ЯНКА-ПАРАШЮТИСТ.

Соберите всех ребят нашего двора, и все они в один голос подтвердят, что никто не может сравниться в знании воздушной Стихии и авиационного дела с Янкой. Янка по силуэту угадывает марку самолета, пролетающего в поднебесье, без запинок называет наперечет имена знаменитых летчиков и знает разницу между навигацией и аэронавигацией. Одним словом, авиация для него — открытая книга. Я уж не говорю о таких именах, как братья Райт, Монгольфье, Можайский, Блерио, Уточкин, Нестеров, — всех и не перечислишь, пожалуй. Не знать, кто они такие и какие подвиги совершили, значит, быть в Янкиных глазах совершенно никудышным человеком.

Из-за этих самых братьев Райт возникали у Янки всякие недоразумения с бабушкой Ариной. Только примется он расписывать на все лады отвагу первых авиаторов, как старушка, туговатая на оба уха, тут же полезет со своими пересудами, примется метать громы и молнии:

— С чего это ты, Янка, тех Райтовичей расхваливаешь? Проходимцы они — и все тут!

У Янки глаза на лоб лезут от таких бабкиных слов.

— Каких Райтовичей? При чем тут Райтовичи?

— Все при том же! Знаем мы их, Райтовичей: под нами живут, рядом с квартирой дворника… Как не знать! Райтовичи? Жулье, да и только…

— Одно дело Райтовичи, а другое — братья Райт, бабушка! Рядом с дворником, и правда, хулиганы и лоботрясы живут; а те — смелые воздухоплаватели. Слышите, бабушка? Воз-ду-хо-пла-ва-тели! Рай-ты! Ясно?

— Заладил: «Райты — смайты»! Да они, поди, всем во дворе опостылели, — стояла на своем бабушка Арина.

— Так то ж Райтовичи, и не про них вовсе речь идет, — с отчаянием в голосе твердил Янка.

— За какие ж такие доблести ты их хвалишь? — не унималась Янкина бабушка.

— Вот попробуй поговори с ней! — сокрушался Янка и не мог сдержаться, чтобы не попрекнуть бабку несознательностью и отсталостью. — Вы бы лучше свои чулки-платки вязали, а не лезли в споры, раз ничего не знаете! Сбросить бы вас разок с парашютом, узнали б тогда, что такое воздухоплаватель…

— И-и, внучек, скажешь такое: парашюты-шуты! Нашел, чем пугать! Ты меня без парашюта-шута твоего сбрось на землю, тогда еще, может, я и испугаюсь малость. Нынче вон, внучек, и девчонки с парашютами прыгают. А мне-то подавно бояться нечего: сам, поди, знаешь, сколько годов у меня за плечами. Разного навидалась на своем веку. А чем старше человек, тем он опытнее, а значит, и смелее…

— Так уж и смелее! — недоверчиво усмехался Янка, а сам все думал, как бы это в отместку покрепче досадить бабке.

Парашютом бабушку Арину, пожалуй, и в самом деле не удивишь и не застращаешь. Как-никак сын ее, то есть Янкин отец, служит в авиации, летчик. Про парашюты старушка наслышалась вдосталь и давно примирилась с ними, хотя особого доверия к этим «зонтикам» и не питала.

Наконец Янка отыскал-таки слово, которым можно враз отомстить бабке и за братьев Райт, и за полное пренебрежение к авиации.

— А вы, бабушка, несознательная, вот. Вы в церковь в прошлом году ходили. В церковь!

Цель была достигнута. Бабушка, вооруженная вязальными спицами, перешла в контратаку:

— А ты — сознательный? А кто, скажи мне на милость, кота чуть не загубил? А кто хотел казнь учинить над живым существом?

Признавайся-ка! Ага, лыжи навострил, убегаешь! То-то же… «Несознательная». Гляди, какой сознательный отыскался…

Когда разговор приобретал такой оборот, Янке не оставалось ничего другого, как поскорее скрыться с бабушкиных глаз, улизнуть на улицу и тем самым положить конец воспоминаниям о трагическом происшествии с белым пушистым котом Васькой. Бабушкин любимец славился на весь двор своей красотой, да и сам Янка, если уж начистоту говорить, одно время считал его своим приятелем и очень гордился Васькиными пушистыми растопыренными усами. И с чего это взяла бабушка, будто Янка желал погибели коту? Разве когда-нибудь он этого хотел? Как можно даже подумать об этом, не только говорить во всеуслышанье!

И все-таки лучше уклониться от неприятной ссоры с бабушкой Ариной из-за Васьки: уж больно щекотливый вопрос, кто и в чем тут виноват. К тому же у бабки есть счет к Янке не за одного только кота, — про кота мы расскажем после, — она, чего доброго, еще припомнит внуку и тот пресловутый зонтик. И простыни — целых три простыни! Попали они в руки Янке и были таковы…

Дался же ему этот зонтик! По первое число всыпала тогда ему бабушка, досталось и от папы, когда он вечером вернулся из полета и узнал о чрезвычайном происшествии.

— Ну, рассказывай, рассказывай о своем полете! — все говорил отец, пряча от Янки улыбку.

Пусть бы он допытывался, пускай ругал бы и стыдил на чем свет стоит, — это еще куда ни шло. Янка все снес бы, стерпел. А то спрашивает, а сам вот-вот рассмеется. А потом как расхохочется на всю квартиру, так что и на балконе, и во всем дворе, наверно, слышно. Янке — хоть ты сквозь землю провались.

Да и впрямь конфузная история вышла с этим зонтиком. Тогда Янка только-только вплотную занялся парашютным делом и впервые попытался свободно лететь в воздухе.

Было это с год тому назад, когда исполнилось Янке восемь лет. Со сверстниками, мальчишками своего двора, задумал Янка соорудить или просто где-нибудь присмотреть парашютную вышку. Каждый день ребята сходились все вместе под старым кленом и судили-рядили, как бы это все побыстрее устроить.

Не терпелось Янкиным приятелям побывать в воздушном просторе. И проектов было — хоть отбавляй. Первый — приспособить высокую грушу. Второй — воспользоваться фонарным столбом. Третий проект — прыгать прямо с береговой кручи над Днепром: это же совсем рядом с домом…

И все проекты приходилось отклонять. Прыгать с груши — опасно: дерево вымахало порядочное, в ветвях запутаться можно в два счета. Взбираться на столб и вовсе неудобно, да к тому же под столбом асфальтовая мостовая. Как на нее приземлишься?! Приасфальтишься — костей не соберешь… Ну, а с обрыва прыгать и подавно страшно, хотя вслух об этом никто не сказал.

Самым заманчивым проектом оказался последний. За двором был большой сад, и в нем доживал век не очень высокий сарай.

Не очень высокий, но все же вполне подходящий. Покатая крыша, внизу — надежная почва: мягкая трава с пропыленными лопухами. Прыгай, сколько душе твоей угодно. И местечко глухое. Дворник туда отродясь не заглядывает, родителям тоже нечего совать нос. И уж ни за что не доковылять за сарай бабушке Арине, а это, пожалуй, самое главное, хотя остерегается ненужных встреч с нею один только Янка.

Допустим, кто-нибудь из взрослых из окон пятого этажа увидит парашютные занятия, так вокруг столько укрытий! Вплотную к сараю тянутся заросли вишняка, переплелись крыжовник с малинником и поднялись стеной кусты смородины. Пусть даже кому-нибудь придет в голову разогнать и развести по домам дерзких парашютистов, можно будет спрятаться, отступив на «закрытые позиции».

Одна помеха вставала на пути и портила все — разросшиеся тут и там заросли крапивы. Сизоватыми верхушками крапива дотягивалась чуть ли не до самой крыши сарая. Неподвижные листья-жигалки коварно таили немалую угрозу. Поди попробуй — прыгни-ка на крапиву, посмотрим, что из этого выйдет!..

Но что значит какая-то там крапива для наших отважных покорителей воздушной стихии! И все они, не моргнув глазом, признали сарай самым подходящим и самым удобным местом, будто специально созданным для парашютной вышки.

— Отсюда мы и будем прыгать! Побьем все мировые рекорды!

А Гришка-Лисапед, прозванный так за свой прыткий семенящий бег, даже визгливо пропел: «Мы л-рождены, чтоб сказку сделать былью…» И очень удивился, когда Янка сердито шикнул на него. А шикнул Янка вот почему: облюбовав место для прыжков «с неба», они и забыли, что недостает им всего-навсего такого пустяка, как парашют! Раз уж идти бить мировые рекорды, так ведь не с пустыми руками. Должно же быть хоть какое-нибудь подобие парашюта…

Конопатый Женька из 17-й квартиры сказал, что Янка мог бы для общества попросить на денек парашют у своего отца: ведь только один-единственный летчик и живет у нас во дворе. Но Янка удостоил конопатого таким уничижительным взглядом, что тот осекся на полуслове. Куда ему, невежде, соваться! Но чтобы не обидеть дружка вовсе, Янка перевел взгляд на сарай, смерил сверху донизу и, словно обращаясь ко всей парашютной команде, небрежно сказал:

— Во-первых, высота не подойдет: не успеет папин парашют раскрыться — и уже земля… Во-вторых, настоящий взрослый парашют сразу и не поднимешь. Забираться с ним на крышу будет тяжеловато". Опять же и отец не даст его, пожалуй: парашют ему самому нужен при исполнении служебных обязанностей.

— А в выходной? — заикнулся было Гришка-Лисапед, но тут уж сам конопатый Женька оборвал его:

— Ясно, ему он куда нужнее.

Ничего утешительного в этом, конечно, не было. Положение казалось безвыходным. Затея могла лопнуть. Вся парашютная команда выжидающе уставилась на Янку. Раз ты лучше всех знаешь авиацию, ищи выход! Даром, что ли, однажды летал Янка на самом настоящем самолете, знает все про братьев Райт и про Можайского, видел воочию и даже щупал собственноручно взаправдашний парашют!.. Поэтому никого не удивил вопрос конопатого Женьки, обращенный к Янке:

— Так что же делать-то станем?

— Ладно, подумаю, — хмуро проговорил Янка, насупив брови, потом улыбнулся и озорно сверкнул глазами. — Безвыходных положений, братцы, не бывает. Будем мы с вами прыгать с бабкиным зонтиком. А? Только чтобы — ни гу-гу! Пронюхает бабка — беды не оберемся…

Все торжественно поклялись ни словом, ни взглядом не выдавать великой парашютной тайны.

Так над бабушкиным зонтиком нависла серьезная опасность. Оставалось только выкрасть его у бабки.

Думаете, это так уж и просто? Как бы не так!

Зонтик лежал в старом комоде. Ключи от комода хранились у бабушки Арины. И никто на свете не знал — где именно. Предстояло выследить, когда она примется за проветривание своего имущества. Значит, нельзя терять из поля зрения бабку ни на один миг, выжидать и ничем не выдавать себя! Нелегкая задача. Впрочем, Янка тотчас утешил своих боевых соратников: бабушка Арина перетряхивала все в комоде почти каждую неделю.

Солнце поднялось в зенит, и во дворе почти не было теней. Хотелось забраться куда-нибудь в кусты, растянуться на земле и дремать, дремать… Но тогда — прощай надежда на парашют! И вдруг от Янки поступило первое секретное сообщение: «Бабка отпирает верхний ящик комода…» Мгновенно по всему двору рассыпались дозоры. «Бабка достала свои капоты…» На Янкин балкон устремились десятки настороженных глаз. «Бабка вынула дедушкину толстовку…» Во дворе было тихо-тихо, лишь за воротами громыхали грузовики, урча натужно моторами. «Бабка взялась за ручку зонтика…» А все уже знали, что ручка у него желтоватая, из слоновой кости, выгнутая в виде рыбьего хвоста…

Зонтик был обречен. Не укрыться ему от дозорных. Конопатый Женька из 17-й квартиры, выглядывая из-за клена, попробовал сказать, что как-то неловко получается: дескать, попахивает от этой затеи обыкновенной кражей. На него взглянули зло и непримиримо.

А что делать! Разве бабка за здорово живешь расстанется с такой драгоценной вещью? Где ей, несознательной! И тогда сорвется такое важное мероприятие. Вот и приходится идти на сделку со своей совестью и жертвовать всем…

В конце концов он пробил, долгожданный час!

Распахнулась дверь на балкон, и, бочком-бочком, в нее протиснулась бабка. В руках у нее была целая охапка разных капотов, жилеток, кофточек. И даже дедушкина шляпа, словно подсолнух, золотилась соломой на солнце. Бабка хлопотливо развертывала и вывешивала каждую вещицу, предварительно разглядев на свет. Цветастым парусом растянулся над балконом халат, на перилах развалилась какая-то шуба. Бабка старательно выбивала пыль из жакеток и накидок. Вскоре балкон стал похожим на борт шхуны, разукрашенный разным барахлом.

Ребята затаили дух. Ждали, тараща глаза, в которые било с неба слепящее солнце. И вот бабка, мелькнув среди вороха одежды, снова выходит на балкон и в руках у нее — зонтик. Она не торопится. Нет, она медлит. Она кряхтит. Пуговка на завязке не сразу слушается ее старых пальцев, зонтик не хочет раскрываться. И в тишине нашего двора слышно, как бабка что-то бормочет, ворчит на зонтик, пока тот с громким выхлопом не раскрывает свой темный купол. Бабка постукивает пальцем по туго натянутому шелку, и слышится гулкое: «бум-бум». Зонтик занимает свое место на балконе, а бабка удаляется в прохладу комнаты отдохнуть на диване.

— Ну, теперь не зевать! Чтобы всем вместе, как по команде! — взахлеб говорит Янка и украдкой возвращается в дом.

Вот его вихрастая голова показалась на балконе. Как ни в чем не бывало Янка оглядывает двор. Вот он незаметно подвязывает к зонтику веревочку: ведь нельзя же подхватить его и бежать на улицу через квартиру — бабка перехватит, беды не оберешься…

Вразвалочку топает Янка через комнату мимо бабушки Арины, косится на нее, как заговорщик, а она дремлет на диване, не подозревая о той угрозе, что уже вцепилась узлом веревочки в рукоятку зонта.

Янка выходит из подъезда во двор, останавливается под балконом и машет рукой своей парашютной команде. Соблюдая предосторожность, к нему сходятся ребята и берутся за спущенную с балкона веревочку. Бережно, словно боясь пролить что-то, тянут книзу. Бабушкин зонтик, неохотно описав круг, вываливается через перила и летит с балкона. По стене дома пробегает от него серая тень. О землю зонтик шлепается мягко, пружиня и подпрыгивая на спицах. Команда подхватывает его и стремглав бросается к саду, к сараю, — то есть! — к парашютной своей вышке.

Гришка-Лисапед пробует на ходу затянуть песню «Мы л-рождены, чтоб сказку…», но на него шикают и больно толкают в спину, и он умолкает.

— Осмотреть парашют! — приказывает за сараем Янка.

Команда приступает к осмотру зонтика, предназначенного теперь служить, как говорят о парашютах словари, «прибором для замедления скорости падения тел с большой высоты». Ожидаемого клича радости не раздается: бабушкин зонтик хотя и не мал, но уж слишком старенький и до того изъеден молью, что если взглянуть сквозь него на солнце — сплошное сито. Да и разных излишеств — хоть отбавляй! По краям идет кружевная оторочка, рукоятка из слоновой кости в насечке наподобие рыбьей чешуи и посредине выведен какой-то вензель. Спицы расшатались, выпирают, как ребра.

— А выдержит он напор воздуха? — сомневается конопатый Женька, недоверчиво поглядывая на Янку.

— А мы веревки привяжем вот тут и вот тут, будут настоящие стропы, как у взаправдашнего парашюта, — тотчас находится Янка.

Прошло, должно быть, с час, пока ребята приводили в надлежащий порядок свой парашют: штопали самые крупные дыры, подклеивали кое-где клеем, прикрепляли стропы.

— Пожалуй, можно и начинать. Кому первым прыгать?

— Погодите, погодите! Надо ведь сперва медицинский осмотр провести. А вдруг кто слаб здоровьем, а вдруг сердце у кого пошаливает?

Врачебные обязанности взял на себя Янка. Был он мастак на все руки! Внимательно прощупал пульс у каждого парашютиста, приложился ухом к груди и выслушал сердце, прикинул на глазок вес каждого воздухоплавателя. Кажется, все было в полном порядке. Только один из кандидатов не выдержал врачебного осмотра — Гришка-Лисапед. Его Янка отстранил от полета. Причина — ростом не вышел. Зато ему вменялось не менее ответственное дело и даже, по словам Янки, почетное:

— Будешь подавать команды! Понадобится, осмотришь парашют и подклеишь. Если будут неисправности, разрешения на прыжки не давать!

На том и порешили. Настала пора штурмовать небо.

Ну, кому же, как не Янке, первому броситься с крыши в воздушную стихию! И вот Янка уже вскарабкался на сараишко, натягивает веревки-стропы, поднимает над головой бабушкин зонтик. Неуклюжий, непослушный, зонтик так и норовит вырваться из Янкиных рук. А Янка важно посапывает носом, локтем незаметно пот с лица утирает, — и вот уж стоит под облаками, на самом краю крыши. Взглянул на лопухи и на малинник, усмехнулся растерянно и принял бравый вид. Что ни говори, а побольше трех метров предстоит лететь по воздуху, доверив свою жизнь старенькому бабушкиному зонтику. Всякое может случиться, — чего доброго, и подведет Янку этот прибор для замедления скорости падения тел с высоты… Тут ведь не какое-нибудь тело, сам Янка!

Да только к лицу ли храброму воздухоплавателю сомнения и колебания! Янка, Янка! На тебя смотрит сейчас весь наш двор… Высоко поднимает Янка зажатый в потных кулаках зонтик. Ручка скользкая, как теплая сосулька. Он делает шаг к самому краешку крыши, подгибает немного колени, прижмуривает глаза, готовый вот сию секундочку оттолкнуться…

И тут произошла совершенно непредвиденная авария. Отстраненный от прыжков Гришка-Лисапед вдруг вспомнил о своих почетных обязанностях.

— Стой! Стой! Не было еще команды! — заорал он таким пронзительным голосом, что заставил вздрогнуть от неожиданности всю парашютную команду. Даже стоявший далеко за забором на улице постовой милиционер выхватил свисток, чтобы поднять тревогу. Но крик не повторился, и милиционер, продув свисток, положил его на место.

Зато для Янки Гришкин крик обернулся, прямо скажем, трагедией. То ли с перепугу, то ли просто нечаянно он соскользнул с доски, поросшей зеленоватым мхом, и в тот же миг все наши парашютисты увидели, как Янка стремглав полетел с крыши и, зацепившись за ржавый гвоздь штанами, повис над землей. Он до боли сжимал ручку зонта, который тоже почему-то зацепился за крышу и не проявил ни малейшего намерения продолжать спуск вместе с нашим парашютистом.

Вся команда вскрикнула, пораженная и испуганная, а Гришка-Лисапед помчался к дому, часто семеня ногами, словно крутил колеса велосипеда со сверкающими спицами.

И не успела команда прийти в себя, как послышались пугающие звуки. Сомнений не было: сдавали Янкины штаны. Они расползались, подозрительно потрескивая по всем швам. Это добавило отважным воздухоплавателям еще больше страха.

— Штаны! Янка, спасай штаны! — закричали они, понимая, что ничем помочь храбрейшему из храбрых уже не смогут.

Да где уж тут было спасать штаны: и минуты, должно быть, не пролетело, как половина штанов осталась болтаться на гвозде, а Янка низринулся дальше вниз, совершая самый что ни на есть свободный прыжок.

Зажмурились, прикрыли глаза дрожащими ладонями ребята из парашютной команды. И сразу же собрали все мужество и посмотрели снова на белый свет. Увидели нечто невообразимое. Храбрейший из храбрых, едва достигнув земли, вдруг подпрыгнул снова кверху, да так высоко, что казалось, он вот-вот очутится опять на крыше. Но это лишь казалось. Янка просто-напросто выскочил из крапивы. В правой руке у него желтела рукоятка от зонтика, который еще пританцовывал на крыше, а левой отважный парашютист держался за то место, где, согласно всем правилам и обычаям, надлежало быть штанам.

— Ну, как? Жив? — кинулись к нему остальные воздухоплаватели, тревожась за участь первого из их среды человека, который изведал все прелести свободного падения.

— Жжет, ох и жжет же, хоть в холодную воду садись, — чистосердечно признался воздухоплаватель, приземлившийся в не совсем заданном районе.

— Что жжет-то? — недоумевал Женька из 17-й квартиры.

— «Что, что»! Не видите, что ли? Крапивища кругом…

Неловко было смотреть на Янку, когда жалостливо морщилось у него лицо и на глаза накатились слезы, когда рука его непроизвольно почесывала места, обожженные жигучкой-крапивой.

— Нечего и говорить, хорошая затея — без штанов в крапиву сигать! — пытался шутить Янка, но шутки у него не получалось.

Так неудачно завершилась первая попытка нашего Янки побывать с парашютом в воздушной стихии. Да и сам парашют — прибор для замедления скорости падения тела в воздухе — имел жалкий вид. В молчаливом смущении достали ребята с крыши то, что осталось от бабушкиного зонтика, и клочья Янкиных штанов. Потом залезли в кусты смородины и почти весь день штопали, клеили, латали, стараясь замаскировать хоть как-то следы аварии на зонтике и в Янкиной одежке.

Да разве все замаскируешь!

Гришка-Лисапед по своей несознательности наделал такого тарарама на дворе, так суетился и болтал, что… Ужасен был его рассказ о том, как сиганул Янка «из-под самых облаков на землю» и остались от него после этого только штаны, да и те рваные. И весь наш двор кинулся на поиски отважных парашютистов, зовя их, уговаривая и даже грозя. В конце концов ребята покинули укрытие в смородиновых кустах и предстали предо всеми живыми и целехонькими, если не считать волдырей от крапивы. Но дело-то не в том: опростоволосились они, конфуз на весь мир! Нелепая история вышла и с парашютной вышкой, и с покорением воздушной стихии…

Теперь вы знаете, с чего начинал свою летную карьеру Янка с нашего двора. Досталось ему, конечно, прежде всего от бабушки, но и отец не остался в долгу.

— Ты слыхал, как надо прыгать, сынок. Но знать нужно и как приземляться. Ну кто ж, скажи, пожалуйста, на крапиву-то прыгает? Да еще не в полной форме…

Что ответишь на такое отцу? Ничего. Прав папа, как всегда: наперед думай, как приземляться будешь!

Зато с бабушкой Ариной Янка немного попререкался. Та все охала да ахала и смахивала слезинки:

— Такой редкостный зонтик — и на тебе. Еще при царе Александре куплен! Материал добротный, не то что нынче. И ручка — из слоновой кости. И кружевная оторочка…

Не сдержался Янка и угрюмо проговорил:

— Какой там материал — сплошное сито. И вообще, разве при царях бывало что-нибудь хорошее! Совсем несознательная вы у нас, бабушка. Ишь, про царя — да со слезами…

Само собой, бабушке Арине нечего было сказать в ответ на такие слова. И ничего она не сказала, только горестно вздохнула: дескать, может быть, ей штаны Янкины дороже всякого царя… Всхлипнув напоследок, добавила насчет зонтика. Дорог он не потому, что при царе был куплен, а потому, что напоминает ей молодые годы, а кто же недруг своей молодости, кто не бережет память о ней…

— Вот проживешь с мое, Янка, тогда узнаешь…

Янка понял, что переборщил малость, и пошел с бабкой на примирение. Да и то сказать, не такая уж она сердитая, как порою может показаться. Бормочет, бормочет всегда под нос себе, будто злая-презлая, отчитывает Янку, потом вдруг положит ему на тарелку самые румяные оладьи и польет сметаной, потом две столовых ложки вишневого варенья наберет на розетку. Ну, а простудится Янка, кто днями и ночами просиживает возле кровати, одеяло под бока подтыкает! Все она, бабушка Арина. Маму Янка не помнит совсем, померла она давно. Вот и живет он с бабушкой и папой. Дома-то все время, бабушка. Что с того, если она нет-нет да и поворчит на него и даже всплакнет?..

История с тем злополучным парашютным прыжком кончилась общим добрым миром. Не верите? А даром, что ли, в тот же вечер вишневое варенье переливалось через край розетки и Янка облизывал столовую ложку!

— Ешь, лакомка, да береги одежку! Разве легко мне, посуди сам, с моими старыми глазами иголкой орудовать.

И долго-долго царил бы мир в их квартире и во всем доме, если бы не этот бабушкин любимец, кот Васька. Надо же было ему попасть в руки авиаторов! Мало, что ли, по чердакам лазить, воробьев гонять да мышей ловить, — так нет! — потянуло и кота в воздушную стихию. Правда, если говорить начистоту, сам кот нисколечко не виноват в своих полетах: это Янкиных рук дело, Янкина затея.

А произошло все вот как.

После вынужденного приземления Янки в крапиву наши парашютисты не на шутку задумались: где ж это видано, где ж слыхано, чтобы отважные воздухоплаватели прыгали из-под облаков на каких-то бабкиных зонтиках и по вине тех зонтиков терпели аварии! Зонтик он всегда зонтиком и остается, одна у него служба — в дождливую погоду людей укрывать! Нет, надо что-то предпринять, нельзя отступать, иначе нечего и мечтать о штурме мировых авиационных рекордов и о полетах в космическое пространство. Но ведь в таком важном деле без прочных знаний не обойтись, — следовательно, нужно изучить теорию.

И вся наша компания взялась за теорию. Да так дружно, с таким увлечением, что иногда на нашем дворе поднимался шум и гам. И тогда прохожие на улице спрашивали постового милиционера:

— Скажите, пожалуйста, уж не открыли ли в этом доме больницу для умалишенных?

Милиционер, козырнув, спокойно отвечал:

— На территории вверенного мне квартала никаких сумасшедших не обнаружено. Если и замечается нарушение тишины, то в этом виноваты не умалишенные, а теория парашютного дела. А теория вообще, как и парашютизм, заслуживает всяческого одобрения.

Поди пойми, добейся толку, что за теория такая и о чем тут речь идет!

А теория тем временем приносила свои плоды. Каждый день и даже после заката солнца со всех балконов нашего двора летели парашюты. Из бумаги, из носовых платков, из старых юбок, из полотенец, — что только ни шло на благо теории парашютного дела! И каждый день и даже после заката солнца то тут, то там раздавались в квартирах встревоженные голоса:

— Боже мой, и куда запропастилась тетина выходная юбка?

На что более опытные жильцы отвечали советом:

— Пока не поздно, ищите парашютную команду. Не иначе, как в их лапы попала юбка вашей тети.

Ищи ветра в поле! Разве отыщешь столь необходимую воздухоплавателям одежку! И попусту кто-нибудь из теть, узнав в очередном парашюте жалкие остатки своей выходной юбки, причитал на весь наш двор:

— Что ж вы натворили, скажите на милость?! Откуда ж я теперь возьму такую юбку, такую славную юбочку… И десяти лет нету, как справляла, — а что от нее осталось!..

Изловленные на месте преступления, отважные парашютисты отвечали на это:

— Вы же сами говорите — ей уже десять лет. Не шуточки! За десять лет любая вещь износится: никакой ценности в ней нет…

Подчас теоретики-парашютисты поражали жильцов нашего двора мудреными словами:

— Амортизация, знаете ли, как-никак. И потом юбка — не по нашей специальности. Это Гришка-Лисапед, наверно, стащил, хотя ему строго-настрого запрещено трогать этот вид одежды. В-третьих, все равно вы из парашюта юбки уже не сделаете. Пора бы знать, из юбки парашют — это да! — а наоборот: где это видано, где это слыхано?.. Из парашюта — юбка, ха-ха-ха…

Разве столкуешься с такими знатоками парашютного дела!

Вот в самый разгар теоретических занятий и произошли события, участником которых выпало стать коту Ваське. Как-то раз прилегла бабушка Арина на диван, и в квартиру один за другим прошмыгнули все отважные воздухоплаватели. И давай вокруг кота увиваться, ластиться к нему. Стали такими приветливыми, такими вежливыми, и все манят к себе Ваську: «кис-кис… кис-кис…» Повидавший виды на своем кошачьем веку, Васька даже растерялся, не зная, как ему быть: то ли не обращать внимания на учтивых пришельцев, то ли пойти навстречу.

Поскольку был Васька котом на редкость сонливым да, кроме того, и не слишком доверял этим сорванцам со двора, решил он проявить полнейшее безразличие. Будто и не видит, и не слышит их. Лежит себе, как байбак, и мурлыкает под нос, сладко жмуря зеленые очи. А чтобы чувствовать себя в полнейшей безопасности, заполз в самый угол и только пушистый хвост выставил напоказ, проявляя тем самым явное пренебрежение к парашютистам.

А на диване-то не кто-нибудь, а сама бабушка Арина! Не полезешь за Васькой на корточках: проснется старушка, тогда пиши пропало. Да еще затрещину схлопочешь.

Тогда ребята переменили тактику.

— Бегите к Гришке-Лисапеду! — шепотом распорядился Янка, не сводя настороженного взгляда с бабушки. — И возьмите у него мышеловку, ту самую…

В мгновение ока обернулась бесшумная команда. Мышеловка — тут как тут. В ней, среди прутиков, снует обыкновенная серенькая мышка. Взад-вперед, словно беду чует.

Поставили мышеловку к самому дивану и опять давай звать-приглашать Ваську, уговаривать лодыря: «кис-кис… кис-кис…».

Неохотно раскрыл кот круглое свое око, любопытство начало овладевать им: с чего бы это вдруг сорванцам-мальчишкам будить его. Раскрыл око, насторожился. И второй глаз таращит. Уставился на ловушку. В ловушке-то не кто другой — серая мышь. Самая настоящая живая мышка! Куда девались Васькина солидность и выдержка! Да и то сказать: какой же кот потерпит, чтобы рядом вертелась длиннохвостая мышка?

Навострил уши Васька, выгнул шею и — птицей взвился, стрелой вылетел из-под дивана. Пушистый хвост у него выделывает что-то невероятное, словно пропеллер крутится. И выхаживает он гоголем вокруг мышеловки, входы и выходы изучает, цапнуть добычу ловчится. Выпустит острые когти и спрячет, выпустит и спрячет, а сам облизывается, усами поводит.

Только того и ждала наша славная компания. Подхватили мальчишки клетку с мышью и к дверям ее перенесли. Васька ни на шаг не отстает.

Бочком, бочком — и друг за дружкой выскользнули ребята из квартиры на лестницу. Гурьбой кверху понеслись. И Васька туда же. Через три ступеньки перепрыгивает, торопится.

С этажа на этаж — под самую крышу забрались наши авиаторы. Только на шестом этаже дух перевели. А Васька и опомниться не успел, как был схвачен сноровистыми руками, связан крепко-накрепко и сунут головой в старую шапку-треух. Задыхается кот в пропахшем нафталином мехе, а голоса его и не услышать. Горькая досада берет Ваську: надо ж этак опростоволоситься! И чувствует он, что стягивают у него вокруг живота тугие нити, завязывают в несколько узлов какие-то шнурки.

«Ох, видно, придется мне хлебнуть горюшка, — думает кот Васька, — пришла моя погибель, быть мне великомучеником, о которых так часто твердит в своих молитвах бабка Арина…».

И преисполнилось Васькино сердце жалостью к самому себе. Да и покровительницу тоже ему жалко — спохватится бабка Арина, а ее любимца и в помине нет. Нет его, и не увидит он больше теплое солнышко с подоконника, и не развалится на привычном месте, откуда весь двор просматривается, и не распушит всем на загляденье свой пушистый белый хвост, и не погоняет больше забияк-воробьев, не пофыркает на быстрокрылых ласточек…

Глухо чихая в душный треух, думал свои горькие думы Васька: «А сколько мышей не переловил! А сколько сметаны не перелизал! Кому ж теперь все это достанется?..».

Умел бы он плакать, залил бы кот горючими слезами и шапку-треух, и морду свою, и усы. Да не из плаксивого он роду-племени! Потому и держался героем: и слезинки не обронил, хотя и готовился к худшему, что могло его ждать.

А мальчишки пыхтели, сопели, ворчали — все ладили что-то да мастерили. Вот, наверно, и кончили дело — раздались над шапкой суматошливые голоса:

— Готово! В самый раз теперь! Выдержит! А бабка Арина? Да спит она — ничего не заметит! Спускаем первого, а там очередь за Васькой… Да проверьте, не больно затянули живот ему, а то заворот кишок получится. Не получится! Начали!

Сдернули с Васьки шапку, вынесли на балкон, через перила перекинули и напоследок давай утешать:

— Будь умницей, мурлыка! Помни, мурлыка: дисциплина — залог успеха! Счастливого полета, Васенька!..

И каких только страхов не натерпелся бабкин славный кот! Никогда и в голову ему не приходило, что выпадет на его долю такое, что столь жестоко нарушится его безмятежная жизнь! Никому никогда не узнать, какие муки терзали Васькино сердце!

А бабушка Арина тем временем проснулась. И покамест мальчишки готовили ее любимца к необычному путешествию, вскипятила себе чай, налила в старинную чашку и вышла на балкон почаевничать на чистом воздухе. Уж больно нравилось ей потягивать ароматный чаек с вареньем. Но в тот день варенья у нее не было, а была у бабушки Арины тарелка свежей лесной земляники. Пахучие ягоды стояли перед нею на столике, на балконе, и сами в рот так и просились. Вытянет бабушка Арина губы, подует на блюдечко, отправит за щеку ягоду и кусочек сахара и даже глаза зажмурит от удовольствия. Родинка на морщинистой шее бабушки Арины так и подпрыгивает.

Пот прошибает бабушку Арину, а она знай себе подливает в блюдечко да потягивает чай. И захотелось ей получше небо разглядеть, какую погоду оно предвещает на завтра, — и остолбенела бабка в тот же миг. С голубого неба опускалась самая настоящая серая мышка. Хвостиком так и сяк вертит, лапками перебирает, — на балкон норовит попасть. А над мышкой раскачивается плавно самодельный парашют. Вот наполнило его ветром и понесло вместе с мышкой прямо на балкон, на столик с земляникой-ягодой.

Бабушка Арина, сказать по секрету, побаивалась серых мышей и рот раскрыла, чтобы закричать: «Спасите, люди добрые!», как вдруг новое чудо заставило ее перекреститься по старой памяти. На большом парашюте спускался с неба кот Васька. И так жалостливо мяукал, что бабка едва не заплакала сама. Всякий страх пропал перед такой противной зверюшкой, как серая мышь. А мышка изловчилась да и выскользнула из ниток и шнурков: земляника рассыпалась по столу, парашютик на перилах повис, а мышка в мгновение ока юркнула в первую попавшуюся щель.

Медленно парил в воздухе кот Васька. Глядя на бабушку Арину круглыми от ужаса глазами, проплыл мимо балкона. Издал свое истошное «мяу!»— и дальше, вниз. Не может глаз оторвать от любимца бабушка Арина, вцепилась руками в перила балкона и изо всех сил старается подсказать, посоветовать коту, что надо делать:

— Котик мой родной, левее бери, левей! А то зацепишься за провода… Вот так! А теперь правей, Васенька, правее…

А там, на высоте шестого этажа, затаили дыхание мастера парашютного спорта. Никак не ожидали они, что проснется бабушка Арина в самый разгар полетов, что вздумает чаи распивать на балконе и увидит своего любимца подвешенным за парашютные стропы. Однако непредвиденное произошло.

— Вот вам и теория парашютного дела! — ворчал конопатый Женька из 17-й квартиры. — Вот вам и практика! Достанется на орехи, запомним на всю жизнь! Прятаться надо, пока не поздно…

Гляди, какой догадливый Женька! Что прятаться надо, об этом все сразу подумали. И Янка — первый.

А кот едва коснулся лапами земли — как бросится со всех четырех, во избежание новых парашютных полетов, да как махнет прямо на стену. Никто бы не мог сказать, каким чудом взлетел он на спасительный бабкин балкон. И через минуту он уже лежал на коленях бабушки Арины и обрадованно мурлыкал, чувствуя, как заботливые пальцы распутывают нитки и развязывают узлы у него на животе.

А эти самые нитки-шнурки и петли-узлы напомнили бабушке Арине про виновников всей истории с мышью и котом, вдруг.

Очутившимися в воздухе между небом и землею. Расправила она купол Васькиного парашюта и сразу все поняла.

— А я-то с ног сбилась, день-деньской ищу свой фартук! Весь дом перерыла — нет! И совсем новехонький еще! Ну ладно, Янка-Яночка, подожди, узнаешь ты у меня, как из бабушкиных фартуков парашюты для котов мастерить, ох узнаешь!..

Угроза эта была бы еще опасна, если б Янка попал под горячую бабкину руку. Да не зря ведь знал он, что такое тактика. Впрочем, может, и не тактика никакая, а просто опасение получить затрещину подсказало Янке, что лучше пока переждать, пусть малость поостынет бабкин гнев. До позднего вечера просидел он за сараем. Потом за дровяником прятался. В подъезде торчал. Ночь надвигалась. Куда тут деваться? Высунулся Янка, видит — свет на кухне, бабушка Арина с чайником к плите идет. Пойду, решил, может, и обойдется как-нибудь. И предстал наш славный парашютист пред не очень ясные от старости очи бабушки Арины. Знал, что чай все-таки делает ее ласковее. И впрямь — поглядела она на Янку, покачала головою да и говорит:

— Ишь ты, нашелся авиатор! А фартук мой где? Фартук, спрашиваю, куда задевал?.. Да садись ты за стол, пока чай не остыл. А вернется отец из командировки, все ему будет доложено, так и знай!..

Отхлебнул Янка чаю, откусил хлеба с маслом, давай уговаривать бабушку Арину: мол, ничего такого особенного и не случилось, дескать, коты с крыши падать привычные и без всякого парашюта, и с ними ничего не делается. И вообще, должна бабка понять, что причина тут одна — теория.

— Ты мне зубы не заговаривай. Ешь лучше да спать! Вот приедет отец из Гомеля, такую тебе теорию пропишет — вовек не забудешь. Ишь ты, теория ему нужна, так он за фартук, за Ваську — и был таков!..

Спорить с бабушкой Ариной бесполезно. Невдомек ей, старенькой, что без теории в наше время не проживешь, не то что не полетишь!

* * *

Стояли прозрачной синевы дни ранней осени. Небо было чистое, светлое, — хоть ныряй да купайся в его бездонье. Тянулись по воздуху длинные и лохматые пряди паутины, и солнце золотило серебряную белизну их, — над лесом, над лугом, над полем.

Приближалась пора идти в школу. И чтобы не терять время попусту, начала наша парашютная команда бегать на аэродром. А он близенько, сразу за городской окраиной, в поле. И Днепр — прямо за аэродромом.

Гул стоит в небе, пыль вихрится на земле, — летный день в разгаре. И стоит тебе задрать голову и увидеть самолет, сверкающий алюминием под лучами солнца, ты уж и глаз не отведешь. Будешь силиться разглядеть летчика в кабине и махать ему руками.

А самолет поднимается все выше и выше, все дальше и дальше…

Самыми праздничными днями для мальчишек с нашего двора были дни парашютных прыжков. В горле замирал у них крик восторга, когда замечали они, как на недосягаемой высоте соскакивал с крыла человечек, падал вниз и потом вдруг вспыхивал над ним купол парашюта. И он, раскачиваясь, медленно приближался к земле. И становился все больше, больше…

Когда ветер относил парашютиста в открытое поле, мальчишки гурьбой спешили туда, запыхавшись от бега, помогали гасить купол, распутывать стропы, расстегивать ремни. А потом, высунув от прилежания языки, укладывали парашют в специальный чехол. И, уложенный так, парашют был похож на большой ранец. Пожалуй, нет ничего почетнее, чем помогать парашютисту нести ранец через все поле.

Неотступной гурьбой преследовали мальчишки людей, только что спустившихся из поднебесья на землю, расспрашивали:

— А не страшно, дяденька, с самолета прыгать? А вы затяжные прыжки тоже умеете? А до сколька вы считаете, пока кольцо не рванете? А холодно в небе?..

И стараются наши юные авиаторы шагать в ногу с настоящим парашютистом. И несут его ранец до самого аэродрома.

Когда полетов не было, ребята с нашего двора мастерили воздушных змеев и запускали их под самые облака. Каких только конструкций змеи не перебывали в небе! Из газет и из пергаментной бумаги, с трещотками и с колокольчиками — уходит змей в высоту и голос подает: лечу, дескать, штурмую небеса. Добрались наши конструкторы и до самых сложных систем, понадобилась для воздушных змеев ткань — и пошло в ход старое белье. Уж как ни старались аэронавты не обижать бабушку Арину, но и она трех простыней не досчиталась.

И вот наконец был сооружен змей — всем змеям змей! Два дня подряд в дровяном сарайчике втайне строгали лучину, отмеряли, прикидывали, а потом склеивали. А склеили, сами удивились — до того величественный получился воздушный корабль, что одному его и не поднять, пожалуй.

В погожий ветреный денек ребята с нашего двора, собрав в доме все нитки, шпагат, все клубки шерсти, торжественно прошествовали в поле со своим невиданным летательным аппаратом. Запустить его было не так легко: большой воздушный змей не сразу оторвался от земли.

Но зато как плавно стремил он свой полет в воздухе, как спокойно приближался к белым облакам, и сколько было ликования на зеленом поле!

Змей был похож на большой шкаф. И нужно было пристально следить, чтобы трос, сплетенный из ниток, не оборвался.

В одиночку было просто невозможно удержать змей. И когда порывы ветра усилились, трос закрепили на специальном якоре — рогатине, воткнутой в землю.

Змей то спускался низко-низко, то плавно парил в высоте, — и тогда кепки и тюбетейки падали с голов наших авиаторов, не выпускавших свой корабль из поля зрения. Натянутый трос гудел, как струна. Хвост змея реял на ветру, как флаг. Трещотка, ловко пристроенная на борту корабля, сухо потрескивала, приводя в трепет пролетавших неподалеку галок и ворон.

В немом восторге следила за полетом змея наша команда. И у каждого были свои мысли. И все они были одинаковыми.

— Эх, кабы мне взлететь так высоко! — не выдержал и воскликнул Гришка-Лисапед.

— Так в чем дело: хоть сейчас! — отозвался Янка. — Привяжем тебя покрепче и лети себе хоть на луну…

— Ну-у! — то ли испугался, то ли удивился Гришка. — Если б с парашютом, то попробовал бы, а так — не буду.

— А мы тебя с парашютом отправим!

И начался тут такой серьезный разговор насчет полета Гришки-Лисапеда на воздушном змее, что сам Гришка-Лисапед предпочел удалиться в сторонку, догадавшись, какая опасность поджидает его.

— Эй ты! Что — трусишь? — крикнул ему конопатый Женька из квартиры № 17.

— Так уж и «трусишь»! — храбрился Гришка. — Дайте мне взаправдашний парашют, тогда увидите… Хоть сердце у меня слабое. Мама говорит — от крику, я в детстве кричал сильно… Да и ростом, сами говорите, не вышел я покамест…

— Ага! Струсил!

Всем было ясно, что затея с Гришкой-Лисапедом не получится. И сам он никакой охоты подниматься в воздух не проявлял. Раздумали мальчишки. Оно правда, что Гришка-Лисапед хороший бегун, но ведь это по земле. Под облаками не разбегаешься! Змей оторвется, что тогда от Гришки-Лисапеда останется, и подумать жутко.

И тут возникла одна заманчивая идея. Подал ее не кто иной, как сам Гришка-Лисапед, которому не хотелось оставаться заподозренным в трусости. И он предложил вместо себя кандидатуру для полета в воздушном пространстве.

— Коту Ваське можно слетать. Ни отца у него, ни мамки. Никто ругаться не станет, если что и случится. И опыт у него есть: летал Васька с парашютом. И удачно все обошлось…

Последний довод убедил всех. И Янку тоже. Ведь и правда: кот Васька вполне выдержал испытание, спрыгнув с парашютом с шестого этажа нашего дома.

Через полчаса кот был выкраден и доставлен в поле. Опыт подсказывал Ваське, что ничего хорошего эта компания ему не сулит. И сидя в тесной ловушке-клетке, которой Гришка ловит своих мышей, кот жалобно мяукал. А клетку крепко-накрепко привязали к тросу, проверили, выдержит ли трос, и вскоре Васька уже раскачивался между небом и землей, косясь на яркое солнце, которое надвигалось на него все ближе и ближе. Глянул кот вниз — закружилась у него голова: едва разглядишь с такой высоты наших славных авиаторов.

Под Васькой летали разные юркие птахи. Солидно прохлопали крыльями вороны. Черная стая даже сделала круг, разглядывая кота в клетке и оглушительно каркая при этом, — то ли подсмеиваясь злорадно, то ли угрожая Ваське. Настырная ворона с нахальными глазенками даже хотела было крылом ударить по клетке. Кот высунул лапку, да вспомнил, что не на крыше он теперь, а высоко в небе, и стало ему до слез обидно. Замяукал Васька на все лады — была тут и досада, и жалоба, и злость. Да все попусту. Никто Ваську не слышал.

А воздушный змей поднимался выше. Облака налетали, и казалось Ваське, что клетка сама собой держится в воздухе. Прилег он на дно и закрыл глаза, чтобы ничего этого не видеть, — лежит, дохнуть как следует боится.

И произошла тут непредвиденная катастрофа. То ли мальчишки натянули трос неосторожно, то ли ветер рванул сильный, но только в руках у ребят остался обрывок сплетенных ниток и шпагата, а змей рванулся ввысь, потом закружился на одном месте, раскачиваясь из стороны в сторону вместе с мяукающей под облаками клеткой. Змей явно готовился идти на приземление. И это из-под самых облаков! Вместе со славным воздухоплавателем Васькой… с любимцем бабушки Арины…

Остолбенели мальчишки с нашего двора. Уставились в землю, чтобы не видеть Васькиной гибели.

Новый порыв ветра подхватил воздушный змей и понес все дальше и дальше. И если ему суждено было упасть, то теперь он мог свалиться прямо в Днепр.

— Разобьется Васька, — вздохнул Гришка-Лисапед. — А не разобьется, так утонет…

И никто не отозвался на голос Гришки-Лисапеда, все провожали тоскливым взором трагический полет воздушного корабля.

По солнечной глади днепровских вод издалека плыл пароход. Его самого было почти не видно, только лохматый черный дым тянулся вдоль по реке. И вот там, вдалеке, вдруг промелькнул белой точкой воздушный змей и исчез в пароходном дыму — так далеко отнесло летательный аппарат.

Поникли веселые головы у мальчишек, побрела наша команда домой. А впереди всех помчался, как велосипед, Гришка. Словно одержимый, несется и орет:

— Кот Васька пропал! Нет кота Васьки, больше!

Во дворе окружили все Гришку-Лисапеда, давай расспрашивать, что случилось с любимцем бабушки Арины. А Гришке приятно, что это он в центре внимания всего двора, самым первым обо всем рассказывает.

— Полетел бабушкин кот в синее небо, поднялся он под самые облака, а парашюта у него не было, и упал он на землю, и разбился вдребезги. Только и отыщутся разве что пушистый хвост да белые лапки…

Услышала бабушка Арина про пушистый хвост да про белые Васькины лапки, зовет к себе Гришку-Лисапеда:

— А ну, голубчик, подойди ко мне поближе да расскажи подробней про хвост и про лапки…

Глянул на нее Гришка-Лисапед, сообразил, что не сдобровать ему, пустился наутек.

А бабушка Арина все поняла, как только дошло до ее слуха слово «парашют». И едва Янка переступил порог дома, как началось! Не говорила бабка, а рыдала слезами горькими, крупными, по горошине каждая. Падают слезы на бабкин клеенчатый передник, и щелчки по всему дому слышны.

— Какая несчастная судьба выпала Ваське! Красавец, умница, ласковый — и на тебе: загоняют его в небо, а оттуда он падает и разбивается… Васенька, соколик ясный!..

— Если б он соколиком был, то полетел бы — и все! — не выдержал Янка и вставил свое словцо в бабкину речь. И добавил масла в огонь, и взъелась бабушка Арина пуще прежнего, вспыхнула, загорелась вся. Откуда у нее те слова брались!

— Он еще огрызается! Он еще насмешки строит! Загубил кота, палач ты этакий, и не чешешься! Ладно, дай срок — ответишь ты за все свои злодеяния…

Молчит Янка, думает, как бы ускользнуть ему с глаз бабкиных, — да не только бабкиных, соседки собрались, сочувствие свое выражают, успокаивают бабушку Арину.

Но больше парашютную команду на все лады честят:

— До чего дошло: простыню не вывесишь! Отвернешься — и нет простыни, на парашюты изрезана!.. А юбка тети Моти! А парусиновые брюки дворника!.. Ну и летчики у нас объявились!..

А бабушке Арине про кота не забыть никак, слезы смахивает да свое приговаривает:

— Я его лелеяла-растила… От такусенького слепого несмышленыша до вот такого пышного красавца-кота! И умница Вася: сметану поставь на столе — ус не замочит! Послушный, не чета этим сорванцам!.. Поверите ли, вот стакан сметаны на подоконнике весь день стоял, так ведь даже не притронулся…

И вдруг за дверью слышится тихое-тихое:

— Мя-у… м-мя-у… мя-у…

Если б гром прогремел с чистого неба, меньше удивились бы жители нашего двора, чем этому робкому и жалостливому мяуканью. Я уж не говорю про бабушку Арину.

Та застыла на месте с широко разведенными руками и недоверчиво поводила головой: не ослышалась ли… Уши могли подвести старушку, но глаза — глаза ведь видят прямо перед собой белого кота Ваську. Проскользнул он в двери и, прихрамывая на переднюю лапу, важно зашагал по полу. Хвостом пушистым туда-сюда повел. К подоконнику приблизился, — прыжок — и принялся Васька за сметану.

А тишина стояла торжественная. Только и слышно, как лакает кот сметану.

В другой раз отведал бы кот бабушкиных подзатыльников, но в такой день бабка не нашла ничего другого, как сказать собравшимся соседкам:

— Видите! А что я вам говорила? Умница он у нас. И проголодался, бедненький. Ешь, ешь вдоволь… Но откуда же ты взялся, котик?

Бабушка Арина глядела на Ваську и глаза вытирала. И Янка тоже ничего не понимал. В последний раз он видел кота летящим над Днепром в клетке. А Гришка-Лисапед, который не утерпел и протиснулся в квартиру дружка, чтобы посмотреть, чем же все это кончится, хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Да ведь это Васька!

Вылакал кот стакан сметаны, облизнул свои гордые усы и, как ни в чем не бывало, стал ластиться возле бабкиных ног. Мурлычет, довольный такой, а на Янку даже не смотрит.

Тут вошел в переднюю Янкин отец. С чемоданчиком. Слегка усталый.

— Что за митинг у нас? — весело спросил он с порога. — Какое такое важное решение принимается?

— Да вот Васька наш вернулся, — чуть не прослезилась бабка Арина.

— А! Васька! Васька у нас молодчина, летное дело постигает вовсю! — И рассказал Янкин отец всем собравшимся, как встретил он кота, как опустился тот на палубу парохода живым и здоровым.

И тут Янка все понял. Стало ясно ему, каким образом была спасена жизнь бабкиного любимца. Простое дело: воздушный змей, лишившись управления с земли, превратился в своеобразный парашют, на котором и планировал кот Васька в клетке. И когда ребята готовы были горько оплакивать погибшего в бурных и глубоких волнах Днепра мурлыку, он преспокойно снизился на палубу пассажирского парохода. Правда, кое-кто на пароходе был напуган: представляете, посреди Днепра прямо с неба падает что-то такое, мяукающее истошным голосом. Больше всех негодовал капитан парохода:

— Ничего себе порядочки! А если каждый пассажир вздумает вот так прыгать без билета на пароход прямо с неба!..

Поскольку Янкин отец был в форме летчика, ему уступили дорогу к внезапному пассажиру, и все услышали обрадованное «м-мя-у!» Открыл Янкин отец ловушку-клетку и выпустил кота на палубу.

— Янкиных рук работа, — догадался он сразу. — Надо будет что-нибудь предпринять, иначе они и бабку Арину в небо запустят! Кружок какой-нибудь организовать, что ли…

С тем и вернулся он из командировки. А кот Васька опередил его, со всех ног кинувшись домой, к бабушке Арине.

Посоветовался Янкин отец с комсомольцами, и решено было устроить при аэродроме детскую станцию по изучению авиации.

И вскоре наши авиаторы стали непременными участниками всех соревнований по моделизму. Модели самолетов всех марок и систем, сделанные Янкой и его боевыми товарищами, были самыми надежными, самыми быстрыми, поднимались выше всех и летали дальше всех. И парашютным делом овладевали ребята нашего двора.

И двор вздохнул с облегчением. Простыни и юбки теперь спокойно сушились после стирок, им не угрожала больше воздушная стихия. Стихия теперь была организованной.

Описанные нами события стали для Янки всего лишь приятными воспоминаниями. Исполнилось Янке шестнадцать лет, и может он считать себя настоящим парашютистом. Не с каким-нибудь там бабкиным зонтиком, а с самым взаправдашним парашютом прыгал он с самого настоящего самолета.

Правда, прыжок был не совсем удачный. И могло это кончиться весьма плачевно для нашего Янки. Ему даже запретили прыгать с парашютом до тех пор, пока не достигнет он полного совершеннолетия. Но это не беда: до того полного совершеннолетия не так уж много остается.

Все чаще бывал Янка на аэродроме. И уже не, один раз летал на самолетах. И нисколечко ему не бывало страшно, даже на самых крутых виражах. И голова у него не кружилась ничуточки.

Куда больше интересовало Янку другое — манило его парашютное дело. Целыми часами мог он простаивать на летном поле и следить за тем, как садятся в самолет отряды парашютистов, как набирает самолет высоту, как распахиваются в нем люки и двери и оттуда друг за другом выпрыгивают отважные люди. И вдруг гирлянды парашютов расцветают сказочными цветами в голубом просторе неба. И раскачиваются понемножку парашюты, и плавно опускаются к земле. И смотрит на них Янка, и сладко замирает у него сердце, и хочется петь ему песню. А потом он бежит туда, где приземляются парашютисты, и помогает им складывать легкий и прочный шелк купола.

Есть на аэродроме особый ангар, в котором не «стоят самолеты. Тут расположены склад и укладочная, где готовят парашюты к прыжкам, проверяют их исправность, укладывают под строгим наблюдением инструкторов. Как выходной день, так сюда и спешит Янка. Он уже в совершенстве знает парашют. Завяжите глаза Янке, дайте купол со стропами, и он уложит парашют так, что даже самый взыскательный инструктор не придерется.

Укладка парашюта укладкой и останется. На этом Янка не останавливался. Не пропустил ни одного занятия по теории. И знал, как надо вести себя в воздухе при любом происшествии во время прыжка, как совершаются прыжки из «мертвой петли», из «штопора» и других фигур высшего пилотажа. И частенько парашютисты в ответ на чей-нибудь вопрос советовали обратиться к Янке, и Янка подробно инструктировал новичка.

Шутки в сторону: Янка и впрямь стал знатоком парашютного дела. И одного только недоставало ему — самостоятельного прыжка с парашютом с борта самолета. И как ни просил, ни уговаривал Янка начальника парашютной школы разрешить ему прыгнуть, ничего не получалось. Всегда повторялся один и тот же ответ:

— Мал ты еще, потерпи годика два, а там прыгай, сколько твоей душе угодно…

— Я ведь сотню парашютов уложил, а те, кто прыгает, и десятка не укладывали.

— Они взрослые. Вот уложишь тысячу парашютов, тогда и прыгай! — не то в шутку, не то всерьез говорил начальник.

Вот с того дня и потерял Янка покой: надо было ему уложить ровно тысячу парашютов. С год старался Янка, занося каждый парашют в свою записную книжечку, и докладывал чуть ли не каждый день отцу:

— Сегодня, папа, на восьмую сотню перевалило.

Отец посмеивался над Янкиным пристрастием к парашютам. Но, пошучивая, не забывал задать и вполне серьезный вопрос, проверял Янкины знания. Янка отвечал четко и уверенно.

И вот наступил долгожданный день, когда был уложен последний десяток из тех заветных парашютов. И появилась в Янкиной записной книжке выведенная красным карандашом цифра «1000».

— Теперь-то уж я прыгну! — воскликнул Янка и помчался к начальнику школы, а тому и неловко отменять свое обещание.

— Сперва будешь прыгать с вышки! — сказал он, выслушав рапорт Янки.

И долго еще пришлось ждать разрешения на самостоятельный прыжок. Прыгал Янка с парашютной вышки, побывал в специальных подготовительных облетах на самолете, и только потом начальник школы, посоветовавшись с Янкиным отцом, сказал:

— Что ж с тобой делать! Теперь, братец, можно тебе и прыгнуть. Завтра летная погода, назначаю день твоего первого прыжка. Ложись спать нынче пораньше, чтобы утром перед прыжком чувствовать себя бодрым и здоровым!

Надо ли говорить, что Янка в тот день был самым счастливым человеком на свете! Даже спать он лег без всяких уговоров, и бабушке Арине пришлось только руками развести:

— Что с тобой, внучек, случилось? Уж не заболел ли?

И не удержался тут Янка, не мог он не похвастаться:

— Да ведь я завтра прыгаю с самолета! На парашюте!..

Дрогнули руки у бабушки Арины, упала на пол тарелка с вишнями, ягоды по всей комнате рассыпались. Опустилась бабушка Арина на край постели.

— Да ты, Янка, в своем уме? Рехнулся, что ли? Это ж тебе не кота Ваську с шестого этажа скинуть… Ваське лапку переднюю отбил, теперь сам носом в землю хочешь нырнуть? Ты меня не пугай, пожалуйста! Плохие это шутки…

— А я не шучу, бабушка! Полечу, как ласточка…

— Ты у меня камнем полетишь, разбойник! Я тебе так полечу, что ты своих не узнаешь!..

И в самом деле, не на шутку разволновалась бабушка Арина. Расхаживает по комнатам и ворчит что-то себе под нос, ждет, пока Янкин отец с работы придет. А когда тот подтвердил, что действительно Янке предстоит прыгать не с какого-то там сарайчика, а с самого что ни есть настоящего самолета, поднялась в доме буря.

— Я вам полетаю! Пускай Янка еще без ума-разума, так хоть ты-то, взрослый, не сходи с ума! Я пойду да все самолеты переломаю, чтоб вам и от земли не оторваться…

— А мы новые построим! — смеется Янка из-под одеяла.

— Ты долго еще будешь издеваться надо мной?! — вспыхнула бабка и решительно зашагала к Янкиной кровати. Тогда покорно закрыл Янка глаза и сделал вид, будто спит богатырским сном.

А утром, когда отец с Янкой стали собираться на аэродром, бабушка Арина чуть драку не затеяла. Накинулась на сына:

— Не забывай, что Янка сын тебе, а не просто летчик из твоей эскадрильи… А мне он внук родной — вот кто!

И пришлось на несколько дней отложить Янкин полет. Пришлось агитировать бабушку Арину, рассказывать ей про достижения современной авиации, про надежную технику. Янкин отец сказал, что в наши дни прыгнуть с парашютом — это все равно, что ей, бабушке Арине, выпить чашку чая с любимым вареньем.

— Любимое варенье — и любимый внук! Да разве можно так говорить, — грустно покачивала головой бабушка Арина, но видно было, что она готова сдаться.

Однажды утром отец с Янкой, как ни в чем не бывало, ушли из дому. Вроде бы и не на аэродром вовсе, а так прогуляться.

Было свежее утро. На плоскостях самолетов серебрилась роса. И когда начинали реветь моторы, роса, вздрагивая, сползала, скатывалась с фюзеляжей и крыльев. А пропеллеры отливали золотом на солнце. И трава под самолетами, казалось, плескала зеленые волны вдогонку ветру. И самолеты выглядели трепетными сказочными птицами, готовыми вот-вот взмыть в небо, к самому солнцу.

Среди самолетов был и учебный, на котором предстояло лететь Янке. Люди, которые прежде шутили с Янкой, теперь были серьезны и строго давали последние инструкции. Подогнали по росту подвесные ремни парашюта, проверили каждую застежку.

— Теперь можно садиться в самолет!

Шагнул Янка к машине, чувствует, тяжело стало передвигаться: парашюты на спине и на груди к земле прижимают. В самолет его подсадили, нырнул он в полумрак, сел. Пристегнул ремни. Легче сидеть с парашютами, чем ходить. Вот и вздохнул Янка с облегчением. Тут отец дотянулся до Янки, поцеловал на прощание и руку пожал, как взрослому товарищу:

— Смотри ж, сынок, не подкачай!

— Команда — на взлет!

— От винта-а!

Раздались привычные команды. Где-то впереди мелькнул флажок. Мотор взревел на полную мощность. Заметил Янка, что у отца из рук даже газету вырвало. И вот уж побежали вспять от самолета ангары, промелькнули дома, вот уж где-то внизу торчат фабричные трубы, сверкнула лента Днепра, мост через него. Дома казались спичечными коробками. По ровной, как струна, дороге полз пассажирский поезд, и до того был он маленьким, до того смешным, так забавно пыхтел белыми клубами дыма, что казалось, будто его можно накрыть ладонью и поезд прекратит свой бег. С высоты все на земле выглядело крошечным, не говоря уж про людей, — те просто как мурашки.

И хоть не в новинку все это Янке, хоть не в первый раз озирал он земной простор с высоты птичьего полета, но в сегодняшний день он видел все как-то по-новому. Возможно потому, что всем существом предвкушал он ту минуту, когда превратится в вольную птицу и будет лететь, лететь над всем этим миром: над лесами, над черными полями, над серебряной нитью реки. Река петляет, кружит. Вон виден и луг, куда всегда спрыгивают парашютисты. И люди на лугу совсем маленькие, как булавочки.

Янкин самолет полетел над белыми, куполами. И тогда Янка посмотрел вперед. Там шел большой самолет, с которого один за другим прыгали люди в шлемах, с тяжелыми ранцами на груди и за спиной. И тут же, прямо под Янкой, из этих ранцев тянулись белые полотнища, наполнялись воздухом, тугие и круглые, и к земле плавно спускались Парашютисты. Кое-кто из них, заметив Янкин самолет, машет рукой: мол, привет тебе, Янка, новый наш товарищ!.. А Янка завидует им — они-то уже в воздухе, уже прыгнули и у них уже раскрылись парашюты, а ему еще предстоит покинуть борт самолета.

Бросает Янка взор вниз, на землю, и, говоря по правде, становится ему страшновато. Да раздумывать некогда. Вот летчик впереди поднял руку в кожаной перчатке, а это — команда прыгать. И хоть побежали у Янки мурашки по спине, он поднимается с места, улыбается летчику: дескать, все у меня в порядке, готов я! Самолет сбавляет газ, мотор неровно ревет, и слышно становится, как свистит ветер в крыльях.

Преодолевая тяжесть, становится Янка одной ногой на сиденье, другую перекидывает за борт. Бешеный порыв ветра рвет полы, ранец, хочет схватить Янку в свои объятия и" понести в бескрайний простор воздушного океана. Да крепко держится Янка руками за борт. Потом берется за стойку крыла, переходит на крыло, стоит под напором ветра и улыбается летчику в кабине. Улыбается и летчик, и это очень нужно Янке. Чтоб смотрели на него добрые глаза и чтоб улыбалось знакомое лицо. Прибавляется тогда бодрости у Янки, хочется совершить что-нибудь смелое.

И опять поднята рука в кожаной перчатке. Последняя команда:

— Пошел!

Правая рука Янки ложится на красное кольцо парашюта — обжигает холодок металла. В этом кольце теперь все — жизнь Янкина, солнечное тепло, зеленая земля и все на земле: отец и бабушка Арина, закадычные друзья-товарищи, кот Васька… Там они, внизу. А рука твоя — на кольце парашюта.

Еще какая-то доля секунды, мгновение какое-то, — и бросается Янка вниз, как солнечными погожими утрами нырял он в днепровские волны. Секунда, вторая, — впрочем, кто их сосчитает! — и Янка вдруг ощущает всем телом сильный толчок. Даже больно под мышками. И голову вздернуло кверху. А вверху над ним шелестит белый купол.

— Раскрылся! Все в порядке!

И уж не помнит Янка, когда зажмуривал глаза, когда открывал их. Поглядел он снова вверх, и круги пошли перед глазами. Зеленые, красные, огневые. И словно кто-то пырнул холодным ножом Янке прямо в горячее его сердце. Потом все вокруг заволокло черным туманом, и, как сквозь сон, почувствовал Янка, что падает он в бездну, где ни света белого, ни голоса человеческого. Только монотонный гул, глухой и тягучий.

Но холодный ветер бил в Янкино лицо, и он все-таки очнулся, снова поднял голову кверху и, увидев знакомое лицо летчика, немножко успокоился. Правда, летчик был бледным и оглядывался по сторонам перепуганно и растерянно. Янка даже попытался улыбнуться летчику, чтобы приободрить его. И тут ему вдруг стало теплее, словно рассеялся черный туман, в котором он очутился минуту назад. Янка еще раз вскинул голову кверху и смелее огляделся вокруг. Напружинил он тело, как бы собирая все свои силы, чтобы вступить в поединок с мрачной пеленой черного тумана, которая угрожала поглотить его.

Нельзя погибать вот так… Среди ясного утра… Когда так ярко светит теплое солнце… Когда раскинулась под тобою такая зеленая земля… А на земле так много таких же, как.

И ты, людей… Добрых, хороших… Надо жить…

В лицо ему били, мешая смотреть и говорить, ветры. И он закричал им, этим злым и беспощадным ветрам, во всю силу:

— Жи-ить! Нельзя сдаваться…

А самолет летел. Самолет набирал скорость. Гудел мотор, ревел мотор. Летчик словно бы укрощал дикую лошадь в воздухе, а не управлял машиной. Он заставлял ее резко становиться на дыбы, стремительно падать вниз, совершать замысловатые повороты.

Но — ничего не помогало. Янка не отрывался от самолета. Стропы парашюта зацепились за хвостовое оперение, запутались на костыле, и Янку болтало из стороны в сторону на буксире легкого самолета.

Оглядывается летчик назад и вниз, видит Янку и тяжело вздыхает: «Быть беде… А надо спасти мальчонку!.. Янка должен жить!..».

Внизу, на аэродроме, забегали, заволновались люди.

«В воздухе беда!»— думал каждый и спешил к своему посту.

Первым заметил, что в воздухе что-то неладное, Янкин отец. Закинув голову, он вглядывался в самолет и не мог сдвинуться с места. Ему казалось, что как только он оторвет взор от кружившей в небе машины, произойдет непоправимое несчастье. Заметив, что самолет кружит над аэродромом, Янкин отец вдруг стремглав побежал через все летное поле искать начальника парашютной школы.

— Что с вами? — недоуменно спросил тот, когда увидел белое-белое лицо товарища.

— Сынишка мой в беду попал… Прыгнул с самолета и, видимо, зацепился парашютом за хвостовое оперение машины.

Ничего не сказал в ответ начальник парашютной школы. Выбежал из комнаты дежурного, вскинул бинокль, нашел в небе самолет и тотчас помчался к ангару. Янкин отец не успел догнать его, как из ангара уже выползла маленькая крылатая машина с заведенным мотором. Тревожным блеском золотился круг вертящегося пропеллера. Солнце отражалось на небольших "крыльях самолета. И вот он уже взмыл в воздух, сделав короткий разбег, и с воем стал забираться в высоту.

А наш Янка тем временем в который раз совершил круг над аэродромом. Парашют крепко держался за хвостовое оперение самолета, и на туго натянутых стропах, как на качелях «гигантские шаги», раскачивался мальчишка в шлеме.

Янка уже справился с чувством страха и даже сорвать попытался парашют с хвоста, да только все усилия были тщетными. Янка уже сообразил, что всего три стропы и зацепились, но ничего сделать с ними не мог.

Хоть бы какой-нибудь завалящий ножик перочинный, что ли, захватил он с собою в этот полет! Отрезал бы тогда стропы и, отделившись от поводыря-самолета, раскрыл бы запасной парашют и спустился на землю. Да никакого ножа с ним не было. Подергал Янка стропы руками до боли в ладошках, — прочные, не поддаются. Не справиться с ними Янке: крепчайшие шелковые нити вплетены в стропы — не разорвать!

Тогда решил Янка подтянуться на стропах к самолету, чтоб как-нибудь добраться до спасительного борта машины. Сильный ветер сбивал его, тащил назад, бросал вниз. И опять больно горели его ладошки.

Возникла еще надежда — летчик на резких виражах сбросит парашют с хвоста машины, тогда Янка сможет опуститься на запасном, поменьше, что покоится в ранце. Но видел Янка, что летчику никак не удается сделать этого: основной парашют словно привязали морским узлом к хвосту машины.

«А что, если взять да и раскрыть запасной парашют сейчас? — подумал Янка. — Ветер подхватит меня и сорвет с хвоста. Вот я и полечу на землю по всем правилам…».

Легко так подумать, но нелегко решиться. Ведь это — последняя надежда, а запасной парашют — последнее средство спасения… Может быть, рано еще прибегать к самому последнему? Стоит ли так рисковать? А что, если и запасной возьмет и запутается, как основной, — тогда какие меры предпринимать?..

И чем дольше летал в небе Янка, тем все очевиднее становилось, что близится время предпринимать последнее средство. И снова стало страшно Янке, похолодело его мальчишечье сердце, и закрыл он глаза, рисуя себе трагическую картину окончания этого первого в жизни парашютного прыжка с настоящего самолета. Ведь не сутки же будет догорать бензин в моторе, ведь вынужден же будет летчик идти на приземление! Что тогда станет с ним, с Янкой? Одного и жди: никогда, никогда не видеть больше ни этого неба, ни теплой зеленой земли, ни добрых отцовских глаз… И голоса отца больше не услышать, и смеха его…

Подкатил комок к горлу, стало Янке тяжело дышать. И мерзнуть он начал, словно серыми хмурыми облаками заволокло перед ним яркое солнце и голубизну небес.

И не увидел Янка, а угадал всем своим сжавшимся в комок телом, что где-то поблизости набирает высоту, ревя натужно мотором, новый самолет. Оглянулся Янка — так и есть. Правда, летит вдогонку за Янкой второй самолет. Вот уж он совсем близко. Видно даже лицо пилота. Пригляделся сквозь слезы Янка, узнал — начальник парашютной школы за штурвалом машины. И сразу отлегло от сердца, и дышать стало легче, и потеплело вроде вокруг.

А начальник парашютной школы делал какие-то знаки, подавал команду летчику Янкиного самолета. И стали обе машины в воздухе сбавлять скорость. Ровнее и глуше выли моторы. И самолеты сошлись вместе, едва не коснувшись друг друга крыльями.

Совсем близко лицо начальника парашютной школы. Улыбается он Янке, подбадривает. Сложил руки в кожаных перчатках рупором и кричит что-то. Напрягает слух Янка и слышит каждое слово в отдельности:

— Держись! Не бойся, дружище! Все будет хорошо!

И стало Янке до того легко, когда услышал он от начальника парашютной школы это мужское, твердое и ласковое слово: «Дружище!».

А голос, преодолевая гул ветра и рев моторов, совсем близко:

— Раскрывай, Янка, запасной парашют! Не медли! Ну!

Снова стали набирать самолеты скорость. И опять запел пронзительный ветер в ушах Янки. А он нащупал кольцо запасного парашюта, собрал все силы, рванул — ив тот же миг что-то треснуло, хлопнуло, словно купол неба распахнулся над Янкой. И оба самолета пропали из виду. А он, Янка, остался один, вроде бы остановился на одном месте, между небесами и землею. Да только это так лишь казалось. Земля медленно приближалась снизу к нему. И зеленый простор леса, и черные поля, и серебряная лента извилистого Днепра. Глянул наверх Янка, белый шелк прикрывал его от палящих лучей солнца. И тогда закричал Янка во весь голос:

— Папа! Видишь: я лечу к тебе! Верно, никогда в жизни не забудет Янка,

Как хлынула в его грудь какой-то щемящей песнею небывалая радость. Мог бы он, так в пляс бы пустился там, в воздухе. Он летел на крыльях, плавно и уверенно, и улыбка не сходила с его лица.

А на летном поле — это видел Янка — со всех сторон сбегались к нему навстречу люди, махали руками, фуражки подбрасывали кверху. Наперегонки неслись ребята с нашего двора. А он все ниже и ниже спускается. И уже слышит заливистые голоса:

— Янка-а! Левей держи! На березы не попади!

Да только разве страшна теперь нашему славному парашютисту какая-то там береза! А правду сказать, так и не очень он умел управлять парашютом в настоящем прыжке.

Ему скорей бы приземлиться, а куда — не все ли равно! Подтягивает Янка стропы, скользит в сторону. Промелькнула веселая листва березы. И опустился он прямо на соломенную крышу деревенской избы, а парашют зацепился за старый вяз. Сбежались люди, сняли Янку с крыши, помогли парашют снять, тормошат, обнимают:

— Вот это герой так герой! — несется со всех сторон. — Из такого переплета жив-живехонек выкарабкался! Ай да Янка, ай да парашютист!

Никаким героем себя Янка не чувствовал, он был просто самым счастливым человеком на земле. Во-первых, совершил первый в жизни самостоятельный прыжок с настоящего самолета! Во-вторых, не растерялся и вышел живым-здоровым из большой беды! И все страхи остались где-то там, в небе, далеко-далеко отсюда! А сердце стучало-пело в груди от радости, от того, что довелось Янке пережить такое сказочное, удивительное приключение!

А тут еще встреча с отцом!

Никогда прежде не видел Янка слез у своего папы. А тут — на тебе! Летчик — и плачет… Где это видано! Скажи кому-нибудь, так засмеют тебя, скажут, что плачущих летчиков не бывает на свете…

А Янкин отец крепко-крепко прижимал к себе сына, шершавой ладонью гладил непокорные вихри мальчишки и глубоко дышал: видно, спешил очень, когда бежал. И приговаривал папа:

— Сынок ты мой дорогой! Ну, с приземлением тебя счастливым…

И все притихли вокруг, и у многих как-то необычно ярко заблестели глаза. «Вот чудаки-люди, тоже плачут, что ли», — подумал уже смущенный от всеобщего внимания Янка. И тут почувствовал, что кто-то подхватил его под мышки и подкинул высоко-высоко. Это был начальник парашютной школы. Потом он крепко пожал руку Янкину и чуточку торжественно сказал:

— Молодчина! Прыгнул ты очень даже хорошо, только поторопился раскрыть парашют, вот и зацепился… Тебя и винить нельзя: мы виноваты, отпустили раньше времени в небо. И наказать нас надо по всей строгости авиационных законов. Пацанов впредь в воздух не пускать!..

— Какой же я пацан, когда мне уже шестнадцать стукнуло?!

— Шестнадцать? — переспросил начальник. — Молодо-зелено! Годика два еще повременить стоит! Тогда будешь прыгать, соблюдая все правила. А теперь… Теперь ты все-таки герой!

И пошли Янка с отцом рядом, плечом к плечу, хотя сын и был еще на голову ниже ростом. Шагали через все летное поле. И махали им летчики и мотористы руками. И разговаривали они, как равные. Все Же в этот день Янка самым серьезным образом приобщился к отцовской суровой авиационной службе. Зашла речь и про находчивость начальника парашютной школы.

— Нашего наставника парашютистов никогда не застанешь врасплох, — сказал Янкин отец. — Из любого положения найдет выход. Вот у тебя запутались стропы. Поднялся он в воздух, увидел все собственными глазами, прикинул и принял единственно правильное решение. Раскрыл ты запасной парашют, вот сила ветра и сила тяжести и оторвали тебя от самолета. Очутился ты на воле. Теория, как видишь, пришла на помощь практике… Но все равно допустили мы оплошность, дав тебе разрешение на самостоятельный прыжок. Была, как говорится, реальная угроза…

Едва переступили Янка и отец порог квартиры, — перед ними насупленная бабушка Арина. И притихли наши авиаторы.

— Ну что, распрягли тебя? — строго спросила она Янку.

— Как видишь! Все живы-здоровы!

— Живы-здоровы! — передразнила его бабушка Арина. — А мне тут, думаете, сладко за вас сердцем болеть? Да каждую минуту думать-гадать, уж не случилось ли чего плохого…

— Все хорошо, бабушка. Мы ведь говорили…

— Они мне го-во-ри-ли, — сердито ворчала бабка, ставя на плиту чайник. — Они у меня умненькие…

Когда она засыпала в чайничек новую заварку, стало ясно, что вскоре наступит в их доме мир и начнется чаепитие с вареньем.

А Янке все не терпелось рассказать бабушке, как он прыгал с самого настоящего самолета, как зацепился стропами за хвостовое оперение, как вызволился из беды. Он уж и рот было открыл, но тут Янкин отец так посмотрел на него, что пришлось замолчать на полуслове. Почесал Янка затылок и промолвил:

— Ладно, вот станет бабушка более сознательной, тогда и посвятим ее в нашу тайну. А теперь нечего расстраивать. Славная у нас бабка!..

Так вот и стал Янка с нашего двора самым настоящим парашютистом. А начиналось все… Вы и сами знаете, с чего все начиналось!