МИШКА СТАНОВИТСЯ ЛЕТЧИКОМ, А ПОТОМ — КАВАЛЕРИСТОМ.

Как мы уже знаем, Мишка получил военное воспитание как пехотинец. Хорошо знал он маршировку, некоторые ружейные приемы — брал «на караул», вскидывал «на плечо», приставлял «к ноге», умел подносить патронные ленты к пулемету. Но этим, пожалуй, и исчерпывались его познания и умение.

И вот случилось как-то раз такое, что чуть-чуть не стал Мишка летчиком, а потом стал даже неплохим кавалеристом. Произошло это следующим образом. Однажды утром красноармейцы увидели над собой самолет. Присмотрелись — белопольский. Летел он совсем низко. Того и гляди заденет крылом за вершины елей и сосен, даже за соломенные крыши соседней деревушки. Понятно было, что летчик что-то ищет на земле, высматривает.

— Скорее всего — на разведку вылетел, — заключили красноармейцы.

Была дана команда, и все бойцы рассыпались по лесу, чтобы спрятаться от воздушного разведчика. Самолет мог сбросить и гранаты, и бомбы. Такое случалось. Но ни гранат, ни бомб, ни пулеметного огня почему-то не было. Тогда красноармейцы стали постреливать в самолет. Тот сделал разворот и скрылся. Скрылся и не возвращался больше.

«Не иначе, к своим полетел», — подумали красноармейцы и позабыли про самолет.

У Мишки был острый нюх. Повел он мордой туда-сюда, почуял что-то непривычное для своего носа. Побрел на этот странный запах. Запах доносился из глубины леса. Протопал Мишка шагов двести, а то и все триста, выбрался на большую поляну.

То, что увидел он, заставило его насторожиться и понадежнее укрыться в кустах, чтобы проследить за увиденным. На поляне стояла большая машина. Много разных разностей видел Мишка за свою жизнь, полную приключений, но такого чуда ему еще не доводилось встречать. У машины возился человек. Форма на нем была чужая, неизвестная Мишке.

Долго поглядывал Мишка на человека и на машину из кустов. Ничего опасного для себя не заметил и решил познакомиться с этой диковиной. Осторожно пробрался поближе к машине. Все тихо и мирно. Еще больше осмелел Мишка.

Человек переливал какую-то жидкость из ведерка в большую блестящую банку, взбирался на крыло машины, спрыгивал, опять взбирался. Чтобы удобнее было, скинул мундир и портупею с револьвером.

Мишка улучил удобный момент и незаметно потянул к себе мундир. Как мы знаем, против мундира Мишка никогда не возражал. Мундир не мешал передвигаться, бегать, проделывать разные трюки. В мундире особенно хорошо в дождь и ненастье. А от прежнего генеральского мундира оставались одни рукава да ворот.

Надумал Мишка обновить свою амуницию. Портупею с револьвером откинул подальше в кусты: не нужны ему ремни и револьверы.

Человек возле самолета был увлечен своим делом, возился с мотором, и, видимо, что-то не ладилось у него, злился, спешил. Не замечал он совсем, что рядом орудовал Мишка.

Мишка набрался храбрости и произвел осмотр хвоста самолета. Всполз по фюзеляжу и нырнул в заднюю кабину. Уселся. Видит — пачка печенья! Надо подкрепиться. Никогда Мишка не упускал случая принять что-нибудь на зуб, как говорили красноармейцы. А от печенья и вовсе отказываться нечего.

Разорвал Мишка пачку и давай крошить печенье. Вдруг слышит крики. Спрятался на дно кабины, сидит, скорчившись, ни жив ни мертв.

— Стой!

— Ни с места!

— Руки вверх!

То были красноармейцы. Пошел кто-то из них по Мишкиным следам и увидел, что самолет приземлился на поляне. Кликнул своих.

Человек спрыгнул на землю, вмиг очутился у винта и принялся лихорадочно раскручивать, заводить мотор. Чует Мишка — что-то несусветное творится с машиной. Задрожала, затряслась, загудела, заворчала. Потом рванулась бешено с места и понеслась по поляне. Ого! Поднялась, и уже не слышно под колесами земли.

Мишка, перепуганный не на шутку, высунулся из кабины и чуть не потерял сознание. Машина неслась над лесом. Будто молния летела, не различить внизу деревьев, сплошное зеленое озеро. Где-то бегают там, внизу, маленькие человечки, подбрасывают шапки, что ли, головы позадирали. Кричат, наверно.

Оказалось, самолет на несколько минут прилетел в расположение белопольских частей. Надрывно гудел мотор, свистел ветер в крыльях, а родная земля была далеко внизу. Закрыл глаза Мишка. Стало ему дурно. Нет, не очень приятно быть с непривычки летчиком.

Захотелось Мишке домой сейчас же. Что делать? Разозлился Мишка и давай сбрасывать вниз разные вещи, что обнаружил в кабине. Сердито вытолкнул банку из-под бензина. Потом вторую!

Белополякам показалось, что это бомбы. Как так, растерялись они, — самолет с нашими опознавательными знаками, а бомбы сбрасывает. Наверно, хитрая проделка красных! И открыли стрельбу по самолету. Из пушек, из винтовок… Опешил летчик, повернул машину назад и полетел к тому лесу, где ремонтировал мотор. Управлял самолетом и настороженно озирался вокруг. Никак не мог взять в толк, почему все-таки по нему огонь свои открыли. Да такой дружный и меткий, что еще немного и — смерть!

Оглянулся летчик назад — глаза у него на лоб полезли. Прямо на него смотрел… не кто-нибудь, а самый настоящий медведь да еще в авиационном мундире белопольской армии.

«Сон… ужасный сон!»— подумалось летчику, и он ущипнул себя, но машина сильно накренилась на крыло, и стало совершенно ясно, что нет, это не сон.

Оглянулся летчик еще раз. Медведь как сидел в кабине, так и сидит. Правда, теперь он пытался встать на задние лапы. Побелел перепуганный летчик, в страхе думает, как же ему из кабины выбраться и подальше от такого страшного пассажира убежать. Привстал он, но тут же почувствовал на своем плече тяжелую Мишкину лапу. Сел и больше уж не помышлял о том, чтобы подняться.

Бензин тем временем кончался. Вот и захлебнулся уже мотор, с перебоями работает. А внизу — леса и леса. Куда же тут садиться?

Не успел он выбрать места для посадки, как все смешалось в одну кучу — настоящий летчик в обнимку с летчиком по несчастью, потеряв сознание, пролетели несколько саженей, пробили переплетенные сосновые ветви, перевернулись в воздухе, шлепнулись на землю один возле другого и лежат — не могут пошевелить ни руками, ни ногами.

Перевернутый кверху колесами самолет повис на вершинах четырех сосен, над той же поляной, с которой взлетел.

Сбежались тут красноармейцы. Облили обоих летчиков водой. По два ведра на каждого пришлось. Никакого результата. Лежат, бедняги, и не шевелятся. Позвали доктора-ветеринара.

— Хм… Нашатырный спирт нужен, — проговорил тот.

Первым очухался Мишка. Он приподнялся на передние лапы и осоловелым правым глазом — левый все еще был запухшим — огляделся, не понимая, что же с ним произошло. А вокруг смеялись красноармейцы, шутили, поздравляли Мишку:

— Герой! Истинное слово — герой Мишка! А мы уж подумали, будто изменил ты нам, в Польшу надумал удрать… А тут смотрим, летит Мишка назад и самолет исправный.

К нам направляет!.. Молодчина, Мишка, заставил его посадить машину здесь…

Заметил тут Мишка черного Жука и Веселую Бороду. Прибежали и они посмотреть на героя, который теперь уже прославился чуть не на всю дивизию. Осторожно целовали друзья летчика Мишку в нос, помня, что не зажили у него пчелиные укусы. Но грустен был Мишка не от этих укусов. Он кивал головой, как бы говоря товарищам:

— Да, не сказал бы, что получил удовольствие. Вот полетал бы ты, Веселая Борода, как я, понял бы, почем фунт лиха, поредела бы у тебя бородка, друг мой ситный!

Вскоре пришел в себя и летчик. Он вывихнул при падении ногу и громко стонал, пока возле него хлопотал доктор.

Никак не мог уразуметь летчик одного — почему же в него стреляли свои. Но вдруг вспомнил он о своем пассажире — о Мишке в офицерском мундире, сознание у него помутилось, и опять страх овладел им. Он забылся.

Летчика, конечно, взяли в плен, самолет сняли с деревьев, отправили в нашу авиаэскадрилью, там починили машину, покрасили, новые опознавательные знаки нарисовали и — вошла она в строй боевых красных самолетов.

Так началась и окончилась летная карьера Мишки, ограничившаяся, как видим, одним единственным полетом, последствиями которого были помятые ребра, шишка на лбу, подвернутая лапа и еще кое-какие повреждения. Короче говоря, ходить Мишке было трудновато.

Решили красноармейцы определить покамест Мишку в кавалерию. Дело в том, что не оказалось телеги, в которой бы удобно было возить больного летчика-артиста. А кавалерийской его карьере мог вполне содействовать большой старый вьючный мул. Его никак не удавалось запрячь в телегу, а верхом на него сесть никто из красноармейцев не отваживался. Вел себя мул не ахти как мирно, ибо был он прямым потомком обыкновенного ишака. Бездельник-мул только даром переводил харч, и поэтому случай с Мишкой помог красноармейцам найти наконец для него седока — хворого, правда, но зато уже прославленного летчика и знаменитого артиста.

Пристроили мулу что-то вроде седла — несколько мешков с сеном. Просторное седло получилось: Мишка мог сидеть, ложиться, даже вставать на задние лапы. В общем, имел возможность располагаться, как ему заблагорассудится, какова будет на то его генеральская воля.

Важно восседал Мишка на высоком муле. Торжественно бросал взгляды вниз, туда, где плелись по дороге Жук и Бородатый. Мул все же был привередливой скотиной. Хлопот с ним — не оберешься. Упрямый, своенравный, с причудами. Станет иногда — и ни с места, ни шагу не ступит, хоть ты по нему из пушки пали. Сколько ни лает Жук, а ему было поручено следить за поведением мула, сколько ни прыгает вокруг да около, угрожая рогами, Бородатый, тот — ноль внимания. Тогда Жук все-таки догадался и изменил тактику. Он забегал с тыла и, ухватив мула за хвост, сильно тянул его назад. Упрямец мул что есть силы сопротивлялся и, наперекор Жуку, шагал вперед — то есть делал то, что нужно. И вся полковая капелла, как прозвали красноармейцы компанию друзей-артистов, продвигалась по заранее намеченному маршруту.

Останавливалась капелла, когда нужно было показать злоключения «гидры международного капитала» или какое-нибудь другое представление. Тут же, восседая на спине мула, проделывал свои номера Мишка — непревзойденная «гидра».

Но происходили и серьезные недоразумения между Мишкой и мулом. Только Мишка уляжется на спину и ногами задрыгает, показывая предсмертную агонию «гидры международного капитала», как мул возьмет да и заревет во всю глотку. Конец представлению. До того ловкач был реветь мул, до того пронзительный у него голосина, что Бородатый — уж на что, казалось бы, терпеливая личность, лишенная музыкальных талантов, — и тот бежал сломя голову подальше от рева, которым оглашал упрямец мул всю округу. Мишка был артист и не мог перенести подобных издевательств над собой и, прекращая показ «гидры», принимался учить мула благородным манерам. Но разве обучишь благородству этого потомка ослов! Стоило мулу получить Пару подзатыльников от Мишки, как с ним начинало твориться что-то невообразимое: он становился прямо-таки бешеным и начинал отмачивать такие номера, что видавший виды Мишка снова чувствовал себя летящим на самолете. Мул брыкался, становился на дыбы, стараясь сбросить с себя артиста. Или — того хуже — летел невесть куда таким галопом, что у Мишки захватывало дух.

Обычно капелла в такие минуты выглядела трагично. Мул бешено скакал, высоко подбрасывая задние ноги, а Мишка, вцепившись в седло, сползал вниз и ревел так, что оглушал своего скакуна и тем самым нагонял на него еще больше страха. Мул летел пулей. За ним едва поспевал Жук. Он старался поймать поводок и остановить или хотя бы замедлить бешеную скачку. В хор диких голосов вторгался его басовитый ухающий лай. Следом трусил, перебирая копытами, Бородатый и тужился погромче вывести дрожащее и хлипкое:

— Бе-э-э-э-э…

— Опять артисты аллюром три креста помчались, — смеялись красноармейцы над своей капеллой.

Закончился кавалерийский курс Мишкиных похождений довольно трагично для скакуна. Разгневанный до предела мул, когда Жук однажды вел его к болотной канаве на водопой, никак не захотел возвращаться. Он упрямо лез в болото, надеясь, видимо, совсем убежать от капеллы. Лез до тех пор, пока не завяз в грязи и не стал погружаться глубже и глубже. Заревел бедняга. Но пришлось все же расстаться с ним. Хорошо, что раны Мишки зажили понемногу и он уже мог кое-как совершать пешие переходы. А там и вовсе вернулся в строй. Как будто и не летал он на самолете, и не был кавалеристом, и не случалось у него чреватых опасными последствиями недоразумений с мулом — потомком ослов.