ВЕСЕЛЫЕ ПОХОРОНЫ.

Запутав следы и сбив с толку немчуру, двинулся отряд Семки-матроса к городу, чтобы в случае чего пособить рабочим. А случалось в городе всякое. И вооруженные стычки, и засады, и настоящие бои. Разбился отряд на три группы. Так легче проникнуть через немецкие заслоны.

В передовой группе были Семка-матрос, дед Астап, Миколка и сотня всадников. Взяли они с собой только один пулемет. Больше надеялись на карабины да на гранаты. А самые ловкие — и на сабли:

На ночлег остановились в одном большом селе. И повалили к партизанам с жалобами и обидами крестьяне-бедняки, и принялись за разбор тех жалоб и обид Семка-матрос, дед Астап да Миколка. Жаловались мужики на то, что совсем уже распоясался местный помещик при немцах — землю отобрал, в лес «свой» не пускает, грозит расстрелами, жестоко расправляется с теми, кто был раньше в батрацких комитетах.

— Пустить ему красного петуха! — скомандовал Семка-матрос.

Гикнули, присвистнули партизаны, вскочили на коней и сквозь ночную темень помчались в имение, к помещику в «гости». И часу не прошло, как осветился горизонт широким заревом и заколыхались зыбкие зарницы над лесом и над полями. И знали все, что это пану-помещику наука на всю жизнь, что это огнем и дымом пустили партизаны панское добро.

Жаловались крестьяне и на деревенских кулаков, на мельника, на старосту, который выслуживался и перед помещиком, и перед немцами. Подати выколачивал из самых бедных — последнюю корову со двора угонял, последнее добро забирал.

Привели старосту. Допросили. При крестьянах не отвертишься, не схитришь. А чтоб как следует проучить кулака, постановили отобрать половину добра и раздать самым бедным сельчанам. Приказал Семка-матрос забрать кулацких лошадей в отряд.

Завыл тут староста, за голову схватился, заходил, забегал.

— Да кто ж это вам такое право дал распоряжаться чужим добром? Нет такого закона…

Вскочил тут на ноги Семка-матрос да револьвером по столу как ахнет.

— Молчать, кровопийца! Вот поставлю тебя к стенке, тогда узнаешь, откуда мужики да рабочие права берут!

Втянул кулак голову в плечи, сгорбился. Смирным стал, ни дать ни взять — овца. Только бороденкой трясет от страха.

— Простите меня, старика, по несознательности сказал, по темноте своей.

Бухнулся Семке в ноги, прощения просит.

Посмотрел на него дед Астап, и вдруг жалко ему стало человека, который вот так унижается, по земле ползает. И сказал он Семке-матросу:

— Пусти ты его лучше на волю… Стоит ли на такого пулю тратить?

Староста едва дверь лбом не вышиб от нежданной-негаданной радости — жив-невредим остался! Так рванул к своей избе, что дыхание с трудом переводил.

Но выше радости была в том человеке жгучая злость. Жалел он и коней своих, и добро свое. И когда вбежал староста к себе во двор, остановился и погрозил кому-то стиснутым кулаком: «Я покажу еще вам, голодранцы, как свои мужичьи законы устанавливать.» И не в дом пошел, а пробрался в сарай, вывел потихоньку коня, оседлал на ощупь. Огородами, задами, знакомыми тропками, сквозь кустарники поскакал в непроглядную ночную тьму. Торопил коня и все припоминал немецкий приказ с обещанными тысячами марок, которые получит тот, кто укажет стоянку партизан или доставит живыми или мертвыми Семку-матроса и деда Астапа.

— Не таких рысаков куплю за те деньги! И земли приобрету побольше… Дом поставлю новый, сад разобью, открою лавку да торговать начну. И каждая копеечка будет моя! А копейка к копейке — вот тебе и рубль! А там — сотня, а потом — тысяча… Такое богатство! Такие несметные деньжищи!

Пришпоривал староста коня, переводил стесненное дыхание и шептал все, шептал про несметные богатства, что ждут его вскорости. А припомнив тех, кто жаловался на него партизанам, цедил сквозь зубы:

— Ничего, этих я проучу! Эти у меня еще кровавыми слезами зальются!

Он то ворочался в седле, то привставал на стременах и зло грозил кулаком в темноту, то вдруг оседал, ронял голову на грудь и раскачивался на коне, как соломенный куль. Сжималась его душа от страха. Откуда-то сверху, из бездонной глубины неба опускался на него этот страх и прижимал к черной земле. Шел он оттуда, где трепетали на горизонте красные зарницы. И меркли там даже самые крупные звезды. Ронял староста голову на грудь и замечал отблеск зарниц на камнях, о которые спотыкался конь, пробираясь тайными волчьими тропами.

Глухая ночь была пропитана запахами гари и крови, озарялась вспышками человеческой ненависти.

И спешил сквозь эту ночь одинокий всадник.

* * *

А партизаны спали.

Давно уж смолкли гармошки. Давно разошлись, наплясавшись с удалыми партизанами, девчата.

Дед Астап с Миколкой улеглись на тачанке, рядом с пулеметом. В хате было душно. И, кроме того, лежал на столе покойник, возле которого моргала восковая свечка. На лавке стоял гроб. А дед Астап не очень-то любил покойников. Поэтому и объявил самым решительным тоном:

— Будем спать на дворе, на тачанке. Самое лучшее место: таракан не пощекочет, клоп не укусит. И дыши полной грудью! Лежишь себе, а тебе звезды улыбаются да подмигивают. Ну и обратно, не забывай, ночь — всякое может случиться. А тут тебе и пулемет под боком…

Так и устроились, накрывшись дедовым кожухом.

Тихо и спокойно прошла ночь. Давно погасли звезды и занялся зарею восток. Вот и первый солнечный луч сверкнул, позолотив журавль над колодцем, перепрыгнул на старую липу. Замычали глухо коровы. Выбегая из темных хлевов, пронзительно блеяли овцы. Стадо погнали на пастбище. И только выбралось оно за околицу села, покатился по улице страшный крик. Возник он там, откуда бежали перепуганные пастухи и подпаски. Подхваченный десятками голосов, крик ширился, рос, заполняя собою всю улицу, все дворы, все село.

— Немцы! Спасайтесь! — неслось со всех сторон.

Словно бы кто-то ударил Миколку, вмиг проснулся он и деда Астапа поднял. Забили тревогу, доложили Семке-матросу. Партизаны бросились к коням.

Семка-матрос взобрался на высокую березу, за ним и Миколка вскарабкался. Глянули вокруг. По дороге из лесу скакал конный немецкий отряд. Человек сто. Хотел было Семка-матрос дать команду своим партизанам уходить в другую сторону села, да заметил, что с другой стороны еще более крупный немецкий отряд скачет.

Вот уже начали всадники рассредоточиваться, окружать село. Топот копыт все громче, все выше клубится пыль над дорогой.

— Окружают, гады, в ловушку берут! Что же делать? — вслух проговорил Семка-матрос.

— Прорываться! Саблями их перерубать! — закричали партизаны, но Семка посмотрел на них с березы и рукой махнул, стал слезать вниз.

— Всех нам не перерубать: велик отряд. Силы неравные. Зачем же на рожон переть? Придется нам, пожалуй… — задумчиво говорил Семка-матрос, видимо, на ходу принимая решение, и тут ему на ухо Миколка два слова шепнул.

Шепнул Миколка и на пулеметы показал. Уж очень жаль было бы, если б попали они к немцам. И возник у него неожиданный для его самого план. Поделился Миколка своим планом с партизанским вожаком. А Семка-матрос сперва рассмеялся в ответ, но тотчас стал серьезным и отдал команду:

— Коней развести по сараям! Седла спрятать в сено! Половине отряда притаиться в огородах, а половина пойдет со мной!

Распорядился, а сам прихватил с собою четырех партизан и — в хату, в ту, где покойник на столе лежал. Через какую-нибудь минуту вынесли оттуда пустой гроб. Партизаны и рты разинули: что такое, мол, к чему эти фокусы. А кто-то пошутил даже:

— В таком гробу всех нас и не поместишь! Да только как гаркнул Семка-матрос на.

Шутников, сразу подтянулись все, живей задвигались.

— Карабины спрятать! Гранаты и револьверы — с собой! Эй, дед Астап! Крест бери! Слышишь? Крест хватай, дед Астап, и возле гроба становись! И ты, Миколка, не зевай! Хоругвь бери!

Почесал дед Астап затылок, не поняв сразу, что к чему, но крест все же взял. Он сам намедни и выстрогал и сколотил его, и на крыльце поставил. Бери крест, коли команда такая дана! Миколка взял в руки хоругвь, с которой обычно провожают покойника на кладбище. А Семка-матрос уже установил в гробу пулемет. Пришлось с колес его снять, чтоб втиснуть вместе с патронными лентами.

Лишь теперь поняли партизаны, какую затею придумали Миколка с командиром. Накрыли гроб белым рядном, подняли на плечи и двинулись вперед по улице. Процессия растянулась. Идут вслед за покойником человек сорок, хохочут:

— Вот так покойничек! Заговорит — своих не узнаешь!..

Оглянулся Семка-матрос на процессию, приказал:

— Прекратить смешки! Слезу давай! Плачу не слышно! Рыдай погромче, публика! Слез больше, слез!

И грубоватые басы, как по команде, заголосили-застонали: «Угу-гу. — гу… Ого-го-го… Ай-ай-ай…».

Заслыша плач, выбежали из хат старушки. Увидели гроб да плачущих мужиков, сами давай голосить. Рыдают, крестятся и приговаривают сквозь слезы:

— Упокой, господи, душу безгрешную!

Партизанам легче даже стало гроб с пулеметом нести: поверили старушки, что взаправду покойника оплакивают.

А немцы уже ворвались в село. Столбом пыль над улицей вьется, сабли сверкают, кони ржут.

И страшно Миколке, и смех разбирает. Выше и выше поднимает он хоругвь да тонким голосом выводит:

— Ве-еч-ная память! Ве-еч-ный покой!

А вся процессия гулкими басами вторит: «Ве-е-ечная память!..».

Глянул Миколка на деда и чуть в обморок не упал, — немцы совсем близко, а старик несет крест и на себя никакого внимания не обращает. А на поясе у него болтаются две гранаты. Впопыхах за всем не уследишь, всего не предусмотришь, вот и шествует дед впереди процессии с гранатами на виду. Как затянет тогда Миколка, да на новый лад:

— Ве-е-чная память! Дед, а дед, бо-о-мбы пря-ачь, что на поясе висят! Гра-а-анаты сними-и!

И чуть ли не вся процессия подхватывает:

— Гра-а-анаты сними! Гра-а-анаты… Спохватился дед Астап, сорвал гранаты с пояса да за пазуху их. Спрятал и, как ни в чем не бывало, подмигнул Миколке. И стало Миколке до того весело, что чуть в пляс не пустился. Даже «вечную память» на манер кадрили затянул. Одернул Миколку Семка-матрос, шепнул грозно:

— Жалостливо тяни, жалостливо!

А немцы — вот они! Тяжело храпят взмыленные кони, гулко бьют в землю тяжелыми копытами. Сдерживают лошадей немецкие всадники, ждут, пока пройдет похоронная процессия. Под козырек берут: последний долг покойнику отдают. Партизаны даже и не смотрят в их сторону, сквозь приглушенное рыдание старушек выводят «вечную память».

Немецкий отряд дождался, когда процессия проследовала мимо, и галопом поскакал в другой конец деревни. Оттуда — назад. Обескуражены немцы: похоже, что налет на партизанскую стоянку сорвался. Тишина.

Стоит в деревне, никаких следов партизан в помине нет.

Процессия с гробом уже вышла за околицу села, уже приближалась к небольшому деревенскому кладбищу с перекошенными крестами.

— Живей! Живей! — торопил Семка-матрос. Старушки, семеня следом, не успевали и начали ворчать:

— Куда ж вы так несетесь?! Дайте, ради бога, душе усопшего этим светом напоследок надышаться…

Да тут как крикнет Семка-матрос, как скомандует старушкам:

— Прячьтесь, бабки, в березнике, усопший воскрес!

Как увидели старушки, кого оплакивали они, кто лежал в том гробу, подхватили юбки да кто в березник, кто в жито.

А немцы привязали лошадей к заборам и кинулись кур и поросят ловить, по хатам «млека унд яйка» искать. Услышали кудахтанье кур патрульные всадники и тоже в село подались на промысел.

И поднялись тут такой переполох, такая неразбериха, такая стрельба… Несусветная прямо-таки суматоха.

Не успели немцы молочком разжиться, как заработал оживший в гробу «покойник». Затараторил пулемет во всю силу, нагоняя страх на немцев своим неожиданным появлением. Кинулись они к лошадям, да тут притаившиеся в огородах партизаны такой огонь открыли, что немцы и забыли про своих коней. А пулемет не умолкал. Пустились немцы кто куда, бросая карабины… Если поймал кто курицу, так и прыгал с нею через плетни и заборы, через грядки и канавы. Не до крестьянской живности стало кайзеровским солдатам. Ошалело кудахтали куры, разлетаясь по огородам, бросали немцы кувшины с молоком, уносили ноги.

А вслед за ними уже мчались партизаны. На немецких конях мчались. И опять грозно стучали копыта, вздрагивала земля и курилось над нею облако пыли. Только кое-кому из немцев удалось скрыться в лесу, а остальных партизаны переловили и обезоружили. Согнали в кучу, стали допрашивать.

— Кто? — звучал единственный вопрос.

Семке-матросу нужно было знать, кто донес кайзеровским карателям на партизанский отряд, кто указал стоянку.

Имени того человека немцы не знали. Показали на ближний перелесок, где должен был прятаться неизвестный, который привел их сюда. Там он остался, боялся вместе с немцами появиться в селе.

Пустились в тот перелесок самые опытные партизанские разведчики. И вскоре пригнали оттуда перепуганного насмерть человека.

Это был староста.

— Он! — сказали немцы в один голос.

Задрожал староста, побледнел весь, припал к земле, не шевельнется. Обыскали его. Достали из кармана пачку немецких денег. Помахал этой пачкой Семка-матрос перед носом старосты, проговорил сквозь зубы:

— Мало, однако ж, заработал ты на нашей крови!..

Прищурил глаза партизанский вожак, словно прицелился в старосту:

— Становись под березу!

Коротким был разговор с предателем-кулаком…

А немцам были вручены знакомые всем расписки с Миколкиной печатью. И отпустили партизаны солдат на все четыре стороны.

Посмотрел Семка-матрос на деда Астапа, вздохнул и проронил:

— Видишь, пожалел вчера…

Дед Астап никак не мог простить себе такой оплошности.

— Да кабы знал я, что этот человек способен на такую подлость, собственными руками задушил бы его…

— Врага жалеть нельзя!..

И запела гармошка, и затянули дружные голоса песню. Ходуном заходило село, вспоминая необыкновенные похороны и удивительного покойника…

И Семка-матрос рассказал тогда:

— Вот кого благодарите за веселые похороны! Не догадался б он, так пропели бы немцы «вечную память» нам…

И похлопал Семка-матрос по плечу Миколку, и пожал ему крепко-крепко руку. И веселые хлопцы-партизаны пожали Миколке руку. И крестьяне, и дед Астап тоже подошел к внуку и молча жал его ладонь своей, мозолистой, рабочей…

А потом чистили оружие, собирали пулеметы, купали коней. Вспоминали дедовы гранаты, смеялись…

И выступил отряд в путь.