МИКОЛКИН БРОНЕПОЕЗД.

Из далекой Германии приходили смутные слухи: говорили, будто и там приближается революция. И наконец слухи подтвердились. Революция совершилась. А немецкие генералы, видимо, старались скрыть это от своих солдат. По-прежнему рядовых жестоко наказывали за малейшую провинность и отправляли на расстрел за одно только слово про свободу, про революцию. Немецкая армия откатывалась к границе, но все равно продолжала опустошать нашу страну, все разрушать на своем пути.

Огромные запасы хлеба горами возвышались на платформах и в пакгаузах. Не было вагонов. Десятки поездов с хлебом и скотом стояли на путях. Не было паровозов. А те, что были, портились, выводились из строя деповскими рабочими.

— Не дадим вывозить хлеб! — постановил подпольный большевистский комитет.

Рабочие выбрали специальную делегацию из трех человек. Входил в нее и Миколкин брат, смазчик Павел. Навестили делегаты немецкий штаб и передали требование рабочих: пусть немецкие войска мирно оставят город и отправляются в свою Германию… Тогда рабочие согласны дать паровозы и сформировать эшелоны. А под хлеб и под награбленное добро рабочие не дадут ни вагонов, ни паровозов. Ни один такой эшелон не выйдет за выходные стрелки станции…

Таковы были мирные требования рабочих к немецким властям.

Седой подтянутый генерал молча выслушал делегацию. И когда рабочие передали свои требования, долго еще продолжал Молчать. Трудно было понять по гладко выбритому лицу, о чем думает этот генерал, увешанный орденами и звездами, разными шнурами и шнурочками. Вот он поднялся из кресла, важно приблизился к делегации, повернулся к старшему среди делегатов, к старому машинисту Орлову. И проговорил, цедя слово за словом:

— Как вам известно, я генерал армии его величества императора Вильгельма… Я представитель самой культурной, самой передовой в мире нации… Вам должно быть известно, что с дикарями вести переговоры мы не можем… Для дикарей у нас имеются винтовки, штыки, пулеметы! Поблагодарите меня за то, что я не приказал вас немедленно расстрелять за оскорбление немецкой армии такими позорными, такими дикими, такими небывалыми в истории требованиями… И убирайтесь отсюда вон!

Генерал еле-еле сдерживал гнев, холодно сверкали его глаза, щетинились и дрожали седые брови.

Однако делегация и не собиралась «убираться отсюда вон». Заговорил старший машинист Орлов:

— Выгнать нас отсюда — это дело нетрудное. Да только так вы не решите дела. А мы пришли к вам, господин генерал, не шутки шутить и не рассуждать о дикарях, кто они такие и где… Об этом, даст бог, потолкуем когда-нибудь в другой раз… Мы еще раз спрашиваем: согласны вы принять наши условия или нет? Ежели не согласны, тогда пеняйте на себя…

Что произошло с тем генералом, трудно и передать. Куда девался внешний лоск и строгая сдержанность! Что осталось от знаменитой немецкой выдержки! Зверем накинулся генерал на старого машиниста Орлова и хлестнул его по щеке. Стерпел старый машинист Орлов, а Миколкин брат, молодой смазчик Павел, тот не стерпел. Стоял он рядом с генералом, и как только ударил тот машиниста, Павел навалился на него и давай лупить по чему попало. Подскочили адъютанты генераловы, едва оттянули Павла.

Поволокли Павла на штабной двор и до тех пор измывались над ним, пока не потерял он сознания. А делегацию отконвоировали в тюрьму. Назначен был над Павлом военно-полевой суд.

Весь город, и депо, и станцию облетела молнией страшная весть о том, что произошло с рабочей делегацией. И через десять минут после того, как закрылись ворота тюрьмы, тревожно загудели гудки — паровозные и фабричные, в депо и в городе. Гасли топки в котлах, клубы пара окутывали застывшие на месте паровозы. Расходились из депо рабочие и поднимались боевые дружины. Попытались было немецкие солдаты штыками загонять машинистов на паровозы, да тут из-за водокачки грянули первые винтовочные залпы. И разбежались по путям немцы — не до паровозов им стало.

Пригнало тогда немецкое командование на станцию отборную роту карателей. Те малость потеснили рабочую дружину и попробовали все же отправить в путь один состав. Да перед самым носом паровоза на выходных стрелках раздался мощный взрыв и разнесло в стороны шпалы и рельсы. Передние колеса паровоза зарылись в землю, и, шипя паром, накренился он, уткнулся в воронку и загородил дорогу.

Завязалась сильная перестрелка. Немцы обрушили на депо шквал пулеметного огня. Отступали рабочие дружины, но не сдавались. Подожгли немецкие склады с амуницией и боевыми припасами. Горели пакгаузы, взрывались, сотрясая небо над городом, патроны и снаряды. И пришлось уже немцам отходить, оставлять станцию.

Огонь и взрывы не прекращались всю ночь.

А к утру подоспел на помощь боевым рабочим дружинам партизанский отряд Семки-матроса. С гиком и свистом ворвались отважные всадники на главную улицу, вмиг отрезали от основных немецких сил орудийную батарею и повернули пушки в сторону штаба. И бежали немцы через переулки и через сады, пробираясь к закрытым позициям, окапываясь второпях.

Начался затяжной бой. То затихая, то вновь усиливаясь, грохоча взрывами гранат, перестуком пулеметов, винтовочными залпами. Лесные солдаты Семки-матроса привыкли воевать в пущах и дубравах, наловчились бить врага из засады, и нелегко было им вести бой с засевшими в окопах немцами. А у них же еще и гранатометы, и артиллерия! Но ничто не могло сдержать партизан, и всадники совершали отчаянные налеты на вражеские окопы.

Не выдержали немцы, дрогнули перед натиском красных конников и стали отходить.

А Семка-матрос погорячился в бою. Захватив немецкий пулемет, бросился вдогонку за убегавшим офицером, вскинул острую саблю. Вот-вот опустится сабля на сверкающий лак офицерской каски… Аж замер Миколка, следя за этим поединком. Перестал из пулемета стрелять, чтобы не попасть в своих.

На дыбы взвился Семкин рысак, того и гляди перепрыгнет через офицера…

И глухо охнул Миколка: увидел он, как изловчился на бегу немец и почти в упор выстрелил из пистолета. Лихой рысак отпрянул в сторону, а Семка-матрос поник, уронив голову на разметавшуюся лошадиную гриву. Скачет, не останавливается рысак, болтаются безжизненные руки Семена-матроса, сползает он все ниже и ниже. Упала на землю, жалобно звякнув, кавалерийская острая сабля, воткнулась в песок и долго еще раскачивалась, словно грозила кому-то рукояткой.

И рухнул, раскинув руки, на этот же песок Семка-матрос, командир партизанских лесных отрядов, славный вояка и большевик…

Дрожащей ладонью провел Миколка по мокрому своему лицу и припал к пулемету, и нажал на спуск, застрочил по врагу. Задрожала земля, застонала. Гремел пулемет. И валились, как подкошенные, солдаты в мундирах и в касках. Справлял Миколка поминки по старшему боевому товарищу, по любимому партизанскому другу.

И распластался на земле тот офицер. Да не подняться с нее и Семке-матросу. Далеко-далеко откатилась пропыленная, пороховым дымом пропахшая матросская бескозырка. Много повидала она на белом свете — и корабли в открытом море, и синие бурные волны, и звездное небо, и зеленую ширь полей… Неразлучной была с человеком, который всей душою любил жизнь и хорошо знал цену человеческой любви и ненависти…

Так погиб Семка-матрос.

Командование боем принял дед Астап. И узнали б немцы, почем фунт лиха — уже и генерал готов был начать переговоры о перемирии с партизанами и рабочими дружинами, — да случилось тут такое, что сразу изменило ход боя. Услышал дед Астап паровозные гудки. Поглядел на запад, побелел и даже рукой безнадежно махнул.

— Плохо, братцы, — сказал дед Астап. — Просчитались мы малость… Надо было западные выходные стрелки взорвать: оттуда подкрепление к немцам идет. Вон эшелоны!..

Кинулись партизаны разворачивать орудия против эшелонов. Да поздно. Окружили немцы город, в обход станции пошли. Надо было отступать партизанам. А кайзеровские солдаты уже в атаку бросились.

Терпят красные бойцы урон…

Тогда поспешил дед Астап к Миколке и приказал:

— С пулеметом мы сами управимся. Пока есть патроны, не сдадимся и не отступим. А ты, пока не поздно, мчи на станцию. В тупике там, на паровозном кладбище, спрятали мы пассажирский паровоз. Под парами стоит. Так ты, Миколка, гони на нем к красным, верст пятьдесят до них. Готовятся они сегодня штурмовать соседнюю станцию. Проси подмоги. Нельзя отдавать немцам награбленное народное добро!

Стремглав помчался Миколка. Только ветер в ушах свистит. Вот и тупики. Вот и кладбище старых паровозов. Стоят на них отслужившие свой век паровозы. Поржавелые, грязные, холодные. Пассажирские, товарные, маневровые «кукушки». А вон и «живой» притаился среди них. Даже подрагивает от нетерпения — так хочется ему вырваться из завалов металлического лома, красавцу пассажирскому. И паровозная команда тут как тут. У каждого — карабин.

Обрадованно вздохнул паровоз паром и без гудка, без свистка выкатил на главный путь. Простор перед ним, разгон без конца и края. Колеса стремительно несутся по рельсам, за дышлом — не уследишь. Не идет, летит паровоз! И мелькают по сторонам переезды, столбы, полосатые версты. Склоняются белоствольные березы, и шепот их сливается с горячим дыханием машины.

А паровоз все мчит.

Только и слышно: «Ча-ша-ча… Ча-ша-ча…».

Колышется тендер, покачивается с боку на бок, да взвивается клубами, отставая, легкий дым, — и ничего там, позади, не видно в дыму.

Вот и семафор. Он закрыт. Стучат колеса на стрелках. Соседняя станция — чья она? Может, там немцы хозяйничают?..

Тревожно прогудел Миколкин паровоз и на полном ходу проскочил мимо закрытого семафора. И засуетились рабочие, поняли, что не попусту мчит паровоз. Перевели стрелки на главный путь. Не сбавляя хода, паровоз на всех парах проскочил станцию. Немецкий патруль высыпал на перрон, послал вдогонку несколько выстрелов, — да разве догонишь ветер!

А паровоз вихрем мчался вперед и через полчаса был у цели. Остановился перед бронепоездом как вкопанный: только отдувается тяжело. Миколка сразу догадался, что это бронепоезд, — широкое красное полотнище развевалось над закованным в броню паровозом.

— Быстрее к начальнику поезда! — крикнул Миколка подоспевшим красноармейцам.

Вот и начальник перед ним, молодой командир Красной Армии. Слушает внимательно, не перебивает.

— Срочно нужна подмога нам! Немедленно! Вот сию минуту!..

— Хорошо, товарищ! — произнес начальник и приказал готовить бронепоезд к боевому рейсу, да еще и запасной эшелон держать наготове. А потом стал расспрашивать Миколку подробнее: — Расскажи ты мне, товарищ, обо всем. И сколько немцев против вас. И есть ли у них артиллерия и гранатометы. Исправны ли пути на станции…

Успокоился немного Миколка и принялся рассказывать. И о немецких карателях, и о рабочей делегации к генералу, и о своем партизанстве…

— Выходит, не простой ты мальчуган, а славный красный партизан!

Не любил похваляться своими боевыми делами Миколка, да и не время было. Давай он снова торопить командира.

— Да все готово уже! Садись к нам в вагон, поехали!..

— Нет, — сказал Миколка, — разрешите мне на ваш паровоз. Я с машинистом поеду!

— Коли такая охота есть, что ж, беги на паровоз! — весело сказал красный командир.

И побежал Миколка на паровоз, да не так-то легко ему взобраться на закованную в броню машину. Постучал Миколка, кричит:

— Эй, откройте! Командир приказал мне на паровозе ехать!

Тяжело отодвинулась стальная дверь. Заглянул Миколка в будку машиниста — и слезы застлали ему глаза. Не от страха, не от испуга, а от огромной нежданной радости: перед Миколкой стоял его батя. Это он, оказывается, был машинистом на бронепоезде.

Как очутился Миколка на шее у отца, не помнит. Приник к колючей щетине, целует родное лицо, слезы от бати прячет. А Миколкин отец одну руку положил на паровозный рычаг, другой гладит сына, целует непокорные вихры мальчишечьи, обветренные щеки.

— Откуда ты взялся, мой маленький партизан? Как же так случилось, что немцы вдруг партизан теснят? Рассказывай!

Говорил так Миколкин отец, а сам пристально вглядывался вперед, туда, куда мчался на всех парах красный бронепоезд. Глухо гудели, позванивали металлом орудийные башни, а борта ощетинились пулеметными стволами. Стучали рельсы под бронепоездом. Паровоз мчал и мчал вперед, словно с каждой верстой прибавлялось у него сил.

Когда рассказал Миколка отцу, как беспощадно били немцы из пулеметов и орудий по станции, по городу, как измывались они над Павлом, как загнали в тюрьму рабочую делегацию, — помрачнел Миколкин батя, машинист бронепоезда. Сурово сдвинул брови, до боли в руке сжал рычаг паровозный. И еще быстрее помчал бронепоезд. Гудели орудийные башни, разворачивались на ходу, готовясь к встрече с врагами.

— Не падай духом, Миколка! Как ни лютуют враги, победа будет за нами! — уверенно произнес Миколкин отец. — Уж такой закон, сынок, у нас: если мы не победим, сотрут нас с лица земли, смешают с грязью, с кровью нашей рабочей… Потому и должны мы во что бы то ни стало одолеть наших врагов.

Без устали мчался вперед бронепоезд.

* * *

А рабочие оборонялись из последних сил. Велики были потери партизанского отряда. Уже заняли немцы станцию, отогнав боевую дружину рабочих за штабеля шпал. На окраине города умолкали партизанские пулеметы, сберегая последние патроны.

Город горел. Это немецкие солдаты по приказу своего генерала поджигали дома, в которых засели рабочие. Огонь полыхал в небе и на земле.

Спешно возводились на окраинах города баррикады. Рабочие взбирались на крыши домов и оттуда обстреливали атакующих немцев.

Но по всему было видно, что еще час, самое большое два продержатся рабочие и партизаны. А там — либо сдаваться на милость врага, либо погибать всем под смертоносным огнем пулеметов и орудий.

Отстреливаясь от наседавших карателей, задумался дед Астап, как вывести ему людей из боя, сохранить бойцов. В минуту затишья вдруг встрепенулся дед: громкоголосое и дружное «ура» потрясло опаленный пожарами и стрельбой город. И застрекотали снова партизанские пулеметы, и суматоха поднялась в рядах атакующих немцев.

Повернул дед свое грязное от пороховой гари бородатое лицо к станции и даже подпрыгнул от радости: верстах в пяти от семафора билось на ветру, как огненное крыло птицы, красное полотнище флага — это мчал на всех парах бронепоезд. Сквозь набежавшие слезы смотрел дед на флаг, а тот вспыхивал, тонул в облаках черного дыма и вновь трепетал над паровозом.

— Держись, хлопцы, наши подходят!

Бросились в уличные схватки с врагом рабочие и партизаны.

Спохватились и немцы, стали разворачивать против эшелона бронированных вагонов и платформ свою артиллерию. Взвыл воздух под горячим свистом тяжелых снарядов. Замедлил чуть-чуть ход бронепоезд да как ахнет из орудий, как ахнет, — сразу замолкли все немецкие пушки, зазвенели на мостовой разбитые орудийные лафеты. Эхо залпов закружило над городом, над станцией, над Днепром. Бил бронепоезд из орудий крупного калибра.

Немцы предприняли отчаянную атаку на засевших возле водокачки рабочих. Торопились взорвать все пути да поскорее окопаться вдоль железнодорожного полотна.

Не подпустили рабочие к рельсам ни одного немца. Прицельными выстрелами снимали каждого, кто показывался на насыпи.

А бронепоезд уже подходил к станции.

Приоткрыл Миколкин отец стальное окошко, чтобы проверить, целы ли впереди рельсы. Выглянул и сразу как-то потяжелел, навалился на рычаг всем телом.

Повернулся рычаг — и прекратил свой бег паровоз, все тише и тише пошел, а вот уж и совсем остановился.

Удивленные, недоумевающие лица красноармейцев показались в узких бойницах бронированных вагонов.

А немцы словно того и ждали и, торжествующе крича, бросились к бронепоезду. Бегут, ручными гранатами размахивают.

И рабочие с партизанами тоже удивлены, молчат, стрельбу прекратили. Что с бронепоездом?

И не помнит Миколка, что было потом, — как снял он отцовскую руку с рычага, как нажал на него, — и рванул паровоз с места, зашипел весело паром, опять полетел по рельсам. Вовсю заговорили с бронепоезда пулеметы, орудия. И залегли немцы, и торопливо попятились.

А Миколка, стараясь перекричать стрельбу, двум красноармейцам приказывает:

— Машиниста — на пол! Да перевязку ему срочно!

Черный от мазута пиджак на отце набухал от крови. Проступило, расплылось темно-красное пятно. Красноармейцы быстро разрезали одежду, чтобы остановить кровь, забинтовать грудь Миколкиному отцу.

И хоть жаром пышет от топки, почувствовал Миколка, что холодеет его маленькое сердце, стынут пальцы на раскаленном рычаге. Неизмеримой жалостью к отцу полнилась его мальчишечья грудь. В комок сжимался Миколка и, напрягая все силы, удерживал в руках своих рычаг, который только что сжимала отцова рука. И видел он, как бежали от путей немцы, как бросились им вдогонку рабочие.

А потом окружили рабочие бронепоезд, подняли кверху карабины, шапки в воздух бросают и кричат:

— Да здравствует наша славная Красная Армия!

Остановил Миколка паровоз. Спрыгнул на землю, из паровозного крана полную шапку холодной воды набрал, плеснул на грудь отцу. И не смог больше сдержаться, обнял отца, и горячими слезами заволокло ему глаза.

— Ты жив, папа? Поднимись, хоть слово скажи мне!

Молчал Миколкин батя. Глухие рыдания разрывали Миколкину грудь.

Поднялся на паровоз дед Астап, шапку сдернул с головы, посуровел. Велел доктора побыстрее найти и привести сюда.

И молчала толпа рабочих и партизан вокруг бронепоезда. Шевельнулась она, расступилась, давая дорогу доктору.

Промыл доктор рану, перевязку сделал и похлопал Миколку по плечу:

— Ну, Миколка, твое счастье! Будет батька твой еще лет сто жить! Хоть и не легкая рана, да мы его за месяц выходим, на ноги поставим! Кровь у него рабочая, здоровая…

Смахнул слезы Миколка, улыбнулся доктору.

— Смотри ж, доктор, не обмани!

Подхватили тут Миколку рабочие на руки и давай его качать. Все выше подбрасывают, вот уж он над паровозом взлетел, выше дыма паровозного, и падает, ликующий и встревоженный, на протянутые навстречу руки — мозолистые, крепкие, надежные.

Никогда в жизни не выслушивал столько поздравлений Миколка! Расхваливали его на все лады — славного машиниста бронепоезда, смелого партизана, верного сына большевика.

А на следующее утро диктовали немецкому генералу свою волю победители — рабочие и партизаны. Диктовал и Миколка. А генерал расхаживал за своим длинным столом мрачнее тучи. Куда весь гонор делся! Проучили его рабочие, а еще крепче проучила революция в Германии, вот и чувствовал он себя побитым, как собака.

Весть о революции в Германии дошла наконец и до немецких солдат. И расхаживая у большого окна, генерал видел, как его солдаты, солдаты старой императорской армии, гуляют по улицам. Солдаты-завоеватели. Солдаты-рабы. Сегодня они пожимали руки рабочим, братались с красноармейцами, они были заодно с этим народом…

А он уже и не существовал для них, суровый и строгий генерал. Отныне он — никто! Да откуда ж ему быть кем-то, когда вынужден выпрашивать, унижаясь, вагоны для своих офицеров, чтобы добраться до Германии. И у кого выпрашивать! Перед кем унижаться!

А рабочие и партизаны посмеиваются:

— Вы бы, ваше превосходительство, может, пешочком как-нибудь! А солдат мы довезем до самой границы…

Но вмешался в разговор дед Астап — он не очень любит шутки шутить, когда важные дела решаются:

— Дать им вагоны! Пускай поживее выметаются с нашей земли…

А десятки поездов, тысячи вагонов — с хлебом, со скотом, с награбленным народным добром — вытянулись на станции, заняв все пути. И не видать больше генералу чужого добра, как не видать ему своих собственных ушей.

Сорвались генеральские планы!

И до чего ж прав был Миколкин отец, когда говорил сыну на паровозе:

— Не можем мы не победить! И — победили.

Нельзя иначе славному Миколкиному рабочему племени.