

Вараиль слегка покраснела:

– Мы поженились совсем недавно, отец. У нас пока нет детей.

– Ну так будут. У всех есть дети. У меня самого есть ребенок, по-моему.

– Да, есть. Ты сейчас беседуешь со своей дочерью.

– Ах, да. Да. Это ты вышла замуж за короналя. Как его имя, этого короналя, за которого ты вышла?

– Престимион, отец.

– Престимион. Да. Когда-то я знал одного Престимиона. Невысокого роста, блондин, очень ловко владеет луком и стрелами. Умный парень. Интересно, что с ним стало.

– Он стал короналем, отец, – терпеливо ответила Вараиль. – Я вышла за него замуж.

– Вышла за короналя? Ты так сказала, ты вышла замуж за короналя? Как это необычно! И какой шаг наверх в обществе, дорогая. Никто из нашей семьи никогда не вступал в брак с короналем, разве не так?

– Я уверена, что я первая, – ответила Вараиль. Примерно в этот Момент во время каждого визита ее глаза наполнялись слезами, и ей приходилось быстро отворачиваться, так как Симбилон Кайф удивлялся и впадал в расстройство, когда видел ее слезы. Так было и сейчас. Она смахнула слезы и снова повернулась к нему, храбро улыбаясь.

В последние недели ей стало совершенно ясно, что она никогда по-настоящему не любила отца в те дни, когда его разум был ясным: он даже не слишком ей нравился. Она принимала их совместную жизнь, не подвергая сомнению отдельные ее аспекты: его жажду денег и славы, его вызывающие смущение амбиции, его высокомерие, глупую манеру одеваться и говорить, его огромное богатство. Каприз судьбы сделал ее его дочерью; по прихоти судьбы безвременная смерть матери сделала ее хозяйкой дома Симбилона Кайфа, когда она была всего лишь маленькой девочкой. И Вараиль приняла все это и просто выполняла обязанности, свалившиеся на ее плечи, подавляя мятежные мысли, которые иногда приходили ей в голову. Жизнь дочери Симбилона Кайфа иногда становилась для нее тяжелым испытанием, но это была ее жизнь, и она не видела ей альтернативы.

А теперь тот ужасный человечек, который был ее отцом, превратился в сломанную куклу, в пустой сосуд.

Он тоже стал жертвой каприза судьбы. Ей было бы проще повернуться к нему спиной и забыть о его существовании, он даже не почувствовал бы разницы. Но нет, нет, она не могла так поступить. Всю жизнь она заботилась о нуждах Симбилона Кайфа, не потому, что ей этого очень хотелось, а потому что ей приходилось этим заниматься. Теперь, когда его жизнь рухнула, а ее судьба так резко изменилась к лучшему по очередной прихоти судьбы, она продолжала заботиться о нем не потому, что в этом была необходимость, а по собственному желанию.

Он сидел и непонимающе улыбался, пока она рассказывала ему о вчерашних событиях в Замке: об утренней встрече с Казмаем Нуром, архитектором Замка, для обсуждения предварительных планов исторического музея, который хотел построить Престимион; о своем обеде с герцогиней Чорг и принцессой Хектирунской; о послеобеденном посещении детской больницы в Халанксе, одном из городов ниже по склону, и открытии игровой площадки в соседнем Малом Морпине. Симбилон Кайф слушал, все время улыбался и молчал, а потом произнес:

– О, это очень мило. Очень мило.

Потом она протянула ему кое-какие бумаги и сказала:

– И еще мне вчера пришлось заняться кое-какими личными делами. Знаешь, отец, я передала все семейные предприятия в управление служащим, потому что кто-то должен ими управлять, а ни ты, ни я теперь не сможем этим заниматься, и в любом случае не пристало жене короналя заниматься коммерцией. Вчера мы передали еще семь предприятий.

– О, очень хорошо, – с улыбкой ответил Симбилон Кайф.

– Здесь их названия, если тебя это интересует, но я так не думаю. Мигдал Велорн приезжал в Замок – знаешь, кто это, отец? Президент твоего банка в Амблеморне. Я подписала бумаги, которые он мне привез.

В них перечислены заводы Велатинту, компания морских перевозок в Алаизоре, два банка и… всего семь предприятий. Теперь у нас осталось только одиннадцать компаний, и я надеюсь избавиться от них в ближайшие недели.

– Конечно. Как это хорошо, что ты заботишься обо всем.

Его постоянная улыбка раздражала. Эти посещения всегда давались ей нелегко. Нужно ли ей сказать ему еще что-нибудь сегодня? Вероятно, нет. И потом – какая разница? Она встала и собралась уходить.

– Я должна идти, отец. Престимион передает тебе привет.

– Престимион?

– Мой муж.

– О, ты теперь замужем, Вараиль? Как это мило. У тебя есть дети?

Прекрасным золотистым утром в конце лета Престимион спустился вниз по склону в свое семейное поместье Малдемар, чтобы присутствовать на большом ежегодном празднике молодого вина. Каждый год в это время по древней традиции готовые вина из винограда прошлогоднего урожая выносили из погребов и пробовали в первый раз, и в Малдемаре устраивали праздник на целый день, который завершался большим банкетом в замке Малдемар, резиденции принца Малдемарского.

Престимион в бытность свою принцем провел свыше десятка подобных празднеств. Потом, два года подряд, из-за гражданской войны он не мог на них присутствовать. Теперь он стал короналем, и Абригантсменил его в Малдемаре. Но в прошлом году банкета тоже не было, потому что как раз во время праздника они с Абригантом уехали на восток страны в погоне за Дантирией Самбайлом. Так что этот праздник должен был стать первым, с тех пор как Абригант получил титул принца Малдемарского; и он был бы польщен, если бы Престимион посетил его. Обычно коронали не присутствовали на малдемарском празднике. Но ведь еще никто из семьи Престимиона не возвышался настолько, чтобы стать короналем. Престимион счел себя обязанным приехать. Это означало покинуть Замок на три-четыре дня.

Однако Вараиль почувствовала легкое недомогание и попросила позволения остаться. Даже короткое путешествие в Малдемар кажется ей сейчас непосильным, сказала она ему, и, уж конечно, она не стремится принять участие в пышном банкете, где допоздна будут подавать обильную пищу и крепкие вина. Она просила Престимиона взять вместо нее Септаха Мелайна. Престимиону не хотелось ехать без нее; но еще больше ему не хотелось разочаровывать Абриганта, который был бы глубоко обижен, если бы он не приехал. Вот как случилось, что когда мажордом Нилгир Сумананд явился в резиденцию короналя с сообщением о том, что молодой рыцарь-ученик по имени Деккерет только что вернулся в Замок после долгого отсутствия и просит аудиенции у лорда Престимиона по крайне важному делу, обратился он к Вараиль, а не к короналю.

– Деккерет? – спросила Вараиль. – Кажется, это имя мне незнакомо.

– Это так, миледи. Он уехал еще до того, как вы приехали сюда жить.

– Ведь это необычно для рыцаря-ученика просить аудиенции у короналя, не так ли? Насколько у него важное дело? Достаточно важное, чтобы отослать его к Престимиону в Малдемар, как вы считаете?

– Не имею представления. Он сказал, что дело очень срочное, но что он обязан доложить самому короналю, или Верховному канцлеру, или, если они оба отсутствуют, – принцу Акбалику. Однако корональ сегодня находится в Малдемаре, как вам известно, и Верховный канцлер вместе с ним, а принц Акбалик еще не вернулся из своего путешествия – по моему, он в Стойензаре. Мне не очень хочется беспокоить лорда Престимиона во время праздника в Малдемаре без вашего разрешения, миледи.

– Вы правы, Нилгир Сумананд. – А затем, к собственному удивлению, так как ее все утро подташнивало, Вараиль распорядилась:

– Пришлите его ко мне.

Я сама выясню у него, стоит ли беспокоить короналя.

Лицо Деккерета было искренним и простодушным, а открытый взгляд его глаз вызвал у Вараиль немедленную, интуитивную симпатию к нему. Он был явно очень умен, но в нем не чувствовалось ни хитрости, ни коварства, ни расчетливости. Это был крупный, крепкого сложения молодой человек, лет двадцати – двадцати двух, с широкими, могучими плечами, и от него исходило ощущение огромной физической силы, которую держат в узде. Кожа на его лице и руках загорела и огрубела, будто он в последнее время много находился на воздухе в жарком, тяжелом климате.

Корональ, сообщила ему Вараиль, еще несколько дней не вернется в Замок Она ясно дала понять, что не собирается мешать визиту супруга в Малдемар без особенно веских причин. И спросила у него, что именно рыцарь-ученик Деккерет хочет предложить вниманию короналя.

Сначала Деккерет заколебался. Возможно, он растерялся, оказавшись в обществе супруги лорда Престимиона, а не самого короналя, или на него подействовало то, что супруга лорда Престимиона была почти его ровесницей. Или он просто не хотел выкладывать свои сведения незнакомому человеку, тем более женщине, которая даже не является членом совета. Во всяком случае, он не сделал попытки скрыть свои колебания по поводу того, как поступить.

Но потом он, по-видимому, решил, что можно смело рассказать ей свою историю. После нескольких неуклюжих попыток он начал свой длинный, бессвязный пролог. Принц Акбалик, сказал он, некоторое время назад взял его с собой в поездку по дипломатическим делам в Зимроэль. Ему не доверяли очень важных дел, просто взяли с собой, чтобы он набрался опыта, поскольку он лишь недавно попал в окружение короналя.

Проведя некоторое время в Ни-мойе, он по причинам, которые не смог внятно объяснить, устроил так, чтобы его временно перевели на службу к понтифексу, и он уехал в Сувраэль изучать проблему экспорта мяса.

– В Сувраэль? – переспросила Вараиль. – Как это ужасно, что вас послали именно туда!

– По моей собственной просьбе, миледи. Да, я знаю, это неприятная земля. Но я чувствовал потребность на время уехать в какое-нибудь неприятное место. Слишком сложно объяснять. – Вараиль показалось, что он намеренно искал больших физических неудобств, в качестве некоего искупления или наказания.

Ей было трудно это понять. Но она не стала настаивать и расспрашивать.

Его заданием в Сувраэле, сказал Деккерет, было посетить город под названием Гизин-Кор, столицу скотоводческих хозяйств, и узнать там о причинах недавнего падения производства говядины. Гизин-Кор лежит в центре окруженной горами зоны плодородных пастбищ, уходящей на шесть или семь сотен миль в глубь выжженных солнцем внутренних районов, со всех сторон окруженных самыми мрачными пустынями. Но по прибытии в порт Толагай на северо-западном побережье Сувраэля он быстро узнал, что попасть туда будет нелегко.

Ему сказали, что существует три основные дороги в глубину материка. Но одна из них недавно была разрушена сильными песчаными бурями, которые сделали ее непроходимой. Вторая закрыта для путешественников из-за мародерствующих разбойников-метаморфов. А третья, труднодоступная дорога в пустыне, которая ведет через горы к перевалу под названием Кулагский проход, в последние годы не использовалась и была в плохом состоянии. Никто больше не ездил в ту сторону, сказал его собеседник, потому что на этой дороге водятся призраки.

– Призраки?

– Да, миледи. Призраки, так мне сказали, которые ночью, во сне, проникают в твой мозг, похищают твои сны и заменяют их самыми кошмарными, ужасными фантазиями. Некоторые путешественники умерли в этой пустыне от собственных ночных кошмаров.

А днем призраки поют в отдалении, сбивают тебя с толку, уводят от правильной дороги странными песнями и потусторонними звуками, пока ты не забредешь в какую-нибудь пустыню и не потеряешься навсегда.

– Призраки, которые похищают сны, – озадаченно повторила Вараиль. Присущий ей скептицизм отвергал всю эту идею. – Но вы, конечно, не из тех, кого можно испугать подобной чепухой.

– Это правда. Но отправиться одному в эту ужасную пустыню, есть там призраки, или нет, – другое дело. Я уже начал думать, что моя миссия закончится полным провалом. Но потом я встретил одного человека, который утверждал, что часто ездил во внутренние земли через Кулагский проход, и у него никогда не было проблем с призраками. Он не говорил, что призраков там нет, но утверждал, что умеет сопротивляться их власти. Я нанял его в проводники.

Его звали Венгенар Барджазид: хитрый человечек с дурной репутацией, весьма вероятно – контрабандист, запросивший с Деккерета непомерную цену за свои услуги. Он предложил план: поменять привычное время бодрствования, путешествовать ночью и устраивать ночлег во время обжигающей дневной жары. Их сопровождали сын Барджазида, юноша по имени Динитак, а также женщина-скандар в качестве носильщика и вруун, знающий все дороги в пустыне. Потрепанный старый экипаж служил им средством передвижения.

Путь от Толагая в горы, к перевалу Кулаг они проделали без приключений. Деккерет находил пейзаж потрясающе уродливым: сухие каменистые овраги, песчаная, бугристая почва, колючие изломанные растения. Он стал еще более отвратительным, когда они миновали перевал и начали спускаться к пустыне Украденных Снов. Деккерет никогда не представлял себе, что на планете может существовать столь ужасающее место, настолько голое, мрачное и негостеприимное.

Но, по его словам, он просто принимал эту жестокую, бесплодную пустыню такой, какая она есть, не чувствуя никакого отчаяния. Возможно, она ему даже нравилась по-своему, как предположила Вараиль, учитывая, что он поехал в Сувраэль, прежде всего чтобы найти утешение в лишениях и страдании.

Но затем начались ночные кошмары. Или, скорее, дневные кошмары. Ему снилось, что он плывет в благосклонные объятия Хозяйки Острова, в центре сферы из чистого белого света. То было видение мирное и радостное, но постепенно образы его сна изменялись и мрачнели, и он оказывался стоящим на голой серой скале и смотрел вниз, в мертвый и пустой кратер, а просыпался ослабевшим от ужаса и потрясения.

– Вы хорошо спали? – спросил его тогда Барджазид. – Мой сын говорит, что вы стонали во сне, много раз переворачивались и поджимали колени. Вы ощутили прикосновение похитителей снов, Деккерет?

Когда Деккерет признался, что это так, человечек стал выспрашивать у него подробности. Деккерет рассердился и спросил, почему он должен разрешать Барджазиду копаться в своих мыслях; но Барджазид продолжал настаивать, и в конце концов Деккерет описал ему свой сон. Да, сказал Барджазид, он ощутил прикосновение похитителей снов: вторжение в его мысли, пугающее наложение образов, похищение энергии.

– Я спросил у него, – продолжал рассказ Деккерет, – чувствовал ли он сам когда-либо их прикосновение. Нет, ответил он, никогда. Его сына Динитака они беспокоили раз или два. Он не захотел рассуждать о природе тех созданий, которые вызывают подобные вещи. Тогда я спросил: «По мере того как мы углубимся в пустыню, сны станут хуже?» На что он ответил совершенно спокойно: «Да, насколько мне известно».

Когда они в сумерках тронулись в путь, Деккерету показалось, что он слышит вдалеке смех, звон далеких колоколов, грохот призрачных барабанов.

На следующий день ему опять приснился сон, который начался в зеленом, красивом саду с фонтанами и прудами, но быстро превратился в нечто ужасное. Он лежал, обнаженный, под палящими лучами солнца пустыни, и чувствовал, как его кожа обугливается и лопается. На этот раз, когда он проснулся, то обнаружил, что во сне ушел из лагеря и лежит распростертый на полуденной жаре среди полчищ ядовитых муравьев.

Он не мог найти обратную дорогу к экипажу и решил, что погиб, но в конце концов за ним пришел вруун, принес флягу воды и отвел его обратно. В этом приключении страданий было достаточно, гораздо больше, чем ему бы хотелось. Но самое худшее во всем этом, признался он Вараиль, была не жара, не жажда и не муравьи, а страдание от того, что он лишен утешения нормальных сновидений, ужас, который охватил его, когда радостный и утешительный сон превратился в нечто кошмарное и пугающее.

– Значит, в этих сказках путешественников есть доля правды? – спросила Вараиль. – В этой пустыне действительно водятся смертельно опасные призраки, похищающие сны?

– Да, в некотором роде, миледи. Я вам сейчас объясню.

Они уже почти выехали из пустыни и следовали вдоль русла давно пересохшей реки по сильно пересеченной местности, которую прежде часто разрушали землетрясения. Земля постепенно поднималась к двум высоким вершинам на юго-западе, между которыми проходил Муннеракский перевал, ведущий в более прохладные, зеленые земли скотоводов. Еще несколько дней, и он оказался бы в Гизин-Коре.

Но самый худший сон ждал его впереди. Он не стал описывать его Вараиль подробно, сказал только, что он оказался лицом к лицу с единственным дурным поступком в своей жизни, с грехом, который заставил его совершить это покаянное путешествие в Сувраэль. Шаг за шагом он был вынужден пережить этот грех во сне, пока сон не достиг кульминации в сцене настолько ужасающе яркой, что при воспоминании о ней он даже сейчас бледнеет и содрогается. И во время этой кульминации он почувствовал внезапно резкую боль, невыносимое ощущение, словно обжигающая игла яркого света пронзила его череп.

– Я услышал звон огромного гонга где-то вдали, – сказал Деккерет, – и смех какого-то демона рядом с собой. Когда я открыл глаза, я почти обезумел от ужаса и отчаяния. Затем я увидел Барджазида, который прятался за экипажем. Он только что снял со своей головы некое приспособление и пытался спрятать его в своих вещах.

Вараиль слегка вздрогнула.

– Он вызывал эти сны?

– О вы сообразительны, миледи, вы очень быстро уловили суть! Да, это был он. С помощью механизма, который позволял ему проникать в мозг и преобразовывать мысли. Гораздо более мощный механизм, чем те, которые использует Хозяйка Острова; ибо она просто умеет говорить с нашим разумом, а это устройство Барджазида может управлять им. Вот и все, в чем он признался, хотя и весьма неохотно, когда я потребовал у него сказать правду Это его собственное изобретение, сказал он, над которым он работает уже много лет.

– Он проводил эксперименты с этим механизмом на тех путешественниках, которых водил в пустыню, не так ли?

– Именно так, миледи.

– Вы правильно сделали, что пришли с этим к короналю, Деккерет. Это устройство – опасная вещь. Его применение нужно прекратить.

– Уже прекращено, – ответил Деккерет. Широкая, довольная улыбка расплылась по его лицу – Я арестовал Барджазида и его сына на месте и захватил машину.

Они здесь, со мной, в Замке. Лорд Престимион будет доволен, я думаю. Ох, леди, я очень надеюсь, что он будет доволен, ибо нет для меня ничего важнее, чем доставить удовольствие лорду Престимиону!

5.

– Его зовут Деккерет, – сказала Вараиль. – Он – рыцарь-ученик, очень молодой, немного неотесанный, но, мне кажется, его ждет великое будущее.

Престимион рассмеялся. Они находились в тронном зале Стиамота вместе с Гиялорисом. Корональ всего час назад вернулся в Замок, и Вараиль встретила его этой новостью, словно она была самой важной на свете.

– О, я хорошо знаю Деккерета! Он спас мне жизнь в Норморке, когда какой-то лунатик с острым серпом бросился на меня из толпы.

– Неужели? Он мне ничего об этом не сказал.

– Я бы очень удивился, если бы он сделал это.

– Но он мне рассказал совершенно поразительную историю, Престимион.

Он слушал ее вполуха.

– Посмотрим, правильно ли я понял, – сказал он, когда она закончила. – Он поехал в Зимроэль вместе с Акбаликом, это я уже знаю, а потом по какой-то причине, которой я так и не понял, отправился один в Сувраэль, а теперь, по твоим словам, вернулся оттуда и привез – что?

– Приспособление, которое управляет человеческим мозгом. Его изобрел некий жалкий контрабандист по имени Барджазид. Он предлагает себя в качестве проводника путешественникам по пустыне, но в действительности…

– Барджазид? – Престимион нахмурился и бросил взгляд на Гиялориса. – Мне кажется, я уже слышал это имя. Точно, слышал. Но не припомню, где.

– Подозрительный тип, родом из Сувраэля, с косыми глазами и кожей, похожей на старый сапог, – ответил Гиялорис. – Он пару лет служил у герцога Свора.

Очень скользкий тип, этот Барджазид, почти как сам Свор. Ты всегда питал к нему отвращение.

– А! Теперь припоминаю. Это было сразу после той небольшой неприятности у Тегомарского гребня, когда мы поймали чародея-врууна Талнапа Зелифора, который сделал все эти приспособления для чтения мыслей и без зазрения совести продавал их и нам, и нашим противникам…

Гиялорис кивнул.

– Именно так. Этот Барджазид в тот момент оказался там, и ты велел ему взять врууна и весь арсенал его дьявольских машин и отвезти в вечную ссылку в Сувраэль. А там он без колебаний избавился от чародея при первой же возможности и присвоил себе устройства для управления мыслями. – Он обратился к Вараиль. – Где, вы говорите, сейчас находится этот Барджазид, леди?

– В туннелях Сангамора. Он и его сын, оба.

В ответ на это Престимион от души расхохотался.

– О, мне это нравится! Круг отлично замкнулся!

Туннели – это то самое место, где я впервые встретил Талнапа Зелифора в то время, когда мы с ним были заключенными и стояли прикованные к стене рядышком. – Вараиль озадаченно посмотрела на него. Престимион понял, что всякое упоминание об эпизодах гражданской войны приводит ее в замешательство. – Я тебе расскажу эту историю как-нибудь в другой раз, – пообещал он ей. – Что касается этого его приспособления, то я на него взгляну, когда будет возможность. Машина, которая управляет мозгом? Ну что ж, думаю, рано или поздно мы сможем найти ей применение.

– Лучше рано, чем поздно, я считаю, – заметила Вараиль.

– Прошу тебя. Я не преуменьшаю ее значение, Вараиль Но сейчас меня ждет столько других дел. – Он улыбнулся, чтобы смягчить резкость своих слов, не? не пытался скрыть нетерпение. – Я займусь этим, в свое время.

– А принц Деккерет? – спросила Вараиль. – Его следует как-то наградить за то, что он привлек твое внимание к этому факту, не так ли?

– Принц Деккерет? О, нет-нет, пока нет! Он все еще простолюдин, просто способный парень из Норморка, который прокладывает себе дорогу наверх. Но ты права – мы должны отметить его полезные услуги. Что скажешь, Гиялорис? Продвинем его на два уровня вверх?

Да. Сейчас он на втором уровне, по-моему, так поднимем его на четвертый. При условии, что он оправился от того странного приступа угрызений совести, который заставил его ринуться в Сувраэль.

– Если бы он туда не поехал, Престимион, он бы никогда не захватил устройство для управления мозгом, – напомнила Вараиль.

– Это правда. Но эта штука может оказаться бесполезной. И все это приключение в Сувраэле меня несколько тревожит. Деккерет должен был работать на нас в Ни-мойе, а не пускаться в свои таинственные приключения, даже если они того стоили. Я не хочу, чтобы он вновь совершил что-либо подобное. А теперь, – сказал Престимион, когда Гиялорис откланялся и вышел из зала, – давай перейдем к другим делам, Вараиль.

– Каким?

– К новому путешествию, которое предстоит совершить.

По лицу Вараиль скользнуло недовольное выражение.

– Ты так быстро снова отправляешься в путешествие, Престимион?

– Не я один. На этот раз ты будешь меня сопровождать.

Ее лицо прояснилось.

– О, это гораздо лучше! И куда же мы поедем? Может быть, в Бомбифэйл? Я бы хотела посмотреть Бомбифэйл. Или Амблеморн. Говорят, что Амблеморн очень странный и оригинальный город, с узкими, извилистыми дорогами и древними мощеными улицами, мне всегда хотелось увидеть Амблеморн.

– Мы поедем дальше, – сказал он ей. – Гораздо дальше – на Остров Сна. Я не видел мать со времени коронации, а она ни разу не видела мою жену. Мы и так уже слишком долго откладывали этот визит. Ей не терпится с тобой познакомиться. И она говорит, что ей надо обсудить со мной важные дела. Мы спустимся на корабле по реке Ийянн до Алаизора, а оттуда поплывем к Острову. В это время года такой маршрут – самый лучший.

Вараиль кивнула.

– Когда мы отправимся?

– Через неделю? Через десять дней? Устраивает?

– Конечно. – Потом она улыбнулась. Престимиону показалось, что улыбка вышла немного грустной. – Корональ никогда не имеет возможности долго сидеть дома, в Замке, правда, Престимион?

– Позднее будет сколько угодно возможностей сидеть дома, – ответил он, – когда я стану понтифексом и мой дом окажется на дне Лабиринта.

В городе Стойен, на конце полуострова Стойензар, на далеком юго-западе Алханроэля, Акбалик сидел перед толстой пачкой счетов за погрузку, деклараций судового груза, списков пассажиров и других морских документов и устало листал их в поисках намека на местонахождение Дантирии Самбайла. В последние три месяца он занимался этим ежедневно. Копия любого клочка бумаги, имеющего хоть какое-то отношение к судам, курсирующим между Алханроэлем и Зимроэлем, попадала в центр по сбору информации, который Акбалик по приказу Септаха Мелайна организовал здесь, в Стойене. К этому времени он знал больше о ценах на груз корней гумбы или о страховке ягод туйол от порчи червями клег во время транспортировки, чем мог себе раньше представить. Но он узнал о Дантирии Самбайле не больше, чем в день приезда.

Доклады, которые он посылал в Замок каждую неделю, становились все более краткими и раздраженными. Акбалик провел в провинциях уже много месяцев, бессмысленно потратил, как ему начало казаться, бесконечное множество дней среди всех этих скучных незнакомых людей, сначала в Ни-мойе, теперь здесь. Он славился своим ровным характером, но даже у него есть свои пределы. Он начинал безумно скучать по своей прежней жизни в Замке. Здесь он ничего не добился. Пора, думал Акбалик, и уже давно пора вернуться в столицу, и в последних докладах он ясно высказал свои пожелания по этому поводу Но ответа не получил. Вероятно, Септах Мелайн был слишком занят оттачиванием своего мастерства фехтовальщика и не трудился читать его письма. Акбалик один раз написал Гиялорису, но это было все равно что писать статуе лорда Стиамота. Что касается короналя, то Акбалик слышал, будто тот решил совершить паломничество на Остров Сна, чтобы представить матери свою новую супругу, и сейчас находился где-то на реке Ийянн, на полпути между Горой и Алаизором. Так что, кажется, не осталось никакой надежды получить приказ о возвращении домой. У Акбалика не было другого выбора, как только продолжать сидеть здесь день за днем и перебирать горы документов по перевозкам.

По крайней мере, Стойен оказался довольно веселым местом, если уж нет другого выбора, как только застрять в далекой провинции. Климат его был идеальным, лето круглый год, воздух ароматный, небо безоблачное, приятный морской бриз с позднего утра до раннего вечера, теплые вечера, восхитительный прохладный дождик, начинавший каждый раз моросить ровно в полночь. Сам город представлял собой узкую полосу, вытянувшуюся более чем на сотню миль вдоль широкой дуги большой гавани, так что население более десяти миллионов человек умещалось в нем, не создавая ощущения скученности. И этот город радовал глаз. Поскольку весь полуостров Стойензар был совершенно плоским и нигде не возвышался более чем на 20 футов над уровнем моря, жители порта Стойен внесли в свой город топографическое разнообразие. Они выдвинули требование, чтобы каждое строение возводилось на платформе из кирпича, облицованной белым камнем, и чтобы эти платформы были самыми разнообразными. Некоторые из них имели в высоту не более десяти или пятнадцати футов, но другие, подальше от берега, представляли собой внушительные искусственные холмы, которые поднимались на сотни футов.

Особо важные здания стояли во всем великолепии высоко над уровнем улицы на индивидуальных фундаментах; в других местах целые районы площадью в квадратную милю и более размещались на общем гигантском пьедестале. Взгляд вынужден был постоянно двигаться во всех направлениях, вынуждаемый к этому приятными переходами от высоких зданий к низким.

А наличие такого количества кирпича смягчалось обилием кустов, лоз и всяких тропических растений, которые пышно разрослись вокруг каждой платформы, вдоль пандусов, ведущих на верхние этажи, и взбирались на крепкие стены. Эта бурная растительность переливалась всеми красками, не только тысячами оттенков зелени листьев, но и роскошным синим, розовым, алым, красным и фиолетовым сиянием бесчисленных цветов.

Красивое место. Из кабинета самого Акбалика на верхнем этаже здания таможни у гавани открывался прекрасный вид на пролив Стойен, вода которого здесь была бледно-голубой, а поверхность – гладкой как стекло. Он мог проникнуть взглядом на сотни, даже на тысячи миль на север, до того места, где все сливалось в тонкую серую линию горизонта. Но он все равно тосковал по дому.

Акбалик начал мысленно составлять еще одно послание Септаху Мелайну:

«Уважаемый друг и достопочтенный Верховный канцлер! Прошло уже четыре месяца с тех пор, как я приехал в Стойен по твоему поручению, и все это время я преданно и усердно трудился над заданием…».

– Принц Акбалик! Прошу прощения, милорд…

Это был Одриан Кестивонт, вруун, который служил здесь у него секретарем. Маленькое существо стояло у двери и, как всегда, суетилось. Его многочисленные болтающиеся щупальца сворачивались и распрямлялись, к чему Акбалик вынужден был долго приучать себя. Он принес еще одну пачку бумаг.

– Еще бумаги мне на прочтение, Кестивонт? – спросил Акбалик и сделал кислое лицо.

– Эти я уже просмотрел, принц Акбалик. И обнаружил в них нечто весьма интересное. Они собраны с грузовых судов, которые отплыли в Зимроэль из разных портов Стойензара за последние две недели. Если позволите, милорд…

Кестивонт принес бумаги к столу начал раскладывать их, словно игральные карты в пасьянсе. Акбалик увидел, что это декларации груза, длинные списки товаров, пересыпанные замечаниями судовых капитанов об их состоянии на день погрузки на борт, о качестве упаковки и тому подобных вещах. Акбалик заглянул через покатые плечи врууна, пока маленькое существо раскладывало листы бумаги. Столько-то центнеров медового лотоса, столько-то мешков смолы дерева мадарат, столько-то фунтов орохалка, столько-то тесаных бревен, шил, топорищ, вьючных седел, кувалд…

– Нам действительно необходимо этим заниматься, Кестивонт?

– Еще секунду, умоляю вас, добрый принц. Вот. Теперь прошу вас обратить внимание на седьмую строчку первой декларации. Видите, что в ней написано?

– Анивуг истин рипливич радитикс, – прочел пораженный Акбалик. – Да. Вижу. Но не нахожу в этом никакого смысла. Что это, язык вруунов?

– Больше похоже на скандарский, чем на Какой-либо другой, но это не скандарский. И вообще, по-моему, это не похоже ни на один из языков Маджипура. Но продолжим, милорд, если не возражаете: строка десятая во второй декларации.

– Эмиджикук джибпиж яссин ис. Что это за абракадабра?

– Возможно, зашифрованное послание? Посмотрите сюда, милорд, строка тринадцатая в следующем документе: «Мурсез эбумит юмус гок». Девятнадцатая строка следующего, они идут по порядку из документа в документ, разве не так? – Вруун взволнованно перебирал бумаги, подносил их по очереди к самому носу Акбалика. – Эта чепуха повторяется последовательно в самых обычных текстах через интервалы в три строки.

Мне кажется, нам недостает первых двух строк послания, которые должны быть на первой и четвертой строчке отсутствующих деклараций. Но они продолжают появляться: пока что я обнаружил сорок таких строчек. Что это может быть, если не шифр?

– Действительно. Звучит слишком абсурдно для настоящего языка. Но есть шифры и шифры, – заметил Акбалик. – Это может быть всего лишь уловкой торговца, чтобы скрыть коммерческие тайны от конкурентов. – Он взглянул на следующий лист. – Зинукот тактамт иниагоги ногтуа. Что, если это значит: «Десять тысяч воинов выступят на следующей неделе»? – Он почувствовал внезапный прилив возбуждения. – Или, с другой стороны, перед нами может быть переписка Дантирии Самбайла с его союзниками.

– Да, – согласился вруун. – Очень может быть.

А шифры довольно легко взломать тому, кто является специалистом в этой области.

– Ты имеешь в виду себя? – Акбалик знал, что врууны обладают многими умениями в деле предсказаний.

Щупальца заклубились в вихре отрицательных жестов.

– Не я, милорд. Это выше моих сил. Но один мой знакомый, некий Гивилан-Клострин…

– Этоимясу-сухириса, не так ли?

– Да. Он безукоризненно честен, и такие тексты для него не проблема.

– Он живет здесь, в Стойене?

– В Траймоуне, милорд, в городе домов-деревьев.

Это всего в нескольких днях пути отсюда по берегу в сторону…

– Я знаю, где находится Траймоун, спасибо. – Акбалик на мгновение задумался. За месяцы совместной работы он проникся большим доверием к этому Одриану Кестивонту, но привлекать какого-то неизвестного су-сухириса к такой взрывоопасной тайне – совсем другое дело. Сначала надо тихонько навести о нем справки. Двухголовые люди все знают друг друга. Он попросит Мондиганд-Климда высказать свое мнение о Гивилан-Клострине, прежде чем вызовет его.

«Джиинукс таквиду экибин эсис. Эмбаджик юкиву ксткип ее».

Акбалик прижал кончики пальцев к ноющим вискам. Интересно, подумал он, неужели этот язык мумбоюмбо скрывает тайные планы Дантиии Самбайла? Или это просто личный жаргон какого-нибудь мохнатого скандара-морехода, занимающегося торговлей?

«Зудликик. Зигмир. Касаски. Фустус».

На Замковую гору отправили запрос магу Мондиганд-Климду. Из Замка через короткое время пришел ответ. В нем говорилось, что Мондиганд-Климду хорошо знаком Гивилан-Клострин: принц Акбалик может полностью доверять ему. «Я за него ручаюсь, – писал Мондиганд-Климд, – как за собственного брата».

Достаточно веская рекомендация, решил Акбалик.

И послал за Одрианом Кестивонтом.

– Пусть твой друг су-сухирис немедленно прибудет в Стойен, – приказал он.

Тем не менее при виде Гивилан-Клострина Акбалик усомнился в весомости рекомендации Мондиганд-Климда.

Сам Мондиганд-Климд, к которому Акбалик питал глубочайшее уважение, держался с большим достоинством, величавость его облика подчеркивала монашеская простота одежды. В Замке вкусы в одежде обычно склонялись к ярким цветам и причудливой оригинальности, но Мондиганд-Климд отдавал предпочтение строгим костюмам из черной шерсти или из темно-зеленого полотна с красным поясом, чтобы оживить их ярким пятном.

А этот Гивилан-Клострин явился в кабинет Акбалика в гротескном лоскутном наряде из золотого шитья, украшенного квадратами из яркого шелка полудюжины контрастных цветов, а его две удлиненные головы были увенчаны высокими пятиконечными шапками, концы которых почти касались потолка комнаты. Полдюжины огромных, круглых, широко открытых глаз под широкими кустистыми бровями были нарисованы на каждой из шляп – три спереди, три сзади. Жесткие, торчащие вверх эполеты возвышались на восемь-десять дюймов над каждым плечом оракула: их тоже украшали глаза, а вниз ниспадали узкие алые ленты.

Возможно, его наряд был рассчитан на то, чтобы внушить благоговение, но Акбалику он показался абсурдно комичным. Такой наряд мог носить торговец-факир, бродячий нищий, предсказывающий судьбу на базарах за пару крон. Кроме того, су-сухирис ужасно косил, левый глаз правой головы смотрел на правый глаз левой, и Акбалик внутренне содрогнулся.

Ручаюсь за него, как за собственного брата, писал Мондиганд-Климд. Акбалик пожал плечами. Он не пожелал бы иметь такого брата, как Гивилан-Клострин, но, с другой стороны, он не был су-сухирисом.

– Я – жилище Тунгмы, – высокомерно заявил Гивилан-Клострин и выжидательно замолчал.

Это вруун ему уже объяснил. Тунгма был невидимым духом, демоном или чем-то подобным, через чье сознание Гивилан-Клострин устанавливал контакт, когда впадал в пророческий транс. Гивилан-Клострин функционировал как «жилище» этого существа в то время, когда его вызывал.

Су-сухирис, который стоял с широко расставленными ногами и сложенными на груди руками, казалось, заполнял всю комнату. Он ледяным взором смотрел на Акбалика.

– Сначала оплата, – прошептал Одриан Кестивонт. – Это очень важно.

– Да. Это я понимаю. Скажите, Гивилан-Клострин, сколько будет стоить ваша услуга? – спросил Акбалик, и его чуть не одолела морская болезнь, когда он попытался посмотреть магу прямо в глаза.

– Двадцать реалов, – тут же ответила левая голова.

Голос у мага был низкий и рокочущий.

Это была невероятная сумма. Большинство людей за всю жизнь зарабатывали меньше. Часовой визит к толкователю снов стоил не больше пары крон, а этот просил в сто раз больше. Акбалик хотел было запротестовать, но вруун завибрировал щупальцами и зашептал:

«Милорд, милорд…» – и он умолк. Одриан Кестивонт несколько раз говорил ему, что гонорар мага являлся существенной составляющей частью всего процесса.

Любая попытка торговаться могла погубить все предприятие.

Ну, в конце концов он платит эти двадцать реалов не из своего кармана. Акбалик достал из кошелька четыре блестящих монеты по пять реалов, новые монеты, с изображением Конфалюма в одеждах понтифекса и с красивым профилем Престимиона на обратной стороне, и выложил их на стол. Гивилан-Клострин плавным движением схватил их, поднес к своим лицам, прижал монеты к скулам и подержал так мгновение, словно для того, чтобы убедиться в их подлинности.

– Где документы? – спросил маг.

Кестивонт подготовил страницу с выписанными зашифрованными строчками, которые обнаружил в декларациях на груз. Акбалик вручил его су-сухирису. Тот покачал обоими головами одновременно, от чего у Акбалика закружилась голова, и потребовал оригиналы.

Акбалик бросил взгляд на Кестивонта, который поспешно выбежал, возбужденно размахивая щупальцами, и через несколько секунд вернулся с нужными бумагами. Гивилан-Клострин взял их у него. Акбалик еле удержался от смеха при виде того, как су-сухирис семи футов ростом мрачно тянет руку далеко вниз, к крохотному врууну, едва достигающему в высоту восемнадцати дюймов.

Теперь Гивилан-Клострин открыл чемоданчик, который принес с собой, и начал устанавливать свои магические аппараты на скамье. Акбалик слегка этому удивился, так как знал, что Мондиганд-Климд не прибегал к помощи всяких штуковин в своих предсказаниях и даже часто выражал свое презрение к подобным приспособлениям. Возможно, все это является частью шоу, подумал он, оправданием непомерной платы в двадцать реалов. Он смотрел, как Гивилан-Клострин достал пять ароматных пирамидок и зажег их, отчего комната моментально наполнилась облаками приторно-сладкого дыма. Затем маг вынул небольшой металлический купол и повернул выключатель на верхушке, отчего тот начал испускать непрерывный звук, напоминающий звон колокола. Второе подобное устройство, поставленное рядом с первым, издавало низкий, тихий звук, похожий на далекое пение. Третье – потусторонний, вибрирующий звук, какой можно услышать, если подуть в коническую морскую раковину.

Четвертый купол Гивилан-Клострин вручил Акбалику, а пятый врууну.

– В нужный момент, – торжественно произнес он, – прикоснитесь к выключателю. Вы поймете, когда этот момент наступит.

Акбалику стало немного не по себе. Тошнотворный запах благовоний, гипнотическая музыка колоколов и раковин, пение – все это ему быстро надоело.

Но пути назад не было. Процесс – и очень дорогостоящий процесс – пошел.

Гивилан-Клострин держал пачку грузовых деклараций в растопыренных пальцах ладоней, зажав их сверху и снизу. Все четыре его глаза были закрыты. Из обеих глоток вырывались странные булькающие звуки, и их двойной ритм и сверхъестественная гармония странным образом были созвучны далекому пению.

Казалось, он уснул. Затем, постепенно, его тело начало раскачиваться, а ноги дрожать. Он перегнулся далеко назад, откинул обе головы так, что они смотрели в пол за его спиной, потом снова выпрямился, снова откинулся назад и повторял это движение снова и снова.

Внезапно Одриан Кестивонт, не получив никакого заметного сигнала, нажал на выступ маленького металлического купола в своих руках. Из него вырвалось звучное пение гигантских труб, и этот звук разнесся по комнате с такой силой, что, казалось, от него прогнулись стены. Тут, к собственному удивлению, Акбалик почувствовал мощное внутреннее побуждение нажать выключатель на своем куполе, и, когда он это сделал, тот издал совершенно оглушительный звон цимбал.

Шум вокруг стоял невообразимый. Ему казалось, что он каким-то образом попал в самую середину оркестра из тысячи инструментов в Доме Оперы в Ни-мойе.

Ручьи пота стекали по лицам Гивилана-Клострина.

Акбалик никогда раньше не видел, чтобы су-сухирисы потели, он даже не подозревал, что они на это способны. Дыхание мага вырывалось из груди резкими, хриплыми всхлипами. Из носа и рта начала сочиться кровь.

Теперь он крепко прижимал документы к груди.

Когда все звуки, исходящие из пяти металлических куполов, достигли пика интенсивности, Гивилан-Клострин начал кружиться по комнате, словно пьяный, откидывая головы назад и поднимая колени почти до уровня груди при каждом шатком шаге. Он издавал дикое рычание. Он натыкался на столы и стулья, но, казалось, не замечал этого. Когда один особенно твердый стул привлек все же его внимание – он три раза налетел на него, – он поднял ногу и опустил ее с такой потрясающей силой, что стул разлетелся в груду мелких щепок. Это было необычайное представление. Поистине этот человек одержим, подумал Акбалик.

Теперь комнату наполняли звуки труб, колоколов, гонгов. Гивилан-Клострин остановился у окна и стоял там, нагнувшись вперед, тяжело дыша. Все его тело конвульсивно содрогалось. Он раскачивался из стороны в сторону, снова и снова поднимал одну ногу и осторожно опускал ее, потом поднимал вторую. Его головы резко расходились на общей шее, потом быстро наклонялись внутрь, чуть не сталкиваясь, и снова раздвигались.

Он надул щеки, высунул языки и издавал ужасные трубные звуки. Затем на мгновение приоткрыл глаза. Они дико вращались в орбитах.

Одна, две, три, пять минут… представление все продолжалось и продолжалось. Ритм нарастал до такой интенсивности, что это могло закончиться лишь грандиозным взрывом. Но завершится ли когда-нибудь этот кошмарный припадок?

Внезапно в комнате воцарилась оглушительная тишина, так как все пять металлических куполов одновременно прекратили издавать звуки. Казалось, Гивилан-Клострин впал в глубокий транс.

Он перестал трястись, раскачиваться и поднимать ноги. Теперь он стоял, словно статуя, неподвижно застыв на месте, правая голова вяло повисла, словно на сломанной шее, а левая, не мигая, смотрела в сторону Акбалика. Такое его состояние длилось минуту или чуть больше. Потом из повисшей правой головы начали доноситься тихие стоны, нечто вроде рокочущего завывания, диапазон которого составлял пять или шесть октав. Оно постепенно распалось на серию безударных силлабических фраз, таких же непонятных для Акбалика, как и зашифрованные строчки в грузовых декларациях.

Через мгновение поднятая левая голова тоже начала говорить: очевидно, она медленно переводила пророческие звуки, выходящие из другой головы, и все произносила ясно, точно и понятно.

– Человек, которого вы ищете, – сказала левая голова Гивилан-Клострина, – находится здесь, в этой самой провинции. Это послания из его тайного лагеря в южной части провинции Стойен сподвижникам на другой земле. Он провел много месяцев, собирая армию в отдаленном месте; скоро он соберет все свои силы здесь; его цель – свергнуть правителя планеты.

Произнеся последние слова, обессиленный су-сухирис упал ничком, с ужасным грохотом рухнув к самым ногам Акбалика. Долгое мгновение он лежал вниз лицом и дрожал. Потом поднял каждую из голов по очереди и уставился на Акбалика затуманенным, пьяным взглядом, словно не понимал, где он находится и кто этот стоящий перед ним человек.

– Вы закончили? – спросил Акбалик.

Су-сухирис слабо кивнул.

– Хорошо. – Акбалик сделал ладонью короткий рубящий взмах в сторону – Вы должны забыть все, что говорилось здесь сегодня.

Изумленное выражение появилось на обоих бледных лицах су-сухириса. Слабым голосом левая голова произнесла:

– Разве что-то говорилось? Кем? Я ничего не помню, милорд. Ничего. Жилище Тунгмы опустело.

– Это правда, – прошептал вруун. – У них не остается никаких воспоминаний после транса. Как я уже объяснял, они всего лишь посредники для передачи того, что пожелает открыть им демон.

– Надеюсь, это правда, – сказал Акбалик. – Выведите его отсюда как можно скорее. – Он и сам чувствовал себя ослабевшим и потрясенным, словно это он, а не су-сухирис только что бился в спазмах и конвульсиях потустороннего транса. Голова его болела от неумолимого звона гонгов и звуков труб. А медленные, точные, ошеломляющие слова оракула беспрерывно звучали у него в мозгу: «Человек, которого вы ищете, находится здесь… Он провел много месяцев, собирая армию в отдаленном месте… Его цель – свергнуть правителя планеты…».

Обычно из Замковой горы в порт Алаизор на западном побережье Алханроэля добирались по реке: вниз по склону в экипаже через Кресм и Ренноскдо Гимкандэйла, где брала начало река Уивендак, а затем на речном судне по Уивендаку мимо Городов Склона Стипула и Фурибла и нижних отрогов Горы через Эстотилоп и Вилимонг на великую центральную равнину континента. Река Уивендак, которая через тысячу миль меняла название и становилась рекой Клэрн, а еще через тысячу миль превращалась в реку Хаксим, в конце концов сливалась с могучей рекой Ийянн, которая текла вниз из влажной зеленой страны к северо-западу от пустыни Валмамбра и встречалась с Хаксимом у города под названием Три Реки, хотя никто не знал, почему он так именуется, так как здесь было всего две реки.

Оттуда до побережья слившиеся реки носили название Ийянн.

Этот последний отрезок Ийянн некогда славился медленным течением, и путешественники, плывшие по нему на запад, вынуждены были мириться с неторопливостью движения по последнему участку своего маршрута. Но после разрушения Мавестойской дамбы выше по течению от слияния с Хаксимом воды западной Ийянн стали гораздо более стремительными, чем в прошлые века, и речное судно, на котором плыли Престимион с Вараиль, продвигалось к Алаизору со скоростью, которой Престимион радовался бы больше, не напоминай она ему постоянно об ужасной трагедии – разрушении дамбы.

Теперь они находились всего в нескольких днях плавания от побережья. Мимо быстро проносились теплые, зеленые, плодородные сельскохозяйственные провинции, обитатели которых высыпали на берег, махали руками и выкрикивали приветствия, когда корабль короналя проплывал мимо. Престимион и Вараиль стояли рядом у поручней и махали руками в ответ.

Казалось, Вараиль поражало столь бурное проявление любви населения.

– Послушай, Престимион! Послушай! Можно буквально почувствовать их любовь к тебе!

– К должности короналя, ты хочешь сказать. Это не имеет ко мне почти никакого отношения. У них не было времени узнать обо мне ничего, кроме того, что лорд Конфалюм выбрал меня своим преемником, а значит, я того достоин.

– Думаю, дело не только в этом. А в том, что после долгих лет правления Конфалюма появился новый корональ. Все любили лорда Конфалюма и восхищались им, да, но он просидел на троне столько лет, что все начали воспринимать его как нечто само собой разумеющееся, как солнце или луны. Теперь в Замке новый человек, и они рассматривают его как голос молодости, надежду на будущее, человека свежего и полного энергии, который преумножит достижения лорда Конфалюма и поведет Маджипур в славную новую эру.

– Будем надеяться, что они правы, – заметил Престимион.

После этого они некоторое время молчали, глядя на запад, где золотисто-зеленый шар солнца начал скользить к горизонту. Здесь местность была ровной, а река очень широкой. Людей на берегах стало меньше.

Потом Вараиль сказала:

– Скажи мне одну вещь, Престимион. Возможно ли по закону, чтобы сын короналя стал короналем после него?

Этот вопрос его поразил:

– Что? О чем ты говоришь, Вараиль? – резко спросил он, поворачиваясь к ней лицом с такой яростью во взгляде, что она с испуганным видом попятилась.

– Ничего. Я только хотела узнать…

– Этого не может быть никогда. Никогда не было, и никогда не будет! У нас на Маджипуре монархи назначаются, а не получают титул по наследству. В доказательство я могу показать тебе исторические записи, которым тысячи лет.

– Тебе нет нужды это делать. Я тебе верю. – Она все еще казалась испуганной его яростной реакцией. – Но почему ты так рассердился, Престимион? Я всего лишь задала вопрос.

– Очень странный вопрос, должен заметить.

– Неужели? Я выросла не в Замке, как ты знаешь.

Я не специалист по конституционному праву. Но я знаю, что новый корональ обычно не бывает сыном предыдущего. Вот почему я задала себе вопрос: что, если…

Престимион понял, что этот вопрос был задан без какой-либо задней мысли. Она никак не могла знать о Корсибаре и его злосчастном восстании. Он попытался успокоиться. Она застала его врасплох, вот и все, задела чувствительное, скорее даже больное, место, но она ничего подобного не хотела.

– Ну, – сказала Вараиль, – если он не может стать короналем, как и принцем Малдемарским, как я полагаю, потому что Абригант когда-нибудь будет иметь собственных детей и они унаследуют этот титул, тогда, возможно, он может стать каким-нибудь другим принцем?

– Он? – теперь Престимион был совершенно сбит с толку.

– О да, – ответила Вараиль и погладила себя по животу. – Определенно, он. Я знала об этом несколько недель назад. Но все равно попросила Мондиганд-Климда составить предсказание, и он это подтвердил.

Он уставился на нее. Внезапно его осенило.

– Вараиль?

– Ты выглядишь таким удивленным, Престимион!

Словно этого никогда не случалось прежде в истории планеты.

– Что касается меня – не случалось. Но дело не в этом, Вараиль. Ты сообщила об этом Мондиганд-Климду несколько недель назад, а мне нет? Наверное, и Септаху Мелайну, и Гиялорису, и Нилгиру Сумананду, и твоим фрейлинам, и скандару, который подметает двор перед…

– Перестань, Престимион! Ты хочешь сказать, что ни о чем не догадывался?

Он покачал головой:

– Мне это вообще не приходило в голову.

– Тогда, я думаю, тебе следует быть более внимательным.

– А тебе не следует ждать так долго, чтобы сообщить мне такую важную новость.

– Я ждала до этого момента, – ответила она, – потому что так мне велел Мондиганд-Климд. Он составил мой гороскоп и сказал, что для ребенка будет более благоприятно, если я ничего не скажу тебе о нем, пока мы не окажемся западнее девяностого меридиана. Мы сейчас находимся западнее девяностого меридиана, ведь так, Престимион? Он сказал, что там земля становится плоской, а река очень широкой.

– Я не капитан корабля, Вараиль. И не следил за широтой.

– По-моему, я говорила о долготе.

– Широта, долгота – какая разница? – Действительно ли они уже пересекли девяностый меридиан?

Возможно. Но в любом случае какая разница – восьмой меридиан, девяностый, двухсотый? Ей уже давно следовало все ему рассказать. Но, кажется, такова его судьба, подумал он, на каждом шагу оказываться замешанным в какое-нибудь колдовство. У него голова разболелась от гнева.

– Колдуны! Маги! Это они правят этой планетой, а не я! Это возмутительно, Вараиль, совершенно возмутительно, что эта информация циркулировала по всему Замку несколько недель, и ее все это время скрывали от меня только потому, что какой-то маг сказал тебе… – Он даже брызгал слюной от возмущения. Она смотрела на него широко открытыми от изумления глазами. На ее лице промелькнула улыбка, потом она рассмеялась.

Тогда засмеялся и Престимион. Он понимал, что ведет себя очень глупо.

– Ох, Вараиль-Вараиль, как же я люблю тебя, Вараиль! – Он обнял ее и притянул к себе. Прошло некоторое время, прежде чем он ее отпустил, улыбнулся и поцеловал в кончик носа. – Нет-нет, Вараиль, он не сможет стать короналем после меня, и выкинь из головы подобную идею. Понятно?

– Мне было просто интересно, вот и все, – ответила она.

6.

В любое другое время Престимион с полным основанием мог бы провести в Алаизоре по крайней мере неделю. В качестве короналя он, несомненно, был бы почетным гостем на приеме у лорда-мэра Хилгимуира в знаменитом Топазовом зале и нанес бы обязательный визит в прославленный храм Повелительницы Снов на Алаизорских холмах. А если бы он оставался принцем Малдемарским, то ему организовали бы встречу с крупными поставщиками вин, с которыми его семья поддерживала деловые отношения на протяжении жизни многих поколений. И тому подобное.

Но время было необычное. Ему необходимо быстро добраться до Острова. И поэтому, хотя он и планировал встретиться с лордом-мэром, но всего лишь на час или два. Ему придется отказаться от визита в горный храм, поскольку он очень скоро встретится с самой Повелительницей. Что касается виноторговцев, они теперь для него не имеют значения, так как он корональ и больше не занимается семейным винодельческим бизнесом. Одна ночь в Алаизоре – вот и все, что он мог себе позволить, и затем они снова тронутся в путь.

Лорд-мэр предоставил Престимиону и Вараиль роскошный четырехэтажный пентхаус, отведенный исключительно для правителей государства, на крыше тридцатиэтажной башни Алаизорской торговой биржи. Из его окон можно было видеть весь Алаизор. Мондиганд-Климд и остальная свита короналя получили меньшие, но тоже роскошные апартаменты поблизости.

Это был величественный имперский город, самый крупный центр метрополии на западном побережье.

Здесь параллельно береговой линии тянулись массивные высокие скалы из черного гранита. Прокладывая себе путь к морю, Ийянн уже давно прорезала глубокий каньон в этой стене из черных скал. Алаизор раскинулся, словно гигантский веер, у их подножия, уходя вдоль берега на север и на юг, а залив, созданный устьем Ийянн, стал прекрасной гаванью. Роскошные бульвары прорезали город по диагонали от северной до южной окраины и сходились к кругу у набережной.

В месте их встречи стояли шесть гигантских обелисков из черного камня, отмечающие то место, где был похоронен Стиамот, победитель метаморфов, семь тысяч лет назад. Престимион показал этот памятник Вараиль с балкона на западной стороне здания, откуда открывался вид на гавань.

История гласит, рассказал он, что Стиамот, став понтифексом, решил уже в очень преклонном возрасте совершить паломничество в Зимроэль, к Данипиур, верховной правительнице метаморфов, чтобы просить у нее прощения за все причиненные ее народу беды;

Но его путешествие Закончилось здесь, в Алаизоре, где он заболел и не смог ехать дальше. И когда он лежал на смертном одре, глядя на море, он попросил похоронить его тело здесь, а не за тысячи миль к востоку, в Лабиринте.

– А храм Повелительницы? – спросила Вараиль. – Где он?

Они находились на самом верхнем этаже своих апартаментов. Престимион подвел Вараиль к огромному изогнутому восточному окну, которое выходило на темную отвесную стену скал. В этот послеобеденный час заходящее солнце заливало их зеленовато-бронзовым сиянием.

– Вон там, – сказал он. – Чуть ниже края скал, видишь?

– Да. Похоже на белый глаз, глядящий на нас с чела горы. Ты там когда-нибудь был, Престимион?

– Один раз. Я ездил в Зимроэль лет десять назад и по дороге остановился на пару недель в Алаизоре; тогда мы с Септахом Мелайном посетили храм. Это пре-. красное сооружение, тонкий одноэтажный полумесяц из белого мрамора, и кажется, что он висит на склоне утеса. Когда смотришь оттуда, весь город расстилается перед тобой, словно карта, а море за ним просматривается до половины пути к Острову.

– Звучит чудесно. Мы не могли бы завтра съездить туда, хоть ненадолго?

Престимион улыбнулся.

– Корональ никуда не может поехать «хоть ненадолго». Это строение наверху – второе по значению священное место Маджипура. Если я его навещу, мне придется остаться там самое меньшее на ночь и встретиться с иерархами, а они устроят священную службу и тому подобные мероприятия, так что ты видишь, как обстоят дела, Вараиль. Что бы я ни делал, это имеет большое символическое значение. А корабль, который доставит нас на Остров, не может ждать: дуют благоприятные западные ветры, и нам надо отплыть завтра.

Если подует встречный ветер, то это может вызвать задержку на много месяцев, а я сейчас не могу так рисковать. Мы посетим храм, когда приедем в Алаизор в следующий раз.

– И когда же это произойдет? Мир так велик, Престимион! Хватит ли у нас времени посетить одно и то же место дважды?

– Лет через пять, – ответил он, – когда все в мире немного успокоится, мне будет положено совершить большое торжественное шествие, и мы побываем всюду. Я говорю серьезно – всюду, Вараиль. Даже в Зимроэле: Пилиплок, Ни-мойя, Дюлорн, Пидруид, Тиломон, Нарабаль. Тогда мы снова поедем через Алаизор и пробудем здесь дольше. Обещаю тебе. То, что мы пропустили в этой поездке, мы посмотрим потом.

– Ты говоришь «мы». Разве жена короналя ездит с ним во время великой процессии? Жены лорда Конфалюма не было с ним, когда он приезжал в Сти в последний раз.

– Другой корональ. Другая жена. Ты будешь рядом со мной, Вараиль, куда бы я ни отправился.

– Ты даешь твердое обещание?

– Торжественно клянусь. Клянусь бородой лорда Стиамота. Здесь, в тени его могилы.

Вараиль наклонилась вперед и легонько поцеловала его.

– Значит, решено.

Он никогда раньше не бывал на Острове Сна. В те дни, когда он был одним из принцев Замка, ему даже не приходило в голову отправиться туда. Обычно никто не ездит на Остров, если только не испытывает особой нужды подвергнуться ритуалу очищения. Даже коронали не ездили на Остров, если только не совершали великое паломничество, а для него время еще не наступило.

Но сейчас Остров вырастал перед ним на горизонте, словно волшебная белая стена, и при виде его Престимиона охватило странное волнение.

– Вы удивитесь тому, какой он большой, – твердили ему все, кто побывал там. И поскольку его предупредили, Престимион не намерен был удивляться, но все же испытал настоящее потрясение. Остров, как он всегда считал, представляет собой участок земли, со всех сторон окруженный водой, и обычно острова довольно малы. Остров Сна – большой остров, говорили вес, и он понимал это так: очень большой участок земли, со всех сторон окруженный водой. Но все равно он представлял его себе, как сушу, границы которой с океаном можно увидеть. Но в действительности Остров был огромным, настолько большим, что на любой другой планете его назвали бы континентом. Отсюда, с моря, он, безусловно, выглядел обширным континентом.

Лишь по сравнению с Алханроэлем, Зимроэлем и Сувраэлем, тремя важнейшими континентами Маджипура, кому-то могла прийти в голову мысль причислить Остров к более мелкому разряду.

В одной из многих чудесных историй, которые рассказывали об Острове, говорилось о том, что в далекие древние времена – миллионы лет назад, еще до появления на Маджипуре меняющих форму, – он лежал глубоко под поверхностью моря, но в результате грандиозного содрогания недр планеты за один день и одну ночь поднялся из воды. Вот поэтому он был священным местом: рука Верховного Божества вырвала его из глубины.

В подводном происхождении Острова невозможно было сомневаться. О нем свидетельствовал тот факт, что весь он представлял собой одну огромную меловую массу, много миль в поперечнике и более полумили в высоту, и состоял из трех круглых гигантских ярусов, водруженных один на другой; а мел – это вещество, образованное из раковин микроскопических морских существ.

Эти колоссальные меловые бастионы теперь сияли ослепительной белизной под сверкающим солнцем, непреодолимой преградой стоя перед ними на море.

Вараиль и Престимион смотрели на него в изумлении.

– Мне кажется, я различаю отсюда два или три Уровня и какой-то намек на третий, – сказал он. – Тот большой, который образует основание острова, называется Первым утесом. Вдоль его края тянется лес, на высоте сотен футов над уровнем моря. Ты видишь?

А это, должно быть, Второй утес, который начинается на большом расстоянии от нижнего. Если проследить взглядом вверх по белой стене, увидишь вторую линию зелени – это граница между Вторым и Третьим утесами, как я полагаю. Третий утес начинается в нескольких сотнях миль от края острова. Его нельзя увидеть снизу, разве только вершину в тумане. Там и находится Внутренний храм, обитель Хозяйки.

– Он слепит глаза. Я знала, что Остров состоит из белого камня, но никогда не думала, что он так сверкает! Мы поднимемся на самую вершину?

– Вероятно. Хозяйка редко спускается, чтобы встретить своего сына, – обычно бывает наоборот. Ее иерархи встречают короналя в гавани и сначала отводят в апартаменты, которые построены там специально для него. Он считается обитателем мира поступков, мира суеты и мужского бахвальства, и ему необходимо пройти некие переходные обряды, прежде чем его допустят в созерцательный мир его матери. Затем по многочисленным террасам на трех утесах его доставят наверх, к ней. В конце концов мы прибудем во Внутренний храм, на самом верху, где мать нас и примет.

Огромные белые бастионы Острова так круто поднимались из моря, что существовало всего две бухты, где могли причалить корабли, и в обе трудно было попасть: Талеис, со стороны Зимроэля, и Нуминор, здесь, со стороны Алханроэля. В определенное время года в них приплывали паломники с материка – некоторые только для того, чтобы удалиться от мира на год или два и заняться медитацией и ритуальным очищением, другие – чтобы поселиться во владениях Хозяйки и остаток жизни провести в служении ей.

Быстрый корабль, который доставил Престимиона и Вараиль из Алаизора, был слишком большим и не мог войти в бухту Нуминор. Ему пришлось бросить якорь далеко в море, откуда его пассажиры перешли на поджидающее их судно, рулевой которого знал все тайны ведущего к берегу узкого канала с быстрыми течениями и предательскими рифами.

Три высокие, стройные, пожилые женщины, которые держались с большим достоинством и торжественностью, одетые в одинаковые золотистые, отделанные красным одежды, ждали на пирсе. Это были старшие иерархи Острова, которых леди Терисса послала встретить гостей.

– Нам приказано сначала отвести вас в дом под названием Семь Стен, – сказала им старшая из иерархов.

Престимион этого ждал. Семь Стен – традиционное жилище для только что прибывшего короналя.

Здание оказалось низким прочным строением из темного камня, стоящим на крепостной стене порта Нуминор, у самого моря.

– Но почему дом называется Семь Стен? – спросила Вараиль, когда их проводили в комнаты. – Мне он кажется совершенно квадратным.

– Никто не знает, – ответил Престимион. – Этому дому столько же лет, сколько самому Замку, и большая часть его истории затерялась. Говорят, что леди Тиин, мать лорда Стиамота, построила его для него, когда он приехал на Остров, чтобы принести благодарность за победу после окончания войн с метаморфами. Полагают, что семь воинов-метаморфов были погребены в его фундаменте, и этих воинов леди Тиин убила собственными руками, защищая Остров от вторжения армии метаморфов. Но фундамент здания часто перестраивали, и никто ни разу не нашел никаких скелетов.

Потом возникло предположение, что лорд Стиамот велел воздвигнуть семиугольную часовню во дворе, пока жил здесь, но от нее тоже не осталось никаких следов.

Еще я слышал, что это название – всего лишь искаженные слова на древнем языке метаморфов, означающие «место, где снимают чешую с рыбы», так как в доисторические времена здесь находилось рыбацкое поселение метаморфов.

– Этот вариант мне нравится больше всего, – сказала Вараиль.

– Мне тоже.

Прежде чем продолжить путь к вершине острова, Престимион должен был пройти определенные обряды очищения, и в тот вечер он провел несколько часов, выполняя их под руководством одной из иерархов.

Ночь они с Вараиль провели в роскошной спальне с видом на море, среди настолько древних темных ковров, что Престимион невольно подумал, уж не сам ли лорд Стиамот их выбирал. Он представил себе, что призраки всех королей минувших лет, которые ночевали в этой комнате, будут толпиться вокруг него в темноте, рассказывать анекдоты о своем царствовании или давать советы о том, как справиться с его собственными проблемами. Но на деле он почти мгновенно провалился в глубокий сон, и сны ему снились мирные. Остров был местом спокойствия и гармонии: путь тревоге был сюда заказан.

Утром они отправились наверх, к Хозяйке. Вараиль и Престимион тронулись в путь одни, без спутников, которые совершили вместе с ними путешествие из Замка. Разрешение подняться на Третий утес и во Внутренний храм не дается тем, кто не прошел полный обряд посвящения.

Служительницы проводили их к пристани в гавани, откуда отправлялись парящие лодки, в которых им предстояло подняться. Глядя вверх, на сверкающую белую стену Первого утеса, поднимающуюся к небу практически отвесно, Престимион не понимал, как можно ее преодолеть. Но парящая лодка скользила легко и бесшумно, без усилий завершила крутой подъем и остановилась на посадочной площадке на вершине утеса, сложив крылья, словно гигантская птица гихорн.

Когда они взглянули назад, то увидели под собой порт Нуминор, похожий на игрушечный город, два изогнутых крыла его каменного волнореза выдавались в море, словно пара хрупких палочек.

– Мы находимся на террасе Оценки, куда попадают все новички. Здесь их оценивают и определяют их судьба – объяснила одна из иерархов. – За ней, немного в глубине острова, находится терраса Вступления, где те, кому позволено подняться на более высокий уровень, проходят предварительное обучение. По прошествии какого-то времени – нескольких недель, месяцев, иногда лет – они поднимаются дальше, на террасу Зеркал, где их заставляют вступить в конфронтацию с самими собой и где они готовятся к тому, что ждет их впереди.

Парящая лодка стояла наготове, чтобы отвезти Престимиона и Вараиль дальше. Они быстро покинули мощенные розовыми плитами дорожки террасы Оценки и отправились по кажущимся бесконечными просторам возделанных полей к террасе Вступления, вход в которую был отмечен пирамидами из темно-синего камня десятифутовой высоты. Здесь они увидели нескольких новичков: одни трудились на фермах, другие проходили курс обучения в открытых амфитеатрах.

Но времени на более подробное знакомство не хватило, так как расстояния на Острове велики, а огромный белый массив Второго утеса все еще возвышался далеко впереди.

Действительно, когда они добрались до подножия Второго утеса, день уже клонился к вечеру. На ночь они остановились на третьей из террас Первого утеса, террасе Зеркал, которая лежала прямо под могучим фасадом новой стены, уходящей ввысь. На этой террасе повсюду были вертикально вкопаны в землю огромные плиты из полированного черного камня, так что куда бы вы ни повернулись, на вас смотрело преображенное и увеличенное таинственным светом собственное отражение. А ранним утром они снова двинулись вверх и во второй раз совершили головокружительный подъем в парящих лодках к краю следующего уровня.

С вершины Второго утеса все еще было видно море, но оно казалось очень далеким, А сам Нуминор пропал из вида, скрылся за периметром острова. Они едва различали розовый край самой внешней террасы Первого утеса. Терраса Зеркал, лежащая прямо под ними, сверкала зеленым пламенем, когда лучи утреннего солнца падали на ее монументальные каменные плиты.

– Внешняя терраса, где мы сейчас стоим, – объяснила им иерарх, – называется террасой Посвящения.

Отсюда мы поднимемся на террасу Цветов, террасу Преданности, террасу Отрешения и Террасу Восхождения.

Осознав всю сложность и продуманность построения владений Хозяйки, Престимион ощутил благоговение. Он даже не подозревал о столь замысловатой системе подготовки к тем задачам, которые здесь осуществлялись.

Но задерживаться, чтобы узнать обо всем подробнее, не было возможности. Им еще предстояло добраться до самого высшего святилища, – Третьего утеса, обители Хозяйки Острова.

Еще один подъем на санях по вертикальной стене, от которого дух захватывало, и они оказались на месте.

Престимиона сразу же поразило исключительное качество воздуха здесь, на высоте тысяч футов над морем. Он был прохладным и поразительно чистым, так что каждая топографическая подробность Острова виделась им, словно сквозь увеличительное стекло. Все было незнакомым – свет, небо, деревья, и это так его поразило, что он не обращал внимания на объяснения иерархов, называвших террасы, по которым они двигались, пока последняя не сказала:

– А это терраса Поклонения, врата во Внутренний храм.

Это был город низких, беспорядочно разбросанных строений из побеленного камня, окруженных садами невероятной красоты и безмятежного покоя. Им сообщили, что Хозяйка их ждет; но сначала они должны отдохнуть после путешествия. Их отвели в уединенный домик, окруженный садом из старых, кривых деревьев и вьющихся лоз, усыпанных махровыми синими цветами. Бассейн, отделанный хитроумно переплетенными полосами зеленого и бирюзового камня, неодолимо манил к себе. Они выкупались вместе, и Престимион с улыбкой легонько провел ладонью по выпуклому изгибу живота Вараиль. Потом они оделись в приготовленные для них мягкие белые одежды, и слуги принесли им еду: жареную рыбу и какие-то вкусные синие ягоды, и все это они запивали охлажденным серым вином, сорт которого Престимион не сумел определить. А потом, только потом, одна из иерархов, которая сопровождала их во время подъема, сказала им, что пора предстать перед Хозяйкой. Все это весьма напоминало сон. Настолько торжественным и величественным был весь процесс и настолько прекрасным, что Престимион с трудом осознавал, что в действительности он сейчас навещает собственную мать.

Но теперь она была не просто его матерью, а чем-то гораздо большим. Она была матерью всей планеты, даже матерью-богиней.

Они подошли к Внутреннему храму, где она ждала их, прошли по стройной арке моста из белого камня над прудом с пучеглазыми золотыми рыбками и вышли на зеленое поле: все травинки его казались совершенно одинаковыми по размеру. В его дальнем конце находилось низкое строение с плоской крышей, его фасад был сделан из того же полупрозрачного белого камня, что и мостик, и лишен каких-либо украшений.

Восемь узких крыльев, расположенных на равном расстоянии друг от друга, расходились от него, подобно лучам звезды.

Служительница махнула рукой в сторону храма;

– Входите. Прошу вас.

Простая комната в его центре имела восьмиугольную форму – белая мраморная комната без каких-либо украшений. В центре ее находился мелкий бассейн, тоже восьмиугольный. Возле него, протянув руки в знак приветствия, стояла леди Терисса.

– Престимион. Вараиль.

Как всегда, она выглядела удивительно молодо: темноволосая, грациозная, с гладкой кожей. Некоторые говорили, что все это достигается при помощи магии, но Престимион знал, что это не правда. Не то чтобы леди Терисса когда-либо выражала презрение к услугам чародеев: в Малдемаре у нее на службе с давних пор состояли несколько магов. Но она держала их для предсказания удачных урожаев винограда, а не для того, чтобы их чары хранили ее от разрушительного действия времени. Даже сейчас у нее на запястье сверкал магический амулет – золотой обруч, на котором осколками изумруда были выложены какие-то руны. Но Престимион был уверен, что его она тоже надела не ради украшения, а по каким-то другим соображениям. Он пребывал в непоколебимой убежденнности в том, что только благодаря внутреннему свету, а не какому-то колдовству его мать до преклонных лет сохранила свою красоту.

Но ее новое положение Хозяйки придало ей новый блеск, окружило еще незнакомой ему аурой королевы, которая еще более усилила и подчеркнула ее красоту.

Серебряный обруч у нее на голове – символ власти Хозяйки Острова Сна – окутывал ее волшебным сиянием.

Он слышал рассказы о том, что серебряный обруч неизменно преображает ту, которая его носит, и, наверное, то же произошло с леди Териссой. Это явно была та роль, которую она ждала всю жизнь. Когда-то ее основным честолюбивым устремлением было стать женой принца Малдемарского, а когда титул перешел к Престимиону, ее знали как мать принца Малдемарского. Но теперь наконец-то она добилась собственного титула – титула Хозяйки Острова Сна – и стала одной из властительниц планеты. К этому посту, подумал Престимион, она тайно готовила себя все то время, пока он считался предполагаемым наследником трона Конфалюма, и теперь она выполняла те обязанности, ради которых была рождена, хотя долгие годы и не подозревала об этом.

Она сначала заключила в ласковые объятия Вараиль, несколько раз назвала ее «доченькой» и нежно погладила по щеке. У нее никогда не было собственной дочери, и Престимион женился первым из ее сыновей.

– Беременность Вараиль не была для нее неожиданностью: она сразу же заговорила о ней и назвала ребенка «он», словно в этом не могло быть никаких сомнений. Престимион долго стоял в сторонке, пока женщины беседовали.

Потом наконец она повернулась к нему и обняла его тоже, но это длилось не так долго, хотя в ее прикосновении он успел ощутить звенящую силу, отличавшую ее от всех других обитателей планеты. Когда она сделал шаг назад, Престимион увидел, что выражение ее лица изменилось – всего минуту назад, когда она говорила с Вараиль, оно было другим, а теперь теплая улыбка померкла, глаза потемнели. Она перешла к истинной причине их визита:

– Престимион, что произошло с планетой? Ты знаешь, что я вижу всякий раз, когда мысленно проношусь над ней?

Он был уверен, что речь пойдет именно об этом.

– Ты имеешь в виду безумие?

– Да, безумие. Я нахожу его повсюду. Куда бы ни я глянула, я повсюду встречаю растерянность и боль, .

Конечно, путешествовать по миру, находить тех, кто страдает, и предлагать в утешение добрые сновидения – обязанность Хозяйки и ее иерархов. Мы делаем все, что можем, но то, что происходит сейчас, выше наших возможностей. Мы трудимся день и ночь, чтобы исцелить тех, кто в нас нуждается, но их миллионы, Престимион. Миллионы! И число их растет день ото дня.

– Я знаю. Я видел это во всех городах во время путешествий. Хаос, боль. Собственный отец Вараиль заболел этой болезнью. И…

– Ты это видел, Престимион? Правда? Но ты не мог видеть так, как я. Пойдем со мной.

7.

Хозяйка Острова повернулась и вышла из комнаты пальцем поманив Престимиона за собой. Он заколебался, нахмурился и бросил взгляд на Вараиль, не зная, распространяется ли на нее приглашение, но потом жестом пригласил ее следовать за собой. Леди Терисса отошлет Вараиль, если той не положено будет видеть то, что хотела показать ему мать.

Она уже далеко ушла вперед по коридору, прошла мимо одного, потом второго крыла, которые тянулись из центра Храма подобно спицам колеса. Заглянув внутрь, Престимион увидел учениц, а возможно, и иерархов, сидящих за длинными столами со склоненными головами и, по-видимому, погруженных в медитацию. Глаза их были закрыты. У всех на голове сверкали серебряные обручи, очень похожие на тот, что носила Хозяйка. Тайны Острова, подумал он: они мысленно уносятся во внешний мир в поисках тех, кто в них нуждается, и посылают им целительные сновидения. Магия или наука помогает их отважным душам странствовать над миром? Понятно, что между этими двумя вещами есть разница, хотя те средства, при помощи которых Хозяйка и ее соратницы выполняли свои задачи, казались ему таким же волшебством, как песнопения и заклинания магов.

Хозяйка вошла в маленькую комнату, ярко освещенную естественным светом, льющимся сквозь резные кружева и витражи потолка. По-видимому, это был ее личный кабинет. Здесь был письменный стол, сделанный из единой разноцветной глыбы до блеска отполированного камня, низкая кушетка и пара маленьких столиков. В трех алебастровых вазах у дальней стенки стояли красивые букеты цветов – пурпурных, алых, желтых и кобальтово-синих.

Кажется, она ничего не имела против того, что Вараиль пришла в эту комнату вместе с Престимионом.

Но все ее внимание было отдано сыну. Из плоской, элегантно инкрустированной деревянной шкатулки на письменном столе она достала тонкий серебряный обруч, похожий на тот, что носила сама, и вручила ему.

– Надень его, Престимион.

Он подчинился, ни о чем не спрашивая. Он почти не ощущал веса обруча, настолько он был тонким и легким.

– А теперь – вот, – сказала Хозяйка, ставя два флакона с вином на стол перед ним. Она пододвинула один к нему – Это не вино из нашего виноградника, но, возможно, ты узнаешь аромат. Выпей все сразу.

Теперь он задал вопрос, пусть только взглядом. Но она откупорила свой собственный флакон и опустошила его одним глотком, и через мгновение он сделал то же самое. Это было темное вино, густое и терпкое, со сладким привкусом пряностей. Он уже пробовал нечто подобное раньше, но где? А потом Престимион понял, что это: такое вино использовали толкователи снов, чтобы им открылись мысли тех, кто пришел к ним за помощью. В нем содержалось средство, которое уничтожало барьеры между разумами. Он уже много лет не обращался к толкователям снов – предпочитал сам, без помощи посторонних, разгадывать смысл собственных снов, – но он был уверен, что вино то же самое.

– Ты знаешь, что это такое? – спросила она.

– «Говорящее» вино. Мне теперь лечь?

– Это не толкование снов, Престимион. Ты останешься бодрствовать и увидишь такие вещи, каких никогда еще не видел. Боюсь, они могут испугать тебя.

Дай мне твои руки. – Он протянул ей ладони. – Как правило, нужно несколько месяцев тренироваться, перед тем как человеку позволяют этим заниматься, – сказала она. – Сила видения слишком велика: оно может сжечь неподготовленный мозг в одно мгновение.

Но ты будешь не один. Ты только будешь сопровождать меня в моем путешествии, которое я совершаю по планете каждый день. Ты будешь видеть моими глазами то, что вижу я во время этих путешествий. И я буду оберегать тебя от чрезмерных воздействий.

Она мягко взяла его ладони в свои. Затем переплела свои пальцы с его пальцами и с внезапной силой крепко сжала их Ему показалось, что он получил удар молотком по лбу.

Он уже не мог фокусировать взгляд. Все расплывалось. Он отшатнулся назад и подумал, что сейчас упадет, но она с легкостью удержала его. Комната завертелась: Вараиль, его мать, письменный стол, вазы с цветами, все двигалось, раскачивалось, вращалось вокруг его головы по безумным орбитам. Голова у него кружилась так, словно он за полчаса выпил пять бутылок вина.

Потом снова вернулось спокойствие, благословенное мгновение равновесия и устойчивости, и он почувствовал, что, подобно призраку, поднимается над полом, легко проникает сквозь кружевной потолок, уносится все вверх и вверх, в небо, как оторвавшийся воздушный шар. Это напоминало те ему видения под влиянием наркотика, которые посетили его давным-давно в городе магов Триггойне. Тогда при помощи магических трав и произнесения могучих имен он поднялся над царством облаков и смотрел на Маджипур с края космоса.

Но теперь эффект был совсем другим.

В тот раз он смотрел на планету с высоты с холодной объективностью Божества. Вся гигантская планета предстала тогда перед ним всего лишь как маленький шарик, медленно вращающийся в небе, как игрушечная модель планеты с ее тремя континентами, которые напоминали три клинышка величиной с его ноготь. Он тогда осторожно взял этот шарик на ладонь и нежно, с любопытством, прикоснулся к нему пальцем, рассматривая ее с восторгом и любовью; он стоял вне ее, очень далеко от живущих на ней людей.

Но теперь он находился одновременно высоко над планетой и был неразрывно вплетен во внутреннюю реальность ее жизни, которая текла внизу. Он смотрел на нее с высоты и все же был тесно связан с кипучей, бурной энергией миллионов людей.

Он чувствовал, как несется ввысь с беспредельной скоростью сквозь какую-то область верхних слоев воздуха, а во тьме внизу мириады городов, поселков и деревень Маджипура сияют подобно маякам, и каждый город ясно различим и легко узнаваем: колоссальная Гора с ее Пятьюдесятью Городами и Шестью Реками, Замок, прижавшийся к вершине огромной скалы и расползающийся далеко по склонам, а дальше с той же волшебной ясностью вырисовывались Сайсивондэйл, Сефарад и Сиппульгар, Синталмонд, Каджит-Кабулон, Пендивэйн, и Стойен, и Алаизор, и весь остальной Алханроэль. И города Зимроэля были видны так же четко, Ни-мойя, Пилиплок, Нарабаль, Дюлорн, и Кинтор, и их многочисленные соседи. А теперь под ним был Остров, и Сувраэль подходил к нему с юга со своими городами, которых он не видел даже во сне: Толагай, Нату-Горвину и Кесх. Теперь он узнавал каждый из них по внешнему виду, интуитивно, словно к ним прикрепили ярлыки.

Но ему одновременно казалось, что он летит прямо над крышами всех этих городов, так близко, что мог бы прикоснуться к душам их обитателей, как прикасался к вращающемуся шарику планеты в Триггойне.

Мощные струи мысленного излучения поднимались к нему вверх, подобно теплу от дымовых труб, и то, что он ощущал в них, было ужасно. Никакая защитная пленка не отделяла его от жизней многомиллиардного роя обитателей городов. Все выливалось на него могучими волнами. Он ощущал вопли боли, горя и полного отчаяния; он чувствовал страдания душ, совершенно изолированных от душ своих собратьев-людей, словно их заточили в глыбы льда. Он чувствовал сбивающее с толку кипение мыслей, которые двигались в пятидесяти направлениях одновременно, и поэтому они вообще никуда не двигались. Он чувствовал острую боль тех, кто силился разобраться в собственных мыслях и не мог их понять. Он ощущал невероятный ужас тех, кто заглядывал в свою память в поисках собственного прошлого и обнаруживал лишь зияющие провалы.

Снова и снова он испытывал ужас, вызванный внутренней анархией. Он ощущал отчаянное кипение израненных душ. Он ощущал ужас душевной слепоты и стыд душевного умирания. Он чувствовал мрак невозвратимой потери.

Он везде ощущал хаос.

Хаос.

Хаос.

Хаос.

Безумие.

Безумие, да, неодолимая река безумия, разливающаяся по земле подобно отвратительным волнам прорвавшихся сточных вод. Колоссальный упадок, не прекращающаяся катастрофа, сокрушительная сила разверзшегося ада, несущаяся по планете, гораздо более грандиозное бедствие, чем он себе мог представить.

– Мама! – ахнул он. – Мама!

– Выпей это, – тихо сказала Вараиль и протянула ему кубок. – Это всего лишь вода. Просто вода.

Его веки затрепетали, глаза открылись. Он увидел, что сидит на кушетке в кабинете матери, прислонившись спиной к подушке. Белые одежды, которые на него надели, насквозь пропитались потом, и он весь дрожал. Он выпил воду и содрогнулся. Вараиль легонько прикоснулась ладонью к его лихорадочно горящему лбу: ее пальцы казались холодными как лед. В противоположном конце комнаты он увидел мать, стоящую со скрещенными руками рядом с письменным столом.

Она спокойно наблюдала за ним.

– Не волнуйся, Престимион, – произнесла она. – Все пройдет через несколько секунд.

– Я упал в обморок?

– Ты потерял сознание. Но ты не упал.

– Вот. Забери это, – сказал он и потянулся к серебряному обручу. Но его уже не было на голове. Он вздрогнул.

– Что это был за кошмарный сон, мама!

– Да. Кошмарный сон. Я вижу такое каждый день.

Уже много месяцев. И мои помощницы тоже. Таким стал этот мир, Престимион.

– Вся планета?

Она улыбнулась.

– Не вся, пока не вся. Еще многое остается здоровым. Ты почувствовал боль самых уязвимых, первых жертв чумы, тех, кто не мог защититься от ночного нападения. Их крики поднимаются ввысь и находят меня, когда я пролетаю в ночи над ними. Какие сны я могу посылать, как ты думаешь, чтобы излечить такую боль?

Он молчал. На это он не знал ответа. Никогда в жизни казалось ему, он не испытывал подобного отчаяния, даже в тот момент, когда Корсибар захватил корону, которая, как ожидал он сам и все остальные, должна была перейти к нему.

Я разрушил этот мир, подумал он.

Глядя на Вараиль, Престимион сказал:

– Ты имеешь хоть какое-то представление, что я испытал, когда надел этот обруч?

– Слабое. Наверное, это было очень страшно. У тебя было такое лицо… это ошеломленное, ужасное выражение…

– Твоему отцу повезло, одному из немногих, – сказал он. – Он не в состоянии понять, что с ним случилось. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Ты заглядывал прямо в мысли людей?

– Не в мысли отдельных людей – по-моему, это невозможно. Во всяком случае, так мне казалось. Получаешь только общее представление, широкие волны ощущений, слившиеся разумы сотен людей одновременно.

– Тысяч, – поправила его Хозяйка.

Она пристально вглядывалась в него, стоя в противоположном конце комнаты. Ее взгляд был теплым и полным сочувствия, материнским, но также пронизывающим, проникающим в самые глубины его души.

– Расскажи мне, что произошло, Престимион, что породило все это, – очень тихо попросила она через некоторое время Она знает, подумал он.

В этом не могло быть сомнений. Она знает. Не подробности. Но суть. Что я каким-то образом виновен, что какой-то мой поступок лежит в основе всего этого.

И теперь она хотела узнать все остальное. Ему было ясно, что он больше не может от нее что-либо скрывать. Она ждала от него признания, и он был готов, теперь даже жаждал, излить ей душу.

Но как же Вараиль? Он бросил неуверенный взгляд в ее сторону. Следует ли попросить ее уйти? Можно ли сказать то, что он должен сказать, в ее присутствии, и таким образом сделать ее соучастницей его тяжкого преступления? Он должен произнести: «Это я во всем виноват, в том, что случилось с твоим отцом, Вараиль».

Смеет ли он сказать ей такое?

Да, подумал Престимион.

Да, смею. Она – моя жена. У меня от нее не будет секретов, пусть я даже правитель планеты.

Медленно, осторожно, Престимион сказал:

– Это все моих рук дело, мама. Думаю, ты уже это поняла, но все равно, признаюсь в этом. Это я вызвал катастрофу, я один. Конечно же, я не ожидал подобного исхода, но я это сделал, и вина полностью лежит на мне.

Он услышал, как изумленная Вараиль тихо ахнула.

Его мать смотрела на него так же спокойно и пристально, как прежде, и молчала. Она ждала продолжения.

– Я объясню с самого начала.

Хозяйка по-прежнему молча кивнула.

Престимион на мгновение прикрыл глаза, собираясь с духом. Начать с самого начала. Но где это начало?

Сначала о забвении, потом о его причинах, подумал он.

Он глубоко вздохнул и ринулся вперед.

– Ход последних событий на планете, который, как вы думаете, вам известен, не такой, каким в действительности был, – сказал он. – Имел место большой обман. Происходили великие события, не имеющие прецедента в истории планеты, и никто о них не знает. Тысячи людей погибли, и причины их смерти скрыты.

Правду стерли, мы живем во лжи, и лишь горстка людей знают подлинную историю: Септах Мелайн, Гиялорис, Абригант, еще два-три человека. Кроме них – никто. Теперь я расскажу ее вам, но вы, надеюсь, поймете, что больше ее никто не должен узнать.

Он сделал паузу. Посмотрел на мать, потом на Вараиль. Они продолжали молчать. Выражение их лиц было непроницаемым, чужим. Они ждали, что он скажет.

– У тебя, мама, было четыре сына, и один из них, Тарадат, мертв. Он был поэт, который любил играть словами, и очень умен. Ты думаешь, что он погиб, купаясь в реке на севере. Это не так: он утонул, это правда, но утонул во время ужасной битвы у реки Ийянн, когда прорвало Мавестойскую дамбу. Ты поражена? Но это правда – именно так погиб Тарадат. Но ты все это время верила лжи, и я в ответе за это.

У нее чуть дрогнул уголок рта, и больше никакой реакции. Ее самообладание было удивительным. Вараиль просто выглядела озадаченной.

– Продолжаю: у лорда Конфалюма было двое детей. Близнецы, сын и дочь. Вижу, вас это удивляет. Да, о детях Конфалюма теперь никто не помнит, и это тоже моя вина. Дочь звали Тизмет. Она была невысокой, хрупкой, очень красивой и очень честолюбивой женщиной. Думаю, она пошла в свою мать, Роксивейл. Что касается сына, он был сильным и красивым, высоким, темноволосым, с величественной осанкой – спортсмен и заядлый охотник. Но большим умом не отличался, должен заметить. Простая душа, но добрая, по-своему. Его звали Корсибар.

При этом имени у Вараиль вырвался негромкий возглас изумления. Престимиона озадачила такая реакция, но он предпочел не прерывать своего повествования, чтобы попросить ее объяснить. Леди Терисса казалась погруженной в свои мысли.

– Понтифекс Пранкипин заболел, – продолжал Престимион. – Лорд Конфалюм, размышляя над неизбежностью смены власти, остановил свой выбор на мне, как на своем преемнике по посту короналя. Он ничего не говорил об этом публично, конечно, пока еще был жив Пранкипин. Мы собрались в Лабиринте, все лорды и принцы страны, и ждали смерти понтифекса. И во время этого ожидания несколько негодяев подошли к принцу Корсибару и стали нашептывать ему на ухо: «Вы – сын короналя, и вы – великий принц.

Почему коротышка Престимион должен стать короналем, когда ваш отец станет понтифексом? Возьмите трон сами, Корсибар! Возьмите его! Возьмите!» Два брата-негодяя, Фархольт и Фаркванор, были в числе тех, кто наиболее активно подстрекал его к этому. Теперь они тоже забыты, и так им и надо. Еще одним заговорщиком был маг су-сухирис, холодный и жестокий. И еще с ними была леди Тизмет, которая оказала самое сильное влияние на брата. Они настаивали, а Корсибар был слишком слабым и неискушенным, чтобы устоять. Он никогда не представлял себя короналем. Но теперь они заставили его считать, что трон – его законное наследство. Старый понтифекс умер; мы собрались в Тронном дворе для передачи короны. Маг Корсибара пустил в ход свои чары, чтобы затуманить наше сознание, и когда мы снова пришли в себя, то увидели Корсибара, сидящего рядом с отцом на двойном троне, и на голове Корсибара была корона Горящей Звезды, а Конфалюм, которого колдовством принудили со всем соглашаться, ничего не предпринял, чтобы помешать сыну захватить власть.

– В это нелегко поверить, – сказала леди Терисса.

– Поверь, мама. О, заклинаю тебя, поверь. Это случилось.

Теперь Престимион говорил быстро, кратко излагая им события гражданской войны. Как Корсибар объявил себя властителем и как он сам отказался признать этот захват власти. Как новый корональ пригласил Престимиона занять место в совете, от которого он тоже отказался, причем с таким гневом и презрением, что Корсибар приказал его арестовать и заковать в цепи в туннелях Сангамора. Как его вызволили из подземелья благодаря усилиям коварного Дантирии Самбайла, который надеялся натравить Корсибара и Престимиона друг на друга к собственной выгоде. Как он собрал армию и бросил вызов незаконно захватившему трон Корсибару. О первом сражении, у города Аркилон в предгорьях, в котором мятежные войска Престимиона потерпели поражение от сил Корсибара под руководством генерала Навигорна. Об отступлении в центральный Алханроэль и о великой победе Престимиона над Навигорном у реки Джелум. О других битвах, победах и поражениях, о своем долгом переходе на северо-запад через Алханроэль, когда войска Корсибара преследовали его по пятам. А потом о великой катастрофе в долине реки Ийянн, когда Дантирия Самбайл, который теперь стал союзником Корсибара, убедил узурпатора взорвать Мавестойскую дамбу и обрушить всю массу воды на войско Престимиона.

– Именно тогда погиб Тарадат, мама, и многие другие верные мои товарищи, а вся долина оказалась затопленной. Меня самого смыло водой, но я чудом ухитрился выплыть и пробрался на север в пустыню Валмамбры, совсем один, и чуть там не погиб. Меня нашли Септах Мелайн и Гиялорис, и еще герцог Свор, которого ты, может быть, помнишь. Мы вчетвером добрались до Триггойна, где провели несколько месяцев, скрываясь среди магов, и я выучился немного их ремеслу. – Престимион криво усмехнулся. – Моим наставником был Гоминик Халвор. Так я начал с ним сотрудничать и с его сыном Хезмоном Горсом.

Престимион снова замолчал. Мать сильно побледнела. Она была явно потрясена рассказом и старалась осознать услышанное. А Вараиль, кажется, даже не пыталась. Большая часть имен и названия городов были ей незнакомы; она не поняла его рассказа и совершенно растерялась.

Теперь он перешел к кульминации всей истории.

Он рассказал, как в Триггойне был близок к отчаянию, но совершил воображаемое путешествие, во время которого увидел, что ему суждено свергнуть Корсибара и исцелить планету. Он описал свой отъезд из Триггойна, сбор новой армии у Глойна, в западной части центрального Алханроэля, свой поход на восток к Замковой горе, который закончился последней, великой битвой с армией Корсибара у Тегомарского гребня.

Престимион ничего не сказал о решении Тизмет перейти на его сторону, а также о том, как она пришла к нему в лагерь у Глойна и предложила стать его супругой – и королевой, когда он получит трон. Он поклялся не иметь тайн от Вараиль, но здесь, сейчас, когда повествование подошло к тому месту, где следовало рассказать об их с Тизмет любви, он не смог заставить себя это сделать. Чего бы он добился? Это было, а теперь ушло в небытие и уже не имело никакого отношения к настоящему планеты: чисто личная интерлюдия, похороненная ныне в исчезнувшей истории. Пусть там и останется, подумал Престимион. Единственное, что сейчас важно, это без прикрас рассказать о событиях у Тегомарского гребня.

– Они заняли позицию наверху, – продолжал Престимион. – Мы находились внизу, на болотистой Белдакской равнине. Сначала нам не везло в сражении, но когда мы отступили, пехота Корсибара по глупости бросилась за нами в погоню, вниз с горы, и когда они нарушили свои порядки, мы сумели ввести в бой подкрепление и зажать их между двумя фронтами. Удача улыбнулась нам. Именно тогда я пустил в ход магов, которые были моим главным оружием.

– Магов, Престимион? – изумилась леди Терисса. – Ты?

– На карту была поставлена судьба планеты, мама.

Я был полон решимости использовать все возможные средства, чтобы покончить с правлением Корсибара.

Гоминик Халвор и его сын вышли вперед, и с ними еще более десятка высших магов Триггойна, и они произнесли заклинание, которое превратило лунную ночь в безлунную, и в темноте мы разбили армию узурпатора.

Корсибара убил его собственный маг, су-сухирис Санибак-Тастимун. Этот маг убил и леди Тизмет тоже, а потом погиб от руки Септаха Мелайна. Дантирия Самбайл, который в тот день сражался против нас, нашел меня в общей неразберихе и вызвал на поединок, чтобы самому занять трон. Но я победил его и взял под стражу. Затем ко мне пришел Навигорн и сдался, и война была закончена. В тот день погиб добрый граф Камба, который обучил меня искусству стрельбы из лука, и Кантеверел Байлемунский, и мой дорогой хитрец герцог Свор, и еще много других знатных лордов. Но война закончилась, и я наконец стал короналем.

Он посмотрел на мать. Теперь до нее дошел весь смысл его рассказа. Она молчала, потрясенная.

Потом сказала, немного собравшись с силами:

– Это действительно произошло, Престимион?

Больше похоже на фантастическую сказку или древнюю эпическую поэму. Словно читаешь «Книгу Перемен».

– Это произошло в действительности, – ответил он. – Все это правда.

– Если это так, тогда почему мы ничего не знаем об этом?

– Потому, – ответил он, – что я выкрал эти воспоминания из вашей памяти. – И тут изложил им последнюю часть истории: как он стоял среди мертвых у Тегомарского гребня и не ощущал никакой радости от своей победы, а лишь горевал о разрушенной стране, навсегда расколотой на два непримиримых лагеря.

Ибо как могли те, кто сражался на стороне Корсибара и видели, как погибли за него их товарищи, принять теперь правление Престимиона? И как он мог простить тех, кто выступил против него, часто предательским образом, как поступили принц Сирифорн, и герцог Олджеббин, и адмирал Гонивол, и Дантирия Самбайл, пообещав свою поддержку? А как насчет уцелевших родственников тех, кто погиб в этих кровавых сражениях? Не затаят ли они навечно обиду против победившей стороны?

– Эта война, – сказал Престимион, – оставила шрам на планете. Нет, хуже, рану, которая никогда не заживет. Но внезапно я увидел способ исправить неисправимое, залечить неизлечимое.

И поэтому он вызвал в последний раз Гоминика Халвора и его магов и отдал им приказ сотворить невероятное колдовское заклинание, которое стерло бы войну из истории планеты. Корсибара и его сестры якобы никогда не существовало. Те, кто погиб, умерли якобы от других причин, а не на поле боя. Никто не должен помнить о войне, даже сами маги, которые стерли ее из людской памяти, никто, кроме самого Престимиона, Гиялориса и Септаха Мелайна. И лорд Престимион якобы получил корону Горящей Звезды сразу же после конца правления Пранкипина, а никакого Корсибара не было.

– Теперь вы знаете все, – произнес Престимион.

Он снова дрожал, и лоб его пылал, как в лихорадке. – Я думал, что исцеляю мир. Вместо этого я его разрушал. Я открыл врата безумию, которое сейчас его пожирает и полную меру которого я только сегодня осознал.

Тут впервые заговорила Вараиль:

– Ты? Но как, Престимион? Как?

– Ты знаешь, как это бывает, Вараиль, когда жаркое солнце беспощадно посылает лучи и согревает воздух, а воздух поднимается, как и положено нагретому воздуху, и оставляет за собой разреженную зону? Холодные вихри прилетают, чтобы заполнить эту пустоту.

Вот я и создал такую пустоту в умах миллиардов людей.

Я изъял большой пласт реальности из их памяти и ничего не дал им вместо него И, рано или поздно, туда проникли холодные вихри. Не во все умы, но во многие. И этот процесс продолжается.

– Мой отец… – тихо произнесла она.

– Да, твой отец. И очень многие другие. Во всем этом виноват я. Я хотел исцелить, но…

Он осекся и не смог продолжать.

Через некоторое время Хозяйка произнесла:

– Подойди сюда, Престимион. – Она протянула к нему руки.

Он подошел к ней, опустился на колени, прижался щекой к ее бедру и закрыл глаза. Она обнимала его, гладила по голове, как много лет назад, когда он был маленьким мальчиком и умирал кто-то из его любимых домашних животных, или он терпел неудачу в стрельбе из лука, или отец слишком резко разговаривал с ним. Она всегда умела его утешить в те годы, и теперь утешала его, облегчала его страдания не только как мать, но и данной ей властью Хозяйки Острова, властью отпускать грехи, властью прощать.

– Мама, у меня не было другого выхода, – сказал он глухим, сдавленным голосом. – Война оставила после себя великие обиды. Они вечно омрачали бы мое царствование.

– Я знаю. Знаю.

– И все же – посмотри, что я наделал, мама…

– Ш-ш-ш. – Она крепче обняла его. Погладила по голове. Он ощутил силу ее любви, силу ее души. И начал успокаиваться. Еще через некоторое время она сделал ему знак встать. Она улыбалась.

Вараиль сказала:

– Ты сказал нам с самого начала, что это должно остаться тайной. Ты по-прежнему так считаешь? Не следует ли тебе открыть миру правду, Престимион?

– Нет. Никогда. Это только усугубит положение. – Теперь он несколько успокоился, почувствовал себя очищенным признанием, дрожь и лихорадка покинули его, в голове начало проясняться, хотя то, что он видел с обручем Хозяйки на голове, не покидало его. Он сомневался, что когда-нибудь сможет это забыть. Но то, что предлагала Вараиль, казалось ему невозможным. – Не потому, что это выставит меня в дурном свете, – сказал он, – хотя так, конечно, и будет. Но громоздить одно замешательство на другое, отнять то слабое представление о подлинной реальности, которое еще могло сохраниться у людей… – я не могу, Вараиль! Ты ведь понимаешь, да? А ты, мама?

– Ты уверен? – спросила Вараиль. – Возможно, если ты, наконец, выскажешь все, твой поступок прогонит прочь ночные кошмары и фантазии и снова вернет людям почву под ногами. Или можно снова призвать магов, пусть они снова произнесут заклинания…

Он покачал головой и умоляюще посмотрел на Хозяйку.

Та ответила:

– Престимион прав, Вараиль. Ни публичным покаянием короналя, ни с помощью магии нельзя изменить прошлое. Мы уже видели, какие непредвиденные последствия вызвал шаг, порожденный исключительно добрыми намерениями. Мы не можем рисковать, чтобы это опять повторилось.

– Все равно, мама, теперь нам придется бороться с этими последствиями, – сказал Престимион. – Только – как? Как?

8.

Пока они, остались на Острове, и Престимион не строил планов немедленного отъезда. Все еще господствовали западные ветры, дующие со стороны Алханроэля, так что обратное плавание было бы трудным и медленным, если бы они отправились сейчас.

И еще он чувствовал себя измученным и опустошенным, потому что все яснее сознавал, какую катастрофу вызвал и как велика вероятность, что исправить ничего не удастся. Это пятно, опасался он, ляжет на его имя в грядущих веках.

Много лет назад он постепенно пришел к пониманию того, что у него есть возможность стать короналем и что он способен справиться с этой должностью; и тогда он стал стремиться к ней всем сердцем. И, несмотря на небольшую отсрочку по вине Корсибара, он действительно получил корону, как до него Стиамот, Дамланг, Пинитор, Вильдивар, Гуаделум и все остальные, чьи имена высечены на огромной плите перед Домом Записей в Лабиринте. Они взошли на трон и правили более или менее успешно, и каждый из них оставил свой след в истории планеты и зримые доказательства своей власти, прибавив к Замку нечто ощутимое: тронный зал Стиамота, Стадион Вильдивара, сторожевую башню Ариока и тому подобное. А потом они становились понтифексами, а когда их время истекало, старели и умирали Но хоть кто-нибудь из них стал причиной катастрофы, подобной той, что устроил он?

Его место в истории будет уникальным. Он хотел, чтобы правление лорда Престимиона вошло в историю, как золотой век; а вместо этого умудрился потерять трон еще до того, как получил его. Он начал ради него войну, вызвавшую гибель бесчисленного, немыслимого количества прекрасных людей – наряду с некоторыми никчемными людьми, – а потом, когда корона наконец стала принадлежать ему, на него накатило мгновенное помешательство: он решил исцелить раны планеты и сделал то, что бесконечно ухудшило положение дел. «О, Стиамот! – подумал он. – О, Пинитор!

Я лишь жалкий преемник вашего величия!».

Большим утешением в эти мрачные часы Престимиону служила близость Хозяйки. И поэтому он сказал ей, что решил побыть на Острове еще немного, и тогда им с Вараиль отвели комнаты во Внутреннем храме.

Десять дней прошли спокойно. Затем до Третьего утеса дошло известие о прибытии в Нуминор корабля с паломниками из Стойена. В этом не было ничего необычного, поскольку стоял сезон западного ветра. Но вскоре пришло второе сообщение из гавани. На борту корабля прибыло срочное послание для короналя, и курьер с ним уже спешит во Внутренний храм.

– Это от Акбалика, – сказал Престимион, сломав толстую сургучную печать. – Он весь год провел в Стойене, собирая сведения, пытался узнать что-нибудь определенное по поводу местонахождения Дантирии Самбайла. Интересно, зачем он прислал мне сообщение сюда, если только он… – Вараиль! Храни нас Божество, Вараиль…

– Что случилось, Престимион? Скажи мне!

Он ткнул пальцем в письмо.

– Акбалик сообщает, что прокуратор жив. И все еще находится в Алханроэле. Он все это время скрывался где-то на южном побережье провинции Стойен, прятался среди пальм с пилообразными листьями, болотных крабов и плотоядных растений. Готовил, по-видимому, плацдарм для новой гражданской войны!

Вараиль тут же засыпала его вопросами. Престимион поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Дай мне дочитать до конца. М-м-м… Перехвачены зашифрованные послания… Некий маг, су-сухирис, расшифровал их… Полный текст прилагается… – Он просмотрел стопку листов, присланных Акбаликом.

Конечно, он не в состоянии был понять сами зашифрованные послания, которые так ловко вставили в невинные декларации груза. «Эмиджикук джибпий ясснин ис? Кезиксм риктип джумли айви?» Чтобы найти в этом смысл, нужен су-сухирис с тремя головами, подумал Престимион. Но Акбалик, очевидно, нашел нужного специалиста, потому что после заявления мага, что тайный лагерь Дантирии Самбайла находится на побережье Стойена, Акбалик послал агентов прочесать весь район, и они действительно нашли лагерь прокуратора на том самом месте, которое было указано в расшифрованных сообщениях.

– Но как ты думаешь, почему он так долго оставался незамеченным? – спросила Вараиль.

– Ты знаешь, на что похоже южное побережье Стойена? Нет, откуда тебе знать. Ни один человек в здравом уме туда не отправится. Никому это даже в голову не придет. Полагаю, именно поэтому он выбрал его в качестве укрытия. Говорят, там жарко, как в парной. Там есть дерево, манганоза, у него листья с острыми краями – его называют «пальма-пила». Эти деревья образуют такие густые заросли, что невозможно пробраться. А еще, куда ни пойдешь, гигантские насекомые, огромные крабы, которые способны одним махом перекусить лодыжку человека. Самое подходящее место для лагеря Дантирии Самбайла.

– Ты, должно быть, сильно ненавидишь этого человека, – заметила Вараиль.

Эти слова удивили Престимиона. Ненавидит? Он не считал себя ненавистником. Это слово было ему чуждо.

Ненавидел ли он кого-нибудь в жизни, спросил себя Престимион? Может быть, Корсибара? Нет, только не его. Он мог найти оправдания для Корсибара. Ошеломляюще внезапный захват власти Корсибаром его сильно разгневал, но все равно Престимион всегда считал его всего лишь недалеким, добродушным тупицей-принцем, которого кучка его зловещих, преследующих собственные цели приспешников поставила в такое положение, с которым он не способен был справиться.

А Фаркванор и Фархольт, подлые прихвостни Корсибара, без которых мир стал гораздо лучше? Ненавидел ли он их? – спросил себя Престимион.

Не слишком. Фаркванор был злобным мелким интриганом, а Фархольт – здоровым, чванливым грубияном. Престимион его очень не любил. Но ненавистью его чувство к ним нельзя было назвать. Он даже сомневался в том, что ненавидел Санибак-Тастимуна, чьи темные чары принесли так много бед планете и который отнял жизнь у Тизмет. Но когда Тизмет погибла, она держала в руках меч. Разве Санибак-Тастимун убил бы ее, если бы она на него не напала?

Все это сейчас едва ли имело значение. К людям не испытывают ненависти за То, что они глупы, как Корсибар, или хитры, как Фаркванор, или хвастливы, как Фархольт. А Санибак-Тастимун верил, что служит интересам своего господина Корсибара: должен ли он ненавидеть за это су-сухириса? В идеале, людей вообще не ненавидят: с ними просто не соглашаются, не позволяют им причинить вред себе и своим людям и продолжают заниматься своим делом.

Но как насчет Дантирии Самбайла, настоящего виновника стольких бедствий на планете? Применимо ли это слово к нему?

– Да, – ответил Престимион. – Этого человека я ненавижу. Он злобен до мозга костей, этот человек. Это понятно с одного взгляда на него, на его поразительно прекрасные, обманчивые глаза, мягко сияющие на жирном, уродливом лице. Ему не следовало родиться.

В какой-то момент я сделал ужасную глупость – сохранил ему жизнь возле Тегомарского гребня, а потом позволил вернуть ему воспоминания о стертой из его памяти войне, которую он вел против меня; и теперь был бы рад отменить эти свои решения, если бы только мог.

Он в сильном возбуждении заметался по комнате.

Одна мысль о прокураторе приводила его в состояние бешеной ярости.

Предатель Дантирия Самбайл всякий раз оказывал поддержку партии Корсибара, иначе узурпатор потерпел бы поражение из-за собственной некомпетентности. За каждым поворотом в гражданской войне стоял Дантирия Самбайл, который с дьявольской хитростью изобретал какое-то новое предательство или отступничество. Именно прокуратор послал своих отвратительных братьев, пьяницу Гавиада и уродливого великана Гавиундара, возглавить войска на стороне Престимиона – с тайным приказом в критический момент перебежать на сторону противника. Именно Дантирия Самбайл уговорил Корсибара взорвать Мавестойскую дамбу. Именно он…

– Этот человек – чудовище, – сказал Престимион. – Я мог бы понять, если бы он восстал из чистой жадности, из открытой жажды власти. Но он и так уже правит целым континентом; его богатство превосходит всякое воображение. Им ничто не движет, кроме беспричинной ненависти, Вараиль. Он без всяких оснований источает внутренний яд, которым пропитаны все его поступки. И он вынуждает нас отвечать на ненависть ненавистью. Еще не прошло и двух лет со времени окончания гражданской войны, и мы все еще страдаем от ее последствий, а он уже готовит новую войну! Что, кроме ненависти, можно чувствовать к такому человеку? Я уничтожу его, клянусь, Вараиль, если мне еще когда-нибудь представится такая возможность!

Его всего трясло от гнева. Вараиль налила ему вина, сладкого золотистого вина из Дюлорна, и сжимала кончиками пальцев его виски, пока он немного не успокоился.

– Значит, ты отправишься в Стойен, да? Чтобы воевать с ним? – спросила она.

Престимион кивнул головой.

– Акбалик послал копии этих сообщений Септаху Мелайну в Замок. Не сомневаюсь, что они с Гиялорисом уже собирают армию, чтобы отправиться на юг.

В любом случае, я сегодня же пошлю им приказ.

В его голове уже вырисовывалась стратегия.

– Одна армия будет наступать с северо-запада, со стороны города Стойен, двигаясь по диагонали через полуостров, а вторая на юг через Кетерон, Арвианду и Каджит-Кабулон к Аруачозианскому побережью по тому маршруту, что и мы в прошлом году, и потом на запад из Сиппульгара в провинцию Стойен. Да-да. Зажать его с двух сторон одновременно. А потом…

Раздался стук в дверь.

– Открыть? – спросила Вараиль.

– Кто бы это мог быть? Да, открой.

– А я, тем временем, – продолжал Престимион, – поплыву в город Стойен как можно быстрее и встречусь там с Акбаликом, присоединюсь к войскам, выступающим в… Да?

Вараиль уже подошла к двери. Там стояла иерарх с посланием в руке.

– Что там?

Может быть, новое послание от Акбалика? Престимион сломал печать и быстро побежал его.

– Что-нибудь важное? – спросила Вараиль.

– Я не знаю. Твой юный друг Деккерет здесь. Он совершил спешное путешествие из Замка в Алаизор, а потом из Алаизора до острова на борту одного из курьерских почтовых судов. Он попросил особого разрешения подняться сюда к тебе, и Хозяйка дала его. Сейчас он на полпути ко Второму утесу. Его ожидают здесь к концу дня.

– Ты его ждал?

– Вовсе нет. Не имею ни малейшего представления, зачем он приехал. Он здесь пишет, что должен немедленно встретиться со мной, но не объясняет почему.

Почему-то мне кажется, что новость, ради которой он проделал путешествие через полпланеты с такой быстротой, не сулит мне никакой радости.

Лицо Деккерета, еще недавно такое открытое и юное, теперь стало суровым, а манеры – более сдержанными и спокойными. Со времени первой встречи с ним Престимиона в Норморке Деккерет без конца путешествовал по всей планете, и теперь, хотя вид у него был неважный, измученный лихорадочно поспешным переездом, когда он вошел к Престимиону и приветствовал его, от него веяло силой и целеустремленностью.

– Я привез вам привет от Верховного канцлера Септаха Мелайна и от Великого адмирала Гиялориса, милорд, – так он начал разговор. – Они просили меня сказать вам, что получили сведения от Акбалика из города Стойен насчет Дантирии Самбайла и что они начали подготовку к военным действиям и ждут ваших прямых указаний.

– Хорошо. Я ничего иного и не ожидал.

– Значит, вам тоже известно местонахождение прокуратора?

– Известие от Акбалика пришло ко мне только сегодня утром. Я готовлю приказ, чтобы отправить его в Замок.

– События развиваются дальше, ваша светлость.

Барджазиды сбежали и сейчас направляются к Стоейнзару, чтобы предложить свои услуги Дантирии Самбайлу. Они взяли с собой устройство для управления мыслями.

– Что? Но они были в подземелье! Неужели это место так похоже на сито, что любой может выйти из него, всего лишь шевельнув пальцем? Любой, кроме меня, по-видимому, – про себя добавил Престимион, вспомнив собственное нелегкое заключение.

– Их некоторое время назад выпустили из подземелья, милорд. Они жили как свободные люди в северном крыле Замка.

– Как это случилось?

– Ну, милорд, очевидно, это произошло так…

Престимион слушал рассказ Деккерета, и его все больше охватывало изумление и отчаяние.

Маленький человечек с бегающими глазами, Венгенар Барджазид, в дни, предшествующие гражданской войне, жил в Замке и служил герцогу Свору. Во время своего заключения в туннелях Сангамора он каким-то образом установил контакт с другим соратником покойного герцога, который изготовил поддельные документы, приказывающие освободить Барджазида и его сына из туннелей Сангамора и перевести в скромные комнаты в одном из жилых секторов Замка.

По-видимому, целесообразность такого перевода ни у кого не вызвала сомнений. Барджазиды без труда вышли из туннелей. Месяц или больше они жили тихо в своих новых комнатах, не привлекая к себе внимания. А в один прекрасный день обнаружилось, что они ухитрились не только подготовить побег (в прекрасном экипаже, который доставит их, куда они пожелают), но даже захватили с собой весь набор устройств для управления мыслями и моделей, отнятых старшим Барджазидом у вруунского мага Талнапа Зелифора в то время, когда он, Барджазид, сопровождал мага в ссылку на Сувраэль.

Престимион провел рукой по лицу и выругался себе под нос.

– И они поехали к Дантирии Самбайлу? Откуда это может быть известно? Они оставили в своей комнате объяснительную записку?

– Нет, милорд. Конечно, нет, – Деккерет выдавил из себя мрачную ухмылку. – Но после их исчезновения провели расследование и разоблачили их сообщника, и его светлость принц Навигорн подверг этого человека допросу с пристрастием. С очень большим пристрастием, милорд. Принца Навигорна все это происшествие крайне расстроило.

– Могу себе представить, – сухо ответил Престимион.

– И из этого допроса узнали, милорд, что этот сообщник – его звали Мортейл Дикаан, милорд…

– Звали?

– К несчастью, он не выдержал допроса, – ответил Деккерет.

– Вот как!

– Этот сообщник, ваша светлость, завладел одним из волшебных устройств из хранилища. Он принес его Барджазиду в туннели Сангамора. А Барджазид использовал его для того, чтобы заставить всех поверить в подлинность предъявляемых им бумаг. Тем же способом он приказал предоставить в его распоряжение один из экипажей Замка, когда был готов отправиться на юг.

– Значит, это его устройство, – похоронным тоном спросил Престимион, – обладает абсолютно неотразимой силой? И оно делает любого, кто его носит, способным заставить всех встречных выполнять его приказания?

– Не совсем так, милорд. Но оно необычайно мощное. Я сам ощутил его силу, милорд, в Сувраэле, в месте под названием пустыня Похищенных Снов. Ее так назвали потому, что там скрывался Барджазид, он проникал в мозг путешественников и менял их мысленное восприятие таким образом, что они уже не могли отличить истину от обмана, иллюзию от реальности.

Я все это объяснил леди Вараиль, милорд. Рассказал ей, как на собственном опыте испытал воздействие этого устройства, путешествуя по пустыне с Барджазидом, и объяснил его потенциальную опасность.

– Это правда, Престимион. Ты должен помнить, я пыталась рассказать тебе эту историю в тот день, когда ты вернулся из поездки в Малдемар, но ты был так занят, конечно, планами поездки на Остров…

Престимион поморщился. Это правда. Он даже не дал себе труда самому расспросить Деккерета о том, что случилось с ним на Сувраэле. Быстро отмел в сторону всю эту историю, отложил рассказ Деккерета для будущего рассмотрения и потом ни разу о нем не вспомнил.

Машина, которая управляет мыслями! И Барджазид сейчас едет, чтобы отдать ее Дантирии Самбайлу.

Еще одна ужасная ошибка его правления, которое уже и так буквально пестрит ими. Корональ, подумал он, не должен позволять себе спать из страха, что планету поразит катастрофа, если он закроет глаза хоть на секунду. Интересно, подумал Престимион, как удавалось Конфалюму удерживать все в равновесии в течение более сорока лет? Но, конечно, Конфалюму не пришлось иметь дела с гражданской войной и ее последствиями, а Дантирия Самбайл, да унесут его душу демоны, предпочел дождаться конца правления Конфалюма, чтобы заварить кашу.

Он бросил взгляд на Деккерета. Парень смотрел на него с уважением, граничащим с преклонением. Кажется, Деккерет и не подозревал о том, что мозг короналя кипит от смущения и горького раскаяния.

– Опиши мне в подробностях, – попросил Престимион, – что именно машина Барджазида могла сделать с твоими мыслями.

Деккерет неуверенно взглянул на Вараиль. Та ответила решительным кивком.

Еще секунду поколебавшись, он ответил Престимиону:

– Сначала это был просто кошмарный сон, Я подумал, что меня призывает Хозяйка, и это было прекрасно; но когда я побежал к ней, она исчезла, а я остался, и теперь смотрел вниз, в кратер потухшего вулкана. Один человек не может ощутить реальную силу сна другого человека, не так ли, милорд? Нужно испытать это самому. Я могу описать это, как кошмарный сон, и вам покажется, что вы поняли, припомнив некоторые собственные плохие сны. Но никто не может понять, насколько ужасным был сон другого человека. Но все же, говорю вам, милорд, это было самое ужасное испытание. Я чувствовал чье-то вторжение, насилие, проникновение.

Барджазид знал, что произошло. Он пытался расспрашивать меня после, выуживать подробности моего сна.

Он проводил эксперименты над мозгом людей, знаете ли: испытывал свое оборудование, милорд.

– Значит, вот как? Он послал тебе кошмарный сон?

– Если бы дело было лишь в этом, милорд. Но плохой сон был всего лишь началом. Когда я уснул в следующий раз, мне снова приснился сон. Там была та женщина, которую я встретил в Толагае, она служила у понтифекса. Она явилась ко мне во сне; мы оба были обнаженными, она вела меня по красивому саду. Должен сказать, что в Толагае мы с этой женщиной некоторое время были любовниками. Поэтому я радостью последовал за ней. Но тут снова все изменилось, и сад превратился в ужасающую пустыню, где прятались призрачные тени, и я подумал, что погибну там от жары и муравьев, которые начали меня жалить. Но тут я проснулся и увидел, что Барджазид заставил меня уйти во сне далеко от лагеря. Я заблудился в пустыне в самое плохое время дня, голый, вдали от людей, без воды, обожженный и распухший от жары. Вруун, который ехал с нами, нашел меня и спас, иначе я бы погиб. Я не лунатик, милорд. Это проделал Барджазид. Он отдал мне приказ встать и идти во сне, и я встал. И пошел.

Престимион нахмурился и теребил нижнюю губу, но жестом велел Деккерету продолжать. Он был уверен, что это еще далеко не все.

– Затем, милорд, третий сон. В Граничье Кинтора, когда я охотился на ститмоев вместе с принцем Акбаликом, я совершил ужасный грех. С нами были проводники, люди из Граничья, и мою проводницу сбил с ног ститмой, которого я преследовал, но я был так увлечен охотой, что оставил ее лежать там, где она упала, и побежал за животным. А когда я вернулся много позднее, то обнаружил, что ее убил и частично съел какой-то зверь, питающийся падалью.

– Так вот как это было, – сказал Престимион.

– Что именно, милорд?

– То, что ты сделал. Вот почему ты отправился в Сувраэль. Акбалик писал нам, будто ты что-то такое совершил в Кинторе, чего очень стыдишься, и отправился в Сувраэль в надежде испытать там тяжкие страдания, чтобы искупить этот грех.

Деккерет залился краской.

– Я бы не хотел обсуждать это. Но вы просили меня рассказать вам, как машина Барджазида подействовала на мой мозг. С ее помощью он проник в него, милорд, обнаружил там историю охоты на ститмоев, и заставил меня снова пережить ее. Только мне было в десять раз больнее, чем в действительности, потому что на этот раз я все время знал, что должно произойти, но не мог предотвратить это. В кульминационный момент сна Барджазид оказался вместе со мной в заснеженном лесу и стал расспрашивать меня, почему я бросил охотницу ради погони за ститмоем. Он желал знать все подробности, что я чувствовал, когда поставил удовольствие от охоты выше человеческой жизни, было ли мне стыдно и как я собираюсь справиться с чувством вины. И я ответил ему во сне: «Разве ты мой судья?» А он ответил: «Конечно. Видишь мое лицо?» И он снял с себя лицо, как человек снимает маску, а под ним оказалось другое лицо, насмешливое, смеющееся, и это лицо было моим собственным, милорд. Это лицо было моим.

Он сильно сгорбился и отвел глаза. Казалось, его даже сейчас приводит в, ужас одно воспоминание об этом.

– Вы не рассказывали мне такие подробности, когда в первый раз излагали эту историю, – заметила Вараиль. – О женщине, об охоте, о маске…

– Нет, миледи. Я думал, что говорить об этом слишком страшно. Но ведь меня попросил корональ, и я…

– Да, попросил, – сказал Престимион. – Что произошло потом?

– Я проснулся. Мне было очень больно. Увидел Барджазида, который еще держал в руках свою машину. Схватил его, вырвал у него признание, сказал ему, что арестую его и отвезу назад в Замок, чтобы вы обо всем узнали.

– Но я был слишком занят другими делами и не стал слушать, – сказал Престимион. – А теперь Барджазид вот-вот передаст эту штуку Дантирии Самбайлу.

– Я все объяснил лорду Септаху Мелайну, милорд.

Он отдал приказ перехватить Барджазида и его сына, если удастся.

– Вот именно! Если удастся. Но ведь в его распоряжении машина, которая позволяет ему изменять реальность. Он пройдет сквозь патрульные кордоны, как вышел из туннелей, а затем из самого Замка.

Престимион встал.

– Пойдемте со мной, вы оба. Думаю, мне стоит обсудить это дело с матерью.

Леди Терисса, сидя за своим письменным столом в маленьком личном кабинете, в мрачном молчании слушала Престимиона, который коротко пересказал ей историю Деккерета. Даже когда он закончил, она еще какое-то время молчала.

Потом сказала:

– Это реальная опасность, Престимион.

– Да, я понимаю.

– Он уже присоединился к войскам прокуратора?

– У меня нет способа это выяснить. Но я полагаю, что еще нет. Даже с помощью этого дьявольского устройства ему все же нелегко будет пробраться сквозь Каджит-Кабулон и найти Дантирию Самбайла на побережье Стойена.

– Думаю, ты прав. Вероятно, он еще не доехал.

Если бы он уже добрался до Дантирии Самбайла, он бы начал использовать машину, чтобы увеличить эпидемию безумия. Мы бы услышали, что целые города сходят с ума, тебе не кажется?

– Я в этом уверен, – сказал Деккерет, который стоял в сторонке, явно полный священного трепета от того, что находится в самом сокровенном святилище Хозяйки Острова. Произнеся эти слова, он был поражен собственной смелостью, тем, что открыл рот без приказа в присутствии двух из трех властителей Планеты, и даже слегка втянул голову в плечи, словно хотел скрыться от взглядов. Но леди Терисса улыбнулась и знаком велела ему продолжать, и он продолжил:

– Я мало знаю о прокураторе, но слышал о нем только плохое, а вот Барджазида знаю очень хорошо.

Думаю, он способен использовать машину так, как того захочет Дантирия Самбайл.

– Но действительно ли она обладает такой силой, как ты говоришь? У нас здесь, на Острове, есть устройства, которые могут очень глубоко проникать в мозг.

Но ни одного такого, которое может заставить человека встать во сне и уйти в смертельно опасную пустыню.

Или превратить один сон в другой.

– Тот, который ты мне позволила испытать, мама, тот серебряный обруч, когда мы пили вино толкователей снов, – это самый мощный прибор, который здесь есть?

– Нет, – ответила леди Терисса. – Есть и более мощные, которые не только способны установить контакт с мозгом, но и передать в него послание. Я не посмела позволить тебе испытать на себе их силу: чтобы ими пользоваться, требуется месяцы подготовки. Но даже эти приборы не такие мощные, как то устройство, которое, по-видимому, использует Барджазид.

– Вы пользовались приборами Острова? – спросил Деккерет у Престимиона. – Расскажите мне, как это было, милорд!

– Как это было, – задумчиво повторил Престимион. Он унесся мыслями назад, в то странное путешествие, и почувствовал, как на него нахлынули воспоминания. – Как это было. Ох, Деккерет, это возвращает нас к той самой проблеме, о которой ты говорил: никто не может почувствовать в полной мере силу сна другого человека. Единственный способ это сделать – надеть этот обруч самому.

– Но все равно, расскажите мне, милорд. Прошу вас.

Престимион уставился куда-то вдаль, словно смотрел сквозь стены Внутреннего храма, через три утеса Острова, в раскинувшееся вокруг него море, сверкающее золотом под полуденным солнцем. И сказал очень тихо:

– Это все равно что быть Божеством, Деккерет. Это дало мне возможность установить мысленную связь с миллионами людей одновременно. Позволило мне присутствовать одновременно во всех местах Маджипура. Точно так же, как атмосфера есть одновременно повсюду, как погода, как гравитация.

Его глаза превратились в щелочки. Комната, мать, жена, Деккерет – все исчезло из поля его зрения. Ему казалось, что он слышит шум налетевшего ветра. На одно головокружительное мгновение он вообразил, что на голове у него снова обруч, что он снова взлетает вверх и летит вперед, поднимается выше самой Горы, расширяется до необъятных размеров планеты и сам приобретает такие же невероятные размеры. Что он прикасается к рассудку тысяч, сотен тысяч, миллионов и миллиардов людей, к рассудку здоровых и несчастных, больных обитателей планеты, что проникает в их мысли, помогает здесь словом, там лаской, несет им утешение от благословенной Хозяйки, целительную силу Острова.

Все в комнате теперь смотрели на него. Он осознал, что впал в странное состояние, его сознание унеслось куда-то далеко, прочь от стоящих перед ним людей.

Прошло еще несколько мгновений, пока он почувствовал, что окончательно вернулся к ним.

Потом он сказал Деккерету:

– Вот что я узнал, когда надел этот обруч: когда Хозяйка выполняет свои обязанности, она перестает быть обычным человеческим существом и становится силой природы – она обладает Властью, подлинной Властью, какая неведома ни короналю, ни понтифексу, всего лишь избранным монархам. Я не говорил тебе этого, мама. Но в тот день, когда я надел обруч, я ясно понял, и теперь мне этого никогда не забыть, какую важную функцию ты выполняешь на планете. И теперь я понимаю, насколько изменилась твоя жизнь, когда ты стала Хозяйкой Острова.

– Но все же, – настаивал Деккерет, – когда вы путешествовали вокруг света с помощью волшебной силы обруча, не придумали ли вы какой-нибудь способ внедрять сны в головы людей? Или получить над ними такую власть, чтобы они автоматически подчинялись вашим приказам?

– Нет. – Престимион повернулся к Хозяйке. – Мама? – Та покачала головой.

– Все обстоит так, как я сказала: я могу посылать сны, но не приказы. Даже с помощью наших самых мощных приборов.

Деккерет мрачно кивнул головой.

– Тогда то, чем обладает Барджазид и что он собирается отдать Дантирии Самбайлу, – это самое смертельно опасное оружие в мире, милорд. И если этих двоих не остановить, они уничтожат мир на планете.

Вот почему я привез свое сообщение лично, милорд, а не использовал обычные каналы связи. Потому что человек, не испытавший силу устройства Барджазида, не может понять таящуюся в нем угрозу. А я единственный, кто прошел через это и выжил, чтобы обо всем рассказать.

9.

Из своего кабинета высоко над набережной Стойена Акбалик наблюдал за прибытием королевского флота. Три быстрых корабля под знаменем короналя и знаменем Хозяйки Острова.

– Мне следует спуститься вниз и ждать на пирсе, когда они высадятся, – сказал он. – Я пойду туда. Я должен.

– Ваша нога, милорд… – возразил Одриан Кестивонт.

– Будь проклята эта нога! Это не оправдание! Корональ прибывает, а с ним Хозяйка. Мое место на пирсе!

– По крайней мере, позвольте мне сменить повязку, милорд, – мягко сказал маленький вруун. – На это не уйдет много времени.

Это был разумный совет. Акбалик сел на табурет возле окна и позволил врууну заняться поврежденной лодыжкой. Кестивонт ловко снял вчерашнюю повязку, его щупальца мелькали так быстро, что Акбалик едва мог уследить за их движениями. Открылась вспухшая, красная рана. Она выглядела хуже, чем прежде: нога вокруг раздулась, и опухоль все разрасталась, несмотря на лекарства. Кестивонт промыл ее какой-то прохладной и слегка вяжущей бледно-голубой жидкостью, осторожно пощупал воспаленное место вокруг раны кончиком щупальца, очень осторожно раздвинул края раны и заглянул внутрь.

Акбалик зашипел от боли.

– Больно.

– Прошу прощения, принц Акбалик. Мне необходимо посмотреть…

– Не вывелись ли там малютки-крабы?

– Я вам уже объяснял, милорд, маловероятно, чтобы тот, что вас укусил, был достаточно взрослым…

– Ай! Ради всего святого, Кестивонт! Просто смени повязку и прекрати тыкать в нее, ладно? Ты меня мучаешь.

Вруун снова извинился и склонился над раной. Акбалик теперь не мог видеть, что делает маленькое создание, но по крайней мере боли было меньше, чем минуту назад. Может быть, он излучал какие-то невидимые чары своими извивающимися щупальцами, вруунское целебное заклинание? Возможно. И щепотку сушеных трав, и еще немного этой прохладной голубой жидкости. Потом чистую повязку. Да, так стало лучше. Во всяком случае на время. Мгновенное облегчение после мучительной, пульсирующей, обжигающей боли, после тошнотворного ощущения, будто тонкие щупальца инфекции и разложения скользят по скрытым проходам в его ноге, тянутся вверх, к паху, к животу и в конце концов к самому сердцу.

– Все готово, – сказал Кестивонт. Акбалик встал.

Он осторожно перенес вес на поврежденную ногу, слегка поморщился, у него перехватило дыхание.

Острая боль пронзила всю левую сторону тела до шеи, даже до щеки, а потом достигла челюсти и зубов. В тысячный раз он увидел огромного пурпурного болотного краба, уродливую куполообразную тварь с выпученными глазами размером с половину экипажа, который угрожающе поднялся из песчаного отвала перед ним. Увидел самого себя, когда он ловко увернулся от чудовища, самодовольно радуясь своей быстрой реакции, тому, что так быстро ушел от опасности, и совершенно не заметил другого, гораздо менее крупного краба, не больше его ладони, который из своего укрытия в гуще куста с цветами-вонючками коварно вцепился ему в ногу острой, как бритва, клешней…

– Трость, – сказал он. – Где моя проклятая трость?

Они уже практически в порту!

Вруун указал ему на палку, прислоненную к стене у двери на своем обычном месте. Акбалик, хромая, подошел, взял ее и вышел. Добравшись до первого этажа, он остановился, глядя на яркий солнечный свет, глубоко вздохнул и собрался с силами. Ему не хотелось выглядеть калекой. Корональ рассчитывал на него. Нуждался в нем.

От двери таможни, где Акбалик устроил себе кабинет, до ворот пирса нужно было пройти не больше пятидесяти ярдов по широкой, мощеной площади. Акбалик двигался медленно, осторожно, крепко сжимая ручку трости. Сегодня это расстояние показалось ему не меньше пятидесяти миль.

На полпути к цели он почувствовал в воздухе острый запах дыма. Он посмотрел на север и увидел клубящуюся черную полоску, поднимающуюся в безоблачное небо, затем, повыше, маленький красный язык пламени, который лизал небольшое здание, стоящее на вершине кирпичного пьедестала, высотой по крайней мере в шестьдесят футов. Теперь он услышал вой сирен. Значит, сумасшедшие опять взялись за свое, подумал Акбалик, это первый пожар за три-четыре дня.

И выбрали именно сегодняшний день, именно тот момент, когда причаливает корабль короналя!

Шеренга хьортов-таможенников выстроилась поперек прохода на пристань, загораживая дорогу. Акбалик не стал трудиться и предъявлять документы, ой просто нахмурился и резким взмахом руки отстранил их с дороги. Даже не взглянув в их сторону, он захромал вперед, к пирсу номер сорок четыре, королевскому пирсу, украшенному ради такого случая зелеными с золотом флагами.

Да, три корабля, большой крейсер «Лорд Хостирин» и два сопровождающих. Почетный караул короналя спустился по трапу и строился вдоль пирса. Небольшая группка людей мэра Банникапа расположилась прямо перед ними, готовясь приветствовать прибывших, и сам Банникап стоял среди них.

– Престимион! – радостно кричали они. – Престимион! Лорд Престимион! Да здравствует лорд Престимион! – Обычная песня. Как он, наверное, устал от нее! А вот и он сам, у поручней, а рядом с ним Вараиль и леди Терисса немного в стороне от них, слева, полускрытая за спиной сына. Позади них Акбалик заметил возвышающуюся в тени высокую фигуру двухголового мага Престимиона, Мондиганд-Климда. Какая ирония, подумал Акбалик, в том, что Престимион, который совсем не верил в магию, теперь уже никуда не ездит без этого мага из су-сухирисов.

К изумлению Акбалика, рядом с леди Вараиль стоял молодой Деккерет. Вот это сюрприз! Что делает Деккерет на борту корабля, приплывшего с Острова? Разве он не должен все еще находиться в Сувраэле, стремясь заработать в суровой, жаркой пустыне прощение Верховного Божества за гибель по его вине женщины-проводника? Или, что более вероятно, ему следовало уже вернуться в Замок?

Но может быть, в Сувраэле ему не удалось в достаточной степени искупить вину, понести наказание, к которому он так отчаянно стремился, когда Акбалик в последний раз видел его в Зимроэле, и этот странный душевный голод заставил парня уехать с мрачного южного континента в святилище доброй Хозяйки, чтобы подлечить свою душу. А там его встретил Престимион и теперь везет обратно. Да, решил Акбалик, наверное, так и есть.

Он поспешно прошел вперед, все время морщась, так как быстрые движения снова вызвали у него боль.

Пробравшись к центру причала, он занял позицию перед почетным караулом. Это город Банникапа, но лорд Престимион прибыл сюда по просьбе Акбалика, и Акбалик хотел покончить с официальными церемониями как можно быстрее. У него уже почти иссякло терпение, да еще эта обжигающая боль в ноге, не оставляющая его ни на минуту – Ваша светлость! – позвал он. – Ваша светлость!

Корональ заметил его и помахал рукой. Акбалик ответил ему знаком Горящей Звезды. А затем, когда ему стало лучше видно Хозяйку, он приветствовал ее особым почтительным жестом. Гости начали спускаться на пирс. Мэр Банникап вышел вперед, его челюсти уже двигались, готовясь произнести приветственную речь, но Акбалик остановил его колючим взглядом и первым подошел к короналю.

Престимион протянул руки, чтобы обнять его. Акбалик не знал, куда девать трость, он зажал ее под мышкой и неловко прижал к боку, отвечая на объятия короналя.

– Что это такое? – спросил Престимион.

Акбалик постарался ответить небрежно.

– Немного поранил ногу, милорд. Ничего серьезного, но досадно. Нам нужно обсудить много гораздо более важных вопросов.

– Да, – согласился Престимион, – как только я покончу с этими глупыми формальностями. – Он быстрым кивком головы указал на Банникапа и подмигнул.

Акбалик отошел от него и почтительно приветствовал леди Териссу и леди Вараиль. Деккерет улыбнулся ему смущенной улыбкой. Он по-прежнему держался позади всех.

Бросив быстрый взгляд на леди Вараиль, Акбалик понял, что она ждет ребенка. На это указывал фасон ее платья. И еще у нее был такой сияющий вид, как у всех будущих матерей. Интересно, что Престимион станет отцом так скоро после принятия обязанностей короналя. Но ему следовало этого ожидать. Это был новый Престимион, явно стремящийся к большей стабильности в жизни, к преемственности, к зрелости.

Леди Терисса выглядела великолепно безмятежно спокойная, грациозная, полная достоинства Акбалик и сам обладал всеми этими качествами до своей злосчастной экспедиции в глубину полуострова Стойензар. Он почувствовал себя лучше от одного того, что она рядом с ним.

– Неужели пахнет дымом? – спросил Престимион.

– Немного дальше по улице горит дом. В последнее время это часто случается. – Акбалик понизил голос. – Сумасшедшие приносят связки соломы на крышу и поджигают их. Это вдруг стало очень популярным занятием. Мэр расскажет вам об этом подробнее.

Мэр, представительный краснолицый мужчина, дальний родственник герцога Олджеббина и такой же самодовольный, уже вышел вперед, чтобы занять подобающее ему место, и возвышался над щуплой фигурой Престимиона, что вряд ли могло понравиться короналю. Но протокол есть протокол, и сейчас настал момент Банникапа. Акбалик уступил ему место. Он сказал .Престимиону, задумчиво глядящему на черный клуб дыма, который расползался по небу, что навестит его позднее, в его апартаментах в Хрустальном павильоне, и ушел, прихрамывая.

Стена сплошных окон длиной в две сотни футов дала имя Хрустальному павильону. Это было относительно новое здание, воздвигнутое герцогом Олджеббином в бытность Пранкипина короналем. Оно стояло в великолепном одиночестве в центре Стойена на колоссальном пьедестале из побеленного кирпича. Из роскошных трехуровневых апартаментов лорда Престимиона на самом верху можно было видеть весь город. И, к сожалению, очень хорошо просматривались сегодня столбы дыма, поднимающиеся от девяти-десяти пожаров в центре города.

– Такие пожары случаются каждый день? – спросил Престимион.

Акбалик и корональ сидели за столом, уставленным блюдами с кусочками копченого мяса морского дракона. Леди Вараиль, уставшая после поспешного морского перехода по часто неспокойному морю, удалилась в спальню. Леди Терисса находилась в комнатах четырьмя этажами ниже апартаментов Престимиона и тоже отдыхала. Акбалик не имел понятия, куда делись Деккерет и су-сухирис.

– Почти. Несколько необычно, что сегодня их одновременно так много.

– Это дел рук безумцев, не так ли?

– Да. Сейчас засушливый сезон, и вокруг много хвороста. Вон те красивые лианы, которые все лето цветут, превращаются в охапки соломы. Как я уже говорил, безумцы собирают их и поднимаются на крыши, чтобы устроить пожар. Не знаю, зачем. Полагаю, сегодня больше пожаров, чем всегда, потому что они услышали о приезде короналя и Хозяйки и это их возбудило.

– Банникап пытался убедить меня, что ущерб от пожаров очень невелик.

– В большинстве случаев. Не всегда. В последние две недели много усилий приложили к тому, чтобы до вашего приезда разобрать и расчистить действительно серьезно пострадавшие здания. Там, где вы увидите небольшой сквер с только что посаженными цветущими растениями, знайте, что вы смотрите на место сильного пожара. Можно мне еще вина, милорд?

– Да, конечно. – Престимион придвинул к нему бутылку – Скажи мне, что с твоей ногой?

– Нам надо обсудить Дантирию Самбайла.

– Обсудим. Так что с ногой?

– Я поранил ее, пока охотился за Дантирией Самбайлом. Прокуратор очень свободно перемещался в той адской дыре, где разбил свой лагерь, каждые несколько дней менял место, носился взад и вперед по джунглям, как ему вздумается. В последнее время он научился очень хорошо заметать следы. Мы никогда не знали, где он находится в этот день. Наверное, пользовался услугами мага, чтобы окутать себя облаком непроницаемости. В прошлом месяце я взял несколько сотен людей и отправился его искать, просто на разведку, чтобы убедиться, что он не ускользнет от нас.

Я видел то место, где он находился накануне. Но он уже уехал дальше за день-два до нашего появления.

– Он точно знает, что мы за ним охотимся?

– Наверное, уже знает. Да и как ему не знать? И если мы потеряем его из вида больше чем на день или два кряду, найти его снова будет все равно что отыскать иголку в стоге сена. Он проявляет поразительную изобретательность, убегая от нас. А начет ноги…

– Да, насчет ноги.

– Разведчики доложили, что, по их данным, прокуратор находится в глубине полуострова, в двухстах милях от города Каразата, который стоит на южном побережье между Максимином и Гандубой, если эти названия о чем-нибудь вам говорят. Поэтому я поплыл туда из Стойена, чтобы посмотреть. Знаете, люди считают пустыню Сувраэля самым неприятным местом в мире, а вторую позицию в этом списке отдают Валмамбре. Но это не так, призер находится у нас, здесь, в нижнем Алханроэле. Я никогда не бывал в Сувраэле, и в Валмамбре тоже, но говорю вам, они не смогут сравниться по мерзости с южным Стойензаром. Он полон тварей, которые, должно быть, сбежали из Сувраэля в поисках еще более кошмарных мест обитания. Я знаю.

Я встретился с одной из них.

– Значит, тебя кто-то укусил?

– Да, болотный краб. Не один из крупных экземпляров – вы бы видели размеры этих чудовищ… – Акбалик широко развел руки. – Нет, это был малыш, просто младенец, он лежал в засаде и ущипнул меня своей клешней, щелк, вот так. Надеюсь, мне больше никогда не придется испытать подобной боли. Говорят, он впрыскивает какую-то ядовитую кислоту во время укуса. Нога раздулась и стала раз в пять толще обычного.

Сейчас уже не так ужасно, по-моему.

Престимион нахмурился и наклонился, чтобы получше разглядеть рану.

– Чем ты ее лечишь?

– У меня есть секретарь-вруун по имени Кестивонт, очень способный малый. Он меня лечит. Прикладывает лекарства, и еще проделывает какие-то вруунские фокусы-покусы: если его заклинания не вылечат ногу, то травяные мази должны помочь. – Новый приступ боли обжег Акбалика. Он стиснул зубы и отвернулся с твердым намерением не дать Престимиону заметить, как он страдает. Лучше всего переменить тему – Милорд, скажите мне, что Деккерет делал вместе с вами на Острове? Я предполагал, что он закончил свои дела в Сувраэле – его искупление, возрождение после того случая в Граничье Кинтора – и давным-давно вернулся в Замок.

– Он действительно вернулся, – ответил Престимион. – В конце прошлого лета. И привез с собой одного типа, с которым у него произошла небольшая стычка в Сувраэле. Ты помнишь такого Венгенара Барджазида, Акбалик?

– Плутоватого вида коротышка, который был на побегушках у герцога Свора?

– Тот самый. Когда я отправил бунтовщика-врууна Талнапа Зелифора в ссылку в Сувраэль, то доставить его туда приказал этому Барджазиду. Одна из многочисленных ошибок, Акбалик, которые я допустил, с тех пор как вбил себе в голову, что у меня хватит умения быть короналем.

Акбалик слушал с растущей озабоченностью рассказ Престимиона о том, как Барджазид разделался с врууном и присвоил его управляющие мыслями устройства в собственных целях, как он экспериментировал над несчастными путешественниками при помощи этих устройств в пустыне Украденных Снов, как Деккерет встретился с Барджазидом в пустыне, как взял его в плен и привез его самого и его приборы в Замок.

– Он немедленно попросил аудиенции, – сказал Престимион. – Но меня в тот день не было в Замке, поэтому он встретился с Вараиль и очень подробно объяснил ей могущество этих устройств и их опасность. Когда я вернулся, она пыталась рассказать мне эту историю, но, должен признаться, я почти не обратил на нее внимания. Еще одна черная отметка в моем послужном списке, Акбалик. А теперь Барджазид каким-то образом ускользнул из Замка и пробрался в Стойензар, чтобы отдать свои машины на службу Дантирии Самбайлу. Для того чтобы мне об этом рассказать, Деккерет поспешно приплыл на Остров, и поэтому я так быстро прибыл в Стойен. Если Барджазид и Дантирия Самбайл объединят свои силы…

– Я уверен, что это уже произошло, милорд.

– Откуда тебе известно?

– Я говорил, что прокуратор очень ловко научился уходить от наших разведчиков. Какой-то маг, сказал я, окружает его облаком непроницаемости. Но что, если это вовсе не маг? Что, если это Барджазид? Если эти его приспособления такие мощные, как описывает Деккерет… – Снова Акбалик почувствовал жгучую боль в ноге и постарался скрыть от Престимиона дрожь боли. – Нам всем повезло, что этот парень отправился в Сувраэль, а? А я так старался его отговорить. Какой у вас план, милорд?

– Я уже тебе говорил: Септах Мелайн и Гиялорис ведут войска с Замковой горы вниз к Стойензару. Они будут преследовать Дантирию Самбайла с западного конца полуострова. Я намереваюсь собрать здесь вторую армию и вступить на Стойензар с другого конца.

Моя мать будет руководить нашими передвижениями: она считает, что знает способ применить искусство Острова для поисков противника. Тем временем, чтобы не позволить ему ускользнуть из этого района, пока мы к нему приближаемся, мы заблокируем порты на всем полуострове, с севера и с юга…

– Могу я спросить вас, милорд, кто будет командовать армией, выступающей из Стойена?

Казалось, вопрос удивил Престимиона.

– Я.

– Умоляю вас, не надо, милорд.

– Почему?

– Вы не должны отправляться в джунгли Стойензара. Вы даже представить себе не можете, какое это ужасное место. Я говорю не только о жаре и влажности или насекомых длиной в половину руки, которые жужжат у вашего лица целый день. Я говорю об опасности, милорд, о гибели, которая окружает там человека. Вы не задавали себе вопрос, почему там нет никаких селений? Это одно огромное липкое болото, куда сапоги проваливаются по щиколотку на каждом шагу. Под ногами таятся ядовитые чудовища, болотные крабы, укус которых смертелен, если вам не повезет быть укушенным очень маленьким крабом, как повезло мне. Даже деревья – ваши враги: там есть такие, у которых семенные коробочки взрываются при созревании, выбрасывая во все стороны длинные осколки, которые вонзаются в тело человека подобно летающим кинжалам. Есть и другое дерево, пальма манганоза, листья которого остры, как…

– Все это я знаю, Акбалик. Тем не менее обязанность командовать войсками лежит на мне, и что с того? Ты думаешь, я боюсь мелких неудобств?

– Много людей погибнет при переходе через эти болота. Я видел, как это происходит. Я сам там чуть не погиб. Я говорю вам, что вы не имеете права рисковать своей жизнью, милорд.

Глаза Престимиона гневно вспыхнули.

– Не имею права? Не имею права? Ты переходишь всякие границы, Акбалик. Даже племянник принца Сирифорна не должен читать короналю наставления о том, что он должен и чего не должен делать.

Выговор Престимиона Акбалик ощутил почти как физический удар. Лицо его покраснело, он пробормотал извинения и поспешно сделал знак Горящей Звезды. Чтобы успокоиться, он сделал большой глоток вина. Тут требовался другой подход. Через несколько секунд он тихо сказал:

– Сможет ли ваша мать действительно использовать свое искусство, чтобы помочь вам в этой войне, милорд?

– Она полагает, что сможет. Возможно, она даже сумеет защитить нас от воздействия на мозг, которое оказывает Барджазид.

– И поэтому – еще раз простите меня, лорд Престимион, – вы собираетесь взять ее с собой в джунгли Стойензара? Хозяйка Острова поедет рядом с вами в эти смертоносные болота? Вы действительно собираетесь подвергать ее подобной опасности?

Он сразу же увидел, что выиграл очко. Престимион казался ошеломленным. Он явно не ожидал выпада с этой стороны.

– Мне необходимо, чтобы она была рядом со мной во время развития событий. Она яснее, чем кто-либо, увидит передвижения прокуратора.

– Силы Хозяйки действуют на любом расстоянии, не так ли? Нет необходимости везти ее туда. Она может остаться в безопасности, в Стойене, во время кампании в джунглях. И вы тоже. Вы с ней можете вместе разрабатывать стратегию, и ваши пожелания легко передать на передний край. – И он быстро добавил, не давая Престимиону ответить:

– Милорд, я умолю вас прислушаться к моим словам. Возможно, лорд Стиамот и вел свою армию в битву семь тысяч лет назад, но такой риск для короналя сегодня неприемлем. Останьтесь здесь, в Стойене, и руководите сражениями на расстоянии с помощью Хозяйки. Позвольте мне повести войска против прокуратора. Вы незаменимы. А я заменим. И у меня уже есть некоторый опыт действий в условиях Стойензара. Позвольте мне отправиться туда.

– Тебе? Нет. Ни за что, Акбалик – Но милорд…

– Ты думаешь, что обманул меня насчет твоей ноги? Я вижу, как ты страдаешь. Ты едва способен ходить, не говоря уже о том, чтобы отправиться в новый поход в джунгли. И откуда тебе известно, что инфекция не станет еще хуже, чем сейчас, перед тем, как ты выздоровеешь? Нет, Акбалик Возможно, ты прав, что мне ехать туда неразумно, но ты точно не поедешь.

В голосе короналя прозвучали стальные ноты, и Акбалик понял, что возражать бессмысленно. Он сидел молча, поглаживая свою пульсирующую ногу выше раны.

Престимион продолжал:

– Я попробую управлять операциями отсюда, как ты предлагаешь, и посмотрю, что из этого получится.

Что касается тебя, то с этого момента я тебя освобождаю от служебных обязанностей. Через несколько дней леди Вараиль собирается уехать в Замок – она беременна, ты об этом знал, Акбалик? Я поручаю тебе сопровождать ее на обратном пути в Замок.

– Примите мои поздравления, милорд. Но при всем уважении, милорд, позвольте Деккерету сопровождать ее. Я должен остаться здесь, в Стойене, с вами, и помогать вам в этой кампании. Мое понимание при-. роды джунглей…

– Могло бы пригодиться, это правда. Но если ты потеряешь ногу, что тогда? С твоей стороны глупо оставаться в Стойене. Это провинциальная глушь.

В Замке трудятся лучшие врачи планеты, они тебя быстро починят. Что касается Деккерета, он мне нужен здесь. Он единственный, кто разбирается в том, как действует устройство Барджазида.

– Умоляю вас, милорд…

– Умоляю тебя, Акбалик: побереги свои силы. Я уже принял решение. Благодарю тебя за все, что ты сделал здесь, в Стойене. А теперь уезжай в Замок вместе с моей леди Вараиль и как следует займись этой ногой.

Престимион встал. Акбалик тоже встал, с усилием, которое не мог скрыть. Его больная нога не хотела его держать. Корональ обхватил его за плечи и поддержал, когда он зашатался.

Снаружи, далеко внизу, внезапно завыла сирена. На улице кричали люди. Акбалик бросил взгляд в окно. Новый столб черного дыма поднимался над южной частью города.

– Становится все хуже и хуже, – пробормотал Престимион. Он повернулся к выходу. – Когда-нибудь, Акбалик, мы будем вспоминать эти времена и смеяться.

Но мне бы хотелось почаще смеяться и сейчас.

Акбалик получил возможность поговорить с Деккеретом только к вечеру следующего дня. В последний раз он видел молодого человека два года тому назад, ранней весной, в простой горной таверне в Кинторе, где они вечером пили золотистое крепкое вино. В тот вечер Деккерет объявил о своем намерении отправиться в Сувраэль. «Ты слишком сурово себя казнишь, – сказал тогда Акбалик. – Нет такого страшного греха, из-за которого стоит совершать столь утомительное путешествие в Сувраэль». И он попытался уговорить Деккерета совершить паломничество на Остров, если тот испытывает такую настоятельную потребность очистить душу от греха. «Пусть Хозяйка излечит твою душу, – говорил ему тогда Акбалик – Глупо прерывать карьеру в Замке столь долгим отсутствием, которого потребует путешествие в Сувраэль».

Но Деккерет все равно поехал в Сувраэль, а потом и на Остров, пусть совсем ненадолго. И его путешествие, кажется, совсем не повредило его карьере.

– Помните, о чем мы договорились, когда сидели в той кинторской таверне? – спросил Деккерет. – Что мы снова благополучно встретимся на Горе через два года, когда я вернусь из Сувраэля. Мы отправимся вместе на игры в Большой Морпин, пообещали мы друг другу. Два года прошло, Акбалик, но мы так и не выбрались в Большой Морпин.

– Нам помешали другие дела. Вместо Замка я оказался в Стойене во время назначенной нами встречи.

А ты…

– А я уплыл на Остров Сна, но не в качестве паломника, – рассмеялся Деккерет. – Можете себе представить, Акбалик, какой странной кажется мне сейчас собственная жизнь? Я, который всего лишь надеялся стать рыцарем в Замке, когда стану старше, я провожу время в компании короналя, его супруги и самой Хозяйки и втянут в самые сложные и тонкие государственные дела…

– Да. Ты быстро поднимаешься вверх. Когда-нибудь, ты станешь короналем, Деккерет, попомни мои слова.

– Я? Не говорите глупости, Акбалик! Когда все это закончится, я снова стану просто одним из учеников-рыцарей. Это вы можете стать короналем! Все так говорят, вы же знаете. Конфалюм может прожить еще лет десять-двенадцать, и потом лорд Престимион станет понтифексом, и следующим короналем будете…

– Прекрати болтать чепуху, Деккерет. Больше ни слова.

– Простите, если я вас оскорбил. Мне просто кажется, что вы были бы очень подходящим кандидатом на роль преемника…

– Прекрати это! Я никогда и не помышлял стать короналем. Этого не произойдет. Хотя бы потому, что я одних лет с Престимионом. Его преемник должен принадлежать к твоему поколению, а не к моему. А во-вторых, потому… – Акбалик покачал головой. – Почему мы тратим так много времени на эти дурацкие разговоры? Давай лучше сделаем все возможное, чтобы послужить этому короналю! Через несколько дней я собираюсь сопровождать леди Вараидь в Замок. Ты останешься здесь и будешь давать лорду Престимиону советы, как справиться с Барджазидом и его штукой для управления мыслями, тебе это известно? Я хочу, чтобы ты дал мне обещание, Деккерет.

– Только скажите. Обещаю что угодно.

– Если короналю придет в голову идея отправиться в джунгли на поиски Дантирии Самбайла, несмотря на все, что я ему говорил по этому поводу, ты встанешь перед ним и скажешь ему, что это безумие, что ради его жены, матери и его нерожденного ребенка, да и ради всего мира, между прочим, он должен держаться подальше от тех тварей, которые живут в этой кошмарной теплице. Ты сделаешь это, Деккерет? Как бы он ни рассердился, какому бы риску ни подвергалась твоя карьера, повторяй ему это. Столько раз, сколько потребуется.

– Конечно, обещаю.

– Спасибо.

Несколько секунд они оба молчали. Эта беседа с самого начала вызывала неловкость, а теперь, кажется, она зашла в тупик.

– Можно задать вам личный вопрос, Акбалик? – прервал молчание Деккерет.

– Не возражаю.

– Меня беспокоит то, как вы хромаете. Наверное, у вас с ногой что-то серьезное. Вам ведь очень больно, правда?

– Ты говоришь точно как Престимион. Моя нога, моя нога, моя нога! Послушай, Деккерет, с моей ногой все будет нормально. Она не отвалится или что-то в этом роде. Пока я бродил по болоту Стойензара, меня укусил жалкий крабик, и рана воспалилась. Да, она болит, так что я уже несколько дней хожу с палкой. Но рана заживает. Еще несколько дней, и я буду в порядке.

Хорошо? Достаточно поговорили о моей ноге? Давай теперь поговорим о чем-нибудь веселом. О твоем отпуске в Сувраэле, например…

Еще стоит раннее утро, а горький запах дыма уже портит сладкий, свежий воздух, подумал Престимион.

Наступил день отъезда Вараиль в Замок. Караван из семи экипажей выстроился перед Хрустальным павильоном: один королевский, большой экипаж для Вараиль и Акбалика, четыре поменьше – для их охраны, и два – для багажа. Чем скорее Вараиль вернется за надежные стены Замка, стоящего высоко над бурными событиями, происходящими во многих городах внизу, тем будет лучше. Престимион надеялся, что он сам вернется туда еще до того, как на свет появится юный принц. Они решили назвать его Тарадатом, в честь погибшего дяди, которого мальчик никогда не увидит;

– Жаль, что ты не едешь со мной, Престимион, – сказала Вараиль, когда они вышли из павильона и подошли к ожидающим их экипажам.

– Мне тоже жаль. Дай мне сначала разобраться с прокуратором, а потом я приеду.

– Ты собираешься отправиться за ним с эти джунгли?

– Акбалик настаивает, что я не должен этого делать. А кто я такой, чтобы не подчиниться приказу Акбалика? Нет, Вараиль, я не поеду туда сам. Я хочу, чтобы мать была рядом со мной, когда мы доберемся до Дантирии Самбайла и раздавим его, а Стойензар не место для нее. Поэтому я сдался. Но скажу тебе, что мне не нравится быть запертым в Стойене, пока Гиялорис, Септах Мелайн и Навигорн потеют, пробираясь сквозь опасные джунгли в поисках…

Она прервала его смехом.

– Ох, Престимион, не будь таким мальчишкой! Может быть, те коронали, о которых мы читали в «Книге Изменений», отправлялись когда-то в леса и сражались в страшных битвах против чудовищ, которые там обитали, но теперь так не поступают. Разве лорд Конфалюм отправился бы бродить по джунглям, если бы ему пришлось вести войну? А лорд Пранкипин? – Она пристально посмотрела на него. – Ты не поедешь, правда?

– Я только что объяснил тебе, почему не могу ехать.

– «Не могу» не обязательно означает «не поеду». Ты можешь решить, что тебе не так уж нужна рядом леди Терисса, пока идет война. В этом случае ты оставишь ее в Стойене и все равно отправишься в джунгли, когда мы с Акбаликом будем далеко?

Эти слова заставили его смутиться. Он не больше других стремился лезть в эти чудовищные джунгли.

И он понимал, что жизнь короналя нельзя так легкомысленно ставить на карту. Это не гражданская война, когда он был всего лишь частным лицом, стремящимся свергнуть узурпатора. Теперь он стал законным и священным правителем. Но вести войну через представителей на расстоянии двух тысяч миль, пока его друзья рискуют своей жизнью среди болотных крабов и пилообразных трав…

– Если мне почему-либо станет необходимо поехать туда, совершенно необходимо, то я поеду, – ответил, наконец, Престимион. – А иначе – нет. – Он легонько прикоснулся ладонью к ее животу. – Поверь мне, Вараиль, я и сам хочу вернуться в Замок целым и невредимым до рождения Тарадата. Я не стану рисковать, если только у меня будет хоть какой-то выбор. – Он взял ее руку и поцеловал кончики пальцев, а потом подвел к экипажу – Тебе надо отправляться. Но где же Акбалик? Он уже должен быть здесь.

– А вон там не он? Вон там, вдалеке?

Она указала на человека с тростью в противоположном конце площади. Он шел очень медленно, время от времени останавливался, чтобы отдохнуть и снять нагрузку с левой ноги. Престимион гневно уставился на него. Его беспокоило заражение в ноге Акбалика. Магия вруунов не всесильна, этот человек должен попасть в руки лучших хирургов Замка. Акбалик значил для него очень много. Престимион подумал о том, насколько в действительности серьезна рана.

– Ему потребуется целая вечность, чтобы добраться сюда, – сказал он. – Почему бы тебе не посидеть в экипаже, Вараиль? Тебе не слишком полезно стоять. – Она улыбнулась и села в машину.

Как раз в этот момент Престимиону в голову пришла одна мысль, которая вертелась у него в голове многие недели; он то вспоминал, то забывал кое о чем спросить ее. Поэтому он сунул голову в экипаж – Еще один вопрос перед отъездом, Вараиль. Ты помнишь, когда мы были во Внутреннем храме и я рассказывал вам с матерью о стертых воспоминаниях, я назвал имя сына лорда Конфалюма, который захватил трон, Корсибара? Ты выглядела изумленной, когда я. его произнес. Почему?

– Я уже слышала это имя. От моего отца, во время его бредовых речей. Кажется, он считал, что Конфалюм все еще корональ, а я сказала, что нет, у нас новый корональ, и он ответил: «Ах, да, лорд Корсибар». «Нет, отец, – возразила я, – новый корональ – лорд Престимион, нет такого человека, как лорд Корсибар». Я думала что в нем говорит безумие. Но потом, когда ты рассказал нам, что узурпатора, имя которого стерли со страниц истории твои маги, звали Корсибар…

– Да, понимаю, – ответил Престимион. Его внезапно охватила дрожь дурного предчувствия. – Он знал это имя. Он вспомнил Корсибара. Интересно, может ли быть так, что забвение исчезает и истинное прошлое прорывается сквозь него?

Только этого сейчас и не хватало, подумал он. Но возможно, только у тех, кто дошел до крайней степени безумия, бывают подобные вспышки воспоминаний, а их слова никто не примет всерьез. «Во время бредовых речей моего отца», как только что выразилась Вараиль.

Даже в этом случае такую возможность нельзя упускать из виду. Надо будет проконсультироваться насчет этого с одним из магов, подумал он: с Мондиганд-Климдом или с Хезмоном Горсом.

Эту проблему придется отложить на потом. Акбалик наконец-то подошел к ним.

Он сверкнул широкой, но малоубедительной улыбкой.

– Все готовы, не так ли? – весело воскликнул он, но его веселость явно была наигранной.

– Готовы и ждут тебя. Как твоя нога? – спросил Престимион. Ему показалось, что нога Акбалика распухла еще больше, чем накануне. Или это всего лишь иллюзия?

– Нога? Нога в полном порядке, милорд. Всего лишь немного покалывает, то там, то тут. Еще несколько дней…

– Да, – перебил его Престимион. – Всего лишь немного покалывает. Мне кажется, я заметил пару раз, как ее немного покалывает, пока ты пересекал площадь. Не теряй времени, когда приедешь в Замок, и сразу же покажи ногу врачам, понял? – Он отвел глаза, чтобы не видеть, с каким огромным трудом Акбалик залезает в экипаж. – Счастливого пути! – крикнул он. Вараиль и Акбалик помахали ему рукой. Двигатели экипажа зажужжали. Другие экипажи каравана тоже ожили. Престимион стоял на площади и долго еще глядел на восток после того, как караван исчез из виду.

10.

– Скажи честно, – спросил Септах Мелайн, – ты когда-нибудь думал, что снова увидишь эту часть планеты?

– Почему бы и нет? – ответил Гиялорис. Они снова въезжали в тропические джунгли Каджит-Кабулона, проделав тот же путь на юг через Байлемуну, Кетерон и Арвианду, что и два года назад. Но в тот раз они сопровождали Престимиона в короткую исследовательскую экспедицию, а теперь выступили во главе крупного вооруженного отряда. – Мы служим короналю. Престимион приказывает нам идти сюда, и мы идем. Он хочет, чтобы мы шли туда, и мы идем туда. Если для этого надо десять раз в год совершать поездки в Кетерон или пятнадцать – в Валмамбру, какая нам разница?

Септах Мелайн рассмеялся.

– Тяжелый ответ на легкий вопрос, «мой друг.

Я только хотел сказать: мир так велик, что никто не надеется посетить одно и то же место дважды. Если только не путешествовать взад-вперед по городам Горы. Но вот мы здесь, пробираемся по грязи пропитанного водой Каджит-Кабулона во второй раз за три года.

– Повторяю, – проворчал Гиялорис. – Мы здесь, потому что лорду короналю Престимиону хочется, чтобы мы прибыли в Стойензар, а кратчайший путь от Замковой горы до Стойензара лежит через Каджит-Кабулон. Не вижу смысла в твоем вопросе. Но ты ведь не в первый раз открываешь рот только для того, чтобы произвести какой-нибудь шум, не так ли, Септах Мелайн?

– Думаешь, – вмешался Навигорн, в основном для того, чтобы разрядить растущее напряжение, – что человек может прожить столько, чтобы повидать весь мир? Я не имею в виду просто добраться отсюда до дальнего конца Зимроэля: все коронали проделывают это, когда совершают большое торжественное шествие. Я имею в виду повидать все места, все провинции, все города, от восточного побережья Алханроэля до западного берега Зимроэля, и от земли на северном полюсе до нижнего края Сувраэля.

– Думаю, на это понадобится лет пятьсот, – сказал Септах Мелайн, – Никто из нас столько не проживет, как я подозреваю. Но, понимаешь, Престимион пробыл короналем лишь короткое время, а Гиялорис и я уже побывали далеко на востоке Алханроэля, потом спустились на юг до самого Сиппульгара, а теперь мы будем иметь огромное удовольствие посетить прекрасный Стойензар…

– Ты сегодня мне действуешь на нервы, Септах Мелайн, – перебил его Гиялорис. – Лучше я поеду в другом экипаже.

Но не сделал попытки остановить экипаж и выйти, и они поехали дальше. Навес листвы над головой стал плотнее. Здесь мир был зеленым, не считая случайного контрастного пятна ярко окрашенных грибов на стволах деревьев, в основном алых в этой части леса, иногда ярко-желтых, ярче серной желтизны Кетерона. Несмотря на начало второй половины дня, солнце уже не проглядывало сквозь плотное сплетение лиан, соединяющих вершины высоких стройных деревьев по сторонам дороги. Нескончаемый дождь выбивал постоянную дробь и делал всех раздражительными: легкий дождик, ровный, но продолжающийся час за часом без остановки.

Длинная шеренга экипажей вытянулась за ними.

Каждый был украшен символом Лабиринта понтифекса, поскольку официально это была не армия, а лишь миротворческие силы, проводящие полицейскую операцию, и, по крайней мере официально, ею командовал понтифексат. Вся система поддержания порядка относилась к ведению понтифексата. На Маджипуре не существовало армий, только войска понтифексата, в задачу которых входило сохранение мира. У короналя не было собственных войск, кроме тех, которые служили для охраны Замка. Та армия, которую Корсибар послал против Престимиона во время гражданской войны, являлась сильно увеличенной охраной короналя, что, наверное, противоречило конституции. Армия, собранная Престимионом во время кампании против узурпатора, была добровольной милицией.

Вероятно, эксперт по конституции, который по уши погрузился в различные законы, декреты и уложения, нашел бы возражения по поводу законности этого военного подразделения. Септах Мелайн реквизировал эти войска у Вологаца Сара, представителя понтифекса в Замке, предъявив ему указ, подписанный им самим как Верховным канцлером и Гиялорисом как Великим адмиралом, которые действуют от имени отсутствующего лорда Престимиона, а также, для верности, еще и Навигорном и принцем Сирифорном.

– Мне придется послать его в Лабиринт для утверждения, разумеется, – сказал Вологац Cap.

– Да. Пожалуйста, конечно. Но нам необходимо выехать в Стойензар немедленно, и мы заберем войска из всех гарнизонов понтифексата на пути. Так что, если вы поставите здесь свою подпись и дадите нам разрешение на мобилизацию войск – исключительно временно, – не дожидаясь окончательного одобрения понтифекса…

При этом Септах Мелайн достал второй экземпляр указа, идентичный первому, – Это в высшей степени незаконно, Септах Мелайн!

– Да. Я полагаю, вы правы. Вам надо подписать вот здесь, прямо над печатью понтифекса, которую мы уже приложили к документу, чтобы избавить вас от лишних хлопот.

В награду за сотрудничество Септах Мелайн избавил Вологаца Сара от необходимости предоставить офицеров понтифекса для участия в военных действиях против Дантирии Самбайла. Будет проще, сказал он, если ответственность за командование ляжет на плечи доверенных людей самого короналя. Непомерная наглость подобной просьбы окончательно добила одураченного Вологаца Сара.

– Как пожелаете, – пробормотал он, отказавшись от всякого сопротивления, и нацарапал свою подпись на указе.

Наступил четвертый день их путешествия по дождливому Каджит-Кабулону. Они свернули с основного тракта, который опять привел бы их в столицу провинции, к плетеному дворцу принца Тацтаца, и теперь осторожно пробирались по пропитанной водой проселочной дороге, ведущей немного западнее. Все в этой части влажных джунглей росло с тропическим избытком. Плотные клочки колючего лиловатого мха гирляндами свисали с деревьев в таком количестве, что трудно было понять, как они еще не погубили эти деревья. Яркие пятна красных лишайников облепили все скалы; длинные плети грибницы уродливо раздутых синих грибов свивались в кольца вдоль дороги, словно спящие змеи. Дождь лил не переставая.

– Он когда-нибудь прекращается? – спросил Навигорн. Он единственный из них троих не бывал раньше в Каджит-Кабулоне. – Клянусь Повелительницей, эта погода может свести с ума!

Септах Мелайн бросил на него задумчивый взгляд.

Странные приступы конвульсий, мучившие Навигорна почти с самого начала эпидемии безумия, все еще время от времени беспокоили его, особенно в периоды большого напряжения сил. Не доведет ли его до очередного приступа упорно барабанящий дождь? Это было бы очень некстати в тесном экипаже.

Вероятно, подумал Септах Мелайн, разумнее было бы Навигорну остаться в Замке и снова замещать короналя, чем подвергать себя тяготам этой экспедиции. Но он настоял на поездке. Он по-прежнему считал свою репутацию сильно подмоченной бегством прокуратора из туннелей Сангамора. Точно такое же бегство Венгенара Барджазида и его сына из той же тюрьмы, хотя Навигорна никак нельзя было считать ответственным за него, пробудило в нем прежнее чувство вины и стыда. Дантирия Самбайл не доставлял бы им сейчас неприятностей, если бы он сумел удержать его под замком в подземелье. И поэтому, очевидно в качестве некоего искупления, он настоял на своем участии в экспедиции. На бедного легкомысленного Сирифорна в конце концов свалились обязанности правителя на время их отсутствия, хотя ему в какой-то степени должен помогать брат Престимиона Теотас. Но влияние атмосферы тропического леса сказывалось на Навигорне. Септах Мелайн с беспокойством смотрел вперед, с надеждой ожидая появления солнца.

Он повернулся к Гиялорису.

– Как насчет того, чтобы спеть, адмирал? Какую-нибудь веселую балладу, чтобы время шло быстрее! – И он с жаром затянул мелодию тысячелетней давности:

Когда-то метаморфов край.

Лорд Варгац посетил.

И дать ему глоток вина.

Хозяев попросил.

Гиялорис, способности к пению которого были не лучше, чем у большой жабы с горы Кунамолгой, скрестил руки на груди и сердито посмотрел на Септаха Мелайна, словно тот сам сошел с ума. Но Навигорн ухмыльнулся и тут же подхватил:

Коварный сок из ягод глаг.

Не всякий пить бы стал,

Но осушил бокал до дна.

Бесстрашный корональ.

– Мне ваше нравится вино, -

Лукаво произнес, -

Но все же…

– Если вы на секунду прекратите орать, – сказал Гиялорис, – то мы сможем обсудить, по какой дороге нам ехать. Кажется, здесь развилка. Или это не имеет значения, если мы будем петь достаточно громко?

Септах Мелайн оглянулся. С ними ехал вруун-проводник, Галиелбер Дорн, но маленькое существо скорчилось в хвосте экипажа, дрожа от лихорадки: вруун страдал от какой-то непонятной болезни. Влажный климат Каджит-Кабулона пришелся ему не по вкусу.

– Дорн! – крикнул Септах Мелайн. – По какой дороге ехать?

– По левой, – донесся уверенный ответ вместе со слабым стоном.

– Но нам нужно ехать на запад. Левый поворот уведет нас в другую сторону.

– Если вы знаете ответ, зачем спрашиваете? – ответил вруун. – Делайте что хотите. Тем не менее левый поворот приведет нас в Стойензар. – Он застонал и зарылся в груду одеял.

– Поехали налево, – пожал плечами Септах Мелайн и изменил курс экипажа. Будет здорово, подумал он, если вся процессия экипажей отправится по ложному пути. Но с проводником-врууном не спорят.

И действительно, левая дорога через несколько сот ярдов постепенно описала петлю и повернула назад.

Теперь Септах Мелайн видел, что она огибает заболоченное озеро, сильно заросшее плавучими растениями, которое преграждало путь в нужном направлении.

Огромная масса плавучих растений на озере выглядела угрожающе, даже хищно: спутанная масса, листья, напоминающие рога на многочисленных телах-спорах в форме чаш, узловатые, тонкие стебли, и все это темно-синего цвета на фоне более светлой, голубовато-зеленой воды. Огромные водные млекопитающие медленно перемещались и кормились среди них. Септах Мелайн понятия не имел, что это за звери. Их розоватые, цилиндрические тела были почти полностью погружены в воду Виднелись только округлые спины и выступающие перископы глаз на стебельках, да время от времени появлялась пара широких, фыркающих ноздрей. Они проделывали огромные бреши в ковре водяных растений, которые злобно извивались, когда животные хватали их, но иначе никак не реагировали.

На дальнем конце озера новая поросль уже поспешно заполняла оставленные животными пустоты, .

– Вы не чувствуете странного запаха? – спросил Навигорн.

Окна экипажа были герметичными. Но все равно слабый запах озера просачивался внутрь. Этот аромат невозможно было ни с чем спутать. Все равно что вдыхаешь пары из перегонного бака. Озеро бродило. Очевидно, одним из побочных продуктов дыхания этих водяных растений был алкоголь, и, не имея стока, само озеро превратилось в огромный бассейн с вином.

– Не снять ли пробу? – добродушно предложил Септах Мелайн. – Или мы слишком задержимся, если сделаем здесь остановку, как вы считаете?

– Ты готов залезть к этим розовым зверюгам ради глотка вина? – спросил Гиялорис – Да. Думаю, готов.

Ну, так вот: становись на колени и пей, сколько пожелаешь! – Он дернул за ручку управления винтом, и экипаж начал замедлять ход.

– Ваша постоянная враждебность начинает мне надоедать, адмирал Гиялорис, – произнес Септах Мелайн.

– Ваш юмор уже давно начал мне надоедать, Верховный канцлер, – парировал Гиялорис.

Навигорн снова завел экипаж – Господа, прошу вас, господа…

Они двинулись дальше.

Теперь дождь ослабел. Они, наконец, выезжали из джунглей Каджит-Кабулона. Снова показалось ослепительное тропическое солнце, сверкающее прямо впереди по курсу, точно на западе. Золотой Сиппульгар и Аруачозианское побережье лежали на юге, а за ними раскинулись воды Внутреннего моря. Впереди их ждали полуостров Стойензар и Дантирия Самбайл.

Пикировке пришел конец. Для всех территория была новой, и с каждой уходящей милей пейзаж становился все более чуждым и угрожающим. Дорога сузилась и превратилась в тропинку, по которой с трудом могли пробраться экипажи. Местами она полностью заросла, и им приходилось останавливаться и расчищать для себя путь с помощью энергобластеров. А через некоторое время дорога и вовсе исчезла, и необходимо было пробивать дорогу при помощи основной тяги экипажей, часто останавливаясь, чтобы рубить лианы и даже деревья, которые преграждали путь вперед.

Здесь дождя не было, но эта местность оказалась даже более влажной, чем в Каджит-Кабулоне. Постоянный плотный туман висел повсюду. Сама почва испускала влажные пары, выбрасывая столбы пара вверх при малейшем прикосновении к ней солнечных лучей.

С каждой ветки каждого дерева свисали покрывала из мохнатых растений-паразитов. И сами деревья выглядели порождениями кошмара. Одни, которые сами по себе уже являлись целым лесом, выбрасывали тысячи тонких вертикальных побегов из одного толстого горизонтального ствола, который тянулся, словно черный канат, по земле на протяжении целой мили. Другие росли корнями вверх, которые поднимались на десять – пятнадцать футов над землей и раскачивались, словно ловили пролетающих птиц. Третья разновидность деревьев, казалось, растаяла и растеклась у основания, так как их ствол выходил из раздутой деревянной массы по крайней мере пятидесяти футов в поперечнике и выше роста самого высокого человека.

Были там и просто курьезные вещи, странные и любопытные, не представляющие опасности для путешественника. И были другие, которые даже привлекали своей странностью, как то дерево, с которого на концах длинных плетей свисало множество ярких желтых цветов, подобно многочисленным фонарикам, или еще одно, похожего строения, с висящими сине-серыми семенными коробочками, издающими на ветру приятный звон. Немного дальше они наткнулись на огромную рощу деревьев, которые на восходе солнца расцвели все одновременно. Септах Мелайн, который рано встал, видел, как это произошло.

– Посмотрите! – закричал он и разбудил остальных, когда повсюду вокруг них начали одновременно распускаться гигантские ярко-красные цветы, создавая симфонию цвета, единую гамму красок. Весь день они ехали по этому волшебному лесу цветущих деревьев, но в сумерки лепестки начали опадать тоже почти одновременно, как и распускались, и к рассвету все облетели, а землю покрыл розовый ковер.

Но по мере продвижения на запад такие мгновения прекрасного случались все реже и реже, а то, что им теперь встречалось, выглядело все более угрожающим.

Сначала появилось несколько манкулейнов, мрачно крадущихся в подлеске: это были одиночные длинноносые, многолапые создания, медлительные и робкие, с узкими красными ушами. Они были целиком покрыты длинными желтыми иглами, острыми, как стилет. Их черные кончики легко ломались при малейшем прикосновении, казалось, даже от одного взгляда на них, и могли глубоко вонзиться в тело, словно обладали собственным разумом и волей.

Потом они заметили круглых волосатых насекомых с двойным рядом злых глаз, которые поедали маленького миккинонга, повредившего одну из своих хрупких ног: за считанные секунды от него остались лишь голые кости. А потом, на открытой поляне в лесу, путешественники встретили рой энергетических созданий, каждое из которых представляло собой сверкающую белую вспышку, не крупнее большого пальца.

Когда они поняли, что замечены, они быстро вытянулись в горизонтальные тела длиной в два ярда и заплясали в воздухе отдельными группами на расстоянии сотни ярдов. Один неосторожный офицер подошел к ним слишком близко, и они с диким радостным жужжанием обрушились на него, окружили в таком количестве, что его совсем невозможно было разглядеть внутри этого облака мечущихся полосок света, а когда они взлетели опять, от него ничего не осталось, кроме почерневших угольков.

Энергетические создания больше не появлялись. Но жара и влажность, невыносимые с того момента, как экспедиция въехала на полуостров, с каждой милей все возрастали. Они теперь находились уже недалеко от берега. Здесь ветер дул прямо из Сувраэля, так что палящий жар южного континента смешивался с парами, поднимающимися из теплого моря, которое разделяло континенты, и превращал воздух стойензарских приморских низин в соленый суп.

Всевозможные насекомые стали здесь огромными и могучими: мясистые твари с колючими лапами и щелкающими челюстями ползали повсюду по мокрой песчаной грязи, заменявшей в этих местах почву. Показались первые болотные крабы – злобные пурпурные ракообразные огромных размеров, наполовину зарывшиеся в болотистую почву. Здесь также росли рощи знаменитых плотоядных растений Стойензара, тварей, постоянно растущих на одном месте и получающих пищу посредством фотосинтеза, но имеющих руки из плоти, которые медленно шарили вокруг, и в верхних отделах их трубчатых тел ряд блестящих глаз, под которыми находился щелеподобный рот. Они были разных размеров и поворачивались в сторону путешественников, разглядывая их, когда экипажи проезжали мимо. Галиелбер Дорн сказал, что они хватают и пожирают любое не очень крупное животное, до которого могут дотянуться своими жадными руками-ветками.

– Нам следовало бы их сжечь, – пробормотал Гиялорис, содрогаясь.

Но они понимали, что энергобластеры понадобятся им для более важных целей. Теперь они ехали по зарослям манганозовых пальм, некрасивых, поникших деревьев, которые росли так тесно, что образовывали почти непроницаемую стену. На этих деревьях вырастали пучки длинных, изогнутых, похожих на перья листьев, обрамленных по краям поразительно острыми кристаллическими клетками. Малейшего дуновения ветра хватало, чтобы эти листья шевелились и трепетали. Едва заметное прикосновение к ним оставляло кровоточащую царапину. При более сильном порыве ветра эти деревья были способны отрезать руку, ногу и даже голову.

Теперь путешествие стало воистину ужасным. Дороги совсем не было, и, чтобы пробраться сквозь лес пальм-пил, оставалось только выйти из экипажей и расчищать дорогу энергобластерами. Но каждый такой залп, потраченный здесь, означал, что их оставалось все меньше для сражения с войсками Дантирии Самбайла.

В конце концов, подумал Септах Мелайн, дойдет до необходимости продвигаться сквозь эти деревья пешком, готовясь в любой момент нарваться на засаду и схватиться врукопашную с людьми прокуратора. А они должны были уже хорошо изучить эти места, которые нам совершенно не знакомы, размышлял он. В любом случае, преимущество будет на их стороне.

Однако он держал свои мысли при себе. Вслух произнес только:

– Это идеальное место для лагеря Дантирии Самбайла. Именно такое в его духе: все здесь дышит упрямством, злобой и угрозой, как и он сам.

11.

В городе Стойен было тихо, до рассвета оставался еще по крайней мере час. Престимион почти совсем не спал. Сейчас он стоял у большого полукруглого окна своей спальни на самом верху Хрустального павильона и пристально смотрел на восток, словно одной силой взгляда мог ускорить восход солнца.

Там, на востоке, под покровом темноты, словно саваном окутавшей западный Алханроэль, сейчас решалось будущее Маджипура. Там пишется история правления короналя Престимиона. Весь период, который будет носить его имя, определится в течение нескольких следующих недель. А он почему-то находится в Стойене, за тысячу миль от места действия, и позволяет другим действовать от его имени. Он – запасной игрок в собственной судьбе. Как он допустил, чтобы такое произошло?

Там затаился Дантирил Самбайл, подобно злобному пауку в центре паутины, которую он сплел в опасных джунглях полуострова Стойензар. Он был готов начать разрушительную войну, которую планировал с момента своего бегства из туннелей Сангамора. И там находились Септах Мелайн, Гиялорис и Навигорн, с запада прокладывающие дорогу к прокуратору сквозь джунгли во главе вооруженного отряда, пока второй отряд солдат двигался с востока через тот же полуостров к той же цели. Эту армию должен был вести сам корональ или в худшем случае Акбалик или Абригант, но вместо них ею командовал какой-то капитан понтифексата, чьего имени Престимион был не в состоянии помнить больше двух дней кряду.

Престимиона приводило в ярость то, что он попал в ловушку в этом Стойене и не мог разместить ни себя, драгоценного помазанника, ни свою мать поближе к опасной зоне. Абригант уже вернулся в Малдемар, выполнять обязанности принца, свалившиеся на него после того, как старший брат стал короналем. А Акбалик, на которого Престимион в последнее время полагался до такой степени, что начал думать о нем, как о своем преемнике, сейчас находился где-то в центре Алханроэля и ехал в Замок, измученный полученной в джунглях раной, которая могла оказаться смертельной.

Престимион постарался убедить Акбалика, что ему необходимо сопровождать леди Вараиль в Замок и ждать там рождения ребенка, точно так же, как Акбалик постарался убедить короналя, что его рана не так уж серьезна. Но никто из них не поддался обману. Кроме Акбалика, много других офицеров могли сопровождать Вараиль в путешествии по Алханроэлю. Акбалик отправился с ней, а не возглавил атаку на лагерь Дантирии Самбайла потому, что яд болотного краба с каждым днем все глубже проникал в его тело, а врачи, которые могли его спасти, находились на другом краю планеты, на Замковой горе.

Если Акбалик умрет…

Престимион прогнал от себя эту мысль. У него сейчас и так достаточно забот, чтобы размышлять над подобными несчастьями. В данный момент другие любимые его друзья рисковали своей жизнью в Стойензаре, пока сам он застрял здесь. Он был вне себя от ярости. при мысли о том, что должен оставаться в тылу, в безопасности, где его священную персону будут оберегать от превратностей боя. А Дантирия Самбайл, несомненно, понимает, что приближается момент расплаты, и, весьма вероятно, готовится выйти из своего укрытия и обрушиться на них со всей своей дьявольской яростью.

Самое главное – эта эпидемия безумия, которая постепенно расползалась по планете, словно злокачественная опухоль, угрожая рассудку каждого ее обитателя, за которую один лишь Престимион нес ответственность, какими бы невинными ни были его побуждения.

Какой мир он создал в тот ужасный день у Тегомарского гребня для своего сына, который скоро появится у «них с Вараиль? Какое наследство оставит лорд корональ Престимион миру, кроме самого ужасающего хаоса? По сравнению с этим жалкие потуги прокураторы Ни-мойи выглядели пустяком. Легко можно было предвидеть поражение и свержение Дантирии Самбайла в результате схватки с войсками, сейчас стягивающимися к его лагерю. Но безумие – безумие! – он сам сошел с ума, когда принимал подобное решение!

В дверь его спальни постучали.

Престимион отвернулся от окна. Неужели кто-то пришел к нему в столь ранний час? Что еще это может быть, как не известие о какой-то новой катастрофе?

– Да? – хрипло крикнул он. – Что такое?

Из коридора донесся голос Нилгира Сумананда.

– Милорд, прошу прощения за беспокойство, но принц Деккерет прибыл, чтобы встретиться с вами, и не может ждать. Дело очень срочное, так сказал мне принц, – произнес слуга с легким сомнением в голосе.

А потом другой голос, голос Деккерета, с нетерпением прибавил:

– Нет-нет, не принц Деккерет. Просто Деккерет, и все.

Престимион нахмурился. Его одежда измялась, лицо осунулось после долгой, бессонной ночи.

– Попроси его подождать, пока я немного приведу себя в порядок, – Я могу сказать ему, если желаете, чтобы он пришел попозже.

Кажется, Деккерет опять что-то начал говорить, тихим, настойчивым голосом что-то объяснять Нилгиру Сумананду. Престимион подавил раздражение. Это может продолжаться все утро, если он не вмешается. Он подошел к двери и распахнул ее. Нилгир Сумананд, еще не совсем проснувшийся, моргал и взглядом просил у него прощения. Деккерет стоял прямо за спиной старика, возвышаясь над ним, подобно стене.

– Видите ли, милорд, – сказал Нилгир Сумананд, – он поднял меня с постели и очень настойчиво заявил…

– Да. Я понимаю. Все в порядке. Ты можешь идти, Нилгир Сумананд.

Престимион поманил Деккерета, приглашая войти.

– Мне очень жаль, что сейчас столь ранний час, милорд, – начал Деккерет. – Но ввиду серьезности ситуации и важности этих новых событий, я подумал, что будет ошибкой ждать до…

– Все это не важно, Деккерет, переходи к делу. Если ты попытаешься оправдываться еще раз, я просто взорвусь. Расскажи мне, в чем дело.

– Один человек пришел к нам ночью из лагеря прокуратора. Думаю, вас очень заинтересует то, что он принес. Очень заинтересует, ваша светлость!

– А, вот как? – бесцветным голосом отозвался Престимион. Он уже жалел, что позволил так бесцеремонно ворваться к себе. Очевидно, Дантирия Самбайл прислал послание. Возможно, ультиматум. В любом случае, это могло немного подождать.

Но Деккерет дрожал от едва сдерживаемого возбуждения, и это лишь усугубляло положение. Внезапно Престимион ощутил почти парализующую, огромную усталость. Бессонная ночь, напряжение последних недель, груз сомнений и вины, которые мучили его в последнее время, все это навалилось на него сейчас. А в юношеской кипучей энергии Деккерета, в его неловкой, жеребячьей готовности угодить было нечто такое, от чего усталость Престимиона лишь росла. Он и сам был еще сравнительно молодым; но сейчас ощущал себя почти таким же старым, как Конфалюм. Словно Деккерет, ворвавшись сюда, полный энергии, силы, надежды, за несколько секунд лишил его еще оставшихся жизненных сил.

Было бы глупо и жестоко, понимал Престимион, прогнать сейчас Деккерета. И это предполагаемое послание прокуратора, хотя оно, вероятно, было просто еще одним длинным, полным сарказма письмом, стоило хотя бы выслушать. И Престимион утомленным жестом приказал Деккерету продолжать.

– Когда мы были во Внутреннем храме, милорд, вы рассказывали мне, что надевали серебряный обруч вашей матери, Хозяйки, и заглядывали в мысли всей планеты, как она делает каждую ночь. Вы сказали, что условно быть Божеством. Обруч позволяет Хозяйке в одно и то же мгновение находиться во всех местах Маджипура. И все же, сказали вы, тот, кто надел обруч, не становится всесильным Божеством. Хозяйка может проникнуть в мысли спящего и участвовать в его снах, передавать ему некоторые собственные мысли, руководить, даже дарить утешение. Но сама создать сон и внедрить его в мозг спящего – нет. Отдавать спящему приказы, которым он должен повиноваться, – нет.

Я правильно понял, милорд?

Престимион кивнул. Он с великим трудом сдерживал нетерпение.

– А я вам сказал тогда, милорд, что то устройство, которым воздействовал на меня Венгенар Барджазид в Сувраэле, гораздо более мощное, чем у Хозяйки, и что если он объединится с Дантирией Самбайлом, они вместе разнесут всю планету на куски И как мы недавно узнали, ваша светлость, Барджазид добрался до лагеря прокуратора и начал использовать свое дьявольское устройство в интересах Дантирии Самбайла.

Престимион снова коротко кивнул.

– Ты рассказываешь мне много такого, что я уже знаю, Деккерет. Чего ты этим добиваешься? Ты сказал, что пришло послание от Дантирии Самбайла?

– О, нет, ваша светлость, я такого не говорил. Не от Дантирии Самбайла, а из его лагеря, и не послание, а посланец. Можно мне пригласить его сюда, милорд?

Он ждет за дверью.

Все более и более загадочно. Престимион согласился, махнув рукой.

Деккерет подошел к двери и позвал кого-то.

Вошел мальчик лет пятнадцати-шестнадцати, стройный, с жестким взглядом, хорошо владеющий собой. т Что-то знакомое было в чертах его лица – это тонкие губы, узкий подбородок. Он больше походил на уличного попрошайку: сильно загорелый, едва прикрытый рваными лохмотьями, его щеки и лоб были покрыты шрамами от едва заживших царапин, словно он не так давно пробирался сквозь колючие заросли. На его левой руке висел большой джутовый мешок.

– Милорд, – сказал Деккерет, – это Динитак Барджазид, сын Венгенара Барджазида.

Престимион задохнулся от удивления.

– Если это какая-то шутка, Деккерет…

– Отнюдь, ваша светлость.

Престимион пристально посмотрел на парня, а тот, в свою очередь, разглядывал его со странным выражением, в котором смешались одновременно благоговение и вызов. И он явно был сыном своего отца! Перед Престимионом стоял человек, очень похожий на старшего Барджазида. Вся яростная решимость Венгенара Барджазида и его жгучая энергия проступали на напряженном лице парня. Но ему недоставало некоторых ключевых особенностей внешности его отца. Ему недостает коварства, подумал Престимион, он не излучает утонченного лицемерия Венгенара Барджазида; во взгляде мальчика отсутствует предательский блеск.

Несомненно, со временем все это в нем появится. Или возможно, в этом мальчике, который искуснее умеет скрывать внутреннюю тьму, старый Барджазид создал улучшенную модель самого себя.

– Ты объяснишь? – через некоторое время произнес Престимион. – Или мы будем и дальше стоять вот так?

Но Деккерета торопить было бесполезно. Он явно намеревался вести разговор в собственном ритме.

– Я хорошо знаю этого парня, милорд. Я встретил его впервые в Сувраэле, во время того путешествия, которое совершал по пустыне, когда его отец развлекался, играя с моими мыслями. И когда я выхватил у отца машину для похищения снов и сказал, что отвезу ее – и его тоже – на Замковую гору, чтобы показать короналю и совету, именно этот парень заставил старого Барджазида подчиниться. «Мы должны поехать, – сказал он. – Это для нас редкая возможность».

– Возможность причинить зло Замку?

– Нет, ваша светлость. Вовсе нет. Старик, милорд, – он негодяй. У него на уме нет ничего, кроме зла. Но этот мальчик совсем другой.

– Неужели?

– Пусть он сам расскажет, – предложил Деккерет.

Престимион почувствовал, как у него тяжелеют веки. Чего ему действительно хотелось больше всего, это отослать этих двоих и немного поспать. Но нет, нет: он обязан проникнуть в суть этой тайны. Он знаком велел молодому Барджазиду говорить.

– Милорд… – начал мальчик.

Он перевел взгляд с Престимиона на Деккерета и обратно. Любопытно, подумал Престимион, как меняется его лицо, когда он поворачивается от одного к другому. На Престимиона он смотрел с глубоким уважением, почти с раболепием. Но то было мимолетное и механическое выражение, автоматическое признание подданным присутствия короналя Маджипура, и ничего больше, и Престимиону даже показалось, что он заметил в этом скрытую обиду, нежелание полностью признать ту власть, которую имеет над ним корональ.

Когда же Динитак Барджазид смотрел на Деккерета, глаза мальчика вспыхивали и выражали просто обожание. Его завораживала физическая сила Деккерета, его харизма, его энергия. Возможно, это потому, что они близки по возрасту, подумал Престимион. Он смотрит на меня, как на представителя старшего поколения. Но это было грустным показателем того, что его собственная юношеская энергия уходит после самых первых лет на вершине власти.

– Милорд, – заговорил Барджазид, – когда мы с отцом прибыли в Замок, я надеялся, что мы сможем предложить вам машину для управления снами, что сможем поступить к вам на службу и стать нужными для вас. Но по какому-то недоразумению нас арестовали. Это глубоко огорчило моего отца, хотя я не уставал повторять ему, что произошла ошибка.

Да, подумал Престимион. И я мог бы сказать тебе, чья это ошибка.

– Потом мы бежали. Мы сумели это сделать с помощью старого друга отца. Но люди прокуратора Нимойи тоже в этом участвовали. Он пользуется влиянием среди стражи Замка, знаете ли. – Престимион переглянулся с Деккеретом, но промолчал. – И поэтому мы бежали именно к прокуратору, который казался нашим единственным союзником, – продолжал мальчик. – В его лагерь на полуострове Стойензар. И там мы узнали, что прокуратор планирует начать войну против вашей светлости и против его величества понтифекса и стать владыкой планеты.

Престимион подумал, что это очень звучное выражение: владыка планеты. Он очень хорошо говорит, сказал себе Престимион. Несомненно, парень неделями репетировал эту небольшую речь.

Но ему было очень трудно сосредоточиться. Его захлестнула новая волна усталости. Он осознал, что начал ритмично покачиваться взад и вперед, чтобы не уснуть.

– Милорд? – спросил мальчик. – Вам нехорошо, милорд?

– Всего лишь немного устал, вот и все, – ответил он. Собрав все свое самообладание, он заставил себя почти проснуться. Очень наблюдательный мальчик, если во время своей речи заметил, что я ослабел, подумал Престимион. Он налил себе воды. – Сколько тебе лет, парень?

– В следующем месяце будет шестнадцать, милорд.

– Шестнадцать в следующем месяце. Интересно.

Ладно, продолжай. Дантирия Самбайл хочет стать властелином планеты, ты говоришь.

– Когда мы это услышали, я сказал отцу: «Для нас здесь нет будущего. Нас здесь ждут одни неприятности». И еще я ему сказал: «Нам не следует участвовать в этом мятеже. Корональ уничтожит этого человека, и нас уничтожат вместе с ним». Но мой отец полон гнева и обиды. Он не такой уж злой человек, просто сердитый. Его душа полна ненависти. Не знаю даже почему.

Когда я сказал, что мы должны покинуть лагерь Дантирии Самбайла, он меня ударил.

– Ударил?

Престимион сейчас же увидел ярость, вспыхнувшую в глазах парня.

– Это правда, милорд. Ударил меня наотмашь, как можно ударить дикого зверя, который укусил тебя за ногу. Сказал, что я глупец и ребенок, что я не способен разглядеть, где лежит истинная выгода, сказал, что… неважно, что он мне сказал, милорд. Ничего хорошего.

В ту же ночь я ушел из лагеря прокуратора и пробрался через джунгли. – Мальчик снова бросил взгляд на Деккерета, полный такого же обожания. – Я слышал, милорд, что принц Деккерет находится в городе Стойен. Я решил пойти к принцу Деккерету и поступить к нему на службу.

– К нему на службу, – повторил Престимион. – Но не ко мне, а? Как это должно быть лестно для тебя, Деккерет. Мне следовало сказать «принц Деккерет». Поскольку все, по-видимому, считают тебя принцем, то, полагаю, мне придется сделать тебя принцем, когда мы вернемся в Замок. Что скажешь?

Обычно невозмутимый Деккерет казался шокированным.

– Милорд, я никогда не стремился…

– Нет-нет. Прости мой сарказм, Деккерет. – Наверное, я действительно очень устал, подумал Престимион, если говорю такие вещи. Он еще раз взглянул на Динитака Барджазида. – Продолжай. Итак, ты пробрался сквозь джунгли…

– Да, милорд. Не слишком приятное путешествие, милорд. Но мне пришлось его совершить. Показать сейчас, принц Деккерет? – спросил он, бросая взгляд в его сторону.

– Да, покажи.

Парень поднял джутовый мешок, до сего момента лежавший у его ног. Достал из него сложный округлый предмет: искусно переплетенные стержни и проволока из нескольких различных металлов: золота, серебра, меди и еще некоторых других. Среди них сверкали камни и кристаллы, сапфиры, изумруды и что-то похожее на гематит, закрепленный на внутренней поверхности в оправе их слоновой кости. Предмет был немного похож на королевскую корону или на какой-то магический прибор-талисман, такой, как рохилья, только немного покрупнее. Но на самом деле, догадался Престимион, это какой-то механизм.

– Это, – с гордостью произнес парень, протягивая эту вещь Престимиону, – одна из трех действующих моделей машины сновидений. Я взял ее из палатки отца в джунглях и благополучно принес сюда. И я готов показать вам, как ее использовать в войне против мятежников.

Это хладнокровное утверждение поразило Престимиона, словно гром среди ясного неба.

– Можно мне посмотреть на нее? – спросил он, немного придя в себя.

– Конечно, милорд.

Он вручил устройство Престимиону. Это была красивая блестящая штука сложной и изящной конструкции, легкая как перышко, которая, казалось, пульсировала под напором заключенной в ней энергии.

Престимион осознал, что уже видел нечто подобное. Во время гражданской войны, когда они стояли лагерем в лугах Марраитиса к западу от реки Джелум, накануне великого сражения, которое вскоре там разыгралось, он зашел в палатку врууна Талнапа Зелифора и увидел, как тот работает над устройством похожей конструкции. Вруун объяснил, что это устройство, когда он его усовершенствует, позволит ему усиливать волны, излучаемые мозгом других людей, и читать их самые потаенные мысли, и внедрять собственные мысли в их головы. Со временем он действительно усовершенствовал его, и в конце концов оно попало в руки Венгенара Барджазида, а теперь… теперь…

Престимион резким движением поднес аппарат к своей голове.

– Нет, милорд! – закричал юный Барджазид.

– Нет? Почему?

– Сначала нужно пройти обучение. В этом приборе скрыта огромная сила. Вы себе навредите, милорд, если просто наденете его на голову.

– Вот как? Возможно. – Он отдал механизм обратно мальчику так осторожно, словно тот мог вот-вот взорваться.

Возможно ли, подумал он, что этот юноша действительно принес ему то единственное оружие, которое способно дать ему надежду победить узурпатора?

А Деккерету он сказал:

– Как ты думаешь, с чем мы имеем дело? Этому парню можно доверять? Или это какая-то новая хитрость Дантирии Самбайла, который заслал его к нам?

– Поверьте ему, милорд, – ответил Деккерет. – О, умоляю вас, лорд Престимион, поверьте ему.

12.

Путешественники, возвращающиеся из Стойена на Замковую гору, сначала двигались на восток вдоль побережья до Траймоуна, откуда можно было плыть на корабле вверх по реке Трей, пока она оставалась судоходной. Затем необходимо было отклониться к северу, чтобы обогнуть мрачную пустыню, которая окружала развалины Велализиера, древней столицы метаморфов. Дорога вела в широкую плодородную долину реки Ийянн, через которую они должны были переправиться у Трех Рек, там, откуда Ийянн поворачивает на север. Там они опять сворачивали на юг и попадали на поросшую травой равнину – в долину Глойна – и пересекали западную часть центрального Алханроэля, а потом прибывали в Сайсивондэйл, центр купечества срединных земель, откуда шел основной тракт к Горе.

Это была прямая дорога через самое сердце континента до подножия могучей громады.

Престимион снабдил Вараиль и Акбалика самым просторным экипажем для путешествия в столицу. Они ехали в комфортабельных условиях, на мягких подушках, а несколько неутомимых скандаров-водителей управляли большими и быстрыми машинами так, что они парили прямо над самой дорогой. Вооруженный эскорт из скандаров-воинов сопровождал их в нескольких бронированных экипажах. Три машины ехали впереди, а три сзади на случай любых непредвиденных происшествий, которые могут случиться в дороге.

Ни один человек в здравом уме не посмел бы поднять руку на супругу короналя, но здравый смысл становился большой редкостью в этих местах, и Престимион не намерен был рисковать. Снова и снова, когда они ненадолго останавливались в каком-либо городе или деревне, чтобы пополнить запасы, перед Вараиль мелькали дикие, искаженные лица, глядящие на нее с обочин дорог, и до нее доносились хриплые, резкие крики сумасшедших. Но скандары удерживали этих обезумевших людей на безопасном расстоянии.

Теперь они уже находились за Глойном и двигались по незнакомым местам, носящим такие названия, как Дроун, Гунзимар, Ганнамунда. До сих пор Вараиль довольно легко переносила дорогу. Она ожидала гораздо больших неудобств, особенно по мере того, как час появления на свет принца Тарадата приближался. Но, не считая все тяжелеющего тела и опустившегося живота да периодической боли в ногах, беременность мало влияла на ее самочувствие. Вараиль никогда особенно не задумывалась о материнстве, у нее даже не было возлюбленных, пока в ее жизнь, подобно вихрю, не ворвался Престимион и не умчал ее прочь. Но она была высокой, сильной и молодой, и предвидела, что сумеет выдержать испытание родами без особых трудностей.

Но Акбалик… Вараиль ясно понимала, что для него путешествие на восток – тяжелое испытание.

Его нога становилась все хуже. Он ничего ей не говорил, конечно, ни слова жалобы. Но его лоб часто блестел от пота, а лицо горело, словно он постоянно страдал от лихорадки. Время от времени она видела, как он прикусывает нижнюю губу, чтобы побороть боль, или отворачивается от нее и с его губ слетает сдавленный стон, а она притворялась, что ничего не замечает. Для Акбалика было важно делать вид, что с ним все в порядке или, по крайней мере, что он выздоравливает. Но легко было понять, что это только видимость.

Насколько он в действительности болен? Может быть, его жизнь в опасности?

Вараиль знала, как высоко Престимион ценит Акбалика. Он был опорой трона. Возможно даже, Престимион рассматривал Акбалика как вероятного кандидата на пост короналя, если что-то случится со старым Конфалюмом и Престимиону придется взойти на более высокий трон. «Корональ должен все время думать о преемнике, – не раз говорил ей Престимион. – В любой момент он может очутиться на месте понтифекса, и для планеты плохо, если под рукой не окажется человека, готового стать его преемником в Замке».

Если Престимион уже выбрал человека, которого призовет в таком случае, то он никогда ей о нем не говорил. Наверное, коронали не любят говорить о таких делах, даже со своими женами. Но она уже понимала, что Септах Мелайн, хотя Престимион любил его больше всех на свете, слишком эксцентричный человек, чтобы доверить ему трон, а Гиялорис, еще один самый близкий друг Престимиона, слишком доверчив и медлителен.

Тогда кто? Навигорн? Сильный человек, но его очень беспокоит то, что весьма напоминает начало безумия. Конечно, есть еще Деккерет: многообещающий, способный. Энергичный. Но он на десять лет младше, чем требует высокая ответственность должности короналя. Весьма вероятно, он придет в ужас, если Престимион завтра обратится к нему и предложит звездную корону.

Действительно, оставался только Акбалик. Потеря Акбалика из-за глупого укуса злобного мелкого стойензарского краба нанесла бы большой удар по всем планам Престимиона. Особенно в такое трудное время, как сейчас, когда неприятности вырастают со всех сторон, как грибы.

Мы скоро приедем в Сайсивондэйл, подумала Вараиль. Это был крупный город: она помнила, что его отцу принадлежали тамошние склады, банк и компания по фасовке мяса. Наверняка в таком городе найдутся знающие врачи. Сможет ли она убедить Акбалика полечиться у кого-то из них? К этому надо подойти очень деликатно. «Акбалик всегда такой здравомыслящий, что мы все обращаемся к нему за советом со своими проблемами, – говорил ей Престимион. – Но это рана его изменила. Он стал нервным и странным. Теперь надо вести себя очень осторожно, чтобы его не обидеть».

Но у нее самой есть законные основания пожелать остановиться в Сайсивондэйле для медицинского обследования. Очень ли он обидится, если она мягко предложит ему заодно показать врачам и свою ногу, раз уж они будут там?

Она попытается. Должна попытаться.

Однако до Сайсивондэйла оставалось еще много сотен миль пути. Слишком рано поднимать этот вопрос.

Они сидели рядов и молчали, час за часом наблюдая, как мимо окон проплывают монотонные, высохшие, пыльные равнины западной части срединного Алханроэля.

– Скажите, здесь шли бои во время гражданской войны? – спросила наконец Вараиль исключительно ради того, чтобы завести разговор.

Акбалик как-то странно посмотрел на нее.

– Откуда мне знать, миледи?

– Я думала..

– Что я в ней участвовал? Наверное, участвовал, миледи. Многие из нас участвовали. Но у меня не сохранилось никаких воспоминаний. Вы понимаете, почему, не так ли?

Пот снова выступил на его лбу и щеках. В его глубоко запавших серых глазах, теперь почти всегда налитых кровью, появилось затравленное выражение. Вараиль пожалела, что заговорила.

– Я знаю, что сделали маги у Тегомарского гребня, – сказала она. – Но… послушайте, Акбалик, если разговор о войне вам неприятен…

Казалось, он ее почти не слышит.

– Насколько я понимаю, в этих местах не было боев, – сказал он, глядя не на нее, а на пейзаж за окном, на выжженную бурую равнину с редкими рощицами зеленых деревьев, которые росли странными спиралями. – Было сражение к северо-западу отсюда, у реки Ийянн. И еще какое-то у Джелума, на юге, и одно на равнине Аркилона, так, кажется, говорил Престимион.

И разумеется, битва у Тегомарского гребня, но это далеко на юго-востоке. Мне кажется, война обошла эти районы. – Акбалик внезапно повернулся в своем кресле и пристально посмотрел на нее. – Вы ведь знаете, миледи, что я сражался в этой войне против лорда Престимиона?

Если бы Акбалик заявил, что он – метаморф, Вараиль была бы поражена меньше.

– Нет, – ответила она со всем доступным ей самообладанием. – Нет, я ничего не знаю об этом. Вы сражались на стороне Корсибара? Но как это возможно, Акбалик? Престимион очень вас ценит, вы же знаете – И его тоже, миледи Но, тем не менее, я думаю, что во время восстания сражался на стороне гримасу противника.

– Вы только предполагаете это? Вы не уверены?

Его лицо на мгновение исказилось, словно от приступа боли. Он попытался замаскировать гримасу кривой улыбкой.

– Я вам уже говорил, у меня не сохранилось никаких воспоминаний о войне, и у всех остальных тоже, кроме Престимиона, Септаха Мелайна и Гиялориса. Но я находился в Замке, когда разразилась война, это я знаю. Даже несмотря на то, что восшествие Корсибара на трон произошло необычным и не правильным путем, мне кажется, я все равно считал бы его истинным короналем, просто потому, что он был помазан и коронован. Поэтому, если меня просили сражаться за него – а Корсибар, безусловно, просил меня об этом, – я бы так и поступил. Корсибар находился в Замке, а Престимион – в провинциях, собирая армию из местных жителей. Большинство принцев Замка непременно служили офицерами в войсках, которые считались законной королевской армией. Я знаю, что Навигорн служил. А я, как племянник принца Сирифорна, несомненно, не стал бы бросать вызов моему могущественному дяде, перейдя на сторону Престимиона.

У Вараиль кружилась голова.

– Сирифорн тоже был на стороне Корсибара?

– Вы спрашиваете меня о том, чего я уже не помню, леди Но думаю, да, по крайней мере какое-то время. Тогда нелегко было разобраться, кто на чьей стороне.

Он внезапно привстал, морщась.

– Акбалик, что с вами?

– Ничего, миледи. Ничего. Процесс заживления… иногда… проходит болезненно… – Акбалик выдавил из себя еще одну неубедительную улыбку. – Давайте перестанем обсуждать эту войну, хорошо? Вы теперь понимаете, почему лорд Престимион стер все это из нашей памяти? Это было самое разумное решение. Я лучше буду его другом до гроба, чем бывшим врагом; а теперь я не помню о том, что когда-то был его врагом, если я им действительно был. И Навигорн тоже. Септах Мелайн говорил мне, что Навигорн был самым крупным генералом Корсибара; но все это забыто, и Престимион полностью ему доверяет во всем. Война ушла от нас.

Поэтому война никогда не сможет повлиять на наши отношения. И следовательно…

У него снова вырвался стон, который он не смог скрыть. Он приподнялся было, повернулся, потом снова упал на сиденье, содрогаясь в конвульсиях.

– Акбалик! Акбалик!

– Миледи, – пробормотал он. Но внезапно, казалось, впал в забытье. – Нога… я не знаю… она… она…

Вараиль схватила кувшин с водой, налила в стакан и насильно прижала к его губам. Он сделал глоток и слабо кивнул, прося еще. Потом закрыл глаза. На секунду Вараиль показалось, что он умер, но нет, он еще дышал. Но ему явно было очень плохо. Очень плохо. Она намочила ткань в воде и вытерла его горящий лоб.

Затем поспешно прошла к передней кабине и постучала в дверной косяк, чтобы привлечь внимание водителя. Водитель, скандар, заросший коричневым мехом, по имени Вартан Гутарц, который носил на мясистых бицепсах трех из четырех своих рук амулеты какого-то скандарского культа, склонился над панелью управления экипажем, но быстро поднял глаза.

– Миледи?

– Сколько нам еще ехать до Сайсивондэйла?

Скандар бросил взгляд на приборы.

– Часов шесть, миледи.

– Доставь нас туда за четыре часа. А когда мы прибудем туда, поезжай прямо в самую крупную больницу в городе. Принцу Акбалику очень плохо.

Казалось, пригороды Сайсивондэйла растянулись на тысячу миль. Плоская, сухая центральная равнина теперь практически лишилась растительности, и лишь иногда ее монотонность прерывалась небольшими кучками хижин под жестяными крышами, потом снова пустое пространство, потом еще одна группа хижин, в два раза больше, потом пустота, пустота, пустота, а после отдельные склады и мастерские. И постепенно пригороды переходили в окраины, а затем в сам огромный город.

И очень уродливый. Вараиль видела мало уродливых городов во время своего, недавнего путешествия по планете, но Сайсивондэйл был действительно мрачным промышленным городом и совсем не отличался красотой. Здесь сходилось много главных дорог. Много товаров по пути из порта Алаизора к Замковой горе или в города северного Алханроэля шло через Сайсивондэйл. Это был чисто функциональный город: миля за милей гигантские склады тянулись вдоль широких, непривлекательных бульваров. Даже растения в Сайсивондэйле были скучными и утилитарными: коренастые пальмы камаганда с пурпурными листьями, которые легко выдерживали бесконечные месяцы долгого засушливого сезона, продолжающегося большую часть года; массивные кусты лумма-лумма, которые можно было принять за большие серые камни; и жесткие, колючие розетки гараведас, которые лишь раз в сто лет выбрасывали высокие черные шипы с цветком на конце.

Похоже было, что бульвар, по которому они въехали в город с запада, приведет их прямиком в центр города. Теперь Вараиль видела, что вливающиеся в город дороги похожи на спицы огромного колеса, связанные улицами по окружностям, диаметр которых уменьшался по мере приближения к центру. Общественные здания должны находиться в центре. И среди них должна быть крупная больница.

Акбалик умирал. Теперь она была в этом уверена.

Он лишь ненадолго приходил в себя. В его словах почти не было смысла. В один из моментов просветления он открыл глаза и сказал ей, что, кажется, яд болотного краба, в конце концов, добрался до сердца; но все остальное время он бормотал что-то непонятное: рассказывал о турнирах и дуэлях, охотничьих вылазках, даже о кулачных боях – мальчишеские воспоминания, вероятно. Иногда она различала имена Престимиона или Септаха Мелайна, и даже Корсибара. Странно, что он называет Корсибара. Но ее отец тоже его вспоминал в приступе безумия, напомнила себе Вараиль.

Наконец, они подъехали к больнице. К своему отчаянию, Вараиль узнала, что главным врачом был гэйрог, существо совершенно чуждое человеку в подобный момент. В серо-зеленых глазах рептилии не отражалось никакого сострадания. Спокойный и размеренный голос мог бы принадлежать машине.

– Вы приехали в очень сложный момент, миледи.

Все операционные сейчас заняты. На нас обрушились самые разные и необычные проблемы, которые…

Вараиль его перебила:

– Уверена, что вы говорите правду. Но вы слышали о принце Сирифорне Самивольском, доктор? Может быть, вы даже не знаете имени лорда Престимиона?

Этот человек – племянник Сирифорна. Он – один из самых приближенных людей короналя. Ему необходима немедленная помощь.

– Сегодня среди нас находится Провозвестник Мистерий, миледи. Я попрошу его помолиться Божествам города о здоровье этого человека. – И гэйрог поманил таинственную, зловещую фигуру стоящую в коридоре, человека в странной деревянной маске на лице, которая изображала собаку с желтыми глазами и длинными острыми ушами.

Вараиль охватила ярость. Боги города? О чем говорит это существо?

– Вы хотите сказать – маг? Нет, доктор, ему нужен не маг. Мы обратились сюда за медицинской помощью.

– Провозвестник Мистерий…

– Может передать свое послание кому-нибудь другому. Вы сейчас же займетесь принцем Акбаликом, доктор, или обещаю вам и клянусь тем Божеством, в которого вы верите, что я попрошу лорда Престимиона закрыть эту больницу и отправить весь персонал в самый дальний уголок Сувраэля. Вам все ясно? – Она щелкнула пальцами и позвала одного из скандаров эскорта. – Микзин Хрож, я хочу, чтобы вы обошли больницу и записали имена всех сотрудников, вплоть до того лиимена, который моет столы в операционных.

А потом…

Но упрямый гэйрог уже сдался. Он теперь тоже начал отдавать распоряжения: внезапно появились носилки на колесах, на которые положили Акбалика, а вокруг собрались молодые интерны с серьезными лицами, как люди, как и гэйроги. Они увезли Акбалика.

Провозвестник Мистерий шел рядом с носилками, как будто Акбалику собирались оказать не только обычную медицинскую помощь, но и помощь того фантастического религиозного культа, который, по-видимому, был популярен в городе.

Самой Вараиль предложили удобную комнату для ожидания. Но ей не пришлось долго ждать. Вскоре доктор-гэйрог вернулся. Выражение его лица оставалось холодным, как обычно, но когда он заговорил, в его тоне звучали мягкие нотки, отсутствовавшие прежде.

– Я просто пытался сказать вам, миледи, что нет смысла прерывать лечение другого серьезно больного пациента, чтобы заняться принцем Акбаликом, ибо я тотчас же увидел, что состояние принца уже настолько критично, что, что…

– Что он умер? – воскликнула она. – Это вы пытаетесь мне сообщить?

Но не успел он выговорить и слова, как она прочла ответ на его лице.

13.

Даже в самых раскрепощенных снах своего детства Деккерет никогда не воображал себя действующим лицом такой сцены, как эта. Роскошный королевский номер под крышей высотного здания в городе Стойен, на другом краю планеты от его родного города Норморка на Замковой горе. Справа от него стоит лорд корональ Маджипура, Престимион Малдемарский, с мрачным, задумчивым лицом. Позади короналя его маг су-сухирис, Мондиганд-Климд, на советы которого корональ всецело полагается. С другой стороны – великая Хозяйка Острова Сна, принцесса Терисса, с серебряным обручем – символом власти на голове. В противоположном конце комнаты стоит Динитак Барджазид из Сувраэля, держа в руках зловещий шлем для управления мыслями, который он похитил у своего отца-предателя в лагере мятежников.

Судьба мира находится в руках этих людей. И Деккерет из Норморка каким-то образом очутился среди них в ходе событий. Нет, даже во сне он не посмел бы предаваться подобным фантазиям. Тем не менее он здесь. Он здесь.

– Позволь мне еще раз взглянуть на эту вещь, мальчик, – обратилась принцесса Терисса к Динитаку Барджазиду.

Он поднес ей шлем. Руки его дрожали, когда он вложил шлем в ее ладони. Он тоже, подумал Деккерет, ошеломлен тем, что очутился в самой гуще подобных событий.

Она уже раньше осматривала его очень тщательно, его металлические проволочки, кристаллы и крепления из слоновой кости. И она с мальчиком долго обсуждали его технические аспекты в выражениях, абсолютно непонятных для Деккерета и, очевидно, для короналя тоже.

Прибор был по-своему красив, зловещей красотой.

Он напоминал Деккерету некоторые магические приспособления, которые уничтожал тот безумный маг перед тем, как прыгнул за борт, во время их с Акбаликом совместного путешествия на речном судне из Пилиплока в Ни-мойю.

Но этот шлем был научным прибором, а вовсе не магическим аппаратом. Возможно, поэтому он внушал еще больший страх. Деккерет не особенно доверял магическим силам, хотя хорошо знал, что некоторые маги – не все – обладают истинным могуществом. Большая часть магов, в этом он был убежден, занимались обманом и шарлатанством, чтобы внушить уважение доверчивым людям. Сам Мондиганд-Климд неоднократно говорил об этом. Но это шлем не был шарлатанской подделкой. Деккерет слышал, как Хозяйка и Динитак Барджазид говорили об этом приборе, и они не упоминали демонов, которых можно вызывать посредством заклинаний, а говорили о его способности усиливать и передавать волны мозга при помощи электричества. Это не выглядело колдовством. И он знал, что шлем Барджазида работает. Он на себе ощутил его ужасающую силу.

Хозяйка отложила в сторону свой обруч и подняла шлем над головой.

– Мама, ты думаешь, что должна это сделать? – спросил Престимион.

Она улыбнулась.

– У меня немалый опыт работы с подобными устройствами, Престимион. А Динитак объяснил мне основные принципы его действия.

Она надела шлем. Прикоснулась к кнопкам управления, слегка подрегулировала.

Деккерет с трудом заставил себя наблюдать за тем, как она позволила силе этого устройства войти в себя.

Она была, по его мнению, самой прекрасной женщиной из всех, когда-либо встреченных им, не стареющая, великолепная, совершенно потрясающая. Ее королевская стать, ее безмятежные черты, великолепные, блестящие черные волосы, элегантное, простое платье и это пурпурно-красный драгоценный камень, сияющий в золотой оправе на ее груди… О, она была воистину королевой мира! Что, если эта чудовищная машина Барджазидов повредит ее мозг, когда окажется у нее на лбу? Что, если она сейчас вскрикнет и побледнеет у них на глазах, а потом рухнет на пол?

Но она не вскрикнула. Она не упала. Она стояла так же прямо, как всегда, совершенно неподвижно, погруженная в то, что сейчас испытывала: казалось, она перенеслась в какие-то далекие сферы.

Не было никаких намеков на то, что шлем причиняет ей вред. Но постепенно на ее гладком белом лбу появилась морщинка, а губы сжались, и уголки их опустились. Лицо ее приобрело мрачное выражение, какого Деккерет никогда еще не замечал у нее, а потом – ему показалось, что прошла целая вечность, – она наконец сняла с головы шлем и отдала его Динитаку слегка дрожащими руками.

– Невероятно, – сказала она. Голос ее звучал более тихо, чем всегда, почти хрипло. Она указала на свой обруч, лежащий перед ней на столе. – По сравнению с ним этот кажется игрушкой.

– Как это было, мама? Можешь описать? – спросил Престимион.

– Тебе следует надеть его самому, чтобы понять.

А ты совсем к этому не готов. – Ее взгляд остановился на молодом Барджазиде. – Я ощутила присутствие твоего отца. Я прикоснулась своим разумом к его разуму – Больше она ничего не захотела говорить о своем контакте со старшим Барджазидом, но лицо Динитака стало суровым и мрачным, словно он хорошо понял, что она почувствовала.

Повернувшись снова к Престимиону, она прибавила:

– Я столкнулась с мыслями прокуратора тоже. Он демон, этот человек.

– Вы можете различать мысли отдельных людей, Повелительница? – спросил Деккерет.

– Эти двое выделялись, подобно маякам, – ответила Хозяйка. – Да, мне кажется, я могла бы найти и других, если бы потренировалась. Я чувствовала излучение мыслей Септаха Мелайна, который находился дальше к востоку, – мне действительно кажется, что это к нему я прикоснулась, – и возможно, Гиялориса, или это был Навигорн. Они двигаются по направлению к лагерю прокуратора через кошмарные джунгли.

– А моя жена? А Акбалик?

Леди Терисса покачала головой.

– Я не пыталась проникнуть на такое далекое отсюда расстояние, на которое они уже удалились. – И обратилась к Динитаку. – Я так легко обнаружила твоего отца, потому что на нем тоже был шлем. Когда я послала свои мысли вперед, в поиск, то первое, что почувствовала, было мысленное сообщение, идущее от него. То устройство, что у него осталось, более мощное, чем это, не так ли?

– Это так, мадам. Последняя модель. Я не посмел ее взять: он никогда с ней не расстается.

– Он использует ее, чтобы распространять безумие, как мы и опасались. То заклятие забвения, которое наложили маги в конце войны по твоему приказу, Престимион: как ты и предполагал, оно создало слабые места во многих умах, слабые места в структуре, сквозь которые легко прорваться. Чтобы это сделать, не требуется большого усилия. И если этот человек, применяя шлем, просто прикоснется к таким людям…

У Престимиона вырвался почти болезненный стон.

– Мама, это надо прекратить!

Он глубоко страдал. Деккерет в ужасе смотрел на него.

– Это может оказаться не так просто, – мрачно произнес Мондиганд-Климд. – Он использует шлем, чтобы защитить себя и своего хозяина от нападения, не так ли, леди Терисса?

– Да. Вы это почувствовали? Он устанавливает нечто вроде щита, поэтому мне было трудно установить с ним контакт. Даже когда я наконец-то проникла сквозь этот щит, то все было затянуто плотной пеленой. И я не сумела бы определить местоположение его лагеря точнее, чем в пределах пятисот миль.

– Конечно, не могла бы, – сказал Престимион. – Весьма вероятно, что Барджазид использует шлем, чтобы спрятать лагерь Дантирии Самбайла от нападающих. Акбалик говорил об этом. Облако непроницаемости – так он это называл. Он считал, что прокуратор воспользовался услугами мага, чтобы создать его при помощи заклинаний. Но потом, когда я рассказал ему историю встречи Деккерета с Барджазидом в Сувраэле и о его шлеме, Акбалик высказал предположение, что постоянные исчезновения Дантирии Самбайла – это работа Барджазида.

– В этом можно быть уверенным, милорд, – сказал Динитак. – Несложно использовать шлем для создания этого облака непроницаемости, как вы его назвали, вокруг человеческого сознания. Я и сам мог бы это сделать. Я мог бы стоять прямо здесь, а вы бы думали, что я исчез у вас на глазах.

Престимион повернулся к мальчику.

– Ты думаешь, – спросил он, – что один из этих шлемов можно использовать для противодействия силе другого шлема?

– Это возможно, милорд. Это будет нелегко, так как мой отец достиг большого искусства в обращении с этими устройствами, и он всегда опасный противник, – но, по-моему, это можно сделать.

– Тогда решение нашей проблемы очевидно. Мы используем тот шлем, который у нас, для контрудара.

Если все пройдет хорошо, мы вычеркнем Барджазида и его устройство из уравнения, и распространение безумия закончится, а Септах Мелайн и Гиялорис смогут найти Дантирию Самбайла и атаковать его. Что скажешь, мама? Ты сможешь это сделать, как ты считаешь?

Леди Терисса посмотрела прямо сыну в глаза. И ответила ровным голосом, в котором не слышалось ни малейшей теплоты:

– Я привыкла использовать свои силы для исцеления, Престимион. Не для войны. Не для нападения на людей – даже на таких, как этот Барджазид. Или Дантирия Самбайл.

Ее неожиданный ответ больно задел Престимиона.

В его глазах вспыхнуло изумление, щеки покраснели.

Но самообладание быстро вернулось к нему, и он ответил:

– Ох, мама, ты не должна считать это нападением!

По крайней мере, попытайся посмотреть на это как на контратаку. Это они – агрессоры. Что тебе еще остается делать, как не защищать невинных людей от нападения злых сил?

– Возможно. Возможно. – Но голос Хозяйки звучал неуверенно. Нахмуренный лоб говорил о глубоком внутреннем конфликте. – Тебе также нужно помнить, Престимион, что я еще плохо знаю, как управлять этим устройством. Прежде чем использовать его так, как ты предлагаешь, мне необходимо усовершенствовать свое умение – освоить все тонкости, необходимо глубже понять его силу и диапазон действия. На все это нужно время. При условии, что я вообще соглашусь это сделать. А я вовсе не уверена, что соглашусь.

На лице Престимиона отразилось еще большее отчаяние.

– Время? У нас нет времени! В этот момент две наши армии находятся в этих кошмарных джунглях. Как ты думаешь, как долго я смогу их там держать, мама?

А безумие, которое этот человек распространяет час за часом? Нет, Нам необходимо нанести удар немедленно. Ты должна это сделать, мама!

Хозяйка не ответила. Она окутала себя царственным величием и спокойно, молча смотрела на сына. Само ее молчание – уже ответ, подумал Деккерет. Температура в комнате, казалось, приближается к точке замерзания. Ссора между короналем и Хозяйкой Острова: как странно быть свидетелем подобной сцены!

Тут леденящую тишину прервал высокий, ясный голос Динитака Барджазида:

– Я мог бы сделать это, милорд, если Хозяйка не пожелает. Я смогу. Я уверен, что смогу.

– Ты готов выступить против своего отца? – воскликнул пораженный Деккерет.

Мальчик с упреком посмотрел на него, словно Деккерет сказал нечто до невозможности наивное.

– О, принц Деккерет, а почему же нет? Если он предпочел стать врагом всей планеты, то он, несомненно, и мой враг тоже. Зачем бы я принес этот шлем сюда, как не для того, чтобы предложить использовать его против него? Зачем бы я убежал от него? – Глаза его сияли. Все его лицо горело юношеским пылом. – Я здесь, чтобы служить, принц Деккерет. Служить, чем могу.

Деккерет увидел, что Престимион тоже во все глаза смотрит на юного Барджазида.

Он внезапно осознал, что этот мальчик поставил его в рискованное положение. Это он привел парня к Престимиону. Это он настоял, чтобы корональ ему поверил. С того момента, когда Деккерет вырвал шлем, похищающий сны, из цепких рук старшего Барджазида в Сувраэле, Динитак пытался убедить отца, что разумнее всего им будет отправиться с Деккеретом на Замковую гору и продемонстрировать силу их устройства лорду Престимиону.

Но предположим, то, что сейчас происходит, – просто часть хитроумного, коварного плана Дантирии Самбайла, как предположил Престимион, когда Динитак столь внезапно явился к нему в Стойен. Что, если парень собирается объединить свои усилия с отцом, находящимся за тысячи миль, в Стойензаре, надев на голову такой же, как у него шлем, тот шлем, который, по его уверениям, он принес сюда, чтобы заставить служить короналю? Вместе они создали бы непреодолимую силу.

Рискованная игра, подумал Деккерет. Они все поставили на оборванного мальчишку, на сына человека, для которого предавать и «обманывать так же естественно, как дышать. Имеют ли они на это право?

И все же…

– Что скажешь, Деккерет? – спросил корональ. – Следует ли нам принять предложение этого парня?

Деккерет смотрел мимо Престимиона на загадочную, равнодушную фигуру Мондиганд-Климда, который все это время не вмешивался в обсуждение.

«Помогите мне, – одними «глазами умолял он су-сухириса. – Здесь я уже не могу судить. Помогите мне.

Помогите».

Понял ли Мондиганд-Климд?

Четыре глаза мага смотрели прямо на него. Левая голова едва заметно кивнула. Затем вторая, справа. А потом обе головы кивнули одновременно – не могло быть никакой ошибки.

«Благодарю вас, Мондиганд-Климд. Он всего сердца».

И Деккерет смело ответил:

– Я вам говорил, когда он пришел сюда, что мы должны ему поверить, милорд. И по-прежнему так считаю.

– Значит, пусть так и будет, – тут же сказал Престимион. Он явно уже и сам пришел к такому выводу.

Корональ бросил взгляд на молодого Барджазида. – Встретимся сегодня позднее, – обратился он к мальчику и обсудим, как лучше нанести контрудар. – Потом обратился к леди Териссе:

– Мама, ты можешь не присутствовать. Я не стану просить тебя принимать в этом участие, раз ты испытываешь такое отвращение, но у меня для тебя есть другая работа. – И наконец, он обратился одновременно к Деккерету Динитаку и Мондиганд-Климду:

– Сейчас вы все можете идти. Я хочу несколько минуть побыть наедине с матерью.

Из шкафчика под окном Престимион достал бутылку малдемарского вина редкого сорта, которое привез с собой в Стойен из Замка, и щедро налил его в бокалы.

Они торжественно подняли бокалы за здоровье друг Друга.

– Прошу прощения, мама, – сказал он, когда они выпили несколько глотков и вернули бокалы на стол. – Мне очень неприятно, что я поставил тебя в такое сложное положение в присутствии посторонних.

– Я не обиделась. Ты – корональ, Престимион: ты в ответе за благосостояние всей планеты. Эти люди угрожают нам всем, и тебе необходимо принять против них меры. Я готова сделать все, что в моих силах, чтобы помочь тебе в этом. Но то, о чем ты просил, для меня неприемлемо.

– Мне очень жаль. Мне следовало это понять до того, как я заговорил. Чтобы ты применила свои силы и умение для совершения акта агрессии…

– Теперь ты понимаешь, – сказала она и улыбнулась, потом протянула руку через стол и взяла его ладонь. Она легонько поцеловала ее, всего лишь коснулась губами его кожи. – Но попытаться ты обязан, со мной или без меня. Интересно, удастся ли этому мальчику одолеть отца? Даже при мимолетном контакте с его сознанием я увидела, насколько он силен. И насколько злобен.

– Если Динитак хотя бы сможет немного помешать отцу, это уже будет помощью. Неожиданный удар, который ослабит его защиту – отвлечет… – Престимион пожал плечами. – Ну, скоро увидим. – Он взял серебряный обруч Хозяйки, лежавший на столе, там, где она его оставила. И тут же ощутил покалывание, вызванное скрытыми в нем силами. – Тебе надо меня еще поучить обращению с ним, – сказал он. – И я хочу научиться пользоваться шлемом Барджазида тоже. Если я должен сидеть здесь, вдали от поля боя, как все настаивают, то хочу хотя бы принять посильное участие в сражении, пусть на расстоянии.

– В этом я могу тебе помочь.

– Поможешь? И с устройством Барджазида тоже?

– Тебе будет нелегко освоить его. Пользоваться им – все равно что оседлать молнию. Но я помогу, Престимион, помогу, насколько это в моих силах.

А это означает, что я сама должна освоить эту штуку.

Что это за вино? Прекрасное качество.

Он рассмеялся.

– Ты не узнаешь? Оно из наших собственных погребов, мама!

Она снова сделала глоток, на этот раз более тщательно пробуя его на вкус, и попросила его налить ей еще бокал.

– С радостью, – ответил он. А потом, через некоторое время, продолжал:

– Надень свой обруч еще раз, пожалуйста, мама. Пошли свое сознание в дальние края, ради меня. Есть вещи, которые я должен знать.

Скажи мне, как дела у моей армии в джунглях Стойензара, и найди для меня Вараиль, которая едет на восток, и моего бедного, страдающего Акбалика.

– Да, конечно. – Она надела тонкий серебряный обруч и на мгновение прикрыла глаза, а потом снова открыла их. Престимион увидел, что теперь она впала в состояние транса, во время которого носитель обруча может свободно перемещаться над планетой. Казалось, она совсем не замечает его присутствия. Он почти не смел дышать. Она отсутствовала долго, а потом этот отрешенный взгляд, взгляд отсутствующего человека исчез из ее глаз, и она снова стала прежней.

Однако она молчала.

– Ну? – спросил Престимион, не в силах больше ждать. – Что ты видела, мама?

– Первым я встретила Септаха Мелайна. Какой он милый человек, всегда обаятельный, всегда элегантный и изящный! И он так глубоко тебе предан.

– И как у него дела?

– Он встревожен и обеспокоен. Он движется все дальше в джунгли. Но врага нигде нет. Его разведчики возвращаются снова и снова с сообщениями об обнаруженном лагере прокуратора, но когда вся армия целиком приходит на это место, там никого нет. И по-видимому, никогда не было.

– Облако непроницаемости, – произнес Престимион. – С помощью юного Барджазида мы им поможем его преодолеть. А Вараиль? А Акбалик?

– Они уже далеко, не так ли, почти на другой половине континента?

– Я на это надеюсь. Но для тебя не сложно преодолеть такое расстояние, так ведь?

– Нет, – ответила она и снова впала в транс. На этот раз, когда она вышла из него, ее губы были плотно сжаты, а глаза смотрели пугающе мрачно. И снова она долго молчала, испытывая его терпение. Очевидно, ей требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя после этих путешествий.

– Что-то случилось? – в конце концов, не выдержал он. – С Вараиль? С ребенком?

– Нет, – ответила она. – С твоей женой и ребенком, которого она носит, все в порядке. Но твой друг Акбалик…

– Его состояние ухудшилось?

Она секунду молчала.

– Его страдания закончились, Престимион.

Эти тихие слова обрушились на него тяжким молотом. На мгновение Престимион был оглушен. Потом постепенно пришел в себя и тихо сказал:

– Я послал его на смерть, когда позволил отправиться в джунгли. Это не первый хороший человек, жизнь которого оборвалась из-за меня. И, боюсь, не последний. Я думал, что он может стать короналем после меня, мама. Я его так высоко ценил.

– Я знаю, что ты его любил. Мне очень жаль, что я принесла тебе такое известие.

– Я сам просил тебя, мама.

Она кивнула.

– В другом месте тоже случились неприятности.

Я лишь смутно разглядела их в предыдущий раз. Позволь мне еще раз взглянуть.

Она в третий раз погрузилась в транс. Престимион допил свой бокал и ждал. На этот раз, когда она пришла в себя, он не стал торопить ее вопросами.

– Да, – сказала она. – Так я и думала. Крупный флот собирается у побережья Зимроэля, Престимион. Целая армада. Десятки кораблей, возможно более сотни, ждут на море у Пилиплока приказа от Дантирии Самбайла поднять паруса.

– Вот оно что! Он тихо готовил вторжение все это время, а теперь час настал! Но как странно мама, что он сумел все подготовить так, что никто ничего не заметил и не сообщил нам…

– Мне было очень трудно его обнаружить. Все происходит, словно под вечным покровом ночи, даже в дневное время.

– Конечно. Снова облако непроницаемости! Оно скрыло от нас не только прокуратора, но и целый флот! – Престимион встал. К его великому изумлению, он ощущал странное спокойствие. Новости были плохими, большая их часть, но по крайней мере теперь он знал самое худшее. – Да будет так, – сказал он. – Мы знаем, с каким врагом имеем дело. Лучше поскорее приняться за работу и разобраться с ним, а, мама?

– Уже темнеет, – сказал Навигорн. – Как вы думаете, разобьем здесь лагерь?

– Почему бы и нет? – ответил Септах Мелайн. – Это место ничем не лучше любого другого.

И даже хуже многих, подумал он. Жаль, что в этой экспедиции не участвует молодой Деккерет: если у него еще сохранилось стремление наказать себя и искупить свою вину, которое подвигло его на путешествие в Сувраэль, он счел бы эти джунгли идеальным местом для самобичевания. Мало есть мест в мире, менее гостеприимных, чем южный Стойензар.

Они видели бесконечную процессию уродств, пока ехали на запад по полуострову. Деревья, которые вырастали и умирали за один день, – вылезали из земли на рассвете, поднимались на высоту в тридцать футов к полудню, расцветали уродливыми черными цветами, потом испускали едкий ядовитый запах, в течение следующего часа давали набухшие, спелые плоды, полные самого убийственного яда, и, наконец, к закату, погибали, отравленные собственным ядом. Пурпурные крабы, величиной с дом, с рычанием выскакивающие из своих укрытий в песчаном грунте прямо у них перед носом, щелкая убийственными клешнями, острыми, как турецкая сабля. Черные слизни, плюющиеся красной кислотой в лодыжки. И повсюду проклятые смертоносные пальмы с листьями-пилами, мерзкие манганозы, весело размахивающие своими ветками, словно заманивающие в свою непроходимую чащу.

Площадка, предложенная Навигорном для лагеря, представляла собой широкую, пыльную, серую полосу, усеянную острой галькой, вдоль берега пересохшей реки. Идеальное место, подумал Септах Мелайн. Река, полностью лишенная воды, в русле которой не видно ничего, кроме длинной, бесплодной полосы мелких острых камней. Но где-то в глубине этого каменистого русла должна быть вода, так как, если стоять и наблюдать некоторое время, можно заметить, что галька находится в постоянном медленном движении, словно ее медленно увлекает вдоль русла реки силой подземного потока, текущего глубоко внизу. Чтобы провести время, подумал он, можно постоять рядом с ним и половить драгоценные камни, пытаясь выследить случайный изумруд, или рубин, или еще какой-нибудь камень, проплывающий мимо, подобно ярко блестящей рыбке во всем этом скучном, медленно движущемся мусоре. Но он подозревал, что можно прождать здесь пятьдесят тысяч лет, пока найдешь что-нибудь стоящее.

Или еще дольше.

Гиялорис вышел из экипажа и подошел к ним.

– Мы собираемся разбить в этом месте лагерь?

– А ты видел лучшее?

– Здесь нет воды.

– Зато нет манганозы и болотных крабов, – ответил Навигорн. – Я бы с удовольствием одну ночь отдохнул от них. А утром мы можем отправиться прямо к лагерю прокуратора.

Гиялорис хрипло рассмеялся и сплюнул.

– Нет, – сказал Навигорн. – На этот раз мы его действительно найдем. У меня такое предчувствие.

– Да, – согласился Септах Мелайн. – Конечно, найдем.

Он отошел от них в сторону и присел на валун в форме седла у края реки. Чешуйчатые многоногие существа величиной с ладонь копошились в поисках пищи в верхнем слое гравия, зарывались поглубже, чтобы ухватить создания поменьше, прячущиеся внизу, потом вылезали на поверхность поедать добычу: какие-то жуки, подумал он, или рачки, или, может быть, в этой высохшей реке водятся рыбы, которые дышат воздухом. Рыбы с ногами хорошо сочетаются с рекой, в которой нет воды. Одно из этих созданий выкарабкалось на поверхность гальки и посмотрело на него шестью яркими, как бусины, глазами, словно обдумывало, не попробовать ли на вкус его лодыжку. В Стойензаре все хотят тебя укусить, даже растения. Септах Мелайн запустил в эту тварь камнем, не стараясь всерьез попасть, и она скрылась из виду.

Несмотря на всю жизнерадостность своей неунывающей натуры, это место даже для него стало тяжелым испытанием. Что касается остальных, они, наверное, сильно страдают. Неумолимо враждебная природа этого полуострова была настолько буйной, что это могло показаться почти забавным, но невозможно долго забавляться среди тяжких испытаний, когда каждая секунда сулит новые неудобства и опасности. Им быстро надоели все эти приключения. Всем начинало казаться, что они гоняются за Дантирией Самбайлом всю жизнь: сначала на востоке, потом в Кетероне, Арвианде и Сиппульгаре, а теперь в бесконечном путешествии по Стойензару.

Как долго они уже здесь находятся? Недели? Месяцы? Один день незаметно перетекал в следующий. Казалось, миновали столетия с тех пор, как они въехали в эти чудовищные джунгли.

Уже три раза разведчики возвращались с сообщением, что обнаружили лагерь Дантирии Самбайла. Оживленное, полное бурной деятельности место, сотни людей, палатки, экипажи и ездовые животные, склады с провиантом… Но все исчезало, как мираж, когда они выдвигали вперед армию и готовились к атаке. Неужели то, что находили разведчики, было просто иллюзией? Или иллюзией было отсутствие лагеря, когда они пытались к нему приблизиться?

Как бы то ни было, Септах Мелайн был уверен, что здесь замешано колдовство. Непонятная игра магов, влияющих на их мозг, какой-то дьявольский трюк. Дантирия Самбайл играет с ними. И несомненно, все время готовится к давно запланированному удару, при помощи которого хочет отомстить Престимиону за то, что тот никак не дает ему утолить жажду власти.

Еще одно маленькое чешуйчатое речное создание уставилось на него с расстояния примерно футов десять. Оно стояло почти прямо и деловито размахивало в воздухе своими многочисленными лапками.

– Ты один из шпионов прокуратора? – спросил у него Септах Мелайн. – Ну, передай, что Септах Мелайн посылает ему свой подарок!

Он снова бросил камень, на этот раз старательно прицелившись. Но маленькая тварь каким-то образом увернулась, ловко передвинувшись в сторону всего на несколько дюймов. Она продолжала смотреть на него, словно подзадоривая на еще одну попытку – Ловко сделано, – сказал он. – Немногим удается увернуться от броска Септаха Мелайна!

Он оставил маленькое существо в покое. На него внезапно навалилась сонливость, хотя сумерки только начали сгущаться. Несколько секунд он боролся с ней, опасаясь, как бы речные твари не заползли на него, пока он спит; а потом уловил признаки того, что это Хозяйка направила ему послание, и отдал себя во власть ее магии.

Через несколько секунд он погрузился в сон прямо у берега засыпанной гравием реки. Он уже находился не во враждебном Стойензаре, а на одной из зеленых полян чудесного парка лорда Хэвилбоува на склонах Замковой горы, и Хозяйка Острова, мать Престимиона, прекрасная принцесса Терисса, была с ним и убеждала его ничего не бояться, а идти вперед и смело наносить удар.

На это он ответил:

– Дело не в страхе, миледи. Но как я могу нанести удар по тому, чего не вижу?

– Мы поможем вам увидеть, – сказала она ему – Мы покажем вам лицо врага. А тогда, Септах Мелайн, придет время действовать вам.

На этом все закончилось. Мгновение пронеслось.

Хозяйка исчезла. Септах Мелайн открыл глаза, замигал и понял, что видел сон.

Перед ним стояло полдюжины маленьких чешуйчатых речных тварей. Они выползли из гравия и выстроились полукругом перед ним, не дальше чем на расстоянии десяти дюймов от его сапог, и стояли в характерной для них позе, почти прямо. Он смотрел, как они махали своими передними лапками почти так же, как первое существо. Похоже, они пытаются наложить на него какое-то заклятие. Неужели здесь собрались крохотные маги? – подумал он. И собираются все вместе броситься в атаку? Может быть, еще через секунду они ринутся вперед и вопьются своими маленькими клешнями в его плоть?

Но он явно ошибался. Они просто сидели и наблюдали за ним. Возможно, их завораживал вид длинноногого человеческого существа, задремавшего на валуне. Он не чувствовал никакой опасности. Их вид, их серьезное маленькое собрание выглядело забавным, и только.

Насколько он помнил, это были первые обитатели Стойензара, которые не казались изначально исполненными злых намерений.

Хороший знак, подумал он. Возможно, теперь все изменится к лучшему.

Возможно.

14.

– А теперь, – сказал Престимион, – если ты готов, давайте начнем!

Они собрались вокруг него все четверо, в комнате, где он устроил свой боевой штаб, в королевских апартаментах в Хрустальном павильоне Стойена: Динитак, Деккерет, Мондиганд-Климд и Хозяйка Острова. Уже наступал рассвет. Они готовились к этому моменту целеустремленно и сосредоточенно в течение последних десяти дней.

У Динитака на голове был шлем. Ему предстояло стать острием этой атаки. Хозяйка, при помощи серебряного обруча – символа ее власти, будет наблюдать за всеми аспектами борьбы по мере развития событий и сообщать о них Престимиону.

– Да, милорд, я готов, – ответил юный Барджазид и самонадеянно подмигнул Престимиону.

Парень закрыл глаза. Подкрутил что-то на ободе шлема. И послал свое сознание вперед, к лагерю Дантирии Самбайла.

Потянулись секунды, долгие, как вечность. Потом левая щека Динитака задрожала, и он резко втянул в себя один уголок рта, так что лицо его исказилось в уродливой гримасе. Он поднял левую руку, широко растопырил пальцы, и они задрожали, словно листья под сильным ветром.

– Он фокусирует энергию шлема на отце, – прошептала леди Терисса. – Пытается его обнаружить.

Устанавливает контакт.

Мальчик задрожал. Он все дрожал и дрожал.

Деккерет повернулся к Мондиганд-Климду.

– Правильно ли мы поступаем? – тихо спросил он. – Я знаю, каков его отец. Он убьет парня, если сможет.

– Не волнуйтесь, – ответил су-сухирис. – Хозяйка его защитит.

– Вы действительно думаете, она…

Престимион сердитым жестом приказал им замолчать. А матери сказал:

– Ты поддерживаешь контакт с Септахом Мелайном тоже?

Она в ответ кивнула головой.

– Где он? Насколько далеко от Дантирии Самбайла?

– Очень, очень близко. Но он об этом не подозревает. Облако непроницаемости все еще скрывает лагерь прокуратора.

Теперь у Динитака Барджазида вырвался резкий стон, почти вопль. Казалось, он сам не почувствовал, что крикнул. Его глаза оставались закрытыми, руки крепко сжатыми в кулаки, конвульсивная дрожь пробегала по лицу с обеих сторон, так что черты лица искажались, постоянно и беспорядочно менялись.

– Он установил контакт с отцом, – сказала принцесса Терисса. – Их сознания соприкасаются.

– И что? Что?

Но теперь глаза Хозяйки тоже закрылись. Престимион ждал. Можно было сойти с ума, сражаясь вот так, через посредников, на расстоянии в целых две тысячи миль. Его раздражала собственная пассивность. Где-то там находился Дантирия Самбайл, а рядом с ним Венгенар Барджазид в шлеме. Где-то неподалеку, восточнее лагеря прокуратора, находились Септах Мелайн, Гиялорис, Навигорн и армия, которая следовала за ними через Стойензар. Вторая армия, подразделение сил понтифексата, под командованием офицера по имени Гьян Даоод, приближалась с другой стороны.

А лорд корональ Маджипура стоял в бездействии в этой роскошной комнате, вдали от места битвы и был простым наблюдателем, в то время как непроверенный и совершенно неизвестный мальчик из Сувраэля пытался расчистить его армиям путь к противнику, а его собственная мать сообщала ему, что происходит.

– Отец знает, что на него собираются напасть, – сказала Хозяйка, она произносила слова, словно в трансе. – Но он еще не знает, кто именно. Когда узнает… ах… ах…

Она ткнула пальцем в сторону Динитака. Престимион увидел, как Динитак рывком подался назад, словно пронзенный раскаленным клинком. Он пошатнулся, чуть не упал. Деккерет рванулся к нему, подхватил и помог устоять. Но мальчик не хотел, чтобы ему помогали. Отмахнувшись от Деккерета, словно тот был просто надоедливой мухой, он широко расставил ноги, гордо поднял голову и расправил плечи. Руки его свободно повисли вдоль туловища, все тело дрожало. Его ладони то сжимались в кулаки, то снова разжимались, а пальцы напряженно раздвигались в стороны.

С губ Динитака снова сорвался звук, еще более странный, чем прежде. Это был хриплый, тихий, дрожащий звериный вопль, не то рычание, не то вой. Престимиону показалось, что он слышал прежде подобный звук, но где? Когда? Потом он вспомнил: такой же отвратительный, протяжный вой издавал кроккотас, зверь-людоед, сплошные челюсти и когти, который сидел в клетке на ночном базаре в Бомбифэйле. А потом он слышал его от Дантирии Самбайла в туннелях Сангамора, опять рев кроккотаса, кошмарный вопль сдавленной ярости, ненависти и угрозы.

А теперь его издавал Динитак.

– Это отец говорит через сына, – прошептала Хозяйка. – Выплескивает в крике свою ярость по поводу его предательства.

Престимион увидел, как лицо Деккерета побледнело от страха. Он сразу же понял, что подумал молодой человек: что Венгенар Барджазид наверняка возьмет верх в этом столкновении, что его умение обращаться с мысленной машиной, его злобная, беспринципная натура, его яростная решимость одержать победу неизбежно приведут к поражению Динитака. Мальчик может погибнуть у них на глазах.

Но Динитак неоднократно твердил им, что он уверен в победе. И в любом случае, у них не было другого выбора – оставалось лишь идти вперед. Они сами выбрали этот путь, и другого у них нет.

И по-видимому, Динитак выдержал контрудары своего отца.

Ужасающее рычание прекратилось. И дрожь тоже.

Динитак твердо стоял, как и прежде, в глубоком трансе: ноздри его раздувались, глаза были широко раскрыты, но ничего не видели, рот приоткрылся в оскале. Вид у него был странный, но одновременно и спокойный.

Словно он уже миновал зону ужасных бурь и вошел в какую-то неведомую, спокойную область за ней.

Престимион в нетерпении подался вперед.

– Скажи, мама, что происходит?

– Да-да. – Казалось, она сама находится где-то далеко. Слова слетали с ее губ с большим трудом. – Они… сражаются за власть. Никто из них… не может одолеть другого. Это тупик, безвыходное положение, Престимион.

– Если бы я только мог как-то помочь…

– Нет. В этом нет необходимости. Он держит отца в узде, мешая ему… мешая ему…

– В чем, мама?

– Поддерживать… поддерживать…

Престимион ждал.

– Что? – спросил он, не в состоянии больше ждать.

– Поддерживать облако непроницаемости, – закончила принцесса Терисса. На мгновение она вышла из транса и посмотрела прямо на Престимиона. – Отец не в состоянии делать два дела одновременно; отражать атаку сына и поддерживать облако непроницаемости вокруг лагеря прокуратора. И поэтому облако исчезает. Путь для Септаха Мелайна свободен.

Эта часть джунглей ничем не отличалась на вид от остальных – такой же рассадник чудовищ. Жара.

Влажность. Песчаная, мокрая, болотистая почва. Заросли манганозовых пальм повсюду. Странные растения, странные птицы над головой, странные маленькие животные, плотоядно глядящие на них из подлеска, тучи угрожающе жужжащих насекомых в воздухе, огромное, неумолимое око солнца над головой, которое, казалось, заполнило полнеба. Океан совсем рядом, слева, и сплошная стена зелени справа. Густонаселенное северное побережье полуострова находилось где-то неподалеку, за деревьями, приветливая земля процветающих гаваней, плодородных ферм, роскошных курортов и прибрежных вилл. Но здесь невозможно было даже представить себе, что подобные вещи существуют. Северное побережье с таким же успехом могло находиться на другой планете.

В этом месте растения и животные были неумолимо враждебными. Кошмарные твари с зубами и когтями притаились повсюду. Снова и снова возникала необходимость покидать безопасные экипажи и выходить наружу с энергобластерами, чтобы расчистить упрямые заросли враждебной растительности с режущими листьями, которые заблокировали путь. И для чего? Зачем? Ради преследования невидимого противника, который исчезал при их приближении, словно клочок тумана?

Сегодня, однако, – сегодня все будет иначе. Так обещала Хозяйка.

– Ты чувствуешь ее присутствие? – спросил Гиялорис. Они с Септахом Мелайном ехали в головном экипаже. Навигорн следовал за ними.

– Да, я ее чувствую.

В последние полтора дня послания приходили к нему и наяву, и во сне. Подобного Септах Мелайн никогда в жизни не испытывал, и даже не думал, что такое возможно: постоянное присутствие Хозяйки в каком-то уголке его сознания, ее тихие обращения к нему, иногда даже без слов, просто прикосновения, которые его успокаивали, утешали, придавали силы.

Сейчас она была с ним:

«Встань до рассвета. Без колебаний иди вперед. Ты находишься на расстоянии удара от врага».

– Что она говорит? – спрашивал Гиялорис – Скажи мне, Септах Мелайн! Скажи! Я хочу знать! – Он напоминал большого, нетерпеливого, слишком дружелюбного дрессированного медведя и все время приставал к нему – Мы действительно уже близко? Почему же мы ничего не видим? Например, дыма от их походных костров…

– Помолчи, Гиялорис, – отвечал Септах Мелайн.

Приходилось быть терпеливым с этим мощным гигантом: у него доброе сердце и благие намерения. – Облако непроницаемости все еще скрывает все, что перед нами.

– Но если Хозяйка говорит, что оно рассеется…

– Помолчи, Гиялорис. Пожалуйста.

– Ты мне кажешься сегодня очень странным, Септах Мелайн.

– Я сам себе кажусь странным. Я не в своей тарелке. Но оставь меня в покое, иначе я не услышу посланий Хозяйки, если ты будешь отвлекать меня своей болтовней.

– Она говорит с тобой даже сейчас, когда ты не спишь?

– Прошу тебя, – произнес Септах Мелайн тоном, в котором слились раздражение, усталость и гнев, и на этот раз Гиялорис надулся, замолчал и отодвинулся на свою сторону кабины.

Они тронулись в путь с рассветом, и теперь, час спустя, солнце быстро поднималось на небе. По-видимому, они ехали по джунглям примерно в северо-западном направлении, хотя все время находились на расстоянии нескольких миль от моря. Их маршрут определяла Хозяйка, она говорила с Септахом Мелайном, стоя рядом с Престимионом на западной оконечности полуострова.

Септах Мелайн понимал, что там, в Стойене, под руководством Престимиона и с помощью Хозяйки совершалось нечто таинственное. Он не представлял себе, что именно, только знал, что они нашли способ нанести удар по Дантирии Самбайлу издалека, что очень скоро они поднимут завесу тьмы, которая в течение многих недель не давала ему и его войскам нанести удар врагу, на поиски которого они отправились в эти кошмарные джунгли.

Так ли это? Или все это некая жалкая галлюцинация, рожденная усталым рассудком в результате долгого и трудного путешествия? Как он мог знать?

Что ему оставалось делать, как не подчиняться направляющим импульсам, возникающим в его мозгу, и надеяться, что они настоящие? И упорно двигаться все дальше, пока их героический поход не подойдет к завершению, если им суждено увидеть это завершение.

Не этого он ожидал от жизни, не такого существования, полного тяжкого труда и отчаяния, когда Престимиона в первый раз назвали наследником трона.

Как странно все складывалось с тех пор, думал Септах Мелайн, оглядываясь назад, на короткий и бурный период правления лорда короналя Престимиона.

«Лорд Конфалюм сказал мне, что я буду следующим короналем», – однажды сообщил ему Престимион, когда они все были гораздо моложе, чем сейчас, на тысячу лет моложе. И они тогда ликовали, он, и Гиялорис, и маленький герцог Свор. Они пировали далеко за полночь, а в конце пришел Акбалик и помог им прикончить остатки вина, и Навигорн, и Мандрикарн, который погиб потом на войне, и Абригант, и, наверное, еще один брат Престимиона, и даже Корсибар… Да, Корсибар был с ними и радостно обнимал Престимиона вместе с остальными, ибо безумная идея захватить трон самому еще не пришла ему в голову. И будущее казалось им таким светлым в ту ночь. Но потом – узурпация и гражданская война, и потеря памяти, и это новое противостояние с Дантирией Самбайлом… Все эти годы были полны горя и тяжелого труда. Что принес каждому из них тот факт, что Престимион стал короналем, кроме жизни, полной лишений, боли, усталости и потерь добрых друзей?

А теперь – теперь этот ужасный, нескончаемый путь по Стойензару, преследование фантома, который не дает себя обнаружить…

Септах Мелайн пожал плечами. Как и все остальное, это была часть замысла Высшего Божества. Однажды их всех призовут вернуться к Источнику, как суждено всем, жившим когда-либо на свете, великим и малым, и какое тогда будет иметь значение, что им пришлось вытерпеть эти скоротечные мгновения лишений в джунглях, тогда как они с большей радостью пировали бы Замке?

Поэтому, подумал он, не жалуйся. Двигайся вперед, куда бы тебя ни посылали. Выполняй свою задачу, какой бы она ни была.

Он посмотрел вперед сквозь лобовое стекло экипажа.

– Гиялорис! – внезапно позвал он.

– Ты мне сказал, что не желаешь разговаривать.

– Это было раньше. Посмотри же, Гиялорис! Посмотри туда! – Поспешно остановив экипаж, Септах Мелайн возбужденно показывал пальцем на север.

Гиялорис посмотрел, протер глаза, снова взглянул.

– Поляна? Палатки? – изумленно спросил он.

– Да, поляна. Палатки.

– Ты думаешь, там Дантирия Самбайл?

Септах Мелайн кивнул. Они наткнулись на край настоящей дороги, шириной в два экипажа, пересекающей грубую колею, по которой они двигались на запад.

Она начиналась севернее, среди зарослей манганозы и вела, по-видимому, к морю. Сквозь просвет, который она создавала в роще пальм, они увидели коричневые палатки довольно внушительного лагеря среди джунглей, как раз такого импровизированного бивуака, на который их разведчики не раз натыкались в лесу, но на следующий день не могли снова отыскать.

А в его голове звучал нежный голос Хозяйки, сообщивший ему, что они достигли своей цели и должны готовиться к атаке.

Оставив экипаж, он подбежал к машине, следующей за ними, к экипажу Навигорна, который тоже остановился. Навигорн с озадаченным видом выглядывал из него.

– Ты видишь? – спросил Септах Мелайн.

– Вижу что? Где?

– Лагерь прокуратора! Открой глаза, парень! Он вон там…

Септах Мелайн обернулся, чтобы указать на него Навигорну, ошеломленно замигал, прижал ладонь ко рту и застонал.

Все исчезло. Или же ничего никогда и не было. Не было дороги, пересекающей их тропу. Не было поляны, лагеря, ничего, кроме знакомой стены зарослей манганозы, – О чем ты говоришь, Септах Мелайн? Что ты видишь?

– Я ничего не вижу Навигорн. Вот в чем проблема.

Я видел его – и Гиялорис тоже, всего секунду назад, – а теперь… теперь…

Из глубины души Септах Мелайн воззвал к Хозяйке и попросил объяснения. Сначала он не получил никакого ответа. Казалось, она его покинула.

Потом он ощутил ее присутствие, далекое и неясное, словно силы ее внезапно сильно ослабели. Лишь с огромным трудом он понял смысл неуверенного импульса бессловесного контакта, установившегося между ними.

Тем не менее постепенно он понял.

То, что он только что видел, дорога в джунглях и палаточный лагерь за ней, не было иллюзией. Враг, которого они так долго искали, действительно прятался за этими ближайшими деревьями. И на одно короткое, дразнящее мгновение его глаза получили возможность видеть сквозь облако непроницаемости, так долго скрывавшее от них прокуратора.

Но средство, при помощи которого это облако рассеялось, потеряло свою силу. Усилие оказалось слишком большим. Облако снова опустилось.

Они могли, конечно, попытаться атаковать ближайшее место, где, как им было теперь известно, скрывался Дантирия Самбайл. Но это было все равно что вести сражение с завязанными глазами. Прокуратор и все его люди будут для них невидимы. А сами они останутся на виду, сражаясь против незримого противника.

Теперь Престимиону стало ясно, что Динитак слабеет. Его лицо покрылось странной бледностью, несмотря на смуглую кожу, покрытую загаром Сувраэля, глаза затуманились, худые щеки ввалились от чудовищной усталости. Он весь дрожал. Время от времени он прижимал кончики пальцев к вискам. Его шлем слегка ., сбился на бок, но он этого не замечал.

Операция началась меньше двух часов назад, а они уже теряли основного игрока.

– Он выдержит, мама? – тихо спросил Престимион.

– Он слабеет очень быстро, по-моему. Он смог подорвать способность своего отца создавать иллюзию, но не смог ее уничтожить. А теперь у него кончаются силы.

На Хозяйке тоже сказывалось напряжение. Задолго. до рассвета она при помощи своего обруча установила связь с Септахом Мелайном, находящимся далеко в джунглях Стойензара, с безопасного расстояния наблюдала за лагерем Дантирии Самбайла, и также поддерживала контакт с Динитаком Барджазидом, когда мальчик рискнул использовать шлем против своего отца. Усилие, необходимое для поддержания трех мостов восприятия, открытых одновременно, истощали ее силы.

Неужели, подумал Престимион, наша атака на Дантирию Самбайла провалится еще до того, как мы нанесем первый удар?

Он снова посмотрел на Динитака. Никаких сомнений: парень вот-вот рухнет. Его лицо блестит от пота, а глаза ничего не видят. Он дико вращает ими, так что иногда видны лишь белки. Теперь он начал раскачиваться взад и вперед, с носка на пятку. У него вырвался тихий, протяжный стон.

Динитак больше не способен сопротивляться своему отцу. Похоже, ему сейчас сильно достается от Венгенара Барджазида через этот шлем. И в любой момент…

И в этот момент Динитак согнулся, на мгновение замер, скорчился, дико задрожал с головы до ног и начал падать.

Деккерет вскрикнул и бросился к мальчику, продемонстрировав ту же быстроту реакции, что и тогда, давно, когда безумец с серпом выскочил из толпы в Норморке. Динитак уже падал на землю, разворачиваясь при падении. Быстрым движением Деккерет обхватил его за плечи и осторожно опустил на пол.

Последним конвульсивным движением перед падением Динитак сбил с головы шлем, и эта хрупкая вещь какие-то доли секунды, казалось, парила в воздухе.

Престимион почти машинально перехватил ее в полете через комнату двумя согнутыми пальцами. Он стоял и с благоговением смотрел на шлем в своих руках.

И тут он понял, что надо делать в этот критический момент.

– Теперь моя очередь, – заявил он. И, не ожидая ответа ни от кого из присутствующих, он высоко поднял шлем над головой, долю секунды смотрел на него снизу вверх, а потом надел на голову.

Он уже не в первый раз надевал этот шлем. Повинуясь настойчивым требованиям Престимиона, Динитак Барджазид дал ему три урока пользования этим устройством за последние две недели: самое минимальное знакомство, всего лишь недолгие пробы того, на что способен шлем. Он усвоил первые шаги управления шлемом и совершил краткие вылазки во внешние области сознания самого Динитака и Деккерета.

Но настоящей возможности получить реальный опыт применения шлема на большом расстоянии у него не было.

Теперь будет.

– Помоги мне, если можешь, – обратился он к Динитаку, который лежал, беспомощно распростершись на полу и прислонившись к Деккерету – Как мне найти Стойензар?

– Сначала рычаг вертикального взлета, – ответил парень. Его голос от усталости превратился в слабый, едва слышный шепот. – Двигайтесь вверх. Вверх и во внешнее пространство. Потом сверху выберите путь.

Вверх и во внешнее пространство? Легко сказать.

Но что… как…

Ну, ничего не остается, как только начать. Престимион дотронулся до рычага вертикального взлета и чуть-чуть повернул его, но его тут же подхватило и унесло ввысь. Все равно что оседлать молнию. Или взлетающую ракету. Его» сознание взмыло вверх с колоссальной скоростью сквозь сине-стальную полосу атмосферы и в черноту за ней, по направлению к солнцу.

Огромное сверкающее золотисто-зеленое светило висело перед ним в чистой пустоте космоса устрашающе близко, выбрасывая вихри пламени во всех направлениях. При его потрясающем свете Престимион увидел Маджипур далеко внизу под собой – медленно вращающийся, крошечный шарик. Единственный зазубренный пик Замковый горы, торчащий с одной стороны, выглядел отсюда всего лишь тонкой иглой, но Престимион понимал, что это – самая колоссальная из игл, которая пронзала слой атмосферы, окружающей планету, и выходила далеко в темное пространство за ней.

Планета повернулась, и Замковая гора ушла из поля его зрения. Это сверкающее сине-зеленое пространство под ним было Великим океаном, берега которого видели очень немногие исследователи. Потом он увидел побережье Зимроэля, Остров Сна и архипелаг Родамаунт. Паря в безвременье между звездами и планетой, Престимион видел, как Алханроэль снова появился в поле его зрения, на этот раз со стороны, обращенной к Зимроэлю. С какой-то точки над серединой Внутреннего моря он ясно различал его впереди: длинную дугу его западного побережья, идущую на юг, и отходящий от нее тонкий палец полуострова.

«Я взлетел слишком высоко, – сказал он себе. – Мне необходимо снизиться. Я уже и так пробыл вдалеке слишком долго. Прошли года, века, пока я парил здесь.

Битва закончена, планета летит дальше, история моего царствования рассказана.

Я пробыл здесь слишком долго, мне необходимо спуститься».

Он медленно начал снижаться. И с удивительной легкостью полетел к побережью Алханроэля.

«Теперь осторожно. Вот город Стойен. Мы сейчас находимся где-то в нем, хотя я одновременно нахожусь здесь, наверху. А теперь двинемся на восток, вдоль южного берега. Вот так… Полуостров… Джунгли…».

С расстояния в миллион миль донесся голос, возможно принадлежащий Динитаку Барджазиду:

– Ищите точку пламени, милорд. Там вы их найдете.

Точку пламени? Что это должно означать?

Все, что находилось перед ним, казалось хаосом.

Чем ниже Престимион опускался над поверхностью планеты, тем более непонятным все становилось. Но он нашел на шлеме ручку управления горизонтальным движением и направился сквозь густую завесу тумана и мрака, возникшую перед ним. Он вонзился в нее, подобно живому мечу, и постепенно все немного прояснилось. Пришлось приложить колоссальное усилие.

Его мозг пылал. Он входил в зону защитного экрана Венгенара Барджазида. Зеленые колышущиеся волны взрывной силы проносились сквозь небесный свод, и Престимиону приходилось напрягать силы, чтобы не рухнуть, подобно сгоревшему метеору, в море, которое колыхалось и пенилось под ним, как парное молоко.

Престимион снова обрел равновесие. Замер совершенно неподвижно. Потом глубоко нырнул в темную преграду и стал пробиваться на противоположную сторону.

Он видел сияющий внизу свет.

Точка пламени, в точности как говорил юный Барджазид, обжигающая зона яркого света, сверкающего сквозь непонятное облако, которое все еще окутывало его.

– Вот они! – воскликнул он. – Да! Да! Я их вижу. Но как мне добраться…

Внезапно Престимион почувствовал поддержку: дружескую руку у локтя, помогающую устоять. Он чувствовал, что мать при помощи своего обруча тянется к нему, прикасается к его сознанию, дает ему свои силы и мудрость. А она, в свою очередь, руководствуется теми советами, которые с трудом шепчет ей Динитак Барджазид.

Теперь путь перед ним свободен.

При помощи одного из маленьких рычажков на шлеме он сосредоточил свои мысли на этой точке пламени, и огненное свечение поредело и стало тусклым.

Он ясно увидел лагерь в джунглях, словно находился внизу, на земле, среди него. Палатки, груды оружия, костры, экипажи и верховые животные.

«Чьими глазами я все это вижу?» – удивился Престимион. Ответ пришел сразу же. Он проник в сознание этого человека и быстро различил яркое ядро злобы, горящей с ужасающей силой, и, почувствовав эту злобу, он содрогнулся, ибо мгновенно понял, что прикоснулся к душе помощника прокуратора, печально известного Мандралиски.

Находиться внутри его сознания было все равно что плыть по морю расплавленной лавы. Мандралиска никак не мог ему навредить, как полагал Престимион, поскольку у него не было шлема. Но любой контакт с этим отвратительным человеком был испытанием, и его не следовало затягивать.

Престимион мысленно оттолкнул его. Мандралиска отлетел в сторону и исчез.

«Мне нужен Венгенар Барджазид. А потом – Дантирия Самбайл».

– Мама? Помоги мне найти человека в шлеме.

Но это оказалось лишним. Венгенар Барджазид уже сам его нашел и теперь боролся против вторгшегося в лагерь человека.

Первый контрудар был нанесен молниеносно и со страшной силой. У Престимиона возникло такое ощущение, словно он получил сокрушительный удар по затылку и второй под ложечку Он задохнулся и зашатался под этими ударами, отчаянно хватая ртом воздух. Но Барджазид был неумолим. Его шлем имел большую мощность. И он в совершенстве владел этим устройством, а Престимион был новичком.

Сознание Престимиона раздвоилось: часть его находилась в комнате, в городе Стойен, вместе с матерью, Деккеретом, Динитаком и Мондиганд-Климдом, а часть на поляне в джунглях Стойензара. У него уже начали возникать сомнения, что ему удастся каким-то образом отразить эту яростную атаку. Похоже, что он неизбежно будет уничтожен.

Но потом он напряг силы и толкнул Барджазида, как до этого толкнул Мандралиску, и тот, казалось, отступил под его напором. Тогда Престимион снова толкнул, сильнее; и на этот раз сила ярости Барджазида ослабела, то ли потому, что Престимиону удалось оттеснить его назад, то ли потому, что он просто отошел в сторону, чтобы собрать силы для более решительного удара. Как бы там ни было, эта пауза дала Престимиону весьма необходимую передышку.

Но он знал, что пауза долго не продлится. Он видел этого человечка, словно он стоял перед ним во плоти: с тонкими губами, хитрыми глазами, со старым ожерельем из плохо подобранных костей морского дракона на шее и шлемом на голове. Барджазид казался совершенно уверенным в себе. Его глаза блестели от злобного удовольствия. Престимион не сомневался, что тот готовится нанести второй и, возможно, последний удар.

Он приготовился отразить его.

– Ты еще со мной, мама? Ты нужна мне сейчас.

Да, она все еще здесь. Престимион ощущал ее присутствие рядом с собой.

И вдруг осознал, что к его усилиям присоединились еще чьи-то могучие силы, новая опора для него в этой битве. Чужая сила пришла от союзника и была совсем не похожа на нежное и любящее излучение, исходящее от Хозяйки. Казалось, он может глазами нового союзника воспринимать все в каком-то другом измерении.

Через мгновение Престимион узнал источник этой странной перемены в своей способности видеть эту странную двойственность зрения, которая только что пришла к нему. Это Мондиганд-Климд каким-то образом вышел на линию атаки. Какое еще объяснение могло существовать, если не вмешательство мага су-сухириса в конфликт?

Пора, Престимион! Бей!

И он ударил. Пока Барджазид собирал силы для удара, который завершил бы битву, Престимион обрушился на него всей мощью, которая оказалась в его распоряжении.

Искусство Барджазида в обращении с магическими устройствами далеко превосходило умение Престимиона, но сила духа, которая вознесла Престимиона на трон Маджипура, была гораздо более могучей, чем сила темной души Венгенара Барджазида. Рядом с Престимионом стояли Хозяйка и Мондиганд-Климд, сливая свои силы с его силами. Он нанес Барджазиду сокрушительный удар и сразу же понял, что прорвал защиту врага. Барджазид отлетел назад, отброшенный колоссальным напором противника. Он зашатался и завертелся на месте, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах.

Еще раз. Еще раз, Престимион!

Да, еще раз. И еще, и еще, и еще.

Барджазид рухнул. Свалился. И остался лежать лицом вниз в болоте, издавая тихие стоны.

Теперь никто не охранял доступ к Дантирии Самбайлу.

15.

– Теперь вы видите? – воскликнул Септах Мелайн. – Палатки? Экипажи? И не сам ли это Дантирия Самбайл? Вперед, пока он опять не исчез!

Он не совсем понимал, что произошло и почему, так как Хозяйка больше не присутствовала в его сознании. Он лишь был уверен, что лагерь прокуратора, который совсем недавно окутывало невидимое облако, внезапно возник перед их ошеломленными взглядами и лежал перед ними, как на ладони. Теперь в мире бурлили странные события, сплеталась паутина судьбы, и Септах Мелайн знал, что настал момент довести дело до завершения. Другой возможности может и не быть.

Казалось странным, что барьеры так легко рухнули.

Но Септах Мелайн сильно подозревал, что добиться этого было вовсе не просто, что путь расчистился в результате некой жаркой, но невидимой битвы.

– Да, вот он, – произнес Навигорн потрясенным тоном. – Теперь я вижу лагерь. Но как…

– Это дело рук Престимиона, – ответил Септах Мелайн. – Чувствую, что это он здесь поработал. Он сейчас рядом с нами. Вперед, братья! Быстрее!

Он ринулся вперед, на поляну, с обнаженным мечом в руке. Гиялорис бежал справа от него, Навигорн слева, а воины, которых они привели с собой с севера, высыпали вслед на ними из экипажей и присоединились к наступлению. Это не была тщательно спланированная атака, а просто дикий набег, стремительный и яростный.

– Найдите прокуратора! – крикнул Гиялорис голосом, напоминающим раскат грома. – Первым делом найдите его!

– И Мандралиску тоже, – крикнул Септах Мелайн. – Эти двое не должны ускользнуть!

Но где же они? Все смешалось на поляне. Лагерь был полон растерянных солдат, перемешавшихся в таком беспорядке, что невозможно было определить, кто где.

Когда они ворвались в лагерь, худой, высохший старик, лежавший ничком на земле, неуверенно поднялся на ноги и бесцельно побрел им навстречу, глаза его были тусклыми и почти невидящими, лицо искажено, одна сторона лица обвисла, словно он недавно перенес удар. На голове у него был какой-то металлической прибор, возможно магическое устройство. Этот человек издавал нечленораздельные звуки, бессвязное бормотание. Он дрожащими руками потянулся к Навигорну, который был ближе всех от него. Навигорн презрительно отшвырнул его в сторону, и тот растянулся на земле, словно груда сброшенного тряпья.

– А, ты его не знаешь? – спросил Гиялорис – Это же Барджазид! Тот, кто доставил нам столько неприятностей! По крайней мере то, что от него осталось. – И он повернулся, чтобы пронзить его своим мечом. Но Септах Мелайн, как всегда, действовал быстрее и уже разделался с ним молниеносным ударом.

– А вот там, по-моему, Мандралиска, – сказал Навигорн, указывая на дальний край поляны.

И действительно, дегустатор ядов прокуратора пытался спрятаться там, он пробирался вдоль стены манганозовых пальм в поисках просвета, через который мог бы ускользнуть.

– Он мой, – крикнул Навигорн и побежал к нему.

– Вон прокуратор! – воскликнул Септах Мелайн. – Предоставьте его мне!

Да, Дантирия Самбайл стоял в пятидесяти ярдах и улыбался ему в ревущем водовороте, в который превратился его лагерь. Казалось, он не подготовился к бою: на нем была лишь простая полотняная туника, схваченная поясом у талии, и мягкие кожаные туфли с острыми, длинными концами. Но у него откуда-то появилась в руках прочная сабля и длинный, узкий кинжал. Держа оружие в обеих руках, он манил к себе Септаха Мелайна, приглашал его вступить в поединок.

Странные лиловые глаза прокуратора на мясистом красном лице смотрели на него почти с любовью.

– Да, – сказал Септах Мелайн. – Испытаем наше мастерство, не так ли, Дантирия Самбайл?

Они медленно двинулись друг к другу, взгляд каждого из противников не отрывался от лица оппонента, словно вокруг них на поляне больше никого не было.

Прокуратор держал стилет в правой руке, а саблю в левой. Это странно, подумал Септах Мелайн, – насколько он знал, Дантирия Самбайл был правшой и всегда предпочитал драться на массивных саблях. Что он собирается делать? Попытается отбить в сторону меч Септаха Мелайна взмахом сабли вбок и пронзить его незащищенное сердце кинжалом?

Неважно. Этого не случится. Септах Мелайн был уверен, что для него, наконец, настал момент освободить планету от этого великого чудовища.

– На поле у Тегомарского гребня ты тоже бросился на Престимиона с оружием в двух руках, разве не так, Дантирия Самбайл? – приветливо спросил Септах Мелайн. – И нанес удар боевым топором, по-моему, а потом бросился на него с саблей. Но он все равно превзошел тебя, как мне говорили. – Пока он произносил все это, они кружились друг против друга, выбирая выгодную позицию. Септах Мелайн был моложе и выше ростом и двигался быстрее, а прокуратор – тяжелее и сильнее. – Он превзошел тебя, да, и сохранил тебе жизнь. Но я не Престимион, Дантирия Самбайл. Когда я одержу победу, тебе придет конец. И давно уже пора с тобой покончить, как мне кажется.

– Ты слишком много болтаешь, любитель цветочков и колечек. Пустой щеголь! Мальчишка-переросток!

– Щеголь? Ну, с этим я еще могу согласиться. Но мальчишка? Мальчишка, Дантирия Самбайл?!

– Ты и есть всего лишь мальчишка. Давай, Септах Мелайн, покажи нам, наконец, как ты искусно владеешь мечом!

– От всей души предоставлю тебе возможность полюбоваться!

Септах Мелайн шагнул вперед, намеренно открывшись, чтобы прокуратор выдал, что он задумал предпринять с этими своими двумя орудиями. Но Дантирия Самбайл лишь отскочил в сторону, как краб, потрясая кинжалом и саблей, словно сам еще не решил, что из них пустить в ход. Септах Мелайн сделал в его сторону быстрый элегантный выпад, только для того, чтобы продемонстрировать прокуратору вспышку солнечного света, отраженного его сверкающим мечом. Дантирия Самбайл улыбнулся и одобрительно кивнул.

– А, хорошо сделано, мальчик, очень хорошо. Но ты не пустил мне кровь.

– Когда я предпочитаю рубить воздух, никакой крови не бывает, – ответил Септах Мелайн. – А попробуй вот это. Мальчишка, говоришь?

Теперь настал момент призвать на помощь все свое мастерство фехтовальщика и поскорее закончить бой.

Он не испытывал желания играть в игры с Дантирией Самбайлом. Этот человек слишком много раз уже избежал смерти. Престимион каким-то образом проложил дорогу к этой минуте, и теперь Септаху Мелайну предстояло завершить его труд. Теперь пора быстро покончить с Дантирией Самбайлом, подумал Септах Мелайн, не устраивая долгой, изысканной дуэли и не давая прокуратору шанса прибегнуть к какому-нибудь новому, предательскому трюку.

Септах Мелайн быстро перешел в атаку, сделал ложный выпад слева и рассмеялся, увидев, как легко Дантирия Самбайл принял его за настоящий удар. Когда прокуратор парировал ложный выпад своей саблей, Септах Мелайн взмахнул своим легким мечом в другую сторону и пронзил его кончиком мясистую часть руки, держащей кинжал. Первая кровь вызвала внезапный взрыв ярости, а возможно и страха, в необыкновенных глазах Дантирии Самбайла. Со злобным ревом он обрушил на Септаха Мелайна удар саблей сверху вниз, который мог бы разрубить человека на две части. Легко отскочив в сторону, Септах Мелайн одарил Дантирию Самбайла приятной улыбкой, сделал выпад слева, аккуратно выгнув запястье, и вонзил клинок между ребрами Дантирии Самбайла, а потом еще глубже, пока не удостоверился, что острие достигло сердца.

Вот, подумал Септах Мелайн. Дело сделано. Этого воплощения зла больше нет среди нас.

Несколько секунд они стояли, тесно соприкасаясь.

Прокуратор прислонился к нему и какое-то время еще тяжело дышал, а потом и дыхание прекратилось. Дрожь сотрясла тело прокуратора, как извержение вулкана сотрясает землю, изо рта хлынула кровь. Потом он застыл и повис на противнике мертвым грузом. Септах Мелайн протянул руку и вырвал саблю из безжизненных пальцев Дантирии Самбайла. Она со стуком упала на землю. Одним легким толчком он отправил мертвого прокуратора вслед за ней.

– Да, мальчишка-переросток, – произнес Септах Мелайн. – Пустой щеголь. Без сомнения, ты был прав.

Такой я и есть. Прощай, Дантирия Самбайл. Думаю, о тебе будут не слишком скучать.

Однако большого триумфа он не чувствовал, пока не чувствовал, только тихое удовлетворение, освобождение от бремени. Он огляделся, чтобы посмотреть, как дела у остальных.

Навигорну, по-видимому, повезло меньше. Он возвращался от зарослей манганозы с недовольным видом. Одна его щека была покрыта кровоточащими царапинами.

– Мандралиска удрал, будь он проклят! Он прошел сквозь эти злосчастные пальмы, как будто их там и нет, и исчез. Я бы пустился за ним в погоню, если бы не эти деревья. Видите, они и так меня чуть на куски не разрезали.

В эти мгновения торжества Септах Мелайн не желал чувствовать никакого разочарования, даже по этому поводу. Он сердечно похлопал Навигорна по плечу.

– Ну, мне жаль, конечно. Но брось, не суди себя слишком строго, Навигорн. Этот человек – демон, а погоня за демоном – дело нелегкое. Но только он далеко один не уйдет. Пускай его сожрут крабы в джунглях! – Септах Мелайн показал на тела убитых, лежащие вокруг. – Смотри! Смотри же! Вот лежит прокуратор! А вон там Барджазид! Дело сделано, Навигорн. Нам здесь осталось только немного прибраться.

Престимион, находящийся в двух тысячах миль оттуда, ощутил, как ушло напряжение, будто лопнул некий гигантский трос. Он пошатнулся и попятился назад, у него внезапно закружилась голова.

Мгновенно Деккерет оказался рядом с ним и поддержал под руку.

– Милорд…

– Я не нуждаюсь в помощи, спасибо, – сказал Престимион, отстраняя Деккерета. Наверное, его голос прозвучал не слишком убедительно, так как Деккерет продолжал бдительно стоять рядом с ним.

Престимиону казалось, он понял, что произошло несколько минут назад в лагере прокуратора, но он не мог знать наверняка. И в любом случае его путешествие с помощью шлема и схватка с Венгенаром Барджазидом почти совсем лишили его сил. Он озяб, словно плавал в ледяной воде, голова у него кружилась. Он закрыл глаза и пару раз глубоко вздохнул, стараясь прийти в себя.

Потом взглянул на Хозяйку. И спросил ее глухим, слабым голосом:

– Значит, он и правда умер?

Она серьезно кивнула головой. Вид у нее был бледный и измученный. Она устала не меньше, чем он.

– Умер, в этом нет никаких сомнений. Это Септах Мелайн заколол его, не так ли? – И Мондиганд-Климд, к которому она обратилась с этим вопросом, кивнул обеими головами одновременно в знак согласия.

– Значит, второй гражданской войны не будет, – заметил Престимион, и первые теплые всплески радости начали пробиваться сквозь завесу усталости, окутавшую его. – Мы можем возблагодарить за это Высшее Божество. Но нам еще многое предстоит сделать прежде, чем эта планета станет самой собой.

Деккерет сказал:

– Милорд, теперь вам следует снять этот шлем. Находясь на голове, он отбирает у вас энергию. А после того, что вы совершили…

– Но я же только что сказал, что я еще не закончил.

Отойди, Деккерет! Отойди!

И Престимион снова поднес руку к рычагам управления шлемом, и не успел никто возразить, как он снова взлетел ввысь, во второй раз.

«Разумно ли это?» – спросил он себя.

Несомненно. Пока у него еще остались силы после путешествия в Стойензар, он обязан это сделать.

Он плыл в тишине, подобно огромной ночной птице, над великими городами Маджипура. Она вспыхивай ли огнями внизу во всем своем великолепии. Ни-мойя и Сти, Пидруид и Дюлорн, Кинтор и Толагай, Алаизор и Байлемуна.

И он ощущал в них тяжесть безумия Он чувствовал прежде всего страдания мириадов разбитых, надломленных душ, которым был нанесен такой урон в тот момент, когда он вырвал память о войне против Корсибара из коллективной памяти планеты. Его собственное сердце горестно стремилось вниз, когда он видел, гораздо более ясно, чем даже тогда, когда облетал планету с обручем Хозяйки на голове, какой вред нанес людям.

Но то, что он сделал давно, он надеялся исправить сейчас.

Шлем Барджазидов обладал неизмеримо большей силой, чем обруч Хозяйки. Там, где она могла лишь ободрять и утешать, обладатель шлема мог изменять.

И может быть, излечивать. Возможно ли это? Он это выяснит. Немедленно.

Он прикоснулся к одному страдающему рассудку своим сознанием. К двум, к трем, к тысяче, к десяти тысячам. Сводил воедино все рассыпанные обломки.

Сглаживал все шероховатости, Да! Да!

Это было ужасающее напряжение. Он чувствовал, как его собственная жизненная сила вытекает наружу, подобно реке, пока он исцелял тех, с кем вступал в контакт. Но у него получалось. В этом он был уверен. Он летел все дальше и дальше, совершал тайное и бесшумное, большое торжественное путешествие по планете, опускаясь то в Сиппульгаре, то в Сайсивондэйле, то в Траймоуне, то в родном Малдемаре, прикасался, исправлял, лечил.

Перед ним стояла колоссальная задача. Он знал, что невозможно выполнить ее до конца за одно это путешествие. Но был твердо намерен начать здесь и сейчас.

Именно в этот день вернуть из мрачного царства как можно больше несчастных, невольно приговоренных им к безумию.

Он парил над планетой в самых разных местах. Безумие было повсюду.

Он остановился здесь.

Здесь.

Здесь.

Снова и снова Престимион спускался, прикасался, исцелял. Он уже не имел представления, движется ли он с севера на юг или с востока на запад, пролетает ли он над Нарабалем, или над Велатисом, или над одним из городов самой Замковой горы. Он летел все дальше, не замечая того, как расходует свои духовные силы.

– Я – Престимион, лорд корональ, король, помазанник Высшего Божества, – повторял он им сто, тысячу раз, – и я обнимаю вас, я несу вам самую искреннюю любовь, в качестве дара возвращаю вам ваше собственное «я». Я – Престимион, я – Престимион, я – Престимион, лорд корональ…

Но что это? Контакт прерывается. Кажется, само небо раскалывается. Он падает – падает…

Стремительно падает в море. Вращается, летит головой вниз в темноту…

– Милорд, вы меня слышите?

То был голос Деккерета. Престимион открыл глаза, что оказалось нелегким делом: он был ошеломлен и не мог вымолвить ни слова. Он увидел широкоплечую, крепкую фигуру Деккерета, стоящего перед ним на коленях, а сам он лежал, распростершись во весь рост на полу. Деккерет держал в руках шлем Барджазидов.

– Что ты с ним делаешь? – спросил Престимион.

Деккерет покраснел и положил шлем рядом с собой, подальше от Престимиона.

– Простите, милорд. Мне пришлось забрать его у вас.

– Ты его у меня забрал?!

– Вы бы погибли, если бы еще немного времени побыли в нем. Мы видели, что вы уходите от нас, прямо у нас на глазах. Динитак сказал: «Снимите его с головы короналя», а я ему ответил, что прикасаться к короналю запрещено, что это святотатство, но он все равно настаивал: иначе Маджипуру через час понадобится новый корональ, сказал он. Поэтому я его снял. У меня не было выбора, милорд. Посадите меня в подземелье, если хотите. Но я не мог стоять и смотреть, как вы гибнете.

– А если бы я приказал тебе отдать мне его обратно, Деккерет?

– Я бы не отдал его вам, милорд, – хладнокровно ответил Деккерет, Престимион кивнул. Он выдавил из себя слабую улыбку и слегка приподнялся.

– Ты хороший человек, Деккерет, и очень храбрый.

Если бы не ты, мы бы сегодня ничего не добились. Ты и этот мальчик, Динитак…

– Вы не обиделись, милорд, что я отобрал у вас шлем?

– Это был смелый поступок. Можно даже сказать, сверхсмелый. Нет, нет, Деккерет, я не обиделся. Ты поступил правильно, наверное. Помоги мне встать, пожалуйста.

Деккерет поднял его, словно он ничего не весил, поставил на ноги и немного подождал, будто опасался, что он упадет. Престимион обвел взглядом комнату, посмотрел на мать, на Динитака, на Мондиганд-Климда. Лица су-сухириса, как всегда, оставались непроницаемыми – отстраненная фигура, не проявляющая никаких эмоций. На лицах двух других видны были следы усталости после сражения, но теперь они приходили в себя. Как и он сам.

Хозяйка сказала:

– Что ты делал, Престимион?

– Исцелял безумие. Да, мама, исцелял. С помощи шлема это возможно, но это тяжелая работа, и ее не сделаешь за одну ночь. – Он посмотрел вниз, на шлем, лежащий у ног Деккерета, и покачал головой. – Какая страшная сила заключена в этом шлеме! Я испытываю искушение уничтожить его, и все остальные подобные шлемы, которые окажутся в лагере Дантирии Самбайла. Но то, что один раз изобрели, может появиться на свет во второй раз. Лучше мы оставим его себе и найдем способ использовать его колоссальную мощь во благо. И начнем с той задачи, которую я только начал выполнять, – полетим к бедным безумцам и вернем их в наше общество Затем Престимион повернулся к Деккерету и сказал:

– Дантирия Самбайл собрал у Пилиплока эскадру.

Ее капитаны ждут от своего хозяина приказа плыть к Алханроэлю. Сообщи им, Деккерет, что приказ, которого они ждут, никогда не придет. Проследи, чтобы они мирно отплыли по домам.

– А если они не послушаются?

– Тогда разгоним их силой, – ответил Престимион. – Но я надеюсь, что до этого не дойдет. Скажи им, от моего имени, что в Зимроэле больше не будет прокуратора. Этот титул теперь отменен. Мы разделим власть одного прокуратора между другими принцами, верными нашей короне.

А потом обратился к Хозяйке:

– Мама, благодарю тебя за огромную помощь, и ты теперь можешь снова вернуться на Остров. Динитак, ты поедешь со мной в Замок, мы там найдем для тебя работу. А ты, Деккерет, – отныне принц Деккерет, – и ты, Мондиганд-Климд, мы с вами пойдем готовиться к отъезду на Гору. Это проклятое дело слишком надолго задержало нас вдали от дома.

16.

– А это – принц Тарадат, – сказала Вараиль и показала маленький сверток, закутанный в мех. Сморщенное красное личико выглядывало из его верхнего конца.

Престимион рассмеялся:

– Это? Это принц?

– Он им будет, – сказал Абригант, который поспешно приехал из Малдемара в то утро, когда до него дошла новость о возвращении Престимиона в Замок из западных районов. Они собрались в большой гостиной королевских покоев в Башне лорда Трайма, в официальной резиденции Престимиона. – Он будет таким же высоким, каким был наш брат Тарадат, и таким же сообразительным. И таким же искусным стрелком из лука, как его отец, и будет так же ловко владеть мечом, как Септах Мелайн.

– Я начну его обучать, как только он научится ходить, – серьезно пообещал Септах Мелайн, – и к десяти годам никто не сможет выстоять против него.

– Вы все очень большие оптимисты, – заметил Престимион, с изумлением глядя на маленькое, сморщенное личико своего новорожденного сына. Все младенцы похожи друг на друга, подумал он. Но этот – да, это сын короналя и потомок принцев, и мы из него сделаем человека особенного.

Он взглянул на Абриганта.

– Поскольку ты видишь в нем такие способности, брат, чему ты сам предлагаешь научить его? Отвезешь его в Малдемар и передашь ему секреты виноделия?

– Сделать из него винодела, Престимион? О, нет: я привью ему интерес к металлургии!

– К металлургии?

– Я поручу ему руководство огромными железными рудниками Скаккенуара, на которых будет основано процветание твоего царствования. Ты ведь не забыл, Престимион, что обещал дать мне еще одну возможность отправиться на поиски металлов в Скаккенуар, когда мы покончим с этой небольшой проблемой Дантирии Самбайла? И я с тех пор покорно сидел в Малдемаре, ожидая своего часа. Думаю, теперь он настал, братец.

– А! – воскликнул Престимион. – Да, Скаккенуар.

Ну, тогда бери пятьсот человек, или тысячу, и отправляйся на поиски Скаккенуара, Абригант. И возвращайся оттуда с десятью фунтами железа для нас, хорошо?

– С десятью тысячами тонн, – ответил Абригант. – И это будет только начало.

Да, подумал Престимион.

Только начало.

Сколько времени он пробыл короналем? Три года?

Четыре? Трудно сказать – из-за Корсибара и из-за того, что было совершено у Тегомарского гребня, чтобы создать видимость, будто гражданской войны никогда не было, он не совсем ясно представлял себе дату начала собственного царствования. В официальных хрониках государства она будет считаться датой смерти Пранкипина и перехода Конфалюма на должность понтифекса. Но сам Престимион знал, что он два года терпел лишения, скитался по провинциям, вел бои в разных местах, прежде чем действительно овладел троном. И даже после этого, едва его успели официально короновать, как пришлось разбираться с Дантирией Самбайлом, и все началось сначала…

Ну, теперь все начнется заново, раз и навсегда.

Он взял младенца у Вараиль и держал его очень бережно, не уверенный в том, как лучше это делать. Они с Вараиль отошли немного в сторону и стояли отдельно от остальных – Септаха Мелайна, Гиялориса, Навигорна, Абриганта и Мондиганд-Климда, – тех, кто до сих пор был опорой его правления. Они собрались вокруг стола, на котором выставили малдемарские вина, чтобы отпраздновать возвращение короналя. Краем глаза Престимион заметил, что Деккерет застенчиво держится позади всех. Деккерет, которому, несомненно, предстоит в будущем стать очень важной фигурой в этой стране. Он улыбнулся, когда увидел, как Септах Мелайн поманил Деккерета к столу и любовно обнял его за плечи.

Престимион сказал Вараиль:

– А твой отец? Я слышал, что он волшебным образом исцелился.

– Это просто чудо, Престимион. Но он не стал прежним до конца, знаешь ли. Ни слова не сказал о том имуществе, которое я раздала, пока он был болен. Даже ни секунды не пожелал тратить на встречу с теми денежными людьми, с которыми прежде проводил все свое время. Кажется, он потерял всякий интерес к деньгам. Ребенок – вот что теперь для него важнее всего.

Хотя вчера он сказал мне, что надеется быть тебе полезным в качестве советника по экономике, теперь, когда ты вернулся в Замок.

Эта идея – ввести Симбилона Кайфа в совет – уже обсуждалась. Но теперь времена изменились, и сам Симбилон Кайф тоже стал другим человеком. Там будет видно, подумал Престимион.

– Его помощь будет очень ценной, я уверен, – ответил он.

– И он готов ее оказать. Он тебя очень уважает, Престимион.

– Приведи его ко мне через денек-другой.

Потом он отвернулся и некоторое время стоял у окна, глядя на двор внизу. Отсюда открывался хороший вид на большую часть внутреннего Замка, сердце и ядро всего огромного сооружения, обители высшей власти. Этот Замок, в котором он жил, теперь назывался Замком лорда Престимиона, и будет так называться до конца его царствования. Вся планета отдана в его руки; и хотя начало его правления было не совсем определенным, теперь он был уверен, что все его ошибки позади, что вот-вот начнется эпоха чудес. И впервые с тех пор, как к нему пришли и сообщили, что понтифекс Пранкипин умирает и его, вероятно, выберут короналем вместо лорда Конфалюма, у него в душе начало рождаться ощущение покоя.

Мысли его унеслись за пределы внутреннего Замка, за пределы бесчисленного множества помещений вокруг него, за пределы самой Горы, на вершине которой он стоял, во внешний мир, в полные чудес просторы земель Маджипура. За одно мгновение он совершил мысленное путешествие, на которое ни одному человеку не хватило бы и целой жизни, из одного конца планеты в другой, и так же стремительно вернулся на Гору, в Замок, в башню, служившую ему домом.

– Престимион! – позвала Вараиль, и голос ее донесся, словно с большого расстояния.

Он оглянулся, вздрогнув от неожиданности.

– Что?

– Ты держишь ребенка вниз головой.

– Да? Действительно. – Он улыбнулся. – Наверное, будет лучше, если его возьмешь ты.

Что ж, возможно, не все ошибки у него еще позади.

Он отдал ребенка Вараиль, наклонился и легонько поцеловал ее в кончик носа. И пошел посмотреть, оставили ли ему Септах Мелайн, Гиялорис и остальные хоть глоток чудесных вин.

Король снов.

Часть первая. Книга ожидания.

1.

– Это как раз то, что мы ищем, – объявил скандар Садвик Горн. Он остановился рядом с краем обрыва и, резко взмахнув левой нижней рукой, указал куда-то вниз по склону. Они наконец добрались до перевала горного хребта. Скалы здесь представляли собой каменное крошево, так что дорога, по которой они начали свой путь, превратилась в труднопроходимую тропу, покрытую зеленоватой щебенкой с острыми краями. Прямо отсюда начинался крутой спуск в долину, покрытую обильной растительностью. – Вот она, крепость Ворсинар, прямо под нами! Чем еще она может быть, как не гнездом мятежников? В это время года ее запросто можно спалить дотла.

– Дай я взгляну, – предложил юный Тастейн. – У меня глаза получше.

Он нетерпеливо потянулся к подзорной трубе, которую Садвик Горн держал во второй нижней руке.

Это было ошибкой. Садвик Горн все время третировал мальчишку, и сейчас тот предоставил ему еще одну возможность. Огромный скандар, на два с лишним фута выше ростом, чем Тастейн, быстро переложил трубу в верхнюю руку и с тяжеловесной веселостью помахал ею над головой.

– Ну-ка, попрыгай, парень, попрыгай! – выкрикнул он, злобно ухмыляясь и демонстрируя крупные кривые зубы. – Что, не хочешь?

Тастейн почувствовал, как вспыхнули от гнева щеки.

– Хватит валять дурака! Дай мне эту штуку, ты, безмозглый четверорукий ублюдок!

– Что ты сказал? Я ублюдок? Ну-ка, повтори! – волосатое лицо скандара потемнело. Он перехватил подзорную трубу, как дубинку, и угрожающе размахивал ею. – Давай, повтори еще разок, и я дам тебе такого пинка, что ты улетишь до самой Ни-мойи.

Глаза Тастейна вспыхнули.

– Ублюдок! Ублюдок! – громко и четко повторил он. – Подойди и дай, если сможешь.

Белокожий и стройный Тастейн в свои шестнадцать лет бегал так быстро, что мог бы обогнать и билантуна. Это было первое важное задание за все недолгое время его службы у Пяти правителей Зимроэля, а скандар неизвестно почему выбрал его в качестве личного врага. Постоянные жестокие насмешки Садвика Горна в конце концов довели юношу до настоящей ярости. Первые три дня, почти с самого момента выхода из границ владений Пяти правителей и на протяжении всего многомильного пути на юго-восток, в глубь территории, контролируемой мятежниками, Тастейн подавлял ее, но сейчас он больше не мог сдерживаться.

– Ты меня сначала поймай. Я могу хоть целый день нарезать круги вокруг тебя, и ты это отлично знаешь. Ну, давай, Садвик Горн, куча пыльной грязной шерсти!

Скандар взревел и с громким топотом кинулся вперед. Но Тастейн не стал убегать. Он проворно отскочил на несколько ярдов назад, нагнулся, молниеносным движением подхватил из-под ног полную горсть камней и отвел руку назад, готовый в любое мгновение швырнуть их в лицо Садвику Горну. Юноша стиснул кулак с такой силой, что чувствовал, как острые грани прорезают кожу ладони. Такими запросто можно выбить глаза, решил он.

Садвик Горн, очевидно, подумал о том же самом. Он резко остановился, и вид у него был одновременно и взбешенный, и растерянный. Оба уставились в глаза друг другу, не решаясь пошевелиться.

– Ну, давай! – повторил Тастейн, насмешливо глядя на скандара. – Еще шаг. Один малюсенький шажок. – Он покачивал расслабленной перед броском отведенной назад рукой с зажатыми в горсти камнями.

Красноватые глаза скандара от ярости рдели, как угли. Из широченной груди вырывался басовитый, чуть дрожащий звук, напоминавший клокотание готового к извержению вулкана. Все четыре мощные руки, растопыренные в стороны, тряслись от еле сдерживаемого гнева. Но он не двигался с места.

К тому времени другие разведчики обратили внимание на происходящее. Тастейн краем глаза видел, как они появлялись справа и слева, забирая ссорящихся в полукольцо, ограниченное обрывом, замечал блеск любопытных глаз, слышал взволнованное хихиканье. Скандара никто не любил, но Тастейн сомневался, что кто-нибудь из этих людей сочувственно отнесется и к нему – слишком он молод, неопытен, слишком красив. Скорее всего, большинство сойдется во мнении, что легкая взбучка пойдет ему только на пользу, – пусть, мол, как и все они когда-то, испытает на практике, что жизнь не мед.

– Ну, парень, – послышался резкий голос Гамбрунда, круглолицего пилиплокца, всю левую сторону лица которого пересекал ярко-лиловый шрам. Поговаривали, что его изуродовал граф Мандралиска за какую-то оплошность, допущенную во время охоты на гихорнов. Кое-кто, однако, утверждал, что его спьяну рубанул лорд Гавиниус, хотя лорд Гавиниус никогда не бывал трезвым. – Что стоишь? Кидай! Вышиби его паршивые зенки!

– Кидай! – подхватил кто-то еще. – Покажи этой грязной обезьяне-переростку как это у нас делается. Пусть обходится без глаз!

Это было бы очень глупо, подумал Тастейн. Если уж бросать камни, зажатые в руке, то нужно сделать это так, чтобы ослепить Садвика Горна первым же броском, иначе скандар, скорее всего, убьет его на месте. Но если он ослепит Садвика Горна, то граф, конечно, строго накажет его за это – вполне возможно, ослепит его самого. А если он просто отбросит камни в сторону, то ему нужно будет немедленно бежать прочь, причем очень быстро, потому что если Садвик Горн поймает его, то измолотит своими пудовыми кулачищами до полусмерти; с другой стороны, если он побежит, все станут называть его трусом. Ни то ни другое не годилось. Как же он умудрился попасть в такое дурацкое положение? И каким образом из него выйти?

Он всей душой желал, чтобы кто-нибудь его спас. И спасение пришло всего мгновением позже.

– Ну-ка, прекратите, вы, двое, – раздался повелительный голос в нескольких шагах за спиной Тастейна. Это был Крискантой Ваз, худощавый, широкоплечий, с седеющей бородой человек из Ни-мойи. Он был старше всех в отряде – на вид ему можно было дать лет сорок или чуть больше. И еще он, один из немногих, относился к Тастейну с симпатией. Именно Крискантой Ваз включил его в отряд там, в Горвенаре на Зимре, откуда отправилась в путь экспедиция. Он вышел вперед и остановился между Тастейном и скандаром с такой брезгливой гримасой, будто заметил, что наступил на кучку дерьма. – Парень, брось свои камни! – Крискантой Ваз сопроводил свои слова нетерпеливым жестом. Тастейн мгновенно разжал кулак, и камни посыпались наземь. – Если бы граф Мандралиска увидел, чем вы тут занимаетесь, то приказал бы прибить вас обоих гвоздями к деревьям и содрать кожу с живых. Вы тратите впустую драгоценное время. Идиоты, разве вы забыли, что мы должны выполнить задание?

– Я просто попросил у него подзорную трубу, – мрачно произнес Тастейн. – Это что, поступок идиота?

– Дай ему трубу, – приказал Крискантой Ваз скандару. – Такие игры – большая глупость, а здесь и сейчас – вдвойне опасная глупость. Вы что, считаете, что правитель Ворсинара не выставил дозоры на холмах? Каждое лишнее мгновение, проведенное в этих местах, грозит нам опасностью.

Гигантский скандар с яростной гримасой на лице протянул трубу. Он смотрел на Тастейна с негодованием, и его взгляд ясно говорил, что они еще встретятся, и к тому же достаточно скоро.

Тастейн постарался не обращать на это внимания. Не задумываясь, он повернулся спиной к Садвику Горну, подошел к самому краю обрыва, поерзал ногами, чтобы встать поустойчивее, наклонился вперед, насколько хватило духу, и поднес окуляр к глазу. Лежащий перед ним склон и расстилавшаяся чуть дальше долина оказались как на ладони и обрели множество деталей.

Здесь только начиналась осень, и день стоял жаркий и душный. Долгий сухой сезон – таким было лето в глубине Зимроэля – еще не закончился, и холм был покрыт густой шапкой высокой желтовато-коричневой травы. Это была особая трава, поражавшая своим ярким глянцевым блеском; казалось, будто какой-то искусный ремесленник специально сделал ее для украшения склона. Стебли с длинными сверкающими листьями тяжело сгибались под тяжестью колосьев с семенами, и теплый южный ветер заставлял весь луг слегка волноваться, словно по склону сбегала, играя, широкая река яркого золота.

Склон, спускавшийся вниз широкими уступами, казался совсем гладким, лишь кое-где его плавность нарушалась большими корявыми черными валунами, торчавшими из травы, словно зубы дракона. Тастейн ясно разглядел гладкого коротконогого хелгибора, целеустремленно проползавшего через траву в сотне ярдов ниже. Пушистая зеленая голова зверька уже была приподнята для броска, а изогнутые клыки обнажены. Пухлый синий вриммет, ничего не подозревающая добыча хелгибора, пощипывал траву. Пожалуй, не успеешь сосчитать до двух, как он дождется очень больших неприятностей. Но замка мятежного владетеля Тастейн не видел; в первые мгновения он не видел вообще ничего, заслуживавшего внимания, хотя у него в руках была подзорная труба, да и собственное зрение на самом деле было очень острым.

Затем он чуть-чуть повел трубой к западу, и в поле зрения оказалась уютно устроившаяся в глубокой складке долины крепость – продолговатое и приземистое изогнутое серое сооружение, словно темный шрам на желтовато-коричневом поле. Ему показалось, что нижняя часть строения – примерно по пояс человеку или немного ниже – сложена из камня, но все, что располагалось выше цоколя, было выстроено из бревен и покрыто пологой соломенной крышей.

– Да, это крепость, никакого сомнения, – сказал Тастейн, не отрываясь от подзорной трубы.

Садвик Горн был прав. В период сухого сезона поджечь крепость не составляло никакого труда. Достаточно бросить на крышу три-четыре головешки, и она мгновенно запылает, искры полетят на некошеную высохшую траву, плотно обступившую строения, и торчащие поблизости кусты с маслянистым соком. Вот тогда начнется ад. Не пройдет и десяти минут, как лорд Ворсинар и все его люди отлично изжарятся заживо.

– Видишь часовых? – спросил Крискантой Ваз.

– Нет. Никого. Наверное, все внутри. Хотя… постойте… да, кто-то есть!

Из-за угла здания к центру объектива поплыла странная – очень тонкая и необычно удлиненная – фигура. Человек приостановился и посмотрел вверх – как показалось Тастейну, прямо на него. Тастейн торопливо плюхнулся на живот и яростно замахал рукой, призывая своих спутников отойти от края обрыва. Затем снова поднес трубу к глазу. Осторожно выдвинул ее. Человек шел дальше. Может быть, он все же ничего не заметил.

Было в его движениях что-то очень непривычное. Раскачивающаяся походка, необыкновенная гибкость. И странное лицо – Тастейн никогда еще не видел такого. Человек казался сверхъестественно гибким, эластичным. Словно это… неужели такое возможно?..

Тастейн зажмурил левый глаз и стал напряженно всматриваться правым.

Да. По спине Тастейна пробежал холодок Это был метаморф. Совершенно точно – метаморф. Он был уверен в этом, хотя никогда еще не видел ни одного, поскольку всю свою недолгую жизнь провел в северном Зимроэле, где метаморфов практически не бывало. Здесь их считали едва ли не легендарными существами.

Теперь у него впервые появилась возможность как следует рассмотреть метаморфа. Тастейн получше навел резкость и благодаря этому мог безошибочно разглядеть зеленоватый оттенок кожи, почти безгубый рот, казавшийся всего лишь разрезом в коже лица, выступающие скулы, чуть заметную пуговку носа. И лук, висевший за спиной существа, был, конечно, сделан меняющим форму для себя – какое-то несерьезное, даже на вид очень гибкое оружие из какой-то тонкой лозы, зато как нельзя лучше подходящее для существа, которое могло в считанные мгновения превратиться в точное подобие едва ли не любого из разумных или не обладающих разумом обитателей Маджипура.

Невероятно! Даже обходящие дозором крепость демоны из преисподней не смогли бы удивить его до такой степени. Как осмелился кто-то, пусть даже восставший против своих законных сеньоров, вступить в союз с метаморфами? Тесные отношения с этими таинственными аборигенами планеты были нарушением всех законов и приличий. Нет, подумал Тастейн, это более чем незаконно. Это чудовищно!

– Там меняющий форму, – громким шепотом, не оборачиваясь, сообщил Тастейн. – Я вижу, как он проходит прямо перед домом. А это значит, что доходившие до нас слухи верны. У лорда Ворсинара союз с ними!

– Как ты думаешь, он заметил тебя? – спросил Крискантой Ваз.

– Сомневаюсь.

– Отлично. А теперь убирайся с обрыва, пока он тебя не углядел.

Тастейн, не поднимаясь на ноги, отполз назад и выпрямился, лишь когда убедился, что обрыв загораживает его от любого взгляда снизу. Первое, что он увидел, подняв голову, был пылающий холодной ненавистью неподвижный взгляд Садвика Горна, но Садвик Горн мало интересовал его сейчас. Перед ним стояла задача, которую обязательно следовало выполнить.

2.

Утро в Замке. Яркий золотисто-зеленый солнечный свет озарил большую комнату, находившуюся на самой вершине Башни лорда Трайма – официальной резиденции короналя и его супруги. Сначала он пробежал по стене, а потом хлынул ослепительным потоком, затопив всю роскошную большую спальню со стенами из огромных отполированных блоков гранита теплого цвета, поверх которых висели прекрасные златотканые гобелены, и леди Вараиль проснулась.

Замок.

Весь мир знал, что это такое. Если кто-то произносил слово «Замок» то речь могла идти только о Замке лорда Престимиона, как люди называли его уже двадцать лет. А до того он именовался Замком лорда Конфалюма, а еще раньше – замком лорда Пранкипина… и так далее, и так далее… в загадочное, туманное прошлое – Замок лорда Гуаделума, Замок лорда Пинитора, Замок лорда Крифона, Замок лорда Трайма, Замок лорда Дизимаула… Можно было называть одного за другим всех короналей, правивших Маджипуром на протяжении бесконечного множества сменявших друг друга столетий, из которых слагалась история планеты, великих короналей, известных короналей и таких короналей, чьи имена и деяния исчезли в этом тумане… Начиная с полумифического основателя Замка лорда Стиамота, жившего семьдесят столетий тому назад, каждый монарх на длительное или короткое время своего правления давал Замку свое имя. Но сейчас это был Замок лорда короналя Престимиона и его жены леди Вараиль.

Время правления Престимиона близилось к концу. Не сегодня-завтра – в этом уже не могло быть никаких сомнений – Замок перейдет во владение лорда Деккерета. Вараиль точно знала это.

Но пусть этот день еще немного задержится, молилась она про себя.

Она любила Замок. Она провела полжизни в этом неимоверно сложном сооружении, которое взгромоздилось на самую вершину тридцатимильного шипа, торчавшего из бока гигантской планеты, и насчитывало по меньшей мере тридцать тысяч различных помещений. Это был ее дом. Она не имела ни малейшего желания покинуть его, но знала, что будет вынуждена это сделать в тот самый день, когда лорд Престимион в звании понтифекса взойдет на старший трон, а Деккерет сменит его в качестве короналя.

Этим утром Престимион отсутствовал. Он находился в одном из городов Замковой горы, то ли инспектируя вновь построенную дамбу, то ли возводя в должность нового герцога, то ли выполняя еще какую-то из бесконечного множества обязанностей короналя – леди Вараиль была не в состоянии вспомнить, какой на сей раз была причина его поездки, – и поэтому она проснулась одна в огромной королевской кровати, что, как ей казалось, случалось в последнее время слишком уж часто. Она не могла сопровождать короналя в его бесчисленных паломничествах по всему свету. А его кипучая энергия требовала постоянного движения.

Престимион был бы рад ее обществу в любой из поездок, но они оба хорошо понимали, что Вараиль чаще всего не имела возможности его сопровождать. Давным-давно, когда они только поженились, она повсюду следовала за супругом, но так продолжалось лишь до рождения детей… К тому же собственные непростые обязанности супруги верховного правителя – церемониалы, публичные аудиенции и тому подобное – не позволяли ей удаляться от Замка. Вот почему теперь корональ и его супруга редко путешествовали вместе.

Однако, сознавая необходимость этих разлук, Вараиль никак не могла заставить себя смириться с тем, что они случаются слишком уж часто. После шестнадцати лет совместной жизни она любила Престимиона ничуть не меньше, чем в первые дни супружества. Едва леди Вараиль открыла глаза навстречу великолепному утреннему свету, проникшему через большое хрустальное окно королевской спальни, ее первым движением было повернуться и взглянуть, как золотисто-зеленый солнечный свет играет на золотых волосах Престимиона, рассыпавшихся по подушке…

Увы! Она была одна в кровати. Как всегда, ей потребовалось время, чтобы понять это, чтобы вспомнить, что Престимион уехал четыре или пять дней назад в… куда? Может быть, в Бомбифэйл? Или Гоикмар? Или в Дипенхоу-Вейл? Это она тоже забыла. Куда-то в один из Городов Склона или Сторожевых Городов. К склонам Горы прилепились Пятьдесят Городов. И корональ, как всегда, путешествовал. Вараиль оставила попытки припомнить его маршрут, она лишь пыталась восстановить в памяти дату его долгожданного возвращения.

– Фиоринда! – позвала она.

– Иду, моя госпожа, – немедленно откликнулось из соседней комнаты приятное контральто.

Вараиль встала, потянулась всем телом и приветственно помахала своему отражению в зеркале на дальней стене. Она, как в молодости, спала обнаженной и позволяла себе мелкое тщеславие: радоваться тому, как ей удается ускользать от приближающейся старости, – ведь ей уже перевалило за сорок и за прошедшие годы она успела стать матерью троих сыновей и дочери. Причем своей неувядающей привлекательностью она не была обязана заклинаниям какого-нибудь нанятого на этот случай волшебника: Престимион однажды признался, что ненавидит подобные ухищрения. Вараиль, надо сказать, и сама не ощущала никакой необходимости в колдовстве, во всяком случае пока что. Она была высокой длинноногой и гибкой женщиной, хотя и не отличалась большим изяществом сложения – у нее были тяжелые, налитые груди и далеко не осиная талия; однако с возрастом она почти не отяжелела, и волосы ее оставались иссиня-черными и блестящими.

– Хорошо ли спалось госпоже? – спросила Фиоринда, появляясь в дверях.

– Настолько хорошо, насколько это возможно в одиночестве.

Фиоринда усмехнулась. Она была замужем за Теотасом, самым младшим из братьев Престимиона, и каждое утро на рассвете покидала собственное супружеское ложе, чтобы прислуживать леди Вараиль, когда та проснется. Но, казалось, эти обязанности нисколько не обременяли ее, и Вараиль была благодарна ей за это. Вараиль не имела ни сестер, ни братьев и относилась к Фиоринде не как к невестке или тем более к фрейлине, а, скорее, как к младшей сестре и очень дорожила дружбой с нею.

Как всегда, они искупались вместе в большой мраморной ванне, точнее даже в бассейне, достаточно просторном для шести или восьми человек; эту ванну Пожелала установить в королевских покоях супруга какого-то из давно правивших короналей. А потом Фиоринда, маленькая хрупкая женщина со сверкающими темно-рыжими волосами и лишенной излишней почтительности улыбкой, накинула на себя простенький халат и принялась помогать Вараиль облачаться в утренний туалет.

– Я, пожалуй, надену розовый сьерональ, – сказала Вараиль, – и золотую алаизорскую дифину.

Фиоринда принесла ей шаровары, изящно вышитую блузку и – уже без напоминания – ярко-желтую стиффу, которую Вараиль любила накидывать на плечи, когда одевалась в таком стиле, и широкий красно-коричневый пояс изумительного макропосопосского плетения. Когда Вараиль была готова, Фиоринда тоже оделась – в бирюзовую просторную блузку с короткими рукавами и бледно-оранжевые короткие панталоны.

– Есть какие-нибудь новости? – поинтересовалась Вараиль.

– О коронале, госпожа?

– О чем угодно.

– Почти нет, – ответила Фиоринда. – Стая морских драконов, которую на прошлой неделе заметили у побережья Стойена, повернула на север, к Треймоуну.

– Очень странно – морские драконы в тех водах в такое время года. Тебе не кажется, что это может быть предзнаменованием?

– Должна признаться, госпожа, что я не верю в предзнаменования.

– Я тоже. Как, впрочем, и Престимион. Но все-таки, Фиоринда, что могло привести туда драконов?

– Ах, госпожа, ну разве сможем мы когда-нибудь понять, что происходит в их головах?.. Так, что же еще… Вчера поздно вечером в Замок прибыла делегация из Сайсивондэйла: привезли какие-то подарки для музея короналя.

Вараиль содрогнулась.

– Я однажды была в Сайсивондэйле; правда, очень давно. Ужасное место, и у меня остались о нем крайне неприятные воспоминания. Именно там умер принц Акбалик-старший, после того, как в джунглях Стойензара его укусил ядовитый болотный краб. Я поручу кому-нибудь заняться гостями из Сайсивондэйла и их подарками. Ты помнишь принца Акбалика, Фиоринда? Какой это был замечательный человек – спокойный, мудрый… Он был дальним родственником Престимиона, и тот очень любил его. Я думаю, что именно он стал бы короналем, если бы остался в живых. Он умер в разгар кампании против прокуратора.

– Я была тогда еще совсем маленькой, госпожа.

– Ну конечно. Очень глупо с моей стороны.

Вараиль покачала головой. Время неслось неумолимо, и с этим ничего нельзя было поделать. Вот Фиоринда, взрослая женщина, ей почти тридцать лет… И как же мало ей известно о трагических событиях, сопутствовавших началу правления лорда Престимиона: мятеж прокуратора Дантирии Самбайла, безумие, как чума, охватившее в то же самое время чуть ли не весь мир… и еще многое другое… Конечно, она не имела ни малейшего представления о предшествовавшей всем этим событиям кровопролитной гражданской войне, разразившейся из-за соперничества между Престимионом и узурпатором престола Корсибаром. Но об этом не знал вообще никто, не считая нескольких самых близких короналю людей. Воспоминания об этой войне были стерты из памяти всех остальных лучшими волшебниками Престимиона, и, конечно, это было самое правильное решение. Тем не менее для Фиоринды даже печально известный Дантирия Самбайл был всего лишь персонажем исторических повествований. Да, именно так – легендарная личность, и ничего более.

«Как и все мы, – вдруг мелькнула у Вараиль мрачная мысль, – когда-нибудь станем легендарными личностями».

– А какие еще новости? – спросила она. Фиоринда заколебалась. Всего лишь на неуловимое мгновение, но и его оказалось достаточно: так ясно, как будто читала мысли Фиоринды, Вараиль все поняла.

Новости имелись, причем важные новости, и Фиоринда пыталась скрыть их.

– Ну же, – подбодрила ее Вараиль, – говори.

– Э-э-э…

– Перестань, Фиоринда. Что бы ни было, я хочу узнать это прямо сейчас.

– Э-э-э… – еще раз протянула Фиоринда, затем облизала губы. – Пришло сообщение из Лабиринта…

– Ну?

– Оно совсем ничего не значит, действительно ничего. Я в этом уверена.

– Рассказывай! – потребовала Вараиль. Известие уже обретало форму в ее собственном мозгу, и от того, что она представила себе, по ее телу пробежал озноб. – Что-то случилось с понтифексом?

Фиоринда кивнула с несчастным видом. Она не решалась поднять глаза и встретиться с суровым взглядом Вараиль.

– Умер?

– О, нет! Нет, ничего подобного, госпожа!

– Тогда рассказывай! – повысила голос Вараиль, начиная уже по-настоящему сердиться.

– Недомогание, заболели нога и рука. Левая нога и левая рука. Он вызвал магов.

– Это называется «удар». С понтифексом Конфалюмом случился удар?

Фиоринда закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула.

– Подтверждения этому еще не было, госпожа, – пока это только предположение.

Вараиль почувствовала, как кровь прилила к голове, в висках застучало, она ощутила приступ головокружения, но все же, хотя и с немалым трудом, заставила себя успокоиться.

«Это еще не подтверждено, – сказала она себе. – Это только предположение».

– Ты рассказываешь мне о том, как ведут себя морские драконы на другом краю света, о ничего не значащей делегации из города, затерянного невесть где, и пытаешься скрыть сообщение о возможной тяжелой болезни Конфалюма, так что мне приходится вытягивать его из тебя как клещами! Фиоринда, неужели ты считаешь меня ребенком, от которого следует скрывать дурные новости?

Фиоринда, казалось, готова была расплакаться.

– Госпожа, ведь я же сказала вам мгновение назад, что пока еще доподлинно не известно, был ли это удар.

– Понтифексу далеко за восемьдесят. Хотя, судя по тому, что мне известно, – скорее, далеко за девяносто.

То, что пришлось вызывать его магов, независимо от причины уже дурное известие. А что, если он умрет? Ты знаешь, что тогда случится. Впрочем, ладно. Как ты об этом узнала?

Ее волнение передалось Фиоринде.

– Моему лорду Теотасу вчера поздно вечером рассказал об этом один из представителей понтифексата в Замке, а он сообщил мне, когда я собиралась идти к вам. Он намеревался обсудить с вами новости сразу после того, как вы позавтракаете, до вашей встречи с королевскими министрами. Теотас просил меня не спешить сообщать вам об этом, потому что, он особо это подчеркнул, на самом деле все не столь серьезно, как кажется, понтифекс достаточно здоров, и, как считают в его окружении, ему не угрожает никакая опасность, он…

– И еще потому, что морские драконы, проплывающие мимо побережья Стойена, почему-то гораздо важнее, – язвительно перебила ее Вараиль. – Надеюсь, к короналю отправили гонца?

– Я не знаю, госпожа, – беспомощно откликнулась Фиоринда.

– А что с принцем Деккеретом? Я не видела его уже несколько дней. Ты не знаешь, куда он мог запропаститься?

– Мне кажется, что он отправился в Норморк, госпожа. Вместе со своим другом Динитаком Барджазидом.

– Не с леди Фулкари?

– Нет, без нее. Похоже, что между принцем Деккеретом и леди Фулкари в последнее время не все ладно. Он выехал вместе с Динитаком во Второй день. В Норморк.

– В Норморк! – Вараиль снова содрогнулась. – Еще одно отвратительное место, хотя одному Божеству известно, почему Деккерет любит этот город. И я полагаю, что ты тоже не имеешь ни малейшего понятия о том, попытались ли хоть как-нибудь известить его о том, что случилось, – не так ли? Принц Деккерет может еще до наступления темноты стать короналем, но никому даже в голову не пришло сообщить ему о такой возможности… – Вараиль поняла, что снова поддается эмоциям, и постаралась взять себя в руки. – Пора завтракать, – сказала она почти спокойным тоном. – Фиоринда, мы должны хоть немного поесть. Даже если этим утром мы оказались перед лицом кризиса, нам вовсе ни к чему встречать его на пустой желудок. Надеюсь, ты согласна со мной?

3.

Парящий экипаж обогнул последний отрог скалистого Норморкского хребта, и перед глазами путешественников внезапно выросла величественная каменная городская стена, словно перерубившая тракт, по которому они спустились от Замка на этот гораздо более низкий уровень Горы. Стена представляла собой мощный барьер из положенных один на другой огромных прямоугольных черных каменных блоков и полностью скрывала город.

– Ну вот, – сказал Деккерет. – Норморк.

– А это что? – удивленно спросил Динитак Барджазид. Они часто путешествовали вместе, но в родном городе Деккерета Барджазид еще не был. – Неужели вот это – ворота? И наш парящий экипаж сможет протиснуться сквозь них? – Он с неподдельным изумлением смотрел на крошечное, словно подмигивающее, отверстие. До смешного непропорциональное, оно притаилось в подножии могущественного вала, как будто о необходимости сделать его поначалу забыли и добавили лишь после того, как вся постройка была закончена. Казалось, что в него не пройдет и телега приличного размера. По бокам застыли два гвардейца в одеяниях из зеленой кожи; они стояли на вид очень спокойно, но не сводили внимательных взглядов с подъезжавших. В брешь можно было разглядеть дразнящую воображение частицу укрытого за стеной города – похоже, это были какие-то склады и пара серых многоугольных башен.

Деккерет улыбнулся.

– Эти ворота называются «Глаз Стиамота». Конечно, чересчур громкое название для такого узкого лаза. То, что ты видишь, служит единственным входом в прославленный город Норморк. Впечатляет, правда? Но, поверь, для нас он достаточно широк Мы вполне сможем проскользнуть в этот проход.

– Странно, – заметил Динитак, когда они проехали под стрельчатой аркой и оказались в городе. – Огромная стена, и такие жалкие, непрезентабельные ворота. Это должно создавать у приезжих ощущение, что они нежеланные гости.

– У меня есть соображения о том, как изменить здесь кое-что, когда появится возможность, – ответил Деккерет. – Завтра увидишь.

Поводом для визита Деккерета в Норморк стало рождение сына у Консидата, нынешнего графа Норморкского. Город не принадлежал к числу самых важных, так что единственным официальным предлогом для приезда вероятного будущего короналя были личные поздравления и вручение какого-нибудь достойного подарка родителям новорожденного. И конечно, этот визит ни в коей мере нельзя было считать государственным. Но Деккерет, который не был в Норморке уже много месяцев, попросил у короналя разрешения огласить поздравление от его имени и в качестве компаньона взять с собой Динитака.

– А не Фулкари? – спросил Престимион.

Деккерет и Фулкари были неразлучной парой вот уже два, а то и три года. Однако Деккерет ответил, что граф Консидат – человек консервативных вкусов и поэтому едва ли обрадуется, если Деккерет посетит его в обществе женщины, не являющейся его женой. Лучше уж взять с собой Динитака. Престимион не стал углубляться в тему. До него доходили слухи, к тому времени распространившиеся по всему Замку, что в последнее время между принцем Деккеретом и леди Фулкари произошел какой-то разлад, хотя сам Деккерет никому об этом не обмолвился ни словом.

Деккерет и Динитак уже на протяжении многих лет считались ближайшими друзьями, хотя внешностью и характерами были совершенно несхожи. Когда крупный, широкоплечий, с мощной грудью, исполненный неиссякаемой энергии и беспредельного здравого смысла Деккерет разговаривал, слова выплескивались из него стремительным потоком, сливаясь порой в веселый звучный рев. Весь ход его жизни до настоящего времени предрасполагал к оптимизму, безграничному энтузиазму и вере в то, что жизнь прекрасна.

Динитак Барджазид был несколькими годами моложе друга, на полголовы ниже и обладал значительно менее внушительной конституцией, хотя, если приглядеться, нетрудно было заметить, что под кожей играют тугие мышцы. На узком костлявом лице скептическим блеском сверкали темные глаза, а кожа была еще темнее, чем глаза, – смуглая кожа человека, много лет прожившего под яростным солнцем южного континента. Динитак разговаривал гораздо более сдержанно, чем Деккерет, и, похоже, относился к миру весьма настороженно, был проницателен и прагматичен. Возможно, причиной тому служил тот факт, что молодость его прошла на суровой, прожаренной знойным солнцем земле рядом с двуличным, жестоким и коварным негодяем-отцом. В словах Динитака, обращенных к Деккерету, частенько звучала вопросительная интонация, заставлявшая последнего дважды, а то и более чем дважды, обдумывать то или иное событие.

Динитак строил свою жизнь, руководствуясь четким, строгим чувством долженствования, набором непререкаемых моральных императивов, как будто на заре жизни решил построить свое бытие на основе философии созидания и веры – в противоположность тому, что мог бы делать или думать его отец.

Они очень высоко ценили друг друга. Деккерет поклялся, что по мере его восхождения по иерархической лестнице Динитак будет подниматься вместе с ним, хотя и не имел ясного представления о том, как это сделать, – ведь мрачное прошлое отца и родственников Динитака было весьма широко известно. Но он знал, что найдет такую возможность.

– Полагаю, что это комитет по нашей встрече, – сказал Динитак, указав большим пальцем в ворота.

Сразу за воротами лежала мощенная гладкими камнями площадь, окаймленная со всех сторон серыми деревянными зданиями, предназначенными, видимо, для стражи. А на площади их поджидал представитель графа Норморкского – маленький, хилый чернобородый человечек, которого, казалось, мог повалить любой порыв ветра. Дождавшись, пока приехавшие выйдут из парящего экипажа, он поклонился, представился городским юстициарием Кордом, а затем многословно и напыщенно сообщил, что славный город Норморк рад приветствовать в своих стенах принца Деккерета и его спутника. Затем юстициарий указал на дюжину стоявших чуть поодаль вооруженных людей в зеленых кожаных форменных одеждах.

– Эти люди будут охранять вас во время вашего пребывания у нас, – сообщил он.

– Зачем? – удивился Деккерет. – Я взял с собой собственного телохранителя.

– Таково желание графа Консидата, – ответил юстициарий Корд таким тоном, что сразу становилось ясно, что вопрос не подлежит обсуждению. – Покорнейше прошу вас и ваших людей следовать за мной, ваше превосходительство.

– Что все это значит? – шепотом спросил Динитак у Деккерета, когда они, сопровождаемые спереди и сзади многочисленным конвоем гвардейцев, двинулись пешком по узким извилистым переулкам в отведенную им резиденцию. – Я не думаю, что нам может угрожать здесь какая-либо опасность.

– Нам, конечно, нет. Но когда Престимион был здесь с государственным визитом вскоре после того, как стал короналем, какой-то сумасшедший попытался убить его прямо перед дворцом графа. Это случилось во время правления графа Меглиса, отца Консидата. Как вы, наверное, помните, безумие тогда охватило чуть ли не весь мир. Оно распространялось повсеместно, как эпидемия.

Динитак удивленно хмыкнул.

– Убить короналя? Ты, должно быть, шутишь. Неужели кто-то мог когда-либо решиться на такой дикий поступок?

– Поверь мне, Динитак, это было, и к тому же едва не увенчалось успехом. Я тогда еще жил в Норморке и видел все это своими собственными глазами. Безумец, размахивавший отточенным серпом, выскочил из толпы, запрудившей площадь, и бросился прямо к Престимиону. Его остановили в самый последний момент… Еще чуть-чуть, и история пошла бы совсем другим путем.

– Невероятно. И что же случилось с убийцей?

– Он был убит на месте покушения.

– Это правильно и справедливо, – заметил Динитак.

Деккерет улыбнулся в ответ. В Динитаке снова и снова проявлялась его натура жесткого моралиста. Его суждения, в которых он руководствовался однозначным делением на добро и зло, на удивление часто бывали резкими и бескомпромиссными. Когда-то, еще на заре их дружбы, Деккерет спросил его, какой он видит в этом смысл. Динитак ответил вопросом на вопрос: неужели было бы лучше, чтобы он в своих поступках походил на отца? После этого Деккерет больше не затрагивал эту тему, но часто думал, какую боль, должно быть, причиняют Динитаку праздность, заблуждения и испорченность окружающих, и даже тех, кого он любит.

– Престимион, конечно, остался невредим. Но само происшествие произвело тяжелейшее впечатление на Меглиса, и весь остаток жизни он всеми силами старался загладить вину за случившееся. Наверное, никто за пределами Норморка никогда и не вспоминал об этом, но здесь покушение восприняли как пятно на репутации всего города и остаются в этом убеждении без малого двадцать лет. И хотя повторение такого события почти полностью исключено, я полагаю, что Консидат хочет быть абсолютно уверенным, что, пока мы находимся здесь, никто не осмелится размахивать каким бы то ни было оружием поблизости от человека, который может стать короналем.

– Но это форменное слабоумие. Неужели он всерьез считает свой город инкубатором сумасшедших убийц? И что за гадость – все время ходить в окружении стражников!

– Полностью согласен. Однако, если Консидату почему-то кажется, что надлежит принять крайние меры предосторожности, нам следует смириться и отнестись к этому с юмором. Любые наши возражения приведут лишь к ненужным обидам.

Динитак пожал плечами. Одному лишь Деккерету было доподлинно известно, как трудно его другу мириться с любыми, даже самыми мелкими, глупостями, а эта никому не нужная охрана, навязанная гостям с Замковой горы, несомненно принадлежала именно к этой категории. Но Динитак также не мог не понимать, что наличие стражников будет для них всего лишь раздражающей помехой, и не более того. Он отлично знал, когда следует уступать Деккерету в том, что касалось официального протокола.

Они быстро устроились в гостинице, где Деккерету предоставили просторные покои, в которых обычно останавливались коронали, а Динитаку – не столь просторную, но удобную квартиру этажом ниже. Едва перевалило за полдень, они отправились с первым визитом – к матери Деккерета леди Тэлайсме. Деккерет не видел ее почти год. Хотя положение сына как наследника трона давало ей право получить в свое распоряжение покои в Замке, она предпочитала проводить большую часть времени в Норморке, в том же небольшом доме в Старом городе, который занимало их семейство, когда Деккерет был еще мальчиком.

Теперь она жила здесь одна. Отец Деккерета, странствующий торговец, который всю жизнь с умеренным успехом путешествовал по Пятидесяти Городам Замковой горы, вот уже десять лет как умер, еще довольно молодым. Непрерывная борьба за существование, которую представляла собой вся его жизнь, измотала и истерзала его, сведя в могилу. Он так и не смог осознать, что его сын Деккерет каким-то образом привлек к себе внимание самого лорда Престимиона и оказался включенным непосредственно в круг властителей, обитающих в Замке вместе с короналем. Когда Деккерет получил звание «посвященного», даровавшее ему рыцарское достоинство, отец едва ли обратил на это внимание, а когда корональ возвел юношу в ранг принца, отец воспринял известие как дурную и не слишком забавную шутку.

Деккерет часто спрашивал себя, какой могла быть реакция, если бы он сказал: «Знаешь, отец, я выбран наследником-короналем». Скорее всего, отец рассмеялся бы ему в лицо А то и дал бы пощечину, чтобы не смел так шутить со старшими. Но отец не дожил до такого известия.

Зато Тэлайсме восприняла невероятный взлет своего сына и последовавшее за этим собственное ошеломляющее возвышение с удивительным спокойствием Нет, конечно, она никогда не рассчитывала на то, что Деккерет станет рыцарем Замка, и уж тем более принцем. И даже в самых смелых мечтах не могла вообразить своего сына короналем. К тому же она не принадлежала к числу тех матерей, которые, слепо обожая своих детей, относятся к любым их успехам как к чему-то совершенно естественному и вполне ими заслуженному.

Всю свою жизнь она руководствовалась бесхитростной и непререкаемой верой в Божество. Она не боролась с судьбой. И поэтому никогда и ничему не удивлялась. С чем бы она ни столкнулась на своем жизненном пути, будь то боль, горе или взлет к недоступным воображению высотам, все было предопределено заранее, и поэтому горести она принимала без жалоб, а радости – без восхищения. Совершенно ясно, что еще с начала времен было предопределено: Деккерет когда-нибудь станет короналем, и потому ей суждено закончить свои дни Хозяйкой Острова Сна, одной из властительниц царства. Этот славный пост искони предназначался для матери короналя. Ну что ж, быть по сему.

Конечно, она не ожидала ничего подобного, но коль скоро этого не миновать, ситуацию следует рассматривать как нечто столь же естественное и не заслуживающее удивления, как ежедневный восход солнца на востоке.

Динитак был неприятно удивлен невзрачным обликом дома леди Тэлайсме – маленькой покосившейся постройки с потемневшими оконными рамами, затерявшейся неподалеку от центра Старого города на темной кривой улочке с неровным тротуаром из выщербленного серо-зеленого булыжника среди таких же жалких лачуг, каждая из которых могла быть построена добрых пять тысяч лет тому назад. Разве годилось такое жилище для матери будущего короналя?

– Да, я понимаю, – с усмешкой ответил Деккерет. – Но ей здесь нравится. Она прожила в этом доме сорок лет, и он для нее милее, чем десяток Горных замков. Я купил ей новую мебель, намного дороже, чем все, что здесь когда-то было, она сейчас носит такую одежду, какую никогда не мог позволить себе купить для нее мой отец, но больше ничего не изменилось – все делается так, как ей хочется.

– А окружающие люди? Неужели они не знают, что живут по соседству с будущей Хозяйкой Острова? Или, может быть, она сама об этом не знает?

– Понятия не имею, что думают соседи. Я подозреваю, что для них она всего лишь Тэлайсме, вдова торговца Орвана Петтира. И что касается…

Дверь отворилась.

– Деккерет! – сказала леди Тэлайсме. – Динитак! Как приятно снова видеть вас обоих.

Деккерет с любовью осторожно обнял мать, как будто она была столь хрупкой, что могла сломаться от слишком крепкого объятия. Конечно, он знал, что она отнюдь не такая слабая, как может показаться на первый взгляд, ибо леди Тэлайсме действительно отличалась изящной миниатюрностью сложения и тонкой костью. Ее покойный супруг тоже не был крупным мужчиной. Деккерет с детских лет иногда ощущал себя неким монстром-переростком, по необъяснимой прихоти шалуньи-судьбы случайно попавшим в дом этих крошечных людей.

На Тэлайсме было платье из шелка цвета кости без всякой отделки, голову с блестящими серебряными волосами украшал тонкий золотой обруч. Подарки, которые принес ей Деккерет, отличались тем же строгим стилем: небольшой глянцевый кулон из драконовой кости, тонкая, как паутинка, косынка из переливающегося материала, вытканного в далеком Габилорне, гладкое небольшое колечко из фиолетового нефрита из Виронджимона, и еще две-три вещицы в том же роде. Тэлайсме приняла их с явным удовольствием, поблагодарила сына, но почти сразу же, выждав лишь несколько минут, чтобы не показаться невежливой, убрала подарки. Она не жаждала подобных сокровищ в те дни, когда они были бедны, и сейчас ее отношение к ним можно было назвать, пожалуй, мимолетным интересом.

За чаем с бисквитами они непринужденно болтали о жизни в Замке: Тэлайсме расспрашивала о лорде Престимионе и леди Вараиль, об их детях, о Септахе Мелайне и других членах совета, кратко, очень кратко, упомянула леди Фулкари, поинтересовалась, каковы придворные обязанности Деккерета, – так, словно была не вдовой мелкого провинциального торговца, а знатной дамой, которая всю жизнь провела при королевском дворе. С таким же знанием дела она рассказывала о последних событиях в Норморке, о смещении министра, питавшего слишком большую любовь к продукции своих виноградников, о рождении наследника графа Консидата… Двадцать лет назад она знала бы обо всем этом не больше, чем о частных разговорах, которые волшебники из племени меняющих форму ведут в своей лежащей далеко за морем столице Пиурифэйне.

Деккерет с искренним восхищением наблюдал, как естественно леди Тэлайсме вживается в ту роль, которую предназначила ей судьба. Он провел почти полжизни среди принцев Замка и давно уже не был тем провинциальным мальчишкой, каким в тот давний день впервые увидел его здесь, в Норморке, Престимион. Его мать не имела возможности получить подобное образование среди власть имущих. Но все же она каким-то образом узнавала то, что ей, вероятно, вскоре понадобится. По своей сути она оставалась такой же простой и скромной женщиной, как и прежде, и тем не менее готовилась в будущем – может быть, в недалеком будущем – стать одной из властительниц царства, на удивление разумно и с достоинством воспринимая столь неожиданный жизненный взлет.

Поначалу их разговор шел вполне обычно – милая дружеская беседа матери с навестившими ее сыном и его другом.

Но постепенно Деккерет ощутил витающее в комнате подспудное напряжение, как будто над их головами негромко протекала другая – безмолвная и сокровенная – беседа:

«Как ты считаешь: долго ли проживет понтифекс?».

«Ты же знаешь, мать, что я не смею даже думать об этом».

«Но все же думаешь. Так же, как и я. С этим ничего нельзя поделать».

Он нисколько не сомневался, что здесь, среди приятно позвякивающих чайных чашек и бисквитов на изящных подносах, мать в глубине души тоже ведет с ним тайный разговор. Какой бы спокойной, добропорядочной и уравновешенной она ни была перед лицом всех поворотов судьбы, но в данном случае даже она ничего не могла поделать: мысли ее против воли то и дело обращались к уготованной провидением невероятной перемене в жизни сына норморкского торговца и его матери. Деккерета ожидала корона Горящей Звезды, а леди Тэлайсме – третья терраса Острова Сна. Следовало быть не человеком, а существом какой-то совсем иной, неведомой породы, чтобы не думать о такого рода вещах.

Часто размышлял об этом и Деккерет.

4.

Мысленным взором Тастейн уже видел, как почерневшие бревна, из которых сложены стены дома лорда Ворсинара, обрушиваются, охваченные бушующим алым пламенем устроенного ими пожара. Иного Ворсинар не заслуживал. Разум юноши никак не мог смириться с увиденным. Конечно, что могло быть хуже восстания против Пяти правителей, но если при этом еще и водить шашни с метаморфами… Они представляли собой столь страшное зло, что Тастейн с трудом мог постичь его умом.

Ну что ж, они выяснили то, ради чего приходили сюда. А теперь наступил черед спорам о том, что же делать дальше.

Крискантой Ваз настаивал на том, что им следует немедленно вернуться и сообщить о своем открытии графу Мандралиске, чтобы на основе новых данных он мог разрабатывать дальнейшую стратегию. Но некоторые требовали напасть без промедления; особенно неистовствовал Агавир Тоймин, крупный мужчина из Пидруида, города на западе Зимроэля. Всем известно, что форт мятежников необходимо разрушить. Ну и отлично, именно это они и должны сделать не откладывая. Зачем уступать свою славу кому-то еще? Конечно, Пятеро правителей щедро вознаградят тех, кто избавит их от врага. Так что нет никакого смысла удирать отсюда, когда до штаб-квартиры противника рукой подать.

Тастейн, конечно, разделял это мнение. Самым верным, думал он, сейчас было бы спуститься с этого склона, так же осторожно, как тот острозубый хелгибор, и без лишнего шума и тревоги разжечь хороший огонь.

– Нет, – отрезал Крискантой Ваз. – Мы всего лишь разведывательный отряд. Нам не дано право атаковать противника. Тастейн, беги в лагерь и доложи графу о том, что мы узнали.

– Не торопись, парень, – вмешался Агавир Тоймин, известный тем, что всячески пресмыкался и заискивал перед лордом Гавиралом и лордом Гавиниусом. – А кто поставил тебя командиром отряда, а? – повернулся он к Крискантою Вазу– Я что-то не припомню. – В его голосе внезапно почувствовался металл, зато не было и намека на ярость.

– Как и тебя, насколько мне известно. Беги, Тастейн. Графа необходимо поставить в известность.

– Мы поставим его в известность о том, что нашли форт и разрушили его, – сказал Агавир Тоймин. – Что, по-твоему, он может сделать, кроме как послать нас сюда, чтобы мы сделали то, ради чего все затевалось. Отсюда до лагеря графа три мили. Пока мальчишка доберется туда, ветер переменится и донесет наш запах до меняющих форму, а тогда весь склон до самой крепости будет полон защитников, только и дожидающихся, пока мы спустимся. Нет, мы должны поджечь это гнездышко и покончить с ним раз и навсегда.

– Говорю тебе, что мы не имеем… – В голосе Крискантоя Ваза явственно слышался гнев, а в глазах сверкнула ярость.

– А я говорю тебе… – Агавир Тоймин уперся указательным пальцем в грудь Крискантою Вазу.

Глаза Крискантоя сверкнули пламенем. Он резким движением отбросил руку.

Больше ничего и не требовалось: пара молниеносных жестов – и обоюдный гнев вспыхнул диким пожарищем. Тастейн, с недоверием наблюдающий за ними, увидел, что лица у обоих потемнели и перекосились, глаза стали пустыми, а затем они ринулись друг на друга, словно лишились рассудка, громко сопя, рыча, толкаясь и обмениваясь мощными ударами. Остальные быстро присоединились к драке. Прошло несколько секунд, и началась безумная схватка. Восемь или девять человек сталкивались, как слепые, пихали друг друга, ругались и рычали.

Поразительно, думал Тастейн. Поразительно! Более дурацкого поведения для разведывательного отряда просто нельзя было выдумать. С таким же успехом они могли бы поднять на краю утеса знамя клана Самбайлидов – пять кроваво-алых лун на багровом фоне, – затрубить в трубы и объявить тем, кто засел в форте, что вражеские отряды разбили лагерь у них над головами и намереваются удивить их внезапной атакой.

И подумать только, спокойный, рассудительный Крискантой Ваз, такой мудрый и ответственный человек, позволил себе ввязаться в такое..

Тастейн не желал принимать какое бы то ни было участие в этой абсурдной ссоре и быстро отошел в сторону. Но, сделав несколько шагов прочь от кучки дерущихся людей, он вдруг нос к носу столкнулся с Садвиком Горном, который тоже не стал ввязываться в драку. Скандар возвышался перед ним, как гора грубого темно-рыжего меха. Его глаза мстительно пылали Четыре огромных кулака судорожно сжимались и разжимались, как будто уже стискивали горло Тастейна.

– А теперь, парень…

Тастейн в отчаянии оглянулся. За спиной уходил вниз крутой склон, почти обрыв, у подножия которого лежал лагерь вооруженных врагов. А перед носом угрожающе застыл разъяренный неумолимый скандар, решивший именно сейчас дать выход своему необузданному гневу. Тастейн оказался в ловушке. Ладонь его непроизвольно легла на рукоять охотничьего ножа, висевшего на поясе.

– Отойди!

Но он все же успел задуматься: с какой силой нужно нанести удар, чтобы наверняка пробить толщу мышц под грубой кожей, поросшей густой шерстью, хватит ли у него для этого силы и что произойдет, если скандар успеет дотянуться до него прежде, чем он успеет ударить. Маленький охотничий нож, решил Тастейн, будет не самым лучшим оружием против такой массивной туши.

Положение казалось ему почти безнадежным. И даже Крискантой Ваз, затерявшийся где-то в толпе разъяренных безумцев, теперь не мог ничем ему помочь.

Садвик Горн устремился к нему, грозно рыча, словно моллитор, набрасывающийся на добычу.

Тастейн молча взмолился Хозяйке.

И тут, во второй раз за десять минут, неожиданно прибыло спасение.

– Что это здесь происходит? – послышался подчеркнуто тихий, сдержанный, но все равно ужасающий своей непреклонностью голос. Казалось, что он раздался ниоткуда, так из какой-то хитрой машины вдруг выскакивает спрятанная там стальная пружина. – Неужели ссора? Среди своих? Вы что, лишились остатков разума? – Этот негромкий голос прорезал шум драки, словно обоюдоострый стальной клинок.

– Граф! – одновременно испуганно выкрикнули полдюжины глоток, и драка мгновенно прекратилась.

Мандралиска никому не сказал о своем намерении пойти вслед за разведчиками. Напротив, всем было известно, что он будет ожидать их возвращения в своем шатре. Тем не менее он был здесь, вместе со своим маленьким кривоногим адъютантом Джакомином Халефисом и телохранителями – полудюжиной мечников. Люди из разведывательного отрада, пойманные врасплох словно шаловливые дети с измазанными вареньем лицами, застыли на месте, в ужасе взирая на страшного и зловещего тайного советника Пяти правителей.

Длинноногий худощавый граф уже почти достиг того возраста, который обычно называется преклонным, однако каждое его движение было исполнено удивительного изящества, словно он был танцовщиком. Но ни у одного танцовщика не могло быть такого пугающего лица: тонкие и твердые губы, холодно блестящие глаза, торчащие, словно остро заточенные лезвия топоров, скулы, одну из которых ровно пополам делил тонкий белый вертикальный шрам – след какой-то давней дуэли. Как обычно, он был одет в облегающий костюм из мягкой лакированной черной кожи, делавший его похожим на сверкающую гибкую змею. Абсолютную черноту одеяния нарушал лишь висевший на груди золотой символ его высокого положения – пятиугольник, свидетельствующий о власти над жизнью и смертью миллионов обитателей Зимроэля, которых Пятеро правителей незаконно считали своей собственностью.

А теперь, в наступившей ужасающей тишине, Мандралиска шел между ними, неторопливо переходя от человека к человеку, надолго впиваясь в глаза каждому пристальным взглядом василиска, встретившись с которым нельзя было не вздрогнуть. Тастейн, дожидавшийся своей очереди, почувствовал, что у него в животе образуется ледяной ком.

Никто и никогда не вызывал у него такого всепоглощающего ужаса, как граф Мандралиска. Казалось, этого человека окружает холодно потрескивающий голубоватый ледяной ореол. Даже при его появлении в противоположном конце какого-нибудь огромного зала юноша ощущал едва ли не благоговейный страх. Когда Крискантой Ваз сказал Тастейну, что отряд, в который он его включил, будет возглавлять не кто иной, как великий тайный советник, у юноши чуть не подкосились колени.

Конечно, было немыслимо отказаться от такого задания, особенно когда надеешься занять какой-нибудь пост в администрации Пяти правителей. Но на протяжении всей поездки из домена Самбайлидов в этот район лесов и степей, где укрепились мятежники, он мечтал сделаться невидимым, стоило графу хоть на миг повернуться в его сторону. А теперь… теперь он был вынужден смотреть тайному советнику прямо в глаза…

Испытание оказалось крайне мучительным, но зато весьма коротким. Граф Мандралиска остановился перед Тастейном, посмотрел на него, как на не достойное особого внимания мелкое насекомое, которое вздумало проползти по столу перед ним, и перешел к следующему. Тастейн с облегчением расслабился.

– Ну? – сказал Мандралиска, остановившись перед Крискантоем Вазом. – Маленькая стычка в отряде, как я понимаю. Развлечение от скуки? Я был о тебе лучшего мнения, Крискантой Ваз.

Крискантой Ваз ничего не ответил. И даже не вздрогнул, встретившись с обжигающим холодом взглядом Мандралиски. Он стоял в напряженной неподвижности и походил скорее на статую, нежели на живого человека.

Внезапно глаза графа вспыхнули, будто изнутри сверкнула молния, левая рука почти неуловимо для взгляда дернулась. Хлыст, который Мандралиска никогда не выпускал из рук, стремительно и словно бы даже презрительно взметнулся – и на щеке Крискантоя Ваза зарделся кроваво-красный рубец.

Тастейн, во все глаза наблюдавший за происходящим, подскочил, как будто ударили его самого. Обладавший весьма внушительным обликом и большой, хотя и не бросающейся в глаза, физической силой Крискантой Ваз был решительным и проницательным человеком. Тастейн относился к нему почти как к отцу. И видеть, как его отхлестали на глазах у всех…

Но сам Крискантой Ваз никак не отреагировал на удар. Он лишь коротко моргнул да чуть заметно вздрогнул, когда хлыст ожег ему щеку. Он стоял все так же прямо и даже не приложил руку к больному месту, как будто внезапно оцепенел от стыда за то, что в присутствии графа стал участником такого неприличного скандала.

Мандралиска двинулся дальше. Подойдя к Агавиру Тоймину, он, не раздумывая и не говоря на сей раз ни слова, столь же стремительно ударил его по лицу хлыстом. Дойдя до конца ряда, где стоял Стравин из Тиломона, он хлестнул и его. Таким образом, наказание коснулось троих самых старших бойцов, командиров, у которых должно было хватить здравого смысла воспрепятствовать драке. А для остальных это было вполне достаточным уроком, так что бить всех не было никакого смысла. Возмездие свершилось. Мандралиска отошел на пару шагов и обвел всех неторопливым взглядом, полным нескрываемого презрения.

Тастейн в очередной раз безуспешно пожелал оказаться невидимым. Холодный блеск взгляда Мандралиски обжигал не хуже хлыста.

– Может быть, теперь мне расскажут, что же здесь все-таки произошло? – Изучающий взгляд графа снова остановился на Тастейне. Тот содрогнулся, но здесь ему помочь уже никто не мог – оставалось лишь выдерживать этот ужасный взгляд. – Ты, парень. Говори!

Сделав невероятное усилие, Тастейн хриплым полушепотом начал:

– Мы нашли крепость врага, ваша светлость. Она находится в долине прямо под нами…

– Дальше. Драка…

– Произошел спор, ваша светлость, по поводу того, стоит ли немедленно спуститься вниз и поджечь ее или же вернуться в лагерь и получить ваши приказания.

– Ах спор! Спор! – В каменных глазах Мандралиски мелькнула искра, смутно напоминавшая веселье. – На кулаках. – Его взор снова потемнел. Он сплюнул. – Ладно, вот вам приказ, который вы так мечтали получить. Спускайтесь вниз и сделайте из этих лачуг славный костер. Хочу напомнить, что мы именно за этим прибыли сюда.

– Форт охраняют меняющие форму, ваша светлость, – вмешался Тастейн, сам удивляясь своей смелости: надо же, он посмел заговорить по собственной воле! Но это произошло, и он почти наяву увидел, как слова всплывают перед ним в воздухе, подобные облачкам странного черного дыма.

Граф медленным взглядом смерил его с головы до ног.

– Неужели? Меняющие форму? Вот это сюрприз! – Однако в тоне Мандралиски не было удивления. В нем не было вообще никакого выражения. Он повернулся к Крискантою Вазу– Что ж, они будут гореть не хуже всех остальных. Это сделаешь ты. Возьми с собой троих человек. Враги Пятерых правителей должны погибнуть.

Крискантой Ваз ответил энергичным салютом. Он казался искренне благодарным, как будто и не получил только что оскорбительного и болезненного удара хлыстом по лицу.

– Агавир Тоймин, – произнес граф, вновь осмотрев выстроившихся воинов. Тот с довольным видом кивнул и прикоснулся двумя пальцами ко лбу– Гамбрунд. – И, после краткой паузы: – Тастейн.

Тастейн никак не ожидал этого. Выбрали для такого задания! Его! Он почувствовал, как все его существо охватило волнение. Стремительный стук сердца стал почти болезненным. Он с силой прижал руки к груди, чтобы унять сердцебиение, но тут же понял, что это должно было случиться. Ведь он же быстрее и проворнее остальных! Именно он и должен побежать впереди всех, чтобы швырнуть первый факел.

Четверка воинов спускалась вниз, построившись стрелой. Первым шел Тастейн. Сразу за ним – Гамбрунд со связкой факелов. Чуть сзади и с боков их прикрывали Крискантой Ваз и Агавир Тоймин, вооруженные луками на тот случай, если их заметят дозорные.

Тастейн шел, опустив голову и внимательно глядя под ноги. Он хорошо помнил хелгибора, которого недавно видел, а ведь в густой траве могли скрываться и другие низкорослые хищники. Яркий глянцевый блеск желтовато-коричневой растительности, как он теперь понял, не был просто игрой света в линзах подзорной трубы. Трава и в самом деле походила на стеклянную – она была жесткой, с острыми краями и, когда он раздвигал ее, издавала резкий, похожий на шепот звук Идти по такой траве было очень неприятно. Ноги скользили по сломанным листьям и стеблям, поэтому Тастейну приходилось делать каждый шаг очень осторожно: на этом склоне ничего не стоило потерять опору и кубарем скатиться прямо во вражеский лагерь.

Но ему удалось благополучно завершить спуск и оказаться, по его мнению, в пределах броска. Мгновением позже к нему присоединились остальные трое. Тастейн направился к крепости. Никаких дозорных видно не было.

Крискантой Ваз быстрыми уверенными жестами показал, что следует делать. Гамбрунд подставил факел, Агавир Тоймин извлек маленькую энергетическую зажигалку, и факел сразу же вспыхнул ослепительным пламенем. Тастейн взял его, разбежался на полдюжины шагов и, сделав для придания броску большей силы почти полный оборот, метнул факел в сторону форта.

Пылающая палка пролетела по высокой кривой и упала не далее чем в пяти футах от крепости. Густая сухая трава сразу же вспыхнула с громким треском.

«Горит! – мелькнула в мозгу Тастейна ликующая мысль. – Горит! Горит! Так погибнут все враги Пяти правителей!».

Крискантой Ваз метнул свой факел всего лишь мгновением позже Тастейна. Его бросок был не столь элегантным, как у юноши, но зато оказался намного сильнее: факел, рассыпая искры, пронесся по воздуху почти по прямой и упал точно на соломенную крышу, где сразу же заиграло розоватое пламя. Следующий факел Тастейн метнул более решительно и попал в кучку росших вплотную к стене кустов с глянцево блестящими листьями на черных ветках. Огонь ненадолго, совсем ненадолго, исчез, а затем над кустами взметнулись буйные языки пламени.

Обитатели форта наконец-то поняли, что происходит неладное.

– Живо! – крикнул Крискантой Ваз.

У них оставалось еще два факела. Тастейн обеими руками схватил один из них и, как только Агавир Тоймин поджег его, разбежался на несколько шагов, провернулся всем телом и метнул факел, который на сей раз попал на крышу. Крискантой Ваз кинул последний факел в сухую траву прямо перед дверью, откуда как раз в этот момент показались три или четыре человека. Один из них принялся сбивать пламя, а остальные, завопив как безумные, кинулись вверх по склону навстречу поджигателям. Но склон здесь поднимался почти вертикально, к тому же эти люди были безоружны, так что, пробежав с десяток ярдов, они отказались от своего намерения и повернули обратно к форту, который с удивительной стремительностью охватывало пламя. Словно лишившись рассудка, они кинулись внутрь, хотя вход уже был охвачен бушующим огнем. Тут же рухнула передняя стена. Никто не мог спастись из охваченного пожаром здания. Все мятежники изжарятся, словно блавы на вертеле, – и люди, и те меняющие форму, которых они приручили. Замечательно! Просто отлично!

– Получилось! – завопил Тастейн, хлопая над головой в ладоши. – Они все горят!

– Пошли, парень, – приказал Крискантой Ваз. – Шевелись.

Он встал поудобнее и натянул лук, чтобы прикрыть отступление своих спутников. Но из горящего здания больше никто не появлялся. К тому времени, когда Тастейн достиг вершины кручи, крепость мятежников была уже полностью охвачена огнем; в небо отвесно вонзалось черное копье дыма. Пожар распространялся с ужасающей скоростью. Неизбежно должна была выгореть вся долина, и уцелеть не мог никто.

Ну что ж, именно за этим они сюда и приходили. Владетель Ворсинара, как и некоторые другие мелкие правители – на просторах необъятного Зимроэля их оказалось даже слишком много, – отважился не подчиниться декрету пяти братьев Самбайлидов, в котором они провозгласили себя высшей властью на этом континенте, и поэтому должен был погибнуть. Уже многие поколения Самбайлидов безраздельно правили Зимроэлем – так продолжалось вплоть до низвержения прокуратора лордом Престимионом. А теперь Самбайлиды снова вернулись, чтобы остаться до скончания вечности. Тастейн, родившийся уже после возвращения Самбайлидов к власти, нисколько не сомневался в том, что так и будет. Допустить какое-либо иное развитие событий значило бы открыть двери хаосу.

Граф Мандралиска, казалось, был очень доволен проделанной ими работой. В быстрой холодной улыбке, которой он приветствовал их наверху, мелькнуло еле уловимое подобие человеческой мягкости. Он даже пожал всем четверым руки – вернее, быстро, едва ощутимо прикоснулся к их ладоням.

Весь отряд долго стоял на краю обрыва, наблюдая, как догорает оплот мятежников. Пожар неумолимо ширился и вскоре охватил всю сухую долину от края до края. Даже вернувшись в лагерь, они на расстоянии в несколько миль продолжали улавливать резкий кисловатый запах дыма, а когда ветер вдруг менялся на северный, на шатры садились черные клочья пепла.

Той ночью было откупорено много бутылок вина, доброго терпкого красного вина из западных земель. Позже, когда совсем стемнело, Тастейн, чувствуя себя как никогда пьяным, спотыкаясь, побрел к канаве, использовавшейся вместо отхожего места, и обнаружил там графа вместе с его адъютантом, коротышкой Джакомином Халефисом. Так значит, даже графу Мандралиске приходится порой отливать воду, как это делают простые смертные! Тастейну показалось, что в этом есть нечто неприличное, и эта мысль привела его в смущение.

Он не посмел подойти к канаве и, отступая обратно в темноту, слышал, как Мандралиска тихим довольным голосом говорил:

– Они все погибнут, как сегодня погиб хозяин Ворсинара, правда, Джакомин? И наступит день, когда в этом мире не останется ни одного лорда, кроме Пяти правителей.

– Даже лорда Престимиона? – спросил адъютант. – И лорда Деккерета, который должен ему наследовать?

Тастейн видел, как Мандралиска повернулся всем телом и взглянул в лицо маленькому человечку. Он, конечно, не мог рассмотреть выражение лица графа, но оно, наверное, было холодным и жестким, таким же, как тон, которым тот произнес:

– Джакомин, задав этот вопрос, ты сам же на него ответил.

5.

Престимион спал в своей кровати в меблированных покоях, которые специально держали наготове в Фа – одном из Сторожевых Городов – на случай визита короналя. Ему снилось, что он снова находится в том невероятно огромном и запутанном нагромождении помещений на вершине Горы, которое в настоящее время носило имя главного из его обитателей и называлось Замком лорда Престимиона. Он блуждал как привидение по совершенно незнакомым пыльным коридорам, твердо зная, что никогда прежде их не видел. Он сворачивал в неизвестные ему проходы, и они приводили его в те части Замка, о существовании которых он даже не имел представления.

Проводником ему служил крохотный призрак – маленькая фигурка, плывущая высоко в воздухе и заводившая его все глубже в путаницу залов, клетушек и коридоров, которая и была Замком: «Сюда, мой лорд. Сюда! Прошу за мной!».

Крошечный фантом походил обликом на врууна – так именовалась одна из многочисленных рас, не принадлежавшая к числу человеческих, но обитавшая на Маджипуре практически с того самого времени, когда гигантскую планету начали заселять люди. Это были существа размером с детскую куклу, легкие как воздух, с несметным числом гибких как резина членистых конечностей и огромными круглыми золотистыми глазами по обе стороны от больших, хищного вида, острых желтых клювов. Врууны обладали особым свойством – чем-то вроде второго зрения, – благодаря которому могли без труда заглядывать в мысли других существ, а также безошибочно находить верную дорогу в совершенно незнакомых им местах. Но и они не умели передвигаться на высоте десяти футов от земли, как тот, который сейчас летел впереди. Какая-то часть сознания Престимиона, наблюдавшая за тем, что происходило в его сне, именно по этой детали определила, что он пребывает в сновидении.

А еще он знал – причем не испытывал никакой радости от этого знания, – что это был все тот же сон, который он уже бесчисленное количество раз видел в различных вариантах.

Престимион почти узнавал части Замка, по которым вел его вруун. Те полуразвалившиеся столбы из выщербленного красного песчаника могли принадлежать Бастиону Баласа, откуда переходами можно было попасть в практически не используемое северное крыло, а узенький мостик, вполне возможно, – Виадук леди Тиин. В таком случае, извилистая насыпь, облицованная зеленоватым кирпичом, должна вести к Башне Труб и внешнему фасаду Замка.

Но что это за длинный ряд приземистых каменных лачуг, крытых черной черепицей? Престимион терялся в догадках. Как не мог вспомнить название обособленно стоящей круглой башни без окон, грубо сложенные белые стены которой утыканы острыми синими кремневыми зубьями, и напоминавшей граненый алмаз площади из серых плит, огороженной палисадом из розовых мраморных шипов, и уходящего куда-то в бесконечность сводчатого зала, освещенного множеством гигантских – толщиной в ствол дерева – канделябров. В действительности все это не относилось к Замку. Конечно, резиденция короналей Маджипура была невероятно огромным сооружением, и для того, чтобы осмотреть ее целиком, требовалось время, едва ли уступавшее вечности. Даже Престимион, живший в Замке с юных лет, успел побывать далеко не во всех его уголках. Но того, что он видел во сне, не существовало вовсе – нигде в мире. Все это было порождением его воображения, и ничем больше.

Он спускался все ниже и ниже по винтовой лестнице, которая, как и его проводник-вруун, плыла в воздухе, лишенная какой бы то ни было видимой опоры. Он отчетливо сознавал, что покидает относительно знакомую верхнюю часть Замка и переходит во вспомогательные уровни, расположенные ниже по Горе, где обитали тысячи людей, без которых жители верхнего уровня не могли бы обойтись: стражники и слуги, садовники и повара, архивариусы и клерки, дорожные рабочие, строители, егеря… и так далее, и так далее… Никогда, ни во сне, ни наяву, ему не доводилось более или менее надолго задерживаться там. Но эти уровни тоже были частью Замка, который, несмотря на свои и без того колоссальные размеры, с каждым годом разрастался во всех направлениях, словно некое живое существо. Королевская обитель оседлала самую вершину Горы, а под ней располагалось множество слоев, которые занимали подземные хранилища, глубоко проникавшие в каменное сердце гигантского пика. Кроме того, существовали внешние зоны, на много миль протянувшиеся вниз по всем склонам Горы.

«Мой лорд! – звонким поющим голоском окликнул его сверху вруун. – Сюда! Сюда!».

Вот вдоль его пути выстроились толстомордые хьорты и принялись официально раскланиваться. Вот огромный, обросший густым мехом скандар приветствовал его, изобразив всеми четырьмя руками знак Горящей Звезды (он получился у него головоломно сложным). Свистящим шипением выразили свое почтение похожие на рептилий гэйроги, потом появились низкорослые трехглазые плосколицые лиимены, а их в свою очередь сменила шеренга бледных надменных су-сухирисов, – здесь были представители всех рас, с которыми люди делили обширные пространства материков Маджипура. Там, кажется, были даже мета-морфы, длинноногие, раскачивающиеся на ходу существа, мелькавшие в тени по сторонам прохода. Что, спросил себя Престимион, они делали на Замковой горе, где аборигенам строго запрещено появляться еще со времен лорда Стиамота?

«А теперь, прошу вас, сюда», – сказал вруун, направляясь в некое здание, напоминавшее замок в замке, а может быть, какую-то гостиницу с тысячами комнат, выходящих в единственный бесконечно длинный вестибюль, который разворачивался перед ним, словно дорога к звездам. Но вруун больше не был врууном…

Это был тот вариант сна, которого Престимион боялся больше всего.

С его проводником произошла метаморфоза. Теперь он видел перед собой черноволосую леди Тизмет, дочь короналя лорда Конфалюма и сестру-близнеца принца Корсибара, Тизмет, которую в давно прошедшие времена он любил и потерял. Столь же невесомая, как вруун, и такая же быстрая, она, танцуя, двигалась перед ним, на несколько дюймов не доставая пальцами босых ног до пола; она была совсем близко, но все же постоянно оставалась вне досягаемости. Время от времени она поворачивалась, чтобы поторопить его ослепительной улыбкой, подмигиванием темных искрящихся глаз, быстрым ободряющим движением тонких пальцев. Ее несравненная красота резала его, словно нож «Подожди меня!» – взывал он, а она отвечала, что следует поторопиться. Но как бы быстро он ни бежал, она всегда оказывалась проворнее – тонкая гибкая фигура в чуть колышущемся белом платье, с распущенными по спине черными как смоль блестящими волосами удалялась от него в простор этого бесконечного зала.

«Тизмет! – кричал он. – Тизмет, подожди! Подожди! Подожди! Подожди!».

Теперь он бежал, напрягая все силы, готовый дойти до крайнего предела своей выносливости. Перед ним по обе стороны бесконечного коридора открывались двери, оттуда выглядывали люди, усмехались, подмигивали, манили к себе. Все они тоже были Тизмет – сотни Тизмет, тысячи Тизмет, но стоило ему приблизиться к любой из дверей, как она тут же со стуком захлопывалась прямо перед его носом, и из-за нее доносился лишь серебристый смех Тизмет. А та Тизмет, что указывала ему дорогу, безмятежно двигалась вперед, время от времени оборачиваясь, чтобы вновь поманить его, но так и не позволяя прикоснуться к себе.

«Тизмет! Тизмет! Тизмет!».

Его голос превратился в громкий нечленораздельный рев, полный муки, гнева и отчаяния.

– Мой лорд!

«Тизмет! Тизмет!».

– Мой лорд, вы не заболели? Ответьте! Откройте глаза, мой лорд! Это я, я, Диандоло! Проснитесь, мой лорд. Прошу вас, мой лорд…

«Тиз… мет… ».

Спальня была освещена. Престимион, ошеломленно мигая, разглядел склонившегося над ним юного пажа Диандоло; мальчик изумленно смотрел на него широко раскрытыми глазами. Позади стояли другие люди – человек пять-шесть: телохранители, слуги, еще кто-то, чьи лица были короналю совсем незнакомы. Он сделал усилие, чтобы окончательно проснуться.

Из-за спин появилась крепкая фигура Фалко. Он отодвинул Диандоло в сторону и склонился над Престимионом. Этот мощного сложения парень из Минимула с завидной шапкой густых глянцевых черных волос, прекрасным мелодичным певучим голосом и яркими глазами, в которых отражалось его неизменно прекрасное настроение, всегда сопровождал Престимиона во время всех его официальных поездок – их было двадцать пять или около того – и служил ему камердинером.

– Это всего лишь сон вас так встревожил, мой лорд.

Престимион кивнул. Он чувствовал, что его грудь и руки покрыты обильным потом. В горле саднило от надрывного крика. Лоб изнутри обжигала резкая боль.

– Да, – хрипло выговорил он. – Это был… всего лишь… сон…

6.

Когда Вараиль вошла в зал утренних приемов, навстречу ей поднялись с мест трое из ее четверых детей По давней семейной традиции они всегда завтракали вместе с матерью.

Старший, принц Тарадат, сопровождал отца в поездке, и поэтому Вараиль провел к месту второй сын, двенадцатилетний принц Акбалик. От отца он унаследовал золотисто-русые волосы и мощное телосложение, а от матери – рост. Еще каких-нибудь два-три года – и он будет выше родителей. Однако его мягкий, задумчивый взгляд и спокойная манера поведения заметно контрастировали с внешностью: судьбой ему было предначертано стать ученым или, «возможно, поэтом, но уж наверняка не атлетом или воином.

Принц Симбилон, десяти лет от роду, все еще по-детски круглолицый, изо всех сил старался соблюдать этикет, вплоть до самых незначительных мелочей. Он поднес матери блюдо с фруктами, которые всегда были первой переменой в ее трапезе Зато леди Туанелис – в свои восемь лет она не ощущала ни малейшего интереса к выдуманным правилам поведения – лишь коротко поклонилась матери и вернулась на свое место за столом перед облюбованной ею тарелкой с высокой стопкой толсто нарезанного сыра, залитого медом. Ожидать от Туанелис светских манер было бесполезно. Она была бегуньей, альпинисткой, драчуньей – одним словом, настоящим сорванцом, хотя и очаровательным. Густые, пышные золотистые волосы, убранные сегодня в бисерную сетку, и точеные черты лица явно предсказывали, что через шесть или семь лет девочка станет настоящей красавицей; но сейчас ее худенькое тельце было плоским, как ремень.

– Хорошо ли вы почивали, матушка? – осведомился принц Акбалик.

– Как всегда. А ты?

Но ответила ей Туанелис.

– Мама, мне приснилось место, где все деревья росли вверх тормашками. Их ветки уходили в землю, а корни торчали в небо. А птицы…

– Мама разговаривала с Акбаликом, дитя, – снисходительно заметил принц Симбилон.

– Да. Но Акбалик никогда не рассказывает ничего интересного. И ты тоже, Симбилон. – Леди Туанелис показала брату язык.

Симбилон густо покраснел, но ничего не ответил. Фиоринда, наблюдавшая за семейной сценой со стороны, захихикала.

– Я спал очень хорошо, мама, – произнес Акбалик, как будто его никто не прерывал. И в добавление таким тоном, как будто речь шла о самых важных событиях в мире, начал пересказывать свое расписание на предстоящий день: утром – уроки истории и эпической поэзии, после обеда – урок стрельбы из лука…

Когда он закончил, принц Симбилон так же подробно изложил распорядок своего дня – правда его дважды перебивала леди Туанелис, просившая передать то или иное блюдо.

Кроме этого, Туанелис ничего не сказала. Она вообще мало разговаривала. Ее жизнь сейчас, казалось, полностью сосредоточилась на плавании: едва ли не все время, которое оставалось после занятий, девочка проводила в воде и без остановки, словно маленький спятивший камбелиот, носилась взад-вперед по бассейну расположенной в восточном крыле гимназии. В той настойчивости, с которой она преодолевала круг за кругом, ощущалось какое-то безумие. Ее учительница плавания говорила, что в занятиях принцессы нужно через некоторое время сделать перерыв, иначе она доведет себя до изнеможения, потому что никогда не останавливается по собственной воле.

Но этим утром детский эгоцентризм дочери забавлял Вараиль гораздо меньше, чем обычно. Тревожное сообщение из Лабиринта омрачило все. Как они отреагировали бы, задавалась она вопросом, на известие о том, что их отец может внезапно оказаться намного ближе к званию понтифекса, чем прежде, и что из-за этого их в любой момент могут лишить всех бесчисленных радостей жизни в Замке и заставить переселиться в расположенную далеко на юге мрачную подземную резиденцию верховного правителя.

Усилием воли Вараиль заставила себя выбросить все эти мысли из головы.

Престимиону неизбежно предстояло когда-нибудь стать понтифексом – это было очевидно с того самого часа, когда он был помазан как корональ и на его голову возложили корону Горящей Звезды. Уже очень старый, Конфалюм мог умереть сегодня, через месяц или через год, но все равно рано или поздно – скорее рано, чем поздно, – это должно было случиться.

Акбалик и Симбилон, вне сомнения, должны со всей ясностью понимать, что это означало для них всех. Что же касается Туанелис, то, даже если она сейчас многого и не знала, ей предстояло вскоре все усвоить. И смириться. Вместе с высоким званием приходит и обязанность вести себя по-королевски, даже если ты еще ребенок.

К концу завтрака Вараиль уже снова полностью владела собой. Настало время утреннего совещания с министрами Престимиона: когда его не было в Замке, супруга короналя исполняла обязанности регента.

Теотас поджидал ее за дверью зала.

Он выглядел сегодня еще более мрачным, чем обычно; все морщины на лице, казалось, внезапно углубились. Некогда он был настолько похож на своего старшего брата Престимиона, что посторонний человек вполне мог принять их за близнецов, хотя на самом деле между ними было десять лет разницы. Но Теотас в отличие от Престимиона обладал горячим, вспыльчивым характером и в то же время пессимистическим складом ума, и в совокупности все это привело к появлению на его лице глубоких и резких морщин, заставлявших его выглядеть намного старше своих лет. А кожа Престимиона до сих пор оставалась довольно гладкой. Теперь уже никто не мог спутать Теотаса с короналем, зато люди несведущие с трудом верили, что он намного младше брата.

– Фиоринда рассказала вам о сообщении из Лабиринта?

– В конце концов рассказала Хотя мне кажется, что она хотела скрыть его от меня.

– Я думаю, мы все предпочли бы скрыть его, – ответил Теотас– Но есть такие вещи, от которых, скрывай, не скрывай, все равно никуда не денешься. Не так ли, Вараиль?

– Он умрет?

– Никто этого не знает. Но последний случай, неважно, что там произошло, несомненно приблизил этот день. Тем не менее я полагаю, что мы останемся здесь еще на некоторое время.

– Признайтесь, Теотас, вы говорите так потому, что знаете, что мне хотелось бы услышать именно эти слова? Или на самом деле располагаете какими-то достоверными сведениями? Так был ли все-таки у понтифекса удар?

– Если и был, то крайне незначительный. Он на некоторое время потерял сознание и теперь плохо владеет ногой и рукой…

– Фиоринда рассказала мне только о ноге и руке. А насчет потери сознания ничего не сказала. Признайтесь: что еще?

– Это все. Сейчас Конфалюма пользуют его маги.

– А также, надеюсь, один или два врача?

Теотас пожал плечами.

– Вы же знаете Конфалюма. Может быть, он вызвал докторов, а может быть, и нет. Зато в его покоях непрерывно курят благовония и круглосуточно читают множество заклинаний. А вдруг одно из них окажется полезным?

– Я молюсь об этом, – не сдержав иронической усмешки заметила Вараиль.

Они быстро направились по извилистым коридорам к тронному залу Стиамота, где жену правителя уже должны были ожидать министры. Путь проходил мимо королевской гардеробной и великолепного зала Правосудия, выстроенного Престимионом на месте множества мелких комнатушек, примыкавших к грандиозному тронному залу лорда Конфалюма.

Каждый корональ отмечал свое пребывание в Замке какой-то новой постройкой, а то и несколькими. Зал Правосудия, представлявший собой изумительную палату со сводчатым потолком, большими стрельчатыми окнами, стекла которых покрывали затейливые матовые, похожие на морозные, узоры, с гигантскими сияющими люстрами, был главным вкладом Престимиона в обновление внутреннего Замка. На внешнем обводе центральной его части он также выстроил большое здание архива, где разместился и музей – хранилище всего, что могло иметь историческую ценность. Вараиль знала, что супруг рассчитывал воплотить в жизнь и другие честолюбивые строительные планы, если только Божеству будет угодно даровать ему достаточно долгое пребывание на троне короналя.

Однако, несмотря на потрясающее великолепие зала Правосудия и благородное величие расположенного по соседству тронного зала Конфалюма, Престимион с самого начала своего царствования почему-то избегал этих прекрасных покоев и старался отправлять официальную часть своих обязанностей в древнем тронном зале Стиамота – простом, даже аскетическом помещении с каменным полом, вероятно, остававшемся в неизменном виде на всем протяжении существования Замка.

Войдя в зал, Вараиль увидела там почти всех высших пэров царства: Верховного канцлера Септаха Мелайна, Великого адмирала Гиялориса, мага Мондиганд-Климда, Навигорна Гоикмарского, герцога Дембитава Тидиасского, еще троих или четверых, а также посла понтифекса Фраатейкса Рема и представительницу Хозяйки Острова иерарха Берниморн. Все поднялись, когда она появилась в дверях, и Вараиль легким движением руки позволила им сесть.

Из важнейших лиц королевства отсутствовал только второй брат Престимиона принц Абригант. В первые годы правления Престимиона Абригант принимал участие практически во всех событиях государственного значения. К тому же именно он открыл богатые залежи железных руд в Скаккенуаре, которые в значительной степени послужили основой беспримерного процветания государства при Престимионе. Однако со временем он, по его собственным словам, «сошел вниз по склону» – вплотную занялся управлением фамильным поместьем Малдемар, ответственность за которое легла на него в соответствии с порядком наследования, и проводил там большую часть времени.

Все остальные были в сборе.

Присутствие в совете столь большого числа важнейших сановников вновь пробудило недобрые предчувствия, с которыми с самого утра безуспешно пыталась бороться Вараиль.

Она быстрыми шагами прошла через зал к невысокому белому трону, подчеркнуто грубо высеченному из мрамора. Это было место короналя, а сегодня, в его отсутствие, – ее как регента. Она поглядела налево – там, как всегда, сидел элегантный, несмотря на некоторую непропорциональность сложения, фехтовальщик Септах Мелайн. С юных дней он был ближайшим другом и советником Престимиона, и к его словам корональ прислушивался, пожалуй, не менее внимательно, чем к мнению самой Вараиль. Септах Мелайн ответил Вараиль обеспокоенным, едва ли не печальным взглядом. Гиялорис… Навигорн… Дембитав… Все они, казалось, тоже были встревожены. Один только высоченный Мондиганд-Климд, маг из су-сухирисов, как всегда хранил на обоих лицах непроницаемое выражение.

– Я уже знаю, – обратилась к собравшимся Вараиль, – что понтифекс нездоров. Может ли хоть кто-нибудь сказать мне, насколько серьезно его недомогание? – Она повернулась к представителю понтифекса: – Фраатейкс Рем, если я не ошибаюсь, это известие поступило прежде всего к вам?

– Да, госпожа. – Маленький, очень аккуратный седовласый Фраатейкс Рем на протяжении вот уже девяти лет был официальным представителем понтифекса в Замке – по сути послом старшего монарха при младшем. К груди его туники из мягкого, похожего на бархат серо-зеленого материала была прикреплена затейливо переплетенная золотая спираль – символ Лабиринта. – Я получил сообщение вчера вечером. После никаких депеш не поступало. Нам не известно ничего, кроме того, о чем вы, конечно, уже осведомлены.

– Это был удар, не так ли? – прямо спросила Вараиль, никогда не затруднявшая себя слишком тщательным выбором слов.

Представитель понтифекса заерзал на месте. Вараиль не без смущения заметила, насколько откровенно этот опытнейший дипломат, всегда чрезвычайно уравновешенный и уверенный в себе, проявляет свое волнение.

– Его величество почувствовал сильный приступ головокружения, не мог опираться на левую ногу, а его левая рука потеряла чувствительность. Его уложили в постель и поручили заботам магов. Мы ждем дальнейших сообщений.

– Судя по описанию, я назвала бы это ударом, – сказала Вараиль.

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть ваше предположение, госпожа.

– Ваше высочество, удар не всегда приводит к плачевным результатам, – заговорил Иеган из Малого Морпина, флегматичный и абсолютно лишенный чувства юмора принц, чье присутствие в совете долго удивляло Вараиль. – Часто бывает, что люди, перенесшие его, живут после этого еще много лет.

– Благодарю за уточнение, принц Иеган. – Она вновь обратилась к Фраатейксу Рему: – Не могли бы вы сказать нам, как себя чувствовал понтифекс в последнее время? Был ли он здоров?

– Именно так, госпожа, бодр и энергичен. Конечно, с необходимыми поправками на возраст. Но он всегда был чрезвычайно деятельным человеком.

– Хотелось бы узнать по крайней мере, сколько ему все-таки лет! – воскликнул Септах Мелайн. – Восемьдесят пять? Девяносто? – Он вскочил с места и зашагал по небольшому залу. Благодаря длинным ногам и легким пружинистым движениям, он преодолевал расстояние от стены до стены в несколько шагов.

– Возможно, даже больше, – сказал Иеган.

– Он сорок с лишним лет занимал трон короналя, – прохрипел Навигорн Гоикмарский – когда-то очень сильный и влиятельный человек, знаменитый военачальник; за последние годы, однако, он сильно располнел и утратил прежнюю быстроту движений. – А после этого еще двадцать лет – трон понтифекса. Я, кажется, не ошибаюсь. Следовательно…

– Все правильно. Следовательно, он должен быть очень стар, – резко проговорила Вараиль. Она напрягала все силы, чтобы обуздать свое нетерпение. Все эти люди были кто на десять, а кто и на двадцать лет старше ее, те дни, когда они принимали реальные решения и стремительно действовали, давно прошли, а сейчас они были более склонны к неспешным размышлениям, и энергичный характер и бойкий ум Вараиль никак не желали с этим смириться.

– Хозяйка поставлена в известность? – обратилась она к иерарху Берниморн.

– Мы уже послали донесение на Остров, – ответила иерарх, чрезвычайно худая и бледная женщина весьма солидного возраста, которой каким-то образом удавалось выглядеть одновременно и немощной, и властной.

– Отлично. – Вараиль перевела взгляд на Дембитава: – А как насчет лорда Престимиона? Он уехал, кажется, в Дипенхоу-Вейл? Или в Бомбифэйл?

– Лорд Престимион в настоящее время находится в Фа, госпожа. К нему должен вот-вот отправиться гонец.

– Кого вы собираетесь послать? – спросил Навигорн грубым, чуть ли не агрессивным тоном.

Дембитав удивленно посмотрел на старого генерала.

– Понятия не имею. Наверное, поедет один из постоянных курьеров Замка.

– Такие известия не должны передавать посторонние. Я сам сообщу новости короналю.

На бледных щеках Дембитава вспыхнул румянец. Герцог Тидиасский, кузен Септаха Мелайна, был гордым и, порой, излишне раздражительным человеком лет шестидесяти. Они с Навигорном никогда не питали друг к другу особой симпатии.

Вот и сейчас он, судя по всему, воспринял вмешательство Навигорна как своего рода упрек Он долго подыскивал достойный ответ, но в конце концов смог лишь напыщенно произнести:

– Как вам будет угодно, господин Навигорн.

– А что принц Деккерет? – спросила Вараиль. – Мне кажется, его тоже следует поставить в известность.

Вновь возникла неловкая пауза. Вараиль обвела взглядом смущенные лица. Было ясно, что никто и не подумал сообщить избранному наследнику о возникновении опасений за жизнь понтифекса.

– Насколько мне известно, он вместе со своим другом Динитаком уехал в Норморк, навестить мать, – решительно сказала Вараиль. – Его тоже следует немедленно уведомить о случившемся. Теотас…

– Я сейчас же направлю гонца, – откликнулся тот и вышел из зала.

И что дальше? Что же еще она должна предпринять?

Перед мысленным взором Вараиль мгновенно возник план дальнейших действий – способность к импровизации всегда входила в число ее отличительных достоинств.

– Вы, – вновь обратилась она к Фраатейксу Рему, – конечно, сообщите в Лабиринт о том, что мы глубоко обеспокоены состоянием здоровья его величества, очень опечалены его болезнью и от всего сердца желаем, чтобы она оказалась всего лишь незначительным недомоганием, и… – Она умолкла, подыскивая слова, наилучшим образом подходящие для выражения сочувствия, но не нашла их и прервала свой монолог на полуслове.

Представитель понтифекса не позволил паузе затянуться.

– Умоляю вас, не беспокойтесь, – заявил он с таким видом, будто перебил супругу короналя, не дав ей закончить фразу– Конечно, я немедленно это сделаю.

Но прошу вас, госпожа, давайте не будем горячиться. Не было никакой реальной необходимости безотлагательного оглашения полученного мною известия. Если бы главный спикер считал, что смерть его величества неизбежна, то составил бы свою депешу совсем по-другому. Я понимаю ту тревогу относительно возможных изменений в системе власти, которая могла охватить госпожу, и, конечно, каждый из нас, здесь присутствующих, должно быть, испытывал те же самые чувства, зная, что может столкнуться со значительными переменами как в судьбах всего государства, так и в собственной жизни, но даже в этом случае…

Его негромкие слова заглушил глубокий рокочущий бас – это заговорил Великий адмирал Гиялорис, погрузневший, но по-прежнему могучий богатырь.

– А что, если дела Конфалюма на самом деле плохи? Хочу напомнить, что среди нас имеется хорошо знающий свое дело маг, способный достаточно ясно увидеть будущее. По-моему, нам стоит посоветоваться с ним.

– А почему бы и нет? – первым воскликнул Септах Мелайн. – Почему мы должны оставаться в неведении? – Его отвращение к любого рода колдовству было всем известно не хуже, чем искренняя вера Великого адмирала в могущество магии. Но глубокая дружеская любовь, связывавшая этих двоих с тех самых пор, когда они были надежнейшей, а случалось, и единственной опорой Престимиона во время войны против узурпатора Корсибара, давно позволила им позабыть о полном несходстве характеров и взамен проникнуться полнейшим доверием друг к другу. – Действительно, давайте спросим Верховного мага. Как вы считаете, Мондиганд-Климд? Старик Конфалюм всерьез решил нас покинуть или все же намерен еще подождать?

– Правда, – поддержала его Вараиль. – Попробуйте заглянуть в будущее понтифекса, Мондиганд-Климд В его и наше будущее. Сделайте это для нас.

Все взгляды обратились к су-сухирису, который, как обычно, стоял поодаль от всех остальных, погрузившись в какие-то свои, недоступные пониманию обычных существ, нечеловеческие размышления.

Су-сухирис представлял собой отталкивающего вида фигуру ростом более семи футов, облаченную в роскошное лиловое одеяние с воротником, усыпанным драгоценными камнями, – отличительным знаком придворного мага. На похожей на раздвоенную колонну длинной шее величественно возвышались две бледные, абсолютно лысые головы, напоминавшие удлиненные мраморные глобусы, а четыре узких изумрудно-зеленых глаза, как всегда, ровным счетом ничего не выражали.

Из всех нечеловеческих рас, обосновавшихся на Маджипуре, су-сухирисы были самой загадочной. Их слишком уж отличающаяся от человеческой внешность и ледяная манера поведения пугали большинство людей и вызывали крайне неприязненное отношение к столь странной расе. Даже те су-сухирисы, которые, подобно Мондиганд-Климду, с готовностью контактировали с разумными существами других рас, никогда не допускали в этих контактах даже намека на доверительность. Однако присущие их расе бесспорные способности к магии и провидению будущего открывали су-сухирисам доступ в самые высокие круги общества.

Мондиганд-Климд однажды объяснил Престимиону, каким образом ему удается видеть будущее. Устанавливая специфическую связь между обоими своими разумами, он создавал нечто вроде вихря нервной энергии и резким усилием направлял этот вихрь в кратковременное путешествие по реке времени, откуда возвращался с расплывчатыми и зачастую неоднозначными проблесками представления о предстоящих событиях. Вот и теперь маг без лишних разговоров ввел себя в такое состояние.

Вараиль напряженно следила за ним. Она верила в силу магии не больше, чем Престимион или Септах Мелайн, но доверяла Мондиганд-Климду и считала его предсказания куда более надежными, чем пророчества любых других магов. И если он сейчас объявит, что понтифекс лежит на одре смерти…

– Госпожа, в данное время для серьезных опасений нет никаких причин, – невозмутимым тоном произнес су-сухирис.

– Конфалюм будет жить?

– Скорая смерть ему не угрожает.

Вараиль, которая, сама того не замечая, все это время просидела, затаив дыхание, глубоко и с облегчением вздохнула и откинулась на спинку трона.

– Что ж, я очень рада это слышать, – сказала она после короткой паузы. – Похоже, что мы получили отсрочку. Примем это известие без дополнительных вопросов и перейдем к другим делам. Кажется, все согласны со мной? Вижу, что все. Значит, так и поступим. – Она взглянула на Белдитана Гимкандэйлского-младшего, исполнявшего обязанности делопроизводителя совета и следившего за повесткой дня заседаний. – Если вы, граф Белдитан, будете так любезны и напомните нам, какие вопросы мы намеревались сегодня обсудить…

Представитель понтифекса и иерарх Берниморн, присутствовавшие на заседаниях совета лишь в тех случаях, когда рассматривались вопросы, касавшиеся других властителей Маджипура, официально испросили разрешения удалиться и покинули зал. Вараиль с едва ли не страстной радостью погрузилась в обычные дела государственного управления.

Да, это была именно отсрочка. Отсрочка от неизбежного. Избавление от необходимости покинуть озаренное ярким чистым солнцем великолепие Замка и огромной Горы и перебраться в темные глубины Лабиринта… Во всяком случае, не теперь. Еще не теперь. Не сегодня…

Однако чуть позже, когда влиятельнейшие персоны мира так или иначе решили множество пустяковых вопросов, которым посчастливилось этим утром привлечь их внимание, и почти все разошлись, Септах Мелайн задержался в тронном зале. Едва они с Вараиль остались вдвоем, он подошел к трону, мягко взял ее за руку и негромко сказал:

– Боюсь, что это предупреждение для нас. Не может быть никаких сомнений, что дни Конфалюма сочтены. Вам следует готовиться к большим переменам, госпожа. Впрочем, как и всем нам.

– Я подготовлюсь, Септах Мелайн. Я знаю, что должна это сделать.

Вараиль снизу вверх смотрела на Верховного канцлера – высокого, худого, нескладного с виду человека с необыкновенно тонкими руками и ногами. Даже теперь, когда Септах Мелайн уже перешагнул порог, разделяющий зрелость и старость, его стройное тело сохранило несравненное изящество, легкость и точность движений. Казалось, на его чрезмерно сухопарой и долговязой фигуре нет ни унции лишней плоти. Тем не менее Септах Мелайн отличался своеобразной, редко встречающейся среди людей красотой. Все в нем было изящно: его осанка, его одежда, завитые локоны изысканно причесанных волос, несмотря на возраст сверкавшие золотом, маленькая остроконечная бородка и коротко подстриженные усы. Он был мастером из мастеров фехтования, ни разу не терпел поражения в поединках и лишь однажды получил рану, сражаясь одновременно с четырьмя противниками во время одной из ужасных кровавых баталий войны против Корсибара. Престимион давно любил его как брата за непоколебимую преданность, неиссякаемый оптимизм и живой ум. После непродолжительного знакомства с этим человеком Вараиль стала относиться к нему почти так же, как и ее супруг.

– Как вы думаете, – спросила она, – Престимион в душе готов к тому, что ему предстоит стать понтифексом?

– Вы должны знать это лучше, чем я, госпожа.

– Я никогда не говорила с ним на эту тему.

– Тогда позвольте мне объяснить вам, – неторопливо сказал Септах Мелайн, – что он готов к этому в той мере, в какой вообще человек способен к чему-либо подготовиться. Уже несколько десятков лет, сначала будучи наследником короналя, а затем короналем, он знал, что ему предстоит окончить свои дни на троне понтифекса. И учитывал это знание во всех своих планах. Вы же помните, ему пришлось воевать за трон короналя. Корона досталась ему очень дорогой ценой. Целых два года он воевал против Корсибара, победил его и вернул себе украденный сыном Конфалюма трон. Неужели вы думаете, что он стал бы так отчаянно бороться за корону Горящей Звезды, если бы заранее не примирился с мыслью о том, что после Замка его ждет Лабиринт?

– Надеюсь, что вы правы, Септах Мелайн.

– Я уверен в своей правоте, дорогая госпожа. И вы тоже это знаете.

– Возможно.

– Престимион никогда не воспринимал необходимость стать понтифексом как трагедию. Это просто часть его обязанностей – тех обязанностей, которые возложил на него лорд Конфалюм в тот день, когда выбрал его своим преемником на троне короналя. И вам отлично известно, что он никогда не уклонялся от своих обязанностей.

– Да, конечно. Но все же… все же…

– Я понимаю, госпожа.

– Замок… мы были здесь так счастливы…

– Ни один корональ не испытывает радости, покидая его. Как и супруга короналя. Но на протяжении многих тысячелетий каждый корональ неизменно становился понтифексом, спускался в Лабиринт и пребывал там, под землей, до скончания своих дней, и…

Септах Мелайн внезапно умолк. Вараиль с изумлением увидела, что его проницательные бледно-голубые глаза подернулись туманной дымкой.

Когда предначертание прикажет Престимиону покинуть Замок, ему тоже предстоит уехать отсюда. Он, как и другие близкие Престимиону люди, последует за ним в Лабиринт. Даже Септах Мелайн испытывал боль при мысли о столь серьезной перемене в своей жизни, и на мгновение, всего лишь на краткий миг, этот старый воин не смог скрыть свои чувства.

Однако минута слабости миновала, и на губах Септаха Мелайна вновь заиграла неотразимая улыбка. Он легко провел кончиками пальцев по золотым локонам прически и заговорил на другую тему:

– А теперь я вынужден просить у вас прощения, леди Вараиль. Настало время урока фехтования, и ученики уже, должно быть, собрались и ожидают меня.

Он шагнул к двери.

– Подождите, – остановила его Вараиль. – Всего несколько слов. Вы заговорили об уроке фехтования, и я сразу кое-что вспомнила.

– Да, госпожа?

– Не могли вы взять в свой класс еще одного ученика? У меня есть для вас кандидатура: Келтрин из Сипермита, новый человек в Замке.

Септах Мелайн удивленно поджал губы.

– Но, госпожа, насколько мне известно, Келтрин не мужское имя.

– Вы правы. Я говорю о леди Келтрин, младшей сестре Фулкари, подруги Деккерета, по просьбе которой я вчера приняла эту девушку. Келтрин, как считают в семье, обладает весьма впечатляющими способностями к обращению с оружием и хочет овладеть вершинами этого мастерства, которые в состоянии преподать ей только вы.

– Женщина? – воскликнул Септах Мелайн. – Девушка?

– Дорогой Септах Мелайн, я же не прошу вас взять ее себе в любовницы. Просто позвольте ей посещать ваши занятия.

– Но с какой стати женщина вдруг решила заниматься фехтованием?

– Понятия не имею. Возможно, она считает, что это может пригодиться ей в жизни. Думаю, что вы получите возможность лично спросить ее об этом.

– А если кто-нибудь из моих мальчишек случайно ранит ее? В моей группе нет новичков. Конечно, мы пользуемся затупленным оружием, но и оно представляет весьма серьезную опасность.

– Надеюсь, все ограничится лишь синяками. Ей придется смириться с этим. Но, дорогой Септах Мелайн, я не поверю, что вы согласитесь передать девочку в чьи-нибудь еще руки. Кто знает, вдруг вы сможете узнать от нее что-нибудь, касающееся нашего пола, чего не ведали до сих пор? Примите ее, Септах Мелайн. Я прошу вас.

– В таком случае разве я могу отказаться. Пришлите эту леди Келтрин ко мне, и я сделаю из нее лучшего мастера клинка, которого когда-либо видел этот мир. Ручаюсь вам, госпожа. А теперь… Если вы позволите мне удалиться…

Вараиль кивнула. Он широко улыбнулся ей с высоты своего роста, повернулся и пружинистой походкой зашагал к выходу, напоминая того длинноногого юношу, каким был много-много лет назад. Вараиль осталась одна в опустевшем тронном зале.

Она поднялась и какое-то время стояла неподвижно, стараясь изгнать из головы все мысли.

Наконец она медленно вышла из зала и свернула налево, в лабиринт коридоров, которые вели к невероятно древней пятиглавой постройке, известной под названием Сторожевой башни лорда Ариока, с которой открывался лучший вид на внутренний Замок – на двор лорда Пинитора, на отражающий бассейн лорда Симинэйва, на расположенную за ним ротонду лорда Гаспара, на кружевные, воздушно легкие балконы лорда Вильдивара, выстроенные в то же непредставимо давнее время, и на множество других достопримечательностей.

О, насколько все это было очаровательно! Каким чудесным образом все эти странные постройки, возводившиеся здесь на протяжении семи тысяч лет, смогли слиться воедино в этот огромный, ни с чем не сравнимый шедевр архитектуры?

«Прекрасно, – подумала Вараиль. – Престимион все еще корональ, и я по-прежнему живу здесь, в Замке, по крайней мере в настоящее время».

В конце концов придет час, когда непререкаемый долг заставит их переселиться в Лабиринт: таков закон, и он не нарушался ни разу со времен основания мира. Каждый корональ вынужден был пройти через это – и жена каждого короналя.

«Да сохранит Божество понтифекса Конфалюма!» – мысленно взмолилась Вараиль.

Конечно, время идет своим чередом, и дни понтифекса близятся к концу. Но все же, да будет нам позволено еще, хотя бы ненадолго, остаться здесь, в Замке. Еще немного. Несколько месяцев. Год. Может быть, два. Сколько получится.

7.

Они уже вышли в Долину плетей. Впереди, красной стеной окаймляя северный горизонт, узкой линией лежала ровная песчаниковая гряда, на которой Пятеро правителей воздвигли пять своих дворцов, а прямо внизу несла к востоку свои воды могучая река Зимр.

– Посмотрите, господин, – Джакомин Халефис указал рукой на красные холмы. – Похоже, мы почти дома.

«Почти дома… » – подумал Мандралиска, криво усмехаясь. Для него в этой фразе не было ничего, кроме мрачной иронии.

В той или иной степени он ощущал себя дома где угодно, а может быть, везде или нигде в мире. Все места казались ему практически одинаковыми, и к любому из них он относился с полным безразличием. Некоторое время он считал своим домом непроходимые джунгли, затем камеру в темнице Замка лорда Престимиона, а до того – прекрасные покои в богатой, расположившейся на обоих берегах Зимра Ни-мойе. За годы, минувшие после окаянного детства, проведенного в жалком селении среди снежных пиков Гонгарских гор, – детства, о котором он предпочитал не вспоминать, – ему довелось сменить множество мест обитания. В течение последних пяти лет он называл «домом» этот бесплодный и малоизвестный район в сердце Зимроэля и потому, глядя на обожженные солнцем красные скалы, замыкавшие распростершуюся перед ним неприветливую песчаную равнину, вполне мог бы согласиться с Халефисом: да, он приближался к дому, – если бы это понятие имело для него хоть какую-то ценность.

– А вот и дворцы правителей, не правда ли, ваша светлость? – продолжал болтать Джакомин Халефис, указывая пальцем в сторону высокого горного хребта. Адъютант ехал вплотную к графу верхом на перекормленном бледно-лиловом скакуне, которому приходилось изрядно напрягаться, чтобы не отставать от поджарого и гораздо более прыткого животного Мандралиски.

Граф поднес руку козырьком ко лбу и посмотрел вверх.

– Да, три из них. Я вижу дома Гавиниуса, Гавахауда и Гавдата. – В резком полуденном свете купола, крытые гладкой серой черепицей, отливали красноватым мерцающим блеском. – Но, по-моему, оставшиеся два пока еще разглядеть нельзя. Или ты хочешь сказать, что разглядел и их тоже?

– Честно говоря, господин, не думаю, чтобы мне это удалось.

– Как и мне, – отозвался Мандралиска.

Когда Пятеро правителей начали свой странный и пока что остававшийся тайным мятеж против власти центрального правительства, они решили не устраивать свой штаб в старой столице их дяди Ни-мойе. Это было бы чрезвычайно неблагоразумно с их стороны. Они, все пятеро, были по своей природе крайне неблагоразумными людьми, но все же иногда прислушивались к веским доводам. И в ответ на предложение Мандралиски они согласились полностью переселиться сюда, в малонаселенную и плохо исследованную провинцию Горневон, выбрав место на южном берегу Зимра на полпути между Ни-мойей и Верфом.

Река оставалась судоходной на протяжении добрых семи тысяч миль – от ущелья Дюлорн на далеком западе до города Пилиплока на побережье Внутреннего моря, – и везде имелись превосходные места для причаливания и якорных стоянок, а вокруг удобных внутренних портов выросли большие преуспевающие города – Кинтор, Мазадон, Верф и множество других. Ни один из них, однако, не мог соперничать с Ни-мойей, признанной королевой среди городов западного континента.

Но здесь, в Горневоне, над южным берегом Зимра вертикально вздымалась почти отвесная стена из красного песчаника, образуя непреодолимый барьер между рекой и землями, лежавшими к югу от нее. К тому же на большом отрезке русла не было ни одного места, куда могло бы пристать не только грузовое речное судно, но даже маленькая лодка.

Именно из-за полной неприступности южного берега он оставался практически необитаемым и торговцы туда не заглядывали. Зато на другом берегу, прямо напротив того места, где теперь выросли дворцы Пяти правителей, располагалась прекрасная гавань в форме полумесяца, служившая источником процветания города Горвенара. А на южном берегу за красной каменной стеной пряталась очень похожая на пустыню, выжженная солнцем, никем никогда не использовавшаяся земля: сушей попасть туда было крайне трудно. Именно здесь Мандралиска уговорил Пятерых правителей создать новую столицу.

Она возникла в унылом, неприветливом месте. Вся провинция Горневон была прикрыта с востока отрогом пересекавшего почти весь материк Гонгарского горного хребта, и эта цепь заоблачных гор со снежными вершинами преграждала путь юго-западным сырым ветрам, которые летом несли дожди из болотистого Пиурифэйна – резервации меняющих форму. А с другой стороны протянулся Откос Велатиса в милю высотой, перехватывавший зимние дожди, которые несли западные ветры с Великого океана. Вот почему провинция Горневон оставалась одним из самых сухих мест на всем огромном континенте – своеобразной внутренней пустыней посреди плодородного процветающего Зимроэля.

– Насколько лучше было бы сейчас въезжать в Нимойю! – хихикнув, воскликнул Халефис.

Губы Мандралиски едва заметно тронула холодная улыбка.

– Неужели ты так любишь комфорт, мой друг?

– Кто, кроме безумца – или Пяти правителей, – мог бы предпочесть это место Ни-мойе, ваша светлость?

Мандралиска пожал плечами.

– Действительно – кто, кроме безумца? Но мы идем туда, куда должны идти. Нас привела сюда судьба, и да будет так.

Конечно, пять братьев не осмелились бы использовать Ни-мойю как оплот восстания, невзирая даже на то, что она была их родовым наследственным владением, откуда их властолюбивый дядя, прокуратор Дантирия Самбайл, долго управлял Зимроэлем словно король собственным королевством. Престимион взял Дантирию Самбайла в плен после битвы возле Тегомарского гребня, ставшей последней в войне между ним и Корсибаром, но спустя некоторое время все же простил ему многократные предательства, из-за которых чуть не лишился короны и даже жизни. Победивший корональ оставил во владении Дантирии Самбайла все его богатства и наследственные земли, однако лишил его звания прокуратора и ограничил власть лишь фамильным доменом, впрочем весьма обширным. Это произошло лет шестнадцать назад. С тех пор прокуратора на Зимроэле не было.

Второе восстание Дантирии Самбайла завершилось его гибелью от руки Септаха Мелайна в болотистых джунглях Стойензара. Владения прокуратора перешли к его грубым звероподобным братьям Гавиаду и Гавиундару, а после их смерти все наследство досталось пятерым сыновьям Гавиундара, мечтавшим о восстановлении той власти над всем Зимроэлем, которой некогда обладал их великий и ужасный дядя-прокуратор. Тем более что центральное правительство и оба монарха – понтифекс и корональ – обитали в своих столицах, находившихся очень далеко, на «старшем» континенте Алханроэле.

Обитатели густонаселенного Зимроэля в большинстве своем имели лишь весьма смутное и абстрактное представление о существовании и деятельности этого правительства. Конечно, на словах они заявляли о своей преданности короналю, но куда явственнее ощущали власть прокуратора, своего земляка, который всегда был для них гораздо реальнее, чем живущие где-то за морем монархи. Они с пеленок привыкли подчиняться безраздельной и неограниченной власти свирепого прокуратора – чрезвычайно непривлекательного человека, под крепкой рукой которого Зимроэль, однако, достиг величайшего процветания и внутренней стабильности. И поэтому вполне возможно, решили между собой пятеро сыновей Гавиундара, что даже по прошествии полутора десятилетий жители Зимроэля с готовностью согласятся, чтобы ими владели законные наследники прокуратора, принцы чистейшей крови, настоящие Самбайлиды.

Естественно, о том, чтобы начать борьбу за власть, пребывая в Ни-мойе, не могло быть и речи. Этот город был административным центром западного континента, ульем, где роились чиновники понтифексата. Стоило любому представителю клана Самбайлидов хоть намеком проговориться о намерении вернуть своему роду прежнюю власть хотя бы над одним клочком земли, находящимся за пределами официально утвержденных границ фамильного домена, как сведения об этом немедленно дошли бы из Ни-мойи до Лабиринта, а оттуда до Замка, и вскоре королевская армия под командованием лично короналя высадилась бы на Зимроэле, чтобы восстановить там надлежащий порядок.

Зато здесь, во внутренних районах, можно было делать все, что заблагорассудится, даже провозгласить себя суверенным правителем обширных территорий, и лишь спустя годы весть об этом дошла бы до корона-ля, сидящего, словно жук на булавке, на вершине своей Горы, или до стоящего над короналем понтифекса, зарывшегося в подземной берлоге. Маджипур был настолько огромен, что с одного его континента на другой новости доходили не скоро.

И вот пятеро братьев забрались в эту глушь и выбрали себе новые звучные титулы: они назвались Правителями Зимроэля, истинными преемниками древних прокураторов по праву крови. Мало-помалу сведения о том, что отныне править Зимроэлем будут они, достигли всех расположенных неподалеку городов и поселений. Крупные города новоявленные правители решили до поры до времени не трогать – река была главной магистралью континента, и любая попытка вмешаться в торговлю, осуществлявшуюся по Зимру, привела бы к скорому возмездию со стороны центрального правительства.

Но они потребовали присяги от многочисленных сельских общин на несколько сотен миль к югу и северу от реки – вплоть до Имманалы на востоке и почти до Дюлорна на западе – и получили ее, обретя таким образом своего рода вотчину, с территории которой могли вести борьбу за расширение владений.

Именно Мандралиска, который долго был первым помощником Дантирии Самбайла и теперь стал главным советником пяти его племянников, придумал для них новые титулы.

– Вы не можете назваться прокураторами, – заявил он. – Это было бы равносильно прямому объявлению войны.

– Но «властитель» или даже просто «лорд» тоже не годится… – сказал Гавирал, самый старший и самый сообразительный из братьев. – Такой титул на всем Маджипуре носит один только корональ – не так ли, Мандралиска?

– Только корональ может употреблять это слово как часть своего имени: лорд Пранкипин, лорд Конфалюм, лорд Престимион. Но любой граф, принц или герцог – властелин на своей земле, и к ним всегда обращаются: «мой лорд», то есть «правитель». Вот и мы воспользуемся этим небольшим различием. Вы будете Пятью правителями Зимроэля, и будете говорить о себе не «лорд Гавирал», «лорд Гавиниус», «лорд Гавдат», а «правитель Гавирал», «правитель Гавиниус»… ну и так далее… А при обращении к вам будут употреблять не слова «мой лорд», а «мой правитель», но не «мой господин» – так обращаются к обычным мелким дворянам. Тем более что титула «правитель» на Маджипуре нигде не существует.

– Мне кажется, вы провели очень тонкое различие, – одобрил Гавирал.

– Мне это нравится, – заявил Гавахауд, наиболее тщеславный из всех пятерых. Он широко улыбнулся, показав все свои крепкие зубы. – Правитель Гавахауд! Славьте правителя Гавахауда! Это прекрасно звучит, тебе не кажется, лорд Гавиломарин?

– Будьте осторожнее, – остановил его Мандралиска. – С такими словами нельзя обращаться небрежно. Не «лорд Гавиломарин», а «правитель Гавиломарин». Разговаривая напрямую, можно употреблять обращение «милорд» и говорить «милорд Гавиломарин», но никогда не «лорд Гавиломарин», но и не «господин Гавиломарин», чтобы не уподобляться простым дворянам. Вы, конечно, поняли, что я имею в виду?

Братьям потребовалось немало времени, чтобы в полной мере осознать, чего добивается от них Мандралиска. Его это совершенно не удивило, ибо он считал пятерых братьев не более чем сборищем шутов.

Зато они с восторгом восприняли свои новые титулы Прошло не так уж много времени, и в провинции Горневон и прилегающих землях узнали о Пяти правителях Зимроэля. Не все с радостью встретили возрождение былой мощи Самбайлидов. Например, лорд Ворсинар, мелкий дворянин, владевший землями к северу от Зимра, вынашивал планы относительно единоличного выхода из-под власти Алханроэля. Он настолько грубо и категорически отказался от предложения Самбайлидов принести им вассальную присягу, что братьям не оставалось ничего, кроме как отправить Мандралиску, чтобы тот проучил его. Но нашлось и множество таких, кто любил Дантирию Самбайла и не смирился с низвержением своего кумира. Да еще и кем?! Никому не известным Престимионом. Они собрались со всех концов западного континента, для того чтобы присоединиться к партии Пяти правителей. И довольно скоро тень династии Самбайлидов накрыла собой значительную часть центральных сельскохозяйственных районов Зимроэля.

В своем неспешно, но неуклонно расширявшемся владении Пятеро правителей назначали чиновников и издавали новые законы. Они отрешили сборщиков налогов понтифексата от взимания дани и стали присваивать ее себе. На красных скалах Горневона, напротив Горвенара, они выстроили для себя пять прекрасных дворцов. Замки Гавдата, Гавиниуса и Гавахауда были воздвигнуты неподалеку друг от друга, Гавирал построил свое жилище несколько западнее – на небольшом мысе, откуда открывался прекрасный вид на реку, а Гавиломарин расположился восточнее – его замок был скрыт от остальных невысокой горной грядой. Из этих пяти дворцов они рассчитывали постепенно распространить свою власть на весь континент, которым их знаменитый дядя еще недавно управлял практически с королевским полновластием.

Пока что правительство понтифекса Конфалюма и короналя лорда Престимиона никак не реагировало на изменения, происходившие на Зимроэле. Возможно, на Алханроэле еще ничего не знали.

Пятеро правителей понимали, что затеяли весьма рискованное дело. Но Мандралиска объяснил им, что имперскому правительству будет трудно предпринять сколько-нибудь серьезную карательную акцию против них. Для вторжения необходимо собрать в Алханроэле армию и каким-то образом переправить ее через обширное Внутреннее море на другой континент. Затем имперским силам предстояло или реквизировать едва ли не весь речной флот Зимра, чтобы подняться вверх по реке на территорию мятежников, или пройти маршем многие тысячи миль по суше, через территорию районов с враждебно настроенным населением.

Но даже если им удастся вернуть непокорных фермеров под крыло центральной власти, добраться до Пяти правителей в их орлином гнезде, возвышающемся над отвесным берегом Зимра, будет все равно очень и очень непросто. Подняться на красные скалы со стороны реки просто невозможно. Таким образом, оставался только подход через пустыню с юга – тот самый путь, по которому сейчас ехал Мандралиска со своим отрядом. А это была поистине адская дорога.

8.

Под вечер юстициарий Корд прибыл в гостиницу, где поселились Деккерет и Динитак, чтобы проводить их во дворец графа на официальный банкет – первое из целого ряда подобных событий, запланированных на время пребывания Деккерета в Норморке.

Деккерет в юности много раз видел дворец: приземистое, тяжелое, почти лишенное окон здание из серого камня, прижавшееся, как огромная поганка, к городской стене там, где она широкой кривой выдавалась наружу в направлении гигантского пика Замковой горы. Здание было непривлекательным – темным, мрачным с виду – и больше всего походило на крепостной бастион. Даже шесть шпилей, возносящихся над его крышей, – вероятно, архитектор рассчитывал, что они придадут внешнему облику дворца некоторую легкость, – больше всего походили на грозные острия копий.

Внутри здание казалось вдвое просторнее, вчетверо уродливее и не менее мрачным, чем снаружи. Деккерета и Динитака вели по длинным темным запутанным коридорам, освещенным только тусклыми дымными факелами, через тесные вестибюли с голыми каменными стенами, где приходилось зажмуривать глаза от неожиданно яркого света ламп, через залы со стенами из черного кирпича, украшенные какими-то случайно, судя по всему, попавшими туда нелепыми старинными изваяниями или грубо вытканными гобеленами, изображавшими давно забытых правителей города и их жен, занятых благородными дворянскими развлечениями. В конце концов они попали в продуваемый сквозняками полутемный пиршественный зал графа Консидата, где почетных гостей поджидала вся норморкская знать.

Вечер оказался на редкость тоскливым Первым говорил Консидат. Он приветствовал самого прославленного из сынов города, вновь посетившего родную землю Граф всего лишь год назад унаследовал титул. Он был молодым, любезным и, можно сказать, застенчивым человеком и по облику и манерам казался куда привлекательнее, чем грубый и неотесанный его покойный отец. Но он был ужасным болтуном, и его речь оказалась бесконечной. Он монотонно жужжал, нанизывая банальность на банальность, переходя от темы к теме, как будто не знал, как же ему завершить свое выступление. В конце концов Деккерет просто задремал, и лишь резкий удар по щиколотке, который нанес ему ногой под столом Динитак, вернул его к действительности.

Затем наступил черед для выступления Деккерета. Он передал приветствие лорда Престимиона и, поскольку это был официальный предлог его визита, поздравил графа и графиню с рождением сына. Он, конечно, не забыл сообщить о том сожалении, которое испытывал корональ из-за того, что не имел возможности лично посетить графа в эти радостные дни. Затем люди Деккерета внесли подарки, присланные лордом Престимионом. Далее слово взял юстициарий Корд, а за ним, сменяя друг друга, экспансивно и утомительно говорили еще несколько высших городских чиновников, которым, очевидно, не терпелось произвести впечатление на будущего короналя После них снова говорил граф Консидат. На сей раз он проявил ничуть не больше ораторского искусства, но, слава Божеству, был более краток Деккерет, не ожидавший столь скорого завершения речи, экспромтом произнес ответное слово. И лишь после этого начали наконец подавать блюда на стол. Все великое множество перемен состояло из пережаренного пресного мяса, дотушенных до состояния каши овощей и преждевременно открытых выдохшихся вин. После трапезы вновь произносили речи. Деккерет выдержал всю бесконечную церемонию лишь благодаря могучему усилию воли и дисциплине, выработанной за долгие годы участия в различных протокольных мероприятиях.

Он лишь с еще большей ясностью понял, какое немыслимое количество подобных приемов предстоит ему пережить в будущем. Когда-то в ранней юности он представлял себе жизнь короналя как бесконечную череду славных турниров, веселых праздников и шумных пиров, прерываемую время от времени необходимостью принимать великие драматические решения, меняющие судьбы десятков и сотен миллионов людей. С тех пор он успел много узнать.

Следующий день вплоть до самого вечера был свободен от официальных церемоний, и Деккерет с Динитаком отправились гулять по городу (в сопровождении, конечно, десятка, а то и более охранников). Они вышли из гостиницы ясным теплым утром, воздух был нежным и ароматным, каким и должен быть в атмосфере вечной весны, царящей на Замковой горе, озаренной чистым и ярким солнечным светом. Остроконечные зубцы-утесы, выглядывавшие из-за городской стены со всех сторон Норморка, сверкали в свете утра, словно начищенная бронза.

Посетители Норморка часто поражались контрасту между великолепием окружающей природы и мрачностью и недружелюбием самого города – теснящегося множества серых обшарпанных домов, сгрудившихся в тени циклопической черной стены. Деккерет, выросший здесь, воспринимал мрачность Норморка как должное и не только не видел в ней ничего странного, но и почти не замечал ее. Лишь теперь, вернувшись после долгого отсутствия, он впервые взглянул на город как бы со стороны и вдруг понял, что за то время, которое он провел на вершине Замковой горы, его восприятие родных мест несколько изменилось.

Снаружи городская стена была почти неприступной. Зато внутри по всему ее периметру вверх взбегали широкие каменные лестницы, доходившие до самой вершины. По ним можно было легко и быстро попасть на прясла стены, если можно применить это слово к настоящей улице, по которой свободно могли бы пройти плечом к плечу десять человек. Деккерет и Динитак, в сопровождении толпы охранников, поднялись наверх по лестнице, начинавшейся прямо перед входом в их гостиницу.

Там они молча двинулись на запад. Спустя некоторое время Деккерет подозвал своего спутника к внешнему краю стены.

– Видишь тракт внизу? Вон та белая лента, уходящая на восток. Он ведет в Дундилмир, Стипул и дальше, соединяя города этого уровня Горы. Только по этой дороге можно попасть в Норморк из этих городов и снизу. Но обрати внимание: она не доходит до Норморка, так как оказалась не с той стороны города, с какой нужно. Ты уже видел единственный вход в город; вон там, – он махнул рукой, – в обращенной к Горе стороне стены.

Динитак посмотрел вниз и кивнул.

– Да. Дорога приближается к стене как раз под нами, но, вместо того чтобы упереться в городские ворота, поворачивает налево и тянется вдоль стены… Наверное, она огибает полгорода, до этой дурацкой узкой калитки?

– Именно так. Там она соединяется с тем трактом, по которому мы приехали из Замка, и обе дороги заканчиваются перед Глазом Стиамота.

– Значит, путешественникам снизу приходится огибать полгорода, чтобы попасть внутрь с верхней стороны. Совершенно безумная выдумка!

– Полностью согласен с тобой. Но скоро положение изменится.

– Неужели?

– Я же сказал тебе, что у меня есть план реконструкции этого города, – не без гордости заявил Деккерет. – Мы, стоим сейчас как раз над тем местом, где я намереваюсь в один прекрасный день прорубить в стене еще одни ворота. – Он повел рукой, обозначая широкий сектор мощного вала из черного камня. – Послушай, Динитак! Ворота, которые я хочу построить, будут поистине величественными, ничуть не похожими на тот узкий лаз, по которому мы пробирались вчера. Я собираюсь сделать их в пятьдесят футов высотой и сорок шириной, а то и больше, чтобы, войдя под их арку, даже скандар почувствовал себя лилипутом. Створки я сделаю из черной древесины с Зимроэля, редкой и дорогой, – она изумительно полируется и поэтому будет сверкать как зеркало в утреннем свете. Я скреплю створки большими железными полосами, и петли тоже будут железными. И в соответствии с моим самым священным декретом они будут стоять широко открытыми всегда, кроме тех дней, когда городу будет угрожать опасность, если такое вообще возможно. Что ты на это скажешь?

Динитак некоторое время стоял молча, с хмурым выражением на лице.

– Интересно, – наконец выговорил он.

– Продолжай.

– Согласен, судя по твоему описанию, это будет внушительное сооружение. Но, Деккерет, неужели ты думаешь, что жители на самом деле хотят, чтобы здесь были такие ворота? Я пробыл в этом городе меньше полутора дней, но у меня уже сложилось ясное впечатление: горожане Норморка больше всего тревожатся по поводу своей безопасности. Они беспокоятся о ней, и неважно, есть или нет основания для такой тревоги. Они самые осторожные люди в мире. И эта огромная неприступная черная стена, которую они так любовно лелеют, – символ их навязчивой идеи. Несомненно, именно поэтому единственный проход в стене такой крошечный, и поэтому они так заботливо запирают его накрепко с приближением темноты. Ты думаешь об удобстве путешественников, прибывающих из нижних городов, но какое оно может иметь для них значение, когда речь идет об убежденности в сохранности их собственных драгоценных шкур? Допустим, ты придешь и пробьешь в их стене большую зияющую дыру – неужели ты надеешься этим завоевать их любовь?

– Это сделает не просто Деккерет, а корональ. Первый корональ, родившийся в Норморке.

– Пусть так…

– Нет. Они хорошо отнесутся к моим воротам, я уверен в этом. Они их полюбят. Возможно, не сразу. Скорее всего, им понадобится некоторое время, чтобы привыкнуть к ним. Но это будут изумительные, великолепные ворота, новый символ города, такая вещь, что люди будут съезжаться из всех городов Замковой горы, да что там – со всего Маджипура, специально, чтобы посмотреть на нее. А горожане будут встречать приезжих, указывать пальцами и важно говорить: «Вот они, те самые ворота, которые лорд Деккерет построил для нас, самые великолепные ворота, которые только существуют в мире».

– А то, что они всегда будут стоять открытыми?

– Даже это им понравится. Это будет свидетельствовать о том, насколько город уверен в себе. Да и вообще, какие враги могут сюда явиться? Да еще такие, чтобы их стоило опасаться. На планете царит мир. И никакая вражеская армия не собирается брать штурмом склоны Замковой горы. Нет, Динитак, возможно, поначалу они будут ворчать и сетовать на непривычные новшества, но очень скоро все согласятся, что новые ворота – самое восхитительное сооружение из всех, которые когда-либо были построены в городе, кроме разве что самой стены.

– Наверняка ты прав, – сказал Динитак с чуть слышной ноткой иронии в голосе.

Деккерет уловил интонацию, но не позволил другу прервать полет его фантазии.

– Я знаю, что будет именно так. Ворота станут памятником мне. Врата Деккерета – вот как люди будут называть их на протяжении многих предстоящих столетий. Каждый проезжающий по Горе снизу пройдет через них и разинет рот в благоговейном восторге, и люди будут говорить друг другу, что эти огромные прекрасные ворота, самые прославленные ворота в мире, были выстроены очень давно лордом короналем по имени Деккерет, уроженцем этого самого города – Норморка.

Он не мог не улыбнуться собственному до нелепости претенциозному монологу. Памятник ему? Разве корональ Маджипура должен всерьез заботиться о том, сохранится его имя в веках или забудется? Все что он только что сказал, показалось ему невероятной глупостью еще до того, как успели отзвучать последние слова. Динитак часто оказывал на него такое воздействие. Суровый реализм этого человека то и дело служил мощным волноломом на пути самых дерзких всплесков романтических мечтаний Деккерета.

Но не в этом случае, решил он про себя. Независимо от предчувствий Динитака врата Деккерета будут построены. Скорее всего, они окажутся не первым деянием, которое он осуществит, став короналем, но Деккерет твердо знал, что рано или поздно они появятся в Норморке. Эта мечта волновала его уже много лет. Динитаку не удастся заставить будущего короналя отказаться от ее исполнения.

Они двинулись дальше по гребню стены.

– Это дворец графа, если я не ошибаюсь? – спросил Динитак, перегибаясь через внутренний парапет. – Его довольно трудно узнать сверху. Впрочем, вид у него все такой же отвратительный.

– Возможно… Возможно… —Деккерет почувствовал, что его настроение неожиданно испортилось. В висках застучало. Он шагнул к парапету, чтобы улучшить обзор, почти наткнулся на двоих гвардейцев графа Консидата и приказал им убираться с дороги таким яростным жестом, что тем, наверное, показалось, будто почетный гость хочет сбросить их со стены. Они поспешно посторонились.

Немигающими глазами уставился он на площадь перед дворцом. На его лице застыло холодное выражение, губы были крепко стиснуты. Он поднес кончики пальцев к голове и принялся медленными круговыми движениями потирать виски.

– Что-то не так? – осведомился Динитак, видя что его друг надолго застыл в столь необычной для него позе.

– Лучше всего покушение было бы видно именно отсюда, – спокойно отозвался Деккерет и принялся рассказывать, быстрыми движениями руки указывая Динитаку, кто где находился: – Лорд Престимион только что прибыл на площадь. Вон там, справа, опустился его парящий экипаж. Он вышел из него, Гиялорис находился по левую руку, Акбалик – по правую. Ведь ты же так и не видел Акбалика, верно? Он умер примерно в то время, когда ты присоединился к нам в Стойене для решительного наступления на Дантирию Самбайла. Акбалик был замечательным человеком. Это ему следовало стать наследником короналя, а не мне… Граф Меглис стоял на лестнице дворцового крыльца, на третьей или четвертой ступеньке. Этот безмозглый болван просто стоял там, дожидаясь, пока Престимион поднимется к нему, хотя по протоколу должен был вести себя по-другому. Престимион ждал, пока Меглис спустится к нему навстречу, а тот не делал ни шагу, так что несколько мгновений они стояли неподвижно.

Деккерет умолк.

– А где ты стоял? – спросил Динитак– Ты, по-моему, говорил, что был там в этот день и все видел своими глазами.

– Да, видел. Была огромная толпа, вон там, слева, где к площади подходит широкий бульвар. Тысячи людей. Охранники оттеснили нас назад. Я стоял в толпе на той стороне. Во втором ряду.

Деккерет вздохнул. Снова наступила пауза, которую прервал Динитак:

– Ну, что было дальше? Убийца выскочил из толпы, размахивая своим серпом? Кто-то завопил, чтобы предупредить короналя? Подбежали охранники и убили покушавшегося?

– Нет. Первой подбежала девушка…

– Девушка?

– Красивая девушка, очень высокого роста, с вьющимися волосами цвета красного золота. Шестнадцати лет от роду. Ее звали Ситель, она приходилась мне двоюродной сестрой. Стояла прямо передо мной, прижатая к веревке, удерживавшей толпу. Она обожала лорда Престимиона. Мы встали на рассвете, чтобы занять место получше, в первых рядах. Она несла огромный букет – из сотен цветов, – собранный своими руками. Хотела, наверное, бросить его короналю. Но нет… Нет… Нет… – Голос Деккерета потерял всякую выразительность и звучал глухо и монотонно: – Она пригнулась, пролезла под веревкой и, проскользнув мимо стражников, подскочила к Престимиону, чтобы вручить ему букет. Очень неблагоразумный поступок. Но ему понравилось. Он подал знак стражникам, чтобы они пропустили девушку. Взял у нее цветы… Задал ей один или два вопроса… А затем…

– Человек с серпом?

– Да. Тощий человек с бородой. И безумным горящим взглядом. Выскочил словно из ниоткуда и кинулся прямо к Престимиону. Ситель не видела его, но, вероятно, услышала шаги, обернулась… и он с размаху ударил ее серпом, чтобы убрать с дороги. – Деккерет провел пальцами по шее. – Вот так. Кровь повсюду… ее горло…

– Он убил ее, твою сестренку? – потерянным голосом спросил Динитак.

– Она, скорее всего, умерла почти сразу.

– А затем стражники убили его…

– Нет, – возразил Деккерет. – Это сделал я.

– Ты?

– Убийца стоял через пять или шесть человек слева от меня. Я выскочил из толпы прямо к нему… не помню, то ли перепрыгнул через веревку, то ли пролез под ней… Этих мгновений я не помню – вообще ничего, только то, что был там и видел Ситель… она зажимала рану рукой, и у нее уже подгибались ноги… и Престимиона, стоявшего в оцепенении, и человека с серпом, поднимавшего руку, и Гиялориса и Акбалика, бросившихся к убийце, но недостаточно быстро. Я поймал руку убийцы и вывернул ее так, что она с треском сломалась. Тогда я обхватил его рукой за шею и одним рывком сломал и ее. А потом поднял Ситель – она уже была мертва, это я точно знаю – и ушел с ней на руках прямо через толпу по бульвару Спурифона в Старый город. Никто не остановил меня. Люди расступались при моем приближении. Я отнес ее домой и рассказал ее родителям обо всем, что случилось. Это был самый ужасный час моей жизни. И он до сих пор во всех мельчайших подробностях живет в моей памяти.

– Ты любил ее? И хотел жениться на ней, верно? Родители обещали вас друг другу?

– О нет! Ничего подобного! Да, я на самом деле любил ее, но не как мужчина женщину. Мы ведь были двоюродными, не забывай. А росли, скорее, как родные брат и сестра. Нашим родителям действительно хотелось, чтобы мы поженились, но я никогда не думал об этом всерьез.

– А она?

Деккерет вымученно улыбнулся.

– Она вполне могла мечтать выйти замуж за лорда Престимиона. Я помню, что вся ее комната была увешана его портретами. Но это, конечно, ни при каких условиях не могло случиться, и она, вероятно, понимала это. Очень возможно, что она была влюблена в меня, вполне допускаю. Мы были тогда настолько молоды… что мы могли знать?..

Он снова посмотрел вниз, на площадь. Неужели ее кровь до сих пор сохранилась на этих булыжниках?

«Нет-нет, – резко одернул он себя, – не будь смешным!».

– А все же, – гнул свое Динитак, – думаю, что ты был влюблен в нее.

– Нет. Я уверен, что не был, во всяком случае не тогда. Но – да поможет мне Божество, Динитак! – после того дня что-то начало постепенно расти во мне. Она никогда не покидает мои мысли. Оглядываясь назад сквозь все эти прожитые годы, я вижу ее, ее лицо, ее озорные глаза, ее волосы, ее манеру поведения, то, как она могла бы пробежать вверх и вниз по этой лестнице… и думаю, что если бы она осталась жить, если бы мы с ней стали чуть постарше… – Деккерет отчаянно замотал головой. – Хватит об этом. Со дня ее смерти прошло больше лет, чем она успела прожить на свете. Она не более реальна теперь, чем те видения, которые посещают нас во сне. Давай уйдем отсюда подальше.

– Я сожалею, что тебе пришлось снова разбередить душевную рану, Деккерет.

– Неважно. Эти воспоминания все время со мной. Просто вид того самого места сделал их ненадолго еще немного острее, вот и все. Ты знаешь, что в тот же самый день, ближе к вечеру, Акбалик каким-то образом разыскал меня и отвел к Престимиону, который предложил мне, в награду за спасение его жизни, стать рыцарем – посвященным Замка? Так что все произошедшее со мной с тех пор есть прямое следствие ужасных событий того дня. Я помню, как Престимион сказал Акбалику: «Кто знает? А может быть, мы нашли здесь сегодня следующего короналя?» Это его собственные слова. Он шутил тогда, конечно.

– Но оказался совершенно прав.

– Да. Так и должно казаться. Прямая линия, соединяющая мальчишку, выскочившего из толпы, чтобы спасти лорда Престимиона, с человеком, который когда-нибудь сядет на место Престимиона, когда тот займет трон Конфалюма. – Деккерет разразился резким смехом. – Я – лорд Деккерет!.. Разве это не поразительно, Динитак?

– Не для меня. Но мне иногда кажется, что мысли о предстоящем тебе восхождении на трон короналя вызывают у тебя тревогу.

– А у тебя, будь ты на моем месте, разве не вызывали бы?

– Но я не на твоем месте и, слава Божеству, никогда не буду на нем. Мне вполне достаточно быть тем, кто я есть.

– Как и мне, Динитак Я совершенно не тороплюсь взвалить на себя ту работу, которой занят Престимион. Если бы он оставался короналем еще двадцать лет, было бы просто изумительно, и..

Динитак дернул Деккерета за рукав.

– Подожди. Взгляни-ка, там происходит что-то странное.

Деккерет послушно повернулся к городу и посмотрел туда, куда указывал Динитак. Да, футах в пятидесяти от стены, вплотную к шеренге гвардейцев Консидата, преграждавших вход на лестницу, действительно происходило нечто странное. С полдюжины стражников окружили какого-то человека. Доносились злобные невнятные крики, видны были размахивающие руки.

– Еще одна попытка покушения была бы слишком уж невероятной, – сказал Динитак.

– Ты просто чертовски прав. Но эти недоумки… – Деккерет привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть, и у него вырвалось полузадушенное восклицание. – Клянусь Хозяйкой, это гонец из Замка! Это из-за него они подняли переполох. Шевелись, Динитак!

Они со всех ног сбежали вниз по лестнице. Какой-то гвардеец изможденного вида вытянулся перед Деккеретом и доложил:

– Подозрительный незнакомец, мой господин. Мы попытались допросить его, но…

– Дубовая башка, неужели ты не знаешь эмблему гонцов короналя? Отойди с дороги!

Деккерет не знал этого человека в лицо, но золотой значок с изображением Горящей Звезды – официальная эмблема курьерской службы – был, несомненно, подлинным. Гонец – он выглядел заметно потрепанным после перепалки со стражниками – решительно шагнул вперед и протянул Деккерету конверт с большой печатью из алого воска, на которой четко виднелся герб Верховного канцлера Септаха Мелайна.

– Мой господин Деккерет, по приказу принца Теотаса я доставил вам депешу от имени совета, я ехал из Замка без остановки день и ночь, чтобы передать ее вам…

Деккерет выхватил конверт, бегло взглянул на печать – не повреждена – и поспешно разорвал его. Внутри находился только один листок, исписанный с одной стороны решительным квадратным и несколько детским почерком Теотаса. Деккерет быстро пробежал текст глазами, затем еще раз, еще раз…

– Плохие новости? – выждав некоторое время, спросил Динитак.

Деккерет кивнул.

– Неважные. Понтифекс болен. Возможно, с ним случился удар.

– Умирает?

– Такого слова здесь нет. Но как оно может не прийти на ум, когда речь идет о болезни девяностолетнего старца? Меня немедленно требуют в Замок. – Деккерет чуть слышно хихикнул. – Что ж, по крайней мере, нам не придется мучиться сегодня вечером на очередном ужасном банкете графа Консидата; возблагодарим Божество за эту небольшую милость. Но что может произойти потом…

Деккерет уставился в пространство, не зная, что и думать. В его душе бурлил вихрь противоречивых чувств: печаль, волнение, тревога, эйфория, недоверие, опасение.

Конфалюм болен. Возможно, умирает. Возможно, уже умер.

А Престимион знает об этом? Он в настоящее время тоже где-то путешествует. Как обычно. Деккерет мельком подумал, какие сцены могли разыгрываться в Замке в отсутствие короналя и его наследника.

– Это может ничего не значить, – сказал он. Его голос, обычно сочный и гулкий, прозвучал на сей раз сухо и хрипло. – Старики часто болеют. Не все, что походит на удар, на самом деле оказывается им. И от удара не обязательно умирают.

– Все это верно, – согласился Динитак. – Но несмотря на это…

Деккерет поднял руку ладонью вперед.

– Нет. Не говори об этом.

Но Динитак упрямо продолжал:

– Ты только что говорил о своей надежде, что Престимион останется короналем еще на двадцать лет. И я знаю, ты говорил это искренне. Но на самом деле ты не верил в такую возможность – ведь правда?

9.

Появились первые пунгатаны, густо усеивающие лежавшую впереди пустошь.

– До чего отвратительные растения! – пробормотал Джакомин Халефис. – Как же я их ненавижу! Будь моя воля, я бы сжег их все!

– Ах, что ты! – весело воскликнул Мандралиска. – Они наши лучшие друзья, эти растения!

– Возможно, ваши друзья, ваша светлость. Но не мои.

– Они охраняют наши владения, – объяснил ему граф. – Они защищают нас от врагов, наши замечательные пунгатаны.

Он не преувеличивал. Это была дикая безжизненная пустынями единственная проходимая дорога через нее представляла собой всего лишь широкую каменистую тропу. Примерно в десятке ярдов от нее начинались заросли пунгатанов – растений с хлещущими, как кнуты, ветвями и режущими, как мечи, листьями, кроме которых здесь ничего не росло. Провести какую бы то ни было армию через эту землю, где почти не было воды, отсутствовали леса и съедобные растения, а вся без исключения немногочисленная растительность была смертельно ядовита, представлялось немыслимо сложной организационной задачей.

Но Мандралиска знал дорогу через эту мрачную равнину.

– Берегитесь плетей! – крикнул он, оглянувшись через плечо на своих людей. – Держите строй!

Он дал скакуну шпоры и первым въехал в пунгатановую рощу.

На самом деле они были довольно красивыми, эти пунгатаны, или, во всяком случае, казались такими Мандралиске. Их серые приземистые, толстые и гладкие, как колонны, стволы поднимались над ржавым красноземом на высоту трех или четырех футов. А из вершины росла пара извилистых, упругих, как резиновые ленты, ветвей; раскинувшись в противоположные стороны ярда на два, они, красиво изгибаясь, свешивали почти до самой земли спутанную бахрому листьев. Эти ветви казались легкими и мягкими; они были почти прозрачными, но еще и настолько тонкими, что их не всегда можно было разглядеть. Покачиваясь под порывами ветра, они очень напоминали поля морских водорослей, колеблемых течением.

Но стоило всего лишь пройти на расстоянии пятнадцати, а то и двадцати футов от любого из растений, как его трепещущие ветви мгновенно наливались красновато-фиолетовым цветом, раздувались, начинали трясти концами, а затем – хлоп! – ветка молниеносно разматывалась на всю свою поразительную длину и наносила удар удивительной стремительности и ужасающей силы, превосходящий удар кнута опытного погонщика. Этот боковой удар, словно острый меч, глубоко разрубал тело любого существа, которое, уверовав в свою быстроту, рисковало приближаться к этим зарослям. Именно так растения поддерживали свое существование в этой неплодородной почве: убивали, а затем питались веществами, попадавшими в землю в результате разложения тел их жертв. Неподалеку можно было видеть множество костей – это было все, что с древних времен осталось от неосторожных животных и, вероятно, беспечных путешественников.

Кто-то когда-то – очень давно – проложил безопасную тропу через эти негостеприимные дикие места. Она была отмечена всего лишь редко разбросанными с обеих сторон камнями, и невнимательный путник легко мог выйти за эти границы. Но графа Мандралиску нельзя было упрекнуть в невнимательности. Он провел свой небольшой отряд через рощу растений-убийц без единого происшествия и вышел на узкую извилистую дорогу, круто взбирающуюся вверх на прибрежные скалы к дворцам, где Пятеро правителей дожидались его возвращения.

«Какие еще глупости они успели натворить в его отсутствие?» – не без тревоги подумал Мандралиска.

Въехав со своими воинами на широкую, окруженную колоннадой площадь, раскинувшуюся перед тремя центральными зданиями, он, в точном соответствии со своими предчувствиями, увидел такую сцену, что с трудом заставил себя сдержать гневный смех и скрыть охватившие его ненависть и отвращение.

Там оказался Гавиниус, самый жалкий, по мнению Мандралиски, из всех пяти братьев. Он был пьян – впрочем, в этом не было ничего удивительного! – и, с трудом держась на ногах, шлялся по площади. Толстый, лоснящийся от пота, одетый лишь в свободно болтающийся белый полотняный передник, он бродил от одной каменной колонны к другой, обнимая их и целуя, как будто перед ним были очаровательные девушки, и безостановочно хрипло горланил какую-то песню. Через плечо у него на ремне болталась кожаная фляга, вероятно с коньяком.

Две женщины – его «жены», как часто называл их Гавиниус, хотя никакого формального подтверждения такого их статуса не существовало, – осторожно крались позади, наверное рассчитывая каким-то образом завлечь его обратно во дворец. Однако они старались не подходить слишком близко к своему господину: в пьяном виде Гавиниус бывал очень опасен.

Увидев графа, он повернулся (чуть не упав при этом) и остановился, покачиваясь.

– Мандралиска! – взревел он. – Наконец-то! Где ты был, дружище? Я ищу тебя весь день!

Толстяк, спотыкаясь, но все же целеустремленно зашагал к Мандралиске, и тот поспешно соскочил на землю. Сидеть верхом на скакуне, разговаривая с лордом Гавиниусом, весьма рискованно.

Из пяти братьев Гавиниус больше всех походил на покойного отца, Гавиундара: огромный, толстобрюхий, с широким багрово-сизым лицом, неприятными маленькими зеленовато-голубыми глазками и большими мясистыми ушами, отходившими под острым углом от почти лысого черепа. Хотя Мандралиска был достаточно высок ростом, лорд Гавиниус был заметно выше него и намного массивнее. Он остановился, едва не уткнувшись в Мандралиску, застыл на месте, широко раскачиваясь на толстых, почти не гнущихся тумбах, ничуть не похожих на ноги нормальных людей, и безуспешно пытался сфокусировать мутный взгляд на лице графа.

– Хочешь выпить, граф? Давай! Выпей! Посмотри на себя, ты весь в пыли! Где ты был? – Он неловко скинул ремень с плеча, уронил флягу, поймал ее, отчаянно взмахнув огромной лапой, и протянул Мандралиске.

– Благодарю вас, мой господин Гавиниус. Но я сейчас не чувствую жажды.

– Не чувствуешь жажды? Да ведь ты никогда ее не чувствуешь! Будь ты проклят, почему ты не хочешь пить? Прискорбный недостаток для такого человека, как ты, Мандралиска! Не ломайся, выпей! Ты обязан выпить. Тебе должно нравиться вино. Как я могу доверять человеку, который ненавидит выпивку? Ну, давай! Пей!

Пожав плечами, Мандралиска взял у толстяка флягу, поднес ее ко рту, даже не прикоснувшись губами к горлышку, притворился, что сделал глоток, и протянул обратно хозяину.

Гавиниус ткнул пробкой мимо горлышка фляги и небрежно бросил флягу через плечо. А затем, наклонившись вперед и почти уткнувшись в лицо Мандралиске, он принялся болтать:

– Я видел сон этой ночью… удивительный сон, просто чудо… это было послание, Мандралиска, настоящее послание, говорю тебе! Я хотел, чтобы ты растолковал его мне, но тебя где-то носило. Будь ты проклят, где тебя носило? Это был такой сон…

– Ты, болван, он был на северном берегу Зимра и проводил карательную операцию против лорда Ворсинара, – раздался сбоку сухой уверенный голос– Ведь так, Мандралиска?

Это был Гавирал, единственный достаточно умный человек во всей пятерке. Будущий понтифекс Зимроэля, если, конечно, Мандралиске удастся довести свой план до конца.

Его появление пришлось очень кстати. Иметь дело с Гавиниусом, пьяным или трезвым, всегда было неприятно и могло оказаться небезопасным. Гавирал тоже мог быть опасен – прежде всего своей хитростью, – но с ним, во всяком случае, можно быть уверенным, что он, во внезапном приступе дружелюбия, не стиснет собеседника в объятиях и не сломает при этом одно-два ребра или просто не рухнет на него спьяну, как подрубленное дерево.

– Да, мой господин, я был на севере, – сказал Мандралиска. – Мы выполнили задание. Лорд Ворсинар и все его люди сгорели в собственном доме пять дней тому назад.

Гавирал улыбнулся. Он отличался от своих огромных неотесанных тупых быков-братьев не только способностью думать, но и внешностью: маленький, жилистый, непоседливый, с быстрыми сверкающими глазами и тонким ртом, выдававшим склонность к раздражительности. Он настолько не походил на братьев, что, как порой позволял себе подозревать Мандралиска, вполне мог оказаться сыном какого-то другого отца. Однако он обладал многими фамильными особенностями Самбайлидов – рыжеватыми волосами, грубыми чертами лица и неутолимой жадностью.

– Значит, они мертвы? – вопросительным тоном произнес Гавирал. – Изумительно. Изумительно! Впрочем, я в этом не сомневался с самого начала. Вы прекрасный, верный, преданный человек, Мандралиска. Что бы мы делали без вас? Вы – наша главная драгоценность. Вы – наша правая рука. Я люблю вас всем сердцем.

В экспансивном тоне Гавирала легко угадывалась снисходительность; ни одного слова он не произнес искренне. Так можно было бы говорить со слугой, лакеем, фаворитом. И так мог говорить только глупец, не понимающий, как следует обращаться с человеком, от которого полностью зависишь, пусть даже тот ниже рангом.

Но Мандралиска не подал виду, что заметил плохо скрытое оскорбление.

– Благодарю вас, мой господин, – негромко сказал он, улыбнувшись одними губами и склонив голову, как будто его наградили золотой цепью, или рыцарским достоинством, или шестью деревнями на плодородном севере. – Я сохраню ваши слова в сердце. Ваша похвала очень много значит для меня – возможно, даже больше, чем вы думаете.

– Мандралиска, это не столько похвала, сколько простое признание истинного положения вещей, – ответил Гавирал. Он казался очень довольным собой.

Да, он был самой яркой личностью из пяти братьев, но ему даже в голову не могло прийти то, в чем Мандралиска совершенно не сомневался: Гавирал не был и вполовину настолько блестящим человеком, каким себя считал. Весьма серьезный недостаток: его легко можно было обмануть – стоило лишь намекнуть, что преклоняешься перед его мощным разумом, и можно было делать с ним что угодно.

– Мне снилось, – вновь взревел Гавиниус, возвращаясь к начатой теме, как будто Мандралиска и Гавирал вовсе не разговаривали между собой, – что ко мне пришел прокуратор! Можете поверить? Расхаживал передо мной, смотрел мне в глаза, говорил мне изумительные вещи. Это было послание, я точно знаю. Но чье послание? Конечно, не Хозяйки. С какой стати Хозяйка прислала бы ко мне призрак прокуратора? С какой стати Хозяйка вообще стала бы посылать мне сновидение? – Гавиниус громко рыгнул. – Ты должен все это мне истолковать, Мандралиска. Я весь день ищу тебя. Где ты шлялся с самого утра? – Он принялся размахивать руками, пытаясь нащупать флягу, все же заметил ее на красном песке площади, спотыкаясь, дошел до нее и с трудом поднял. Она оказалась пуста. – И куда делся мой коньяк? Что ты сделал с моей флягой?!

– Иди в дом, Гавиниус, – негромко, но настойчиво приказал Гавирал. – Полежи. Отдохни немного. Граф попозже истолкует тебе твой сон. – Маленький человек вдруг резко ударил своего неповоротливого брата в грудь. Гавиниус, удивленно моргая, уставился на ушибленное место. – Иди! Иди, Гавиниус! – Гавирал ударил его снова, на этот раз посильнее.

И Гавиниус, все так же тупо моргая, поплелся, шатаясь, словно одурманенный буйвол-бидлак, в сторону своего дворца. Женщины следовали за ним по пятам.

К тому времени на площади появились Гавдат и Гавахауд. Мандралиска увидел, что на пригорке, отделявшем его дворец от других, показался Гавиломарин. Братья столпились вокруг своего тайного советника.

Пухлый Гавдат, на широком лице которого выделялись огромные, похожие на пещеры ноздри, узнав об удачном завершении похода Мандралиски, заявил, что заранее знал об этом из гороскопа, который недавно составил. Гавдат считал себя волшебником и то и дело совершал магические пассы и твердил заклинания. Самовлюбленный, с бычьей шеей, Гавахауд, столь же уродливый, как и его братья, но убежденный в том, что обладает изумительной красотой, поздравил Мандралиску с изящным щегольским поклоном, вдвойне смешным для такого крупного человека. Толстый дряблый Гавиломарин, совершенно пустой человек, с готовностью соглашавшийся со всем, что говорил кто-нибудь другой, как слабоумный хлопал в ладоши и весело хихикал, слушая рассказ о поджоге крепости.

– Так погибнут все, кто дерзнет выступить против нас, – высокопарно провозгласил Гавахауд.

– Боюсь, что таких окажется немало, – скептически ответил Мандралиска.

– Вы имеете в виду короналя? – уточнил лорд Гавирал.

– Он появится позже. Я говорю о таких, как лорд Ворсинар. Местные принцы, которые расценивают происходящее как собственный шанс покончить с подчинением любой власти. Как только они увидят, что вы не только бросили открытый вызов короналю и понтифексу, но и взяли над ними верх, они сочтут, что имеют все основания не платить налогов никому. В том числе и вам, мои господа.

– Вы сожжете их ради нас, как сожгли этого, – заявил Гавахауд.

– Да! Да! Он их всех сожжет! – вскричал Гавиломарин и снова радостно захлопал в ладоши.

Мандралиска взглянул на него, и на его лице промелькнула быстрая мрачная улыбка. Затем, приложив кончики пальцев к золотому пятиугольнику, висевшему у него на груди, он стремительно окинул взглядом всех четверых братьев.

– Мои господа, – почтительно сказал он, – я проделал сегодня долгий путь и очень устал. Поэтому прошу вашего позволения ненадолго удалиться.

Они уже приближались к находившемуся неподалеку, чуть южнее дворца Гавирала, поселку, где обитали приближенные Пяти правителей, когда Джакомин Халефис нерешительно обратился к Мандралиске:

– Ваша светлость, могу ли я поделиться с вами своим личным наблюдением?

– Но ведь мы же друзья, Джакомин, не так ли? – откликнулся Мандралиска.

Это утверждение настолько не соответствовало действительности, что Халефис с трудом скрыл удивление, но все же смог быстро оправиться.

– Мне показалось, господин, что братья, когда сейчас разговаривали с вами… честно говоря, я обращал на это внимание и раньше, но… надеюсь, вы простите меня… – Он снова замялся. – Но я все-таки хочу сказать…

– Ну так скажи, раз хочешь.

Халефис решился.

– Они разговаривают с вами очень покровительственным тоном. Так, будто они великие и могущественные дворяне, а вы по сравнению с ними ничто – простой вассал, едва ли не слуга.

– Я и есть их вассал, Джакомин.

– Но не их слуга.

– В общем-то, нет.

– Почему же вы, господин, спускаете им такую дерзость? Ведь только этим словом можно назвать их поведение. И еще раз прощу прощения, ваша светлость, но мне больно видеть, что с таким выдающимся человеком, как вы, обходятся подобным образом. Неужели они забыли, что именно вы, и только вы, сделали их тем, что они есть?

– О, нет-нет. Ты мне чрезмерно льстишь, Джакомин. Тем, что они есть, их сделало Божество, а также, возможно, их великолепный отец принц Гавиундар, вероятно, не без помощи их властительной матери, кем бы она ни была. – Мандралиска сверкнул своей быстрой холодной улыбкой. – А моя роль заключается лишь в том, что я показал им, как можно стать владетелями нескольких незначительных провинций. И, если все пойдет хорошо, не исключено, что когда-нибудь они смогут стать владетелями всего Зимроэля.

– Господин, неужели вас нисколько не задевает, что они позволяют себе держаться с вами презрительно?

Мандралиска окинул своего маленького кривоногого адъютанта долгим, немного удивленным взглядом.

Они с Джакомином Халефисом были вместе уже более двадцати лет. Они бок о бок сражались против армии Престимиона возле Тегомарского гребня, когда Корсибар погиб от руки своего верховного мага, прокуратор Дантирия Самбайл был побежден и оказался пленником Престимиона, а сам Мандралиска, донельзя изнемогший в сражении, был ранен и тоже взят в плен Руфиелом Кисимиром из Малдемара. И во втором большом сражении они снова были рядом после того как в манганозовых лесах Стойензара Дантирия Самбайл был убит Септахом Мелайном, Халефис помог Мандралиске скрыться в кустах, когда Навигорн Гоикмарский гнался за ним, чтобы убить на месте. Именно с помощью Халефиса Мандралиска смог ускользнуть из Алханроэля и поступить на службу к двум братьям Дантирии Самбайла.

Преданность Халефиса он не подвергал ни малейшему сомнению. Тот был правой рукой Мандралиски, точно так же, как сам граф был правой рукой прокуратора Дантирии Самбайла. И все же за все двадцать лет, прожитых рядом, Халефис никогда не осмеливался в разговорах с Мандралиской затрагивать подобные вопросы. Да, похоже, он понемногу изменился за это время, подумал Мандралиска.

– Джакомин, если в манере их поведения со мной можно углядеть презрение, – сказал он, тщательно выбирая слова, – то дело здесь только в их поистине выдающейся грубости, которая, как известно, является излюбленным стилем поведения всего рода Самбайлидов. Ты же помнишь их блиставшего изяществом отца Гавиундара и его выделявшегося красотой брата Гавиада. Да и их дядя Дантирия Самбайл вовсе не славился тонкими манерами и любезностью разговоров. Там, где тебе чудится презрение, мой друг, я вижу только полное отсутствие такта. И не придаю этому значения. Такова их природа. Они – грубые неотесанные люди. Я прощаю им это, потому что все мы участвуем в одной и той же игре. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Что именно, господин? – без выражения откликнулся Халефис.

– Наверное, не понимаешь. Можно сказать так я служу интересам Самбайлидов, знают они об этом или нет – а я думаю, что не знают, – но при этом и они служат моим интересам. Примерно такие же отношения и у нас с тобой. Подумай об этом, Джакомин. Но лучше держи свои выводы при себе. Давай не будем больше обсуждать эти вопросы. – Мандралиска повернул скакуна к своему очень простому дому. – Здесь наши пути расходятся, – сказал он. – Желаю хорошо провести день.

10.

Лампы горели ярко. Лакей Фалко остался с Престимионом, пока тот приходил в себя. Диандоло принес короналю какое-то холодное успокаивающее питье. Хозяин гостиницы, совершенно убитый тем фактом, что, находясь под его крышей, высокий гость увидел такой ужасный сон, безостановочно просил прощения, будто был прямым виновником случившегося, так что Фалко был вынужден выпроводить его из комнаты. С опозданием явился молодой принц Тара-дат, сопровождавший Престимиона в поездке и занимавший отдельные покои на противоположной стороне внутреннего двора; даже крепкий юношеский сон оказался бессилен против всеобщей суматохи и взволнованных криков. Престимион отослал его обратно. Кошмары отца ни в коей мере не касались сына.

Начались третьи сутки официального визита Престимиона в Фа. Все шло по принятому протоколу: пиры, речи, вручение королевских наград особо выдающимся гражданам и тому подобные церемонии. Но уже в первые две ночи его посетило, казалось бы, давно затерявшееся в неведомых закоулках Замка сновидение, хотя, благодарение Божеству, тогда в нем еще не было самой страшной муки: явления Тизмет. Но на сей раз кошмар обрушился на него всей своей тяжестью.

– Мой лорд, вы кричали какое-то непонятное слово: что-то вроде «тизмит… тизмит… тизмит… » – сказал Фалко. Конечно, ведь имя Тизмет для него ничего не значило. Во всем мире осталось не более шести человек, помнивших, кто такая она была. – Вы кричали очень громко, я ясно слышал вас через две комнаты: «Тизмит! Тизмит!».

– Во сне можно сказать все что угодно, Фалко. В этом слове, наверное, не было никакого смысла.

– Должно быть, был, мой лорд, и какой-то очень дурной. Вы все еще бледны. Ну, отлично. Дай сюда, – сказал он, обернувшись, чтобы взять у бесшумно вошедшего Диандоло бутылку, которую тот только что принес в комнату– Ты что, не слышишь, что корональ охрип? Еще немного вина, мой лорд?

Престимион взял бокал. На сей раз ему поднесли коньяк. Он залпом влил в себя обжигающую жидкость, как будто это была вода.

– Мой лорд, может быть, вызвать толкователя, чтобы он разъяснил ваш сон? – предложил Фалко.

– Фалко, ты же знаешь, что сны короналя может истолковывать только Хозяйка Острова. А Хозяйка очень далеко отсюда.

Престимион встал, ощущая дрожь в ногах, и подошел к окну. Снаружи царила полная тьма. Здесь, в прекрасном Фа, веселом и очаровательном городе, состоявшем из множества прилепившихся к пологому склону Горы розовых домиков с каменными, но похожими на кружевные балконами, стояла глубокая безлунная ночь. Он перегнулся через подоконник и с жадностью глотал прохладный свежий ночной воздух.

Двадцать лет, а Тизмет все продолжает навещать его.

И она и ее брат давно уже мертвы, мертвы и забыты, забыты настолько, что даже их собственный отец не знал о том, что они когда-то существовали. Это сделали волшебники Престимиона сразу же после сражения у Тегомарского гребня, прямо на поле только что закончившейся битвы: величайшим магическим действом они стерли из памяти всех обитателей планеты любые воспоминания о мятеже Корсибара.

Но Престимион не забыл. И даже после всех этих лет, проведенных с Вараиль, которую он искренне и неослабно любил, Тизмет снова и снова возвращалась в его беззащитное спящее сознание. Он знал, что никогда не избавится от той власти, которую она имела над ним. Она была его злейшим врагом, потом их вражда была в мгновение ока прекращена любовью, потрясшей обоих как удар молнии; она принадлежала ему на протяжении короткого, почти неуловимого промежутка времени, а затем наступил тот ужасный час, когда в великой битве у Тегомарского гребня он в один и тот же миг обрел корону и навсегда потерял свою невесту.

– Теперь я вас покину, мой лорд, – сказал Фалко. – Вы, наверное, снова ляжете спать. До рассвета еще три часа.

– Да, оставь меня, – согласился Престимион.

Но он не стал укладываться в постель. Прерванное сновидение наверняка только и дожидалось, пока он снова закроет глаза. Достав из окованного бронзой сундучка портфель с официальными документами, ожидающими его подписи, который корональ всегда и всюду возил с собой, он принялся за работу. Таких документов у него ежедневно скапливалось по пятьдесят, а то и по сотне штук; большая часть из них была состряпана трудолюбивыми чиновниками понтифексата, а некоторые выходили из его собственных правительственных канцелярий.

В основном это были весьма незначительные бумаги, воззвания и декреты, торговые соглашения между различными провинциями, поправки в таможенный кодекс – обычная текучка, чтение которой другие коронали, как правило, перекладывали на своих помощников, а те составляли краткое – из одной-трех фраз – описание. Его-то и просматривал корональ, перед тем как поставить свою подпись. Бумаги из Лабиринта, те, что уже были одобрены понтифексом или кем-то, действующим от его имени, даже не требовали внимания короналя, а лишь его подписи ниже первой. Согласно закону, корональ имел право отклонить любой документ, подписанный понтифексом, и отправить его обратно в Лабиринт для повторного рассмотрения, но никто не помнил, чтобы хоть кто-то из них когда-либо воспользовался этим правом. Однако Престимион старался лично прочесть как можно больше подобных документов. Главной причиной такого поведения было, конечно, его высокое чувство долга, но, помимо этого, он находил странное успокоение, когда в такие вот ночи погружался в почти бессмысленную, но утомительную и отупляющую работу.

До рассвета оставался еще час, а то и два, когда он услышал шум во внутреннем дворе: открылись ворота, . загудел парящий экипаж, басовитый, привыкший командовать голос громко позвал привратника. Странно, подумал Престимион, кто-то глубокой ночью вваливается в королевскую гостиницу, да еще и устраивает такой шум…

Он поднялся и выглянул в окно.

Парящий экипаж с крупно нарисованной эмблемой короналя – знаком Горящей Звезды – принадлежал Замку. Из него вылез высокий и грузный человек в подпоясанном алом плаще до самых щиколоток. Глядя на широченные плечи и мощную грудь, Престимион подумал сначала, что это Гиялорис; но этот человек с большим выпирающим животом был даже еще массивнее, чем Великий адмирал, и по сравнению с ним богатырь Гиялорис мог бы показаться чуть ли не стройным юношей. И говорил он с чистым произношением, свойственным обитателям Замковой горы, а не с пришепетывающим пилиплокским акцентом, из-за которого речь Гиялориса иногда казалась почти смешной. Вглядевшись получше, Престимион понял, что это может быть только Навигорн.

Навигорн здесь? Но почему? Что случилось?

– Фалко! – негромко позвал Престимион. Камердинер почти мгновенно возник в дверях. Похоже, что он тоже решил не ложиться спать. – Фалко, только что приехал лорд Навигорн. Он во внутреннем дворе. Позаботься, чтобы его без задержки проводили ко мне.

Преодолев три пролета лестницы, Навигорн сильно запыхался и раскраснелся. Он на мгновение приостановился в дверях и оперся о косяк – его пошатывало. В противоположность низкорослому Престимиону он был высоким и очень крупным.

– Престимион, я… только что… прибыл… прямо… из… Замка, – выдавил он, с трудом переводя дух. – Я выехал вчера в полдень и ехал без остановки. – Навигорн осторожно опустил свое массивное тело в одно из кресел, стоявших около окна.

Изящное резное сиденье из золотого дерева каматерос жалобно скрипнуло под его тяжестью, но выдержало.

– Вы не будете возражать, если я присяду, Престимион? Бегать по лестницам… – Он усмехнулся. – Похоже, я далек от своей лучшей боевой формы.

– Сидите, сидите. Кроме того, сидя вы занимаете гораздо меньше места.

Навигорн поерзал, устраиваясь поудобнее. Престимион выждал, сколько требовало приличие, и лишь тогда спросил:

– Что привело вас сюда, Навигорн? Неужели какие-то плохие новости?

Тот поднял глаза, встретившись с взглядом Престимиона. Казалось, что он подыскивает подходящие слова.

– У понтифекса, возможно, удар.

– Ах, – откликнулся Престимион (звук был такой, словно его ударили кулаком в грудь). – Удар?! Возможно, удар вы сказали?

– Никакого подтверждения не поступило. Я приношу извинения, Престимион, за то, что разбудил вас, чтобы сообщить такое известие, но…

– Вообще-то я не спал, – Престимион указал на бумаги, разбросанные по столу. – Расскажите, что еще известно об этом ударе. Об этом… возможном ударе.

– Пришла депеша из Лабиринта. Рука потеряла чувствительность, нога не двигается. Вызвали магов.

– Он может умереть?

– Трудно сказать. Вы же знаете, Престимион, какой это крепкий старик. Он просто железный. – На мясистом лице Навигорна мелькнула болезненная гримаса. Он резко отвернулся; кресло протестующе заскрипело. Навигорн нахмурился, затем его лицо еще сильнее перекосилось. – Да, – произнес он после продолжительной паузы. – Да, вероятно, для него это начало конца. Правда, это всего лишь мое предположение, вы же понимаете. Просто интуиция. Но когда человеку девяносто лет, из которых он двадцать лет пробыл понтифексом, а еще сорок с лишним – короналем… Все знают: даже железо рано или поздно стареет. Я сожалею, Престимион.

– Сожалеете?

– Ни один корональ еще не хотел переселяться в Лабиринт.

– Но ни одного короналя эта участь не миновала, Навигорн. Неужели вы считаете, что я к этому не готов? – А затем, как будто желая возразить собственным словам, Престимион резко шагнул к буфету, где стояла бутыль с малдемарским вином, и наполнил бокал. – Хотите немного выпить? – спросил он.

– Выпить? В такой-то час? Ну конечно! Конечно, хочу.

Престимион подал ему бокал и наполнил другой для себя. Они пили молча, но в голове Престимиона стремительно проносились мысли одна неприятнее другой.

Держа бокал в руке, он прошелся по комнате.

– Как вы думаете, Навигорн, что мне следует делать? Немедленно вернуться в Замок и ждать развития событий? Или же отправиться прямо в Лабиринт, чтобы изъявить свое почтение, пока его величество жив?

– Фраатейкс Рем, кажется, не считает смерть Конфалюма неизбежной. Я на вашем месте возвратился бы в Замок. Соберите совет, посоветуйтесь с леди Вараиль. А затем отправляйтесь в Лабиринт. – Навигорн посмотрел в потолок. Внезапно на его лице появилась широкая, не подходящая к теме разговора улыбка. – Отличное вино, Престимион! Наверняка из ваших фамильных виноградников!

– Лучшего быть не может, не правда ли? Еще немного?

– Да, с удовольствием.

Престимион наполнил бокалы, и они еще некоторое время сидели, глубокомысленно потягивая темно-бордовое вино. Никто из них не произнес при этом ни слова.

Престимиона странно тронуло, что именно Навигорн, а не Септах Мелайн, или Гиялорис, или его брат Теотас доставил ему эти тревожные новости. Они с Навигорном давно были друзьями, но их дружбу, в отличие от дружбы с этими тремя, отнюдь нельзя было назвать близкой. На самом деле некогда они были даже смертельными врагами, хотя этого Навигорн совершенно не помнил. Это относилось к тому времени, когда Корсибар узурпировал власть, а Навигорн безоговорочно поддержал самозваного короналя и отважно сражался на его стороне в битвах гражданской войны.

Но Навигорн, конечно, не считал Корсибара самозванцем. После того как опрометчивый и неумный сын Конфалюма, нарушая все законы и традиции, силой захватил трон, он все же был должным образом помазан и коронован, и большинство жителей Маджипура признали его настоящим короналем. И поэтому, когда Престимион отказался признать законность правления Корсибара и начал войну, чтобы свергнуть его, Навигорн верно служил тому человеку, которого считал своим королем. И лишь в час, предшествовавший поражению Корсибара, когда мир утонул в хаосе и триумф Престимиона не вызывал никаких сомнений, Навигорн попытался убедить Корсибара сдаться и отречься от престола, чтобы избежать дальнейшего кровопролития.

Но упрямый дурак Корсибар отказался уступить и погиб в сражении возле Белдакских болот у Тегомарского гребня, а Навигорн, встав на колени перед Престимионом, признал свою ошибку и просил прощения. Которое Престимион ему даровал без малейшего сомнения, причем не ограничившись формальным прощением. Поскольку, после того как мир был лишен воспоминаний о гражданской войне, Навигорн утратил всякие знания о своей роли в ней и даже о том, что был врагом Престимиона, ему ничто не могло помешать с готовностью принять предложение Престимиона войти в совет и все эти годы быть его неизменным и влиятельным членом. Время сделало Навигорна старым и толстым, наделило его жестокой подагрой, но он служил Престимиону так же верно, как в свое время Корсибару. И сейчас именно он вызвался выполнить трудную миссию и доставить Престимиону известие о том, что срок его правления в качестве корона-ля почти истек.

– Вы помните, Престимион, как мы все отправились в Лабиринт, чтобы дождаться смерти Пранкипина, а старик все цеплялся за этот свет, и мы думали, что он так никогда и не умрет? Ах, какое было время!

– Да, то еще было время, – откликнулся Престимион. – Разве я могу забыть его?

Он перенесся в памяти на два с лишним десятка лет назад, в дни этого великого собрания, когда множество блистательных молодых лордов собрались в подземном городе на исходе дней долгого царствования понтифекса Пранкипина; все принцы царства, цвет мужественности Маджипура, толпились у одра умирающего старца. И скольким из них, думал Престимион, было суждено умереть в течение следующих трех лет, сражаясь на стороне узурпатора Корсибара в той бессмысленной, никчемной, ужасной войне, которую он принес на эту землю.

Навигорн, углубившийся в воспоминания, сам подлил себе вина.

– Вы приехали из Замка с Сирифорном Самивольским, насколько я помню. С вами были Септах Мелайн, Гиялорис и еще один ваш друг, такой трусоватый маленький человечек из Сувраэля, он еще называл себя герцогом… как же его звали?…

– Свор.

– Да, совершенно точно, Свор. Там был добрый старина Кантеверел Байлемунский, и Великий адмирал Гонивол, который ни разу в жизни не видел моря, и герцог Олджеббин, и граф Камба Мазадонский… Да, Престимион, разве можно забыть нашего милого краснорожего друга, этого негодяя прокуратора Дантирию Самбайла? И Мандрикарна Стиского – ах, вот это был человек! – и Венту Хаплиорского… – Навигорн потряс головой. – И чуть ли не все они умерли молодыми… До чего же странно… Камба, Мандрикарн, Ирам Норморкский, Сибеллор Банглкодский и множество, великое множество других – и все умерли за какие-то несколько лет. Невероятно жалко. Кто мог знать тогда, когда мы все вместе были в Лабиринте, что столь многие из нас покинут этот мир в считанные годы?

Престимиона очень встревожили эти воспоминания, овладевшие Навигорном. Он со страхом ждал, что тот продолжит поминать погибших и назовет Корсибара. Осанистый хвастливый Корсибар – самая заметная фигура среди всех собравшихся тогда в Лабиринте лордов… Но Навигорн не произнес его имени.

А прилив воспоминаний, казалось, ушел так же стремительно, как и накатил. Навигорн улыбнулся, вздохнул и приветственным жестом поднял бокал.

– Да, были когда-то и мы скакунами, скажете – нет, а, Престимион? Ведь были!

И Навигорн вновь заговорил о том времени. Он вспомнил игры, устроенные в Лабиринте во время ожидания кончины Пранкипина. Их назвали Понтифексальными играми, и они оказались величайшим турниром за последние века.

– Помню, как Гиялорис боролся с этим балбесом Фархольтом… Знаете, мне тогда казалось, что они убьют друг друга. Я вижу все так четко, будто это происходило только вчера. А стрельба из лука… Вы были тогда в ударе, Престимион. В тот день вы творили с вашим луком такие вещи, каких никто не видел ни до, ни после… Септах Мелайн выиграл фехтование у графа Фаркванора, причем сделал это так, что казалось, будто тот впервые взял в руки рапиру. А кто же победил на саблях? Высокий темноволосый человек, очень сильный… Я смутно помню его лицо, а имя вылетело из головы. Кто это был? Вы не помните, Престимион?

– Кажется, я был где-то в другом месте, когда проходили соревнования на саблях, – ответил Престимион, разглядывая потолок.

– А все остальные соревнования я помню так ясно, как будто они происходили только что, – повторил Навигорн. – Да, пусть прошло двадцать с лишним лет, но все подробности сохранились, точно это было вчера!

Да, подумал Престимион, я тоже помню все в подробностях.

Бои на саблях выиграл Корсибар. Это он был тем высоким темноволосым человеком, чье лицо смутно припоминал Навигорн. Зато все воспоминания о его личности были давным-давно начисто стерты из памяти Навигорна, как и воспоминания о сестре Корсибара Тизмет. Престимион с великим облегчением понял, что об этих двоих Навигорн не помнил ничего.

Навигорн, похоже, не помнил и заключительного, самого драматического эпизода знаменитых Понтифексальных игр, того утра, когда девяносто соперников намеченного на последний день турнира в полном вооружении явились в Тронный двор, откуда им предстояло всем вместе выйти на Арену. Но в зал ворвался принц Корсибар с криком о том, что смерть наконец-то настигла дряхлого понтифекса. Долгое ожидание завершилось. Пришло время перемены власти, и теперь корональ лорд Конфалюм станет понтифексом, а в качестве нового короналя назовет молодого принца Престимиона Малдемарского.

По крайней мере, все этого ожидали, но вышло совсем не так Ибо разумы дворян, собравшихся в Тронном дворе, заволокло темное колдовское облако, а когда оно рассеялось, глазам явилась невероятная сцена: принц Корсибар, сын короналя, взял корону Горящей Звезды из рук изумленного хьорта, надел себе на голову и ничтоже сумняшеся уселся на двойной трон, заняв место короналя рядом со своим отцом Конфалюмом, который, казалось, от изумления потерял дар речи. И те лорды, которые входили в заговор вместе с Корсибаром, громко выкрикнули: «Все славьте его высочество короналя лорда Корсибара! Корсибар! Корсибар! Лорд Корсибар!».

«Это же измена! Измена! Этого не будет!» – яростно взревел Гиялорис.

Он ринулся на алебардщиков, охранявших Корсибара, но Престимиону удалось остановить друга, ибо он ясно понимал, что сопротивление перевороту может окончиться лишь их гибелью. А затем он, разбитый и униженный, вместе со своими друзьями покинул зал, и трон короналя остался за Корсибаром, хотя по традиции, которая не нарушалась с первых дней появления людей на Маджипуре, сын короналя ни в коем случае не мог наследовать титул своего отца.

Нет, Навигорн не помнил ничего ни об этом дне, ни о страшной войне, последовавшей за ним и унесшей много жизней как великих, так и ничтожных людей. Корсибар был вовремя свергнут, и волшебники, которых Престимион привлек на свою сторону, удалили из истории мира все, что было связано с узурпацией им власти. Но тот день в Лабиринте остался навсегда выжженным в памяти Престимиона – тот день, когда трон, обещанный ему, был отнят при помощи гнусного предательства, что заставило его развязать кровавую войну за восстановление надлежащего порядка вещей против собственных бывших друзей.

Голос Навигорна вывел его из задумчивости:

– Престимион, а будут ли новые Понтифексальные игры, когда мы все спустимся в Лабиринт, чтобы дожидаться смерти Конфалюма?

– Пока что никто не сказал, что Конфалюм умирает, – кратко ответил Престимион. – Но даже если и так… Новые игры? Нет. Думаю, на этот раз их не будет.

Он посмотрел в окно. Над городом Фа занимался рассвет.

Навигорн был, наверное, прав, думал он: удар Конфалюма является предвестником кончины старого понтифекса, и в скором времени Маджипур увидит еще одну перемену власти. Он переселится в Лабиринт и станет понтифексом, а Деккерет займет его место на вершине Замковой горы как корональ.

Был ли он на самом деле готов к этому? Нет, конечно нет. Навигорн правильно сказал: ни один корональ никогда не хотел отправляться в Лабиринт. Но этого все равно нельзя избежать – в конце концов, такова его обязанность.

Престимион в который раз спросил себя: как он, с его беспокойным характером, сможет приспособиться к бездеятельной жизни в подземной столице? Даже в Замке ему было тесно; в течение всех лет своего царствования он постоянно бродил по миру, пользуясь любым предлогом для того, чтобы посетить отдаленные города. Он совершил аж три великих паломничества, что делали лишь немногие коронали до него. Но и все его царствование можно было назвать одним бесконечным великим паломничеством, ибо он странствовал по миру, как ни один из короналей древности.

Конечно, никто не требовал от него, чтобы он заточил себя в Лабиринте, как только станет понтифексом. Это всего лишь традиция. Предполагалось, что понтифекс, старший монарх, должен пребывать в загадочно-величественном уединении, тогда как молодой блистательный корональ обязан как можно чаще появляться перед подданными, чтобы видеть их и быть замеченным ими. Престимион намеревался в общем следовать этой традиции. Но только в общем.

Сколько еще времени пройдет, спросил он себя, прежде чем для меня все изменится?

Явление Тизмет во сне, возможно, было предзнаменованием. Прошлое тянулось за ним, и вскоре сцене смерти старика Пранкипина предстояло быть разыгранной заново. Но на сей раз роль уходящего корона-ля, принадлежавшая тогда Конфалюму, будет отведена ему, а Деккерет станет новым принцем, возведенным на почетное место.

По крайней мере, в этот раз не мог объявиться новый Корсибар. Он позаботился об этом. Конфалюм, будучи короналем, дал всем понять, что выбрал в качестве своего наследника Престимиона, но нигде и никогда не объявлял этого официально, считая такой поступок неприличным, пока Пранкипин еще жив. Престимион не повторил этой ошибки. Чтобы ни у кого не возникло соблазна помешать процессу передачи власти, он уже объявил Деккерета своим наследником и объяснил собственным детям, почему сыновья короналя никогда и ни при каких условиях не могут даже надеяться унаследовать отцовский трон.

Таким образом, все было в порядке. Не имелось никаких причин для тревоги. Что будет, то и будет – и все будет, как должно быть.

«Ну что ж, – подумал Престимион, – тогда пусть перемены начнутся!».

Он был готов к ним. Не меньше, чем когда-либо в жизни.

– Я полагаю, что вы правы, Навигорн, – бодро сказал он, глядя в окно. – Лучше всего мне будет возвратиться в Замок, а потом уже оттуда отправиться в Лабиринт. Я хочу сначала серьезно побеседовать с Вараиль. И конечно, встретиться с советом – подготовить моих помощников к передаче власти…

Ответом был громкий храп. Престимион оглянулся. Навигорн спал, сидя в кресле.

– Фалко! – негромко позвал Престимион, высунувшись за дверь. – Диандоло!

Мгновенно бегом примчались камердинер и паж.

– Подготовьте все к отъезду. Мы уедем в Замок сразу после завтрака. Диандоло, разбуди принца Тарадата, сообщи ему, что мы уезжаем и что я намерен выехать вовремя. Да, и отправь посыльного к правителю Фа герцогу Эмелрику. Пусть ему передадут, что в Замке внезапно потребовалось мое присутствие и что я с огромным сожалением вынужден прервать мое пребывание здесь. Но прежде всего отправь курьера в Замок к леди Вараиль с сообщением, что я выехал обратно и… довольно скоро прибуду. – Осторожно, чтобы не разбудить Навигорна, Престимион начал собирать разбросанные по столу документы.

11.

В двери рабочего кабинета Мандралиски показалось бледное напряженное лицо.

– Ваша светлость? – послышался хриплый дрожащий полушепот, в котором все же угадывался юношеский тенорок.

Мандралиска поднял глаза. Совсем молодой человек – вернее, мальчик: зеленые глаза, длинные соломенные волосы, серьезный мечтательный взгляд.

Он сдвинул в сторону карты, которые изучал.

– Кажется, я тебя знаю. Ты был со мной в походе против Ворсинара, не так ли?

– Да, ваша светлость. – Мальчишка, похоже, действительно дрожал от страха. Мандралиска едва мог расслышать его слова. – К вам пришел посетитель, он говорит, что…

Посетитель? Это было неподходящее место для посетителей – укрывшийся от людей поселок на вершине отрога горного хребта, возвышающегося над бесплодной, сухой, мрачной долиной.

– Что ты сказал? Посетитель?

– Да, господин, посетитель.

– А ты не можешь говорить нормально? Ты что, боишься меня?

– Да, господин.

– А почему?

– Потому что… потому что…

– Что-то в моем лице? Мой взгляд?

– Просто вы страшный человек, господин. – Эти слова вырвались словно сами собой, мальчишка произнес их быстрой скороговоркой, зато, похоже, набрался храбрости и даже посмотрел прямо в глаза Мандралиске.

– Да. Я страшный. Правда, дело еще и в том, что я сам к этому стремлюсь. Я считаю, что быть страшным очень полезно. – Мандралиска нетерпеливым жестом приказал мальчишке войти внутрь, а не торчать в двери. Кабинет – круглая комната со сводчатым потолком и ровно обмазанными ярко-оранжевой глиной стенами – был маленьким. И весь дом был маленьким: Пятеро правителей позаботились о дворцах для себя, но никто из них не подумал о дворце для своего тайного советника.

– Откуда ты, парень?

– Из Сеннека, господин, это город ниже по реке, неподалеку от Горвенара.

– Сколько лет?

– Шестнадцать. Ваш посетитель, господин, говорит…

– Пусть этот проклятый посетитель подождет. А не хочет – пусть убирается жрать дерьмо манкулайнов. Сейчас я разговариваю с тобой. Как тебя зовут?

– Тастейн, господин.

– Тастейн из Сеннека. Довольно скучно. Граф Тастейн Сеннекский – разве не лучше звучит? Тастейн, граф Сеннекский. Граф Сеннекский и Горвенарский. Производит впечатление – тебе не кажется?

Юноша ничего не ответил. Выражение его лица представляло собой сложную смесь замешательства, испуга и, возможно, раздражения или даже возмущения.

Мандралиска улыбнулся.

– Ты думаешь, что я смеюсь над тобой?

– Кому придет в голову сделать меня графом, ваша светлость?

– А кому могло прийти в голову сделать графом меня? Но ведь пришло же. Граф Мандралиска Зимроэльский: в этих словах тебе должна слышаться настоящая поэзия! Я ведь тоже был деревенским мальчишкой, как и ты, деревенским мальчишкой из селения в Гонгарских горах. Дантирия Самбайл присвоил мне этот титул накануне своей гибели: «Ты хорошо служил мне, Мандралиска, и пришло время дать тебе надлежащую награду». Мы тогда находились в джунглях Стойензара и не знали, что погоня шла за нами по пятам. Я опустился на колени перед ним, и он прикоснулся к моему плечу кинжалом и назвал меня графом, графом Зимроэльским – такого титула еще никто никогда не имел. На следующий день люди Престимиона разыскали наш лагерь, и прокуратор был убит. Но я ушел, и мой графский титул вместе со мной. Не исключено, что и тебя мы спустя несколько лет сделаем графом. Но сначала мы должны сделать лорда Гавирала понтифексом. А лорда Гавахауда, полагаю, короналем.

Ответом был лишь непонимающий взгляд, а затем на лицо юноши набежала озадаченная хмурая тень.

Кажется, он сказал слишком много. Пора отсылать мальчишку, понял Мандралиска. Однако в этом разговоре имелось какое-то странное удовольствие: невинность Тастейна обладала очарованием новизны, а сам Мандралиска был этим утром в весьма и весьма экспансивном настроении. Но он уже много лет не доверял ощущению удовольствия, даже боялся его. А сейчас, рядом с этим мальчиком, он начинал чувствовать себя слишком уж размягченным. Это было опасно.

– Может быть, ты знаешь имя этого посетителя?

– Барз… Браж… Бардж…

– Барджазид?

– Да, Барджазид! Вот именно, сэр! Хаймак Барджазид из Сувраэля!

Да. Да. Теперь Мандралиска вспомнил: письмо с предложением услуг, приглашение приехать. Все это напрочь выскочило из его головы.

– Выходит, он проделал длинный путь, этот Хаймак Барджазид. Где он?

– На посту, господин, там, куда попадают все, кто приходит из пустыни по дороге через пунгатаны. Стражники заметили его и привели туда. Он клянется, что у него к вам важное дело.

Мандралиска почувствовал приступ волнения. Наконец-то Барджазид! Еще один брат, неожиданно оставшийся в живых. Он не торопился. Обещал приехать почти год назад. И еще много чего обещал.

«Я могу быть очень полезен Вам, – писал тогда Барджазид. – Позвольте мне посетить Вас и показать, чем я владею».

– Благодарю вас, граф Тастейн. Передайте, что его можно пропустить ко мне.

Тастейн шагнул к двери.

– Я провожу его, ваша светлость.

– Да. Приведи. – Хотя, нет… Барджазид должен был приехать несколько месяцев тому назад. Пусть этот проклятый скользкий ублюдок еще немного пожарится на солнце. В конце концов, жара ему наверняка не в новинку. И не следует проявлять излишнее нетерпение теперь, когда этот человек и – Мандралиска не сомневался в этом – его оборудование наконец-то оказались здесь. Излишняя нетерпеливость всегда оборачивается потерей преимущества. – Подожди-ка, парень!

– Да, господин?

Мандралиска сложил кончики своих длинных худых пальцев перед грудью, неторопливо развел локти в стороны, напрягая руки.

– Еще несколько слов, прежде чем я разрешу тебе идти. Расскажи мне еще немного о себе. Почему ты пошел на службу к Пяти правителям? Какую выгоду ты рассчитывал извлечь из этого?

– Выгоду, господин? Я не понимаю вас. Я не думал ни о какой выгоде. Это был просто мой долг, ваша светлость. Пятеро правителей – законные владельцы Зимроэля после прокуратора Дантирии Самбайла.

– Красиво сказано, граф Тастейн. Я восхищен вашей преданностью нашему делу.

Юноша снова направился к двери, как будто стремился поскорее покинуть общество Мандралиски. Но Мандралиска еще раз остановил его.

– Интересно, ты знаешь, чем я занимался на первых порах после того, как попал в свиту прокуратора Дантирии Самбайла?

– Откуда же мне знать это, господин?

– Действительно, откуда? Я был при нем дегустатором яда. Это очень старомодное занятие. Нечто из мифов и сказок. Но Дантирия Самбайл считал, что ему нужен такой человек. А может быть, он всего лишь хотел придать дополнительную романтическую черту своему облику, нечто средневековое. Какую бы еду или питье не ставили перед ним, я пробовал это первым. Отрезал кусочек от его мяса, отпивал его вино. Он никогда не брал ничего в рот, если я сначала не пробовал блюдо. Знаешь, я производил на всех большое впечатление, когда стоял у него за плечом на пирах в Замке или Лабиринте. – Мандралиска улыбнулся во второй раз – больше чем достаточно за одно утро, подумал он. – А теперь иди. Приведи ко мне моего Барджазида.

12.

– Не стоит ли мне поехать с тобой? – спросила Вараиль. – Ты же знаешь, мне нет совершенно никакой необходимости оставаться здесь.

– Неужели тебе так не терпится снова увидеть Лабиринт?

– Не более чем тебе, Престимион. Но прошло уже много лет, с тех пор как мы в последний раз путешествовали вместе. У меня даже иногда мелькает мысль, что ты стараешься избегать меня.

Он поднял на нее изумленный взгляд.

– Избегаю тебя? Ты, должно быть, шутишь. Но я хочу, чтобы это был короткий, почти неофициальный визит – быстренько спуститься вниз и сразу же выбраться обратно. В конце концов, он, по-видимому, не настолько болен, как мы того опасались. Я пробуду у него пару дней, обсужу важнейшие дела, если таковые найдутся, пожелаю долгих лет жизни и крепкого здоровья и вернусь домой. Если я поеду с тобой, или Деккеретом, или Септахом Мелайном, или Дембитавом – да с какой угодно малочисленной, но все же свитой, – то сразу возникнет необходимость проводить различные церемонии, соблюдать все требования протокола… А я ни в коем случае не хочу, чтобы он переутомился. И конечно, не хочу появляться там со всей придворной знатью, чтобы у Конфалюма не возникло подозрения, что это официальный прощальный визит к умирающему.

– Я не собираюсь уговаривать тебя везти туда весь двор, – возразила Вараиль. – Я всего лишь прошу взять меня с собой.

Престимион взял ее руки в свои и склонил к ней голову. Они были почти одного роста. Улыбнувшись, он потерся кончиком носа о ее нос.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, – нежно сказал он. – Но я чувствую, что эту поездку должен совершить один. Если ты решишь поехать со мной, то я, конечно, не стану возражать. Но я предпочел бы только спуститься туда в одиночку и как можно быстрее вернуться обратно. И вовсе не потому, что нам предстоит еще вместе пробыть в Лабиринте много лет.

– Значит, ты быстро вернешься?

– На этот раз – да. А следующая поездка, боюсь, окажется намного более продолжительной.

Очень похожие беседы состоялись у него несколько раньше с Деккеретом и Септахом Мелайном. Все они разговаривали с ним так, будто это он, а не Конфалюм был больным стариком. Они воспринимали вероятную смерть понтифекса как трагедию для Престимиона и стремились собраться вокруг него, чтобы защищать и успокаивать.

В некоторой степени близкие, конечно, были правы. Ему предстояло важнейшее событие – не просто посещение Лабиринта, а неизбежный переход туда, до которого оставалось теперь уже не так много времени. Тем не менее неужели они опасались, что он может не выдержать и разрыдаться, вступив в подземную столицу? Или считали его настолько неспособным примириться с перспективой стать понтифексом, что рядом с ним всегда должны находиться самые близкие, дорогие ему люди? Как он мог объяснить им, что любой корональ каждый день и каждый час, все дни и все ночи на протяжении жизни помнил о маячившей перед ним возможности в любой момент стать понтифексом? Это было просто одно из важных профессиональных качеств, и тот, кто не в состоянии смириться с этой мыслью, на самом деле вовсе не годится в коронали.

В результате единственным человеком из ближайшего окружения, которого Престимион взял с собой, оказался принц Тарадат. Мальчик был разочарован столь неожиданным завершением поездки в Фа (он долго и серьезно к ней готовился) и, кроме того, еще не видел Лабиринта. А встреча с его величеством понтифексом должна была произвести на него незабываемое впечатление.

Еще для Тарадата было бы полезно кинуть хотя бы мимолетный взгляд на административную машину понтифексата. В пятнадцать лет юноша уже проявлял все задатки серьезного человека, для которого, без сомнения, найдется подходящая должность в правительстве, когда Деккерет станет короналем. Из сыновей короналей, знавших, что ни при каких условиях они не смогут стать теми, кем были их отцы, часто получались легкомысленные бездельники или же, что было намного хуже, тщеславные, беспринципные, самовлюбленные болваны – такие как Корсибар. Престимион надеялся, что ему не придется расстраиваться из-за своих детей.

Они отправились в Лабиринт по общепринятому маршруту – на борту королевского судна вниз по реке Глэйдж, через плодородные сельскохозяйственные районы. При иных обстоятельствах Престимион мог бы предпринять небольшое паломничество, задержаться в таких важных городах, как Митрипонд, или Палагат, или Греввин, но он обещал Вараиль, что это будет очень непродолжительная поездка. Он вступил в Лабиринт через врата Вод – именно этим входом обычно пользовались коронали, – стремительно спустился по многочисленным ярусам подземного города, мимо тесных жилых кварталов, нор-учреждений, где гнездились чиновники, и расположенных ниже великих архитектурных чудес – зала Ветров, двора Колонн, площади Масок и других странных и прекрасных мест, которые вызывали восторг у каждого, кто любил Лабиринт так, как, по мнению Престимиона, сам он никогда не сможет его полюбить, и прибыл наконец на самый нижний уровень – в имперский сектор, где издавна обитали понтифексы.

Согласно протоколу, его встречал главный спикер понтифекса, второе из должностных лиц Лабиринта. В течение последних пяти лет этот пост занимал почтенный герцог Хаскелорн Чоргский, представитель рода, к которому принадлежал понтифекс Сталвок; после его правления сменились уже десять государей. Хаскелорн – почти такой же старик, как и сам Конфалюм, – был пухлым розовощеким человеком с сильно отвисшими щеками и жирной, выступающей из-под подбородка шеей. По давней традиции он носил крошечную маску, прикрывавшую глаза и переносицу, – это был своеобразный опознавательный знак чиновников понтифексата.

– Конфалюм… – начал Престимион.

– … Пребывает в прекрасном здравии и с нетерпением ожидает встречи с вами, лорд Престимион.

В прекрасном здравии? Интересно, каким было представление главного спикера о прекрасном здоровье? Престимион понятия не имел, чего ему ожидать. Но все разъяснилось, когда он вошел в вестибюль резиденции понтифекса Маджипура, своеобразного лабиринта в Лабиринте. Улыбающийся Конфалюм, одетый в официальные роскошные одежды, изукрашенные алым и черным орнаментом, стоял – стоял! – в дверной арке в дальнем конце вестибюля и искренне радостным жестом протягивал руки к Престимиону.

Престимион был настолько ошеломлен, что на мгновение утратил дар речи, а когда снова смог говорить, то не нашел ничего лучше, чем пробормотать еще не до конца повинующимся языком:

– Мне сказали… сказали… что вы… вы были…

– Что я нахожусь при смерти, да, Престимион? Что уже прошел полдороги до Источника Всего Сущего? Что бы вы, мой сын, ни слышали, узнайте теперь чистую правду: я поднялся со своего ложа страданий. Как вы видите, понтифекс стоит на собственных ногах. Понтифекс ходит. Хотя и несколько тяжеловато, но ходит. Еще он умеет говорить. Нет, Престимион, я еще не мертвец и даже не близок к этому состоянию. Вы что-то чересчур молчаливы. Полагаю, онемели от радости? Наверное, так оно и есть. Вы можете еще на некоторое время отложить переезд в Лабиринт.

– Мне сказали, что у вас был удар.

– Я бы сказал, что небольшой обморок. – Понтифекс поднял левую руку и сжал кулак Указательный палец и мизинец остались торчать, и ему пришлось помочь себе другой рукой. – Видите, небольшие трудности все же есть. Но на самом деле очень небольшие. И левая нога… – Конфалюм сделал несколько шагов к нему. – Видите, приходится подтягивать. Похоже, что мне больше не танцевать. Хорошо, что в моем возрасте уже не нужно быстро двигаться. Да, наверное, это можно было назвать ударом, но не очень серьезным. – Тут он заметил Тарадата, стоявшего позади отца: – Это ваш сын, Престимион, не так ли? Вырос до неузнаваемости с тех пор, как я видел его в последний раз. Когда это было, мальчик? Пять лет назад или семь, когда я гостил в Замке?

– Восемь лет назад, ваше величество, – ответил Тарадат, с усилием превозмогая благоговейный ужас– Мне было тогда семь лет.

– А теперь ты уже сравнялся ростом со своим отцом, что, впрочем, не так уж трудно. А лицо смуглое, как у матери. Ну входите же, входите оба. Не стойте в дверях!

Конфалюм говорит дрожащим голосом, заметил Престимион, а также, как ему показалось, приобрел несвойственную ему прежде старческую болтливость. Но он, судя по всему, находился в прекрасной физической форме. Конечно, Конфалюм своей энергичностью и жизненной силой всегда намного превосходил среднего человека. Даже теперь его коренастое тело все еще казалось мускулистым, а давным-давно побелевшая шапка волос оставалась густой, как и много лет назад. Лишь обмякшая даже с виду и сухая, как бумага, кожа щек открыто свидетельствовала о глубокой старости понтифекса. А тот, несомненно, с успехом отбивался от нее, и видны были лишь некоторые не слишком заметные результаты апоплексического удара, который вызвал столько волнений в обеих столицах царства.

Взяв Престимиона и Тарадата под руки, он провел их внутрь. Очень мало кому из посетителей удавалось когда-либо побывать в личных покоях понтифекса. Все подоконники, альковы и полки занимали экспонаты знаменитой коллекции драгоценностей и редкостей, которую Конфалюм собирал всю жизнь: статуэтки, сделанные из стеклянной нити, резные изделия из драконовой кости, инкрустированные порфиром и ониксом, шкатулки изящнейшей работы, целый лес странных деревьев, свитых и сплетенных из тонкой серебряной проволоки, древние монеты и насекомые в золотой оправе, тома сводов старинных знаний в кожаных переплетах и многое, многое другое – сокровищница, накопленная за долгие годы жизни, полной неиссякаемого внимания ко всему. Понтифекс не утратил и своего извечного интереса к искусству колдовства – повсюду были его излюбленные инструменты волшебства: метелочки из прутьев ивы-амматепалалы, при помощи которой гадатель обрызгивал лоб магической водой, просветляющей разум, сверкающие кольца и спирали армиллярной сферы, рохильи – астрологические амулеты из тонких нитей синего золота, обернутых сложным образом вокруг куска нефрита, треугольные каменные сосуды-вералистии для воскуривания ароматических порошков, сосуды с этими самыми порошками, зельями и ароматическими маслами, протоспатифары и тому подобное. Возможно, подумал Престимион, старик на краю могилы обрел истинные способности к волшебству; хотя, конечно, если бы глубокая вера в оккультные силы могла и впрямь пробудить их, то Конфалюм жил бы вечно.

Понтифекс сам налил вина Престимиону и себе, а потом и Тарадату. Он провел мальчика по нескольким своим комнатам и показал ему множество диковинных вещей. Он начал приятную легкую беседу об их поездке вниз по Глэйдж, о планах строительства в Замке, о леди Вараиль… Все это было очаровательно и ни в коей мере не соответствовало той обстановке визита, которую Престимион представлял себе по пути в Лабиринт.

Тарадат больше не боялся. Теперь он, кажется, воспринимал понтифекса как доброго старого дедушку.

– А все эти люди… Они тоже были понтифексами? – спросил он, указывая на длинный ряд живописных медальонов под потолком комнаты.

– Ну конечно, – с готовностью ответил Конфалюм. – Это Пранкипин; вы наверняка помните его, Престимион, не так ли? Гобриас, правивший до него, Авинас, Келимифон, Аминтилир, – он знал имена и время правления всех, кто был изображен на портретах, – Дизимаул, Канаба, Сиррут, Вильдивар…

Слушая Конфалюма, перечислявшего имена своих предшественников за несколько тысяч лет, Престимион со все большей силой ощущал грандиозную необъятность истории. Он представил ее себе в виде огромной, круто взмывающей вверх арки, дальний конец которой скрывается в тумане легенды, а ближний прикреплен к настоящему якорем, роль которого выполняет не кто иной, как он сам.

Большинство этих людей были для Престимиона всего лишь полузнакомыми именами. Деяния понтифексов Канабы, Сиррута и Вильдивара были известны одним лишь историкам. Более близкие к современности Гобриас, Авинас и Келимифон… Да, он что-то знал о них, но, с какой стороны ни взгляни, они были посредственными властителями. В значительной степени благодаря лишенному вдохновения правлению таких людей, как Гобриас и Авинас, для мира наступили нынешние тяжелые времена. Но не только эта мысль пришла в голову Престимиону, пока он рассматривал длинный ряд лиц, окаймлявший просторную комнату: он вдруг осознал себя причастным к династии, подобной которой не имелось нигде во Вселенной.

Пранкипин, замыкавший ряд, был короналем лет двадцать, и еще сорок три года – понтифексом. Он унаследовал от своего предшественника Гобриаса слабый и беспокойный мир, но своими мудрыми решениями и неустанным трудом смог вернуть Маджипуру былое великолепие. И если к концу жизни он поддался безумию колдовства и позволил наводнить мир волшебниками, это следовало считать в общем-то простительным промахом для человека, сделавшего так много для процветания планеты.

За Пранкипином следовал Конфалюм – еще не портрет на стене, а живой человек Он был понтифексом последние двадцать лет, а до того – сорок три года короналем. Он продолжал строительство на том прекрасном фундаменте, который заложил для него Пранкипин, и добился того, что процветание стало вполне привычным состоянием для почти каждого из пятнадцати миллиардов жителей Маджипура. Он также нуждался в прощении за пристрастие к колдовству, но его будет нетрудно простить, думал Престимион.

А потом наступала очередь Престимиона Малдемарского, в настоящее время – лорда Престимиона, а в не слишком далеком будущем – понтифекса Престимиона. Сочтут ли его потомки достойным преемником великого Пранкипина и блистательного Конфалюма? Возможно, сочтут. Маджипур процветал под его рукой. Да, он допускал ошибки, но их не избежали ни Пранкипин, ни Конфалюм. Его величайшее достижение состояло в спасении мира от беззаконной смены порядка правления, которую попытался осуществить Корсибар; но об этом никто не знал и никогда ничего не узнает. Совершил ли он что-нибудь еще заслуживающее внимания? Конечно, он надеялся, что ему это удалось, но он, пожалуй, единственный из всех своих сограждан не имел возможности судить об этом. Хотя был еще далеко не стар Но в глубине души Престимион надеялся и верил, что в конечном счете его причислят к ряду творцов Золотого века.

– А где Стиамот? – спросил Тарадат. – Он дальше на этой же стене, мой мальчик. Конечно, художник передал лишь общее сходство с оригиналом, но не это важно. Пойдем, я покажу тебе.

На удивление живо, лишь немного подволакивая больную левую ногу, Конфалюм поспешил к дальнему углу комнаты. Престимион провожал его взглядом, пока тот рядом с Тарадатом переходил от портрета к портрету, одно за другим называя имена древних императоров.

Мальчик остался у стены, благоговейно вглядываясь в лица понтифексов, управлявших миром в те эпохи, когда до появления на свет самого Стиамота оставались еще тысячи лет. Конфалюм, вернувшись к столику, возле которого все так же сидел Престимион, снова наполнил бокалы.

– Истинной причиной вашего столь стремительного и неожиданного появления здесь, – негромко, конфиденциальным тоном произнес он, – несомненно, оказалось опасение, будто я умираю, не так ли? И вы сочли нужным и пожелали лично узнать, каково же на самом деле мое состояние.

– Я и сам не знаю, что подумал. Но пришедшие из Лабиринта известия о вашем нездоровье были очень тревожными. И я счел за благо не откладывать поездку. Когда человек вашего возраста переносит удар…

– Честно говоря, я и сам подумал, что умираю, когда все это произошло. Но лишь в тот самый момент. В действительности мне еще далеко до конца, Престимион.

– Надеюсь, что так оно и будет.

– Вы говорите так для того, чтобы успокоить меня или успокоиться самому? – совершенно спокойно спросил понтифекс.

– Вы знаете, насколько недобрыми кажутся ваши слова? – вопросом на вопрос откликнулся Престимион.

– Зато они реалистичны, не правда ли? – рассмеялся Конфалюм. – Ведь, уверен, вы до сих пор не желаете и думать о том, чтобы стать понтифексом.

Престимион искоса поглядел на Тарадата: мальчик находился в дальнем конце комнаты и, скорее всего, не мог слышать их разговора.

– Весь Маджипур желает вашему величеству доброго здоровья и долгой жизни, – в его голосе угадывалась запальчивость. – И я всей душой присоединяюсь к этим пожеланиям. Но заверяю вас, что, если Божество сочтет нужным уже завтра забрать вас в мир иной, я окажусь всесторонне готовым выполнить все, что от меня потребуется.

– Вы в этом уверены? Ну что ж, раз вы так говорите, думаю, мне следует принять это за истину. – Понтифекс закрыл глаза. Он, казалось, устремил мысленный взор в какой-то бесконечный провал времени. Престимион всматривался в чуть заметное биение пульса на испещренных сеткой сосудов веках старика и ждал, ждал… Может быть, тот заснул? Но едва Престимион успел подумать об этом, как Конфалюм открыл свои серые глаза и посмотрел на него проницательным, как некогда, взглядом. – Я помню, как мы с вами сидели здесь же, в этой комнате. Это было давным-давно, когда вы впервые посетили меня в качестве короналя. Вы сказали мне, что у вас намечены дела лет на сорок, а потом вы с огромным удовольствием переедете в Лабиринт. Вы помните об этом?

– Да, хорошо помню.

– Пока что прошла лишь половина намеченного вами срока. И поэтому вы должны быть искренни не более чем наполовину, когда заявляете о своей готовности к следующему этапу правления. Но не тревожьтесь, Престимион. У вас впереди еще не менее двадцати лет. – Конфалюм указал на стол, заставленный астрологическими устройствами. – Я чисто случайно на прошлой неделе составил свой гороскоп. И если не было сколь-нибудь серьезной ошибки в вычислениях, я проживу до ста десяти лет. Мое пребывание на посту понтифекса должно стать самым продолжительным за всю историю Маджипура. Что вы скажете на это, Престимион? Ведь у вас на душе полегчало, не так ли? Признайтесь! По крайней мере, сейчас. Но должен сообщить вам, мой молодой друг, что к тому времени, когда я отправлюсь в путешествие к Источнику, вам до крайности надоест быть короналем. Тогда перспектива расставания с Замком не будет вызывать у вас никаких неприятных ощущений. Поверьте мне, придет время, когда вы будете рады, что вы понтифекс. И тогда вы будете более чем готовы к переселению в Лабиринт – поверьте мне: более чем готовы!

На обратном пути к реке Престимион обдумывал слова Конфалюма. Он был вынужден признать, что обманывал если не окружающих, то, по крайней мере, самого себя, когда уверял, что полностью готов к принятию верховной власти над всей планетой. И то облегчение, которое он испытал, неожиданно для себя застав Конфалюма во вполне приличном состоянии, служило тому лишь дополнительным подтверждением. Это была отсрочка, бесспорно радовавшая его отсрочка, из чего следовало, что он все еще воспринимал свое будущее в качестве понтифекса как мрачную и неизбежную перспективу, а не как просто новую, еще более сложную работу. Хотя он очень и очень сомневался в достоверности астрологических вычислений Конфалюма, однако все, казалось, говорило о том, что миру придется еще несколько лет дожидаться перемены власти.

И конечно, нельзя было дальше закрывать глаза на то, что его настроение заметно улучшилось. Именно осознание этого с наибольшей ясностью открыло Престимиону истину относительно его настойчивых заверений по поводу готовности к жизни в Лабиринте.

Перед отъездом в Замок он вместе с Тарадатом совершил небольшую прогулку по подземному городу. Мальчик за свою короткую жизнь успел увидеть уже немало чудес, но Лабиринт с его гулкими залами причудливой архитектуры не имел себе подобия в мире.

– Озеро Снов, – сказал Престимион, указывая на бассейн с идеально гладкой зеленоватой водой, в глубине которого непрерывно сменяли друг друга таинственные изображения. Одни были божественно красивы, другие омерзительно кошмарны, и каждое следующее нисколько не походило на предыдущее. – Никто не знает, как это делается. Неизвестно даже, кто из понтифексов создал здесь это озеро.

Площадь Масок, где огромные, лишенные тел лица со слепыми узкими глазами возвышаются, словно чудовищные плоды на тонких мраморных стеблях. Двор Пирамид с тысячами стоящих почти вплотную один к другому белых монолитов – никто не знал, зачем они созданы, для чего поставлены. Зал Ветров, где гуляют вихри холодного воздуха, вырывающиеся из каменных решеток, словно из окон, хотя все это находится глубоко под поверхностью мира. Двор Шаров… Зал Летящих Мечей… Палата Чудес… Храм Неведомых Богов…

На следующий день Престимиона с сыном в скоростном подъемнике быстро доставили на поверхность, к вратам Вод, где дожидалось королевское судно, готовое доставить их вверх по реке к подножию Замковой горы. Но едва лишь они успели на третий день своего пути на север достичь Маурикса, как их настиг стремительный речной катер, на котором развивался флаг понтифекса.

Посыльный, прибывший на нем, поднялся на борт и едва успел произнести два слова, как Престимион все понял.

– Ваше величество…

Из всех обитателей Маджипура такого обращения удостаивался один только понтифекс.

Для того чтобы рассказать все остальное, хватило всего нескольких фраз. Конфалюм совершенно внезапно скончался от повторного удара. Престимиону следовало вернуться в Лабиринт, чтобы лично руководить погребальными обрядами и приступить к исполнению обязанностей понтифекса.

13.

До чего же они похожи, думал Мандралиска. Покойный Венгенар Барджазид, владелец дьявольских механизмов, управляющих сознанием, был злобным даже с виду маленьким человечком с глазами разного размера и цвета (они к тому же еще и размещались на разной высоте) и потемневшей, огрубевшей и сморщенной от постоянного пребывания под свирепым сувраэльским солнцем кожей, напоминавшей шкуру канавонга; рот у него был сдвинут далеко влево, отчего казалось, что он всегда зловеще ухмыляется.

Мандралиска нашел облик этого нового Барджазида столь же очаровательно отталкивающим, как и облик его старшего брата. Лишь раз взглянув на этого человека, он своей мощной интуицией почувствовал, что нашел полезного союзника в предстоящей борьбе за власть над миром.

Пришелец был столь же жалок, тощ и внешне неприятен, как и его покойный брат. Глаза у него были такими же разными и косыми и сверкали тем же жестким блеском, губы были точно так же сжаты в насмешливую гримасу, и кожа у него была такой же дубленой и сморщенной, свидетельствуя о том, что этому человеку приходилось подолгу находиться под грозными лучами солнца южного материка. Он был, кажется, чуть повыше ростом, чем Венгенар, и, пожалуй, чуть менее самоуверен Мандралиска предположил, что ему что-то около пятидесяти – больше, чем было старшему, когда тот принес свой аппарат Дантирии Самбайлу.

И этот, судя по всему, тоже явился не с пустыми руками. Он втащил в комнату большую, пухлую, стянутую кожаными ремнями дорожную сумку, заметно потертую с одного боку, и очень осторожно опустил ее на пол рядом с собой, прежде чем сесть на стул, который пододвинул ему Мандралиска. А хозяин искоса быстрым взглядом смерил сумку. Да, в ней наверняка было что-то дельное – новый набор полезных игрушек, которые Барджазид принес сюда, чтобы выгодно продать.

Но Мандралиска никогда не торопился начинать какие-либо переговоры. Он был уверен, что прежде крайне необходимо определить, на чьей же стороне преимущество. А им будет обладать тот, кто меньше торопится перейти к сути дела.

– Ваша светлость, – сказал Барджазид, сопровождая свои слова небольшим вкрадчивым поклоном. – Как я счастлив, что мне наконец-то удалось встретиться с вами. Мой покойный брат был о вас наивысшего мнения.

– Да, мы хорошо поработали вместе.

– Я всей душой надеюсь, что вы сможете сказать то же самое и обо мне.

– Разделяю ваши надежды. А как вы узнали, где меня найти? И почему решили, что я сочту нужным встретиться с вами?

– По правде говоря, я долго считал, что вы давно погибли – в Стойензаре, в тот же день, когда погиб мой брат. Но затем до меня дошли слухи о том, что вам удалось спастись, что вы живы, процветаете и обосновались где-то в этих краях.

– О том, где я поселился, знают даже на Сувраэле? – Мандралиска вскинул брови. – Мне это кажется удивительным.

– Слухами земля полнится, ваша светлость. Кроме того, я умею вести розыск Я узнал, что вы находитесь здесь, что состоите на службе у пяти сыновей одного из братьев прокуратора и что они, похоже, подумывают о возвращении себе той власти над Зимроэлем, какую некогда имел их знаменитый дядя. И тогда я подумал, что мог бы оказать вам некоторую помощь в этом предприятии. И послал вам письмо, в котором почти прямо сказал об этом.

– И затратили немало своего драгоценного времени на то, чтобы добраться сюда, – в тон ему продолжил Мандралиска. – Судя по тому письму, вы должны были попасть сюда почти год назад. Что случилось?

– В пути были задержки. – Ответ Хаймака Барджазида показался Мандралиске слишком уж быстрым, явно подготовленным. – Вы должны учесть, ваша светлость, что путь от Сувраэля сюда очень неблизкий.

– Не настолько. Я сделал из вашего письма вывод, что вы хотели встретиться со мной как можно скорее. Очевидно, я ошибся.

Барджазид посмотрел на него оценивающим взглядом Неторопливо облизал губы; его язык, показавшийся на несколько мгновений, двигался легко и гибко, как у змеи. Затем спокойно сказал:

– Я приехал сюда через Алханроэль, ваша светлость. Корабли ходят к нам нерегулярно, и это был самый удобный вариант. Кроме того, у меня есть племянник, единственный мой родственник Он на службе у короналя и живет в Горном замке. Я решил повидаться с ним еще раз, перед тем как направиться сюда.

– Замковая гора, насколько я помню, находится в нескольких тысячах миль от ближайшего морского порта.

– Конечно, она совсем не по пути. Но с тех пор как я в последний раз имел удовольствие говорить с сыном моего брата, прошло уже много лет. Если мне предстоит присоединиться к вам, то, скорее всего, у меня никогда больше не появится такой возможности.

– Я знаю о вашем племяннике, – сказал Мандралиска. Ему было известно и о посещении Хаймаком Барджазидом Замковой горы, однако тот факт, что этот человек добровольно сообщил о своей поездке, говорил в его пользу. Мандралиска излюбленным жестом сложил кончики пальцев и задумчиво посмотрел поверх них на Барджазида, словно прицеливаясь. – Ваш племянник предал родного отца – разве не так? Именно с неоценимой помощью вашего племянника Престимион смог ослабить дух воинов Дантирии Самбайла и подготовить то нападение, которое стоило прокуратору жизни. Можно даже сказать, что ваш племянник непосредственно виновен в смерти вашего брата в том же сражении. Так какую же любовь вы можете испытывать к такому человеку, будь он родственник или нет? Почему вам захотелось повидать его? Барджазид беспокойно дернулся.

– В то время Динитак был еще мальчиком. Он попал под влияние принца Деккерета, в порыве юношеского энтузиазма был увлечен лордом Престимионом, и это привело к последствиям, которых, я уверен, он не мог предвидеть. Я хотел выяснить, осознал ли он за эти годы ошибочность выбранного им пути, а также не могли бы мы с ним найти взаимопонимание.

– И?…

– Оказалось, что надеяться на это было глупо. Он продолжает оставаться, вернее, еще в большей степени стал человеком Престимиона и Деккерета. Он принадлежит им полностью. Я должен был предвидеть это, а не надеяться найти в нем какие-то остатки родственного чувства. Он отказался даже встретиться со мной.

– Как печально. – Мандралиска даже не пытался скрыть ехидства. – Вы проехали полмира, добрались до самого Замка, и, как оказалось, совершенно впустую!

– Господин, я не добрался до Замка. В городе Большой Морпин по прямому приказу моего племянника меня задержали и не разрешили двигаться дальше.

Очень трогательная история, подумал Мандралиска. Но все же не слишком убедительная.

Было совсем нетрудно найти куда более вероятное объяснение для того огромного крюка, который Хай-маку Барджазиду пришлось сделать, забираясь на Замковую гору. Весьма вероятно, что уже после того, как он решил продать свои услуги Пяти правителям, ему пришла в голову мысль: а вдруг в другом месте дадут больше? Не могло быть никакого сомнения в том, что в своей сумке этот человек нес очень ценные вещи. Также не подлежало сомнению, что он искал возможность продать свои ценности тому, кто даст самую высокую цену, а самые глубокие карманы в мире принадлежали лорду Престимиону.

Если бы Динитак Барджазид пожелал потратить хотя бы пять минут на то, чтобы выслушать уговоры своего дяди, сегодняшняя беседа, скорее всего, уже не могла бы состояться, в этом Мандралиска был доподлинно уверен. «Как нам повезло, – сказал он себе, – что младший Барджазид обладает хорошим вкусом и не желает иметь ничего общего со своим дядей».

– Очень неприятное приключение, – произнес он вслух. – Но, по крайней мере, вы наконец-то выяснили истинное положение вещей относительно родственных отношений. А теперь – пусть несколько позже, чем я ожидал, – вы в конце концов попали сюда.

– Ваша светлость, никто не сожалеет об этой задержке больше, чем я сам. Но я действительно здесь. – Он ухмыльнулся, продемонстрировав неровные, вероятно, гнилые зубы. – И я принес с собой те самые вещи, на которые намекал в письме.

Мандралиска снова перевел взгляд на сумку.

– И они находятся здесь?

– Именно.

– Вот и прекрасно, мой друг. Вам не кажется, что теперь мы можем перейти к обсуждению наших дел?

– А мы уже обсуждаем их, ваша светлость, – спокойно ответил Хаймак Барджазид.

Он даже не повернул головы в сторону своей сумки. Мандралиска сам дал ему некоторые основания для такого спокойствия. Барджазид тоже знал, насколько вредна бывает излишняя нетерпеливость, и теперь проверял, умеет ли ждать Мандралиска. А тот, в свою очередь, был непревзойденным мастером подобных игр.

Очень хорошо, решил Мандралиска. Позволим Барджазиду одержать здесь маленькую победу. Он ждал, не говоря ни слова.

Снова кончик языка стремительно мелькнул, облизав губы.

– Я думаю, вы знаете, что мой брат, о котором я до сих пор продолжаю скорбеть, – заговорил наконец гость, – прежде чем поступить на службу к прокуратору Дантирии Самбайлу, долго жил на Сувраэле, занимаясь самыми разными делами. Помимо всего прочего он служил проводником у разных путешественников. А еще раньше он прожил несколько лет в Замке в качестве слуги герцога Свора Толагайского, близкого друга Престимиона, который тогда был просто принцем Малдемарским. В то время в Замке обитал также некий вруун по имени Талнап Зелифор, который…

Мандралиска почувствовал прилив раздражения. Это было уже чересчур. Воспользовавшись данным ему преимуществом, Барджазид, совершенно очевидно, стремился полностью захватить контроль над ходом разговора.

– А где начало всей этой истории? – поинтересовался граф. – Во временах лорда Стиамота или еще дальше?

– Если мой господин согласится уделить мне, буквально еще одно мгновение…

И снова пришлось сдержаться. Манера, в которой Барджазид произнес эту фразу, была настолько двусмысленно скользкой, что Мандралиска не мог не восхититься. Да, этот человек был достойным противником.

А Барджазид невозмутимо продолжал:

– Прошу простить меня, если что-то из того, о чем я сейчас рассказываю, вам уже известно. Я всего лишь хочу разъяснить свою собственную роль в тех делах моего брата, о которых вы, скорее всего, мало что знаете.

– Продолжайте.

– Позвольте мне напомнить вам, что этот Талнап Зелифор, профессиональный волшебник, как и многие представители его расы, занимался изобретением устройств, позволяющих проникать в тайны человеческого сознания. Престимион, став короналем, по каким-то причинам сослал этого врууна на Сувраэль, а моему брату приказал доставить его туда. К сожалению, вруун не выдержал путешествия и умер по дороге; но он оказался достаточно любезен и предварительно дал моему брату некоторые указания насчет того, как пользоваться теми аппаратами, которые он во множестве вез с собой из Замка.

– Пока что вы не сказали ни слова о том, чего я не знал раньше.

– Зато вы не можете знать, что я, будучи одарен в технике, помогал моему брату проводить эксперименты с этими аппаратами и разбираться в принципах их действия. Позднее я даже разработал несколько улучшенных моделей. Все это происходило в Толагае, на западе Сувраэля, много лет назад. А затем произошел инцидент – возможно, вы знаете о нем, господин, – когда принц Деккерет, тогда еще очень молодой человек и даже еще не принц, посетил Сувраэль, имел довольно неприятное столкновение с моим братом и его сыном, арестовал обоих и доставил их в Горный замок, прихватив также кое-что из их техники для чтения мыслей.

– Да, ваш брат рассказывал мне об этом.

– И вы, естественно, знаете и о том, как брат сбежал из Замка, пробрался в западный Алханроэль и примкнул к Дантирии Самбайлу.

– Да, – ответил Мандралиска. – Когда он прибыл, я находился там. Он также был рядом со мной, когда Престимион, воспользовавшись одним из устройств, которые доставил к нему ваш племянник Динитак, помог армии под командованием Гиялориса и Септаха Мелайна найти наш лагерь и убить и прокуратора, и вашего брата, ну а мне удалось спастись просто чудом. Все устройства для чтения мыслей попали в руки Престимиона. Я полагаю, что он благополучно запер их где-нибудь в подземельях Замка.

– Скорее всего, именно так он и поступил.

Мандралиска еще раз, уже куда более многозначительно, посмотрел на потрепанную, битком набитую сумку Хаймака Барджазида. Хватит этого пересказа древних легенд. Маленький хитрец зашел слишком далеко, и Мандралиске надоела эта игра.

– Думаю, достаточно предыстории, – бесцеремонным холодным тоном заявил он. – У меня сегодня еще много дел. Теперь показывайте, что вы мне принесли.

Барджазид улыбнулся. Поставив сумку на колени, он театральным жестом взялся пальцами за застежку, открыл сумку, достал изнутри свиток пергаментных листов и развернул его на открытой крышке сумки.

– Вот первоначальные чертежи различных аппаратов по управлению сознанием, которые делал сам Талнап Зелифор. Они остались у меня на Сувраэле, когда Деккерет увез моего брата в Замок.

– Могу я посмотреть их? – Не дожидаясь ответа, Мандралиска протянул руку и взял пачку листов.

– Конечно, ваша светлость. Вот чертежи трех последовательных моделей, каждая из которых по мощности превосходила предыдущую. Вот первая. Вот та, которую мой племянник украл и предоставил лорду Престимиону для использования против моего брата. А вот та модель, которую мой брат носил во время решающего сражения, когда Престимиону удалось прорваться через его защиту.

Мандралиска бегло просмотрел пергаментные листы. Барджазид ничем не рисковал, показывая чертежи: граф все равно ничего в них не понимал.

– А это? – спросил он, указав кивком на несколько других листов, которые Хаймак Барджазид продолжал держать в руках.

– Это проекты более новых моделей, еще большей мощности, чем те, о которых я только что говорил. Все минувшие годы я продолжал изучать основные концепции теории, разработанной врууном, и, надеюсь, добился кое-каких серьезных успехов в ее развитии.

– Вы только надеетесь?

– У меня пока что не было возможности провести практические испытания.

– Из опасения, что вас могут обнаружить люди Престимиона?

– В какой-то мере и поэтому. Но не только. Ваша светлость, эти работы очень дороги… Не забудьте, господин, что я далеко не богач…

– Я это вижу. – Значит, Барджазид предлагает ему профинансировать исследования. – Выходит, на самом деле у вас нет никаких действующих моделей?

– У меня есть это, – ответил Барджазид, вынимая из сумки на редкость странную проволочную шапочку – мерцающее кружево из тонких струн красного металла, среди которых мелькали золотые нити, а по гребню проходил тройной ряд более толстых бронзовых шнуров На вид она казалась гораздо проще, чем та, которую Мандралиска видел на голове другого Барджазида во время последнего сражения в Стойензаре. Возможно, вследствие большей теоретической разработанности так и должно быть И все равно эта штука казалась слишком уж простой, какой-то неполной, незаконченной и несерьезной.

– И на что способно ваше устройство? – спросил Мандралиска.

– В нынешнем виде? Ни на что. Здесь еще не установлены необходимые соединения.

– А если бы они были?

– Если бы они были, то обладатель шлема мог бы обратиться к любому обитателю мира и вложить в его сознание любые сновидения. Очень мощные сновидения, ваша светлость Ужасающие сновидения. Если нужно – болезненные сновидения, способные сломить волю человека – поставить его на колени и заставить просить пощады.

– Н-да-а… – протянул Мандралиска.

Он медленно провел пальцами по кружевным петлям, пощупал их, словно лаская. Расправив шлем, надел его на голову, отметив про себя его почти невесомую легкость Снял, сложил вдвое, потом еще вдвое, еще, еще – пока не получился маленький сверток, легко поместившийся в согнутой чашечкой ладони. Взвесил его на руке. Одобрительно кивнул, ничего не говоря. Возможно, прошла минута. Возможно, больше.

На лице Хаймака Барджазида, молча наблюдавшего за представлением, появилось выражение, которое можно было однозначно истолковать как возрастающее напряжение и тревогу Наконец он прервал молчание.

– Как вы считаете, ваша светлость, могли бы вы найти применение для такого устройства?

– О да. Конечно Но будет ли оно работать?

– Этого можно добиться Все аппараты, изображенные на этих чертежах, вполне работоспособны. Требуются только деньги.

– Да… Конечно… – Мандралиска встал, подошел к двери и надолго застыл, вглядываясь в пространство озаренной ярким солнцем пустыни. Шлем Барджазида он все так же держал в руках, бездумно перебрасывая из ладони в ладонь. Интересно, каково это – посылать сновидения в сознание врага? Болезненные сновидения, сказал Барджазид. Кошмары. Хуже чем кошмары. Полчища ужасающих образов. Различные твари, висящие и раскачивающиеся на тонких проволоках… несметная армия огромных черных жуков, с отвратительным скрежетом пробирающаяся по полу… Призрачные пальцы, щекочущие извилины мозга… Медленные круговращения беспричинного леденящего ужаса, терзающего измученный разум… А потом – для этого потребуется лишь некоторое время – рыдания, сетования, мольбы о пощаде…

– Давайте выйдем наружу, – не оглядываясь, бросил он Барджазиду.

Они остановились на пригорке, с которого были хороши видны расположенные в отдалении куполообразные дворцы правителей.

– Вы знаете, что это за здания? – спросил Мандралиска.

– Это жилища Пяти правителей. Так сказал мальчик, который привел меня к вам.

– Так что вы уже знаете, что они называют себя Пятью правителями. А что еще вам известно о них?

– То, что они сыновья одного из братьев Дантирии Самбайла. Что они в последнее время получили власть над некоторыми из провинций в глубине Зимроэля И что они провозгласили себя правителями Зимроэля.

– Вы уже знали об этом, когда писали мне письмо?

– Да, за исключением того, что они присвоили себе титул правителей Зимроэля.

– А как могли эти сведения, хотя бы и частично, попасть аж на Сувраэль?

– Я уже говорил вашей светлости, что имею некоторый навык в проведении расследований.

– Похоже на то. А вот корональ, насколько мне известно, понятия не имеет о том, что происходит в этой части Зимроэля.

– Но когда он узнает…

– Ну конечно, я тоже думаю, что будет война, – Мандралиска сразу понял недоговоренное. Он повернулся и взглянул в лицо маленькому человечку. – Я предлагаю теперь поговорить напрямую. Пятеро правителей Зимроэля глупые и порочные люди. Я глубоко презираю их. Когда вы познакомитесь с ними поближе, тоже начнете их презирать. Однако миллионы людей здесь, на Зимроэле, воспринимают их как законных наследников Дантирии Самбайла и пойдут под их знаменем, как только они открыто поднимут его, начав войну за независимость против правительства Алханроэля. Которую, я полагаю, мы можем с вашей помощью выиграть.

– Это доставило бы мне большое удовольствие. Ведь именно Престимион и его люди погубили моего брата.

– В таком случае вы сможете осуществить вашу месть. Дантирия Самбайл дважды пытался свергнуть Престимиона, но, поскольку он уже был правителем Зимроэля, он оба раза повторял одну и ту же ошибку, поднимая восстание на Алханроэле. Эта ошибка и погубила все дело. Короналя и понтифекса нельзя разбить на их собственной территории, вторгнувшись с Зимроэля. Алханроэль слишком велик для того, чтобы на нем могла одержать победу армия вторжения, да и нельзя организовать полноценное снабжение, когда армию от баз отделяет расстояние в несколько тысяч миль. Но верно и обратное. Никакая армия с другого континента никогда не сможет подчинить себе весь Зимроэль.

– Следовательно, вы намерены превратить Зимроэль в независимое государство?

– А почему бы и нет? Почему мы должны подчиняться Алханроэлю? Какой нам прок от того, что нами управляют король и император, живущие в другой половине мира? Я провозглашу одного из пятерых братьев, самого умного, понтифексом Зимроэля. Один из оставшихся станет его короналем. А мы наконец обретем независимость от Алханроэля.

– Но ведь есть еще и третий континент, – заметил Барджазид. – Какое место отводится в ваших планах Сувраэлю?

– Никакого, – сразу ответил Мандралиска. Вопрос застал его врасплох. Он понял, что вообще никогда не вспоминал о Сувраэле. – Но если он решит тоже провозгласить независимость, то, думаю, сможет достаточно легко сохранить ее. Престимион далеко не дурак и не станет посылать армию в ваши ужасные пустыни; ну а если все-таки решится, то за какие-нибудь шесть месяцев жара непременно погубит всех его воинов.

Разные глаза Барджазида вспыхнули лихорадочным блеском.

– В таком случае Сувраэль может получить своего собственного короля.

– Это вполне возможно Да, конечно. – Мандралиска только сейчас понял, куда клонит Барджазид, его лицо расплылось в широкой усмешке. – Браво, мой друг! Браво! Вы назвали цену своей помощи, не так ли? Хаймак Первый Сувраэльский! Что ж, быть по сему. Я поздравляю вас, ваше высочество!

– Я благодарю вас, ваша светлость. – ответил Барджазид с едва ли не искренней признательной и дружеской улыбкой. – Понтифекс Зимроэля… Король Сувраэля… А какую же роль вы отведете себе, граф Мандралиска, после того как эти братья рассядутся на своих тронах?

– Я? Я буду тайным советником, как и в настоящее время. Им все равно будет необходим человек, подсказывающий, что следует делать. Я и стану тем самым человеком.

– А-а-а… Ну да, конечно.

– Я думаю, мы понимаем друг друга.

– Мне тоже так кажется. И каким же тогда будет следующий ход?

– Ясно, каким. Вы должны доделать свои дьявольские аппараты. Это позволит нам начать портить жизнь Престимиону.

– Вот и прекрасно. Я предлагаю немедленно организовать мастерскую в Ни-мойе, и…

– Нет, – перебил его Мандралиска. – Никакой Ни-мойи. Вы будете делать свое дело здесь, в том самом месте, где сейчас находитесь, ваше высочество.

– Здесь? Мне потребуется специальное оборудование, материалы, возможно, умелые мастера. А тут, на этой глухой пустынной заставе, я, пожалуй, не смогу…

– Вы сможете и сделаете. Вам, как уроженцу Сувраэля, жизнь в пустыне не должна быть в тягость. Все, что вам потребуется, мы доставим хоть из Ни-мойи, хоть откуда угодно. Но теперь вы один из нас, мой друг. Так что отныне ваше место здесь. Здесь вы останетесь, будете жить и делать свою работу, пока мы не выиграем войну.

– У меня складывается впечатление, что вы мне не доверяете, ваша светлость.

– Я не доверяю никому, мой друг. Даже самому себе.

14.

Деккерет вернулся в Замок самым коротким путем, по Большому Калинтэйнскому тракту, который завершался на носившей имя Дизимаула просторной площади, вымощенной гладкими зелеными плитками. Его парящий экипаж проплыл над гигантской золотой эмблемой Горящей Звезды, выложенной посреди площади, и въехал в огромную арку Дизимаула – южные ворота, служившие парадным входом в Замок Стражники, стоявшие около караульного помещения слева от арки, взмахнули руками, приветствуя его, он ответил кратким, сдержанным жестом.

Оказавшись в Замке, он сразу же ощутил царящую там атмосферу с трудом сдерживаемого напряжения. У каждого, кто здоровался с ним при встрече, вид был серьезный и торжественный, губы стиснуты, глаза полуприкрыты.

– Глядя на них всех, – сказал он Динитаку, – нетрудно поверить, что за то время, которое нам потребовалось, чтобы вернуться из Норморка, понтифекс умер.

– Думаю, что ты уже знал бы об этом, – отозвался Динитак.

– Да. Скорее всего.

Не «скорее всего», а совершенно точно. Если бы Конфалюм умер, то разве его не приветствовали бы как короналя? Люди опускались бы на колени, рисовали бы в воздухе знак Горящей Звезды, раздавались бы традиционные крики: «Деккерет! Лорд Деккерет! Да здравствует лорд Деккерет! Живи вечно, лорд Деккерет!» Так было бы даже несмотря на то, что он на самом деле еще не мог стать короналем, пока Престимион не назовет его имя официально, а совет не даст своего согласия. Но ведь все знали, кто должен взойти на трон короналя.

Лорд Деккерет. Как странно употреблять это слово рядом со своим именем! И как тяжело осмыслить это сочетание!

– Просто все встревожены, – заметил Динитак. – Наверное, так происходит всегда, когда вот-вот должна смениться власть. Старые обитатели покидают Замок, появляются новые… Для тех, кто живет здесь, ничто и никогда не будет таким, как прежде. – Они подошли к входу во внутренний Замок, и перед ними возникла лестница, так называемые Девяносто девять ступеней. Там они остановились. Динитак жил на этом же уровне, а Деккерет – на самом верху, в тех самых покоях Башни Муннерака, которые некогда занимал Престимион. – Здесь я должен с тобой расстаться, – сказал Динитак. – Тебе нужно будет встретиться с советом… а также, вероятно, с леди Вараиль…

– Спасибо, что съездил со мной в Норморк, – отозвался Деккерет, – помог мне выдержать все эти кошмарные банкеты и все прочее.

– Не нужно меня благодарить. Я поеду туда, куда ты прикажешь.

Они быстро обнялись, и Динитак ушел.

Деккерет взлетел по древней истоптанной лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. «Лорд Деккерет, – без конца звучало в его голове. – Лорд Деккерет! Лорд Деккерет! Лорд Деккерет!» Поразительно! Невероятно!

Хотя этого пока что не произошло. С тех пор как в Норморке он получил сообщение, вынудившее его немедленно покинуть город, не поступало никаких новых известий. Это он узнал от Септаха Мелайна, первого из членов совета, с кем Деккерет столкнулся, войдя во внутренний Замок.

Длинноногий фехтовальщик поджидал его на небольшой площади перед сокровищницей лорда Пранкипина, куда вели Девяносто девять ступеней.

– Вы быстро добрались, Деккерет! Мы рассчитывали увидеть вас только завтра.

– Я выехал, как только получил сообщение. А где Престимион?

– Думаю, что где-то в среднем течении Глэйдж, на полпути к Лабиринту. Он примчался как стрела из Фа, едва мы успели получить новости, минуты три поговорил с леди Вараиль, развернулся и понесся на юг. Хочет отдать дань уважения старику Конфалюму, пока еще имеется такая возможность. Странно, что вы не встретили его по дороге.

– Значит, Конфалюм еще…

– Жив? Насколько мы знаем, да, – ответил Септах Мелайн. – Конечно, нам здесь требуется чертовски много времени для того, чтобы доподлинно узнать, что же происходит внизу. Фраатейкс Рем говорит, что удар не был сильным.

– А можно ли ему доверять? Ведь в его интересах, чтобы все как можно дольше считали, что его хозяин понтифекс продолжает дирижировать танцами. Ведь бывали случаи, когда смерть понтифекса скрывали по нескольку недель. Даже месяцев…

– Что я могу на это сказать, дружище? – сказал Септах Мелайн, пожимая плечами. – Лично я предпочту, чтобы Конфалюм оставался понтифексом еще лет пятьдесят. Хотя понимаю, что у вас вполне может быть иное мнение на этот счет.

– Нет. – Деккерет схватил Септаха Мелайна за запястье и почти вплотную приблизил к нему лицо. Он относился к числу тех очень немногих принцев Замка, кто стоя мог смотреть Септаху Мелайну прямо в глаза. – Нет, – повторил он негромким, глухим голосом. – Здесь вы абсолютно не правы, Септах Мелайн. Если Божеству будет угодно когда-либо сделать меня короналем… что ж, я буду готов исполнить свои обязанности, в какой бы день и час это ни случилось. Но я никоим образом не стремлюсь к тому, чтобы это произошло преждевременно. И любой, кто думает иначе, глубоко заблуждается.

Септах Мелайн улыбнулся.

– Не горячитесь, Деккерет! Я не имел в виду ничего обидного. Абсолютно ничего. Пойдемте, я провожу вас до дому. Вы успеете слегка освежиться после поездки. Совет соберется сразу после полудня в тронном зале Стиамота. Вам тоже следовало бы прийти, если, конечно, хотите.

– Я приду, – пообещал Деккерет.

Но собрание совета оказалось даже не бесполезным, а просто бессмысленным. О чем должна была идти речь? Самые верхние уровни управления находились в своеобразном параличе. Понтифекс перенес удар, возможно был на грани смерти; мог даже уже умереть. Корональ уехал в Лабиринт, чтобы, как это было принято, навестить старшего монарха на одре болезни. Чиновники в обеих столицах жили и трудились как обычно, зато министры, управлявшие ими, не решались что-либо делать, ибо опасались, что не сегодня-завтра им придется освободить места для людей нового правителя.

Не имея никаких достоверных сведений, члены совета могли только делать благородные заявления, выражая надежду, что к понтифексу вернется прежнее здоровье и он будет продолжать свое долгое и великолепное царствование. Однако печать неуверенности читалась на всех лицах. Когда Конфалюм умрет, некоторым из них предложат присоединиться к администрации нового понтифекса в Лабиринте, а другим, которым новый корональ предпочтет иных людей, придется после многих лет пребывания в самом средоточии власти отправиться в отставку. И тот и другой варианты влекли за собой собственные проблемы, а самое главное – никто не мог быть полностью уверен в своем будущем.

Все глаза были устремлены на Деккерета. Но Деккерету нужно было обдумывать собственную судьбу. Он мало говорил на этом собрании. В столь тревожное время ему полагалось держаться более чем скромно. Наследник короналя по своему положению совершенно не то же самое, что корональ.

Когда все закончилось, он вернулся в свои апартаменты. Они были не очень удобными и не слишком роскошными, однако вполне устраивали Престимиона, когда тот был наследником короналя, так что и Деккерет находил их весьма подходящими для себя. Комнаты были просторными и хорошо обставленными, а из больших окон с изогнутыми фасетчатыми стеклами, сделанными искусными стискими стеклодувами, открывался потрясающий вид на пропасть, которая ограничивала это крыло Замка.

Дома он вкратце поговорил со своими помощниками: личным секретарем, тактичнейшим Далипом Амритом, бывшим школьным учителем из Норморка, мажордомом Сингобиндом Мукундом и графиней Аурангой Бибирунской, которая в связи с отсутствием супруги у наследника короналя управляла его хозяйством. Они сообщили ему, что происходило в Замке в его отсутствие. Затем он отослал их и с наслаждением погрузился в большую ванну из черного кинторского мрамора, чтобы не спеша искупаться и расслабиться перед обедом.

Он намеревался поесть в одиночестве и рано лечь спать. Однако едва он успел после ванны облачиться в халат, как появился Далип Амрит с сообщением о том, что леди Вараиль хотела бы видеть его нынче вечером за обедом у себя в королевских покоях в Башне лорда Трайма, если, конечно, у него не было каких-то других планов.

Последние слова были, несомненно, просто данью вежливости. Для отказа от приглашения супруги короналя следовало иметь чрезвычайно веские причины. Деккерет оделся в парадный костюм: удлиненный золотистый камзол и тугие фиолетовые рейтузы с бархатными лампасами – и точно в назначенное время появился в королевской столовой.

Он оказался единственным гостем, что его несколько удивило: он ожидал увидеть здесь еще несколько человек, например Септаха Мелайна, принца Теотаса и леди Фиоринду или еще кого-нибудь из ближайшего окружения короналя. Но Вараиль ожидала его одна. Она была очень просто одета – в длинную зеленую тунику и желтую блузу с широкими рукавами, и Деккерет даже застеснялся своего официального наряда.

Хозяйка подставила гостю щеку для поцелуя. Их вполне можно было назвать близкими друзьями. Леди Вараиль была всего лишь на год или два старше Деккерета, и вдобавок так же, как и он, неожиданно для себя сменила жизнь в заурядной семье на окружение блистательных дам и господ Замка.

Правда, она, дочь несметно богатого банкира Сим-билона Каифа из большого города Сти, провела начало жизни в роскоши и довольстве, тогда как он – сын всего лишь жалкого странствующего торговца. Поэтому Деккерет всегда считал, что Вараиль влилась в среду аристократии Горы легко и свободно, в то время как он был вынужден овладевать искусством светской жизни постепенно и с немалыми трудностями. Примерно так же, думал он, пришлось бы прилагать усилия для постижения какого-нибудь сложного раздела математики.

Сначала были поданы золотисто-коричневые сиппульгарские финики и теплое молоко, в котором мраморными разводами расплывались несколько капель нарабальского красного бренди. Вараиль расспрашивала Деккерета о его поездке в Норморк. Она поинтересовалась, как поживает его мать, к которой относилась с искренней теплотой, а сама сообщила ему о новейших сплетнях, распространившихся в Замке, пока принц был в отъезде, и о нескольких забавных, хотя и ничего не значащих интригах, куда оказались вовлечены некоторые из придворных дам и кавалеров, которые по своему возрасту и опыту уже должны были научиться избегать столь смешного положения. Застольный разговор проходил так, будто в мире за последнее время не случалось ничего необычного.

Когда на стол поставили тарелки с бело-розовой рыбой квааль, отваренной в белом вине, Вараиль сменила тему:

– Вы, конечно, знаете, что Престимион уехал в Лабиринт?

– Септах Мелайн сказал мне об этом, как только я вошел в Замок Корональ будет долго отсутствовать?

– Думаю, столько, сколько потребуется, – Вараиль подняла на него взгляд своих огромных темных блестящих глаз, который вдруг стал невероятно испытующим. – На сей раз он возвратится в Замок, когда покончит с делами. Но его следующая поездка туда…

– Да. Я знаю, госпожа.

– Вам вовсе не требуется делать изумленный вид. Для вас, Деккерет, это будет означать путь к величию. Но для меня… для лорда Престимиона… для наших детей…

Ее взгляд стал вдруг словно укоряющим, и это неожиданно сильно задело Деккерета. Неужели она считала его настолько бесчувственным, неспособным понять всю сложность ситуации, перед лицом которой она оказалась? Но из любви к ней он сдержал готовую вырваться резкость.

– По правде говоря, Вараиль, – мягко проговорил он, – смерть понтифекса означает для всех нас одно и тоже: перемену. Огромную и непостижимую перемену. Вы с семьей и близкими переселяетесь в Лабиринт, я надеваю корону и занимаю место на троне Конфалюма. Неужели вы думаете, что я меньше, чем вы, страшусь предстоящего?

Она немного смягчилась.

– Мы не должны ссориться, Деккерет.

– А разве мы ссоримся, госпожа? Она оставила вопрос без ответа.

– Из-за этих неприятностей мы оба стали излишне нервными. Я хотела лишь повидать друга. Ведь мы друзья, не гак ли?

– Вы же знаете, что да.

Он протянул руку к бутылке с вином, чтобы вновь наполнить бокалы. Вараиль одновременно тоже потянулась к бутылке; их руки столкнулись, бутылка повалилась. Деккерет едва успел поймать ее, прежде чем она опрокинулась Оба рассмеялись над своей неловкостью, в которой было повинно обуревающее их волнение, и этот смех сразу же разрядил возникшую было между ними напряженность.

Она была права, и Деккерет это знал. Ей предстояло принести большую жертву, отказаться от родного, знакомого прекрасного мира и поселиться в очень далеком и неприятном месте. Тогда как он занял бы положение, к которому готовился в течение десяти с лишним лет и которое принесет ему почет и славу. И справедливо ли сравнивать ожидающие их перспективы? Он приказал себе быть более нежным с нею.

– Давайте поговорим о другом, – сказала Вараиль. – Вы уже виделись с леди Фулкари после возвращения в Замок?

Деккерет нашел перемену темы неудачной.

– Еще нет, – суховато ответил он – А была ли для этого какая-то особая причина?

Вараиль, казалось, была взволнована.

– Только та, что она очень скучала без вас. Вас не было здесь больше недели… Я думала, что и вы тоже..

– … Так же сильно соскучился по ней, – закончил фразу Деккерет, когда стало ясно, что Вараиль или не может, или не хочет сделать это сама. – Да, действительно, я хочу ее видеть. Конечно, хочу. Но не прежде всего. Мне нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями. Если бы вы не пригласили меня к себе сегодня, то я провел бы вечер в одиночестве, отдыхая после поездки, обдумывая будущее, рассматривая его возможное развитие.

– В таком случае, я прошу прощения за то, что оторвала вас от размышлений, – отозвалась Вараиль. Не требовалось особой проницательности, чтобы уловить в ее тоне едкие нотки. – Я-то, говоря о каких-то других ваших планах, имела в виду совершенно определенное: что вы, возможно, предпочтете провести этот вечер с Фулкари. Но и уединенные размышления о будущем тоже весьма важны, Деккерет. Вы, конечно, могли отказаться от приглашения.

– Конечно, я не мог этого сделать, – в тон ей откликнулся Деккерет. – От вашего приглашения я отказаться не мог. И вот я здесь. Фулкари не пригласила меня, а вы пригласили. Хотя я не совсем понимаю зачем. Вараиль, с какой целью вы пригласили меня к себе сегодня? Просто чтобы посетовать на то, что вам неизбежно придется переселиться в Лабиринт?

– Мне кажется, что мы опять ссоримся, – спокойно произнесла Вараиль.

Деккерету захотелось накрыть ее руку ладонью, но такой фамильярности с женой короналя он, конечно, не мог себе позволить. Следя за тем, чтобы его слова прозвучали как можно спокойнее, он сказал:

– Мы оба переживаем непростое время, и напряжение берет свое. Позвольте мне снова спросить вас еще раз: почему я здесь? Только потому, что вам хотелось пообедать в компании? Вы могли пригласить Теотаса и Фиоринду или Гиялориса, или даже Мондиганд-Климда. Но вы послали за мной, хотя и считали, что я, возможно, намеревался провести вечер с Фулкари.

– Я послала за вами, потому что считаю вас другом, – ответила Вараиль, – человеком, способным понять те чувства, которые испытываю я, зная о возможности перемен в правительстве, человеком, который, по вашим же собственным словам, и сам испытывает нечто подобное. Но также для того, чтобы выяснить, намерены ли вы были провести сегодняшний вечер с Фулкари.

– Ах, Вараиль, какой же окольный путь вы выбрали.

– Вы так считаете? Но в данном случае мне он показался наиболее подходящим.

– Но почему вы вдруг заинтересовались моими планами на вечер?

– По Замку ходят пересуды, что вы утратили к ней интерес.

– Это неправда.

– Ладно. Вы любите ее, Деккерет?

Он почувствовал, как кровь прихлынула к его щекам.

– Вы же знаете, что люблю.

– И все же в первый же вечер по возвращении из поездки вы предпочли ее обществу одиночество.

Деккерет взял салфетку обеими руками за уголки и принялся крутить ее.

– Я уже сказал вам, Вараиль: я хотел побыть один. Подумать о том, что ждет всех нас впереди. Если бы Фулкари пожелала увидеть меня, ей стоило лишь сказать слово, и я тут же отправился бы к ней, как пришел к вам. Но приглашение прибыло не от нее, а от вас.

– Возможно, она решила посмотреть, что вы будете делать.

– А теперь вообразит, что я ваш любовник, не так ли?

Вараиль улыбнулась.

– В этом я очень сомневаюсь. Зато она наверняка подумает, что занимает не слишком важное место в вашей жизни. В противном случае вы именно ей уделили бы первую ночь по возвращении. Это говорит о безразличии, а отнюдь не о страсти.

– Я же сказал, что люблю ее. И она знает об этом.

– Знает?

Деккерет удивленно вскинул брови.

– Неужели вы думаете, что я могу позволить ей сомневаться на этот счет?

– Деккерет, вы говорили с ней о браке?

– Пока еще нет. А-а… теперь я вижу, с какой целью вы меня здесь допрашивали. —Деккерет уставился в пространство; с его лица исчезло всякое выражение. – Неужели она попросила вас об этом? – холодно спросил он.

В глазах Вараиль вспыхнул мгновенный гнев.

– Деккерет, это уже слишком! Но нет, нет! Она ни о чем не подозревает. Вся вина лежит на мне. Вы мне верите?

– Я никогда не посмел бы сомневаться в ваших словах, госпожа.

– Ну что ж, Деккерет, остается объяснить, в чем дело. Вы скоро станете короналем, это ясно. Согласно традиции, короналю очень желательно иметь жену. Королевская супруга имеет свои собственные важные обязанности в Замке, и если ее нет, то кто же будет их исполнять?

Так вот в чем дело! Деккерет не отвечал. Он обхватил бокал ладонью снизу, покачивал его в руке, не поднося к губам, и ждал продолжения.

– Вы уже далеко не мальчик, Деккерет. Если я не разучилась считать – а я, кажется, еще не выжила из ума, – вам скоро будет сорок. Вы встречаетесь с леди Фулкари э-э… около трех лет – и до сих пор ни словом не обмолвились о женитьбе. В том числе и ей, очевидно. Вот что должно сейчас в первую очередь занимать вас.

– Поверьте, Вараиль, это меня действительно занимает.

– И вы полагаете, что выберете Фулкари?

– Госпожа, вы слишком сильно давите на меня. Я прошу вас прекратить этот допрос. Вы моя королева, а также и один из моих самых близких друзей, но такие вопросы я предпочитаю решать по возможности самостоятельно.

Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел на Вараиль, и этот взгляд как-то сразу воздвиг между ними стену молчания.

Теперь уже ее рука протянулась к нему.

– Я вовсе не хотела поставить вас в неловкое положение, Деккерет. Я всего лишь стремилась высказать свое мнение о ситуации, вызывающей у меня большую тревогу.

– Повторяю: я люблю Фулкари. Я не уверен, хочу ли жениться на ней, и, более того, не знаю точно, хочет ли она этого. Вараиль, у нас с Фулкари есть проблемы, которые я не стану обсуждать даже с вами. В первую очередь с вами. А теперь… не можем ли мы еще раз изменить тему разговора? О чем еще мы могли бы поговорить? Конечно же, о ваших детях. Насколько я помню, принц Акбалик писал эпическую поэму. А принцесса Туанелис – правда ли, что Септах Мелайн обещал начать заниматься с ней фехтованием, когда она станет на год или два постарше?

Открыв глаза поутру, он почти сразу же заметил, что под дверь спальни подсунута записка:

«Не поехать ли нам утром покататься?

Скажем, в южные луга?

Ф.».

Прислуга сообщила, что записку принес незадолго до рассвета какой-то вруун. Деккерет знал, кто это мог быть: малыш Гуржара Ясо, личный маг Фулкари, неутомимый в составлении заклинаний и смешивании различных зелий. Он же был ее обычным посредником в такого рода делах. Деккерет подозревал, что вруун испытывал свои колдовские чары даже на нем, чтобы сохранить за Фулкари первое место в его сердце.

Хотя для этого не требовалось никакого колдовства: она постоянно пребывала в его душе. Он не был ни в малейшей степени безразличен к Фулкари; и даже во все время его пребывания в Норморке, стоило лишь ему ненадолго отвлечься от происходившего, как перед его мысленным взором возникала она, сияя, словно маяк во мгле, улыбаясь ему, маня его к себе…

И действительно, после недельного отсутствия в Замке Деккерета сильно подмывало сразу же броситься к ней. Но он чувствовал, что следовало ненадолго отдалиться от нее и обрести таким образом время для размышлений, чтобы в конце концов разобраться в чувствах и понять, чего они с леди Фулкари ждут друг от друга. Однако, глядя на единственную строчку записки, Деккерет почувствовал, что это намерение рассыпалось в прах, сменившись чувством облегчения, восхищения и острым нетерпением.

– Не запланированы ли у меня на это утро какие-нибудь официальные обязанности? – спросил он Сингобинда Мукунда за завтраком.

– Нет, господин, – ответил мажордом.

– И, надо полагать, из Лабиринта не было никаких новостей?

– Никаких, господин, – ответил Сингобинд Мукунд. Он метнул в Деккерета полуиспуганный взгляд, как будто хотел продемонстрировать, насколько изумлен тем, что хозяин счел нужным задать такой вопрос.

– Тогда передайте леди Фулкари, что я буду рад встретиться с нею через два часа возле арки Дизимаула.

Когда он пришел на место встречи, Фулкари уже его ожидала. Она была очаровательно изящна в тесно облегающем костюме для верховой езды из мягкой зеленой кожи. Деккерет увидел, что она успела позаботиться о том, чтобы из конюшни Замка привели пару прекрасных беговых скакунов. Это была манера Фулкари: она не тратила времени зря и стремительно делала все то, что, по ее мнению, нужно было сделать. И ожидание, такое как вчера вечером, чтобы увидеть, сделает ли он первый ход, было совершенно нетипично для нее. И действительно, когда он промедлил, она сама приступила к действию, доказательством чему явилась записка под дверью.

Они были любовниками уже почти три года, чуть ли не с того самого дня, когда Фулкари впервые появилась в Замке. Она принадлежала к роду, одним из предков которого был понтифекс Махарио из Сипермита, правивший лет пятьсот тому назад. В Замке было полно такой знати – в жилах сотен, даже тысяч его обитателей текла кровь древних монархов.

Хотя монархия по закону не могла стать наследственной, потомки понтифексов и короналей навсегда причислялись к высшим кругам общества и имели право жить в Замке, если им того хотелось, даже если не входили в состав действующего правительства Некоторые оставались там навсегда и становились придворными. Однако большинство предпочитало обитать в своих родовых имениях и посещать Замок только в разгар сезона.

Сипермит, где выросла Фулкари, был одним из девяти Высших Городов Замковой горы, образовывавших почти сплошное кольцо немного ниже самого Замка. Тем не менее она ни разу не была в Замке, пока ей не исполнился двадцать один год; только тогда родители решили отправить ее вместе с ее младшим братом Фулкарно в резиденцию короналя, чтобы они по обычаю большинства молодых аристократов провели несколько лет при дворе.

Деккерет обратил внимание на Фулкари почти сразу. А разве могло случиться иначе? Она оказалась почти точным подобием его давно утраченной двоюродной сестры Ситель, погибшей от руки убийцы в тот ужасный день около двадцати лет назад в Норморке, – словно призрак Ситель явился в залах Замка.

Фулкари была стройной и в то же время сильной – как когда-то Ситель, – высокой девушкой с немного длинноватыми по отношению к туловищу руками и ногами. Ее волосы ниспадали тем же самым пламенным золотисто-рыжим каскадом, глаза обладали тем же насыщенным серовато-фиолетовым цветом, губы были полными, а подбородок сильным, как и у Ситель. Правда, лицо Фулкари было немного шире, чем, по его воспоминаниям, у Ситель, да на подбородке была смешная маленькая ямочка, которой у Ситель не было, но, несмотря на это, они были удивительно похожи.

Деккерет, увидев ее, задохнулся, будто его ударили, и замер на месте.

– Кто это? – спросил он. Ему тут же сообщили, что это недавно прибывшая в Замок племянница графа Сипермитского. Он моментально добыл для нее приглашение на придворный вечер, который намеревалась устроить на следующей неделе Вараиль; естественно, тоже оказался там, сделал так, чтобы ее подвели к нему и представили, и смотрел на нее с таким восторгом, что девушке, вероятно, показалось, будто он слегка спятил.

– Не было ли у вас каких-нибудь предков в Норморке? – спросил он ее тогда.

Она озадаченно взглянула на него.

– Нет, ваше сиятельство. Мы живем в Сипермите вот уже несколько тысяч лет.

– Странно. Вы напоминаете мне одного человека, с которым я когда-то был там знаком. Знаете, я сам из Норморка. И там был один человек… вообще-то это была дочь сестры моего отца…

Нет, нет, ее вовсе не нужно было непрерывно сравнивать с Ситель. Их сходство было простым совпадением, хотя, возможно, и странным. И очень скоро Деккерет ввел ее в свою жизнь. Фулкари была на двенадцать лет моложе его, не имела, естественно, никакого опыта придворной жизни, но она была живой, сообразительной, жадной до новых знаний, отчаянно страстной и нимало не застенчивой. И все равно было странно, держа ее в объятиях, видеть лицо, так похожее на лицо Ситель, совсем рядом со своим. Он и Ситель никогда не были любовниками, никогда даже не думали об этом; Деккерет всегда относился к ней скорее как к родной сестре, нежели двоюродной.

А теперь, по прошествии стольких лет, он обнимал женщину, которая казалась новым воплощением Ситель. Время от времени он воспринимал свою любовь чуть ли не как кровосмешение. И задавался вопросом не пытается ли он воспроизвести с Фулкари те отношения, которых никогда не было с Ситель? Кого он на самом деле любил: Фулкари или же свои фантазии, связанные с утраченной навеки сестрой? Это оказалось для него серьезной проблемой. Причем не единственной.

Он протянул к ней руки и, крепко прижав к себе, поцеловал сначала щеки, а потом губы. Его совершенно не тревожило, что на них смотрят стражники, расположившие свой пост сегодня под самой аркой Дизимаула. Пусть смотрят, думал он.

Спустя некоторое время они отстранились друг от друга. Ее глаза сияли, грудь взволнованно вздымалась.

– Поедем, – предложила она, кивнув на скакунов. – Давай спустимся в луга.

Она легко взлетела на спину скакуна и тронула его с места, не глядя на своего спутника.

Деккерету досталось прекрасное тонконогое животное глубокого фиолетового с синим оттенком цвета, принадлежавшее к той породе, в которой многовековым отбором добились высокой стремительности и силы. Он легко уселся в широкое седло, созданное естественным изгибом спины скакуна, ухватился за луку, точнее, за костный вырост перед седлом, и, слегка стиснув бедрами бока животного, послал его в быстрый галоп. Освежающий прохладный воздух омывал его лицо, ероша и развевая волосы.

Мелькнула мысль: а много ли у него еще будет возможностей вот так, ради собственного удовольствия, беспрепятственно и без присмотра улизнуть из Замка? Став короналем, он крайне редко сможет куда-либо отправиться один; не исключено, что ему это вообще никогда больше не удастся. Поездка в Норморк отчетливо показала такую перспективу. Рядом с ним всегда будут телохранители, разве что он сможет иной раз какой-нибудь уловкой обмануть их бдительность.

Но сейчас – ветер в волосах, яркое золотисто-зеленое солнце, подходящее к зениту, прекрасный скакун, Фулкари, несущаяся впереди…

Ниже южного крыла Замка простирался пояс просторных лугов, а по ним пролегал Большой Калинтэйнский тракт, по которому проезжают все путешественники, направляющиеся в Замок. В любое время года эти луга поражали воображение изумительным многоцветьем. В ярко-желтых берегах колыхались озера голубых цветов, белые ковры сменялись алыми, изумляли своей красотой океаны золотых, темно-красных, оранжевых, лиловых цветов. Тропа для верховой езды, выбранная Фулкари, уходила влево от тракта, в глубь плавно спускавшейся вниз равнины, за которой в десяти милях располагался город удовольствий – Большой Морпин.

Через некоторое время Деккерет нагнал свою подругу, и дальше они поехали бок о бок. Они уже довольно далеко спустились по склону и могли ясно видеть вытянувшуюся перед ними длинную тень Замка. Вскоре на смену цветущим лугам пришел хаккатинговый лес, состоявший из невысоких деревьев с ровными стволами, покрытыми красновато-коричневой корой, и густыми кронами, которые, сплетаясь с ветвями соседей, образовывали почти непроницаемый для солнечных лучей навес.

Здесь скакуны уже не могли нестись во весь опор и сами, без команды всадников, перешли на легкий галоп.

– Я очень скучала без тебя, – сказала Фулкари, когда Деккерет поравнялся с нею. – Такое ощущение, будто тебя не было целый месяц.

– Я тоже скучал.

– Ты, наверное, был ужасно занят вчера вечером? У тебя, вероятно, были важные встречи сразу же после возвращения.

Он заколебался на мгновение.

– Да, у меня были встречи. Не знаю, следует ли их считать важными. Но я должен был на них присутствовать.

– Это по поводу понтифекса? Он умирает, не так ли? Все в один голос так утверждают.

– Никто точно не знает, – ответил Деккерет. – Пока от главного спикера не прибудут точные сведения, мы все будем блуждать в потемках.

Они добрались до той части леса, где уже не раз бывали вместе. Верхушки деревьев здесь смыкались так тесно, что даже в полдень под ними царил полумрак. Здесь протекал маленький ручеек; облюбовавшая это место колония гобров-строителей перегородила его плотиной из бревен, образовав красивый прудик, берега которого устилали пышные подушки пенистого мха. Получилась прекрасная небольшая уединенная беседка, хорошо укрытая со всех сторон.

Фулкари спрыгнула со скакуна и привязала его уздечку к низко склонившейся ветке. Деккерет последовал ее примеру. Они оба как-то неуверенно повернулись друг к другу. Деккерет знал, что лучше всего сейчас было бы стиснуть ее в объятиях и повалить на мшистый ковер, прежде чем будет сказано нечто такое, что разрушит волшебство этой минуты. Но он хорошо видел, что она хотела что-то сказать ему. Девушка держалась напряженно, то и дело облизывала губы, взволнованно прохаживалась туда-сюда и, судя по всему, никак не могла подыскать подходящие слова. Да, было ясно, что она привела его сюда не для того, чтобы просто заниматься любовью.

– В чем дело, Фулкари? – наконец спросил он.

Она ответила непривычным для нее напряженным тоном.

– Понтифекс скоро умрет, да, Деккерет?

– Я же только что сказал тебе, не знаю. И никто в Замке не знает.

– Но, когда он умрет… ты станешь короналем?

– И этого я тоже точно не знаю, – ответил он, проклиная себя за трусливую уклончивость.

Но она была неумолима.

– В этом не может быть ни малейшего сомнения! Тебя уже провозгласили наследником короналя. Коронали никогда не изменяли своего решения и не выбирали в последний момент кого-либо вместо ранее объявленных ими преемников. Прошу тебя, Деккерет, я хочу, чтобы ты был честен со мной.

– Да, я думаю, что меня сделают короналем после смерти Конфалюма. Если, конечно, лорд Престимион предложит мне это, а совет утвердит его предложение.

– Но, если он предложит, ты согласишься?

– Да.

– А что тогда будет с нами? – Ее голос долетел до него словно издалека.

Ему оставалось лишь довести разговор до конца.

– У короналя должна быть супруга. Именно об этом я вчера вечером говорил с леди Вараиль.

–Ты так равнодушно говоришь об этом, Деккерет: у короналя должна быть супруга! – Казалось, что ей не по себе оттого, что она столь свободно разговаривает с человеком, который скоро станет королем, но все же в ее голосе угадывалось совершенно явное раздражение. – Значит ли это, что у тебя на примете есть какая-то определенная женщина, которую ты мог бы выбрать себе в супруги?

– Ты знаешь, Фулкари, что есть, но..

– Но?

– Ты уже тысячу раз так или иначе намекала на то, что не хочешь быть супругой короналя, – закончил он.

– Я?

– А разве нет? Всего минуту назад ты спросила меня, приму ли я корону, если мне ее предложат. Фулкари, ты сказала это так, будто отказ от предложения стать короналем – совершенно обычная вещь. А где-то с месяц назад ты настойчиво расспрашивала меня, бывали ли случаи, когда избранный наследник короналя отказался принять этот титул. И еще раньше, когда мы с тобой были в Амблеморне…

– Ладно. Этого достаточно. Ты можешь больше не приводить примеров. – Она, казалось, была близка к тому, чтобы разразиться слезами, однако голос ее оставался твердым. – Я просила тебя быть честным со мной. Теперь я тоже буду с тобой столь же честной. – Фулкари умолкла, чтобы перевести дух, а затем сказала ровным голосом: – Деккерет, я не хочу быть супругой короналя.

Он кивнул.

– Я это знаю. Но если ты этого не хочешь, то почему же решила стать возлюбленной наследника короналя? Ради острых ощущений? Или развлечения? Ведь, когда мы познакомились, ты уже знала, что у Престимиона на меня существуют вполне определенные планы.

– Ты говоришь так, будто это происходит по плану. Деккерет, ты что, считаешь, что я приехала в Замок специально для того, чтобы влюбиться в наследника короналя? Я что, каким-то образом преследовала тебя? Это ты обратил на меня внимание. Ты разыскал меня. Мы разговаривали. Мы вместе ездили кататься. Мы полюбили друг друга. Я с таким же успехом могу спросить тебя: почему наследник короналя выбрал себе в любовницы женщину, которая, как оказалось, не считает, что быть женой короналя такая уж замечательная судьба?

– Я вовсе не понимал, что делаю нечто подобное. Это стало доходить до меня постепенно, по мере того как мы лучше узнавали друг друга. Но с тех пор как я уловил такое твое настроение, оно стало чрезвычайно беспокоить меня.

Ее лицо вспыхнуло гневом.

– Потому что наши небольшие эмоциональные разногласия стоят на пути твоей великой амбиции?

– Фулкари, возможность для меня стать короналем нельзя назвать моей амбицией. Я никогда не просил об этом. Я никогда даже не мог вообразить, что такое возможно. Это случилось совершенно неожиданно для меня, когда человек, который по всем основаниям должен был стать наследником, вдруг умер. – Как он мог заставить ее понять? И почему для этого нужно столько усилий? – Ни один корональ никогда не стремился каким-либо путем заполучить трон. Он может заслужить его, если соответствует строгим и жестким требованиям. Оказалось, что в течение последних нескольких лет этим требованиям соответствовал я.

– И ты должен следовать этой логике?

Он беспомощно посмотрел на нее.

– Отказаться было бы позором.

– Позор! Позор! Это все, что вас, мужчин, интересует: гордость, позор и людское мнение! Ты говоришь, что любишь меня. Ты знаешь, как я боюсь того, что ты станешь короналем. И все же… потому что твоя гордость не может позволить тебе сказать Престимиону «нет»…

Теперь она действительно плакала. Он неловко обнял ее. Она не сопротивлялась, но тело ее оставалось напряженным.

– Фулкари, объясни мне, почему все же ты не хочешь стать моей женой, – спокойно сказал он.

– Все время короналя занимает чтение официальных документов, подписание декретов и различные встречи. Или же он разъезжает по всяким отдаленным местам, чтобы сидеть на банкетах и произносить речи. Для жены у него совсем не остается времени. Ты часто видел Престимиона и Вараиль вместе? Жена короналя тоже имеет свои обязанности, тоже сидит на банкетах, тоже говорит речи. Это какая-то отвратительная, тоскливая, изматывающая работа. Я не смогу выдержать ее. Деккерет, мне только двадцать четыре года. Я совершенно не чувствую себя сколько-нибудь готовой к такой жизни.

– Ш-ш-ш-ш, – ласково произнес он, будто успокаивал ребенка. Именно такой она казалась ему сейчас: если не ребенком, то подростком, далеким от реальности взрослой жизни. Теперь он понимал, почему Вараиль была так обеспокоена состоянием его отношений с Фулкари. Вараиль надеялась, что Фулкари станет супругой следующего короля Маджипура, и опасалась, что Деккерет намеревается отказаться от нее. Но Вараиль не имела ни малейшего представления о реальном положении вещей.

А он? Красота Фулкари и ее пугающее сходство с Ситель также гипнотически внушали ему мысль о том, что из нее получится прекрасная супруга для короля.

Но, судя по всему, он заблуждался. Королевская любовница – да. Но не королева. Она уже давно намекала ему на это, а теперь высказалась совершенно прямо.

– Ш-ш-ш-ш, – повторил он, заметив, что рыдания стали еще более горькими. – Все хорошо, Фулкари. Понтифекс, может быть, и не умирает вовсе. Он может прожить еще много-много лет…

Он произносил слова, которым сам не верил ни на йоту. Но ему казалось, что в первую очередь необходимо успокоить ее, а потом, только потом, говорить о реальном положении дел.

А реальное положение было таким: если он станет короналем и не сможет жениться на Фулкари, которая явно не хочет быть женой короналя, то у него не остается иного выбора, кроме как порвать с нею навсегда – здесь и сейчас. Но он был далеко не уверен в том, что может заставить себя сделать это. Уж по крайней мере, не сегодня, а возможно, и никогда. Таким образом, ситуация становится едва ли не безвыходной.

Он продолжал крепко обнимать и нежно гладить ее. Постепенно рыдания стихли. Напряженное тело начало понемногу расслабляться.

А затем произошло какое-то неуловимое изменение, и они оба одновременно перешли от растерянности, страдания и непримиримого противостояния к острому ощущению взаимопритяжения и желания. Это было их излюбленное тайное место, куда они часто приходили, удрав от шумной и утомительной жизни Замка; и здесь, около милого темного прудика, созданного под непроницаемым покровом хаккатингов трудолюбивыми гобрами, знакомая тяга друг к другу внезапно вновь преодолела все, что их разделяло, и прогнала прочь все иные соображения.

Фулкари, как обычно, первой проявила инициативу. Она поцеловала Деккерета и отступила на шаг. Легко прикоснулась рукой к металлическим застежкам на груди, животе и бедрах. Мягкая кожа раскрылась, словно разрезанная невидимым лезвием. Она быстрым движением сбросила одежду и остановилась перед ним в сиянии своей наготы – белокожая, стройная, улыбающаяся, протягивающая к нему руки. Ее глаза, серо-фиолетовые глаза Ситель, сияли и манили. Для Деккерета это была магия в ее чистом виде. Колдовство.

В этот момент вопрос о том, кто станет супругой следующего короналя Маджипура и появится ли она вообще, казался столь же далеким и незначительным, как песчаные барханы сувраэльской пустыни. Он просто не мог думать сейчас о таких вещах. Он был беззащитен против волшебства ее красоты. Ее улыбка, вид ее тонкого обнаженного тела, жар ее изумительных глаз вновь пробудили к ликующей жизни все то, что захватило его и держало в плену на протяжении последних трех лет. Он шагнул к ней, слегка притянул к себе, тела их сплелись и почти рухнули на ковер пенистого мха возле воды.

15.

– По-моему, сегодня мы должны заниматься фехтованием на дубинках, – с некоторым сомнением в голосе сказал Септах Мелайн. – Или, может быть, на саблях?

– На рапирах, ваше сиятельство, – уверенно отозвался молодой Поллиекс, изящный темноволосый юноша из Эстотилопа, второй сын графа Танесара. – А завтра – занятия с дубинками.

– Рапиры. Ах да, конечно, рапиры. Тогда неудивительно, что вы все пришли с масками, – Септах Мелайн пожал плечами и улыбнулся, как бы желая показать, что сам удивляется своей забывчивости.

Не так давно он воспринимал мелкие капризы своей памяти как грехи против Божества и накладывал на себя за них епитимью, часами дополнительно упражняясь с мечом. Но в последнее время он достиг по этому поводу соглашения и с самим собой, и с Божеством. Пока его глаз остается острым, решил он, а рука твердой, он будет прощать себе эти незначительные изъяны разума. Как человек, приближающийся к преклонному возрасту, он неизбежно должен пожертвовать каким-либо из своих качеств; и Септах Мелайн предпочел расстаться с некоторой долей непогрешимости своей памяти, если взамен ему удастся сохранить несравненную точность движений еще на год, на три, на пять или на десять лет…

Он выбрал рапиру и повернулся к ученикам. Они уже выстроились полукругом; на левом краю стоял Поллиекс, а на правом – новая ученица Келтрин. Септах Мелайн всегда начинал занятия с одного или другого конца ряда, и Поллиексу обычно удавалось оказаться в выгодной позиции – именно с ним первым чаще всего начинал работать учитель. Девушка очень быстро переняла у него эту хитрость.

Всего учеников было одиннадцать: десять юношей и Келтрин. Они каждое утро по часу занимались с Септахом Мелайном в фехтовальном зале, находившемся в восточном крыле Замка. Септах Мелайн стал использовать этот зал для упражнений с первых же дней царствования Престимиона. Это была светлая комната с высоким потолком. Через восемь высоких восьмиугольных окон после полудня ее заполняли потоки яркого света. Поговаривали, что это помещение было выстроено еще в дни лорда Гуаделума – а лорд Гуаделум правил в незапамятные времена, – следовательно, и эта комната использовалась в качестве гимнастического или фехтовального зала на протяжении почти половины истории мира.

– Рапира, – сказал Септах Мелайн, – является поистине универсальным оружием. Она достаточно легка, чтобы позволить продемонстрировать большое искусство, но тем не менее ею можно нанести противнику серьезные повреждения, когда она используется для защиты. – Он обвел быстрым взглядом полукруг учеников, сразу же решил, что будет проводить показ не с Поллиексом, и автоматически перевел взор на другую сторону, где поджидала вызова Келтрин. – Вы, госпожа. Выйдите вперед. – Он сопроводил свои слова энергичным движением поднятого вверх клинка.

– Ваша маска, господин! – раздался голос из середины группы. Он принадлежал Тораману Канне, сыну принца Сиринксского, юноше со смуглой гладкой кожей и привлекательными миндалевидными глазами. Только он один осмеливался делать замечания учителю.

– Да, моя маска… – Септах Мелайн кисло усмехнулся и снял со стены одну из масок Он всегда настаивал на том, чтобы его ученики на всех занятиях с острым оружием закрывали лица защитными сетками; любой из новичков вполне мог случайно выбить глаз другому юному принцу или как минимум поставить огромный синяк, при виде которого вся родня бедного пострадавшего ребенка подняла бы возмущенный крик.

А однажды и ему самому предложили надевать маску во время учебных занятий, чтобы подавать тем самым ученикам надлежащий пример. Септаху Мелайну это показалось дикой глупостью: из всех людей на свете сказать такое именно ему, человеку, чью защиту ни разу не удалось преодолеть ни единому фехтовальщику в мире, лишь однажды во время битвы при Стимфиноре, когда он сражался одновременно с четырьмя противниками, какой-то трус, подкравшись сзади, все-таки сумел его поранить. Однако ради воспитания молодежи, он все же согласился на это. Тем не менее ученикам приходилось частенько напоминать ему в начале каждого занятия о том, что он не надел столь ненавистный намордник.

– Нельзя ли попросить вас сюда, госпожа? – с изысканной вежливостью осведомился он, и Келтрин переместилась в центр группы.

Септах Мелайн все еще не смог до конца смириться с мыслью о том, что женщина может быть мастером фехтования. Он всегда лучше чувствовал себя в компании молодых людей, чем в обществе девушек: просто таков был его характер. Несколько юношей всегда входили в его свиту. Правда, причиной того, что его ученики всегда принадлежали к мужскому полу, были не столько его, сколько их собственные предпочтения: Септах Мелайн никогда еще не слышал о том, чтобы женщина всерьез захотела научиться владеть оружием, – до сих пор, во всяком случае.

Странность состояла в том, что эта самая Келтрин, казалось, была создана специально для спорта. Семнадцатилетняя девушка, ловкая и быстрая, выглядела настолько худощавой, что при беглом взгляде ее можно было принять за мальчика; ее руки и ноги были непропорционально длинны, а это всегда считалось естественным преимуществом для фехтовальщика. Она обладала сияющей красотой своей старшей сестры, таким же, как у сестры, цветом волос, лица и глаз, но если каждое движение Фулкари было исполнено мягкой соблазнительности, которая была очевидна даже для Септаха Мелайна, хотя он и не поддавался на нее, то движения младшей сестры отличала неудержимая игривая угловатость, казавшаяся ему восхитительно неженственной. При этом Фулкари нельзя было представить себе размахивающей мечом, тогда как в руке Келтрин оружие ни в коей мере не казалось неуместным.

Она стояла перед ним, спокойно выпрямившись и держа рапиру опущенной вдоль ноги. В то же мгновение, когда Септах Мелайн поднял оружие, она подняла свой клинок и приняла оборонительную позицию, готовая отразить его атаку. Она стояла вполоборота, и ее профиль был очень узким: с первого же дня занятий в классе фехтования она чем-то туго перетягивала груди, так что казалось, будто под белой стеганой защитной курткой они отсутствуют вовсе. Такую же мысль внушал себе и Септах Мелайн. Он никак не мог привыкнуть скрещивать клинки с противником, обладающим заметно выпуклой грудью.

Это было первое занятие с рапирами после того, как Келтрин присоединилась к группе. Девушка держала оружие не лучшим образом, так что Септах Мелайн недовольно встряхнул головой и легким движением своего клинка отбросил ее рапиру вниз.

– Давайте, госпожа, начнем с положения руки. Мы пользуемся зимроэльским хватом: кулак обхватывает рукоять несколько дальше от гарды, и пальцы расставляются значительно шире. Вы скоро убедитесь, что так вы получаете большую свободу движений.

Она выполнила указания. Маска закрывала ее лицо, так что нельзя было сказать, какие эмоции вызвало в ней замечание. Когда Септах Мелайн снова поднял рапиру, она вскинула свою, нетерпеливо покачивая клинком, как будто поторапливая его начать схватку.

Нетерпение было одним из тех качеств, с которыми Септах Мелайн никогда не мог мириться. Вот и сейчас он намеренно заставил ее выжидать.

– Давайте сначала рассмотрим некоторые основные принципы, – сказал он. – Я уверен, что вы знаете, каковы наши главные действия с этим оружием: выпад, укол, парирование контрвыпада противника и собственный ответный удар. Мы используем только острие клинка. Наша цель – все тело. Впрочем, все это вы уже должны знать. Я хочу научить вас особенной вещи, которая называется разделением мгновения. Вам приходилось когда-нибудь слышать такие слова, госпожа?

Она отрицательно помотала головой.

– Означают они вот что: хороший фехтовальщик должен скорее сам уметь управлять временем, нежели позволять ему управлять собой. В повседневной жизни каждый из нас ощущает время как непрерывный поток, как реку, которая без перерывов и замедления продвигается от истока к устью. Но ведь на самом деле река состоит из крошечных частиц воды, каждая из которых не похожа на соседнюю. Двигаясь в одном направлении и с одной скоростью, они создают иллюзию целостного единства. Хотя это только иллюзия.

Понимала ли она его? Лица видно не было, а она не выказывала никакой видимой реакции.

– Так и со временем, – продолжал Септах Мелайн. – Каждая минута часа это отдельная частица. Как и секунда минуты. Ваша задача состоит в том, чтобы отделить одну от другой каждую частицу каждой секунды и рассматривать вашего противника так, будто он перемещается из одной частицы в следующую, совершая прерывистые прыжки. Это непростое искусство, зато как только вы им овладеете, вам ничего не будет стоить воспользоваться паузой между одним из его прыжков и следующим. Например…

Он знаком приказал девушке встать в позицию и немедленно перешел в наступление. Сделав выпад, он позволил ей парировать, сделал еще один выпад, но на этот раз пробил ее защиту, отбросив ее клинок в сторону и заставив тем самым соперницу открыть левое плечо, которого он коснулся острием рапиры. Отступив, он снова атаковал, и, прежде чем Келтрин успела осознать, что «ранена», она получила еще один укол, на сей раз в другое плечо. А рапира Септаха Мелайна в третий раз скользнула сквозь ее бессильную оборону и осторожно, очень осторожно, прикоснулась к середине груди чуть выше того места, где начинались маленькие груди, которые она старательно перетягивала.

Вся демонстрация заняла считанные секунды. Движения Септаха Мелайна казались ему самому медленными – ужасно медленными, – но ведь он судил себя по собственной мерке двадцатилетней давности. Хотя за все эти двадцать лет ему еще не приходилось сталкиваться с фехтовальщиком, который мог бы соперничать с ним в скорости.

– Теперь, – сказал он, отбросив маску вверх и расслабившись всем телом, – хочу напомнить вам, что целью того, что я только что сделал, было не доказательство моего превосходства в искусстве фехтования – это, я думаю, все мы можем принять как само собой разумеющееся, – а демонстрация возможности применения теории разделения мгновения на практике. Могу почти точно описать ваши ощущения. Подозреваю, вам казалось, что происходит какая-то совершенно непонятная атака, в ходе которой более высокорослый и умелый противник безжалостно атакует вас со всех сторон сразу и снова и снова тычет в вас рапирой, пока вы стараетесь уловить последовательность его действий. Тогда как я видел ряд дискретных интервалов, застывших картинок вы были здесь, а затем оказались там, а я, воспользовавшись паузой между этими вашими положениями, коснулся вашего плеча. Затем я отступил, вернулся на исходную позицию, нашел промежуток между следующими двумя позициями и снова преодолел вашу оборону. И так далее, и так далее… Вы понимаете меня?

– Кажется, да, но не до конца.

– Естественно. Я и не ожидал немедленного результата. Но все же давайте повторно разыграем ту же самую последовательность действий. Я буду делать все точно так же, как и в первый раз. А вы попробуйте воспринимать меня не как непрерывно и слитно двигающийся вихрь, а как серию картинок, на которых я изображен занимающим сначала одну позицию, затем другую, затем следующую… То есть вы должны видеть меня быстрее, чтобы мои движения, по вашему собственному ощущению, казались более медленными. Возможно, сейчас, госпожа, мои слова не имеют для вас ясного смысла, но, уверен, рано или поздно вы его постигнете. Защищайтесь, госпожа!

Он снова атаковал девушку. На сей раз она действовала, пожалуй, даже еще хуже, хотя уже знала откуда и в каком порядке последуют удары В том, как она пыталась отбивать выпады учителя, чувствовалась лихорадочная, какая-то отчаянная спешка, отчего Келтрин отступила далеко назад, так что Септаху Мелайну пришлось сильно вытянуться, чтобы, как и в первый раз, «уколоть» ее острием рапиры. Но и девушка, казалось, смогла кое-что уловить из его загадочного монолога о разделении мгновения. У Септаха Мелайна сложилось впечатление, что она пыталась каким-то образом замедлить полет времени, задерживая свою реакцию на его выпады до самого последнего момента. Конечно, в таком случае ее защита должна была оказаться чрезмерно поспешной. Против такого фехтовальщика, как Септах Мелайн, такой образ действий был наилучшим способом погубить себя, но, по крайней мере, девушка сразу же попыталась воплотить метод в действительность.

Снова он нанес три укола: в оба плеча и в грудную кость.

И снова остановился и сдвинул маску назад. Девушка сделала то же самое. Ее щеки пылали, а взгляд горел угрюмым негодованием.

– Сейчас гораздо лучше, госпожа.

– Как вы можете так говорить? Я действовала просто ужасно. Или вы просто хотите посмеяться надо мной… ваша светлость?

– Ах нет, госпожа. Я здесь для того, чтобы учить, а не насмехаться. Вы действовали хорошо, лучше, чем, вероятно, вам самой кажется. У вас определенно есть потенциал. Но эти навыки нельзя выработать за один день. Я лишь хотел показать вам то направление, в котором вам следует работать. – А ведь, пожалуй, занимательная задача, подумал он, сделать из этой девочки настоящего мастера фехтования. – А теперь посмотрите, как я буду проделывать то же самое с человеком, успевшим лучше усвоить мою теорию. Понаблюдайте, если сможете, насколько спокойно он воспримет мою атаку, как он будет словно останавливаться, в то время как на самом деле будет находиться в непрерывном движении. – Септах Мелайн обвел глазами группу учеников. – Аудхари!

Это был лучший из учеников Септаха Мелайна, правнук лорда Олджеббина, бывшего Верховным канцлером при коронале Конфалюме, дальний родственник Престимиона, высокий и сильный юноша со Стойензара с густо усыпанным яркими веснушками лицом. У него были сильные руки с мощными, но очень подвижными предплечьями и самой быстрой реакцией, какую только Септах Мелайн встречал у людей на протяжении долгого времени.

– Защищайтесь! – скомандовал Септах Мелайн и сразу же перешел в нападение. Аудхари имел не больше шансов устоять перед ним, чем кто-либо другой, но все же умел делать паузы и не позволять мгновениям боя сливаться воедино и наплывать одно на другое. Поэтому он был способен дожидаться движений противника, отбивать их, изыскивать возможность вклинить в мгновения боя один-два собственных контрвыпада и вообще наилучшим образом демонстрировал практическое применение той теории, о которой в начале урока рассказал Септах Мелайн, пока тот методично снова и снова пробивал его защиту и наносил уколы.

Даже во время схватки с учеником Септах Мелайн почти непрерывно краем глаза следил за Келтрин. Она пристально, полностью сосредоточившись, наблюдала за происходившим.

Она разберется в этом, решил Септах Мелайн. Она никогда не станет такой же сильной, как мужчина, вероятно, не будет такой же быстрой, но у нее хороший глаз, страстное желание добиться успеха и вполне удовлетворительная боевая стойка. Он все еще не мог понять, почему молодой женщине взбрело в голову стать мастером фехтования, но решил заниматься с нею столь же серьезно, как и с любым другим из своих учеников.

– Вы пока еще не способны заметить, – сказал он, обращаясь к девушке, – как Аудхари отделяет каждое мгновение от следующего. Это происходит в мыслях и достигается в результате множества упражнений. А сейчас посмотрите, как он будет встречать каждый выпад. На меня не обращайте внимания вообще. Смотрите только на него. Еще раз, Аудхари. Защищайтесь!

– Господин! – вдруг раздался голос Поллиекса. – Ваша светлость, прибыл посыльный. – Септах Мелайн, скосив глаза, увидел, что в зал кто-то вошел – очевидно, один из пажей Замка. Он отступил от Аудхари и снял маску.

Мальчик принес сложенную втрое незапечатанную записку. Септах Мелайн окинул ее взглядом целиком, как всегда делал это с бумагами, затем пробежал глазами по строчкам с самого начала, не выпуская из поля зрения букву «В» – так подписывалась леди Вараиль. Затем он перечитал записку не торопясь, более внимательно, как будто ее содержание могло от этого измениться. Однако оно осталось прежним.

Он поднял голову.

– Понтифекс Конфалюм скончался, – объявил Септах Мелайн. – Лорд Престимион, который успел немного отъехать от Лабиринта, вернулся туда для руководства похоронами его величества. Как Верховный канцлер я тоже должен немедленно отправиться туда. Занятие окончено. Полагаю, что мы какое-то время не сможем встречаться.

Ученики сразу же сбились в кучку и возбужденно обменивались мнениями. Септах Мелайн прошел сквозь них, как будто никого не видел, и покинул зал.

Значит, наконец это случилось, думал он, и теперь все изменится.

Конфалюма больше нет, Престимион стал понтифексом, а на троне в Замке воцарится другой человек Должен появиться и новый Верховный канцлер. Правда, Корсибар, захватив корону, сохранил этот пост за Олджеббином, но несомненно сменил бы его, если бы только его царствование продлилось достаточно долго. Он просто не успел как следует подумать о таких вещах. Зато Престимион, положив конец узурпации, не теряя времени, сразу же поставил на этот пост своего человека. Деккерет, скорее всего, сделает то же самое. В любом случае Септах Мелайн знал, что последует за Престимионом в Лабиринт. Его друг ожидал от него такого поступка, и он не обманет его ожиданий Но все же… все же… Ведь говорили, что Конфалюм оправится, что ему не угрожает скорая смерть…

Событие было слишком значительным, для того чтобы его можно было осмыслить вот так, сразу.

Миновав переход, соединявший восточное крыло с внутренним Замком, Септах Мелайн прошел мимо украшенного арочным портиком серого здания – нового архива, выстроенного Престимионом, и вздымавшейся вверх, казавшейся фантастической Башни лорда Ариока. Войдя во двор Пинитора, он увидел, что навстречу ему идут бок о бок Деккерет и леди Фулкари. Они были одеты в костюмы для верховой езды и казались взъерошенными, их лица были потными и запыленными; вероятно, они ездили кататься в луга и только что возвратились в Замок.

«Вот оно, начинается!» – сказал себе Септах Мелайн.

– Мой лорд! – воскликнул он.

Деккерет посмотрел на него, раскрыв рот от неожиданности.

– Что вы сказали, Септах Мелайн?

– Деккерет! Деккерет! Славьте лорда Деккерета! – громко крикнул Септах Мелайн и, воздев длинные руки, широким движением сделал знак Горящей Звезды. – Да здравствует лорд Деккерет! – И добавил, понизив голос: – Полагаю, я первый произнес эти слова?

Они оба уставились на него – и Деккерет, и застывшая на месте леди Фулкари. Затем они обменялись ошеломленными взглядами.

– Что это значит, Септах Мелайн? – хрипло сказал Деккерет. – Что вы делаете?

– Отдаю вам традиционные почести, мой лорд. Судя по прибывшим из Лабиринта известиям, Престимион стал понтифексом, и мы провозглашаем нового короналя. Или провозгласим, как только сможем собрать совет. Но теперь уже ничего не поделаешь, мой лорд. Вы теперь наш король, и я приветствую вас как короля. У вас недовольный вид, мой лорд? Неужели я сказал что-то обидное для вас?

Часть вторая. Книга короналей.

1.

Болотистые земли за Кинслейнским ущельем облюбовали хьорты. В этих краях согласились бы жить очень немногие существа иных рас, но хьорты происходили из мира, располагавшегося на болотистых почвах, над которыми постоянно клубились горячие туманы, так что они сочли эти условия идеальными Кроме того, они знали, что большинство обитателей Маджипура не испытывают к ним особой любви, считая их облик отталкивающим, а манеры сухими и неприятными, и потому предпочли иметь свою собственную область, где могли вести такую жизнь, какая им нравилось.

Центром области был маленький густонаселенный город Сантискион, в котором насчитывалось всего лишь два миллиона или чуть больше обитателей.

Сантискион выполнял роль инкубатора для мелких чиновников в характере городских образованных хьортов были черты, благодаря которым из них получались прекрасные таможенники, статистики, инспектора строительства и тому подобные чиновники Хьорты иного сорта обитали в долине Кулит, раскинувшейся западнее города, и были в массе своей селянами, фермерами, державшимися поодаль от городских и терпеливо занимавшимися выращиванием таких культур, как грайвен, гаррин и пивные ягоды. Урожай отправляли в большие города западного Алханроэля.

В той же мере, в какой хьорты из Сантискиона по своей природе были склонны к кропотливому ведению архивных записей и сочинению отчетов, сельские хьорты не мыслили себе жизни без ритуалов и церемоний. Все их помыслы были сосредоточены на фермах и урожаях, а окружающий мир кишел невидимыми богами, демонами и ведьмами, постоянно угрожающими зреющим полям, так что было жизненно необходимо все время заискивать перед доброжелательными существами и пресекать козни враждебных, исполняя обряды, соответствующие определенному дню года. В каждой деревне имелся хранитель календарей, следивший за правильностью чередования обрядов и каждое утро объявлявший их распорядок на неделю вперед. Соблюдение календаря было очень нелегким делом, для этого занятия требовалось длительное обучение; хранителей календарей уважали за их знания не менее, чем жрецов или врачей.

В деревне Эбон-Эйрер хранителя календарей звали Эрб Сконариж Он был настолько стар, что его похожая на шагрень кожа, некогда пепельно-серая, стала теперь бледно-голубой, а глаза, прежде огромные и блестящие, поблекли и закатились глубоко под лоб. Но его разум оставался так же свеж, как и в молодости, и со своими задачами он справлялся самым наилучшим образом.

– Нынче десятый день мападика, четвертый – йапа и девятый – тжатура, – объявил Эрб Сконариж, когда деревенские старшины поутру пришли к нему, чтобы получить сведения о наступившем дне. – Среди нас воплотился демон Рангда Гейак. Значит, сегодня вечером мы должны исполнить обряд противоборства гейаков.

Сказитель, чьей обязанностью было вести комментарий этого обряда, равно как и всех прочих, немедленно взялся за подготовку спектакля, ибо хьорты долины Кулит не знали никаких различий между религиозным ритуалом и театральным представлением.

Они принесли с собой из родного мира сложный календарь, или, вернее, ряд календарей, ни один из которых не имел никакого отношения к движению Маджипура вокруг солнца, равно как и к движению любого другого небесного тела. В году хьортов насчитывалось 240 дней, делившихся, согласно одному календарю, на восемь месяцев по тридцать дней, тогда как другие календари подразделяли год соответственно на двенадцать месяцев по двадцать дней, шесть месяцев по сорок дней, двадцать четыре месяца по десять дней и 120 месяцев по два дня.

Таким образом, каждый день года имел пять различных датировок по пяти различным календарям; причем в ряде случаев особых совпадений дат, прежде всего месяцев тжатур по двенадцатимесячному календарю, йапа по восьмимесячному календарю и мападика по двадцатичетырехмесячному календарю, должны были совершаться особенно важные святые обряды. Этой ночью совпадение дат предписывало провести обряд Ктут – сражение демонов.

Повинуясь приказу сказителя, жители Эбон-Эйрера начали сходиться с началом сумерек, и к тому моменту, когда солнце скрылось за горой Презмир, вся деревня уже была в сборе, музыканты и актеры заняли свои места, а рассказчик взгромоздился в кресло, стоявшее на высоком помосте. В огороженном высоким каменным барьером кострище пылал большой огонь. Все взгляды сосредоточились на Эрбе Сконариже, и он в должное время – не раньше и не позже, а точно в момент наступления часа, именуемого Пасанг Гжонд, – подал сигнал к началу.

– Уж много месяцев подряд, – запел сказитель, – два рода гейаков воюют между собой…

Это была древняя как мир история. Каждый из присутствующих знал ее наизусть.

Музыканты подняли свои кемпинонги, хефтии и джимпины и заиграли знакомые мелодии; хористы раздули свои горловые мешки и завели басовое гудение, которое, не меняя ни тона, ни громкости, будет звучать на всем протяжении обряда; появились затейливо одетые танцовщицы, которым предстояло участвовать в драматических событиях, о коих повествовал сказитель.

– Нет горше участи, чем участь деревни, – продолжал сказитель, – понеже демоны войной поднялись брат на брата. Мы зрим по ночам зеленые огни, пляшущие в геррибонговых зарослях. Голубые огни пляшут поверх кладбищенских надгробий. Белые огни светят со стропил крыш. Потери наши суть велики. Многих хворь одолела, и дети живы не все. Гаррин, собранный нами, пропал. Поля грайвена потравлены. Время сбирать урожай уж подходит, но грайвен не сложим мы в житницы ныне. Толикие беды с нами случились, поелику грех суть в деревне, грешники же не желают открыть себя ради очищенья. Демоница Рангда Гейак обитель нашла середь нас.

Рангда Гейак и впрямь находилась среди жителей деревни, пока сказитель излагал предысторию событий. Это была огромная отвратительная ряженая фигура, похожая на древнюю старуху человеческой расы с грубой щеткой седых волос на голове, длинными отвисшими грудями и большими желтыми искривленными зубами, среди которых выделялись торчащие клыки. В ее волосах играли красные вспышки, с кончиков пальцев срывались желтые молнии. Она вышагивала взад и вперед перед толпой, угрожая сидевшим в передних рядах.

– Но вот волшебник Тжал Геринг Гейак грядет, чтобы ратиться с нею.

Второй демон – гигант с четырьмя руками, напоминающий скандара, – появился из тьмы и вприпрыжку направился к первому, чтобы схватиться с ним. Теперь они вдвоем лицом к лицу танцевали в кругу зрителей, издеваясь друг над другом и выкрикивая оскорбления, в то время как сказитель сообщал детали их боя, повествуя о том, как они швыряли друг в друга пылающие деревья, как приказывали разверзнуться огромным ямам на деревенской площади, как заставляли воды всегда спокойной реки Кулит заливать берега и затоплять поселения.

Смысл всего повествования заключался в том, что соперничество гейаков принесло деревне множество бед и горя, поскольку демонов нисколько не беспокоил тот ущерб, который они, сражаясь друг с другом, мимоходом наносили окружающим поселениям и полям. И лишь после того, как грешники, навлекшие это бедствие на поселян, во всеуслышание сознаются в своих преступлениях, демоны прекратят бой, оба выступят против этих злосчастных и, колотя цепами, изгонят их из деревни.

Три танцовщицы, которым предстояло исполнить роли грешников, сидели чуть поодаль. Они пока что лишь следили за происходившим. Принять участие в действии им предстояло еще не скоро; сказитель должен был сначала во всех подробностях рассказать о явлении других демонов: однокрылой птицы, одноногого дракона, существа, поедающего собственные внутренности, и многих, многих иных. Он должен был рассказать об оргиях демонов, во время которых те пьют кровь. О метаморфозах чудовищ, меняющихся между собой обликами. О прекрасных молодых женщинах, которые безмолвно делают непристойные предложения молодым людям на пустынных дорогах глубокой ночью. О том…

Эрб Сконариж, сидя на принадлежавшем ему на протяжении многих десятилетий почетном месте деревенского хранителя календарей, следил, как, подобно свитку, разворачивается старинное повествование. И вдруг он почувствовал внезапную жгучую боль внутри черепа, как будто его мозг оказался внезапно стиснут обручем из раскаленного железа.

Это было ужасающее ощущение. Он никогда еще не знал такой боли.

В первое мгновение он подумал, что наступил его смертный час. Но боль длилась, не отпуская ни на миг, и он решил, что, возможно, не умрет, но будет вынужден постоянно терпеть эти муки.

А спустя еще некоторое время он понял, что страдания испытывает не тело его, а дух.

Что-то раз за разом вонзало нож в его душу. Что-то хлестало его глубочайшее «я» огненным хлыстом. Что-то жестоко избивало его разумную суть грубым острым камнем.

Это он был грешником. Это он навлек ярость демонов на свою деревню. Он, он, он – хранитель календарей, распорядитель церемоний: он не смог справиться со своими обязанностями, он предал тех, кто доверял ему и зависел от него, и если он не сознается в своей вине здесь и сейчас, то кара за его беззаконие постигнет всю деревню.

Он поднялся со своего почетного места и, шатаясь, вышел на середину сцены.

– Стойте! – выкрикнул он. – Это я! Это меня следует покарать! Это меня нужно бичевать! Меня колотить цепами! Прогоните меня! Мне нет места среди вас!

Музыка рассыпалась на несогласованные звуки, а затем умолкла. Прекратилось гудение хористов. Монотонный речитатив повествователя умолк на середине фразы. Все повернулись к хранителю календарей. Эрб Сконариж оглянулся и увидел расширившиеся от изумления глаза и открытые рты односельчан.

А пульсация в черепе, раздиравшая его душу в клочья, не прекращалась.

Кто-то взял его за руку. В правом ухе послышался чей-то голос:

– Сядь на место, старик Ты сорвешь церемонию. Из всех нас, ты…

– Нет! – с силой, которой сам не мог ожидать от своего дряхлого тела, Эрб Сконариж вырвался из дружеской хватки. – Это я! Это я навлек на нас демонов! – Он ткнул пальцем в сторону сказителя, взиравшего на него в изумлении и испуге. – Скажи им! Скажи! Пусть все знают, что это вина хранителя календарей! Прогоните меня! Сделайте это – и вы освободитесь! Я больше не могу терпеть эту боль!

Почему они не слушаются?

Неровной спотыкающейся походкой, какой никогда никто не замечал за ним, Эрб Сконариж втиснулся между двумя демонами, Рангдой Гейак и Тжалом Герингом Гейаком, прекратившими свой воинственный танец. Хранитель календарей тащил за собой цепы, которые должны были использоваться в кульминационный момент представления, и теперь принялся совать их в руки демонов.

– Бейте меня! Хлещите меня! Гоните меня прочь!

Обе ряженые фигуры сохраняли полную неподвижность. Эрб Сконариж с силой прижал руки к готовому разорваться лбу. Боль! Боль! Неужели никто ничего не понимает? Здесь, перед ними, находился реальный грешник; они должны изгнать его из деревни, иначе все будут страдать – и сам он больше всех, – пока это не будет сделано. Но никто не двигался с места. Никто.

Он испустил сдавленный вопль отчаяния и ринулся к ревущему костру. Он хорошо знал, что это неправильно. Грешник не должен сам карать себя. Он должен быть исторгнут из деревни совместными усилиями всех ее жителей; в противном случае изгнания нечистой силы просто не произойдет. Но они не желали сделать это, а он больше не мог выносить боль, не говоря уже о позоре и скорби.

Он был приятно изумлен тем, каким покойным теплом веяло от огня. Чьи-то руки вновь попытались удержать его, но он отмахнулся. Огонь… огонь… Старик услышал в его реве песню прощения и мира.

И бросился в костер, перевалившись через каменный барьер.

2.

Мандралиска снял с головы шлем. Хаймак Барджазид сидел рядом, не сводя с него пристального взгляда. Джакомин Халефис стоял около двери рядом с лордом Гавиралом. Мандралиска помотал головой, мигнул пару раз, потер бровь кончиком пальца. В ушах у него звенело, грудь сдавило, словно железным обручем.

Какое-то время никто ничего не говорил. Наконец Барджазид нарушил молчание.

– Ну, ваша светлость? Что вы почувствовали?

– Впечатляющий опыт. Как долго я пробыл в этой штуке?

– Секунд пятнадцать примерно. Возможно, полминуты, но никак не больше.

– И все, – протянул Мандралиска, бездумно поглаживая металлическую сетку. – Странно. Мне показалось, что прошло намного больше времени. – Только что испытанные впечатления продолжали бурлить в его мозгу, будоража душу. Он понял, что еще не полностью возвратился из своего мысленного путешествия.

Как только Мандралиска снял шлем, всем его существом завладело странное безотчетное судорожное беспокойство. Каждый нерв приобрел сверхъестественную чувствительность. Он чувствовал, как горячие солнечные лучи бьют по стенам здания, слышал ветер пустыни, свистящий в ветвях пунгатанов в нескольких милях отсюда, ощущал тяжесть напитанного чем-то напоминающим мускус воздуха, заполняющего комнату.

Поднявшись с жесткого стула, он обошел свой круглый кабинет, двигаясь как дикое животное, запертое в клетке. Халефис и даже Гавирал отступили, пропуская его, когда он поравнялся с ними. Мандралиска почти не заметил их. Сейчас они в его сознании ничем не отличались от шуршащих в опавших листьях мелких никчемных зверьков, таких как дроли, минтуны, хиктиганы, – жалких беспомощных лесных тварей. А может быть, и насекомых. Простых насекомых.

Такое восприятие он каким-то образом обрел, надев этот почти невесомый проволочный шлем. Сетка окутала весь его разум, а затем – он не мог понять, как это произошло, – он почувствовал, что в состоянии швырнуть себя, уподобленного горящему копью, прорезающему небо, на неизмеримое расстояние…

– Вы имеете какое-нибудь представление о том, где или хотя бы насколько далеко побывали? – поинтересовался Барджазид.

– Нет. Никакого! – отрезал Мандралиска. Ведь это же просто дико – вести беседу с букашкой. Но он все же заставил себя обратить внимание на вопрос Барджазида. – Я смутно ощущал, что расстояние было значительным, однако по более ясным представлениям оно было не больше, чем до города на том берегу реки.

– По всей видимости, оно было намного больше, ваша светлость. Дальность действия устройства не имеет границ. Так что достичь Алаизора, или Толагая, или Пилиплока ничуть не труднее, чем соседнего дома. Правда, мы не можем самостоятельно задавать направление. Пока еще не можем.

– Как вы думаете, оно может достать до Замка? – полюбопытствовал лорд Гавирал.

– Как я только что сказал его светлости графу Мандралиске, – сразу же ответил Барджазид, – дальность действия устройства ничем не ограничена. – Мандралиска заметил, что Барджазид уже научился быть чрезвычайно терпеливым в общении с Гавиралом. Это очень разумная линия поведения в общении с очень глупым, но имеющим над тобой неограниченную власть человеком.

– Значит, мы можем с его помощью хорошенько стукнуть по Престимиону?! – обрадовался Гавирал. – Или Деккерету?

– Сможем, но несколько позже, – ответил Барджазид. – Как я тоже только что заметил, мы пока не в состоянии указывать направление действия. На сегодня мы способны только наносить удары наугад.

– Но в конце концов!.. – воскликнул Гавирал. – Да, в конце концов!..

Мандралиска с трудом заставил себя сдержаться и не срезать Гавирала какой-нибудь высокомерной колкостью. Стукнуть по Престимиону? Дурак! Вот дурак! Это было последнее, о чем следовало мечтать. Мальчишка Тастейн и тот больше соображал в политической стратегии, чем любой из этих пяти безмозглых братьев. Но сейчас было неподходящее время, чтобы портить отношения с одним из тех людей, которые, пусть чисто формально, были его господами.

Однако он продолжал осмысливать то, что шлем Барджазида только что позволил ему совершить. Это было для него куда интереснее, нежели любые слова, сказанные кем-либо из этих людей.

При помощи шлема он метнул вдаль свою мысль и причинил кому-то серьезный вред. Это он знал определенно. Он не мог четко представить себе, кто это был и где этот человек находился, но нисколько не сомневался: он столкнулся с чужим сознанием, находившимся где-то вдали, – это был жрец или кто-то еще в таком же роде, во всяком случае он участвовал в некоем ритуале, – проник в это сознание и повредил его. Возможно, уничтожил. В любом случае нанесено серьезное повреждение. Он хорошо знал, что испытываешь, когда причиняешь кому-нибудь телесную рану-то особое удовольствие, имеющее почти сексуальную природу, которое он за свою жизнь испытывал много раз. А сейчас он испытывал то же ощущение, но с новой, поразительной силой. Какой-то неведомый чужеземец, утративший власть над собой от боли и потрясения, порожденных его ударом…

… Он врезался в него, подобно копью, горящему копью, пронзившему пространство половины мира…

Подобно богу.

– Ваш брат так и не позволил мне испытать шлем, – сказал Мандралиска Хаймаку Барджазиду. Вернувшись к столу, он бросил устройство точно в центр. – Я не раз просил его об этом, когда мы стояли лагерем на Стойензаре. Лишь для того, чтобы узнать, на что это похоже, какое ощущение испытываешь. «Нет, – всякий раз отвечал он. – Мандралиска, я не решаюсь идти на такой риск Слишком мощная сила». Я долго думал, что он опасался причинить вред мне. Но постепенно я сообразил, что в этих словах, заключался другой смысл. «Мощь слишком велика для того, чтобы я рискнул дать ее вам в руки», – вот что он говорил на самом деле. Полагаю, он опасался, что я стану копаться в его разуме.

– Он всегда боялся того, что шлем смогут каким-то образом использовать против него.

– А разве я не был его союзником?

– Нет. Мой брат никогда и никого не считал союзником. Для него был опасен каждый. Не забудьте, что его собственный сын выступил против него во время восстания Дантирии Самбайла и передал один из шлемов Престимиону и Деккерету. А уж после этого и вовсе никто не смог бы заставить Венгенара позволить хотя бы прикоснуться к шлему.

– Я видел, как Престимион уничтожил его с помощью того самого шлема, который передал ему Динитак, – сказал Мандралиска.

Звучание собственного голоса показалось ему странным. Он понял, что, вероятно, еще далеко не оправился от воздействия, которое оказал на него шлем. Все трое присутствующих до сих пор больше походили в его восприятии на насекомых, чем на людей. Они не имели для него абсолютно никакого значения.

– Ваш брат, – обратился он к Барджазиду, как будто они были в комнате только вдвоем, – стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, а на голове у него был надет его собственный шлем. Они с Престимионом вели при помощи шлемов своеобразный поединок, находясь на расстоянии сотен, а может быть, тысяч миль друг от друга. Я видел, как ваш брат сосредоточился, чтобы нанести решающий удар, но, прежде чем он успел это сделать, Престимион ударил сам силой своего шлема и повалил его на колени. «Престимион», – простонал тогда ваш брат, а Престимион нанес еще один или два удара, и я понял, что сознание вашего брата оказалось испепеленным. Спустя час или два перед нами внезапно появились Септах Мелайн и Гиялорис. Один из них наткнулся на Венгенара и убил его.

– Как мы убьем Престимиона, – величественно подняв голову, сказал лорд Гавирал.

Мандралиска и глазом не моргнул, как будто Гавирал и рта не раскрывал. Убить Престимиона? Это ни в коей мере не помогло бы решить проблему получения независимости для западного континента. Заставить Престимиона подчиниться – это да. Управлять им. Использовать его. Вот что должен был дать им этот шлем спустя некоторое время. Но зачем убивать его? Это лишь привело бы Деккерета на верховный трон, даром что он находится глубоко под землей, на вершине Замковой горы обосновался бы какой-нибудь другой корональ, а им пришлось бы снова и снова начинать борьбу за освобождение Зимроэля от алханроэльских властей. Однако было совершенно безнадежным делом ожидать, что кто-нибудь из Пяти правителей сможет понять такие вещи, прежде чем им все хорошенько разъяснят.

– Да, шлем позволит нам совершить месть, – сказал Хаймак Барджазид.

Его слова Мандралиска тоже проигнорировал – сущая банальность. К тому же он не ощущал в них ни капли искренности. Месть нисколько не интересовала Барджазида. И смерть старшего брата по вине Престимиона, похоже, нисколько его не тревожила. Он, не задумываясь, продался бы убийцам своего брата, если бы смог выторговать подходящую цену. Продать подороже – вот и все, что имело значение для этого человека. Барджазида больше всего интересовали деньги, безопасность и комфорт: одинаково мелкие, ничтожные вещи. Правда, в нем имелась яркая искра злобы и холодный недоброжелательный рассудок, что Мандралиска расценивал как изрядное достоинство, но по сути своей этот человек был совершенно тривиален: ограниченный набор очень сильно развитых торговых навыков и самые обычные желания.

Возбуждение, с которым Мандралиске удалось ненадолго справиться, вернулось вновь. Вонь иной человеческой плоти в комнате становилась уже невыносимой. Жара. Чужие разумы, норовящие навалиться на его собственный.

Он взял со стола такой хрупкий на вид и легкий шлем и засунул его, словно горсть мелких монет, в кошель, висевший у бедра.

– Пойдемте на улицу, – наполовину предложил, наполовину приказал он. – Здесь слишком жарко. Глотнем свежего воздуха.

День повернул к вечеру, и от холмов уже протянулись длинные тени. Дворцы Пяти правителей, надзиравшие за поселком с вершины холма, купались в рыжеватом свете. Мандралиска огромными шагами шел по поселку – ему было совершенно все равно, куда идти. Остальные трое следовали за ним по пятам, стараясь не отставать.

Какие мелкие людишки, думал он. Гавирал. Халефис. Барджазид. Не только маленькие ростом, но и с мелкими душами. Впрочем, Халефис понимал это: он хотел только служить. Гавирал мечтал править как король здесь, на Зимроэле, хотя годился для трона не более, чем скальная обезьяна. А этот маленький уродец Барджазид… Ладно, у него имелись некоторые достоинства: он был, по крайней мере, жестоким и сообразительным. Мандралиска не испытывал к нему всеобъемлющего презрения. Но по существу он все же ничто. Ничто.

– Ваша светлость?! – Его догнал Халефис– Прошу прощения, ваша светлость, – бормотал адъютант, – но, возможно, испытывая это устройство, вы устали сильнее, чем сами замечаете, и вам лучше немного отдохнуть, а не…

– Благодарю тебя, Джакомин Со мной все будет в порядке.

Мандралиска произнес эти слова, даже не повернув головы к Халефису. Они уже оказались на рыночной площади поселка, среди кузнецов и горшечников; чуть поодаль помещались винные лавки, а за ними – хлебный и мясной ряды.

Это было вовсе не простое дело – выстроить деревню, которая смогла бы полностью обеспечивать себя, здесь, на этой сухой, пустынной земле, где урожай нужно было буквально выманивать из неплодородной красной почвы при помощи воды, которую чуть ли не по каплям накачивали из протекавшей совсем неподалеку, но тем не менее практически недосягаемой реки. Однако деревня существовала, и только благодаря его усилиям. Он ничего не знал о сельском хозяйстве, ничего – о выращивании домашнего скота, ничего – о том, как на пустом месте создавать процветающие деревни, но он сделал это – он чертил планы, отдавал приказания и осуществил невозможное, и даже роскошные дворцы Пяти правителей, оседлавшие гряду холмов, тоже обязаны своим появлением ему одному, и сейчас, шагая через порождение своих рук в этот странный день, он чувствовал… Что?

Нетерпение. Ощущение, что он находится на пороге нового места, странного и замечательного места.

Он уже держал под контролем Пятерых правителей Зимроэля – знали они об этом или нет. А скоро к нему в руки попадут и Престимион с Деккеретом. Он станет господином всего Маджипура. Это ли не прекрасное положение для мальчишки из страны снежных Гонгарских гор, вышедшего в жизнь, не имея ничего, кроме живой смекалки и молниеносной реакции?

Он миновал винные лавки, отталкивая бутылки и фляги, которые торговцы со всех сторон протягивали ему, прошел через хлебный рынок. Один из булочников, почтительно кланяясь и что-то невнятно умоляюще бормоча, сунул ему в руку аппетитный свежайший бисквит. В его глазах при этом плескался страх, как будто это Мандралиска, а не шедший чуть сзади Гавирал был правителем Зимроэля Виноторговцы и булочники, думал Мандралиска, понимают, где обитает настоящая власть этих мест.

Он откусил бисквит – это была одна из тех небольших круглых булочек, которые назывались здесь лориками; верхнюю сторону украшали хохолком из теста, отчего булочки становились похожими на короны. Хороший выбор, подумал Мандралиска Он съел бисквит в три укуса.

За дальней стороной рынка резко вздымался крутой холм, с вершины которого можно было увидеть, как далеко внизу кипящая река бьется о подножие утеса. Мандралиска зашагал туда. Халефис все так же семенил слева, держась на один-два шага позади. Барджазид поспешал справа Лорд Гавирал, похоже, решил остаться на рынке и не взбираться на холм.

Мандралиска долго стоял и, не говоря ни слова, смотрел на реку Затем вынул шлем из кошеля и положил небольшую кучку металлической проволоки на раскрытую ладонь Барджазид метнул в него встревоженный взгляд, словно испугался, как бы Мандралиске не пришло в голову швырнуть его изделие вниз, в недосягаемую воду.

А граф внезапно обернулся к сувраэльцу.

– Скажите, Барджазид, вам никогда не хотелось убить своего отца?

Тот взглянул, изумленный.

– Мой отец был добрым человеком, ваша светлость. Торговцем шкурами и вяленым мясом из Тола-гая. Мне никогда и в голову не могло прийти…

– А мне приходило по тысяче раз на день Будь мой отец все еще жив, я сейчас надел бы этот шлем, чтобы попытаться немедленно убить его.

Барджазид был слишком поражен, чтобы сразу найти ответ. Они с Халефисом в изумлении уставились на графа.

Мандралиска никогда и ни с кем не говорил о таких вещах. Но, вероятно, за те несколько секунд, когда шлем Барджазида был у него на голове, в его душе что-то приоткрылось.

– Он тоже был торговцем, – продолжал Мандралиска. Он, не отрываясь, глядел в пропасть на дне которой текла великая река, а перед глазами у него проплывало ненавистное прошлое. – Мы жили в Ибикосе, грязном жалком маленьком городишке среди отрогов Гонгарских гор, в сотне миль к западу от Велатиса. Все лето там идет дождь, а всю зиму – снег. Он торговал винами, причем сам являлся своим лучшим клиентом, а когда напивался – а пьяным он был почти всегда, – то мог ударить с такой же легкостью, как и просто посмотреть на тебя. Так он постоянно разговаривал – кулаками. Именно в детстве я приобрел быстроту движений – отскакивая подальше, чтобы он не смог достать меня.

Даже сейчас, спустя почти сорок лет, Мандралиска почти наяву видел перед собой это мрачное лицо, в котором было столько сходства с его собственным нынешним обликом. Длинный костлявый подбородок, стиснутые губы, черные, вечно нахмуренные глаза, сдвинутые брови и безжалостные кулаки, быстрые, как плети пунгатанов, готовые в любой момент рассечь губу, или поставить синяк под глаз, или украсить щеку опухолью. Порой избиения продолжались чуть ли не непрерывно по самой мельчайшей причине, а то и вовсе без причины. Мандралиска мог с трудом восстановить в памяти облик своей бледной робкой матери, но отец, это злобное чудовище, все еще возвышался, как гора, перед его мысленным взором. Это продолжалось годы и годы: проклятья, пощечины, подзатыльники, пинки, тычки, оплеухи – причем не только от него, но еще и от троих старших братьев, которые, подражая отцу, колотили каждого, кто был меньше и слабее, чем они. Ни единого дня не проходило без хотя бы одного ушиба, без большей или меньшей порции боли и оскорблений.

Он стиснул шлем в кулаке и напряг руку…

– Каждую ночь я заставлял себя уснуть, чтобы увидеть, как убью его. Ножом в живот, или отравленным вином, или петлей, или острым колом на дне ямы, вырытой на его дороге; я выдумал полсотни различных способов убить его. И это продолжалось до тех пор, пока я не сказал ему открыто, что разделаюсь с ним, как только получу такую возможность. Вероятно, он сам убил бы меня на месте, но я оказался слишком быстр для него. Он гонялся за мной по всему городу, но затем сдался и предупредил, что, когда я в следующий раз попаду к нему в руки, он разорвет меня на части. Но следующего раза не было. Проезжий возчик согласился доставить меня в Велатис, и с тех пор я не видел Гонгарских гор. Я узнал спустя много лет, что мой отец был убит в пьяной драке одним из завсегдатаев своей лавки. Уверен, что мои братья тоже мертвы. Во всяком случае, очень надеюсь на это.

– И тогда вы поступили на службу к Дантирии Самбайлу? – спросил Халефис.

– Нет, это случилось позже. – Мандралиска теперь говорил совершенно свободно. Он чувствовал, что его лицо пылает. – Сначала я отправился на юг, к побережью, затем на запад, в Нарабаль… Я стремился к теплу, мечтал никогда больше не видеть снега… Потом подался в Тил-омон, к гэйрогам в Дюлорн, повидал множество других мест, пока не очутился в Ни-мойе и прокуратор не выбрал меня в свои кравчие. Я сначала был его телохранителем: он увидел меня в боях на дубинках – знаете, я довольно ловко управляюсь с дубинкой, не хуже, чем с любым другим дуэльным оружием, – и вызвал к себе для разговора, после того как я побил шестерых его гвардейцев подряд. «Мандралиска, мне нужен виночерпий. Согласен на такую работу?» – спросил он меня.

– Разве можно было отказаться от предложения такого человека, как Дантирия Самбайл, – благоговейно проговорил Халефис.

– А с какой стати я должен был отказываться? Или мне следовало счесть эту должность слишком низкой? Я был мальчишкой из самой глухой глуши, Джакомин. Он был властелином Зимроэля, и мне выпала честь стоять у него за спиной и подавать ему вино. Это значило, между прочим, что я постоянно буду рядом с ним, а когда он будет встречаться с сильными мира сего, герцогами, графами, всякими там мэрами или даже с короналем или понтифексом, то мне доведется при этом присутствовать.

– И тогда вы стали при нем дегустатором ядов?

– Это случилось позже, хотя и в том же году. Прошел слух, что один из сыновей кузена прокуратора, который занимал пост регента на Зимроэле, пока Дантирия Самбайл был мал, а потом оказался отставлен на вторые роли, намерен лишить прокуратора жизни. Говорили, что это будет сделано при помощи яда, подлитого в вино. Слухи дошли и до самого прокуратора. Однажды, когда я подал ему кубок с вином, он посмотрел на него, потом на меня, и я понял, что он не доверяет этому вину. Тогда я сказал – по своей собственной воле, и он придал этому очень большое значение: «Господин мой прокуратор, позвольте мне, ради вашей безопасности, попробовать первым». Вы, наверное, понимаете, что я не испытываю никакого пристрастия к вину – из-за отца. Но я отпил его на глазах у Дантирии Самбайла. Затем мы оба немного выждали, но я не упал замертво. После этого я отпивал вино из каждого налитого для него бокала вплоть до конца его дней. Это стало традицией, несмотря даже на то, что больше мы ни разу не слышали ни о каких заговорах против прокуратора. Между нами было нечто вроде уговора, согласно которому я должен был отпить глоток вина, прежде чем подам ему кубок. Я никогда не пил другого вина, кроме того, которое пробовал для Дантирии Самбайла.

– И вы не боялись? – поинтересовался Хаймак Барджазид.

Мандралиска повернулся к нему с презрительной усмешкой.

– Ну, а если бы я умер – какое значение это могло бы иметь для меня? Зато выпавший шанс стоил того, чтобы пойти на риск Неужели та жизнь, которую я вел, была настолько драгоценна для меня, что я не мог рискнуть ею ради возможности стать компаньоном Дантирии Самбайла? Разве жизнь это такая прекрасная и невиданная драгоценность, что мы должны цепляться за нее, подобно скупцам, прижимающим к груди свои мешки с реалами? Я никогда так не считал. Так или иначе, ни в тот раз, ни когда либо позднее яда в вине не оказалось, как вы можете заметить. А я всегда стоял у него за плечом.

«Если я когда-то кого-то любил, – подумал вдруг Мандралиска, – то этим человеком был Дантирия Самбайл».

Могло даже показаться, что они обладали единым духом, разделенным на два тела. Хотя прокуратор успел овладеть всей полнотой власти на Зимроэле еще до того, как Мандралиска поступил к нему на службу, именно Мандралиска настойчиво советовал своему господину принять участие в куда более крупном предприятии и поддержать сына Конфалюма Корсибара, захватившего трон Маджипура. Если бы Корсибар стал короналем и при этом был обязан своей короной Дантирии Самбайлу, то прокуратор Зимроэля стал бы мощнейшей фигурой всего мира.

Что ж, этот план не удался, а сейчас ни Корсибара, ни прокуратора давно уже нет на свете. Дантирия Самбайл проиграл, и с этим уже ничего не поделаешь. Зато он, Мандралиска мог принять участие в новых играх. Он нежно погладил шлем, который держал в руке.

Да, он мог продолжать играть в другие игры. Ибо они составляли единственный смысл его существования. Он один видел истину, которую другие то ли не могли, то ли не решались принять. Какое-то время ты живешь и играешь в игру под названием жизнь; в конце концов она неизменно заканчивается проигрышем, а дальше уже ничего нет. Зато все время, пока длится игра, ты стремишься выиграть. Огромные богатства, роскошное имущество, величественные дворцы, празднества, пиры, плотские удовольствия и все подобное не значило для него ничего, даже меньше чем ничего. Они не имели никакого смысла ни для внешнего мира, ни сами по себе и служили лишь показателем того, насколько хорошо ты играешь. Даже обладание властью само по себе было вторичным явлением, скорее средством, нежели целью.

Единственное, что имеет значение, это победа, думал он, пока ты еще в состоянии ее добиться. Чтобы играть и выигрывать, пока не придет время окончательного и неизбежного поражения. И если это значило пойти на риск выпить яд, предназначенный для прокуратора, – если такой была цена вступления в игру, – то этот риск, несомненно, оправдывался той наградой, которую можно было получить! Пусть другие носят короны и заполняют подвалы сокровищами. Пусть другие окружают себя жеманничающими женщинами и напиваются до бесчувствия искрящимся вином. Он в подобных вещах не нуждался. Еще будучи ребенком, он не имел ничего, что было бы для него хоть сколько-нибудь важно, и научился жить, не имея вообще ничего. А теперь он хотел очень немногого, разве что иметь возможность проследить, чтобы никто не получил возможности лишить его хоть чего-нибудь.

Барджазид снова посмотрел на него, как будто пытался читать его мысли. Мандралиска понял, что он опять чрезмерно раскрылся. В нем тлел, разгораясь, гнев. Это было слабостью, которой он никогда прежде не позволял себе поддаваться. Он сказал уже достаточно, больше чем достаточно.

– Давайте вернемся в мой дом, – резко обернувшись, предложил он.

«Если я когда-нибудь почувствую, что он испытывает свою игрушку на мне, – сказал себе Мандралиска, – я отведу его в пустыню и брошу его среди пунгатанов».

– Я, пожалуй, еще раз попробую эту вашу штуку, – обратился он к Барджазиду и, не дожидаясь ответа, молниеносным движением натянул шлем на голову до самых бровей, почувствовал, как сила устройства захватила и держит его, послал свою мысль куда-то вдаль и дождался, пока она не вступила в контакт с чужим сознанием, нимало не интересуясь, кому оно принадлежит – человеку, гэйрогу, скандару или лиимену. Осмотрел встречное сознание, разыскивая точку для входа, и ворвался в него, словно острый меч.

Разрубил его…

Оставил его разрушенным…

Это власть…

Это экстаз…

3.

– Так, значит, это и есть имперский тронный зал! – воскликнул Деккерет. – Я много раз пытался угадать, как же он выглядит.

Престимион сделал подчеркнуто широкий жест.

– Смотрите сколько хотите. Хотя он все равно когда-нибудь станет вашим.

– Пощадите, мой лорд, – с кривой улыбкой отозвался Деккерет. – Я только-только начал привыкать к одеждам короналя, а вы уже открываете передо мной двери Лабиринта.

– Я вижу, вы все еще продолжаете называть меня «мой лорд». Теперь это обращение принадлежит вам, мой лорд. А я – «ваше величество».

– Да, ваше величество.

– Благодарю вас, мой лорд.

Ни тот ни другой даже не пытались сдержать смех. Это была их первая официальная встреча в новых для обоих качествах понтифекса и короналя, и некоторая доля юмора помогала обоим воспринять грандиозную перемену.

Они находились на самом глубоком уровне Лабиринта, где размещались личные апартаменты понтифекса, некоторые главные учреждения империи, Тронный двор, Большой зал понтифекса и другие помещения. Деккерет прибыл в подземную столицу накануне поздно вечером. У него никогда прежде не было повода для поездки в Лабиринт, хотя рассказы о подземном городе он слышал всю жизнь: о его мрачности, духоте, ощущении отрезанности от природы, обреченности на жизнь в царстве вечной ночи, освещенном лишь ослепительно резким светом ламп.

Однако первое впечатление от подземного города оказалось куда менее отталкивающим, чем он ожидал. В верхних уровнях кипела шумная жизнь могущественной столицы, которой, в конце концов, и был Лабиринт: столицы всего необъятного Маджипура. А чем дальше вглубь, тем больше попадалось архитектурных чудес, бесчисленных диковин, которыми различные понтифексы за десять тысяч лет украсили свой город. А затем наступил черед имперского сектора, великолепие и богатство которого оказались столь поразительными, что даже чудеса Замка вынуждены были отступить в тень.

Деккерет провел ночь в апартаментах, предназначенных для короналей, прибывавших с визитом к старшему монарху. Он впервые входил как хозяин в покои короналя и на мгновение замер, благоговейно глядя на большую дверь, за которой располагались комнаты, отныне принадлежавшие ему. Дверь была украшена причудливым резным орнаментом, основными деталями которого являлись золотой символ Горящей Звезды и королевская монограмма «ЛПК» – «Лорд Престимион Корональ». Через некоторое время на двери появятся его собственные инициалы «ЛДК». До этого оставался лишь один шаг. Престимион провозгласил его короналем, совет одобрил выбор, и теперь ему оставалось лишь возвратиться в Замок и пройти церемонию коронации Однако похороны Конфалюма и официальное восхождение на престол нового понтифекса были важнее.

Новый понтифекс уже совершил древний обряд вступления во владение своей теперешней обителью После того как Престимиона, поднимавшегося против течения Глэйдж к Замковой горе, настиг гонец с известием о кончине Конфалюма, он возвратился к Лабиринту по реке, но не стал входить в столицу через врата Вод, а, согласно старинной традиции, обошел город кругом и вошел в него через маленькие с виду и непрезентабельные по сравнению с главным входом ворота, носившие название врата Лезвий, расположенные на южной стороне Лабиринта и открывающиеся в пустыню.

Они представляли собой всего-навсего зияющий провал на краю пустыни, окруженный стеной из простых, потемневших от времени толстых досок, предназначенных для того, чтобы не дать ползучим пескам поглотить ворота Перед входом пролегала полоса бетона, из которой торчали ржавые лезвия мечей, установленные здесь, как говорили, несколько тысяч лет тому назад А за этой преградой у неприветливого входа его поджидал караул из семи стражников Лабиринта с закрытыми полумасками лицами – по традиции среди них было по два хьорта, гэйрога, скандара и даже один лиимен Стражники долго и строго задавали Престимиону ритуальные вопросы о том, какое дело привело его сюда, для виду посовещались между собой, стоит ли впускать его, и затем потребовали, чтобы он внес плату за вход, причем он сам должен был решить, что же следует отдать в уплату У Престимиона был с собой полученный в подарок ко дню коронации от обитателей Гамаркейма плащ, сотканный из кобальтово-синих перьев гигантских огненных жуков Дарители сообщали, что этот плащ защитит своего хозяина от пламени Вручая его стражникам, которые затем должны были передать его в музей, где на протяжении многих тысяч лет собирались такие подарки, он заявил, что в Лабиринте ему больше не будут угрожать никакие внешние опасности.

Затем он прошел в ворота и, опять же следуя традиции, должен был пешком спуститься по спиральной дороге, проходившей через все уровни Это был далеко не шуточный поход Вараиль и трое сыновей всю дорогу шли рядом с ним, а его дочь леди Туанелис, которая была еще слишком мала и не могла поспевать за взрослыми, большую часть пути проделала на спине стражника-скандара На всем протяжении их пути по обе стороны сплошной стеной стояли обитатели подземного города, которые рисовали в воздухе пальцами символ Лабиринта и выкрикивали его новое имя «Понтифекс Престимион! Понтифекс Престимион!» Да, он больше не был лордом Престимионом.

А пока он шел, о его восхождении на старший трон объявляли на каждом нижележащем ярусе, сначала во дворе Колонн, затем на площади Масок, в зале Ветров, во дворе Пирамид, после чего новость была провозглашена наверху, возле врат Лезвий Поэтому, когда он достигал каждого из этих мест, оно уже формально находилось под его властью В конце концов Престимион прибыл в имперский сектор, где прежде всего преклонил колени перед забальзамированным телом своего предшественника Конфалюма, возлежавшим на специальном постаменте в Тронном дворе, а затем отправился в личные покои понтифекса – свои покои, – где получил от главного спикера понтифекса спиральную эмблему своего титула и алые с черным официальные одежды. Больше ничего нельзя было сделать до прибытия Деккерета.

Деккерет наконец-то прибыл. Извечная традиция требовала, чтобы Престимион провозгласил имя нового короналя в имперском тронном зале. И поэтому главный спикер Хаскелорн явился к Деккерету в покои короналя поутру после его приезда, и они вместе отправились в маленьком парящем экипаже по длинным извилистым проходам имперского сектора вниз и далее по все более сужающемуся туннелю вплоть до места, где уже не могло пройти ни одно транспортное средство. Оттуда они бок о бок пошли по коридору, преграждавшемуся через каждые пятьдесят футов бронзовыми дверями, пока не оказались перед последней дверью, украшенной символом Лабиринта и монограммой понтифекса Престимиона, лишь несколько часов назад сменившей инициалы Конфалюма. Старый Хаскелорн нажал ладонью на монограмму. Массивная дверь легко распахнулась, за ней стоял улыбающийся Престимион.

– Оставьте нас, – сказал он Хаскелорну. – Мы будем разговаривать наедине.

Сначала Престимион показал Деккерету тронный зал.

Это была просторная комната в форме усеченного сверху и снизу шара; изогнутые стены были от пола до потолка выложены прекрасно отполированным, лоснящимся глянцевым блеском желтовато-коричневым камнем, который, казалось, пылал изнутри своим собственным светом. Однако единственным источником освещения тронного зала служил парящий сам по себе в воздухе светящийся шар, заливавший помещение ровным рубиново-красным светом. А прямо под этим светильником, на возвышении, образованном тремя широкими ступенями, стоял трон понтифекса: огромное кресло с очень высокой спинкой и высокими стройными ножками, заканчивающимися птичьими лапами с большими острыми когтями. Все кресло было обито листами золота или же – что было вполне возможно, сказал себе Деккерет, – целиком отлито из драгоценного металла. Простота огромной комнаты с потрясающей силой подчеркивала неимоверную власть, воплощением которой являлся сверкающий трон.

По первому взгляду можно было подумать, что этот зал выстроил для себя Конфалюм, – настолько он был схож с великолепным тронным залом, который он создал в Замке, будучи короналем. Однако это было не так В этом помещении совершенно отсутствовала причудливая роскошь, являвшаяся характерной чертой всех созданий последнего монарха. Тронный зал Лабиринта был выстроен настолько давно, что никто даже точно не знал, кто это сделал; всеобщее убеждение сводилось к тому, что он возник здесь задолго до времени правления Стиамота.

Общее впечатление от этого зала было довольно странным: благоговение, к которому примешивалось ощущение некоторой нелепости его облика.

– Ну, и что вы скажете? – поинтересовался Престимион.

Деккерету пришлось напрячься, чтобы сдержать смешок.

– Я бы сказал, что это чрезмерно величаво. Да, величаво, сюда подходит именно это слово. Конфалюму этот зал должен был очень нравиться. Но вы же не собираетесь пользоваться им, не так ли'.

– Придется, – ответил Престимион. – Для некоторых официальных мероприятий и священных церемоний. Хаскелорн собирается составить для меня руководство по протоколу. Нам следует относиться ко всему этому серьезно, Деккерет.

– Да. Полагаю, что мы так и поступаем. Я давно заметил, насколько серьезно вы относитесь к трону Конфалюма. Сколько раз за эти годы я видел вас сидящим на нем? Пять? Восемь?

Престимион довольно сердито посмотрел на него.

– Я действительно отношусь к трону Конфалюма очень серьезно. Это символ величия и мощи корона-лей. Но он слишком величествен на мой личный вкус, и поэтому я предпочитал, как правило, пользоваться старым тронным залом Стиамота. Деккерет, я никогда не выстроил бы ничего подобного трону Конфалюма. Но это не значит, что я недооцениваю того значения, которое он имеет для укрепления авторитета и власти правительства. И вам не следует относиться к нему с пренебрежением.

– Я вовсе не хотел сказать ничего подобного. У меня в мыслях было совсем другое. Когда я думаю о том, как вы будете сидеть здесь, на этом огромном золотом стуле, а я там, в Замке, на куске опала, установленном стариком Конфалюмом… – Он помотал головой. – Клянусь Божеством, Престимион, ведь мы всего лишь люди, и у нас начинается резь в мочевых пузырях, если слишком долго не удается помочиться, и у нас урчит в животах, если не поедим вовремя.

– Да, все это так, – неторопливо ответил Престимион. – Да, мы таковы, каковы есть. Но мы еще и властители царства, двое из троих. Я – император всего мира, вы – его король, и для пятнадцати миллиардов людей, которыми мы управляем, мы являемся воплощением всего святого, что есть на этой планете. И поэтому они возводят нас на эти роскошные до безвкусия троны и низко кланяются нам. И нам ли возражать, раз это в какой-то степени облегчает нашу работу по управлению громадной империей? Думайте о них, Деккерет, всякий раз, когда вам придется играть главную роль в абсурдных ритуалах или карабкаться на какое-нибудь уродливое громоздкое седалище. Вы же знаете, что мы не какие-то незначительные местные князьки. Мы – главная сила, движущая этим миром. – Тут Престимион заметил, что его тон стал слишком резким и патетичным, и широко улыбнулся. – Мы и еще пятьдесят миллионов незаметных чиновников, которые на самом деле вершат всю работу, выполняя то, что мы в своем величии приказываем им сделать. А теперь позвольте мне показать вам прочие помещения.

Экскурсия оказалась продолжительной. Престимион быстро шагал по анфиладам комнат. Хотя ноги у Деккерета были намного длиннее, чем у Престимиона, ему все же приходилось поторапливаться, чтобы не отставать от своего старшего провожатого, темп которого вполне соответствовал неугомонности и порывистости его характера.

Они вышли из тронного зала через малозаметную дверь в задней стене и, миновав вытянутый просторный вестибюль, попали в обширное темное помещение, известное под названием Тронного двора, с мрачными стенами из черного камня, отвесно взлетавшими высоко вверх, чтобы там перейти в остроконечный сводчатый потолок Все освещение Тронного двора составляла дюжина тонких восковых свечей, горевших в расставленных вдоль стен на изрядном расстоянии один от другого канделябрах в виде воздетых рук В противоположном от входа конце зала находилось ступенчатое возвышение, на котором стояли бок о бок два больших трона из красного дерева гамбы; они были не столь грандиозны, как тот один, что стоял в тронном зале, но тоже весьма внушительны – в ином, лишь им присущем стиле На одном из них была изображена Горящая Звезда, эмблема короналя, а на другом, чуть повыше, – спиральный лабиринт, символ понтифекса.

– Если вас интересует мое мнение, – содрогнувшись всем телом, сказал Деккерет, – то я считаю, что это место куда больше походит на камеру пыток, чем на Тронный двор.

– Честно говоря, я согласен с вами. У меня об этом месте самые дурные воспоминания: именно здесь волшебники Корсибара навели морок на всех нас, а он сам, пока мы стояли, зачарованные, взял корону и надел ее себе на голову. Я даже теперь вздрагиваю всякий раз, когда вхожу сюда.

– Ничего такого не было, Престимион. Спросите любого, и все вам скажут в один голос – не было. Никто на свете не помнит о том, что в истории был такой эпизод. И вы тоже должны выкинуть его из памяти.

– Если бы я мог… Но, оказывается, некоторые болезненные воспоминания не хотят исчезать. Для меня все это до сих пор очень живо – Престимион взволнованным движением пригладил мягкие золотистые волосы На лице у него появилось суровое выражение Казалось, что он усилием воли возвращает себя из того давно канувшего в небытие дня – Ну, ладно. Через пару дней уже мы с вами сядем на эти троны, и я собственноручно возложу корону на вашу голову.

– Я должен воспользоваться возможностью и сообщить вам, – сказал Деккерет, – что намерен, как только окажусь на троне, попросить вашего брата Теотаса стать моим Верховным канцлером.

– Вы говорите так, будто спрашиваете моего на то разрешения. Деккерет может предложить этот пост любому, кого сочтет подходящим. – В тоне Престимиона слышалась совершенно определенная резкость.

– Вы знаете его лучше, чем кто бы то ни было в мире. Если вы считаете, что у него есть какой-то недостаток, который я мог упустить из виду…

– Он очень вспыльчив, – сказал Престимион. – Однако этого недостатка не может не заметить ни один человек, которому доведется провести в его обществе хотя бы пять минут. Во всем остальном он само совершенство. Мудрый выбор, Деккерет. Я его одобряю. Он будет хорошо служить вам. Ведь именно это вы хотели от меня услышать – я угадал? – По нетерпению, с которым Престимион произнес последние слова, было ясно, что он хотел поговорить о чем-то совсем другом. Хотя, возможно, он просто пытался таким образом скрыть удовольствие, которое испытал оттого, что его брату будет оказана столь высокая честь. – А теперь я хочу кое-что показать вам.

Деккерет последовал за Престимионом сквозь тени к расположенному слева алькову, в котором скорее почувствовал, нежели увидел своеобразный алтарь, покрытый белым шелком, а подойдя поближе, разглядел лежавшее на этом шелке лицом вверх тело со сложенными на груди руками.

– Конфалюм, – чуть слышно прошептал Престимион. – Лежит на том самом месте, где через двадцать или сорок лет буду лежать я, а еще через двадцать или сорок лет – вы.

Его забальзамировали так, что тело сохранится без изменений сто столетий, а то и больше. В Лабиринте есть тайное кладбище, где захоронены пятьдесят последних понтифексов; вы знали об этом, Деккерет? И я тоже не знал Длинная-длинная череда императорских склепов, каждый из которых имеет небольшую табличку с именем. Завтра мы положим Конфалюма в склеп с его именем.

Престимион опустился на колени и благоговейно прикоснулся лбом к боковой стороне алтаря. Деккерет, помедлив мгновение, последовал его примеру.

– Я увидел его первый раз, когда был еще мальчиком, – я когда-нибудь рассказывал вам об этом' – спросил Деккерет, когда они поднялись. – Мне было девять лет. Это произошло в Бомбифэйле. Мы попали туда потому, что мой отец демонстрировал образцы своих товаров – наверное, это были сельскохозяйственные машины, так как именно ими он занимался в те годы, – управляющему имением адмирала Гонивола, а лорд Конфалюм как раз в то время находился в гостях у Гонивола. Я видел, как они вместе отправились на прогулку в большом парящем экипаже Гонивола. Они проехали совсем рядом со мной; я принялся махать руками, и Конфалюм улыбнулся и помахал мне в ответ. От одного только его вида меня охватил трепет восторга. Он казался настолько сильным, Престимион, каким-то сияющим… на самом деле подобным богу. А какими силой и теплотой была полна его улыбка. Этого мгновения я никогда не забуду. А затем, в тот же день, ближе к вечеру, мы пошли с отцом в Бомбифэйлский дворец, где корональ руководил заседанием суда, и он еще раз улыбнулся мне…

Он умолк на полуслове и посмотрел долгим взглядом на тело, лежащее на алтаре. Нелегко было смириться с тем, что такой могущественный и великолепный монарх мог в одно мгновение исчезнуть из мира, оставив вместо себя лишь эту оболочку.

– Он, возможно, был величайшим среди всех, – заметил Престимион – Да, он был не лишен серьезных недостатков. Был тщеславен, любил роскошь, питал слабость к волшебникам и предсказателям Но насколько пустяковыми были его ошибки по сравнению с его достижениями! Руководить миром на протяжении шестидесяти лет – для этого нужно было обладать великой мощью, как вы только что сказали, быть подобным богу. История будет очень добра к нему. Хотелось бы надеяться, Деккерет, что нас будут вспоминать хотя бы с половиной той теплоты, с какой вспоминают его.

– Да Я молюсь, чтобы это было так.

Престимион зашагал к выходу из большого зала. Но, подойдя к двери, он приостановился и еще раз указал на два трона, находившиеся в противоположном конце помещения, быстро, коротко не то поклонился, не то кивнул, а затем перевел взгляд на альков, где возлежал покойный понтифекс.

– Единственный по-настоящему дурной момент, происшедший за все время его царствования, случился именно здесь, прямо перед этими тронами, когда Корсибар захватил корону Горящей Звезды – Деккерет, не отрываясь, смотрел туда, куда указывала рука Престимиона. – Я стоял на этом самом месте и смотрел прямо на Конфалюма А он, казалось, оцепенел. Он был поражен, разбит, уничтожен. Его взяли под локти, буквально пронесли вверх по ступеням и усадили на трон понтифекса, а его сын уже сидел рядом с ним. Вон там. На этих самых тронах.

Все это было так давно, думал Деккерет. Древняя легенда, давно забытая всем миром. Очевидно, за исключением Престимиона.

А тот по-настоящему увлекся собственным рассказом.

– Через день или два я имел аудиенцию у Конфалюма, и он, как мне показалось, был все так же ошеломлен поступком Корсибара. Он производил впечатление окончательно сломленного старостью человека. Я был разъярен тем, что творилось вокруг трона, тем, что он смирился с этой изменой, и все же, видя его в этом состоянии, я мог чувствовать к нему лишь сострадание. Я попросил его выслать войска против узурпатора и подумал, что он сейчас заплачет, потому что выполнить мою просьбу означало для него вступить в войну с собственным сыном. Конечно, он не мог пойти на это. Он сказал мне, что короналем действительно должен был стать именно я, но теперь у него нет иного выхода, как признать Корсибара. Он просил пощадить его! Пощадить, Деккерет! И, пожалев его, я не стал больше давить на него и ушел. – В глазах Престимиона вдруг мелькнула мучительная боль. – Деккерет, видеть, как этот поистине великий человек превратился в развалину, что старик, с которым я говорил, был не могущественным Конфалюмом, а всего лишь жалкой тенью короля…

Значит, он не желает забыть об этом, решил про себя Деккерет; переворот Корсибара и его последствия до сих пор эхом отдаются в душе Престимиона.

– До чего же ужасно, наверное, было видеть такое, – сказал он, когда они вышли в вестибюль, так как чувствовал, что должен хоть что-нибудь сказать.

– Это было мучением для меня. И для Конфалюма, полагаю, тоже. Правда, в конце концов мои волшебники изъяли из его памяти – и из памяти всех остальных жителей Маджипура – все воспоминания о поступке Корсибара, и Конфалюм вновь стал самим собой, каким был прежде, и прожил счастливо еще много лет. Ну, а я до сих пор храню в душе все подробности того, что тогда произошло. О, если бы я мог тоже забыть все это!

– Вы сами несколько минут назад сказали мне, что бывают болезненные воспоминания, которые никак не хотят исчезать.

– Да, это так.

Деккерет с тревогой понял, что в его сознании начинают всплывать его собственные болезненные воспоминания. Он попытался вернуть их туда, где они прятались, но они не желали уходить.

Престимион, который теперь заметно повеселел, открыл другую дверь. Сразу же за ней стоял стражник – гигантский скандар. Престимион жестом приказал ему отойти в сторону.

– А здесь, – сказал он уже почти светским легким тоном, – начинаются личные покои понтифекса. Они огромны: по меньшей мере три дюжины комнат. Я до сих пор еще не обошел все. Видите, здесь вся коллекция Конфалюма, все его волшебные игрушки, его картины и статуи, доисторические экспонаты, древние монеты, чучела птиц и жуки на булавках. Этот человек всю жизнь привозил отовсюду всякую всячину, и здесь все, что он собрал. И все это оставил нации. Мы отведем этим коллекциям целое крыло в новом здании архива в Замке. Посмотрите сюда, Деккерет. Вы видите?

Деккерет, который почти не смотрел на витрины с диковинами, перебил его.

– У меня тоже есть неприятные воспоминания, которые никак не хотят исчезать.

– И что же это? – спросил Престимион. Казалось, он смутился из-за того, что его перебили.

– Это произошло на глазах у вас. В Норморке, когда какой-то сумасшедший покушался на вас и мимоходом убил мою двоюродную сестру Ситель.

– Ах, да… – протянул Престимион с некоторой неопределенностью в голосе, как будто не мог сразу вспомнить об этом случае, происшедшем двадцать лет назад. – Ту очаровательную девушку… Да… Конечно…

Былое сразу же снова навалилось на Деккерета.

– Я нес ее на руках по улицам, мертвую, и за нами тянулся кровавый след. Это был худший момент в моей жизни, самый худший. Кровь. Бледное лицо, широко раскрытые, остановившиеся глаза. А позже в тот же день меня привели к вам, потому что я спас вам жизнь, и вы наградили меня, возведя в ранг рыцаря-посвященного, и с этого момента для меня все началось. Мне было всего лишь восемнадцать лет. Но я так и не смог полностью освободиться от боли после смерти Ситель. Не смог. Лишь после того как она умерла, я понял, насколько сильно любил ее. —Деккерет умолк было. Даже зайдя настолько далеко, он все еще не был уверен, что желал поделиться своими чувствами с Престимионом, хотя тот вот уже едва ли не двадцать лет был его наставником и воспитателем. Но тут же к нему, как будто по собственной, не зависящей от его желания воле, пришли нужные слова. – Знаете, Престимион, думаю, что именно из-за Ситель и завязались мои отношения с Фулкари. Скорее всего, меня с самого начала потянуло к ней, и тянет до сих пор, потому что, глядя на нее, я вижу Ситель.

Престимион, казалось, все еще не постигал глубины его чувств. Похоже было, что на сегодня он по горло сыт разговорами.

– Значит, вы так считаете? Очень интересно, неужели сходство так велико? – В его голосе не угадывалось ни малейшего интереса. – Впрочем, разве я могу об этом судить? Я видел вашу кузину лишь один раз, и то в течение всего нескольких мгновений. Это было так давно… все произошло настолько быстро…

– Действительно, разве могли вы ее запомнить? Но если бы можно было каким-то образом поставить их рядом, то, уверен, вы наверняка сочли бы их сестрами. По-моему, Фулкари гораздо больше похожа на Ситель, чем на свою родную сестру. И в этом – корень моей одержимости ею…

– Одержимости? – Престимион уставился в лицо собеседнику, моргая от изумления. – Постойте, постойте! Я считал, что вы влюблены в нее, Деккерет. Одержимость это нечто иное, совсем не столь милое и чистое. Или вы хотите убедить меня, что эти два слова являются синонимами?

– Не являются, однако могут быть ими. Да. И в данном случае – знаю, что они и впрямь синонимы. – Теперь уже отступать было поздно. – Клянусь вам, Престимион, что меня привлекло к Фулкари именно ее сходство с Ситель, и ничего больше. Я ничего не знал о ней. Я ни разу не перемолвился с нею ни единым словом. Но я видел ее и думал: вот она, она возвращена мне, и это было так, словно за моей спиной захлопнулась ловушка. Ловушка, которую я сам насторожил на себя.

– Значит, вы не любите ее? И просто использовали ее как замену того человека, которого утратили много лет назад?

Деккерет помотал головой.

– Мне бы не хотелось думать, что это так. Да, я люблю ее. Но совершенно ясно, что она совсем не та женщина, которая мне нужна. И все же я остаюсь с нею даже невзирая на это, поскольку таким образом, как мне кажется, возвращаю к жизни Ситель. Что не имеет вообще ни малейшего смысла. Престимион, я должен освободиться от этого!

Престимион казался озадаченным.

– Не та женщина, которая вам нужна? Но почему?

– Она не хочет быть супругой короналя. Сама мысль об этом ее ужасает – обязанности, то, что весь мир будет претендовать на мое и ее время…

– Она сама сказала вам об этом?

– Даже еще многословнее, чем я передал. Я попросил ее стать моей женой, и она ответила, что с радостью согласилась бы на это, если бы только я отказался стать короналем.

– Это просто поразительно, Деккерет. Мало того что вы, по вашим собственным словам, любите ее не за то, за что следует; она еще и не может быть вашей королевой – и все же вы отказываетесь порвать с нею? Вы должны это сделать, дружище.

– Я знаю. Но не могу найти в себе силы для этого.

– Из-за воспоминаний об утраченной Ситель?

– Да.

– Деккерет, такая неразбериха может привести к очень неприятным последствиям. Они – Ситель и Фулкари – две совершенно разные женщины. – Голос Престимиона был строгим, и в то же время в нем звучало больше отеческих ноток, чем Деккерету приходилось слышать за все время своего постоянного общения с этим человеком.

– Ситель ушла навсегда. А Фулкари никоим образом не может вам ее заменить. Поймите это раз и навсегда. Кроме того, она, даже по ее собственным словам, не годится вам в жены.

– И что же мне в таком случае делать?

– Порвать с нею Полностью порвать. – Негромкие слова Престимиона падали в душу Деккерета, как тяжелые булыжники. – При дворе имеется множество других женщин, которые будут рады скрасить ваше одиночество, пока вы не решите, наконец, жениться. Но именно эти отношения – их вы должны прервать. Вы должны быть благодарны Божеству за то, что Фулкари сама отказалась от вас. Судя по всему, она действительно вам не подходит И совершенно бессмысленно жениться на женщине только из-за того, что она кого-то вам напоминает.

– Неужели вы думаете, что я не знаю этого? Знаю. Отлично знаю. И все же.

– И все же не можете освободиться от одержимости ею?

Деккерет уставился в пространство. Это становилось, наконец, просто позорным Он знал, что в глазах Престимиона пал до поистине жалкого состояния.

– Нет, я не могу, – пробормотал он слабым, совершенно не подходящим для короля голосом. – И вы, Престимион пожалуй, не сможете понять меня.

– Напротив. Полагаю, что как раз смогу. Наступила непродолжительная, но очень неловкая.

Пауза. Все это время они шли между рядами витрин, в которых сверкали сокровища Конфалюма, но и тот и другой, не отрываясь, смотрели куда-то вдаль перед собой.

Когда Престимион вновь заговорил, его голос звучал совсем не так, как прежде, а мягко и доверительно.

– Я вполне могу понять, каким образом грань между любовью и одержимостью может стереться. В моей жизни тоже была когда-то женщина, которую я любил… Ее тоже унесла смерть. Это была дочь Конфалюма, сестра-близнец Корсибара… Это длинная история, очень длинная.. – Престимиону, казалось, было трудно подбирать слова. – Она была убита в последний час последней битвы гражданской войны, убита на поле сражения предателем, верховным магом Корсибара. Я оплакивал ее в течение нескольких лет, а затем мне более или менее удалось забыть о ней. Вернее, казалось, что удалось забыть. Потом я нашел Вараиль, которая подходила мне во всех отношениях, и все шло хорошо. За исключением того, что Тизмет – так ее звали: Тизмет – все так же часто посещает меня. Редкий месяц я не вижу ее во сне. А когда вижу – просыпаюсь в холодном поту, рыдая от боли. Я ничего не говорил Вараиль – зачем? Об этом не знает ни один человек Ни один – кроме вас теперь.

Деккерет никак не ожидал подобного признания. Это было просто удивительно, невероятно.

– Значит, все мы имеем своих призраков, которые никак не желают разорвать связь с нашими душами, сколько бы лет ни прошло.

– Да. Я благодарен вам, Деккерет, за то, что вы разделили со мной это бремя.

– Неужели вы, после того, что я рассказал вам, не считаете, что я обманул ваше доверие?

– А почему я должен так считать? Вы ведь человек, не так ли? Мы не ожидаем, что наши коронали будут совершенными во всех отношениях. Если бы мы рассчитывали на это, нам пришлось бы сажать на трон мраморные статуи. И вас, возможно, удастся излечить от этого страдания. Я могу попросить Мондиганд-Климда стереть память о вашей мертвой кузине.

– Так же, как он стер ваши воспоминания о Тизмет? – резко, без малейшей паузы спросил Деккерет.

Престимион окинул его изумленным взглядом, и Деккерет, охваченный стыдом, осознал, что его внезапно обуяла потребность нанести ответный удар тому самому человеку, который желал облегчить его боль, и что поспешные слова отнюдь не делают ему чести.

– Простите мне. Это были жестокие слова.

– Нет, Деккерет. Это были правдивые слова И вы имели полное право произнести их. – Престимион попытался обнять своего спутника за плечи, но Деккерет был слишком высок ростом, и тогда он легким движением обхватил пальцами его запястье – Это была очень ценная беседа: одна из самых важных, которые мы с вами когда-либо имели. Я узнал вас теперь гораздо лучше, чем за все минувшие годы.

– И вы считаете, что человек, обремененный подобной тяжестью, достоин быть короналем?

– Я, пожалуй, притворюсь, что не слышал ваших последних слов.

– Благодарю вас, Престимион.

– А что касается моего недавнего замечания насчет Мондиганд-Климда – совершенно ясно, что оно расстроило вас. Я сожалею об этом Как вы сказали, все мы имеем своих призраков. И возможно, истина заключается в том, что мы осуждены нести их в себе до конца дней. Но я имел в виду лишь то, что воспоминания о вашей погибшей кузине, кажется, причиняют вам большую боль, а вам теперь предстоит управлять миром, выбирать супругу и выполнять множество больших и малых дел. Для всего этого потребуются все силы вашего духа, и, может быть, не стоит отвлекать их на борьбу со своим собственным внутренним разладом? Я действительно считаю, что Мондиганд-Климду, возможно, удалось бы излечить вас от боли вашей потери. Но вы, скорее всего, не пожелаете расстаться со своими воспоминаниями о Ситель, несмотря на всю боль, которую они причиняют вам, – так же, как я, если быть до конца честным, готов цепляться за то, что еще осталось у меня от Тизмет. Так что давайте оставим эту тему, вы не против? Я уверен, что вы сможете найти собственный способ исцеления. А также должным образом разрешите проблему с Фулкари.

– Надеюсь, что мне это удастся.

– Вам это удастся. Вы теперь король. А нерешительность – это роскошь, дозволенная только простому народу.

– Я некогда принадлежал к нему, – ответил Деккерет. – А от таких привычек вряд ли можно полностью избавиться. – Он улыбнулся. – Однако вы правы: теперь мне следует учиться быть королем. И на освоение этого предмета, боюсь, мне придется потратить весь остаток жизни.

– Именно так оно и будет, причем вам никогда не придется утешиться мыслью, что вы смогли познать все полностью. Пусть это вас не беспокоит. Я чувствовал абсолютно то же самое, а до меня – Конфалюм, и, наверняка, Пранкипин, и так далее, и так далее вплоть до Стиамота и королей, которые правили за несколько тысяч лет до него. Это всего лишь одна из особенностей нашей работы. Ведь под коронами и мантиями все мы самые обычные люди, Деккерет. И то, насколько хорошо нам удается подняться над этой обычностью, является главным испытанием для нас. Но, если у вас возникнут сомнения, вы всегда сможете обратиться ко мне.

– Я знаю это, Престимион. Я ежедневно благодарю за это судьбу.

– А еще я хочу предложить вам по возвращении в Замок оставить при себе моего распорядителя мероприятий Зельдора Луудвида. Я уже говорил с ним об этом. Он гораздо лучше, чем я сам, знает, как следует вести себя короналю. Если возникнут проблемы, просто спросите его. Это мой подарок вам.

– Благодарю вас… ваше величество.

– Не стоит благодарности… мой лорд.

4.

– Даже сад, который сам за собой ухаживает, все же требует определенной заботы, – сказал Дьюмафис Моул навестившему его племяннику, пока они вместе поднимались на верхнюю террасу великолепного парка, который заложил три тысячи лет назад лорд Хэвилбоув. – Следовательно, моя работа все-таки нужна, дорогой племянник. Если бы парк был действительно настолько совершенным, как обычно говорят о нем, то я сегодня торговал бы сосисками на улицах Дундилмира.

Сад протянулся на сорок миль по склону одного из отрогов Замковой горы. Он начинался на Бибирунском плато, лежавшем немного ниже города Бибирун, принадлежавшего к кольцу Свободных городов, и широкой дугой сбегал вниз по Горе к востоку, в направлении трех Городов Склона – Казкаса, Стипула и Дундилмира. Участок, занятый садом, был известен как Барьер Толингар, хотя именно барьером он уже давно не являлся. В давно минувшие века здесь пролегала почти непроходимая гряда черных островерхих скал с режущими, как ножи, ребрами – остатков древнего потока лавы, многие и многие миллионы лет назад излившейся из какой-то вулканической вены, сокрытой в глубине тела Горы. Но корональ лорд Хэвилбоув, посвятивший созданию этого сада значительную часть своего срока правления, приказал перемолоть лавовые холмы Барьера Толингар в тонкий черный песок, и получилась прекрасная плодородная почва для огромного сада, которому предстояло возникнуть на этом месте.

Лорд Хэвилбоув, уроженец города Палагата, лежавшего далеко внизу, в долине Глэйдж, был утонченным и чрезвычайно организованным человеком. Он любил все растения, но не мог смириться с той легкостью, с которой даже самый прекрасный из садов быстро зарастал и становился совершенно непохожим на свой первоначальный облик, как только по какой-либо причине лишался повседневной скрупулезной опеки. Поэтому, пока полки мускулистых землекопов напрягались, сравнивая с землей лавовые пики Барьера Толингар, искусники-ученые в лабораториях Замка ставили опыты по управляемому размножению, создавая траву, кусты и деревья, которые, не нуждаясь в помощи садовника, сами сохраняли бы свои изящные формы.

В то время на Маджипуре еще существовала наука, способная творить подобные биологические чудеса. Усилия ученых лорда Хэвилбоува увенчались великолепным успехом. Растения, предназначенные для его сада, росли совершенно симметричными, а после того, как достигали заранее предусмотренного размера, прекращали свое развитие и в дальнейшем пребывали в неизменном виде.

Лишние листья и даже целые ненужные ветви автоматически отторгались, падали на землю и быстро превращались в перегной, поддерживающий и даже увеличивающий плодородие лавовой почвы Ферменты, выделяемые корнями, не позволяли расти сорнякам Каждое растение цвело, но все прекрасные цветы оставались пустоцветами до тех пор, пока растение не достигало предусмотренного срока своего естественного жизненного цикла; лишь тогда оно создавало плод, благодаря которому порождало для себя замену, выраставшую точно на том же месте и через некоторое время обретавшую точно такие же величину и вид, как и родительское растение. Таким образом сад на протяжении многих веков оставался в том же состоянии, в каком возник.

Всякий раз, узнавая о том, что где-то в мире обнаружено красивое дерево или куст, лорд Хэвилбоув приказывал доставить ему несколько экземпляров с корнями и почвой, в которой растение обитало, и передавал генетикам Замка, чтобы те переделали находку для его саморегулирующегося сада. Туда также целыми караванами везли яркие декоративные минералы, такие как желтовато-зеленый камень, известный как крисоколла, синий, который часто называли лазуритовым сердцем, красную киноварь, золотую круску и множество иных пород. Каждый из них использовался как покрытие для земли, и поэтому различные уровни сада заметно различались по цвету; Хэвилбоув обладал глазом художника и смог добиться того, чтобы человек, стоявший на горном пике, возвышавшемся посреди Бибирунского плато, рассматривая сад, видел, как большое бледное темно-красное пятно сменяется ярко-желтым, вдаль уходили алые, синие, зеленые, голубые пятна и полосы и участки множества других цветов и оттенков, и на каждом из них помещались растения, удачно подходившие к цвету земли.

Преемник Хэвилбоува лорд Канаба также проявлял большую заботу о саде, лорд Сиррут, пришедший ему на смену, тоже следил за садом, сохранил штат его работников и даже увеличил количество денег, выделявшихся на его содержание Затем на престол взошел корональ лорд Трайм, который хотя и был больше всего озабочен честолюбивыми планами собственного строительства в Замке, но тем не менее проникся горячей любовью к саду Хэвилбоува после первого же его посещения Он проследил за тем, чтобы сад получил достаточно средств, которые позволят ему достичь высшей степени совершенства Таким образом, для того, чтобы довести огромный сад до идеального состояния, потребовалось чуть больше столетия, зато после этого он навсегда остался одним из сокровищ Горы, чудом света, по которому любой из обитателей Маджипура, хоть раз увидевший удивительный сад, был обречен тосковать до конца своих дней.

Дьюмафис Моул родился в Дундилмире, городе, расположенном немного ниже сада по склону горы, и с детства посещал его при каждой возможности Он никогда не сомневался, что служба в саду была предназначена ему судьбой, так что сейчас, достигнув шестидесяти лет, он имел за плечами более сорока лет самозабвенного ухода за садом.

Хотя растения не требовали особой заботы и сами поддерживали себя в нужном состоянии, саду все равно требовался многочисленный штат Ежегодно здесь бывали миллионы людей, которые неизбежно причиняли ему определенный ущерб, следовало восстанавливать дорожки и фонтаны, приводить в порядок площадки, заменять украденные растения Кроме того, сад страдал и от диких животных Между Пятьюдесятью Городами Замковой горы имелись обширные пространства, которые никогда и никем не культивировались, и там до сих пор в изобилии водились дикие звери На лесистых склонах Горы встречались хриссаволки, джаккаболы, нуманоссы со страшными клыками, неслышно крадущиеся среди деревьев, а также и такие безобидные мелкие твари, как сигимойны, минтуны и дроли, глядящие на своих врагов проницательным взглядом все понимающих глаз Джаккаболы и хрисса-волки, хотя и были довольно опасны, не представляли собой никакой угрозы для посадок Зато стадо мелких дролей, взрывавших длинными клыкастыми мордами землю в поисках личинок, могло от полуночи до рассвета полностью уничтожить целую клумбу элдиронов или танигалов Время от времени появлялись палаточные черви, которые могли накрыть уродливым пологом из паутины, похожей на грубый шелк, чуть ли не половину квадратной мили цветущих Валей и в считанные дни оставить от прекрасных растений голые стебли На верхушках деревьев норовили устраивать гнезда стаи вечно голодных вулжесов, выводки ганганел, пятнистые сужусы.

Постоянной работой Дьюмафиса Моула были обходы сада с самого восхода солнца и до наступления темноты в поисках различных вредителей растений Эта война, в которой нельзя было рассчитывать на победу, продолжалась постоянно Садовник был вооружен энергометом с длинной рукояткой, настроенным на самый низкий уровень излучения, и, когда натыкался на каких-нибудь вредоносных тварей, пускал его в ход, отпугивая животных горячим лучом, который не мог ни серьезно обжечь кого-либо крупнее насекомого, ни повредить растения.

– Часто такие вещи начинаются совершенно незаметно, – рассказывал он племяннику. – Полоска едва-едва разрыхленной почвы приводит к небольшому, с монетку величиной, скоплению мелких красных насекомых, а когда всмотришься, куда они бегут, то найдешь маленькую горку, на которую посетитель ни за что не обратил бы внимания, зато те из нас, кто знает, что следует искать, сразу же поймут, что это свежевыведшаяся молодь жука-харпилана, которая, если ее оставить плодиться и размножаться… А-а, вот, посмотри сюда, мальчик! – Он ткнул рассеивателем энергомета в сторону газона, на котором росли байлемунские хемиборы. – Ты видишь, Териакс? Вот тут…

Мальчик помотал головой. Ребенок совершенно лишен наблюдательности, подумал Дьюмафис Моул.

Териакс был сыном его младшей сестры, которая жила в Канзилейне, городе, расположенном у самого подножия Горы. Сам Дьюмафис Моул никогда не был женат – в его сердце полностью и безраздельно царил сад, – но он принадлежал к большой семье, так что у него было множество родных и двоюродных братьев и сестер, рассеявшихся от Бибируна и Сиккала вплоть до Дундилмира и некоторых других Городов Склона. Время от времени кто-нибудь из родственников приезжал полюбоваться садом. Дьюмафис Моул любил устраивать для них своеобразные персональные экскурсии во время своих утренних обходов, когда ворота для простых посетителей были еще закрыты.

Эти хемиборы принадлежали к южной разновидности и имели ярко-синие цветы и глянцевые листья того же цвета. Они росли на клумбах ярко-оранжевой почвы, что давало изумительный зрительный эффект. Наметанный взгляд Дьюмафиса Моула уловил тусклые пятна на сверкающей поверхности листьев у самых ближних к дорожке растений – верный признак того, что на земле близ корней поселились жучки-химмисы. Опустившись на колени, он просунул рассеиватель энергомета под нижний ряд листьев, проверил положение регулятора мощности, чтобы быть уверенным в том, что он стоит в самой нижней позиции.

– Жучки-химмисы, – пояснил он племяннику– Долгое время мы поливали их ядами, но от этого не было никакого толку. Так что теперь мы их поджариваем. Вот, смотри, как у этих паразитов земля будет гореть под ногами.

Едва только он нажал на кнопку и повел невидимый, благодаря его слабости, луч энергии вдоль посадок, как почувствовал нарастание какого-то непривычного ощущения в затылке.

Оно было очень странным и напоминало зуд, хотя и не было им. Сначала садовник чувствовал в затылке небольшое тепло, а затем оно стало усиливаться и превратилось в острую режущую боль, как будто его ужалило какое-то насекомое. Но, проведя по затылку свободной рукой, он ничего не обнаружил.

Он продолжил подогревать энергометом почву под хемиборами, а ощущение жжения в затылке становилось все сильнее, пока не превратилось в жестокую боль, как будто луч оружия, подобного тому, которое он держал в руках, сосредоточился в крохотной точке на его голове и пробивает себе путь через…

– Териакс? – позвал он, чувствуя, что качается и чуть не падает.

– Дядя? Ты нездоров?

Мальчик протянул руку, чтобы поддержать его, но Дьюмафис Моул отстранил племянника. Он теперь почувствовал иную, внутреннюю боль, боль души, выражавшуюся в потрясшем все его существо сознании несчастья. Это было ощущение его собственной непригодности ни к чему, осознание того, что он всю жизнь не справлялся со своими обязанностями, что по его вине должен погибнуть сад.

Как странно, подумал он. Я всегда так старался…

Но не мог никак избавиться от чувства позора, которое завладело его душой. Оно заполнило сознание садовника целиком; он проваливался, как в темную глубокую яму, в пропасть вины.

– Дядя? – услышал он откуда-то издалека голос мальчика. – Дядя, мне кажется, что так ты можешь сжечь…

– Молчи! – прикрикнул он. – Не мешай!

Да, он совершенно ясно видел, насколько плохо справлялся со своей работой. Сад был безнадежно наполнен голодными врагами. Повсюду скрывались вредители всех видов: червецы, тля, корневой грибок, клещи, нематоды, ржавая гниль, бледная гниль, листовертки, щитовки, существа, отгрызающие листья, существа, подгрызающие стебли, существа, сосущие соки, существа, гнездящиеся под корой. Огромные рои мух, тучи комаров, армии жуков, легионы червей. Грозный звук миллиардов крошечных грызущих челюстей взревел в его ушах. Повсюду, куда только падал его взгляд, он видел все новых и новых вредителей, их становилось все больше и больше, они откладывали яички, формировали коконы, готовясь выпустить в свет миллионы новых прожорливых хищников. И во всем этом был виноват он, он один…

Их всех необходимо сжечь!

– Дядя?!

Сжечь! Сжечь!

Дьюмафис Моул перевел регулятор энергомета на более высокий уровень, а затем на самый верхний. Ядовито-розовый луч прошелся по клумбе с хемиборами. Сжечь! Тогда не останется ни одного химмуса! Он быстро переходил от ряда к ряда, от клумбы к клумбе, от террасы к террасе. Над свежими кучами золы поднимались, все густея, спирали жирного синего дыма. Стволы деревьев обугливались и сверкали огненными шрамами. Лианы, дергаясь, сворачивались в безобразные угловатые петли.

У него было много работы. Он должен очистить сад, полностью, не откладывая ни на час, ни на минуту. Он будет работать весь день и, если понадобится, всю ночь до самого рассвета. Как иначе он мог справиться с невыносимым бременем вины, которая достигала глубочайших закоулков его души?

Он шел все дальше и дальше, поджигая, уничтожая все, что его окружало. Каждый его шаг вздымал в небо тучи пепла. Утреннее солнце закрыл черный туман. Резкий запах паленого резал ноздри. Ошеломленный, ничего не понимающий мальчик брел следом.

– Дьюмафис Моул, вы сошли с ума! – яростно прокричал кто-то с верхней террасы. – Прекратите! Немедленно прекратите!

– Я должен, – не оборачиваясь, крикнул он в ответ. – Этот сад – мой позор. Я не справился со своими обязанностями.

Вокруг уже летели бесчисленные искры. Деревья цвели ярким бурным пламенем. Тут и там огромные пылающие столбы валились наземь и, окутанные дымным огнем, рушились на нижнюю террасу. Дьюмафис Моул знал, что причиняет саду некоторый ущерб, но ведь это не могло идти ни в какое сравнение с той бедой, причиной которой служили насекомые, животные и болезни. Это был необходимый ущерб, очистительный ущерб. Только огонь мог очистить этот сад – и смыть его позор…

Он шел все дальше и дальше, миновал парк аллюайлей и бутылочных деревьев и углубился в аккуратные заросли навиндомбовых кустов. За его спиной поднималось облако темного дыма, в котором метались тускло-красные искры. Он рубил лучом энергомета, беспорядочно переводя его из стороны в сторону. Деревья рушились и вблизи от него, и вдали. Огромные ветви с мягкими вздохами падали с деревьев, у которых выгорала середина, а прочная кора все еще держалась; падали легко и замедленно, как будто все происходило во сне. Пепел хрустел под ногами. Он покрывал землю толстым мягким черным слоем и от порывов горячего ветра взвивался вверх удушливыми клубами. Небо сквозь дым казалось багровым. Внизу царил полумрак, в котором играли багряные отблески. Садовник больше не чувствовал боли в черепе, больше не чувствовал ни вины, ни своего позора, а одну лишь радость оттого, что ему это удалось: он достиг триумфа, восстановил чистоту того, что стало нечистым, превозмог отрицание отрицанием.

Совсем рядом, за спиной, он услышал яростные крики.

Обернулся. Увидел ошеломленные лица, выпученные в гневе и испуге глаза.

– Видите? – гордо спросил он. – Смотрите, насколько теперь лучше.

– Что вы наделали, Дьюмафис Моул?!

Люди кинулись к нему прямо через огонь, по горящим клумбам. Схватили его за руки. Повалили наземь, связали по рукам и ногам, а он все время роптал и пытался объяснить, что работа не окончена, что еще много нужно сделать, что ему нельзя отдыхать, пока он не спасет весь сад от вредителей.

5.

По Замковой горе и далее по просторам Алханроэля начала распространяться новость: старый понтифекс Конфалюм умер, лорд Престимион переехал в Лабиринт, чтобы занять старший трон, новым короналем станет принц Деккерет Норморкский. Уже достали из кладовых и выставили на всеобщее обозрение портреты последнего понтифекса, украсив их желтыми траурными лентами: Конфалюм – энергичный молодой лорд с блестящими внимательными глазами и густой шапкой каштановых волос, Конфалюм – любимый седовласый корональ, старик Конфалюм – понтифекс двух последних десятилетий; годилось любое изображение, которое удавалось найти. Скоро повсюду появятся портреты нового лорда – Деккерета; они будут выставлены на каждой стене, в каждом окне, и рядом с ними будут находиться изображения бывшего лорда, Престимиона, теперь понтифекса Престимиона, одетого в алые с черным одежды, являвшиеся атрибутом его недавно обретенного высокого титула.

Повсюду начались приготовления к большим торжествам: фестивалям, парадам, фейерверкам, турнирам. Предстоял всемирный радостный праздник. Современный Маджипур давно уже не видел выхода на сцену нового короналя.

На всем протяжении истории Маджипура – а она исчислялась тринадцатью тысячами лет – такие события, как смерть понтифекса и воцарение в обеих столицах новых властителей, обычно случались лишь два или три раза за человеческую жизнь. Но в последний век перемены правления происходили значительно реже, чем когда-либо. Конфалюм был понтифексом в течение двадцати последних лет, а до того – сорок три года короналем. Так что с тех пор, как понтифекс Гобриас опочил, уступив свое место молодому лихому Пранкипину, который выбрал своим короналем принца Конфалюма, прошло уже более шестидесяти лет, и помнивших тот день осталось на свете очень немного. Пранкипин, ушедший к Источнику Всего Сущего уже двадцать с лишним лет назад, являл собой теперь всего лишь имя для миллиардов молодых людей, появившихся на свет во время понтифексата Конфалюма.

Новый властелин Деккерет не был широко известен за пределами Замка – редко бывало так, чтобы имя нового короналя было на слуху, – тем не менее все доподлинно знали, что это близкий и доверенный человек лорда Престимиона, и это уже было очень хорошо. Лорд Престимион, как и его предшественник лорд Конфалюм, был очень популярным короналем, и весь Маджипур верил, что он мудро и удачно выбрал себе преемника.

Очень многие знали, что Деккерет происходит из простой семьи, родился и жил в Норморке и впервые обратил на себя внимание лорда Престимиона, сорвав попытку покушения на жизнь короналя, случившуюся в самом начале его царствования. Это было довольно необычно – простолюдин, выбранный в коронали, – но такое все же случалось хотя бы однажды в каждые несколько сотен лет. Знали, что Деккерет был человеком крепким и красивым, внушительного роста, с властным выражением лица. Те, кому приходилось иметь с ним дело во время путешествий по миру, которые он совершал как объявленный наследник Престимиона, обнаружили, что он был добрым, прямым, легким в общении и обладал открытой и щедрой душой. Ну а главное – каким он окажется короналем, все узнают довольно скоро. Престимион, будучи королем, часто покидал Гору и посещал ближние и дальние города. Вероятно, от Деккерета следовало ожидать того же самого.

В городе Эртсуд-Гранд, находившемся посередине склона Замковой горы, хранители Летнего дворца начали подготовку к первому визиту нового короналя в его выездную резиденцию, которую вообще-то и так постоянно держали в полной готовности.

Там вели разговоры, главным образом, о том, на что надеялись. В Эртсуд-Гранде, девятимиллионном городе, входившем в кольцо так называемых Сторожевых Городов, коронали уже на протяжении многих столетий держали выездную резиденцию, в которой часто и подолгу с удовольствием жили. Однако последним, кто регулярно пользовался прекрасной обителью, неизменно готовой встретить своего высокого хозяина, был лорд Гобриас, вступивший на трон почти девяносто лет тому назад. Лорд Пранкипин за двадцать лет царствования посетил Летний дворец не более полудюжины раз. Лорд Конфалюм, обитавший на Горе вдвое дольше, побывал там всего лишь два раза. Что касается лорда Престимиона, то он вообще ни разу не навестил Эртсуд-Гранд и, казалось, вовсе не знал о существовании Летнего дворца.

Тем не менее, это был прекрасный дворец в прекрасном городе Эртсуд-Гранд был известен как «город восьми тысяч мостов», хотя его обитатели всегда скромно говорили восхищенным приезжим «Конечно, это преувеличение Мостов у нас всего лишь семьсот или восемьсот». Город был построен чуть выше места слияния множества рек и речек, сбегавших с отрогов Горы. Протекая через него, они чуть ниже соединялись друг с другом, образовывая полноводный Хайн, одну из шести крупных рек, стекавших с Замковой горы на равнину.

Различные районы Эртсуд-Гранда соединялись между собой сетью каналов; благодаря этому по всему городу можно было проплыть на лодке. А все главные каналы сходились к Центральному рынку – он на самом деле находился не в центре, а в восточной части города. Там, на гигантской, вымощенной булыжником площади, окаймленной высокими белокаменными барьерами, покупались и продавались лучшие товары, доставлявшиеся из ближних и дальних концов Маджипура. Там торговали мясом необычных животных и невиданными рыбами, экзотическими специями, нежными мехами из холодных северных частей Зимроэля, зелеными жемчугами тропического Родамаунтского архипелага, прозрачными топазами, которые добывались только по ночам в Зебергеде, винами, изготовленными в сотнях различных областей, мелкими животными и диковинными насекомыми, которых обитатели Эртсуд-Гранда любили держать в своих домах, и многим, многим другим.

Чтобы снабдить западную часть столь же притягательным местом, каким на восточной стороне являлся Центральный рынок, древние строители Эртсуд-Гранда объединили друг с другом добрых полдюжины внушительных рек, в результате чего образовался приличных размеров водоем, неизменно называвшийся Большим озером. Это была идеальная окружность десять миль длиной, с сапфирово-синей водой, вспыхивавшей под лучами полуденного солнца, подобно гигантскому зеркалу. Все его берега были сплошь застроены дворцами и особняками богатых торговцев, городской знати, гостиницами и пансионами и спортивными сооружениями Между этими зданиями целыми днями сновали взад и вперед лодки и плоскодонные суденышки самого причудливого облика, раскрашенные в яркие цвета.

Летний дворец, с любовью выстроенный лордом Кассарном – если бы не эта постройка, он был бы уже давно и прочно забыт, – располагался на большом искусственном острове точно в середине Большого озера Это были фактически два дворца, один в другом внешний, сделанный из розового мрамора, и внутренний, целиком выстроенный из бамбуковых стеблей.

Мраморный дворец представлял собой нечто наподобие монолитной стены, пригодной для жилья ряд соединенных между собой павильонов с крышами, подпертыми инкрустированными золотом и лазуритом изящными колоннами, с множеством отдельных покоев, аркад, пиршественных залов и внутренних дворов. Просторные и полные света комнаты для гостей – их там было бесчисленное количество – украшали причудливые фрески с эпизодами из жизни короналей давно минувших времен Некогда коронали, стремясь уйти от утомительной рутины своих постоянных обязанностей, приезжали сюда из Замка на летние сезоны вместе с двором и устраивали роскошные пиры для принцев и герцогов, знатного дворянства городов Горы и приезжавших с визитами сановников.

Внутри этого мраморного кольца, обегавшего весь периметр острова, находился обширный парк, где гуляли на свободе различные животные: гибизонги, плаары, сембоки, димильоны, робкие изящные билантуны, легконогие гамбулоны со спирально завитыми рогами, маленькие пушистые крефты, похожие на ожившие пуховые шары с задорно торчащими вверх хвостами, и стадо из пятидесяти белых кибрилов с красными глазами, сверкающими на широких лбах подобно огромным рубинам. А в самом сердце парка находился собственно Летний дворец – личное обиталище короналей.

Это здание было с изумительным изяществом выстроено из крепкого черного сиппульгарского бамбука, стебли которого по прочности почти не уступали железу. Все бамбуковые бревна имели шесть дюймов в диаметре, двадцать футов в длину, были позолочены и скреплены между собой шелковыми шнурами. Нигде не было ни одного гвоздя или какой-либо иной металлической скрепы. Крышу, сделанную из связок сиппульгарского тростника, ежегодно покрывали алым соком дерева грифафа, надежно защищавшим от осадков, а также гниения, плесени и других напастей, угрожающих постройкам. Внутри крышу поддерживали колонны из связанных по три бамбуковых бревен; каждая из них была украшена эмблемой с изображением темно-красного морского дракона.

Летний дворец стоял на небольшом пригорке, возвышавшемся над всем островом, благодаря чему перед короналем открывался вид на дальний берег Большого озера Дом было так искусно выстроен, что можно было всего лишь за один день разобрать его и развернуть в ином направлении – если короналю вдруг надоест вид из спальни и он захочет обратить взор на что-нибудь другое Тем, кому в последние годы разрешали осмотреть дворец – посещавшим город герцогам и графам, членам семейств прежних короналей, важным промышленникам, прибывавшим в Эртсуд-Гранд во главе торговых делегаций, – обязательно рассказывали об этой особенности постройки. В дни лорда Кассарна, утверждала история, дворец разбирали и собирали наново каждый год перед приездом корона-ля в Эртсуд-Гранд на летний отдых. Иногда, если короналю такое почему-то приходило в голову, дворец разбирали и собирали еще чаще Однако никто не мог достаточно точно сказать, когда его разбирали в последний раз.

Хотя посещения короналями Летнего дворца уже давно стали редкими и необычными событиями, а на протяжении последних тридцати пяти лет туда вообще не ступала нога ни одного короналя, городской совет Эртсуд-Гранда сохранял оба здания – мраморный дворец-стену и дворец из бамбука – в неизменной готовности к любому самому неожиданному прибытию его высочества. Ответственность за это была возложена на хранителя, громко именуемого главным распорядителем дворцов, имевшего постоянный штат из двадцати человек, которые подметали полы, вытирали пыль с картин и статуй, подстригали кусты, кормили парковых животных, ремонтировали то, что в этом нуждалось, и каждую неделю стелили свежее белье на кровати во всех бесчисленных комнатах.

Должность главного распорядителя была наследственной Последние пятьсот лет ею кормился род Эрувина Семивинвора, который был близким родственником известного в старину мэра Эртсуд-Гранда. Нынешний главный распорядитель Гопах Семивинвор, четвертый носитель этого имени, занимал пост в течение почти половины столетия, так что ему выпала честь приветствовать лорда Конфалюма во время второго из двух его посещений Летнего дворца.

Тот визит, продолжавшийся четыре дня, был звездным часом в жизни Гопаха Семивинвора. Спустя годы он снова и снова в мыслях переживал те события: как он приветствовал короналя и его жену леди Роксивейл, когда они сошли с королевской барки, как он сопровождал их через внешний мраморный дворец и парк до бамбукового дворца, как он открыл для них вино и лично поднес первую перемену блюд к обеду, а затем оставил их вдвоем в роскошных королевских покоях. Вскоре после этого широко разошелся слух о том, что брак короналя претерпел очень неприятные и необратимые изменения. Гопах Семивинвор был убежден, что лорд Конфалюм и леди Роксивейл приезжали в Эртсуд-Гранд в попытке восстановить семейное согласие, и всегда считал, что такое согласие действительно имело место в течение тех четырех дней, несмотря даже на то, что все последующие сведения говорили об обратном.

В течение оставшихся лет правления лорда Конфалюма и всего срока царствования лорда Престимиона Гопах Семивинвор неизменно жил ожиданием следующего королевского посещения. Он поднимался каждое утро на рассвете – главный распорядитель жил в небольшом доме, находившемся в тихом уголке парка, – и обходил комнату за комнатой внешний дворец, а затем внутренний, составляя для своих подчиненных длинный список работ, которые необходимо было осуществить перед прибытием короналя и его двора. И то, что венценосный хозяин дворца все не приезжал и не приезжал, служило для него вечным источником великого разочарования. Но, невзирая ни на что, осмотры продолжались; невзирая ни на что, ежегодно возобновлялось лаковое покрытие бамбуковой крыши; невзирая ни на что, каменные полы внешнего дворца были отполированы так, что в них можно было смотреться, как в зеркало, а все мраморные блоки и швы между ними в стенах проверены. Гопаху Семивинвору было уже восемьдесят лет. Но он не собирался умереть, не сыграв еще раз роли хозяина, принимающего короналя в Летнем дворце Эртсуд-Гранда.

Когда новость о том, что на королевский трон вот-вот взойдет принц Деккерет, достигла слуха Гопаха Семивинвора, первым его побуждением было проконсультироваться с магами насчет того, велика ли вероятность посещения Летнего дворца новым короналем.

Как и многие люди эпохи понтифекса Пранкипина и короналя лорда Конфалюма, Гопах Семивинвор питал глубокую веру в способности предсказателей доподлинно провидеть будущее. В Триггойне – этот город, являвшийся оплотом волшебства на Маджипуре, находился на самом севере Алханроэля и был отделен от мира великой безжизненной пустыней Валмамбра – существовала особая школа чародеев, известная под названием Поклоняющихся Четырем Именам, которой главный распорядитель оказывал постоянную материальную поддержку. Сравнительно недавно эта школа обрела множество последователей в Эртсуд-Гранде и нескольких соседних городах Горы.

Гопах Семивинвор покровительствовал высоченному, сверхъестественно бледному волшебнику этой школы, которого звали Добранда Телк Он казался еще слишком молодым для того, чтобы полноправно практиковать по своей специальности, однако холодная сила его взгляда позволяла понять, что этот человек полностью уверен в себе и своих возможностях.

– Скоро ли корональ прибудет в Летний дворец? – спросил Гопах Семивинвор.

Добранда Телк на мгновение закрыл свои блестящие глаза. А когда раскрыл их, то Гопаху Семивинвору показалось, что они заглянули в самую глубину его души.

– Совершенно ясно, что прибудет, – сказал маг. – Но лишь в том случае, если дворец пребывает в хорошем состоянии и соответствует тому, что он рассчитывает увидеть.

Гопах Семивинвор знал, что, пока он отвечает за дворец, ничего иного быть просто не может. И ощутил такой мощный прилив радости, что на мгновение испугался, как бы его грудь не разорвалась.

– Скажите мне, – он положил золотой реал на поднос, лежавший на столе волшебника, а затем, немного подумав, добавил еще монету в пять крон, – что конкретно мне следует сделать, чтобы гарантированно обеспечить полный комфорт лорду Деккерету, когда он приедет в Летний дворец?

Добранда Телк смешал цветные порошки, которые использовал для предсказаний. Он снова закрыл глаза и пробормотал Имена. Произнес Пять Слов. Затем растер порошки в руках, еще раз произнес Имена, а затем Три Слова, Которые Не Могут Быть Записаны. Когда же он вновь вперил взгляд в Гопаха Семивинвора, его глаза казались твердыми, как два сверла, которыми бурят камень.

– Нужно прежде всего учесть одну вещь. Вы должны проследить, чтобы ложе короналя располагалось в должных взаимоотношениях с мощными звездами Ториусом и Ксавиалом. Вы способны различить эти звезды на небе?

– Конечно. Но как я смогу узнать, какое положение является наилучшим?

– Это вы узнаете из снов, – ответил Добранда Телк.

– Вы хотите сказать, что мне будет послание?

– Да, это может проявиться и в такой форме, – объявил маг, и по особой холодности его тона Гопах Семивинвор понял, что консультация закончена.

За всю свою долгую жизнь Гопах Семивинвор три раза получал послания от Хозяйки Острова Сна или, по крайней мере, он верил, что это были послания. В этих снах перед ним являлся лик благой Хозяйки и слышались слова, заверявшие его в том, что его жизненный путь проходит в верном направлении. Ни в одном из этих трех сновидений не содержалось никаких советов насчет того, как использовать увиденное практически; после них оставалось лишь ощущение тепла, покоя и умиротворенности. Но той ночью, готовясь отойти ко сну, старик опустился на колени и попросил Хозяйку облагодетельствовать его четвертым посланием, тем, в котором ему откроется, как наилучшим возможным образом угодить новому короналю.

И действительно, спустя лишь немного времени после того, как Гопах Семивинвор отдался сну, он ощутил в голове незнакомое тепло, которое расценил как предзнаменование послания. Он лежал совершенно неподвижно, расслабившись, в том состоянии, которое освоил еще ребенком, – оно было необходимо для того, чтобы сознание спящего оказалось полностью поглощено сном и в то же время было готово воспринять любое указание, которое могло прийти со сновидением.

Правда, нынешнее послание несколько отличалось от предыдущих. Прикосновение к его сознанию не было мягким и ласкающим. Он почувствовал контакт, определенно, контакт с чем-то внешним, но полностью лишенный нежности. Давление изнутри на его череп было куда сильнее, чем прежде, оно было даже болезненным; воздух, окружавший спящее тело, казалось, внезапно сделался холодным; Гопах Семивинвор не ощущал ни намека на тот покой и умиротворенность, которые, по его твердому убеждению, непременно должны овладевать сознанием после соприкосновения с благой волей Хозяйки. И все же он продолжал непроизвольно поддерживать восприимчивость к тому, что должно было последовать, держал разум открытым и позволил ему оказаться захлестнутым осознанием…

Чего?

Прерывности. Неравенства. Несовместимости. Неправильности.

Да, неправильности. Мощным осознанием того, что связи мира распадаются, что оси, на которых вращается космос, перекошены и искривлены, что врата ужаса распахнуты настежь и через них изливается черный поток хаоса.

Затем Гопах Семивинвор пробудился и сел, крепко обхватив свое хилое тело трясущимися руками. Он весь покрылся потом, его била дрожь, и дух его настолько ослаб, что он даже усомнился в том, что последние мгновения действительно имели место. Но постепенно он стал понемногу успокаиваться. А в мозгу все еще ощущалось странное давление, как будто что-то давило там извне, и это давление сопровождалось тревожным, даже пугающим чувством.

Потом прошло немного времени, и к нему начала возвращаться ясность мысли; душа ощутила некоторое облегчение, а с ним пришла и убежденность в том, что он понял смысл слов оракула: «Вы должны проследить, чтобы ложе короналя располагалось в должных взаимоотношениях с мощными звездами Ториусом и Ксавиалом». Ну конечно же, нынешняя конфигурация бамбукового дворца была негодной, неудачно выбранной, лишенной гармонии с движением космоса. Ну что ж. Здание было изначально спроектировано так, чтобы его можно было разобрать и вновь собрать, изменив оси конструкции. Именно это он должен сделать. Дворец необходимо повернуть на фундаменте.

То, что дворец не демонтировался и не перемещался на протяжении уже нескольких сотен, а может быть, и целой тысячи лет, обеспокоило главного распорядителя не больше чем разве что на мгновение. Правда, негромкий голос благоразумия где-то в глубине его рассудка напомнил, что дело может оказаться труднее, чем он предполагал, однако результатом этого смиренного возражения явилось еще более настойчивое стремление выполнить эту работу Стариком овладела отчаянная поспешность. Слова мага и тревожный сон многократно усилили его решимость; он во исполнение своих прямых обязанностей должен был привести дворец в полную готовность и не терять ни дня, ни часа. В этом он не имел ни малейшего сомнения. Сомнению просто не могло быть никакого места в том деле, которое он обязан был совершить.

Его также нисколько не волновало, что он понятия не имел о том, какая ориентация здания окажется более благоприятной, чем нынешняя. Дворец следует переставить – вот что совершенно ясно. Если этого не сделать, то корональ не приедет. А у него были все основания верить, что он поймет, какое выбрать положение, после того, как приступит к работе. Он был главным распорядителем дворцов, был им почти пятьдесят лет; следовательно, его главной, нет, единственной обязанностью было заботиться об этом замечательном здании и всегда держать его в полной готовности для использования помазанным короналем. Можно было даже сказать, что судьба выбрала его, чтобы исполнить это необычное важнейшее задание. И он был уверен, что исполнит его правильно.

Гопах Семивинвор выбежал из дома и неуверенными старческими шагами заспешил изо всех сил через парк к парадному входу в бамбуковый дворец. Ночь была теплой и бодрящей – климат Эртсуд-Гранда знал лишь один сезон – бесконечное лето. Под ногами старика ломались прекрасные ночные цветы миберилий и фассипов, большеглазые пугливые менагунгсы в страхе взбирались на верхушки деревьев. Задыхающийся, с трудом преодолевая головокружение, он прислонился к косяку входной двери и принялся всматриваться в небо, пока не нашел большую красную звезду Ксавиал, отмечавшую середину неба, ту великую ось, на которой вращался мир. А ее могущественный партнер, яркий Ториус, располагался невдалеке, чуть левее.

А теперь – как же определить правильное положение для здания, в котором ложе окажется в нужных взаимоотношениях с Ториусом и Ксавиалом?

Он крутился справа налево, слева направо, останавливался, крутился снова и снова… Голова у него кружилась, ноги подгибались. Гопаху Семивинвору вскоре начало казаться, что это он стоит на месте, а звездный купол неба с неистовой скоростью вращается вокруг него Восток, запад, север, юг – какое направление окажется верным? Если выбрать это, спальня короналя будет смотреть на ряд больших особняков, занимавших восточный берег озера, если это – перед окном окажутся пансионаты западного берега; а если поставить так, то из комнаты будет виден большой лес густолиственных кокапасовых деревьев, окаймляющих южный берег А если на север, то…

На севере, на равном расстоянии от Ксавиала и Ториуса, сверкала белая звезда Трината, звезда волшебников, звезда, висевшая в небесах над городом волшебников Триггойном.

Душой Гопаха Семивинвора овладела непререкаемая уверенность в том, что именно Трината была ключом к тому, что маг Добранда Телк назвал «должными взаимоотношениями». Он должен повернуть здание так, чтобы спальня короналя оказалась ориентирована вдоль линии, проходящей через середину расстояния между Ториусом и Ксавиалом и через священную Тринату, белую звезду колдовства, звезду, дающую мудрость и силу Добранде Телку.

Да! Да! К тому же сейчас полночь, Час короналей. Что может быть благоприятнее? Он схватил острую палку и начал процарапывать глубокие борозды в мягком бархате лужайки, окружавшей бамбуковый дворец, уродливые коричневые шрамы, указывавшие точную конфигурацию, которую должно было занять здание после перемещения Главный распорядитель работал с лихорадочной поспешностью, стараясь закончить набросок прежде, чем звезды, странствуя по ночному небу, сильно изменят свой рисунок.

Утром Гопах Семивинвор вызвал всю свою команду, всех двадцать мужчин и женщин, уже очень давно работавших под его началом; некоторые были рядом с ним почти все то время, на протяжении которого он служил главным распорядителем.

– Мы немедленно начнем разбирать здание и повернем его на девяносто градусов, ну, чуть больше или чуть меньше, чтобы оно стояло вот в этом направлении, – сказал он, размахивая руками вдоль линий, процарапанных на лужайке, чтобы показать, каким образом должен быть установлен дворец.

Рабочие были явно встревожены. Они переглядывались друг с другом, как будто желали сказать: «Неужели это всерьез? А может быть, старик спятил?».

– Ну! – прикрикнул Гопах Семивинвор, нетерпеливо хлопнув в ладоши. – Видите разметку в траве? Эти две длинные линии обозначают место, куда должно выходить окно спальни короналя, когда дворец будет вновь собран. – Кижель Бусьяк, – обратился он к десятнику, – ты немедленно начинай устанавливать колышки по тем линиям, которые я начертил, чтобы потом не было опасности перепутать. Горвин Дихал, отправляйся за новыми канатами для скрепления стен – боюсь, что старые не выдержат разборки. А ты, Войн Бетафар…

– Господин? – робко, вопросительным тоном окликнул его Кижель Бусьяк.

Гопах Семивинвор, не скрывая раздражения, уставился на десятника.

– Неужели что-то непонятно?

– Господин, далеко не факт, что здание было сделано так, чтобы его можно было разобрать и быстро собрать вновь. Скорее всего, это просто миф, легенда. Мы, конечно, говорим об этом посетителям, чтобы им было интереснее, но сами-то в это не верим!

– Ты не прав! – отрезал Гопах Семивинвор. – Я глубоко изучил историю Летнего дворца, занимался этим не одно десятилетие и не имею ни малейшего сомнения в том, что это не только можно сделать, но и что за минувшие века это делали много раз. Просто этого не делали очень давно, вот и все.

– Значит у вас, наверное, есть какое-то описание и чертежи, в которых указано, как лучше разобрать и собрать здание, – не отступал десятник. – Господин, ведь никто не может помнить, как делать такие вещи.

– Никакого описания не существует. Да и зачем оно могло бы понадобиться? У нас всего лишь простая конструкция, собранная из бамбуковых жердей, связанных шелковыми канатами, и крыша того же типа. Мы развяжем канаты, снимем стропила и балки крыши и положим отдельно, затем разберем стены, бревно за бревном. После чего начертим точный план интерьера, разберем внутренние стены, а затем восстановим их в точно таком же взаимном положении, только на новых местах. И все в обратном порядке: соберем по фундаменту стены, бревно за бревном, и восстановим крышу. Это совсем несложно, Кижель Бусьяк. Я хочу, чтобы вы сразу же начали работать. Мы не можем знать, когда лорд Деккерет пожелает посетить нашу глушь, и я вовсе не хочу, чтобы он, приехав, увидел перед собой полуразобранный дворец.

Когда он обдумывал работу, ему тоже казалось, что старые рассказы о том, что здание разбиралось и собиралось в новом положении за один день, изрядно преувеличены. Дело явно было достаточно сложным. Вероятно, на все про все потребуется неделя, а то и дней десять. Но он не видел впереди никаких серьезных трудностей. Охваченный жарким волнением, доходившим до невыносимого накала при каждой мысли о том, что посещение высочайшего хозяина дворца наконец-то обязательно состоится, он все больше и больше уверялся в том, что разобрать дворец, развернуть все его части на девяносто градусов и собрать заново будет просто детской игрой. Да с такой, с позволения сказать, работой без труда справится любой провинциальный архитектор!

Кое-кто из подчиненных попытался-таки робко возражать, но с ними Гопах Семивинвор вовсе не стал разговаривать. В результате его воля возобладала; впрочем, иначе и быть не могло. Работа началась на следующий день.

Однако непредвиденные проблемы неожиданно начали возникать почти сразу. Стропила, как оказалось, были соединены по коньку, а также присоединялись к колоннам и верхам стен очень сложным образом. Мало того, что замки были срублены каким-то совершенно никому не знакомым устаревшим способом, так еще и шипы входили в пазы под странными углами, как будто строители делали не дворец, а головоломку. Гопаху Семивинвору рабочие об этом почти не говорили, поскольку боялись гнева старика и страдали от его нервического нетерпения. А работа по разборке здания растянулась уже на вторую неделю, потом на третью… Гопах Семивинвор начал кричать на рабочих, что нужно всех их уволить и нанять людей помоложе, которые, может быть, будут лучше понимать, что нужно делать.

Во время разборки поломались концы многих стропил. Стенки необычных пазов полопались, и соединения оказались тем самым безвозвратно испорчены. Неожиданно обрушилась целиком одна из внутренних стен, и большая часть бревен оказалась переломанной. Пришлось посылать в Сиппульгар за заменой.

И все же в конце концов – хотя на это потребовалось целых полтора месяца – Летний дворец превратился в кучу бамбуковых бревен, значительная часть которых была настолько сильно повреждена, что уже не годилась для повторного использования. Обнажившийся фундамент, как выяснилось, был тоже сделан из бамбука, почти полностью уничтоженного сухой гнилью. Множество пазов и шипов креплений наружных стен под воздействием сырого воздуха мгновенно покоробились, как только соединения были разъяты, и теперь казалось очень сомнительным, что их удастся восстановить.

– И что теперь делать? – спросил Кижель Бусьяк; он вместе с Гопахом Семивинвором рассматривал изуродованный пригорок. – Как нам собрать это обратно? Господин, мы ждем ваших приказаний.

Но Гопах Семивинвор не знал, что нужно делать. Зато теперь ему стало ясно, что Летний дворец лорда Кассарна ни в коей мере не был простым сооружением, как это принято было считать.

А представлял собой сложную и причудливую постройку, эксцентричный шедевр некоего забытого, но тем не менее великого архитектора. И разборка причинила ему огромный вред. Лишь немногие из первоначальных деталей дворца можно было использовать для реконструкции. Оставалось лишь выстроить новый дворец – безупречную имитацию старого – от фундамента до крыши, с начала до конца. Но разве кто-нибудь из рабочих обладал необходимым для этого мастерством?

Он понял теперь, что под воздействием этого странного и непреодолимого давления в затылке, которое вовсе не было посланием от благой и добродетельной Хозяйки, разрушил Летний дворец, вместо того чтобы его разобрать. Зданию теперь невозможно было придать более благоприятную ориентацию. Никакого Летнего дворца просто больше не существовало вообще. Гопах Семивинвор осел наземь возле одной из куч – это были стропильные фермы, – закрыл лицо руками и разрыдался. Кижель Бусьяк некоторое время потоптался рядом, безуспешно подыскивая слова, но потом махнул рукой и побрел прочь.

Спустя некоторое время главный распорядитель поднялся. Он, ни разу не оглянувшись, уходил от разрушенного здания. Дойдя до края острова, Гопах Семивинвор долго стоял возле воды, уставившись невидящим взором в простор Большого озера. В его голове не было ни единой мысли. А затем он очень медленно пошел вперед, вступил в озеро и брел дальше, пока вода не сомкнулась у него над головой.

6.

– Еще раз, госпожа, – скомандовал Септах Мелайн. – Дубинку к бою! Защита! Защита! Защита!

Келтрин быстро и энергично отвечала на каждый выпад оружия своего высокорослого партнера, всякий раз успешно угадывая, откуда он последует и подставляя свою дубинку на пути атаки. Впрочем, она не питала никаких иллюзий насчет своей способности выдержать любое реальное соревнование с этим великим фехтовальщиком. Правда, на это не могла надеяться не только она, но и кто угодно другой. Куда важнее было развитие ее навыков, а навыки эти развивались с замечательной быстротой. Признаком ее прогресса служило то, что Септах Мелайн теперь улыбался ей. Он видел в ней реальные задатки. Более того, он, казалось, проникся к ней симпатией, хотя всеобщая молва утверждала, что женщины интересуют его не в большей степени, чем валуны, валяющиеся в придорожных канавах. И поэтому после возвращения из Лабиринта он предоставил девушке редкую привилегию: стал давать ей индивидуальные уроки.

За те несколько недель, которые наставник провел в Лабиринте, участвуя в похоронах прежнего понтифекса и церемониях, сопровождавших возведение Престимиона на трон империи, Келтрин сделала все, что было в ее силах, чтобы не только не растерять полученные навыки, но и продвинуться вперед. В течение этого времени она разыскала нескольких учеников фехтовального класса Септаха Мелайна и заставила их заниматься с собою.

Некоторые, не пожелавшие принять всерьез такое из ряда вон выходящее явление, как присутствие женщины в фехтовальном классе, просто посмеялись. Однако нашлись несколько человек, которые, вероятно, лишь для того, чтобы получить возможность провести некоторое время в обществе привлекательной девушки, согласились пойти навстречу ее желанию.

В эту группу входил, в частности, Поллиекс, сын графа Эстотилопского. Он был чрезвычайно красив – действительно красивее всех юношей, с которыми Келтрин когда-либо была знакома, – и к тому же хорошо знал об этом. Он истолковал предложение Келтрин попрактиковаться в фехтовании на рапирах и дубинках как намек на предстоящее галантное приключение.

Но Келтрин в это время нисколько не интересовали романы и приключения с кем бы то ни было, к тому же безупречно очерченное лицо Поллиекса все равно было спрятано за сетчатой фехтовальной маской. Проведя с ним несколько тренировок, во время которых он раз за разом, не обращая внимания на выдержанные в практически одинаковых выражениях вежливые отказы, настойчиво уговаривал ее провести вместе с ним выходные дни, забавляясь катанием на зеркальных катках и другими развлечениями в городе удовольствий Большом Морпине, расположенном совсем неподалеку от Замка, она отказалась от общества Поллиекса и обратилась к Тораману Канне, сыну принца Сиринксского.

Он тоже был чрезвычайно привлекательным юношей – худощавым и изящным, с кожей оливкового цвета и длинными темными волосами. Впрочем, его красота была почти женского типа, и многие в Замке считали, что он принадлежит к ближайшему окружению Септаха Мелайна. Возможно, так оно и было, но Келтрин быстро выяснила, что он находил привлекательными и женщин или, по крайней мере, считал привлекательной ее.

– Держи оружие вот так, – сказал Тораман Канна, встав позади нее и подняв ее руку. И затем, поправив ее стойку, позволил своей руке неторопливо проехать по поверхности ее фехтовальной куртки и задержаться на правой груди. Она так же непринужденно сняла руку. Вероятно, юноша считал, что его высокое происхождение дает ему право на такие вольности с большинством особ женского пола. Вторая совместная тренировка не состоялась.

Аудхари Стойензарский не доставлял ей подобных неприятностей. Крупный юноша с лицом, густо усыпанным веснушками, был совершенно нормальным, во всю меру своего возраста интересовался женщинами, но встречался с Келтрин в тренировочном зале ради фехтования, а не для флирта. Келтрин уже раньше успела уяснить для себя, что он самый умелый фехтовальщик из всех учеников Септаха Мелайна. И потому, день за днем скрещивая с ним клинки, она поставила задачу как следует прояснить для себя главную тонкость искусства Септаха Мелайна – как делить каждое мгновение на части, а затем подразделять их на более дробные фрагменты и так далее, вплоть до того уровня, на котором течение времени покажется замедлившимся и можно будет провести свое действие во время паузы, отделяющей каждый предельно короткий момент от следующего, добиваясь таким образом верного ответа на действия противника, а порой и предупреждая их. Это было далеко не простым делом. Но Аудхари, естественно, не был таким феноменальным, никем не превзойденным фехтовальщиком, как Септах Мелайн, и потому, благодаря самим изъянам в его технике, Келтрин смогла заметно продвинуться в изучении метода.

Когда Септах Мелайн возвратился из Лабиринта, она фехтовала почти так же хорошо, как Аудхари, и заметно лучше всех остальных учеников мастера. Септах Мелайн заметил это сразу, при первой же встрече с группой после перерыва. А когда девушка, заметно робея, подошла к нему с просьбой о дополнительных индивидуальных занятиях, он согласился без колебаний.

Они занимались по часу через два дня на третий. Он был терпелив и мягок с нею. и снисходителен к ошибкам, которые она неизбежно допускала.

– Нет, – останавливал он ее, – не так Вот так. Смотрите вверх, а атакуйте снизу – или наоборот. Я могу легко угадать ваши намерения. В ваших глазах отражается слишком многое.

Их рапиры столкнулись. Его клинок легко и как бы небрежно прокрутился вокруг ее оружия и легко дотронулся до середины груди девушки. Если бы бой происходил всерьез, то он мог бы убивать ее по пять раз за минуту. Ни разу ей не удалось пробить оборону учителя. Впрочем, она и не надеялась на это. Он был идеальным, лишенным слабостей мастером. Никто и никогда не смог бы коснуться его.

– Ну! – предупреждал он ее. – Смотрите! Смотрите! Смотрите! Ап!

Она упорно стремилась научиться останавливать время, превратить его плавное движение в череду прерывистых прыжков, чтобы получить возможность воспользоваться промежутком между одной долей мгновения и следующей и наконец-то прикоснуться к учителю острием клинка, и порой ей почти удавалось это сделать. Но он все равно всегда уклонялся от ее атаки, а затем всегда следовало это изумляющее своей мнимой легкостью нападение, при которой ей всегда казалось, что Септах Мелайн делает одновременно два контрвыпада с двух сторон. Такому напору девушка не могла противопоставить никакой защиты.

Она любила заниматься с ним. Она любила его самого любовью, не имевшей никакого отношения к половому влечению. Ей было семнадцать, а ему… Сколько? Пятьдесят? Пятьдесят пять? Все равно – он был стар, очень стар, хотя все еще оставался весьма видным, чрезвычайно изящным и удивительно красивым мужчиной. Но он нисколько не интересовался женщинами – так говорили абсолютно все. Нет, он не был женоненавистником, он прекрасно воспринимал женщин как друзей, и его часто видели в женском обществе. Все это вполне устраивало Келтрин. В этот период своей жизни она хотела от мужчин только дружбы, и ничего больше. А Септах Мелайн был бы, пожалуй, лучшим из друзей.

Он был очаровательным, остроумным, веселым человеком. Он был мудр: разве лорд Престимион не сделал его Верховным канцлером царства? Его считали непревзойденным знатоком вин, он прекрасно разбирался в музыке, поэзии и живописи, а по богатству гардероба с ним не мог сравниться ни один человек в Замке, включая самого короналя. И конечно, он был лучшим фехтовальщиком мира. Даже те, кто считал фехтование бессмысленным времяпрепровождением, восхищались мастерством Септаха Мелайна, любовались его плавными, изящными движениями; ведь всегда должен быть кто-то, достойный восхищения за то, что превосходит всех остальных в каком бы то ни было деле.

К тому же Септах Мелайн был всеми любим за свое спокойствие, доброту и скромность – он был очень скромен, конечно в той степени, какую допускало его несравненное искусство, – и бесконечно предан своему ближайшему другу – короналю.

В целом его можно было считать образцом счастливейшего человека, имеющего завидную судьбу. Но, узнавая его лучше, Келтрин начала задаваться вопросом, не гнездилась ли где-то в глубине его души тайная печаль, которую он упорно старался скрыть от всех окружающих. Несомненно, ему чрезвычайно не хотелось стареть – ему, такому изумительному атлету, такому красавцу. Возможно, он втайне ощущал себя одиноким. И возможно, мечтал о том, чтобы среди пятнадцати миллиардов жителей гигантской планеты нашелся хотя бы один, с кем он смог бы сойтись на равных на турнирной арене.

На третью неделю их индивидуальных занятий, после того, как она выполнила особенно удачную серию оборонительных движений и контратак, Септах Мелайн внезапно откинул маску и сказал, глядя на нее с высоты своего роста:

– Госпожа, это было просто прекрасно. Я еще не видел никого, кто прогрессировал бы с такой скоростью, как вы. Жаль, что нам очень скоро придется прекратить занятия.

Он не смог бы ударить ее больнее, даже если бы ткнул прямо в горло острием рапиры.

– Прекратить? – дрожащим голосом повторила она.

– Вскоре в Замок на церемонию коронации лорда Деккерета прибудет понтифекс, а сразу после этого начнутся изменения в правительстве. Лорд Деккерет назначит другого Верховного канцлера. Я думаю, что им станет Теотас, брат Престимиона. Что касается меня, то Престимион попросил меня остаться у него на службе, теперь в должности главного спикера понтифекса. А это, естественно, означает, что я должен буду покинуть Замок и переехать в Лабиринт.

У Келтрин перехватило дыхание.

– В Лабиринт… – пробормотала она. – О, Септах Мелайн, как это ужасно!

Тот изящно пожал плечами.

– Ну что вы, я думаю, что там вовсе не так плохо, как принято считать. Там есть приличные портные и несколько очень достойных ресторанов. Да и Престимион не собирается стать одним из тех понтифексов-затворников, которые зарываются на дно этой ямы и не показываются на свет до конца жизни. Он говорил мне, что его двору предстоят многочисленные путешествия. Думаю, что он будет мотаться вверх и вниз по Глэйдж уж, по крайней мере, не реже, чем любой другой понтифекс, и наверняка съездит куда-нибудь подальше. Но, поскольку я буду с ним там, внизу, а вы, госпожа, – здесь…

– Да, я понимаю.

Он сделал короткую, чуть заметную паузу.

– Вам, конечно, не может прийти в голову самой отправиться в Лабиринт. Если бы вы приняли такое невозможное решение, то мы смогли бы заниматься дальше.

Глаза Келтрин непроизвольно широко раскрылись. Что он такое говорит?

– Родители послали меня в Замок, чтобы я смогла получить более широкое образование, ваше сиятельство, – она произнесла эти слова почти шепотом. – Я не думаю, что они когда-либо задумывались о том, что я… что я отправлюсь… туда…

– Конечно, нет. Замок – это свет и веселье, а Лабиринт… ну, в общем, это нечто совсем другое. Место для молодых дворян именно здесь. Я это хорошо знаю. – Септах Мелайн, казалось, испытывал странную неловкость. Келтрин привыкла видеть его абсолютно уравновешенным. Но сейчас он, определенно, волновался: нервно теребил свою тщательно подстриженную бородку, а его бледно-голубые глаза упорно ускользали, чтобы не встречаться со взглядом девушки.

Нет, он не мог испытывать к ней физического влечения. Она хорошо это знала. Но, все равно, он явно не хотел расставаться с нею, отправляясь вслед за Престимионом в подземную столицу. Он хотел продолжать их занятия. Почему? Потому ли, что нашел в ней такую многообещающую ученицу? Или из-за того, что между ними неожиданно начала возникать дружба, которой он дорожил? Он одинокий человек, думала Келтрин. Он боится, что будет тосковать без меня. Она была изумлена открытием: оказывается, Верховный канцлер Септах Мелайн может испытывать к ней такое чувство!

Но она не могла отправиться с ним в Лабиринт. Не могла, не имела права. Сейчас ее жизни следовало проходить здесь, в Замке, а затем, думала она, ей предстояло возвратиться к своей семье в Сипермит, выйти за кого-нибудь замуж, а потом… ну, настолько далеко вперед она уже не заглядывала. Но Лабиринт никак не оказывался на том пути, который ей предстояло пройти в обозримом будущем.

– Знаете, может быть, мне удастся время от времени посещать вас там, – несколько нервно сказала она. – Ну, для того, чтобы не терять навыков…

– Да, такое вполне возможно, – согласился Септах Мелайн, и они оставили эту тему.

Фулкари, старшая сестра Келтрин, ожидала ее в зале отдыха, расположенном в западном крыле, известном под названием Аркада Сетифона, где располагались квартиры обеих сестер, а также их брата Фулкарно. Фулкари почти каждый день плавала там в бассейне. Келтрин обычно присоединялась к ней после уроков фехтования.

Бассейн был поистине великолепным – огромный овальный резервуар из розового порфира, по стенам которого, чуть ниже поверхности воды, был выложен из малахита орнамент в виде множества Горящих Звезд. Теплая, с чуть заметным привкусом корицы вода, поступавшая из источника, находившегося где-то намного ниже Замка, имела бледно-розовый оттенок и с виду напоминала вино. Возможно, что эта часть Замка при каком-то давно забытом коронале, царствовавшем в те времена, когда торговля между мирами была куда более обычным делом, чем стала позднее, служила пансионом для принцев, прибывавших с других планет, и вода этого бассейна помогала им восстанавливать силы после долгих космических странствий. Теперь же бассейном пользовались королевские гости, приезжавшие из мест, расположенных гораздо ближе.

Подойдя к бассейну, Келтрин увидела, что, кроме Фулкари там никого не было. А та, быстро и сильно взмахивая руками, неутомимо плавала из конца в конец бассейна, заканчивая каждый отрезок четким переворотом у стенки. Келтрин, остановившись на краю бассейна, какое-то время рассматривала сестру, восхищаясь гибкостью ее тела, мягкой четкостью движений. Даже теперь, достигнув семнадцати лет, Келтрин все еще продолжала относиться к Фулкари как к настоящей женщине, а себя считала просто неуклюжей девчонкой. Разница в семь лет казалась ей непреодолимой пропастью. Келтрин мечтала о том, что когда-нибудь ее бедра раздадутся, как у Фулкари, груди округлятся, как у Фулкари; все эти признаки, думала она, говорят о высокой степени женственности ее сестры.

– Ты не хочешь поплавать? – наконец окликнула ее старшая.

Келтрин расстегнула свой фехтовальный костюм, скинула его, небрежно отбросив в сторону, и скользнула в воду рядом с Фулкари. Шелковистое прикосновение воды сразу подействовало на нее успокаивающе. Несколько минут они молча плыли рядом.

Сделав несколько быстрых кругов и немножко устав, они дружно сбавили темп.

– Ты чем-то обеспокоена? – спросила Фулкари, обернувшись к сестре. – Что-то ты сегодня очень тихая. Наверное, что-нибудь не получалось на уроке?

– Как раз наоборот.

– Тогда в чем же дело?

– Септах Мелайн сказал, что он собирается переселиться в Лабиринт, – чуть помолчав, расстроенным тоном ответила Келтрин. – Скоро состоится церемония коронации, а потом он станет главным спикером Престимиона.

– Полагаю, что это будет означать окончание твоей карьеры фехтовальщицы, – без малейшего сочувствия немедленно откликнулась Фулкари.

– Если я останусь здесь, то да. Но он предложил мне тоже переехать в Лабиринт, чтобы мы смогли продолжать занятия.

– Правда?! – воскликнула Фулкари и громко расхохоталась. – Переехать в Лабиринт! Тебе! А он не предлагал тебе еще и выйти за него замуж?

– Не говори глупостей, Фулкари.

– Ты же знаешь, что он не женится на тебе, даже если пообещает.

Келтрин почувствовала, что ею овладевает гнев. У Фулкари не было никакой причины вести себя столь жестоко.

– Естественно, я это знаю.

– Я всего лишь хотела убедиться, что у тебя нет каких-нибудь глупых надежд на его счет.

– Уверяю тебя, что у меня никогда и в мыслях не было стать женой Септаха Мелайна. И я совершенно уверена, что и ему ничего подобное не приходило в голову. Нет, Фулкари, я всего лишь хочу, чтобы он продолжал обучать меня. Но, конечно, я не собираюсь ехать в Лабиринт.

– Ну что ж, уже легче. – Фулкари подплыла к бортику и легко выбралась на сушу. Келтрин, чуть помедлив, последовала за нею. Фулкари обхватила сестру обеими руками за талию и, откинувшись назад, чувственно потянулась, как большая кошка. – Все равно я никогда не понимала твоего увлечения мечами и саблями. Что может быть хорошего в фехтовании? Особенно для женщины.

– А что хорошего в том, чтобы быть придворной дамой? – парировала Келтрин. – По крайней мере, фехтовальщица сможет действовать не только своим языком.

– Может быть, и так Но, согласись со мной, это умение все равно никогда и ни для чего не удастся применить. Ладно, думаю, ты скоро перерастешь эту болезнь. Пусть только какой-нибудь принц пленит твое воображение, и мы больше никогда и ничего не услышим о твоих рапирах и дубинках.

– Конечно, ты права, – с нескрываемым ядом в голосе откликнулась Келтрин.

Скорчив сестре рожу, она проворно вскочила на ноги, пробежала по краю бассейна на его дальний конец и прыгнула в воду, вернее, упала в нее плашмя, так что от удара почувствовала ноющую боль в груди и животе. Делая сердитые, резкие взмахи руками, поднимая тучу брызг, она подплыла туда, где сидела Фулкари и, положив локти на бортик, уставилась на сестру.

– Наверное, твой корональ устроит нам хорошие места на церемонию коронации? – спросила она, сверкнув широкой ехидной улыбкой.

– Мой корональ? Это каким же образом он стал моим короналем?

– Не надо прикидываться со мной, Фулкари.

– Принц Деккерет, нет, теперь следует говорить: лорд Деккерет, – чопорно произнесла Фулкари, – и я – просто друзья. Так же, как ты и Септах Мелайн – просто друзья, Келтрин.

Келтрин вскарабкалась на край бассейна и встала рядом с сестрой так, что на ту капала вода.

– Нет, мы, пожалуй, не совсем такие друзья, как ты и Деккерет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ведь ты же занималась с ним этим, правда?

На щеках Фулкари появился легкий румянец. Но она лишь мгновение помедлила с ответом.

– Ну… да… конечно… – Эти слова прозвучали почти вызывающе.

– И поэтому вы с ним…

– … Являемся друзьями. Друзьями, и никем иным.

– Фулкари, значит, ты не собираешься за него замуж?

– А вот это уже совершенно точно не твое дело.

– Но все-таки? Собираешься? Жена короналя? Королева мира? Конечно же, собираешься! Ты была бы дурой, если бы отказалась! А ты не откажешься, потому что ты не дура. Ведь ты не дура, правда?

– Келтрин, прошу тебя…

– Я твоя сестра. Я имею право. Я только хочу знать…

– Перестань! Перестань!

Фулкари резко вскочила с места, осмотрелась, взяла полотенце, накинула его на плечи, как будто хотела надеть на себя хоть что-нибудь, пусть чисто символически, и несколько раз стремительно прошлась взад и вперед по краю бассейна. Совершенно очевидно, она была очень раздражена, а также сильно взволнована.

Келтрин не могла припомнить, когда в последний раз видела свою сестру в таком волнении.

– Я вовсе не хотела тебя расстраивать, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос прозвучал заискивающе. – Фулкари, ты самый близкий мой друг во всем мире. И мне совсем не кажется, будто я веду себя нескромно, спрашивая тебя, собираешься ли ты выйти замуж за человека, в которого, как я точно знаю, ты влюблена. Но если тебя так сильно тревожат все эти вещи, то я не буду о них говорить. Ладно?

Фулкари сбросила полотенце, не спеша вернулась к сестре и снова села рядом с ней. Буря, казалось, прошла стороной. Некоторое время они молча сидели рядом, а потом в глазах Келтрин вновь засияло любопытство.

– Фулкари, а на что это похоже?

– Ты имеешь в виду, с ним?

– С кем угодно. Видишь ли, я совершенно не представляю себе. Я еще никогда, ни с кем…

– Что? – воскликнула Фулкари с искренним изумлением. – Ты что, говоришь серьезно? Никогда? Ни разу?

– Именно. Ни разу.

Фулкари, казалось, не могла поверить своим ушам. А Келтрин, хотя вроде бы не призналась ни в чем постыдном, почувствовала, что с удовольствием забрала бы свои слова назад. Она почувствовала что не только щеки у нее покрылись румянцем, но и все тело покраснело. Ей стало стыдно собственной невинности, стыдно находиться голой рядом с собственной сестрой, стыдно своих тощих, как она считала, бедер, по-мальчишески плоских ягодиц, своих маленьких острых грудей. Фулкари, сидевшая тут же, выглядела рядом с нею просто олицетворением богини женственности.

Но Фулкари заговорила мягким, любящим, нежным тоном.

– Должна сказать тебе, что для меня это настоящая неожиданность. Ты, такая живая и общительная, уже давно занимаешься фехтованием с целой толпой мальчишек… Я была уверена, что у тебя их было уже двое-трое, а то и больше…

Келтрин помотала головой.

– Вовсе нет. Ни одного.

– Разве тебе не кажется, что уже пора? – подмигнув, поинтересовалась старшая сестра.

– Фулкари, мне только семнадцать лет.

– Когда я попробовала в первый раз, мне было шестнадцать. А я считаю, что начала поздновато.

– Шестнадцать? Ну-ну! – Келтрин провела ладонями по голове, выжимая воду из потемневших золотисто-рыжих кудрей. – Но мы всегда были разными, ты и я. Могу поспорить, что тебя никогда нельзя было всерьез назвать девчонкой-сорванцом, не то что меня. – Она склонилась к уху Фулкари и спросила громким шепотом: – А кто это был?

– Маджего.

– Маджего? – Очевидно, удивление девушки было так велико, что она почти выкрикнула это имя и тут же хлопнула себя ладонью по губам. – Но ведь он… Фулкари, он же настоящий дурачок!

– Конечно, дурачок. Но, знаешь, они могут быть полными балбесами и в то же время очень привлекательными. Особенно когда тебе шестнадцать лет.

– Могу признаться тебе, что никогда не чувствовала особой привлекательности в дурачках.

– Ты просто не заметила бы этого. Тут все дело в гормонах. Мне было шестнадцать лет, я была готова к этому, а Маджего был высоким, красивым и оказался в нужное время в нужном месте, ну и..

– Представляю. А я все-таки не могу понять привлекательности. А это больно, ну, когда они в первый раз в тебя, это?..

– Слегка. Но это не важно. Келтрин, тогда ты чувствуешь в первую очередь совсем другое. Ты почувствуешь. Может быть, даже на днях, во всяком случае достаточно скоро.

Теперь они обе захихикали Всю возникшую было между ними враждебную настороженность как рукой сняло, они снова были сестрами и подругами.

– А после Маджего у тебя было еще много других? Я имею в виду, до Деккерета?

– Ну, были… несколько. – Фулкари с сомнением поглядела на Келтрин. – Я действительно не думаю, что должна обо всем этом тебе рассказывать.

– Конечно, не должна. Но можешь Я твоя сестра. Почему у нас должны быть тайны друг от друга? Ну, Фулкари, давай. Кто еще?

– Кандриго. Думаю, ты помнишь его. И еще Женган Виру.

– Значит, их было трое! Плюс Деккерет.

– Я еще не назвала Велимира.

– Четверо! Ой, какая же ты бесстыдница, Фулкари! Конечно, я знала, что у тебя кто-то был. Но четверо!.. – Келтрин бросила на сестру сверкающий пытливый взгляд. – А больше у тебя никого не было?

– Просто не могу поверить, что рассказала тебе все это. Но нет-нет, Келтрин больше никого. Четверо любовников за пять лет. Знаешь, это вовсе не так уж много.

– А потом Деккерет.

– Да, потом Деккерет.

Келтрин снова склонилась к Фулкари и с любопытством уставилась ей в глаза.

– Но он лучше всех, правда? Лучше, чем все остальные вместе взятые, да? Я знаю. То есть, я хочу сказать, что не знаю, но я думаю… я просто уверена…

– Хватит, Келтрин. А вот это я абсолютно не намерена обсуждать.

– А тебе и не нужно обсуждать. Я вижу ответ на твоем лице. Он замечательный, я уверена в этом. А теперь он корональ. И ты станешь королевой? Всего мира. О, Фулкари! Фулкари, я так счастлива за тебя! Я просто не могу тебе высказать, насколько я…

– Перестань, Келтрин. – Фулкари одним быстрым резким движением поднялась на ноги и начала собирать одежду. – Думаю, что нам уже пора идти, – резким раздраженным тоном бросила она.

Келтрин увидела, что она задела больное место сестры. Что-то было не так, определенно не так. Но она не могла позволить себе прервать этот разговор.

– Ты не собираешься за него замуж, Фулкари? Ледяное молчание. А затем чуть слышный ответ:

– Нет. Не собираюсь.

– Он предлагал тебе? У него есть кто-то другой на примете?

– Да. И нет – на второй вопрос.

– Неужели он предлагал, а ты отказала ему? – недоверчиво спросила Келтрин. – Фулкари, но почему? Почему? Ты не любишь его? Или он слишком стар для тебя? Может быть, ты приглядела себе кого-нибудь другого? Я не могу понять, Фулкари. Я знаю, что все это очень тревожит тебя. Но решительно не могу понять, как ты можешь…

К великому изумлению Келтрин, Фулкари внезапно оказалась близка к тому, чтобы разразиться слезами. Она попыталась скрыть это, быстро повернувшись лицом к стене и начав лихорадочно перебирать одежду. Но Келтрин видела, что плечи Фулкари дрожат от еле сдерживаемых рыданий.

– Келтрин, я люблю Деккерета, – сказала Фулкари глухим негромким голосом, все также стоя к сестре спиной. – Я была бы рада выйти за него замуж. Я не хочу замуж за лорда Деккерета.

У Келтрин совсем голова пошла кругом.

– Но… что…

Фулкари резко повернулась к сестре лицом.

– Ты хоть немного представляешь себе, что значит стать женой короналя? Это бесконечная работа, множество обязанностей, официальные обеды, речи! Тебе стоило бы взглянуть на расписание, которое постоянно готовили для леди Вараиль. Это кошмар! Я не хочу, чтобы такое было со мной. Возможно, я и впрямь дура, Келтрин, возможно, я мелкая и глупая женщина, но я не могу делать ничего такого, что мне не нравится. Выйти замуж за короналя – это все равно что добровольно пойти в тюрьму.

Келтрин, не отрываясь, смотрела в лицо сестре. В голосе Фулкари слышалось самая настоящая мука, и Келтрин нисколько не сомневалась в том, что ей по-настоящему больно. Она почувствовала вспышку сострадания к ней, но затем почти сразу же на нее нахлынуло раздражение, гнев, даже ярость.

Она всегда думала о себе как о ребенке, а о Фулкари как о взрослой женщине, но внезапно они словно поменялись ролями. Фулкари в ее двадцать четыре года, казалось, продолжала считать себя девочкой. Но неужели она думала, что ей удастся пробыть юной всю оставшуюся жизнь? И не хотела для себя ничего иного, кроме верховых прогулок в лугах, флирта с красивыми мужчинами и иногда – занятий любовью с ними?

Келтрин понимала, что лучше было бы не нажимать больше на сестру в этих вопросах. Но слова рвались из нее, словно помимо ее воли.

– Прости мне, что говорю об этом, Фулкари. Но я поражена тем, что только что услышала от тебя. Ты влюблена в самого желанного и самого значительного человека в мире, и он любит тебя и хочет на тебе жениться. Но он собирается стать короналем, а ты говоришь, что быть женой короналя это просто-напросто сплошной поток неприятностей! Тогда я должна сказать тебе, что ты дура, Фулкари, самая большая дура из всех, которые когда-либо жили на свете. Прости, если я причиняю тебе боль, но это так. Дура! И я скажу тебе кое-что еще: раз ты не хочешь выходить замуж за Деккерета, то за него выйду я. Если мне удастся хоть раз заставить его заметить себя, так оно и будет. Если мне прибавить десять-пятнадцать фунтов, то я стану точь-в-точь такой же, как и ты, и я научусь делать все, что нужно, ну, то, что мужчины и женщины делают друг с другом, а потом…

– Ты несешь ерунду, Келтрин, – ровным ледяным голосом произнесла Фулкари.

– Да. Я это знаю.

– Ну, тогда прекрати! Прекрати! Немедленно! – Фулкари теперь уже рыдала по-настоящему. – О, Келтрин… Келтрин…

– Фулкари…

Келтрин метнулась к сестре. Крепко обняла ее. И почувствовала, как по ее щекам сбегают ее собственные слезы.

7.

– Граф Мандралиска, лорд Гавирал почтительно просит вас посетить его во дворце, – сказал Джакомин Халефис.

Мандралиска поднял глаза.

– Джакомин, это его собственные слова? Почтительно просит?

Губы Халефиса на мгновение искривила чуть заметная улыбка.

– Фраза моя собственная, ваша светлость. Мне показалось, что, если я скажу именно так, это прозвучит более изысканно.

– Да. Посмею согласиться с тобой. Хотя стилю Гавирала это ни в коей мере не соответствует. Ладно, сообщи ему, что я буду у него через пять минут. Впрочем, нет, лучше пусть будет десять.

Пускай Гавирал почтительно подождет. Мандралиска поглядел вниз, на шлем Барджазида, маленькой блестящей кучкой лежавший перед ним на столе. Он играл с ним почти всю вторую половину дня, надевал его и посылал свою мысль в мир, проверяя силу этого устройства, пытаясь получить новые и большие знания о том, что оно может делать, и теперь хотел хоть немного подумать над тем, чего же ему все-таки удалось добиться.

Пока что он лишь в очень малой степени мог контролировать работу шлема. Он не имел возможности направить воздействие на какую-либо сознательно выбранную область мира и не мог выбрать для контакта некоего определенного индивидуума. Барджазид несколько раз заверял его, что в конечном счете они решат проблему направления. Нацеливание силы шлема на определенного человека было еще более трудной задачей, но Барджазид, похоже, считал, что со временем сможет справиться и с этим. Правда, более ранние модели, например та, при помощи которой Престимион одолел в свое время Венгенара Барджазида, обладали такими возможностями. Эта, более новая, имела больший диапазон досягаемости и действовала тоньше – она была, можно сказать, не саблей, а рапирой и могла не просто одним махом стирать часть разума, а порождать сравнительно небольшие отклонения в рассудке у тех людей, к которым прикасалась, – однако некоторые другие качества, связанные с точностью воздействия, оказались утрачены.

А пока что, как считал Барджазид, Мандралиска очень правильно решил попрактиковаться со шлемом, пользуясь им ежедневно, приучая себя к его действию, вырабатывая в себе способность быстро восстанавливать физические и душевные силы, необходимые для того, чтобы противостоять тому напряжению, которое неизбежно испытывал человек, пользующийся устройством. Вот он и практиковался. День за днем он навещал обитателей Маджипура, наугад проскальзывал в их умы, щекотал их души легкими, но неприятными внушениями. Было очень интересно наблюдать, какое воздействие можно оказать даже на сравнительно хорошо защищенное сознание.

Он выяснил, что способен войти почти в каждый мозг, узнал, что спящее сознание куда более уязвимо, чем бодрствующее. Он мог пробить обороноспособность души несколькими ловко направленными ударами, точно так же, как он замечательно умел это в те времена, когда искусство владения дубинкой, проворство движений и изумительная защита приносили ему победу за победой на турнирах и, что было гораздо важнее, неизменное одобрение Дантирии Самбайла. Использование шлема во многом походило на те бои. На турнирах не следовало тупо размахивать дубиной вокруг себя; нужно было обескуражить и изумить противника молниеносными легкими, на взгляд зрителя, прикосновениями гибкой палки из ветки дерева ночная красавица, чтобы тот в конце концов раскрылся и оказался уязвим для решающей атаки. Вот и здесь Мандралиска обнаружил, что лучше было подорвать присущее жертве осознание цели и ощущение безопасности несколькими легкими касаниями и намеками, чтобы она потом продолжала процесс разрушения уже по собственной инициативе. Садовник в парке лорда Хэвилбоува, распорядитель бамбукового дворца в Эртсуд-Гранде, несчастный хранитель календарей в деревушке хьортов и все остальные – о, насколько же легко было разделаться с ними, и насколько же приятно!

Ну, а сегодня…

Но лорд Гавирал почтительно просил его прибыть к нему во дворец, напомнил себе Мандралиска. Нельзя заставлять Правителей Зимроэля ждать слишком долго, а то они могут начать раздражаться. Он опустил шлем в висевший на бедре кошель, где он находился почти все время, пока не был надет на голову, и направился к оседлавшему вершину холма дворцу Гавирала.

Дворцы Пяти правителей снаружи производили внушительное впечатление, зато внутри сразу можно было заметить не только лихорадочную поспешность, с которой была выстроена вся эта потаенная столица, но и полное отсутствие вкуса у всех братьев. Архитектор, гэйрог из Дюлорна по имени Хесмаан Фракс, спроектировал дворцы так, чтобы их зрелище вызывало благоговейный страх у приближавшихся снизу путников. Каждое из пяти зданий являло собой вздымавшийся на большую высоту огромный купол из гладкой и совершенно идеальным образом уложенной красновато-серой черепицы, увенчанный красным полумесяцем – гербом клана Самбайлидов. Эти купола прикрывали голые, просторные, скудно обставленные случайными предметами залы, в которых гуляло раскатистое эхо.

Дом Гавирала был, безусловно, лучшим во всей куче этих монументов тщеславию. Его главный зал представлял собой просторное аляповатое помещение, которому значительный человек, такой, например, как Конфалюм, без труда придал бы настоящее великолепие одним только присутствием своей персоны – он никогда не мог показаться лишним, скажем, в том необъятном тронном зале, который выстроил для себя в Замке, – а вот такое мелкое создание, как Гавирал, становилось здесь еще меньше. В своем собственном зале с высоким куполообразным потолком он всегда казался неуместной, лишней деталью.

Как старший сын Гавиундара, брата Дантирии Самбайла, он имел право первым выбрать себе долю из богатого имущества, которое некогда украшало прекрасный дворец прокуратора в Ни-мойе. Ему достались самые изумительные скульптуры и гобелены, ковры из шкур хайгусов и ститмоев, странные скульптуры из кости, которые Дантирия Самбайл привез из одной из поездок на холодный север Зимроэля, в Граничье Кинтора. Но время не лучшим образом сказалось на состоянии всех этих сокровищ, и в первую очередь те годы, когда после смерти Дантирии Самбайла во дворце прокуратора обосновался толстый гигант, вечно пьяный Гавиундар. Многие диковины были разбиты, выщерблены, подставки перекосились, по изящным и неповторимым чашам, сделанным в единственном экземпляре, пробежали сетки трещин. А теперь, попав к Гавиралу, они оказались небрежно, почти беспорядочно расставлены, вернее, натыканы тут и там в гулких огромных палатах нового здания, словно забытые нелюбимые игрушки плохо воспитанного ребенка.

Посреди этих жалких остатков былой роскоши в огромном, похожем на трон кресле восседал Гавирал. Кресло выглядело так, будто было сделано для одного из его четверых братьев, каждый из которых был намного крупнее, чем хозяин дворца. Возле его ног на полу сидели две из его многочисленных женщин. Все пятеро Самбайлидов, вопреки всяким традициям и простым приличиям, обзавелись гаремами. В руке Гавирал держал бутылку с вином. По сравнению с братьями он мог считаться образчиком умеренности и благонравия, но тем не менее, как и все другие представители клана, был настоящим пьяницей.

Слева за спиной Гавирала стоял второй по старшинству брат, лорд Гавдат, пухлый, с тяжелым подбородком, невообразимо глупый человек, безоглядно увлеченный колдовством и предсказаниями. Сегодня он напялил на себя нелепое облачение геомантов из Тидиаса, города, находившегося на Горе неподалеку от Замка: высокий медный шлем, роскошные парчовые одежды, украшенную сложным узором мантию. Мандралиска не мог припомнить, когда ему в последний раз довелось видеть нечто столь же смехотворное.

Он сделал положенный почтительный жест.

– Мой господин Гавирал. И мой господин Гавдат.

Гавирал вместо ответа протянул ему бутылку.

– Хотите немного вина, Мандралиска?

За все эти годы они так и не усвоили, что он терпеть не мог вино! Но все же он отказался очень вежливо, с благодарностью. Этим людям бесполезно даже пытаться объяснить такие вещи. Тогда Гавирал сам сделал хороший глоток и с учтивостью, которой Мандралиска никак не ожидал от него, передал бутылку своему тупому брату, который бездумно топтался сзади. Гавдат запрокинул голову далеко назад – так далеко, что Мандралиска изумился, каким образом медный шлем не свалился на пол, одним долгим глотком почти полностью опорожнил бутылку и лениво отбросил ее в сторону. Остатки вылились на лежавшую на полу, некогда девственно белую, огромную шкуру ститмоя.

– Ну, ладно, – сказал наконец Гавирал. Взгляд его маленьких глазок безостановочно метался из стороны в сторону, что делало его очень похожим на какого-нибудь мелкого грызуна. Он помахал какими-то бумагами, которые, смяв, держал в руке. – Мандралиска, вы слышали последние новости из Лабиринта?

– Вы имеете в виду серьезную болезнь понтифекса после удара, мой господин?

– Понтифекс мертв, – провозгласил Гавирал. – Первый удар он перенес, но за ним последовал второй. Он умер сразу, так говорится в этих посланиях, которые довольно долго шли к нам. Престимион уже провозглашен его преемником.

– А Деккерет – новым короналем?

– Его коронация состоится вскоре, – важно произнес Гавдат, выделяя каждое слово, как будто передавал сообщение, которое нашептывал ему какой-то невидимый дух. – Я изучил его будущее. Ему предстоит короткое и несчастливое царствование.

Мандралиска промолчал. Эти замечания, казалось, не нуждались в каком-либо комментарии.

– Возможно, – сказал лорд Гавирал, расчесав пальцами свои заметно поредевшие рыжеватые волосы, – наступил благоприятный момент для того, чтобы, согласно нашему плану, провозгласить независимость Зимроэля. Грозный Конфалюм сошел от сцены, Престимион по уши увяз в проблемах с формированием нового правительства в Лабиринте, в Замке поселился новый неопытный человек.. Что вы скажете на это, Мандралиска? Мы собираем вещи, возвращаемся в Ни-мойю и ставим мир в известность о том, что западный континент не желает больше прозябать под пятой Алханроэля. Как вам идея? Мы поставим их перед фактом, ффу-у! – он вытянул губы трубочкой и подул в пространство. – И пусть они попробуют возразить.

Прежде чем Мандралиска успел сказать что-то в ответ, в соседнем зале раздался громкий топот, что-то с грохотом разбилось, затем послышались нечленораздельные хриплые крики. Мандралиска предположил, что этот шум возвещает о появлении буйного скотоподобного лорда Гавиниуса, но, к его удивлению (впрочем, не столь уж сильному), в зал ввалился неуклюжий громила Гавахауд, считавший себя образцом элегантности и изящества. Впрочем, его появление пришлось как нельзя кстати: можно было найти наиболее дипломатичную форму ответа. Гавахауд с порога возмущенно заявил, что незачем ставить скульптуры на дороге, а затем, заметив Мандралиску, бросил взгляд на Гавирала и спросил:

– Ну что? Он согласен?

Можно было не обращаться к толкователю, чтобы понять, что они горят нетерпением развязать собственную войну против Престимиона и Деккерета. От него же они хотели лишь одного: чтобы он погладил их по головам и похвалил за высокие устремления и воинственный дух.

Все три брата сразу же уставились на него: остроглазый Гавирал, багроволицый Гавахауд, пустоглазый дурак Гавдат. Это почти трогательно, подумал Мандралиска, до какой степени они все нуждаются в нем, как жаждут получить от него хоть какое-то одобрение тем жалким потугам, которые они считают выработанной стратегией.

– Если ваши слова, мой господин, означают, что вы ждете от меня подтверждения тому, что сейчас подходящее время, чтобы провозгласить нашу независимость от имперского правительства, то мой ответ будет: нет, я так не считаю.

Каждый из троих отреагировал на спокойное заявление Мандралиски по-своему. А тот одним молниеносным взглядом сумел внимательно рассмотреть братьев и счел свое впечатление достаточно поучительным.

Гавдат, казалось, испытал самый настоящий шок; он резко вскинул голову, так что его пухлые щеки задрожали, как пудинг. Скорее всего, он долго творил заклинания и ожидал совсем иного результата беседы. Надменный Гавахауд, тоже совершенно явно изумленный и разочарованный, впился в Мандралиску ошарашенным взглядом; очевидно, такое же выражение должно было бы появиться на его лице, если бы тайный советник плюнул ему в глаза. Один лишь Гавирал воспринял ответ Мандралиски с полным спокойствием. Он посмотрел сначала на одного брата, затем на другого с самодовольным видом, который мог означать только одно: «Что? Разве я не говорил вам? Никогда нельзя спешить, нужно сначала посоветоваться с Мандралиской». Это было свидетельством умственного превосходства Гавирала над толпой своих безмозглых братьев: в нем одном имелись какие-то проблески сознания, возможно даже, понимания того, насколько они все глупы, что они не могут сделать ни единого шага ни в каком направлении без подсказки своего тайного советника.

– Могу ли я спросить, – тщательно подбирая слова, заговорил Гавирал, – почему все же вы так считаете?

– По нескольким причинам, мой господин. – Он поднял руку перед собой и согнул указательный палец – Первое. Сейчас траурное время для всего Маджипура, если я правильно помню реакцию на смерть понтифекса Пранкипина двадцать лет назад. Даже на Зимроэле понтифекс это не просто уважаемая, а очень почитаемая персона, а в нашем случае речь идет о понтифексе Конфалюме, считающемся наиболее выдающимся монархом за много столетий. Я полагаю, что объявление о революционном разрыве с имперским правительством в те самые часы, когда люди повсюду выражают, в чем я нисколько не сомневаюсь, свою скорбь по поводу смерти Конфалюма, было бы воспринято как безвкусная и даже оскорбительная акция. Это лишило бы нас симпатий значительной части наших собственных граждан и вызвало бы настоящую ярость среди жителей Алханроэля.

– Возможно и так, – уступил Гавирал. – Продолжайте.

– Второе. Провозглашение независимости должно сопровождаться демонстрацией того, что мы способны добиться ее не только на словах. Я хочу сказать, что мы сейчас находимся лишь на первой, подготовительной стадии организации нашей армии, если, конечно, уже можно всерьез говорить о подготовительной стадии Значит..

– Значит, вы предвидите войну с Алханроэлем, если называть вещи своими именами, не так ли? – требовательным тоном спросил лорд Гавахауд. – Разве возможно, что они осмелятся напасть на нас?

– О, да, мой господин. Я совершенно уверен, что они нападут на нас Всеобщий любимец Престимион вообще-то является человеком сильных страстей и приходит в неописуемую ярость, когда у него кто-нибудь встает на пути. Я смог очень хорошо ознакомиться с этими его качествами на нашем совместном опыте с вашим дядей Дантирией Самбайлом Да и лорд Деккерет, судя по тому, что мне о нем известно, не захочет начинать свое царствование с потери половины королевства. Можете не сомневаться, что империя пошлет против нас военные силы, как только поймет, что наша декларация независимости это не просто вызывающая шутка, и сможет собрать достаточно войск.

– Но расстояния так велики, – вмешался Гавдат. – Им придется потратить несколько недель только на то, чтобы доплыть до Пилиплока, а затем еще идти через враждебные территории аж до Ни-мойи.

Это было разумное замечание. Возможно, Гавдат совсем не такой дурак, каким кажется, подумал Мандралиска.

– Вы правы, мой господин. Ведение военных операций, когда линии снабжения растянуты от Замковой горы до Ни-мойи через Внутреннее море, очень и очень сложная задача. Именно поэтому я считаю, что в конечном счете наше восстание закончится успехом. И все же, я думаю, что у них не будет иного выбора, кроме как попробовать восстановить свою власть над нами.

Мы должны быть полностью подготовлены к этому Нам необходимо иметь готовые к отражению вторжения отряды в Пилиплоке и всех остальных главных портах нашего восточного побережья, а возможно, даже и в портах дальнего юга, таких как Гихорн.

– Но ведь в Гихорне нет гавани, пригодной для высадки достаточно крупного отряда! – возразил Гавахауд.

– Совершенно верно Именно поэтому они могут предпринять попытку: застать нас врасплох. Да, там нет большой гавани, зато на всем побережье провинции имеется множество мелких. Они могут высадить сразу несколько десантов в достаточно глухих местах, где, по их расчетам, мы никак не будем ожидать их увидеть. Мы должны укрепить все побережье. Мы должны организовать вторую линию обороны в глубине материка и третью в самой Ни-мойе. И еще нам обязательно надо собрать флот, чтобы встретить их в море и постараться не позволить им вообще достичь наших берегов. Для всего этого потребуется немало времени. Нам предстоит многое сделать, прежде чем мы сможем громко заявить о своих намерениях.

– Вы должны учесть, – наставительно сказал Гавдат, – что я провел очень тщательное исследование предзнаменований, и они предсказывают успех всех наших начинаний.

– А мы и не ожидаем никакого иного результата, – безмятежно откликнулся Мандралиска. – Но одни предзнаменования отнюдь не смогут гарантировать нашу победу. Необходимо еще и доскональное планирование.

– Да, – поддержал его Гавирал. – Да. Братья, вы ведь понимаете это, не так ли?

Оба брата посмотрели на него с некоторым неудовольствием Возможно, они смутно ощущали, что быстрый маленький Гавирал каким-то образом обошел и предал их, когда внезапно согласился с предостережением, поняв, что в осторожности тоже может быть смысл.

– Есть еще и третий пункт, о котором тоже не следует забывать, – сказал Мандралиска.

Он заставил их подождать, так как не имел никакого желания чересчур перегружать их умственные способности, выкладывая подряд слишком много аргументов.

Затем он все же заговорил:

– Так получилось, что сейчас я занимаюсь испытанием нового оружия, которое имеет огромное значение в нашем стремлении к победе. Это шлем, который принес мне этот маленький человечек, Хаймак Барджазид; разновидность того оружия, которое когда-то использовал – увы, неудачно – Дантирия Самбайл в своей борьбе против Престимиона. Мы совершенствуем это оружие. Я день ото дня совершенствую свое умение владеть им. Как только я почувствую, что готов пустить его в дело, то смогу причинить с его помощью ужасные разрушения. Но сейчас я еще не готов, мои господа. Поэтому я прошу у вас еще немного времени. Я прошу предоставить мне достаточно времени, чтобы подготовить решительную победу, которую правитель Гавдат так уверенно и точно предсказал.

8.

Деккерет как во сне бродил по бесчисленным помещениям того самого Замка, который отныне и на протяжении многих лет будет носить его имя, будто видел все окружающее впервые.

Он был один. Он не отдавал никакого особого приказа, чтобы его оставили в одиночестве, однако и выражение лица и все его поведение недвусмысленно указывали на то, что он сейчас не хотел никакого общества. Шел четвертый день после возвращения Деккерета из Лабиринта с празднеств по поводу воцарения Престимиона на троне империи, и все эти дни были целиком заняты подготовкой к его собственной коронации. Лишь сегодня утром у него образовался просвет в череде дел, и он воспользовался этой возможностью, чтобы сбежать из двора Пинитора и прогуляться по нескольким из многочисленных уровней верхней зоны Замка.

Он провел в Замке более половины жизни. Ему было восемнадцать лет, когда он, сорвав покушение на жизнь Престимиона, получил в награду звание рыцаря-посвященного, а теперь ему уже тридцать восемь. Хотя он все еще подписывался в официальных документах, если требовалось, как Деккерет Норморкский, но про себя считал, что гораздо точнее было бы именоваться Деккеретом из Замка, ибо Норморк был для него всего лишь воспоминаниями детства, а настоящим домом стал Замок Жуткая Башня лорда Ариока, черный монолит сокровищницы Пранкипина, тонкая красота каскада Гуаделума, розовые блоки гранита площади Вильдивара, захватывающая дух панорама, открывавшаяся с Девяноста девяти ступеней, – по всем этим местам он проходил каждый день.

И сейчас он шел мимо них, переходил из зала в зал… Миновав крутой поворот коридора, он оказался перед гигантским окном с идеально прозрачным, по существу просто невидимым стеклом, через которое с ошеломляющей внезапностью открывался вид на бескрайний провал, уходивший на много миль вниз, заканчиваясь в густом слое белых облаков. Это было ярким напоминанием о том, что находишься на высоте в тридцать миль, здесь в Замке, примостившемся на вершине самой большой горы во вселенной и обеспечиваемом светом, воздухом, водой и всем остальным, что нужно для жизни, при помощи хитроумных механизмов, созданных много тысяч лет назад. Те, кто провел в Замке достаточно много времени, были склонны забывать об этом и, наоборот, частенько начинали думать, что именно это первичный уровень мира, а вся остальная часть Маджипура – лишь нечто призрачное, сокрытое под этим непроницаемым белым покрывалом. Но это было заблуждением. Первичным был именно мир, а Замок, вознесшийся высоко над ним, являлся производным от него.

Затем Деккерет оказался перед воротами, преграждавшими путь обратно, во внутренний Замок. Слева от него находилось здание, выстроенное Престимионом для архива, за ним возвышалась Башня Ариока, а справа располагался белокаменный особняк – резиденция Хозяйки Острова, где она жила, когда приезжала в Замок навестить сына, а рядом – оранжерея лорда Конфалюма с изумительным собранием нежных растений, привезенных из тропических областей. Он прошел через ворота, находившиеся рядом с домом Хозяйки, и попал в столь изумлявший каждого вновь прибывшего лабиринт вестибюлей и галерей, которые вели к самому сердцу Замка.

Деккерет решил не приближаться к той стороне, где располагались помещения двора. Они были битком забиты людьми из старой администрации и из нового правительства, которое он только-только начал формировать, и все там обсуждали вопросы протокола при церемонии коронации, составляли списки гостей по должностному положению и старшинству и делали еще множество других дел. Деккерету все это успело более чем надоесть, и он решил хоть ненадолго забыть обо всем. Если бы он мог руководствоваться только собственным вкусом, то на обряде коронации присутствовало бы семь, от силы десять человек, а времени она заняла бы не больше, чем потребовалось бы Престимиону для того, чтобы взять корону Горящей Звезды у ее хранителя, надеть ее на голову своему наследнику и прокричать: «Деккерет! Деккерет! Славьте лорда Деккерета!».

Но он хорошо знал, что надежды на это не было никакой. Должны были пройти торжественные пиры, ритуалы, выступления поэтов, приветствия крупнейших правителей и церемониальный вынос щита короналя, провозглашение его матери, леди Тэлайсме, Хозяйкой Острова Сна и много-много всего прочего, предназначенного для придания новому короналю подобающего величия и блеска. Деккерет не намеревался нарушать сложившийся порядок Независимо от того, какие новшества войдут в обиход во время его правления – а в том, что такие новшества будут, он нисколько не сомневался, – он совершенно не был намерен употреблять свою власть на то, чтобы в первые же часы правления ломать давно установившуюся и, в общем-то, совершенно безобидную традицию. И все-таки, решил он, ему будет лучше держаться подальше от всех, кто занимается подготовкой церемониала. И поэтому он направился в глубину королевского сектора, который в это время междуцарствия был абсолютно пуст.

Дорогу ему преградила огромная – футов пятнадцать высотой – двустворчатая металлическая дверь. Эта дверь – одно из нововведений Престимиона – создавалась уже лет десять, но все еще не была закончена. Левая створка была сплошь покрыта гравированными изображениями событий из времен правления лорда Конфалюма. А поверхность второй до сих пор оставалась совершенно гладкой.

«Я покрою эту створку сценами из деяний Престимиона, выполненными в точно таком же стиле теми же самыми мастерами, – сказал себе Деккерет. – А затем я прикажу позолотить двери, чтобы они сияли до скончания веков».

Он прикоснулся к одной из массивных бронзовых ручек, и тяжеленная дверь легко отворилась, впустив его в сердце Замка.

Он оказался в небольшом и очень простом тронном зале лорда Стиамота, миновал его и, все так же никуда специально не направляясь, вновь углубился в путаницу узких коридоров и маленьких комнатушек, по которым, насколько мог припомнить, никогда прежде еще не ходил. Тут ему пришло в голову, что он заблудился, но не успела промелькнуть эта мысль, как он повернул налево и обнаружил перед собой огромный сводчатый зал Правосудия лорда Престимиона, примыкавший к поражавшему тяжелым великолепием тронному залу Конфалюма.

Никуда не годится, подумал Деккерет, что к таким важным местам приходится пробираться по такому неприглядному лабиринту. Престимион выстроил свой судебный зал за счет примерно дюжины старинных древних комнатушек; Деккерет решил сделать то же самое с помещениями, через которые только что прошел: выстроить вместо них еще одно парадное помещение, пожалуй, часовню Божества, в которой корональ смог бы молить о ниспослании мудрости перед тем, как войти в судебную палату. Да, это будет часовня Деккерета. Он улыбнулся. Он уже видел своим мысленным взором высокий сводчатый каменный коридор, ведущий туда, и другой коридор, украшенный блестящими мозаиками в зеленых и золотых тонах, выходящий в зал Правосудия…

«Браво! – подумал он. – Еще даже не коронован, а уже приступил к возведению собственных построек!».

Его не переставало удивлять, насколько легко он воспринял свое превращение в короналя Маджипура И все равно, где-то внутри него жил юный Деккерет, сын простого мелкого торговца Орвана Петтира и его доброй жены Тэлайсме, мальчик, бродивший по горбатым улицам окруженного стеной Норморка вместе со своей еще более юной жизнелюбивой двоюродной сестрой Ситель и мечтавший о том, как займет более значительное положение, чем удалось его отцу, возможно, даже станет рыцарем Замка, как в один прекрасный день займет важное место в правительстве, как бы изумился тот мальчик, увидев самого себя, повзрослевшего, готового получить едва ли не высшую из всех возможных власть!

Он не отрекался ни от чего, оставшегося в прошлом. Но его взрослое «я» не испытывало столь же сильного чувства благоговения перед всеми этими вещами Корональ, как он успел усвоить к настоящему времени, – всего-навсего человек, одетый в зеленую одежду, отороченную горностаем, в некоторых торжественных случаях он может надеть на голову корону и сесть на трон. И все равно, он человек, человек во всем. Кто-то должен быть короналем, и, в результате маловероятного сочетания случайностей, выстроившихся в цепь, выбор пал на него Звеньями этой цепи были давний визит Престимиона в Норморк, смерть Ситель, его собственная злосчастная охотничья экспедиция в Граничье Кинтора и последовавшая за ней, совершенная под влиянием порыва поездка в поисках покаяния на Сувраэль, приведшая к встрече с Барджазидами и их шлемами для управления мыслями, война против Дантирии Самбайла, смерть Акбалика, лишившая корона-ля давно избранного наследника. И вот так, звено за звеном, цепь дотянулась до него. Значит, так тому и быть. Он станет короналем. Однако он останется человеком, которому необходимо есть, спать и опорожнять желудок, а когда-нибудь придет день, и он умрет. Но сейчас ему предстоит стать лордом Деккеретом из Замка лорда Деккерета, он выстроит часовню Деккерета, а в Норморке он, как и сказал Динитаку Барджазиду (как же давно это было – ему казалось, что прошло едва ли не сто лет), в конце концов выстроит врата Деккерета, а также, возможно…

– Мой лорд…

Деккерет даже вздрогнул: настолько неожиданно этот голос прервал его размышления.

Однако он не сразу понял, что обращались именно к нему, – еще не успел привыкнуть к обращению «лорд». Он даже посмотрел по сторонам, ожидая увидеть где-то поблизости Престимиона, и лишь затем сообразил, что речь шла о нем. А говорил су-сухирис Мондиганд-Климд, Верховный придворный маг Престимиона.

– Я понимаю, что нарушил ваше уединение, мой лорд, и приношу за это свои извинения.

– Вы ничего не делаете без веских причин, Мондиганд-Климд. Так что вряд ли требуется говорить об извинениях.

– Благодарю вас, господин. Дело в том, что я должен сообщить вам нечто, на мой взгляд, заслуживающее серьезного внимания. Не могли бы мы поговорить где-нибудь в другом месте, где нам не будут угрожать неожиданные помехи?

Деккерет знаком предложил двухголовому волшебнику пройти вперед.

Он никогда не мог понять до конца, почему Престимион, известный своим упорным и закоренелым скептицизмом в отношении ко всему, что было связано с делами мистики и оккультизма, все же держал в своем ближайшем окружении мага. Да, приверженность Конфалюма к колдовству была общеизвестна, да и его предшественник Пранкипин, насколько было известно Деккерету, имел те же самые иррациональные склонности; но Престимион, как ему всегда казалось, куда больше полагался на свой рассудок и чувства, чем на заклинания и предсказания пророков. И его Верховный канцлер Септах Мелайн подходил ко всем этим делам не менее, если не более реалистически.

Деккерет, однако, знал, что Престимион, несмотря на весь свой скептицизм, провел некоторое время в Триггойне, столице волшебников, расположенной на дальнем севере Алханроэля (бывший корональ едва ли не меньше всего на свете любил вспоминать этот период), и воспользовался помощью нескольких сильнейших тамошних чародеев в войне против узурпатора Корсибара, а затем еще несколько раз за время своего правления. Так что его отношение к волшебным искусствам было более сложным, чем могло показаться на первый взгляд.

К тому же Мондиганд-Климд, судя по всему, никогда не был просто декоративной фигурой при дворе. У Деккерета вовсе не было впечатления, что Престимион держал су-сухириса рядом с собой лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза тем миллиардам наивных людей, которые верили предсказателям и некромантам. Нет, Престимион на самом деле консультировался с Мондиганд-Климдом по вопросам высочайшей важности. Кстати, об этом Деккерет хотел поговорить с Престимионом до того, как произойдет окончательная передача власти. Сам Деккерет питал к магическим искусствам лишь крайне слабый интерес как к одному из феноменов современной культуры и нисколько не верил в их ценность для предсказания будущего. Но если Престимион считал, что полезно держать под рукой кого-то вроде Мондиганд-Климда..

Так что сейчас он не стал сразу задавать магу лишних вопросов. Су-сухирис вел его в квартиру, которую занимал с самых первых дней правления Престимиона; она располагалась на другой стороне двора Пинитора, прямо напротив покоев самого короналя. Деккерет знал, что эти апартаменты принадлежали забытому сыну лорда Конфалюма принцу Корсибару до того, как тот узурпировал трон; это черное деяние было позднее стерто из памяти почти всех обитателей мира. Так что кого-нибудь незначительного здесь вряд ли могли поселить.

У Деккерета никогда еще не было причины побывать здесь. И, войдя, он первым делом не без удивления обратил внимание на то, сколь скудно были обставлены эти покои. Он не увидел ни одного из множества бессмысленных приспособлений для профессионального колдовства – амбивалов и гекасафоров, алембиков и армиллярных сфер, при помощи которых шарлатаны на рынках морочили головы доверчивому народу, толстых, в кожаных переплетах томов сводов тайных знаний, напечатанных старинным шрифтом черного письма, которые сильнее всего пугали тех, кто питал почтение к подобным вещам. Деккерет заметил лишь несколько маленьких устройств, очень похожих на вычислительные машины для бухгалтеров – и, вполне возможно, на самом деле ими являвшихся, – да небольшую библиотеку из книг, в которых, судя по внешнему виду, не было ничего мистического. Больше в тех комнатах Мондиганд-Климда, через которые они прошли, не было ничего – ни кроватей, ни стульев Может быть, су-сухирис спал и ел стоя? Похоже на то.

И беседы он вел так же. Деккерет сразу понял, что это будет не слишком приятный разговор. Так всегда было с су-сухирисами. И не только потому, что они были настолько высоки ростом – благодаря длинным, в целый фут, шеям и веретенообразным головам они, если не по массивности, то по крайней мере по росту вполне могли конкурировать со скандарами, – но, в первую очередь, из-за полной чужеродности своего облика. Конечно, прежде всего в этом были повинны их две головы. Каждая из них обладала собственной индивидуальностью, не зависящей от второй, собственным выражением лица, собственным тембром голоса, собственным проницательным взглядом пары изумрудно-зеленых глаз. Существовала ли где-нибудь в галактике еще одна двухголовая раса? А бледная, безволосая, гладкая, как белый мрамор, кожа, бесконечно мрачное выражение лиц, жестко сжатые безгубые разрезы – такими были их не умеющие улыбаться рты… Благодаря такому их облику большинство представителей иных рас относились к ним как к ужасным бездушным чудовищам.

И все же один из них – этот двухголовый волшебник – был близким советником и другом лорда Престимиона. Этому требовалось объяснение. Деккерет пожалел, что не озадачился его поисками намного раньше.

– Я давно уже знаю, мой лорд, о том, что вы не испытываете симпатии к так называемым оккультным наукам, – начал Мондиганд-Климд. – Разрешите мне для начала сообщить вам, что я разделяю ваше отношение. Деккерет нахмурился.

– Довольно странно слышать такое от вас.

– Почему же?

– Из-за парадокса, содержащегося в ваших словах. Профессиональный маг утверждает, что скептически относится к магии. И говорит об оккультных науках «так называемые оккультные науки»!

– Да, я действительно скептик, хотя и не совсем такого рода, как вы, ваше высочество. Если я правильно понимаю вас, вы исходите из предположения, что все предсказания – это простые догадки, вряд ли дающие более достоверный результат, чем простое подбрасывание монетки, тогда как…

– О, совсем не всякие предсказания, Мондиганд-Климд. – Деккерету было очень неприятно все время переводить взгляд с одной головы на другую и смотреть в одну пару глаз, пытаясь угадать при этом, которая из голов заговорит в следующий момент. – Я признаю, что врууны, например, обладают любопытным качеством, благодаря которому могут безошибочно свернуть в нужную сторону на развилке совершенно незнакомой дороги. И ваше собственное многолетнее сотрудничество с лордом Престимионом позволяет мне сделать вывод, что вы дали ему немало ценных советов. Даже в этом случае…

– Да, это достаточно внушительные примеры, – перебил его су-сухирис. Сейчас говорила левая голова, обладавшая более глубоким голосом. – Можно было бы назвать и другие явления, которые трудно объяснить чем-либо иным, кроме их волшебной природы. Бесспорно, эти вещи эффективны, хотя и легко вводят неосведомленных в заблуждение. Говоря о том, что я в известной степени разделяю вашу точку зрения на колдовство, я имею в виду множество причудливых и, если можно так выразиться, варварских культов, заполонивших мир за минувшие пятьдесят лет. Людей, которые хлещут друг друга страшными бичами и обливаются кровью свежезарезанных бидлаков. Идолопоклонников. Тех, кто выбирает объектом своей веры механические устройства или причудливые амулеты. Вы и я – мы оба знаем, насколько все это бессмысленно. Лорд Престимион во время своего царствования проводил негласные и очень тонкие действия для того, чтобы создать впечатление, что все эти вещи выходят из моды. Я уверен, мой лорд, – где-то посреди монолога Деккерет понял, что инициативу внезапно взяла на себя правая голова, – что и вы продолжите эту политику.

– Можете быть в этом уверены.

– А могу ли я спросить, планируете ли вы назначить Верховного мага, после того как официально получите свой титул? Нет-нет, я не ищу работы. Вы, конечно, должны уже знать, что новый понтифекс попросил меня отправиться вместе с ним в Лабиринт, как только завершится церемония вашей коронации.

Деккерет кивнул.

– Я не знал этого, но ожидал. Что касается нового Верховного мага, то должен признаться вам, Мондиганд-Климд, что пока что совершенно не думал об этом. Хотя склонен считать, что он мне не понадобится.

– Поскольку вы заранее знаете: что бы он вам ни сказал, все это будет бесполезно?

– В сущности, да.

– Ну что ж, это только вам решать, – сказал Мондиганд-Климд, и по его тону было ясно, что этот вопрос нисколько его не интересует. – Однако в настоящее время Верховный маг все еще состоит на службе у короналя, и я считаю себя обязанным сообщить новому короналю, что я имел изрядно озадачивающее меня откровение, которое может оказать влияние на его царствование. Прежний корональ лорд Престимион указал, что с моей стороны будет верным довести то, что я узнал, до вашего сведения.

– А-а, – откликнулся Деккерет. – Понятно.

– Конечно, если ваше высочество предпочитает не..

– Нет, – прервал мага Деккерет. – Если Престимион считает, что мне следует это знать, то несомненно лучше будет мне вас выслушать.

– Отлично. Так вот, я исследовал предзнаменования на начальный период вашего царствования. И они, я должен с сожалением заметить, оказались довольно темными и зловещими.

Деккерет встретил его слова улыбкой.

– Тогда я счастлив, что равнодушен к магическим искусствам. Плохие новости куда легче воспринимать, когда не особенно веришь в их сущность.

– Не могу не согласиться с вами, мой лорд.

– А не могли бы вы сказать что-нибудь более определенное по поводу этих темных предзнаменований?

– К сожалению, нет. Мои возможности достаточно ограниченны. Все было окутано туманом двусмысленностей. Ничего не было видно по-настоящему четко. Я ощущал только опасность предстоящей борьбы, отказа от лояльности, гражданского неповиновения.

– Вы видели какие-нибудь лица? Или, может быть, слышали чьи-то имена?

– Эти видения не доходят до столь конкретного уровня.

– Честно признаться, я не вижу особой ценности в предсказании, если оно настолько темно, что фактически ничего не предсказывает, – сказал Деккерет. Он начал терять терпение.

– Согласен с вами, мой лорд Мои видения чрезвычайно субъективны: интуиция, впечатления, тончайшие ощущения, а не конкретные детали. Но вам все же было бы полезно оставаться начеку на случай неожиданного изменения обстоятельств.

– Мои исторические познания подсказывают мне, что мудрый корональ всегда должен находиться в таком состоянии, независимо от того, есть рядом с ним маг, который может дать мудрый совет, или же его нет. Тем не менее я благодарю вас за заботу. – Деккерет повернулся к двери.

– В моем видении имелся лишь один аспект, – снова заговорил Мондиганд-Климд, прежде чем Деккерет успел сделать шаг, – который был для меня достаточно ясен, чтобы я оказался в состоянии описать его вам как нечто осмысленное и законченное Он был связан с властителями царства, собравшимися в Замке для некоей церемонии высокой ритуальной важности. Я ощущал их ауры, сконцентрированные вокруг трона Конфалюма.

– Ну да, – подхватил Деккерет. – В Замке сейчас находятся все трое властителей царства: моя мать, Престимион и я. А что мы втроем делали в этом вашем сне?

– Там было четыре ауры, мой лорд.

Деккерет остолбенело уставился на мага. Он даже помотал головой, чтобы согнать оторопь.

– Значит, ваш сон ввел вас в заблуждение. Мне известны только трое властителей царства. – Он начал считать, загибая пальцы – Понтифекс – это раз. Два – это корональ. Три – это Хозяйка Острова. Такова система власти на Маджипуре на протяжении многих тысяч лет.

– Но я совершенно явственно чувствовал четвертую ауру, и это была аура Власти. Четвертой Власти, ваше высочество.

– Вы хотите сказать, что должен объявиться новый узурпатор? И что нам придется снова и снова расхлебывать затеи какого-нибудь Корсибара?

В ответ су-сухирис сделал движение, соответствующее пожатию плечами у человека: наполовину втянул внутрь тела разветвленную шею и изогнул к телу свои шестипалые руки с длинными, похожими на когти ногтями, держа ладони тыльной стороной от себя.

– В моем видении не имелось никакой информации, которая подтверждала бы такую возможность. Или же отвергала бы ее.

– Тогда, как…

– Я могу добавить лишь одну достаточно определенную деталь. Человек, обладавший аурой четвертой Власти царства, нес на себе также отпечаток, присущий семейству Барджазидов.

– Что-что?

– Мой лорд, здесь ошибки быть не могло. Я не забыл, что это именно вы привезли в Замок Венгенара Барджазида и, конечно, его сына Динитака как своих пленников, хотя это произошло двадцать лет назад. Аура души Барджазида чрезвычайно своеобразна.

– Так, значит, Динитак намеревается стать властителем! – Деккерет расхохотался, и эти слова прозвучали как выкрик. – Как же ему понравится, если он узнает, что ему готовит будущее! – Разговор был таким долгим и утомительным, что бессмысленное открытие, разрядившее его кульминацию, показалось Деккерету необыкновенно смешным. – Вы считаете, что он скинет меня с Горы и сам станет короналем? Или, может быть, он положил глаз на титул Хозяйки Острова? Однако Мондиганд-Климд оставался нерушимо серьезным.

– Вы не обратили внимания на слова о том, что мои видения субъективны, ваше высочество. Я не стал бы утверждать, что Барджазид, обладающий аурой власти, – ваш друг Динитак, но притом не стану клясться, что это не он. Я могу только сообщить вам, что я почувствовал в этой ауре Барджазида. И хочу предостеречь вас против слишком буквального истолкования того, что я имею честь сообщить вам.

– Полагаю, что существуют и другие Барджазиды, на Сувраэле их может быть просто множество.

– Да. Я позволю себе напомнить вам о человеке по имени Хаймак Барджазид, который недавно попытался наняться на службу к лорду Престимиону, но был отвергнут по совету собственного племянника Динитака.

– Ну, да, конечно, это братец Венгенара. Неужели вы считаете, что это он собирается получить власть? Это тоже совершенная бессмыслица, Мондиганд-Климд!

– Я хочу еще раз предостеречь вас, ваше высочество, против поиска столь прямого и однозначного истолкования. Конечно, мысль о том, что может возникнуть четвертая Власть царства или же что представитель клана Барджазидов может осмелиться занять такое положение, представляется абсолютно абсурдной. Но полностью отбрасывать мое видение все же не следует. Оно содержит символические значения, которые я не могу с достаточной ясностью истолковать. Но одно мне совершенно ясно, ваше высочество: на начальной стадии вашего царствования возникнут серьезные неприятности, к которым будет причастен Барджазид. К сожалению, это все, что я могу вам сказать.

9.

– Ты не спишь? – негромко спросила Фиоринда Теотас, лежавший рядом с нею, что-то невнятно промычал. Затем спросил.

– А все-таки, который час?

– Не знаю. Очень поздно. Что тебе мешает?

– Наверное, слишком много выпил, – ответил он. Накануне вечером состоялся пир, предшествовавший коронации, он тянулся бесконечно, все присутствовавшие что-то орали дурацкими пьяными голосами – Престимион и Деккерет, сидевшие рядом за высоким столом, Септах Мелайн, Гиялорис, Дембитав, Навигорн и еще полдюжины членов совета. Ради торжественного случая приехал из Малдемара Абригант. Он привез с собой десять ящиков великолепного вина, дата изготовления которого относилась к золотым временам короналя лорда Конфалюма, и, судя по всему, в этих ящиках не осталось ни одной бутылки.

Однако он хитрил. Теотасу было известно, что в его бессоннице виновато совсем не вино. Он твердо знал, что мог выпить не меньше, чем любой другой. Ирония заключалась в том, что вино на него совершенно не действовало – на него, принца из Малдемара, где изготавливались лучшие в мире вина! С точно таким же успехом он мог бы пить чистую воду. Его пылкий нетерпеливый организм сжигал алкоголь с такой же скоростью, с какой он поступал в него, и поэтому спиртное не оказывало на Теотаса вообще никакого воздействия. Он ни разу в жизни не только не напился, но даже не испытывал приятного легкого опьянения, а это была слишком суровая цена даже за отсутствие знакомства с муками похмелья, о которых ему столько приходилось слышать от других.

Он знал, что тревожило его, и это не имело ни малейшего отношения ко вчерашнему разгулу. В значительной степени причины его волнения заключались в тех огромных переменах, которые должны были свершиться в его жизни из-за того, что срок пребывания Престимиона на троне короналя подошел к концу и его брат со дня на день должен был окончательно переехать в Лабиринт.

Когда-то, думая об этих переменах, как событиях отдаленного будущего, Теотас был уверен, что они не скажутся никаким заметным образом на его жизни. Он был самым младшим из четверых братьев принцев Малдемарских, свободным от обязанностей по управлению наследственным имуществом, имел полное право вести жизнь по своей собственной прихоти. Престимион-старший всегда был любимчиком судьбы и с юности вел стремительное и неуклонное восхождение к трону мира. Тарадат, блестящий второй брат, погиб в войне против Корсибара. Солидному Абриганту, третьему брату, досталось во владение фамильное имение в Малдемаре, и теперь он жил в замке Малдемар, как и его предки на протяжении многих столетий, опекал многочисленных виноградарей и виноделов и вершил правосудие над обожавшими его обывателями города Малдемара и окрестных поселений.

Так что Теотас жил, не имея никаких серьезных обязанностей, до тех пор, пока Престимион не решил включить его в совет. Он нашел себе изумительную жену, леди Фиоринду Стискую, подругу детства Вараиль, жены Престимиона, и они родили троих прекрасных детей; а войдя в совет, он стал одним из наиболее полезных его участников. В целом же он считал, что его жизнь протекает вполне удачно и ее несколько портит лишь одна дурацкая причуда физиологии, которая не позволяет ему, невзирая на искреннее желание, познать все существующие удовольствия без исключения.

Но теперь.. теперь.

Суматоха, связанная с церемониями коронации, наконец-то подходила к концу. Скоро всем предстояло обосноваться на своих постоянных местах обитания. Для Престимиона и Вараиль таким местом был Лабиринт. И Вараиль хотела, чтобы Фиоринда – ее невестка и первая фрейлина – поселилась там вместе с нею.

Неужели Вараиль не понимала, что для Фиоринды это должно было означать полный распад семьи? Нет, конечно, понимала. Но эти женщины были неразлучными подругами. Фиоринде и Вараиль вполне могло казаться, что лучше Фиоринде со всей семьей переехать в подземную столицу далеко на юг, чем им расстаться друг с другом.

Но ведь Теотас жил в Замке с детских лет. Он не знал никакого другого дома, кроме, конечно, фамильного замка Малдемар, а тот теперь принадлежал Абриганту. Он ощущал тысячи комнат Замка почти как свою собственную одежду. Он подолгу бродил в лугах вершинного плато, охотился в лесных заповедниках Халанкса, развлекался легкомысленными удовольствиями на бесчисленных аттракционах Большого Мор-пина.

Время от времени Теотас заезжал в Малдемар, чтобы поговорить о былом с Абригантом. Когда его сыновья достаточно выросли, стал брать их с собой в поездки по городам Горы, чтобы они смогли увидеть брачные полеты каменных птиц Фурибла, прекрасные огненно-оранжевые башни Бомбифэйла и фестивали пылающих каналов Гоикмара. Замковая гора составляла всю его жизнь. Зато Лабиринт нисколько его не привлекал. И это ни для кого не было секретом.

Он всегда потакал всем прихотям Фиоринды. Нынешнее решение было больше чем прихоть, но он решил, что, если сможет, пойдет ей навстречу и в этом. Хотя принять такое решение будет очень трудно.

Впрочем, прошло совсем немного времени после того, как он сказал себе эти слова, как ситуация усложнилась до такой степени, что эта уступка стала почти невозможной. Деккерет, вернувшись после коронации Престимиона, предложил ему занять пост Верховного канцлера. «Это обеспечит преемственность, – сказал Деккерет. – Родной брат Престимиона займет второй по важности пост в Замке. К тому же кто может лучше подходить для этой должности, чем вы, давний и влиятельный член совета Престимиона?».

Да, в этих доводах, несомненно, был смысл. Теотас был горд и рад, что ему сделали столь почетное предложение.

Но знал ли Деккерет, что Вараиль уже уговорила Фиоринду отправиться в Лабиринт? Скорее всего, не знал. А оба этих предложения были абсолютно взаимоисключающими.

Как он мог быть Верховным канцлером лорда Деккерета в Замке, в то время как Фиоринда будет первой фрейлиной леди Вараиль в Лабиринте? Не могли же Деккерет и Вараиль ожидать, что они с готовностью пожертвуют своим браком? Или же рассчитывать, что они половину времени будут проводить в одной столице, а другую – во второй? Это тоже было абсолютно неосуществимо. Короналю требуется Верховный канцлер, который будет рядом с ним постоянно, а не такой, который половину времени будет торчать у понтифекса в Лабиринте. Да и Вараиль тоже не захочет, чтобы Фиоринда надолго отрывалась от нее.

Одному из них следовало решиться и принести великую жертву. Но кому?

Пока что Теотас избегал обсуждать эту проблему с женой, в отчаянной и довольно жалкой надежде, что вдруг случится какое-то чудесное событие, которое разом разрешит все трудности. Впрочем, он прекрасно понимал, что ничего подобного произойти не может. Да, он знал, что с искренним желанием всегда и во всем шел навстречу Фиоринде. Но отказаться от поста Верховного канцлера – это было бы почти государственной изменой. Деккерет нуждался в нем и хотел видеть его в этой должности; каждому должно быть ясно, что человека на подобный пост найти чрезвычайно трудно. Вараиль могла бы, конечно, найти себе другую фрейлину. Это было не так… но ведь, с другой стороны…

Он никак не мог найти решения и страшно терзался из-за этого.

Это была одна часть мучений Теотаса. Но, помимо проблем реальной жизни, имелись еще и сны.

Ночь за ночью, он видел сны. Они были настолько ужасными, что к настоящему времени он уже боялся засыпать, потому что, стоило ему только погрузиться в тот темный мир, от которого его отделяла подушка, как он становился добычей невероятных, чудовищных кошмаров. И когда, после пробуждения, он говорил себе: это был просто сон, ему нисколько не становилось легче. На самом-то деле в снах не было ничего простого. Теотас знал, что в снах всегда содержится серьезное значение, что они являются отблесками невидимого мира, который лишь в этих условиях может расширяться за границу человеческой души. А черные сны, такие как у него, могли исходить только от демонов, от скрывающихся за облаками мириад древних существ, которые некогда управляли этим миром и могли стремиться в один прекрасный день отнять его у тех, кто прибыл сюда и завладел им.

Сон теперь по-настоящему ужасал его. В состоянии бодрствования он мог защититься от чего угодно. Во сне же он оказывался беспомощным, как ребенок Неспособность защитить себя приводила его в настоящее бешенство. Но, как он ни старался, он же не мог все время обходиться без сна.

Вот и теперь он накатывался на него, невзирая на внутреннее сопротивление.

– Спи, Теотас, спи… – Фиоринда поглаживала его лоб, щеки, шею. – Расслабься. Успокойся, Теотас, ни о чем не думай.

Что он мог сказать? Я не осмеливаюсь заснуть? Я боюсь демонов, Фиоринда? Я не желаю сдаваться им на милость?

Ее объятие было нежным и успокаивающим. Он прижался головой к ее мягкой теплой груди. Какой смысл был в борьбе? Сон был необходим. Сон был неизбежен. Сон был…

А потом он обрушился куда-то, неудержимо, против собственной воли, сорвался в бездонную пропасть…

… Чтобы оказаться на голом черном плато, изборожденном зияющими трещинами, усыпанном шлаком и пеплом, из которого кое-где торчат изможденные мертвого вида деревья, а сам он с каждым сделанным шагом становится старше, намного старше Он вдыхает старость, словно какой-то ядовитый дым. Кожа делается сухой, ее пересекают многочисленные крупные морщины. Его грудь, живот и спина покрываются курчавыми седыми волосами Вены вздуваются Суставы скрипят Зрение мутится. Колени подгибаются. Сердце то начинает учащенно колотиться, то тревожно замирает в груди. Ноздри при дыхании издают хриплый свист.

Он бредет вперед, отчаянно пытаясь остановить свое преображение, но ему это никогда не удавалось. Бледное солнце начинает проваливаться за горизонт Путь, по которому он следует неведомо зачем и почему, теперь начинает медленно подниматься в гору Каждый шаг – настоящее мучение. В горле у него режет от сухости, а распухший язык лежит во рту комом старой тряпки. Липкая слизь вытекает из-под век и капает на грудь В висках гулко и непрерывно стучит, а кишки сводит сухой резкой болью.

Существа, больше всего похожие на сгустки пара в воздухе, пляшут вокруг него. Они указывают на него конечностями, они смеются, они издеваются. «Трус! – кричат они. – Дурак! Насекомое! Жалкая ползучая тварь!».

Собрав силы, он грозит им кулаком. Но их смех становится еще более язвительным. Оскорбления – еще более злобными. Они полусотней различных способов указывают на его полнейшую никчемность, и у него совсем нет сил, чтобы возразить им, а спустя некоторое время он понимает, что возражать попросту невозможно, так как они говорят чистую правду.

И тогда, словно потеряв к нему, к такому жалкому и презренному человеку, всякий интерес, призраки начинают быстро таять и вскоре исчезают, оставляя после себя лишь звонкое эхо звуков жестокого веселья.

Он еле-еле удерживается на ногах. Дважды он падает и дважды с трудом поднимается на ноги, чувствуя, как кость скрежещет о кость, как темная кровь с натужным скрипом проталкивается через суженные артерии. Он никогда не имел представления о том, что быть стариком настолько мучительно. Стремительно сгущается темнота Его окружает глубокая беззвездная безлунная ночь, и он радуется тому, что не должен больше смотреть на свое тело. «Фиоринда?» – хрипит он, но не слышит ответа. Он один. И он всегда пребывал в одиночестве.

Вдруг в небольшом отдалении от него появляется свет. Он мигает, вспыхивает, а затем начинает быстро и устойчиво усиливаться, превращаясь в люминесцирующий зеленый конус, этот конус расширяется, заполняя собой все небо; становится видно, как бледное сияние, словно гейзер, устремляется вверх. Ветер, проносясь через этот светящийся конус, завивает в нем серые воронки, вихри в потоке света. Движения света сопровождаются негромким, но отчетливым шепчущим звуком, напоминающий отдаленный шум порожистой реки. Он слышит также какие-то другие звуки, нечто вроде подземного смеха, гулкие и неизвестно откуда прилетающие. Он идет вперед и входит в нечто вроде зеленого облака, поднимающегося над землей. В воздухе пахнет электричеством. В порах кожи он ощущает покалывание. Ноздри чувствуют кисловатый запах. Его согбенное больное тело покрывается обильным потом и, кажется, окутывается испарениями. Впереди в полумраке вырисовывается какая-то гора, но, уже проходя через облако, Теотас понимает, что он видит перед собой гигантское живое существо, приземистое, огромное и непостижимое, вертикально сидящее на чем-то похожем на трон.

Кто это был? Бог? Демон' Идол? Существо покрыто коричневой толстой глянцевой шкурой с неровными натеками, напоминающими чешую рептилии Массивное низкое и широкое туловище, тупая морда с выпученными глазами, голова с высоким закругленным черепом, жирные бока, выпирающее брюхо, огромная, похожая на пьедестал, задница Теотас никогда еще не видел столь колоссального существа. Один только рот…

Этот рот.

Эта разверстая пасть.

Теотас не в состоянии сдержаться. Пасть зияет, словно вход в величайшую из пещер, и он уже не бредет вперед, еле-еле волоча ноги, нет, он, скользя и спотыкаясь, но быстро идет, а затем все быстрее бежит к этой пасти, мчится туда…

… А она разевается все шире и шире Огромная пещера заполняет все небо. Оттуда раздается ужасный рев, от звука которого дрожит весь мир. Земля под ногами дрожит и корчится, слышится грохот камнепадов; укрыться негде, только в этой пасти, этой вечно разверстой пасти, разинутой в ожидании пасти…

Теотас мчится вперед, в черноту.

– Все хорошо… – слышит он чей-то голос. – Это сон, всего лишь сон! Теотас… ну пожалуйста, Теотас.

Он лежал, съежившись, дрожа, весь покрытый липким холодным потом. Фиоринда баюкала его, словно ребенка, и бормотала что-то успокаивающее Постепенно он почувствовал, что освобождается от кошмара, хотя остаток сновидения, подобно масляной пленке, все еще цеплялся за дальние уголки его сознания.

– Это всего лишь сон, Теотас! На самом деле ничего плохого нет.

Он кивнул. Что он мог сказать, как объяснить?

– Да. Только сон.

10.

– Ну, что, Деккерет, с праздниками и фестивалями наконец-то покончено, – заметил Престимион. – Начинается настоящая работа.

Эти недели традиционных празднеств и официальных церемоний, отмечавших окончание старого правления и начало нового, вернули его память к прежним временам. Он уже однажды прошел через все это, разница заключалась только в том, что в тот раз праздновалось именно его восхождение на трон. Поток подарков к коронации со всех континентов, – смог ли он распаковать и разглядеть хотя бы одну сотую из тех бесчисленных коробок и корзин? – обряд принятия короны, коронационный пир, чтение из Книги Изменений, пение из Книги Властей, драгоценные кубки, вновь и вновь наполняющиеся не менее драгоценным вином, съехавшиеся со всех концов царства важнейшие правители, то и дело вскакивающие с мест, чтобы сделать знак Горящей Звезды и выкрикнуть приветствие в адрес нового короналя…

«Престимион! – кричали они. – Лорд Престимион! Да здравствует лорд Престимион! Живи вечно, лорд Престимион!» Как же давно это было! Ему казалось, что весь срок его царствования на троне короналя промелькнул, уложившись между двумя взмахами ресниц, и все же за этот миг он успел превратиться в мужчину средних лет, утратившего значительную часть некогда присущей ему жизнерадостности и импульсивности, а также и добродушия – наоборот, следует признаться, что он временами бывает излишне вспыльчив, – но вот сейчас все это повторялось вновь, все незабываемые ритуалы разыгрывались наново, только имя, которое провозглашали на сей раз, было именем Деккерета. «Деккерет! Лорд Деккерет!» – тогда как он наблюдал за происходившим со сторону, милостиво улыбаясь и охотно отдавая новому монарху долю своей славы.

Но какая-то часть его существа навсегда останется короналем, это он знал точно.

В зеркале памяти перед ним стоял он сам, только гораздо более молодой, сравнительно мало кому известный, непоседливый Престимион, каким он был двадцать лет назад: обладавший неисчерпаемым запасом жизненных сил человек, переживший страшное унижение после того, как Корсибар узурпировал власть, а затем ужасные кровопролития гражданской войны и, несмотря ни на что, ставший короналем. Как он боролся за это! Это стоило ему жизни брата и жизни возлюбленной, а до того – бесчисленных телесных мучений: он жил в лагерях, разбитых на топких болотистых берегах рек, много дней странствовал по пустыне, ужаснее которой можно было найти разве что на Сувраэле, под ним убивали скакунов на полях сражений, шрамы, полученные в битвах, сохранились на его теле по сей день. Деккерет, к счастью, был избавлен от любого из подобных испытаний, не говоря уже о полном повторении всей трагедии давних времен. Его восхождение к трону происходило нормальным, упорядоченным образом. Так стать королем намного легче.

У меня тоже все должно было пройти просто, подумал Престимион. Но мне Божество уготовило не такую судьбу.

Он стоял рядом с Деккеретом – лордом Деккеретом – в гулком тронном зале Конфалюма. Больше там никого не было. Оба одновременно посмотрели на возвышавшийся над полом из блестящего золотом дерева гурны трон, массивный блок черного опала с рубиновыми прожилками, взгроможденный на ступенчатый пьедестал из темно-красного дерева.

– Я знаю, что вам этого будет не хватать. Так что, Престимион, если хотите, поднимитесь туда в последний раз Я никому не скажу.

Престимион улыбнулся.

– Я старался как можно реже пользоваться этим троном, когда был короналем. А сесть на него сейчас было бы еще большей ошибкой.

– Но вы достаточно часто занимали это место, когда были короналем, и никто не мог бы сказать, что у вас был при этом недовольный вид.

– Деккерет, это была моя работа – всегда, при любой игре делать хорошую мину А теперь это ваша работа. А мне там больше совершенно нечего делать; я не питаю к этому сиденью даже сентиментальных чувств.

Он еще некоторое время постоял, разглядывая большой трон Он ничего не мог с собой поделать – даже сейчас – и все так же продолжал изумляться претенциозностью этого обошедшегося в совершенно немыслимые деньги помещения, которое Конфалюм с грандиозным размахом поместил в самом сердце Замка. А трон был величайшей драгоценностью, и оправой ему служил тронный зал. Таким образом Конфалюм стремился создать могучий символ законной власти, что ему и удалось, кроме того, место служило в мыслях Престимиона одним из средоточий воспоминаний о Конфалюме, который, в некоторых отношениях, мог считаться его отцом даже в большей степени, чем кровный родитель.

– Знаете, Деккерет, – проговорил он после долгой паузы, – когда нам приходится сидеть на этом безвкусном троне, мы должны относиться к нему с величайшей серьезностью. Мы должны быть абсолютно убеждены в его величии. Поскольку мы с вами прежде всего актеры, а это наша сцена. Впрочем, вы и сами прекрасно это знаете. Так что в течение того непродолжительного времени, которое нам приходится проводить на этой сцене, мы должны верить, что наша пьеса реальна и важна, ибо если мы сами не будем в это верить, то и никого не сможем заставить уверовать.

– Да. Да, Престимион, я понимаю.

– Но теперь у меня появилась новая сцена, по которой я буду передвигаться невидимо для всех остальных. Давайте уйдем отсюда. – Престимион еще раз окинул большой трон долгим, чуть ли не любящим взглядом.

Они перешли из тронного зала в судебную палату, выстроенную им самим. Это помещение тоже обладало своеобразным великолепием и никак не проигрывало по сравнению с тронным залом. Интересно, будут ли когда-нибудь считать, что древний лорд Престимион так же любил показную роскошь и величие, как и его предшественник лорд Конфалюм? Ну и пусть себе считают. Думать и гадать на этот счет было бы очень глупо. История создаст своего собственного Престимиона, как она создала своего собственного Стиамота, своего собственного Ариока, своего собственного Гуаделума. Человек был бессилен каким-либо образом повлиять на ход этого процесса. А сам он, вероятно, уже успел хорошо продвинуться по пути превращения в мифический персонаж.

– Комнаты с той стороны… – Деккерет указал рукой. – Я собираюсь снести их и выстроить часовню для короналя. Я чувствую, что она здесь необходима.

– Хорошая идея.

– Вам тоже кажется, что здесь подходящее место для часовни?

– Нет, я имею в виду саму мысль о строительстве. Мне нравится, что вы уже думаете об этом. Если хотите, чтобы здесь была часовня, постройте ее. Оставьте свой след в Замке, Деккерет. Возьмите все в свои руки. Преобразуйте Замок по своей прихоти. Ибо он – некое суммарное воплощение всех королей, которые здесь жили. Мы никогда не закончим его постройку. Пока существует мир, здесь будет продолжаться строительство.

– Да. Маджипур ожидает этого от нас.

Престимиону было приятно совершать прощальную прогулку по этим священным залам в обществе крепкого решительного человека, которого он выбрал своим наследником. Деккерет окажется замечательным короналем, в этом он был уверен. Ему было совершенно необходимо знать, что он оставил миру такого преемника. Иначе, как бы велики ни были собственные достижения, история не простит ему, если следующим королем Маджипура окажется слабак или глупец.

Не один великий корональ прошлого оказался виновен в такой ошибке. Однако Престимион был уверен, что его выбор никто и никогда не поставит ему в вину.

Деккерет должен соответствовать всем ожиданиям. Конечно, он будет заметно отличаться от своего предшественника, будет более честным и прямым в тех ситуациях, где Престимион часто предпочитал полагаться на хитрость и искусные манипуляции. Деккерет являет собой величественную и героическую фигуру, своим внешним видом он вызывает к себе уважение, уже когда просто входит в помещение, тогда как Престимион, на создание которого Божество выделило куда меньше материала, всегда помнил о том, что должен создавать впечатление величественности прежде всего силой своей личности.

Что ж, благодаря этой несхожести людям будущего будет легче отличать их друг от друга. «Во времена Престимиона и Деккерета… » – будут говорить они, называя годы их правления Золотым веком, как иногда говорили о временах Трайма и Вильдивара, Синьора и Меликанда, Ажиса и Клэйна. Но те короли существовали только как взаимозаменяемые и взаимосвязанные имена, а не как отдельные личности. Престимион надеялся, что судьба окажется к нему более милостивой. Они с Деккеретом были настолько различны, что те, кто будет жить в будущем, говоря о них, неминуемо будут представлять себе образы быстрого, подвижного низкорослого Престимиона, редкостного стрелка из лука, мастера создавать стратегические планы, и рядом с ним – широкоплечего, крупного Деккерета, и хорошо знать, кто из них кем являлся. По крайней мере, Престимион на это надеялся.

– Не прогуляться ли нам к парапету Морвендила? – спросил он, указав в сторону северо-западных ворот. – Я часто любил смотреть оттуда по ночам.

– И еще много раз будете любоваться этим видом, – откликнулся Деккерет. – Вы собираетесь часто навещать нас?

– Полагаю, настолько часто, насколько для понтифекса прилично совать нос в Замок. А это на самом деле совсем не означает множество поездок, не так ли? К тому же вам и не захочется, чтобы я слишком часто появлялся здесь. Что бы вы ни чувствовали сегодня, вам вскоре перестанет нравиться, если я буду чересчур внимательно присматриваться к тому месту, которое вы уже будете считать своим.

Деккерет усмехнулся в ответ, но ничего не сказал.

Они быстрыми шагами прошли по череде залов и вышли наружу, где уже сгустились сумерки. Стражники издали приветствовали их. И другие темные фигуры, среди которых могли быть влиятельнейшие принцы царства, глядели на них с почтительного расстояния, но никто не смел приблизиться: у кого могло хватить решительности без крайней необходимости прервать частную беседу понтифекса и короналя? Крытый проход, датировавшийся временами лорда Дульсинона, привел их во двор Газнивина; в нижней стороне дворика имелся балкон, через который можно было выйти на парапет лорда Морвендила.

Каким правителем был лорд Морвендил, и даже когда он жил и царствовал – обо всем этом Престимион не имел ни малейшего понятия, однако выстроенный им парапет – длинная и узкая ограда из черного велатисского камня – много лет был одним из любимых мест Престимиона, где он позволял себе отдыхать от забот правления. Здесь Гора сходилась в узкий утес, круто ниспадавший вниз от стены Замка, и отсюда открывался захватывающий вид на несколько Высших городов и часть кольца Внутренних городов, расположенных чуть ниже. Снизу стремительно надвигалась темнота, и на склоне гигантской горы зажигались острова света. Престимион всегда испытывал какое-то особое удовольствие, которое было сродни радости от узнавания нового, когда напоминал себе, что вот это небольшое световое пятно слева на самом деле – город с шестимиллионным населением, а эта точка – еще семь миллионов человек А вон та лужица света, уютно прижавшаяся к изгибу склона и окруженная полукругом чернильной тьмы, – милый сердцу Престимиона прекрасный Малдемар.

На мгновение в голове у него промелькнули воспоминания о юности, проведенной в этом красивом городе, о счастливой жизни в кругу семьи, рядом с ласковой и любящей матерью и сильным, благородным отцом – как же рано смерть унесла его! – казавшимся не менее царственным, чем любой корональ. Каким теплым было их сообщество, каким прекрасным – их существование! Он в то время совсем не знал, что такое печаль или тем более отчаяние. Если бы Замок своей властной силой не вызвал его к себе, он был бы сейчас принцем Малдемарским, счастливым своей вечной занятостью делами виноградников и винных погребов.

Но ему казалось естественным и нормальным стремление оторваться от груди своего семейства и пренебречь обязанностями правителя родного города ради служения всему человечеству. И тогда он почувствовал стремление стать короналем и, таким образом, обхватить весь Маджипур в теплом родственном объятии, оказаться в средоточии всеобщих дум, оказаться отцом мира, его милосердным вождем.

Так ли он понимал все это тогда, или же то была простая жажда власти – то, что побудило его стремиться к трону? Он не мог сказать определенно. Конечно же, некоторый компонент желания властвовать, несомненно, сыграл определенную роль в его возвышении в иерархии Замка. Но это было далеко не главным мотивом – в этом он был твердо уверен… далеко не главным. Престимион доподлинно узнал это во время войны против Корсибара.

Он сражался тогда за трон, да, сражался отчаянно, но не столько потому, что просто стремился занять его, как Корсибар, сколько потому, что был уверен в том, что заслужил эту власть, что он предназначен для этого места, что он – необходимый и уникальный человек своей эпохи. Конечно, не может быть сомнений: многие ужасные тираны и чудовищные злодеи были о себе точно такого же мнения; об этом свидетельствовала долгая человеческая история, восходившая к почти забытым временам Старой Земли. Ну и пусть. Престимион верил в собственное понимание мотивов своих поступков. И, насколько ему было известно, ему верил весь Маджипур. Он был любим всеми, и всё служило подтверждением этому. Он умело служил миру в качестве короналя и так же был намерен продолжать свое служение, став понтифексом.

Он посмотрел на Деккерета, который стоял чуть поодаль, явно не желая прерывать размышления старшего монарха.

– Вы уже думали, с чего начнете?

– Вы имеете в виду новые декреты и законы? Отмену древних прецедентов, аннулирование существующих протоколов и вообще – сразу перевернуть мир вверх тормашками? Я думаю, что мог бы с этим немного подождать, а пока что следовать прежним курсом.

Престимион рассмеялся.

– Мне кажется, это очень верная позиция. Мудрейшим из правителей является тот корональ, который управляет меньше всего. Лорд Пранкипин, начал приводить мир в порядок, уменьшив власть правительства; Конфалюм придерживался той же самой политики, да и я тоже следую этому примеру. И вижу от этого одну только пользу. Но нет-нет, я хотел спросить не о законодательных вопросах, а лишь о символических. Прежде всего, намереваетесь ли вы закрыться здесь, в Замке, до тех пор, пока полностью не разберетесь со своими делами, или покажетесь народу?

– Если я решу сидеть в Замке, пока не почувствую, что я полностью разобрался с делами, то, скорее всего, мне придется умереть, так и не показав миру свое лицо. Но, конечно, Престимион, время для великого паломничества еще не подошло!

– Я с вами согласен. Отложите паломничество на традиционный пятый год, если обстоятельства не вынудят вас совершить его раньше. Хотя я, как только стал короналем, не откладывая поспешил посетить близлежащие города; впрочем, далеко не забирался. Конечно, я всегда был очень непоседливым человеком. Вы, вероятно, без большого труда согласитесь пройти через те же двери и выглянуть в те же окна, что и я когда-то, на несколько недель позже. Однако следует сказать, что короналю важно уезжать подальше от Замка настолько часто, насколько это позволяют приличия. С высоты в тридцать миль мир видно не так уж хорошо.

– Мне тоже так кажется, – согласился Деккерет. – А где вы побывали в первые месяцы правления?

– В самом начале я просто убегал в обществе Септаха Мелайна и Гиялориса, никому ничего не говоря. Мы уезжали на ночь в такие места, как Банглкод, Грил или Бибирун. Мы носили парики и накладные бакенбарды, зато уши держали открытыми, и узнали много полезного о том мире, которым нам поручили управлять. Ночной рынок в Бомбифэйле – ах, какое же это было время! Мы пробовали продукты, которые, наверное, не ел еще ни один корональ за всю историю. Мы посещали торговцев колдовскими товарами Именно в одном из таких походов я встретил Мондиганд-Климда, которого моя маскировка ни в малейшей степени не обманула. Не то чтобы я советовал вам пуститься в такие авантюры…

– Да, такие вещи, как парики и фальшивые бакенбарды, боюсь, не в моем стиле.

– Немного позже я стал выезжать более официально. Я брал с собой Теотаса или Абриганта, Гиялориса, Навигорна, других членов моего совета. И посещал города Горы – Перитол, Стрэйв, Минимул, даже спускался в Гимкандэйл. Нигде не задерживался надолго, чтобы не вовлекать горожан в излишние расходы; просто являлся, произносил одну или две речи, выслушивал жалобы, обещал сотворить чудеса и уезжал. Именно в этот период правления я навестил Норморк, если помните.

– Разве я могу когда-нибудь об этом забыть? – серьезно сказал Деккерет.

– Во время одной поездки я обнаружил Мондиганд-Климда, в другой – вас, а ведь была еще третья поездка, в Сти, где я познакомился с леди Вараиль. Случайные встречи – все три ничем не примечательные, – и все же, как они преобразовали мое правление и мою жизнь! Тогда как оставаясь в Замке…

Деккерет кивнул.

– Да. Я понимаю, что вы хотите сказать.

– Еще один вопрос, а то нам уже пора вернуться, – сказал Престимион. – Полагаю, Мондиганд-Климд уже приходил к вам со своим рассказом о том, что он видел Барджазида как одного из властителей царства? Что вы думаете об этой истории?

– Да, можно сказать, совсем не думаю. – Деккерет не скрывал своего удивления тем, что Престимион решил вспомнить о такой невероятной вещи. – Все три позиции заполнены, и будем надеяться, что пройдет еще много лет, прежде чем среди нас появятся вакансии.

– Я вижу, вы воспринимаете его слова очень буквально.

– Су-сухирис сказал мне то же самое. Но как еще я могу воспринимать слова? Только как выражение определенных осмысленных значений. Вам, судя по всему, кажется интересным время от времени слушать, что бормочут волшебники, а для меня все они – ничего не стоящие бездельники и паразиты, даже ваш любимый Мондиганд-Климд, а их предсказания – простое сотрясение воздуха. Если ко мне приходит маг и говорит, что видел во сне Барджазида, обладающего аурой властителя царства, то с какой стати я буду искать скрытые значения и спрятанные подтексты? Лучше сначала рассмотреть само сообщение. А это конкретное сообщение показалось мне форменной глупостью. Так что я выкинул его из головы.

– Вы совершаете большую ошибку, игнорируя предупреждение Мондиганд-Климда.

В голосе Деккерета теперь нетрудно было угадать нотку раздражения.

– Нам не следует ссориться в этот счастливый день, Престимион. Но, простите меня, какой смысл может быть в его пророчестве? Все Барджазиды, за исключением моего друга Динитака, – тошнотворные негодяи. Мир никогда не примет ни одного из них как короля.

– Но Динитака мог бы принять?

– Это было бы очень неправдоподобно. Заверяю вас, что я мог бы назвать его своим преемником, что действительно сделало бы его одним из властителей царства, и в этом случае, думаю, он был бы очень даже неплохим правителем, разве что излишне строгим. Но ручаюсь вам, Престимион, что пройдет не один и не два года, прежде чем я начну думать о поиске замены для себя, и очень сомневаюсь, что тогда я мог бы выбрать Динитака. Два простолюдина подряд – это чересчур У Динитака много достоинств, и, я полагаю, он самый близкий мой друг, но мне кажется, что он не обладает достаточно щедрой душой, чтобы рассматривать его как потенциального короналя. Он жесткий человек с очень малым запасом милосердия. Поэтому… Престимион поднял руку.

– Постойте! Я прошу вас, Деккерет, давайте пока совсем отбросим все, что касается Сил царства и властителей. Вы только что исключили Динитака, а что касается Хаймака Барджазида, то мне так же трудно представить его короналем, как и вам. Лучше сосредоточиться на той части предупреждения Мондиганд-Климда, согласно которой начало вашего правления будет омрачено серьезными трудностями, к которым окажется причастен некий Барджазид.

– Я готов к тому, чтобы справиться с трудностями, когда они возникнут. Но пусть они сначала возникнут.

– Значит, вы будете начеку?

– Конечно, буду. Это должно быть ясно и без клятв. Но я не стану вооружаться против призраков, как бы вы ни хвалили мне мудрость вашего мага. И еще, должен сказать вам, Престимион, я не стану вооружаться вообще, независимо от того, какие неприятности могут возникнуть, если буду видеть хоть малейшую возможность разрешить трудности мирным путем. А теперь, Престимион, может быть, закончим этот разговор? Нам еще следует подготовиться к прощальному обеду.

– Да. Так мы и поступим.

В любом случае Престимион ясно видел, что не было никакого смысла продолжать разговор на эту тему. С таким же успехом можно было бы бодать головой великую норморкскую стену. Бодай сколько влезет, но стена все равно не поддастся. Как и Деккерет.

«Возможно, я слишком чувствителен ко всяким угрозам? – спросил себя Престимион. – Неудивительно, если учесть два восстания, состоявшихся в ранние годы моего правления. Мой собственный несчастливый опыт приучил меня всегда ожидать неприятностей; а когда их не было – а их не было долгие годы после гибели Дантирии Самбайла, – я не верил до конца в их отсутствие. Деккерет обладает более бодрым духом, так что пусть он относится к мрачному пророчеству Мондиганд-Климда, как сочтет нужным. Не исключено, что Божество, несмотря ни на что, все же одарит его счастливым началом царствования. К тому же нас и впрямь ждут к обеду».

11.

– У меня есть одна идея, ваша светлость, – сказал Хаймак Барджазид. – Некоторое время тому назад вы упоминали о том, что у вас были сложные отношения с отцом и братьями.

Мандралиска пронзил его изумленным и яростным взглядом. Он спустя несколько мгновений после того, как закончил последнюю фразу, напрочь забыл о том, что когда-либо говорил о своем несчастном детстве Барджазиду или кому-то еще. И он совершенно не привык, чтобы к нему обращались, упоминая предметы, грозившие разрушить непроницаемость стен, которыми он окружил свою внутреннюю жизнь.

– Ну и что из того? – спросил он. В его голосе прозвучала угроза.

Барджазид вздрогнул всем телом; в глазах маленького человечка промелькнул неподдельный испуг.

– Я не имел в виду ничего обидного, господин! Ни в малейшей степени! Только возможность усилить мощь шлема, который вы держите в руках, используя… э-э… ваш личный жизненный опыт.

Мандралиска наклонился вперед. В душе все еще саднило от внезапного вторжения в деликатную область, но он все равно был заинтересован.

– Каким же образом?

– Позвольте мне пояснить, как можно этого добиться, – осторожно подбирая слова, произнес Барджазид. Он вел себя так, словно ему выпало вести философский диспут с рычащим, разъяренным, скалящим желтые клыки и сверкающим глазами кулпойном, с которым пришлось неожиданно столкнуться на тихой пустынной лесной дороге. – При пользовании шлемом человек производит действующую силу внутри себя. Я глубоко уверен в том, что возможно увеличить эту силу, если задействовать некоторый запас боли, ярости… проще сказать – ненависти.

– Ладно. Тогда валяйте дальше. Ненависть. Это слово я хорошо понимаю.

– Да, ненависть. И тогда, господин, в некоторой связи с тем, что вы рассказали мне в тот день о вашем детстве… о вашем отце… о ваших… несчастьях тех лет…

Барджазид медленно и осторожно подбирал слова; очевидно, он отлично знал, что вступил на опасную почву, и понимал, что Мандралиска вряд ли мог хотеть, чтобы ему напоминали о тех вещах, которые он, к своему собственному удивлению, разболтал Барджазиду и Джакомину Халефису, проходя через рынок. Но Мандралиска сразу же взял себя в руки и знаком приказал Барджазиду продолжать Тот, естественно, последовал приказу, говоря крайне сдержано и дипломатично. Намеками, аллюзиями и эвфемизмами он набросал словесный портрет мальчика Мандралиски, вечно боявшегося своего жестокого пьяного отца и своих неистовых братьев, столь злобно измывавшихся над ним, ежедневно переносившего побои от их рук и накапливавшего в душе все больше ненависти к ним, ненависти, которой вскоре предстояло излиться на весь мир, чтобы превратиться в активную силу, пригодную для реального использования, которая могла стать источником колоссальной мощи И выдвинул несколько предложений по поводу того, как этого можно достичь.

Все, что он говорил, было чрезвычайно ценно Мандралиска был благодарен Барджазиду за то, что тот поделился с ним этими соображениями. И все равно он сожалел о том, что приоткрыл, пусть даже на мгновение, завесу, скрывавшую от всех начальный период его жизни. Он всегда находил куда более полезным для себя предоставить миру воспринимать его как чудовище, высеченное из льда, и твердо знал, что позволить кому-либо хоть мельком увидеть беззащитного забитого мальчишку, прячущегося за этим холодным фасадом, очень рискованно. Он с удовольствием забрал бы назад все до одного слова, которые сказал этому маленькому человечку в тот странный день.

– Достаточно, – наконец объявил Мандралиска. – Вы очень понятно изложили свою точку зрения. А теперь идите и позвольте мне поработать. – Он протянул руку к лежавшему на столе шлему.

Поздняя осень в Гонгарах незаметно переходила в начало зимы. Несильный, но бесконечный дождь теплого сезона сменялся холодным и столь же бесконечным осенним дождем; среди водяных капель все чаще и чаще попадались липкие тяжелые хлопья, а спустя еще несколько недель этот дождь должен будет уступить место зимним снегопадам. Хижина в ничтожном горном городишке Ибикос, запущенная лачуга, разваливающийся жалкий домишко, в котором живет виноторговец Кеккидис со своей семьей. Близится вечер; темно, холодно. Дождь барабанит по гнилой, покрытой лишайником крыше, как всегда протекает через дыры, капли звонко шлепаются в расставленные на обычных местах ковши. Мандралиска не смеет зажечь огонь. В этом доме не тратят топливо впустую, а пустой тратой считается любая, совершенная без прямого приказания отца; никто, кроме отца, не имеет права что-либо здесь решать, и огонь зажигается лишь после того, как отец возвращается, закончив свой тяжкий дневной труд, но не раньше.

Сегодня, спустя долгие часы, это должно произойти. Или же – если будет на то воля Божества – никогда.

Вот уже три дня Кеккидис и его старший сын Малчио были в отъезде. Они уехали в город Велатис, находившийся в сотне миль, чтобы скупить товар какого-то тамошнего виноторговца; он погиб, попав в лавину, и оставил полдюжины голодных малышей. Они должны вернуться сегодня, но уже немного опаздывают, потому что парящая повозка, совершающая рейсы между Велатисом и Ибикосом, отправляется на рассвете и прибывает к концу дня. Уже почти стемнело, а парящей повозки еще нет. Никто не знает почему. Один из братьев Мандралиски с полудня поджидает на станции с тележкой. Другой помогает матери в винной лавке. Дома один Мандралиска. Он рисует себе прекрасные фантастические картины несчастий, происходящих с его отцом. Возможно – возможно, возможно, конечно, возможно! – на дороге случился несчастный случай. А что? Неужели такое столь уж нереально?

Другим способом препровождения времени и сохранения тепла были упражнения с дубинкой, которую он собственноручно вырезал из обрезка толстой доски ночной красавицы. Из этого дерева делаются самые лучшие дубинки, и Мандралиска весь прошлый год собирал по медяку и в конце концов купил себе палку приличного размера, которую затем неустанно подрезал и подтачивал, пока она не обрела идеальную длину и вес, а в кулаке у него она лежала настолько хорошо, что можно было подумать, будто она вышла из рук опытного столяра. И теперь, взяв дубинку так, чтобы держать ее без усилия, он ловко скакал взад и вперед по комнате, атакуя скрывавшихся в полумраке призрачных противников, нанося и отбивая удары. Он быстр, он умел, его запястье крепко, его глаз безошибочен, он когда-нибудь станет лучшим из лучших. Но в данный момент он больше всего хочет одного: согреться.

Он представляет себе, что противник – его отец А он танцует, танцует вокруг старшего, издевательски постукивая его тут и там, по плечам, по груди под самым горлом, по щеке, ловя его на ложных атаках, играя с ним, оскорбляя его. Кеккидис начинает рычать от ярости; он бросается на сына, он держит собственную дубину обеими руками и размахивает ею, как топором, но мальчик движется в десять раз быстрее, чем он, и еще, и еще, раз за разом он ударяет отца, а тот никак не может задеть его даже слегка.

А может быть, Кеккидис вообще не придет домой. Может быть, он умрет где-то на дороге. Пусть будет так, молится Мандралиска, пусть он будет уже мертв.

Пусть он тоже попадет в лавину.

Горы выше Ибикоса уже покрыты ковром влажного тяжелого снега, типичного для этого периода межсезонья. Мандралиска, закрыв глаза, представляет себе, как хлещущие с небес струи дождя разбиваются о черные гранитные скалы, в деталях видит, как вода под углом врезается в сугробы, расщепляя их на куски, словно мириадами крошечных ножей, видит, как снег теряет опору на склонах и, поднимая слоистое облако, срывается с горы и обрушивается на проходящий внизу тракт, по которому как раз движется парящая повозка из Велатиса, и скрывает машину под завалом до самой весны – машину, а в ней Кеккидиса и Малчо, захороненными под тысячами тонн снега…

Или пусть на тракте внезапно откроется провал. И пусть парящая повозка рухнет туда.

Пусть повозка неожиданно сорвется с дороги. Пусть она свалится в реку.

Пусть двигатель сломается на полпути между Велатисом и Ибикосом. Пусть они попадут в снежную бурю и замерзнут насмерть.

Мандралиска сопровождает каждую из этих обнадеживающих мыслей яростным выпадом дубинкой. Удар.. удар… удар… Он кружится, танцует, легко поворачивается на кончиках пальцев, наносит удар за ударом, находясь на расстоянии меньше вытянутой руки от противника. Финт наверх, нисходящая атака, от которой так же невозможно защититься, как и от удара молнии. Держи! Вот тебе! Вот тебе!

Внезапно он слышит скрип тележки. Мандралиске хочется заплакать. Никакой лавины, никакого провала на дороге, никакой ужасной снежной бури. Кеккидис снова дома.

Невнятные голоса. Приближающиеся шаги. Кашель. Человек тяжело топает ногами, затем присоединяется второй. Кеккидис и Малчо стряхивают снег с башмаков.

– Парень! Где ты, парень? Впусти-ка нас, да поживее! Ты и представить не можешь, как тут холодно!

Мандралиска прислоняет свою дубинку к стене. Мчится к двери, возится с замком. На пороге двое высоких мужчин, один намного старше второго, у обоих холодные хмурые лица со впалыми щеками, длинные сальные черные волосы, глаза, горящие сердитым блеском. Мандралиска улавливает в их дыхании сильный запах бренди. А еще от них пахнет яростью: острая мускусная вонь исходит из-под меховых одежд. Что-то у них не вышло.

Они идут прямо на него, кто-то из них небрежно отшвыривает его в сторону.

– Где огонь? – спрашивает Кеккидис. – Почему здесь так кошмарно холодно? Ты, парень, должен был разжечь огонь к нашему возвращению!

С этим ничего нельзя поделать. Будешь виноват, если разожжешь огонь. Если не разожжешь – все равно будешь виноват. Старая история..

Мандралиска торопливо приносит растопку, сваленную возле черного хода. Его отец и брат, все так же стоя в верхней одежде посреди комнаты, протягивают руки к теплу зарождающегося огонька. Они резкими злыми голосами говорят о своей поездке. Да, предприятие провалилось, агенты другого виноторговца оказались слишком ловкими для Кеккидиса, дешевая покупка с распродажи не удалась, вся поездка оказалась напрасной тратой времени и денег. Мандралиска опускает голову и продолжает заниматься своими делами, не задавая никаких вопросов Он знает, что нет ничего хуже, чем привлечь к себе внимание отца, когда тот находится в таком настроений Лучше всего держаться от него подальше, прятаться в тени, позволить ему срывать гнев на горшках, кастрюлях и табуретах, а не на младшем сыне.

Но все равно это случается Кеккидису кажется, что Мандралиска слишком медленно что-то делает, и он приходит в еще большую ярость Он рычит, злобно ругается, вдруг замечает дубинку Мандралиски, стоящую у стены неподалеку от него, хватает ее, резко и больно толкает мальчика концом дубинки в живот.

Это невыносимо. Не столько боль, хотя он никак не может перевести дух после удара, сколько то, что отец сделал это его дубинкой Кеккидис не имеет никакого права вообще прикасаться к ней, не говоря уже о том, чтобы пускать ее в ход против него Дубинка принадлежит ему. Его единственная собственность. Купленная на его собственные деньги, вырезанная его собственными руками.

Не тратя времени на размышления, Мандралиска отскакивает в сторону, пока Кеккидис поднимает руку, чтобы еще раз ткнуть сына, а затем быстро как молния, кидается вперед, хватает дубинку рукой и тянет к себе, пытаясь вырвать из руки отца.

Это ужасная ошибка. Он понимает это, как только начинает движение, но уже не может остановиться. Кеккидис глядит на него, выпучив от изумления глаза, и бормочет что-то нечленораздельное, взбешенный столь дерзким бунтом Он выворачивает дубинку из руки Мандралиски – худое запястье мальчика не может противостоять злой и жестокой силе Берет дубинку за оба конца, усмехается, легко ломает ее о колено и, еще раз усмехнувшись, поднимает обломки, показывая их мальчику, а затем небрежно швыряет их в огонь. Все это занимает лишь несколько мгновений.

– Нет, – чуть слышно молит Мандралиска, еще не веря случившемуся. – Не надо Нет… Пожалуйста…

Его годовые сбережения. Его хорошенькая дубинка.

Спустя тридцать пять лет за тысячу примерно миль к северо-востоку от тех мест человек, называющий себя графом Мандралиской Зимроэльским, сидит в маленькой круглой комнате с куполообразной крышей и оштукатуренными ярко-оранжевой глиной стенами в доме на горном хребте, с которого открывается вид на Долину плетей, охраняющую выход в пустыню. На голове у него надет шлем из металлической сетки, изящной, как кружево, лежащие на столе руки стиснуты, как будто он держит в каждом кулаке по обломку сломанной дубинки.

Он видит перед собой лицо отца. Торжествующая мстительная усмешка. Обломки дубинки, издевательски поднятые вверх… потом летящие в огонь…

Ищущее сознание Мандралиски взлетает… устремляется наружу… Он помнит… он ненавидит…

Не надо… Нет… Пожалуйста…

Теотас, несмотря ни на что, снова побежден сном. Он ничего не может с этим поделать. Его дух боится спать, но тело настойчиво требует отдыха. Каждую ночь он сражается с этим непреодолимым желанием, но отступает, проигрывает. И сейчас он боролся почти всю ночь, но все же уснул. И опять видит сны.

Пустыня, не имеющая аналогов в реальном мире. Словно знойные миражи над раскаленными камнями, здесь проплывают галлюцинации Он слышит стоны и отрывочные рыдания и еще какой-то сухой шелестящий звук, который мог бы издавать хор огромных черных жуков. Горячий ветер пропитан пылью. Рассвет сверкает ослепительным чистым светом. Камни вокруг – это ярко светящиеся сгустки чистой энергии; их алые разнообразные вибрирующие поверхности покрыты непрерывно изменяющимися узорами. С одной стороны каждой каменной массы он видит кружащиеся в причудливом хороводе золотые огни. На противоположной стороне нескончаемо возникают и взлетают в воздух бледно-голубоватые шары. Все мерцает. Все сияет изнутри. Это было бы удивительно красиво, если бы не выглядело столь устрашающе…

А сам он оказался превращенным в нечто отвратительное. Его руки обратились в молотки. Пальцы ног – в острые загнутые когти. На коленях появились безбровые глаза. Язык стал тряпичным. Слюна – стеклянной. Кровь превратилась в желчь, а желчь – в кровь. Всем его существом овладело сознание неизбежной кары.

Создания, напоминающие клетки из длинных серых хрящей, издают унылые ухающие звуки. Каким-то образом он понимает их значение: эти существа выражают свое презрение к нему, они высмеивают его бесчисленные недостатки. Он хочет крикнуть, но из его горла не вырывается ни звука. И бежать от происходящего он тоже не в состоянии. Он парализован.

«Фи-о-рин-да… ».

Невероятным усилием он заставляет себя произнести вслух ее имя. Сможет ли она услышать его? Приедет ли, чтобы его спасти?

«Фи-о-рин-да… ».

Он хватается за скомканную простыню. Фиоринда лежит рядом с ним, похожая на выброшенную кем-то куклу в натуральную величину, отгороженная от него непреодолимой стеной сна – он знает, что она здесь, но не может ни заговорить, ни прикоснуться к ней. Один из них находится в каком-то другом мире. Он не в состоянии сказать, кто именно. Вероятно, все-таки он. Да. Он находится в другом мире; спит и видит сон, в котором ему представляется, что он лежит в своей кровати в Замке, рядом со спящей Фиориндой, которая на самом деле находится вне его досягаемости. И он видит все это во сне.

«Фиоринда!».

Тишина. Одиночество.

Он понимает, что проснулся в своем сновидении. Он садится, дотягивается до ночника и видит в его слабом зеленом свете, что он один в кровати. Теперь он вспоминает: Фиоринда уехала в Лабиринт с Вараиль, уехала не насовсем, а пока что ненадолго, только для того, чтобы помочь Вараиль устроиться в своем новом доме. А затем они решат, кто из них должен принять сделанное предложение: то ли Фиоринда станет первой фрейлиной жены нового понтифекса, то ли он – Верховным канцлером лорда Деккерета. Но разве может он быть Верховным канцлером, когда он сам есть не что иное, как самое презренное насекомое?

А сейчас он один в Замке. Терзаемый беспощадными сновидениями.

Ночь за ночью… Ужас. Безумие. Где он может от этого скрыться? Нигде. В мире нет такого места, где он мог бы скрыться. Нигде. Нигде.

– Ты ничего не слышал? – спросила Вараиль. – По-моему, кто-то из детей плакал.

– Что? В чем дело?

– Проснись, Престимион! Кто-то из детей…

Он издал еще какой-то вопросительный звук, но не выказал никакого желания пробуждаться. Спустя мгновение Вараиль и сама поняла, что будить его на самом деле незачем. Время очень позднее, а муж совершенно измотан: с первых же минут после их прибытия в Лабиринт он целыми днями, а частично и ночами был занят приемами, совещаниями, обсуждениями. Необходимо было познакомиться с каждым из достаточно крупных чиновников, входивших в администрацию покойного Конфалюма, определить, кого из них стоит оставить в своем аппарате, а новым людям, прибывшим вместе с Престимионом из Замка, нужно было помочь включиться в существовавшую здесь административную систему, а затем взять управление ею на себя, нужно было много узнать, рассмотреть множество прошений…

Пусть спит, подумала Вараиль. С этим она, несомненно, сможет разобраться сама.

И тут этот звук послышался снова: зловещий придушенный звук, который, казалось, должен прозвучать как вопль, но смог вырваться только стоном. Вараиль показалось, что она узнала голос Симбилона: хотя мальчику было уже почти одиннадцать лет, он все еще обладал ясным чистым контральто. Поэтому она заторопилась к его комнате, неуверенно пробираясь по все еще непривычным ей роскошным покоям, где испокон веку жили императоры Маджипура. Дорогу ей освещал оранжевый шар-светильник, плывший невысоко над головой.

Но Симбилон мирно спал среди беспорядочно разбросанных книг – на кровати и рядом их было десятка полтора, а одна так и лежала смятыми страницами вниз у него на груди – как упала, когда мальчика настиг сон. Вараиль убрала книгу, положила ее рядом с подушкой, вышла из спальни сына и снова услышала тот же самый звук Теперь он прозвучал более резко и жалобно.

Вараиль почувствовала испуг: никогда прежде ей не приходилось слышать от своих детей ничего подобного. Она торопливо пересекла зал и вошла в другую спальню, где среди множества игрушечных зверей спала Туанелис; ее кровать всегда была завалена пушистыми блавами, сигимойнами, билантунами, канавонагми, галварами. Был здесь даже длинноносый манкулайн, ее нынешний любимец, сделавшийся, благодаря рукам и фантазии мастера, очаровательной и милой игрушкой, хотя настоящий манкулайн из джунглей Стойензара, сплошь утыканный ядовитыми желтыми колючками, имел скорее отталкивающий облик.

Но никаких игрушек рядом с ребенком не оказалось. Туанелис, судя по всему, расшвыряла их во все стороны, как будто это были противные паразиты, которые забрались к ней в кровать. Даже любимый манкулайн был отвергнут: Вараиль увидела его в дальнем углу комнаты; игрушка валялась вверх тормашками на шкафчике, опрокинув при падении несколько изящных стеклянных флаконов, которые Туанелис собирала. Несколько склянок треснули.

А сама Туанелис отбросила в сторону простыни и покрывало и теперь спала, сжавшись в маленький тугой комочек; все тело было напряжено, колени касались подбородка, длинная ночная рубашка так сбилась, что почти все маленькое тонкое тельце девочки было обнажено. Вся кожа Туанелис была покрыта потом, словно у маленькой принцессы был сильный приступ лихорадки, и даже простыня под ней промокла от пота.

– Туанелис, дорогая моя…

Еще один стон, который, наверное, в глубине сновидения был воплем. Девочку сотрясла конвульсивная дрожь: она скорчила гримасу, содрогнулась всем телом, пнула воздух одной ногой, затем другой, стиснула кулачки и втянула голову в плечи. Вараиль легонько прикоснулась к дочери. Ее кожа была прохладная, нормальной температуры, так что ни о какой лихорадке речь идти не могла. Но Туанелис отдернулась от ласковой материнской руки, как будто ее ударили. Она снова застонала, и стон на сей раз стремительно перешел в мучительные рыдания. Правильные черты детского лица исказились, образовав отвратительную маску, веки были стиснуты, ноздри дергались, губы напряженно приоткрылись, обнажив зубы.

– Это я, моя милая. Ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш. Все в порядке. Мама с тобой. Ш-ш-ш-ш, Туанелис, не бойся.

Она расправила ночную рубашку девочки, аккуратно прикрыв талию и бедра, повернула дочь на спину и стала нежно гладить ее по лбу, продолжая негромко приговаривать ласковые слова. Постепенно напряжение, владевшее Туанелис, казалось, начало понемногу спадать. Время от времени судорожная дрожь, бывшая, вероятно, реакцией на какие-то ужасающие видения, все еще сотрясала тело девочки, но эти приступы прямо на глазах становились реже, а потом и ужасная маска исчезла, и лицо Туанелис вновь стало обычным лицом спящей девочки.

Вараиль почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной. Престимион? Нет, Фиоринда, сообразила она. Проснулась и пришла сюда из своих комнат, чтобы посмотреть, что случилось.

– Ей приснился кошмар, – не оглядываясь, сказала Вараиль. – Ты не принесешь для нее чашку молока?

Глаза Туанелис широко раскрылись. Она казалась ошеломленной, растерянной, даже более изумленной, чем мог бы быть ребенок, неожиданно разбуженный среди ночи. Она лишь вторую неделю жила в Лабиринте. Ее комнату постарались сделать как можно более похожей на ту, к которой она привыкла в Замке, но перемена в ее жизни была все-таки слишком велика…

– Мамочка…

Голос девочки прозвучал хрипло. А это слово она не употребляла уже года два, если не больше.

– Все в порядке, Туанелис. Все хорошо.

– У них не было лиц – только глаза…

– Они не настоящие. Тебе приснился плохой сон, деточка.

– Их были сотни, сотни… И ни одного лица. Только глаза. Ой, мамочка… мамочка…

Девочка все еще дрожала от страха. Каким бы ни было то видение, которое посягнуло на ее спящий разум, оно все еще сохранялось в нем. Слово за словом, она начала пересказывать Вараиль то, что видела. Вернее, пыталась пересказать, но ее описания были фрагментарными, а речь по большей части бессвязной. Было ясно, что ей приснилось нечто ужасное. Но ей еще не хватало слов и жизненного опыта, чтобы сделать этот кошмар реальным для Вараиль. Белые существа… таинственные бледные твари… орда идущих строем безликих людей… А может быть, это были какие-то черви особой породы?.. Тысячи уставившихся на нее глаз…

Детали, впрочем, мало что значили. Кошмары маленькой девочки не имели никакого существенного значения; самым серьезным в них было то, что она вообще их видела. Главным было то, что сюда, в безопасную глубину Лабиринта, в эти палаты, укрывшиеся в самом основании имперского сектора, смогло просочиться и добраться до сознания дочери понтифекса Маджипура нечто темное и пугающее. Это никуда не годилось.

– Они были такими холодными, – захлебываясь, рассказывала Туанелис– Они ненавидят всех, в ком течет теплая кровь. Мертвецы со зрячими глазами. Сидят верхом на белых скакунах. Холодные… такие холодные, что только дотронься до них, и сразу замерзнешь…

Появилась Фиоринда с большой чашкой молока.

– Я немного подогрела его. Бедная деточка! А может быть, стоит добавить туда капельку бренди?

– Нет, пожалуй, сейчас не стоит. Ну-ка, Туанелис, дай, я укрою тебя, моя маленькая. Выпей молока. Просто потягивай маленькими глоточками, по капельке…

Туанелис прихлебывала молоко. Странная одурь от ужасного кошмара, похоже, начала проходить. Она потянулась к своим игрушкам. Вараиль и Фиоринда собрали животных и устроили на кровати возле девочки. Она выбрала из кучи манкулайна и засунула под простыню, поближе к себе.

– Теотас тоже видел ужасные кошмары весь прошлый месяц, – сказала Фиоринда. – Я не удивилась бы, если бы оказалось, что он видит один из них прямо сейчас. Вараиль, может быть, мне побыть с малышкой?

– Нет, возвращайся в постель. Я позабочусь о ней. Она взяла пустую чашку из руки Туанелис, положив.

Ладонь на лоб дочери, легонько прижала ее голову к подушке и немного подержала девочку в таком положении, убаюкивая ее нежным поглаживанием. Несколько мгновений Туанелис казалась совершенно спокойной. А затем дрожь пробежала по ее телу, словно кошмар вернулся.

– Глаза, – пробормотала она. – Без лиц.

На этом все закончилось. Спустя несколько минут Туанелис мирно спала, негромко, по-детски посапывая. Вараиль какое-то время постояла над дочерью, чтобы убедиться, что все в порядке Похоже, что так оно и было Она на цыпочках вышла из комнаты малышки, вернулась в собственную спальню, где спокойно похрапывал Престимион, легла рядом с ним и лежала без сна, пока не забрезжил тусклый бессолнечный рассвет Лабиринта.

Стоя перед лордом Гавиралом в большом зале его дворца, Мандралиска праздно перебрасывал шлем Барджазида из руки в руку – это движение за последние недели вошло у него в привычку.

– Хочу доложить вам о достигнутых результатах, мой лорд Гавирал, – сказал он. – Секретное оружие, о котором я говорил вам, вот этот маленький шлем… Так вот, я далеко продвинулся в умении им пользоваться.

Гавирал улыбнулся. В его улыбке не было ни капли дружелюбия, быстрое движение тонких губ обнажало неровный фасад почти треугольных зубов, а в маленьких, глубоко сидящих глазах на мгновение вспыхнули холодные искры Он провел рукой по заметно поредевшим, грубым тускло-рыжим волосам.

– Вы хотите сообщить нам что-нибудь определенное?

– Мне удалось проникнуть с его помощью в Замок, мой господин.

– Ах.

– И в Лабиринт.

– Ах. Ах!

Удвоенное «ах» с короткой, но все же заметной паузой и резким ударением на втором звуке было любимым восклицанием Дантирии Самбайла Когда Дантирия Самбайл умер, Гавирал был еще довольно молод, но все же ему удалось идеально скопировать интонацию прокуратора. Слышать, как это двойное «ах» срывается с губ Гавирала, было странно и ни в коем случае не забавно, словно присутствуешь на обряде вызывания духов Лорду Гавиралу в значительной степени передалось известное всему миру уродство его прославленного дяди, но в очень малой – его мрачное чувство юмора, извращенная проницательность и хитроумность. Необходимость то и дело сталкиваться со столь точной имитацией поведения прокуратора изрядно раздражала Мандралиску Впрочем, он хранил это чувство при себе, как и многие другие мысли и ощущения.

– Теперь я готов, – сказал Мандралиска, – предложить внести серьезные изменения в нашу стратегию.

– И это будет значить?..

– Почти демонстративный переход на открытые позиции, мой господин Я предлагаю покинуть это поселение в пустыне и перенести наши действия в Ни-мойю.

– Вы, решительно, ставите меня в тупик, граф Ведь именно от этого шага вы предостерегали нас с самого начала нашей кампании. Вы сами говорили, что из этого чиновникам понтифексата, которых в Ни-мойе больше чем достаточно, сразу станет ясно, что на Зимроэле началось восстание против власти центрального правительства Не далее чем месяц назад вы предупредили нас, что высовываться преждевременно чрезвычайно опасно. Почему же теперь вы предлагаете действовать прямо противоположно вашему собственному предыдущему совету?

– Потому что теперь я меньше опасаюсь центрального правительства, чем в прошлом году или даже в прошлом месяце.

– Ах. Ах!

– Я все так же продолжаю придерживаться мнения, что мы должны тщательно скрывать наши стремления Вы не услышите от меня ничего подобного – скажем, рекомендации объявить войну правительству Престимиона и Деккерета, по крайней мере, в ближайшее время. Но я вижу теперь, что мы можем позволить себе пойти на больший риск, так как оружие, имеющееся в нашем распоряжении, – он поднял шлем, – куда более мощное, чем я думал. Если Престимион и компания попытаются навредить нам, мы сможем сопротивляться.

– Ах!

Мандралиска подождал повторного возгласа, окинув Гавирала яростным взглядом. Но его не последовало. Тогда он, спустя несколько секунд, продолжил-

– Значит, мы переселяемся в Ни-мойю Вы снова займете дворец прокуратора, хотя не будете ни в коем случае пользоваться этим титулом Ваши братья также поселятся в почти столь же замечательных апартаментах. Впрочем, пока что вы будете жить там только как частные граждане, заявляя об открытой власти только над родовыми поместьями вашего семейства Это вам понятно, мой господин Гавирал?

– Значит ли это, что мы больше не будем являться правителями? – спросил Гавирал. По выражению его лица было ясно, насколько неприятной является для него такая перспектива.

– В своих имениях вы так же будете правителями Зимроэля. В отношения с жителями Ни-мойи вы будете вступать как пять принцев дома Самбайлидов, и только – во всяком случае, в настоящее время. А позднее, мой господин, я намерен подобрать вам титул, который будет звучать еще изысканнее, чем «правитель», однако вам придется некоторое время подождать.

Уродливое лицо Гавирала залила краска волнения Он нетерпеливо наклонился вперед.

– И какой же будет этот изысканный титул? – спросил он, хотя уже знал ответ на свой вопрос.

– Понтифекс, – ни секунды не медля, ответил Мандралиска.

12.

– Ваше высочество, пришел принц Динитак, – объявил распорядитель мероприятий.

– Благодарю вас, Зельдор Луудвид Попросите его войти.

Его позабавило то, что распорядитель причислил Динитака к знати. Барджазиду никогда не присваивали никакого титула, Деккерет не имел подобного намерения на будущее, да и сам Динитак не выказывал к этому ни малейшего желания. Все-таки он был сыном Венгенара Барджазида, мальчишкой из сувраэльской пустыни, который некогда вместе со своим недоброй памяти отцом занимался обманом и грабежом путешественников, нанимавших их в проводники по этим негостеприимным землям Аристократия Замковой горы принимала Динитака как друга Деккерета, потому что Деккерет не оставил им иного выбора Но они никогда не смирились бы с попыткой Деккерета ввести Динитака в их замкнутую касту.

– Динитак! – Деккерет обнял друга.

В последние недели Деккерет выбрал в качестве своего рабочего кабинета одну из частей Длинного зала Метираспа, который вообще-то был совсем не залом, а радом восьмиугольных помещений в пределах библиотеки лорда Стиамота. А сама библиотека представляла собой непрерывный извилистый многомильный проход, змеившийся взад и вперед по вершине Замковой горы. Согласно легенде, в ней имелись все книги, которые когда-либо были изданы во всех мирах Вселенной. Ниже прекрасного зеленого газона площади Вильдивара книгохранилище, как нитка в бусину, входило в зал Метираспа, состоявший из двенадцати отдельных комнат. Они предназначались для ученых, работавших с книгами, однако читатели редкий день занимали одну или две комнаты.

Деккерет наткнулся на эти комнаты во время одной из своих прогулок по Замку и сразу же влюбился в них. Это были высокие – примерно в два этажа – помещения со стенами, расписанными фресками в очаровательном старинном стиле, на которых были изображены морские драконы и диковинные животные суши, рыцари, сражающиеся на турнирах, чудеса природы и множество иных вещей. Потолки были расписаны яркими цветами – алым, желтым, зеленым, синим – и покрыты прекрасным чистым лаком, благодаря которому казалось, что они сделаны из кристаллов, в которых тепло мерцает, отражаясь, свет ламп. Коридоры, по сторонам которых тянулись стеллажи с книгами, вели в собственно библиотеку. Деккерет снова и снова возвращался в это своеобразное святилище, сокрытое в сердце Замка, и в конечном счете решил приказать отгородить одну из входивших в комплекс комнат, известную как читальня лорда Спурифона, и сделать для себя неофициальный кабинет. Именно там он сегодня и принимал Динитака Барджазида.

Некоторое время они спокойно беседовали о каких-то маловажных вещах: о недавней поездке Динитака в Сти, один из крупнейших городов Горы, о планах Деккерета самому посетить его и еще несколько близлежащих городов и тому подобных вещах. Деккерет без труда заметил, что в душе друга происходит какая-то напряженная внутренняя борьба, но он позволил Динитаку самому определить ход беседы, и спустя немного времени тот перешел наконец к вопросу, ради которого истребовал у короналя личную аудиенцию.

– Ваше высочество, вы часто видели в последнее время принца Теотаса? – спросил Динитак совсем иным, серьезным и напряженным тоном.

Неожиданное упоминание о Теотасе оказалось неприятным для Деккерета. Проблема, связанная с этим человеком, начала раздражать его.

– Я вижу его время от времени, но не слишком часто, – ответил он. – Вопрос о назначении Верховного канцлера все еще остается открытым, а Теотас, похоже, избегает меня. Не хочет отказаться от поста, но и не может заставить себя принять его. Я считаю, что в этом виновна Фиоринда.

В холодных проницательных глазах Динитака промелькнуло удивление.

– Фиоринда? Но каким образом Фиоринда может быть связана с назначением Верховного канцлера?

– Динитак, разве не она является женой человека, которого я выбрал на эту должность? А из этого проистекают осложнения, которых я никак не мог принять во внимание. Я полагаю, ты знаешь, что она уехала в Лабиринт, чтобы помогать леди Вараиль, оставив Теотаса здесь одного. —Деккерет нервно передвинул стопку бумаг, лежавших на столе. Ему было тяжело обсуждать становившуюся все более и более неприятной проблему Теотаса даже с Динитаком. – Разве мог кто-нибудь предположить, что его предложение поставит перед Теотасом выбор между постом Верховного канцлера и сохранением семьи?

– И что, это действительно настолько серьезно, как вам кажется? – Деккерет и Динитак уже давно и без труда перешли в разговорах на более официальный тон, чем тот свободный, которого придерживались между собой раньше, и почти не сбивались с него даже при общении наедине.

Деккерет принялся сердито собирать бумаги, которые только что рассыпал, обратно в стопку.

– Откуда я знаю? Теотас последние дни почти не разговаривает со мной. Ну а почему еще он может колебаться – принимать или не принимать назначение? Если Фиоринда поставила ему нечто вроде ультиматума по поводу ее переезда в Лабиринт, то он, видимо, не может оставаться здесь и стать Верховным канцлером, если хочет сохранить свой брак. Женщины!

Динитак улыбнулся.

– Непонятные существа, не так ли, мой лорд?

– Нет, мне и на мгновение не могло прийти в голову, что сохранение за собой должности фрейлины Вараиль она сочтет более важным, чем положение ее мужа в Замке, возможность для него занять здесь вторую позицию, уступающую только моей собственной. А Септах Мелайн, естественно, уже отбыл в Лабиринт, чтобы стать там главным спикером Престимиона, так что пост Верховного канцлера на сегодня свободен. Помимо всего прочего, Теотас похож на жертву несчастного случая. Вся эта коллизия, должно быть, форменным образом раздирает его на части.

– Да, вид у него – хуже некуда, – согласился Динитак. – Но я глубоко убежден, что проблема с Фиориндой вовсе не единственная причина, из-за которой он оказался в таком состоянии.

– Что вы говорите? И что же еще происходит? Динитак пристально посмотрел на Деккерета и немного помолчал.

– В последнее время Теотас не единожды искал моего общества. Я думаю, вы знаете, что мы с ним никогда прежде не могли считаться друзьями и практически не имели каких-то общих интересов. А сейчас он очень страдает, крайне нуждается в помощи, но не осмеливается обратиться к вам из-за ситуации с постом Верховного канцлера, которую не в силах пока разрешить. Поэтому он обратился ко мне. Возможно, надеясь, что я поговорю с вами о нем.

– Что вы сейчас и делаете. Но я-то чем могу помочь? Вы заявляете, что он страдает. Но если человек не в состоянии самостоятельно принять решение по столь важному делу – занять или нет пост Верховного канцлера…

– Это не имеет отношения к посту Верховного канцлера, мой господин. Во всяком случае, прямого отношения.

Деккерет почувствовал себя окончательно сбитым с толку.

– Тогда, что же это может быть? – резко спросил он.

– Он получает послания, Деккерет. Ночь за ночью, он видит ужаснейшие сны, невероятно мучительные кошмары. Он дошел до такого состояния, что боится позволить себе уснуть.

– Послания? Динитак, но ведь послания всегда добродетельны.

– Да, если эти послания исходят от Хозяйки. Но эти – не от нее. Хозяйка не посылает видений с чудовищами и демонами, гоняющими людей по невероятному искореженному пейзажу. И к тому же Хозяйка никогда не посылает снов, которые убеждали бы вас в вашей ничтожности и заставляли бы считать свою жизнь чередой обманов и предательств. Он говорит, что часто просыпается по утрам, испытывая жуткое презрение к себе. Презрение!.

Деккерет снова начал беспокойно перебирать бумаги.

– Значит, Теотасу необходимо посетить толковательницу снов и внести ясность в свои мысли. Клянусь Божеством, Динитак, это меня просто бесит! Я предлагаю самый важный пост в моем правительстве человеку, которого считаю наиболее подходящим для него, и теперь выясняю, что он не может принять его, потому что ему не позволяет жена, и что, помимо этого, он впал в душевный кризис из-за нескольких дурных снов! Ладно, это можно решить достаточно простым способом. Я заберу назад свое предложение, и Теотас может катиться в Лабиринт, чтобы быть вместе с Фиориндой. Возможно, Верховным канцлером захочет стать старик Дембитав. А может быть, мне удастся перетянуть сюда из Малдемара Абриганта и уговорить его взяться за эту работу. Или же, полагаю, я могу попросить одного из более молодых принцев, к примеру, Вандимэйна…

– Мой лорд, – довольно бесцеремонно прервал его Динитак, – хочу напомнить вам: я сказал, что Теотас получал послания.

– В этих словах я не вижу никакого смысла.

– Я имею в виду, что кто-то извне вкладывает эти ужасные видения в сознание Теотаса. Вы продолжаете считать, что Хозяйка Острова – единственный человек в мире, обладающий способностью вступать в контакт с сознанием спящего человека?

– Ну, а что, разве это не так?

– Деккерет, вы помните некий шлем, маленькую поделку из металлической сетки, которую мой покойный отец применил к вам, когда вы давным-давно путешествовали вместе с нами через пустыню Украденных Снов на Сувраэле? А припоминаете более позднюю версию того же самого устройства, которое лично я использовал в вашем присутствии; лорд Престимион тоже пускал эту штуку в дело, когда мы боролись против мятежника Дантирии Самбайла? С помощью этого шлема можно издалека проникать в человеческие умы. Если вы спросите Престимиона, он, несомненно, подтвердит, что это возможно.

– Но шлемы и все документы, связанные с их созданием и действием, хранятся под замком в казначействе Замка. Уже много лет никто к ним не прикасался. Или вы хотите сказать мне, что они украдены?

– Ничего подобного, мой лорд.

– Тогда, почему мы говорим о них?

– Потому что Теотас видит сны.

– Ладно, значит, Теотас видит очень дурные сны. Это, конечно, необычно. Но сны, в конце концов, это всего лишь сны. Они рождаются в темноте наших собственных душ, если, конечно, не вкладываются в нас снаружи, а из всех обитателей нашего мира на это способна только одна Хозяйка Острова. Которая, несомненно, никогда не станет посылать сновидения, подобные тем, какие, по вашим словам, видит Теотас. И вы сами только что согласились, что мы владеем единственными экземплярами устройства, при помощи которого можно делать такие вещи, то есть шлемом, которым когда-то пользовался ваш отец.

– А разве можно быть уверенным, – спросил Динитак, – что устройств, кроме тех, которые вы держите запертыми в казначействе, не существует? Я знаком с работой шлема, ваше высочество. Я знаю, что можно делать с его помощью. Так вот, то, что происходит с Теотасом, относится как раз к тем вещам, на которые способен шлем.

Деккерет наконец-то начал понимать, к какому выводу Динитак пытается подвести его.

– Но тогда, кто же это может быть, по твоему… по вашему мнению? Кто завладел шлемом и пытает с его помощью несчастного Теотаса?

Глаза Динитака сверкнули.

– Хаймак, младший брат моего отца, был механиком, и именно он делал отцу шлемы для управления сознанием. Все эти годы Хаймак оставался на Сувраэле и, конечно, занимался всякими темными, но относительно безопасными делами, на которых можно было подзаработать. Но, если помните, он, не далее как в прошлом году, появился на Замковой горе…

– Ну, да, – сказал Деккерет. – Конечно! – Все части головоломки начали становиться на свои места.

– Он приехал сюда, – продолжал Динитак, – в поисках возможности поступить на службу к лорду Престимиону. Я лично позаботился о том, чтобы его не допустили и близко к Замку – признаюсь, я опасался, что появление столь неприятного родственника не приведет ни к чему хорошему. Теперь я вижу, что это было серьезнейшей ошибкой.

– Вы думаете, что он смастерил еще один шлем?

– Или же разработал новую его конструкцию и искал покровителя, который дал бы денег на изготовление рабочей модели. Я был полностью убежден, что он пробирался к Престимиону именно за этим; а так как не думал, что это может привести к чему-нибудь хорошему, то постарался закрыть перед ним ворота Замка. Но, вероятно, он нашел покровителя где-то еще, успел состряпать новый шлем и теперь использует его против Теотаса. А также, вероятно, испытывает его воздействие на многих других.

Деккерет почувствовал, как по спине у него пробежал холод.

– Как раз перед моей коронацией, – медленно сказал он, – су-сухирис, маг Престимиона, пришел ко мне и сказал, что имел какое-то видение, в котором некий представитель клана Барджазидов каким-то образом сделал себя еще одной Властью царства. Все это показалось мне бессмысленным, и я выбросил его слова из головы. Я ничего не говорил тебе об этом, так как мне показалось, будто он недвусмысленно намекает на то, что ты способен свергнуть меня и занять трон корона-ля, а это, на мой взгляд, просто абсурдно и даже не стоит какого-либо обсуждения.

– Я не единственный Барджазид в этом мире, мой лорд.

– Совершенно верно. Мондиганд-Климд тогда же предостерег меня против слишком буквального истолкования его видения. А если из его пророчества следовало сделать иной вывод? Если речь шла не о том, что этот Барджазид собирается стать властителем, – каким еще из властителей он может рассчитывать стать, если не короналем? – а о том, что он намеревается достичь власти в обычном смысле этого слова?

– Или же что он намеревается продать свой шлем и свои услуги какому-то другому человеку, стремящемуся обладать такой властью, – добавил Динитак.

– Но кто это может быть? На планете мир. Престимион покончил со всеми нашими врагами много лет тому назад.

– Дегустатор яда Дантирии Самбайла по-прежнему жив, мой лорд.

– Мандралиска? Я совсем забыл о нем! Но ведь он сейчас должен быть стариком, если, конечно, действительно еще жив.

– Думаю, что не так уж он и стар. Лет пятьдесят, вряд ли больше. И, подозреваю, все еще весьма опасен. Знаете, я дотрагивался своим сознанием до его мыслей, когда носил шлем в день того заключительного сражения в Стойензаре. На какие-то мгновения, но мне и этого хватило. Я никогда не забуду это впечатление. В его сознании обитала ненависть, скрученная, словно гигантская змея… гнев, направленный на весь мир, жадное стремление повредить, уничтожить…

– Мандралиска! – пробормотал Деккерет, помотав головой. На мгновение он окунулся в удивительные и ужасные воспоминания.

– Я думаю, что он был еще большим чудовищем, чем его хозяин Дантирия Самбайл, – сказал Динитак. – Прокуратор знал, когда следует обуздать свои амбиции. Он всегда видел перед собой определенную точку, дальше которой не намеревался заходить, и, когда достигал ее, обязательно находил кого-нибудь другого, кто пошел бы дальше – для его, естественно, блага.

Деккерет кивнул.

– Например, Корсибар. Хотя Дантирия Самбайл всегда жаждал власти, он не попытался сам стать короналем. Он нашел подходящую марионетку.

– Именно так. Прокуратор всегда предпочитал благополучно пребывать за сценой, избегая серьезного риска и позволяя другим проделывать для него грязную работу. Мандралиска совсем иной. Он всегда был готов поставить на кон всю свою наличность.

– Скажем, пойти пробовать пищу – не отравлена ли? Какой нормальный человек взялся бы за такую работу? Но он, казалось, не думал об опасности для собственной жизни.

– Я тоже так считаю. Хотя, впрочем, он вполне мог решить, что игра стоит свеч. Ясно дав своему хозяину понять, что он готов отдать за него свою жизнь, он добился доверия и даже любви Дантирии Самбайла. А за это риск оказаться отравленным был вполне приемлемой ценой. Ну, а затем, после того как он оказался самым приближенным лицом прокуратора, думаю, что именно он подталкивал Дантирию Самбайла от одного чудовищного деяния к другому – может быть, просто для собственного развлечения.

– Такой человек недоступен моему пониманию, – сказал Деккерет.

– А мне он, увы, достаточно ясен. Я имел более близкое знакомство с чудовищами, чем вы. Но именно вам предстоит остановить его.

– Э-э, постойте, постойте… Динитак, мы движемся очень уж большими скачками, и они могут завести нас неведомо куда. Тем более что это все еще догадки. – Деккерет требовательно направил на собеседника указательный палец. – Что вы реально сказали мне? Вы вызвали призрак старого демона Мандралиски, вы снова вложили ему в руки оружие вашего отца – устройство, контролирующее мысли, вы сказали, что Мандралиска намерен развязать еще одну войну всемирного масштаба. Но где доказательства, что это на самом деле так? Лично мне кажется, что все эти опасения основываются только на дурных снах Теотаса и двусмысленных пророчествах Мондиганд-Климда! Динитак улыбнулся.

– Первый шлем все еще находится в нашем распоряжении. Позвольте мне взять его из казначейства и исследовать мир с его помощью. Если Мандралиска все еще жив, я смогу выяснить, где он находится. И на кого работает. Что вы скажете на этот счет, мой лорд?

– Что я могу сказать? – Голова Деккерета, казалось, готова была лопнуть от напряжения. Он пребывал на троне немногим больше месяца, Престимион находился далеко и ничего не знал о возникших проблемах, а у него даже не было Верховного канцлера, чтобы с ним посоветоваться. Он был предоставлен самому себе, и единственным его помощником был Динитак Барджазид. А теперь внезапно оказалось, что где-то на краю земли, возможно, затевает злые козни старинный непримиримый враг. – А скажу я вот что. – Голос Деккерета звучал глухо и мрачно от предчувствий и уныния. – Найдите его для меня, Динитак. Проясните его намерения. Любым пригодным способом сделайте его безвредным. Если это будет необходимо, уничтожьте его. Вы меня понимаете. Делайте все, что для этого потребуется.

13.

Момент, которого Фулкари боялась уже несколько недель, наконец наступил, когда она шла по балконам Вильдивара в сторону двора Пинитора. Из ворот внутреннего Замка на дальний конец галереи вышел корональ лорд Деккерет в великолепном официальном одеянии. Он, как всегда в эти дни, был окружен небольшой группой людей важного вида – своими приближенными. И Фулкари шла прямо к нему. Ей просто некуда было деться; они неизбежно должны были встретиться нос к носу.

С тех пор как Деккерет взошел на трон, они не обменялись не единым словом. Она и видела-то его всего лишь несколько раз, да и то издалека, при исполнении ею придворных обязанностей, традиционных для молодых женщин из знатных семейств. А Деккерет почти не смотрел на нее. Вернее, вел себя так, будто она была невидимкой. И она тоже избегала любой возможности встретиться с ним. Однажды во время королевского приема в большом тронном зале, когда казалось, что корональ, направляясь к трону, неизбежно должен будет столкнуться с нею, она все же успела скрыться в толпе, прежде чем Деккерет успел подойти на несколько шагов. Она боялась того, что он мог бы сказать.

Для каждого было очевидно, что, независимо от того, какие бы отношения ни связывали их раньше, все позади. Возможно, он не желал облекать расставание в словесную форму, но Фулкари нисколько не сомневалась, что так оно и есть И только то, что он до сих пор не удосужился объявить ей о разрыве, помогало ей сохранять в сердце какую-то надежду. Хотя, конечно, она знала, что это глупо и на самом деле надежды нет никакой.

Они были близки в течение трех лет, а теперь вовсе не разговаривали друг с другом. Ну что тут могло быть неясного? Деккерет предложил ей выйти за него замуж, а она отказалась. Вот и все. А была ли необходимость, – спрашивала она у себя, – формально подтверждать то, что и так было всем совершенно ясно?

А сейчас он находился в сотне ярдов от Фулкари и шел прямо к ней.

Интересно, он и здесь, в этой узенькой галерее, будет притворяться, что не видит ее? Это было бы мучительно, подумала Фулкари. Получить такое оскорбление перед Динитаком, и принцем Теотасом, и министрами совета Дембитавом и Вандимэйном, и еще какими-то людьми! Причем она сама во всем виновата—в этом не могло быть никаких сомнений, и тем не менее мучительно чувствовать себя брошенной королевской любовницей. Нет, даже не королевской. Они с Деккеретом последний раз занимались любовью, когда тот еще не был короналем. Так что она всего лишь любовница нового короналя из тех времен, когда он еще был обыкновенным придворным, частным лицом, – одна из великого множества женщин, побывавших в его кровати за эти годы.

Она решила, что так думать о себе ни в коем случае нельзя: «Я вовсе не простая отвергнутая любовница. Я – леди Фулкари Сипермитская, в чьих венах течет кровь короналя лорда Махарио, который правил в этом Замке пять столетий тому назад. А что пять столетий назад делали предки лорда Деккерета? И вообще, знал ли он их имена?».

Теперь их с Деккеретом разделяло не более пятидесяти футов. Фулкари смотрела прямо на него. Их глаза встретились; только большим усилием воли она заставила себя не отвести взгляд.

Деккерет казался напряженным и усталым. И еще настороженным. Он очень мало напоминал того веселого, открытого, легкомысленного человека, который три последних года был ее любовником. Было видно, что он испытывает большое напряжение. Его губы были сжаты, лоб нахмурен, а в левой щеке угадывалось какое-то подергивание, вроде тика. Было ли все это проявлениями утомления от его новых ответственнейших обязанностей или же просто реакцией на затруднение, в которое он мог попасть вследствие этой случайной встречи перед глазами всех своих спутников?

– Фулкари, – произнес он, когда они сошлись еще ближе. Он говорил негромко, и его голос казался столь же твердым и напряженным, как и выражение лица.

– Мой лорд. – Фулкари наклонила голову и сделала знак Горящей Звезды.

Он остановился перед нею. В этой узкой галерее она была вынуждена находиться совсем близко от него, настолько близко, что хорошо видела капельки пота, выступившие у него над верхней губой.

Два человека, шедшие совсем рядом с короналем, это были Динитак и Вандимэйн, отстранились от него и, как ей показалось, растворились где-то в пространстве, став полупрозрачными фигурами. Принц Теотас, у которого был еще более измученный и прямо-таки загнанный вид, уставился на нее налитыми кровью глазами, будто увидел перед собой призрак.

А потом Теотас, Динитак и Вандимэйн отплыли куда-то еще дальше и вообще исчезли из виду, и Фулкари видела только Деккерета; он заслонил в ее восприятии весь мир. Она, запрокинув голову, смотрела ему в лицо. Она была высокой женщиной, но все же доставала головой ему только до подбородка.

Они стояли молча, и эта пауза все тянулась и тянулась. Фулкари казалось, что это были годы, хотя прошло не больше пяти-шести секунд. Если бы он протянул к ней руку, – сказала она себе, – она бросилась бы к нему в объятия прямо перед всеми этими важными сановниками, этими принцами, герцогами и графами. Но он не протягивал руки.

Вместо этого он сказал тем же самым напряженным тоном:

– Я собирался послать за тобой, Фулкари. Знаешь, нам необходимо поговорить.

Ужасные слова Слова, которые она надеялась не услышать.

«Необходимо поговорить? О чем, мой лорд? О чем еще нам разговаривать?» – вот что она хотела бы сказать, но не могла Сказать, а затем пройти мимо него и стремительно удалиться. Но она, все так же глядя в глаза Деккерету, ответила почтительным официальным тоном:

– Да, мой лорд. Когда вам будет угодно, мой лорд Теперь и лоб Деккерета блестел от пота. Ему было.

Так же трудно, как и ей, поняла Фулкари.

– Зельдор Луудвид, завтра в полдень я дам частную аудиенцию леди Фулкари, – обратился он к распорядителю мероприятий. – Мы встретимся в зале Метираспа.

– Будет исполнено, господин.

– Келтрин, он хочет видеть меня! – сказала Фулкари Они находились в скромной тесной квартирке Келтрин, располагавшейся в аркаде Сетифона на два этажа ниже, чем куда более внушительные апартаменты Фулкари. После своего столкновения с Деккеретом она прямиком направилась к Келтрин. – Я прогуливалась по балконам Вильдивара, а он вышел навстречу с Вандимэйном, Динитаком и толпой еще каких-то людей, так что нам ничего не оставалось, как идти навстречу друг другу. – Она быстрыми словами описала краткую встречу, беспокойство Деккерета, ее собственные противоречивые эмоции, то, как прошла их беседа, если ее можно было так назвать, и сообщила, что получила приглашение – вернее, приказ, поскольку приглашение исходило непосредственно от корона-ля, – посетить его на следующий день.

– Ну, а почему бы ему не захотеть увидеть тебя? – спросила Келтрин. – Ты не стала уродливее за прошедший месяц, и, наверное, даже такому занятому человеку, как корональ, приятно время от времени иметь в кровати кого-то под боком. Так что, он увидел тебя и подумал: «О, да, Фулкари… как же, как же, я помню Фулкари… ».

– Какой же ты еще ребенок, Келтрин.

Келтрин усмехнулась.

– А ты думаешь, что я не права?

– Конечно, нет. Весь твой подход просто унизителен. Ты, наверное, думаешь, что мы с ним самые обыкновенные люди, и что он видит во мне всего-навсего удобную игрушку, с которой можно иногда позабавиться, чтобы не слишком скучать по ночам от одиночества, и что я помчусь к нему, стоит только ему щелкнуть пальцами…

– Но ведь ты же собираешься пойти к нему на это свидание?

– Конечно. Не могла же я сказать короналю Маджипура, что не считаю нужным принять его приглашение!

– Ладно, там ты быстро узнаешь, права я или нет, – заявила Келтрин. Ее глаза светились торжеством. Она наслаждалась всем происходившим. – Иди к нему. Выслушай, что он захочет тебе сказать. А я предсказываю, что не пройдет и нескольких минут, как он запустит руки к тебе под платье. А ты сразу же растаешь.

Фулкари смотрела на сестру, испытывая смешанное чувство: поведение Келтрин и сердило, и забавляло ее. Нет, она действительно была еще совершенным ребенком. Что она могла знать о мужчинах – ведь она еще никогда и никому не отдавалась! И все же… и все же, находясь в стороне от сумбурных и запутанных взаимоотношений мужчин и женщин, Келтрин была в состоянии увидеть то, чего могла не заметить сама Фулкари, с головой погрузившаяся в глубины этих самых взаимоотношений.

В конце концов, Келтрин в семнадцать лет вовсе не была такой уж неопытной и наивной. Она обладала своеобразной мудростью, к которой Фулкари с каждым днем проникалась все большим уважением. Нет, продолжать считать ее маленькой девочкой было бы серьезной ошибкой. Она непрерывно менялась. Это можно было заметить даже по ее лицу: Фулкари была поражена, увидев, что оно уже совсем не кажется детским, словно в считанные недели игривая девочка, ее сестренка, совершила переход к настоящей женственности.

Фулкари ходила по комнате, беспокойно хватая и почему-то рассматривая на свет то один, то другой из множества изящных хрустальных флакончиков, которые недавно начала собирать Келтрин. Ее обуревали противоречивые мысли, которые она никак не могла привести в порядок.

В конце концов она остановилась и повернулась к сестре.

– Неужели он может всерьез захотеть начать все с начала? – произнесла она странным высоким мелодичным голосом, от звука которого ей вдруг показалось, что это она, а не Келтрин является младшей сестрой. – После того, что я сказала ему, когда он предложил мне выйти за него замуж? Нет, нет, это невозможно. Он знает, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. А если ему нужна просто наложница, то Замок полон женщин, которые годятся для этой роли куда лучше, чем я. Стоит ему только мигнуть, и они выстроятся в очередь. А у нас с ним слишком хорошее прошлое для того, чтобы мы могли теперь согласиться на подобные отношения.

Келтрин серьезно взглянула ей в лицо.

– А если он все еще хочет тебя? Или, может быть, ты его больше не хочешь?

– Я не знаю, чего я хочу. Я же люблю его, ты прекрасно знаешь.

– Знаю.

– Но он ищет жену, и я уже сказала, что не хочу замуж за короналя. – Фулкари помотала головой. Она чувствовала, что к ее растревоженному разуму понемногу возвращается ясность. – Нет, Келтрин, ты не права. Снова связаться со мною – это будет последнее, чего может захотеть Деккерет. Я думаю, что он пригласил меня к себе, потому что помнит, что так и не сказал мне прямо, что между нами все кончено, и считает себя немного виноватым передо мною за это. Он был настолько занят, когда стал короналем, что, наверняка, совсем думать забыл обо мне, а сейчас немного освоился и решил, что пора сделать то, что он должен И когда мы с ним столкнулись на этой галерее, он, скорее всего, подумал. «Ах, да, ну конечно же, я не могу и дальше пускать это дело на самотек».

– Не исключено. И как тебе все это нравится? Что он вызвал тебя к себе только для того, чтобы со всем покончить. Только честно.

– Честно? – Фулкари колебалась разве что какое-то мгновение. – Я и думать об этом не могу. Я не хочу, чтобы все было кончено. Я же сказала тебе, Келтрин: я все так же люблю его.

– И все же заявила ему, что не выйдешь за него замуж. И чего же ты теперь от него ждешь? Он должен жить дальше. Ему теперь нужны не любовницы, а одна-единственная жена.

– Я не отказывалась стать его женой. Я отказалась стать женой короналя.

– Да. Да. Ты продолжаешь твердить это. Но, Фулкари, разве это не одно и то же?

– Когда я это сказала, все было не так. Он еще не был официально провозглашен. Думаю, что я в глубине души надеялась, что он откажется от титула ради меня. Но он, конечно, не отказался.

– Знаешь, безумием было даже в шутку рассчитывать на это.

– Я понимаю это. Он пятнадцать лет готовился сменить лорда Престимиона, а когда время для этого пришло, я вдруг говорю ему: «Нет, нет, я намного важнее, чем трон и корона, правда, Деккерет?» Как же я могла быть такой дурой! – Фулкари отвернулась. Она чувствовала, что у нее вот-вот разболится голова. Она поняла, что примчалась к Келтрин в припадке возбуждения, словно юная девушка: «Ах! Он хочет видеть меня!» – а Келтрин методично продемонстрировала ей всю степень ее растерянности. Это было полезно, но еще и очень болезненно. Она больше не хотела говорить об этом.

– Фулкари, – обратилась к ней Келтрин после продолжительной паузы, – ты здорова?

– В общем и целом – да. Как насчет того, чтобы пойти поплавать?

– Я сама как раз хотела предложить тебе то же самое.

– Вот и прекрасно, – подытожила Фулкари, – тогда пойдем. – И спросила, чтобы сменить тему: – Ты все еще продолжаешь заниматься фехтованием, хотя Септах Мелайн уехал в Лабиринт?

– Немного, – ответила Келтрин. – Я два раза в неделю встречаюсь в фехтовальном зале с одним пареньком из класса Септаха Мелайна.

– Наверное с Аудхари? Тем стойензарцем, о котором ты рассказала?

– Да, с Аудхари.

Это было интересно. Фулкари ждала, что Келтрин расскажет ей еще что-нибудь об этом человеке, но та молчала. Она пристально вглядывалась в лицо сестры, пытаясь уловить какой-нибудь признак волнения или неловкости, из коего следовало бы, что ее маленькая девственная сестричка наконец-то завела себе возлюбленного, однако так ничего и не увидела. Или Келтрин была более умелой актрисой, чем думала о ней Фулкари, или же между ней и Аудхари и впрямь не было ничего, кроме невинных занятий фехтованием.

Совсем плохо, подумала она. Келтрин вполне созрела для небольшого романа.

А когда они дошли до бассейна, Келтрин вдруг резко остановилась.

– Фулкари, скажи, ты хорошо знаешь Динитака Барджазида?

Фулкари нахмурилась.

– Динитака? А почему ты о нем спрашиваешь?

– Я спрашиваю, потому что спрашиваю. – Вот теперь, к ее великому удивлению, Фулкари увидела те признаки волнения, которые полностью отсутствовали, когда речь шла об Аудхари. – Ты дружишь с ним?

– Не сказала бы. Нельзя быть рядом с Деккеретом и не познакомиться с Динитаком. Он обычно находится где-нибудь неподалеку от короналя Но мы с ним никогда не были особенно близки. Мы скорее знакомые, чем друзья. А теперь, Келтрин, ты, может быть, расскажешь мне, в чем дело? Или мне об этом знать не полагается?

На лице Келтрин мгновенно возникла маска подчеркнутого безразличия.

– Он интересует меня, вот и все. Я вчера случайно столкнулась с ним возле ротонды лорда Гаспара, когда шла на фехтование, и мы поболтали пару минут. Вот и все. Не строй никаких догадок, Фулкари! Мы просто разговаривали.

– Догадок? А какие я могу строить догадки?

– Я думаю, что он очень… очень необычный, – сказала Келтрин. Она, похоже, очень тщательно подбирала слова. – В нем есть что-то жестокое, что-то таинственное и суровое Это, наверное, потому, что он приехал из Сувраэля. Все сувраэльцы, с которыми мне приходилось встречаться, были немного странными. Наверное, это от жаркого солнца. Но он странен очень своеобразно, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Думаю, что понимаю, – ответила Фулкари, отмечая про себя яркий свет, зажегшийся в глазах Келтрин при этих словах. Она отлично знала, что может означать такой свет в глазах семнадцатилетней девочки.

Динитак? Как странно. Как интересно. Как неожиданно.

– Я должен принести тебе извинения, Фулкари, – сказал Деккерет.

Фулкари никак не могла отдышаться после оказавшегося ужасно длинным пробега по бесконечным закоулкам библиотеки лорда Стиамота, так что не торопилась с ответом. Она на двадцать минут опоздала на аудиенцию короналя, свернув несколько раз подряд не в те коридоры, в результате чего ей пришлось пройти несколько лишних миль. Она еще никогда в жизни не видела такого количества книг и представить не могла, что их может быть столько. А существовал ли хоть один человек, который прочел бы их все? Рядам полок, похоже, не было конца. К счастью, какой-то древний, казавшийся заживо мумифицировавшимся библиотекарь сжалился над ней и провел ее через лабиринт переходов к маленькому кабинету лорда Деккерета в Длинном зале Метираспа.

– Извинения? – эхом откликнулась она, как только обрела возможность говорить.

Между ними, как барьер, высился стол Деккерета, а на нем были сложены высокие стопки официальных документов, длинных листов пергамента, каждый из которых был украшен внушительным количеством лент и печатей. Они, казалось, ползли к нему по сверкающей полированной поверхности стола – захватчики, требующие его внимания.

Деккерет казался усталым и даже слегка больным. Сегодня он был одет не в роскошные королевские одежды, а в простую серую тунику, свободно перехваченную поясом на талии.

– Да, Фулкари, извинения. – Он, казалось, выдавливал из себя слова – За то, что я втянул тебя в такие неудачные, несчастные отношения.

Она почувствовала себя сбитой с толку этим заявлением.

– Несчастные? Ладно. Но ведь это я сама сделала их такими. Почему же ты должен чувствовать себя обязанным за что-то приносить извинения? И что это за слово такое – «несчастные», Деккерет? Неужели наши отношения были на самом деле такими уж несчастными? Или это тебе так кажется?

– Только с недавних пор. Но ты должна согласиться, что все и впрямь закончилось несчастливо.

Фраза отдалась в ее душе гулким ударом колокола. Все закончилось. Все закончилось. Все закончилось.

Да. Конечно, все закончилось. Но она не желала слышать эти слова. Несколько слогов, произнесенные вслух, резали так же беспощадно, как сверкающее лезвие меча.

Фулкари немного выждала, пока ей станет чуть легче.

– И все равно, – сказала она, – я не понимаю, что ты чувствуешь такого, за что следует просить прощения.

– Ты просто не могла об этом знать. Но именно поэтому я попросил тебя прийти сюда сегодня. Я не могу больше скрывать от тебя правду.

– О чем ты говоришь, Деккерет? – все сильнее тревожась, спросила Фулкари.

Она ясно видела, что он с большим трудом подбирает слова, чтобы ответить ей.

За время, прошедшее после их последней встречи, он, казалось, постарел на пять лет. Его лицо было бледным, искаженным усталостью, под глазами лежали тени, а широкие плечи ссутулились, словно сидеть сегодня прямо ему было слишком тяжело. Такого Деккерета – усталого и охваченного внезапным приступом нерешительности человека – она никогда прежде не видела. Ей захотелось подойти к нему, погладить его по голове, вложить ему в душу и мысли хоть немного покоя.

– Ты помнишь, Фулкари, – нерешительно проговорил он, – когда я впервые увидел тебя, меня сразу же потянуло к тебе. Я, должно быть, был похож на человека, пораженного молнией.

Фулкари улыбнулась.

– Да, я помню. Ты смотрел, и смотрел, и смотрел.. Ты смотрел на меня настолько пристально, что я начала всерьез беспокоиться, все ли в порядке с моей одеждой.

– Все было в полном порядке. Я просто не мог оторвать от тебя взгляд, только и всего. Потом ты скрылась за спинами других, а я спросил кого-то, кто ты такая, и устроил так, что тебе отправили приглашение на вечер, который леди Вараиль давала на следующей неделе. Где тебя мне представили.

– И ты снова смотрел на меня.

– Естественно. А ты помнишь, что я сказал тогда? Нет, об этом у нее воспоминаний не сохранилось.

Что бы тогда ни было сказано, эти слова канули в небытие, увлеченные замешательством и волнением того первого момента.

– Наверное, ты спросил, сможешь ли еще раз увидеть меня? – неуверенно проговорила она.

– Это было позже. А что я сказал в первый момент?

– Неужели ты действительно предполагаешь, что я могу помнить все в таких подробностях? Деккерет, это было так давно!

– Ну, а я помню, – откликнулся он. – Я спросил, не жил ли кто-нибудь из твоих предков в Норморке. Нет, ответила ты, все и всегда обитали в Сипермите. А я сказал тебе на это, что ты очень напомнила мне одного человека, которого я знал когда-то в Норморке, а именно – мою двоюродную сестру Ситель. Ты совсем не помнишь этого разговора? Невероятное, сверхъестественное сходство. Твои глаза, твои волосы, твой рот и подбородок, длинные руки и ноги… Ты была настолько похожа на Ситель, что я подумал, что мне явился ее призрак.

– Значит, Ситель умерла?

– Двадцать лет назад. Зарезана на улице Норморка убийцей, покушавшимся на Престимиона. Я был там. Она умерла на моих руках. И лишь спустя много лет я понял, как же сильно любил ее. А потом, когда увидел тебя при дворе в тот день, я просто смотрел на тебя, еще ничего о тебе не зная, и думал: это ко мне вернулась Ситель…

Он умолк и, смущенный, перевел взгляд в пространство.

Фулкари почувствовала, что ее щеки пылают. Это было хуже, чем оскорбление: это было просто ужасно и привело ее в совершенное бешенство.

– Так значит, тебя привлекала вовсе не я? – спросила она совершенно ровным голосом, в котором все же слышался гнев, который она была не в состоянии сдержать. – Ты обратил на меня внимание только потому, что я напомнила кого-то, кто был когда-то тебе знаком? О, Деккерет, Деккерет!.

– Я же сказал, что должен принести тебе извинения, Фулкари, – чуть слышно отозвался он.

Ее глаза наполнились слезами – слезами гнева.

– Значит, я всегда была для тебя только имитацией, копией из плоти и крови кого-то, кем ты не мог обладать? Когда ты смотрел на меня, то видел Ситель, и когда целовал меня – целовал Ситель, и когда ложился со мной в кровать, то…

– Нет, Фулкари. Вот тут ты ошибаешься – ничего подобного не было. – Деккерет теперь говорил более решительно и напористо. – Когда я говорил, что люблю тебя, я говорил это Фулкари Сипермитской. Когда я держал тебя в объятиях, то обнимал Фулкари Сипермитскую. Мы с Ситель никогда не были любовниками. И, скорее всего, так и не стали бы ими, останься она в живых. Когда я просил тебя выйти за меня замуж, то обращался именно к тебе, а не к призраку Ситель.

– Тогда к чему весь этот разговор об извинениях?

– Я не могу отрицать, что первоначально меня повлекло к тебе по ошибке, что бы там позже ни случилось. Та мгновенная влюбленность, которую я почувствовал прежде, чем мы успели обменяться парой слов, проистекала из того, что какая-то дурацкая часть меня шептала, что ты – это вновь родившаяся Ситель, что мне дается второй шанс. Я с самого начала знал, что это форменная глупость Но я попался в плен своей собственной смешной фантазии. И поэтому я преследовал тебя. Не потому, что ты – это ты, сначала не потому, а потому, что ты была так похожа на Ситель. А женщина, в которую я влюбился, все же была именно ты. Женщина, которую я просил выйти за меня замуж, была ты. Ты, Фулкари.

– И когда Фулкари отказала тебе, это выглядело так, словно ты второй раз потерял Ситель? – спросила она. В ее голосе уже не было иного чувства, кроме простого любопытства. Она сама удивилась, насколько быстро улетучился ее гнев.

– Нет. Нет. Нисколько не похоже, – ответил Деккерет. – Ситель была мне как сестра, я никогда не женился бы на ней. Когда ты отказала мне – а я знал, что так и будет, ты уже дала мне это понять миллионом различных намеков, – это разорвало мне душу, потому что я знал, что теряю тебя. И я видел, как мое первоначальное безумное намерение использовать тебя как воплощение Ситель шаг за шагом привело меня к настоящей любви к тебе, к реальной живой женщине, которая, как выяснилось потом, не хотела стать моей женой. Я потратил впустую три года наших жизней, Фулкари. Вот чего мне действительно жаль. То, что сначала привлекло меня к тебе, было фантазией, миражом, блуждающим огоньком в ночи, но я оказался в плену у этого миража так же прочно, как если бы меня посадили в железную клетку, и я просидел в этой клетке достаточно долго для того, чтобы влюбиться в настоящую Фулкари, которая оказалась не способна ответить мне любовью на любовь, так что все впустую, Фулкари, все впустую…

– Это не так, Деккерет. – Она говорила твердо и спокойно смотрела ему в глаза. В ней не осталось ни следа гнева. А на его место пришла новая уверенность.

– Ты со мной не согласна?

– Может быть, для тебя и впустую. Но не для меня. Все чувства, которые я питала к тебе, были реальными. Они и сейчас не изменились. – Фулкари на мгновение умолкла, чтобы глотнуть воздуха, а затем смело ринулась вперед. Терять ей было нечего. – Я люблю тебя, Деккерет. И не потому, что ты напоминаешь мне о ком-нибудь другом.

Он ошалело уставился на нее.

– Ты меня все еще любишь?

– А я тебе когда-нибудь говорила, что перестала?

– Всего лишь несколько минут тому назад ты была в настоящей ярости, когда я сообщил тебе, что первоначально увлекся тобой из-за образа Ситель, который хранился в моей памяти.

– А какой женщине было бы приятно услышать подобное? Но почему я должна придавать этому какое-либо значение? Ситель давно нет на свете. Как давным-давно не существует и того мальчика, который мог быть или не быть влюблен в нее – даже в этом он не был уверен. Но ты и я, мы оба здесь.

– Чего бы то ни стоило? – недоверчиво спросил Деккерет.

– Возможно, это и впрямь обойдется недешево, – отозвалась Фулкари. – Знаешь что, Деккерет, скажи мне только одно: насколько трудно, по твоему собственному мнению, быть женой короналя?

14.

– Мой лорд? – вопросительно произнес Теотас из-за порога.

Он стоял в открытых дверях официального кабинета короналя, просторной комнаты с огромным окном, из которого открывался захватывающий дух вид на неимоверную пропасть, над которой проходило это крыло Замка.

Когда Теотас попросил об аудиенции, Деккерет предложил ему прийти в новый кабинет в Длинном зале Метираспа, которым он в последнее время постоянно пользовался Но Теотасу это показалось очень неприятным Это было неправильно. Именно эту комнату он всегда связывал с величием и мощью лорда короналя. Во время царствования Престимиона он много раз посещал здесь короналя в дни кризисов, которых так много пришлось на долю его старшего брата Вопрос, который он хотел обсудить с лордом Деккеретом, имел высочайшую важность, и именно в этой комнате, только в ней, он хотел его обсуждать. Как правило, мало кто решается выдвигать короналю свои условия. Однако Деккерет милостиво пошел навстречу его просьбе.

– Входите, Теотас, – сказал Деккерет. – Садитесь.

– Мой лорд, – повторил Теотас и сделал приветственный знак Горящей Звезды.

Корональ сидел за роскошным старинным столом, вырезанным из цельного комля красного палисандрового дерева с естественным узором волокон, похожим на Горящую Звезду – эмблему, которую коронали использовали со времен лорда Дизимаула на протяжении уже пятисот, если не больше лет Теотас почувствовал нечто вроде шока, увидев лорда Деккерета сидящим за тем самым столом, за которым столько лет работал лорд Престимион Но этот шок был ему нужен.

Ему было очень важно при каждой возможности напоминать себе о великой перемене, происшедшей не так давно в жизни империи, о том, что Престимион переехал в Лабиринт, чтобы стать понтифексом, что роскошный стол, который до Престимиона принадлежал лорду Конфалюму, а до Конфалюма лорду Пранкипину, теперь принадлежал лорду Деккерету.

Деккерет хорошо смотрелся за этим столом; по правде говоря, лучше, чем Престимион. Стол всегда казался слишком большим для низкорослого Престимиона, зато высокая массивная фигура Деккерета прекрасно гармонировала с его внушающими почтение размерами. Он был одет в традиционные королевские одежды зеленого и золотого цветов, подбитые горностаем, и излучал такую силу и уверенность, что донельзя утомленный, дошедший почти до предела своей силы и выносливости Теотас внезапно почувствовал себя старым и слабым рядом с этим человеком, который был всего лишь на несколько лет моложе его.

– Ну, что ж, – произнес Деккерет. – Так-так…

– Так-так… – словно эхо, откликнулся Теотас.

– У вас очень усталый вид, Теотас Динитак сказал мне, что в последнее время вы очень плохо спите.

– Я предпочел бы не спать вообще. Когда я все же засыпаю, меня преследуют ужасные кошмары, настолько ужасные, что я не в силах поверить, что они явились порождением моего сознания.

– Например?

Теотас помотал головой.

– Нет смысла даже пытаться. Мне было бы трудно описать это. После пробуждения в моей памяти сохраняется не так уж много подробностей, а в основном остается ощущение, что я приобрел ужасающее знание. Я вижу странные отвратительные пейзажи, монстров, демонов. Но не буду и пытаться рассказывать о них. То, что кажется настолько ужасающим самому сновидцу, не может иметь власти ни над кем другим. К тому же, мой лорд, я пришел сюда не для того, чтобы говорить о своих снах. Дело касается моего предполагаемого назначения на пост Верховного канцлера.

– И что же вы хотите мне сказать? – спросил Деккерет настолько холодным и небрежным тоном, что собеседнику должно было сразу же стать ясно: корональ ожидал обсуждения именно этой темы. – Я хочу напомнить вам, Теотас, что я до сих пор не получил от вас формального согласия занять этот пост.

– И не получите, – ответил Теотас– Я пришел, чтобы просить вас исключить мое имя из числа возможных кандидатов.

Деккерет совершенно явно был готов к такому повороту событий. Голос короналя оставался все таким же ровным и спокойным.

– Неужели вы думаете, Теотас, что я выбрал бы вас, если бы не считал самым подходящим человеком на эту должность?

– Я прекрасно это понимаю. И испытываю глубочайшее сожаление из-за того, что не могу принять эту великую честь Но тем не менее не могу.

– Можно ли мне узнать причину?

– Я должен объяснять, мой лорд?

– Нет, я не обязываю вас. Но все же был бы рад получить какое-то объяснение.

– Мой лорд…

Теотас не мог заставить себя говорить дальше, страшась того, что могло у него вырваться. Он ощущал, как где-то в глубине его существа ворочается его всем известная вспыльчивость, которой еще так недавно многие опасались. Почему бы Деккерету просто не забрать назад свое предложение и не позволить ему уйти? Но сила его гнева за последнее время очень сильно ослабла под гнетом усталости, нараставшей вместе с отчаянием. Сейчас он видел в своей душе одно лишь бессильное раздражение; впрочем, и оно быстро прошло, оставив его слабым, опустошенным и оцепеневшим.

Он закрыл лицо ладонями, немного посидел так, а потом снова повторил тихим невнятным голосом:

– Мой лорд… —Деккерет ждал, не говоря ни слова. – Мой лорд, вы видите, каким я стал? Как я себя веду? Разве это тот самый Теотас, которого вы помните? Разве таким я был хотя бы шесть месяцев тому назад? Разве я похож на человека, способного выполнять обязанности Верховного канцлера царства? Разве вы не видите, что я наполовину выжил из ума? Больше чем наполовину. Только глупец мог бы назначить столь неуравновешенного человека, как я, на такой важный пост. А вы отнюдь не глупец.

– Теотас, я вижу, что у вас очень больной вид. Но болезни излечиваются. Вы уже обсуждали вопрос отказа от поста с его величеством, вашим братом?

– Ни в коем случае. Я не вижу ни малейшей необходимости обременять Престимиона моими неприятностями.

– Если бы Божество наделило меня братом, – сказал Деккерет, – я думаю, что был бы готов, что желал бы услышать о любых его неприятностях в любой час дня или ночи. И, думаю, Престимион относится к этому точно так же.

– И все же я не поеду к нему. – Это становилось уже настоящим мучением. – Во имя Божества, Деккерет, прошу вас! Найдите себе какого-нибудь другого Верховного канцлера и позвольте мне покончить с этим! На мне свет клином не сошелся.

Корональ, похоже, понял, наконец, насколько сильно Теотас страдает.

– Свет не сошелся ни на ком, в том числе и на понтифексе и коронале. И я отзову свое предложение, раз уж вы не оставляете мне иного выбора.

– Благодарю вас, мой лорд, – Теотас поднялся, собираясь уйти.

Но Деккерет не отпустил его.

– Тем не менее я должен сообщить вам, что Динитак уверен: эти ваши ночные кошмары, которые, судя по вашему состоянию, и впрямь должны быть ужасными, вовсе не являются порождением вашего собственного мозга. Он считает, что их вкладывают в ваше сознание извне, и что это может делать Барджазид, один из его родственников, используя какую-то разновидность контролирующего мысли шлема – вроде того, что мы некогда использовали против Дантирии Самбайла.

У Теотаса перехватило дыхание.

– Неужели такое возможно?

– Как раз сейчас Динитак ищет доказательства своей теории. И если окажется, что она имеет под собой реальную почву, то предпримет необходимые действия.

– Я ничего не понимаю, мой лорд. Почему кому бы то ни было понадобилось посылать мне дурные сны? Думаю, что ваш друг Динитак понапрасну тратит время.

– Этого тоже нельзя исключить. Тем не менее я поручил ему исследовать происходящее.

Теотас почувствовал, что его силы совсем на исходе. Он был должен положить конец всему этому разговору.

– Независимо от того, что он найдет, это никак не скажется на состоянии наших затруднений, – резко сказал он. – Настоящая проблема это то, что случилось с моим браком. Вы знаете, я полагаю, что Фиоринда находится в Лабиринте вместе с Вараиль?

– Да.

– Ее присутствие там так же важно для Вараиль, как и мое здесь, по вашим словам, для вас. Но, мой лорд, я не в силах долго жить вдали от нее. Здесь имеется только единственное решение: один из нас должен отказаться от предложения монарха. А я всю жизнь придерживался одного правила: желания и потребности Фиоринды всегда стоят выше моих. Поэтому я не стану вашим Верховным канцлером.

– Вы можете изменить свое мнение на этот счет после того, как мы избавим вас от этих сновидений, – сказал Деккерет. – Отказаться от поста Верховного канцлера это не то, что выпить бокал вина. Я обещаю вам, что освобожу вас от этой обязанности, если вы, даже после того как сновидения прекратятся, останетесь в убеждении, что не желаете занимать этот пост. Возможно, нам не стоит до тех пор принимать окончательное решение?

– Вы непреклонны, мой лорд. Но и я тоже. Есть сны или нет, но я хочу быть вместе со своей женой, а она хочет быть с Вараиль в Лабиринте.

Он снова направился к двери.

– Давайте отложим решение еще на одну неделю, – сказал Деккерет. – Мы встретимся с вами снова ровно через семь дней, и, если вы останетесь при своем убеждении, я поставлю на этот пост другого человека. На это вы можете согласиться? Всего одна неделя!

Упорство Деккерета было просто чудовищным. Теотас больше не мог переносить всего этого.

– Как вам будет угодно, мой лорд, – пробормотал он. – Да, через неделю. Как вам будет угодно. – Он торопливым движением сделал знак Горящей Звезды и выскочил из комнаты, прежде чем корональ успел сказать что-нибудь еще.

Той ночью Теотас бодрствовал уже несколько часов. Он был настолько измучен, что ему было трудно даже заснуть, и уже начал надеяться, что в этот раз получит пощаду, что выдержит ночь от полуночи до рассвета, не погружаясь даже на мгновение в царство снов. Лучше не спать вообще, думал он, чем выносить ту пытку, в которую превратились его сновидения.

И все же он, сам того не замечая, перешел от бессонницы возбуждения к сонному оцепенению. Не было никакого внезапного перехода от состояния к состоянию, никакого ощущения перехода. И все же он каким-то образом оказался в еще одном странном месте, где – он знал это наперед, – ему придется претерпеть новые муки.

По мере того как он углубляется в окружавшую его местность, начинает проявляться существующая там мощь; она проявляет свое существование постепенно, но неуклонно, усиливаясь с каждым его шагом, наваливаясь на него сначала немного, затем сильнее, а затем еще сильнее – гораздо сильнее.

А затем Теотас оказывается полностью подчинен мощи этого места. Вокруг него виднеются какие-то серые широколистные приземистые кусты с толстыми стеблями. Их то и дело закрывают густые клубы тумана. Все здесь какое-то бесцветное; оттенков будто вовсе не существует. А от земли исходит ужасная сила, тяга притяжения, с неумолимой жестокостью наваливающаяся на все части его тела. Его веки кажутся свинцовыми. Щеки отвисают. Живот тянет вниз. Горло ощущается как свободно болтающийся мешок. Кости гнутся от тяжести. Он бредет на подгибающихся коленях. Сколько он весит здесь? Восемьсот фунтов? Восемь тысяч? Восемь миллионов? Он немыслимо тяжел. Ему тяжело. Тяжело.

Эта тяжесть все теснее прижимает его к земле. Каждый раз, когда он приподнимает ногу, чтобы сделать еще один шаг, он слышит пульсирующий звук, которым планета протестует против этого разделения. Он знает, что кровь в одрябших артериях его груди стала темной и густой. Он чувствует, что ему на плечи давит чудовищный железный горб. И все же он идет вперед. Ведь должна же эта местность иметь хоть какие-то пределы!

Но она, похоже, не имеет их вовсе.

Теотас останавливается и опускается на колени, чтобы выровнять дыхание. На глаза наворачиваются слезы облегчения оттого, что тяжесть, сгибающая его тело, немного слабеет. Медленные слезы, словно капли ртути, скатываются по его щекам и с отчетливым звуком ударяются в землю.

Почувствовав, что готов идти дальше, он пытается подняться.

Четыре попытки оказываются безуспешными. Лишь с пятого раза он, раскачавшись всем телом, упираясь костяшками рук, все же поднимается, встает относительно прямо и чувствует, как начинает сжиматься позвоночник, слышит, как скрипит шея… Еще один рывок Он стоит. Он пытается перевести дух. Он бредет вперед. Он находит дорожку, по которой недавно шел; на ней следы его ног, впечатавшиеся в песчаную почву почти на целый дюйм. Он старательно устанавливает ступни в следы и отправляется дальше.

Сила притяжения продолжает нарастать. Каждый вздох требует напряжения всех сил. Его ребра, стиснутые страшной тяжестью, не желают разворачиваться; его легкие слипаются, словно пустые бурдюки. Щеки, кажется ему, уже отвисли настолько, что касаются плеч. В груди лежит огромный валун. И с каждым мгновением становится все хуже и хуже. Он знает, что если останется здесь надолго, то его просто сплющит. Его будет сплющивать до тех пор, пока от него не останется ничего, кроме тонкой пленки на пыльной земле.

А дела идут все хуже и хуже. Он больше не может держаться вертикально. Голова у него оказывается слишком тяжелой, и масса черепа все сильнее сгибает его спину, позвонки со скрежетом трутся друг о друга. Он мечтает лечь и вытянуться, но знает, что если он это сделает, то больше не сможет подняться.

Небо над ним опускается все ниже. Серый щит ложится на спину. Его колени больно ударяются о землю. Он ползет… ползет… ползет… ползет…

«Помогите! – кричит он. – Фиоринда! Престимион! Абригант!».

Его слова – словно свинцовые шарики. Они вываливаются из его рта и тут же падают наземь.

Он ползет.

Он чувствует ужасную боль в боку. Он боится, что у него лопнули кишки. Кости в локтевых и коленных суставах начинают расходиться. Он ползет… ползет…

Ползет…

«Прес… ти… ми… он!».

Вместо имени слышится невнятное бормотание. Его глотка окаменела. Его глаза окаменели. Его губы окаменели. Он ползет. Его руки глубоко уходят в землю. Он с великим трудом вытаскивает их обратно. Он теряет последние силы. Он погибнет. Это конец – он умрет медленной и отвратительной смертью. Серый плащ неба стремится раздавить его. Он заперт между землей и воздухом. Все немыслимо тяжело. Тяжело… тяжело… тяжело… Он ползет. Он видит только жесткую голую почву в восьми дюймах от своего лица.

А затем перед ним в воздухе чудесным образом возникают ворота, мерцающий золотой овал – совсем рядом.

Теотас знает, что если он сможет добраться до них, то освободится из царства невыносимой тяжести. Но он не уверен, хватит ли его на это. Каждый дюйм, который он преодолевает, воспринимается как триумфальная победа над непримиримыми силами.

Он стремится к ним. Дюйм за дюймом, дюйм за дюймом он тащит себя вперед, цепляясь за землю, вонзая в нее ногти и подтаскивая свое невозможно тяжелое тело ближе к этим золотым воротам, и вот овал парит в воздухе совсем рядом с ним, а он просовывает руки в его оправу, невероятным усилием поднимается на ноги и пропихивает в овал одно плечо, затем голову, шею, потом каким-то образом ему удается поднять одну ногу и перенести ее через порог. И он оказывается на той стороне. Он чувствует, что падает, но падает с высоты каких-нибудь двух футов, растягивается во весь рост на мощеной поверхности и лежит, жадно хватая ртом воздух.

Здесь, с другой стороны, его вес оказывается нормальным. Здесь реальный мир. Он все еще спит, но чувствует тем не менее, что покинул свою спальню и бродит по каким-то внешним пределам Замка.

Все вокруг кажется ему незнакомым. Он видит шпили, амбразуры, отдаленные башни. Он находится на узкой извилистой дорожке, которая, кажется, ведет вверх, заворачиваясь спиралью вокруг какой-то высокой, отдельно стоящей постройки Замка, но он никак не может припомнить, что это. Черное небо полно ослепительно яркими звездами, а невысоко над горизонтом холодно светят две или три луны. Он продолжает подниматься вверх. Ему представляется, что он слышит страшный вой ветра, бьющегося о вершину Горы, хотя отлично знает, что на этих благословенных высотах такого звука быть не может.

Мощенная гладким камнем тропа, по которой он идет, становится все круче и все больше сужается. Невысокие ступени под его ногами растрескались и перекосились, как будто здесь никто не ходил несколько сотен лет, и кладка брошена на произвол судьбы, чтобы спокойно разрушаться от времени. Ему кажется, что он взбирается по наружной стороне одной из наблюдательных вышек, выстроенных в дальних углах Замка, взбирается по устрашающе ненадежной тропе, по обе стороны которой открываются бесконечно глубокие обрывы. Он начинает немного тревожиться.

Но он лишен возможности вернуться. Подъем по этой тропе подобен восхождению по гребню, украшающему спину какого-то гигантского чудовища. Дорожка здесь слишком узка для того, чтобы он мог повернуться, так что отступить, попробовать спуститься обратно просто невозможно. Он ощущает, что его тело начинает покрываться холодным как лед потом.

Он минует крутой поворот, и небо внезапно заполняет Великая Луна. Этой ночью она в половинной фазе – ослепительно яркий гигантский полумесяц, нацелившийся в него своим острым рогом. В свете его леденящего пламени он видит, что карабкался на шпиль, торчащий поодаль от всех строений колоссального Замка, и почти добрался до его верхушки. Далеко справа от себя он видит то, что ему представляется крышами внутреннего Замка. Слева – только черная пропасть.

Дороги выше отсюда нет. И повернуть назад здесь тоже невозможно. Он может только, дрожа, стоять здесь, на этом ненадежном уступе, по которому хлещет воющий ветер, и ожидать пробуждения. А еще он может поступить по-другому: шагнуть в пустоту и плыть вниз, к тому, что ждет его там.

Да. Именно это он и сделает.

Теотас поворачивается налево и смотрит в темноту, а затем он поднимает ногу над чуть заметным барьером, обозначающим край дорожки, и переступает через него.

Но это совсем не сон. Он действительно падает.

Теотаса это не волнует. Это похоже на полет. Прохладный воздух треплет его волосы, будто гладит. Он будет падать, и падать, и падать, тысячу футов, десять тысяч, и, возможно, долетит до самого подножия Замковой горы; когда же он достигнет подножия, то – он хорошо это знает – его ждет покой. Наконец-то. Покой.

Часть третья. Книга властителей.

1.

Понтифекс Престимион никак не ожидал, что ему так скоро придется возвратиться на Замковую гору, да притом по такому печальному поводу, как смерть брата. И тем не менее он, охваченный печалью, со всей доступной его кораблю скоростью поднялся по реке от Лабиринта, чтобы участвовать в похоронах Теотаса. Церемония должна была состояться не в Горном замке, а в замке Малдемара, фамильном поместье, где Теотас родился и где ему теперь предстояло упокоиться навеки среди множества его владетельных предков.

Прошли уже многие годы, с тех пор как Престимион в последний раз посещал Малдемар. У него просто не было никаких реальных предлогов для поездок туда. Будучи одним из принцев Замка, он часто навещал мать, леди Териссу, но его вступление на трон корона-ля автоматически принесло ей титул Хозяйки Острова Сна, и она сразу же переехала на Остров. Владельцем Малдемара сделался брат Престимиона Абригант, и корональ вовсе не стремился своим появлением отобрать хоть крупицу почтения и популярности, которыми его брат пользовался в родных местах.

Но пришло невероятное, страшное известие о смерти Теотаса, и Престимион примчался в дом своих предков. Абригант, внушительная фигура в темно-синем камзоле, полосатом черно-белом плаще с прикрепленным к плечу желтым траурным значком, встретил брата, когда кортеж понтифекса подъехал к воротам города Малдемар. Его глаза покраснели, веки распухли. Он был высоким человеком, более чем на голову выше остальных трех братьев, которые много лет назад росли здесь вместе с ним, и когда он крепко и порывисто обнял понтифекса, у того перехватило дыхание.

– Прошу тебя пожаловать в Малдемар, брат, – сказал он, разжав объятия. – Не забудь, что это место навсегда останется твоим домом.

– Если бы ты знал, Абригант, как я благодарен тебе за эти слова.

– Теперь, когда ты приехал, мы можем приступить к похоронам.

Престимион мрачно кивнул.

– Было что-нибудь от нашей матери?

– Она прислала теплое письмо, полное любви, в котором сообщает, что скорбит вместе с нами. Но приехать сюда она не сможет.

Эта новость ни для кого не стала неожиданностью. Трудно было рассчитывать на то, что леди Терисса сможет почтить церемонию своим присутствием. Она уже слишком стара для трудного путешествия по морю и суше с Острова Сна до Замковой горы, но и не будь этого препятствия, расстояние было настолько большим, что она никак не смогла бы добраться сюда достаточно быстро. Абригант и так задержал церемонию похорон, чтобы Престимион успел приехать с другого конца континента и принять в ней участие. Леди Териссе предстояло оплакать своего самого младшего сына издалека.

Престимион был поражен тем, насколько старше выглядел Абригант, чем был во время их последней встречи, ведь она происходила совсем недавно, на коронации Деккерета Точно так же, как это было с Теотасом, годы очень сильно сказались на Абриганте. Он начал заметно сутулиться, в его густых, еще несколько месяцев тому назад ярко блестевших золотых волосах во множестве появились серебряные нити, а морщины по сторонам носа, которые тогда только-только начали чуть заметно обозначаться, теперь превратились в глубокие борозды. Очевидно, он очень тяжело воспринял смерть Теотаса. Абригант и Теотас, третий и четвертый сыновья леди Териссы, были чрезвычайно близки, особенно в последние годы, когда королевские обязанности Престимиона вынуждали его держаться особняком.

– Нас теперь осталось только двое, – сказал Абригант с чем-то похожим на удивление, как будто не мог поверить собственным словам. Голос его был мрачным и чрезвычайно печальным, как отдаленные завывания ветра. – И насколько странно, насколько неправильно, что наши братья умирают такими молодыми! Сколько было Тарадату, когда он погиб в войне против Корсибара? Двадцать четыре? Двадцать пять? А теперь Теотас, который был даже моложе меня, ушел так безвременно!..

В его взгляде временами мелькали странные вспышки, создававшие впечатление безумия.

– Ты имеешь хоть какое-то представление о том, что могло привести его к смерти? – спросил Престимион Он сам только-только успел приучить себя воспринимать случившуюся трагедию относительно спокойно.

– Это был припадок безумия; они случались с ним все чаще и чаще, – напряженным голосом ответил Абригант. – Это все, что я смею тебе сказать, брат. Деккерет позже сам будет более подробно говорить с тобой об этом. Но пойдем; вот парящие экипажи, на которых мы отправимся в замок Малдемар. – Он поклонился Вараиль и Фиоринде, которые молча стояли за спиной Престимиона, пока тот беседовал с Абригантом. – Прошу вас, мои сестры.

В течение всей поездки из Лабиринта женщины почти не расставались. Они были облачены в желтые траурные одежды, и обе выглядели настолько пораженными печалью, что незнакомец не смог бы угадать, которая из них вдова покойного принца, а которая – его невестка. Трое маленьких детей Фиоринды, две девочки и мальчик пяти лет, застенчиво выглядывали из-за спины матери, они явно не могли постичь всей величины несчастья, постигшего их семью.

– Вот ваш экипаж, – сказал Абригант, сопровождая их к двери. Леди Туанелис и юному принцу Сим-билону предстояло ехать вместе с матерью, тетей и кузенами. – А я поеду с понтифексом, – добавил он, указывая на собственный парящий экипаж Престимион уселся туда, следом вошли двое его старших сыновей, и Абригант тронул машину с места.

За время поездки от города Малдемара до поместья Абригант, казалось, успокоился и даже распрямился. Скорее всего, присутствие рядом с ним в столь тяжелый момент старшего брата стало для Абриганта большим утешением и словно сняло с него изрядную часть гнета.

Он искренне порадовался тому, как выросли дети Престимиона и как хорошо они выглядели. Молодой Тарадат действительно уже походил на настоящего принца, как, впрочем, и Акбалик; один лишь Симбилон еще оставался ребенком. Однако леди Туанелис, страдавшая в последнее время от кошмаров, которые оказывали на нее, судя по словам Фиоринды, примерно такое же действие, как и на Теотаса, выглядела, по мнению Престимиона, не очень хорошо. Неприятные сны начали недавно посещать и Вараиль. Но об этом Престимион ничего не стал говорить Абриганту.

– А какие в этом году вина! – восторженным тоном рассказывал Абригант, казалось даже, на миг забывший о постигшем семью горе. – Престимион, дождись, пока можно будет их попробовать! Это год из годов, год из веков! Красное просто изумительное, как я говорил Теотасу только… только… месяц… наза…

Его голос пресекся, и Абригант замолчал на полуслове. Вся восторженность исчезла, и глаза вновь зажглись сухим лихорадочным блеском.

– Ах, Абригант, смотри, – быстро воскликнул Престимион, – замок Малдемар! Какой же он красивый! Как я всегда скучал по нему! – Было очевидно, что он считал своей обязанностью не столько как понтифекса, сколько как старейшины семейства не позволить Абриганту погрузиться в пучину отчаяния.

– Вы же знаете, здесь я родился, – продолжал он, повернувшись к сыновьям. – Сегодня же вечером я покажу вам комнаты, где когда-то жил. – Конечно, они уже не раз видели эти комнаты, просто он думал сейчас лишь о том, чтобы как-то отвлечь Абриганта от горестных размышлений.

Сам же Престимион, хотя тоже был сильно угнетен острым ощущением безвозвратной ужасной потери, почувствовал, что мрак, окутывавший его душу, слегка развеялся, когда он увидел милый дом своего детства.

Да и кто не просветлел бы духом при виде изумительного пейзажа долины Малдемара? Среди бесчисленных красот Замковой горы она выделялась как средоточие прелести и покоя С одной стороны ее ограничивал широкий склон собственно Горы, а с другой – хребет Кудармар, боковая вершина Горы, которая где-нибудь в другом месте сама считалась бы могучим и величавым горным массивом Расположенная под защитой этих двух мощных вершин, долина Малдемара круглый год наслаждалась легкими ветерками и нежными туманами, а ее почва отличалась редким плодородием.

Предки Престимиона обосновались здесь задолго до возникновения самого Замка Это были простые фермеры, которые принесли с низин черенки выращенных там виноградных лоз На протяжении столетий их вина заслужили репутацию лучших на всем Маджипуре, и благодарные коронали из века в век награждали виноградарей Малдемара, так что те, в конечном счете, стали герцогами, а затем и принцами Престимион первым в своем роду взошел на трон короналя, а затем превратился в понтифекса.

Фамильные земли – обширное царство зелени, раскинувшееся на много миль от реки Земуликказ до Кудармарского хребта, – представляли собой своеобразный оазис несравненного изобилия в процветающей стране А в глубине долины виднелись белые стены и гордые черные башни самого замка Малдемар, постройки, насчитывавшей более двухсот комнат, расположенных в трех расходившихся в стороны крыльях Абригант, несмотря на тяжкое горе, сообразил, что Престимиону следует предоставить те же самые покои, которые некогда принадлежали ему помещения на втором этаже, откуда через изумительно прозрачные фасетчатые кварцевые окна открывался широкий вид на Самбаттинольский холм Мало что изменилось здесь за двадцать лет, минувших с тех пор, когда он в последний раз ночевал здесь, стены все так же были расписаны фресками в нежных аметистовых, голубых, топазовых и розовых тонах, у окон, возле которых молодой Престимион провел так много приятных часов, все так же стояли кресла, а на столиках лежали те самые книги, которые он читал много лет назад.

Домашние слуги – Престимион не узнал никого из них, все они, без сомнения, были сыновьями и дочерьми тех, кто служил здесь во времена его юности, – рвались помочь понтифексу и его семье устроиться в Замке Это даже привело к небольшому конфликту между ними и теми, кто сопровождал Престимиона, так как понтифекс, согласно давней традиции, повсюду путешествовал со своими собственными слугами, а те ревниво охраняли свои права.

– Вам тут делать нечего, – грозно заявил Фалко, который носил теперь звание первого камердинера империи и относился к своим служебным обязанностям с величайшей серьезностью – Эти комнаты принадлежат понтифексу, и нечего вам там шнырять.

Престимион расстроился, видя, как добрые обитатели Малдемара робко глядят на него из-за широких плеч Фалко в страхе и удивлении, как будто он сам не родился и не вырос в этом замке, а впервые прибыл сюда с какой-то другой планеты Ему пришлось сделать Фалко внушение, объяснив, что в этом доме он намеревается отказаться от некоторых протокольных требований и позволить простым людям беспрепятственно с ним встречаться. Фалко это чрезвычайно не понравилось.

Вараиль и Престимион заняли главную спальню. Туанелис, которая теперь часто с криком просыпалась по ночам, поместили в соседней комнате. Тарадату, Акбалику и Симбилону выделили по отдельной спальне. Покои принца Престимиона Малдемарского были достаточно просторными.

– Жалко, что я не могу поселить поблизости еще и Фиоринду, – сказала Вараиль.

Престимион улыбнулся.

– Я знаю, ты привыкла к тому, чтобы она всегда находилась у тебя под рукой. Но, когда я жил в этих покоях, здесь не было предусмотрено место для фрейлины. Конечно, лучше бы оно имелось, но что сделано, то сделано.

– Я хочу, чтобы Фиоринда была рядом со мной, вовсе не ради своего удобства, – сдавленным голосом отозвалась Вараиль. – Ей самой необходим покой и уход, и мне очень, очень жаль, что я не в состоянии сама ухаживать за нею.

– Ее поселят в тех самых комнатах, которые они с Теотасом всегда занимали, приезжая сюда. И конечно, там же будет ее собственная горничная, которая сумеет о ней позаботиться.

Но Вараиль могла думать только о Фиоринде.

– Как она страдает, Престимион. И я тоже. Теотас никогда не отправился бы на эту ночную прогулку, если бы она оставалась возле него. Но Фиоринды не было рядом с Теотасом все эти недели, что предшествовали его… смерти, а виновата в этом я. Мне ни в коем случае не следовало увозить ее из Замка.

– Но ведь они оба хорошо знали, что расстаются только на некоторое, причем не слишком продолжительное время. И кто мог предположить, что в душе Теотаса зародилось стремление покончить с собой?

Вараиль окинула его странным взглядом.

– А ты уверен, что случилось именно это?

– А зачем человек мог взобраться среди ночи на опасную и почти неприступную башню, если не затем, чтобы покончить с собой?

– Престимион, я неплохо знала Теотаса и никогда не замечала в нем тяги к самоубийству.

– Согласен. Но тогда что он там делал? Лунатизм? Лунатики ведут себя по-другому. Он был пьян? Но Теотас ни разу в жизни не был под хмельком, не то что пьян. Разве что его заколдовали…

– Возможно, – согласилась Вараиль.

Престимион взглянул на нее широко раскрытыми от неожиданности глазами.

– Звучит так, словно ты сказала это серьезно.

– А почему бы и нет? Разве нельзя допустить такую возможность?

– Ладно, давай предположим, что это возможно. Больше того, я точно знаю, что заклинания, способные привести к такому результату, на самом деле существуют. Но, Вараиль, кому могло понадобиться накладывать на брата понтифекса чары, которые привели его к самоуничтожению?

– Действительно – кому? – Ее встречный вопрос прозвучал очень резко. – Разве не это ты должен выяснить в первую очередь?

Престимион рассеянно кивнул. Да, тайну необходимо было распутать. Но как? Как? Кто мог бы заглянуть в память мертвого Теотаса и извлечь оттуда необходимые ответы? Все они оказались в полной темноте.

– Я должен обсудить все это с Деккеретом, – сказал он. – Деккерет последним видел Теотаса живым, всего за несколько часов перед его смертью. Абригант говорит, что ему что-то известно о том, что произошло.

– Значит, ты должен с ним поговорить. Во что бы то ни стало.

От Абриганта Престимион слышал, что Деккерет все еще находится в Замке, но теперь, узнав, что Престимион наконец прибыл, собирался в тот же день, ближе к вечеру, приехать в замок Малдемар. Впрочем, уже в полдень снаружи послышались шум и суматоха. Выглянув в окно, Престимион увидел, что перед замком замерла длинная вереница парящих экипажей, украшенных эмблемой Горящей Звезды, а высокая фигура короналя, одетого в полное официальное облачение, уже приближается к дверям. Как бы между прочим, но с некоторым интересом он отметил, что рядом с приехавшим монархом идет леди Фулкари.

Деккерет казался мрачным, решительным и очень обеспокоенным случившимся. Было видно, что он за первые месяцы своего правления уже успел обрести неосязаемую величественность, присущую его рангу. Престимиона это порадовало. Он никогда не сомневался в том, что, выбрав Деккерета своим наследником, поступил правильно, но все равно, то впечатление царственности, которое Деккерет производил со стороны, было дополнительным приятным подтверждением его правоты.

Однако у него не было никакой возможности поговорить с ним ни сразу по приезде, ни во время обеда. Коронали достаточно часто гостили в замке Малдемар, и принцы Малдемарские уже на протяжении нескольких сот лет держали для них особые покои в восточном крыле; пожалуй, это была самая удаленная от покоев Престимиона часть замка. Первая возможность для встречи представилась им за обеденным столом, но обед был мрачной официальной церемонией, во время которой приватные беседы невозможны. Престимион и Деккерет обнялись, как это полагалось каждый раз при встрече делать понтифексу и короналю, а затем заняли места на противоположных концах длинного стола. Фулкари сидела рядом с Деккеретом, Вараиль – рядом с Престимионом, а справа от нее – Фиоринда.

Народу в большом пиршественном зале было на сей раз совсем немного. Кроме двух монархов, их жен и Фиоринды за столом сидели Абригант, его жена Сирофан, двое их сыновей-подростков, а также Септах Мелайн и Гиялорис, прибывшие в Малдемар вместе с понтифексом. Абригант кратко сказал о печальном событии, заставившем всех так неожиданно собраться здесь, и все присутствовавшие подняли бокалы в память Теотаса. Затем подали обед. Блюда были изумительно вкусными, однако все пребывали в подавленном настроении, так что разговоров за столом почти не вели.

Как только обед закончился, Деккерет подошел к Престимиону.

– Нам нужно безотлагательно поговорить, ваше величество.

– Да, несомненно. Я сейчас позову Септаха Мелайна.

– Думаю, что нам сначала следует побеседовать с глазу на глаз, – ответил Деккерет. – Позже вы, если сочтете нужным, сможете обсудить все это с вашим главным спикером. Но Абригант считает, нам с вами лучше будет сначала поговорить вдвоем.

– Абригант знает, что вы собираетесь сообщить мне? – поинтересовался Престимион.

– В самых общих чертах. Но далеко не все.

Престимион выбрал для встречи дегустационный зал замка Малдемар. Он всегда ощущал какое-то необычайное обаяние этого места, хотя многие считали его мрачным. Зал, куда можно было спуститься из подвала, располагался в начале глубокой пещеры, вырубленной в зеленом базальте и тянувшейся на изрядное расстояние в глубь горы в сторону Замка. Здесь всегда было прохладно и неизменно поддерживалась одна и та же температура, а по обе стороны широкого прохода от пола до потолка высились стеллажи, где в темноте хранились покрытые толстым слоем пыли бесчисленные бутылки, ни одну из которых не было бы зазорно собственноручно откупорить королю, а возраст вин уходил в туман времен на сотню, а то и больше лет. Вход в зал преграждала старинная железная дверь. В замке Малдемар просто не было более подходящего места, где они с Деккеретом могли бы побеседовать на любые темы, не опасаясь, что их даже случайно прервут или подслушают.

Он попросил, чтобы для них в зале поставили бутылку коньяка, и с удовольствием увидел, что смотритель погребов Абриганта выбрал пузатую, почти шарообразную флягу ручного дутья, покрытую более чем столетним слоем пыли; на выцветшей этикетке он разобрал дату – напиток был изготовлен в дни лорда Гобриаса, предшественника Пранкипина на троне короналя. Престимион щедро налил его в два простых дегустационных бокала. Затем они с Деккеретом некоторое время сидели молча, смакуя изумительный коньяк. – Я глубоко разделяю скорбь по поводу вашей утраты, Престимион, – произнес наконец Деккерет после долгого молчания. – Я очень любил Теотаса. Как жаль, что этот изумительный напиток, если мне вдруг выпадет счастье вновь его попробовать, будет напоминать о его смерти.

Престимион серьезно кивнул.

– Я никогда не думал, что смогу пережить его. Несмотря даже на то, что он сильно сдал и выглядел намного старше своих лет, все равно между нами была большая разница в возрасте. Но вдруг случается такое вот чудовищное происшествие, и…

– Да, – кивнул Деккерет. – Но, возможно, ему и не была написана на роду долгая жизнь. Вы сами только что сказали, что он быстро старел. В нем всегда пылало пламя. Словно в груди у него была печь, сжигавшая его изнутри. Взять его характер… эта нетерпеливость…

– Вы отлично знаете, что я тоже не чужд некоторых из этих качеств, – отозвался Престимион. – Но в очень умеренной степени. А он обладал ими в полной мере. – Он умолк и на некоторое время задумчиво прильнул губами к бокалу. Вкус коньяка был удивительно мягким, зато его не сразу ощутимый аромат вдруг проявлялся во рту с силой, сопоставимой со взрывом галактики. Затем, видимо сочтя, что пауза достаточно затянулась, понтифекс заговорил вновь: – Ведь он убил себя, не так ли, Деккерет? Чем это еще могло быть, как не самоубийством? Но почему? Почему? Да, он испытывал большое напряжение, но каким же оно должно было оказаться, чтобы вынудить такого человека, как Теотас, расстаться с жизнью?

– Престимион, я думаю, что он был убит, – негромко отозвался Деккерет.

– Убит?

Даже если бы Деккерет ни с того ни с сего ударил Престимиона по лицу, тот едва ли изумился бы сильнее.

– Точнее, наверное, будет сказать, что неведомая нам пока внешняя сила довела его до такого состояния рассудка, при котором смерть показалась ему более привлекательной, чем жизнь, а затем та же сила увлекла его туда, где найти смерть было легче всего.

Престимион грудью навалился на стол, не отрывая взгляда от лица собеседника. Слова Деккерета глубоко потрясли все его существо. Ему очень не хотелось верить во что-то подобное. Но мир не позволяет человеку верить только в то, что его устраивает.

– Продолжайте, – проговорил он. – Я хочу выслушать все от начала до конца.

– Он был у меня в кабинете, – сказал Деккерет, – в последний день его жизни, ближе к вечеру. Как вы знаете, я предложил ему стать моим Верховным канцлером – думаю, это достаточно ясно говорит о степени моего уважения и доверия к нему, – но он никак не мог сказать ни да, ни нет на этот счет, так что я в конце концов пригласил его к себе, чтобы вынудить дать ответ.

– Но почему он так колебался? Вероятно, из-за Фиоринды?

– Да, именно семейные обстоятельства он назвал в качестве основной причины, пояснив, что леди Вараиль просила леди Фиоринду быть ее компаньонкой в Лабиринте, и он не может позволить собственным амбициям встать на ее пути. Но помимо этого он видел сны. Очевидно, каждую ночь его терзали неописуемые кошмары.

– Я знаю. Вараиль слышала об этом от Фиоринды. Впрочем, знаете, дурные сны в последнее время начали видеть многие. Они тревожат и мою дочь Туанелис. А также с недавних пор и Вараиль.

– Даже ее? – протянул Деккерет. Он, казалось, с глубоким интересом отмечал каждое слово в памяти. – Я искренне надеюсь, что это не столь страшно, как те сны, которые сокрушили Теотаса. Когда я встретился с ним, несчастный был в ужасном состоянии. Бледный, дрожащий, глаза налиты кровью. Он прямо сказал мне, что каждую ночь боится уснуть из страха перед кошмарными видениями. Неважно, как можно было бы разрешить проблему, связанную с Фиориндой; он был не в состоянии обсуждать что бы то ни было, потому что сны довели его до полного физического и морального изнеможения. Теотас сказал, что именно сны привели его к убеждению, что он недостоин быть Верховным канцлером, и просил меня освободить его от этого назначения. Что, полагаю, я просто должен был сделать, учитывая его состояние. Но, Престимион, я хотел видеть на этом посту именно его, я, можно сказать, страстно этого жаждал. Я предложил все-таки отложить окончательное решение вопроса еще на неделю, и, как мне показалось, когда он уходил, он согласился на это.

– Но, вместо этого, он, чувствуя ужасный позор и вину из-за того, что наговорил вам, страшась назначения и не желая вновь пройти через все это на следующей неделе, направился из вашего кабинета прямиком к какой-то отдаленной башне, взобрался на шпиль и спрыгнул вниз, – утвердительным тоном продолжил Престимион.

– Нет.

– Но мне сообщили, что он поступил именно так.

– Да, он спрыгнул. Но не сразу после встречи со мной. Мы разговаривали днем, задолго до темноты. А разбился он уже заполночь.

– Да, конечно. Я знал об этом. Были еще разговоры о том, что он страдал лунатизмом. Что делает происшествие скорее несчастным случаем, нежели самоубийством.

– Престимион, это не было ни то и ни другое.

– Вы на самом деле полагаете, что он был убит?

– Существует такое устройство – небольшой металлический шлем, вы должны его помнить, – которое позволяет, находясь на большом расстоянии, вторгаться в сознание разумного существа. Я своими собственными глазами пятнадцать лет назад видел, как вы лично пользовались таким шлемом.

– Так оно и было. Этот шлем ваш друг Динитак украл у своего отца и принес нам, чтобы использовать против Дантирии Самбайла.

– А он, в свою очередь, был копией более раннего аппарата, а его, как вы наверняка помните, отец Динитака Венгенар, в свою очередь, украл у изобретателя-врууна и позднее использовал на службе у прокуратора.

– А потом, все пятнадцать лет, эти смертоносные шлемы хранились под замком и печатью в казначействе. Или, может быть, кто-то умыкнул оттуда один из них и использовал его против Теотаса?

– Шлемы Барджазида-старшего находятся в Замке, где и должны быть. Это нам точно известно, – ответил Деккерет. – Но, Престимион, в этом мире имеются и другие Барджазиды, кроме Динитака. И другие шлемы.

– Вы знаете это наверняка?

– От Динитака. Младший брат его отца, по имени Хаймак Барджазид, не только все еще жив, но и умеет делать шлемы Именно этот самый Хаймак смастерил их для Венгенара, когда они все жили на Сувраэле У него сохранились чертежи и эскизы, которыми он тогда пользовался. Когда вы еще были короналем, он приезжал в Замок, чтобы предложить вам новую, усовершенствованную модель устройства, но Динитак узнал об этом заранее и распорядился, чтобы его не пускали, так как не желал, чтобы подобное существо вынюхивало, что происходит при дворе. Тогда Хаймак направился на Зимроэль и продал шлем некоему Мандралиске, которого вы, мне кажется, тоже вряд ли могли забыть.

Слова Деккерета как громом поразили Престимиона.

– Дегустатор яда? Он все еще жив?

– Похоже, что так. И находится на службе у пяти необыкновенно неприятных братьев, которые, по странному совпадению, являются родными племянниками нашего старого друга Дантирии Самбайла. Они, как мне только что стало известно, подняли нечто вроде мятежа против нашего правления в районе пустынь центрального Зимроэля.

– События начинают развиваться чересчур быстро для меня, – перебил его Престимион. Он вновь наполнил бокалы коньяком, сделал большой глоток, а затем вновь принялся неторопливо потягивать золотистую жидкость. – Давайте вернемся немного назад. Этот самый Хаймак Барджазид отдал шлем, управляющий сознанием, в руки Мандралиске, дегустатору яда?

– Да.

– И логический вывод из тех сведений, которые вы мне только что сообщили, состоит в следующем: Мандралиска использовал шлем, чтобы добраться до сознания Теотаса и подвести его к грани безумия. По сути, на самом деле к грани, переступив которую он расстался с жизнью.

– Да, Престимион. Именно так.

– И какими же фактами вы располагаете для подтверждения этих гипотез?

– Я поручил Динитаку взять один из старых шлемов из казначейства и провести с его помощью небольшое расследование. Он сообщает, что мысленные сигналы исходят примерно из района Ни-мойи. Он полагает, что оператором является не кто иной, как сам Мандралиска, который, судя по всему, наугад наносит удары по всему миру. Впрочем, он не всегда действует наугад – одной из его жертв стал Теотас, а результат этой в данном случае целенаправленной атаки нам известен.

– Вы считаете, что Динитак говорит правду?

– Безусловно.

– И как давно вы узнали все это?

– Три дня назад.

Престимион снова почувствовал, как разум его охватили вихри хаоса.

– Вы слышали, я говорил, что моя маленькая дочь Туанелис тоже видела дурные сны. Вараиль иногда тоже. Мой брат, моя дочь, моя жена: возможно ли, что этот Мандралиска решил сделать своей целью семью понтифекса?

– Такую возможность нельзя исключить.

– А затем понтифекса? Или короналя?

– Никто из нас не может чувствовать себя в безопасности, Престимион. Никто.

«Мой брат… Моя дочь… Моя жена… ».

Престимион закрыл глаза и прижал кончики пальцев к векам. На него нахлынула буря самых разнообразных эмоций: прежде всего ярость, но вместе с ней и печаль, и холодное ощущение усталости духа, и даже страх.

Неужели Божество, спрашивал он себя, отметило все его царствование проклятием? Сначала узурпация Корсибара, затем чума безумия, оказавшаяся последствием его своевольного деяния, которым он полностью стер из памяти жителей Маджипура любые воспоминания о гражданской войне, а после этого попытка Дантирии Самбайла свергнуть его. Теперь новые паразиты – пятеро братьев, поощряемые к еще одному мятежу этим воплощением дьявола Мандралиской, который, кажется, имеет дюжину жизней… и, что хуже всего, невидимая опасность, реально угрожающая даже его семье…

Вновь подняв взгляд на Деккерета, он увидел, что тот смотрит на него встревоженно, даже, можно сказать, нежно. Престимион постарался поскорее укрыться, как плащом, аурой королевской уравновешенности.

– Я припоминаю, – медленно, спокойно сказал он, – что в пророчестве Мондиганд-Климда было сказано, будто Барджазид каким-то образом сделается одной из Властей царства. Я сам указал вам на это, не правда ли? Да. Вы тогда думали, что он мог намекать на тайные амбиции Динитака, и посмеялись над этими словами, я же предупредил, чтобы вы не воспринимали пророчество слишком буквально. Ладно, думаю, что мы не будем рассматривать ни одного из Барджазидов как потенциального властителя царства, зато мы имеем одного из них, кто определенно располагает властью в абстрактном смысле. Мы отыщем его, прежде чем он успеет причинить еще больший вред, отберем у него шлем – или шлемы – и позаботимся о том, чтобы он не смог впредь сделать ни одного подобного устройства. А затем мы наконец разберемся с этим змеем Мандралиской и вырвем у него ядовитые зубы.

– Именно это мы и сделаем.

– Прошу вас, Деккерет, ежедневно сообщать мне обо всех дальнейших открытиях, которые может сделать Динитак.

– Непременно. – Деккерет, запрокинув голову, допил последние капли коньяка. – С мятежом – или что там в действительности происходит на Зимроэле – тоже необходимо разобраться. Я могу лично отправиться туда и заняться этой проблемой.

Престимион вздернул брови.

– Конечно, под предлогом великого паломничества? Пожалуй, рановато. А что дальше?

– Я должен сделать все, что окажется нужным для пользы дела. Престимион, я только что, здесь, начал думать над планом действий. Давайте обсудим его позднее, после похорон. Вы намерены задержаться в Малдемаре на какое-то время?

– Всего на несколько дней. Максимум на неделю.

– А затем, конечно, отправитесь в Лабиринт?

– Нет. На Остров Сна, – ответил Престимион. – Там живет моя мать. Она потеряла второго сына. Ей будет приятно, если я в это тяжелое время навещу ее. – Он поднялся с места. – Думаю, нам пора присоединиться к обществу наверху. Пошлите за вашим Динитаком, и давайте в ближайшие несколько дней поговорим с ним.

– Так я и сделаю.

– Я обратил внимание, – сказал Престимион, когда они вступили на лестницу, – что вы приехали сюда вместе с леди Фулкари. После той беседы о ней, которую мы с вами имели, мне это показалось несколько странным.

– Мы обручены, – ответил Деккерет с чуть заметной улыбкой.

– Еще удивительнее. У меня сложилось впечатление, что Фулкари наотрез отказалась стать супругой короналя, и вы искали приемлемый способ разорвать с нею отношения. Или, может быть, я что-то не так понял?

– Все верно. Просто мы еще раз поговорили друг с другом И прямо высказали все, что нас тревожило. Конечно, пока настолько свежа боль от гибели Теотаса, не может быть и речи о каком-либо оглашении предстоящей королевской свадьбы.

– Естественно, нет. Но я надеюсь, что вы заблаговременно оповестите меня, когда до этого наконец дойдет. Я был бы счастлив видеть Конфалюма посаженным отцом на моей свадьбе, но, увы, обстоятельства этого не позволили. – Престимион приостановился и поймал Деккерета за руку. – Мне доставило бы большое удовольствие исполнить эти обязанности на вашей свадьбе.

– Да пойдет Божество навстречу этому пожеланию, – откликнулся Деккерет. – Было бы прекрасно, если бы в следующий раз понтифекс получил более счастливый повод к поездке из Лабиринта на Замковую гору, чем на сей раз.

2.

В дверь постучали. Деккерет подошел и отворил.

– Мой лорд, можно войти? – обратился к нему Абригант.

С похорон Теотаса прошло уже три дня. По вызову Престимиона из Замка приехал Динитак, и они втроем сразу же уединились более чем на час. Разговор оказался далеко не простым. Что-то где-то не складывалось, хотя Деккерет понятия не имел, что именно. Престимион, судя по всему, пребывал в мрачном задумчивом настроении, говорил мало, лишь изредка – впрочем, с неожиданной энергией – вставляя какие-нибудь малозначащие замечания. Похоже, за непродолжительное время, прошедшее с тех пор, как Деккерет сообщил ему о том, что в несчастье, случившемся с Теотасом, повинен, вероятно, шлем Барджазида, в его мыслях произошли какие-то изменения.

Стук в дверь пришелся очень кстати, позволив разрядить все более сгущавшееся напряжение. Деккерет быстро подошел к двери покоев Престимиона, чтобы узнать, кто их тревожит, оставив своих собеседников наедине со шлемом, который Динитак привез в замок Малдемар. Престимион пристально разглядывал шлем, тыкая в него пальцем и что-то неслышно бормоча; он смотрел на металлическую сеточку с нескрываемой ненавистью, словно перед ним было злобное живое существо, источавшее ядовитые испарения. От понтифекса исходили волны такой неприязни, что Деккерет был рад предлогу отойти от него хотя бы на мгновение.

– Я полагаю, вы ищете брата, – сказал Деккерет. Он ткнул большим пальцем в воздух себе за плечо. – Престимион здесь.

Абригант казался удивленным и даже несколько встревоженным тем, что дверь комнаты Престимиона открыл Деккерет.

– Наверное, я прервал важное совещание, мой лорд?

– Да, у нас действительно идет довольно важный разговор. Но я думаю, что мы свободно можем сделать в нем небольшой перерыв. – Деккерет услышал за спиной шаги; к двери с хмурым видом подошел Престимион. – Понтифекс, очевидно, со мной согласится. Абригант взглянул на брата.

– Престимион, я понятия не имел, что у вас совещание с короналем, – сказал он со смущением в голосе, – я, конечно, не стал бы…

– Нам как раз был необходим небольшой перерыв, – прервал его Престимион. Его тон был вполне приветлив, хотя твердо сжатый рот и игравшие на скулах желваки недвусмысленно говорили об обратном: он был чрезвычайно недоволен тем, что их отвлекли. – Абригант, ты, наверное, принес какие-то новости, которые я должен срочно узнать?

– Новости? Нет, никаких новостей. Всего лишь мелкое семейное дело. Я отниму у тебя не более пары минут – Абригант выглядел очень взволнованным. Он кинул быстрый взгляд на Деккерета, а затем на Динитака, который тоже подошел к двери. – Знаете, это действительно может подождать. Я совершенно не намеревался…

– Неважно! – резко прервал его Престимион. – Если мы можем разобраться с этим делом так быстро, как ты говоришь…

– Может быть, нам с Динитаком лучше выйти в другую комнату и оставить вас вдвоем? – спросил Деккерет.

– Нет, зачем же, – отозвался Абригант. – По-моему, тут нет ничего тайного. С вашего разрешения, господа, мне понадобится совсем немного времени. – Он перевел взгляд на Престимиона. – Брат, я только что говорил с Вараиль. Она сказала мне, что вы с ней уедете отсюда через день или два, но не в Лабиринт, а на Остров Сна Это верно?

– Именно так.

– Я как раз думал сам поехать на Остров, как только покончу здесь с наиболее важными делами. Наша мать не должна оставаться одна в такое время.

Престимион казался раздраженным и смущенным одновременно.

– Значит, ты хочешь сопровождать меня туда, Абригант?

На лице Абриганта появилось выражение замешательства, очень сходное с тем, какое застыло на лице Престимиона.

– Нет, я имел в виду не совсем это. Конечно, один из нас должен поехать к ней, и я просто предполагал, что эта обязанность будет возложена на меня. У понтифекса, как мне казалось, хватает важных дел в Лабиринте, так что такая длительная поездка ему, скорее всего, ни к чему. – Он продолжал, все сильнее волнуясь: – Насколько я понимаю, понтифексы вообще не ездят на Остров. Это не принято. Как, впрочем, и коронали без особо важного для этого повода.

– За последние годы происходило очень много вещей, которые никак нельзя считать общепринятыми, – спокойно возразил Престимион. – А свои обязанности понтифекса я могу исполнять независимо от того, где в тот или иной момент буду находиться. – Его лицо потемнело. – Я старший из ее сыновей, Абригант. И считаю, что это моя обязанность.

– Напротив, Престимион…

Деккерета все сильнее смущал тот факт, что он оказался нежелательным свидетелем разговора двух братьев; к тому же их беседа неожиданно превратилась в напряженный спор, при котором ему совершенно не хотелось присутствовать. Суть этого спора мог в полной мере понять только член семейства, тогда как посторонним здесь делать было совершенно нечего.

Если Абригант, полностью освобожденный от всех общественных обязанностей, после того как Деккерет взошел на трон, и, естественно, имевший возможность посвящать семейным делам гораздо больше времени, чем его брат – верховный монарх, полагал, что именно ему следует успокоить мать в этот трудный час… Что ж, согласился про себя Деккерет, у него были серьезные основания для такого мнения. Но Престимион – старший, и право решать, кому из братьев надлежит отправиться на Остров, должно быть предоставлено ему.

Кроме того, Престимион еще и понтифекс. Никто, подумал Деккерет, даже родной брат, не имеет права говорить понтифексу такие слова, как «напротив».

Впрочем, спор на самом деле не затянулся. Престимион еще минуту-другую выслушивал доводы Абриганта, стоя со скрещенными на груди руками и всем своим видом демонстрируя безграничную терпеливость, а затем прервал брата.

– Я понимаю твои чувства, брат, – почти без выражения произнес он. – Но у меня есть и другие причины – причины государственной важности, – для того, чтобы именно сейчас отправиться в длительную поездку. И Остров будет всего лишь первой остановкой на моем пути. – Он посмотрел на Абриганта, и его взгляд теперь был исполнен не братской доброты, а императорской властности. – Причиной этого являются как раз те дела, которые мы обсуждали, когда ты постучал в дверь. Так что, поскольку для меня поездка на Остров не только удобна, но и крайне желательна, то тебе нет никакой необходимости тоже отправляться в это путешествие.

Абригант отреагировал на эти слова расстроенным взглядом и несколькими секундами молчания. До него, казалось, далеко не сразу дошло, что последние слова Престимиона следует воспринимать как приказ.

Деккерет был уверен, что брат понтифекса очень недоволен. Однако продолжать спор не имело никакого смысла. Абригант выжал из себя улыбку, от которой веяло зимним холодом.

– Я вижу, Престимион, что в этом случае должен уступить тебе, не так ли? Ладно, уступаю. Если будет желание, передай матери, что я очень люблю ее, и скажи, что с того момента, как случилась эта трагедия, все мои мысли были обращены к ней.

– Непременно передам. А твоя главная задача – поддержать леди Фиоринду. Я оставляю ее на твое попечение.

К этому Абригант, казалось, тоже совершенно не был готов. Он и так уже был расстроен вынужденной капитуляцией перед братом в решении вопроса о поездке на Остров, а при последнем заявлении Престимиона озадаченное выражение на его лице сменилось ошарашенным.

– Что? Неужели Фиоринда останется здесь? Она не будет сопровождать Вараиль в ваших путешествиях?

– Думаю, что ей не следует ехать с нами. Вараиль пошлет за нею, как только мы возвратимся в Лабиринт. А до тех пор я предпочитаю, чтобы она оставалась в Малдемаре. – А затем движением, в котором, как показалось Деккерету, было куда больше монаршей властности, чем братской любви, Престимион поднял руки навстречу Абриганту. – Ну, брат, давай, обнимемся, и я вернусь к прерванному разговору.

Когда дверь закрылась и собеседники вновь заняли свои кресла возле стола, Деккерет повернулся к Престимиону и, прервав неловкое молчание, воцарившееся в комнате после ухода Абриганта, спросил:

– О каких путешествиях вы только что говорили, ваше величество? Если, конечно, нам следует о них знать.

– Я еще не принял окончательного решения. – Голос Престимиона оставался по-прежнему резким. – Совершенно ясно лишь одно: мы с вами в предстоящие месяцы должны пребывать в непрерывном движении. – Он взял шлем, который все это время лежал на столе, и позволил мягким металлическим петлям стечь из правой ладони в левую, словно горстке золотых монет. – Какая гадость! Я никогда не думал, что мне придется снова иметь дело с этой мерзкой выдумкой. Она едва не убила меня когда-то. Вы, наверное, помните, как это было?

– Мы никогда не сможем забыть это, ваше величество, – откликнулся Динитак. – Мы видели, как вы упали на колени, обессилев от напряжения, которое вам потребовалось, когда вы с его помощью направляли во все уголки мира свое послание, чтобы излечить людей от безумия.

Престимион криво улыбнулся.

– Да, так оно и было. И вы, насколько я помню, тогда сказали Деккерету: «Сними это с его головы». На что Деккерет ответил, что с короналем нельзя так обращаться, а вы просто приказали ему все равно снять с меня эту сетку, иначе, по вашим словам, миру очень скоро мог потребоваться новый корональ. Так что Деккерет снял с меня шлем… Интересно, Динитак, а вы сами сняли бы его с меня, если бы Деккерет отказался это сделать?

– Это некорректный вопрос, Престимион, – быстро сказал Деккерет, не пытаясь скрыть раздражение в голосе. – Почему вы об этом спрашиваете? Ведь я же снял с вас шлем, когда увидел, в каком вы были состоянии.

Динитак повернулся к Деккерету.

– Я нисколько не возражаю против вопроса, который задал понтифекс, – холодно произнес он. И продолжил, обращаясь к Престимиону: – Да, я снял бы его с вас, ваше величество. Безусловно, особа короналя является священной и до определенной степени неприкосновенной. Но никто не должен стоять праздно в то время, когда жизнь короналя находится в опасности. Я знал мощь этого шлема лучше, чем кто-либо другой. Вы тогда вложили в него все свои силы, ваше величество, и пользовались им очень долго. Это грозило вам большой опасностью. – Смуглое лицо Динитака еще сильнее потемнело от прилившей к щекам крови. – Я без колебаний снял бы его с вашей головы, если бы Деккерет не решился сделать это сам. А если бы Деккерет попытался помешать мне, я оттолкнул бы его.

– Хорошо сказано! – воскликнул Престимион, несколько раз хлопнув в ладоши. – Мне понравилось, как вы это сказали: «Я оттолкнул бы его». Вы никогда не были сильны в дипломатии и не страдали излишней тактичностью, правда, Динитак? Но, бесспорно, вы честный человек.

– Единственный в своем роду за десять тысяч лет, – добавил Деккерет и засмеялся Динитак, после недолгой паузы, тоже рассмеялся, искренне и сердечно.

Один лишь Престимион сохранял сосредоточенное выражение лица. Странное напряжение, овладевшее им с первого же момента этой встречи, еще больше усилилось после посещения Абриганта. Он ощущал в себе мощное нарастание некоего кризиса, словно что-то, что он с большим трудом удерживал под контролем, готово было вот-вот взорваться в нем.

Впрочем, когда он бросил металлическую сеточку на стол, его голос оставался совершенно спокойным.

– Лучше бы Божество избавило меня от необходимости проделать это еще раз! Я слишком хорошо помню силу этой штуки. Человеку моих лет нечего даже пытаться браться за такую работу. Когда шлем снова нам понадобится, им займетесь вы, Динитак. Согласны? А не я. – Он взглянул на своего короналя. – А также не вы, Деккерет!

– Уверяю вас, эта мысль даже не приходила мне в голову, – ответил Деккерет. Он, впрочем, хотел вернуться к теме, от которой Престимион только что попытался уклониться. – Престимион, минуту назад вы сказали, что мы оба должны находиться в движении. Куда вы планируете отправиться?

– Я намереваюсь поступить так, как не делал еще, пожалуй, ни один из понтифексов, – разъезжать повсюду без какого-либо определенного плана. Таким образом я хочу попытаться обезопасить мою семью от посягательств нашего друга Мандралиски.

Деккерет кивнул.

– Это кажется вполне разумным.

– Сначала я, конечно, отправлюсь на Остров; вероятно, северным маршрутом из Алаизора – мне уже доложили, что в это время года преобладающие ветры делают этот путь самым удобным. После встречи с матерью я вернусь на материк южным путем, через Стойен или Треймоун. Скорее всего, через Стойен – так будет лучше. Если я решу возвратиться оттуда в Лабиринт, у меня будет самая удобная дорога. Но вот куда я направлюсь, вернувшись на Алханроэль, будет зависеть от того, сколько неприятностей смогут причинить нам Мандралиска и пять чудовищ, которым он служит, и от степени опасности положения, в котором окажусь я сам.

– Молю Божество, чтобы оно избавило вас от любой опасности, – с искренним жаром заявил Деккерет. Он с беспокойством смотрел на Престимиона. У понтифекса все еще сохранялся тот же странный взгляд. В его голове происходила какая-то напряженная и трудная работа – А могу я спросить, какие поездки вы предусмотрели для меня?

– Перед похоронами вы сами сказали, что думаете о том, чтобы поехать на Зимроэль и лично выяснить, что там творится, – сказал Престимион. – Только время покажет, окажется ли такой шаг необходимым. Я надеюсь, что до этого не дойдет: у нового короналя слишком много дел в Замке, чтобы он мог позволить себе прогулки по другим континентам. Но при существующих обстоятельствах вы, конечно, должны подобрать себе такую позицию, которая позволит вам попасть на Зимроэль со всей возможной быстротой, если такая необходимость все же возникнет.

– То есть перебраться на западное побережье.

– Совершенно верно. Пока я буду плыть на Остров, вы должны будете двигаться вслед за мной, направляясь самым сложным маршрутом в тот же Алаизор.

– Это значит, что мне следует путешествовать по суше?

– Да. Поезжайте по суше. Покажите себя народу. Прибытие короналя в город всегда вызывает душевный подъем у населения. Предлог будет совершенно естественным: вы совершаете нечто вроде паломничества. Не большое со всеми пирами, фестивалями и парадами, а лишь предварительное – новый корональ бегло знакомится с важнейшими городами центрального и западного Алханроэля.

Думаю, что Динитака вам нужно будет взять с собой. Вы, конечно, захотите как можно лучше знать, что происходит на другом континенте, и этот его шлем предоставит вам такую возможность. Как только вы достигнете Алаизора, тут же сворачивайте вдоль побережья и отправляйтесь, скажем, в Стойен, где будете ждать моего возвращения от матери. Когда я покончу с делами на Острове, мы с вами встретимся в Стойене или где-то поблизости от него и оценим ситуацию, какой она будет представляться нам тогда. Может быть, окажется, что вам необходимо отправиться на Зимроэль и взять ситуацию там под свой контроль. А может быть, и нет. Как вы отнесетесь к такому предложению?

– Я сам предложил бы точно такой же план.

– Вот и прекрасно. Прекрасно! – Престимион схватил руку Деккерета и пожал ее с неожиданной силой.

И тут наконец его ледяное самообладание дало трещину. Он вскочил с места и принялся резкими яростными шагами быстро-быстро расхаживать по комнате; кулаки у него были сжаты, плечи напряжены. Деккерет внезапно понял природу того напряжения, которое владело Престимионом весь этот день: он был переполнен с трудом сдерживаемым гневом. Теперь это стало совершенно ясно. Под ударом оказалась его собственная семья – его жена, его дочь и, конечно, Теотас, а с этим он не мог и никогда не согласился бы смириться. Лицо понтифекса было серым от усталости, но в глазах ярко сверкало пламя гнева.

Слова, которые он так долго сдерживал, хлынули горячим потоком:

– Клянусь Божеством, Деккерет, разве можно вообразить что-нибудь более невыносимое?! Еще одно восстание! Неужели мы так никогда и не избавимся от подобных вещей? Но на сей раз мы покончим не только с восстанием, но и с мятежниками. Мы выследим этого Мандралиску и разделаемся с ним раз и навсегда, и с этими пятью братьями, и со всеми, кто признает их власть.

Престимион стремительно метался по комнате, лишь временами приостанавливаясь на секунду-другую, чтобы кинуть взгляд на Деккерета.

– Говорю вам, Деккерет, что у меня окончательно иссякло терпение. Я провел двадцать лет моего правления как корональ и как понтифекс в борьбе с врагами, подобных которым не знал ни один – ни один! – правитель Маджипура со времен Стиамота. Довести моего брата до безумия! Вторгаться в сон моей маленькой девочки! Нет, нет! С меня довольно, больше чем довольно. Мы уничтожим их. Мы изведем их под корень, Деккерет! Под корень!

Деккерет ни разу еще не видел Престимиона в таком гневе. Но вскоре к понтифексу, похоже, вернулось самообладание. Он резко прекратил свои яростные пробежки, остановился посреди комнаты, опустил руки и несколько раз расслабленно качнул ими от плеча взад-вперед.

А затем бесцеремонным жестом указал Деккерету и Динитаку на дверь. Его голос, когда он заговорил, звучал несколько спокойнее, но все равно был холодным, даже резким.

– А теперь идите. Идите! Мне нужно поговорить с Вараиль, чтобы она узнала наконец, что нас ждет впереди.

Деккерет был более чем счастлив избавиться на сегодня от общества понтифекса. Ему предстал новый Престимион, которого следовало опасаться. Он всегда знал, что Престимион импульсивный и страстный человек, чья редкостная проницательность и осторожность постоянно вступают в противоречие со вспыльчивостью и нетерпеливостью. Однако в его характере всегда преобладали хорошее настроение и легкий, несколько язвительный подход к жизненным проблемам, что давало ему способность находить новые источники силы даже во времена наиболее тяжелых кризисов.

Повышенное спокойствие перед лицом кризиса было одной из определяющих черт характера Престимиона за все время его долгого и плодотворного царствования. Однако Деккерет уже заметил, что с возрастом его предшественник в известной мере утратил присущий ему динамизм, зато приобрел больше консерватизма и раздражительности, что, впрочем, совершенно естественно для стареющего человека. Престимион, казалось, воспринял происки Мандралиски скорее как личное оскорбление, чем как посягательство на святость устоев общества, хотя именно так их следовало расценивать прежде всего – как вызов, брошенный всему Маджипуру.

Возможно, думал Деккерет, именно по этой причине у нас и была создана система двойной монархии. Становясь старше и консервативнее, корональ переходит на высший трон, а в Замке его заменяет более молодой человек, таким образом мудрость и опыт возраста дополняются динамизмом и энергией молодости.

Когда Деккерет, расставшись с Динитаком, вернулся в покои короналей, Фулкари встретила его радостным объятием Очевидно, она только что искупалась и была теперь одета только в пушистый халат и сверкающее золотое ожерелье От нее исходил приятный аромат солей для ванны Деккерет сразу почувствовал, что напряжение, владевшее им во время встречи с Престимионом, начало понемногу ослабевать.

Зато Фулкари с первого же взгляда догадалась, что возникли серьезные проблемы.

– У тебя какой-то странный вид, – сказала она – Не поладил с Престимионом?

– Наша встреча касалась многих серьезных вопросов. – Деккерет всей тяжестью рухнул на бархатный диван. – Да и с Престимионом последнее время нелегко иметь дело.

– В каком смысле? – поинтересовалась Фулкари, устраиваясь на диване у него в ногах.

– Во многих Сказывается его усталость – ведь он столько времени занимал высочайшие должности Он смеется намного меньше, чем раньше, когда был помоложе Вещи, которые прежде показались бы ему смешными, теперь его не развлекают Он очень легко раздражается У него с Абригантом произошел довольно странный спор, который никак не должен был случиться в моем присутствии Ну и тому подобное – Деккерет помотал головой – Я не хочу ни в коей мере осуждать его Несмотря ни на что, он остается выдающимся человеком К тому же не следует забывать, что самый младший из его братьев только что погиб страшной смертью.

– Ничего удивительного, если он ведет себя несколько необычно.

– И все равно, это больно видеть Я глубоко сочувствую ему, Фулкари.

Она усмехнулась не без ехидства, а затем положила его ногу себе на колени и принялась разминать и массировать мощные мышцы.

– Деккерет, значит, ты тоже будешь нервным и сварливым, когда станешь понтифексом?

Он подмигнул ей.

– Конечно Если этого не произойдет, я решу, что со мной что-то не в порядке.

На мгновение она, несмотря на подмигивание, похоже, приняла его слова всерьез Но затем весело рассмеялась.

– Вот и отлично Я нахожу нервных сварливых мужчин очень привлекательными Честно говоря, почти неотразимыми Меня возбуждает сама мысль об этом.

Она скользнула по дивану и устроилась, как в гнезде, на сгибе его руки Деккерет прижался лицом к ее блестящим медно-рыжим волосам, глубоко вдохнул их аромат, а затем нежно поцеловал в ямочку чуть ниже затылка Он легко провел ладонью по ее халату спереди, еле заметным движением погладил ключицу, а затем позволил ладони опуститься ниже и обхватил пальцами грудь На какое-то время они словно замерли и не спешили переходить к следующей стадии.

– Завтра мы вернемся в Замок, – произнес в конце концов Деккерет.

– Вернемся? – мечтательным голосом откликнулась Фулкари – Это хорошо Хотя здесь мне тоже очень нравится Я была бы не против остаться еще на неделю или две. – Она плотнее прижалась к нему, устраиваясь поуютнее.

– Дома у меня очень много дел, —Деккерет сам изумлялся, почему он так упорно борется с охватывающим его желанием. – И к тому же нам с тобой придется немного попутешествовать.

– Путешествовать? О-о, это тоже хорошо. – Голос ее звучал сонно, она лежала, прижавшись к нему, совершенно расслабленная, теплая и мягкая, как разнежившийся котенок. – И куда же мы отправимся, Деккерет? В Сти? Или в Большой Морпин?

– Дальше. Намного дальше. В Алаизор.

Она сразу проснулась, немного отодвинулась и посмотрела на Деккерета с изумлением.

– В Алаизор? – переспросила она, удивленно моргая. – Но ведь до него тысячи миль! Я еще никогда в жизни не уезжала так далеко от Горы! Деккерет, почему в Алаизор?

– Потому, – ответил он, сожалея, что не отложил этот разговор на более позднее время.

– Потому – и все? Аж на другой конец Алханроэля – просто потому'.

– Честно говоря, это указание понтифекса Официальная поездка.

– Значит, в связи с тем вопросом, который вы с ним только что обсуждали?

– В какой-то мере.

– И в чем же на самом деле заключался вопрос? – Фулкари высвободилась из его объятий и села лицом к нему в изножье дивана, скрестив ноги.

Деккерет понимал, что должен соблюдать определенную осторожность. Вряд ли при существующем положении он мог рассказать ей обо всех происходящих событиях – о восстании, которое, похоже, началось на Зимроэле, о новом появлении Мандралиски, о предположении, что Теотаса довели до смерти при помощи шлема Барджазида. Он просто не имел права говорить обо всех этих вещах с Фулкари – пока еще обыкновенной жительницей Маджипура. Корональ мог бы поделиться такими сведениями со своей женой, но Фулкари еще не жена ему.

– В последнее время за морем начали происходить странные вещи, – тщательно подбирая слова, сказал Деккерет. – Что именно – сейчас не имеет значения. Но Престимион хочет, чтобы я отправился на запад и находился где-нибудь неподалеку от побережья, чтобы, если вдруг выяснится, что мне необходимо в ближайшем будущем попасть на Зимроэль, я уже оказался на полпути туда.

– На Зимроэль1 – Она произнесла это слово так, будто речь шла о путешествии на Великую луну.

– Да, на Зимроэль. Не исключено. Впрочем, ты, конечно, понимаешь, что ничего этого может и не случиться. Но понтифекс убежден, что нам так или иначе необходимо изучить положение дел Поэтому он и поручил мне и Динитаку отправиться в Алаизор и…

– Динитак тоже поедет? – спросила Фулкари, высоко вскинув брови.

– Да, Динитак будет путешествовать с нами. Проводить особое правительственное расследование при помощи специального оборудования, которое.. – Нет, об этом он тоже не мог говорить. – В общем… при помощи специального оборудования, – неубедительно повторил он. – И ежедневно будет докладывать мне о результатах. Ты же в неплохих отношениях с Динитаком, правда? И не будешь возражать против того, чтобы он поехал с нами?

– Конечно, нет. А Келтрин? – вдруг спросила она – Как с нею?

– Не понимаю, – в свою очередь удивился Деккерет. – Что ты хочешь этим сказать?

– Она тоже поедет с нами?

Деккерет еще больше растерялся.

– Я тебя не понимаю, Фулкари Ты хочешь сказать, что в каждую нашу предстоящую поездку мы должны брать с собой Келтрин?

– Вряд ли. Но ведь в этот раз мы уедем по меньшей мере на несколько месяцев – так ведь, Деккерет?

– Да, по меньшей мере.

– А ты не думаешь, что они будут сильно тосковать друг без друга, если им придется расстаться на такое долгое время?

У Деккерета голова пошла кругом.

– Динитак и Келтрин? Тосковать друг без друга? Я никак не могу взять в толк, о чем ты говоришь. Да ведь они едва знакомы!

– Неужели ты ничего не знаешь?! – воскликнула Фулкари и рассмеялась – Он тебе ничего не рассказывал? И ты на самом деле ничего не замечаешь? Динитак и Келтрин?! Да, Деккерет, да! На самом деле!

3.

Келтрин, сидя в маленькой спальне своей квартиры, находившейся в аркаде Сетифона, раскладывала пасьянс – как ей казалось, уже трехтысячный, с тех пор как понтифекс вызвал Динитака в замок Малдемар для участия в похоронах Теотаса.

Четверка комет Шестерка горящих звезд Десятка лун.

Почему Динитак вдруг понадобился на похоронах Теотаса? Динитак не имел никакой официальной должности в правительстве и не входил в круг аристократии Замковой горы Вся его роль в Замке сводилась к тому, что он был другом Деккерета и время от времени составлял ему компанию в путешествиях. И, насколько было известно Келтрин, Теотас и Динитак были лишь шапочно знакомы, по крайней мере, до недавних пор. Так что для его присутствия на похоронах просто не было никакого повода. Когда шла подготовка к траурной церемонии, не было сказано ни слова о том, что Динитаку придется ехать в замок Малдемар.

А затем, прямо накануне похорон, вдруг примчался курьер в ливрее цветов понтифекса и объявил, что Престимиону немедленно потребовалось присутствие Динитака Барджазида в Малдемаре. С какой стати? Тем более, думала Келтрин, за такое короткое время Динитак вряд ли мог успеть на церемонию, даже если бы несся без остановок. Значит, дело было в чем-то другом. И почему Динитака вызвал понтифекс, а не его старый добрый друг лорд Деккерет? Ведь Деккерет тоже был там. Все это было очень таинственно. И теперь она желала, чтобы, когда похороны завершатся и Теотас благополучно упокоится в своей могиле, Динитак поскорее вернулся назад.

Она раздраженно выкладывала перед собой карты.

Понтифекс туманностей. Проклятье! На столе уже лежал корональ туманностей. Неужели понтифекс не мог выйти пять минут назад? Девятка лун. Валет туманностей. Она подсунула валета под короналя туманностей. Тройка комет. Келтрин еще сильнее нахмурилась Даже когда карты выходили в нужном порядке, она не испытывала от пасьянса ни малейшего удовольствия. Он надоел до безумия. Ей был необходим Динитак. Пятерка лун. Дама горящих звезд. Семерка…

Стук в дверь!

– Келтрин? Келтрин, ты дома?

Она смахнула карты на пол.

– Динитак! Ты наконец-то вернулся!

Она побежала к двери, но в последний момент вспомнила, что на ней только маленькие трусики, и поспешно схватила халат. Динитак был жутким моралистом и ужасно щепетильно относился к таким вещам. Несмотря на все, что происходило между ними с тех пор, как они стали любовниками, он был бы шокирован, вздумай она открыть ему дверь практически голая. Одежда должна быть надета, а только потом снята: именно таким он был. Кроме того, он мог оказаться не один, а, скажем, с Деккеретом. Или даже с понтифексом Престимионом – после всех последних событий.

Она открыла дверь. Он стоял там – один. Келтрин схватила его за руку, втащила внутрь, а потом оказалась в его объятиях. Наконец, наконец, наконец! Она осыпала его поцелуями. Ей казалось, что они не виделись по меньшей мере полгода.

– Ну! – требовательно воскликнула она, в конце концов выпустив Динитака. – Ты на самом деле рад меня видеть?

– Ты же знаешь, что рад. – Его глаза мерцали счастливым блеском, словно маяки, на узком, угловатом лице. Быстрым движением языка он облизал нижнюю губу. Каким бы высоконравственным и возвышенным он ни бывал временами, сейчас он, похоже, был готов сорвать с нее одежду, не выжидая больше ни минуты.

Келтрин захватило игривое настроение. Она решила, невзирая ни на что, заставить его немного потерпеть. Вообще-то это оказалось бы испытанием не столько его, сколько в первую очередь ее собственного терпения.

– У тебя и твоего друга понтифекса, наверное, нашлось много интересных тем для разговора? – спросила она, отступив на пару шагов.

У Динитака сделался очень обеспокоенный вид. Он мигнул три-четыре раза так быстро, что могло показаться, будто это был тик, а на его левой навеки почерневшей от солнца впалой щеке и впрямь задергался мускул.

– Это… Об этом я не могу говорить, – пробормотал он. – По крайней мере, сейчас– Он говорил напряженным и хриплым голосом. – Мы встречались – понтифекс, корональ и я… возникли кое-какие проблемы, политические проблемы, и они хотят, чтобы я обеспечил им некоторую техническую помощь… – Все это время он жадно пожирал ее глазами. Келтрин просто обожала ту страсть, с которой он смотрел на нее. Эти темные сверкающие глаза, этот притягивающий пристальный взгляд, эта колоссальная энергия, этот непреодолимый магнетизм, который исходил от него, это сдерживаемое напряжение: все в нем очаровало ее с первого же момента знакомства.

– А похороны? – спросила она, старательно продолжая испытывать его терпение. – Что из себя представляла церемония?

– Я приехал слишком поздно и не успел на них. Но это не имеет значения. Знаешь, они меня звали вовсе не для этого, а для делового совещания.

– О котором ты не хочешь мне рассказывать.

– О котором я не могу рассказать.

– Ну и ладно, не рассказывай И не хотелось вовсе. Наверное, это все равно очень скучно. Фулкари рассказывала мне о всяких официальных обязанностях, которые лорд Деккерет выполняет целыми днями, после того как стал короналем Жутко нудные. Я не соглашусь стать короналем ни за что на свете. Пусть передо мной машут короной Горящей Звезды, и ожерельем Вильдивара, и перстнем лорда Мозлимона, и всеми остальными царственными драгоценностями, а все равно не соглашусь. Вдруг она почувствовала, что эта игра ей до невозможности надоела. – О, Динитак, Динитак, я так ужасно тосковала по тебе все это время, когда ты был в Малдемаре! И не говори, что это продолжалось только несколько дней. Мне кажется, что прошли века!

– И мне тоже, – откликнулся он. – Келтрин… Келтрин..

Он протянул к ней руки, и она бросилась к нему. Одежды с них упали словно сами собой. Его руки нетерпеливо метались по ее телу, а она опускалась на лежавший на полу ковер, увлекая за собой возлюбленного.

Они стали любовниками слишком недавно для того, чтобы успеть утратить нетерпеливое, чуть ли не маниакальное стремление к физической составляющей их близости. Келтрин, которой все это было прежде совершенно незнакомо, ощущала не только волнение, связанное с удовлетворением копившегося в ней желания, но еще и мощную тягу к тому, чтобы наверстать упущенное время теперь, когда она наконец позволила себе познакомиться с этой стороной взрослой жизни.

Она знала, что у них будет еще вполне достаточно времени для того, чтобы вести долгие задушевные беседы, прогуливаясь, взявшись за руки, по тихим переходам Замка, для обедов при свечах и тому подобного. В ней еще оставалось очень много от прежней девчонки-сорванца Келтрин, от девственной фехтовальщицы, которая так хорошо умела держать мальчишек на положенном расстоянии, так что она порой говорила себе, что они не должны позволять своим отношениям сосредоточиваться на одних лишь объятиях и жарких, безумных соитиях, и все же теперь, когда она впервые ощутила вкус этих самых объятий и соитий, она с превеликой готовностью соглашалась отложить беседы и прогулки рука об руку на любое неопределенно далекое будущее.

Динитак, при всем аскетизме, который, казалось, был неотъемлемой частью его существа, похоже, чувствовал то же самое Его собственный аппетит к любовным утехам, высвободившийся теперь после неизвестно сколь долгого сдерживания, был по меньшей мере столь же силен, как и у нее И теперь они с восторгом снова и снова подводили друг друга к грани изнеможения и уходили за эту грань.

Но сложился этот уровень отношений весьма непросто. В течение двух недель после их первой случайной встречи возле ротонды лорда Гаспара они виделись едва ли не ежедневно, но Динитак не сделал ни единого намека на что-либо, напоминающее телесную близость, а Келтрин, со своей стороны, понятия не имела, как сделать первый шаг. Она смогла лишь хорошо усвоить признаки нежелательного внимания соучеников по фехтовальному классу, таких как Поллиекс и Тораман Канна, но совершенно не знала, как привлечь к себе желательное внимание. Она даже начала задавать себе вопрос, не мог ли Динитак по своим пристрастиям походить на Септаха Мелайна, и не значило ли это, что ей судьбой предназначено влюбляться только в тех мужчин, которые по врожденным свойствам своего характера были для нее недоступны.

Она нисколько не сомневалась в том, что влюблена. Динитак был очень непохож на всех, с кем она когда-либо была знакома и в детские годы в Сипермите, и здесь, в Замке. Его смуглое задумчивое симпатичное лицо, его поджарая, жилистая фигура, из которой неумолимое солнце пустынного континента с младенческих лет вытопило всю излишнюю плоть, обладали для нее мощной, почти непреодолимой привлекательностью. А то, что он был чрезмерно тощ и не вышел ростом – едва ли на дюйм выше нее, – не имело для девушки никакого значения. Глядя на него, она испытывала в коленях, в груди, в низу живота томительное ощущение, подобного которому никогда прежде не знала.

Он был необычен и в других отношениях. Прямолинеен, даже, порой, груб в общении с людьми. Это, думала Келтрин, должно быть, являлось следствием воспитания, которое он получил на Сувраэле. Да, конечно, он был простолюдином, что делало его непохожим на тех молодых людей, среди которых она выросла. Но было и что-то еще. Она очень мало знала о его прошлом, однако ходили слухи, что его отец был преступником и попытался сыграть какую-то грязную шутку с Деккеретом, когда тот еще совсем молодым человеком путешествовал по Сувраэлю, и что Динитак, потрясенный отцовской низостью, выступил против него и помог Деккерету взять его в плен.

Келтрин понятия не имела, было это правдой или легендой, однако слухи казались правдоподобными. Из того, что Динитак говорил ей и многим другим обитателям Замка, она знала, что он очень строго и нелицеприятно относится к малейшим проявлениям непорядочности любого сорта, все равно, были то простые лень и распущенность или же настоящие преступления. Казалось, что он руководствовался непререкаемым моральным императивом; это было, как кто-то сказал, реакцией на беззакония его отца. Он был идеалистом, а честность его порой доходила до жестокости. Он всегда, не задумываясь, был готов обличить недостойное поведение кого угодно и, к его чести, так же сурово относился к своим собственным грехам и промахам.

Келтрин прекрасно понимала, что такой человек легко мог показаться моралистом и ханжой, безмерно убежденным в своей правоте. Однако Динитак, как ни странно, таким вовсе не был. Он был хорош в компании: живой, интересный, с изящными манерами, обладавший своеобразным язвительным остроумием. Неудивительно, что лорд Деккерет так любил его. Что же касается однозначного деления на добро и зло, то нельзя было не признать, что Динитак и свою собственную жизнь строил в строгом соответствии с этим делением; он относился к себе столь же сурово, как и к другим, и не просил за это никаких похвал. Он казался естественно честным и неподкупным. Такова была его суть. И его следовало принимать именно таким.

Но не был ли этот человек, спрашивала она себя, слишком благородным для того, чтобы позволять себе тешиться телесными радостями? Так как сама она наконец решила, что пришло время ей познакомиться с этими радостями, и наконец-то нашла того мужчину, с которым ей хотелось бы им предаться, а он, казалось, совершенно не понимал, что она думала на этот счет.

Келтрин уже совсем готова была впасть в отчаяние, когда ей пришло в голову, что в собственной семье она имеет большого специалиста по подобным делам. И она решила посоветоваться со своей сестрой Фулкари.

– Ты могла бы попробовать поставить его перед ситуацией, в которой у него окажется очень мало возможностей для выбора, и посмотреть, как он себя поведет, – предложила Фулкари.

Естественно, Фулкари знала, как организовать такую ситуацию! И поэтому Келтрин в один прекрасный день пригласила Динитака поплавать вместе с нею в бассейне аркад Сетифона В те дни бассейном мало кто пользовался, и никто – Келтрин старательно выяснила это – не собирался туда в тот вечер. Чтобы полностью исключить всякую случайность, как только они с Динитаком вошли, она заперла дверь зала, в котором находился бассейн.

Естественно, он принес с собой купальные принадлежности.

Теперь или никогда, подумала Келтрин. И, когда Динитак направился в комнату для переодевания, она остановила его.

– Вообще-то, нам вовсе не обязательно надевать купальные костюмы. Я никогда его не надеваю. У меня его даже нет с собой. – Келтрин молниеносно выскользнула из легкого платья и, как она надеялась, совершенно непринужденно пробежала мимо него – сердце у нее при этом колотилось так, что она боялась, как бы оно не разорвало ей грудь, – и в великолепном стиле нырнула с бортика в водоем, отделанный розовым порфиром. Динитак колебался лишь мгновение. Затем он почти так же быстро скинул одежду – Келтрин с изумлением и чем-то похожим на благоговение перед красотой стройного юношеского тела смотрела на него из бассейна – и прыгнул вслед за нею.

Некоторое время они плескались в теплой воде с легким ароматом корицы. Келтрин предложила ему проплыть наперегонки, и они пронеслись бок о бок с одного конца бассейна до другого и коснулись бортика почти одновременно. Затем она легко выбралась из бассейна там, где на теплом полу из полированного порфира лежало несколько мохнатых полотенец, и позвала Динитака к себе.

– А если кто-нибудь придет? – спросил он.

Она даже не пыталась скрыть своей озорной радости.

– Никто не придет. Я заперла дверь.

Она никоим образом не смогла бы с большей определенностью показать ему, что привела его сюда для того, чтобы отдаться ему, чем улегшись обнаженной на груде мягких полотенец в этой теплой, влажной комнате, где не было никого, кроме них двоих. Если бы он не сделал того, чего она от него ждала, это совершенно ясно говорило бы о том, что он нисколько не хочет стать ее любовником: или находит ее непривлекательной, или является одним из тех мужчин, которые не испытывают влечения к женщинам, или его собственная чрезмерная моральная чувствительность не позволяет ему так вот просто наслаждаться телесными удовольствиями.

Впрочем, все ее опасения оказались необоснованными. Динитак опустился на полотенца рядом с нею, легко и умело прижался губами к ее рту, а одна из его рук – Келтрин не могла понять которая – отправилась в путешествие по внезапно отвердевшим грудям, по животу и замерла на лобке Девушка теперь точно знала, что с ней это вот-вот случится, что она сейчас пересечет ту великую границу, которая разделяет девушек и женщин, что Динитак этим вечером откроет ей тайны, в которые она никогда прежде не смела углубляться.

И в то же время она спрашивала себя: будет ли это больно? И еще: сможет ли она вести себя правильно?

Но вскоре выяснилось, что ей совершенно не нужно думать о том, что правильно и что неправильно. Динитак, похоже, хорошо знал, что нужно делать, и она лишь бездумно подчинялась ему, а спустя некоторое, как ей показалось, очень непродолжительное время заговорили и ее собственные инстинкты. Что же касается боли, то она почувствовалась лишь на неуловимо короткое мгновение – ничего подобного тому, чего Келтрин боялась, – хотя все равно, была потрясена этим неожиданным ощущением и позволила негромкому вскрику сорваться с губ. А после этого никаких трудностей не было вовсе.

Да, случившееся показалось ей странным. Но необыкновенно прекрасным. Фантастическим. Незабываемым. Ей казалось, что она сейчас прошла через дверь, ведущую в новый, совершенно незнакомый мир, где все было окутано ярко сияющей аурой изумительности.

Хотя, впрочем, ее единственный короткий вскрик позднее все-таки привел к немалым затруднениям. Когда все закончилось, Келтрин вытянулась на спине и погрузилась в туманную негу удовольствия и удивления и далеко не сразу поняла, что Динитак смотрел на нее с ошеломленным, едва ли не перепуганным выражением на лице.

– Что-то не так? – прошептала она, чувствуя, что готова удариться в слезы. – Я тебе не понравилась?

– О, нет, нет, нет! Ты замечательная! – горячо возразил он. – Больше чем замечательная Но почему ты не сказала мне, что это у тебя первый раз? – Его лоб прорезали морщины, словно он испытывал острую боль.

Так вот в чем дело! Снова его проклятые моральные принципы!

– Мне это и в голову не могло прийти. А если тебя это так интересовало, мог бы и сам спросить.

– Никто не спрашивает о таких вещах, – серьезно возразил он. Такое впечатление, подумала Келтрин, что она совершила что-то несусветное. Каким образом это могло оказаться ее ошибкой? – В любом случае, – продолжал он, – я никак не мог заподозрить этого. Ни по тому, как ты заманивала меня в этот бассейн, ни по тому, как ты с таким бесстыдством сбросила одежду… и.. – он, похоже, мучительно подыскивал слова, никак не мог выбрать нужных и в конце концов пробормотал упавшим голосом: – Ты должна была хоть что-нибудь сказать, Келтрин! Ты должна была предупредить меня!

Это уже не лезло ни в какие рамки. Келтрин почувствовала, что в ней начал закипать гнев.

– Зачем? Что могло бы измениться, знай ты об этом?

– Я чувствую себя настолько виноватым в том, что сейчас случилось… Сознательно или нет, но я сделал такую вещь, которую никогда не смогу себе простить. Лишить молодую женщину девственности.. Келтрин, это все равно что украсть, это..

Его куда-то несло, и чем дальше, тем меньше смысла имели для нее его слова.

– Ты ничего не крал. Это я дала.

– И все равно… Мужчина не должен делать таких вещей.

– Мужчина не должен! Ты хочешь сказать, что ты не должен? Динитак, ты рассуждаешь как пещерный человек. Или ты считаешь, что Замок это какая-то святыня священной святости? – от злости она начала заговариваться. – Я провела несколько месяцев среди глупых мальчишек, каждый из которых только и думал о том, чтобы сделать со мной то самое, что мы с тобой сделали только что, но я сказала им всем нет, а когда я в первый раз решила сказать да, ты обвиняешь меня в том, что я не предупредила тебя заранее, что я… что…

К ее горлу вновь подкатили слезы, но на сей раз это были слезы гнева, а не страха. Идиот! Как смел он чувствовать себя виноватым в такой замечательный момент? Какое право он имел ожидать, что она выложит ему все подробности своего прошлого полового опыта?

Но она знала, что должна усмирить свой гнев и сделать что-нибудь такое, что поставило бы все на свои места, причем немедленно, иначе их дружба не выдержит испытания тем, что только что случилось.

– Динитак, я не хочу, чтобы ты думал, будто сделал что-то нехорошее, – самым нежным тоном, на который была способна, произнесла Келтрин. – Что касается меня, то я точно знаю, что ты поступил правильно, на сто процентов правильно. Да, я была девственницей, и не могу даже передать, насколько я устала быть ею, и думаю, что просто сошла бы с ума, если бы осталась девственницей еще на какой-нибудь час.

Но после этих ее слов все стало только хуже. Теперь уже и он рассердился.

– Ага, понимаю! Ты хотела избавиться от такой утомительной штуки, как невинность, и поэтому нашла удобное орудие для того, чтобы с нею покончить. Ну что ж, я рад, что смог оказаться полезным.

– Орудие? Нет! Нет! Какие ужасные вещи ты говоришь. Неужели ты совсем ничего не понимаешь?!

– Я не понимаю?

– Ну, пожалуйста. Ты все портишь. Это твое праведное возмущение. Это яростное справедливое негодование. Я знаю, что ты ничего не можешь с этим поделать, что ты очень серьезно относишься ко всему, что связано с моралью. Но, посмотри, мы же сейчас поссоримся из-за твоих слов! Это все настолько ужасно глупо и не нужно.

Он начал было отвечать, но она закрыла ему рот ладонью.

– Динитак, разве ты не понимаешь, что я люблю тебя? Что именно поэтому здесь и сейчас со мной ты, а не Поллиекс, или Тораман Канна, или какой-нибудь еще мальчишка из фехтовального класса Септаха Мелайна? Все эти недели мы были вместе, а ты так и не сделал первого шага, а я отчаянно молилась, чтобы ты его сделал, но ты или слишком застенчивый, или слишком чистый, или не знаю, какой еще, и никак не решался на это, так что, наконец – наконец! – сегодня вечером мы вдвоем оказались в плавательном бассейне… Я думала: я поставлю его в такое положение, что он не сможет устоять передо мной… и смотри, что получается…

Наконец-то он понял.

– Я люблю тебя, Келтрин. Это единственная причина, по которой я выжидал. Я думал, что время для этого еще не наступило. Я не хотел испортить нашу дружбу, поступая как все те, другие. И мне очень, очень жаль, что я так неверно все истолковал, что так ужасно…

Келтрин усмехнулась.

– Не надо жалеть. Все это прошло и забыто. А теперь…

– Теперь?..

Он потянулся к ней. Но Келтрин уклонилась от его объятия, перекатилась к краю бассейна и с громким всплеском свалилась в воду. Динитак вскочил и, подняв фонтан брызг, нырнул следом.

Она плыла посреди бассейна со всей скоростью, на которую была способна, за нею в розовой воде тянулась постепенно бледневшая розовая полоса, а Динитак догонял ее, мощными гребками рассекая воду. Достигнув противоположного края бассейна, она вновь выскочила наверх и, смеясь, протянула к нему руки.

Так началась их любовь. А потом все у них пошло совершенно гладко. Келтрин вскоре стала понимать, что в необычном аскетизме Динитака существовали определенные, им самим установленные ограничения, а жесткий кодекс ценностей, которыми он руководствовался, все же не мог быть ограничен только черным и белым цветами. На самом деле Динитак вовсе не был аскетом; страсть и вожделение были вовсе не чужды его натуре. Но он считал, что жизнь должна идти в соответствии с его уникальным разграничением на должное и не должное, и Келтрин понимала, что не всегда будет способна предугадать, что есть что.

Несколько следующих недель они проводили все ночи в объятиях друг друга, и в конце концов стало казаться, что им следует сделать небольшую передышку, чтобы как следует выспаться. Поездка Динитака в Малдемар как раз давала такую возможность. Давала слишком щедро – стала думать Келтрин на второй день его отсутствия. Она отнюдь не устала от него, как, впрочем, и он от нее.

Два раза в неделю она занималась фехтованием с Аудхари Стойензарским. После отъезда Септаха Мелайна в Лабиринт фехтовальный класс распался, но они с Аудхари, несмотря на это, продолжали встречаться. Фулкари некоторое время была убеждена, что там завязывается роман, но в этом случае Фулкари ошибалась. Келтрин всегда расценивала большого добродушного Аудхари как друга, и только друга.

Он давно начал догадываться, что в ее жизни что-то изменилось. Возможно, ее выдали темные полукружия под глазами или же некоторая замедленность ее реакции, связанная с постоянным недосыпанием. Или же, думала Келтрин, может быть, девушек, начавших половую жизнь, окружает какая-то аура, видимый ореол, связанный с утратой невинности, который без труда может разглядеть каждый мужчина.

И в конце концов Аудхари упомянул об этом.

– С тобой последние дни что-то не так, – заметил он после одной из схваток на рапирах. Они давно уже перешли на ты, как это было принято у молодежи всех сословий.

– Неужели? И что бы это могло быть?

Он рассмеялся.

– Я не могу точно сказать.

Они не стали тогда развивать эту тему. Аудхари, казалось, сожалел о том, что вообще затронул ее, а Келтрин, естественно, не стремилась прояснять все до конца.

Тем не менее она снова и снова возвращалась к двусмысленным словам Аудхари. Почему он не мог сказать? Потому ли, что на самом деле не знал, что же в ней изменилось? Или же считал, что говорить с нею о таких вещах неловко? Хотя он больше не возвращался к этому разговору, Келтрин казалось тем не менее, что самый тон его обращения к ней стал иным, возможно, более игривым. Он между прочим сказал ей, что она, судя по всему, недосыпает. Заметил, что в ее походке появилась новая притягательная сексуальность. А ведь раньше он никогда не говорил ей ничего подобного.

Она спросила об этом Фулкари, а сестра ответила ей, что мужчины часто меняют стиль разговора с женщиной, как только им начинает казаться, что та стала более доступной, чем была прежде.

– Но я не стала доступной! – возмутилась Келтрин. – И уж во всяком случае, не для него.

– Даже в этом случае. Все твои манеры заметно изменились. И он мог принять это за обнадеживающий признак.

Келтрин не очень-то понравилось предположение о том, что все мужчины Замка способны сразу определить, что она с кем-то спит. Она была все еще слишком плохо знакома с миром взрослых, чтобы чувствовать себя в нем как дома; ей хотелось держать свои отношения с Динитаком втайне от всех, не сообщая о своем переходе в разряд взрослых никому, кроме, возможно, сестры. Мысль о том, что Аудхари или кто-то еще мог, взглянув на нее, сразу понять, что она делала это с кем-то, и потому решить, что она, может быть, захочет сделать это еще и с ним, была тревожной и даже оскорбительной.

Возможно, думала Келтрин, она неправильно понимает происходящее. Она надеялась, что так оно и было. Ей меньше всего на свете хотелось, чтобы ее добрый искренний друг Аудхари начал делать ей нескромные предложения.

Тем не менее она, по совету своей горничной, как-то в Звездный день спустилась на один из нижних уровней Замка, в его торговую часть, и купила у торговца волшебными товарами изящно сплетенный из проволоки крошечный амулет – он именовался фокало, – предназначенный для избавления от нежелательного внимания мужчин. И в первый же раз, отправляясь на занятия фехтованием с Аудхари, прицепила его к воротнику своей фехтовальной куртки.

Аудхари заметил амулет с первого же взгляда.

– Для чего ты это нацепила, Келтрин? – рассмеялся он.

– Просто нацепила, и все, – резко отозвалась она, почувствовав, что щеки у нее вспыхнули ярким огнем.

– Тебе кто-то досаждает? Ведь девушки именно поэтому носят фокало. Чтобы дать понять, отстань от меня.

– Ну…

– Постой, постой… Келтрин, это не меня ли ты опасаешься?

– Честно говоря, – начала она, чувствуя себя невыразимо взволнованной, но понимая, что у нее нет никакого выхода, кроме как высказаться до конца, – последнее время мне стало казаться, что отношения между нами стали какими-то не такими. Или, возможно, мне это просто кажется. Твои слова о том, что моя походка стала сексуальной, и еще много подобных вещей. Может быть, я во всем не права, но… о, Аудхари, я сама не знаю, что хочу сказать…

Он был, похоже, больше удивлен, чем рассержен.

– Вообще-то я и не думал, что ты можешь таким вот образом истолковать мои слова. Но могу твердо сказать тебе одну вещь: когда ты рядом со мной, фокало тебе не нужен. Я с первого нашего знакомства твердо знал, что совершенно не привлекаю тебя.

– Как друг очень привлекаешь. И как партнер по фехтованию.

– Да. Но только так, и никак иначе. Это было очень легко угадать. Ну, а сейчас у тебя появился любовник, правда? Так зачем же тебе связываться со мною?

– Ты и об этом знаешь?

– Келтрин, это же крупными буквами написано на твоем лице. Даже десятилетний мальчишка и то понял бы. Ну и слава Божеству – вот и все, что я могу сказать! Кто бы он ни был, этому парню по-настоящему повезло. – Аудхари сдвинул защитную маску на лицо. – А нам теперь, думаю, пора приниматься за дело. Защищайся, Келтрин! Раз! Два! Три!

– Я не собираюсь вторгаться в твою личную жизнь, Динитак, – сказал Деккерет, – но Фулкари рассказала мне, что ты в последние недели много общался с ее сестрой.

– Это так. Мы с Келтрин в последнее время проводили вместе много времени. Очень много.

– Она милая девочка, эта Келтрин.

– Да. Да. Признаюсь, что нахожу ее совершенно очаровательной.

По приглашению Деккерета они обедали вместе – только вдвоем – в личных покоях короналя. Лакей Деккерета подал им великолепную еду: рыбу в пряном маринаде, разноцветные сладкие грибы из Каджит-Кабулона, целиком зажаренную с ягодами токки ляжку билантуна – и то и другое доставили с другого континента, из Нарабаля, притаившегося в самой удаленной части Зимроэля, – и прекрасное, отличающееся подчеркнуто терпким вкусом красное вино из Сандарейны. Деккерет ел спокойно и с аппетитом; Динитак, сегодня особенно непоседливый и нервный, казалось, вовсе не испытывал голода. Он отщипнул по кусочку от каждого из блюд, а к вину не притронулся вообще.

Деккерет внимательно разглядывал друга. Он знал, что за долгие годы их знакомства у Динитака происходили иногда случайные и непродолжительные романы то с одной, то с другой женщиной, но ни один из них не имел серьезных последствий. У него сложилось впечатление, что Динитак сам не хотел развития своих романов, что он не испытывал особой потребности в постоянном женском обществе. Но из рассказа Фулкари он сделал вывод, что сейчас происходило нечто совсем иное.

– Честно говоря, – продолжал Динитак, – я рассчитываю увидеться с нею сегодня вечером, сразу же после того, как расстанусь с вами. Так что, Деккерет, если вы хотите обсудить со мной какое-то дело…

– Хочу. Но обещаю не задерживать тебя здесь слишком долго. Я вовсе не желаю, чтобы деловые вопросы становились преградой на пути истинной любви.

– Такой сарказм недостоин вас, мой лорд.

– А разве я изъясняюсь саркастически? Я-то считал, что сказал чистую правду. Но давай перейдем к делу. Которое непосредственно касается Келтрин.

– Келтрин? – переспросил Динитак, сразу нахмурившись. – Каким же образом? И с какой стати?

– Насколько я понимаю, – сказал Деккерет, – наш план начинается с того, что в следующий Третий день мы отправляемся на запад. Так как мы будем отсутствовать в течение нескольких месяцев или даже больше, возможно, намного больше, то я пригласил тебя сегодня для того, чтобы обсудить, хочешь ли ты пригласить Келтрин сопровождать нас в этой поездке.

На лице Динитака появилось выражение крайнего изумления. Он привстал с кресла; на его лице вспыхнул румянец, хорошо заметный даже под темным сувраэльским загаром.

– Я не могу сделать этого, Деккерет!

– Что-то я не понимаю тебя. Что значит «не могу»?

– Я хочу сказать, что об этом не может быть и речи. Просто возмутительная идея!

– Возмутительная? – повторил Деккерет, в комическом испуге сощурив глаза. Хотя их дружба длилась более двадцати лет, он все еще не был способен предвидеть, когда ему грозит опасность так или иначе задеть щепетильность Динитака. – Почему же? Что я сказал дурного? По словам Фулкари, ты и Келтрин совершенно без ума друг от друга. Но когда я предлагаю избежать долгого и несомненно болезненного расставания с нею, ты взрываешься, как будто я сказал какую-то жуткую непристойность.

Динитак, похоже, начал успокаиваться, но все равно казался потрясенным.

– Подумайте сами, Деккерет. Как я могу взять Келтрин с собой в эту поездку? Да ведь все на свете сочтут, что я просто-напросто таскаю ее с собой как наложницу.

Деккерет никогда не замечал за другом такой тупости. Ему хотелось перегнуться через стол и как следует потрясти Динитака за плечи.

– Как спутницу, Динитак, а не как наложницу. Ты же знаешь, что я собираюсь взять с собой Фулкари. Неужели это значит, что я тоже отношусь к ней, как к наложнице?

– Всем известно, что вы с Фулкари собираетесь пожениться после того, как закончится траур по Теотасу. Так что во всеобщем мнении она уже ваша супруга. Но Келтрин и я… Нас не связывают никакие однозначные обязательства. Я вдвое старше, чем она, Деккерет. Я даже не уверен, что наши с ней нынешние отношения можно считать допустимыми. Я ни в коем случае не могу согласиться отправиться в длительную поездку по всему континенту в обществе молодой одинокой девушки.

Деккерет помотал головой.

– Ты изумляешь меня, Динитак.

– Изумляю? Ну что ж, пусть будет так Она не может ехать с нами. Я не допущу этого.

Деккерет никак не ожидал подобного исхода беседы. На самом деле он рассчитывал, что Динитак каким-то окольным путем – в чем тот был очень слаб – постарается сам навести разговор на то, чтобы корональ разрешил Келтрин присоединиться к ним в этом путешествии. Ее присутствие было бы оправдано во всех отношениях. Да, девушка была очень молода, но разумна не по годам. Кроме того, они с Фулкари были не только сестрами, но и ближайшими подругами, так что Келтрин могла бы составлять компанию Фулкари, в то время как он и Динитак занимались бы своими делами. Можно было с полным основанием предположить, что Динитак с восторгом ухватится за возможность иметь Келтрин рядом с собой во время путешествия. Но оказалось, что Деккерет заблуждался во всех своих ожиданиях.

Не могло быть сомнения, что Динитак совершенно серьезно говорил всю эту чушь насчет наложницы, как бы глупо она ни звучала. Деккерет знал, что спорить с ним по поводу различных тонкостей морали совершенно бессмысленно. Это был особый мир идей, который Динитак заполнял только по своему произволу.

Деккерет вздохнул.

– Ну, как хочешь, – сказал он. – Значит, малышка останется дома.

Задача сообщить Келтрин эту новость была возложена на Фулкари. И она, и Деккерет согласились, что если за это дело возьмется сам Динитак, то он своей неуклюжестью доведет Келтрин до ярости и таким образом разрушит их отношения до основания.

Но, несмотря на то что сестра постаралась сообщить ей все это в высшей степени дипломатично и тонко, Келтрин все равно пришла в бешенство.

– Дурак! – кричала она. – Безмозглый ханжа! Он такой святой, что я не могу путешествовать рядом с ним – это он хотел сказать? Ладно, ладно! Я избавлю его от такого позора. Я больше не хочу его видеть! Никогда!

– Захочешь, – мягко возразила Фулкари.

4.

Престимион уже в пятый раз посещал Остров Сна. Такое количество визитов было необычно само по себе; к тому же теперь он стал понтифексом. Но Престимион с самых первых дней своего царствования был необычным монархом.

Корональ мог посетить Остров один или два раза за время правления – как правило, во время великого паломничества: в конце концов, пост Хозяйки Острова обычно занимала мать короналя, и никого не удивляло, что тот время от времени навещает ее.

Но для него поездка на Остров сразу же после того, как он стал понтифексом, была совсем иным делом.

У понтифекса, как правило, не могло возникнуть никакой официальной причины для визита к Хозяйке. Понтифексы вообще путешествовали довольно мало, и их поездки, в подавляющем большинстве, ограничивались пределами Алханроэля.

Если пребывание человека на младшем троне затягивалось, то его мать вполне могла не дожить до превращения короналя в понтифекса. Так случилось с матерью лорда Конфалюма: во вторую половину его царствования как короналя служение Хозяйки Острова исполняла его старшая сестра Кунигарда. Хозяйка, доживавшая до восхождения сына на старший трон, как правило, оставалась на Острове даже после того, как передавала свои обязанности матери нового короналя. Ушедшие на покой Хозяйки Острова поселялись в просторном поместье, которое было выстроено специально для них на террасе Теней на Третьем утесе Острова.

Возможно, сын любой из Хозяек Острова, став понтифексом, мог искренне желать почтить свою мать визитом после того, как полностью войдет в курс своих новых обязанностей. И все же чаще бывало, что эта поездка откладывалась слишком долго: мать понтифекса либо отходила к Источнику Всего Сущего прежде, чем сыну удавалось выкроить немного времени, или же он сам становился слишком стар для того, чтобы отправляться в столь дальний и утомительный путь. Во всяком случае, ни один понтифекс не посещал Остров на протяжении уже нескольких столетий.

Престимион, всегда находившийся в очень близких и теплых отношениях со своей матерью леди Териссой, впервые приехал на Остров Сна чуть ли не в первый год своего правления, чтобы представить матери свою невесту Вараиль, а также заручиться ее помощью в борьбе против непокорного Дантирии Самбайла. Вторично он побывал там на пятом году правления, когда совершал первое великое паломничество, главной целью которого было восстановление порядка в мире после хаоса, вызванного двумя восстаниями прокуратора Дантирии Самбайла. В тот раз он, как и сейчас, проехал Алханроэль по суше, в Алаизоре сел на судно, которое доставило его на Остров, а оттуда отправился на Зимроэль, где посетил Пилиплок на восточном побережье и Ни-мойю в глубине континента.

На одиннадцатый год правления Престимион решил совершить второе паломничество, однако на этот раз на Зимроэле он начал его с Ни-мойи и побывал в хрустальном городе Дюлорне, а затем в отдаленных западных городах Пидруиде, Нарабале и Тил-омоне, крайне редко видевших в своих пределах короналей. В ходе той поездки Престимион также нашел возможность еще раз навестить мать. На шестнадцатом году своего пребывания в Замке он предпринял третье, и последнее, паломничество, оказавшееся совершенно экстраординарным: он проехал по Алханроэлю на юг, в Стойен, оттуда опять-таки на Остров, а далее, к удивлению всего мира, направился на юг, на суровый пустынный континент Сувраэль, не видевший лика короналя более трех сотен лет.

И вот сейчас он снова подплывал к Острову. Перед ним воздвигалась из моря знакомая гигантская пирамида, сверкающий белый меловой утес феноменально правильной формы, поднимающий высоко над водой три уступа; а на самом верху этой пирамиды располагалась святыня святынь, Внутренний храм, где обитала Хозяйка с миллионами своих помощников. Солнце в это время дня стояло почти в зените, и гладкая стена Острова в его могучем свете сияла почти невыносимым отраженным блеском.

Несмотря на величину Острова – на любой планете, кроме Маджипура, он считался бы полноправным континентом, – на нем имелось всего лишь две гавани, в которых можно было высадиться с судов: Талеис на западной стороне, обращенной к Зимроэлю, и Нуминор на северо-восточной стороне, глядевший на Алханроэль. Престимион всегда прибывал на Остров через порт Нуминора. Талеиса же он никогда не видел. И сейчас, стоя на палубе быстрого судна, которое в пятый раз принесло его сюда, и глядя на сияющий в свете солнца белый мол, окружавший нуминорскую гавань, понял, что, по всей вероятности, так никогда там и не побывает.

Престимион был уверен, что это будет его последнее посещение Острова Сна. И ему не нужно было ехать на Зимроэль по окончании своих дел здесь, чтобы тем оправдать краткую остановку в Талеисе, так что удовлетворить свое любопытство он уже не сможет никогда. Мир теперь принадлежал Деккерету. Понтифексы не устраивают великих паломничеств, и ему, когда он будет стареть, предстоит все тише и незаметнее пребывать в Лабиринте.

Судно неторопливо скользило по почти неподвижной воде к Нуминору. Пассажиров обдувал теплый приятный ветерок. Эти широты были царством вечного лета. Остров всегда стоял в цвету; Престимиону казалось, что он даже с такого расстояния мог рассмотреть яркие пятна элдироновых и танигаловых рощ и усыпанных лиловыми цветами кустов суалей, которые в изобилии росли на множестве меловых террас острова.

Рядом с Престимионом стояла Вараиль, а чуть поодаль – Септах Мелайн и Гиялорис, сопровождавшие понтифекса в поездке. Принцы Тарадат, Акбалик и Симбилон тоже находились на палубе. Маленькая леди Туанелис, которой океанское путешествие нисколько не нравилось, оставалась в каюте, где провела большую часть поездки.

Капитан судна, крупный скандар, покрытый серовато-лиловой шерстью, приказал отдать якорь.

– А почему мы встаем на якорь так далеко? – поинтересовался принц Симбилон.

Престимион собрался было объяснить, но Тарадат, который во время последнего паломничества Престимиона уже побывал здесь вместе с отцом, ответил раньше.

– Любое судно, которое может проплыть от Алаизора сюда за более-менее приличное время, будет слишком большим для того, чтобы поместиться в гавани, – сказал он чересчур покровительственным, по мнению Престимиона, тоном. – Нуминорский порт совсем маленький, и им придется прислать за нами катер. Вот увидишь.

Для посещений Острова короналем испокон веку существовал определенный протокол, согласно которому, после высадки в Нуминоре, корональ сначала поселялся в королевском пансионе, известном под названием Семь Стен, одноэтажном здании из серо-черного камня, расположенном прямо на набережной порта. Там он исполнял различные очистительные ритуалы, после которых начинал подъем на верхнюю из трех террас, где его ожидала Хозяйка. Согласно традиции, как правило, именно корональ поднимался на вершину острова для встречи с Повелительницей Снов, и в крайне редких случаях она сама спускалась на берег, чтобы лично встретить дорогого гостя.

Но Престимион был теперь понтифексом, а не короналем и понятия не имел, как его будут принимать. И не стал даже интересоваться Возможно, Семь Стен предназначались только и исключительно для короналей, а понтифексов поселяли где-то в другом месте. Это не имело никакого значения. Пусть это окажется сюрпризом, думал он.

Поначалу все, казалось, шло как обычно. Прибывшие без каких-либо происшествий перешли на катер, больше похожий на паром, используемый для переправы через большую реку; шкипер парома спокойно провез их через рифы и мели канала к причалу Нуминорского порта, где, как и в прежние его визиты, выстроились иерархи Хозяйки, облаченные в торжественные золотые одежды с красной оторочкой. Каждый сделал перед ним спиралеобразный знак Лабиринта, почтительно приветствовал леди Вараиль, главного спикера Септаха Мелайна и Великого адмирала Гиялориса, после чего Престимиона и его родных препроводили в те же самые Семь Стен, а всех остальных – в гостиницу, расположенную неподалеку.

А затем начались отклонения от ставшей уже привычной для него традиции.

– Хозяйка ждет вас в пансионе, ваше величество, – сообщил один из иерархов, когда они подходили к зданию.

Первой реакцией Престимиона было удивление: неужели его мать, на которой во время его последнего посещения Острова, казалось, наконец начал сказываться возраст, решилась подвергнуться утомительному спуску из святыни, расположенной на самой вершине громадного острова, хотя ему было бы гораздо легче подняться к ней туда. Но он тут же напомнил себе, что его мать больше не была Хозяйкой Острова. В Семи Стенах его ожидала новая Хозяйка – мать Деккерета леди Тэлайсме.

Но почему, изумился он, это понадобилось делать Тэлайсме? Возможно, она еще не до конца освоилась в принадлежавшей ей теперь великой власти и, узнав о прибытии понтифекса, подавленная величием его титула, решила оказать ему наибольшие почести, не дожидаясь, пока он сам прибудет к ней? Но, когда Престимион вошел во внутренний двор Семи Стен и увидел шедшую ему навстречу Тэлайсме, в его сознании возникла другая, гораздо более неприятная мысль.

Его мать Терисса всегда отличалась непобедимой силой духа. Но годы, конечно, брали свое. Должно быть, смерть Теотаса оказалась для нее тяжелым ударом, сильно сказавшимся на ее здоровье. Возможно, хотя в это трудно было поверить, это выразилось в сильном эмоциональном или даже физическом потрясении. Она, наверное, была серьезно больна, возможно, умирала. Или уже умерла. А Тэлайсме не хотела, чтобы он совершал подъем к Внутреннему храму, не зная, в каком состоянии пребывает леди Терисса. И приехала встретить его, чтобы лично открыть всю правду.

Однако пока Тэлайсме приближалась к Престимиону, он не заметил на ее лице и во всем облике ни малейших признаков случившегося несчастья. Она передвигалась быстрыми, четкими, как у птицы, шагами: маленькая энергичная женщина, облаченная во все белое, с серебряной диадемой – символом ее титула – на голове. Ее глаза были яркими и лучистыми. Она приветственно протянула гостю обе руки.

– Ваше величество Я от всей души рада приветствовать вас и ваше семейство на нашем Острове. Добро пожаловать.

– Мы сердечно благодарим вас, ваше святейшество.

– И прежде всего я хочу высказать вам свои самые искренние соболезнования по поводу тяжелой утраты.

Он не мог ждать дольше.

– Надеюсь, моя мать не слишком тяжело перенесла ее?

– Я бы сказала, так, как от нее того ожидали. Она с нетерпением ждет встречи с вами.

– Значит, я найду ее здоровой? – напряженным тоном спросил Престимион.

Хозяйка лишь на мгновение заколебалась, прежде чем ответить.

– Вы найдете ее не столь сильной, какой помните, ваше величество. Она тяжело переживала смерть принца Теотаса. Я не стану выдавать желаемое за действительное. Имеются также и другие небольшие неприятности, о которых нам следует поговорить до того, как вы подниметесь к Внутреннему храму. Но сначала, я думаю, следует немного отдохнуть. Не хотите ли войти в дом, ваше величество?

В Семи Стенах была приготовлена легкая трапеза: бутылки с золотым вином, блюда с устрицами и копченой рыбой, вазы с фруктами. Престимиону показалось, что Тэлайсме с удовольствием играет роль хозяйки, принимающей у себя понтифекса, точно так же, как ей доставляло удовольствие принимать соседей в своем старом доме в Норморке, который, как однажды сказал ему Динитак, был очень скромным жилищем.

Помимо всего прочего он был совершенно очарован тем, насколько она преобразилась, не изменившись при этом внутренне, в связи со своим грандиозным возвеличением.

Она нисколько не напоминала манерами свою предшественницу на Острове. Целая пропасть отделяла простоту и ненаигранную скромность Тэлайсме от аристократической величавости леди Териссы. И все же, после того как она приступила к исполнению своих новых обязанностей, на нее снизошла аура подлинного высокого благородства.

Тэлайсме начала появляться в Замке, когда Деккерет был всего лишь наследником короналя. И уже тогда Престимион любовался ее уверенным поведением, уравновешенностью и душевным спокойствием. Теперь же, когда она стала Хозяйкой Острова, к этим качествам добавился некий ореол милосердной величественности, который почти неизменно облекал каждую женщину, занимавшую пост Хозяйки, в дополнение к ее врожденным качествам. Но суть ее души казалась неизменной, никоим образом не затронутой тем стремительным взлетом, который она пережила после восхождения Деккерета на трон.

Престимион почувствовал, что уверенность в том, что он поступил правильно, выбрав сына этой женщины в качестве своего наследника, получила в ее лице новое подтверждение. В очередной раз, как это обыкновенно бывало в прошлом, оказалось, что мать человека, коего считали достойным титула лорда короналя Маджипура, прекрасно подходит на роль Хозяйки Острова.

Престимион предоставил Тэлайсме направлять беседу, и Хозяйка непринужденно затронула широкий круг тем. Прежде всего, естественно, разговор коснулся трагической смерти Теотаса: как ужасно, как чудовищно, что судьба человека с такими блестящими способностями и прекрасной душой оказалась именно такой.

– Весь мир оплакивает вашего брата, ваше величество, и глубоко сочувствует великому горю, постигшему вас и вашу семью, – заверила его Тэлайсме. – Я постоянно ощущаю их печаль и переживания. – Она прикоснулась к обручу, который позволял ей еженощно поддерживать контакт со спящими умами миллиардов обитателей Маджипура.

Затем, когда стало уместно сменить тему, она умело перевела разговор на своего сына Деккерета, попросив сообщить ей, как он себя чувствует в столь новой для себя роли короналя.

– Он будет одним из величайших королей, – сказал ей Престимион, кратко сообщив о планах Деккерета. Он коснулся также – вскользь, очень вскользь – взаимной привязанности Деккерета и леди Фулкари, заметив, что их сложные и порой бурные отношения, похоже, входят в новый, намного более светлый период.

В конце концов, после того, как Тэлайсме улучила момент, чтобы похвалить красоту троих сыновей Престимиона и расцветающую прелесть его маленькой дочери, Престимион решил, что настало время вернуться к теме, которая представляла для него самый большой интерес.

Он коротко искоса взглянул на Тарадата, и тот сразу понял, что это недвусмысленное предложение взять братьев и сестру и отправиться на прогулку по набережной Нуминора.

– Встречая нас, вы упомянули о небольших неприятностях, случившихся с моей матерью, – сказал он, когда дети вышли. – Если вы не против, я хотел бы сейчас поговорить о них.

– Я тоже считаю, ваше величество, что мы должны это сделать. – Тэлайсме поднялась с места, как бы желая придать дополнительный вес своим словам. – Я вынуждена с сожалением сообщить вам, что в течение нескольких последних месяцев ваша мать постоянно видит сны. Очень дурные сны – я не могу подобрать для них иного слова, кроме как «кошмары», – которые весьма отрицательно повлияли на ее общее состояние.

У Престимиона от изумления и ужаса перехватило дыхание. Его мать тоже? Дерзость Мандралиски не знала предела. Он открыто показывал, что стремится нанести удар всему семейству понтифекса.

Но теперь дело дошло до его матери! Его матери, которая в течение двадцати лет была любимой всем миром Хозяйкой, а теперь желала только мирно провести остаток своих дней! Это было невыносимо.

Воцарилась долгая пауза, которую прервала Вараиль.

– Ваше святейшество, мою дочь Туанелис с недавних пор тоже беспокоят сны. – Она произнесла эту фразу, не поднимая глаз от стола, хотя обращалась к леди Тэлайсме. Она очень плохо выглядела – с ввалившимися глазами на измученном лице, – так как минувшей ночью сама видела ужасный кошмар. – Она кричит во сне, дрожит от страха, ее бросает в пот. Ночь за ночью она видит сны, сходные с теми, которые заставили принца Теотаса покончить с жизнью. И я… даже я…

Вараиль охватила дрожь. Тэлайсме вскинула на нее взгляд, исполненный доброты и сострадания.

– О, моя милая… моя милая…

Престимион подошел к жене и, желая успокоить, мягко положил руки ей на плечи. Но когда он заговорил, голос его прозвучал совершенно спокойно:

– Хозяйка Острова, получающая сны-послания, вместо того чтобы рассылать их! Я хочу сказать, бывшая Хозяйка. Тем не менее это кажется настолько странным. Моя мать пересказывала вам эти сны?

– Не очень подробно, ваше величество. Она или не могла, или не хотела сделать это. Все, чего мне удалось от нее добиться, это неопределенных речей о демонах, монстрах, темных видениях и о чем-то еще – о какой-то более глубокой и сильной тревоге, которую она не желала описывать вообще. – Тэлайсме дотронулась кончиками пальцев до своей серебряной диадемы. – Я предложила войти в ее сознание и докопаться до источника кошмаров или же попросить сделать это одного из самых опытных иерархов Острова. Но она отказалась. Она говорит, что та, кто некогда была Хозяйкой Острова, не должна раскрывать себя перед другой Хозяйкой. Это истинно, ваше величество? Неужели подобный запрет на самом деле существует?

– Я ни о чем подобном не слышал, – ответил Престимион. – Но Остров имеет свои собственные обычаи, о которых мало что известно в миру. Я поговорю с нею об этом сразу же, как только увижу.

– Вы должны, – сказала Тэлайсме. – Я буду говорить прямо, ваше величество. Она ужасно страдает. Она должна воспользоваться любой доступной помощью, тем более что она, лучше чем кто-либо на свете, должна знать, что все мы готовы ей помочь.

– Да. Несомненно.

– И еще одно, ваше величество Эти сновидения, которые так дерзко терзают ваше семейство… они широко распространены по всему миру. Мои помощники снова и снова докладывают мне, что, просматривая разумы спящих людей, они встречают там боль, ужас, мучения. Я должна сообщить вам, ваше величество, что мы теперь тратим почти все свое время на поиск таких людей, чтобы своими посланиями попытаться исцелить их страдания…

Значит, дела обстояли еще хуже, чем он ожидал. Престимион позволил глазам закрыться и некоторое время сидел молча.

Когда же он снова заговорил, его голос был едва слышен.

– Это имеет много общего с эпидемией безумия, вам не кажется, ваше святейшество?

– Да, сходство с эпидемией есть, – согласилась Тэлайсме.

– Такое уже было на Маджипуре прежде. В самом начале моего царствования как короналя. Я тогда узнал, что послужило причиной эпидемии, и предпринял меры, чтобы положить ей конец. Это, я думаю, можно считать чумой особого рода, но, мне кажется, я и теперь знаю, что является ее причиной, и торжественно клянусь вам, что этому злу я тоже сумею положить конец. В мире объявился мой старый враг. С ним разберутся… Когда я смогу увидеть мою мать, ваше святейшество?

– Сейчас уже слишком поздно для того, чтобы начинать подъем на Третий утес, – ответила Тэлайсме. Ее лицо теперь приобрело мрачное и сосредоточенное выражение, и блеск в глазах исчез. Обоим властителям теперь было не до тех милых проявлений любезности, которыми они обменивались час назад. Они понимали, что им брошен серьезный вызов, который они обязаны принять. Жесткая решимость, прозвучавшая в последнем заявлении Престимиона, казалось, произвела сильное впечатление на Хозяйку. Всего лишь несколькими словами он сумел передать ощущение усиливающегося кризиса, приближения больших событий, которые потребуют ее участия, и все это произойдет сейчас, когда она только-только начала осваиваться со свой ролью Хозяйки Острова, которая подразумевала не только высокий почет, но и серьезнейшие и непрерывные обязанности. – Мы с вами отправимся туда утром.

5.

Той ночью Престимион тоже видел сон.

Нет, не кошмар, предназначенный персонально для него; он был уверен что коварный дегустатор яда, укрывшийся на Зимроэле, не посмеет посягнуть на разум понтифекса. Этот сон был порождением его собственного сознания. Но и он был достаточно тяжел, ибо в нем он сам, Престимион, бесчисленное количество раз пытался подняться на белые утесы Острова Сна, поднимался все выше и выше, но так и не мог добраться до вершины; он повторял свои попытки день за днем, преодолевал террасу за террасой, но в конечном счете неизменно оказывался в том самом месте, откуда начиналось восхождение. Утром у Престимиона было такое чувство, будто он всю жизнь пытался взобраться на стену Острова. Но не стал рассказывать о своем тревожном сне Вараиль: ей хватало хлопот с Туанелис. Она бегала в спальню дочери много раз; ей мерещилось, что девочка кричит во сне, хотя каждый раз тревога оказывалась ложной: Туанелис спала крепко и спокойно.

А теперь для семьи понтифекса настало время совершить подъем на вершину Острова наяву. Да пошлет нам Божество более легкое путешествие, молился про себя Престимион, чем те, которые я совершал всю эту ночь.

Они все сидели в парящих санях, которым предстояло поднять их вдоль отвесной стены, коей являлся лик Первого утеса. Престимион держал леди Туанелис на коленях. Вараиль сидела справа от него, леди Тэлайсме – слева, а мальчики – позади. Когда сани начали свой головокружительный подъем, Туанелис испугалась, повернулась к отцу и уткнулась лицом ему в грудь, зато сзади Престимион услышал восторженный свист: это принц Акбалик восхищался тем, как повозка беззвучно и стремительно рванулась вверх, успешно справившись с законом притяжения. Он улыбнулся: Акбалик обычно держался так важно и серьезно. Но, возможно, с приближением юности мальчик начинал меняться.

Когда они сошли на посадочный помост на следующем ярусе, Престимион показал детям лежавший далеко внизу Нуминорский порт и далеко вытянутые руки мола, в объятия которых их доставил с судна катер. Туанелис не хотела смотреть туда. Зато двое ее братьев были просто потрясены высотой подъема, который только что совершили.

– Это все ерунда, – презрительно сказал им Тара-дат. – Подъем только начался.

Престимион обнаружил, что благодаря присутствию детей поездка оказалась гораздо легче. Его сильно беспокоила мысль, что Тэлайсме могла умолчать о самых тревожных подробностях, касавшихся здоровья леди Териссы, и не хотел слишком глубоко задумываться о том, что ожидало его наверху. Вот почему он, отвлекаясь от тревожных предчувствий, с большим удовольствием наблюдал за тем, как Тарадат, который уже видел все это, взял на себя роль гида и надменно сообщал своим братьям и сестре, нисколько не заботясь, хотят они его слушать или нет, что они попали на террасу Оценки, куда прежде всего попадают все паломники, приезжающие на Остров, а это терраса Вступления, а это терраса Зеркал… и так далее, и так далее – на всем протяжении подъема. Забавно было также видеть, как трое младших нисколько не пытались сделать вид, что слушают монолог своего всезнающего старшего брата.

– Здесь, на террасе Зеркал, мы всегда останавливаемся ночевать, – солидно сообщил Тарадат с таким видом, будто он совершает такие поездки по меньшей мере каждые шесть месяцев. – А утром мы сразу же поднимаемся на Второй утес. Аж голова кружится, настолько быстро это происходит. Зато вид оттуда открывается фантастический. Подождите, скоро сами увидите.

Краем глаза Престимион заметил, как принц Сим-билон за спиной брата скорчил рожу, передразнивая его, и улыбнулся.

Тарадату скоро будет семнадцать, подумал Престимион и отметил в памяти, что надо поговорить с Вараиль насчет того, чтобы на будущий год отослать сына обратно в Замок для подготовки к посвящению в рыцари. Не было никаких причин, по которым сын понтифекса должен был оставаться со своими родителями в Лабиринте; к тому же Тарадату, вероятно, будет не вредно получить оплеуху-другую от других молодых рыцарей Замка. Престимион давно старался внушить старшему сыну, что тот, вступив во взрослую жизнь, не будет пользоваться никакими особыми привилегиями или даже просто уважением лишь потому, что он сын понтифекса, но, пожалуй, этот урок окажется усвоенным лучше, если его преподадут сверстники.

Их уже дожидались повозки, которым предстояло доставить прибывших к основанию Третьего утеса. Они быстро пересекали террасы Второго утеса, где паломники заканчивали свое обучение, после которого могли уже в ранге подмастерьев перейти на верхний уровень Острова и начать помогать Хозяйке в ее трудах. Там, на Третьем утесе, множество помощников Хозяйки, сменяя друг друга, надевали серебряные обручи, которые позволяли сознанию их носителей дотягиваться до сознания любого человека на планете, и посылали свой врачующий дух в неизмеримые дали, чтобы с помощью утешительных сновидений внедряться в души, испытывающие страдание, и врачевать их, утешать, давать советы, указывать путь. Во время предыдущих посещений Престимион с благоговением наблюдал за легионами Хозяйки во время работы. Но сейчас он не располагал временем для подобных экскурсий.

До полудня было еще далеко, а путешественники уже прибыли на последнюю пересадку. Теперь оставался только один заключительный прыжок на плоскую вершину Острова, вознесшуюся на несколько тысяч футов над их отправной точкой, лежавшей на уровне моря.

Младшие сыновья были страшно возбуждены удивительной ясностью воздуха Третьего утеса и ослепительно ярким солнцем, в свете которого все окружающее сияло каким-то неземным жаром. Как только сани приземлились, они выскочили из них и принялись гоняться друг за другом вокруг стоявших повозок, а Тарадат с высоты своих лет и жизненного опыта пытался их успокоить:

– Эй, вы, поосторожнее! Здесь очень высоко, и воздух по-настоящему разреженный!

Они не обращали на его крики никакого внимания. Ведь в конце концов вершина Замковой горы была неизмеримо выше этой. Но атмосфера Замковой горы была искусственной, а здесь они и впрямь дышали воздухом, лишенным из-за высоты значительной части кислорода, так что вскоре это сказалось на Сим-билоне и Акбалике: они перестали носиться, тяжело дышали и жаловались, что у них кружатся головы.

Престимион, стоявший рядом с Тарадатом, прошептал сыну на ухо:

– Не говори этого.

Тарадат ошарашенно посмотрел на него:

– Не говорить чего, отец?

– «Я вас предупреждал» – этого говорить не следует. – Престимион произнес эти слова чуть настойчивее. – Ладно? Они теперь сами знают, что воздух здесь не такой, к которому они привыкли. И нет никакой необходимости тыкать их носом в ошибку.

Тарадат пару раз мигнул, произнес: «О-о-о… », а затем его щеки стремительно окрасились алым цветом. Он понял, что имел в виду Престимион.

– Конечно, отец, я не буду.

– Вот и отлично.

Престимион отвернулся, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть усмешку. Еще один маленький шажок в воспитании мальчика, думал он. А сколько их еще необходимо сделать…

Терраса Теней, ставшая обителью леди Териссы, после того как она передала свою власть преемнице, помещалась за стеной, отделявшей святыню Внутреннего храма от остальной части Третьего утеса. Вараиль с детьми осталась в резиденции для самых значительных гостей Третьего утеса.

– Дом вашей матери находится позади Внутреннего храма, – сказала Престимиону Тэлайсме. Она проводила его по лужайке с коротко подстриженной травой и через идеально ухоженный сад, окружавший прекрасное восьмигранное строение, ставшее с недавних пор ее жилищем. За садом начиналась роща, по которой Престимиону еще никогда не доводилось проходить.

Он не видел никаких домов; весь обзор закрывал изогнувшийся полумесяцем ряд невысоких деревьев незнакомой ему породы с мощными гладкими красновато-коричневыми стволами, странно утолщавшимися в середине, и густыми кронами светлых сине-зеленых листьев, похожих на развернутые ладони. Деревья росли очень тесно; утолщения стволов чуть ли не соприкасались одно с другим, составляя почти сплошную стену. Лишь в одном месте имелся узкий промежуток, где белыми мраморными плитами была обозначена дорожка, ведущая в самую потаенную часть Острова, сокрытую позади рощи.

– Прошу, ваше величество, – сказала Тэлайсме, предлагая Престимиону следовать за нею.

Роща оказалась темной и таинственной. Престимион попал в другой сад, не столь упорядоченный с виду и не так тщательно ухоженный, как тот, что окружал Внутренний храм. В нем росли, в основном, деревья, похожие на пальмы; их отличали стройные ребристые стволы, возносившиеся, не выбрасывая из себя ни одной ветви, на неимоверную высоту, чтобы там, высоко над головой распустить раскидистый зонтик из веерообразных листьев, настолько плотный, что казалось, сквозь образованный кронами деревьев щит не сможет пробиться ни единый солнечный луч. Но это впечатление было обманчивым: гигантские листья держались на тоненьких стебельках, так что их без труда раскачивал любой, самый слабый ветерок, и потому в лиственной крыше постоянно возникали небольшие оконца, через которые падали в траву ослепительно яркие в полумраке столбы солнечного света, создававшие внизу ежесекундно меняющиеся причудливые теневые узоры.

– А вот и жилище вашей матери, – сказала Тэлайсме, указывая рукой на невысокий, просторный с виду дом. Это была красивая, сложенная из того же самого белого камня, что и Внутренний храм, постройка с плоской крышей. По бокам размещались похожие по архитектуре здания меньших размеров. Дома для прислуги, предположил Престимион. В заметном удалении виднелись другие дома. Тэлайсме объяснила, что там живут высшие иерархи.

– Леди Терисса ожидает вас. Иерарх Зениант, ее компаньонка, покажет вам дорогу.

Зениант, сухонькая, но державшаяся с величайшим достоинством седовласая женщина, вероятно, того же возраста, что Терисса, уже ожидала перед входом в портик, обрамленный изящными папоротниками в горшках. Она приветствовала Престимиона символом Лабиринта и изящным жестом предложила ему войти.

Внутри дом казался значительно меньше, чем снаружи, и был очень скромно обставлен, жилище человека, не придающего значения внешнему блеску жизни. Иерарх провела Престимиона по ничем не украшенному коридору, они миновали несколько маленьких комнат, которые казались мимолетному взгляду практически пустыми, и ввела в похожий на оранжерею зал со стеклянной крышей, являвшийся, судя по всему, сердцем этого дома. Середину зала занимал маленький круглый бассейн, окруженный многочисленными растениями в горшках. А возле бассейна стояла мать Престимиона.

Их взгляды соприкоснулись, и Престимиона ее вид в первый же момент потряс гораздо сильнее, чем он ожидал.

Он сделал все возможное, чтобы как следует подготовить себя к этой встрече. Леди Терисса была на пять лет старше, чем в их последнюю встречу, она перенесла сокрушительный удар – смерть младшего сына, и помимо этого ее терзали дьявольские муки, которые Мандралиска насылал на нее ночами. Престимион заранее знал, что в создавшейся ситуации мать не может выглядеть хорошо.

Тем не менее он думал, что настроил себя так, чтобы суметь спокойно воспринять любую, самую худшую из неожиданностей. Но сейчас, когда он оказался перед нею и пытался не выдать потрясения, вызванного ее обликом, он понял, что, возможно, никакой внутренний настрой ему не поможет.

Странность состояла в том, что ее красота сохранилась, несмотря на все случившееся. Она всегда казалась намного моложе своих лет: стройная женщина поистине царственного облика, исполненная грациозности и элегантности, с изумительно гладкой бледной кожей, темными блестящими волосами и спокойным непоколебимым духом.

Исключительность ее внешности – Престимион знал это доподлинно – являлась проявлением совершенства ее души Другие женщины для сохранения вечной молодости могли прибегать к помощи заклинаний волшебников и микстур шарлатанов и серьезных докторов, но леди Терисса никогда не делала ничего подобного Все эти годы она сохраняла прекрасный облик потому, что всегда оставалась собой.

Ни раннее вдовство, ни гражданская война, в ходе которой ее старшего сына Престимиона чуть не отрешили от короны, законно принадлежавшей ему, ни смерть ее второго сына Тарадата в этой самой войне, ни ответственнейшие обязанности, которые были возложены на нее, когда она стала Хозяйкой Острова, ни обрушившаяся вскоре после этого на мир эпидемия чумы безумия не смогли оставить на облике этой женщины каких-либо видимых следов.

Даже и теперь, как ни удивительно, ее волосы оставались почти такими же темными, как и много лет назад, и – Престимион нисколько не сомневался, – это был их естественный цвет. Ее лицо, на которое неумолимое время уже несколько лет назад начало наносить морщины, все еще не увяло лицо прекраснейшей из женщин, ставшее, как это ни удивительно, под воздействием времени еще прекраснее. И пока он, обходя бассейн, шел, чтобы приветствовать ее, ее осанка оставалась такой же прямой, как и всегда, и весь ее облик был столь же царственным, как и в былые годы. Кто-нибудь незнакомый, несомненно, счел бы леди Териссу лет на двадцать, а то и тридцать моложе, чем она была на самом деле.

И лишь подойдя поближе и вглядевшись в ее лицо, он понял, где же произошла та, потрясшая его, перемена.

Глаза! Иных внешних перемен не было заметно Посторонний человек, не глядевший подолгу в эти глаза прежде, скорее всего, вовсе ничего не заметил бы Но Престимиона метаморфоза, случившаяся с глазами матери, настолько потрясла, что он поначалу отказывался верить увиденному.

Глаза своим странным блеском входили в пугающее противоречие с до сих пор прекрасным лицом леди Териссы. Они могли принадлежать женщине, прожившей сотни, если не тысячи лет. Глубоко запавшие, окруженные густой сетью тонких морщин, эти изменившиеся глаза смотрели на него холодно, твердо, не мигая, их взгляд был противоестественно ярким, невероятно пристальным; глаза, перед которыми стена мира разверзлась и открыла лежавшее за нею никому не ведомое царство невообразимых ужасов.

Во взгляде леди Териссы и следа не осталось от извечной неколебимой безмятежности, исчезло то изумительное сияние, служившее внешним проявлением внутреннего совершенства, которое было для него главной чертой, отличавшей его мать от всех других людей. Сейчас Престимион видел в глазах матери ужасную муку. Он видел в них страшную боль, боль, которая была сама по себе невыносимой, но все же каким-то чудом матери удавалось ее преодолевать. Ему потребовалось напрячь все свои силы, чтобы не содрогнуться при виде ужасного блеска этих страшных глаз.

Он взял мать за руки и уловил в ее пальцах дрожь, которой тоже никогда прежде не было. Ее руки оказались холодными. И только в этот миг он полностью осознал, насколько стара она была и до какой степени измучена.

Эта слабость матери ошеломила его. Он всегда воспринимал ее как средоточие неиссякаемой душевной силы, которую он мог почерпнуть в минуту слабости. Так было во времена войны против Корсибара, так было, когда он разгромил восстание Дантирии Самбайла. А теперь он понял, что эта сила иссякла.

Я отомщу за это, поклялся про себя Престимион.

– Матушка… – Его голос прозвучал хрипло, глухо, неясно.

– Я напугала тебя, Престимион?

Внутренне напрягшись, чтобы не дать матери почувствовать, до какой степени она была права, он заставил себя говорить сердечным, даже чрезмерно сердечным тоном и изобразил на лице нечто напоминающее улыбку.

– Конечно же нет, матушка – С этими словами он наклонился и легко поцеловал ее. – Разве ты способна когда-нибудь напугать меня?

Но обмануть ее не удалось.

– Я увидела это по твоему лицу, как только ты подошел достаточно близко, чтобы как следует рассмотреть меня. У тебя дернулся уголок рта, и это все мне сказало.

– Да, возможно, я немного удивился, – уступил он. – Но испугаться! Нет, нет. Ты, пожалуй, выглядишь немного старше. Ну и что, я тоже. Этого никто не может избежать. Это естественно. Это совершенно неважно.

Она улыбнулась, и ледяная резкость ее пристального взгляда чуть заметно смягчилась.

– О, Престимион, Престимион, я никак не ожидала, что наступит такой день, когда ты начнешь обманывать мать. Может быть, ты думаешь, что в этом доме нет зеркал? Я иногда сама пугаюсь, когда смотрю в них.

– Матушка.. о, матушка… – Он отбросил всякое притворство и прижал ее к себе в нежном объятии, пытаясь внушить ей, что с ним она в безопасности, что она может забыть обо всех тревогах.

Она очень исхудала, стала почти бестелесной; он ощущал тонкие косточки и боялся слишком крепко обнять ее, чтобы случайно не причинить боль. А она с радостью прижалась к сыну Он услышал что-то похожее на всхлип – звук, подобного которому он не слышал от матери никогда прежде за все годы своей жизни, но, возможно, это у нее только перехватило дыхание, поспешил он успокоить себя.

Но разжав объятия и отступив на шаг, он с радостью увидел, что тяжелый взгляд матери смягчился еще немного, и в ее глазах даже появилось нечто, напоминающее прежний теплый свет.

Она кивком предложила ему следовать за собой и провела в простой небольшой зал по соседству, где на маленьком каменном столике с яркой перламутровой каймой стояла бутылка с вином и два бокала Престимион заметил, что, когда мать наливала вино им обоим, ее рука дрожала разве что чуть заметно.

Первые глотки они сделали в полном молчании Престимион глядел прямо в лицо матери и не пытался отвести взгляд в сторону, как бы больно ни было его душе.

– Матушка, это потеря Теотаса так повлияла на тебя?

– Я уже потеряла одного сына, Престимион, – твердым, спокойным голосом ответила она – Для матери не может быть ничего хуже, чем пережить своего ребенка, но я знаю, как преодолеть горе. – Она покачала головой – Нет, Престимион Нет Это не из-за Теотаса я так постарела.

– Я немного знаю о тех снах, которые ты видела Тэлайсме рассказала мне.

– Ты ничего не знаешь об этих снах, Престимион Ничего – Ее лицо потемнело, а голос зазвучал чуть ли не на октаву ниже – Пока ты сам этого не испытаешь, ты ничего не можешь знать о них И я молю Божество уберечь тебя от чего-либо подобного Ты ведь не видел таких снов, правда?

– Думаю, что не видел Мне иногда снится Тизмет Или же я блуждаю в каких-то странных и незнакомых закоулках Замка Пару ночей назад мне снилось, что я поднимаюсь на парящих санях на Третий утес, но так и не могу попасть туда Но ведь, матушка, каждый временами видит те или иные сны Обычные неприятные сновидения, которые рад был бы не видеть, но все равно забываешь через пять минут после того, как проснешься.

– Мои сны совсем иного рода Они не только глубоко ранят, но еще и остаются в памяти и в душе Престимион, позволь мне рассказать тебе о моих снах И тогда ты, возможно, поймешь.

Она медленно отпила из бокала, а потом принялась покачивать его в руке, внимательно разглядывая образовавшуюся воронку, как будто перед нею было что-то чрезвычайно важное Престимион ждал, не издавая ни звука Он кое-что знал о тех сновидениях, которые погубили Теотаса, о тех, которые терзали Вараиль и даже, в некоторой степени, о кошмарах Туанелис Но он сначала хотел услышать, что его мать расскажет о своих собственных снах, а лишь потом говорить с нею о том, что мучает всех остальных.

Некоторое время леди Терисса молчала, разглядывая вино в бокале Когда же она снова взглянула на него, ее глаза снова обрели тот холодный, твердый, пугающий яркий блеск, который был в них в момент их недавней встречи Но если бы он не знал причины появления этого блеска, то мог бы подумать, что это глаза сумасшедшей.

– Так вот как это происходит, Престимион Я ложусь, я закрываю глаза, я позволяю себе ускользнуть в сон, как я делала это каждую ночь на протяжении большего числа лет, чем мне хотелось бы признать – Она говорила негромко, спокойно, почти безразлично, словно рассказывала простую историю, какую-то легенду о человеке, жившем, а может быть, и не жившем пять тысяч лет назад. – И, это случается один раз в неделю, или два, иногда три… вскоре после того, как я засну, я начинаю ощущать странное тепло в голове за лбом, тепло, которое все усиливается и усиливается, пока мне не начинает казаться, что мой мозг охвачен огнем. В голове возникает пульсация, здесь… здесь… – Она прикоснулась к вискам и темени. – Появляется также ощущение яркого горячего светового луча, прорезающего мой лоб и входящего все глубже и глубже. Входящего в мою душу, Престимион.

– О, матушка, как это ужасно… матушка…

– То, о чем я рассказала, это еще самая легкая часть. После огня, после боли появляется само сновидение. Я нахожусь в суде. Меня судят перед орущей толпой. Против меня выдвинуто обвинение в самых отвратительных предательствах, самой грязной лжи, в обмане доверия тех, кому я была призвана служить. Это отрешение, Престимион. Меня отрешают от моего поста Хозяйки Острова за то, что крайне дурно справлялась со своими обязанностями.

Она умолкла, вновь поднесла бокал к губам и некоторое время сидела, крохотными глоточками смакуя вино. Было заметно, что этот рассказ стоил ей больших усилий.

Престимион был теперь почти уверен, что видения, сокрушившие ее, были посланиями от Мандралиски. Но какая-то часть его существа все еще отказывалась признать это, продолжая цепляться за бледную тень надежды на то, что дегустатору яда не удалось нанести удар по сознанию его матери.

Он попытался ухватиться за эту надежду.

– Прости меня, матушка, – он с раннего детства именовал ее только так, вкладывая в это обращение всю свою любовь, – но я почти не вижу разницы между этим сном и любым из моих, в которых я гоняюсь за Тизмет по коридорам с тысячами хлопающих дверей. Наши спящие умы, чтобы мучить нас, порождают самые разные причудливые нелепости. Но когда я пробуждаюсь от сна о Тизмет, я сразу вспоминаю, что она давно погибла, и сон развеивается, как утренний туман, как ничто, чем он и являлся на самом деле. Так и ты, пробуждаясь от этого безумного сна о суде над собой, конечно же, должна тут же понимать, что ты никогда…

– Нет. – Этот единственный слог перерезал его словоизвержение, словно острый нож ленту. – Я согласна, что твои сны это не что иное, как плавание без руля и без ветрил среди теней, оставленных руинами былого. Ты пробуждаешься, и твое плавание прекращается, оставляя после себя лишь легкую, почти неосознанную тревогу, которая вскоре сама собой сходит на нет. Мои сны, Престимион, это нечто совсем другое. Они обладают силой реальности. Я пробуждаюсь, убежденная в своей виновности и позоре, совершенно непоколебимо убежденная. И это чувство не улетучивается после того, как я поворачиваюсь на другой бок. Оно проникает в мою кровь, подобно яду змеи. Я лежу, и меня бросает то в жар, то в холод, так как я знаю, что предала жителей Маджипура, что за время своего пребывания на посту Хозяйки Острова я не сделала ничего хорошего, а лишь принесла неизмеримый вред миллиардам людей.

– Тебе это внушается.

– Вне всякого сомнения. И это становится гораздо больше, чем ночной кошмар. Это становится фактом моего существования, столь же реальным для меня, как имя и лицо твоего отца. Неотъемлемой частью моего существа, которую никак и ничем не устранишь.

Последние сомнения Престимиона в природе и источнике темных сновидений его матери окончательно рассеялись. Он не мог более уклоняться от того, чтобы взглянуть правде в лицо Он уже слышал очень похожие вещи – когда Деккерет рассказывал ему о сновидениях Теотаса. Вина – позор – непреодолимое ощущение собственной подлости – полная неспособность справляться со своими обязанностями – предательство по отношению к тем, кому поклялся служить…

Мать молча смотрела на него. Ее глаза… Ее глаза!..

– Ты ничего не говоришь, Престимион. Ты что-нибудь понял из того, что я тебе рассказала?

Он устало кивнул.

– Да. Да, я понял, и очень хорошо. Матушка, это послания, предназначенные для тебя лично, и ты их получаешь. Злокозненная сила вторгается в твое сознание и вкладывает в него отвратительные мысли. Это в чем-то схоже с тем, как Хозяйка Острова посылает сновидения тем, кому служит. Но Хозяйка рассылает только благотворные послания, содержащие не более чем советы по поводу того, как разрешить ту или иную ситуацию. Те послания, которые получаешь ты, обладают куда большей мощью. Они имеют силу реальности. Это нечто такое, что тебе волей-неволей приходится принимать за истину.

Леди Терисса была явно удивлена.

– Так значит, ты уже знал об этом?

Престимион снова кивнул.

– Знаю. И даже знаю, кто их посылает.

– Я тоже знаю. – Она притронулась кончиками пальцев ко лбу. – У меня осталась диадема, которую я носила, пока была Хозяйкой. Я воспользовалась ею, разыскала источник, откуда ко мне приходят эти сны, и идентифицировала его. Это Мандралиска опять взялся за свои черные дела.

– Я знаю.

– Я думаю, что он убил Теотаса, посылая ему сновидения, которые мой сын оказался не в силах вынести.

– И об этом я тоже знаю, – произнес Престимион. – Деккерет с помощью своего друга Динитака Барджазида сумел шаг за шагом выяснить это. Где-то прячется еще один Барджазид, брат того, которого я убил в Стойензаре. Он стакнулся с дегустатором ядов, который в свою очередь примкнул к компании родственников Дантирии Самбайла, и эти проклятые шлемы для управления мыслями снова появились на свете. Это именно их использовали против Теотаса и используют против тебя, а также, я думаю, против Вараиль и, не исключено, даже против моей маленькой дочки Туанелис.

– Но пока что не против тебя.

– Нет. Мне даже кажется, что против меня самого он не станет предпринимать ничего подобного. Думаю, что бросить мне личный вызов он все-таки побоится. Напасть на понтифекса это значит напасть на Маджипур как таковой: народ его в этом не поддержит. Нет, матушка, он, скорее всего, стремится запугать меня, нанося удары по самым близким ко мне людям, надеясь таким образом вынудить меня вступить в какую-нибудь сделку с ним и теми людьми, которым он служит. Скажем, передать им политическую власть над Зимроэлем. Вернуть им то, что я некогда отнял у прокуратора Дантирии Самбайла.

– Он убьет тебя, если ему представится такая возможность, – предостерегла леди Терисса.

Престимион беззаботно махнул рукой.

– Вот этого я как раз совершенно не боюсь. Я сомневаюсь, что он решится на такую попытку, ну, а если решится, то у него ничего не выйдет. – Он поднялся со своего места, встал рядом с матерью, накрыл ее ладонь, лежавшую на столе, своей рукой и в упор заглянул в ее измученные глаза. – Матушка, умрет лишь один человек, – сквозь зубы проговорил он, – и этот человек – не кто иной, как сам Мандралиска. Можешь в этом не сомневаться Я решил уничтожить его за то, что он сотворил с Теотасом. Но теперь, когда я узнал, что он сделал с тобой…

– Значит, ты собираешься снова начать войну против него. – Это был не вопрос, а утверждение.

– Да.

– Собрать армию, вторгнуться на Зимроэль и уничтожить этого человека собственными руками? Я услышала это намерение в твоем голосе. Ты планируешь именно такие действия, Престимион?

– Нет, не лично. – Престимион поспешил ответить, так как ясно видел, куда клонит его мать. Предчувствие новой гражданской войны сразу же овладело ее душой, и жгучую ненависть и презрение к Мандралиске и всему, что он собой воплощал, тут же вытеснила боязнь за жизнь своего старшего сына. – Не стану скрывать от тебя: чего бы я только ни отдал за то, чтобы собственными руками перерезать ему глотку! Но, боюсь, матушка, дни моих боевых подвигов давно и безвозвратно остались в прошлом. Мой меч теперь – Деккерет.

6.

Шел шестнадцатый день путешествия Деккерета по бескрайним равнинам центрального Алханроэля в направлении знаменитого порта Алаизор, украшения западного побережья материка. Он прибыл в город Шабикант, расположенный на реке Хагджито – это был мутный бурливый поток, впадавший в реку Ийянн с юго-запада. О Шабиканте Деккерету было известно только то, что именно здесь росли прославленные деревья Солнца и Луны.

– Мы должны обязательно посмотреть на них, раз уж нам выпала такая возможность, – сказал он Фулкари. – Вряд ли нам когда-либо еще удастся проехать этим путем.

Корональ и его свита отправились в сухопутное путешествие до Алаизора, как посоветовал Престимион. Дело было не только в том, что совет понтифекса следовало рассматривать как вежливую форму приказа, но и в том, что этот совет совпадал с собственными намерениями Деккерета. Конечно, было бы гораздо легче и быстрее проплыть от Замковой горы на речном судне по Уивендаку и его притокам до водораздела с бассейном реки Ийянн, воды которой быстро донесли бы их до берегов Внутреннего моря. Но никакой необходимости в спешке не было, так как Престимиону предстояло совершить довольно продолжительную поездку на Остров, а затем вернуться на Алханроэль. Поэтому они с Деккеретом решили, что новому короналю обязательно следует воспользоваться редкой возможностью и по пути на запад лично показаться жителям нескольких крупных городов, тогда как при речном путешествии ему пришлось бы ограничиться плеском волн да милостивыми улыбками миллионам почти неразличимых с такого расстояния обывателей, которые будут толпиться вдоль берегов.

Поэтому он доехал по Большому западному тракту до Сайсивондэйла, мрачного торгового центра, разлегшегося среди пыльных засушливых Камагандских степей Эта часть путешествия пролегала по ужасно неинтересным и некрасивым местам, зато позволила избежать трудного перехода через неприступные Триккальские горы. Из Сайсивондэйла путь лежал по необъятной ровной груди Маджипура через Скейл, Кессилрог, Ганнамунду и Гунзимар в заливные луга долины Глойна, где на просторах саванн, покрытых медно-красной травой гаттаги, мирно паслись огромные стада диковинных животных, и далее за Глойн, примерно на середине расстояния между Замковой горой и Алаизором, придерживаясь направления на север-северо-запад. Процессия то и дело останавливалась, чтобы удостоить то провинциального герцога, то простого сельского старосту чести лично приветствовать нового короналя. Естественно, ни на одной из встреч не было произнесено ни слова об усиливающихся волнениях на Зимроэле. В настоящее время это не касалось никого, кроме одного короналя, а добрым жителям западной части центрального Алханроэля совершенно не нужно было знать о мелких неприятностях, возникших на другом континенте.

Динитак ежедневно пользовался шлемом и постоянно информировал Деккерета о том, что там происходило. Пятеро племянников Дантирии Самбайла возвратились из странствий по пустыне и основали свою штаб-квартиру в Ни-мойе. Конечно, никто им этого не запрещал, тем не менее эта акция, бесспорно, имела провокационный характер. Было похоже, что они взяли под свой контроль Ни-мойю и все непосредственно прилегавшие к ней провинции, что, если, конечно, Динитак правильно читал мысли тамошних жителей, было совершенно определенным нарушением декрета Престимиона двадцатилетней давности, согласно которому Дантирия Самбайл и его наследники навсегда лишались любой политической власти на Зимроэле.

Деккерет считал, что все это вовсе не требует какой-то немедленной официальной реакции. Он был уверен, что вскоре получит подтверждение докладов Динитака из обычных источников информации, узнает все подробности происходящего, и потому решил подождать поступления новых сведений. Через месяц или два они, как было запланировано, встретятся с Престимионом в прибрежном городе Стойене и смогут вместе разработать стратегию действий для разрешения проблемы неугомонной Ни-мойи.

Королевская процессия достигла Шабиканта после полудня, когда город, растянувшийся на много миль с севера на юг по широкой песчаной равнине, распростершейся вдоль восточного берега Хагджито, утопал в жарких лучах стоявшего в зените солнца.

Шабикант, в котором обитали четыре или пять миллионов жителей, являлся чем-то вроде неофициальной столицы провинции и был очень приятным на вид городком, застроенным изящными домами со стенами, покрытыми розовой или нежно-голубой штукатуркой, с крышами из красивой зеленой черепицы. На подступах к городу высокого гостя встречала делегация в лице мэра и муниципальных чиновников в полном составе, было множество поклонов, знаков Горящей Звезды, многословных речей, после чего Деккерета и его спутников наконец препроводили в город.

Мэр – его должность являлась наследственной и в значительной степени декоративной, как прошептал Деккерету на ухо один из помощников, – был полным краснолицым зеленоглазым приземистым человеком по имени Крискиннин Дёрч. Он, казалось, никак не мог оправиться от потрясения, вызванного тем, что ему пришлось исполнять роль хозяина, принимающего лорда короналя Маджипура. Очевидно, лорд Деккерет оказался первым короналем, удостоившим Шабикант своим посещением за несколько сот лет. Крискиннин Дёрч, похоже, совсем потерял голову от радости и гордости из-за того, что это великое событие свершилось именно тогда, когда у власти в городе находился он, собственной персоной.

Однако он не упустил возможности сообщить Деккерету, что его род по материнской линии восходит к одному из младших братьев понтифекса Аммирато – малоизвестного монарха, правившего четыре с лишним века тому назад, как удалось вспомнить Деккерету.

– Значит, ваше происхождение гораздо выше моего, – дружелюбно сказал ему Деккерет, которого скорее рассмешила, чем рассердила бесстыдная претенциозность этого человека, – поскольку в моем роду не было ни одного выдающегося человека.

Крискиннин Дёрч, видимо, совершенно не был готов ответить на такое откровенное заявление лорда короналя Маджипура о его скромном происхождении и поэтому счел за лучшее притвориться, что Деккерет вообще ничего ему не ответил.

– Вы, конечно, удостоите своим вниманием деревья Солнца и Луны, пока находитесь в нашем городе? – изменил тему разговора мэр.

– Я ни в коем случае не хочу упустить такую возможность, – ответил Деккерет.

– Похоже, что все эти трущобные мэры происходят от братьев и сестер понтифексов – по материнской линии, – чуть слышно шепнула ему на ухо Фулкари. – А по отцовской линии – от нищих, воров и фальшивомонетчиков. Ну, а результат всегда один и тот же, правда?

– Тихо! – шутливо прикрикнул (шепотом) на нее Деккерет, быстро подмигнув и легонько стиснув ей руку.

В качестве королевской гостиницы Деккерету и Фулкари предоставили хорошенький особнячок, выстроенный почти на самом берегу реки и обнесенный стеной из нежно-розового пористого камня. По-видимому, в нем обычно останавливались мэры близлежащих городов и иные важнейшие провинциальные чиновники, посещавшие Крискиннина Дёрча. Динитак и остальная свита Деккерета разместились в нескольких близлежащих флигелях.

– Я от всей души надеюсь, мой лорд, что вам здесь все придется по вкусу, – подобострастно сказал мэр и, пятясь задом и непрерывно кланяясь, удалился.

Помещения были довольно большими, но практически полностью лишенными какого-либо намека на изящество. Они были обставлены в стиле тяжелой пышности, модном почти столетие назад, в ранние годы правления лорда Пранкипина. Вся мебель была обита тяжелой парчой и опиралась на толстые неуклюжие ножки. Стены украшало множество грубо написанных картин, выдержанных в мутно-сером колорите, – скорее всего, они были исполнены местными художниками, – причем почти все они висели криво. В целом жилище было почти точно таким, какое он и ожидал увидеть. Странно, подумал Деккерет, очень странно.

Мэр тактично отвел лорду Деккерету и леди Фулкари отдельные спальни, так как в город Шабикант не поступало никаких сообщений о королевском браке, а люди в этих сельскохозяйственных областях, как правило, весьма щепетильно подходили к подобным вопросам. Правда, эти спальни были смежными, а дверь между ними запиралась на засов, который ничего не стоило отодвинуть. Деккерет начал думать, что мэр, возможно, был далеко не таким глупцом, каким показался на первый взгляд.

– А что такое деревья Солнца и Луны? Чем они знамениты? – спросила Фулкари из-за двери Их дорожный багаж уже разместили в комнатах, и камердинеры и фрейлины удалились в отведенные для них помещения. Деккерет отодвинул сияющий бронзовый засов и вошел на другую половину, где после непродолжительных поисков обнаружил Фулкари плещущейся в большой ванне из синего камня. Она лениво терла себе спину огромной щеткой, длинная ручка которой имела столь странную зигзагообразную форму, что вполне могла сойти за какое-нибудь колдовское орудие.

– Насколько мне известно, – сказал он, – это пара неимоверно древних деревьев, которые, как считается, обладают даром пророческой речи. Хочу сразу добавить, что на протяжении последних трех тысяч лет или около того никто не слышал от них ни слова. Когда-то в то время корональ по имени Колкалли приехал сюда, совершая великое паломничество, отправился, чтобы посмотреть на деревья, и точно на закате мужское дерево заговорило и сказало…

– Эти деревья имеют пол?

– Дерево Солнца – мужское, а дерево Луны – женское Я не знаю, как это было определено Так или иначе, корональ пришел к деревьям на закате и потребовал, чтобы они предсказали его будущее. И, как только солнце ушло за горизонт, мужское дерево произнесло тринадцать слов на незнакомом короналю языке. Колкалли очень разволновался и обратился к жрецам деревьев, чтобы те перевели ему сказанное, но они утверждали, что никто в Шабиканте уже давно не владеет языком деревьев. На самом деле они все поняли, но боялись в этом признаться, так как дерево произнесло пророчество о неизбежной смерти короналя. Которая и приключилась всего три дня спустя короналя ужалил в палец ядовитый гижимонг, и он скончался через пять минут. Это, пожалуй, все, что известно о коронале лорде Колкалли.

– И ты веришь в это? – спросила Фулкари.

– В то, что короналя ужалил в палец гижимонг, и он умер? Это описано в исторических хрониках. Одно из самых коротких правлений за всю историю Маджипура.

– В то, что дерево на самом деле говорило и предсказало его смерть.

– Веркаузи рассказывает об этом в одной из поэм. Хорошо помню, как я учил ее в школе. Сознаюсь, что совершенно не представляю, как дерево может говорить, но кто мы такие, чтобы спорить по поводу правдоподобия с несравненным Веркаузи? Так что я воздерживаюсь от какого-либо суждения по этому поводу.

– Ну, а если деревья что-нибудь скажут сегодня вечером, Деккерет, ты не должен позволить местным жителям уклониться от перевода их слов. – Фулкари в притворной ярости взмахнула кулаком. – Пусть переводят, иначе ты им такое покажешь! Перевод или смерть! Ваш корональ вам приказывает!

– А если они скажут, что дерево предсказало, будто мне осталось жить три дня? Что мне делать в этом случае?

– Для начала я постаралась бы держаться подальше от гижимонгов. – ответила Фулкари. Она протянула к нему свою длинную изящную руку. – Помоги мне вылезти из ванны. У нее такое скользкое дно.

Он взял ее за руку она легко перескочила через край ванны и Деккерет сразу же окутал ее огромным полотенцем, которое, держал наготове. Фулкари прижалась к возлюбленному а он нежно вытер ее насухо и отбросил полотенце в сторону.

Наверное, в пятидесятый раз за этот день Деккерет поразился ее ослепительной красоте: блеску волос, сиянию глаз, энергии, которую излучали точеные черты ее лица, и тому, насколько изящно сочетались в ее фигуре сила спортсменки и женская чувственность. И, кроме того, она была изумительной спутницей: умной, бодрой, проницательной, живой.

Он никак не мог перестать изумляться тому что они едва не расстались навсегда. В памяти у него то и дело – пожалуй, слишком часто – звучали некогда произнесенные слова. «Деккерет, я не хочу быть супругой короналя», – сказала она ему в роще неподалеку от Горного замка. А ведь и сам он сказал Престимиону в Тронном дворе Лабиринта, что они совершенно не подходят друг другу. Теперь было трудно представить, что они когда-то говорили такие вещи. Но эти слова были произнесены. Были. Неважно, думал Деккерет, время прошло, и все переменилось. Они поженятся, как только эта неприятная проблема, связанная с Мандралиской, уйдет в прошлое.

Деккерет взглянул в глаза Фулкари и увидел, что в них играют шаловливые огоньки.

– Увы, у нас совершенно нет времени, – печально сказал он. – Мы должны одеваться. Его превосходительство мэр ожидает нас к столу, затем состоится экскурсия по городу, а на закате мы отправимся смотреть знаменитые говорящие деревья.

– Вот видишь! Видишь! У короналя и его супруги все время занимают дела!

– Нет, не все, – чуть слышно откликнулся Деккерет, прикоснувшись губами к ямке за ее ключицей. Кожа была теплой и ароматной после ванны. Он погладил обеими ладонями ее стройную спину, гладкие ягодицы, бока. Фулкари задрожала всем телом и сильнее прижалась к нему. И все же она полностью владела собой, как и он. – Когда сегодняшние речи закончатся, – продолжал он, – мы останемся здесь вдвоем, и вся ночь будет нашей. Ты ведь знаешь это, не так ли?

– Да. О да, Деккерет, я знаю! Но прежде всего… дела зовут! – Она легко прикоснулась губами к его губам, чтобы у него не осталось сомнений в том, что она смирилась с этим и понимала, что королевские удовольствия должны подождать, пока не будет закончена королевская работа.

Затем она выскользнула из его объятий, распахнула дверь между их апартаментами и с подчеркнуто смиренной улыбкой широко взмахнула обеими руками, как бы говоря, что ему следует удалиться к себе и дать ей возможность одеться и приготовиться к исполнению своих обязанностей. Деккерет поцеловал ее в щеку и удалился; ему тоже нужно было облачиться в парадные королевские одежды зеленого и золотого цветов и взять все атрибуты его высокого титула: кольцо, нагрудную цепь и прочие мелочи, служившие символами его власти как правителя всего мира.

Она изменилась, думал он. Она вошла в свою роль Мы будем очень счастливы вместе.

Но прежде всего, как сказала Фулкари, дела зовут!

Завтрак в ратуше, естественно, оказался нескончаемым пиром, на котором присутствовала вся городская знать, произносились бесчисленные речи с выражениями великой радости по поводу посещения короналем Шабиканта и пожеланиями долгого и великолепного царствования, так что лишь перед самым закатом Деккерета и Фулкари в сопровождении Динитака и нескольких приближенных Деккерета проводили к берегу реки, чтобы показать им величайшую из достопримечательностей Шабиканта – деревья Солнца и Луны.

Мэр Крискиннин Дёрч, почти не помня себя от волнения, тяжелой трусцой семенил впереди. Позади шествовали с полдюжины сановников, присутствовавших на пиру, теперь каждый из них надел через плечо широкую фиолетовую ленту, служившую, как объяснил мэр, отличительным знаком жреца деревьев. В настоящее время эта должность носила лишь почетный характер, добавил он, так как деревья молчали уже несколько тысяч лет и им уже почти перестали поклоняться. Поэтому принадлежность к кругу жрецов была фактически лишь одним из знаков социального статуса горожан Шабиканта.

Фулкари с улыбкой, полной деланного злорадства, вдруг принялась уверять Деккерета, что ей пришла в голову новая мысль по поводу посещения городской святыни.

– Ты считаешь, что туда стоит идти, Деккерет? А что, если они вдруг решат снова заговорить, именно сейчас, и скажут тебе нечто такое, чего лучше было бы не знать?

– Я думаю, что язык деревьев к настоящему времени, скорее всего, полностью забыт. Но если это и не так, то мы всегда можем решить не слышать перевод. А если пророчество действительно окажется плохим, то жрецы наверняка притворятся, что не могут понять, что сказало дерево; вспомни случай с Колкалли.

Между тем сумерки приближались. Солнце, бронзово-зеленое на закате, висело низко над Хагджито; в этих широтах взгляду казалось, будто светило странно сплющилось перед тем, как нырнуть за горизонт и начать свое ночное прохождение через запад к востоку.

Деревья находились в маленьком прямоугольном парке близ берега реки. Их защищала ограда из толстых черных металлических прутьев, увенчанных острыми шипами. Они стояли рядом, два одиноких в своей огромности силуэта, четко вырисовываясь на фоне темнеющего неба, в котором, кроме них, не было ничего.

Мэр отпер ворота, устроив из этого акта настоящее представление, и препроводил гостей с Замковой горы в ограду.

– Дерево Солнца слева, – объявил он дрожащим от гордости голосом. – Дерево Луны справа.

Деревья были мироболанами (Деккерет сразу узнал их), но намного крупнее любого дерева этой породы, которое ему когда-либо приходилось видеть, – титаны среди своих сородичей, – и, несомненно, на самом деле насчитывали немыслимое количество лет. Вполне возможно, что во времена лорда Колкалли они уже производили весьма внушительное впечатление.

Но было легко заметить, что кончина этих двух растительных гигантов уже не за горами. Яркий, заметный издали узор из зеленых и белых полос, украшавший кору здоровых мироболанов, расплылся и превратился в бесформенные пятна, а высокие толстые стволы опасно накренились. Дерево Солнца бессильно склонило вершину к югу, а дерево Луны – в противоположную сторону. Многочисленные ветви над головой были почти голыми, лишь кое-где на них виднелись отдельные серые листья в форме полумесяца. Почву под деревьями размыло редкими дождями и разнесло ветрами, так что обнажились узловатые скрюченные коричневые корни, хотя кто-то, очевидно жрецы, попытался спрятать их, навалив под каждое дерево по груде знамен, лент и талисманов. Все это место в целом показалось Деккерету грустным, даже трагическим.

Ему и Фулкари загодя вручили талисманы, чтобы они могли прибавить их к груде подношений. Согласно ритуалу, они должны были точно в момент окончания заката выйти вперед и преподнести деревьям подарки. На что деревья могут ответить – при этих словах мэр восторженно захлопал широко раскрытыми глазами – неким прорицанием. А также, добавил он после небольшой паузы, могут и не ответить.

Нижний край приплюснутого солнца уже коснулся реки. Вот светило начало медленно погружаться в воду Деккерет стоял не шевелясь, представляя себе немыслимо огромный шар планеты, тяжело вращающийся вокруг своей оси, непреклонно ввергая эту часть мира во тьму. Вот солнце скрылось до половины И наконец осталась лишь небольшая дуга, сверкающая цветом старой меди. Деккерет затаил дыхание. Все разговоры в группе стоявших чуть поодаль горожан умолкли. Воздух внезапно показался странно неподвижным. Деккерет не мог не признаться сам себе, что во всем этом ощущался изрядный драматизм, причем подлинный.

Мэр безмолвно поклонился и жестом показал, что им следует приготовиться поднести деревьям дары.

Деккерет взглянул на Фулкари, и они одновременно торжественно шагнули к деревьям, он к женскому, а она к мужскому, опустились на колени и точно в тот момент, когда последний ломтик солнца ушел за горизонт, положили свои талисманы на груды подношений. Деккерет склонил голову. Мэр рассказал ему, что надо поведать деревьям свои сокровенные мысли и попросить у них совета.

Последние отблески дневного света стремительно угасали, а здесь, возле двух древних деревьев, наступила полнейшая тишина. Никто в группе горожан, стоящих позади, казалось, не смел даже дышать.

И в этой тишине Деккерет с изумлением подумал, что действительно слышит какой-то ржавый скрежещущий звук, настолько слабый, что слух едва улавливал его, звук, который, как ему показалось, мог исходить из-под земли, от корней того дерева, перед которым он стоял на коленях. Был ли это отголосок первого колебания огромного старого дерева под вечерним ветерком? Или это оракул – неужели это действительно возможно? – и впрямь заговорил, пытаясь сообщить новому короналю невнятным стонущим голосом несколько слогов, содержащих тайную мудрость?

Он искоса взглянул на Фулкари. У той на лице застыло странное выражение, как будто она тоже что-то слышала.

И в этот момент Крискиннин Дёрч нарушил всю магию происходившего, весело, звонко захлопав в ладоши.

– Прекрасно получилось, мой лорд! Просто изумительно! Деревья с признательностью приняли ваши дары и, я надеюсь, поделились с вами своей мудростью!

Какая честь для нас, что в конце концов, после всех этих долгих веков корональ воздал должное нашим изумительным деревьям! Какая великая честь!

– Ты на самом деле что-то слышал? – чуть слышным шепотом спросила Фулкари, когда она и Деккерет вышли из ограды.

Слышал ли он что-нибудь? Нет. Нет! Конечно, нет, решил он после непродолжительного колебания.

– Шелест ветра, вот и все, что я слышал, – ответил он. – И возможно, какое-то поскрипывание корней. Но все это очень драматично, не правда ли? И даже жутковато.

– Да, – согласилась Фулкари. – Жутковато.

7.

– Ты что, хочешь сегодня сражаться на саблях? – удивленно спросил Аудхари, войдя в зал, где они с Келтрин два раза в неделю занимались фехтованием. – Мы с тобой еще ни разу не брались за сабли.

– А сегодня возьмемся, – напряженным и срывающимся от гнева голосом ответила Келтрин.

Она пришла в зал за пять минут до начала тренировки, чтобы выбрать клинок и освоиться с непривычно длинным и тяжелым оружием. Септах Мелайн считал, что она слишком легка для того, чтобы работать с саблей. Вероятно, в этом он был прав. Она пару раз попробовала это оружие, не показала никаких заметных успехов, и наставник освободил ее от упражнений с саблей.

Но сегодня она совершенно не желала принимать изящные позы и ловко атаковать, держа в руке легкую рапиру. Она хотела сражаться тяжелым оружием. Она хотела рубить, колотить, крушить, причинять боль и самой испытывать боль, если придется. Все это не имело никакого отношения к Аудхари. Она кипела гневом на Динитака, это чувство становилось все сильнее и сильнее и в конце концов переполнило ее существо и выплеснулось, подтолкнув ее к действию.

Келтрин уже успела сбиться со счета времени, прошедшего с тех пор, как Динитак вместе с короналем и Фулкари уехал на запад. Может быть, четыре недели? Или пять? Она не знала. Это больше походило на вечность, нет, полторы вечности. Однако невзирая на то, сколько времени минуло на самом деле, она была уверена, что его прошло больше, чем длился весь ее мимолетный роман с Динитаком.

Теперь все эти несколько странных недель, проведенных с Динитаком, все чаще казались ей давним сном. До его появления она берегла свое тело, словно это был храм, а она была его высшей жрицей. А затем – она не была даже до конца уверена, что же послужило тому причиной: то ли реальная физическая привлекательность, то ли нетерпение ее собственного тела, достигшего зрелости, то ли даже что-то настолько незначительное, как желание перейти наконец к тому образу жизни, который уже так давно вела ее сестра? – она отдала себя Динитаку и впустила его не только в святыню своего тела, но и в свою душу, а он ввел ее в царство удовольствия и волнения, которые оказались намного сильнее всего, что она когда-либо воображала в своих девических фантазиях.

Но во всем этом было нечто большее, чем просто секс, по крайней мере, так ей казалось. На протяжении тех нескольких недель она перестала воспринимать себя как «я» и начала думать о себе как о «нас».

И после всего этого, настолько небрежно, словно она была чем-то вроде изношенной перчатки, он ее бросил. Бросил. Сколько она ни думала о случившемся, никакое другое слово не шло ей на ум. Отправиться в путешествие по западным странам вместе с Деккеретом и Фулкари и вот так оставить ее здесь, потому что это было – как это сказала Фулкари? – «неприемлемо с политической точки зрения» для него: путешествовать в свите короналя вместе с женщиной, с которой он не состоит в законном браке…

И вообще, разве мог хоть один мужчина в самый разгар страстной любви, если, конечно, это любовь, повести себя таким образом? Динитак был всем известен своей прямолинейностью, своей честностью, доходящей до грубости, и он, несомненно, был вполне способен заявить кому угодно, хоть самому лорду Деккерету: «Сожалею, ваше величество, но если Келтрин не поедет, то я тоже не поеду».

Но он не сказал ничего подобного. Келтрин очень сомневалась в том, что корональ обратил бы какое-то внимание на ее присутствие в своей свите. Это Динитак решил оставить ее в Замке, Динитак, Динитак, Динитак! Как он посмел так поступить? – снова и снова спрашивала себя Келтрин. И очень скоро нашла жестокий, но все объясняющий ответ: «Потому что он устал от меня. Я, наверное, оказалась слишком страстной, слишком требовательной, слишком… слишком молодой. И поэтому он меня бросил».

– Ты все понимаешь неправильно, – пыталась убедить ее Фулкари. – Келтрин, он без ума от тебя. Уверяю тебя, ему страшно тяжело из-за того, что тебя приходится оставить в Замке. Но он слишком щепетилен для того, чтобы взять молодую женщину, с которой у него роман, в официальную поездку. Он сказал, что это оскорбит тебя, что могут начать говорить, будто он повез с собой наложницу.

– Наложницу?!

– Ты же знаешь, что у него есть кое-какие очень старомодные представления…

– Не настолько старомодные, Фулкари, чтобы они мешали ему спать со мной.

– Ты же сама рассказывала мне, что у него даже на этот счет были серьезные сомнения.

– Ну…

Келтрин была вынуждена признать, что Фулкари оказалась права на этот счет. Ведь она фактически навязалась Динитаку тогда, в бассейне, и лишь после этого он все-таки взял ее. И тогда же последовала та странная реакция – смесь тревоги и огорчения, – когда он понял, что она отдала ему свою девственность. Он просто также сложен для меня, решила Келтрин. Но все равно это не помогло ей избавиться от негодования по поводу того, что ее не взяли в поездку по западным землям, и, конечно, от того, что ей пришлось расстаться с человеком, которого она обожала со всем пылом только что проснувшейся первой любви.

А с течением времени ее гнев на него лишь усиливался. Порой ей казалось, что ей стало все равно, что Динитак был всего лишь эпизодом из ее закончившейся юности, что вскоре она станет вспоминать о нем лишь с улыбкой и, возможно, легкой ностальгической грустью. В таком настроении она в течение нескольких часов чувствовала себя совершенно спокойной. Но затем она снова возвращалась мыслями к Динитаку. Она ненавидела его из-за того, что он разрушил ее жизнь. Она отдала ему больше чем невинность, говорила она себе: она отдала ему любовь. А он отказался от любви, насмешливо швырнул ее ей в лицо.

Сегодня она пребывала в негодовании. Келтрин приснился яркий сон о нем, о них обоих вместе; ей снилось, что он лежит в постели рядом с нею, она радостно тянется к нему и вдруг обнаруживает, что она одна Она проснулась с ощущением подавленности и гнева, окутывавших ее душу подобно красному туману.

В этот день ей предстояло фехтовать с Аудхари. Сабли, решила она. Да. Рубить, колотить, крушить. Изгнать ярость из души при помощи неподъемного клинка.

Высокий веснушчатый молодой человек из Стойензара, казалось, был недоволен и смущен ее желанием сражаться при помощи тяжелого оружия. Мало того что она толком не умела владеть им; в этом виде фехтования его преимущество в силе и росте должно было сказываться значительно сильнее, чем при занятиях с рапирами или дубинками, где техника и скорость реакции имели едва ли не большее значение, чем сила. Но он не стал возражать своей партнерше.

– Защищайся! – крикнула Келтрин.

– Не забывай, Келтрин, в сабельном бою используют не только острие, но и лезвие. И ты должна защищать руку от…

Она подняла маску и прожгла партнера яростным взглядом.

– Не хвастайся передо мной, Аудхари. Защищайся, я сказала!

Впрочем, учебного боя не получилось. Сабля была чересчур тяжела для изящной руки девушки. Да и о технике владения этим оружием она имела лишь самое общее представление.

Она знала, что саблисты должны держаться дальше друг от друга, чем рапиристы, но это значило, что она не могла достать противника простым выпадом. Так что она решила прибегнуть к лишенным всякой элегантности и осмысленности боковым ударам, которые, несомненно, вызвали бы взрыв возмущения у Септаха Мелайна, доведись ему увидеть этот бой.

И все равно это было неплохо. Таким путем Келтрин удалось хотя бы частично погасить накопившуюся в ней ярость. То, что она делала, вообще не имело ничего общего с фехтованием. С тем же успехом она могла бы топором колоть дрова. Аудхари, озадаченный ее яростными наскоками, был вынужден отказаться от любимого им техничного изящного боя и лишь отражать ее атаки. Каждый раз, когда он отражал удар ее оружия своим клинком, от сотрясения по руке Келтрин до плеча пробегала волна жгучей боли. В конце концов он парировал очередную атаку с такой силой, что сабля девушки отлетела в сторону и с грохотом упала на пол.

Келтрин опустилась на колени, чтобы поднять оружие, и задержалась в этой позе, выжидая, пока у нее немного восстановится дыхание.

– Что с тобой сегодня происходит? – спросил Аудхари. Он откинул свою фехтовальную маску и подошел ближе к партнерше. – Такое впечатление, будто тебя что-то полностью вывело из равновесия. Это, часом, не я допустил какую-то оплошность?

– Ты? Нет, нет, Аудхари…

– Тогда в чем же дело? Ты выбрала оружие, о котором заранее знала, что оно окажется слишком тяжелым для тебя, и принялась размахивать им, словно боевым топором, вместо того чтобы попытаться нормально фехтовать. Ты же знаешь, что лучшие бойцы используют саблю почти так же, как рапиру. Они побеждают за счет координации и скорости движений, а вовсе не грубой силы.

– В таком случае, из меня, наверное, никогда не получится хорошего бойца на саблях, – угрюмо ответила Келтрин, сделав ударение на слове «бойца». Она тоже сняла маску.

– Впрочем, здесь совершенно нечего стыдиться. Знаешь что, Келтрин, ну их, эти сабли. Давай возьмем что-нибудь полегче, и…

– Нет. Погоди. – Она остановила его нетерпеливым взмахом руки. Ей в голову пришла новая и весьма странная мысль.

Пора забыть о Динитаке.

Динитак сыграл свою роль в ее жизни. Какие бы отношения между ними ни были, они закончились, и он узнает об этом, когда вернется из своей поездки на запад. Она больше в нем не нуждалась. Она окажется просто дурой, если будет продолжать тосковать по человеку, который вот так легко, не задумываясь, смог отказаться от нее.

– А может быть, будет лучше, если мы на сегодня забудем о фехтовании, – сказала она Аудхари. – Мы вполне можем заняться чем-нибудь другим.

Ее тон был игривым и совершенно недвусмысленным. Аудхари уставился на нее непонимающим взором; он ошеломленно моргал, будто она говорила на языке какого-то иного мира. Келтрин посмотрела ему прямо в глаза и широко, призывно улыбнулась. Эту улыбку, она была уверена, можно было истолковать совершенно однозначно. Тогда до него, похоже, дошло, что она имела в виду.

Она сама удивилась собственной смелости. Но было очень приятно вести себя так и делать все это по своей собственной инициативе, не спрашивая на этот раз советов у Фулкари. Теперь она радовалась тому, что Фулкари не было в Замке. Она знала, что настало время учиться самостоятельно прокладывать путь через водовороты жизни.

– Бросаем это дело, Аудхари! – воскликнула она. – Пойдем наверх!

– Келтрин…

Аудхари буквально оторопел. Он ярко покраснел до самых корней волос, что было особенно заметно по контрасту с белой фехтовальной курткой, пошевелил губами, но так ничего и не сказал в ответ.

– Что-то не так? – самым легким тоном, на который она была способна, спросила Келтрин. – Ты, похоже, этого не хочешь, так что ли?

Он помотал головой.

– Келтрин, ты сегодня совершенно на себя не похожа!

– Может быть, я не привлекательна? Я кажусь тебе уродливой? Сознайся, Аудхари? Знаешь, я вовсе не хочу навязываться мужчине, который считает меня непривлекательной.

Судя по всему, Аудхари предпочел бы сейчас оказаться в глубинах Лабиринта, только бы не продолжать этот странный разговор.

– Келтрин, ты одна из самых красивых среди всех моих знакомых девушек.

– Тогда в чем же дело?

– Дело в том, что этого недостаточно. Что бы мы наверху ни сделали, в этом не будет ни малейшего смысла. Ты никогда даже мельком не подавала виду, что я хоть немного интересую тебя в этом смысле, я всегда это точно знал и уважал твое отношение. А теперь получается, что твое отношение ко мне внезапно полностью изменилось? Это неправильно. Это бессмысленно. У меня такое чувство, что ты просто хочешь использовать меня.

– А если и так, то что из того? Ты тоже можешь использовать меня. Неужели это будет настолько ужасно?

– Мне это не нравится, Келтрин. И из этого не выйдет ничего хорошего. Даже меньше, чем из твоей попытки фехтовать на саблях.

Теперь подошла ее очередь изумляться. Почему после всего, что она слышала о мужчинах с ранней юности – что все мужчины это чудовища, непрерывно одержимые похотью, – ну почему ей так везет, что она все время сталкивается с теми исключениями, кого волнуют условности, приличия и мораль? Ей хочется всего лишь простого бесхитростного разврата, так почему же у нее ничего не получается?

Между тем Аудхари, покраснев еще сильнее, хотя казалось, что это невозможно, не унимался.

– Послушай, давай оставим этот разговор, ладно? Прошу тебя. Келтрин, мы с тобой давно уже были такими хорошими друзьями, а теперь… теперь ты хочешь все запутать! Прошу тебя, прекрати. Прекрати.

Она посмотрела на него с негодованием. К такому повороту событий она была совершенно не готова.

– Ах, значит, я смущаю тебя? Что ж, ладно. Я покорнейше прошу вас простить меня за это, – проговорила она ледяным тоном. – Я ни за что на свете не хотела бы чувствовать себя виновной в том, что смутила моего дорогого, милого друга Аудхари.

Поставив саблю в оружейную стойку, Келтрин, не говоря больше ни слова, вышла из зала.

Она знала, что вела себя жестоко и что она сама поставила себя в дурацкое положение. Но это не имело никакого значения. Она ненавидела его за то, что он отказался от нее в момент..

Какой момент? Затруднения? Злости? Она сама не знала, что это было такое. Единственное, что она знала, так это то, что она разбирается в мужчинах гораздо меньше, чем ей казалось несколько месяцев тому назад.

Полчаса спустя, все еще кипя гневом, она пересекала двор Пинитора и вдруг заметила, что навстречу ей идет Поллиекс Эстотилопский, ее бывший партнер по занятиям в фехтовальном классе. Поравнявшись с Келтрин, он приветствовал ее механической безразличной улыбкой, не выказывая ни малейшего намерения заговорить с нею. После того как Келтрин решительно отказалась от его приглашения провести вместе несколько дней в городе удовольствий Большом Морпине, он при случайных встречах держался с нею строго официально. В конце концов, он был сыном графа и знал, как следует вести себя отвергнутому поклоннику.

Но Поллиекс также знал, как держаться, когда оказывается, что привлекательная молодая женщина, пусть даже не так давно резко отвергнувшая его благосклонность, решает показать, что его знаки внимания не будут ей неприятны. Келтрин приветствовала его с теплотой, которую, она нисколько не сомневалась, он истолкует правильно Так и вышло. Он нисколько не удивился, когда она заговорила с ним о Большом Мор-пине, его силовых туннелях и зеркальных катках, о горках и прочих аттракционах и пожаловалась, что за все время своего пребывания в Горном замке так и не удосужилась посмотреть тамошние чудеса.

Поллиекс был очень хорош собой, а его изысканные утонченные манеры не шли ни в какое сравнение с неуклюжим полумальчишеским поведением Аудхари и непреклонно суровым достоинством Динитака. Три дня и три ночи, которые она провела с ним в Большом Морпине, прошли изумительно. Но почему же, снова и снова спрашивала она себя, она никак не могла полностью погрузиться в те удовольствия, которые предлагал ей Поллиекс?

И почему мысли о Динитаке продолжали терзать ее сознание – даже теперь, даже здесь, даже когда она была с другим мужчиной? Она покончила с Динитаком. И все же… О, будь он проклят! – мысленно восклицала она. – Будь он проклят!

8.

Попав в Тиламбалук, город средних размеров, находившийся на четыре сотни миль дальше в сторону Алаизора, Деккерет, вспомнив рассказ Престимиона о том, как тот поступал в первые месяцы своего правления, переоделся в простую дорожную одежду и отправился на городской рынок, чтобы послушать там, что говорят люди. Короналю бывает полезно, сказал ему Престимион, собственными ушами послушать, о чем судачат на рынке. Замок на вершине горы забрался слишком высоко в небо, и оттуда плохо виден реальный мир.

С собой он взял только Динитака. Они тихонько ускользнули с утра, ничего никому не сказав. Фулкари в этот день чувствовала себя неважно и отдыхала в своей комнате в резиденции. Ей Деккерет тоже не сказал о своем намерении.

Хотя Престимион для таких походов тщательно маскировался, даже надевал парики и приклеивал фальшивые усы, Деккерет не видел никакой необходимости в подобных ухищрениях. Престимион обладал характерной внешностью, его легко можно было узнать по необычному контрасту между невысоким ростом и величественной, поистине королевской осанкой, так что короналя в нем мог угадать даже человек, которому никогда не доводилось видеть его портретов. Один только проницательный властный взгляд сразу говорил окружающим, кто перед ними находится.

Но Деккерет нисколько не опасался, что здесь, так далеко от Замка, кто-нибудь сможет узнать его на улице. Монеты новой чеканки, на которых был выбит его профиль, еще не могли дойти сюда, да и кому придет в голову сопоставлять стилизованное изображение короналя на монете со случайным прохожим на улице? А портреты нового короналя, висевшие чуть ли не в каждой витрине, не отличались особым сходством с оригиналом; Деккерет сам узнавал себя на них с трудом. Облаченный в грубую поношенную одежду, которую он позаимствовал у одного из слуг, сопровождавших его свиту, с бесформенным матерчатым картузом на голове, он походил на крепкого простолюдина средних лет, крупного мужчину, явившегося в город, чтобы наняться на дорожные работы, или к лесорубам, или на еще какую-нибудь подобную работу, требующую большой физической силы. Никто не станет приглядываться к такому. А Динитаку Барджазиду опасность быть узнанным вообще не грозила.

Рынок в Тиламбалуке занимал большую овальную площадь, которая, как и подобает овалу, имела два фокуса. По короткой оси это овал делила пополам мощеная дорога. На площади царил хаос, порожденный изобилием, каждый торговец, стоявший за своим прилавком, буквально соприкасался плечами с соседями.

Восточную половину рынка занимали ряды, где торговали овощами и фруктами, тут же стояли многочисленные колоды мясников, возле которых было выложено свеженарубленное мясо и хлюпали под ногами лужицы крови. Далее тянулся участок, отведенный продавцам сладких пирожков и легких пенистых хмельных напитков, среди которых тут и там оказывались развалы дешевой одежды. Границу этой части рынка отмечала цепь небольших жаровен – неизменных атрибутов вездесущих лиименов, которые торговали сосисками по всему Маджипуру.

А на дальней части рынка товары были еще разнообразнее: бочонки и мешки со специями, вяленое мясо, чаны с живой рыбой, стойки, увешанные сверкающими дешевыми ожерельями и браслетами, стопки потрепанных книг и брошюр, неустойчивые колонны высотой в десять-двенадцать футов из поставленных один на другой плетеных стульев и непрочных на вид столиков, густо залитых блестящим лаком, множество горшков, кастрюль и прочей кухонной утвари на любой вкус; там же находилась площадка, где, сменяя друг друга, потешали толпу жонглеры и другие артисты; на другой площадке расставили свои столики писцы; неподалеку от них предлагали свои странного вида товары торговцы принадлежностями для колдовства и гадания. Как среди торговцев, так и среди покупателей были представлены почти все расы обитателей Маджипура: на рынке было много покрытых чешуей гэйрогов, попадались серокожие хьорты, время от времени над толпой проплывала голова высоченного скандара или две головы су-сухириса.

Деккерет не мог припомнить, когда же он в последний раз был на обычном рынке. Шум и толчея этого места буквально зачаровали его. Здесь было так многолюдно, и все держались так деловито. Он смутно помнил с детства рынок в Норморке: тот был просторнее, товары – богаче и одежда на людях – лучше, но ведь Норморк был городом Замковой горы, а не провинциальным городком, о существовании которого не знал никто, кроме его обитателей.

– Ну что, войдем? – предложил он Динитаку.

Как он и ожидал, никто не обращал на них ни малейшего внимания. Он беззаботно шел по рынку, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть ловко сложенную пирамиду синих дынь с гладкой кожурой, или понюхать незнакомый мягкий с виду желтый плод, или попробовать обжаренное в дымном пламени мясо. Там, где толпа оказывалась особенно плотной, перед Деккеретом расступались, как это обычно бывает при появлении особенно крупного человека, но этим все уважение к его личности, слава Божеству, ограничивалось.

Он все время внимательно прислушивался, надеясь уловить чье-нибудь мнение о новом коронале, или какие-нибудь упоминания о необычных неприятных сновидениях, или жалобы на высокое налогообложение, или вообще хоть какие-то разговоры, которые могли помочь ему составить лучшее представление о жизни простого народа в мире, которым он теперь управлял. Но люди шли на рынок не ради бесед, так что, помимо однообразных диалогов между покупателями и продавцами по поводу цен и качества товаров, услышать практически ничего не удавалось.

Поодаль от того места, где они проходили, на площадке, отведенной для представлений артистов, Деккерет с Динитаком увидели пятнадцать-двадцать любопытных, собравшихся вокруг изможденного седобородого человека в красно-зеленых одеждах. Судя по четкому, хорошо поставленному голосу и стоявшей на земле миске для подаяния, полной монет, этот человек был профессиональным рассказчиком.

– Помощники этого человека, – услышали Деккерет и Динитак, подойдя поближе, – расставляли прекрасные золотые кубки, до краев наполняли их чудесным вином, и по знаку великого волшебника кубки взлетали в воздух, подлетали ко всем прохожим, и каждый, кто хотел, мог выпить это вино. Я видел также, как волшебник заставлял статуи ходить, как он прыгал в огонь и нисколько не обжигался, как у него появлялись сразу два лица, как он подолгу сидел на воздухе высоко над землей, скрестив ноги, и делал множество других вещей, недоступных моему пониманию.

Коренастый рыжеволосый человек с загорелым, изборожденным ранними морщинами лицом, стоявший совсем рядом с Деккеретом, слушал рассказчика, разинув рот в благоговейном ужасе.

– Скажи, друг, о ком он говорит? – обратился к нему Деккерет.

– О великом маге Гоминике Халворе из города Триггойна, господин. Он только что возвратился из Триггойна, вот этот парень, и теперь рассказывает о невероятных вещах, которые там видел.

– А-а, – протянул Деккерет. Имя Гоминика Халвора было ему знакомо. Этот человек действительно жил в Триггойне, где считался мастером из мастеров среди тамошних искушенных магов, а затем служил придворным магом Престимиона в Замке. Правда, это было очень давно, задолго до того, как там появился Деккерет. Но, насколько было известно Деккерету, Гоминик Халвор умер, самое меньшее, десять лет назад.

Что ж, подумал он, хороший рассказчик не должен тревожиться по поводу таких мелких деталей, пока истории нравятся его аудитории. А почти непрерывный звон медных монет, среди которых поблескивали даже несколько серебряных, свидетельствовал, что он достаточно популярен среди местных жителей.

– Как-то раз я стоял на рынке Триггойна, точно так же, как вы стоите сейчас рядом со мной, – продолжал рассказчик, – и появился другой волшебник, скандар с синим мехом, ростом с половину горы. Он взял деревянный шар с несколькими отверстиями, через которые была пропущена крепкая бечевка, и швырнул его так высоко, что шар скрылся из виду, а волшебник стоял, держа конец бечевки. Потом он подозвал мальчика лет двенадцати, своего помощника, и приказал ему подняться по веревке. Мальчик полез; он поднимался выше и выше, пока тоже не скрылся из виду.

Скандар три раза крикнул мальчику, чтобы тот спускался, но мальчик не возвратился. Тогда скандар достал висевший у него на поясе остро отточенный нож с вот таким лезвием, – рассказчик развел руки, показав в размер приличного боевого меча, – и принялся отчаянно рубить воздух; один раз, второй, третий, четвертый, пятый… После пятого удара на землю перед волшебником упала отрубленная рука мальчика, мгновением позже нога, затем другая рука и другая нога, и в конце концов, когда мы все лишились дара речи от изумления и ужаса, голова мальчика. Тогда скандар отложил свой нож, хлопнул в ладоши, и с неба упало туловище мальчика. И, пока мы ошеломленно пялились на этот ужас, отрубленные члены и голова прикрепились к туловищу, мальчик вскочил и поклонился! А мы были так изумлены этим, что кинулись к волшебнику, чтобы вручить ему все деньги, которые у нас были, и не только кроны – кое-кто из нас расстался даже с пяти-рояловой монетой, – только так мы могли вознаградить мага за его изумительное представление.

– Полагаю, что таким образом он делает нам тонкий намек на то, как себя следует вести, – заметил Динитак. – Но пять реалов, думаю, было бы слишком вызывающе. Надо посмотреть, нет ли у меня чего-нибудь помельче.

Он выудил из кошелька горстку монет, выбрал сверкающий реал и бросил его в миску. В толпе зрителей послышались аплодисменты. Здесь, в провинции, даже один реал представлял собой весьма приличные деньги.

– А в другой день, – вновь заговорил рассказчик, кинув благодарный взгляд на Динитака, – я видел, как нечто похожее делал великий маг Визмон Клемт. Он создал из ничего толстую бронзовую цепь длиной в пятьдесят ярдов и швырнул ее в воздух с такой же легкостью, как вы сможете подбросить свою шляпу. И цепь замерла строго вертикально, как будто была прикреплена наверху к какому-то невидимому гвоздю. А потом появились животные: джаккабола, морвен, кемпиль и даже хайгус. Звери один за другим взбирались по цепи до самой вершины, и там бесследно исчезали. Когда исчезло последнее животное, маг щелкнул пальцами, и цепь упала на землю и свернулась в аккуратную бухту у него в ногах, но исчезнувшие животные так и не появились.

– Это очень интересно, – негромко сказал Деккерет, – но, думаю, не слишком полезно. Пойдем, что ли?

– Наверное, лучше будет пойти дальше, – согласился Динитак.

Как только они вышли в проход, от толпы отделился пухлый человек с блестящей, будто намазанной маслом кожей, в изрядно поношенной грязноватой темно-красной одежде и преградил им дорогу. Деккерет сразу заметил на груди у него несколько астрологических амулетов, именовавшихся рохильями, – кусочков розового нефрита, хитрым образом обмотанных полосками синего золота. Конфалюм – он был очень суеверным – всегда носил рохилью на своей одежде. На шее незнакомца висел какой-то другой, неизвестный Деккерету амулет и плоская треугольная костяная табличка, испещренная таинственными знаками. Судя по облику, этот человек мог быть только профессиональным магом.

Эта догадка немедленно получила подтверждение.

– Не хотите ли вы узнать свое будущее, мой господин? – обратился он к Деккерету.

– Не-а, я д'маю, не-а, – ответил Деккерет, старательно имитируя грубый восточный акцент. Меньше всего на свете он здесь и сейчас хотел позволить магу, пусть даже шарлатану, каким тот, скорее всего, был, заглянуть себе в душу. – Господин, у меня при себе всего несколько медяшек, а ведь вам этого будет мало, верно?

– А может быть, ваш богатый друг захочет? Я видел, как он кинул ту большую монету.

– Не-а, ему до э'тага дела нет, – не забывая корежить произношение, сказал Деккерет. – П'шли, што ли? – повернулся он к Динитаку.

Но маг не желал без боя упустить добычу.

– Для вас обоих всего за пятьдесят мерок! Всего лишь полкроны – треть моей обычной цены, потому что дела сегодня идут очень уж вяло. Что вы на это скажете, мои господа? Пятьдесят мерок за обоих! Пустяк. Гроши. И я смогу набросать для вас план предстоящего жизненного пути.

Деккерет снова помотал головой.

Но тут Динитак, к его удивлению, рассмеялся.

– А почему бы и нет' Давайте посмотрим, что говорят наши звезды, Деккерет! – И, прежде чем Деккерет успел возразить, Динитак снова достал кошелек, вытащил оттуда пять квадратных медных монет по десять мерок и вложил их в ладонь волшебника. Маг, торжествующе усмехаясь, обхватил пальцами запястье Динитака, пристально уставился ему в глаза и что-то забормотал, по-видимому, заклинание для предсказания будущего.

Деккерет почувствовал, что против воли заинтересовался, что же намеревается сказать им этот человек. Правда, исходя из своего обычного скептического отношения ко всему, связанному с колдовством, подкрепленному такой явной профанацией этого занятия – как же, на рынке, среди толпы, за пять медяшек, – он не ожидал ничего достойного внимания Однако можно было позабавиться тем, до какой степени ошибется предсказатель Скажем, если он увидит, что Динитак скоро откроет лавку в Алаизоре и станет преуспевающим торговцем Или совершит поездку в какое-нибудь место, которое всю жизнь желал посмотреть, например в Горный замок.

Но то, что потом произошло, оказалось совершенно не забавным Заученное бормотание мага замедлилось, усмешка исчезла, а предсказатель резким движением прижал ладонь ко рту, как будто ему внезапно стало плохо. Он выпучил глаза, глядя на Динитака с неподдельной тревогой – нет, с настоящим ужасом. Так можно было бы смотреть на человека, который только что объявил, что болен какой-то смертельно опасной болезнью, вроде чумы.

– Держите ваши пятьдесят мерок, мой господин! – сказал астролог после непродолжительной паузы. Его голос дрожал. – Я не в состоянии просмотреть ваш гороскоп. Мне ничего не остается, кроме как вернуть ваши деньги. – Не выпуская запястья Динитака, он выудил из кармана пять монет, сунул их ему в руку и торопливо, почти бегом, удалился. Прежде чем затеряться в толпе, он несколько раз оглянулся; на его лице застыло испуганное и потрясенное выражение.

Динитак застыл на месте; его смуглое лицо покрылось неестественной бледностью, зубы крепко закусили нижнюю губу, а глаза были полны изумления. Деккерет ни разу еще не видел своего друга настолько ошарашенным. Похоже, что Динитака, как и мага, тоже напугало столь неожиданное завершение предсказания.

– Я не понимаю, – чуть слышно сказал он. – Я что, такой страшный? Что он увидел?

9.

– Я – Тастейн, и со мной человек, приехавший для встречи с графом Мандралиской, – сообщил Тастейн стражнику-гэйрогу, стоявшему у входа в здание, бывшее когда-то дворцом прокуратора.

Гэйрог лишь скользнул по обоим холодным взглядом немигающих глаз.

– Проходите, – без выражения сказал он и отступил на шаг в сторону.

Тастейн никак не мог привыкнуть к тому, что ему достаточно назвать свое имя, и его немедленно пропустят в невероятно великолепный дворец, бывший когда-то жилищем прокуратора Дантирии Самбайла. Ему до сих пор трудно было до конца поверить даже в то, что он на самом деле жил в великом городе Ни-мойе. Для мальчика, выросшего в Сеннеке, жалком провинциальном городишке, даже простая поездка в Ни-мойю могла стать недостижимой мечтой всей жизни. В той части страны, откуда он прибыл, существовала даже пословица: «Увидеть Ни-мойю – и умереть!» Так что, сознание, что он находится в самом сердце этого величайшего из всех городов, живет в каких-нибудь нескольких сотнях ярдов от дворца и имеет возможность беспрепятственно входить в это величественное здание, не переставало поистине ошеломлять юношу.

– Вы уже когда-нибудь были в Ни-мойе? – спросил он у незнакомца, которого сопровождал к графу.

– Это первый раз, – ответил тот. Он говорил со странным резким акцентом, который Тастейн никак не мог определить: «'то ф п'рфый расс». Судя по документам, он прибыл из места под названием Уулисаан. Тастейн понятия не имел, где оно могло находиться Возможно, в каком-то отдаленном районе южного побережья, далеко за Пилиплоком. Тастейн знал, что жители Пилиплока разговаривали со странным акцентом, и, возможно, речь обитателей еще более дальних краев была даже более диковинной.

Впрочем, в этом посетителе было очень немного таких черт, которые не казались бы Тастейну странными. За последние месяцы Мандралиска принял у себя огромное количество непонятных людей. Обязанностью Тастейна было встречать их в гостинице, где размещалось большинство таких посетителей, провожать в официальный штаб Движения на проспекте Гамбинерана, проверять там их документы, а затем препровождать во дворец для встреч с графом. Он уже привык к ежедневному появлению людей далеко не респектабельного облика, относившихся подчас к тем слоям общества, представители которых, как правило, стараются избегать дневного света. Мандралиска, похоже, очень интересовался людьми такого сорта. И тем не менее этот был, пожалуй, самым необычным.

Он был очень высок и худощав, скорее даже тощ. Одет он был тоже весьма специфически: в грубую и тяжелую длинную черную куртку на толстой подкладке, из-под которой виднелась легкая туника из бледно-зеленого шелка. Взгляд его тоже был странным – он казался одновременно и высокомерным и просительным. Да и сами глаза тоже поражали – белки желтые, а зрачки жуткого лилового цвета. Лицо – широкое, бледное, с мелкими чертами, казавшимися каким-то образом смещенными в середину. Ходил этот человек, сильно сутулясь, чуть ли не касаясь плечами ушей, так что казалось, будто он опасается, что если не будет втягивать шею, то его голова неизбежно оторвется и улетит. Даже самое имя его было чрезвычайно странным: Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп. Да разве такие имена бывают? Все в этом человеке так и дышало обманом. Впрочем, давать оценку посетителям Мандралиски не входило в обязанности Тастейна. Он должен был всего лишь провожать их в кабинет графа.

– Прекрасный город Ни-мойя, – отметил Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп, войдя с Тастейном во дворец. Они шли по галерее, соединявшей два крыла здания. Одна стена этой галереи представляла собой сплошное окно из чистейшего кварца, из которого открывался великолепный вид на оседлавший многочисленные холмы центр великой столицы. – Много слышал о нем. Думаю, один из лучших городов в мире.

Тастейн кивнул.

– Говорят, самый лучший. Ничего подобного нет даже на Замковой горе. – Он без труда вошел в роль экскурсовода, благо болтовня несколько ослабила то напряжение, которое он чувствовал в обществе этого незнакомца. – Вы уже успели осмотреть сам город? Вон на том холме – видите? – это Музей миров. А слева от него галерея Госсамера. Отсюда хорошо виден купол Большого базара, а рядом с ним начинается Хрустальный бульвар.

Небрежно указывая этому пришельцу из дальних мест различные чудеса великого города, Тастейн ощущал себя чуть ли не местным старожилом. По правде говоря, Тастейн и сейчас испытывал благоговейный страх перед Ни-мойей и ее чудесами; это чувство почти не ослабело за несколько месяцев, прошедших после того, как Пятеро правителей перенесли свою столицу из Горневона сюда. Но ему нравилось притворяться подлинным уроженцем большого города, прошедшим огонь и воду, сообразительным и искушенным.

Дойдя до конца кварцевой галереи, Тастейн повернул налево, в полутемный переход, ведущий в обращенную к реке часть дворца; ее теперь занимал Мандралиска.

– Нам сюда, – сказал он, так как посетитель чуть не отправился в личные покои лорда Гавирала. Официально весь дворец прокуратора был теперь резиденцией Гавирала, но Мандралиска занял половину южного крыла, откуда открывался наилучший вид на реку, для своих собственных нужд. У многих сохранились еще довольно свежие воспоминания о том времени, когда Пятеро правителей обращались с Мандралиской почти так же, как и со своими слугами, но, совершенно ясно, это время прошло. Тастейну казалось, что теперь уже Мандралиска отдавал распоряжения Пятерым правителям, а те, как правило, поступали именно так, как он того хотел.

В конце прохода стоял еще один стражник, на сей раз это был скандар, причем не кто иной, как Садвик Горн, старый гонитель Тастейна, причинивший ему столько неприятностей во время давнего похода на север, когда они сожгли крепость лорда Ворсинара. Теперь Тастейн едва удостаивал его взглядом, ведь он принадлежал к внутреннему кругу приближенных графа Мандралиски, а Садвик Горн был всего лишь охранником у двери.

– Посетитель к графу, – сказал скандару Тастейн. И повторил, обращаясь к Вайизейспу Уувизейспу Аавизейспу: – Нам сюда, – указав на уходившую далеко вверх высоченную спиральную лестницу.

Поначалу Тастейн боялся, что так и не сможет выучить дорогу по огромному прокураторскому дворцу. Однако, несмотря на всю колоссальность здания, он к настоящему времени сумел достаточно хорошо разобраться в нем.

Когда он в первый раз увидел дворец с реки, он показался ему таким же огромным, каким был в его представлении замок короналя, но теперь он знал, что здание своей высотой было в значительной степени обязано сверкающему белизной цоколю, возносившему его высоко над уровнем набережной. Впечатление огромности создавало множество наружных галерей и лестниц, казавшихся издали запутанным лабиринтом, но и эта сложность была лишь видимой. Само здание – сложный комплекс соединявшихся друг с другом павильонов, балконов и внутренних двориков, было, конечно, обширным, но его план отличался поразительной логичностью, так что Тастейн вскоре изучил все его внутренние проходы.

Мандралиска занял под свой кабинет великолепную палату, в которой блистал прокуратор Дантирия Самбайл в те дни, когда он почти по-королевски властвовал над всем Зимроэлем. Дантирия Самбайл умер более двадцати лет тому назад —Тастейн еще и на свете столько не прожил, – но присутствие этого человека, казалось, все еще ощущалось в этом просторном зале. Блеск сверкающего пола, выложенного плитами розового мрамора, инкрустированного перекрещивающимися полосами непроницаемо черного камня, и сияющий стол в форме полумесяца из темно-красного нефрита, и развешанные по стенам белые, как свежий снег, мохнатые шкуры огромных ститмоев – все это красноречиво напоминало о вошедшем в поговорки пристрастии прокуратора к роскоши.

Стена кабинета со стороны набережной представляла собой цельный блок наилучшего кварца, не уступавшего прозрачностью даже чистейшему воздуху. Через это окно открывался изумительный вид на широкую излучину реки Зимр, которая была здесь настолько огромна, что невооруженным глазом с трудом удавалось рассмотреть зеленые сады предместий, раскинувшиеся на противоположном берегу. По речному фарватеру тянулась непрерывная вереница огромных, ярко окрашенных речных судов с пассажирами и товарами. А на этой стороне протянулся длинный ряд приземистых зданий с украшенными мозаикой стенами и крышами из блестящей черепицы; эти постройки, сверкающие в лучах полуденного солнца, огораживали причалы, далеко растянувшиеся вдоль реки. Некогда это были простые непритязательные пакгаузы, но Дантирия Самбайл полностью перестроил их, затратив многие тысячи реалов, чтобы эти постройки радовали глаз, когда он глядит на них сверху.

Когда Тастейн отворил дверь, граф Мандралиска сидел за столом. Под рукой у графа лежала небольшая кучка тонкой проволоки – шлем, с которым он никогда не расставался. Рядом находились оба его постоянных компаньона: слева как обычно копался в бумагах адъютант, кривоногий коротышка Джакомин Халефис, а справа сидел другой коротышка – сувраэлец с бегающими глазами Хаймак Барджазид, разработавший и изготовивший для Мандралиски этот самый шлем.

«Мы трое, – сказал себе Тастейн, – единственные люди в мире, которым граф Мандралиска доверяет, – настолько, насколько он вообще способен кому-то доверять».

– Ага! – воскликнул Мандралиска с тем наигранным дружелюбием, которое подчас любил демонстрировать. – Вот и герцог Тастейн собственной персоной. И кого вы привели ко мне на сей раз, мой дорогой герцог?

Давным-давно, когда Тастейн только приступил к службе у графа Мандралиски, когда он был всего лишь зеленым пареньком из глухой провинции, граф с присущей ему угрюмой шутливостью, которую очень часто нельзя было отличить от угрозы, вдруг ни с того ни с сего присвоил ему титул графа Сеннекского и Горвенарского. И после этого частенько называл его «граф Тастейн». Это было совершенно бессмысленно – лишь один из примеров издевательских насмешек Мандралиски, его сардонического чувства юмора. Тастейн отлично знал, что обижаться на это не следует. Просто таков был стиль Мандралиски: холодный, часто жестокий и всегда капризный. Юноша быстро понял, что для графа холодность, жестокость и капризность были всего-навсего способами поддержки своей власти над людьми. Заставить любить себя он был не в состоянии, ну, а страх, порождавшийся непредсказуемостью его действий, мог быть почти так же полезен для власти, как и недостижимая любовь.

Однако в последнее время Мандралиска почему-то стал величать Тастейна герцогом. Что это могло значить? – ломал голову Тастейн. – Просто новый каприз или что-нибудь еще? Не могло ли это говорить о том, что он за это время вырос в глазах Мандралиски? А может быть, дело лишь в том, что Мандралиска помнил, что когда-то для развлечения присвоил мальчишке из Сеннека шутливый титул, но забыл, какой именно.

Вероятнее всего последнее, решил Тастейн: хотя у него были основания считать себя одним из немногочисленных приближенных фаворитов Мандралиски, он отлично знал, что было бы глупо полагать, будто его персона имеет для графа хоть немного большее значение, чем кожаные башмаки, которые он носит, или столовый прибор, которым пользуется за обедом. К настоящему времени Тастейн твердо усвоил, что для Мандралиски он был всего лишь одним из многочисленных предметов, пригодных для использования. Единственным человеком, чье существование имело значение для Мандралиски, был только сам Мандралиска и никто иной.

– Это Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп, – объявил Тастейн, несколько раз запнувшись, пока выговорил трудное имя (правда, он старался как мог, и даже растягивал удвоенные гласные точно так же, как это делал посетитель). – Он из Уулисаана.

– Ах. Из Уулисаана, – повторил Мандралиска, с видимым удовольствием смакуя произношение этого слова. Казалось, что он даже на несколько мгновений погрузился в глубочайшую задумчивость. Но тут он снова обратился к Тастейну: – Вы ведь знаете, дорогой герцог, где находится Уулисаан?

Тастейн следил за тем, чтобы его собственное настроение никак не проявлялось на лице. Эта шутка насчет герцога начала всерьез раздражать его.

– Понятия не имею, ваше превосходительство Мандралиска поглядел на Вайизейспа Уувизейспа.

Аавизейспа, который застыл возле арочной двери, прислонившись сутулой спиной к стене в своей странной, неуклюжей манере.

– Он находится в Пиурифэйне, не так ли, мой друг? В его юго-западной части, на склоне Гонгарского хребта.

– Вы правы, высокий господин Мандралиска, – сказал Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп.

Пиурифэйн?

Это слово врезалось в сознание Тастейна, словно пламенный меч. Пиурифэйн – так называлась область, населенная метаморфами, меняющими форму, чья раса владела этой планетой, прежде чем сюда прибыли первые люди-переселенцы. Да, Пиурифэйн. Там никто никогда не бывал, тем не менее все знали о нем, об этих диких вековечных дождливых лесах, расположенных в центральной части Зимроэля, ближе к юго-восточному побережью. На этих землях в бассейне быстрой реки Стейч, ограниченных с юго-запада горным хребтом, меняющие форму были вынуждены обитать на протяжении вот уже семи тысяч лет. Лорд Стиамот велел переселить туда всех метаморфов, уцелевших после победоносно завершенной им войны против аборигенов этого мира; там они и остались, загадочные, полностью отказывающиеся иметь дело с другими расами, которые прибыли, чтобы колонизировать некогда принадлежавшую им планету, и до сих пор продолжали бояться ее первых обитателей.

Но как же мог этот человек прибыть из Пиурифэйна? Там обитали только меняющие форму. А меняющим форму древний закон строго запрещал покидать свою территорию, хотя всем было известно, что они время от времени в облике людей или иногда гэйрогов отправлялись по каким-то своим темным делам в различные города мира.

Значит, это могло означать только одно…

– Теперь вы понимаете, мой добрый герцог? – сказал Мандралиска, оделяя Тастейна самой леденящей своей улыбкой. И продолжил, обращаясь к Вайизейспу Уувизейспу Аавизейспу: – Может быть, мой друг, вам было бы удобнее принять какой-то другой облик?

– Если вы считаете, что здесь это безопасно… – отозвался метаморф, окинув быстрым взглядом Тастейна, Джакомина Халефиса и Хаймака Барджазида.

– Это мои соратники, – величественно произнес Мандралиска. – Оставьте всякие опасения.

Получив это заверение, Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп сразу же начал расставаться с человеческим обликом.

Ничего подобного Тастейну никогда прежде не приходилось видеть. Он даже и не мечтал, что когда-либо сможет наблюдать, как это происходит. Как и большинство людей, он относился к меняющим форму с недоверием и даже страхом: эти древние создания пугали его – непостижимые, непознаваемые, затаившиеся в своих джунглях, исполненные ядовитой злобы к людям, отнявшим у них принадлежавший им мир, готовящие одно Божество ведает какую месть за то, что с ними содеяли. Да стоило только подумать о том, что ему придется оказаться рядом с одним из этих существ, как по коже бежали мурашки.

Но сейчас он с изумлением наблюдал, не в силах отвести взгляд, как тело метаморфа корчилось и дергалось под плохо сидевшей на нем одеждой, словно существо пыталось сбросить кожу, как черты лица, и без того казавшиеся странными, вдруг начали расплываться и терять всякую определенность – они, в буквальном смысле слова, растекались, – как сгорбленные плечи словно сами по себе стали немыслимым образом выворачиваться, дергаясь и крутясь, как будто пытались найти наилучшее положение по отношению к спине…

Не успел он несколько раз моргнуть, как преобразование завершилось. Человек, которого Тастейн привел в эту комнату, исчез, и вместо него возникла совершенно непохожая на него, неимоверно тощая, длинная и угловатая фигура. Лицо существа имело болезненный светло-зеленоватый цвет, глаза были скошены внутрь и не имели зрачков, нос был крошечным, почти незаметным, под ним располагался рот, лишенный губ и похожий на разрез, а скулы были острыми, как ножи.

Метаморф! Меняющий форму!..

Тастейн все еще не смел заставить себя поверить в происходящее: существо из запретного Пиурифэйна находится рядом с ним, менее чем в десяти шагах. И где – в кабинете графа Мандралиски, куда явилось по личному приглашению графа!

Лорд Ворсинар там, на севере, заключил союз с меняющими форму; Тастейн своими глазами видел одного из них – первого в своей жизни – возле крепости. Но он был уверен, что именно это послужило одной из главных причин, по которым Пятеро правителей решили разделаться с лордом Ворсинаром. Люди не ведут дел с метаморфами. Это все равно что заключать союз с демонами. Но вот это… Сам Мандралиска… Меняющий форму здесь, во дворце прокуратора…

Тастейн украдкой взглянул на Джакомина Халефиса, а затем на Хаймака Барджазида. Но те не выказывали никаких признаков удивления или тревоги. Или же они полностью овладели искусством скрывать такие чувства в присутствии графа, или были заранее осведомлены о том, кто такой на самом деле таинственный сегодняшний посетитель.

Мандралиска взял со стола шлем Барджазида, легонько подбросил его в горсти, словно кучку драгоценных монет и показал посетителю.

– Вот наше маленькое оружие, – сказал он мета-морфу, – устройство, благодаря которому мы освободим наш континент от власти господ из Алханроэля. Пока что наши эксперименты с ним были весьма плодотворными. – Он кивком указал на Хаймака Барджазида. – Этому человеку мы обязаны тем, что можем использовать столь мощное оружие в нашей борьбе.

– И вы говорите, что при помощи этого маленького прибора можно вступить в контакт с сознанием любого обитателя этого мира? – спросил Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп. После того как метаморф принял свой естественный облик, его грубый утрированный акцент исчез, и голос звучал ровно и мягко. – И получить возможность управлять этим сознанием?

– Да, судя по нашим экспериментам.

– Сознанием короналя? Понтифекса? – Метаморф сделал паузу– Или, скажем, сознанием Данипиур?

– Мне показалось слишком опасным, слишком, я бы сказал, вызывающим влезать в умы короналя или понтифекса, – не задержавшись ни на мгновение ответил Мандралиска. – Ручаюсь вам, что я мог это сделать, если бы счел нужным, но я так не счел. Но могу сообщить вам, что тем не менее я успешно добрался до умов некоторых членов семейства понтифекса: его брата, его матери, его жены, его ребенка. Чтобы, так сказать, дать ему представление о наших возможностях. Вы, конечно, понимаете, что это строжайший секрет, которым можно поделиться с одной только Данипиур. А что касается Данипиур… Нет, нет, конечно, я никогда не стал бы пытаться воздействовать на сознание великой королевы, послом которой вы являетесь.

– Но смогли бы, если бы захотели?

– Скорее всего, смог бы. Но зачем это делать? Ее это только оскорбило бы и оттолкнуло от нас. Пиуривары – наши друзья. Как вы знаете, мы рассматриваем вас как союзников в нашей великой борьбе.

Тастейн был ошеломлен этим спокойным заявлением еще сильнее, чем открытием, что человек, которого он привел сюда, оказался меняющим форму. Союзники? Неужели Мандралиска говорил серьезно? Что люди и метаморфы будут вместе сражаться против войск понтифекса и короналя?

Наверное, так и есть, думал Тастейн. В противном случае, почему это существо могло оказаться здесь? И с какой еще стати Мандралиска стал бы с таким почтением говорить о королеве меняющих форму или же так вежливо именовать меняющих форму тем словом, каким они сами называют себя?

– Может быть, вас заинтересует небольшая демонстрация нашего шлема? – светским тоном спросил Мандралиска. Он протянул ладонь с устройством в сторону Тастейна. – Ну-ка, герцог Тастейн. Наденьте-ка эту сеточку на голову и покажите нашему другу, как она работает.

– Я?

– А почему бы и нет. Ты парень сообразительный. Сразу разберешься с тем, как ею пользоваться. Давай. Действуй!

У Тастейна голова пошла кругом. Он ни разу даже не прикасался к шлему. Насколько он знал, это не позволялось вообще никому, кроме самого Мандралиски и, возможно, Хаймака Барджазида. Использование его требовало специального обучения и, как он понял из слов самого графа, было делом трудным, выматывающим и даже очень опасным для любого новичка. Он, как бы защищаясь, поднял руки с растопыренными пальцами, помолчал, подыскивая слова, а потом растерянно проговорил:

– Ваша светлость, прошу вас избавить меня от этого. Я совершенно не представляю, как делать такие вещи.

Но Мандралиска был настойчив. Он снова протянул руку со шлемом к Тастейну. В его глазах светилась холодная решительность, которую Тастейн видел уже много раз, но она еще никогда не была обращена на него.

– Давай, мой маленький герцог, – повторил Мандралиска. – Действуй.

Да ведь надеть шлем будет для него равносильно самоубийству, в отчаянии думал Тастейн. Неужели граф хотел именно этого? Или это был просто еще один из его «маленьких» капризов, очередная жестокая игра, которыми он так любил забавляться?

Тастейн продолжал лихорадочно соображать, как выбраться из этого безвыходного положения, когда Хаймак Барджазид наклонился к Мандралиске и тихо, почти шепотом, заговорил:

– Если вы позволите мне вставить слово, ваше сиятельство, то я хотел бы напомнить вам, что человек, не знакомый с правилами использования шлема, может серьезно повредить его, если сделает что-нибудь ненадлежащим образом.

Это, судя по всему, оказалось для графа новостью.

– Неужели? Ну что ж, тогда ладно. Мы ведь не хотим, чтобы с нашим шлемом случилось что-нибудь нехорошее, правда? – Он нежно погладил проволочную сеточку. – Тогда мы, пожалуй, отложим демонстрацию. Я сейчас не в настроении работать со шлемом. Разве что вы, Барджазид… впрочем, нет, не стоит. Демонстрации не будет. – Он вновь повернулся к метаморфу– Я смогу удовлетворить ваше любопытство по поводу нашего шлема в другой раз. А сегодня я хотел бы обсудить с вами конкретный характер союза, который я предложил Данипиур.

– Она желала бы узнать ваши предложения, – ответил Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп.

Тастейн с изумлением, едва веря своим ушам, слушал, как Мандралиска стремительно формулировал свой план установления независимости континента Зимроэль. В ближайшее время, сказал он, он намеревается выпустить воззвание от имени лорда Гавирала, в котором будет провозглашено об отказе от древних договоров, связывающих Зимроэль с эксплуатирующим его восточным континентом. Одновременно будет провозглашена новая конституция, согласно которой Зимроэль станет самостоятельным государством, столицей которого будет Ни-мойя, а правителями – наследники прокуратора Дантирии Самбайла. Лорд Гавирал станет понтифексом Зимроэля, а один из его братьев – кто именно, еще предстоит решить – короналем Зимроэля. Сувраэль, добавил Мандралиска, одновременно тоже провозгласит свою независимость и создаст для себя собственное правительство, во главе которого будет стоять Хаймак Барджазид как первый король континента.

Великая надежда лорда Гавирала, сообщил Мандралиска, заключается в том, что новые правительства Зимроэля и Сувраэля будут незамедлительно признаны лидерами Алханроэля и что между тремя континентами сохранятся мирные отношения, существовавшие с незапамятных времен. Но лорд Гавирал не настолько наивен, чтобы думать, что люди, подобные Престимиону и лорду Деккерету, так легко согласятся с потерей двух третей своего царства. Напротив, продолжал Мандралиска, гораздо вероятнее, что правительство Алханроэля организует военное вторжение на Зимроэль и попытается восстановить свою власть силой.

– Это ни при каких условиях не приведет к успеху, – решительно сказал Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп. – Слишком велики расстояния. Им потребуется выгрести из имперской казны все до последней монеты, чтобы снарядить и доставить сюда достаточно большую армию.

– Совершенно верно, – согласился Мандралиска. – Но, даже если они все же пойдут на это, армия встретится с ожесточенным сопротивлением миллиардов патриотически настроенных граждан Зимроэля. Они лояльны семейству прокуратора Дантирии Самбайла и неизменно враждебны эксплуататорской власти понтифекса. Стоит только армии Престимиона высадиться на нашем побережье, как она тут же увязнет в непрерывных боях.

– М-да-а-а… – задумчиво протянул метаморф. – Значит, традиционная преданность жителей Зимроэля правительству понтифекса внезапно сойдет на нет. Вы уверены в этом, граф Мандралиска?

– Целиком и полностью.

– Возможно, вы и правы. – По тону метаморфа можно было безошибочно угадать, что лояльность жителей Зимроэля не интересует его ни в малейшей степени. – Но не могу не задать вопрос: каким образом все эти пертурбации касаются королевы Данипиур и ее подданных?

– А вот каким, – ответил Мандралиска. Он наклонился вперед всем корпусом и поднял руки перед грудью, сложив кончики пальцев. – Где, по вашему мнению, следует ожидать высадки сил вторжения из Алханроэля? Конечно, в Пилиплоке: это главный порт на нашем восточном побережье. Это ворота ко всему Зимроэлю, что всем хорошо известно. Поэтому Престимион и Деккерет будут ожидать, что мы укрепим этот порт против их нападения. И по той же самой причине они не станут даже и пытаться высадиться на берег в Пилиплоке.

– Но другого места, где могла бы высадиться армия, просто нет, – возразил метаморф.

– Есть еще Гихорн.

Нотки, прозвучавшие в голосе Вайизейспа Уувизейспа Аавизейспа, Тастейн истолковал как удивление.

– Гихорн? Но ведь на всем побережье Гихорна нет ни одного первоклассного порта.

– Зато есть множество третьеклассных, – парировал Мандралиска. – Всем известно, что Престимион никогда не делал того, чего от него все ожидали, и не принимал самых простых решений. Я думаю, что они высадятся в Гихорне, сразу в пяти или шести местах, и оттуда пойдут на Ни-мойю. У них будет два возможных маршрута. Один – прямо по побережью, через Пилиплок, и оттуда вверх по Зимру к столице. Но это означает бои с армиями, которые, как им хорошо известно, будут ожидать в Пилиплоке, чтобы не дать захватчикам высадиться. Второй маршрут – а третьего нет, – как вы, конечно, хорошо видите, проходит по реке Стейч и ее долине. И этот маршрут неизбежно приводит армию в границы Пиурифэйна.

Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп встретил это утверждение с таким же безразличием, как и предыдущее. В узких глазах нельзя было прочесть никакого выражения, кроме, пожалуй, скуки.

– И я снова спрашиваю вас: что нам за дело до этого? – сказал меняющий форму. – Даже Престимион не осмелится вторгнуться в Пиурифэйн, хотя бы от этого зависел успех похода на Ни-мойю.

– Кто знает, на что может решиться Престимион ради того, что посчитает полезным? Но вот что я знаю точно: любая попытка вторжения в джунгли Пиурифэйна и без того будет очень трудной операцией для любой, самой сильной армии, как бы хорошо она не была оснащена, но, если пиуривары поведут партизанскую войну, чтобы не допустить имперские силы к своим деревням, эта операция станет в пятьдесят раз труднее. Посудите сами, кордон из воинов-пиуриваров, выставленный сверху донизу вдоль Стейч, весьма вероятно, мог бы вообще удержать имперскую армию от вторжения в Пиурифэйн. А, мой друг? Что вы скажете на это счет?

Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп не торопился с ответом. Воцарилась пауза, столь длительная и напряженная, что Тастейн, слушавший разговор с нарастающим недоверием, почувствовал, что у него зазвенело в ушах. Неужели Мандралиска говорит все это всерьез? Ведь граф недвусмысленно сообщил послу Данипиур, что хотел бы, чтобы метаморфы участвовали в войне против правительства Алханроэля на стороне Пяти правителей! В голове у Тастейна все перемешалось. Больше всего все это походило на очень странный сон.

Наконец меняющий форму заговорил все тем же спокойным голосом:

– Если бы Престимион или Деккерет все же решились отправить армию через нашу область, это, бесспорно, в высшей степени задело бы нас. Но, повторяю, я думаю, что они не пойдут на это. Если же мы станем укреплять границу по Стейч ради того, чтобы помешать им пересечь ее, это, с нашей стороны, станет актом войны против имперского правительства, который будет иметь серьезные последствия для моих соплеменников. Почему мы должны идти на такой риск? Ради какого интереса мы должны примкнуть к одной из сторон в борьбе между понтифексом Алханроэля и понтифексом Зимроэля? Они оба одинаково отвратительны для нас. Пусть они сражаются между собой, сколько душе угодно. А мы будем жить своей жизнью в Пиурифэйне, в нашем маленьком святилище, которое ваш лорд Стиамот когда-то любезно предоставил нам.

– Пиурифэйн находится на Зимроэле, мой друг. Независимое правительство Зимроэля могло бы найти немало интересных способов продемонстрировать пиуриварам свою благодарность за помощь в освободительной войне.

– Например?

– Полное равноправие для ваших соплеменников. Право свободно перемещаться везде, где вы пожелаете, обладать собственностью вне Пиурифэйна, участвовать в любых формах торговли, положить конец всем видам дискриминации вашей расы – вот что я предлагаю. Полное равенство по всему континенту. Это заинтересует вас, Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп? Стоило бы ради этого разместить отряды вдоль Стейч?

– Стоило бы, если бы мы могли доверять вашим обещаниям, граф Мандралиска. Но можем ли? Ответьте мне.

– Я даю вам клятву в этом, – ханжески воздев глаза к небу, ответил Мандралиска. – Мои хорошие друзья, присутствующие здесь, могут подтвердить, что моя клятва – это священное обязательство. Не так, Джакомин? Хаймак? Герцог Тастейн, я призываю вас подтвердить мои слова. Я человек чести. Разве не так, друзья мои?

10.

Углубившись еще на пятьсот миль в западные земли, Деккерет добрался до Кесмакурана, опрятного небольшого городка с населением не больше, пожалуй, полумиллиона душ, обитавших в приземистых домах с плоскими крышами, выстроенных, главным образом, из очень приятного на вид золотисто-розового камня. Здесь корональ сделал остановку, чтобы почтить память Дворна, первого понтифекса Маджипура – здесь находилась его гробница. Идея посещения гробницы принадлежала Зельдору Луудвиду.

– Дворна очень почитают в этих местах, – сказал распорядитель мероприятий. – Так что, если корональ проедет мимо и не возложит венок на его могилу, местные жители, скорее всего, сочтут это если не кощунством, то по меньшей мере серьезным оскорблением.

– Гробница Дворна? – удивленно переспросил Деккерет. – Вы не шутите? Я-то всегда считал Дворна чисто мифической фигурой.

– Но ведь кто-то должен был стать первым понтифексом, – резонно заметила Фулкари.

– Согласен. Его, возможно, даже и на самом деле звали Дворн. И все равно, это вовсе не значит, будто хоть что-то из того, что мы о нем думаем и считаем, что знаем, имеет какую-либо реальную основу. Этого просто не может быть по прошествии тринадцати тысяч лет. Ведь мы говорим о человеке, который жил почти настолько же раньше лорда Стиамота, насколько Стиамот – раньше нас самих.

Но Зельдор Луудвид умел убеждать, причем делал это очень спокойно и логично, да Деккерет и сам знал, что его советы лучше не игнорировать. Этот человек достался ему как бы в наследство от Престимиона и лучше чем кто бы то ни было разбирался в протокольных вопросах.

Согласно сведениям Зельдора Луудвида, понтифексу Дворну в этой местности, где он, как считалось, родился, поклонялись как богу Приверженцев культа Дворна можно было встретить на расстоянии в несколько тысяч миль во всех направлениях.

Считалось, что именно здесь, в Кесмакуране, Дворн начал свое восстание против правительства, созданного случайными и некомпетентными людьми в самые первые дни после того, как переселенцы с Земли высадились на Маджипуре, и здесь же он был захоронен после своего выдающегося царствования, продолжавшегося почти сто лет. Гробницу постоянно посещали паломники, рассказывал Зельдор Луудвид, становились на колени перед священными ковчегами, в которых хранились несколько волосков и даже один зуб, и просили великого понтифекса походатайствовать перед Божеством о даровании мира и благополучия обитателям Маджипура.

Деккерет никогда прежде не слышал об этом. Но ни один корональ не сумел бы ознакомиться со всеми многочисленными культами, размножившимися в мире после того, как Пранкипин начал проводить свою политику поддержки всевозможных суеверий.

Все, что знал Деккерет, относилось к области мифологии: в тревожные времена, наступившие спустя пятьсот—шестьсот лет после того, как первые люди-колонисты прибыли на Маджипур, провинциальный лидер по имени Дворн собрал где-то в западных землях армию, пошел походом по областям, проповедуя евангелие мирового единства и стабильности и получая единодушную поддержку большинства населения, донельзя уставшего от междоусобной вражды, и в конце концов стал хозяином всего Алханроэля. Он присвоил себе титул понтифекса, используя слово, которое на одном из языков Старой Земли означало «строитель моста», и назначил Бархольда, молодого армейского офицера, своим помощником по управлению миром, присвоив ему титул короналя, то есть обладателя короны. Именно Дворн установил декретом, что по смерти каждого понтифекса лорд корональ будет получать этот титул и назначать нового короналя, который будет занимать его собственное место. Таким образом он позаботился о том, чтобы монархия ни при каких условиях не могла стать наследственной: каждый понтифекс выбирал своим преемником наиболее подготовленного человека из своего окружения, гарантируя тем самым, чтобы миром из поколения в поколение правили способные руководители.

Все это рассказывалось в третьей песне грандиозной эпической поэмы Эйтина Фёрвайна «Книга Изменений», с незапамятных времен отравлявшей жизнь каждого школьника на планете. Но не следовало забывать, что даже для Фёрвайна Дворн был всего лишь именем. Нигде, ни в третьей песне, ни где либо еще, поэт даже не пытался изобразить его как человека. Он не высказал ни одного намека на то, каким Дворн мог быть внешне, не процитировал ни одного анекдота, который дал бы хоть какой-то ключик к характеру Дворна. Дворн существовал в поэме только в качестве основателя государства и творца первозданных законов.

Так что, с точки зрения Деккерета, Дворн был чисто мифическим персонажем, традиционным героем, символической фигурой, которую кто-то когда-то изобрел, чтобы объяснить происхождение системы понтифексата. Деккерет подозревал, что средневековые историки, ощущая необходимость дать имя забытому воину, который помог воплотить в жизнь существовавшую с древних лет и до их времени систему власти, чья жизнь, дела и даже имя давно затерялись в тумане веков, решили присвоить ему имя Дворн.

Как совершенно справедливо заметила Фулкари, кто-то должен был стать первым понтифексом. Так почему бы ему не называться Дворном. Деккерету никогда не приходило в голову, что где-то в глубине западной части центрального Алханроэля могла существовать настоящая гробница Дворна, полная натуральными реликвиями – физическими останками первого понтифекса (как ему сказали, там было несколько зубов, одна или две кости и даже – спустя тринадцать тысяч лет! – часть его волос), – которым с величайшим благоговением поклонялись жители обширной провинции.

И вот теперь корональ лорд Деккерет находился в Кесмакуране и стоял перед настоящей гробницей понтифекса Дворна, готовясь предстать перед изваянием древнего монарха и смиренно просить Дворна благословить его правление.

Он чувствовал себя невероятно глупо Престимион никогда не говорил ему, что, став короналем, он должен будет странствовать по свету, стоять на коленях перед провинциальными идолами, оракулом священных деревьев и множеством других фантастических и идиотских вещей, прося о милости неодушевленные предметы Он был зол на Зельдора Луудвида за то, что тот втянул его в это представление Но теперь было уже некуда деваться, подумал он, и, по-видимому, его обязанностью как короналя было участвовать в обрядах самых разнообразных верований всякий раз, когда он решал расстаться со спокойствием Замковой горы и спуститься вниз, к людям, которыми он правил, причем это нисколько не зависело от того, насколько абсурдными были эти верования и обряды.

Гробница представляла собой глубокую искусственную пещеру, высеченную неведомо сколько веков назад в большой скале из черного базальта, совсем неподалеку от города К стенам пещеры по обе стороны от входа в гробницу высоко над землей была прикреплена пара странных деревянных конструкций, очень похожих на клетки, добраться до которых можно было лишь по узким веревочным лестницам с деревянными перекладинами В клетках помещались установленные вертикально деревянные колеса, больше всего напоминавшие водяные, какие можно увидеть на мельницах.

В каждом из колес находилась молодая женщина, одетая в одну только набедренную повязку. Женщины безостановочно шагали по перекладинам, заставляя колеса бесперебойно вращаться Их стройные обнаженные тела блестели от пота, но они шагали неустанно, поддерживая бесперебойный ритм, как будто сами являлись деталями этих странных машин На лицах женщин застыло отрешенное выражение, свойственное лунатикам, их глаза смотрели куда-то вдаль, в иные миры.

Около веревочных лестниц, пристально следя за парой, трудившейся в колесах, стояли еще две так же скудно одетые женщины Деккерету уже рассказали, что группа посвященных женщин – их всегда насчитывалось восемь – круглые сутки трудится здесь, поддерживая вечное и непрерывное вращение колес. Каждая из этих женщин проводила в колесе ежедневно по многу часов, не останавливаясь даже на мгновение, чтобы поесть, сделать глоток воды или хотя бы перевести дух У лестниц стояла пара из следующей смены, готовая в любой момент встать на место своих товарок, если хоть одна из них устанет раньше времени и хотя бы раз оступится.

Деккерет понимал, что служба на колесе была в Кесмакуране делом наивысшей чести. Все молодые женщины города страстно желали попасть в число избранных для годичного послушания внутри деревянной клетки. Суть обряда, насколько ему удалось узнать, заключалась в непрерывной молитве понтифексу Дворну с просьбой поддержать мир и покой в том содружестве народов, которое он собственноручно создал. Даже незаметный перебой в бесконечном походе этих женщин, пустяковое изменение ритма их шагов могли подвергнуть благополучие мира серьезной опасности.

Правда, корональ не мог задержаться, чтобы подольше посмотреть это замечательное представление. Согласно обряду, он сейчас должен был вступить в гробницу. Его окружали шестеро стражей гробницы – они не называли себя жрецами или священниками – трое справа и трое слева. Стражи были крупными мужчинами, почти такими же крупными, как сам Деккерет, одетыми в черные одежды с красным окаймлением – цвета понтифекса. Они были, вероятно, братьями лет пятидесяти-шестидесяти и настолько походили друг на друга, что Деккерет, которому их представили, сомневался, что сможет правильно назвать каждого по имени. Главного стража он мог отличить от других только потому, что тот держал в руках изящно сплетенный венок, который Деккерет должен был возложить к подножию изваяния Дворна.

Сам он на этот случай облачился в полное церемониальное одеяние и даже надел на голову изящный золотой обруч, заменявший в этой поездке корону Горящей Звезды. Фулкари и Динитаку предстояло остаться снаружи; Деккерет быстро взглянул на обоих, перед тем как войти, и был благодарен им обоим за то, что они сохранили на лицах застывшее выражение высочайшей серьезности. А если бы Фулкари вдруг быстро, заговорщицки, подмигнула ему или Динитак скорчил чуть заметную скептическую гримасу, это сразу же разрушило бы тот высокий и торжественный настрой, который Деккерет с таким трудом смог создать в своей душе.

Он вступил в гробницу по внушительному прямоугольному туннелю высотой около двадцати футов и шириной по меньшей мере тридцать Пол устилал толстый ковер из душистых красных цветочных лепестков. Под потолком плавало множество летающих светильников, дававших нежный зеленоватый свет, благодаря которому можно было рассмотреть раскрашенные рельефы, занимавшие все стены от пола до потолка. Скорее всего, это были эпизоды из жития Дворна, предположил Деккерет: военные триумфы великого монарха, его коронация как понтифекса, возведение им Бархольда в ранг короналя.. Они казались очень хорошо сделанными, и Деккерет жалел, что не может рассмотреть их поближе и не торопясь. Но шестеро стражей мерными шагами, глядя строго перед собой, шли по обеим сторонам от него, и он счел за лучшее поступить точно так же. Поэтому о рельефах ему удалось получить лишь самое общее представление: то, что он успел уловить на ходу краем глаза.

А затем перед ним появился сам Дворн во всем своем великолепии и королевском блеске: колоссальная статуя, высеченная из мрамора теплого сливочного цвета, возвышавшаяся в большой нише в задней части пещеры.

Изваяние сидящего понтифекса было высотой в десять футов, если не больше, благородная статуя левой рукой опиралась на колено; правая рука была поднята и простерта к входу в пещеру. На каменном лице Дворна застыло выражение великого спокойствия и благосклонности: это был лик не просто короля, пусть даже и выдающегося, но поистине богоподобного существа с безмятежными улыбающимися идеально правильными чертами, лик спокойный, утешающий, всеведущий.

Это же поистине великолепное произведение искусства, подумал Деккерет. Просто поразительно, что такой несравненный шедевр практически неизвестен за пределами небольшой провинции.

Так можно было бы изобразить лик Божества, сказал он себе, если бы какой-нибудь художник решился отнестись к Божеству как к человеку, а не как к абстрактному и вовеки непостижимому духу созидания. Но никто и никогда не пытался изображать Божество в таком облике. Не могло ли оказаться, что безымянный создатель этого великого произведения искусства намеревался изобразить Дворна как воплощение Божества? В той богоравной безмятежности, которую скульптор придал лику понтифекса Дворна, определенно имелось нечто почти кощунственное.

Справа и слева от огромной статуи располагались две ниши меньших размеров, в которых помещались большие, отполированные до зеркального блеска шарообразные агатовые вазы. Это, решил Деккерет, и были ковчеги, в которых сохранялись мощи понтифекса Дворна – его волосы, зубы, кости и что там еще могло остаться. Впрочем, он не собирался задавать вопросы по поводу их содержимого.

Главный страж вручил Деккерету венок. Для его изготовления мастерам, наверное, потребовалось много часов. Он был сделан из сухих разноцветных стеблей тростника, переплетенных в сложный узор, в который через каждые четыре дюйма были вставлены тонкие широкие металлические кольца; на них старомодными письменами были сделаны надписи, но Деккерет не смог их разобрать. Ему объяснили, что он должен будет положить венок в небольшое углубление, выдолбленное в полу пещеры прямо перед статуей, и поджечь его факелом, который вручит ему главный страж. После чего, когда огонь займется, ему следовало опуститься на колени, войти в состояние медитации и раскрыть свою душу перед великим понтифексом-основоположником.

Для него, человека, никогда не питавшего никакой веры в сверхъестественное, это был очень странный поступок Но в его сознании вдруг всплыли слова Престимиона, произнесенные несколько месяцев назад, когда они вдвоем стояли рядом в необъятном тронном зале понтифекса в глубинах Лабиринта:

«Для пятнадцати миллиардов людей, которыми мы управляем, мы являемся воплощением всего святого, что есть в этом мире. И поэтому они возводят нас на эти роскошные до безвкусия троны и низко кланяются нам, и нам ли возражать против этого, раз это в какой-то степени облегчает нашу работу по управлению это громадной планетой? Думайте о них, Деккерет, всякий раз, когда вам придется играть главную роль в абсурдных ритуалах или карабкаться на какое-нибудь уродливое громоздкое седалище. Вы же знаете, что мы не какие-то простецкие местные князьки. Мы главная сила, движущая этим миром».

Да будет так, решил Деккерет. Такой была задача, поставленная нынешним днем перед лордом короналем Маджипура. И он не станет оспаривать право обстоятельств ставить перед ним подобные задачи.

Он уложил венок в углубление, принял факел от главного стража и поднес пламя к тростнику.

А теперь следует встать на колени и склонить голову перед статуей.

Стражи отступили назад, затерялись где-то в тени у него за спиной. Впрочем, Деккерет уже успел позабыть об их присутствии. Он не слышал даже безостановочного скрипучего постукивания вращающихся молитвенных колес у входа в пещеру, которое навязчиво звучало в его ушах еще несколько секунд назад.

Он остался наедине с понтифексом Дворном.

А что теперь делать? Молиться Дворну? Но он не мог этого сделать. Дворн был мифом, легендарной фигурой, безликим персонажем одной из первых песней «Книги Изменений». Даже в глубине души, втайне от всего мира, Деккерет не мог заставить себя молиться мифу. Он вообще не был приучен молиться.

Да, он верил в Божество. А как он мог не верить? Он был сыном своей матери. Но эта вера не пронизывала глубин его души. Как и все на свете – возможно, даже Мандралиска, – он при случае поминал Божество в разговорах и на словах благодарил Божество за то хорошее, что случалось в его жизни. Но все это на самом деле было всего лишь фигурами речи. Для Деккерета Божество было великой силой творения вселенского масштаба, непостижимой и существующей в беспредельности космоса, которая вряд ли станет обращать внимание на пустячные просьбы любого из существ этой вселенной. Ни настойчивые мольбы лорда короналя Маджипура, ни панический визг перепуганного билантуна, за которым гонится по лесу голодный хайгус, не могли вызвать сострадания у Божества, которое создало все живое ради целей, понимание которых недоступно смертным существам, и предоставило им идти каждому по жизни своим собственным путем вплоть до того часа, когда наступает черед каждого удалиться к Источнику Всего Сущего.

Но все же он чувствовал, что здесь что-то происходит… что-то странное…

Венок теперь горел мерцающим синевато-фиолетовым огнем; над ним, крутясь, поднималась струя темного дыма. Приятный аромат, напомнивший Деккерету о запахе бледно-золотого стойензарского вина, заполнил его ноздри. Он глубоко вдохнул. Ему казалось, что это будет правильно. И, когда дымный аромат хлынул ему в ноздри, он почувствовал мощный резкий приступ головокружения.

Время остановилось. И в течение этого бесконечного времени он всматривался в безмятежное каменное лицо, светившееся перед ним сквозь легкое дымное марево. Смотрел в это прекрасное лицо… смотрел… смотрел… смотрел не отрываясь… Внезапно ему стало ясно, что сейчас необходимо закрыть глаза.

И затем ему показалось, что внутри его головы послышался голос, говоривший не словами, а абстрактными образами. Деккерет не мог перевести то, что ему говорилось, в законченные фразы, и все же он был уверен, что, невзирая на это, в услышанном имелось некое концептуальное значение и провидческая мощь. Он не знал, кто (или что) говорил с ним, но этот некто признал в нем Деккерета Норморкского, лорда короналя Маджипура, которому предстоит в будущем стать понтифексом по прямой линии преемственности от Дворна.

Этот некто сообщил Деккерету, что ему предстоит огромная работа, а по завершении этой работы ему предначертано совершить преобразование мировой системы, преобразование почти столь же великое, как то, которое учинил сам Дворн, учредив правительство понтифексата. Суть этой перемены осталась неясной. Но голос определенно говорил, что это ему, Деккерету Норморкскому, предстоит совершить это великое преобразование.

То, что нахлынуло на сознание Деккерета, имело силу истинного откровения. Его мощь была непреодолимой. Деккерет оставался в неподвижности, склонившись перед изваянием, – как долго это продолжалось? – может быть, недели, или месяцы, или годы, позволяя откровению заполнить его душу.

А спустя некоторое время эта сила начала ослабевать. Он больше не ощущал в том, что чувствовал, никакой вещественной сути. Он все еще каким-то образом сохранял связь с изваянием, но то, что исходило от него, было теперь лишь отдаленным прерывистым звуком, который эхом врывался в его сознание – бум! бум! бум! – звуком отчетливым, мощным и даже знаменательным, но лишенным всякого доступного для понимания значения. Удары раздавались все реже, реже и в конце концов вовсе замерли.

Он открыл глаза.

Венок уже почти полностью сгорел. Тонкие металлические кольца, служившие скрепами, в беспорядке валялись среди тонкой золы, испускавшей резкий кислый запах.

«Бум!» – снова донеслось до него. И через некоторое время, снова: «Бум!» И вновь тишина. Но Деккерет оставался там же, где и был, коленопреклоненный перед изваянием Дворна, все еще будучи не в состоянии или, возможно, просто не желая подняться во весь рост.

Все это очень странно, думал он: чувствуя себя последним глупцом, прийти сюда для участия в ритуальном фиглярстве, а по мере развития событий обнаружить в себе самом нечто, очень похожее на религиозное благоговение.

По мере того как сознание прояснялось, в его памяти стала складываться цепочка сверхъестественных приключений, произошедших во время этой поездки по континенту. Оракул деревьев в Шабиканте, который, возможно, говорил с ним в мгновение заката. Астролог на рынке в Тиламбалуке, единственный раз взглянувший в глаза Динитаку и сбежавший в ужасе. А теперь это. Тайна на тайне сидит и тайной погоняет. Настоящий парад загадочных предзнаменований и предчувствий. Он увяз в море тайн и барахтается, не доставая до дна. Внезапно Деккерет почувствовал, что ему не терпится покинуть это место и мчаться на побережье, чтобы поскорее встретиться с Престимионом, добрым, крепким скептиком Престимионом, который, несомненно, сможет найти всему этому вполне рациональное объяснение. И все же, все же… Он продолжал ощущать очарование того, что только что испытал, непривычное ему благоговение, этот жутковатый тихий бессловесный голос, едва слышно и в то же время гулко звучавший в его мозгу.

Когда он вышел из пещеры, то сразу заметил, что Фулкари и Динитак мгновенно поняли по его лицу, что с ним произошло нечто необычное. Они буквально подскочили к нему, словно у него был такой вид, что он вот-вот грохнется наземь.

Деккерет отмахнулся от них, знаком дав понять, что все в порядке. Фулкари, встревоженно заглядывая ему в лицо, спросила, что случилось в пещере, но в ответ он лишь пожал плечами. Он не хотел сейчас, по горячим следам, делиться своими впечатлениями ни с нею, ни с кем-либо другим. Что он мог сказать? Как мог объяснить то, что сам, скорее всего, не понял до конца? И даже это, думал он, было неверно. На самом деле он не понял вообще ничего.

11.

– В этой самой комнате, – угрюмо проговорил Престимион, глядя на море, – располагался наш боевой штаб в кампании против Дантирии Самбайла: Деккерет, Динитак, Мондиганд-Климд, моя мать, ну, и я со шлемом Барджазида. А вы оба тогда находились в джунглях и разыскивали его лагерь. Но тогда мы были еще молоды. Теперь мы постарели на много лет, но, похоже, снова будем вынуждены воевать. Моя душа протестует против подобных мыслей! Какой гнев я испытываю в отношении этих злодеев, этих чудовищ, которые отказываются позволить планете жить в мире!

– Мы уничтожили господина, мой лорд, – прогромыхал у него за спиной грубый, с резким пилиплокским акцентом голос Гиялориса, – а теперь раздавим его холуев.

– Да. Да. Конечно, раздавим. Но как это отвратительно – новая война! Как ужасно! И как бесполезно! – Престимион криво улыбнулся. – А вы, Гиялорис, все же должны прекратить называть меня «мой лорд». Я знаю, что это старая привычка, но, напоминаю вам, я больше не корональ. Если считаете нужным обращаться ко мне официально, говорите «ваше величество». Это, по-моему, уже усвоили все, кроме вас. Или просто, Престимион, когда нет посторонних.

– Мне очень трудно запомнить все эти придворные тонкости, – уныло проворчал Гиялорис. Он никогда ни в малейшей степени не умел скрывать свои чувства, и сейчас на его широком мясистом лице с тяжелым подбородком отчетливо читалось раздражение. – Вы знаете, Престимион, что я соображаю уже не так быстро, как когда-то.

Из другого угла послышалось негромкое хихиканье Септаха Мелайна.

Прошла уже неделя с тех пор, как понтифекс со своей свитой пересек океан и вернулся с Острова Сна на Алханроэль для намеченного свидания с лордом Деккеретом. Корональ, согласно самым последним сведениям, еще находился где-то на побережье южнее Алаизора, в районе Кикила или Кимоиза, но со всей возможной скоростью двигался к Стойензару и должен был прибыть в Стойен через день или два.

Они втроем находились в одном из небольших залов королевских покоев в верхней части Хрустального павильона – самого высокого здания в городе Стойен, на две сотни футов вздымавшегося к небу в самом сердце этого прекрасного тропического порта. Благодаря стене из сплошных окон, из каждого помещения открывался изумительный вид на город со всеми его бесчисленными террасами и башнями с одной стороны и неоглядный, гладкий, как стекло, темно-голубой Стойенский залив – с другой.

Эта комната выходила на залив. Вот уже десять минут Престимион стоял перед большим окном и, не отрываясь, смотрел на море, словно пытался преодолеть расстояние, отделявшее его от Зимроэля, и взглядом поразить насмерть Мандралиску и его пятерых хозяев. Но Зимроэль находился немыслимо далеко на западе и был недоступен даже самому яростному взгляду. А какой же высоты нужно здание, спросил он себя, чтобы он на самом деле смог видеть на такое расстояние? Не меньше, чем Замковая гора, решил он. Даже выше.

Отсюда он мог видеть только воду, одну лишь воду, уходящую в бесконечность. А что это за блестящая точка на горизонте? Не мог ли это быть Остров Хозяйки, на котором он так недавно побывал? Скорее всего, нет. Пожалуй, даже Остров находился слишком далеко отсюда, чтобы его можно было разглядеть.

Снова, в который уже раз, ему пришло в голову, до какой же немыслимой степени все усложняется, благодаря колоссальным размерам Маджипура. Одна только мысль об этом ложилась тяжким бременем на его душу. Каким безумием было притвориться, что столь огромной планетой может управлять всего лишь пара людей в причудливых одеждах, сидящих на роскошных тронах! Единственной силой, скреплявшей этот мир, было согласие управляемых, которые по своей доброй воле решили признать над собой власть понтифекса и короналя А теперь это согласие, похоже, распалось, по крайней мере на Зимроэле, и, судя по всему, его придется восстанавливать с помощью военной силы. А разве можно будет в этом случае говорить о согласии? – спрашивал себя Престимион.

Настроение Престимиона на протяжении уже долгого времени было непривычно мрачным; подавленность редко покидала его дольше чем на несколько минут. Он не мог решить, в какой степени это настроение явилось следствием усталости от недавнего продолжительного путешествия, во время которого он был вынужден сознаться себе, что уже не молод, а в какой – отчаяния, которое он испытывал от сознания неизбежности новой войны.

Ибо предстояла война.

Именно так он сказал своей матери на Острове Сна несколько недель тому назад, и в этом он был убежден всем своим существом. Мандралиску и его охвостье следовало уничтожить – в противном случае мир окажется расколотым. Если бы ему самому довелось вести войска на Ни-мойю, то состоялась бы грандиозная последняя битва против подлости, которую олицетворяли собой эти люди. Но Престимион надеялся, что ему не выпадет эта участь. Мой меч теперь – Деккерет, – так он сказал леди Териссе, и это, в общем-то, было правдой. Сам он стремился к покою Лабиринта. Первый раз уловив эту мысль, он сам изумился причудам своего сознания. Но это была правда, божественная правда.

Его плеча легчайше и почти неуловимо быстро коснулась рука.

– Престимион..

– Что, Септах Мелайн?

– Я хотел бы заметить, что пора бы вам перестать смотреть на море и отойти этого окна. Пожалуй, лучше будет выпить немного вина. А может быть, сыграем в кости?

Престимион усмехнулся. Сколько раз за эти годы продуманное легкомыслие Септаха Мелайна отводило его от края бездны отчаяния!

– Сыграть в кости? Как изумительно это должно было бы выглядеть со стороны! – заметил он. Понтифекс Маджипура, его главный спикер и Великий адмирал, словно уличные мальчишки, ползают на коленях по полу королевских покоев и спорят насчет четверок, шестерок и тройных двоек! Да просто рассказать кому-нибудь – не поверят, что такое может быть!

– Я припоминаю, – проговорил Гиялорис, глядя в пространство, словно ни к кому не обращаясь, – как мы с Септахом Мелайном играли в самые простые кости на палубе речного судна, которое везло нас вверх по Глэйдж от Лабиринта после того, как Корсибар захватил трон, и как раз в тот момент, когда он выбросил двойную десятку, я посмотрел вверх и увидел, что в небе сверкает новая бело-голубая звезда, очень яркая; ее еще какое-то время называли Звездой лорда Корсибара. А потом на палубу вышел герцог Свор – ах, каким же хитрецом был этот малыш Свор! – увидел звезду, и сказал: «Эта звезда – знак нашего спасения. Она означает гибель Корсибара и возвышение Престимиона», и это была истинная правда. Эта звезда все так же ярко сияет в небе. Я видел ее только вчера вечером, почти в зените, между Ториусом и Ксавиалом. Звезда Престимиона! Это звезда вашего царствования, и она продолжает светить миру! Посмотрите в небо сегодня вечером, ваше величество, и она заговорит с вами и успокоит вашу душу. – Теперь он уже смотрел прямо в лицо понтифексу. – Умоляю вас, Престимион, отбросьте все дурные мысли. Ваша звезда все еще в зените.

– Вы очень добры, – мягко сказал Престимион. На самом деле он был растроган до такой степени,

Что вряд ли смог бы выразить свое чувство словами. За все тридцать лет дружбы, связывающей его с громоздким, медлительным, косноязычным Гиялорисом, он еще ни разу не слышал от него такого красноречивого высказывания.

Но, конечно, Септах Мелайн не мог отказать себе в удовольствии снизить патетику этого момента.

– Гиялорис, всего минуту-другую тому назад вы пожаловались, что утратили быстроту соображения, – с недоуменной миной на лице сказал фехтовальщик. – И тут же вы вспоминаете о партии в кости, с момента которой прошло уже полжизни, и точно цитируете слова, которые произнес той ночью герцог Свор. Вам не кажется, дорогой Гиялорис, что вы крайне непоследовательны?

– Я запоминаю то, что важно для меня, Септах Мелайн, – ответил Гиялорис. – И поэтому помню кое-что из того, что случилось полжизни тому назад, лучше, чем то, что ел вчера вечером за обедом, или, скажем, цвет одежды, которая была на мне.

Он поглядел на Септаха Мелайна так, будто намеревался тут же, не сходя с места, разорвать этого человека пополам, чтобы, после всех этих десятилетий, положить конец его постоянным шуткам. Впрочем, их отношения всегда были такими.

Престимион наконец-то рассмеялся.

– Вы хорошо придумали насчет вина, Септах Мелайн. А вот идея сыграть в кости меня не так привлекает. – Он пересек комнату, подошел к буфету, на котором стояло несколько бутылок с вином, и после непродолжительного раздумья выбрал молодое золотое стойенское вино, которое настолько быстро зрело, что его никогда не вывозили в другие края. Он наполнил до краев три бокала, и друзья некоторое время сидели молча, медленно смакуя густое ароматное крепкое вино.

– Если все же будет война, – странно напряженным голосом, что было ему совершенно несвойственно, проговорил в конце концов Септах Мелайн, – то я хотел бы попросить у вас одолжения, Престимион.

– Война будет. У нас нет иного выхода, кроме как уничтожить этих тварей.

– Ну что ж, в таком случае, когда война начнется, – продолжал Септах Мелайн, – я полагаю, что вы разрешите мне принять в ней участие.

– И мне тоже, – торопливо подхватил Гиялорис.

Престимиона эти просьбы нисколько не удивили.

Конечно, он не собирался ни в коем случае идти навстречу их желаниям, но ему все равно понравилось, что огонь доблести с прежней силой пылает в сердцах его друзей. Неужели они не понимают, подумал он, что их битвы остались в прошлом?

Гиялорис, как и большинство крупных людей, наделенных огромной физической силой, никогда не отличался ловкостью или проворством, хотя в те годы, когда ему приходилось воевать, богатырская мощь с успехом заменяла оба этих качества. Но, как это обычно бывает с людьми его комплекции, с годами он сильно располнел и теперь двигался крайне медленно и неловко.

Септах Мелайн, худой как щепка и ни минуты не сидевший спокойно, внешне выглядел все таким же быстрым и гибким, как в молодости; со стороны казалось, что годы не властны над ним. Но сеть морщин вокруг его проницательных голубых глаз утверждала иное. Престимион подозревал, что в знаменитой вьющейся шевелюре друга белых волос теперь едва ли не больше, чем золотых. Так что трудно было поверить, что он смог сохранить ту молниеносную реакцию, которая когда-то делала его непобедимым в рукопашном бою.

Престимион прекрасно понимал, что они оба уже совершенно не годились для поля битвы; пожалуй даже менее, чем он сам.

– Насколько я понимаю, войну будет вести Деккерет, а не я или вы, – со всей возможной деликатностью сказал он. – Но он, естественно, узнает о ваших предложениях. Я уверен, что он захочет воспользоваться вашими навыками и опытом.

Гиялорис громко хохотнул.

– Я, словно наяву, вижу, как мы, подавив всякое сопротивление, вступаем в Ни-мойю. Какой это будет день… Мы шеренгами по шесть человек пройдем по Родамаунтскому бульвару! А лично мне будет очень приятно вести войска из Пилиплока на север. Армия вторжения, несомненно, высадится в Пилиплоке, – а вы знаете, Престимион, как мы, грубияны из Пилиплока, относимся к изнеженным ни-мойцам и их вечному стремлению к удовольствиям? С какой радостью мы разобьем их никчемные ворота и пройдемся по их чистенькому городу! – Он поднялся и принялся расхаживать по комнате, пытаясь изобразить жеманную женскую походку. Септах Мелайн зашелся восторженным хохотом. – А не пойти ли нам сегодня в Паутинную галерею, и не купить ли нам хорошенькое платьице для меня, мой дорогой? – пропищал он сдавленным фальцетом. – А потом, я думаю, пообедаем на Нарабальском острове. Грудка гаммигаммила под тогнисским соусом… ах, я просто обожаю! Пидруидские устрицы! О, мой дорогой!..

Престимион тоже держался за бока от смеха. Сегодня был поистине день откровений: Гиялорис раскрывался с совершенно неизвестных ему доселе сторон и вот уже второй раз подряд отмочил штуку, которой от него никто не мог ожидать.

Насмеявшись, Септах Мелайн заговорил гораздо серьезнее.

– Как вы думаете, Престимион, Деккерет действительно решит высадиться в Пилиплоке, как говорит Гиялорис? Я думаю, что в этом случае его ожидают некоторые трудности.

– Трудности нас ожидают во всем, что бы мы ни предприняли, – отозвался Престимион. Он снова помрачнел, вернувшись к мыслям о ненавистной ему войне, которую он тем не менее так неистово стремился начать.

Конечно, призвать покончить наконец с беззаконными Самбайлидами и их злодеем-министром было очень заманчиво. Но ведь он понятия не имел о том, насколько серьезную поддержку Пятеро правителей имеют на Зимроэле. Предположим, что Мандралиска уже в состоянии набрать для защиты западного континента от нападения короналя армию в миллион солдат. Или пять миллионов… Каким образом Деккерет будет формировать армию, достаточно большую для того, чтобы одолеть такую силу? Как он будет переправлять ее на Зимроэль? И возможно ли вообще осуществить такую перевозку? Нужны вооружения, суда, провиант…

А само вторжение… огонь, вспыхнувший в глазах Гиялориса при словах о том, как грубияны из Пилиплока снесут «никчемные» ворота Ни-мойи… У Престимиона такая перспектива вовсе не вызвала радостного нетерпения. Ни-мойя была одним из чудес света. И стоило ли ввергать этот несравненный город в огонь только ради поддержания существующей всемирной системы законов и правителей?

Он не мог позволить себе ослабить уверенность в том, что война необходима и неизбежна. Мандралиска был злокачественной опухолью в этом мире, опухолью, которая, если ее оставить на произвол судьбы, могла только разрастаться, разрастаться и разрастаться. Эту опухоль нельзя было не замечать, с ней нельзя было мириться, ее можно было только удалить.

Но, мрачно думал Престимион, простят ли ему это когда-нибудь люди будущих времен? Он стремился сделать свое царствование Золотым веком. Он делал все, что было в его силах, ради достижения этой цели. И все же, по воле какого-то злого рока, время его правления явилось почти непрерывной цепью катастроф: переворот Корсибара и последовавшая за ним гражданская война, затем чума безумия, восстание Дантирии Самбайла… А теперь было совершенно ясно, что его финальным достижением как правителя мира будет либо разрушение Ни-мойи, либо разделение единой мирной империи на два взаимно враждебных независимых королевства.

Оба выхода казались ему одинаково неприемлемыми. Тогда Престимион напомнил себе о своем брате Теотасе, которого ужасные видения довели до безумия, до того, что он в паническом ослеплении бросился искать спасения на нависающем над бездной шпиле одной из башен Замка. О своей маленькой дочери Туанелис, рыдающей от страха в собственной кровати.

А сколько еще может быть в мире других невинных людей, случайно оказавшихся жертвами злобной натуры Мандралиски?

Нет, это придется совершить, не думая о цене. Престимион заставил себя укрепиться душой и принять эту мысль.

Что же касается Гиялориса и Септаха Мелайна, они оба горели нетерпением принять участие в великолепной военной кампании, которая, как они надеялись, окажется достойным завершением их военных и государственных карьер. Как обычно, они не соглашались друг с другом ни в чем. Престимион слышал, как Септах Мелайн, сверкая глазами, доказывал:

– Мой дорогой друг, сама идея о высадке в Пилиплоке, это же чистый идиотизм. Разве вы не понимаете, что Мандралиска легко сможет угадать, куда мы доставим войска? Из всех портов мира Пилиплок легче всего оборонять. Ему достаточно будет выставить в гавани полмиллиона вооруженных людей и блокировать реку у них за спиной тысячей судов. Нет, дорогой Гиялорис, мы должны будем высаживать наши войска намного, намного южнее. Гихорн – вот самое подходящее место. Гихорн!

Гиялорис скорчил презрительную рожу.

– Гихорн это сплошной пустырь, мрачное болото, непригодное для жилья, гнуснейшее место. Даже меняющие форму и те не ходят туда. Мандралиске даже не понадобится укреплять его. Наши люди утонут в грязи, как только отойдут на три шага от шлюпок.

– Напротив, любезнейший Гиялорис. Именно потому, что побережье Гихорна настолько непривлекательно, Мандралиска вряд ли будет рассчитывать, что мы решимся там высадиться. Но мы решимся и высадимся. А потом…

– … А потом нам придется тащиться пешим походом несколько тысяч миль на север вдоль побережья, к тому самому Пилиплоку, в который, согласно вашим же словам, нам не следует соваться, поскольку это самое удобное для обороны место во всем мире, и где нас будет ожидать армия Мандралиски. Или же повернуть на запад, прямо в непроходимые джунгли резервации меняющих форму, и идти в Ни-мойю этим путем. Вы что, действительно хотите этого, Септах Мелайн? Загнать целую армию в неведомые дебри Пиурифэйна? Вот это самое настоящее безумие. Я предпочел бы попытать счастья, высадившись прямо в Пилиплоке, и разбить врага прямо там, если он только попробует нас остановить. А если мы отправимся через джунгли, то грязные метаморфы будут нападать на нас и…

– Прекратите немедленно, вы, оба! – вдруг потребовал Престимион, и в его голосе прозвучала такая ярость, что и Септах Мелайн, и Гиялорис уставились на него широко раскрытыми от удивления глазами. – Весь ваш спор лишен всякого смысла. Деккерет, вот главнокомандующий, который будет вести эту войну. Не вы. И не я. Так что все вопросы стратегии решать будет он.

Они продолжали разглядывать его. Оба казались потрясенными, и не только, думал Престимион, той резкостью, с какой он произнес последнюю реплику. Прежде всего их должен был поразить его отказ от своих руководящих полномочий. Это нисколько не походило на поведение того Престимиона, которого они знали все эти годы: резко прервать подобный разговор, сказав при этом, что эти вопросы высшей политики находятся вне его компетенции. Впрочем, он и сам был поражен своей вспышкой.

Но короналем теперь был Деккерет, а не Престимион Деккерет должен будет вести эту войну, и Деккерету предстоит изобрести наилучший способ одержать в ней победу Престимион, как старший монарх, мог давать советы, и он будет их давать. Но именно на Деккерета должна пасть окончательная ответственность за успех войны, и решающее слово по поводу стратегии тоже должно принадлежать ему.

Он рад этому, сказал себе Престимион. Система управления, которую он защищал столько лет, древняя система, действовавшая так хорошо с тех самых пор, когда ее изобрел понтифекс Дворн, требовала от него именно этого. Пока Деккерет, которого он сам выбрал своим преемником на троне короналя, будет смело и успешно вести войну, правом и обязанностью самого Престимиона как понтифекса было устраниться на вторые роли. А Престимион нисколько не сомневался в том, что Деккерет оправдает его надежды.

– Еще вина, друзья мои? – предложил он уже почти спокойным тоном.

В этот момент кто-то постучал в дверь. Септах Мелайн подошел и отворил.

Это была леди Вараиль, которая все это время оставалась с детьми. Туанелис продолжали мучить кошмары, да и сама Вараиль, истерзанная заботами и усталостью, выглядела гораздо старше своих лет. И одного ее вида в таком состоянии оказалось достаточно для того, чтобы чуть-чуть умерившийся после размышлений гнев Престимиона разгорелся с новой силой. Он убил бы Мандралиску собственными руками, если бы ему представилась такая возможность.

Она держала в руке конверт.

– Пришло послание от Деккерета. Он находится в Клае, это ближе чем в одном дне пути отсюда. И пишет, что надеется уже завтра быть здесь.

– Отлично, – сказал Престимион. – Превосходно. Он написал еще что-нибудь?

– Только то, что передает понтифексу заверения в своей любви и уважении и с нетерпением ждет встречи с ним.

– Как и я, – не скрывая радости, сказал Престимион.

Он понял внезапно, насколько устал от обязанностей великой власти и в какой степени теперь зависит от энергии и силы такого молодого по сравнению с ним Деккерета. Да, будет очень хорошо увидеться с ним. И особенно хорошо будет узнать, каким образом он, Деккерет, намеревается справляться с этим кризисом. Поскольку это не моя, а его задача, думал Престимион, и как же я рад, что дела обстоят именно так!

«Придет время, когда вы будете рады, что вы понтифекс», – так однажды сказал ему Конфалюм в древних покоях понтифексов всего лишь за несколько дней до смерти. И вот это время пришло. Престимион впервые понял всей своей душой, что старик говорил именно о таком дне.

12.

Последний раз Деккерет был в Стойене на второй или третий год правления короналя Престимиона. Сам он был тогда всего лишь серьезным молодым человеком, только-только включенным в число рыцарей Замковой горы и даже в самых смелых мечтах не помышлявшим о том, что сам может занять трон короналя. Стойен пробудил в нем воспоминания о давно прошедших временах, и далеко не все эти воспоминания были приятными.

Бесподобная, незабываемая и чем-то жутковатая красота города, вольготно раскинувшегося на сотню миль на прекрасных белых берегах, словно оправа полуострова Стойензар, сохраняла свежесть в его памяти все эти годы. А сам Стойен нисколько не изменился Его небеса были все так же безоблачны. Его своеобразные здания, возносившиеся над плоским ландшафтом полуострова на искусственных платформах, высота которых менялась от десятков до сотен футов, ослепляли глаз так же, как и прежде; его пышная растительность, сплошной ковер кустарников со сверкающими листьями и разбросанными в прелестном хаосе взрывами цветения – иссиня-фиолетовый индиго и темно-синий сапфир, ядовитый сурик и темно-желтая охра, бордовый кларет и ярко-алый краплак, светло-лиловый аметист и нежно-зеленый изумруд – все так же заставляли душу вспыхивать восхищением. Последствия пожаров, зажженных сумасшедшими в период хаоса чумы безумия, были давно устранены.

Но именно в Стойене Деккерет в последний раз расстался со своим дорогим другом и наставником Акбаликом Самивольским – Акбаликом, заботливо опекавшим его в самые первые годы службы Престимиону в Замке… Акбаликом, которого Деккерет любил больше любого другого человека, даже больше, чем Престимиона… Акбаликом, который, по всей вероятности, был бы теперь короналем, если бы остался в живых… Именно сюда, в Стойен, Акбалик прибыл, хромая от боли после укуса болотного краба, от которого он не смог уберечься во время погони за Дантирией Самбайлом, пытавшимся скрыться в дымящихся болотах джунглей, раскинувшихся к востоку от города, укуса, который спустя непродолжительное время убил его.

– Все это пустяки, – сказал Акбалик Деккерету, когда тот после поездки на Остров прибыл в Стойен со срочными сообщениями для лорда Престимиона. – Рана заживет.

Но, возможно, Акбалик уже знал, что этому не суждено сбыться, поскольку тогда же заставил Деккерета поклясться, что тот будет противодействовать любым попыткам лорда Престимиона сделать нечто такое, что могло бы угрожать его жизни. Например, гоняться за Дантирией Самбайлом в тех самых джунглях, где пострадал Акбалик:

– Неважно, в какую ярость он придет, неважно, что тебе может казаться, будто это угрожает твоей карьере, – ты должен не позволять ему предпринимать опрометчивые действия. – Деккерет дал эту клятву, хотя в душе был уверен, что говорить такие вещи короналю это дело Акбалика, а не его. А затем Акбалик уехал из Стойена на восток, сопровождая леди Вараиль – она была тогда беременна будущим принцем Тарадатом – обратно на Замковую гору. Но он смог доехать только до Сайсивондэйла на внутреннем плато – ядовитый укус убил его.

Все это было так давно. Теперь прихоть судьбы сделала Деккерета короналем. Принца Акбалика Самивольского помнили только люди средних лет. Единственным принцем Акбаликом, о существовании которого знало большинство людей, был второй сын Престимиона, названный в честь того, старшего Акбалика. Но вид мириад дивных и странных башен Стойена ярко и живо возродил в памяти Деккерета первого Акбалика – спокойного мудрого сероглазого человека, значившего так много в жизни Деккерета, а вслед за воспоминанием нахлынула большая печаль.

Как будто нарочно желая усугубить это ощущение, Престимион со своим семейством поместился там же, где жил в тот давний приезд – в королевских покоях Хрустального павильона, – и Деккерета с его спутниками он распорядился поселить там же. Нельзя было придумать ничего лучшего для того, чтобы вынудить его вновь пережить последний, мучительный период войны против Дантирии Самбайла, когда Престимион, воспользовавшись шлемом Барджазида, из этого самого здания нанес удар по прокуратору, в чем ему помогали всем, что только было в их силах, Динитак, Мондиганд-Климд, леди Терисса и сам Деккерет.

Впрочем, найти другое место, пожалуй, было почти невозможно. Хрустальный павильон был лучшим зданием во всем Стойене, единственным домом, куда можно было поселить прибывшего с визитом монарха. Или, как в данном случае, двоих монархов; ведь сейчас в Стойене находились одновременно и корональ, и понтифекс. Ничего подобного еще не знала история города, и, как успел заметить Деккерет в первые же минуты после своего прибытия в Стойен, это событие привело городские власти в такой панический ужас, что избавляться от него им, вероятно, придется весь остаток жизни.

Деккерет со всей свитой прибыл в город уже глубокой ночью и сразу же был выведен из равновесия известием о том, что Престимион желал немедленно встретиться с ним. Деккерет с величайшей поспешностью совершил переезд вдоль побережья из Алаизора; он не ожидал, что Престимион так скоро вернется с Острова на материк, и попросил час или два отсрочки, чтобы хоть немного отдохнуть и смыть с себя дорожную пыль, прежде чем являться к понтифексу.

Фулкари тоже пришла в недоумение.

– Неужели это и впрямь настолько неотложно? – удивилась она. – Неужели он не мог позволить нам сначала нормально пообедать и выспаться?

– Возможно, на Зимроэле произошло нечто новое, о чем я еще не знаю, – предположил Деккерет. – Но, я думаю, ничего подобного не случилось. Просто таков уж его характер, любимая. Для Престимиона все срочно. Он самый нетерпеливый из всех людей на свете.

Она согласилась с этим с величайшей неохотой.

Искупавшись, Деккерет поднялся в покои Престимиона. Вместе с понтифексом там находились Септах Мелайн и Гиялорис, чего Деккерет никак не ожидал.

Не ожидал он и той стремительности, с которой понтифекс перейдет к основному вопросу встречи. Престимион радостно обнял его, как отец мог бы обнимать любимого сына, с которым давно не виделся, но почти сразу же углубился в обсуждение положения на Зимроэле. Престимион не удосужился выслушать рассказ Деккерета о его путешествии по континенту, о его странных приключениях в Шабиканте, Тиламбалуке и других городах, в которых им довелось побывать во время поездки на запад. Два или три не относящихся к делу вопроса, бесцеремонные прерывания ответов Деккерета, и вот они уже говорят о Мандралиске и Пяти правителях и о том, как, по мнению Престимиона, следовало разрешить кризис на Зимроэле.

А по мнению Престимиона, как стало ясно Деккерету с первых же слов, следовало послать за море большую армию – армию под командованием лично короналя лорда Деккерета, – чтобы восстановить там порядок; если потребуется, сделать это силой оружия.

– Мы должны наконец разделаться с этим Мандралиской, причем разделаться так, чтобы он никогда больше не смог оправиться, – заявил Престимион. Когда он произносил эти слова, все черты его лица странным образом исказились, глаза цвета морской волны засверкали холодной яростью, которой Деккерет никогда не видел в них прежде, тонкие губы сжались в еле заметную ниточку, ноздри раздулись от поразившего его мстительного гнева. – И тут не должно быть никаких неясностей: мы должны уничтожить его независимо от того, во что это нам обойдется, его и всех, кто следует за ним. Не может быть никакой надежды на мир и покой на планете, пока этот человек продолжает дышать.

Тон Престимиона был необыкновенно воинственным, бескомпромиссным, жестоким. Деккерет был просто ошеломлен этим, хотя и постарался скрыть от понтифекса свое удивление и тревогу. Конечно Престимион лучше всех на свете знал, что такое гражданская война на Маджипуре. И все же он, содрогаясь от еле сдерживаемого гнева, объяснял своему короналю, что тот должен, если потребуется, обратить в руины весь Зимроэль, лишь бы покончить с восстанием Самбайлидов!

Вероятно, я просто не понимаю его, вопреки очевидности пытался убедить себя Деккерет.

Вероятно, он призывает вовсе не к настоящей войне, а всего лишь к помпезной демонстрации имперского величия и силы, под прикрытием которой Мандралиску можно будет тихонько окружить и изолировать.

Именно Деккерет несколько месяцев назад первым пришел к выводу, что, вероятно, ему самому нужно будет отправиться на Зимроэль и положить конец начавшимся там волнениям. А Престимион тогда согласился, что это, пожалуй, хорошая мысль. Но Деккерету казалось, что они оба имели в виду нечто наподобие великого паломничества: корональ совершает формальный государственный визит на западный континент со всей помпезностью, обязательной для деяний подобного рода, и таким образом напоминает обитателям Зимроэля о древнем соглашении, по которому все части государства жили единой дружной семьей. Во время этого посещения Деккерет получил бы возможность определить реальный размах и силу восстания Мандралиски и, пользуясь властью и авторитетом, которые придаст всей акции одно лишь его личное присутствие, предпринять действия – политические действия, дипломатические действия, – которые неизбежно положат конец беспорядкам.

Но сейчас Престимион говорил об отправке армии – большой армии – на Зимроэль, чтобы покончить с Мандралиской.

Но, насколько помнил Деккерет, они никогда не вели никаких разговоров о том, что поездку на Зимроэль ему предстоит совершить во главе какой-либо относительно крупной военной силы. Когда же Престимион коренным образом изменил свое мнение, отказался от борьбы с мятежниками мирными средствами и решил перейти к военным действиям? Что же, гадал Деккерет, что же привело понтифекса в такую откровенную ярость? Никто не имел больше оснований ненавидеть войну, чем Престимион, и все же… все же… гневный блеск в его глазах, хрипотца бешенства в голосе – возможно ли было усомниться в их значении? Должна быть война – вот что, по существу, говорил Престимион. И вы будете вести ее от моего имени. Это звучало очень похоже на приказ, прямой приказ старшего монарха.

«Как же он будет выходить из этого положения?» – спрашивал себя Деккерет.

Конечно, от Мандралиски необходимо избавиться, в этом не могло быть никакого сомнения. Но неужели война – единственное для этого средство? Внезапно Деккерет обнаружил, что голова у него идет кругом от массы взаимоисключающих противоречий. Мысль о войне была столь же ненавистна ему, как любому другому разумному человеку. Ему попросту никогда не приходило в голову, что он может начать свое правление на поле битвы, как это было с Престимионом.

Он бросил быстрый взгляд на Септаха Мелайна и Гиялориса, пытаясь найти какую-то подсказку. Но широкое, с обвисшими щеками и двойным подбородком лицо Гиялориса выражало лишь холодную, суровую решительность, и даже легкомысленный с виду, непоседливый Септах Мелайн выглядел непривычно серьезным. Они оба были твердо убеждены в неизбежности войны, понял Деккерет. Возможно, эти двое, старейшие и ближайшие друзья Престимиона, как раз и склонили понтифекса к такому образу мыслей.

– Уверяю вас, ваше величество, – тщательно подбирая слова и надеясь, что Престимион не заметит двусмысленности его высказывания, сказал Деккерет, – что сделаю все, что будет необходимо для того, чтобы восстановить власть закона на Зимроэле.

Престимион кивнул. Он выглядел уже заметно спокойнее, чем мгновение назад, яростное выражение покинуло его лицо, поза стала менее напряженной.

– Я не сомневаюсь в вас, Деккерет. И когда же вы намерены представить конкретный план действий?

– Как можно скорее, ваше величество. – Эти слова показались Деккерету еще более двусмысленными, но Престимион, похоже, не нашел в них ничего странного. – С моей стороны было бы неблагоразумно принимать окончательное решение прямо сейчас. Смерть вашего брата лишила меня Верховного канцлера, а у меня не было возможности подобрать другую кандидатуру. И поэтому, ваше величество…

– Вы очень официально держитесь со мной сегодня, Деккерет.

– Если это так, то лишь потому, что мы обсуждаем важнейшие вопросы войны и мира. Вы были моим другом много лет, Престимион, но вы также мой понтифекс. К тому же, – он кивнул Септаху Мелайну, – мы находимся в обществе вашего главного спикера.

– Да-да, конечно. Это серьезные дела, и они на самом деле требуют серьезного тона. Во всяком случае, Деккерет, у вас есть несколько дней, чтобы как следует все обдумать. – Престимион улыбнулся впервые за все время беседы. – Единственное условие: выбранный вами путь должен обязательно привести к избавлению от Мандралиски.

Фулкари обратила внимание на непривычное возбуждение Деккерета, как только он вошел в отведенные им покои, расположенные лишь этажом ниже помещений понтифекса. Она быстро подала ему бокал вина, молча подождала, пока он залпом осушил его, и лишь потом заговорила.

– Какие-то неприятности?

– Похоже на то.

Деккерет с трудом заставлял себя говорить. Он ощущал легкое головокружение от усталости, от голода, от этой странной напряженной беседы.

– На Зимроэле?

– Да, на Зимроэле.

Фулкари посмотрела на него со странным выражением. Он еще ни разу не видел в ее прекрасных серых глазах такой глубокой тревоги. Деккерет знал, что вид у него должен быть ужасным. Ему казалось, будто все его тело окостенело. В глубине головы, за глазами, что-то подергивалось. Мышцы на щеках болели: слишком много неискренних улыбок, предположил он. Фулкари подала ему второй бокал вина, и он выпил его почти так же быстро, как и первый.

– Ты вообще не хочешь говорить об этом? – ласково спросила она после того, как они некоторое время просидели в молчании.

– Нет. Я не могу. Не могу, Фулкари. Это вопросы высших государственных интересов.

С этими словами Деккерет подошел к окну и застыл спиной к Фулкари, глядя в ночь. Перед ним простирался почти весь Стойен в своей мистической красоте: стройные здания на высоких кирпичных стилобатах, ритмичное чередование высоких и низких построек, возвышающиеся поодаль искусственные холмы, великолепное изобилие тропической растительности. Фулкари осталась где-то в другом конце комнаты. Она молчала. Деккерет знал, что жестоко ранил ее своими резкими словами. В конце концов, она была его спутницей на всю жизнь. Пусть она еще не была его законной женой, но она станет ею, как только последствия этого неожиданного кризиса улягутся настолько, чтобы уместно было устраивать королевскую свадьбу. И все же он говорил с нею так, будто она была случайной женщиной, выбранной для развлечения на вечер, с которой просто недопустимо делиться любыми, самыми незначительными подробностями разговора между понтифексом и короналем. Он понял, что просьба стать его супругой и разделить с ним все трудности королевской жизни ничего не стоит без полного доверия с его стороны, без посвящения жены во все самые трудные и запутанные детали его ежедневных трудов.

Он выждал еще немного, а потом прервал тяжелое молчание.

– Ну, ладно. Все равно нет никакого смысла скрывать все это от тебя. Престимиона настолько вывела из себя эта авантюра Мандралиски – это восстание, – что он намеревается подавить его силой. Он говорит о том, что следует послать на Зимроэль армии, чтобы сокрушить мятеж. Если я правильно его понял, он не хочет даже предложить ультиматум. Нет, только вторжение и штурм.

– Получается, что ты с ним не согласен?

Деккерет повернулся всем телом и смотрел теперь Фулкари в лицо.

– Конечно, я не согласен! Как ты думаешь, кто поведет эту армию? Кому придется отвечать за подавление сопротивления в Пилиплоке и продвижение по реке до Ни-мойи? Фулкари, это будет делать не Престимион. Это не Престимиону предстоит стоять перед воротами Ни-мойи и требовать, чтобы их открыли, это не Престимион обязан разбить их, если…

Фулкари смотрела на него спокойным, задумчивым взглядом.

– Конечно, – рассудительно произнесла она, – Насколько я понимаю, такими вещами должен заниматься корональ.

– И ты думаешь, что жители Зимроэля будут радостно встречать армию вторжения распростертыми объятиями и поцелуями?

– Да, Деккерет, я согласна, что это весьма неприятная задача. Но разве есть другой выход? Я, правда, знаю очень немного, только то, что рассказывал тебе Динитак: о шлеме, которым пользуется этот Мандралиска, о тех мерзостях, которые он творит с его помощью, о том, как он подговорил этих пятерых безмозглых братьев провозгласить независимость Зимроэля. Что еще остается понтифексу делать перед лицом открытого мятежа? Только послать армию и навести порядок. А если при этом будут разрушения… разве их удастся избежать? Государственное устройство должно быть сохранено любой ценой.

Теперь уже Деккерет удивленно уставился на нее, не до конца понимая, куда она клонит.

Перед ним была Фулкари, какую он очень мало знал прежде, – леди Фулкари Сипермитская, женщина из высшего аристократического круга, чья родословная восходила через много поколений к лорду Махарио. Конечно, она вряд ли могла сознавать, какой великой ошибкой рискует стать подавление мятежа Самбайлидов при помощи вооруженной силы. Со внезапной силой озарения он вдруг почувствовал, что после всех лет, проведенных в Замке, даже после того, как он сам стал короналем, он впервые воочию увидел существенную разницу между аристократами Горы и простолюдинами – такими, как он сам.

Но об этом он не сказал ни слова. Он ответил просто:

– Я не хочу устраивать войну на Зимроэле. Я не хочу убивать невинных людей, я не хочу жечь города и деревни, я не хочу разбивать ворота Ни-мойи.

– А как же Мандралиска?

– Он должен быть остановлен. Уничтожен, как выразился Престимион. И я с ним полностью согласен в этом. Но я хочу найти какой-то другой способ – способ, не требующий войны против жителей Зимроэля. – Деккерет посмотрел на буфет, где стояла недопитая бутылка вина, но решил все же отказаться от третьего бокала. – Я хочу послать за Динитаком. Мне необходимо поговорить с ним.

– Сейчас? – спросила Фулкари, подняв на него взгляд, полный деланного ужаса.

– Он может подсказать что-нибудь очень полезное. Фулкари, из всех, кто сейчас есть рядом со мной, он ближе всех к посту Верховного канцлера.

– У тебя есть еще и я. Так вот, я даю тебе совет, достойный любого из твоих советников и канцлеров. Мы всего лишь два с половиной часа назад или, может быть, чуть больше прибыли в этот город и не сумели еще выкроить времени даже для того, чтобы перекусить. Еда – очень хорошее дело для голодного человека. Очень важное дело. И очень хорошая идея.

– Тогда мы пригласим его присоединиться к нам.

– Нет, Деккерет! Нет.

– Это что такое? Открытое неповиновение? – воскликнул Деккерет. Ее смелость скорее позабавила, чем рассердила его.

Глаза Фулкари засветились спокойной уверенностью.

– Можно сказать и так. Да, вне этой комнаты ты мой лорд корональ, но здесь, здесь… О, Деккерет, не будь таким упрямым! Ты не можешь быть короналем все время, пока не спишь. Даже корональ нуждается в отдыхе, а ты весь день были в пути. И слишком устал для того, чтобы обдумывать сейчас все эти дела или обсуждать их с Динитаком. Так что я предлагаю: давай, наконец, пообедаем. А потом ляжем спать. – Ее глаза полыхнули другим, непохожим светом – Отложи все дела до утра. Помолись о ниспослании полезного сновидения. С Динитаком ты можешь поговорить и завтра.

– Но Престимион ожидает…

– Ш-ш-ш… – Фулкари прикрыла ему рот ладонью и всем телом прильнула к нему.

Не в силах больше сопротивляться, Деккерет обнял ее обеими руками, плотнее прижал к себе и отдался на волю чувств, нежно гладя ее стройную спину. Фулкари подняла лицо, их губы встретились…

«Фулкари права, – подумал Деккерет. – Никто не имеет права требовать, чтобы я каждый миг своей жизни был короналем».

Динитак может подождать. Престимион может подождать. И даже Мандралиска тоже вполне может подождать.

Ночью, когда Деккерет спал, откуда-то из глубин его души всплыли обрывки воспоминаний. Они, затмевая друг друга, мерцали в его сознании – казалось бы, ни с чем не связанные эпизоды, и эпизоды из недавнего прошлого – и словно старались собраться в некую последовательную, цельную картину.

Он находится в Шабиканте, стоит на коленях перед оракулом двух деревьев, древних деревьев Солнца и Луны. И от этих деревьев доносится очень слабый, еле уловимый звук – ржавый скрежет, будто деревья, простоявшие в молчании несколько тысяч лет, пытались еще раз собраться с силами, обратиться к недавно коронованному королю и сообщить ему нечто такое, что ему обязательно нужно знать.

Он находится в Кесмакуране, в гробнице Дворна, первого понтифекса. На сей раз он преклоняет колени перед большой улыбающейся статуей древнего монарха; сладкий ароматный дым трав, горящих в углублении, заполняет его легкие и окутывает его сознание. Он закрывает глаза и слышит внутри себя голос, без слов произносящий какие-то странные вещи, и этот голос продолжает вещать (до тех пор, пока его безмолвные фразы не распадаются на бессмысленное «бум! бум! бум!»), что ему, Деккерету, предначертано осуществить в мире большое преобразование, почти такое же большое как то, которое учинил сам Дворн, создав понтифексат.

– Они находятся на рынке в Тиламбалуке – он и Динитак, – и грязно одетый рыночный астролог уговаривает Динитака за пятьдесят мерок узнать свою судьбу, но едва начинается гадание, как глаза этого человека буквально вываливаются из орбит от тревоги и потрясения, он поспешно всовывает монеты в руку Динитака, бормочет, что не в силах рассмотреть его будущее и поэтому не может взять деньги, и убегает прочь. «Я не понимаю, – удивляется Динитак. – Я что, такой страшный? Что он увидел?».

Он в одиночестве прогуливается по Замку в один из первых дней своего правления, и возле судебной палаты, выстроенной лордом Престимионом, на него наталкивается маг Мондиганд-Климд – су-сухирис, просит о частной аудиенции и сообщает ему, что имел таинственное видение, в котором видел властителей царства, собравшихся перед троном Конфалюма, чтобы исполнить некий ритуал высочайшей важности, причем в видении су-сухириса, наряду с понтифексом, короналем и Хозяйкой Острова, присутствовала таинственная четвертая Власть. Деккерет озадачен этим: откуда может взяться четвертая Власть царства? А Мондиганд-Климд говорит: «Я могу добавить лишь одну достаточно определенную деталь. Человек, обладавший аурой четвертой Власти царства, нес на себе также отпечаток, присущий семейству Барджазидов».

Эти обрывки воспоминаний снова и снова всплывали в сонном сознании Деккерета, раз за разом в различном порядке сменяли друг друга, пока не сложились внезапно в единый цельный узор, в котором все заняло свое место – и таинственный исчезающе тихий звук, донесшийся от корней пророческих деревьев, и бессловесные речи статуи первого понтифекса, и ужас в глазах рыночного астролога, и видение, посетившее Мондиганд-Климда…

Да!

Он резко поднялся и сел, ощущая себя полностью проснувшимся; его сердце бешено колотилось, все тело было покрыто обильным потом.

– Четвертая Власть! – выкрикнул он. – Король Снов! Да! Да!

Фулкари, лежавшая рядом с ним, вздрогнула и открыла глаза.

– Деккерет? – невнятным спросонок голосом спросила она. – Что случилось, Деккерет? Что-нибудь стряслось?

– Поднимайся, Фулкари! Умывайся, одевайся! Я должен немедленно поговорить с Динитаком.

– Но ведь сейчас глубокая ночь! Деккерет, ты же обещал…

– Я обещал лечь спать и помолиться, чтобы мне был ниспослан указующий сон. Я свое обещание выполнил, и сон меня посетил. И принес мне нечто такое, что не может ждать до утра.

Он уже был на ногах и искал свой халат. Фулкари села в постели и, мигая непроснувшимися глазами, что-то бормотала про себя. Он легко поцеловал ее в нос и вышел в зал, чтобы найти лакея.

– Приведите ко мне Динитака Барджазида, – приказал Деккерет. – Он нужен мне немедленно!

Динитак явился тут же. Могло показаться, что он ожидал этого вызова. Он был полностью одет и совершенно не выглядел сонным. А нужно ли было ему спать вообще? – мельком подумал Деккерет. Аскетизм Динитака проявлялся в самых различных вещах; так что не мог ли сон казаться ему ненужным излишеством?

– Я хотел вызвать тебя сразу же после встречи с Престимионом, – начал Деккерет, – но Фулкари удалось уговорить меня отложить наш разговор и хоть немного отдохнуть. Так я и поступил.

Он в нескольких словах изложил Динитаку основное содержание его вчерашних переговоров с Престимионом. Динитак, казалось, не удивился ничему: ни неприкрытой ненависти Престимиона к Мандралиске, ни жестокому стремлению понтифекса подавить мятеж Самбайлидов силой оружия. Именно этого, сказал он, и можно было прежде всего ожидать от человека, претерпевшего от клана Самбайлидов столько бед, сколько их досталось на долю понтифекса Престимиона.

– Признаюсь тебе со всей откровенностью, – продолжал Деккерет, – что мне совсем не по душе идея войны против Зимроэля. Леди Тэлайсме, конечно, тоже не захочет поддержать ее. Я думаю, что даже сам Престимион в глубине души чувствует то же самое.

– Подозреваю, что тут вы можете быть правы. Он не питает к войне никакого пристрастия.

– Но он до такой степени взволнован нападениями на его собственную семью, что считает самым главным делом расправу с Мандралиской и даже не думает о той цене, которую за это потребуется уплатить. «Поезжайте на Зимроэль, Деккерет, – сказал он мне. – Возьмите самую большую армию, какую удастся набрать. Восстановите там порядок И уничтожьте Мандралиску». Война – вот все, о чем он говорит. Динитак, я надеюсь только на то, что мне удастся смягчить его настроение.

– Думаю, что вам придется выдержать серьезную борьбу.

– Мне тоже так кажется. Терпение не относится к числу самых известных добродетелей понтифекса. Он сознает, что его царствование как короналя было омрачено коварством врагов, и убежден, скорее всего справедливо, что именно этот человек, Мандралиска, стоял за большей частью, если не за всеми его неприятностями. И теперь, когда неприятности начались снова, он хочет раз и навсегда избавиться от Мандралиски Впрочем, кто этого не хочет? Но война, по моему мнению, – самое последнее средство. И, помимо всего прочего, войска поведу именно я, а не Престимион.

– Для него это не будет иметь никакого значения. Вы – корональ. Понтифекс издает декреты, определяющие политику, а корональ эти декреты выполняет. Так было всегда.

Деккерет пожал плечами.

– Тем не менее, Динитак, если у меня будет хоть малейшая возможность избежать этой войны, то я ею воспользуюсь. Да, я поеду на Зимроэль. И позабочусь о том, чтобы Мандралиска никогда больше не смог творить зло, как того и желает Престимион. Но сейчас я хочу обсудить с тобой то, что будет после того, как мы выведем Мандралиску из игры.

Дверь спальни открылась, и оттуда вышла Фулкари в красивом зеленом утреннем пеньюаре. Она любезно улыбнулась Динитаку, как будто желала сказать, что не видит ничего странного в том, что Деккерет проводит совещания по политическим вопросам в столь неподходящий час. Деккерет бросил на нее исполненный благодарности взгляд, и она тихо села возле окна. На востоке намеком угадывалась пурпурная полоска рассвета.

– Предположим, – сказал Деккерет, – что мы мирным или не очень мирным способом разрешили проблему Мандралиски. Мятеж пятерки Самбайлидов подавлен, и им сделано внушение, из которого ясно, что для них самих будет лучше, если подобные мысли больше не будут приходить в их головы.

Впрочем, без Мандралиски они наверняка не смогут додуматься до чего-нибудь подобного. Ладно, Динитак, остается открытым один вопрос: что нам следует сделать, чтобы не допустить появления мандралисок в будущем? Он и его господин Дантирия Самбайл испортили жизнь целому поколению во всем мире. Мы не можем позволить чему-нибудь подобному случиться снова. Так вот… Мне пришла в голову мысль… очень странная мысль – такая, наверное, только среди ночи и может возникнуть…

13.

– Так значит, вы герцог? – спросил меняющий форму, когда Тастейн провожал его после встречи с Мандралиской. – На самом деле герцог? Мне кажется, что вы слишком молоды, чтобы быть герцогом. Тастейн усмехнулся.

– Ему кажется забавным так меня называть. А иногда он называет меня графом. Хотя я никакой не герцог и не граф. Мой отец был фермером в местности под названием Сеннек, к западу отсюда. Когда он умер, мы не смогли расплатиться с долгами, потеряли ферму, и я пошел на службу к Пяти правителям.

– Но он называет вас герцогом… – задумчиво сказал Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп. – Вы – сын фермера, а он называет вас герцогом. Вы говорите, что это только шутка. Странная шутка, на мой взгляд. Больше похожа на насмешку. Я не понимаю человеческих шуток. Впрочем, почему я должен их понимать? Разве я человек?

– Только по виду в данный момент, – ответил Тастейн. – Но, конечно, вы можете в любое мгновение этот вид изменить. Сюда, пожалуйста, господин. Вниз по этой лестнице, прошу вас.

Я веду вежливую беседу с метаморфом, изумленно думал он. Я только что назвал его господином. Ему казалось, что в жизни не будет конца неожиданностям.

После завершения переговоров с Мандралиской посол от Данипиур – Тастейн уже хорошо понимал, что он был личным представителем королевы меняющих форму, – вновь принял человеческие формы для того, чтобы вернуться в свое жилье. Так что теперь он снова был тем странным на вид длинноногим человеком, ходившим так, будто выучился этому занятию только на прошлой неделе, и говорившим с сильным незнакомым акцентом, из-за которого Тастейн с трудом понимал его слова. Ему казалось, что Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп был в псевдочеловеческом облике почти столь же странен, как и когда пребывал в своем природном обличье.

Как и любой сельский мальчишка из северного Зимроэля, Тастейн был воспитан в страхе и ненависти к меняющим форму. Они были пугающими, чуждыми существами из раскинувшихся на юго-востоке джунглей Пиурифэйна, они постоянно лелеяли планы мести человеческой расе, захватчикам, которые тринадцать тысяч лет назад отняли у них этот мир, и не успокоятся до тех пор, пока тем или иным способом не вернут себе власть над планетой. Хотя лорд Стиамот повелел им оставаться в этой резервации, укрывшейся в глухом тропическом лесу, все отлично знали, что благодаря своим способностям к изменению формы тела они легко могли покидать Пиурифэйн, когда заблагорассудится, и ходить неузнаваемыми среди людей, причиняя им всевозможный вред: они отравляли колодцы, воровали скакунов и блавов, похищали младенцев, чтобы в своих скрытых глубоко в джунглях деревнях вырастить из них рабов. По крайней мере, именно такие понятия с детства внушали Тастейну.

Он никогда прежде не разговаривал с метаморфами, во всяком случае сознательно. Он даже никогда еще не видел ни одного из них вблизи. А теперь: «Сюда, пожалуйста, господин. Вниз по этой лестнице, прошу вас». Чудеса, да и только!

– Сюда, пожалуйста, господин.

Они вышли из дворца прокуратора на улицы Ни-мойи в самый разгар ясного, светлого, изумительного во всех отношениях дня. Гостиница, в которой Мандралиска поселял приезжавших к нему из других городов, находилась в десяти минутах ходьбы от реки, нужно было лишь подняться на холм, миновать штаб Движения, жилой дом с маленькими квартирками, в одной из которых обитал сам Тастейн, повернуть налево и пройти подземным переходом, от которого начиналась широкая каменная лестница, ведущая на следующий городской уровень. Там, в ряду больших белых башен – такими было большинство зданий этой части Ни-мойи, – стоявших гордой шеренгой вдоль улицы под названием Ниссиморнский бульвар, возвышалась гостиница. Дворцы четверых из Пятерых правителей располагались на том же Ниссиморнском бульваре несколько дальше, где многоквартирные дома уступали место особнякам самых богатых жителей великого города. Эта улица была настолько знаменита, что, увидев ее в первый раз, Тастейн чуть ли не всерьез испугался: а не подогнутся ли у него колени, когда он вступит на этот тротуар.

– Граф Мандралиска подшучивает над вами, – продолжил разговор метаморф, когда они вступили на каменную лестницу, – невзирая даже на то, что вы один из самых важных для него людей. Ведь вы его близкий помощник, не правда ли?

– Один из самых близких. Вы сейчас видели еще двоих. Джакомин Халефис, Хаймак Барджазид и я: мы, так сказать, внутренний круг, люди, которым он больше всего доверяет. – Это было не так уж далеко от правды, подумал Тастейн. С Халефисом, Барджазидом и им самим граф держался гораздо более непринужденно, чем с кем-либо еще. Он рассказывал им такие вещи, какие всю жизнь держал в тайне от всех остальных: о своем детстве, своем отце, своей службе у Дантирии Самбайла. Несомненно, это должно было служить показателем некоторой близости.

Но тут Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп произнес фразу, потрясшую Тастейна точностью наблюдения:

– Да, вы – люди, которым он больше всего доверяет, но насколько он доверяет вам? Или кому бы то ни было? И насколько вы сами доверяете ему?

– Я не могу обсуждать эту тему, господин.

– Я думаю, он сложный человек, ваш граф Мандралиска, – гордый, подозрительный, опасный. Он предлагает нам союз. Он дает нам обещания.

Тастейн теперь видел, куда клонится этот разговор. Он промолчал, но молчание это вышло каким-то неловким.

– Из обещаний, которые ваши люди давали нам в прошлом, не вышло ничего хорошего, – продолжал меняющий форму. – Разные понтифексы и коронали уже неоднократно клялись сделать нашу жизнь лучше, предоставить нам те или иные права, отнятые у нас лордом Стиамотом, разрешить нам свободный выезд из наших земель… Вы сами видите, как мы сейчас живем.

– Граф Мандралиска не является ни понтифексом, ни короналем. Цель, которую он преследует, состоит в том, чтобы освободить жителей этого континента от правления таких королей, как те, о которых вы говорили. Он имеет в виду всех жителей, включая и ваш народ.

– Может быть, и так, – сказал меняющий форму. – А как по вашему мнению, он благородный человек, ваш граф Мандралиска?

Благородный?

Это слово, подумал Тастейн, не могло оказаться первым, пришедшим на ум, когда речь заходила о Мандралиске. Бессердечный, да. Хладнокровный – возможно. Страшный. Жестокий. Целеустремленный. Безжалостный. Но благородный? Благородный? Тастейн, когда жил в Сеннеке, знал несколько бесспорно благородных людей, хороших, сильных, лишенных хитрости, чье слово было словом чести. Например, Лиапранд Струме, владелец магазина, который никогда не отказывал в кредите попавшим в беду. Сафьяр Сьямилак, бейлиф его отца, беззаветный страж тех мест. И большой рыжебородый человек с фермы, находившейся чуть выше по течению реки от их собственной, который сломал себе спину, поднимая фургон, упавший на того маленького мальчика; да, его звали Гейвир Маглиск. Три человека, в благородстве которых невозможно было усомниться. Но было трудно понять, что же общее с этими тремя было у графа Мандралиски.

С другой стороны, ему не пристало порочить графа Мандралиску перед этим метаморфом или кем-либо другим. Он служил Мандралиске, а не метаморфам. Так что, если это существо хотело выяснить, можно ли считать Мандралиску заслуживающим доверия или нет, ему следовало использовать для этого иные источники информации.

– Граф – необыкновенный человек, – ответил наконец Тастейн. И это была чистая правда. – Когда наша земля будет в конце концов освобождена от гнета понтифексов, вы сможете увидеть, насколько хорошо граф Мандралиска держит свои обещания. – И это тоже была правда, хотя цена этой правде была грош. – Посмотрите туда, господин, – сказал Тастейн, лихорадочно выискивая предлог уйти от этой скользкой темы. – Как полуденный свет играет на Хрустальном бульваре!

– Да, это действительно очень красиво, – невнятно прошамкал Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп и, сильно прищурив свои странные глаза, окинул взглядом ослепительное сияние, отражавшееся в этот час от самозаряжающихся светильников, которыми на самом деле являлись зеркальные плитки, коими был вымощен Хрустальный бульвар. – Ваша Ни-мойя это величайший из городов. Я признателен вашему графу хотя бы за то, что он разрешил мне приехать сюда. И я надеюсь когда-нибудь, после того как ваш граф выиграет свою войну против понтифекса и короналя, привести сюда моих соплеменников, чтобы они тоже смогли все это увидеть. Ведь он же обещал, что нам это будет позволено.

– Да, он это обещал, – согласился Тастейн.

Когда Тастейн, проводив меняющего форму в его гостиницу, вернулся в штаб Движения и застал там Джакомина Халефиса, он обрадовался. В последнее время между Тастейном и адъютантом графа возникла своеобразная дружба, основанная, вероятно, на опасении Халефиса, что Хаймак Барджазид займет его место в привязанностях Мандралиски. Тастейн знал, что Халефис находился рядом с Мандралиской уже очень давно, с тех пор, когда они оба были на службе у Дантирии Самбайла. Во время восстания прокуратора они вместе сражались против армии Престимиона.

Но именно Барджазид, которого Мандралиска знал всего лишь несколько месяцев, дал графу шлем, являвшийся его главным оружием. И в последнее время граф частенько отдавал предпочтение перед Халефисом тощему коротышке из Сувраэля. Поэтому Халефис, очевидно, решил завязать отношения с молодым и стремительно возвышавшимся Тастейном, формируя негласный союз для того, чтобы воспрепятствовать дальнейшему росту влияния Хаймака Барджазида на Мандралиску.

Впрочем, Тастейн, несмотря на свою молодость, был достаточно сообразителен для того, чтобы понять, что Халефис глубоко заблуждается.

Ни один человек на свете не имел ни малейшего основания тревожиться по поводу места, которое он занимал в «привязанностях» Мандралиски. Мандралиска не имел никаких привязанностей, только планы, намерения, цели; и людей возле себя он держал, лишь исходя из своих представлений о том, могли или нет они пригодиться в его планах, рассматривал их исключительно как инструменты для достижения его целей и не задумываясь отбрасывал их, если ему казалось, что они больше не могли быть ему полезны. Так что тот, кто считал себя в той или иной степени другом Мандралиски или же воспринимал графа как своего друга, занимался самообманом.

Но, несмотря на это, Тастейн не собирался отвергать дружбу Халефиса. Служба у графа Мандралиски была чрезвычайно нервным занятием. Никто не мог предугадать, когда совершит серьезный промах или даже незначительную ошибку, за которую граф обрушится на виновного со всей его ужасной свирепостью. Когда Тастейн поступал на службу к Пятерым правителям, он вовсе не ожидал, что окажется в такой близости к ужасному графу. Общество Джакомина Халефиса несколько облегчало бремя близости к этому страшному человеку. Адъютант графа был приветливым, добродушным человеком, с которым было приятно провести время после часа-другого общения с графом. И возможно, Джакомин Халефис смог бы даже в какой-то мере смягчить гнев Мандралиски, когда он, Тастейн, сам станет его мишенью. В конце концов, рано или поздно в такое положение попадал каждый.

– Ну что, отвел меняющего форму домой? – спросил Халефис– Наверное, ты сильно изумился, увидев, что граф пригласил одного из них на совещание? Но он, наш граф, заключит союз с кем угодно, если посчитает это полезным для себя.

– А ты считаешь, что для него будет полезно втянуть меняющих форму в борьбу против Алханроэля? Разве можно доверять эти существам?

– Ты прав, они настоящее отродье ядовитых змей, – усмехнувшись, кивнул Халефис– Я люблю их не больше, чем ты, дружище. Но я понимаю, почему Мандралиска пытается, несмотря ни на что, наладить с ними отношения. Видишь ли, у них гораздо больше причин ненавидеть понтифексат, чем даже у него самого. А ведь, как всем известно, враг твоего врага – твой друг. Мандралиска считает, что, когда наступит время, народ Пиурифэйна сделает все возможное, чтобы испортить жизнь Престимиону и Деккерету.

– Так значит, метаморфы теперь наши друзья! – Тастейн содрогнулся. – Каждый день новости, шутка сказать… Между прочим, метаморф совершенно не доверяет графу. И не считает, что тот собирается выполнить свои обещания насчет предоставления им равенства после победы в войне.

– Это он сам тебе сказал? Очень большое доверие с его стороны. Тем не менее я на твоем месте не стал бы передавать Мандралиске эти слова.

– Почему же?

– А к чему хорошему это может привести? Если Мандралиска собирается надуть меняющих форму, когда они больше не будут ему нужны, он сделает это, независимо от того, будут они что-нибудь подозревать или нет. Мандралиска вообще не рассчитывает на то, что ему будут верить. И если ты расскажешь ему, что меняющий форму надул тебе в уши такие вещи, о которых ты мне только что рассказал, граф прежде всего обеспокоится тем, что ты на слишком уж короткой ноге с его новыми друзьями-метаморфами. Так что держи это при себе, мой тебе совет. Даже мне не рассказывай. Ты мне ничего не говорил. Понятно?

– Понятно, – отозвался Тастейн.

– Как насчет того, чтобы отправиться на бульвар и поесть сосисок с пивом? – сменил тему Халефис.

Тастейн был рад вновь выйти на яркий теплый солнечный свет. Его голова форменным образом шла кругом. Он никак не рассчитывал на серьезные разговоры с меняющим форму, и то, что Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп, похоже, хотел сообщить ему очень конфиденциальные сведения, очень сильно тревожило его. Если метаморфы не верят обещаниям Мандралиски, то пусть скажут об этом самому Мандралиске, думал он, а не шепчут об этом на ухо самому молодому из его помощников, в общем-то случайно попавшему на это место.

И хотя за время непродолжительного общения с меняющим форму ему, против ожидания, ничего не показалось страшным или отвратительным – напротив, в ходе этой краткой беседы он начал воспринимать метаморфов скорее как обычных людей с обычными обидами, чем чудовищ, воплощавших в себе все зло мира, – он продолжал переживать из-за того, что Мандралиска так бездумно подтолкнул его к этому общению. Не было у него такого права. Он, Тастейн, все еще находился во власти своих усвоенных с раннего детства представлений. Он вовсе не желал заводить дружбу с метаморфами. И нисколько не был уверен, что ему нравится быть на службе у человека, который считает, что с ними можно заключить союз.

Честно говоря, Тастейн уже по-настоящему устал от Мандралиски и его бездушия. Мандралиска обращался с ним довольно хорошо, даже, казалось, получал удовольствие от общения с ним, но он-то знал, как мало это на самом деле означало Даже метаморф сразу заметил презрительную насмешку в том, как граф величал его герцогом.

– Ты замечаешь, – сказал Джакомин Халефис, когда они стояли на набережной, неторопливо поедая сосиски, – каким нервным граф стал в последние дни' Нет, конечно, он никогда не отличался особым спокойствием и добродушием. Но теперь достаточно самого мелкого повода, чтобы его терпение лопнуло, словно перетянутая струна арфы.

– Н-да.. – уклончиво протянул Тастейн Он уже давно понял, насколько важно больше слушать, кивать и как можно меньше говорить самому, когда речь идет о графе Мандралиске.

– Хаймак думает, что он слишком много пользуется шлемом, – продолжал Халефис– Каждую ночь он надевает его и шарит по миру, вторгается в умы людей и что-то делает с ними. Барджазид говорит, что использование шлема очень утомительное занятие, особенно если пользоваться им так много. А кто может знать это лучше, чем он?

– И в самом деле, – поддакнул Тастейн.

– Но я думаю, что дело тут не только в шлеме Это не шутка – затевать войну против короналя. Мне кажется, что граф иногда боится, что перехитрил сам себя. Ты же знаешь, что ему приходится все решать самому. Пятеро правителей – это совершенно никчемные люди. И теперь еще эта затея с привлечением метаморфов на нашу сторону… Иметь дело с ними всегда очень опасно. Нужно постоянно следить, чтобы они не ударили тебя самого в спину. Граф отлично это знает И, я думаю, посол Данипиур знает, что к графу следует относиться точно так же. Хорошенькая парочка! Ну что, Тастейн, еще по порции сосисок?

– Прекрасная мысль! – горячо согласился Тастейн.

– Конечно, – продолжал развивать тему Халефис, – самое главное не в том, намеревается ли граф надуть меняющих форму, а в том, надуют ли они нас сами. Если графу не удастся убедить метаморфов, что его обещания искренние, то с какой стати они станут нам помогать, когда придет время действовать? Если они решат, что его разговорам о равенстве можно верить не больше, чем всему, что неизменяющиеся говорили им все эти годы, то, конечно, и не подумают помогать нам и оставят нас сражаться в одиночку.

– Неизменяющиеся?

– Ну да, так они нас называют. Граф может сделать прискорбную ошибку, если слишком уж уверует в доброжелательность своих новых друзей метаморфов. Но, конечно, Тастейн, нас все эти вопросы совершенно не интересуют. Мы просто стоим здесь и с удовольствием едим сосиски.

– Совершенно верно, – согласился Тастейн.

Значит, Халефис также считает, что они не доверяют друг другу, Мандралиска и Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп, думал он. Конечно, в этом он целиком и полностью прав. В некотором смысле, они оба одной породы: отродье ядовитых змей, как сказал Халефис. Они стоят друг друга.

Ну, а я-то сам чего стою?

14.

– Он хочет поговорить со мной за завтраком, – сказал Престимион. – И утверждает, что разговор очень важный. Только мы вдвоем, понтифекс и корональ. Не хочет, чтобы присутствовали ни Септах Мелайн, ни Гиялорис, ни даже ты, Вараиль. А ведь только вчера он просил предоставить ему побольше времени для подготовки плана вторжения, потому что он работает один, без Верховного канцлера. Как ты думаешь, что могло его осенить этой ночью?

Вараиль улыбнулась.

– Он знает тебя очень хорошо, Престимион. Знает, как ты ненавидишь любого рода задержки.

– Я думаю, что дело не в этом. Да, я нетерпеливый, импульсивный человек, но Деккерет совершенно не таков. И, кстати, на сей раз я его вовсе не подгонял. Не далее как вчера я согласился предоставить ему три-четыре дня на раздумья. Но он не пользуется отсрочкой и приходит ко мне на следующее утро. Для этого должна быть причина. И я не уверен, что эта причина мне понравится.

Монархи встретились в малой столовой в покоях понтифекса, на восточной стороне здания. В окна лился великолепный золотисто-зеленый утренний солнечный свет. По приказу Престимиона все перемены подали сразу: блюда с фруктами, копченую рыбу, поджаристые сладкие пирожки с начинкой из стаджжи, легкое вино. Но ни тот ни другой не воздали должное великолепной еде. Деккерет, казалось, был в очень странном настроении, он держался напряженно, был очень задумчив, однако его глаза светились каким-то ярким возбужденным светом, как будто ночью его посетило некое поразительное видение.

– Позвольте мне изложить вам мой план, – сказал он после краткого обмена приветствиями. – С теми изменениями, которые я сделал в нем в результате ночных размышлений.

В том, как Деккерет произнес эту фразу, было нечто театральное. Престимион был слегка озадачен этим.

– Прошу вас, – отозвался он.

– Я предлагаю, – сказал Деккерет, – сразу же предпринять первое великое паломничество своего правления. Это даст мне удобный и бесспорный предлог для посещения Зимроэля. Так как я уже нахожусь здесь, на западном побережье, я объявлю, что это моя первая остановка. Я отправлюсь в путь как можно скорее и двинусь прямо в Пилиплок, а оттуда вверх по Зимру в Ни-мойю и дальше, в западные земли, с остановками в Дюлорне, Пидруиде, Нарабале, Тил-омоне и еще каких-нибудь западных городах, где слова «лорд Деккерет» и впрямь являются не больше чем словами.

Он сделал паузу, словно хотел дать Престимиону возможность выразить одобрение.

Каждое слово короналя и его непривычный экзальтированный вид вызывали у Престимиона все большее изумление.

– Хочу напомнить вам, Деккерет, что там продолжается мятеж. Вчера мы говорили о том, что вам предстоит вторгнуться на Зимроэль во главе армии и подавить восстание. О военной кампании против мятежников, бросивших вызов нашей власти. О войне. Война и великое паломничество – это совершенно разные вещи.

– Престимион, это вы говорили о вторжении, – спокойно возразил Деккерет – Я же не произнес о нем ни слова. Вторжение на Зимроэль, истребление моей собственной рукой его жителей, которые являются моими подданными, – это не та политика, с которой я могу согласиться.

– Значит, вы возражаете против того, чтобы подавить восстание силой?

– Со всей решительностью, ваше величество.

Престимион почувствовал, что к его щекам прилила кровь. Он был до крайности изумлен как прямым неповиновением, прозвучавшим из уст Деккерета, так и его спокойной уверенностью.

Ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы не вспылить.

– Мне кажется, что у вас нет выбора, ваше высочество. Как можно даже думать о великом паломничестве в такое время? Исходя из того, что нам известно, вы вполне можете, по прибытии в Пилиплок, выяснить, что местные жители присягнули одному из братьев-Самбайлидов, признали его в качестве своего прокуратора или даже, не могу исключить такой возможности, своего понтифекса и не позволят вам высадиться на берег. Вы только представьте себе: корональ Маджипура разворачивает корабль, потому что его не впускают! Что вы будете делать в таком случае, Деккерет? Или же вы направитесь в Ни-мойю и обнаружите, что река блокирована враждебным флотом, и вам скажут, что это территория Самбайлидов и вам не разрешено на нее вступить. Что тогда? Неужели вы и это не сочтете за причину для войны?

– Постараюсь не торопиться. Я прежде всего напомню им о соглашении, которое обязывает их к лояльности.

Престимион ошарашенно уставился на своего короналя, будто увидел совсем незнакомого человека.

– А что вы станете делать, если они расхохочутся вам в лицо?

– Я уже пообещал вам, Престимион, что я приму все необходимые меры для того, чтобы восстановить законный порядок управления на Зимроэле. И намерен сдержать это обещание.

– Причем только мерами, исключающими прямую войну?

– Этого я не говорил. Конечно, я возьму с собой войска. И использую их, если не останется иного выхода. Но я не думаю, что война неизбежна.

– А если я скажу вам, что считаю войну единственным путем разрешения проблемы, это приведет к прямому конфликту между нами – так следует понимать? – Престимион все еще говорил достаточно спокойным тоном, но его гнев нарастал с каждой минутой. Такого поворота событий он никак не мог предвидеть. За все годы, прошедшие с тех пор, как он, подыскивая себе преемника, остановил свой выбор на Деккерете, он ни разу и помыслить не мог, что между ним и Деккеретом когда-либо могут возникнуть серьезные разногласия по какому-либо важному государственному вопросу. И сейчас выступление его собственного избранника против него – и когда: во время одного из серьезнейших за все время существования цивилизации кризисов – показалось ему настоящим предательством. – Настоятельно прошу вас, Деккерет, как следует подумайте над тем, что вы только что сказали.

– Вы понтифекс, ваше величество. Я обязан повиноваться любому вашему решению, и иначе быть не может. И все же я обязан сказать вам, Престимион, что я всей душой против этой войны.

– Ах, так, – мрачно, медленно произнес Престимион. – Значит, всей душой…

Престимион не чувствовал подобной беспомощности, смешанной с бешенством, с того давнего момента, когда он увидел Корсибара, сына Конфалюма, собственными руками надевшего корону Горящей Звезды на свою голову, и услышал, как тот объявил себя короналем. Что следует делать понтифексу, спрашивал он себя, когда его корональ прямо в лицо говорит, что не хочет исполнять его приказы? Конфалюм не позаботился подготовить его к чему-либо подобному. Престимиону внезапно представилось, что отношения между ним самим как понтифексом и Деккеретом как короналем становятся точь-в-точь такими же, какими они сложились между ним и постаревшим, терявшим способность к реальной деятельности Конфалюмом, который неохотно, но передавал все больше и больше власти молодому пылкому короналю лорду Престимиону. Неужели ему придется испытывать все это на собственной шкуре, начиная с этого самого дня?

Он напряг всю волю для того, чтобы сдержать захлестывавший его гнев. В другой ситуации он уже кричал бы и бил кулаком по столу. Этого нельзя было допустить. Чтобы выиграть немного времени, он разломил пополам пирожок со стаджжей, прожевал его, не ощущая вкуса, и запил несколькими глотками прохладного золотого вина.

– Хорошо, – сказал Престимион после долгой паузы. – Вы думаете, что сможете избежать войны. Будем считать, что вам и на самом деле это удастся, раз уж вы так убеждены, что ее не следует начинать. Но все равно остается проблема Мандралиски и его мятежа. Вы пообещали взять и то и другое под контроль. Ну, и как вы намерены это сделать, если не при помощи военной силы?

– Точно так же, как это было сделано во время кампании против прокуратора. У Мандралиски есть шлем. У нас тоже есть шлемы. У него есть Барджазид, и у меня есть Барджазид. Мой Барджазид возьмет верх над его Барджазидом и выведет того из игры, а Мандралиска окажется в моей власти.

– Я думаю, что это наивные мечты, Деккерет. Теперь гнев полыхнул на мгновение в глазах более молодого из собеседников.

– А я думаю, Престимион, что ваше стремление к войне против ваших собственных подданных совершенно не подходит для человека, желающего видеть себя великим монархом. Особенно если учесть, что вы не будете принимать личного участия в этой войне, а останетесь за много тысяч миль от поля битвы.

Престимион ушам своим не верил! Неужели Деккерет на самом деле произнес эти слова?

– Нет! – взревел он, хлопнув ладонью по столу с такой силой, что все тарелки подскочили, а бутылка с вином упала на пол. – Это несправедливо! Несправедливо! Неверно и несправедливо!

– Престимион…

– Не перебивайте меня, Деккерет. Такое обвинение нельзя оставить без ответа. – Престимион заметил, что крепко сжал кулаки и поспешно убрал руки под стол. – Я совершенно не стремлюсь к войне, – сказал он со всем доступным ему спокойствием. – Вы это отлично знаете. Но в данном случае я уверен, что она неизбежна. И я проведу ее сам, Деккерет, если у вас на это недостанет храбрости. Вы думаете, что я забыл, как надо сражаться? О, нет, нет, вы вернетесь в Замок, ваше высочество, а я доставлю войска на Зимроэль и с гордостью займу свое место во главе армии рядом с Гиялорисом и Септахом Мелайном, как мы это делали в былые дни. – Он снова повысил голос– Кто разбил армии Корсибара возле Тегомарского гребня, когда вы были еще мальчишкой? Кто надел шлем для управления мыслями на собственную голову в этом самом доме и сумел с его помощью дотянуться до джунглей Стойензара и раздавить Венгенара Барджазида? Кто…

Деккерет с безмолвной просьбе поднял руки раскрытыми ладонями вперед.

– Подождите, ваше величество. Подождите. Если все же случится еще одна война, от чего упаси нас Божество, вы знаете, что я поведу войска и одержу победу. Но давайте ненадолго отложим этот вопрос. Я должен сказать вам гораздо больше, и это относится не только и не столько к текущим событиям, сколько к будущему.

– Тогда говорите, – севшим голосом разрешил Престимион. После вспышки ярости он чувствовал себя опустошенным. Ему стало жаль, что вино вылилось.

– Вы помните, Престимион, – сказал Деккерет, – как мы с вами разговаривали в дегустационном подвале замка Малдемар, с глазу на глаз, как и сегодня утром, и вы напомнили мне о странном пророчестве Мондиганд-Климда насчет того, что Барджазид станет четвертой Властью царства? Ни вы, ни я тогда не смогли понять, какой же в этом смысл, и отбросили эту часть пророчества, как нечто несбыточное. Но этой ночью, всего несколько часов назад, я понял его значение. Четвертая Власть необходима. И, с вашего согласия, после того как волнения с Мандралиской и пятеркой Самбайлидов останутся позади, я сделаю Динитака Барджазида четвертым властителем.

– Я вижу теперь, что вы сошли с ума, – сказал Престимион. Весь его гнев иссяк, и в голосе слышалась только печаль.

– Выслушайте меня, умоляю вас. А когда я закончу, тогда и судите, насколько я безумен.

В ответ Престимион только пожал плечами.

– Маджипур никогда не знал такого процветания, как в современную эпоху, – вновь заговорил Деккерет. – Эра Пранкипина и лорда Конфалюма, Конфалюма и лорда Престимиона, Престимиона и лорда Деккерета, если будет угодно… Но мы также никогда не знали и таких волнений. Появление магов и волшебников, возникновение новых странных культов, мятежи Дантирии Самбайла и Мандралиски – все это очень ново для нашего мира. Возможно, одно связано с другим – процветание и неустойчивость, неуверенность во вновь обретенном благосостоянии и колдовские мистерии. А может быть, начала сказываться перенаселенность – пятнадцать миллиардов жителей на одной планете, как бы велика она ни была, – и потому некоторые разногласия, даже вражда, становятся просто неизбежными.

Престимион сидел молча, стараясь угадать, куда же повернет Деккерет. Было очевидно, что корональ много раз мысленно репетировал эту речь, пожалуй, чуть не полночи, и ему следовало, особенно после его недавней яростной вспышки, продемонстрировать внимание, прежде чем отклонить эту безумную, невозможную идею, пришедшую в голову избранному им короналю, какие бы доводы в ее защиту тот ни приводил.

А Деккерет продолжал:

– Во время первого периода волнений, который мы называем временем Дворна, были учреждены две первые Власти с разделением обязанностей управления, понтифекс, старший, более опытный и мудрый монарх, на которого возлагалась ответственность за разработку политики, и корональ, более молодой, более энергичный человек, задачей которого являлось осуществление этой политики. Позже, благодаря замечательному новому изобретению, появилась третья Власть, Хозяйка Острова, которая с помощью многочисленных ассистентов каждую ночь соприкасается с умами бесчисленного количества людей и предлагает им утешение, душевное оздоровление и советы. Но оборудование, которое использует Хозяйка, имеет свои ограничения. Она может говорить с умами, но неспособна контролировать и направлять их. Тогда как эти шлемы, изобретенные Барджазидами…

– Не изобретенные, а украденные. Их изобрел один жалкий предатель, хитрый маленький вруун по имени Талнап Зелифор. Одна из величайших ошибок, за которые меня когда-нибудь призовут к ответу, заключалась в том, что я отдал этого самого врууна и его шлемы в руки Венгенару Барджазиду, отчего мы до сих пор страдаем.

– Барджазиды, и в первую очередь Хаймак Барджазид, очень сильно переработали проекты врууна и чрезвычайно усилили возможности этих устройств. Если вы помните, я одним из первых испытал на себе силу этого шлема; очень давно, когда путешествовал по Сувраэлю. Но то, что я испытал тогда, каким бы сильным ни было это ощущение, не идет ни в какое сравнение с силой, достигнутой в более поздней версии шлема, при помощи которого вы сами поразили Венгенара Барджазида здесь, в Стойензаре, много лет назад. А шлем, при помощи которого вашего брата довели до безумия и нанесли огромный вред еще невесть какому множеству народа во всем мире, еще во много раз мощнее. Это действительно мощнейшее оружие.

Деккерет оперся локтями на стол; он не отрывал пристального взгляда от лица Престимиона.

– Мир, – сказал он, – нуждается в более действенном управлении, чем он имел в прошлом. В противном случае новый Мандралиска будет появляться едва ли не каждый год. Так вот что я предлагаю: мы используем шлемы для управления – вручаем их Динитаку Барджазиду и поручаем ему разыскивать преступников, брать их под контроль и наказывать, отправляя при помощи шлема мощные мыслепередачи. Он будет просматривать умы жителей мира и держать зло под контролем. Для этого ему потребуются положение и права Власти царства. Мы назовем носителя этой Власти, скажем, Королем Снов. Его статус будет равен нашим собственным. Динитак станет первым носителем этого титула, а затем он будет переходить по наследству к его потомкам из поколения в поколение. Что вы скажете обо всем этом, ваше величество?

Удивительно, думал Престимион. Невероятно!

– У Динитака, насколько мне известно, в настоящее время нет никаких потомков, – сразу же ответил он. – Но это наименее серьезная из ошибок, которые я вижу в изложенном вами плане.

– А какие же другие?

– Это – тирания, Деккерет. Сейчас мы управляем с согласия людей, которые по доброй воле согласны иметь нас своими королями. Но если мы получим оружие, которое даст нам возможность управлять их умами…

– Направлять их умы. Это будет страшно только для злой воли. К тому же это оружие уже начало расходиться по миру. Лучше будет, если мы возьмем его в свои руки, сделаем его запретным для всех остальных, чем оставим доступным для следующего Мандралиски. Нам, по крайней мере, можно доверять. Во всяком случае, мне хотелось бы так думать.

– А ваш Динитак? Ему можно доверять? Напоминаю вам, что он Барджазид.

– Да, по крови, – ответил Деккерет, – но не по духу. Я увидел это на Сувраэле, когда он убеждал своего отца Венгенара ехать со мной в Замок и показать вам первый шлем. Позже мы увидели это снова, когда он прибыл к нам в Стойен и привез с собой шлем, который мы смогли использовать против его отца во время мятежа. Помните, насколько подозрительно вы были к нему тогда настроены? Вы говорили: «Разве мы можем доверять ему?» – когда он показывал нам, как пользоваться шлемом. Вы думали, что это мог быть какой-то новый изощренный план Дантирии Самбайла. «Доверьтесь ему, мой лорд, – вот что я сказал вам тогда. – Доверьтесь ему!» Вы послушались меня. Было ли это ошибкой?

– Тогда не было, – отозвался Престимион.

– И в этом случае не будет. Престимион, он мой самый близкий друг. Я знаю его, как ни одного другого человека в мире. Он руководствуется набором моральных принципов, в сравнении с которым все мы выглядим мелкими мошенниками. Вы сами сказали тогда, в Малдемаре, помните, когда он дал вам совершенно правдивый, но чересчур прямолинейный ответ: «Вы никогда не были сильны в дипломатии и не страдали излишней тактичностью, правда, Динитак? Но, бесспорно, вы честный человек», или нечто, в этом роде. Вы не заметили, что, хотя он отправился со мной в эту поездку, Келтрин осталась в Замке?

– Какая Келтрин?

– Младшая сестра Фулкари. У нее с Динитаком был небольшой роман… хотя, впрочем, откуда же вы можете знать об этом, Престимион? Ведь вы уже отбыли в Лабиринт, когда все это началось. Во всяком случае, он отказался взять Келтрин с собой. Сказал, что путешествовать вместе с женщиной, с которой не состоит в браке предосудительно. Предосудительно! Когда вы в последний раз слышали такое слово?

– Согласен, прямо-таки святой молодой человек Возможно, слишком святой.

– Лучше так, чем иначе. Рано или поздно мы женим его на Келтрин – если, конечно, она согласится; Фулкари рассказала мне, что она пришла в бешеную ярость из-за того, что он отказался взять ее с собой, – и они станут основателями рода святых Барджазидов, которые смогут столетиями продолжать дело своего великого предка, первого Короля Снов. А страх перед карающими посланиями, которые Король Снов сможет насылать, навсегда укрепит мир на планете.

– Действительно, красивая фантазия. Но знаете, Деккерет, что меня очень тревожит в этой связи? Однажды я сам, одним махом, вмешался в умы всех обитателей Маджипура; это было возле Тегомарского гребня, когда я велел своим магам стереть все воспоминания о мятеже Корсибара. Я думал тогда, что делаю полезную вещь, но ошибся и заплатил за это великую цену. Теперь вы предлагаете новый вид вмешательства в умы, постоянный продолжающийся контроль. Я не позволю этого, Деккерет, и закончим на этом. Чтобы учредить любую такую систему, вы должны получить одобрение понтифекса, так вот, вам в таком одобрении отказано. Теперь, если вы не возражаете, мы, пожалуй, вернемся к проблеме Мандралиски…

– Вы ввергаете мир в хаос, Престимион.

– Я? Неужели?

– Мир стал слишком сложным для того, чтобы им можно было и далее управлять из Лабиринта и Замка. Зимроэль за время правления Пранкипина, Конфалюма и вашего стал богатым и беспокойным. Там прекрасно знают, как много времени требуется для того, чтобы прислать войска из Алханроэля в случае каких-нибудь волнений на другом континенте. Начало сепаратистским движениям на Зимроэле было положено, когда прокуратор Дантирия Самбайл начал править там как своего рода квазикороль. Теперь сделан следующий шаг. Если мы не найдем какой-то способ для прямого и непосредственного вмешательства, то за морем будут постоянно возникать угрозы мятежей и раскола. И в обозримом будущем все государство развалится на части.

– Так вы серьезно считаете, что использование шлема Барджазида – это единственный способ сохранить единое мировое правительство?

– Именно так. Единственный способ, если не считать за второй вариант превращение Зимроэля в вооруженный лагерь с имперскими гарнизонами в каждом городе. Вы думаете, Престимион, что это будет лучше?

Престимион резко поднялся и подошел к окну. Он желал только одного: прекратить этот безумный спор. Почему Деккерет отказывается уступить даже после прямого отказа понтифекса? Почему он не желает видеть всю невозможность его великой идеи?

«Или это я, – вдруг одернул себя Престимион, – не желаю увидеть?».

Он долго молча стоял перед окном, глядя на улицы Стойена. В памяти мелькнул другой раз, когда он также смотрел из одного из соседних окон этого самого здания на столбы дыма, которые вздымались над пожарищами, зажженными потерявшими разум во время чумы безумия, чумы, которую он сам, хотя и не желая того, навлек на этот мир.

«Хочу ли я, – спросил он себя, – еще раз увидеть такие огни в городах Маджипура? На Зимроэле, в изумительной Ни-мойе, в волшебном прозрачном Дюлорне, в тропическом Нарабале, овеваемом сладкими морскими бризами?».

Вы ввергаете мир в хаос, Престимион.

Четвертая Власть царства.

Король Снов.

Молодой Барджазид со шлемом на голове, осматривающий ночами планету, чтобы разыскать тех, кто угрожает нарушить спокойствие мира, и серьезно предупредить о последствиях и наказать их в случае неповиновения.

Тот же самый по крови, но не по духу…

Это было бы грандиозное преобразование. Осмелится ли он? Насколько менее рискованно было бы просто наложить вето понтифекса на этот безумный план, покончить с ним и отправить Деккерета с армией на Зимроэль, чтобы раздавить это новое восстание и зарыть наконец Мандралиску в могилу. А самому возвратиться в Лабиринт и в приятности провести там остаток дней среди имперского великолепия и церемонности, как это на протяжении стольких лет делал Конфалюм, и никогда больше не иметь дела со сложными вопросами управления государством, поскольку у него есть корональ, который будет разрешать для него все проблемы.

Постоянные угрозы мятежей и раскола. И в обозримом будущем все государство развалится на части.

– Я хочу напомнить, ваше величество, что здесь надо принять во внимание еще и видение Мондиганд-Климда, – заговорил у него за спиной Деккерет. – К тому же во время моей поездки по Алханроэлю произошло несколько случаев, когда я сам, к великому своему удивлению, столкнулся с тем, что можно было бы назвать откровениями, и это, несомненно, указывает…

– Помолчите, – негромко, но властно сказал, не оборачиваясь, Престимион. – Вы знаете, как я отношусь к видениям, оракулам, магии и тому подобному. Помолчите, Деккерет, и дайте мне подумать. Я прошу вас только об одном, дружище, дайте мне подумать.

Король Снов. Король Снов. Король Снов. Он сам не знал, много или мало прошло времени, прежде чем он наконец заговорил снова:

– В качестве первого шага, я думаю, мне следует поговорить с Динитаком. Пришлите его ко мне, Деккерет. Вы понимаете, что власть, которую вы собираетесь ему вручить, будет даже большей, чем наша с вами? Вы говорите, что мы можем доверять ему, и очень вероятно, что вы правы, но я не могу действовать, полагаясь только на ваше утверждение. Я подозреваю, что должен выяснить прежде всего, насколько он свят. Что, если он окажется слишком святым, а? Что, если он думает, что даже мы с вами просто жалкие грешники, которых необходимо наставить на путь истинный? Что в таком случае будет представлять собой та сила, которую мы выпустим в мир? Пришлите его ко мне для небольшой дружеской беседы.

– Вы хотите увидеть его сейчас? – спросил Деккерет.

– Да, сейчас.

15.

– План будет следующий, – говорил Деккерет Фулкари два часа спустя. – Мы отправляемся просто в великое паломничество. И никаких разговоров о военной экспедиции. Но это будет великое паломничество, очень похожее с виду на военную экспедицию. Короналя будут сопровождать не только его собственные гвардейцы, но и некоторое количество солдат понтифексата – изрядное количество солдат. Благодаря этому все предприятие обретет общие черты с миротворческой миссией, так как в великих паломничествах обычно принимают участие только люди из Замка, а людям из Лабиринта, подчиненным аппарату понтифекса, там, по общему мнению, делать нечего. Мы естественно, разошлем вперед предупреждение: «К вам едет ваш новый корональ. Готовьтесь приветствовать его как своего властелина. Но если кто-то среди вас имеет изменнические мысли о восстании, то знайте, что за спиной у короналя стоит армия, которая сможет привести вас в чувство».

– Это была идея Престимиона или твоя?

– Моя. Но основанная на его давнем предложении, что лучшим способом изучить положение на Зимроэле, узнать все из первых рук, была бы поездка туда под видом великого паломничества. А сейчас я сумел его убедить, что будет лучше всего, если мы отложим начало реальной войны, которая явится для нас последним выходом, к коему мы всегда сможем прибегнуть в том случае, если и впрямь столкнемся там со слишком уж негостеприимной встречей.

– Зимроэль! – воскликнула Фулкари, изумленно помотав головой. – Я никогда даже и не мечтала, что смогу увидеть те места. – Ее глаза, тут нельзя было ошибиться, сверкали восторженным блеском. Деккерету показалось, что она вовсе не услышала ни слова из того, что он говорил о возможной войне. – Мы, конечно, поедем в Ни-мойю. И в Дюлорн? Говорят, что Дюлорн имеет совершенно сказочный облик, что весь город выстроен из белых сверкающих кристаллов. А Пидруид? Тил-омон? О, Деккерет, когда мы отплываем?

– Боюсь, что придется немного подождать.

– Но если дела настолько срочные…

– Несмотря даже на всю срочность. Суда, направляющиеся на Зимроэль, базируются в Алаизоре, так что сначала мы будем должны возвратиться туда. Необходимо будет собрать флот, укомплектовать имперские войска. На это потребуется немало времени, возможно, вся оставшаяся часть лета. За это время должны быть составлены и отправлены в каждый город Зимроэля, который я намерен посетить, официальные уведомления, чтобы там были готовы встретить меня со всем блеском, подобающим короналю, прибывающему в город. – Он улыбнулся. – О, чуть не забыл одну вещь: еще мы с тобой должны пожениться. Наверное, лучше всего будет это сделать в конце этой недели. Сам Престимион согласился исполнять…

– Пожениться? О, Деккерет… – В тоне Фулкари странным образом смешались искренняя радость и недоумение. Однако преобладало все же недоумение Ее нижняя губа чуть заметно задрожала. – Здесь, в Стойене? У нас не будет свадьбы в Замке? Ты знаешь, что я готова выйти за тебя замуж в любом месте, где тебе захочется. Но все-таки, почему такая спешка?

Он взял ее руки в свои.

– Насколько я понял, весь народ там, на Зимроэле, это законченные консерваторы. Они просто сочтут неприличным, если короналя в его первом великом паломничестве будет сопровождать…

– Наложница? Ты это хотел сказать? – Фулкари отступила на шаг и рассмеялась. – Деккерет, ты сейчас говоришь точь-в-точь как Динитак! Предосудительно! Непристойно! Позорно!

– Давай тогда скажем «неправильно». Ситуация на Зимроэле настолько тонкая, что я, оказавшись там, не могу позволить себе ни малейшего риска, который хоть самым косвенным образом может отразиться на политике. Но, Фулкари, если ты намереваешься сказать «нет», то лучше сделай это сейчас.

– Мой ответ – да, Деккерет! – решительно ответила она. – Да, да, да! Ты сам это отлично знаешь. – И тут ее глаза, светившиеся ликованием, вдруг погасли, и дальше она говорила уже совсем другим, упавшим тоном. – Но, понимаешь, я всегда думала.. что все это будет совсем не так… в Замке, в часовне лорда Апсимара, где всегда проходят свадьбы короналей, а потом большой прием во внутреннем дворе возле площади Вильдивара…

Деккерет отлично понял, что она имела в виду. Сейчас с ним говорила пра-пра-пра… внучка в неведомо каком поколении лорда Махарио леди Фулкари Сипермитская, для которой традиции аристократии Замка были практически второй натурой. И теперь она боялась, что ее лишат великолепной, грандиозной свадебной церемонии, которой она с нетерпением ожидала с самого момента их помолвки.

– Мы сможем повторно сыграть свадьбу в Замке, – успокаивающе сказал он. – Все будет как надо, я обещаю тебе, Фулкари, это будет грандиозный праздник, твоя сестра будет подружкой невесты, а Динитак моим шафером, будет присутствовать весь двор, а второй медовый месяц мы проведем в Большом Морпине в домике, который там специально держат для личного отдыха короналя. Но первый наш медовый месяц мы проведем в Ни-мойе. И замужество наше освятит лично понтифекс перед тем, как отправиться к себе в Лабиринт… Что ты на это скажешь?

– Ну, конечно, ведь не может же корональ Маджипура, совершать великое паломничество в компании какой-то девки, правда? В таком случае, давай, придадим этой девке официальное положение. Я согласна выходить за тебя замуж каждый раз, когда ты сочтешь это нужным, где угодно и сколько угодно раз. – Тут в ее прекрасных глазах снова заиграли столь любимые им шаловливые искры. – Но потом, мой лорд, когда мы вернемся домой, в Замок… атлас, бархат, часовня лорда Апсимара, двор, выходящий на площадь Вильдивара…

Церемония оказалась очень простой, была проведена наскоро, чуть ли не небрежно, и совершенно не годилась для такого торжественного события, как свадьба короналя, второго лица на всей планете. Совершал обряд понтифекс Престимион, свидетелями были Вараиль и Динитак, а единственными гостями – Септах Мелайн и Гиялорис.

Все заняло не более пяти минут. Престимион был облачен в свои алые с черным парадные одежды, на голове Деккерета была корона Горящей Звезды, и все же свадьба короналя прошла почти так же, как прошла бы регистрация брака хозяина местного магазина и его хорошенькой молодой продавщицы в конторе городского юстициария. Впрочем, для такой поспешности были вполне серьезные основания. Настоящая королевская свадьба была отложена на будущее, на то время, когда будет покончено с мятежом Пятерых правителей Зимроэля. Однако основные правила приличия были соблюдены. Лорду Деккерету и леди Фулкари предстояло отправиться на Зимроэль с обручальными кольцами на пальцах, ни один из жителей западного континента не мог получить возможности вздохнуть по поводу развращенности обитателей Замка.

Зато свадебный пир был достаточно внушительным: с винами пяти цветов, большими блюдами разнообразных устриц из Стойенского залива, копченым мясом разных сортов и острыми маринованными фруктами, растущими только здесь, в тропиках. Септах Мелайн приятным, хотя и чересчур пронзительным тенором спел древний свадебный гимн, а Фулкари, выпившая немного лишнего, подарила Престимиону такой неожиданно страстный поцелуй, что глаза понтифекса широко раскрылись, а леди Вараиль в комическом восторге громко захлопала в ладоши. А когда наступило продиктованное старинной традицией время, Деккерет взял свою молодую жену на руки и унес ее в их покои, расположенные этажом ниже; причем он проделал все это с таким юношеским пылом, что можно было подумать, будто молодым предстоит провести вместе первую в их жизни ночь.

Через несколько дней понтифекс со своей свитой отправился в обратный путь к Лабиринту: судном вдоль северного берега полуострова Стойензар в Треймоун, прославленный своими древесными жилищами, а оттуда по суше через долину Велализиера и пустыню Лабиринта до имперской столицы. Вараиль и дети понтифекса уже взошли на борт судна, а Деккерет с Престимионом все прощались на королевском причале стойенского порта. Септах Мелайн и Гиялорис тактично держались поодаль. По просьбе Деккерета им предстояло сопровождать его на Зимроэль в ходе великого паломничества.

Деккерет в нескольких словах выразил сожаление по поводу тех резкостей, которые недавно наговорил понтифексу, но Престимион ответил, что и сам ничуть не меньше сожалеет о своем гневе во время того памятного завтрака и что вообще лучше было бы им обоим выбросить весь этот эпизод из памяти. Хотя, возможно, и не стоит этого делать, тут же поправился он, поскольку ссора в конце концов привела их к согласию по одному из самых важных в истории Маджипура государственных вопросов, которые когда-либо обсуждали между собой корональ и понтифекс.

Престимион не стал добавлять, что все тактические вопросы, касавшиеся разрешения проблемы Зимроэля, он оставлял на усмотрение Деккерета. Они оба хорошо знали, что это была задача короналя, а не понтифекса.

Что касается учреждения четвертой Власти царства и присвоения Динитаку титула Короля Снов – об это тоже не было сказано ни слова. Деккерет знал, что Престимион все еще не принял окончательно эту концепцию, но был убежден в том, что он в конечном счете не станет препятствовать ее осуществлению. Престимион имел беседу с Динитаком, хотя ни тот ни другой не поделились с Деккеретом ее содержанием. Впрочем, Деккерет предполагал, что все закончилось хорошо. Но прежде всего следовало провести кампанию против Мандралиски.

На прощание они обнялись, и это было теплое объятие, хотя, как всегда, со стороны оно казалось немного смешным из-за разницы в росте.

Деккерет пожелал Престимиону счастливого пути, а тот еще раз поздравил его с женитьбой, пожелал успеха в великом паломничестве и пообещал, что они встретятся в Замке, как только будет покончено с неотложными делами. После этого понтифекс повернулся и, больше не оглядываясь, во всем своем императорском величии взошел на борт судна, которому предстояло доставить его в Треймоун.

Сам Деккерет со своей женой, верными спутниками Динитаком Барджазидом, Септахом Мелайном и Гиялорисом и прочей свитой двинулся в путь пятью днями позже. Они тоже проделали первую часть пути морем, переправившись через Стойенский залив в небольшой порт Кимоиз на северном мысу. Там их уже ожидал караван быстроходных парящих повозок, на которых они через Клай, Кикил и Стенорп вновь направились в Алаизор, повторяя задом наперед тот путь, по которому торопились в Стойен для свидания Деккерета с понтифексом. Но в Алаизоре им пришлось долго ждать, пока будет собран флот и мобилизованы войска.

Да, это была мобилизация. Деккерет не имел никаких иллюзий относительно происходившего. Он знал, что должен ехать на Зимроэль, будучи готовым вести там войну. Но величайшим испытанием его способности управлять миром должно было явиться умение этой войны избежать. Хотя, была ли у него такая возможность? Он глубоко надеялся, что была Он был лорд корональ Зимроэля, точно так же как и Алханроэля, но не желал добиваться лояльности жителей западного континента огнем и мечом.

Деккерет уже в четвертый раз посещал Алаизор, главный центр западного побережья. Но ни в одну из предыдущих трех поездок у него не было времени должным образом осмотреть этот знаменитый город.

При первом посещения, много лет назад, когда он, еще совсем молодой рыцарь-посвященный, вместе с Акбаликом Самивольским направлялся на Зимроэль, они пробыли здесь ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы найти судно, готовое переправить их через Внутреннее море. Второй раз он побывал в Алаизоре пару лет спустя и пробыл там еще меньше: это было тревожное время, и он спешил пересечь полмира, чтобы доставить лорду Престимиону, находившемуся на Острове Сна, известие о том, что Венгенар Барджазид бежал из тюрьмы в Замке и намеревается передать свои шлемы, предназначенные для управления сознанием, мятежнику Дантирии Самбайлу. А в самый последний визит, со времени которого прошло лишь несколько месяцев, Деккерет провел в городе всего лишь два дня, а затем пришло известие о том, что Престимион прибыл в Стойен и требует, чтобы корональ как можно скорее присоединился к нему. Он едва успел возложить венок на могилу лорда Стиамота и тут же помчался дальше.

Зато теперь у него имелось сколько угодно времени для восхищения чудесами Алаизора. Деккерет, конечно, с великой радостью отправился бы на Зимроэль без малейшего промедления. Но было необходимо вызвать суда из других портов, построить новые, набрать солдат в близлежащих провинциях. Так что, хотелось ему того или нет, он был вынужден на этот раз задержаться в Алаизоре надолго.

Город был великолепно расположен и являлся просто идеальным морским портом. Здесь в море впадала река Ийянн, протекавшая на запад через верхний Алханроэль. Прорезав глубокую долину в высокой гряде черных гранитных утесов, выстроившихся параллельно берегу, река связывала внутренние районы континента с большим заливом в форме полумесяца. Этот залив в устье реки Ийянн и стал гаванью Алаизора. Сам город в основном раскинулся в прибрежной полосе, выбросив щупальца поселений в глубь суши вплоть до Алаизорских холмов, где со временем образовался живописный пригород.

Деккерету и Фулкари отвели четыре этажа на самом верху тридцатиэтажного здания Алаизорской коммерческой биржи; именно там обычно останавливались монархи, посещавшие город. Из своих окон они хорошо видели темные полосы больших бульваров, сбегавшихся со всех концов города, словно спицы в колесе, сходясь совсем рядом с биржей к круглой площади, отмеченной шестью колоссальными черными каменными обелисками, – там находилась могила лорда Стиамота. Стиамот, уже в глубокой старости, направлялся на Зимроэль, желая испросить прощения у Данипиур, королевы метаморфов, за ту войну, которую он вел против ее подданных, и здесь, в Алаизоре, его настигла смертельная болезнь. Он завещал похоронить его так, чтобы с его могилы было видно море. Во всяком случае, так утверждали историки.

– Интересно, на самом ли деле он здесь похоронен? – задумчиво сказал Деккерет, когда они с Фулкари вдвоем рассматривали древнюю могилу. Среди обелисков прохаживались несколько жителей Алаизора, разбрасывавших охапки ярких цветов. Могилу каждый день украшали свежими цветами. – И, кстати, существовал ли он вообще?

– Ты сомневаешься в его существовании точно так же, как сомневался в существовании Дворна, когда мы были у его гробницы.

– Именно, точно так же. Я согласился, что человек, носивший имя Дворн, вероятно, был понтифексом когда-то в прошлом. Точно неизвестно, когда. Но был ли он тем самым человеком, который основал понтифексат? Кто может это знать? Это было тринадцать тысяч лет назад, а на таком расстоянии невозможно отличить подлинную достоверную историю от мифа. Точно так же и с лордом Стиамотом: он жил настолько давно, что мы не можем быть уверены ни в едином факте, который связывают с его именем.

– Как ты можешь так говорить? Он жил всего лишь семь тысяч лет назад. Семь это далеко не тринадцать. По сравнению с Дворном он, можно сказать, наш современник!

– Так ли это? Семь тысяч лет… тринадцать тысяч лет… это невероятно много, Фулкари.

– Так значит, никакого лорда Стиамота вообще не было на свете?

Деккерет улыбнулся.

– О, конечно, какой-то лорд Стиамот существовал. И, предполагаю, он или какой-то другой человек, носивший это имя, вероятно, победил метаморфов и отослал их на вечное жительство в Пиурифэйн. Но можно ли быть уверенным в том, что именно этот человек захоронен под этими черными обелисками? Или же там похоронили кого-то, считавшегося пять или шесть тысяч лет тому назад очень важной персоной, а со временем его имя забылось, и народная молва стала утверждать, что в этой могиле лежит лорд Стиамот?

– Ты просто ужасный человек, Деккерет!

– Я просто реалист. Может быть, ты считаешь, что реальный Стиамот был хоть сколько-нибудь похож на того человека, о котором нам рассказывают поэты? На героя-сверхчеловека, шагавшего с одного конца мира на другой так же легко, как мы с тобой переходим улицу? Я лично уверен в том, что лорд Стиамот из «Книги Изменений» на девяносто пять процентов является вымышленной фигурой.

– А как ты думаешь, может такое случиться с тобой? Будет ли лорд Деккерет из поэм, которые будут написаны через пять тысяч лет, тоже на девяносто пять процентов вымышленным?

– Ну, конечно. И лорд Деккерет, и леди Фулкари. Где-то в «Книге Изменений» сам Эйтин Фёрвайн рассказывает, что Стиамот однажды услышал, как кто-то пел балладу об одной из его побед над метаморфами, и заплакал, потому что все, что говорилось о нем в этой песне, было неверно. И даже это, скорее всего, тоже является легендой. Вараиль однажды рассказала мне, как на рынке слышала песни о войне Престимиона с Дантирией Самбайлом, и Престимион, о котором пели, не имел ничего общего с тем Престимионом, которого она знала. С нами, Фулкари, когда-нибудь будет то же самое. Можешь мне поверить.

Глаза Фулкари заблестели.

– Ты только представь себе, Деккерет, поэма о нас с тобой через пять тысяч лет! Героическая сага о твоей великой кампании против Мандралиски и Пяти правителей! Я с удовольствием прочла бы ее, а ты?

– Я с превеликой радостью узнал бы из нее, каким боком обернулись дела для лорда Деккерета, – ответил Деккерет, мрачно глядя на древнюю могилу посреди площади. – Интересно, будет окончание саги счастливым для галантного короналя? Или оно окажется трагическим? – Он пожал плечами. – Во всяком случае, нам не придется дожидаться пять тысяч лет, чтобы это узнать.

У высоких гостей не было никакой возможности избежать вторичной церемонии на могиле, и посещения храма Хозяйки, расположенного на вершине Алаизорских холмов, – второй в мире по значению из великих святынь Хозяйки, и официального приема в парадном Топазовом зале во дворце мэра Алаизора Манганана Эшириза. А по мере того, как шло время, появлялись все новые и новые поводы для различных многочисленных церемоний и приемов; Алаизор со всем старанием пользовался необычно долгим присутствием в своих пределах короналя Маджипура.

Но большую часть времени Деккерет тратил на предварительную организацию паломничества по Зимроэлю, готовясь к высадке в Пилиплоке, поездке вверх по Зимру, вступлению в Ни-мойю. Он запоминал имена местных градоправителей, изучал карты, стремился определить места на пути, где с наибольшей вероятностью можно было столкнуться с опасностью. Главная хитрость состояла в том, чтобы явиться на западный континент во главе огромной армии, и при этом создать впечатление, что это всего лишь мирное великое паломничество, предпринятое новым короналем ради личного появления перед своими подданными, которые обитают на крайнем западе. Конечно, если при высадке в Пилиплоке его будет ждать армия мятежников или же если Мандралиска зайдет настолько далеко, что попытается перекрыть ему морской путь, то у него не останется иного выбора, кроме как ответить ударом на удар. Но придется ли это делать, покажет будущее.

А между тем лето шло к концу. Деккерет знал, что вскоре наступит время, когда ветры поменяют направление и начнут с такой силой дуть с запада, что отъезд неизбежно придется отложить еще на несколько месяцев. Он то и дело спрашивал себя, не ошибся ли он в своих расчетах, не потратил ли на подготовку флота слишком много времени, не придется ли ему из-за задержки отложить вторжение до весны, давая тем самым врагам возможность дополнительно укрепить свои позиции.

Но наконец все, казалось, было готово к отправлению, и ветры все еще оставались благоприятными.

Его флагманское судно называлось «Лорд Стиамот». Этого и следовало ожидать: во-первых, местный герой, а во-вторых, корональ, чье имя было синонимом победного триумфа. Деккерет подозревал, что судно раньше носило какое-то другое, несколько менее звучное имя, и было поспешно переименовано в связи с выпавшей на его долю честью нести на себе короналя, но не видел в этом ничего дурного.

– Пусть это имя будет предзнаменованием нашего грядущего успеха, – громко, с бурной радостью воскликнул Гиялорис, указывая на буквы, украшавшие борт, когда Деккерет и его спутники подошли к судну. – Завоеватель! Величайший из всех воинов!

– Совершенно верно, – согласился Деккерет.

Гиялорис так же бурно радовался – причем только он один, – когда спустя много недель медленного плавания и борьбы с начавшими все-таки меняться ветрами в поле зрения путешественников появилась гавань Пилиплока. Плавание ознаменовалось встречей с огромным стадом морских драконов, которые на протяжении значительной части пути держались почти рядом с флотилией Деккерета. Огромные водные животные с несколько пугающей игривостью резвились рядом с кораблями, пенили изменчивое сине-зеленое море своими огромными хвостами с широкими плавниками; время от времени то один, то другой из гигантов поднимался из воды хвостом вперед, являя взорам мореплавателей едва ли не все свое устрашающе огромное тело. Зрелище играющих поблизости морских великанов одновременно и восхищало, и устрашало. Но в конце концов драконы скрылись в просторах океана, чтобы перейти к следующему этапу своего таинственного безостановочного кругосветного странствия.

Почти сразу же цвет морской воды начал меняться с сине-зеленого на все более и более грязно-серый. Это означало, что путешественники вошли в ту часть океана, куда достигало течение Зимра, выносившее с материка огромное количество песка и ила. Огромная река на своем пути в семь тысяч миль длиной поперек Зимроэля переносила на восток колоссальное количество осадочных пород и различного плавучего мусора, а из гигантского, более шестидесяти миль шириной, устья все это выносилось в море, окрашивая мутью воду на много сотен миль от берега. Так что эта перемена цвета воды говорила о том, что город Пилиплок уже недалеко.

И затем наконец-то появился берег Зимроэля. На горизонте ярко засверкал большой, в милю высотой меловой утес, которым оканчивался мыс, ограничивавший устье Зимра чуть севернее Пилиплока.

А собственно город первым удалось разглядеть Гиялорису.

– Ого-го! Пилиплок! – взревел он. – Пилиплок! Пилиплок!

Да, это был Пилиплок.

«А не ожидает ли там нашего появления враждебный флот?» – задумался Деккерет.

На первый взгляд ничего похожего заметно не было. На пути попадались лишь обычные торговые суда, торопившиеся куда-то по своим делам, словно в мире нет и не было никаких тревог, волнений и мятежей. Судя по всему, Мандралиска – если он, конечно, не припас в рукаве какого-нибудь сюрприза – не намеревался препятствовать короналю Маджипура высадиться на берег Зимроэля. В конце концов, оборона всего периметра континента от возможного вторжения была очень сложным делом и, возможно, была не по силам мятежникам. Мандралиска наверняка устроит кордон где-нибудь поближе к Ни-мойе, решил Деккерет.

Гиялорис даже не пытался скрывать восхищения и радости при виде неторопливо приближавшегося своего родного города. Он радостно хлопал в ладоши, размахивал руками.

– Вот и первый город для вас, Деккерет! Взгляните на него хорошенько! Вот это город так город! Что вы скажете, мой лорд?

Что ж, у него были все причины радоваться при виде города своего детства. Но Деккерет, уже побывавший в Пилиплоке во время своей поездки вместе с Акбаликом, знал, какие зрелища его ожидают, и совершенно не разделял восторгов старика Великого адмирала. Он ни в коем случае не считал Пилиплок воплощением городской красоты. Вообще-то любить этот город были в состоянии одни лишь его уроженцы.

А Фулкари, после того как корабли приблизились к берегу, даже на некоторое время лишилась дара речи.

– Я знала, что этот город не особенно красив, – сказала она на ухо Деккерету, когда пришла в себя, – но, Деккерет, все равно… все равно, как ты думаешь, не мог ли этот город спланировать сумасшедший? Какой-нибудь умалишенный математик, влюбленный в собственный безумный план.

Деккерет тоже решил, что город не стал нисколько красивее за двадцать с лишним лет, минувших после того, как он побывал в нем. От центра – прославленной гавани – расходились, словно спицы колеса, одиннадцать больших проспектов, соединявшихся между собой изогнутыми с безошибочной точностью полосами улиц. Каждый квартал имел свою специфику – квартал морских складов, торговый квартал, квартал легкой промышленности, жилые кварталы и так далее, – и каждое здание определенного квартала соответствовало уникальному для этого квартала архитектурному стилю, каждое строение были почти неотличимо похожим на соседа. Стили застройки всех кварталов объединяла между собой лишь одна черта: все здания казались необыкновенно тяжелыми и грубыми, от облика города уставали глаза и становилось тяжело на душе.

– На Сувраэле, где приживаются очень немногие из деревьев или кустов северных континентов – они не могут выдержать нашей жары и яркого солнца, – сказал Динитак, – мы выращиваем все, что может выдержать наш климат: пальмы, уродливые кактусы, даже невзрачные кусты пустынной колючки, чтобы придать городам хоть какое-то подобие красоты. Но здесь, в этом приморском благорастворении воздухов, где прорастет все что угодно, наверное, даже железный гвоздь, добрые жители Пилиплока, кажется, не желают выращивать вообще ничего! – Недовольно покрутив головой, он указал рукой на берег. – Деккерет, вы видите хоть одно растение? Стебель, ветку, лист, цветок? Ничего. Ничего!

– Он весь такой, – сказал Деккерет. – Мостовые, мостовые, мостовые… Дома, дома, дома… Бетон, бетон, бетон… Я помню, что в прошлый приезд видел здесь кустик или два. Уверен, что они давно уже выкорчевали их и залили бетоном те места, где они росли.

– Слава Божеству, мы приехали сюда не как переселенцы! – весело воскликнул Септах Мелайн. – Так что, давайте притворяться, что мы в восторге от этого места, если нас будут спрашивать, и постараемся как можно скорее удрать подальше отсюда.

– Полностью согласна с вами, – подхватила Фулкари.

– Смотрите, – перебил их Деккерет, – а вот это, похоже, встречают нас.

Из гавани навстречу каравану короналя двигалось с полдюжины судов. Деккерет, у которого на душе было неспокойно, с большим облегчением увидел, что они нисколько не походили на военные корабли – он с первого взгляда признал своеобразные суда рыбаков Пилиплока, известные под названием драконьих. Они были затейливо украшены декоративными головами и зловещими остроконечными хвостами, разрисованы по бортам яркими узорами в виде множества огромных белых зубов и алых и желтых глаз. На высоких мачтах с несколькими стеньгами были подняты паруса традиционных цветов – с черными и темно-красными полосами, над которыми на высоких флагштоках приветственно развевались зеленые с золотом знамена, символизировавшие власть короналя.

Это могло, конечно, оказаться и какой-то хитростью Мандралиски, предположил Деккерет. Но он очень сомневался в этом. И еще больше убедился в том, что все обстоит благополучно, когда услышал, как хрипловатый басовитый голос проревел в мегафон на весь океан традиционное приветствие:

– Деккерет! Деккерет! Славьте лорда Деккерета! – Этот громыхающий голос, вне всякого сомнения, принадлежал скандару. В Пилиплоке этих четвероруких гигантов обитало больше, чем в каком-либо другом городе мира. Насколько помнил Деккерет, мэр Пилиплока – его звали Келмаг Волвол – тоже был скандаром.

Потом он разглядел на носу первого корабля огромную мохнатую фигуру почти девяти футов ростом – это мог быть только Келмаг Волвол, – делавшую всеми четырьмя руками знаки Горящей Звезды, общепринятый жест приветствия короналя. Когда суда еще больше сблизились, Келмаг Волвол крикнул в мегафон, что просит разрешения подняться на борт корабля короналя для переговоров. Если бы это была ловушка, подумал Деккерет, то разве стал бы мэр города служить в качестве приманки?

Два флагманских судна сошлись бортами. Келмаг Волвол вскарабкался в плетеную погрузочную корзину. На «Лорде Стиамоте» быстро развернули грузовую стрелу, завели толстый трос с массивным гаком на конце – такие использовались для подъема из воды убитых морских драконов во время промысла, – на рыбацком судне гак прикрепили к корзине, матрос завертел ручку лебедки, мэр Пилиплока взмыл в воздух, затем корзина медленно и плавно переплыла через промежуток, разделявший оба судна, и Келмаг Волвол, все это время важно стоявший, держась двумя левыми руками за стропу, мягко опустился на палубу «Лорда Стиамота».

Деккерет поднял обе руки в приветственном жесте. Огромный даже для своего племени скандар – он словно башня возвышался над рослым Деккеретом – опустился на колени перед короналем и еще раз приветствовал его традиционными жестами.

– Мой лорд, добро пожаловать в Пилиплок. Наш город счастлив, что вы решили почтить его своим присутствием.

Согласно протоколу, теперь подошло время для обмена сувенирами. Скандар доставил с собой ожерелье, удивительно тонко сработанное искусным резчиком из кости морского дракона, которое Деккерет тут же надел на шею Фулкари, а корональ преподнес мэру роскошную парчовую мантию работы прославленных макропосопосских ткачей, лилового цвета с широкой зеленой каймой, украшенную большой тканной эмблемой Горящей Звезды и личной монограммой Деккерета.

Далее должна была следовать совместная трапеза в каюте короналя, что неожиданно вызвало техническую проблему. Как выяснилось, королевские апартаменты «Лорда Стиамота» были спроектированы без учета возможности визита скандара, и Келмаг Волвол с большим трудом протиснулся по трапу с палубы, а чтобы войти в дверь, ему пришлось согнуться чуть ли не пополам. Каюту, казавшуюся Деккерету и Фулкари достаточно просторной, мэр Келмаг Волвол заполнил почти полностью, так что Септаху Мелайну и Гиялорису, сопровождавшим короналя и его гостя, пришлось стоять в дверях.

– Мой лорд, я вынужден начать эту встречу с неприятных новостей, – заявил скандар, как только с формальностями было покончено.

– Я полагаю, вы имеете в виду Ни-мойю?

– Да, именно Ни-мойю, – подтвердил Келмаг Волвол и добавил, бросив тревожный взгляд на двоих незнакомых мужчин, стоявших возле двери. – Это очень деликатный вопрос, мой лорд.

– Я думаю, что на свете не может быть настолько деликатного вопроса, чтобы о нем не следовало знать Великому адмиралу Гиялорису и главному спикеру понтифекса Септаху Мелайну, – успокоил его Деккерет.

– Ну, раз вы так считаете… – Келмаг Волвол явно чувствовал себя крайне неловко. – Я… я очень сожалею, что вынужден сообщить вам такие вещи… Ваша поездка в Ни-мойю… Я вынужден порекомендовать вам отказаться от нее. Вокруг города и непосредственно прилегающей к нему территории на расстоянии приблизительно трехсот миль во всех направлениях выставлен заслон.

Деккерет кивнул. Все обстояло так, как он и предполагал. Мандралиска временно обуздал свои первоначальные грандиозные намерения добиться независимости для всего Зимроэля и ограничил свое восстание той территорией, которую он мог без труда оборонять. Но и в таком виде восстание все равно оставалось восстанием.

– Заслон… – протянул Деккерет, как будто впервые услышал это слово и оно ничего не означало для него. – Умоляю вас, объясните, что это значит: заслон вокруг Ни-мойи?

В больших, с покрасневшими белками глазах Келмага Волвола безошибочно угадывалась искренняя боль. Он непрерывно шевелил всеми четырьмя плечами, будто это должно было помочь ему подобрать слова.

– Мой лорд, это армейское заграждение, за которым находится зона, куда запрещен вход должностным лицам имперского правительства, так как теперь она находится под управлением лорда Гавирала, понтифекса Зимроэля.

– Простите, как вы сказали? – недоуменно фыркнув, вмешался Септах Мелайн. – Понтифекс? Зимроэля?

Его слова заглушил рев Гиялориса:

– Мой лорд, мы сдерем с него, живого, кожу и прибьем к дверям его собственного дворца! Мы…

Деккерет поспешно призвал обоих к спокойствию.

– Понтифекс? – повторил он таким же вопросительным тоном. – Не просто прокуратор, чего хватало его дяде Дантирии Самбайлу, а понтифекс? Понтифекс! Ах, как смело! Просто очаровательно! Значит, он все же не претендует на трон Престимиона? Ему достаточно управлять только западным континентом, нашему новому понтифексу, и он начал с территории вокруг Ни-мойи! Ну что ж, я могу только приветствовать его скромность!

К сожалению, Деккерет слишком поздно вспомнил о том, что скандары не обладают ни малейшим чувством юмора и потому ирония для них абсолютно недоступна. Легкомысленные слова короналя вызвали у Келмага Волвола столь искреннее удивление и даже испуг, что Деккерету пришлось немедленно поклясться, что он на самом деле относится к событиям в Ни-мойе с величайшей серьезностью.

– Который из братьев этот Гавирал? – обратился Деккерет к Септаху Мелайну; тот в последнее время собирал всю имеющуюся информацию о племянниках Дантирии Самбайла.

– Самый старший. Маленький коварный человечек, обладающий некоторым рудиментарным интеллектом. А остальные четверо – самые примитивные животные. И к тому же вечно пьяные.

– Ну, да, – ответил Деккерет, – как и их отец Гавиундар, брат прокуратора. Я однажды встречался с ним. Он приезжал в Замок, когда Престимион был короналем, выпрашивать что-то из родовых владений. Животное – другого слова не подберешь. Огромное, жирное, грубое, мерзкое, вонючее, отвратительное животное.

– Он предал нас в сражении при Стимфиноре в войне с Корсибаром, – мрачно откликнулся Гиялорис. – Тогда Навигорн разнес нашу армию в пух и прах, а Гавиундар и еще один из этих братьев, Гавиад, – они были тогда нашими союзниками – позорно отсиживались в тылу. И теперь его потомки снова пытаются вредить нам!

Деккерет снова обратился к скандару, который казался совсем обескураженным разговором о неизвестных ему сражениях, но всеми силами старался скрыть свое замешательство.

– Прошу вас, расскажите мне обо всем это подробнее. Какие территориальные претензии высказывает этот Гавирал? Он требует себе только Ни-мойю, или это лишь начало?

– Насколько нам известно, – с готовностью начал говорить Келмаг Волвол, – правитель Гавирал – так он себя называет: правитель Гавирал – своим декретом объявил весь этот континент независимым от имперского правительства. Ни-мойя, очевидно, уже находится под его контролем. Теперь он отправил в прилегающие провинции послов, которые должны разъяснять его цели и предлагать принести ему присягу. Вскоре должна быть провозглашена новая конституция. Правитель Гавирал намерен в ближайшее время назначить первого короналя Зимроэля. Предполагается, что им станет один из его братьев.

– А попадалось ли вам имя некоего Мандралиски? – спросил Деккерет. – Существует ли какая-нибудь связь между всем происходящим и этим человеком?

– Его подпись стояла под воззванием, которое мы получили, – сообщил Келмаг Волвол. – Да, граф Мандралиска Зимроэльский, верховный советник его величества правителя Гавирала.

– Ишь ты, граф… – пробормотал Септах Мелайн. – Ничего себе! Граф Мандралиска! Верховный советник его величества правителя понтифекса Гавирала! Он успел проделать длинный путь с тех пор, когда стоял за креслом прокуратора и пробовал вино, которое ему подавали, чтобы узнать, не отравлено ли оно. Прыткий парень!

16.

– Вы вызывали меня, ваша светлость? – спросил Тастейн.

Мандралиска чуть заметно кивнул.

– Приведите ко мне меняющего форму, если вас не затруднит, мой добрый герцог.

– Но он уехал, господин.

– Уехал? Уехал?!

Мандралиска почувствовал, как его захлестнула волна ярости и тревоги, настолько мощная, что он сам поразился ее силе. Это продолжалось всего один миг, но в этот миг ему показалось, что его куда-то несет по воздуху неодолимая сила урагана. Реакция на раздражение настораживала его своей чрезмерностью; к тому же он был недоволен тем, что в последние дни такие неконтролируемые вспышки повторялись слишком часто.

Он ненавидел эти мгновения душевной неустойчивости, похожей на головокружение, которые стали случаться с ним в последнее время. Он ненавидел себя за то, что поддается им. Это был признак слабости.

Мальчишка тоже может заметить, что с ним происходит. Он наблюдательный.

Мандралиска заставил себя говорить более спокойно.

– Куда он уехал, Тастейн?

– Я думаю, господин, что к себе в Пиурифэйн. Наверное, отправился домой, чтобы доложить Данипиур о переговорах.

Поразительная новость! Мандралиска почувствовал, что на него снова налетает беззвучный вихрь.

Мандралиска нашарил рукой хлыст для верховой езды, который всегда лежал на его столе, схватил его, стиснул рукоять в кулаке с такой силой, что суставы побелели, потом отшвырнул в сторону Чтобы немного успокоиться, он подошел к окну и посмотрел на улицу Но от этого стало только хуже, так как за огромным окном лил дождь. Уже три дня подряд на Ни-мойю обрушивались ливни – настоящий потоп, особенно неожиданный в конце лета, ведь это время всегда было здесь началом длительного, продолжавшегося всю осень и зиму сухого сезона. Стена дождя полностью скрыла реку, протекавшую совсем неподалеку. Не было видно ничего, кроме сплошной серости, серости, серости… А бесконечный стук ливня по огромному кварцевому окну кабинета уже начинал бесить его. Еще один такой день, и он начнет орать.

Хладнокровие. Сохранять хладнокровие.

Но разве это возможно? Деккерет – об этом только что сообщили – благополучно высадился в Пилиплоке во главе большого войска. А Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп отправился к себе в Пиурифэйн, чтобы поболтать со своей королевой.

– Он уехал, – медленно произнес Мандралиска, – и мне никто об этом не доложил. Почему? Мы с ним намечали на сегодня важную встречу. – Алая пелена гнева снова затуманила его взгляд. – Посол метаморфов неожиданно отправляется домой, не позаботившись даже о том, чтобы на минутку заглянуть к верховному советнику хотя бы попрощаться, и никто ничего мне об этом не докладывает!

– Господин, я не… я даже не думал…

– Ты никогда не думаешь! Никогда! Вот именно, Тастейн, – ты никогда не думаешь!

Он хотел, чтобы от его слов веяло ледяным холодом, но они прозвучали как какой-то полузадушенный визг. Мандралиске показалось, что его голова вот-вот взорвется. Хаймак Барджазид лишь на днях сказал ему, что так много пользоваться шлемом, как это делал он, было опасно. Возможно, так оно и есть, думал он, возможно, что именно поэтому он в последнее время ощущает себя таким неуравновешенным. А быть может, виной всему просто напряжение от сознания того, что война за независимость, о которой он так давно мечтал, должна была вот-вот начаться. Но он никогда не испытывал особых трудностей, когда нужно было сохранять самообладание. А сейчас был совсем неподходящий момент для того, чтобы терять контроль над собой.

Только не сейчас, когда Деккерет высадился в Пилиплоке. А посол метаморфов удрал.

Уже второй раз за какие-то полторы минуты Мандралиска напряг силы, чтобы сдержать свои бунтующие эмоции и трезво обдумать происходившее.

От плана укрепить все побережье, чтобы не дать короналю высадиться, он давно уже отказался. Мандралиска, в конце концов, пришел к выводу, что одно дело уговорить жителей Зимроэля присоединиться к правителям Ни-мойи, провозгласившим независимость и обещающим населению всякую всячину, и совсем другое – призывать их сейчас, когда восстание еще не набрало настоящей силы, реально поднять руку на помазанного короналя. Куда лучше было предоставить жаждущим мести меняющим форму самим разобраться с Деккеретом, решил Мандралиска после нескольких недель напряженных споров с самим собой. Но сейчас ему начало казаться, что это решение могло стать серьезной стратегической ошибкой, что игра внезапно пошла не так, как надо. Партизанских войск меняющих форму, о создании которых Мандралиска вел переговоры и которые, по его плану, следовало разместить в лесах, чтобы преградить Деккерету северный путь, еще не существовало. А теперь исчез и сам посол метаморфов. Его важнейший союзник. Его секретное оружие против правительства Алханроэля.

Данипиур уже сообщили о сути предложения Мандралиски: гражданские свободы для ее подданных в обмен на их военную помощь против Деккерета. Возможно, Вайизейсп Уувизейсп Аавизейсп отправился домой лишь затем, чтобы обсудить с Данипиур конкретные детали развертывания тех самых отрядов, о которых просил Мандралиска.

Возможно.

Но почему в таком случае меняющий форму ничего не сказал ему, прежде чем отправиться в путь? Не исключено, что случилось нечто куда более серьезное, нечто, сильно изменившее отношение меняющего форму ко всему плану в целом.

То, что раньше казалось Мандралиске таким простым, начинало обрастать все большими и большими трудностями.

Но он знал, что в таком положении гнев был далеко не лучшей реакцией. Волнение, страх, отчаяние тоже были в равной степени бесполезными. Кампания еще толком не началась, и впадать в панику было безусловно рано. В любой момент в действиях обеих сторон могли проявиться какие-нибудь неожиданности, задержки, просчеты.

– Тастейн, меня следовало сразу же поставить в известность об этом, – сказал Мандралиска самым мягким тоном, на какой был способен – И мне очень, очень жаль, что это не было сделано. Но теперь это уже никоим образом нельзя поправить, так ведь, Тастейн?

– Да, ваша светлость, – почти шепотом ответил юноша.

Он весь побелел и дрожал. Казалось, что все, на что он был сейчас способен, это не отводить глаз под пристальным взглядом Мандралиски. Наверное, мальчишка ожидал, что его сейчас изобьют. Боялся, что ему исполосуют лицо хлыстом? Мандралиска не видел Тастейна настолько испуганным с момента их первой встречи в тайной столице в пустыне, укрывшейся за непроходимой Долиной плетей.

Но срывать зло на подчиненных сейчас тоже было совершенно бесполезно. Внезапный отъезд Вайизейспа Уувизейспа Аавизейспа мог привести к серьезным трудностям, а мог и не привести, хотя в любом случае лучше было готовиться к немалым осложнениям. Но, независимо от того, что затеял меняющий форму, сказал себе Мандралиска, сейчас было неподходящее время для того, чтобы лишаться своих ближайших помощников. А Тастейн еще мог пригодиться. Мальчишка был лоялен, мальчишка был умен, мальчишка был полезен.

– Вот чего я от тебя сейчас хочу, Тастейн, – сказал Мандралиска. – Ты должен немедленно отправиться на Большой базар, подойти к кому-нибудь из лавочников и сказать ему, что я хочу, чтобы он свел тебя с одним из руководителей гильдии воров. Ведь ты же знаешь о гильдии официальных воров Ни-мойи, Тастейн? О том, что они работают на базаре в содружестве с торговцами, забирают себе некоторое строго оговоренное количество товаров, а взамен охраняют торговцев от жадных неофициальных воров, которые не знают, что такое чувство меры?

– Да, господин.

– Вот и прекрасно. Поговори с ворами. Они имеют связи с местной колонией меняющих форму. Ты, конечно, знаешь, что этот город просто кишит меняющими форму. Их здесь прячется гораздо больше, чем ты мог бы себе представить. Свяжись с ними. Пользуйся моим именем. Если придется сорить деньгами, делай это не стесняясь. Сообщи им, что у меня возникла необходимость срочно отправить послание Данипиур – срочно, Тастейн! – и когда найдешь кого-нибудь, кто согласится доставить это послание, приведи его сюда, ко мне. Тебе все ясно, Тастейн?

Тастейн кивнул. Однако Мандралиска увидел на его лице непривычную тревогу.

– Ты не слишком доверяешь меняющим форму, Тастейн? – сказал Мандралиска. – Ну, а кто им доверяет? Но они нам нужны. Нужны, понимаешь? Их помощь просто необходима нашему делу. Так что выше нос. Отправляйся на базар и не трать времени попусту. – Он улыбнулся. Душевная буря, похоже, проходила; он чувствовал себя почти так же, как обычно. – Да, и скажи по пути Хаймаку Барджазиду, что я хочу видеть его. Немедленно.

Барджазид смотрел на кучку металлического кружева в руке Мандралиски – шлем для управления сознанием, – затем на Мандралиску затем снова на шлем. На только что обращенные к нему слова Мандралиски он ответил гробовым молчанием.

– Ну, Хаймак? Вы ничего не говорите, а я жду. Берите шлем. Принимайтесь за дело.

– Прямое нападение на сознание лорда Деккерета? Вы думаете, что это разумный поступок, ваше превосходительство?

– А стал бы я просить вас, если бы так не считал?

– Это же серьезное отклонение от плана Мне казалось, что мы согласились не предпринимать никаких действий против самих властителей.

– За последнее время пришлось внести в план некоторые серьезные изменения, – снизошел до ответа Мандралиска – Нужно было учесть некоторые финансовые и политические обстоятельства. Мы ведь не блокировали море, чтобы помешать флоту короналя подойти к берегу, хотя одно время и говорили об этом Мы также не стали выставлять военные кордоны вдоль побережья. И еще мы предполагали, что мы получим ценную помощь от отрядов меняющих форму, но теперь это вызывает большие сомнения. Так что Деккерет сейчас в Пилиплоке и очень скоро отправится сюда. Он пришел во главе целой армии.

– Могу ли я напомнить вам, ваша светлость, что у нас тоже есть армия?

– А вы уверены, что она будет сражаться? Это еще большой вопрос, Хаймак: будет ли она сражаться? А что, если Деккерет подойдет к нашим границам и скажет. «Вот он я, ваш лорд корональ», – а наши люди попадают на колени и начнут рисовать в воздухе знаки Горящей Звезды? Это большой риск, и я не считаю целесообразным идти на него Тем более что у нас есть это, – он разжал кулак и протянул собеседнику ладонь со шлемом. – С его помощью мне удалось довести брата Престимиона до полного безумия и сделать еще много полезных дел. А сейчас настало время обратить его против Деккерета. Держите шлем, Хаймак. Наденьте его Пошлите вашу мысль в Пилиплок, найдите Деккерета и начинайте рвать его сознание в клочья. Это, может быть, наша единственная надежда.

Хаймак Барджазид снова посмотрел на шлем в руке Мандралиски, но не взял его, даже не пошевелился.

– Мы уже давно выяснили, ваше превосходительство, – вкрадчиво сказал он, – что ваши способности к работе со шлемом намного больше моих. Великая сила вашего духа, ваш непреклонный характер…

– То есть, вы хотите сказать, Хаймак, что не станете этого делать?

– Против такого мощной энергии, какой обладает сознание лорда Деккерета, несомненно должен выступить кто-то, обладающий большей силой, чем я. Лучше всего будет, если вы сами…

Мандралиска почувствовал, как в нем снова поднимается вихрь ярости.

«Я не должен допустить этого, – сказал он себе, внутренне напрягаясь. – Сохранять хладнокровие. Хладнокровие. Хладнокровие… ».

– Вы сами всего несколько дней назад сказали мне, что я слишком часто пользуюсь шлемом, – холодно, отрывисто сказал он. – И я сам нахожу в себе некоторые признаки переутомления, которое вполне может быть результатом именно этих опытов. – Его рука потянулась к любимому хлысту. – Перестаньте утомлять меня еще и этим спором, Хаймак Берите шлем. Живо. И как следует возьмитесь за Деккерета.

– Я постараюсь, ваша светлость, – с чрезвычайно несчастным видом промямлил Барджазид.

Он с величайшей аккуратностью надел шлем, закрыл глаза и, похоже, вошел в напоминавшее транс состояние, которое требовалось для работы с устройством. Мандралиска наблюдал за ним, как зачарованный. Даже и сейчас, после того, как он столько времени им пользовался, шлем Барджазида не переставал вызывать у него крайнее изумление: такая ерунда, маленькая сеточка из золотых проводов, и все же она позволяла дотягиваться за многие тысячи мили до любого сознания, даже до сознания понтифекса или короналя, вторгаться в него, подавлять волю, заставлять выполнять свои приказы…

Прошло уже несколько минут. Барджазид обильно потел. Даже сквозь темный сувраэльский загар было видно, что его лицо налилось кровью. Его голова склонилась вперед, плечи ссутулились, выдавая сильное напряжение. Нашел ли он Деккерета? Начал ли вонзать лучи кроваво-красной ярости в беспомощный разум короналя?

– Еще минута… другая…

Барджазид обвел взглядом кабинет. Дрожащими руками снял с головы шлем.

– Ну? – резко спросил Мандралиска.

– Очень странно, ваша светлость. Очень. – Его голос был хриплым, он даже слегка заикался. – Я нащупал Деккерета. Совершенно уверен, что мне это удалось. Сознание короналя нельзя спутать ни с чьим другим. Но оно… оно оказалось защищено. Это единственное слово, которое я могу использовать. У меня сложилось такое впечатление, будто он каким-то способом оградил себя от моего проникновения.

– А это возможно – с технической точки зрения?

– Да, конечно, если он тоже носит шлем и знает, как им пользоваться. У него же хранятся в Замке те шлемы, которые он когда-то отобрал у моего брата. Конечно, Деккерет вполне мог взять с собой один из них. А вот то, что он пользуется им с таким мастерством… Это, пожалуй, означает, что он знает все его возможности.

– Да вдобавок ко всему надел его на голову в тот самый момент, когда вы попытались напасть на него, – добавил Мандралиска. – Мне кажется, что такое совпадение попросту невозможно. Возможно, вы были правы, когда только что говорили, что вам просто не хватит внутренних сил, умственных сил, неважно, как их там называть, для того чтобы прорваться через оборону Деккерета. Пожалуй, я все-таки попробую сам.

Барджазид с нескрываемым удовольствием вернул ему шлем.

Мандралиска по своей привычке сложил ладони чашей и несколько мгновений смотрел на шлем, спрашивая себя, правильно ли он поступает. Ему с самого утра стало ясно, что напряжение начавшейся кампании начало заметно сказываться на его силах. Использование шлема требовало огромных затрат жизненной энергии. Дальнейшее чрезмерное напряжение душевных сил в это время вполне могло губительно сказаться на нем.

Но, пожалуй, еще хуже будет, если он позволит Барджазиду понять, до какой степени устал. А если ему удастся одним мощным мысленным ударом разрушить сознание врага, который в противном случае скоро двинется из Пилиплока сюда, к нему…

Он надел шлем. Закрыл глаза. Вошел в транс.

Послал свое сознание на юг… На восток.. В сторону Пилиплока!

Деккерет.

Конечно это был он. Пылающий алым цветом шар мощи, напоминавший второе солнце, возле самого морского побережья.

Деккерет. Деккерет. Деккерет.

А теперь… Теперь нанести удар!

Мандралиска собрал все свои силы. Это было то самое действие, от которого он так долго воздерживался, прямое нападение на его главного противника, открытая атака на того единственного человека, который скреплял воедино все силы имперской власти. По причинам, которые никогда не были до конца ясны даже ему самому, – то ли из осторожности, то ли из соображений стратегической целесообразности, то ли просто из страха? – он не нанес удар по Престимиону, когда тот был короналем, и до сих пор не наносил удар по Деккерету. Он стремился достичь своих целей более косвенными путями, постепенно, а не одним яростным наскоком. Такова была, предположил он, его природа: тишина, терпение, хитрость. Но теперь все эти колебания оказались отброшены. Настал момент обрушиться на Деккерета и уничтожить его…

Момент…

Удар!

Момент..

Удар!

Он наносил удар за ударом, но ничего не происходило. Этот пламенный красный шар было невозможно поразить. Дело было не в недостатке силы; нет, в мощи своих ударов он был абсолютно уверен. Но его яростные молнии разлетались в стороны, словно дротики, которыми играют в трактирах, от гранитного валуна. Снова, снова и снова он обрушивался на врага, и раз за разом его играючи, вероятно даже не замечая, отбрасывали в сторону.

В конце концов его запасы энергии полностью иссякли. Он сдернул шлем с головы, наклонился всем корпусом вперед, дрожа от только что перенесенного напряжения, и уронил голову на руки.

Мгновение спустя он поднял голову и взглянул на Хаймака Барджазида. Вид у того был ужасающий. Маленький человечек смотрел на него широко раскрытыми от страха и потрясения глазами.

– Ваша светлость… с вами все в порядке?

Мандралиска лишь кивнул. Он настолько изнемог, что был не в состоянии даже пошевелить языком.

– Что случилось, ваша светлость?

– Недосягаем. Точно так, как вы сказали. До него невозможно добраться. Полностью защищен. – Он закрыл разболевшиеся глаза и прижал кончики пальцев к векам. – Как вы думаете, не может ли он оказаться каким-нибудь сверхчеловеком? Я знаю этого Деккерета, этого короналя, только понаслышке – мы никогда не встречались, – но никто ни разу даже не намекнул на то, что он обладает какими-то сверхъестественными умственными способностями. И все же… то, как он отразил мои атаки, с какой непринужденностью…

Хаймак Барджазид помотал головой.

– Я не представляю себе, какой должна быть мощь человеческого разума, чтобы он смог отразить удар шлема. Более вероятно, что они придумали какую-то новую разновидность устройства. Вы же знаете, что в свите короналя едет мой племянник Динитак. Он разбирается в шлемах. И, вполне возможно, переделал один из них таким образом, чтобы тот защищал своего хозяина.

– Конечно, – согласился Мандралиска. Теперь ему все стало ясно. – Динитак, который продался Престимиону, привез ему шлемы и тем самым погубил родного отца, через двадцать лет снова взялся за старое. Он всегда был для меня, словно заноза в пальце, этот ваш племянник. Мало кто сделал мне больше вреда, чем он, и тем хуже ему придется, Хаймак, когда я наконец начну расплачиваться с долгами!

Тастейн вернулся только в сумерках, измученный, грязный и насквозь промокший под беспрестанным дождем после целого дня, проведенного в лабиринте туннелей, галерей и узких проходов, который представлял из себя Большой базар Ни-мойи. Мандралиска сразу понял, что мальчишке не удалось выполнить его поручение, поскольку вид у Тастейна был мрачным и испуганным, да и возвратился он один, не привел с собой ни одного метаморфа, как ему приказывал Мандралиска. Но он с утомленным видом подчеркнуто терпеливо выслушал длинный сбивчивый рассказ Тастейна о том, как он бегал по огромному запутанному рынку, как пытался разговорить то одного, то другого торговца, пока наконец не убедил помочь ему некоего Газири Венемма, торговца сыром и маслом. Тот после многих колебаний и многословных отговорок все же позарился на содержимое кошелька, полного реалов, и проводил его к одному из товарищей-торговцев, о котором говорили – говорили! – что он меняющий форму, замаскировавшийся под жителя города Нарабаля.

И действительно, доложил Тастейн, этот предполагаемый нарабалец, если судить по его уклончивому поведению и нетвердому акценту, вполне мог быть скрытым метаморфом. Но он наотрез отказался доставить послание Данипиур; его не удалось соблазнить никакими деньгами.

– Я назвал ваше имя, ваша светлость. Он не проявил никакого интереса. Я упомянул об Вайизейспе Уувизейспе Аавизейспе. Он попытался притвориться, что никогда раньше не слышал этого имени. Я показал ему кошелек с реалами. Все бесполезно.

– И что, он единственный меняющий форму, оказавшийся на базаре? – почти спокойно спросил Мандралиска.

– Я говорил с еще четверыми, о которых мне тоже сказали, что они вроде бы, по всей вероятности, могут оказаться меняющими форму, – сказал Тастейн, и по гримасе отвращения на его лице Мандралиска понял, что это правда и что разговоры оказались далеко не простыми. – Ни один из них не пожелал этого сделать. Двое отказались, притворившись, будто страшно возмущены тем, что я принял их за метаморфов, но я-то видел, что они лгали, а они знали, что я это вижу, но нисколько не беспокоились на этот счет. Третий сослался на слабое здоровье. Четвертый отказался без всяких объяснений, прежде чем я успел сказать шесть слов. Я могу вернуться на базар завтра, ваше превосходительство, и, возможно, тогда мне удастся найти…

– Нет, – перебил его Мандралиска. – В этом нет никакого смысла. Что-то произошло. Посол Данипиур решил не помогать нам и возвратился в Пиурифэйн, чтобы сообщить королеве об этом. Теперь я полностью в этом убедился. – Он сам удивлялся своему самообладанию. Возможно, он уже миновал зону бурь ярости. – Найди мне Халефиса, – потребовал он.

– Джакомин, возникли кое-какие новые трудности, – сообщил Мандралиска, как только его адъютант появился в дверях.

– Кроме прибытия Деккерета и исчезновения посла метаморфов, ваше превосходительство?

– Да, этим дело не ограничивается, – подтвердил Мандралиска. Он кратко сообщил о своих безуспешных попытках поразить Деккерета с помощью шлема и столь же бесплодном посещении Тастейном базара в попытках наладить контакт с метаморфами. – Я полагаю, что очень скоро корональ двинется в нашу сторону. Помощи от меняющих форму, на которую я так рассчитывал, очевидно, не будет. Что касается военных сил, то мы в состоянии набрать столько солдат, чтобы некоторое время удерживать Ни-мойю, но никак не можем помешать Деккерету обойти ту территорию, которую мы сейчас занимаем.

Лицо Халефиса перекосилось.

– Тогда что же нам делать, ваша светлость?

– У меня есть новый план. – Мандралиска посмотрел на Халефиса, затем перевел взгляд на Барджазида, от Барджазида на Тастейна, подолгу пристально присматриваясь к каждому, словно стараясь определить, в какой степени каждый из них заслуживает доверия. – Вы трое первыми узнаете этот план. Впрочем, первыми и последними. Общая схема такова: правитель Гавирал пригласит Деккерета на переговоры в поместье на полпути между Пилиплоком и Ни-мойей, сказав ему, что мы хотим достичь мирного решения наших разногласий, найти компромисс, который позволит положить конец ущемлению прав Зимроэля, не разрушая структуру имперского управления. Я знаю, что это ему понравится. Мы вместе сядем за стол и постараемся найти решение. Мы выдвинем наши условия. Мы выслушаем его условия.

– А потом? – спросил Халефис.

– А потом, – сказал Мандралиска, – когда переговоры пойдут совсем уж гладко, когда будет казаться, что разногласий почти нет, тогда, Джакомин, мы убьем его.

17.

– Переговоры, – сказал Деккерет. Он, казалось, был искренне восхищен этой странной идеей. – Нас приглашают на переговоры!

– Сначала он пытается прикончить вас при помощи шлема, а затем призывает на переговоры! – смеясь, воскликнул Септах Мелайн. – Похоже, что этот парень намерен перепробовать все способы. Вы, конечно, откажетесь?

– Пожалуй, нет, – сказал Деккерет – Он уже проверил нас. И теперь, когда мы показали ему, что Динитак способен отразить его нападения, я думаю, он понял, что мы не так уж просты, как ему казалось, и решил сменить мелодию на новую, более приятную для слуха. А мы ведь должны узнать, что же это за мелодия, правда?

– Но переговоры? Переговоры? Мой лорд, корональ не заключает мирных сделок с теми, кто отрицает его священную власть, – заявил Гиялорис самым серьезным тоном, как будто давал наставление. – Он просто уничтожает их. Он отмахивается от них, словно от комаров. Он не вступает в обсуждения ни по поводу каких-либо уступок во власти, которых у него выпрашивают, ни по поводу территорий, которые он, как кто-то рассчитывает, может уступить, ни по какому-либо другому поводу. Корональ не должен вообще никоим образом идти навстречу таким тварям, как эти.

– Я и не собираюсь идти им навстречу, – ответил Деккерет, чуть заметно улыбнувшись непоколебимой суровости старого Великого адмирала. – Но наотрез отказываться выслушать предложения добродетельного графа Мандралиски, вернее, великого и могущественного понтифекса Гавирала, так как я вижу, что именно Гавирал приглашает нас на эту встречу… нет, я думаю, что такая позиция была бы ошибочной. Мы должны по крайней мере выслушать их. Эти переговоры вытащат их из Ни-мойи, что позволит нам избежать необходимости осаждать город и причинять ему неизбежный в этом случае вред. Мы немного побеседуем с ними, а затем, если потребуется, будем сражаться. Но все преимущества на нашей стороне.

– Вы уверены? – усомнился Динитак. – Да, у нас есть армия. Но я напоминаю вам, Деккерет, что мы на вражеской территории, очень далеко от дома. Так что, если Мандралиске удалось собрать силы близкие по численности к нашим собственным…

– На вражеской территории? – вскричал Гиялорис. – Нет-нет! Что вы такое говорите, мой мальчик? Мы находимся на Зимроэле, где монета его величества понтифекса все еще остается единственным законным платежным средством, – я имею в виду понтифекса Престимиона, а не эту безмозглую марионетку Мандралиски. Имперские декреты все так же остаются здесь главными законами. Лорд Деккерет, присутствующий здесь, – король этой земли. Да и сам я родился здесь, не более чем в пятидесяти милях от тех мест, которые вы называете вражеской территорией. Как вы можете, Динитак, говорить такие слова? Как..

– Не волнуйтесь, почтенный Гиялорис, – успокоил Деккерет. Он уже прилагал все силы, чтобы сдержать смех, так как засмеяться значило бы страшно обидеть старика. – Некоторый смысл в том, что сказал Динитак, все же есть. Конечно, пока что мы не можем говорить о том, что находимся на враждебной территории, но мы не знаем, как далеко вверх по реке мы успеем подняться, прежде чем положение изменится. Ни-мойя объявила себя независимой. Клянусь Хозяйкой, они даже провозгласили своего собственного понтифекса! Начали чеканить свои собственные монеты с глупой рожей Гавирала – вот и все, что мы о них знаем. Пока мы не восстановим порядок, нам все же придется думать о Ни-мойе как о вражеском городе, а о прилегающих к ней землях как о враждебной территории.

Они расположились лагерем на северном берегу Зимра, еще сравнительно недалеко от Пилиплока, в уютной, но лишенной особой привлекательности сельской местности со множеством холмов, по склонам которых были разбросаны ухоженные фермы. Воздух здесь был теплым, сухой ветер дул с юга, а при первом же взгляде на жухлые коричневато-желтые листья деревьев и кустов было ясно, что в этом районе дождливый сезон весны и раннего лета давно закончился. По обоим берегам реки, разделенные лишь небольшими промежутками, тянулись многочисленные маленькие процветающие городки, и пока что в каждом из них Деккерета радостно приветствовали многочисленные толпы народа. Какие бы странные дела ни творились в Ни-мойе, местные чиновники, судя по всему, имели о них лишь самое общее и неотчетливое представление и говорили с Деккеретом об этих событиях, испытывая очевидную неловкость из-за собственной неосведомленности и тревогу из-за неизвестности. Ни-мойя находилась за тысячи миль от них, в совсем другой провинции; обитатели этих земель всегда считали ни-мойцев слишком уж хитроумными, столичные жители казались в их глазах просто-таки декадентами. Если Ни-мойя решила броситься в авантюры вроде политического переворота, это касалось лишь самой Ни-мойи и короналя, и можно было не сомневаться в том, что корональ очень скоро предпримет шаги, которые позволят восстановить там естественный порядок вещей.

– Не могли бы вы, мой лорд, еще раз прочесть мне требования Самбайлидов? – спросил Септах Мелайн.

Деккерет пролистал исписанные изящным каллиграфическим почерком листы пергамента.

– М-м-м-м… Ага, вот оно. Впрочем, это не совсем требования. Скорее, предложения. Правитель Гавирал – кстати, интересный титул: кто и когда назначил его правителем, и чего? – сожалеет о возникновении опасности вооруженного конфликта между армией Зимроэля и войсками короналя Алханроэля лорда Деккерета – обратите внимание, что меня здесь называют короналем Алханроэля, а не Маджипура, – и призывает путем мирных переговоров разрешить конфликт между законными стремлениями жителей Зимроэля и столь же законными правами имперского правительства Алханроэля.

– По крайней мере, он не решается признать права нашего правительства незаконными, – заметил Септах Мелайн. – Несмотря даже на то, что продолжает называть его правительством Алханроэля, а не Маджипура.

– Пусть говорит как хочет, – пожал плечами Деккерет. – Он исходит из того, что это должны быть переговоры равных партнеров, чего мы, конечно, никак не можем допустить. Но позвольте мне продолжить: он хочет… – где же это место? Ах, да, вот оно… Первое, что он хочет обсудить во время нашей встречи, это восстановление за его семейством наследственных прав прокуратора Зимроэля. Надеется, что мы сможем прийти к мирному соглашению по поводу полномочий упомянутого прокуратора. Намекает на то, что его нынешний титул понтифекса Зимроэля лишь временный и что он готов отказаться от всех претензий на самостоятельный понтифексат, в обмен на конституционный компромисс, предоставляющий большую автономию Зимроэлю вообще и провинции Ни-мойя в частности, и все это под управлением прокураторов из рода Самбайлидов.

– Ну что ж, – сказал Септах Мелайн, – здесь заметно меньше гонору, чем было в первом воззвании. Очень сильно смахивает на то, что он пошел на попятный и готов удовлетвориться титулом прокуратора и политическим контролем над Ни-мойей и ее окрестностями. Практически тем же самым, что имел Дантирия Самбайл.

– Престимион лишил его этого титула, – вмешался Гиялорис. – И поклялся, что на Зимроэле никогда больше не будет прокуратора. – Обвисшее лицо Великого адмирала налилось кровью, откуда-то из глубины необъятной груди послышался глухой рык. Деккерет мельком подумал, что он сейчас больше всего напоминает большой вулкан, который вот-вот начнет извергаться. – Мы что, должны поднести на золотом блюде этому никчемному племяннику то, что Престимион отобрал у его дяди, только потому, что племяннику так приспичило? Дантирия Самбайл все же был выдающимся человеком – на свой лад, конечно. А это просто безмозглая свинья и ничего больше.

– Дантирия Самбайл был выдающимся человеком? – изумленно повторил Динитак. – Судя по тому, что я о нем слышал, он был монстром из монстров!

– Это совершенно бесспорно, – согласился Деккерет. – Но он был также умным, проницательным человеком и блестящим лидером. Он сыграл далеко не последнюю роль в превращении Зимроэля в то, что мы видим сегодня, а ведь в начале правления Пранкипина и Конфалюма этот континент представлял собой скопище мелких и мельчайших княжеств. Он хорошо работал с Замком и Лабиринтом на протяжении сорока лет, до тех пор пока ему не стукнуло в голову, что он сам обладает такой силой, что может назначать новых короналей. После этого все изменилось напрочь. – Он повернулся к Гиялорису. – Вы отлично знаете, господин мой, адмирал, что мы ни в коем случае не дадим власти этому Гавиралу. Автор письма Мандралиска. И именно Мандралиска оказался бы настоящим прокуратором, если бы мы с вами вдруг сошли с ума и позволили бы восстановить этот титул.

– И все же вы, мой лорд, намереваетесь вести переговоры, зная, что это переговоры со змеей Мандралиской, который уже покушался однажды на вашу жизнь? – спросил Гиялорис.

Септах Мелайн погладил свою ухоженную вьющуюся бороду и рассмеялся.

– Вы помните, Гиялорис, – этих двоих связывала, возможно, самая тесная дружба, которая только существовала среди людей этого необъятного мира, и все же ни один из них за все десятилетия своего знакомства не обратился к другому на «ты», – как перед самым началом последнего сражения войны против Корсибара, когда мы стояли у Тегомарского гребня, под белым флагом парламентера выехал принц Гонивол, он был тогда Великим адмиралом, и сказал, что лорд Корсибар все еще сохраняет надежду на мирное решение всех споров и призывает к переговорам?

– Да, и предложил направить герцога Свора, чтобы обсудить с ним мирные условия. Вы это имеете в виду? – поинтересовался Гиялорис, усмехаясь давним воспоминаниям.

– Свор был наименее воинственным из всех нас, – пояснил Септах Мелайн Динитаку, – зато самым хитрым. Кроме того, перед тем как произошел раскол, он тесно дружил с Корсибаром. Мы не видели никакого смысла в переговорах, но Престимион сказал: «Надо их выслушать. Никакого вреда от этого не будет» – точно так же, как Деккерет сегодня. Итак, Свор взгромоздился на скакуна, встретился с Гониволом посреди обширного поля, и Гонивол сделал ему предложение, которое заключалось в том, чтобы Свор, пока сражение не началось, поговорил с офицерами Престимиона и сказал каждому, что лорд Корсибар сделает их всех герцогами и принцами, если они откажутся от Престимиона в разгар боя и перейдут на сторону узурпатора. Он, Корсибар, также предложил малышу Свору свою собственную сестру, прекрасную Тизмет, в жены – как плату за предательство. Вот что Корсибар подразумевал под словом «переговоры».

– И что же сделал Свор? – спросил Деккерет, который тоже впервые слышал этот рассказ.

– Приехал обратно в наш лагерь, рассказал всем о том, что ему было предложено, мы от души посмеялись, а потом началось сражение. И в этом сражении Свор геройски погиб, сражаясь за Престимиона, хотя вплоть до того дня этот хитрый коротышка считался изрядным трусом.

– Интересно, сможем ли мы также от души посмеяться, – скептически заметил Динитак, – когда выясним, как же выглядят переговоры в представлении Мандралиски?

– Надеюсь, что сможем, – ответил Деккерет.

– Значит, вы всерьез решили встретиться с ними? – спросил Гиялорис.

– Именно так, – сказал Деккерет. – Где гонец от правителя Гавирала? Сообщите ему, что я принимаю приглашение. Мы направимся прямо в указанное ими место.

Выбранное Самбайлидами место находилось в трех тысячах миль вверх по Зимру возле города Сальвамота. Там находилось поместье Меримайнен-холл, где в былые годы любил отдыхать прокуратор Дантирия Самбайл. После крушения прокуратора это поместье осталось в собственности семейства, а теперь, очевидно, принадлежало одному из братьев-Самбайлидов, именовавшему себя правителем Гавахаудом.

– Это который из них? – спросил Деккерет у Септаха Мелайна. – Я все время их путаю. Самый большой пьяница?

– Того зовут Гавиниус, мой лорд. Гавахауд – напыщенный щеголь, считающий себя образчиком стиля и вкуса и достойный включения в число высших аристократов Замковой горы по своему тщеславию и глупому высокомерию. Я рассчитываю узнать у него много нового о тонкостях моды.

Деккерет хихикнул.

– Думаю, что все мы найдем чему поучиться у этих людей.

– А они кое-чему научатся у нас, мой лорд, – добавил Гиялорис.

Конечно, совершать путешествие по реке на океанских судах было не таким уж обычным делом, но в Пилиплоке оказалось слишком мало речных судов, чтобы на них можно было погрузить войска Деккерета, а Зимр был настолько глубок и широк, что флотилия короналя шла по нему без особых трудностей. Единственная проблема состояла в том, чтобы благополучно разминуться с многочисленными торговыми суденышками, спускавшимися к устью Зимра, – их шкиперы терялись при встречах с огромными океанскими транспортниками, занимавшими большую часть судоходного фарватера. Но все же встречи обходились без единого происшествия, и великая армада лорда Деккерета без помех продвигалась к северу.

По берегам тянулся практически неизменный пейзаж: широкие прибрежные долины, ограниченные невысокими холмистыми грядами, и сменявшие друг друга, словно бусины в ожерелье, небольшие, но шумные города, центры сельскохозяйственных районов. На смену одному теплому солнечному дню неизменно приходил другой, со столь же ярким небом и приятным легким ветерком. Правда, в пути они получили несколько сообщений о том, что в Ни-мойе, против всякого обыкновения, идут сильные дожди, совершенно несвойственные этому сезону, но Ни-мойя была далеко, а здесь, гораздо ниже по течению Зимра, держалась теплая, без излишней жары сухая погода.

Согласно широко объявленной легенде, Деккерет совершал свое первое великое паломничество, но он не удостоил своим посещением ни один из приречных городков, а лишь стоял на носу «Лорда Стиамота» и махал рукой толпившемуся на набережных народу, когда флотилия величественно проплывала мимо того или иного поселения. Даже во время великого паломничества корональ не имел возможности навещать все попадавшиеся по пути населенные пункты и останавливался лишь в крупнейших городах. Иначе ему пришлось бы провести весь остаток дней в переездах с места на место, наедать жир на банкетах в мэриях и никогда больше не увидеть Замок. К тому же авантюра Мандралиски и Пяти правителей тоже требовала скорейшего разрешения, поэтому флотилия не делала остановок даже в таких относительно важных городах, как Порт-Сэйкфорж, Стенвамп или Гамблеморн.

Так они, день за днем, двигались вверх по безмятежной долине Зимра, минуя многочисленные города: Дамбемуир, Оргелиуз, Импемонд, Большой Хаунфорт, Серинор, Семирод, Молагат, Фиббилдорн, Корандерк, Массафар и многие, многие другие. Септах Мелайн, назначивший сам себя картографом, как только впереди показывалось поселение, называл его имя. Но каждый город походил на другой, как две капли воды: протянувшаяся вдоль реки широкая набережная, причал, где небольшая толпа пассажиров ждала следующего рейсового судна, склады, базары, плотные ряды пальм, алабандинов и танигалов. По мере того как перед ним в дымке расстояния проплывали города, Деккерет снова и снова ощущал всю необъятность огромного мира, каким являлся Маджипур: множество его областей, его бесчисленных городов, миллиарды его жителей, расселившихся по трем континентам, столь гигантским, что лишь для того, чтобы пересечь все их по прямой линии, потребовалось бы гораздо больше, чем человеческая жизнь. Здесь, в этой густонаселенной долине, что могла значить Ни-мойя, а тем более Пятьдесят Городов Замковой горы? Для этих людей низменная долина Зимра сама по себе была целым миром, даже вселенной, живущей своей жизнью и заботившейся о своих собственных делах. А ведь по миру были разбросаны сотни, а может быть и тысячи таких вот маленьких вселенных.

Это же просто чудо, думал он, что столь обширная и густонаселенная планета имела так хорошо организованное управление, что жила в мире с собой, по крайней мере, до этих треволнений последних десятилетий. И снова будет жить мирно, поклялся он про себя, после того как ядовитые семена зла, которые принес в этот мир Мандралиска и его пособники, будут найдены все до единого и выжжены каленым железом.

– Перед нами Гоуркэйн, – сообщил Септах Мелайн ярким безоблачным утром, когда вдали показался очередной городок.

– И чем же он знаменит, этот Гоуркэйн? – поинтересовался Деккерет. Септах Мелайн произнес это название с небольшим, но совершенно определенным нажимом.

– Вообще-то ничем, мой лорд, если не считать того, что он расположен чуть ниже по реке, чем Сальвамот, а Сальвамот – это как раз то место, где нам назначили свидание наши друзья – Пятеро правителей Зимроэля. Так что мы почти у цели.

Сальвамот ничем не отличался от всех других городов долины Зимра, за исключением того, что на причале не было толп горожан, радовавшихся возможности приветствовать короналя, когда его армада приближалась к их городу, как это было до сих пор во всех остальных поселениях, даже в близлежащем Гоуркэйне. Здесь не развевались знамена королевских цветов с портретом лорда Деккерета. На огромном главном причале тесно сгрудившейся кучкой стояли лишь несколько руководителей городского совета.

– Такое впечатление, будто мы пересекли какую-то границу, – сказал Деккерет. – Но ведь до Ни-мойи еще не одна тысяча миль. Неужели власть Пяти правителей распространяется даже сюда? Любопытно…

– Не забывайте, мой лорд, что Дантирия Самбайл был частым гостем этих мест, – заметил Септах Мелайн, – и, уверен, его родственники тоже. Так что местные жители должны питать к этому племени особую привязанность. А еще… посмотрите-ка туда…

Он широким жестом указал на причал, находившийся немного выше по течению. Там стояла дюжина или больше крупных речных судов, на мачтах которых колыхались на легком ветерке большие темно-красные знамена Самбайлидов, украшенные ярко-алой эмблемой полумесяца. Нельзя было исключить, что за поворотом, который здесь делала река, скрывались и другие суда с такими же флагами. Так что Пять правителей или кто-то из них уже прибыли в Сальвамот, причем со своей собственной армадой. В таком случае не было ничего удивительного, что местное население реагировало на прибытие короналя с некоторой осторожностью.

Предшествуемый отрядом гвардейцев Замка, Деккерет сошел на берег. Почти сразу же к нему подошел командир стражи в сопровождении коротенького человечка в черных одеждах; на толстой шее человечка висела золотая цепь, свидетельствовавшая о его официальном статусе. Он представился Вероалком Тимараном, главным городским юстициарием. «В других городах меня называли бы мэром, мой лорд», – с величайшей серьезностью проинформировал он Деккерета и выразил свое величайшее восхищение и удовлетворение тем, что его город был выбран для проведения этой исторической встречи. Он отвесил такой экстравагантный поклон леди Фулкари, что на его толстой шее вздулись вены, а лицо мгновенно стало багрово-красным. Он сказал, что ему поручено лично сопровождать короналя и его спутников в поместье правителя Гавахауда. Лорд Гавахауд, сообщил юстициарий Вероалк Тимаран, прислал парящие экипажи для короля и его свиты, и они ожидают в нескольких шагах отсюда.

Действительно, возле причала стояли три маленькие машины, в которые могло вместиться от силы человек пятнадцать, так что для телохранителей корона-ля места уже не оставалось.

– Мы привезли свой собственный транспорт, ваша честь, – дружелюбно сказал Деккерет, – и предпочитаем пользоваться им. Я буду рад, если вы поедете со мной в моем личном экипаже.

Главный юстициарий не был готов к такому развитию событий и, похоже, разволновался. Причем, скорее, не от предложенной ему высокой чести проехаться рядом с короналем, а от того, что действо начало отклоняться от некоего плана, за соблюдением которого ему велели следить.

Но, конечно, его положение ни в коей мере не позволяло ему оспаривать желания короналя, так что ему осталось лишь наблюдать с некоторым испугом, как люди Деккерета выгрузили несколько больших парящих повозок с флагманского судна, затем намного больше со второго и еще больше с третьего. Вскоре на причале выстроилась колонна, способная увезти весь корпус гвардейцев короналя и значительное число солдат с эмблемой Лабиринта.

– Прошу вас, ваша честь, – сказал Деккерет, подзывая главного юстициария Вероалка Тимарана к парящему экипажу с большой эмблемой Горящей Звезды на борту.

Сальвамот – трудно было даже понять, город это или какой-то большой поселок – закончился, как только процессия немного удалилась от реки, и очень скоро Деккерет оказался на широкой плоской равнине, на которой лишь кое-где торчали отдельные стройные деревья с каштановыми стволами и лиловыми листьями Затем впереди показался лес, и дорога запетляла, поднимаясь на невысокое плато, тянувшееся с востока от реки. Там, сказал юстициарий, находилось поместье лорда Гавахауда.

Фулкари сидела рядом с Деккеретом Тут же находился и Динитак. Деккерет с удовольствием оставил бы жену в Пилиплоке, поскольку он понятия не имел, какая опасность могла поджидать его во время этих «переговоров», которые вполне могли закончиться серьезной дракой, а то и настоящей войной. Но она не захотела и слышать об этом. Пятеро правителей, заявила она, не посмеют поднять руку на помазанного короналя. А даже если они и предпримут какую-нибудь попытку насилия, – было ясно, что она тоже представляет, что впереди могла ждать опасность, – то какой же она будет королевой, если станет отсиживаться в безопасности в то время, как ее супруг будет рисковать своей жизнью? Она предпочтет, сказала она, погибнуть вместе с ним, чем трусливой вдовой вернуться в Замок и влачить там никчемную жизнь.

– Могу тебя заверить, что по крайней мере в ближайшие дни вдовство тебе не грозит, – успокоил ее Деккерет. – У этих людей нет ни капли отваги, и мы очень скоро поставим их на колени.

Правда, в глубине души он не был настолько уверен в благополучном исходе. Но это не имело никакого значения. Фулкари ни за что не отказалась бы от своего решения ехать с ним, и, что бы ни последовало, она будет с ним до конца.

Септах Мелайн находился в следующем парящем экипаже, Гиялорис – в третьем; дальше длинной чередой тянулись повозки с солдатами. Весь эскорт представлял собой значительную силу, несколько сот вооруженных людей, а остальные находились на причале, полностью готовые в случае чего немедленно вступить в бой. Если мы едем в засаду, думал Деккерет, то мы заставим их дорого заплатить за предательство.

Но дорога прошла совершенно спокойно, и спустя некоторое время парящие экипажи въехали в большие арочные ворота Меримайнен-холла. Здесь также были в изобилии развешаны знамена с полумесяцами, мелькало множество людей в зеленых ливреях Самбайлидов, некоторые был вооружены, но их численность вполне укладывалась в рамки необходимого для охраны большого поместья. Деккерет не заметил никаких спрятанных в кустах батальонов, никаких гор заготовленного оружия.

Навстречу им, громко звеня золотыми шпорами, вышел высокий полный рыжеволосый человек с поразительно уродливым лицом и самодовольной напыщенной осанкой, одетый в широкий темно-бордовый плащ и щегольские желтые лосины, которые слишком туго обтягивали его дряблые ляжки. Он отвесил долгий затейливый поклон Деккерету и Фулкари, а когда выпрямился с превеликой тщательностью нарисовал в воздухе знак Горящей Звезды.

– Мой лорд… Моя госпожа… Вы оказали нам большую честь. Я – лорд Гавахауд, и сейчас я с величайшим удовольствием покажу вам апартаменты, в которых вы сможете отдыхать во время своего пребывания у нас. Мой владетельный брат будет счастлив приветствовать вас несколько позже, когда вы устроитесь.

– Какой это акцент? – одними губами, чуть слышно спросила Фулкари. – Он произносит все слова в нос. Неужели так говорят в Ни-мойе? Я никогда не слышала ничего подобного.

– Это должно означать речь большого вельможи, – тоже шепотом пояснил Деккерет. – Мы должны следить за собой и не хихикать, чтобы не спровоцировать преждевременного конфликта.

Дом для гостей Меримайнен-холла оказался очаровательным сооружением с полами из полированных адамантиновых плит, ярко-алыми стенами и фасетчатыми стеклами в свинцовых рамах, и по своему великолепию вполне годился для того, чтобы служить жильем для путешествующего короналя. А главный дом должен быть куда роскошнее, подумал Деккерет. И это было всего лишь загородное поместье Похоже, старина Дантирия Самбайл не был склонен ограничивать себя. Да и с какой стати' В свое время он был фактическим королем Зимроэля и, без сомнения, хотел успеть за одну свою жизнь достичь того великолепия, какое было создано короналями Замковой горы за несколько тысяч лет.

И Гавахауд тоже явно решил не ударить в грязь лицом. Дом был полон ежеминутно кланявшихся слуг; для гостей, на случай, если те захотят освежиться, были приготовлены редкие вина и экзотические фрукты; постельное белье было из наилучшего шелка и атласа нежных теплых цветов.

Примерно через час появился распорядитель мероприятий с известием о том, что вечером в честь прибывших состоится парадный обед. Он добавил также, что лорд Гавирал убедительно просил отложить обсуждение всех серьезных вопросов до следующего дня.

Лорд Гавирал – самозванный понтифекс Зимроэля – прибыл в гостевой дом еще часом позже. Он был один, просто одет и пришел пешком.

Деккерет был удивлен, насколько маленьким оказался этот самый Гавирал: низкорослый, пожалуй даже меньше, чем Престимион, но в отличие от коренастого мощного понтифекса тщедушный. Непрерывно бегающие глазки и подергивающиеся губы выдавали сильное волнение. Деккерет неоднократно слышал, что все Самбайлиды были массивными неповоротливыми уродливыми людьми, как старый прокуратор и его братья. Конечно, Гавахауд прекрасно подходил под это описание, но этот, тоже достаточно уродливый, был совсем другого калибра. О родстве с Дантирией Самбайлом свидетельствовали только грубые оранжево-рыжие волосы и толстый нос с вывернутыми ноздрями.

Впрочем, держался он вполне светски, хорошо говорил, всячески демонстрировал почтение к своему коронованному гостю, словом, держался совершенно не так, как того следовало ожидать от человека, объявившего себя правителем и даже понтифексом вопреки всему естественному порядку вещей. Он лишь спросил, нашел ли корональ своего жилье подходящим, и выразил надежду, что аппетит его высочества окажется под стать ожидавшемуся банкету.

– Я очень сожалею, что двое моих братьев не смогли присоединиться к нам и принять участие в этой встрече, – сказал Гавирал. – Лорд Гавиниус нездоров, и ему пришлось остаться в Ни-мойе. Лорд Гавдат, глубоко изучающий магию, тоже остался дома, так как он занят очень важными прогностическими расчетами, которые, по его словам, нельзя прерывать даже ради столь важной встречи.

– Я тоже сожалею об их отсутствии, – вежливо откликнулся Деккерет, хотя Септах Мелайн уже рассказал ему, что Гавиниус – это вечно пьяный дурак, а второй, Гавдат, судя по всему, тоже дурак, только другого сорта, глубоко погрязший в бессмысленных колдовских занятиях. Но любезность не стоила ему ничего; к тому же он отлично знал, что не было никакой разницы, встретится он с одним из братьев-Самбайлидов, или пятью, или пятью сотнями. Мандралиска – вот сила, с которой следовало считаться. А о Мандралиске пока что не было сказано ни слова.

Наступил вечер. Время для банкета.

Как Деккерет и подозревал, последний прокуратор действительно жил здесь поистине по-королевски. Главный дом являл собой массивное каменное строение, от центра которого расходились семь или десять залов с огромными окнами, и банкетный зал был самым большим из всех: просторное помещение в простом старинном стиле с высоченными стенами из почти не обработанных грубых валунов, скрепленных известковым раствором, и выставленными напоказ потолочными балками из ярких бревен дерева тембар. И это всего лишь дальнее поместье провинциального правителя. Каким же окажется прокураторский дворец в Ни-мойе, гадал Деккерет, если даже здесь, в глуши, Дантирия Самбайл устроил для себя такое великолепие?

Огромный зал был полон; вероятно, здесь собрались придворные всех пяти правителей, решил Деккерет. Порядок размещения за высоким столом оказался весьма непрост. Деккерету как короналю полагалось центральное место, слева от него, естественно, поместилась Фулкари. Но кому предстояло сесть по правую руку от короналя? Лорд Гавирал утверждал, по крайней мере в настоящее время, что он является понтифексом этого континента, что бы он ни понимал под этим титулом, а лорд Гавахауд, его брат, как фактический владелец Меримайнен-холла считался хозяином, принимавшим у себя и Деккерета, и своих братьев. Между двумя братьями произошел недолгий спор полушепотом, и в конце концов Гавахауд уступил Гавиралу и позволил ему занять почетное место рядом с Деккеретом. Правда, тут же произошло еще одно замешательство, вызванное появлением третьего брата, лорда Гавиломарина, высокого и толстого человека с непрерывно мигающими водянистыми глазами и словно приклеенной к лицу идиотской улыбкой. Весь он был окутан почти видимой аурой глупости. Он, ни говоря ни единого слова, занял центральное место – видимо, совершенно случайно, – но после очередных переговоров согласился перейти пониже, следом за Септахом Мелайном и Гиялорисом. Динитака усадили на противоположном конце стола.

И где же, спросил себя Деккерет, этот пресловутый Мандралиска?

Его имя до сих пор так ни разу и не прозвучало. Что казалось очень странным. Воспользовавшись заминкой первых минут после того, как присутствующие заняли свои места, Деккерет обратился к Гавиралу, сделав вид, что его слова вызваны потребностью хоть что-нибудь сказать:

– А где же ваш главный советник, о котором я так много слышал? Несомненно, он сегодня здесь – но где же?

– Он очень не любит сидеть на почетных местах, – ответил Гавирал. – Посмотрите, он вон там, слева, возле стены.

Деккерет поглядел в направлении, подсказанном Гавиралом, в дальний конец зала, туда, где заканчивались нижние столы. Никогда раньше не видев Мандралиску, он все же узнал его сразу. Тот выделялся среди всех остальных, словно смерть на свадебном пиру: мрачный человек со впалыми щеками и очень тонкими губами на бледном лице, одетый в облегающий костюм из блестящей черной кожи. На нем не было никаких украшений, кроме большого сверкающего золотого медальона, висевшего на массивной цепи; это был, вне всякого сомнения, знак его должности. Его холодные глаза неотрывно изучали Деккерета, и он даже не подумал отвести их в сторону, встретившись с пристальным взглядом короналя.

Так вот он какой, Мандралиска, сказал себе Деккерет. Наконец-то мы с ним оказались рядом, не более чем в сотне футов друг от друга.

Он почувствовал, что зачарован холодным, отталкивающим лицом этого человека и его зловещей аурой. В нем бесспорно имелся некий магнетизм, ощутимая демоническая сила. По чертам его лица сразу можно было угадать присутствие в нем огромной, поистине дьявольской властности. Глядя на него, Деккерет теперь понял, каким образом этот человек, в котором воплотилось все, что покрыло мрачной тенью блистательное в иных отношениях царствование Престимиона, мог на протяжении долгих лет являться причиной такого множества бед по всему миру. В нем обитала поистине черная душа из тех, при виде которых не могло не возникнуть изумления по поводу того, какую цель преследовало Божество, создавая подобную душу.

После длинного-длинного мгновения контакт между короналем Маджипура и лордом первым советником Зимроэля прервался, причем именно Мандралиска первым отвел взгляд, чтобы что-то сказать своим соседям по столу. Их было трое: круглолицый простовато выглядевший человек средних лет или немного старше, красивый, с открытым лицом парень с густыми светло-золотыми волосами восемнадцати-девятнадцати лет от роду и тощий смуглокожий косоглазый коротышка, который не мог быть никем иным, кроме презренного изготовителя шлемов Хаймака Барджазида, уроженца Сувраэля, дяди Динитака.

Вокруг стола бегали лакеи, разливавшие вино по красивым кубкам. Деккерет вдруг поймал себя на праздной мысли: а не может ли случиться так, что старинный обычай Дантирии Самбайла повсюду ходить в сопровождении человека, который должен был пробовать его вино на тот случай, если оно вдруг могло быть отравленным, окажется оправданным в этом обществе. Хотя это не могло не выглядеть абсурдным, он накрыл ладонью руку Фулкари, когда та механически потянулась к кубку, и остановил ее.

Она подняла на него вопросительный взгляд.

– Нужно подождать тоста, – прошептал он, не зная что еще сказать.

– А, ну конечно… – тоже шепотом ответила она, с несколько смущенным видом.

Лорд Гавирал поднялся с кубком в руке. В зале воцарилась тишина.

– За сердечность! – провозгласил он. – За гармонию! За согласие! За вечную дружбу континентов!

Он посмотрел на Деккерета и выпил. Деккерет, который теперь вспомнил, что вино ему наливали из той же бутылки, что и Гавиралу, поднялся, произнес столь же бессодержательный ответный тост и тоже выпил. Вино оказалось превосходным. Независимо от того, что еще случится здесь, в Меримайнен-холле, опасность быть отравленными этим вечером им не грозит, решил он.

Все придворные Самбайлидов, находившиеся в зале, встали – все до одного мужчины, отметил Деккерет – и высоко подняли кубки.

– За сердечность! За дружбу! За гармонию! За согласие! – раздавались крики Даже Мандралиска присоединился к тосту, хотя держал в руке не кубок с вином, а бокал для воды.

– Ваш советник, похоже, не слишком любит вино? – обратился Деккерет к Гавиралу.

– Просто ненавидит его. Не желает даже прикасаться к нему. Я думаю, что ему пришлось выпить слишком много, когда он был дегустатором у моего дяди прокуратора.

– Наверное, вы правы. Если бы я думал, что в каждом бокале с вином, который мне подают, может оказаться яд, то, скорее всего, через год-другой сам возненавидел бы вино, – со смехом ответил Деккерет и отпил из своего кубка.

Ему все еще казалось очень странным, что Мандралиска не подошел, чтобы быть представленным ему. Каждый самый простой провинциальный мэр в случае визита короналя обязательно стремился лично назвать ему свое имя и изложить свою родословную, а этот человек, занимавший должность первого советника другого человека, присвоившего себе титул правителя и потребовавшего для себя власти над всем Зимроэлем, выбрал для себя место среди своих помощников за самым дальним столом. Но, видимо, таков был стиль Мандралиски: скрываться на заднем плане и оставлять известность другим. Именно так он действовал во времена Дантирии Самбайла и, похоже, точно так же вел себя и теперь.

Позднее Деккерет снова как бы мимоходом заговорил с Гавиралом о Мандралиске, отметив, что тот, по-видимому, очень застенчив: странно, что человек, занимающий столь важный пост, не сидит за высоким столом.

– Знаете, он человек очень скромного происхождения, – ханжески опуская глаза, ответил Гавирал. – Он чувствует, что ему не место среди нас, людей с такими славными родословными. Но вы познакомитесь с ним завтра, мой господин, когда все мы встретимся на лугу, чтобы рассмотреть детали соглашения, которое мы намерены вам предложить.

18.

В солнечный теплый полдень Деккерету принесли приглашение на конференцию, ради которой корональ и прибыл в поместье. Добравшись до нужного места – поросшей мягкой невысокой травой широкой равнины вдалеке от главных зданий, окаймленной с трех сторон темным густым лесом, а с четвертой – живописным ручейком, он увидел, что стол для переговоров, сделанный из широких полированных досок черного дерева, опиравшихся на толстые желтоватые брусья, сходящиеся в середине тяжелого опорного постамента, установлен рядом с ручьем. На столе было аккуратно разложено великое множество бумаг и пергаментов, прижатых красивыми полусферами из прозрачных кристаллов, чтобы документы не унесло ненароком случайным порывом ветра. Тут же стояли чернильницы, стаканы с прекрасно заточенными перьями милуфты для письма и прочие письменные принадлежности. Деккерет увидел также множество бутылок с вином полудюжины различных цветов и длинную череду бокалов, дожидавшихся, пока их наполнят. Как только соглашение будет прочитано вслух и, как, без сомнения, ожидал Гавирал, подписано, высокие договаривающиеся стороны должны были, по представлениям хозяев, тут же, не сходя с места, отпраздновать это великое достижение.

Лорд Гавирал, великолепный в металлической безрукавке, очень похожей на броневой нагрудник, и богато расшитых золотом алых рейтузах, уже был на месте и ожидал возле стола. По обе стороны от него возвышались одетые еще более роскошно его братья Гавахауд и Гавиломарин.

Что касается Мандралиски, то он стоял на шаг позади своего господина и был одет уже не в облегающий черный кожаный костюм, а в куда более обычный и пышный наряд: красный с зеленым кафтан до колен, с большим, отделанным белым мехом ститмоя воротником и широченными рукавами с несколькими прорезями, через которые можно было высовывать руки, темно-серые шоссы прекрасной работы, прикрепленные к широкому поясу с изящной филигранной отделкой, на котором висел также большой, украшенный кисточками кошель.

Подобный щегольской костюм мог бы выбрать себе Септах Мелайн, но бледное жесткое зловещее лицо Мандралиски вступало в странный контраст с сияющим на солнце воротником, каким-то образом лишая богатый наряд всего его блеска. В нескольких шагах за спиной Мандралиски стояла неизменная троица его помощников: толстенький низкорослый кривоногий адъютант, высокий молодой блондин и тощий, злобно зыркающий по сторонам Барджазид.

Деккерет оделся на эту встречу в свои официальные зеленые с золотом одежды и возложил на голову изящный золотой обруч, который часто использовал вместо короны Горящей Звезды. Гиялорис, шедший следом за ним, был одет в полные боевые доспехи; не хватало только шлема. Септах Мелайн удовольствовался камзолом и яркими рейтузами. Единственным его украшением был спиральный символ Лабиринта на груди. Динитак облачился в свою обычную скромную тунику. Фулкари тоже выбрала незатейливое изящное платье. За спиной у Деккерета на почтительном расстоянии выстроилась шеренга гвардейцев, вооруженных копьями. Гавирала тоже сопровождал почетный караул, оставшийся на таком же расстоянии.

– Прекрасный день, мой господин! – воскликнул Гавирал, когда Деккерет приблизился к ожидавшим. Он старательно избегал традиционного обращения к короналю «мой лорд». – Как раз такой день, когда нельзя не достигнуть гармонии!

Слова были бодрыми, но голос тем не менее звучал напряженно, да и вид у Гавирала был очень настороженный: губы подергивались, а глаза ни на мгновение не задерживались ни на одном предмете. Конечно, подумал Деккерет, у него есть все основания для опасений: он завлек лорда короналя в глубь незнакомой ему территории, чтобы потребовать от него неслыханных уступок, и корональ ясно дал понять, что серьезно выслушает все требования Самбайлидов и, возможно, даже согласится с ними, но он не имеет никакого представления о том, что у короналя на самом деле может быть на уме. Как, впрочем, я и не представляю себе, что следует ожидать от него, добавил про себя Деккерет. Мы оба играем здесь с завязанными глазами.

– Да, гармония это подходящее слово, – Деккерет одарил Гавирала самой теплой улыбкой, на какую был способен. – Будем надеяться, что именно ее нам удастся сегодня достигнуть.

Произнося эти слова, он позволил себе пристально посмотреть в глаза Гавиралу – они были налиты кровью и очень встревоженны, – но Самбайлид быстро отвел взгляд и принялся деловито перебирать разложенные на столе бумаги, словно был простым секретарем, а не самозваным понтифексом Зимроэля. Деккерет перевел глаза на Мандралиску, и тот повел себя совсем по-иному – посмотрел на него в ответ таким холодным немигающим взглядом, полным угрозы и ненависти, что Деккерет даже восхитился этой искренностью, раз уж другого повода для восхищения не было.

– Ваше высочество, а не выпить ли нам за успешный исход наших переговоров, перед тем как мы перейдем к изложению наших предложений и выслушаем ваш ответ? – обратился к нему Гавирал.

– Не вижу причины, почему бы нам не выпить, – ответил Деккерет. Бокалы тут же были наполнены вином. Деккерет снова – он не мог ничего поделать с собой – попытался тайно проследить, станут ли наливать ему из той же самой бутылки, что и Гавиралу, как это происходило накануне. Впрочем, бокалы наливались подряд, так что было просто невозможно налить ядовитый напиток в какой-нибудь избранный бокал, разве что Гавирал решился бы прикончить вместе с гостями изрядную толику своих людей.

Гавирал провозгласил тот же самый тост за сердечность и согласие, что и накануне вечером, и все сделали по небольшому, чисто символическому глотку вина. Мандралиска, как и прежде, не пил.

Затем Гавирал перешел к делу.

– Наши предложения изложены в этом документе, мой господин. А это, как вы знаете, наш первый советник граф Мандралиска. Он ознакомит вас с текстом, составителем которого он и является, и сможет ответить вам на любой вопрос, который может у вас возникнуть, пункт за пунктом.

Деккерет кивнул. Мандралиска, сопровождаемый, как всегда, своими тремя фаворитами, с важным видом обошел вокруг всего длинного стола и приблизился к Деккерету. Только теперь Деккерет увидел, что кривоногий адъютант нес под мышкой свиток пергамента, который он вручил Мандралиске. Советник целиком развернул его перед собой и несколько секунд изучал, будто желал удостовериться, что его адъютант ничего не перепутал, и наконец, по-видимому удовлетворенный, наклонился вперед и положил свиток на стол перед Деккеретом.

– Если вам будет угодно, мой господин… – произнес Мандралиска странным тоном, в котором Деккерету послышалась смесь раболепия и с трудом сдерживаемой ярости.

А потом вокруг воцарилась гробовая тишина, так как Деккерет начал просматривать документ.

Прочесть этот свиток оказалось далеко не легким делом. Текст был очень многословным, почерк – убористым, каллиграфия декоративная и старомодная со множеством раздражающих завитушек, росчерков и декоративных виньеток Поэтому чтение, скорее, походило на расшифровку и потребовало от Деккерета внимания и глубокой сосредоточенности. Продираясь сквозь ряды чрезмерно красивых букв, он скоро обнаружил, что документ открывается длинной и витиеватой преамбулой, из которой, похоже, следовало, что Самбайлиды просили всего лишь о предоставлении автономии своей провинции и восстановления старинных прокураторских прав. Но далее следовали другие пункты, вступавшие в вопиющее противоречие с введением, и в этих пунктах говорилось о претензиях гораздо более крупного масштаба. На деле они сводились к отказу подчиняться императорскому правительству, провозглашали абсолютную независимость Зимроэля и полное отстранение всемирных властей от управления континентом.

– Какие-нибудь трудности, мой господин? – спросил Мандралиска, выглядывая из-за плеча Деккерета и наклоняясь почти вплотную к пергаменту.

– Трудности? Нет. Но мне кое-что в ваших вводных утверждениях показалось нелогичным. Пожалуй, я прочту еще раз.

Нахмурившись, он возвратился к началу, стремясь разобраться в изложенном излишне витиеватым языком содержании статей, найти в каждом утверждении содержащиеся там – он это чувствовал – противоречия. Эта задача требовала самой глубокой сосредоточенности, так что Деккерет постарался сосредоточиться.

Но он не успел погрузиться в содержание пергамента настолько глубоко, чтобы не заметить краем глаза яркой вспышки лезвия ножа, который Мандралиска внезапно выхватил из кошеля, привешенного к его поясу, не услышать, как испуганно вскрикнула Фулкари. Но все произошло настолько стремительно, что он успел всего лишь немного податься вперед, к столу, инстинктивно уклоняясь от удара, нацеленного ему в спину.

И тут, за долю секунды до неизбежного удара, длинноволосый юноша, второй адъютант Мандралиски, резко рванулся вперед, подхватил бокал с вином, стоявший под рукой у Деккерета, и выплеснул его содержимое в глаза своему господину. Одновременно он второй рукой попытался ухватить вооруженную руку Мандралиски. Полуослепленный граф, уклоняясь от захвата, извернулся кругом и, казалось, наугад яростным движением рубанул кинжалом. Но лезвие вонзилось в горло мальчишки, на котором сразу же проявилась ярко-алая полоса. Юноша обмяк и отшатнулся назад. А уже в следующее мгновение рядом с Деккеретом, будто ниоткуда, возник Септах Мелайн с обнаженной шпагой в руке и ужасным криком, больше похожим на боевой рык Гиялориса, потребовал, нет – непререкаемо приказал Мандралиске отступить от особы короналя.

Глаза Мандралиски все еще были залиты вином, он почти ничего не видел, но безошибочно отскочил в сторону, туда, где, широко разинув рот от изумления и ужаса, стоял лорд Гавахауд. Граф выхватил из ножен богато изукрашенную парадную рапиру, которую тщеславный Самбайлид нацепил на себя в качестве украшения, и, все еще продолжая пытаться проморгаться, молниеносно обернулся, чтобы встретить атаку Септаха Мелайна.

– Эй, вы, – холодно окликнул его Септах Мелайн, останавливаясь и швыряя Мандралиске носовой платок, который был у него в рукаве. – Вытрите лицо. Я не стану убивать человека, который не может меня разглядеть. – Он дал удивленному Мандралиске момент, чтобы протереть глаза, а затем снова двинулся вперед, совершая клинком почти неуловимые глазом мелкие движения.

Деккерет, совершенно обескураженный и озадаченный случившимся, привстал со своего места. Но ничего уже нельзя было поделать. Септах Мелайн и Мандралиска яростно сражались между собой, стремительно передвигаясь по лугу. Деккерет никогда еще не видел, чтобы два клинка двигались с такой молниеносной быстротой. Септах Мелайн был самым быстрым из всех людей, когда-либо державших в руках меч, и все же Мандралиска раз за разом отражал его атаки, уверенно парировал выпады, демонстрируя высочайшее искусство фехтования, финты, уходы, контрвыпады, и все это с невероятной быстротой. Да, он не мог нанести ни одного удара, который Септаху Мелайну не удалось бы встретить и отразить, все же… все же… видеть, как Септах Мелайн топчется на месте и никак не может прорвать защиту…

И тут Мандралиска отскочил назад, подальше от своего грозного противника, наклонился, схватил горсть мягкой плодородной луговой земли и швырнул ее в Септаха Мелайна. В отличие от Септаха Мелайна, он нисколько не смущался перспективой драться с человеком, который его не видел. Ком земли попал Септаху Мелайну точно в лицо, запорошив глаза, забив ноздри и рот, и когда тот остановился на мгновение, кашляя, отплевываясь и протирая глаза, Мандралиска ринулся вперед в яростной бешеной атаке, нацелив острие своего клинка в центр груди Септаха Мелайна.

Деккерет в ужасе наблюдал за боем. Клинки Мандралиски и Септаха Мелайна мелькали с такой скоростью, что он то и дело терял их из виду. Какое-то мгновение было совершенно невозможно понять, что же происходит. А потом Деккерет увидел, как Септах Мелайн отразил отчаянный наскок Мандралиски, отбросив его шпагу в сторону мощным ударом своего клинка. Мгновением позже Септах Мелайн сделал неуловимо быстрое движение ногами, выбросил руку вперед и воткнул острие своей шпаги Мандралиске в горло.

Несколько секунд оба бойца стояли неподвижно, словно застывшие.

А потом на лице умирающего Мандралиски вдруг появилось странное, дикое, едва ли не триумфальное выражение. Он рухнул на землю. Септах Мелайн вырвал свою шпагу из тела упавшего противника и повернулся лицом к столу переговоров и Деккерету. И в этот момент Деккерет понял, что во время заключительной мгновенной схватки Септах Мелайн тоже получил рану. По его камзолу текла кровь, сначала капли, потом струйка, а затем, спустя всего несколько секунд, кровь хлынула потоком, полностью закрыв маленькую золотую эмблему Лабиринта.

На недавно мирном ухоженном лугу воцарился настоящий хаос. Из леса высыпали скрывавшиеся там воины Самбайлидов, почетный караул, прибывший с Деккеретом, ринулся вперед, чтобы защитить корона-ля, из-за ручья примчались остальные солдаты Деккерета, услышавшие его яростный хриплый призыв. Среди всей этой сумятицы корональ со всех ног побежал к Септаху Мелайну. Тот медленно брел ему навстречу, спотыкаясь, качаясь из стороны в сторону, но все же умудрялся держаться на ногах.

– Мой лорд… – заговорил было Септах Мелайн и тут же умолк, сотрясаемый болезненной судорогой. Но он вскоре собрался с силами и произнес с почти обычной своей улыбкой: – Тварь мертва, если я не ошибаюсь. Как же я этому рад!

– О, Септах Мелайн…

Деккерет протянул руки, чтобы поддержать его; ему показалось, что Септах Мелайн падает. Но тот отклонил помощь.

– Возьмите, мой лорд, – сказал он, вручая Деккерету свою шпагу. – Она пригодится вам, чтобы защищаться от этих варваров. А мне больше не понадобится. – И добавил, указав взглядом на лежавшего навзничь Мандралиску: – Я совершил все то, ради чего появился на свет.

Теперь Септах Мелайн по-настоящему зашатался и начал оседать на землю. Деккерет обхватил его за плечи и, нежно обнимая, помог устоять на ногах. Ему казалось, что Септах Мелайн, несмотря на весь свой рост, ничего не весил. Деккерет так держал его до тех пор, пока не услышал тихий слабый вздох, сразу же перешедший в предсмертный хрип. Тогда он осторожно положил тело Септаха Мелайна на землю и обернулся.

Чтобы получить исчерпывающее представление о творившемся безумии, ему хватило одного-единственного взгляда. Одна группа его гвардейцев с мечами наголо сгрудилась вокруг Фулкари, так что ей ничего не грозило. Вторая группа стеной окружила его самого. Возле стола переговоров возвышался, словно гора, Гиялорис, одной рукой державший за горло Гавирала, а другой Гавахауда. Динитак раздобыл где-то кинжал и размахивал им перед носом своего дяди, а Хаймак Барджазид изо всех сил тянул руки вверх, чтобы всем было ясно, что он в плену у своего племянника. Воины в мундирах Самбайлидов, поняв, что все их предводители сдались, принялись бросать оружие и поднимать руки, показывая, что они тоже сдаются.

Опустив глаза, Деккерет увидел юношу, плеснувшего вино в лицо Мандралиске. Тот лежал буквально у него под ногами, а рядом с раненым стоял на коленях пухлый низкорослый адъютант графа. Из ужасной раны на горле струилась кровь.

– Он жив? – спросил Деккерет.

– Едва-едва, мой лорд. Ему остались считанные минуты.

– Он спас меня от смерти, – сказал Деккерет, и по всему его телу пробежал жуткий холод, так как он против воли вспомнил другой, давно минувший день в Норморке и другого короналя, стоявшего лицом к лицу с убийцей, и бездумный, как бы случайный взмах сверкнувшего лезвия, оборвавшего жизнь его двоюродной сестры Ситель и одновременно непостижимым образом открывшего перед ним путь к трону. И сейчас это повторилось снова: совсем молодой человек пожертвовал жизнью, чтобы корональ мог остаться в живых. Взглянув на Фулкари, Деккерет снова увидел вместо своей жены призрак Ситель, вздрогнул и почувствовал, что к глазам подступают слезы.

Впрочем, юноша был все еще жив. Его глаза были открыты, и он смотрел на Деккерета. Почему, почему, подумал Деккерет, он так неожиданно выступил против своего господина в этот решающий момент? И сразу же получил ответ, как будто задал этот вопрос вслух. Юноша безуспешно попытался приподнять златовласую голову и чуть слышно проговорил:

– Я не мог дольше этого переносить, мой лорд. Знать, что он хочет убить вас сегодня, здесь… убить правителя мира…

– Тише, тише, мой мальчик, – прервал его Деккерет. – Не разговаривай. Тебе нужно беречь силы.

Но тот, казалось, не слышал.

– … И еще, знать, что я сделал в жизни самый неверный из всех возможных выборов, что я, как последний дурак, пошел на службу к злейшему из всех людей планеты…

Деккерет опустился на колени и снова велел юноше лежать спокойно, но это оказалось тщетным: слабый голос прервался на полуслове, а глаза широко раскрылись, устремив неподвижный, невидящий взгляд в небо. Деккерет посмотрел на адъютанта Мандралиски.

– Как его звали? – спросил он.

– Тастейн, мой лорд. Он приехал из местности под названием Сеннек.

– Тастейн Сеннекский. А вас как зовут?

– Джакомин Халефис, ваше высочество.

– Отнесите его в поместье, Халефис, и подготовьте тело для похорон. Мы похороним его с геройскими почестями, этого Тастейна Сеннекского. Так же, как похоронили бы герцога или принца, погибшего в бою за своего повелителя. А в Ни-мойе в его честь будет установлен большой памятник, я клянусь в этом.

Отвернувшись от умершего, он быстрым шагом направился туда, где лежал Септах Мелайн. Гиялорис, приволокший за собой обоих Самбайлидов, словно мешки с зерном, – скорее всего, он просто забыл о них, – уже стоял там, глядя сверху вниз на распростертое тело своего старинного друга. Он молча плакал; крупные слезы сплошным потоком лились по его широкому обрюзгшему лицу, не знавшему этой влаги с младенческих лет.

– Гиялорис, мы заберем его из этого отвратительного места и вернем в Замок, который был его настоящим домом, – негромко проговорил Деккерет. – Вы проводите туда его тело и проследите, чтобы для него изготовили гробницу, не уступающую склепам Дворна или лорда Стиамота. А на гробнице будет надпись: «Здесь лежит Септах Мелайн, не уступавший благородством ни одному из королей, когда-либо живших на свете».

– Я исполню это, мой лорд, – отозвался Гиялорис голосом, который, казалось, сам мог исходить из могилы.

– И еще мы найдем при дворе самого лучшего барда – это я тоже поручаю вам, Гиялорис, – чтобы тот написал о его жизни эпическую поэму, которую школьники и через десять тысяч лет будут заучивать наизусть.

Гиялорис кивнул. Затем он подозвал пару гвардейцев, поручил им стеречь своих пленников, а сам опустился на колени, взял тело Септаха Мелайна на руки и осторожно поднял его с земли.

Деккерет указал на лежавший ничком труп Мандралиски.

– Уберите эту гадость, – сказал он командиру своей стражи, – и проследите, пусть его сожгут там, где сжигают кухонные отбросы, а пепел выкинут подальше в лесу, чтобы его никто и никогда не смог найти.

– Будет исполнено точно по вашему приказанию, ваше высочество.

Наконец Деккерет подошел к Фулкари Она так и стояла возле стола, приготовленного для переговоров, не в силах пошевелиться, с мертвенно-бледным лицом.

– Мы покончили со всеми делами здесь, моя госпожа, – очень спокойным голосом сказал он. – Да, это оказался очень грустный день. Но, думаю, нам больше не грозят столь печальные события вплоть до окончания наших собственных дней. – Он обнял Фулкари за плечи и почувствовал, что она вся дрожит, словно стоит не под ярким летним солнцем, а на ледяном ветру. Он прижимал ее к себе, пока дрожь не прекратилась, а затем добавил. – Успокойся, любовь моя. Нам здесь больше нечего делать, а мне необходимо немедленно отправить Престимиону важное сообщение.

19.

Келтрин стояла возле одного из многочисленных окон в отведенных ей апартаментах на верхнем этаже здания Алаизорской коммерческой биржи и смотрела на море, где в гавань входил большой корабль с красными парусами, приплывший из Зимроэля. На борту этого корабля находился Динитак. Она с немыслимой скоростью примчалась сюда в быстроходном парящем экипаже, украшенном эмблемой короналя, через необозримые просторы Алханроэля, чтобы оказаться здесь, в Алаизоре, ко дню его прибытия; ее приняли с поистине королевским почетом и поселили в этих огромных покоях, чести жить в которых удостаивались лишь правители царства. И вот теперь она находилась здесь, а он был там, на борту величественного корабля, медленно подплывающего к берегу, и с каждым мгновением становился все ближе и ближе к ней.

А Келтрин все еще не могла до конца оправиться от изумления по поводу того, что вообще оказалась здесь.

Не в том смысле, что она находилась в легендарном городе Алаизоре, в немыслимой дали от Замковой горы, что за спиной у нее, невидимые, находились не похожие ни на что на свете черные утесы, а на площади прямо перед нею – гигантский памятник лорду Стиамоту. Рано или поздно, говорила она себе, она нашла бы повод отправиться посмотреть мир, и путешествия вполне могли бы привести ее в это прекрасное место.

А в том, что она примчалась сюда по желанию Динитака после всего, что произошло между ними.

Она очень хорошо помнила, как сказала Фулкари, после того как сестра сообщила ей, что он оставляет ее в Замке, а сам отправляется на Зимроэль, что не хочет никогда больше его видеть.

На что Фулкари ответила с самодовольной усмешкой: «Захочешь».

Она думала тогда, что Фулкари ошиблась, что она произнесла это слово просто так, лишь бы что-нибудь сказать. Что она ни за что не простит такого оскорбления. Но шло время, дни, недели и месяцы, и в ее памяти все чаще и чаще стали возникать их прогулки рука об руку по бесчисленным помещениям Замка, обеды при свечах, ночи, исполненные упоительной страсти Время позволило ей также оценить редкостный характер Динитака, его уникальное деление всех людских поступков на добрые и дурные Со временем ей начало казаться, что она почти понимает причины, по которым он отказался взять ее с собой на Зимроэль.

А затем специальный гонец доставил из-за моря эти две депеши.

Динитак Барджазид писал Келтрин Сипермитской в обычном для него стиле: «Я возвращаюсь через Алаизор и прошу вас, моя горячо любимая, как можно быстрее приехать туда, чтобы успеть к моему прибытию, так как нам необходимо обсудить некоторые вещи величайшей важности, и удобней всего будет сделать это именно там. Я со всей убедительностью прошу вас поторопиться!».

Нет, это все же было совершенно не в духе Динитака – просить, да еще и «со всей убедительностью». «Моя горячо любимая… » Н-да!

Второе письмо, лежавшее в том же самом конверте, было от Фулкари. В нем было написано: «Он будет просить, чтобы ты встретила его в Алаизоре. Поезжай к нему туда, сестренка. Он любит тебя. Он любит тебя даже сильнее, чем ты можешь себе представить».

Первой реакцией на эти послания оказалась мгновенная вспышка гнева. Да как он смеет? Как она смеет' С какой стати она снова полезет в старую ловушку? Отправляться в Алаизор – нет, подумать только, не куда-нибудь, а в Алаизор! – потому что он так хочет, потому что ему так «удобней всего»! Зачем? Почему? Для чего?

«Он любит тебя. Он любит тебя даже сильнее, чем ты можешь себе представить».

И Динитак туда же:

«Я со всей убедительностью прошу вас… Моя горячо любимая… Моя горячо любимая… Моя горячо любимая… ».

В дверь постучали.

– Моя госпожа! – послышался из-за двери голос Эккамура, одного из камердинеров короналя, заботливо опекавшего ее во время всей этой кошмарной поездки на край континента.

– Судно вот-вот причалит, моя госпожа. Вы не желаете спуститься на пирс, чтобы встретить его?

– Да, – ответила она. – Да, конечно!

На носу корабля развевалось знамя короналя, эмблема Горящей Звезды на зеленом с золотом фоне. Но на мачте был поднят также желтый траурный флаг, и Келтрин, затаив дыхание, смотрела, стоя возле входа в зал для почетных пассажиров, как к борту судна устанавливали широкий трап, как по причалу расстелили ковер, по сторонам которого выстроились с торжественным выражением на лицах солдаты почетного караула, как несколько офицеров гвардии вынесли по трапу большой роскошный гроб. За гробом шел, переваливаясь, широкоплечий человек мощного сложения. Келтрин не сразу его узнала. Это был Великий адмирал Гиялорис, старый друг Септаха Мелайна и его боевой соратник, но, казалось, постаревший на сотню лет, с тех пор как она в последний раз видела его в Замке во время коронации лорда Деккерета. Он шел с опущенной головой, его лицо было темным и мрачным. Процессия прошла совсем рядом с Келтрин, но он, казалось, вообще не заметил ее. Впрочем, почему он должен был ее заметить? Если он вообще знал ее, то всего лишь как одну из бесчисленных молодых придворных дам. К тому же он был, скорее всего, настолько поглощен своей печалью, что просто не обращал никакого внимания на тех, кто стоял вокруг.

Но кто же лежит в фобу? Она не переставала задавать себе этот вопрос, оглядываясь на мрачную процессию до тех пор, пока она не завернула за угол и исчезла из виду.

А потом она услышала, как знакомый голос крикнул:

– Келтрин! Келтрин!

– Динитак!

Он в чем-то неуловимо изменился. Не внешне: он оставался тем же стройным невысоким человеком с тем же навечно обожженным до черноты южным солнцем лицом, с тем же пристальным взглядом, в котором угадывалась сдержанная суровость. Но что-то в нем стало другим. В нем появилось – что же? – да, некое величие, его окружала чуть ли не королевская аура возвышенности и предназначения. Келтрин заметила это с первого же взгляда. Она подбежала к нему, и он раскрыл ей объятия. Она прильнула к нему всем телом, и ощущение соприкосновения пробудило в ней самые лучшие, самые теплые воспоминания. Но все равно даже в этот момент она продолжала чувствовать эту загадочную перемену, которая произошла с ним.

Ну конечно же. Ведь он ездил на Зимроэль с короналем. Он принимал участие в каких-то ужасных сражениях против врагов трона.

Через некоторое время она отстранилась от него и сказала, глядя ему в глаза:

– Ну, Динитак, вот и я!

– Да, это ты. Ты здесь. Как же это замечательно!

– А Зимроэль… Ты расскажешь мне, что и как там было?

– В свое время. Это очень долгая история. А у нас есть и другие темы для разговора. – Тонкая улыбка, словно вспышка пламени, озарила его смуглые черты. – Келтрин, я должен принять на себя обязанности одной из Властей царства. И ты, если того пожелаешь, можешь, как и твоя сестра, стать супругой властителя.

Слова, звучавшие в ее ушах, не имели сейчас для нее никакого смысла. Она стояла, повторяя их про себя, но так и не могла понять, что же они значат.

А Динитак продолжал:

– Деккерет, Престимион и Хозяйка решили, что я должен носить на голове шлем, входить в мысли жителей Маджипура, как это делает Хозяйка, и отыскивать тех, кто намеревается причинять зло другим. И, с помощью шлема, я должен предупреждать их о последствиях таких поступков и наказывать их, если они совершат их, несмотря на предупреждение. Я буду именоваться Королем Снов, и этот титул станет наследственным, он перейдет к моим детям, детям моих детей, они будут обучаться использованию шлема, и так будет продолжаться во веки веков. Это необходимо, чтобы в мире больше не появился Мандралиска. Так что вскоре я стану властителем. Но согласишься ли ты стать женой властителя, Келтрин?

– Ты просишь меня выйти за тебя замуж? – спросила Келтрин, у которой голова пошла кругом.

– Раз Король Снов должен иметь детей, которые унаследуют его обязанности, значит, он должен иметь королеву – разве не так? Мы будем жить на Сувраэле. Это решение Престимиона, а не мое. Он сказал, что новая Власть должна располагаться вдали от остальных трех. Впрочем, Сувраэль не самое плохое место в мире, и, я думаю, ты привыкнешь к нему гораздо быстрее, чем тебе покажется в первое время. Если хочешь, мы можем возвратиться в Замок и устроить свадьбу там, или же отправиться в Лабиринт; там свадебную церемонию проведет Престимион. Хотя Деккерет хотел, и я с ним согласен, что было бы лучше всего, чтобы я отправился на Сувраэль как можно быстрее, чтобы я мог…

Она слушала слова Динитака и почти ничего не понимала. Власть царства? Король Снов? Сувраэль? Все это кружилось в ее мозгу, словно опавшие листья, поднятые порывом ветра.

– Келтрин? – вопросительно сказал Динитак.

– Так много всего… так странно…

– Келтрин, скажи мне по крайней мере одно: ты выйдешь за меня замуж?

Этот вопрос был максимумом того, на чем она была сейчас в состоянии сосредоточиться. Для того чтобы разобраться во всем остальном, времени хватит. Король Снов, и Сувраэль, и все то, что произошло, пока он с Деккеретом и всеми остальными был на Зимроэле, и чье тело находилось в том гробу, который снесли с корабля и за которым шел Гиялорис…

– Да, – сказала она, понимая лишь последний вопрос. «Он любит тебя. Он любит тебя сильнее, чем ты можешь себе представить». – Да, Динитак, да, да, да, да!

– Гиялорис с гробом прибыл из Алаизора в Сайсивондэйл и теперь отправляется прямиком к Горе, – сказал Престимион, пробежав глазами депешу, которую ему только что принесли. – Так что, Вараиль, нам тоже придется через день, самое позднее через два, выехать в Замок.

Она улыбнулась.

– Я знаю, Престимион, что ты всегда найдешь предлог для того, чтобы выбраться из Лабиринта. Я даже не ожидала, когда мы вернулись из Стойена, что мы безвылазно проведем здесь столько месяцев.

– Честно говоря, я уже вполне привык к жизни в Лабиринте, моя любовь. Конфалюм предупреждал, что рано или поздно это случится, и оказался прав, как и во многих других вещах. Пока ты корональ, ты не сидишь на одном месте. Твоя кровь горяча, она кипит и зовет к действию. Понтифекс предпочитает более тихую жизнь, а Лабиринт наилучшее место для нее – тебе не кажется? – Он развел руками, указывая на знакомую обстановку их покоев в Замке, которая теперь была удобно расставлена в апартаментах Лабиринта, некогда принадлежавших Конфалюму, а теперь ставших их жилищем. Все предметы выглядели так, словно стояли на этих местах не считанные месяцы, а несколько лет или даже десятилетий. – В любом случае, решение хоронить Септаха Мелайна в Замке принял не я. Это сделал Деккерет И этому его решению я с удовольствием подчиняюсь.

– Он был твоим другом, Престимион. А также главным спикером понтифекса. Разве ему не более подходит упокоиться здесь, в Лабиринте?

Престимион покачал головой.

– Он никогда не был жителем Лабиринта, наш Септах Мелайн. Он переехал сюда только из преданности мне. Замковая гора была его домом, и там он будет лежать. Я не стану спорить с Деккеретом по этому поводу. К тому же он погиб, спасая жизнь Деккерета, и уже одно это дает короналю право решать, где его похоронить.

Престимион поймал себя на том, что совершенно спокойно рассуждает о деталях похорон Септаха Мелайна, словно это был просто один из бесчисленных деловых вопросов управления империей, и на какое-то мгновение ему даже показалось, что боль, которую он испытывал после смерти друга, начала утихать. Но тут же эта боль с новой силой обрушилась на него, так что губы сами собой искривились, и он поспешно отвернулся от Вараиль. Глаза у него защипало. То, что именно Септах Мелайн, из всех бесчисленных жителей Маджипура, должен быть погибнуть в борьбе против Мандралиски… то, что ему пришлось расстаться с собственной жизнью ради избавления мира от этого… этого…

– Престимион… – окликнула Вараиль, положив руку ему на плечо.

Он постарался взять себя в руки, и вскоре ему это вполне удалось.

– Нам не следует обсуждать это, Вараиль. Раз Деккерет объявил, что траурная церемония и погребение состоятся в Замке, и Гиялорис везет его туда, и уже изготавливается памятник, то я должен исполнить свои обязанности во время церемонии, и ты тоже, так что, давай собираться в плавание по Глэйдж. Так тому и быть.

– Интересно, какой вид похорон Деккерет выбрал для Мандралиски?

– Я спрошу его, если не забуду, когда он вернется из паломничества. Лично я скормил бы его труп стае голодных джаккабол. Деккерет более мягкосердечный человек, чем я, но мне доставляет удовольствие думать, что он сделал что-то подобное.

– Он настоящий король, этот Деккерет.

– Да. Такой он и есть, – согласился Престимион. – Король среди королей. Мне кажется, что я оставил мир в хороших руках. Он пообещал мне, что уничтожит Мандралиску без войны, и сделал это. Он засунул пятерку этих отвратительных братцев обратно в ту коробку, из которой они выскочили, и теперь, наверняка, весь Зимроэль поет хвалы лорду Деккерету. – Престимион рассмеялся. Мысль о тех делах, которые Деккерет совершил на Зимроэле, сразу подняла ему настроение. – Ты знаешь, Вараиль, что обо мне будут говорить спустя несколько веков? Что будут вспоминать как мое самое главное деяние? То, что я однажды, будучи в Норморке, увидел там мальчишку, которому предстояло со временем превратиться в лорда Деккерета, и что у меня хватило здравого смысла взять его в Замок и сделать своим короналем. Да. Так что обо мне будут вспоминать, как о короле, давшем миру лорда Деккерета. А теперь, любовь моя, давай займемся сборами для поездки в Замок и для печального обряда, в котором мы должны принять участие, прежде чем начнутся счастливые времена нашего царствования.

Они плыли вверх по Зимру в течение долгих недель, посещали город за городом: Флегит, Кларисканз, Белк, Ларнимискулус, Верф – и наконец оказались в Ни-мойе. Деккерет и Фулкари поселились в большом дворце, некогда принадлежавшем Дантирии Самбайлу, и в изумлении осматривали его многочисленные помещения, восхищаясь блеском архитектурного проекта и прекрасным его воплощением.

– Он действительно жил здесь как король, – пробормотала Фулкари. Они добрались наконец до западного крыла здания, где через большое окно с единственным невероятно большим и прозрачным стеклом открывался широкий вид, ограниченный слева набережной, а справа – амфитеатром холмов, на которых возвышались блестящие на солнце белые башни. Впереди же протиралась могучая грудь самой большой реки этой гигантской планеты. – Как ты собираешься поступить с этим домом, Деккерет? Ведь не станешь же ты разрушать его, правда?

– Нет. Ни в коем случае. Я не могу считать это великолепное здание соучастником преступлений Дантирии Самбайла и его пятерых жалких племянников. Все эти преступления будут рано или поздно забыты. А вот уничтожить дворец прокуратора значило бы совершить чудовищное преступление против красоты.

– Да, ты совершенно прав.

– Я назначу герцога, который будет управлять Ни-мойей. Пока еще не знаю, кто им станет, но, во всяком случае, это будет человек, в жилах которого не окажется ни единой капли крови Самбайлидов. И он, и его наследники смогут жить здесь, никогда не забывая, что они правят с соизволения короналя.

– Герцог? А не прокуратор?

– Фулкари, здесь больше не будет прокураторов. Так постановил своим декретом Престимион, и я издам новый – в поддержку этого решения. Мы изменим систему управления Зимроэлем, чтобы снова децентрализовать ее: чрезмерное сосредоточение власти в одних руках, как мы теперь знаем, очень опасно, настолько опасно, что может даже стать угрозой для имперского правительства. Провинциальные герцоги, лояльность короне, частые великие паломничества, во время которых Зимроэль не сможет не вспоминать о своей преданности конституции, – да, именно так все и будет.

– А что с Пятью правителями? – поинтересовалась Фулкари.

– Они больше не будут ничем управлять, можешь в этом не сомневаться. Но лишать таких дураков жизни было бы просто грешно. Когда они понесут за свой мятеж достаточное наказание и покаются, они вернутся в их дворцы, запрятанные в пустыне, где останутся навсегда. Я сомневаюсь, что они смогут кому-либо причинить еще какие-то неприятности. А если такая мысль все же появится в их мозгах, – хотя как она может появиться там, где ничего нет? – Король Снов позаботится о них.

– Король Снов, – сказала Фулкари, улыбаясь. – Наш брат Динитак. Потрясающий план. Хотя из-за твоей выдумки я лишилась сестры, которая уехала на Сувраэль.

– А я лишился друга, – ответил Деккерет. – Но тут нельзя было ничего поделать. Престимион категорически настаивал: Король Снов должен обосноваться там. Мы не можем допустить, чтобы три из четырех Властей собрались на Алханроэле. Я думаю, что он хорошо справится со своей работой. Он был рожден для этого. Фулкари, а тебе когда-нибудь приходило в голову, что этот сорванец – твоя дикая сестрица выйдет замуж за властителя царства?

– Мне даже никогда не приходило в голову, что я сама сделаю нечто подобное, – откликнулась она. Оба рассмеялись и прижались друг к другу, стоя перед огромным окном. Деккерет медленно обвел взглядом раскинувшийся пейзаж. На город начинала опускаться ночь. Где-то там, на западе, лежало продолжение мира чудес, которые они должны были рано или поздно посетить: Кинтор с его огромными гейзерами, извергавшими струи пара и кипятка, прозрачный Дюлорн, где в Непрерывном цирке ночь и день, день и ночь продолжался карнавал чудес, укрывшийся на побережье древний Пидруид, вымощенный идеально гладким булыжником, а еще Нарабаль, Тил-омон, Тжангалагала, Цибайрил, Брунир, Бандук-Марика и многие, многие другие легендарные города дальнего запада.

Они побывают в каждом из них. Он твердо решил не пропустить ни одного из крупных городов. Чтобы стоять перед его жителями и говорить им: «Вот я, лорд Деккерет, ваш корональ, посвятивший свою жизнь служению вам».

– Какой красивый закат, – негромко сказала Фулкари. – Так много цветов: золотой, фиолетовый, красный, зеленый, и все это каким-то образом не смешивается.

– Да, – согласился Деккерет, – очень красиво.

– Но ведь в Кинторе сейчас только середина дня, не так ли? А в Дюлорне утро. А в Пидруиде уже близится полночь. О, Деккерет, насколько же велик наш мир! А Замок кажется мне сейчас таким далеким!

– Замок действительно очень далеко, моя радость.

– А как ты думаешь, долго ли продлится твое великое паломничество?

Деккерет пожал плечами.

– Я не знаю. Пять лет? Десять лет? Всю жизнь?

– Деккерет, я спрашиваю серьезно.

– А я совершенно серьезно отвечаю тебе, Фулкари: я не знаю. Столько, сколько потребуется. Замок вполне может обойтись без нас. Я остаюсь короналем повсюду на Маджипуре, куда бы ни направился. А ведь целый мир ждет, когда мы его навестим. – Они смотрели в окно, и небо менялось прямо у них на глазах: красный цвет уступал место бронзовому, пурпурный темнел и становился бордовым. Скоро на город опустятся сумерки, а на западе протянется яркая полоска заката. На небе начали появляться звезды. Следом за ними вышла одна из малых лун, и по воде протянулась от нее к дворцу сияющая дорожка. Деккерет обнял Фулкари за плечи, и они некоторое время стояли, не говоря ни слова.

– Посмотри, – вполголоса сказал он после продолжительного молчания. – Перед нами Маджипур, где ночь так же прекрасна, как и день.