МИКОЛКИНЫ НЕДОРАЗУМЕНИЯ С БОГОМ.

А сколько неприятностей было у Миколки йз-за бога! Никак не мог взять в толк Миколка, что это за личность такая таинственная и почему боятся бога люди; мать и та боится. И даже дед, — уж на что храбрый вояка! — когда приставал к нему Миколка с расспросами насчет боженьки, отмахивался и шепотом говорил:

— Отцепись ты, внучек, с этим своим богом! Что я, ученый, что ли? Откуда мне знать, что это за создание… Коли мать велит молиться, так ты возьми да помолись, язык ведь у тебя не отсохнет. А будешь упрямиться, мать тебе же шею и намылит…

«Шею мылить» Миколкина мать умела. Только успеет он с постели подняться, мать уж тут как тут:

— А ну-ка, становись «Отче наш» читать! Повторяй вслед за мною: «Отче наш, иже еси на небеси…».

Стоит Миколка, на икону глядит, у матери спрашивает:

— А что такое — «иже еси на небеси»?

Мать от неожиданности не сразу находит, что ему ответить. Да и сама она не очень-то знает, что такое «еси». Неуверенно говорит:

— Ну, это — «еси»… Видишь ли, мы едим, скажем, хлеб и отче наш — бог, он ведь тоже, должно быть, ест. Потому дальше и говорится про хлеб насущный…

А дед в сторонке прислушивается к речам Миколкиной матери, а потом вдруг не вытерпит да в бороду себе: «Хе-хе-хе…».

Как глянет на него Миколкина мать, дед сразу же — как шелковый, сидит и не шелохнется. А мать дальше подсказывает:

— «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…».

Тут опять Миколка спрашивает:

— А почему только насущный, а что как мне, скажем, пирога хочется, или баранок?

И опять не стерпит дед, подскажет: «С маком», и сам скорехонько за дверь подается, завидя, что Миколкина мать косится на кочергу возле печки.

А Миколка не унимается:

— А бог «заячий хлеб» любит?

Вместо ответа к Миколкиному уху тянутся скорые руки матери, и ухо вдруг начинает гореть и вспыхивает, как тот семафор за стрелками. А мать приговаривает:

— Вот тебе за «заячий хлеб»! А это тебе за упрямство твое перед богом. А это вот еще… Безбожник ты этакий!.. Начинай теперь «Богородицу»!

Насупится Миколка и — ни звука больше.

— Кому говорю: повторяй за мной «Богородицу»! Ну — «богородица дева, радуйся, благодатная…».

— Очень бы она порадовалась, твоя благодатная, когда б ее вот так за ухо потаскали!.. — бормочет под нос Миколка.

— Ты что это за околесицу несешь, неслух! — сердится мать. — Ну, начинай за мной…

Не буду я начинать!

— Начинай, без всяких разговоров!

— Не буду, — упрямо стоит на своем Миколка и поглядывает искоса, как мать развязывает фартук и подается к двери, чтобы отрезать ему все пути к отступлению.

Вот развязывается последний узел на фартуке и угроза порки неотвратимо нависает над Миколкой. Тогда он стремглав бросается под топчан, нагоняя страх на спящего там кота. Кот стрелой летит к двери, едва не сбивая с ног Миколкину мать.

— Ну погоди, я тебе покажу, ты у меня узнаешь богородицу!

— Чтоб ей лопнуть, твоей богородице! — всхлипывает под топчаном Миколка, забиваясь в самый угол за разные ящики и узлы с тряпьем.

— Погоди же, отведаешь ты у меня благодати, — не унимается мать, хватает кочергу, и разгорается тут, как говорит дед, баталия-сражение.

Правда, выгнать Миколку из-под топчана не так-то и легко. Да и дед бросается на подмогу Миколке. Он осторожно, бочком подходит к двери и принимается совестить Миколкину мать:

— Ты хоть бы людей постеснялась, баба. На родное дитя с кочергой! Бога побоялась бы! Бог — он все видит…

И поднимает дед дрожащую руку кверху и приосанивается торжественно, словно вот сейчас покажет ей бога на небесах. А делает он все это только для того, чтоб отвлечь внимание Миколкиной матери от топчана.

Мать невольно поднимает глаза к небу, что голубеет за раскрытой дверью. По небу летит обыкновенная ворона. Пока мать следит за черной птицей, Миколка успевает выскользнуть из-под топчана и выбежать на улицу прямо у нее под руками. Мать только ахнет, а его уже нет: лови теперь безбожника в чистом поле.

А все это проделки деда Астапа, и мать отлично разбирается в его политике. Да что ты с тем дедом поделаешь, не поднимешь ведь на него кочергу! Поди ж ты, старик стариком, а тоже бога и в грош не ставит…

А дед уже шагает с Миколкой по шпалам в депо. И опять Миколка выслушивает поучения:

— Ты, брат, всегда, когда туго тебе придется с богородицей, удирай в депо. У нас, брат, боги особым почетом не пользуются, враз им крылышки ощипаем…

Оно и правда. Хоть и висят кое-где в депо иконы, но не замечал Миколка, чтобы очень уж молились перед ними, шапки снимали. Народ все больше возле паровозов, возле паровозных колес хлопочет, клепает паровозные печи — топки, значит, растачивает цилиндры. И такой грохот стоит вокруг, что какой хочешь бог, думал Миколка, должен был оглохнуть раз и навсегда. Ну, а глухому богу какой же почет?! Висят иконы на стенах, копотью покрываются. Нечего и удивляться, что никакого уважения к богам деповские рабочие не выказывают. Да и Миколкин отец, когда надоедала ему со своими жалобами на сына-безбожника мать, сердился не на шутку:

— Да перестань ты со своим дурным богом повсюду лезть!

Миколке это даже интересно: у матери бог умный, а у батьки, получается, — дурной. Кому же верить? Должно быть, лучше отцу: он все знает, почти весь белый свет на паровозе объехал.

И все большим непочтением к богу проникался Миколка, хотя и выпадали ему за это разные неприятности. И не от одной только матери. Особенно в школе, куда он вскоре пошел учиться, ума-разума набираться. Тут сразу же ввязался он в спор с попом, не зная еще, что подобные споры обычно кончаются для учеников плачевно.

Поп бросил из-под густых бровей цепкий взгляд, заметил нового ученика и спросил:

— Кто такой?

— Миколка, — не очень уверенно ответил тот.

— Дурак! — разъярился почему-то поп. — Перво-наперво ты раб божий…

— Ну, это уж враки. Вроде как у деда про турков, — набрался храбрости Миколка. — Какие ж мы рабы божьи? Мы деповские рабочие…

Про рабочих Миколка каждый день слышал, а что это еще за рабы такие… Поп разошелся пуще прежнего.

— Кто, кто? — с угрозой переспросил он и запустил толстые пальцы в Миколкины вихры.

— Паровозники мы, вот кто мы, — повторил еще раз Миколка и почувствовал, как горючие слезы навернулись на глаза: поп вцепился в волосы покрепче, чем мать.

В другой раз такой спор окончился еще более плачевно для Миколки. Рассказывал поп, как бог создавал мир — небо, землю, растения, живность разную, а в конце концов и человека создал по имени Адам, после из Адамова ребра жену ему, Еву.

Слушал, слушал Миколка да как захохочет на весь класс. Заливается, на парте усидеть не может.

Тут опять разъярился поп, наступает грозно на Миколку.

— Ты что это, ирод, над божьим словом смеешься?

Миколке невмоготу уняться, хохочет он и хохочет. Да и как не смеяться ему! Припомнились ему Адам и Ева. Не те, которых бог сотворил, а самые взаправдашние. Стрелочник Адам и уборщица Ева, которая депо подметает. Худющие оба, только ребра да кожа. А «буржуй», небось, толстый, пузатый, едва в дверь протискивается, когда по складам расхаживает.

А поп уже вцепился в Миколкино ухо.

— Перестань ржать, говорю!

— Да как перестать-то, когда смешно… Адам и Ева у нас такие худющие, что богу с ними и возни никакой, поди, не было. Долго ли таких слепить-сотворить!.. А вот как это бог «буржуя» сотворил? Дня три, не меньше, видно, потерял.

— Какого такого еще «буржуя»? — вытаращил глаза поп.

— Да нашего, что складом при депо и нашими вагонами, где мы живем, заведует… До того ж толстенный… И злой, гад, как придет, давай ругаться…

Поп будто щипцами ухватился за ухо Миколки и потянул его в угол, на колени.

— Стой тут и не шевелись! — И как швырнет Миколку на пол. У того даже искры из глаз посыпались.

— А ты не дерись, черт косматый! — не вытерпел Миколка да как хватит зубами пухлую поповскую руку. Поп так и подскочил на месте.

И что тут началось! Досталось Миколке за этого «буржуя», надолго запомнит. Пострадал и чуб, и уши горели, и колени в синяках, и по затылку получил не раз. Мало того — еще велели отца в школу позвать. И долго пришлось отцу попа уговаривать, чтобы не очень гневался тот на дитя малое-неразумное, наговорившее сдуру разных разностей, в которых само ничего не понимает. Когда возвращались они вдвоем из школы, отец выговаривал Миколке:

— Ты все же не слишком задирайся с попом. Вот выгонят из школы, будет совсем плохо — останешься неучем на всю жизнь. А что он, поп, городит там, так ты слушай и помалкивай: не задевай лиха…

— Когда же этот «буржуй» и вправду смешной. Разве бог такого создал бы…

И задумал Миколка отомстить когда-нибудь «буржую» за все неприятности сразу. А тут еще и новые причины появились. Уже не первый год протекала крыша, давно прогнили доски в вагоне. И сколько ни просил отец «буржуя», чтобы тот распорядился починить да заодно и перекрасить заново домик на колесах, «буржуй» вечно отказывал да еще и ворчал сердито:

— Наберешься тут для вас для всех краски, когда на паровозы и на вагоны не хватает…

А сделать ремонт он обязан был. И знали все, что крадет со склада этот заведующий все, что можно: тащит целыми бочками олифу и краску, ящиками — гвозди, да стекло, да железо, — что под руки попадет! А потом торгашам сбывает. Зато и дом себе отгрохал на ворованные деньги — дворец, да и только. Так разве допросишься у такого!

— Взял бы я его, брюхатого, да в бочку с мазутом или с краской. Знал бы он тогда…

А вот что именно знал бы тогда «буржуй», Миколка сам не знал.

Но вскорости Миколка и на самом деле отомстил за все «буржую». И хоть месть получилась не ахти какой страшной, но все-таки выставил он «буржуя» на посмешище.

Как раз в ту пору закончил «буржуй» строительство своего дома-дворца. Дом стоял еще неогороженным, а неподалеку раскинулись сарайчики с разными материалами. Миколка со своими верными дружками высмотрел, что есть там и бочки с краской.

По причине завершения строительства хозяин устроил пир. И созвал на него знатных гостей. Кого только не было у него на балу на том — и начальник депо, и дорожные разные чины. Гости веселились в саду, пили вина, закусывали сытно. У столов крутился и большой пушистый кот, любимчик «буржуя».

Миколкина компания долго шныряла вокруг сада, пока наконец им не удалось подманить к себе кота и поймать его.

А поймав, все гурьбой забрались в сарай и учинили коту обряд крещения: окунули его в бочку с жидкой зеленой краской, какой обычно красят пассажирские вагоны. Отфыркивается кот, жалобно попискивает, а его в бочку — раз, и еще раз, и еще. Уж не капает, а течет с хвоста и с лап краска, — пожалуй, довольно. Вмиг задала стрекача Миколкина компания и, притаившись в кустах сирени, стала ждать, что же теперь кот будет делать. Тот сразу же сиганул к гостям и привычно уселся на коленях своего хозяина. Уселся да давай отряхиваться от мокрой краски.

«Буржуй» и не заметил сперва ничего, так заговорился с гостями. И вдруг раздался взрыв смеха. Хохочут «буржуевы» гости, и сам «буржуй» посмеивается: не догадывается, что это над ним смеются-то; весь белый летний костюм хозяина измазал кот зеленой краской. Пропала нарядная одежка начальника.

Тогда Миколкина компания хором выкрикнула во всю силу:

— Краденое! Краденое! — и пустилась врассыпную.

Что было потом с «буржуем», Миколка не знал. Но гордость испытывал превеликую, — что ни говори, а отомстил он ненавистному толстяку за все свои обиды.

— Будет знать, как жалеть краску для нашего брата-рабочего!