НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ПУЛЕМЕТЧИК.

Полк двигался все дальше и дальше. В иные дни приходилось делать по пятьдесят километров. Белополяки отступали. Порою завязывались упорные бои, и тогда обоз, в котором содержался Мишка, отдыхал. При обозе находились Мишка, Жук и Веселая Борода. Бездельничали, скучали, тосковали по зрителям, — некого было забавлять. Какое там веселье с каптерами да обозниками. Те больше за конями ухаживают и отсыпаются.

Бродил Мишка сам не свой, на Бородатого то и дело рявкал, Жука нет-нет да и обидит ни за что ни про что. Наступит на хвост и стоит, выражая полное пренебрежение. Жук лаял и мстил по-своему…

Красноармейцы заметили дурное настроение, в которое впал Мишка, и приняли меры к тому, чтоб развлечь уже самого артиста.

— Чего ему в обозе отираться? Из него же боец выйдет хоть куда! Придется стрельбе обучить…

И принялись обучать.

Сперва дело не клеилось. Если Мишке и удавалось успешно выполнять кое-какие артикулы с винтовкой — брать «на караул», «к ноге», взбрасывать «на ремень», вскидывать «на изготовку», — то стрельба на лад никак не шла. Мишка выражал решительный протест: не желал он не только сам стрелять, но и слышать выстрелов. Пальнули раз при нем из винтовки — Мишка быстрее ветра помчался и зарылся в стог соломы, что стоял возле дороги. Только задние лапы торчали наружу да дрожащий с перепугу куцый хвостик. Насилу извлекли оттуда артиста, всего в соломе, всклокоченного, злого.

— Ай да храбрец! Стыдись, Мишка. Красней перед Бородатым!

И правда, козел давно привык к стрельбе и не обращал на нее ни малейшего внимания: жевал себе свою жвачку да бородой потряхивал. А сонливый Жук, тот даже глаза раскрыть ленился, только поведет ушами, махнет хвостом, чтоб дать знать, что слышит и пренебрегает, — и все.

На Мишку выстрелы действовали иначе. Всякий раз он долго не мог очухаться и искоса поглядывал опасливо на каждую винтовку. По секрету сказать, животом маялся даже. Пришлось доктору-ветеринару черничным киселем его отпаивать.

Так началось обучение Мишки стрелковому делу.

Надо все же отдать должное Мишке: очень скоро он стал неузнаваем и так пристрастился к стрельбе, что Жук и Бородатый диву давались. То ли сознательность Мишкина тому причиной, то ли не хотелось ему отставать от друзей, но дня через три-четыре его уже не пугали винтовочные выстрелы, а там и пулеметные очереди перестали тревожить. Мишка спокойно, глаза не прижмурит, лежал возле пулемета и наблюдал, как посылалась в цель очередь за очередью. Даже патроны подносить научился. Пулеметчики ведут огонь, а Мишка коробки с лентами таскает. Целую груду схватит в охапку и несет, с ноги на ногу переваливаясь, покряхтывает, сопит.

Вскоре Мишка был зачислен в пулеметную команду и стал принимать участие во всех боях на передовой линии фронта. Ужасались белополяки, шептали: «Свента матка боска!»— крестились при виде необыкновенного бойца-пулеметчика. Знали, что за горкой стоит красный пулемет, но подавить его никак не могли. Бывало, замолчит пулемет, ни единым выстрелом не отзовется. И только это надумают белополяки атаку возобновить, чтобы занять горку, как видят — бежит по овражку удивительный боец, неуклюжий, кажется, волосатый, сутулый. От горки бежит на четвереньках, а обратно возвращается на двух ногах и несет охапку коробок с патронами. Несет и пригибается к земле: в тактике разбирается. Промелькнет он в овражке, тогда уж в атаку не ходи, — захлещет пулемет, вовсю застрочит, прорежет вокруг пространство стальными смертельными нитками. Попробуй сунься под эту нитку.

Это Мишка скорехонько бегал за патронными лентами к двуколке, что стояла в овражке, спрятанная в кустах. Принесет он новый запас — заговорит пулемет, да так, что и мысль об атаке из головы вышибет у белополяков.

Снаряжали они специальных солдат, чтобы те улучили удобную минуту и подстрелили необыкновенного пулеметчика. Но где там! Неуклюжий с виду, боец бегал так ловко и проворно, так хорошо прятался на бурой земле и среди кустов, что уследить за ним было почти невозможно.

Так сделался Мишка настоящим фронтовым воином. А вскоре и в герои начал выходить. Заговорила о Мишке-пулеметчике вся дивизия.

Как-то раз поздней ночью переходили красноармейцы через глубокую и широкую реку. Мишка с пулеметчиками переправлялся на другой берег. На плоту были пулемет и запас патронных лент. Мишка сидел и настороженно прислушивался к всплескам весел, к ночной тишине на берегах, к едва различимым голосам бойцов, — рядом плыли другие плоты. На них были красноармейцы.

Тишину нарушали редкие винтовочные выстрелы. Стреляли с того берега. Белополяки открывали огонь вслепую: постреляют, постреляют куда попало — и опять тишина. И не подозревали, небось, что приближается к ним беда.

Слушал Мишка вражеские выстрелы, вспоминал мать-медведицу, родную берлогу, залитый ярким утренним солнцем малинник. Вспоминал Бородатого, который остался в обозе. Вспоминал и начинал тужить помаленьку. Но вот заслышал он приглушенный короткий лай Жука — пес тоже где-то поблизости переправлялся через реку — и повеселел, приободрился, сунул когтистую лапу в воду и освежил морду.

Было уже недалеко до берега. И тут их заметили. Белополяки подняли неистовую стрельбу. Засвистели вокруг пули, поднимая фонтанчики брызг и вспарывая пенистые дорожки на водной глади. Заметил Мишка, что надувные понтоны, которыми обвязан был плот, шипят, пробитые пулями. Шипят, выходит из них воздух, набок кренится плот. Мишкины лапы уже в воде, холодной, глубокой, стремительной. Еще минута — и перевернется плот, пойдет пулемет на дно, захлебнутся в воде пулеметчики. Недолго думая, спрыгнул Мишка в реку, нырнул под воду с головой. Вынырнул, схватил зубами веревки, которыми были привязаны пробитые пулями понтоны, и поплыл к берегу, подтягивая за собою весь плот.

Тяжело плыть по реке. Сбивает волна. Относит в сторону течением. Но старается Мишка изо всех сил, широко загребает четырьмя лапами, тянет. Ему бойцы-пулеметчики помогают, подбадривают:

— Тяни, Мишутка, тяни… Выручай, дружок…

Слышит этот шепот Мишка, пуще старается. Вот почувствовал что-то твердое под ногами. Ага, дно! Остановился на минутку, передохнул, отряхнулся. Спрыгнули с плота пулеметчики, подхватили на руки пулемет, патронные ленты и — по пояс в воде — к берегу. Пособили Мишке, усталому, выбраться на сухое место.

Мишка и освоиться не успел с новым берегом, как возле замшелого камня рванул пулемет огненной лентой, застрочил, заговорил. Поднялся свинцовый вихрь над берегом, горелым запахло в ночном влажном воздухе. Заметались перепуганные белополяки, а наши красноармейцы тем временем продолжали переправу. Плот за плотом, будто волна за волной, приближались и приближались. Стрельба усиливалась. Громкое «ура-а!» огласило тьму. И стал берег нашим.

Так с участием Мишки была добыта еще одна наша победа. Спас он пулемет и пулеметчиков, которые решили успех боя. Из разных полков приходили красноармейцы, чтобы посмотреть на сказочного артиста, поздравить его, воздать славу и сказать красноармейское «спасибо».

Славу с Мишкой делил и Жук, верный товарищ и побратим. Он тоже одним из первых оказался на вражеском берегу.

Но друзья не задирали носа перед Бородатым и друг перед дружкой. Они потихоньку делали свое скромное дело: нужно было — артистическое, нужно — боевое. Смотря по обстановке. Разгорелся бой — Мишка патроны подносит, Жук в разведку направляется. Тихо — показывают красноармейцам проклятую «гидру капитализма». Да и другие номера тоже приходилось показывать часто красноармейцам разных полков.

Жаль было, что Бородатый, который не умел плавать и вынужден был переправляться через реки с обозом в последнюю очередь, отставал и томился в одиночестве. Он стоял обычно на том берегу, болталась на ветру его борода, слышался жалобный голос, выводивший неизменное козлиное:

— Бе-э-э-э…

Заслышав этот голос, Мишка подмигивал Жуку, и тот заливался веселым басистым лаем:

— Гав-гав-ау… Гав-гав-гау-у…

Это, видимо, означало: «Не скучай, дорогой, скоро встретимся!».

Мишка и сам был бы рад как-нибудь приободрить друга, да где ему было тягаться с Жуком.

Бородатый и в самом деле вскоре догонял своих закадычных друзей, бурно выражая при этом свою радость: он и подскакивал, и наставлял рога, и бородой потряхивал, и пытался, по примеру Мишки, на голову встать, но, правда, из этого ничего не получалось — смех один, да и только. Тогда от полноты чувств он хватал большущий клок сена и почти торжественно преподносил его в подарок Мишке и Жуку. Те вежливо отказывались от щедрого подарка, но все-таки не упускали случая в знак благодарности лизнуть приятеля в бороду или в нос. Лизнут — и давай чихать.

Никак не мог козел отказаться от привычки лакомиться махоркой. К тому же перепадала ему и трофейная махорка, а уж от нее-то несло черт знает чем. Неисправим был Бородатый! Но что ты поделаешь с ним! Товарищ ведь. Потому прощался ему этот махорочный грех.