Побег на рывок.

Пролог.

Король: Вчера казалось нам, что мы есть мир, Вчера казалось мне, что я есть мы – Дано монархам властвовать людьми, Но нет, не нам свет отделять от тьмы! Народ: Мы – лишь пылинка в замысле Творца. Досмотрим же спектакль до конца! Луис Пераль, «Колесницы судьбы»

– Никогда, – сказал Луис Пераль. – Никто и никогда.

Ричард Монтелье пожал узкими плечами:

– Что вы имеете в виду, сеньор Пераль?

Драматург не ответил.

– И все-таки? – настаивал режиссер.

– Вы же телепат, – драматург потянулся к кувшину, налил себе вина, едва не опрокинув глиняную кружку. Густое, темно-красное вино напоминало бычью кровь. – Узнайте сами.

Монтелье нахмурился:

– Я телепат, а не карманник. Я не шарю по чужим закромам.

– Даже с разрешения хозяина?

– Только с письменного. Оно должно быть заверено государственным нотариусом. А потом, после сеанса, к нему должен прилагаться акт, подписанный телепатом-свидетелем.

– Свидетелем?

– Лицензия первой категории. Допуск «альфа-плюс».

– Зачем?

Режиссер не ответил.

– Ну да, – после долгого молчания кивнул Пераль. – Понимаю. Извините, я не хотел вас задеть. У меня скверное настроение, сеньор Монтелье. Вы привезли мне кучу денег. Вы привезли мне славу, масштабы которой трудно представить. А я хандрю, огрызаюсь и вообще веду себя безобразно. Простите, я больше не буду.

Детская реплика, отметил Монтелье. И детская улыбка. Он обаятелен, и знает это. Наверняка любимец женщин. Пышненьких красоток, которых есть за что ущипнуть. Ни одной случайной фразы – все выверено, как в пьесе. Реплики в сторону, вопросы, хандра, извинения – экспозиция, завязка, развитие действия. Несмотря на очевидную молодость, сеньор Пераль стальной рукой ведет разговор к заранее намеченной кульминации. Что ж, пусть будет так.

Режиссерское чутье не нуждалось в телепатии.

Служанка принесла второй кувшин. Монтелье смотрел, как Пераль щиплет девчонку за ягодицу. Сценарий работал и здесь: сдобные формы, сдержанный визг, молодецкое подмигивание. Кульминацией в данном случае намечалась постель на втором этаже «Гуся и Орла», смятые простыни и ритмичные стоны всю ночь напролет. Крики, поправился Монтелье. Крики, подзадоривающие других постояльцев, снявших женщину на ночь. Красотка, судя по всему, изрядного темперамента. Такие вопят, как резаные.

Он огляделся.

Беленые стены. Низкие потолки. Скатерти грубые, но чистые. Окна похожи на бойницы крепости. Пахнет свиными шкварками и жареным луком. Пахнет вином. Пахнет кожей и металлом – это от троицы за угловым столиком. Все трое вооружены: шпаги, кинжалы, у одного за поясом – пистолет ужасающей длины, с раструбом на конце ствола. Багровые пятна на скулах, брови срослись посередине. Кончики усов закручены выше ноздрей. Если сравнивать с кругленьким, плотным, чисто выбритым драматургом – волки рядом с овечкой.

– Боитесь? – спросил Пераль. – Успокойтесь, они не полезут в драку.

– Эти головорезы? – усомнился Монтелье.

– Здесь приличное заведение. Папаша Лопес – тесть Гарсиа Сангари, лейтенанта городской стражи. А ведь вы не боитесь, правда? Я же вижу…

– Не боюсь, – согласился Монтелье. – Запоминаю.

– Для фильма?

– Да. У меня, как у нищего бродяги – все пойдет в дело. Так говорите, драки не состоится? Жаль. Такой выигрышный эпизод.

– А вам хотелось бы? Вы справитесь с тремя?

– В рукопашной? Я скорее умру от страха.

– Вы – телепат. А я девять лет провел вне Террафимы. Школа на Хиззаце, Тишрийский гуманитарный университет… Я – доктор философии. Я знаю, что могут телепаты. Троих, а?

Монтелье поморщился:

– Оставим. Глупый разговор, не находите?

– Нет, троих? – настаивал Пераль. – Если нападут?!

Лицо его раскраснелось. В глазах плясали бесенята. Шутки в сторону – Монтелье ясно видел, что вопрос не праздный. Луиса Пераля очень интересовало, сможет ли Ричард Монтелье взять компанию грубиянов за их куцые извилины и заставить, к примеру, танцевать менуэт. Это личное, отметил режиссер. Глубоко личное, почти не контролируется. Это комплекс. Сюда и ударим. Терять нечего, контракт уже подписан. Все пойдет в дело, и ваши комплексы, сеньор Пераль, тоже.

– Вас избили палками, – он наклонился к собеседнику. – Их было трое?

– Пятеро.

Честно говоря, Монтелье не ожидал, что Пераль ответит так сразу. Они были полной противоположностью друг другу: режиссер, худой и высокий, с бесцеремонными манерами тирана – и пухленький живчик-драматург: розовые щечки, завитки курчавой шевелюры, округлые жесты. Бритва и булочка. Впрочем, под тонким слоем теста пряталась сталь, а потому Монтелье резал с пониманием, не желая портить лезвие.

– Вы – опасный соперник, сеньор Пераль?

– С чего вы взяли?

– Ну, пятеро…

– Я – тюфяк. Меня поколотит столетний паралитик. Поднесите кулак к моему носу – и я героически напружу в штаны. Но маркиз де Кастельбро – гранд Эскалоны. Негоже, чтобы оскорбителя чести Кастельбро било менее пяти человек. Это уронит достоинство его сиятельства. Скажу вам прямо, я огорчился, когда увидел, что палки маркизовых слуг не инкрустированы жемчугом и перламутром. Хотя бы герб… Нет, таких палок я им не прощу.

– Эпиграмма, – сказал Монтелье. – Я читал ее.

– И как? – заинтересовался драматург. – Правда, удачно?

Не дождавшись похвалы, он продекламировал:

– У любвеобильного маркиза Что ни ночь, то новенькая киса, Что ни утро, старая беда – Ночь прошла впустую, господа!

Монтелье взялся за кружку:

– Я могу воспользоваться текстом?

– Разумеется.

– Это сопряжено с риском? Я имею в виду, для вас? Маркиз, пожалуй, давным-давно забыл ту историю. И вдруг, в галактическом масштабе, на широкую публику… Мои работы популярны, Кастельбро обидится снова, гораздо сильнее. Если что, дело не обойдется простыми палками. Будет вам и герб, и перламутр с жемчугом. Надеетесь на покровительство Оливейры? Герцог влиятелен, но гордыня маркиза…

– Никогда, – повторил Луис Пераль. – Никто и никогда.

– Что вы имеете в виду?

– Никто, – драматург откинулся на спинку стула. Тени от оконной решетки превратили его лицо в посмертную маску, состарив лет на пятьдесят. – Никто и никогда больше не будет бить меня палками. Вы мне верите?

– Вы позволите мне изменить финал пьесы?

– Вы мне верите?!

– Сперва ответьте на мой вопрос.

– Да. Если вы считаете, что от этого зависит успех фильма – да, черт побери! Но каждое изменение вы будете согласовывать со мной. Поставьте задачу, я пропишу вам диалоги.

– Я капризен, сеньор Пераль.

– А я трудолюбив. Сто тысяч вариантов, если это даст результат! Теперь ваша очередь, сеньор Монтелье.

– Да, – кивнул режиссер. – Я вам верю.

Это кульминация, сказал себе Монтелье. Теперь он – мой.

– Бланка! – заорал головорез с пистолетом. – Еще вина!

Часть первая. Эскалона.

Глава первая. Он и она.

I.

– Да!

– Мигель?

– Тысяча чертей! Ты меня слышишь?!

– Мигель, будь ты проклят! Говори громче!

Связь сбоила. Голос в коммуникаторе хрипел, взрыкивал, сбиваясь на жутковатый визг. Так плохой актер играет сатану. Диего Пераль отлично знал, как зал освистывает бездаря, потешаясь над рогами из картона и тряпичным хвостом.

– Куда уж громче?! Диего, ты?

С Мигелем они были на «ты» со времен осады Сонти. И все же… Осторожность, подумал Диего. Трижды осторожность. Я иду босиком по битому стеклу.

– Что я делал у ворот Бравильянки?

– Засовывал кишки мне в брюхо!

– Еще!

– Труса праздновал!

– Сукин ты сын! Еще!

– Выбил зубы капитану Ленуаресу!

– Какие?

– Все!

– За что?

– Он приказал трубить отступление!

– Это ты, Мигелито. Это ты, строевая косточка. Ты договорился?

В ответ громыхнул надсадный кашель.

– Когда это Мигель Ибарра не держал слово? – сварливо поинтересовался контрабандист, прочистив глотку. – Конечно, договорился. Сегодня, в четыре пополудни. Два пассажира. У меня, как в борделе – кто платит, того и любят!

– Я – твой должник. Место?

– На место я вас сам проведу. Звон при тебе?

– Золотом, как обещал.

– Хорошо. Ты где прячешься?

Мигель Ибарра был вторым и последним человеком на всей Террафиме, кому Диего Пераль мог доверить свое нынешнее местонахождение. Первым был отец. Но подставить сейчас отца означало превратиться в сволочь полную и окончательную. Диего разделил бы со стариком последний глоток вина, но не риск окончить дни с кинжалом под ребрами.

– Говори, не бойся, – Мигель неверно истолковал молчание собеседника. – У меня линия защищена. Комар носу не подточит!

Диего представил себе эту защищенную линию. Пехотное каре, дымятся фитили мушкетов, солнце играет на стали обнаженных шпаг. Все ближе лава атакующей кавалерии: всадники привстали на стременах, сабли вознесены над головами, над гребнями касок…

– Переулок Превознесения.

– «Три бочонка»?

– Да. Второй этаж, угловая комната.

– Знаю эту дыру. – Мигель вновь зашелся кашлем. Опасным контрапунктом в кашель вплетались звуки выстрелов, приглушенные расстоянием. – Клянусь гульфиком святого Эраста, тут становится жарковато! Дыму – как на Дровяном бастионе! Помнишь, а? Я нагряну через полчаса. Она с тобой?

– Нет. Ее нужно забрать из Сан-Федрате.

– Успеем.

– Точно?

– Говорю ж, у меня, как в борделе! Жди, скоро буду.

Задушенно пискнул зуммер отбоя. На уникоме – подарке Энкарны – вспыхнул и погас алый огонек. Видеорежим Диего включал, лишь связываясь с Энкарной. Все остальные довольствовались голосом маэстро: низким, хрипловатым, с медлительными интонациями солдата. К инопланетным игрушкам Диего Пераль относился с плохо скрываемым отвращением, стараясь не пользоваться ими без особой надобности.

Вот она, на пороге – особая.

Он извлек из кармана серебряный хронометр на цепочке, щелкнул крышкой. Четверть одиннадцатого утра. Прав Мигель – времени хватает. Вспомнилось, как при встрече Ибарра не удержался, беззлобно подтрунивая над старомодностью друга: «Продай ты свой антиквариат! Закажи у ларгов браслет-татуировку: и дешевле, и не украдут! За твоей-то штуковиной глаз да глаз нужен!» Диего тогда отмолчался: спорить с Мигелем – проще море решетом вычерпать. Не станешь же объяснять Ибарре, закоренелому безбожнику, что тело, как и бессмертная душа, дано человеку Господом. Искажать дар Творца по собственной прихоти, как делают это беспутные развратники Ойкумены, гореть им в аду – радовать дьявола, охочего до жареных грешников. Не пристало такое доброму прихожанину храма Святого Исидора Эскалонского.

Добрый прихожанин прошелся из угла в угол. Комнатушка, где Диего ждал вызова, напоминала склад мебели – древней, рассохшейся. Поворачиваясь, маэстро зацепил ножнами рапиры стол, на котором лежал коммуникатор. Когда аппарат подпрыгнул, Диего поморщился: он еще не успел должным образом освоиться во временном убежище. Это плохо, очень плохо. Нужно ощущать пространство вокруг себя – спиной, затылком, кожей. Лишний шаг, табурет подворачивается под ноги, чиркает по стене клинок – в схватке миг промедления стоит жизни.

У окна он задержался. Кружевная занавеска надежно скрывала обитателя комнаты от любопытных взглядов снаружи, позволяя при этом видеть, что творится на улице. Прямо под окном – хоть горшок им на головы выливай! – горланила компания пьяниц, выбравшихся проветриться из чадной таверны. Наружность мужчин была такой бандитской, что они могли быть кем угодно, только не бандитами. Прихватив с собой оловянные кружки, забулдыги громко обсуждали события, всколыхнувшие город.

– …вывезли его! Наследника!

– Продались! Все продались!

– Кто?

– Все!

– Кому?

– Ясен дублон, императору! Он всех, с потрохами…

– Наследника к нему повезли…

– Хватит врать-то! Здесь наследник, в Эскалоне!

– Это я вру?!

– А ты почем знаешь, что в Эскалоне?

– Нет, это я вру?!

– Сам видел! Вчера, с Дворцовой площади.

– Ну?!

– На балкон вышел. Ручкой нам махал, белой…

– Прям тебе и махал?

– И мне тоже…

– Так я, значит, вру?!

– Я наследника видел! А ты?!

– Мамкину сиську ты видел! Молокосос!

– Убью!

– Тише, тише, сеньоры! Успокойтесь!

– Нет, убью!

– Наш друг дон Педро всего лишь ошибся. Ему сообщили ложные сведения. Каждый имеет право на ошибку. Предлагаю вернуться в сие гостеприимное заведение…

Диего присел на шаткий стул. Мгновение поколебавшись, взял со стола плоскую коробочку уникома; включил видеорежим. Сигнал вызова. Над устройством сгустилась туманная сфера. Мигнула, рождая объемное изображение.

– Карни…

– Диего! Наконец-то!

Связь наладилась. Диего усмотрел бы в этом благое знамение, но он давно разучился доверять фортуне. Кого Господь любит, тому посылает испытания. Искушение надеждой – мучительней искуса не найти.

– Я…

– С тобой все в порядке? Ты жив?

Когда донья Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро волновалась, она превращалась в красавицу, способную свести с ума святого. Даже вопрос «Ты жив?», не слишком осмысленный в данной ситуации, украшал ее. Скорый на удар, Диего не был скор на язык. В словесной схватке Энкарна опережала его на три, если не на четыре темпа. Нет, сказал Диего, любуясь девушкой. Беспокойство тебе к лицу, Карни, но я не стану тревожить тебя. Да, я дважды менял убежища. Да, ищейки, нанятые твоим мстительным отцом, шли за мной по пятам. Да, трюк с проходным подъездом и чердаком грозил погубить меня, но в итоге спас. Здесь, на втором этаже таверны, я час проторчал у окна, пока не убедился, что «хвоста» нет. Ну и что? Улыбайся, дитя мое: ты об этом не узнаешь.

– Я в порядке, Карни. В Сан-Федрате спокойно?

– Как у Творца за пазухой! – девушка махнула рукой с беззаботностью юности, решительно отметая все угрозы мира, возможные и невозможные. – Тут такая охрана! Спецвойска Лиги, силовые щиты, помпилианские боевые модули! Гематры даже танк подогнали… Кошмар! У него ноги – колонны!

– У танка?

– Это шагающий танк. Никто и близко не подойдет!

Чувствовалось, что Энкарне доставляет искреннее, почти детское удовольствие перечислять технику, охраняющую космопорт Сан-Федрате. Чудеса величественной Ойкумены с детства влекли к себе неугомонную дочь маркиза де Кастельбро. Диего еще раньше заметил: Карни хвасталась плодами чужого прогресса так, словно это были ее личные достижения. Похвальба огорчала маэстро: схожим образом эмигрант прославляет новую родину, и каждое слово звучит упреком былой отчизне.

– Я связался с Мигелем. Челнок примет нас в четыре пополудни. Дождусь Мигеля – и сразу к тебе. Свяжусь, когда будем у космопорта.

– Ты – мой ястреб! – девушка звонко рассмеялась. – Не рискуй понапрасну. По визору новости крутят: жуть! Имперские уланы на проспекте Всех Святых, на Торговой площади! Рубят толпу в капусту! Чернь вооружается кто чем: вертелы, дубинки! Баррикады из карет строят… Я не понимаю, где наши солдаты?!

– У них приказ: оставаться в казармах.

– Это предательство! – щеки Энкарны полыхнули гневным румянцем. – Верховная хунта нас предала! Будь здесь король…

– Увы, – Диего пожал плечами. – Короля здесь нет.

Мятеж обречен, сказал он девушке – сказал так, как обычно: не произнеся вслух ни слова. Эту форму диалога с Карни маэстро освоил с первых дней знакомства. Мятеж утопят в крови, дитя мое. Министры правы, демонстрируя лояльность императору. Регент готов вылизать башмаки маршалу Прютону, а заодно его двадцатитысячному корпусу головорезов, стоящему под Друреном в ожидании приказа атаковать, и я буду последний, кто осудит графа де Уркидеса за трусость. Главное – сберечь не только свои шкуры и кошельки, но и задницы честных богобоязненных эскалонцев, дрожащих по домам. Пожертвовать героями, верней, глупцами, во спасение большинства. Если удастся спасти еще и жизни солдат гарнизона, регенту можно ставить памятник. Конную статую на Дворцовой площади. Ты возражаешь мне, Карни? Тебе и слышать о таком противно? Рассудительность не свойственна молодости. Победа или смерть – вот девиз юных лет! Хорошо, что ты сейчас в космопорте, под надежной охраной «лигачей».

– Я буду ждать тебя, мой ястреб.

Он терпеть не мог этого «ястреба». Карни прекрасно знала о его раздражительности – и вставляла «ястреба» через слово. Учись парировать, смеялась она. Ну же! Ангард, вольт, правый кварт. Не можешь? Тогда хотя бы учись отступать.

Что ж, он учился.

– Постараюсь не рисковать без нужды. До связи.

Сфера погасла. Зуммер, пунктуальный, как мар Яффе, школьный учитель Диего, возвестил конец сеанса видеосвязи. Надоеду следовало отключить, но Диего Пераль до сих пор не разобрался, как это делается.

Дела, напомнил он себе. Дела перед отлетом. Нет, я ничего не забыл. В долги, хвала Творцу, не влез. Распоряжения отданы, доверенности составлены, завещание – тоже. Бумаги лежат у нотариуса-помпилианца, рекомендованного Мигелем. Влияние и возможности отца Энкарны колоссальны, эскалонским стряпчим доверять нельзя – продадут. Тридцать пять лет – рановато для завещания? Эх, сеньоры, не клевал вас жареный петух в задницу. А у Диего Пераля, скромного учителя фехтования, все ягодицы исклеваны, живого места не найти…

Диего распустил веревку, стягивавшую горловину солдатского вещмешка, и еще раз проинспектировал его содержимое. Мешок сопровождал маэстро с тех давних пор, когда сын Луиса Пераля, комедиографа и доктора философии, в возрасте шестнадцати лет, нахально прибавив себе полтора года, завербовался рядовым в Кастурийский пехотный полк. Там он узнал две главные солдатские истины: на твоей форме сорок пуговиц, за сохранность которых ты отвечаешь головой, и зуботычина – урок, а не смертельное оскорбление. Время остальных истин, не столь важных, пришло позже. Год за годом Диего постигал науку войны: чистописание шрамами. Ему повезло: через двенадцать лет в дверь отчего дома на улице Тюльпанов постучался хмурый, как зимняя ночь, мастер-сержант в отставке. Три медали на груди, четыре нашивки за ранения на рукаве, длинная рапира на боку, семнадцать эскудо золотом в кошельке – и потертый дружище-мешок за спиной. Скажете, сомнительное везенье? Кому как, господа хорошие. Многие товарищи Диего по оружию, батальон за батальоном, обрели последний приют в сосновых гробах, сколоченных наспех пьяным плотником.

Впрочем, насчет капризов удачи Диего имел особое мнение. Он-то рассчитывал продолжить службу в королевской армии. Но по окончании войны с Сартахеном полк, состав которого обновился едва ли не полностью, был расформирован, а мастер-сержант Пераль, шестой месяц занимавший должность полуротного – отправлен в отставку по сокращению личного состава. Наступил мир, и содержать за казенный кошт тридцатитысячную армию сделалось накладно.

– Пора нам на свалку, – сказал он мешку.

Мешок отмолчался.

Пара смен белья. Бритва с перламутровой рукоятью. Мыло. Точильный брусок. Запасной аккумулятор к уникому. Наваха с хищно изогнутым клинком. Фляга с вином. Две банки мясных консервов. Моток прочной веревки. Паспорт…

Паспорт Диего, подумав, переложил в потайной карман, загодя пришитый к подкладке колета. Машинально проверил, на месте ли пригревшиеся на груди ладанка и медальон с миниатюрой – объемным портретом Энкарны. Не торопясь, он застегнул колет на все крючки. Удостоверился, что рапира выходит из ножен легко и без лязга. Кинжал на месте – сзади за поясом. Пистолет заряжен. Сейчас он впервые пожалел, что не принял в свое время предложение капитана городской стражи Альваро Рохаса. Согласись Диего обучать подчиненных капитану стражников – мог бы получить лицензию на ношение многозарядного оружия. В теперешней ситуации револьвер пришелся бы весьма кстати.

Что толку жалеть об упущенных возможностях? Не повстречай суровый маэстро юную Энкарну де Кастельбро, сотканную из причуд и противоречий, он вообще бы жил припеваючи. Жалеешь ли ты, дуралей, о вашей встрече? Нет, нет, и тысячу раз нет!

И хватит об этом.

Он затянул горловину вещмешка и щелкнул крышкой часов. До прихода Мигеля Ибарры оставалось семь минут. Это если, конечно, Мигель явится вовремя – сегодня на пути контрабандиста могут возникнуть непредвиденные препятствия.

Жди, велел себе Диего. Жди и не скули.

Так командуют собаке.

– Вчера казалось нам, что мы есть мир, – вполголоса произнес он, цитируя самую знаменитую пьесу отца. – Вчера казалось мне…

Браво, откликнулась память. Брависсимо! В театре возглас «Браво!» значил одобрение. В жизни слово «браво» означало храбрость. А в той жизни, которую вел Диего Пераль, «браво» имело третье значение – наемный убийца.

II.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Браво!

– Браво, маэстро!

Он стоял по центру авансцены, улыбаясь смущенно и растерянно. Публика знала эту улыбку Луиса Пераля, выучила назубок – и не требовала искренности ни от смущения, отработанного перед зеркалом, ни от растерянности, сдобренной хорошей порцией притворства. Театр есть театр. Здесь аплодируют не предмету, но символу – подменышу, кукушонку, выбросившему из гнезда птенца реальности.

– Бра-во!

Зал бушевал. Актеры выстроились за спиной драматурга: пестрая клумба цветов – и седой одуванчик. Знаменитая шевелюра «дядюшки Луиса» побелела рано, едва маэстро минуло сорок. Седина компенсировалась густотой – завитки так плотно прилегали друг к другу, что прическа напоминала руно породистой овцы. Это служило неистощимым источником шуток – беззлобных, потому что эскалонцы любили своего кумира, великого «el Monstruo de Naturaleza», что переводилось на унилингву как «Чудо природы». Те же, кого любовь к «el Monstruo» обошла стороной, хорошо помнили, что перо Луиса Пераля острей шпаги наемника – и придерживали язвительность на поворотах, опасаясь ответного выпада.

Кому охота стать посмешищем для толпы?

Ликование публики можно было бы счесть премьерным, не знай каждый эскалонец от мала до велика, что пьеса «Колесницы судьбы» выдержала десятка три постановок различными труппами. Это если не брать в расчет арт-трансовый шедевр великого Монтелье, прогремевший по Ойкумене от края до края. Сегодняшний триумф опровергал тезис самого маэстро, опубликованный Пералем в «Руководстве к сочинению комедий»: «Пьеса интересна только при первом посещении спектакля!» Хотя как сказать – нынешний спектакль был точной копией премьеры, состоявшейся треть века тому назад. Оригинал воссоздали вплоть до мелочей, включая золоченые кисти на падугах.

– Вчера казалось нам, что мы есть мир, – актер, исполнявший роль Короля, встал рядом с Пералем. Мощный баритон накрыл зал: – Вчера казалось…

– Бра-а-а-а-во-о!

Ответный рев публики сожрал баритон с потрохами. Беззвучно, как рыба, Король разевал рот, тщетно стараясь справиться с восторгом зрителей. На помощь коллеге пришли остальные артисты – все, включая массовку, сделали шаг вперед. Луженые глотки ударили в гвалт зала – так тяжелая кавалерия, выхватив сабли, атакует пехотное каре.

– Мы – лишь пылинка в замысле Творца…

И враг обернулся союзником. Публика вразнобой подхватила:

– Досмотрим же-е-е…

– …спекта-а-а-кль.

– …до конца-а-а!

– Виват, маэстро!

В боковой ложе, окружен дипломатами миссии Лиги, аплодировал герцог Оливейра. Возраст тяжкой ношей лежал на плечах его высочества, но спина Оливейры чудом оставалась прямой. Сняв шляпу – неслыханная честь! – герцог взмахнул головным убором, приветствуя Пераля. Седые кудри рассыпались по плечам, мешаясь с серебряной бахромой камзола. Маэстро по сей день числился в секретарях Оливейры, не делая для герцогской канцелярии ровным счетом ничего и исправно получая за это приличное жалованье. Должность служила знаком покровительства, щитом против врагов, плащом, накинутым на плечи драматурга – когда-то молодого, безвестного, нищего, теперь же осиянного славой и не нуждающегося в деньгах. Трижды маэстро пытался отказаться от секретарства – или хотя бы от жалованья! – и трижды получал отказ.

– …до конца-а-а!

В ложе напротив без движения сидел маркиз де Кастельбро. Суровое лицо гранда Эскалоны выражало чувств не больше, чем зубец крепостной башни. Из пяти кресел два пустовали; оставшиеся, помимо самого маркиза, были заняты его детьми: доньей Энкарной и доном Фернаном, графом Эль-Карракес. Граф славился в Эскалоне неподражаемой грацией и жеманными манерами – предметом зависти щеголей всех мастей. Вот и сейчас он аплодировал с медлительностью осенней мухи, едва шевеля изящными руками. В отличие от старшего брата, донья Энкарна хлопала неистово, от души, вплетая свой звонкий голосок в общий хор. Семнадцатилетняя любимица отца, баловень нянек и дуэний, поздний цветок Кастельбро рос гордым и своевольным, шокируя окружающих напором и прямотой – качествами, свойственными скорее офицеру полка кирасиров, нежели благовоспитанной девице.

Дети маркиза получили прекрасное образование, большей частью – за орбитой Террафимы, в краях далеких и развращенных. Это, как шептались злые языки, и обернулось элегантной томностью дона Фернана, а также колючей беспардонностью доньи Энкарны. Всем известно, что Ойкумена – вместилище пороков, превращающих мужчину в женщину, а женщину – в дьявола.

– А-а-а!

И вдруг – как отрезало. Стихло. Смолкло. Забилось кляпом в глотку. Даже галерка, где между ценителями искусства, не сошедшимися во мнениях, нередко случалась поножовщина – о, буйная галерка, и та прикусила языки. Потому что маркиз де Кастельбро поднялся из кресла, шагнул к барьеру, обтянутому пурпурной тканью, и медленно сдвинул ладони – раз, другой, третий.

– Маэстро, – в мертвой тишине произнес маркиз.

III.

Ждут по-разному.

Часы неподвижности, когда лежишь в засаде, и нельзя ни пошевелиться, ни кашлянуть, ни даже глубоко вздохнуть, чтобы не выдать себя. Ожидание приказа «В атаку!» – триста шагов до вражеского редута, над головой свистят шальные пули; высунешься из траншеи – любая из них может оказаться твоей. Скоро придется вставать в полный рост. Приказа все нет и нет, зато шевелись, сколько твоей душе угодно. Перекинься парой слов с товарищами по оружию, хрустни пальцами, разомни затекшие ноги; проведи бруском по лезвию бритвенно-острого кинжала, в десятый раз проверь заточку, распустив вдоль выдернутый из бороды волосок…

А еще бывает такое ожидание, как сейчас. В клоповнике с визгливым полом, со скрипучей кроватью, раздолбанной шлюхами и их похотливыми клиентами. Ты сидишь на койке, уставясь в стену, как полоумный; ты бродишь по комнате из угла в угол, словно зверь в клетке, ты замираешь от каждого шороха, бросаешься к окну, выходящему в переулок, словно там творятся чудеса Господни, от которых зависит спасение души…

Будь Диего Пераль не один, он взял бы себя в руки. Но сейчас, когда никто не мог его видеть, маэстро бесился хуже зеленого новобранца. Помнится, прапорщик Хуарес говаривал: «Злой, как собака? Скрипишь зубами? Руки чешутся кого-нибудь прикончить? Сходи, изруби чучело. Трижды польза: пар выпустишь, под трибунал не попадешь – и руку наконец поставишь, бестолочь!».

Где оно, то чучело? Где, любезное?! Оставалось лишь мечтать о нем, наматывая круг за кругом в исключительной тесноте. Между прочим, доски под сапогами маэстро уже давно замолчали, боясь даже пискнуть, и ножны рапиры больше не цепляли ни стол, ни табурет, ни спинку кровати. Диего Пераль освоился в новом пространстве. Мимоходом он отметил этот факт – и, будто цапля на болоте, застыл на левой ноге без движения.

Шаги на лестнице. Грузные, уверенные. Скрип ступенек. Тяжкое, утробное сопение. Пауза, и в замке соседней двери заскрежетал ключ. Диего встал на обе ноги, продолжая слушать. Пустое дело: снаружи быстро нарастал шум, поглощая все звуки из номера по соседству.

Крики.

Топот копыт.

Лязг стали. Выстрелы.

Он качнулся к окну. В дальнем конце переулка, у поворота на Лабиз, суетились люди. Эркер углового дома мешал обзору – трудно было понять, чем они там заняты. Кроме эркера, помехой взгляду служил край наспех собранной баррикады. Двое парней-близнецов – грязные холщовые рубахи, кожаные штаны до колен – с грохотом катили полупустую винную бочку. За парнями струился ярко-красный ручеек. Тощая кошка понюхала жижу, резко воняющую уксусом, фыркнула и взлетела на забор.

Из таверны вывалилась давешняя компания пьянчуг:

– Продали!

– …думает, всех купил?!

– Тут им не обломится!

– Виват, Эскалона!

– Не посрамим!

– За короля!

– За отечество!

Звуки боя надвинулись вплотную, затопив переулок; голоса гуляк потонули в них. «Имперские уланы, – вспомнил Диего слова Энкарны. – На Торговой площади…» А ведь это совсем рядом! Пьяницы словно подслушали его мысли: побросав кружки, они взялись за оружие. Двое – по виду, обнищавшие идальго – извлекли из ножен шпаги. Еще двое обнажили матросские тесаки. Пятый, краснолицый здоровяк в засаленном кафтане, разошедшемся на животе, ухватил прислоненную к стене оглоблю. С решимостью, подогретой вином, вояки двинулись в сторону баррикады, но подойти ближе им не дали.

На баррикаде суматошно захлопали выстрелы. Укрепление заволокло пороховым дымом. В грязно-белом облаке сверкнули охристые вспышки; следом в дыму замелькали тусклые молнии клинков. Там кричали и умирали, звенела сталь, что-то с грохотом трещало и рушилось.

Баррикада не продержалась и минуты. Диего хорошо знал, как атакуют уланы. Дым скрывал от него происходящее, но отставной мастер-сержант Пераль едва ли не воочию видел, как рослые кони на всем скаку перемахивают хилое заграждение, подкованными копытами вбивая защитников в брусчатку. А тех, кто чудом не попал под копыта, настигают сабли уланов – длинные, утяжеленные на концах клинков «чертовыми ладошками».

Из адского облака вывалился человек. Рот, распяленный в крике, обрубок правой руки воздет к небесам. Бедняга споткнулся, упал, попытался встать – и тут, разорвав сизую мглу, прямо над ним возникла оскаленная конская морда. Храпя, жеребец ронял с губ клочья пены. Копыто с хрустом впечаталось между лопатками раненого, превратив человека в раздавленного таракана, судорожно копошащегося на мостовой. Здоровяк с оглоблей взревел быком и, утратив остатки рассудка, кинулся навстречу улану. Сабля и оглобля ударили одновременно. Теряя шлем, улан кувырком полетел на тротуар, а здоровяк рухнул с разрубленной надвое головой, содрогаясь в агонии.

По переулку бежали люди. Всадники догоняли и без жалости секли горожан. Рубиновые обшлага рукавов, багровый подбой мундиров, красные брюки, заправленные в сапоги – вид уланов, словно обрызганных кровью, наводил ужас. Четверка гуляк в самоубийственном порыве заступила кавалеристам дорогу. Тощий, длинный как жердь идальго достал из-за пояса заряженный пистолет, без лишней спешки прицелился. Меткий выстрел вышиб передового улана из седла. Конь, потерявший всадника, взвился на дыбы – опуская копыта на мостовую, он размозжил череп улану, пострадавшему от оглобли. Эта заминка дала возможность паре беглецов – близнецам, прикатившим бочку – юркнуть в тесный боковой проулок.

Третий не успел – его зарубили в спину.

Как ни странно, пьяницы – батальон «Трех бочонков», криво ухмыльнулся Диего – еще сражались. Тощий идальго, отшвырнув разряженный пистолет, исхитрился всадить шпагу в грудь молоденькому офицеру. Очень удивленный таким оборотом дел, офицер лег на конскую холку – умирать. Матросский тесак с хрустом рассек чье-то колено. И почти сразу островок сопротивления затопила волна озверевшей кавалерии. Все кончилось в считаные секунды. Двое седоусых ветеранов, спешившись, в остервенении рубили безответных мертвецов, мстя за гибель товарищей.

Пальцы Диего закостенели на эфесе рапиры. Ты – эскалонец, спросил он себя. И ответил: да, эскалонец. Где тебе следовало быть? Там, на скользкой от крови брусчатке. Вместе с героями; вместе с глупцами. Зачем? Глядишь, выстояли бы еще немного. Смерть? Да, честная, правильная смерть. Вместо нее ты выбрал жизнь – нечестную, неправильную. Что тебя ждет? Позор? Нет, тебя ждет Карни, Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро. Ты обещал ей добраться до космопорта. Поклялся вместе с ней улететь с Террафимы. Слово и долг. Любовь и ненависть. Честь и честь. Черт возьми, маэстро, эти две лошади разрывают тебя на части. Принять смерть в бою было бы легче…

Живи.

Терпи.

Выбора нет и не будет.

Переулок опустел. Под мертвецами расползались темные, дымящиеся на солнце лужи. Над ними уже вились вездесущие мухи. В таверну уланы не заглянули.

Зуммер уникома пищал с механической монотонностью. В такт ему мигал индикатор вызова. Ибарра не отвечал. Минули обещанные Мигелем полчаса, минул час, пошел второй. Сбросив вызов, Диего набрал номер снова: с тем же результатом. Что-то случилось с Ибаррой? Со связью? Проклятье Господне на инопланетян с их подарками – они предают в самый ответственный момент!

Продолжать ждать? Но если Ибарра так и не придет? Искать Мигеля в городе бесполезно – даже цари на улицах Эскалоны полное спокойствие, это все равно, что пытаться найти иголку в стоге сена. Отправиться в космопорт, не дождавшись друга? Он обещал Энкарне… И что там делать без открытой секторальной визы? Восхищаться ногами гематрийского танка?! А главное – вдруг Ибарра все-таки явится в таверну и не застанет его здесь? Или того хуже – Диего уйдет, а Мигеля в «Трех бочонках» перехватят соглядатаи маркиза! В том, что свора рано или поздно выйдет на его след, Диего не сомневался. В одиночку Мигель пропадет ни за грош…

Ну почему, почему он не настоял на своем? Почему не узнал у контрабандиста место, где их будет ждать челнок?!

К собственной участи Диего относился с фатализмом солдата. До сих пор рука Провидения хранила Диего Пераля на поле боя и в жизненных перипетиях. Если Господь отвернется от него – значит, такова вышняя воля. Раб Божий Диего не заслуживает более Его благоволения и достоин превратиться в прах. Но Энкарна де Кастельбро со всей беззаветностью юности вручила маэстро свою судьбу – и это сводило Диего с ума.

В сотый раз он щелкнул крышкой хронометра. Взялся за уником. Писк зуммера отмерял секунды. Время таяло, уходило: из настоящего – в равнодушную бесконечность.

В безнадежность.

Диего выглянул в окно. Трупы никто не спешил убирать, зато в переулке объявилась шайка оборванцев. Озираясь, они принялись обыскивать убитых. Из-за поворота ударил гром копыт. Защелкали по булыжнику стальные подковы. «Двое,» – определил Диего за миг до того, как уланы вывернули из-за угла. Замешкавшиеся мародеры бросились прочь, но удрать сумел лишь один. Его менее удачливых товарищей, прижатых к баррикаде, уланы отправили в ад с деловитой сноровкой – так в конце рабочего дня рубит сучья усталый дровосек.

Опять на глазах Диего имперские уланы убивали эскалонцев. Впрочем, на сей раз маэстро кивнул с мрачным одобрением. С мародерами у солдат любой армии разговор был короткий. На месте имперцев Пераль поступил бы так же.

Стрелки хронометра сошлись на цифре «12».

Полдень.

Приняв решение, Диего быстро собрался. Оставив дверь открытой, он бегом спустился по лестнице на первый этаж. Жестом подозвал хозяина; спросил перо, чернильницу и лист бумаги.

– Я ухожу.

– Может, обед? На кухне жарится роскошный каплун…

– Не надо. Если меня спросит один сеньор…

– Какой именно сеньор?

– Высокий, черноволосый. На вид – лет сорока. Шрам на левой скуле.

– Что я должен ответить сеньору со шрамом?

– Передайте ему эту записку.

– Сеньор со шрамом представится? – хозяин принял у Диего записку, сложенную вчетверо, и горсть серебряных реалов.

– Он может назваться Мигелем. Но если он не захочет назвать имя…

– Я понял, сеньор. Высокий, черноволосый, со шрамом. Не извольте беспокоиться.

– Благодарю.

На пороге Диего задержался. Окинул поле боя цепким, внимательным взглядом. И, надвинув шляпу поглубже, шагнул на воняющую смертью брусчатку.

Хозяин «Трех бочонков» следил из окна, как постоялец идет между трупами – не глядя под ноги, но при этом ни разу не замарав подошв кровью. Ага, нырнул в проулок. Исчез, сгинул во тьме. Выждав для верности еще пару минут, хозяин развернул полученную записку.

«Жду тебя там, куда мы договорились отправиться. Свяжись со мной. И поторопись.

Д.».

Тертый калач, хозяин по достоинству оценил лаконичность записки. Тот, кому она предназначена, все поймет. А другой честный, но предприимчивый человек вряд ли сумеет извлечь из этого текста хоть какую-нибудь прибыль.

Нет, подумал он. Людям с такими длинными рапирами доверять нельзя.

IV.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Дон Луис!

– Ваше здоровье!

– Ваш талант!

Дюжина пробок ударила в потолок. Игристое вино хлынуло в бокалы, обдавая собравшихся пеной. Зазвенел хрусталь, откликнулись, укатившись под стол, три пустые бутылки.

– Виват!

Многие недоумевали, почему Луис Пераль пригласил избранных друзей в «Гуся и Орла» – заведение, скажем прямо, средней руки. Отметить спектакль, равно как шестидесятилетний юбилей драматурга, можно было и пореспектабельнее. Но спорить, а тем паче лезть с вопросами или советами, не рискнул никто. Хозяин таверны, папаша Лопес – сын папаши Лопеса, внук папаши Лопеса, один из вереницы тучных, краснощеких папаш, уходящих от жаровен и сковородок прямиком на кладбище Санта-Баррахо – лоснился от счастья. Польщен доверием несравненного «el Monstruo de Naturaleza», он расстарался на славу. Со второго этажа выгнали всех шлюх, строго-настрого запретив возвращаться до завтрашнего утра. Посуду одолжили в дружественной ресторации, оставив задаток «на бой». Вино привезли из личных погребов герцога Оливейры, с милостивого разрешения его высочества. Гусей наняли смазливых и расторопных, служанок жарили с утра; тьфу ты! – все наоборот.

В суете кто хочешь зарапортуется.

– Эпиграмма, – спросила какая-то женщина. – Дон Луис, почему в спектакле не прозвучала ваша знаменитая эпиграмма?

Вокруг зашептались. Вопрос был задан с такой провокационной невинностью, что он мог принадлежать только одному человеку во всей Эскалоне.

– Вы очень наблюдательны, донья Энкарна, – Пераль поклонился дочери маркиза де Кастельбро. – Я бы сказал, что вы наблюдательны так же, как прекрасны, а прекрасны вы безмерно.

Еще поклон: сложный, церемонный, достойный королевского двора. Присутствующие затаили дыхание. Взрослые люди по-детски испугались, что седая шевелюра «одуванчика» возьмет да и облетит на пол, под ноги гостям. Недаром Луису Пералю, откажись он от ремесла комедиографа, прочили актерскую карьеру.

– И все же, – настаивала юная донья. – Почему?

Драматург улыбнулся:

– Начнем с того, что не было дня, когда я бы не сожалел о проворстве своего злого языка. Увы, здравомыслящий дон Рассудок – жалкий тюфяк. Пока он натянет поводок, собака успевает укусить.

Ответная улыбка доньи Энкарны цвела майской розой:

– Это начало, дон Луис. Чем же мы продолжим?

Рядом с пожилым драматургом дочь маркиза выглядела еще моложе, чем на самом деле – считай, ребенком. Она целиком и полностью соответствовала замечанию многоопытной донны д'Армуа, высказанному в «Записках старухи»: «У эскалонок роскошные волосы цвета воронова крыла, смуглая кожа, большие огненные глаза, правильные черты лица, красивые руки и такие маленькие ножки, что на них пришлись бы впору башмачки шестилетнего ребенка.».

– Фактами, госпожа моя, – Пераль сделал глоток вина. – Образы надо перекладывать фактами, как пресные лепешки перекладывают влажными салфетками. Так они долго не черствеют.

– Какой же факт вы припасли для меня?

– Этот ужасный, этот отвратительный пасквиль, который вы по недоразумению именуете эпиграммой, – бархатный голос драматурга струился, обволакивал, превращал острую ситуацию в дружескую беседу. – Он ни разу не звучал в постановках «Колесниц судьбы». Надеюсь, вы понимаете, почему?

Донья Энкарна развела руками:

– Нет, не понимаю. Вы видели знаменитую постановку Монтелье?

– К сожалению, нет. У меня аллергия на плесень куим-сё. А иного способа посмотреть арт-транс-фильм не изобрели. Вы же, как я понимаю, видели этот шедевр?

– Да. У меня нет аллергии. Я видела арт-транс, а потом – обычный фильм. Вы не знали, что Монтелье согласился переложить образы арт-транса в вариант для визора?

– Знал, разумеется. И неплохо заработал на переложении.

– На визор у вас тоже аллергия, дон Луис?

– О да! Еще больше, чем на плесень!

Вокруг расхохотались. Смех послужил сигналом – гости разошлись по залу, большинство начало садиться за столы, накладывать себе в тарелки, наполнять бокалы. Завязались разговоры, стало шумно. Рядом с драматургом и его упрямой собеседницей остались двое: дон Фернан и мужчина лет тридцати пяти, одетый скромней, чем полагалось бы на юбилее. Брат доньи Энкарны со скучающим видом разглядывал свои ногти. Спутник дона Луиса хмурился, словно хотел уйти, да не имел права. Так сдвигают брови, когда твой друг нарывается на дуэль, грозя втянуть в схватку и секундантов.

Рапира на поясе мужчины усиливала гнетущее впечатление. Здесь многие были при шпагах, включая дона Фернана. Но изящество легких клинков, скорее украшений, чем оружия, резко контрастировало с тяжелой рапирой, суровой и неприветливой, как ее хозяин. Чашку эфеса покрывала сеть царапин; ранние морщины такой же сетью лежали на лице владельца рапиры.

– Тогда поверьте мне на слово, – тоненькие пальцы доньи Энкарны тронули рукав драматурга. На золотом шитье они смотрелись лепестками розы, осиянными утренним солнцем. Критики дружно пеняли Луису Пералю за вычурность описаний, но лепестки под солнцем кочевали из одной пьесы маэстро в другую, вызывая неизменный восторг публики. – У Монтелье звучит ваша эпиграмма, посвященная моему благородному родителю. «У любвеобильного маркиза…» Не напомните, как дальше?

– Отец! – предупреждающе воскликнул мужчина с рапирой.

Драматург повернулся к сыну:

– Что, Диего?

– Я…

– Ты не рожден оратором, мальчик мой. Но я слышу каждое непроизнесенное тобой слово. Ты хочешь сказать, что разговор зашел слишком далеко. Что мне следовало бы вернуться к гостям. Что донья Энкарна – бриллиант Эскалоны, равного которому не найти. Я прав?

Диего Пераль собрался возразить, а может, согласиться, но его опередил дон Фернан. Продолжая изучать овалы собственных ногтей, вытянув руку далеко вперед, наследник рода Кастельбро шагнул к сестре:

– …что ни ночь, то новенькая киса, – приятным тенором произнес дон Фернан. – Что ни утро, старая беда – ночь прошла впустую, господа! Дон Луис, я гожусь в актеры?

– О да! – вместо драматурга, смеясь, ответила донья Энкарна. Взгляд девушки уперся в Диего Пераля, как если бы и впрямь мог оттолкнуть Пераля-младшего к стене. – Так вот, маэстро… Я всегда хотела спросить у вас насчет этой эпиграммы. Вот перед вами я, дочь своего отца. Вот Фернан, мой элегантный брат. Вы не находите, что само наше существование противоречит смыслу ваших стихов? Нет, форма, как обычно, восхищает. Но содержание? Ваше мнение, дон Луис?

– Разумеется, – кивнул Луис Пераль. – Я был молод и глуп. Ради удачного стихотворного оборота я пренебрег здравым смыслом. Умоляю простить меня, госпожа моя.

Он склонил голову – в первую очередь, чтобы скрыть бесенят, пляшущих в глазах «el Monstruo de Naturaleza». Чувствовалось, что на языке Луиса Пераля вертится другой ответ – тот, за который бьют не палками, но сталью. В Эскалоне шептались, что вторая жена маркиза де Кастельбро, мать Фернана и Энкарны, в отличие от первой, умершей бездетной, была женщиной разумной и без предрассудков.

Но тс-с-с, даже у стен бывают уши!

– Вы ошиблись, – согласилась девушка. – Но не в том, в чем каетесь. Вы ошиблись, убрав эпиграмму из текста пьесы. Оставь вы ее, и злоба выветрилась бы, а адресность укола исчезла без следа. Осталась бы язвительность, направленная на любого, кто подвернулся бы под удар. Это примерно как ваша рапира, дон Диего – при всей ее грозности она неоскорбительна. Она – следствие, а не причина.

– Зовите меня сеньором Пералем, – мрачно откликнулся сын драматурга.

– Отчего же? Ведь его величество пожаловал вашего гениального отца дворянством. Если не ошибаюсь, потомственным. Вас смущает обращение «дон»?

Диего пожал плечами:

– Обращайтесь ко мне, как вам будет угодно. Мне все равно.

– Вторая ошибка, – донья Энкарна отвернулась от сына к отцу, – это финал. У Монтелье главный герой «Колесниц судьбы» накладывает на себя руки. Решение благородное и трагическое, оно вынуждает зрителей проливать слезы. В эскалонских постановках герой остается жив. В последнюю минуту объявляется король – и, как полагается монарху, разрубает все узлы. Герой вознагражден, враги героя частью наказаны, частью примиряются со вчерашним оскорбителем. Народ ликует и славит владыку. Вы считаете такой финал более выигрышным?

Пераль развел руками:

– Я считаю его традиционным.

– То есть?

– Если в конфликте пьесы участвуют высокопоставленные особы – скажем, гранды – традиция эскалонского театра велит разрешать конфликт вердиктом его величества. Не я это придумал, не мне отменять.

– Но Монтелье…

– Монтелье родился не на Террафиме. Он космополит, гражданин Ойкумены в полном смысле этого слова. И он адресовал свой шедевр совсем иному зрителю.

– А если, – не сдавалась юная донья, – в конфликте пьесы участвуют высочайшие особы? Короли и королевы? Кто тогда имеет право разрешить конфликт?

– Бог, – внезапно сказал Диего Пераль. – Господь – опора наша среди бури.

– Вы так думаете?

– Я в этом убежден.

V.

Проулок, где нашли спасение беглецы-близнецы, напоминал собачий лаз. Здесь нужно было протискиваться боком, придерживая рапиру и пистолет, чтобы не цеплялись за стены, сложенные из щербатого, пачкающего одежду кирпича. К счастью, окон сюда не выходило, а значит, под ногами не хлюпали дурно пахнущие помои. Добравшись до конца этой нелепой – этой благословенной! – щели между домами, Диего выглянул с осторожностью человека, очень дорожащего собственной шкурой. Улица Рассветная, получившая название благодаря тому, что ее проложили точнехонько с запада на восток, походила на пустыню. Тут бойни не случилось. Трупы и кровь на мостовой отсутствовали, зато в избытке имелись следы паники и слепого бегства. Брошенный впопыхах саквояж, распотрошенный воришкой. Драная шляпа с пером – когда-то белым, сейчас грязным и сломанным. Дешевые часы раздавлены каблуком. Пара оторванных пуговиц; клетчатый платок – ветер лениво гонял тряпицу от стены к стене…

Пересекая улицу, Диего затылком ощущал настороженные взгляды из-за занавесок. Казалось, взвод мушкетеров взял его на прицел, решая: спустить ли курок? Со стороны площади Ал-Гаррез неслась беспорядочная пальба. Дважды, бабой под изголодавшимся гренадером, ахнула хриплая пушчонка. Время от времени звуки выстрелов перекрывал вопль толпы. Вздымался могучим крещендо – и откатывался, опадал, чтобы позже вскипеть новым шквалом боли и бессильной ярости.

Повернувшись спиной к шуму схватки, Диего ускорил шаг.

Проезд Шорников, куда вскоре выбрался маэстро, являл собой полный контраст безлюдью Рассветной улицы. Прилив здесь столкнулся с отливом: дело, невозможное для океана, но вполне реальное для людей, волей судьбы и сильных мира сего вовлеченных в мятеж. Навстречу друг другу спешили десятки, если не сотни эскалонцев. Одни торопились убраться подальше от кровавого водоворота, захлестнувшего центр города, другие же, вооруженные кто мясницким ножом, кто ржавой дедовской аркебузой, с самоубийственной решимостью стремились в самое пекло.

Вот ведь, подумал Диего. Мне не по пути ни с первыми, ни со вторыми.

Он углубился в лабиринт кривых улочек и проходных дворов, насквозь провонявших мочой и конским навозом. Следовало выйти к западной окраине, откуда укатанная дорога вела к космопорту. Пешком – часа два, не меньше. Но за пределами бунтующего сердца Эскалоны – Господь, оглянись! – появится возможность нанять экипаж. Возницы – народ отчаянный, за грош удавятся – даже если небо начнет валиться на землю.

«Отобрать у кого-нибудь лошадь? У кого? Да хоть у случайного улана или гусара, если проедет в одиночку…».

Скверная идея – пробираться через кипящий город, каждую минуту рискуя нарваться на отряд солдат, банду обнаглевших от безнаказанности грабителей или стаю трущобных крыс, повылезавших изо всех щелей. О наемниках маркиза де Кастельбро тоже забывать нельзя. Но как усидеть в четырех стенах, ощущая себя мышью, забившейся в нору? Сказано в Писании: есть дни рассудка, а есть дни сердца, и ближе они Создателю. Если Мигель поспеет вовремя, Диего с Энкарной сегодня покинут Террафиму. Если же нет… Кто знает, вдруг им представится другой шанс улететь с планеты! И где этот шанс станет их поджидать, если не в космопорте? Уж всяко не в «Трех бочонках»!

Диего прекрасно понимал, сколь смехотворно выглядят все эти резоны. Самообман, припарки для мертвеца. Тем не менее, он продолжал двигаться в выбранном направлении. Цель поставлена: достичь Сан-Федрате. Все остальное потеряло значение. Придем на место, тогда и решим, что делать дальше.

Отсчитав очередную сотню шагов, он быстро оглядывался на ходу. Дважды позади мелькал подозрительный незнакомец. Тот словно сошел со сцены, героем одной из многочисленных пьес отца – сутулая фигура, закутанная в плащ, широкополая шляпа надвинута на самый нос. Оглянувшись в третий раз, Пераль никого не обнаружил.

Добравшись до знакомого с детства «сквозняка», Диего нырнул туда, словно мальчишка – в летнюю реку. Миг, и маэстро покинул «сквозняк» так же стремительно, как и объявился в нем. Лишь качнулась облезлая циновка, скрывая темную щель бокового, мало кому известного коридора. Этой уловке научил его Альваро Рохас, охотник на тигров. Сам Диего никогда не охотился на огромных полосатых кошек, но склонен был верить дону Альваро: почуяв преследователя, тигр уходит в отрыв и кружным путем возвращается на собственный след, чтобы подобраться к ловцу со спины.

Тигр, подумал Диего. Ястреб. Мой ястреб.

И ничего не почувствовал.

Внутренний дворик с лужей посередине, не просыхающей и в лютый зной. На узеньких, в две ступни шириной, балконах сушится цветастое тряпье. Морщинистая старуха со стеклянным глазом пялится из окна второго этажа. Лохматый барбос выкусывает блох. Ухо барбоса оторвано, торчит сизый хрящ. Подворотня. Поворот. Тупик, который на деле – не очень-то тупик. Калитка, прячущаяся в нише, заплетенной виноградными лозами. Здесь, сколько Диего себя помнил, всегда стоял густой запах дегтя. Затворив калитку – аккуратно, стараясь не скрипнуть петлями, – маэстро миновал еще один двор: сумрачный замшелый колодец. Тут окна напоминали бельма слепца: их плотно закрывали разбухшие от сырости ставни. Ворота с отвалившейся створкой, арка, ведущая наружу, похабный рисунок углем на стене – и маэстро оказался на той же улице, по которой недавно поднимался, только на квартал ниже «сквозняка».

Петля захлестнулась. Сейчас Диего намеревался выяснить, кто в нее угодил. Впереди мелькнул край плаща, задранный ножнами шпаги. Маэстро ускорил шаги. Спеша догнать незнакомца, он едва не споткнулся о забулдыгу, копошившегося на мостовой. Окружен густым облаком винных испарений, пьяница на четвереньках ползал по брусчатке, бормоча ужасные богохульства и собирая рассыпавшиеся медяки. При попытке обойти это существо, уже не вполне двуногое, выяснилось, что оно всякий раз непостижимым образом оказывается у тебя под сапогами. Справиться с живым препятствием Диего удалось лишь с третьей попытки, хорошенько пнув сукиного сына в копчик. К счастью, вероятный соглядатай тоже задержался у «сквозняка». Сняв шляпу, он высматривал сгинувшего клиента.

Со звоном раскатились монеты, вновь упущенные пьяницей. К небесам вознеслась забористая брань: досталось и чертям, и святым, и солдатской матери, и какому-то Мануэлю Диасу, по всей видимости, отъявленному мерзавцу. Соглядатай обернулся на крики, но Диего уже стоял рядом.

– Не мной ли интересуетесь, сеньор?

Человек в плаще правильно оценил ситуацию. Он не стал хвататься за шпагу, что лишь усилило подозрения Диего. Незнакомец знал, с кем имеет дело. Медленно, избегая резких движений, он водрузил на голову шляпу и выпрямился, стараясь сохранить достоинство.

– Не имею чести быть знакомым.

– Вынужден вам не поверить.

– Ваши слова оскорбительны, сеньор. Но я не ищу ссоры с вами. Всякому простительно ошибиться. Надеюсь, вы удовлетворены?

К шпаге незнакомец по-прежнему не прикасался. Было ясно, что даже плюнь собеседник ему в лицо, и то он не даст ни малейшего повода для поединка. Оставался единственный способ проверить догадку. Пожав плечами, Диего отвернулся от соглядатая – что, мол, взять с отъявленного труса? – сделал шаг, другой, притворяясь, что уходит, и не ошибся в своей провокации. За спиной раздался шорох плаща. С плавной стремительностью Диего скользнул в сторону, левой рукой придерживая рапиру, а правую заводя назад, к поясу – и метательный нож с дырчатой рукояткой, шипя разъяренным котом, распорол горячий воздух над плечом маэстро. Не успел нож звякнуть о стену в двух локтях от пьяницы, а кинжал Пераля уже отправился в ответный полет. Клинок до половины вошел в бедро незнакомца. Наемник маркиза – в этом больше не осталось сомнений! – сдавленно охнул. Скособочившись, он потащил из ножен шпагу, но опоздал. Сильным пинком Диего вышиб оружие из пальцев раненого. Шпага зазвенела о брусчатку, а Пераль, наградив противника знатной оплеухой, выдернул кинжал из его бедра. Соглядатай упал на спину, сильно ударившись затылком. Багряный ручей хлынул на камни мостовой, пятная короткие, стянутые завязками ниже колен штаны и башмаки с пряжками.

– Перевяжитесь, – без особого сострадания посоветовал Диего, вытирая кровь с кинжала. За неимением лучшего он воспользовался шляпой наемника. – Иначе истечете кровью. Смерть легкая, но все равно смерть.

Более не интересуясь судьбой несчастного, он исчез в «сквозняке»: на этот раз окончательно.

– Идиот, – прокомментировал ситуацию пьяница.

Отшвырнув медяки прочь, забулдыга поднялся на ноги. Взгляд его был прикован к соглядатаю: привалясь боком к стене, тот спешно перетягивал рану полосами ткани, оторванными от пелерины плаща. Лицо раненого, смуглое от природы, сделалось бледным, как остывший пепел. Губы тряслись, на лбу блестели крупные капли пота.

– Ты идиот, Мануэль Диас, – повторил пьяница.

– Я идиот, – покорно согласился раненый.

– Дорезать тебя, что ли?

Пошарив за пазухой, пьяница извлек серебристую коробочку уникома. Не активируя сферу видеосвязи, уверенно набрал номер. Пальцы мнимого забулдыги нисколько не дрожали, бегая по вирт-сенсорам. Дождавшись сигнала приема, он деловито сообщил:

– Докладывает Малыш Пепито…

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Кончита:

За что же не любить профессоров?

Федерико:

За знания.

Кончита:

Ты к знаниям суров!

Федерико:

Суров не я, судьба куда суровей! Она глядит на мудрых, сдвинув брови: Что знает наш профессор, тем не мене, Давно известно детям в Ойкумене! Ведь там, за мрачной чернотой небес Им знания подкидывает…

Кончита:

Бес!

Федерико:

Ну, я б сказал – прогресс. Но ты, дитя, С сей рифмою расправилась шутя!

Глава вторая. Она и он.

I.

На ходу Диего вновь набрал номер Мигеля: пустое занятие. Контрабандист не отвечал. Вокруг котлом на адской жаровне кипела Эскалона. Огонь мятежа разогревал человеческое варево неравномерно: где-то уже вовсю булькало, где-то едва начало идти пузырями, а в большинстве мест царила сонная одурь болота. Впрочем, и в болоте следовало держать ухо востро. Тут водились разные твари: от скользких пиявок-кровососов до ядовитых гадюк с зубами из острой стали.

Эскалону называли городом контрастов. В смутное время это качество резко усилилось. Со стороны могло показаться, что город охвачен эпидемией безумия. Возникнет из ниоткуда орущая толпа, прокатится мутным валом по улице – и сгинет за углом, как не бывало. Вновь – мертвая тишина и запустение. Лишь боязливо дрогнет в окне мансарды кружевная занавеска, да кот пройдет по краю забора, распушив хвост. Грянет вдоль проспекта эскадрон улан: лазурь и багрянец, молнии клинков, гром копыт. Ударят вслед редкие выстрелы из подворотен. А рядом харчевня – накачиваются дрянным пивом торговцы зерном, вслух прикидывая, сильно ли вырастут к осени цены на овес и пшеницу. Спешат на помощь мятежникам буйные сорвиголовы; троица проходимцев прижала к стене и потрошит зазевавшегося бунтаря. Хорошо еще, если кошелек вывернут, а кишки в брюхе оставят. Повезло дураку…

«Не повезло,» – отметил Диего Пераль.

Он шел мимо трупа, скорчившегося на пороге запертой лавки. В ответ труп тихо, но отчетливо застонал. Диего замедлил шаг – и мысленно проклял себя за излишнюю чувствительность. Любопытство? Сострадание? Маэстро и сам до конца не знал, что двигало им в тот момент. У ног его, зажав ладонью окровавленный бок, скорчился гематр – ровесник Диего, в уродливой инопланетной одежде.

Господи, воззвал Диего. Ну что Тебе стоило отвести мне глаза? Меня ждут Энкарна и челнок – Мигель объявится, его слово дороже золота! – а время утекает, просыпается песком сквозь пальцы. Стон раненого слился для Диего с песчаным шелестом секунд. Время гематра уходило еще быстрее, вытекало из тела, сочилось меж пальцев в прямом смысле слова – темной, густой кровью…

В который раз за этот нескончаемый, выматывающий день маэстро оказался перед выбором. «Любая задача имеет решение, – утверждал мар Яффе, школьный учитель Диего, тоже гематр. – Просто решений бывает больше одного.» Малыши не на шутку пугались, впервые увидев мар Яффе, учителя логики и математики. Бледное, лишенное страстей лицо; скупые, механически выверенные жесты. По мнению детей, учитель походил на мертвеца, восставшего из могилы. Мар Яффе не повышал голос. Не прибегал к розгам, считая телесные наказания «бесполезным варварством». При всем гуманизме учителя, на уроках мар Яффе царила гробовая тишина, в которой звучал лишь ровный монолог гематра. Случалось, учитель умолкал, выдерживая точно рассчитанную паузу – и продолжал объяснения: сухо, четко, бесцветно.

Над его зубодробительными задачами школьники корпели ночами. Скрипя зубами, Диего грыз гранит чуждой науки, ибо знал: сдавать придется в любом случае. Пять, десять, двадцать раз – пока не найдешь ответ. Мар Яффе всегда добивался нужного ему результата – и требовал от учеников аналогичного упорства. Годы спустя до маэстро дошло: то, от чего дымились мозги эскалонских школьников, для гематра считалось набором простейших азов. На родине учителя такое, наверное, проходили в ясельной группе детского сада. Вся без исключения Эскалона, от уличного мальчишки до короля, должна была представляться учителю сборищем тупых дикарей. Между ними и соотечественниками мар Яффе лежала пропасть размером с необъятную Ойкумену.

И тем не менее год за годом мар Яффе методично вдалбливал в бестолковые головы юных эскалонцев азы инопланетных премудростей. Зачем он это делал? Почему избрал стезю школьного учителя? Неудачник, не сумевший найти лучшего заработка? Или это был итог непостижимого для простых смертных гематрийского расчета? В конце концов, святой Исидор тоже двенадцать лет провел среди дикарей, претерпевая лишения и неся заблудшим душам свет истинной веры.

Сравнение безбожника-гематра со святым Исидором попахивало ересью.

Каждая задача имеет решение, думал Диего. Но когда решений больше одного, приходится делать выбор. А я не гематр, чтобы просчитать все возможные последствия. Гематров называют «живой математикой Бытия». Чушь! Бытие есть воплощение замысла Создателя, и математика бессильна перед божественной волей. Не знаешь, как поступать? Забудь о расчетах и резонах! Поступай так, как велит тебе сердце. Слова святого Исидора, Второе Послание к островитянам, глава третья, стих седьмой.

Странное дело: слова эти, по большому счету, нисколько не противоречили высказыванию мар Яффе. Снова ересь?

Диего Пераль шагнул к лавке. Присел на корточки рядом с раненым. Убедился, что гематр в сознании и смотрит на него – без всякого выражения, как и его соотечественники.

– Идти сможете?

Гематр закрыл глаза:

– Сам – нет.

На миг лицо раненого исказила страдальческая гримаса, и оно сделалось похожим на человеческое. Боль – великий уравнитель. Хорошо держится, оценил Пераль. Силы экономит: лишнего не шевелится, слов произносит минимум. Гематрийская расчетливость была сейчас кстати.

– Я помогу. Отсюда недалеко до вашего квартала.

– Полкилометра по прямой.

Случилось чудо: гематр улыбнулся. Улыбка инопланетянина выглядела жутко, сделанно – так скверный актер выстраивает мимические мышцы, словно солдат-новобранцев, в шаткий строй, готовый пасть под атакой в первый же миг. Впрочем, кошмарная улыбка сразу сменилась прежней гримасой боли. Гематр со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы:

– Перетяните рану. Режьте штанину. Ткань непромокаемая.

Ткань оказалась еще и эластичной. Теперь главное, отметил Диего, добраться до квартала гематров и сдать раненого землякам. Там его быстро поставят на ноги – при их-то медицине! Он забросил левую руку гематра себе на плечо и осторожно поднялся, придерживая беднягу за спину. Постоял, давая раненому привыкнуть к вертикальному положению.

– Ну что, идем?

– Да.

Пробный шаг удался. Гематр висел на Диего мешком, но ноги все-таки не волочил, а переставлял.

– Какова у нас вероятность, – Пераль вспомнил о талантах гематров, – благополучно добраться до вашего квартала?

Гематр молчал секунд десять.

– Слишком много неизвестных мне факторов. Я не могу произвести точный расчет, – он подумал и добавил: – Извините.

Утешил, вздохнул Диего.

Этот район города маэстро знал плохо. Поначалу держать направление, указанное гематром, получалось легко – улица, по которой они двигались, вела в нужную сторону. Увы, впереди образовалась толпа, увлеченная грабежом платяной лавки – издержки мятежей от сотворения мира до дня сегодняшнего. Грабителей благополучно обошли дворами, но, петляя по закоулкам, Диего потерял всякие ориентиры – и теперь с трудом представлял, куда двигаться дальше. Спросить у гематра, в чьей голове, похоже, имелся встроенный компас, не удалось: раненый впал в полубессознательное состояние. Влекомый Диего, он механически шевелил ногами, но взгляд его отблескивал мутным бутылочным стеклом. От бедняги остро, как от загнанного коня, несло по́том, и это без видимых оснований раздражало маэстро. Казалось, если Господь лишил свое творение чувств, присущих человеку, то Он должен был лишить его и способности потеть, испражняться, терять кровь. Лучше бы лишил! Следовало торопиться, если Пераль хотел дотащить бедолагу живым.

Диего попытался сориентироваться по солнцу. Стремясь достичь квартала гематров, они брели на запад. Солнце, перевалив за полдень, поджаривало правую щеку. Нам туда, определился маэстро. Для верности он подбородком указал в глубину вонючего проулка. Имелся ли там выход, Диего понятия не имел. В крайнем случае, придется вернуться и поискать другой путь. Даже самому себе он не признался бы, что просто тянет время. Бегство в Сан-Федрате, спасение гематра – что угодно, лишь бы не маяться в четырех стенах! В глубине души тлела надежда, что Мигель перезвонит. Они встретятся у космопорта, заберут Карни…

Все будет хорошо.

Последнюю фразу Диего старался не произносить даже мысленно – чтоб не сглазить. О нет, маэстро, всей душой полагаясь на Господа, не был суеверен! Но, понимаете ли, есть такие вещи…

Ну, вы понимаете.

Дольше тянуть было нельзя: гематр мог в любой момент откинуть копыта. Нельзя же сказать «отдать Богу душу» по отношению к инопланетному безбожнику?! Диего решительно двинулся вперед. Проход в конце проулка, к счастью, отыскался – узкий, как дверь в рай. Вдвоем они едва протиснулись – и оказались на утоптанном земляном пятачке, от которого расходились три кривые улочки. Ни одна из них не вела в нужном направлении. Поверх ветхого дощатого забора и ветвей серебристых олив, припорошенных пылью, виднелись сверкающие на солнце купола и параллелепипеды жилых башен гематрийского квартала. Рукой подать, но как туда добраться? Словно отвечая на невысказанный вопрос, в заборе с душераздирающим скрипом отворилась калитка. На Диего с боязливым любопытством глядела молодая женщина в чепце.

– Его ранили?

В голосе женщины тревога мешалась с восторгом. Еще бы! Сидишь тут, нос на улицу высунуть боязно, а хочется – аж невтерпеж! И вдруг, хвала Создателю, тебе прямо к порогу притаскивают истекающего кровью чужака. Соседкам рассказать – помрут от зависти!

– Как нам дойти до гематрийского квартала, сеньора?

– Да вот же, через наш двор! – всплеснула руками женщина. – Давайте, я вас проведу. За флигелем в переулочек… Идемте!

Она отступила в сторону, приглашая гостей во двор. Диего медлил, глядя на здания инопланетного квартала. Женщина говорила правду: путь через ее двор представлялся кратчайшим.

– Благодарю вас, сеньора.

Взвизгнув, калитка захлопнулась за спиной Диего. С проворством болонки, почуявшей лакомство, хозяйка направилась вперед, лавируя меж масличных деревьев. На ходу она оборачивалась, повторяя, как заведенная:

– За мной сеньоры! За мной!

Поспевать за ней стоило труда: отягощен раненым, Диего двигался со скоростью беговой черепахи. В очередной раз махнув сеньорам рукой, женщина скрылась за домом. Маэстро последовал за ней, свернул за угол – и остановился.

Хозяйственный двор. Глухая стена жилища. Три кособоких сарая. Колода для колки дров. Поленница под навесом. Приоткрытая дверь в конюшню. Хозяйка исчезла. Посреди двора, шагах в десяти от Диего, стояли трое мужчин, увешанных оружием. В отличие от геройски погибших завсегдатаев «Трех бочонков», эта троица не слишком походила на бандитов, а значит, была опасна вдвойне. Нагрудники из буйволиной кожи в два слоя, чашки шпаг – в царапинах и вмятинах. Кинжалы с потертыми, ухватистыми рукоятями готовились выпорхнуть из ножен в любое мгновение.

Поодаль ждал четвертый, нюхая надушенный платок.

– Утомились, дон Фернан? – спросил Диего Пераль. – Еще бы, сегодня такая жара…

– Вы правы, – согласился наследник маркиза де Кастельбро. Лицо его выражало самое искреннее огорчение. – Я бы предпочел сейчас вино с ледника и кресло в тени. Увы, приходится хлопотать, бить ноги. Задержитесь на минутку, дон Диего. Эти господа хотят взять у вас урок. За мой, разумеется, счет.

II.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Я хочу нанять вас, дон Диего.

– Зовите меня сеньором Пералем, ваше сиятельство.

– Гордыня, – кивнул маркиз, думая о чем-то своем. – Понимаю…

Поднявшись из кресла, он встал у окна кабинета: тень на фоне солнца. Диего, которому не предложили сесть, ждал продолжения. Утром, получив со слугой приглашение в особняк де Кастельбро, он долго ломал голову, зачем маркизу могли понадобиться таланты скромного маэстро. Особенно такого маэстро, который носит фамилию Пераль.

– Я буду звать вас доном Диего, – подвел итог маркиз. Прямой, как флагшток, в вышитой бисером домашней шапочке, скрывавшей обширную лысину, он напоминал судью, выносящего приговор. – Учтите, это не есть знак какого-то особого уважения к вам. Я имею в виду, лично к вам.

Насмешка, предположил Диего.

– Нет, – ответил маркиз.

Лицо гостя, при всей его малоподвижности, было для хозяина особняка открытой книгой. Маркиз, искушенный в интригах царедворец, не нуждался в словах или гримасах, чтобы понять, о чем думает сын Луиса Пераля.

– И не насмешка гранда Эскалоны над скороспелым идальго. Это уважение к воле его величества, пожаловавшего вашего отца дворянством. Наследственным, замечу, дворянством. Это поклон в сторону трона. Лично вы здесь совершенно ни при чем. Такой вариант вас устроит?

Диего молчал.

– Что еще? – поднял брови маркиз.

Старый ворон, он был во всем черном. С годами де Кастельбро высох, темная одежда лишь подчеркивала его худобу. Из подбитых ватой штанов, похожих в бедрах на шары, смешно торчали ноги в чулках. Камзол тесно обтянул торс. Манжеты рукавов подчеркивали узость запястий. Голова лежала на туго накрахмаленной фрезе воротника, как на блюде.

– Нанять, – сказал Диего. – Мне не нравится это слово.

– Но вы же служили в армии?

– В солдаты вербуют. А нанимают, ваше сиятельство, наемников.

– Вы видите разницу?

– И преотчетливую.

Он ждал, что его сейчас выгонят взашей. Он ошибся.

– По-моему, наш разговор складывается не самым удачным образом, – маркиз сухо улыбнулся. Казалось, упрямство собеседника забавляет гранда Эскалоны. – Начнем сначала. Дон Диего, я хочу прибегнуть к вашим услугам. К вашим, если угодно, профессиональным услугам.

– Вам требуется учитель фехтования?

Скрыть изумление стоило большого труда. Воображение, не слишком живое в обычные дни, вдруг разыгралось. Диего ясно представил себе зал, манекены, шпаги в стойках – и престарелого маркиза де Кастельбро без камзола, в одной сорочке, выслушивающего указания маэстро Пераля: «Встать в меру! Финт, ангаже! Руку тверже!..».

Пятеро, подумал он. С палками. Болван, они придут к тебе после первого же урока. Ты их убьешь, и тогда придут шестеро с мушкетами.

– Мне? – удивился маркиз. – Спасибо, не надо.

– Тогда я не понимаю…

– Я могу положиться на вашу скромность, дон Диего? Мне говорили, вы не из болтливых. Это, пожалуй, важнейшая из причин, по которым я обратился именно к вам.

– Разумеется, ваше сиятельство.

– Учитель фехтования требуется моей дочери.

– У нее намечена дуэль? – спросил Диего прежде, чем проклял себя за глупость.

– В определенном смысле.

– С кем?

– Этот вопрос еще не решен.

– Где? Когда?

– Это принципиально?

– Конечно! Я обязан знать, какое время для подготовки есть у меня в распоряжении. Если же я буду знать противника, я сумею избрать наилучший способ ему противостоять.

Ситуация отчетливо попахивала безумием – или оскорбительным розыгрышем. Маркиз долго не отвечал, глядя, как внизу вываживают белоснежную, совсем молодую кобылицу. Лошадь заржала, выгнув точеную шею, и гранд опять кивнул в такт своим мыслям.

– Где? – Диего начал терять терпение. – Когда?

– В моем пригородном имении. На сцене. Спустя десять дней.

– На сцене?

– А где прикажете играть комедии вашего отца? В конюшне?!

– Комедии?

– «Девица-гусар». В третьем акте у нее дуэль с Транмонтеном. Комические куплеты, ссора и дуэль. Слушайте, почему у персонажей дона Луиса такие невозможные имена? Транмонтен… Что за ерунда!

– Вопрос не решен, – в полном обалдении сказал Диего. – Вы сказали: вопрос с противником еще не решен.

– Транмонтена вызвался играть молодой д'Эрио. Надеюсь, вам ясно, что это не публичный спектакль, не потеха для черни?! Это домашняя постановка для избранного круга. Забава молодежи при попустительстве…

Он пожевал бледными губами.

– Скажем иначе: при согласии родителей. Так вот, граф д'Эрио против участия сына в «Девице-гусаре». Если его удастся уговорить, исполнитель роли Транмонтена известен. Если нет, с моей взбалмошной дочерью будет дуэлировать кто-то другой. Впрочем, вас не должен заботить ее противник. Всю сцену дуэли, от начала до конца, я попрошу выстроить вас, и только вас. Для этого я предоставлю вам, дон Диего, максимальную полноту власти над молодежью. Надеюсь, вы понимаете, что меня в первую очередь интересует безопасность доньи Энкарны? Безопасность абсолютная, не омрачаемая никакими случайностями.

– Если я соглашусь на ваше предложение…

Диего с удовольствием отметил, что маркизу не понравилось слово «предложение». Кастельбро предпочел бы другие слова: «Если я возьмусь за эту работу…».

– …я также приму на себя все обязательства по обеспечению безопасности доньи Энкарны. Это вне сомнений, ваше сиятельство. Никто и ничто не повредит юной донье, пока я смогу предотвращать угрозу.

По спине маэстро пробежал холодок. Такое бывает, когда кто-то пройдет по месту твоей могилы. «С чего бы? – удивился Диего Пераль. – Что я такого сказал?».

– Но я еще не дал согласия, – завершил он.

Маркиз повернулся к упрямцу:

– Гонорар? Он вас не разочарует.

– Я уверен в вашей щедрости, ваше сиятельство. Нет, вопрос не в гонораре. Скажите, почему молодой д'Эрио сам не поставит руку донье Энкарне? Не отрепетирует сценическую дуэль? Полагаю, он безукоризненно владеет шпагой. Если же вы не доверяете ему, среди вашего окружения найдется много прекрасных и опытных фехтовальщиков. Скромность? Хорошо, пусть уроки донье Энкарне даст ее старший брат. Какие могут быть неловкости в кругу семьи? Зачем вам приглашать учителя фехтования со стороны?

Открылась дверь, ведущая в комнату, соседствующую с кабинетом. На пороге стоял дон Фернан, с улыбкой глядя на Диего. Так рассматривают забавную, но глуповатую зверушку. В отличие от отца, граф Эль-Карракес разоделся павлином. Талию камзола обозначал ряд цветных бантов, отложной воротничок завязывался посредине золоченым шнурком с кистями. Панталоны были настолько широки, что собирались в многочисленные складки, доходя до икр, изящных как у девушки, и там прихватывались атласными лентами. Святой Господь! Даже голенища сапог графа в три слоя обшивались кружевом. Чувствовалось, что грация дона Фернана со временем превратится в худобу его отца, но этот день еще не настал.

– Действительно, – кивнул дон Фернан. – Отчего бы мне не дать уроки владения шпагой родной сестре? Что этому мешает?

– Сын мой! – воскликнул маркиз, раздражаясь. – Я же просил вас не вмешиваться!

– Умоляю простить меня, отец. Просто я считаю необходимым разъяснить ситуацию дону Диего. Разъяснить так, чтобы вопросов больше не осталось. Во-первых, мои уроки дорого стоят, – руки графа Эль-Карракес сделали жест, столь же округлый, сколь и ассиметричный. Складывалось впечатление, что граф начал делать церемонный поклон, да раздумал на полпути. – Очень дорого. Настолько, что семья Кастельбро вряд ли сможет оплатить мои услуги…

– Прекратите! Я требую!

– Простите, отец, но я закончу.

– Сын мой!

– Хорошо, я закончу со всем сыновним почтением. Во-вторых, давать уроки – неприлично для семьи Кастельбро. Даже если они даются, простите за каламбур, в кругу этой семьи. По той же причине мы не обратились к молодому д'Эрио или иным господам из высшего света. И наконец, вас выбрала Карни. Моей сестре показалось забавным, что её для выступления в пьесе Луиса Пераля будет готовить Диего Пераль. Вас не смущают эти два оборота, дон Диего: «неприлично для семьи Кастельбро» и «показалось забавным»?

Диего пожал плечами:

– Ни в малейшей степени.

– Это, надо полагать, отказ?

– Нет, это согласие.

– Я же говорил вам, отец! – дон Фернан непринужденно рассмеялся, поднося к лицу платок, вымоченный в духах. – Маэстро горд, как сотня чертей, но это гордыня особого свойства. Хорошенько заденьте дона Диего, подцепите его крюком за ребро, и он прыгнет в самый ад!

– Сын мой! – в третий раз вскричал маркиз.

– Я не в обиде, ваше сиятельство, – успокоил его Диего. – В конце концов, ваш сын прав. У вас есть текст «Девицы-гусара»? Я бы хотел ознакомиться с пьесой до начала занятий.

– Вы не знакомы с пьесой дона Луиса? – изумился граф.

– Мой отец написал уйму пьес. Читай я все, я бы испортил глаза.

III.

– Этот человек здесь ни при чем.

– Нисколько не сомневаюсь в ваших словах, – дон Фернан улыбнулся со всей возможной приятностью. – К тому же он тяжело ранен. Усадите гематра в сторонке, и его никто не тронет, даю вам слово. Но с вас – ответная любезность, сеньор Пераль. Вы обратили внимание, что я зову вас не доном Диего, а сеньором Пералем, как вы обычно просите? Теперь ваша очередь пойти мне навстречу. Прошу вас, положите рядом с раненым свой пистолет. Я давно хотел посмотреть, так ли хорошо вы владеете клинком, как об этом болтают. Стыдно портить благородное искусство фехтования пошлой стрельбой. Вы согласны со мной, маэстро?

Диего не ответил. Он аккуратно сгрузил гематра на землю, прислонил спиной к колоде. Раненый слабо застонал. По крайней мере, жив, оценил Диего. Под пристальными взглядами наемников он с демонстративной медлительностью, двумя пальцами, вытащил из-за пояса пистолет и бросил оружие на землю рядом с гематром.

Наемники ждали.

Пожав плечами, Диего отошел от колоды на пару шагов.

– Ангард, сеньоры, – махнул платком дон Фернан. – К бою!

Нет, Диего не переоценивал себя. Вряд ли маркиз де Кастельбро нанял для расправы над ним безрукую шваль. Да и троица головорезов не производила впечатления новичков в деле великой любви к ближнему своему. Что ж, теперь все в руке Божьей.

Как, собственно, и всегда.

Вольты, репризы, кварты и терции – ушло, забылось, рухнуло в тартарары. Остались действия без слов, решения без названий, поступки без медлительного одобрения калеки-рассудка. Однажды дон Леон, мир его праху, разглядел в мрачном, неприветливом мастер-сержанте Перале что-то, что оставалось тайной для самого Диего – и на краю могилы, обучая горстку избранных, кому не мог отказать, престарелый маэстро нарушил обет не брать подмастерьев. Диего мыл зал, чистил оружие, штопал манекены, а по вечерам впитывал науку дона Леона, словно губка – воду. «Что ты делаешь?» – спрашивал маэстро. Провоцирую соперника к нападению, отвечал Диего. Вызываю на удар. «Это называется аппель,» – кивал маэстро. Аппель, повторял Диего. «Или темп, – уточнял маэстро. – А что ты делаешь сейчас?» Колю после парирования, отвечал Диего. «Это называется рипост. А сейчас?» Пытаюсь выбить у вас шпагу, объяснял Диего, потный и злой. «Как именно?» Вскользь, пыхтел Диего. Быстрым ударом по слабой части вашего клинка, гори он в аду. «Это называется круазе. И выполняется это так…» Круазе, запоминал Диего, отправляясь в дальний угол зала за улетевшей рапирой. Запястье ломило, мозги пухли. Аппель, он же темп; рипост, круазе… Полтора года спустя, когда термины разлеглись по полочкам, маэстро велел: «Теперь учись забывать. Что ты делаешь?» Аппель, разъяснял Диего. «К чертям аппель! Забудь! Не называй, а делай! Что это?!» Рипост, откликался Диего. «В пекло рипост! Парируй и коли! Забыл? Молодец! Что именно ты забыл сейчас?!» Круазе, растерянно отвечал Диего, глядя, как шпага маэстро катится в знакомый угол. Я забыл круазе…

Тогда он впервые увидел слезу на щеке дона Леона.

Работу с учениками ему доверили не сразу. Сперва пришлось каленым железом выжечь солдатскую грубость – ученики в зале дона Леона были не из тех, кто спустит хотя бы намек на оскорбление. Тут пришлось потрудиться даже больше, чем с клинком в руке. Сам того не замечая, Диего вырос дважды грубияном. Грубость первую он заработал в армейском быту; вторую взлелеял от большого ума, стараясь не отличаться от остальных солдат. Это значило вытравить из себя школу, мар Яффе, умение пользоваться столовыми приборами, сморкаться в платок; а главное, вытравить из себя отца. Стоило на минуту расслабиться, как отец, великий «el Monstruo de Naturaleza», лез из сына наружу: гладкой речью, меткой цитатой, сложным словесным оборотом. Борясь с этой напастью, Диего хамил напропалую, предпочитая драться, рисковать, стоять под плетьми – все, что угодно, лишь бы не прослыть «кружевным солдатиком». Когда дон Леон наконец понял, что можно выгнать Диего Пераля из армии, но нельзя выгнать армию из Диего Пераля, он изобрел метод – неожиданный и действенный, как все находки старика. Он взрастил в подмастерье два качества: суровость и лаконичность. За этой броней грубость вначале спряталась от окружающих, а там и зачахла, как деревце без солнца.

Похоронив учителя, Диего узнал важную истину: как ни вытравливай отца из сыновней души, всего не вытравишь. Вдова дона Леона, хлебнув на поминках лишку, проговорилась, что именно Луис Пераль обратился к ее мужу с просьбой обратить внимание на сына драматурга. Большой поклонник таланта Пераля-старшего, дон Леон согласился оказать услугу «гордости Эскалоны». У Диего хватило ума не устраивать отцу запоздалый скандал за оскорбительную протекцию. Воистину, наука покойного дона Леона пошла Пералю-младшему впрок, и не только по части защит с выпадами.

– Сеньоры, я жду. Или дон Фернан вам не указ?

Первого головореза маэстро встретил стремительным выпадом в горло. Тот едва успел парировать, замешкавшись с ответом – и дал Диего время качнуться в сторону, оставляя противника между собой и набегающим товарищем забияки. Третий гадюкой скользнул вдоль стены дома, обходя маэстро сбоку. Его шпагу Пераль принял на кинжал. Клинок скрежетнул по гарде, задержавшись на миг сверх должного.

От ответного секущего удара гадюку спас нагрудник.

Двигаться. Все время двигаться. Не давать троице атаковать слаженно. Пусть мешают друг другу. В этом – надежда. В этом – спасение. Двигаться…

Они закружились по двору в убийственном танце, под аккомпанемент лязга металла, в вихре тусклых молний. У танца был единственный, зато благодарный зритель. Дон Фернан следил за поединком едва ли не с бо́льшим увлечением, чем за пьесой Пераля-старшего на сцене Королевского театра. К досаде графа Эль-Карракес, сражение вскоре переместилось с хозяйственного двора в сад. Оливы, яблони и гранаты мешали дону Фернану сполна насладиться зрелищем. А подойти ближе, подобно любопытствующему зеваке, граф счел ниже своего достоинства.

Или просто осторожничал.

Левый рукав колета быстро пропитывался липкой кровью. Диего почти не чувствовал пореза на плече. Боль придет позже; если он, конечно, переживет этот бой. Сейчас сад был его единственным союзником. Без устали отражая и нанося удары, Пераль нырял под низко нависшие ветви олив, скрывался за стволами деревьев, возникая то справа, то слева, разя и уклоняясь. Красное винцо обагрило куртки двоих наемников; увы, раны были легкие – немногим опаснее рассеченного плеча маэстро.

Корявый ствол столетней оливы он ощутил спиной. Меняя позицию, чтобы укрыться за стволом, Диего успел выбить подпорку из-под могучей ветви, отягощенной сотнями зеленых оливок. Ветвь обрушилась на голову наседавшему противнику, скрыв убийцу под роскошной завесой: шелестящей, серебристо-зеленой. Слева оливу уже огибал второй наемник; третий, как обычно, норовил зайти сбоку, а лучше, сзади. По счастью, маэстро удалось трижды вспороть острием рапиры лиственную кисею. Услыхав хриплую брань, он понял, что все выпады достигли цели.

– Браво! – крикнул дон Фернан.

Мертвец упал сперва на оливу, а там и на землю.

Двое лучше троих. Но эта пара, Господь прокляни обоих, приноровилась к маневрам Пераля. Теперь оба атаковали с пониманием, не перекрывая друг друга. Кружа и отступая, Диего устал; рука, сжимавшая тяжелую рапиру, налилась свинцом. Вскоре наемники вытеснили его из-под спасительных деревьев обратно во двор. Долго не продержусь, оценил Пераль. Единственное спасение он видел в приоткрытой двери конюшни.

«Проем узкий, вдвоем не протиснуться…».

Огибая колоду для рубки дров, он оступился. Подошва сапога поехала на конском яблоке; стараясь не рухнуть на бесчувственного гематра, маэстро потерял равновесие – и один из головорезов, на шаг опередив своего менее расторопного товарища, воспользовался подарком судьбы. Парировать выпад в полной мере Диего не сумел. Кинжал лишь сбил чужой клинок на пядь ниже, и шпага вместо того, чтобы пропороть живот, рассекла ляжку маэстро. Падая на колено, Диего все силы вложил в ответный удар. Рапира с глухим хряском пробила нагрудник, на четверть выйдя между лопаток наемника.

– Браво! – прозвучало снова. – Брависсимо!

Убийца – вернее, убитый – судорожно икнул. Изо рта его вылетел сгусток темной крови; казалось, он харкнул Диего в лицо, желая оскорбить напоследок. Медленно, будто во сне, головорез начал заваливаться вперед, прямо на маэстро, который как ни старался, не мог выдернуть застрявшую в теле рапиру. Умирающий все глубже насаживался на клинок. Фигура его раздвоилась – так бывает в бреду – и перед Пералем возник последний из троицы. По тому, как он держал шпагу, Диего уже знал, куда войдет хищное острие: в горло.

Ни защититься, ни уклониться.

У судьбы сложное чувство юмора, подумал Диего. Ударом в горло бой начался, им же и закончится. Интересно, услышу ли я третье «браво!» дона Фернана?

Наемник качнулся, перенося вес с ноги на ногу – и по двору оглушительно раскатился выстрел. Впору было поверить, что в пятку башмака вшили пороховой заряд, в носок – фитиль, и вот фитиль догорел. Меж ребер головореза возникла дыра, плеснув красным. Выпустив рукоять рапиры, Пераль упал на спину и торопливо откатился прочь. Мигом позже шпага сраженного пулей наемника глубоко вонзилась в землю в том месте, где только что находился маэстро, а сам наемник рухнул рядом, содрогаясь в агонии.

Раненый гематр сидел, привалясь спиной к колоде. Морщась, он мял пальцами левой руки правое плечо. В правой руке гематр сжимал дымящийся пистолет Диего, пуля из которого спасла маэстро жизнь. Пороха Диего не пожалел, засыпав в длинный ствол своего «Релампаго» полуторный заряд.

– Отличный выстрел, – поздравил гематра Диего.

– Отдача, – пожаловался инопланетянин. – Очень сильная.

Поднявшись на ноги, Диего выдернул рапиру из тела убитого. Не сговариваясь, они с гематром повернулись, ища взглядами дона Фернана. Откуда бы ни наблюдал граф за схваткой, сейчас во дворе не было ни души. Диего пожал плечами; гематр, как обычно, остался бесстрастен.

– Вы меня не донесете, – сказал он.

– Не донесу, – согласился маэстро.

– Нужно вызвать помощь. Может, у кого-то из этих бандитов найдется коммуникатор? Мой забрали грабители.

– У меня есть коммуникатор.

Гематр уставился на маэстро снизу вверх. Вгляд его ничего не выражал. Наверное, это означало удивление.

– Дайте.

Диего протянул ему серебристую коробочку. Пальцы гематра легко и уверенно забегали по вирт-сенсорам – с той же легкостью минуту назад во дворе и в саду порхали смертоносные клинки.

– Перетяните бедро, – велел раненый.

– Что?

– У вас кровь идет.

Гематр указал на свою искромсанную кинжалом штанину: режьте еще, не жалко. Диего внял дельному совету. Заодно маэстро перевязал плечо, затянув узел рукой и зубами. Потом он сел на колоду и стал глядеть в небо, где таяли едва различимые белые облака, похожие на клубки далеких разрывов.

Пришел отклик по уникому. Активировав сферу видеосвязи, гематр быстро заговорил на языке, которого Диего не знал.

– Через семь минут здесь будет медицинский аэромоб, – свернув сферу, он протянул коммуникатор Диего.

– Они нас отыщут?

– Отыщут.

– Как?

– Я включил на вашем уникоме систему автопеленга.

Маэстро понятия не имел, что в подарке Энкарны имеется такая система.

– Когда они прибудут, покажете, как ее отключить?

– Разумеется. Вы опасаетесь слежки?

Диего сделал неопределенный жест рукой.

– У вас проблемы, – констатировал гематр. Он выглядел бодрее, чем раньше. Наверное, бой пошел инопланетнику на пользу. – Я могу чем-то помочь?

– Вряд ли.

– Вы куда-то направлялись. Когда меня доставят в больницу, аэромоб может отвезти вас в это место.

– Мне нужно в космопорт.

– Вам окажут первую помощь и доставят туда. Моя раса знает, что такое благодарность. Вы хотите покинуть планету?

– Хочу, – вздохнул Диего. – Но вряд ли получится.

– У вас нет денег?

– У меня нет открытой секторальной визы. Но я все-таки попытаюсь.

На сей раз гематр молчал долго.

– Меня зовут Гиль Фриш, – вдруг сказал он, когда Диего уже решил, что инопланетник заснул или потерял сознание. – Позвольте ваш коммуникатор.

– Диего Пераль. Вы хотите еще раз позвонить?

– Нет. Я внесу свой номер в ваш уником.

– Но ведь ваш коммуникатор забрали грабители?

– Ерунда. Полиция его дистанционно заблокирует, а я переоформлю номер на новое устройство. Вот, держите. Если вам не удастся улететь, свяжитесь со мной.

– Когда?

– Через два дня. К этому времени меня поставят на ноги. Ничего не обещаю, но попробую помочь. Я у вас в долгу: вы спасли мне жизнь.

– Вы мне тоже, мар Фриш.

– Вам известно, как мы обращаемся друг к другу?

– Меня в школе учил гематр.

Кажется, Фриш хотел спросить еще что-то, но уником в руке Пераля разразился трелью вызова.

– Мигель! – выдохнул Диего, увидев высветившийся номер. – Мигель! Это ты?!

Шорох, похожий на стон. Или стон, похожий на шорох.

– Мигель! Отзовись! Где ты?

Пераль еще кричал в немое устройство, когда над двором завис серебристый аэромоб с красным знаком медслужбы на борту.

– Мигель!..

IV.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

Зал ему определенно не нравился.

Просторная комната, которая раньше служила для светских приемов, а сейчас была наскоро переоборудована под зал для фехтования, почти в точности напоминала собственный зал Диего. Не ткаными шпалерами на стенах, не потолком с лепниной по краям – о, маэстро мог позволить себе такую роскошь разве что в мечтах. Но размещение стоек с оружием, сам подбор клинков, манекены, развешанные кругом пособия: выпады, защиты, вольты… Большинство изображений Диего знал наизусть. Их оригиналы достались ему в наследство от сеньора Дильгоа, после того как апоплексический удар свел учителя в могилу. По счастью, сеньор Дильгоа успел подписать диплом молодому подмастерью – и позаботился о том, чтобы коллеги приняли дона Диего в свой круг, как полагается. Диего подозревал, что любезным приемом коллег он частично обязан имени собственного отца, но Луис Пераль, старый хитрец, лишь отшучивался, когда сын напрямик спрашивал его об этом.

– Знать бы, кто, – вслух сказал Диего.

Изменник, продолжил он про себя. В интерьере зала крылся душок предательства. Кто-то из учеников маэстро, не раз посещавший зал на улице Масарредо, в подробностях описал интерьер помещения маркизу де Кастельбро – или, что вернее, одному из доверенных слуг маркиза. Описал для того, чтобы здесь, на втором этаже особняка, возникло подобие, двойник, копия раковины, из которой маэстро выбрался совсем недавно. За деньги сделал это изменник, или просто желая оказать услугу его сиятельству – в его поступке не было ничего противозаконного или аморального. Но Диего не мог избавиться от ощущения, что его предали, продали с потрохами.

Он дрался с раздражением на дуэли, и противник одолевал.

За окном послышался цокот копыт. Встав у подоконника, наборного панно из редких сортов дерева, Диего увидел, как по каштановой аллее ко входу в особняк едет донья Энкарна. Под дочерью маркиза шла белая кобылица, памятная маэстро по его первому визиту в дом Кастельбро. Сидя боком, в дамском седле, донья Энкарна о чем-то весело болтала с молодой камеристкой – та трусила рядом на длинногривом пони. Юная донья подняла голову, взгляд ее скользнул по лицу Диего – и маэстро быстро отступил назад. Он не знал, заметила ли его новая ученица, но ему без видимой причины это было неприятно. Такое впечатление, подумал он, что я пропустил случайный выпад, и теперь надо наверстывать. Ты дурак, приятель, ты загнал себя в угол, а теперь громоздишь ерунду на чепуху. Расслабься, тебе выпала забавная и непыльная работенка. Главное – безопасность причудницы. Она сразу должна понять, кто здесь хозяин. Пройдет неделя, другая, и ты не вспомнишь ни этот зал, ни девчонку, возомнившую себя гусаром, верней, звездой сцены…

– Вы позволите, дон Диего?

Наверное, она поднималась по лестнице бегом. Ничем иным нельзя было объяснить столь быстрое появление доньи Энкарны в зале. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, она смотрела на Диего глазами, блестящими от возбуждения.

Из-за плеча дочери маркиза выглядывала камеристка.

– Прошу вас, – Диего вежливо поклонился.

– Благодарю вас, дон Диего.

– Впредь называйте меня маэстро.

– Так полагается?

– Да.

– Только здесь? Или при любой встрече?

– Только здесь.

– Хорошо, маэстро.

Черт возьми, подумал он. Этот бесенок – само послушание.

– Приступим? – спросила она.

Черт возьми, повторил он. Это была моя реплика. Она сняла ее у меня буквально с языка. Туше́, хитрая девчонка. Второй удар за тобой. Теперь моя очередь.

– Как вам будет угодно, – он еще раз поклонился.

Его миролюбие – верней, ответ, достойный слуги или поклонника, но никак не сурового маэстро – достигло цели. Во взгляде доньи Энкарны мелькнуло сомнение; впрочем, оно быстро сменилось прежним блеском.

– Одну минутку, маэстро. Я сейчас буду готова.

Она нырнула за ширмы, которыми был отгорожен дальний угол зала. Камеристка, подобрав юбки, последовала за хозяйкой. Прежде чем скрыться, камеристка обернулась и подмигнула Диего – так, словно сговорилась с маэстро заранее, и сейчас их заговор близился к успешному завершению.

За ширмами возник шорох одежды. Плохо понимая, что происходит, Диего уставился на ширмы – укрепленные на рамах атласные полотнища, расписанные в восточном стиле: черти с высунутыми языками, голые по пояс, с увлечением били в барабаны. В просвете между ширмами мелькнуло голое плечо, и маэстро отвернулся быстрей, чем следовало бы отставному мастер-сержанту, имевшему обширные знакомства среди обозных шлюх.

Он встал к ширмам спиной.

– Все, маэстро. Я готова.

Перед ним стоял молоденький гусарский корнет. Лосины из белоснежной замши плотно облегали стройные ноги. Диего не сомневался, что лосины натянули еще влажными, и сейчас они высыхали прямо у него на глазах, превращаясь во вторую кожу. Красный доломан – короткий, до пояса – был украшен пятнадцатью рядами шнуровых петель с золочеными пуговицами. На левое плечо гусар накинул ментик, обшитый понизу и по краям бортов черным бобром. Голову корнета венчал фетровый кивер с султаном из заячьего меха.

Лишь сейчас Диего сообразил, что разглядывает донью Энкарну, как последний мерзавец – снизу доверху. Он видел женщин в разных нарядах, видел без нарядов – и даже без ночных сорочек – но женщину в мужском костюме он видел впервые. Зрелище потрясло Диего больше, чем он мог предположить. Похоже, это стало ясней ясного не только для маэстро – камеристка отчетливо хихикнула. Смешок нахалки вернул Диего самообладание. Ничто так не отрезвляет актера и бойца, говаривал Луис Пераль, как чужая насмешка. А если отрезвления не произошло, значит, братец, ты вряд ли боец и уж точно не актер.

Диего мысленно поблагодарил отца за науку.

– Лосины, – сказал он. – Ни в коем случае.

– Вам не нравится? – донья Энкарна сделала круглые глаза. – В этом костюме я буду играть «Девицу-гусара».

– Не будете, – возразил Диего.

– Отчего же, маэстро?

– Вы раньше примеряли гусарскую форму?

– Нет. Это важно?

– Во время занятия лосины высохнут. Позже вам придется их снимать. Вы когда-нибудь снимали подсохшие гусарские лосины? Извините за смелые подробности, но от них остаются жуткие потертости. После парадов кое-кто из моих знакомых кавалеристов по три дня сидел дома, не в силах дойти до туалета.

– Господи! – испугалась донья Энкарна. – Какой ужас!

Она сделала непроизвольное движение, как если бы хотела сбросить лосины прямо сейчас – и замерла, не зная, как поступить.

– Надеюсь, что мы обойдемся без ужасов. Тем более, без пикантных ужасов. У нас не парад, вам не придется сидеть в седле. Первое занятие я сделаю кратким. На втором занятии, если вам так уж хочется опробовать сценический костюм, я жду вас в чакчирах.

– Что это?

– Штаны. Прямой крой, внизу штрипки.

– Какая пошлость! Меня освистают!

– Зато чакчиры удобны и безопасны для вашей чувствительной кожи. Спросите знакомых офицеров, они подскажут, чем украсить чакчиры. И хватит об этом. Я – не ваша модистка, у меня другие задачи.

– Я спрошу у дона Васко, – девушка в раздумьях закусила нижнюю губку. – Вы знакомы с доном Васко? Это мой жених. Он – капитан артиллерии, но, думаю, он знает толк и в приличных гусарских штанах. Начнем, маэстро?

Со всех ног она кинулась к ближайшей стойке с оружием – и, выхватив саблю, отсалютовала Диего.

– Поставьте на место, – велел Диего.

– Почему? Это же гусарская сабля!

– Вы будете использовать шпагу. Легкую граненую шпагу.

– Невозможно! Гусары дуэлируют на саблях.

– Гусары – да.

– Так написано в пьесе вашего отца!

– Мой отец скверно разбирается в фехтовании. Он знает, что гусары дуэлируют на саблях. Но гусары – мужчины, им хватает силы для таких поединков. Для вас сабля тяжеловата.

– Откуда вы знаете? – обиделась донья Энкарна. – Я сильная!

– Я видел, как вы салютуете. Поставьте саблю, я сам подберу вам клинок.

С видимым огорчением дочь маркиза приняла из рук маэстро шпагу – короткую, шестигранную, с ажурной гардой, похожей на ювелирное украшение. Судя по лицу доньи Энкарны, такая шпага унижала ее достоинство.

– Встаньте в меру, – велел Диего, обнажая рапиру.

– Куда?

– Встаньте на таком расстоянии от меня, чтобы концом своего клинка достать мой клинок. Это и будет значить «встать в меру». Я жду!

Со вздохом она подчинилась.

Это будет труднее, чем я полагал, сказал себе Диего Пераль.

– Мой брат, – заметила донья Энкарна. Клинок в ее руке едва заметно покачивался, звякая о рапиру Диего. – Он предупредил меня, что вы невыносимы. В его устах, маэстро, это комплимент.

– Если так, – Диего легонько ударил рапирой о шпагу ученицы, желая проверить крепость запястья доньи Энкарны. Результат его удовлетворил, – почему он сам не взялся учить вас? Уверен, дон Фернан стократ обходительней такого грубияна, как я. Манеры графа – предмет всеобщей зависти.

Девушка пожала плечами:

– Он не хочет. Его уроки слишком дорого стоят.

V.

– Мар Фриш сказал, что вы торопитесь. Это так?

– Да.

– Когда вам нужно быть в космопорте?

Диего достал серебряный хронометр, щелкнул крышкой. Врач-гематр ждал. Он походил на дьявола, вырядившегося ангелом. Сияющий девственной белизной халат. Бледное лицо, горбатый нос, жесткие смоляные кудри; блеск глаз-льдинок из-под кустистых бровей. Не хватало только рогов и маскировочного нимба.

В Сан-Федрате, подумал Диего, мне нужно быть не позднее половины четвертого. Мигель перезвонит! Что-то со связью, будь она неладна… Ибарра говорил: «Успеем». Челнок должен сесть недалеко от космопорта.

На всякий случай он набросил еще десять минут.

– В двадцать минут четвертого.

– Аэромоб доставит вас за десять минут. У нас есть время на экспресс-терапию. Раздевайтесь.

Зная пунктуальность гематров, Пераль не стал корчить из себя героя. Раз врач сказал: время есть – значит, есть. Отказаться от бесплатной медицинской помощи высшего уровня – это надо быть круглым идиотом!

Взглядом он поискал, куда положить пыльный, измазанный кровью колет. Кругом все сияло стерильной чистотой; одежда и ее хозяин, грязней грязного, смотрелись здесь чужеродными элементами. Врач толкнул к Диего миниатюрную антиграв-платформу, и та, подплыв к маэстро, зависла в воздухе. От брошенного поверх нее колета платформа даже не шелохнулась.

С нательной рубахой довелось повозиться. В месте пореза края ткани присохли к ране – отдирая их, Пераль скрипел зубами. Врач не вмешивался, наблюдал молча. Помочь снять сапоги он и не подумал. Когда дело дошло до штанов, понадобилось сначала развязать жгут, наложенный выше раны. По бедру заструилась кровь, капая на светло-кремовый пластик пола.

– Ложитесь.

Кушетка зашевелилась, принимая форму тела пациента. Помещение заполнил неяркий рассеянный свет. Теней он не давал, позволяя врачу рассмотреть раны во всех подробностях.

– Другой одежды у вас нет?

– Нет.

– Вы получите свою одежду чистой и целой.

– Спасибо.

Повинуясь команде врача, платформа выплыла из палаты. Еле слышно загудели приводы блестящих суставчатых манипуляторов, похожих на лапы металлического паука. По телу Диего заскользили влажные губки, пропитанные дезинфицирующим раствором. В руках гематра возник инъектор.

– Солдатский коктейль?

Ему уже кололи такой. Восемь лет назад, после взятия Дровяного бастиона, о чем Мигель вспоминал по поводу и без. Инопланетное средство ценилось на вес золота, но в бою Диего отличился. Палаш сартахенца лишь на волос не достал до печени, а тут как раз подоспела гуманитарная помощь Лиги… В общем, на «коктейль для героя» расщедрились.

– Модифицированный. Коагулянт, антисептик, анестезин, стимуляторы. Лежите спокойно. Препарат начнет действовать через пять минут.

Комариный укус инъектора. По порции регенерирующего биоклея в обе раны. Диего устало прикрыл веки. Хотелось спать. Спать было нельзя.

– Можете вставать. Аэромоб ждет.

– Моя одежда?

– Она готова.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Живоглот:

А если вы доплатите, сеньор, То я клянусь, что эту вот дубинку Ему засуну аж по серединку – И знаете, куда?

Мордокрут:

Ты плут и вор! Молчи уж лучше! Мне, сеньор, подбросьте Хоть полэскудо! О, Господни кости! Да я клянусь, что мой свирепый кол В него войдет настолько глубоко, Что он, мерзавец…

Ухорез:

Оба дураки! Доплачивать сеньору не с руки! Но если, вы мой бравый господин, Поставите кувшинчик мне один, А лучше, два – я вашего поэта Своею палкою сживу со света. Да чтоб мне перед Богом отвечать! Да чтобы я сгорел…

Маркиз:

Всем замолчать! У вас сверх меры чешутся колы? Друг дружке почешите их, орлы! Я вам плачу, чтоб били не спеша, И больше не накину ни гроша!

Глава третья. Двое в тупике.

I.

Корпус аэромоба изнутри был прозрачен. Сквозь него виднелись, быстро уплывая назад, виноградники и желто-зеленые «заплаты» возделанных полей. Город остался за кормой летательного аппарата. Впереди стремительно вырастали ангары и терминалы Сан-Федрате, соединенные между собой воздушными галереями. Воздух над космопортом едва заметно дрожал, тек зыбкими прозрачными струйками, искажая очертания построек. Это исходили жаром, накопленным за день, стены и крыши зданий, а может, просто мерцало защитное поле. В зенит вознеслась тонкая колонна слепящего белого пламени. На ее вершине Диего разглядел причудливую капитель: изумрудно-зеленый многогранник космического корабля, опутанного золотой паутиной.

Световая колонна оторвалась от взлетного поля. Корабль прянул ввысь и исчез, оставив в небесной голубизне лишь быстро тающий инверсионный след.

– Прибыли. Космопорт Сан-Федрате.

Маэстро и не заметил, когда аэромоб успел сбавить ход и завис перед пропускным пунктом. Сейчас он с плавностью тополиной пушинки опускался на землю. В третий раз за всю жизнь Диего Пераль летел на инопланетной машине. И в третий раз отметил, что если не глазеть по сторонам, на проносящиеся мимо пейзажи, движение аэромоба практически не ощущается. Кажется, диковинное устройство, с помощью которого достигался этот противоестественный эффект, называлось «компенсатором инерции».

Он достал часы: четверть четвертого.

– Благодарю вас. Вы меня очень выручили.

– Это – меньшее, что мы могли для вас сделать.

Пилот развернулся к пассажиру вместе с креслом и, сложив руки на коленях, склонил голову в знак признательности. Похоже, решил Диего, спасенный мной гематр – большая шишка. Надо же, а с виду и не скажешь.

– Кланяйтесь от меня мар Фришу. Пусть поправляется.

– Жизнь мар Фриша вне опасности. Он будет полностью здоров через двое суток. Я передам ему ваш поклон. Прощайте, сеньор Пераль.

Диего выпрыгнул из аэромоба, придержав левой рукой рапиру, чтоб не зацепилась. Тело слушалось наилучшим образом, ничего не болело. Казалось, ему все приснилось: трудный поход через мятежный город, схватка с наемниками, свежие раны… Маэстро знал: это временный эффект стимуляторов и обезболивающего. Вскоре усталость вернется и возьмет свое с лихвой. Но раны затянутся быстрее, чем при обычном лечении, а заражения можно не опасаться.

Господи, подумал он. Раны – это ладно. Но как за пятнадцать минут вычистить и починить одежду, чтобы на ней не осталось ни пятнышка грязи? Места повреждений Диего отыскал с огромным трудом. Искусство гематрийских портных было для Диего куда большей загадкой, чем двухдневный курс лечения в регенераторе, ставящий на ноги без пяти минут мертвеца.

Аэромоб плавно набрал высоту. Взяв с места разгон, машина стрелой унеслась в сторону города. Маэстро развернулся к пропускному пункту. Обычно внешний периметр космопорта не задействовался. Пункты пропуска служили скорее элементом дизайна, нежели местом реального досмотра. Проходы и проезды были открыты, к терминалам людей пропускали беспрепятственно. Проверка документов начиналась уже внутри. Но сейчас, понимая, что Эскалона фактически на военном положении, «лигачи» задействовали все системы безопасности, имеющиеся у них в наличии. Вправо и влево от пропускного пункта уходили ряды двухметровых металлических вешек, торчавших из нанобетонного покрытия через каждые семь шагов. Шарики на верхушках вешек едва заметно светились. Защитное поле работало в режиме ожидания; при малейшей угрозе оно включится на полную мощность. За силовым ограждением прохаживались солдаты в форме спецвойск Лиги: в экипировке, с армейскими лучевиками на груди. В самом пункте дежурили четверо, а из полукруглого колпака на крыше торчал ствол тяжелого излучателя.

Не торопясь, стараясь не делать резких движений, Диего направился ко входу. Нет, сказал он себе. Сперва надо еще раз набрать Мигеля. В который раз за сегодня вызов ушел в пустоту. Десять гудков. Двадцать. Двадцать пять. Новый набор…

Проклятая техника!

Едва не грохнув с досады бесполезный аппарат о плиту под ногами, Диего поднял взгляд. За ним с любопытством наблюдал лейтенант охраны, стоявший в дверях. Торчать перед входом, в сотый раз набирая номер Мигеля, больше не имело смысла.

– Добрый день, лейтенант. Я могу пройти?

– Гражданство?

Лейтенант подтянулся, сменив расслабленную позу на уставную стойку. Лицо его приобрело казенное выражение.

– Террафима.

– Имя. Фамилия. Паспорт.

– Диего Пераль. Вот, пожалуйста.

Он протянул паспорт лейтенанту. Тонкая книжечка – несгораемый пластик, на зеленой обложке золотом вытиснен герб Эскалоны – была универсальной. Внутри – текст на двух языках: эскалонском и унилингве. Имя, фамилия, дата рождения, сословие, гражданство. Объемное фото, печать. Это – для местных чиновников. Для «лигачей» в паспорт вшивался чип с необходимой информацией. Лейтенант вставил документ маэстро в паз контрольного устройства, активировал голосферу в конфидент-режиме и принялся изучать данные. Похоже, он сверялся со списком неблагонадежных и находящихся в розыске лиц.

– Оружие придется сдать. Все, включая холодное.

– Разумеется.

Неужели пропустят? С другой стороны, почему нет? В списке неблагонадежных его фамилии быть не должно. Документы в порядке, оружие готов сдать без лишних вопросов…

– У вас отсутствует секторальная виза.

– Виза необходима, чтобы пройти в космопорт?

– В условиях усиленного режима безопасности – необходима. Вы же знаете, что творится в городе?

– Знаю, – угрюмо кивнул маэстро.

Лейтенант погасил сферу. Лицо его утратило прежний официоз. Возможно, лейтенанту просто хотелось поговорить.

– Поймите правильно: нам не нужны проблемы. Безопасность пассажиров и персонала – превыше всего.

– Я понимаю.

Лейтенант вертел в руках паспорт Диего.

– У вас есть отдельный визовый документ? Заверенное приглашение от гражданина другой звездной системы?

– К сожалению, нет.

– Вы кого-нибудь встречаете? Провожаете?

– Нет.

– Вас ждут в космопорте?

– Да!

Странное дело: лейтенант, живое воплощение бюрократии Лиги, стоял у Диего на пути, мешая пройти в космопорт, встретиться с Карни. И в то же время маэстро – слово за слово – проникался симпатией к офицеру. Он был на службе. Он исполнял свой долг. Он не имел права нарушить полученные инструкции. И при этом искренне хотел помочь незнакомому эскалонцу. Все-таки и среди «лигачей» попадаются приличные люди.

– Свяжитесь с человеком в космопорте, к которому вы пришли, и дайте мне с ним переговорить. Если найдется законное основание пропустить вас, я не стану чинить препятствий. Если же нет – извините, сеньор… – лейтенант заглянул в документ. – Сеньор Пераль.

Он вернул маэстро его паспорт.

– Спасибо.

Отойдя на пару шагов, Диего набрал номер Энкарны.

– Диего! Ты где?!

Впору было поверить, что донельзя взволнованная девушка сейчас выпрыгнет из голосферы и повиснет у Пераля-младшего на шее, смутив наблюдающего лейтенанта.

– Я здесь.

– Где – здесь?

– У входа в космопорт.

– С тобой все в порядке?! Ты так долго не звонил!

– Я…

– Я вся извелась!

Все в порядке, без слов ответил Диего. Все замечательно, за исключением того, что твой элегантный брат натравил на меня троицу головорезов. Соглядатай, раненый гематр – сначала я спас его, потом он меня; предательница, заманившая старого дурака в ловушку, парочка чудесных ранений, коктейль из инопланетных стимуляторов, бурлящий в крови… Прости, как-то не нашлось времени перезвонить. И Мигель, зараза, не отвечает…

– Я хотел связаться, когда доберусь. Вот, добрался.

– Слава Богу! Мигель с тобой?

– Мигеля здесь нет.

– У нас полчаса до отлета!

– Он не отвечает на вызовы.

– Я жду тебя в терминале 2-D. Третий этаж, релаксаторий. Поднимайся скорее, мой ястреб – мы что-нибудь придумаем!

– Меня не пускают, дитя мое.

Это «дитя мое» Энкарна терпеть не могла – точно так же, как Диего скверно переносил «моего ястреба». За шпилькой маэстро прятал смущение. Ястреба не пускают. Ястреб просит дитя о помощи…

– Почему?!

– Усиленный режим безопасности. Тут лейтенант…

– Дай мне его!

Ты прекрасна, хотел сказать Диего. Когда ты сердишься, ты выглядишь еще прелестней, чем когда взволнована. Вместо этого он счел за благо поскорей передать уником лейтенанту, заранее сочувствуя «лигачу». Увы, насладиться зрелищем словесного поединка маэстро было не суждено: заполучив коммуникатор, офицер переключил устройство в конфидент-режим. Голову и плечи «лигача» окутала туманная сфера, из которой наружу не доносилось ни звука. Диего ощутил укол ревности: сейчас Карни и лейтенант беседуют лицом к лицу, как уединившиеся любовники! А он, Диего Пераль, вынужден ждать конца их беседы, кусая губы. Миг, и Диего едва не расхохотался. А вы, оказывается, ревнивец, маэстро! Похлеще дона Васко, отставного жениха Энкарны. У того хоть имелся весомый повод для кипения сердца. А у нас что, не повод? Не вызвать ли нам лейтенанта на дуэль?!

Момент, когда сфера схлопнулась, Пераль проморгал. Лицо лейтенанта раскраснелось – словно после бани или головомойки у начальства.

– Вас.

– Что?

– Просят позвать вас…

Он протянул уником Диего, восстанавливая сферу.

– Я иду к тебе!

Глаза Энкарны метали молнии, но предназначались они, вне сомнений, несчастному лейтенанту. Маэстро по опыту знал: если Карни что-то решила, переубеждать и отговаривать ее бесполезно. Но он все же попытался:

– В городе мятеж! Там опасно!

– Я должна быть с тобой!

– Оставайся в космопорте. Я вернусь в Эскалону и постараюсь получить визу. Я буду на связи…

– Я должна быть с тобой!

В сфере вокруг Карни смутно мелькали какие-то люди, настенные плазменные светильники, панели из дерева и пластика, зеркала; дальше – поручни и ступени эскалатора. Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро не теряла времени даром: она разговаривала на ходу, летя к своему ястребу.

– Ты с ума сошла!

– Пусть!

– В городе рыщут соглядатаи твоего отца!

– Пусть! Здесь они найдут меня еще быстрее. Стоит отцу объявить меня в розыск… Жди у пропускного пункта, никуда не уходи. Я буду через десять минут.

Связь прервалась.

Диего поднял взгляд на лейтенанта, но тот лишь развел руками:

– Увы, сеньор Пераль. У меня нет ни одного законного основания пропустить вас. Если сумеете получить визу – возвращайтесь. Вас пропустят без проблем.

В тот момент, когда на дорожке, ведущей к пропускному пункту, объявилась спешащая, запыхавшаяся Карни, у входа в пропускник с грохотом, лязгом и отчаянным скрипом тормозов встала самодвижущаяся повозка. Распахнулась боковая дверца, покрытая облупившимся лаком, и к лейтенанту со всех ног кинулся взмокший от жары и беспокойства сеньор. Кругленький, лоснящийся от пота, он путался в полах расшитого серебром кафтана и едва не падал. Следом за отцом семейства из повозки выбралась дородная супруга, окриками призывая к порядку банду разыгравшихся чад. С облучка за суматохой с отменным равнодушием наблюдал извозчик – судя по физиономии, прожженный плут, что характерно для людей его профессии. Ладони на рычагах управления, головной платок повязан до бровей, в зубах – дешевая вудунская черута. Временами извозчик окутывался облаками едкого сизого дыма: точь-в-точь курящийся вулкан.

– Паспорта! Визы!

– Эуженио, оставь сестру в покое!

– Мама, он меня…

– А она меня…

– Эуженио, не огорчай мамочку…

Коротышка сунул лейтенанту пачку документов:

– У нас рейс!

– Положите ваш багаж на ленту транспортера.

– Зачем? Мы торопимся!

– Положите багаж на транспортер для сканирования.

На лицо лейтенанта вернулась казенщина.

– Эй, любезный! – Диего махнул рукой извозчику. – Задержись на пять минут. Твои услуги могут понадобиться.

Возница кивнул с достоинством члена королевской семьи – и в подтверждение, что призыв маэстро услышан, выдохнул наигустейший клуб дыма. Лейтенант ненадолго отвлекся от шумной семьи, чтобы выпустить за периметр Карни. За девушкой, похожая на летучего ската, следовала антиграв-платформа с чемоданом из крокодиловой кожи и дорожной сумкой.

Диего поспешил навстречу.

Похоже, девушка, презрев все приличия, готова была броситься на шею «своему ястребу», но ей помешал турникет. Едва Карни оказалась за периметром, Диего подхватил с платформы ее багаж, и обниматься с нагруженным маэстро сделалось проблематично.

Так всегда, подумал Диего. Я стеснительней, чем она.

– Нас ждет повозка. Мы…

Его прервал сигнал тревожного зуммера. Пераль обернулся. Шумные беженцы, благополучно пройдя контроль и завладев освободившейся платформой, успели доверху нагрузить ее пожитками – и уже торопились к ближайшему терминалу. Лейтенант с мрачной сосредоточенностью изучал информацию в сфере, мерцавшей зловещим багровым светом.

– Сеньорита де Кастельбро?

Офицер в упор посмотрел на Карни. За такой взгляд на даму в Эскалоне вызывали на дуэль. Но лейтенант был инопланетником, а главное, при исполнении.

– Я вас слушаю, лейтенант.

Тон Энкарны де Кастельбро мог заморозить море.

– Ваш отец подал вас в розыск.

– Неужели?

– Он написал заявление о вашем похищении.

– Я похожа на жертву похитителей? Меня кто-то удерживает силой?

– Без комментариев, сеньорита. Это не входит в мои обязанности. Я только что получил ориентировку и теперь обязан…

Лейтенант молчал долго, так долго, что у Диего возникло желание схватить Карни в охапку, прыгнуть в повозку и велеть извозчику рвать с места под угрозой смерти.

– К сожалению, – офицер насупил густые брови, – в данный момент вы находитесь ровно в пяти метрах за пределами зоны моей юрисдикции. Что-то подсказывает мне, что это расстояние в ближайшее время заметно увеличится. Я обязан доложить о случившемся начальству. И доложу, можете не сомневаться. Вот, я уже иду докладывать…

– Эй! – заорал извозчик. – Мы едем или как?!

– Эй! – откликнулся Диего. – За сколько ты довезешь нас до города?

– Полтора эскудо!

– Болван! Я не о деньгах! За какое время ты нас довезешь?

– Полчаса.

Окинув колымагу оценивающим взором, лейтенант с сомнением фыркнул:

– Сорок минут. И это в лучшем случае. Удачи, сеньорита. Я доложу о вас после технического перерыва. И конечно же, я понятия не имею, куда вы направились.

Наградой ему был воздушный поцелуй.

Повозка тронулась с места. Зубы Диего лязгали в такт лязгу механизмов: ход машины нельзя было назвать плавным. Он достал часы: четыре ровно.

– Все-таки Мигель нас подвел, – вздохнула девушка.

– Мигель? Это невозможно!

Выхватив из кармана коммуникатор, как выхватывают пистолет, Диего лихорадочно набрал номер контрабандиста.

II.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– А вы сражались на дуэлях?

– О нет, корнет!

– Ну как же нет? Льстецы про вас такое пели…

– А я вам повторяю: нет!

– Вы, значит, рыцарь дутой славы? Не ястреб, а надутый гусь?

– Сражаюсь я в бою кровавом, а на дуэли я дерусь… Нет! Нет, не годится!

– Но почему? Вольт налево, батман, выпад в грудь…

– Это не вольт. Это черт знает что…

– А у вас, значит, не черт знает что? Сражаюсь я в бою кровавом… – донья Энкарна насмешливо передразнила маэстро, в точности копируя интонации Диего. – Скучища! Мухи на лету дохнут! Да вас забросают гнилыми помидорами!

– Меня?

– Вас!

– Вы забываетесь…

Диего отошел назад, опустил рапиру. Господи, подумал он. Господи, поддержи и укрепи! Сегодня маэстро был не в духе – как, впрочем, и все последние дни. Он жалел, что взялся за работу, предложенную маркизом. Присутствие доньи Энкарны, а если быть точным, то не присутствие, а поведение «девицы-гусара» могло вышибить из седла самого завзятого кавалериста. Подбоченившись, сверкая глазами, нахалка ждала от маэстро продолжения. Во время учебного поединка она вспотела: не напрягаясь, даже не раздувая ноздри, Диего чуял резкий запах ее пота. Расстояние помогало слабо; напротив, каким-то странным образом расстояние лишь усиливало обоняние маэстро.

Это мешало ему сосредоточиться.

Как пахну я, подумал он. Сильно? Своего запаха не слышишь. Святые угодники, да какая разница, как я пахну? Мы не в будуаре, мы в фехтовальном зале…

Рапира Диего концом упиралась в пол, не царапая паркета. После первого знакомства в качестве учителя и ученицы Диего настоял, чтобы острия клинков были закрыты тупыми наконечниками. Ему пришлось выдержать лютый бой, вернее, два боя. Донья Энкарна категорически возражала против наконечников. В финале, отступив на заранее приготовленные позиции, девушка согласилась «испортить» только свою шпагу. Она настаивала, чтобы Пераль фехтовал настоящей, боевой рапирой. «Без скидок, – сказала донья Энкарна. – Без поблажек. Вы же не раните меня, маэстро? Имейте в виду, я могу упасть в обморок при виде крови! Если это будет ваша кровь, я, наверное, еще справлюсь. Но если кровь будет моя собственная…».

И расхохоталась, как ребенок.

Он уступил в одном, согласившись давать уроки при помощи своей рапиры, и добился успеха в другом, воспользовавшись наконечником. Насаживая на клинок пробковый цилиндр с латунным навершием, он чувствовал себя молокососом, совершающим непристойность. Проклятье! Надо было потребовать, чтобы донья Энкарна отвернулась. Она и ее камеристка, чинно сидящая в углу, с руками, сложенными на коленях… Операцию с наконечником маэстро повторял каждый день, и всякий раз испытывал постыдную неловкость. Ему вспоминался отец. Ну конечно же, Луис Пераль любую неловкость обратил бы в шутку. El Monstruo de Naturaleza, даже прилюдно сняв штаны, заставил бы рукоплескать кого угодно – хоть целый эскадрон девиц-гусаров! О, слабость! Впервые в жизни сын мечтал о присутствии отца в зале для фехтования.

Это все слова, подумал Диего. Слова отца. Я повторяю их во время урока, вот отец и торчит у меня за спиной: насмешливый, острый на язык призрак. Между мной и отцом, при всех его талантах, есть большое различие: меня никогда не били палками. Сталью – да, но палками – нет.

– Если у вас плохо со слухом, напоминаю: вы забываетесь, – маэстро взмахнул рапирой, словно дирижерской палочкой. – Во-первых, я не интересуюсь вашим мнением насчет моих актерских способностей. Мне платят не за смазливую внешность и приятный баритон. Во-вторых, на сцену с вами выйду не я, а молодой д'Эрио. Помидоры или розы – они достанутся не мне. И наконец, вольт после реплики «…а на дуэли я дерусь» делается следующим образом…

Он показал и потребовал:

– Повторите!

– Я устала, – возразила донья Энкарна.

– Повторите!

– Я хочу пить.

– Повторите!

– Вы что, не слышали? Я устала и хочу пить.

– Если вы сейчас же не повторите вольт, это будет наш последний урок.

С минуту ему казалось, что она запустит в него шпагой и выбежит из зала. В жизни Диего Пераля не было ничего дольше этой минуты. Когда же время истекло, она вернулась в исходную позицию и повторила вольт: раз, другой.

– Лучше, – кивнул он. – Теперь с батманом. Сражаюсь я в бою кровавом, а на дуэли я дерусь…

И встал в меру, готовясь к удару шпаги о рапиру.

Кроткая, как овечка – если можно вообразить овечку в гусарском доломане, со шпагой в копытцах – донья Энкарна изобразила вольт с батманом. Отвратительно для гусара; безукоризненно для дочери маркиза де Кастельбро.

– Выпад!

Выпад его порадовал не слишком, но Диего раздумал придираться. Следовало закрепить успех, точнее, послушание.

– Хорошо! Можете перевести дух и выпить воды.

– Благодарю, маэстро. Вы слишком добры ко мне.

Он прислушался. Нет, издевка померещилась.

– Только не пейте много. Нам еще работать…

Камеристка кинулась к госпоже с бокалом воды, слегка подкрашенной вином. Донья Энкарна отпила треть – и с видимым сожалением вернула бокал. Черт возьми, подумал Диего. Ее покорность хуже строптивости. Почему мне хочется попросить прощения за грубость? Я не сказал ничего лишнего. Будь на ее месте мужчина…

Его до сих пор смущал мужской костюм на женщине. То, что костюм был воинской формой, лишь усиливало смущение. А может, не смущение – Диего никак не мог подобрать название для своей слабости.

– Мой ястреб, – сказала дочь маркиза де Кастельбро.

– Что? – удивился Диего Пераль.

– Не ястреб, а надутый гусь? Не обращайте внимания, маэстро. Я репетирую. Не ястреб, парирование, рипост в бедро. А надутый гусь, укол «in seconda» с шагом, рассчитанный на шаг противника влево…

– С переводом шпаги, – напомнил Диего.

– С переводом шпаги, – согласилась донья Энкарна. – С внешней стороны. Вы уверены, что это эффективно?

– Это эффектно. В нашем случае зрелищность важнее практического результата. Еще два дня, и вам понадобится настоящий партнер. Я имею в виду, тот партнер, который будет играть Трамонтена.

– Да, – задумчиво сказала донья Энкарна. – Понадобится настоящий. Закрепим, маэстро? Я уже отдохнула.

Она мне в дочери годится, думал Диего, глядя на непривычно тихую девушку. Роди мне Мадлен девчонку, когда я, наглый сопляк, второй год тянул пехотную лямку – у меня могла бы сейчас быть семнадцатилетняя дочь. Почему же мне временами кажется, что младший здесь я? Что она вертит мной, как я – рапирой? Где ты, Мадлен, обозная роза? Ты бы объяснила мастер-сержанту Пералю, что происходит. Ты знала толк в таких вещах, циничная, потрепанная, грудастая Мадлен, всегда готовая утешить солдата за горсть монет…

Он встал в меру. Клинки соприкоснулись, но донья Энкарна не спешила атаковать. Диего наметил выпад, не доведя укол до конца. Так в театре подают реплику «из-за такта», выталкивая партнера на ответ. Нет, не помогло. Робость, решил Диего. Робость после выговора. Он повторил выпад, приглашая ученицу к намеченной серии действий. Даже словами подсобил:

– А я вам повторяю: нет!

– Я смотрела «Колесницы судьбы», – невпопад ответила дочь маркиза де Кастельбро. – В постановке Монтелье. Мне было тринадцать лет, и я считала себя едва ли не старухой. Да, возрастные ограничения. Они злили меня больше, чем красный плащ – быка. Но я смотрела версию для визора, а не полный транс-вариант. Отец ничего не узнал, мать – тоже. У маленьких девочек есть свои маленькие хитрости.

– А я вам повторяю: нет!

Диего понятия не имел, зачем он снова вступил с текстом пьесы.

Девушка улыбнулась:

– А я вам повторяю: да. Я влюбилась в вашего отца. Сперва в главного героя, потом – в саму пьесу, а там и в блистательного Луиса Пераля, чьи уши торчали из-за каждого монолога. В доктора философии, избитого палками за эпиграмму. Вас когда-нибудь били палками, маэстро?

– А я вам повторяю: нет, – уныло буркнул Диего.

– Я и не сомневалась. Вас – нет, его – да. Вы же из-за этого взялись за шпагу? Сбежали в армию? Вы похожи на отца, дон Диего. Его тоже после того злополучного раза никто не бил. Ну как же, гений Эскалоны, Чудо Природы! Он выковал себе другую шпагу – славу. Тронь кто-нибудь Луиса Пераля хоть пальцем, и в воздухе сверкнет сотня клинков, готовых покарать злодея! Каждому будет лестно отомстить за гения. Это все равно, что мстить за Эскалону…

Диего скосил глаз на камеристку. Та сидела статуей, глухая, немая и безучастная. Кажется, она перестала дышать. Черт возьми, подумал маэстро. Ну конечно же! Не камеристка – дуэнья. Не служанка, а сопровождающая, чья задача – следить за надлежащим поведением подопечной. Раньше его смущал возраст дамы, тенью ходившей за дочерью маркиза, возраст и свобода нравов – в дуэньи не брали молодых. Если донья Энкарна при всей строгости ее семьи настояла на такой дуэнье, добившись разрешения от родителей – это много говорило о качествах лже-камеристки, но еще больше говорило о характере Энкарны Олдонзы Марии де Кастельбро.

– Моя рапира будет первой, – с угрозой в голосе произнес Диего Пераль. – Задень кто-нибудь отца, и дону Луису не придется ждать, пока сотня клинков покинет ножны.

– Подайте реплику, – велела донья Энкарна.

– Что?

Он и забыл, где находится.

– Подайте реплику. Ну же! Льстецы про вас такое пели…

– А я вам повторяю: нет!

– Вы, значит, рыцарь дутой славы? Не ястреб… Колите!

Выпад. Парирование. Рипост в бедро.

– …а надутый гусь?

Шаг, рассчитанный на шаг противника влево. Перевод шпаги с внешней стороны. Вполне удовлетворительный перевод. Укол «in seconda». Укол не очень. Слишком много чувства.

– Сражаюсь я в бою кровавом…

Вольт налево.

– …а на дуэли я дерусь…

Батман. Здесь намечался батман. Он ждал, что сейчас клинок ударит о клинок, затем последует выпад в грудь. Он ждал, и напрасно. Выполняя вольт, донья Энкарна поскользнулась. Подошва щегольского гусарского сапожка поехала на вощеной паркетине, девушка всплеснула руками, едва не выколов маэстро глаз наконечником своей шпаги. Тело среагировало быстрей рассудка: Диего парировал, выбив оружие из пальцев дочери маркиза. Он мгновенно убрал рапиру в сторону, стараясь не задеть девушку острой сталью, шагнул вперед – и, сам того не желая, поймал в объятия падающую ученицу.

Рапира зазвенела об пол.

– Не ястреб? – одними губами спросила донья Энкарна.

– Я…

– Значит, не ястреб?

– Вы…

– А надутый гусь?

– Ты…

– Кажется, я не вовремя.

В дверях стоял дон Васко – Васко д’Авилькар, жених Энкарны де Кастельбро. Он был в форме артиллерийского офицера: темно-синий мундир с красной выпушкой, шейный платок, плащ-накидка на витом шнуре. Видом и осанкой дон Васко полностью соответствовал требованиям гвардейской пешей артиллерии, куда зачисляли не раньше, чем после семи лет службы в линейных частях, и только если ты был широкоплечим молодцом саженного роста. Мрачностью лица сеньор д’Авилькар полностью оправдывал свое имя, значившее «ворон».

Кивок дона Васко вряд ли кто-нибудь счел бы поклоном.

– Дон Диего, я жду вас внизу.

Уже на лестнице, строго-настрого запретив донье Энкарне следовать за ним – да так, чтобы и в голову не пришло ослушаться! – Диего еле слышно пробормотал:

– А на дуэли я дерусь.

Отец, Чудо Природы, был прав, как никогда.

III.

– …Жди, скоро буду!

Дав отбой, Мигель Ибарра спрятал коммуникатор за пазуху – подальше от любопытных глаз, а главное, шаловливых рук. По улице слоистыми волнами полз удушливый дым – горела аптека Хромого Гильермо. Целебные снадобья, угодив в огонь, вызывали прямо обратный эффект: Мигель отчаянно закашлялся. Еще чуть-чуть, подумал он, и я выхаркну легкие на мостовую. Глаза резало – хуже некуда.

– Мигель!

Из дыма, отчаянно подволакивая ногу, вывалился трубочист, нагруженный двумя баулами жуткого вида. Путем сложных умозаключений Ибарра опознал в трубочисте Гильермо, владельца полыхающей аптеки. Сажа и копоть покрывали аптекаря с ног до головы; волосы стояли дыбом, опасно дымясь, как аркебузные фитили.

– Помоги! Сам не дотащу.

Мигель решил не задавать лишних вопросов. Он отобрал у калеки один баул, крякнув, взвалил на плечо.

– Скорее! – торопил аптекарь. – Сейчас рванет!

И с прытью, неожиданной для человека, чья правая нога короче левой, припустил кособокой рысью прочь по улице. Опешив от такого зрелища, Ибарра едва нагнал его у перекрестка. Тут позади рвануло, как и обещал Гильермо. Плотная жаркая волна ударила по ушам, толкнула в спину, швырнув Мигеля на булыжник. Баул придавил ногу, в нем что-то глухо лязгнуло. Перевернувшись на спину, Ибарра наблюдал, как над вчерашней аптекой, а сейчас – руинами, вздымается к небесам черный гриб с красными проплешинами. Вскоре сверху начали падать обгорелые куски дерева, жесть и черепица, какие-то тряпки. Траурными мотыльками кружились жирные хлопья копоти.

«Вовремя убрались, – Ибарра помотал головой, тщетно пытаясь вытрясти из ушей поселившийся там звон. – А то бы прямиком в рай улетели. Собирай нас Господь по частям… Знатно шарахнуло! Небось, во всем квартале ни одного стекла целого не осталось…».

– У тебя там что, пороховой склад был?

Хромой Гильермо намеревался встать, но пока успел подняться лишь «на четыре кости». Ибарра орал ему в ухо, как глухому. Хотя насчет глухоты беспокоиться стоило самому контрабандисту – он едва слышал себя, словно не вопил, а шептал.

– Хуже.

– Что?!

– Хуже, говорю!

– Ну, ты даешь! – восхищенно ахнул Мигель. И задним числом спохватился: – А как же твоя Паула? Дети?!

– Они в деревне, у Хорхе. Позавчера отправил. Идем, надо бомбы нашим отнести. Без них баррикаде не выстоять.

– Бомбы?

Мигель решил, что ослышался.

Для наглядности, не тратя времени на объяснения, аптекарь ткнул пальцем в баул. Ибарру прошиб холодный пот. Упади он менее удачно… Контрабандист глянул на часовой браслет, вытатуированный на левом запястье. Времени, чтобы встретиться с Диего и добраться до космопорта, оставалось с лихвой. Оттуда до места посадки челнока – рукой подать. Гильермо, ясен дублон, чокнутый, но помочь ему – дело чести. В конце концов, аптекарь тоже выручал Мигеля, когда тому нужно было отлежаться в укромном месте и зализать раны.

– Далеко тащить?

– Два квартала. Баррикада на Патримонио-авеню.

Успею, решил Ибарра.

– Ладно, идем.

Вывернув из подворотни, они оказались в двух десятках шагов позади баррикады. Буквально в этот же момент по другую сторону баррикады прозвучала команда, и вторая рота 1-го лейб-гвардии гренадерского полка устремилась в атаку. С баррикады ударил жиденький залп, после чего эскалонцы принялись лихорадочно перезаряжать свою рухлядь: старые мушкеты и аркебузы. На полусотню защитников имелась едва ли дюжина стволов. Продолжал стрелять лишь пожилой, сильно пьяный идальго – обладатель шестизарядного револьвера. От грохота ответного залпа у Мигеля заложило уши. Несколько раненых, а может, убитых скатились с потешного бастиона, обливаясь кровью. Господь любит пьяниц – оставшийся невредимым идальго методично расстрелял барабан в наступающих и присел за опрокинутой телегой, перезаряжая оружие со спокойствием бессмертного.

– Скорее! – аптекарь весь дрожал от возбуждения.

Он сбросил с плеча баул с бомбами, и тот со знакомым лязгом упал на мостовую. Мигель зажмурился, покрывшись ледяным потом. К счастью, обошлось: бомбы не взорвались. Гильермо выхватил из баула помятый медный чайник с крышкой, прикрученной тонкой проволокой, и торчащим из носика разлохмаченным фитилем.

– Огонь! – воскликнул аптекарь. – Мне нужен огонь!

Контрабандист молча отобрал у него чайник. Взвесил в руке – фунта четыре, не меньше. Ручка оказалась неожиданно удобной. Выглянув в просвет между громоздким комодом и штабелем мешков с землей, Мигель прикинул расстояние до гренадеров. Проверим, на что годятся твои бомбы, дружище Гильермо!

Он чиркнул кресалом, высекая огонь. Шнур загорелся сразу: зашипел, как разъяренный кот, выбросил острый язычок пламени, исходя вонючим серным дымом.

– Бросай! – взвизгнул Гильермо.

Ибарра раскрутил чайник за ручку и по высокой дуге отправил в полет – на головы атакующим. Помня взрыв аптеки, он успел предусмотрительно упасть за баррикаду. И вовремя! Кажется, сегодня Мигелю Ибарре было суждено оглохнуть. Ахнуло так, что чертям в пекле, небось, стало тошно! Полыхнуло рыже-белое пламя, перед носом Мигеля на комод шлепнулась оторванная кисть руки. Четверку солдат адский чайник разорвал в клочья, еще кто-то получил ранения. Второй залп эскалонцев закрепил успех – гренадеры отступили.

– Вы как нельзя вовремя, сеньоры, – расхохотался идальго, вставляя в револьвер заново снаряженный барабан. – Сколько у вас бомб?

– Мигель, ты?!

Контрабандиста обступили приятели. Дьявол меня забери, подумал Ибарра, расчувствовавшись. Здесь был Медвежонок Хуанито, и Рыжий Роберто, и Бенито Трещотка…

– Теперь живем!

– Гильермо! Дай я тебя обниму!

– Мигель!

– Теперь-то, с вашими бомбами!..

– Утрем нос пехтуре!

– Ура!

– Уррра-а-а!!!

Ну как тут можно слинять по-тихому? Товарищи не поймут. Да и самому стыдно. Эскалонец он, в конце концов, или козье дерьмо?! Бомбы доставил, а там – хоть трава не расти? Пусть другие гибнут… Нет, Мигель Ибарра никогда труса не праздновал! Но он обещал Диего Пералю… Успею, сказал себе Ибарра. Время есть. Еще одну атаку отобьем – а мы ее отобьем! – и сразу к Диего. До «Трех бочонков» недалеко.

…Когда отбивали третью атаку, Мигель сквозь грохот выстрелов и взрывов каким-то чудом расслышал сигнал вызова. Это Диего, понял он. Увы, ответить другу контрабандист не мог. Пьяный идальго получил мушкетную пулю в лоб и умер так же легко, как и жил. Сейчас Ибарра палил из его револьвера, давая возможность остальным перезарядить оружие. Для бомб расстояние было слишком велико: наученные горьким опытом, гренадеры рассредоточились и вели беглый огонь по баррикаде от угла. Похоже, они чего-то ждали.

Подкрепления?

…Диего звонил ему – Мигель засек два вызова, и ни на один не сумел ответить. Так получилось. Бой шел уже на баррикаде: сабли и багинеты против мясницких ножей и топоров. Глаза в глаза, хрипя, дыша ненавистью, кашляя ненавистью, живя ради ненависти.

Что было дальше? Ах да, взрыв.

…Трупы. Кровь залила мундиры гренадеров: сразу и не поймешь, какого они были цвета. Медвежонок Хуанито погиб. Рыжий Роберто погиб. Бенито Трещотка, Хромой Гильермо… От аптекаря мало что осталось: багинет вошел ему между ребер, когда Гильермо замахнулся бомбой для броска. Погибли все, кто оказался рядом – и враги, и свои. Уцелевшие солдаты отступили. На баррикаде осталось шестеро защитников, включая Мигеля. Бросить их? Предать?! Да труп Бенито Трещотки плюнет ему вслед, и будет тысячу раз прав!

Успею, подумал Ибарра. У меня, как в борделе…

В дальнем конце улицы началось движение. Кажется, гренадеры перестраивались для последней атаки. Пользуясь минутой передышки, Мигель достал коммуникатор. Надо сообщить Пералю, где будет ждать «левый» челнок. Пусть скажет: мы от Мигеля, и его с девчонкой возьмут на борт. Сейчас, Диего. Сейчас мы все тебе расскажем… Он слишком поздно разглядел, что происходит на углу. Последний взрыв что-то повредил в черепушке, перед глазами плыло и двоилось. «В укрытие!» – хотел крикнуть Ибарра и опоздал. Откуда бы пушка ни взялась, орудие гаркнуло сержантом, из ствола полыхнул огонь – и Мигель успел увидеть несущееся к баррикаде ядро. Нет, не ядро – начиненную порохом артиллерийскую бомбу.

Как же ему осточертели взрывы!

…Больно. Очень больно! Мне разворотило живот, понял Мигель. Немеющими пальцами он нащупал за пазухой коммуникатор. Хвала Создателю, плоская коробочка уцелела. Номер Диего всплыл из памяти уникома. Боль, умница, таяла. Перед глазами, сгущаясь, плясали тени. «Господи, еще две минуты! – взмолился Ибарра. – Ну что тебе, жалко? Я успею…».

Сигнал вызова. Ответ. Есть ответ!

– Мигель! Мигель, это ты?!

– Сьерра-Трампа… Челнок сядет в Сьерра-Трампа…

– Мигель! Отзовись! – надрывался уником голосом Диего. – Где ты?!

Он меня не слышит, понял Ибарра. Слишком тихо. Я едва шепчу. Собравшись с силами, контрабандист закричал так громко, как только мог:

– Сьерра-Трампа…

Крик его был вздохом умирающего.

– Мигель!..

Имя покойника еще долго продолжало нестись из коммуникатора, выпавшего из холодной руки. Через пять минут после того, как Диего Пераль, отчаявшись, прервал сеанс связи, умное устройство выключилось само, сберегая заряд аккумулятора.

* * *

Господь был милостив к непутевому Мигелю Ибарре. Захлебываясь собственной кровью и не чувствуя этого, контрабандист видел челнок, взмывающий в небеса – и дальше, за небеса, в черную тьму космоса; челнок и пилота в нем, славного парня, падкого на лишний грош, и Диего Пераля с его девчонкой, удирающих с неприветливой Террафимы куда-то, где текут медовые реки меж пряничных берегов. Я успел, думал Мигель. Я успел, черт меня дери. Я сдержал слово. У меня, как в борделе: кто платит, того и любят!

Он будет думать об этом вечность напролет. Когда кладбище Святого Выбора, где похоронят Мигеля, много лет спустя решением городского совета превратят в парк, молодой бульдозерист разроет могилу контрабандиста, сломав прогнивший гроб, выберется из кабины и встанет над мертвецом.

– Он улыбается! – воскликнет бульдозерист, глядя на череп.

Пожилой сторож лишь плечами пожмет:

– Они все улыбаются. Точно тебе говорю.

– Кто?

– Жмуры. Если они долго лежат, они улыбаются.

IV.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Вы без шпаги, дон Диего.

– А вы без секундантов, дон Васко.

– Это не ваше дело. Почему вы без шпаги?

– Ответьте первым. Где ваши секунданты?

– Вы тоже без секундантов.

– Мне некого пригласить. Я надеялся на вас.

– В смысле?

– Кого бы вы ни пригласили секундировать, я полностью доверяю этим людям.

– Где ваша шпага? Что это за ящик, черт возьми?!

– Это пистолетный ящик.

– Ерунда! Это какой-то гроб для младенца.

– Извините, другого нет. Я недостаточно богат для палисандра и бронзы.

– Зачем вы взяли пистолеты?

– Кровь Господня! Гвозди ими буду заколачивать!

– Вы что, хотите стреляться?

– Хочу.

Лес был реальным. Дубы, клены, заросли шиповника. Монастырь Сан-Педральбес-ла-Пенья был реальным. Стены, крыши, колокольня. Люди были реальными: двое сердитых мужчин. Настоящее солнце, уходя на закат, цеплялось краем за подлинные верхушки деревьев. Но ситуация чем дальше, тем больше напоминала скверную пьесу. Слово за слово, диалог превращал в декорации все вокруг. Лес из разрисованной мешковины. Монастырь из картона и гипса. Солнце-фонарь на щетине войлочных крон. Двое сердитых мужчин – маски, амплуа, актеры; еще-не-муж, еще-не-любовник.

Комедия положений: белки в колесе.

– Это невозможно!

– Почему?

– Я повторяю: это невозможно!

– Утром вы вызвали меня на дуэль. Согласно дуэльному кодексу право выбора оружия и рода дуэли – за мной. Я выбираю пистолеты.

– Сейчас вечер!

– Ничего. Еще светло, мы прекрасно разглядим друг друга.

– Это оскорбительно, дон Диего!

– Отчего же, дон Васко?

– Вы специально пришли без шпаги, чтобы унизить меня. Это означает, что вы оцениваете свое умение владеть клинком гораздо выше моего. Это означает, что вы хотите уравнять наши шансы пистолетами. Правы вы или нет в своей оценке, я этого не потерплю. Ваше благородство хуже пощечины.

– Теперь моя очередь. Вы явились сюда без секундантов, потому что не хотите предавать нашу дуэль огласке. В деле замешана женщина, и ее честь – превыше личных амбиций. Хочу заметить, что вы ошибаетесь в своих грязных предположениях.

– Грязных?!

– Простите, сорвалось. Ваше благородство, помноженное на горячность нрава, привело вас к сомнительным выводам…

– Дон Диего!

– Короче, вы ошибаетесь. Если я принесу вам извинения, вы их примете?

– Нет.

«Интрига, – писал Луис Пераль в «Руководстве к сочинению комедий», – королева сцены. Только сюжет, основанный на интриге, способен удержать внимание публики. Кто наш хозяин? Не свод правил, но приказ черни! Впрочем, следует избегать невероятного: предмет искусства – правдоподобное.».

Что может быть невероятней принесенных извинений? И что правдоподобнее отказа принять их?!

– Я так и думал. Значит, будем стреляться?

– Вы загоняете меня в угол. В конце концов, это смешно. Это тема для анекдота: учитель фехтования, опасаясь заколоть противника, предлагает артиллеристу воспользоваться пистолетом. Я чувствую себя не на дуэли, а в театре, участником дурацкого фарса.

– Сколько вам лет, дон Васко?

– Двадцать шесть. Это имеет значение?

– Да. Я старше вас. И уверяю, что вся жизнь – фарс. Как сын комедиографа, замечу, что Смерть – один из главных персонажей фарса. Может быть, вы все-таки примете мои извинения?

– Нет.

– Тогда, если не возражаете, я заряжу пистолеты. Они мне незнакомы, я ни разу не стрелял из этой пары.

– Я вам верю.

– Двадцать шагов вас устроит?

– Да. Барьеры?

– Вы воткнете в землю вашу шпагу, я – сорванную ветку. Стреляем от барьера, в произвольном порядке. Подайте команду сходиться, прошу вас.

– Хорошо.

– Если кто-то из нас будет ранен или убит…

– На окружной дороге, возле съезда к монастырю, ждет мой слуга с повозкой. Тот, кто уцелеет, приведет его сюда. Если же не уцелеет никто… Мануэлю велено явиться на эту поляну ровно через час. Он – верный малый. И умеет держать язык за зубами. Я не раз имел возможность удостовериться в его преданности и молчаливости.

– Я вижу, вы все предусмотрели.

– Все, кроме ваших проклятых пистолетов!

– Кроме моих проклятых, уже заряженных пистолетов. Срубите шпагой вон ту ветку, она чудесно подойдет для барьера. Да, спасибо. Конец я заточу сам, кинжалом. Втыкайте шпагу!

– Готово.

– Один, два, три… десять… двадцать. Второй барьер отмечен. Отойдите к дубу, я же встану у кустов жимолости. Как только вы скомандуете…

– Сходимся!

Несмотря на всю свою любовь к интриге, Луис Пераль, пожалуй, вымарал бы этот эпизод. Да что там! El Monstruo de Naturaleza без жалости вымарал бы всю сцену поединка, несмотря на выигрышность ее в постановке. Зритель любит дуэли. Зритель аплодирует, вскакивает, полон восторга, швыряет шляпу на подмостки. Браво! А драматург за кулисами вздыхает украдкой. Каждый персонаж для него – родной сын. Будь его воля, он даже диалоги писал бы так, чтобы от них не тянуло пороховым дымом.

Но кто тогда заплатит за билет?

– Вы промахнулись, дон Васко.

– Да, вы правы. У вас на шее кровь, дон Диего. Вы ранены?

– Действительно… Ваша пуля оторвала мне мочку уха.

– Я целил в голову. Как ни крути, чистый промах.

– Вы удовлетворены?

– Нет.

– Я…

– Если вы выстрелите в воздух, дон Диего, вы наживете смертельного врага, уверяю вас. Мы будем драться на шпагах. На саблях; на пушках, черт возьми! День за днем, пока один из нас не сойдет в могилу. Мало того, что вы плюнули мне в лицо, явившись на дуэль без шпаги… Проклятье! Святые угодники!..

– Вы ранены, дон Васко.

– Вы что, целились мне в пах? Мерзавец!

– Если вам так понравится больше, считайте, что я целился вам в пах – и промахнулся. Давайте, я осмотрю ваше бедро. Кость, кажется, цела.

– Дьявол вас раздери!

– Нет, кость не вполне цела. Пожалуй, пуля зацепила ее по касательной. Кровь я остановил, не беспокойтесь. Лежите, я приведу вашего Мануэля. Он отвезет вас домой и вызовет лекаря. Вот мой плащ, перекатитесь на него. Земля стынет к ночи, вы простудитесь.

– Вы не спросите, удовлетворен ли я?

– Вы удовлетворены?

– Идите за Мануэлем. Видеть вас не желаю…

V.

Извозчик остановил колымагу у перекрестка. Здесь дорога разделялась на три рукава. Левый уходил в квартал помпилианцев, где над пышно разросшимися садами и башнями из поляризованного плексанола мерцал мыльный пузырь защитного поля. В воздухе по периметру зависли блестящие сферы модулей-истребителей. С той стороны долетала беспорядочная стрельба и крики. Похоже, мятеж успел докатиться до территории рабовладельцев – и разбился о боевое охранение. Справа – воплощенный бред безумца – виднелись нагромождения спиральных конструкций, пчелиных сот и зонтиков-исполинов. Квартал инопланетян с Ларгитаса окутала тишина: ни пальбы, ни воплей. Попросить убежища у ларгов?! Откажут, как пить дать. Энкарна в розыске – ее опознают по ориентировке и под конвоем препроводят к отцу.

– Вперед, любезный. Поезжай прямо.

– Куда именно, сеньор?

– Прямо! Я скажу, когда остановиться.

– Ваше дело. Прямо, значит, прямо…

– Только в пекло не суйся!

– Я похож на идиота, сеньор?

Колеса загрохотали по брусчатке. Хибары окраины вскоре сменились ветхими домами трущоб, а там и зданиями поприличнее. На черепичных крышах вяло держали нос по ветру ржавые флюгера. Улицы вымерли: это было лучше, чем толпы повстанцев или шайки мародеров. Возница обладал отменным чутьем, выбирая самый спокойный маршрут.

– Надо найти гостиницу, – Карни нарушила молчание.

– Гостиницу? Там нас будут искать в первую очередь.

– Предлагаешь сутки напролет колесить по городу?!

Вместо ответа Диего хлопнул извозчика по плечу:

– Стой! Да стой же!

Расплатившись с возницей, маэстро дождался, пока колымага скроется за поворотом. Зачем извозчику видеть, куда направились его пассажиры? Сейчас, когда с ним была Карни, Диего сделался маниакально осторожен. Он не позволил девушке взять сумку: взвалил всю поклажу на себя и быстрым шагом свернул за угол. Донья Энкарна последовала за ним без лишних вопросов. И все же при виде хорошо знакомой постройки – широкие ступени, колонны у входа, фронтон, украшенный резными барельефами – у Карни вырвался возглас изумления:

– Мы идем в театр?!

– Да. Только с черного хода.

Калитка в ограде на задах театра громко заскрипела – точь-в-точь как ее двоюродная сестра, та гадкая калитка, за которой Диего ждали шпаги трех головорезов. Впрочем, разбужен скрипом, вместо наемников перед гостями объявился Анхель Сарагоста – сторож, а при случае билетер. Старик опирался на дубовый посох – отполированный грубыми ладонями, обитый с обоих концов железом. Славное оружие в умелых руках, но руки Анхеля, увы, давно утратили былую сноровку.

– Дон Диего? – сторож подслеповато сощурился. – Какими судьбами?

– Здравствуй, Анхель.

– Доброго вам дня! И вам доброго денечка, сеньорита…

То ли он и впрямь не узнал донью Энкарну, то ли притворился, не желая ставить даму в щекотливое положение. «Что взять с дряхлого маразматика?» – читалось на морщинистом лице сторожа. Диего рассчитывал проскользнуть в театр без свидетелей, но отступать было поздно.

– Как тут, спокойно?

– Хвала Господу, дон Диего! С утра еще народишко шастал, а сейчас – тишь да гладь. И представления сегодня нет. Отменили, сами понимаете…

– Это хорошо. Мне бы не хотелось…

Диего замялся. Он не успел придумать благовидный предлог для визита.

– Вы, небось, декорации глянуть пришли? Реквизит?

– Реквизит? А что, и реквизит…

– Родитель ваш просил?

Браво, оценил маэстро намеки сторожа, в прошлом – изрядного комика, любимца публики. Вот ведь старый хитрец! И Карни он узнал, разбойник, и все понял наилучшим образом.

– Так я вам открою, – Анхель разливался соловьем. – Проверяйте, никуда не торопитесь: мне по-любому дежурить. Веселей дышать, когда знаешь, что ты в компании. А другим про наше компанейство к чему знать? Вовсе и ни к чему…

Он шагнул к черному ходу, загремел ключами.

– Вот, тут порожек…

Старик вручил Диего закрытый фонарь с горящей свечой внутри. В длинном коридоре без окон фонарь оказался не лишним. У стен громоздилась рухлядь: декорации, сломанные кресла, сундуки с барахлом. Освещая путь, Диего выбрался из коридора на лестницу, ведущую на второй этаж, в уборные актеров. Здесь было светлее, но маэстро раздумал гасить фонарь, зная по опыту: во втором коридоре, куда выходят двери уборных, также царит мрак.

Сгрузив багаж в ближайшей комнатушке, он обмахнул стул от пыли, предложил девушке сесть и устроился рядом на трехногом табурете. Одолевала усталость: действие «коктейля» близилось к концу.

– Что дальше?

Донья Энкарна, не скрывая брезгливости, изучала уборную: зеркало-трельяж в раме с облупившейся позолотой, шкатулки с гримом, пуховки и кисточки, медный рукомойник в углу…

– Еще не знаю. Нам нужно убежище. Затаиться, перевести дух, собраться с мыслями…

– Переводи дух! – разрешила девушка. – А я соберусь с мыслями. Я уже собралась! Планы меняются: Мигель нас подвел…

– Если Мигель жив, я отыщу его! Он организует нам другой рейс…

– Как ты собираешься его искать?

– Буду набирать номер, пока он не отзовется.

Лишь произнеся эти слова, Диего понял, как глупо они звучат.

– А если Мигель ранен? Убит? Скрывается?

Она всегда соображала быстрее него. Быстро Диего Пераль умел только действовать. Чтобы все обдумать и принять верное решение, ему требовалось время. Время, черт возьми!

– Что предлагаешь ты?

– Мы уедем в другой город. В другую страну! Туда, где мой отец лишен влияния. Ты получишь визу, и мы улетим с Террафимы. Космопорт Сан-Федрате – не единственный на планете!

Схватив со столика шелковый веер с грифонами, девушка принялась ожесточенно обмахиваться. В уборной было прохладно, но возбуждение требовало выхода.

– Нам понадобятся лошади. Еще лучше – карета…

– Аэромоб!

– Эскалона охвачена мятежом. Аэромоб? Нам не добыть и пары захудалых кляч!

– Ерунда!

– Тебя объявили в розыск. У пограничной стражи есть ориентировки с твоими снимками.

Юная донья нахмурилась. Признавать свои ошибки она не любила.

– Перейдем границу нелегально!

Она махнула рукой с таким видом, словно ходила туда-сюда по меньшей мере раз сто.

– И что дальше?

– Говорю же, ты получишь визу…

– Кто выдаст мне визу без отметки о легальном пересечении границы?

– Дашь взятку! Чиновники берут везде!

– Допустим, мне оформят визу. Но никакая взятка не отменит твой розыск. При первой же проверке документов…

– Проклятье!

Сломанный веер полетел в угол.

– Мятеж, – Диего гнул свое. Это было больнее, чем расковыривать поджившую рану, но выбора ему не оставили. – Смута, бунтовщики… Уехать мы не можем. Улететь – тоже. Тебе лучше вернуться к отцу. Он тебя примет. В имении Кастельбро ты будешь в безопасности…

На маэстро налетел вихрь. Маленькие, но твердые кулачки забарабанили по груди, по плечам. Он едва успел прикрыть лицо.

– Не смей! Слышишь?!

Град ударов.

– Никогда! Не смей! Так! Говорить!

Маэстро опасливо выглянул меж прижатых к лицу рук – и едва не получил в глаз.

– Никогда! Ты слышишь?!

– Да…

– Никогда! Ты понял?!

– Понял я, понял… – улучив момент, он перехватил ее руки: – Прости дурака. Мы будем вместе, мы улетим отсюда, я еще не знаю, как…

Карни затихла, ткнулась лицом в грудь Диего:

– Помнишь, как мы с тобой познакомились?

Он кивнул, ткнувшись подбородком в ее макушку.

– Твой отец сказал: «Если в конфликте пьесы участвуют высокопоставленные особы – традиция эскалонского театра велит разрешать конфликт вердиктом его величества.» Мы с тобой – персонажи пьесы. Ах, если бы ее писал Луис Пераль! В финале сюда явился бы король…

– Король под арестом, в Монте-Элевадо. Где наследник – одному Господу известно. Если монарх и придет к нам на помощь, то в другом спектакле…

– Значит, король тоже нуждается в помощи? Помнишь, что сказал на это ты? Кто в силах разрешить такой конфликт?

Диего вздохнул:

– Господь, сказал я. Господь – опора наша среди бури. К сожалению, Всевышний не спешит вытащить нас из Эскалоны, а короля – из Монте-Элевадо. Видимо, конфликт нашей пьесы слишком мелок для вмешательства Провидения…

Из кармана донеслась трель уникома.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «колесницы судьбы».

Федерико:

О, Ойкумена – та ушла вперед: Чиновник здесь берет, там не берет!

Санчо:

Не может быть!

Федерико:

Представьте, может быть! Ну как мне Ойкумену не любить? Мы ездим по земле, они летят По небу, мы плывем, они ныряют, И не навозом землю удобряют, А чем хотят…

Санчо:

А чем они хотят?

Федерико:

Не знаю, чем, но точно не навозом! Мы терпим зной, привычны мы к морозам, У них же дует кондиционер, И у погоды нет плохих манер, Поскольку их мгновенно выдувает!

Санчо:

Так не бывает!

Федерико:

Еще как бывает! У нас, куда ни плюньте, грубый труд, У них же труд весь интеллектуальный!

Санчо:

А как они, я извиняюсь, срут?

Федерико:

По виду – так же, но оригинальней! Известно ль вам, что значит «унитаз»?

Санчо:

О, эти штучки-дрючки не про нас, Я по-простецки жопу заголю – И все сильнее родину люблю!

Глава четвертая. На камнях растет сладчайший виноград.

I.

Гиль Фриш терпеть не мог безделья.

Но чем прикажете заняться, если вас упаковали в капсулу-регенератор? Капсула работала в режиме локальной регенерации, так что в восстановительном сне без сновидений мар Фришу было отказано. С врачом не поспоришь, а с диагност-блоком – тем более. Местная анестезия действовала исправно: боли Гиль не ощущал. Нижнюю часть туловища пациента, от гениталий до диафрагмы, обволокла пульсирующая масса восстановительного биогеля, в которую уходили прозрачные трубки, волноводы и контактные интерфейсы многочисленных датчиков. Вся эта поросль свисала с потолка капсулы синтетической бахромой – казалось, корни дерева проникли через крышку хайтек-гроба и оплели заключенного в нем покойника.

Данное сравнение – про корни, гроб и мертвеца – мар Фриш вычитал в романе. Он помнил, в каком именно, но сейчас это было несущественно. Пару секунд гематр анализировал адекватность сравнения по четырнадцати основным и восемнадцати дополнительным аспектам. С поправкой на художественный вымысел адекватность составила тридцать восемь и сорок шесть сотых процента. Неплохо для беллетристики. Гиль сделал заметку в памяти: ознакомиться при случае с другими произведениями этого автора.

Изнутри капсулу покрывал кремового цвета медипласт, теплый и приятно-упругий на ощупь. В его толще скрывалась сервисная периферия. Капсула представляла собой сложнейший биоэлектронный организм, занимавший промежуточное положение между машиной и живым существом. Размышления об устройстве капсул-регенераторов и направлениях их эволюции заняли у мар Фриша еще восемь секунд. Гематр вполне мог бы и дальше скользить мыслью с одного предмета на другой, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы достигнуть динамического предела своих познаний в данной области и оценить его сравнительную достаточность. Еще можно было произвести раскопки, добираясь до вещественных и семантических первооснов; отыскать между ними пересечения и связи, сплести многомерную сеть – малый умозрительный прообраз той вселенской сети причин и следствий, с которой работают, составляя гематрицы, прокладывая курсы звездолетов, высчитывая вероятности событий…

Игра ума доставляла Гилю острое удовольствие. Однако в ней крылась серьезная опасность: увлекшись построением сети взаимосвязей, гематр мог со временем полностью «уйти в себя», зациклившись на задаче. Для его расы это было сродни ментальному наркотику. Модель достраивалась, стремительно усложняясь; чтобы удерживать в уме эту конструкцию, гематру требовалось все больше ресурсов собственного мозга. Вскоре ментальный наркоман переставал реагировать на внешние раздражители. Он впадал в подобие комы – глубокий апато-абулический синдром – погрузившись в мир игры, соблазнявшей его возрастающей сложностью.

Прогрессирующая монополяризация психики, бич гематров.

Гиль был осторожен с подобными развлечениями, останавливаясь задолго до опасного порога. Вот и сейчас он открыл глаза, выныривая на поверхность собственного рассудка, и тронул сенсор вызова на крышке капсулы.

– Вам что-то нужно, мар Фриш?

Он узнал голос дежурного медбрата.

– Коммуникатор, пожалуйста.

– В аренду или в постоянное пользование?

– В постоянное пользование. Мой уником похитили.

– Желательная модель?

– «Элит-универсал 7GЕ» с местными расширениями. Оплата с моего счета сразу по получении.

– Будет через одиннадцать минут.

– Спасибо.

Умозрительным развлечениям мар Фриш, в прошлом – следователь полицейского управления на Таммузе, предпочитал более практические задачи. Одна такая задача имелась у него в запасе. Для ее решения Гилю требовалась связь и выход в вирт – пусть даже куцый, как на отсталой Террафиме.

Медбрат принес коммуникатор ровно через одиннадцать минут, как обещал. Открылось контрольное окошко капсулы, и рука в перчатке протянула Гилю плоскую коробочку. К гармонизирующим ароматам, разлитым в обогащенной кислородом внутренней атмосфере капсулы, добавилась резкая нотка антисептического спрея.

– Ваш уником, мар Фриш.

– Благодарю.

Активировав голосферу и войдя в вирт, он первым делом произвел оплату покупки. Затем связался с полицейским управлением местного представительства Лиги – и выяснил, что похищенный у него коммуникатор заблокирован и поставлен на отслеживание. Похвальная оперативность, учитывая, что Гиль успел сделать лишь устное заявление. Однако ждать, пока грабитель будет пойман, а уником вернут владельцу, у мар Фриша не было ни желания, ни времени. Пройдя идентификацию в сервис-центре, Гиль переоформил старый номер на новое устройство. Проверил вызовы – после ограбления никто не пытался связаться с ним. Тем лучше: можно полностью сосредоточиться на поставленной задаче.

Включив защищенный канал и войдя в планетарное вирт-хранилище, мар Фриш набрал одному ему известную трехмерную матрицу кода. Связь работала хорошо: «облачный сейф» открылся сразу. Все программы и приложения были на месте. Гиль давно взял за практику: на каждой планете, где он появлялся, загружать в местное хранилище запароленный пакет специфического программного обеспечения. Дешевле и надежнее, чем заново отыскивать нужное в вирте – или скачивать через гипер с другого конца галактики. Сегодня предусмотрительность гематра себя полностью оправдала.

Загрузка пакета заняла три с половиной минуты. Для начала Гиль связался с диспетчером медицинской службы, которому звонил, вызывая помощь, и попросил сообщить номер уникома, с которого пришел вызов. Получив номер, он запустил спецпрограмму поиска по базам данных. Программа имела гриф «для служебного пользования», а мар Фриш не служил в полиции вот уже одну тысячу шестьсот сорок два дня. Но риск был просчитан: шанс попасться составлял менее двух процентов, и даже в этом маловероятном случае Гилю на первый раз грозила лишь административная ответственность: официальное предупреждение и не слишком обременительный штраф.

Уж что-что, а законы мар Фриш знал досконально.

Уником оказался зарегистрирован на Энкарну Олдонзу Марию де Кастельбро. Задача усложнялась, и это доставило Гилю толику удовольствия. В бытность следователем ему приходилось решать куда более сложные головоломки: преступления гематров планировались идеальным образом, все возможные «ниточки» обрубались или надежно прятались. Но, как говорят на Сечене: «На безрыбье – и рак рыба». Любое усложнение задачи мар Фриш сейчас мог только приветствовать.

Снимки доньи Энкарны. Семья. Увлечения. Образование. Круг знакомств. Сортировка по полу и возрасту. Просмотр стоп-кадров. Изображение человека, спасшего Гиля, с камер периметра квартала. Поиск соответствий. Идентификация по снимку. По предполагаемым имени и фамилии. Спаситель представился мар Фришу, как Диего Пераль, но в сложившейся ситуации человек мог соврать, и скорее всего соврал на самом деле. Главарь наемных убийц, а вернее, заказчик убийства, потому что он не вмешивался в драку, произнес вслух и имя, и фамилию спасителя. Память гематра, будь мар Фриш в обычном состоянии, сохранила бы эти данные в точности. Но, мучимый раной, Гиль в момент начала конфликта находился на грани обморока. Запомнились отдельные звуки и фрагменты реплик. Вероятность того, что объект поисков зовут Диего, составляла шестьдесят восемь процентов ровно. Вероятность того, что фамилия объекта заканчивается на «раль», составляла пятьдесят шесть целых тридцать две сотых процента.

«Диего Пераль», – доложила система.

Не соврал, отметил гематр.

Через три минуты сорок семь секунд все сделалось яснее ясного. Любовная связь с дочерью гранда, сословное неравенство, побег. Семья девушки в бешенстве, наемники-головорезы идут по следу, влюбленные пытаются улететь с планеты, отец подает дочь в розыск… Пикантность собранной информации придавал любопытный нюанс: спаситель Гиля оказался сыном драматурга Луиса Пераля, известного далеко за пределами Террафимы. Мар Фриш трижды смотрел «Колесницы судьбы», снятые великим Монтелье. Ему нравилась математическая выверенность акцентов и композиции фильма. Особенно ему нравился трагический финал: гораздо логичнее, чем хеппи-энд в оригинале пьесы, которую Гиль читал в переводе на унилингву.

Это усилило желание помочь Диего Пералю на два с половиной процента.

Большинство инорасцев считало, что гематры лишены эмоций. Это не вполне соответствовало действительности. Эмоциональные пики гематров были значительно ниже, чем у прочих рас Ойкумены, но они имелись. Просто гематры никогда не проявляли эмоции внешне и почти никогда не руководствовались ими, принимая то или иное решение.

Не руководствовались, но учитывали в числе других факторов.

Вероятность того, что Диего Пералю и Энкарне де Кастельбро удалось – или удастся в ближайшем будущем – покинуть планету, составляла четыре целых семь десятых процента. Вероятность гибели Диего Пераля в ближайшие сорок восемь часов составляла семьдесят девять целых тридцать три сотых процента. Диего Пераль, обремененный проблемами, спас жизнь Гилю Фришу. Вероятность того, что случайный прохожий придет на помощь ограбленному и тяжелораненому инопланетнику, была ничтожна, как ни считай. И все же, несмотря на приговор чисел – мар Фриш наслаждается покоем в регенерационной капсуле, а в помощи нуждается эскалонец, и у дона Диего нет двух суток, которые назначил ему гематр.

Гиль Фриш принял решение.

Теперь ему предстояло убедить остальных.

– Есть внеплановые клиенты, – сбор всей команды в закрытый вирт-круг занял четыре минуты тридцать шесть секунд. – Двое, мужчина и женщина. Вылет в течение суток.

– Что за клиенты?

– Мужчина спас мне жизнь. Я ему должен.

Пауза. Собеседникам Гиля требовалось время на осмысление.

– Мы работаем только с подачи Центра.

Изображения отсутствовали. Звучали голоса, вернее, голос: один на всех, модулируемый программой из загруженного спец-пакета. Когда совещание закончится, программа очистки не оставит в вирте Террафимы никаких следов общения команды. Отсутствовал и упомянутый Центр. Вернее, центр существовал, но назывался совсем иначе, да и на центр с большой буквы Ц, как его принято изображать в скверных боевиках, походил мало. Тем не менее, Гиль знал, кто ответил первым, сославшись на невозможность самостоятельной акции. За два года он успел хорошо изучить своих коллег.

Мар Фриш молчал и ждал.

– Нам не запрещали самодеятельность!

– Но мы еще ни разу…

– Просто случая до сих пор не было. Кому повредит лишний грошик?

– Центр гарантирует нам надежность клиента. Центр обеспечивает безопасность. А если этот спаситель начнет болтать?

– Да что он знает?!

– Думаешь, трудно вычислить, кому он тут, в Эскалоне, жизнь спас? И потянется ниточка…

– А мы ему объясним.

– Что?!

– Что молчание – залог здоровья и долгих лет жизни.

– Центр будет недоволен.

– Переживут. Мы им не мальчики на побегушках.

– Я бы не хотел конфликта…

– В Ойкумене все слева подрабатывают. Чем мы хуже?

Гиль мог бы рассказать, чем заканчиваются «левые заработки». Из-за частных расследований он вылетел со службы. А ведь вероятность, что об этом узнает начальство, выглядела чистым мизером… Но мар Фриш благоразумно промолчал: сейчас делиться печальным опытом с коллегами было не в его интересах.

– Опомнитесь! Нашему товарищу спасли жизнь!

– Думаю, наш товарищ уже оценил степень риска.

Имен и прозвищ вслух не произносили. Если же кто-то, забывшись, брякал лишнего, умная программа автоматически трансформировала личные данные в нейтральное «наш товарищ». При встречах лицом к лицу это служило неистощимым источником для шуток.

– И что?

– И счел ее приемлемой. Если рейс оплатят по норме, я согласен.

– Вот! Я ж говорю, лишний грошик…

– Личные мотивы не должны ставить под угрозу общее благо. Мнения разделились. Что скажешь, наш товарищ? У тебя есть аргументы?

– Есть, – сказал гематр Гиль Фриш. – Я так хочу.

В вирте повисла потрясенная тишина.

II.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

Он очень устал.

На обратном пути Диего тысячу раз пожалел, что согласился воспользоваться экипажем дона Васко. Словно беря реванш за проигранную дуэль, раненый всю дорогу вел себя самым отвратительным образом. Молодой артиллерист с каждым оборотом колеса превращался в старика: вредного, сварливого, оскорбительно надменного. Казалось, дон Васко хочет спровоцировать попутчика на новую дуэль, авансом – едва, значит, встанем на ноги, сразу и сойдемся. Диего терпел, кусая губы. Слава Богу, доверенный слуга Васко д'Авилькара и впрямь был молчуном с лицом дубового идола и чувствительностью коновязи. Скажи Мануэль хоть слово – да что там слово! – фыркни он невпопад, скриви рот в мимолетной ухмылке, и маэстро за себя бы не поручился.

Очень уж накипело.

На площади Трех Генералов он выпрыгнул на мостовую. До дома еще оставалось далековато, маршрут экипажа, о чем Диего прекрасно знал, лежал в удобном направлении, но выдерживать присутствие дона Васко маэстро больше не мог. Холодно откланявшись, Диего нырнул в ближайший переулок – и пошел мерять шагами квартал за кварталом, чувствуя, как раздражение колючим ежом ворочается в сердце.

Он думал, что ходьба успокоит его, и ошибся.

Зимой Пераль-младший отказался от квартиры на улице Сан-Бильдоа, которую снимал третий год подряд, в пользу другой квартиры, поменьше, зато расположенной прямо над новым залом для фехтования. Это сэкономило малую толику эскудо: частью высвободившиеся деньги пошли на аренду зала, и без того съедавшего почти весь заработок, частью – на смену гардероба. Напротив нынешнего жилья, в полуподвале трехэтажного здания, размещалась харчевня тетушки Каэтаны – заведение дешевое, но чистое.

Домой идти не хотелось. Маэстро нырнул в харчевню, удивительно пустую для позднего вечера – звездного часа пьянчуг – и сделал заказ по-солдатски: кувшин крепкого.

– Что подать на закуску? – спросила тетушка.

Диего задумался:

– А поруби-ка мне лука…

Дважды объяснять не пришлось. Вдова флотского бомбардира, тетушка Каэтана отлично знала, чего хотят солдаты, когда у них на душе кошки скребут. Вскоре на столе перед маэстро образовалась вместительная миска с луком белым, желтым и красным, нарезанным полукольцами. Вся эта радость была щедро залита оливковым маслом с уксусом, а сверху умница-тетушка покрошила еще лучка, на сей раз зеленого. Рядом с миской, выпятив треснутый поджаристый бочок, лежала краюха черного хлеба, густо посыпанного солью.

– Неси весь каравай, – рассудил Диего. – И солонку отдельно.

Вино пахло плесенью. То, что в более дорогих выдержанных сортах делалось предметом наслаждения знатоков, в дрянном винце тетушки скорее отпугнуло бы ценителя. Впрочем, Диего сейчас пребывал в настроении напиться, как сапожник, а не рассуждать о букетах и ароматах. Крепость, господа! Солдаты крепость берут, а не любуются ею издали.

Кувшин быстро опустел, пришлось брать второй.

Харчевню маэстро покинул минут через двадцать после того, как колокол на звоннице церкви Святого Случая пробил полночь. Настроение вряд ли улучшилось; скорее утонуло в мутном омуте хмеля. Пистолетный ящик он забыл под столом, но нисколько не волновался: умница-Каэтана приберет и сохранит до следующего визита. Завтра сплю до полудня, сказал себе Диего. Учеников у меня нет: в смысле, завтра никто в зал прийти не должен, а к маркизу де Кастельбро я больше не ходок. Задаток мы, дружище, отработали с лихвой; если маркиз сочтет нужным, пришлет нам остаток гонорара с посыльным.

Не сочтет – ну и черт с ним!

В зале было темно. Зная наизусть каждую пядь паркета, каждый угол мебели и расположение манекенов, маэстро не нуждался в свете, чтобы подняться наверх, в спальню. Он бы без труда сделал это слепым, глухим, пьяным в стельку, но чутье, дитя кровавых лет войны, остановило Диего на половине пути. Слегка покачиваясь, он сообразил, где находится ближайшая стойка с оружием, прикинул время, которое понадобится ему, чтобы вооружиться, отбить возможное нападение от окна, плотно закрытого шторами, и в ответ атаковать самому – все это одними навыками, памятью мышц и сухожилий, без помощи рассудка, мирно дремлющего на дне выпивки.

Сейчас он убил бы, не понимая, что убивает.

Глаза мало-помалу привыкали к темноте. Щурясь, с трудом сдерживая отрыжку, Диего различил силуэт незваного гостя. Ну да, вот ты, красавец – между ростовыми манекенами, у буфета, где маэстро держал графин вина, сильно разбавленного водой, и два-три лимона. Случалось, после занятий ученики хотели пить. Кислое утоляло жажду быстрее обычной воды. В пекло кислое! В ад все графины мира! Кто же ты, сеньор? Вор? убийца? призрак?!

Кивер с султаном. Ментик на плече.

Гусар?!

– Зал закрыт, – сказал Диего. – Приходите завтра.

Язык, будь он проклят, заплетался.

– Господи, – шепотом откликнулась тьма. – Хвала тебе, Господи…

Голос сорвался: похоже, у гусара тоже имелись проблемы с речью. Диего не двигался с места, вспоминая: запер он зал, уходя на дуэль, или забыл? Сейчас это не имело никакого значения, но почему-то представлялось очень важным. Ноздри маэстро затрепетали, уловив слабый запах пота. Гусар чего-то боялся или пребывал в возбуждении. Знакомый запах, отметило чутье. Да ну, вяло буркнул рассудок. От нас, небось, тоже луком несет – боже сохрани!

– Я не беру учеников по ночам. Приходите утром…

– Господи! Живой…

– Господь, – с мрачным юмором пьяницы согласился Диего, – вечно жив. В отличие от нас, смертных. Что вы здесь делаете, наконец?

– Живой…

Он проморгал атаку. А может, это была вовсе не атака, и потому чутье спало мертвым сном, и рассудок спал, прижавшись к чутью, как ребенок к матери, в поисках защиты. С разбегу гусар влетел в объятья маэстро: легкий, упругий, весь порыв и страсть. Мягкие губы ткнулись в щеку, в усы, подбородок, шею. Руки обхватили Диего стальными обручами; плохо соображая, что делает, он ответил тем же, только сильнее. Гусар вскрикнул – похоже, маэстро сделал ему больно – но не отстранился, а напротив, вжался всем телом, словно хотел раствориться в грешной плоти Диего Пераля.

– Живой!

– Донья Энкарна, – сказал Диего. Он старался четко выговаривать слова, а главное, не дышать на девушку вином и луком. У него не получалось ни первое, ни второе, но он, видит Бог, старался. – Вам надо…

– Сразу. С самого первого раза, еще в театре…

– Надо…

– Мой. Ничей больше. Только мой.

– Вам необходимо…

– Мой ястреб. Господи, благодарю тебя…

– …вернуться к отцу. Негоже юной донье в столь позднее время…

Это были последние слова идиота-рассудка. Пробудившись на миг, бедняга окончательно утратил способность рассуждать здраво. Немало этому способствовал вопрос, укрытый, словно игла в вате, в чуточку хриплом, грудном смехе лже-гусара:

– Я не девственница. Тебя это не смутит?

Нет, его это не смутило. Ни капельки.

Позже маэстро спросит:

– Зачем ты солгала мне? Ты же была девственна.

– Не хотела, чтобы ты сдерживался, – ответит донья Энкарна, смеясь. – Чтобы жалел меня. Ведь ты бы жалел, дурачок? Да? Я хотела, чтобы все по-настоящему. Как будто мы вместе уже сто тысяч лет…

Она всегда добивалась того, чего хотела.

III.

– Кто это был?

Диего глядел на отключившийся уником, как ребенок на монстра, выбравшегося из-под кровати.

– Диего!

– Что? Ах, да, прости! Это был гематр.

– Какой еще гематр? Почему гематр?!

– Мар… мар Фриш, – маэстро с трудом вспомнил фамилию спасенного инопланетника. Куда лучше он помнил снайперские таланты гематра. – Ты его не знаешь.

– А ты?

– Я? Я тоже не знаю.

– Интересное дело! Тогда почему он тебе звонит?

– Не знаю.

– Где он взял твой номер?!

– Не знаю.

– И что он хочет? Этого ты тоже не знаешь?!

Во время их краткого разговора Карни стояла в двух шагах. Но мар Фриш каким-то хитрым образом активировал на коммуникаторе Пераля конфидент-режим, и девушка ничего не слышала. Пераль-младший и предположить не мог, что это, оказывается, можно сделать дистанционно, с чужого устройства. Что еще активировал мар Фриш в его уникоме? Систему пеленга, о которой Диего до сегодняшнего дня и понятия не имел? Режим прослушивания? Скрытую пакость, о которой маэстро узнает в последний момент?

Он с трудом подавил желание шваркнуть предательское устройство об стену. Правильно он не доверял инопланетным игрушкам! Пусти змею за пазуху…

– Диего, что с тобой? Что-то случилось?

Тревога в голосе Карни заставила маэстро очнуться.

– Он предложил нам помощь.

– Нам?! Откуда он знает обо мне?

– Понятия не имею…

– Ты ему все рассказал?! Первому встречному?!

– Карни, клянусь, я ничего ему о тебе не рассказывал!

– Так вы все-таки знакомы?!

– Его ранили. Я дотащил его до квартала гематров.

– И всё?

– Всё!

Карни возликовала:

– Тогда понятно, почему он хочет нам помочь! Ты его спас! Он платит нам добром за добро! Твой Фриш предлагает вылет с Террафимы?

– Как ты догадалась? – опешил маэстро.

В ответ юная донья лишь фыркнула, словно кошка. От этой дурной привычки ее пытались отучить отец, брат, дуэнья и учителя – безрезультатно.

– А какая еще помощь нам нужна?!

– Да, он поможет нам улететь. Но за деньги.

– Твой Мигель тоже не бессребреник!

– Мигеля я знаю сто лет. А этого видел один раз.

– Зато ты спас ему жизнь!

– Спас, – кивнул Диего, угрюмей ночи. – Мар Фриш так и сказал: сам он с нас денег не возьмет. Но он в деле не один. А команда задаром работать отказывается.

– И что тут особенного? Он все правильно сказал, твой гематр! Сколько хочет его команда?

Диего собрался с духом и назвал сумму.

– Сколько?!!

Он повторил. Энкарна задумалась, со смешной серьезностью наморщив лоб и хмуря брови. Думала она секунд десять, что для девушки было необычайно долго.

– Надо соглашаться!

– Но…

– У нас нет другого выхода!

– Но у меня нет таких денег! У меня и четверти не наберется!

– Значит, думаем, где их добыть! Ты и я. Оба думаем!

– Карни!

– Что?

– Я ему не доверяю. Он сказал, заплатить нужно вперед.

– Значит, заплатим! Думай, где найти деньги.

– А если это обман? Он получит деньги и больше не перезвонит.

Озвучивать худший вариант Диего не стал. Гематр перезвонит, они явятся в назначенное место, где их будут ждать люди маркиза. Его убьют, Карни вернут в семью… Но не он ли сам только что предлагал любимой вернуться к отцу? Нет, концы с концами не сходятся. Гематр застрелил наемника. Не сделай он этого, Диего был бы уже мертвей мертвого. Ловушка маловероятна, в отличие от банального обмана…

– Извините, что вмешиваюсь…

От неожиданности Диего едва не выронил коммуникатор, который все еще держал в руке. Сигнал вызова молчал, экран оставался темным, сфера и не думала формироваться – просто из дьявольского устройства вдруг раздался голос гематра.

– Мар Фриш?!

– Да, это я.

– Гореть вам в аду! Вы подслушивали?!

– Извините. Вы не завершили сеанс связи.

Я схожу с ума, подумал Диего. Сенсор отбоя: коснулся я его или нет? Проклятье, не помню. Зеленый индикатор погас, сменившись красным – это помню точно. А зуммер? Прозвучал ли зуммер? Стоп, стоп, надо успокоиться… Какое, к чёрту, успокоиться? Это проделки гематра! Я как в воду глядел! Мерзавец что-то переключил дистанционно – и вот, пожалуйста!

– Вы все слышали!

– Слышал, – не стал отпираться гематр. – И еще раз приношу свои извинения. Я понимаю ваши опасения, сеньор Пераль. Они вполне логичны. Но поверьте: я рискую ничуть не меньше, чем вы.

«Чем же вы-то рискуете?» – хотел рявкнуть маэстро, но Карни его опередила:

– Я знаю, где найти деньги!

Девушка лихорадочно рылась в походной сумке.

– Очень хорошо, сеньорита де Кастельбро, – поощрил ее мар Фриш. – Я отправляю вам номер счета. Переведите на него сумму, озвученную сеньором Пералем. По подтверждении зачисления денег на указанный счет я пришлю вам сообщение. Там будет назначено время и место, куда вам следует явиться для отлета с Террафимы. Я не прощаюсь.

– Мы скоро увидимся? – съязвил Диего.

Гематр остался серьезен:

– Да. Вероятность – восемьдесят семь и четыре процента.

На сей раз Диего с тщательностью параноика проверил, что сеанс связи действительно завершен. Впрочем, он так и не смог избавиться от ощущения слежки. Карни тем временем уже терзала свой уником, набирая чей-то номер. Кому она звонит? Отцу? брату?! Бред, безумие… Самому Диего обратиться было решительно не к кому. Луис Пераль зарабатывал на зависть иным драматургам – поток гонораров не иссякал. Он не отказал бы сыну в критической ситуации. Но Пераль-старший привык жить на широкую ногу. Наряды, застолья, выезды, благотворительность… Женщины, наконец. Любовница «el Monstruo de Naturaleza» – в Эскалоне это считалось прибыльной вакансией. Даже если отец не залез в очередной раз в долги, нужной суммы у него не найдется. Придется занимать, и как Пераль-старший потом сумеет расплатиться – Бог весть…

Он слишком поздно осознал, кому звонит Энкарна.

– Не смей, Карни! Нет!

Девушка вытянула в его сторону свободную руку ладошкой вперед. «Не мешай!» – читалось в жесте. Диего задохнулся от боли: казалось, его саданули кулаком под ложечку. Так натыкаются на стену силового поля. Маэстро больше не владел ситуацией. Размеренная, привычная жизнь рушилась крепостной башней под обстрелом артиллерии. Нет, башня еще стояла, но в ней зияли бреши, пробитые ядрами, а от щербатых зубцов до фундамента змеились трещины. Залп, другой, и крепость рухнет, погребая защитников под собой…

Я дома, подумал Диего. Мои ноги топчут грубую землю, мой корабль пока не взлетел. Но на самом деле я не здесь. Я в Эскалоне? Нет, я в Ойкумене, которую даже не успел повидать. Коммуникаторы, банковские переводы, секторальные визы, регенерационные капсулы, полет на аэромобе, и вот – бегство с планеты при посредстве таинственного гематра. Господи! Чудны дела Твои! Старый добрый контрабандист исчезает, его место занимает инопланетник, хозяйничающий в моем уникоме прямо из госпиталя. Карни, тебе легче. Ты в Ойкумене, как рыба в воде. Это я все время опасаюсь где-нибудь напортачить и опростоволоситься. Это я при каждом удобном случае отдаю тебе бразды правления. Ей-богу, на Дровяном бастионе было легче. Вот свои, вот противник. Задача поставлена, иди выполняй. Стреляй, коли, отражай удары. Карабкайся на стены, глотай едкий дым. Прикрывай спину товарищу и молись, чтоб не зацепило шальной пулей. Господи, верни меня на бастион…

– Дон Васко?

Диего скрипнул зубами. Слышать этот разговор было выше его сил.

– Дон Васко, вы говорили, что любите меня. Что готовы на все…

– Да, – донеслось из коммуникатора. – Говорил.

Так мог бы ответить мертвец – или гематр.

– Мне нужна ваша помощь, дон Васко, – губы Карни затряслись. Справившись с предательской слабостью, девушка подвела итог: – Мне больше не к кому обратиться.

Пауза длилась, выедая душу, как яйцо из скорлупы. Когда молчание сделалось невыносимым, прозвучало:

– Сколько?

«Я вызову его на дуэль! Я убью негодяя!».

Секундой позже до Диего дошло, что в голосе дона Васко не звучало ни презрения, ни насмешки. Донья Энкарна глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и быстро выпалила сумму.

– Давайте номер счета, – сказал дон Васко.

IV.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Прекрасное вино, дон Луис.

– Я рад, что мое вино понравилось вашему сиятельству.

– Ваше вино?

– Я приобрел виноградники в Кастро-Мадура восемь лет тому назад. Жара и каменистая почва, ваше сиятельство. Лучших крепких вин нет нигде. Я велю отослать вам сотню бутылок.

– Благодарю вас. Я щедро заплачу за ваше вино.

– Я смертельно обижусь, если вы заплатите хотя бы реал.

– У меня для вас две новости, дон Луис.

– Хорошая и плохая?

– Обе плохие.

– Они плохи для меня?

– Они плохи для нас обоих. Поэтому я пришел к вам в дом, как гость, и пью ваше вино. Между нами больше нет вражды, если вы не захотите возродить ее заново. Дон Луис, я собираюсь вернуть мою дочь и убить вашего сына. И поверьте, я приложу для этого все усилия.

– Убить моего сына? Действительно, скверная новость.

– Я предупреждал.

– Впрочем, Диего еще жив, что скрашивает удрученному отцу боль от слов вашего сиятельства. Но вернуть дочь? Что тут плохого?

– Моя дочь опозорена. Она вернется в семью Кастельбро, и позор вернется вместе с ней. Такие повороты сюжета хороши в пьесе.

– Чем же?

– Они позволяют развивать интригу дальше.

– Я весь внимание, ваше сиятельство.

– Например, после смерти оскорбителя можно начать поиски жениха, согласного прикрыть позор своим именем. Приданое – великий стимул. А я, как вам известно, не из тех грандов, у кого за душой – плащ да шпага.

– Вы пришли обсудить со мной тонкости сюжета?

– Нет. Я пришел спросить: почему вы не эмигрировали?

– Вы мне угрожаете? Подталкиваете к отлету с Террафимы?

– Ничуть не бывало. Я имею в виду, почему вы не уехали раньше, в молодости? Вы вернулись в Эскалону человеком Ойкумены. Можно сказать, космополитом. Я напомнил вам, что значит сословная разница. Казалось бы, вот она, веская причина для эмиграции! Вас, доктора философии, с радостью принял бы любой университет от Хиззаца до Ларгитаса. Нет, вы остались. Это был вызов?

– Кому? Вам, ваше сиятельство?

– Значит, вызов. Не имея возможности вызвать меня на дуэль, вы бросили мне перчатку иным способом. Что ж, эту дуэль я проиграл. Вы – больше эскалонец, чем я. Сын ювелира, вы теперь дворянин. Дерзкий пасквилянт, вы – знаменитость. И наконец, ваш сын обесчестил мою дочь. Поздравляю с победой, дон Луис. Я умею проигрывать.

– Пытаясь убить моего сына? Вы и впрямь мастер проигрышей.

– Смерть дона Диего не отменит моего позора. Я отправлю его в могилу без радости и торжества. Это действие необходимое, но не предвкушаемое.

– Я – комедиограф, ваше сиятельство. Я люблю счастливые финалы.

– Например?

– Например, свадьбы. Зритель любит свадьбы.

– К сожалению, это финал исключен.

– Еще вина?

– Да, пожалуйста.

– Это другой сорт.

– И вполне прелестный.

– Полсотни бутылок – ваши. Тот год был не слишком урожайным, мои запасы истощились.

– Вернемся к эмиграции. Почему вы не улетели?

– Искренность за искренность, ваше сиятельство. Вы честно предупредили меня о том, что собираетесь прикончить Диего. Я без обиняков говорю вам, что вне Эскалоны я бы умер.

– Объяснитесь.

– Умер бы Луис Пераль – тот, кого вы знаете много лет. Остался бы преподаватель университета, скучный брюзга. Лекции, монографии, ученые степени. Два раза в год – отпуск. Курорты Китты: пляж, отель, холодное пиво. Нелюбимая жена; нелюбящие дети. Хотя нет, скорее я остался бы холостяком. Жизнь по расписанию: куцые взлеты, чахлые падения. Что это, если не смерть?

– И ни строчки? Ни единого куплета, даже в мыслях?

– Вы меня поняли, ваше сиятельство.

– Тем не менее, вы отдали сына в школу, где преподавали инопланетники?

– Я рассчитывал, что Диего после школы получит хорошее образование в Ойкумене. Я полагал…

– Что сын сделает то, чего не сумел сделать отец? Эмигрирует? Ваш сын, дон Луис, слишком похож на вас. Трижды эскалонец, он сбежал в солдаты. И с тех пор – ни ногой за пределы планеты. Кому нужна умелая рапира? Нонсенс сегодня, завтра она станет пережитком прошлого, а послезавтра – музейным архаизмом. Я завидую вам. Мои дети не похожи на меня.

– Вы заблуждаетесь.

– Ничуть. Фернан и Энкарна, как вы изволили выразиться, получили хорошее образование в Ойкумене. Слишком хорошее, я бы сказал. Это развратило их: каждого – по-своему. В противном случае я сейчас не искал бы свою дочь и не пытался бы отправить в могилу вашего сына.

– Дон Фернан – дворянин до мозга костей.

– Вы или лжете, или слепы. Знаток театра не в силах распознать игру дона Фернана? Вернее, игры – у моего драгоценного наследника всегда есть маска про запас. Впрочем, оставим. Я хочу предупредить вас, дон Луис. Если вы захотите помочь вашему сыну…

– Диего не обратится ко мне за помощью.

– Он слишком горд для этого?

– Нет. Для этого он слишком любит меня.

– Понимаю. Он боится за вашу жизнь и безопасность.

– Простите мою дерзость, ваше сиятельство, но вы ничего не поняли. Когда я говорю «он любит», а вы соглашаетесь, утверждая «он боится», вы мало что смыслите и в любви, и в страхе.

– Пусть так. И все же, если вы…

– Если я захочу помочь своему сыну, вы зачислите меня во враги вашего сиятельства. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

– Возможно, дон Луис, я ничего не смыслю в любви. И уж наверняка я плохо знаком со страхом. Но и вы не всеведущи. Позвольте мне завершить мою мысль. Если вы захотите помочь вашему сыну, я отнесусь к этому с пониманием. Отец, бросающий ребенка на произвол судьбы – мерзость пред лицом Господа. Помогайте – сколько угодно, чем сумеете. Вы помогайте, я буду вам препятствовать. И каждый из нас исполнит свой долг, будучи уверен, что поступает правильно. Кстати, это не отменяет для меня необходимости убить дона Диего.

– У ваших слов горький привкус, ваше сиятельство.

– Налейте мне еще вина. Говорите, виноградники в Кастро-Мадура? Я хотел приобрести там участок земли. Но цены подскочили, и я отказался.

– Напрасно.

– Почему же?

– На камнях растет сладчайший виноград.

– Красиво сказано. Чувствуется поэтический дар.

– Вы слишком добры ко мне…

V.

Последнюю милю им пришлось идти пешком. Тот кромешный ужас, по которому ехал нанятый экипаж, назвать дорогой можно было лишь в насмешку. Но за милю до пункта назначения закончилось даже это недоразумение. Махнуть напрямик через каменистое плоскогорье, дотла выжженное солнцем, возница отказался наотрез. Оно и к лучшему, подумал Диего. Чем дальше от города, тем больше езда по проселочным ухабам граничила с изощренной пыткой. Даже у маэстро, привычного к тяготам походной жизни, седалище быстро превратилось в отбивную. Что же говорить о Карни?! Юная донья терпела молча, глотая слезы, но при одном взгляде на нее Пераль чувствовал себя пожирателем детей.

Он вытащил из повозки багаж Энкарны.

– Дай сюда, – сказала Карни.

Диего не ответил.

– Ну дай… Хотя бы сумку!

Не говоря ни слова, он пошел вперед. Колеса чемодана громыхали по камням, грозя отвалиться. Диего поставил чемодан, ухватил за ручку, понес. Сумка, заброшенная за плечо, колотила по бедру – к счастью, по тому, которое не пострадало в схватке.

Карни включила коммуникатор, на ходу сверяясь с картой.

– Нам туда, – указала она рукой.

На горизонте небо сходилось с морем. Оба простора, словно губки, быстро впитывали чернила вечера. Синее к синему, темно-синее к темно-синему. Надо спешить, сказал себе Диего. Не хватало еще опоздать.

– Бухта Бахиа-Деспедида.

– Полчаса, – прикинул маэстро. – Нет, минут сорок.

Он ошибся. Путь едва уложился в час. Пористый известняк был изъеден кавернами, большими и малыми. Вскоре Пераля угораздило подвернуть ногу. Он взмахнул руками, ловя равновесие, и чемодан от всей души саданул маэстро по колену. Диего зашипел гадюкой, пряча в шипении солдатскую брань. Негоже юной донье слышать то, от чего краснели новобранцы, вспоенные крысиным молоком. Он похромал дальше, запоздало выбирая, куда шагнуть. Подкралась усталость, легла на плечи, пригнула к земле. Ныла пострадавшая лодыжка, саднило колено; напомнили о себе раны.

Хорошо хоть, зной улегся.

Казалось, походу не будет конца. За спиной остались поля, огороды и виноградники. Угасла сиреневая кипень благоуханной азукарадо-виолетты – медвяное вино из нектара ее цветов высоко ценилось в Ойкумене. Истаяла далекая стена леса с возвышавшимися над ней кронами гран-арболей – из древесины одного такого великана можно было построить целый галеон. А впереди лежала пыль да росли редкие сухие колючки. Даже вездесущие цикады тут не водились.

За царством пыли начинался спуск к морю.

Символы, вздохнул Диего. Отец обожает символы. Намеки, тени, силуэты в тумане. За нами – Эскалона. И не мятежи, головорезы, клинки и палки, а вино, деревья, разбитые вдрызг дороги родины. Перед нами – пыль, камень, тернии. Возможно, море. Но море – потом. И небо – потом. Если оно случится, небо. Стоит ли гадать, что начнется там, за небом?

– Где сядет челнок? – тихо спросила Карни.

– Где-нибудь.

– В бухте, что ли?

Он хотел пожать плечами и раздумал: если сумка свалится, подобрать ее будет не так-то просто. У него самого имелись вопросы, чертова уйма вопросов. Но не задавать же их девушке?

– Твой гематр сказал, на чем мы полетим?

– Нет.

– На всестихийнике?

– Не знаю.

– «Луч» куда угодно сесть может. Даже на воду!

Очень хотелось верить, что чудо инопланетной техники может преспокойно опуститься хоть на воду, хоть на адскую сковородку, и ничего ему, чуду, не сделается – в отличие от охромевшего маэстро. Но Диего Пераля мучили дурные предчувствия.

– Я летала на «Луче», – каждый боролся с нервами, как умел. Карни болтала без умолку. – А что? Поднимемся на орбиту, а там корабль. Пересядем… Ой!

Забыв о больной ноге, Диего бросился к девушке, ушедшей вперед:

– Стой! Тут обрыв!

Едва не сверзившись вниз, Карни глядела на бухту:

– Вот ты какая, Бухта Прощания. Мы пришли…

В сотне локтей под ними лежала полоска галечного пляжа. Спинами чудовищ из воды торчали скользкие валуны, обросшие ракушками и бородой водорослей. Бахиа-Деспедида, Бухта Прощания – Диего очень сомневался, что здесь способен сесть загадочный всестихийник «Луч». Тем не менее, в бухте ждали люди: восемь человек. Экипаж космического корабля? Орбитального челнока видно не было. До назначенного срока оставалась пара минут – еще чуть-чуть, подумал Диего, и мы бы опоздали. Он поднял взгляд к небу, где россыпью медяков заблестели первые звезды. Нет, никто не летел из тьмы космоса спасать беглецов. Челнок, всестихийник, ангел Господень – никто.

Карни сильно, до крови закусила губу. Впервые лицо девушки отразило сомнение. Диего знал: еще немного, и оно сменится тревогой. А там и до паники недалеко.

– Спускаемся! – он перехватил инициативу. – Вот тропа.

Бежать от обрыва? Глупо, а главное, бессмысленно. Если это ловушка, уйти не дадут. Какая разница, настигнут их на плоскогорье или на пляже? Но вдруг мар Фриш не солгал?! Надежда, сказал себе маэстро. Отравленное вино надежды. Пьяницы, мы хлещем его даже у ворот преисподней. Карни, мне жаль, что я сломал твою жизнь. Я ничего не могу сделать, исправить, починить, но я сожалею о содеянном.

Когда б не хромота, Диего снес бы девушку вниз на руках.

Это напоминало театр: люди в бухте-партере внимательно смотрели, как беглецы спускаются по тропе – лестнице, ведущей от колосников на сцену, а там и в зал. Ближе всех стоял субтильный живчик – судя по внешности, помпилианец – в шортах и легкомысленной цветастой рубашке. Голову его венчала соломенная шляпа с полями столь широченными, что на них, пожалуй, смог бы приземлиться компактный всестихийник. Живчику стоило большого труда оставаться на месте: он переминался с ноги на ногу, сплетал и расплетал пальцы рук, передергивал плечами. Выражение его лица менялось каждую секунду. Тем не менее, если живчик и не командовал в восьмерке, то имел влияние на спутников – это маэстро чуял издалека.

Завершив спуск, Диего поставил чемодан на плоский камень:

– Добрый вечер, сеньоры.

Ответом было молчание.

– Диего Пераль, к вашим услугам.

Шестеро мужчин и две женщины – в подступивших сумерках маэстро лишь сейчас различил, кто есть кто – не произнесли ни слова. Диего нахмурился. Поведение компании выходило за рамки приличий, смахивая на оскорбление. Взглядом он поискал гематра: тот стоял у кромки воды, опираясь на блестящий костыль странной формы. Конец костыля, раздвинув пригоршню ракушек, глубоко ушел в песок. «Мар Фриш!» – хотел окликнуть гематра Пераль, но живчик опередил эскалонца:

– Имена? Фамилии?

Шурша галькой, он замельтешил, забегал по пляжу:

– Дорогой мой! Золотой! Ваше драгоценное имя здесь никого не интересует! Да, я в курсе: вежливость! Культура поведения! Но строго между нами: ну ее к бесу, эту культуру! Понимаете?

Обострять ситуацию не хотелось. Маэстро сдержанно кивнул, что полностью удовлетворило шляпоносца.

– Отлично! Мы не знаем вас, вы не знаете нас!

– Конспирация? – уточнил Пераль.

Живчик возликовал:

– Именно! Вы умница, дорогуша! Вы – бриллиант чистой воды! Перейдем к делу – время торопит, трубы трубят. Кони застоялись, пора в дорогу…

– Пора, – согласился Диего. – Давно пора.

– Чудесно! Замечательно! В наших общих интересах поскорее отряхнуть с ног прах сей планеты. Я прав? Превосходно! Итак, куда вы желаете отправиться?

– На Хиззац, – сказала Карни.

Без боязни выступив из-за спины маэстро, девушка в упор смотрела на живчика. Тот ничуть не смутился – подмигнул, скорчил рожу прожженного ловеласа:

– Хиззац? Отличный выбор! Что скажете, м-м-м… коллеги?

Коллеги пожали плечами. Кажется, им было все равно.

– Вы тоже летите на Хиззац? – живчик качнулся к Диего. – Или только дама?

– Мы оба летим на Хиззац.

– Сеньор Пераль, это важно.

К ним шкандыбал гематр. Остальные разошлись в стороны, давая раненому дорогу. Диего сделал пару шагов навстречу, но вовремя остановился. До самого взлета – если он состоится! – маэстро хотел находиться между доньей Энкарной и перевозчиками, и никак иначе. Оружия он не заметил, удобного места для засады – тоже, но это значило меньше, чем ничего. Он не доверял этим людям.

– Как ваша рана, мар Фриш? Вам надо лежать в регенераторе…

– Ерунда, – отмахнулся гематр. Жест был механический, заученный. – Полет меня излечит. На Хиззаце буду как новенький. Речь не обо мне, речь о вас с сеньоритой. Вы согласны лететь с нами на Хиззац?

– Я выплатил вам гонорар. Перевод вас недостаточно убедил?

Диего тайком скрипнул зубами. Я выплатил… Не ты, солдатик. Никак не ты. Дон Васко, и помни об этом.

– Нам необходимо подтверждение. От вас обоих.

Из сумерек выступил чернокожий вудун в блестящем трико, плотно обтягивающем мускулистый торс. Жесткий ёжик волос на голове инопланетника мерцал радугой. Еще один клоун! И это – экипаж звездолета?!

– Тысяча чертей! – взорвался Пераль. – Мы летим! На Хиззац! Удовлетворены? Где ваш корабль?

– Корабль? Вам что, не сказали?

– Не сказали – что?!

Ладонь легла на эфес рапиры. Перевозчики – дай Бог, чтоб не лжецы! – подходили ближе, окружали. Диего слышал их дыхание. Различал блеск глаз. Если это шутка, подумал он, для кого-то это станет последней шуткой. Обнажить клинок против безоружных? Сколько угодно, если рядом Карни. Мысленно Диего очертил круг, заключив в него, как в стеклянную крепость, себя и девушку. Если эти шуты переступят черту, если разобьют стекло, рискнув превратиться в мясной фарш…

Он воочию видел, как все случится.

Видел, слышал, чуял кровь.

Металлический шелест – это рапира выскальзывает из ножен. Влажный хрип – это лезвие на взмахе рассекает глотку вудуну в трико. Хруст черствой горбушки – это острие на длинном выпаде взламывает грудь живчику-помпилианцу. Крик и брань, и снова крик – это пинок ломает колено инопланетнику в полотняной робе, подпоясанной веревкой. Всхлип захлебывается, превращается в храп загнанной лошади – кинжал уже в левой руке, он по крестовину входит под ребра рыжему толстяку. Разноголосица: это раненый гематр и две женщины – брамайни, завернутая в лиловую ткань, и востроносая девица в мужской одежде. Они не в счет. Они вне игры. Кто остается? Смуглый парень со странно вытянутым, наголо бритым черепом. Яйцеголовый блаженно ухмыляется. Он стоит поодаль, отдельно от компании живых и мертвых, и лыбится, как не здесь. Больной, наверное. Или юродивый. Если не кинется – пусть дышит…

– Откуда у нас кораблик, солнце вы мое? Зачем? И не надо, не надо колоть меня вашим ужасным шилом! Думаете, мы жулики? Хо-хо! Да захоти мы вас надуть, солнце, разве явились бы сюда? Вы бы приехали, прогулялись по бережку, а денежки – тю-тю!

Бой исчез, не начавшись. Это безумие, сказал себе Диего. Весь мир безумен, а эти придурки – короли сумасшедших. Нет, король – я. Мое рехнувшееся величество.

– Но как мы улетим без корабля?!

– А зачем нам играть в кораблики? Мы же коллант!

– Кто?

– Коллант! – с восторгом охнула Карни. – Диего, это коллективный антис!

– Какой?

Об антисах – исполинах, способных превращаться в свет и энергию, без кораблей путешествуя по космосу – Диего слышал краем уха. Даже фильм в детстве видел. В школе антисам был посвящен отдельный урок, который Пераль-младший прогулял. Но коллективный антис?! Чудо Господне, призванное спасти беглецов – или все-таки обман инопланетных проходимцев?

Драться было бы легче, подумал Диего. Гораздо легче. Убить их всех, стоять в луже крови, среди трупов, вытирать рапиру о чужую одежду – и не втискивать гигантскую Ойкумену в конуру своего убогого рассудка. Господи, за что караешь?!

– Дорогуша, вы меня изумляете. Вы никогда не слышали о коллантах?

– Нет.

– Ты честно не слышал?! – Донья Энкарна была удивлена не меньше помпилианца. Ястреб на поверку оказался неотесанной деревенщиной. – Об этом же и по визору, и в новостях! Ты шутишь, да?

– Я не смотрю визор. Я не читаю новости.

– Совсем?

– Совсем.

– Вот это да! – восхитился рыжий толстяк. – Уважаю!

Живчик почесал в затылке:

– Ситуация!

– Я тебе потом все объясню!

Карни вихрем вылетела из-за маэстро, пустив прахом все его попытки служить живым барьером, первой линией обороны. Не устраивать же сцену при посторонних? Лицо девушки раскраснелось, глаза пылали. Превратись она сейчас в свет и энергию, вознесись в небеса, оседлав чемодан – Диего не удивился бы.

– Если вы коллантарии, сеньоры, то вы нас обманываете!

– Мы? – возмутился рыжий. – Никогда!

– На коллантария надо учиться! Я сама мечтала…

– Ну?

– Знаете, какой там отсев?!

– Знаем! – вудун сверкнул белозубой улыбкой. – Уж мы-то знаем!

– Тогда как вы хотите…

– Это не мы хотим. Это вы хотите, моя прелесть! – живчик легко перехватил нить беседы. – Вы хотите, а мы сделаем. В лучшем виде!

– Подбросим, как на попутке!

– С солнечным ветерком до самого Хиззаца!

– По эфира волнам! Нынче здесь, завтра там!

Такое случается: шум, гам, кавардак, и вдруг – тишина. Вперед шагнула брамайни, молчавшая до сих пор. Она без страха пересекла круг, намеченный Диего, но маэстро раздумал хвататься за рапиру. На пляже творился балаган. Если пути рассудительных оказались закрыты, если двери изобретательных заперлись на замок – оставалось лелеять свое безумие и надеяться на балаган.

– Вы верите в чудеса?

Брамайни обращалась к Карни. Она не шутила.

– Да! – выдохнула девушка.

– Тогда вам повезло. Мы – ваше чудо.

– Чудо с банковским счетом?

В этом была вся Карни. Дочь маркиза де Кастельбро очень хотела верить – и упиралась до последнего. «Убедите меня! Убедите!» – кричало все ее существо. Так гонитель еретиков превращается в главного ересиарха.

– Увы, милочка. Чуду тоже надо кушать, – развел руками живчик. – У чудушка есть жены и любовницы, дети и внуки. Представляете, все они любят покушать! Жрут в три горла… А еще у чуда есть ограничения на вывоз. Как ни жаль, вещи придется оставить.

– Почему?!

– Золотце вы мое! Брильянт! Коллант – это вам не круизный лайнер! Никаких грузов, только люди. И рады бы, да не можем.

– Вещи? Гори они огнем!

«Он ее убедил! – с изумлением понял Диего, глядя на сияющую Карни. – Господи, она же уверовала!».

– Кстати, о бриллиантах, – встрял рыжий толстяк. – Если у вас есть драгоценности, наденьте их на себя. Так вы их сохраните. По прибытии украшения восстановятся вместе с вами. Возьмите деньги, документы… Остальной багаж придется оставить.

В странном отупении Диего наблюдал, как девушка, присев возле раскрытой сумки, роется в вещах. Извлекает алмазное колье, диадему, тонкие витые браслеты – золото с рубинами; серьги…

– Документы, – напомнил вудун. – Деньги.

– Я взяла.

– Теперь вы, сеньор. Сабля останется здесь.

– Это рапира!

– Тем более.

Диего хотел предложить наглецу отобрать у него рапиру силой. Но, поймав взгляд Карни, вздохнул и молча начал стаскивать перевязь. Без оружия он ощутил себя голым младенцем в колыбели. Сейчас навалятся, сомнут…

– Кинжал и пистолет.

– И вещмешок?

– Да, рюкзак тоже. Деньги и документы взяли?

Он удостоверился, что паспорт на месте; брякнул кошелем на поясе. Золото для Мигеля плюс тоненькая пачка новомодных ассигнаций. Считай, все его сбережения. Еще Диего нащупал в кармане плоскую коробочку уникома, но говорить о ней не стал.

– Взял.

– Молодцы! Улыбнитесь, друзья и подружки! Все хорошо, все лучше лучшего. Приготовьтесь к увлекательному космическому путешествию! Спорю на уши моей первой жены: вы запомните его на всю жизнь! Маэстро, ваш выход.

Когда вперед вышел рыжий толстяк, Диего сообразил, что помпилианец обращался не к нему. Ну да, Луиса Пераля тоже называют «маэстро». Любопытно, какая у рыжего профессия?

– Итак, вы согласны лететь с нами на Хиззац?

– Да!

– Да, черт побери!

Только произнеся сакраментальное «черт побери», Диего вспомнил, кто всегда требует троекратного согласия на свои восхитительные предложения.

Но было поздно.

* * *

На пляже сделалось светло, как днем.

Люди превратились в живые костры. Они разгорались ярче тысячи солнц: убийственный пожар, ослепительный фейерверк. Искристые змеи оплели тело, вгрызлись в кричащую плоть – нет! глубже! – в кричащий разум. Я погиб, осознал маэстро. Мы с Карни погибли оба! И виноват в этом я, старый дурак! Слишком поздно я вспомнил о дьяволе, коварном искусителе, предлагающем наивным простакам все блага земные в обмен на жалкий пустяк: бессмертную душу. Не важно, что слуги сатаны обошлись без договора – пергаментного свитка, подписанного кровью грешников. Бесы Ойкумены не нуждаются в пергаменте и росчерке пером. Так или иначе, результат один: Диего Пераль и Энкарна де Кастельбро погубили свои души на веки вечные!

Господи, мы же в аду!

Он горел, не сгорая. Теперь пламя геенны – навсегда. Тело становилось огнем и светом. Рядом пылала Карни: никогда она не была прекрасней, чем в этот гибельный миг. От рыжего толстяка, от живчика-помпилианца, от вудуна, брамайни, от сонма проклятых чертей к Диего с Карни тянулись шипящие шнуры, соединяя людей в двойную пентаграмму, в единое целое, в филиал пекла на земле. Сейчас земля разверзнется, сказал себе Пераль. Раскроется пересохшим ртом, не выдержав чудовищного надругательства. Сейчас бездна поглотит и бесов, и их жертвы.

Он ошибся: разверзлась не земля.

Разверзлось небо.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Федерико:

Любить – трудней, чем не любить!

Кончита:

Но отчего же?

Федерико:

Сила чувства Жизнь возвышает до искусства. Бездарным слыть, бездарным быть Страшней всего в любовной сцене – Нас за неутомимость ценят, А надо за талант ценить!

Кончита:

Сеньор, я вижу, с острым перцем, Таким вы мне являлись в снах…

Федерико:

Талант, дитя, трепещет в сердце!

Кончита:

А если все-таки в штанах?

Часть вторая. Хиззац.

Глава пятая. Беженец.

I.

– Имя?

– Диего.

– Фамилия?

– Пераль.

– Отчество?

– Простите?

– Как звали вашего отца?

– Дон Луис.

– Записывать отчество или не надо? Многие любят с отчеством. Которые с Сеченя, те просто требуют. Вчера один устроил скандал…

– Спасибо, не надо.

– Как хотите. Гражданство?

– Эскалона.

– Такой планеты нет в каталоге.

– Простите, оговорился. Террафима.

Кабинет был из казенных. Стены до половины выкрашены дешевой «зеленкой». Выше – «мокрая» штукатурка, похожая на дюны у северного моря. Двухтумбовый стол, стулья из ротанга с высокими спинками. Рабочая сфера, закрытая для посетителя. В углу, над стеллажом с папками – портрет его высочества Пур Талелы XVIII. Топорща жидкие усики, принц без интереса смотрел на Диего. Маэстро уже знал историю про балбеса-туриста, который в баре испортил одно из вездесущих изображений принца, дорисовав его высочеству пышные усищи и бороду помелом. Балбеса арестовали. Ему светило пожизненное заключение за оскорбление царствующей особы. Спас туриста острый язык. Когда принц, лично явившись на заседание суда, спросил: «Зачем вы это сделали?» – протрезвевший балбес мигом ответил: «Для красоты, государь!» Пур Талела, втайне страдавший от чахлой растительности на лице, расцвел, облобызал подсудимого и тут же произвел героя дня в рыцарское достоинство.

– Причина?

– Что?

– Причина, по которой вы оставили Террафиму?

– Политическая обстановка. Угроза моей жизни.

Ответ Диего подготовил заранее. При необходимости он готов был развить тему, обрисовав мятеж и себя в нем – благонамеренного горожанина, подвергшегося насилию. Они с Карни готовились заранее, разработав историю в подробностях. Увы или к счастью, инспекторша не заинтересовалась деталями.

– Возбуждены ли против вас уголовные дела за совершение преступления на территории Хиззаца?

– Нет.

– Было ли вам ранее отказано в признании беженцем?

– Нет.

– Наличествует ли у вас гражданство третьей планеты, защитой которого вы можете воспользоваться?

– Нет.

– Состоите ли вы в в браке с гражданкой Хиззаца?

– Нет.

– Херня, дружок.

– Что? – оторопел Диего.

Он все время боялся, что его знание унилингвы недостаточно. Брякнешь что-нибудь, и сядешь пожизненно. И никакая борода для красоты не спасет.

– Я про свои вопросы, – сказала инспекторша. Ее ярко-красные губы сложились в приветливую улыбку людоедки. – И про твои ответы, по большому счету. Будь спокоен, чеши яйца. У нас всем дают статус беженца. Всем без исключения. И тебе дадут, не сомневайся.

Диего наклонился вперед:

– А зачем тогда спрашивать?

– Как зачем? – удивилась инспекторша. – Мне за это деньги платят. Кто ж станет платить деньги ни за что?

На Хиззаце, как успел заметить маэстро, женщины делились на страшно красивых и просто страшных. Эта была из вторых, но считала себя первой. Завернутая в прорву шелка – алого, лазурного и желтого – инспекторша колыхалась, словно желейный пудинг. Некоторым нравится, подумал Диего. Мигель, тот вообще не признавал шлюх весом меньше шестимесячного теленка.

– Когда мне прийти за удостоверением?

Инспекторша облизнулась:

– Вечером. После шести.

– Рабочий день, – осторожно напомнил Диего. Ему казалось, что он спит и видит сон: кошмар или праздник, не разберешь. – У вас на входе табличка. Там написано: «Рабочий день с десяти утра до шести вечера».

Он помолчал и добавил, сам не зная зачем:

– Ноль-ноль.

– Это в спорте «ноль-ноль», – инспекторша колыхнула грудью. Шелк плеснул искрами, заволновался. – Когда ничья. А рабочий день, он до восемнадцати. Тут ты прав, дружок. Приходи в семь, я успею принять душ. Заодно и корочку свою заберешь.

– Сеньорита…

– Сеньора. Сеньора Чахая Ирам. Можно просто Чахая.

– Вдова? Мои соболезнования…

– Почему вдова? Ну ты, дружок, и юморист!

– Так ваш муж жив?

– Мой муж нас всех переживет. Это такая сволочь…

– Как же вы…

– При живом-то муже? – перебила его инспекторша. Глаза ее сверкнули насмешкой: пара черных маслин. – Дружок, ты откуда взялся? Из Морального Легиона? Приходи, все будет на высшем уровне. Если хочешь, могу и мужа позвать. Он любит чернявых. Ну что ты моргаешь? Здесь Хиззац, здесь пляшут.

Здесь пляшут, мысленно повторил Диего. Он уже привык к этой идиоме. Сжился с ней, как с любимой мозолью. Таксисты, портье, уличные разносчики, торговцы жареной рыбой, мальчишки с верфей, жулики и миссионеры – все к месту и не к месту, поперек брани, рекламы или проповеди, вставляли: «Здесь Хиззац, здесь пляшут!».

– А если я не приду?

– Тогда завтра, с утра. Заберешь удостоверение, и чеши яйца.

Черт возьми, выругался Диего. Вульгарность инспекторши бесила его. Плюнуть и уйти? И далеко ты, дружок, уйдешь без статуса беженца?

– Вы мне выдадите мой документ?

– С утра? Выдам, конечно.

– А как же…

– Что ж я, зверь? Я не зверь, а ты дурак…

– У меня есть невеста, – сказал Диего и понял, что краснеет.

– Дважды дурак, – инспекторша пожала могучими плечами. – Невеста у него! Ну и приходил бы с невестой… Слушай, может, ты импотент?

II.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

Потертые ножны рапиры хлопали по крупу гнедого в такт размашистой иноходи. Диего поправил перевязь: случалось, лошади от таких похлопываний нервничали, не понимая, чего от них хочет всадник. Нисколько не сбившись с шага, гнедой скосил на седока влажный темный глаз – с благодарностью, как почудилось Пералю.

– Подтяни-и-ись! – донеслось спереди.

Диего пришпорил жеребца, выполняя приказ – раньше, чем до него дошла вся невозможность происходящего. Пылающие змеи вгрызаются в плоть, в мозг, в душу. Горит Карни, горят бесы, высвобождая из-под безобидной личины инопланетян свою истинную сущность. Ослепительные лучи соединяют людей – людей?! – в сатанинскую пентаграмму. Разверзаются небеса, чернее смертного греха; колючие огни прыгают навстречу…

Что было дальше?

Дальше – скачка. Десять всадников под мерцающим небом, сплетенным из радуг. Каменистая степь под копытами. Жухлое разнотравье, редкие кусты можжевельника, семейство пиний. Точь-в-точь окрестности Даламара, где Диего довелось нюхнуть пороху. Так и кажется: вот-вот впереди поднимутся угрюмые крепостные стены, а за ними – ослепительная белизна дворцовых построек, лазурь и золото храмовых куполов…

Вместо крепости на горизонте проступила цепочка пологих холмов. Диего оглянулся. Позади таяли в туманной дымке горные пики, за ними полыхал багровый закат. Неужели так выглядит преисподняя? Или это ее преддверие?!

«Где мы? – кричала душа маэстро. – Что вы с нами сделали, чертово семя?!».

– Мы в космосе!

Теперь они скакали бок о бок: Диего на гнедом жеребце – и Карни на белой кобылице, в дамском седле.

– В космосе? – он взмахнул рукой. – Это космос?!

Жест вобрал в себя все: цепь холмов, степь, отряд всадников. В ответ донья Энкарна рассмеялась, счастливая как ребенок. На ней было дорожное платье, хорошо знакомое Диего, и те украшения, что девушка надела на себя, следуя совету рыжего толстяка. Космос, значит? Господи, помилуй! Бесы свели Карни с ума!

– Да, мой ястреб! Мы летим в колланте!

– Летим?

– О да!

– Прикажешь мне не верить своим глазам?

– То, что ты видишь – галлюцинативный комплекс. Вторичный эффект Вейса. Я читала о нем в энциклопедии.

– Дьявольское наваждение?!

– Дьявол тут ни при чем, сеньор Пераль.

С другой стороны к Диего подъехал гематр на вороном коне. Три лошади шли голова к голове, держа строй, как на параде. Этого не могло быть: мастер-сержант Пераль никогда не ходил в конном строю. А уж Карни – и подавно… Мысли соскальзывали на вещи привычные и понятные, пытаясь оградить рассудок от подступающего безумия. С упрямством смертника, просто-таки мечтающего о петле и эшафоте, Диего заставил себя вернуться к разговору – Господи помилуй! – разговору с бесом о непричастности дьявола к дьявольским козням.

– Хотите сказать, мы скачем на лошадях по космосу? – голос маэстро сочился сарказмом. Так спелый плод истекает липким соком, стоит лишь хорошенько сжать его в кулаке. – Вот уж воистину чудо Господне!

– Мы не скачем. Это не лошади. И да, это Космос. Ваше сознание так его воспринимает. Ваше и сеньориты Энкарны.

– А ваше – нет?

– Я коллантарий. Мы все тут коллантарии, кроме вас двоих.

– Кто же мы? Жертвы адских аферистов?

– Вы – наши пассажиры.

Мимоходом Диего отметил, что беседует с гематром без малейших неудобств. Казалось, они не едут верхом, покачиваясь в седлах, а дружески прогуливаются по залитой солнцем улице. Будь лошади и степь реальными, разговор состоял бы из кратких выкриков и долгих пауз – иначе не перекрыть голосом топот копыт, не расслышать ответов собеседника.

– Наваждение – ваша работа? Вы наслали его на нас?!

– Нет. Просто ваш мозг воспринимает тот слой реальности, который ему привычнее, и отвергает другой.

– Слоистое восприятие! – возликовала Карни. – Я пыталась ему научиться. Но у меня ничего не получилось…

– Слоистое восприятие – аналог близкий, но вряд ли точный…

Диего не понял, согласился мар Фриш или возразил. По правде говоря, он вообще ничего не понял.

– Я попробую объяснить, сеньор Пераль, – гематр без труда прочитал затруднения, написанные на лице маэстро. – Перестаньте считать нас исчадиями ада. В том, что сейчас происходит, нет ни капли сверхъестественного. Представьте себе космический корабль. В нем есть экипаж и пассажиры. Пилот видит в рабочей сфере одну картину. Пассажир, обедающий в ресторане – другую. У экипажа – космос, окружающий корабль. На него накладываются графики, таблицы, диаграммы, навигационные пометки. Все, что нужно для прокладки курса. У пассажира – тарелка с солянкой по-сеченьски. Графин с водкой, настоянной на березовых почках; корзинка с ломтями хлеба. Даже если в ресторане включат обзорники, пассажир не увидит всего того, что видит экипаж.

– Значит, вы-коллантарии видите больше нас-пассажиров?

В сотый раз донья Энкарна опередила своего тугодума-ястреба, буквально сняв вопрос с языка Диего.

– Совершенно верно.

– А можно включить нам обзорники?!

Лишь затянувшаяся пауза давала возможность определить, что гематр колеблется. Реальность, иллюзия, ад, просторы галактики – лицо мар Фриша оставалось непроницаемым. В черных одеждах, на вороном жеребце, гематр ехал подобно ворону, опустившемуся на седло.

– Это опасно, сеньорита, – наконец каркнул он. – Это может оказаться серьезным потрясением для вашей психики. Я не ручаюсь за последствия.

Тысяча чертей! Диего полагал, что давно вышел из щенячьего возраста, да видно, ошибся. Достаточно было гематру сделать выпад в сторону Карни, и сердце забилось в неподобающе быстром ритме, а руки сами сжались в кулаки.

Маэстро подбоченился:

– Для начала попробуйте на мне!

– Боюсь, вы готовы еще меньше…

– Как ваша рана, мар Фриш? – перебил гематра Диего.

– Сейчас, в волновом состоянии, я полностью здоров. Когда мы прибудем на Хиззац, от моей раны не останется и следа. От ваших, кстати, тоже. Восстановление малого тела происходит по исходной, полностью здоровой матрице.

– Диего! – разволновалась донья Энкарна. – Тебя ранили?!

– Пара царапин, – заверил девушку Пераль как можно беззаботнее. И вновь обратился к гематру: – Если я получу царапину на своей ранимой психике, она также полностью затянется к нашему прибытию на Хиззац?

– Вы настаиваете?

Развернувшись в седле, мар Фриш смотрел собеседнику в глаза – без всякого выражения, как умеют только гематры.

– Да!

Диего хотел добавить «Черт побери!», но поостерегся. А что-нибудь вроде «Храни нас святой Исидор!» на язык не легло.

– На ваш страх и риск, сеньор Пераль. Коснитесь моей руки.

Переложив поводья в левую руку, пальцами правой Диего коснулся плеча гематра.

…сгусток квантов и волн, света и энергии.

Лучевой исполин мчался по просторам галактики, пронзая время и пространство, реальность и ее изнанку. Десяток волновых личностей, сознаний, разумов – пучок стальных проволок, скованных кузнечным молотом в единый клинок, но каким-то чудом не утративших самостоятельность.

Истинный el Monstruo de Naturaleza: коллективный антис.

Диего Пераль – вторым именем маэстро стал Ужас, третьим же Восхищение. Так, наверное, возносятся на небеса. Так низвергаются в геенну. Стоят в пехотном каре, зная, что стоят в последний раз. Захлебываются восторгом, тонут мухой в меду, теряют тело и разум, растворяясь в том, что стократ больше тебя. Тело, разум…

Душу?!

Искры костра, мысли вспыхивали и без следа исчезали в космической тьме. Они не задерживались в голове – ведь у Диего теперь не было головы. Но не было и тьмы! Космос струился потоками частиц, чьи названия еще не прозвучали на языках Ойкумены. Звезды вблизи оказались не просто огромными – колоссальными, потрясающими воображение, как столица королевства приводит в трепет неотесанную деревенщину, приехавшую на рынок торговать репой. Поля, оболочки, волны пронизывали все вокруг, включая лучевое тело колланта; они притягивали и отталкивали, будто капризная любовница. Лучи звезд кололи иглами белошвейки, грели углями жаровни, пронзали насквозь рапирными клинками, дарили жизненную силу, питая десятиричного монстра, несущегося к заветной цели.

О, звезды – они горели повсюду. Бессчетные мириады звезд, имя которым – легион. Цепь холмов, к которым скакал отряд, оказалась звездным скоплением, вытянувшимся на десятки световых лет. Между двумя полыхающими гигантами – стражами, охраняющими врата в запретный рай – коллант намеревался сейчас проскочить, срезая путь к солнцу, вокруг которого вращался Хиззац.

Огненные шестерни стремительно приближались, грозя смять, расплющить, перемолоть ничтожных мошек, возомнивших себя хозяевами космоса. Грозная сила ощущалась физически, на расстоянии: она давила, наваливалась отовсюду, текла оползнем с горы. Что значит мощь колланта – да пусть даже природного антиса! – в сравнении с мощью звезды?! Пылающий ад вставал стеной, он был снаружи и внутри, пронзал жестким излучением, сплющивал чудовищной гравитацией, накрывал пересекающимися магнитными полями – гигантские сачки для ловли бабочек зачерпывали космос в поисках добычи.

Мотылек, содрогнулся Диего. Все мы – мотыльки, летящие в гибельное пламя свечи. Стойте, во всю глотку закричал маэстро. Остановитесь! Надо повернуть назад, пока не поздно, найти другой путь!..

…он очнулся в седле, между Энкарной де Кастельбро и мар Фришем – вопя от ужаса, с ледяной испариной на лбу и глазами, готовыми вылезти из орбит.

– Я вас предупреждал, сеньор…

– Там! Впереди!

– Я вас…

– Мы погибнем!

Они ехали в лощине меж двух холмов. Вблизи холмы оказались гораздо выше, чем это виделось издалека. Грязно-белый известняк, покрытый тонким слоем почвы. Бурые пятна лишайника. Трепещут на ветру сухие травинки…

– Успокойтесь, сеньор Пераль. Мы не самоубийцы. Мы проходим на безопасном расстоянии между Альфой и Гаммой Ошейника. Поверьте, мы проделывали этот трюк много раз. Двадцать семь, если быть точным. Риск минимален. Вероятность гибели нашего колланта – менее одной сотой процента. Собственно, мы уже прошли. Видите: ничего плохого не случилось.

Действительно, холмы остались позади. Маэстро отметил, что лошади с шага перешли на свободную рысь, хотя животных никто не пришпоривал.

– Эффект гравимагнитного туннеля: прохождение между звездами Ошейника придало нам дополнительное ускорение. Теперь мы быстрее доберемся до Хиззаца.

– Мар Фриш, я тоже хочу это увидеть!

– Карни! – в отчаянии возопил маэстро.

Куда там! Так она его и послушала. Вместо шпор девушка использовала короткое стрекало. Укол в шею, и кобыла резко рванула вперед, после чего, направляемая твердой рукой Карни, свернула правее. Придержав лошадь, всадница поравнялась с гематром.

– Я должен вас предупредить…

Завершить свое очередное, невесть какое по счету предупреждение мар Фриш не успел: девушка решительно вцепилась в плечо гематра. Диего прикипел взглядом к лицу юной доньи. Если с Карни что-то случится!.. Ладонь легла на рукоять рапиры. Бес или инопланетянин, космос или ад, правда или лживый фарс – он поклялся защищать Карни и будет делать это даже в преисподней!

Глаза девушки расширились. Щеки полыхнули румянцем. Донья Энкарна вся светилась: казалось, сквозь иллюзорное тело проступила светоносная сущность колланта. Залюбовавшись Карни, Диего убрал руку с эфеса и понял, что его щеки тоже горят. Их жег стыд, худший из видов огня. Слабая женщина ничуть не испугалась – в отличие от него, мужчины, солдата!

Позор, да и только.

Трава под копытами коней сделалась гуще, сочнее. На горизонте возникла стена леса; слева в отдалении извергался угольно-черный вулкан. Фонтан лавы взлетал в небеса и, обессилев, пузырящимся киселем стекал по склонам. Хвала Всевышнему, коллант держал путь не к вулкану. Всадники шли походным строем: три тройки, на полдюжины лошадиных корпусов друг от друга. Стоп! Три тройки… А ведь всадников должно быть десять! Диего завертел головой и быстро обнаружил недостающего десятого. Им оказался юродивый парень с черепом, вытянутым на манер яйца. Бесстыже голый – набедренная повязка из перьев не в счет – от макушки до пяток расписанный дикарскими татуировками, парень бежал, держась сбоку от всадников. Боже правый! – бежал босиком, не обращая внимание на мелкие камешки. Поймав взгляд эскалонца, бегун подмигнул маэстро: а что, слабо́ вот так, на своих двоих?! На лошади-то любой дурак сможет!

Слабо́, согласился Диего.

Парень похлопал себя по бедру. Диего сперва не понял, на что намекает яйцеголовый, но когда дикарь оттопырил большой палец – здорово, мол! – стало ясно, что он имеет в виду рапиру.

– Вы говорили, – Диего обернулся к гематру, – что рапиру придется оставить. А рапира – вот она! Это был обман или шутка?

– Ни то, ни другое. Здесь вы – скорее образ, чем человек. Образ привычный, собранный из хорошо знакомых деталей. Под шелухой всё – символы и иллюзия, включая вашу рапиру. В действительности она осталась на Террафиме. По прибытии на Хиззац она исчезнет. Кстати, если вы еще не заметили: тут мы все вооружены. Специфика вторичного эффекта Вейса для коллантариев.

Отбросив плащ за спину, мар Фриш продемонстрировал маэстро кожаный чехол шириной в ладонь и длиной в полтора локтя. Из чехла выглядывали две деревянные рукояти. Что за оружие скрывалось там, осталось загадкой.

– Какая красота! Что это?

Карни все еще находилась в реальности, доступной лишь подлинным коллантариям. Видя что-то свое, девушка указывала свободной рукой в сторону далекого леса. Мигом позже она отпустила плечо гематра и заморгала с растерянностью внезапно разбуженного ребенка.

– Вон там! Смотрите!

Над лесом колыхалось зыбкое облако. Туман? Болотные испарения? Мираж? Облако переливалось тусклой радугой, словно в нем отражалось здешнее небо. Ничего красивого Диего в облаке не усмотрел.

– Тревога! – долетело от головной тройки.

Маэстро обернулся к мар Фришу – и впервые в жизни увидел, как гематр бледнеет.

III.

– Имя?

– Диего.

– Фамилия?

– Пераль.

– Образование?

– Среднее общее.

Он уже знал, что эти два слова обозначают школу.

– Профессия?

– Что, простите?

– Кем вы работали раньше?

– Я служил.

– Армия? Полиция?

– Армия.

– Род войск?

– Пехота.

– Воинское звание?

– Мастер-сержант.

Кабинет департамента занятости мало чем отличался от кабинета департамента иммиграции. На стенах вместо «зеленки» – тусклый сурик. Мокрая штукатурка – грязно-белая, в пупырышках. Стол, стулья. Его высочество Пур Талела XVIII на портрете – не в цивильном, а в форме морского полковника. Эполеты, кортик, ордена. Усы гуще, чем обычно, кончики завиты вверх. Похоже, художник решил польстить монарху.

– Военно-учетная специальность?

– Что?

– Что написано в вашем военном билете?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– У меня нет военного билета.

– Каким транспортным средством управляете?

– Лошадью.

– В смысле?

– Езжу верхом. Конному строю не обучен.

– Боевой мобиль? Десантный бот?

– Нет.

– Полевой экзоскелет?

Диего подумал. Он не знал, что это такое: экзоскелет.

– Нет.

– Каким оружием владеете?

– Рапира. Шпага. Кинжал.

– Только холодное?

– Мушкет. Аркебуза. Пистолет.

– Лучевик? Игольник? Парализатор?

– Нет.

– Боюсь, я не смогу подобрать вам что-нибудь из армейских вакансий. У нас жесткие требования. Мне очень жаль.

Чиновница была из красавиц. Черно-белая, пугающая красота. Родинка над верхней губой. Глаза – две льдинки. Фигура бронзовой танцовщицы. Моя ровесница, оценил Диего. Выглядит моложе. Сейчас предложит зайти после окончания рабочего дня. Примем душ, обсудим ситуацию. Непременно что-нибудь подыщем, если я окажусь на высоте. Если же я откажусь, мне предложат зайти завтра утром. И все равно что-нибудь подыщут. Доставлять рыбьи потроха на завод по производству кошачьего корма. Нет, доставлять я не могу. Я не вожу грузовик. Хорошо, буду кидать – лопатой в кузов. Или у них автопогрузчик?

– Строительный батальон? – предположил он. – Рядовым?

– Увы.

– Извините.

– Возможно, у вас есть еще какая-нибудь специальность?

– Да. Я – учитель фехтования.

– Вид оружия?

– Рапира. Шпага. Кинжал.

– Спортивное звание?

– Чье?

– Ваше. Мастер спорта?

– Маэстро? Да, мастер.

– Удостоверение?

– Диплом выдан Леоном Дильгоа из Эскалоны.

– Он у вас с собой?

– Нет.

– Заверенная копия?

– Нет. Я беженец.

– Ладно, диплом все равно пришлось бы подтверждать. До подтверждения диплома вас не возьмут на преподавательскую работу. Я посмотрю, кому нужны спарринг-партнеры. Киностудия интересовалась каскадерами для батальных массовок. Кажется, они снимают что-то историческое, про древних. И вот еще…

Она встала, прошлась к окну. С интересом оценщика из ломбарда Диего любовался фигурой чиновницы. Стройная талия, сильные бедра. Со спины женщина выглядела еще привлекательней. Кому-то за счастье, пусть и на бегу, мимоходом. Дело не в Карни, сказал себе Диего. При чем тут Карни? Я просто не хочу спать с этой дамой. Все вижу, все понимаю и ничего не хочу. Я старик? Верный влюбленный? Идиот?!

– Эскорт-услуги, – сказала чиновница. – Что вы думаете?

– Телохранитель?

Она долго молчала. Нет, не телохранитель, понял Диего.

– Сопровождение клиента на банкетах, торжественных вечерах, деловых встречах. Поездки в ресторан и театр. Формирование благоприятного имиджа клиента.

– Клиента?

– В вашем случае, скорее клиентки. Хотя и клиента, не без того. У разных людей – разные вкусы и предпочтения.

Диего недобро сощурился:

– Постель?

– По желанию клиента. Как правило, да.

– И вы не добавите: по взаимному согласию?

– Подписав контракт с агентством, вы соглашаетесь изначально. Там есть отдельный пункт. Вас что-то смущает?

– Я женат.

Он раздумал уточнять насчет «невесты». Женат, и все.

– Жена против?

– Не знаю. Не спрашивал.

– Она согласится. Агентства гарантируют, что клиент, пользующийся эскорт-услугами, полностью здоров. Его сексуальные пристрастия не повредят вашему физическому состоянию. Это тоже гарантируется. В остальном, работа как работа.

– Вы так думаете?

– Злитесь? Хотите меня обидеть? Напрасно, – чиновница повернулась: темный силуэт на фоне светлого окна. – Давайте смотреть правде в глаза. Вы привлекательны. Ваш брутальный тип мужской красоты имеет ценность в определенных кругах. Вы прекрасно развиты физически. Вы молоды…

– Я?!

– Вы. Я старше вас на семнадцать лет.

– Не может быть!

– Спасибо за комплимент. Господин Пераль, вы на Хиззаце. Здесь, равно как на других развитых планетах Ойкумены, живут дольше, чем у вас на Террафиме. Соответственно, понятия юности, молодости и зрелости у нас куда более продолжительны. Ваш возраст – середина молодости. Мой – второй год зрелости. Я вполне могла бы оказаться вашей клиенткой, будь я состоятельней. Явиться в ресторан с таким мужчиной, как вы – удовольствие, за которое стоит заплатить. Лечь после ресторана с вами в постель – отличное завершение приятного вечера. Вы в курсе, что дозированный секс полезен для здоровья? Подумайте насчет эскорт-услуг. Долго на этой работе вы не задержитесь. Лет семь-восемь, и вас вытеснят конкуренты помоложе. Но это достаточный срок, чтобы скопить кругленькую сумму. Надеюсь, вам удастся привлечь постоянных клиентов. Случается, они со временем предлагают своим спутникам удачное трудоустройство…

Диего встал:

– Благодарю за искренность. Вы что-то говорили о спарринг-партнерах?

– Если будет вакансия, я с вами свяжусь. Прогуляйтесь по университетскому парку Бунг Лайнари. Там тренируются, когда нет дождя. Может быть, вам повезет завязать нужное знакомство. Я еще посмотрю вневедомственную охрану на верфях. От них приходил заказ.

– На верфи нападают? Жгут корабли?

– Вряд ли. Скорее воруют: канаты, инвентарь. Мальчишки, сами понимаете. Накурятся и тянут, что плохо лежит. Ночной обход: если пьяница заснул на причале, надо выгнать. Платят скромно, зато работа тихая, спокойная.

– Спасибо. Я пойду?

– Удачи, господин Пераль…

IV.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– В галоп! Аллюр три креста!

Команду отдал живчик-помпилианец, ехавший в авангарде. И немедленно подал пример, вырвавшись на корпус вперед. Вместо цветастой рубашки и дурацкой шляпы он был облачен в старинный чешуйчатый доспех. Голову скрыл шлем с алым гребнем; у седла, приторочен ремнями, качался выпуклый щит. Меча Диего не разглядел, но меч наверняка тоже имелся в комплекте. Сейчас живчик если и походил на клоуна, то как минимум на руководителя труппы клоунов-убийц.

Пераль дал гнедому шпоры; оглянулся на Карни. К счастью, девушка не растерялась – ее кобыла не отставала от жеребца Диего. Мар Фриш скакал рядом. Строй нарушился, теперь отряд лавой несся по степи, забирая правее – туда, где стена леса расступалась, открывая взглядам тесный распадок, по бокам очерченный низкорослым сосняком. Мир смазался, слился в серо-зеленые полосы, вихрем уносящиеся назад. Ни одна лошадь в мире, подумал Диего, не способна развить такую скорость. «Это не лошади, – вспомнил он слова гематра. – И да, это Космос.» Что ж, по крайней мере в этом мар Фриш не соврал.

Облако над лесом дрогнуло, словно в нерешительности – и с резвостью борзой, заметившей лису, устремилось на перехват беглецов. Оно темнело, наливалось фиолетовым глянцем, сгущалось в тучу зловещего вида. В последнюю очередь маэстро интересовало, что это за пакость и какими бедами она грозит отряду. Следовало уносить ноги: чем быстрее, тем лучше.

И за это, подумал он, мы заплатили уйму денег. Нет, не мы – дон Васко. Неужели он знал, за что платит, ревнивая сволочь?!

– Что это? Почему?!

А вот донью Энкарну, напротив, очень даже интересовало, отчего увиденная ею «красота» превратилась под шелухой в хищное непотребство.

– Флуктуация! – задыхаясь, выкрикнул мар Фриш.

– Какого класса?

– Не знаю.

Гематр зашелся кашлем, из глаз его текли слезы.

– Не знаете?!

– Впервые… вижу… В реестре аналоги…

Ветер бил в лицо, свистел в ушах, уносил слова в сторону. Диего едва сумел расслышать ответ гематра:

– …аналоги отсутствуют…

– Но мы же… Мы – коллант!

– Мы – коллант. Вы – нет.

– Вы с ней справитесь?

– Нет.

Диего оглянулся на скаку. Туча висела у них на загривке. Не уйдем, понял он, холодея. Карни, дитя мое… Куда я тебя втравил, старый дурак?! Прости, если сможешь… Побег на рывок, говаривал Мигель Ибарра, знаток жаргона каторжан. Бегство с этапа, на глазах у конвоиров, без расчета, надеясь на слепой фарт. Обычно это кончалось псами, рвущими беглецов, и тяжелыми сапогами охраны. Случалось, что и виселицей. Вся моя жизнь, сказал себе маэстро, побег на рывок. Из дому в армию, из строгих анахоретов – в любовники юных аристократок, из ревнителей чести – в попрошайки. С булыжника Эскалоны – в космос, черт бы его побрал со всеми гнедыми жеребцами и прыткими тучами…

Побег на рывок, и конвой близко.

– В круг! Занять оборону!

Живчик тоже понял, что бегство бесполезно. Уважаю, подумал маэстро, извлекая из ножен рапиру. Сам он на месте командира поступил бы так же, встретив врага лицом к лицу.

– Карни! Держись рядом со мной…

– Вы двое – внутрь круга.

– Я…

– Без разговоров! Быстрее!

– Я солдат!

– В круг, твою декурию! Выполнять!

Кольцо сомкнулось, отрезая эскалонцев от тучи, которую мар Фриш назвал флуктуацией. В седлах остались только Диего с доньей Энкарной, все прочие спешились. Сверкнули клинки: коллант изготовился к бою. Меньше всего это напоминало сражение в космосе, как его рисовало воображение маэстро; скорее уж заварушка на Дровяном бастионе. Живчик встал боком, держа короткий меч над верхним краем щита, острием вперед. Рыжий толстяк занес для удара тяжеленный бердыш. В руках чернокожего вудуна тусклыми полукружьями вертелась, словно приплясывая от нетерпения, пара серпов. Инопланетник в полотняной робе размотал веревку, служившую ему поясом, и та превратилась в огненный бич – с таким обычно изображают демона Фузгота. Мар Фриш извлек из чехла странное приспособление, более всего похожее на многозвенный цеп. Звенья цепа мерцали синим электрическим светом. Трехлезвийный меч-плеть у брамайни, глефа у второй женщины-коллантария…

Даже у Карни обнаружилась сабля! Маэстро прекрасно помнил эту, черт ее дери, саблю – с ней донья Энкарна намеревалась репетировать «Девицу-гусара», презирая изящную дуэльную шпажку. Господи! Спаси и сохрани! Не дай девчонке отхватить себе ногу первым же взмахом! Господи, оглянись…

Адский хохот был ответом на молитву Диего. Воздух наполнился гудением, мерзкой вибрацией. Звук рос, ширился, от него болели зубы. Туча скользнула к земле, как зверь, изготовившийся к прыжку, вздыбилась курчавым, будто руно черной овцы, гребнем. Королева волн, разогнавшись на скалистых рифах, накатывала на берег…

И обрушилась на людей!

Упала ночь средь белого дня. Мир потемнел, ослеп от мириадов крылатых насекомых. Гул превратился в оглушительный писк. Он терзал уши, сотней раскаленных игл проникал в мозг сквозь кости черепа. Такой рой гнуса не привиделся бы Диего и в кошмарном сне.

Уж лучше бы их атаковал эскадрон имперских уланов.

Крича, как безумный, Пераль завертел рапирой. Гнедой плясал под маэстро: возбуждение седока передалось животному, и без того страдающему от укусов. Мерцающий круг, вихрь из металла бушевал над головой жеребца. Лезвие на лету рассекало звенящие стаи кровососов, крест-накрест полосовало дрянную кисею, каким-то чудом не задевая коллантариев. Но что могла сделать рапира мелким тварям, хрупким, легчайшим вампирам? В лучшем случае, отшвырнуть в сторону. Сотни москитов, или как там они звались в сатанинском реестре, упомянутом Фришем, прорывались к маэстро, впивались в лицо, шею, пронзали жалами тонкую ткань штанов. Свободной рукой Диего остервенело лупил наотмашь, отвешивая самому себе пощечины и оплеухи. Славное представление, хрипел он. Публика животики бы надорвала! Жаль, зрителей нет. Или хорошо, что нет? Все, кто есть, на сцене: участники космического фарса. К черту рапиру! Почему я не надел плащ?! Эти гады сожрут нас заживо…

Коллантарии воевали, кто во что горазд. У гематра плащ имелся, и мар Фриш с бешенством, несвойственным его расе, отмахивался им, швырнув бесполезный цеп поперек седла. Брамайни превратилась в огромную лиловую бабочку. Шелк, служивший ей одеждой, вихрем крутился вокруг пляшущей женщины. В просветах мелькало нагое тело: до стыда ли, когда заедают насмерть! Помпилианца с грехом пополам спасали доспех и щит. Щитом живчик орудовал, словно тучная сеньора – веером в летний зной. Откуда и силы взялись?

Остальным приходилось туго.

…Карни!

Диего обернулся. Рука с рапирой замерла на полувзмахе. Донья Энкарна сидела в седле без движения, все ее тело толстым слоем покрывал гнус. Бурая масса, очертаниями копирующая человека, верней, глиняного истукана, отвратительно шевелилась. Кобылица девушки также превратилась в статую: шок сковал и человека, и лошадь. А может, здесь, в адских пределах, где дьявол измышляет самые остроумные свои шутки, животные были частью всадников, воплощенным полетом сквозь дичь и бред.

– Карни!!!

Гнус набился в рот, Диего закашлялся. Не обращая внимания на бесчисленные укусы, он бросил коня вперед. «Карни жива! Я успею!» – твердил он, как припадочный, но видел другое, ненавидя себя за это. Воображение предало хозяина, живописуя трагедию. Вот маэстро сгребает с девушки покров гнуса, пачкая ладони в крови – и донья Энкарна, легче перышка, валится наземь: мертвей мертвой, высосанная насухо ордой подлых кровопийц…

– Нет!!!

Гнедой едва двигался. Так в грезах, навеянных болотной лихорадкой, бежишь от преследователя на ватных ногах. Воздух становится водой, овсяной кашей, смолой, густеющей с каждым шагом. Быстрее! Ну быстрее же! Быстрее не получалось. Время и пространство восстали против Диего Пераля. Маэстро плохо понимал, что язвит его, побуждая рваться к Карни. Любовь? Жала комарья? Шпоры, которые он вонзает не в бока гнедого, а в собственную проклятую душу? Мутилось сознание, реальность двоилась, плыла. За степью, близким лесом, беснующимися коллантариями, из-за дочери маркиза де Кастельбро, погребенной под омерзительным курганом, проступало иное. В пустоте Космоса, что не была пустотой, в пространстве, имевшем больше измерений, чем привыкли считать люди, судорожно пульсируя, висело яйцо, сотканное из света. В яйце колыхался десяток зародышей – десять сияющих узлов, десять перекрестий силовых жил, которые сетью оплели поверхность яйца и углубились в сердцевину.

Коллант.

А вокруг яйца, бесчисленными оболочками из звездного перламутра, дрожа и волнуясь, колыхалось нечто. Флуктуация: живая? мертвая? Ни то, ни другое?! Нечто тянуло к яйцу бесплотные руки: щупальца волнового спрута, квантовые хоботы. Один хобот уже присосался к трепещущему зародышу – от узла в ненасытную утробу летели стайки исчезающе малых искорок, по дороге меняя цвет. Аквамарин, изумруд, охра, киноварь. Нечто глотало, довольно отрыгивая: киноварь, охра…

Побег на рывок. Псы настигают беглецов. Валят, рвут.

Это они, псы?

– Нет! Карни!..

Маэстро вздернул гнедого на дыбы, едва не вылетев из седла. Жеребец заржал, протестуя. К протесту животного присоединилось время – оно вновь понеслось вскачь, и Диего едва не стоптал конем яйцеголового дикаря. Чудом вывернувшись из-под копыт, парень выразительно постучал себя костяшками пальцев по лбу: «Куда прешь, придурок?!» Воздух заметно посветлел. С изумлением Пераль обнаружил, что может дышать – гораздо свободней, чем миг назад. Туча насекомых по-прежнему накрывала коллант, взвихривая гудящие смерчи, но возле дикаря комарья почти не было. Те крылатые смельчаки, что подлетали к татуированному коллантарию, сгорали в воздухе – россыпями золотого песка вспыхивали огоньки, словно инопланетника окружало силовое поле.

Над странно вытянутой головой мало-помалу разгоралось бледно-желтое сияние. Оно кольцом охватывало изуродованный затылок, делалось ярче, зримей. «Святой?!» – задохнулся Диего от восторга, граничившего с кощунством. Говорят, святой Юсебио, сжигавший бесов одним мановением руки, тоже был блаженным…

Более не обращая внимания на маэстро, осененный нимбом дикарь нечеловечески длинным прыжком добрался до Карни. «Он спешил к ней! – запоздало сообразил Диего. – А я, болван, едва не прикончил его!» Яйцеголовый коснулся всадницы, облепленной гнусом; нимб засиял крохотным солнцем, слепя взор. Диего успел увидеть, как рой под ладонью удивительного парня вспыхивает и сгорает. Везучие мошки, кого не тронуло очистительное пламя, торопливо взлетали, вились дымным столбом над девушкой – и уносились прочь, вливаясь в общую тучу.

Из глаз потекли слезы, под веками началась резь. Диего зажмурился, а когда вновь открыл глаза, Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро вертелась в седле целая и невредимая, и лишь растерянно хлопала ресницами, озираясь по сторонам. Кожа девушки была чистой и свежей. Ни крови, ни следов от укусов! Туча взмыла ввысь, на миг зависла над коллантариями, запрокинувшими лица – и, словно гонимая ветром, быстро потянулась в сторону леса, вскоре исчезнув за деревьями.

– Что это было? – спросила Карни.

Ей никто не ответил.

* * *

– С прибытием. Мы на Хиззаце.

Высадка на планету прошла буднично и незаметно. Вот только что они рысью скакали по каменистой тропе, лавируя меж хаотических нагромождений базальтовых валунов и щебня – и вот уже коней нет, а под ногами лежит очень похожая тропа, только пейзаж изменился, сгладился. Низкие выветренные горы в зарослях маквиса. Ветер доносит аромат цветов, похожий на запах горячего вина с пряностями. И радужный полог над головой исчез. Вместо него – глубокая, невозможная синь, от которой захватывает дух. Такого чуда не бывает в окрестностях Эскалоны. Там небо – светлая бирюза, опаленная солнцем.

Диего пожалел о лошадях. Сейчас бы пригодились. Коллантарии, конспираторы чертовы, высадили пассажиров в безлюдной глуши. И куда теперь прикажете идти?

– Эта тропа ведет к поселку, – успокоил мар Фриш. Лицо маэстро по-прежнему оставалось для гематра открытой книгой. – Вам понадобится пройти два километра шестьсот семьдесят метров. В поселке можно поймать попутку до города. Извините, нам с коллегами надо переговорить.

Отойдя в сторонку, коллантарии зашушукались. Диего отвернулся, всем своим видом показывая, что и слышать не желает, о чем они там шепчутся.

– Карни, ты как?

– Это было похоже на сон…

– Кошмар?

– Нет, приятный сон! Я видела…

– Сеньор Пераль, сеньорита Кастельбро – гематр вернулся, не позволив Диего узнать, что же видела донья Энкарна в приятном сне, навеянном тьмой гнуса. – В компенсацию за случившийся форс-мажор и психологическую травму мы готовы вернуть вам тридцать процентов от выплаченного гонорара. Откройте универсальный счет в любом банке и перешлите реквизиты мне на коммуникатор. Сумма будет перечислена в течение суток.

Диего не нашелся, что сказать. Даже бойкая на язык Карни растеряла весь порыв. Зато у мар Фриша, как выяснилось, имелась в запасе пара слов.

– Прежде чем мы расстанемся, сеньор Пераль, я бы хотел задать вам последний вопрос. Откуда у вас рапира? Насколько я помню, вы оставили ее на Террафиме.

– Рапира? – фыркнул маэстро. – Это я у вас хотел спросить!

И привычным движением положил ладонь на эфес.

V.

– Господи Боже мой! Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…

Псалом шестнадцатый: «Единой надеждой живу». Любимый псалом отца. Диего помнил его наизусть с детства. Даже пел в церковном хоре, когда был мальчиком и не знал, что сперва у Диего Пераля сломается голос, а потом – судьба. Падре Игнасио говаривал: «У тебя, Перальчик, в глотке ангельская свирель!» Спустя годы, услыхав, как хмурый мастер-сержант затягивает шестнадцатую «Надежду», падре зажмет руками уши: «Цыц, Перальчик! Умолкни! Ну точно волк на луну…».

– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…

Диего стоял на пороге пустой комнаты. Да, стул. Он только подчеркивал отсутствие мебели и декора – простой стул со спинкой, выгнутой по-кошачьи. Час пребывания в сей комнате, одной из дюжины помещений Доступного Унихрама, стоил больше, чем Диего мог себе позволить. Это Карни, видя, как мучится «ястреб», превращаясь в мокрую курицу, уговорила маэстро оплатить хотя бы полчаса. По понедельникам с семи до десяти утра в Унихраме были приличные скидки – это сыграло решающую роль.

Возврат части гонорара, выплаченного за услуги транспортного колланта, не слишком поправил финансовую ситуацию. Мар Фриш честно исполнил обещание, но Диего потребовал от Карни, открывшей в местном банке текущий счет, перечислить эти деньги Васко д’Авилькару. Честь маэстро схватилась в жарком бою с практичностью доньи Энкарны, и честь победила, хотя с большими потерями – вся сумма ушла дону Васко. Ушла и вернулась: получатель отказался от перечисления, не комментируя свой поступок. Честь слала бы деньги обратно раз за разом, понимая тщетность таких действий и не в силах поступить иначе, но практичность собралась с силами, перешла в контрнаступление по всем фронтам – и маэстро сдался. Единственное, он добился согласия Карни на то, что возврат будет лежать на счету в качестве неприкосновенного запаса, на черный день.

– …а только на Создателя мира…

Он искал на Хиззаце действующий приход Церкви Господа Горящего: собор, храм, молельню – часовенку, наконец! – и не нашел. Местные пагоды и ступы с завитушками, противными строгому вкусу Диего, навевали уныние. Зайти туда даже просто так, ради возможности побыть в тишине, казалось маэстро предательством. Сдуру Диего сунулся в общину отшельников-тихаритов, рассчитывая найти если не святого, то хотя бы мудрого старца, с кем имело смысл поделиться сомнениями; выяснил, что тихариты дают вечный обет молчания – и убрался не солоно хлебавши.

Про Унихрам разузнала Карни – вычитала в вирте. В самом деле, зачем расходовать средства, строить сотни церквей, содержать уйму священников разного толка, если деловая сметка подсказывает, что здание веры можно возвести на двух столпах: прогрессе и унификации? Основному населению Хиззаца хватает пагод, а приезжих, озабоченных вопросами религии, не так уж много, чтобы их не удовлетворила комфортная сеть Унихрамов.

– Костер пылает, плоть слаба, но дух вопиет к небесам…

Он подошел к стене. Сработали фотоэлементы, обнаружив клиента: перед Диего высветился интерактивный каталог. Искать следовало на букву «Г» – оба слова «Господь Горящий» начинались с этой буквы, что облегчало поиски. Ага, вот. «Монотеистическая локальная религия, практикуемая на Террафиме. Основывается на проповедях Марьена Высокого, собранных в «Толкования». Приверженцы церкви Господа Горящего полагают Марьена единственным настоящим пророком…».

Диего не сдержался, выругался сквозь зубы. Текст раздражал его неимоверно: казенностью, затхлым привкусом справочника. Напомнив себе про деньги, выплаченные за жалкие тридцать минут – время! деньги… – он ткнул пальцем в абзац, повествующий о его вере, как раз между строкой про «локальную религию» и строкой про Марьена Высокого. От пальца во все стороны побежали круги, словно от камня, упавшего в воду. Границы кругов светились зеленым, внутри них дрожала мелкая рябь, искажая буквы унилингвы.

Маэстро отдернул руку, но было поздно.

– Все костры погаснут, расточатся, обратятся в прах. Лишь Твой костер, Господи Боже мой, пребудет вечно…

Комната раздалась вширь, вдоль, ввысь. Ощущение пространства упало без предупреждения, нахлынуло, рождая тошноту. Умом Диего понимал, что вряд ли площадь комнаты увеличилась хотя бы на ноготь. Но мог ли жалкий разум спорить с бурей чувств, утверждающих обратное? Он видел, слышал, обонял. Ряды дубовых скамеек для прихожан. Алтарь в ограде, украшенной венками и знаменами. Запах ладана и корицы. Низкий рокот орга́на. Шестнадцатый псалом, удивительное совпадение. Резные статуи святых на постаментах. Витражи в стрельчатых окнах. Серебряные реликварии. Деревянные хоры в центральном нефе. Тени в углах, тени в чаше свода.

Эскалонский собор Святого Выбора.

Говоря откровенно, Диего предпочел бы иной храм. Святой Выбор предлагал верующему такие варианты, что надежда там и не ночевала. Смирение пред высшей силой – да, баланс выгод и потерь – да, земная тщета – трижды да, но надежда – нет. Ситуация походила на дурной каламбур: интерьер собора Святого Выбора лишал выбора Диего Пераля.

Молись или уходи.

Пред алтарем, вне ограды, было обведено красной светящейся чертой место для молитв. Еще одно красное пятно, похожее на лужицу свежей крови, размещалось на скамейке: третьей от алтаря, ближе к краю. Заранее, еще до явления в Унихрам, Диего прочел в инструкции, что разметка показывает клиенту, где можно преклонить колени или присесть, не опасаясь разбить себе лоб о стену или плюхнуться задом на пол. Голографический интерьер создавал иллюзию правдоподобия, но доверять голографии полностью – выставлять себя на посмешище.

Диего опустился на лже-скамейку:

– Из костра пылающего взываю к Тебе…

Псалом звучал насмешкой. Маэстро шел в Унихрам, желая найти успокоение для души – души, как он опасался, пропащей, совращенной, безвозвратно погибшей в дьявольском путешествии. Все зря: фокусы скрытой аппаратуры, обман расстояний, ложь интерьера. Найди он здесь покой, и покой окажется пустышкой, тонким издевательством над мятущимся рассудком. Если верить рекламному проспекту, каждая из церквей, воссоздаваемых в Унихраме, была лицензирована соответствующими патриархами. При желании клиент имел возможность заказа службы по каталогу богослужений – если, конечно, длительность службы не превышала время, оплаченное клиентом. В перечне услуг присутствовала также исповедь: автоматическая информателла начинала и завершала таинство покаяния согласно канону, а если клиент надолго умолкал, информателла поощряла его к дальнейшему рассказу о своих грехах. Да что там! – Унихрам позволял исповедоваться настоящему, живому священнику. Но это мог себе позволить разве что миллионер: исповедь шла через гипер, связывая Хиззац с Террафимой.

– Не оставь, Господи, углем в золе…

У него было целых полчаса. Проклятье! Тридцать минут, как тридцать ножей. Высидеть их – мука мученическая. Уйти раньше? Вернет ли касса деньги за неиспользованное время? Вряд ли… Здесь Хиззац, здесь пляшут. Сиди, дружок, чеши яйца. Мерзкие слова, которые в истинном соборе Святого Выбора прозвучали бы святотатством, в голографическом раю Унихрама теряли грязь, бледнели, превращались в обыденную, даже не слишком едкую брань.

Заработаю денег, думал Диего. Накоплю на гипер.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Живоглот:

Я бил его, как град бьет урожай! Мне это по душе и по плечу – Таких бабьё хоть сотню нарожай, А я их всех один поколочу! Я бил его, как дождь молотит двор, Как полночь бьют часы…

Мордокрут:

Ты плут и вор! Ты, значит, бил? А я стоял в сторонке?! Да ваш поэт, сеньор, слабей ребенка, Но как хвастлив! И горд, как сто чертей! Он мне сказал: «А ну попробуй, тронь-ка!» И я уж тронул! Тронул без затей! Уродовал, как Бог гиппопотама, Трепал, как пес добычу у реки, Лупил и драл, поверьте, непрестанно, Драл и лупил, и…

Ухорез:

Оба дураки! Сеньор наш – Божий ангел во плоти, Он в курсе, кто поэта колотил! Я первый в драке, это всем известно, А уж поэтов страсть как не люблю, Едва увижу, так кричу: «Убью!» И палкой ставлю гадину на место. Знакомо вам усердие моё, Знаком и норов мой…

Маркиз:

Молчать, хамьё! Вас выслушать – башка слетает с плеч, Да проще самому под палки лечь! Вот гонорар…

Живоглот:

Прибавка будет?

Маркиз:

Нет!

Явление третье.

Те же и капитан Рамирес.

Капитан Рамирес:

Так, говорите, вами бит поэт?

Ухорез:

Не просто бит, а как яйцо облуплен, И всяк кровоподтек сеньором куплен!

Капитан Рамирес:

Отлично! Что ж, избранники удачи, Явился я дать с гонорара сдачи, И если у поэта мало сил, Так я себя в защиту пригласил!

Глава шестая. Мокрая трава.

I.

Парк, разбитый вокруг корпусов университета Бунг Лайнари, призывал к пешим прогулкам, уединению, пикникам, поцелуям в зарослях – к чему угодно, кроме учебы. Бредя вдоль платановой аллеи, Диего размышлял о том, что доведись ему быть студентом здешней обители науки – и он бы нашел парку тысячу чудесных применений. Под пальмами, воздевшими к облакам пучки жестких листьев, хорошо вздремнуть в жаркий полдень. В бамбуковой роще отлично позавтракать хлебом, сыром и вином под лепет ручья. Тень от кипарисов намекает, что после завтрака вредно много ходить пешком, и немного – вредно…

Улыбка не сходила с лица маэстро. Кривая, не слишком веселая, но все-таки улыбка. Сегодня к ним в бунгало приперся ручной геккон. А Карни приготовила острый суп. Нет, по порядку: аренда бунгало стоит дешевле съемной квартиры, до сезона дождей, как уверяют местные, далеко, и крыша протекает чуть-чуть, можно подставить таз, а геккон явился от соседей, семьи Тай Гхе – ныряльщиков за жемчугом, шустрых и смуглых человечков, сдавших жилище Пералю. Веранду бунгало хозяева и не подумали застеклить, геккон ночью влез на перила, пробежался по столбу и забрался в открытую форточку кухни, бесшумный как диверсант. С рассветом Карни застала ящерицу на месте преступления – геккон заканчивал жрать выводок новорожденных мышат, притащив их невесть откуда на разделочный стол. Визгу было! Диего влетел на кухню с кинжалом наголо, в полной уверенности, что дом захватили наемники маркиза – и вот-вот начнется резня. На веранде уже голосила мамаша Тай Гхе, та еще кликуша, чудом догадавшись, кто виновник переполоха. Вокруг мамаши приплясывала банда детей, умоляя пощадить Убийцу – с заметным опозданием Диего сообразил, что это кличка геккона – и заверяя, что Убийца больше не будет. Вдалеке, на плоской крыше своего бунгало, стоял глава шумного семейства и что-то показывал Диего руками; судя по жестам, что-то ужасное. Позже, за кувшином пальмового вина, выяснится, что патриарх умолял маэстро оторвать сучьему геккону башку, суля за этот подвиг все блага земные. Патриарх мечтал настоять на Убийце бутыль самогона, но боялся жены, вернее, жениной мести за любимца. Короче, скандал завершился уверениями в вечной дружбе, и мамаша Тай Гхе сломя голову ринулась открывать Карни секреты кулинарии: в курином бульоне проварить корень галангала и лимонную траву, влить рыбный соус с перечной пастой, добавить креветки, древесные грибы и листья кориандра…

Суп вышел на славу – жидкий пожар.

А ведь дома, в Эскалоне, размышлял Диего, ей и в страшном сне не приснилась бы кухня. Электроплита на четыре конфорки – для меня, привыкшего к котелку над костром, это чудо цивилизации. Для нее же – кромешный ужас, древняя руина. Дочь маркиза де Кастельбро варит куриный бульон из жилистого, умершего от старости петуха. Дочь гранда Эскалоны идет на рынок за лимонной травой и кориандром. Я злюсь. Карни смеется. Говорит, что все замечательно. По утрам у нее красные глаза. Это от недосыпа. Или от слез? Она смеется, я притворяюсь, что смеюсь в ответ, и все больше презираю себя. Душу просрал, совесть просрал, любимую женщину выгнал из дворца в трущобы. Сижу на ее шее, драгоценности проедаю. Эй, маэстро, сукин ты сын! С завтрашнего дня – ночные дежурства на верфях. Через две ночи на третью. Это называется «на полставки». Подставляй карман, золото градом посыплется. Теперь я понимаю, почему Карни решила лететь на Хиззац. В здешнем бардаке растворяешься, как жемчужина в уксусе, теряешься щепкой в траве – хоть с визами, хоть без, и чеши яйца. Вот ведь прицепилось, зараза! Тут, по-моему, все их чешут днем и ночью. Улыбайся, солдатик. Тебе надо улыбаться почаще, чтобы не ездить Карни по мозгам своей кислой рожей…

Такая улыбка: кривая, но улыбка.

– Вы в приемную комиссию?

– Что? Нет, я…

– Принимают в главном корпусе?

– Не знаю. Я здесь…

– Извините, я спешу!

Диего проводил взглядом умчавшуюся абитуриентку. Шортики в ползадницы, топик, едва прикрывающий соски; люминисцентные пятки – сочный писк моды. Самое то для побиения камнями. «Блудница!» – и добрые эскалонцы взялись бы за булыжники. Господи, сам видишь: на чертов Хиззац никаких камней не хватит, а ведь впереди еще вся Ойкумена… На днях маэстро выдержал целую баталию с Карни и проиграл вчистую: Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро, ссылаясь на жару и провинциальность своего ястреба, одевалась так, что абитуриентка рядом с ней могла служить образцом пристойности.

– Вы в приемную комиссию?

– Нет, я…

Умчалась. Или умчался? Откровенно говоря, Диего не понял, с кем говорил. Терзаясь сомнениями, он сам не заметил, как свернул в боковую аллейку. Слух отследил звон клинков раньше, чем рассудок догадался, что близок к цели поисков. Минута, другая, и глазам Диего открылся прямоугольный, обнесенный красным бордюром газон, на котором, маневрируя вокруг громадной араукарии, фехтовали двое юношей.

Черт побери! – две девушки.

Маэстро ввели в заблуждение наголо бритые головы фехтовальщиц – и узкобедрые, поджарые, скорее мальчишеские фигуры.

– Вы в приемную комиссию?

– Да.

– Принимают в главном корпусе?

– Да. Торопитесь, скоро перерыв.

– Спасибо!

Ложь во спасение, подумал Диего. Убрав таким образом с дороги целую стайку юнцов, ринувшихся наперегонки к главному корпусу, он переступил через бордюр, стараясь держаться на расстоянии от сражающихся девиц. То, что клинки шпаг и кинжалов заточены по-боевому, маэстро отметил еще на подходе. И наконечников нет, острия торчат самым опасным образом. Учителя, занимающегося с молодыми фехтовальщицами – кстати, где он?! – следовало бы лишить диплома. Боевые клинки, и никакой защиты. Хотя бы нагрудники из воловьей шкуры! Маски, перчатки… Вместо этого – матерчатые тапочки, штаны в обтяжку до колена, яркие размахайки. Девицы дрались без лишнего азарта, демонстрируя определенные навыки, и все равно маэстро полагал риск чрезмерным. Он не разделял мнения, что шрамы украшают мужчин, и уж точно был уверен, что шрамы уродуют женщин.

Встав у кустов, чьи ветки усыпали гроздья мелких бледно-синих цветов, он принялся наблюдать. И вскоре ахнул от изумления, мысленно обозвав себя идиотом. Та из девиц, что была повыше, прижала шпагу соперницы к стволу араукарии, прыжком тигрицы сократила дистанцию – и, опередив низкорослую на полтемпа, без колебаний вонзила кинжал ей в глотку. Хлынула кровь, несчастная захрипела, колени ее подломились…

Господи, да свершится воля Твоя!

Кровь, хрип, сгибающиеся колени – все это произошло лишь в воображении маэстро. На деле же острие кинжала отлетело от нежной плоти, словно наткнулось на броню.

– Туше́! – крикнула высокая.

Низкорослая попыталась шагнуть от дерева в сторону, высвобождая шпагу. Маневр не удался: казалось, на шею бедняжке привесили ожерелье из мельничных жерновов. Теперь-то колени ее подогнулись на самом деле. Под гнетом невидимой тяжести девица упала сперва на злосчастные коленки, ободрав их о жесткий газон, а там и ничком, ткнувшись лицом в траву. Рука ее нащупала ремешок, поддерживающий штаны, что-то там сделала – и ожерелье сгинуло.

– Туше́, – согласилась низкорослая, поднимаясь без труда.

– Я рассчитала удар за три темпа до финта, – высокая рассуждала так, словно стояла на кафедре перед аудиторией. Она почти не запыхалась. – В этой комбинации укола в горло не избежать. Вероятность девяносто шесть процентов ровно. Повторим?

Низкорослая кивнула, становясь в позицию.

– Я жду, – напомнила она, видя, что высокая медлит с началом.

Вместо атаки высокая, не двигаясь, смотрела на Диего. По-птичьи склонив голову к плечу, фехтовальщица изучала маэстро с головы до ног. Под ее взглядом Пераль чувствовал себя сосчитанным, взвешенным и измеренным до тысячной доли процента. Гематры, понял он. Верней, гематрийки. Его смущало, что девушка улыбалась. Это не было улыбкой заученной и отработанной, как у тех гематров, кого он знал. Девушка улыбалась с вызовом, демонстрируя живую, естественную мимику. Естественную для меня, исправился маэстро. Если она гематрийка, для нее это – чудо. Или она – гениальная актриса? От отца он слышал, что прославленная Каэтана Родригес, любимица партера и галерки, могла по выбору режиссера зарыдать, расплакаться или пустить по щеке одинокую слезинку из того глаза, который был обращен к публике – не прекращая размышлять над выбором платья к званому ужину.

– Вам не нравится моя прическа? – спросила высокая.

Она говорила с откровенной агрессией. Возможно, ее разозлил слишком пристальный взгляд Диего, а может быть, она вообще не любила мужчин – в особенности, мужчин определенного типа, какой берут в эскорт-услуги.

Маэстро пожал плечами:

– Ваша прическа, сеньорита? Это ваше дело.

– Вам не нравится мой стиль одежды?

Черт возьми, подумал Диего. Она ведь не отстанет! Впервые в жизни он столкнулся с агрессивностью гематров. С чувственным, активно проявляемым напором. Раньше он полагал, что это невозможно. Впрочем, знания маэстро о гематрах стояли на шатком, ограниченном опыте: мар Яффе, мар Фриш, двое-трое случайных знакомых, сплетни, слухи. Слишком много невозможного случилось в последнее время, чтобы придавать значение таким пустякам, как поведение высокой фехтовальщицы.

– Ваша одежда, сеньорита? Это тем более не мое дело.

– Сеньорита? Ну да, и акцент…

– Я говорю на унилингве с акцентом?

– Еще с каким! Вы с Террафимы?

– Да.

– Эскалона? Бьюсь об заклад, что вы – эскалонец.

Бьюсь об заклад, оценил Диего. Гематрийка сказала бы: вероятность шестьдесят два и три десятых процента. Неужели я ошибся?

– Да, я эскалонец.

– Тогда последний вопрос…

– Не много ли вопросов, сеньорита?

– …вам не по душе мой стиль фехтования?

– Моя душа, сеньорита, – Диего начал закипать. Он уже забыл, зачем явился в университетский парк, зачем шел, как пес по следу, на звон клинков. Раздражение и желание найти работу сошлись в поединке, и раздражение брало верх, – тридцать три раза не ваше дело. Разве мы на исповеди? А ваш стиль фехтования пусть оценивает ваш маэстро.

Высокая шагнула вперед:

– Эскалонец – значит, головорез. Сегодня мне везет. Вы в состоянии повторить комбинацию? Спорю, что проткну вам горло пять раз из пяти.

– Извините, сеньорита, – Диего повернулся, чтобы уйти. Когда он был подмастерьем у дона Леона, старый маэстро категорически запрещал ввязываться в учебные схватки, если там за каждым ударом маячила гордыня. Запрет въелся намертво, на всю жизнь. – В другой раз.

Он замер, когда сзади прозвучало:

– Я вас прошу.

– Просите?

– Я вас очень прошу.

Вместо ответа Диего подошел к низкорослой и жестом попросил отдать ему оружие. Бесстрастная, как настоящая дочь расы гематров, девушка повиновалась. Шпага легковата, оценил Пераль. В смысле, легковата для меня, слишком тяжелая для них. Это специально. На месте учителя гематриек я поступил бы так же. Кинжалы средней длины, с рапирными чашками. Значит, пять раз из пяти?

– Как вы догадались, что я умею фехтовать? – спросил он.

Высокая подмигнула:

– Зеваки смотрят иначе.

– Как работает ваша защита?

– Вот нейтрализатор, – высокая забрала у подруги плоскую коробочку с клипсой для крепления на одежду. – Наденьте на ремень. Поле остановит любой удар, можете не волноваться.

– Даже в глаз?

– Даже в глаз. Вы никогда не тренировались с нейтрализатором?

– Нет.

– Как же вы тогда…

– Маски. Нагрудники. Отчего упала ваша партнерша?

– Если удар достиг цели, нейтрализатор подвешивает к месту попадания «гирьку». Вес зависит от потенциальной тяжести ранения. Это абсолютно безопасно.

– Он не свалится? Не отключится?

– Нейтрализатор? Вероятность случайного сбоя – ноль целых три сотых процента. Так устраивает?

– Вполне. Начните с финта.

У нее чувствовалась школа. Не говоря больше ни слова, высокая пошла в атаку. Финт, перевод клинков, подготовка к сокращению дистанции. Диего полностью копировал действия низкорослой: вскоре клинок его шпаги оказался прижат к стволу. Высокая гематрийка, или кем там она была, прыгнула к противнику, выигрывая половину темпа; кинжал в ее руке метнулся вперед и вверх, подобно жалящей гадюке…

Безукоризненно, отметил Диего, падая. На шею, казалось, надели хомут, отлитый из свинца. Он треснулся щекой о землю и не почувствовал боли. Судя по всему, нейтрализатор отличал падение от попадания, защищая носителя от случайных травм.

– Туше́! – услышал Пераль. – Повторим?

Нет, высокая была хороша. Вторая схватка – точная копия первой – закончилась идентично: удар кинжала в горло, свинцовый хомут, падение. Чувствовалось, что девушка способна повторять комбинацию раз за разом, не допуская и мельчайших отклонений от схемы.

– Два из двух!

Диего встал в позицию.

Финт. Перевод клинков. Подготовка к сокращению дистанции. Шпага прижата к стволу. Прыжок. В последний момент, когда нога высокой неуклюже поехала по скользкой траве, Диего успел встать боком, избегая тычка кинжалом, бросил свой собственный кинжал – и освободившейся левой рукой ухватил девушку за отложной воротник ее размахайки. Иначе высокая упала бы, крепко приложившись лицом о дерево. Да, нейтрализатор. Умница-нейтрализатор. Красоте высокой ничего не грозило.

– Газон, – сказал маэстро. – Его утром поливали.

– Ну и что?

– Трава влажная. У вашей обуви кожаная подошва.

– Это синтетика!

Со стороны они, наверное, выглядели смешно.

– Хорошо, синтетика. После финта я нарушил схему – увеличил расстояние между нами. Вы в ответ удлинили прыжок. Простая задача, простое решение. Это самоубийство – в вашей обуви на мокром газоне. Я еще в начале понял, что вы – паркетница.

– Кто?!

– Вы ведь привыкли заниматься в зале? На твердом покрытии?

Уже потом, когда все случилось, Диего корил себя за «паркетницу». Ну конечно, девушка обиделась. От обиды многие совершают взбалмошные поступки, а в юности – считай, каждый второй. Так и высокая – не меняя позы, она ударила маэстро кинжалом в горло, завершая прерванную комбинацию. Месть за шутку с газоном? Желание кровь из носу взять три из трех?! В любом случае, навыки сработали раньше, чем тюфяк-рассудок обточил их до приемлемой гладкости – навыки скорее солдата, чем учителя фехтования. Пальцы маэстро клещами сомкнулись на запястье гематрийки, тонком и сильном, останавливая подлый удар. Следом Диего выпустил шпагу: клинок до сих пор оставался прижатым к стволу, и девушка машинально усилила давление, удерживая шпагу маэстро на прежнем месте. Миг промедления был использован наилучшим образом: тыльной стороной ладони Пераль наотмашь хлестнул высокую, целясь под край нижней челюсти, ближе к уху. Ладонь словно врезалась в стену, в кирпичную громаду, лишь притворяющуюся юным телом – вернее, защитным силовым полем. Нейтрализатор сработал отменно, подвесив девушке внушительную «гирьку»: маэстро не знал, как хитрое устройство оценивает различные туше́, но полагал, что яремная жила на этом рынке стоит дороже всяких пустяков.

Охнув, высокая упала прямиком в его объятия.

– Вы ошиблись, – объяснил Диего. – Вам следовало поступить иначе.

– Как?!

– Вы должны были сказать: «Спасибо, маэстро!» Затем отойти на три шага назад и отсалютовать мне вашим оружием. После чего мы бы продолжили урок.

– Спасибо, маэстро! Повторим?

– Извините, сеньорита. Как-нибудь в другой раз.

II.

– Ты научишь меня пользоваться виртом?

От этого вопроса Карни, приводившая в художественный беспорядок букет флюорензий, едва не опрокинула вазу. Флюорензиями с Диего поделились супруги Тай Гхе – их бунгало окружали дикие, нет, дичайшие клумбы на любой вкус. Глядя, как соседи, хихикая и щипая друг друга за ягодицы, рвут цветы охапками, маэстро проникся дурными подозрениями. Кажется, на Хиззаце флюорензии считали обычными сорняками на манер бурьяна. Ну да ладно, плевать. Главное, Карни букет понравился.

– Что я слышу? Ты ли это, мой ястреб?

– Ну, я…

– А кто вчера обозвал уником «бесовской заразой»?!

– Это была метафора, – маэстро сделал вид, что ни капельки не смущен. О метафорах ему в детстве рассказывал отец; вот, пригодилось. – Готов признать: инопланетяне придумали уйму полезных вещей…

– Инопланетники.

– А я что сказал?

– Инопланетяне!

– Есть разница?

– Еще какая! Инопланетяне – это жуткие фантастические монстры. Из фильмов, игр… Их не бывает! А инопланетники – просто люди с другой планеты.

– Ага, уловил…

Моя унилингва, подумал Диего. О, моя бедная, хромая на обе ноги унилингва! Сегодня маэстро, как нашкодившего щенка, раз за разом тыкали носом в лужу: акцент, неверное словоупотребление. Еще минуту назад он был уверен, что инопланетник и инопланетянин – один и тот же монстр.

– Ты гляди, – добивала безжалостная донья, – не ляпни случайно!

– Обидятся?

– Хуже!

– На дуэль вызовут?

– Хуже!

– Казнят без суда и следствия?!

– В суд подадут. За оскорбление личности и преступную нетолерантность… Шучу! – сжалилась юная донья. – В суд не подадут. Зато сочтут тебя махровой деревенщиной.

– Я и есть деревенщина, – вздохнул маэстро. – Так что насчет вирта?

– Ты, дикарь! Встань в меру!

Глаза Карни загорелись от предвкушения. Наставлять бывшего учителя – ничто не могло доставить дочери маркиза де Кастельбро большего наслаждения, и Диего это знал. Но вирт был ему нужен не только для того, чтобы порадовать Карни.

– Где включается, знаешь? – девушка взъерошила букет, отчего флюорензии разразились залпами радужных сполохов, и поманила маэстро к терминалу. – Нет, ты не дикарь. Ты гений, лучший мозг Ойкумены. Ой, ты колючий! Хочешь, я тебя побрею? Ладно, сам, ты у меня взрослый мальчик. Вот режимы голосфер: индивидуалка, тандем… Смотри: я запускаю тандем. Для обучения – самое оно. И нечего меня трогать, сеньор. Не в борделе! Я буду показывать, а ты повторяй за мной…

В недрах терминала застрекотал кузнечик – белковый процессор. Диего с Карни окутала сдвоенная голосфера, отсекая от внешнего мира. Вокруг, в звездной черноте космоса, роились стайки объемных картинок. С небрежностью, выдававшей острое желание прихвастнуть мастерством, Карни коснулась ногтем трехмерного лабиринта с надписью «Вирт». Лабиринт, словно пес, услышавший приказ хозяина, стрелой метнулся навстречу, увеличиваясь и заполняя собой все пространство. Диего едва подавил желание отшатнуться. Хихикнув, донья Энкарна щелкнула пальцами, и картинка вернулась на прежнее место, медленно дрейфуя в космосе.

– Теперь ты.

Чувствуя себя сопляком, взявшим шпагу не за тот конец, Диего старательно ковырнул лабиринт ногтем, и они оказались на распутье. От крошечного пятачка земли, сырой и курящейся паром, веером разбегались тропинки. По краям их высились, шелестя под слабым ветерком, живые изгороди. В начале каждой тропки торчал указатель: дощатая табличка, косо приколоченная к занозистому на вид столбу. Дальше в жиденькой траве разверзлись десятки люков. Вниз – в пекло?! – вели ряды ржавых скоб. Возле люков лежали плоские камни с высеченными на них «эпитафиями» – ни дать ни взять, могильные плиты.

– Это я тут все обустроила, – похвалилась Карни. – Стиль ретро, возврат к природе. И щепоть перчику. Поменять дизайн?

– Не надо.

– Тебе нравится? Нет, тебе правда нравится?!

– Очень. Что дальше?

– А что ты хочешь? Вирт – это целая вселенная!

– Я хочу найти кое-какую информацию.

– Тогда тебе нужны поисковые системы. Это вон туда.

Карни указала на тропку с указателем «Ищи-свищи». И кивком подтвердила: все правильно. Это юмор такой. Здесь Хиззац, здесь пляшут.

– Как туда пройти?

Если я встану, подумал Диего, и пойду по тропе, то в реальности непременно налечу на стол и опрокину стоящий на нем терминал. То-то хохоту будет! Целая вселенная? Наверное, Господь так не гордился сотворением мира, как донья Энкарна – своим умением ориентироваться в иллюзии, созданной чужими руками.

– Коснись указателя – и полетишь.

– Далеко?

– До следующего перекрестка.

– Полечу?!

Девушка звонко рассмеялась:

– Ну конечно, дурачок! Это же вирт!

Диего потянулся к табличке. Он видел, что не достаёт, но то ли рука послушно удлинилась, то ли табличка сама качнулась к маэстро – растопыренные пальцы ткнулись в указатель. Касание было бесплотным: он ничего не почувствовал. Впрочем, зеленый коридор пришел в движение. Полет? Диего точно знал, что сидит на стуле, ощущал жесткое сиденье, пол под ногами. Правый локоть маэстро опирался на столешницу. И в то же время… Аэромоб, сказал себе Диего. Аэромоб, только понарошку.

– Выбирай систему. Специалка, универсалы…

Голова шла кругом от обилия новых впечатлений. Поначалу, блуждая в лабиринте, он пытался запомнить «дорогу», но вскоре бросил это пустое занятие. Даже без подсказок юной наставницы стало ясно: важней понять принцип, а не зафиксировать конкретный путь. Точно так же мар Яффе учил эскалонских балбесов пользоваться книжными каталогами. Вскоре дело пошло на лад, к концу урока Диего сносно, как для новичка, ориентировался в поисковых системах.

«Главное, правильно сформулировать запрос,» – сказала Карни, явно повторяя чьи-то слова. Это да, согласился Диего. Он даже успел кое-что нарыть в закромах информационных хранилищ:

«Коллективный антис, сокр. коллант (термин введен Адольфом Штильнером, д.т. к/б.) – межрасовый микро-социум, обладающий способностью переходить в волновое состояние «большого тела», аналогично природному антису. Для создания полноценного колланта необходимы представители основных рас Ойкумены в достаточном количестве, а также невропаст. Возможны определенные вариации; в частности, известен случай вхождения в коллант близнецов-гематров, киноидного модификанта и т. д.

Невропаст, обученный по особой методике, инициализирует процесс трансперсонального объединения участников колланта в единую психо-энергетическую сущность. Помпилианец выступает в качестве координирующего центра, используя для этого модифицированные «поводки» своего природного клейма. Остальные участники колланта обеспечивают энергетическое взаимодействие…».

Вся эта «трансперсональная психо-энергетика» вызывала у маэстро головную боль, мутную и гадкую, как похмелье от дрянного вина. Не меньше голова болела от восторгов Карни. Опасения? Какие опасения, мой ястреб? Радуйся и благодари Господа за чудо. Разумеется, чудо! А что еще? Чудо из чудес – помнишь, что сказала та женщина? Дитя мое, без слов отвечал Диего. Всем сердцем я хочу поверить тебе. Но скажи, дитя, что происходит с бессмертной душой, когда тело по велению чужой воли превращается в свет? Когда огненные змеи обвивают нас, вгрызаясь в разум и плоть…

Вирт жрал время, как свинья – помои. Статьи и интерактивные ролики, анимированные демонстрации, аудио-справки, клубы по интересам… Диего хватался за соломинку – повсюду мелькала знакомая ему фамилия профессора Штильнера. Д.т. к/б – безумное сокращение означало, как выяснилось, трижды безумное «доктор теоретической космобестиологии». Барахтаясь в волнах информации, взбивая пену, рискуя каждую секунду захлебнуться, маэстро вывалился на островок, обжитый фанатами знаменитого космобестиолога.

Объемный портрет напоминал голову бунтовщика, водруженную на копье. Разве что глаза еще не выклевало воронье. На Диего хитро щурился пожилой сеньор – толстый, обрюзгший, со встрепанными, как у дворового постреленка, вихрами. Виски, пышные бакенбарды и борода были седыми. Даже с сединой, спутницей мудрости, доверия профессор не вызывал. Куда больше впечатлял список его работ: «Теория энерговзаимодействий внутри колланта», «Особенности невропастической инициализации», «Координирующая роль помпилианца», «Сравнительный анализ волновых структур колланта и природного антиса»…

Сунув нос в «Сравнительный анализ», Диего сбежал на третьем абзаце – мозги закипели от высокоученой тарабарщины. В надежде отыскать что-нибудь более доступное для «махровой деревенщины», маэстро принялся бродить по островку, заглядывая во все разделы подряд. «Происхождение флуктуаций континуума», «Волновые аспекты межрасовой генетики» – Господи, помилуй…

А это еще кто?!

Господь не помиловал. На снимке, стоя бок о бок с профессором, ухмылялся в объектив высокий парень лет двадцати с небольшим. Оба мужчины торчали голышом у кромки прибоя. Ну хорошо, не голышом – в трусах, больше похожих на шнурки с гульфиком. Самым неприличным образом маэстро ткнул пальцем в гульфик профессора. Из макушки д.т. к/б радостно всплыл комментарий: «Адольф Штильнер с сыном Давидом». Диего мысленно сбрил Штильнеру-младшему длинные, до плеч, вьющиеся кудри. Сомнений не осталось: именно этот красавец сегодня ловко орудовал кинжалом, прежде чем Диего не подловил его на скользком газоне.

Девушка, возразила память. Парень, отрезало зрение. Девушка! Парень! Боже праведный, взмолился Пераль. Что со мной? Я уже не могу парня от девушки отличить?! От личной палаты в сумасшедшем доме маэстро спас следующий кадр: бритая наголо девица со шпагой подмышкой. Она! Боже праведный, она! «Джессика Штильнер…».

Близнецы!

Маэстро вытер холодный пот со лба. По правде говоря, он до одури боялся, что от прикосновения ладони ко лбу над его теменем взовьется что-нибудь вроде: «Диего Пераль, болван дубовый». Могу, пробормотал он. Девушку от парня – могу…

– Конечно, можешь!

Руки Карни обвили его шею. Юная донья втиснулась в сферу, прижалась щекой к колючей щеке Пераля.

– Еще как можешь! Это твоя любовница?

Маэстро лишился дара речи.

– Ты с ней уже спал? – упорствовала Карни. – Ну и как?

Диего, человек чести, вздохнул:

– Не спал. Обнимались, это да…

– У нас с тобой тоже все началось с объятий. Когда переспите, расскажешь мне. Понял?! Если что, я подучусь, я талантливая. Все, отключайся! Ужинать пора.

Ты талантливая, подумал Диего. А я – бездарность.

III.

– Добрый вечер, сеньорита.

– Здравствуйте…

– Добрый вечер, сеньор.

– Присаживайтесь, инспектор. Выпьете лимонаду?

– Не откажусь…

Инспектор выглядел сущим мальчишкой. Даже официоз одежды – черные шорты, белая рубашка-безрукавка, шейный платок с эмблемой службы надзора – не добавляли ему ни возраста, ни солидности. Тощенький, сутулый, точь-в-точь привиденьевый веточник, он пил лимонад, шумно фыркая. Диего молча следил, как гость пьет. Скверный актер, маэстро изо всех сил старался не выказать осуждение чужим, пусть и дурным манерам. «Сеньора» и «сеньориту», пришедших на смену более привычным для Хиззаца обращениям, Пераль-младший оценил по достоинству, как и тот факт, что инспектор явился к ним домой, а не вызвал повесткой в контору.

Похоже, намечалась какая-то пакость.

– Не стану отнимать у вас время, – инспектор вытер губы влажной салфеткой и скомкал пористую бумажонку в кулаке. Взглядом поискав утилизатор, он без промаха запустил комком в приоткрытую пасть устройства. Утилизатор чавкнул: его манеры также оставляли желать лучшего. – Сеньорита Кастельбро на родине подана в розыск. Наша служба получила соответствующую ориентировку. Мы обязаны реагировать.

– Вот же я! – Карни ослепительно улыбнулась. – Зачем меня разыскивать?

– Рад знакомству, сеньорита. Завидую вашему… э-э… вашему…

– Спутнику, – подсказал Диего.

– Да, завидую, – инспектор гнул свое. В беседке, несмотря на вечер, было душно. Гость вспотел, лимонад сразу выступил на шее и лице, усеяв кожу искрящимися капельками. Чувствовалось, что комплимент дался инспектору нелегко. – Увы, судейские крючки вряд ли примут во внимание мою зависть и вашу прелесть. По законам Ойкумены вы несовершеннолетняя. Вам, если не ошибаюсь, семнадцать?

– Восемнадцать! – по-детски обиделась девушка. – Ну, почти. У меня скоро день рождения! Очень скоро!

Инспектор долил себе из кувшина:

– Поздравляю авансом. Тем не менее, вы несовершеннолетняя, находящаяся на попечении родителей. Совершеннолетней, согласно законам Лиги, вы станете четыре года спустя, когда вам исполнится двадцать один. Ваш уважаемый отец подал вас в розыск, имея гарантированное законом право принудить вас к возвращению домой. Принудить силой, если понадобится.

– Силой? Пусть только попробует!

– Он попробует, сеньорита. Уверяю вас, он попробует.

– А если я напишу заявление, что отказываюсь от розыска?

– Таких заявлений не существует.

– А если я выйду замуж?

– Еще раз поздравляю. В случае заключения брака вы автоматически выйдете из-под попечения родителей. Но, позвольте спросить, каким образом ваш… э-э… ваш будущий муж планирует оформить брак с несовершеннолетней?

– Вы пришли меня арестовать?!

– Я…

– Арестовать, да?

– Вы…

– Учтите, я буду сопротивляться!

Пора вмешаться, понял Диего. Иначе Карни с ее горячностью загубит все на корню. Он видел, что инспектор далеко не так молод, как кажется на первый взгляд. И уж точно не так наивен, как благородная донья Энкарна. Это маэстро на Хиззаце чувствовал себя сопляком, зеленым молокососом, сбросившим с плеч десяток лет, если не полтора. Здесь сел в лужу, там попал впросак – здравствуй, детство!

– Уверен, – придвинув плетеный стул, Пераль сел на него верхом, – мы договоримся. Здесь Хиззац, здесь…

– Пляшут, – кивнул инспектор.

– Платят, – согласился Диего. – Простите, я не слишком хорош в унилингве. Случается, путаю значение слов. С числами проще. Мне говорили, что сто экю – превосходная сумма. Это правда?

Инспектор поскреб ногтями хрящеватый кадык:

– Чистая правда, сеньор. С одним мелким уточнением: сто экю – хорошая сумма. Превосходная сумма – сто пятьдесят экю. Но ради удовольствия общаться с сеньоритой Кастельбро я готов согласиться, что и сто тридцать… э-э… сто тридцать пять экю – сумма, близкая к превосходной. Настолько близкая, что и не отличишь.

– Рад слышать, – Диего выложил на стол веер купюр разного достоинства. Взятка, словно пушечное ядро в частоколе, пробивала катастрофическую брешь в нищем семейном бюджете. Но сейчас был не тот случай, чтобы скупиться. – Это отменит розыск?

– Нет. Это предоставит вам ряд добрых советов, – деньги исчезли в заднем кармане шортов, как по волшебству. Казалось, инспектор, прирожденный фокусник, всосал взятку задницей. – Итак, совет первый: по законам Лиги совершеннолетие наступает в двадцать один год. Но прекрасная сеньорита – подданная Хосе XII, короля Эскалоны. По вашим законам сеньорита войдет в совершеннолетний возраст раньше, сразу после восемнадцатого дня рождения. Если служба надзора положит запрос сеньора Кастельбро под сукно, в чем нас регулярно обвиняют лживые злопыхатели, очень скоро возникнет юридическая вилка между двумя законодательствами.

– Хорошая новость, – оценил Диего. – Продолжайте, прошу вас.

– Совет второй: если вы хотите, чтобы перевесило законодательство, более расположенное к беглецам, вам понадобится бросить в чашу гирьку потяжелее. Например, законный брак. И поспешите, дело не терпит отлагательств. На вашем месте я бы не стал ждать восемнадцатого дня рождения.

– Брак с несовершеннолетней?

– По законам Хиззаца семнадцатилетняя девушка может вступить в брак. Вас распишут при условии, что сеньорита беременна. Анализы должны подтвердить, что вы, сеньор – отец ребенка. В таком случае брак регистрируется в течение пяти рабочих дней. Совет третий: что касается беременности…

– Хотите поучаствовать? – съязвила Карни.

Инспектор подмигнул ей:

– Не отказался бы, сеньорита. К сожалению, тогда анализы могут не подтвердить отцовство сеньора Пераля. Есть женщины, которые полагают, что мне стоит пройти мимо – и хоп, живот ветром надуло. Внешность обманчива, на деле я – гигант. Впрочем, оставим скользкую тему. Мой совет касается искусственного оплодотворения. Вот, – он бросил на стол, рядом с кувшином, визитную карточку, – координаты моего доброго знакомого, директора частного центра репродукции. Если сеньор Пераль сдаст сперму в их банк, мой знакомый за скромное вознаграждение гарантирует…

– Спасибо, не надо, – перебила инспектора Карни.

– Экстракорпорал? Вашу яйцеклетку, сеньорита, извлекут со всей возможной бережностью. Я уже не говорю о приятностях для сеньора Пераля, связанных с донорством спермы! Видели бы вы эти амбулатории! Кое-кто приплачивает, лишь бы попасть туда вне очереди…

– Спасибо, это лишнее.

– Подумайте! Три-четыре дня, и готово! Эмбрион перенесут в полость вашей матки так нежно, что вы прямо из клиники побежите в муниципальную регистратуру – оформлять законный брак. Цветы и торт – за счет центра. Все сопутствующие документы, подтверждающие отцовство…

– Вы что-то говорили про скользкую тему? – спросил Диего, взвешивая кувшин в руке. – Намеревались ее оставить? Как по мне…

– О, сеньор! Я спасаю вас в трудную минуту…

Инспектор хотел продолжить спич, но Карни не позволила.

– Спасибо, не надо, – повторила она с нажимом. Затем поразмыслила и исправилась: – Пока не надо. Мы попробуем обойтись своими силами. Диего, ты ведь постараешься? Он постарается, сеньор инспектор. Он будет стараться днем и ночью. Это я вам обещаю. Еще лимонаду?

– Если можно, – инспектор наклонился вперед. Лицо его отразило живейший интерес, хотя Диего полагал, что разговор окончен. – Сеньор Пераль, строго между нами… Вы позволите задать вам пару вопросов? Лично вам? Учитывая, что я пошел вам навстречу в вопросах гонорара за консультацию…

Маэстро пожал плечами:

– Спрашивайте.

– Вы присутствовали в Эскалоне во время мятежа? Я имею в виду, вы и сеньорита Кастельбро? Лично?!

– Да, – Диего ждал чего угодно: просьбы дать спермы в долг, найма в быки-производители, регистрации брака на троих, но только не этого. – Имели такое несчастье. А что, быть свидетелем мятежа – преступление? Это запрещено законодательством Лиги?

– Хорошая шутка, сеньор. Нет, это разрешено. Поймите меня правильно, у меня не пустой интерес. И не служебный, кстати. Мое хобби – историческая реконструкция, новейшее время. Сейчас я воспроизвожу четырехмерную хрономодель Эскалонского мятежа в масштабе один к тысяче. Возможность переговорить с очевидцем… О, вы – мой счастливый случай! Скажите, с чего все началось?

– С ареста короля, – вздохнул Диего.

– Вы имеете в виду злополучный визит Хосе XII в Монте-Элевадо?

– Да. Его величество с самого начала не хотел ехать. Когда же все-таки решился… Перед поездкой король намеревался отречься от престола в пользу Карла д'Аренальди, своего старшего сына. Император Бонаквиста, посулив мирные переговоры, выманил обоих – и короля, и наследника – с территории королевства и арестовал в Монте-Элевадо. Власть в Эскалоне перешла к Верховной хунте…

– Верховному совету, – уточнил инспектор.

– Да, именно так. Готовилась коронация принца Жозефа, младшего сына его величества. Король из заточения объявил принца наследником, учитывая, что несчастный д'Аренальди сидел в темнице бок о бок с его величеством. Маршал Прютон, командующий двадцатитысячным корпусом имперских войск, расквартированным под Друреном, предпринял попытку силой вывезти принца из города, что спровоцировало мятеж…

– Благодарю вас, сеньор, – перебил его инспектор. Лицо исторического реконструктора было кислей лимона. Казалось, Диего плюнул инспектору в душу. – Эту информацию я могу почерпнуть из вирта. Арест, хунта, маршал Прютон… Мне бы хотелось чего-нибудь личного, пережитого, эксклюзивного. Такого, чего не сыскать в энциклопедиях. Вы понимаете меня? Вот скажите, что вам запомнилось больше всего?

– Пьяницы, – без промедления ответил маэстро.

– Пьяницы?!

– Компания забулдыг из «Трех бочонков».

– И что же сделали эти выдающиеся пьяницы?

– После падения баррикады они задержали имперских уланов.

– Надолго? – оживился инспектор.

– Минуты на две. Может, больше.

– Две минуты? Это же сущий пустяк!

…по переулку бегут люди. Всадники догоняют, без жалости секут горожан. Рубиновые обшлага рукавов, багровый подбой мундиров, красные брюки – вид уланов, словно обрызганных кровью, наводит ужас. Четверка гуляк в самоубийственном порыве заступает кавалеристам дорогу. Длинный как жердь идальго достает из-за пояса заряженный пистолет, целится. Меткий выстрел вышибает передового улана из седла. Эта заминка дает возможность паре беглецов юркнуть в тесный боковой проулок. Отшвырнув разряженный пистолет, идальго всаживает шпагу в грудь молоденькому офицеру. И почти сразу островок сопротивления затапливает волна озверевшей кавалерии…

Где тебе следовало быть, ястреб? Там, на скользкой от крови брусчатке. Зачем? Глядишь, выстояли бы еще немного. Что тебя ждало? Позор? Нет, тебя ждала Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро. Слово и долг. Любовь и ненависть. Черт возьми, эти две лошади до сих пор разрывают тебя на части…

– Пустяк?

Забыв о приличиях, Диего пальцами выловил в кувшине кусок льда, сжал в кулаке. Холод отрезвлял, гнал воспоминания прочь. Лед таял, капли одна за другой шлепались на столешницу. Собирались в лужицу: вода с запахом лимона. А чудилось, что лужа пахнет медными опилками.

– Наверное, вы правы, инспектор. Как по мне, это было очень долго. Намного дольше, чем я предполагал. Впрочем, я сужу по меркам Эскалоны. Здесь Хиззац, здесь пляшут.

IV.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Объект Заноза проходит паспортный контроль.

– Он один?

– Нет.

– Кто с ним?

– Объекты Хозяин и Туз.

– После того, как все трое покинут территорию космопорта, доставьте Занозу к шефу. Хозяина с Тузом поселите в отеле «Принц», бульвар Фрипау двадцать шесть. Апартаменты забронированы, портье в курсе. Из отеля не выпускать до особого распоряжения.

– Принято.

– Доставка Занозы по схеме «Тополиный пух».

– Принято.

– Под твою личную ответственность.

– Вас понял…

Откинувшись на спинку кресла, Лука Шармаль выключил коммуникатор. Дальнейший разговор охранников, с утра дежуривших в космопорте по его приказу, не интересовал банкира. Главное, Заноза прибыл на Китту. Прибыл в качестве пассажира лайнера, а не в составе колланта, что могло бы привлечь к Занозе лишнее внимание. Теперь оставалось ждать. Ждать, банкир ты или нищий. Никакие деньги, даже деньги семьи Шармалей, не властны над временем и пространством. Можно сделать так, что объект появится на вилле раньше или позже. Скоростным аэромобом – раньше, извозчичьей платформой – позже; пешком – еще позже. Но, хоть тресни, нельзя перенести его сюда в единый миг, пускай твои желания большей частью исполняются.

Эмоции, отметил Шармаль. Чувственный ряд. Личный врач рекомендовал ему во время отвлеченных размышлений «раскрашивать» поток мыслей яркими образами и сравнениями. Несмотря на то, что «раскраска» являлась плодом холодного ума и была скорее конструированием, чем вдохновением, она шла Шармалю на пользу. Таким образом гематрийский рассудок предохранялся от спазмов, вызванных передозировкой логики. Власть над временем и пространством – достаточно яркое сравнение? Нет, это вообще не сравнение. И не художественный образ. «Хоть тресни» – уже лучше. Есть характер и экспрессия. Шестнадцать секунд банкир взвешивал целебные достоинства оборота «власть, близкая к божественной», счел оборот искусственным и чрезмерным, и вернулся к обычному способу мышления.

В климатизированной беседке поддерживался строгий температурный режим. Влажность воздуха, степень проникновения аромата цветов, росших на угловой клумбе, громкость щебета птиц, облюбовавших ветви магнолий – у Луки Шармаля были определенные вкусы, и слуги это знали. Совокупность параметров нарушалась в одном-единственном случае – когда у банкира гостил профессор Штильнер, волей судьбы не только гость, но и родственник. Зять, подумал Шармаль. Муж дочери. Муж моей покойной дочери. Отец моих внуков. Слово «зять» ему нравилось больше, чем все эти «мужья» и «отцы». Было в нем что-то древнее, алогичное, будоражащее; крайне полезное для рассудка. Особенно учитывая тот факт, что юридически термин «отец» не имел изъянов, а термин «муж» – имел.

Штильнер служил банкиру аналогом наркотика. Мощнейший ум, способный из хлебных крошек и обрезков шпагата выстроить мост над пропастью – и в то же время сама рассеянность, небрежность, в последнее время склонная к алкоголизму. Мост из крошек и обрезков – Шармаль гордился этим, вне сомнений, художественным образом. Применительно к профессору банкир сконструировал его давно – если быть точным, сто два киттянских месяца тому назад (сто два целых тридцать восемь сотых) – и до сих пор, напоминая себе о мосте, ощущал благотворное влияние «раскраски» на разум. Да, наркотик. Сочетание несочетаемого; во всяком случае, для гематра, каким Штильнер не являлся. Слушая профессора, Шармаль испытывал чувство, похожее на опьянение. Чувство усиливалось ассоциациями: в профессоре банкир видел черты своих внуков, Давида и Джессики. Черты искаженные, но узнаваемые. Было время, когда Лука настаивал, чтобы внуки взяли фамилию Шармаль. Это время прошло.

– Ошибки, – сказал Штильнер в позапрошлом году.

Лука Шармаль помнил это, как если бы разговор состоялся вчера. Профессор пил черный мускат из пузатого бокала, заедая крепкое вино свежими лепешками. Хлебные крошки застряли у Штильнера в бороде, мощные залысины блестели от пота. Во взглядах на идеальный климат у зятя и тестя имелись серьезные расхождения. Впрочем, не только во взглядах на климат.

– Системные ошибки. Мы возводим их в ранг истин, привыкаем и перестаем видеть место разлома. Мир стоит на них, дорогой мой Лука! На китах? Слонах? Шкварках Большого Взрыва?! Ерунда! Если мир на чем-то и держится, так это на системных ошибках!

– Примеры? – спросил банкир.

– Религия! Все религии без исключения! Веруют в ошибку, нелепость… Фундаментальный принцип веры – чудо. А чудо – ошибка. Сбой привычных законов.

– Допустим, – согласился банкир. Ему доставляли удовольствие парадоксы, а парадоксы Штильнера – в особенности. Одним – мускат, другим – парадоксы. – Еще примеры?

– Да сколько угодно! Например, помпилианцы…

Великолепно, отметил банкир. Я, гематр, не в силах уловить его логику. А ведь она есть, логика.

– Уточните, Адольф.

– Вся Ойкумена сверху донизу уверена, что коренной помпилианец мало подвержен энергетическим галлюцинативным комплексам. Уроженец Великой Помпилии уходит под шелуху в двух случаях: когда клеймит нового раба – и когда дерется на дуэли с себе подобным. Два ярчайших всплеска ментального клейма! В остальное время – ни-ни! Под шелухой сидят рабы помпилианцев. Вторичный эффект Вейса настигает их во время выкачки энергии, а значит, почти весь срок пребывания в рабстве. Так?

– Допустим, – осторожно согласился банкир.

Он предвкушал выводы профессора, как пьяница – вечеринку.

– Не допустим! Лука, дудки! Я этого не допущу! – мускат делал Штильнера шумным и фамильярным. Это от бренди профессор быстро засыпал. – Системная ошибка! Мы с вами – не помпилианцы! Машинально мы отделяем помпилианца от его рабов. Рассматриваем их, как разные объекты. А ведь это не так! Раб не есть самостоятельная величина. Помпилианец и его рабы – единое существо, мультиорганизм-симбионт. И этот мультиорганизм основной своей материальной частью… Ну же! Не притворяйтесь, что вы теряетесь в догадках!

– Бо́льшей своей частью, – продолжил банкир нить профессорских рассуждений, – этот мультиорганизм пребывает в галлюцинативном комплексе. Значит, помпилианцы уходят под шелуху намного чаще, чем в двух упомянутых случаях. Это происходит во время каждого энергетического акта. Считай, вся жизнь рабовладельца проходит под шелухой. Но для личности помпилианца это происходит неосознанно. Блокируется его же восприятием мира…

– Вот именно! Мы не в силах представить себе господина и рабов, как цельность. Мы вертимся карасем на сковородке, лишь бы не признать очевидное. Но и сам помпилианец не в состоянии это сделать! Вы же знаете их отношение к собственным рабам. Разделение – системная ошибка. Убери ее, и система рассыплется. Теперь вы понимаете, о чем я?

– Карась на сковородке, – повторил банкир. – Хороший образ, спасибо. Я запомню. Можно еще пример, Адольф?

– Сотню! Тыщу! Ну вот хотя бы… – сев на любимого конька, профессор заметно оживился. – Мы знаем, что во время клеймения помпилианец увлекает человека, которого наметил себе в рабы, под шелуху. Увлекает насильно, против воли еще свободной личности. Фиксируем: помпилианец способен утащить под шелуху кого угодно, не спрашивая особого разрешения. Став же членом колланта, помпилианец теряет эту возможность. Он больше не способен удерживать прежних рабов и создавать новых. Так?

– Так, – кивнул Лука Шармаль. – Это подтверждается фактами.

– Нет! Не так! Системная ошибка!

– Где вы видите ошибку, Адольф?

– Помпилианец-коллантарий кастрируется природой в смысле утраты клейма. Это факт. Но кастрация имеет место лишь в малом теле, в плотском облике, дарованном от рождения. В большом, волновом теле – в коллективном антисе! – помпилианец служит связующим центром колланта. То есть, в принципе его клеймо работает – в режиме специфическом, но вполне помпилианском. Фиксируем: клеймо перестает работать в малом теле, но работает в большом. Ну же! Поразите меня гематрийской проницательностью!

– К чему вы клоните?

– Никто, – профессор наклонился вперед. Губы его дрожали от возбуждения, – никто и никогда не проверял, как работает клеймо помпилианца, если сам помпилианец находится в большом теле, а объект приложения клейма – в малом. Я говорю не о коллантариях, тут все ясно. Я говорю о случайном, постороннем человеке. Приложите к нему клеймо помпилианца в момент формирования колланта – вдруг мы узнаем много интересного?

Штильнер оказался прав. Банкир Лука Шармаль и впрямь узнал много интересного, но это случилось позже. Интерес довольно быстро превратился в выгоду, как всегда бывает с разумным интересом. К счастью, профессор утром уже не помнил о вчерашних рассуждениях. А может, помнил, но Адольфу Штильнеру, доктору теоретической космобестиологии, не впервой было разбрасываться фейерверком гипотез – и равнодушно смотреть, как огни гаснут, не долетев до земли. Образ фейерверка банкир сконструировал в два приема: про собственно фейерверк – сам, про гаснущие в полете огни – при помощи Джессики, когда внучка на каникулах прилетела к деду на Китту. Так или иначе, десятую часть прибыли, едва дело оформилось организационно и финансово, банкир со всей добросовестностью переводил на счет центра «Грядущее», где трудился Штильнер – в качестве благотворительного нецелевого взноса.

– Мар Шармаль?

Запрос охраны вернул банкира из прошлого в настоящее.

– Слушаю.

– Мар Фриш прибыл. Вы хотите его видеть?

– Да.

Сто четыре секунды Лука Шармаль следил, как микрокар едет к беседке от ворот. В ка́ре, одетый по-дорожному, сидел Гиль Фриш, он же объект Заноза – член одного из трех особых коллантов, принадлежавших банкиру. На сто пятой секунде Фриш шагнул в беседку.

– Здравствуйте, мар Шармаль.

– Здравствуйте, мар Фриш. Мне доложили, вы прибыли в компании?

– Со мной Спурий Децим Пробус и его туземец. Они хотели сопровождать меня на вашу виллу, но им настоятельно предложили остаться в отеле. Они недовольны.

– Я тоже недоволен. Это правда, что ваш коллант взял пассажира в самостоятельном порядке?

– Да, мар Шармаль.

– Кто был инициатором перевозки?

– Я.

– Причина?

– Центр не запрещал нам самодеятельность.

– Центр, мар Фриш, это я. А вы должны знать, что я – не сторонник прямых запретов. Я предпочитаю людей, способных предвидеть последствия заранее. Итак, причина?

– Пассажир спас мне жизнь.

– Ваши поступки диктуются эмоциями? Я удивлен.

– Удивление идет на пользу таким, как мы. Рад, что сумел оказаться вам полезным, мар Шармаль. Чем могу служить еще?

– Присаживайтесь, мар Фриш. Я хочу знать подробности.

В устах Луки Шармаля слово «подробности» означало «все». Художественный образ в обоих случаях; лекарство для гематрийского рассудка. Личный врач рекомендовал банкиру по вечерам, перед сном, читать пьесы, в особенности – комедии Луиса Пераля. Это было невыразимо скучно, но банкир читал.

Он всегда выполнял рекомендации врача.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Федерико:

Весь мир – театр, включая Ойкумену! Вы думали – кино? Арт-транс? Увы! В итоге ясно, как ошиблись вы И как я прав!

Лопес:

За правду ломят цену! Вас отлупили, вы едва живой, Едва не заплатили головой, Вас лекарь и за год не исцелит…

Федерико:

Воистину театр! Но как болит… Взгляните: это лес? Нет, мешковина. Вот особняк? Нет, доски и картон. А это разве люди? Половина Из них – актеришки. Неверный тон, Дурная мимика, кривые жесты! А гонор?! Каждый минимум божествен, А максимум…

Лопес:

И я?

Федерико:

Мой добрый друг! Вы – худший из актеришек вокруг. Вы искренни – ужасная беда! Вам зритель не поверит никогда.

Глава седьмая. Что знают двое, знает свинья.

I.

– Отличный виртим, коллега Гавилан.

– Благодарю, коллега Шванкунг.

– Смотрится очень реалистично. О, эта первобытная брутальность!

– Рад, что вам понравилось.

– Понравилось? Я в восторге!

– Вы тоже выглядите впечатляюще.

Коллега Шванкунг, точнее, его виртим – виртуальный имидж – представлял собой мыльный пузырь, колеблющийся в выборе формы между спелой грушей и ярмарочным уродцем. Он колыхался, вздрагивал, ежеминутно менял очертания. Кресло, в котором пузырь расположился на отдых, просвечивало сквозь коллегу Шванкунга, утопая в радужных сполохах и россыпях мерцающих огоньков. «На языке Ларгитаса слово «шванкунг» имеет значение «флуктуация»,» – шепнул Диего в ухо услужливый «толмач», предусмотрительно установленный Карни. Сам маэстро в качестве випса – виртуального псевдонима – взял, не мудрствуя лукаво, прозвище, подаренное ему юной доньей: гавилан – ястреб на эскалонском.

– Пустое! – отметая комплимент, пузырь изящно взмахнул свободным отростком. Верхняя треть коллеги Шванкунга окрасилась в густой багрянец. – Кого сейчас удивишь волновым виртимом? Подумываю сменить, но привык, знаете ли. А ваш, извините за любопытство, соответствует какому-то реальному прототипу? Или композит?

– Соответствует, – честно ответил Диего.

Карни сняла его на голокамеру, как есть, в наряде, в котором маэстро прибыл на Хиззац. Скромный колет, штаны до колен, сапоги со стоптанными каблуками. Перевязь с рапирой, шляпа с истрепанным пером. Кинжал за поясом – кинжал Диего купил здесь, на Хиззаце, оформив как сувенир, разрешенный к ношению. Рапиру, увы, носить не разрешалось. Капельку ретуши, осветлить волосы, рельефней заострить черты, сделать гуще усы. Добавить седины в бородку… «И беса в ребро!» – не удержался маэстро. «А влезет? – отшутилась Карни. – У тебя там целый рассадник…».

– О, так вы реконструктор? – обрадовался Шванкунг.

В памяти всплыл инспектор: «Мое хобби – историческая реконструкция… Две минуты? Это же сущий пустяк!..» Во рту, словно десны вдруг закровоточили, возник гадкий вкус: железо с горьким миндалем. Диего потянулся за банкой шипучки «Чанг-фреш», сделал глоток. Его виртим проделал то же самое: камера, встроенная в терминал, отслеживала движения маэстро, передавая их двойнику. «Нет,» – хотел ответить Диего, но зачем-то соврал:

– Да. В определенной степени…

Так будет меньше вопросов, подумал он. Реконструктор, хобби – этим все сказано. Врать Диего не любил, но здесь все было по большому счету фальшивкой. Как выглядит коллега Шванкунг в реальности? Инвалид-колясочник? Жирная домохозяйка? Учитель в младших классах?!

– Впервые у нас?

– Да.

– У вас разнообразные хобби, коллега Гавилан. Ваш интерес к коллантам лежит в теоретической или, извините, в практической плоскости?

По уставу клуба «Странники» собеседника полагалось звать «коллегой». Клуб Диего выбрал наугад, сломавшись на списке длиной в милю. Впрочем, перед первым визитом маэстро тщательно ознакомился с правилами ведения дискуссий. «Взаимное уважение, вежливость, культура поведения. Свободный обмен информацией, ответы на интересующие вас вопросы о коллективных антисах. Среди членов клуба имеются действующие коллантарии…» Знать бы еще, кто из присутствующих здесь виртуалов – действующий коллантарий, а кто – скучающий бездельник…

– В обоих смыслах, – Диего сделал рукой неопределенный жест. – Собираюсь пробоваться в коллантарии. Но сперва хотел бы побольше узнать о коллантах.

Легенду он придумал загодя.

– Вы обратились по адресу, коллега! – верхняя часть пузыря треснула ослепительной улыбкой. – Хотя я должен предостеречь вас от излишнего оптимизма.

– Я весь внимание, коллега Шванкунг.

Вокруг начал кучковаться народ. Кресла, неся членов клуба, подплывали по воздуху и стайками опускались на пол. Места хватало всем: не иначе, виртуальное пространство было резиновым, растягиваясь по мере надобности. Упустить шанс просветить новичка? Наставить на путь истинный? Никогда! Ни за что! Поделиться с Диего ценными знаниями о коллантах жаждали волки и ящеры, десантники и секс-бомбы: волки – в шерсти, ящеры – в чешуе, десант – в броне, девки – в чем мать родила! Сбоку вертелся монстрик, похожий на желейный пудинг, вразнобой шевеля бахромой щупальцев. Инопланетянин, однозначно; не путать с инопланетником.

– …не открою вам большого секрета, коллега, – вещал меж тем Шванкунг, лучась от внимания публики. Он первым взял в плен благодарного слушателя. Сейчас пузырь намеревался выжать из случайной удачи все преимущества до последней капли, – если напомню о колоссальном отсеве среди кандидатов в коллантарии. Будьте заранее готовы к отрицательному результату, чтобы потом не расстраиваться…

И гневный хор вступил с просцениума:

– Восемьдесят, блин! Восемьдесят процентов рубят!

– Восемьдесят пять!

– Они нарочно! Отсеивают, гады! Я бы прошел…

– Девяносто!

– Девяносто три!

– Девяносто три с половиной…

– У вас по какой расе статистика?

– Коллега Гавилан! Вы к какой расе принадлежите?

– Я…

Диего вовремя прикусил язык. Не хватало только ляпнуть, как дремучий провинциал: «Эскалонцы мы…». К чему любопытным коллегам знать, откуда прилетел дон Гавилан? Варвар, с горечью подумал маэстро. Вот моя раса. С другой стороны, мар Яффе как-то обмолвился, что Террафима имеет «слабо выраженный технологический вектор развития».

– У нас вектор.

– Вектор?

– Технологический. Слабо выраженный.

– Техноложец? Тогда шансов еще меньше…

– Три процента…

– Какой там! Хорошо, если один!

– …помпилианцев дефицит!

– …вудуны чаще…

– А нас…

– Очередь на пол-Ойкумены!

– Я ж говорю, нарочно рубят! Я бы точно прошел…

Диего решил, что настал подходящий момент:

– Спасибо, что предупредили. Я понимаю, шансов мало…

– Мало? Да их, считай, нет!

– Мы тут все пробовались…

– …но если я захочу выйти в космос не коллантарием?

– На корабле? Нет проблем!

– Бери билет и лети!

– Вы меня неверно поняли, коллеги. При чем тут корабль? Я имел в виду именно коллант. Разве запрещено войти в него не коллантарием?

Воцарилась гробовая тишина. Все взгляды были прикованы к новичку с «брутальным виртимом» варварского головореза.

– А кем?! – первым не выдержал монстрик.

Голос монстрика сорвался, пустил петуха. Щупальца тряслись от волнения. Мальчишка, уверился Диего. Впрочем, какая разница? У этих людей могут найтись ответы, которых нет в информационных хранилищах…

– Пассажиром.

– Пассажиром?

– Взять билет, как верно заметил наш коллега. Заплатить коллантариям, чтобы при выходе в большое тело они прихватили меня с собой…

Первой расхохоталась девица с грудями, похожими на арбузы. Вскочив из кресла, запрокинувшись назад, она сотрясалась всем телом, не в силах справиться со смехом. Тугие, лоснящиеся груди плясали так, что Диего испугался: вдруг оторвутся? Лишь сейчас он заметил, что сосков на каждом «арбузе» больше одного.

Вслед за красоткой начали хохотать остальные.

– Я сказал что-то смешное?

– Простите нас, коллега Гавилан, – Шванкунг не смеялся. Но колыханье пузыря допускало разные толкования. – Не удивлюсь, если вы сценарист. Ну признайтесь! Вы пишете сценарии для сериалов?

– Я?!

– Тогда продайте идею какой-нибудь студии. Отличный ход для фантастики: пассажирский коллант! Вынужден вас разочаровать: вряд ли вы первооткрыватель. Где-то я подобное уже читал… Или видел? Нет, не помню…

– И что?

– В смысле?

– Это возможно?

– Вы меня изумляете, коллега. Нет, конечно! – пузырь внезапно охрип. Темные пятна выступили по всей поверхности Шванкунга. Пятна двигались, меняли очертания, сливались в крупные кляксы. – Если бы такое было возможно… О, если бы!..

Госпиталь, подумал Диего. Военный госпиталь, палаточный лагерь под Радденом. Я помню, я прекрасно помню этот ад! Кровь, гной, мухи. Калеки. Их было так много, что мне казалось: весь мир состоит из калек. Рана загноилась, я выл, когда лекарь чистил ее. Выл от боли; выл от радости, что моя рука останется при мне. Лекарь дал гарантию: заживет как на собаке, сказал он. А вокруг слонялись калеки, которые могли ходить, и лежали калеки, которые ходить не могли. Их зависть окружала меня вонючим облаком. Зависть к моим рукам и ногам, глазам и здоровому, не переломанному хребту. Они бы продали душу сатане, лишь бы поменяться со мной местами.

Я снова в госпитале. Вокруг – калеки, просто им не известно, что я здоров. Что мне вовсе не хочется скакать на призрачном жеребце по лживому космосу. Калеки завидуют не мне, их зависть обращена к тем коллантариям, кто прошел чертов отбор. Любой ценой, бормочут они. Всё, что угодно. Будь пассажирский коллант реален – эти неудачники, провалившие испытания, ограбили бы ювелирную лавку, продали детей в рабство, зарезали богатого соседа, но собрали бы деньжат на «билет»! Фанатики выхода в большое тело, вы больны открытым Космосом, страстью превратиться в свет. То, чего я опасаюсь хуже чумы, для вас – предел желаний. Существуй такая возможность, вы бы выгрызли ее зубами! Не пожалели бы средств и усилий, лишь бы осуществить свою мечту. А после счастливчик не удержался бы и поделился радостью хоть с кем-нибудь. И пошло-поехало… В Эскалоне говорят: «Что знают двое, знает свинья».

Вывод, маэстро?

Пассажирский коллант невозможен.

Но, Господи… На чем же тогда мы с Карни прибыли на Хиззац?

II.

Сирень. Сумерки.

Сиреневые сумерки?

Отец был прав, сказал себе Диего. В пьесах великого el Monstruo de Naturaleza образ сиреневых сумерек встречался с той же частотой, с какой Пераль-младший ходил в ночное дежурство на верфях – через две на третью. Если учесть, что комедии отец пек, как пирожки… В Эскалоне это считалось поэтической метафорой, далекой от реальности. Вечер сгущался над Эскалоной чем угодно, только не сиренью. На войне же – маэстро заучил это лучше молитвы – сумерки случались двух видов: когда можно, слава богу, упасть и заснуть – и когда надо, черт побери, заступать в дозор. Аромат цветов? Колыханье прядей воздуха, подобных нежным лепесткам? Нет, господа хорошие: вонь отхожих канав и туман, откуда в любой миг грозила нагрянуть сеньора Смерть.

Сиреневые сумерки поймали Диего на Хиззаце. Над доками, эллингами, мостками и пристанями клубились лиловые гроздья, вздрагивая, словно от дождя. Отражая лучи солнца, нежащегося перед сном в морской ванне, лиловый цвет местами превращался в белый и розовый – чтобы минутой позже сгуститься до фиолетовых, глянцево лоснящихся чернил. Даже запах солоноватой гнили, идущий от воды, хорошо знакомый с детских лет запах – о, бухты под Эскалоной! – здесь терял часть йодистой соли, приобретая взамен терпкость и сладость. На такой запах хотелось лететь пчелой, жужжа от счастья.

Я поэт, решил Диего.

Ага, согласился отец. Поэт, и прескверный.

Поэт, солдат, учитель фехтования, преступный любовник, беженец, охранник верфей – так или иначе, маэстро продолжил обход. Для утешения можно было напрячь воображение, представить, что он идет не один, а целой компанией. Впрочем, утешало это слабо. Сегодня в каптерке ему выдали парализатор и заставили расписаться в получении. Кобура с оружием крепилась к поясному ремню специальной клипсой. На каждом шаге Диего ждал, что тяжесть рапиры в ножнах привычно хлопнет его по бедру. Ждал, вспоминал, что рапиры нет, а кобура не хлопает; огорчался, вспоминал, что для горя нет причин, шел дальше и огорчался снова. «Вот, – сказал начальник смены, усталый дядька с лицом кулачного бойца, выкладывая на стол кургузый пистолетик. – Церебральный парализатор «Хлыст». Первое гражданское значение, разрешение не требуется. Владеете?» Нет, ответил Диего. «Когда-нибудь стреляли?» Да, ответил Диего. «Из чего?» Диего перечислил: мушкет, пистоль… «Музей, – вздохнул начальник. Брови его ерзали по лбу, как у мима. – Рухлядь. Ладно, проехали…» Диего молчал. Он глядел на парализатор: черный пластик рукояти, куцый ствол, спусковой крючок ярко блестит, отражая свет лампы. «Это предохранитель, – начальник показал, где и что. – Это переключатель режимов. Тут держат, отсюда идет разряд. Имей в виду, они встают.» Кто, спросил Диего. Он не стал выяснять, почему начальник вдруг перешел на «ты» с Диего Пералем. «Кто покрепче, те и встают. Случается, даже после третьего режима. Увидел быка, всаживай пару разрядов. А лучше, вообще не пользуйся. Носи для понта. У нас Хиззац, у нас тихо. Если не рвать жопу на флаг…» Диего так поразила интерпретация присказки про Хиззац, что он взял «Хлыст» и вышел из каптерки.

Парализатор и сиреневые сумерки противоречили друг другу. Рабочий день закончился, на верфях не было ни души. Во всяком случае, сектор, отведенный Диего для надзора, пустовал. Здесь строились парусные яхты и более крупные корабли – по моделям древнего Хиззаца, царства мореходов. Прежде чем очередная копия какого-нибудь антикварного сокровища уходила к заказчику, сотни экскурсантов, охая и ахая, имели шанс полюбоваться скелетами будущих парусников, похожими на костяки огромных рыб. Участок со стапелями, предназначенными для экскурсий, поручили Диего из жалости. Начальник смены посочувствовал дикому варвару, решив, что где мушкет, там и паруса, и цивилизационный шок обойдет беднягу стороной.

Дикарь, кивнул Диего. Конечно же, дикарь.

– Ты помнишь дикаря? – спросил он вчера у Карни. – Того, с татуировками?

Они сидели на хлипкой, будто игрушечной веранде бунгало. Легкомысленный стол из пластика – ветер дунет, и улетит. Плетеные кресла. Ярко-розовый диск солнца – кто-то приклеил его к заднику вечернего неба. Черные силуэты пальм и глициний – декорации, вырезанные из картона. Облака, подсвеченные снизу – плоды трудов художника.

Бутафория. Обман. Подделка.

В последние дни на него накатывало. Вы погибли там, в космосе, шептал бес на ухо. Нет, вы погибли раньше, на пляже Бухты Прощания. Мы, шутники-дьяволята, завладевшие душами грешников, швырнули вас в иллюзию, до чертиков похожую на реальность. Зачем? Чтобы вы, дурачки, уверовали: все хорошо, у вас все получилось, вы в безопасности. Едва вы уверуете до конца, как ложь рассыплется в прах, обнажая геенну огненную. Зачем? Ну, парень, ты меня достал своими «зачем»… Неужели ты не знаешь, что после ложного избавления адские муки делаются стократ горше? Чему тебя учили в школе, солдатик?!

– Дикаря? – Карни улыбнулась. – С головой, как дыня?

У Диего голова татуированного парня скорее ассоциировалась с яйцом.

– Да, его.

Они пили вино. «Тхе Лунг», местное, экю за бутылку. У красного вина был вкус белого – легкий, фруктовый. Кислятина, но пить можно. В своей жизни Диего доводилось накачиваться ослиной мочой, лишь по недоразумению считавшейся вином.

– Помню, конечно. Смешной такой.

– Ты видела его нимб?

– Нимб?!

– Когда нас накрыла мошкара, у него засветилась голова. Комары вокруг парня сгорали на лету. Это он разогнал гнус, облепивший тебя.

– Разогнал?!

– Часть сжег, часть разогнал. После комары улетели.

До сих пор, по молчаливому согласию, они избегали говорить об эпизоде с налетом гнуса. Крылось в нем что-то пугающее, неправильное даже для трагикомедии «Кувырком через галактику», повести о любви с первого взгляда и пассажирском колланте – двух предметах, которых не могло быть по определению. От одного воспоминания об атаке звенящей тучи у Диего мурашки бежали по коже, и маэстро начинал отчаянно чесаться, раздирая ногтями несуществующие комариные укусы.

Вот и сейчас, меряя шагами дощатые мостки – к воде и обратно, мимо скелета миниатюрной бригантины – он дергал плечами, стараясь унять фантомный зуд, а главное, удержать себя от идиотской почесухи, достойной площадного юрода. Она тоже, вздохнул маэстро. Когда я помянул улетевших комаров, Карни тоже передернула плечами. Казалось, ей вдруг сделалось зябко во влажной духоте вечера. Потом она отхлебнула вина и потешно сморщила носик. Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро, дитя мое, ты привыкла к совсем другим винам.

– Жалко! – рассмеялась девушка. – Я ничегошеньки не видела. Мне снилось…

И задумалась, подбирая слова:

– Снилось, что я лечу в космосе. В большом теле, только одна. Я чувствовала себя, как дома! Будто всю жизнь тут жила, понимаешь? Скольжу по волнам, пью звездный свет… Ты пил «Аффектадо роса»? Нет? Это игристое, очень хорошее. Лечу, ныряю в какие-то дыры, выныриваю на другом конце галактики… А потом раз! – и все закончилось. Степь, кони, туча к лесу уходит. Вы точно с ней воевали? С тучей? Вот я дурочка, проспала целую войну! Говоришь, у дикаря был нимб? Может, он – святой?!

– Вряд ли, – мрачно буркнул Диего. – Святой под шелухой? В этом, как его… в галлюцинативном комплексе?

– Мой ястреб, да ты специалист по коллантам!

– Издеваешься?

– Специалист! Лучший в Ойкумене!

– Мы на лошадях скакали по степи, – маэстро размышлял вслух. – У всех объявилось оружие. У одного – огненный бич. Так почему бы у дикаря не быть нимбу? Неужели под шелухой возможно все? Любые чудеса?!

– Наверное, – Карни сделалась серьезной. – Ты хочешь спросить, не знаю ли я, откуда взялся твой дикарь? Не знаю, мой ястреб. Извини, пожалуйста.

Она снова опережала его на ход, а то и на два. Пора бы привыкнуть.

– Варвар? – предположил Диего. – Варвар с далекой планеты? Ты в курсе, сколько в Ойкумене варварских планет?

– И его взяли в коллант?

– Меня же взяли? А я тот еще варвар…

– Тебя взяли пассажиром…

Тебя взяли пассажиром, пели доски под сапогами. Тебя взяли, бились волны о сваи. Пассажиром, спрашивали птицы в роще на холме. Взяли и ладно, посмеивался ветер, мечась по крытому доку стаей сквозняков. И ладно, соглашались ребра бригантины. На следующих мостках Диего, щурясь, высмотрел компанию человек в пять-шесть. Отсюда он не видел, кто эти люди, но чувство опасности молчало. Наверное, работники задержались выпить пива. Или подростки обжимаются. Мелкая шпана? Ну, допустим. Красть там нечего, ломать – тоже. Подойду, попрошу уйти, решил Диего. Согласно инструкции. А дальше как карта ляжет. В случае чего погоню пинками. Не парализатор же доставать?! Начальник смены предупреждал, что у «паралитика» отходняк – типа глухого похмелья. И во рту горит, словно перца нажрался.

Во рту у маэстро горело до сих пор. Без всякого, знаете ли, парализатора. Ибо соус «Зеленый дракон»… Впрочем, начало было положено не соусом, а свининой с бататами и кивушами – жарко́е, боже правый, удалось Карни на славу и лишь самую чуточку подгорело. Но ведь правда, чуточку? Правда, дитя мое. Только с краешку? С краешку, дитя. Вот с этого краешку, и с того, а тут ерунда, это вкусная корочка. А с соусом хорошо? С соусом хорошо. Ты ведь любишь острое? Ну скажи, что любишь! Обожаю. Вина, скорее вина! Я выпью море! И все ты врешь, ястреб, и жарко́е мое – дрянь, и ты – врушка, и не лезь целоваться, зеленый дракон, ты огнем дышишь, ты сожжешь принцессу…

Реальность, улыбнулся Диего. Спасибо, принцесса. Твоя стряпня убедила меня: вокруг нас – реальность самой высшей пробы! Иллюзия? Черта с два! Создать такое жарко́е никаким бесам не под силу, хоть они наизнанку вывернись! Счастье – скорлупа яйца, вспомнил он монолог Федерико из «Колесниц судьбы». Счастье – скорлупа яйца, хрупкая преграда, чуть заденешь – жди конца… Маэстро брел по верфям, честно отрабатывая кусок хлеба, сердце его жило вчерашним днем, подгорелым жарки́м и разговором, который больше нельзя было откладывать, а память… Взбесившаяся мясорубка, память молола один и тот же фарш: дикарь с татуировками. Яйцеголовый дикарь в реальности и под шелухой выглядел одинаково. Правда, в реальности он обходился без нимба. Но и в галлюцинативном комплексе нимб появился у дикаря только в пиковый момент опасности. У коллантариев было оружие. А у яйцеголового? Неужели его оружие – нимб?! И бежал парень на своих двоих, не отставая от всадников…

За эти дни Диего многое успел узнать о коллантах и коллантариях. Но ни единого упоминания о яйцеголовых дикарях, бегущих по космосу босиком наравне с верховыми, он не нашел. Может, в этом и состоит секрет пассажирского колланта? Что, если без яйцеголового коллективный антис – упряжка лошадей без кареты? А добавишь татуированного дикаря – появится экипаж, в который сядет пара пассажиров? Господи, я смешон и нелеп – варвар с дурацкими идеями и первобытными аналогиями! Смешон ничуть не меньше, чем татуированный парень, блаженно улыбающийся при взгляде в небо!

– Добрый вечер, сеньоры. Какие-то проблемы?

III.

Маленький, стройный, чтоб не сказать, хрупкий гематр повернулся к маэстро. Везет мне на гематров, подумал Диего. Куда ни сунусь, всюду они. О том, что поздний посетитель верфей уже в преклонных годах, говорили морщины, превратившие лицо в жеваную бумагу, и обильная, тускло блестящая седина. Спину гематр, одетый в сюртучную пару архаичного кроя, держал необычайно прямо. Корсет, предположил Диего. Или этот, как его… Экзоскелет? В пользу корсета, как способа помочь больному позвоночнику, ясно говорила трость с рукоятью в виде сложного иероглифа. Поставив трость перед собой, гематр опирался на нее обеими руками.

Бандерилья, вспомнил Диего. Флажок на тонком заостренном древке. Если в Эскалоне и дали бы прозвище этому старику, им стала бы Бандерилья.

На пути гематра, загораживая выход с мостков, кривлялся мордатый дурак. Тряся телесами, дурак скакал, как припадочный, и размахивал молодым ореховым стволиком, длиной в три локтя. Кора с орешника местами была срезана, палку украшали комбинации белых, еще влажных ромбов и полос. Чувствовалось, что нож дурака, где бы сейчас ни пряталось острое лезвие, славно потрудился на ниве благородных искусств.

Диего понятия не имел, зачем дурак устроил для Бандерильи целое представление. Угрозы во взмахах не наблюдалось, попыток запугать старика – тоже. Чистая клоунада, и чеши яйца. Лишь сейчас маэстро обратил внимание, что между ореховой палкой и тростью гематра есть определенное сходство. Иероглифом была не только рукоять. Вся резьба, украшавшая трость от ручки до металлического наконечника, представляла собой орнамент из иероглифов – сплетающихся, будто любовники в экстазе, наезжающих краями друг на друга. Так похожи замок из песка, выстроенный ребенком на берегу моря, и цитадель на утесе, результат труда опытных зодчих. Примитив и изысканность растут из общего корня, говаривал Луис Пераль, а уж он-то знал толк и в первом, и во втором.

– Проблемы? – повторил Диего с нажимом. – Могу я быть чем-то полезен?

Дурак на миг оставил свою пантомиму, скосил на маэстро воловий, сочащийся слезой глаз – и продолжил скачки. За ужимками шута, похохатывая, наблюдали двое приятелей. Расшитые жилетки, надетые на голое тело, открывали случайному зрителю правду-матку: здоровья у бычков скопилось на целое стадо. Поодаль, привалясь спиной к столбу ограждения, сидел четвертый – жилистый, тощий, весь словно скрученный из медной проволоки. Верхняя губа у жилистого была коротковата, передние зубы торчали наружу, как у кроля.

– Гуляй, вохра, – лениво бросил Кроль. – Все путем, не скрипи.

Слово «вохра» Диего слышал впервые. Было в этом слове что-то неприятное, словно волка окрасили в цвет ржавчины и выставили в клетке на потеху зевакам. Впрочем, ни в голосе, ни в поведении Кроля не крылось желания оскорбить. Уж что-что, а оскорбление Диего поймал бы на лету – тень, намек, эхо.

– Что здесь происходит, сеньоры?

– Господа, – поправил Кроль. – Господа хорошие. Давно на Хиззаце, вохра?

– Что здесь происходит, господа?

Маэстро ждал, что гематр сразу же пройдет к нему, стараясь держаться поближе к случайному защитнику. Пожалуется на наглого дурня, попросит о помощи – короче, сделает хоть-что-нибудь. Нет, Бандерилья стоял, как каменный, не произнеся ни слова. Шок, предположил Диего. От страха, случается, нападает столбняк. Зато Кроль, в отличие от безмолвного гематра, решил объясниться:

– Все нормуль, вохра. Дедушка нам монетку задолжал.

– За что?

– За работу, чин чинариком. Сам пришел, за хвост не тянули. Спросил – мы ответили. Ответ монетку стоит, в курсах?

Бычки загалдели вразнобой: ага, мол, ответили. Утомились – страх!

– Кхан, вишь, с дрынцом пляшет. Здесь же Хиззац, здесь…

– Знаю, – перебил Диего.

– Я ж и маякую, все в курсах. Даже ты, вохра. Глянь, как пляшет! Копия дедушка – и клюка, и повадки… Пляс монетку стоит? Вот, ждем. Мы ждем, а дедушка кривого лепит. Зажал монетку, жмется…

– Вас проводить? – спросил Диего у Бандерильи.

– Монетку, – напомнил Кроль.

– Вам куда?

– Две монетки. И провожай на здоровье.

Диего шагнул ближе:

– Я при исполнении. Уходите, господа.

– А то? – заинтересовался Кроль без злобы, даже без ехидства. – Новенький ты, вохра. Зеленый совсем. Ничего, обтешешься. Обожди, дедушка уже созрел… Поделимся, будь спок. Чего лыбишься, а? Смешно? Ну, посмейся…

Черт возьми, отметил Диего. А ведь правда. Без Кроля маэстро и не заметил бы, что улыбается. С самого начала, с первого шага на мостки – подмостки?! – со слов: «Добрый вечер, сеньоры…» Улыбка, мастерица кроить лица на особый манер, ловко тянула уголки рта к ушам. Так мальчишка натягивает рогатку, целясь в жирного голубя. Впервые Диего Пераль чувствовал себя в своей тарелке, миске, плошке; прекрасно он себя чувствовал, сеньоры. Лучше лучшего! Исчез беженец, у которого мачеха-Ойкумена отобрала, считай, весь жизненный опыт, превратив опыт в труху, а взамен подсунув снисхождение чинуш, будь оно проклято. Вернулся мастер-сержант – упрямый осел, кого ветераны Кастурийского пехотного полка ежедневно, ежеминутно, с изобретательностью дипломированных мучителей проверяли на вшивость. Скалясь наиприятнейшим образом, Диего глядел на Кроля, а видел Мигеля Ибарру. Ну точно, Мигель! Натянем губу на зубы, а глаз на задницу, и вылитый Мигель. Маэстро хорошо помнил, с чего началась у Диего Пераля закадычная дружба с Мигелем Ибаррой. Универсальный армейский рецепт, постоянным клиентам со скидкой.

– У меня парализатор, – подмигнул Диего. – В курсах?

– И у меня, – хмыкнул Кроль. Ладонью он звонко хлопнул по карману шортов, где и впрямь лежало что-то, что могло быть оружием. – Церебрал «Хлыст», первая гражданка. Разрешение не требуется. Как мыслишь, вохрик, кто быстрей достанет?

– Вы позволите? – спросил Диего у гематра.

Без возражений Бандерилья протянул ему свою трость. Маэстро взвесил трость в руке, прикинул баланс. Трость оказалась тяжелее, чем он рассчитывал, зато отлично уравновешена. Диего вытянул руку вперед, потряс тростью, отслеживая инерцию. Ага, держим дальше от изгиба, ближе к поперечной загогулине. Чудный баланс: работа на заказ, штучный товар.

И гематр стоит, не падает. Как воткнули в мостки.

– Проверим, – согласился маэстро. – Вставай.

Медленно, стараясь не делать резких движений, Кроль встал. В глубоко посаженных глазках его разгорался огонек куража. Бычки загомонили, предвкушая потеху.

– Доставай, – велел Диего. – Успеешь первым, стреляй не раздумывая.

– Завалю же…

– Завалишь – встану, проблююсь. Что там у тебя?

– Где?

– В борозде. Третий режим?

– Второй.

– Точно встану, – Диего блефовал, надеясь, что начальник смены говорил правду насчет парализаторов. – Не бойся, все чин… Как ты сказал?

– Чин чинариком, вохра. На раз-два-три?

– На раз-два-три.

– Кхан, гони с толкача…

– Раз! – заорал дурак. – Два!..

На счете «три» рука Кроля метнулась к парализатору. Он даже успел залезть в карман и сомкнуть пальцы на рукояти «Хлыста». Тертый калач, Кроль ждал рубящего удара, для которого требуется замах, то есть время – и ошибся. По-прежнему держа трость наконечником вниз, Диего и не планировал замахиваться. Вместо этого он сделал короткий, очень резкий выпад. Металлический цилиндрик с силой угодил в кулак Кроля, скрытый тканью шортов. Кроль завопил от боли, рванул парализатор, уже не думая, как он это делает. «Хлыст» зацепился стволом, Кроль рванул по новой. Шорты затрещали, застроченный кое-как шов лопнул, позволяя оружию высвободиться…

Не сходя с места, Диего ткнул Кроля еще разок – в глаз.

Он целился ниже и попал, куда хотел – между краем глазницы и скулой. Фингал обеспечен, подумал он. Роскошный такой синячище… Кроль орал, как резаный: схватившись за пострадавший глаз, он забыл, что держит парализатор, и влепил себе дульным срезом туда, куда Диего не целился. Хорошо хоть не выстрелил, порадовался маэстро. Быки, говорят, встают, но глаз есть глаз… Иди знай, садится ли зрение после искусственного паралича!

Все, хватит.

Косой рубящий удар – тот, которого Кроль ждал в начале, а дождался под занавес – вышиб парализатор из руки забияки. Перелетев через ограждение, «Хлыст» упал в воду и, булькнув, камнем пошел на дно.

– Благодарю вас, – Диего вернул трость гематру.

С громовым ревом, окончательно теряя лицо во всех смыслах, Кроль ринулся на обидчика. Мало что видя, еще меньше понимая, он по-медвежьи облапил Диего, стараясь ударить лбом в переносицу. Маэстро высвободился, ладонями отжимая физиономию балбеса. Не желая проблем, Диего намеревался отправить Кроля вслед за парализатором – и очень удивился, когда придурок взвыл громче прежнего и упал на колени, а там и набок, катаясь по мосткам.

– Вы не знали, – сказал Бандерилья. – Обратите внимание, мар Пераль.

Это были первые слова гематра за все время. Иллюстрируя свое странноватое заявление, Бандерилья взмахнул тростью. Часть иероглифов в нижней трети «клюки» отползла назад, к рукояти, накладываясь друг на друга, увлекая наконечник, раскрывшийся цветком. Сейчас трость заканчивалась узким, вне сомнений, очень острым клинком. Больно, оценил маэстро. Конечно же, больно. Когда тебе всаживают такой ланцет в подколенную ямку – это, сеньоры, и врагу не пожелаешь…

– Разрешение, – не пряча сарказма, Диего вздохнул. Вид чужой шпаги растравил в душе язвы, которые вроде бы начали заживать. – Разрешение, как я понимаю, не требуется. Гематрийское гражданство, открытая секторальная виза. Права, привилегии… Я, варвар, пытался оформить. Мне, варвару, отказали. И правильно сделали. Кто я такой?

Мальчишество, сказал маэстро себе. Позорное тявканье из-за угла. Ну и пусть. Рядом с этим бесчувственным стариком Диего Пералю не было стыдно за минутный срыв, достойный молокососа. Замолчав, он следил, как Бандерилья достает белый платок, тщательно вытирает клинок и выбрасывает платок в воду.

– Требуется, – возразил гематр. – Варвар, гематр, беженец, председатель Совета Лиги – разрешение на ношение холодного оружия нужно в любом случае. У меня есть все необходимые документы. При посещении государственных учреждений, на массовых мероприятиях от класса С-03 и выше, а также в музеях, театрах и на художественных выставках я обязан при входе пломбировать механизм.

– То есть?

– Пломба не позволяет обнажить клинок. Полная блокировка. Хотя вы правы: перечень мест и ситуаций, требующих пломбировки от гражданина Эскалоны, гораздо больше. Если быть точным, в семь раз. На Ларгитасе, мар Пераль, шпагу эскалонца опломбировали бы на весь период пребывания. Даже при наличии разрешения на ношение.

– А мы что? – басом спросил дурак, хотя его мнением никто не интересовался. – А мы так, просто… Мы и бесплатно, да. Лишь бы человек хороший…

Бычки замычали, соглашаясь. На Кроля, свернувшегося в позе зародыша, они старались не смотреть. И то правда, вид бедняги не радовал взгляд, а звуки, издаваемые им – слух.

– Мы знакомы? – спросил Диего.

Бандерилья нажал кнопку, скрытую в рукояти. Клинок, словно рана – коркой, затянулся безобидной резьбой. Наконечник вернулся на место, плотно сомкнув лепестки. Гематр оперся на трость, как в начале конфликта:

– Нет, мар Пераль. Я искал вас, желая познакомиться. Начальник смены предупредил меня, что вы здесь, но не сказал, где именно. Я спросил у этих господ, не видели ли они дежурного охранника. Чем все закончилось, вам известно.

– Вы искали меня? Зачем?

– Неправильный вопрос, – заметил Бандерилья, превращаясь в точную копию мар Яффе, школьного учителя логики и математики. – Вам следовало поинтересоваться, кто я. Мой ответ косвенным образом разъяснил бы, зачем я вас искал. Вы экономны в действиях, мар Пераль, но расточительны в словах.

– Кто же вы?

– Разрешите представиться: Эзра Дахан. Я – тренер Джессики Штильнер, которой вы преподали урок в университетском парке.

– К вашим услугам, мар Дахан.

– К вашим услугам, мар Пераль.

– Простите мое любопытство… Это сеньорита Штильнер рассказала вам обо мне?

– Нет, мар Пераль, – брезгливо обогнув квохчущего Кроля, Эзра Дахан взял маэстро под руку. Это следовало расценивать, как предложение начать прогулку и продолжить беседу. – Я вас видел. Я стоял на третьем этаже, у окна. Ваша мокрая трава была великолепна.

Комплимент прозвучал так, как звучит любая похвала в устах гематра – с равнодушием, достойным мраморной статуи.

IV.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

Лука Шармаль никогда не делал преждевременных выводов. От этой ошибки банкира предостерегала не только его гематрийская природа, но и колоссальный опыт финансиста. Сначала – собрать всю доступную информацию. Затем – спрогнозировать варианты дальнейшего развития событий. Просчитать вероятности, определить приоритеты: какие из доминантных вероятностей требуют вмешательства. Принять решение.

Перейти к действиям.

Другое дело, что по окончании сбора информации весь процесс мог занять у главы клана Шармалей считаные минуты. Иногда секунды, на зависть лучшим аналитическим компьютерам Ларгитаса. Метафорический парадокс – компьютеры не могут никому завидовать – в данном случае был для Шармаля бесполезен: его придумал не он. Сейчас шла первая стадия процесса: Лука получал информацию.

– …нас атаковала, – докладывал мар Фриш, – флуктуация континуума неизвестного класса. В реестре Шмеера-Полански такой вид отсутствует. Я провел поиск по другим базам данных: без результата. В момент нападения вероятность гибели колланта по моим расчетам составляла девяносто четыре целых семь десятых процента. Нас выручил Туз.

– Астланин?

– Да. Когда он вмешался в конфликт, флуктуация отступила.

– Это свидетельствует о том, что ваш расчет был неверен.

Для гематра подобное обвинение граничило с оскорблением. Окажись оно справедливым – это равнялось лишению расового статуса для помпилианца. Ассоциативную цепочку Лука Шармаль сконструировал только что и не отказал себе в удовольствии протянуть ее дальше. Расового статуса сенат Помпилии лишил помпилианских коллантариев, когда выяснилось, что те утрачивают возможность контролировать старых рабов и клеймить новых. Позже политика империи сделала резкий крен, статусы были возвращены с публичными извинениями и разнообразными компенсациями. Сути произошедшего это не отменяло: помпилианец-коллантарий утрачивал способность клеймить рабов. Факт, очевидный для всех, кроме профессора Адольфа Штильнера, эксцентричного зятя Луки Шармаля.

– Разумеется, – кивнул мар Фриш. Реплика банкира не застала его врасплох. – Мой расчет оказался неверен, потому что основывался на недостаточных данных. До сих пор нам не представлялся случай проверить боевые качества астланина в большом теле. Как вам известно, прежде наш коллант не вступал в столкновения с флуктуациями. Данных и сейчас мало: единственный прецедент не дает статистики.

– Продолжайте.

В столе бесшумно открылся лючок автоматической линии доставки. Перед Фришем возник высокий запотевший бокал кофейного пива, увенчанный кремовой шапкой пены. Жест можно было расценивать, как поощрение, но Гиль Фриш не стал слишком обольщаться.

– Благодарю.

Он отпил из бокала и ровным голосом продолжил доклад. Шармаль слушал, фиксируя каждое слово. Одновременно банкир продолжал достраивать цепочку, уводившую Луку Шармаля в воспоминания двухлетней давности. Многопотоковым мышлением владел любой представитель расы Гематр, но кое-кому оно давалось лучше других. Четыре-пять параллельных потоков не составляли для Шармаля проблемы. Сейчас их было всего-навсего три.

Всего-навсего, повторил банкир. Всего-навсего. Всего-навсего. Ему нравился этот оборот. Было в нем что-то целебное, приводящее в чувство, как острый запах нашатыря.

Собрать коллант из людей, прошедших пробы, но по разным причинам не прижившихся на звездных трассах, оказалось довольно просто. Деньги решали вопрос за вопросом. Лука Шармаль произвел расчеты и счел затраты приемлемыми. Первого помпилианца отловили в баре на Снорре, спутнике Тренга, где он с методичностью алкоголика накачивался местными дистиллятами, вливая в себя порцию каждого по очереди. Авл Стабоний Асина, монтажник горного оборудования, успешно вышел в коллант – и запоздало оплакивал свою горькую судьбу. Обезрабливание повергло монтажника с ослиной фамилией в черную тоску, от которой Стабоний, страдавший депрессиями, знал испытанное средство. Прозрачный намек, что его клеймо еще может пригодиться, произвел поразительный эффект. Помпилианец буквально прилип к собутыльнику, воплощению надежды – словно клеймо Стабония уже заработало вновь, только в реверсном режиме.

«Клеймо в реверсном режиме» – оборот был личной находкой Луки Шармаля, шедевром его коллекции. Образ совмещал логичность и парадокс, близясь к идеалу.

Вудуна стараниями адвоката выкупили из киттянской тюрьмы. Там он отбывал срок за воздушно-транспортное происшествие. Три выхода в коллант вскружили голову Чидженде Боипуза, инструктору по дайвингу. В тот вечер Чидженда гнал аэромоб так, словно мчался по просторам галактики. Увы, движение в воздушном пространстве Китты было гораздо оживленней, чем на космических трассах Ойкумены. Пострадавшие туристы с Тилона выжили, но сбережения Чидженды ушли на лечение и компенсацию ущерба, а сам незадачливый коллантарий угодил за решетку. Срок удалось заменить на условный, с запретом управлять любыми транспортными средствами до конца срока. Сам Чидженда не колебался ни секунды, подписывая контракт. Если он и мечтал о чем-то, так это о новом выходе в большое тело.

С гематром проблем не возникло. Вехден…

Впрочем, не важно.

Притирка нового колланта заняла две недели. Семь пробных выходов, короткие полеты – не дальше десяти парсеков. Когда не осталось сомнений относительно полной совместимости команды – первый эксперимент. Видеозапись эксперимента Лука Шармаль пересматривал девять раз, в отличие от отчетов и комментариев, которые удостоились лишь однократного прочтения.

Он помнил эксперимент до мельчайших деталей.

Пустынное плато в горах Арротхи.

На всю планету – девятьсот семьдесят шесть тысяч четыреста тридцать два жителя, включая вахтовые смены. Ближайшее поселение – на расстоянии тысячи двухсот семи километров от испытательного полигона. Вечернее небо. Желтые перья веерных облаков. Порывы ветра гонят по плато волны горного ковыля: серебристо-зеленые, со стальным отливом. Кажется, что коллантарии стоят по колено в воде. Рядом с ними нервничает кандидат в пассажиры: варвар с Сеченя. Хмыкает, дергает кудлатую бороду; просит водки. Сеченцу объяснили, что ему предстоит. Предупредили, что эксперимент может оказаться опасным. Но, похоже, все мысли кандидата вертятся вокруг заоблачной суммы в десять тысяч экю. А все опасения сводятся к одному: «Не обманут ли?».

Половина гонорара уже лежит на счету варвара. Но сеченец беспокоится, кусает губы. Он доверяет только наличным.

Силуэты коллантариев расплываются, сливаются в искрящийся клубок. Уходя в волну, коллант превращается в гигантскую амебу – отдельных персон не разглядеть. Ложноножка амебы тянется к сеченцу, пытается захватить, принять в себя, переварить. Пассажир? груз? пища?! Фигура варвара мерцает, она то делается зыбкой, то вновь обретает плоть. Складывается впечатление, что сеченец никак не может решить: уходить в волну, или ну его? Вместе с ним колеблется «амеба», искрит сильнее, как поврежденная проводка. Миг, и коллант распадается на людей, вернувшихся в малые, плотские тела. Коллантарии ошарашенно трясут головами, несостоявшийся пассажир валится наземь. Море ковыля скрывает его. Едва камера дает приближение, делается видно: тело сеченца продолжает мерцать и содрогаться в конвульсиях, словно от электрических разрядов.

К нему бегут медики и спасатели.

Итоги неутешительны. Брамайн, вехден и невропаст наотрез отказываются участвовать в дальнейших экспериментах. На лечение сеченца уходит сумма, в двадцать семь раз превысившая гонорар варвара. Диагноз консилиума врачей гласит: «Общая рассинхронизация всех физиологических процессов организма». Сходные симптомы медики наблюдали у людей, выживших после нападения флуктуаций континуума. Рекомендации: цикл сеансов комплексной регенерации со стабилизирующей волновой терапией. В итоге сеченец остается жив, но здоровье варвара в полном объеме не восстановится уже никогда.

«Мне не хватило силы клейма,» – признается Авл Стабоний Асина в ответ на вопрос, что пошло не так. Депрессия жрет помпилианца в три горла. Он готов попытаться снова, с другим составом колланта, но Лука Шармаль приостанавливает эксперименты.

При следующей встрече тестя с зятем выясняется, что Адольф Штильнер прекрасно помнит их предыдущий разговор. У Луки возникает подозрение, которое за четыре с половиной секунды оформляется в уверенность: космобестиолог поделился с банкиром своей гипотезой, лелея совершенно конкретный умысел. Профессор втайне рассчитывал, что тесть, с его-то связями и возможностями, поставит эксперимент, который сам Штильнер провести не в силах. Вероятность – семьдесят семь и три десятых процента.

С аккуратностью хирурга Лука направляет беседу в нужное русло, выразив сомнение в предыдущих выкладках зятя:

– Думаю, вы не учли один существенный момент. При переходе в волну мощность модифицированного клейма помпилианца может оказаться недостаточной для захвата дополнительного объекта.

– Усилитель! Живой ретранслятор энергии! – от возбуждения Штильнер отчаянно брызжет слюной. Зная за зятем эту неприятную привычку, банкир предусмотрительно расположился по другую сторону стола. – Разве я не говорил об усилителе?

– Нет.

– Рассеянность! Моя проклятая рассеянность! – профессор картинно хлопает себя ладонью по лбу, что выдает скверный наигрыш, и могучим глотком приканчивает бокал муската, что демонстрирует большой опыт и естественность. – Полагаю, милейший Лука, вы уже и сами догадались. Астланин! Абориген с Астлантиды! Подключен к помпилианцу ментальным поводком, он превращает его рабов из одноразовых батареек в подзаряжающиеся аккумуляторы с практически неистощимым ресурсом. Уверен, в колланте астланин будет действовать аналогичным образом, усиливая процессы в клейме.

– Помпилианцам категорически запрещено пробоваться в коллантарии при наличии подключенного астланина.

– Увы, это так, – вздыхает профессор.

Вздох еще более искусственный, чем хлопок по лбу.

– Увы, – соглашается банкир. – Не подать ли ужин?

Найти помпилианца, готового вопреки запрету родины выйти в большое тело вместе с астланином, сложно. Очень сложно. Но деньги в конце концов решают проблему.

– …последняя подробность, мар Шармаль. Когда мы вернулись в малые тела на Хиззаце, при Диего Перале была его рапира, которую он оставил на Террафиме.

Мар Фриш не делал выводов или предположений. Он излагал факты. Полезное качество, отметил банкир.

– Ваша оценка, мар Фриш. Какова вероятность, что пассажиры сообщат кому-либо, каким образом они попали на Хиззац?

– Вероятность прямого намеренного разглашения – ноль целых четыре десятых процента. Вероятность прямого ненамеренного разглашения – два целых семь десятых процента. Вероятность косвенного ненамеренного разглашения – девять целых три десятых процента.

– Отправляйтесь в отель. Мои люди с вами свяжутся.

Лука Шармаль проводил микрокар взглядом. Обратный путь от беседки до ворот занял у мар Фриша сто две секунды. Пассажирский коллант, участником которого являлся Фриш, был лучшим из трех коллантов банкира. Но и лучшие совершают ошибки. Лука, и тот был не застрахован от промахов. Выход в волну колланта, включавшего в себя помпилианца с астланином, прошел успешно. Через месяц полетов коллант на удивление легко «принял на борт» первого пассажира.

Профессор Штильнер в очередной раз оказался пророком. Банкир Шармаль в очередной раз нашел способ умножить капитал.

Основную прибыль колланты давали Луке не с перевозок, хоть расценки были заоблачными. Есть деньги, прячущиеся под другими именами. Связи. Доверие. Благодарность. Сотрудничество. Есть люди, чей побег жизненно необходим, но, к сожалению, нереален. Диктаторы. Тираны. Президенты, чья власть опасно пошатнулась. Магнаты, угодившие в сети преступных кланов. Военные вожди после разгрома. В Ойкумене нашлось достаточное количество клиентов, не имевших возможности или не желавших воспользоваться космическим кораблем для бегства. Рейс корабля слишком просто отследить, и в космопорте тебя будут ждать.

Коллант – другое дело.

Тем более, коллант, которого не существует.

Диктаторы со временем возвращались. В таком случае им требовались инвестиции, в обмен на концессии, долю в национальных предприятиях, льготные условия на импорт и экспорт. Если тираны оставались в изгнании навсегда – они нуждались в надежных вложениях вывезенного с родины капитала. Магнаты, бежавшие от криминала, открывали предприятия на новом месте, не забывая делать спасителю выгодные предложения. Военные вожди в случае реванша тоже изыскивали способы для выражения своей признательности…

Балансируя на грани законности, Лука Шармаль не оставался в накладе. Пассажирские колланты оказались рентабельным предприятием. Расширять дело банкир не спешил. С ростом размаха волновых перевозок существенно возрастала вероятность раскрытия тайны, и как следствие – потери монополии.

Девять целых три десятых процента, сказал Гиль Фриш. Слишком много, решил Лука Шармаль.

– Найдите на Хиззаце надежного частного детектива, – шеф службы безопасности слушал молча. Из чувствительного коммуникатора не доносилось даже звука чужого дыхания. – Задача – наблюдение. Объекты – Диего Пераль и Энкарна де Кастельбро. Происхождение – Террафима, Эскалона. Параметры наблюдения и уточняющую информацию полу́чите ближе к вечеру.

Акустика ожила:

– Принято, мар Шармаль.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Кончита:

Давно уже я вроде не девица, И брать умею с толком, и давать, И знаю, чья расстелена кровать, А чьей еще не время расстелиться, И шпаге знаю цену, и плащу, Но тут…

Старуха:

Да что с тобою?

Кончита:

Трепещу!

Старуха:

Больна? Хлебни горячего вина!

Кончита:

Да в том-то и беда, что не больна! В груди пожар, в желудке лед горою, А между ног все чешется – кошмар! – Как будто укусил меня комар, А надо б укусить меня герою. Уж я ему укусов не спущу!

Старуха:

Так чешется? И что же?

Кончита:

Трепещу!

Старуха:

Слыхала я об этаком недуге, Когда была на передок слаба, Рецепт тут, девка, прост: видать, судьба Лежать больным почаще друг на друге. Зови дружка домой, и не ропщи…

Кончита:

Так трепещу же!

Старуха:

С ним и трепещи!

Глава восьмая. Совместимость безумцев.

I.

«…планета Астлантида, открыта помпилианской экспедицией около трех лет назад… Координаты… в прошлом году Астлантида получила статус кандидата на ассоциированное членство в Галактической Лиге…».

Он дождался, пока Карни заснет. С минуту стоял над кроватью, молясь Господу о здравии и благополучии своего взбалмошного счастья. Еще чуточку обождал, глядя, как Карни еле слышно посапывает и по-детски улыбается во сне. Чем живешь ты сейчас, дитя мое? Плывешь по волнам Космоса? Пьешь звездный свет? Тонешь в блаженных грезах, навеянных роем гнуса? От этой мысли Диего содрогнулся. Тише мыши, с осторожностью лунного луча, трогающего оконную раму, он прокрался к терминалу. Процессор застрекотал в ночной тиши, как стая саранчи, и маэстро едва не подпрыгнул. Ангелы-хранители стояли на страже: юная донья не проснулась.

Выдохнув с облегчением, Диего нырнул в вирт.

Да, сказал себе маэстро. Обещал, спору нет. После «запоя» первых дней я дал клятву Карни, что планетарная сеть не отберет у меня более двух часов в сутки. Мигель, помнится, говаривал: у нас как в борделе, в смысле, честно. Но вчера мы в вирт ни ногой, а «сегодня» уже наступило. Значит, у нас имеются законные четыре часа.

Бог даст, хватит.

Изображения яйцеголовых отыскались быстро. Родные братья и сестры юродивого коллантария – смуглые, с уродливыми черепами – выглядели вполне цивилизованно. Чувствуя, что близок к разгадке, Диего в лихорадочном возбуждении пробежался по галерее. Есть! Вот вы где, татуированные дикари в юбочках из перьев! Черепа голопузых туземцев были вытянуты меньше, чем у их просвещенных собратьев.

Взгляд заметался по строчкам обзорной статьи:

«…цивилизация энергетов специфического типа… используют энергию добровольных человеческих жертвоприношений… вырезание сердца у жертвы…».

Господи помилуй! И этих людоедов собираются принять в Лигу?!

«…добровольными жертвами, как правило, являются туземцы, живущие в условиях первобытного родоплеменного строя. Согласно местным верованиям, принесшие себя в жертву обретают жизнь вечную, вливаясь в местное солнце. Считается, что т. н. «кастовые астлане» (городская цивилизация раннего энерго-технологического типа) «уходят в солнце» после смерти в любом случае, поэтому «кастовые» берут на себя роль жрецов при жертвоприношениях. В действительности выделяющаяся при жертвоприношениях жизненная энергия используется «кастовыми астланами» для обеспечения энергетических потребностей своей цивилизации…».

В действительности, подумал Диего. Такая она, действительность. Комедия «Вырежи приятелю сердце», аншлаг, публика рукоплещет…

«…Попытка перевода цивилизации астлан на технологический путь развития потерпела неудачу. Нынешняя политика Лиги в отношении Астлантиды предусматривает мягкую ассимиляцию с вектором движения в сторону добровольного отказа астлан от человеческих жертвоприношений в долгосрочной перспективе…».

В долгосрочной, дьявол ее дери, перспективе! Диего щелкнул ногтем по свитку-ярлычку, и статья свернулась в трубку, обмотавшись шелковой нитью. Кто ты, босоногий коллантарий? Кастовый? дикарь?! Судя по татуировкам, дикарь. Маэстро полагал это важным. Одно дело – потенциальная жертва; темный, обманутый догматами ложной веры язычник. И совсем другое – жрец-убийца! Диего и думать не хотелось, что он путешествовал в едином колланте с подобным типом.

Войдя в поисковую систему, маэстро шепотом произнес голосовой запрос: «Астланин, коллант». Окошек, открывшихся в «стене ответов», было на удивление мало. Заголовками в основном служили выдержки из помпилианской документации в переводе на унилингву. На большинстве значилось «Для служебного пользования» или «Секретно».

Как эти секреты попали в вирт?

Диего открыл один документ, другой, третий. «Категорически запретить… Под угрозой применения санкций Сената, вплоть до… Пробы выхода в большое тело при подключенном к потенциальному коллантарию астланине…» Какая связь между астланами и помпилианцами? Что за «подключение»? Наверное, речь шла о рабе-астланине. Юродивый дикарь на раба походил мало. Но что маэстро, по большому счету, знал об уроженцах Помпилии и их «живых батарейках»? Ничего, и даже меньше. С другой стороны, почему бы не взять в коллант свободного астланина? Что этому мешает?!

Два часа, отметил он. Половина срока выбрана. Понимая, что вряд ли уснет, Диего включил камеру, встроенную в терминал, активировал виртим – и сунулся в клуб.

Он опасался, что ночью здесь будет пусто, и ошибся. Бессоницей страдал не только Диего Пераль. В мягкой полутьме клубной залы вели беседу ящероподобный зооморф, миниатюрная блондинка в бикини и мыльный пузырь. Заметив Шванкунга, Диего обрадовался: на ловца и зверь бежит.

– Доброй ночи, коллеги. Простите за вторжение…

– Что вы, коллега Гавилан! Милости просим…

Бархатное контральто блондинки и скрежещущий козлетон ящера слились в умопомрачительный дуэт. Настоящие голоса или компьютерная модуляция, эффект они производили – хоть сейчас на сцену.

– Я вижу, – подключился пузырь, – у вас назрел вопрос?

– Вы правы, коллега Шванкунг.

– Надеюсь, животрепещущий?

– О да! Известны ли вам некие астлане?

– Ну разумеется!

– Меня заинтересовал, – Диего тщательно подбирал слова, – облик астланина-коллантария. Почему в колланте астланин выглядит не так, как остальные? С чем это связано? Пауза затянулась до неприличия.

– Все-таки я был прав, – задумчиво произнес Шванкунг. – Вы пишете сценарий. Отрабатываете новые сюжетные ходы. Наш клуб выбран для проверки реакции фокус-группы. Если я промахнулся, тогда вы нас просто разыгрываете.

– Астланин в колланте? – рассмеялась блондинка.

– Вы в курсе, что это запрещено? – рявкнул ящер.

– Кем? Помпилианцами?

– Разумеется.

– Но почему?!

– Коллега, не притворяйтесь! – в голосе Шванкунга пробилось раздражение. – Будто вы не знаете, что последствия вовлечения астланина в коллант непредсказуемы…

«Но я сам видел астланина в колланте!» – едва не вырвалось у Диего. Нет, так нельзя. «Мой друг рассказывал, что видел…» И так нельзя. Плохо даже для сценариста.

– Неужели никто не пытался?

– В Ойкумене хватает психов, – Шванкунг пошел пятнами. – Иногда я думаю, что психи все, без исключения. Но скажите мне, коллега Гавилан… Какова вероятность того, что на просторах Ойкумены встретятся безумец-невропаст, безумец-гематр, безумец-вехден, безумец-брамайн, безумец-вудун, парочка безумных техноложцев или варваров – и безумец-помпилианец с астланином на поводке? Какова вероятность, что они окажутся совместимы для создания колланта?

– Будь я гематром, – вздохнул маэстро, – я бы назвал вам вероятность. Как варвар, я замечу, что Господь в своей неизреченной милости способен на любое чудо.

Пузырь сморщился:

– Господь? Помилуйте, коллега Гавилан! Заявляю вам со всей ответственностью: религия в фантастическом сериале – верный путь к провалу. Целевая аудитория не поймет. Кому сейчас интересны ваши чудеса?

II.

Колесницы судьбы.

(прямо сейчас).

Унтер-центурион Крисп Сабин Вибий с утра был не в духе. Его раздражало все. Операторский бокс – склеп два на три метра; зеленая эмаль стен; запрет вешать над рабочим местом эротические голоснимки. Контрольная сфера едва заметно мерцала, а вчера не мерцала, дрянь! Криопроцессор в недрах компьютера зудел голодным комаром. Вчера не зудел, сволочь! Техника, что ли, вызвать? Нет, техника не надо. Техник – грубиян. «С компом, унтер, все зашибись! Если в ушах звенит, не пей горькую на ночь!» Напомнишь про субординацию – хам сплюнет да пузо выпятит. Не рапорт же на него строчить, в самом деле?

Только себя на посмешище выставишь.

Справедливости ради следует заметить, что пил Вибий не горькую. Пил он коктейли и похмельем наутро не страдал. Страдал молодой офицер от уязвленного самолюбия, а паче того – от постельных чаяний, пошедших прахом. Вечерком они с Нари завалились в «Версатио» и нехило там отожгли. Все шло к съемной квартире, где блистательных любовников, сорвавших друг с друга одежду еще в коридоре, поджидал сексодром «Улёт-214» с антигравами и виброподдувом. Увы, «Люмен» – «грешок на посошок» – вопреки зажигательному названию, оказался лишним и произвел на девчонку прямо обратный эффект. Оправдывая собственное имя, Наркисса едва не заснула прямо за столом. В ответ на попытки Вибия привести дуру в чувство она с трудом вспомнила, кто Вибий такой, и томно заявила, что едет спать. В мобиле Вибий нарочно включил климатизатор в режим «осенний бриз» – надеялся, что Нари по дороге оклемается. Надежды не оправдались, домой Крисп вернулся злой, как фаг, упустивший туристическую яхту.

Снилось черт знает что: он требовал, ему не давали.

А тут с утра дежурство! Сиди, в сферу пялься, мусор сортируй. Он-то, когда в училище поступал, совсем на другое рассчитывал. Имперская служба безопасности Великой Помпилии – звучит, а?! Подавая документы, Вибий метил в оперативники – как и большинство сокурсников. Увы, на специализации его определили в аналитики. Ничего, сказал себе Вибий. Отслужу год-другой, наберусь опыта, получу очередное звание – и подам рапорт о переводе в оперативники. Пусть даже аналитиком при опергруппе – тоже неплохо.

Когда его распределили в офис центрального управления СБ на Октуберане, он поначалу обрадовался. Метрополия, штаб-квартира – сюда кого попало не направят! Здесь подвернется больше шансов отличиться, чем в каком-нибудь захолустье.

Ага, размечтался…

В обязанности унтер-центуриона Вибия входили контроль, анализ и сортировка данных, поступающих от программ-реквесторов из сектора галактики с зубодробительным буквенно-цифровым кодом. Уже много лет реквесторы внедрялись агентами Помпилии в дизайнерские модули, аудиовизуальные скрипты и анонимайзеры вирта. Разумеется, внедрялись незаконно. Но когда закон останавливал имперскую безопасность? Пусть лигачи сперва докажут, что это именно помпилианские черви источили тайными ходами виртуальное пространство Ойкумены! Вибий не сомневался: в вирте хватает и ларгитасских, и гематрийских, и прочих шпионских программ.

Реквесторы реагировали на заданные комбинации слов, копируя разговор или переписку, определяли источник – и автоматически пересылали данные в секторальный накопитель. Оттуда раз в сутки уходил по гиперу кодированный пакет. С пакетами, гори они огнем, и приходилось в итоге разбираться Вибию – вместе с тремя десятками младших аналитиков в звании от опциона до центуриона. Центурионов в отделе было всего двое, и Вибий искренне надеялся, что когда он получит второго орла в петлицу, счастье наконец постучится в его дверь.

Голосфера, окутывавшая голову и плечи дежурного, мигнула, окрасившись ядовитой зеленью. Нет, это был не сбой – пришел очередной пакет. Вибий глянул на часы. До контрольного срока оставался час с хвостиком: пакет приходил в одиннадцать утра, минута в минуту.

Ошибка системы? Что-то срочное?

У Вибия проснулся слабый интерес. Он подтвердил получение, зафиксировал время в реестре и загрузил пакет в декодер. Две минуты тридцать секунд, и перед Вибием раскрылась трехмерная матрица каталога. Обычно унтер-центурион просматривал каталог возможных утечек по порядку номеров, от начала до конца, как требовала инструкция. Сегодня он наплевал на инструкцию, включив выборку по повторным фиксациям и приоритету. Матрица каталога послушно изменила конфигурацию. На пару секунд Вибий словно угодил внутрь полиморфного дома в момент перестройки. Инфо-блоки застыли в новом порядке, первая же запись бросилась в глаза унтер-центуриону. Вернее, не сама запись, а ее маркировка.

Повторный сигнал, приоритет первого уровня!

Вибия охватило возбуждение – впервые за все время службы в отделе. Судьба оглянулась, в потоке информационного мусора мелькнул хвост золотой рыбки! Сфера не мерцала, комариный зуд процессора смолк. Младший аналитик Вибий действовал без суеты, но и без промедления. Четкий, выверенный алгоритм: ничего лишнего. Идентификация источника – имеется. Поиск в базах по источнику. Есть! Вот он, первичный сигнал. Приоритет третьего уровня, архив недельной давности. Что у нас по ключевым словосочетаниям? В первом случае: «войти в коллант не коллантарием», «пассажирский коллант». Раздел: «Упоминания коллективных антисов в нестандартном контексте». Вибий прослушал сохраненный фрагмент записи из вирт-клуба. Ерунда, разговор двух бездельников, подвинутых на коллантах. Один предлагал заплатить коллантариям, чтобы те взяли его с собой в большое тело. Коллеги по клубу высмеяли дурака, и поделом. Самый вежливый объяснил, что это невозможно. Пустышка? Почти наверняка.

Если бы не повторный сигнал реквестора.

Вот он, аудио-файл с приоритетом первого уровня. Раздел: «Упоминания коллективных антисов и астлан в едином контексте». Вибий не знал, почему такое сочетание имеет приоритет первого уровня. Да, пробоваться в коллант при наличии тузика запрещено. Но чтобы первый приоритет по линии службеза? Вибий пустил запись. В комплекте к аудиофайлу шли статические изображения виртимов основных фигурантов. Пересылать видео через гипер – слишком дорого, да и незачем. В сфере перед аналитиком замер суровый варвар – шпага на боку, шляпа с пером. Напротив варвара искрил мыльный пузырь.

– Известны ли вам некие астлане?

Реплика принадлежала варвару. За брутальным виртимом мог скрываться кто угодно. Скорее всего, прыщавый недоросль.

– Ну разумеется!

Это пузырь.

– Меня заинтересовал облик астланина-коллантария. Почему в колланте астланин выглядит не так, как остальные? С чем это связано?

Пауза.

– Все-таки я был прав. Вы пишете сценарий. Отрабатываете новые сюжетные ходы. Наш клуб выбран для проверки реакции фокус-группы. Если я промахнулся, тогда вы нас просто разыгрываете.

– Астланин в колланте?

Кто-то третий. Женский смех за кадром.

– Вы в курсе, что это запрещено?..

Дальше шел дополнительный фрагмент записи, но Вибий уже услышал главное. «Меня заинтересовал облик астланина-коллантария. Почему в колланте астланин выглядит не так, как остальные?» Построение фразы, акцентировка, интонации – весь строй речи выдавал человека, который лично видел астланина в составе коллективного антиса.

– Твою мать! – охнул унтер-центурион Вибий.

Варвар мог пересказывать чужие слова. Или эпизод из сценария, как предположил пузырь. Это могло оказаться розыгрышем, голой пустышкой – даже в сочетании с первичным сигналом насчет «пассажирского колланта». Тем не менее… Комиссия по распределению не ошиблась, направляя Криспа Сабина Вибия в ЦУСБ Помпилии. При массе явных недостатков у молодого офицера имелся нюх, он же интуиция; говоря попросту – чувствительная задница.

Через шестнадцать минут срочный рапорт унтер-центуриона Вибия ушел наверх по инстанциям, а именно – к начальнику отдела обер-манипулярию Мафенасу. Двадцать одну минуту спустя рапорт был переслан в штаб-канцелярию. Сообщение высветилось в сфере компьютера штандарт-вексиллярия Ларция, ответственного секретаря канцелярии.

– Твою мать! – ахнул штандарт-вексиллярий Ларций.

Еще двадцать семь минут, и рапорт поступил в коммуникатор спецсвязи манипулярия Марка Кая Тумидуса. В данный момент манипулярий Тумидус временно замещал ушедшего в отпуск легата Мамерка, личного секретаря главы службы имперской безопасности Помпилии.

III.

– Скажи: «Я тебя люблю!».

– Не скажу.

– Скажи: «Ты сводишь меня с ума!».

– Не скажу.

– Скажи: «Я – чурбан! Я – тупое бесчувственное бревно!».

– Не скажу.

– Почему?

– Не хочу хвастаться. Дитя мое, тебе не кажется, что бревно – не слишком оскорбительный оборот для мужчины? В определенном смысле, даже комплимент.

– Скажи: «Я – твой ястреб!».

– Ни за что.

– Вот и про дитя не говори! Слышишь?

– Перестань на мне прыгать. Ты сломаешь мне ребра…

– Твоими ребрами цитадель укреплять…

Дождь обходит бунгало дозором. Дождь приплясывает, семенит паучьими лапками. Еще не сезон, и это не дождь в местном понимании – так, фон, шелест, шепот. Все вымокло: трава, листья, перила. Влага пропитывает стены насквозь. Влажные руки, ноги, лица. Ступни, ладони, бедра, плечи. Грудь, ямочка между ключицами. Живот, темная впадина пупка. Влажные, влажные; язык заплетается, звуки теряются, меняются местами: важные, отважные, тревожные.

Впрочем, дождь здесь ни при чем.

– Скажи: «Я – глупый мальчишка!».

– Я – старый боевой конь.

– А кто стесняется раздеваться при свете? Кто укрывается простыней, когда я зажигаю свет? Да-да, простыней! До самого колючего подбородка! Кто вчера обозвал скромную девушку развратной кошкой?!

– Кто этот негодяй? Кто сей гнусный оскорбитель?!

– Вот-вот! Кто же он?

– Кем бы он ни был, я вызову его на дуэль. Я проткну его рапирой от… Короче, от и до. Ты знаешь, как я его проткну? Это будет… о, это будет вообще…

– Опять стесняешься! Мамочки, он покраснел! Солдатик, в армии ты тоже был кружевным тютей? Или сквернословил, как сто чертей? Ну, выругайся! Ну, пожалуйста!

– Сейчас кому-то зададут трепку.

– Ну задай!

– Отдохну и задам. Ты меня заездила. Я – дряхлый старикашка. Ветеран-инвалид. Из меня песок сыплется. Дуэль? Мне и рапиры-то не поднять…

– Я! Я подниму!

– Карни, убери клинок в ножны. И поставь рапиру на место.

– Я буду сражаться за тебя! О, мой дряхлый ветеран…

– Прекрати. Здесь тесно, ты отрежешь мне…

– Ой!

– Поранилась?

– Да. Видишь?

– Это смертельно. Говорю, как знаток.

– Я умру. Я уже умираю.

– Иди сюда, я поцелую рану, и ты воскреснешь для новых битв.

– Лишь бы ты воскрес, мой ястреб. А то лежишь, как дубовый комплимент… Я зажгу свет, ладно? У меня есть спрей-антисептик. Он и кровь останавливает…

– А поцеловать?

– Потом. Тебе нравится вкус спрея?

– Очень.

– Опять? Ты опять?!

– Что?

– Укрываешься? Будто я тебя не видела!

– Мне зябко.

– От света?

– От сквозняков.

– Скажи честно: ты смущаешься, когда ты нагишом!

– Не скажу.

– Почему? Ну признайся, мне будет приятно…

От соседнего бунгало звучит музыка. Супруги Тай Гхе грустят, слушая дождь. В руках мамаши тихо вскрикивает крачаппи, похожая на гитару-переростка. Длинный гриф, корпус из тикового дерева, шелк струн. Опираясь на ритм, заданный супругой, папаша дует в губную гармошку каэн. Бамбук трубок, медь язычков. На каэне играют в основном ныряльщики. Всем остальным банально не хватает дыхания. Один глупый ястреб уже успел выяснить: минута такого музицирования, и ты хватаешь воздух ртом, а из глаз у тебя текут слезы. Ястреб рискнул вспомнить молодость, взявшись за крачаппи, но над ястребом хохотало все семейство Тай Гхе, включая геккона Убийцу. Еще бы! – мужчина бренчит на инструменте, предназначенном для женщин…

Искусство Хиззаца не для беженцев.

– Дон Леон говорил: «Истинную наготу знают двое: Бог и шпага». Маэстро знал толк в жизни. У него было три жены и рота любовниц.

– Одновременно?

– Жены – по очереди. Любовницы – как получится. Иногда я завидую дону Леону…

– Ты хочешь роту любовниц?

– Нет, дитя мое. Жизнь маэстро – тысяча поводов для зависти. Я урвал малую толику…

– Он похож на твоего дона Леона?

– Кто?

– Гематр. Тренер, о котором ты мне рассказывал.

– Мар Дахан? Нет, не похож. Не знаю. Может быть.

– У тебя что-то с логикой. Не похож, не знаю, может быть. В этом ряду следующим напрашивается: да, копия. Кто учил тебя логике?

– Мар Яффе.

– Тебе везет на гематров. Они тебя учат, спасают, дают работу…

– Мар Дахан еще не дал мне работу. Он всего лишь предложил мне зайти в университетский зал. Назначил день и время встречи. Но Эзра Дахан ничего не обещал Диего Пералю. Завтра я встречусь с ним…

– Сегодня. Взгляни в окно: светает.

– Хорошо, сегодня.

– Он даст тебе работу. Хорошую работу.

– Не сглазь.

– У меня чутье, я не ошибаюсь. Дурной глаз? Это не про меня. Ты вернешься из зала – рот до ушей…

– Удар кинжалом? Такое бывает, если поперек лица.

– Дурак ты. Дурачок. Вернешься счастливый-счастливый, голодный-голодный, а тут я с миской горячего супа…

– Я сломал тебе жизнь, дитя мое. Миска супа? Господи, где была моя совесть?!

– Дурак! Дурак!

– Прекрати, ты меня изувечишь.

– И отлично! И правильно! Дурак!

– Ну ладно, дурак. Круглый дурак. Круглей яблока.

– Скажи: «А ты дура!».

– Не скажу.

– Скажи: «Дурочка…».

– Лежи смирно. Не делай так, так и еще так.

– А так?

– И вот так тоже не делай. Иначе я приползу к мар Дахану на карачках…

Дождь. Музыка. Ритм крачаппи, мелодия каэна. Звук резковат, как на слух эскалонца, но к нему быстро привыкаешь. Волны лижут песок. Из залива встает солнце. Выше – небеса, где есть место облакам и милосердию.

Во всяком случае, сын драматурга Пераля очень надеется на это.

Супруги Тай Гхе прислушиваются. Целый оркестр звучит у соседей, вечный оркестр – от начала времен до конца дней. Супругам Тай Гхе нравится то, что они слышат. Папаша отрывается от гармошки, ухмыляется, словно кот, укравший плошку сметаны. Мамаша, не прекращая перебирать струны, дает ему пинка. Для уроженки Хиззаца у мамаши очень длинные ноги. Для уроженца Хиззаца у папаши очень покладистый характер. Дети Тай Гхе спят. Рано им еще слушать соседские оркестры.

Впрочем, дети быстро растут.

IV.

– Желаете осмотреть зал?

– Если можно.

– Вас сопроводить?

– Благодарю, это лишнее.

Зал впечатлял. Светлый, просторный, он был идеален для занятий фехтованием. Высоченные стрельчатые окна казались арками, ведущими в парк – прозрачность стекла конкурировала с горным воздухом. Рамы отсутствовали, что лишь усиливало сходство с арками. На чем крепилось стекло, осталось для Диего загадкой. Он притопнул, шаркнул подошвой; сделал пробный выпад. Паркет, или чем тут покрывали пол, на вид исключительно скользкий, «держал ногу» наилучшим образом. Пол – да, а вот нога – не очень. Ночные баталии с Карни аукались по полной программе, за действиями приходилось следить в три глаза.

Сопроводить, подумал Диего. Мар Дахан сказал: сопроводить. Куда он собрался меня сопровождать? По залу?! Наверное, старик просто старается разговаривать со мной в ретро-стиле. Полагает, что дикому варвару так будет легче приспособиться к новому, цивилизованному положению вещей.

Гематрийский расчет, гореть ему огнем.

В углах зала, а также по обе стороны от двери, располагались стойки с оружием. Шпаги, рапиры, легкие сабли. В нижних кольцах – кинжалы и даги с массивными чашками. Больше всего это напоминало вазы с убийственными цветами: ажур эфесов, гибкие стебли. Диего проверил заточку. Любой из клинков годился для боя не на жизнь, а на смерть. После знакомства с «нейтрализатором» маэстро ждал чего-то в этом роде.

– Я запрашивал дизайнеров, – мар Дахан стоял у окна, вполоборота к гостю. Трость с клинком, прячущимся внутри, лежала на подоконнике. – Они утверждают, что есть покрытия со сменой режимов. Стандарт, лед, рыхлая земля. До семи режимов в максимуме. Возможны комбинации по инициативе заказчика. Как вы считаете, есть смысл сделать здесь ремонт?

Диего пожал плечами:

– Это дорого?

– Бюджет позволяет.

– Ваши ученики планируют драться где-то, кроме специальных залов?

– Нет.

– Тогда зачем вам пустая трата денег?

– Вы подловили Джессику Штильнер на влажной траве. Новое покрытие даст возможность отрабатывать вариативность опоры. Это пойдет на пользу маневренности учеников.

– Вы правы. Но завтра будет не влажная трава, а канава, куда загонят сеньориту Штильнер. Кусты за спиной. Муха, севшая на щеку. Мигрень с утра. Похмелье. Всегда найдется фактор, который не впишется в рамки подготовки. Что прикажете делать? Каждый раз звать дизайнеров?

– Я вас понял. Продолжайте осмотр, я не хочу вас отвлекать.

– Вы меня не отвлекаете. Это что?

– Тренажер для кистей. Суньте руку в отверстие.

Рука вошла, как по маслу – кисть, запястье, часть предплечья. Нащупав рукоять шпаги, Диего сжал пальцы. Толкнул, потянул – рукоять не двигалась. Похоже, она была жестко закреплена. Судя по тому, что плоский, шириной менее локтя, тренажер стоял вплотную к стене, клинок у псевдо-шпаги отсутствовал. Ну, или торчал на треть в коридоре, угрожая жизни и здоровью бегущих на лекции студентов. Улыбнувшись этой картине, Диего вновь опробовал рукоять. Ребристые накладки из дерева лежали в ладони, как родные. Впрочем, из всех обтяжек маэстро предпочитал кожаную с насечкой.

– Коснитесь зеленого сенсора.

– Хорошо.

– Нет, руку не вынимайте. Сенсор активируйте левой.

Тренажер откликнулся слабым писком. С некоторых пор для Диего не было звука противнее, чем такой комариный писк. Подавив дрожь, маэстро ощутил, как воображаемую шпагу, чью рукоять сжимали его пальцы, тянет вперед. Он усилил сопротивление: шпага осталась на месте. Теперь маэстро ясно чувствовал, как чужой клинок пробует положение его шпаги, пытаясь сбить оружие. Удар, еще удар. Шпагу дернуло в сторону, вниз, вернуло в первоначальное положение. Снова потянуло: очень мощно, так, что хват едва не разжался.

Диего встал в стойку.

Тренажер – в зале он был не единственным – разыгрывал с маэстро простенькие, но резкие и сильные комбинации. Окажись на месте Диего Пераля ученик без достаточного опыта, оружие выбили бы у него три раза из пяти. Многие фехтовальщики сравнивали рукоять шпаги с птицей. Сдавишь чрезмерно – задушишь, ослабишь хватку – упорхнет. Дон Леон птиц любил только в жареном виде, предпочитая сравнивать рукоять с яйцом. Тоже в своем роде птица, но еще не вылупилась.

– Полезная штука, – оценил Диего. – Мы обходились колодками.

– Колодками?

– Дубовые колодки, на манер сапожных. С прорезями для хвата.

– Рукоять?

– Обтачивалась под рапирную. Мы брали колодки, становились в упор и отжимались от пола. Паркет натирали воском, чтоб скользило. Низ колодок тоже, случалось, мазали маслом. Если ты падал, ты разбивал себе нос. Следовало держать под рукой ведро воды и тряпку.

– Кровь, – кивнул гематр. – Вы смывали кровь, натекшую из носа.

– Уборщиц дон Леон не держал. Когда я работал у него подмастерьем, я мыл полы за теми учениками, кому знатность не позволяла орудовать тряпкой. Однажды дон Леон потребовал, чтобы я, упражняясь, ставил колодки не на плоскость, а на ребро. Позже – на углы. Он полагал, что у меня избыток дурной силы. Мой бедный нос оценил изобретательность маэстро по достоинству. Те, кто видел меня впервые, считали, что я втихомолку участвую в кулачных боях.

– Дон Леон?

– Леон Дильгоа из Эскалоны.

– Автор «Нового искусства поединка»?

– Вам знакомы работы маэстро?

– «Новое искусство» переведено на унилингву. Вы не знали?

– Нет.

– У меня есть расширенная версия с комментариями и анимированными иллюстрациями. Там две трети рассуждений посвящены верному маневру. «Пока движешься, ты жив,» – исключительно точное замечание. Три фундаментальных основы: ритм, темп и дистанция.

– Кое-кто полагал, что в эскалонской школе слишком много перемещаются. Там, где иные движутся по прямой, эскалонцы предпочитают круг.

– Вы сказали: полагал? Сейчас они передумали?

– Большей частью они мертвы. «Никто, – утверждал дон Леон, – не может атаковать линейно, не получив повреждений.».

– Вы с ним согласны?

– Да.

– Как дон Леон оценил бы мой тренажер?

– Ваш? Это ваша личная разработка?

– Программное обеспечение. Набор комбинаций, вариабельность по семидесяти двум параметрам. Как вы полагаете, дону Леону понравилось бы?

– Уверен, что да. Маэстро называл это tacto, или чувством стали. Он считал, что без верного tacto нет верного atajo.

– Atajo?

– Контроля над оружием противника.

– Подойдите ко мне, прошу вас.

Диего приблизился к старому гематру. Он плохо понимал, зачем его подозвали, но решил по возможности обойтись без лишних вопросов. Оставив трость лежать на подоконнике, Эзра Дахан повернулся к гостю лицом.

– Приготовьтесь, пожалуйста, к бою.

– Без оружия?

– Представьте, что у вас в руках шпага. К бою!

Диего подчинился, размышляя, каких внутренних усилий – или многих лет тренировки – стоило мар Дахану это безукоризненное, произнесенное с нажимом «К бою!» В свою очередь гематр с полминуты внимательно изучал Диего Пераля, изготовившегося к схватке. Под его взглядом Диего чувствовал себя курицей – безголовой, ощипанной, брошенной на разделочный стол.

– Атака в руку с шагом и выпадом, – наконец сделал вывод мар Дахан. – Затем повторная атака «стрелой» – батман в четвертое соединение и укол в туловище. Вероятнее всего, в нижнюю часть груди. Я верно оценил план ваших действий?

– Черт возьми! Откуда…

– Повторим. Отойдите на шаг, вернитесь и приготовьтесь к бою. Так, хорошо. Сейчас вы маскируетесь гораздо лучше. Мне потребуется больше времени для анализа. Атака со скачком и рубящим ударом по правой щеке. Затем – ускорение на сближение, повторная атака с рубящим ударом в голову. Это годится при моем отступлении. Отступать мне некуда, за мной – окно. Впрочем, дистанция сейчас воображаемая, как и шпага в вашей руке, мар Пераль.

– Еще раз!

– Атака удвоенным переводом. Я произвольно чередую батманы в четвертое и шестое соединения. Вы совершаете перевод в открывающийся сектор. Дальше читается плохо: слишком много факторов.

Не говоря ни слова, Диего долго смотрел на старого гематра.

– Я ничего не могу противопоставить вашему мастерству, – вынес он приговор. Пераль-младший свято верил в то, что говорил. – Ничего. Вы читаете меня, как открытую книгу, на три страницы вперед.

– Ерунда, – жестом мар Дахан заставил гостя замолчать. – В первом и третьем случае вы бы ранили меня. В первом – тяжело, во втором – легко. Хотите, я определю степень ранения с более высокой достоверностью?

– Как? Как бы я ранил вас?

– Вы не расслышали? В первом случае – тяжело, во втором – легко.

– Но если вам заранее известен каждый мой шаг…

– Знать, мар Пераль, не значит уметь. Я знаю, что на меня упадет камень. Знаю вес камня, скорость падения. Но если я связан, прикован к стене или парализован, мне не избежать удара. Вы сильнее меня. Вы быстрее меня. На первых ударах я еще способен составить вам конкуренцию, но при более длительной схватке ваша молодость начнет сказываться не в мою пользу. И последнее: вас очень трудно считать. Восстановим первый случай. Атака в руку с шагом и выпадом. Повторная атака «стрелой» – батман в четвертое соединение и укол в туловище. Где я ошибся?

– Нигде.

– А если подумать?

Диего прокрутил указанную комбинацию в мозгу. Руки непроизвольно подергивались, ноги согнулись в коленях. Так лучше думалось.

– Укол в туловище, – согласился он. – Первый мой укол был бы финтом. Я бы достал вас вторым, настоящим уколом. В нижнюю часть груди, как вы и заметили. Но не с первого раза, это правда. Вы слишком опытны, чтобы я брал вас нахрапом.

– Вы убивали? – спросил гематр.

– Да.

– Рапирой?

– В том числе.

– Маэстро Леон, ваш учитель, убивал?

– Да.

– Вот поэтому вас трудно считать. Я предлагаю вам работу, мар Пераль. На тренерскую должность пока не замахивайтесь. Я окажу вам содействие, но подтверждение вашего диплома потребует времени. Вы будете личным спарринг-партнером Джессики Штильнер на период ее подготовки к «Клинкам Ойкумены» – ежегодному секторальному турниру на Китте. Она считает не хуже моего. Если быть точным, хуже на шестнадцать целых восемь десятых процента. С опытом придет точность расчетов. Вы же дадите ей то, чего я дать не могу – непредсказуемость. Понимание того, что расчет хорош, но не абсолютен. Деритесь с ней так, словно хотите убить. Нейтрализатор убережет Джессику от травм, а ваш напор добавит к ее гематрийской математике нужную толику варварской ярости. Ваше жалованье мы обсудим у меня в кабинете.

Диего вспомнил высокую фехтовальщицу. Что-то не складывалось, что-то важное. Мучило, словно загноившаяся заноза.

– Скажите, мар Дахан… Я видел, как сеньорита Штильнер смеется. Злится, упорствует, радуется. Вы же утверждаете, что сеньорита Штильнер считает, как все гематры. Мне одному кажется, что здесь есть логическое противоречие?

– Джессика Штильнер – полукровка. Ее отец, профессор Штильнер – не гематр. Еще вопросы?

– Я, конечно, варвар. Дикарь, тупица. Но в школе меня учил мар Яффе. Он утверждал, что дети от смешанных браков…

– Мар Яффе был прав. Дети от смешанных браков не наследуют свойства родителей-энергетов. Тем не менее, Джессика – гематрийка в полной мере. Гематрийка, обладающая полным комплектом эмоций. Уникум, если не принимать во внимание Давида, ее брата-близнеца.

– Вы разыгрываете меня?

– Нет. Я просто не имею права раскрывать вам личные обстоятельства жизни Джессики и Давида. Если Джессика захочет, она сама вам все расскажет. Вернемся к работе. Вы согласны?

V.

Колесницы судьбы.

(прямо сейчас).

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы это совещание так:

Мафенас: Господа офицеры!

Четверо замирают по стойке «смирно».

Массивная композитная плита с термосиловым покрытием уходит в стену, впуская в зал совещаний военного трибуна Планкуса – начальника отдела оперативного планирования СБ Помпилии.

Планкус: Вольно, господа. Прошу садиться.

Жезл его взлетает к потолку и опускается, будто палочка дирижера, управляющего оркестром. Трибун располагается во главе стола, пристально смотрит на жезл, словно впервые его видит, и аккуратно кладет имперский атрибут на ауропластовое покрытие столешницы. Знак понятен всем присутствующим: официоз закончился. Началась работа, и главное сейчас – результат, а не соблюдение уставных формальностей.

Начисто депилированный еще в бытность молодым центурионом, идеально гладкий череп военного трибуна отражает свет плазменных «солнышек». Вокруг головы Планкуса мерцает золотистый нимб.

Планкус: Исходный рапорт все читали, все в курсе ситуации. Мафенас, вы получили дополнительную информацию по объекту?

Мафенас: Так точно.

Планкус: Докладывайте.

Мафенас: Объект – Диего Пераль. Варвар с Террафимы, уроженец Эскалоны, сын известного драматурга Луиса Пераля и Бланки Пераль, в девичестве Хименес. Тридцать пять лет. Служил в Кастурийском пехотном полку, участвовал в боевых действиях, был ранен, дослужился до мастер-сержанта. После выхода в отставку преподавал фехтование.

Овий: Спортивный тренер?

Свой вопрос примипил Овий, заместитель начальника координационной службы, задает с места. Внешностью и манерами Овий напоминает матерого бульдога. Когда он говорит, в его горле что-то клокочет, словно примипил готов вцепиться собеседнику в глотку.

Мафенас: Нет.

Овий: Историческое фехтование?

Мафенас: Прикладное. Варвары Террафимы до сих пор используют холодное оружие в войнах, не говоря уже о дуэлях.

Ульпия: Занятно…

Мурлыча себе под нос тягучую, как патока, мелодию, Эрлия Ульпия – платиновая блондинка, а по совместительству куратор службы специальных дознаний в чине обер-манипулярия – активирует сферу персонального уникома. Не обращая внимания на косые взгляды коллег, ищет какую-то информацию.

Овий: Как объект оказался на Хиззаце? Это связано с мятежом в Эскалоне?

Мафенас (ухмыляясь): Мятеж? Нет, скорее жесткое порно. Наш бравый вояка соблазнил несовершеннолетнюю дочку местного гранда. Серый волк и кудрявая овечка.

Ульпия: О, да это любовь!

Томный голос блондинки ясно дает понять, что Эрлия думает по поводу любви в целом и конкретно этой любви в частности.

Мафенас (продолжает доклад. Способ подачи материала выходит за рамки служебного): Папаша, естественно, взбеленился и объявил охоту на коварного соблазнителя. В итоге растлителю малолеток пришлось бежать с Террафимы вместе с оприходованной девицей. То есть, уже не девицей. Как именно он попал на Хиззац, установить не удалось.

Планкус (ледяным тоном): Объяснитесь.

Мафенас: На космических кораблях, покинувших Террафиму в интересующий нас промежуток времени, Диего Пераль и Энкарна де Кастельбро, его пассия, не зарегистрированы. Проверка по базам папиллярных идентификаторов и снимкам камер наблюдения результата не дала. У сеньора Пераля отсутствует секторальная виза – даже ограниченная. Его бы попросту не выпустили с планеты.

Овий: Нелегальный рейс?

Мафенас: Скорее всего. При том бардаке, который творится на варварских планетах, да еще в разгар мятежа… А на Хиззаце никто и не подумал интересоваться, откуда наша парочка взялась. Там и собаке дадут статус беженца – если сумеет написать заявление. Похоже, любовнички знали, куда уносить ноги. Но…

Тумидус: Но также существует вероятность, что сказанное объектом в вирте – не пустые слова. Варвар по незнанию сболтнул лишнего.

Взгляды присутствующих, словно лучи прожекторов, скрещиваются на молодом, хмуром не по годам манипулярии, занявшем дальний край стола. Младший среди офицеров – как по званию, так и по возрасту – Марк Кай Тумидус тем не менее ведет себя равным среди равных. Возможно, даже «равнее» кое-кого, и не только в силу занимаемой им номинальной должности. Всем хорошо известно: манипулярий Тумидус – любимчик Главной Суки, Той-о-Ком-Не-Говорят.

Мафенас: По незнанию?

Тумидус: Он варвар.

Марк Тумидус выдерживает паузу – кажется, он считает, что эти слова все объясняют. Пауза лишь усугубляет напряженность ситуации.

Тумидус (он вынужден развить мысль): О коллантах варвар если и слышал, то краем уха. В лучшем случае, видел пару научно-популярных передач по визору. До отлета с Террафимы он понятия не имел, как выглядят коллантарии под шелухой. Ему и в голову не пришло, что «пассажирский» коллант невозможен. Помните его первый вопрос, на который среагировал реквестор? Варвар ничего не знал об астланах, и о том, что коллантов, включающих астланина, не существует. Отсюда и второй вопрос. Варвар был уверен, что все это в порядке вещей!

Овий (с сомнением): Наивный олух с захолустной планеты? Лезет в вирт с дурацкими вопросами? И выдает себя с потрохами?

Мафенас: Очень похоже на то. Вот, взгляните.

Над столом сгущается демонстрационная сфера. В ней возникают два почти идентичных ростовых изображения: мужчины, одетые по моде Эскалоны, со шпагами на боку. Левый варвар выглядит моложе и естественнее. Правый – утрированно суров. Его искусственно состарили, о чем говорит заключение экспертов под изображением.

Мафенас: Диего Пераль собственной блудливой персоной. Слева – реальный снимок двухмесячной давности, взятый с камеры наблюдения. Справа – виртим, использованный объектом. Сразу видно, что наш беглец – человек большого ума и хитроумный конспиратор!

Эрлия Ульпия хмыкает, продолжая работать в голосфере личного уникома. Судя по поведению, совещание интересует блондинку в минимальной степени. Однако Планкус не торопится сделать ей замечание. Военный трибун знает Эрлию не первый год. Он уверен: куратор службы специальных дознаний занята делом, имеющим самое непосредственное отношение к создавшейся ситуации.

Овий: Все это слишком очевидно, чтобы дело обстояло именно так. Похоже на чью-то игру. Нас ловят на живца.

Тумидус: Не исключено. Но это только одна из возможностей. А мы обязаны учесть все.

Овий: Спасибо, что напомнили, господин манипулярий.

Тумидус: Не стоит благодарности, господин примипил.

Пару секунд Овий и Тумидус сверлят друг друга взглядами. Бульдог и волк готовы вступить в схватку. Уловив молчаливое внимание льва – военного трибуна Планкуса – они кивают друг другу: мир. Личная неприязнь – отдельно, служба – отдельно.

Планкус: Итак, мы имеем два вопроса, на которые должны быть получены ответы. Первый: как объект покинул Террафиму и оказался на Хиззаце? Второй: какова подоплека двух разговоров объекта, зафиксированных реквестором? Личные впечатления от путешествия в нестандартном колланте? Пересказ чужих впечатлений? Эпизода из фант-сериала, как предположил собеседник варвара? Банальный розыгрыш? Или, как предположил примипил Овий, мы имеем дело с умелой провокацией конкурирующей инорасовой службы?

Военный трибун умолкает, давая офицерам возможность высказаться.

Ульпия (не отрываясь от коммуникатора): Для розыгрыша наш герой-любовник уж слишком изобретателен. А по виду – простак простаком.

Мафенас: Его отец – драматург. Сынок мог пойти по стопам папаши.

Ульпия: В склонности к изящным искусствам объект не замечен. Завалить в постель невинную аристократочку, а потом удрать с ней от разъяренного папаши – это запросто. Но выдумать пассажирский коллант с астланином… Не верю. На это у него не хватило бы фантазии.

Планкус (Мафенасу): Уточнить этот момент. Не хватило у сына – могло хватить у отца. Проверить все сочинения Луиса Пераля на предмет подобных эпизодов.

Мафенас (вносит пометку в свой планшет): Будет сделано.

Ульпия: Все остальные версии дистанционно проверить невозможно.

Эрлия Ульпия наконец сворачивает голосферу, переводит уником в «спящий» режим, улыбается – и моментально делается центром внимания. Убийственное сочетание: яркая красота и острый ум у женщины. На большинство мужчин улыбка Ульпии производит эффект, сходный с выстрелом из парализатора. У сотрудников СБ Помпилии, присутствующих на совещании, есть иммунитет от подобной стрельбы, но любой иммунитет, случается, дает сбой.

Ульпия: Считаю, необходимо отправить на Хиззац оперативника-контактера. Желательно, в паре с аналитиком. Войти в контакт с объектом и все выяснить на месте.

Тумидус: Поддерживаю.

Овий: Если это провокация, от нас только этого и ждут!

Мафенас: Согласен.

Планкус: В чем может заключаться предполагаемая провокация? Ваши версии, примипил?

Овий: Хотят выяснить степень нашего интереса к нестандартным коллантам. Если мы оперативно отреагируем, противник уверится в принципиальной возможности подобного колланта и в том, какое значение мы этому придаем. И может активизировать исследования в данной области. Это не в интересах Помпилии.

Тумидус: Наше отношение к нестандартным коллантам известно всей Ойкумене.

В левой глазнице манипулярия блестит фасеточный имплантант, словно захватывая примипила Овия в прицел.

Овий: Одно дело – запрещающий указ Сената. И совсем другое – повышенный интерес службы безопасности Помпилии.

Ульпия: Если подобный коллант уже существует, угроза неизмеримо выше, чем любая предполагаемая провокация. Мы не имеем права ее игнорировать. После чрезвычайной ситуации на Астлантиде – нет, не имеем.

Тумидус: Согласен.

Овий: Это всего лишь предположение.

Тумидус: Как и возможность провокации.

Планкус (кладя ладонь на трибунский жезл): Господа офицеры, обсуждение закончено. Бездействие в данной ситуации считаю преступным. Приказываю отправить на Хиззац оперативную группу в составе контактера и аналитика для прямого контакта с объектом и выяснения всех обстоятельств дела. В случае подтверждения версии с «нестандартным» коллантом – склонить объект к сотрудничеству для получения максимально полной информации о колланте.

Ульпия: Полномочия контактера?

Планкус: Я вижу, у вас уже есть кандидатура?

Ульпия: Разумеется.

Куратор службы специальных дознаний позволяет себе вторую улыбку: она в очередной раз опередила сослуживцев-мужчин на пару ходов.

Планкус: В случае подтверждения версии с нестандартным коллантом – самые широкие полномочия, вплоть до вербовки с раскрытием собственного статуса.

Ульпия: Материальное поощрение объекта?

Планкус: Разумеется. Деньги, устройство на работу, оформление гражданства, секторальной визы… Вряд ли у объекта окажутся чрезмерные запросы.

Ульпия: А в случае, если подтвердится версия с провокацией?

Планкус: Если не захочет сотрудничать – вплоть до силового захвата и вывоза на ближайшую имперскую планету. Живым. Обязательно живым – нам нужна информация.

Ульпия: Но не обязательно целым.

Планкус: Вы все правильно поняли. Итак, ваша кандидатура?

Обер-манипулярий Эрлия Ульпия встает. В полный рост, в аспидно-черной форме с золотыми нашивками. Кажется, что воздух помещения наполняется статическим электричеством от трения набухающей мужской плоти о ткань офицерского белья.

Ульпия: Моя кандидатура, господа – я сама.

Планкус: Полагаю, у вас уже есть легенда?

Ульпия: Легенда? У меня есть кое-что получше – первый разряд по спортивной сабле. Туристка с Октуберана прибывает на Хиззац в поисках экзотики и развлечений. И надо же! – ей встречается брутальный красавчик, дикарь дикарем, да еще и учитель фехтования с боевым опытом. Как блондинке не взять у такого мачо пару уроков?

Мафенас (ухмыляясь): Представляю, чем закончится первый же урок. И, не скрою, завидую наивному варвару. На его месте я бы согласился на любое сотрудничество. У него нет ни единого шанса.

Планкус: Кандидатура напарника-аналитика у вас тоже имеется?

Ульпия: Конечно. Инициативный придурок из вашего отдела, Мафенас. Тот, который заварил нынешнюю кашу. Посмотрим, каков он в деле. Унтер-центурион Вибий, если мне не изменяет память?

Планкус: С памятью у вас все обстоит наилучшим образом. Вы ознакомились с досье офицера Вибия?

Ульпия: Парень спит и видит себя на оперативной работе. У парня чуткая задница. Уж поверьте, я знаю толк в мужских задницах. Надо дать ему шанс. При мне у него будет куча возможностей набраться опыта, и мало – запороть дело.

Планкус (встает): Принято.

Все вскакивают.

Планкус: Обер-манипулярий Ульпия!

Ульпия: Я!

Планкус: Предоставить мне план операции в течение шести часов. Унтер-центуриона Вибия проинструктируйте лично.

Ульпия: Есть!

Планкус: Обер-манипулярий Мафенас!

Мафенас: Я!

Планкус: Обеспечить связь с группой и информационное сопровождение.

Мафенас: Есть!

Планкус: Примипил Овий!

Овий: Я!

Планкус: Обеспечить секретность операции. При необходимости – взаимодействие группы с нашей резидентурой на Хиззаце.

Овий: Есть!

Планкус: Совещание закончено. Все свободны.

Тумидус: Разрешите обратиться, господин военный трибун?

Слова Марка Тумидуса застают Планкуса в дверях. Начальник отдела оперативного планирования оборачивается с подчеркнутой медлительностью.

Планкус: Обращайтесь.

Тумидус: Прошу всю информацию о ходе операции, а также все полученные результаты дублировать на мой личный уником спецсвязи по закрытому каналу.

Некоторое время Планкус молчит, обдумывая просьбу.

Планкус: Хорошо.

Тумидус: Благодарю, господин военный трибун!

По виду молодого манипулярия ясно читается, что ответ военного трибуна он знал заранее.

А в стихах это было бы вообще великолепно.

Но увы, не ко всякому совещанию, как бы оно ни вершило судьбы людей, прилагается гений битого палками Луиса Пераля, Чуда Природы…

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Федерико.

(играет на гитаре):

В знойном небе пылает солнце, В бурном море гуляют волны, В женском сердце царит насмешка, В женском сердце ни волн, ни солнца, У мужчины в душе смятенье, Путь мужчины – враги и войны, Где, скажите, найти ему покой? Ах, где найти покой?!

Кончита.

(пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь танцует в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Федерико.

(играет на гитаре):

Скачет всадник, к горам далеким, Плащ взлетает ночною тенью, Сеньорита глядит с балкона, Черный веер в руках порхает, Ты скажи мне, о сеньорита, Что за слезы твой взор туманят, Что за страсти тебя забрали в плен? Ах, где найти покой?!

Кончита.

(пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь танцует в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Федерико.

(играет на гитаре):

Над могилой кружится ворон, В тихом склепе темно и пыльно, Было солнце – погасло солнце, Были волны – теперь пустыня. Мышью память в углах скребется, Подбирает сухие крошки, Нет покоя, покоя в смерти нет. Ах, где найти покой?!

Кончита.

(пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь танцует в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Глава девятая. Здесь хиззац, здесь пляшут.

I.

– Тысяча чертей!

Джессика Штильнер нащупала сенсор перезагрузки нейтрализатора. Пару секунд, пока устройство обнуляло результат попадания, Джессика корчилась на полу, изрыгая проклятия. Центром ее конвульсий служила шея – рапира Диего «подвесила» к сонной артерии тридцать два убийственных килограмма. Не имея возможности оторвать голову от покрытия больше, чем на сантиметр-другой, девушка вызвала бы у случайного зрителя, явись он в зал, ассоциацию с раздавленным насекомым. Длинные руки и ноги лишь усиливали сходство.

– Не ругайтесь, – попросил Диего.

Он стоял в шаге от тренажера для кистей, встряхивая рапирой и кинжалом – коротко, хлестко, расслабленно. Этому способу снять напряжение с запястий его научил дон Леон, великий мастер хитрых штучек.

– Почему?

– Сеньорите не пристало сквернословить.

– Сто тысяч чертей! Почему?

– Манеры? – предположил Диего. – Воспитание?

Всю жизнь он знал, что сеньориты не сквернословят, и теперь впервые задумался: почему? Жизнь на Хиззаце – планете, на которой пляшут – способствовала разрушению привычных стандартов. Например, зал прекрасно освещался, и на первых занятиях Диего удивлялся отсутствию зевак со стороны парка. По идее, при полном отсутствии штор, тренируясь вечером, он и Джессика были видны в окнах, как на сцене. Студенты не любопытны? Преподаватели тактичны? В позднее время парк безлюден? Рискнув задать вопрос мар Дахану, маэстро выяснил, что значит управление прозрачностью окон, за пять минут освоил панель регулировок и грустно вздохнул: я – варвар, а шторы, гардины и занавески – дикое прошлое человечества.

– Между прочим, – Джессика поднялась на ноги, – это ваше дурное влияние. Все эти черти, дьяволы и прочая дремучая мифология. Во время спарринга вы бранитесь, как пьяный грузчик. Мне, значит, нельзя, а вам можно?

– Мне нужно, – уточнил Диего. – Мне рекомендовал мар Дахан.

– Ругаться во время спарринга?

– Да.

– Зачем?

– Я не обсуждаю с учениками распоряжения учителя. Продолжим?

Вначале ему было трудно. Очень трудно. В Эскалоне, даже с учениками, имеющими приличный опыт, Диего работал согласно проверенной методике. Комбинации анализировались, разбирались, что называется, по косточкам, пока не делалось ясно: куда, как и зачем. После разбора теория нарабатывалась практикой. Сейчас он впервые столкнулся с ученицей – со спарринг-партнершей, поправил он себя – способной проанализировать сочетание выпадов, финтов и защит уж точно не хуже Диего Пераля. Да что там! – лучше, много лучше. Главное, Джессика могла проанализировать это заранее, до первого звона клинков, опираясь только на позицию, избранную Диего, и его положение тела.

Весь опыт, нажитый Пералем-младшим в качестве маэстро, оказался бессмысленным. Рухнул карточным домиком, рассыпался за́мком из песка. Первые два занятия прошли ужасно. Диего мучился от собственной неполноценности. Домой он приходил злым, как собака, и из последних сил сдерживался, чтобы не сорвать злость на безвинной Карни. Та сердцем чуяла терзания ястреба, превратившегося в мокрую курицу: вспыльчивая, горячая, скорая на острое словцо Энкарна де Кастельбро обернулась участливой, терпеливой мамочкой, готовой все простить бешеному мальчишке. Джессика также не делала маэстро ни единого замечания – когда он, забывшись, начинал что-то объяснять сеньорите Штильнер, та слушала с вниманием, в котором Диего, как ни старался, не мог уловить притворства.

О, женщины!

О, бессилие мужчины!

Ситуацию спас мар Дахан. После очередного провального занятия, когда Диего, оставшись в одиночестве, начал традиционную уборку в зале, старый гематр пригласил его наверх, в свой кабинет. По верху южной стены зала, на высоте двух человеческих ростов, шла узкая галерея, куда вела еще более узкая лесенка. С галереи через техническую дверь можно было выйти на площадку между этажами. Вторая дверь вела в тренерский кабинет. Предложив маэстро сесть, мар Дахан долго молчал.

– Бранитесь, – наконец сказал он.

– Что?

Я ослышался, решил Диего.

– Бранитесь, – повторил гематр. – Ругайтесь. Кричите.

– Сейчас?

– Нет. Во время спаррингов.

– Зачем?!

– Вы все время помните, что перед вами – женщина. Ученица. А вам, едва ваши клинки скрестятся, нужно видеть в ней врага. Не надо учить Джессику. Убивайте ее. Рубите, колите, режьте. Поступайте грязно, подло, отвратительно. Никаких правил. Никаких законов чести. Никакого снисхождения. Вы поняли меня?

– Да, – вздохнул Диего.

– Вы сделаете это?

– Я постараюсь.

– Вы боитесь нанести Джессике увечье. Напрасно, мар Пераль. Нейтрализатор не позволит вам сделать это. Просто следите, чтобы ее нейтрализатор всегда был включен. Ну и ваш, разумеется, тоже. В остальном – я даю вам полный карт-бланш.

– Я постараюсь, – повторил Диего.

– Не надо стараться. Сделайте это. И помните: я дал вам верный совет, но сам я не в состоянии последовать собственному совету. Природа моей расы не позволит. Вы кое в чем лучше меня. Когда вас одолеет отчаяние, вспомните мои слова. Да, и последнее: не бойтесь оскорбить Джессику словом или делом. Она эмоциональна, не стану отрицать. Но она – гематрийка. Это значит, что Джессика Штильнер наверняка просчитала вероятность нашего с вами разговора.

– И его содержание?

– Нет, – будь на месте мар Дахана варвар или, к примеру, брамайн, он бы ухмыльнулся. – Джессика – гематр, но и я – гематр. Я старше и опытнее, и страсти не отягощают мой разум. Как следствие, я считаю лучше. Вероятность того, что она расценит вашу брань, как результат моего прямого распоряжения – шесть целых семь десятых процента. Но я не запрещаю вам при случае раскрыть ей этот секрет. Знание ничего не изменит в ее поведении – и в вашем тоже. Разумеется, при условии, что вы освоите метод, который я вам предложил. Освоите и примените в деле.

Условие было выполнено: Диего освоил и применил. Это получилось быстрее, чем он предполагал. В необходимости забыть, что перед ним – женщина и ученица, крылось что-то животное, освобождающее; то, чего не хватало Диего Пералю в дни сомнений и колебаний. Он сам удивился, как легко справился с распоряжением мар Дахана. Начиная бой, с первым же бранным словом он отбрасывал прочь Пераля-маэстро, превращаясь в мастер-сержанта Пераля, сражающегося на Дровяном бастионе. Бой заканчивался – и Пераль-маэстро возвращался, не медля ни секунды. Контроль работающего нейтрализатора, вежливость в беседах с Джессикой, сдержанность поведения – между рубежами «выйти из меры» и «встать в меру». Ярость, сквернословие, победа любой ценой – между границами «встать в меру» и «выйти из меры». Когда он описал Карни эти два состояния и внезапную легкость, с которой Диего менял грош на монетку, дочь маркиза Кастельбро помянула неизвестное Пералю слово «шизофрения».

Ночью в вирте Диего выяснил, что оно значит.

Он хотел рассказать Карни о Джессике Штильнер – о том, как дерется ученица мар Дахана, о ее успехах и неудачах, о тайне происхождения полукровки, считающей не хуже потомственного гематра, тайне, которая будоражила Диего против его воли – и не сумел. Начав этот разговор, он неизбежно соскользнул бы на опасную дорожку. Диего видел, что Джессика изменилась вместе с ним, припоздав буквально на такт. Едва маэстро справился с задачей разложить себя на две разные ипостаси, сеньорита Штильнер стала иначе относиться к своему спарринг-партнеру. Изменения проявлялись во всем – взгляд, жест, мимика, поворот головы. Профессиональный фехтовальщик, отягощенный родством с драматургом Пералем, не нуждался в словах для подтверждения факта перемены.

Диего Пераль выпускал на свободу зверя и вновь загонял его в клетку. У Джессики Штильнер трепетали ноздри и блестели глаза. Диего хорошо помнил занятия с Энкарной де Кастельбро. «Гусар-девица» стала для него самой ненавистной, самой любимой пьесой отца. Шизофрения? Если бы он мог, он бы отказался от занятий с Джессикой. Но он не мог. Гематрийка-полукровка, а вернее, Эзра Дахан, были для Пераля-младшего пропуском в мир фехтования Ойкумены. По большому счету, пропуском в Ойкумену вообще.

Старый гематр ошибся, утверждая: «Знание ничего не изменит в ее поведении.» Ошибка коренилась в предыдущем, куда более верном замечании тренера: «Вы кое в чем лучше меня.» Отсутствие страстей давало мар Дахану фору в преподавании, но гирей висело на ногах, если требовалось рассчитать влияние эмоций одного человека на чувственный настрой другого. Тут Диего и впрямь соображал лучше старика.

Позже, сказал он себе. Позже, не сейчас.

– Повторим? Вы готовы, маэстро?

– Да, – кивнул Диего.

– К бою!

Миг, и в зале громыхнуло на два голоса:

– Тысяча чертей!

II.

«Повторить,» – жестом показал мар Фриш.

Минута, и на его столике возник запотевший кувшинчик с лимонадом, вазочка-термос с колотым льдом и керамический кубик, похожий на игральную кость великана. В четырех ячейках верхней грани куба прятались миниатюрные пирожные: кофейно-кремовое, шоколадное, безе-ликер и фруктовое. Судя по цвету и слабому аромату – лимонно-грушевое. Мар Фриш кивком поблагодарил улыбчивого официанта – на Хиззаце в большинстве кафе предпочитали живую обслугу. Проследив краем глаза, как удаляется смуглый абориген в ослепительно-белом саронге, он вернулся к местным новостям, мелькающим в сфере уникома.

Это был его четвертый день на Хиззаце, и третий – в университетском городке Бунг Лайнари. Йотам Галеви – так теперь временно звали Гиля Фриша – заявился в университет на следующий день после прибытия на Хиззац лайнером первого класса «Альянс». Рейс Таммуз – Китта – Хиззац – Пхальгуна, каюта «люкс». Сын почтенного бизнесмена Йотама Галеви, посетив Хиззац месяцем раньше, вознамерился поступать в здешний университет. Да, именно в Бунг Лайнари, на факультет этнографии. Отец желал ознакомиться с учебным заведением, в котором сын проведет ближайшие пять лет. Пять лет и девять месяцев, если быть точным. Программы? Знакомство с преподавателями? Экскурсия по университету? Да, это то, что нужно. Не сомневайтесь, все будет оплачено. Что? Конечно, в частном порядке. Мар Галеви понимает: время, потраченное на него, стоит денег.

Здесь Хиззац и так далее.

Аудитории вполне современные. Впрочем, чувствуется национальный колорит. Для будущего этнографа это полезно. У вас предусмотрена полевая практика? Начиная со второго курса? Хорошо. Программу я посмотрю на досуге, сбросьте ее в мой уником. Благодарю. Господин профессор? Рад знакомству. Вы – автор двух учебных пособий для старшекурсников? На основании опыта собственных исследований? Полностью с вами согласен: теория должна подкрепляться практикой. Очень разумный подход. Да, аудитории для практических занятий я тоже хочу осмотреть. Там сейчас студенты? Не будем мешать, у меня достаточно времени. Завтра? Вполне устроит. В котором часу? Хорошо. Спортивные залы? Интересуют. Мой сын еще не определился окончательно с видом спорта, которым будет у вас заниматься. Вероятно, фехтование…

– …Я нуждаюсь в ваших профессиональных навыках, мар Фриш.

Повторный вызов к Луке Шармалю стал для Гиля Фриша неожиданностью. Существовал ряд причин, по которым он мог понадобиться работодателю. Рассчитывать вероятности каждой из них Фриш не стал: не хватало исходных данных. Он был уверен: все разъяснится при встрече. Вероятность – девяносто восемь целых, семь десятых процента.

– Каких именно?

– Прежде, чем стать следователем, вы занимались оперативным наблюдением в полиции Таммуза.

– Совершенно верно. Удаленное наблюдение при помощи технических средств, а также непосредственное личное наблюдение с дистанции прямой видимости.

Разумеется, Шармаль это знал. Досье своих коллантариев банкир помнил наизусть. Фриш просто дал патрону понять: он ничего не скрывает и готов к сотрудничеству. Сейчас это было не лишним. Он только умолчал, что кроме оперативного наблюдения и службы следователем он шесть месяцев проработал внедренным сотрудником под прикрытием. Эта информация в досье отсутствовала. Шармалю незачем знать все – даже по прошествии четырнадцати лет.

– Мне требуется наблюдатель за Диего Пералем и Энкарной де Кастельбро.

В течение двух с половиной секунд Гиль Фриш перебрал в голове ряд уточняющих вопросов и сам нашел на них ответы. Банкир опасается, что пассажиры их колланта проговорятся. Необходимо определить круг общения беглецов, оценить возможность утечки информации и минимизировать ее. Патрон рассмотрел вариант привлечения к делу наемных детективов и отказался от этой идеи. Обращение к частному сыщику – или в сыскное агентство – увеличит вероятность утечки. Он, Гиль Фриш, обладает всеми необходимыми навыками. Его не нужно дополнительно вводить в курс дела. Он не заинтересован в огласке.

И он всячески постарается загладить собственную оплошность. Как сказали бы варвары, из штанов выпрыгнет. Сам Гиль свой поступок оплошностью не считал, но сейчас это не имело значения.

– Объекты знают меня в лицо.

– Да, знают.

– Потребуется модификация внешности. Плюс набор технических спецсредств.

– Составьте список.

Солнце час как скрылось за горизонтом. Фиолетовый вечер перетек в смоляную ночь. Глаза звезд, если верить певице, мяукающей в акуст-линзах, горели жаркой тропической страстью. Особенность здешнего неба: на Хиззаце звезды выглядели язычками охристого пламени, огоньками свечей, а не россыпями алмазной пыли или колючими золотыми блестками. С наступлением сумерек солнцезащитный купол над кафе свернули. Четыре столика в тенистом закутке университетского парка оказались под открытым небом. Вернее, под пологом пушистых ветвей столетней криптомерии, меж которыми в четверть накала загорелись желтые «солнышки» холодной плазмы. На стойке бармен, он же официант, он же весь персонал кафе, зажег старинный масляный фонарь.

Мар Фриш был здесь не единственным полуночником. За соседними столиками расположились двое преподавателей. Один, запасшись пузатым термосом с крепчайшим кофе, делал какие-то пометки в планшете. Второй, спросив, как и Гиль, лимонаду со льдом, лениво просматривал файлы в голосфере уникома. Парк на ночь не запирался; Фриш заранее выяснил, что кафе работает круглосуточно – сиди хоть до утра. В меню предусмотрительно отсутствовало спиртное, дабы не приваживать гуляк-студентов.

Гиль Фриш – вернее, Йотам Галеви – прекрасно вписывался в скромную компанию. Преуспевающий гематр в отпуске, на отдыхе. Привык ложиться за полночь. На сон грядущий листает новостные ленты с присущей его расе скоростью. Вон, заголовки только мелькают! Небось, считает количество знаков в строке, умножает на количество строк на странице – каждому известно, от чего гематры ловят кайф. Так все выглядело со стороны, и лишь с одной-единственной точки ситуация виделась иначе. Эту особенную точку занимал сам мар Фриш. Отсюда не были заметны блоки новостей, зато внутри сферы стремительно перемещались две человеческие фигуры. Бойцы скрещивали клинки, рвались в атаку, уходили в глухую защиту, сталкивались грудью в грудь, чтобы внезапно отпрыгнуть друг от друга, замереть на миг – и вновь продолжить завораживающий танец.

Изображение, честно говоря, оставляло желать лучшего. А звук был и того хуже. Из горошины телесного цвета – наушника, притаившегося в левом ухе мар Фриша – неслась отчаянная брань, звон и скрежет металла, надсадное дыхание. «Жучка» с микрокамерой Фриш прилепил в углу фехтовального зала позавчера, во время устроенной ему экскурсии. В первый же день, сразу по прилету, сняв номер в гостинице, он успел выудить из вирта исходную информацию об объектах. На Хиззаце Фриш бывал не раз, в его здешнем «облачном сейфе» хранились все необходимые поисковые программы. Забраться в базы полиции, иммиграционной службы, службы занятости не составило труда.

Здесь Хиззац, здесь пляшут, а не заботятся о защите информации.

Парочка снимала дешевое бунгало на окраине города. Диего Пераль получил статус беженца, подрабатывал охранником на верфи, а недавно стал помощником тренера в университете Бунг Лайнари. Статус Энкарны де Кастельбро вызывал сомнения, ибо девушка находилась в розыске. Проблема решалась в случае вступления в законный брак – либо при помощи определенной суммы денег. С деньгами у парочки имелись проблемы. Фриш сразу отметил этот момент, как возможность влияния. Банально? Еще бы. Банальные методы, как правило, наиболее эффективны.

В бунгало, где обитали беглецы, он отправил камеру-«муху». «Муха» благополучно влетела в открытую форточку, отыскала место с наилучшим обзором – и через один час сорок две минуты была проглочена какой-то ящерицей. К тому моменту Фриш успел вернуться в гостиницу и справедливо решил, что новая камера подождет до завтра. Вторую «муху» постигла участь первой через тридцать одну минуту после установки. На сей раз мар Фриш сумел идентифицировать пожирателя камер: им оказался хиззацский радужный геккон. Почерпнутая из вирта информация о гекконе оптимизма не внушала: тварь слыла прожорливой и всеядной. Вероятность того, что камеры испортят ей пищеварение или придутся не по вкусу, составляла порядка семи процентов. В итоге пришлось воспользоваться дистанционным устройством слежения, которое Фриш установил на дереве в пятидесяти семи метрах от бунгало.

Техника позволяла вести наблюдение через уником из номера отеля или из любого другого места в радиусе тридцати километров. Фришу совсем не обязательно было находиться в университетском парке лично. Но сегодня Гиль Фриш имел твердое намерение встретиться с Диего Пералем. Миниатюрный баллончик с нано-спреем, проникающим сквозь поры одежды и оседающим на коже, бывший следователь припас заранее. Миллионы микроскопических камер, внедряясь в одежду и кожу, суммарно давали вполне приличную картинку и звук – в среднем, на шестьдесят четыре процента качественней, чем «жучок» в спортзале. Фриш нуждался в информации о круге общения сеньора Пераля. Друзья и знакомые, разговоры, которые с ними ведет маэстро, контакты с чиновниками, падкими на взятки, даже если это не деньги, а ценные сведения…

В левом ухе гематра хлопнула дверь. Звон клинков смолк. «Ад и пламя!» – с опозданием воскликнул женский голос и в смущении умолк. Мар Фриш погрузил в голосферу кисти рук, четче фокусируя изображение. Следовало хорошенько рассмотреть и зафиксировать позднего посетителя.

Диего Пераль спас жизнь Гилю Фришу. Сейчас Гиль Фриш своим наблюдением в краткосрочной перспективе спасал жизнь Диего Пералю. Вероятность – шестьдесят пять целых, тридцать две сотых процента.

III.

– Ад и пламя!

– Извините, ради бога. Я, кажется, не вовремя…

Карни выглядела моложе обычного: совсем девчонка. Тонкое белое платьице, голые коленки, ремешки сандалий переплетены до середины голени. Она мялась в дверях, демонстрируя смущение. Демонстрация удалась на славу: из двух зрителей один поверил. Вернее, поверила одна, потому что Диего Пераль и доверчивость ходили разными дорогами. Кровь ударила маэстро в лицо, щеки закололо тысячью иголочек. Господь Горящий! Миг назад он стоял вплотную к Джессике Штильнер: лицом к лицу, грудь в грудь. Руки вскинуты вверх, клинки рапиры и шпаги скрещены в сильных частях – длина клинков не позволяла никому из фехтовальщиков отвести руку назад и сделать укол. Кинжалы Пераля и гематрийки скрежетали, пытаясь додавить соперника, отбросить в сторону. Разорвать контакт означало пойти на колоссальный риск: лезвие полоснет по лицу, и валяйся ничком на полу с увесистым подарком нейтрализатора. В критический момент Джессика помянула ад и пламя – девушка уже была готова кошкой отпрыгнуть назад, но не успела: помешала реплика доньи Энкарны.

Только сейчас Диего понял, как сильно он вспотел. Да от меня разит, сказал себе маэстро. Хуже, чем от кобеля, высунувшего язык по жаре. Впрочем, молодая гематрийка вспотела не меньше спарринг-партнера. Диего понятия не имел, почему его сейчас так беспокоит запах пота, но каждый вдох шибал в мозг кузнечным молотом.

Господи, подумал он. Как стыдно! Господи, почему мне так стыдно?

– Уже поздно, – сказала Карни.

– Да, – невпопад прохрипел Диего.

– Я полагала, маэстро, что вы уже закончили урок…

В ее реплике не крылось иронии или насмешки. Возможно, Диего ошибся, и смущение тоже не было наигрышем. Возбуждение, опьянение боем сыграло с маэстро злую шутку. Вопреки очевидному, Диего казалось, что Карни застала их с Джессикой в постели, в разгар любовных игр. Ярость, грубая, животная ярость – залог успешной тренировки по методике мар Дахана – ухищрением сатаны переплавилась в стыд и раздражение. Толчками, словно кровь из раны или семя из детородного органа, маэстро выплескивал эмоции из кипящей души. Черт возьми! Ну почему он не гематр?! Еще минута, и Пераль обвинил бы Энкарну де Кастельбро в грехах мыслимых и немыслимых.

– Это я виновата, – Джессика выступила вперед. – Я его задержала.

Она защищает меня, понял маэстро. Она защищает меня перед Карни. Боже, как низко я пал…

– Нет, ничего. Все в порядке.

– Мы…

– Я погуляю, вы занимайтесь…

– Да что вы! Все, я иду в душ.

Диего вздрогнул. По спине, от крестца к затылку, взбежали орды мурашек. Душ был последней соломинкой, сломавшей спину верблюду. В реплике Джессики Штильнер не крылось ничего особенного, а уж тем более интимного – после занятия, чистоплотная как большинство женщин, она всегда шла в душ. Но для маэстро это прозвучало так, словно он собрался в душ вместе с гематрийкой, намечая пиршество разврата, а Карни покорно согласилась ждать в коридоре.

Пытаясь скрыть смятение, он быстрым шагом подошел к угловому тренажеру, где лежал фехтовальный чехол, и начал прятать оружие. Эзра Дахан выправил ему разрешение на ношение рапиры и кинжала – в чехле-рюкзаке с фиксирующей застежкой. Такой тип разрешения считался стандартным для спортсменов. Застежка не позволяла быстро выхватить рапиру из чехла, по законам Ойкумены этого было достаточно для благонадежности. Потенциальная жертва получала шанс убежать, а предполагаемый служитель порядка – возможность пальнуть из парализатора в маньяка, хватающегося за длинномерное шило. Мар Дахан оплатил покупку за счет бюджета команды. Никаких возражений, сказал гематр. Он настаивал, чтобы Пераль взял чехол подороже, а главное, побольше – не тренировочный рюкзак, а соревновательную габаритную сумку на антиграв-подушке или на колесиках, куда помещались бы запасные клинки, одежда и прочее имущество. Диего выслушал аргументы мар Дахана и отказался наотрез. Возить рапиру на колесиках представлялось ему унизительным. Да и раскручивать старика на лишние деньги…

Нет, ни за что.

Он прятал оружие намного дольше, чем требовалось. Перекладывал, прихватывал липучками, без цели и смысла проверял, легко ли ходят клинки в ножнах. Спиной он чувствовал, как Карни ждет в дверях, а Джессика останавливается у входа в душевую.

– У вас прекрасная жена, маэстро, – бросила гематрийка. В голосе Джессики пряталась хрипотца, оправданная длительной тренировкой, но тон девушки был искренним и доброжелательным. – Если бы мне нравились женщины, я бы вам позавидовала. Берегите ее.

– Я тоже не люблю женщин, – парировала Карни.

И добавила:

– Спасибо, он бережет.

Диего вздохнул с облегчением. В последней реплике он узнал ту Карни, которая наряжалась гусаром и без страха хваталась за тяжелую саблю. Уж неизвестно почему, но маэстро предпочитал гусара смущенной пигалице, готовой извиняться без конца.

– Мне надо прибраться в зале, – буркнул он.

Фраза прозвучала грубо. Обыденный смысл дьявольским ухищрением превратился едва ли не в оскорбление. Честное слово, он не знал, что и как сказать, чтобы смягчить ситуацию.

– Минут двадцать. Может, полчаса.

– Ты не бросай меня, ястреб, – буднично сказала Карни. Боковым зрением маэстро видел, как она, присев, поправляет спутавшиеся ремешки сандалии на левой ноге. – Не бросай, ладно? Я без тебя пропаду.

Диего задохнулся:

– Дура…

– Красивая у тебя ученица. И дерется, как черт. Мне так не суметь.

– Вот же дура набитая…

– Дурочка, – поправила Карни. – Все, я в парке. Говоришь, полчаса?

IV.

– Я, кажется, не вовремя… – прозвучало в левом ухе гематра.

Опознав в позднем визитере Энкарну де Кастельбро, Гиль Фриш утратил интерес к происходящему в зале. Человек другой расы на его месте прилип бы к голосфере, любуясь пикантной сценой: молодая фехтовальщица, ревнивая возлюбленная и красавчик-варвар между двух огней! Но мар Фриш был не просто гематром – он был профессионалом на задании. Оба контакта объекта – из числа известных, ситуация к утечке информации о колланте не располагает, а значит, находится вне области интересов наблюдателя и не заслуживает дополнительного внимания.

Долив в стакан лимонаду, Фриш потянулся за льдом. На секунду он задержал взгляд на собственном отражении, ясно видимом в зеркальной поверхности вазы-термоса. Рой квазибиологических нано-модификаторов, введенный ему перед отлетом с Китты, изменил внешность Гиля Фриша до неузнаваемости. Мясистый пористый нос, пухлые щеки, полные губы, двойной подбородок – в заплывшем жирком бизнесмене и родная мать не признала бы подтянутого, сухощавого Фриша. Заодно изменился цвет глаз и волос; в довершение нового образа мар Фриш обзавелся заметным брюшком, окончательно превратившись в Йотама Галеви. Модификация завершилась за шестнадцать часов. В первые сутки новая плоть непрестанно зудела и чесалась. Потом это прошло. В случае необходимости Фриш вернул бы себе прежнюю внешность за те же шестнадцать часов – требовалось лишь подать рою кодовый сигнал.

Однажды он уже проходил подобную модификацию – во время службы в полиции, когда его отправили работать под прикрытием.

– Мне надо прибраться в зале, – прозвучал в наушнике голос Диего Пераля. – Минут двадцать. Может, полчаса.

Полчаса Фриша вполне устраивали.

В кафе объявились новые посетители: двое помпилианцев. Ослепительная блондинка явно не нуждалась в средствах: перламутровый топ «от Бордано» плюс явный эксклюзив – вызывающе потертые шорты с бахромой. Сопровождал красотку вертлявый юнец в пестрой разлетайке и широченных «колоколах». Туристы, за парсек видно. Что они забыли на ночь глядя в университетском кафе? Забрели по ошибке?

Вначале мар Фришу показалось, что помпилианцев не двое, а трое. Он ошибся: третий гулял сам по себе. Миновав кафе, высокий мужчина поправил на плече громоздкую сумку, а вернее, чехол странной формы, и пружинистым шагом направился к университетскому корпусу, быстро скрывшись в тенях. Фехтовальный чехол, сказал себе гематр. Он видел точно такой у Диего Пераля. Еще один ученик? Нет, маэстро сказал, что заканчивает тренировку и закрывает зал. Приятель Диего, коллега по спорту, о котором Фришу ничего не известно?

Ладно, скоро все прояснится.

– Я хочу вина!

– Извините, спиртного не держим.

– Но я хочу вина!

Выяснив, что в алкоголе ему отказано, юнец начал было возмущаться, но сник под взглядом подруги. В итоге оба заказали по кофе-лонгу с фруктами, льдом и шоколадом. Рассеянный взор помпилианки скользнул по посетителям, задержавшись на Фрише – точнее, на керамическом кубе с пирожными. Верхние ячейки гематр успел опустошить: поддержание новой внешности требовало уймы калорий, а пирожные для этого подходили как нельзя лучше. Мар Фриш заставил свои мимические мышцы изобразить на лице улыбку – и не отказал себе в удовольствии продемонстрировать блондинке, как работает куб.

По первому разу это на всех производило впечатление.

Легкое нажатие на одну из граней, сдвигающее усилие – и куб начал трансформироваться. Грани разошлись, провернулись, вновь сошлись – наверх выехала следующая порция пирожных. На сей раз их было пять. Еще шесть, как знал Фриш, прятались внутри конструкции. Древняя гематрийская игрушка для младенцев, которой на Хиззаце нашли оригинальное применение: «волшебный кубик» со сладостями.

– Какая прелесть! – расхохоталась блондинка. – У этой штуки есть название?

– Блинг-мо, – опередил Фриша бармен.

На языке гематров игрушка звалась иначе, но Фриш не стал уточнять. В конце концов, здесь Хиззац…

– Мне такую же!

– Сию минуту, госпожа.

– А мне… – юнец изучил столик Фриша в надежде обнаружить еще что-нибудь занятное, но кувшинчик с лимонадом его не вдохновил. – Мне пепельницу!

Он извлек из бездонного кармана «колоколов» вудунскую сигару. Средний класс, оценил Фриш. Когда юнец закурит, по запаху можно будет определить точнее.

– Вы не возражаете? – спохватилась блондинка.

Столы стояли близко, для разговора не требовалось повышать голос.

– Мне нравится запах сигарного табака, – успокоил ее Фриш. – Йотам Галеви, с Таммуза, к вашим услугам.

– Эрлия, с Октуберана.

– Крисп, – буркнул юнец. – Крисп Тиней.

Шероховатости были мелкими. Каждая сама по себе не имела особого значения, но они быстро накапливались. От Гиля Фриша не укрылась едва заметная пауза, запинка перед тем, как юнец назвал свою фамилию. Эрлия представилась только по имени, но для сексапильной туристки это нормально. В любом случае, вариант «мать и сын» гематр отбросил еще до формального знакомства. Брат и сестра? Нет сходства. Двоюродные? Вероятность меньше семи процентов. Любовники? Вероятность стремилась к нулю, при учете нюансов поведения блондинки.

Посещение университетского кафе в поздний час. Нарочитая развязность юнца. Естественность его спутницы. Головоломка оказалась посложнее «волшебного кубика», который бармен с поклоном водрузил на столик помпилианцев. Пепельницу он тоже не забыл – вместе с лучиной для прикуривания и секатором для обрезки сигар. Коротая время в ожидании Диего Пераля, мар Фриш был не прочь между делом разгадать эту маленькую загадку. Он не сомневался: все части мозаики встанут на место еще до того, как маэстро Пераль покинет фехтовальный зал.

– Сколько их тут всего?

Эрлия указывала на «блинг-мо» с пирожными. Сверху покоились четыре шарика: в глазури, сахарной пудре, шоколаде и кокосовой крошке.

– Пятнадцать, – ответил гематр.

– Что я наделала! Моя фигура!

Сокрушаясь вслух, блондинка взяла первое пирожное. Крисп щелкнул секатором, срезая кончик сигары, взмахнул в воздухе самовозгорающейся лучиной, дождался, пока она займется как следует, и прикурил. Он едва не обжегся, пытаясь загасить лучину, которая потухла бы сама, догорев до костяного черенка. Стало ясно: сигару юнец курит хорошо, если второй раз в жизни.

– Давно вы на Хиззаце, мар Галеви?

В том, что Эрлия знает, как правильно обращаться к гематрам, не было ничего удивительного. Ровным счетом ничего. Тем не менее, еще один кусочек мозаики встал на свое место в мозгу Фриша.

– Четвертый день.

– Как вам здешняя кухня?

– Все натуральное и дешевое. Много местной экзотики. Будьте осторожны с острыми блюдами.

– Спасибо, мар Галеви! Мы с Криспом только сегодня прилетели…

Крисп затянулся сигарой и закашлялся.

Спросить совета у более опытного туриста, а не у местного – это разумно. Женщины зачастую оказываются умнее, чем стараются выглядеть. Еще один фрагмент мозаики, отметил Фриш. Он наблюдал и анализировал. Юнец извлек коммуникатор, активировал сферу и углубился в поиск. Эрлия расправилась с первой четверкой пирожных и принялась вертеть в руках куб-трансформер, желая добраться до следующей порции. С хитрой конструкцией помпилианка справилась на удивление быстро – быстро для не-гематра. Она радостно захлопала в ладоши, когда куб стал раскрываться.

– До завтра, маэстро, – прозвучал в наушнике Фриша женский голос. – Привет супруге! Она у вас просто чудо!

– Это, случаем, не спортзал?

Юнец указывал на освещенные окна фехтовального зала. Окна были выставлены на «матовый флер»: рассмотреть, что происходит внутри, невозможно, но стекла пропускали свет в обе стороны на семьдесят процентов.

Случайностей не существует, подумал мар Фриш. Головоломка сложилась. Теперь он знал, кто перед ним. Вероятность – девяносто шесть и четыре десятых процента.

– Спортзал, – подтвердил Гиль Фриш.

– Вы там бывали? – удивилась Эрлия.

Если бы существовал приз за натуральность поведения, блондинка получала бы его ежегодно. Сперва Фриш хотел сказать правду, которая ни в чем его не уличала, но, хорошенько взвесив ситуацию, соообщил:

– Я видел план университета.

Ответ полностью удовлетворил Эрлию: она хорошо представляла себе способности гематров. Блондинка улыбнулась Фришу – как раз в тот момент, когда наушник в левом ухе лже-бизнесмена озвучил тупой удар.

Так падает тело.

V.

– Зал закрыт, приходите завтра.

Диего заблокировал тренерский кабинет и сунул ключ-карту в нагрудный карман. Сперва, еще до предупреждения о закрытии зала, он решил, что вернулась Джессика Штильнер. Мало ли? Забыла какую-то дамскую пустяковину… Повернув голову, он выяснил, что идея с Джессикой никуда не годится. Диего Пераль, случалось, на Хиззаце путал юношу с девушкой, но спутать гематрийку с чужим мужчиной, пусть даже рослым, как высокая Джессика, он не мог. Отсюда, с галереи, поздний визитер был плохо различим. Поверх перил маэстро имел возможность рассмотреть часть входной двери и притолоку над головой гостя, а между «кеглями» ограждения, искусно оформленными под настоящий мореный дуб, гость виделся фрагментами: плечо, рука, нога в спортивной обуви.

Фехтовальный чехол, сгруженный на пол.

– Если у вас есть вопрос, я сейчас спущусь.

Позже, бессонными ночами, Диего спрашивал себя: почему? Почему чувство опасности, развитое годами службы в армии до собачьего чутья, промолчало в этот момент?! Он спрашивал и не находил ответа. Кроме одного: Господь в неизреченной милости своей отмеряет каждому испытания по силе его. Встань в меру, грешник, и терпи молча. В любом случае, подходя к краю галереи, Диего наслаждался покоем, расслабленностью после утомительного занятия. Он оперся о перила, повернул лицо к человеку, стоящему в дверях, и понял, что покой – фикция.

– Добрый вечер, – сказал маэстро. – Здравствуйте, дон Фернан.

Дон Фернан, граф Эль-Карракес, сын маркиза де Кастельбро и брат доньи Энкарны, не ответил на приветствие. Продолжая держать Диего в поле зрения, он со спокойствием человека, знающего до мелочей, что произойдет в ближайшее время, аккуратно прикрыл за собой дверь. Сухо щелкнул язычок замка. Прикрыл, но не запер, отметил Диего. Словно подслушав мысли маэстро, дон Фернан поднял левую руку к пульту блокировки, размещенному на стене возле косяка – и, не коснувшись сенсоров, пожал плечами: а смысл? В такое время университет пуст. Мы никого не ждем. Разве здесь, в зале, кто-то собирается бежать? Прорываться в коридор, звать на помощь? Нет? Значит, побег на рывок исключен. Завершив беззвучный монолог, граф движением, говорящим о большой практике, расстегнул чехол. С тихим визгом, свойственным синтетической ткани, верхняя четверть откинулась назад и повисла на ремнях. Сверху Диего прекрасно видел, что из чехла торчат две рукояти.

Шпага, кивнул маэстро. Шпага и дага со шпажной чашкой. Судя по конструкции эфеса, шпага дона Фернана была длинной и тяжелой, с двулезвийным клинком – родная сестра рапиры Пераля.

Граф ошибся: в первую минуту Диего задумался именно о бегстве. Но выход на площадку между этажами запирался снаружи. Уборщица сделала это давным-давно. Открыть его изнутри, с галереи, можно было одним способом: выломав дверь. Строили корпус на совесть, взломщик рисковал остаться на исходных позициях с вывихом плеча и переломом ключицы. Тренерский кабинет? В глухой каморке отсутствовали окна. Иного выхода, кроме как на галерею, кабинет не имел. В противном случае Диего уже покинул бы зал, нимало не заботясь, что его сочтут трусом.

Увы, бегство исключалось. А принудить себя поднять шум, огласив безлюдный университет воплями «Помогите!» – нет, Диего Пераль не сумел бы закричать даже под страхом смерти. Пройдет меньше получаса, и он страстно, до скрежета зубовного, пожалеет о своей проклятой гордыне, но будет поздно.

– Рад вас видеть, дон Фернан, – маэстро поклонился гостю. – Я вижу, вы решительно вознамерились меня убить. Что ж, удачное начало спектакля…

Он тянул время. Отвлекал графа, прятал опасные намерения под досужей болтовней. Диего прекрасно видел, что в доне Фернане не осталось ни капли прежней манерности. В пользу нового, молчаливого графа Эль-Карракес говорило именно его молчание. Прежний ответил бы что-нибудь, пошутил, сделал укол остротой, прежде чем перейти к уколам сталью. Чехол с оружием Диего лежал возле тренажера, прямо под галереей. Маэстро хорошо помнил, что поставил застежку на фиксатор. Рассудок раз за разом прокручивал действия, которым только предстояло воплотиться в жизнь. Расчет, достойный гематра, выносил неутешительный приговор: один шанс из дюжины.

Целый шанс, подумал Диего. Огромный, блистательный шанс из жалкой и ничтожной дюжины. Господи, да Ты щедр ко мне!

С этой мыслью он прыгнул.

Ладони скорее хлопнули по перилам, чем оперлись о них. В прыжке Диего развернулся спиной к дону Фернану, лицом же – к галерее, вернее, к тренажеру с чехлом, потому что галерея стремительно унеслась вверх, а пол толкнулся в ноги. Приземление отдалось в коленях острой болью. Прямо-таки чувствуя, как шпага графа вонзается ему под лопатку, Диего не рискнул кувыркнуться вперед, а прыгнул во второй раз, насилуя измученные колени. Пальцы нащупали фиксатор, рванули, преодолевая сопротивление пластиковой защелки. Позади раздался взвизг – звук, до боли знакомый Пералю. С таким визгом клинок покидает ножны. Не позволив себе задуматься о том, почему дон Фернан обнажил шпагу лишь сейчас – сам Диего на его месте сделал бы это значительно раньше, еще во время прыжка – маэстро вжался в угол между стеной и тренажером, закрываясь открытым чехлом. Первым он выхватил кинжал – движение короче, а значит, быстрее. За кинжалом последовала рапира. Выставив клинки перед собой, принимая боевую стойку, Пераль уже знал, что выиграл чертов шанс, заполучил его, выгрыз у злодейки-судьбы – и, откровенно говоря, не знал, как ему это удалось.

Наверное, было бы проще воспользоваться стойкой для оружия. Рядом с тренажером располагалась одна из таких стоек, приглашая выдернуть из кольца любую тренировочную шпагу на выбор. Но Диего не доверял чужому оружию. Еще больше он не доверял здешней заточке. Частенько ему доводилось видеть, как Джессика точит шпагу в специальном аппарате, вогнав клинок в отверстие по рукоять, а то и берет тупое оружие, плюнув на традицию – нейтрализатор уравнивал в правах остроту и тупость. Свою же рапиру Диего Пераль затачивал сам, находя в этом занятии некое умиротворение.

– Вы готовы умереть? – спросил дон Фернан.

Это были первые слова, произнесенные графом. Без движения, опустив к полу острия шпаги и даги, он стоял в шаге от порога. Рядом валялся пустой чехол. В отличие от Диего, дон Фернан оделся по моде Ойкумены – брюки свободного кроя, рубашка навыпуск. Голову его покрывала летняя шляпа с узкими полями. Холодное оружие смотрелось удивительно на фоне обыденного, ничем не примечательного костюма – словно бушприт на носу звездолета.

– Не хотите бить в спину? – Диего оскалился в злобной усмешке. Поведение графа бесило его, доводя до белого каления. Следовало успокоиться, вернуть самообладание. – Слишком горды, да?

– Вы готовы? – повторил дон Фернан.

– Готов.

– Тогда умрите.

Не хочу его убивать, подумал Диего. Не хочу и не стану. Рана, другая, и я пойду вызывать скорую помощь. Все будет именно так.

– Здесь Хиззац, – дон Фернан сделал шаг вперед. – Здесь пляшут. Приступим?

VI.

Позднее мар Фриш часто анализировал свое поведение в кризисной ситуации. Считал варианты и вероятности, выстраивал цепочки причин и следствий. Прошлого не изменить, но вычленив ошибки, можно оптимизировать действия в будущем. С учетом того, что ситуации не повторяются – оптимизировать на две целых, три десятых процента.

Не так уж мало.

И всякий раз Гиль Фриш приходил к выводу: ситуация не имела единственно правильного решения. Выигрывая в одном, он проигрывал в другом. Дальше вероятности ветвились, в действие вступало множество факторов, и даже изощренный гематрийский ум пасовал перед уникальностью задачи.

Решение, пускай шаткое, зависело от выбранного приоритета. Впервые мар Фриш не мог определиться с выбором – и потом, и тогда, в университетском кафе. Логика приобрела эмоциональную окраску, превратив ситуацию в нечто большее, чем решение сложной многовариантной задачи. Это раздражало и возбуждало гематра. Изучив собственные ощущения, Гиль понял: если бы в том состоянии он сумел найти оптимальное решение, а главное, воплотить его – он был бы счастлив. В молодости, разбирая мотивации преступника-инорасца, он изучил ларгитасскую монографию по ценольбологии, и теперь считал, что имеет некоторое представление о том, что такое счастье.

Впрочем, услыхав звук падения тела, он меньше всего думал о персональном счастье. Он допустил ошибку, отвлекшись на разговор с помпилианцами. В зале происходило что-то непредвиденное, чрезвычайное. Мар Фриш уверился, что проморгал ряд событий и реплик, беседуя с имперскими агентами. Запись все сохранила, но не было времени отматывать ее назад, чтобы восстановить пропущенное.

– Вы готовы умереть? – спросил наемный убийца.

Он стоял у двери. Тень от шляпы, а также угол обзора с «жучка» не позволяли рассмотреть лицо. Голос убийцы показался Фришу смутно знакомым. Эскалонские события догнали Пераля на Хиззаце. Вероятность – восемьдесят семь процентов. Варианты, подумал гематр. Варианты дальнейшего развития ситуации. Получалась усеченная пирамида:

Наемник убьет Диего Пераля.

Диего Пераль убьет наемника.

Диего Пераль ранит наемника и уйдет.

Диего Пераль ранит наемника и вызовет врачей.

Наемник ранит Диего Пераля, добьет раненого и уйдет.

Диего Пераль ранит наемника, добьет раненого и уйдет.

Вероятность каждого из вариантов расчету не поддавалась. Гиль Фриш не разбирался в фехтовании, что мешало оценить шансы противников. С точки зрения задания, выполняемого Фришем, первый вариант был наиболее предпочтительным. Утечка информации уже произошла, спецслужбы Помпилии вышли на след пассажиров колланта. Со смертью Диего Пераля одна из ниточек, ведущих к колланту, инициированному банкиром Шармалем, обрывалась. Оставалась вторая: Энкарна де Кастельбро. Если после смерти Диего помпилианцы ухватятся за нее – а они это сделают с вероятностью девяносто семь и одна десятая процента… Фриш попытался просчитать, какова вероятность, что помпилианцы доберутся «от пассажиров до транспорта» в случае, если сеньор Пераль погибнет – и в случае, если сеньор Пераль останется жив. И поймал себя на том, что надеется: вторая вероятность окажется ниже. Более того: он хотел этого! Чувство мешало подсчетам, снижая их скорость на шесть с половиной процентов.

Весь расчет занял у мар Фриша две целых семьдесят четыре сотых секунды. Результат был неутешительным: для точного исчисления не хватало данных. По грубым прикидкам, вероятности были равны. Как любой гематр, Фриш не любил грубых прикидок. Слишком велика погрешность. Что он может предпринять?

Остаться на месте и продолжить наблюдение.

Покинуть территорию университета.

Прийти на помощь Диего Пералю.

Вызвать полицию.

Третий и четвертый варианты усложнялись присутствием помпилианцев.

– Здесь Хиззац, – сказал убийца. Гиль Фриш слышал его так хорошо, словно наемник был официантом и стоял рядом со столиком. – Здесь пляшут. Приступим?

VII.

Я не хочу его убивать, подумал Диего, отпрыгивая к стене. Не хочу и не стану. Хорошая шутка; жаль, последняя. Увы, он хочет, станет и имеет все шансы добиться того, зачем пришел.

Маэстро ничего не мог поделать с доном Фернаном.

Тяжелая, а главное, длинная рапира, заточенная под колющие и секущие удары, плохо приспособлена для сложных защитных вензелей. Ее удел – простые парирования. Остальное – занятие для дружка-кинжала или, в крайнем случае, плаща, намотанного на левое предплечье. Диего никогда не жаловался на силу и гибкость запястий, но он впервые видел, чтобы живой человек из плоти и крови так орудовал шпагой в защите. Казалось, в руках дона Фернана не ровня Пералевой рапире, упрямая стерва, способная при неловком взмахе сломать пястные кости своему же хозяину, а пажеская шпажонка с легоньким трехгранным клинком.

Удар в голову. Скачок назад, смена позиции. Укол в бедро. Скользящий парад, смена позиции. Провокация кинжалом в левый бок. Полувыпад, провокация оборачивается атакой. Удар кинжалом в левый бок. Двойной скачок назад, выйти из меры.

Нет, ничего. Ну совсем ничего.

По бицепсу текла кровь. Рукав сорочки намок, прилип к телу. Что еще? На щеке мокрое, липкое, смещается к подбородку. Капает на грудь. Задета ляжка: снаружи, на две ладони от колена. Все вместе – пустяки. Пустяки до тех пор, пока крови не вытечет столько, что пустяк получит имя катастрофы. Впрочем, стократ бо́льшая катастрофа уже топчется на пороге. Смерть? Нет, мысль об унижении. Понимание, что сын маркиза де Кастельбро играет с сыном драматурга Пераля, как кот с мышью. Когда игра ему наскучит, он подведет итог с легкостью базарного менялы, считающего дневную выручку.

И смахнет монеты в кошель.

Батман, контрбатман. Укол в живот. Смена позиции, полувыпад правой ногой назад. Прима кинжалом. Круговой удар по голове. Выйти из меры.

Ничего. Ну ничего же!

– Я говорил вам, дон Диего, – граф отступил к окну, опустил оружие. – Мои уроки дорого стоят. Очень дорого. Боюсь, вам они не по карману.

– Почему? – прохрипел маэстро.

– Почему я не убил вас там, во дворике? Я хотел посмотреть на красивую схватку. Причуда эстета, если угодно. Остальные причины – не ваше дело. Продолжим?

Круговое мулине с ударом в шею. Рука развязана в кисти по методе Леона Дильгоа. Кварта кинжалом, скачок назад и в сторону. Круговое мулине с ударом в шею. Рука развязана в локте по методе Диего Пераля. Звон сталкивающихся клинков. Контрвыпад, дырка в колете. Две дырки, насквозь, подмышкой. Жжет, саднит, из пореза течет кровь. Кажется, сегодня маэстро Пераль отправится в гости к маэстро Дильгоа. Тихий склеп, куст роз у входа.

Или на Хиззаце кремируют?

– Будем заканчивать? – спросил дон Фернан. – По-моему, вы устали.

Сумасшедшим выпадом, за который ученику следовало бы устроить могучую выволочку, маэстро заставил графа опустить шпагу ниже, чем следовало. Кинжал наткнулся на дагу, взвизгнул, скользя по чашке. Проходя вплотную, вынуждая дона Фернана вскинуть обе руки, чтобы сохранить жесткую связь клинков, маэстро изо всех сил ударил противника эфесом рапиры в скулу. По-солдатски, не заботясь о церемониях и дворянской чести. В последний момент граф отвернулся, удар пришелся вскользь. Лопнула кожа, ободранная скула обильно закровоточила. Отскочив назад, Диего притворился, что вот-вот пырнет графа кинжалом. Когда же дон Фернан разорвал дистанцию, маэстро стремглав кинулся прочь от наследника рода Кастельбро – к узкому шкафчику, встроенному в дальнюю стену.

– Пластырь? – рассмеялся вслед ему дон Фернан. – Спасибо, не нуждаюсь.

Смех графа оборвался, едва он увидел, что достает из шкафчика Диего Пераль. Клипса нейтрализатора защелкнулась на поясе, палец ткнул в сенсор активации – так, словно это была тугая кнопка. Ничего не произошло, никаких видимых или слышимых перемен. Изменилось лишь лицо Диего, став лицом человека в стальных доспехах, вышедшего против «меча для одежды», как называли рапиру в Эскалоне.

– Остроумно, – согласился дон Фернан. Тыльной стороной кулака, сжимавшего дагу, он потер скулу и скривился от боли. – Я так понимаю, честный бой отменяется?

Маэстро не ответил. Следовало, пользуясь краткой передышкой, восстановить дыхание. Изящные диалоги – потом, если будет кому беседовать.

– Надеетесь, поможет? – настаивал дон Фернан. – Спасет?!

Судя по реакции графа, он прекрасно знал, каким образом работает нейтрализатор. Знал и уже просчитывал план действий. Ранения, отметил Диего. Если что-то я могу позволить себе, так это легкие ранения. С таким дополнительным весом мы еще поскачем. Серьезную рану я долго не проношу. Смертельную – тем паче. Вряд ли я успею перезагрузить нейтрализатор в случае укола в сердце или удара по горлу. Граф Эль-Карракес подойдет ко мне, валяющемуся на полу, отключит прибор – или сорвет с моего пояса, зашвырнув в угол – и заколет сеньора Пераля, как свинью. Итак, порезы и рассечения, не более. Их я унесу, сколько сумею. Всяко лучше, чем терять кровь по-настоящему…

– Принять клинок на тело? – дон Фернан размышлял вслух, имитируя мысли Диего. Он ошибся, маэстро сейчас думал о другом, но это не имело значения. – Пропустить удар, связать мою шпагу, заранее представляя, какой вес добавится в случае туше́? И ответить, выиграв темп? Таков ваш план, дон Диего? Мне он нравится, очень нравится. Вы уже отдышались? Если нет, я готов ждать до утра.

– Чтоб ты сдох! – огрызнулся Диего.

– Вы неприветливы. Кстати, не хотите ли дать мне второй нейтрализатор? Так сказать, уравнять шансы? Вижу, что не хотите. Хорошо, я не настаиваю. Продолжим?

«Бранитесь, – из запертого кабинета посоветовал Эзра Дахан, старый гематр. – Ругайтесь. Кричите. Убивайте его. Рубите, колите, режьте. Поступайте грязно, подло, отвратительно. Никаких правил. Никаких законов чести. Никакого снисхождения. Вы поняли меня?».

– Я постараюсь, – кивнул Диего.

– Что? – удивился дон Фернан. – Это вы мне?

«Не надо стараться, – возразил мар Дахан. В звук стариковского голоса воображение Диего вплетало чувства, невозможные для гематра. Трудно было понять, кто говорит: Эзра Дахан из глубин памяти или Леон Дильгоа из могилы. – Сделайте это. И помните: я дал вам верный совет, но сам я не в состоянии последовать собственному совету. Природа моей расы не позволит. Вы кое в чем лучше меня. Когда вас одолеет отчаяние, вспомните мои слова…».

– Тебе, ублюдок, – ответил мастер-сержант Пераль. – Тебе, ослиная моча.

VIII.

Присутствие в кафе помпилианских агентов осложняло принятие решения. Фриш совершил ошибку, вступив с ними в разговор. Но он выиграл в другом: теперь Гиль Фриш знал, кто расположился за соседним столиком. Помпилианцы в свою очередь даже не подозревали, что их с гематром интересует один и тот же объект. Вероятность – девяносто один процент. Это давало Фришу преимущество. Начни он действовать, не зная, кто эти двое – вероятность раскрыть себя вырастала до восьмидесяти девяти с половиной процентов.

В наушнике звенела и скрежетала сталь. Сферу Фриш на всякий случай отключил, не желая рисковать. Как долго продлится схватка? Не будь здесь помпилианцев, Фриш, пожалуй, решился бы на прямое вмешательство. В кармане лежал плоский и удобный парализатор «Нокаут» – второе гражданское значение, спецразрешения не требуется. Но встать и поспешить к зданию университета на глазах у Великой Помпилии он не мог.

Обходной маневр? Нет, обход займет слишком много времени.

– Сколько мы будем тут куковать? – с раздражением осведомился Крисп, прикончив кофе-лонг. – Может, заглянем в зал?

Фриш принял решение.

– Могу вас проводить. Я знаю, где вход.

Похоже, Эрлия была не в восторге от самозваного сопровождающего. Но Фриш щелкнул пальцами, подзывая бармена: «Счет, пожалуйста!» – и закрыл тему.

– Мой сын поступает в здешний университет, – ответил он на незаданный вопрос. – Я хочу знать, в каких условиях ему предстоит учиться и заниматься спортом.

Если позднее, подумал гематр, агенты захотят проверить мои слова – их подтвердят семеро сотрудников университета, включая профессора кафедры этнографии.

Вознаградив бармена щедрыми чаевыми, Фриш первым двинулся к темной громаде здания – как и положено человеку, знающему дорогу. Это позволило ему задать темп. Излишне спешить было нельзя; Фриш выбрал скорость ходьбы на одиннадцать процентов ниже той, что могла бы вызвать подозрения. В левом ухе лязгали клинки, будто силясь пронзить барабанную перепонку. Образ? Художественный образ? Банкир Шармаль увлекается подобной терапией.

– Я говорил вам, дон Диего, – лязг сменился репликой наемного убийцы. – Мои уроки дорого стоят…

Вряд ли убийца обращался к мертвецу. Сеньор Пераль ранен? Гилю Фришу захотелось ускорить шаги. Понадобилось сознательное усилие, чтобы не дать походке выбиться из ритма.

– Почему?

По хрипу Диего было ясно: дела эскалонца обстоят плохо. Сколько он продержится? Мар Фриш с помпилианцами доберутся до зала через восемь минут сорок семь секунд. Гематру не требовалось смотреть на часы: выходя из кафе, он включил в мозгу «таймер». Погрешность – плюс-минус пятнадцать секунд, в зависимости от поведения вахтера.

– Почему я не убил вас там, во дворике? Я хотел посмотреть на красивую схватку…

Даже обычный следователь – не-гематр – на месте Гиля Фриша легко сопоставил бы слова убийцы со смутно знакомым голосом и сделал единственно возможный вывод. На Хиззац прибыл человек, который руководил в Эскалоне головорезами, напавшими на сеньора Пераля. Фриш не сомневался, что легко сумеет установить его личность. Но в данный момент это не имело никакого значения. Значение имело только время.

Они поднялись по ступеням, и Фриш коснулся сенсора переговорного устройства. На поздних посетителей уставился объектив громоздкой камеры наблюдения – давно устаревшая, дешевая модель.

– Тоже в спортзал? – в голосе вахтера, озвученном акустикой, слышалась насмешка. – Здоровый образ жизни?

– Да, в спортзал! – взъерепенился Крисп. – Какое ваше дело?!

– У вас там попойка? – издевался вахтер. – Оргия?

– Нет, – сухо ответил Фриш.

Вопрос вахтера подтвердил его предварительные наблюдения: камеры слежения в фехтовальном зале отсутствовали.

– Ходят на ночь глядя, – проворчал вахтер. – Ладно уж…

Дверь с громким щелчком открылась.

– Спасибо, – улыбнулась в объектив Эрлия.

В сумрачном вестибюле под потолком едва теплились желтые «контрольки». Широкая лестница вела на верхние этажи. Рядом располагались двери четырех лифтов.

До цели оставалось пять минут тридцать две секунды.

Желая занять ум, взбудораженный химией организма, Фриш на ходу просчитывал варианты развития событий. Учитывались два приоритета: не выдать себя – и помочь Диего Пералю, если тот будет еще жив. Гиль Фриш так и не смог решить, какой из приоритетов доминантен. Поручение Луки Шармаля давало на этот вопрос однозначный ответ, но такой ответ не устраивал Гиля Фриша.

– Надеетесь, поможет? – спросил убийца в наушнике. – Спасет?!

Диего Пераль был жив.

– Надеюсь, – мысленно ответил убийце Гиль Фриш.

IX.

Зал превратился в филиал ада. Хвала строителям, ставившим здесь звукоизоляцию – когда б не их талант, весь корпус от фундамента до чердаков уже содрогался бы от грохота. Два дьявола схватились за власть над кусочком пекла. В мелькании тел и стали не читалось ничего разумного, а главное, людского – визг, вихрь, жажда крови. Контрапунктом буре и натиску вторили лязг, скрежет, хриплые, почти бессвязные выкрики. Кинжал трудился слугой двух господ, поспевая за дагой, требовавшей невозможного, и шпагой, творившей невозможное. Рапира колола, как сапожное шило, сшивая дратвой съежившееся пространство; рубила топором мясника, резала бритвой в руках маньяка.

Иногда, в секунды просветления, а может, безумия, Диего казалось, что рапира удлиняется, впитывая его бешенство. Вырастает на пядь, продлевая укол, размазывается струйкой мушиного роя, пронизывая оборону дона Фернана. В такие моменты Пераль окончательно терял рассудок – плоть продолжала бой, а сознание взлетало к небесам воздушным шариком, наполненное чужим дыханием.

…протезы. Биопротезы вместо рук.

Мальчик кричит. Рот распялен в беззвучном вопле. Рядом, большей частью выехав за границы воздушного шарика, виден какой-то механизм. Станок? Вертятся шестерни, окрашенные багрянцем. Перемалывают кости, кожу, мясо. Кто-то накладывает мальчику жгут: торопится, иначе ребенок истечет кровью. Калека, калека, безрукий калека…

Медицинский бокс. Нет, это не Эскалона. Это далеко, там, где даже время летит вскачь, далеко обогнав медлительные эпохи Террафимы. Врачи Ойкумены отрабатывают свой гонорар. Они трудятся над мальчиком, у которого теперь есть руки. Две прекрасные руки, их не отличить от настоящих, если ты не дипломированный биопротезист. Чуть сильнее, чуточку быстрее, самую малость крепче натуральных – в рамках допустимого, так, чтобы не выйти за пределы естественного, создав мальчику уйму проблем в будущем.

Мальчик берет стакан с водой. Мальчик завязывает шнурки. Мальчик карабкается на дерево. Управляет аэромобом, мечет нож, ласкает собаку.

Мальчик берет шпагу.

– Протезы…

В глотке клокотало. Слова храпели, брызгали пеной, будто загнанная лошадь.

– Твои руки, твои сильные руки…

На краткий миг дон Фернан замешкался. Этого хватило: кинжал полоснул его по ребрам. Вряд ли рана была опасна, но Диего как живой воды хлебнул. На маэстро уже висело не менее полусотни фунтов лишнего веса. Нейтрализатор, будь он проклят – будь он благословен! – с бесстрастностью гематра фиксировал все достижения гранда Эскалоны. К счастью, общая тяжесть «отметин» распределялась равномерно, позволяя сохранять баланс тела и скорость перемещений. Хуже обстояло с лёгкими: Диего начал задыхаться.

– Гори в аду!

Исчезли входы в меру и выходы из меры. Сгинули позиции. Прахом пошли выпады и отскоки. Осенними листьями осыпались кварты и терцы, финты и ангаже. Что осталось? Один сатана знает, что осталось, знает, да не скажет. Рапира удлинилась на целую ладонь ярости. Сталь напилась бы крови, ярость пила иное.

… медицинский бокс.

Это Эскалона. Центр неврологии в ларгитасском квартале.

– …выраженные общемозговые нарушения. Угнетение сознания, грубый очаговый неврологический дефицит…

– Доктор, говорите так, чтобы я вас понял.

– Ваш отец очень плох.

– Сколько времени вы ему даете?

– Трудно сказать. В любом случае, мало.

Клинок рапиры содрогнулся от мощного удара.

– Маркиз де Кастельбро… Твоего отца хватил удар?

Второй удар, мощнее первого. Удары перекликались через колоссальное пространство: те, что пытались достать Диего Пераля, и тот, что отправил к праотцам старого маркиза, любителя бить палками дерзких поэтов.

– Ты бросил отца умирать? Ты полетел ко мне, да?!

– Ты…

Откуда, спрашивали глаза графа. Откуда тебе это известно?! Во взгляде дона Фернана осталось мало человеческого: смерть, страх и вопрос, на который у Диего не было ответа.

– Диего! – крикнули от двери. – Я здесь!

И лязг клинка, выхваченного из оружейной стойки.

К чести графа, он не промедлил ни мгновенья. Взлетев, дага кувыркнулась в воздухе – и опустилась лезвием в ладонь хозяина, чтобы вновь отправиться в полет. Поймав луч света, шустрая молния скользнула к входу в зал. Она еще не успела поразить цель, когда шпага дона Фернана, взломав защиту маэстро, вонзилась Диего в пах, чуть выше лобковой кости. Вернее, вонзилась бы, если бы не бдительность нейтрализатора. От тяжести, соответствующей смертельному ранению, Пераль-младший рухнул на колени, а там и лицом вниз. Живот прижало к покрытию так, словно маэстро, забыв обо всем, истово совокуплялся с землей.

Рапира выпала из руки, откатилась к тренажеру.

– Гори в аду…

После этих слов, в точности соответствующих пожеланию самого Диего, адресованному графу, дон Фернан ринулся вон из зала. Он не задержался, чтобы отключить нейтрализатор и добить беспомощного противника – на бегу подхватив чехол, нынешний глава рода Кастельбро мчался так, словно легион чертей гнался за ним по пятам.

Диего приподнял голову. От падения в черепе гудели колокола. Зрение сбоило, но быстро восстанавливалось. Возле двери, скорчившись в позе зародыша, лежал человек. Когда Диего сумел рассмотреть, кто это, он понял, что Фернан прав.

Я в аду, сказал себе Диего Пераль. Я в аду, и гореть мне вечно.

Волоча все каторжные ядра, какими наградил его нейтрализатор, и собственную жизнь в придачу, он полз к выходу, зная, что выхода нет. Он бы завыл, но Господь отказал маэстро даже в этой малости.

X.

С точки зрения Фриша, здание университета Бунг Лайнари было спроектировано крайне нерационально. Радиально-цилиндрическая конструкция с концентрическими круговыми коридорами была бы гораздо удобнее – и для студентов с преподавателями, и для троицы инорасцев, пробиравшихся сейчас к спортзалу. Коридоры корпуса представляли собой хаотический трехмерный лабиринт, лишенный всякой видимой логики построения. Задача абсурда: если, к примеру, ты хочешь попасть в помещения четвертого этажа левого крыла, зачем тебе для этого нужно сначала подняться на шестой, а потом спуститься на два этажа по отдельной внутренней лестнице?

Гиль Фриш не знал ответа на сей вопрос. Как и на другой, более важный: что происходит в зале? Какофония схватки, извергаясь из наушника, ничего не объясняла. Очередной лязг. Очередной вскрик.

Тишина.

Фриш заставил себя не ускорять движение. При ходьбе в прежнем темпе они войдут в спортзал через одну минуту семнадцать секунд. В любом случае, они опоздали. Спешить не имеет смысла. Шорох. Хрип. Стук двери. И снова – хрип, шорох. Значит, еще не все кончено.

Торопливые шаги – не в наушнике, в коридоре.

Чередование полос бледного света луны, льющегося из высоких окон, и глубоких теней от межоконных простенков превращало коридор в призрачную «зебру» пешеходного перехода. Оба конца «зебры» терялись в темноте. Уходили в никуда, в бесконечность, в «кротовые норы» галактических червоточин. Мар Фриш отметил странность образов и сравнений, возникших у него в мозгу, но анализ причин, их вызвавших, отложил на будущее. Мрак в дальнем углу коридора шевельнулся, от него отделилась человеческая фигура, замерла в раздумьях – и устремилась навстречу поздним гостям.

Наверняка этот человек предпочел бы ни с кем не встречаться или обернуться невидимкой. Но его лишили выбора. Разворачиваться и искать другой путь означало навлечь на себя подозрения. Быстро приближаясь, он мелькал в полосах лунного света: эффект стробоскопа. Несмотря на это, Гиль Фриш узнал человека, узнал дважды и трижды.

Дворянин, командовавший убийцами в Эскалоне. Высокий мужчина с фехтовальным чехлом на плече, недавно прошедший мимо кафе. Персона со снимка, найденного в вирте, когда мар Фриш выяснял подробности о Диего Перале.

Дон Фернан, родной брат Энкарны де Кастельбро.

Только что он, по всей видимости, смертельно ранил Диего Пераля. Дон Фернан счел бы возможным покинуть зал, не добивая противника, в одном-единственном случае: если бы был уверен, что жизнь сеньора Пераля подошла к концу.

Правая рука Фриша нырнула в карман, где лежал парализатор – сработал рефлекс, вбитый в подкорку за годы службы в полиции. Понадобилась одна целая и две десятых секунды, чтобы отказаться от ошибочного решения. Парализовав дона Фернана, Гиль Фриш выдаст себя с вероятностью девяносто девять и восемь десятых процента. Для Диего Пераля это ничего не изменит, зато создаст проблемы Фришу. Гематр знает, кто убийца. При необходимости он сможет отыскать эскалонца в любой момент.

Пусть уходит.

Брат доньи Энкарны пробежал мимо. За ним на полу остались блестящие темные капли. Дон Фернан был ранен – судя по бегу, неопасно.

Гиль Фриш обернулся к помпилианке, поймал ее жесткий оценивающий взгляд. Красотка смотрела не вслед беглецу, ее интересовал в первую очередь гематр. Будь на месте Эрлии обычная туристка, она бы ничего не заподозрила. Но от агентессы не укрылась рука гематра, нырнувшая в карман, а также состояние предельной сосредоточенности, снизошедшее на лицо Фриша. Она все поняла, она просто не успела отвести взгляд – и теперь знала, что лже-Галеви тоже все понял.

Пожалуй, блондинка справилась бы с эскалонским грандом без особых затруднений – голыми руками, не прибегая к парализатору. Фриш хорошо представлял, на что способна помпилианская разведка. С доном Фернаном справился бы и лопух Крисп – ему достаточно было бы прихватить эскалонца «на клеймо», превращая в раба. В итоге расчет победил не только у гематра, но и у Великой Помпилии: беглец никуда не денется. Найдем, если понадобится. Сейчас важнее Диего Пераль, а не раненый незнакомец, спешащий прочь.

Притворяться больше не имело смысла.

– Бегом, – скомандовал Фриш.

Они с Эрлией рванули по коридору.

– Эй, вы чего?! – растерянно крикнул им в спины Крисп. И, не дождавшись ответа, припустил следом.

Если бы я наплевал на конспирацию, думал Гиль Фриш, если бы начал действовать еще там, в кафе, мы бы успели. Увы, просчитать нынешние события заранее не представлялось возможным. Ситуация усложнилась, но не выглядела безнадежной. Эрлия считает его коллегой-конкурентом, агентом гематрийской разведки. То, что гематр – из числа нелегальных коллантариев, ей и в голову не придет. Вероятность – девяносто семь с половиной процентов. Это значит, что он обязан продолжить выполнение своей миссии: именно так на его месте поступил бы гематр-разведчик. Теперь каждый будет стараться переиграть конкурента, не обостряя ситуацию сверх необходимого.

Здесь Хиззац, здесь пляшут.

Эрлия опередила его на секунду с четвертью – и семь с половиной метров – первой влетев в зал. Мужчины протиснулись в дверь вслед за ней. За порогом, скорчившись эмбрионом в материнской утробе, лежала Энкарна де Кастельбро. Клинок даги вошел девушке в грудь по рукоять. Тонкое белое платье пропиталось кровью: хоть выкручивай. Рядом лежала тяжелая, не по девичьей руке сабля, выхваченная из стойки с оружием. К донье Энкарне, хрипя, как в агонии, полз Диего Пераль. Лицо маэстро побагровело от натуги. Казалось, эскалонец тащит на себе груз весом в полтонны, не меньше.

Эрлия упала на колени рядом с девушкой, приложила пальцы к шее. Жест был бессмысленным: скорее дань правилам, чем необходимость. Фриш и так видел, что его недавняя пассажирка мертва.

– Вызывайте врача, – сказал он.

– И полицию, – добавила Эрлия, обращаясь к Криспу.

Без полиции, согласился гематр, не обойтись. Для граждан Хиззаца мы – законопослушные туристы, которые, придя в ужас от увиденного, немедленно вызвали представителей властей. Что же до врача… Нужен судебно-медицинский эксперт, который определит время и причину смерти Энкарны де Кастельбро. Чистая формальность: время известно с точностью до минуты, а причина очевидна. Впрочем, нет, обычный врач тоже нужен.

Диего Пераль нуждался в помощи.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Федерико:

В ад заходят не спеша, Не дыша и не греша, Потихоньку стройной ножкой Пробует смолу душа. Улыбнулась: горячо! Чертыхнулась: «Ах ты черт!» Вот уже смола по пояс, Вот уже и по плечо.

Лопес:

Это у других – дотла, Дьявол, шабаш да метла, А у нас – не пьем, не курим… Вот уже и край котла.

Федерико:

Бесы шастают кругом, Метят в копчик сапогом – В ад идут без лишней спешки, Это в рай бегут бегом.

(берет гитару, играет, поет):

Пляшут тени, безмолвен танец. Нас не слышат, пойдем отсюда. В лунном свете, как в пляске Смерти, Стыд бесстыден – и капля к капле Наши души сольются вечно В лунном свете, где шепот ветра, В мертвом танце ты скажешь: «Да». И мы найдем покой!

Кончита.

(пляшет, стучит кастаньетами):

Мы ушедших слышим сердце Шаги умолкшие мы слышим Пускай их рядом нет, мы вместе – тьма и свет, И тень твоя – со мной! О, Эскалона, лунное вино![1]

Часть третья. Китта.

Глава десятая. Жизнь после смерти.

I.

Цепочка черных фигурок отчетливо вырисовывалась на фоне густо-сиреневого неба. Здесь, в горах, цвет небес разительно отличался от сияющей лазури, раскинувшейся над океанским побережьем. Там казалось, что небо светится само, отражая и преломляя лучи солнца. А над вулканом Тафари, потухшим четыре с половиной миллиона лет назад, воздух, напротив, словно бы поглощал часть света. От этого небо делалось непомерно глубоким, а на солнце можно было глядеть без затемняющих очков – правда, недолго, до десяти секунд.

Эзра Дахан прекрасно знал, что и то, и другое – оптическая иллюзия. Причиной эффектов служили особый состав киттянской атмосферы и смещенный в ультрафиолетовую область спектр излучения Альфы Паука, голубого гиганта класса BG-18a. Под таким солнцем загораешь весь световой день напролет без риска получить ожоги – тут реклама знаменитых вудунских курортов говорила правду.

Китта славилась не только курортами. Восемь высокогорных спортивных комплексов элит-класса, расположенные в жерлах восьми потухших вулканов, составили Китте в определенных кругах славу бо́льшую, нежели пляжи, сафари и морские прогулки. Комплекс «Тафари», названный по имени приютившего его вулкана, предназначался для единоборств с оружием и без, в первую очередь – для проведения соревнований по фехтованию.

«Клинки Ойкумены» – открытый секторальный турнир по свободному фехтованию – «Тафари» принимал в двадцать девятый раз: репетиция тридцатого юбилея.

Мар Дахан прищурился. Вирт-оптика, встроенная в универсальные очки, дала шестикратное приближение, включив стабилизацию изображения с автокоррекцией. Старый гематр сделал семь моментальных снимков, из которых в итоге отобрал третий – самый удачный. Покончив со съемкой, он продолжил наблюдать за утренней пробежкой университетской команды.

Спортсмены как раз преодолевали участок тропы, идущий по краю древнего кратера. До наивысшей точки маршрута оставалось около двухсот метров. Здесь тропа круто шла на подъем – новички считали этот отрезок самым трудным. На деле же последующий спуск требовал от бегуна максимального сосредоточения и осторожности. Память Эзры Дахана подсказывала, что за все двадцать девять лет ни один спортсмен не получил травмы на подъеме. Зато спуск был обильно отмечен растяжениями, ушибами и даже переломами.

Суммарным числом двадцать три несчастных случая.

Казалось бы, к чему подвергать людей риску перед соревнованиями? Комплекс был оборудован дорожками на любой вкус: бегай, не хочу! Тем не менее, каждый год находились тренеры, с упорством маньяков отправлявшие своих питомцев по опасному маршруту вдоль иззубренного гребня Тафари. Мар Дахан входил в их число. Расчеты старого гематра себя оправдывали: внимание и сосредоточенность, скорость реакции, способность к подвижному балансу, координация движений в условиях реальной опасности – этого на беговой дорожке не наработаешь.

Пятьдесят метров до высшей точки.

Дахан добавил увеличение. Для съемки оно не годилось, но в дополнительных снимках тренер не нуждался. Фигуры людей, раньше угольно-черные, обрели цвета. Первой к вершине уверенно взбиралась Джессика Штильнер в оливково-зеленом костюме от «Nice». За ней, проворней горного козла, скакал с камня на камень улыбчивый крепыш Ванчай Пьябутр, уроженец Хиззаца. Ало-изумрудный наряд с голубыми вставками – цвета национального флага – превращал козла в попугая. Третий бегун… четвертый…

На пятом цветопередача очков дала сбой. Казалось, пятого с ног до головы облили смолой: черная шляпа, черная куртка с узкой талией, черные штаны, черные сапоги. Так одеваются в трауре – или если законом против роскоши предусмотрена смертная казнь, как наказание щеголям. Мар Дахан знал: подошвы у сапог кожаные. Пусть даже рифленые – все равно, им и близко не сравниться со стикопластом подошв спортивной обуви. Как он не скользит на гладком вулканическом базальте? Не падает? Диего Пераль не скользил, не падал – и упрямо не признавал синтетики. В этом эскалонец походил на хозяев Китты, чернокожих вудунов – те тоже предпочитали все натуральное.

Палец Эзры Дахана задумчиво погладил буковые перила балкона. Дерево на ощупь было гладким и теплым, несмотря на бодрящую утреннюю прохладу. Да, согласился гематр. У натуральных материалов есть преимущества. Возможно, так же дело обстоит с кожаными подошвами. В уме он мгновенно выстроил одиннадцать ситуаций фехтовального поединка, когда кожаные подошвы окажутся предпочтительней стикопластовых. Все ситуации легко моделировались, однако их вероятности колебались в пределах от нуля целых семи десятых до двух целых тридцати четырех сотых процента. Мар Дахан допустил, что не учел ряд факторов, и сделал себе заметку на будущее: обсудить вопрос с Диего Пералем.

За время его размышлений эскалонец успел продвинуться по тропе на два шага. При нынешнем увеличении изображение не отличалось четкостью; тем не менее, Дахан хорошо видел лицо Диего. Кожа покраснела от прилива крови, по щекам струились ручьи пота. Вспотел и лоб, соленая влага текла вниз, копилась в густых, сросшихся на переносице бровях. Грудь эскалонца вздымалась тяжело, но ритмично. Пераль держался вровень с группой, не сбавляя темпа. Гематр произвел очередной расчет, занявший у него четыре десятых секунды. Сейчас Диего Пералю тридцать пять лет. Средняя продолжительность жизни на Террафиме значительно ниже, чем на цивилизованных планетах. Плюс бурная юность, участие в боевых действиях, ранения, несбалансированное питание… По меркам Тишри или Эллула эскалонцу исполнилось примерно сорок девять лет. С другой стороны – хороший физический тонус, регулярные тренировки, высокая скорость метаболизма и нервных реакций, которая еще не начала понижаться; рождение от здоровых родителей, относительно сытое детство, минус прививки…

Учитывая эти и ряд других поправок, выходило сорок четыре – сорок пять лет.

Диего Пераль бежал вместе с двадцатилетними. Старшему из спортсменов университетской команды месяц назад исполнилось двадцать четыре. Молодые, тренированные, в отличной форме. В обуви и одежде, куда лучше приспособленной для бега по пересеченной местности. В конце концов, помощнику тренера не требуется бегать кроссы со своими подопечными. На турнир в качестве участника сеньор Пераль не заявлялся, так что вполне мог бы честно спать еще полтора часа – или заниматься в щадящем режиме.

Диего Пераль бежал.

На миг он повернул голову в сторону мар Дахана и, казалось, встретился взглядом с тренером. Не родись Дахан гематром, он бы сейчас вздрогнул. У Диего было в точности такое же лицо, как два месяца назад, когда Эзра Дахан зашел проведать его в камере полицейского участка, а Пераль только что вернулся с допроса, где решалась его судьба – судьба свидетеля или подозреваемого.

– Вас били? – спросил мар Дахан.

– Нет, – ответил Диего.

И со странной гримасой добавил:

– Меня никогда не били палками. Сталью – да, но палками – нет.

Если бы в тот момент кто-нибудь спросил у Эзры Дахана, существует ли жизнь после смерти, гематр без колебаний ответил бы утвердительно. Любой мог бы в этом убедиться – достаточно было взглянуть в лицо Диего Пералю.

II.

– Вы знакомы с убийцей?

– Нет.

– Возможно, он знает вас?

– Мне это неизвестно.

– Он что-нибудь сказал вам?

– Не знаю.

– У вас проблемы со слухом?

– Я не слушаю того, что мне говорят во время боя.

– Вы что-нибудь сказали ему?

– Не знаю.

– У вас проблемы с памятью?

– Случается, во время боя я кричу. И плохо осознаю, что именно.

– Как во время секса?

Молчание.

– У нас есть аудиозаписи.

Молчание.

– А если я скажу вам, что у нас есть и видео?

Молчание.

– Войдя в зал, убийца запер за собой дверь?

– Нет.

– Вы уверены?

– Да.

– Почему он не запер дверь? Согласитесь, логичней было бы запереть. Когда планируешь кого-то зарезать, это лучше делать наедине. Повторяю: почему он не запер дверь?

– Не знаю.

Инспектор Чо Гхи Мун отошел в угол, встал там, словно наказанный щенок. До этого он находился в непрестанном движении. Бродил вокруг свидетеля, как кот у миски со сметаной, не глядя, задавал вопросы; кивал невпопад. Парень нравился Чо Гхи Муну, выросшему в трущобах Рандумана. Он был похож на Забияку Фу, чьими стараниями у инспектора на лице остался ножевой шрам от виска к подбородку. Всякий раз, вспоминая Забияку, Чо Гхи Мун горевал, что пришлось сломать шею такому клёвому оторве. Пойти к пластическому хирургу и убрать шрам – для инспектора это равнялось предательству.

О дружках Забияки Фу, застреленных там же, сразу после поножовщины, инспектор не горевал никогда.

Я так и думал, отметил он. Парень – кремень. Вопрос о запертой двери Чо Гхи Мун задал с умыслом. Кто другой купился бы на приманку: «Да что вы, инспектор! Если бы он запер дверь, как бы жертва убийцы вошла в зал? Полагаете, у нее был ключ? У моей несчастной девушки, земля ей пухом?» Все, контакт налажен, собеседник считает тебя идиотом.

Можно раскручивать в любую сторону.

Черные глаза свидетеля уставились в стену, будто хотели просверлить в ней дырку. Плотно сжатые губы делали рот похожим на шрам. Еще минута, понял инспектор, и он замкнется окончательно. Ваш выход, братец Плохой Коп!

– Хватит врать!

Кулак громыхнул по столу так, что лампа подпрыгнула и едва не свалилась на пол. Чо Гхи Мун годами отрабатывал правильный удар: сокрушительный для душевного здоровья допрашиваемых – и безопасный для старомодной лампы, которой место в музее полиции. Упершись ладонями в край столешницы, инспектор навис над парнем: могучая громада. Не сиди парень на стуле, инспектору было бы трудновато нависнуть над ним: Чо Гхи Мун уродился коротышкой, на голову ниже свидетеля. Зато бычье телосложение Чо Гхи Муна кого угодно привело бы в трепет. Он признавал только старые добрые методы: железо да мышца́. Никаких мускульных имплантантов, а тем паче целевых модификаций! Много пахать, много потеть, и рукав вот-вот лопнет от напора бицепса.

Даже психоаналитику, гораздому вытаскивать занозы из мозгов, инспектор Чо Гхи Мун не признался бы, что ночами ему снится модификация. И кругленькая сумма, которую пришлось бы отвалить за вожделенную процедуру – сумма, недостижимая, как задница мисс Хиззац.

– Считаешь меня дураком?

Парень молчал, буравя стену взглядом. Трюк с лампой, кажется, не произвел на него особого впечатления. Пора доставать кролика из шляпы, подумал инспектор.

– А теперь я расскажу тебе, как было дело! С утра ты разругался со своей девчонкой. Вдрызг, в хлам, до жидких соплей! Потому и торчал в зале допоздна, не желая идти домой. А девочка-то ревнивая! Явилась в университет, устроила сцену. Слово за слово, она схватилась за саблю, ты метнул ножик… Ну? Пишем чистосердечное?

Для убедительности Чо Гхи Мун взмахнул кулаком перед лицом свидетеля. И с тайным удовлетворением отметил, что парень не шелохнулся. На признание инспектор не рассчитывал, но игра стоила свеч. Случалось, ломались самые стойкие кремешки: каялись, взваливали на плечи грехи свои и чужие. Пераль, вспомнил инспектор. Парня зовут Диего Пераль. Он чем-то смахивал на религиозного фанатика, аскета из храма Кли-Беспощадной. Такие, как подсказывал опыт Чо Гхи Муна, все время размышляют, как бы наказать себя покрепче. Отчего бы, к примеру, не сесть в тюрьму за убийство, которого не совершал?

И дело закрыто.

– Убийца – ты! Сознавайся!

Тут, согласно сценарию, правильно было бы врезать свидетелю: от души, но без членовредительства. Рыча для устрашения, инспектор медлил с рукоприкладством. Во-первых, парень ему нравился. Во-вторых, у инспектора чесался шрам, оставленный Забиякой Фу. Беззвучно хихикнув, Чо Гхи Мун подумал, что окажись на месте Забияки черноглазый Диего Пераль, шрам вышел бы подлинней – как вариант, от ключицы до паха.

«Сейчас он отметит несовпадения. Отсутствие мотива – это раз. Убийцу, покидающего место преступления, видели другие свидетели – это два. Я сказал, что у нас есть записи – это три. Записей нет, но я сказал, а он услышал. На жутком ножике, которым убили девчонку, нет пальчиков – убийца носил перчатки. На рапире и кинжале пальчики есть, и это пальцы свидетеля. К началу схватки парень снял перчатки и надеть заново не успел. Ладно, про пальчики он не в курсе, хотя может догадаться. Ну же, приятель! Спорь со мной…».

Свидетель молчал.

– Это вы, – инспектор наклонился вперед, едва ли не упершись лбом в переносицу свидетеля, – убили госпожу Кастельбро?

– Нет.

– Вы знакомы с убийцей?

– Нет.

Глухарь, вздохнул инспектор. Все ясно, как рассвет над заливом. Парень влез в разборки у себя дома. Сбежал к нам, разборки прилетели следом. Теперь убийцы и след простыл, тело девчонки костенеет в ячейке морга, а я вынужден тратить время на всякую ерунду, вместо того, чтобы пойти в качалку. Анализ крови, накапавшей из убийцы в коридоре? Чепуха, гнилой фарт. Тут не поможет и анализ ДНК – зуб даю, варвары прислали головореза из такой глубокой срани, что его не идентифицируешь даже по овцам, которых он трахал зимними вечерами. И вообще, на кой оно мне сдалось?!

Чо Гхи Мун представил, как запрашивает у сквалыжного начальства финансирование сеанса гиперсвязи с Террафимой, затем – свой разговор с тамошним комиссаром, громилой в медвежьей шкуре (кинжал в зубах, двуручный топор на перевязи); дальше – полет на дикую отчизну Диего Пераля в эконом-классе рейсового звездолета «Лохань» – филиале ада; прелести сотрудничества с туземцами, конфликт интересов, эшафот, плаху…

– Что-то хотите добавить?

– Нет.

Черные глаза, удивился Чо Гхи Мун. С чего я решил, что они черные? Они же светлые, как две льдинки. Это просто взгляд такой. Парень, да ты маньяк! Натуральный маньяк, пробы негде ставить. Ты уж мне поверь, я психов навидался – иному на три жизни хватит… Чутье подсказывало Чо Гхи Муну, что трупом Энкарны де Кастельбро дело не ограничится. Но это будет уже совсем другое дело, вне юрисдикции 5-го полицейского участка Кумбкахарны, а значит, наплевать и забыть.

Диего Пераль нравился инспектору все больше и больше.

III.

– Ваши раны еще тревожат вас, мар Пераль. Присту́пите к работе через десять дней. Я оформлю вам больничный лист с семидесятипроцентной оплатой.

Сутки в регенераторе, и от ран Диего Пераля не осталось бы даже шрамов. Но регенератор был эскалонцу не по карману. Это мар Дахан понимал лучше всех. А еще он видел, что переубедить упрямого варвара не удастся. Он не возьмет денег у гематра – и он твердо намерен вернуться к тренировкам сию же минуту.

– Я вполне здоров.

– Это не так.

– У Джессики на носу соревнования.

– Это так.

– Я обязан ее подготовить.

Эзра Дахан промолчал, глядя, как Диего Пераль уходит переодеваться. Семнадцать минут спустя мар Дахан, стоя на галерее – еще до отлета с Хиззаца – наблюдал, как Диего Пераль убивает Джессику Штильнер. Убивает безжалостно, кратчайшим путем, простейшим способом. Так убивают врага на войне. Не брезгуя грязными приемами, жестоко и подло. Раз за разом, молча.

Без криков и ругани.

Если бы не нейтрализатор Джессики, который Пераль-младший тщательно проверял после каждой перезагрузки. Если бы не колоссальный опыт Эзры Дахана. Если бы главный тренер команды не был гематром. Уберите хотя бы один из перечисленных факторов, и мар Дахану сделалось бы страшно. Я принял верное решение, сказал он себе. Этот человек незаменим для подготовки спортсменов. Кроме того, работа – единственное спасение для Диего Пераля.

Энкарну де Кастельбро похоронили на четвертые сутки после ее трагической гибели – согласно законам Хиззаца. Диего тогда находился под следствием. Его привезли на кладбище Сум-Мат Тхай в сопровождении двух полицейских. Точнее, трех: водитель остался в мобиле.

Людей пришло мало. Местная супружеская пара – хозяева бунгало, которое снимали беженцы с Террафимы. Джессика Штильнер. Кладбищенский распорядитель. Дряхлый сухонький священник в шафрановой рясе. Покойная исповедовала другую религию, но священника Церкви Господа Горящего поблизости не нашлось, а может, плохо искали. Заупокойную службу согласно нужному обряду провели виртуально.

Эзра Дахан ждал поодаль, скрыт ветвями гиацинтовой ивы, свисающими до самой земли. Благоухающая завеса лиловых цветов мешала обзору, но мар Дахан счел некорректным подходить ближе. Он не был знаком с покойной. Видимо, пара туристов-помпилианцев, укрывшихся в беседке, увитой плющом, считала так же. Это они обнаружили тело. Третий свидетель, сорасец Дахана, на момент похорон уже покинул Хиззац.

Звон молитвенного колокольчика – внезапно глубокий и чистый. В воздухе тает дым поминальных свечей. Гортанный напев священника. Когда скромная церемония закончилась, Диего Пераль долго стоял над могилой. Так долго, что Эзра Дахан уверился: скоро здесь состоятся еще одни похороны. Вероятность – семьдесят три целых, четыре десятых процента.

Он ошибся, и был рад этому.

Не прошло и двух дней после возвращения на работу, как Пераль обратился к гематру с просьбой:

– Мне требуется ваша помощь, маэстро.

– Какая именно?

– Кроме занятий с Джессикой, я хотел бы тренироваться самостоятельно.

– Вы намерены принять участие в турнире?

Ответ мар Дахан знал заранее – с вероятностью девяносто три процента.

– Нет. Я хочу… – Пераль замялся на секунду с четвертью. – Хочу повысить свое мастерство. Вы поможете мне разработать оптимальный график тренировок?

– Мастерство тренера? – счел нужным уточнить мар Дахан.

Он по-прежнему не сомневался в ответе.

– Мастерство бойца. Допустим, я хочу противостоять человеку, который моложе и выносливее меня. Предположим, он лучше владеет клинком. На данный момент – лучше.

– Вы ясно представляете возможности вашего гипотетического оппонента?

– Да.

– Вы собираетесь встретиться с ним в спортивном поединке?

И опять гематр знал ответ. Но хотел услышать его от Диего Пераля.

– Я собираюсь его убить.

– Тогда к чему все ваши «допустим» и «предположим»?

– Так мне легче.

– Принимается.

Любой расчет ясно говорил: отговаривать эскалонца бесполезно. Сейчас бесполезно. Но со временем появится шанс переубедить упрямца Пераля. Вероятность такого шанса пока не просчитывалась, но она будет расти с каждым днем. Если, конечно, Эзра Дахан изберет правильную тактику.

В том, что Диего отлично знает, кто убийца Энкарны де Кастельбро, мар Дахан больше не сомневался.

– Хорошо, мар Пераль. Я составлю вам график тренировок – с учетом занятий с Джессикой, а также с учетом ваших планов на будущее. Также я готов раз в два дня разбирать ваши поединки с Джессикой и давать вам рекомендации. Вы ведь и об этом хотели меня попросить?

– Благодарю вас. У меня остался последний вопрос.

– Я слушаю.

– Ученик должен оплачивать труд учителя. Назовите сумму.

Вот уж о чем Эзра Дахан мечтал в последнюю очередь, так о гонорарах, полученных от Диего Пераля. Отказаться от оплаты? Нет, нельзя. Отказ привел бы к целой цепочке психологических травм у собеседника. К счастью, с простодушным эскалонцем должен был сработать один нехитрый прием. Пераль даже в мыслях не допустит усомниться в точности гематрийского расчета.

– Итак, составление для вас индивидуальной программы занятий, ее фиксация в удобной для пользователя форме и устное изложение. Это займет в сумме два часа семнадцать минут моего времени. Плюс рекомендации по результатам поединков с Джессикой. Плюс внеплановые консультации. Это будет стоить вам четырнадцать целых и семь десятых процента вашего жалования. Я обеспечу регулярные отчисления в мою пользу. Можете не беспокоиться.

Диего Пераль ожидал, что услуги учителя обойдутся дороже. Но, как и предвидел мар Дахан, безропотно смирился перед железной логикой расчетов.

– Кстати, мар Пераль, я оценил результаты вашей работы с Джессикой. Ей трудно с вами, но она учится. Это хорошо. На данный момент у меня нет замечаний по методике. Первые рекомендации по вашей личной технике вы получите завтра, вместе с программой тренировок.

Оставшись один, мар Дахан некоторое время просидел в раздумьях. Размышлять старый гематр мог в любом положении: сидя, лежа, на ходу, в кабинете, на улице, дома, в кафе за чашкой тонизирующего чая. Диего Пераль был полезным приобретением для университетской команды, и не только в качестве спарринг-партнера для Джессики Штильнер. Совмещение подходов и методик обучения – гематрийской и эскалонской – в перспективе могло дать впечатляющий результат, повысив качество подготовки спортсменов на сорок один – сорок три процента по сумме показателей. Но для того, чтобы потенциал Пераля раскрылся в полной мере, мар Пераль должен был получить официальное разрешение на тренерскую работу. Для начала требовалось подтвердить диплом Пераля, выданный ему на Террафиме. Отыскивая в вирт-поисковике номер личного коммуникатора Луиса Пераля, отца Диего, Эзра Дахан проанализировал собственные мотивации – и пришел к выводу, что Диего Пераль ему симпатичен. Что он, Эзра, сочувствует эскалонцу. Ему жаль, что невеста Пераля погибла. И наконец, ему будет приятно помочь этому человеку.

Гематры тоже испытывают эмоции. В данном случае эмоциии мотивировали решение, принятое Эзрой Даханом, на одиннадцать целых и восемьдесят три сотых процента.

Высокий процент для гематра.

IV.

– Досточтимые мэтры!

Трибуна была низенькой, считай, по пояс. Луис Пераль представил, как потешно выглядит, стоя за этим, прости Господи, возвышением, и едва не разразился хохотом – более чем неуместным здесь и сейчас. Перед ним, заняв кресла в зале Королевской академии фехтования, выстроенном в виде амфитеатра, сидели люди, которые не нуждались в услугах комедиографа – ну разве что в контрамарке на «Колесницы судьбы».

Зато комедиограф волей судьбы очень нуждался в услугах виртуозов клинка.

Тренированная память отложила в закрома эту сцену – от лиц и поз до возможных реплик, частично облеченных в стихотворную форму. Пригодится, рассудил Луис Пераль. И стал серьезным, как никогда в жизни.

– Сеньоры! Я бы не посмел обратиться к вам с просьбой, если бы дело касалось меня. Но речь идет о моем сыне, доне Диего, хорошо знакомом любому из вас. Вот, прошу вашего внимания…

Он высоко поднял над головой некий предмет, который при беглом рассмотрении сошел бы за картину скромных размеров. Лист бумаги, плотной и дорогой, был заключен в рамку из соснового багета и закрыт стеклом для сохранности. Впрочем, тут Луис Пераль пошел навстречу новым веяниям: раму по всей плоскости запаяли пластиком, неотличимым от стекла высшего качества. Пластик, согласно спецификации, конкурировал с броней в смысле прочности. Дон Луис даже поскреб его ножом и полностью удовлетворился результатом.

Рамка тоже имела свои секреты.

– Что это? – раздалось с мест.

Старики, вздохнул Луис Пераль, комедиограф. Младшему – пятьдесят, и он считается среди коллег молокососом. Академики, цвет и гордость эскалонского фехтования. Когда-то любой из них мог на завтрак проткнуть дюжину головорезов и не запыхаться. Сейчас же большинству не подняться на третий этаж без одышки. Кое-кто сохранил бодрость тела, утратив бодрость рассудка. В залах преподавали ученики, в то время как сами академики без конца судачили о былых временах и на все корки распекали молодежь.

Насмехаешься, спросил Луис Пераль, доктор философии. Зря, братец. Старость забавна для глупцов. Эти старцы – руины храмов, развалины дворцов. Их боялись, как огня. Ими восхищались, их наработки тиражировались в сотнях поединков. Автографы кровью, дружище. В конце концов, юным бумагомаракам ты тоже кажешься древним призраком, исписавшимся маразматиком.

Хватит, велел Луис Пераль, отец.

– Это диплом, выданный маэстро Леоном Дильгоа моему сыну Диего Пералю. Диплом заверен подписью маэстро, а также подписями трех уважаемых свидетелей.

– Д-да, – дребезжащим тенорком согласился дон Перес, старейшина академии. Руки дона Переса непрестанно тряслись. Патриарх то и дело вытягивал их перед собой и внимательно, подолгу разглядывал, щурясь. Казалось, дон Перес подозревает, что руки ему подменили: качественный товар на худший. – Д-да, я помню. Пе’вая п-подпись моя. Это я – ув-важаемый свидетель.

– Вот! – с гордостью провозгласил Луис Пераль.

Согласие дона Переса не давало ему ни малейшего повода для такой реплики. Но торжествующая интонация сыграла наилучшим образом. Академики зашевелились, переглядываясь с откровенным удовольствием. Всем почудилось, что гость похвалил академию в целом и каждого в отдельности, причем сделал это с отменной скромностью.

Молодец, сказал Луис Пераль, доктор философии, Луису Пералю, комедиографу. Я тебе аплодирую, братец.

– Вот! И я, и мой сын считаем этот диплом высшим отличием, какое было в нашей жизни! Сегодня я…

Он отметил мимолетную ухмылку дона Гарсиа – младшего из академиков. «Высшее отличие? – говорила ухмылка. – В вашей жизни, дон Луис? В вашей блистательной жизни, el Monstruo de Naturaleza? Продолжайте, не стесняйтесь…».

– Сегодня я отправляю оригинал диплома моему сыну на Китту. Дон Диего готовит к секторальному турниру команду фехтовальщиков с Хиззаца, что, несомненно, делает честь ему и всем нам. Слава Эскалоне!

– Слава! – откликнулся нестройный хор.

Положа руку на сердце, Луис Пераль, доктор философии, не знал, каким боком к сказанному, как коза к забору, прислоняется слава Эскалоны. Но Луис Пераль, комедиограф, утверждал, что слава не повредит, а он знал толк в ударных монологах.

– Дон Диего нуждается в официальном подтверждении диплома. Копию я уже переслал ему неделю назад, для ускорения процесса. Настал черед оригинала. И я прошу вас, досточтимые мэтры…

Копию Луис Пераль выслал не сыну, а главному тренеру команды Эзре Дахану. Это сеньор Дахан лично связался с Пералем-старшим по гиперу, не смущаясь расходами. Это он разъяснил драматургу, что копию надо слать срочно, а оригинал – чуть позже, подкрепив его, по возможности, кое-какими дополнительными бумагами. Предложение оплатить гиперсвязь, а заодно юридические услуги тренера, сеньор Дахан отверг категорически, с ледяным равнодушием, которое было бы оскорбительно, не принадлежи оно гематру.

– …дать моему сыну рекомендательные письма, числом не менее трех и не более пяти. Ваши заслуги, ваши прославленные имена…

Он разливался соловьем. Комплимент следовал за комплиментом, лесть за лестью. Лица академиков разгладились, просветлели. И все же Луис Пераль чувствовал: чего-то не достает. В любой момент ситуация грозила накрениться и рухнуть в пропасть. Каждый мэтр полагал свою рекомендацию даром свыше, милостью, не имеющей цены. Диего Пераль был для них слишком юн, несмотря на великую тень Леона Дильгоа, маячившую за спиной дона Диего.

Здесь собрались мастера коварных ударов. И удар не заставил себя ждать.

– Дон Диего лично руководит командой? – спросил дон Гарсиа. – Без подтвержденного диплома?

Амфитеатр зашушукался.

– Я не сказал: «руководит», – возразил Луис Пераль. Рохля на дуэльной площадке, в словесной схватке он дал бы фору любому из присутствующих. – Я сказал: «готовит». Руководит командой тренер-гематр.

– Как его имя? – упорствовал дон Гарсиа.

– Эзра Дахан.

Это могло спасти положение – или погубить. Луис Пераль проклял собственную лень. Следовало проверить биографию сеньора Дахана: кто, где, когда.

– Вы уверены? – дон Гарсиа привстал. – Эзра Дахан?

– Именно так. Вы знакомы?

– Не имел чести. Но…

– Эз'а Д-дахан, – прошамкал дон Перес. Руки старца на миг перестали дрожать. – О д-да, Эз'а Гадюка. Я помню, д-да…

– Трехкратный чемпион Анельских игр, – ухмылка дона Гарсиа сделалась шире. Она грозила растянуть рот навсегда, до конца дней маэстро. – Четырехкратный чемпион VI сектора. Серебряный призер чемпионата Ойкумены. В каком же году это было? Я тогда еще без штанов бегал…

– Эз'а Гадюка, – упорствовал дон Перес. – Не помню я никаких чемпионатов! Он п'иезжал в Эскалону к д-дону Леону. И вас, дон Га'сиа, тогда вообще не п'едполагалось – ни в штанах, ни без штанов! Эз'а взял у дона Леона т’и схватки из пяти на колишема'дах. А потом д-дон Леон отыг’ал пять схваток из семи на малых шпагах. Я помню, я все п-помню…

Машинально Луис Пераль коснулся шпаги, висящей у него на боку. Явиться в Академию безоружным значило нанести мэтрам несмываемое оскорбление. В ножнах у Пераля-старшего дремал колишемард – шпага с очень широкой сильной частью клинка. Оружие подарил ему сын на юбилей – прекрасно зная, что для отца это всего лишь памятный сувенир.

Добрая примета, предположил Луис Пераль, комедиограф. И все остальные Луисы Перали согласились: добрая, вне сомнений.

– Я, – на весь зал объявил дон Перес. – Я напишу 'екомендацию уважаемому дону Д-диего. Я напишу ее пе'вым! Дон Луис, вы пе'едадите от меня п-поклон Эз'е Гадюке?

– Гадюке? – уточнил Луис Пераль.

– Гадюке! Так и пе'едайте. Ему будет п'иятно!

– Обязательно передам, дон Перес. Обязательно.

V.

На вершине она позволила себе задержаться.

Пять секунд.

Перевести дух. Собраться перед трудным спуском. Не торопясь – у нее в запасе все время мира! – окинуть взглядом панораму, открывшуюся с высоты. Кратер Тафари лежал перед Джессикой Штильнер, как на ладони. Косые лучи встающей из-за горизонта Альфы Паука, будто стальные клинки, рвали в клочья пуховую броню облаков. Дальше клинки превращались в кисти художника, бросая на стены кратера щедрые мазки. Охра, кармин, золото – на аспидной черноте базальта, словно на адском холсте, это смотрелось красиво до жути.

Созерцание пейзажа помогло восстановить силы. Великий сякконский мастер Иши Нагаи писал в трактате «Душа ручья»: «К чему твои победы, если жизнь проходит мимо? Научись жить между взмахами меча.» Повторяя любимую цитату, Джессика начала спуск с легким сердцем. Ей удалось подобрать верный темп. Она не ускорялась, сознательно придерживая себя, но и не прерывала движения ни на миг, всякий раз ставя ногу в нужное место. Пока тело ловило равновесие, огибало «скользанки» из глянцевого вулканического стекла и прыгало через валуны, мысли и чувства девушки текли в свойственном гематрам многопотоковом режиме.

Дети двух рас, уникумы-гибриды, унаследовавшие свойства обоих родителей, Джессика и ее брат-близнец Давид с детства жили так, словно стояли на перекрестке. Верней, они и были этим перекрестком, местом встречи холодного гематрийского рассудка и бурных варварских страстей. Поначалу обоих бросало из крайности в крайность, от мгновенного порыва к скрупулезному расчету – и обратно. Потом близнецы научились уравновешивать друг друга: когда Давида захлестывали эмоции, Джессика являла собой пример несокрушимой логики.

Потом…

Она не любила вспоминать об этом злосчастном «потом», давно превратившемся в «когда-то». Чехарда мытарств: похищение, рабство, свобода, похищение, побег, орбитальная тюрьма, первый выход в «большое тело» колланта… Кому другому хватило бы на десять жизней. Луису Пералю, в частности, хватило бы на шесть томов презабавнейших сочинений. Близнецам тоже хватило с лихвой – чтобы стать полноценными личностями, окончательно примирить бунтующую природу двух рас. Они остались братом и сестрой, самыми близкими людьми во вселенной, но во внешних «противовесах» Давид и Джессика Штильнеры больше не нуждались.

В восемнадцать лет они поступили в университеты: Джессика – в Бунг Лайнари на Хиззаце, Давид – в Решет-Питарон на Эллуле.

Тропа вильнула, огибая отвесный уступ. Друзы кристаллов магнетита в лучах солнца блестели драконьей чешуей. Здесь заканчивался опасный отрезок пути. Далее спуск делался пологим, превращаясь в пешеходную тропу. Джессика остановилась на повороте, поджидая остальных. Она оторвалась от группы метров на сто. Отстал даже попрыгунчик Ванчай, несмотря на то, что бо́льшую половину пути играл в Генерала Ойкумену.

Джессика улыбнулась: чистокровный гематр даже в мыслях не позволил бы себе словосочетания «бо́льшая половина». Особенно в мыслях. Половина не может быть большей или меньшей. Детка, сказала она себе. Милая крошка, признайся – ты все еще перекресток логики и страстей! Завтра – начало турнира, уже прошла жеребьевка, первый твой соперник известен, а ты до сих пор не озаботилась тактикой. Позор для гематрийки! Тебе следует начать расчеты: характер и рисунок боя, комбинации…

Вспомнилось из Иши Нагаи: «Знает ли зеркало, кто взглянет в него в следующий миг? Но зеркало без промедления отразит любого. Главное, чтобы зеркало оставалось чистым…».

Перекресток; две, казалось бы, взаимоисключающие методики поединка. Джессика пробовала их совместить, пробовала чередовать. Результат не отличался разнообразием: в последнее время Диего Пераль убивал ее, в среднем, за тридцать девять с половиной секунд. В девяти схватках из десяти, независимо от методики. Впрочем, прогресс имелся: месяц назад ее убивали в четырнадцати схватках из пятнадцати. Вчера она зубами выгрызла две из семи, и эскалонец посмотрел на нее с чувством, которое Джессика Штильнер затруднялась классифицировать. А может, боялась – боялась ошибиться.

А может, придумала и взгляд, и тайный смысл взгляда.

К моменту, когда Ванчай добрался до уступа, Джессика успела полностью восстановить дыхание. За Ванчаем объявился Диего. Дыхание эскалонца услышал бы и глухой за сотню шагов. Пыхтел он размеренно, не сбиваясь с ритма. А ведь он, между прочим, начинал пробежку шестым в цепочке! С другой стороны, что тут удивительного? Маэстро Пераль по меркам Ойкумены – молодой человек. Да и по любым меркам…

Джессике захотелось помахать Диего рукой. С трудом она сдержала порыв и, не дожидаясь, пока Ванчай нагонит ее, продолжила спуск. Детка, посмеивался внутренний голос. Да, в поединке ты не ровня эскалонцу, но здесь, длинноногая коза, ты будешь первой! Пусть он видит! Пусть ценит твои длиннющие ноги! Пусть видит, согласилась Джессика. И не стыдно тебе, хмыкнуло бесцеремонное альтер-эго. Что за детский сад?! Нашла, называется, способ привлечь внимание.

Отстань, рявкнула Джессика. Что же теперь – нарочно филонить? Бежать в пол-силы, чтобы никто ничего не заподозрил?!

Все. Закрыли тему. Честно трудимся, не сачкуем, но и не рвем задницу на флаг Галактической Лиги, как говорит папа после третьего стаканчика тутовой водочки.

Впереди обозначились здания спорткомплекса, гармонично вписанные в пейзаж гигантского кратера. Вудуны, они умеют. Они с природой на «ты». Со зверями, с деревьями, с камнем. Интересно, что это значит – общение на уровне духов-Лоа? Джессика, пожалуй, знала ответ. Слияние людей в коллант – то, что она переживала множество раз – ближайший аналог. Надо бы спросить у Фионины: так или нет? Фионина, кстати, обещала вырваться на турнир, «поболеть» за Джессику, если дела позволят. Но у нее сейчас важный процесс – вряд ли выберется…

Параллельные потоки мыслей соприкоснулись, проросли друг в друга связями ассоциативных цепочек. Общение на уровне Лоа – слияние в коллант – вудуни-коллантарий Фионина Вамбугу – Китта – турнир – тренировки – Диего Пераль – Джессика Штильнер…

Когда Диего впервые после смерти Энкарны де Кастельбро переступил порог зала – Джессику охватил страх. Нет, ужас – неконтролируемый, готовый перерасти в панику. В дверях стоял живой мертвец. Мертвый пришел убивать живых. По правде говоря, он и убил Джессику – быстро, легко. Раз, другой, третий… Маэстро больше не кричал, не изрыгал проклятия, не скалился, как бешеный. Зато с дотошностью контрольного механизма он всякий раз проверял нейтрализатор Джессики после перезагрузки – тщательность, достойная психопата.

С таким противником ей было стократ труднее, чем с прежним яростным сквернословом. Новый маэстро не позволял себя считать. Диего Пераль сделался похож на гематра. Чем? Джессика долго и мучительно пыталась сформулировать факторы удивительного сходства, и однажды ей удалось нащупать решение задачи. Стержень. Цель. Устремленность к цели. Нечто подобное Джессика наблюдала у сорасцев, когда их целиком поглощало решение важной задачи.

У гематров это называлось природой расы. У Диего Пераля – наверное, манией.

Первые две недели он практически не разговаривал. Не только с Джессикой – ни с кем. Потом начал оттаивать. Каково это, думала Джессика ночами, мучаясь бессонницей. Что значит потерять любимого человека? Видеть, как его убивают, и не суметь помешать? Будь Джессика Штильнер верующей, она бы молилась, чтобы никогда не получить ответа на свой вопрос. Она осторожничала с эскалонцем, как с тяжелобольным, боясь ранить, толкнуть, навредить словом, взглядом, жестом…

А тут еще эта наглая блондинка! Великая, чтоб ее, Помпилия! Мало ей одного ухажера? Джессика и раньше имела веские причины ненавидеть помпилианцев, а сейчас – так и вовсе. Фыркнув, девушка припустила что есть мочи, предоставив коллегам по команде любоваться ее стройной спиной.

Ревнуешь, спросило альтер-эго. Иди к черту, огрызнулась Джессика. Ревнуешь, согласился внутренний голос. Безбожно ревнуешь, как настоящая дочь варвара с Сеченя.

VI.

– Передай мне косметичку…

– Я тебе что, муж?

Вообще-то Крисп хотел сказать не «муж», а «слуга», но «муж» как-то особенно ловко навернулся на язык. Сейчас Крисп уже жалел об этой провокационной ловкости. Сидя у старомодного трельяжа, завернутая в махровое полотенце, Эрлия Ульпия молчала, и в молчании блондинки ясно слышался колокольный звон:

«Унтер-центурион Вибий!».

Я, беззвучно отрапортовал Крисп.

«Немедленно передайте мне косметичку. Это приказ!».

Слушаюсь, госпожа обер-манипулярий!

Крисп вздрогнул, стряхивая гипнотическое оцепенение, и со всех ног кинулся исполнять приказ. Он хорошо знал, по ком звонит колокол. Махровое полотенце ничего не значило. Люкс на двоих ничего не значил. Еще в начале их миссии, выйдя из ванной, Эрлия без стеснения сбросила полотенце на пол и развратной походкой – о, королева шлюх! – прошествовала в спальню. Крисп бросился следом, обнял, приник, зажмурился – и очнулся в прихожей на коврике для обуви. Все, случившееся между «зажмурился» и «очнулся», память стерла за ненадобностью. Тело ломило, как во время приступа лихорадки, на верхней губе засохла кровь, натекшая из разбитого носа. Когда Крисп встал на четвереньки, в паху сыграли убийственное тремоло. С тех пор он спал – нет, не на коврике, это было бы слишком! – в гостиной, на угловой кушетке.

За унижение Крисп отыгрывался языком. Ну, в том смысле, что позволял себе брякнуть лишнего. За болтовню его не били.

– Ты помнишь, – мурлыкнула Эрлия, – о чем я тебя просила, милый?

– Угу, – буркнул Крисп.

– Ну и где?

В мурлыканьи пробился намек на рык.

– Тут.

Он развернул сферу уникома. Материалы, которые Крисп собрал ночью, маясь на кушетке, стояли на автоматическом открытии. С картинками, чтоб их.

– Читай, – велела Эрлия. – Вслух.

– Леон Дильгоа, прозванный Эскалонцем, – начал Крисп, стараясь не косить глазом на блондинку. – Даты рождения и смерти по местному летоисчислению. Родился в тихом городке Сан-Джеромино к северо-западу от Эскалоны. Мать, отец, младшие сестры. Дворянин из захудалых. Переехав в Эскалону, учился у знаменитого маэстро Переса ди Лука. Получив диплом, открыл фехтовальный зал близ монастыря саббатинок на берегу реки Труадан. Взял в магистрате разрешение на установку водяного колеса…

– Зачем? – изумилась Эрлия.

– Что – зачем?

– Зачем ему понадобилось водяное колесо?

– Понятия не имею, – честно признался Крисп. – Для тренировок?

– Продолжай.

– Автор таких работ, как «Новое искусство поединка», «Цветок битв», «Рассуждения о мече». Склонялся к экономичным движениям и естественности форм. Последователь старой, грубой и неотшлифованной школы фехтования, полагавшей ярость, стремительность и озарение обязательными условиями победы, наряду с техническим мастерством. Вопросы чести в работах не рассматривал. В предисловии к «Новому искусству поединка» пишет, что разговоры на подобные темы не входят в число забот маэстро клинка.

– Новое искусство? Чем ему старое-то не понравилось?

– Не знаю. Пишут: последователь старой школы…

– Что-то еще?

– Картинки. Тексты сочинений. Комментарии специалистов.

– Семья?

– Был трижды женат.

– Дети?

– Данные отсутствуют.

– Теперь помолчи. Мне надо подумать.

Крисп пожал плечами. Жест означал: «Ну, думай!» Раньше Крисп полагал, что думать – прерогатива аналитика. Он раньше много чего полагал. Например, что в гостиничных номерах, которые они с Эрлией снимали на Хиззаце, а позже – на Китте, стоят «жучки» с микрокамерами. Если нас пишут, мы должны вести себя адекватно легенде, то есть как любовники. Приятный фон опасных будней оперативника. Увы, обер-манипулярий Ульпия плевать хотела на легенду, а может, точно знала, что никто их не пишет.

Махнув рукой на риск схлопотать затрещину, он в открытую следил за Эрлией, завершающей макияж. Великий Космос! Это было чудо, и Крисп Вибий был свидетелем его! Секс-бомба, способная искусить аскета, прямо на глазах превращалась в женщину, безусловно, привлекательную, но скромную и строгих нравов. Волосы гладко зачесаны назад и собраны в узел на затылке. В лице брезжит что-то материнское: хочется обнять и плакать. Крисп, и тот ощутил, как гаснет похоть; верней, не гаснет, перерастая в новое, ранее неизвестное молодому унтер-центуриону чувство. С такими чувствами женятся, делятся сокровенным, живут душа в душу и умирают в один день, а не кувыркаются в постели ночь напролет.

Вот же, подумал Крисп. Надо же.

Вчера, прогуливаясь в горах, Эрлия сказала ему, что подготовительная стадия контактов с объектом завершена. Этот этап составили три личные встречи, во время которых Эрлия представилась Диего Пералю документалисткой, выполняющей заказ академии фехтования Октуберана. Готовилось коллекционное издание сборника трактатов великих маэстро Ойкумены, и в числе прочих – Леона Дильгоа. К изданию прилагалось обширное послесловие из шести глав, по главе на каждого маэстро. Пользуясь случаем, акула пера Эрлия Ульпия страстно желала получить из уст ученика дона Леона – любимого ученика! Не скромничайте, дон Диего… – эксклюзивную информацию, окрашенную личным отношением к наставнику. Воспоминания, подробности, рассказ о годах учебы. Оплата гарантируется, но дело, сами понимаете, не в презренных деньгах, а в памяти об учителе, и ваш долг, дон Диего, ваш святой долг…

На третий раз объект согласился.

– Гуляй поблизости, – велела Эрлия, отрывая взгляд от зеркала. – Так, чтобы мы тебя не видели. Кодовый сигнал я сброшу тебе на коммуникатор. Как получишь, врывайся. Ты в курсе, что должен устроить?

– Что? – глупо моргая, спросил Крисп.

Он не был в курсе.

– Сцену ревности.

– Ревности?

– Да. Только не переигрывай. И не лезь на рожон. Иначе он тебя зарежет. Знаешь, какой у него рожон?

Крисп хотел сострить, но передумал.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Герцог:

Я оплатил твой университет?

Федерико:

Людей щедрее вас не видел свет!

Герцог:

Я взял твою дорогу на себя?

Федерико:

Живу с любовью к вам, умру любя!

Герцог:

Стипендия? Кто платит, как не я?

Федерико:

Вы мне отец! Поет душа моя!

Герцог:

Страховки? Медицина? Частный дом?

Федерико:

Благодарю, мой благородный дон!

Герцог:

Гостиница, одежда, ресторан, Музеи всех планет и разных стран, Загадочные, дивные миры – Кто Ойкумену для тебя открыл?

Федерико:

Мой герцог! Покровитель малых сих! Таким не восхитится только псих!

Герцог:

Взамен прошу безделицы: не мсти! Маркиз подлец? Прости его! Прости! Иначе даже я и весь мой род Не защитим тебя. Талант умрет, А будет ли второй такой – бог весть… Ты понял ли?

Федерико:

Я понял. Ваша честь, Честь герцогского рода и семьи, Честь за́мка и наследственной земли – Продайте мне ее за сто монет!

Герцог:

Ты что, безумен?

Федерико:

Ну, продайте!

Герцог:

Нет!

Федерико:

Не вам своею честью торговать, Так и не мне свою вам продавать! Я нищ? Я бит? О, это не сюрприз! Но и комар кусается, мой принц!

Глава одиннадцатая. Все дары мира.

I.

– Что он умел лучше всего?

– Обижать.

– Ваш учитель? Дон Леон?

– Да.

– Странно. Я ожидала услышать что-то другое. Выпады, стойки. Защиты. Уколы. Специальные термины. Но обижать? Объяснитесь, прошу вас.

– Это будет трудно, госпожа Ульпия.

– Эрлия. Просто Эрлия.

– Хорошо, донна Эрлия.

– Тогда уж донья Эрлия. Я не замужем.

– Повторюсь, донья Эрлия: лучше всего маэстро Дильгоа умел обижать. Я имею в виду – обижать нас, учеников. С посторонними людьми он вел себя безукоризненно. Многие пытались перенять его манеры, и я в том числе – тщетно. Таким надо родиться…

Веранда была просторной и светлой. Здесь чудесно размещался стол, троица плетеных кресел и еще один столик – круглый, маленький, с широкой вазой. Дважды в день слуги меняли фрукты в вазе на свежие. Еще они приносили новую прохладную бутылку вина и забирали старую, даже если бутыль оставалась целомудренно запечатанной, как девственница. Диего так и не сумел привыкнуть к комфорту, удобствам, к личным апартаментам. Простор заставлял нервничать, молчаливая забота слуг тревожила. Когда же маэстро объяснили, что для смены полотенец их надо без лишних церемоний швырять на мокрый пол в ванной… За номер, размещенный на южной стороне первого этажа, с видом на горы, платил спонсор команды. Все попытки уговорить мар Дахана перевести скромного Диего Пераля в номер попроще – желательно, общий, с двумя-тремя соседями – провалились. В гостинице, как выяснилось, гостям не предлагали общих номеров – только персональные.

Это ад, вздохнул Диего. Все дары мира – мертвецу.

– Вернемся к обидам, дон Диего. Я надеюсь, вы уточните вашу мысль?

– В объяснениях, а также в демонстрациях, маэстро предпочитал точность и краткость. Но случается, что ученик забредает в тупик. Повтор за повтором, и ничего не выходит. Если это длилось в течение разумного срока, дон Леон старался не подходить к такому ученику. Давал время разобраться самостоятельно. Если дело затягивалось… В один малопрекрасный день, проходя мимо, он бросал два-три слова, и ты понимал, что уж лучше бы он проткнул тебя рапирой насквозь. Вы даже не представляете, донья Эрлия, как это было обидно! Не оскорбительно, нет – обидно, и некого винить, кроме себя самого.

– После этого вы шли к психоаналитику?

– Мы шли в кабак. Лично я пару раз напивался до поросячьего визга. И знаете что? В скором времени тупик исчезал. Ты вкладывал обиду в каждое движение, и обида растворялась, как сахар в кипятке, а дело шло на лад. Возможно, психо… Как вы сказали?

– Психоаналитик.

– Это врач?

– В определенном смысле.

– Возможно, психоаналитик смог бы объяснить природу этого чуда: обида на маэстро превращается в изящество финта и точность укола. Я, извините, не возьмусь.

– И не надо. Вы даже не представляете, как мне интересно вас слушать. Особый мир, особые люди. Я всерьез подумываю на материале статьи о Леоне Дильгоа сделать отдельную биографическую книгу. Я могу рассчитывать на вас, дон Диего?

– Вряд ли.

– О, мужчины! Вечно их надо уговаривать…

С этой женщиной было легко. Она умела слушать. Диего полагал себя скверным рассказчиком, но тут все складывалось иначе. Легкость, с какой донья Эрлия вызывала его на откровенность, приводила в трепет. Маэстро уже жалел, что дал согласие на встречи с помпилианкой. Мошка в янтаре, он перестал жить с момента гибели Карни – нет, со дня ее похорон, когда впервые понял с безнадежностью отчаяния, понял не умом, а сердцем: да, мертва. Стрела, выпущенная в цель, теперь Диего Пераль бредил одним: долететь, вонзиться, вздрогнуть от убийственного наслаждения местью. Интересовало ли его, что случится потом? Беспокоило, наводило на размышления? Никакого «потом» не существовало. «Потом» зарыли на кладбище Сум-Мат Тхай. А эта женщина виделась Диего, как воплощенное, возрожденное «потом». Своим присутствием она расковыривала янтарь, извлекала мошку, воскрешала, понуждала взмахнуть крылышками. Любовь? Ерунда. Диего разучился любить. Просто донья Эрлия возвращала его в прошлое, в те годы, когда Пераль-младший был счастлив, еще не зная Энкарны де Кастельбро. Где есть прошлое, там есть и будущее. Наверное, психоаналитик сумел бы подсказать, где прячется корень раздражающего удовольствия – в материнском участии, женственном внимании, в безукоризненной корректности манер, а может, в искреннем восхищении давно усопшим Леоном Дильгоа, восхищении, которое странным образом частично переносилось и на Диего Пераля, хотел он этого или нет.

Еще одно искушение. Еще один дар мира. Удача опрокинула на маэстро рог изобилия: мертвец лежал, осыпанный лепестками роз.

– С чего вы начали учебу у сеньора Дильгоа, дон Диего?

– С мытья полов.

– Это шутка?

– Нет. Я мыл полы, ходил на рынок за продуктами, стирал одежду маэстро. Этим я оплачивал…

– Учебу?

– Скорее возможность глазеть на занятия. Солдат, я не столько учился, сколько переучивался. Сейчас я способен оценить талант маэстро: он дал мне время согласиться с необходимостью перемен.

– А сразу вы бы не согласились?

– Разумеется, нет. Я уже убивал, и убивал неплохо. Не я владел своими навыками – навыки владели мной. Для перемен надо созреть. Когда я созрел, маэстро Дильгоа назвал меня балбесом и приставил к начинающим – ставить выпад.

– Погодите! Я была уверена, что он учил вас! А вы утверждаете, что первые уроки вы дали сами, новичкам…

– Сейчас я понимаю, что это в большей степени были мои уроки, преподанные мне доном Леоном. Мое ученичество. Объясняя, я начинал понимать. Не просто делать, а понимать. Маэстро, проходя мимо, делал замечания. Я включал их в свои объяснения, но перед этим присваивал, впитывал, разбирал на части. Иначе… Извините, донья Эрлия. Мне трудно объяснить, как это происходило.

– Не извиняйтесь! Чтобы научить, надо уметь. Чтобы объяснить, надо разобраться самому. Чтобы объяснить, используя чужой опыт, надо его присвоить. Дон Леон – гений педагогики.

– Я пытался ему подражать. Я имею в виду не манеру фехтовать, а манеру учить. У меня ничего не вышло.

– Это естественно. Вы слишком разные люди. Я не была знакома с маэстро Дильгоа лично, но я же вижу… Готова поклясться, что вы – превосходный учитель. Вы берете в науку женщин?

– Нет!

Диего задохнулся.

– Отчего же? Вы занимаетесь с Джессикой Штильнер. После турнира господин Дахан, вне сомнений, предложит вам тренерскую должность. Вас ждет ослепительная карьера. И не обязательно на Хиззаце! Когда я сообщила на Октуберан, что беру у вас, последнего ученика маэстро Дильгоа, интервью – в академии очень заинтересовались вами. Не хочу забегать вперед, но вполне вероятно, что вскоре из академии поступит заманчивое предложение.

– Дары, – прошептал Диего. – Дары мертвецу.

– Что вы сказали?

– Не обращайте внимания.

Беседы с доньей Эрлией необходимы, подумал он. Нельзя все время заниматься. Нельзя истязать себя без конца. Мертвый ты или живой, так и до истощения недалеко. Горькое лекарство – пей, братец. Помнишь, как над телом Карни ты молил Отца, плохо понимая, к кому обращаешься – к Господу, Творцу миров, или к Луису Пералю, комедиографу: «Перепиши! Все, что угодно, лишь бы другой финал!» Колесницы судьбы – там, где в оригинале пьесы король восстанавливает справедливость, в постановке Ричарда Монтелье зритель бьется лбом в трагедию, как в бетонное ограждение. Зрители, актеры – выбора нет, ешьте, что дали.

– Не обращайте внимания, – повторил маэстро. – Продолжим?

II.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

Тело отчаянно зудело. Мар Фриш никогда не болел чесоткой, но судя по описанию симптомов в медицинских справочниках, именно так люди страдали от чесоточных клещей. Зуд можно было унять, приняв ингибитор чувствительности кожных рецепторов. Это замедлило бы процесс обратной модификации тела на семь-восемь часов, плюс ряд побочных эффектов.

Гиль Фриш решил перетерпеть.

Аэромоб шел во втором нижнем эшелоне. В целом, пилот соблюдал правила, но время от времени срезал повороты с демонстративной лихостью – на специально выбранных, не слишком оживленных участках, где риск создать аварийную ситуацию был минимален. На Китте скрупулезное соблюдение правил грозило привлечь внимание воздушной полиции:

«Крадетесь, баасы? Куда? Зачем? Уж не замышляете ли какую пакость? А ну-ка, предъявите документы…».

С документами у Фриша и его сопровождающих был полный порядок. Тем не менее, полицейская проверка не входила в их планы. Луке Шармалю и так пришлось ждать лишние шестнадцать часов. Известный финансист встреч с Гилем Фришем, мягко говоря, не афишировал; а уж встреча банкира с Йотамом Галеви исключалась категорически.

Для Фриша эти шестнадцать часов оказались не лишними. Их он потратил на подготовку к предстоящей беседе с патроном, просчитывая возможные вопросы Шармаля и выстраивая ответную линию поведения. Это было сложнее, чем удовлетворить интерес хиззацской полиции тремя днями ранее. Йотам Галеви с Таммуза. Паспорт, виза, въездная отметка. Обратный билет с открытой датой. Прилетел ознакомиться с университетом. Мой сын – абитуриент. Я сидел в кафе, изучал новости и программу обучения. Двое помпилианских туристов изъявили желание заглянуть в спортзал. Я вызвался их провести. В коридоре мимо нас пробежал человек. Особые приметы? Шляпа, за спиной большой чехол. Нет, лица я не рассмотрел. В зале мы обнаружили труп девушки и раненого спортсмена. Вызвали полицию и врача. Я могу быть свободен? Да, я записал ваш номер. Если вспомню еще что-то, я с вами свяжусь.

На следующее утро Йотам Галеви беспрепятственно покинул Хиззац, чтобы завершить свое краткое существование.

Зуд перестраивающейся плоти мешал сосредоточиться, снижая скорость расчетов на тринадцать с четвертью процентов. Несмотря на помехи, Гилю Фришу хватило времени, чтобы подготовиться. Он даже сделал перерыв, составив за сорок семь минут простенькую типовую гематрицу малой мощности. Дополнительный источник энергии всегда кстати, а составление гематрицы дало ему возможность переключиться с задачи на задачу, что сейчас являлось первейшей необходимостью.

За одиннадцать минут семнадцать секунд до контрольного срока он был полностью готов покинуть временное убежище, где его тело претерпевало обратную модификацию. Он переоделся, аккуратно сложив на столе все вещи Йотама Галеви, включая коммуникатор с дважды отформатированным блоком памяти. Затем тщательно уничтожил отпечатки пальцев и потожировые следы. Фриш знал, что люди Шармаля справятся с этой задачей ничуть не хуже его, но привык убирать за собой сам. Ровно в назначенное время он покинул съемную квартиру на двадцать шестом этаже жилого дома в Желтом краале, где квартировали туристы среднего достатка, и вышел на улицу из подъезда, в который шестнадцатью часами ранее вошел Йотам Галеви.

Аэромоб с затемненными стеклами ждал его за углом.

На сей раз Лука Шармаль принял Фриша не в беседке, а в гостевом кабинете. Это означало дополнительные слои конфидент-защиты – и, соответственно, повышенную степень секретности разговора. Еще это означало, что Лука Шармаль нервничает, хотя по внешнему виду патрона было невозможно определить степень волнения. Мар Фриш отметил данное обстоятельство, внеся соответствующие коррективы в намеченную линию поведения. Краткий отчет Фриша банкир уже получил, поэтому доклад бывшего следователя занял семнадцать минут двадцать три секунды. Гиль заполнил лакуны, имевшиеся в отчете, и уточнил ряд деталей. Когда он закончил, Шармаль молчал одиннадцать секунд.

– Кроме помпилианцев, кто-либо еще интересовался Диего Пералем?

– До момента моего отлета с Хиззаца, насколько мне известно – нет.

– Помпилианцы могли связать вас с коллантом?

Этот вопрос Фриш предвидел заранее.

– Нет. Они считают, что Йотам Галеви – агент гематрийской разведки. Вероятность – девяносто семь с половиной процентов.

Фриш знал, о чем думал его патрон в течение следующих полутора секунд. С одной стороны, присутствие гематрийской разведки заставит помпилианцев быть более осторожными. С другой, они постараются сыграть на опережение. И в итоге наломают дров, как говорят варвары с Сеченя. Но могут и преуспеть, склонив Диего Пераля к сотрудничеству. Для расчета вероятностей не хватало данных.

– Убийца?

– Не имеет отношения к колланту. Поединок на холодном оружии – традиция Эскалоны. Месть за похищенную дочь гранда. Убить хотели Диего Пераля. Энкарна де Кастельбро погибла случайно.

О том, что ему известен убийца, мар Фриш умолчал. Ни к чему делиться всей информацией с Лукой Шармалем. Тем более, что информация не имела прямого отношения к пассажирскому колланту. Гиль Фриш решил приберечь ее для себя.

– Диего Пералю известны имена кого-либо из коллантариев?

Это и был главный вопрос. Фриш скрыл от банкира тот факт, что он по неосторожности успел представиться Пералю. Предвидь он, как дальше повернутся события, а главное – не будь Гиль тяжело ранен, не находись его сознание на грани сумеречной области… Разумеется, он бы не стал сообщать Диего свои настоящие имя и фамилию. Сделанного не изменить, но можно минимизировать последствия.

Ответ, вместе с предшествующей ему паузой в одну целую и одну десятую секунды, Гиль Фриш рассчитал заранее с максимальной тщательностью:

– Нет.

Ничего лишнего. Простая констатация. Пауза – для того, чтобы еще раз прокрутить в памяти все моменты общения Диего Пераля с коллантариями. Именно так это должен воспринять Лука Шармаль.

– Отправляйтесь в отель. Мои люди с вами свяжутся.

Пива или кофе ему не предложили. Прозрачный намек: патрон недоволен. Что ж, кое-что Гиль Фриш приберег напоследок. Уже вставая, чтобы покинуть кабинет, он сообщил:

– Диего Пераль тренирует вашу внучку Джессику. Он – ее постоянный спарринг-партнер. Добавлю, что сеньор Пераль – очень привлекательный мужчина. Вам следует это знать, мар Шармаль.

Когда Фриш направился к двери, Лука Шармаль его не остановил.

* * *

Мар Шармаль прошелся по кабинету из угла в угол. Я нервничаю, констатировал он. Я взволнован. Это полезно. Эмоции. Любые. Такие, как сейчас – особенно. Так считает врач. Мнению профессионала Лука Шармаль был склонен доверять. Однако беспокойство, полезное для психики, никак не помогало решить возникшую проблему. Вернее, наоборот: мешало. Вернувшись за стол, Шармаль за три с половиной секунды отрешился от эмоций, сосредоточившись на проблеме.

Имя проблемы – Диего Пераль.

Гиль Фриш чего-то недоговаривал. Вероятность – семьдесят семь и четыре десятых процента. Но сейчас это был второстепенный фактор. Даже без его учета мар Шармаль знал: помпилианцы не отступятся. В конечном итоге они получат от Диего Пераля информацию о пассажирском колланте. Поиск будет вестись и по другим направлениям, не связанным с эскалонцем. Вероятность – девяносто один и семь десятых процента. Рано или поздно Великая Помпилия выйдет на коллант Луки Шармаля. Какое время им для этого потребуется? Недостаточно данных для расчета. Возможные меры противодействия?

Физическое устранение Диего Пераля.

В течение одной минуты и двадцати трех секунд Шармаль взвешивал все «за» и «против», просчитывая возможные последствия и их вероятности. Он был финансистом, а не убийцей или главой преступного картеля. Тем не менее, если бы убийство Диего Пераля с высокой степенью вероятности решало проблему, он бы решился на такой шаг. К сожалению, убийство проблему не решало. Скорее, усугубляло. Погибни сеньор Пераль от несчастного случая или в пьяной драке – в имперской службе безопасности ни за что бы не поверили в подобную случайность. И взялись бы за дело с удвоенным рвением. Если сейчас Лука Шармаль с его пассажирскими коллантами действовал в «серой» зоне, на грани законности – в случае гибели Диего Пераля его могли обвинить в организации заказного убийства. Доказать бы ничего не удалось с вероятностью восемьдесят семь процентов, но репутация банкира в определенных кругах была бы испорчена навсегда.

Дело не в Перале, пришел к выводу Лука Шармаль. Устранение объекта ничего не меняет. Произошла утечка информации. Великая Помпилия выйдет на пассажирский коллант и без эскалонца. Эффективных мер противодействия этому мар Шармаль не видел.

Проигрыш?

В какой-то степени – да.

Но финансовая империя Шармалей никогда бы не достигла теперешнего размаха и процветания, если бы ее глава не умел извлекать выгоду даже из самых сокрушительных поражений, превращая их в победы. У Луки Шармаля всегда имелся запасной план. И, как правило, не один.

Мар Шармаль не подозревал, что очень скоро Судьба внесет в его планы совершенно непредсказуемые коррективы.

III.

Синий бился с красным.

Вместо традиционных фехтовальных дорожек турнир «Клинки Ойкумены» предоставлял спортсменам для поединков квадратные площадки. Сторона такой площадки равнялась десяти шагам взрослого мужчины. По периметру стояли башенки силовых эмиттеров: сигнал гонга, и место схватки накрывалось полем, которое не позволяло бойцам покинуть площадку, а посторонним людям – проникнуть в святая святых.

Сверху крытый павильон, один из дюжины отданных под турнир, напоминал доску для шахмат. По специальным коридорчикам между «клетками», занятыми фигурами спортсменов, бродили неприкаянные тени: медики, тренеры, массажисты, помощники первых, вторых и третьих.

– Секунданты? – спросил Диего. – Где они?

И поправился:

– Я имею в виду судей.

Вместо ответа мар Дахан указал в дальний угол павильона. Там располагался длинный стол, за которым сидели люди в темных костюмах, при галстуках-бабочках. Перед членами судейской коллегии на столешнице медленно поворачивались голосферы, верней, голографические кубы. Внутри кубов разворачивались точные копии схваток. Диего увидел, как ближайший из судей провел ладонями над кубом. Изображение сделалось крупнее, лицо бойца заполнило куб почти целиком. Раздулись ноздри, втягивая воздух; рядом с ухом бедняги просвистел клинок. Судья щелкнул пальцами, лицо исчезло, сменившись дерущимися человечками.

– Нейтрализатор отключается только снаружи, – сказал мар Дахан. – Пультом на судейском столе, как и защитное поле. Включается при входе на площадку. Кто вышел после окончания боя без помощи врачей – тот победил. Кто остался лежать или выполз – проиграл. Вмешательство судей – только при спорных случаях и непредвиденных инцидентах.

Диего кивнул. Он уже обратил внимание на то, что над каждой площадкой, заметный внешнему наблюдателю, не говоря уже о бойцах, находящихся внутри, моргал огромный глаз. По всем признакам, судейский. Вряд ли в этом была реальная необходимость – скорее дань традициям, о каких маэстро никогда не слыхал. Так или иначе, религиозный спортсмен мог представить себя на ладони Господа, под пристальным взглядом Создателя, решающего судьбу муравья.

– Зрители?

Гематр указал куда-то за спину:

– Отдельные павильоны с трибунами. Голографические копии поединков в реальном времени. С повторами ключевых эпизодов. Сюда зрителей не пускают. Это не чемпионат, куда ездят сборными командами планет и государств. Это турнир третьего класса. Третьего формально, согласно общепринятой классификации. На деле у «Клинков Ойкумены» прекрасная репутация… Кстати, ваш диплом. Он подтвержден. Все сопутствующие документы я сбросил вам на уником.

– Печать? – задал вопрос Диего. – Подпись?

– Электронные. И подпись, и печать.

– Хорошо.

И печать, и подпись совершенно не интересовали маэстро. Он не знал, как выглядит их электронный аналог, и не планировал узнать. Вопрос Диего Пераль задал просто так, лишь бы что-нибудь сказать. Подтверждение диплома он представлял листом бумаги, заверенным оттиском печати в сургуче и витиеватым росчерком стряпчего.

– Вам распечатать?

– Нет, не надо.

Запоздало сообразив, что оскорбляет Эзру Дахана своим равнодушием, маэстро быстро прибавил:

– Спасибо, мар Дахан. Я вам очень признателен.

О Боже, подумал он. Оскорбить гематра равнодушием! Что еще предстоит мне в этой жизни? Смутившись, Диего притворился, что поглощен боем. Тут и впрямь было на что посмотреть. Оба бойца превосходно владели оружием: легкими саблями – весом два, максимум два с половиной фунта – и кинжалами, длинными и кривыми. Разница заключалась в том, что синий, чью голову венчал тюрбан с тремя стальными дисками, держал кинжал острием к себе, а красный, одетый в шаровары и жилет на голое тело – от себя, на манер сабли. Противники скакали драчливыми петухами, тонко чувствуя дистанцию. Удары большей частью были кистевые, очень быстрые, а если кто-то рубил наотмашь, вкладывая в движение всю силу – он с ловкостью танцора использовал инерцию летящей стали, закручивая воистину балетные пируэты.

У обоих уже имелись ранения, верней, лишний вес в местах порезов и рассечений, зафиксированных нейтрализатором. На подвижности спортсменов это никак не сказывалось. Когда четыре клинка на миг скрестились, увязнув в глухой защите, а бойцы сошлись лицом к лицу, синий оттолкнул красного – толчок оказался финтом, умелой обманкой – а сам крутанулся волчком, с разворота резанув красного кинжалом ниже затылка. Если бы маневр удался, бой на этом закончился бы. Но красный присел, увернувшись от лезвия, и махнул саблей над полом, норовя достать колено противника.

Он не преуспел, и схватка продолжилась.

– Первый тур, – сказал мар Дахан. – Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. Дальше – смешанная система. Что вы скажете о рапире против сабли?

Диего пожал плечами:

– Мизер. Дон Леон редко учил нас владению саблей.

– А из личного опыта?

– Моя практика в этой области ничтожна.

– Говорят, рапира предпочтительней. Говорят, прямая всегда короче дуги. А значит, укол быстрее удара. Еще говорят, что колоть следует при замахе. Как вы полагаете, что бы мог противопоставить вашей рапире спортсмен в красном?

Диего пригляделся:

– Энергичный вход в атаку. Батман по моей рапире. И моментальный перевод клинка на мою вооруженную руку. Если скорость позволяет – в корпус. Мне кажется, у красного больше свободы в маневре, а значит, в дистанции.

– Ваша рапира длиннее.

– Чистая правда.

– На любую его атаку у вас пройдет контратака в оппозицию.

– Я не так самоуверен.

– Укол фиксируется нейтрализатором, как сильное повреждение. В то время как основная масса режущих ударов…

– Укол, скорее всего, не остановит взбешенного бойца. Я видел, как пронзенный насквозь боец с саблей завершал удар, и боец с рапирой падал с разрубленной головой.

– И я видел, – честное слово, не будь мар Дахан гематром, он бы рассмеялся. – Саблист оставался на ногах, удерживая тридцать килограммов, подвешенных к туловищу. А рапирист падал, не удержав тех же тридцати килограммов, зафиксированных на голове. Боюсь, вы правы.

Диего машинально положил ладонь на эфес рапиры. На территории спорткомплекса он мог носить оружие не в опостылевшем чехле, а на поясе, чуя бедром привычную тяжесть. Временами маэстро казалось, что ему отрубили часть тела, дали всласть прочувствовать собственную ущербность, и теперь вернули утраченное. Биопротезы, вспомнил он. Биопротезы, заменяющие руки дону Фернану.

Будь ты проклят, убийца.

Маэстро знал, что потерял больше, чем просто часть тела. Душа, сердце – их вынули, оставив взамен черную щемящую пустоту. Велика Ойкумена, но есть ли протезы, способные возместить такую потерю?! Господи, во власть твою предаю себя… Ненавижу турнир, сказал Диего без слов. Бойцы, судьи, тренеры, зрители – они ни в чем не виноваты, но я ненавижу их: всех вместе и каждого по отдельности. Они отвлекают меня от единственной оставшейся мне в жизни цели. На время турнира я вынужден прекратить тренировки. На время турнира Эзра Дахан перестал заниматься со мной. Когда же все это закончится?! Вынужденная пауза между выдохом и вдохом – сколько можно, я задыхаюсь…

– Почему вы здесь? – спросил он.

Гематр повернулся к собеседнику лицом. Кажется, Диего сумел его удивить. Во всяком случае, мар Дахан ответил вопросом на вопрос:

– А где я, по вашему, должен быть?

– С командой. Им скоро выступать.

– Зачем мне быть с командой?

– Полагаю, вам следует настроить их на победу. Кто, если не вы?!

Эзра Дахан долго молчал.

– Я вам уже говорил, – наконец произнес он, – что кое в чем вы лучше меня. Повторю еще раз: лучше. Я – гематр, мар Пераль. Я могу проанализировать ситуацию, дать совет, изложить перспективы. Но я никого не могу настроить на победу. Для этого требуется не разум, а чувства. Мой анализ сейчас пойдет во вред спортсменам. Даже спортсменам-гематрам – во вред, и только. Мои рассуждения охладят их пыл. Я бы скорее попросил вас настроить команду на победу. Но и вы не сумеете этого сделать. Хотите, я объясню – почему?

– Не хочу, – быстро возразил Диего.

– Отчего же? Я прекрасно умею анализировать чужое поведение. Особенно если в нем присутствует конфликтный момент.

– Спасибо, не нужно.

– Значит, мы поняли друг друга. Вы поддерживаете связь с вашим отцом?

– Нет.

– Напрасно. У вас чудесный отец, – сухость, с которой мар Дахан озвучил комплимент, поразила Диего больнее, чем маэстро рассчитывал. – Когда свяжетесь, спросите у него, насколько банален сюжет мести. У героя убивают возлюбленную, герой много тренируется и в финале мстит убийце, используя накопленное мастерство. Если хотите, я могу посчитать, сколько раз этот сюжетный ход использовался в киноиндустрии и арт-трансе. Итоговая цифра вам понравится. Но все-таки спросите у отца – Луис Пераль лучше меня объяснит, почему этот путь ведет к провалу спектакля.

Черт возьми, оценил Диего. Да ведь он волнуется! Он почти кричит. Язвит, высмеивает, пытается разрушить броню собеседника. Жаль, что все его попытки – пустое занятие. Насмешкой не воскресить мертвеца. Всеми дарами судьбы – нет, не воскресить.

– Благодарю вас, мар Дахан, – Диего поклонился гематру. – Благодарю, маэстро. Я обязательно свяжусь с отцом. Вы напомнили мне о сыновнем долге.

На этих словах его толкнули.

IV.

– Результаты им!

Крисп вжал голову в плечи, сгорбившись за портативным терминалом. Три активированные голосферы висели перед ним, как три воздушных шарика на общей ниточке.

– Срочно им! Горит им!

Крисп притворился деталью интерьера.

– В заднице у них горит!

Обер-манипулярий Эрлия Ульпия бушевала. Металась по номеру разъяренной львицей, шипела, рычала и сверкала очами. Крисп впервые видел ее такой. Он очень жалел, что в комплект их шпионского снаряжения не входит комбинезон с генератором камуфляжной иллюзии, в просторечии – «невидимка».

Еще больше он жалел, что родился на свет.

Пять минут назад Эрлия вернулась в номер после сеанса гиперсвязи с Октубераном; читай, с начальством. Конфиденциальность связи администрация «Тафари» гарантировала. Еще бы – за эдакие деньжищи! Плюс индивидуальная кодировка пакета, плюс роутеры на Октуберане, плюс… Куча разнообразных «плюсов». А в итоге вышел один сплошной «минус»: блондинка получила от шефа форменный разнос. Крисп понял это с порога – на сей раз Эрлия не сочла нужным сдерживаться. Номер экранировало конфидент-поле, что означало: никто ничего не услышит и не придет на помощь унтер-центуриону Вибию. Криспу живо представилось, как Эрлия в гневе разрывает его в клочья и скармливает кровавые ошметки довольно урчащему утилизатору.

Он проклял свое излишне живое воображение. Однако вскоре до Криспа дошло, что бешеная кошка не спешит впиваться когтями в беднягу. Даже ее яростный рык был адресован не ему.

– Дело на контроле! Нужен срочный результат! – Эрлия с наслаждением передразнила военного трибуна Планкуса. – А мы, значит, бездельники! Мы кивуши околачиваем! На курортах прохлаждаемся за казенный счет! Гематры, небось, над нами потешаются… Нет, ты понял? Гематры потешаются! Совсем из ума выжил, солдафон… Кстати, что насчет гематров? Засек наблюдение?

Вопросы Эрлия задала обычным деловым тоном. Резко остановившись посреди комнаты, она наконец обратила внимание на Криспа – словно только сейчас его заметила. «Уж лучше бы бушевала в пространство,» – с тоской подумал унтер-центурион. Он вспомнил, что обещал устроить Диего Пералю сцену ревности и не устроил. Поджилки затряслись, в желудке подтаял кусок льда. К счастью, следом Крисп вспомнил, что выход на сцену для него обозначался кодовым сигналом от Эрлии – сигналом, которого не было – и поджилки окрепли, а лед смерзся. Он не знал, почему Эрлия в последний момент отменила операцию «Ревнивец», и знать не хотел.

– Никак нет.

– Уточни!

– Агенты гематров не выявлены. «Жучки» и дистанционные устройства не обнаружены.

Произнеся эти слова, Крисп ощутил себя воистину бездельником, жирующим на курортах за счет империи. Облажался, вздохнул он. Облажался на первом же задании. Прощай, карьера, очередное звание, перевод в оперативники! Меня вернут в отдел Мафенаса, куковать там до скончания дней…

– Контакты объекта? – прервала Эрлия его горестные размышления.

– Прежние. Эзра Дахан и Джессика Штильнер. Эпизодически – члены команды. Обслуга: горничная, портье…

Под взглядом блондинки он умолк и наскоро пересмотрел матрицу логов с «жучков», установленных в номере и на одежде Диего Пераля. Нет, он ничего не упустил: контактов, кроме упомянутых, не было.

– Эпизоды не в счет. Оба основных контакта – гематры… – Эрлия в задумчивости прошлась из угла в угол. – Мы не знаем, как долго следит за ним гематрийская разведка. Но если кто-то из этих двоих завербован… Зачем присылать еще одного агента? Зачем отправлять его в университет?

– То есть, Дахан и Штильнер на разведку не работают? – осмелел Крисп.

– Получается, что так. Хотя полной уверенности нет. В любом случае, гематры осторожны. Просчитали все варианты, готовят надежный подход к клиенту. Боятся спугнуть… А нас начальство пилит: вынь да подай результат! Есть, конечно, способ…

Криспу хватило выдержки, чтобы не спросить: «Какой?».

– Заклеймить этого Пераля, что ли? Заклеймить – и выкачать всю информацию.

– Нет, – твердо сказал Крисп, шалея от собственной смелости.

– В смысле?

– Если объект был в колланте пассажиром, вряд ли коллантарии делились с ним личной информацией…

Он поперхнулся и раскашлялся.

– Дальше, – подбодрила Эрлия.

– Значит, нам важна каждая деталь, каждая мелочь. Все, что даст зацепку. Это можно узнать только от свободного. Раб будет тупо отвечать на вопросы. Он ничего не сумеет утаить, но и ничего не вспомнит по собственной инициативе. А мы…

– А мы, согласно нашей природе, утратим к нему всякий интерес, – продолжила за него Эрлия. – И не сможем допросить раба творчески. Ты прав, это не вариант. Опять же, что с ним потом делать? Освободить? Он на нас в суд подаст. Оставить рабом? Кто-нибудь обязательно заметит… Ликвидировать? И оборвать последнюю ниточку?!

– Ну почему же последнюю? – ухмыльнулся Крисп Вибий.

Эрлия только что согласилась с ним; считай, похвалила. Крисп решил, что сейчас – наилучший момент поделиться с блондинкой идеей, которая пришла ему в голову с полчаса назад.

– Хочешь удивить меня? – Эрлия улыбнулась. – Валяй, я слушаю.

Крисп набрал в грудь воздуха, как ныряльщик перед погружением. Не удержавшись, шумно выдохнул, сконфузился – и прыгнул в воду:

– Если это не пустышка… Если это – коллант с тузиком, с астланином… В нем должен быть помпилианец! Тот, чей это тузик. Надо искать помпилианца!

– Как?

– Ну… Я тут подумал: коллантарий ведь теряет рабов, верно? Если у помпилианца с тузиком вдруг освободятся все рабы, это обязательно заметят. Случись такое, нам доложили бы…

Эрлия кивнула: продолжай.

– Значит, он принял меры предосторожности. К примеру, раскидал рабов по разным планетам, разным энергостанциям. Можно отследить, кто из владельцев тузиков проделывал разброс. Это раз. И потом, рабы все равно должны были освободиться. Он это знал, и наверняка оставил распоряжения: выставить на рынок, или еще как. Типа, деньги срочно нужны, вот и продаю. Это два. Ну, продает человек двух-трех рабов. Никто ничего не заподозрит. Но если выяснится, что это произошло одновременно в разных местах; что некий владелец тузика в итоге распродал всех своих рабов…

– Понимаю, – голос Эрлии сделался слаще меда. – А у тебя голова варит!

– Я…

– Молодец!

Крисп зарделся от гордости, которую обер-манипулярий Ульпия не замедлила остудить:

– Вряд ли ты один такой умный. Скорее всего, в управлении над этим уже работают. А результата нет. Владельцев тузиков сейчас миллионы – точнее не скажу, не интересовалась. Представляешь объем проверок? Времени займет уйму… Так что не расслабляемся, работаем! Наша цель – Диего Пераль.

Она подошла к бару-холодильнику, сыграла на сенсорной панели уверенный пассаж и получила бокал нежно-зеленого коктейля, искрящегося крошевом ледяных кристаллов. Поразмыслив, Эрлия повторила операцию. Второй коктейль оказался рубиново-красным. Это для меня, с гибельным восторгом понял Крисп. Я заслужил!

Он не ошибся.

– Надо найти способ вытащить объект на нашу планету, – Эрлия вручила Криспу его награду. – Там гематры до него не доберутся, а у нас будут развязаны руки. Думай, мозг. Ищи способ, мотив, предлог. Что угодно, лишь бы его к нам заманить! Только добровольно, без насилия! А уж там мы найдем способ раскрутить красавчика на сотрудничество. Я над этим работаю, но одна голова хорошо…

Покачивая бедрами, Эрлия направилась в ванную. Крисп проводил ее взглядом, где безнадежность мешалась с вожделением, пригубил коктейль – в меру сладкий, в меру крепкий, с гранатовой кислинкой – и сунулся в центральную сферу, желая проверить, что там поделывает объект.

* * *

«Во время следующего сеанса связи, – Эрлия взялась за ручку двери, ведущей в ванную комнату, – надо будет изложить Планкусу идею парня. Мало ли?..».

– Твою декурию! – громыхнуло из гостиной. – А этот тип откуда взялся?!

Едва не расплескав свой коктейль, Эрлия рванула в гостиную.

V.

– Прошу прощения, – сказал дон Фернан. – Я не хотел вас задеть.

– Ничего, – пробормотал Диего. – Все в порядке.

– Позвольте, я пройду?

– Все в порядке, – повторил Диего, не двигаясь с места.

Вот так сходят с ума, понял он. Шаг за шагом, и тропинка кончилась. Ты летишь в пропасть, уверенный, что еще идешь. Дон Фернан стоял перед ним, весь в черном, как и сам Диего. Только чернота графа поблескивала редким серебром, вызывая ассоциации с шевелюрой стареющего кабальеро, а Диего Пераль был черен, как ворон, без прикрас, и сутулился по-вороньему.

– Мы знакомы? – спросил дон Фернан.

Диего молчал. Он искал и не находил в этом человеке томной, чуть ироничной жеманности, памятной по встречам в Эскалоне. Опытный боец, едва не заколовший Пераля в университетском спортзале – сойдись Диего с графом в поединке, и сразу стало бы ясно: тот или другой. Но вот так, лицом к лицу, дрожа от возбуждения и не в силах пошевелиться…

– Рад вас видеть, господин Дахан, – слегка пожав плечами, дон Фернан повернулся к гематру. – Это ваш ученик? Он заявлен на турнир?

– Здравствуйте, господин Пшедерецкий, – Дахан вежливо поклонился. – Я тоже рад вас видеть. Нет, это не мой ученик. Это мой помощник. Разрешите представить: Диего Пераль, из школы маэстро Дильгоа.

– Того самого?

– Да.

– Тогда почему он вцепился в рапиру?

Лишь сейчас Диего заметил, что пальцы его окоченели на рукояти.

– Я бы понял настрой на поединок, – продолжил дон Фернан. Тот граф, которого знал Диего, произнес бы фразу про настрой с откровенной издевкой. Этот же изъяснялся сухо, как гематр, и с напором человека, который спешит по делам. – Новички часто перебарщивают с показной воинственностью. Но вы утверждаете, что это ваш помощник…

– Это мой помощник, – подтвердил мар Дахан. – И постоянный спарринг-партнер госпожи Штильнер. Их тренировки дали превосходные результаты. Надеюсь, у вас будет возможность оценить.

– Неужели он рассчитывает, что я преподам ему урок?

– Вряд ли. Разве что косвенно, путем схватки с госпожой Штильнер. Изучая записи, можно многому научиться.

– Разумно. Мои уроки слишком дорого стоят. И все же… – беседуя о Диего, присутствующем здесь, в третьем лице, дон Фернан стал больше похож на себя-прежнего: надменного аристократа. – Если господин Пераль плохо говорит на унилингве, может быть, вы ответите на мой вопрос? Или мне счесть такое поведение оскорбительным?

– Я приношу вам свои извинения, господин Пшедерецкий, – Эзра Дахан оттеснил Диего к краю прохода. – Свои глубочайшие извинения. Господин Пераль недавно перенес тяжелую психологическую травму. Он не до конца оправился от потрясения. Уверен, у господина Пераля и в мыслях не было оскорбить вас.

– Извинения приняты. Всех благ!

И дон Фернан зашагал прочь.

– Кто это? – хрипло выдохнул Диего, борясь с желанием выхватить рапиру и броситься следом. Пожалуй, сейчас он был способен ударить в спину. – Во имя Господа, кто это?!

Схватка на площадке закончилась. Синий вышел, прихрамывая. Хромота его исчезла, едва синий двинулся дальше, к судейскому столу – судя по всему, обнулили нейтрализатор. Красный лежал, выронив саблю. Он не шевелился, успев убедиться в том, что головы ему не поднять. Когда синий перестал хромать, красный вскочил на ноги, подхватил саблю и отсалютовал сопернику. Похоже, судьи что-то крикнули синему – он повернулся лицом к красному, встал в позицию и ответил безукоризненным салютом.

– Это Антон Пшедерецкий, – Эзра Дахан разглядывал Диего, словно новый, еще неопробованный тренажер для фехтования. – Сборная команда Сеченя. Впрочем, здесь он заявлен, как индивидуал. Вы в курсе, кто такие самовыдвиженцы?

Диего машинально кивнул, хотя ничего не понял, кроме странных имени и фамилии. Возбуждение отпускало, маэстро начало трясти. Из последних сил он старался скрыть от гематра свое состояние, хотя и понимал всю тщету усилий. Ну, хотя бы не стучать зубами при разговоре…

– Антон Пшедерецкий?

– Вы действительно незнакомы? Или притворяетесь?

– Полагал, что знаком. Сейчас даже и не знаю.

– Господин Пшедерецкий – заслуженный мастер спорта. Трехкратный победитель чемпионата Лиги, многократный призер секторальных чемпионатов и турниров. Если я начну перечислять его медали и титулы, мы не управимся до вечера.

Это шутка, понял Диего. Не управимся до вечера… Говори мар Дахан всерьез, он бы назвал время, необходимое для перечисления заслуг Антона Пшедерецкого, с точностью до секунды. Затылок ломило, перед глазами плясал рой мушек – омерзительных, готовых высосать твою кровь до капли. Мушки, вспомнил маэстро. Комары. Гнус. Как бы они ни назывались, их рой обсел Карни шевелящимся комом… Ты безумен, сказал Луис Пераль так ясно, словно стоял рядом. Мальчик мой, ты рехнулся. Какая жалость! Сначала рапира, удлиняющаяся струйкой комарья. Затем – грезы средь бела дня. Биопротезы дона Фернана; удар, хвативший старого маркиза. А ведь ты даже не удосужился проверить: был этот удар или нет? Теперь ты готов прирезать спортсмена, известного здесь всем и каждому, прирезать только потому, что ты увидел в нем смертельного врага. Когда ты нырнешь, чтобы не всплыть? Прыгнешь с крыши гостиницы? Сегодня? Завтра?! Лучше не с крыши – там, где ты бегаешь по утрам, прыгать надежнее. Под аплодисменты Джессики Штильнер ты сойдешь в ад, великий грешник. Я напишу о тебе комедию! Зрители животики надорвут…

– Его руки… Руки господина Пшедерецкого…

Гематр слушал, не перебивая.

– Вы уверены, что это обычные человеческие руки?

– А что это может быть? – спросил мар Дахан.

– Биопротезы.

– Биологические протезы? Вполне вероятно. Если он потерял руку в детстве, на ее месте сейчас может оказаться протез. Вас это смущает?

– Кто знает это точно?

– Личный врач. Медики, делавшие операцию. Родители. Сам господин Пшедерецкий. Его тренер. В любом случае, вы не получите такую информацию. Тайна личности неприкосновенна.

– Но как он прошел медицинский контроль перед турниром?!

– Проще простого. Контроль выявляет модификантов – у них стоит особая метка. Биопротезы – обычное дело. В сущности, они мало чем отличаются от рук, полученных при рождении.

– Сила? Скорость реакции?!

– В пределах общечеловеческой нормы. Ничего такого, что выходило бы за рамки. Допустим, мышцы протезов гипотетического фехтовальщика сильнее его утраченных естественных конечностей. Разница будет невелика. Обычный человек в принципе способен компенсировать ее длительными тренировками. А если вы родились силачом, вы без труда перекроете возможности протезов. Короче, протезы – не допинг и не модификация. Просто другие руки, и все.

– А если я хочу заменить мои руки на биопротезы?

– В вашем возрасте? Вы утратите большинство двигательных навыков. Вам придется восстанавливать их заново. На это уйдет много времени. И не факт, что вам удастся восстановиться полностью. Послушайте, мар Пераль…

– Нет, лучше вы меня послушайте, – перебил гематра Диего. – Я похож на безумца?

– Да, – согласился Эзра Дахан. – Вероятность того, что вы сошли с ума, я оцениваю в семьдесят три и девять десятых процента.

– Тогда почему вы со мной возитесь?!

– Я слишком разумен, – спокойно ответил гематр. – Вы меня уравновешиваете.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Первая ведьма:

Сливайте ненависть в котел – Пускай кипит! Родных, друзей, детей, сестер – Язык до корня дьявол стер, Теперь хрипит.

Вторая ведьма:

Три ведьмы пляшут над котлом Ночной порой, Все на борьбу добра со злом, Нам пофартило, повезло – Сливай добро!

Третья ведьма:

Во имя бритв, во имя битв Душе кровить. Сливай отраву из обид, Какое, к черту, возлюби? Возненавидь!

Федерико:

Гляжу на пляску трех старух, Трех муз вранья. Я б им пришелся ко двору, Да все никак не разберу: Где двор? Где я? В чем смысл ведьминских затей? Каков барыш? Потом вернешься из гостей, А дом упал, и ни клетей, Ни стен, ни крыш.

Глава двенадцатая. Призрак в космосе.

I.

Дверь номера открылась с мелодичным переливом «гостевого» сигнала, едва Джессика коснулась сенсора. Честно говоря, она не ожидала, что дверь откроется. Наверняка маэстро что-то напутал с настройками. Сам Диего сидел за столом спиной ко входу, оседлав стул, будто коня. Эскалонец очень походил на ворона, тощего и нахохлившегося под дождем. Все его внимание было приковано к вытянутой в эллипсоид голосфере, где сражались двое. Сигнал Диего Пераль проигнорировал.

– Маэстро…

Он не отозвался.

Испытывая неловкость, вполне понятную в данной ситуации, снедаемая любопытством Джессика сделала пару шагов – осторожных и, как ей казалось, бесшумных. Пушистый биопласт пола, имитировавший травяной газон, прекрасно гасил звуки. На третьем шаге девушке удалось заглянуть маэстро через плечо, благо сфера работала во внешнем обзорном режиме. В эллипсоиде Пшедерецкий расправлялся с сякконцем Оомори – жесткая, вернее, жестокая элегантность во плоти. Это был повтор вчерашнего боя, которым закончился первый круг турнира. Джессика видела работу Пшедерецкого – к тому времени она завершила собственные выступления – и отлично помнила, что должно произойти буквально через секунду. Вместо даги Пшедерецкий парирует клинок сякконца, прямой и узкий, слабой частью шпаги. Сближение, перевод батманом в приму – и молниеносный росчерк в квинту. Нет, не росчерк – укол. Момент укола она сумела рассмотреть только на замедленном дубле, со второго раза. Острие «вонзается» в ямочку между ключицами, смертельные сорок килограмм подвешены к шее, словно медальон весом с бетонный блок – и Оомори падает, как подкошенный.

Джессика трезво оценивала свои возможности. Против Пшедерецкого ей не выстоять и тридцати секунд. Ей бы с Шильдкнехтом справиться, да выйти в четвертьфинал… Собственно, за этим она и пришла к Пералю. Свободный день перед следующим туром Джессика Штильнер намеревалась провести с максимальной пользой.

Впрочем, удивившую ее просьбу маэстро она тоже выполнила.

– Вы его знаете?

Изображение в эллипсоиде застыло: сеченец отводит шпагу после фатального укола, сякконец начинает падать. Развернув стул на одной ножке, Диего Пераль смотрел прямо на нее. Тени залегли под глазами Пераля, резко очертили скулы, сизой щетиной оплели щеки и подбородок. Физическое утомление? Моторика, двигательные реакции, осанка – ничего не указывало на усталость. Причина разгула теней крылась в другом, неведомом для посторонних, и Джессика Штильнер боялась докапываться до этой причины.

Маэстро ждал ответа.

– Конечно! Антон Пшедерецкий, заслуженный мастер спорта…

Под взглядом эскалонца она осеклась и умолкла.

– Значит, я не сошел с ума, – уловив ее замешательство, Диего отвел взгляд, как клинок. В глухом невыразительном голосе маэстро Джессике почудилось сожаление. Сразу за сожалением пробилась надежда: – Или все-таки сошел?..

Он так резко наклонился к Джессике, что девушка вздрогнула:

– У него есть брат? Близнец?

– Не знаю… Уточнить в вирте?

Ход мыслей эскалонца был ясен Джессике. Диего принял Пшедерецкого за кого-то другого, знакомого. Увидев Джессику, он вспомнил, что у нее есть брат-близнец. Может, и у Антона Пшедерецкого есть брат? Кстати, насчет вирта. В виртуальном пространстве маэстро ориентировался на манер слона в посудной лавке. Трезво оценивая свою неуклюжесть, вчера вечером он попросил девушку провести для него целевой поиск.

– Я отыскала информацию, о которой вы говорили.

– Что?

– Насчет маркиза де Кастельбро.

– Простите, задумался, – сообразив, что сидит перед стоящей дамой, маэстро вскочил с торопливостью юноши. – Я очень вам признателен, сеньорита Штильнер. Что же вам удалось выяснить?

– Маркиз де Кастельбро действительно умер от инсульта. Ваши предположения подтвердились.

– Когда?!

– Около двух месяцев назад. Вам нужна точная дата?

– Нет, спасибо… Благодарю вас.

Диего выглядел потрясенным. На негнущихся ногах он прошел в угол комнаты; принялся бездумно перебирать какие-то предметы на прикроватной тумбочке – при заселении маэстро заявил, что сей странный предмет мебели ему жизненно необходим, и тумбочку доставили в апартаменты. Мелкая причуда? Привычка? Два месяца назад, сообразила Джессика с опозданием, оскорбительным для дочери расы Гематр. Время гибели Энкарны де Кастельбро. Отец и дочь; едва ли не день в день… Она знала, что случайные совпадения – миф, фикция, отдельные звенья причинно-следственной цепи. Но, как Джессика ни старалась, она не могла усмотреть связи между этими смертями.

Не хватает данных, вздохнула девушка.

– Прошу меня простить, – Диего оставил в покое безделушки. – Это известие выбило меня из колеи. Забудем про меня, вернемся к вам. Вам требуется какая-то помощь?

«Если нет – тогда, пожалуйста, оставьте меня,» – услышала Джессика скрытый подтекст. Или ей почудилось? Она собрала в кулак всю свою решимость:

– Мне нужна ваша помощь, маэстро!

– Я всецело к вашим услугам.

Запись поединка Рудольфа Шильдкнехта с вудунским фехтовальщиком М’вамбой девушка принесла с собой. Вместе с Диего Пералем они просмотрели ее трижды.

– Ваш земляк, – отметила Джессика во время первого просмотра, имея в виду, что Рудольф Шильдкнехт, как и Диего, родом с Террафимы.

– Нет, он из Бергланда, – ответил маэстро.

И Джессика поняла: для Диего Пераля земляки – уроженцы его города, возможно, страны, но никак не планеты.

Дальше смотрели молча. М’вамба бился длиннющей флиссой, дальней родственницей ятагана и шашки – ножевая заточка, рукоять без защитных приспособлений, острие сходит на иглу – и серповидным кинжалом. Двигался он так, словно в его теле от рождения не было костей, изворачиваясь и изгибаясь немыслимым образом. Однако знаменитая пластика вудунов в итоге спасовала перед техникой и хладнокровием бергландца. Шильдкнехт, вооруженный двумя одинаковыми рапирами – Джессика впервые видела подобный комплект! – методично отражал атаки и время от времени пробивал защиту соперника, навешивая на него килограмм за килограммом. Когда же движения М’вамбы замедлились, Шильдкнехт перешел в наступление и за двадцать девять секунд закончил поединок.

– Его оружие, – подала голос Джессика.

– Рапиры-близнецы, – Диего верно понял, чье оружие имеет в виду девушка. – Каждая короче и легче моей. Гарды – половинки: чашки, кольца и дуги только с внешней стороны. «Близнецов» складывают клинок к клинку, плашмя, и носят вместе, в общих ножнах.

– На поясе? – ужаснулась девушка.

– На плече, – Диего помолчал и уточнил: – На плече слуги. При необходимости идальго берет оружие у слуги и сражается. Если назначена дуэль, «близнецов» несет ваш секундант. Дон Леон учил нас владеть «близнецами», даже утверждал, что это умение крайне полезно. Но он уделял «близнецам» мало времени. Скажу прямо, я дилетант в области близнецовых рапир. Шильдкнехт – мэтр рядом со мной.

– Сможете показать?

Пераль задумался:

– Полчаса.

– Час! Лучше, два.

– Тридцать минут, и кончен спор. Вам нужно восстановить силы перед завтрашними поединками.

– Хорошо, маэстро, – согласилась Джессика.

II.

«Близнецов» в тренировочном арсенале не нашлось. Диего выбрал обычную рапиру из легких – подобие его собственного оружия, как юноша бывает подобием взрослого мужчины. Медля с началом урока, он взмахнул клинками раз, другой, проверяя вес и баланс, сделал пару пробных выпадов. На лицо эскалонца снизошло отсутствующее выражение – словно он задумался о чем-то, не имеющем отношения к тренировке. Для Джессики маэстро раздвоился, превратившись в живое противоречие. Язык тела Диего утверждал, что эскалонец намеревался оставить свою тяжелую рапиру в покое, взяв взамен нее изящного «близнеца» тренировочной. Для удобства фехтования это было бы разумно: одинаковый вес и длина. Но лицо Диего – мимика, взгляд, подергивание уголка рта, напоминающее нервный тик – не менее ясно говорили, что маэстро скорее удавится, чем откажется от своей рапиры ради всех удобств мира. В оружии, привезенном из Эскалоны, для Диего Пераля скрывалось нечто гораздо большее, чем просто кусок острой стали, к которому привыкла рука. Джессика затруднялась определить, что именно видит маэстро в старенькой рапире: тут скорее имела место вера, нежели логика.

Девушка терпеливо ждала.

– Главная особенность «близнецов», – очнулся Диего, – в дистанции. При смене стойки с правосторонней на левостороннюю «близнецы» по-прежнему угрожают вам с того же расстояния. Их клинки одной длины. Это ограничивает вашу возможность маневра. Выставь вы кинжал вперед, и у «близнецов» появится преимущество. Разумеется, не всякий фехтовальщик сумеет воспользоваться этим преимуществом. Для большинства вторая рапира – тяжелее и неповоротливее, чем кинжал или дага. Дон Леон говорил нам: стальные запястья, господа! Стальные запястья и шелковые плечи…

Он продемонстрировал смену стоек. Отмечая нюансы, Джессика также отметила, что маэстро продолжает размышлять о посторонних вещах. Мысли Диего, судя по всему, вертелись вокруг фехтования, но к уроку они имели самое косвенное отношение. Маэстро продолжил демонстрацию, эскизно набрасывая комбинацию за комбинацией. Джессика видела, что действия Пераля так или иначе упираются в два слова: «стальные запястья».

Она закусила губу: для Диего Пераля сейчас не существовало Джессики Штильнер. Ничего, сказала девушка самой себе. Я потерплю.

– Вы готовы? – наконец спросил Диего.

– Готова!

– Включите нейтрализатор.

– Есть!

– К бою!

Маэстро двигался медленней обычного. Давал спарринг-партнерше шанс примериться, нащупать новый рисунок боя? Привыкал к парным рапирам? Близнецы, слышалось Джессике в звоне клинков. Близнецы, читалось в атаках и контратаках Пераля. О чем он размышлял? О близнецовых рапирах? О брате-близнеце самой Джессики? О том, есть ли близнец у Антона Пшедерецкого?! Хватит думать о пустяках, решила Джессика. Ты, подруга, не психоаналитик. Она честно продержалась полторы минуты, пропустила фатальный укол в межреберье и легла, как миленькая. Валяясь на полу, девушка перезагрузила нейтрализатор – ну и дух перевела, чего уж там. Чтобы успешно противостоять «близнецам», ей приходилось опережать маэстро в скорости на шестнадцать процентов. Сейчас Диего Пераль замедлился. Но что будет, когда он войдет в обычный режим? А уж Шильдкнехт точно медлить не станет! Нет, это никуда не годится. Надо менять тактику.

– Готовы?

– Готова!

– К бою!

Она постаралась успокоиться. Выровняла дыхание. Уподобилась зеркалу, отражающему, если верить мудрости Иши Нагаи, черт знает что…

Диего Пераль заколол ее через сорок семь секунд.

– К бою!

Маэстро взвинтил темп. Кажется, он этого и не заметил. Губы его подрагивали, словно Диего вел бесконечный потусторонний диалог, но наружу не проникало ни брани, ни иных реплик. Он был здесь и не здесь, бился с Джессикой – и с кем-то еще. Гематрийской, аналитической частью рассудка девушка оценила: по меркам педагогики маэстро совершил ошибку. Эй, ты, кричали эмоции. Ты, мерзкий варвар! Что ты творишь?! Ты должен позволить ученице – спарринг-партнерше, не важно! – сперва наработать минимальные навыки противостояния «близнецам». На высокой скорости первичная наработка невозможна. Тут включаются рефлексы, в ход идут комбинации, отработанные до автоматизма. Анализ действий, тактика, формирование динамических схем – куда там! Знай, успевай отбиваться…

…не успела.

– К бою!

«Спокойней, маэстро!» – хотела крикнуть Джессика. И промолчала, с головой окунувшись в лязг клинков. Выпады, маневры, атаки, парады, финты – она уже плохо отделяла одно от другого. Зеркало? Если да, то зеркало на двух быстрых пляшущих ножках. Движение – жизнь. Так парад отличается от защиты: парад – динамика, защита – статика. Чудом ей удалось прорваться сквозь убийственный вихрь «близнецов». Кинжал полоснул маэстро поперек груди, и на уходе – еще раз, по локтевому сгибу. Мигом позже чудовищная тяжесть, словно громила-насильник, опрокинула девушку на пол, придавила к упругому покрытию. Укол в печень на разрыве дистанции, сформулировала Джессика, перегрузив нейтрализатор.

Он тебя убил, взвизгнули чувства.

Он вывел тебя на верный путь, сказал рассудок.

– Еще!

Он не спросил, готова ли она. Не проверил нейтрализатор. Забыл скомандовать: «К бою!» Просто, не говоря ни слова, встал в меру. «Сумасшедший!» – вскрикнул кто-то в сознании Джессики, едва она взглянула в лицо Диего Пералю. У прежнего маэстро, что рычал и бранился по совету мар Дахана, у живого мертвеца, вернувшегося в зал после гибели Энкарны де Кастельбро – ни у кого из них не было такого лица. Надежда, безнадежность, ярость, спокойствие, отрешенность, лихорадочный интерес – противоположности сливались в нечто большее. Нужный образ был рядом, протяни руку – поймешь…

Нет, Диего Пераль не дал Джессике Штильнер паузы для размышлений. Он атаковал со стремительностью ядовитой змеи. Клинки рассекли воздух: казалось, они полностью утратили вес. Маэстро превратился в многорукого монстра, в брамайнское божество. Чтобы отразить это нападение, Джессике Штильнер пришлось забыть, как ее зовут – истинный подвиг для гематрийки. Перехватив инициативу, девушка ринулась в контратаку.

Кто-то кричал, мешая бешенство с торжеством.

Кто?!

Время скончалось в муках. Его теперь не было, времени; не было и пространства. Клинок в правой руке маэстро ожил. Старая эскалонская рапира вытянулась на пядь, если не больше. Тусклая сталь размазалась в воздухе, выплескивая в сторону Джессики струйку звенящей мошкары. Наверное, она вошла с девушкой в контакт, но Джессика ничего не почувствовала. Рукоять рапиры в свою очередь тоже стала длиннее, утратив плотность фактуры. Второй рой гнуса оплел руку Диего, уподобясь решетчатой корзинке гарды; вгрызся, вонзил жала, пытаясь напиться живой крови. Плоть маэстро от кончиков пальцев до плеча обманчиво расслоилась, дрожа, будто воздух над костром. Похоже, рукоять претерпела странные изменения раньше острия, еще в начале великолепной атаки, потребовавшей от гематрийки напряжения всех сил, и как следствие, не позволившей отследить старт перемен.

Внезапное узнавание пронзило Джессику электрическим разрядом. Великий Космос, задохнулась она. Ясность сознания вернулась к ней, вылив на голову целое ведро холодной воды. Великий Космос! Так выходят в большое тело колланта!

– Ваши родители, – сказал Диего. – Господь Горящий, ваши родители…

Он опустил – нет, уронил! – обе руки с клинками. В следующий миг кинжал Джессики ударил маэстро в горло. Кинжал в горло – с этого началось их знакомство.

Диего Пераль упал.

III.

Они сидели за столиком кафе. Перед Джессикой стояла чашка остывающего кофе, к которому девушка так и не притронулась. Перед Диего – стакан воды со льдом. От старшего тренера Джессика знала: после смерти Энкарны де Кастельбро маэстро не употребляет спиртного. Другой бы на его месте ушел в глухой запой. В кафе они были одни, как по заказу. За стойкой скучал чернокожий бармен. За окном, в череде миниатюрных бассейнов сложной формы, вздымались и опадали струи фонтанов. Оптическая иллюзия превращала воду в раскаленную магму, напоминая посетителям, что комплекс «Тафари» расположен в кратере древнего вулкана.

Их разговор утратил все признаки обычной беседы двух людей. Даже Луис Пераль, великий комедиограф, записывая этот разговор, не сумел бы подобрать верных знаков препинания, отделяющих прямую речь от авторского текста, а разумные конструкции от сумасбродных. Ну что же, на то и великие, чтобы записывать, как есть. А если кто хочет попроще – пусть сам сражается с запятыми и тире.

Я не смогу вам больше ничем помочь, сказал Диего Пераль двадцатью минутами раньше, лежа на полу спортзала. Я безумен. У меня видения. Галлюцинации. Я…

Вставайте, сказала Джессика, протянув ему руку. Отдышитесь и успокойтесь. Сейчас мы пойдем в кафе, сядем за стол, и вы мне все расскажете. Все-все, до конца. Теперь моя очередь помогать вам, маэстро. Я сильная и взрослая, даже если вам кажется иначе. Прислонитесь, обопритесь, и я не упаду. Выговоритесь, а там посмотрим, как жить дальше.

Я схожу с ума, сказал Диего позже. В первый раз… В первый раз это случилось, когда я дрался с убийцей. Он пришел за мной, а погибла Карни. Мы дрались, и я вдруг увидел… Увидел, как он потерял руки. В детстве. Ему приживили биопротезы. Еще я видел, как маркиза де Кастельбро, отца Карни, хватил удар. Потом… Извините, я выпью воды. Потом долго ничего не было. Два дня назад я снова встретил дона Фернана… Забудьте это имя. Немедленно забудьте! Обещаете?

Обещаю, кивнула Джессика.

Я встретил убийцу, продолжил Диего. Мне сказали, что его зовут Антон Пшедерецкий. Я не знаю никакого Пшедерецкого! Даже если у него есть брат-близнец… Неужели я ошибся? Принял за убийцу другого? Говорю вам, я сошел с ума. Но его лицо, осанка, манера ведения боя… Я уже ни в чем не уверен. Он? Не он?! А сегодня, во время тренировочного поединка с вами, я увидел… Простите меня, сеньорита Штильнер…

Джессика. Просто Джессика.

Простите меня, Джессика… Это недостойно дворянина. Недостойно мужчины! Я не хотел этого! Не просил! Но и отвернуться, закрыть глаза я тоже не мог. Казалось, я подглядываю за любовниками в замочную скважину.

Вы сказали, любовники?

Они любили друг друга, Джессика!

Кто?

Ваши родители! Простите меня, ради Бога…

Успокойтесь, маэстро. Я не сержусь на вас. Ни в малейшей степени. Просто расскажите, что вы видели. Без пикантных подробностей, если вам так легче.

Я в аду, Джессика. Мне уже никогда не будет легче. Безумие – лучший выход для грешника вроде меня. Лишь бы не самоубийство – смертный, непрощаемый грех. Тогда я больше не встречу ее. Даже там – нет, не встречу. Иногда мне кажется… Впрочем, не важно. Я узнал вашего отца по снимку. Вторая… женщина была гематрийкой. Они занимались любовью в космическом корабле. А вокруг… Я не сумею описать, что свернулось вокруг корабля. Спрут? Спрут в открытом космосе?! Он все время менял форму. Он располагался не только снаружи, но и внутри. В корабле, в ваших будущих родителях, в их телах, мокрых от пота… Почти сразу я увидел вас, Джессика. Вас и вашего брата. Вы словно вырастали из своих родителей, из корабля, из спрута – и уносились прочь, в космос… Потом все кончилось, и вы меня убили.

Вы не сумасшедший, маэстро. Видения умалишенных не отражают реальность, или очень сильно ее искажают. Ваши же полностью ей соответствуют. Маркиз де Кастельбро умер от инсульта. Нас с Давидом зачали в космическом корабле, находящемся внутри флуктуации континуума. Думаю, вам неизвестно слово «амёба». Поэтому вы назвали флуктуацию «спрутом» – ближайшая аналогия, которую вы смогли подобрать. «Амёба» – флуктуация нулевого класса, для людей она не опасна. Это была теория моего отца, которая блестяще подтвердилась. Зачатие внутри флуктуации континуума, волновой перенос генетических свойств при межрасовых браках. Мы с Давидом – живое подтверждение правоты нашего отца. Гематрийская логика и варварская эмоциональность. Осталось выяснить, правы ли вы насчет биопротезов. Действительно ли Антон Пшедерецкий… Ладно, не все сразу. Но я и без этого могу сказать: вы не сумасшедший, маэстро.

Кто же я? Что со мной происходит?

Полагаю, вы – латентный телепат, ответила Джессика Штильнер.

IV.

– Антон Францевич Пшедерецкий. Гражданин Сеченя, по тамошним меркам – помещик средней руки. Заслуженный мастер спорта по свободному фехтованию. Трехкратный победитель чемпионата Лиги, призер и так далее…

Спортсмена, с которым нос к носу столкнулся объект на турнире, Крисп с Эрлией узнали сразу. Да, в университетском коридоре было темно. Да, мужчина быстрым шагом прошел, считай, пробежал мимо. Да, он прятал лицо в тени шляпы. Тем не менее, факты криком кричали: вот он, убийца с Хиззаца! Реакция Диего Пераля только подтвердила догадку. На Хиззаце убийца не заинтересовал помпилианцев: террафимский след, месть, дела чести и прочая ахинея. К колланту отношения не имеет, а значит, наплевать и забыть. Но теперь ситуация изменилась.

– Копай! – распорядилась Эрлия.

Без возражений Крисп схватился за лопату, взрывая рыхлый, богатый на добычу вирт. Задача оказалась простой, справился он за пять минут.

– Странно…

– Что именно?

– Чемпион, мастер спорта… Почему он подался в наемные убийцы?

Сквозь голосферу с информацией по Пшедерецкому, выставленную на половинную прозрачность, Крисп видел Эрлию, забравшуюся с ногами в кресло. Стараясь не пялиться лишний раз на эти ноги, столь же соблазнительные, сколь и недоступные, аналитик сосредоточился на деле.

– Деньги? – предположил Крисп.

– Вероятно. Хотя я вижу другой вариант.

– Какой?

– Возможность проверить себя в реальном поединке. Без нейтрализаторов, насмерть. Ты даже не представляешь, какие тараканы водятся у спортсменов в головах! В особенности, у профессиональных спортсменов, достигших пика высот. Впрочем, сейчас это несущественно.

– Существенно то, что объект его узнал.

– О да!

– И даже не подумал сообщить в полицию. Ни на Хиззаце, ни сейчас, на Китте.

– Верно мыслишь, – Эрлия облизнулась, словно кошка, прикончившая особо жирную мышь. – Ты понял, как мы это используем?

Судя по тону, блондинка уже приспособила господина Пшедерецкого, спортсмена и убийцу, к выполнению задания особо извращенным образом. Не судьба, вздохнул Крисп. Не нам дано блеснуть гениальным планом. Начальство успело раньше. Что ж, в любом случае есть смысл высказать свои соображения вслух – иначе нас сочтут профессионально непригодным болваном. Заодно и посмотрим, насколько наши умозаключения совпадают с начальственными.

– Раз объект не назвал убийцу полиции, он намерен поквитаться с ним сам.

Наградой молодому офицеру был поощрительный кивок.

– Вряд ли объект собирается всадить Пшедерецкому нож в спину или застрелить из лучевика. У варварской знати Террафимы это считается постыдным. Значит, он хочет убить врага на дуэли. На честной дуэли! – Крисп не удержался, хмыкнул: вот ведь бзик у человека! – Для этого объект тренируется в поте лица, что мы имели удовольствие наблюдать.

– Просто тренировок мало, – возразила блондинка. – Это только в боевичках класса «D»: освоил тайный прием – и лупишь чемпионов в хвост и в гриву. Да, объект – идиот. Это факт, данный нам в ощущениях. Но он идиот с принципами! И тут нам выпадает дивный шанс…

– Организовать ему месть по полной программе! Утопить Пшедерецкого в жидком термосиле! Переработать на колбасу!

– Месть?

– Ага!

– Не просто месть, красавчик – фильм! Третьесортный боевик для дебилов, с объектом в главной роли, – Эрлия зажмурилась от удовольствия, представляя себе будущий блокбастер. – Разумеется, мы можем выкрасть Пшедерецкого, поставить связанного к стенке и вручить объекту лучевик. Да хоть аннигилятор! Стреляй, режь ножом, поливай кислотой – все по желанию клиента. Жаль, придурок не согласится. Дуэль ему подавай! Честную!

– Нет проблем! – с восторгом присоединился Крисп. – Организуем! Честную-пречестную! Лучшие тренеры – к услугам объекта. Октуберан, академия фехтования: дерись с утра до ночи. Продвинутые методики, секретные приемы – как в кино! Супер-шпага! Блондинка-массажистка!..

Он закашлялся, сообразив, что брякнул лишнего.

– И блондинку, – согласилась госпожа обер-манипулярий. Обеими руками она приподняла свои груди, едва скрытые тонкой тканью, и дала им свободно колыхнуться, отчего кашель Криспа превратился в храп загнанной лошади. – Куда же без блондинки?

– Думаешь, он купится? – тоном ниже спросил Крисп.

– Купится? Да он только об этом и мечтает! Накачаем его стимуляторами, допингами…

– А вдруг он решит, что допинги – это нечестно?

– А кто ему скажет? – мурлыкнула Эрлия. – Подмешаем в еду, он и не заметит. Решит, что наши методики дают превосходный результат. Ну и его талант, само собой. Талант, помноженный на жажду святой мести. Проклятье, я ошиблась с выбором профессии! По мне плачут курсы сценарного мастерства…

– И по мне! – Крисп обнаглел, видя явное попустительство со стороны начальства. – Я уже вижу финал. Поединок объекта с Пшедерецким – в тайном месте, без свидетелей. Или с этими… с секундантами! Дикая местность, ночь, луна. Поляна среди леса. На поляну садится бот, из него выводят убийцу. Снимают с головы мешок, вручают шпагу…

– Только двигается он медленней обычного. Самую малость – в горячке боя и не заметишь. Последние напутствия герою: если вас ранят, сеньор Пераль, медицина Великой Помпилии спасет вашу молодую жизнь. Но подумайте еще раз: хотите ли вы этого? Антон Пшедерецкий – умелый боец, вы можете погибнуть…

– Объект надувает щеки: «Я убью его! Я дал клятву!» Выходит, весь в черном, накачанный стимуляторами, и честно шинкует заторможенного Пшедерецкого на фарш! Справедливость торжествует – finita la comedia! Переходим к этапу тесного сотрудничества…

Дружный хохот на два голоса – мужской и женский – сотряс стены номера. Разумеется, от Диего Пераля потребуется ответная любезность – сущий пустяк! – рассказ во всех подробностях о колланте, в котором он прибыл на Хиззац. О каждом коллантарии. Где, как и когда познакомились, особые приметы, если знает – имена… Корчась от смеха, Крисп бросил взгляд в контрольную сферу, куда поступала картинка с «жучка», внедренного в куртку объекта – и титаническим усилием задавил свое жеребячье ржание.

– Оппаньки! И куда это мы направились?

Он развернул сферу в обзорник и прибавил звук, чтобы Эрлии из ее кресла тоже все было видно и слышно.

* * *

– Террафима. Аудиосвязь. Пять минут.

– Степень конфиденциальности? – спросил оператор-вудун, дежуривший в центре гиперсвязи.

Диего Пераль отмахнулся:

– Не надо. Я не собираюсь вести секретные переговоры.

Экономит, подумал Крисп. Гиперсвязь и так сто́ит, мягко говоря, недешево, а конфиденциальность задрала бы цену до небес. Ну и славно. Иначе сигнал «жучка» оказался бы заблокирован.

Войдя в кабинку связи, Пераль сверился с адресной книгой персонального коммуникатора – и набрал номер абонента на вводном устройстве, выехавшем из стены. В рамке гиперсвязи возникла статичная заставка аудио-режима. Вскоре она трансформировалась в схематичный портрет мужчины. Ниже возникла подпись: «Луис Пераль, Террафима».

– Дон Луис слушает, – раздалось из рамки.

– Отец, это я, Диего. Здравствуй.

Пауза.

– Здравствуй, – голос из рамки звучал глухо. Он словно и впрямь принадлежал портрету, а не живому человеку, пусть даже отделенному от Китты сотней световых лет. – Как ты?

– У меня все в порядке. Спасибо за диплом. Прости, что звоню только сейчас…

– Не извиняйся. Ты ведь не просто так позвонил, верно?

– Я…

– Ты всегда был не мастак на диалоги. Время идет, гипер дорог. Я переключу оплату за счет вызываемого абонента.

– Не надо!

– Тогда говори быстро и внятно. Я сделаю все, что в моих силах.

– Нужно выяснить кое-что насчет дона Фернана… Ты понимаешь, о ком я?

– Да. Что ты хочешь узнать?

– У какого маэстро он учился владеть шпагой? Были ли у него дуэли в Эскалоне? Если были – с кем, когда, чем закончились. По возможности – впечатления противника.

Рамка с минуту оставалась безгласна.

– Хорошо, – наконец ответил Луис Пераль. – Береги себя.

* * *

– Дон Фернан? – удивился Крисп. – Кто такой?

– Какая разница? – отмахнулась Эрлия. Блондинка уже потеряла интерес к беседе отца и сына. – Не распыляйся, красавчик. Наше дело – объект и Пшедерецкий. Мы нашли ключ к Диего Пералю!

V.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

Рекламное сообщение пришло на коммуникатор Гиля Фриша в семь часов одиннадцать минут утра. Это случилось ровно через одиннадцать минут после того, как Фриш проснулся. Он просыпался без будильника, за пару дней адаптируя биоритмы своего организма к суточному циклу планеты, на которой оказался. Всегда – в семь утра. В любой точке Ойкумены.

Кроме периода адаптации и особых случаев.

Фриш обнаружил сообщение, выйдя из ванной – в семь двадцать девять. Вообще-то входные фильтры уникома должны были отсеивать мусор, даже не сообщая о нем владельцу. Но изредка назойливая реклама проникала через виртуальные заслоны. Это стало обыденностью, издержками прогресса, к каким привыкли все сколько-нибудь цивилизованные обитатели Ойкумены.

Не было ничего особенного и в том, что, удалив рекламное сообщение, Гиль Фриш подключился к вирту и нырнул в лабиринт новостных коридоров. Многие начинают утро с просмотра новостей. В числе прочего, мар Фриш заглянул на пятачок частных объявлений. Побродив в вирте еще семь минут тридцать шесть секунд и ознакомившись с расписанием рейсов ближайшего космопорта, он заказал билет на корабль, стартовавший с Китты в 13:40 по местному времени. После чего вышел из сети, выключил уником и, спустившись в ресторан отеля, позавтракал яичницей, сыром и апельсиновым соком.

Сборы заняли у мар Фриша минимум времени – он летел налегке. Если бы в тот день кто-нибудь внимательно присмотрелся к пассажирам, поднимавшимся на борт корабля 2-го класса «Сигма», он бы обнаружил еще двоих, у кого не было с собой не только багажа, но даже ручной клади. Болтливый живчик-помпилианец мигом наладил контакт с соседями по каюте. Спутник помпилианца, татуированный дикарь со странно вытянутым черепом, благостно улыбался и молчал. Люди и разговоры дикаря не интересовали.

Дикарю было хорошо. Дикаря все устраивало.

Если бы дотошный наблюдатель имел возможность отмотать время назад и заглянуть в недалекое прошлое этой пары, он бы обнаружил, что сегодня утром живчик получил сообщение – точную копию рекламы, пришедшей на коммуникатор Гиля Фриша. Дикарю отдельное сообщение не требовалось: он всюду следовал за общительным помпилианцем.

Обладай гипотетический наблюдатель бо́льшими возможностями, он, пожалуй, сумел бы выяснить, что аналогичные сообщения этим утром получили еще пять человек на разных планетах Ойкумены. И, не откладывая в долгий ящик, взяли билеты на корабли до Алайны – захолустного мирка, вращавшегося вокруг желтого карлика в хвосте созвездия Сколопендры, вытянувшегося на пол-галактики.

Ни один человек, разведка или спецслужба не имели шансов все это отследить, сопоставить, связать воедино и сделать верный вывод. Но Гиль Фриш не считал предосторожности лишними. Напротив, его бы всерьез насторожило, если бы Лука Шармаль не предпринял подобных мер. Получив условный вызов, мар Фриш сразу понял: дело важное и срочное. Иначе патрон не стал бы пускать в ход «засветившийся» коллант. На борту «Сигмы», произведя сложный расчет по ряду косвенных данных, Фриш пришел к выводу: выход в большое тело увеличивает угрозу раскрытия тайны их колланта лишь на ноль целых, четыре десятых процентов.

Этой величиной можно было пренебречь.

Однако Гиль Фриш сомневался, что его расчет точен. Существовал ряд факторов, неизвестных или не поддающихся учету. Раз так, расчетная вероятность могла существенно колебаться.

Через два часа семь минут после прибытия на Алайну мар Фриш получил новое сообщение – по куцей местной сетке. Часть кораблей еще находилась в пути. Прибывшие ранее должны были ждать. За время ожидания Гиль Фриш ознакомился с новостями – и теперь с вероятностью девяносто восемь и три десятых процента знал, кого им предстоит вывезти с планеты.

Сигнал к сбору пришел на следующий день. Гиль Фриш прибыл на место вторым. Последние два с половиной километра он прошел пешком, отпустив наземное такси.

– Привет, – махнул ему рукой рыжий невропаст.

Фриш кивнул.

Имен они по традиции не называли – даже когда рядом не было посторонних. Фриш уселся возле рыжего на серый валун, нагретый за день солнцем. Вечерело. Лиловый закат заливал горизонт флуоресцентными чернилами. Ветер, сухой и теплый, нес горький аромат полевых трав.

Какое-то время оба молчали.

– Разрулили ситуацию? – спросил рыжий.

Нюансы коллантариям были неизвестны. Но о том, что «левый» рейс не остался без последствий, знали все.

– Нет.

– Тогда почему нас выдернули? Мы же спалимся!

– Центр принял все меры предосторожности. Риск увеличился на ноль четыре процента. Это не страшно.

– Если так, тогда нормально…

Начали собираться остальные.

– Привет!

– Снова в деле?

– Нет, чтобы я еще раз с леваком связался…

– А правда, что полуторная ставка?

– Правда.

– Зашибись!

– Большую шишку везем?

– А когда мы малых возили?

– В прошлый раз.

– Не напоминай…

Аэромоб приземлился метрах в двухстах. Из него выскочили четверо с оружием – охрана; следом возник человек в штатском. Сунулся в салон, помог выбраться грузному мужчине. Генерал-президента Фриш узнал по снимку в вирте: красное одутловатое лицо, мешки под глазами.

– Это вы, что ли… – начал он, подойдя.

– Вы хотите попасть на Карассу? – перебил беглеца координатор.

Когда надо, помпилианец умел быть кратким и жестким, как любой представитель его расы. Генерал-президент замер – он не привык, чтобы с ним так разговаривали.

– Да.

– Скажите своим, чтобы улетали. При них мы не будем стартовать.

Генерал-президент набрал в грудь воздуха – и вдруг сдулся, выдохнув. Суетливо полез за пазуху, извлек коммуникатор:

– Все в порядке. Улетайте.

Охрана вернулась в аэромоб. Генерал-президенту следовало удирать с Алайны месяц назад, когда народные волнения стали перерастать в революцию. Помешала жадность: весь этот месяц диктатор переводил активы – свои и государственные – в банки на других планетах. Целые космические караваны вывозили то, что не удалось превратить в бесчисленные единицы и нули банковских счетов. Генерал-президент собирался покинуть планету с последним караваном и не успел: космопорт захватили раньше. Нейтральная страна-сосед, куда он перебрался в итоге, энергично размышляла: травануть опасного беженца грибами или продать революционерам, уже приплясывающим возле заготовленного эшафота? Космопорта у нейтралов не было. Местные ВКС перешли на сторону восставших, худо-бедно контролируя околопланетное пространство. Тут и объявился Лука Шармаль с заманчивым, а главное, крайне своевременным предложением.

Аэромоб растворился в темнеющем небе, уйдя за пределы видимости.

– Итак, вы намерены лететь с нами на Карассу?

– Да! Вы что, оглохли?

– И все же вам придется повторить это еще раз. Вы хотите добраться до Карассы?

– Да, черт побери!

– Отлично. Мы отправляемся.

Лука Шармаль считал идеально. Но идеалы спорны, а в любом правиле бывают исключения. «Все предусмотреть невозможно,» – тремя минутами позже, выйдя в большое тело колланта, подумал Гиль Фриш.

Если гематрам известен страх, мар Фриш испугался.

VI.

Тропа круто взбиралась в гору.

Взгляд цеплялся за острые сколы вулканического стекла, буро-красный туф, похожий на окаменевшие сгустки крови, за черные обломки базальта и магнетита. Требовалось усилие, чтобы смотреть не перед собой, а под ноги. Казалось, бес просто вынуждает тебя отвлечься, заглядеться и подвернуть ногу. На долю секунды Диего представилось, что он уже умер, что его бесплотный дух блуждает в здешнем аду, обреченный на вечные скитания. Мигом позже он ощутил колотье в боку, нарастающую усталость в мышцах ног, едкие капли пота, стекающие по разгоряченному лицу – и ощущение бестелесности исчезло.

Я взял слишком высокий темп, подумал маэстро. Слишком высокий. Так недолго и надорваться. Он не знал, о чем думает на самом деле – об утренней пробежке или о собственной жизни.

До начала второго тура оставалось чуть меньше трех часов. Вполне достаточно, чтобы завершить пробежку, принять душ, переодеться – и вместе с мар Даханом выдвинуться в спорткомплекс. Диего бежал один – перед выступлениями спортсмены бегали на крохотном стадиончике, заключенном в кольцо жилых гостиничных зданий, или вообще пренебрегали полноценным утренним моционом, ограничиваясь легкой разминкой. Ну да, им главное – завоевать кубок. Для такой великой цели не обязательно истязать себя без перерыва, распределяя силы разумно и целесообразно. Когда же ты намерен проткнуть рапирой сердце дона Фернана, или Антона Пшедерецкого, если граф – это он, или обоих сразу, если ты – психопат, для которого во всех кубках мира плещется кровь, и мухи вьются над ней…

Хватит, велел Диего. Хватит желчи.

Желая на время отрешиться от идеи убийства, способной выжечь мозг дотла, он стал слушать музыку. Клипсу, подвешенную к мочке левого уха, ему подарила Джессика – специально для пробежек и монотонных силовых упражнений. Диего понятия не имел, почему клипса одна, а звук слышен в обоих ушах. Музыку, закачанную в клипсу, тоже подобрала Джессика, и он не противился. Ему было все равно, что слушать, лишь бы не тишина. В тишине сплетничали призраки; их болтовня грозила вытравить в рассудке последние очаги здравомыслия. Уж лучше так: свободная импровизация двух гитар, не имеющих ничего общего с гитарами из юности Диего Пераля, когда пылкие кабальеро пели серенады под балконами нежных сеньорит. Боже мой, неужели это происходило в действительности, а не в скверных комедиях?

Ветер изменил направление. Сейчас он дул в лицо, остужая кожу, но не мешая бегу. Ветер на моей стороне, улыбнулся Диего. На моей, даже если он встречный. Маэстро не знал, что бежит, улыбаясь, и не знал, что при виде этой улыбки волк уступил бы ему дорогу.

Вот и вершина. Чаша кратера, холодного, как грудная клетка, из которой вырвали сердце. Отсюда начинался спуск, более опасный, чем восхождение. Ангел-хранитель, бес-искуситель – кто бы ни вел тебя, вверх идти трудней, а вниз опасней. Гитары вели мирный диалог. Конфликт инструментов крылся так глубоко, что для его обнаружения требовался более искушенный слух, нежели у Диего Пераля.

– Доброе утро, сеньор Пераль.

Скрестив ноги, привалясь спиной к шершавой поверхности скалы, Гиль Фриш казался частью пейзажа. Рядом с ним топтался живчик-коллантарий – Диего сразу узнал помпилианца, шута горохового. Поздороваться живчик не соизволил. Маэстро огляделся: нет, татуированного дикаря в пределах видимости не наблюдалось.

Диего пожалел, что безоружен. С другой стороны, чем поможет ему рапира, если эти люди – люди?! – силой черной магии поволокут его в космос? Обовьют искрящимися змеями, растворят тело в судорожном мерцании, погонят верхом по безумной дороге меж холмами?! Заколоть их прежде, чем они превратят тебя в богопротивный сгусток, задушить, расколоть черепа камнями – пустая надежда, когда слуги сатаны пришли за тобой, и срок отмерен, а грехи взвешены…

– Рад вас видеть, сеньоры. Бегаете по утрам?

– Аэрокар, – заученным движением мар Фриш пожал плечами. – Мы наняли машину в отеле. Кар вернется за нами через час.

– Чем могу служить? Прошу извинить, у меня пробежка. Долго стоять нельзя, остыну.

– Мы вас не задержим.

Гематр замолчал, прервав разговор на полуслове. Наверное, таким образом он давал живчику понять, что теперь его черед беседовать с неприветливым эскалонцем. Живчик все понял правильно. Он и без того с трудом сдерживался, чтобы не вмешаться раньше. Перехватив инициативу, помпилианец шагнул вперед:

– Золотой мой, почему вы бегаете один?

– Вы имеете в виду команду? – изумился Диего. Вопрос, если по правде, был способен дать фору самому коварному, самому внезапному удару. – У них сегодня поединки.

– Я о вашей драгоценной супруге. Почему она не бегает с вами?

Диего побледнел. Кровь отлила от щек, превращая лицо в маску паяца. Кройся в вопросе хотя бы намек на издевку или насмешку, и живчик проглотил бы сказанное вместе с зубами. Стараясь выиграть время и успокоить нервы, маэстро перевел взгляд на Фриша. Они ничего не знают, сказал себе Диего. Откуда им знать? Я – не настолько важная персона, чтобы они следили за мной после окончания нашего путешествия.

И все же в бесстрастии гематра ему чудился намек на тайное знание, скрытое ото всех, включая наглого живчика.

– Ей нездоровится? – упорствовал живчик. – Дружище, я очень беспокоюсь. Мы могли бы видеть вашу прекрасную супругу? Разумеется, в вашем присутствии! Я очень щепетилен в таких ситуациях, поверьте на слово.

– Можете, – свистящим шепотом произнес Диего. Пальцы сжались в кулаки: твердые, белые от напряжения. – Для этого вам, сеньоры, придется вернуться на Хиззац. Карту кладбища Сум-Мат Тхай вы без труда найдете в вирте. Там отмечена могила моей, как вы изволили выразиться, супруги. Еще вопросы?

Он никогда не видел, чтобы человек так пугался. Задрожал всем телом – раньше Диего полагал это изящной фигурой речи, но сейчас он видел, как дрожит живчик, и понимал, что иначе эту тряску не опишешь. Плясали губы, пальцы, колени. Громко стучали зубы. Черт возьми, волосы, и те встали дыбом! На фоне равнодушия, которое олицетворял гематр, это выглядело кошмаром во плоти. Нервный срыв длился целую вечность, а потом живчик совладал с собой.

– Вы шутите, – прохрипел он. – Золотой мой, драгоценный…

– Я… – начал было Диего.

Но живчик перебил маэстро:

– Не надо так шутить! Не надо! Ну скажите, что она жива! Что мы встретимся, переговорим, все выясним! Скажите, умоляю!

Он в ужасе, понял Диего. Он в ужасе, потому что Карни мертва. Что же случилось, что известие о смерти незнакомой девушки приводит его в такое состояние?

– Моя жена мертва, – сказал маэстро. – И хватит об этом.

– Мертва! – живчик воздел руки к небу. – Слышите? Она мертва! Но если так…

Он прыгнул к Диего, вцепился в отвороты куртки:

– Если так, что ваша супруга делает там? Что?!

– Где? – оторопел маэстро.

– Там!

Высвободив левую руку, живчик ткнул пальцем вверх, в небо:

– Там! Я видел ее своими глазами! Фриш, подтвердите! Вы тоже ее видели, Фриш! А он говорит мне, что она мертва…

Гематр молча кивнул.

Медленно, словно боясь пойти трещинами и рассыпаться прахом, Диего Пераль взял голову живчика в ладони. Притянул, уперся лбом в лоб:

– Ангел ты или бес…

Горло перехватило.

– Ангел ты или бес, – повторил маэстро, – в любом случае я иду за тобой.

– Ты псих, – огрызнулся живчик. Дыхание его пахло мятной жвачкой. – Ты псих, а она мертва. Великий Космос! Фриш, что нам теперь делать?!

Под ними чернел кратер остывшего вулкана.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Маркиз:

Я таков, каков я есть: Сила, гордость, пыл и спесь, В первом акте все узнали, Как свою ценю я честь!

Федерико:

Я таков, каков я есть. Я живу сейчас и здесь, В первом акте всё забрали, Во втором осталась месть!

Кончита:

Ах, я тоже такова – Все на свете трын-трава, У любви свои заботы, Лишь любовь всегда права!

Хор зрителей:

Первый акт вы уже отыграли – И боец, и мудрец, и дурак, Мы же в креслах зады протирали И натерли мозоли. Антракт!

Эпилог.

– Я скоро умру, – сказал герцог Оливейра.

Луис Пераль прижал руки к груди:

– Ваше высочество! Умоляю…

– Оставьте! – брюзгливо велел герцог.

Он отхлебнул бульона из серебряной чаши, вернул чашу на прежнее место и продолжил раздраженным тоном:

– Не завтра. Не через неделю. Если Господь позволит, не в этом году. Бросьте вашу дешевую театральщину и слушайте по-человечески, дон Луис. Я стар и поэтому скоро умру. Вам ясно? Или вы полагаете меня бессмертным?

Оливейра полулежал на постели, до пояса укрывшись одеялом. Спиной он опирался на высоко взбитые подушки, пышные как грудь молочницы. Торс герцога оседлал специальный кроватный столик для больных. Опираясь на выгнутые дугой ножки, столик – вернее, поднос из лакированного красного дерева – ничуть не давил на тело больного. Бульон, вино, ломти свежего хлеба – поздний завтрак, судя по времени дня. Халат Оливейры распахнулся, открывая поросшее седым волосом еще крепкое тело. На лбу и щеках герцога блестел пот – бульон был горячим, а вино крепким, согласно распоряжению врачей.

– И я немолод, – согласился Луис Пераль. Пятерней комедиограф причесал, а скорее, растрепал свою курчавую шевелюру, отчего стал похож на мальчишку. – Вполне вероятно, что вы еще простудитесь у меня на похоронах.

– Ерунда! Я уже простудился. Вот, лежу, чихаю в платок! И знаете, что я надумал?

– Что, ваше высочество?

– Мне следует заранее озаботиться эпитафией. Иначе, когда я отойду к праотцам, мои тугие на ухо наследники закажут эпитафию какому-нибудь бездарному щелкоперу. Представляете? «Здесь он лежит, великий, несравненный, соперничавший блеском со Вселенной…».

– Недурно, – с осторожностью профессионального любимца публики заметил Луис Пераль. – У вас определенно есть способности. Как дальше?

– Никак! Эпитафию мне напишете вы, дон Луис. Заранее; желательно, прямо сейчас. И не смотрите на этот чертов столик с таким скорбным видом. Я и сам знаю, что он – натуральное надгробие. Или нет, смотрите и вдохновляйтесь. Вы что, не способны на экспромт? Вы, чудо природы!

Луис Пераль пожал плечами. С минуту подумав, он закрыл глаза и продекламировал нараспев:

– Здесь дремлет тот, кто бодрствовал всю жизнь, Когда Господь велел ему: «Ложись!» – Он покорился вышней воле Неба… Но больше никому покорен не был!

– Врете, – буркнул герцог. – Врете и не краснеете. Был покорен, еще как… Но в целом одобряю. И потомки одобрят, знаю я их, потомков. Заготовьте три-четыре варианта. Покажете мне, я отберу. Секретарь вы мой или кто?

– Секретарь, – склонил голову Луис Пераль. – Вы, главное, не торопитесь умирать. Хорошо, ваше высочество?

Между задернутыми шторами пробился луч солнца – желтый и пушистый, как цыпленок. Он шмыгнул к чаше, окунулся в блеск серебра. Сверкнул на краю, нырнул в гущу жирного бульона и пропал – желтое в желтом. Остались лишь свечи в ростовых шандалах, расставленных по углам на манер гвардейцев.

– Не тороплюсь, – согласился Оливейра. – Маркиз де Кастельбро тоже, говорят, не торопился. И что осталось? Кучка праха в родовом склепе. Вы были на похоронах?

– Был.

– Ну?!

– Я простил маркизу все его грехи передо мной.

– Грехи – ладно. Обиды простили?

– Как истинно верующий…

– Понятно, – герцог вздохнул и зашелся кашлем. Драматург, глядя в пол, терпеливо ждал, пока приступ закончится. – Значит, не простили. Как истинно, и так далее. А могли бы и простить. Отец и дочь, считай, в одну могилу: какая трагедия! Вам, комедиографам, не понять. Дон Луис, вы в курсе, что дон Фернан собирается перевезти прах сестры с Хиззаца домой? Она ляжет рядом с отцом. С властями Хиззаца все договорено, мне докладывали. Там, как вам известно, пляшут – дашь монету, они и пляшут. Что с вашим сыном, все в порядке?

– Ему подтвердили диплом, – уклончиво сказал Луис Пераль. – Он преподает.

– Гори огнем все дипломы Ойкумены! Он в безопасности?

– В той же мере, насколько мы все в безопасности. Человек смертен, эта новость давно устарела. Как вы изволили заметить, ваше высочество…

– Продолжайте.

– Высшая надежда, которая нам дана, звучит так: «Не завтра. Не через неделю. Если Господь позволит, не в этом году.» Я, как и вы, полагаюсь на милость Господню.

– Эпитафия, – хрипло произнес герцог.

– Будьте уверены, я напишу. Три-четыре варианта.

– Я о другом. Надеюсь, вам никогда не придется сочинять эпитафию вашему сыну. Вот вам еще одна высшая надежда, и хватит на сегодня. Я устал, я хочу спать.

Перед тем, как уйти, Луис Пераль задернул шторы поплотнее.

Сноски.

1.

Финал песни «Ах, где найти покой?» (от слов «Пляшут тени…») написан А. Валентиновым.

Книга вторая. Призраки Ойкумены.

Пролог.

Король: Мы – пуп земли, мы – центр мирокруженья, И физика тут вовсе ни при чем: Да, вы вольны озвучить возраженья, А мы вольны послать за палачом! Народ: У палачей – здоровый цвет лица. Досмотрим же спектакль до конца! Луис Пераль, «Колесницы судьбы»

– Ничего не меняется, – сказал Монтелье.

Режиссер обвел таверну выразительным взглядом:

– Решительно ничего. Вы, я, трое головорезов…

Луис Пераль осторожно кивнул. Он не знал, зачем великий Монтелье – человек, чья жизнь расписана по минутам – прилетел на Террафиму, даже не соизволив предупредить драматурга о своем визите. Сколько лет ограничивался перечислением роялти на банковский счет «el Monstruo de Naturaleza», да еще поздравительными эпистолами на день рождения, написанными лаконичным пером секретаря, и вдруг – на тебе! Сеньор Пераль не любил сюрпризов. Сюрпризы превращали его в человека исключительной осмотрительности.

– Те же самые? – Монтелье кивнул на троицу за угловым столиком. – Это с них вы писали Живоглота, Мордокрута и Ухореза?

– Шутите? – улыбнулся Пераль.

– И в мыслях не держал!

Такой ответ дорогого стоил в устах телепата.

– Те красавцы давно умерли. Люди их профессии долго не живут.

– Люди вообще долго не живут, – мрачно заметил режиссер. Сегодня он был склонен к меланхолии. – Вы плохо выглядите, сеньор Пераль. Я тоже плохо выгляжу.

– Возраст, – согласился драматург. – Проклятые годы.

– Хотите сказать, что я вам в отцы гожусь?

– Отец-телепат? – брови Луиса Пераля взмыли на лоб.

Всю осмотрительность драматурга как водой смыло. Острый язык пулей вылетел на авансцену:

– Спаси меня Господь от такого кошмара!

Монтелье протянул руку, длинную и тощую, словно заградительный шлагбаум. Взяв кувшин, режиссер разлил вино по кружкам. На скатерть сорвалась багровая капель, расплылась пятнами. Некоторое время Монтелье изучал пятна с таким пристальным вниманием, что впору было поверить: это тесты на ассоциативное мышление, от которых зависит карьера режиссера.

Карты, подумал драматург. Гадалка над картами. Луис Пераль ничего не знал о пятнах, которые тесты, но в картах он разбирался. Да и в гадалках, если честно. Между столов бродила судьба, старая волчица-судьба: мокрой шкурой воняло так, что глаза слезились.

– Я действительно гожусь вам в отцы, – Монтелье отхлебнул вина, забыв произнести тост. – Это чистая правда. В Ойкумене живут дольше, сеньор Пераль. И сохраняются лучше. Впрочем, Террафима – член Галактической Лиги, а значит, Ойкумены. Со временем у вас возрастет продолжительность жизни. Продолжительность и качество, да.

– Я порадуюсь этому из могилы, – согласился Пераль.

– И я, – Монтелье допил кружку залпом. – Значит, прежние головорезы умерли? Мир их буйному праху. А эти? Вы же не станете упрашивать меня, чтобы я подверг их ментальному насилию?

– Без разрешения? – ужаснулся Луис Пераль. – Без нотариального заверения? Без акта, подписанного телепатом-свидетелем?! Лицензия первой категории… Да что вы такое говорите, сеньор Монтелье! За кого вы меня принимаете?!

– У вас прекрасная память, – буркнул режиссер.

Он вновь обратил лицо к угловому столику, и головорезы встали. Три правых руки легли на эфесы шпаг. Три левых руки закрутили усы винтом. Три смачных плевка шлепнулись на пол, строго на середине пути от жрецов искусства к рыцарям плаща и кинжала.

– Сеньор Пераль! – хором возгласила троица. – Досточтимый сеньор Пераль!

– Я вас слушаю, господа, – драматург скромно привстал.

– Этот сеньор вас обременяет?

– А если я скажу да, господа?

– Не утруждайтесь, сеньор Пераль! Вы только бровью поведите, и этот сеньор пожалеет, что родился на свет. Вам его нашинковать ломтями? Нашпиговать чесночком?

– Заманчивое предложение, друзья мои. Увы, я вынужден отказаться. Этот сеньор – мой благодетель. Отец моей славы, добрый гений моего кошелька. Согласитесь, таких людей не шинкуют без веской причины. Хозяин! Вина благородным сеньорам! Лучшего вина из здешних подвалов! За мой счет!

– Виват Чуду Природы! – гаркнула троица. – Виват!

– Не те, – констатировал Монтелье, с интересом наблюдая за ситуацией. – Жаль. Сейчас бы они стали миллионерами. Продали бы права на мемуары: «Как я служил прототипом»… Хотите знать, зачем я прилетел, сеньор Пераль? Я привез вам два предложения. На первое вы не сможете согласиться. От второго не сможете отказаться.

Возле стола возник папаша Лопес: двести фунтов чистейшего добродушия. Тарелки, миски, блюдца вспорхнули с рук хозяина стаей дроздов – и опустились на стол, не задев друг друга. Куда там! – они даже не брякнули о кружки с кувшином.

– Что это? – спросил Монтелье.

– Свиные ножки, – доложил папаша Лопес. – Душистый перчик, лавровый листик, бутончик гвоздички. Чесночок, морковушка, сельдерейчик. Варим до готовности, запекаем, кушаем. Я бы сказал: кушенькаем.

– А это?

– Свиные ушки.

– Перчик, листик?

– Сеньор кулинар? Добавьте обжарку в меду, и дело в шляпе!

– Но ведь это очень вредно для здоровья!

– Очень, сеньор!

– Вы уверены?

– Никаких сомнений, сеньор! Вредней не сыщете!

– Великий Космос! – Монтелье пальцами взял ломтик жареного уха, принюхался. По лицу его, мрачному лицу циника и тирана, бродила детская улыбка. – Как же это все вредно! А я-то думал, за каким чертом лечу в вашу дыру…

– Дыра, сеньор! – возликовал папаша Лопес. – Исключительная дыра!

– В этой дыре, – добавил Луис Пераль, – я праздновал свой юбилей. Суеверие, знаете ли. Здесь все началось, здесь и закончится. В «Гусе и Орле» однажды справят поминки по вашему покорному слуге. Мы, шуты гороховые, суеверны сверху донизу. Уронив страницу с текстом, я до сих пор становлюсь на колени поверх оброненного. Представляете? А ведь у меня докторская степень…

Монтелье грозовой тучей навис над свиными ножками. Обобщение «мы, шуты» не понравилось режиссеру.

– Под дырой, – заметил он, – я имел в виду всю Террафиму. Сверху, как вы изволили заметить, донизу. Но если сеньоры настаивают…

– Настаиваем! – подтвердили хозяин и драматург.

– Настаиваем! – грянула троица из угла.

– …то кто я такой, чтобы спорить?

Воцарилось молчание, нарушаемое чавканьем и чмоканьем.

– Итак, предложения, – прошло немало времени, прежде чем режиссер откинулся на спинку стула. – Сеньор Пераль, ко мне обратились «Мохендович и внуки». Они хотят новеллизацию «Колесниц судьбы». Имеется в виду художественный текст, написанный по мотивам фильма…

Пераль улыбнулся:

– Я в курсе, что значит новеллизация.

– Но вы не в курсе, что планируется сериал. Фильма не хватит, и вашей пьесы не хватит. Надо будет привлекать дополнительные сюжетные ресурсы. Итак, первое предложение: вы возьметесь писать новеллизацию?

– Нет. Я драматург, а не прозаик.

– Деньги вас убедят?

– Нет.

– Я так и знал.

– Но вы продадите права на создание новеллизации?

– Да.

– С предложениями все. Условия контракта мы обсудим дополнительно. Я летел сюда не за этим, сеньор Пераль. Скажите, как поживает ваш сын?

– Поживает, сеньор Монтелье. Все еще поживает.

– Вы правы. Поживает, и это повод для отцовской радости. Сеньор Пераль, я в курсе проблем вашего сына. Страсть, месть, бегство, погоня…

– Вы хотите мне посочувствовать?

– Нет.

– Хотите выразить свое сочувствие моему сыну?

– Нет. Моя профессия – жестокая профессия.

– Тогда чего же вы хотите?

– Я предлагаю сделать историю Диего Пераля частью будущей новеллизации. Сиквел «Колесниц судьбы». Судьба отца и сына, как перекличка через тридцать лет. Это лучший сюжетный ход из всех, мне известных. Если вы согласитесь, я уже сегодня начну думать над новой визуализацией. Книга не написана, мы даже не знаем, кто возьмется ее писать, но клянусь вам, сеньор Пераль… Это будет бомба в мире арт-транса. Вам нравится название «Тридцать лет спустя»?

Луис Пераль поднялся из-за стола:

– Господа! Минуточку внимания!

– Виват Чуду Природы! – откликнулись головорезы.

– Господа, вы предлагали мне нашинковать ломтями этого сеньора. Предложение остается в силе?

– Обижаете, сеньор Пераль! В любой момент!

– Благодарю вас, друзья мои! В случае необходимости вы будете первыми, к кому я обращусь за содействием. Итак, сеньор Монтелье, – драматург наклонился к режиссеру близко-близко, едва не упершись лбом в лоб телепата. Казалось, «el Monstruo de Naturaleza» желал перекачать мысли собеседнику напрямую, кратчайшим путем, – вы прилетели на Террафиму, чтобы уговорить меня продать вам жизнь моего сына. Дьявольское искушение, право слово! Вы – сам сатана, приятель! И знаете, что? Я согласен! Но при одном условии…

Монтелье отстранился:

– Я весь внимание.

– Финал, – сказал Луис Пераль. – Никаких трагедий, ясно? Кто бы ни писал, кто бы потом ни ставил – никаких трагедий. Финал я напишу лично. И вы скорее лопнете, чем измените в нем хотя бы запятую!

– Допустим, – кивнул Монтелье.

– Мы зафиксируем наш уговор в контракте? Я настаиваю.

– Допустим. Но что, если судьба распорядится иначе?

– Судьба?

Луис Пераль взялся за кружку, как за шпагу:

– Кто она, ваша судьба? – белое руно волос драматурга стояло дыбом. Так встает шерсть у волка на загривке. – Продюсер? Директор театра?! Бог из машины?! Повторяю: финал я напишу сам, и черт ее дери, вашу судьбу!

– Суеверие? – спросил Монтелье.

– Если угодно.

– Мы, шуты… – начал было режиссер.

Замолчав, он потянулся за вином. Больше всего на свете Монтелье сейчас хотелось узнать, о чем думает Пераль-старший. Закон удерживал телепата в рамках приличий, закон и этика, и самодисциплина, годами упражнений превращенная в сталь. Но был миг, когда Монтелье едва не плюнул на все ограничения.

Был и прошел.

Часть 1. Китта.

Глава первая. Одна девушка и миллион проблем.

I.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

За два года нелегальных перевозок коллант, в котором летал Гиль Фриш, совершил пятьдесят три рабочих рейса. Сбой случился лишь однажды: пассажира не удалось вытащить в большое тело. Редчайший случай, как выяснилось позже. Врожденная невосприимчивость к пси-воздействиям; вероятность – один на миллион триста семьдесят тысяч. Пассажир не пострадал, аванс был возвращен с глубочайшими извинениями, а патрон изыскал другой способ тайно переправить клиента в пункт назначения.

О последнем Гилю Фришу, понятное дело, никто не докладывал. Но Гиль и так знал: у патрона всегда имеется запасной план. Не в правилах Луки Шармаля терять клиентов и портить себе деловую репутацию. Фриш умел добывать информацию косвенными путями, не привлекая внимания, и вскоре отыскал подтверждения своим расчетам. Зачем? Интересно, ответил бы гематр, если бы захотел отвечать. Вы, инорасцы, полагаете, что такая мотивация – нонсенс для нашей расы?

Вы ошибаетесь.

Единственный шанс на миллион триста семьдесят тысяч – вероятность не нулевая. Рано или поздно подобный конфуз должен был с кем-нибудь стрястись. Почему бы и не с коллантом Фриша? Отставной следователь отнесся к происшествию философски. В его жизни не первый раз происходили маловероятные события. Закон вероятностного распределения вероятностей, вторая функциональная производная событийного ряда. Область статистических закономерностей, любопытная с точки зрения теории, но бесполезная для практических расчетов.

Гиль Фриш родился практиком.

«Все предусмотреть невозможно,» – подумал он, выйдя в волну, за десятую долю секунды до того, как страх накрыл его снежной лавиной, догнавшей беднягу-лыжника на коварном склоне.

Страх – это нормально. Его испытывают все, гематры – не исключение. Главное, чтобы страх не перерос в панику. Для колланта паника губительна. Панический пси-резонанс способен разорвать коллективное волновое тело, превратить в лохмотья, бессмысленный рой вспышек и мерцаний, и тогда не выживет никто. Гиля, а с ним и весь коллант, спасло гематрийское умение переводить сознание в многопотоковый режим. Пока некую часть разделившегося сознания Фриша терзал страх, остальные части хладнокровно занимались делом: наблюдали, анализировали и старались погасить опасную вибрацию лучевой паутины – аналога нервной системы – что связывала коллант воедино. Гиль даже успел порадоваться: остальные не знали того, что было известно ему. Иначе паника девятым валом захлестнула бы маленький отряд, уничтожив их с вероятностью девяносто две целых и семь десятых процента. Правильно, отметил мар Фриш. Правильно я не стал делиться информацией с коллегами.

Тем не менее, опасность распада сохранялась.

* * *

– Где мы?

Их было десять.

– Куда нас занесло? Тут рос лес. Где он?

Не девять – восьмерка коллантариев плюс пассажир – а десять!

– Туча! За нами гналась туча! Где она?

Лошади шли неуверенным тряским шагом. Животные никак не могли решить: сорваться на рысь или встать, как вкопанные? Лошади были растеряны не меньше всадников.

– Мы оторвались? Почему вы молчите, сеньоры?

Вокруг простиралась кочковатая степь. Серая и унылая, как жизнь клерка в провинциальном офисе, ближе к горизонту степь желтела, превращаясь в пустыню. Скрашивали пейзаж редкие угольно-черные утесы. Они торчали из земли на манер драконьих клыков, если вообразить клыки в виде голографических негативов.

Ни леса, ни тучи.

– Что случилось?!

Рассудку, вынырнувшему из-под шелухи, открывалась иная картина – мерцающий кокон колланта плыл в космосе, уходя от ближайшей планеты и центрального светила к окраинам системы. Плеск гравитационных волн глох, потоки частиц редели и истончались. Впереди, подсвеченный гамма-квантами, проступал пояс астероидов.

– Диего! Где Диего?! Сеньор, кто вы?

– Кто она такая?!

– Это вы кто такой?! Откуда вы взялись?

– Наглая девчонка!

– Хам! Жирный скот! Где мой Диего?!

– Кто она, драть вас всех на плацу!

От яростного рыка генерал-президента конь встал на дыбы, едва не сбросив седока. Грузный диктатор чудом удержался в седле. Под шелухой он был облачен в лазоревый мундир с эполетами и аксельбантами. Грудь украшали звезды орденов, усыпанных бриллиантами. На боку висел длиннющий палаш с рукоятью из платины.

Генерал-президенту никто не ответил. Отряд остановился, всадники сбились в кучу. Лошади рыли копытами сухую почву, ветер уносил прочь облачка пыли. Лица коллантариев – хмурые, растерянные, испуганные – были обращены к Энкарне де Кастельбро. Лишь яйцеголовый астланин улыбался, словно ждал этой встречи.

– Где…

– Какого…

– Заткнитесь, ваше превосходительство!

Спурий Децим Пробус не мог, не имел права показать остальным, что боится. Связующий центр колланта, помпилианец вел себя, как ни в чем не бывало, и один дьявол знал, чего ему это стоило. Генерал-президент побагровел, поперхнулся: казалось, пассажира вот-вот хватит удар.

– Это вы мне?!

– Вам, золотце! У вас проблемы со слухом?

Диктатор открыл рот и – о чудо! – заткнулся, как велели.

– Деточка! – звенящим тоном продолжил Пробус. – Сначала ответьте, как вы здесь оказались?!

Энкарна де Кастельбро воззрилась на помпилианца:

– Я?! – недоумение девушки было высшей пробы. – Вы шутите? Шутите, да?! Мы взлетели с Террафимы – вы, я, Диего…

Недоумение сменилось ужасом:

– О боже! Туча! Я помню!

– Не отвлекайтесь!

– Диего! Где он?!

Она бросила свою кобылу вперед, к Пробусу, намереваясь схватить помпилианца за грудки и вытрясти ответ. Но каурый жеребчик сдал назад, разрывая дистанцию.

– Вы что же, запамятовали…

– Я все помню! Где Диего? Вы подменили его на эту свинью?!

– Диего Пераль жив и здоров, – услышал Гиль Фриш собственный голос. – Он на Хиззаце. Повторяю: жив, находится на Хиззаце. Вы верите мне?

Успокоить девушку. Успокоить коллантариев. Успокоиться самому. Держать себя в руках. Гематр чувствовал, как ходит ходуном лучевая паутина, связывающая коллант. Я говорю с покойницей, кричала та часть мар Фриша, которую терзал страх. Я видел ее труп. Я…

– Мы возвращаемся, – рявкнул помпилианец. – Немедленно!

Гиль Фриш молчаливо одобрил решение Пробуса.

– Стоять! – к генерал-президенту некстати вернулся дар речи. – Не сметь возвращаться! Мы летим на Карассу!

– Вы здесь не командуете, генерал.

– Я вам заплатил!

– Диего на Хиззаце? Мне надо на Хиззац!

– Вы обязаны!..

– Прошу вас…

– Молчать! Мы возвращаемся!

– …ваши обязательства!..

– …вы обещали!..

– …вы еще пожалеете…

– …мы вам заплатили!

– …я вам заплатил!

– Разговор окончен!

Развернув жеребца, помпилианец с места пустил его рысью. Коллантарии последовали за Пробусом с видимым облегчением. Позади, отстав на два корпуса, отчаянно матерился генерал-президент. Не стесняясь присутствием дамы, он крыл недобросовестных перевозчиков на чем свет стоит. В генеральском реве глох топот копыт. Дважды, вне себя от ярости, диктатор предпринимал попытки ускакать прочь – видимо, намеревался пересечь галактику в одиночку, не понимая или не желая понимать, чем грозит ему отрыв от колланта. К счастью, конь не поддался, следуя за коллантариями, как на привязи. Привязь действительно существовала, но генерал-президент ее не видел – и уверился, что его предали все, включая коня.

…Дорожное платье – на иной планете его бы сочли изысканным бальным нарядом. Украшения: ожерелья, серьги, браслеты. Сабля в ножнах. Белая кобылица под дамским седлом. «И явится призрак на коне бледном,» – вынырнула из глубин памяти Гиля Фриша непрошеная, а главное, нежелательная цитата. Гематр прекрасно помнил, откуда она, но сейчас это не имело значения. Мар Фриш очень хотел, чтобы это не имело значения. Мертвая девушка шла в строю коллантариев, не выказывая намерений повернуть назад, подобно опальному диктатору. Так случилось, что Гиль Фриш оказался ближе всех к Энкарне де Кастельбро. Заперев страх в чулане собственного сознания, гематр без стеснений разглядывал дочь маркиза, стараясь впитать мельчайшие детали облика и поведения девушки. Его разум, за исключением части, объятой страхом, а также частей, ответственных за блокировку, анализировал ситуацию. Данных катастрофически не хватало. Любой пустяк мог иметь значение, добавить крупицу информации.

Остальные коллантарии притворялись, что все идет по плану. Девица-призрак? Где? Да неужели?! Так дети закрывают глаза: я не вижу беды, значит, беды нет. В их компании Энкарна де Кастельбро ехала, будто в полном одиночестве. Упрямо закусив губу, девушка и не пыталась скрыть обуревавшие ее чувства. Растерянность, решимость, отчаяние, надежда – эмоции сменяли друг друга на лице Энкарны, подобно облакам, гонимым ветром на фоне луны. Гематр чувствовал, как от этих метаморфоз по спине его волнового тела бегут зябкие квантовые мурашки. Сложный художественный образ был очень полезен для гематрийского рассудка, но Гиль Фриш предпочел бы иную терапию.

Мертвая девушка обернулась к нему:

– Почему вы так на меня смотрите, мар Фриш?

«Я не верю в привидения, – едва не ответил бывший следователь. – В жизнь после смерти. В высшую силу, способную вернуть вашу душу обратно. Сгиньте, и я перестану вас разглядывать!».

– Вы позволите задать вам один вопрос, сеньора?

– Задавайте, – разрешила мертвая девушка. – Но учтите, у меня к вам тоже уйма вопросов!

– Разумеется, сеньора. Скажите, что вам запомнилось из последних событий?

Дочь маркиза смешно наморщила лоб:

– За нами гналась туча… Туча комаров!

– Очень хорошо. Продолжайте, прошу вас!

– Нам с Диего велели стоять внутри круга… Туча нас накрыла.

– Что было дальше?

– Дальше…

Коллант рухнул на планету, возвращаясь в малые тела.

II.

– Ненавижу фехтование, – сказала Эрлия.

– Угум, – согласился Крисп.

– Ненавижу. Всех расстрелять.

– Врушка, – ответил Крисп.

Медленно – так шторм надвигается на утлую скорлупку парусника – госпожа куратор службы спецдознаний отвернулась от зеркала. Юный наглец сидел за столом, вперив взор в троицу активных голосфер. Поза его говорила о высоком коэффициенте интеллекта. Таком высоком, что в казармах за это устраивают «темную» без предварительных ласк. Раньше Эрлия и не представляла, что можно вперить взор в три объекта одновременно.

– Что? – спросила Эрлия.

– Врушка, – пояснил Крисп. – Никаких сомнений.

И расплылся в довольной ухмылке.

Оторвать голову, подумала Эрлия. Обрить наголо. Нет, сперва обрить мясницким ножом, потом оторвать и сыграть в подвижную игру типа футбола. Ворота? Ну, допустим, дверь туалета. Она встала у Криспа за спиной. Махровое полотенце, в которое Эрлия завернулась после купания, превратилось в сложенные крылья ангела смерти. Шторм, некрофутбол, сиськи высшей пробы – плевать Крисп хотел на любовь и смерть. В центральной сфере совершал утреннюю пробежку Диего Пераль, и все внимание парня было приковано к ритмично двигавшемуся эскалонцу.

Гомосексуалист, предположила Эрлия. Внезапно осознал. Бывает же так? Пялился на меня, слюной капал, и вдруг – раз! Хочет мускулистую волосатую грудь. Перемена Крисповых интересов огорчила блондинку. Положа руку на сердце (да-да, именно сюда!), ей нравилось дразнить щенка. Невинные проказы, вздохнула Эрлия. Невинные проказы стареющей женщины. Я буду вспоминать о них с грустью.

– Что? – повторила она с терпением, несвойственным ее натуре. Прямо сама себе удивилась. – Повтори, красавчик!

Крисп ткнул пальцем в сферу:

– «Врушка». Глушилка RT‑1432‑а. Я сперва сомневался, но теперь точно вижу. Прогнал через фильтр: ага, есть! Смотри…

Диего Пераль побежал во всех трех сферах. Тропинка вела вверх, круто взбираясь по скклону кратера. На скалах блестели вкрапления слюды. На лбу Диего блестел пот. Еще что-то поблескивало в небе, но Эрлия не могла разобрать, что именно. «Жучок», внедренный объекту, работал превосходно. Рой нанокамер, эскортирующий сеньора Пераля на почтительном расстоянии, давал изображение и звук вполне удовлетворительного качества. Пожалуй, опытный тренер посоветовал бы эскалонцу сбавить темп.

– Ворона, – сказал Крисп. Для верности он снова прибег к помощи указательного пальца. – Видишь ворону? Это одна и та же ворона.

– Кто из нас идиот? – поинтересовалась Эрлия.

– Ворона, – упорствовал щенок. – Одна и та же, говорю.

Эрлия посмотрела. Вороны были разные. Крисп дал увеличение: блеск пропал, зато чертова птица заметно подросла. Разные, и все тут.

– Фильтрую, – уведомил Крисп.

Три вороны расплылись, подернулись рябью. Когда к птицам вернулась резкость очертаний, стало ясно: да, одна и та же ворона. Никаких сомнений. И не летит, а болтается на месте, словно гвоздем прибитая.

– «Врушка», – объяснил Крисп, – не просто глушит все, что поступает с нашего «жучка». Иначе мы бы сразу поняли, что кто-то перекрыл нам кислород. Сначала «врушка» некоторое время «пишет» объект – желательно, ряд простых однообразных действий. Набрав достаточное количество материала, глушилка перехватывает управление «жучком». И начинает слать наблюдателям монтаж. Дурилку, понимаешь?

– Ворона, – напомнила Эрлия.

– Ворона попала в кадр. «Врушка» повторяет этот кадр, встраивая его в цепь с аритмичной регулярностью. Чтобы замаскировать повтор, глушилка вносит изменения. Ворона увеличивается, уменьшается, изменяет цвет и позу. Мы видим ворону с разных ракурсов. В итоге нам кажется, что это разные вороны. То же самое «врушка» делает с окружающим пейзажем. С объектом: добавить пота, бросить тень на щеку. Нам морочат голову! Но если пропустить запись через фильтры…

– Почему я ничего не знаю про твою «врушку»? У вас есть секреты от Великой Помпилии, офицер?

Если он сострит, подумала Эрлия, я сломаю ему шею.

– Полиция, – Крисп пожал плечами. – «Врушкой» пользуются агенты, работающие под прикрытием. У нас такие не в ходу. Во всяком случае, я ничего о них не слышал. Это я случайно раскопал, весной…

Диего Пераль бежал. Мимо скал, в сопровождении ворон. С тем же успехом сеньор Пераль мог бежать по ленте тренажера. Или вообще лежать на диване.

– Ты хочешь сказать… – начала Эрлия.

Полотенце соскользнуло с нее на пол, но Крисп впервые не засопел бычком. Великий Космос! Он вообще не обратил внимания на пикантность ситуации. Осанка Криспа изменилась. Малыш сидел, выпрямившись, с такой великолепной самооценкой, словно только что убил мамонта голыми руками и затащил его в пещеру на собственном горбу.

– Ага, – кивнул унтер-центурион. – Мы не знаем, где сейчас находится объект. Не знаем, с кем он беседует. Не знаем, жив ли он. Мы можем лишь предполагать, что он где-то на гребне кратера. Или на спуске, если запись велась достаточно долго. Или улетел на аэромобе. Единственное, что мы можем утверждать с полной уверенностью – кому-то очень понадобился конфиденциальный разговор с объектом. Кому-то, кто предполагал наличие у объекта «жучков».

– Гематры, – согласилась Эрлия. – Гематры форсируют ситуацию.

Крисп кивнул еще раз:

– Они, больше некому. Что будем делать?

– Если объект вернется, – Эрлия начала одеваться, – забросим наживку мести. Прямо в пасть. Если не клюнет… Тогда вывезем силой. Если не получится…

– Тогда уберем, – подвел итог Крисп.

Вот это да, изумилась Эрлия. Сейчас бы я ему дала.

III.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

– Где она?

– Куда она подевалась?!

Их снова было девять. Восемь коллантариев и генерал-президент, кипящий от гнева. Флуоресцентные чернила, залившие небо, сгустились, лиловый цвет сменился темно-фиолетовым. Закат стремительно угасал, землю окутали тени. В небе зажглись первые искры звезд. Ветер, напоенный ароматами трав, еще казался теплым, но в нем явственно проступили зябкие нотки. Фриш взглянул на часовой браслет-татуировку. Они отсутствовали на Алайне одиннадцать минут тридцать четыре секунды. В большом теле время идет по-другому, нежели в плотском облике.

– Предатели! Мерзавцы!

– Вы правы, золотце, – согласился Пробус. – Мы – ваш идеал.

– Вас расстреляют! Повесят! Освежуют!

– Вижу, вы нас очень любите.

– Немедленно заберите меня отсюда!

– Расстрел через повешенье? – в голосе чернокожего Джитуку звучала насмешка. – Большой бвана очень напугал бедного Джитуку!

Издеваться над пассажиром, да еще таким примитивным образом, было низко. Но вудун пытался любым способом компенсировать пережитый страх, отгородиться от него. Знай Джитуку, что возникшая в колланте девушка мертва, страх вудуна перерос бы в ужас. Гиль Фриш огляделся: нет, не в поисках Энкарны де Кастельбро. Дочь маркиза исчезла, это следовало принять как факт, отложить в копилку для последующего анализа. Гематр хотел понять, где они оказались. Видимость оставляла желать лучшего, очертаний горного хребта, черневшего по левую руку, Фриш не узнал. И овраг в ложбине объявился, и россыпь огоньков вдалеке – поселок или окраина города.

Гиль достал коммуникатор. Он привык, что уником материализуется вместе с одеждой, кредитками и прочей мелочью, лежащей в карманах. Спутниковая сеть на Алайне худо-бедно позволяла определить координаты. Но гематра опередил Пробус: в прошлом – наладчик навигационных систем, помпилианец уже поймал сеть, вышел на спутник и фиксировал местоположение. Дублировать его работу не имело смысла.

– …мои люди! Вас, сукины дети!..

– Где они, твои люди?

– …откуда она взялась?

– Подкралась? И когда мы взлетали…

– На Карассу! Ноги в руки!..

– Уймитесь!

– …куда она исчезла?

– И что теперь?

– В смысле?

– Ну, мы опять в волну выйдем, а тут она…

– Я требую!..

У Фриша запищал коммуникатор. На писк наслоилась переливчатая трель: это спел дуэтом уником помпилианца. Гиль активировал сферу, включил конфидент-режим и нырнул в туманный шар.

«Пассажира не брать. Если он рядом с вами – дайте пеленг на номер 2860-376-876-485. Сами улетайте без промедления. Гонорар остается в силе.».

Взглянув на таймер, мар Фриш удостоверился: сообщение пришло, когда коллант находился в большом теле, «вне зоны доступа». Что-то случилось, планы Луки Шармаля изменились. Сообщение опоздало на две минуты одиннадцать секунд. Если бы не призрак, вынудивший коллант вернуться, они бы доставили беглого диктатора на Карассу. И, с вероятностью шестьдесят четыре процента, влипли бы в новые неприятности.

На Сечене говорят: «Все, что ни делается – к лучшему.».

Вынырнув из голосферы, Фриш обменялся взглядами с Пробусом. Гематр знал: сообщение, полученное помпилианцем – точная копия того, которое пришло Фришу.

– Ваше превосходительство, извиняюсь за накладку! – Пробус сориентировался на ходу, вслепую давая пеленг на указанный номер. – Форс-мажорчик! Карасса, вас ждет Карасса! Пять минуточек, и мы взлетим! В компенсацию за доставленные неудобства вам будет предоставлена скидка в размере…

– Засунь скидку себе в жопу! – предложение генерал-президента подкупало своей простотой. – Пять минут, и не секундой больше! Ты понял, гаденыш?!

– Гаденыш понял! – Пробус замахал руками, как взбесившийся ветряк. – Гаденыш принял к сведенью! Считайте, что дело в шляпе! Ждите здесь, мы сейчас вернемся. Нам только стремена подтянуть…

Он поманил всех к оврагу. «Неужели диктатор купится на детскую уловку?» – усомнился бывший следователь. Меньше всего Фришу сейчас хотелось просчитывать вероятности.

– За мной, – шепотом скомандовал Пробус, когда последний коллантарий нырнул в овраг. – Бегом!

Никто не возразил, не спросил, в чем дело. Жизнь в колланте приучила восьмерку обходиться без лишних вопросов. В космосе скорость выполнения приказов равна скорости света. Велено бежать – беги, если дорожишь своей драгоценной волновой шкурой.

Отмахав с километр, Пробус перешел на шаг. Запыхались все, кроме астланина. Впору было подумать, что регулярный «бег трусцой» от звезды к звезде позволил яйцеголовому дикарю сохранить хорошую спортивную форму. Остальные-то верхом да верхом… Над головами скользнул обтекаемый силуэт аэромоба, едва различимый в темноте. Машина шла в ту сторону, где коллантарии оставили диктатора. Пара минут, и Фриш услышал два выстрела, один за другим.

Вскоре грянул третий, контрольный.

* * *

Едва коллантарии выбрались из оврага, стемнело окончательно. Огни жилищ погасли, горный хребет растворился в черничном киселе. Небо затянули тучи, скрыв звезды и два серпика здешних лун. Землю окутал вязкий, клубящийся мрак – протяни руку, и наберешь полную горсть. Координаты Пробус определил, а толку? В округе, судя по спутниковой карте, имелись два жалких поселка с издевательской пометкой «городского типа». Ниже пометки стояло грозное «н.д.т.», что значило «не для туристов». Случайным полуночникам следовало тысячу раз подумать, прежде чем соваться в мышеловку, особенно в свете бардака, творившегося на Алайне.

Поставят к стенке без суда и следствия – жалуйся потом могильным червям.

Можно было, конечно, уйти в волну и покинуть дрянь-планету «своим ходом». Но после явления в колланте Энкарны де Кастельбро об этом никто даже не заикнулся. Всех трясло от одной мысли о выходе в большое тело. Если раньше уход в волну ассоциировался с наслаждением, едва ли не с оргазмом, то теперь дьявольским попущением он превратился в кошмар. Добраться до космопорта? Улететь ближайшим рейсовым кораблем? Единственная хорошая новость заключалась в том, что они высадились в ста двадцати семи километрах от космопорта. Пятнадцать минут лету на аэромобе, полтора-два часа на колесном мобиле по разбитым дорогам. Выйти к трассе, поймать попутку – все это пришлось отложить до утра.

Попытки отыскать укрытие на ночь дали только один осязаемый результат: рыжий невропаст подвернул ногу. Он ковылял, шипя сквозь зубы от боли, проклинал каждый камешек на пути, и в итоге вынудил отряд сделать привал. Коллантарии улеглись на землю, выбрав участок с травой погуще, и плотно прижались друг к другу, желая сохранить тепло. Неловкости, равно как похоти, никто не испытал: в колланте волновые тела сплетались теснее, чем сейчас – материальные.

Сон не шел. Степь полнилась звуками: шорохи, скрипы, шелест травы под ветром, треск, пронзительный крик ночной птицы, стрекот насекомых…

– Что дальше? – первым не выдержал рыжий.

– Ты насчет этой девки?

– Нет, блин, я о вечеринке в пабе…

– Сообщим в Центр?

– Рано панику поднимать…

– Как по мне, самое время…

– Разберемся…

– А если не разберемся?

– Может, она больше не появится…

– А если появится?

– Иди ты к черту! Накликаешь!

– Выйдем в волну – узнаем…

– Что-то неохота мне узнавать…

Воцарилось молчание, долгое и напряженное. Степной оркестр, а также ветер, растерявший остатки дневного тепла, настроения не улучшали.

– Улетаем в жестянке, – подвел очевидный итог Пробус. – Ох, подниму я свои старые кости да мотну на Хиззац! Отыщу барышню, потолкую по душам…

– Я бы составил вам компанию, – будничным тоном предложил Гиль Фриш. – Не возражаете?

– Голубчик! С вами мы ее из-под земли достанем!

Бывший следователь оценил черный юмор реплики помпилианца. Знал бы Пробус… Делиться информацией с товарищами по колланту мар Фриш по-прежнему не собирался. О смерти Энкарны де Кастельбро они узнают, когда придет время. А задание, которое Фриш выполнял на Хиззаце по поручению Луки Шармаля – о нем коллантариям и вовсе знать ни к чему.

– Девушку надо искать через ее спутника.

Как Фриш и рассчитывал, никто не спросил, почему он так решил. Гематрийская логика – лучшее объяснение. К ней инорасцы относились с благоговейным трепетом, и любой гематр пользовался этим предрассудком без зазрения совести.

– Как скажете, дорогуша! Вам и вероятности в руки…

Заснуть – вернее, провалиться в зябкую дрёму – удалось лишь под утро. Позже, проанализировав сны – обрывки, сохранившиеся в памяти – Фриш сделал крайне огорчительный вывод. Сам факт огорчения – чувственного фона – являлся важной частью вывода. Сны отражали изменения, которые гематр подметил за собой сразу после аварийного возвращения на Алайну, но отложил изучение на потом. Восприятие реальности стало включать в себя подозрительные тона и оттенки, ранее несвойственные мар Фришу. Они мешали чистому анализу: и раньше, и сейчас. Эмоции, назвал Гиль Фриш врага по имени. Судя по реакциям, теперь я подвержен их влиянию – меньше, чем, к примеру, вудун или брамайни, но гораздо больше, чем рядовой представитель расы Гематр. Такое впечатление, что часть моего сознания, охваченная страхом перед мертвой девушкой, та самая часть, которую я блокировал в многопотоковом режиме, вырвалась из карантина и, словно вирус-мутант, диктует рассудку свои правила игры. Нельзя сказать, чтобы новый способ мировосприятия был так уж противен Фришу, но бывший следователь сомневался, что способен в данный момент составить самую простенькую гематрицу.

Рассчитав процент повышения эмоциональности, мар Фриш успокоился. Гематрицы – гематрицами, а на качество обычного анализа чувственность влияла некритично.

– Подъем! – хрипло каркнул помпилианец.

Одежда насквозь пропиталась росой. Мышцы затекли, в горле першило, зуб на зуб не попадал от холода. Пробус определил направление до трассы, и полтора километра коллантарии преодолели бегом – пусть и не в том темпе, в каком мчались прошлым вечером по дну оврага. В итоге запыхались, зато согрелись.

Сверившись с картой, Пробус махнул рукой:

– Космопорт там!

Они залегли в кустах под откосом. Вряд ли местные водители придут в восторг, узрев восьмерку инопланетных бродяг. Чтобы с гарантией поймать попутку, требовался надежный способ. И этот способ в их распоряжении имелся – древний, как мир, но оттого не менее действенный.

В состав колланта входили две женщины. Приманкой вызвалась быть Анджали. Говорят, брамайни изобрели более восьмидесяти способов ношения сари. За минуту Анджали переоблачилась, безошибочно избрав вариант, от которого рыжий невропаст задышал как астматик во время приступа, а вехден Сарош минуту, если не две, цокал языком без перерыва. Приличия соблюдены, все, что нужно, прикрыто, но статная Анджали выглядела для мужчин сплошным эротическим обещанием.

С первой машиной вышла осечка. Анджали едва успела юркнуть обратно в кусты, когда мимо прогрохотал тупорылый колесный бронетранспортер в камуфляжных кляксах. Приплюснутая башенка дергалась, ребристый ствол энергично тряс дульным тормозом. В поведении ствола тоже усматривался извращенный элемент эротики. Пробус отметил это в ярких формулировках, но БТР, к счастью, уже скрылся за изгибом шоссе.

Вторым на дороге объявился громоздкий «семейный» рыдван лягушачьего окраса. Водитель, живая реклама пива, счел явление Анджали подарком небес. Дурак и не представлял, насколько он близок к истине. Из салона он выпрыгнул бодрячком, а дальше в ход пошел стандартный набор в виде кнута – поясной веревки Сароша, скрученной в недвусмысленную петлю – и пряника: шелеста крупной купюры в пальцах Пробуса. Водителю было невдомек, что вехден скорее сам удавится, чем осквернит священную веревку прикосновением к грязной шее похотливца. Зато Пробус шуршал артистически, и абориген принял единственно правильное решение.

Спустя четыре часа коллантарии поднялись на борт «Счастливчика Чаки», следовавшего рейсом Тилон – Алайна – Пхальгуна. В космопорте у них трижды проверили документы, но паспорта и визы у коллантариев были – комар носу не подточит. Ссориться с гражданами развитых планет Лиги новые власти Алайны не желали – в надежде на кредиты, инвестиции и дипломатическую поддержку.

На Пхальгуне они взяли билеты до Хиззаца – Пробус с астланином и Гиль Фриш. Специально для спутников гематр методично повторил все поисковые действия, которые ранее уже проделывал под личиной Йотама Галеви – и вскоре выяснил, что Диего Пераль находится на Китте, в составе спортивной делегации университета. Двое суток полета, и Хиззац сменился Киттой. Днем и ночью Пробус вслух живописал, как сеньор Пераль выведет его на девушку, а уж он-то, дядюшка Пробус, вытрясет из барышни ответы на животрепещущие вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?!» Фриш помалкивал. Он прекрасно знал, какой шок ждет помпилианца. Но у гематра имелись свои резоны встретиться с Диего Пералем.

IV.

Аккорд «гостевого» сигнала прозвучал в тот момент, когда Эзра Дахан, приняв контрастный душ, выходил из ванной комнаты. У Дахана в распоряжении имелось двадцать две минуты свободного времени. Визитеру повезло, а может, он прекрасно знал распорядок дня тренера.

«Знал,» – уверился Эзра, открыв дверь.

На пороге стоял гематр лет шестидесяти пяти в сюртучной паре цвета «графит-электрик». За такой неброский костюм Дахану пришлось бы выложить месячное жалованье. Сухощавым телосложением гость напоминал самого Эзру Дахана, но был выше тренера на семнадцать с половиной сантиметров.

– Мир вам. Мар Дахан?

Вопрос был задан из приличий: посетитель видел, кто перед ним.

– И вам мир. Эзра Дахан, к вашим услугам.

Тренер посторонился, впуская гостя. Тот аккуратно закрыл за собой дверь, бросил взгляд в ростовое зеркало, стоящее в прихожей, и смахнул с лацкана сюртука воображаемую пылинку. Не иначе, активировал сканер: проверить, нет ли «жучков» в апартаментах Дахана. Результат сканирования гостя удовлетворил: пять секунд спустя он вновь коснулся лацкана, отключая устройство. Затем извлек из кармана фиолетовый кристалл в золотой оправе и сжал его двумя пальцами: большим и указательным. Над ладонью всплыла голограмма служебного удостоверения, защищенная от копирования.

Алам, отметил Эзра Дахан. Я ошибся. Род занятий визитера сомнений не вызывал. Проанализировав внешний вид гостя, Дахан ясно понял, какая из гематрийских спецслужб оказала честь скромному тренеру. Старика подвели расчеты воинского звания: алам, иначе полковник, не сочетался с возрастом и поведением объекта.

– Чем обязан?

Жестом Дахан пригласил гостя войти в гостиную и присесть в кресло, но тот лишь покачал головой: «Спасибо, я ненадолго.».

– У вас в штате числится некий Диего Пераль, уроженец Террафимы?

Без сомнения, алам знал о Диего Перале куда больше Эзры Дахана. Но говорил он сейчас о другом. «У меня нет к вам претензий, мар Дахан, – говорил алам. – Напротив, я пришел к вам с просьбой.».

– Диего Пераль – мой помощник. Главным образом он выступает в роли спарринг-партнера Джессики Штильнер.

«Я лояльный гражданин, – гласил ответ тренера. – Я готов к сотрудничеству. Озвучивайте вашу просьбу, мар алам.».

– Вы довольны его работой?

– Вполне.

– Это хорошо. В таком случае я уверен: исполнить мою просьбу не составит для вас труда.

– Я вас слушаю.

«Просьба» означала указание, выполняемое без возражений. На сей счет у Эзры Дахана не имелось никаких иллюзий. Но в подобной беседе много значит форма, в которую облекается приказ. Алам демонстрировал тренеру свое расположение. Не ответить ему тем же, по меньшей мере, глупо.

– Мне бы хотелось, чтобы Диего Пераль ни в чем не нуждался. Повторяю: ни в чем. Пусть он чувствует себя комфортно. Пусть он будет заинтересован в дальнейшем сотрудничестве с вами. С вами, с Джессикой Штильнер, с расой Гематр в целом.

– Я хотел бы того же. Совпадение интересов – восемьдесят девять целых шесть десятых процента. Я основываюсь на других причинах, нежели вы, но в данном случае это не имеет значения.

– Рад, что мы поняли друг друга. Диего Пераль нуждается в средствах?

– Сейчас, насколько мне известно, нет.

– Его жалованье оставляет желать лучшего.

– У него скромные запросы.

– Тем не менее, изыщите способ повысить ему оклад. В разумных пределах, чтобы у сеньора Пераля не возникло лишних вопросов.

– Думаю, это можно будет устроить.

– Когда я уйду, на ваш коммуникатор придет сообщение с номером. Ответьте, указав потребную сумму, и на счет спортивной кафедры в Бунг Лайнари придет целевой благотворительный взнос. Никто, кроме вас, не сумеет воспользоваться этими средствами.

– Благодарю.

– Не стоит благодарности. Если возникнут другие расходы, также сообщайте на этот номер. Насколько мне известно, сеньор Пераль просил вас помочь ему в личных тренировках?

– Совершенно верно.

– И вы согласились. Правильное решение, мар Дахан. Не отказывайте и дальше. Мы готовы компенсировать все связанные с этим расходы и ваши возможные неудобства.

Эзра Дахан молча кивнул в ответ. Он верно истолковал слова собеседника о благодарности, которая не требует вербализации. Два гематра стояли в прихожей, в шаге друг от друга – две говорящие статуи. Кивок тренера нарушил обоюдную неподвижность, выдав в одном из собеседников живого человека.

– Последнее, мар Дахан. Пусть Диего Пераль продолжает тренировки с Джессикой Штильнер. В качестве спарринг-партнера или младшего тренера – на ваше усмотрение. Ему не следует отвлекаться на других спортсменов. Личное общение сеньора Пераля с Джессикой в нерабочее время также приветствуется.

– Я вас понял.

– У меня все. Мы умеем ценить оказанные нам услуги.

– Это лишнее, мар алам.

– До свиданья, мар Дахан.

– До свиданья.

Сообщение с номером пришло на коммуникатор Эзры Дахана через тридцать секунд после того, как за гостем закрылась дверь. Определив «разумную» надбавку к окладу эскалонца, Эзра еще раз прокрутил в памяти разговор с аламом. Чем Диего Пераль так заинтересовал всемогущее бюро научных связей «Каф-Малах», чей шеф был засекречен настолько, что даже не входил в КРР – комитет руководителей разведслужб? Данных для выводов не хватало. В конце концов, это не его дело. Обеспечить Диего Пералю комфорт? Расположить к расе Гематр? Почему бы и нет? Эзра Дахан не видел в этом ничего предосудительного. Что же до личных отношений Диего с Джессикой Штильнер…

Чувства людей – та область, где пасует безупречная гематрийская логика. Но у Эзры Дахана возникло ощущение, что расчеты алама могут и не оправдаться. Наверняка гость знает о сеньоре Перале много такого, что неизвестно старому тренеру. С другой стороны, иногда личное общение значит больше, чем терабайты информации. Тут у Эзры Дахана имелось преимущество перед аламом.

Брякнул уником: упало второе сообщение.

Номер отправителя на этот раз подавлялся, но старик твердо знал, кто ему пишет. «Скажите, пожалуйста, – интересовался алам, где бы он сейчас ни был, – как у Диего Пераля с логикой?» Нормально, ответил Дахан. Для варвара – твердый средний уровень. «Спасибо. Вы меня порадовали.» С минуту Эра Дахан ждал продолжения. Нет, объяснений не последовало. Возможно, это у меня что-то с логикой, подумал тренер. Вопрос про аналитические способности сеньора Пераля не укладывался ни в какие расчеты.

V.

Лучшая защита – нападение.

Древний афоризм нравился Луке Шармалю. Парадокс и систематика, умозрительность и практичность – как у любого высказывания, у афоризма имелись границы применимости, но это не умаляло его ценности и лаконичного изящества. Мудрость, проверенная веками, была как нельзя кстати.

Банкир не любил действовать поспешно. Хотя при необходимости мар Шармаль принимал решения быстро, почти мгновенно – и редко ошибался. Сказать по правде, ошибся он всего дважды за свою долгую жизнь, и в итоге сумел извлечь большую пользу из ошибок. Когда же время позволяло, глава семьи Шармалей предпочитал лишний раз все взвесить и перепроверить, запустив верификацию по трем параллельным потокам уникального гематрийского мышления. Схождение результатов, полученных разными методами – принципиально разными! – не только подтверждало верность решения задачи, но и доставляло Луке Шармалю специфическое удовольствие.

Многофакторный анализ. Формальная комбинаторика событий с векторной экстраполяцией. Расчет и сравнение вероятностей с учетом взаимодействий неявных и косвенных. Эмпирическая верификация на основе статистики предыдущего опыта.

Лука Шармаль знал эти формулировки: монография профессора Штильнера «Ойкумена: расизм как конфликт специфик мышления», раздел «Раса Гематр», главы девятая и десятая с примечаниями. Банкир никогда не говорил зятю, что в действительности, несмотря на изощренность профессорских рассуждений, все обстоит гораздо сложнее. В процессе анализа ситуации и выработки решения три потока многократно пересекались, обогащая и корректируя друг друга промежуточными результатами. Неудивительно, что все попытки компьютерного моделирования гематрийского мышления терпели фиаско. И дело тут было не в мощностях и быстродействии лучших в Ойкумене компьютеров, собранных на Ларгитасе…

Отрегулировав упругость напольного покрытия, Шармаль стал мерить шагами кабинет. Возле обзорника, имитировавшего окно во всю стену, он всякий раз задерживался на три с половиной секунды. Обзорник показывал реальный пейзаж за стенами резиденции, как если бы Лука и впрямь смотрел в окно. Небо было чистым – ни облачка, ни инверсионного следа от летательных аппаратов. Перед мысленным взором Шармаля прозрачная глубина киттянских небес быстро заполнялась белыми закорючками цифр и символов, которые складывались в исполинскую трехмерную матрицу. Лука мог обойтись и без визуализации мыслительных процессов, но так ему лучше думалось.

«Приятнее,» – определил бы на его месте не-гематр.

Восемь шагов к стене, восемь обратно. Задержаться у обзорника на три с половиной секунды. Обновить зависшую в небе облачную матрицу. Внести коррективы в параллельные потоки. И снова – восемь шагов до стены, восемь обратно. Так это выглядело со стороны. Знаменитого финансиста «зациклило». Уж не погружается ли он в апато-абулический синдром? Не пора ли вызывать врача?

…Наблюдателя Лука Шармаль отправил в спорткомплекс «Тафари» за два дня до начала турнира. Строгий приказ гласил: никаких «жучков» и нанокамер, напыленных на одежду. Личных контактов с объектом избегать. Держать дистанцию, себя не обнаруживать. Для такой работы не требовался экс-следователь Фриш – с заданием справился сотрудник личной службы безопасности. Его ежедневный отчет пришел сорок семь минут назад и был лаконичен.

Сегодня во время утренней пробежки камера дистанционного наблюдения за объектом в течение тридцати шести минут сорока одной секунды давала фальш-картинку. Причина: использование генератора композитной камуфляжной иллюзии с мультидиапазонной «глушилкой»; вероятность – девяносто восемь процентов. С вероятностью девяносто шесть целых и семь десятых процента в этот промежуток времени объект контактировал с неизвестным(и). Отследить контакт не удалось. Содержание беседы установить не удалось.

Скупой информации Луке Шармалю хватило с лихвой. С Диего Пералем контактировал отлично оснащенный профессионал. Предпринятые им меры предосторожности ясно свидетельствовали: контактер был уверен, что за Пералем следят. И, тем не менее, счел необходимым встретиться.

Расчет вероятностей давал следующий расклад:

– Разведка Великой Помпилии, полагая, что Пералем интересуются гематрийские «коллеги», решила форсировать события. Вероятность – семьдесят две целых и три десятых процента.

– В игру вступила разведка другой расы. Вероятность – семнадцать целых и четыре десятых процента.

– С Пералем контактировал представитель частной компании или преступной организации. Вероятность – восемь целых, одна десятая процента.

– Контакт не имеет отношения к секрету пассажирского колланта и преследует иные цели. Вероятность – две целых, две десятых процента.

Последний пункт явился для Шармаля неприятным сюрпризом. Вернее, не сам пункт, а соответствующая ему вероятность. Две целых и две десятых процента – на самом деле не так уж мало. Эмпирическая верификация по данным статистики предыдущего опыта подсказывала Луке, что здесь вступают в действие неучтенные факторы, а следовательно, данный пункт нуждается в поправочном коэффициенте. Точному исчислению коэффициент не поддавался.

Досадная неопределенность не повлияла на конечный вывод и решение. Настала пора действовать, причем действовать на опережение.

VI.

В кратере Тафари клубился туман.

Клочья перламутра оседали на стенах чаши, вылепленной из земного праха наилучшим гончаром – природой. Ближе к краю они липли к скальным уступам так, словно целиком состояли из клея. Ниже туман бурлил, кипел, сливался в сплошную массу овсяной каши. С наслаждением, равно свойственным людям и катастрофам, он погребал под собой отели, спорткомплексы, бассейны, фехтовальщиков, тренеров, судей, массажистов – и, конечно же, зрителей, прилетевших на Китту ради наслаждения: зрелища откровенного, бесстыже выставленного напоказ соперничества. Туман был демократом, он жрал всех без разбору: богатых, бедных, здоровых, больных, живых, мертвых.

– Кстати, о мертвых, – сказал Пробус. – Сеньор Пераль, дружочек, вы абсолютно уверены…

– Замолчите, – перебил его Гиль Фриш.

– Ну мало ли! Например, летаргия. Ошибка врачей…

– Замолчите!

Незнакомая интонация, взорвавшая реплику гематра, заставила помпилианца прикусить язык. Много позже Пробус поймет, что впервые услышал от мар Фриша эмоционально окрашенную реплику, а сейчас он просто сел на камень и обхватил голову руками.

Спиной к ним обоим, Диего Пераль стоял на краю кратера.

– Спуск, – заметил он. – Спуск опаснее подъема.

– В каком смысле? – уточнил Фриш. – В философском?

– Во всех смыслах.

Я перестаю его понимать, отметил мар Фриш. Он молчал во время всего рассказа Пробуса. Я молчал – и он молчал. Помпилианец, размахивая руками и брызжа слюной, живописал, как в космосе мы встретились с покойницей, до сих пор летящей с Террафимы на Хиззац. Пробус не скупился на подробности, описывая собственные впечатления от встречи с усопшей сеньоритой де Кастельбро, где «чуть не обосрался» было самой слабой из характеристик. Сеньор Пераль слушал и лишь кивал в такт. Казалось, ему пересказывают одну из пьес, написанных Пералем-старшим. Он изменился, и момент перемены легко вычленить со стопроцентной точностью. Это фраза сеньора Пераля, обращенная к Пробусу: «Ангел ты или бес, в любом случае я иду за тобой.» Решение принято, все остальное – частности.

– Я думал, это я в аду, – сказал Диего Пераль.

– Это я в аду, – огрызнулся Пробус. – И черти жарят мою задницу.

– Нет, – с серьезностью психопата, объясняющего жертве мотивы своего ужасающего поведения, ответил Диего. – Вы заблуждаетесь, сеньор. Вам плохо, вот вы и преувеличиваете. Я тоже преувеличивал, и сейчас мне стыдно. Она до сих летит с Террафимы на Хиззац. Мертвая, она летит с Террафимы на Хиззац…

Он повторил мысль Фриша дословно, с такой уверенностью, что гематр едва не заподозрил в эскалонце латентного телепата. Черный ворон, Диего Пераль стоял над кратером, изучал метаморфозы предрассветного тумана и размышлял вслух о пекле и неврозах. Над горизонтом всплыл краешек Альфы Паука, прожигая насквозь перину облаков. Лучи солнца соткали вокруг Пераля яркий ореол, облепили желтым пухом, превращая ворона в цыпленка. Это было бы смешно – в другом месте, в другое время.

– Знаете любимую легенду моего отца? – спросил Диего. Рукой он сделал замысловатый жест, из которого тренер Дахан вынес бы кучу информации о защитах и атаках. – У поэта умерла жена, и он, не перенеся разлуки, спустился за ней в преисподнюю. Сатана в тот день пребывал в добром расположении духа. Он разрешил поэту забрать душу жены наверх, к людям. Но поставил условие: не оглядываться всю обратную дорогу. Разумеется, поэт оглянулся.

– Я бы тоже оглянулся, – согласился Пробус. – Нет, я бы вообще не спускался в ад. Ради жены? Ни в коем случае.

– Поэт оглянулся, – невозмутимо продолжил Диего, – и увидел, как его жена страстно отдается напоследок какому-то дьяволу. Ангелы прекрасны, даже падшие. Их красота очаровывает женщин вернее, чем прелесть ангелов, славящих Господа на небесах. Этот дьявол не был исключением. Рыдая, поэт кинулся прочь. Вскоре он вернулся домой, а его жена…

Пробус стукнул кулаком по колену:

– Трахается с чертом! Что за чушь вы несете, золотце?

– Чушь? Возможно. Мне никогда не нравилась эта легенда. Я думал: что, если измена жены была сатанинским наваждением? А если и нет, то почему трусливый поэт сбежал? Почему не вступил в бой с дьяволом, увенчавшим его рогами? Я был глуп, сеньоры, молод и глуп. Теперь я думаю иначе. Надо идти вперед. Просто идти вперед и не оглядываться. Тогда у тебя есть хоть какой-то шанс… Я кажусь вам безумцем?

– Да, – сказал Пробус.

– Нет, – сказал Фриш.

– Летим, сеньоры. Летим немедленно! Едва я вспомню, что она все еще там, на пути к Хиззацу…

– Летим? – помпилианец хрипло расхохотался. Под левым глазом Пробуса забилась синяя жилка, на лбу выступили крупные капли пота. – Дорогуша, у меня начинается понос от одной мысли о выходе в волну! Уверен, мой драгоценный коллега…

– Это правда, – кивнул Фриш. – Мне тоже страшно.

Секундой раньше гематр закончил расчеты персонального чувственного фона. Получалось, что мар Фриш сейчас менее эмоционален, чем после аварийного возвращения на Алайну, но более эмоционален, чем обычно, до экстремальной встречи с покойной сеньоритой де Кастельбро. Разница не сводилась к банальным пропорциям. Расчеты показывали, что в данный момент эмо-фон на семь процентов выше стандарта, присущего гематрам, и вдвое слабее пикового значения, которым Гиль Фриш назначил свое состояние на Алайне. Для того, чтобы сделать из этого какие-то осмысленные выводы, требовалось время. Время и опыт, накопленный фактаж.

– Не надо, сеньоры, – Диего Пераль повернулся к собеседникам. – Мы зря тратим время. Вам страшно, мне страшно, но мы летим, и все тут.

Пробус криво ухмыльнулся:

– Вы заставите нас силой, дорогуша?

– Я? Нет.

– Тогда кто же? Власти?

– При чем здесь власти? Вы сами заставите себя взлететь. Вы не можете без полетов, я же вижу. Вы продали душу за ска́чки по космосу. Прикованные к земле, вы зачахнете. Космические корабли? Нет, они вас не удовлетворят. Пьяницу не напоить водой. Это как…

Щелкнув пальцами, Диего подыскал сравнение:

– Это как безрукий боец. Он все равно изыщет способ драться.

– Душу? Продали?! – вскочив, Пробус топнул ногой, словно намеревался пойти в пляс: – А что? Вы правы! Вы триста раз правы, только не надо разговаривать с нами, как сержант с новобранцами!

– Я мастер-сержант, – на лице Диего не возникло и тени улыбки. Окажись здесь Мигель Ибарра, восстань на миг из могилы, и лихой контрабандист подтвердил бы: да, такое лицо было у мастер-сержанта Пераля перед тем, как на Дровяном бастионе началось самое веселье, а какое лицо у него стало потом, вам и знать не надо, господа хорошие. – С новобранцами я разговаривал иначе. Вам бы не понравилось, это точно.

– Ну тогда – как мамаша с детьми!

– Мы не можем взлететь вдвоем, – вмешался Фриш.

Диего показал гематру три пальца: втроем.

– Вдвоем, сеньор Пераль. Вы, как ни крути, пассажир, а не коллантарий. Мы не взлетим и втроем: Якатль ждет нас в гостинице. Для взлета требуется коллант в полном составе. Вы способны подождать, сеньор Пераль?

– Да. Только поторопитесь.

– Я имею в виду, подождать так, чтобы не натворить глупостей?

Диего Пераль долго молчал.

– Я попытаюсь, – наконец произнес он.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Живоглот:

Я жизнь провел в резне, как дьявол в пекле, Колол, рубил, валял, кусался, грыз, Я – корифей трагической игры, Я – золотой дублон, лежащий в пепле, Мой нож кровав и жребий мой кровав – А ты? Что делал ты?

Капитан Рамирес:

Я? Убивал.

Мордокрут:

У моего клинка манеры гранда, Он кланяется только мертвецам, Я – идеал отменного бойца, Я – сонмище воинственных талантов! В моей душе кипит девятый вал, А ты хоть раз кипел?

Капитан Рамирес:

Я убивал.

Ухорез:

Подруга шпага! Мы в любой таверне Запомнились по шрамам и рубцам, Оставленным на память молодцам – Им и сейчас икается, наверно! Один удар, и трое наповал! Ты там бывал?

Капитан Рамирес:

Я? Нет. Я убивал.

Живоглот, Мордокрут, Ухорез(хором):

А часто ли?!

Капитан Рамирес:

Случалось, убивал. Я не мастак хвалиться по тавернам, Я не горжусь уменьем палача, Убийство, вне сомнений, это скверно…

Живоглот, Мордокрут, Ухорез(хором):

Когда ж ты это делаешь?!

Капитан Рамирес:

Сейчас.

Убивает всех троих.

Глава вторая. Выигрышные сцены.

I.

– Удачи! – вполголоса пожелал Диего.

Джессика не ответила. Даже не кивнула, показав, что слышит, благодарит за доброе напутствие. Молодец, отметил маэстро. Наука пошла впрок. Сердцем, мыслями, всем существом Джессика Штильнер была там, на площадке, выделенной для поединка гематрийки с Рудольфом Шильдкнехтом. Сам бергландец вошел на площадку минутой раньше. Спокойный, обманчиво-медлительный, с добродушным выражением лица – щекастого, усеянного веснушками – Шильдкнехт ждал соперницу, опустив близнецовые рапиры остриями вниз. Рухни небо, провались земля в тартарары, а этот человек, похожий на плюшевого медвежонка размером с гориллу, сонно вздохнет и спросит: «Что-то случилось?».

Если Диего Пераль и завидовал чему-то в сей бренной юдоли скорбей, созданной для мучений грешников, так это спокойствию бергландца. Собственный разум маэстро с раннего утра, с той дьявольской пробежки, где двое коллантариев открыли Пералю ужасную тайну мятущейся души Энкарны де Кастельбро… О, разум плясал босиком на раскаленной сковородке, вскрикивая не от боли – от нетерпения. Ждать, пока коллант соберется на Китте? Это невыносимо! Будь в воле маэстро рвануться ввысь, за облака, не нуждаясь в компании, как безногий калека нуждается в приятелях, когда хочет подняться по лестнице в убогую мансарду – он ни секунды бы не колебался. Калека хотя бы может ползти по ступенькам, цепляясь руками за перила, а Диего Пералю отказали и в такой крошечной милости. Маэстро больше не считал коллантариев бесами, чья задача – погибель душ человеческих. Ни один бес, рожденный в преисподней, не способен так притворяться. Солдат, учитель фехтования, Диего оставался сыном своего отца, а значит, театральной косточкой, пылью подмостков. Он знал цену притворству, актерству, мастерству лицедея. Живчик, рассказавший Пералю о заоблачной встрече с Карни, не солгал ни в едином слове. Маэстро видел, как у помпилианца тряслись руки, прыгали губы, как нервный тик трепал нижнее веко, а в глазах, налитых кровью от недосыпа, мелькал ужас – чище ключевой воды, пронзительней крика ястреба на рассвете. На фоне бесстрастности гематра такая взвинченность напугала бы неискушенного зрителя – страх заражает быстрее чумы. Сказать по правде, Диего Пераль поначалу тоже испугался. Он не знал, что внутренне смирился с утратой; не знал, что согласен страдать, но не действовать – не знал до тех пор, пока вдруг не понял, что смирение выгорело дотла, а страдание превратилось в свирепую жажду действий.

Ждать? – хуже пытки.

– К бою!

Джессика Штильнер и Рудольф Шильдкнехт отсалютовали друг другу, и силовой колпак сомкнулся вокруг них. Бергландец принял свою обычную стойку, выставив оба клинка далеко вперед. Левая, ведущая рапира, слегка приплясывая, целилась острием в грудь Джессике. Правую руку Шильдкнехт поднял вверх, изящно отставив в сторону «подвешенный» локоть. Медвежонок превратился в журавля, начавшего раскрывать крылья, да так и замершего на середине движения. Чувствовалось, что Шильдкнехт, равно владея правой и левой руками, с легкостью поменяет стойку на противоположную, и не один раз, но главному положению «близнецов» он не изменит: передняя рапира – ниже, задняя – выше.

Выдерживая безопасную дистанцию, Джессика внимательно следила за маневрами противника. Каждая мелочь, каждое подрагивание мышц давали изощренному гематрийскому мозгу пищу для головоломных расчетов. Предсказывая намерения Шильдкнехта, девушка отлавливала атаку в зародыше, а финт – на вдохе; выстраивая чужую комбинацию до того, как она воплотилась бы в жизнь, фехтовальщица отсекала закладку фундамента раньше, чем на этом фундаменте воздвигся бы дом. Имея фору, подаренную особым талантом гематров, Джессика шпагой успевала контролировать пару рапир бергландца. Кинжал ученица Эзры Дахана держала вплотную к собственному телу, прижав к боку. Наверное, не слишком надеялась на короткий клинок, приберегая кинжал для ближнего боя.

Методичность бергландца сыграла с ним злую шутку: Шильдкнехта было нетрудно считать. Впрочем, и он мало-помалу приноровился к манере Джессики. Стальные запястья, шелковые плечи: хлесткими батманами Шильдкнехт тревожил шпагу соперницы, то и дело нанося мгновенные уколы в корпус. Все чаще шпага не справлялась с двойной нагрузкой, и тогда ей на помощь приходил кинжал: блестящая рыбка выныривала из воды, звенела во всеуслышанье: «Я здесь!» – и вновь уходила на глубину. Советы маэстро, одобренные тренером, Джессика выполняла безукоризненно, отступая не назад, а назад и в сторону, держа бергландца в центре круга. На прямой дорожке Шильдкнехт давно бы «начинил» девушку парой-тройкой туше́. Но эскалонская цепочка прыжков и отскоков, похожих на фигуры замысловатого танца, смущала рапириста. Вынужден на выпаде делать отмашку второй рапирой, чтобы увести «близнеца» под мышку или вниз, бергландец открывался сбоку – и Джессика пыталась реализовать этот шанс с методичностью, сделавшей бы честь самому Шильдкнехту.

Выигрышная сцена, подумал маэстро. Так сказал бы отец. Вся в красном, Джессика Штильнер служила центром композиции, подвижной точкой, куда стягивались взгляды. Декоративный, чуть ниже талии, плащ цвета свежей крови бился за плечами гематрийки от любого резкого движения – волна на привязи. Прекрасно, оценил маэстро. Главное, вытянуть кульминацию. Этот спектакль – краткий, в один акт. Дольше ей не продержаться.

– Ваша тактика? – спросили рядом.

Бок о бок с Диего, внимательно следя за поединком, стоял Антон Пшедерецкий. Весь в синем, при шпаге, он заранее оделся для боя – согласно расписанию схваток, встреча Пшедерецкого и бойца с Тилона намечалась после обеда. Лицо спортсмена – такое знакомое лицо, будь оно проклято! – оставалось безмятежным, как июльское небо: ни тучки, ни облачка. Казалось, Пшедерецкий – зритель из привилегированных, кому необязательно сидеть на трибунах, довольствуясь голограммой; зритель, а никак не боец, и уж тем более не фаворит турнира.

Даже в мыслях Диего Пераль запретил себе называть этого человека доном Фернаном. Будто в сказке, сковал сердце стальными обручами, обмотал цепью, запер на замок. Сердцу только дай волю! – слово за слово, имя против имени, глядишь, клинки уже вылетели из ножен. Маэстро и в детстве был сорванцом, мальчишкой из тех, кому ворованные яблоки слаще своих. Запреты действовали на него раздражающе.

– Сеньорита Штильнер, – ответил он, поразившись сухому, безжизненному звучанию собственного голоса, – ученица сеньора Дахана. Я – ее спарринг-партнер, не более.

Пшедерцкий рассмеялся:

– Прибедняетесь? Зря, господин Пераль. Или лучше – сеньор Пераль? Дон Диего?! Знавал я ваших земляков: горячие парни! Поименуй любого не так, как он считает достойным, и добрая драка тебе обеспечена. А уж если речь зайдет о титуловании… Я прав, сеньор Пераль?

– В моем случае – нет. Зовите меня так, как сочтете нужным.

– Понимаю, – кивнул Пшедерецкий. – Спарринг-партнеру приличествует скромность. А мы тут на мыло изошли от любопытства. Как же, темная лошадка, любимчик старика Эзры, последний ученик Леона Дильгоа… Кое-кто болтает: лучший ученик. Дескать, Эзра недаром положил на вас глаз.

– Боитесь конкурента? – вырвалось у Диего.

Он сразу пожалел о своей горячности. Если рядом с ним Антон Пшедерецкий, чемпион и звезда спорта, спарринг-партнеру фехтовальщицы из второго (третьего?) эшелона должно быть стыдно за откровенную, ничем не подкрепленную наглость. Поступок, недостойный мужчины и дворянина – вот что значил вопрос о страхе и конкуренции. Если же с Диего Пералем беседует дон Фернан, прикрывшись чужим именем, словно щитом, тот самый дон Фернан, который в университетском зале разделал маэстро под орех…

Стоп, одернул себя Диего. Никаких Фернанов.

Пшедерецкий с полминуты молчал. К концу этих тридцати секунд – колоссальный промежуток времени для фехтования! – события на площадке ускорились: Джессика стала агрессивно взвинчивать темп. Считая Шильдкнехта быстрее и быстрее, превратив в счетный механизм не только рассудок, но и все тело целиком, гематрийка орудовала шпагой на грани возможного. Единственным клинком, практически не пуская в ход кинжал, она вынуждала «близнецов» бергландца изворачиваться, чудом избегая фатального столкновения друг с другом. Преимущество Шильдкнехта, заключавшееся в длине рапир, контролирующих дистанцию, исподволь начало оборачиваться проблемой. Чтобы не запутаться, «близнецам» требовалась амплитуда движений, а значит, бергландец должен был перемещаться по площадке ничуть не медленнее, чем молодая гематрийка. Длина двух родственных рапир против длины и взрывной энергии двух девичьих ног – Джессика Штильнер взламывала ледяное спокойствие противника, и лед шел опасными трещинами.

– Вы мне не конкурент, – сказал Пшедерецкий. В тоне спортсмена не крылось желания оскорбить, отомстить Диего за его выпад. – Нам не конкурент, таким, как я. Во-первых, я скоро оставлю спорт. Возраст, знаете ли. Лучше уйти на пике карьеры, чем прозябать на десятых ролях…

Десятых ролях, мысленно повторил Диего. Случайность? Оборот речи? Или намек: я в курсе вашего прошлого, хитроумный сеньор Пераль, в курсе, кто ваш отец, и вообще мне известно больше, чем случайному господину Пшедерецкому…

Стоп. Хватит.

Впервые маэстро пожалел, что мар Дахан смотрит поединок Джессики с Шильдкнехтом не вживую, а от судейского столика, в «волшебном ящике», позволяющем укрупнить любое действие, замедлить, повторить – короче, разобрать его, словно кусок вареной телятины, на волокна. Будь Эзра Дахан здесь, маэстро было бы проще замолчать, сделать вид, что целиком поглощен схваткой. Пшедерецкий или дон Фернан – кто бы ты ни был, сеньор, при мар Дахане ты бы вел себя иначе.

– Вы тоже в возрасте, – продолжал Пшедерецкий, нимало не заботясь душевным состоянием Диего. Взгляд его подмечал все изменения, происходящие под силовым колпаком. Это не сказывалось на манере разговаривать: доверительной, чуточку небрежной, ничем не похожей на утрированную томность дона Фернана. – Вам поздно начинать погоню за титулами, званиями, медалями, а в конечном счете – за славой и деньгами. Вы станете тренером, сеньор Пераль.

– А вы? – огрызнулся Диего.

И лишь потом сообразил, что в пророчестве Пшедерецкого обижаться было не на что.

– Я? Вряд ли. Тренерский заработок меня не интересует. Я обеспеченный человек. Разве что я очень соскучусь по звону клинков… У меня к вам предложение, сеньор Пераль. Давайте заключим пари?

II.

Направленный луч гиперсвязи перехватить невозможно – во всяком случае, теоретически. Лука Шармаль не был специалистом в данной области, но он доверял заключениям независимых экспертов. В особенности, хорошо оплаченных независимых экспертов. Те считали, что луч нельзя перехватить и практически, но засечь факт передачи и в конечном счете установить адресата – вполне.

По этой причине Лука Шармаль давно обзавелся личным комплексом гиперсвязи. Комплекс объединял в единую сеть узлы, установленные на всех планетах, где располагались резиденции финансиста. Сеть обошлась Луке в сумму поистине астрономическую, но глава семьи Шармалей считал, что безопасность того стоит.

Личные апартаменты банкира на Китте и переговорный пункт разделяло сто восемьдесят три метра по прямой. Или двести девяносто шесть метров, если идти через парк, мимо беседки, увитой плющом, и пруда с вуалехвостыми пираньями. Вызвать кар? Нет, обойдемся – людям в возрасте полезно гулять пешком на свежем воздухе.

Благоухание магнолий. Трепет слюдяных крылышек. Рой стрекоз над зеркалом пруда. Плавные изгибы вуалей – так пираньи хвостами подманивают добычу. Едва глупая рыбешка вознамерится вцепиться в соблазнительный хвост, как на месте хвоста возникает зубастая пасть.

Действие на опережение.

Вот чем собирался заняться Лука Шармаль: действиями на опережение. Джессика, его внучка, полагала такую тактику залогом успеха в фехтовании. «Только ли в фехтовании?» – мысленно спрашивал банкир, слушая эмоциональные монологи Джессики. Сочетание чувственности варваров и расчетливости гематров – присутствие внучки было для деда лучшим лекарством. Итак, опережение: сперва мы свяжемся с сенатором Тарквицием. Финансовое благополучие сенатора зиждется на фундаменте по имени Лука Шармаль, следовательно, Тарквиций будет сговорчив. А с людьми, на которых мы выйдем через сенатора, придется поторговаться. Значит, с ними мы встретимся лично.

Фундамент по имени Лука Шармаль. Превосходный, высокохудожественный, очень полезный для психического здоровья образ. Сегодня, вне сомнений, удачный день.

«Почему Помпилия?» – спросил банкир сам себя. И ответил: у нас нет предубеждений. Мы готовы сотрудничать с любым, кто предложит лучшие условия. Дано: помпилианцы ближе всех подобрались к тайне пассажирского колланта. Варианты решений: тянуть время? Ждать до последнего, пока служба безопасности Великой Помпилии сама выйдет на Луку Шармаля? Проигрышная позиция. Нет, господа сенаторы, это не вы раскрыли наш секрет и грозитесь вывести нас на чистую воду – мы сами обратились к вам с деловым предложением.

Нам и выдвигать условия.

Проснувшись на час раньше обычного, банкир старался думать о себе во множественном числе: мы обратились, нам выдвигать. Врач рекомендовал делать такую профилактику с регулярностью до трех раз в месяц. Иначе, говорил врач, апато-абулический синдром начинает дышать нам в затылок.

Дышать в затылок, отметил банкир. Сейчас воспользуемся.

Обращаться к кому-либо другому, когда помпилианцы дышат тебе в затылок? Нецелесообразно. Помпилия, строго-настрого запретившая своим гражданам выход в коллант с астланином «на поводке», как никто заинтересована в нашем секрете. Тут и соображения безопасности, и желание обладать приоритетом во всем, что связано с коллантами, и открывающиеся выгоды… Шармаль насчитал одиннадцать пунктов разной степени важности. Пунктов набралось бы до тридцати, будь Лука Шармаль лучше знаком со специфическими особенностями помпилианской психики. Ряд факторов расчету не поддавался, но и так было ясно: стоит намекнуть будущим партнерам, что секрет пассажирского колланта вместе с двухлетними практическими наработками может уплыть в чужие руки – или стать достоянием всей Ойкумены! – как рабовладельцы станут сговорчивей. Вероятность, что у них удастся выторговать приличные условия – девяносто три процента, плюс-минус четыре десятых. Главное, уведомить помпилианцев, что в случае конфликта интересов весь фактаж будет передан зятю банкира, и в открытом доступе появится академическая статья за авторством профессора Штильнера… Вариант со статьей – именно он, а не угроза передачи новой коллант-технологии конкурентам – оказывался наиболее действенным по всем расчетам. Это доставляло банкиру алогичное, парадоксальное, а значит, исключительно полезное для рассудка гематра удовольствие.

Материалы для ответного шантажа? У помпилианцев их нет. Допустим, они раскопают информацию о нелегальных перевозках. Это слегка подмочит нашу репутацию, но о приоритете в вопросе пассажирских коллантов рабовладельцам придется забыть. Они это поймут намного быстрее, чем успеют наделать глупостей. Вероятность силового развития ситуации, вплоть до покушения на нас? Ноль целых двадцать три сотых процента. Всем известна предусмотрительность гематров, особенно при сделках такого масштаба. В качестве страховки мы предупредим новых партнеров открытым текстом: в случае нашей скоропостижной смерти мы завещаем им…

Как говорит профессор Штильнер, будучи навеселе?

Ах да, вагон говна.

Свои выкладки Шармаль перепроверил четырежды, потратив три часа девятнадцать минут драгоценного времени. Ошибка исключалась: они договорятся.

– Добрый день, мар Шармаль!

Внешний пост охраны. Общее параметрическое сканирование. Внутренний пост. Папиллярный идентификатор. Проверка на наличие «жучков». Экспресс-анализ ДНК. Паранойя? Ничего подобного. Раз за разом в узлы гиперсвязи пытались проникнуть непрошеные гости. Однажды – под видом самого банкира, прибегнув к модификации тела.

– Прошу вас!

Вспыхнул зеленый индикатор. Лука прошел в кабину, коснулся дюжины сенсоров – пассаж, сложный даже для профессионального музыканта – активируя передатчик и контуры защиты. Обычно на узлы ставят три контура. Четвертый, особый, являлся сюрпризом для излишне любопытных.

– Аппий Лар Тарквиций на связи, – уведомила информателла.

В рамке возникло плоское изображение абонента. Розовощекий сенатор с благородной сединой на висках радушно улыбнулся банкиру:

– Аве, мар Шармаль!

– Здравствуйте, сена…

Изображение жизнерадостного Тарквиция мигнуло и пропало, рассыпавшись фейерверком разноцветных пикселей. На миг Луке почудилось, что улыбка сенатора зависла в центре рамки, отказываясь исчезать. Удостовериться, так ли это, Шармалю не дали – в рамке объявился незнакомый гематр лет шестидесяти пяти, одетый в сюртучную пару цвета «графит-электрик».

– Прошу прощения, мар Шармаль, что прервал ваш сеанс связи. Разрешите представиться: Яффе, алам Яффе. Уверен, нам с вами следует побеседовать, прежде чем вы продолжите разговор с сенатором Тарквицием. Я уже еду к вам.

– Когда вас ждать? – спросил банкир.

– Через тридцать семь минут сорок секунд. Это время вас устроит?

– Вполне.

Хвост, подумал Лука Шармаль. Хвост обернулся зубастой пастью. Изумительный образ; польза высшей пробы. Надо запомнить.

III.

– Пари? – настаивал Пшедерецкий. – Я ставлю на Шильдкнехта: ваша подопечная скоро выдохнется. Ну как, принимаете?

– Ставлю на Джессику, – без колебаний ответил Диего. – Только учтите, я беден. Высокие ставки мне не по карману.

Пшедерецкий тихо засмеялся:

– Деньги? Нет, денежный выигрыш – это по́шло. Давайте загадаем по желанию. У вас есть заветное желание? У меня – есть. Кто выиграет пари, у того исполнится заветное желание. Идет?

– Да, – кивнул Диего. – Принимается.

Он уже понимал, что этот удар пропустил. Заключил договор с дьяволом: все блага налицо, но отравлены неизбежной перспективой смолы, кипящей в котле. Рана болела: маэстро не знал, какое из двух желаний заветней. Убить дона Фернана? Увидеть Карни? Убить – значит ли это утешиться? Увидеть – значит ли это помочь? Воскресить? Господи, прости за ересь, кощунство, отвратительное святотатство, но – воскресить?! Если рапира, брошенная на морском берегу близ Эскалоны, способна возникнуть наваждением в безумном аду космоса, а затем – воплотиться холодной сталью на Хиззаце, возможно ли, что неприкаянная душа Карни, застряв на тернистой дороге, имеет шанс обрести не покой, не жизнь вечную – жизнь бренную, плотскую, новую? Или рапир две – одна ржавеет у моря, другая греет бедро хозяина? И Энкарн де Кастельбро тоже станет две – одна воскреснет, как после трубы ангела, возвещающего Страшный суд, другая же продолжит скитаться в черных неверующих небесах?! Нет, лучше оставить мечты о чуде, лучше желать понятного: убийство, месть. Тогда и разочарование будет меньше. Два желания: заветные, ядовитые. Сбудется ли так, чтобы исполнились оба? Или придется выбирать? Или Господь, видя омерзительные колебания грешника, откажет рабу своему Диего в воплощении любых мечтаний, что бы раб ни выбрал?! Не загадывай, вспомнил Диего. Отец говорил: «Не загадывай, дурачок! Судьбе нет слаще удовольствия, чем разбить наши надежды вдребезги. Не загадывай, это все равно что трогать языком гнилой зуб…».

– Да, – повторил он.

На площадке бушевал вихрь. И маэстро, и Пшедерецкий, и уж тем более судьи, склонившиеся к «волшебным ящикам», прекрасно понимали, что эта пара фехтовальщиков не созрела для таких высоких скоростей. Плыла техника, чудил глазомер. Мастерство подменялось напряжением, точность – стремительностью, искусство – силой. С дистанцией творились чудовищные метаморфозы: казалось, соперники отбросят оружие прочь и вступят в рукопашный бой – а вот уже они далеко друг от друга, и лишь кончики клинков перезваниваются накоротке, отыскивая брешь для атаки.

Джессика Штильнер и Рудольф Шильдкнехт успели заполучить по десять-двенадцать килограммов лишнего веса – нейтрализаторы бдили, фиксируя каждое туше́. Но отягощения не сказывались на динамичности маневров. «Раны», если так можно выразиться, располагались удачно, позволяя спортсменам без проблем приноравливаться к лишней тяжести.

– В нее легко влюбиться, – сказал Пшедерецкий. – Экий темпераментище…

Он еле слышно вздохнул:

– Темперамент гематрийки? Любовник госпожи Штильнер будет чувствовать себя извращенцем. Не находите?

– Обсуждать женщин в подобном тоне… – начал было Диего.

Улыбаясь, Пшедерецкий перебил маэстро:

– …недостойно мужчины. Или даже так: недостойно благородного человека. Знаю, сеньор Пераль. Приношу глубочайшие извинения вам и госпоже Штильнер. У меня злой язык. Вы вызовете меня на дуэль? Без нейтрализатора?

В речи Пшедерецкого мелькнули знакомые нотки: верткие серебряные рыбы в мутной воде. Дуэль, подумал Диего. Намекает? Издевается? А может, все проще: я – варвар, мне чужда раскрепощенность цивилизованной Ойкумены, и я ищу подвох в обычнейшей светской болтовне? Диего Пераль, ты смешон, как старомодный ботфорт в рубке космического крейсера…

– Извинения приняты, – сухо ответил маэстро.

Он ждал и дождался. Вихрь служил прелюдией, вступлением к экспромту, продуманному заранее самым тщательным образом. «Экспромт? – говаривал Луис Пераль, и в глазах отца играли смешливые искорки. – Задача актера, мальчик мой, состоит в том, чтобы убедить зрителя: ты импровизируешь на ходу, ты остроумен без подготовки. Ты должен преподнести публике акт творения: здесь и сейчас, приятного аппетита! Ничто не требует такой подготовки, как экспромты. Перефразируя эту мудрую мысль, я повторяю: ничто не требует такой подготовки, как необходимость уверить зрителя в том, что ты совершенно не готовился! Господь создал наш мир экспромтом. Я даже представить боюсь, сколько времени Он перед этим…» Тут маэстро обрывал отца, требуя почтения к вере. Сегодня, на турнире, Пераль-старший наверняка одобрил бы молодую гематрийку – Джессика сыграла, как по нотам.

– Черт возьми! – охнул Пшедерецкий.

Улучив момент, когда дистанция позволила пустить в ход короткий клинок, Джессика – из низкого парирования, даже не подумав выпрямиться – швырнула кинжал в лицо Шильдкнехту. Бросок был сделан без замаха: краткий, резкий всплеск кисти. Так стряхивают капли воды, так отгоняют назойливую муху. Гематрийский рассудок, способный к сложнейшим расчетам, фехтовальный опыт бергландца – все криком кричало, что у кинжала нет ни единого шанса попасть в цель острием. Тем не менее, Шильдкнехт отпрянул, чисто по-человечески среагировав на бросок. Он машинально приподнял своих «близнецов», пытаясь закрыться рапирами, и опоздал, потому что опоздание Джессика Штильнер просчитала до мельчайших тонкостей, как и подъем рапир в высокую позицию.

Кинжал угодил плашмя в плечо спортсмена. Честно отмечая любое попадание – силу, точность, качество потенциального ранения – педант-нейтрализатор добавил бергландцу самую малость: пятьсот граммов в худшем случае. Но эти злополучные полкилограмма, помноженные на мощное движение торса Шильдкнехта, вынудили бергландца откинуться дальше, чем он хотел, и поднять рапиры выше, чем он собирался. А Джессика уже заканчивала головокружительный пируэт, срывая с себя плащ освободившейся левой рукой. Завязки плаща, пришитые «на живую нитку», от рывка лопнули, и алая волна захлестнула, накрыла, повлекла в пучину скрестившихся «близнецов».

Шпага вонзилась Шильдкнехту под челюсть.

Вернее, вонзилась бы, сражайся бойцы всерьез. Здесь же, на площадке, острие шпаги отскочило от нежной плоти, словно ударилось о каменную стену. Смертельное ранение – нейтрализатор одарил бергландца дополнительным весом, равным собственному весу Шильдкнехта. Спортсмен рухнул, как подкошенный. В падении он умудрился высвободить левую рапиру – и, воспользовавшись мигом торжества Джессики Штильнер, нанес девушке изумительный укол выше колена.

Двойной укол, отметил Диего. Правая рапира, следуя за освободившимся «близнецом», ужалила бедро Джессики через ткань плаща. Рудольф Шильдкнехт был природным бойцом, он дрался до конца. В реальной схватке оружие проткнуло бы и плащ, и ногу. Учитывая, что он бил вслепую, не в силах оторвать щеки, превратившейся в гирю, от пола… Браво, одними губами произнес Диего. Браво, земляк.

– Браво! – воскликнул Пшедерецкий. Бледные щеки его окрасились слабым румянцем. – У Руди мертвая хватка! Не правда ли, он мастер?

– Маэстро, – согласился Диего. – Что же вы скажете о сеньорите Штильнер?

– Восторг. Чистый восторг. Это, признаюсь честно, еще не мастерство. Но в будущем, при должном усердии, это может подняться выше мастерства.

– О да, вы правы. Это талант.

– Талант?

– Мой отец сказал бы, что это искусство.

– И, как любое искусство, – по лицу Пшедерецкого бродила рассеянная улыбка, – оно, свобода во плоти, существует строго в рамках правил. Уверен, вы заранее выяснили, что бросок и плащ не вызовут негативной реакции судей. Это же ваша идея?

Диего кивнул:

– Идея моя. А с правилами разбирался мар Дахан. Он сказал, что соответствие правилам – девяносто восемь целых шестьдесят две сотых процента.

– Почему не сто?

– Мар Дахан убежден, что стопроцентных вероятностей не существует.

Джессика хромала к выходу с площадки. Маэстро вспомнил каторжан – убийцы и налетчики, сосланные в каменоломни Тренбальса, ходили точно так же, таская за собой пушечное ядро, цепью прикованное к щиколотке. По счастью, девушке хватило навыков, помноженных на инстинкт самосохранения, чтобы отшатнуться от Шильдкнехта сразу по получению «ран». Она упала, больно ударилась локтем, выронив шпагу, и напряжением всех мышц, больше похожим на судорогу, отбросила себя еще на метр от бергландца. Валяясь ничком, он не мог в третий раз достать соперницу рапирой – сердце, печень, другой жизненно важный орган. Отквитай упрямец смертельное ранение, и успех восхитительной сеньориты Штильнер пошел бы насмарку. Адреналин кипел в крови девушки, мобилизуя тело на подвиг; гематрийский рассудок до мелочей просчитывал распределение дополнительной нагрузки, контролируя ходьбу.

– Прошу прощения…

Диего шагнул к выходу с площадки, готовясь подхватить девушку, когда та переступит условную границу. Он забыл, что нейтрализатор отключится сам, едва Джессика окажется вне силового колпака, а значит, сгинет и дополнительный вес на ноге. Он видел, чувствовал, понимал одно: раненая ковыляет, сейчас упадет, и долг мужчины… Маэстро протянул руки к гематрийке – и внезапный столбняк превратил его в статую.

– Ад и пламя!

– Извините, ради бога. Я, кажется, не вовремя…

Карни выглядела моложе обычного: совсем девчонка. Тонкое белое платьице, голые коленки. Кровь ударила маэстро в лицо, щеки закололо тысячью иголочек. Господь Горящий! Миг назад он стоял вплотную к Джессике Штильнер: лицом к лицу, грудь в грудь. Руки вскинуты вверх, клинки рапиры и шпаги скрещены в сильных частях. Только сейчас Диего понял, как сильно он вспотел. Да от меня разит, сказал себе маэстро. Хуже, чем от кобеля, высунувшего язык по жаре. Господи, как стыдно! Господи, почему мне так стыдно?

Он не мог прикоснуться к Джессике. Не мог, и все тут. Девушка уже падала, левой ногой шагнув за порог, а Диего Пераль – проклятье! – стоял столбом и задыхался от мышечного спазма.

– Позвольте мне…

Ловко обогнув маэстро, борющегося с приступом каталепсии, Антон Пшедерецкий принял на руки падающую Джессику. Вскинул поудобнее, подмигнул: удобно ли, сеньорита? Вымотанная до предела сил, гематрийка доверчиво обхватила Пшедерецкого за шею, опустила голову ему на грудь и пробормотала:

– Я сейчас усну. Честное слово…

– Спите хоть до завтрашнего утра, – предложил галантный чемпион. – Я отменю свой поединок с тилонцем. Спеть вам колыбельную? У меня драматический тенор.

– Нейтрализатор, – прохрипел Диего, чувствуя себя лишним. – Он что, не отключился?!

Пшедерецкий смотрел на маэстро поверх плеча Джессики:

– Он отключился.

– Тогда почему она упала?!

– Организм не сразу корректирует исчезновение нагрузки. Я бы удивился, останься она на ногах…

На площадке ассистент отключал нейтрализатор Шильдкнехта.

– Не завидуйте, сеньор Пераль, – как ни странно, иронизируя, Антон Пшедерецкий делался абсолютно не похож на дона Фернана, тоже склонного к издевке. – Завидовать дурно. Если хотите, возьмите на руки господина Шильдкнехта. Уверяю, он будет счастлив. Выигрышная сцена: земляки находят друг друга. За такую сцену режиссеры продают душу дьяволу. Кроме того, у вас есть предо мной могучее преимущество.

Диего хотел промолчать. И не удержался:

– Какое?

– Желание.

– Что?!

– Ваше заветное желание исполнится. А мое – нет.

– Почему?

Пшедерецкий расхохотался:

– Вы же выиграли пари?

Тысяча чертей, подумал Диего. Совсем забыл.

– Вы делали на меня ставки, – буркнула Джессика. – Сволочи.

IV.

– Рекомендации врача.

– Полезно для психики?

– Полезно для позвоночника.

Это была лишь часть правды. Травма позвоночника – последствия «горячего» выхода с Террафимы – едва не запрессовала Идана Яффе до конца его дней в тараканий панцирь экзоскелета. Врач-консультант в реабилитационном центре «Каф-Малаха» действительно рекомендовал Яффе больше ходить и стоять, нежели сидеть. Но отказ присесть давал также определенное психологическое преимущество. Он позволял проследить за реакцией собеседника: останется стоять или все же сядет? Если сядет, то как именно? Как хозяин, потому что дома? Как гость, несмотря на то, что дома?

Мелкие факты, думал Яффе. Мелкие факты приводят к большим выводам. Веки моргают, пальцы берут чашку с кофе, затылок вжимается в плечи. Энциклопедия, если ты обучен чтению с листа. Интересно, что имел в виду мар Шармаль, говоря о пользе стояния для психики? Намекал на очевидность уловки внезапного визитера? Демонстрировал что-то сугубо личное, скрытое от посторонних? Ладно, оставим на будущее.

– Как угодно, мар алам. Я, с вашего позволения, присяду.

Лука Шармаль опустился в кресло, активировал в кабинете усиленный конфидент-режим, закинул ногу за ногу и замер. Меня переиграли, говорила поза банкира. Ситуация изменилась кардинальным образом. Но за тридцать семь минут сорок секунд, в течение которых вы, алам Яффе, добирались до моей резиденции, я успел подготовиться к разговору. Я провел все необходимые расчеты с новыми исходными данными: поле выгод значительно сузилось, тем не менее, на нем остались возможности для торговли и маневра. Требуется дополнительная информация, значит, меняется тактика: первый ход я предлагаю вашей стороне.

Не первый, уточнил Яффе, завершая анализ поведения собеседника. Второй, если быть точным. Первый ход я – реальный я, а не вы, мар Шармаль, чьи мысли я кодифицировал личным местоимением «я» для удобства – так вот, первый ход я сделал, вклинившись в ваш сеанс связи, защищенный всеми мыслимыми и немыслимыми средствами. Ход сильный, дебют за мной. Впрочем, основная партия нам еще предстоит, и вы даете мне об этом узнать.

Эзра Дахан, старый учитель фехтования, способный по стойке противника смоделировать весь бой от начала до конца, а главное, такой же гематр, как эти двое – о, Эзра Дахан оценил бы краткую схватку Идана Яффе и Луки Шармаля по достоинству.

– Рискну показаться невежливым, но предлагаю обойтись без вступления. Это сэкономит время нам обоим, – дождавшись еле заметного кивка финансиста, Яффе продолжил: – Мы давно наблюдаем за вашей деятельностью, мар Шармаль.

– Как давно?

– С первых экспериментов по созданию пассажирского колланта.

– Это не так, – возразил Лука Шармаль. Сонным взглядом рептилии он уставился в окно. – Вы следили за мной и раньше. Ваша ложь подтверждает мои расчеты. Моя встреча с профессором Штильнером – варвары назвали бы ее «судьбоносной»… Вероятность того, что ее инициировала ваша организация, теперь, с учетом новых факторов, составляет восемьдесят два процента. Я говорю о встрече, на которой Штильнер подтолкнул меня к идее создания пассажирского колланта.

Яффе качнулся с пятки на носок:

– Полагаете, Штильнер – наш агент?

– Вы хотите меня обидеть, – банкир моргнул, и взгляд его снова остекленел. – Ни один гематр, знающий Адольфа Штильнера в достаточной степени, не предположит, что этот человек способен быть чьим-то агентом. Вы использовали профессора без его ведома. Как? Это не мое дело. Перейдем к колланту: что именно вы знаете? Ответ «всё» меня не удовлетворит.

– У вас имеются три таких объекта. Все их участники нам известны. Могу перечислить поименно…

– Я верю вам на слово. Продолжайте, мар алам.

– Принцип создания пассажирского колланта – включение в него помпилианца с астланином на ментальном поводке. Скорость перемещения, максимальное количество пассажиров; клиенты, перевезенные вашими коллантами за два года…

Идан Яффе сделал паузу, приглашая финансиста вступить. Количество времени, которое понадобится банкиру, чтобы взвесить полный комплект «за» и «против», Яффе оценивал в четыре десятых секунды. Для паузы он выделил время в десятикратно большем размере – чисто гематрийская демонстрация уважения к собеседнику.

Одна секунда. Две. Три.

Четыре.

– Два года вас всё устраивало, – бросил Шармаль.

Я знаю причину вашего визита, утверждал финансист. Более того, я знаю причину, которая толкнула вас, мар алам, обставить ваше явление самым эффектным, чтоб не сказать, театральным образом. Я знаю причину, а вы ее озвучьте. Этим вы покажете, что согласны идти на уступки.

– Причина того, что мы нарушили, как говорят помпилианцы, status quo, – принадлежи Яффе к другой расе, он бы сейчас холодно усмехнулся, – очевидна. Великая Помпилия слишком близко подобралась к вашему секрету, который мы видели перспективным достижением расы Гематр. Вы…

– Вцепилась зубами, – перебил его банкир.

– Что?

– Вцепилась зубами в мой секрет. Я бы предпочел этот образ. Вы в курсе, что художественные образы служат профилактикой психических расстройств нашей расы?

– С вашего разрешения, мар Шармаль, я не стану развивать эту тему. Итак, вы решили сыграть на опережение и предложить империи сотрудничество. На вашем месте я бы принял точно такое же решение. Замечу, что Бюро отнюдь не склонно считать его нарушением наших расовых интересов. Бизнес есть бизнес. От помпилианцев вы бы добились наиболее выгодных условий сотрудничества.

Банкир сел прямее. Вцепиться зубами, читалось в его позе. Художественный образ, полезный для душевного здоровья. Не только помпилианцы в мой секрет – ваша контора, мар алам, вцепилась зубами в меня самого. «Не склонны считать нарушением» вместо конкретного «не считаем нарушением». Это значит: «не склонны в данный момент». Это значит: «а ведь можем и счесть». Смыслы двойные, тройные; чем глубже смысловой слой, чем безопасней он с виду, тем явственней угроза. Хотя формально, мар алам, вы мягко стелете и сладко кормите.

Вот вам сразу две метафоры – бальзам для рассудка.

– У вас, – свой статус хозяина дома Лука Шармаль подчеркнул, отмерив паузу в шесть полновесных секунд, – есть альтернативное предложение. Оно будет менее выгодным, чем сотрудничество с Великой Помпилией. Это я понял сразу. Но и Бюро меня не обидит. Разумеется, если я пойду на сотрудничество без предварительных условий.

– А вы пойдете? Без условий?

– Да, и вы это прекрасно знаете. У вас на руках все… э-э…

– Козыри, – подсказал Яффе.

Он уже выяснил, как надо вести беседу с финансистом. Метафоры? Хорошо, пусть будут метафоры. Забавно видеть, как профилактика одного психического расстройства сама по себе становится другим психическим расстройством. Гематрам тоже кое-что забавно видеть, что бы ни думали о нас инорасцы.

– Спасибо, – поблагодарил банкир. – Да, козыри. Именно козыри. Вам известен принцип создания пассажирского колланта. Известны его характеристики. Бюро вполне способно обойтись без Луки Шармаля. Тем не менее…

Он замолчал, предлагая гостю продолжить реплику.

– Зачем создавать систему с нуля, когда можно использовать уже имеющуюся? – Яффе вообще отказался от паузы. Расчет показывал, что алам поступает верно. – Нас устраивает ваша система, мар Шармаль. Вы – ее создатель, вы им и останетесь. Разумеется, в систему придется внести ряд корректив. Вы поможете нам оптимизировать перечень изменений?

– Вы знаете, что я соглашусь, и я это знаю. Но прежде, чем мы перейдем к условиям нашего соглашения…

– Да, мар Шармаль?

– Разведка Помпилии выйдет на один из моих коллантов в самое ближайшее время. Я даю четыре дня максимум. В интересы Бюро входит сохранение тайны? Или только сотрудничество со мной?

Последние два вопроса означали иронию. Ее не было ни в голосе, ни в позе, ни в мимике Шармаля. Но Идан Яффе безошибочно уловил акценты, расставленные собеседником.

– Секрет пассажирского колланта должен остаться секретом. Во всяком случае, какое-то время. На случай раскрытия тайны помпилианцами у Бюро существует отдельный план эвакуации…

– …коллантариев на гематрийские планеты, – перебил его Шармаль. – У вас есть время для реализации плана. На коллантариев Великая Помпилия еще не вышла. Сейчас рабовладельцы разрабатывают…

– …Диего Пераля, пассажира, – настала очередь Яффе перебить банкира. – Его мы эвакуируем в первую очередь.

– Он согласится?

– Это наша проблема.

– Вы ее решите?

– Мы ее решим.

Гематры замолчали на пять с половиной секунд. Какой-нибудь Луис Пераль, варвар-драматург, счел бы это молчание красноречивейшим на свете. В нем крылась масса полезной, хотя и малохудожественной информации. Бюро желает держаться в тени. Формально Лука Шармаль остается во главе проекта. Эвакуацию обеспечивает Бюро. Соответствующие распоряжения коллантариям будут исходить от мар Шармаля. При необходимости коллантарии эвакуируются вместе с семьями. Для помпилианцев и их астлан – гематрийское гражданство. Для остальных – по желанию. Затраты по этим статьям – за счет Бюро. Будущих клиентов, маршруты и сроки доставки определяет Бюро. Гонорары коллантариям сохраняются. Их выплату Бюро берет на себя. С интересующим нас пассажиром Бюро решит вопрос самостоятельно. Добровольная эвакуация объекта предпочтительней. Если объект будет упорствовать, возможны два варианта: похищение и ликвидация. Помпилианцы не должны выбиить из него информацию о колланте. Одно дело – предположения и догадки, и совсем другое – точное знание. Без подтверждения Великая Помпилия не начнет собственные разработки темы. Раса Гематр получит фору по времени. Для чего?

С вероятностью семьдесят четыре и три десятых процента Лука Шармаль уже знал, что предложит ему представитель «Каф-Малаха».

– В чем мой интерес? – банкир решил подыграть Яффе, притворившись, что не в состоянии рассчитать ответ самостоятельно. Для гематра продемонстрировать свою неосведомленность означало то же самое, что для волка – принять позу покорности и подставить горло более сильному самцу. Сейчас это было как нельзя кстати. – Сотрудничество подразумевает двустороннюю выгоду.

– Ваш интерес, мар Шармаль, хорошо просматривается в среднесрочной перспективе. «Трансгалактический коллант-туризм» – вам нравится такое название для компании по пассажирским перевозкам?

– Нет. Длинно и тяжело.

– Уверен, ваши специалисты придумают лучшее название. Готовьтесь расширяться, мар Шармаль. Цены придется снизить, но вы выиграете за счет увеличения количества перевозок. С персоналом – в частности, помпилианским – мы на первых порах вам поможем.

– Официальная компания исключает секретность. Помпилианцы быстро обгонят нас по количеству новых коллантов.

– Вы снимете первые сливки. Вам нравится этот образ: «снять сливки»? Да и впоследствии компания принесет весомую прибыль. Главное же – репутация. Ваша компания станет первой в Ойкумене. Плюс официальный приоритет открытия. Этого факта не отменит и миллион помпилианских коллантов.

Пауза затянулась на девять секунд. Этого времени Луке Шармалю хватило, чтобы вчерне прикинуть косвенные и долгосрочные выгоды будущего проекта. С прямыми и краткосрочными все было ясно и так. Банкир оценил щедрость гостя: восемьдесят семь и семь десятых процента от максимума, какой можно получить при сотрудничестве с Бюро. Плюс шанс приблизиться к максимуму еще на три целых и две десятых процента – разумеется, при уточнении ряда деталей.

– Я…

Согласие, произнесенное вслух – чистая формальность. Но этой формальности банкира лишил сигнал уникома Идана Яффе. Номер алама был известен немногим, и немногие, как бы они ни звались, вряд ли стали бы беспокоить Яффе по пустякам.

– Прошу прощения.

Яффе взглянул на табло: звонил Эзра Дахан, тренер. Именно звонил, а не прислал сообщение. Это значило, что Диего Пералю грозит опасность. Вероятность – восемьдесят семь целых и семь десятых процента. При уточнении ряда деталей опасность грозила вырасти еще на три целых и две десятых процента.

Совпадение расчетов мар Яффе и мар Шармаля, учитывая, что первый считал выгоду, а второй – опасность, посторонний свидетель счел бы случайностью. Но раса Гематр не верила в случайности – так, как другие верят в бога.

Выигрышная сцена, сказал бы Луис Пераль, Чудо Природы.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Герцог:

Я никогда не мог его понять: Он то свистел дроздом, то жалил оводом, Но это ведь не повод для меня Его ударить, оскорбить, отнять…

Маркиз:

А что тогда вы назовете поводом?

Герцог:

Да что о нем я знаю? Ничего! Он дома, он в пути, и снова дом – Но это ведь не повод взять его За шкирку и влепить в лицо плевок?

Маркиз:

А что тогда вы назовете поводом?

Герцог:

Он плавал по реке без берегов, Он за стихом ходил, как ходят по воду, Но это ведь не повод для врагов Размазать горсть талантливых мозгов?..

Маркиз:

А что тогда вы назовете поводом?

Герцог:

Его слова – обидные слова, Они сминают честь колесным ободом, Но это ведь не повод и для вас Нанять бандитов, коль не врет молва…

Маркиз:

А что тогда вы назовете поводом?

(встает, подходит к окну)

Вы ищете причины, где их нет, Не может быть Господним попущением Иль дьявольским коварством! Ваш поэт Еще раз гавкнет – и покинет свет Во цвете всех своих беспутных лет!

Герцог:

Но что тогда мы назовем прощением?

Глава третья. Заклеймить нельзя убить.

I.

– Приношу свои извинения, донья Эрлия.

– Вы игнорировали мои вызовы!

– Еще раз прошу меня простить.

– Да, но вы…

– Я был очень занят.

Помпилианка звонила ему трижды. Или больше? Все вызовы Диего – грешен! – сбросил. Кажется, они договаривались насчет очередной беседы в перерыве между поединками. Корову следовало подоить: парная, свежая порция воспоминаний «любимого ученика Леона Дильгоа о великом учителе». Когда они уславливались встретиться? На память Диего Пераль не жаловался, но договоренность с журналисткой, если она была, эта чертова договоренность, напрочь вылетела у маэстро из головы.

– Извинения приняты, дон Диего.

– Я счастлив, донья Эрлия.

– Надеюсь, сейчас вы свободны?

Улыбка, отметил маэстро. Очаровательная улыбка. Правда, холодней обычного. Стальной, острый холодок. Или так и должно быть, когда помпилианка спрашивает тебя: «Вы свободны?» Еще вчера мне нравилась эта улыбка. Я видел в ней понимание и участие. Что я вижу сейчас, если мне хочется взяться за рапиру?

Донья Эрлия поймала его в конце прогулочной дорожки, на задах трибун и смотровых павильонов, у подножья вулканического склона. Ветер трепал седые метелки пампасной травы, напоминая Диего о буйной шевелюре отца. Вскипали облака розового пуха – тамариск на фоне темной зелени криптомерий смотрелся очень по-театральному. Мурлыкал ручей, масляно блестели дубовые мостки; в зарослях прятались «ракушки» – миниатюрные беседки. Ни души кругом – еще минуту назад Диего радовался удаче, рассчитывая хоть немного побыть в одиночестве, и вот – не сложилось.

Под ветвями цветущей гледичии царил сумрак. Соткавшись из теней и редких световых пятен, Эрлия выступила навстречу маэстро – призрак, явившийся испортить жизнь горемычному сеньору, сцена из ранней комедии Пераля-старшего, не снискавшей славы у публики.

– Свободен, – вздохнул Диего.

– Ну хоть какая-то хорошая новость!

– Я вас огорчу, донья Эрлия. Через сорок минут начнется бой, на котором я обязан присутствовать.

– Полчаса? Мне хватит.

Еще одна улыбка. Почему он нервничает, когда эта женщина улыбается?

– Боюсь, я не в настроении. Жизнь маэстро Дильгоа была насыщена событиями, а моя жалкая память…

– Речь пойдет не о вашем учителе.

– Тогда о ком же?

– О вас, дон Диего.

Нет, обреченно понял Диего. Я попал, как кур в ощип. Меня выпотрошат, сварят и съедят без соли. И тут до маэстро дошло – с возмутительным опозданием! – что сказала помпилианка.

– Обо мне?

– Вы удивлены?

– Это мягко сказано. Я потрясен.

– Может, пригласите даму в беседку? Или вас, дон Диего, следует обсуждать на свежем воздухе? Посреди дорожки?!

– Да, конечно! Прошу вас…

Будь ты проклята, вежливость! Будьте прокляты, манеры! Ну почему он не в состоянии раскланяться и уйти?! Я выбит из колеи, сказал себе маэстро. Я – труп, поднятый из могилы. Но, сказать по чести, в том нет вины доньи Эрлии. Она просто…

Просто – что?

В беседке, густо увитой плющом, правили бал пурпур и зелень. Лучи солнца кололи завесу смешными пажескими шпажками. Подсвеченные здесь и там, листья превращались в витражи окон собора Святого Выбора. Маэстро дождался, пока донья Эрлия присядет на круговую скамейку, разомкнутую прорехой входа, и сел напротив. Их разделяло полтора шага – вынужденная близость в Эскалоне послужила бы темой для сплетников.

– Я связалась с Октубераном. Руководство академии фехтования предлагает вам место тренера. Высшая ставка, жилье, социальные льготы. В перспективе, если вы изъявите желание – гражданство. Контракт я переслала на ваш уником час назад. Ну же? Вы не расцелуете добрую вестницу?!

Диего слышал слова. Они складывались во фразы. Маэстро даже улавливал общий смысл. Ему предлагали рай. Рай его не интересовал. Что за рай, если душа Карни до сих пор летит на Хиззац, чтобы встретиться со своим ястребом? Ястреб удрал, облез, сложил крылья; ястреб сидит на жердочке, кушает с чужой руки и не чирикает. А Карни все летит на Хиззац, и так – до Страшного суда…

– Вы не рады?

– Я рад.

– Вы согласны?

– Нет.

– Кто иной кинулся бы мне ноги целовать, дон Диего! Кто иной, но только не вы. Вы горды и независимы. Хорошо, попробуем еще раз.

Беги, подсказывало чутье. Беги, дурачина! Маэстро сидел, как прибитый к скамейке. Бежать от женщины? От слабой безоружной женщины? Всего лишь потому, что вдоль хребта шныряют стаи колких мурашек, а волосы на затылке встают дыбом, как шерсть на загривке волка, почуявшего опасность?!

– Полчаса, – напомнил он. – Я ограничен во времени.

– Один вопрос, дон Диего. Один простой, хотя болезненный вопрос. Вам известно, кто убил Энкарну де Кастельбро?

Маэстро молчал.

– Известно, – кивнула донья Эрлия.

Помпилианка изменилась: милосердная принцесса обернулась беспощадной королевой. В истории Эскалоны такие метаморфозы случались с завидной регулярностью. Здесь не Эскалона, но история везде одинакова. Главное, взобраться на трон.

– Отлично известно. Вы не умеете врать, дон Диего. Даже молчанием вы не умеете врать. Вы знаете убийцу, и вы хотите отомстить. У вас больше не осталось желаний. Выгорели, пошли прахом. Месть – последнее, что осталось. Иначе вы давно бы покончили с собой.

Сейчас она предложит мне помощь, подумал Диего. Помощь в мести. Какой сюжет! Отец бы плясал от радости, приди ему в голову эдакая коллизия. Она приведет дона Фернана на веревочке и подержит, пока я стану колоть врага рапирой. Конечно же, подержит, иначе я могу и не справиться. Как я догадался, что она собирается помочь мне? Откуда эта уверенность? Неужели Джессика права, и я – латентный телепат?!

– Вы солгали мне, – сказал он. – Вы не журналистка.

– Нет, – согласилась донья Эрлия. – Если мы говорим начистоту, как взрослые люди: нет, я не журналистка. У меня есть связи в определенных кругах. Месть – блюдо, которое…

– …надо есть холодным, – кивнул Диего.

– Скажем иначе: которое могут для вас приготовить. У нас превосходные повара.

Еще вчера маэстро ухватился бы за такой шанс, как пьяница – за протянутую ему бутылку. Ухватился и даже не спросил бы, что потребуют от него взамен.

– Что умеют готовить ваши повара, донья Эрлия?

– Все.

– Выстрел из-за угла? Нож в спину?

– Вас устроят эти варианты?

– Вряд ли. Мое обучение у лучших специалистов?

– Это можно организовать.

– Секретные методики?

– Допустим.

– Новые руки?

– Если понадобится. Я слышала в вашем голосе иронию? Напрасно, дон Диего. Вы не представляете, на что способна медицина Великой Помпилии!

– Увы, представляю. Приживутся, как миленькие…

– Вы согласны?

– Спасибо, донья Эрлия. Вы слишком добры ко мне.

– Это значит «да»?

– Это значит, что ваше предложение меня не интересует.

– Я знаю, – женщина явно рассчитывала на другой ответ, – вы не ожидали подобного оборота дел. Вам надо собраться с мыслями, взвесить «за» и «против». Не торопитесь с отказом, дон Диего! На Октуберане…

– Нет, – сказал маэстро.

И встал, давая понять: разговор окончен.

II.

Лигр повернул голову.

Взглянув янтарным глазом на малыша, деловито обживавшего могучую спину хищника, зверь зевнул во всю пасть. Мамаша за соседним столиком ахнула от ужаса, а сын – бутуз лет четырех – завороженно, как кролик на удава, уставился в пышущую жаром глотку зверя. Внутри пасти мальчишка, пожалуй, уместился бы целиком, свернись он калачиком. Мелкий храбрец вознамерился проверить эту грандиозную идею – и с решимостью Генерала Ойкумены сунулся вперед. Окрик матери запоздал, но лигр захлопнул пасть перед носом обиженного ребенка и отвернулся. В отместку мальчишка принялся теребить зверя за уши.

Зверь не реагировал.

Голиаф был модифицированным гибридом, рожденным тигрицей Лалит от льва Кирана. Так значилось в его паспорте. Еще там значились четыре с половиной метра в длину, не считая хвоста, и шестьсот семьдесят килограммов веса. «Шестьсот кило лени и семьдесят кило добродушия,» – шутил Давид Штильнер, когда трепал любимца за холку и чесал под нижней челюстью. Ласка требовала от Давида изрядных мышечных усилий, но дело того стоило. Счастливый Голиаф блаженно жмурился, и его огромная морда расплывалась в ширину до совершенно неприличных размеров. С мимикой у Голиафа все было в порядке. И с аппетитом тоже.

И с сертификатом безопасности.

«Разрешен выгул в публичных местах без поводка, намордника и других средств контроля. Разрешен провоз всеми видами транспорта. Радиус свободного перемещения – до ста метров от хозяина. Неагрессивен, опасности для людей и животных не представляет,» – значилось в сертификате Голиафа. Плюс выписки из заключений экспертов, результаты тестов и прочая, прочая, прочая. Голиаф не мог навредить человеку даже случайно, чем без зазрения совести пользовалась вся малышня в пределах досягаемости.

Для родителей-перестраховщиков в паспорте стояла отметка: «модифицированный». А не доверяете, так дайте чаду по заднице и заберите, если сумеете.

Эзра Дахан подозревал, что среди параметров модификации лигра прячутся весьма любопытные пункты. Размерами и послушанием таланты Голиафа не исчерпывались. Вероятность – восемьдесят два с половиной процента. Но расспрашивать об этом Давида тренер считал неэтичным.

Захочет – сам расскажет.

– …закончился? Вот засада! – огорчился Давид, узнав, что опоздал на бой сестры с бергландцем. На Китту он прилетел два часа назад и, взяв аэротакси, сразу помчался в «Тафари». Сестра на вызов не отвечала; у Джессики имелась уважительная причина – поединок с Рудольфом Шильдкнехтом. Давид позвонил еще раз, из снятого номера; получив отказ, набрал мар Дахана. «С Джессикой все в порядке, – заверил тренер, – она сейчас в ду́ше. Приезжайте в кафе «Камбамбе», мар Штильнер, я там буду обедать…».

Давид просил, требовал, умолял, чтобы мар Дахан был с ним на «ты», но старый тренер предпочитал держать дистанцию.

– Есть запись, мар Штильнер. Бой, как минимум, зрелищный.

– Вечером гляну, – воспрял Давид. – А когда у нее следующий?

– В семнадцать тридцать.

– Отлично! Еще куча времени…

Звякнула линия доставки. Из стола выехал заказ: дымящаяся тарелка с харирой. Суп-лапша с бараниной, обильно сдобренный черным перцем и зирой, иному обещал изжогу на неделю вперед. Но Давиду от отца достались титановый желудок и печень-аннигилятор. Сестра в смысле диеты вела себя куда осторожней брата. За харирой возникли плошки с салатами-кемейя, финиковый хлеб и запотевший бокал светлого пива. Голиаф шумно втянул носом воздух и облизнулся. Пантомиму лигр устроил для порядку: зверь был сыт.

– Макс, оставь монстра в покое!

– Не-е!

– Это тебе не игрушка!

– Иглушка! – бутуз надул губы. – Ма, хочу тигла!

– Еще не хватало!

– Купи мне тигла!

– Не канючь! Кто кашу не доел?

– Я!

– Кто плохо кушал?

– Я!

– Вот тигр хорошо кушал – видишь, какой кошмарный вырос!

Макс оценил перспективу:

– Я буду холосо кусать!

– Вот когда будешь, тогда и посмотрим.

В прошлый приезд Давид Штильнер носил волосы до плеч, стягивая их в «конский хвост». Сейчас же молодой человек депилировал голову «под ноль», превратившись в абсолютную копию сестры. «Близнецы,» – напомнил себе тренер. Напоминание было не лишним. Эзра Дахан, сам того не желая, следил за пластикой Давида. Как тот садится за стол, как тянется за ложкой, подносит ко рту… Скверная, нефункциональная координация. Угловатые, расхлябанные движения. Все это надо править. Нет, не надо. Это не Джессика, та движется иначе. Тренер привык к сходству близнецов, к их пси-коктейлю: варварской эмоциональности, помноженной на гематрийский расчет. Но депиляция Давидова черепа включала у мар Дахана ошибочный рефлекс: моя ученица утратила форму, ее нужно переучивать заново.

Профессиональная деформация, отметил Дахан. Старею, теряю контроль. Передо мной – юноша, который изредка, между делом, поигрывает в теннис. Другие навыки, другая схема движений. Пора на пенсию – не сейчас, но скоро. Четыре года, семь месяцев и одиннадцать дней по календарю Таммуза, родины Эзры Дахана – и все, хватит. Преемник есть, осталось…

Голиаф беспокойно поднял голову. Вся сонливость лигра улетучилась в момент, испарилась лужицей под июльским солнцем. Под шкурой обозначились чудовищные мускулы, резко проступили лопатки, похожие на мощный горб. Зверь подобрался, словно перед прыжком. В глотке заклокотал басовитый рык, контрапунктом задребезжала, заплясала посуда на столиках. Кубарем скатившись со спины зверя, малыш со всех ног припустил к маме. Даже не заметив бегства ребенка, Голиаф уставился на Давида:

«Опасность! Прикажи, хозяин!».

Рык смолк. Утихла посуда. Редкие посетители кафе прикусили языки. Маленький Макс зажал рот обеими ладошками. В тишине, от которой пахло кровью, зверь ждал разрешения.

III.

– Нет, – сказал Диего Пераль.

И встал, давая понять: разговор окончен.

Что ж, подумала Эрлия Ульпия. Кроме пряника, у нас в запасе имеется кнут. Длинный витой кнут для любовных утех. Он вам понравится, сеньор Пераль. Благодарим за ваш выбор, постоянным клиентам скидка.

Условия для клеймения были идеальные. Прямой визуальный контакт, расстояние меньше двух метров, уединенная беседка. Все чувства, какие Эрлия испытывала по отношению к этому варвару, упрямому эскалонскому ослу, все эмоции, включая физическое влечение, гасли, улетучивались, шли на дно. С раннего утра Эрлия втайне знала, что этим дело и кончится – клеймением. Знала и, как бешеная, боролась с подступающей бесчувственностью, безразличием к объекту – диктатом физиологии урожденной помпилианки. Пока оставался хоть крохотный, размером с ноготь, шанс решить вопрос уговорами, следовало работать привычным арсеналом: обаянием, настойчивостью, похотью, наконец. Раскидывая перед сеньором Пералем скатерть-самобранку, предлагая то и это, как дешевая шлюха всучивает клиенту вялые сиськи и дряблые ляжки, Эрлия давила из себя чувственность: зубную пасту из тюбика, гной из нарыва. Ей-богу, проще было бы силой воли остановить месячные, если подошел срок. Она возликовала всей душой, когда варвар – о радость! – уперся рогом. Ликование стало последним всплеском, кульминацией, за которой началась развязка: равнодушие полное, окончательное, обжалованию не подлежит. Перед обер-манипулярием Ульпией сидела ботва, чье предназначение – стать рабом. Ботва что-то чуяла, пальцы ботвы ласкали эфес рапиры.

Поздно, хладнокровно оценила Эрлия.

Не успеет.

– …успеется! – откликнулось издевательское эхо.

Губы ботвы не шевелились. Мужской голос, шершавый и насыщенный баритон, долетел снаружи. Резкий возглас клином вонзился в рассудок Эрлии – рассудок? единый комок, собравшийся вокруг клейма, как пальцы собираются в кулак вокруг свинчатки! – и нарушил волевую цельность. Дело было не в голосе. Баритон, тенор, фальцет – ерунда. Эрлия еще не понимала, что остановило ее, она вообще ничего не понимала, но…

– Вы же хотели свести знакомство…

– Я?

– Вы!

Никогда в жизни Эрлия не зависала на грани так надолго. Великий Космос! Много ли времени требуется помпилианцу, чтобы нырнуть под шелуху, утаскивая ботву за собой? Вдох-выдох, вдох-выдох, и ты на месте. Эрлия уже видела снег на жухлой траве, степь, придавленную серым брюхом неба, чуяла запах раскаленного металла. Клеймо ворочалось в костре, клеймо калилось впрок, требовало, взывало. Еле слышно звякнуло железо оков. Топорщились жесткие махры на веревках, сваленных в кучу возле деревянного щита – места фиксации ботвы. Стылый ветер пробрал до костей, плеснул в кровь адреналина. Еще миг, и…

– Ерунда. Ради персонажей, тем паче будущих, я и задницей не шевельну.

– Врете!

– Клянусь любовью публики. А уж ради вас – так точно.

– Вы нарушаете закон, Монтелье!

– Да неужели?

– Я подам на вас в суд! – баритон вкусно хохотнул над собственной шуткой. – Вы прочли мою мысль! Я как раз думал о вашей заднице. О том, как превосходно, как энергично вы бы шевелили ей ради меня!

– Было бы что читать, – брюзгливо обронил собеседник. – Я не копаюсь в мусорных баках. Объедки, крысы, и ни на грош эстетики.

Судя по тому, что, выйдя на максимум, голоса не начали удаляться и глохнуть, случайные прохожие остановились рядом с беседкой, где укрылись Эрлия Ульпия и Диего Пераль. От возвращения в реальность Эрлию затошнило. Казалось, женщину за волосы выдернули с большой глубины на поверхность, и кровь вскипела пузырьками выделяемого газа, блокируя кровоток. Нет! Ее силой сорвали с любовника на пороге оргазма, не дав пересечь заветную черту. Нет! Что за пример ни возьми, любой ущербен. Помпилианцу, вынужденному резко прервать процесс клеймения раба, да еще сделать это собственной волей вопреки хватательным рефлексам клейма, уже начавшего «калиться» – о, такому помпилианцу требуется время, чтобы прийти в себя. Чудится, что мир не просто перевернулся – он вертится сломя голову, этот сволочной мир, и надо очень постараться, чтобы не сорваться с карусели в бездну.

Эрлии повезло: она не потеряла сознание. Она смотрела на маэстро, выпучив глаза, оскалив зубы до десен, и не замечала собственной уродливой гримасы. Мимика плохо возвращалась под контроль. В ответ маэстро глядел на Эрлию с напряженным вниманием, даже не догадываясь, какой скорбной участи только что избежал. Сеньора Пераля раздирали противоречия. Благородство требовало спросить, не нуждается ли женщина в медицинской помощи, прагматичность настаивала на скорейшем бегстве, дабы не влипнуть в историю.

– Куда же мы направляемся? – упорствовал баритон.

– Сейчас вы снова обвините меня в чтении ваших похабных мыслей. Так вот, должен вас разочаровать. Вам, Лардиг, хочется единственного: выпить. Чтобы это понять, не нужно быть телепатом. Для этого не нужно даже обладать минимальным жизненным опытом.

– Глупости! Я хотел…

– Вернуться на трибуны?

– Да! И вы по-прежнему утверждаете…

– Утверждаю. Вы весь как на ладони, Лардиг. Хлебните рому, и бегом на трибуны…

Голоса стали удаляться, но было поздно. Диего Пераль убрал ладонь с эфеса рапиры, отступил за порог беседки:

– К вашим услугам, донья Эрлия.

Он ушел. Проклятье! Он ушел, как ни в чем не бывало, он утратил статус ботвы, без пяти минут раба, и Эрлию трясло от бессильного бешенства. Она страстно пожалела, что вместе с возвращением Пералю звания свободного человека к ней самой вернулись чувства в полном объеме. Коктейль эмоций, испытываемых помпилианкой по отношению к Диего Пералю, был ядом, концентрированной отравой. Видеть, как добыча ускользает из когтей – мука мученическая. А что поделаешь? Вместе с олухом Лардигом, безвестным и бездарным баритоном, мимо беседки прогуливался Ричард Монтелье – гений режиссуры, звезда арт-транса, один из лучших телепатов Ойкумены! Великий Космос! Как некстати! Ментальный всплеск во время клеймения Монтелье, эта чуткая сволочь, засечет обязательно, какую бы двойную броню он ни воздвиг вокруг своего уникального мозга. Хорошо, что Эрлия вовремя услышала голоса: счастье, что сумела остановиться.

Кинуться за Монтелье – вот чего требовала волчья природа обер-манипулярия Ульпии. Кинуться за тем, кто встал между волчицей и ее добычей, вступить в схватку, вцепиться в глотку. Взять в рабы, наконец! Привязать ботву к щиту, выжечь клеймо, превратить в безвольного симбионта – для пяти пси-ипостасей Эрлии, вооруженных до зубов, это было рутиной. Но под шелухой Ричард Монтелье сделался бы не просто ботвой, личинкой будущего раба. Способности телепата изменяли облик Монтелье, угодившего в декорации вторичного эффекта Вейса, превращали в монстра, чудовище, зверя-мутанта. Пятерка Эрлий, щит к щиту, встала бы против носорога, обладающего подвижностью рыси, медведя гризли, обученного рукопашному бою. И численное преимущество грозило спасовать перед мощью телепата, оформленной в сверхсиле и стремительности. Пользуясь космическими аналогиями, пять ипостасей Эрлии под шелухой становились коллантом, псевдоединым коллективом со сложными внутренними связями. Монтелье же оборачивался природным антисом, чье единство обусловлено рождением, а главное, не требует постоянного контроля.

Исход такой схватки был под большим вопросом.

В управлении болтали, что военный трибун Тумидус однажды сцепился под шелухой с криминальным авторитетом Бритвой, пси-хирургом высшей квалификации, имевшим за плечами не только два крыла – врожденный талант и соответствующее образование, но и спецподготовку на легендарной Сякко. Поклонники Тумидуса утверждали, что ему пришлось туго, но в последний момент, собрав в кулак всю мощь истинно помпилианской ментальности, военный трибун – тогда еще легат – могучим ударом разрушил мозг противника. Злопыхатели, каких у военного трибуна с его золотым характером людоеда было гораздо больше, чем поклонников, твердили иное. В их изложении Бритву прикончил вовсе не Тумидус, а его любимый раб, в разгар поединка размозживший Бритве череп – по одной версии, ледорубом, по другой, гвоздодером. Что вкладывали злопыхатели в парадоксальное для помпилианцев словосочетание «любимый раб», никто не знал, но бредовое определение повторялось с регулярностью навязчивой идеи. Эрлия даже предположила, что в дебрях психиатрии скрывается маниакальный синдром, извращенная идея-фикс – патология по имени «любовь к рабу» – и вот ее коварные проявления налицо.

К самому Тумидусу с расспросами подступить боялись – ледоруб, гвоздодер или кулак истинной ментальности, а военный трибун был скор на неуставные взаимоотношения.

Помпилианку еще трясло, но она взяла себя в руки. Появление Монтелье – случайность? Или нет? Слишком уж вовремя… Эрлия ненавидела подобные совпадения. Еще больше она ненавидела Ричарда Монтелье – за срыв клеймения, за гнусный пасквиль «Гнев на привязи», в котором режиссер насмеялся над трагическим разгромом армад Великой Помпилии под Хордадом. Но вычислить, имел здесь место умысел, и если да, то чей, смог бы разве что гематр. В любом случае, в радиусе сотни метров от чертова телепата клеймить Диего Пераля нельзя. Где и когда теперь окажется Монтелье? – поди предугадай. Значит, варвара надо выманить из комплекса «Тафари» или вывезти силой.

А потом заклеймить.

IV.

…и вдруг зверь успокоился.

С горькой укоризной Голиаф поглядел на Давида, моргнул: «Эх ты, хозяин!..» – и вернулся в бесконечную лень, умостив огромную голову на передних лапах. По оледеневшему кафе пронесся дружный вздох облегчения, люди начали оттаивать. На лицах читался вопрос, один на всех: «Что это было?!» Вопрос остался без ответа; его даже не произнесли вслух.

– Голиаф не просто модификант, – тихо, чтобы слышал только Эзра Дахан, произнес Давид. Молодой человек прикипел взглядом к тарелке с харирой, словно умирал от голода. По его виску на скулу, сверкнув в лучах солнца, стекла крупная капля пота. Чудилось, миг назад Давиду отменили смертный приговор. – Все думают, что он – болонка размером с гору, причуда мальчика-мажора. Все и должны так думать. Голиаф – мой телохранитель. Дело не в мышцах, клыках и когтях. У него… Это называется: ментальные способности особого рода.

Давид шумно сглотнул: так дети пьют горькое лекарство. Чувствовалось, что ему тяжело говорить: не о специфике гиганта Голиафа, а о чем-то своем, личном, выстраданном. Лучи солнца сотнями золотых спиц пронзали ротанговую плетенку – символическое ограждение летнего кафе. Россыпь веселых зайчиков пятнала охристую шкуру Голиафа, превратив ее в объемную звездную карту сектора галактики. Когда рисунок созвездий на шкуре изменился, мар Дахан бросил взгляд поверх Давидова плеча сквозь ячейки ограды. Старый тренер не ошибся. По дорожке к кафе быстро приближалась высокая фигура. Солнце подсвечивало человека со спины, слепя глаза Эзре, фигура казалась высеченной из цельного куска антрацита. Черный ангел, сказал бы кто-нибудь, больше склонный к символике, чем гематры.

Да, отметил тренер. Диего Пераль носит траур.

– Вы имеете право знать, мар Дахан. Я не в курсе, открылась ли вам Джес… В любом случае, вам я доверяю полностью. Вы удивлены? Это не расчет, мы едва знакомы. Если хотите, считайте это интуицией или мальчишеской глупостью. В детстве мы с Джес побывали в рабстве, – говорить Давиду было трудно, а молчать – еще труднее. – Вы понимаете, у кого? Ну вы же понимаете, да?!

Мар Дахан кивнул. Когда гематр говорил о рабстве, это могло подразумевать один-единственный вариант – Великую Помпилию. Кивок вышел сухим, равнодушным даже по гематрийским меркам. Тренер рассчитал этот кивок, как в молодости рассчитывал завершающий укол. Вычисли Давид сочувствие сверх необходимого, он замкнулся бы в себе. Такое сочувствие граничило с оскорблением, с жалостью к безнадежному калеке.

– Нас довольно быстро освободили… Это долгая история, вряд ли вам интересно. Мы с Джес решили: больше никогда. Никогда! Лучше умереть. Дед одобрил; отец тоже. Голиаф – дедов подарок. Он чует ментальный всплеск при попытке клеймения за триста метров. Кого бы ни клеймили, он учует. Если я разрешу, он разорвет помпилианца в клочья. Если попытаются заклеймить меня…

– Я понял, – вполголоса ответил тренер. Чуткие пальцы фехтовальщика сомкнулись вокруг узкого стакана с апельсиновым соком. Глоток, другой, и Дахан отставил стакан. Он не хотел пить, но нуждался в паузе. – В этом случае ему не требуется ваше разрешение, мар Штильнер. Разумная предосторожность. Выражаю свое восхищение авторами целевой модификации и предусмотрительностью вашего деда.

– Да, он нападет сразу. Без разрешения. Даже если я остановлю его прямым приказом, он не послушается меня. Кто бы ни захотел взять меня в рабство, этот помпилианец умрет. Или раньше ему придется убить Голиафа. Но я стараюсь не бывать в таких местах, где можно убить Голиафа и не вызвать общественный скандал.

Тренер покосился на лигра. Одного присутствия Голиафа хватило бы, чтобы у самого отчаянного рабовладельца отпало всякое желание клеймить хозяина монстра.

– Мар Дахан, – Давид сжал кулаки, не замечая, что комкает скатерть и вот-вот сбросит со стола посуду. Волнуясь, молодой человек полностью утратил всякое сходство с сестрой. А может быть, Эзра Дахан просто никогда не видел экспрессивную, гордую Джессику в подобной ситуации. – Только что поблизости от нас кого-то пытались заклеймить. Голиаф… Я верю его чутью. Представляете? Китта, «Тафари», турнир; вокруг – уйма народу, все веселятся… И кого-то берут в рабство. Дед прав, безопасности нет нигде. А я, дурак, еще надувал щеки, дерзил, что у деда паранойя…

– Пытались заклеймить?

– Неудачно. Клеймение занимает время. Что-то помешало сукину сыну помпилианцу, и тот прервал захват. Иначе Голиаф не успокоился бы так быстро.

– Вероятность?

– Попытка взять в рабство – девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Одну сотую я отвожу на сбой программы модификации. Неудача – восемьдесят четыре процента.

Эзра Дахан встал, шагнул к ограждению кафе. Почесывая кончик носа, огляделся по сторонам, словно в поисках опаздывающего приятеля. Провел пальцем по «трещотке» ротанговых прутьев, выслушал ответную дробь, мазнул напоследок равнодушным взглядом поверх изгороди – и увидел ту, кого ожидал увидеть.

Метрах в ста от кафе на дорожке, ведущей к задам трибун, стояла госпожа Эрлия. Притворяясь, что поправляет прическу, она смотрела на Диего Пераля, мучающего киоск-автомат с газированной водой. Сенсорная панель была и осталась для эскалонца синонимом катастрофы. Выражения лица помпилианки отсюда не разобрал бы и человек моложе годами, чем старик-тренер, но мимика госпожи Эрлии в данный момент не имела значения. Четыре с половиной минуты назад эта женщина пыталась заклеймить помощника Эзры Дахана. Девяносто девять целых, мысленно повторил тренер. Девяносто девять сотых процента. Хорошо, что стопроцентных вероятностей не существует. Хорошо, что гематры не мстительны. Гематры даже не злопамятны. Мы просто ничего не забываем и точны в расчетах. Иногда расчеты такие древние, что не сразу вспоминаешь их происхождение: «Око за око, зуб за зуб».

– Мар Штильнер, позвольте вопрос. Вы сказали: «Мы решили»…

– Ну да!

– У вашей сестры тоже есть телохранитель?

Тренер вернулся за столик. Можно было не торопиться. С вероятностью семьдесят девять и три десятых процента госпожа Эрлия повторит попытку клеймения Диего Пераля. Но сейчас – ни в коем случае. Ее спугнул не Голиаф, мастер откусывать головы. Ее спугнул кто-то другой, не менее опасный для помпилианки, чем исполинский лигр. А значит, госпожа Эрлия трижды взвесит «за» и «против», прежде чем клеймить сеньора Пераля во второй раз.

– Еще бы! Юдифь, та еще штучка.

– Львица? Тигрица?

– Королевская кобра.

– Модификантка?

– Ага. Здоровенная! На пятнадцать сантиметров короче Голиафа, если его с хвостом брать. Мы с Джес чуть животики не надорвали, когда эти красавцы вздумали ростом меряться! Ну, или длиной…

Мар Дахан оценил своеобразное чувство юмора близнецов. А также взял на заметку тот факт, что Давид подвержен быстрым перепадам настроения. Это свидетельствовало об определенной неустойчивости юношеской психики. Джессика, несмотря на варварскую эмоциональность, была уравновешенней брата.

– Я не видел вашу сестру с коброй.

– И не надейтесь! Джес стесняется Юдифи. Ее еще в школе задразнили, Джес, в смысле. «Сестры! Сладкая парочка!» Она отдала Юдифь деду в зверинец. Дед ей скандал закатил… Вы представляете: дед, гематр из гематров, и скандал! Пустое дело: у нас упрямство – семейная черта. Когда Джес у деда гостит, они с Юдифью спят в обнимку. А с собой никуда не берет. Вот, говорит, замуж выскочу, тогда ладно. Будет муж кобре на меня жаловаться. А так ко мне ни один парень не подойдет!

– Наверное, ваша сестра чувствует себя в безопасности, раз отказалась от кобры. Прошу прощения, мар Штильнер, я вынужден вас ненадолго покинуть. Скоро начнется важный бой, мы с Джессикой не хотим его пропустить. Вы к нам присоединитесь?

– Конечно!

– Обождите меня, пожалуйста. Я вернусь через пять минут.

Уединившись в кабинке туалета, Эзра Дахан заблокировал дверь и активировал сферу уникома. После чего набрал номер, оставленный ему аламом Яффе.

V.

«Он. Не он. Возможно, он. Или нет…».

Луис Пераль рассказывал сыну анекдот о глупом купце, которому хитрый плут поставил условие: не думать о верблюде с тремя горбами. Диего Пераль сходил с ума, заставляя себя не думать об Антоне Пшедерецком и доне Фернане. Один это верблюд или два – не думать, не сравнивать, черт побери! В мозгу маэстро качались весы. На одной чаше лежал убийца, а на другой – случайный спортсмен. Господи, помилуй! Лекарство в этом случае оказывалось хуже болезни.

Шел поединок дня: Антон Пшедерецкий против серокожего тилонца, чье имя маэстро не мог запомнить, как ни старался. Алое облегающее трико создавало удивительный контраст с кожей инопланетника. «Живую статую», с головы до пят облитую стальной краской, некий шутник раскрасил в цвет свежей крови – оригинальный «дизайн» должен был раздражать противника. Но Антон Пшедерецкий ни малейшего дискомфорта не испытывал. Во всяком случае, не больше, чем во время любой другой схватки.

Они наблюдали за боем из ложи: маэстро, мар Дахан и близнецы Штильнеры. Да, еще ужасная зверюга, хвостом таскавшаяся за Давидом. Маэстро не знал, почему со всех сторон к ним не бежит охрана с сетями: вязать хищника. С другой стороны, Ойкумена безумна сверху донизу. Ад надо принимать таким, какой он есть, а не удивляться манерам дьявола. Голиаф безопасен? Хорошо, мар Штильнер. Не надо бояться? Вы очень добры, мар Штильнер. Извините, мне хотелось бы настроить обзорник.

Сообщи брат Джессики, что его монстр на завтрак растерзал дюжину невинных младенцев, Диего вряд ли отреагировал бы иначе. Съел? Я рад, мар Штильнер. У вашего чудовища превосходный аппетит. События валились на Диего Пераля из чертова рога изобилия, и предел насыщения был достигнут. Давид с Голиафом оказались за этим пределом.

Вот только зверь считал иначе.

Диего едва устоял на ногах, когда Голиаф, решив свести знакомство накоротке, потерся о него боком – на уровне подмышки маэстро. Добившись внимания, лигр красноречиво мотнул башкой: давай, мол, чеши. Маэстро вспомнил рыжего котяру Веласкеса, отцова любимца: Веласкес вел себя точно так же. Плохо соображая, что делает, он принялся чесать гиганта за ушами. Мышцы вскоре заныли от усталости, но лигр грозно урчал и требовал добавки.

– Вы ему понравились! – в голосе Давида звучало изумление. – Он обычно первый не знакомится. Голиаф! Оставь в покое сеньора Пераля!

Зверь зевнул и облизнулся.

– Отстань, говорю!

Зверь облизнулся и зевнул.

– Ты! – сказал ему маэстро. – El Monstruo de Naturaleza!

Ну, согласился зверь. Гладь давай.

Прозвучал гонг. В воздухе повисли обзорники – гигантские увеличительные стекла. У каждого – свой; у близнецов – один на двоих. Джессика развернулась спиной к арене, по-детски забросив ноги на спинку пустующего кресла. Давид устроился бок о бок с сестрой. Спортсмены бились позади близнецов, изображение боя мелькало перед глазами Штильнеров. Диего понимал, что это в порядке вещей: для видеотехники – плевое дело. Но сидеть лицом к арене, разгороженной на площадки, для маэстро было привычнее. Время от времени он отключал обзорник и секунду-другую следил за боем невооруженным глазом, после чего восстанавливал картинку, пользуясь функцией повтора эпизода. Голиафа маэстро гладил, не переставая: это успокаивало. Вибрация могучего урчания впитывалась всем телом и растекалась по жилам доброй порцией вина.

– Голиаф, прекрати! Сеньор Пераль устал!

– Ничего, мар Штильнер. Мне не в тягость…

Мар Дахан тоже сидел к арене лицом, но от обзорника не отрывался.

Эрлия, думал Диего, следя за игрой клинков. А ведь я чуть не убил тебя, донья Эрлия. Сделай ты хоть одно угрожающее движение, выхвати что-нибудь, что я счел бы оружием… От тебя несло опасностью, женщина. Едкий, бешеный запах. Я тебя убил бы, угодил под арест, а на суде выяснилось бы, что я ошибся, что это не оружие, а гребень для волос, помноженный на технический прогресс Ойкумены. Почему мне кажется, что я в осаде? Вокруг – кольцо, везде – враги! Когда уже перезвонит Фриш? Честное слово, я не дождусь, пока коллант соберется; я рехнусь, сорвусь, убью кого-нибудь без повода… «Не загадывай», – учил отец. Он был тыщу раз прав: вот оно, заветное желание. Я побился с Пшедерецким об заклад, поспорил на исполнение желаний. Мой выигрыш, и Господь шлет донью Эрлию предложить мне месть. Женщина, ты – игрушка в руце Божьей! Господь лучше знает, что надо рабу Его. Значит ли это, что я должен покорствовать? Отказаться от Карни? Бросить ее в адском космосе? Даже не пытаться разделить ее наказание – бесконечный путь на Хиззац?! Признайся самому себе, несчастный, скажи честно, как в ночь перед казнью – ты ведь не надеешься спасти Карни. Вся твоя надежда кроется в трех безжалостных словах: разделить ее наказание…

– Голиаф, кому велено!

– Ничего, пустяки…

Поединок иллюстрировал недавний разговор Диего Пераля с Эзрой Даханом: сабля против рапиры. Тилонский спортсмен был вооружен саблей: очень длинной, очень кривой и, судя по взрывной стремительности парадов и атак, очень легкой. Корзинчатый эфес сабли вызвал у Диего профессиональный интерес: странная форма, необычные углы. О кинжале тилонца маэстро старался вовсе не размышлять. К канцелярской кнопке устрашающих размеров с внешней стороны приделали трехгранный клинок, с внутренней – короткую рукоять. Наверное, местная экзотика. Экзотикой выглядела и манера серокожего: повадками и окрасом ало-стальной тилонец напоминал кораллового аспида. Правда, аспид имел одно жало, а спортсмен – два. Тилонец стелился над самым полом, временами – и всегда внезапно, без видимой подготовки – выпрыгивая метра на полтора вверх. Голова его редко поднималась выше солнечного сплетения Пшедерецкого. Сходство с аспидом таяло на глазах, сводясь к окраске. Скорпион? Паук? Во время маневров тилонец лихо опирался на три точки, используя в качестве упора «корзинку» сабли, а то и гарду кинжала: круглый край катался по полу колесом.

Пшедерецкий был верен традиции: тяжелая шпага и дага. Он попал в сложное положение, вынужден и парировать, и атаковать сверху вниз. Опущенные руки, наклон торса, ограниченность маневра – куда ни отступи, ноги чемпиона раз за разом оказывались в пределах досягаемости верткой сабли. Тилонец интересовался ногами соперника, как светский вертопрах – ножками юных сеньорит. Заполучи Пшедерецкий на щиколотках, голенях и коленях критический вес, утрать возможность выкаблучиваться на зависть ярмарочному танцору – оба бойца оказались бы на полу, где тилонец чувствовал себя, как рыба в воде.

Цифры в информ-строке обзорника сообщали: на тилонце висит девять лишних килограммов, на Пшедерецком – семь.

– Кобра против мангуста, – заметила Джессика.

– Мангуста? – не понял Диего.

Брат Джессики отмерил ладонями двадцать дюймов:

– Крыса такая. Ну хорошо, не крыса – хорек. Голиафу на один зуб. Зато кобр мочит – обзавидуешься. Вы слушайте Джес, она по кобрам до́ка…

– Иди к черту! – рявкнула Джессика. – Кошатник!

– Я тебя тоже люблю, сестричка. Сеньор Пераль, вам не пахнет от Голиафа? Если что, вы только скажите. Я его выгоню…

– Нет, все в порядке.

Диего соврал: от зверя, как и положено, пахло зверем. От доньи Эрлии сегодня тоже пахло зверем, несмотря на все парфумы. Но запах хищника, разлегшегося в проходе, успокаивал маэстро. Это был честный, правильный запах. Он помогал забыть, как раздувались ноздри, ловя убийственную вонь волчьего логова, исходящую от красивой, холеной женщины; как пальцы теснее смыкались на рукояти рапиры.

– Вы уверены? Если вы только из приличий…

– Пусть лежит, мар Штильнер.

К концу разговора тилонец подхватил шесть дополнительных килограммов. Пшедерецкий заполучил два с половиной, но все, как и раньше – на ноги. Зато руки чемпиона не знали усталости. Биопротезы, предположил Диего. Или природная сила? Сила плюс результат упорных тренировок? Манера, манера боя, с поправкой на специфику тилонца… Тысяча чертей! В тактике и стратегии Антона Пшедерецкого было ровно столько сходства с ухватками дона Фернана, чтобы счесть это чем угодно – случайным совпадением или притворством человека, знающего, что за ним наблюдает смертельный враг. Согласись маэстро с идеей притворства, и в ложе запахло бы не зверем, а паранойей.

Что я здесь делаю, спросил себя маэстро.

И не нашел ответа.

– Есть!

От вопля Джессики зазвенело в ушах. Только что Пшедерецкий подловил тилонца на очередном прыжке. Выпад получился безукоризненным – академия, предел мечтаний. В реальном бою шпага чемпиона насквозь пронзила бы сердце тилонца. Но и здесь результат впечатлял: тилонский спортсмен лег, как мертвый. Пшедерецкий отсалютовал поверженному противнику, что-то сказал одними губами и без лишней спешки оставил площадку.

В момент салюта он был так похож на дона Фернана, что Диего задохнулся. Маэстро не умел читать по губам. Он понятия не имел, что именно произнес Пшедерецкий – поблагодарил за увлекательную схватку? – но сочетание салюта и иронической, насмешливой дрожи этих губ…

– Мне у него не выиграть, – бесцветным «гематрийским» голосом констатировала Джессика. – Шансов – ноль целых, три десятых процента.

– Мне тоже, – согласился Диего Пераль.

– Вам-то зачем? А у меня турнир…

Погасив обзорник, Эзра Дахан повернулся к маэстро:

– У меня к вам просьба, мар Пераль.

* * *

– …Я вас понял, – сказал Идан Яффе, колыхаясь в голосфере. Это был уже второй разговор алама с мар Даханом за сегодня. – Моим людям нужно время, чтобы добраться до вас.

– Как долго?

– Три часа сорок семь минут. Не оставляйте его без присмотра. При свидетелях они не рискнут его клеймить.

– Я вас понял.

– Я у вас в долгу, – и алам отключился.

Диего Пераль, Давид Штильнер и Голиаф, покинув ложу, спускались по ступеням. Старый тренер проводил их оценивающим взглядом. Главное – Голиаф. Нежелательного свидетеля можно устранить. Оглушить из парализатора, ударить по голове. Но если рядом будет зверь-модификант, чутко охраняющий хозяина, а главное, «заточенный» под ментальные всплески при клеймении – горе помпилианке, выбравшей неудачный момент для своих волчьих игр.

Лучшего сопровождения для сеньора Пераля не предложил бы и алам Яффе.

– У меня к вам просьба, мар Пераль, – сказал Эзра Дахан минуту назад, задержав Диего. – Покажите, пожалуйста, комплекс нашему гостю. Вы здесь хорошо ориентируетесь, а мар Штильнер впервые в «Тафари». Мы с Джессикой проанализируем запись боя и присоединимся к вам позже.

Когда мужчины с лигром покинули ложу, Джессика Штильнер выждала еще семь секунд и наклонилась к тренеру:

– Зачем вы приставили Давида с Голиафом к сеньору Пералю?

Эзра Дахан молчал.

– Ему грозит опасность? – упорствовала девушка.

Все-таки Джессика Штильнер была гематрийкой.

* * *

– Извините, сеньор Штильнер, – Диего коснулся сенсора, принимая вызов. – Я быстро. Сеньор Голиаф, убирайтесь к черту. Вы меня опрокинете… Да, слушаю!

– Вы одни? – спросил из сферы Гиль Фриш. – У меня новости.

– Хорошие?

– Ты скажи ему! – заорал откуда-то живчик-помпилианец. – Нет, Гиль, ты скажи ему…

– Уже, – ответил невозмутимый Фриш. – Уже говорю.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Ларгитасский торговый агент:

(первое слово он произносит раздельно, по слогам)

Ре-ге-не-ра-тор. Надо влезть сюда, Вот тут закрыть, а тут нажать на сенсор – И никакой занюханный профессор Не вылечит вас лучше, господа! Болел живот? Достал радикулит? Залезли, крышкой хлопнули, нажали – И вот нигде ни разу не болит…

Набожная баронесса:

А нищие увечные?

Агент:

Мне жаль их! Но я, увы, готов лишь тех спасти, Кто в силах мой товар приобрести! Итак, товар! Под номером вторым Я предлагаю…

Барон:

Знатные дары! Готов я торговаться дотемна, Лишь бы узнать…

Гости:

Цена! Цена? Цена?!

Доверенный слуга барона:

(вбегает)

Сеньор, ура! В порту – ваш галеон! Из дальних возвратился он морей! Плут-стряпчий объегорил дикарей На миллион! Клянусь, на миллион! Корабль привез алмазов знатный груз, Их выменяв на груз дешевых бус!

Барон:

Алмазы? Это кстати. Я как раз Хотел купить регенератор в дом, И если деньги я б собрал с трудом, То без труда отдам большой алмаз!

Агент:

Алмазы? Деньги? Полно, мой сеньор! Я вам продам товар за сущий вздор – В именьях ваших много проку нет, Зато там есть такая штука – нефть!

Барон:

Что значит «нефть»?

Агент:

Пустяк! Густая грязь!

Барон:

Всю грязь, мой друг, дарю вам, не чинясь! Купайтесь в ней хоть до скончанья дней!

Агент:

Поступка нет прекрасней и умней! Я чувствую, что день прожил не зря, Узнав, почём алмаз у дикаря!

Глава четвертая. Лучше нет лететь стрелой.

I.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

Гиль Фриш наблюдал, как Якатль – астланин, сидящий на поводке у Пробуса – налаживает дружбу с пауком-птицеедом. Птицееды – великаны среди паучьего племени. А этот выглядел и вовсе исполином: сантиметров сорок в размахе лап.

От птицееда только что удрала добыча: глянцевая, словно покрытая лаком древесная лягушка. Взамен добрый Якатль поймал пауку кузнечика. Паук капризничать не стал, использовав подарок по назначению. После трапезы он забрался на подставленную ладонь астланина, посидел на ней, словно в раздумье – и взбежал Якатлю на плечо, где и устроил наблюдательный пункт. Счастливый, как ребенок, астланин рассмеялся и начал кончиками пальцев гладить мохнатого красавца. Как ни странно, паук не возражал.

Волоски, покрывающие тело и лапы птицеедов, ядовиты. Фриш об этом читал. То ли Якатлю попался безобидный экземпляр, то ли астлане были иммунны к яду пауков.

– У нас дома такой жил, – пояснил Якатль. – Мышей ловил.

Обычно астланин помалкивал, но сейчас на него снизошло общительное настроение. Общаться он был готов с кем угодно: с гематром, с пауком, с обоими сразу.

– У него волоски неядовитые? – спросил Фриш.

– Ядовитые! – широко улыбнулся Якатль.

– На тебя яд не действует?

Ответом Фришу была вторая ослепительная улыбка.

– Действует, – многие, беседуя с астланином, сочли бы его умственно неполноценным. – Знаешь, как щекотно?!

– Они! – донеслось с опушки рощи. – Они здесь!

– Здесь! – обрадовался астланин. – Они здесь!

Якатль задрал голову вверх, словно высматривая ангелов, спускающихся с небес. К глубокому сожалению астланина, увидел он лишь крону-зонтик драконового дерева. Снизу ветви кроны напоминали кубло толстых змей. Фриш вверх глазеть не стал. Он и так знал, кто им кричит и чего ждать. По дорожке к коллантариям уже бежал запыхавшийся Пробус.

– Бардак! Вопиющая безответственность!

– В чем дело? – спросил Фриш.

– Стоило оставить их без присмотра…

Помпилианец остановился, пыхтя и отдуваясь. На скамейку, опоясывавшую драконовое дерево, он садиться не захотел. Вместо этого Пробус начал возбужденно вышагивать взад-вперед, как модель на подиуме.

– Я, понимаешь, спешу!

– Он спешит! – подтвердил Якатль.

– Я бегу, лечу пчелкой – в мои-то годы!

Якатль всплеснул руками:

– В его-то годы!

– Я трачусь на гипер, звоню им, а они!..

– Что они? – спросил Фриш.

Не будь я гематром, подумал он, я бы его убил.

* * *

А что они? Как будто им оставили выбор.

На Пхальгуне коллант зависает. Пробус с Фришем и Якатлем улетают на Хиззац, искать девушку из кошмара, а оставшихся накрывает. Да, накрывает, и не ищите более подходящего слова.

Так цунами накрывает остров.

«Девушка из кошмара» не была фигурой речи. Словно догадываясь, что ее ищут, она шла, бежала навстречу, выбирая худшие из путей. Без спросу Энкарна де Кастельбро приходит в сны коллантариев, и сны, эти шлюхи из солдатского борделя, становятся общим достоянием – единый невыразимый ужас на пятерых. Вновь и вновь коллантарии оказываются в большом теле, зная заранее, что сейчас произойдет. И конечно же, рядом с постоянством родового проклятия возникает девушка. Она пытается что-то сказать, объяснить, потребовать, но губы ее лишь беззвучно шевелятся: пара синеватых червей. Звенящей тучей гнуса наваливается тьма. Булькает, закипает, пластается ломтями. Из муторного диссонансного хора, как из запертых чуланов подсознания…

Что возникало из темноты, они не помнят. Но коллантарии вскакивают среди ночи в холодном поту. Сарош слышит, как за стеной кричит рыжий невропаст. Рыжий первым и признается остальным в своих снах. Ответные исповеди не заставят себя ждать. Всем снится одно и то же, до мельчайших подробностей. Если где-то есть Общество анонимных психопатов, коллантариев там ждут с распростертыми объятиями.

– …хуже нет сидеть на жопе, – хрипло мурлычет рыжий невропаст, откупоривая бутылку с дешевой, косо приклеенной этикеткой. – Песня есть такая. Народная. «Хуже нет сидеть на жопе, лучше нет лететь стрелой…».

– Стрелой, – вздыхает Сарош. – Лететь стрелой…

Говорить о выходах в большое тело коллантарии избегают – по общему молчаливому согласию. К чему расчесывать язву? Даже от простого глагола «лететь» всех передергивает. Чуя за собой вину, вехден Сарош еще раз вздыхает и меняет тему:

– У меня огонь чахнет.

– Правда? – удивляется рыжий.

– Ага. Я его вскармливаю, а он чахнет.

Он сам не верит, что произнес это вслух. Внутренний огонь для вехдена – трудно найти дело интимней. Об огне говорят с сорасцами, чаще с семьей или врачом. С тех пор, как коллант подвергся атаке роя квантовых москитов, Сарош соблюдает миллион запретов и ограничений расы Хозяев Огня с тщательностью параноика. Укусов насекомых вехденам следует избегать. С этим запретом из числа древнейших Сарош до последнего времени справлялся легко. На родных планетах мошкара сама сторонится Хозяев Огня. В чужих мирах – по-разному, но Сарош обычно решал вопрос. И вот, космический гнус плевать хотел на необходимость блюсти чистоту – в волновом теле Сароша искусали с головы до пят.

Да, это не комары. Да, флуктуация черт знает какого класса. Да, Сарош трижды устраивает себе очищение по строгому канону. Тысячу раз да! И все равно вехдену чудится: костер в его сердце теряет жар, рдеющие угли подергиваются сизым пеплом… Хочу в космос, признается вехден. Хочу, просто умираю. Боюсь, просто умираю. Эти «хочу» и «боюсь» погасят меня, развеют по ветру…

– Тьфу, гадость!

Рыжий невропаст утирает губы рукавом. Пойло снова булькает в стакан: до краев. Рыжий окидывает коллег вопросительным взглядом: кого угостить? Желающих нет. Пожав плечами, он заглатывает вторую порцию спиртного: густой багровой жидкости.

– Сироп, – выдыхает он с презрением. – Наливочка.

– Шестьдесят градусов, – уточняет, изучая этикетку, Анджали. Она местная, с Пхальгуны. Домой Анджали лететь не хочет. Ей проще в отеле, с коллантариями. – «Фени-махуа», ликер. Его пьют маленькими рюмочками. В чай добавляют, в кофе…

– Ма-а-аленькими, – передразнивает рыжий. – Рю-у-у-умочками! А нормальная водка у вас в продаже есть?

Анджали пожимает плечами: наверное, есть.

– Зачем тогда я твою «Феню-муху» взял?

– Дурак? – предполагает Джитуку. – Пижон?

Он ослепительно улыбается – это вудун умеет, как никто. Но улыбка скисает, как молоко на жаре, выцветает, гаснет. Паршиво, во всеуслышанье говорит улыбка. Извините, я пойду. Лоа вудуна грустит. Лоа хочет в волну. Лоа хочет, а Джитуку боится. Любая аномалия в колланте – угроза. Космос поблажек не дает. Паника, разрыв связей, и поплывут в бесстрастной мгле восемь ледышек, распялив рты в последнем крике. Джитуку видит себя: третий справа. Ну да, третий, с запрокинутой головой. У Джитуку начинают трястись губы. Кажется, что улыбка отняла у вудуна последние силы.

Магда наливает треть стакана ликера. Добавляет лимонной шипучки, горького тоника из самоохлаждающихся банок. Выпивает всю порцию залпом:

– Вполне.

Магда непьющая. От пива, и то отказывалась. Она делает себе второй коктейль, отходит к окну, смотрит на человеческий муравейник. Над городом взорвался гигантский калейдоскоп, цветные стекляшки усыпали улицы, обретя собственную жизнь. Пестро одетые люди: шафран и бирюза, пурпур и малахит, охра и аквамарин. Мимо гостиницы плывет сплошной поток, сквозь него чудом протискиваются мобили, квадроциклы и велотележки. Воздушное движение в восемь эшелонов – зрелище не для слабонервных. Аэромобы, антиграв-платформы, орнитоптеры – полет наспех, на честном слове, в безумной толчее. И еще – храмы. Над офисными центрами, сверкающими поляризованным плексанолом, над унынием древних небоскребов – оплывших свечек; над трущобами и дворцами, деловыми кварталами и спальными районами. Величие куполов: лазурь небес, сусальное золото, алмазные иглы шпилей…

Магда допивает коктейль. Никого в жизни Магда не хотела так сильно, как сегодня она жаждет опьянения. Ну где же ты?! Нервы, решает Магда. Жестокое волновое похмелье. Бывало, между вылетами колланта проходил месяц или два. Но все знали: очередной рейс состоится непременно. Рано или поздно коллантарии вырвутся из тюрьмы белковых тел, сбросят оковы косной материи. Скольжение по эфирным волнам, вспоминает Магда. Нырок в гравимагнитный тоннель. Щекотка от радиации квазаров. Она вспоминает и не испытывает ничего, кроме страха. Девушка из кошмара отравляет полет одним своим присутствием. Мы этого не ждали, вздыхает Магда. Не ждали, а теперь только этого и ждем. Напьюсь, ей-богу, напьюсь.

Если сумею.

Прошлую ночь Магда провела в номере рыжего. Они трудились, как каторжане в рудниках, до полного изнеможения. Отдыхали, раскинувшись на кровати, мокрые от пота – и вновь набрасывались друг на друга, словно изголодавшиеся звери. Оба надеялись: усталость поможет, подарит спокойный сон. Усталость обманула их: утром, в полшестого, Магда с рыжим превратились в кричащие будильники.

Магда делает третий коктейль. Она боится, что ее стошнит.

– Плохо дело, – говорит Анджали.

– А тебе, небось, лафа, – злится рыжий. Он пьян. – Ты же от страданий подзаряжаешься!

– От этих? – Анджали спокойна. – От этих – нет.

– Я тебя раздражаю? – интересуется рыжий. – От меня ты подзаряжаешься?

Из уникома гремит разухабистая плясовая. Рыжий дергается, как от пинка, хватает коммуникатор:

– Наши! Пробус… – он вчитывается в текст сообщения. – Летят на Китту. Парень сейчас там.

– А девчонка?

– Не знаю, не пишет. Наверное, с ним – где же еще?

– Летим, – командует Анджали.

– Куда?

– На Китту.

– Зачем?!

– Будем с ними. Мало ли…

– Точно! – Джитуку горой встает на сторону брамайни. – А вдруг что?

«Мало ли», «а вдруг что» – аргументы не выдерживают никакой критики. Но все оживляются, обступают рыжего, требуют, чтобы невропаст заказывал билеты на ближайший рейс, пять штук, первый класс… Они больше не могут. Полет в жестянке корабля – после свободы колланта это издевательство. Суррогат, жалкий эрзац. И все-таки…

* * *

Гиль Фриш кивнул:

– Это хорошо. Признаться, мне не терпится покончить со всем этим.

– Мне тоже! – взвизгнул Пробус. – Но могли бы и предупредить! Знаете, сколько я заплатил за гипер? Не знаете? И не надо – крепче спать будете. А они, сволочи, жируют в соседнем отеле!

– Разделите расходы на всех. Я согласен участвовать.

– Дорогуша, вы благородный человек!

– Когда они готовы стартовать?

– Да хоть через час!

– Я отправляюсь за Диего Пералем.

– Позвоните ему! Назначьте встречу! Нет, погодите, сперва надо все продумать… Якатль! Ни на минуту нельзя оставить! Что за дрянь у тебя на плече?!

– Это мой новый друг, – астланин просиял. – Он может ловить мышей…

Все время, в течение которого Фриш набирал номер эскалонца и ждал отклика, Пробус шумно радовался, что мышами коллант теперь обеспечен, а значит, голод им не грозит. Пробусу казалось, что пока он говорит, пока язык движется, связки колеблются, а гортань вибрирует – все в порядке. Когда долдонишь разную ерунду, можно не думать. Не вспоминать, что тебе снилось ночью. Не видеть мертвую девушку, требующую лететь на Хиззац, не смотреть на восемь ледышек, плывущих во мгле космоса, не слышать крика восьми распяленных ртов…

Если бы Спурий Децим Пробус умел, он бы сейчас молился.

II.

– Прошу прощения, мар Штильнер. Я вынужден вас покинуть.

– Срочные дела?

– Да.

– У Джес бой через пятьдесят минут. Увидимся в ложе?

– Вряд ли.

– Возле площадки? Ну да, вам же надо…

Врать не хотелось.

– Увы, этот бой мне придется пропустить.

– Вы шутите?

Они оба смотрели на Диего: Давид и его зверь. Черные глаза; желтые глаза. Они ждали ответа. Пауза затягивалась петлей на шее. Время до срока, назначенного Фришем, еще оставалось, но Диего чувствовал, как песок минут утекает сквозь пальцы. Маэстро сжал кулаки: не помогло.

– Вы же ее тренер! – захлебнулся Давид.

– Тренер вашей сестры – мар Дахан. Я всего лишь спарринг-партнер. Передайте мои глубочайшие извинения сеньорите Штильнер.

– Вы…

– Мне правда очень неловко.

Диего направился прочь, ускоряя шаги. За спиной что-то говорил Давид, обращаясь то ли к предателю, то ли к зверю. Маэстро не слышал: кровь стучала в висках. Трудней всего было не перейти на бег. Я что, должен оправдываться перед мальчишкой?! Я, Диего Пераль?! Окраина парка, гостиничные корпуса. «Ба-ми-дел, – в такт ходьбе пульсировал мозг. – Ба-ми-дел…» Наглый щенок! В Эскалоне за такую дерзость вызывали на дуэль… Ущелье Бамидел. Площадка возле водопада Гри-Гри. Там Фриш назначил встречу. Коллантарии уже на Китте. Ждать не надо. Не надо. Не надо…

Господи, хвала тебе! – ожидание закончилось.

В окнах плавилось золото – солнце клонилось к закату. Четыре шага – вспышка, четыре шага – вспышка. Казалось, солнце следит за маэстро, скачет из окна в окно, стараясь не упустить человека из виду. На ходу Диего достал серебряный хронометр, щелкнул крышкой. В его распоряжении было чуть больше часа.

«Аэротакси, – сказал Гиль Фриш. – Семнадцать минут пути.».

Успею, без слов ответил маэстро.

На стоянке аэромобов скучала одинокая машина: глянцевая, пузатая, с бронзовым отливом. Жук распахнул надкрылья боковых дверей, принимая в свое нутро пассажиров. Бородатый вудун залез первым, едва не потеряв вязаную шапочку. Следом, бранясь и охая, перли три толстухи: жены? любовницы? дочери?!

Диего замер, как вкопанный.

На веранде ресторана, стилизованного под бунгало, сидела донья Эрлия. Помпилианка тянула через соломинку ядовито-розовый напиток из высокого, завитого спиралью бокала. Она демонстративно смотрела мимо эскалонца. В том, что его заметили, у маэстро не возникло ни малейших сомнений. Заметили; вернее, ждали. Пара секунд ушла на борьбу с яростным желанием кинуться к аэромобу, за шкирку вышвырнуть вудуна, рявкнуть на дамочек, приставить водителю кинжал к горлу и скомандовать: «Гони!» Диего так живо представил себе эту вдохновляющую картину, что избавиться от наваждения стоило ему немалого труда.

Происхождение сыграло с маэстро дурную шутку. Житель Ойкумены, вкусивший благ цивилизации, не понял бы, в чем проблема. Такси можно вызвать по уникому. Не знаешь номеров транспортных служб? Обратись в справочную. Сообщи данные заказа, уровень комфорта и желательную сумму оплаты информателле, она вызовет машину. Разрядился коммуникатор? Портье за стойкой в любом корпусе отеля с радостью сделает заказ за тебя. В твоем распоряжении столько же вариантов, сколько возможностей имеет опытный бретер, решивший проучить на дуэли сельского олуха. Сейчас олухом был Диего Пераль, и, хватаясь за остатки своего жизненного опыта, он кинулся прочь от Эрлии Ульпии.

Дыши, велел себе маэстро. Дыши медленно и глубоко. Вдох-выдох, вдох-выдох. Теперь иди. Не беги, а иди. Еще одна стоянка располагалась в противоположном конце гостиничного комплекса. Время, твердил Диего, словно молитву. Время еще есть. Я успею. Отсветы солнца в окнах загустели, приобрели багряный оттенок. В кустах, за деревьями, в сумраке уединенных беседок маэстро чудились тени. Кто-то прятался, следил за ним, подбирался ближе, обкладывал со всех сторон, как волка во время облавы. Успокойся, дурак, злился Пераль. Там никого нет. На второй стоянке ты возьмешь извозчика, вы полетите в Бамидел…

Ба-ми-дел. Ба-ми-дел.

Ему преградили путь, когда до стоянки осталось сто метров.

– Добрый вечер! – улыбнулся Антон Пшедерецкий.

III.

– Во-первых, это было красиво!

– В ваших устах такой комплимент ценен вдвойне.

– Втройне!

– У вас какая-то новая арифметика?

– Вдесятеро! Это не комплимент, а чистая правда.

– Тогда и считать надо по-другому, – с нарочитой серьезностью начала Джессика, и Пшедерецкий вскинул руки, капитулируя:

– Сдаюсь, госпожа Штильнер! По части расчетов я вам не конкурент.

Они сидели в кафе за тем самым столиком, где вчера – неужели вчера?! – Джессика слушала исповедь Диего Пераля. Вода в фонтанах оставила притворство, не пытаясь больше уподобиться раскаленной магме. Струи, подсвеченные закатом, превращались в выбросы яичного желтка. В зените, а лучше сказать, в кульминации, желток взбивался до состоянии пены. Облако мельчайших брызг трепетало: там вспыхивали и гасли крошечные радуги. Солнце Китты – голубой гигант – пожалуй, больше ассоциировалось не с желтком, а с белком, сваренным вкрутую до синевы. Но атмосфера планеты чудила на радость туристам, превращая утреннюю зорьку в бусы из бирюзы, а зорю вечернюю – в червонное золото.

Чуткий к настроению посетителей, бармен поставил блюз – древний, черный, шикарный. Спускаясь вразвалочку по пониженным ступеням, блюз спотыкался, загустевал, тянулся патокой. Под такой блюз надо плакать пьяными слезами, изливая душу кому попало.

На столике скучала бутылка наилегчайшего розового вина, какое нашлось в баре. Бутылка была оскорблена в лучших чувствах. Оба собеседника лишь пригубили из бокалов, верней, сделали вид, что пьют. Для Пшедерецкого на сегодня бои закончились, Джессике меньше чем через час предстояла еще одна схватка. У блюдечка со сладостями имелся шанс повторить судьбу бутылки – им пренебрегали.

– Зато на турнирной площадке я не конкурент вам!

– Всему свое время, – Пшедерецкий откинулся на спинку плетеного кресла, разглядывая вино в бокале на просвет. – У меня больше опыта, но опыт – дело наживное. Кстати, у вас ведь скоро бой? Если вы проиграете из-за меня, я застрелюсь. Честное слово, пущу себе пулю в лоб…

– Пулю? – усомнилась Джессика.

– У меня превосходная коллекция древних револьверов. Не знали? Однажды я покажу вам свои любимые экспонаты. Если не застрелюсь, конечно. Мне приятно ваше общество, но вам разве не нужно подготовиться к поединку? Собраться? Настроиться?

– Не нужно. Бой, который был – закончился. Бой, что предстоит – не начался. Он начнется, когда я выйду на площадку. Устраивать себе бой до боя – гарантия перегореть.

– Отличная метода! Завидую вашему гематрийскому хладнокровию.

– Это не я придумала. Это мне тренер посоветовал.

– Мар Дахан?

– Нет, маэстро Пераль.

– Что, так и сказал: «гарантия перегореть»?

– Маэстро Пераль выразился гораздо жестче. Скромной девушке не стоит повторять его рекомендации дословно.

– Солдатский юмор? – Пшедерецкий добродушно рассмеялся. – Мне нравится такой подход к спорту. Выходит, сейчас вы не бездельничаете, а выполняете рекомендации маэстро?

Если он планировал смутить девушку, то укол «ушел в молоко».

– И буду выполнять еще восемь с половиной минут, – не вставая, Джессика изобразила что-то вроде книксена. – Спасибо за помощь, благодаря вам я совмещаю приятное с полезным.

– В смысле?

– Мы с вами мило проводим время. Вы согласны? При этом я расслабляюсь и снимаю психическое напряжение. Вероятность моей победы в поединке увеличилась на ноль целых восемьдесят пять сотых процента.

– Бог мой! – всплеснул руками Пшедерецкий, едва не разлив вино из бокала. Он знал, что Джессика оценит точную выверенность этого движения, дождался благосклонного кивка и лишь потом продолжил: – Вести с вами светские беседы – истинное удовольствие. Но взять вас замуж… Бр-р-р! Участи вашего мужа я не пожелаю и врагу!

– Я уродина?

– Вы красотка! Но вы же все просчитаете наперед! Я, извините за вольность, еще только возьмусь за пряжку ремня, а вы уже будете знать, какие подвиги я совершу в постели. А измена! Да я и взглянуть налево не успею, а вы продиктуете мне адрес той, к кому я отправлюсь!

Джессика прыснула, прикрыв рот ладошкой:

– Вы преувеличиваете мои возможности.

– Преуменьшаю!

– Я расцениваю это, как грубую лесть! И она мне нравится.

– Вам по сердцу грубые мужчины? Варвары? Типа вашего сурового маэстро? Его методика, похоже, дает неожиданные результаты. Я это учту!

Пшедерецкий хотел развить шутку, но замолчал, увидев, что его собеседница не расположена поддерживать беседу в таком тоне.

– Вы ошибаетесь, – Джессика наклонилась вперед. Глаза ее опасно заблестели. Было неясно, что собирается сделать гематрийка: заплакать, поделиться сокровенной тайной или выплеснуть бокал в лицо Пшедерецкому. – Маэстро Пераль вовсе не груб. Ему сейчас очень тяжело. Вы видели, что он носит траур? У него погибла жена. Маэстро не в себе, мягко говоря. Я удивляюсь, как он вообще держится. Прилетел на Китту, тренируется, как сумасшедший, работает со мной…

– Мне очень жаль…

– Это достойно восхищения. Восхищения, а не насмешки.

– Я глубоко раскаиваюсь. Поверьте… – Пшедерецкий мягко накрыл ладонь Джессики своей. Девушка не отстранилась. – Вы ее знали?

– Жену маэстро Пераля? Видела пару раз, случайно. Она заходила на тренировку. Очень красивая женщина. Я даже…

Гематрийка осеклась. Слово «ревновала» осталось непроизнесенным.

– Они любили друг друга? – спросил Пшедерецкий.

– Да.

– Это говорят ваши расчеты?

– Любовь не считается. Я хочу сказать, – Джессика поджала губы, понимая, как ужасно звучит ее заявление, поискала лучшее, не нашла и закончила без экивоков: – Они очень любили друг друга. Это видно по тому, как он горюет.

– Мне очень, очень жаль… – тихо повторил Пшедерецкий.

Внезапно Джессике показалось, что ее собеседник сидит не здесь, за общим столиком, а валится в черную дыру на другом конце галактики. Она вздрогнула: откуда-то потянуло сквозняком.

– Я пойду к нему, – Пшедерецкий пристукнул кулаком. Блюдечко со сладостями подпрыгнуло, бокалы тоненько задребезжали. – Выражу свои соболезнования. Это будет правильно…

– Осторожней, – посоветовала Джессика. – Если что, не обижайтесь на маэстро.

– Что вы имеете в виду?

– После смерти жены он не вполне адекватен. К примеру, он принял вас за другого человека.

– Да? И за кого же?

Джессика промедлила с ответом. Диего Пераль просил ее забыть. Но гематрийка не умела забывать.

– Он не назвал имени. Просто учтите на всякий случай.

– Хорошо, учту. Простите, вам еще не пора?..

– Спасибо за бдительность, – Джессика усмехнулась уголками губ. – Я вас покину очень скоро. У меня в запасе…

– Джес! Извините, я помешал…

Последние слова Давида Штильнера были обращены к Пшедерецкому, обернувшемуся на голос с резкостью фехтовальщика. «А он знаком со зверями-модификантами,» – машинально отметила Джессика, потому что при виде Голиафа чемпион даже не вздрогнул.

– Что, Додик?

– Мар Пераль хочет покинуть «Тафари».

– Срочно?

– Да. Ему позвонили.

– Кто?

– Не знаю.

Пшедерецкий переводил взгляд с брата на сестру – и видел одно лицо. Дело было не в сходстве близнецов. Лица Давида и Джессики застыли, утратили человеческую мимику: даже не маски – голосферы компьютеров. Скупое движение ртов – вот и все, что показывали эти мониторы случайному зрителю. Шел разговор двух гематров, который большей частью сводился к молчанию. За скобки выносилось столько, что в скобках оставался сущий пустяк. Сейчас никому бы в голову не пришло, что в паспорте отца этих молодых людей, как и в паспорте Антона Пшедерецкого, местом рождения значится варварский Сечень. Минимум слов. Максимум информации. От каждого слова, непостижимые для Пшедерецкого, выстраивались логические цепочки, дорожки причин и следствий. Они ветвились, обрастали вероятностями, соединялись, переплетались; отсеченные скальпелем гематрийской аналитики, рассыпались в прах и исчезали без следа.

– Его нельзя оставлять одного.

На принятие решения Джессике потребовалось семь с половиной секунд.

IV.

– Добрый вечер! – улыбнулся Антон Пшедерецкий.

– Добрый! – рявкнул Диего. – Какого дьявола?!

– Простите, это вы мне?

– Нет, – Джессика потупила взор. – Это он мне.

Диего шагнул к девушке. Казалось, он намеревается сгрести ее в охапку и с маху ударить о ближайший столб. Когда маэстро заорал дурным голосом, это был рев мастер-сержанта Кастурийского пехотного полка, на чьей форме – сорок пуговиц, а в кулаке – сорок тысяч затрещин:

– Вон отсюда! Бегом!

– Я…

– Я кому сказал?! У тебя бой, дура!

– Вы…

– Вон!!!

Джессика набрала в грудь воздуха и вдруг завопила, как шальная:

– Дурак! Дурак безмозглый!

– Я? – задохнулся маэстро.

– Ты! Ты же без меня пропадешь!

– Я?!

– Ты! Ты куда собрался? Куда ты собрался, спрашиваю?!

Голиаф присел на задние лапы. С огромным интересом лигр вертел башкой, наблюдая за скандалом. Временами он шумно облизывался, словно никак не мог выбрать, кого съесть.

– Не твое дело! – бушевал маэстро. – Бегом марш!

Все напряжение, скопившееся в душе сеньора Пераля, требовало выхода. Оно ломилось наружу, это напряжение, оно разносило в щепки запертые двери, срывало засовы, ломало косяки и притолоку. Вряд ли маэстро сумел бы остановиться, даже если бы захотел.

– Иди дерись! Дерись, засранка!

– Как вы разговариваете с дамой?! – возмутился Пшедерецкий.

– Как надо! Вы что, не поняли? Она же будет переживать за меня! Переживать – там, на площадке! Беспокоиться, волноваться! Да ей в первую секунду воткнут…

Маэстро захлебнулся.

– Воткнут шпагу, – завершил он тусклым, механическим голосом. – Как в стоячую. Воткнут и не поморщатся. Вы должны понимать, кем бы вы ни были…

– Кем бы я ни был, – отрезал Пшедерецкий, – я понимаю. Вы совершенно правы, сеньор Пераль. Госпожа Штильнер, вы немедленно идете на площадку и не думаете ни о чем, кроме предстоящего боя. Это моя метода, и вы следуете ей без возражений.

– Хрена вам, – всхлипнула Джессика. – Хрена вам обоим.

– Уходите, – Пшедерецкий крепко взял девушку за плечо. – Желаю вам победы. Мы еще встретимся в финале. И не беспокойтесь, ради бога. О сеньоре Перале позабочусь я. Вы мне верите? Вот и славно. Сеньор Пераль, что вам нужно? Мобиль? Аэромобиль?

– Аэро… – прохрипел маэстро.

– Нет проблем, – его спаситель уже доставал уником. – Сейчас я вызову свой «Кримильдо» и отвезу вас, куда скажете. Сейчас…

– Куда вызовете?!

– Сюда. Тут полно места для посадки. Предвосхищая ваш вопрос: нет, водителя у меня нет. Машина прилетит сама. Вам известно такое слово: автопилот? В «Тафари» отличные диспетчеры…

За все это время Давид Штильнер не произнес ни слова. Можно было подумать, что молодой человек подражает хищному телохранителю: взгляд Давида методично переходил с сестры на одного мужчину, на другого, и так без конца. Гематр сказал бы, что Давид решает архисложную задачу. Варвар добавил бы, что в мире нет сложней задачи, чем проблема треугольника.

Есть такие треугольники.

V.

Золото превращалось в бронзу.

Закат, великий алхимик, трудился над грядой кучевых облаков. Короли прошлого – скупцы, чахнущие над казной – сказали бы так: трудился наоборот. Драгоценный блеск гас, сменялся блеском иным, тяжелым и грубоватым. По краям облака успели подернуться темной зеленью патины. Кайма, похожая на пятна от травы, оставшиеся на одежде неряхи, спускалась ниже, чахла, увядала, приобретая цвет размокшей глины. Золото, бронза, глина – вечер брал Китту в прохладные ладони, как гончар берет кувшин, вертящийся на кругу.

– Бамидел, – сказал Пшедерецкий. – Я слышал, там красиво.

Диего пожал плечами:

– Возможно.

– Сейчас плохое время для прогулки. Ночь на дворе. На смотровой площадке никого нет. Все разлетелись по барам, пьют коктейли.

– Я не ищу компании.

– Дать вам свой номер?

– Зачем?

– Вдруг вы захотите вернуться?

– Если я захочу, я вернусь.

– И опять начнете искать извозчика? Мне не в тягость…

– Спасибо, не надо.

– Как знаете.

Верхний эшелон пустовал, «Кримильдо» не тратил время на лишние маневры. Квадратный монитор навигатора разворачивал карту местности, смещая изображение к западу. Внизу бегущей строкой указывался пункт назначения: ущелье Бамидел, водопад Гри-Гри. Диего оглянулся: вулкан Тафари исчез из виду. Там, где раньше торчал срезанный конус вулкана, клубилось зарево, как от пожара. Свет, исходящий от зданий, парков и ресторанов комплекса, конкурировал с извержением, легко прикидываясь катастрофой. Вот-вот лава хлынет вниз по склонам…

Спутник маэстро протянул руку, коснулся какого-то сенсора, и кормовое стекло утратило прозрачность. Дороги назад не было.

– Вы в курсе, что значит Бамидел? – спросил Пшедерецкий.

Диего мотнул головой: нет.

– С языка нголо это переводится как «Возвращение домой». Красиво, правда?

– Там кто-то живет?

– В ущелье?

– Да.

– Вряд ли.

– Тогда о каком возвращении идет речь?

– Вы – скучный человек, сеньор Пераль. Я бы повесился, окажись мы с вами на необитаемом острове. Лезть к поэзии с линейкой целесообразности… Вы из Эскалоны? Я бывал в ваших краях. Бахиа-Деспедида, Бухта Прощания – там что, прощаются круглые сутки? Нет, там купаются парочки, желающие уединения. Иногда дерутся, прямо на гальке.

– Парочки?

– Головорезы. Не притворяйтесь, что вы меня не поняли. Красивое название ценно само по себе, вне практического смысла. Ваш отец, кажется, литератор? Спросите у него, он подтвердит.

Бухта Прощания, мысленно повторил Диего. Не притворяйтесь, что вы меня не поняли. Отец-литератор. Намек? Случайность? В любом случае, мы сейчас наедине. Вцепиться ему в глотку? Рухнуть вниз, разбиваясь вместе с машиной?! И никаких шпаг, состязаний в мастерстве… Проклятье, еще неделю назад я бы душу продал за такой удачный случай. А теперь? Я опять готов продать душу, лишь бы никто не помешал моему взлету с коллантом. Эй, солдатик! Не слишком ли ты разбрасываешься душой? Смотри, доиграешься. Взлетишь, встретишься с Карни – и что твоя бессмертная душа будет делать?

Он не знал, что будет делать. Он даже думать об этом боялся. Спасать Карни? Как, болван? Кричать на все мироздание: «Боже мой! Возьми меня, воскреси ее!» – ну да, дружок, ты еще на том свете базар устрой… Взвесь, сочти, измерь: кто сколько стоит, равноценен ли обмен? Лучший выход – попросить коллантариев оставить их вдвоем во мраке космоса. Коллант полетит своей дорогой, а безвременно усопшие Диего Пераль с Энкарной де Кастельбро – своей. Вечный путь на Хиззац? Господи, хвала тебе во веки веков! Кара, разделенная на двоих – милость, подарок небес…

– Мы заходим на посадку.

– Хорошо.

– Пристегнитесь. Здесь может болтать.

– Как?

– Красная кнопка возле вашего колена.

Маэстро ткнул пальцем в кнопку. Змея ремня выползла из левого поручня кресла, скользнула по животу Диего – и нырнула головой вперед во второй поручень. Ощущение было неприятным. Маэстро опустил взгляд: ремня не было. Он вообразил себе ремень, сделав вывод из ощущений. На самом деле его держала мерцающая полоса тумана шириной в полторы ладони. Ремень прижал бы рапиру, которую Диего поставил между колен, к животу Пераля. Туман же рапиру игнорировал, целиком занятый безопасностью пассажира. Плохо понимая, зачем он это проверяет, Диего наклонился вперед. Туман пружинил, но до определенной степени. За границей, которую туман определял сам, полоса держала крепче стального обруча.

Силовое поле, вспомнил маэстро.

– Любите свободу? – рассмеялся Пшедерецкий. Краем глаза он внимательно следил за экспериментами Диего. – Успокойтесь, это ненадолго. Сядем, и контроль отключится.

– А если я не захотел бы пристегиваться?

– О, случилось бы страшное!

– Меня бы пристегнули насильно?

– Нет. Просто зуммер пилил бы нам мозги каждые пять секунд.

– Зуммер?

– Автопилот фиксирует, что пассажир не пристегнут во время посадки. Вот и напоминает…

Дикарь, звучало в ответе Пшедерецкого. Сеньор дикарь, мне нравится ваше простодушие. Продолжайте, не стесняйтесь.

– А во время взлета? – упорствовал Диего. Бессмысленный, конфликтный диалог, как ни странно, шел маэстро на пользу. Успокаивал, отвлекал от мучительных размышлений о собственной беспомощности. – Почему тогда зуммер молчал?

– Нас вели диспетчеры «Тафари». Проблемы исключались…

Машину тряхнуло. Дрожь корпуса передалась Диего: заныли зубы, в ушах объявились ватные затычки. Он сглотнул раз, другой: полегчало. Вибрация прекратилась так же резко, как и началась. «Кримильдо» шел вниз по спирали, сужая круги. Опускаться в ущелье, рискуя удариться об уступы базальтовых склонов, густо поросших можжевельником и влажными столетними мхами, не было необходимости. Смотровая площадка, откуда туристам открывались все семь каскадов Гри-Гри, располагалась в месте, удобном для подъездов и подлетов экскурсионных мобилей. К вершине первого, самого красивого каскада вел пеший путь – мимо полей сахарного тростника, где днем на радость зевакам, а главное, их детям, трудились специально нанятые для развлечения гостей Китты рабы-зомби. За отдельную плату турист мог подвергнуться нападению и всласть пострелять по «живым трупам» из древнего помпового ружья. Вечером, по окончании аттракциона, зомби снимали грим и тщательно дезодорировались, уничтожая вонь разложения. Затем они шумной гурьбой отправлялись в ближайший кабак – пропивать дневной заработок.

Черный ром быстро возвращал артистов к исходному состоянию зомби. Среди труппы была большая текучка кадров.

– Прибыли, – Пшедерецкий вскинул два пальца к виску. Он кого-то пародировал, но Диего не знал, кого именно. – Прошу на выход.

Дверца втянулась на крышу «Кримильдо». Салон заполнил шум близкой воды. Диего шагнул в сумерки, придерживая рапиру. Воздух зябкими пальцами вцепился в волосы, едва не сбив шляпу; полез за пазуху, шаря под колетом. Поясницу заломило от прохлады и долгого сидения в салоне. Диего до хруста прогнулся назад, снимая напряжение.

– Сколько я вам должен? – спросил маэстро.

Он знал, что не должен говорить о плате. Знал и не удержался.

– Обижаете, дон Диего, – чемпион полез следом, громыхнув шпагой о порожек. – Какая забавная коллизия! Вы обижаете, а я не обижаюсь. Не потеха ли? Впрочем, плату я с вас возьму. Я, право слово, не гематр, но человек практичный. Да посторонитесь же, ради бога! Иначе я оттопчу вам ноги…

Белый длинный кардиган до колен. Белые брюки с бритвами-стрелочками. Белая сорочка с отложным воротником. На манжетах – запонки: белое золото с лунным камнем. Белые спортивные туфли на ребристой подошве без каблука. Белое кепи с длинным козырьком. Рядом с Диего Пералем, одетым во все черное, Антон Пшедерецкий смотрелся живым воплощением контраста.

– Вот, – сильные пальцы легли на рукоять кинжала.

Узкий стилет, совсем не похожий на памятную маэстро дагу, вынырнул из ножен. Взмах, и стилет, пролетев десять метров, глубоко вонзился в один из воздушных корней баньяна, росшего на краю смотровой площадки. Со стороны площадки многочисленные стволы были аккуратно обрезаны ландшафтными дизайнерами, заботящимися об удобстве туристов. В итоге баньян служил живым обрамлением места сбора экскурсий, мини-парком для прогулок, не мешая при этом наслаждаться видами Гри-Гри.

– У вас только рапира, дон Диего. Я не хочу, чтобы вы обвинили меня в преимуществе.

– Вы честный человек, – без иронии заметил маэстро.

– Не вполне; вернее, не во всём. Итак, плата за услуги! Ответьте, дон Диего, откуда вы узнали про мои руки?

– Ваши руки?

– Я имею в виду биопротезы.

Белый призрак, купающийся в сумерках, взмахнул руками. Казалось, он хочет зазвенеть невидимыми цепями. В салоне машины по-прежнему горел свет. По площадке бродили тени, карабкались на людей, пятная белизну кляксами, а черное – бликами.

– Тогда, в спортзале, вы сказали: «Протезы! Твои руки, твои сильные руки…» Вы говорили не слишком внятно, но я все разобрал. Откуда вы узнали, что мои руки – это протезы? Если вы тот, кем я считал вас раньше, дон Диего, вы ничего не могли знать о протезах. Если же вы – кто-то другой… Объяснитесь, и я исполню ваше заветное желание.

– Вы знаете, чего я желаю?

– Вы желаете встретиться со мной один на один. Желаете отомстить или умереть. Если вы ответите на мой вопрос, я дам вам полное и окончательное удовлетворение. Если же нет…

– Что тогда?

– Тогда я просто убью вас, как собаку.

Маэстро расхохотался. Он смеялся взахлеб, рыдая и всхлипывая. Упершись ладонями в колени, согнувшись в три погибели, Диего Пераль заходился смехом, чувствуя, как мышцы живота стягиваются в тугой пульсирующий узел. Ему было легко. Впервые за все время, минувшее со дня гибели Карни, ему было так легко, что он боялся взлететь, не дождавшись колланта.

VI.

– Рад видеть вас, дон Фернан, – отсмеявшись, сказал маэстро. – Нет, правда, рад. И знаете, почему? Потому что я не ошибся. Это вы, это на самом деле вы, и значит, я не ошибся.

Белый призрак шагнул ближе:

– Мне жаль вас, дон Диего. Вы ошиблись. Вы вечно ошибаетесь, этот раз – не исключение. Антон Пшедерецкий и дон Фернан, граф Эль-Карракес…

Тени, подумал Диего. Тени творили с доном Фернаном удивительные чудеса. Собеседник маэстро вел себя как актер на читке пьесы, представляющий сразу двух персонажей. Схожая, но тем не менее различная пластика движений. Близкий, но не идентичный тембр голоса. Интонации, акценты, паузы и ускорения – инструменты из пары ящиков, где у каждого свой владелец. Насмешка, ирония, сочувствие – две насмешки, две иронии, два сочувствия, заплетенные парадоксальной косичкой.

– …эти двое, мой наивный, мой проницательный дон Диего – разные люди. У них разные паспорта, биографии, привычки. Раздельное имущество, права и обязанности. К сожалению, волей судьбы они вынуждены жить в одном теле. Это несчастье, понимаете? Игра? забава?! – несчастье. Шизофрения по имени маркиз де Кастельбро. О, мой благородный отец был мастак на выдумки! Вы даже не представляете, какие они разные, Антон Пшедерецкий и дон Фернан. Я представляю, и поэтому мне очень трудно жить. Иногда я подумываю убить кого-нибудь из них. Вот решу, кого именно, и убью. Если что, я обращусь к вам. Разумеется, если вы, дон Диего, будете живы к тому времени…

Двое, похолодел маэстро. Черт возьми, их двое! Кого из них я хочу убить? Смогу ли я убить одного, не тронув второго? О чем я думаю? Господи, он же сумасшедший! Господи, я схожу с ума…

Призрак взялся за шпагу:

– Итак, сеньор Пераль, откуда вам известно про мои руки? И не притворяйтесь, что потрясены моей тайной! Вы – скверный паяц! Бездарность!

Кричал Пшедерецкий. Дон Фернан никогда бы не позволил себе так потерять лицо. А вот и дон Фернан – вышел на первый план, томно изогнул левое запястье:

– Если вы, дон Диего, в курсе, что я ношу протезы – вам известно о существовании Антона Пшедерецкого, скромного помещика с Сеченя. Оставим притворство, умоляю. Признайтесь, и перейдем к главному.

– Рапира, – прохрипел Диего.

– Что?

– У меня волшебная рапира.

– Да ну?

– Клянусь, это правда, – хрип перерос в смех. Сегодня у маэстро был день веселья. – Я и моя рапира – большие друзья. Мы дрались с вами, дон Фернан, и рапира шепнула мне о ваших протезах. Верите?

– Значит, рапира…

Белый призрак двинулся вокруг маэстро прогулочным шагом:

– У вас все та же рапира, дон Диего? Я имею в виду, та, какую вы носили в Эскалоне? Когда мы дрались, мне казалось, что я узнаю ее повадки. Если вы не желаете признаваться, откуда вы знаете о моих протезах… Может быть, тогда вы хотя бы ответите на вопрос о рапире?

– Не знаю, – честно ответил маэстро. – Надеюсь, что та же.

– Надеетесь?

– Да.

– Покажите!

Быстрей молнии, как если бы собирался атаковать без промедления, Диего обнажил клинок.

– Действительно, – пробормотал Пшедерецкий, и дон Фернан откликнулся эхом: – И впрямь она… Тогда какая же рапира лежит у меня дома?

– У вас дома?!

– Я прибыл в Бухту Прощания спустя час после вашего отлета. Компания воришек делила вещи, оставленные вами на берегу. Делиться они не захотели. Я старею, дон Диего: трое из семи сумели удрать. Ваш багаж я забрал с собой. В числе прочего – вашу драгоценную рапиру, точную копию той, которую вы сейчас держите в руке. Выходит, у вас две рапиры? Одна – здесь, на Китте, другая – на Террафиме?! Одна – простая, другая – волшебная?! Дьявол вас забери, Пераль! Вам не кажется, что ваша раздвоившаяся рапира – мерзкая пародия на меня самого?! Кто вы такой, Пераль? Кто?! Или, может быть, не Пераль? Подменыш?! Где вам сообщили про мои протезы?! Признавайтесь!

Он вот-вот кинется на меня, понял Диего. Никого в жизни маэстро не боялся так, как этого человека-монету, оборачивавшегося то орлом, то решкой. Драться с двумя противниками – обычное дело. Но драться с двумя противниками, делящими общее тело… В этом крылось что-то отвратительное, противоестественное. Чувствуя, что еще миг, и он совершит глупость, маэстро опустил взгляд – и увидел тень среди теней.

Тень рапиры ползла к белому призраку. Маэстро шевельнул рукой, отвел клинок назад, чиркнув острием по камням – нет, ничего не изменилось. Тень отказывалась реагировать на движения рапиры. Слабо подрагивая, эта странная тень, больше похожая на струйку дыма или рой мошкары, достигла цели – взобралась на туфлю, проникла под штанину, втянулась глубже. Шестым чувством Диего понял, что тесная спираль – по такой «Кримильдо» опускался на смотровую площадку – охватывает ногу дона Фернана: щиколотку, голень, колено… Другая спираль, слабо обжигая кожу укусами мошкары, навертелась на руку маэстро: запястье, предплечье, локоть. Диего потянул сильнее, и третья спираль обернула мозг.

Белое стало черным, а потом брызнула кровь.

– Фабрицио, – чужим голосом сказал маэстро. – Сейчас Фабрицио вам все покажет.

– Что?! – призрак отшатнулся.

– Сейчас, – повторил Диего, – Фабрицио вам все покажет. Эй, Фабрицио!

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Федерико (играет на гитаре):

В горних высях звучат молитвы, В адских безднах – глухие стоны, В женском сердце – все арфы рая, В женском сердце – все муки ада, Путь мужчины – огни да битвы, Цель мужчины – уйти достойным, Где, скажите, найти ему покой? Ах, где найти покой?

Кончита (пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Федерико (играет на гитаре):

В этой жизни – сплошные танцы, После смерти сплошные танцы, Жизнь со смертью кружатся в танце, Все танцуют, господь и дьявол, Сеньорита, коснись устами, Прежде чем я с тобой расстанусь, Раньше, чем нас отправят на покой! Ах, где найти покой?

Кончита (пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Федерико (играет на гитаре):

Белый рыцарь – перо голубки, Черный ангел – смола геенны, Пляшут тени, безмолвен танец, Черен контур, бела известка. Дым табачный из старой трубки, Голос бури из буйной пены, Нет покоя, ни в чем покоя нет! Ах, где найти покой?

Кончита (пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Глава пятая. Скелеты пляшут в шкафах.

I.

Колесницы судьбы.

(давно, а местами – сейчас).

Мастерская полна грохота и лязга. Пахнет ружейным маслом, горячим металлом и гарью. Два первых запаха Фернану нравятся, третий – нет. Гарь исходит от железного короба в дальнем углу – генератора. Генератор дрожит, как в лихорадке. От него по полу змеятся толстые черные провода, питая электричеством монстра, ради которого Фернан, собственно, и пришел в мастерскую.

Грохот третий день несется со стороны хозяйственного двора, расположенного на задах усадьбы. Фернана снедает любопытство – немудрено для десятилетнего мальчишки. Спросить отца он не решается: маркиз де Кастельбро сочтет вопрос никчемным. Как правило, отец в ответ лишь хмурит брови. Фернан спрашивает камердинера. Камердинер зовет управляющего хозяйством, сеньора Батисту. Сеньор Батиста расцветает весенним лугом и в длинном монологе выражает свою радость от того, что юный граф интересуется плодами прогресса. Завершив монолог, управляющий вызывается провести юного графа в мастерскую и лично продемонстрировать «чудо инопланетной техники».

– Станок… сталь режет, как масло!..

– Что?

– …генератор… электричество… по проводам…

Пояснения тонут в шуме.

– Я знаю! – с достоинством кивает Фернан.

Он действительно знает, что такое генератор, станок, провода. Но видит всё это он впервые. Объемные картинки, которые демонстрировал домашний учитель, не вызвали у Фернана особого интереса. То ли дело лязгающий дракон!

– А это что?

Рукоять, сверкающая полировкой, притягивает взгляд. Она живо напоминает Фернану затвор новомодного ружья, недавно приобретенного отцом.

– Осторожнее, ваше сиятельство! Это, надо полагать… Сейчас Фабрицио вам все покажет. Эй, Фабрицио!

Чумазый бородач в кожаном фартуке мастерового, надетом поверх робы из грубого полотна, кланяется Фернану.

– Это… ну, если остановить…

– Что остановить?

– Станок, значит. Вот!

Лист стали, который режет бешено вращающаяся штуковина, с громким звоном распадается надвое. Фабрицио предоставляется отличный случай продемонстрировать, для чего нужна блестящая рукоятка. Ему проще показать, чем объяснить. «На себя и вправо-вниз, – запоминает Фернан. – Точь-в‑точь как на ружье!» Бородач вставляет в станок новый лист, закрепляет и возвращает рукоятку в прежнее положение. Чудовище рычит, вгрызаясь в сталь.

В мастерскую вбегает юнец в промасленной одежде. Он что-то горячо втолковывает сеньору Батисте. Сеньор Батиста извиняется, и Фернан кивает:

– Занимайтесь делами.

– Две минуты, и я полностью в распоряжении вашего сиятельства!

Они спорят: юнец и Батиста. Фабрицио включается в спор, дико выкатывая глаза. Перепалка не интересует Фернана. Мальчик подходит ближе к пляшущему станку, наблюдает, как стальной лист разделяется на две полосы. Еще чуть-чуть… Гладкая рукоятка с шариком на конце. Вот она. «Я помню, – кивает Фернан. – На себя и вправо-вниз, как затвор ружья. Ничего сложного!».

Он протягивает руку. Кто-то хватает его за запястье и тащит. Возмущенный возглас застревает у Фернана в глотке, когда он видит, кто его схватил. Шестерни, блестящие от масла, вращаются рядом с вожделенной рукояткой. Край пышного манжета из бреннских кружев попадает меж хищных зубьев. С механическим аппетитом станок жует ткань, подбираясь к пальцам мальчика. Фернан дергает руку, но кружева, черт бы их побрал, оказываются крепкими. Фернан хватает проклятый манжет свободной рукой, пытается оторвать – и металлические зубья вцепляются в кружево на левом запястье графа.

– На помощь!

Крик тонет в лязге. Безумная рвущая боль пронзает пальцы. Шестерни окрашивает кровь. Перед глазами мелькает тень, длинная и узкая, как клинок… Клинок шпаги? Отчаянный вопль мальчика взлетает над грохотом станка. Фернан не видит, как за его спиной оборачивается сеньор Батиста:

– Ваше сия… Боже!!!

Фернан кричит. В лицо брызжет горячим и красным. Равнодушные шестерни продолжают перемалывать кости, сухожилия, мышцы. Пальцы, ладони, запястья… Вокруг суетятся люди. Управляющий тянет молодого господина за одежду, безуспешно борясь с машиной. Фабрицио силится дотянуться до злосчастной рукоятки, но мальчика прижало к ней грудью. Юнец в промасленной одежде бросается к генератору…

Остается только крик. Станок умолкает, шестерни замирают. Фернан видит кровавое месиво из лохмотьев кожи, мышечных волокон и осколков костей. Раньше это были его руки.

Мальчик теряет сознание.

– Кружева… вас подвели кружева…

– Откуда вы знаете?!

– В Бренне делают кружева из местного льна. Это очень прочные кружева…

– Вы…

Серое. Блеклое. Колышутся тени. Нависают, расступаются, плывут прочь… Свет? Тьма? Нет ни света, ни тьмы. Только вязкая муть и тени в ней. Еще голоса. Шепчут, как сквозь вату; дребезжат ржавой жестью:

– …не хочу, чтобы мой сын страдал.

Голос кажется знакомым. Нет сил вспомнить, кому он принадлежит. В голове гремит колокол. Заснуть, забыться, провалиться в небытие…

Мальчик заставляет себя слушать.

– …передозировка лауданума убьет его.

Молчание бесконечно. Тишина забивает уши ружейными пыжами из войлока. Такими пыжами отец… Отец! Это его голос.

– …мой сын не должен страдать. Вы меня поняли?

– Я вас понял, ваше сиятельство.

– О том, что произошло, не узнает ни одна живая душа.

– Я…

– Повторяю свой вопрос: вы меня поняли?

– Да, ваше сиятельство.

Руки, вспоминает Фернан. Мои руки. Боли он не чувствует. Это был сон? Страшный сон? Ничего не болит, значит, он здоров! Но муть? колокол? тени?! Он что, до сих пор спит? Мальчик моргает: раз, другой. Неужели он ослеп?! Кисель и размытые силуэты – все, что осталось от красок мира. Фернан кричит – и не слышит собственного крика. Пытается шевельнуться, сесть – и не чувствует тела. Из пляски теней выделяется одна, чрезмерно самостоятельная – узкий клинок. Тень-шпага целится в Фернана, издевательски медлит с ударом. Мальчик пытается отодвинуться: тщетно. Так бывает в кошмарах.

Хвала Создателю, это всего лишь кошмар…

Во сне он равнодушно наблюдает, как станок перемалывает его в кровавую кашу – от манжет до туфель с пряжками. «Мой сын не должен страдать, – бормочет станок, отрыгивая. – Ни одна живая душа не должна страдать. Ты меня понял?» Я понял, соглашается Фернан.

– …мой сын не должен страдать. Так сказал твой отец.

– Ты дьявол?!

– Отец!..

Он стоит над кроватью Фернана. Камзол зеленого атласа сверкает золотым шитьем. Черные штаны обтягивают худые ноги. Отец смотрит мимо сына, в стену между двумя гобеленами с псовой охотой. Губы плотно сжаты, черты лица заострились так, что о них можно порезаться. При появлении хозяина дома хлопотавшая вокруг мальчика служанка спешит выйти, прикрыв за собой дверь.

Мальчик видит, что отец не спал этой ночью. А может, и не только этой. Отец молчит, хмурится. Наконец запекшиеся губы маркиза де Кастельбро трескаются темной раной рта.

– Ты выжил, – говорит маркиз. – Зря.

Зря, соглашается Фернан.

– Безрукий калека. Мне очень жаль.

И мне, соглашается Фернан. Добей меня.

Нет, молчит отец.

Фернан едва сдерживает слезы. Он хочет сказать отцу что-то хорошее. Он не знает, что, но уже начинает говорить – и отец перебивает его:

– Ты не имеешь права наследовать титул и майорат. Продолжатель рода должен быть способен защитить честь семьи. Калека не в силах этого сделать. Калека – вечный позор, тема для сплетен. Ни одна знатная сеньорита не захочет стать твоей супругой. Ни один гранд Эскалоны не отдаст дочь за тебя. Ты умер. Запомни, ты умер.

Станок меня убил, кивает Фернан.

– Нет, не станок. Я объявлю о твоей смерти позже. Через год или два. Ты умрешь в отъезде: погибнешь на охоте или по нелепой случайности. Не проси меня поменять решение, это пустое занятие. Про отъезд в Эскалоне узнают завтра.

Не попрошу, кивает Фернан. Защитить честь, думает он. Защитить со шпагой в руках. В руках, которых больше нет. На стене движется тень. Тень шпаги, которую он никогда не сумеет скрестить с другой шпагой. Мальчику кажется, что сегодня тень ближе обычного.

Он моргает. Тень исчезает.

– Ты покинешь Эскалону, – отец расписывает будущую жизнь, верней, смерть скупыми красками. – Покинешь Террафиму. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Новый дом. Имение. Новые слуги. Новое имя. Новая жизнь.

Отец вскидывает руку к потолку:

– Там.

Воздетый ввысь указательный палец отца пронзает потолок, крышу, облака… «На небесах?» – хочет спросить мальчик. Вопрос застревает у него в горле. Он уже взрослый, он все понимает. Умолять бесполезно. Рыдать бесполезно. Отец так решил.

Слезы приходят потом, когда маркиз оставляет сына.

– …маркиз не объявлял о смерти сына…

– Да, бес. Потому что я поломал его планы.

На Сечене – осень. Унылая, промозглая осень. Небо ноября раскатано в хлам, будто проселочная дорога. Клочковатые тучи – ошметки липкой грязи. В воздухе висит стылая морось. Деревья и усадебные постройки едва проступают наружу, приближаются медленно, как черепахи. Колеса кареты вязнут в жирном чавканье. Возница хрипит, бранится, охаживает лошадей кнутом. С натужным скрипом распахиваются створки ворот – грузные, набухшие холодной влагой.

Приехали.

Кучер помогает Фернану выбраться из кареты. Мальчик не протестует. Он – калека, это навсегда. Без интереса он скользит взглядом по ветвям яблонь, голым и черным, по статуям грустных нимф, мокнущих под дождем, по дорожкам сада. Зябко ежась, Фернан идет к дому. Навстречу спешат слуги. Его слуги. Кланяются, гомонят наперебой. Язык незнакомый, местный. Все вокруг чужое. У него теперь даже имя чужое: Антон Францевич Пшедерецкий. Тут так принято: к имени прилагается «отчество». Если ты не простолюдин, конечно. Имя купил ему отец вместе с имением. Имение приносит доход, с которого убогий – вот беда-то, соседи! – Антон Францевич будет жить.

Дон Антон, мысленно произносит мальчик. Дон Антон. Нет, не звучит. Даже не колокол – так, колокольчик под дугой. Надо отвыкать.

– Барин! Барин приехали!

– С прибытием, Антон Францевич! Добро пожаловать!

– Милости просим!

– Не разумеют они по-нашенски…

– А с ручками-то что? С ручками золотыми?!

– Ох, горе-злосчастье!

– Не приведи Господи…

Сдобная, как калач, баба выбегает навстречу с хлебом-солью. При виде пустых рукавов барина она роняет угощение в грязь. Фернан – Антон, напоминает мальчик себе – проходит мимо с равнодушием мертвеца. На ступеньках крыльца он поскальзывается и едва не падает. Расторопный красавец Прошка, тряхнув чубом, вовремя подхватывает увечного. Рядом – облупившаяся от непогоды колонна. По штукатурке чиркает узкая тень. Шпага? Нет, всего лишь качнулась ветка яблони, с которой взлетела ворона.

В доме сыро, не топлено. Мальчик кашляет. Боль в груди. Першит в горле. Машинально он закрывает рот ладонью и промахивается. Ладони нет. Запястья нет. Со второго раза он прикрывает рот предплечьем. Надо учиться. Надо привыкать.

– Печь растопите, бестолочи! – орет Прошка.

В доме начинается суета.

– Живо! Простудите мне барина, убью!

Прошка местный, с Сеченя, но он хорошо говорит на унилингве. Вот он и повторяет для верности, чтобы барин слышал:

– Убью!

Не убьет, думает мальчик. Шутит.

– Останешься при мне, – велит он Прошке.

– Благодарствую за доверие!

– Переводить будешь. Научишь меня вашему языку.

– Все сделаю! В лучшем виде!

Мальчика вновь сотрясает кашель.

– Доктора вам надо, барин, – вздыхает Прошка. Чуб падает ниже, из-под русой пряди волос блестит синий глаз. – Велите, я распоряжусь? Из города вызовут, наилучшего!

Мальчик безучастно кивает.

– …это же ссылка…

– Изыди, бес!

– …нет, это хуже ссылки!..

– Изыди!

– Бронхитик у вас, Антон Францевич. Ничего страшного, дело поправимое. Я вам микстурку пропишу, и еще полоскания. Чаёк с малиной – непременно! Все как рукой снимет, голубчик вы мой. Через неделю здоровы будете.

Добрый доктор из сказки: уютный, домашний. Румянец с мороза, бородка клинышком, задорный блеск круглых очков-пенсне. Движения у доктора мягкие, округлые. Такой из гроба поднимет! Мальчику нравится доктор. Мальчик слабо улыбается. Тепло, покой, доктор из сказки…

Если бы доктор еще следил за тем, что говорит. Как рукой снимет…

– И вот еще, Антон Францевич. Меня, конечно, позвали не за этим. Прошу простить великодушно, но ваши руки… Думаю, вам можно помочь.

Мальчик напрягается всем телом:

– Вы…

– При нынешней медицине Ойкумены…

Отчаянно ноют мышцы спины. Мальчик до боли в пальцах сжимает кулаки… Кулаков нет!

– Вы!.. Не смейте!

Он заходится в приступе кашля.

– Да что вы, Антон Францевич! – доктор отшатывается, всплескивает руками. Руки доктора гладкие, женские. В таких шпагу не удержать. – Успокойтесь, ради бога! У меня и в мыслях не было издеваться над вами! Как вы могли подумать?! Я же врач!

– Врач?! – хрипит Фернан.

С трудом выпростав из-под одеяла уродливые культяпки, он демонстрирует их доктору.

– Биопротезы, – с твердостью, неожиданной при его внешности, произносит доктор. – Из вашего генетического материала. Они будут не хуже рук, данных вам при рождении. Может быть, даже лучше.

Волна накрывает Фернана с головой, швыряет к доктору. Мальчика выносит на гребень бурлящего кипятка, варит живьем в бешенстве седой пены.

– Это правда? Скажите: это правда?!

– Немедленно вернитесь в постель.

– Это правда?!

– Немедленно! Я запрещаю вам вставать.

Голос доктора толкает в грудь, возвращает под одеяло.

– Это правда, Антон Францевич. Но я – терапевт, это не моя, извините, епархия. На Сечене есть инопланетные врачи, есть и оборудование. Все, что я могу, это узнать, где согласятся сделать такую операцию, и сколько будут стоить услуги протезирования, включая реабилитацию.

Доктор из сказки одевается, берет стоящую в углу трость. Тень от трости превращается в тень клинка. Метнувшись по стене, она утыкается в изголовье кровати, на которой лежит мальчик. Доктор опирается на трость, и тень исчезает.

– Узнайте, – шепчет Фернан.

– Хорошо, – кивает доктор. – Выздоравливайте!

– Узнайте!

– Не извольте беспокоиться…

– Если ты меня обманул… – мальчик глядит на дверь, закрывшуюся за доктором. – Если ты солгал мне…

Увидь доктор его лицо – испугался бы насмерть.

– Он же похоронил вас! Похоронил заживо…

– Он не успел…

– Я…

Медцентр Лиги в Свято-Вознесенске. Отделение биопротезирования и нетипичной регенерации. Ларгитасское оборудование, вудуны-доктора. Реабилитация. Адрес. Контактные номера. Стоимость операции.

Ряд равнодушных цифр внизу распечатки окончательно убеждает мальчика: новые руки – реальность. Чудеса случаются на самом деле. Но чудеса стоят денег. Мысль связаться с отцом даже не приходит мальчику в голову. Сегодня дон Фернан окончательно превращается в Антона Пшедерецкого.

– Прошка! Зови управляющего!

Управляющий ломает шапку и бьет поклоны, демонстрируя младенчески розовую плешь. Полы стеганого кафтана на вате метут пол. Виновато скрипят половицы, им вторят сапоги «гармошкой», щедро смазанные дегтем. Круглое паучье брюшко на тоненьких ножках. Клочковатая пегая бороденка. Сальные глазки блестят хитрецой и опаской. Управляющий мальчику противен. Сейчас это не имеет значения.

– Барину деньги потребны! – толмачит Прошка.

Управляющий кланяется:

– А сколько потребно-то?

– Все, какие есть.

– Дык эта… – юлит мужичонка-паучонка. – Сена ить и половину не продали. На рожь цены упали, по оброку недоимки…

Прошка рявкает цепным псом:

– Сколько есть?!

Одобряю, думает мальчик. Прошка, он нюхом чует.

– Дык эта…

Управляющий, глядя в пол, называет сумму.

– Сколько?!

Антон все понимает и без перевода.

– Двадцать плетей на конюшне. После порки спрошу еще раз.

Голос мальчика звучит сухо, по-взрослому. Он не кричит, не ругается. Ему нужны деньги на новые руки. Если понадобится, он запорет вора-управляющего до смерти. Управляющий бухается на колени, бьется лбом об пол.

– Божится, что больше нет, – разъясняет Прошка. И добавляет от себя:

– Врет, сукин сын!

Два крепких парня утаскивают «сукина сына» прочь. Тот отчаянно верещит. Антон в сопровождении верного Прошки выходит на двор, идет к конюшне. Смотрит, как на рыхлой спине и жирных ягодицах возникают кровавые полосы. Конюх лупит от души, с нескрываемым удовольствием. У конюха с управляющим свои счеты.

Дворня гогочет.

– Так сколько есть денег? – спрашивает Прошка.

Управляющий, всхлипывая, называет сумму – вдвое большую, чем в первый раз.

– Еще двадцать плетей, – велит Антон Пшедерецкий.

– Пощади, отец родной!

– И пороть до тех пор, пока…

Мальчик озвучивает необходимую сумму и оставляет конюшню.

Вслед ему летят крики.

– …и ты не успеешь, бес!..

Тень рапиры скрещивается с тенью-близнецом: дон Фернан обнажил шпагу.

Небесные дворники вымели небо и надраили до сверкающей голубизны. У горизонта тают под метлой хрупкие пушинки облаков. Пахнет весной. Первая клейкая зелень вот-вот проклюнется. В сопровождении доктора Антон гуляет по дорожкам сада – голого, но уже не по-зимнему, замершего в сладостном ожидании. Позавчера мальчик вернулся из реабилитации. Время от времени он, как верующий на икону, смотрит на свои новые руки – сжимает и разжимает кулаки, пытается щелкать пальцами на манер кастаньет, крутит разнообразные кукиши. Гимнастику ему прописали врачи-инопланетники. Поначалу руки слушались плохо; чтобы оплатить дополнительные процедуры, пришлось заложить заливной луг и березовую рощу над рекой. Мальчик подписал бумаги без колебаний. Подписал – это громко сказано. Пальцы едва шевелились, так что Антон приложил ладонь к папиллярному идентификатору, где уже была зафиксирована дактилоскопическая карта протезов. Увидев зеленый огонек, он озвучил на камеру официальное подтверждение подлинности документа. Чип с данными присовокупили к закладной, как неотъемлемое приложение.

Сейчас он, пожалуй, сумел бы поставить подпись собственноручно. Утром он сам завязал шнурки на ботинках. Бантики вышли – загляденье.

– Вам нужно разрабатывать свои руки, – доктор словно подслушал его мысли. К слову «руки», говоря о мальчике, доктор неизменно добавляет слово «свои». Такое впечатление, что доктор боится: однажды пациент подумает о руках, как о чужих, и все пойдет насмарку. – Антон Францевич, голубчик! Вот, я привез вам кистевой эспандер. Гимнастика – это хорошо, это очень хорошо. Но я бы рекомендовал вам заняться спортом. Каким-нибудь подходящим видом, который развивает необходимые группы мышц, связки, ускоряет обмен веществ… Например… э-э-э…

Доктор в затруднении. Доктор в спорте не силен.

– Вчера заезжали граф Мальцов с сыном, мои соседи, – Антон приходит доктору на помощь. – Визит вежливости. Сын графа, Владимир Аркадьевич, – мальчик старательно выговаривает имя и отчество Мальцова-младшего, – был так любезен, что дал мне урок фехтования. Мы договорились еще о паре уроков. Владимир Аркадьевич сказал, что если у меня будет получаться, он порекомендует мне опытного учителя.

Вчера мальчик впервые взял в руки шпагу. Впервые – в новые руки. Блик солнца на полированном клинке. Узкая тень на дорожке. Звон стали о сталь – музыка, которую Антон Пшедерецкий готов слушать вечно. Учитель, думает он. Учитель фехтования. Где-то далеко хрипловатый голос произносит: «маэстро». Нет, Антону неизвестно, что значит «маэстро».

Антону – нет.

– О, фехтование! Превосходно! – доктор рад, что пациент помог ему выйти из затруднительного положения. – Но обязательно соблюдайте все меры предосторожности!

– Я буду осторожен, – соглашается Антон.

Когда доктор, откланявшись, убывает в двуколке, Антон Пшедерецкий возвращается в дом. Достает из ясеневого комода серебристую коробочку коммуникатора. В реабилитационном центре у него было достаточно свободного времени, чтобы ознакомиться с кое-какими преимуществами цивилизованной Ойкумены. Денег от заложенных земель хватило не только на оплату процедур, но и на ряд покупок. Мальчик набирает текст сообщения. Пальцы слушаются, да и текст краток. Антон Пшедерецкий исчезает, на его месте сидит дон Фернан, граф Эль-Карракес, достойный наследник длинной вереницы предков, чья гордыня сотрясала троны и вела на эшафот. Дон Фернан выходит на планетарный узел гиперсвязи, делает заказ: передача сообщения адресату с Террафимы.

«Не спеши меня хоронить, отец.».

Это не просьба. Это угроза. Маркиз де Кастельбро должен гордиться сыном: мальчик быстро взрослеет.

– …не спеши меня хоронить…

– Будь ты проклят!..

– Приветствую вас, отец мой.

Дон Фернан кланяется – живое воплощение этикета. Его движения точны и элегантны. При церемонной отмашке белое перо на шляпе проносится на волос от навощенного паркета, но пола не касается.

– Почтительный сын рад видеть вас в добром здравии.

Маркиз де Кастельбро долго молчит, изучая отпрыска. Фернану – двенадцать. Выглядит он старше, на все четырнадцать. Этот возраст, согласно документам, купленным маркизом, соответствует возрасту Антона Пшедерецкого. Впрочем, на уроженца Сеченя дон Фернан сейчас не походит ни капли. Юноша видит себя в ростовом зеркале валансийского стекла, укрепленном за спиной отца. Одежду дон Фернан подбирал сам. Лазоревый камзол с пуговицами из перламутра. Пышные штаны узорчатого бархата подвязаны под коленями шелковыми бантами. Плетеные чулки, туфли с острыми, по последней моде, носами. Короткий плащ-капито наброшен на плечи с нарочитой небрежностью. Шпага на боку, треуголка с пером в руке: при входе в отчий дом юноша обнажил голову.

В уголках губ прячется едва заметный намек на улыбку.

– Иди за мной, – говорит маркиз.

Фернан следует за отцом. Анфилада приемных залов. Коридор. Кабинет. Что-то не так. Ах да, по пути им не попался навстречу ни один слуга. А ведь Фернан помнит: в доме всегда было полно челяди.

– Садись.

– Спасибо, я постою.

Стоя Фернан чувствует себя выше ростом. Прикажи ему отец сесть, он бы подчинился. Но отец равнодушно пожимает плечами. Маркизу все равно. Такое впечатление, что новых рук сына маркиз не заметил, а если заметил, то не придал значения.

– Я оценил твою заботу о моем здоровье. Славный намек, колкий. Узнаю нашу кровь. Ты прилетел ради разговора со мной? Говори, я слушаю.

– Однажды вы сказали: «Продолжатель рода должен быть способен защитить честь семьи. Калека не в силах этого сделать.».

– Да, сказал. И могу повторить.

– Я не калека. Я никогда не был калекой!

– Ерунда. Впрочем, продолжай.

– Моя шпага готова защищать честь семьи.

Фернан достает уником, активирует голосферу, разворачивая ее в обзорник. Маркизу видна серебряная медаль и диплом: «Призеру чемпионата Сеченя по свободному фехтованию среди юношей Антону Пшедерецкому». Следом нарезкой – фрагменты поединков. Слышен шум зала: зрители взрываются аплодисментами.

Маркиз молчит. Фернан прячет уником.

– Это не разговор отца с сыном, – сквозь зубы произносит маркиз. Голос его дрожит от бешенства. Трудно понять, что именно бесит маркиза. – Это диалог из комедии Луиса Пераля, гори он в аду! Впрочем, признаюсь, я недооценил возможности Ойкумены. Обитель разврата делает щедрые подарки. Мне было легче потерять сына, чем встать на колени перед служителями порока и греха. Моя вина, моя великая вина!

Фернан кивает. Незадолго до прилета на Террафиму он выяснил: не прошло и трех месяцев после трагедии в мастерской, как сеньор Батиста утонул в реке, сорвавшись с мостков. Мастерового Фабрицио зарезали в пьяной драке. Доктор, опасавшийся, что передозировка лауданума убьет мальчика, повесился, когда от него ушла жена. Еще один мастеровой отравился тухлой рыбой. Служанка, что ухаживала за увечным, пропала без вести. Говорят, уехала к родным в деревню. Избавиться от свидетелей – для маркиза де Кастельбро это оказалось проще, чем вернуть сыну руки. В мире, в котором жил маркиз, не существовало биопротезов.

– Утешением мне, – ребром ладони маркиз рубит воздух перед собой, – будет тот факт, что у семьи де Кастельбро снова есть наследник. Дон Фернан, ваши комнаты в вашем распоряжении. Но Антон Пшедерецкий никогда не переступит порог моего дома. Фигляр? Жалкий фигляр, обнажающий благородный клинок на потеху зевакам?! Оставьте сцену потомству сеньора Пераля!

– Сцена? – Фернан изумлен. – При чем тут…

Маркиз обрывает сына:

– В нашем роду никто не развлекал шпагой чернь на галерке! Дворянин сражается на войне и на дуэли. Все! Повторяю: Антон Пшедерецкий никогда не переступит порог моего дома. Вы поняли меня, сын мой?!

От улыбки дона Фернана маркиза бросает в дрожь.

– Да, – отвечает молодой человек. – Я вас отлично понял.

– Господь милосердный! Как же вы жили все это время?

– За двоих. Завидуете?

– Это же ад…

– А вы думали, вы один в аду?!

II.

– Золотце! Радость моя!

Пробус бежал первым. Обогнав весь коллант, помпилианец голосил экскурсионным зазывалой:

– Две радости! Два золотца! Господа хорошие!

Они прилетели раньше назначенного срока. На мерах предосторожности настоял Гиль Фриш, и коллант не стал спорить с гематром. Действительно, мало ли кого принесет Диего Пераль на хвосте? Укрывшись в могучей цитадели баньяна, коллантарии условились в случае чего сказаться подгулявшей компанией туристов, решившей скоротать вечерок вблизи водопада. Закупили выпивку и закуску – так, в меру, чтобы не жалко было бросить. Фриш оказался прав: Диего прилетел в компании спортсмена при шпаге, одетого с иголочки. Убраться восвояси спортсмен и не подумал. О чем они беседовали, Пробус не слышал из-за расстояния, но разговор ему не нравился. Еще больше помпилианцу не нравился Гиль Фриш. При всей бесстрастности, свойственной его расе, гематр смотрел на спортсмена так, словно знал, кто это, и был от своего знания не в восторге.

– Подерутся, – бросил Пробус вполголоса.

Никто ему не ответил.

– Точно, подерутся. Чтоб они скисли, петухи…

В ответ на ворчание помпилианца Диего Пераль обнажил рапиру. Телепат, со злостью предположил Пробус. Латентный телепат. Или это у меня глаз дурной? Оружие эскалонец выхватил быстро, демонстрируя решимость пустить рапиру в ход, но атаковать раздумал: опустил клинок к земле, продолжил беседу на повышенных тонах.

– Наш парень убьет белого, – ухмыльнулся вудун Джитуку.

– Думаешь? – спросила Анджали.

– Наш парень крутой. Наш парень черный.

– Не очень-то он черный…

– Ничего, сойдет. Убьет, и мы полетим.

Анджали пожала плечами:

– А если белый убьет нашего парня?

– Белый?

– Вдруг белый круче? И никуда мы не полетим…

Ухмылка сползла с лица вудуна. До всех лишь сейчас дошло, что если пижон-спортсмен прикончит «нашего парня», все надежды пойдут прахом. Никто не знал, чем именно поможет колланту Диего Пераль, но его смерть лишала коллантариев всякого выбора действий. Пробус с Фришем – двое, кто был в курсе гибели Энкарны де Кастельбро – переглянулись. Обоим представилась одна и та же картина: спортсмен убивает Диего Пераля, коллант выходит в космос – и обнаруживает в своей компании не просто мертвую девицу, а мертвую девицу и мертвого кавалера, и это навсегда, во веки веков, аминь.

– Они будут драться? – шепотом спросил Пробус у гематра.

– Вероятность дуэли, – доложил Фриш, – девяносто семь процентов ровно.

– Вы бы поставили на сеньора Пераля, душа моя?

– Нет.

– Его убьют?

– С вероятностью в восемьдесят шесть процентов.

– Сеньор Пераль – отличный боец.

Гематр не счел нужным ответить. Оценив молчание Фриша, помпилианец окончательно уверился, что спортсмен знаком гематру не понаслышке. Слишком уж точными расчетами оперировал мар Фриш. Под ложечкой у Пробуса екнуло: так случалось накануне крупных неприятностей. «И ты не успеешь, бес!..» – услышал он крик спортсмена. Подтверждая дурные ожидания помпилианца, белый франт вынул из ножен свою шпагу. Кранты, уверился Пробус. Резня на пороге. Чертовы забияки издевались над зрителями: стоя с оружием наголо, они не торопились скрестить клинки. Молчали, вздрагивали, обменивались резкими, краткими, малоосмысленными репликами, больше похожими на взлаивание собак, чем на человеческую речь. Казалось, они дерутся словами, прощупывая оборону соперника, а шпаги приберегают напоследок.

– Три раза да, – вдруг брякнул рыжий невропаст.

– Что? – не понял Пробус.

– Три согласия. Под любым соусом.

– Чьи согласия?

– Спортсмена. И мы вытащим обоих на орбиту.

– А дальше?

Рыжий вытянул губы трубочкой, дунул в кольцо, сложенное из пальцев, и развел руками пошире, изображая, как растягивается воздушный шарик:

– Бумс!

– Бумс, – повторил Пробус.

Никогда Спурий Децим Пробус никого не убивал. Брал в рабство – это да. Но заклеймить свободного человека, превратив его в раба – такая агрессия была в природе Пробуса. Приковать к деревянному щиту, влепить в живую плоть раскаленное тавро, сдать живую батарейку на энергостанцию, забыть о ее существовании… И совсем другое дело – выволочь жертву на орбиту, разорвать ее связи с коллантом, так, чтобы пассажир вернулся в малое тело, и сразу же – к праотцам, обернувшись куском льда… В случае клеймения Пробуса от стресса спасало абсолютное бесчувствие по отношению к рабам, основа психики каждого помпилианца. Убийство спортсмена бесчувствия не предполагало; разве что для гематра, и то, знаете ли, под вопросом.

Я это сделаю, осознал Пробус. Великий Космос, я это сделаю!

– Бумс, – кивнула Анджали.

И весь коллант, не в силах произнести «да», согласился:

– Бумс!

Вот тогда-то Пробус и кинулся вперед:

– Золотце! Радость моя!

Петухи обернулись на крик. Мигом раньше спортсмен поднял шпагу в откровенно угрожающую позицию, и Пробус радовался, что успел вовремя, прежде чем дуэлянты насадят друг дружку на вертел. В мозгу помпилианца мало-помалу складывался замысел розыгрыша, замысел перспективный, если удастся поймать спортсмена за павлиний хвост.

– Не надо! – голосил Пробус. – Не надо здесь драться!

– Вы пацифист? – ядовито осведомился спортсмен. – Руководитель местной ячейки?

– Душечка! Вы срываете нам пикник!

– Не волнуйтесь, мы быстро!

– Вы-то быстро! А мы? А мы, душечка?! Сюда уже летит наш класс! Пять минут, и они здесь! Вы ломаете нам весь кайф!

– Класс?

– Встреча одноклассников! Каждый год на этом месте! И что же? Вжик-вжик, хладный труп! Полиция, медэксперты, опрос свидетелей! Пикник сорван к черту! Голубчик, мы так готовились…

– Сочувствую, – отрезал спортсмен ледяным тоном.

Шут, гаер, легкомысленный хохмач по мнению большинства, Спурий Децим Пробус отлично разбирался в людях. Спортсмен его раздражал. От спортсмена пахло шизофренией. Временами Пробусу мерещилось, что он разговаривает не с одним, а с двумя спортсменами, по нелепой случайности вынужденными делить общее тело. Помпилианец ловил себя на гадкой сложности момента: словами он забалтывал спортсмена-первого, а жестами отвлекал внимание спортсмена-второго. Ему даже пришла в голову идея заклеймить спортсмена и решить вопрос радикальным образом. Нет, велел себе Пробус. Нельзя. Удавка сдавила горло – вколоченный с детства запрет брать кого-либо в рабство при посторонних инорасцах. Обезрабленный коллантарий, Пробус больше никого не мог заклеймить. Но в данный момент, дыша близостью убийства, помпилианец напрочь забыл о своем нынешнем статусе. Натура хищника одержала победу над разумом, взнуздав логику и послав ее в безумный галоп.

– Тут рядышком есть уютное местечко. Вам никто не помешает! Никто! Там нет ни единой живой души, клянусь! Хотите, мы проведем вас туда? И шпигуйтесь на здоровье! Заказать вам на утро труповозку?

Спортсмен колебался:

– Если дон Диего не возражает…

– Мне все равно, – отрезал Диего Пераль.

– В таком случае я согласен. Портить встречу одноклассников? Нет, это слишком жестоко.

– Ой, мама моя! Так вы готовы последовать за нами?

– Я не привык повторять. Да, и шевелите ногами.

– Благодетель! Вы идете?

– Иду, черт бы вас побрал!

– Не беспокойтесь, – вмешался рыжий невропаст. Знаком он дал Пробусу понять, что все три «да» прозвучали наилучшим образом. – За чертом дело не станет.

Блестя огнистой чешуей, шустрые змейки поползли от человека к человеку. Сегодня коллант выходил в большое тело быстрей обычного. Осознание того, что скоро коллантарии из нелегальных перевозчиков превратятся в убийц, что кровь свяжет их круговой порукой, впрыскивало адреналин в жилы, и процесс ускорялся искусственным образом. Обладатель прекрасной реакции, спортсмен предпринял попытку ткнуть шпагой в Пробуса, считая болтливого мерзавца причиной своих бедствий – поздно, слишком поздно. Мышцы не слушались, да и не было их больше: мышц, костей, сухожилий. Десять костров вспыхнули на смотровой площадке, отразившись в каскадах водопада. Со стороны могло показаться, что вода кипит. Свет, горевший в салоне аэромобиля, померк рядом с этим убийственным пожаром. Обычно коллант шел в волну менее зрелищным способом, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но сейчас никто не мог справиться с нервами – мечтая о взлете, страшась взлета, предчувствуя убийство, как стая чует живую кровь жертвы, ломая въевшуюся в душу боязнь насилия, даже если насильник – ты, выплескивая коктейль чувств в парадоксальном сочетании волн и лучей, готовых сорваться с поверхности Китты, будто с цепи, и рвануть ввысь, на свободу…

Корчась от экстаза, Пробус сообразил, что в суматохе забыл о чем-то важном. О чем?! Великий Космос, о чем же?! Коллант стартовал, и все догадки пошли прахом.

III.

Здесь водопад разделялся надвое. Первый, более мощный поток летел сломя голову вниз, с высокого обрыва на уступ скалы – и расшибался вдребезги. Мириады искр сыпались дальше бесконечным фейерверком, растворяясь в темно-зеленой воде горного озера. Второй поток, вернее, целый театральный занавес, состоящий из мелкой сверкающей канители, струился по камню, никуда не торопясь. За годы струйки проточили в скале крохотные бассейны, похожие на миски нищих, выставленные для подаяния. В этих озерцах красовались дикие нимфеи: кремовые, тигровые, белые, со звездчатыми цветками и ярко-желтой сердцевиной. Западный берег первого, настоящего озера выдался на редкость пологим, заиленным ближе к воде. Дальше он укреплялся россыпями плоских валунов, переходил в лощину, сплошь исчерканную сеткой ручейков, и уводил в ущелье, где пятеро конных могли бы ехать плечом к плечу.

По нелепой случайности околопланетное пространство Китты в районе, выбранном для взлета колланта, с голографической точностью воспроизводило окрестности водопада Гри-Гри. Не хватало разве что туристов, и то если вычеркнуть из списка туристов сонмы яхт и пассажирских звездолетов. Обитатели Ойкумены годами копили сбережения, экономя на питании и одежде, чтобы с шиком провести недельный отпуск на известном курорте.

– Ну вот, – сказала Карни. – Я же знала, что вы все врете!

Белая кобылица крутнулась на месте, звонко заржав. Кобылице хотелось скакать – на Хиззац, к черту в зубы, куда-нибудь. Карни сдержала животное, натянув поводья и слегка откинувшись в седле. Дамское седло плохо приспособлено для таких трюков, но Энкарна де Кастельбро справилась с изяществом амазонки. Девушка была победительницей, а Диего Пераль, безмолвный идол по имени Диего Пераль, служил ее оружием, решающим аргументом в споре.

– Они тебя прятали!

Карни торжествовала. Триумфатор, она наслаждалась тем, что под ее взглядом коллантарии отворачивались, задирали лица к небу, притворясь, будто самые важные дела творятся совсем в другом месте. Истинная дочь своего мстительного отца, девушка видела страх колланта, вдыхала его терпкий аромат – и искренне полагала, что это страх перед разоблачением.

– Мой ястреб, ты в курсе, что они тебя прятали? Вместо тебя мне подсунули какого-то жирного борова! Представляешь? Боров визжит, тебя нет, а этот шустрый сеньор, – обличительный перст указал на Пробуса, смутившегося первый раз в жизни, – пристал с ножом к горлу: откуда, мол, я взялась! За такой гонорар, какой мы им заплатили, он должен мне ноги целовать, а он, понимаешь…

В иной ситуации Спурий Децим Пробус откликнулся бы целым монологом. Прошелся бы насчет гонорара, развил идею ножек, которые он готов целовать бесплатно. Но сегодня помпилианца как подменили. Держа рот на замке, Пробус быстро стрельнул глазками туда-сюда: местность для воплощения их преступного замысла выпала не из лучших. Рвануть врассыпную, истончая связи между коллантариями до критического предела, мешали озеро и водопад. С одной стороны, теснота позволяла не бояться встречи со случайным круизным лайнером – под шелухой лайнер явился бы пестрым караваном верблюдов или вереницей фургонов, запряженных ломовыми битюгами. Здешний сектор располагался вне обжитых системных трасс. С другой стороны, это сильно осложняло планы коллантариев по ликвидации назойливого спортсмена. Весь в белом, спортсмен с ловкостью опытного наездника демонстрировал злому чалому жеребцу, кто в доме хозяин. Занят экстремальной джигитовкой, красавчик еще не сообразил, куда попал, и знать не знал, что его мускулистая задница под угрозой.

– Я им говорю: «Где мой Диего?! Вы что, подменили его на эту свинью?!» – Карни разливалась соловьем. Щеки девушки от возбуждения полыхали буйным румянцем. На спортсмена она внимания не обратила, вся поглощена своим драгоценным Диего. – А они как начали: возвращаемся, не возвращаемся…

Если в Ойкумене и существовали эксперты по жизнедеятельности пассажира в колланте, так восемь из них сошлись здесь: Пробус, Фриш, Анджали, Сарош… Раньше им не приходилось отправлять пассажиров на тот свет – тот в общепринятом смысле слова. На практике коллантарии давно выяснили: связи между членами коллективного антиса нельзя растягивать сверх отведенного предела. Бросок за очерченные природой границы, и связи рвутся с беззвучным треском, возвращая людей в малое тело посреди открытого космоса. Последнее значило мгновенную смерть. С пассажиром все складывалось гораздо опаснее – коллант еще оставался коллантом, разбежавшись к границам, но не переступив их, а пассажир уже утрачивал контакт с волновым коллективом, превращаясь в хладный труп. Однажды, проверив это на собственном опыте, коллант Пробуса едва не потерял пассажира; к счастью, удалось вовремя остановиться и сбиться в кучу.

Добавляло забот и присутствие сеньора Пераля. Этот пассажир обязан был выжить любой ценой. Гиль Фриш с самого начала держался рядом с эскалонцем, готовый в любой момент схватить коня Пераля под уздцы и увлечь за собой. Жестом Пробус показал гематру, а затем и остальным коллантариям, что скакать они будут в ущелье. В ответ на вопросительный взгляд гематра Пробус на треть вытащил меч из ножен, после чего метко сплюнул под копыта чалому жеребцу. Помпилианец намеревался хорошенько рубануть чалого по ноге, прежде чем коллант рванет прочь от спортсмена, увеличивая расстояние между отрядом и жертвой.

Тащить за собой Карни он и в мыслях не держал. Если мертвая девчонка сдохнет во второй раз от разрыва связей – тем лучше. Если же нет… Ну, тогда и выяснится, зря ли коллант сделал ставку на сеньора Пераля.

«Астланин? – без слов спросил мар Фриш. – Взять его в седло?».

Ухмыльнувшись, Пробус отрицательно мотнул головой. Он ни минуты не сомневался, что пеший Якатль не отстанет от конных. Способности Якатля под шелухой приводили Пробуса в восторг – так восторгаются дети в цирке при виде силачей и акробатов. Но речь сейчас шла о другом. Поводок, на котором помпилианец держал татуированного дикаря, дарил Якатлю ни с чем не сравнимую эйфорию. Бегун из редких, за хозяином астланин рванет так, что только пятки засверкают.

– …а свинья: мы летим на Карассу! А я: дудки, мы летим на Хиззац…

– Карни?

Спортсмен наконец совладал с жеребцом. Наклонившись вперед, красавчик уставился на мертвую девчонку с таким выражением лица, что Пробус ощутил укол ревности. Это он, коллантарий, должен глядеть на мелкую приблуду, борясь с паникой. Это он, координатор колланта, должен трястись от ужаса, убеждая себя, что ему чудится, что никакой девицы здесь нет и быть не может. Это он… Пробус вздрогнул. Лишь теперь помпилианец сообразил, что спортсмен назвал чертову покойницу по имени. Имя не вполне походило на то, которое Пробус раскопал, охотясь за призраком. Сокращение? Они что, не просто знакомы, а знакомы близко?!

– Фернан? – изумилась кошмар-девица, отвечая на все вопросы Пробуса разом. – Что ты здесь делаешь? Мы же от тебя сбежали! От тебя и от папы…

Не отвечая, спортсмен спешился. Пробус с отвисшей челюстью смотрел, как он подходит к кобылице девчонки – так, словно шел по хрупкому льду, способному подломиться в любой миг. Вот, кричал рассудок. Вот наилучший момент, подарок фортуны, шанс из шансов! Скачите в ущелье, идиоты, рвите связи! Рассудок вопил, а Пробус окаменел, подхватил столбняк. Творилось что-то, выходящее за рамки предсказуемого – связи рвались, и разум Спурия Децима Пробуса, как пассажир колланта, разлетевшегося слишком далеко, замерзал в убийственном вакууме.

Спортсмен встал на колени.

– Господи! – прохрипел он. – Да свершится воля Твоя!

– Встань сейчас же! – возмутилась Карни.

– Карай, Господи! Не стою Твоей милости…

– Фернан! Ты испачкал брюки!

– Чтоб я сдох! – выразил общее мнение Диего Пераль.

И прибавил пару слов на языке, которого Пробус не знал. Впрочем, помпилианец заметил, что у мертвой девушки от сказанного покраснели уши.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Кончита:

Мой бедненький поэт! Ты весь избит! Вот тут болит?

Федерико:

Болит.

Кончита:

А тут?

Федерико:

Болит.

Кончита:

А здесь?

Федерико:

Святой Господь! Темно в очах! Ты точно не помощник палача?

Кончита:

Вот так спасай их, пользуй и лечи, Чтоб угодить за это в палачи! Давай-ка мы сюда наложим мазь…

Федерико:

Да эта мазь огню геенны в масть!

Кончита:

Не вредничай и подставляй бока! А это что? Рука?

Федерико:

Нет, не рука.

Кончита:

Дай, я коснусь. Испытываешь боль?

Федерико:

Испытываю, я б сказал, любовь. А ну, коснись еще… Еще! Еще! Восторг! Я словно Господом прощен! Да бейте меня каждый божий день, Назначьте отбивной среди людей, Под палки бросьте, врежьте по горбу – Я буду вслух благодарить судьбу!

Кончита:

За что?

Федерико:

За то…

Кончита:

За что, мой грозный лев?

Федерико:

За то, что главный орган уцелел! Я сердце раньше главным полагал, Случалось, оды разуму слагал, Живот и печень воспевал, шутя… О, как же ошибался я, дитя!

Глава шестая. Переполох на орбите.

I.

Маэстро пребывал в растерянности.

Мастер-сержант – грубиян, военная косточка, чурбан дубовый – которым Диего защищался от потрясений, как щитом, грозил рассыпаться в прах. Слишком все было просто, обыденно, плотски. Вот, Карни смеется. Шутит. Ждет ответа. Вертится на месте застоявшаяся кобылица. Вертится в седле счастливая девчонка. Взмах руки. Блеск глаз. Вот, убийца спешивается, идет к убитой. Исчез дон Фернан – изящный франт, золоченая сталь. Сгинул Антон Пшедерецкий – чемпион, звезда турниров. Маэстро, как ни старался, не мог понять: кто этот мужчина? Внезапная религиозность брата Карни пугала Диего до икоты. Это он, Диего Пераль, должен взывать к Господу! Это он, сын Луиса Пераля, не стоил вышней милости! Гнусный убийца внаглую украл у маэстро его слова, его место, его роль в безумной сцене. Лишь когда белый грешник, стоявший на коленях в грязи, отвернулся от живого воплощения своего греха и взглянул на Диего, стало ясно, кто это.

Мальчик.

Безрукий мальчик, уверовавший в чудо.

– Я… – начал дон Фернан. – Карни, я не хотел…

Диего слетел с коня раньше, чем сообразил, что делает. Скверный кавалерист, он подвернул ногу – щиколотка откликнулась глухим воплем. Шаг, другой, и вот уже маэстро возвышается над доном Фернаном, готовый заткнуть безмозглому кретину рот, прежде чем тот произнесет: «Я не хотел тебя убивать!».

Маэстро ошибся: затыкать рот следовало другому кретину.

– Ну скажите же ей! – со слезой в голосе возопил живчик-помпилианец. – Скажите ей наконец, что она мертвая!

Два клинка вылетели из ножен. Две стальных молнии сверкнули в воздухе. Два острия замерли, подрагивая, у горла Спурия Децима Пробуса. Еще слово, утверждали клинки. Еще одно слово, и оно станет последним в твоей ничтожной жизни.

– Не надо, – предупредил Гиль Фриш, спокойный, как всегда. – Это лишнее, сеньоры.

Надо, возразили клинки.

– Не надо. Мой коллега – помпилианец.

Ну и что, рассмеялись клинки.

– Помпилианцы плохо реагируют на угрозы.

Диего отступил на шаг. Смешной человечек, похожий на комического слугу из пьес Пераля-старшего, улыбался одними губами. Из глаз Пробуса на маэстро глядела Великая Помпилия – тысячи лет хищной истории. Он сейчас рванет в ущелье, понял Диего. Поднимет коня на дыбы, закрываясь от наших рапир, вонзит шпоры в конские бока и понесется вскачь – только мы его и видели. А следом за вожаком… Маэстро не знал, чем грозит ему бегство колланта. Но вид Пробуса ясно утверждал, что ничего хорошего ждать не следует. Мы пешие, оценил Диего. Мы с доном Фернаном – пешие, Карни останется с нами, тут к гадалке не ходи…

Он убрал рапиру.

– Разумно, – одобрил Пробус. – Я в вас не ошибся, золотце.

Наклонившись к конской шее, помпилианец шутовски потрогал пальцем острие графской шпаги:

– Кусачая штучка! Хотите насадить меня на вертел, душечка?

– Вы при мече, – ответил дон Фернан.

– Полагаете, я стану драться?

– Полагаю, что да.

– С вами?

– К сожалению, нет.

Реакция у Пробуса оказалась не из лучших. Живчик еще только размышлял, какой бы репликой поглубже уязвить собеседника, а маэстро уже перевел взгляд за спину помпилианцу – туда, куда смотрел дон Фернан. Поверхность озера шла мелкими волнами. Часть волн венчали шипастые гребни, ничуть не похожие на бурление пены, и волны эти катились к берегу иначе, чем следовало бы возмущенной воде. Блеснула чешуя: нет, не чешуя – слизь на коже. Мелькнула перепончатая лапа – гнусная пародия на человеческую руку. Когти, отметил маэстро. Откуда у жаб когти?!

На берег выбирались жабы, похожие на людей. Спины уродов прикрывали черепашьи панцири с гребнями посередине. Из лягушачьей морды далеко вперед торчал клюв – тоже скорее черепаший, чем птичий. Согнувшись в три погибели, на суше монстры двигались с проворством рептилий, обученных борьбе на поясах. Диего не знал, откуда явилось удивительное сравнение. Наверное, из больных уголков сознания.

В воздухе повисла вонь тухлой рыбы.

– Фу, какая дрянь! – Карни демонстративно зажала нос. – Сеньоры, уедем отсюда! За мной!

Развернув кобылицу к ущелью, девушка внезапно осадила животное, да так резко, что кобылица присела на задние ноги, запрокинула голову и заржала от возмущения.

– Ой, там тоже!

Из ущелья выходили гиены на задних лапах. Морды у них были человечьими, до омерзения похожими на лица слабоумных женщин с чрезмерно развитыми челюстями. Расщепленный посередине, словно пень под топором дровосека, череп торчал парой корявых «ладошек» – казалось, тварей короновали при рождении. В глазницах, расположенных вертикально, пылал желтый огонь. Лапы от локтя или колена покрывала жесткая чешуя; то, что литератор с воображением рискнул бы назвать ногами, заканчивалось подобием ослиных копыт. Пятнистая шкура чудовищ в паху и на груди была покрыта плесенью – волокнистой, белесой, с ядовито-зелеными прожилками.

В действиях жаб и гиен наблюдалась явная согласованность. Избавившись от теснин ущелья, оставив озеро за спиной, стаи разворачивались парой иззубренных серпов, отсекая колланту пути для бегства. Коллантариев гнали к водопаду, к занавесу из водной канители и микро-бассейнам с прелестными нимфеями. Сам Луис Пераль, Чудо Природы, не нашел бы лучших декораций для кульминации спектакля. Впрочем, Луис Пераль не писал трагедий.

– Приехали, – сказал Пробус.

Он подумал и исправился:

– Прилетели.

II.

– Что за…

Тичаона Мароле, старший диспетчер киттянского космопорта «Энайола», по плечи втиснулся в контрольную сферу. Дав приближение, он запустил программу совмещения оптической и спектрально-волновой карт. Руки диспетчера жили собственной, отдельной жизнью. Два черных пятипалых паука метались по сенсорной сетке, ныряли в малые сферы управления, выпрыгивали обратно…

Пространство системы Альфы Паука распахнулось перед Мароле. Подсвеченные голубым сиянием бусины ближайших планет. Серебристые искорки станций слежения. Мигающие засечки навигационных бакенов. Лайнер, входящий в систему под углом к плоскости эклиптики. В этой разноцветной кутерьме Мароле чувствовал себя как дома. С полуторасекундной задержкой спектрально-волновая карта наложилась на оптическую, и Мароле судорожно икнул, покрывшись холодным потом.

– Великий Джа!

В его дом ломились налетчики.

Пояс астероидов, что простерся между Н'голой и Амбвенде, седьмой и восьмой планетами системы, вскипел адским котлом. В угольной черноте космоса, в мешанине глыб камня и льда, невидимых с такого расстояния, возникали и беззвучно лопались глянцевые пузыри пространства. Они извергали вихрящиеся сгустки энергии, волн, частиц и немыслимо перекрученных силовых полей. Повинуясь рефлекторному жесту диспетчера, в сфере высветилась информ-колонка с данными возникающих объектов. Класс, координаты, скорости, траектории…

Все траектории сходились в одной точке.

– Стая, – серея лицом, прошептал Мароле. – Это стая!

Слухи и легенды, не подтвержденные данными, говорили правду. Сейчас Мароле своими глазами наблюдал подтверждение страшных баек, зафиксированное бесстрастной аппаратурой. «Лучше бы я этого не увидел никогда!» – успел подумать диспетчер, поднимая предохранительный колпачок сенсора тревоги. Пальцы, влажные от пота, отказывались слушаться, скользили по пластику колпачка.

Официально считалось, что флуктуации континуума – одиночки. Они редко собираются вместе и не нападают большими группами. Но сейчас в систему Альфы Паука входила – врывалась! – стая. В систему, где курсировали десятки потенциальных жертв – кораблей больших и малых, доверху набитых хрупкими существами из плоти и крови.

Треклятый колпачок наконец поддался. Мароле не догадывался, что на самом деле он воевал с пластиковой преградой меньше секунды. Время для диспетчера сейчас шло по-иному, но осознает он это позже, когда все закончится.

– Тревога! Красный код! Повторяю: красный код!

Багровые сполохи алармов озарили все служебные помещения космопорта – и навигационные посты тридцати двух кораблей, которые находились в системе, входили в нее либо покидали ее пределы.

– Угроза высшего уровня! Передаю параметры…

III.

Колесницы судьбы.

(почти сейчас).

Они шли на запах.

Так хищник, раздувая ноздри, чует добычу – и идет по следу, не считаясь со временем и силами, пока не вонзит когти в жертву.

Может ли пахнуть свет? Альфа-частицы? Гамма-кванты? Нейтрино? Гравитационные волны? Магнитные поля? Или запах означал их уникальное, неповторимое сочетание, присущее единственному существу во Вселенной?!

Существу, на которое объявлена охота.

Они не задумывались об этом. Они вообще ни о чем не задумывались – по крайней мере, в человеческом понимании слова «думать». Свет? Нейтрино? Что за ерунда! Так бы они ответили, если бы поняли, что значит «вопрос» и «ответ», и сочли бы нужным ответить.

Они скользили сквозь пространство и время, находя кратчайшие пути там, где прибор, созданный гением Ойкумены, не обнаружил бы разрывов в ткани континуума. Они и были континуумом – пространством и временем, материей и энергией; полями, скрученными в замысловатые петли, излучением, циркулировавшим в петлях по замкнутым контурам, как кровь циркулирует в человеческих жилах.

Запах гнал их в систему Альфы Паука. Альфа? Паук?! Они отличали одну звездную систему от другой, но в именах не нуждались. Разве вы спутаете клен с пальмой, если не будете знать, как называются деревья? Запах был особым. Иная порода. Скверная порода. Опасная. Уничтожь меня, кричал запах на всю галактику.

Они не умели строить планы на будущее. Что же они умели? – действовать и чувствовать. Еще они умели желать, но согласно их природе желания без паузы воплощались в действия. Как тут разделишь, если первое невозможно без второго? Каждый из охотников жил сам по себе. Запах собрал их вместе. Желания стали действиями, усилившись многократно, и возникло чувство: новое, общее. Хотите подобрать близкое слово?

Вот оно: азарт.

Волки Ойкумены сбивались в стаю.

Знай люди всю подноготную этой охоты, они бы вряд ли назвали ее охотой. Люди назвали бы ее полицейской облавой.

IV.

Скользнув по костяному панцирю изнутри, острие ушло в сторону и вынырнуло у твари из-под мышки. Это не произвело на жабу особого впечатления. Из последних сил тварь рвалась вперед, все глубже насаживая себя на рапиру. Клюв щелкал в опасной близости от лица Диего. От вони рыбьей требухи мутило, желудок комом подкатывал к горлу. Выдернув клинок, маэстро мысленно возблагодарил добрую эскалонскую сталь за гибкость – и наотмашь саданул чертову жабу кулаком по башке. Из углубления на темени, похожего на вмятину от давнего удара молотком, выплеснулась пригоршня воды: мутной, слизистой. Жаба присела, втянула затылок в узкие плечи, словно готовясь к прыжку, но прыгать раздумала. Внезапно она потеряла всякий интерес к продолжению схватки. Тварь обмякла, свесила руки плетьми, пошла кругами, сталкиваясь с себе подобными. Вскоре она упала, и ее затоптали копыта гиен.

– Голова! – закричал маэстро. – Бейте по голове!

Коллант давно спешился. Лошади шарахались от звероподобных бесов, вставали на дыбы, истошно ржали. Вреда от них было больше, чем пользы. Едва всадники оставили седла, как лошади рванули прочь от схватки, в ущелье. Бесы не преследовали их, лишь пара гиен с рычанием кинулась вдогон, но вернулась обратно быстрее, чем сорвалась с места. Это окончательно убедило Диего, что демонское отродье явилось по души коллантариев. Хотели бы жрать – взялись бы за лошадей. Еще раньше, замечая в лупатых зенках жаб и масляно-черных, глубоко посаженных глазках гиен проблески разума – верней, дьявольской осмысленности поведения – маэстро заподозрил неладное. Их прижали к скале, окружили, сбивая в кучу. Конной осталась лишь Карни – белая кобылица, в отличие от своих четвероногих собратьев, вела себя наилучшим образом, как если бы полжизни провела в кавалерийских атаках. От самой Карни в драке толку ждать не приходилось, и маэстро втайне радовался, что дочери маркиза де Кастельбро остается только визжать от возбуждения да натягивать поводья, гарцуя на крохотном пятачке за спинами защитников.

– Не спи, солдат!

Пропустив насмешку мимо ушей, Диего рубанул ближайшую гиену поперек морды. Женская харя раскрылась кровавой бороздой, глаз вытек на щеку. Левая ноздря, отсечена лезвием, взлетела в воздух. Поймав ноздрю клювом на лету, тощая мосластая жаба проглотила ее с громким чмоканьем. На этом удача жабы закончилась: дон Фернан вогнал бесовке стилет под нижнюю челюсть с такой силой, что кончик клинка проломил теменное «озерцо» твари и выбрался наружу, как бутон металлической нимфеи.

Стилет, подумал маэстро. Вот ведь как…

Диего ясно помнил, что кинжал дона Фернана остался в стволе баньяна. Здесь же, по ту сторону реальности, граф Эль-Карракес вновь оказался при шпаге и кинжале. Маэстро предполагал, что по возвращении – если Господь позволит им вернуться! – стилет постигнет судьба рапиры, брошенной на гальке Бахиа-Деспедида. Из одного станет двое, и хоть до дыр затылок прочеши, а чуда не объяснить. Наверное, дон Фернан, а может, Антон Пшедерецкий, и в мыслях не мог представить себя без шпаги и кинжала, тогда как природа Диего довольствовалась старой рапирой. Для маэстро уже сделалось ясно, что оружие коллантариев, сопутствующее им в здешнем аду – не настоящее оружие, а воплощение силы каждого из членов колланта, символ его воинственности, принявший форму оружия. Вряд ли в обычной жизни живчик-помпилианец, человек в возрасте, не злоупотребляющий физическими упражнениями, сумел бы долго скакать в чешуйчатом доспехе – или орудовать мечом и щитом с ловкостью, какую демонстрировал сейчас. Принимая ярящуюся тварь на щит, Пробус умудрялся никоим образом не открыть себя для клюва, клыков и когтей. Живчик буквально трясся над сохранностью собственной шкуры. Меч – довольно увесистый, по мнению Диего – порхал шершнем над краем щита. Он жалил без промаха, внезапно нырял вниз и подрезал врага под коленками. Рубить помпилианец даже не пробовал. Взмах рубящего удара обнажал правый бок Пробуса, делал его уязвимым, о чем живчик, вне сомнений, прекрасно знал.

– Бей, Фриш!

Уворачиваясь от меча, гиена припала к земле. Демоница рычала, оскалив желтые клыки. Мерцая слепящей синевой молнии, многозвенный цеп гематра хлестнул тварь раз, другой. Запахло паленым, из пасти веером полетело зубное крошево. Лапы гиены подломились, и цеп прикончил мерзавку, размозжив странный расщепленный череп в кашу. От прикосновений цепа плоть гиены тлела, дымилась, вспыхивала язычками огня.

– Есть!

Диего Пераль был счастлив. Ближайшему другу, отцу, духовнику на исповеди – ни одной живой душе маэстро не признался бы в этом, но факт оставался фактом. Впервые за долгое время он жил, дышал полной грудью, а не метался в западне. Маэстро делал, что умел: колол, рубил, убивал. На пороге гибели, сражаясь в пекле, он и в мыслях не искал лучшего места, потому что лучшего не существовало. Он слышал, как кричит Карни, подбадривая бойцов. Радовался, что коллантариев прижало к скале – в противном случае Пробус, дрянь со справкой, бросил бы Карни на поживу бесам и постарался увести отряд подальше. Еще бы! Такая возможность уничтожить проблему чужими руками, верней, лапами… Диего казалось, что бесы рвутся к девушке, дурея при виде Энкарны де Кастельбро, воскресшей из мертвых. А коллантарии для тварей – всего лишь преграда, мешающая добраться до вожделенной цели. Здравый смысл подсказывал, что глупей глупого превращать Карни в центр мироздания, в цель вселенского заговора. Но кто его слушал, этот здравый смысл?!

Диего Пераль был счастлив. Единственное, что отравляло счастье Пераля-сына – выражение лица дона Фернана. Плохой знаток гримас, Диего тем не менее поклялся бы на Святом Писании, что дон Фернан тоже счастлив. Иметь с графом что-то общее – хуже пытки маэстро не мог придумать.

V.

Сигнал общей тревоги, поданный Тичаоной Мароле, выдернул чеку из гранаты. Вирт, гипер и радиоэфир взорвались, щедро сея осколки: крики, команды, потоки данных.

– Борт три-дюжина дробь три!

– Я – борт три-дюжина дробь три…

– Ваш взлет…

– Я – борт три…

– …отменен до особого распоряжения! Повторяю…

– Борт ноль-один-семь дробь два!

– Я – борт…

– Уходите в РПТ!

– Экстренный режим! Повторяю…

– Яхта «Сатирус»! Срочно отзовитесь!

– Фаг тебя в душу! Я тут…

– Двадцать семь фагов! Красный код, флуктуативная опасность!

– Ни хе…

– Сажайте яхту на Н'голу! Вы к ней ближе всего!

– …себе…

– «Ведьмак» полсотни первый, доложить готовность к старту!

– «Ведьмак» полсотни первый к старту готов!

– Старт без отсчета! Коридор свободен.

– Есть старт без отсчета!

– Антис! Нам нужен антис!

– Передаю данные целей…

– Данные пошли…

– Вызывайте Папу Лусэро!

– Вне зоны доступа…

– В кабаке завис, сволочь!

Квадво Эбале, начальник смены центра внешней безопасности полетов, в сердцах грохнул кулаком по пульту. В месте, куда пришелся удар, бежевый металлопласт был вытерт до белизны и глубоко промят. Эргоном-дизайнеры не зря ели свои лепешки с черной икрой: вот уже четверть века этот участок пульта терпел побои взбешенного начальства без всяких последствий для чувствительной аппаратуры.

– Вызывай через гипер! Красный аларм!

– Уже, – с раздражением отозвался помощник.

Взгляд помощника прикипел к сенсорной сетке контроль-сферы.

– Что – «уже»?!

– Ломлюсь через гипер. В кабаке я бы его по-любому достал.

– Звони в тюрьму!

– Папа откинулся на прошлой неделе. Нет, молчит. Значит, он в большом теле. Не достучимся…

– Вызывай М’беки! Вызывай всех!

Истерика, подумал Квадво Эбале. У меня истерика. Вот ведь зараза. Меня повысили в должности три дня назад. Первое дежурство в качестве начсмены, и нате – грандиозное ЧП, какого не знала Китта. Да что там Китта! Стая флуктуаций континуума вламывается в густонаселенную систему – такого не знала Ойкумена! Сейчас я начну хохотать, пускать слюни и биться головой о стенку. Оригинальное решение проблемы…

Рухнув в кресло, Эбале активировал сферу спецсвязи. Он молился Великому Джа, чтобы Думиса М’беки, второй киттянский антис, оказался на планете. Если же нет… Сказка, вспомнил Эбале. Сказка о мальчике с трусливым Лоа. Сказку рассказывала ему мама перед сном: жил-был мальчик, чей Лоа родился отъявленным трусишкой. Когда мальчику предстоял подвиг – например, снять котенка с дерева – мальчик спрашивал свой Лоа: «Дрожишь, заяц? Ничего, ты еще не так задрожишь, когда узнаешь, куда я тебя поведу!» Позже, изучив соответствующий раздел энциклопедии, Квадво Эбале выяснил, что мальчик вырос и дожил до глубокой старости – дедушка Чака глядел на внука с портрета: архаичного, написанного маслом на холсте, заключенного в массивную раму с завитушками. Генерал-полковник Чака Эбале, кавалер ордена Славы трех степеней, для друзей и семьи – Чака Медный Лоб. Лоб у дедушки был не медный, и даже не титановый, а настоящий, костяной, просто второй, выращенный заново после осколочного ранения под Эпиреей…

– Уточняю, – сказал Квадво Эбале. Помощник вздрогнул: он впервые слышал, чтобы Эбале, тюха и рохля, говорил таким тоном. – Вызывай М’беки и Папу Лусэро. Зацикли вызов на обоих – пусть комп долбит до упора. Ищи всех антисов, кто ближе к нам. Любых! Пусть срочно выдвигаются. Кто-нибудь должен успеть!

– Есть! – по-военному отрапортовал помощник.

– А я свяжусь с военными, – меж бровями Эбале залегла глубокая складка. – И с коллант-центром.

* * *

Когда в сфере возникло лицо офицера внешней безопасности полетов, Гас Умсла, координатор коллант-центра «Грядущее», был уже в курсе ситуации. Со службами наблюдения и оповещения в «Грядущем» дело обстояло наилучшим образом.

– Баас Умсла, тревога по системе!

– Я знаю.

– Красный код!

– Я знаю.

– Колланты! Нам нужны ваши колланты!

Длинное лицо Умслы, похожее на морду унылого верблюда, вытянулось еще больше. Две минуты назад он дал запрос по команде и получил ответ. В распоряжении центра имелось шесть укомплектованных коллантов, готовых взлететь по приказу. Шестерка коллективных антисов – ударный кулак из тяжелых. С другой стороны, их общая энергетическая мощь не дотягивала даже до одного природного антиса. И это была не главная заноза в заднице. Никогда еще координатор Умсла не приказывал коллантам вступить в бой. Выживут не все – это Умсла знал заранее. Стая фагов! Тут легкой прогулкой не отделаться. Да, первый-второй класс: гули, каппы… Имена сказочной дряни, взятые из мифов Ойкумены, закрепились за флуктуациями в официальных документах. Хвала Джа, в стае не было ни сирены, ни ракшаса!

Коллантарии, сказал себе Умсла. Мои коллантарии. Я не хочу их терять. И ответил: тогда придется терять корабли. В системе кишмя кишат звездолеты, доверху набитые туристами. Если фаги доберутся до людей, и выяснится, что колланты «Грядущего» все это время пили компот в столовой… Я потеряю центр. Нас закроют; нет, нас разнесут вдребезги толпы манифестантов. Разнесут и спляшут на руинах качучу. Я этого не увижу: меня порвут в клочья коллантарии, которых я уберег ценой позора…

Офицер безопасности ждал.

– «Ведьмак» стартовал, – ожила в ухе горошина внутренней связи. – Идет на форсаже. С Камарии поднялась эскадрилья волновых истребителей. Вторая эскадрилья и паутинный рейдер готовятся к взлету.

Горите огнем, пожелал Умсла невесть кому.

– Наши колланты стартуют, – краем глаза он сверился с результатом расчета, запущенного минуту назад, – через семь минут.

Офицер безопасности сощурился:

– Это преступное промедление.

– Это тактический ход.

– Я буду вынужден доложить начальству.

– Ваше право. Тем не менее, я дам «Ведьмаку» и истребителям фору во времени.

– С какой целью?

– Колланты встретят фагов вместе с кораблями, единой ударной группой. Если в таком случае потерь будет меньше, – Умсла неприятно улыбнулся, – я лично приеду к вам в центр и позволю набить себе морду. Моя морда – грошовая цена за жизни коллантариев.

– Хорошо, – согласился офицер. – Но если ваш тактический ход обернется ошибкой, я приеду в ваш центр и набью вам морду, не спрашивая позволения.

– Как ваше имя, офицер?

– Меня зовут Квадво Эбале. Это пригодится вам, когда станете подавать на меня рапорт.

VI.

– Тысяча чертей!

Обеими лапами тварь вцепилась в рапиру Диего. Когти отвратительно скрежетали по стали. Диего рванул клинок на себя, повел руку вверх, рассекая лезвием слизистую кожу и упругую, словно резина, плоть. Жаба разразилась истошным кваканьем. В прыжке, достойном циркового акробата, она поймала ускользнувший клинок, вцепилась снова, не обращая внимания на боль и кровь – зеленоватую жижу, струившуюся из порезов. Отвратительная морда качнулась вперед – так птица клюет зерно. Скрежет усилился: клювом жаба старалась перекусить рапиру надвое.

– Гори в аду!

Маэстро испугался, что твари удастся ее замысел. От здешних клювов следовало ждать любых каверз. Диего вообще плохо соображал, что происходит. Это была не первая попытка расправиться не с самим маэстро, а с его рапирой – гиена, лежавшая в грязи с дырой в глотке, тоже перед смертью грызла клинок. И та гиена, которую убил рыжий толстяк своим громадным бердышом. И та жаба, какую располосовал огненным бичом коллантарий в полотняной робе. И две жабы, оставшиеся на счету Диего Пераля. Поведение бесов походило на изменение тактики. Сознательно или нет, но твари не слишком докучали маэстро, всю злобу обратив против его рапиры.

Зверь, подумал Диего. Зверь грызет капкан. Зверь грызет прутья решетки. Это я понимаю. Но зверь ломает клыки о рогатину, забывая про охотника? Бердыш рыжего, цеп гематра, меч и щит помпилианца – ничьим оружием бесы не интересовались так, чтобы забыть о мясце коллантариев. Почему же Диего Пераль и его рапира – исключение?!

– Бейте их! Бейте!

От воплей Карни звенело в ушах. Диего и не предполагал, что Энкарна де Кастельбро способна вопить хуже полковой трубы. Краем глаза он заметил, что Карни размахивает саблей, и порадовался, что никто из бесов не сумел прорвать кольцо обороны, добравшись до девушки. Маэстро подозревал, что сабля, чрезмерно тяжелая для девичьего запястья, станет скорее помехой, чем подспорьем в трудном деле выживания.

– Бейте их!

Бьем, на выдохе прохрипел маэстро. Мы бьем их, а они – нас. Еще чуть-чуть, и они нас добьют. Он видел, что коллант держится на честном слове, чтоб не сказать, на соплях. Никто из коллантариев не умел драться отрядом – смыкая строй, чувствуя плечо друг друга. Строй образовался вынужденно; не строй, а так, воинственная толпа, сбитая в кучу. Даже дон Фернан был волком-одиночкой, бойцом из разряда «сам-по-себе». Вырвись он дальше, чем следует, и останется только ждать, когда великолепного дона Фернана собьют с ног и разорвут в клочья.

Трижды брат Карни увлекался сверх меры. В эти минуты Диего без церемоний хватал его за шиворот и оттаскивал назад. Чудо Господне! – граф сносил такое поношение с кротостью святого. К остальным коллантариям маэстро старался не прикасаться без нужды. От прямого контакта с собратьями по оружию его через раз выбрасывало в галлюцинацию, способную превратить мозг в кисель. Он помнил, как это выглядит, по эксперименту с мар Фришем, во время первого путешествия по адскому космосу. Поля, оболочки, волны – чертовщина сплеталась с чертовщиной, свет пожирал тьму, тьма отрыгивала свет, и было дьявольски трудно вернуться к рапире, клювам, когтям.

– Тысяча чертей!

Ругательство, уместное как никогда, возвращало самообладание.

– Бейте их! Бейте!

Рядом с Карни, чудом не попадая под копыта взбешенной кобылицы, стоял татуированный дикарь. Его звали Якатлем – имя Диего узнал случайно, услышав, как помпилианец орет блаженному: «Якатль, сволочь! Дерись!» Драться Якатль не собирался. Приказ живчика он выслушал, не более того. С кретинской улыбкой дикарь чесал яйцеобразный затылок и причмокивал в особо острых моментах схватки. Он напоминал зрителя, угодившего на матч, результат которого безразличен человеку на трибунах в высшей степени. Одержи коллантарии победу, сожри твари коллант без хлеба и соли – в любом случае дикарь останется в выигрыше. Босоногий Якатль жил в вечном кайфе; аналогичный, если не больший кайф, судя по всему, ждал Якатля после завершения земного пути.

«Он что, – изумился маэстро, – совсем не боится смерти?!».

Во время нападения комариного роя Якатль жег насекомых огнем нимба. Сейчас этот случай представлялся сном, ложной памятью. Впрочем, и тогда Якатль пришел на помощь Карни в последний момент… Нутром маэстро чуял: рассчитывать на нимб дикаря-идиота – пустое дело. Единственный, за исключением Карни, у кого не было ни царапины, Якатль мог пробоваться на роль воплощенного предательства.

– Дерись, гаденыш!

Якатль кивнул, не двигаясь с места.

Пользуясь краткой передышкой, Диего вытер лоб. Ладонь окрасилась кармином – лоб обильно кровоточил, разодран у виска. Плечи налились свинцом, в колено воткнули раскаленный штырь. Все, отметил маэстро. Это уже не драка, это судороги. Господи, услышь мою молитву…

Услышал сатана.

Задыхаясь, Диего Пераль смотрел на дальний водопад. Брызги, ранее похожие на снопы искр, потемнели, сменили блеск с радужного на смоляной. Черная пена взвилась над мокрым камнем, противореча всем законам природы, распухла овсяной кашей, выбросила тугие звенящие щупальцы – и вихрем понеслась к дерущимся, торопясь урвать и свой кусок.

Рой, понял маэстро. Ну, здравствуй, старый приятель.

Помяни черта – вот он, рогатый.

VII.

– «Абрафо»-двойка, взлет подтверждаю.

– Есть взлет!

– «Чимола», предстартовая десять. Даю отсчет.

Стартовый стол базы вудунских ВКС на Камарии, естественном спутнике Китты, представлял собой гигантскую плиту из термосила на нанобетонной подушке – три с половиной километра шириной и пять километров длиной. Миг, и плита полыхнула от края до края. Стена ослепительно-белого пламени прокатилась по стартовому столу и ушла в открытый космос, распадаясь на дюжину сияющих звезд.

Капитан Лунгу проводил взглядом вторую эскадрилью волновых истребителей, удаляющуюся в сторону пояса астероидов. Скоростные машины быстро превратились в рой точек.

– Гнездо – Скале: двойка стартовала, идут по графику.

– Скала – Гнезду: принято.

– …один, ноль.

Паутинный рейдер «Чимола» стартовал с меньшим эффектом. Черный шар, окутанный призрачной вуалью, поднялся на антигравах и слился с космической тьмой. В контрольной сфере «Чимола» был по-прежнему виден благодаря мультидиапазонным сканерам базы. Отойдя от Камарии на безопасное расстояние, рейдер плавно развернул кружевную паутину, ловя Космическое Дыхание Джа, и набрал ускорение.

– Гнездо – Скале: паук стартовал, идет по графику.

– Скала – Гнезду: принято.

– Запрашиваем приказ на тройку.

– Отправляйте тройку. Интервал восемьдесят.

– Гнездо – Скале: есть отправить тройку, интервал восемьдесят.

Через минуту, доложив о старте третьей эскадрильи, капитан Лунгу откинулся на спинку кресла и хрустнул плечами. Кресло зашевелилось, подстраиваясь под изменившееся положение тела капитана. Все, вздохнул Лунгу. Свою задачу я выполнил. Больше резервов не осталось. Операцию координирует Скала, а мне осталось только наблюдать.

Притянув к себе контрольную сферу, капитан вызвал спектрально-волновую карту. За одиннадцать лет службы Лунгу насмотрелся всякого, но он впервые видел, чтобы фаги действовали стаей, да еще слаженно. Маневр окружения, синхронная атака по всем азимутам. Кое-кому в штабе следовало бы поучиться у этих тварей. Капитан понимал, что истребители опаздывают. И «Ведьмак» не успевает, и рейдер. В «Грядущем» медлили, тянули кота за хвост. Или у них все колланты в разгоне? Антиса бы сейчас! А лучше двух…

Между орбитами Н’сии и Н'голы, шестой и седьмой планет системы, чьи-то жизни подходили к концу, отсчитывали последние секунды. Фаги – гроздья болотных огней – сближались, сбивались в зловеще мерцающий ком. Флуктуации перекрыли обзор, мешая рассмотреть жертву, избранную стаей. Корабль? Лунгу скользнул взглядом по информ-колонке в правой части сферы. Нет, все корабли, как наскипидаренные, бежали из опасного сектора. Кое-кто даже успел совершить экстренную посадку или покинуть систему.

Лунгу дал максимальное приближение, перебрал фильтры настроек – и не поверил своим глазам. Коллант! Фаги атаковали коллант! Как он там оказался? Почему дал себя окружить?! В следующий миг стая упала на обреченный коллант. Сфера зарябила кляксами, из пульсирующего клубка изверглись протуберанцы, растаяв в черноте космоса. Информ-колонка мигнула, и капитан отвлекся от завораживающего зрелища: битвы волновых существ.

Тридцать шесть.

Он моргнул, отказываясь верить. Тридцать шесть, упрямо сообщала колонка. В системе оставалось три дюжины фагов. Но ведь их было сорок семь! Тающие протуберанцы… А вот еще один! Тридцать пять, не замедлила подтвердить колонка.

– Так их! – заорал Лунгу, ударив себя кулаком по колену. – Держитесь, парни! Наши уже на подходе! Вы только держитесь…

Клубок сотрясали отчаянные судороги. Временами наружу прорывались вспышки света, и капитану чудился смутно знакомый отблеск: золото с пурпуром. О, эти проклятые цвета капитан Лунгу, участник операции «Умиротворение», развернутой на Астлантиде, запомнил до конца своих дней! Впрочем, в той вакханалии, что полыхала между орбитами Н’сии и Н'голы, мог привидеться и синий лимон с оранжевым хвостиком.

В глубине сферы возник охристый блик. К месту схватки спешил кто-то еще. «Антис!» – возликовал Лунгу, но алая строка в информ-колонке срубила ликование на корню. «Флуктуация неизвестного класса». Скорость, ускорение, расчетная траектория… Энергетическая мощность. Траектория упиралась в место неравной битвы. Все, подумал Лунгу. Простите, парни.

Сняв фуражку, капитан обнажил голову.

VIII.

– Эй, брат, что за трезвон? И в сортир не сходишь!..

Недовольная физиономия Думисы М’беки объявилась в голосфере без всякого предупреждения.

– Конец света просрешь! – заорал на антиса Квадво Эбале.

Он сам не знал, почему кричит: с перепугу или от радости. Больше того, Эбале едва не сунулся в голосферу – расцеловать сукиного сына. Почему антис возник перед ним, а не перед помощником, вызывавшим М’беки, осталось загадкой, но это сейчас волновало начальника смены в последнюю очередь.

– Красный аларм! Фаги! Стая!

– Врешь!

М’беки словно подменили. Из-под нахмуренных бровей на Эбале смотрел не человек – явление природы, живой катаклизм, способный одним квантовым прыжком преодолевать десятки парсеков и рвать на части тварей, перед которыми пасовали рейдеры патрулей.

– Где?!

– Здесь!

«Он не спросил: сколько? Какого класса? – краем сознания отметил Эбале, активируя протокол мануального вирт-управления. – Он спросил: где?» В три движения начсмены слепил из динамической карты событий оранжевый шар, похожий на баскетбольный мяч, и швырнул «мяч» в спецканал связи, распахнувшийся воронкой. Антис поймал карту на другом конце канала и щелкнул по шару ногтем, разворачивая. На оценку ситуации у Думисы М’беки ушла пара секунд.

– Я пошел, – буднично сказал антис.

Изображение мигнуло и погасло.

– Абонент, – по-кошачьи мурлыкнула информателла, – находится вне зоны доступа.

Эбале охватило страстное желание запустить в виртуальную дуру чем-нибудь материальным, желательно из чугуна.

Помощник вынырнул из сферы:

– Я связался. Еще два антиса на подходе.

– Время?!

– Тридцать-сорок минут. Быстрее не успевают.

– Через полчаса тут все закончится.

Я – шарик, подумал Эбале. Я – воздушный шарик, и я лопнул. Я сделал все, что мог. Теперь я жду. Сижу, бью баклуши и жду. Великий Джа, что за пытка…

– Флуктуация неизвестного класса, – доложила информателла.

Голос ее дрожал: видимо, чугун долетел.

Охристое пятнышко неслось к месту битвы. «Корабли вне опасности, – как заклинание, твердил Квадво Эбале. – Вне опасности. Вне…» Он уже знал: стая атакует коллант, объявившийся в системе. Когда стартовал М’беки, начсмены позволил себе малую толику надежды. Антис успеет, спасет этих отчаянных людей…

Тварь, окрашенная на мониторе в цвет охры, успела раньше. Лишь потом, на замедленном просмотре, Эбале сумел разобрать подробности – и все равно ничего не понял. Пятно с разгону врезалось в бурлящий клубок волн и силовых полей – и размазалось по нему флуоресцентной кляксой. Клякса жадно пульсировала, словно тварь высасывала из колланта – из своих сородичей?! – жизненные соки. Бурление усилилось, в клубке полыхнуло, и стая натуральным образом взорвалась, распадаясь на отдельные флуктуации.

Фаги порскнули врассыпную тараканами из-под веника. В голосфере зарябило от десятков волновых объектов. Тут и подоспел антис; впрочем, спасать оказалось некого, и воевать не с кем. Болезненно искря, потрепанный коллант пропал из зоны видимости. Охристая зараза исчезла, как не бывало. Уцелевшие фаги драпали во все стороны. Думиса М’беки в сердцах прихлопнул первого, кто попался под руку, а за остальными даже гнаться не стал. Зато «Ведьмак» и первая эскадрилья истребителей оторвались по полной, разнеся из деструкторов целую шайку фагов. Колланты «Грядущего», рейдер и вторая эскадрилья объявились уже к шапочному разбору. В системе было чисто, в системе было пусто. Лишь медленно таяли клочья силовых полей, исходя туманом остаточных излучений.

Квадво Эбале крутанулся в кресле:

– Как вы сюда вошли?! Посторонним…

Он осекся, узнав М’беки. Второму антису Китты на днях исполнилось двадцать пять лет, и одевался он, как положено молодому оболтусу: шорты цвета хаки, интерактивная разлетайка навыпуск. По разлетайке плавала белая акула, всякий раз клацая зубами в районе паха. На голове М’беки красовалось воронье гнездо из небрежно скрученных дредов.

– Что за хрень? – гаркнул антис. – Я из штанов выпрыгиваю, а толку? Все рвут когти, и старик Думиса остается в полных непонятках! Ты в курсах, брат?!

Палец антиса уставился на Квадво стволом лучевика. Акула повернула к начсмены жуткую башку, сощурила левый глаз, будто прицеливаясь, и ухмыльнулась во всю пасть. Это его прозвище, вспомнил Эбале. Болтают, под шелухой М’беки принимает облик акулы.

– И не говори, брат! – вздохнул Квадво Эбале. – Полная засада…

Антис почесал затылок и кивнул.

IX.

– Штиль-нер! Штиль-нер!

Вопреки значению слова «штиль» на трибунах бушевал настоящий шторм. Такое редко увидишь на турнире по фехтованию. Футбольный матч? Сколько угодно! Боевое троеборье в невесомости? Конечно! Но «Клинки Ойкумены»? И накал страстей пожиже, и публика другая: аристократы спорта, тонкие ценители финтов и парадов…

Тонкие ценители превратились в буйных пациентов психбольницы. Аристократы – в беспризорников, чудом прорвавшихся в цирк. Они вскакивали с мест, махали руками, прыгали, бросали вверх шляпы, не в силах справиться с эмоциями. Уже не кричали – скандировали:

– Штиль-нер! Штиль-нер!

Сочный бас перекрыл скандёж:

– Браво!

Эзра Дахан – единственный, кто избежал эпидемии возбуждения – отметил, что Рудольф Шильдкнехт кричит со всей возможной искренностью. Чувствовалось, что бергландец не держит зла на Джессику, закрывшую ему дорогу в финал. Овации ширились, захлестывали зал; к аплодисментам – чудо из чудес! – присоединилась часть судей.

Жаль, виновницы оваций и след простыл.

Это был самый короткий бой турнира. Возможно, это был кратчайший бой за всю историю фехтования, как вида спорта. Мар Дахан начал рассчитывать вероятность такого факта и бросил: не хватало данных. В сотый раз он прокручивал в мозгу событие, свидетелем которого стал вопреки собственным ожиданиям и прогнозам. Джессика вылетела на площадку за секунду до гонга – красная, запыхавшаяся, злая как черт. С вероятностью в семьдесят три и шесть десятых процента причиной злости Джессики Штильнер являлся сеньор Пераль. Приветственный салют в исполнении гематрийки выглядел безукоризненным, но прокрученным на «ускоренной съемке». Еще не замер отзвук гонга, а ученица мар Дахана уже прыгнула к сопернице, нанесла молниеносный укол в сердце – и удрала с площадки раньше, чем бисандийка Габриэла Азурро рухнула пластом.

Даже не стала ждать, пока отключат нейтрализатор.

Зрители остолбенели. Настроенные на зрелище, они сперва не поняли, что произошло. Да и судьи, если честно, мало что поняли. Зато когда дошло, доехало, добралось до мозгов и печенок… На обзорниках крутили повторы сенсации: меняя ракурсы, в реальном времени, в замедлении. Информателла сообщала, что Джессика Штильнер вышла в четвертьфинал турнира – единственная женщина, которая продолжит борьбу за первенство. Бархатное контральто тонуло в реве трибун:

– Штиль-нер! Штиль-нер!

Растерянность, подумал мар Дахан. Редкое, уникальное чувство. Мне повезло. Последний раз я пребывал в растерянности двадцать семь лет тому назад. И вот – сегодня. Я никогда не видел, чтобы Джессика так дралась. Это не моя наука, и не наука Диего Пераля. Что-то третье; синтез, чьи исходники я не могу проанализировать в должной мере. Я могу лишь выстроить многомерную матрицу вопросов и задач, и все они требуют ответов и решений. Часть вопросов конфликтуют друг с другом. Тут главное – четко расставить приоритеты.

– Штиль-нер!

Набрать номер Джессики на уникоме? Нет, пустое дело. Тренер уже рассчитал, что девушка сбросит вызов с вероятностью девяносто девять и одна десятая процента.

* * *

– У вас есть номер Пшедерецкого?!

Джессику он поймал на выходе из диспетчерского центра «Тафари». Глаза девушки метали молнии. Грудь вздымалась так, словно внучка банкира Шармаля минуту назад финишировала на марш-броске с полной выкладкой. Будь Джессика при шпаге, можно было бы легко представить, что за спиной фурии остались трупы несговорчивых диспетчеров. К счастью для персонала, шпага мирно лежала в апартаментах.

Понять, зачем Джессике требуется связь с Пшедерецким по системе «вынь да положь», сумел бы не опытный гематр, а тупой варвар. Сеньору Пералю срочно понадобилось куда-то лететь, господин Пшедерецкий согласился его отвезти. Теперь сеньор Пераль не отвечал на вызовы, а номер господина Пшедерецкого в диспетчерской сообщить отказались, ссылаясь на защиту личных данных.

– Я знаю, у кого должен быть номер.

Казалось, реплика Эзры Дахана схватила девушку за шиворот. Джессика уже собралась нестись прочь, но остановилась так резко, что едва не упала.

– Кто? Кто этот человек?!

– Судья Соренсен.

– Скорей! Пока он не ушел…

На Тафари валились быстротечные киттянские сумерки. Солнце скрылось за краем кратера, обкусанным ветром и временем. В небе сверкнули первые блестки звезд. По всему комплексу начали разгораться плазменные «солнышки». В их свете алам Яффе, встретившийся мар Дахану по пути в павильон, отбрасывал тень исключительной длины и черноты. Тень наискось перечеркивала пешеходную дорожку, намекая, что дальше пути нет. Откровенно говоря, тренер не рассчитывал встретить мар Яффе так скоро. Лично примчался в «Тафари»? Хочет приглядеть за проблемным сеньором Пералем? Для присмотра хватило бы простых исполнителей, вроде тех громил, что маячили за спиной алама.

С тренером мар Яффе поздоровался кивком: он говорил по коммуникатору. Слов Эзра Дахан не слышал, а лицо Яффе было лицом гематра. Но поза алама, движения губ, пальцы, сжимавшие уником… Мар Дахан умел рассчитать ход поединка от начала до конца, основываясь лишь на изменении стойки противника. Поединок, который вел Идан Яффе с невидимым собеседником, шел трудно, с переменным успехом. Тренер не сказал бы, что мар Яффе побеждает. Зато он мог утверждать с вероятностью восемьдесят три процента, что темой разговора является никто иной, как сеньор Пераль.

– Би-ип!

На коммуникаторы пришло по сообщению. Мар Дахан и Джессика Штильнер переглянулись. Читать на ходу никто не стал.

У входа в крытый спорткомплекс внимание тренера привлекло движение силуэтов на границе света и тьмы. На соседней аллее яростно спорили двое помпилианцев: женщина и мужчина. У Эзры Дахана возникла странная уверенность, что спор госпожи Эрлии с ее спутником – не копия, но близкое подобие разговора алама Яффе с кем-то, находящимся вне «Тафари».

А потом тренер с ученицей вошли в комплекс, и на них рухнул потолок. Гремела безумная какофония, хор сотен голосов исполнял авангардистскую ораторию. Трибуны бесновались, и Эзра Дахан удивился: неужели овации в честь Джессики еще продолжаются? Мигом позже сделалось ясно: Джессика тут ни при чем, и овации ни при чем. Ценители высокого искусства фехтования превратились в биржевых брокеров из той древней эпохи, когда торги на бирже проходили вживую. Судя по бедламу, котировки акций стремительно обвалились.

Не всех акций, поправил себя мар Дахан. Только акций киттянских космопортов. Большинство зрителей не сочли нужным включить конфидент-режим. Понять, с кем они пытаются связаться, было проще простого.

Тренер достал свой коммуникатор:

«Уважаемый клиент «Космических линий Китты»! Доводим до Вашего сведения, что система Альфы Паука закрыта для рейсов любой категории в связи с форс-мажорными обстоятельствами. Приносим свои искренние извинения в связи с возможными неудобствами. Для получения дополнительной информации свяжитесь…».

Далее шел номер информ-службы космопорта. Сейчас ее атаковали тысячи людей. «При чем тут Диего Пераль?» – задался вопросом Эзра Дахан. Ответа он не знал, но знал другое: и к этому форс-мажору сеньор Пераль каким-то образом причастен. Вероятность не баловала разнообразием: восемьдесят три процента.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

1‑й арестант:

Убили всех?!

3‑й арестант:

…три пишем, пять в уме…

2‑й арестант:

В каком уме? Да ты в своем уме ли?

4‑й арестант:

Один – троих! Ну, парни поимели…

1‑й арестант:

Да вы – герой!

Капитан Рамирес:

И вот сижу в тюрьме, Как сволочь и злодей, как плут и вор. Судья зевнет, подпишет приговор, Палач намылит петлю, и прощайте…

2‑й арестант:

Один – троих!

4‑й арестант:

Возьмите грош на счастье!

Капитан Рамирес:

Зачем мне грош?

4‑й арестант:

Возьмите!

Капитан Рамирес:

Не хочу! Зачем мне грош?

4‑й арестант:

Отдайте палачу! Ему, по правде, полгроша довольно – И он повесит вас совсем не больно!

3‑й арестант:

Грош делим на два, множим палачей На деньги, делим на приговоренных К повешенью…

1‑й арестант:

Эй, счетовод, ты чей?

2‑й арестант:

Главой он скорбен! В смысле, умудренный…

5‑й арестант:

Эй, капитан! За что ты их пришиб? Гордыня? Ревность? Звонкая монета?

Капитан Рамирес:

Я их убил от имени поэта.

Арестанты:

(хором)

Поэта?

Капитан Рамирес:

Да, поэта.

5‑й арестант:

Не бреши! В какие только игры не играл, Но эта…

3‑й арестант:

От поэта интеграл Берем, затем по основанью рифмы Определяем степень логарифма К числу решений высшего суда…

Стражник:

(входит в камеру)

Эй, кто тут мар Шаббат? Поди сюда!

3‑й арестант:

(встает, подходит к стражнику)

Я – мар Шаббат.

Стражник:

Приносим извиненья От имени властей, по порученью Высокого суда и бургомистра! Ведь правда же, мы разобрались быстро? Вы взяты по ошибке, мой сеньор!

3‑й арестант:

(не меняясь в лице)

Благодарю за скорый приговор.

Стражник:

Оставим же ужасный каземат!

1‑й арестант:

Гематр!

2‑й арестант:

Гематр!

5‑й арестант:

Да чтоб я сдох! Гематр!

Мар Шаббат:

(задерживается на пороге камеры)

Вас не повесят, добрый капитан.

Капитан Рамирес:

У вас виденье?

Мар Шаббат:

Нет. Я посчитал.

Часть 2. Сечень.

Глава седьмая. Жихори с Успенского погоста.

I.

Дров Сидор нарубил загодя, еще днем. Повезло: увидал в окошко, что лесник, аспид зловывернутый, в город за водкой да бакалеей намылился. Дорога-то аккурат мимо Сидоровой хаты бежит, вот и углядел. Проводил добрым словом лесниковы сани, дождался, пока с глаз долой скроются, а сам за топор – и в лес. Пришлось дать кругаля, прячась от соседей. Соседи – они такие: кто смолчит, а кто и леснику доложит. Или того хуже, Прошке-управляющему, сукину сыну Прохору Ивановичу, жить ему сто лет с зубной болью. Плакали тогда и дровишки, и тепло в хате, и спина Сидорова с жопой за компанию.

Ничё, гладко сыграло, без свидетелей.

На опушке снега намело – сила морская! Сидор с хрустом проламывал толстую корку наста, при каждом шаге проваливаясь по пояс. В штанах окопалась бабушка Мороз, грызла мелкими зубками неудобь сказать что. Дальше, меж деревьями, снег лежал по колено, идти стало не в пример легче. Сухостоя хватало, тащить, опять же, близехонько. Сидор мотнул башкой туда-сюда: нет, с опушки вора не разглядеть. Он взялся за топор и махал до полудня, лишь изредка переводя дух и слушая: не идет ли кто? Взопрел, увязал добычу в вязанки, по-тихому вернулся домой и стал ждать вечера. Средь бела дня кто ж вывозит? Дунька, Сидорова благоверная, баба умная – чаем поила да помалкивала. Душой за мужа изболелась: а ну как поймают на порубке в господском лесу? Ежели только плетей дадут – считай, повезло. С другого боку, печь топить надо? Надо. А где дров взять? Не за деньги ж покупать? Тем паче, какие деньги у Сидора?!

Не деньги – слезы.

Зимой темноты просить – раз плюнуть. Был день и сплыл. В сумерках, чтобы огонь не жечь, но и на свету лишний раз не мелькать, запряг Сидор кобылу Хрумку в дровни. Обождал чуток – пускай мраку нагонит! – и тронул с богом.

Луна на небо выкатила – загляденье. Желтая, круглая, что твой блин на Масленицу! Вокруг личика – нимб морозный. Звезды девками на выданье перемигиваются. Сидору аж на сердце полегчало: не может в такую ночь дурного приключиться! Поначалу все и шло, как по маслу. Место с первого раза отыскал, вязанки загрузил и в обратный путь тронулся. Хрумка, даром что кляча, труси́ла ходко для своих преклонных лет – видать, тоже в конюшню торопилась. Сидор ежели и кричал: «Но, мертвая!» – так во-первых, не кричал, а бурчал, а во-вторых, не для скорости, а для форсу, что ли. Всей дороги с полверсты осталось, тут и кончилась Сидорова удача.

В чистом поле, аккурат над Успенским погостом, сгустился туман. Это зимой-то – туман! Без погоста ясно: дело дрянь. И точно: из тумана к дороге вышли жихори. Сидор, сбиваясь на мат, забормотал молитву – первую, что на ум пришла. Губы дрожали, святые слова выходили с дурацким чмоканьем. Сила морская! Будто не молишься, а вареники ешь! Сидор хлестнул Хрумку, надеясь проскочить, но кобыла, дери ее под хвост, встала как вкопанная. Жихори подходили ближе, нацеливались душу вынимать. Соскочу с дровней, решил Сидор. Пущусь наутек: пропадай лошадь, дрова, дровни – самому бы ноги унести! Ноги, колоды эдакие, ни уноситься, ни уносить Сидора не пожелали – отнялись напрочь. Со стороны леса долетела диковатая песня – вой волчьей стаи. Икнув от страха, Сидор сбился, молитва выпрыгнула из головы и умчалась к боженьке: жаловаться на дурака.

Он сидел и отпевал себя заживо.

В свете луны жихори отбрасывали тени: длинные, угольные. Громко скрипел снег под ногами. Сердце Сидора отчаянно колотилось в грудь изнутри: выпусти! сбегу! И вдруг угомонилось, затрепыхалось мелким бесом. В нем, в сердце человеческом, затеплилась надежда. Нечисть вроде как тени не отбрасывает, верно? И ходит тише мыши, и в снег не проваливается. И не чертыхается при этом по-нашему и не по-нашему! Нешто люди? Точно, люди! Слава тебе, Господи! А что одеты в размахайки да штаны кургузые – так, небось, артисты! Фигляры городские. Артисты, кто ж еще? Ехали в усадьбу, комедь ломать, с дороги сбились, сани у них сломались…

Что еще за пакость могла приключиться с артистами, Сидор не придумал. Он старался, потел под кожухом – и не мог оторвать взгляд от двоих, которые впереди. Один во всем черном, и борода черная, и шляпа, и перо на шляпе, и глазищи – караул! Сатана, ей-богу, сатана! А другой – во всем белом. В исподнем, что ли? Ангел небесный? Нет, ангелы в исподнем не шляются. Сидор пригляделся: сила морская!

– Барин!

Пропал, ёкнуло в груди. Попал, как кур в ощип! Уж лучше бы жихори. Теперь мало, что выдерут, как сидорову козу, так и дров не видать, и Дунька прибьет! Напутствовала: ни пуха ни пера, езжай с богом, милый, и без дров не возвращайся. Рука у нее тяжелая, у квашни…

– Барин! Антон Францевич, благодетель!

У Сидора прорезался голос. Дровокрад бухнулся прямиком в снег, на коленки перед барином, перед любезным.

– Доброй ночи вам! А я тут это… вы уж не серчайте…

– Кто таков?

– Виноват, Антон Францевич! Как есть, виноват!

– Ты что бормочешь, дурак?

– Велите выпороть, спасибо скажу…

Голос барина не сулил добра. Лучше было бы заткнуться, но отчаявшийся Сидор собрал в кулак жалкие остатки характера, сколько сумел отыскать, и поднял лицо к барину, как верующий к иконе:

– Порите, ваша милость! Заслужил!

– И выпорю!

– И ладно! Только дрова оставьте! Замерзнем ить!

Тут барин и высказался по-людски:

– Да иди ты на хер со своими дровами!

– Дык это…

– Проваливай! Дурак!

До Сидора не сразу дошел смысл господских слов. А когда дошел…

– Как прикажете, барин! Как прикажете! Дрова-то, конечно, не мои… Ваши они, ваши! Но ежели велите на хер, от щедрот господских, так мы мигом…

Он бормотал и приговаривал, не в силах поверить удаче. Барин, благодетель! Мог же и под плети кинуть, и дрова забрать, и… А пойти, куда велено – это мы с радостью, бегом, на карачках! Сидор уже забрался на дровни, когда мужик в простецкой рубахе, подпоясанной веревкой, что-то сказал барину по-иноземному.

Антон Францевич кивнул:

– Стой!

Сидор оледенел.

– Скидывай дрова!

– Да как же это?! – чуть не плача, возопил Сидор. Он шалел от ужаса: слыханное ли дело – барину перечить?! – Вы ж сами велели…

– Скидывай, я сказал!

– Да как же…

– Потом заберешь. В усадьбу поедем. Давай, живо!

Торопясь, Сидор принялся сваливать вязанки в снег. Кажется, ему помогали, но Сидор этого не запомнил – все вокруг плыло, как в тумане. Он опомнился, когда барин велел: «Трогай!» Обнаружилось, что за спиной Сидора в дровнях скорчились две женщины: дрожащие от холода, в легкой, совсем не зимней одежде. Сидор хлестнул Хрумку, и кляча потащила дровни в сторону господской усадьбы. Барин с артистами-мужчинами брели рядом, по обе стороны, и Сидор старался на них не смотреть.

У ворот черный, страшный сатана помог дамочкам выбраться из дровней.

– Проваливай, – махнул рукой барин. – И держи язык за зубами. Понял?

– Понял, как не понять… – испуганно зашептал Сидор.

Антон Францевич бросил ему кругляш, масляно блеснувший в свете луны:

– Держи за труды, балбес. Сгинь!

И заколотил в ворота кулаком.

Уже отъехав от усадьбы, Сидор разжал потный кулак. Сила морская! На ладони лежал золотой червонец. Вот это да! Он вернулся к месту, где свалил вязанки, погрузил дрова, в который раз полюбовался на монету – и щелкнул вожжами над Хрумкой:

– Н-но!

Усталая кляча брела, едва переставляя ноги. Сидор не стал ее подгонять: умаялась, бедолага. Ничего, скоро дома будем. Дуня набросится: где шлялся?! А Сидор ей: вот! И червонец под нос. Дрова, мол, тоже привез. И с барином словом перекинулся. И вообще!

Сила морская! Оглянулся Господь, снизошел…

II.

– Прохор! Открывай!

Кулак Пшедерецкого тараном бил в ворота. Удары выходили на славу: звучные, тяжелые. В окнах дома, плохо различимого за кружевом черных ветвей сада, загорелся свет. Глухо хлопнула дверь.

– Вали отсюда, пьянь! – донеслось с крыльца.

– Открывай, зараза! Я с гостями!

– А вот я собак спущу!

Яростный лай не замедлил подтвердить серьезность этого намерения.

– Прошка, сукин сын! – могучий рык Пшедерецкого с неожиданной легкостью перекрыл лай. Собаки в испуге заскулили, почуяв власть хозяина. – Открывай, мать твою! Убью!

– Антон Францевич?!

– Убью, сволочь!

– Убивай, благодетель! Бегу! Открываю!

Вспыхнули окна первого этажа, в них замелькали тени. Дверь как взбесилась, колотясь о косяк – раз, другой, третий. По ту сторону ворот заскрипел снег, послышались торопливые шаги. Лязгнул засов, массивные створки начали судорожно вздрагивать. За них дергали и тянули, но ворота поддавались с неохотой: под них намело кучу снега.

– Антон Францевич! Отец родной, с прибытием вас!

– Стол! Баню!

– Сей секунд, барин! Ох, да что ж это вы по-летнему?! Себя не бережете!

– Комнаты для гостей! Живо!

– В тепло давайте… Сенька! Петро, Ганна!

– Туточки мы…

– Слыхали, что барин велит? А ну, быстро, пчелками метнулись!..

Унилингва мешалась с местной певучей речью. Вокруг сделалось людно и голосисто. Ночь обернулась днем от света электрических фонарей, керосиновых ламп и факелов. Вот уже набрасывают на плечи шубу размером с добрый шкаф, подхватывают под руки, ведут, считай, несут в дом.

– Водки!

Двери распахнулись настежь. Навстречу коллантариям хлынула пестрая толпа, в центре, кособочась запойным пьяницей, плясал медведь. Шум, гам, радуга юбок, алый шелк косовороток. Белозубые улыбки, звон монист, сверкают серьги, блестят глаза:

– К нам приехал…

– …наш любимый…

Над бедламом взлетел, набрал силу гитарный перебор:

– Антон Францыч, дорогой!

Гитарист щеголял рубахой лилового атласа и хромовыми сапогами. Штаны натянуть он спросонок забыл или попросту не успел. Голые ноги посинели от холода, кожа взялась мелкими пупырышками, коленки тряслись, стучали друг о дружку, но героический музыкант лишь взвинчивал темп. Музыка вертелась, скакала, ходила колесом. Перед Диего, как по волшебству, возник серебряный поднос. Пышный каравай венчала солонка, дребезжали хрустальные рюмки, полные до краев.

– Угощайтесь, гости дорогие!

– С приездом, Антон Францевич!

– …милый друг Антоша…

– …друг ты наш Антоша…

– …друг Антоша, пей до дна!..

– Тоша-тоша, пей…

– До дна!

Маэстро не успел опомниться, как в левую руку прыгнула на редкость самостоятельная рюмка, а в правой оказалась поджаристая, еще горячая краюха, щедро сдобренная солью.

– До дна!

Водка ухнула в глотку. В животе вспыхнул огонь. Диего гулко выдохнул, опасаясь, что изо рта вырвется струя пламени, захрустел горбушкой. Лишь сейчас маэстро сообразил, что голоден как волк.

– Прошка, язви тебя в душу! – хохотал Пшедерецкий. В его веселости звучал болезненный надрыв, сулящий истерику. Дон Фернан не позволил бы себе такого поведения ни в кабаке, ни на эшафоте. – Ну, потешил, брат! Ублажил! Где цыган-то раздобыл? Посреди ночи, а?

Цыгане, с опозданием дошло до Диего. Ну конечно, эти шумные весельчаки – цыгане. С тех пор, как Террафима вступила в Лигу, и космические рейсы на родину Пераля сделались регулярными, цыгане объявились и в Эскалоне. Впрочем, от эскалонских бродячих актеров, танцоров, воров и конокрадов они мало чем отличались.

– Нарочно держал, Антон Францевич, – смеялся в ответ счастливый Прошка, красавец с седой львиной гривой. – К вашему возвращению! А они, ироды гулящие, все удрать норовили! Шило у них знамо где! А я им: я вам удеру, бездельники! Как я барина встречу? Какая ж встреча без цыган?!

Гвалт начал стихать, коллантариев повели в дом. Переступив порог, Диего, как в ванну с горячей водой, рухнул в плотное, хоть ножом режь, тепло протопленной усадьбы. Вокруг мелькали слуги, ловко огибая гостей: несли блюда, тарели, графины, столовые приборы, подносы с закусками. Пахло мясом, жареным на углях. Рот маэстро наполнился слюной, в животе постыдно забурчало. Есть хотелось так, словно приехал с голодного края. К счастью, томить гостей никто не стал: слово хозяина здесь было законом, а расторопность Прошки оказалась выше всяких похвал. Через пять минут, ополоснув руки горячей водой, все уже сидели в обеденной зале за столом, покрытым кружевной накрахмаленной скатертью.

В свете электрических канделябров, стилизованных под древние подсвечники, склизко поблескивали маслята – крепенькие, соленые; точил слезу окорок, нарезанный ломтями; в плошках алела моченая брусника, исходила паром гречневая каша с телячьими мозгами и шкварками; крепостным бастионом воздвиглась румяная кулебяка о дюжине слоев. А темные грузди в густом сметанном снегу? Воздушные пышки? Серебряные судки с икрой красной и черной, с желтыми кубиками сливочного масла, со сверкающими крупинками льда? Бесчисленные соусники и масленки, плошки с квашеной капустой, хрусткой даже на вид? Когда двое поварят в колпаках внесли запеченного целиком подсвинка – с пылу с жару, корочка еще дымится, когда успели-то?! – гости только охнули.

– Дамы и господа! – хозяин усадьбы встал монументом во главе стола. Взгляды собравшихся обратились к нему. – Я хочу выпить… Ну, собственно, это все, чего я хочу.

Отсалютовав рюмкой, Пшедерецкий мелкими глоточками выцедил крепчайшую хреновуху и придвинул к себе тарелку с жареными карасями. Слуги, разделав благоухающего подсвинка, оделили каждого из гостей исполинской порцией, после чего тихо удалились. На долгое время в зале воцарилась музыка из лучших: звяканье приборов, бульканье штофов, блаженные вздохи да хруст косточек на зубах едоков.

Сперва ели, соблюдая приличия. Потом – не соблюдая. Позже – забыв, что приличия вообще существуют на свете. Ели, жрали, чавкали, пускали слюни, будто дикари, чуждые цивилизации – и никак не могли насытиться. Казалось, прекрати коллантарии жевать хотя бы на минуту, и раны вернутся, вскроются, убьют их на месте. Еда и водка падали в прорву, в черную дыру, исчезая без следа. Брюхо превратилось в космическую бездну, в голове поселилась девственная пустота. На задворках этого вакуума таяло далекое эхо – то ли колокольный звон, то ли звон комариного роя.

Красавец Прохор аж приплясывал от радости.

Увы, и у бездны есть дно. Настал момент, и люди за столом откинулись на спинки стульев, утерли салфетками лоснящиеся губы, потные, багровые лица. Диего по достоинству оценил опустошения, произведенные в стане противника: от подсвинка осталась груда костей, редут кулебяки пал, разрушен тяжелой артиллерией, боевые порядки блюд и судков понесли невосполнимые потери. Победа коллантариев сомнений не вызывала.

– Прошка! – воззвал Пшедерецкий.

– Чего изволите, Антон Францевич?

Джинн из сказки, Прохор возник подле хозяина, как по волшебству. Я его знаю, подумал Диего. Нет, не знаю – помню. Я видел Прохора, каким он был давным-давно: чуб падает на глаза, русая бородка без малейших признаков седины. Я видел его на Китте, когда мы с доном Фернаном стояли друг напротив друга, обнажив клинки, и рапира сплетничала мне о безруком мальчишке, гордом и упрямом, как весь род Кастельбро, вместе взятый.

– Баня готова?

– В лучшем виде!

– Помилуйте, золотце! – задушенным голосом взмолился Пробус. Мелкий помпилианец едва возвышался над краем стола, растекшись по стулу квашней. – Баня? После, извините, вашего скромного ужина?!

– Баня! – упорствовал Пшедерецкий.

– Помилуйте! Да какое ж сердце выдержит?!

– Баня!

– Вы убийца, – сдался Пробус.

– Не волнуйтесь, – успокоил его хозяин усадьбы. – Если что, вас похоронят с почестями.

– Не извольте беспокоиться! – встрял миротворец Прошка. – Нешто мы варвары? Жару лишнего – ни-ни, пар мягонький, как перина…

* * *

Красавец не соврал.

Пар был дивный, Диего ухнул в него, словно в материнскую утробу, урча от блаженства, растянулся на полке́ из гладких дубовых досок. Из пара возник призрак – замотанная в простыню человеческая фигура. Маэстро припомнил, что слышал от отца о жутких сеченских банях, где людей секут до смерти мочёными розгами. Отсюда, мол, и название планеты. Истинность отцовских слов Пералю-младшему довелось испытать на собственной шкуре. Сил противиться или хотя бы возмутиться не осталось. Но странное дело: пук прутьев, которым его охаживал по спине банный призрак, не вынимал жизнь, а скорее возвращал. Время от времени привидение выплескивало куда-то черпачок остро пахнущей жидкости, и маэстро стонал, задыхаясь в душистом квасном облаке. Со сладким ужасом Диего решил, что начинает понимать греховодников, которые жгут особые свечи и лупят друг дружку хлыстами в разгар любовных игр.

Зря он это, зря.

– Тебе хорошо, солнце? – шепнул на ухо призрак.

– Ага, – честно выдохнул маэстро.

Тут простыня и упала. Тут все и выяснилось.

– Я женат, – предупредил Диего. – Нет, я вдовец. Нет, я…

Он совсем запутался.

– И у меня муж, – согласилось бывшее привидение. – В солдатах.

– В солдатах. Я тоже был солдатом…

– Так что ж нам теперь, солдатик?

– Жарко здесь. Сдохну я с тобой…

– Идем, я тебя отведу в спаленку…

– Я устал.

– Устал, да не весь…

– Я…

– Не бойся, я сама. Все сама, не бойся, солдатик…

Плоть, подумал маэстро. Еда, похоть. Плотские излишества: я всегда был к ним равнодушен, всегда, но не сейчас. Что это, плата за предательство собственного тела? Превращение в сгусток не пойми чего – ну, конечно, предательство. Раньше я полагал, что предать можно убеждения, принципы. Душу, наконец. Оказывается, и тело – тоже.

Господи, в руки твои предаю себя…

III.

…задыхаясь, Диего Пераль смотрел на дальний водопад. Брызги, ранее похожие на снопы искр, потемнели, сменили блеск с радужного на смоляной. Черная пена взвилась над мокрым камнем, противореча всем законам природы, распухла овсяной кашей, выбросила тугие звенящие щупальцы – и вихрем понеслась к дерущимся, торопясь урвать и свой кусок. Рой, понял маэстро. Ну, здравствуй, старый приятель.

Помяни черта – вот он, рогатый.

Диего прекрасно осознавал, что спит. Лежит на перине, укрыт сугробом одеяла, без сил после убийственной бани и ласковой бабы. Он знал, что спасен, находится в безопасности, в тепле и уюте. Если не слишком давать воли здравому смыслу, можно представить, что рядом тихо сопит Карни – живая и теплая Карни, а вовсе не солдатка, готовая отдаться каждому, кто приласкает, верней, на кого укажет сеньор и велит быть уступчивой. Битва с зверообразными бесами, явление роя – Диего видел сон, обрывок прошлого, всплывший из глубин памяти, и переживал все заново, с большей остротой, чем в первый раз.

– Конец, – выдохнул дон Фернан. – Это конец.

Сын маркиза де Кастельбро выразился грубее, по-солдатски, да еще и на языке, какого Диего не знал. Сейчас, во сне, маэстро знал все языки Ойкумены, сподобившись Господнего дара различать речь людскую в ее бешеном многообразии. Тогда же, в пекле схватки, глядя на смерч комарья, смерч по имени смерть… О, Пераль-младший понимал человека – друга, с кем бился бок о бок, врага, которого прирезал бы без колебаний, эскалонца и сеченца, дона Фернана и Антона Пшедерецкого – понимал нутром, селезенкой, тайной жилкой мастер-сержанта Кастурийского пехотного полка, выжившего в аду Дровяного бастиона.

Диего оглянулся на дикаря, приплясывающего рядом с кобылицей Карни. Нет, бездельник и не думал разжигать свой нимб поярче. Он вообще обходился без нимба. Пялился на рой, ухмылялся, придурок. Надежда, вздохнул маэстро. Вот ведь какая ты зараза, надежда. И воплощение выбрала поотвратнее – татуированный дикарь, шляющийся по космосу босиком.

– Красиво, – дон Фернан отступил на шаг, взмахнул шпагой, стряхивая зеленоватую кровь. – Ну, хоть умрем красиво. Что скажете, дон Диего? Ваш гениальный родитель был бы доволен таким финалом?

Диего вытер рапиру о мохнатый труп гиены:

– Нет.

– Почему?

– Мой отец – комедиограф.

– Да? – удивился Антон Пшедерецкий. – И что?

Маэстро уже научился их различать – наследника чести Кастельбро и безрукого чемпиона. Интонации, мимика, жест… Сейчас Диего недоумевал, как он путал их раньше – двоих, живущих в одном теле.

– Ничего, – бросил Диего.

Ему не хотелось вступать в объяснения. В драке наметилась пауза, миг покоя и тишины, и лишь дурак не воспользовался бы удачей, прежде чем наступит могильная тишина и придет вечный покой.

– Полагаете, в смерти нет красоты? – упорствовал дон Фернан.

Маэстро пожал плечами:

– Ее и в жизни-то нет.

– Совсем? Вы циник.

– Я реалист.

Словно доказывая правоту Диего, рой с разгону набрал высоту – и рухнул на бесов. Впервые Диего Пераль выяснил на собственной шкуре, что значит «уронить челюсть». Красоты в открывшемся ему зрелище и впрямь было маловато. С открытым ртом маэстро глядел, как комарье облепляет жаб, карнавальными масками клубится вокруг морд гиен. Кваканье, вой, рычание, и над этой какофонией – звон. Тонкий, пронзительный, мириадоголосый писк, скованный дьявольскими кузнецами в единый металлический звон – хуже рапиры, вонзающейся тебе между ребрами.

– Живем! – хрипло заорал Пшедерецкий.

– Ерунда, – возразил маэстро.

Он не помнил этого разговора. Во сне разговор формировался заново. Трудно было сообразить, говорили ли они о чем-то, качаясь, как маятник, от надежды к унынию, и если да, то о чем. Голосов коллантариев Диего не слышал, а может, не запомнил. Ему становилось все тяжелее отличать сон, где возможно все, от памяти, где тоже возможно все, поскольку память врет. Единственное, в чем маэстро не сомневался – вопреки ожиданиям, рой набросился на бесов. Иначе баня, перина и теплая баба превращались в ложь, обман, еще один сон, но смертный. В смертном сне, сеньоры, видишь ее, сучку шелудивую – надежду. Кто вдоволь поваландался по военным госпиталям да санитарным баракам, тот в курсе, и хватит об этом.

– Вы циник, – повторил Пшедерецкий.

– Я реалист, – повторил Диего.

Реалист, подтвердил рой. Нежданный союзник бился на грани полного истребления, неся значительный урон. Языки жаб мелькали в воздухе – клинки, кнуты, плети. Безгубые рты плямкали, булькали, горла вздувались пузырями, заглатывая насекомых десятками. Комары липли к слизистой коже, трепетали крылышками, утратив шанс взлететь. Жабы превращались в рыцарей, закованных в вороненую броню. Броня шевелилась, вздрагивала, укреплялась слой за слоем. Те мошки, что атаковали гиен, вязли в жесткой шерсти. Когда на гиене образовывался дрожащий ком, бесовка падала на землю и каталась, давя кусучих тварей. Самые сообразительные бросались в воду, погружались с головой – и выныривали чистые, утопив мелких врагов.

– Вперед! – завизжал Пробус. – Бей их!

Помпилианец был прав. Следовало воспользоваться моментом, хотя Диего понимал, что порыв коллантариев – скорее самоубийственный, чем спасительный. Карни, подумал он. Даст Бог, хоть Карни прорвется. Конной легче… Он понятия не имел, сумеет ли Карни существовать без колланта, скитаясь по здешней геенне в одиночку. Он просто выгрызал у злодейки-судьбы не шанс, так клок шанса.

– Вперед!

– Чего ты кричишь? – дремотно проворчала баба. – Спи, рано еще…

– Сплю, – согласился маэстро.

– Ну и спи. Вперед ему… Куда тебе вперед, темно на дворе!

– Никуда мне вперед.

– Ну и ладушки…

Ворчание бабы вырвало Диего из боя. Так выдергивают пробку из бутыли с молодым вином. У отца отличные виноградники в Кастро-Мадура, там девки давят гроздья босыми ногами, приплясывая в резко пахнущем соке, как демоницы в свежей крови… Почти сразу маэстро вернулся в безумный космос, к озеру и ущелью, но опоздал. Всякое «вперед» осталось позади – да, они кинулись, что называется, в едином порыве, откуда и силы взялись, и даже потеснили бесов, вынужденных сражаться на два фронта… Маэстро помнил, как это произошло, но здесь, во сне, с разгону проскочил мимо отчаянной контратаки. Он проскочил и мимо того, как рой внезапно оставил свои жертвы, сорвался в небо и судорожными рывками начал возвращаться к дальнему водопаду. Судороги комарья заинтересовали Пробуса. Наглухо закрывшись щитом, маленький помпилианец остановился, глядя на тучу насекомых. Во сне Диего читал мысли Пробуса, ясно видел, как догадка превращается в уверенность. Рой звал за собой, пытался докричаться до коллантариев: скорей, ну скорее же!

– За мной! – визг Пробуса разодрал уши в клочья.

На секунду, повинуясь извращенной логике сна, маэстро возвратился назад по оси времени – в миг первого прорыва, резни на волне приказа «Вперед!» За такую логику мар Яффе снизил бы дурню-школяру оценку до минимума, или – о гематры! – взял да и поставил бы высший балл. Рапира действовала сама, вернее, Диего и был рапирой, живой сталью. Клинок вылетал на пядь дальше, чем следовало бы, разил без промаха, извивался змеей, втягивался улиткой в раковину; шел трещинками, превращался в микро-рой, часть целого, оформленную под оружие, и вновь собирался воедино из звенящей нити мошкары. Видения, способные выжечь мозг дотла, терзали рассудок маэстро. Он шарахался в сторону, словно от видений можно было сбежать, натыкался на коллантариев – и видения удваивались. Лучи, волны, поля, чертовщина и бесовский искус – в них не осталось ни капли человеческого, знакомого, обыденного. Диего молил всех святых если не о фундаменте, то хотя бы о перилах – схватиться, удержаться на краю, не сверзиться в пропасть безумия. Его молитву услышали: «За мной!» – и маэстро кинулся за Пробусом, неожиданно быстроногим, а помпилианец кинулся за роем, а рой скрежетнул по мокрому камню, как нож скрежещет по граниту, и клокочущей массой сгинул в бурлении воды, что падала со скалы, с небес, черт знает откуда. Рядом грохотали копыта – кобылица Карни, понукаемая яростной всадницей, опередила маэстро, едва не сбив Диего с ног, и ошеломляющим прыжком ворвалась в водопад. Хрипя, Пераль прибавил ходу. Раньше он задумался бы, стоит ли нырять в водопад, спасаясь от бесов, но сейчас, когда Карни скрылась из виду, без колебаний последовав за комарьем и Пробусом – сейчас ему не оставили выбора.

Он прыгнул в водопад – и видения накрыли его с головой.

Потрясенный разум искал аналогии, цеплялся за них слабеющими пальцами. Зима, скользанка, малыш падает на лист жести и несется вниз по обледенелой улочке. Конь взбесился, взял в галоп по краю глинистого, осыпающегося берега реки. Шпага в руке маэстро Леона – не успеть, не отследить. Это конец, понял Диего. Перестав быть собой, он мчался в безвидное ничто, где вспыхивало ожесточенное что-то. Рядом кричали, кряхтели, сыпали отборной бранью…

– Вертится, – сказало ничто. – Ну чего ты вертишься, солдатик?

Баба – теплая, мягкая. Перина – мягкая, теплая. Одеяло сбилось, удрало в ноги. Мы ушли, сказал себе Диего. Я не рехнулся, и мы ушли. Я помню! Мы брели по каменистой дороге в распадке между холмами. Ничто кончилось, исчезло. Мы еле переставляли ноги: раненые, истекающие кровью. Одна Карни ехала верхом. Наши лошади не вернулись. Пропал и рой, как не бывало. Бросил нас? Потерял интерес? Увел за собой погоню? Откуда мне знать?! Мы тащились, как вереница слепцов за поводырем на белой кобылице. «Сечень!» – сказал кто-то, указав рукой за дальний холм. «Вы в состоянии высадиться на Сечене?» – спросил Пшедерецкий. Ему ответили кивком, чтобы не тратить силы на осмысленную речь. «Тогда я, – Пшедерецкий закашлялся. – Я буду рад гостям.».

– Представь свой дом, – вслух произнес маэстро.

Да, так сказал Пробус. Диего ясно помнил, как помпилианец велел Пшедерецкому представлять дом, во всех подробностях. Ноздри Пробуса трепетали, словно живчик ловил след. Пшедерецкий начал бубнить всякую ахинею насчет этажей и крыши. Пробус велел ему заткнуться и представлять молча, и гордый дон Фернан, гранд Эскалоны, прикусил язык, и гордый Антон Пшедерецкий, звезда турниров, забыл огрызнуться, и оба они шаг за шагом, волоча общее тело по камням, представляли, морщили лоб, кусали губы, пока Пробус не кивнул:

– Да, вижу. Золотой ты мой…

Слезы текли по щекам Диего. Многие рыдали, когда коллант спустился в зиму и холод. Женщины, мужчины – коллантарии радовались чудесному спасению, благодарили за милосердие Создателя, судьбу, удачу. Диего Пераль плакал о другом. Он знал, что случится, едва им повезет вернуться в плотские тела, и все равно боль оказалась нестерпимой.

Белый снег. Белый ореол вокруг луны. Белая штриховка на черном картоне ночи. До рези под веками маэстро вглядывался в белизну, молил о чуде и видел, что чуда нет. Белая кобылица исчезла, сколько ни мучь зрение.

Карни не вернулась с небес.

– Раны, – сказал Диего. – Наши раны…

– Болит? – обеспокоилась баба.

– Спи. Ничего не болит.

– Так раны же…

– Нет ран. Зарубцевались.

– А…

На Сечене раны исчезли. Ссадины, порезы, рассечения – наилучший врач не нашел бы и следа. Шрамы? язвы? струпья? – чистая кожа. Складывалось впечатление, что коллантарии исцелились по мановению волшебной палочки. Позже мар Фриш объяснил, что каждый человек в душе – гематр сказал «в сознании», но Диего-то понимал, о чем речь! – представляет себя целехоньким, без повреждений. А значит, при возвращении в малое тело член колланта восстанавливается здоровым, просто измученным донельзя. Раны аукаются упадком сил, пропорциональным степени ранения. Маэстро прикинул собственный упадок сил и решил, что его, пожалуй, убили. Думать о Карни он себе запретил. Что терзаться попусту? Запретил, заказал строго-настрого, и не думал, ну нисколечко не думал, как тот купец о верблюде с тремя горбами.

– Спи, солдатик. Дай я тебя обниму…

– Ага…

Во сне его обнимала Карни. Нагие, как при рождении, они стояли посреди рая. Один водопад разбивался о камень, рушась с высоты, другой тихо струился по скале, сверкая на солнце. Дивные нимфеи дремали в озерцах, подставив лучам солнца желтые сердцевинки. Ни жаб, ни гиен, ни коллантариев – Диего Пераль да Энкарна де Кастельбро. Спасен, подумал маэстро. Я спасен; мы спасены. Диего всхлипнул, не стесняясь слабости. Всхлип разбил рай вдребезги, пустил трещины во все стороны. Ангел-исполин с огненным мечом – ужасный посланец встал от земли до неба. «Спасен?! – расхохотался ангел. – Спасен, да?!» Схватив Карни за руку, Диего бросился бежать – прочь из рая, в каменистую пустыню, сбивая ноги в кровь. Коршуном упало воспоминание: спуск с космических высот на Сечень, переход из большого тело в малое. Но Диего было не до пустых рассуждений. Рука Карни в его ладони таяла, будто ледышка, зажатая в кулаке, и набат, гремя в висках, гласом Господним требовал от грешника: добежать, успеть, прежде чем она растает до конца.

Проснувшись, маэстро не помнил: успел он или нет.

IV.

Солнце плясало в снегу.

Несмотря на раннее время, двор расчистили в лучшем виде. Сугробы, похожие на беленые обветшалые избы, отползли к забору, псарне, кухне. Из кухонной трубы в небо карабкался сизый столб дыма. Срывался, развеивался марой, и вновь начинал безнадежное восхождение. За конюшней из сугробов воздвигся целый редут: хочешь, штурмуй. Укатав ледяной спуск, детвора с визгом гоняла наперегонки. Санями им служили валенки.

– Жарко, – заметил Диего.

Ему и впрямь было жарко. Шубу маэстро накинул поверх сорочки, на плечи, даже не став вдевать руки в рукава. В холле Прохор пытался всучить ему шапку, лохматую копну с опущенными вниз ушами, но Пераль отказался наотрез. Заботливый Прохор поглядывал из окна, готовый, ежели что, мчаться с шапкой на подмогу. Как он говорил? Сей секунд?! Диего Пералю страстно хотелось, чтобы «сей секунд» длился вечно. Шуба, крыльцо, морозец покусывает щеки без злобы, по-щенячьи. Ничего не вспоминать, ничего не хотеть, ничем не мучиться. Господи, знаю, не заслужил.

Но помечтать-то можно?

Взглядом он поискал отхожее место. Не нашел, зато обнаружил, что за ним следят. Сбоку от крыльца, подстелив рогожку, прямо в снегу сидел давешний гитарист. Кося на маэстро черным глазом, гитарист ухмылялся, как если бы увидел близкого друга. Сегодня цыган был в штанах; наверное, и спал в них. Хромовый сапог на левой ноге просил каши; в дырку торчал большой палец.

Палец вяло шевелился.

– Цыган в штанах, – сказал гитарист, извлекая из струн простенькую мелодию, – это то же самое, что цыган без штанов, только в штанах. Вам нравится мой афоризм?

Латентный телепат, вспомнил маэстро. Мысли он читает, что ли?

– Эскалона, – мелодия извернулась ужом, норовя удрать, но гитарист в последний момент поймал ее за хвост. – Чудесное место. У вас прекрасная консерватория, сеньор. Благословен будь его величество Фердинанд II, чьим указом учредили сию обитель муз! Трижды будь благословенна ее величество Мария-Кристина, покровительница изящных искусств! Я посвятил королеве сонатину. Хотите, сыграю?

– Вы учились в консерватории? – тупо спросил Диего. – В нашей?!

Внезапно он понял, что беседует с гитаристом на родном для себя языке.

– По классу гитары у Мартинеса Альмагро, – цыган зажмурился, вспоминая, и стал похож на сытого кота. – По классу виолы у Карлоса дель Барко. По классу композиции у Ильдефонсо Баскуньяна. Это было давно, сеньор. Простите мою дерзость, но я существенно старше вас. Шуко Кальдарас, доктор изящных искусств, к вашим услугам. Так как насчет сонатины?

– Позже, если не возражаете. Сперва я…

– Сортир? – гитарист все понял правильно. – Там, у конюшни.

Кивком головы, продолжая дрессировать капризную мелодию, он указал дорогу. Диего из-под ладони всмотрелся: да, у конюшни, справа от снежного бастиона, стояли три дощатых халабуды. В дверях каждой были прорезаны крошечные оконца в виде сердечек.

– Благодарю вас, сеньор Кальдарас.

– Полно! Какой я вам сеньор? Шуко, старина Шуко, и хватит с нас…

– Диего Пераль, – маэстро покраснел. Он забыл представиться: непростительная оплошность. – Извините, я с утра туго соображаю.

Стараясь не поскользнуться, он двинулся к заветным халабудам.

– Пераль? – крикнул гитарист вслед. – Драматург Пераль вам не родственник?

– Отец.

– Ишь ты! Так вы сын Чуда Природы? В смысле, Чудо-младшее?! А я, к вашему сведенью, играл в театральном оркестре на премьере «Колесниц Судьбы». Выходит Федерико, начинает монолог, и тут старина Шуко – чакона ре мажор, на три четверти… Вас, сеньор, тогда, небось, и в проекте не было!

– Был, – на ходу откликнулся Диего. – Еще как был!

– Я думал, вы моложе…

– Я про вас думал то же самое…

В сортире маэстро остолбенел, и вовсе не по причине запора. Халабуда, жутковатая снаружи, внутри оказалась воплощением комфорта. Кафель, хром, стульчак из нанопластика. На стене горела зеленым панель дезинфекции: «До ближайшего цикла осталось полторы минуты… одна минута пятнадцать секунд… одна минута ровно…» В памяти всплыла реплика Федерико из отцовской пьесы: «Известно ль вам, что значит «унитаз»?» – и молниеносный ответ простака Санчо, ревнителя традиций: «О, эти штучки-дрючки не про нас…» Не про нас, согласился маэстро, вешая шубу на крючок.

А куда денешься?

Облегчиться после излишеств вчерашнего банкета – это потребовало труда и времени. Разобравшись с вульгарными желаниями плоти, Диего умыл руки и лицо. Раньше ему и на ум бы не взбрело умывать лицо в сортире, да еще обустроенном во дворе чужой усадьбы. Но здесь было так чисто, так уютно! А пахло после дезинфекции, словно в раю. Диего вспомнился рай, из которого их с Карни изгнал гневный ангел. Он помрачнел и наскоро завершил умывание. Пригладив мокрые волосы и влажную бороду, маэстро закутался в шубу, вышел во двор – и понял, что сделал глупость, лишь когда борода обледенела, а голова покрылась хрустящей коркой.

– Завтрак, – крикнул гитарист. – Вас звали завтракать, сеньор!

– Спасибо, земляк, – ответил Диего.

V.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

– Это ты, гаденыш!.. это все ты…

Пальцы сомкнулись на горле Криспа.

Мечты сбываются, подумал унтер-центурион Крисп Сабин Вибий. Сколько раз я мечтал, чтобы красотка Эрлия Ульпия обняла меня? Говорят, удушение усиливает оргазм. Вот сейчас и проверим. Мечты сбываются, но это, кажется, в последний раз.

– Ты остановил меня!

Хватка усилилась:

– Ты не дал полететь за объектом! Ты, ты, ты…

Вокруг царил вечер, поздний и благоуханный. Они сидели в беседке, похожей на морскую ракушку. Верней, сидела Эрлия, а Крисп стоял перед ней на коленях. Романтика! Когда Крисп умрет от асфиксии, это послужит для него большим утешением.

– Ты, все ты!..

Примерно час назад Крисп силой выволок Эрлию из аэромоба, арендованного ими на Китте. Прямое начальство унтер-центуриона было невменяемо и кровь из носу собиралось лететь. Куда? Зачем?! Из сбивчивых объяснений Эрлии, из хриплого рыка и диких жестов, Крисп извлек минимум полезной информации. Начальство вплотную работало с объектом. Начальству бесцеремонно помешали. Начальству, мать-перемать, сорвали все планы. Объект в компании чемпиона Пшедерецкого взвился в воздух, их надо преследовать.

«Не надо!» – взмолился Крисп.

Эрлия, бешеная фурия, разрушала ситуацию быстрее, чем сквозняк – карточный домик. Крисп понятия не имел, что произошло между ней и Пералем. Он мог лишь предполагать, но на тщательный анализ предположений у него не осталось времени. Главное, помешать Эрлии в таком состоянии кинуться вслед за объектом. Кинуться сломя голову, в вихре эмоций; совершить ошибку, непростительную для агента ее уровня.

«Они хотят драться! – захлебываясь, брызжа слюной, втолковывал Крисп. С каждым произнесенным словом он увлекал Эрлию все дальше от машины. – Драться, точно! Двое смертельных врагов, при оружии… Это дуэль!».

Рычание было ему ответом.

«Раз дуэль, значит, секунданты! Вы же знаете этих придурков!».

Знаю, прозвучало в рычании.

«А даже если секундантов нет, если они дерутся без посторонних… Что вы сделаете? Остановите дуэль? Вызовете полицию? Возьмете обоих в рабство?!».

Ну, согласилось рычание.

«Это провал! Хорошо, Пераля никто не хватится. Спарринг-партнер, варвар, пустое место. А Пшедерецкий? Став рабом, он не сможет продолжить выступления! Рабы не фехтуют, у них отсутствует дух соперничества!».

Крисп тащил Эрлию по дорожке на задах трибун. Метелки пампасной травы пачкали брюки седой пыльцой. Одуряюще пах тамариск: медовый аромат цветов мешался с резким запахом смолы, сочащейся из тонких стволов. У Криспа кружилась голова: от запахов, от волнения, от внезапности стресса.

«Куда вы денете раба-Пшедерецкого? Велите спрятаться? Его начнут искать: как же, пропал фаворит турнира… Убьете? Повторяю: его станут искать, и если отыщут труп…».

Левой ногой Крисп вступил в ручей. Штанина промокла до колена. Унтер-центурион выругался, не сбавляя темпа. Куда угодно, где нет мобилей, где Эрлия получит шанс успокоиться, вместо того, чтобы рваться в погоню… Под ногами скрипнули дубовые мостки. В зарослях декоративных кустов он высмотрел беседку, увитую плющом.

«Надо дождаться результатов дуэли! Да, объект может погибнуть. Да, может получить ранение. Но у нас нет выбора. Нельзя вмешиваться, нельзя, нельзя…».

В беседке он толкнул Эрлию на скамейку, сел, точнее, упал напротив – и лишь когда его взяли за глотку, Крисп понял, что выбрал скверное место для сеанса психотерапии. Судя по лицу Эрлии, с этой беседкой у начальства были связаны неприятные воспоминания.

– …ты, гаденыш!..

Что-то щелкнуло в мозгу унтер-центуриона Вибия. Сказать по правде, молодой человек и не подозревал о существовании такого переключателя. Двумя руками он взялся за запястья Эрлии, и сделал это от души, словно брал тугой кистевой эспандер. Наверное, обер-манипулярий Ульпия при желании освободилась бы без проблем, а заодно скрутила бы Криспа в бараний рог. Но от «наверное» до «наверняка» – три дня бегом по пересеченной местности.

– Прекратить истерику!

Крисп прижал подбородок к груди и напряг шею, мешая женщине душить его в свое удовольствие. Подозрительный щелчок, раздавшийся в мозгу, открыл некие шлюзы – убийственное, если не самоубийственное веселье охватило Криспа. Мне никогда не везло с женщинами, хихикнул он. Они вечно засыпают в самый неподходящий момент. А если не засыпают, то ведут себя по-скотски. Что ты мне сделаешь, детка? Убьешь? Да на здоровье. Напишешь рапорт? Сколько угодно. Бросишь гнить в архивах аналитики на веки вечные? Я буду гнить и радоваться, вспоминая, какие у тебя тонкие запястья, как потешно хрустели косточки в моих кулаках…

Еще шаг, один-единственный шаг к пропасти – и Крисп Вибий, обезумев, вцепился бы в прямое начальство не только руками, но и всей силой клейма. Дуэль? Отлично! Дуэли по-помпилиански, под шелухой, на арене, с трибунами, полными рабов, он не боялся. Во-первых, молодой человек родился с сильным клеймом, о чем была сделана соответствующая отметка в личном деле Криспа. А во-вторых, граждане Великой Помпилии вообще не боялись поединков с сорасцами – это диктовалось инстинктом хищника и нюансами помпилианской психики. Таких дуэлей могли опасаться лишь помпилианцы-коллантарии – обезрабленные хлюпики, обладатели клейма-мутанта, неспособные оказать достойное сопротивление. Впрочем, еще никто не пытался брать в рабы коллантария. Помпилианец, способный работать координатором коллективного антиса – слишком редкое явление, чтобы безрассудно уничтожить его на дуэли.

Беседка, подумал Крисп-прежний, который прятался за спиной Криспа-нового. Это беседка виновата. Здесь что-то случилось, здесь до сих пор воняет насилием. Знакомая вонь, жаль, мне некогда разбираться…

– Обер-манипулярий Ульпия! Вы слышите меня?

– Есть…

– Что – есть?!

– Есть прекратить истерику…

Сперва он не поверил услышанному. Потом оторвал пальцы женщины от своего горла, выждал с минуту – и вернулся на скамейку. Они сидели близко-близко, едва не соприкасаясь коленями. Крисп слышал, как дышит Эрлия: будто после марш-броска. Он чувствовал резкий упадок сил, всерьез опасаясь хлопнуться в обморок. Трель уникома явилась спасением. Выхватив коммуникатор, Крисп притворился, что сверх меры занят пришедшим сообщением. На самом деле ему понадобилось раз десять перечесть три жалких слова, чтобы сообразить, о чем речь.

– Я посылал запрос, – еле слышно сказал он. Впору было поверить, что молодой человек сидит в засаде, опасаясь шумом спугнуть добычу, спустившуюся к водопою. – На поиск гражданина империи – владельца тузика, астланина на поводке. Ключевой параметр поиска: широкий разброс рабов по станциям и предварительные распоряжения о продаже в случае спонтанного освобождения. Ты помнишь? Выход в коллант, и рабы коллантария освобождаются. Рабы коллантария с тузиком…

– Я помню.

Эрлия говорила, как говорят глухие: плохо артикулируя звуки.

– Его нашли.

– Кого?

– Коллантария с тузиком. Я знаю его имя.

И Крисп прочел вслух:

– Спурий Децим Пробус.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Герцог:

Друг мой, вы можете что-нибудь молвить всерьез? Так, чтобы мне, старику, не гадать: это шутка Или намек?

Федерико:

О, мой принц, мне становится жутко При виде крови, но трижды мне хуже от слез! Плачете вы, плачу я, возле церкви рыдает Нищий, а рядом рыдает влюбленный барон – Всхлипы растрогают даже голодных ворон, А у меня от тех слез аппетит пропадает! Мне самому шутовство – честно-честно! – претит, Но аппетит? Этот злобный тиран-аппетит?!

Герцог:

Друг мой, оставьте гаерство! Вы – жертва врага, Тело в бинтах, а душа, вне сомнения, в шрамах…

Федерико:

Это трагедия?

Герцог:

Пусть не трагедия – драма! Муза театра в таких постановках строга К глупым ухмылкам…

Федерико:

Мой принц, эта знатная дама Пафосу-мужу в кулисах подарит рога – Мне ли не знать? – если к ней обозначить подходцы, Скорчить гримасу, шепнуть: «Ах, как сильно мне хоцца, Прямо нет удержу, все аж замлело в штанах!» – Глядь, а она уже вам целиком отдана И намекает на самое подлое скотство! Пусть в монологах трагических царствует муж, Клоун добьется иного признанья от муз!

Глава восьмая. Вопросы без ответов.

I.

– Черт, черт, черт!

Рыжий невропаст грохнул кулаком по столу. Жалобно задребезжали чашки и блюдца. Пшедерецкий с любопытством взглянул на рыжего, но промолчал: ждал продолжения.

Начинался завтрак безрадостно. Помятые, осунувшиеся коллантарии объявлялись в дверях восставшими из гроба мертвецами. Хмуро здоровались, если здоровались; усаживались за стол. Слуги, разливая чай в чашки из пузатого медного устройства, именуемого «самоваром», мечтали стать невидимками.

Кое-кому удавалось.

Ели молча. Призрак безумного голода витал над столом. Шкворчала яичница с ветчиной, громоздились в три яруса блины с семгой, булочки с корицей просто напрашивались, чтобы их разрезали пополам и намазали маслом… Насытились все быстро, не в пример вчерашнему, но расходиться не спешили. Пили чай, косились друг на друга…

Рыжего прорвало первым.

– Всё из-за тебя!

Невропаст ткнул пальцем в сторону Диего:

– Из-за тебя и из-за твоей…

С вызовом рыжий уставился на эскалонца – и подавился финалом оскорбительной реплики. На лице сеньора Пераля, обычно выразительном не более, чем подошва сапога, ясно читалось будущее рыжего. Будущее скорое, печальное, а главное – короткое.

Увы, разгон был взят:

– Лучше б мы тебя там оставили!

Для наглядности рыжий ткнул пальцем в потолок.

– Допустим, оставили бы, – вмешался мар Фриш. – Что дальше?

Диего почудились нотки сарказма в голосе гематра. Сарказм? У гематра? Дожили! Маэстро полагал, что его мало чем можно удивить.

– Как – что? Избавились бы…

– Избавился бы он! Избавился! – Пробус взвизгнул так, словно вернулся на поле боя, зовя отряд на прорыв. – Кретин! Тебе мало одного призрака?

– Мне?

– Мало?! Хочешь два?!

Рыжий невропаст хлебнул чая с таким видом, будто пил кровь врага – и долго, натужно кашлял, багровея лицом. В двери сунулся Прохор – не нужно ли чего? – но Пшедерецкий взмахом руки отослал его прочь.

– Не хочу, – выдавил наконец рыжий.

– Ну и хватит гнать на пассажира! – рявкнул Джитуку.

Вудун не мог согреться. Его знобило, даже в протопленной зале он кутался в полушубок из черного каракуля, выданный сердобольным Прошкой. Полушубок вудуну шёл: как говорится, в масть.

– Делать-то что теперь будем? – взмолился невропаст. – Что?

Все балансировали на грани истерики; все, кроме татуированного дикаря. Яйцеголовый, облаченный в шорты и меховую безрукавку на голое тело, притулился с краешку. Он ухмылялся, кивал невпопад – и приканчивал который по счету эклер с заварным кремом. У Якатля всё было хорошо. И это тоже всех раздражало.

– Из-за него маемся! – рыжего несло. Теперь целью невропаста стал Фриш. – Кто левый заказ взял? Кто нас в гнильё втравил? Счетчик, фаг тебя в душу! Ты бы посчитал, какая вселенская жопа нас ждет! Или ты посчитал?

Плохо соображая, что творит, рыжий взялся за столовый нож. Тупым серебром нельзя было зарезать и щенка, но сейчас невропаст нуждался в оружии, как утопающий – в спасательном круге.

– Посчитал, да?! Свою выгоду прикинул, а нас…

– Тише, тише!

Анджали вцепилась в рыжего, отобрала нож. Невропаст обмяк, ссутулился – вспышка гнева отняла у него последние силы.

– Да, я настоял на заказе, – сообщил Гиль Фриш тоном, ровным как кардиограмма мертвеца. Похоже, гематр прикладывал большие усилия, чтобы мертвец не ожил. – Нет, я не просчитал последствия в полном объеме. По ходу дела возникло множество факторов, не поддающихся учету.

– А сейчас ты в состоянии… – начала Магда.

Ее перебил Пробус:

– Друзья мои! Не кажется ли вам, что нашему драгоценному, нашему гостеприимному, нашему несравненному хозяину, – широким жестом помпилианец указал на Пшедерецкого, – категорическим образом безразличны мелкие внутренние распри нашего спаянного коллектива? Он не имеет к ним ровно никакого отношения…

– Не имеет?! Это он-то не имеет?!

Когда все уставились на Диего, маэстро понял, что брякнул лишнего. Отступать было некуда: сказавший «а» да скажет «б».

– Он – родной брат Карни!

– Он убил Энкарну де Кастельбро.

Диего Пераль с Гилем Фришем произнесли это в унисон: плохо сыгранные актеры в скверной постановке. Над столом тучей, готовой в любой момент полыхнуть молнией, сгустилась гнетущая тишина. Громоотводом, сам того не желая, послужил рыжий невропаст:

– Девушка из кошмара? Вы ее брат?

– Вы ее убили?! – охнула Анджали.

– Если вы еще раз…

– Назовете…

– …донью Энкарну…

– …мою сестру…

– Девушкой из кошмара…

Встав, как по команде, Диего Пераль и дон Фернан с яростью объявили:

– Пеняйте на себя!

– Да, конечно, – рыжие плохо умеют бледнеть, но у невропаста получилось. – Простите!.. простите меня…

Фриш назвал дона Фернана убийцей, думал Диего, остывая. Зачем? Обвинил прилюдно, во всеуслышанье… Откуда он знает? Впрочем, откуда – не важно. Вычислил, гематры это умеют. Ну да, обвинение – оружие. Теперь дон Фернан даже в ипостаси Пшедерецкого ясно понимает: в случае серьезного конфликта у коллантариев есть, чем его прижать. Заодно хитроумный мар Фриш обезопасил себя: про убийство известно всему колланту. Реши мстительный дон Фернан избавиться от гематра, это ничего не изменит. Но чего мар Фриш хочет от Фернана-Пшедерецкого? Что гематр еще успел рассчитать?

– Ласточки вы мои! – в голосе Пробуса звенело неподдельное отчаяние. – Стрижи-воробушки! Не надо ни на кого пенять! Не надо никого пырять, на что вы оба мастера! Сестра, жена, колечко на пальчик, ножик под ребра – милые бранятся, только тешатся! Дела семейные, мы ни при чем. У нас, извините, свой цирроз печенки!

– Мало нам покойницы в колланте, – буркнул рыжий. – Еще и фаги на нас охоту объявили! Слетелись, как мухи на… Думаете, стая к Китте случайно подтянулась? Ага, держи карман шире…

Дон Фернан перебил невропаста:

– Позвольте, сеньор. Вы и так сегодня болтаете без умолку. Дамы и господа, вы – коллант, это ясно без визитной карточки. Вы силой утащили меня в космос, в вашей компании оказалась донья Энкарна… У меня масса вопросов самого неприятного свойства. Я задам их позже, когда сочту нужным. И будьте уверены, я добьюсь ответов. Сейчас я удовлетворюсь скромной ролью слушателя, но прошу не очень-то рассчитывать на мою скромность.

– Я, – мар Фриш принял вызов, – отвечу на все ваши вопросы.

– Когда?

– Когда вы сочтете нужным их задать.

Выдержав паузу, выверенную до секунды, гематр дождался, пока внимание присутствующих сфокусируется на нем, и продолжил:

– Прежде, чем намечать план действий, нам следует разобраться, что произошло с нашим коллантом.

– Вы уже разобрались, бесценный вы мой?!

– Я могу только предполагать. В данном случае – с вероятностью семьдесят три и одна десятая процента.

– Отличная вероятность, дружище! – помпилианец отсалютовал гематру чашкой. – Просто замечательная! Ну же, не томите нас!

Над столом кружила одинокая муха. Жирная, черная, с синеватым отливом. Откуда она взялась зимой, пускай даже в тепле – бог весть. Жужжание злодейки слышали все. Муха выписывала петли, уносилась к окну, возвращалась – и никак не могла выбрать, куда ей сесть. Стол ломился от деликатесов, муха угодила в трагическую ситуацию осла, умершего от голода меж двух охапок сена. Наконец она выбрала лучшее из лучшего – и уселась на макушку рыжего невропаста.

Как мухи, вспомнил Диего слова рыжего. Как мухи на мёд, а скорее, на дерьмо. Мухи летят на запах. А фаги? Стая звероподобных бесов? Рой комарья?! Что притягивает их? Словно подслушав мысли маэстро и обидевшись не на шутку, рыжий хлопнул себя по темени. Муха зажужжала и взвилась под потолок.

Фриш только этого и ждал:

– Мне придется прибегнуть к аналогиям из области биологии. Хищники в первую очередь нападают на слабых и больных животных. Также они атакуют других хищников, если те вторгаются в их охотничьи угодья.

– Мы больны?!

– Наш коллант – хищник? Другой хищник?

– Почему нас раньше не трогали?

– Вы сами ответили: наш коллант болен. Мы подхватили вирус; если угодно, волновой вирус. С момента заражения мы стали для фагов хищником, разгуливающим на чужой территории. Больным хищником, если угодно.

– На что вы намекаете, сеньор?

По позе дона Фернана, по жестким ладоням, упершимся в стол, делалось ясно: если ревнитель чести Кастельбро решит, что сравнением с вирусом гематр оскорбил донью Энкарну – расплата последует без промедления.

– Сеньоры, я никого не хотел оскорбить, – заученным жестом Фриш поднял руки, как при сдаче в плен. – Я приношу вам свои извинения. Вашу реакцию я предвидел, но выбранная мной аналогия наиболее точна и доступна для понимания. Еще раз: это всего лишь аналогия. Лично к донье Энкарне она не имеет прямого отношения.

– Ваши извинения приняты, – кивнул дон Фернан.

– Хорошо, вы правы, – поспешил встрять миротворец-Пробус, разряжая обстановку. – Коллант инфицирован, мы испускаем лучи заразного спектра, за нами гоняются все фаги Ойкумены. Великий Космос! Кто возьмется нас вылечить? Где найти такого доктора?!

Мар Фриш обвел взглядом собравшихся:

– Есть такой доктор. Доктор теоретической космобестиологии, профессор…

Господи, беззвучно вскричал маэстро. Да он же шутит! Знать бы, почему, но вид бесстрастного гематра, демонстрирующего за завтраком чудеса остроумия, был для Диего как нож острый. Теоретическая космобестиология? Маэстро хорошо помнил свое потрясение, когда он впервые наткнулся в вирте на фамилию Штильнер и поразился области знаний, в которой подвизался ученый муж. И в страшном сне Диего Пералю не привиделся бы такой монстр. Славное имечко, подумал он. Славное имечко для ангела с мечом карающим: теоретическая космобестиология. Подскажу отцу, пусть вставит в пьесу.

– Имя! – не выдержал помпилианец. – Имя, брат, имя!

И имя прозвучало:

– Штильнер, – объявил гематр. – Штильнер Адольф Фридрихович.

* * *

– …Доктор, доктор, добрый доктор…

Не в силах усидеть за столом, Пробус мерил шагами обеденную залу. Считалку про доктора он бормотал себе под нос – видимо, стимулировал умственную деятельность. Остальные следили за помпилианцем, как кролики за удавом. Лишь Якатль, покончив с пирожными, взялся за булочки.

– Добрый доктор герр Адольф…

Пробус остановился, словно налетев на стену:

– И что мы скажем доброму доктору? Здравствуйте, дорогуша! Мы пришли к вам лечиться! У нас, извините, призрак в большом теле, нас хотят скушать нервные фаги. Вот вам адресок, скажет добрый доктор, психушка за углом. И знаете что, дети мои? Психушка – это еще цветочки…

Он вновь заметался туда-сюда:

– Ягодки будут, если добрый доктор нам поверит! Поверит хоть на секундочку! Он же сдаст нас с потрохами! Тестю своему и сдаст, как пить дать…

Диего представил грозного тестя, способного устрашить коллант после битвы с бесами, и ужаснулся. Судя по лицам коллантариев, маэстро был недалек от истины.

– Сеньоры, простите мою дерзость, – спросил он, чувствуя себя махровой деревенщиной. – Над вами есть кто-нибудь главный? Командир? Или вы – вольный отряд?

– Допустим, есть.

Рыжий ответил так, будто шел по тонкому льду.

– Так свяжитесь с ним! Пусть ваш командир обратится к доктору Штильнеру…

Лишь произнеся фамилию доктора вслух, Диего осознал, какой он болван. В смысле, не доктор болван, а Диего Пераль! Ну конечно же, Адольф Штильнер… снимок в вирте с сыном; а еще у профессора есть дочь…

– Увы, – Пробус театрально развел руками. Остальные молчали, пряча взгляды. – Сей вариант исключен. Душа моя, поверьте старику на слово…

Они не доверяют командиру, отметил маэстро.

– Сеньоры и сеньориты, кажется, я в силах помочь.

– Вы?!

– Нам, как я понимаю, нужны рекомендации? Одно дело – явиться к Штильнеру, что называется, с улицы, и совсем другое – предъявить благоприятную рекомендацию. Верно?

– Звучит впечатляюще…

– Я готовил Джессику Штильнер к турниру.

– Золотой вы мой! Брильянтовый! Родненький! И он молчал! Он, убийца, молчал! Звоните, скорее звоните вашей пассии…

Антон Пшедерецкий встал:

– К вашему сведению, я тоже знаком с госпожой Штильнер.

– Не извольте беспокоиться, сеньор!

Взгляды скрестились: клинки, вылетевшие из ножен. По правде говоря, Диего и сам не знал, чего он полез на рожон. Какая разница, кто свяжется с Джессикой? Нездоровое возбуждение кипело в душе, толкало на опрометчивые поступки. Судя по лицу дона Фернана, пришедшего на смену чемпиону Пшедерецкому, гранд Эскалоны испытывал сходные чувства. Черт возьми! Диего ясно расслышал звон металла.

– Сдаст он нас, – буркнул рыжий невропаст, поднимая с пола оброненный столовый нож. – Доктор ваш… Сдаст хоть с рекомендациями, хоть без.

– Вы ошибаетесь, – возразил гематр.

– Это почему же?

– Научные исследования, – объяснил мар Фриш, – дело всей жизни профессора. Его главная и единственная страсть. Мы предоставим ему эксклюзивную информацию, возможность исследовать уникальный коллант. Ради этого он согласится на любые условия, в том числе на полную конфиденциальность. Вероятность – восемьдесят девять и семь десятых процента. Сеньоры, определитесь, пожалуйста, кто из вас свяжется с госпожой Штильнер. Лично мне все равно.

Дон Фернан улыбнулся, адресуя улыбку сопернику:

– Как же мы решим наш спор, дон Диего? Дуэль? Или просто бросим монету?

Маэстро показалось, что на последних словах в залу вернулся Антон Пшедерецкий. Да, точно: именно Пшедерецкий извлек из кармана золотой червонец.

– Выбирайте, сеньор Пераль: орел или решка?

– Орел.

Диего не колебался ни секунды. Он слышал далекое, гаснущее эхо: «Мой ястреб…».

– Как вам будет угодно.

Бешено вертясь, желтый кругляш взлетел к потолку, упал в подставленную ладонь, и хозяин усадьбы сжал добычу в кулаке.

– Решка, – объявил Пшедерецкий. – Вы проиграли, сеньор!

Не разжимая кулака, он достал уником – и лишь потом с размаху ударил рукой по столу, выставляя червонец на всеобщее обозрение.

Монета лежала решкой вверх.

II.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

– Отель?

– «Коронада», пять звезд.

– Номер?

– Семнадцать-люкс, сто второй этаж. Спурий Децим Пробус и Якатль Течли.

– Он что, живет в одном номере с тузиком?!

– Судя по регистрации, да.

– Извращенец?

– Вряд ли. Просто не доверяет своему астланину. Боится оставлять тузика без присмотра…

– Еще кто-то?

– Гиль Фриш, гематр. Номер шестнадцать-люкс, напротив по коридору. При заселении номер Фриша был оплачен с карточки Пробуса. По этой карточке мало движения, ей почти не пользуются. Уверен, наш обезрабленный хитрец держит на отдельном счету «общак» колланта. Берет только в экстренных случаях, на представительские расходы…

Вдохновение, подумал Крисп. Я в ударе. Лопни мои глаза, я в ударе! Тьма сфер, больших и маленьких, слипшихся боками, глянцевых, налиты́х соком информации, сладчайшим из соков Ойкумены – гроздь винограда над столом, и моя голова в ней, ягода из ягод. Пальцы играют умопомрачительнейшие пассажи и арпеджио, летая над голографическим пультом орга́на. Как назвать клавиатуру в три яруса мануалов, если не пультом короля музыкальных инструментов?! В раннем детстве родители Криспа, помешанные на токкатах и фугах, видели сына органистом: швеллеры, копулы, тутти, банк памяти регистровых комбинаций, и смотри, сынок, не перепутай. Тайком от мамочки Крисп выл волком на луну. Едва будущему виртуозу подвернулась удачная возможность, он сразу же довел семью до инфаркта – удрал в военное училище.

И вот – триумф.

Крисп поискал сравнение и нашел. Это было так же хорошо, как если бы все девчонки, которые ушли от Криспа и не дали ему, вдруг вернулись и дали. Да еще хорошенько постарались, чтобы Крисп их простил.

– Жучок?

– Нет сигнала.

На орбите Китты, судя по истерике новостных каналов, творился кавардак вприсядку. Космопорты встали намертво – навылет, если хочется каламбуров, потому что на вылет не пускали никого. Принимали всех, но эта река быстро превратилась в ручеек, а там и вовсе иссякла. Космос опустел, диспетчеры без вариантов разворачивали любой корабль, который приближался к границам системы Альфа Паука. В черной пустоте кто-то бился насмерть с кем-то, и Крисп Вибий подозревал, что заочно знаком с одним из участников баталии. Сейчас он страстно желал познакомиться ближе, выяснив состав вожделенного колланта поименно.

Вы там, подумал Крисп. Вы там, я здесь, и я вас, гаденышей, пересчитаю по пальцам! В затылок унтер-центуриону дышала Эрлия Ульпия. Прямое начальство опасалось помешать работе аналитика, сбить капризную удачу. Я иду первым, сказал себе Крисп. Я – первый, она – за мной. Я – сверху. Даже если она рехнулась, меня можно поздравить.

– До сих пор нет?

– Да.

Жучок, подсаженный Диего Пералю, сдох в самый неподходящий момент: на подлете машины Пшедерецкого к водопаду Гри-Гри. Крисп полагал, что там, у водопада, кое-кто включил глушилку – ловкий сукин сын лишил помпилианцев удовольствия проследить за дуэлью двух бойцовых петухов.

– Версия первая, – задумчиво произнес Крисп, продолжая раскладывать информационный пасьянс. – Пераль убил Пшедерецкого. Допускаю, что ему помогли справиться с чемпионом. Пераль знал, что ему помогут, знал заранее. Поэтому он отказался от нашего содействия. Насладившись местью, Пераль улетел с коллантом в качестве пассажира. Это лучший способ замести следы. При переходе в большое тело жучок был уничтожен.

Эрлия кивнула:

– Разумно. И даже наиболее вероятно. При таком раскладе можно утверждать, что объект связан с коллантом теснее, чем предполагалось раньше. Значит, его тем более надо отыскать. При ближайшем прямом контакте я должна буду заклеймить объект и вывезти в качестве раба на Октуберан.

Я должна, отметил Крисп. Я, не мы.

Во время кивка Эрлия клюнула губами в макушку Криспа. И – ничего, ни капли желания, кроме желания отстраниться. Унтер-центурион уже понял, что произошло в беседке между обер-манипулярием Ульпией и бойким сеньором Пералем. Теперь зубастая блондинка не успокоится, пока не вцепится ботве-беглянке в горло. Крисп все понял, он только не знал, хорошо это для дела или плохо.

– Версия вторая, – сказал он. – Дуэли не было, предложение помощи оказалось приманкой гематров. Пшедерецкий – тоже приманка. Чемпиона ликвидировали возле водопада, как нежелательного свидетеля. После ликвидации сеньора Пераля вывезли с Китты в составе колланта. Вывезли силой, а может, склонили к сотрудничеству. В таком случае мы его не достанем.

– Что, если гематры уничтожили объект? – предположила Эрлия.

Крисп нарочно избегал слова «объект», именуя Пераля как личность. Эрлия, в свою очередь, тщательно избегала имени-фамилии Диего Пераля, пользуясь исключительно термином «объект». Это еще раз подтверждало догадку Криспа насчет характера трений между ней и Пералем.

– В таком случае, – возразил унтер-центурион, – заработал бы жучок. Коллант улетел, мерзавец с глушилкой убрался прочь, и мы уже видели бы в сфере дорогой нам труп. Или два трупа, если чемпион валяется рядом. Вариант, при котором труп улетел в космос верхом на колланте, я не рассматриваю.

Холодок пробежал по спине Криспа. Так бывает, когда гусь пройдет по твоей будущей могиле. Что такого я сказал, мысленно возмутился Крисп. Ну, труп; ну, верхом на колланте. Шутка, и нечего меня морозить.

– Вариант уничтожения объекта отклоняется, – Эрлия приняла решение. Верней, она ни за что не приняла бы иного решения. – Вариант, при котором объект пошел на сотрудничество с гематрами, отклоняется тоже. В этом случае объект для нас недоступен, а значит, надо сворачивать операцию.

Крисп отчетливо слышал, как Эрлия скрежещет зубами. Раньше молодой человек полагал это фигурой речи. Собственная шея внезапно показалась ему слишком беззащитной.

– Итак, – завершило начальство, – берем за основу первую версию. Ищем объект всеми доступными нам средствами. Как только объект материализуется на Китте или другой планете, мы получим сигнал от жучка. Там есть функция простейшего сигнала через гипер.

Все-таки я первый, улыбнулся Крисп. Первый, как ни крути.

– Объект материализуется, – повторил он с терпением матери, разъясняющей детворе прописные истины. – А жучок не материализуется. Насколько я знаком с теорией возвращения в малое тело, артефакты, о существовании которых неизвестно антису или коллантарию, восстановлению не подлежат. Диего Пераль не представляет себя с подсаженным жучком. Следовательно, наш феникс возродится из пепла чистеньким, как младенец. Без жучков и червячков. Есть! Твою декурию, есть!

– Что?

– Сейчас, – отмахнулся Крисп, пьяный от счастья. Карта шла, шла косяком. – Сейчас, надо проверить…

Час назад ему сбросили по спецканалу фамилии еще двоих помпилианцев, которые могли оказаться координаторами пассажирских коллантов. Но интуиция криком кричала: идти надо по следу Пробуса. Теперь Крисп знал троих коллантариев-нелегалов: помпилианец Спурий Децим Пробус, астланин Якатль Течли, гематр Гиль Фриш. И вот…

Эрлия удачно вспомнила про гипер. Пин-код персонального коммуникатора, каким пользовался Пробус, унтер-центурион получил сразу, едва отправил запрос. В списке контактов, хранившемся на внешнем ретрансляторе, внимание привлекал недавний вызов через гипер. В нем не было бы ничего странного, если бы объект вызова не находился здесь же, на Китте. Геолокация подтверждала: объект располагался неподалеку от Пробуса, считай, рядом. Тратить уйму денег, ломиться через всю галактику лишь для того, чтобы связаться с соседом?! Кому ты звонил, хитрец? Ага, Лемба Джитуку, вудун. Отель «Жемчужина», заселение…

– Отель «Жемчужина», – вслух повторил Крисп. Рот наполнился слюной, словно молодой человек, умирая от голода, склонился над дымящимся бифштексом с кровью. – Три звезды плюс. Отель крохотный, семейный, клиентов мало. Лемба Джитуку заселился в десять часов утра. Кроме него, в течение дня вселились еще четверо постояльцев. Все, включая Джитуку, зарегистрированы подряд, с интервалом в три минуты. Прилетели вместе…

Вот вы где, беззвучно завопил Крисп Вибий. Вот вы у меня где!

И взмахнул крепко сжатым кулаком.

III.

– Все каналы заняты, – Пшедерецкий вынырнул из голосферы. Лицо его покраснело от напряжения, словно чемпион таскал гири, а не беседовал с оператором. – Просили оставаться на связи.

Он «усыпил» коммуникатор и добавил, без всякой связи с предыдущим:

– Душно здесь, дамы и господа! Пойду, проветрюсь.

Таскаться хвостом за хозяином дома было, по меньшей мере, неучтиво. Пшедерецкий честно выиграл, и сейчас он имел право переговорить с Джессикой без свидетелей. Но усидеть на месте маэстро не мог – ему передался вечный зуд Пробуса. Выждав, сколько хватило сил, Диего поднялся со стула:

– Разомнусь, что ли…

Вышло некрасиво, ну да ладно.

В дверях бдительный Прохор набросил шубу на плечи маэстро. С шапкой лезть не стал, памятливый. Седой красавец выделял эскалонца среди прочих гостей. Диего шкурой чуял особое отношение и, сказать по правде, нервничал. Перед завтраком, поймав на лету вопросительный взгляд, Прохор разъяснил ситуацию: «Так вы ж барин! Не чета всяким… Я барина за версту унюхаю!» Деньги, предположил маэстро. Ждет мзды, плут. Если кто и был здесь латентным телепатом, так это Прохор – на невысказанную мысль он ответил так: «От барина хоть грошик, хоть розгу! Барин дает за дело, а шантрапа – от лихого фонаря…».

– О! Или в пьесах кричат «Ба!»?

Дон Фернан обнаружился на дорожке, расчищенной и заботливо посыпанной песком, у входа в сад. Над его головой снег кутал голые ветви деревьев в пушистые шарфики. Маэстро замялся на крыльце, но уником запищал, и дон Фернан уступил место Пшедерецкому.

Тот махнул Диего рукой:

– А я все ждал, когда вы объявитесь. Идите сюда, не стесняйтесь!

Враг, напомнил себе Диего. Убийца Карни. Брат Карни. С ним мы дрались плечом к плечу. Черт, я совсем запутался. Маэстро казалось, что дон Фернан ушел не вполне. Маячит за спиной Пшедерецкого, глазеет, подслушивает. Судя по напряженной позе хозяина дома, ему самому была в тягость излишняя двойственность.

– Да, я подтверждаю заказ, – Пшедерецкий развернул сферу. – Полный формат. Да, видео. Да, голубчик. Мне известно, сколько это будет стоить!

Последние слова он произнес с явным раздражением.

Оператор центра гиперсвязи решил не обострять ситуацию. Желает клиент сорить деньгами – кто ж против? Пробус, явив чудеса щедрости, предлагал оплатить разговор из общих средств коллантариев, но Пшедерецкий отказался, заявив: «У чемпионов денег – куры не клюют!» При чем здесь куры, и почему они должны клевать деньги, Диего не понял.

– Господин Пшедерецкий! Черт бы вас побрал!

В сфере возникла гневная Джессика. Плоское изображение устрашало сильнее объемного. Такова, вздохнул маэстро, природа искусства: условности придают чувствам яркости.

– Я тоже рад вас видеть, госпожа Штильнер! – рассмеялся Пшедерецкий.

– Куда вы пропали? С вами все в порядке?!

Пшедерецкий склонил голову:

– Благодарю за беспокойство. У меня все обстоит наилучшим образом. К сожалению, я был вынужден срочно покинуть Китту.

– Вы – безответственный человек!

Сволочь, перевел Диего Пераль с услышанного на подтекст. Сволочь, мерзавец, дрянь. Сын драматурга, вскормленный метафорами el Monstruo de Naturaleza, знал толк в диалогах.

– Вы в курсе, что вас сняли с турнира за неявку?!

– Догадываюсь, – пожал плечами чемпион.

– А мне засчитали победу!

– Мои поздравления.

– Негодяй! Подлец!

Диего еще раз перевел с услышанного на подтекст. Минута, другая, понял маэстро, и я сгорю со стыда. Откуда она знает такие слова? Приличная семья, университет…

– Боже, что за темперамент! – Пшедерецкий тоже владел искусством перевода. – Продолжайте, я весь горю! В чём же причина вашей любви ко мне?

– По жеребьевке я должна была биться с вами!

– Вот так казус! – Пшедерецкий от восторга ударил кулаком в ладонь. Зажатый в кулаке уником выдержал испытание с честью. – Значит, бой со мной вы выиграли? Да это просто подарок фортуны!

– Засуньте свои подарки знаете куда?!

– Знаю, сеньорита, – отстранив чемпиона, на миг вынырнул дон Фернан. – Для хранения ценных предметов у меня есть сеньор Пераль. Прикажете засунуть?

Да он хамит, изумился Диего. Хамит, как последний бродяга. Знать бы еще, кому он хамит: Джессике или мне? В ситуации было что-то от дуэли, поединка, в котором маэстро принял бы участие с великой радостью. Но дуэль шла на странных условиях, диковинным оружием, а Пераль-младший привык драться, зная, что делает и к какой цели стремится.

– Маэстро Пераль?! Куда вы его дели?!

– Я…

– Отвечайте! И без ваших гадких шуточек!

– Маэстро Пераль в ужасном состоянии. Он объелся и переспал. Еще он бегает по морозу, не запахнув шубу. Каюсь, из меня вышла плохая нянька…

Маэстро шагнул ближе, оказавшись в «поле зрения» камеры:

– Я здесь, Джес… сеньорита Штильнер. Я жив и здоров. Прошу прощения за внезапный отъезд…

– Отлет, – уточнил хозяин дома.

– …поверьте, для меня это было крайне важно. Я не имел возможности предупредить вас или мар Дахана…

– Где вы? Где вы находитесь?!

Джессика продолжала дуться, но тон сбавила. За спиной девушки мерцала серая муть конфидент-поля. Трепет безвидной пустоты нервировал, вызывал чувство безотчетной тревоги. В саду с дерева обрушился могучий пласт снега. Хрипло каркнула взлетевшая с ветки ворона.

– На Сечене, – не стал врать Пшедерецкий. – В моем имении.

– Как вас туда занесло, идиоты?!

Сообразив, что этот вопрос останется без ответа, Джессика спохватилась:

– Зачем вы заказали гипер с видео?! Это же безумные деньги! Даже мой дед нечасто себе позволяет…

Пшедерецкий шутовски раскланялся:

– Вот поэтому я никогда не буду столь богат, как ваш уважаемый дед. Кстати, о родственниках! Вы ведь вышли в полуфинал? Умоляю, не перебивайте меня. Клянусь, я не собирался играть с вами в поддавки. Я с удовольствием бы встал напротив вас со шпагой в руках, но обстоятельства сложились иначе. Выигрывайте турнир! Это ваш шанс. Если вы не возьмете кубок, я взбешусь. Мы с маэстро Пералем ужасны в гневе. Знаете, что мы делаем с непокорными юными сеньоритами? О-о…

Он вдруг раскашлялся, как чахоточный. Диего не знал, кто кашляет в данный момент: Антон Пшедерецкий, чье чувство юмора забрело дальше, чем позволяли приличия, или дон Фернан де Кастельбро, чья совесть вдруг поняла, какой дрянной привкус имеет эта шуточка.

– Да уж выиграю! – рявкнула Джессика, вновь распаляясь. – И без ваших гнусных намеков! Шансы – пятьдесят три и четыре десятых процента… Погодите! При чем здесь мои родственники?! Вы сказали: «Кстати, о родственниках!» Вы что, пользуетесь какой-то альтернативной логикой?

Альтернативная логика, отметил Диего. Отличная замена выражению «нести ахинею».

– Кстати, о родственниках, – чемпион приятно улыбнулся. – В ответ на нечаянный подарок с моей стороны…

– Оскорбление! Плевок в лицо!

– В ответ на мой оскорбительный плевок в ваше прелестное лицо, – уточнил Пшедерецкий, – я хотел бы попросить вас об одной маленькой, совершенно необременительной услуге.

– А именно?

– Познакомьте меня с вашим отцом.

– Вы намерены просить у него моей руки?!

Туше́, подумал маэстро. Чистая победа.

– Я был бы счастлив, сеньорита, но мы с вами едва знакомы. Боюсь, мой преклонный возраст… – дон Фернан, полный отваги, прикрыл собой беднягу Пшедерецкого, дал перевести дух. – Нам с сеньором Пералем вполне хватит вашей рекомендации.

– Вы отказываетесь брать меня замуж? Вы с вашим сеньором Пералем?!

– Боюсь, мы ограничимся консультацией у вашего благородного отца.

– Рекомендация! – фыркнула Джессика. – Я вам дам рекомендацию! Мало не покажется! Эй вы, тупиковая ветвь эволюции! Номер отца я сброшу вам через пять минут. Мой бедный папа! С ним хотят встретиться жертвы лоботомии! Да-да, так я ему и скажу. После обеда можете связываться с ним, он будет во всеоружии.

– Мы готовы прилететь на Китту в любое время, – заверил девушку Пшедерецкий. – Когда это будет удобно вашему отцу…

– На Китту? Зачем? Мой отец на Сечене.

– Как на Сечене?!

– А вот так! – мстительно объявила Джессика. – Родился он там! Самовар, самогон, осины на пригорке! Почему бы профессору Штильнеру и не вздремнуть на полатях в избе своих предков?

Воздушный поцелуй был похож на снаряд, вылетевший из пушечного ствола на страх врагу. Взрыв, и связь прервалась.

– Какая женщина! – выдохнул Пшедерецкий. – Женюсь, ей-богу!

IV.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

– Ой, как кстати! Мар Дахан, вы – мой спаситель!

– Чем могу служить?

Ответ старого тренера прозвучал сухо, всей интонацией противореча смыслу сказанного. Эзра Дахан даже не встал навстречу помпилианке. Он сидел на парковой скамейке, плотно сдвинув ноги – так сидят скромные девицы и люди с больной спиной, – и маленькими глоточками прихлебывал чай из бумажного стаканчика. Трость, состоящая из резных иероглифов, лежала у Дахана на коленях, крюком рукояти зацепившись за край скамьи.

Он не спал ночью, отметила Эрлия. Отечность лица, красные глаза. Старческая бессонница? Бедлам на орбите? Волнение за членов команды? Или старик выяснял, куда делся беглый объект?! Что должно произойти, чтобы гематр, воплощение самообладания, лишился сна?!

– Вы наверняка знаете, где он!

Роль блондинки-журналистки давалась Эрлии без труда. Можно сказать, Эрлия родилась для этой роли. Сейчас, на взводе, готова рвать и метать, обер-манипулярий Ульпия пряталась за них обеих, за блондинку и за журналистку, как за двойную крепостную стену. В стену лупили тараны – снаружи и, что гораздо хуже, изнутри. Крепость держалась на последнем издыхании.

Эрлия боялась признаться в этом даже самой себе. Наркоманка, рыщущая в поисках вожделенной дозы – едва опасное сравнение оформлялось более-менее четко, Эрлия разбивала его в пух и прах. Волчице нельзя сомневаться в своих клыках.

– Мы условились о встрече, я жду-жду, а его все нет! Представляете? Честное слово, мар Дахан, я и не знала, каково это: ждать мужчину! Обычно ждали меня… Вы верите?

Инженю-кокет – наивность, заточенная под бритву. В исполнении Эрлии это амплуа разило наповал. К сожалению, гематру все ухищрения женщины были, что слону дробина.

– Мне очень жаль.

Произнеся три слова, Эзра Дахан продолжил чаепитие. Правая, свободная рука старика легла на трость, ближе к изгибу рукояти. Сейчас встанет, решила Эрлия. Возраст – боится упасть, готовится заранее… Нет, гематр по-прежнему сидел: прямой, бесстрастный, равнодушный идол.

– Я ему звоню, он не отвечает. Абонент вне зоны доступа…

– Мне очень жаль.

– Где же он?

– Мне очень жаль, – в третий раз повторил старик. Казалось, запись одной и той же реплики прокручивают раз за разом. – Мне неизвестно, где сейчас находится сеньор Пераль.

– Вы шутите? Ну скажите, что вы шутите!

– Я не шучу.

– Но я…

– Мне очень жаль.

Что-то в позе старого тренера напрягало Эрлию. Здесь толку не будет, поняла женщина. Знает он, где объект, не знает – все равно.

– Извините, что помешала.

Гематр механически кивнул.

– Если он объявится, – рискнула Эрлия зайти с другого бока, – передайте ему, что я его искала…

– Почему вы, – вдруг спросил мар Дахан, – не называете сеньора Пераля по имени?

– Я?

– Вы пользуетесь только личными местоимениями.

– Но вы же догадались, о ком я говорю!

– Я догадался. И все-таки?

– Ой, да ну вас! – улыбка Эрлии могла соблазнить аскета. – Я тут мечусь, а вы…

– Всего доброго, – попрощался гематр.

Лишь сделав первые три шага, Эрлия сообразила, что отступает, пятится, стараясь не поворачиваться к мар Дахану спиной. Нервы, отметила она. Проклятые нервы. Мысленно выругавшись черной бранью, обер-манипулярий Ульпия заставила себя повернуться – и ускорила движение.

…Эзра Дахан расслабился не сразу.

Сначала тренер удостоверился, что помпилианка отошла на достаточное расстояние, а там и вовсе скрылась из глаз. Эта женщина пыталась заклеймить Диего Пераля. Кто бы ей ни помешал, какую бы цель она ни ставила, госпожа Эрлия хотела взять сеньора Пераля в рабы. Сейчас она ищет Пераля, и нет сомнений, зачем ей понадобился эскалонец.

Это значило, что в данный момент сеньор Пераль свободен.

Мар Дахан не боялся, что помпилианка рискнет заклеймит и его самого. Вероятность такого поворота событий оценивалась тренером, как ничтожно малая. Но малая вероятность – тоже вероятность. Особенно если сознательно провоцировать волка на атаку. Старик не знал, сколько времени требуется гражданину Великой Помпилии, чтобы запустить в человека клыки клейма – и выдернуть жертву под шелуху. Секунда? Две? Он просто надеялся, что это время есть – и был готов вонзить в женщину клинок при малейшем подозрении на агрессию. Горячий чай выплескивается в лицо, трость высвобождает острую сталь, укол под левую грудь, между ребер… Мар Дахан все рассчитал заранее. Гематру с фехтовальным опытом его поза выдала бы замысел старого тренера с головой, но сейчас в парке находился только один гематр, владеющий шпагой.

Диего, подумал старик. Где вы, Диего?

* * *

– Прошу прощения за бестактность…

– Что?

– Разрешите представиться: Монтелье, Ричард Монтелье. Возможно, вам известна моя фамилия. Я бы попросил Лардига представить меня, да он пьян, как свинья.

– Не верьте ему! Я трезвей голубя…

– Молчите, Лардиг!

– Я просто-таки возмутительно трезв!..

– Закройте рот! От вас несет перегаром!

– Молчу! Молчу с достоинством!

– Извините, сударыня, он вечно все портит…

Стой, закричала Эрлия, та Эрлия, которая жила-была на белом свете до неудачной попытки клеймения одного варварского сеньора. Воплощение благоразумия и профессионального самообладания, она изо всех сил вцепилась в другую Эрлию – концентрированный сгусток ненависти. Опоздай Эрлия-первая, промедли хоть секунду, и Эрлия-вторая ринулась бы в бой, захлебываясь волчьим рычанием.

Перед ней стоял Ричард Монтелье – человек, чье присутствие сорвало клеймение объекта. Знаменитого режиссера и обер-манипулярия Ульпию разделяла низкая, по пояс, ограда летнего кафе. Плетенка из лакированных прутьев, верх – декоративные перила с загнутыми краями. Обеими руками Монтелье держался за эти перила. Холеные руки, тонкие пальцы артиста, чуждого физическому труду. Удар в лицо, нос сломан, хлещет кровь; он не успеет…

Он телепат, напомнила Эрлия-первая. Он успеет. А даже если нет, кругом свидетели. Чертов Лардиг просто ест глазами твои сиськи! Кем бы ни был этот пьяница, сколько бы он ни выпил с утра – уж поверь, он даст отменные показания насчет взбесившейся помпилианки и своего друга, жертву немотивированной агрессии.

– Монтелье?

– Так точно, сударыня.

– Ваше имя мне знакомо. И лицо…

Он ждал, улыбаясь. Ястребиный профиль, подбородок слегка вздернут. Возраст пощадил юношескую стройность Ричарда Монтелье, оставил спину прямой, а плечи – вольно развернутыми. Но взгляд, складка в уголке рта, умение держать паузу – все выдавало опыт, который можно приобрести лишь с годами.

Я ударю, предупредила Эрлия-вторая. Будь осторожна, ответила Эрлия-первая. Бей, как бьют блондинки.

– Нет, не помню. Вы – диктор новостей?

Монтелье умел держать удар. Лишь во взгляде мелькнула трудно уловимая тень, мелькнула и сгинула. Жестом режиссер остановил Лардига: заткнись, дурак! Молчание далось Лардигу трудно: глоток бренди попал не в то горло, вызвав приступ жесточайшего кашля.

– Что-то вроде этого, – согласился режиссер. – Впрочем, речь не обо мне. Мы коллеги, сударыня: я – диктор, вы – журналистка. Насколько мне известно, вы берете цикл узкопрофессиональных интервью у Диего Пераля, уроженца Эскалоны. Это так?

Эрлия кивнула, всем видом показывая, что торопится.

– Работаете над статьей, да? – настаивал Монтелье.

– Работаю.

– Я бы хотел ознакомиться с вашими материалами.

– До публикации? Это невозможно.

– Почему же?

– Эксклюзив.

– А если я дам гарантии, что до публикации буду нем, как рыба? Что дело останется строго между нами? И наконец, что, если я выплачу вам гонорар, втрое превышающий гонорар ваших заказчиков? Не думаю, что академия фехтования так уж щедра…

– Гарантии?

Эрлия-вторая рассмеялась прямо в лицо режиссеру. Ей вовсе не хотелось смеяться, но она смертельно нуждалась в еще одном ударе, а Эрлия-первая категорически не одобряла публичного рукоприкладства. Ты сошла с ума, вздыхала Эрлия-первая. Ты психопатка, с тобой невозможно работать. Заткнись, рявкнула Эрлия-вторая. Закрой рот, дура! Ты говоришь со мной, отрезала Эрлия-первая, как Монтелье со своим пьяницей Лардигом. Эрлия-вторая задохнулась. Сравнение с ненавистным телепатом подействовало на нее, как отрезвляющий душ.

– Вы мне не верите, – согласился режиссер. – Понимаю. Я бы на вашем месте тоже не поверил гарантиям человека, что называется, с улицы. Но я не с улицы, сударыня. Я – Ричард Монтелье, и вы прекрасно знаете, кто я такой. Оставим дикторов в покое. Вашу шутку я оценил, она доставила удовольствие нам обоим. Вам известно, кто я, и вы меня боитесь.

Ограда кафе вздрогнула, словно при землетрясении. Нет, ерунда, померещилось. Просто реплика Монтелье угодила Эрлии в самое сердце. Боитесь, сказал он. Вы меня боитесь. Я никого не боюсь, взревела Эрлия-вторая. А тебя, сукин ты сын, в последнюю очередь! Алогичность заявлений, противоречащих друг другу, мало смутила помпилианку – в последнее время Эрлия-вторая расплевалась с логикой и здравым смыслом. Он знает, отметила Эрлия-первая. Он знает, что помешал тебе взять объект в рабство, знает, что ты испугалась присутствия сильного телепата, и ловко играет на этом знании. Откуда ему это известно? Ну да, он же телепат…

– Бывает, – тоном доктора, успокаивающего капризного пациента, продолжил Монтелье. Подняв левую руку, он пошевелил пальцами, как если бы пробовал воздух на ощупь. – Обычная распространенная фобия. Большинство людей боится нас, телепатов. В особенности, женщины. Вам кажется, что мы без спросу копаемся в ваших мыслях. Роемся в памяти, вытаскиваем грязное белье. Что мы – извращенцы, маньяки, жадные до клубнички. Я прав? Хотите воды?

– Хочу, – кивнула Эрлия.

– Лардиг! Стакан воды для прекрасной дамы!

– Бренди? – предположил Лардиг. – Ром?

– Воды, болван! Вам с газом или без?

– С газом и со льдом.

Пока Эрлия пила воду, Монтелье что-то успокоительно вещал о беспочвенных страхах и дисциплине телепатов. Эрлия не слушала. Вода дала ей минуту передышки, позволила собраться с силами. Он ничего не знает. Ничего! Этот лощеный павлин решил, что обер-манипулярий Ульпия – кисейная барышня, готовая грохнуться в обморок от одной мысли о том, что звезда арт-транса узнает ее постельные секреты!

– Зачем вам моя статья? – спросила Эрлия.

– Статья? Ни к чему мне ваша статья…

– Издеваетесь?

– Ничуть. Я изъявил желание ознакомиться с вашими материалами. Вы же фиксируете ваши разговоры с сеньором Пералем? Я готов приобрести эти записи. Сырые черновики для меня важнее причесанной статейки…

Режиссер снова шевельнул пальцами. Эрлии стоило большого труда отвести взгляд от его пальцев: гибких, изумительно подвижных.

– Вы собираете материал, сударыня. Я тоже собираю материал. В первую очередь о Луисе Перале-отце, во вторую – о Диего Перале-сыне. В какой-то мере мы с вами коллеги.

– Хотите снять фильм?

– В двух частях. Костюмированная драма…

И тут Эрлия не удержалась:

– Почему не комедия? Трагедия?

– Вам не нравятся драмы?!

– Драма, извините, ни то ни сё…

– Я подумаю, – серьезно ответил Монтелье. – Вот моя визитка. Если что, свяжитесь со мной. Кстати, вы не в курсе, куда пропал сеньор Пераль? Я пытался его разыскать – все только руками разводят. Как под землю провалился…

– Не в курсе. Если выясните, куда он провалился, сообщите мне, пожалуйста. Визитки у меня нет, я сброшу вам свой номер на коммуникатор. Вы сами сказали, что мы – коллеги, а коллеги должны помогать друг другу.

– Шутите? – заорал Лардиг. Казалось, Эрлия стоит в километре от него. – Ричард, кто из ваших драгоценных коллег не мечтает перегрызть вам глотку? Покажите мне этого святошу!

…Ричард Монтелье расслабился не сразу.

Он и предположить не мог, что разговор со сдобной журналисточкой – разговор, каких в жизни Монтелье было больше, чем звезд на небе – дастся ему с таким трудом. Хорошо, фобия. При общении с телепатами многие красотки впадали в ступор, за исключением тех, кто сразу вешался на шею. Но эта волчица… Временами режиссер всерьез подозревал, что журналистка вот-вот кинется на него с кулаками. Для подобного, скажем прямо, экстравагантного вывода Монтелье не требовалось запускать щупальца в мысли женщины. Чувствительный мозг, запертый на сто замков, каких требовал от телепата закон, все равно улавливал остаточные эманации – фон, эхо чувств, отголоски намерений. Что я ей сделал, недоумевал Монтелье. Я всего лишь предложил деньги за возможность ознакомиться с сырыми материалами!

Сейчас Ричард Монтелье искренне радовался, что не пустил в ход свою коронную шутку, которая обычно имела успех у женщин агрессивного типа. Сударыня, говорил режиссер, если разговор заходил в тупик. Не надо хмуриться! Не надо злиться! Злость не просто портит внешность, она повышает вас в звании! Он брал паузу, и собеседница интересовалась: что вы имеете в виду? Вот вы улыбаетесь, отвечал Монтелье. С улыбкой вы – лейтенант. Вся жизнь впереди, романтика, надежды, новенький мундир. Но стоит вам нахмуриться, и вы уже майор! Будни, рапорты, материальная ответственность. Думаете, размер имеет значение? Размер звездочки на погонах?! На этой реплике собеседница, как правило, улыбалась. Но Монтелье готов был дать руку на отсечение, что журналистка, услышав про майора, скорее попыталась бы сломать режиссеру шею, чем наградила бы шутника улыбкой.

– Помпилианка! – брызжа слюной, расхохотался Лардиг. – Октуберанская волчица! Ричард, вы бы справились с помпилианкой?

– Да, – без колебаний ответил Монтелье.

Лардиг кивнул. Углубляться в детали он не стал. В биографии режиссера, особенно – в юности Монтелье, хватало белых пятен. Расспрашивать без приглашения означало наткнуться на глухую стену молчания. Лардиг махнул рукой вслед странной помпилианке, ставя точку в обсуждении скользкой темы, и полез во внутренний карман пиджака. Движение открыло случайному взгляду наплечную кобуру с парализатором. Монтелье не сомневался, что при необходимости Лардиг без колебаний пустил бы оружие в ход. В биографии Клемента Лардига, одного из лучших критиков арт-транса Ойкумены, тоже хватало белых пятен.

– Вот, – Лардиг включил коммуникатор в режиме аудиоплеера. – Вы просили, я нашел. Качество устраивает?

С минуту режиссер слушал ангельский хор.

– Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной, – повторил он, когда началось органное соло в фа миноре. – Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти… Псалом шестнадцатый: «Единой надеждой живу».

– Зачем вам эта мура?

– Хочу использовать в качестве основной темы. Мура? Это любимый псалом Луиса Пераля. Если и сын неравнодушен к шестнадцатому псалму, я буду считать, что мне повезло.

И Монтелье повторил еще раз:

– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…

* * *

Она шла как в тумане. В красном сыром тумане, насквозь пропитанном запахом свежего мяса. Кто-то уступал ей дорогу, о чем-то спрашивал, убирался прочь. Не мой день, бормотала Эрлия-вторая. Сегодня не мой день. Не твой, соглашалась Эрлия-первая. Не мой день, нет, не мой… День мерк, превращался в мглистый омут – немой день, безъязыкий, лишенный дара связной речи.

Эрлии повезло. Орбитальный переполох, отмена рейсов, временная блокада околопланетного пространства – в комплексе «Тафари», да и по всей Китте многие женщины самого разного возраста и внешности брели наугад, вслепую, так, словно внезапно упали под шелуху – в иллюзорный мир волнений, переживаний, беспокойства за родных и близких. Останавливать каждую, вникать в проблемы, когда своих больше, чем хотелось бы – пустое занятие. В истерике не бьется? Не требует чудес от первого встречного? Ну и ладушки.

– Объект, – бормотала Эрлия. – Ботва…

Вопреки очевидному, слова теряли всякое различие. Единое звучание, единый смысл.

– Объект…

Мимо по аллее пронесся мальчишка на роликах.

– Ботва…

Мальчишка почти лег на крутом вираже. Ошибись он хоть чуточку – врезался бы в парковую скамейку. Выходя из виража, юный гонщик пронесся мимо грязно-желтой статуи безгривого льва, украшавшей обочину аллеи, и с радостным воплем ускорил бег. Скамейка, машинально отметила Эрлия. На скамейке – пожилой гематр с тростью. Я уже была здесь. Интересовалась объектом. Мар Дахан ничего не сказал мне; не скажет и сейчас. С кем он беседует? Голова, бритая наголо, стройная фигура спортсменки, знакомый профиль…

– Госпожа Штильнер? Как хорошо, что я встретила вас!

Со всех ног Эрлия бросилась к Джессике Штильнер. На ходу, управляемая Эрлией-первой, она превращалась в блондинку-журналистку, восстанавливала контроль над собой. Присутствие упрямого тренера ничего не значило. Джессика могла что-то знать про объект. Обязана была знать! Мельчайший шанс, крупица, тень шанса – волчица шла по следу.

– Вы спасете меня! Госпожа Штильнер, вам, конечно же, известно, куда пропал ваш спарринг-партнер! Госпожа Штильнер…

– Господин Штильнер, – поправил Эзра Дахан.

Он сидел в той же позе, что и раньше. Вернее, принял эту позу, едва Эрлия приблизилась к скамейке. При виде осанки старика, положения его рук, от ног, сдвинутых плотней, чем принято у мужчин, Эрлию мучила плохо осознанная тревога. Стараясь держаться так, чтобы Джессика Штильнер находилась между ней и стариком, обер-манипулярий Ульпия не сразу поняла, что говорит старик. А когда поняла…

– Давид Штильнер, – сухо, без малейших признаков дружелюбия, представился юноша. В том, что это юноша, у Эрлии больше не осталось сомнений. – Мы с Джессикой близнецы.

Он провел ладонью по лоснящемуся черепу:

– Я побрил голову. Хотел разыграть сестру…

Ты рехнулась, уведомила Эрлия-первая Эрлию-вторую. Тебя надо запереть в психушку. Ты не отличаешь мальчика от девочки, ты боишься дряхлого гематра, греющегося на солнышке… В сопляке, остригшем волосы ради розыгрыша, тебе мерещится черт знает что. Он меня боится, огрызнулась Эрлия-вторая. Щенок видит меня впервые и боится так, что вот-вот нагадит в штаны! Он в панике! Возможно, предположила Эрлия-вторая, он боится помпилианцев. Фобия, заметил бы режиссер Монтелье. Обычная распространенная фобия.

– У вас все? – с резкостью, подтверждающей гипотезу фобии, бросил Давид. – Мы с мар Даханом хотели бы остаться наедине. Если у вас дело к моей сестре…

Он осекся. Лишь теперь молодой человек сообразил, что у этой помпилианки – помпилианки! – есть дело к его сестре.

– Что вам нужно от Джессики?! Что?!

И Давид зарычал.

Это безумие, решили обе Эрлии, первая и вторая. Люди не рычат. Это безумие, решили они миг спустя, когда статуя безгривого льва шевельнулась, встала на все четыре лапы и медленно направилась к скамейке. Никогда в жизни Эрлия Ульпия не видела такой огромной кошки. Зверь опустил лобастую голову, сверкнул янтарными глазами и оскалил клыки.

– Голиаф! Назад!

Голиаф, или как там звали чудовище, и не подумал отступить. Рык сделался ниже, от него мурашки бежали по позвоночнику, а в животе таял снежный ком, грозя пролиться совсем уж постыдным ручьем.

– Голиаф!

– Уходите, – велел мар Дахан. – Быстро!

Восклицательная интонация в речи гематра совершила чудо – испугала Эрлию больше разъяренного хищника. Жалея, что у нее нет роликов, антиграв-платформы, гоночного мобиля, обер-манипулярий Ульпия двинулась прочь, ускоряя шаг. Метрах в десяти от скамейки, плюнув на приличия и гордость, она перешла на бег.

Не-мой-день, бился пульс в висках. Не-мой-день…

…Давид Штильнер расслабился не сразу.

– Вы, – он повернулся к тренеру, – собирались ее убить. Я ничего не смыслю в фехтовании, но ваша поза… Вы читались, как ноты с листа.

– Вы занимались музыкой? – спросил Эзра Дахан.

– Немного. У меня есть способности, но увы, нет таланта.

– Тогда вы должны знать, что только музыкант, причем хороший музыкант, легко читает ноты с листа. Эта женщина тоже частично прочла меня. Я ее нервировал, раздражал на подсознательном уровне. О чем это говорит?

– Я занимался музыкой, – по слогам, будто ребенок, которого учат читать, повторил Давид. – А она… Она занималась рукопашным боем. И, пожалуй, усердней, чем я – музыкой. Голиаф, лежать!

С неохотой лигр вернулся на прежнее место. Он пристально глядел в глубину парка – туда, где скрылась Эрлия. В глотке зверя клокотало рычание: тише, еще тише… Все, тишина. Голиаф зевнул и положил голову на лапы.

– Начни она клеймить меня, – Давид размышлял вслух. В этом не было необходимости, но так молодой человек, жертва эмоций, чуждых расе Гематр, думал медленнее, а успокаивался быстрее, – вы бы убили ее. Голиаф в данном случае тоже убил бы ее. Но она и не пыталась взять меня в рабы! Поэтому вы не двинулись с места. Но Голиаф! Проклятье! Это остаточная реакция! Ментальный всплеск во время клеймения – помните реакцию Голиафа в кафе? Умница, он узнал ее, запомнил и узнал…

Давид замолчал. Лицо молодого человека стало лицом настоящего, природного гематра. Он считал, и Эзра Дахан молчал, не мешая Давиду Штильнеру вычислять то, о чем старик-тренер знал заранее. Сейчас можно было расслабиться, дать покой больной спине, понизить тонус мышц, готовых в любой момент взорваться убийственным броском. Годы, подумал мар Дахан. Лечи тренер психику художественными образами по методике банкира Шармаля, он подумал бы так: проклятые годы. И запомнил бы удачный оборот, законсервировал бы на будущее, сколько его ни осталось.

– Эта женщина, – бесстрастно сказал Давид, – пыталась заклеймить Диего Пераля. Ей помешали. Сейчас она разыскивает сеньора Пераля, желая завершить клеймение. Поэтому вчера вы нашли способ приставить к Пералю нас с Голиафом. Не Пераля к нам, нет! Зная специфику Голиафа, вы назначили нас на роль щита. Вероятность моих выводов я оцениваю в восемьдесят целых две десятых процента.

– Три десятых, – поправил мар Дахан.

* * *

…не-мой-день. Не-мой…

– Да! Слушаю!

– У нас проблемы, – сказал коммуникатор голосом Криспа. – Яхта «Мизерабль». Она успела сесть на Китту за миг до блокады. Личная яхта сами знаете кого. У нас проблемы…

– Проблема – это я, – вмешался другой голос. – Я жду вас в отеле.

И манипулярий Тумидус, любимчик Главной Суки, отключил связь. Это было хорошо, потому что Эрлия Ульпия рассмеялась. Слышать ее смех не доставило бы удовольствия даже серийному маньяку-убийце.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Маркиз:

Со мною девять слуг, и всяк из них при шпаге!

Герцог:

Со мной шесть сыновей, исполненных отваги, И я еще не стар, чтоб обнажить клинок!

Маркиз:

И я вполне здоров, чтоб не свалиться с ног При выпаде таком, что грудь пронзит без спросу!

1‑й сын:

Отец, мы рвемся в бой!

1‑й слуга:

Мы рвемся без вопросу, Сиятельный маркиз, наш славный господин!

2‑й сын:

А много ли у вас господ?

2‑й слуга:

Всего один!

3‑й сын:

Худого мы про вас не скажем ничего: Сейчас – всего один, потом – ни одного!

Герцог:

Отставить толкотню! Вы оба не правы! Ответьте мне, маркиз, что делаете вы?

Маркиз:

Гуляю под окном сеньора Федерико! А задница его взывает: «Надери-ка Меня, лихой маркиз! Покрепче надери!»

Герцог:

Простите, только я вас не пущу к двери, Ни вас, ни ваших слуг, ни ваших трех бандитов, Явись они сюда из пекла…

3‑й слуга:

Трус! Иди ты Гусей пасти!

4‑й сын:

О плут! Мой гонор и мой герб…

4‑й слуга:

Какой там, к черту, герб? Один сплошной ущерб И знатности семьи, и рода славной чести!

5‑й сын:

Эй братья! Что он врет?!

5‑й слуга:

А ну-ка, взялись вместе!

Герцог:

Назад! Назад, хамье! Вложить клинки в ножны́! Маркиз, клянусь душой, мне доводы нужны: Неужто наш поэт…

Маркиз:

О да!

Герцог:

…созрел для таски?

Маркиз:

«Да» сорок тысяч раз! Знаком ли вам сей пасквиль?

(протягивает герцогу листок бумаги. Кричит в окно дома)

Имей ты сто носов – отрежу все носы!

Герцог:

Я нынче без очков. Читай же вслух, мой сын!

1‑й сын:

(зачитывает с выражением)

Сказал язык: «Я правду изреку!» Дубина тут как даст по языку И говорит: «Дурак! Явись с повинной!» Запомним этой азбуки азы: Язык в крови – он все-таки язык, Дубина в злате – все-таки дубина!

Герцог:

И кто здесь вы, маркиз?

Маркиз:

Уж точно не язык! О, этот гнусный стиль обиднее в разы!

Герцог:

Боюсь помыслить, кто!

1‑й сын:

(задумчиво)

Выходит, что дубина…

Маркиз:

Мне плюнули в лицо! Смертельная обида! Дерись со мной, щенок! Я не снесу вранья!

Федерико:

(высовывается в окно)

Метафора, сеньор! И сочинил не я!

Глава девятая. Один к пяти.

I.

Колокольчики звенели без умолку.

Мягко били копыта в заснеженный тракт. Полозья время от времени повизгивали, словно от удовольствия. Лошадь шла ходко, согреваясь собственным бегом. Летела во все стороны морозная пыль, искрилась на солнце. Счастливый Якатль улыбался, глазея на сеченские пейзажи: казалось, их целиком вылепили из сливочного пломбира. Астланин побывал на многих планетах Ойкумены, и зиму застал, и холодрыгу. Но вид просторов, укрытых пуховым одеялом от горизонта до горизонта, приводил яйцеголового дикаря в трепет. Одним лишь действием корсетного поводка, дарившего астланину вечную эйфорию, объяснить этот эффект было невозможно.

Пробус наблюдал за своим тузиком четвертый день – с момента прибытия на Сечень. Он и раньше находился в постоянном контакте с Якатлем: через ментальный поводок – и обычным способом, редко выпуская дикаря из поля зрения. На Сечене внимание помпилианца к тузику сделалось более пристальным. К привычной «фоновой» эйфории добавился сплав изумления и детского восторга. Тузик и прежде не уставал радоваться жизни, но радость его имела другой оттенок.

Дома Якатль никогда не видел снега. И простора тоже: на Астлантиде если не горы, так джунгли, если не джунгли, так горы. Поля? Поля видел, да. Это все, чего Пробус сумел добиться от астланина. Якатль шел навстречу, на вопросы отвечал с охотой. Ему просто нечего было добавить к уже сказанному.

Ревнуешь, балбес, спросил себя Пробус. Ревнуешь тузика к чужой планете? Великий Космос, до чего ты докатился! Плюнь на дурака, махни рукой. Восторгается, и пусть его. Застрянем здесь – привыкнет. Улетим – забудет.

Доводы рассудка помогали слабо.

Кибитку тряхнуло на сглаженном снегом ухабе. Летом, в колесном тарантасе, небось, челюсти бы лязгнули волчьим капканом! Облако снежной пыли окутало голову астланина, оседая на лице. Якатль рассмеялся. Пробус с раздражением одернул сбившуюся меховую полость: ему, в отличие от дикаря, было зябко.

Нервничаю, отметил Пробус. Извелся в ожидании.

Двое задир-варваров – черный и белый, как мысленно окрестил их координатор колланта – все-таки не выпустили друг другу кишки. Даже в их головах из нержавеющей стали отыскалась толика здравого смысла. В итоге два веселых гуся вышли на профессора, а профессор, да не прохудятся его теплые носки, согласился на встречу.

Одна беда: точного времени не назначил.

– Адольф Фридрихович нас примет, – объявил Пшедерецкий коллантариям. – В ближайшие дни он занят. Освободится – перезвонит.

Чем может быть занят именитый космобестиолог в такой дыре, как Сечень, Пробус не мог даже предположить. Фантазия отказывала. Должно быть, Штильнер накачивался самогоном, предварительно вскипятив его в самоваре. А что еще тут делать?

Два дня вынужденного безделья. Два дня томительного ожидания. Разухабистые застолья, натужное, нервное веселье, похмелье с утра. Конные прогулки по окрестностям. В промежутках – бесконечные, выматывающие душу разговоры. Всякий раз они обрывались на полуслове. Кошмары по ночам – мертвая девушка топталась в спальне, лезла в постель. Профессор оставался последней надеждой, но подгонять Штильнера, звонить и напоминать о себе никто не решался.

Щепетильный вехден Сарош от имени колланта предложил хозяину компенсировать расходы на прожорливую компанию. Пшедерецкий насмерть оскорбился, вопрос замяли и больше к нему не возвращались.

Наконец Пробус не выдержал и собрался в город – развеяться, сменить обстановку. Он хотел вызвать аэромоб, но Пшедерецкий отсоветовал: к чему привлекать лишнее внимание? На санях доедете, тут рядом. Получив от Фриша ответы на целый ряд скользких вопросов, чемпион проникся идеей тотальной конспирации.

– Приехали, барин!

Кибитка встала на краю маленькой площади. Дальше начинались жилые кварталы: каменные дома в три-четыре этажа. Из снежных шапок торчали закопченные кирпичные трубы; в небо тянулись чистые, прозрачные столбы дыма. Яркое не по-зимнему солнце подмигивало из окон, искрилось в игольчатых бородах сосулек, украсивших карнизы. Задорно тренькала балалайка, гомонила толпа, над головами взлетали крики зазывал. Было людно: с лотков торговали пирогами и пряниками, валенками и шалями, глиняными свистульками, леденцами-петушками, местными папиросами и вудунскими сигарами. Аккумуляторы к уникомам, расписные ложки из липы…

Пробус выбрался из кибитки, расплатился с извозчиком и сладко потянулся, хрустнув позвонками. Ему нравился варварский балаган. О Якатле помпилианец не беспокоился: этот не потеряется. Если что, достаточно потянуть за поводок, и прибежит как миленький! Больше всего на свете астланин боялся потерять Спурия Децима Пробуса – источник бесконечной радости, которая третий год щедро наполняла жизнь Якатля.

Пусть развлекается: тузику найдется, на что поглазеть.

Кутерьма дарила шанс забыть о проблемах. Пробус до хрипа торговался за каждый грош, вызывая у сеченцев уважение, сравнимое с экстазом, обсуждал цены на мед и деготь, доводя красномордых купцов до инфаркта – полное отсутствие знаний о предмете компенсировалось титаническим апломбом; пострелял в импровизированном тире из духового ружья, выиграл деревянную куклу под чудны́м названием «матерёшка», в трактире «У деда Панаса» откушал умопомрачительных вареников с вишнями, запив их кружкой горячей медовухи: с мороза горяченькое пришлось кстати…

– Глашка! Айда обезяна заморского смотреть!

Парнишка в драном армяке с отцовского плеча голосил на местном наречии. Слов Пробус не понял. За парнем он двинулся из чистого любопытства. Угодив в толпу, заработал локтями, извиняясь направо и налево, протолкался в первые ряды – и увидел, что явился по адресу. Балалаечник наяривал плясовую, а в кругу, под одобрительные хлопки и вопли зрителей, плясал татуированный дикарь с головой-яйцом.

– Голый!

– Голышом выкомаривает!

– Портки на ём…

– Зимой, по снежищу…

– Пятки отморозил, вот и скачет!..

– Чудо-чудило!

Люди радовались. Люди смеялись. Аплодировали, бросали медяки. На деньги Якатль чихать хотел – он был счастлив бесплатно. Надо уводить, с беспокойством подумал Пробус. До вечера пропляшет, дурила. Уводить по-тихому: хорошо, что тут ни камер слежения, ни полиции…

– Извините, – поинтересовались сзади. – Вы не подскажете, что бывает за нарушение указа Сената?

– Какого указа? – машинально уточнил Пробус.

С опозданием до него дошло, что вопрос прозвучал на языке Великой Помпилии.

– «Неделя раз-два-три», – пояснили ему. – Указ ноль семь дробь сто двадцать три. Он запрещает владельцам тузиков выходить в большое тело с астланином на поводке. Там и наказание предусмотрено. Напомнить?

II.

Колесницы судьбы.

(несколько дней назад).

Тишина пугала Криспа.

Из номера его выгнали. Ну хорошо, вежливо попросили. Вежливость в исполнении манипулярия Тумидуса отличалась от банального «пошел вон!» по форме, но не по содержанию. Вот уже час Крисп маялся на веранде отеля, гоняя обслугу то за чаем, то за кофе. Бессонная ночь сказывалась, перевозбуждение грозило смениться апатией и упадком сил. Каждые три минуты унтер-центурион приказывал себе расслабиться, каждые пять минут поглядывал на окно апартаментов. Разбейся стекло, вылети из окна окровавленный труп со свернутой шеей – кто бы это ни был, Марк Тумидус или Эрлия Ульпия, Крисп счел бы такой поворот событий естественным и, пожалуй, даже успокоился бы.

Но тишина, гори она синим пламенем…

– И мне чая. Черного, без сахара.

Крисп подпрыгнул, словно в ягодицу ему воткнули сапожное шило. Увлечен наблюдением за окном, он проморгал тот момент, когда к столику подошел Тумидус, цел и невредим. Эрлия мертва, уверился Крисп. Одно начальство грохнуло другое начальство, утомилось и хочет чаю. Надо бегом бежать, торопиться…

– Сиди, – велел Тумидус. – Пусть официант принесет.

– Ага, – глупо кивнул Крисп.

Тумидус поморщился и жестом подозвал официанта. В молчании дождался заказа, отхлебнул глоток, поморщился еще раз – горячо! – и вздохнул, помолодев лет на десять.

Да мы ровесники, с изумлением оценил Крисп.

– Она пыталась заклеймить объект, – роль адвоката Эрлии далась ему с трудом. – Ей помешали. Она не виновата, это все обстоятельства. Ей пришлось прервать клеймение…

Не зная, чем закончить, Крисп развел руками:

– Ну и вот.

– Ну и вот, – устало повторил любимчик Главной Суки. Имплантант, заменявший ему левый глаз, сверкнул так, словно Марк Тумидус собрался зарыдать над судьбой бедняжки. – Вот тебе и ну. Ей повезло, боец. Ты даже не представляешь, насколько ей повезло.

– Повезло?!

– Ты когда-нибудь прерывал клеймение?

– Н-нет…

– Я в подобной ситуации свалился без чувств. Мешок с дерьмом, вот кем я стал тогда. А она до сих пор на ногах. Идет по следу… Нечего ее защищать, боец, она сама кого хочешь защитит. Ей повезло, и нам повезло. Я – скверный пример, зато она – истинная помпилианка. Все ее существо требует завершить процесс. Объект должен стать рабом, ее рабом. Для этого она всю Ойкумену перероет, сверху донизу. Отыщет Пераля, заклеймит, вывезет на Октуберан…

– И освободит? – усомнился Крисп.

– Да. Сомневаешься?

– Никак нет.

– Врешь. Нагло врешь старшему по званию. Кто-то из вас осматривал место предполагаемого взлета колланта? У водопада?

Он в курсе, отметил Крисп. Значит, не только дрались, но и разговаривали.

– Так точно, я осматривал.

– Докладывай.

– Выехал перед рассветом. Хвоста не обнаружил. На месте предполагаемого взлета ничего особенного не нашел. За исключением кинжала…

– Кинжал?

– Торчал в дереве. Узкий такой, красивый…

– Твои предположения?

– Обер-мани… – Крисп осекся. – Эрлия уверена, что состоялась дуэль. Объект убил Пшедерецкого, тело спрятал или сбросил в водопад, после чего улетел в составе колланта.

– Она, значит, уверена. А ты?

– Я сомневаюсь.

– Докладывай.

– Я предполагаю, что Пшедерецкий жив. В «Тафари» он не вернулся, потому что также улетел в составе колланта.

– Как коллантарий?

– Как пассажир.

– Почему ты так думаешь?

Крисп пожал плечами:

– Не знаю. Интуиция?

– Интуиция, – строго объяснил любимчик Главной Суки, – привилегия руководства. Она растет по мере роста воинского звания. Уяснил?

– Так точно!

– Ты предпринял какие-то меры по Пшедерецкому? Давай, излагай. Я же вижу, что ты – любитель скакать через голову командования. Особенно если командование не вполне вменяемо…

– Я послал запрос на наблюдение. Все контакты Пшедерецкого: место жительства, друзья, заявки на турниры… Жду результата.

– Хорошо. Что еще?

– Пришли результаты экспертизы ДНК.

– Экспертиза?

Да он ничего не знает, беззвучно ахнул Крисп. Он час прообщался с Эрлией – и ничегошеньки не знает. Кроме главного: волчица идет по следу, волчица из шкуры выпрыгнет, а найдет… Ну да, можно ли вытрясти связную информацию из такой волчицы?

– На Хиззаце, накануне убийства жены объекта, мы познакомились в кафе с одним гематром. Йотам Галеви с Таммуза, по виду – бизнесмен. Имя вымышленное, я проверял. Он сопровождал нас в зал, где произошло убийство, видел в коридоре убийцу…

– Я читал ваши отчеты. Короче, боец!

– Читали, да не все, – обнаглел Крисп. В конце концов, подумал он, если унтер-центурион Вибий – единственный, кто способен внятно описать ситуацию, то мы можем позволить себе капельку вольностей. – Я, между прочим, докладывал, что, воспользовавшись суматохой, вернулся в кафе и забрал со стола кубик с остатками пирожных. Бармен, скотина, не хотел отдавать. Уперся рогом: не ваш, мол, заказ! Пришлось сунуть двадцать экю…

– Кубик?

Судя по выражению лица Тумидуса, про кубик он слышал впервые.

– Тот кубик, который заказывал мар Галеви. Ну, посуда такая… Экзотика! На кубике остались потовые выделения гематра. И пирожное он не доел до конца. Теперь у нас есть результаты экспертизы. Даже если Галеви сменит не только имя, но и внешность – мы сумеем его распознать.

– Это хорошо. Это ты молодец…

Тумидус слушал Криспа вполуха, размышляя о чем-то своем. Глазной фасеточный имплантант мерцал сине-зеленым светом, придавая манипулярию сходство со стрекозой. Эх, сказал себе Крисп, наглеть так наглеть!

– Какой глушилкой вы пользуетесь? – спросил он.

– Ты о чем, боец?

Театральным жестом Крисп обвел рукой веранду. Он понимал, что любимчик Главной Суки в жизни бы не начал обсуждать операцию вслух, не будь Марк Тумидус должным образом защищен от внешнего наблюдения.

– «Врушкой», – Тумидус неприятно улыбнулся. – RT‑1432‑а. Я же говорил, что читаю ваши отчеты! Ты торчал тут больше часа, пока ждал меня. Хватило времени записать «рыбу»… Вагон «рыбы»! Целый рыболовецкий сейнер! Если нас смотрят, они видят, как ты пьешь чай, пялишься на окно, снова хлещешь чай ведрами… Отлить не хочешь? Я подожду, без проблем.

– А вы? Что делаете вы?

– Я сижу напротив и время от времени шевелю губами. Звук речи блокируется помехами. Движения моего рта искажаются соответствующей программой – на случай, если у наблюдателей есть чтец по губам. Что скажешь, боец?

Крисп расхохотался.

– Что смешного я сказал? – манипулярий нахмурился.

– У меня в кармане вторая «врушка», – разъяснил Крисп, утирая слезы. – Собрал на базе нашего стандартного «глушака». Интересно, какой цирк увидит потенциальный наблюдатель, если голову ему морочат сразу две «врушки»? Я бы дорого дал, лишь бы одним глазком…

У Криспа перехватило горло. Одним глазком – не сочтет ли Тумидус это оскорблением? Выпадом в его одноглазую сторону?! К счастью, в кармане разорался коммуникатор, и это дало Криспу возможность соскочить с опасной темы. Открыв сферу в конфидент-режиме, он прочел:

«Сечь тебя некому, красавчик! Мы с ночи в загуле, а ты? Хозяин на хате, интересно девки пляшут… Подваливай!».

– Что там? – нетерпеливо спросил Тумидус.

– Ответ на запрос по Пшедерецкому. Коллант на Сечене, в усадьбе Пшедерецкого. Объект – там же.

И унтер-центурион Крисп Вибий, торжествуя, повторил:

– Интересно девки пляшут!

Тумидус встал:

– Готовьтесь к вылету. Жду вас на яхте через три часа.

– Блокада, – напомнил Крисп. – Никто никуда не летит.

– Три часа, и ни секундой позже. «Мизерабль» взлетит, это моя забота.

III.

– Вы уже встали, душа моя! О, вы даже успели позавтракать! Это просто замечательно! Каждый бы день начинался с таких чудесных новостей!

– Доброе утро, сеньор Пробус.

С нарочитой тщательностью, демонстрируя отсутствие желания вести светскую беседу, Диего Пераль промокнул губы льняной салфеткой: бумажных в доме Пешедерецкого не признавали. Маэстро восседал за столом в гордом одиночестве: поднялся ни свет ни заря без видимой причины. Чуткий к намекам не более, чем слон – к комариным укусам, Пробус без стеснения вглядывался в лицо эскалонца. Судя по всему, чурбан ночью глаз не сомкнул. Являлась ли ему мертвая девушка? Мучила ли упреками?! Впрочем, после злополучного визита в город мертвые девушки отступили для Спурия Децима Пробуса на второй план. Еще пару дней назад он бы и сам не поверил такому стечению обстоятельств, но сейчас у помпилианца наметились иные, более животрепещущие проблемы.

Нельзя, чтобы он заметил мое волнение, подумал Пробус. У парня глаз – алмаз…

– Доброе? Добрейшее, архидобрейшее! Как удачно я вас застал, золотце! Кто в силах помочь старику Пробусу? Вы и только вы, и не спорьте со мной!

– Какая же помощь вам нужна?

Варвар проявлял разумную осторожность. Но Пробус ясно видел: ему удалось удивить Пераля, удивить и заинтересовать. Наживка проглочена, теперь главное, чтобы рыбка не сорвалась.

– Согласитесь ли вы дать мне пару уроков?

– Уроков?

– О да! Я был бы вам крайне признателен!

– Вы желаете учиться фехтованию?!

Не требовалось быть гематром, чтобы предвидеть этот вопрос. На него Пробус и рассчитывал:

– Ох, дорогуша! Простите дурака! Нет-нет, никаких колюще-режущих предметов! Речь идет о верховой езде. Трюх-трюх, с шага на рысь…

– Я – скверный наездник, сеньор Пробус.

– Не скромничайте, маэстро!

– Нет, я не возьмусь…

Пробус плюхнулся в кресло напротив эскалонца, отмахнулся от сунувшегося в дверь слуги, как от назойливой мухи. Доверительно перегнулся через стол, сообщил заговорщицким шепотом:

– Строго между нами, милейший! Вы управляетесь с лошадью в сто раз лучше любого коллантария!

– Позвольте мне усомниться. Я хорошо помню нашу скачку…

– Так это же в колланте! – возликовал Пробус. – Вы видели наши конные прогулки здесь? Как мы держимся в седле? Как держим поводья? Ну же, золотце, не стесняйтесь!

На лице варвара отразилась напряженная работа мысли. Не будь Пробус столь взвинчен, он бы захлопал в ладоши, как ребенок в цирке.

– Вы правы. Нельзя сказать, что в седле вы совсем уж новички…

– Вот! Вот!!!

– …но в целом – небо и земля.

– Именно! Небо и земля! Умри, лучше не скажешь. Вы зрите в корень, маэстро! Между нами, я хотел бы увереннее чувствовать себя в седле не только в небе, но и на земле. Кто поможет мне, если не вы, дорогой друг? Не беспокоить же нашего радушного хозяина? Мы и так доставили ему уйму хлопот…

Упоминание хозяина решило исход дела. Для эскалонца было хуже смерти уступить Антону Пшедерецкому хоть в чем-то.

– Хорошо. Только не ждите от меня многого…

– Да я вам в ножки поклонюсь, золотце! За самую малость!

– Вы не позавтракаете?

– Нагуляю аппетит к возвращению…

– Как вам будет угодно, – Диего поднялся из-за стола. – Я велю, чтобы вам подобрали смирную лошадь.

* * *

– …указ ноль семь дробь сто двадцать три. Он запрещает владельцам тузиков выходить в большое тело с астланином на поводке…

Бежать? – бесполезно. Поздно. Некуда. От спецслужб Великой Помпилии не скроешься. Все это Пробус понимал лучше других, но от такого гнусного понимания хотелось выть волком на луну, безумствовать, совершать очевидные глупости. Бежать! Бежать сломя голову! Не разбирая дороги, через снежную целину, по бескрайним сеченским просторам – прямиком в усадьбу. Поднять коллант по тревоге. Рвануть в космос – куда глаза глядят, и плевать на мертвую девушку, комариный рой, стаю фагов-охотников…

Вместо бегства Пробус с покорностью овцы, бредущей на убой, выбрался из толпы вслед за парнем-агентом, оставив Якатля плясать дальше. Парень даже не оборачивался, уверенный: жертва, верней, изобличенный преступник следует за ним вольной волей. На привязи! На поводке, цирроз ему в печенку! В заснеженной подворотне, притопывая от холода – от нетерпения? – их ждала женщина в лисьем полушубке и легкомысленной вязаной шапочке. Кто впечатал его спиной в стену, парень или эта лиса, Пробус не понял. Все произошло слишком быстро.

– Спурий Децим Пробус, – женщина не говорила, а плевалась словами. – Виновен. Нарушение указа Сената. Предусмотренное наказание…

Ее лицо было рядом. Ее дыхание обжигало. Ее глаза… Лучше бы Пробус в них не смотрел. Но ему не оставили выбора.

На досуге Пробус любил скоротать вечерок за шпионским фильмом. Не арт-трансовым, для гнилых эстетов, а из тех, что крутят по обычному визору. Из фильмов он знал: ситуация, в которую он угодил, на жаргоне СБ-шников называется «экспресс-взлом». Вражеского разведчика берут «на горячем» и тут же, на месте, ломают, раскалывают, принуждают к сотрудничеству. К сожалению, одно дело – смотреть визор, развалившись в удобном кресле, и совсем другое – ощутить на собственной шкуре. Какое наказание предусмотрено за нарушение указа, Пробусу было известно. Но за два года полетов в колланте он привык к мысли, что к нему лично эти страсти не относятся. Он предпринял все возможные меры предосторожности, замел все следы. Центр помешан на конспирации. Пассажирский коллант невозможно вычислить, и уж тем более перехватить в большом теле. И вот – уверенность рассыпалась в прах. Спурия Децима Пробуса ждала участь, какую родина вначале назначила для обычных коллантариев-помпилианцев: лишение гражданства, высылка с помпилианских планет, запрет их посещения, конфискация…

– …и лишение расового статуса. Со всеми вытекающими последствиями.

– Задача для малышей, – ухмыльнулся напарник бешеной лисы. – В одну трубу последствия втекают, в другую вытекают. Сколько понадобится времени, чтобы бассейн стал делать то, что ему велят?

* * *

«Он издевается!» – возопило все существо Пробуса, когда Диего Пераль предложил ему взнуздать и оседлать лошадь.

Предложил? Потребовал!

– Это дело портье! Официанта! Слуги, черт побери!

Кипя от злости, Пробус пытался вспомнить нужное слово. Каким-то чудом вспомнил:

– Конюха!

– Плох тот наездник, который надеется на конюха. Смотрите и повторяйте за мной.

Пробусу ничего не осталось, кроме как смотреть и повторять. Скупые, но дельные комментарии маэстро оказались большим подспорьем. Тайком проклиная свою дурную удачу, Пробус гладил и ласково похлопывал гнедую кобылу, снимал с нее недоуздок, надевал уздечку. Кобыла, даром что смирная, почуяв новичка, мотала головой, не давала вставить удила в рот. Пришлось Диего решать возникшую проблему, зато с потником и седлом Пробус справился сам. Ну разве что эскалонец подтянул ему стремена по росту. Пара-тройка конных прогулок вокруг имения уже была на счету помпилианца, так что задача вывести кобылу из конюшни и взобраться в седло оказалась ему по плечу.

– Скажите, – внезапно спросил Диего, – там, в космосе… Лошади – кто они? Части нас самих? Символы?

Он умнее, чем я полагал, оценил Пробус. Как минимум, не поленился копнуть вирт в поисках информации.

– Чистая правда, драгоценный вы мой! Вы и спросили, и ответили, в наилучшем виде! Мне, старику, и добавить-то нечего: части и символы!

– С частями понятно, – вслух рассудил Диего Пераль. – Потому с ними так легко управляться. Все равно что собственными ногами двигать. А вот символы… Если символы, то символы чего?

– Полет! Скорость! Свобода! Способность перенестись куда угодно, в любую точку Ойкумены!

Пробус отвечал искренне, без наигрыша, чему сам удивился. Это все «ломка», уверился он. Вот что значит не иметь возможности выйти в большое тело!

– Тогда оружие под шелухой – это символ…

Диего Пераль умолк. Он явно продолжил мысль про себя, не став озвучивать финальный вывод. Секунда, другая, и маэстро встряхнулся, моргнул, будто просыпаясь, критически оглядел спутника:

– Спину прямее. Не надо горбиться. Ноги подайте вперед…

Когда они выезжали за ворота, Пробус, убедившись, что Диего на него не смотрит, нащупал в кармане уником. Отработанным движением помпилианец снял блокировку и коснулся «горячего» сенсора.

* * *

…до него не сразу дошло, на что намекает юнец-агент. Пробус был слишком напуган и ошарашен происходящим, сбит с толку. На него давили, с каждой секундой усиливая натиск, не давая опомниться.

– Лишение расового статуса, – женщина облизнулась. В другой ситуации это выглядело бы эротично. – Помпилианцам запрещено клеймить помпилианцев, даже инорасцев, получивших имперское гражданство. Двадцать лет каторги кого угодно заставят поумерить пыл. Но если вы утратите гражданство и статус, этот запрет в отношении вас перестанет действовать.

Юнец похабно заржал:

– Задача для старшеклассников! Найдутся ли среди граждан Великой Помпилии желающие заклеймить изменника родины? Добровольцы? Патриоты, кипящие от возмущения?!

– Вопрос не в том, найдутся ли, – голос лисы тек патокой, тягучей и сладкой, а во взгляде стыл космический холод. – Вопрос, как быстро они найдутся. Сколько времени пройдет после оглашения приговора? Неделя? День? Минута?!

Страх перерос в ужас. Кошмар уроженца Великой Помпилии: из хищника превратиться в жертву. Из хозяина – в раба! По сравнению с этим мертвая девушка в колланте выглядела невинным розыгрышем, забавной страшилкой из третьесортного «жутика». Лучше смерть, чем… Пробус и в мыслях не мог заставить себя произнести слово «рабство» по отношению к венцу творения – Спурию Дециму Пробусу. Ноги подломились, он не упал лишь потому, что прислонился к стене. В глазах потемнело. Иглой в мозг, словно делая татуировку, вонзался издевательский голос лисы:

– Вы, конечно, будете сопротивляться. Ваше ущербное клеймо коллантария против клейма настоящего помпилианца! Дитя против взрослого, калека против десантника! Смерть на дуэли? О дуэли и не мечтайте! Вас просто заклеймят, как ботву, трижды ботву, тридцать три раза ботву…

Заныло в груди: тоскливо, безнадежно. Сердце? Свалиться с инфарктом прямо тут, в подворотне захолустного городка? Откинуть копыта раньше, чем подоспеет местный врач? Никакого приговора, унижения, рабства… Отличный вариант. Жаль, вздохнул Пробус, у меня здоровое сердце. Обморок – максимум, на что стоит рассчитывать. Увы, обморок меня не спасет.

– …избежать наказания. Каждый может оступиться. Мы же не звери? Мы дадим вам шанс загладить свою вину перед родиной…

Старый, как мир, прием. Добрый и злой следователи. Юнец – добрый. Хотя, по идее, должно быть наоборот: добрая роль лучше подходит для женщины. Злой, добрый – какая, к фагу, разница?! Тебе дают шанс, идиот!

– Золотые мои…

– Что?!

– Да я… все, что прикажете…

Кто это сказал? Черный туман таял, редел, расползался клочьями.

– Все, что прикажем?

– Солнышки, ласточки… Вам нужна информация?

– Нам нужен Диего Пераль.

«Дурак-варвар? – едва не спросил Пробус. – Зачем он вам? Он даже не коллантарий, он всего лишь пассажир…» Нет, не спросил – закусил губу так, что потекла кровь. Бывший наладчик еще не оправился от потрясения, но хорошо понимал, кто здесь задает вопросы.

* * *

Снег вкусно похрустывал под копытами. Искрился под косыми лучами утреннего солнца, слепил глаза. Вороной жеребец Диего фыркал, косясь на всадника, извергал из ноздрей облака морозного пара. В такие моменты вороной напоминал сказочного дракона. Жеребцу хотелось в галоп: размяться, да и согреться, чего уж там. Кобыла Пробуса с самого начала уразумела, кто тут главный. Она шла ленивым шагом, не пытаясь проявлять самостоятельность. Наше дело маленькое, пусть жеребцы решают. Маршрут маэстро выбрал знакомый: по целине убранного поля вокруг имения, затем – обогнуть березовую рощу, выбраться на укатанную дорогу, и по ней – обратно. Сейчас они ехали мимо рощи. Усадьба скрылась за деревьями, дорога еще не показалась. Вокруг – ни души. Можно было подумать, что Пробус с Пералем одни на планете.

Помпилианец огляделся по сторонам: никого.

– Не волнуйтесь, – Диего истолковал беспокойство спутника по-своему. – Тут можно не опасаться ни разбойников, ни волков. Я интересовался у господина Пшедерецкого. Первых в округе нет, а вторые не нападают на людей днем. Это вам не космос со стаями всякой дряни!

– За два года на нас напали впервые!

– Я помню, что говорил на этот счет мар Фриш, – помолчав, маэстро сменил тему. – Все-таки верховая езда в колланте дает результат. Вы хорошо держитесь в седле. Для новичка – просто отлично. Выедем на дорогу – перейдем на рысь. Уверен, вы справитесь.

* * *

– …вы справитесь. Подайте сигнал, когда выманите Пераля из усадьбы. Останетесь наедине, без свидетелей, тут мы и подоспеем.

– Шанс, – вмешалась женщина-лиса. – Первый и последний шанс. Контрольное задание. Справитесь – рассчитывайте на сотрудничество. Нет – обойдемся без вас. Якатль Течли, ваш тузик. Гиль Фриш, гематр. Лемба Джитуку, вудун… Продолжать?

– Нет, – прохрипел Пробус, глядя в землю.

– Вы все поняли?

– Я все понял. Я выманю Диего Пераля из усадьбы и подам сигнал.

– Я настроил ваш уником, – юнец вернул Пробусу его коммуникатор, – на отправку сообщения. Функция автопеленга работает. Вот «горячий сенсор». Снимаете блокировку, одно касание – и…

* * *

Снежная целина закончилась. Дорога легла под копыта лошадей. Солнце вставало за спинами всадников, дорогу перечеркнули длинные тени.

– Ну что, готовы? Итак, рысь…

Аэромоб коршуном упал с небес. Еще миг назад его не было, и вот – на землю рухнула капля серебристого металла. Ошметки снега – во все стороны. Брызги, пар… Из облака пара вышла женщина в лисьем полушубке и легкомысленной вязаной шапочке.

– Донья Эрлия?! Что вы здесь делаете?

Женщина остановилась в десяти шагах от Диего Пераля. Гримаса ликования, превратившая лицо женщины в хищную маску, сменилась выражением полного, абсолютного равнодушия. Спурий Децим Пробус, гражданин Великой Помпилии, знал, что сейчас произойдет.

Маэстро потянул ногу из стремени, желая слезть с лошади.

Не успел.

IV.

Колесницы судьбы.

(несколько дней назад).

Над кратером Тафари собиралась гроза. Небо стремительно темнело; казалось, не тучи наползают со всех сторон, но сама космическая чернота проступает сквозь белесую синь киттянского неба, как чернила сквозь марлю. Еще чуть-чуть, и мрак опустится на планету, сомнет, растворит в кислотной тьме. Зрелище было из редких, мар Дахан даже задержался на четыре с половиной секунды. Запрокинув лицо к небу, старый тренер замер, фиксируя в памяти всю картину до мельчайших подробностей. Алам Яффе шел к нему по дорожке меж пушистых метелок пампасной травы, застывших в томительной тишине. До встречи осталось семнадцать секунд, с учетом взятой мар Даханом паузы. Гроза, подумал тренер. Пауза. Я не готов к разговору, вот и тяну время. Я владею сведениями, важными для Яффе. Но что я скажу ему? Что решу утаить? Не стану утаивать ничего?

Для принятия окончательного решения Эзре Дахану не хватало данных.

Диего Пераль находится на Сечене. Он жив и здоров. Это сообщила тренеру Джессика Штильнер – час назад она говорила с эскалонцем по гиперу. Сеньора Пераля и помпилианку, страстно желавшую заклеймить маэстро – Китту и Сечень – разделяли сто семьдесят три с четвертью парсека. Вряд ли журналистке известно, где скрывается Пераль. Тем не менее имелась вероятность, что рано или поздно помпилианка это выяснит, и тогда спасти Диего смогут только люди алама Яффе.

Ситуация менялась слишком быстро. Диего Пераль обладал информацией, в которой заинтересованы и Яффе, и помпилианцы. Вероятность – семьдесят девять и одна десятая процента. Далее варианты ветвились, множились, не поддаваясь точному расчету. В итоге все сводилось к главному вопросу: сочтет ли алам Яффе целесообразным защитить Пераля от помпилианцев? Или посчитает, что ликвидировать носителя информации будет надежней и проще? Слишком много неизвестных факторов, слишком много…

– Мир вам, мар Дахан.

– И вам мир, алам Яффе.

– Вы хотите говорить со мной о Диего Перале.

Это был не вопрос – утверждение. Люди-статуи замерли в трех шагах друг от друга. Шевелились только губы.

– У меня к вам просьба, – Эзра Дахан принял решение. – Прошу вас, представьте, что Диего Пераль находится рядом с вами. Допустим, он стоит вот здесь.

Статуя тренера ожила, обозначив место точно выверенным жестом.

– Зачем?

Голос и выражение лица Яффе остались прежними. Но старик отлично видел: алам удивлен. Даже в некотором роде сбит с толку.

– Просто выполните мою просьбу. Смоделируйте мысленно ситуацию. Это важно.

– Хорошо.

Прошло две с четвертью секунды, и поза алама изменилась. Взгляд отпустил тренера, быстро скользнул по сторонам. Яффе неуловимо качнулся туда, где стоял предполагаемый маэстро. Замер, опустив подбородок ниже обычного. И вновь посмотрел на Эзру с демонстративным, искусственным раздражением.

– Диего Пераль находится на Сечене, в имении Антона Пшедерецкого.

Яффе молчал пять с половиной секунд.

– Когда мы приветствовали друг друга, – наконец произнес он, – вы еще не решили, сообщать мне это, или нет. Что повлияло на ваше решение?

– Вы изменили позу.

– Уточните.

– Когда я попросил вас представить сеньора Пераля, вы встали так, как если бы собирались сражаться за Диего Пераля. Вместе с ним, не против него. Мне этого достаточно.

На сей раз пауза затянулась надолго.

– Оригинальная методика, – кивнул Яффе. – Я потрясен. Вы бы не хотели поработать на Бюро? Иногда возникают ситуации, в которых ваши навыки могли бы оказаться весьма полезными.

– Благодарю за предложение. Я пока воздержусь.

– Если передумаете, вы знаете мой номер. Я у вас в долгу.

Яффе быстро зашагал прочь, на ходу доставая уником. Налетел порыв ветра, пригнул к земле метелки травы, взъерошил и растрепал волосы алама.

Гроза была рядом.

V.

– Что за черт?!

Зря он помянул нечистого. Впрочем, это уже мало что меняло. Исчез Пробус вместе с гнедой кобылой, исчез вороной жеребец Диего; исчез аэромоб, серебряный ангел Ойкумены, сошедший с небес. Осталась донья Эрлия; более того, ее вдруг сделалось чрезвычайно много. Даже после самой жестокой пьянки у Диего никогда не двоилось в глазах. Мутило, раскалывалась голова, отказывались служить ноги. Но зрение – нет, зрение не подводило. Сейчас же перед ним выстроились пять Эрлий-близнецов, облаченных в старинные доспехи – точные копии экипировки Пробуса под шелухой. В одной роте, небось, служили: чешуйчатые латы, шлемы с гребнями, поножи, щиты, мечи…

А он, Диего, что характерно, до неприличия трезв!

Маэстро помотал головой. Пару раз моргнул – помпилианки никуда не делись. Собираться в единое целое они тоже отказались. Крайняя справа отложила щит на траву, слегка тронутую изморозью, присела у импровизированного горна из дикого камня, каля в пламени железный прут. Другая с трудолюбием кузнечного подмастерья раздувала мехи. Троица их сестер, чуть замешкавшись, начали теснить Диего, наступая с фронта и обходя с флангов. Местность, оценил маэстро. Куда делась дорога? Вместо укатанного тракта, снежной целины по обочинам и слепяще-яркой бирюзы над головой – голая степь, покрытая рыжеватой, местами седой щетиной. Свинцовый блин небосвода ощутимо давил на плечи. Колючая крупа секла лицо, стылый ветер пробирал до костей…

Меня загоняют, отметил маэстро.

Куда? Зачем?!

По счастью, медлительный тупица-рассудок жил своей жизнью, а тело – своей. Скользящий шаг; выпад, скорее финт, с мгновенным выходом из меры. Диего не собирался никого убивать. Выпадом он заставил ближайшую Эрлию отпрыгнуть, закрыться щитом, нарушить порядок облавной дуги – и с легкостью вырвался из наметившегося окружения. Лишь сейчас Пераль разглядел, какую западню ему готовили. За спиной маэстро возвышался щит – дальний родич щитов, которыми орудовали женщины, вкопанный в землю гигант из занозистых, посеревших от непогоды досок. На щите крепились разомкнутые кандалы для рук и ног, а также фиксирующий ремень на уровне головы.

– В чем дело, доньи Эрлии?

Обращаясь к журналистке во множественном числе, Диего мысленно примерил колпак шута. Динь-динь, бубенчики, дуракам закон не писан.

– Вы собрались меня пытать?

Деловитые, как муравьи, женщины придвинулись ближе. Лицам их, верней, бесстрастию, отраженному на лицах, позавидовал бы и гематр.

– Или это у вас такие любовные игры?

Его упрямо гнали к щиту.

– Почему вас пятеро?

Господи, с опозданием воззвал Диего. Да свершится воля Твоя! Я же под шелухой, Господи… Что за дьявольское наваждение?! Господь не откликнулся, промолчал и сатана.

– Мы в колланте? Куда мы летим?!

Две Эрлии оставили горн и присоединились к сестрам-загонщицам. Та, что раздувала мехи, обнажила меч. Вторая вооружилась железным прутом, извлеченным из горна. Прут был снабжен мощной дубовой рукоятью. На противоположном конце рдел раскаленный кругляш. Тавро, понял маэстро. Такими штуками в Эскалоне клеймят скот.

Проклятье! Клеймо! Эрлия – помпилианка…

– Вы намерены взять меня в рабство?!

Вместо ответа пять Эрлий ринулись в атаку. Собственно, это и был ответ. Диего удалось выскользнуть из кольца в последний момент. Он по-заячьи прыгал из стороны в сторону, с бешеной, невозможной в реальном мире скоростью отражая удары. Сейчас Диего Пераль радовался одному – тому, что орудует тяжелой рапирой никак не медленнее проклятого дона Фернана; и жалел об одном – ему чертовски не хватало кинжала для левой руки. Отобрать меч у кого-то из Эрлий? Звон, лязг. Лязг, звон. Хриплое дыхание, пар изо рта. Мелькает безумный калейдоскоп – женские лица в обрамлении бронзовых нащечников.

– Я не хочу вас убивать!

Двигаться, все время двигаться. Движение – жизнь. Или свобода? Не думать! Не тратить силы на бесплодное жонглирование словами. Движение и дистанция. Вход в меру, выход из меры. Мечи короткие, считай, матросские тесаки. Не подпускать близко.

Пляши, дурак!

Он не представлял, что отряд может действовать так слаженно. Отряд? Пятеро против одного; пятеро как одна. Эрлии смыкали строй, рассыпались цепью, связывали плотным боем, норовя зайти со спины. Маэстро выбивался из сил, изобретал финт за финтом, лгал каждым взмахом клинка – и не мог заставить их мешать друг другу. Вершиной подвигов Диего был краткий миг замешательства. Этого хватало, чтобы в очередной раз вырваться из окружения.

– Я…

Не вынуждайте меня, хотел крикнуть он. Не требуйте, чтобы я убивал. Не надо… Споткнувшись, Диего потерял драгоценную секунду, и клинок острей бритвы дотянулся, вспорол бедро. Вечно мне режут бедра, возмутился маэстро. Что за дрянная фортуна! Кровь и боль под шелухой ничуть не отличались от настоящих. Спасибо им – на кровь и боль мастер-сержант Пераль, не обремененный светскими манерами, отвечал кровью и болью.

Можно сказать, они выводили мастер-сержанта из спячки.

Клинок рапиры чиркнул по краю щита, окованному металлом. Прошел впритирку, клюнул женщину в горло, не защищенное доспехом – и быстрей змеи выскользнул обратно. Эрлия упала на колени, уронила щит, схватилась за шею. Между пальцев брызнуло красным.

– …как объект оказался на Хиззаце? Это связано с мятежом в Эскалоне?

– Мятеж? Нет, скорее жесткое порно. Наш бравый вояка соблазнил несовершеннолетнюю дочку местного гранда. Серый волк и кудрявая овечка…

– О, да это любовь!..

– Шлюха! Грязная подстилка!

Стараясь не хромать, Диего отступил на шаг. Он не видел, как в момент смертельного укола рапира в слабой, гибкой трети клинка поплыла сизо-черной струйкой крохотных мушек, щупальцем комариного роя. Он видел другое: зал заседаний, люди в военной, незнакомой маэстро форме, Эрлия Ульпия, куратор службы специальных дознаний в чине обер-манипулярия, с издевкой кривит яркий рот: «О, да это любовь!» Откуда он знает ее должность? Воинское звание? Какая разница?! Трижды, тридцать раз кряду Диего Пераль отправил бы мерзавку в ад только лишь за интонацию, с которой она произнесла слово «любовь».

Храпя, булькая, женщина мешком завалилась набок.

– Шлюха! Дрянь!

У маэстро перехватило горло. Тяжело дыша, он замолчал – и услышал, как свинцовые небеса сотряс вопль отчаяния и гнева, вырвавшийся из четырех глоток.

Молчание кончилось. Бесстрастие кончилось.

Я больше не раб, понял Диего. Кем бы я ни стал, прикончив пятую часть Эрлии, я больше не раб. Маэстро знать не знал о сложных взаимоотношениях помпилианцев с их рабами, но муравьи, желающие затащить полудохлую муху в муравейник, обернулись волчицами, бьющимися за родное логово, полное слепых детенышей. Я – равный, изумился маэстро. Я равен им, я ничем не отличаюсь от них – и это была последняя внятная мысль Диего Пераля.

Женщины? Кто сказал, что женщин нельзя убивать?!

Сдерживая натиск бешеных фурий, парируя удары и разя в ответ, маэстро прорвался к дощатому щиту. Встал с тыльной стороны, свободной от кандалов, прижался спиной к шершавому, занозистому дереву. Размашистым мулине отогнал Эрлий прочь – и, когда женщина, опрометчиво задержавшись в мере, нагнулась за выбитым мечом, Диего вонзил ей рапиру чуть выше ключицы.

– …для розыгрыша наш герой-любовник уж слишком изобретателен. А по виду – простак простаком.

– Его отец – драматург. Сынок мог пойти по стопам папаши.

– В склонности к изящным искусствам объект не замечен. Завалить в постель невинную аристократочку, а потом удрать с ней от разъяренного папаши – это запросто. Но выдумать пассажирский коллант с астланином… У него не хватило бы фантазии.

– Не хватило у сына – могло хватить у отца. Проверить все сочинения Луиса Пераля на предмет подобных эпизодов…

Раненая нога подвела: маэстро опоздал с возвращением. Лезвие меча располосовало предплечье, пальцы, сомкнутые на рапирной рукояти, начали неметь. Высвободив клинок, Пераль ударил Эрлию гардой в лицо. Хрустнула кость, помпилианка закричала; рядом, словно ожившее эхо, заходилась в крике другая Эрлия, орудуя клеймом. Самоубийственным выпадом, вытянувшись в звенящую струну, маэстро вынудил ее завопить громче – острие рапиры, вибрируя от жажды крови, вошло в локтевой сгиб.

– …полномочия контактера?

– В случае подтверждения версии с нестандартным коллантом – самые широкие полномочия, вплоть до вербовки с раскрытием собственного статуса.

– Материальное поощрение объекта?

– Деньги, устройство на работу, оформление гражданства, секторальной визы… Вряд ли у объекта окажутся чрезмерные запросы.

– А в случае, если подтвердится версия с провокацией?

– Если не захочет сотрудничать – вплоть до силового захвата и вывоза на ближайшую имперскую планету. Живым. Обязательно живым – нам нужна информация…

Железный прут упал на влажную землю. Кругляш клейма зашипел и стал гаснуть, подергиваясь сизой окалиной. Пронзительный, нечеловеческий визг ударил в тусклый, грязно-серый лед, нависший над степью, расколов небеса пополам. Трещина ширилась, в разлом ворвался луч солнца – и Диего Пераль едва не свалился с вороного жеребца, чудом успев схватиться за луку седла.

VI.

– В-вы…

Пробус пятился от Диего. Сойдя с дороги, тщедушный человечек выше колен увязал в снегу, оступался и едва не падал. Зачем, подумал маэстро. Зачем он слез с лошади?

– Как вы…

Он поперхнулся и умолк. Диего проследил за безумным взглядом помпилианца. Женщина лежала на дороге. Шевелится? Пытается встать? Маэстро оставил седло, шагнул ближе, не зная, что намерен делать: помочь или добить. Увидел закатившиеся глаза, черты лица, искаженного судорогой, и уверился: Эрлия без сознания. Тем не менее, пальцы левой руки лже-журналистки настойчиво скребли плотный снег тракта, оставляя в нем глубокие борозды. Правый кулак сжимался и разжимался с размеренностью механизма. Ноги дергались вразнобой, как у висельника в предсмертных конвульсиях.

Туловище – колода, обряженная в лисий мех.

– Что с ней?

– Я не знал! Клянусь, не знал!

– Что с ней, болван?!

– Я не виноват!

Хрустел, скрипел снег. Пробус выписывал странные петли: выбирался на дорогу, вновь убредал в целину, заходил справа, слева. Казалось, маэстро окружает силовое поле – помеха для испуганного человечка.

– Чего вы не знали?!

Оторвать взгляд от сломанной заводной куклы, в которую превратилась Эрлия, стоило колоссального труда. «О, да это любовь!..» Пераль вспомнил, услышал заново, как красотка-офицер, затянутая в черный мундир, произносит оскорбительно насмешливую фразу – и не почувствовал ничего. Фляга сердца опустела, бешенство вылилось до последней капли. Шлюха, подумал он. И сразу же за этим: я думаю, как гематр. Святой Господь, я думаю, как гематр, как кусок камня…

– Не знал! Клянусь! Она хотела с вами встретиться!

– Идите сюда.

– Просто встретиться! Она не сказала, зачем! Меня заставили! Мне угрожали… шантажировали…

Пробус замычал, хлюпая носом.

– Идите сюда, – раздельно, по слогам, произнес маэстро. – Посмотрите, что с ней.

– Я не врач!

– Вы помпилианец! Она хотела меня заклеймить…

– Я…

– Что с ней? Вы должны знать!

– Я не виноват! Золотце, счастье мое, я ни при чем…

– Я вас не трону, – откровенно говоря, Диего едва держался на ногах. – Клянусь честью. Ну идите же, черт вас дери!..

Осторожно, бочком, Пробус приблизился:

– Великий Космос! Что вы с ней сделали?!

– Проткнул рапирой. Их там было много.

– Рапирой?!

– А чем же еще?! – вызверился Диего.

– У вас там было оружие?!

Диего выразительно сплюнул под ноги собеседнику. Пробус не отреагировал. Он раскачивался, переминаясь с ноги на ногу, взгляд его блуждал по сторонам, ни на чем не задерживаясь дольше секунды. Губы тряслись, смешно плямкая. Из уголка рта на подбородок текла ниточка слюны. Как бы в обморок не грохнулся, с беспокойством подумал маэстро. Повредится в уме, спасай потом обоих…

– Ее хватил удар? Или это у вас вроде насморка?

Пробус отшатнулся:

– Уд‑д‑д… Удар, д-да. Не бейте меня!

– Ей нужен врач?

– Врач?! Она же хотела взять вас в рабство!

– А вы меня продали с потрохами. Так что теперь, похоронить вас здесь?

– Ее похоронить, – честно ответил Пробус. – Меня простить. А?

– Вы умеете управлять аэромобом?

– Умею…

– Заводите машину.

Автопилот подслушал реплику маэстро, или живой человек, сидящий в кабине, но серебристая капля при этих словах сорвалась с места и исчезла в небе так быстро, словно за машиной гнались все дьяволы ада.

– Он улетел, – доложил Пробус, бледней мела. – Мне нечего заводить.

Диего вздохнул:

– Господь любит убогих. Сеньор Пробус, вы из Божьих любимцев…

Ему повезло: в седельных сумках нашлись запасные ремни для починки сбруи и моток прочной веревки.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Монах:

Все зло из космоса! Как сказано в писаньи, Диавол точит рог в кромешной тьме, Исполненной ужаснейшим мерцаньем! То души грешников, как тыщи фитилей, Все тлеют и никак огнем не разродятся…

1‑й забулдыга:

Красавица, налей!

2‑й забулдыга:

И мне!

3‑й забулдыга:

И мне налей!

Монах:

Во мраке мерзком огоньки роятся, Воистину сей космос – злостный ад, Откуда к нам гнуснейшие из гнусных…

1‑й забулдыга:

(любуется служанкой)

Ах, что за грудь!

2‑й забулдыга:

А ляжки?

3‑й забулдыга:

Вот так зад!

1‑й забулдыга:

Сказал бы – булочки, вкуснейшие из вкусных!

Монах:

…летят, коварных замыслов полны!

2‑й забулдыга:

Так хочется рукой залезть в штаны, Да не своей, а сдобной белой ручкой – Твоей, красотка!

Служанка:

(сует ему руку в штаны)

Так? Яичек кучка И жалкий шпендрик тряпочкой висит! Разок залезла – больше не проси!

2‑й забулдыга:

Коварная! Ты лжешь!

Монах:

Из Ойкумены К нам движутся грехи – полк за полком, И надо быть последним дураком, Дабы не видеть: эти перемены – Плоды геенны! Да, плоды геенны, Где вам страдать с утра и дотемна…

1‑й забулдыга:

Вина!

2‑й забулдыга:

Вина!

3‑й забулдыга:

Вина и каплуна! Эй ты, монах! Не хочешь ли винца?

Монах:

К вам милосердье стукнулось в сердца? Не откажусь! О, дивная лоза! И крепко, и прозрачно, как слеза!

1‑й забулдыга:

А ведь оно из космоса, клянусь! Поставки от гематров!

Монах:

Что за гнусь! Налей еще, а я сейчас вернусь!

2‑й забулдыга:

Да это просто бык, а не монах!

Монах:

Я трижды бык! А у меня в штанах…

Служанка:

(сует руку ему под рясу)

В каких штанах? Ты без штанов под рясой!

Все хохочут.

Монах:

А вы бы помолчали, лоботрясы!

Глава десятая. Инсульт с осложнениями.

I.

Капля серебра уходила к городу.

На стальном листе небес, над снежной равниной, исчерканной каракулями санных путей, капля была слабо заметна. Когда она вспыхивала, угодив под случайный, готовый сразу же увязнуть в трясине облаков луч солнца, вместе с ней искристым заревом полыхала частая поро́ша, встав от земли до неба. Блеск капли терялся, смущался, гас. Но путь продолжался – автопилот возвращал аэромоб на стоянку, повинуясь диктату заложенной в него программы.

В капле, напичканной уймой машинерии, словно в материнской утробе, пронизанной сосудами и нервами, свернулся калачиком унтер-центурион Крисп Сабин Вибий. Плотно зажмурившись, он сосал большой палец правой руки. Ноготь уже начал синеть – сам того не замечая, Крисп слишком сильно вцепился зубами в импровизированную соску. Говорят, боль отрезвляет. Сейчас молодого унтер-центуриона не отрезвила бы и ампутация без наркоза.

У Криспа было шестьдесят два раба. Связанные с хозяином ментальной пуповиной, разбросанные по станциям Квинтилиса – родной планеты Криспа – они безмолвно снабжали Великую Помпилию энергией, принося своему господину, руководящему центру симбиотического мультиорганизма, разумный доход. Время от времени рабы истощались, и Крисп менял их на свежих. За свою, скажем прямо, не слишком длинную жизнь Крисп клеймил ботву около трех сотен раз. Он отлично знал, как это делается, и не ждал сюрпризов от клеймения, затеянного Эрлией. Едва начальство вцепилось в объект, утаскивая Диего Пераля под шелуху, Крисп утратил все чувства, какие мог испытывать в отношении объекта. Аналогичная деформация психики случилась и у завербованного коллантария-помпилианца. Кто иной пожалел бы, что у такой выигрышной сцены всего двое зрителей, и те до краев полны равнодушия. Кто иной, но только не Крисп – с отменным хладнокровием он ждал, когда объект станет рабом, и дождался кромешного ужаса. Аритмично содрогаясь, Эрлия лежала на снегу, объект с интересом рассматривал ее, как энтомолог – бабочку, насаженную на иглу, а к унтер-центуриону Вибию вернулись все эмоции в полном объеме, и этого удара Крисп Сабин Вибий не выдержал.

Не будь он столь бесчувственным за миг до потрясения, ему было бы легче.

– …обстановку! – прорвалось сквозь пелену.

Обстановка, подумал Крисп. Обстановочка. Он прятался глубоко-глубоко под толщей воды, он пускал слюни и хихикал, нимало не интересуясь происходящим на поверхности. В глубине души Крисп знал, что всплывать не стоит. Будет хуже, хотя, казалось бы, хуже некуда.

– …доложить обстановку! Боец, ты слышишь меня?

Нет, замотал головой Крисп. Не слышу.

– Что у вас произошло?!

Боец, подумал Крисп. Почему манипулярий Тумидус зовет меня бойцом? Мы же не в армии? Боец… Слово крючком вонзилось где-то в районе затылка, превратилось в поплавок, а может, в спасательный круг – и поволокло унтер-центуриона наверх, к проблемам, которые притворялись воздухом. Ими дышишь, в последний раз хихикнул Крисп. Дышишь проблемами, вот ведь смешно. Заболел прикушенный палец, от неудобной позы стрельнуло в пояснице.

– Докладываю обстановку…

– Объект с вами?!

– Докладываю обстановку, – чужим голосом повторил Крисп. – Во время клеймения объект психически травмировал обер-манипулярия Ульпию. В данный момент объект везет манипулярия Ульпию в усадьбу Пшедерецкого.

– Травмировал? Психически?!

– Так точно.

– Ты в своем уме, боец?

– Так точно, в своем. В отличии от обер-манипулярия Ульпии.

Лицо Марка Тумидуса, целиком заполнив голосферу внешней связи, исказилось, как от помех. Это доставило Криспу извращенное, удивившее его самого удовольствие. Потрясение любимчика Главной Суки в какой-то мере оправдывало поведение унтер-центуриона Вибия, недостойное мужчины и офицера.

– Ваша версия случившегося?

А он быстро приходит в себя, отметил Крисп. Быстрей меня. И палец не сосет, и тон официальный. Похоже, в биографии манипулярия Тумидуса хватало чудес пренеприятнейшего свойства – успел привыкнуть. Ну да, четыре орла в петлицах. В его-то годы…

– У меня нет версии.

– Возвращайтесь. Я жду вас в центре. Преследовать объект запрещаю…

Тумидус говорил так, словно не автопилот вел машину к городу, а Крисп лично гнал аэромоб к имению Пшедерецкого, намереваясь штурмовать усадьбу в одиночку. Обращение на «вы» усиливало иллюзию. В другой ситуации Крисп даже мог бы обмануться собственной значимостью.

– Предпринимать какие-либо действия без согласования со мной запрещаю. Ваша нейтральная позиция оправдана чрезвычайными обстоятельствами. Если объект в состоянии…

– У меня есть версия.

– Слушаю.

– У нас имеются записи с жучка, подсаженного объекту…

От всей души, по-детски, Крисп был благодарен манипулярию Тумидусу. На его месте сам Крисп убил бы придурка, у которого то нет версии, то есть. Честное слово, убил бы и в землю закопал.

– Джессика Штильнер вслух предполагала, что объект – латентный телепат. Перед этим объект делился с ней фактами, которых знать не мог. Точнее, не мог бы узнать обычным путем…

Аналитика спасала, возвращала уверенность в себе. Рассуждая, Крисп препарировал кошмар. Страх, названный по имени, не страх. Страх, разобранный на запчасти – рутина.

– Предположим, что во время клеймения у объекта произошла первичная активация. В таких случаях телепаты работают на пределе своей мощности, не контролируя последствия. Телепат в условиях прим-активации способен противостоять клеймению. Мастерство пси-хирурга или полицейского ментала-эксперта первично активированный телепат заменяет грубой силой. В концепцию не укладывается только один факт…

– Какой?

– Он не потерял сознание.

– Уточните!

– После прим-активации телепаты испытывают резкий упадок сил. Во всяком случае, так утверждают специалисты. Хотя я допускаю, что объект способен продержаться до возвращения в усадьбу. Вернется и сляжет в постель…

– Значит, телепат? – в тоне манипулярия крылось облегчение, сходное с состоянием Криспа. Чудо растворилось в логике. Телепат против помпилианца: конфликт редкий, но вполне объяснимый. – Вы правильно сделали, что не вмешались. Прибавьте ходу, у нас мало времени…

Капля серебра неслась над снежной равниной.

II.

– Я сделал все, что мог.

А он постарел, отметил Диего, разглядывая доктора, срочно вызванного к Эрлии. Хуже того, он начал дряхлеть. Клинышек бородки – чистый иней, и виной тому не сеченские морозы. Сеть морщин на некогда гладком лице, румянец щек болезненный, как при лихорадке… Откуда я знаю этого человека? Оттуда же, откуда и управляющего имением, седого красавца Прохора: Китта, смотровая площадка у водопада, тень рапиры ползет к дону Фернану, расслаивается по дороге, звенит струйками комарья…

– Как она?

Вопрос Пшедерецкого прозвучал сухо: ни сочувствия, ни беспокойства. Доктор замялся, без особой надобности поправил очки:

– Похоже на геморрагический инсульт…

Он обвел взглядом коллантариев, не нашел на лицах понимания и счел нужным перевести на общедоступный:

– Разрыв сосуда, кровоизлияние в мозг. Все симптомы… К сожалению, речь идет о помпилианке. Не сочтите мои слова признаком расизма, и уж конечно, изменой долгу медика, но их мозг, с учетом, прости господи, расовой специфики…

Все ждали.

– Старческая болтовня, – прервал доктор сам себя. – Извините, ради бога. Говорю глупости, оправдываюсь, уточняю оправдания… Ну вот, опять. Короче, стопроцентной уверенности у меня нет. Картина смазана, нуждается в уточнении. Томография, анализы… Я ввел ей этамзилат натрия. Состояние больной стабилизировалось, но, увы, остается крайне тяжелым. Ей необходим врач-помпилианец, стационарное оборудование…

– Ваши рекомендации?

– Следует связаться с медцентром при имперском представительстве.

– У вас есть номер представительства?

– Номер их медицинского центра? Да, разумеется…

– Так связывайтесь!

Доктор вздрогнул. Он не ожидал от Пшедерецкого столь яркой экспрессии. Бородка дрожала, доктор хмурился, часто-часто моргая.

– Ну да, конечно… Простите старика, Антон Францевич… – он потянул из внутреннего кармана сюртука уником. – Алло, диспетчер? Срочный вызов… да, помпилианка… Что? Нашли на дороге…

Доктор перевел красноречивый взгляд на Пшедерецкого и Диего, стоявших бок о бок. Те, не сговариваясь, энергично кивнули: все верно!

– …подозрение на инсульт… записывайте адрес… нет, в сознание не приходила… Прошу вас, поторопитесь!

Сфера погасла: диспетчер дал отбой.

– Они приняли вызов, но помпилианского нейрофизиолога в центре сейчас нет. У него выходной. Они с ним свяжутся. Потребуется время…

– Сколько?

– Я не знаю… Час, два…

– Она продержится?

– Надеюсь…

– Вот что, дорогой Адам Сигизмундович, – Пшедерецкий доверительно приобнял доктора за плечи, уводя вглубь дома. – Вы бы не могли посидеть с больной до прилета вашего коллеги? Я выделю вам слугу. Если что-то понадобится…

Голос хозяина стих, затерялся в недрах усадьбы.

– Я вам сочувствую, сеньор Пераль, – мимоходом, словно возвращаясь к прерванной беседе, произнес Гиль Фриш. Минутой раньше гематр оккупировал антикварное кресло с львиными лапами ножек и подлокотников. – Вы совершенно не умеете врать. Наверное, трудно жить с таким складом ума.

Кресло скрипнуло в подтверждение сказанного, хотя гематр сохранял неподвижность.

– Что вы имеете в виду?

– По вашим словам, вы нашли эту женщину во время конной прогулки. Она лежала на дороге без сознания. Я все верно запомнил?

– Вы гематр, – буркнул Диего. – Мне бы вашу память…

Вот же сволочь, подумал он. Раздевает догола, при всей честной компании. А что прикажете делать? Выставить Пробуса предателем? Рассказать, как донья Эрлия подкупала меня головой дона Фернана? Пыталась выжечь клеймо?! Нет уж, благородные сеньоры, идите-ка вы темным лесом…

– С моей памятью, – мар Фриш заложил руки за голову. Жест вышел искусственным, нарочитым, как любое псевдоэмоциональное движение гематра, – вы бы не прожили и дня. А я бы и трех часов не прожил с вашей удачей.

Отец небесный, вздрогнул Диего. Это же шутка!

– Теперь моя очередь, – гематр внимательно следил за Пералем, как если бы подозревал, что маэстро способен броситься на него с кулаками. – Правда ситуации заключается в том, что госпожа Эрлия работает на имперскую службу безопасности…

В залу вернулся Пшедерецкий. Встал в дверях, опершись о косяк, махнул Фришу: продолжайте, любезный!

– Через вас, сеньор Пераль, она надеялась выйти на наш коллант. Вероятность – девяносто шесть и четыре десятых процента.

– Фаг побери, Фриш!

– Ты знал и молчал?!

– Линять! Надо линять отсюда!

– Нас вычислили!

– Линять! Пока не поздно!

– Фаг! Фаг! Фаг!..

С истинно гематрийской невозмутимостью Фриш переждал вызванную им бурю и продолжил:

– Уверен, госпожа Эрлия сперва планировала склонить вас к сотрудничеству. Вы отказались, и она решила принудить вас силой. Вероятность – семьдесят два и одна десятая процента.

Хватит, разозлился Диего. Надоело.

– Она пыталась взять меня в рабство.

– Пыталась?!! – взвизгнул рыжий невропаст.

– Да. Результат вы видели сами.

– Он врет! Он под клеймом!

– Вы сошли с ума?

– Она им управляет! Он нас сдаст! Уже сдал!

– Это легко проверить.

Бесстрастность Фриша подействовала: рыжий заткнулся, лишь задушенно квакнул напоследок:

– Как?!

– Пробус, вы в силах отличить свободного человека от раба?

– Что?

Откровенно говоря, Диего не понимал, чем случай на дороге так потряс беднягу Пробуса. Но факт оставался фактом: маленького помпилианца терзал жесточайший стресс. По возвращении в усадьбу Пробус забился в самый дальний угол залы, прихватил с собой корзинку печенья и жрал в три горла – только хруст стоял. Диего видел, как после боя солдат тянет на баб или выпивку. Но печенье?! Оставалась надежда, что Пробус набьет живот, проветрится в сортире и очухается.

– Что? Что такое?!

Фришу пришлось повторить вопрос.

– Болван! – заорал Пробус. Казалось, его смертельно оскорбили. – Конечно, могу! Я родился на Октуберане! У меня была уйма рабов! Якатль, иди сюда! Сядь рядом, я дам тебе печеньку…

– Ответьте, как эксперт: сеньор Пераль под клеймом? Или он свободен?

– Свободен! – Пробус сорвался на фальцет. – Она его, а он!.. он её!.. Свободен! Свободен! Вы кретины, а он свободен!

– Вы гарантируете?

У Диего создалось впечатление, что мар Фриш переспросил скорее для остальных. Сам гематр в словах помпилианца не сомневался, насколько гематры вообще могут в чем-либо не сомневаться.

– Да! Да!!!

– Но как, брат?! – восхитился Джитуку. – Как тебе это удалось?!

– Мы выпали под шелуху, – обращение «брат» со стороны чернокожего вудуна покоробило маэстро. Он еще не до конца привык к демократическим манерам Ойкумены. – Там было пятеро Эрлий. В доспехах, с мечами. Одну я убил, другую тяжело ранил. Еще третью, в локоть… Вернулся: донья Эрлия лежит на дороге. Дергается…

– Убил?! Чем?!

– Рапирой. Она всегда при мне.

«У вас там было оружие?!» – эхом отдался в ушах вопрос Пробуса. Диего помнил, что после этого вопроса помпилианец сразу впал в прострацию. Не скрывая тревоги, маэстро оглядел коллантариев: как бы и эти… Да что они все на него таращатся?!

– Сеньор Пераль, вы ведь не антис?

– Нет.

– Не тайный помпилианец?

– Нет.

– Не телепат?

В голосе Фриша пробился намек на вкрадчивую ласковость. Так разговаривают со слабоумными детьми или душевнобольными. Чудо Господне – интонирующий гематр! – убедило Диего Пераля лучше любых слов: он вляпался в исключительное дерьмо.

– Телепат? – с усилием выдавил маэстро. Горло пересохло, язык превратился в шершавую тряпку. – Джессика Штильнер считает, что я – латентный телепат.

– Инициализация? Во время клеймения?

Мар Фриш размышлял вслух. Проклятье, выругался Диего. Да он взволнован не меньше Пробуса!

– Маловероятно, – вынес Фриш вердикт. – После схватки вы не потеряли сознание. И все же… О чем я сейчас думаю, сеньор Пераль? Я думаю очень «громко», я пытаюсь передать свою мысль вам. Если вы телепат, вы услышите хотя бы эхо. Сосредоточьтесь, прошу вас.

Диего в упор посмотрел на Фриша. Моргнул, закрыл глаза. Втянул затылок в плечи. Закусил нижнюю губу. Нет, ничего. Ничего, кроме хруста. Это Пробус на пару с дикарем дожирали печенье.

– Может, – предположила Анджали, – сеньор Пераль не знает, как пользоваться своими способностями? Что, если он нуждается в специальном обучении?

Фриш отмахнулся совсем по-варварски:

– Я передавал не просто мысль. Это был специальный тест. Он работает в девяносто восьми с половиной процентах случаев. Увы или к счастью, сеньор Пераль не телепат.

– Кто же он?

– Сеньор Пераль – коллантарий.

III.

– Вызов? Да, поступил. Четырнадцать минут назад…

Брови диспетчера взлетели на лоб:

– Погодите! Откуда вам известно про вызов?

Вместо ответа манипулярий Тумидус перегнулся через стойку, разделявшую его и диспетчера медцентра при имперском представительстве, и отстучал на сенсорной панели какой-то замысловатый код. Стучал он правой рукой, нимало не смущаясь тем, что панель была для него перевернута вверх тормашками. Левой рукой Марк Тумидус удерживал диспетчера, возмущенного таким наглым вмешательством в его деятельность – и удерживал, надо заметить, без особых трудностей.

– Это произвол! Вы…

Код сработал. В голосфере, колыхавшейся перед багровым лицом диспетчера, возникло сообщение, невидимое Криспу. Что бы там ни было написано, оно произвело на яростного цербера эффект выстрела из парализатора. Диспетчер превратился в кисель, слабо оформленный под человека.

– Слушаю вас, – подсказал Тумидус.

– Слушаю…

– Готов ответить на любой ваш вопрос.

– Готов ответить…

– Вызов пришел из усадьбы, принадлежащей Антону Пшедерецкому?

– Вызов пришел из усадьбы…

Крисп щелкнул пальцами, чуть не прищемив диспетчеру нос:

– Отомри!

Диспетчер подпрыгнул и ожил:

– Да-да, Пшедерецкий! Да, конечно!

– Предварительный диагноз?

– Подозрение на обширный инсульт.

– Бригада уже вылетела?

– Еще нет…

– Что за бардак?! Освободите дорогу!

Врач, детина с руками мясника и загривком тяжелоатлета, топнул ногой, словно пробуя ступеньку на прочность. Перед ним, загораживая спуск с лестницы в холл, плечом к плечу стояли Швабра и Веник. С момента посадки на Сечень эти двое неотлучно сопровождали Тумидуса, куда бы тот ни пошел. Еще на «Мизерабле», представившись по всей форме и не получив ответа, Крисп про себя назвал сладкую парочку Шваброй и Веником, и пусть его расстреляют, если он знал, почему.

– Немедленно! – врач грозно выпятил нижнюю челюсть. – Вы слышите меня?!

– Отставить, – вполголоса приказал Тумидус.

– Что значит отставить?

– Отставить конфликт. Вылет разрешаю, больную приказываю госпитализировать.

– Разрешаете?! Приказываете?!

Врач явно был не дурак подраться.

– Лечение на дому запрещаю, – в голосе манипулярия звякнул металл. – Больную доставить в центр как можно быстрее. Медицинскую помощь оказать на самом высшем уровне. Если потребуются консультации по гиперу, в расходах не стесняйтесь. Как только больная будет в состоянии перенести транспортировку на Октуберан…

Диспетчер активно жестикулировал, стараясь привлечь внимание врача. В свою очередь, врач тоже перешел на язык жестов: сжал огромные кулаки, воздел их над головой, потряс хорошенечко, выражая свое отношение к происходящему – и опустил руки.

– Идиоты, – вынес он диагноз. – Жертвы лоботомии. А то я без вас не знаю, что мне делать! Где вас таких набирают, придурков…

Швабра сдвинулась левее, Веник – правее, давая врачу пройти. В озвученных оскорблениях «жертвы лоботомии» услышали готовность сотрудничать, и все.

– Отставить, – велел Крисп.

И встал на пути врача, шалея от собственной смелости. Клещи, подумал унтер-центурион. Я – орех в клещах. Впереди – шагающий танк от медицины. Позади – любимчик Главной Суки. По бокам – Швабра, Веник, диспетчер и глухая стена. Сейчас клещи сомкнутся, хрустнет скорлупа…

Почему мне не страшно?

– Я слушаю, – спросил манипулярий Тумидус вместо того, чтобы приказать Криспу Сабину Вибию застрелиться. – Если это конфиденциально, нам предоставят отдельное помещение.

– Давайте просто выйдем, – предложил Крисп.

И – о чудо! – врач промолчал.

Трехэтажное здание медцентра размещалось в глубине парка, окружавшего представительство Великой Помпилии. Двумя крыльями центр охватывал площадку для парковки машин. Сейчас тут стоял серебристый аэромоб, в котором еще недавно сосал палец унтер-центурион Вибий, три наземных мобиля устаревших моделей – и «скорая помощь», белая с ярко-красной полосой. Снег у дверей расчистили, освободив дорожку с антискользящим покрытием. Возле низкого, по колено, утилизатора на земле валялась пара окурков. Фильтры обоих были испачканы губной помадой. Ожидая, пока Тумидус его догонит, Крисп брезгливо подцепил окурки лежавшим неподалеку маленьким, с ладонь, куском картона и бросил в утилизационную щель. Швабра, подумал он. Веник. Ага, держи карман шире…

– Докладывай, боец, – сказал Тумидус.

– Врача, – картон отправился следом за окурками, – должны сопровождать наши сотрудники. Специально обученные, готовые к силовому контакту.

– Зачем?

– Чтобы доставить обер-манипулярия Ульпию в медцентр.

– Объект сам обратился в центр, – с терпением, достойным сестры милосердия в психиатрической лечебнице, напомнил манипулярий. – Как минимум, это было сделано с ведома объекта и при его согласии. Ты считаешь, что вывоз обер-манипулярия Ульпии с территории усадьбы Пшедерецкого грозит осложнениями?

– Да.

– Мотивы?

– На месте объекта я бы не спешил расстаться с помпилианкой, которая отыскала меня на краю Ойкумены, чтобы взять в рабство. Я бы очень хотел задать ей ряд вопросов и получить внятные ответы. Я бы категорически запретил врачу госпитализировать больную, мотивируя это беспокойством за ее здоровье. Я бы потребовал, чтобы помощь больной была оказана на месте. Вся помощь, какая возможна в данных обстоятельствах. После чего я предложил бы врачу…

– Врач потребует госпитализации, – перебил его Тумидус. – Я бы на месте врача потребовал наверняка.

Крисп кивнул:

– Вы бы потребовали. И этот бык тоже потребует, не сомневаюсь. Вопрос в другом… На месте врача вы сумели бы обеспечить госпитализацию обер-манипулярия Ульпии? Обеспечить любой ценой? При вероятном сопротивлении людей, находящихся в усадьбе?

– Думаю, что да. При условии, что я буду вооружен.

– Учитывая, что объект – телепат?

– Пси-блокада. Она держится недолго, но для эвакуации больной – хватит.

– Вот поэтому я и настаиваю, чтобы врача сопровождали наши сотрудники. Способные в случае конфликта обеспечить эвакуацию. Как вы думаете, в центре найдется инъектор и препараты для пси-блокады? И последнее, самое главное. В усадьбе Пшедерецкого нас ждет не только телепат, успешно отразивший попытку клеймения. Нас ждет…

Марк Тумидус слушал, не перебивая.

– Я этого не учел, – сказал он, когда Крисп замолчал. – Моя вина. Ты что заканчивал, боец?

– Полуторку, – удивился Крисп. – Как и вы.

– Полуторку?

– Ну, пятнадцатое училище. Квинтилис, высшее военно-политическое при Академии имперской безопасности. Отделение аналитики. Ну да, вы, небось, из оперативников…

– Я из либурнариев, – ответил любимчик Главной Суки. Лицо Марка Тумидуса было таким кислым, словно все окурки мира выпрыгнули из утилизатора и рассыпались атакующей цепью. – Тренг, семнадцатое высшее военное, абордажная пехота. Значит, аналитик? Мне, боец, проще с врачом в усадьбу, для силового контакта… Проще, да нельзя.

– И мне нельзя, – вздохнул Крисп.

– Потому что аналитик?

– Меня в лицо знают. Объект, будь он неладен…

IV.

– Я не коллантарий.

– Заверяю вас…

– Ерунда. Я пассажир.

Шуршит галька на берегу Бухты Прощания. Шелестит трава на смотровой площадке водопада Гри-Гри. Ползут шустрые змейки, блестят огненной чешуей. Люди превращаются в костры, в вершины углов двойной сатанинской пентаграммы. Пламя вгрызается в плоть, разум, душу. Единственный способ, подумал Диего. Шанс вернуться туда, где ждет Карни. Мы бросили тебя, Энкарна де Кастельбро, живая ты или мертвая. Бросили, предали, укрылись на Сечене. Я даже не сказал тебе, что никто больше не летит на Хиззац…

– Вспомнил! – внезапно закричал Пробус. – Великий Космос, я вспомнил!

Тщедушный помпилианец зашелся отчаянным кашлем. Лицо его налилось дурной кровью, изо рта полетели крошки печенья. Вудун Джитуку барсом метнулся к задыхающемуся координатору колланта, одним могучим рывком выдернул беднягу из кресла – и от всей души припечатал ладонью между лопаток. Звук удара раскатился по зале орудийным выстрелом, эхом отразился от стен. Пробус содрогнулся, хрипя, выплюнул комок мокрого печенья. Из глаз его градом брызнули слезы, словно Пробус был клоуном, приспособившим клизмы-брызгалки на потеху публики.

– Сс-с-си… с-сибо, друг… Брат! С-си…

Сердобольная брамайни поднесла несчастному чашку клюквенного морса. Пробус залпом осушил чашку и обвел коллег уже вполне осмысленным взглядом.

– Согласие, – возвестил он.

– Скоро врач прилетит, – утешил Пробуса рыжий невропаст. – Ваш врач, помпилианский. Главный по мозгам. И тебя вылечит, и эту стерву…

– Идиот! – Пробус вернулся к прежнему лексикону. – Тупица! Помнишь старт с Китты? Мы не спросили у сеньора Пераля согласия! Ни тройного, никакого! У Пшедерецкого спросили, а у Пераля – нет! Забыли, все забыли, и ты первый забыл! Кому нужно, чтобы пассажир трижды согласился? Мне или тебе, балбес?!

Обличающий перст поверг рыжего в бездну ничтожества.

– Вы больше не пассажир, сеньор Пераль, – резюмировал Гиль Фриш. – Вы коллантарий, такой же, как и мы. Вероятность – девяносто восемь с половиной процентов.

Если верить гематру, ровно с той же вероятностью работал тест на телепатию, который Диего благополучно провалил.

– Мы никогда раньше не брали одного и того же пассажира в коллант повторно. Видимо, любой, кто побывал в большом теле, становится полноценным коллантарием.

– Вероятность? – мрачно съязвил Диего.

– Вероятность посчитать не возьмусь. Феномен нуждается в тщательной проверке.

– И я тоже коллантарий? – вмешался Пшедерецкий.

Хозяину дома надоело торчать в дверях, подпирая косяк. Как актер-премьер, меняющий мизансцену без указания режиссера, он пересек залу упругим шагом фехтовальщика, едва ли не пританцовывая, и демонстративно занял место во главе стола. Диего почудилось, что во время краткого променада дон Фернан дважды или трижды сменил Антона Пшедерецкого – и вновь, с очевидной неохотой, уступил подмостки своей сеченской ипостаси. Круг, подумал маэстро. Поворотный круг. Он хорошо помнил, как в Королевском театре для новой пьесы отца ставили поворотный круг – новинку, привезенную из-за океана, от косоглазых нихонов. Словно колесо фортуны, круг позволял быстро менять выгородку: дворец, лачуга, поляна в лесу. Разоренная строителями сцена чертовски походила на вспоротое чрево кита: какие-то ребра, падуги, колосники, сочленения, потроха… Маэстро подозревал, что Ойкумена, гори она огнем, тоже вертится на поворотном кругу. В разных местах идут разные эпизоды, актеры произносят реплики, жонглируют диалогами, действие стремится к неизбежной развязке, а Диего Пералю забыли сказать: комедию дают сегодня или трагедию.

– И вы тоже.

– Весьма любопытно. Насколько я понимаю, мы открыли новый метод подготовки коллантариев. На вашем месте я бы его запатентовал. Не забудьте включить в заявку нас с господином Пералем – в качестве соавторов открытия.

– Изобретения, – уточнил мар Фриш. – На открытия коммерческие патенты не выдаются.

Не в силах усидеть на месте, рыжий невропаст вскочил из-за стола:

– Люди! Человеки! О чем вы говорите?! Он отбился от помпилианки! Не дал лишить себя свободы! А вы…

– Что вы так всполошились, сеньор?! – не выдержал Диего. – У меня что, рог во лбу вырос? Клыки? Когти? Ну, отбился…

Деревенщина, осознал он, глядя на лица членов колланта. Все-таки я – махровая деревенщина.

– Противостоять клеймению способен антис или сильный телепат. Вариант с дуэлью двоих рабовладельцев я не рассматриваю, – Гиль Фриш убрал все намеки на интонацию, зато паузы в речи гематр рассчитывал с точностью механизма. – Все остальные беспомощны перед помпилианцами. Вы – варвар, при клеймении у вас не могло быть оружия. Но вы сами сказали: рапира. Рапира и воля к сопротивлению.

– Вот! Вот! – рыжий трясся от возбуждения. – Если он сумел, значит, и мы, да? Мы тоже?! Так, Гиль?!

– У нас нет статистики. Но уже сам факт, что сеньор Пераль оказался под шелухой при оружии, как во время выхода в большое тело, достаточно показателен.

Диего вспомнил утренний разговор с Пробусом:

– Оружие – это символ?

– Вы правы. Оружие в колланте – символ силы коллантария, способности постоять за себя. Оно осталось с вами, даже когда вас насильно выдернули под шелуху без всякого колланта. Думаю, то же произойдет при попытке заклеймить любого коллантария. До сих пор никто из помпилианцев не пробовал…

– Любого! Любого коллантария! Любого!

Все повернулись к Пробусу. Общее внимание нисколько не смутило координатора колланта. Пробусу было плевать. Пробус ликовал.

– Я тебе не ботва! – маленький помпилианец хлопал себя по ляжкам, подпрыгивал, кружился по зале волчком. Взмахивал кулаком над головой: грозил небу или госпоже Эрлии, лежащей в спальне второго этажа. – Ай-люли-люли-любого… Не ботва! Нет! Хрен тебе, сука! Хрен, а не Спурия Децима Пробуса!

Мар Фриш бросил ему носовой платок, сложенный вчетверо. Плохо понимая, что делает, Пробус вытер слезы, текущие по щекам, взмахнул платком, как полковым знаменем, и сунул его в карман.

– Я – коллантарий! Не возьмешь, подавишься…

Заворожен этим диковатым зрелищем, Антон Пшедерецкий не сразу расслышал трель уникома. Лишь когда сигнал сделался громче, хозяин дома опомнился.

– Звонит профессор Штильнер, – он продемонстрировал всем индикатор вызова. – Надеюсь, светило готово нас принять.

V.

– Не сейчас. Скажите, что свяжетесь с ним позже.

– Ты рехнулся, Гиль?!

Жестом призвав гостей к молчанию, Пшедерецкий кивнул мар Фришу: «Я вас услышал,» – и коснулся сенсора:

– Адольф Фридрихович? Добрый день. Извините, ради бога, у меня очень важный разговор по второму каналу. Вы можете остаться на связи? Буквально минута, и я в вашем распоряжении!

Он отключил микрофон и повернулся к гематру:

– У вас минута.

– Сеньор Пераль – объект охоты. Усадьба под наблюдением. Вероятность – семьдесят семь процентов. После срыва клеймения охотники рассвирепеют и утроят усилия. Нам нельзя светить контакты с профессором. Отложите встречу любой ценой. Двадцать секунд.

– Но он нам нужен!

– Сперва надо избавиться от слежки. Я над этим думаю. Двадцать семь секунд.

– Проклятье, Гиль! Вечно ты все портишь!

– Тридцать четыре секунды.

Рассвирепеют, отметил маэстро. Яркое слово в лексиконе гематра резало слух. Тем не менее, гематрийская логика никуда не делась. Вот ты, солдатик, спросил Диего себя. О чем ты подумал первым делом? О том, на кого вы оставите едва живую Эрлию, когда отправитесь к профессору! Слежка, а значит, перспектива неприятностей у Штильнера даже не пришла тебе в голову. Нет, гематр – это хорошо. Без Фриша мы бы наломали дров…

– Адольф Фридрихович? – Пшедерецкий активировал микрофон. – Тысячу раз спасибо! Умоляю простить меня, тут такой форс-мажор… я сейчас совершенно… Да, это я терроризировал вас своими звонками. Да, это я сел вам на шею. Да, и ноги свесил. Вы не против, если я свяжусь с вами позже? Что? Наглец, пожалуй, это слишком… Нет, этот вариант еще хуже. Остановимся на наглеце. Разумеется, это наши проблемы… У вас замечательная дочь! Сразу, как только… Еще раз приношу вам…

Судя по лицу Пшедерецкого, словесная битва далась ему большой кровью. Пожалуй, чемпион скорее согласился бы сутки напролет драться со сборной Октуберана, чем по новой сцепился бы языками с обидчивым профессором.

– Послал? – проявил сочувствие рыжий.

Пшедерецкий нервно дернул щекой:

– В общих чертах. Сказал: ради дочери. Сказал: она вечно рекомендует каких-то сволочей. Если мы не поторопимся, он лишит дочь наследства, а нас – возможности лицезреть его научное величество.

– Дайте мне ваш коммуникатор.

Пожав плечами, хозяин дома протянул серебристую коробочку Фришу. У Диего возникло чувство deja vu: Эскалона, двор, два трупа. Третий скрывают оливы сада. Маэстро протягивает раненому гематру такую же серебристую коробочку. Он спешит к Карни, но раненый вот-вот истечет кровью…

Гиль Фриш выложил на стол свой уником рядом с коммуникатором Пшедерецкого, активировал голосферы устройств, слив их в одну – Диего впервые такое видел – и погрузился в загадочные манипуляции.

– Стираю логи на сервере, – пояснил гематр, не отрываясь от работы. – Чтобы звонок профессора не отследили. Надеюсь, они не мониторят вызовы в режиме реального времени.

Надеюсь, оценил Диего. И это говорит гематр! Вместо «вероятность семьдесят два с половиной процента». На Террафиме нам с Карни выпал счастливый билет – коллант, которого не может быть. А что, если…

– Сеньоры и сеньориты!

Он очутился в центре нездорового внимания.

– Что, если прилететь к профессору в большом теле? Так нас не отследят?

Пальцы Фриша замерли. Секунда, другая третья… На десятой гематр вернулся к работе. Коллантарии угрюмо молчали, отводили взгляды. Проклятье! Да они же боятся! Боятся выходить в большое тело!

– Колланты в атмосфере не летают, – буркнул рыжий. – Ты нам еще колеса приделай…

– Но ведь на планеты мы высаживаемся?

Мы, вздрогнул Диего. Неужели я сказал: «мы»? Господи, да иные за такое продались бы с потрохами! Я лично знаю таких.

– Ну?

– Взлетаем в космос, в окрестности… На орбиту! – маэстро вспомнил нужное слово. – И сразу обратно, к дому профессора. Сколько это займет времени? На нас успеют напасть?!

Бесполезно. Они с коллантариями, как пелось в солдатской песне, обменялись судьбой. Еще недавно Диего Пераль до холодного озноба боялся выйти в большое тело, опасаясь за свою бессмертную душу. Теперь же он всей душой стремился в космос, а коллантарии…

Стук в дверь прозвучал пистолетным выстрелом.

– Какого черта? – рявкнул Пшедерецкий.

– Извиняемся, Антон Францевич, – в дверях возник смущенный Прохор. – Там врачи прилетели. Говорят, по вызову.

– Веди их к больной. Нет, погоди! Я сам.

VI.

Человек-бык топал монструозными ботинками, отряхивая снег. Из ноздрей доктора валил пар. Форменная куртка – нараспашку: жарко в доме, да и куртка на брюхе не сходится. Ладони-грабли, кулаки-кувалды; дополняя картину, бугрилась складками могучая шея. Такой голову открутит за ненадобностью, вот и все лечение.

Справа от быка шаркал встрепанный санитар, чья макушка едва доходила врачу до плеча. Куртку санитар застегнул, но внизу она расходилась колоколом, по краю украшенным веревчатой бахромой. Веник, подумал Диего. Веник и Швабра. Сестра милосердия, тощая и жилистая, ростом не уступала доктору. Нелепая стрижка – щетка жестких черных волос – завершала образ.

«Стыдись, малыш, – из далекого далека укорил отец. – Назвать сеньору Шваброй? Пусть даже и в мыслях? До чего ты докатился?!» Одна такая сеньора, огрызнулся Диего, хотела взять меня в рабы. «В рабы? Только к хорошенькой! – хмыкнул Луис Пераль, большой жизнелюб. – Смотри, не опозорь мои седины!» Вся Эскалона обожала чувство юмора el Monstruo de Naturaleza, вся, кроме сына драматурга.

– Прошу за мной.

Помпилианские медики поднялись на второй этаж. Диего убрал ладонь с эфеса рапиры – кажется, донья Эрлия вдолбила в маэстро новый рефлекс – и вышел на крыльцо проветриться. Во дворе, у коновязи, уже притрушенный снежной искрящейся пудрой, стоял лаковый сугроб с красной полосой – аэромоб «скорой помощи». В небе буянил верховой ветер: гнал, сбивая в кучу, отару косматых облаков. Из рощи несся сварливый вороний грай. Самих птиц видно не было, и чудилось, будто облака жалуются на пастуха.

Сойдя с крыльца, маэстро встал у колоды для рубки дров. Сам не зная, зачем, ковырнул пальцем иссеченную поверхность, загнал занозу под ноготь – и, чертыхаясь, начал ее извлекать. Заноза, дрянь этакая, сидела глубоко, пришлось ухватить краешек зубами.

Не прошло и десяти минут, как во дворе объявились Швабра с Веником. Они извлекли из аэромоба складные носилки и вернулись в дом. Вскоре носилки – без помощи людей, будто в них вселился злой дух – выплыли из дверей, неся бесчувственную, а может, спящую донью Эрлию. Швабра тащилась сзади, вяло помахивая дистанционным пультом: направляла движение. Веник бездельничал, засыпая на ходу. Губы санитар вытянул трубочкой: насвистывал колыбельную.

Мерно хрустел снег под ботинками. Мимо Диего проплыло лицо Эрлии, вылепленное из воска. До подбородка донья Эрлия была укрыта свежей простыней. Рука женщины свесилась вниз, пальцы, неожиданно костлявые, шевелились водорослями, угодившими в слабое течение. Движение пальцев неприятно контрастировало с отрешенным, как у мертвой, спокойствием черт лица. Зрелище показалось маэстро удручающим. Расклеился, вздохнул Диего. Рассиропился, тряпка. Еще зарыдай, солдатик!

Хотелось вина, да покрепче.

Последним шел богатырь-врач, сопровождаемый вездесущим Пробусом. На ходу врач задавал координатору вопросы; в ответ Пробус тараторил в своей обычной манере. Говорили оба на языке, которого Диего не понимал. Врач, без сомнения, нервничал: переживал за больную. У Диего создалось впечатление, что ответы Пробуса его не интересуют. Человек-бык замирал на месте, озирался с настороженностью зверя, почуявшего засаду, внезапно ускорял шаг, торопясь догнать носилки. И снова – пауза, бегающие глазки, вопрос-ответ, ускорение… Опасается, что не довезет, предположил маэстро. Тогда почему оглядывается? Если время дорого, надо быстрее улетать.

Надкрыльями жука поднялись двери аэромоба. Плавно, будто во сне, носилки с больной влетели в отсек для пациентов. Отсек закрылся. Салон, рассчитанный на реанимационную бригаду из пяти человек, остался открытым.

Врач забрался в машину – аэромоб ощутимо качнуло. Швабра улыбнулась, что-то спросила у крутившегося рядом Пробуса. Тот начал было отвечать, но сестра милосердия вдруг присела, сунула руку Пробусу между ног – и вскинула координатора колланта на плечо с той же легкостью, с какой девочка поднимает тряпичную куклу. Никто не понял, что происходит, даже сам Пробус. Он хихикнул, готовясь отпустить сальную шуточку; Швабра согнула ноги в коленях, как если бы готовилась присесть еще разок…

Колесницы судьбы.

(час назад, может, больше).

– …в усадьбе Пшедерецкого, – объясняет Крисп. Он топчется на площадке перед медицинским центром, он смущен. Ему неловко тыкать манипулярия Тумидуса носом в очевидное, – нас ждет не только телепат, успешно отразивший попытку клеймения. Нас ждет коллант в полном составе. Они могут стартовать в любой момент. Мы не в силах помешать их взлету, мы не в состоянии преследовать их. При всех достоинствах «Мизерабля», яхта рядом с коллантом – древняя колымага рядом со всестихийником. И потом, это пассажирский коллант. Что, если при взлете они решат прихватить с собой не только объект, но и обер-манипулярия Ульпию? Объект – телепат, прошедший инициацию. Допустим, ему захочется покопаться в мыслях пленницы… Мы должны предотвратить их бегство с Сеченя, уничтожить в зародыше саму такую возможность. В колланте двое незаменимых: невропаст и помпилианец, настройщик и координатор. Кто невропаст, нам неизвестно. Зато мы отлично знаем, кто координатор…

Марк Тумидус слушает, не перебивая.

– Я этого не учел, – говорит он, когда Крисп завершает монолог. – Моя вина.

Толчок, и Пробус головой вперед улетел в салон.

– Стоять!

Швабра была уже внутри. Веник замешкался, пропуская напарницу, и кинжал дона Фернана, прошелестев в воздухе, глубоко вонзился в бедро санитара. Веник крякнул и неуклюже полез в аэромоб.

Сегодня определенно был день deja vu. У маэстро потемнело в глазах – с такой ясностью он увидел, вспомнил, пережил заново траектории клинков, вылетевших из руки дона Фернана. «Гори в аду!..» – и дага кувыркается в воздухе, а сын маркиза де Кастельбро бежит из спортивного зала, мимо умирающей дочери маркиза де Кастельбро. «У вас только рапира, дон Диего, – узкий стилет вонзается в воздушный корень баньяна. – Я не хочу, чтобы вы обвинили меня в преимуществе…».

Чувствуя себя шутом с липовой сабелькой, Диего обнажил рапиру. Полоса острой стали? Раритет, бессмыслица, гнилая древность в сравнении с тем, что могло обнаружиться в кобурах Веника со Шваброй. С крыльца кричали, скрипел снег под ногами бегущих. За оградой мелькнули сани, удивительные сани без упряжки – и скрылись из виду, свернув к воротам. Из салона «скорой помощи» завизжала стая бесов, принявших облик свиней. Руку Диего рвануло, едва не вывихнув запястье. Что-то хрустнуло: кость? Рука вдруг сделалась легкой-легкой, хоть вместо белого флага вывешивай.

Машина оторвалась от земли, прянула ввысь. Людей обдало снежным вихрем, запорошив глаза. Бесы завизжали снова, на другой манер. Аэромоб в небе ощутимо качнуло, но машина продолжила полет, уходя к городу. Летела «скорая помощь» боком, рыская из стороны в сторону, заваливаясь на левый борт. Бесы заходились визгом, рвали глотки, и, наверное, сам Господь не знал, откуда орет рогатый легион: из-за ограды, из летучей беглянки, из геенны огненной.

Равнодушен к бесам, Пробусу, коварству лже-медиков, Диего Пераль смотрел на обломок рапиры. Три четверти клинка торчали из сугроба, проломив тонкую корочку наста. Должно быть, Диего Пераль сошел с ума, но ему казалось, что сейчас Карни умерла во второй раз.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Король:

Право, не знаем… Так вы говорите, кошмар?

Лопес:

Ваше величество, мы ожидаем погромов! Грозный маркиз баррикады возводит у дома, Клятвы дает, что к нему не влетит и комар, Герцог же платит солдатам по десять эскудо, Копит отряд за отрядом…

Король:

Отряды? Паскуда! Если дворяне готовы сорваться за грань, Мы, короли, изрыгаем базарную брань!

Кардинал-советник:

Брань закаляет сердца наподобье молитвы, Если монарх свое сердце готовит для битвы…

Король:

Вот так совет! Не слыхали мы хуже совета!

(Лопесу)

В чем же причина грызни?

Лопес:

В эпиграмме поэта!

Король:

Вот так причина! Мы помним сей дерзостный пасквиль. Он послужил, как известно, мотивом для таски, Но баррикады, отряды, лихие мужчины… Вот так причина! Будь проклята эта причина!

Кардинал-советник:

Из-за поэта наемников строят в колонны? Это уже не поэт, а позор Эскалоны! Церковь к таким щелкоперам относится просто – Мыло, петля да палач, да забвенье погоста!

Король:

Вам разреши, вы повесите всех без разбору: Лекарей, пекарей, зодчих, артистов, купцов…

Кардинал-советник:

Смею напомнить о подвигах ваших отцов – Тех, кто без жалости…

Король:

Хватит! В отцовскую пору Мы бы и сами казнили без лишних причуд. Нынче же время иное. Я завтра лечу В помпилианский Сенат с однодневным визитом, После на Китту лететь предназначено нам К черным, как смоль, вудунам! А они, паразиты, Сплошь гуманисты! И что нам сказать вудунам?! Если узнают, что нами повешен поэт, Выставят прямо в порту демонстрантов пикет, Нас обвинят в изуверстве: мол, варвары снова… Черт бы побрал все свободы, особенно слова!

Лопес:

Ваше величество, в городе трам-тарарам…

Король:

Ну так плесните в огонь с полведра эпиграмм!

Глава одиннадцатая. Рапира Сеньора Пераля.

I.

Сугроб походил на могильный холм.

Из снега сиротливо торчал косо срезанный стебель клинка. Венчавший его цветок эфеса остался у маэстро в руке. Диего Пераль стоял и смотрел, чувствуя, как в сердце лопается одна струна за другой. Говорят, талантливый музыкант сыграет и на последней. Мало ли что говорят? На последней, повторил Диего. Слово застряло в мозгу, теряя смысл, превращаясь в мучительную занозу. Безразличный ко всему, что творилось вокруг, маэстро хотел выдернуть эту занозу, пока рассудок не загноился, и его чуть не сбил с ног яйцеголовый дикарь. Пераль машинально отступил в сторону, и Якатль живым снарядом пронесся мимо, взрывая снег босыми пятками.

– Куда?!

– Стой!

– Якатль, назад!

– Замерзнешь!

– Да стой же, придурок!

Куда там! Астланин мчался по прямой – наискось через двор, через сад, вслед за улетевшим аэромобом. Из одежды на дикаре были короткие, до колен, штаны да меховая безрукавка на голое тело – подарок заботливого Прохора.

– Вернись!

Якатль кошкой перемахнул высокую ограду, чудом не напоровшись на острые наконечники прутьев, и понесся дальше, прямиком по снежному полю.

Рыжий невропаст ударил кулаком в ладонь:

– Вот же псих!

– Сани запрягай! – грянул с крыльца приказ Пшедерецкого.

– Сей секунд, барин!..

– Живо! Догнать и вернуть!

Не догонят, отметил Диего. Разве только на другом аэромобе…

– Что это?!

Рыжий во все глаза таращился на снежный холмик. Бледный, вспотевший на морозе, невропаст пятился назад, шаркал по-стариковски, втягивал затылок в плечи. Диего проследил за рыжим, вновь сфокусировал взгляд на сугробе, на обломке рапиры, и с отменным безразличием констатировал, что сходит с ума. Клинок шевелился. Медлительность движения завораживала: обломок изогнулся, лег на снег, как если бы металл вдруг начал плавиться, теряя жесткость, и больше не мог держать собственный вес. Однако снег под клинком и не думал таять. Секунд на двадцать, если не больше, обломок замер, потом начал извиваться. Еле слышно шелестя, он заскользил по ноздреватому насту, выволакивая из недр сугроба острие, скрытое под снегом.

– Мама, мамочка моя…

Голос невропаста сорвался, пустил петуха, словно рыжий был мальчишкой на переломе от детства к юности. Диего молчал. Позади заскрипели шаги – к ним шли остальные.

– Великий Джа! – ахнул Джитуку. – Ты хунган, брат?!

Прилагая неимоверные усилия, стальной ужик полз к Диего. Маэстро физически ощущал, насколько тяжело двигаться обломку рапиры. Но клинок, упрямец, полз – так безногий солдат ползет к ручью, чтобы напиться и умереть. Металл тускнел, темнел; казалось, мастер-невидимка прямо сейчас ворони́т искалеченный клинок. Когда косой срез ткнулся в сапог Диего, обломок был аспидно-черный сверху донизу.

Эфес в руке маэстро ощутимо потяжелел. Рукоять с сильной четвертью клинка обрела собственную волю. Она тянулась навстречу обломку, пытаясь преодолеть сопротивление мышц Диего. Непонятливый, упирающийся человек мешал рукояти. В свою очередь сломанный клинок пытался обвить сапог, желая взобраться выше, но ему не хватало сил. Маэстро присел на корточки, как над раненым, с осторожностью змеелова подвел один срез к другому. Части клинка потянулись навстречу, слиплись: два куска влажной глины. Чернота и блеск металла смешались, перетекая друг в друга. Линия раздела затянулась подживающей раной, превратилась в рубец, в застарелый шрам…

Исчезла.

Клинок рапиры выпрямился во всю длину, вновь обретая прежнюю жесткость.

– Металлоорганика? – предположил тусклый, невыразительный голос. – Квазиживой организм с функцией регенерации?

Голос мог бы принадлежать Гилю Фришу, но это сказал не Фриш.

Вместо ответа Диего поднял рапиру. Острие уперлось в грудь пожилого гематра, одетого в темно-бордовое длиннополое пальто. Для сеченской зимы пальто было слишком легким, чтобы не сказать, легкомысленным. Наверняка в ткань встроили электроподогрев или еще что-нибудь высокотехнологичное. Архаика для развитых планет Ойкумены; чудо для варвара из захолустья.

Остановит ли электроподогрев острую сталь?

– Вы меня не помните, сеньор Пераль?

– Отчего же? – Диего не спешил убрать рапиру. – Я хорошо вас помню, мар Яффе. Полагаю, в Эскалоне вы работали не вполне учителем. Вернее, не только учителем.

– Я удовлетворен, – улыбка Яффе вышла на удивление естественной. Если раньше маэстро бросало в дрожь от попыток гематров изобразить мимические реакции, обычные для инорасцев, то сейчас Диего содрогнулся при виде гематра, способного улыбаться открыто и приветливо. – Уроки логики не прошли для вас даром, сеньор Пераль. Что же до вашего оружия…

– Кто вы такой? Как вы тут оказались?!

За Пшедерецким, взбешенным до белого каления, маячил верный Прохор с охотничьей двустволкой наперевес.

– Идан Яффе, бюро научных связей «Каф-Малах». Калитка была не заперта. Чтобы объяснить, зачем я здесь, мне потребуется четыре минуты семнадцать секунд.

– Ни секунды! Нам не до вас, господин хороший!

Пшедерецкий отвернулся:

– Сенька, твою мать! Где сани?!

– Едем, барин! – грянуло от конюшен. – Уже едем! Вот прямо щас…

– Похищение, – вмешался мар Фриш. У Диего создалось впечатление, что Фриш не просто информирует Яффе о случившемся, а докладывает старшему по званию, тому, кто в состоянии решить проблему. – Помпилианцы вывезли свою сотрудницу в машине «скорой помощи». Также они похитили нашего координатора, Спурия Децима Пробуса.

– Что ты перед ним распинаешься, Гиль?!

Реплику невропаста Фриш проигнорировал:

– Астланин побежал за ним. Он под корсетом, на поводке. Постоянная эйфория, потребность быть неподалеку от хозяина.

– Я в курсе. Он найдет Пробуса?

– С вероятностью восемьдесят три и одна десятая процента.

Яффе достал коммуникатор, не активируя голосферу, что-то сказал на родном языке и убрал устройство в карман.

– За астланином проследят. С его помощью мы выясним, где держат вашего координатора. Если по дороге возникнут проблемы, Якатлю Течли будет оказана помощь. Антон Францевич, я бы попросил вас отозвать своих людей. Погоня не даст желаемых результатов.

– Какого черта вы тут распоряжаетесь?!

Было видно, что Пшедерецкий с трудом удерживается от приказа дворне: гнать наглеца в три шеи! Как ни странно, на помощь ему пришел дон Фернан. Гранд Эскалоны развел руками, сетуя на очевидное несовершенство мира, и опрометчивый приказ не прозвучал.

– Это была всего лишь просьба, Антон Францевич, – Яффе внимательно следил за метаморфозами собеседника. – В любом случае я приношу вам свои глубочайшие извинения за вторжение.

Пшедерецкий колебался.

– Извинения приняты, – наконец кивнул он. – Я помню: четыре минуты семнадцать секунд. Идемте в дом. Прохор, верни Сеньку! Плетей дураку за медлительность! Ружье мне оставь.

II.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно, почти сейчас).

С примитивным управлением Идан Яффе разобрался за двадцать три секунды. Минута и семнадцать секунд понадобились для того, чтобы приноровиться к ходу мотосаней, чувствительности руля и рывкам во время переключения скоростей. На крыльце гостиницы кланялся швейцар:

– Прощения просим, барин! Вы уж не серчайте… Ну, нету ни одной летучки! Как есть, нету. Все в разгоне. Вот, извольте, сани с мотором… Довезут в лучшем виде!

Аэромоб, который швейцар называл «летучкой», Яффе заказал с вечера, сразу по прибытии на Сечень. Являться к Пшедерецкому на ночь глядя он счел нецелесообразным. Лету до имения – двадцать три минуты. То, что заказанного аэромоба утром перед гостиницей не окажется, в расчеты алама не входило. Портье забыл передать его заказ диспетчеру. Вероятность – восемьдесят семь процентов, что бы там ни врал в свое оправдание этот бездельник. Можно было сделать срочный заказ прямо сейчас. Мар Яффе произвел вычисления и определил, что выиграет таким образом около семи минут. Расторопность местных диспетчеров точному расчету не поддавалась, но вне сомнений, оставляла желать лучшего.

На Сечене говорят: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе!» Метафоры у варваров бывают весьма точными. Яффе нравилось емкое слово «весьма». Он рассчитал, что в него укладываются вероятностные соответствия в диапазоне от пятидесяти трех с половиной до восьмидесяти шести процентов.

* * *

В последнее время планы, выстроенные Иданом Яффе, постоянно требовали корректировки. Ситуация менялась слишком быстро. Это ничуть не раздражало алама, и не только потому, что он был гематром. Яффе знал: ни одна операция не проходит точно по плану. Если все идет, как задумано – ищи скрытый подвох.

Он любил свою работу: анализировать изменения, просчитывать варианты, принимать решения, порой совсем не очевидные. Лавировать, прокладывать к цели новые пути, огибать и устранять препятствия, сохраняя стратегическое направление. Скучать аламу не приходилось, и это его полностью устраивало. Если быть точным, устраивало на восемьдесят девять и две десятых процента.

Проблемы с коллантом, доставившим на Хиззац нелегальных пассажиров, мар Яффе предвидел. Все остальное – нет. Сильнее всего спутала планы смерть Энкарны де Кастельбро. Когда сеньора Пераля взяли в разработку помпилианцы, Яффе взвешивал две линии действия: склонить Пераля к сотрудничеству или ликвидировать? Сотрудничество выиграло у ликвидации при минимальном перевесе. Бюро нуждалось в пассажире для исследования. Впервые у «Каф-Малаха» появилась возможность изучить пассажира колланта: с предыдущими клиентами Шармаля это было проблематично.

Против ликвидации сыграл и звонок Эзры Дахана. Объект хотят взять в рабы? Следовало переходить к активной фазе операции. Алам отдал приказ взять Диего Пераля под круглосуточную негласную охрану, выйти на контакт, в случае отказа от сотрудничества – перейти к силовому варианту и вывезти объект с Китты на Таммуз.

Вызов от Луки Шармаля поступил через тридцать шесть минут.

– В нашем деле, – сообщил банкир, – появился новый фактор.

Три смысловых слоя:

1. Есть важная информация.

2. Мы партнеры. Я честно выполняю наши договоренности. От вас я жду того же.

3. Теперь командуете вы. Если возникает проблема, вам ее и решать.

– Я вас слушаю, мар Шармаль.

Два смысловых слоя:

1. Посмотрим, насколько важна ваша информация.

2. Проверим, не утаивали ли вы ее от меня раньше.

– Поведение участников известного вам колланта изменилось. После выполнения работы они всегда разлетались по домам. На этот раз они остались на Пхальгуне. Трое отправились на Хиззац с целью отыскать Диего Пераля, своего бывшего пассажира. Вероятность – девяносто один и четыре десятых процента. Сейчас коллант в полном составе находится на Китте. Со мной они не связывались, действуют по собственной инициативе. С вероятностью восемьдесят семь с половиной процентов им известно, где находится Пераль. С вероятностью семьдесят четыре процента они встретятся с ним в ближайшие шесть часов. Причина их интереса к бывшему пассажиру вычислению не поддается. В действие вступил неизвестный мне фактор.

Три смысловых слоя:

1. Я обеспокоен.

2. Я ничего не утаиваю.

3. Неизвестный фактор меня тревожит более всего.

– Благодарю вас, мар Шармаль. Я немедленно этим займусь. Уверен, мы с вами сработаемся.

Два смысловых слоя:

1. Я допустил оплошность.

2. Я оценил вашу предупредительность.

Яффе опоздал. Через два часа сорок семь минут в системе Альфы Паука началась, как выразился бы варвар, форменная свистопляска. Вероятность того, что коллант стартовал с планеты вместе с Диего Пералем, составляла восемьдесят один процент. Вероятность того, что Диего Пераль сумел выплатить коллантариям их обычный гонорар, составляла три процента ровно. Бесплатный вылет означал, что у коллантариев и Пераля имелась общая, очень важная для всех цель.

Новый фактор.

Неизвестный фактор.

Идан Яффе распорядился срочно эвакуировать участников двух других пассажирских коллантов на Элул и Таммуз, после чего стал ждать.

– Диего Пераль находится на Сечене, в имении Антона Пшедерецкого…

Откровенность старого тренера удивила Яффе меньше, чем оригинальный тест, который алам прошел по просьбе Эзры Дахана. В том, что беглый коллант находится там же, где и Диего Пераль, Яффе был уверен на семьдесят девять процентов. Добиться разрешения на вылет при закрытой системе было непросто, но Идан Яффе добился. Одновременно группа специалистов Бюро вылетела на Сечень с Таммуза. По прибытии они должны были поступить в распоряжение алама.

На Сечене он опоздал во второй раз.

* * *

За шумом мотора и визгом снега под полозьями саней Яффе не сразу расслышал другой визг. Стреляли из импульсника. Над усадьбой в вихре метели поднялся аэромоб «скорой помощи», белый с красной полосой. Группа захвата под видом врачей, оценил Яффе. Сильный ход. Кого они похитили? Пераля? Коллантария?

Идан Яффе принимал решения быстро. Если требовалось, очень быстро, практически мгновенно. То, что инорасцы называют интуицией, на самом деле – цепочка логических выводов, не воспринимаемых сознанием. Сознание получает конечный результат и позыв к действию. Извлечь из подсознания и проанализировать эту цепочку он сможет позже. Стрелять на поражение аламу Яффе довелось лишь два раза в жизни.

Сегодня он стрелял в третий раз.

Импульсник – на тридцатипроцентное рассеяние. Ударный эффект без пробоя корпуса, чтобы не зацепить тех, кто внутри. Трупы не нужны. Нужна вынужденная посадка – аварийные системы моба не дадут машине рухнуть камнем. Пять импульсов, один за другим. Он ни разу не промахнулся. К сожалению, у «скорой помощи» оказался повышенный запас прочности. Рыская и заваливаясь на левый борт, моб вышел из зоны поражения.

* * *

– В каком вы звании, мар Яффе? – спросил Диего Пераль.

Объяснения Яффе, как и было обещано, заняли четыре минуты семнадцать секунд. Звонок Луке Шармалю, подтвердившему, что Центр теперь зовется не мар Шармаль, а мар Яффе – пятнадцать минут, учитывая проблемы гиперсвязи. Рассказ коллантариев, перебивавших друг друга – один час двадцать три минуты.

– Можете называть меня полковником.

– Что вы намерены делать дальше, сеньор полковник?

– Нанести визит профессору Штильнеру. Разумеется, вместе с вами.

– Да он нас на порог не пустит!

– Вы ошибаетесь. Профессор Штильнер нас примет. Подчеркиваю: нас примет. Вероятность – сто один процент.

Яффе подождал, пока сеньор Пераль поймет: это шутка. Сеньор Пераль не понял. Кажется, никто, кроме мар Фриша, не понял. Чувство юмора, подумал Яффе. Какое же оно разное, чувство юмора.

III.

Дон Фернан вел машину иначе, чем Пшедерецкий. Небрежно, шутовски, поигрывая пальцами над сенсорной панелью, как если бы выбирал блюда из ресторанного меню. Глаза его были полуприкрыты, да еще и затенены длинными, считай, девичьими ресницами. Казалось, дон Фернан сейчас заснет. Автопилот не успеет перехватить управление, пассажир – тем более, и спортивный «Кримильдо» сорвется в самоубийственный штопор.

– Позвольте вопрос, сеньор Пераль…

Акцентированным «сеньором» сын маркиза де Кастельбро, верней, новый маркиз де Кастельбро подчеркивал для тугодумов: «Да, я помню, сеньор Пераль! Вы не любите, когда вас называют доном Диего…» Не дождавшись разрешения, дон Фернан улыбнулся и продолжил без малейшего стеснения:

– Вы ломали клинки?

– Да.

– Я имею в виду, раньше.

– Да.

– Я имею в виду, свои?

– Да.

– Тройное да, – задумчиво пробормотал дон Фернан. Ясный, хотя и тихий голос, внятная речь, железная настойчивость, с какой он вел разговор к намеченной цели, ярко противоречили ленивой позе кота, задремавшего на солнцепеке. – Сеньор Пробус утверждал, что пассажир колланта должен трижды согласиться. Мой духовник, отец Игнасио, предупреждал меня: если ты хочешь, чтобы дьявол вошел в твой дом, его нужно пригласить три раза. Забавная параллель… Так говорите, вы и раньше ломали клинки?

Диего молчал. Рапира стояла между ног маэстро, яблоком рукояти упираясь Пералю в подбородок. Я должен бояться ее, подумал Диего. У меня должны трястись поджилки от одного прикосновения к ней. Я должен…

Он не боялся, и поджилки не тряслись.

– Дровяной бастион, – левой рукой маэстро поглаживал гарду рапиры. Женщину не ласкают с такой нежностью и заботой, с какой Диего Пераль касался округлостей чаши, усов крестовины, защитных дуг, сплетенных в полукорзину. – Мерзавец орудовал абордажным топором. Я проткнул его приятеля, замешкался…

«Кримильдо» летел медленно, словно на обзорной прогулке. Внизу по укатанному до синего блеска снегу скользили две черные тени: аэромоба и мотосаней. Проселочная дорога изобиловала крутыми поворотами, сугробы на обочинах обещали непрошеным гостям массу проблем, сдобренных ядреным морозцем, и мар Яффе управлял плохо известной ему машиной без лихачества, можно сказать, академически. Компанию аламу составил мар Фриш, утонувший в исполинском тулупе добряка-Прохора. Остальные члены колланта остались в усадьбе. Пшедерецкий – тогда еще Пшедерецкий! – заметил, что неловко в первый же визит являться к профессору шумной толпой. Коллантарии заупрямились: каждый хотел видеть Штильнера, задать ему тьму вопросов, лично выслушать ответы. Все наперебой клялись, что уж они-то будут вести себя тише воды, ниже травы. И вообще, только круглый дурак не отличит толпу от компании! Женщины требовали пропустить их вперед, потому что мужчины, как верно заметила Джессика Штильнер – тупиковая ветвь эволюции, способная в лучшем случае мочиться стоя… Гвалт рос, ширился, вскипал мутной пеной, и мало-помалу скандалисты поняли, что Пшедерецкий прав.

Кандидатура Гиля Фриша на роль представителя колланта стала приемлемым компромиссом.

– Топор, – кивнул дон Фернан. – Это раз.

– Осада Сонти. У ворот Бравильянки капитан Ленуарес потребовал, чтобы я отдал ему свою рапиру. Я не позволял трубачу дать сигнал к отступлению. Капитан сломал мою рапиру об колено, велел солдатам взять меня под арест… Я ударил капитана, а трубач спросил, буду ли я бить и его тоже, если он подчинится приказу Ленуареса. Обязательно буду, подтвердил я. Тогда трубач заявил, что без зубов ему хана, как музыканту, и лучше он пойдет под трибунал, чем познакомится с моим кулаком…

Вспоминать было приятней, чем думалось маэстро поначалу.

– Мы вышибли сонтийцев из ворот. Я дрался шпагой капитана Ленуареса. После боя он пришел ко мне в палатку. Предложил решить спор полюбовно, как ведется у настоящих мужчин.

– Дуэль?

– Новая рапира за счет Ленуареса. Мешочек с дюжиной золотых эскудо. И мое обещание держать язык на привязи. За героический штурм Бравильянки капитан удостоился похвалы маршала Эль-Бьерзо. Это у трубачей нет карьеры без зубов. У капитанов очень даже есть…

– Значит, осада Сонти. Это два.

– Дуэль с покойным сеньором Бреши́. Я был молод и неопытен. Бреши подловил меня на выпаде и сломал острие моей рапиры, застрявшее в кольцах гарды рапиры Бреши. К счастью, это не лишило меня возможности рубить. Сломанным острием я вспорол сеньору Бреши щеку – и, возвращая рапиру, рассек ему яремную жилу.

– Три.

– Четыре и пять. Я не хочу рассказывать об этих случаях.

Мотосани свернули в лес. Дорога путалась в соснах, огибала подлесок, сверкающей лентой ныряла в распадок. Судя по состоянию дороги, пользовались ею довольно часто. Дон Фернан поднял «Кримильдо» над верхушками деревьев. Стая ворон снялась с ветвей и, заполошно крича, летела за машиной, пока не отстала.

– Не надо, – согласился дон Фернан. – Пять, так пять. И всякий раз вы меняли клинок на точно такой же? Вес, длина, упругость? Не отвечайте, я сам вижу, что да.

– Я привык к такому.

Разговор начал раздражать Диего. Но у него не было выбора. Он хорошо помнил, что рапира, оставленная им накануне отлета в Бухте Прощания, сейчас хранится в Эскалоне, в доме Фернана де Кастельбро. Дон Фернан сам сказал ему об этом. Маэстро злился, выстраивал довод за доводом, и все равно – чувствовал себя изменником, бесчестным подлецом.

– Наверняка вы меняли рукоять. Чашку, дуги… И всегда одинаковые. Я прав?

– Не ваше дело.

– Разумеется, прав. Вы однолюб. Честный, верный, суровый Диего Пераль. Прямолинейный, как его рапира. Не обижайтесь, это комплимент. Или, если угодно, соболезнование. Вы уже поняли, что я фехтую тяжелым клинком быстрее, чем вы?

– Я над этим работаю, – сухо ответил маэстро.

– А что мешает вам взять другую рапиру? Полегче, а? Хорошо, эта рапира волшебная, она нашептывает вам чужие секреты. Но для поединка со мной вы же можете поступиться волшебством ради пользы? Мы сразу сравняемся в скорости, тут у меня сомнений нет. Неужели вы не сумеете компенсировать лишнюю тяжесть моего клинка мастерством вашего?

– Пожалуй, сумею.

Раздражение, упав в тигель алхимика, переплавилось в интерес.

– Вы видите какие-то особые выгоды для меня?

– В разнице веса клинков? Нет, не вижу.

– И возьмете другую рапиру?

– Я привык к этой.

Дон Фернан засмеялся:

– Ах, сеньор Пераль! Вы, дворянин по воле случая, в тысячу раз больше рыцарь, чем я, гранд Эскалоны! У вас все из железа: взгляды, принципы, добродетели. Вы не умеете меняться. Перемены, даже ради явной выгоды – для вас это в первую очередь предательство. Вам никогда не победить меня. И знаете, почему? Однажды я выяснил, что можно менять все, что угодно. Руки, например. Берешь старые руки, выбрасываешь на помойку, меняешь на новые… Если очень захотеть, сеньор Пераль, можно изменить все. Вот мой опыт, с которым вам не справиться.

– У каждого свой опыт, – маэстро пожал плечами. – Я, например, выяснил обратное. И ничуть не жалею.

– Что именно?

– Если очень захотеть, можно не изменять. Ни себе, ни другим.

За лесом блестела река, скованная льдом.

IV.

– К чертовой матери!

Домофон захрипел, размышляя, и уточнил:

– В задницу!

– Я… – начал было Пшедерецкий.

– Изыди! У меня выходной!

– Вы…

– Может человек расслабиться в выходной?

– Может, – согласился Пшедерецкий.

Профессор Штильнер жил в частном доме рядом с водохранилищем. Район тут был, судя по дизайну особняков, престижный, но странный. Со своими тараканами, сказал бы Луис Пераль. Летать запрещалось, скорость наземной езды жестко ограничивалась. Внешняя блокировка управления машиной избавляла водителей, желающих газануть, от необходимости платить штрафы, а усачей из конного патруля – от безнадежной погони за нарушителями. Минут сорок, если не больше, «Кримильдо» уныло тащился за мотосанями, как юный внук за престарелой бабушкой. Под колесами грохотала брусчатка – спуск, выложенный тесаным булыжником, вызвал у маэстро ностальгию по родной Эскалоне. На каждом повороте, сияя небесно-голубым окрасом, к домам жались стайки мусорных баков – бокастых великанов с откинутой крышкой. Тоже голос родины – в последнее время Диего привык к компактным утилизаторам. Наконец сани свернули в край контрастов: вдоль разбитой грунтовки – обледенелой, горбатой, сплошь в выбоинах и колдобинах – укрывшись от грязи мира за монументальными заборами, стояли помпезные особняки в три-четыре этажа. Стояли они большей частью по одну сторону, потому что по другую начинался дикий склон, заросший кустарником и чахлыми деревцами. Навернись, дружок, и будешь, ломая ветки, кувыркаться до самого водохранилища.

В опасной близости к склону притулилась баня. Оттуда выбрели двое: голая девка с уханьем прыгнула в сугроб, голый мужик пустил желтую струю, целясь в кружево черных ветвей, и вернулся в баню. Девка вприпрыжку побежала за ним.

Дом профессора был поскромнее соседей, но не слишком. Выбравшись из машины, Пшедерецкий обождал, пока к нему присоединятся Диего и гематры, после чего ткнул пальцем в кнопку домофона, установленного на бетонном столбе между воротами и калиткой. Еще недавно для Диего Пераля домофон был бы чудом техники. Сейчас же, с презрением, удивившим его самого, маэстро отметил, что устройство древнее, первобытное: кнопка вместо сенсора, динамик вместо акуст-линзы.

Тут и прозвучало:

– К чертовой матери!

– …может, – диалог зашел в тупик, и Пшедерецкий сменил тактику. – Еще в выходной хорошо подраться. Или облегчить душу грязной бранью. Кстати, моя фамилия Пшедерецкий. Антон Пшедерецкий, наглец и сволочь, по рекомендации вашей дочери. Припоминаете?

– О, как кстати! – нехорошо обрадовался профессор. Судя по всему, Штильнер был вдребезги пьян. – А я уж было затосковал! Обождите, я соберусь с мыслями и обругаю вас наилучшим…

– Образом, – подсказал Пшедерецкий.

– Вот-вот! Образом! Останетесь довольны… Скажите, враги прогресса – это не слишком мягко? Мне кажется, закадычные враги прогресса звучат лучше!

– Закадычные? А разве закадычные – это не друзья?

– Ни в коем случае, – авторитетно заявил Штильнер. – Ваши друзья берут вас за кадык?

– Случается, профессор. Если вы не в курсе, за кадык не только берут, но и заливают. В компании с друзьями.

– Заливают? Оригинально!

– Я знал, что вам понравится.

– Ваше здоровье, сволочь! Чтоб вы сдохли! – домофон булькнул. – Не правда ли, отличный тост! Вы там еще не замерзли? Мерзните скорее, сделайте приятное светилу науки…

– Хватит, – вмешался мар Яффе. – Заканчивайте балаган.

– Он нас впустит, – шепотом откликнулся Пшедерецкий. – Ей-богу, впустит!

Яффе шагнул к домофону:

– Господин Штильнер, разрешите представиться: Идан Яффе, бюро «Каф-Малах». На днях я имел удовольствие беседовать с вашим зятем, мар Шармалем. Темой разговора послужил научный эксперимент, инициатором которого выступили вы, господин Штильнер. Мар Шармаль принимал меня у себя в кабинете. С вами мы будем разговаривать через домофон?

Безукоризненно, восхитился Диего. Знак вопроса в конце финальной реплики Яффе озвучил с воистину актерским мастерством. Нажим, ирония, чувство собственного превосходства, провокация собеседника – целый букет, нехарактерный для гематра.

– Вас я учил логике, – Яффе поймал взгляд маэстро. – Меня учили другому. В частности, я умею смеяться. Ваш отец, вне сомнений, сразу отличил бы подделку.

– Наигрыш, – поправил Диего.

– Да, наигрыш. Но вы бы сочли мой смех вполне натуральным. Вероятность шестьдесят девять целых три десятых процента.

– Эй! – напомнил о себе профессор. – Мар Яффе!

– Я здесь.

– Заходите! И этих берите, трепачей…

Щелкнув, калитка отворилась. Судя по тому, что ворота остались запертыми, Штильнер не предлагал гостям загнать машины во двор. Яффе вошел первым, Гиль Фриш – следом. Миновав площадку для транспорта, гематры поднялись по низеньким, очень широким ступенькам и остановились у дверей, поджидая спутников.

Дон Фернан изящно взмахнул рукой:

– Прошу вас, сеньор Пераль!

– После вас.

– Ну, раз вы настаиваете…

Калитку строили для недомерков. Пшедерецкий был вынужден наклонить голову, чтобы не врезаться лбом в притолоку. Диего в поездку надел каракулевую папаху – иначе нянька-Прохор выгрыз бы маэстро дырку в темени! – и поклонился еще ниже, придерживая головной убор. Шаг за порожек, и он едва не оглох. Сирена ударила ладонями по ушам, ошеломила, плеснула в жилы огня. Маэстро выхватил рапиру, прижался спиной к забору. Острие клинка искало врага, сердце заходилось от жажды действий, а сирена все выла, все надрывалась. Сквозь вой пробился голос Штильнера, усиленный аппаратурой вдесятеро:

– Выйдите вон! Вон!!!

Как ужаленный, Диего выскочил наружу, к машинам. Сирена выла, в ее переливах звучала труба архангела, возвещая мор, глад и светопреставление. Соседские особняки равнодушно взирали на балаган слепыми, затененными окнами. Должно быть, соседи давно привыкли к профессорским шалостям. Диего вбросил рапиру в ножны, выругался, плюнул на ворота, не смущаясь вульгарностью поступка.

– Хватайте его! Стреляйте в него! – разорялся профессор. То, что ценные указания в некотором роде противоречили друг другу, нисколько не смущало Штильнера. – Он одержим! Нам повезло, он одержим! Ура, в атаку!

– Помрачение? – предположил дон Фернан. – Черная трясучка?

Гранд Эскалоны отступил на второй план, и Пшедерецкий уточнил:

– Белая горячка?

– Ну что же вы стоите, идиоты?! – профессор чуть не плакал. – Он одержим! Я мечтал об этом всю жизнь!

Одержим, подумал Диего. Да, я помню. Рыночная площадь, нищенка бьется в грязи, в морковных очистках, в рыбьих потрохах, упавших между прилавками. На губах вскипает, пузырится пена. Из глотки летит чудовищная, богохульственная брань. Голос нищенки – бас богатыря. Сквозь толпу проталкивается священник: «Бесы! Бесы, дети мои! Она одержима…» Восьмилетний Диего стоит в первом ряду. Ему очень смешно. «Бесы, дети мои!» – разве не повод для смеха? Смех путается со страхом, их уже не отличить. Я помню, я запомнил на всю жизнь. Значит, я одержим? Бесы, дети мои…

– Не дайте ему удрать!

Папаха грянулась в снег. Следом – дубленый полушубок. Диего сорвал пояс с рапирой, швырнул поверх крашеной замши. Упал на задницу, не чувствуя боли в отбитом копчике, начал стягивать сапоги. Левый, правый… Куртка. Сорочка. Штаны. Нижнее белье. Маэстро плохо понимал, что делает, зачем, с какой целью. Ничего он не понимал. Багровая лють поднялась из глубины, с самого донышка. Еще немного, и Пераль разбежался бы и врезался головой в запертые ворота: лишь бы сирена смолкла, пускай даже навсегда.

– Вот он я!

В чем мать родила, Диего раскинул руки:

– Вот! Каков есть!

Есть такие соломинки, что ломают спины верблюдам. Ласковый прием профессора Штильнера – я узнал твое имя, соломинка.

– Берите меня! Все, кто хочет – берите!

Яффе сказал: «Профессор нас примет. Подчеркиваю: нас примет.» Учитель логики, ты был прав. Ты ведь не уточнил, кто именно входит в хитрое словечко «нас», в твое кубло… Тишина? К черту тишину! Вой, сирена! В ад спускаются под звуки полкового оркестра!

– Господи Боже мой! Из костра пылающего взываю к Тебе…

Хрипя, кашляя, выкрикивая псалом, словно призыв к атаке, Диего Пераль ударился плечом в калитку. Та не поддалась. Он бил и бил, выстраивая некий жизненно важный ритм; казалось, только это и заставляет сердце стучать.

– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…

Щелчок. Маэстро кубарем влетел во двор, упал, откатился к маленькому, пустому зимой цветничку. Холода он не чувствовал. Сирены не слышал. Да и не было ее, сирены.

Замолчала.

– …а только на Создателя мира…

– Как интересно! – восхитился с небес профессор Штильнер. – Умоляю вас, еще разок! Ну пожалуйста!

Диего поднялся на ноги. Болело плечо. Болела голова. Ребра тоже болели. Тряпка, подумал маэстро. Тряпка, медуза, кисель. Бормоча псалом, словно пережевывая хлебный мякиш, он вышел из калитки и снова зашел. И опять, с тупой покорностью дряхлой собаки: вышел, зашел, вышел…

– Великолепно! Теперь дубленочку!

– Что?

– Бросьте, пожалуйста, во двор ваш полушубок!

Диего подчинился.

– Папаху! Белье! Саблю!

Пояс с рапирой маэстро бросить не смог. Не смог, и все. Внес на руках, и вжал затылок в плечи, оглушен сиреной. Впрочем, Штильнер сразу отключил звук.

– Потрясающе! – профессор радовался, как ребенок, впервые попавший в цирк. – Оденьтесь, прошу вас! И бегом, бегом наверх! У меня есть дивное средство от простуды…

– А нам что делать? – спросил Пшедерецкий.

Маэстро собрал вещи в охапку:

– А вас не зовут. Только меня.

V.

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы этот допрос так:

Марк Тумидус: Все-таки не удержались…

Не спеша развить мысль, он прогуливается по допросной от стены к стене. Допросная располагается в подвале, окна в ней отсутствуют.

Пробус (в сторону. Это внутренний монолог, неслышимый для остальных. Речь Пробуса, сухая и деловитая, не похожа на его обычную манеру разговаривать): Что я знаю о своем нынешнем местонахождении? Подвал на Сечене – с планеты меня не вывезли. В «скорой помощи» мне завязали глаза. Я не сопротивлялся. Две пересадки. Тесный аэромоб, наземная колымага: судя по тряске и бензиновой вони, местная. По ступенькам вверх. Прямо, налево, направо. По ступенькам вниз. Еще вниз. Налево. Еще раз налево.

Голос Веника: Можете снять повязку.

На стенах допросной – камеры наблюдения. Их не прячут: зачем? Бетонная коробка десять на десять шагов. Стены и потолок выкрашены серой эмалью. Из мебели – жестко закрепленный в полу круглый табурет. На табурете – Спурий Децим Пробус собственной персоной. «Солнышко» холодной плазмы отрегулировано на неприятный, режущий глаза спектр бело-голубого гиганта. Его свет вызывает ассоциации с больницей, хотя ни в одной клинике, где Пробусу довелось побывать, не пользовались подобным освещением.

Пробус (в сторону): Есть в этом свете что-то такое… Стерильное. Самое оно для вскрытия. Кто у нас в потрошителях? Тебя, парень, я знаю. Ты напарник женщины-лисы. И тебя знаю, главный. Доброго здоровьица, давно не виделись. Три года назад – нет, меньше! – ролики с тобой крутили по визору ежедневно. Да, я в курсе: ролики делались для астлан. Но их демонстрировали и прочим народам Ойкумены. Великая Помпилия несет на Астлантиду мир и новые технологии, призывает дикарей к сотрудничеству – убедитесь сами! Ты, Марк Кай Тумидус, служил лицом Великой Помпилии, а по совместительству – официальным представителем ВКС Лиги, в гламурном мундире с орденами. Я помню тебя другим: зеленым лопушком. Курсант-либурнарий, мой сосед по каюте грузопассажирской лохани… Как назывался корабль? Ах да, «Протей». Ты изменился, курсантик. Ой-ёй-ёй, как же ты изменился! И фасеточным имплантантом, поселившимся в твоей левой глазнице, эти перемены не ограничились…

Марк Тумидус (прерывает внутренний монолог Пробуса): Указ «неделя раз-два-три». Между прочим, его приняли благодаря вам. И вы же первый его нарушили. Не напомните, для кого указ не писан?

Пробус (всхлипывает): Для нас, дураков! Каюсь!

Марк Тумидус: Прямо сразу каетесь?

Пробус: Спасибо, родненькие! Вытащили дурачину, не дали пропасть…

Марк Тумидус: Вытащили?

В глазном имплантанте мелькает радужный блик. Кажется, Тумидус изменил настройку, желая рассмотреть допрашиваемого под микроскопом.

Пробус: Наши своих не бросают! Я знал, я верил! Вытащили, спасли, увезли! Прямо из-под носа, из львиной пасти! Я же для родины, как обещал, в лучшем виде… Родина – она мама, она простит!..

Марк Тумидус: С этого момента – подробней. Что именно вы сделали для родины?

Пробус: Вывел варвара из имения. (Загибает палец: большой, чтобы сразу обозначить значение подвига). Без свидетелей, как велели! (Загибает указательный). Подал сигнал и сопроводил до уединенного места! (Загибает безымянный и мизинец, средний остается торчать). Чтобы, значит, без помех, без свидетелей…

Марк Тумидус: Вывели и сопроводили. Дальше!

Пробус: Дальше? Кошмар и ужас, вот что дальше! Ужас и кошмар! Голубчики вы мои! Драгоценные! Вы простите старика, я там чуть в штаны не наложил! Сердчишко пошаливает: здравствуй, думаю, инфаркт…

Марк Тумидус: Уточняю вопрос: что конкретно произошло между варваром и нашей сотрудницей?

Пробус: Докладываю! Наша сотрудница стала брать варвара в рабство. Поначалу все шло как обычно… (подмигивает). В курсе, небось, как оно у нас бывает? Она клеймит, он клеймится. Она на дороге, он в седле… Я смотрю, а она дергается. Дрыг-дрыг, и упала! А варвар из седла прыгнул и над ней стоит. Так, знаете ли, по-хозяйски!

От последней реплики Пробуса допрашивающих явственно передергивает.

Крисп: В этот момент варвар был под клеймом?

Марк Тумидус косится на унтер-центуриона, но ничего не говорит. Видимо, он считает вопрос уместным.

Пробус: Ни в коем разе! Свободный он был!

Крисп: Вы уверены?

Пробус: Да что ж я, свободного от раба не отличу?! Я помпилианец, или кто?

Крисп (в сторону): Или кто.

Марк Тумидус: Продолжайте.

Пробус: Я давай ее спасать, нашу сотрудницу! Хотел на мобе в усадьбу отвезти, так моб у меня из-под носа улетел! Тогда мы с варваром ее на лошадь погрузили, и галопом в дом, в тепло! Доктора вызвали… Я сразу хотел нашего, но они сперва местному позвонили. У постели сиднем сидел, пот вытирал, судно подкладывал!

Марк Тумидус: Вернемся к инциденту с клеймением. Каким образом варвару удалось противостоять помпилианке?

Пробус: Не знаю! Мамой клянусь, не знаю! Феномен! Матерый феноменище! Я вам вот что скажу, золотые вы мои… С этим варваром лучше не связываться! Вы меня слушайте, старик Пробус дурного не посоветует. Этот варвар – всем варварам варвар! Вы на нашу сотрудницу гляньте, сами все поймете…

Крисп: Вы замечали за ним нечто странное? Не свойственное обычным варварам?

Пробус: Замечал?

Крисп: Да.

Пробус: Я?

Крисп: Вы! Хватит вилять!

Пробус: Слабо сказано, дружище! На нем странностей – как блох на собаке…

Марк Тумидус: Конкретизируйте.

Пробус: Да сколько угодно! Кто мозги нашей сотруднице выжег, а? То-то и оно! Или шпагу его взять…

Марк Тумидус: Что не так с его шпагой?

Пробус: Вы когда-нибудь выходили в большое тело? Ох, простите дурака! Так вот, груз с собой в коллант не возьмешь. Ну, деньги там, документы, одежду, мелочь в карманах… А он шпагу туда-сюда таскает. Представляете?!

Крисп: Шпага? Интересно. (Особого интереса в его голосе не слышно). А как насчет ментальных странностей?

Пробус: Вам мало нашей сотрудницы?!

Крисп смотрит на Марка Тумидуса. Тот кивает: можно.

Крисп: Он угадывал чьи-то мысли? Предчувствовал события? Знал то, чего не должен знать? У нас есть подозрение, что Диего Пераль – латентный телепат. Возможно, уже не латентный.

Пробус: Телепат? Как вы догадались?! Все, все, молчу… Вопросы здесь задаете вы. Да он все мои мысли угадывал! Я еще и не подумал, а он уже вслух…

Марк Тумидус: Какие именно ваши мысли он угадал?

Пробус: Все!

Марк Тумидус (взрывается): За каким чертом вы вообще взяли его в коллант?!

Пробус: И не говорите! Зря мы с ним связались: мы зря, а вы – тем более! Понимаете, за него просил наш гематр…

Марк Тумидус и Крисп переглядываются со значением.

Пробус (отслеживает их молчаливый диалог, спешит развить тему): Гематр, он просто так, на дурняка, просить не станет. Икс-игрек, катет гипотенузы… Что-то высчитал, зараза. Мы с ним не спорим, у него резоны железные…

За спиной Пробуса звучит резкий сигнал зуммера. Пробус подскакивает на табурете, хватается за сердце. Марк Тумидус достает из кармана черную бляшку – не коммуникатор, другое устройство.

Марк Тумидус: Что там у вас? Хорошо, заприте его в пятой. И чтоб без членовредительства! Скоро буду.

Крисп: Что там?

Марк Тумидус: Тузика поймали. (Кивает на Пробуса). Его тузика. Не то чтоб поймали… Сам прибежал и в дверь ломился. Ну, парни и приняли дикаря.

Крисп: Твою декурию! Похоже, мы спалились.

Дверь допросной открывается: она не заперта. В помещение входит крупный ягуар. Зверь мимоходом трется о бедро Марка Тумидуса, игнорирует Криспа и Пробуса, укладывается у стены, дремлет. Пробус в шоке. Тумидус равнодушен, Крисп – тоже. За время полета на «Мизерабле» унтер-центурион Крисп Вибий привык к тому, что за манипулярием Тумидусом по всей яхте хвостом таскается ягуар со странной кличкой Катилина. На Сечене манипулярий старался не брать Катилину в присутственные места, но для допроса сделал исключение.

Пробус (вытирает лоб платком): Вы хотите меня пытать?

Марк Тумидус: Чем?

Пробус: Этим… Хищником.

Марк Тумидус: Обязательно. Вы устойчивы к пыткам?

А в стихах это было бы вообще великолепно.

Но увы, не ко всякому допросу прилагается гений битого палками Луиса Пераля…

VI.

Проф. Штильнер А. Ф., д.т. к/б.

ДИНАМИКА ЭВОЛЮЦИИ ФЛУКТУАЦИЙ КОНТИНУУМА

Глава 5

Пенетраторы

(Адаптированный фрагмент для научно-популярного издания «Феномены Ойкумены»)

Пенетраторы, они же лоа-гакэру (духи-шпионы), они же проникающие демоны, они же одержатели.

На сегодняшний момент – высшая ступень эволюции флуктуаций пространственно-временного континуума, 4‑й класс согласно реестра Шмеера-Полански. Получены неопровержимые доказательства разумности этого класса флуктуаций, хотя разум их принципиально несопоставим с человеческим. В отличие от флуктуаций более низких классов, корабли, как правило, не атакуют. По всей видимости, пенетраторы не рассматривают людей, как источник энергетической пищи. Люди интересуют их исключительно как объекты исследования. Достоверно зафиксировано более четырех тысяч случаев внедрения (проникновения) пенетраторов в тела и рассудок людей (отсюда и происхождение названия). При этом воля захваченного объекта полностью подавляется, а личность консервируется и используется пенетратором в качестве базы данных для адаптации в человеческом обществе. Зафиксирован ряд случаев, когда пенетратор шел на сотрудничество с объектом, предоставляя ему частичную свободу воли и действий. Наблюдались случаи внедрения пенетраторов в тела животных (собак, кошек, приматов, сякконского дракона).

Как и флуктуации иных эволюционных ступеней, пенетраторы в свободном (волновом) состоянии неспособны спускаться на планеты. Все известные случаи одержания произошли на космических кораблях и станциях. Во внедренном состоянии, находясь в теле человека или животного, пенетраторы получают возможность спускаться на поверхность планет. Покинуть белковое тело и вернуться в волновое состояние пенетратор может лишь за пределами планетарной атмосферы, в открытом космосе. Таким образом, белковые тела используются пенетраторами в качестве своеобразных «биологических скафандров» для проникновения в чуждую им среду и ее исследования.

Трудно сказать с уверенностью, что больше интересует пенетраторов: исследование людей и животных, как таковых – или исследование планетарной среды. Скорее всего, они совмещают оба исследовательских процесса.

При выходе пенетратора из тела его носитель погибает, сгорая без остатка на кварковом уровне и переходя в состояние чистой энергии. Процесс носит неуправляемый характер; волновой отпечаток личности носителя при этом не сохраняется. Человек, в которого вселился пенетратор, обречен на скорую гибель.

По косвенным данным, такое положение дел не устраивает самих пенетраторов. Известен случай превращения тюремной космической станции в исследовательскую лабораторию, где флуктуации на протяжении нескольких лет проводили эксперименты, исследуя заключенных, входя в их тела и пытаясь найти способ возвращения в волну без гибели носителя. Видимых результатов эксперименты не принесли.

Тем не менее, определенный прогресс в методах выхода пенетраторов из белковых тел мы можем наблюдать. Как свидетельствуют собранные за пятьсот лет данные, ранее пенетраторы возвращались в волну с более разрушительными эффектами, чем сегодня: от кварк-глюонного взрыва мощностью в десятки килотонн до искажений пространства, времени и гравитационных полей, нарушения причинно-следственных связей, массовых психических расстройств людей в радиусе до трех километров, массового спонтанного эффекта Вейса и т. д. Сейчас, как правило, погибает лишь носитель.

Анализируя исследовательскую деятельность пенетраторов, мы обнаруживаем вполне человеческую мотивацию: стремление к новым знаниям. Это дает нам надежду на возможность контакта и будущего взаимопонимания с наиболее развитыми флуктуациями континуума.

* * *

– Ну что? – спросил профессор Штильнер. – Теперь вы поняли?

Глаза профессора горели азартом.

– Нет, – честно ответил Диего.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

1‑й бродяга:

(загораживает Кончите дорогу)

А любишь ли ты, девка, государя?

Кончита:

Уйди, ударю!

2‑й бродяга:

(отрезает ей путь к отступлению)

А любишь ли петь песни королю?

Кончита:

Нет, не люблю!

3‑й бродяга:

(выныривает справа)

Желаешь ли монарху угодить?

Кончита:

Сгинь, пропади!

Бродяги:

Мы – трое знаменитых королей! Зовут нас Выпей, Тяпни и Налей, А если выпьем, тяпнем и нальем, То тянет нас на женское белье! Ведь под бельем есть то, что льна белей И радует великих королей! Опасно тут гулять на склоне дня…

Кончита:

(отталкивает Тяпни, распустившего руки)

Пусти меня!

1‑й бродяга:

Вначале мы сорвем с красотки шаль!

Кончита:

(лишившись мантильи)

Ах, шали жаль!

2‑й бродяга:

Шнуровка лифа туговата, да?

Вспарывает шнуровку на платье Кончиты.

Кончита:

(закрывает руками грудь)

Ах, вот беда!

3‑й бродяга:

Мы доберемся до укромных врат…

Капитан Рамирес:

(выныривает из переулка)

Да тут разврат! Иду, смотрю – коррида, о-ля-ля… Четвертого возьмете короля?

Бродяги:

Да ты же не король, а капитан!

Капитан Рамирес:

Я – император! Шахиншах! Султан! Зовут меня Руби́ ибн Нежалей, Я – записной убийца королей! Как встречу их, насильников-скотов, Так меч из ножен выпрыгнуть готов…

Бродяги:

(разбегаясь)

Руби́? Ибн Нежалей?! Прости, сестра! Мы пошутили! Я ваще кастрат!..

Капитан Рамирес:

(Кончите)

Позвольте проводить вас? Вам куда?

Кончита:

В дом Федерико.

Капитан Рамирес:

Черт! Вот это да! Пусть из тюрьмы я вырвался с трудом, Мой путь стремится в тот же самый дом, В компании прогулка веселей…

Кончита:

(смеется)

И в доме будет трое королей! Руби ибн Нежалей, Мишень Д’ля-Плюх И королева эскалонских шлюх!

Глава двенадцатая. Корабль-призрак уходит в рейс.

I.

– Это не бренди, господа!

Дон Фернан с опаской принюхался:

– А что?

– Это нектар!

Нектар густо пах яблоком: зеленым, сочным, кислым до оскомины. В душу Диего закрались подозрения, которые профессор не замедлил подтвердить:

– Аутентичный! Ручной работы! У Анастасии Евдокимовны папаша яблоневый сад держит. Хотел еще и вишневый прикупить, так соседка-помещица уперлась: только, мол, после моей смерти!

– И что папаша? – заинтересовался дон Фернан.

– Ждет, ему не к спеху. Вот они, яблочки-то…

Штильнер разлил нектар по рюмкам. Себе – на донышке, для виду. Он был изумительно трезв, лишь время от времени трогал виски́ кончиками пальцев: похоже, болела голова. Маэстро чуял, что профессор успел принять какую-то волшебную таблеточку, или сделал себе чудо-инъекцию, способную вправить мозги горькому пьянице. Профессор смущался, суетился, был рад услужить и обиходить, но и безмозглый дурень увидел бы, что гости – тот крючок, который акула науки заглотила до самой задницы.

Жирный, обрюзгший, неопрятный человек в затрапезном халате – Штильнер вызывал у маэстро раздражение и симпатию в равных пропорциях. С похожими чувствами Диего относился к собственному отцу. Только в случае с Пералем-старшим эта смесь называлась любовью.

– Анастасия Евдокимовна! Голубушка!

– Да, Адольф Фридрихович?

– Нам бы закусочек, а?

– Да, Адольф Фридрихович.

– И этих, как их…

– Да, Адольф Фридрихович.

– Вот-вот, именно этих…

Сперва маэстро решил, что монументальная Анастасия Евдокимовна – жена профессора. Но вскоре, по целому вороху мельчайших, трудно уловимых нюансов стало ясно, что Штильнер – вдовец. Служанку, а скорее, экономку он держал для ведения хозяйства. Во всяком случае, Диего слабо представлял, что Анастасия Евдокимовна – немолодая особа с лексиконом механической куклы – способна оказать Штильнеру дополнительные услуги.

Господи, вздохнул Диего. О чем я думаю?

– Пенетраторы, – напрямик спросил он. – Ваши чертовы пенетраторы…

– Я вас слушаю, голубчик!

– Это бесы?

– Браво, – восхитился дон Фернан. – Браво, маэстро!

Штильнер улыбнулся:

– И впрямь браво, – у него была на удивление приятная улыбка. – Вы ухватили самую суть. Одержимость? Ну конечно же, бесы. Только бесы, насколько мне известно, располагаются внизу адской иерархии, а пенетраторы – вершина эволюции флуктуаций.

– Вершина? – маэстро попробовал бренди. Ничего, пить можно. – Я плохо представляю князей преисподней, которые шастают по телам людей. Их епархия – души, причем оптом.

– А теперь представьте князей преисподней, которые заперты в аду! У которых нет иной возможности оставить пекло и выбраться на землю, кроме как в теле человека! Представили? Отлично! Вы по-прежнему уверены, что они сочтут наши тела пустяком, мелочью, не стоящей внимания?

Маэстро промолчал.

– В калитку встроена контрольная рамка, – Штильнер не захотел продолжать религиозный диспут. – Моя разработка, знаете ли… Она реагирует на одержимых. Как у всех космобестиологов, у меня полно фобий. Страх встречи с пенетратором, помноженный на желание поймать одного из них, овладеть тем, кто способен овладеть мной… Смеетесь? Смейтесь, я – живой подарок для психиатра. Когда власти отказались пустить мою рамку в производство…

– Отказались?

– Наотрез!

– Почему же? – дон Фернан удивился. – Это ведь уникальная разработка! Ее надо ставить в космопортах. Если, как вы говорите, все известные случаи одержания произошли на космических кораблях и станциях, ваша рамка – заслон, крепостная стена на пути «бесов». Производство слишком дорого?

Гематры переглянулись. Ну да, отметил Диего. Эти уже все посчитали. Раз рамку не ставят, значит, есть причина поважней дороговизны.

– Ах, голубчик! – вздохнул профессор. – Нет в мире совершенства! Мое устройство конфликтует с обычными программами слежения и контроля. Его проверяли в космопортах Сеченя… Нет, каков конфуз! Начинается реакция на кардиостимуляторы, биопротезы…

Дон Фернан чуть не выронил рюмку.

– …на телепатов, модификантов, шизофреников, умственно неполноценных… На статских советников! Вот, поставил в калитку, и хватит с меня…

– Многих поймали? – мрачно спросил Диего.

Профессор развел руками:

– Вы первый. Нет клёва, милостивый государь…

Жестом он указал на рапиру, которую маэстро уложил на колени. Дескать, вы – это не вы, а ваша прелесть в ножнах. Глазки профессора замаслились, заблестели. Живым не выйду, понял Диего. Без рапиры выйду, а с рапирой – дудки.

– Были ли зафиксированы случаи, – мар Фриш в свою очередь понюхал бренди и, не изменившись в лице, выпил всю порцию одним глотком, – вселения пенетраторов в предметы, созданные человеком?

– Нет.

– Вы уверены?

– Голубчик, вы говорите со специалистом. Сабля – единственный случай.

Сабля так сабля, решил Диего. Пускай.

Вернулась экономка с закусками. Блюдца, розетки, мисочки стояли в три яруса на передвижном столике с колесами – впору накормить отряд после марша. Маэстро кинул в рот маслину. Есть не хотелось – так, для порядка. Отец учил: человек, отказавшийся разделить с тобой хлеб – враг.

– Единственный, клянусь, – Штильнер все кивал, все улыбался. Маслина, съеденная Диего, пришлась ему по нраву куда больше, чем самому маэстро. – Феномен! И знаете, почему? Пенетратор разумен, хотя иначе, чем мы. Ох и разумен, чертушка! Ему не вселиться в объект, лишенный собственной психики. Для высадки на планету флуктуации нужен скафандр со встроенной базой данных. Иначе откуда она станет черпать информацию? Память, рефлексы, стереотипы поведения… Господа, это не пенетратор!

– А что же?

– А черт его знает что! – признался честный профессор. – Вы рассказывайте, рассказывайте, я сгораю от нетерпения… Где вы взяли это чудо?

Я рассказываю, с удивлением отметил Диего. Да, сухо и кратко, как записной гематр. Тем не менее – я, ненавистник монологов… Хорошо, что профессор ограничен моим изложением фактов. Имей он возможность забраться ко мне в мозг, душу, сердце, стать пенетратором, использующим Диего Пераля как шлюху – о, простите, как базу данных! – сколько чудесных открытий легло бы в ладони Адольфа Штильнера! Чувства он выбросил бы, как шелуху, кушал бы только ядрышки… Мне же осталась одна шелуха; мне, побывавшему под шелухой. Вот, мы с Карни взлетаем с Эскалоны в составе колланта. Вот, нас атакует рой комарья. Качается в седле Карни, облепленная коконом с ног до головы. Вот, мы высаживаемся на Хиззаце: жизнь, смерть, похороны. Вот, вот, вот! Так рубит солдат-неумеха. Кричит, машет, колотит вслепую. Вот я фехтую с Джессикой, рапира плещет струйкой звенящей мошкары, и я вижу Адольфа Штильнера, моложе нынешнего на четверть века, вижу женщину, которую он любит, вижу спрута флуктуации, в чьих объятиях бьется космический корабль, где лежат двое любовников, мокрые от пота, и из них выплескиваются близнецы Давид и Джессика, как если бы время значило меньше макового зернышка…

– Флуктуации воспринимают время иначе, чем мы, – кивнул профессор, и Диего понял, что слишком развязал язык. – Итак, вы видели меня с Эмилией. Дорого бы я дал, чтобы еще разок взглянуть на это, пусть даже со стороны… Продолжайте, прошу вас.

– Этот пробой не случаен, – вмешался дон Фернан. – Когда мы дрались, он узнал кое-что из моей биографии. Полагаю, были еще прецеденты.

– У вас есть какие-то соображения? Гипотезы?

– Нет, – сказал Диего.

– Нет, – сказал Пшедерецкий.

– Нет, – сказал мар Фриш.

– Да, – сказал мар Яффе. – У них есть соображения. Но они вам их не откроют, профессор. Они и со мной не были откровенны до конца. Довольствуйтесь тем, что они сочтут нужным озвучить. Тут мы с вами в одинаковом положении.

II.

Колесницы судьбы.

(сегодня утром).

Дуэль, подумал Гиль Фриш. Для эскалонца дуэль – шпага в руке, секундант неподалеку. Для помпилианца – цирк под шелухой, рабы на трибунах, рабовладельцы на арене. Для ларгитасца – космос, эскадра против эскадры, залпы плазматоров. У вудунов дерутся Лоа дуэлянтов в мире духов. Каждый найдет, как и зачем сойтись с противником. Лишь у гематров нет дуэлей. У хладнокровных, расчетливых, бесстрастных гематров – нет и быть не может. В этом уверена вся Ойкумена, и она ошибается.

Трижды в своей жизни Фришу приходилось стрелять в человека. Два раза из парализатора, один раз – из пистолета Диего Пераля. Дуэлью эту стрельбу не назвал бы самый записной выдумщик вроде Луиса Пераля-старшего. Впрочем, el Monstruo de Naturaleza не назвал бы дуэлью и разговор, который состоялся между коллантом и аламом Яффе в доме Антона Пшедерецкого, не назвал бы – и ошибся, как и вся Ойкумена.

Сегодня мар Фриш дрался на дуэли с мар Яффе.

Если бы ставкой в поединке служила его собственная жизнь, Фришу было бы легче. К сожалению, на кону лежала жизнь Диего Пераля, случайного прохожего, который остановился рядом с раненым гематром, хотя мог бы пройти мимо. То, что Фриш с Яффе не держали оружия в руках, не стреляли и не пытались проткнуть друг друга острой сталью, ничего не меняло. Проиграй Фриш схватку, и сеньор Пераль умрет скверной смертью. Нет, победитель не станет убивать маэстро лично. Он просто и пальцем не пошевельнет, чтобы помешать сделать это другим.

Оружие гематров – информация. Выбор оружия был за Фришем: он решал, что предоставить противнику, а что оставить себе. Преимущество? Им надо еще суметь воспользоваться. Шансы на победу? Гиль отказался от расчетов. Даже если шансы – пара процентов, он все равно будет драться за Диего Пераля. Четырех минут семнадцати секунд, в которые уложился алам Яффе, Гилю Фришу хватило для анализа ситуации.

Разумеется, Яффе рассказал не все. Фриш ответил ему тем же.

– …Мы взяли их на Террафиме. Пераля и его…

Сарош замялся, подыскивая нужное слово.

– Невесту, – пришел на помощь Фриш.

– Да, его невесту. За них попросил…

– Попросил я.

– Да, точно.

– Диего Пераль спас мне жизнь. Я у него в долгу.

Первый выстрел.

Мар Фриш намеренно опустил слово «был». Это значило: до сих пор в долгу. Он знал, что алам заметит купюру, сделанную во фразе, и примет к сведению. Пусть замечает. Главное, чтобы Фриша поняли коллантарии. Рекогносцировка, отладка связи.

Проблема: Бюро «Каф-Малах» не захочет прикрывать Диего Пераля.

Причина: Диего Пераль представляет для Бюро минимальную ценность.

Уточнение: помпилианцам уже известно о пассажирском колланте. Как носитель этой информации, сеньор Пераль потерял свою ценность и для Великой Помпилии.

Отрицательный момент: беречь его больше нет смысла. Положительный момент: ликвидировать Пераля также бессмысленно. Дополнительный фактор: у помпилианцев в пользу ликвидации может сработать эмоциональный посыл, в частности, желание отомстить за пострадавшего агента. Второй дополнительный фактор: мстительность у помпилианцев чрезвычайно развита.

– Мы отправились на Хиззац. По пути…

Говоря от имени колланта, вехден Сарош вызвал огонь на себя. Он демонстрировал Яффе: каждое произнесенное слово – чистая правда. Запрет на ложь – один из древнейших у расы Хозяев Огня. За века эволюции запрет перешел на уровень рефлекса. Вехдены физически неспособны соврать. Но кто сказал, что они обязаны говорить всю правду? Что не воспользуются двусмысленностями, иносказаниями, метафорами? Стажируясь на следователя, Гиль Фриш прослушал спецкурс по вехденскому риторическому искусству «лгать правдой». Сарош владел этим искусством, но был далек от совершенства. Вехден тщательно взвешивал слова, брал паузы после каждого смыслового блока. Этим он давал Фришу возможность вклиниться, прервать – или направить рассказ в нужную сторону.

Первая связь установлена.

– …нас атаковала флуктуация.

– Рой.

Проблема: ценность Пераля, как пассажира колланта, которого можно исследовать, для Бюро стремится к нулю. Да, к предыдущим клиентам-пассажирам так просто не подступишься. Но достаточно перевезти в большом теле двух-трех человек, специально отобранных Бюро – и объекты для исследований готовы.

Резюме: Диего Пераль больше не нужен.

– Туча! Туча мошкары! Думал, живьем сожрут…

Рыжий невропаст поймал намек на лету. Я в игре, говорил кивок. Я понял. Тему роя развивать можно и нужно. Рыжий принялся в красках живописать злоключения колланта, атакованного гнусом. Подключился Джитуку, за ним – Анджали…

Вторая связь установлена. Третья. Четвертая.

Гиль Фриш проводил отвлекающий маневр. Финт, сказал бы маэстро. Нет, пусть лучше молчит. Главное, чтобы сам Диего все не испортил…

Угроза для Диего Пераля: СБ Помпилии. Варвар сумел противостоять клеймению. Варвар едва не убил помпилианку. Шок, унижение, крайняя степень опасности. Наиболее вероятное развитие событий: похищение, обследование и допрос с применением психотропных средств, ликвидация.

Задача: спасти Диего Пераля.

– …с головы до ног облепила! Смотреть страшно!

– Если бы не Якатль…

– Что сделал Якатль?

Это была первая реплика Яффе с начала рассказа: пробный выпад. Меня интересует нападение роя, на втором плане сообщал алам. Меня интересует поведение астланина.

Тебя должен интересовать Диего Пераль, молча ответил Фриш.

– Астланин спас невесту сеньора Пераля.

Маэстро словно онемел. Он сидел в углу, держа рапиру на коленях. Не убрав клинок в ножны, Диего гладил полированную сталь. Из клинка ушла недавняя чернота. Можно было подумать, что касания пальцев маэстро исцеляют металл, возвращая рапире здоровый блеск.

«Что, если так оно и есть?».

Фриш вздрогнул. В мысли, на первый взгляд безумной, крылась внутренняя логика более высокого порядка. Позже, отметил Фриш.

Не сейчас.

Цель: обеспечить Диего Пералю защиту Бюро.

Метод достижения: максимально повысить ценность Диего Пераля в глазах алама Яффе.

Пути реализации…

III.

– Значит, вас атаковал рой?

– Да.

– И вы не видите в этом ничего особенного?!

В последнее время Диего видел столько особенного, что оно превратилось в рутину. Мне надо отдохнуть, думал маэстро. Мне не дадут отдохнуть. На том свете отдохну. Нет, и там не дадут. Господи, у меня галлюцинации. Каждое слово профессора взрывается у меня в сознании фейерверком воспоминаний. Нас атаковал рой? Я еду на гнедом коне к далеким холмам. Я лечу сквозь тьму и свет в непотребном виде. Туча взвивается, звенит, падает. Карни облеплена гнусом… Так бывает, говорил отец. Так бывает у слишком чувствительных актеров. На читке пьесы, услышав текст из уст драматурга, они сразу видят общую картину и себя в ней. Я не актер, я бездарен. Почему же слова Штильнера превращаются для меня в краски, звуки и действия? Для кого я играю?!

– Вам, милостивый государь, известно, что в реестре Шмеера-Полански отсутствует тип флуктуаций, который вы назвали роем?

– Реестр, – Диего взяло зло. – Ну конечно же! Реестр сеньоров Шмеера и Полански! Я вызубрил его наизусть, от корки до корки! Разбудите меня ночью, и я без запинки…

Сарказм пропал зря.

– Рой, – профессор размышлял вслух. Он забыл о рапире, отыскав новую игрушку. – Каждая отдельная мошка слишком мала, чтобы попасть в реестр. Мусор, мизер, космическая пыль ниже порога фиксации. Рой – выше, но это уже коллективное образование, своего рода коллант. Они пили вашу кровь? Я имею в виду то, что под шелухой выглядело как кровь?

Ночь среди бела дня. Мир слепнет от мириад крылатых насекомых. Писк терзает уши. Сотни тварей впиваются в лицо, шею, пронзают жалами ткань штанов. Диего побагровел: казалось, прямо сейчас, в уютном кабинете Штильнера, он стервенеет, лупит наотмашь, отвешивая пощечины самому себе.

– Да.

Яркое воспоминание сконцентрировалось в кратком ответе – и угасло без следа.

– Вы что-нибудь слышали про корабль-призрак?

– Да.

– Что именно?

– Бриг с экипажем из мертвецов. Встретишь в бурю – не вернешься в порт.

– А, вы об этом…

Штильнер, смеясь, отмахнулся:

– Фольклор, голубчик! Суеверия! Хотя аналогия верна, тут вам не откажешь в меткости… Флуктуация, которую называли кораблем-призраком, пять лет подряд терроризировала трассы. Зафиксировано около трех десятков случаев нападения, самый показательный – трагедия ларгитасской яхты «Цаган-Сара». Ларгитасцы пытались засекретить материалы по «Цаган-Сара», но утечки избежать не удалось. Обычные фаги – хищники, не делающие различия между звездолетом и его экипажем. Они питаются как энергией реактора и накопителей, так и волновой компонентой психики человека. После фагов остаются, как вы правильно заметили, мертвецы. Корабль-призрак отнимал энергию избирательно. После его налёта люди выживали; впрочем, ненадолго. У бедняг менялось восприятие мира. Они воспринимали только максимальные раздражители, полагая их минимальными. Если чувства не раздражались в достаточной мере, жертвы уходили под шелуху. В итоге это приводило к истощению и физической смерти.

– Почему корабль-призрак?

– Вы о названии? Телепаты, работавшие с несчастными, утверждали, что под шелухой человек видел себя пловцом и стремился к парусной яхте на горизонте. Согласно гипотезе маркиза Трессау, это была попытка контакта. Мешала разность энергоуровней: корабль-призрак поднимал уровень объекта до своего, создавал «горячие слепки» личностей, после чего без внешней подпитки человек был обречен. В какой-то момент нападения прекратились. Корабль-призрак исчез, встал на якорь в глуши архивов. Трессау полагал, что мы имеем дело с флуктуацией высшего класса…

– У вас иное мнение? – вмешался алам Яффе.

– Раньше я был согласен с маркизом. Сейчас же… Представим себе флуктуацию низшего класса. Настолько низкого, что реестр Шмеера-Полански брезгует эдакой дрянью. Комар, муравей, мошка. А теперь представим себе рой.

– Рой, стремящийся к контакту?

– Да! Вначале он пил кровь, точнее, брал слепки личностей у материальных людей в материальных звездолетах. В результате, рано или поздно, объекты погибали от потери крови. Не исключаю, что рой сохранял накопленную информацию в своей структуре, так сказать, хранил души несчастных. Но плоть слаба, а рой обладал способностью к обучению. Он взял паузу, проанализировал ситуацию – и изменил тактику. Белковые тела в консервных банках его больше не интересуют. Теперь он пытается выйти на контакт с людьми, существующими в двух ипостасях: материальной и волновой.

– Тогда почему не антис? Почему коллант?

– Антис сожжет рой на подлёте, и весь контакт. Гиганту ли беседовать с пылью? Коллант – другое дело. И потом, коллант – свой, он тоже в какой-то мере рой…

Берег, увидел Диего. Берег Бухты Прощания. Парусник на горизонте. В волнах мелькает спина Карни. Маэстро кричит, машет руками: тщетно. Карни плывет прочь от берега, к кораблю-призраку, в чьем трюме хранится ее душа. Жаль, что я не антис, сказал Диего паруснику. Я бы тоже сжег тебя на подлёте.

Кровь, вспомнил он. Кровь на клинке.

– Карни, убери клинок в ножны. И поставь рапиру на место.

– Я буду сражаться за тебя! О, мой дряхлый ветеран…

– Прекрати. Здесь тесно, ты отрежешь мне…

– Ой!

– Поранилась?

– Да. Видишь?

– Это смертельно. Говорю, как знаток.

– Я умру. Я уже умираю.

– Иди сюда, я поцелую рану, и ты воскреснешь для новых битв…

– Она порезалась моей рапирой.

– Кто? – не понял Штильнер.

– Карни. Ночью она взяла ее без разрешения…

По взглядам гематров маэстро понял, что сморозил грандиозную глупость – или сказал что-то невероятно важное. Кровь Карни на клинке, подумал он. Сломанный клинок как вторая смерть. Сросшийся клинок… Надежда на воскрешение?!

Он боялся поверить. Боялся так, как никогда в жизни.

IV.

Колесницы судьбы.

(сегодня утром).

– …высадились на Хиззаце. Глядим, а шпага-то при нем!

Клюнул, отметил Фриш. Человек таскает за собой оружие из большого тела в малое? Ценность Диего Пераля на весах Бюро повысилась на семь с половиной процентов.

Яффе прощупал оборону:

– У других пассажиров такого не наблюдалось?

– Никогда!

Подсказка Фриша не понадобилась. Сейчас гематр выполнял роль координатора колланта, замещая Пробуса – не в большом, а в малом теле. Дирижер оркестра, командир подразделения…

Решение № 1: сообщить Яффе о призраке Энкарны де Кастельбро.

Мотивация: феномен уникален, нуждается в изучении. Диего Пераль – связующее звено. Единственный, с кем мертвая девушка пойдет на контакт в полной мере.

Контрмотивация: феномен неизвестной природы и степени опасности. В случае утечки информации возможна паника среди других коллантариев, отказы выходить в большое тело. Ценность феномена точному расчету не поддается. Практическая ценность колланта, в котором возник феномен, резко снижается.

Вероятность, что феномен решат уничтожить вместе с его носителем: пятьдесят семь целых восемь десятых процента.

Решение № 1 является неприемлемым.

– …нас мурыжат, я уже по космосу соскучился…

– И тут – опа! – заказ!

– …подрываемся, как в жопу раненые…

– Заказ отменили. Нам дали отбой.

Фриш успел вовремя. О заказе на Алайне мар Яффе наверняка в курсе. Об отмене заказа в последний момент – тоже. О том, что коллант успел взлететь и вернуться, обнаружив в своем составе призрак Энкарны де Кастельбро, Яффе знать не нужно. Это оружие Гиль Фриш ему не даст.

– Облом, – вздохнул Джитуку.

– Ну, мы и решили слетать на Китту.

Ни слова лжи, как и положено Хозяину Огня.

– А вы, мар Фриш?

– Мне мар Шармаль поручил наблюдение за сеньором Пералем, – первую серьезную атаку противника Фриш просчитал заранее. – Мар Шармаль хотел предотвратить утечку информации.

– И ты молчал?! – возмутился Джитуку.

– Молчал.

Командир подразделения, размышлял Фриш на третьем потоке сознания. Офицер-помпилианец, берущий подчиненных в корсет. Да, у помпилианцев все происходит иначе. Аналогия отдаленная, но лучшей нет. Впервые аномально повышенный эмоциональный фон не мешал, а напротив, помогал Фришу установить контакт с членами колланта. Тончайшие нити связывали коллантариев, чувства и логика шли рука об руку. Коллант? Стая? Рой? В другой ситуации Фриш получил бы от этого новое, ни с чем не сравнимое удовольствие.

– …в системе Альфы Паука нас атаковала стая фагов.

Мы не обязаны, заявил Фриш на втором плане, отчитываться перед вами о каждом нашем шаге, мар Яффе.

– Продолжайте, – согласился Яффе.

Решение № 2: сообщить Яффе, что Диего Пераль из пассажира стал коллантарием, и это помогло ему избежать рабства.

Последствия: повышение ценности Диего Пераля минимально. Если любой пассажир колланта становится коллантарием, если любой коллантарий способен противостоять клеймению – в чем ценность конкретного Диего Пераля?

Решение № 2 признать неэффективным.

– …туча метется! Рой.

– Все, думаем, хана. А она, в смысле, он…

Маневр, обеспечение путей отхода. Сперва коллант подвергается нападению роя. Затем коллант атакован стаей фагов, рой же, напротив, приходит на помощь атакованному колланту. Весомая причина, чтобы в дальнейшем опасаться выхода в большое тело. Это еще и причина обратиться к профессору Штильнеру за консультацией.

Фриш чувствовал весь коллант целиком, включая нахохлившегося в углу Пераля – всё верно, он тоже был коллантарием. Опасения, что эскалонец сболтнет лишнего, не подтвердились: Диего в разговор не лез, отмалчивался. На прямые вопросы отвечал скупо: да, нет, не знаю.

Решение № 3: сообщить Яффе, что Диего Пераль не позволил взять себя в рабство, сразившись с помпилианкой под шелухой. Только факты. Объяснения? Их нет. Варвар бился рапирой, которая сопутствовала ему в галлюцинативном комплексе. Таким образом мы объединяем интерес к рапире с интересом к Пералю.

Мотивация: Диего Пераль – носитель уникального феномена. Рапира – дополнение к носителю. Для расы Гематр феномен опасности не представляет. Если удастся понять и воспроизвести его механизм, для расы Гематр открываются значительные перспективы по защите от рабовладельческих инстинктов Великой Помпилии. В этом случае ценность Диего Пераля для Бюро вырастает максимально. Побочный положительный эффект: косвенный рост ценности колланта, связанного с Пералем, на уровне пяти с половиной процентов.

Прогноз: заинтересованность Бюро в сотрудничестве с Диего Пералем, всемерное обеспечение его защиты. Вероятность – девяносто семь и три десятых процента.

Решение № 3 принимается.

Нюансы: Яффе понимает, что с ним откровенны не вполне. Он приложит все силы, желая узнать, что от него утаили. В краткосрочной перспективе это дополнительно повышает ценность Диего Пераля и связанного с ним колланта.

– Вас хотели взять в рабство? – спросил Яффе.

– Да, – ответил маэстро.

– И не смогли?

Вперед, приказал себе Гиль Фриш.

V.

Никогда раньше гимн Великой Помпилии не казался Криспу Сабину Вибию мрачным. Пафосным, торжественным, случалось даже, душеподъемным. Но мрачным? Сегодня в мажоре фанфар явственно сквозит минорный строй похорон.

Собственно, это и были похороны.

Обер-манипулярий Эрлия Ульпия умерла во сне. Врач, выдернутый из кабинета алармами контрольных датчиков, вихрем примчался в палату. Медицинская автоматика уже трудилась, как маньяк, над покорным женским телом: принудительная вентиляция легких, инъекции, внешний контур циркуляции крови…

Реанимационные мероприятия результатов не дали. Спустя восемьдесят минут врач констатировал смерть. Вскрытие делать не стали: диагноз и данные сканирования давали ясную картину. «Разрыв аневризмы, вторичная декомпрессия и общее резкое ухудшение неврологического статуса с прогрессирующим отеком головного мозга на фоне лавинообразного развития вторичного стволового синдрома в сопровождении альтернирующих синдромов,» – так написал в заключении патологоанатом. Криспу вся эта тарабарщина мало что говорит.

Крисп знает, что Эрлию убили.

Свет в морге пригасили в знак траура. Плазменные «солнышки» под потолком едва теплятся. В искусственных сумерках цвета скрадываются, смазываются, и это кстати. Какой-то жизнерадостный дебил догадался выкрасить стены морга ярко-розовой, едва ли не флуоресцентной краской. Гори свет на полную катушку, и Крисп, пожалуй, сорвался бы на истерический хохот.

Хорошо, думает он. Хорошо, что Эрлия этого не видит.

Мысль отдает безумием.

Криогроб с телом стоит на в центре помещения, на столе, который трое дюжих парней снесли вниз с третьего этажа, из кабинета администрации. Имперский флаг покрывает гроб на две трети; в верхней части гроба расположено прозрачное окошко. Сквозь него с трудом угадывается застывшее лицо покойницы. Изнутри пластик уже оплетают морозные узоры: криогенная система понижает температуру. Справа от стола замерли в почетном карауле Марк Тумидус и Крисп Вибий, слева – Швабра с Веником. У Тумидуса нашелся парадный мундир, остальные в штатском.

Врачи на церемонии прощания отсутствуют.

Тускло блестит металлопласт торцевых крышек боксов для хранения тел. Мерцают ряды индикаторов. Ноздри щекочет слабый запах дезинфекции. Он смешан с дезодорирующим спреем. Два часа назад Марк Тумидус получил приказ. Его срочно вызывают на Октуберан. С собой он увезет живого Спурия Децима Пробуса с его тузиком, а также мертвую Эрлию Ульпию. Яхта «Мизерабль» стартует через три часа. Нет, через два часа сорок пять минут. К чему такая спешка, Тумидус не говорит.

Ничего, Крисп и сам догадывается.

Варвар убил помпилианку. Убил во время клеймения. Убил под шелухой. Криспа до сих пор трясет, стоит ему вспомнить об этом. Он подозревает, что и Тумидуса трясет, просто любимчик Главной Суки держит себя в руках. Уймись, велит себе Крисп. Кое-что получается. По крайней мере, в зеркале он выглядит осунувшимся, но не более того.

Хорошо врачам, думает Крисп. Они уверены, что Эрлию убил инсульт. Все, за исключением патологоанатома. Перед началом церемонии патологоанатом предложил Криспу выйти перекурить. На крыльце, жадно затягиваясь сигаретой, он поинтересовался:

– Вы прочли заключение?

– Прочел, – кивнул Крисп. – Инсульт с осложнениями, отек мозга.

– В целом, правильно. Но это не все.

– Что еще?

– Такое не пишут в заключении. Думаю, вы должны знать.

Длинный столбик пепла на конце сигареты обломился, запорошив брюки патологоанатома. Врач этого не заметил:

– Мне доводилось писать заключения по результатам дуэлей. Конфликт между нашими соотечественниками… Ну, вы меня понимаете. У покойной госпожи Ульпии я наблюдаю схожую картину. Я бы сказал, у нее разрушены фундаментальные пси-связи клейма. Подобное случается во время дуэлей и почти всегда ведет к летальному исходу.

Криспу сделалось зябко.

– Спасибо. Это действительно важная информация.

Была ли у Эрлии дуэль, врач тактично не спросил. И правильно, Крисп бы все равно не ответил. Он хотел перекинуться словом с Тумидусом, но началось прощание, лишив Криспа возможности приватного разговора.

Дуэль. Дуэль. Дуэль.

Вот что колотится в мозгу Криспа Сабина Вибия, пока он слушает коду гимна. Тело Эрлии отправят на Октуберан «для передачи родственникам». Так сказал Марк Тумидус. Крисп не сомневается, что вначале тело, и особенно мозг обер-манипулярия Ульпии тщательнейшим образом обследуют лучшие светила медицины, каких только сумеет привлечь имперская служба безопасности. Перед обследованием светила дадут подписку о неразглашении. Скорее всего, они придут к тем же выводам, что и скромный патологоанатом на захолустном Сечене.

Гимн смолкает. Тишина.

Не слышно даже дыхания присутствующих.

– Вольно, – командует Тумидус. Он поворачивается к Венику со Шваброй. – Доставить тело на «Мизерабль». Взять личные вещи обер-манипулярия и флаг. Их нужно передать родным.

– Есть доставить тело!

– Есть доставить личные вещи и флаг!

Веник и Швабра щелкают каблуками. Веник прихрамывает, но его рана стараниями врачей уже зажила. Остаточные явления пройдут в течение суток.

– По выполнении доложить и вернуться в распоряжение унтер-центуриона Вибия. Остаетесь на Сечене, подчиняетесь ему. Вопросы?

Веник со Шваброй молчат. Им не нравится, что их оставляют под началом желторотого аналитика. Но спорить с начальством или комментировать приказ они не смеют.

– Вопросов нет, – резюмирует Тумидус. – Выполнять. Унтер-центурион, жду тебя на крыльце.

– Прошу прощения…

В кармане Криспа жуком возится коммуникатор, выставленный на беззвучный режим. Крисп активирует голосферу, слушает доклад эксперта, благодарит. По пути из морга он стреляет сигарету у охранника. На свежем воздухе неумело прикуривает, затягивается, долго кашляет. Крепкий табачный дым продирает горло. Вторая затяжка в свою очередь продирает мозги.

Голова кружится.

– Остаешься на хозяйстве, – говорит Марк Тумидус. – Теперь ты командир. Эту парочку держи в ежовых рукавицах. Запомни: ты главный. И им вдолби по самые гланды. Установи круглосуточное наблюдение за коллантариями. Если нужно, подключай наших – контакты у тебя есть. Никаких активных действий без приказа не предпринимать. Отчеты слать каждые сутки. При изменении ситуации докладывать немедленно.

– Если они решат покинуть Сечень, мне следовать за ними?

Марк напряженно размышляет.

– Выяснить маршрут, – решает он, – доложить и ждать инструкций.

– Понял.

– У меня всё.

– У меня – нет.

Дуэль, хочет сказать Крисп. Дуэль с варваром. Он хочет и не может. Дуэль с ботвой? Это омерзительно! Это хуже, чем секс с рабыней… Патологоанатом не имел ни малейшего представления, кто убил Эрлию. Но Крисп-то знает! Это выше его сил – произнести вслух: дуэль с ботвой!

– Сообщение! – докладывает он. Язык ожил, и Крисп тараторит, спешит, глотает слова. – Я получил сообщение! Пришли результаты анализа ДНК…

– Какой еще ДНК?

– ДНК с платка, который я забрал у Пробуса. На допросе, помните? Он вытирал лицо. Я заметил на платке узор… Это традиционный гематрийский узор, нам в училище на спецкурсе… Я взял платок и отправил на экспертизу!

– Есть результаты?

– Ну, ДНК Пробуса, это понятно. А еще ДНК Гиля Фриша, гематра-коллантария. Это был его платок, там остались носовые выделения владельца. ДНК Фриша идентична ДНК другого гематра – Йотама Галеви! Мы с ним столкнулись на Хиззаце!

– Хочешь сказать, что Фриш и Галеви…

– Одно и то же лицо! На Хиззаце он просто внешность изменил. Это он!

Крисп смеется:

– Вероятность сто процентов!

– Значит…

– Значит, гематрийская разведка не просто в курсе дела о пассажирских коллантах! – Крисп перебивает начальство, и никто его не одергивает. – Если Галеви – это Фриш, он следил за объектом не для того, чтобы выудить из него сведения. Напротив, он хотел предотвратить утечку информации! Пассажирский коллант – проект гематров с самого начала!

Крисп не знает, что только что сделал абсолютно верный вывод из ряда ошибочных посылок. Он знает другое: Эрлия была бы довольна. Эрлия была бы им довольна.

VI.

– Трубки есть? – спросил Диего.

Ну ее к черту, эту Ойкумену, подумал он. Еще дадут клистирные! И уточнил:

– Курительные. Есть?

– Трубки? Комната для курения на втором этаже. И табачок там же, да-с! Но вы можете не утруждаться, я сейчас кликну Анастасию Евдокимовну. Она принесет…

– Спасибо, не надо. Я найду.

Вслед за маэстро, как по команде, вышли Фриш с Пшедерецким. Штильнер проводил их растерянным взглядом:

– Они могли бы курить здесь…

– Они не курят, – Яффе встал у окна, глядя поверх забора на ледяной плес водохранилища. – Допускаю, что сеньор Пераль курил раньше, но бросил. Вероятность семьдесят два процента. Сейчас он раскурит трубку, сделает две-три затяжки, тем дело и кончится.

– Но как же? – кудахтал профессор. – Но почему же?..

– Фриш, – пояснил Яффе. – Мар Фриш.

– При чем тут мар Фриш? Он требует, чтобы они курили?!

– Он понимает, что я хочу остаться с вами наедине. Он подал им знак.

– А вы хотите остаться со мной наедине?

– Да.

– Зачем?

Штильнер сел в кресло, откинул голову назад и прикрыл глаза. Задавая вопрос, он знал ответ. Профессору требовалась пауза для этих простых действий: сел, откинул, прикрыл. В темноте и неподвижности беседа с Иданом Яффе превратилась в чистый, незамутненный диалог.

Штильнер не сомневался: так ему будет легче.

– Нам надо обсудить будущее. Будущее пассажирских коллантов в целом – и будущее сеньора Пераля в частности. Не притворяйтесь, будто не понимаете, о чем я. В какой-то мере Бюро спровоцировало вас на инициирующий разговор с мар Шармалем. В какой-то мере вы спровоцировали мар Шармаля на создание пассажирского колланта. В какой-то мере мар Шармаль спровоцировал все нынешние коллизии. Ответственность, Адольф Фридрихович. Мы несем ответственность, и я предлагаю разделить ее по-честному.

– Только ответственность?

– Нет. Преимущества – тоже.

– Мы говорим, как пожилые родители накануне свадьбы детей. Им – любовь, нам – расходы и перспективы. Какие мне предстоят расходы?

– Время и силы. Время, потраченное вами на изучение возникших феноменов. Силы, потраченные на этот труд.

– Что еще?

– Самоограничение. Вы станете изучать только те феномены, на которые я укажу. Остальные, как бы заманчиво они ни выглядели, не отнимут у вас времени и сил.

– Самоограничение? Скажите лучше, подчинение!

– Как вам будет угодно. Вы не спросите о перспективах?

– Милостивый государь! Я не гематр, но я не идиот! Доступ к вашим феноменам, возможность сунуть пальцы в язвы мироздания, шанс набить этот старый рассохшийся мозг, словно шифоньер, новым гардеробом… Каких перспектив мне еще желать? Даже если вы засекретите все сверху донизу…

– Я понимаю. Никакая секретность не абсолютна.

– И я понимаю. Вы не начали бы вербовать меня так прямо, желай вы всего лишь научных консультаций. Что вам еще надо?

– Я планирую ассимилировать сеньора Пераля в гематрийской среде. Дать гематрийское гражданство, прикрыв от Великой Помпилии. Снабдить средствами к существованию.

– Иными словами, купить добровольное сотрудничество?

– Да. Он вдовец, мы женим его на гематрийке.

– Мы?

– Вам известно, что ваша дочь неравнодушна к сеньору Пералю?

– Черт возьми!

– Вы имеете что-то против их брака?

– Я не лезу в сердечные дела своих детей! И вам не советую!

– Оба молоды, хороши собой. Общие интересы: фехтование…

– Хватит! Вы отвратительны.

– Обеспеченная жизнь. Образование для детей.

– Если Джессика не будет против…

– Если правильно подойти к вопросу, она не будет против. Вероятность семьдесят шесть процентов ровно. Вопрос в другом: не будет ли против сеньор Пераль?

– С чего бы?

– Варвары избегают брака с гематрийками. С точки зрения варваров, гематрийки холодноваты.

Профессор Штильнер открыл глаза. Встал из кресла, подошел к столу с выпивкой. Среди рюмок и графинов, ближе к краю, блестел стакан с минеральной водой. Профессор взял стакан и, когда алам Яффе повернулся к хозяину дома, выплеснул воду в лицо собеседнику.

– Вы повернулись нарочно? – спросил Штильнер.

Яффе кивнул.

– Почему?

Достав платок, Яффе вытер мокрое лицо:

– Вашу реакцию я рассчитал заранее. Мне следовало позволить вам разрядить напряжение. Иначе вы бы замкнулись, и я потерпел бы поражение. Вы обиделись за дочь?

– Гематр! – надо было слышать, с каким великолепным презрением произнес Штильнер это слово. – Он, значит, рассчитал заранее! Нет, любезный, я обиделся не за дочь. Я обиделся за жену, земля ей пухом. Эмилия Лукинична родилась гематрийкой, и я никогда – вы слышите? никогда! – не считал ее, как вы изволили выразиться, холодноватой. А моя дочь тут вообще ни при чем. У Джессики имеется полный комплект чувств, да такой, что любой варвар обзавидуется! Вы, главное, попадитесь ей под горячую руку…

Яффе долго молчал.

– Да, – наконец признал алам. – Тут я недосчитал. Чувственная гематрийка – это слишком даже для меня. Все понимаю, но разум отказывается учитывать такой фактор в расчетах.

Штильнер протянул ему салфетку:

– Сейчас вы очень похожи на помпилианца. Когда разговор заходит об их рабах… У помпилианцев рабы тоже попадают в «слепое пятно».

– Вам, кстати, известно, – резко, слишком резко для гематра Яффе сменил тему, – что ваша дочь выиграла турнир?

– Выиграла?

Вместо ответа Яффе достал уником. В активированной сфере смеялась Джессика Штильнер – на верхней ступеньке пьедестала. К груди она прижимала золотой кубок в форме тюльпана и огромный букет живых тюльпанов: ярко-красных, с желтой бахромой по краям.

– Вот засранка! – с чувством выругался профессор. – И ни слова отцу…

VII.

С восточной веранды открывался прекрасный вид на залив Делмар-Гугу. Утреннее небо переливалось всеми оттенками перламутра. Морская гладь в лучах солнца сияла… Нет, решил Лука Шармаль. Расплавленное золото не годится. Слишком расхожая метафора, к тому же ошибочная по оттенку. Расплавленная платина? По цвету ближе: семьдесят два с половиной процента соответствия. Но платина не звучит. Банкир еще раз мысленно повторил: «Не звучит» – и остался доволен. Странный критерий для словосочетания, которое не произнесли вслух; впрочем, мар Шармаль полагал, что отыскал верные слова. Подходящую метафору для воды, отражающей свет, он найдет в другой раз, а пока его вполне удовлетворило оригинальное «не звучит».

Вслух Лука Шармаль говорил совсем другое. Прогуливаясь по веранде, он вел беседу с внуком. Перед Шармалем плавала голосфера коммуникатора, в которой мелькал Давид: появлялся и исчезал. Это нисколько не мешало молодому человеку общаться с дедом.

– Ну, деда, ты даешь! Это ты круто придумал!

– «Семнадцать чудес Ойкумены».

– То, что доктор прописал! Деда, ты монстр!

Луке нравилось, когда внук называл его дедой вопреки грамматике. Такое было возможно лишь между близкими людьми, а банкир умел ценить подобные моменты. Особенно, когда дело касалось семьи.

– Джес обалдеет! Приват?

– Эксклюзив.

– Ну вообще!..

Приват-тур давал массу преимуществ перед обычным туристическим круизом в составе группы. Но в привате имелся ряд ограничений, эксклюзив же позволял клиенту самому выстраивать график тура, меняя его по первой прихоти. На месте решалось, сколько времени потратить на осмотр достопримечательностей; в гиды шли специалисты высшего класса от доктора археологии до чемпиона сектора по экстрим-альпинизму; варьировалась форма подачи информации об объекте – легенды, байки, беллетризированный рассказ, диссертация, поэма гекзаметром, монография…

Цена эксклюзив-тура шокировала бы кого угодно, но Лука Шармаль не был кем угодно. Это у него, изогнув спину в поклоне, спрашивали: «Что угодно?».

– Джес полетит одна?

Намек был прозрачней, чем сфера, висевшая перед Шармалем.

– Это ведь не ты выиграл турнир.

– Дед, ты шутишь?! Нет, ты правда шутишь? Я тобой горжусь!

Не смущаясь бурным проявлением страстей, Давид искренне восторгался дедом, у которого – Великий Космос! – обнаружилось чувство юмора. В словах Луки Шармаля содержалась одна правда, только правда, и ничего, кроме правды. Любой вехден подтвердил бы это даже под присягой. И тем не менее…

Да, шучу, мысленно согласился банкир.

– Все зависит от Джессики, – сказал он. – Я не знаю ее планов и не стану в них вмешиваться. Если она захочет взять тебя…

Давид расплылся в улыбке:

– Захочет? Да я ее без соли съем, если она не захочет! Я тебе уже говорил, что ты самый лучший дед в Ойкумене? Вот и Голиаф согласен.

Громовое урчание лигра, не поместившегося в сферу, подтвердило: да, Голиаф согласен. Когда мар Шармаль связывался с внуком, он уже определился с подарком для внучки, выигравшей турнир. Но финансист знал: Давиду будет приятно, что дед с ним советуется, пусть даже формально. Мар Шармаль никогда не упускал случая сделать что-нибудь приятное близнецам.

Сквозь голосферу, деловито гудя, пронесся бронзовый жук – и умчался прочь, в заросли дизельмы, благоухающие хвойными ароматами. Сфера мигнула, но вторжение жука тут было ни при чем. Запиликал зуммер: Шармаля вызывали по другой линии.

– Извини, Давид. У меня вызов.

– Дела, – понимающе кивнул внук. – Мне порадовать Джес, или ты сам ей сообщишь?

– Я сам.

– Пока, деда. Вечером мы у тебя, как обещали.

– До вечера, Давид.

Переключив линию, банкир активировал конфидент-режим. Автоматически заработала общая защита, веранду накрыло камуфляжной иллюзией, непроницаемой для сканирования.

– Слушаю.

Сфера сплющилась в плоский экран гиперсвязи. На экране возник боргосец Марио Сонелли, невропаст пассажирского колланта номер два, земляк другого известного Луке невропаста – Лючано Борготты… Боргосцы эмоциональны сверх меры, яростная жестикуляция у них в крови. Марио вдобавок был до крайности возбужден – боргосец, возведенный в куб, он являл собой идеальный контраст внешне бесстрастному гематру.

– Какого черта?! Мы на такое не подписывались!

Лука слушал, не перебивая. Опыт подсказывал: надо дать Марио выговориться, и только потом задавать уточняющие вопросы. Выговаривался Сонелли тринадцать минут двадцать девять секунд. Брызгал слюной, сверкал очами, заламывал руки, рвался выбраться из эмулятора рамки гиперсвязи и ухватить патрона за грудки. К счастью, подобный трюк находился за пределами возможностей техники.

– Твою мать! – взревел он под конец. – Что эта шлюха делает в нашем колланте? В нашем большом теле?!

– Я займусь вашей проблемой, – ответил мар Шармаль. – Вы добрались до Таммуза? Там и оставайтесь. В большое тело не выходить. Я с вами свяжусь.

Он отключился, мельком отметив, что боргосец внаглую заказал видеосвязь по гиперу за счет вызываемого абонента. Сам Шармаль, связываясь через гипер со следующим абонентом, ограничился статичной заставкой – транслировался лишь голос.

– Оставайтесь на Элуле. В большое тело не выходить до особого распоряжения. Да, ни при каких обстоятельствах. Без комментариев.

Третьим на связи был алам Яффе.

– В нашем деле появился новый фактор. Фактор женского пола, – сегодня Лука Шармаль был в ударе. Вторая шутка за полчаса. – Слушайте и не перебивайте.

Это нервное, подумал банкир. Я взволнован.

Контрапункт. Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Капитан Рамирес:

Делай добрые дела, Будет жизнь к тебе мила – Лет отмерит, как объедков Для бродяги со стола!

Кончита:

Ох, прошлась я трын-травой, Хоть реви, хоть в голос вой… Может, мне пойти в монашки? Может, в омут головой?

Федерико:

Суета да маета, Вот баллада, да не та, Что на нервах ни рифмую, Не выходит ни черта!

Маркиз:

(в сторону)

Этот, чтоб его, поэт Так вульгарен – спасу нет! Закажи сонет мерзавцу – Испохабит и сонет!

Хор зрителей:

Хоть баллада, хоть сонет – Нам винца бы да конфет, Акт второй пришел к финалу, И народ спешит в буфет!

Эпилог.

– Свяжитесь с вашим сыном, – велел герцог Оливейра. – Пусть немедленно вылетает домой. Все расходы я беру на себя. В это трудное время Эскалоне дорог каждый солдат. Особенно с таким опытом, как у дона Диего… Почему вы молчите?

– Эпитафия, – напомнил Луис Пераль. – Я сочинил дюжину. Зачитать?

– К черту эпитафии! Может ли дворянин позволить себе умереть в постели, если кругом война? Вот, смотрите…

Герцог подошел к карте, лежавшей на столе вместо скатерти. Вся территория вокруг столицы была утыкана зубочистками, на которых крепились обрывки салфеток: красных и синих. Импровизированные флажки держались плохо, часть упала. Там, где Падалья спускалась к Трифальцерскому заливу, стоял кувшин с вином и два серебряных кубка.

– Бравильянка, – Оливейра поднял упавший флажок и воткнул на место. – Сонтийская хунта восстала против захватчиков. Турийская – восстала. Ритонская обратилась к союзникам с просьбой о помощи. В Стомлесе прокурор Высшего военного совета, секретарь Адмиралтейства и алькады Стомлеса подписали декларацию об объявлении войны императору Бонаквисте. Они призывают эскалонцев бороться за изгнание оккупантов. Мирные жители вооружаются, становятся в ряды армии. Мне докладывают, численность солдат приближается к ста тысячам…

Высокий, худой, весь в черном, герцог прекрасно справился бы с ролью ангела смерти. Он похож на Монтелье, подумал Луис Пераль. Я имею в виду, телосложением. Ну да, и склонностью к режиссуре. Не удивлюсь, если Оливейра-ла-Майор, знатнейший гранд Эскалоны, возглавит сопротивление. Это будет долгий спектакль. Актов пять, с прологом и эпилогом. И вряд ли какому-нибудь трусливому щелкоперу вроде меня удастся сделать в тексте желательные купюры.

– Генералу Морене отправлен приказ: спешно вернуться морем из Маркдена в Прасену, вместе с девятью тысячами пехоты. В Сиккаде заблокирована имперская эскадра адмирала Зильера. Со дня на день она достанется нам. Маршал де Роммегюд заперт в Лонсебаре…

– Я ничего не смыслю в стратегии, – драматург встал напротив герцога. Их разделял стол, а если учитывать карту, пронзенную зубочистками, их разделяла целая страна. – В тактике я смыслю еще меньше. Дайте мне шпагу, и я проткну себе ногу. Хотите выслушать дилетанта?

– Говорите.

– После известного вашему высочеству мятежа…

– Восстания! – с раздражением поправил герцог.

– Разумеется. Мы, поэты, слишком вольно обходимся со словами. Итак, после восстания маршал Прютон объявил военное положение. Его головорезы вошли в столицу и теперь их отсюда дымом не выкуришь. Гражданская администрация Эскалоны распущена. Вы, ваше высочество – под домашним арестом. Общественные собрания запрещены. Оружие приказано сдать. Приказ убедительно подкрепили массовыми казнями. Напомнить вам слова Прютона? «Жители Эскалоны, давшие увлечь себя на ложный путь, предались мятежу и убийствам. Это требует мести. Все, арестованные при бунте, с оружием в руках, будут расстреляны…».

– Хватит!

Герцог ударил кулаком по столу. Ближайший к Оливейре кубок опрокинулся, вино пролилось на карту. Багровая лужица сползла к Друрену, затопила Сиккаду, где, запертая в бухте, ждала абордажа имперская эскадра. Масляно блестя, ручеек потек к Эскалоне.

– Черт возьми! Я нарочно приглашаю к себе в дом комедиографа! Не генерала, заметьте! Зачем мне генерал? Что я, без генералов не знаю, как обстоят дела? Прютон, будь он проклят, удерживает столицу. Столицу, в которой сидим мы с вами! Себье контролирует дорогу из Эскалоны в Нойбени. Пондьемон с двумя дивизиями идет на Сонти; против турийцев брошен корпус Дуфлери. Идите вы к дьяволу, Пераль! Я хочу, чтобы комедиограф слушал меня, кивал и воздерживался от дурацких замечаний! И что я получаю в итоге?!

Луис Пераль развел руками:

– Комедия, мой принц. Какая комедия без дурацких замечаний? Скажите прямо, чего вы хотите от меня? Эпитафий? Они готовы, их хватит на целое кладбище. Военных маршей? Они мне удаются плохо. Солдаты начинают хихикать на первом же куплете. Сатирической поэмы о нестояке императора? Это я могу. Но в таком случае, если ваше высочество хоть чуть-чуть любит меня, вам придется побеждать. В случае поражения… О, палки маркиза де Кастельбро покажутся мне лаской красавицы! За сатиру Бонаквиста вырвет мне ноги из задницы.

Герцог сдернул карту на пол. Было видно, что Оливейра уже остыл, что насилие над картой – так, ерунда, скорее потребность действовать, чем подлинный гнев. Боясь, что герцог прочтет в его глазах больше, чем следует, драматург присел на корточки, начал собирать флажки. Колени побаливали, стреляло в пояснице, но Луис Пераль терпел. Знаток выигрышных мизансцен, он понимал, что смиренная поза хоть чуть-чуть смягчит то, что el Monstruo de Naturaleza намеревался сообщить своему высокому покровителю.

– Свяжитесь с сыном, – брюзгливо повторил Оливейра. – Я велю, чтобы принесли коммуникатор.

– Умоляю простить мою дерзость, – драматург смотрел в пол, на залитую кровью Эскалону. – Я не призову дона Диего вернуться. Я не хочу, чтобы дон Диего воевал.

– Дон Диего? Ваш сын – дворянин, его место…

– Свое место он выберет сам. Просьба отца – слишком сильный аргумент. Я боюсь, что дон Диего примет решение лишь потому, что я воззвал к нему. Хотите, зовите его письмом или приказом, меня же увольте.

– Это ваше последнее слово?

Луис Пераль встал на колени:

– Да, ваше высочество.

– Кликнуть слуг? – герцог размышлял вслух. – С палками? Жаль, старый маркиз де Кастельбро умер. То-то порадовался бы… Смотрите, дон Луис, сын может не простить вам такой заботы. Дезертир, изменник, трус – у людей злые языки. Впрочем, ваше дело. Я не стану приказывать дону Диего драться за свободу родины. Вы правы, такие решения принимают по велению души. Я лучше разыщу молодого маркиза де Кастельбро. Когда простые дворяне выбирают и взвешивают, гранд Эскалоны не имеет права на раздумья. Земли Кастельбро лежат в окрестностях Бравильянки. Сам Господь велел маркизу возглавить сонтийский военный совет…

Выругавшись по-солдатски, Оливейра-ла‑Майор присел рядом с драматургом, отобрал у Пераля-старшего зубочистку с красным флажком – и воткнул ее в пятно от вина, накрывшее Бравильянку.

Книга третья. Ангелы Ойкумены.

Пролог.

Король: Мы разрешаем сложные конфликты Мы утешаем всякий вздох и всхлип, В какую б ситуацию ни влип ты, Мы лишь моргнем, и ты уже не влип! Народ: Король моргнул! В сиянии венца Досмотрим же спектакль до конца! Луис Пераль, «Колесницы судьбы»

– Что это?

– Горох, – объяснила кухарка.

– Не ядра?

– Какие еще ядра?

– Допустим, мои.

– Вы похабник, сеньор. В аду черти вырвут вам язык.

– Хорошо, мои отпадают. Пушечные годятся?

Жалкая пирамидка горошин и впрямь напоминала груду ядер. Судя по количеству боеприпасов, артиллерии грозил скорый разгром.

– Нет, это не ядра, – в отличие от драматурга, чувство юмора кухарки не распространялось на пищу. – Ядра гораздо больше. Будь горох размером с пушечное ядро, я бы каждый день варила вам суп. Густой суп, сеньор. Вы помните, какой я варила гороховый суп с копченостями? С ржаными сухариками?

– Да, – вздохнул Луис Пераль. – Помню. Черт тебя дери, матушка Бланка! Из-за тебя я чуть не захлебнулся слюной. А это, наверное, перепелка?

– Цыпленок.

– Какой еще цыпленок?

– Последний. Я вырвала его на рынке у Хуана Альвареса. Вы знакомы с Альваресом? У него в дождь воды не допросишься. А я вырвала и унесла, и он ничего не мог со мной сделать.

– Ты мой герой, – кивнул драматург.

– Да. Я ваш герой, сеньор, а это цыпленок. Ешьте, пока не остыло.

Цыпленком гордо именовалась одинокая ножка. Даже не окорочок – раньше, в сытом прошлом, матушка Бланка звала такую ножку «пулочкой». Размеры ее и впрямь наводили на мысли о перепелке, жившей впроголодь и умершей от меланхолии.

– Э-э… – начал было Луис Пераль, но кухарка перебила его:

– Грудка на обед. Вторая ножка на ужин. Из остатков я сварила бульон. Вот он, в чашке, пейте.

Женщина простая, без образования, за годы жизни в доме знаменитого комедиографа матушка Бланка научилась перехватывать чужой монолог, что называется, на лету.

– Гузка? – предположил дон Луис. – Шейка? Спинка, наконец?

– Фарш. Жареный лук творит чудеса, сеньор.

– Фарш?

– Я напеку пирожков.

– Господь всемогущий! Пирожки?

– Мука еще есть. И два яйца. Вы будете кушать, или мне отдать эти лакомства собакам?!

– Буду, – Луис Пераль вздохнул. – Обязательно буду, но при одном условии. Если ты, матушка Бланка, разделишь со мной это изобилие гороха – и, разумеется, эту великанскую, эту умопомрачительную ножищу! В противном случае я умру с голода. А в предсмертной записке обвиню во всем тебя.

– Я сыта.

– Не ври мне!

– Я сыта, сеньор. И если вы еще раз откроете рот не для того, чтобы затолкать туда порцию гороха, я возьму расчет. Тогда вы уж точно помрете с пустым брюхом! И я спляшу качучу на ваших похоронах.

Угроза не была пустыми словами. Слуги покинули дом Пераля, разбежались кто куда в поисках скудного пропитания. Эскалона на осадном положении затянула пояс и положила зубы на полку. Продовольствие в город везли лишь самые отчаянные крестьяне, рискуя карманом, телегой, лошадьми, а нередко и головой. За риск они драли с горожан втридорога. Пожалуй, захоти el Monstruo de Naturaleza удержать беглецов, ему достаточно было заикнуться о том, и если не все, то часть слуг осталась бы верна драматургу. Они и сейчас тайком навещали матушку Бланку, делясь последним, помогая заполнить кладовку хоть чем-нибудь, пригодным в пищу. Кухарка же публично, на рыночной площади, заявила, что из дома ее золотого, ее драгоценного, ее неприспособленного к жизни сеньора она выйдет только на носилках, вперед ногами. «Не дождетесь!» – громом звучало в заявлении. Дочь матушки Бланки, девица трудолюбивая, но слабоумная, стояла рядом и одобрительно пускала слюни. Кухарка свалила на дочь всю уборку, остальное взяв себе: кухня, стирка, глажка, штопка, закупки, лекарства, надзор за расходами…

– Вот, – мелкими глоточками Луис Пераль опустошил чашку с бульоном. – Я хороший мальчик. Теперь ты любишь меня?

– Нет, – отрезала кухарка. Если бы скульпторам понадобилась модель для аллегории тирании, матушка Бланка подошла бы идеально. – Теперь горох.

– Хорошо.

Ядра для гномских пушчонок одно за другим исчезли во рту драматурга.

– Цыпленок!

– Это потребует времени…

– Ничего, я подожду.

Покончив с ножкой, драматург обгрыз мослы, раскусил кость и с аппетитом пиявки высосал все ничтожное содержимое, какое было внутри. Это и впрямь потребовало времени. Зубы у Пераля-старшего давно сократились в числе, а те, что остались, находились не в лучшей форме. Дон Луис собирался к дантисту в ларгитасский квартал, справедливо полагая, что врачи цивилизованной Ойкумены предпочтительней местных цирюльников – но, к сожалению, раньше не собрался, а сейчас, оскудев в средствах, решил, что лучше потратить деньги не на зубы, а на еду.

– Теперь вино.

– Это не вино!

– Это вино.

– Ты разбавила его втрое!

– Благодарите Бога, что у нас вообще остался запас…

За окном громыхнули копыта. Топот, сперва еле слышный, надвигался, рос, ширился, стуком тысячи кастаньет вливался в улицу. Прихватив кубок, Луис Пераль вышел на балкон. Внизу, колонной по трое в ряд, двигались гусары Шестого полка. Закручивая усы винтом, подбоченясь, всадники глядели орлами. Золоченые шнуры, медвежьи шапки со шлыками и красными султанами. Ментики из рысьего меха, наброшенные на одно плечо. Горнист в лазурном мундире горячит злого жеребца. Вместо попоны под седлом – леопардовая шкура…

Враг, подумал дон Луис. Вот он, враг, в центре Эскалоны, в лабиринте узких улочек, как паук в паутине. Вот он, враг, и ведет себя по-хозяйски. Почему для меня это скорее выигрышная мизансцена, чем призыв к сопротивлению? Что со мной не так?

Словно прочтя его мысли, горнист задрал голову – и увидел человека на балконе.

– Виват!

Глотка у горниста удалась на славу, не хуже полковой трубы.

– Виват! – подхватили гусары. – Виват!

– Да здравствует Чудо Природы!

– Слава месье Пералю!

Вчера театр был забит кавалеристами маршала Прютона. Давали «Черную мантилью», комедию положений – скабрезную, лихо закрученную, на треть выстроенную из фривольных импровизаций. У военных пьеса имела неизменный успех. Защитники, захватчики – какая разница, если любой вояка хохотал, как резаный, над альковными интригами красотки Лючии, над рогами ее злосчастного скряги-муженька, над подвигами усача-лейтенанта Педро Гомеостазиса, которому в итоге доставались и прелести Лючии, и наследство покойного рогача… Актеры много раз выходили на поклон, под гром оваций. Зрители требовали драматурга, но дон Луис, хотя и сидел в персональной ложе, отказался выйти на сцену. Протест? Демонстрация отношения к прютоновским рубакам? Не лги себе, вздохнул Пераль. Выход на сцену – ерунда, горсть крошек, брошенных голодной совести. Ты ведь не отказался от гонорара? Матушка Бланка просто лучилась от счастья, когда ты принес деньги домой. Никто сейчас не дает в кредит, ни мясник, ни зеленщик, ни пекарь…

– Виват!

– Да здравствует месье Пераль!

Гусары ликовали, срывали шапки, махали человеку на балконе. Домашний халат, всклокоченная седая шевелюра, живот любителя застолий, подхваченный внизу поясом с кистями – гусары не видели ничего этого. На балконе стоял его величество Театр. Свои, подумал дон Луис. Чужие. Я не разбираюсь в военной форме. Вероятно, я бы не сразу отличил нашего гусара от пришлого. Шнуры, цвет мундиров… К черту шнуры! Дело в улице, в обезлюдевшей пустыне. Окна плотно зашторены, заперты на щеколды. Если кто-то и подглядывает в щелочку, то делает это украдкой. Балконы, не считая моего, служат насестом для голубей. Будь это наши, улица была бы забита народом. Прачки, кухарки, зеваки, мальчишки…

Он давил из себя ненависть, как сок из грозди винограда. Ничего не получалось. Разные мизансцены разных спектаклей, и все. Что со мной не так, опять подумал дон Луис. Почему я разучился ненавидеть?

В полночь драматургу прислали письмо с угрозами. Ультиматум подкинули под дверь; матушка Бланка вышла на стук, долго озиралась в поисках гостя – и наконец подняла письмо с тротуара. Некто требовал, чтобы Луис Пераль отменил все спектакли. Измена, писал некто. Пресмыкание перед врагом. Поведение, недостойное истинного патриота. В противном случае аноним угрожал Чуду Природы карами небесными, а главное, земными, и в самом скором времени. Перечень кар прилагался отдельно, на пяти страницах. Дон Луис трижды перечитал послание – третий раз вслух, тщательно артикулируя угрозы, – а потом сжег письмо на свечке. У него не было власти отменить спектакли. Репертуаром распоряжается дирекция театра, мнение драматурга бессильно перед аншлагом, перед билетами, раскупленными на неделю вперед. Вряд ли сеньор аноним в курсе таких скучных нюансов. Да и то, куда приятнее, а главное, зрелищней отомстить предателю знаменитому, прославленному, которого в Эскалоне знает каждая собака, чем какому-то занюханному директору театра вкупе с билетерами и капельдинерами!

– Виват!

Поклонившись, дон Луис вернулся в столовую. Там ему довелось столкнуться еще с одной мизансценой, словно рожденной для театра – едва Пераль встал у стола, как в комнату вбежала дочь матушки Бланки с рамкой гиперсвязи в руках.

– Там!.. тут!.. Вот!

Рамка искрила по периметру, уведомляя о вызове.

– Дай сюда, – велел драматург.

Установив рамку между кувшином и тарелкой с цыплячьими костями, он по привычке коснулся зеленого сенсора: связь за счет принимающего абонента. Если это Диего, у парня никогда нет денег. У дона Луиса с деньгами тоже было туго, но он рассчитывал как-то выкрутиться. Банк откроет кредитную линию, под залог дома… Отказано, уведомил зуммер. Вызов уже оплачен. Пожав плечами, дон Луис повторно тронул зеленый сенсор. В рамке появилось изображение: на драматурга смотрел пожилой гематр.

– Добрый день, сеньор Пераль. Вряд ли вы помните меня…

– Отчего же? – драматург улыбнулся. – Я отлично вас помню, мар Яффе. Что с моим сыном? Он опять плохо вел себя на уроке?

В ответ мар Яффе рассмеялся. Шокирован видом смеющегося гематра, Луис Пераль отступил на шаг. Но острый взгляд, приученный к лицедейству, уже подмечал детали, а разум, искушенный театром, складывал мелочи в систему. Смех был сделан от начала до конца. Звук, мимика, дрожание ресниц – ни грана естественности. Наверное, все эти годы мар Яффе провел в школе актерского мастерства, делая значительные успехи. Раньше, исправился Пераль-старший. Не эти годы – раньше, много раньше.

Драматург трижды хлопнул в ладоши:

– Браво! Я потрясен!

– Я знал, – мар Яффе стал очень серьезен. Казалось, никакого смеха не было и в помине. – Я не сомневался, что вы оцените. Сеньор Пераль, ваш сын хочет сделать вам предложение, от которого трудно отказаться. Если вы согласитесь, знайте: я обеспечу все необходимое…

– Я – это кто? – напрямик спросил Пераль. – Учитель математики?

– Считайте, что я – это раса Гематр.

– В силе и славе? – не удержался драматург.

Он знал, что язык однажды погубит его.

– Именно так, – кивнул мар Яффе. – В силе и славе.

Часть 1. Сечень.

Глава первая. Коллант, контакт и гроб на колесиках.

I.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

Вызов застал Марио в постели.

Разумеется, в постели Марио был не один. Он как раз намеревался разбудить пышку Рину (Пиру? Пирину? да ну ее к черту!), чтобы поиграть в собачек. Гребаный уником, казалось, прочел мысли хозяина и разразился громом фанфар. Нет, не вызов – сообщение, будь оно трижды неладно. Фанфарами озвучивались приветы из внешнего мира, которые игнорировать – себе дороже. Рыча и плюясь, Марио зашлепал к журнальному столику, где разорялся горластый вестник. Рина-Пира-Пирина и ухом не повела. Фанфары, сотрясение ложа любви, львиный рык – ничто не в силах было разбудить красавицу. «Это я ее заездил!» – активируя голосферу, Марио выпятил волосатую грудь и расправил плечи.

Получилось круто.

Сигнал от патрона пришел в виде рекламного спама. Дальше Марио Сонелли действовал по накатанной схеме, считай, рефлекторно. Конфидент-режим – нырнуть в вирт – побродить минут десять по новостным коридорам, полюбоваться рекламой бытовых антигравов – умеют, когда захотят! – и наконец скользнуть взглядом по облупленной стене частных объявлений. Время и место прятались в раздражающем мигании флуоресцентных строк. Шифр примитивный, но если не знать ключа – поди расколи! Заказав билет, Марио прикинул, что на рейс успевает с запасом, и вернулся к идее игры в собачек.

Рина-Пирина пылко отвечала домогательствам кавалера, хотя Марио подозревал, что она по-прежнему спит. Впрочем, это его не смутило.

* * *

– Пустой рейс?

– Без пассажира?

– Какого фага?!

– Гонорар тю-тю…

– Что мы забыли на Таммузе?

– Сказано: прибыть и ждать.

– Чего? Из черной дыры света?!

– Дальнейших распоряжений. Гостиница и питание – за счет Центра.

– И то хлеб…

– К хлебу маслица бы…

– Почему своим ходом? Раз без пассажира, проще каждому напрямую лететь. Рейсы на Таммуз отовсюду есть…

– Проще, но дольше. С учетом пересадок.

– А визы? Въездные отметки? Таммуз – не Кутха задрипанная. У вас, гематров, с этим строго.

– Визы у нас открыты. Въездные отметки Центр обещал организовать сразу по прибытии.

– Это ж какие концы у Центра? Такие вопросы одними деньгами не решаются.

– Еще как решаются!

– Только не у гематров.

– Не нравится мне это, коллеги.

– Порожняк? Никому не нравится!

– И спешим, как девка замуж. Нас, похоже, от кого-то спасают.

– Или прячут. Получить на Таммузе «левый въезд» – это не кот начихал…

– Вы совершенно правы. Отсюда три вывода. Первый: у Центра возникла проблема, связанная с коллантами, но не конкретно с нами. Вероятность – восемьдесят три и две десятых процента. Второй: нас выводят из-под удара. Вероятность – семьдесят девять процентов ровно. Третий: у Центра появился партнер с очень большими возможностями. Вероятность – шестьдесят семь и четыре десятых процента.

– А нам-то что теперь делать?

– Что велят. Если нас спасают, глупо этому мешать.

* * *

Если всматриваться в бездны космоса, что называется, невооруженным глазом, космос выглядит пустым. Хоть на обзорник пялься, хоть через древний иллюминатор, хоть сквозь поляризованный бронеплекс шлема. Да, колючие искорки звезд. Да, сияющие огни светил, что поближе. Рои светлячков – шаровые скопления; подсвеченные ими туманности… Но все это – неизмеримо далеко, за сотни и тысячи световых лет. А непосредственно вокруг тебя – пустота, которую господа литераторы, имеющие собачий нюх на особ королевской крови, именуют с большой буквы. Вот так: Пустота. Ей без разницы – убить тебя, свести с ума или пропустить, позволить беспрепятственно добраться до места назначения. Ты, дружок, пьешь кофе в баре круизного лайнера, и шансов на благополучное завершение полета – уйма, а все равно сосет под ложечкой от равнодушия ее величества Пустоты, и кофе встает поперек глотки.

«Природа не терпит пустоты,» – кто это сказал? «Человек не терпит равнодушия,» – кто сказал? Кто бы ни сказал, если мы с этим согласны, это наши собственные мысли. А если не согласны, то автор сентенций нам и вовсе без разницы.

Впрочем, космос кажется пустым лишь для убогого зрения белковых венцов творения. Стоит вооружить глаз мультидиапазонным волновым сканером, а еще лучше – выйти в большое тело колланта…

Марио обожал скользить на грани двух восприятий, находясь под шелухой и над ней одновременно. Реальности волнового тела и галлюцинативного комплекса не желали смешиваться, как вода и масло, но со временем Марио научился входить в «мерцающий режим», где эти реальности накладывались, проступали друг сквозь друга, меняясь местами. Зачем он это делал? Марио Сонелли никогда не задумывался о первопричинах. Спроси его кто-нибудь, боргосец лишь плечами пожал бы – или процитировал своего внезапно разбогатевшего земляка. «Во-первых, это красиво!» – ответил тот, когда у него поинтересовались, зачем он явился на прием к стоматологу в изумрудном смокинге и золотом «кис-кисе», усыпанном бриллиантами.

Семеро верховых и один бегун пересекали цветущую долину. Сочное разнотравье частиц и квантов колыхалось волнами под порывами солнечного ветра; цветы-метеоры в бескрайних гравитационных полях вспыхивали кармином и бирюзой; горные пики, вставшие по правую руку, расслаивались ореолами магнитных линий; над ними нависала облачная гряда газопылевой туманности, подсвеченной квазаром. Фигуры всадников, сотканные из света и соединенные паутиной серебристых нитей, переливались янтарем и перламутром. Копыта коней едва касались земли, что не была землей. Континуум Ойкумены гостеприимно распахнулся, и коллант несся в его немыслимую даль, оставляя за собой мерцающий инверсионный след из потревоженного пространства и времени.

След истончался и гас позади.

Тревоги и сомнения остались внизу, на покинутой планете, в сброшенном коконе малого тела. Невропаст Сонелли наслаждался полетом, скоростью и ни с чем не сравнимой свободой. Инициирующую сеть он поддерживал рефлекторно, как и координатор-помпилианец – основную. Это не требовало сознательных усилий, и Марио мог целиком отдаться созерцанию пейзажей. Горный хребет окутала рыжеватая дымка. Пронизана восходящими магнитными линиями, она переливалась всеми цветами радуги. Зрелище завораживало…

– Эй! Вы кто?!

Голос был женский.

Марио повернул голову – и едва не свалился с лошади. Рядом на белой кобыле ехала незнакомая девчонка. В космосе! В, мать его через три пульсара, колланте!! В чужом большом теле!!!

– Я?! Кто я?!

– Да, вы!

– Это ты кто такая?!!

– Да как ты смеешь, нахал?! Кто вы все такие?!!

Всадники, ехавшие впереди, придержали лошадей. В глазах у Сонелли потемнело: окружающий мир сошел с ума, завертелся мигающим калейдоскопом. Галлюцинативный комплекс и волновая реальность сменяли друг друга судорожными рывками, оставляя в сознании лишь гаснущие следы мгновенных статических слепков. Распялен в беззвучном крике рот координатора. Встает на дыбы огненный конь вехдена. Искажено ужасом лицо техноложца. Указующий перст приблудной шлюхи – слепящий поток белизны – устремлен в грудь вудуни. Пятится чей-то жеребец. Ухмыляется астланин, вокруг яйцевидной головы – нимб: золото и пурпур…

– Что тут творится?!

– Откуда она взялась?!

– Я говорил! Говорил!..

– Кто вы такие?! Где мы?

– Успокойтесь! Успокойтесь, коллеги!..

– Где все?!

– Валим! Валим скорее!

– Диего! Куда вы дели Диего?!

Квантовые волосы Марио встали дыбом, и Господь прокляни Марио Сонелли, если это была метафора! Пространство между гематром и помпилианцем замерцало, потекло жидким стеклом. Из него выступила призрачная фигура: мрачный варвар верхом на ширококостном, мрачней хозяина, жеребце. Голову призрака венчала шляпа с пером. Шляпа, которой, судя по виду, давно пора было на помойку, выглядела вполне материальной и даже не слишком просвечивала. Шляпа – и еще длиннющая шпага у левого бедра. Все прочее осталось зыбким: сквозь конного варвара без проблем просматривался вехден, судорожно разматывавший поясную веревку, и дальше, за ним – горы, дымящие лазурью и аквамарином.

– Диего!

Шлюха бросила кобылу вперед, чудом не выпав из дамского седла. Она намеревалась заключить варвара в объятия, но призрак растаял в воздухе вместе с конем, когда шлюхе осталась до него жалкая пара метров.

– Диего!

В вопле прозвучало такое отчаянье, что в Марио проснулась совесть. Шлюха – грязное, обидное словцо… В следующую секунду невропаст Сонелли уловил, как опасно вибрируют нити ментальной паутины, связывавшей коллант. Страх? Да, страх, и он грозил перерасти в ужас, в панику. Марио поймал взгляд помпилианца. Слов не требовалось: все сейчас зависело от них двоих. Только координатор с невропастом в силах удержать сеть, погасить панические вибрации, не дать им войти в резонанс, разрывая в клочья нейроволновую структуру колланта.

– Коллеги, успокойтесь. Феномен уникальный, но я не вижу реальной опасности…

Гематр честно пытался помочь, но и он сбился, когда фигуры коллантариев замерцали, расслаиваясь и искажаясь. Казалось, коллантарии примеряют личины других людей. Не удержу, понял Марио. Еще чуть-чуть, и приехали. Титаническими усилиями он давил собственный страх, не давая лаве вырваться наружу, волной кислоты хлынуть в ментальную сеть, разъедая и сжигая хрупкие связи…

Тут все и кончилось.

Коллантарии обрели свой обычный вид. Приблуда рассыпалась роем искрящихся мошек, унеслась прочь, влилась в дымку над горами. А там и дымка убралась, втянулась в ущелье, сгинула.

До Таммуза они мчались, как угорелые, прибыв на пять часов раньше расчетного срока.

– Центр?!

Марио оскалился в лицо координатору:

– Я сам ему позвоню!

Если кто-то думал, что финансовая мощь Луки Шармаля, владельца заводов, верфей, звездолетов, остановит Марио, желающего сказать банкиру пару ласковых – этот кто-то плохо знал боргосцев в целом, и Марио Сонелли в частности! Зря, что ли, в колланте Марио связь с Центром держал не гематр, как предлагалось вначале, а лично господин Сонелли, и горите вы все огнем!

– Уж я ему скажу! Я ему скажу!..

Кипя от гнева, Марио не отказал себе в удовольствии заказать видеосвязь через гипер за счет вызываемого абонента. Спецканал для форс-мажорных случаев? Отлично! Сейчас он оплюет денежный мешок сверху донизу – за его же, мешка, деньги! Видео через гипер – это вам не в пиццерию Фульчетти сходить! Будет знать в следующий раз…

II.

– Если хоть пальцем, – прохрипел Диего. – Если они тронули ее хотя бы пальцем…

В кабинете профессора Штильнера стало тесно. За то время, пока банкир Лука Шармаль – с несвойственным ему многословием, не смущаясь дороговизной расходов на прямую гиперсвязь, поминутно вставляя в монолог один художественный образ за другим, что свидетельствовало о перевозбуждении, более того, об опасном напряжении психики – пересказывал мар Яффе историю колланта Марио Сонелли, пока он ставил в качестве демонстрации запись своей беседы со взбешенным Сонелли, в кабинете успели собраться все. Словно какой-то черт ухватил их за шкирки когтистыми пальцами и выволок из курительной – Диего Пераля, Антона Пшедерецкого, Гиля Фриша… Яффе не мешал им слушать, напротив, сделал звук громче. Над сенсором, включающим конфидент-режим, Яффе задержал палец, выждал ровно две с половиной секунды – хоть по хронометру сверяй! – и убрал руку, так и не коснувшись сенсора. Смысл поведения алама истолковал бы и гематр, мастер логики, и распоследний варвар. Я доверяю вам, говорил Идан Яффе. Мое доверие имеет разумные пределы, но это доверие, а не суррогат. Я готов делиться всей информацией по интересующему нас вопросу. Вот, смотрите, я уже делюсь, ничего не требуя взамен. Оценили? И, на втором плане, доступном только гематрам или людям, проницательным от природы – я ничего не требую взамен, и само это уже является требованием ответных шагов навстречу. Вы хотите защиты Бюро? Мало стать полезным, мало даже стать незаменимым.

Надо стать своим.

– Хотя бы пальцем!.. они горько пожалеют…

Рамка погасла.

– Возьмите себя в руки!

Яффе прервал маэстро на середине угрозы, грозившей стать бесконечной. Резкость, с какой алам предложил Диего успокоиться, была насквозь искусственной. Яффе даже не попытался придать ей видимость натуральной. В этом крылось отдельное второе дно: искусственность окрика не вызвала в Перале ответного бешенства, зато сам факт одергивания напомнил отставному мастер-сержанту, кто здесь командует.

– Простите, – после долгой паузы сказал Диего Пераль. – Я приношу извинения за недостойное поведение. Я…

– Извинения приняты, – вновь перебил его Яффе, на этот раз с обычной бесстрастностью. Он знал, чего стоит гордецу публичное унижение, и не хотел продлевать эти муки сверх необходимого. – Я понимаю ваши чувства. Но если кто-то и пострадал в данном случае, так это коллант Сонелли. Еще немного, и они бы все погибли. Паника, разрыв связей, возвращение в малые тела. В отличие от колланта, Энкарне де Кастельбро никакая опасность не грозила. Это ведь была сеньорита де Кастельбро? Или мне следует называть ее сеньорой Пераль?

Вместо ответа Диего мотнул головой: нет, не следует. Это было так по-мальчишески, что дон Фернан еле слышно фыркнул – тоже, к слову, по-мальчишески. В иной ситуации рука маэстро уже потянулась бы к рапире, а взгляд, устремленный на обидчика, полыхнул бы огнем. Но сейчас оба задиры повели себя наилучшим образом: промолчали, отложили драку на потом. Казалось, строгий учитель держит класс в повиновении, не повышая голоса. И то правда, Яффе в свое время отлично справлялся с эскалонскими сорванцами, которых учил математике. С другими, более опасными сорванцами, которых мар Яффе учил наукам, о каких не знают даже на просвещенном Ларгитасе, он справлялся еще лучше.

– Я жду, – без нажима произнес алам.

Диего кивнул:

– Да, сеньор полковник.

Маэстро встал у окна, устремив взор на водохранилище. Ближе к берегу, там, где лед был крепок, дети катались на коньках. Дальше рыбачили любители зимней ловли, закаменев над лунками. Серое, синеватое, черные пятна. Пейзаж навевал уныние, но Диего любовался им так, словно не видел в жизни ничего прекраснее.

– Мы стартовали из Бухты Прощания. Прошу прощения, сеньор полковник, я начну с самого начала. Так мне будет проще…

Слово за словом, шаг за шагом. Диего Пераль шел по льду, едва намерзшему, хрупкому льду, грозившему обломиться в любой момент, увлечь путника в мертвую стынь. Он выстраивал историю Карни, живой и мертвой, и снова живой, как если бы от связности повествования зависело воскрешение. Это было трудно – маэстро отроду числился в скверных рассказчиках, и благодарил Создателя за то, что его не перебивали. Молчал Гиль Фриш, оставив попытки дирижировать смыслами чужих реплик. Молчал дон Фернан, убрав за спину Антона Пшедерецкого, который тоже молчал. Мар Яффе слушал без комментариев. И – о чудо! – молчал профессор Штильнер. Лишь в глазах профессора мало-помалу разгорался огонек восторга, а может, безумия.

Никто не догадывался, что видит Диего во время своей исповеди. Лед? Рыбаков? Конькобежцев? Нет, он видел космос, похожий на степь, Марио Сонелли, которого не встречал никогда в жизни, членов колланта Сонелли – и до дрожи, до мурашек по хребту ревновал их к Карни. Глупо? – да. Беспочвенно? – о да! Но маэстро не мог избавиться от ощущения, что Карни изменила ему с другим коллантом. Черт побери, так и рехнуться недолго! Он цеплялся за нить повествования, выбирался из пучины ревности на поверхность, делал вдох – и все начиналось сначала.

Шаг за шагом, слово за словом.

Когда он замолчал, повисшая в кабинете пауза была прервана самым невероятным образом. Профессор Штильнер выбрался из-за стола, спотыкаясь, подошел к Диего и двумя руками взял его за грудки, сминая ткань колета.

– Господи боже ты мой…

Ошарашен таким своеобразным, а главное, лестным обращением, маэстро простил Штильнеру дурные манеры. Профессор напоминал слабоумного: он с ритмичностью механизма встряхивал Пераля, словно ждал, что в карманах эскалонца зазвенят монеты. Губы Адольфа Фридриховича тряслись, на подбородок стекла липкая струйка слюны.

– Боже ж ты мой…

Встряхивание наскучило Диего. Он положил ладони поверх кулаков Штильнера и крепко сжал пальцы, останавливая профессора.

– Это же контакт, голубчик! Вы меня понимаете?

– Нет, – ответил честный маэстро.

– Это контакт! Прямой контакт!

– Вы уверены? – спросил Яффе.

– Да! Тысячу раз да! Это не просто контакт! Это инициатива с той стороны!..

– Не плюйтесь, – попросил Диего.

– Это контакт! Она идет нам навстречу!

– Карни?

– Да какая Карни? При чем здесь ваша Карни?

– Я бы попросил…

– Кто она такая, эта Карни?!

Диего усилил хватку. Он чувствовал, как под его пальцами сминаются кулаки Штильнера, слышал, как похрустывают суставы, ощущал, как ногти впиваются в чужую кожу.

– Извините, – опомнился профессор. – Голубчик, простите меня, ради всего святого! Забылся, увлекся… Ну конечно же, Карни, в первую очередь Карни! Хватит, вы меня изувечите… Да, Карни, без нее никак! Это правда, клянусь! Я только сейчас понял, что без нее ничего не получится…

Освободившись, Штильнер с резвостью жеребенка отпрыгнул назад:

– Честное слово! Ваша драгоценная Карни – залог успеха! Господа, это контакт! Рой запомнил коллант в определенной конфигурации. Теперь он любой коллант с астланином пытается достроить до привычного варианта: два пассажира, Энкарна де Кастельбро и Диего Пераль. Этот вариант он считает естественным, здоровым; рой как бы лечит ущербные колланты, восстанавливает, намекая на сотрудничество. По Энкарне у роя максимум информации, по вам, сеньор Пераль – минимум. Я бы сказал, что Карни – орган контакта… Вы только не убивайте меня сразу, голубчик, я вам еще пригожусь!

– Он нам еще пригодится, – веско подтвердил мар Яффе. – Мар Фриш, эту партию вы выиграли. Бюро обеспечит вашему протеже полную и всестороннюю защиту. Вы добились своего, можете не переживать за сеньора Пераля.

Что за ерунда, изумился маэстро. При чем здесь Фриш? Что он выиграл?! Тебя, подсказал внутренний голос. И захихикал, довольный удачной шуткой. Тебя, дурачок, тебя, солдатик, те-те-те, бя-бя-бя…

– Я понимаю, – удивление, написанное на лице Диего, Яффе проигнорировал. Алам по-прежнему обращался к Фришу, и только к Фришу, как гематр к гематру, – что моего слова вам недостаточно. Вам нужны гарантии?

Гиль Фриш медленно кивнул.

– Хорошо. Я дам вам гарантии.

Яффе протянул руки к сенсорной панели, укрепленной под рамкой гиперсвязи. Пальцы его вспорхнули над сенсорами и упали стаей на добычу, набирая сложную комбинацию. Диего эта комбинация не говорила ровным счетом ничего. Глянув на Пшедерецкого, а затем – на профессора, маэстро ясно увидел, что и для них, людей, искушенных в чудесах прогресса, плоть от плоти цивилизованной Ойкумены, многоступенчатые пассажи Яффе – тайна за семью печатями. Пшедерецкий хмурил брови, словно пытаясь отыскать систему в финтах умелого противника. Штильнер весь подался вперед, облизывая губы: похоже, он уже отыскал систему, и она выглядела бредом сумасшедшего.

Так или иначе, рамка откликнулась. В ней появилось плоское изображение, от которого у Диего голова пошла кругом, а к горлу подкатила тошнота. Хитро заверченный лабиринт в сине-зеленых тонах: спирали, круги, дуги, сверкающие точки, цифры, знаки… Он быстро отвернулся: не хватало еще стравить под ноги честной компании. Мир замедлял вращение, желудок успокаивался. У стола тяжело дышали Пшедерецкий и Штильнер: им тоже досталось. Оба гематра наклонились над рамкой; судя по всему, ни Фриш, ни Яффе не испытывали ни малейших неудобств. Лабиринт вздрагивал, проворачивался, проваливался внутрь себя, вновь разворачивался панорамой…

– Хватит, – сказал мар Фриш. – Этого мне достаточно. Лучший мой прогноз составлял шестьдесят два процента от того, что вы обеспечили и подтвердили. Не хочу быть должником, мар алам. К рассказу сеньора Пераля я добавляю следующее…

Он перешел с унилингвы на язык, неизвестный Диего: гортанный, щелкающий, с множеством твердых согласных. Говоря, Фриш внимательно следил за реакцией Идана Яффе. Что он читал на этом каменном лице, бог весть, но, кажется, мар Фриш остался доволен результатом.

– Значит, пассажир после первого же вылета автоматически становится коллантарием? – с невинным видом переспросил Штильнер. Профессор напоминал кота, укравшего горшок сметаны: он сиял и лоснился. – И после этого способен оказать сопротивление помпилианцу, затеявшему клеймение? Как и любой другой коллантарий?! Сегодня день открытий, господа. В частности, вы открыли, что ваш покорный слуга недурно владеет лашон-гематр. Моя жена была гематрийкой, помните? Если вы хотели избавить скромного ученого от перенасыщения информацией, вы не преуспели.

– Мар Фриш, – Яффе по-прежнему вел диалог исключительно с сорасцем. Выпад профессора не достиг цели: если бывший учитель математики и логики и огорчился утечкой ценной информации, то он ничем не выдал своего огорчения, – я благодарен вам за предоставленные сведения. Вы позволите один вопрос личного характера?

Гиль Фриш очень ненатурально пожал плечами:

– Я знаю ваш вопрос, мар Яффе. Вы хотите спросить: понимаю ли я, к каким последствиям это может привести? Да, понимаю.

– Нет, мар Фриш. Я понимаю, что вы понимаете, и так далее. Меня интересует другое. Вы предоставили мне серьезнейший аргумент для торга с Великой Помпилией. Подчеркиваю, для торга на самом высоком уровне. Я очень нуждаюсь в аргументах такого рода. И я не верю, что вы так поступили лишь оттого, что не хотите быть моим должником. Иначе мне придется усомниться в вашем умении считать…

Это оскорбление, сказал себе маэстро. Это смертельное оскорбление для гематра. Яффе ведет опасную игру. Фриш – союзник, без веской причины не следует испытывать его терпение.

– Итак, мар Фриш, вы дали мне то, в чем я нуждаюсь. Теперь мой вопрос: в чем нуждаетесь вы? Говорите, и получите.

Финальная реплика алама прозвучала по-царски.

– Мне нужен мой коллант, – без колебаний ответил Гиль Фриш. – Мой коллант в полном составе. Вам он нужен не меньше, но у нас разные мотивы. На фоне договоренностей с Великой Помпилией, в чем бы они ни выражались, возвращение Пробуса с Якатлем будет выглядеть мелочью, не заслуживающей внимания. Верните их, мар Яффе, и мы будем в расчете.

Фриш обернулся к маэстро:

– С вами, сеньор Пераль, мы уже в расчете.

– Жизнь за жизнь? – тихо спросил Диего.

– Жизнь за жизнь.

– А дальше?

– Если что, обращайтесь. Я всегда к вашим услугам…

Мар Фриш дергал лицом, словно страдая от нервного тика, корчил удивительные гримасы, краснел от напряжения. Господи, внезапно сообразил маэстро. Святой Господь! Он же хочет улыбнуться! Он хочет, у него не получается, но он ломится в эту стену, рискуя расшибить себе голову. И все из-за одной жалкой улыбки! А как бы выглядел я, пытаясь в уме рассчитать маршрут туристического звездолета?

– Это делается так, – Яффе улыбнулся. – Я вас потом научу, мар Фриш. Извините, меня вызывают…

Поднеся коммуникатор к уху, как если бы разговор шел по древнему мобильному телефону, Яффе с минуту выслушивал доклад невидимого собеседника. Затем отдал краткие распоряжения – на том языке, который Штильнер назвал лашон-гематр – и прервал связь.

– Их вывозят, господа, – объявил алам. – Вывозят с Сеченя на Октуберан.

– Кого? – вырвалось у профессора.

– Спурия Децима Пробуса и Якатля Течли. Помпилианцы уже выехали в космопорт.

Фриш оставил попытки справиться с улыбкой.

– Зря, – если бы он умел, он бы вздохнул. – Значит, все зря. Мы опоздали.

– Отчего же? – Яффе пожал плечами не в пример лучше, чем его сорасец. – Я уже отдал все необходимые распоряжения.

Диего ясно представил отряд боевиков. Люди в масках, верхом на злых лошадях – почему верхом?! – останавливают карету – почему карету?! – с помпилианцами и их пленниками. Стрельба в воздух, звенят шпаги, к горлу Пробуса приставили кинжал, Якатль блаженно ухмыляется, нырнув под днище кареты…

– Ничего подобного, – прервал Яффе фантазии маэстро. – Сеньор Пераль, ваша мимика чрезвычайно выразительна. Повторяю: никаких головорезов, налетов, криминала. Оставим все это для пьес вашего гениального отца. Я лишь велел сделать один анонимный звонок, и все.

III.

На приборной панели мигал оранжевый индикатор. Ему вторил писк зуммера: автоматика аэромоба зафиксировала сигнал предупреждения. За триста метров до периметра космопорта всем транспортным средствам надлежало перейти в наземный режим.

Марк Тумидус не пошевелил и пальцем, только поморщился – зуммер действовал ему на нервы. Машина шла на автопилоте, биоэлектронный педант выполнял все предписания с точностью механизма, каковым и являлся. Снижаясь, моб за пару секунд до касания выпустил из днища три пары широких колес. На обзорнике заднего вида вторая машина в точности повторила маневр, опустившись на дорогу в двадцати метрах позади головного моба.

Дороги на Сечене – вечная соль анекдотов. Однако шоссе, ведущее к космопорту, являло собой приятное исключение: износостойкая фрикционка на нанополимерах, антиобледенитель, интерактивная разметка. За сто метров до пропускного пункта автопилот сбросил скорость, к полосатому шлагбауму моб подкатился, еле слышно шурша литыми шинами. У бело-синего «стакана» контрольного поста, на ступеньках, их уже ждал мордатый усач в чине участкового пристава. За спиной пристава топтались двое румяных от мороза городовых. Мальчишки, отметил Марк. Почему на посту полиция, а не охрана космопорта? Он коснулся сенсора, и дверь моба с шипением скользнула в паз. В кабину ворвался порыв ветра, принеся с собой облачко снежной пыли. Пристав, весь обвешанный гаджетами – кобура с пистолетом, наручники, планшет, рация, подсумки, – двинулся к гостям. Городовые следовали за усачом, как на привязи.

– Следуете в космопорт?

К идиотским вопросам Марк привык.

– Да.

– Улетаете? Встречаете?

– Улетаю.

– Позвольте документики.

– Пожалуйста.

Марк активировал кристалл-паспорт с визовыми отметками. Делая шаг, чтобы взять кристалл, пристав держал другую руку на расстегнутой кобуре. Террористическая угроза? Повышенный уровень безопасности? В кобуре, между прочим, не пулевой антиквариат, а лучевик…

Хмурясь, пристав изучал паспорт. Время от времени он совал в голосферу мосластый палец, листая виртуальные страницы. Усачу хотелось к чему-нибудь придраться, но придраться было не к чему. Наконец пристав махнул рукой городовому – тот, как бес, торчал за левым плечом. Ангел за правым ждал своей очереди.

– Анисимов, зафиксируй данные.

– Слушаюсь, ваш-бродь!

Бес выхватил из поясной сумки планшет, со второй попытки подсоединил его к разъему кристалла и принялся неуклюже тыкать замерзшими пальцами в сенсоры, открывая протокол копирования. Ангел отчаянно косил глазом, следя за действиями напарника. «Один умеет писать, – вспомнил Марк остроту, услышанную здесь, на Сечене, – другой умеет читать, а третьему приятно побыть в обществе образованных людей.».

Он не улыбнулся – даже в мыслях.

– Отбываете на яхте «Мизерабль», бортовой номер…

Пристав сверился с записью в бумажном блокноте.

– Совершенно верно.

– Летите один?

– Со мной летят двое моих друзей.

– Они здесь, с вами?

– Да.

– Документики?

– Никаких проблем.

Марк поднял заднюю дверь, и в проем высунулся жизнерадостный Пробус:

– Добрейшего денечка, офицер! Спурий Децим Пробус, к вашим услугам! Паспорт? Ну конечно же, паспорт! Айн минут, уже предъявляю…

Городовые ощутимо напряглись, когда Пробус представился. В душе Марка проснулась тревога. Усиленные меры безопасности? Бывает. И, тем не менее…

Второй паспорт усач чуть ли не обнюхал. Марков кристалл он, кстати, возвращать не спешил. В этом не было ничего необычного: полицейские любят демонстрировать власть по мелочам. Насчет документов Пробуса Марк не волновался. Паспорт и секторальная виза у коллантария в порядке, въездную отметку организовала здешняя резидентура.

– Кто у нас еще? Почему голый?!

Тузик одарил пристава белозубой ухмылкой.

– Какой же он голый, офицер! – встрял Пробус. – Видите: штаны, жилетка? Он у нас морозоустойчивый! Спортсмен! Якатль Течли, двойное гражданство: астланское и помпилианское…

– Немой?

– Ни в коем разе! Просто молчун. Якатль, паспорт!

Третий кристалл перешел в руки пристава.

– Спурий Децим Пробус и Якатль Течли! Вы едете с этим человеком по доброй воле и без принуждения?

Рука на кобуре. Подобрались бес с ангелом – тоже при оружии. Внутри сине-белого «стакана» наверняка есть еще люди…

– Разумеется, офицер! По доброй-предоброй, наидобрейшей воле! Никакого принуждения! Как вы могли подумать?! Да мы, считай, сами напросились! Мы с господином Тумидусом – давние друзья, не разлей вода! Он мне как сын! Согласился подкинуть в родные, так сказать, пенаты…

Болтовня Пробуса на пристава впечатления не произвела:

– Якатль Течли, я хочу услышать вас.

– Якатль! Ответь господину офицеру!

– Лечу, лечу! – закивал астланин. – Я люблю летать!

– Убедились?

– Поступил сигнал, – пристав огладил усы, мотнул головой, и городовые встали поближе к мобу. – Вас шантажируют. Вам угрожают. Вы не можете открыто заявить, что вас похитили и насильно вывозят с Сеченя.

– Чей сигнал?

– Поступил анонимный сигнал…

Судя по лицу пристава, анонимность сигнала лишь увеличивала доверие властей к неведомому сигнализатору.

– Нас? Похитили?!

– Поступил сигнал…

Все встало на свои места. Кто был этот бдительный аноним, Марк хорошо себе представлял; как минимум, расовую принадлежность анонима. Что ж, господа гематры, и мы умеем считать. Тут вам Сечень, тут другие расклады.

– Это шутка! Понимаете?

– Разберемся.

– Шутка, розыгрыш!..

– Выйдите из машины для досмотра…

Вот здесь, в самый удачный момент, и соизволил проснуться Катилина. Всю дорогу ягуар безмятежно дрых на пассажирском сиденье рядом с Марком. А сейчас привстал, сладко потянулся – и рыкнул на пристава: кто это имеет наглость распоряжаться?

Пристав неприятно удивил. С резвостью крупной кошки он отскочил от машины, разрывая дистанцию. Лучевик прыгнул из кобуры ему в руку гораздо быстрее, чем Марк мог рассчитывать.

– Эй, офицер! Все в порядке.

– Это ваше животное?

– Прошу вас, опустите оружие. Опасности нет.

– Ваше животное, говорю?!

Ларгитасский «Страж-компакт». Полис-модель с укороченным стволом. Для ближнего боя – грозная машинка. Марк представил последствия.

– Это мой ягуар, – он встал между приставом и Катилиной. – У него есть сертификат безопасности: провоз всеми видами транспорта, выгул в общественных местах. Предъявить?

– Почему без намордника?

– Я его полностью контролирую.

– Возьмите зверя на поводок и выходите из машины. Сначала вы, потом ваши пассажиры.

– Но у меня нет поводка!

– Почему?

– Не предусмотрен.

– Держите зверя при себе. Если что, стреляю без предупреждения. Выходите…

Марк подчинился. Катилина вел себя образцово: вышел, как король в зал для приемов, потерся о ноги хозяина, сел рядом, подобрав хвост. Пробусу с Якатлем пристав назначил стоять метрах в десяти от Тумидуса, разведя предполагаемого похитителя и его жертв. Деньги, подумал Марк. Деньги решают вопросы. Как бы половчее всучить приставу пачку купюр и закрыть скользкую тему с анонимным звонком? Гематрийские расчеты – тьфу и растереть против старой доброй взятки. Главное, на минутку остаться с приставом наедине. Взятка – дело интимное, свидетели не нужны. Обвинят в подкупе должностного лица при исполнении, и уладить вопрос встанет куда дороже.

– Эй, офицер! Почему стоим? Давайте, пропускайте…

Проклятье! Кто просил их вмешиваться?! Швабра с Веником выбрались из второй машины: размять ноги. Это бы еще ладно, но Веник решил проявить инициативу, ускорив процесс досмотра.

– Ждите своей очереди. Вместе летите?

– Не-а, – протянул Веник, запоздало осознав свою оплошность. – Мы никуда не летим. Груз на борт доставим – и обратно. Нам бы не опоздать…

– Какой борт? Что за груз? Документы!

Из «стакана» объявилась троица полицейских с кургузыми автоматами на груди.

– Вы двое! Отойти от машины на три шага. Анисимов!

– Я!

– Проверить документы! Досмотреть груз!

– Слушаюсь, ваш-бродь!

– Вы двое – с ним…

Марк лишь скрипел зубами. Насколько все было бы проще, служи он по-прежнему в абордажной пехоте! Кладем дураков, валим к «Мизераблю». Коридор открыт – горячий старт, разгон на форсаже, уход в РПТ: ищи-свищи яхту в космосе!

Увы, не вариант. Помечтал – и хватит.

– Ваш-бродь, у них гроб!

– Гроб?!

– А во гробе баба…

– Какая еще баба?!

– Мертвая…

– Это произвол! Вот медицинское заключение, свидетельство о смерти, разрешение на вывоз…

Веник осекся: в грудь ему уставился ствол автомата. По команде пристава автоматчики взяли на прицел всех, включая Пробуса и тузика.

– Итак, что мы имеем? – пристав загибал пальцы на свободной руке, не опуская лучевик. – Сигнал о похищении – раз. Хищник без намордника – два. Вывоз трупа – три… Я ничего не забыл?

Он явно ждал возражений, желая присовокупить к списку сопротивление полиции.

– Как скажете, офицер.

Взлет откладывался. Коридор, выделенный «Мизераблю», будет действовать еще полтора часа. Вряд ли за это время они сумеют вернуться в космопорт. Хотя… В участке появится возможность уединиться с приставом. Марк прикинул, сколько у него с собой наличных денег. Должно хватить. Значит, шанс улететь с Сеченя без открытия нового коридора еще остается.

– Следуйте за мной.

– В участок, офицер? Нет проблем.

IV.

Колесницы судьбы.

(совсем недавно).

– Она хорошо кушает?

– Аппетит превосходный. Мы отбираем ей самых жирных крыс. Иногда балуем крысиными змейками. Она их очень любит.

– Лягушки?

– Ни в коем случае, только жабы. Слизь лягушки может забить ей трахею и затруднить дыхание. Наш рацион – самый полезный и самый питательный.

– Кожный яд жаб вас не смущает?

– Напротив, радует. Жабий яд обладает бактерицидными свойствами. Когда у нее был стоматит, мы посадили ее на искусственное кормление жабами. Она поправилась за три дня.

– Линька?

– По расписанию. Четыре-шесть раз в год, до десяти дней.

В одноэтажном здании, расположенном на окраине частного зоопарка Луки Шармаля, прятался кусочек джунглей. Пахло болотом, мокрой землей, прелыми листьями. Прохладный воздух был настолько влажен, что, казалось, его можно выкручивать, как мокрую тряпку. За бамбуковой рощицей – крохотной, похожей на сякконские карликовые пейзажи – подковой выгибался густой подлесок, мерцая темным, перистым глянцем листьев папоротника. Кричали обезьяны: на слух запись ничем не отличалась от натуральных воплей. Журчал ручей, дробился на камешках, всхлипывал.

Никого из посетителей – сенаторов, президентов, шахиншахов, финансовых магнатов, членов Совета Лиги – сюда не пускали. Помимо служителя, скромного и молчаливого доктора зоологии, имеющего за спиной двадцать лет опыта работы в тропических лесах Пхальгуны, внутрь беспрепятственно могли зайти двое: мар Шармаль, владелец зоопарка, и его внучка Джессика. Король? Президент? Вход воспрещен, и баста. Впрочем, люди, которым доступно все, не слишком-то интересовались зданием, которое принимали за служебное. Чем там любоваться? Торопливым завтраком уборщиков? Мар Шармаль прекрасно знал, что запретный плод сладок, и рядил запретный плод в неказистую, битую гнилью кожицу.

Этот в высшей степени художественный образ банкир сконструировал сам, в три приема. Он сумел справиться с таким колоссальным трудом благодаря обитательнице псевдо-джунглей. Сложные ассоциации, объединяющие кожицу неказистую с кожицей сброшенной, мар Шармаль вряд ли сумел бы описать даже языком высшей математики.

– Гнездо строит?

– Нерегулярно. Мы ее ни с кем не спариваем.

– А вдруг ей хочется?

– Поверьте, ей не хочется. В последний раз бедняга-кавалер едва спасся бегством. Гнездо – это дань инстинктам. Тащит листву, траву, сваливает в кучу, дает сгнить… Потом спит сверху. Если она захочет отложить яйца, уверен, она даст нам знать.

– Каким образом?

– Вы и представить не можете, как она изобретательна. Иногда мне кажется, что это она, а не я – доктор зоологии. Вы верите мне?

– Я верю тебе. Спасибо за хлопоты, Вьяса.

– Разве это хлопоты?

– Как твоя жена?

– Выздоравливает. Мар Шармаль оплатил не только операцию, но и весь реабилитационный период. Передайте вашему деду мои самые искренние благодарности. Я никогда не забуду того, что он для меня сделал.

– Передам, не беспокойся.

И Джессика Штильнер громко крикнула:

– Юдифь!

Тишина была ей ответом.

– Юдифь, девочка моя!

Журчал ручей. Кричали обезьяны.

– Юдифь, я знаю, что ты обижена. Мне не следовало оставлять тебя так надолго. Но ты же знаешь…

«Ш-ш-ш-ш!» – откликнулось эхо, а может, не эхо. Человек с тонким слухом уловил бы в шипении согласие – знаю, мол, не ори. А человек с тонким чутьем уловил бы еще и дополнительную нотку: но все равно обижаюсь.

– Ну хватит дуться! Выползай!

Выползала Юдифь долго. Трудно выползать быстро, если в тебе пять метров длины. Джессика отлично представляла, с какой стремительностью умеет двигаться эта хладнокровная стерва, если ей приспичит, и поэтому могла оценить степень демонстрируемой обиды. Зеленоватые, коричневые, кремовые пятна текли в траве, сливались, разъединялись, пока не собрались воедино: ее величество Юдифь, королевская кобра. Модифицированная еще в яйце, по методике, аналогичной модификации лигра Голиафа, гиганта мысли и царя зверей, Юдифь в отношениях с хозяйкой была куда изобретательней теплокровного хищника. Спектакли, устраиваемые этими двумя красавицами, с энтузиазмом смотрела бы публика Эскалоны, избалованная гением Луиса Пераля: «Она и она, или женская дружба».

Когда расстояние между змеей и Джессикой сократилось до почти интимного, Юдифь вознеслась над землей. Обычные кобры поднимают вверх до трети своего тела. В случае с Юдифью это составляло более полутора метров. Раздув капюшон, Юдифь слегка качнулась вперед-назад – и поднялась выше Джессики. Дочь профессора Штильнера не удивилась – она знала, что модификация позволяет Юдифи удерживать в воздухе чуть меньше половины собственной длины. Таким поведением кобра – телохранительница, чьими услугами пренебрегли – демонстрировала хозяйке свое физическое и моральное превосходство.

– Поцелуемся? – с невинным видом спросила Джессика.

Бросок кобр не слишком быстр. Есть змеи, в частности, гадюки, которые дают кобре фору в этом жизненно важном вопросе. Встреться такая гадюка с Юдифью на состязаниях по броскам – она была бы сильно удивлена. Даже Джессика, отменная фехтовальщица, способная по стойке противника выстроить весь будущий поединок от начала до конца, ничего не смогла предсказать по стойке Юдифи и хоть как-то среагировать на внезапный бросок. Разинутая пасть в последний момент свернула с убийственной прямой, голова Юдифи мелькнула рядом с ухом хозяйки – и кобра, беззвучно сомкнув челюсти, обвила шею Джессики двойным кольцом и уложила голову девушке на плечо. Хвост змеи – собственно, Юдифь вся была сплошной хвост – продолжил вить кольца: вокруг правой голени, вокруг талии, подмышкой через плечо, равномерно распределяя вес телохранительницы на теле дочери профессора Штильнера.

– Мир! – Джессика почесала кобру под нижней челюстью. – Я тебя тоже люблю. Не волнуйся, мне удобно…

Вьяса Девагхана наблюдал за сценой примирения, не скрывая радости. Казалось, служитель присутствовал при воссоединении семьи. По смуглому лицу брамайна разбежались многочисленные морщинки: сеть, в которой запуталась улыбка.

– Вы, наверное, – бросила ему Джессика, – совсем замучились с Юдифью! Представляю, как она вас терроризировала! Ее капризы…

Вьяса стал серьезным:

– Благодарю за участие, госпожа Штильнер. Благодарю и вас, госпожа Юдифь. Нам, брамайнам, мучения на пользу.

Когда они вышли – а кое-кто даже выполз – из персонального серпентария, снаружи, у кустов цветущего тамариска, их ждал Давид. Рядом с юношей нервничал Голиаф: шумно нюхал воздух, фыркал, косил янтарным глазом. В зоопарке пахло несвободой, и это раздражало лигра. Судя по удивлению Джесики, она меньше всего ожидала встретить брата здесь. Кобра встала буквой «S», раздув капюшон, но никто, включая Голиафа, не обеспокоился. Во-первых, Юдифь поднялась над землей на какой-то жалкий метр, что говорило скорее о любопытстве, чем о раздражении; во-вторых, все присутствующие прекрасно знали кодекс поведения королевы-модификантки. В смысле безопасности для окружающих – крысы и седло барашка не в счет! – Юдифь и Голиаф конкурировали с болонками и рыбками гуппи.

– Ты берешь Юдифь с собой в тур? – спросил Давид. – Это хорошо, дедушка будет рад. Ты молодец, что послушалась его…

Он перестал брить голову. Череп Давида успел покрыться густой щетиной, обещавшей вскоре превратиться в роскошные кудри. Странное дело! – сейчас он был больше похож на сестру, чем раньше, копируя Джессику в точности.

– Дедушка любит, когда вы с Юдифью вместе. Я ему перезвоню, расскажу. Ты собралась? Копуша, вечно ты опаздываешь…

Речь Давида замедлялась, грозя превратиться в невнятное бормотание. Молодой человек смотрел на сестру, словно впервые увидел. Строгость черт, упрямство, читаемое в осанке, желание сорваться с места, прописанное в каждом движении; за спиной – круглый, странной формы рюкзак, похожий на колесо с откидным клапаном без застежки… Узор складывался, и Давид уже знал ответ на свой вопрос:

– Ты что, не летишь в тур?

– Нет.

– Эксклюзив!

– Ну и ладно.

– Дедушка огорчится.

– Дедушка – гематр. Ему полезно огорчаться.

– Джес!

– Извини, Додик. Сегодня я не в духе. Давай как-нибудь в другой раз? Я тороплюсь, у меня три часа до рейса. А еще регистрация…

Для принятия решения Давиду Штильнеру понадобилось полторы секунды.

– Хорошо, Джес. Идем, меня ждет мобиль.

– Ты проводишь меня?

– Нет.

– Тогда как же…

– Я не собираюсь провожать тебя, дура ты оглашенная! Я лечу вместе с тобой!

Мы летим, мягким рыком напомнил Голиаф.

– Куда? – возмутилась Джессика.

– Туда!

– Куда это ты летишь, сам дурак?!

– А ты куда? На Сечень, ясное дело. Вероятность – с ума сойти!

И Давид обеими руками взлохматил несуществующие волосы:

– Эксклюзив!

V.

Катилину заперли в обезьяннике.

Названия клетки для задержанных ягуар знать не мог, но клетка привела его в ярость. Катилина рявкнул во всю глотку – так, что в участке загуляло мощное эхо, а пара городовых аж присела от неожиданности. Подождав, не выпустят ли его после веского заявления о своих правах, ягуар забрался на нары и демонстративно отвернулся к стене. Марку, признаться, было стыдно перед Катилиной, но он ничего не мог поделать. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, а в чужой полицейский участок – и подавно.

Обезьянник освободили к их приезду, выгнав взашей мелкую шушеру. Если разговор свернет не на ту кривую, задержанные составят ягуару компанию за решеткой. Хочешь выбраться с Сеченя, подумал Марк, не обостряй.

– Красивая… – вздохнул лопоухий городовой.

Последнее убежище Эрлии Ульпии занесли в участок и водрузили на лавку. Сейчас городовой заглядывал в криогроб через окошко.

– А она точно мертвая? – осведомился напарник.

Он тоже попытался глянуть в окошко – и зашипел сквозь зубы, стукнувшись лбами с лопоухим.

– Спящая красавица! – хмыкнул автоматчик. – Целуй ее, балбес – оживет!

Не обострять, напомнил себе Марк. Он скинул куртку и расстегнул воротник рубашки – в участке стояла адская жара. Из стены выпирала печь, выложенная небесно-голубыми изразцами, но печь сегодня не топили. Зато вовсю кочегарили новенькие батареи парового отопления: массивные ребристые монстры из чугуна, неподъемные даже на вид. Ну да, гордость и последнее слово местной теплотехники. Хоть бы регулятор какой поставили…

Угореть можно!

Кабинет пристава был самым большим помещением в участке: метров десять на двенадцать, с высоченным беленым потолком. На пыльном окне с деревянной рамой – стальная решетка. Зеленая эмаль стен напомнила Марку операторские боксы в управлении СБ Помпилии. На этом сходство заканчивалось. Двухтумбовый стол, затянутый бордовым сукном, лампа, чернильный прибор темной бронзы, пресс-папье из мрамора. Кресло скрипучей кожи – для хозяина кабинета. Жесткие стулья – для посетителей. Терминал компьютера смотрелся среди этого антиквариата пришельцем из других миров.

– Откройте гроб.

– Зачем?

– Судмедэксперт проведет осмотр тела.

– Осмотр уже проводили. Есть официальное заключение.

– Предъявите.

– Вот, ознакомьтесь.

Марк вручил приставу чип с заключением. Вставив чип в разъем, пристав без особого интереса изучил данные, затем откинулся на спинку кресла.

– Нужна независимая экспертиза. Откройте гроб.

– Тело заморожено. Вы знаете, какая внутри температура? На разморозку уйдет до шести часов. От таких теплосмен разложение ускорится. Вы уверены, что это необходимо? Свяжитесь с патологоанатомом, который проводил осмотр. Он приедет и все подтвердит лично.

– Свяжемся, – кивнул пристав.

Звонить он не спешил, но и на вскрытии гроба больше не настаивал.

– Мне нужно сделать звонок, – Марк рискнул закрепить успех. – Предупредить, что задерживаюсь.

– Звоните, но только в моем присутствии. Никаких конфидент-режимов: я должен все видеть и слышать.

– Как скажете.

Под бдительными взглядами четырех пар глаз Марк набрал номер Криспа.

– У нас непредвиденная задержка. Меня подозревают в похищении – был анонимный звонок. Заодно проверяют документы на вывоз тела… Да, розыгрыш! Дурацкий розыгрыш. Нет, адвокат пока не нужен. Это недоразумение, я разберусь. До связи.

Марк не сомневался: Крисп все понял правильно и сейчас же свяжется с Октубераном. Пристав, в свою очередь, тоже правильно понял ключевую фразу «Я разберусь».

– Оставьте нас!

Городовые испарились с похвальной скоростью. Правда, они ухитрились столкнуться в дверях, с пыхтением вывалились в коридор, и лопоухий плотно закрыл дверь с той стороны. Пристав уставился на Марка, предоставляя задержанному право первого хода. Марк еще раз осмотрелся: камер вроде бы нет. Да и откуда они в эдакой дыре?

Пристав едва заметно кивнул: все в порядке, можете говорить.

– Вы же понимаете, что похищение – злая шутка? Рано или поздно это выяснится, и нас придется отпустить.

– Допустим.

Не отпустим, отметил Марк. Допустим, и то хлеб.

– Документы в полном порядке: на покойную, на моего ягуара, на взлет…

– Продолжайте.

– Все упирается во время. Пока вы будете нас проверять, яхте закроют взлетный коридор. Я подам заявку на новый коридор, ее обработают… Время – деньги. Простой яхты в порту, перерасчет графиков… Почему бы нам не упростить друг другу жизнь?

И Марк потер большой палец указательным – жест, одинаково понятный на всех хоть сколько-нибудь цивилизованных планетах Ойкумены.

– Вижу, – пристав придвинул листок бумаги, – вы согласны сотрудничать. В свою очередь, я готов пойти вам навстречу. Вашу проблему можно решить примерно таким образом…

Он вывел на бумаге решение проблемы в виде ряда цифр – и подтолкнул листок к Марку. Однако, ахнул манипулярий Тумидус. У него и аппетиты! Столько наличных у Марка не было.

– Перечисление устроит?

Пристав улыбнулся: нет, не устроит.

– Тогда…

Жестом Марк попросил ручку, записал свой вариант решения проблемы – и лист вернулся к приставу. С минуту хозяин кабинета размышлял, оглаживая усы.

– А как насчет поездки к банковскому терминалу?

– Под конвоем?

Пристав тяжко вздохнул:

– Признаю ваши аргументы убедительными. Документы, розыгрыш, и вообще…

На столе, словно из цилиндра фокусника, возник пустой конверт. Дед был бы в восхищении, подумал Марк. Этому сукину сыну в цирке выступать! Он полез за деньгами, но тут из недр приставского мундира грянула пронзительная трель. Чертыхнувшись, усач извлек коммуникатор и махнул рукой: жди, мол. Торопливо включив конфидент-режим, он сунулся в сферу. Когда через пять минут сфера погасла, Марк понял: дело дрянь. Багровое лицо полицейского подтверждало дурные предчувствия.

– Мать его коромыслом через три звезды!

Марк не обиделся. Было ясно, что мать Марка Кая Тумидуса тут ни при чем.

– Пролетели мы с тобой, – пристав в бешенстве перешел с задержанным на «ты», – как ласточки над толчком! Вынь да положь ему «дело века»! Похищение, убийство, вывоз трупа, заговор инопланетников… Тьфу! Вот же болван стоеросовый! Славы ему, долбоклюю, захотелось! Ты в итоге отмажешься, этот хрен получит свое «дело века»: по башке дубовой от генерал-губернатора… Ни себе, ни людям, блин горелый! Одна радость: без меня ему вставят, гаденышу! Я что? Сигнал получил – задержали. Разобрались: сигнал не подтвердился. Хотели отпустить с извинениями, да вот приказ начальства… Куда ж нам супротив приказу? Так в рапорте и напишу!

Пристав ударил кулаком в ладонь:

– Вот же ж… Извини, парень, не срослось.

Выудив из ящика стола серебряную пепельницу, он чиркнул спичкой и поднес колеблющийся огонек к злополучному листку бумаги.

– Мне нужен адвокат, – сказал Марк.

– Звони, – кивнул пристав, весь в расстроенных чувствах. – Звони во все колокола. Мне что, я срать теперь на всё хотел…

VI.

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы этот диалог так:

Сцена затемнена.

На авансцене – световой круг, в круге – судья. Мантия, парик, в руке – лист бумаги.

Судья (зачитывает вслух): Согласно судебного решения в отношении подозреваемого Марка Кая Тумидуса, гражданина Великой Помпилии, учитывая, что применение более мягкой меры пресечения невозможно, поскольку есть достаточные основания полагать, что подозреваемый скроется от дознания, предварительного следствия или суда, в качестве меры пресечения избирается домашний арест. Местом ареста, согласно ходатайству адвоката подозреваемого, избран отель «Жемчужина степей», расположенный по адресу ул. Вторая Лесная, 66, апартаменты класса люкс № 231, значащиеся в каталоге как «номер для молодоженов», где подозреваемому предписано находиться в частичной изоляции от общества, с возложением на него ограничений, указанных ниже, и осуществлением за ним контроля…

Где-то поблизости играют на орга́не. Прелюдия ми минор Ясао Мабуни известна широкой публике под авторским названием «В горах замерзаю, вспоминая друзей». Временами слышен звон колокольчиков.

Судья: Домашний арест в отношении Марка Кая Тумидуса, гражданина Великой Помпилии, избирается на срок до трех недель. Срок домашнего ареста исчисляется с момента вынесения судом соответствующего решения об избрании данной меры пресечения. В случае невозможности закончить предварительное следствие в срок до трех недель, этот срок может быть продлен по решению суда в порядке, установленном статьей сто девять уголовно-процессуального кодекса Сеченя, с учетом особенностей, определенных настоящей статьей…

Прелюдия звучит громче. Это странно, если не знать, что напротив здания суда расположен храм Пяти Стихий, выстроенный на средства сякконской общины. В банке, принадлежащем общине, открыты депозитные счета губернатора и его семьи. Это дает сякконцам некоторые преимущества в отправлении своих религиозных потребностей на Сечене.

Судья (с раздражением, перекрикивая музыку): С учетом данных о личности подозреваемого и фактических обстоятельств при избрании домашнего ареста в качестве меры пресечения суд ограничивает:

– выход за пределы жилого помещения, в котором подозреваемый проживает;

– отправку и получение почтово-телеграфных отправлений;

– использование средств гиперсвязи и информационно-телекоммуникационной сети «Вирт».

В ходатайстве об освобождении под залог отказано… Да сходите же кто-нибудь в этот чертов храм! Пусть они заткнутся! Решительно невозможно работать…

Прожектор гаснет, фигура судьи растворяется в темноте. Орга́н еще звучит секунд тридцать, затем смолкает и он. Пауза. В правом углу авансцены высвечивается второй круг, поменьше. В круге – Марк Тумидус. Он в штатском, но кажется, что на нем военная форма. Рядом – кресло, но Марк не садится.

По периметру задника бегут голубые вспышки. Задник превращается в колоссальную рамку гиперсвязи. В рамке – лицо старой женщины. Это госпожа Зеро, глава службы имперской безопасности. В сравнении с Марком ее лицо огромно. Размеры лишь подчеркивают глубокую старость: морщины, складки, пигментные пятна. Макияжем госпожа Зеро пренебрегает. Впрочем, по ней хорошо видно, что старость не значит дряхлость.

Тот факт, что Марк, которого за глаза зовут любимчиком Главной Суки, стоит спиной к высокому начальству, госпожу Зеро нисколько не смущает. Она прекрасно знает, что главное – смотреть на зрителя.

Марк: На связи манипулярий Тумидус. Докладываю: заключен под домашний арест. Похищение, убийство, вывоз трупа. Дня три, максимум, четыре, и меня освободят. Это не обвинение, это карточный домик. Дунь, и рассыплется.

Госпожа Зеро: Не геройствуй.

Марк (мрачно): Так точно!

Госпожа Зеро: Сиди и помалкивай. Чем больше ты молчишь, тем быстрее тебя выпустят. Номер для молодоженов? Вызови проститутку.

Марк: Я не хочу проститутку.

Госпожа Зеро: Твоего мнения никто не спрашивает. Проститутка – это естественно для молодого человека, запертого в отеле. Ты невиновен, тебе скучно, ты развлекаешься. Вызови проститутку, зачитай ей устав. Займитесь строевой подготовкой, наконец! Никто тебя не заставляет…

Марк (мрачно): Так точно!

Госпожа Зеро: Закажи спиртного. Деликатесов! Что у них там из деликатесов?

Марк: Икра. Осетровая. Я не люблю икру.

Госпожа Зеро: Икру обязательно. Потом спустишь в унитаз. Денег не жалей! Ты – богатенький дуралей, щенок-мажор. Ты гуляешь, тебе плевать на их обвинения. Ты ничего не боишься. И еще: суд запретил тебе пользоваться гиперсвязью.

Марк: Мы говорим по спецканалу. Местный хлам неспособен…

Госпожа Зеро: Суд запретил, и хватит. Ты законопослушен, понял? Ты так законопослушен, что меня тошнит от твоей честности. Все, конец связи. Вызывать меня разрешаю только в случае форс-мажора или появления новой информации по объекту.

Марк (мрачно): Разрешите задать вопрос?

Госпожа Зеро: Ты не в армии, волчонок. Как надо обращаться к пожилой женщине по-человечески?

Марк: Давно хотел спросить у вас…

Госпожа Зеро: Вот-вот, молодец. Спрашивай.

Марк: Почему ваша яхта называется «Мизерабль»?

Госпожа Зеро: Тебе не нравится?

Марк: Как-то неловко летать на «Ничтожестве». Диспетчеры хихикают…

Госпожа Зеро: Во-первых, не на «Ничтожестве», а на «Живущем-из-Милости». Во-вторых, я – Зеро, и мне по душе слово «мизерабль». В-третьих, такое у меня чувство юмора, и тебе его не понять.

Марк: Почему?

Госпожа Зеро: Потому что у тебя вообще нет чувства юмора. В смысле юмора ты – полный мизерабль. Так и передай своему великолепному деду. Вот уж у кого чувство юмора было – обалдеть! Мы сутки напролет из постели не вылезали… Что-то еще?

Марк (мрачно): У Катилины понос.

Госпожа Зеро: Сочувствую. Я держала кота, я помню, что за гадость – кошачий понос.

Марк: А теперь представьте кота в десять раз больше вашего…

Госпожа Зеро: Я повышу тебе оклад. Конец связи.

А в стихах это было бы вообще великолепно.

Но увы, не ко всякому диалогу прилагается гений битого палками Луиса Пераля…

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

1-й академик:

Я весь от нетерпения горю!

2-й академик:

А я уже сгорел!

3-й академик:

А я сгораю!

4-й академик:

А я от любопытства умираю!

5-й академик:

А я, считай, что умер! К декабрю Я должен сдать о нем сто тысяч знаков Про жизнь замечательных людей!

1-й академик:

Ваш гений, что ни месяц, одинаков: Сто тысяч знаков, круглый ноль идей И гонорар на банковском счету! Я презираю жалкую тщету Вас, о популизаторы науки! Вы лижете…

5-й академик:

Мы лижем? Что же?!

1-й академик:

(опомнившись).

Руки! Издательские руки языком Вылизываете и так, и этак, Вам наплевать на творчество поэта, Но если кто со сплетнями знаком И гения полощет, будто прачка…

2-й академик:

Скандал!

3-й академик:

Скандал!

4-й академик:

А будет драка?

2-й академик:

Драчка!

6-й академик:

Поэт на гиперсвязи! Господа! Бюджет наш мал, а гипер очень дорог! Желаете транслировать раздоры? Моча в мозги шибает? Желчь течет? Так не хрен гавкать за казенный счет!

Все потрясенно умолкают.

В рамке гиперсвязи появляется Федерико.

Федерико:

Почтенные сеньоры! Ваш звонок Меня едва не сбил, простите, с ног – Такие люди, светочи ума… Да вспыхнет свет, да расточится тьма, Да снизойдет к вам благость долгих дней, Как вы, сеньоры, снизошли ко мне!

Академики:

(хором).

Вот это слог! Вот это лицедей! Вот жизнь замечательных людей! Как он изыскан! Как он умудрён!

5-й академик:

(в сторону).

Сто тысяч знаков? Дудки! Миллион!

1-й академик:

Мы вас, сеньор, хотели бы спросить…

2-й академик:

Мы на Хиззац хотим вас пригласить…

3-й академик:

Курс лекций, семинары, а ещё…

4-й академик:

И все расходы – за казенный счет! Вас жаждет видеть университет!

Федерико:

Все это крайне лестно, спору нет, И я уже готов читать вам курс, Плюс семинар на самый тонкий вкус, Плюс все, что захотите, в полный рост, Но есть один финансовый вопрос…

Академики:

(хором).

Финансовый? Вопрос? Один?!

Федерико:

Вот-вот! Оплатите ли вы коммандос взвод?

Академики:

(хором).

Коммандос? Взвод?!

Федерико:

А лучше два иль три! Я в доме, понимаете, внутри Сижу, и за порог – ни-ни, никак! Меня снаружи ждет отряд вояк, И если я хоть в двери, хоть в окно, Они меня прикончат все равно, И без коммандос мне не по плечу К вам вылететь. Ей-ей, не долечу Без таски, без увечий, без плетей…

5-й академик:

(изумленно).

Вот жизнь замечательных людей!

Глава вторая. Двое аналитиков и бак с плесенью.

I.

– Зачем? – в третий раз спросил Крисп Вибий.

Головоломка не складывалась. Трехмерная конструкция, точь-в-точь молекула ДНК монстра-модификанта, издевательски меняла цвет. Каждую минуту она норовила свернуться кукишем, несмотря на все старания Криспа. Ребус, который унтер-центурион Вибий параллельно решал в уме, вел себя еще хуже. Обычно вирт-тренажер помогал Криспу собраться с мыслями, но сейчас испытанное средство дало сбой.

Все, что можно было сделать, он сделал. После звонка Тумидуса связался по гиперу с Октубераном и изложил ситуацию. Инструкций не последовало, если не считать инструкцией приказ «ничего самостоятельно не предпринимать, при любом изменении ситуации докладывать без промедления». Крисп вздохнул: увы, начальство право. Манипулярий Тумидус будет выпутываться своими силами, не привлекая посторонних, и любая самодеятельность все только испортит. На всякий случай он отыскал адреса лучших адвокатов-помпилианцев, имеющих практику на Сечене, и вбил их контакты в коммуникатор.

Оставалось грызть ногти и размышлять.

Первичный анализ ситуации принес мало пользы. Выкрав Пробуса, имперская СБ прищемила хвост гематрийским коллегам, и те сделали ответный ход. Анонимный звонок о похищении – их работа. Реального компромата у гематров нет, это они просчитали вдоль и поперек. Пробус заявит – уже заявил! – что летит на Октуберан добровольно. На тело Эрлии оформлены все необходимые документы. В итоге полиция рано или поздно отпустит задержанных, и гематрам не удастся вернуть таким способом координатора колланта. Значит, подобная цель и не ставилась. Гематры хотят выиграть время, задержав отлет «Мизерабля».

– Зачем?! – прозвучало в четвертый раз.

Силовой захват? Маловероятно. Пока полиция будет проверять анонимку – состряпать и предъявить более доказательное обвинение? Вроде бы, теплее. Но чувствительная задница Криспа криком кричала: мимо. Собираются вступить в переговоры? Начать торговлю? Если так, у гематров имеется козырь, припрятанный в рукаве, и не вполне понятный интерес. К чему мешать вывозу с планеты засветившегося коллантария? Всю важную информацию из пленника наверняка уже выкачали… Неужели гематры ведут сложную игру, в которой мелкий жулик Пробус – разменная монета?

Приманка?!

Варианты громоздились штабелями, но среди них не было единственного, главного, который расставил бы фрагменты головоломки по местам. Не было и ответа на вопрос: какие контрмеры предпринять? Крисп физически ощущал, как вокруг стягивается липкая паутина. Время шло, противник воплощал в жизнь план, неведомый унтер-центуриону, а Крисп не мог ни помешать, ни хотя бы уяснить, в чем этот план заключается.

«Слишком много неизвестных факторов,» – сказал бы на его месте гематр.

От трели уникома он едва не подпрыгнул. В сфере возникло бледное лицо диспетчера с проходной медцентра. Еще до того, как диспетчер успел открыть рот, Крисп Сабин Вибий понял: началось. Паутина сплетена, гематры перешли к действиям.

– Тут посетитель…

– Что за посетитель?

– Гематр. Насчет той пациентки…

– Имя!

– Он не представился. Кажется, это в вашей компетенции…

– Иду.

Выходя в коридор, Крисп впервые после вылета с Октуберана пожалел, что не взял с собой форму. Потом вспомнил, в каком он звании, и сожаление испарилось.

* * *

– Идан Яффе, бюро научных связей «Каф-Малах».

Полковник, оценил Крисп, взглянув на пожилого гематра в длиннополом пальто. Верхняя одежда гостя была расстегнута с нарочитой небрежностью, какая приходит с годами и опытом.

– Крисп Сабин Вибий.

– В центр поступила женщина вашей расы в тяжелом состоянии, с обширным инсультом. Симптомы сходны с последствиями дуэли на клеймах между вашими соотечественниками. В связи с этим у вас возник ряд вопросов. У меня есть ответы на некоторые из них. Мы продолжим беседу здесь или пройдем в кабинет?

Яффе замолчал, показывая, что передает инициативу собеседнику. Диспетчер за прозрачной перегородкой занимался своими делами, старательно делая вид, что происходящее его не касается. У него, диспетчера, проблемы со слухом. И со зрением. И с памятью. Вот, отвернулся – и уже не помнит, чтобы сюда кто-либо заходил.

– Или, – выдавил Крисп.

Он кашлянул, прочищая предательское горло, и закончил вполне официально:

– Пройдемте в мой кабинет, алам Яффе.

– У вас есть навыки аналитического мышления. Вы знаете лашон-гематр. Это упрощает задачу. Мы с вами придем к взаимопониманию. Вероятность – семьдесят три и четыре десятых процента.

Вот и гадай теперь, что это было: комплимент или умело замаскированная издёвка? Разрешить загадку Крисп не успел, потому что Яффе продолжил:

– Для разговора нам понадобится специфическое оборудование. Я распоряжусь его внести, если вы не возражаете.

– Что за оборудование?

Воображение отказало. Ничего, кроме системы многоуровневой конфидент-защиты, Криспу в голову не пришло.

– Сейчас увидите. Разумеется, вы вправе отказаться…

– Увижу, тогда и решу.

– Разумно, – кивнул Яффе.

Он коснулся сенсора на уникоме. Спустя десять секунд в двери медцентра вплыла антиграв-платформа. Гематр-сопровождающий развернулся и вышел, а Крисп, как безумный, уставился на платформу. На ней покоился… Нет, твердо сказал себе Крисп. Это не криогроб! Не гроб, и точка. Тем не менее, металлопластовая капсула неприятно напоминала последнее пристанище Эрлии. Матовый блеск покрытия, сглаженные обводы, сенсорная панель, смотровое окошко на крышке… И одно, зато существенное отличие: капсула была вдвое шире криогроба.

Семейный вариант?!

– Арт-трансовая ванна, – пояснил Яффе. – Двухместная.

– Мы будем снимать транс-фильм?!

– В некотором роде.

– Это интригует. Прошу за мной.

Крисп решительно двинулся вглубь здания, даже не оглянувшись, чтобы проверить, следует ли за ним Яффе с платформой. Следует! Куда он денется? Раз явился – значит, Бюро заинтересовано в контакте. «Вы знаете лашон-гематр…» Крисп не стал опровергать гостя, оправдываясь, что не знает языка гематров, зато когда-то, готовясь к факультативу, зазубрил сравнительную таблицу воинских званий помпилианцев, гематров и вехденов. Если гематры хотят о чем-то договориться, полезно выглядеть круче, чем ты есть. Говорить меньше, слушать в оба уха; включить аппаратуру на запись. Связаться с Октубераном? Нет, рано. Сперва нужно выяснить интерес гематров, что они предложат, чего потребуют взамен…

Крисп разблокировал дверь:

– Заходите. После вас…

Первой, повинуясь едва заметному толчку, в кабинет вплыла платформа с ванной. За ней вошел Яффе, и Крисп вновь заблокировал дверь изнутри, не поленившись установить три контура защиты. Теперь без его, Криспа, помощи, гематр отсюда не выйдет.

Прекрасно понимая, что делает молодой человек, Яффе не возражал. Опустив платформу на пол, он устроился в кресле, вручную выставил на подлокотной панели конфигурацию, откинулся на спинку и замер. Крисп уселся напротив, а с настройками возиться не стал: автокоррекция его вполне устраивала.

– Мне известно, как и отчего погибла ваша сотрудница. Но проблема намного серьезнее, чем гибель одного человека. Проблема настолько серьезна, что ваша раса не сумеет решить ее самостоятельно.

– Может, перейдем к сути? – как Крисп ни старался, скрыть неприязнь ему не удалось. – Вы явились сообщить важную информацию? Я вас слушаю.

В ответ гематр улыбнулся. Великий Космос! Крисп не поверил своим глазам: так мог бы улыбнуться кто угодно, но только не гематр!

– Я вижу, унтер-центурион Вибий, что вас потрясла моя улыбка. Поверьте, та информация, которую я намерен сообщить, вызовет у вас куда большее потрясение. Устное или письменное изложение фактов в данном случае не годится. Ситуация критическая, я бы сказал, уникальная. Соответственно, требуются нетипичные методы разрешения. Мои расчеты говорят, что оптимальный вариант – совместный сеанс арт-транса. Решать проблему нам придется вместе: Великой Помпилии и расе Гематр. Нам предстоит долгое плотное сотрудничество. И начнем мы его прямо сейчас.

– Каким образом?

– Мы с вами постараемся отыскать решение, которое устроит обе наших расы и не приведет к катастрофе.

– Передача информации в арт-трансе?

– Да.

– Думаете, она потрясет меня меньше, чем при устном изложении?

Крисп понимал, что уже заглотил наживку, но ничего не мог с собой поделать. Алам все просчитал заранее, в том числе и его реакцию.

– Во время сеанса мы с вами будем находиться в общей транс-реальности. Мое присутствие сгладит эмоциональный фон на сорок семь с половиной процентов. Этого будет достаточно.

– И для этого вы устроили цирк с анонимным звонком о похищении? Если вы пришли ко мне, а не к моему… э-э… к моему сослуживцу – зачем надо было задерживать рейс? Я никуда лететь не собирался.

– Будет намного лучше для дела, если манипулярий Тумидус увезет с собой на Октуберан капсулы с плесенью куим-сё. Я имею в виду запись нашего совместного транса. Комплексное изложение ситуации, варианты ее развития и решение, приемлемое для обеих рас.

– Решение?

– Которое мы, надеюсь, выработаем.

– Вы собираетесь представлять всю расу Гематр?

– Да.

– А мне вы предлагаете стать представителем империи?

Произнося это, Крисп невольно привстал.

– Да, в этом суть моего предложения. Вижу, мы с вами сработаемся.

Гематр меня покупает, чуть не взвыл Крисп. Покупает с потрохами! Уже купил! Не в силах усидеть на месте, унтер-центурион заметался по кабинету из угла в угол. Тут какой-то подвох! Ловушка, подводный камень… Вряд ли алам – телепат, да и он, Крисп Сабин Вибий, не «выболтает» в арт-трансе имперских секретов. Что он такого особенного знает? И вообще, мы – птица не того полета, чтобы ради нас целый алам «Каф-Малаха» из штанов выпрыгивал…

Сойтись с гематрийским полковником в транс-реальности. Получить ответы на вопросы, грозящие выжечь мозг изнутри. Найти решение проблемы государственной важности… Не справлюсь, беззвучно вопил Крисп. Облажаюсь! Подведу всю расу!

– У меня есть свое ви́дение ситуации, – Яффе дал молодому человеку время вволю порефлексировать. – Но мне нужен помпилианец с аналитическими навыками, чтобы спрогнозировать ситуацию от лица вашей расы. В одиночку ни вы, ни я не справимся.

Вот она, точка невозврата. Надо делать выбор.

– Фаг вас сожри! Я согласен!

– Я знал, что вы согласитесь.

Алам Яффе поднялся из кресла; коснулся сенсорной панели. С едва слышным шипением крышка раскололась надвое, обе ее половинки скользнули вниз вдоль бортов ванны, открывая взгляду малоаппетитное нутро – все в серо-желтых слизистых потеках плесени куим-сё. Плесень напоминала вкрадчиво шевелящиеся сопли.

Криспа чуть не стошнило.

Гематр невозмутимо стал раздеваться.

II.

Арт-транс.

(фрагмент записи).

Бездна Космоса мигает: сполохи дискотеки в ночном клубе. Меж танцующих светил и туманностей по ламинату гравитационных полей скользит гость, явившийся без приглашения, сгусток волновых сущностей, слитых воедино – коллант. Впереди со стремительностью люстры, падающей на головы публики, вырастает шар планеты. Он надвигается, бездна выворачивается наизнанку – толчок последнего ускорения, вспышка света…

Брызги перламутра в талой воде – небо, облака. Перламутр слипается, превращается в клочья кружевного белья. Над облачной грядой проступают ряды знаков и цифр. Складываются в объемные матрицы, колеблются, тают, возникают снова…

Холмистая степь. Ветер приносит запах полыни, гонит волны травы, треплет волосы, бьет в лицо, заставляя глаза слезиться. Все видится шаржированным, карикатурным, как мимика гематра, прошедшего спецподготовку. Все напоминает детскую анимацию, в том числе и люди.

Людей семеро. Коллант прибыл в пункт назначения, вернувшись в малые тела. Коллантарии оглядываются по сторонам – они кого-то ждут. Из-за ближайшего холма объявляются совсем не те, кого коллантарии рассчитывали увидеть. Семь помпилианцев: пятеро мужчин и две женщины.

На их лицах – равнодушие.

Коллантарии успевают понять, что это значит, но уйти в волну не успевают. Люди замирают друг напротив друга. Нет, не люди: рабовладельцы – напротив ботвы, которая сейчас обратится в рабов.

Мир выцветает, становится монохромным, плоским. Странного вида перегородки рассекают его на части, превращают в пчелиные соты. Внутри каждой ячейки – шестеро. Полудекурия близнецов-помпилианцев: доспехи, шлемы, мечи. И один-одинешенек коллантарий, сам за себя. Сопротивление бесполезно. Участь ботвы – рабство. Так было, есть и пребудет вовеки.

Но что это?!

В руках у гематрийки мерцает электрическим светом многозвенный цеп. Поясная веревка вехдена превращается в огненный бич. Вудун, рыча, пластает воздух кривым мечом. Бойцы смутно, на грани не фактов, но интуиции, похожи на Диего Пераля, учителя фехтования из варварского захолустья. Сходство – забавный нюанс совместной грезы, навязчивая идея, финт воображения кого-то из двух создателей этой псевдореальности, а может быть, обоих сразу. Диего Пераль, черт его дери, призрак, незримо присутствующий в ударах и защитах, атаках и отступлениях. Цеп, бич, меч…

Оружие у ботвы?!

Они сшибаются, сходятся, схватываются – в галлюцинативном комплексе, во всех ячейках мира, притворяющегося сотами. В низком небе полыхают белые молнии. Ветвятся, множатся, складываются в динамические диаграммы. На заднем плане – кавалерия несется на подмогу – скачут ряды цифр и бегут строки текста. Не стоит и пытаться прочесть: все равно не успеешь.

Люди сражаются. Не рабовладельцы и рабы – люди. Лязг метала. Крики ярости. Хрип умирающих. Кровь идет горлом, хлещет из ран. Где ты, равнодушие? И следа не осталось.

…это неправильно!

Да.

…так не бывает!

Да.

…это не клеймение!

Да, это не клеймение. Это битва, сражение, схватка – называй как хочешь.

…почему?

Потому что коллантарии. Даже поодиночке, под шелухой, в окружении волков Великой Помпилии – коллантарии. Они ходили в волну, они изменились. Новое качество, раз и навсегда.

Первый ход за мной, предупредил Яффе.

Он разделся догола. Крисп нервничал, отводил взгляд, хотя никогда не считал себя ханжой. Это для дела, твердил Крисп. Как на медосмотре. Что я, голых мужиков не видел?

В дебютной части транса, сказал Яффе, я передам вам всю необходимую информацию в виде образного ряда с частичным эффектом присутствия. Она вас шокирует. Моя природа гематра, находясь в сенситивном контакте с вашей природой помпилианца, сгладит шок.

Вы говорили, буркнул Крисп. На сорок семь с половиной процентов. Пальцы дрожали, расстегивая рубашку, Крисп оторвал верхнюю пуговицу.

Потрясение, сказал Яффе. Оно все равно будет сильным. Не вмешивайтесь, хорошо? Максимум – корректируйте общую картину для большей реалистичности. Но сквозной сюжет не трогайте. Иначе я не смогу сообщить вам все, что нужно.

Я понял, кивнул Крисп. Не перебивать вас, пока вы даете вводную.

Отлично, сказал Яффе. Я дам вам знать, когда наступит ваша очередь. Допустим, образ сломанной рапиры. Она сломалась и вновь срослась. Запомнили? С этого момента начинайте выдвигать свои варианты развития событий. Спорьте со мной, соглашайтесь, ищите компромисс; все, что угодно.

Алам полез в ванну. Он был неплохо сложен и крепок телом – для своих лет. От Криспа не укрылась аккуратность движений, точный расчет самой мелкой работы мышц и суставов. Гематр берег спину. Возрастное? Нет, Яффе выглядел кем угодно, но только не стариком. Последствия травмы, подумал Крисп. Травмы, которую до конца не скомпенсировала даже уникальная медицина Элула и Таммуза. Он побывал в серьезной переделке. Мне страшно даже представить, как его ломало.

Радуйтесь, сказал Яффе из ванны. Радуйтесь, что молоды, что у вас все еще впереди. Перспектива – это гораздо лучше, чем воспоминания. Извините, что затрагиваю личные темы, но у вас очень выразительное лицо.

Радуюсь, пробормотал Крисп. У меня все впереди. У меня впереди такое, что вам и не снилось; впереди и внизу. Надеюсь, под шикарной перспективой вы не имеете в виду забавы в общей ванной. Если вы начнете болтать об этом где попало, я вас убью.

Арт-транс.

(фрагмент записи).

Соты исчезают.

В небо медленно, с натугой возвращается голубой блеск. Ветер, степь. Люди. На ногах устоял лишь вехден в простецкой рубахе, подпоясанной веревкой. По изможденному лицу стекают крупные капли пота. Вехден качается под ветром, словно дерево в бурю, но стоит. Он так закусил губу, что борода слиплась от натекшей крови.

Вокруг стонут, шевелятся. Дергаются в эпилептическом припадке. Глаза закатились, сверкают белки́ без зрачков; пена изо рта. Кое-кто лежит без движения.

Трое не дышат.

Тощий, жилистый вудун с трудом встает на четвереньки. В обычной реальности у него нет меча, но вудун все еще рычит. Сверкают зубы, ослепительно-белые на фоне угольной, посеревшей кожи лица. От их вида пробирает дрожь.

– Что, взяли? Взяли?!

Фильм нуждается в дополнительном монтаже. Эмоции персонажей отстают от действий, которые по логике сюжета должны быть продиктованы этими эмоциями. Складывается впечатление, что драматург прописывает событийный ряд в виде конспекта, а его соавтор, мастер мотиваций, задним числом раскрашивает происходящее чувственностью, опаздывая на секунду-другую.

Зрителя такой разрыв свел бы с ума.

Юноша-помпилианец, считай, мальчик, тоже встает на четвереньки. Обликом он сходен с Криспом. Двое враждующих зверей уставились друг на друга. Вудун готовится к прыжку. Оскал делается шире, течет слюна. Вудун хочет драться. Где угодно: под шелухой, в реальном мире, мечом, голыми руками, зубами. Ему все равно.

Он коллантарий.

Он не ботва.

Это наша гематрийская разработка, сказал Яффе. Он ворочался, устраиваясь поудобнее в склизком месиве. Если вам так легче, представьте двух операторов за общим пультом. Мы будем грезить, моделируя развитие ситуации.

Крисп стащил трусы, бросил их на пол – и едва не взвыл в голос. Запись! Он включил запись, и сейчас бесстрастная аппаратура зафиксирует, как Крисп Сабин Вибий нагишом полезет в ванну, где его ждет Идан Яффе в чем мать родила.

И крышка закроется.

Сотру, поклялся Крисп. Сотру к чертовой матери все видео! Только звук оставлю. Трибунал? Отлично! Лучше трибунал, чем вечный позор…

Я конструктор, сказал Яффе. Я с высокой точностью просчитываю вероятности, но у меня слабо развито образное мышление и визуализация. Тут вы в выигрыше. Для полноценной картины нужны мы оба: гематр и помпилианец, олицетворения высоких договаривающихся сторон, со свойственными каждой из наших рас особенностями мышления.

Крисп заставил себя подойти к ванне. Постоял, собираясь с духом. Высокая сторона? Он брезгливо коснулся плесени босой ногой. Против ожидания, субстанция оказалась приятной на ощупь – теплой и не скользкой, скорее уж бархатистой.

Прошу вас, сказал Яффе. От нас зависит очень многое.

С тяжким вздохом Крисп полез в ванну.

Арт-транс.

(фрагмент записи).

Коллант, космос. Все как в первый раз. Но свечение колланта стало ярче. Спектр изменился, в нем пробились золото и пурпур. На вид коллант больше обычного, разбух женщиной на сносях.

Планета.

Толчок, вспышка…

Степь, холмы, небо в кружевах облаков. Людей не семь – девять. Уже знакомые коллантарии, с ними – яйцеголовый дикарь и… Девятый оборачивается, и сомнения исчезают. Суровый варвар в черном – от шляпы до сапог. Бородка, орлиный нос. Длинная рапира на боку.

Диего Пераль!

Пассажир.

Реальность сверху донизу заливает ненависть. Волчья, хищная, страстная ненависть, она настолько материальна, что ее можно резать ножом. Ненависть достигает апогея – и идет на спад, снижаясь до приемлемого уровня. Впору поверить, что творец, имея на то вескую причину, возненавидел пассажира со всей страстью господней, после чего вспомнил, кто он, и взял себя в руки.

Из-за холмов выходят помпилианцы. Их тоже девять. Мир выцветает, теряет краски, перегородки делят его на шестигранники пчелиных сот. Резкое приближение – объектив камеры ныряет в крайнюю ячейку. Что там? Диего Пераль обнажил клинок. Напротив сеньора Пераля…

Пятерка доспешных помпилианцев – контурные наброски. Вместо лиц – мутные пятна, как при камуфляжной иллюзии. Но творец, справившись с ненавистью, совладал с ней не до конца. Тонкая кисть прописывает детали, черты, узнаваемые подробности. Помпилианцы оборачиваются помпилианками. Обер-манипулярий Эрлия Ульпия настигла желанную добычу. Сейчас ботва, утратив имя, утратит и свободу.

Кисть трудится дальше, возможно, против воли творца ненавидящего.

Корка равнодушия на лицах Эрлий дает трещину. Из-под нее, новой кожей из-под струпа, блестит удивление. Ботва с рапирой? Строй рассыпается облавной дугой, варвар маневрирует. Металл звенит о металл, в ячейке становится тесно. Яростный вихрь не позволяет разобрать отдельных движений. Падает одна женщина, другая. Черный ворон мечется в ореоле сверкающих росчерков, парирует, разит…

Крик раскалывает небеса. Перегородки расточаются туманом под лучами солнца. Диего Пераль стоит над Эрлией Ульпией, лежащей ничком. Пальцы несчастной скребут землю, оставляют глубокие борозды. Сеньор Пераль смотрит в небо, и чудится – он вот-вот взлетит.

…больше не варвар. Не пассажир.

Коллантарий.

Вы когда-нибудь входили в арт-транс, спросил Яффе.

Нет, ответил Крисп. А вы?

Один раз. Когда испытывали эту ванну.

И как?

Технически – ничего сложного. Конечно, мы с вами не трансеры-профи, но мы и не собираемся составлять конкуренцию Монтелье.

Крисп старался не подать виду, насколько болезненным оказалось для него напоминание о Монтелье. Наверняка алам неспроста помянул знаменитого режиссера-телепата. Иногда злость идет на пользу делу. Если Яффе рассчитывал на это – расчет гематра оправдался. Со злостью у Криспа было все в порядке, хоть отбавляй.

Нам не нужен художественный фильм, сказал Яффе. Нам понадобится развернутая демонстрация с вариантами развития событий и итоговым выбором оптимального. У нас получится. Вероятность – шестьдесят девять и три десятых процента. Готовы?

Готов.

Внутри ванны тоже имелась сенсорная панель. Длинные пальцы алама пробежались по сенсорам, и крышка закрылась. Закройте глаза, сказал Яффе. Закройте глаза и расслабьтесь.

Если, подумал Крисп, он добавит «…и получайте удовольствие», я его задушу.

Арт-транс.

(фрагмент записи).

«Пассажирские коллант-туры! Трансгалактические круизы в большом теле! Один рейс, и вы – коллантарий! Бесплатный бонус – защита от клеймения!..».

Мелькают рекламные слоганы. Они повсюду: в вирте, в голосферах визоров, на улицах, в ночном небе. Им вторят, захлебываясь от восторга, голоса дикторов и комментаторов. Километровые очереди в коллант-центры. Экзальтация толп, калейдоскоп ток-шоу, экспертные оценки «круглых столов». Спорят политики, экономисты, физики, социологи. Меняются ораторы, но тема одна: пассажирские колланты. Коллантарием может стать каждый! Коллантарий способен противостоять клеймению! Новая эра! прорыв! сенсация тысячелетия…

Великая Помпилия окаменела. Волки смотрят на ликующую добычу. Волки видят оживший кошмар. У овец отрастают клыки и когти, под курчавым руном гуляют литые мускулы, в глазах загорается хищный огонь, который волки видели множество раз – по утрам, в зеркале.

Привычный мир рухнул.

Каким будет новый? И позволят ли ему волки – быть?

В сфере возникает варвар в черном. Ведущий задает ему какой-то вопрос. Слов не слышно из-за рева толпы. Диего Пераль долго молчит. Рев спадает, превращается в шепот…

Тишина.

– Прежней Ойкумены больше нет, – произносит сеньор Пераль в мертвой тишине. В руках маэстро возникает рапира. – Она сломалась, как этот клинок…

Со странным выражением на лице – отчаяние? радость?! – он ломает свою рапиру. Смотрит на окровавленную ладонь. На обломки, зажатые в пальцах. Обломки оживают, изгибаются стальными змеями, тянутся друг к другу…

Срастаются.

…образ сломанной рапиры. Она сломалась и вновь срослась. Запомнили? С этого момента начинайте выдвигать свои варианты развития событий…

Арт-транс.

(фрагмент записи).

Закрытое заседание Сената Великой Помпилии. Никаких трансляций, вспышек камер, аншлага в ложе для прессы. Кто держит речь, неясно: на трибуне мультяшная фигура без лица. Усиленный акуст-линзами голос гремит под сводами зала. Он превращается в змеиное шипение, ползет меж креслами; вновь взмывает к потолку, расслаиваясь на целую ораторию:

– Угроза расовой безопасности!

– Угроза самому существованию нашей расы!

– …самые жесткие и решительные меры!

– Нельзя допустить…

Картинка блекнет, колеблется. Кажется, что съемка ведется сквозь толщу воды. Поверх изображения бегут строки текста:

«…В течение десяти календарных дней с момента опубликования сего Указа отозвать всех действующих коллантариев-помпилианцев на планеты Великой Помпилии…

Запретить всем гражданам империи выход в большое (волновое) тело в составе колланта в любом качестве без специального разрешения Сената. За нарушение данного положения настоящего Указа устанавливается наказание в виде смертной казни через публичную аннигиляцию с полной конфискацией имущества и поражением в правах всех ближайших родственников (см. Приложение 1 к настоящему Указу)…

Установить строжайший контроль за всеми владельцами астлан (т. н. «тузиков»), с применением технических средств слежения (спец-имплантантов) и еженедельной отчетностью о состоянии всех рабов, принадлежащих означенным лицам…».

Тысячи сообщений летят во все концы Ойкумены. Текст Указа за номером… Он повсюду – в визорах, в лентах новостей. Указ падает в вирт – град булыжников в застоявшееся болото. Идут круги, превращаются в волны, встают девятым валом. Болото? – штормовой океан. Миллионы гневных откликов:

– Сдохните, рабохваты!

– Ни себе, ни людям!

– Даешь колланты!

– Волки позорные! Мочить!

– Куда смотрит Совет Лиги?!

– Санкции! Даешь санкции!

– Надо их заставить!..

Демонстрации протеста. В небе полыхают лозунги: «Санкции! Эмбарго! Запрет на поставки альтернативных энергоносителей! Блокада помпилианских планет!» Ярость толп выхлестывается на улицы. Горят посольства и консульства Помпилии: Тир, Фравардин, Китта, Пхальгуна… Империя шлет ноты протеста. Власти приносят официальные извинения, обещают компенсировать ущерб. Полиция ищет виновных, но особо не усердствует.

Экстренные заседания правительств ведущих рас Ойкумены. Расширенное заседание Совета Галактической Лиги. Трансляция по всем каналам.

– …указ Сената – внутреннее дело Великой Помпилии. Он касается только и исключительно граждан империи. Указ не нарушает ни один из законов Лиги. У Совета нет оснований…

– А я утверждаю, что одиозный указ ведет к ущемлению прав и свобод всех рас и народов Ойкумены! Через запрет своим гражданам участвовать в коллантах Помпилия лишает этой возможности представителей всех остальных рас. В случае, если Сенат не отменит этот указ, я требую…

– Это прямое вмешательство во внутренние дела нашей расы и нарушение Устава Лиги! Сенат уполномочил меня официально заявить: об отмене Указа не может быть и речи! В условиях неприкрытого и возмутительного шантажа со стороны…

– Я ставлю на голосование предлагаемый нашей расой пакет санкций…

– Вето!

– Вето!

– Вето!

– Вето!

Четыре «вето» при необходимых двух. Помпилия и три формально независимых варварских мира: Каутли, Кемчуга и Халори. Решение о введении санкций против Великой Помпилии не принято.

«Но ведь Лига не может воспрепятствовать введению локальных санкций по собственной инициативе, верно? – вкрадчиво интересуется эксперт-ларгитасец, давая интервью «Вестнику прогресса». – Любая раса или независимая планета вправе…».

Раса Вудун. Раса Гематр. Раса Вехден. Раса Брамайн. Техноложцы Ларгитаса и Тилона, Бисанды и Сякко… Каждое название отзывается на периферии происходящего слабым лязгом. Это началось еще с объявления вето в Совете Лиги, а может, раньше, с указа Сената. Все, что ни происходит – дуэль, перезвон шпаг, спор на кончиках клинков, плетущих смертельно опасный узор, готовый в любую секунду взорваться убийственным выпадом. Ухо привыкает, перестает реагировать на звон и лязг. Лишь ритм, организованный так, что в нем нельзя обнаружить систему, действует на нервы, побуждает зрителя к действиям, вовлекает в происходящее.

Поперек всего возникает недавнее заседание Сената. Мультяшная фигура без лица обретает лицо. Крисп Сабин Вибий, уместный на трибуне не более, чем, скажем, конь в первых рядах сенаторов, наклоняется вперед:

– Моя вина! Моя величайшая вина! Я слишком быстро поверил, что Диего Пераль – телепат. Я придумал эту версию, поднял ее на щит, принял как основную. Сейчас я понимаю: причина моей легковерности – вовсе не история с Монтелье. Да, телепат прервал обер-манипулярия Ульпию во время клеймения. И вот, напрашивается: телепат сразился с помпилианкой… Такая версия не унижала мою расу. Телепат-соперник – это нормально, это не стыдно. Я должен был додуматься до соперника-коллантария. Моя вина!

Крисп долго молчит. Взмахом руки стирает Сенат, обращается к невидимому собеседнику, словно актер в разгар съемок эпизода – к режиссеру:

– Извините. Я не до конца контролирую…

Он исчезает.

Возвращается ведущий: «Любая раса вправе…» Раса Вудун. Раса Гематр. Раса Вехден. Раса Брамайн…

…Спорьте со мной, соглашайтесь, ищите компромисс; все, что угодно!

Арт-транс.

(фрагмент записи).

Корабль, идущий в гипере, нельзя увидеть или засечь приборами. Он отсутствует в обычном континууме. Но сейчас черноту просторов космоса исчертили флуоресцентные линии – траектории грузовых звездолетов. Линии уходят к Квинтилису, Октуберану, Юниусу, к перевалочным станциям, расположенным между созвездьями Волчицы и Семи Холмов.

Ларгитасский хай-тек. Сверхъемкие аккумуляторы, заряженные под завязку. Реакторы с повышенным КПД. Комплектующие для энергоустановок. Полиморфные нанополимеры. Грузовозы прибывают и убывают. За сотни парсеков отсюда другие корабли садятся на Каутли, Халори, Тараис, Ассомпту-2 – и вскоре стартуют, увозя в трюмах…

О, им есть, что везти!

– Так вы говорите, санкции? – спрашивают за кадром. Диалог похож на монолог: ответы второго собеседника не слышны, но подразумеваются. – Эмбарго? Блокада? Расовая солидарность? А мы скажем: бизнес. Урановая руда. Титано-магниевая. Иридий с молибденом. У Великой Помпилии концессии по всей Ойкумене. Если в обмен на кое-какую технику империя готова поделиться ценным сырьем – глупо было бы этим не воспользоваться. Нарушаем? Извините, уважаемый. Мы действуем строго в правовом поле. Совет Лиги санкции не вводил, а что до остальных, так наша компания зарегистрирована на Террафиме. Террафима «техноложский пакт» не подписывала – варвары, сами понимаете. Ну какие на Террафиме технологии? Кстати, вам известно, что Помпилия производит отличное оружие? Современное, высокоточное, большой энергетической мощности… Помилуйте! Мы никому не угрожаем! Оружие – это товар. Ходовой товар, смею заметить. Не желаете приобрести партию батарейных плазматоров? Спецификация, ТТХ…

Голос превращается в невнятный бубнеж. Бегут строки, сквозь них прорастают чернолаковые тюльпаны РПТ-маневров. Потирают руки юристы – полки, дивизии, армии юристов! – регистрируя новые торговые и посреднические компании. Контрабанда расцветает махровой сиренью. Патрульные корветы Лиги не справляются, к ним подключаются спецподразделения ВКС Ларгитаса и гематров…

Ойкумена покрывается сеткой трещин. Превращается в мозаику, в фасеточный глаз стрекозы – и в каждом фрагменте творится отдельное действо.

Застыли на космодроме ряды гигантских «таблеток»: тилонские рудовозы простаивают. Помпилия прекратила продажу руды всем, кто ввел против нее санкции. Меряет шагами каюту «люкс» смуглый детина в шортах. Зверь в клетке – Гыргын Лявтылевал, представитель Кемчуги в Совете Лиги. Он возвращается на родину. Кемчуга официально вышла из Лиги. Гыргын не хочет домой, к соплеменникам-людоедам. Он всерьез подумывает сбежать с корабля во время промежуточной посадки на Бисанде. Побег срывается: на Бисанде волнения. Время лозунгов сменилось временем грабежей и погромов. Смяв полицейские кордоны, толпа затапливает ступени здания Парламента. С крыши взлетают правительственные аэромобы, спасая народных избранников. Вслед им истошно визжит импульсник, но машины уходят, растворяются в вечернем небе.

Галактическую Лигу покидают еще семь независимых планет. Бисанда, под давлением протестующих, возобновляет торговые отношения с Помпилией. На Хиззаце ужесточают иммиграционное законодательство: власти захлебываются в потоке беженцев. Провал путча на Тилоне. Публичная казнь главарей. Ожесточенные дебаты политиков и социологов по всем каналам. К радости зрителей, дело доходит до мордобоя в прямом эфире.

– Необходимо ужесточить санкции! Мы принудим Помпилию отказаться…

– Санкции бьют рикошетом по всем расам Ойкумены! В особенности – по независимым планетам, чья экономика интегрирована…

– По прогнозам экспертов, империя продержится не больше пяти лет. Без новых рабов и альтернативных источников энергии Помпилию ждет производственный коллапс. Объединив усилия, мы сможем ускорить этот процесс…

– Эти пять лет переживут Ларгитас и гематры! Рушится сеть межпланетной интеграции, экономические связи…

– Совет Лиги активно работает над реинтеграцией сети, диверсификацией поставок…

– В системе замечены корабли-разведчики Великой Помпилии! Мы не станем ждать, пока нам на головы свалятся либурнарии! Мы не рабы!

– ВКС Лиги…

– ВКС Лиги утратили контроль над ситуацией!..

В пене истерической вакханалии – Адольф Штильнер. Борода всклокочена, седые волосы растрепаны – профессора подняли с кровати среди ночи.

– Опомнитесь! Санкции, эмбарго… У нас отбирают будущее! Великое будущее Ойкумены! Коллективные антисы, волновое Человечество – нас обокрали, лишили надежды. Забили мозги вселенским бардаком! Вспомните, ради чего все это!

Профессор жадно пьет воду из стакана.

– Будущее, – бормочет он. – Черт вас дери с вашей грызней! Я прошу, я умоляю…

Призыв Штильнера – глас вопиющего в пустыне. Разведчиков Великой Помпилии фиксируют еще в семи планетных системах. ВКС Лиги приводят в повышенную боевую готовность. Ведущие расы Ойкумены расконсервируют станции планетарных поясов обороны. Со спутниковых баз стартуют флоты гематров, вудунов, вехденов, брамайнов, Ларгитаса. На границах Волчицы и Семи Холмов разворачивается имперская армада. Ощетинившись стволами батарейных плазматоров, аннигиляционных пушек и межфазников, корабли рабовладельцев занимают позиции. Одному дьяволу известно, откуда в космосе появляется ангел. Звезды меркнут рядом с крылатым вестником.

Ангел готов затрубить в трубу.

… решение, которое устроит обе наши расы и не приведет к катастрофе…

Арт-транс.

(фрагмент записи).

Эскадры замирают на исходных позициях. Останавливаются планеты на своих орбитах, политики в визорах, люди на улицах. Секунда, другая, и Ойкумена движется вспять. Дюзами вперед звездолеты ныряют обратно в гипер. Схлопываются тюльпаны РПТ-маневров. Время дало задний ход и ускоряет бег. В мельтешении уже ничего не разобрать…

Стоп-кадр.

«Пассажирские коллант-туры! Трансгалактические круизы в большом теле! Один рейс, и вы – коллантарий!..».

И ни слова о сопротивлении клеймению.

Мелькают рекламные слоганы. Им вторят, захлебываясь от восторга, голоса дикторов и комментаторов. Километровые очереди в коллант-центры…

На Октуберан уходит доклад: обер-манипулярий Ульпия погибла при попытке клеймения латентного телепата, клеймение спровоцировало инициацию объекта. Секрет пассажирского колланта раскрыт. Теперь у Великой Помпилии есть все шансы обойти конкурентов и стать лидером в зарождающейся коллант-индустрии.

– Сокрытие стратегически важной информации, – произносит за кадром голос мертвой Эрлии. – Сотрудничество с гематрийской спецслужбой. Измена Родине. Потенциальный подрыв энергетики и экономики Великой Помпилии. Трибунал и смертная казнь.

– Да, – отвечают Крисп Сабин Вибий и Марк Кай Тумидус. – Мы знаем, на что идем, утаивая правду от руководства. Мы не предатели. Если это единственный способ спасти свою расу от блокады, изоляции и в итоге самоубийственной войны против всей Ойкумены, мы готовы пожертвовать собой ради империи. Даже сотен тысяч коллантов не хватит, чтобы пропустить через них сотни миллиардов обитателей Ойкумены. Ни за год, ни за десять, ни за тысячу лет. Без помпилианца-координатора коллективный антис останется кучкой белковых тел. Хищники необходимы, а рабовладельцам нужны рабы. Другим расам придется с этим смириться, как мирились до сих пор. Откупиться десятком-другим дикарских планет, установить квоты. Помпилия выиграет время для договоренностей и компромиссов…

В космосе загораются живые искорки. Множатся роем светлячков, исчезают, опускаясь на планеты, возникают снова. Волновая жизнь наполняет Галактику, шарахаются прочь фаги, уступая дорогу новым хозяевам звездных путей. Коллант-центры и турагентства растут, как грибы после дождя. Дождь не прекращается – финансовый дождь. Цифры в бухгалтерских отчетах и налоговых декларациях отращивают длинные хвосты, лоснятся жирными нулями.

Министр экономики Великой Помпилии докладывает Сенату:

– …коллант-индустрия превратилась в существенную статью дохода бюджета. Наблюдаемая тенденция к экспоненциальному росту позволяет прогнозировать…

Расплывается в улыбке лицо министра – того и гляди, треснет от радости! Контрапунктом – лицо обер-манипулярия Мафенаса, мрачней тучи. В сфере перед начальником аналитического отдела ЦУСБ Помпилии на Октуберане – сплошной некролог:

«…погиб при попытке клеймения…».

«…обширный геморрагический инсульт, отягощенный…».

«…доставлен в реанимацию, состояние стабильно-тяжелое…».

«…придя в сознание, сообщил, что пытался заклеймить вудуна…».

«…пытался заклеймить гематра…».

«…заклеймить ларгитасца…».

«…варвара…».

«…брамайна…».

Перед глазами Мафенаса возникает криогроб с телом Эрлии Ульпии. «Варвар оказался латентным телепатом, – бормочет Мафенас. – Они что, все телепаты? Ерунда, бессмыслица… Должна быть закономерность! Нечто общее у всех этих… этих…».

Он активирует линию внутренней спецсвязи.

Аналитический отдел поднят по тревоге. Прокручиваются массивы информации. Стрекочут белковые процессоры, мигают индикаторы – системы работают на пределе.

– Есть! Есть закономерность! – из уникома рвется чей-то вопль. – Они… ботва… Они все были коллантариями! Все, поголовно!

Речь аналитика ускоряется, пронзительный визг уходит в ультразвук. Картина смазывается, галопом несется в будущее. Толпы на улицах, указы, резолюции, ультиматумы, орбитальные боевые станции, корабли, стартующие с военных баз…

Стоп-кадр.

Эскадры на исходных позициях. Сквозь боевые порядки проступает картина: площадь Нумы-Триумфатора перед зданием Сената. На помосте – двое приговоренных: Крисп Сабин Вибий и Марк Кай Тумидус.

– За измену Родине… – гремит над площадью.

Преступники исчезают в ослепительной вспышке аннигилятора. Миг, и Ойкумену от края до края озаряет залп космических армад.

Сгорают в атмосфере станции орбитальной обороны, сбитые огнем штурмовых эскадр. Грависнаряды плющат и корежат боевые корветы Ларгитаса, как жестянки из-под пива. Бело-голубой шар миниатюрной сверхновой вспухает на месте помпилианской либурны. Звено волновых истребителей сопровождения сгорает мотыльками в пламени исполинской свечи. Плывут в космосе развороченные останки кораблей и ледышки мертвых тел.

Полыхают грозовыми зарницами небеса над Тиром, Киттой, Элулом, Пхальгуной, Ларгитасом, Тилоном, Маем, Фебруаром. Наземные ПКО изнемогают. На планеты валится огненный дождь: криогенные бомбы, ракеты с термоядерной начинкой. Когерентные лучи вспарывают города, десантные боты взрываются в воздухе, но большинство достигает поверхности. Ордами муравьев растекаются по округе штурмовики, закованные в силовую броню.

Пылевые облака плывут вокруг звезд, немых от ужаса. Еще недавно здесь вращались процветающие миры: Нисан, Магха, Оуанга, Абан, Хордад, Юниус. Миллиарды жизней… Кварковые торпеды беспощадны, после них на орбите остается лишь пыль, пыль, пыль, как от солдатских сапог на марше. Крейсера-торпедоносцы уже на подходе к новым целям: Тишри, Ларгитас, Бисанда, Фравардин, Унгана, Чайтра, Октуберан, Квинтилис.

Торпед хватит на всех.

…будем грезить, моделируя развитие ситуации.

…развернутая демонстрация с вариантами развития событий и итоговым выбором оптимального. У нас получится. Вероятность – шестьдесят девять и три десятых процента…

Арт-транс.

(фрагмент записи).

Сечень. Зима.

Медцентр представительства Великой Помпилии.

Подвальное помещение, композитная дверь надежно заперта изнутри. На крышке двухместной ванны загорается зеленый индикатор. Крышка трескается посередине, ее половинки скользят вниз вдоль бортов. Из ванны восстают двое живых мертвецов – синевато-желтушных, в потеках плесени куим-сё.

– Да, теперь я понимаю. Поиск решения нельзя было откладывать…

Голый или одетый, Крисп больше не стесняется. Из ящика двухтумбового стола он извлекает сигару, прикуривает, с наслаждением выпускает в потолок струю сизого дыма.

– Расчеты показывали: один на один легче прийти к взаимопониманию…

Гематр устраивается в кресле, пачкая его плесенью, забрасывает ногу за ногу. Плевать хотел Яффе на регулировки кресла и свою больную спину. Кресло под аламом недовольно шевелится.

– Один на один, – повторяет Крисп.

– Да.

– Так, словно в Ойкумене никого нет, кроме гематров и помпилианцев?

– Да, так.

Стены растворяются. Исчезают ванна, стол. Остаются гематр и помпилианец, нагие как при рождении, с глазу на глаз в черной бездне космоса. Софиты звезд высвечивают двух исполинов. Далеко-далеко, на окраине бытия, скучает ангел с трубой. Он бы затрубил, да рот ангела заклеен липкой лентой.

– Ойкумена ничего не узнает о пассажирских коллантах.

– Согласен. Их не существует.

Рой светлячков гаснет во тьме. Мрака во Вселенной становится чуточку больше.

– Ойкумена не узнает о том, что коллантарий может противостоять клеймению.

– Разумеется.

– Коллант-программа империи продолжится.

Редкие искорки снуют меж планетами. Сопровождают корабли, охраняя от фагов, летят куда-то по делам. Количество искорок растет – медленно, очень медленно. Света это не прибавляет.

– Раса Гематр будет в ней участвовать. В том числе и неофициально.

– Колланты, которых нет.

– Только для особых, очень нужных пассажиров.

– Пассажиры – гематры, и никто другой?

– Да. Никто другой.

– Квоты, – Крисп выдыхает целую очередь дымных колец. Достигая алама, каждое кольцо распадается на двадцать призраков: декурия помпилианцев с десятью яйцеголовыми дикарями на поводках. Призраки опускаются в подставленную ладонь гематра. По мановению другой руки вокруг Яффе возникают звездные системы с планетами гематров.

Тишри, Элул, Нисан, Таммуз…

Яффе стряхивает коллантариев на планеты, словно капли с ладони. Меж шариками, окутанными дымкой атмосфер, начинается роение светлячков. Они крупнее тех, что сопровождают корабли; в их мерцании – отблески золота и пурпура.

– Секретные перевозки?

– Неприкосновенность. Уверенность. Почет. Статус.

– Рычаг давления в руках вашего Бюро. Поддержка «Каф-Малаха» высшими слоями гематрийского общества.

– Да.

– А сохранение тайны?

– Вам исключительно повезло, что вашими партнерами оказались мы. Гематры – единственная раса, которая может гарантировать сохранение тайны.

– Понимаю. Гематр не проговорится случайно.

– Еще мы хорошо считаем. Выгоды и убытки – в том числе. В случае разглашения никакие выгоды не компенсируют проблем для отступника.

– А как же почет и статус? Их-то не спрячешь! Иначе зачем они вообще нужны?

– Почетный знак коллантария. Он будет у всех, кто хоть раз выходил в большое тело. Но лишь посвященные будут знать, что он на самом деле означает.

Крисп в задумчивости трет лоб. Лицо его проясняется. На фоне лица гиганта Вселенная кажется особенно темной.

– Биоимплантант с кодированной пси-аурой. Такой не подделаешь. Специальный центр…

Он выдергивает из космоса планету, словно редиску, за хвост. Планета оборачивается зданием Центра Почета. Туда уже выстроилась очередь коллантариев. Слышны обрывки реплик:

– Ну, во-первых, это круто!

– Герои Ойкумены, наше будущее…

– Про скидку для коллантариев слышал?

– Что, правда?

– Туризм – двадцать процентов!

– …VIP-зона – бесплатно…

– VIP-зона? Фигня! Знаешь, как девки на нашего брата западают?

– «Ты со знаком? Встала раком…».

– Девки, скидки… Вы поправку к помпилианскому закону читали?

– Какую поправку?

Диктор зачитывает приятным баритоном:

– …также гражданам империи запрещается брать в рабство участников коллантов любой расовой принадлежности. Нарушение данного пункта влечет за собой уголовное наказание в виде каторжных работ сроком на двадцать лет по унифицированному летоисчислению…

Жестом Яффе стирает диктора в порошок.

– Колланты, – соглашается алам, – гордость, реноме и статья дохода империи. Логичный шаг – обезопасить всех без исключения коллантариев от возможных посягательств. Прямая и косвенная экономическая выгода. Рост имиджа Великой Помпилии на семнадцать с половиной процентов.

– При таких бонусах коллантарии за знаками бегом побегут! От наших мы их обезопасим… Вернее, наших от них. Только в коллант-центры народ тоже ломанется…

– Существуют тесты, процедура отсева…

– Ладно, – говорит помпилианец. – Справимся как-нибудь.

– Справимся, – кивает гематр.

В руке Яффе возникает влажная губка. Алам стирает Ойкумену со всеми ее звездами, планетами и туманностями. Мрак выцветает, бледнеет, теряет глубину. Но прежде, чем Ойкумена исчезнет окончательно, унтер-центурион Вибий произносит:

– Никакую тайну нельзя хранить вечно…

В голосе Криспа звучит труба – кажется, что ангел все-таки трубит, даже с заклеенным ртом.

III.

Он мылся, как никогда в жизни.

Душевая в центре, куда их отвел молчаливый – его счастье! – медбрат, была истинно сеченской: чисто, но бедно. Великой Помпилией тут и не пахло, а пахло хлоркой, дезинфекцией, цветочным освежителем воздуха и чуть-чуть канализацией: барахлил затвор слива, что ли? Крисп разделся догола, если и удивляясь, так тому, что не испытывает ни малейшего стеснения, встал под ближайший душ, пустил воду и с минуту стоял под холодными, черт их дери, струями, чувствуя, как вода постепенно нагревается. Потом вслепую, не открывая глаз, нашарил мочалку и мыло.

И приступил.

Крисп Сабин Вибий хотел содрать с себя кожу. Невыносимо, думал он. Я невыносимо, чудовищно грязен. Воспоминания о совместном арт-трансе прилипли к телу, въелись в шкуру, оскверняя молодого унтер-центуриона самим фактом своего существования. Плесень, теснота, мужское тело, лежащее рядом – ерунда. Главное, это память об унижении империи, о смертельно опасных трещинах в фундаменте бытия – овцы с клыками, беззубые волки, поиск компромиссов, финт, угроза, отступление, атака, снова финт, и все ради чего? – лишь бы выгрызть, вырвать с мясом не победу, не сладостный триумф, но шаткое, ущербное равновесие.

Сеанс заплесневелой аналитики занял около двадцати минут. Выбравшись из ванной, Крисп тупо смотрел на часовой браслет-татуировку. Он готов был поклясться, что провел в грезах часов шесть, если не больше. Умер, воскрес, снова умер, целую жизнь разобрал по винтикам. Двадцать минут, надо же…

– Я скоро уйду, – сказал Яффе.

Он мылся в соседнем боксе. От Криспа гематра отделяла тонкая стенка, облицованная зеленой плиткой. Ударь кулаком – сломается.

– Возьмите образцы плесени: капсулы для хранения лежат в отделении под матовым козырьком. Автопломбировка, девять степеней защиты. Три капсулы я уже наполнил, они в кармане моего пальто. Еще три вы должны отправить на Октуберан, вашему начальству. Желательно курьером: время не ждет. Мой контактный номер возьмите у дежурного: я оставил.

– Почему дежурный? Почему вы не сбросили номер на мой уником?

– Я не знал, кто выйдет ко мне. Говоря откровенно, вас я не ждал. Сейчас я рад, что моим партнером по арт-трансу оказались именно вы.

– Рад? Скажите лучше: я рассчитал сорок бочек арестантов! Вы, любезный господин Вибий, подходите мне на хрен целых триста десятых процентов! Анонимный звонок в полицию – ваша работа? Вы хотели, чтобы мой… э-э… мой шеф…

– Марк Кай Тумидус, – уточнил Яффе, давая понять, что экивоки ни к чему. – Манипулярий Тумидус, племянник военного трибуна Тумидуса.

– …задержался на Сечене? Чтобы он увез с собой образцы плесени, как базу для переговоров? Шутка в духе гематров – племянник военного трибуна в качестве курьера!

– Остальную плесень уничтожьте, – спокойно продолжил Яффе. Он так четко артикулировал каждый звук, что журчание воды нисколько не мешало Криспу слышать алама. – Когда образцы будут помещены в капсулы, закройте крышку и дождитесь прерывистого сигнала. Затем приложите к сенсорам панели три пальца правой руки: указательный, средний и мизинец. Все содержимое ванны утилизируется без возможности восстановления.

– К каким сенсорам приложить пальцы?

– К любым. Пока мы грезили, с вас были сняты отпечатки пальцев. Программа уничтожения реагирует на комбинацию пальцев, а не на конкретные сенсоры. Ванну, если хотите, можете оставить себе. Подарить центру, продать, все, что угодно.

Отпечатки, подумал Крисп. Что еще сделала проклятая ванна за время сеанса? Нет, я не стану ее продавать. Я ее уничтожу, сожгу, расплавлю до последнего винтика… Он вдруг сообразил, что мыло – хвойное, и ничего. Крисп с детства терпеть не мог запаха хвои. В сосновый лес – ни ногой. А сейчас – наплевать и растереть. Ну, хвоя, и что? Он ухмыльнулся, чувствуя, как вода затекает в рот. Сгори дюжина обитаемых планет, говорила эта кривая ухмылка, и Крисп Сабин Вибий лишь плечами пожмет: ну, планеты, и что? Я сломался. Сломался, а потом сросся заново, как дурацкий клинок, придуманный Яффе в качестве сигнала. Мной опять можно драться.

Только ли драться?!

– Я вам признателен, – Яффе вышел из бокса. Он двигался с аккуратностью канатоходца, опасаясь поскользнуться на мокром полу. – Мы отлично сработались. Ваша эмоциональность отчасти передалась мне. Такое случается при совместном арт-трансе. Уверен, что у вас также улучшилось аналитическое мышление. Эффект пси-наложения: это ненадолго, часа два-три, и пройдет. Пользуйтесь, пока есть время.

Пользуюсь, кивнул Крисп. Он ударился лбом о плитку и тихонько засмеялся. В мозгу уже складывались кое-какие схемы, посылки ложились ступенями к выводам, оформлялись наброски будущих действий, звено за звеном. Стало ясно, почему мозг работает наилучшим образом, блокируя пагубное влияние чувств, не отвлекаясь на необходимость поддерживать беседу. Прообраз многопотокового мышления гематров? Два-три часа? Спасибо, мы постараемся уложиться в срок…

Повернувшись к Криспу спиной, Яффе растирался полотенцем. В душевой было прохладно, кожа алама, бледная от природы, быстро краснела.

– Похожий взаимообмен, – речь Яффе осталась внятной и четкой, словно он не растирался, а стоял на сцене, – происходит в колланте, если коллантарии слетались, притерлись друг к другу. В большом теле – до четырех процентов; в малых телах, когда коллантарии собираются вместе – два с половиной, максимум, три процента. Коллантарии этого не замечают…

– Почему?

– Слишком мал процент. Только гематры способны засечь повышение эмоциональности на три-четыре процента, засечь и осознать причину изменений. Считайте, что эту информацию я дарю вам безвозмездно, в знак благодарности.

Крисп сел на скамейку, бессмысленно мазнул полотенцем по колену. Желание содрать кожу исчезло без следа.

– Что вы потребуете от меня? – спросил он. – В знак ответной благодарности?

– Потребую? Я же сказал: безвозмездно. От вас я не потребую, а попрошу вернуть мне господина Пробуса вместе с его астланином. В качестве жеста доброй воли, как залог будущего сотрудничества. При открывшихся обстоятельствах вам больше не нужны наши коллантарии. Всю информацию о пассажирских коллантах вы получите от нас непосредственно.

– Я не решаю такие вопросы.

– Знаю. Вы просто передайте Марку Тумидусу мою просьбу.

– Зачем вам Пробус?

– Мы обещали этим людям защиту и высокооплачиваемую работу. Раса Гематр привыкла выполнять свои обещания.

– А если наш коллантарий не захочет возвращаться?

Яффе вернул полотенце на вешалку:

– Вы, вне сомнений, сумеете его переубедить. Нам предстоит решить куда более серьезные проблемы, а с этой вы справитесь шутя. Вероятность – девяносто восемь и семь десятых процента. В конце концов, информация, которую я вам предоставил авансом, стоит тысяч таких, как Пробус и Якатль. Согласны?

Он дал обещание, понял Крисп. Лично он, а не раса Гематр. Он пообещал кому-то, кто раньше курировал пассажирские колланты, заботиться об этих людях. Отставной куратор – нет, он не из спецслужб. Криминал? Вряд ли, на чистом криминале дело быстро сорвалось бы в штопор. Скорее делец, магнат, финансист, мастер балансировать в серой зоне, делать золото из грязи. Гематр, как и Яффе. Алам перехватил контроль над коллантами – а ведь их больше одного! Два? Три?! – взамен же посулил дельцу сохранение прибылей. Забота о коллантариях – Яффе воспринимает это как обязательство. Он будет вытаскивать Пробуса с Якатлем из наших когтей, спасать, прикрывать со всей гематрийской обязательностью. Официально он ничего не может нам предъявить: по законам империи Пробус – преступник, нарушитель указа. Яффе убежден, что из страха Пробус будет сотрудничать с нами, отрицать свое похищение, клясться в вечной любви к родине, Сенату, Марку Тумидусу лично – тем более его надо спасать, потому что сам он не спасется. Но гарантии, выданные таинственному магнату – не единственная причина, по которой Яффе желает вернуть сукина сына Пробуса. Есть что-то еще, о чем я не знаю, а он не скажет. Куратора колланта легко заменить, астланина – тоже… Другой куратор не впишется в структуру исходного колланта? Исказит эту структуру? Сорвет Яффе далеко идущие планы?!

Думалось легко. Крючки входили в кольца, штырьки в пазы. Размышления о Пробусе не мешали выстраивать цепочку причин и следствий в совершенно другой области, изучать перспективы, чей черед придет в будущем. Спасибо, подумал Крисп. Большое, просто огромное спасибо. Теперь я понимаю, что значит три-четыре процента гематрийской логики. Честное слово, я огорчусь, когда эффект сойдет на нет. Я застрелюсь, не в силах жить клиническим идиотом. Великий Космос! А ведь Яффе не собирался делиться со мной информацией о взаимообмене! Он рассеян, он себя не вполне контролирует. Гематр, он пьян моей чувственностью, дурманом для холодного рассудка, он захмелел и сболтнул лишнего…

– Я передам вашу просьбу, – Крисп улыбнулся самым приятным образом. Получилось, как у гематра, что в данном случае играло Криспу на руку. – Полагаю, вам пойдут навстречу. Заглядывайте, не стесняйтесь, как к себе домой. Я велю дежурному выписать вам пропуск. Если захотите принять еще одну ванну, я буду только рад.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Король:

(недоверчиво).

Два миллиарда подписей?

Лопес:

Клянусь!

Король:

Два миллиарда? Боже всемогущий!

Кардинал-советник:

Скорее, дьявол. Дьявольская гнусь! В раю перетряси господни кущи, Не соберешь и тысячи святых, А тут мильярды! Грешники, скоты… Помянешь беса, глянешь – вот и он, И имя, как известно, легион!

Лопес:

Святой отец, петиция в защиту Поэта была выложена в вирт. Сказал бы я, что с Ойкуменой флирт Дал результаты. Кстати…

Кардинал-советник:

Трепещите! Флирт с Ойкуменой? Бог вас не простит!

Лопес:

Да я-то что? Поэта бы спасти…

Король:

А что маркиз?

Лопес:

Кричит, что подписантов Развесит на фонарных он столбах, А коль столбов не хватит – знать, судьба Остаток сволочей заслать десантом На кладбище и выстроить в гробах Для устрашенья…

Король:

Всех? Без исключенья? Болезнь ужасна, но страшней леченье! Пусть подписант ничтожен, как комар – Два миллиарда подписей… Кошмар! На этом фоне мы – зубастый цербер, На этом фоне мы – сортир в раю…

Кардинал-советник:

(с энтузиазмом).

Давайте, я их отлучу от церкви! Давайте, наложу епитимью!

Король:

Допустим, эти горе-легионы, Источник наших бедствий и тревог, Всем скопом прилетят к нам в Эскалону И гаркнут: «Где поэт? Спасай его!» Да мы оглохнем от такого шума, Да мы от суеты сойдем с ума, Да мы…

Кардинал-советник:

Утешить короля спешу я – Пускай летят! У нас ведь есть тюрьма!

Король:

Вы идиот, хоть человек ученый – Тюрьма на два мильярда заключенных?

Лопес:

(в сторону).

Замечу, как большой знаток петиций – Никто, конечно, к нам не прилетит, Но пусть его величество боится, Пускай теряет сон и аппетит. Когда монарх от страха впал в маразм, Поэт весомей в два мильярда раз!

Глава третья. Дуэль с невидимкой.

I.

– Я вас убью, сеньор Пераль!

Маэстро вздохнул. Список убийц, жаждущих крови скромного эскалонца, только что пополнился Джессикой Штильнер. Высаживаясь из грузового аэротакси, расплачиваясь с водителем, доставая из багажника странный рюкзак, похожий на колесо, и цепляя его себе на спину, сеньорита Штильнер время от времени прерывалась, чтобы метнуть в Диего испепеляющий взгляд и рявкнуть:

– Убью, и не надейтесь!

– И не надеюсь, – Диего поклонился. Всю галантность, какой располагал сын el Monstruo de Naturaleza, он вложил в этот поклон. – Убивайте, я и пальцем не шевельну.

В окнах дома мелькали лица челяди. Бабы ахали, парни выясняли, за что им хвататься в первую очередь: за оружие или за кулебяку с налимьими печенками? По всему выходило, что кулебяка главней.

– Еще бы он шевелил! Мальчишка! Безответственный молокосос! Улететь к черту на рога, никого не предупредить… Мар Дахан с ума сошел от беспокойства!

Маэстро представил Эзру Дахана, сошедшего с ума. Затем представил беспокойство в исполнении старого гематра. Если это правда, подумал он, мне осталось только застрелиться.

– Вы хоть знаете, что вас хотят взять в рабство? Вы точно еще не раб?

– Надеюсь…

– Он надеется! Нет, вы только послушайте: он надеется! Если вы станете рабом, я вам этого никогда не прощу! Убью, честное слово, убью и закопаю, и надпись напишу…

– Какая сцена! – восхитился дон Фернан.

– Идите к черту, – буркнул Диего.

– Настоящая семейная сцена! Я вам завидую, клянусь! Сеньорита Штильнер, убейте и меня! – хохоча, дон Фернан загораживал дорогу Антону Пшедерецкому, рвущемуся в бой, на первый план. – Я тоже безответственный! Боже правый, сеньор Штильнер! Вы поможете вашей сестре с массовым убийством?

Из салона такси выбрался Давид Штильнер. В отличие от возбужденной Джессики, он мерз, кутался в шарф, запахивал меховой воротник куртки. Сейчас никто бы не поверил, что эти двое – близнецы.

– Здравствуйте, господа, – сипло выдохнул молодой человек. – Вы не знаете, почему в местных такси не топят? Я продрог, как цуцик. Голиаф, вылезай! Побегай, что ли? Не хватало еще горло застудить…

Стало ясно, зачем понадобился грузовой отсек: для перевозки лигра. Голиаф степенно вылез наружу, огляделся и издал басовитый рык, намекнув округе, кто в доме хозяин. С горлом у лигра все было в порядке, зато бегать он не желал категорически. Если бы не понукания хозяина, Голиаф с удовольствием растянулся бы в снегу и закемарил еще на часок-другой.

– Борька! – взвыл с крыльца красавец Прохор, дурея от восторга. – Режь корову! Монстра прилетела, монстра ди натуралеза! Монстра голодная!

– Не надо корову! – испугался Давид.

– Надо! Ей-богу, коровы мало…

– Я сухого корма привез! Сейчас выгружу…

– Кто ж такую монстру, – не сдавался Прохор, – всухомятку держит? Изверг вы, барин, изверг и тиран! Борька, зараза, режь по-живому…

Три дня, подумал Диего. Три дня тишины, густо замешанной на нервах. Трое суток вечности, гори она в аду. Маэстро томился вынужденным бездействием, ожидание мелкими зубками выгрызало сердцевину души. После судьбоносного визита к профессору маэстро страдал бессонницей. Едва закрыв глаза, он видел ангела: страж с огненным мечом изгонял их с Карни из рая. Ну какой после этого сон?! А тут еще мар Яффе, вернувшись от помпилианцев живым и невредимым – Диего уже похоронил его в сердце своем, а не похоронил, так отдал в рабство! – не стал делиться с коллантариями итогами визита. «Анализировали, – сообщил алам. В его устах это звучало как издевательство. – Ждите, уже скоро.» Что скоро, чего ждать – добиться от гематра внятного ответа не удалось. «Каленым железом его! – предложил рыжий невропаст. – Под пытками заговорит!» И подбросил дров в печь. «Не заговорит, – возразил мар Фриш. – Вероятность девяносто шесть и пять десятых процента. Прогрейте мотор саней, ему пора ехать…» Действительно, по утрам Яффе заводил мотосани и уезжал к Штильнеру до глубокого вечера. Все сгорали от любопытства, стараясь выведать, о чем без свидетелей беседуют алам с профессором, но и здесь Яффе ограничивался сакраментальным: «Анализируем. Ждите, уже скоро.».

Спасибо рапире – Диего Пераль заполнял дни фехтованием. До изнеможения он упражнялся в атаках и отражениях, изобретая фантастические, немыслимые комбинации. Когда фантазия отказывала, маэстро посвящал часы простейшим действиям, можно сказать, азам, с каждым повторениям увеличивая скорость и чистоту исполнения, до тех пор, пока тело отказывалось служить тирану-разуму. Пшедерецкий внимательно следил за упражнениями Пераля, дал пару дельных советов, но себя в качестве партнера не предлагал. Диего был благодарен чемпиону за чуткость: скрести они клинки, и в разгар схватки из-за спины Пшедерецкого мог выглянуть дон Фернан, хитрая бестия, а в таком случае маэстро за себя не ручался.

Раз десять, если не больше, оставшись с Пералем наедине, дон Фернан – именно дон Фернан, ошибка исключалась! – затевал подозрительные разговоры. Мой дом – ваш дом, живите, сколько хотите, всей честной компанией, даже если меня нет, это ничего не значит, Прошка в курсе… «Вы собираетесь уехать?» – спрашивал Диего. Ему было легче вот так, напрямик, без экивоков. Дон Фернан отмалчивался, улыбался, прятался за Пшедерецкого, а тот переводил разговор на пустяки. Сказать по чести, маэстро раздражали кривые подходцы: от нового маркиза де Кастельбро он ждал гадостей, и не без оснований.

– Я вас убью!

Джессика стояла перед ним: фурия, бритая наголо. Хоть бы шапку надела, простудится! Три дня от Китты до Сеченя, сказал себе Диего. Не знаю, как она успела. Три дня бешеной скачки… Он уже и забыл, что не все меряют парсеки конским галопом.

– Я вас спасу, а потом убью! Пока я с вами, никто не возьмет вас в рабство! Поняли? Ни одна сволочь…

– Каким образом вы намерены меня спасать?

Вопрос получился резким, даже оскорбительным, но Диего было не до церемоний. Обидится? – тем лучше. Если маэстро чего и хотел, так только немедленного возвращения Джессики Штильнер обратно на Китту, в безопасное место. Иметь на своей совести двух покойниц – это слишком. Проще отяготить клячу-совесть одной незаслуженной обидой.

– Станете колоть помпилианцев шпагой? Резать кинжалом?

– Да уж спасу, не волнуйтесь!

Клапан рюкзака Джессики откинулся, словно его толкнули изнутри. Лишь сейчас Диего заметил, что на клапане отсутствуют замки, карабины – все, что могло бы пристегнуть клапан к бортам рюкзака. С тихим ужасом, превратившись в соляной столб, маэстро смотрел, как из недр «колеса» над головой Джессики восстает жуткая гадина, порождение сатаны. Похоже, маэстро тоже не понравился исчадию ада – гадина раздула капюшон и грозно зашипела. Она поднималась и поднималась, пока не возвысилась над своей носительницей на добрый метр. Раскрылась слизистая пасть, сверкнули клыки – вне сомнений, ядовитые. Раздвоенный язык трепетал, пробуя воздух на вкус: все ли штаны уже мокрые?

– Антон Францевич, – Джессика погрозила Пшедерецкому кулаком. – Спрячьте шпагу в ножны! Эй, вы, управдом! Да-да, вы, с чубом! Уберите ружье! Здесь что, приют для умственно отсталых? Дамы и господа, разрешите представить: Юдифь, королевская кобра, гроза помпилианцев. В остальном – милейшая девочка, умница, красавица…

Умница зашипела громче: да, красавица, и что?

– Вот так всегда, – пожаловалась Джессика брату. – Сперва трясутся, потом закармливают до ожирения. Думаешь, чего я Юдифь в серпентарии держу? Тебе хорошо, у тебя млекопитающее. Никто не любит рептилий, одна я… Сеньор Пераль, мы теперь будем вас сопровождать. Я с Додиком, и Юдифь с Голиафом. Вы рады?

– Д-да…

Губы тряслись. Зубы стучали. Пальцы тянулись к рукояти рапиры. И вдруг все прошло, и страх, детский страх перед кошмаром из сна, и жажда крови, естественная при встрече со змеем, воплощением нечистого. Обвив Джессику быстрыми кольцами, кобра выскользнула из рюкзака на землю, прямо в снег, и на Диего Пераля снизошло ледяное спокойствие.

– Не замерзнет? – спросил он. – Зима на дворе…

– Чешуя с биоподогревом, – отмахнулась Джессика. – Юдифь модификантка, все продумано… Юдифь, отстань от сеньора Пераля! Отстань, говорю, он тебя еще не любит…

Подняв узкую голову на уровень колена маэстро, Юдифь замерла. Казалось, змея к чему-то прислушивается. От отца Диего знал, что змеи глухи в человеческом понимании, хотя очень чувствительны к вибрациям и изменению температуры. Он бы не удивился, окажись у этой кобры музыкальный слух оперного певца, но вовремя заметил, что Юдифь покачивается в такт биению сердца самого маэстро. Что ты читаешь, беззвучно спросил Диего. Что читаешь в моем сердце? И вдруг увидел глазами памяти: пять Эрлий в доспехах окружают варвара с рапирой, готовясь взять дурака в рабы. Вот-вот, прошипела Юдифь. Ладно уж, прикроем…

И нутряным ревом откликнулся Голиаф: прикроем, чего там!

– Вы слишком добры ко мне, – сказал маэстро.

Джессика Штильнер хотела возразить, но поняла, что Диего говорит не с ней, и промолчала.

II.

Его место оказалось занято.

Луна, бесстыжая девка, купалась в снегу. Распарившись в небесной бане, круглолицая молодка вертелась, ворочалась, разбрызгивая синие искры, ухала далеким криком совы. Ветер блудливо щупал луну зябкими пальцами. Синее, белое, тени…

Высверк шпаги.

Диего отступил к коновязи. Ему не спалось: лег к полуночи, и вот, третий раз подряд – ангел, изгнание из рая. Едва смежишь веки, ангел тут как тут: грозит мечом, гонит взашей – из кущей в каменистую пустошь. Карни плачет, идти не хочет, маэстро кидается с ангелом врукопашную: бежит, опаздывает, падает, вскакивает в мятых простынях… Прощай, сон! Вчера, махнув рукой на стыд, вечный спутник блуда, притащил в кровать податливую солдатку – не ради утоления похоти, но для телесного утомления, шанса заснуть по-человечески. Сегодня солдатка отказалась наотрез. «Кричишь ты, блажной! Домовой тебя мучит…» Домовой, кивнул Диего. Строгий райский домовой. «Побаловались, мил дружок, и айда я к себе, в людскую. У меня и топчанчик есть, за занавесочкой…» Приняв бессонницу как данность, Пераль сидел на кровати, вспоминал минувший день. Не считая кобры, день пролетел бездарно: и вспомнить нечего. Мар Фриш связался с Яффе, доложил о явлении близнецов Штильнеров с их зоопарком. Диего отметил, что сеньор коллантарий стал разговаривать с сеньором полковником, как младший офицер со старшим. Словно приоткрылось махонькое окошко в тайне за семью печатями – биографии Гиля Фриша… К близнецам Яффе отнесся с равнодушным одобрением: чувствовалось, что мысли отставного учителя математики заняты совсем другим. Он сразу передал коммуникатор Штильнеру-старшему, и профессор ахал, охал, квохтал наседкой над цыплятами. Всплескивал руками: «Ой, дуся, ты бы хоть предупредила! Ой, вася, ты бы хоть сказал заранее…» Почему Штильнер зовет своих детей васей и дусей, да еще, судя по интонациям, с маленькой буквы, маэстро не знал. Должно быть, личное, семейное. По окончании разговора чубатый Прохор бурно занялся расселением новых гостей: зверинец в хлев не загонишь, а подыскать комнату, где без помех разместился бы гигант-лигр – задача из ядреных! Кобра – чепуха, под лежанку заползла, и спи на здоровье, шланг с ядом… По счастью, цыгане съехали позавчера, и мужчин-коллантариев отправили во флигель. Дворня привыкала к «хычнику» и «аспиду», детвора каталась на Голиафе верхом, кто-то дернул Юдифь за хвост и был ударен головой в живот, отчего не сразу проблевался…

Дурдом, вздохнул Диего. Он уже знал, что такое дурдом – в Ойкумене так называли госпиталь для душевнобольных, вроде того, что в Эскалоне носил имя святой Бенвениды Сонтийской. Маэстро надеялся, что в усадьбу вернется мар Яффе – желательно, с новостями, с приказом действовать, как угодно, где угодно, лишь бы не просиживать задницу в ожидании чуда Господня! – он надеялся, время шло, Яффе не вернулся, вот и полночь, солдатик, валяй к ангелу, крылатый заждался.

Вот и за́полночь, а место занято.

Шанс утомить себя не солдаткой, так рапирой, был нагло украден. Там, где посвящал часы фехтованию Диего Пераль, нынче упражнялся дон Фернан. Ну, конечно же, дон Фернан – его тактический рисунок боя неуловимо отличался от тактики Пшедерецкого: больше соли с перцем, больше огня, страстной мятущейся Эскалоны, меньше скидок на нейтрализатор. Диего понятия не имел, какого черта, да еще ночью, дон Фернан взялся за шпагу. Маэстро лишь принял к сведенью, что в ухватках маркиза де Кастельбро видны явные несуразности. Как соринка попала в глаз – раздражает, гонит слезу, мешает беспристрастно оценить качество атак и защит. Пожав плечами, Диего глянул в сторону дома – и увидел на крыльце Джессику.

Обвитая коброй-компаньонкой, чьи кольца прятались под шубой из седого бобра, Джессика с пристальным вниманием эксперта следила за доном Фернаном. Юдифь, в отличие от хозяйки, фехтованием не интересовалась: уложив голову на косматый воротник, кобра дрыхла без зазрения совести. То еще чудовище, подумал маэстро, адресуя эпитет обеим сразу: дочери профессора Штильнера и змее-модификантке. Увидь я такое год назад, все бы молитвы вспомнил, от корки до корки! За мной надзирает, спасительница: я на двор, и она, в смысле, они на двор. Нет ли помпилианцев, не берут ли в рабство? А тут нате-здрасте, дон Фернан…

Джессика шевельнула рукой, повторяя движение маркиза.

Наметанный взгляд девушки уловил различие между доном Фернаном и Антоном Пшедерецким. Будучи не в курсе истории с мальчиком-калекой, Джессика не могла найти, выстроить, даже вычислить причину отклонений от привычного чемпионского стиля. Но факт оставался фактом, ложась в копилку гематрийского разума, способного рассчитать весь бой по исходной стойке. Девушка изучала хозяина дома, а Диего – Джессику, ее легкие, схематичные, эскизные жесты, итоги наблюдений, иллюстрации к выводам. Маэстро видел то, чего не заметил в доне Фернане. Никаких повторений, отработок, пауз; эффектность – долой, только эффективность, убийственная простота и целеустремленность. Руки Джессики двигались все быстрее, демонстрируя растущую нервозность. Финт, читал Диего, как скрипач читает музыку в закорючках нотного стана; финт, укол в терцию, реприза, выход из меры…

Дон Фернан бился на дуэли.

Спортивный поединок. Дуэль. Резня в воротах осажденного города. Нужно ли иметь диплом маэстро, чтобы с первого взгляда различать эти ситуации? Диего клял себя последними словами. Девчонка обошла его на кривой! Засекла дуэль там, где Пераль – болван, слепой на оба глаза! – поглощенный собственными заботами, не увидел ничего, кроме поздних упражнений! Так она, небось, вычислит тень Пшедерецкого в сознании маркиза, возьмет и вычислит… Святой Господь! Пшедерецкий! Диего впился взглядом в дона Фернана, пляшущего на снегу. Он боялся и надеялся – тысяча чертей! Надеялся и боялся!.. – что обнаружит в бесплотном противнике, с которым дрался маркиз, самого себя. Поединок в университетском спортзале, случайная гибель Карни… Господи, спаси и помилуй! Рисунок боя позволял без лишних сложностей восстановить ответные действия второго дуэлянта, стиль, манеру…

Антон Пшедерецкий!

Маркиз де Кастельбро дуэлировал со своей второй сеченской ипостасью. Бой шел не на жизнь, а на смерть. Две личности, живущие в одном теле, разделила кровная вражда, противоречие, не имеющее разрешения.

Секунданты, вздрогнул маэстро.

Я и Джессика Штильнер – секунданты.

…и вдруг все кончилось. Диего решил, что сошел с ума – так ясно он различил звон брошенной шпаги. Дон Фернан опустил клинок: маркиз по-прежнему был вооружен. Оставалось предположить, что шпагу бросил невидимка-Пшедерецкий: дурдом, госпиталь святой Бенвениды! Он сдался, понял маэстро. Чемпион признал поражение. Я не знаю, почему, не знаю, из-за чего они дрались, но на моих глазах Антон Пшедерецкий уступил победу маркизу де Кастельбро. Позволил себя убить? Нимало не интересуясь смятением чувств сеньора Пераля, дон Фернан всматривался в темноту – так, словно смотрел во мрак собственной души, рассеченной надвое, так, словно готовился к решающему выпаду.

Минута, другая.

Третья.

Когда маркиз отсалютовал противнику, Диего выдохнул с облегчением. У него имелись счеты с доном Фернаном, но Пшедерецкому он зла не желал. И понятия не имел, что случится, убей одна ипостась другую. В салюте читалась благодарность: за что? За дуэль? За сдачу каких-то жизненно важных позиций, известных лишь этим двоим?!

Спиной к Диего, которого, вне сомнений, заметил, дон Фернан быстрым шагом прошел к крыльцу. Он еле держался на ногах, но темпа не сбавлял.

– Доброй ночи, сеньорита!

– И вам доброй ночи, – хрипло откликнулась Джессика. Голос девушки сел, как после долгой пробежки. – Тренируетесь?

– В определенной степени. Вы не уделите мне пять минут вашего драгоценного времени? Я знаю, что прошу о невозможном. Благовоспитанные сеньориты, – мало-помалу дон Фернан возвращался к прежней манерности, – по ночам спят, а не беседуют с кавалерами. С другой стороны, разве дворянин посмеет нанести урон чести дамы? С вашей бдительной дуэньей можно не бояться мужской дерзости. И все же я умоляю…

– Хорошо.

– Прошу вас, следуйте за мной.

– Да, конечно.

Джессика нервничала: дон Фернан был ей чужд, и гематрийка судорожно пыталась вычислить причины изменений, наблюдаемых в Антоне Пшедерецком.

– В моем кабинете найдется бутылочка славного винца.

– Я не пью.

– Зато я пью. Клянусь, я продал бы душу за добрый стаканчик…

Отец, мысленно воззвал Диего. Дон Луис, мне так не хватает вашего таланта! Вот сейчас шагнуть в круг, очерченный луной, и вскричать: «Коварная! Так ты всю жизнь лгала мне? Где мой клинок? Лишь шпага нас рассудит…» Интересно, хватит ли дона Фернана на вторую дуэль?

Весь остаток ночи маэстро спал, как младенец.

III.

Утро затеяло целую баталию.

Скрестились тысячи клинков: морозных, с золотой гравировкой. Градом сыпались искры, отряды солнечных зайчиков штурмовали дом. Манили наружу: сидите, люди? Сидите сиднем, да? Для кого мы стараемся? Небеса надраены до бирюзового блеска, снег пушист – загляденье! Воздух, воздух-то какой! Аж звенит, кукиш за сто верст видать. Где вы, люди-человеки?!

Кто вы, что вы?!

Люди-человеки мрачно косились на заоконное великолепие. Воротили носы, хмурились, будто тучи, изгнанные за небокрай. Завтракали молча: всё обговорено, обмусолено по сто раз. Хандра висела под потолком, давила на плечи. Даже столовые приборы звякали с глухим унынием. К завтраку выбрались не все: дрых рыжий невропаст, спали близнецы, хозяин имения тоже отсутствовал. Ясное дело, согласился Диего. Дуэль с самим собой – не шутка. Надо раны залечить…

В дверь постучали.

– Да! – гаркнул Джитуку.

И сам смутился: с чего это, мол, я?

– Извиняюсь, господа хорошие, – в дверях возник Прохор, и в зале воцарилось чувство трагического deja vu. – Там это… Врачи прилетели.

В руках Прохор сжимал двустволку со взведенными курками. На лице управляющего читалась решимость: мы теперь ученые, нас врасплох не застанешь!

– Проклятье!

На крыльцо вывалили гурьбой. Толкались, лезли в первый ряд. Диего шагнул правее, стараясь не перекрыть управляющему сектор обстрела. Во дворе – на том же месте, мать его, что и в прошлый раз! – стоял медицинский аэромоб: белый с красной полосой. Дверь со стороны пилота поднялась, из машины выбрался человек в черной форме. Пуговицы и знаки различия сияли золотом; ремень туго затянут, на ткани мундира – ни морщинки.

Капитан, оценил маэстро. Помпилианец. Есть люди, родившиеся в сорочке; есть люди, родившиеся в мундире. Вот сейчас раздастся команда, и «скорая помощь» извергнет наружу взвод солдат с лучевиками наперевес. Ваши действия, сеньор мастер-сержант? Болван, ответил мастер-сержант Пераль. Сортиры тебе чистить, штафирке! У капитана нет оружия. Руки он держит на виду, чтобы кретин Прохор сдуру не пальнул. Солдаты? Вон, гляди: из моба крупный ягуар выпрыгнул. Где у него лучевик, под хвостом? Черт забирай эту вашу Ойкумену сверху донизу! Таскают зверей куда ни попадя…

Ягуар брезгливо потрогал лапой снег, фыркнул – и, подняв лобастую голову, уставился на Диего. Я ему не нравлюсь, понял маэстро. Ну ни капельки не нравлюсь. Даже как еда. В подтверждение этой догадки хищник глухо заворчал. Офицер нахмурился, но объявить любимцу выговор не успел: на крыльце вдруг сделалось тесно. Диего-то ладно, а бедняга Джитуку улетел в ближайший сугроб. Сектор обстрела Прохору перекрыли наглухо; впрочем, теперь это уже не имело значения, потому что сектор перекрыл Голиаф.

У лигров шерсть короткая, объяснил вчера Давид. Не для сеченских морозов. Простудится, расчихается, лечи его потом… По этой причине Давид привез в багаже теплую шерстяную фуфайку с начесом, связанную неведомой бабушкой специально для телохранителя. Расцветкой фуфайка вышла на славу. Громила-лигр смотрелся в ней истинным монстром, плодом мезальянса попугая и мамонта.

Двумя утесами вздыбились могучие лопатки. Голиаф хлестнул себя хвостом по бокам и что-то спросил феноменальным басом. В доме жалобно задребезжали стекла. Ягуар подался назад, но устыдился и, припав к земле, откликнулся драматическим баритоном. Ля-бемоль большой октавы ему не далась, сорвавшись в утробный хрип. Ответ не заставил себя ждать. У ног Диего прозвучал томный шелест, и рядом с лигром на высоту человеческого роста вознеслось гибкое змеиное тело. Юдифь покачивалась из стороны в сторону, развернув широченный капюшон. Выбирала цель: человек или зверь?

– Голиаф, спокойно!

– Гр-р-р?

– Спокойно, я сказал!

– Р-р-ры-ы…

– Извините, это я вас толкнул, – корча зверские рожи в адрес Голиафа, жаждущего хорошей драки, Давид помогал вудуну подняться на ноги. – Он так ломанулся, не угонишься…

– Кто вы такой? – гаркнул Прохор.

– Гр-ра-а?!

– Разрешите представиться, – левый глаз капитана подозрительно блеснул. Казалось, тонкая оптика навелась на резкость. – Манипулярий Тумидус, имперская служба безопасности. Я привез ваших…

– Кого вы еще привезли?

– Кого бы ни привез, надеюсь, их вы примете с бо́льшим дружелюбием.

На губах манипулярия играла кривая усмешка. За всё время звериной ссоры он и бровью не повел, словно на него каждый день наводят ружья и выпускают лигров с кобрами. Тертый калач, подумал Диего. Тертый, безмолвно согласился помпилианец. Он смотрел на кого угодно, только не на Пераля. Чистая, незамутненная, бритвенно острая ненависть – маэстро нутром чуял, какая тонкая грань отделяет манипулярия Тумидуса от того, чтобы вцепиться в глотку Диего Пералю.

За что, недоумевал маэстро. Что я ему сделал?

– Друзья мои! Как я рад вас видеть!

Из грузового отсека – премьер-тенор с коронной арией! – объявился Спурий Децим Пробус, живой и невредимый. За ним, как на привязи, следовал Якатль: шорты, безрукавка, голова яйцом, улыбка до ушей.

– Конфликт исчерпан! Я снова с вами благодаря господину Тумидусу! Если бы не его ум, честь, совесть и высочайший профессионализм…

– С вами хорошо обращались?

– Вас били?

– Пытали?!

– Допрашивали?!

– Помилуйте, дорогуша! Вы оскорбляете мою прекрасную родину! Помпилианец помпилианцу – друг, товарищ и брат! Я вас прощаю, вы не со зла, вы тревожились…

– Но ведь вас похитили!

– Чистое недоразумение! Уверяю вас! У Великой Помпилии больше нет претензий к вашему покорному слуге! И вот я снова с вами!..

– Якатль! Это ты его нашел?

– Я!

– Как?!

– Я побежал.

– Куда?

– Следом.

– Ну, ты даешь!..

Тумидус молча наблюдал за бурной встречей. Цепкий взгляд манипулярия фиксировал одного коллантария за другим, за исключением Диего. Маэстро не мог избавиться от впечатления, что в коллантариях Тумидус видит его и только его – Диего Пераля. Ягуар вылизывался, демонстративно презирая всех и каждого, затем встряхнулся и намекнул Голиафу: мр-рау? Кошки двинулись по кругу, держа четко выверенную дистанцию: у хозяев свои дела, а мы на службе, ничего личного…

Давай знакомиться?

Юдифь свернула капюшон. В позе кобры читалось королевское высокомерие: теплокровные, что с них взять?

– Душевно благодарен за доставку, господин Тумидус!

– Честь имею, – кивнул манипулярий. – Катилина, ко мне!

Миг, и аэромоб ушел вертикально вверх, на лету закрывая дверь.

– Зачем? – спросил Диего, не рассчитывая на ответ. – Зачем прилетал этот капитан? У них что, водители закончились?

– Ради вас, – откликнулся Гиль Фриш. Он стоял за левым плечом Диего. – Хотел составить собственное впечатление.

– Ради меня? Вы шутите?

– Шучу. Гематры, как известно, раса шутников.

Крыльцо опустело: спектакль закончился.

– У меня к вам серьезный разговор, – сказала Джессика Штильнер.

Она стояла за правым плечом маэстро.

IV.

– Входите.

– Извините, – Диего отступил на шаг. – Я не могу.

– Входите же!

– Достойный сеньор не должен входить в спальню незамужней сеньориты. Даже в присутствии…

Маэстро вспомнил замечание дона Фернана о дуэнье. Кобра уже вползла в комнату, выделенную хозяйке добрым ангелом Прохором, и свернулась в клубок у окна, рядом с радиатором батареи.

– Даже в присутствии дуэньи. Такой поступок может скомпрометировать…

– Что?!

– Урон чести сеньориты…

– Урон чести? Экскурсия в спальню, и прямо-таки урон? А когда вы гоняли меня в зале, как последнюю шлюху – это был не урон? Когда я пыхтела, потела…

– Ерунда! – возмутился маэстро.

– …корячилась…

– Вы забываетесь, сеньорита!

– …а вы орали на меня благим матом…

– Я не орал! Я объяснял…

– Орали! Самым вульгарным образом! Это не урон, да?!

– Как вам не стыдно! Сравнили палец с… э-э… Фехтовальную залу со спальней! Как к этому отнесется ваш благородный отец? Ваш дед?! Да я из дуэлей не выберусь…

Джессика ласково погладила его по щеке:

– Вам уже говорили, что вы идиот? Неужели я первая? Входите, рыцарь, или я втолкну вас силой!

Позже, вспоминая выражение лица Джессики Штильнер, мимолетность ее прикосновения, анализируя ситуацию с беспощадностью скорее гематра, чем эскалонца, Диего признался себе, что понял больше, чем хотелось бы. Все закончилось в этот хрупкий миг, все, что едва успело начаться. Дружба, защита, благодарность, любовь, лишенная страсти, желания обладать и отдаваться, светлая печаль по несбывшемуся, соболезнования, поддержка – целый ворох чувств в одном-единственном взмахе руки. И еще – прощание. Прощание с тем Диего, который мог бы быть; приветствие тому, который есть, и спасибо за это.

«Хватит! – велел из космической дали Луис Пераль, тиран и диктатор, когда речь заходила о постановке спектакля. – Сцена никуда не годится! Вымарываем ее, и играем дальше…».

– Сдаюсь, – кивнул маэстро. – Я бился до конца, я повержен.

В спальне царил, говоря по-солдатски, бардак. Полный и окончательный, бардак скалился пастью раскрытого чемодана, шевелил бретельками нижнего белья, благоухал колбасой надкусанного бутерброда, высился грудой свитеров. Постель была не застелена, одеяло сползло на пол, и в смятых простынях, бесстыже обнажена до половины, лежала она.

Шпага.

– Подарок, – объяснила Джессика.

В голосе девушки трепетало смущение. Погром не смущал дочь профессора Штильнера ни в малейшей степени, бюстгальтер на спинке стула считался в порядке вещей, зато шпага в постели тревожила девичью скромность.

– Он подарил мне эту шпагу. Сказал: я хочу, чтобы она была у вас. Сказал: я подарил бы ее сеньору Пералю, но он не возьмет. Решит, что это намек, или того хуже, оскорбление. Я спорила, настаивала, но он… Вы правда ее не возьмете?

Медля с ответом, Диего прошел к кровати. Чем больше смущалась Джессика, тем хладнокровней делался маэстро. О, хладнокровием он сейчас мог поспорить с дремлющей Юдифью! Шпага потянулась к маэстро, с бесстыдством полковой девки легла в руки. Гибкий клинок без труда согнулся бы в кольцо – так оружейники Бравильянки, записные хвастуны, выставляли свой смертоносный товар на продажу. Длинный – три четверти канны, в мерах Ойкумены, пожалуй, один метр – он был на удивление легким. Глубокие долы, острые высокие ребра, пробитые множеством отверстий – на просвет шпага выглядела чуть ли не прозрачной. Защитные кольца и дуги эфеса сияли мастерским золочением. Впервые Диего Пераль, вечно стесненный в средствах, видел бриллиантовую огранку эфеса – мельчайшие бусины из стали, напаянные по рукояти, были отполированы до умопомрачительного блеска.

У крестовины разевал клюв охотничий сокол. Грозился сорваться в полет, просвистеть сквозь лабиринт изысканной гарды, цапнуть пальцы хозяина.

– Ортуно де Менчака…

– Что?

– Клеймо семьи Менчака. Их сокол, как правило, сидит с закрытым клювом. Только сеньор Ортуно нарушал традицию…

– Это дорогое оружие?

– Этой шпаге нет цены.

Диего вспомнил, что говорит с внучкой банкира, и уточнил:

– Сеньор Ортуно не работает для случайных клиентов. Вернее, не работал. Он умер больше четверти века тому назад. Дело даже не в имени мастера. Это шпага…

Да, согласилась память. Помнишь? Финал юбилейной постановки «Колесниц судьбы». Скоро ты познакомишься с Карни, и жизнь пойдет под откос: воистину колесницы судьбы. Актеры на авансцене, зал вскипает девятым валом. Овации, крики «Браво! Виват!..» Баритон Короля: «Досмотрим же спектакль до конца!» Из кресла встает маркиз де Кастельбро, шагает к барьеру, обтянутому пурпурной тканью, сдвигает ладони – раз, другой, третий. «Маэстро,» – произносит маркиз в мертвой тишине. На боку гранда Эскалоны – шпага. Бриллиантовая огранка эфеса, золочение гарды. Во тьме ножен, вцепившись когтями в сталь, дремлет охотничий сокол – клеймо великого нарушителя традиций Ортуно де Менчака.

– Это шпага покойного маркиза де Кастельбро. После смерти маркиза она перешла к его сыну, наследнику титула.

– А наследник подарил ее Антону Пшедерецкому?

Я в тупике, понял Диего. Рассказать Джессике о двух ипостасях одного человека? Чужая тайна, я не имею права. Проклятье, я не умею врать! Попадусь, проговорюсь…

– Наверное, – уклончиво ответил маэстро.

– Продал, – с уверенностью заявила Джессика. К счастью Диего, она сломя голову кинулась выстраивать разумную версию, свято веря своему жизненному опыту. – Вероятность шестьдесят семь и три десятых процента. Наследники бедней церковной мыши. Я знаю, мне дедушка говорил. Про мышь я ему подсказала, я в книжке читала. У вас как мыши, в Эскалоне? По церквям?

– Бедные.

– Вот-вот! Дедушке понравилось, он любит, когда художественно… Наследнички! Титулов куча, гонору хоть отбавляй, а в кармане ветер свищет…

Диего кивнул. Шея заржавела, но он справился.

– Значит, шпага де Кастельбро? Ну да, конечно, вы ее не взяли бы… Фамильные счеты? Маркиз и ваш отец? Я в курсе, что «Колесницы судьбы» автобиографичны. Как я вам завидую! Дуэли, ссоры, вражда семей…

Палки, мысленно добавил Диего. Запретная любовь. Облава. Побег на рывок. Могила на Хиззаце. Призрак в космосе. Не надо, девочка, не завидуй.

– Даже у Пшедерецкого? Не взяли бы, да?

– Нет.

Взял бы, молча добавил маэстро. Теперь взял бы.

– Хотите, – Джессика присела на край кровати, глядя на него снизу вверх, – я отдам шпагу вам? Вот прямо сейчас возьму и отдам?

– Нет.

– А если я скажу, что мне нисколечко не жалко?

– Нет, не возьму.

– Тогда объясните: зачем он подарил ее мне?

– Не знаю.

Знаю, дитя, вздохнул Диего. Твой прилет в роли спасительницы – он потряс дона Фернана много больше, чем Пшедерецкого. Ты не различаешь их, гранда Эскалоны и чемпиона Ойкумены, но ты произвела впечатление на обоих. Уверен, дон Фернан никогда не дрался этой шпагой. В лучшем случае, обнажал клинок, запершись в покоях, любовался полированной сталью и думал, как он ненавидит своего отца. В тебе, дитя, он увидел подобие себя самого, единого в двух лицах. Страсти варвара и логика гематрийки – вы похожи, но тебе ни к чему знать об этом. Твои противоположности уживаются в общежитии рассудка, они даже сотрудничают, помогают друг другу, а значит, это дарит надежду дону Фернану и Антону Пшедерецкому на разрешение их персонального конфликта. Ты – надежда, Джессика Штильнер, и шпага теперь твоя, потому что он захочет вернуться к тебе и шпаге.

– Он улетел? – напрямик спросил Диего.

– Да. Он был какой-то странный. Мне казалось, что я не узнаю́ его. Называл меня сеньоритой, заявил, что восхищается моей самоотверженностью… Вам известно, что он ненавидит своего отца? То есть раньше ненавидел. Зачем он признался в этом? Ему надо к психиатру…

Диего пожал плечами.

– Сказал, что все меняется, – Джессика чуть не плакала. – А я сказала, что была влюблена в него. По-детски, в четырнадцать лет. Он стоял на верхней ступеньке пьедестала почета, весь в белом, с кубком в руках. Я сидела в персональной ложе, рядом с дедом, и рыдала от любви. Дура, правда? Хотела познакомиться, но стеснялась. А он сказал, что я не дура. Что надо было познакомиться. И попросил об одолжении: вот…

– Что это?

– Кристалл с записью. Это вам от него.

– Как читать запись?

– Вставьте в уником. Нет, не сюда. Давайте, я все сделаю…

Тридцать секунд, и в голосфере ударил пушечный залп.

V.

Пороховой дым стелется по холмам. Воняет гарью, лошадиным навозом, мужским по́том. Запись не передает запахов, но для того, кто двенадцать лет тянул солдатскую лямку, эта вонь – старый приятель, извечный спутник войны. В седых облаках мелькают синие мундиры. Смочив банники в баклагах с разбавленным уксусом, артиллеристы спешат к орудиям.

– Батарея, шаржируй! По команде без картуза заряжай!

Вдали, на линии огня – стены монастыря Сан-Хозе. Они похожи на крепостные, с зубцами и бойницами, но за долгое время небрежения обветшали, выветрились. Обстрел причинил стенам значительный ущерб. В брешах клубятся тучи пыли, белесые как рыбье брюхо. Когда-то монастырь предназначался для усыпальницы королевской семьи, но Карлос I перенес место своего упокоения в Сонтийскую церковь Святого Выбора. Сейчас в Сан-Хозе умирают монахи, сменив обеты на древние мушкеты, партизаны-герильяс, набежавшие со всей округи, и вооруженная чернь. Ядра и осколки гранат не разбирают, кто святой, кто грешник.

– Бань пушку!

Звучит гитара: чакона ре мажор из «Колесниц судьбы». Откуда на поле битвы гитара, неизвестно. Музыка делается громче, но вскоре затихает, превращается в легкий фон.

– Огонь, – уведомляет бодрый, хорошо поставленный тенорок, – ведется с высот Монте-Бенардон. Они находятся южнее Императорского канала, проложенного в живописных местах параллельно реке Эрраби. Сейчас мы имеем удовольствие видеть, как генерал Лефевр пытается захватить монастырь Сан-Хозе…

Объектив-соглядатай бесстрашно ныряет в пушечный ствол. Двадцатичетырехфунтовая гаубица рявкает, объектив разлетается вдребезги, чтобы воскреснуть над монастырем, в смерче известки и каменной крошки. Край изображения портит кровяное пятно. Кто-то подкручивает настройки, и пятно исчезает.

– Взятие Сан-Хозе – залог тактического успеха. Это позволит генералу взять под контроль мост через Эрраби, завершить блокаду и начать штурм Бравильянки – главного города, можно сказать, столицы провинции. С вами Нгвембе Ронга из «Вихря времен»…

Нет холмов, нет пушек, нет дыма. Город на правом берегу реки: старинная стена высотой до четырех метров усилена земляными укреплениями. Ворота заперты, горожане с галерей сыплют проклятиями, делают неприличные жесты в сторону артиллерийских бригад. Окрестности города пестрят садами, где прячутся солдаты из числа защитников Бравильянки.

– Как мы уже сообщали, два дня назад в Бравильянке был по неосторожности взорван магазин с боеприпасами. Это нимало не остудило пыл осажденных. При малочисленности гарнизона, насчитывающего около девяти тысяч регулярных войск…

Скачут гусары. Куда, зачем – секрет. Зато красиво. Эпизод с гусарами взят из какого-то другого сражения. Река, оседланная дюжиной мостов, слишком широка для маловодной Эрраби. Но динамичная перебивка хороша, спору нет.

– …Бравильянку защищают также сорок тысяч добровольцев и милиционеров-ополченцев. Их ответ на предложение капитуляции: «Война на ножах!» Местная идиома означает, что бравильянцы поклялись стоять насмерть, до последней капли крови. Для любителей экстрим-туризма напоминаю, что персональный силовой кокон «Гримуар» надежно оградит вас…

Пушка крупным планом.

– …у нас в гостях Ка Сомчай, эксперт-реконструктор с Хиззаца. Он любезно согласился прокомментировать…

– Добрый день!

– Скажите, Ка, что это за цифры и буквы?

– Каждая пушка имеет свое имя. Оно выбито в ленте на дульной части орудия. На казенной части мы видим герб Бонаквисты: золотой орел с пучком молний. На левой цапфе – вес орудия, на торельном поясе – дата, место изготовления…

– Спасибо, Ка!

– …и фамилия мастера-пушкаря. На правой цапфе…

– Мы прощаемся с Ка Сомчаем! Благодарим эксперта за увлекательный комментарий! Теперь мы перебираемся в Эскалону, захваченную корпусом маршала Прютона. Как уже сообщалось в предыдущих выпусках «Вихря времен», гражданская администрация Эскалоны распущена. Оружие приказано сдать, общественные собрания под запретом. В городе – голод, прютоновские фуражиры отбирают у эскалонцев последнее…

* * *

– Голод, – повторил Диего. – В Эскалоне голод…

Джессика тронула его за рукав:

– Но ведь вы же здесь!

– Я здесь. Но мой отец в Эскалоне, – маэстро выключил уником. Пальцы дрожали, он дважды промахивался мимо нужного сенсора. – И дон Фернан…

– Кто?

– Извините. Я имел в виду, сеньор Пшедерецкий. Хотя нет, он не в Эскалоне. Он спешит в Бравильянку, там он нужнее. Там его маркизат…

– Пшедерецкий? – Джессика задохнулась от изумления. – Что ему делать в вашей Бравильянке? Он что, рехнулся? Он экстрим-турист?! Нет, тут какая-то ошибка…

– Ошибка, – согласился Диего. – Тут с самого начала ошибка за ошибкой.

VI.

– У меня к вам серьезный разговор, сеньор Пераль.

Диего с трудом подавил желание оглянуться. Он точно знал, что позади никого нет: хоть за правым плечом, хоть за левым. И все равно по спине бежал мерзкий холодок.

– У нас двоих, – поправился гематр. – У нас с профессором Штильнером к вам разговор.

Конечно же, полковник оговорился намеренно. Гадай теперь: зачем Яффе сделал акцент на участии профессора? Спросить напрямик? Нет, не ответит.

– Оденьтесь потеплее. Сани ждут за воротами.

Яффе мог взять напрокат аэромоб, но продолжал разъезжать на мотосанях. Мог привезти профессора в усадьбу Пшедерецкого. Мог что-нибудь сказать коллантариям, изнывающим от бездействия. Он много чего мог бы, но не делал.

Диего послал к черту все гематрийские загадки и, покорней овцы, убрел одеваться. Прохор только его и ждал. К радости управляющего, гость – гип-гип-ура! – согласился сменить шляпу на смушковую папаху: добраться до профессора с отмороженными ушами Пералю не улыбалось. На крыльцо высыпали коллантарии, следом – близнецы со своим зверьем. Казалось, маэстро собрался лететь на другой край Ойкумены. В ответ на вопросительные взгляды Диего развел руками: что, зачем – бог весть. Он боялся, что Джессика с коброй увяжется с ними, но, хвала Господу, этого не произошло. Девушка лишь нахмурилась, словно взвешивая «за» и «против», и вернулась в дом. Похоже, отлет дона Фернана, которого Джессика не опознала в Пшедерецком, занимал все ее мысли.

– Вернемся к вечеру, – счел нужным объявить Яффе.

Точного времени гематр, против обыкновения, не назвал.

…снег, снег, снег. Он скрипел под сапогами, пока Диего шел к саням. Взвихрился облаком серебряной канители, когда сани с места прыгнули вперед. Подобной лихости маэстро не ожидал и едва удержался в седле, обхватив Яффе – позор! – обеими руками. Хихикая, снег кинулся вдогонку: визг под полозьями, метель по бокам саней. От метели глаза уставали быстрей, чем от чтения в сумерках. Как они тут живут, в вечной зиме? Пьют, небось, сутки напролет: для сугреву, разъяснял Прохор, а пуще – с тоски.

Дважды, нарушив зарок, маэстро пытался узнать, что за разговор ему предстоит. Мар Яффе притворялся глухим. Мотор шумит, снег визжит, ветер слова сносит…

К дому профессора они не поехали. Сани замедлили ход, искристая размазня, царившая вокруг, распалась на мозаичные фрагменты. Диего проморгался, фрагменты сложились в цельную картину. Склон, уходивший к скованному льдом водохранилищу, напоминал щеку бородача: так густо он зарос кустарником и чахлыми искривленными деревцами. Сани остановились на самом краю, рискуя свалиться с обрыва. Мар Яффе заглушил мотор. Черные стволы, черная вязь ветвей, черная фигурка одинокого рыбака над прорубью; девственная белизна снега. Только эти два цвета, никаких полутонов. Дальше по берегу, разрушая черно-белую иллюзию, сквозь кружево зарослей виднелся приют летних дачников: беседки с тесаными двускатными крышами, мангалы для жарки мяса, скамейки из крашеных досок.

– Профессор ждет.

В подтверждение сказанного внизу раздалось:

– Осторожней, тут скользко!

Из-за деревьев объявился Штильнер. В сером пальто до пят, изгвазданном жирной слякотью, в вязаной шапочке с драным помпоном, натянутой на уши, профессор больше смахивал на бродягу, чем на светило науки космического масштаба. Руки Штильнер прятал в карманах – похоже, забыл дома перчатки. Следуя за гематром, Диего спустился по едва намеченной тропке. В низине оказалось теплее, чем наверху. Лед у береговой кромки подтаял, стволики кустов набухли влагой. В воздухе царил запах надломленных огурцов: пупырчатых, хрустких. Из-за туч пробился луч солнца, скользнул по озеру, превратив мир в россыпь драгоценностей.

– Весна, – мечтательно бросил Штильнер. Он жмурился, с наслаждением раздувал ноздри. Если бы воздух можно было жевать, профессор уже вовсю пускал бы слюни. – Весна на носу, господа хорошие!

Поздороваться он забыл.

– Меня для этого привезли? – спросил Диего, злой как черт.

– Для чего, голубчик?

– Я ждал важных новостей. Вы заявили, что скоро весна.

– Но разве есть что-то важнее весны?

За такой жуткий, насквозь искусственный наигрыш Луис Пераль выгнал бы актера-бездаря взашей. К сожалению, Пераля-старшего на берегу не наблюдалось, выгонять Штильнера было некому, и профессор принялся развивать тему:

– Весна – это время обновления. Возрождение, новые надежды…

Пафос зашкаливал. Диего скривился, как от оскомины.

– …планы на будущее! Сезон воскрешения!

– Воскрешения? Извольте объясниться!

За спиной скрипнул снег:

– Речь идет о вашей невесте, сеньор Пераль.

– Моей невесте?

– Я имею в виду донью Энкарну де Кастельбро.

Диего обернулся. Гематр стоял за его правым плечом, но маэстро готов был поклясться: Яффе только что переместился туда из-за левого. И сделал это, черт его побери, сознательно, рассчитав подтекст движения до последней крупицы смысла.

VII.

– Вы с ума сошли!

– Тише, голубчик! Успокойтесь!

– Я спокоен! Это вы, с вашими безумными…

– Безумными?!

Голос профессора внезапно обрел силу, а сам Штильнер выпрямился и расправил плечи. Странное дело: сейчас профессор ничуть не выглядел комичным.

– Меня называют безумцем всю мою жизнь, молодой человек! Я привык. А что мы в итоге имеем? Коллант-центры по образцу «Грядущего» – раз!

Профессор начал загибать пальцы:

– Теория волнового переноса генетических свойств расы, блестяще подтвержденная на практике – два! Перспектива контакта с флуктуациями континуума – три! Будьте уверены, у меня найдется и «четыре», и «пять», и «двадцать восемь»! А также найдутся сто миллиардов идиотов вроде вас, неспособных понять и слова из того, что я сказал! Но я все же надеюсь, что вам – лично вам! – этого хватит.

– Хватит для чего?

Запал иссяк. Я – тряпка, подумал маэстро. Грязная тряпка, и меня выкрутила девка-поломойка. Дон Луис, Чудо Природы, вам нравится такое определение фортуны?

– Вы в состоянии угомониться? Выслушать меня?

– Я вас слушаю.

– Замечательно! Только умоляю, не перебивайте!

Диего угрюмо кивнул.

– Начнем с начала. Как вы убедились, ваша невеста некоторым образом жива…

– Будьте вы прокляты! Некоторым образом?!

– Милостивый государь! Вы же обещали!

– Все, молчу…

– Повторяю для слабонервных: ваша невеста жива. Да, она существует исключительно в большом теле, в космосе. Но ее сознание, личность, память – ее душа, если угодно! – живы.

– Душа бессмертна.

– Вот именно, дорогой мой! Бессмертна! Волей случая душа вашей невесты пребывает не в раю или в аду. Ее среда обитания – физическое пространство нашего общего континуума. Она даже обладает рядом свойств телесности. Смею вас заверить, энерговолновая форма существования вполне материальна, хоть и невещественна. Там, – Штильнер воздел указующий перст к небесам, – в составе колланта, вы ничем не отличаетесь от нашей дорогой барышни. Ничем! Кроме единственного, но, увы, существенного момента…

Я дикарь, вздохнул Диего. Дикарь, которому объясняют устройство аэромоба. Нет, хуже – меня пытаются просветить в материях куда более сложных. Механика небесного устройства, где затерялась песчинка – неприкаянная душа Энкарны де Кастельбро… Тело и душа: неужели в космосе, для коллантария, они – единое целое?

– …ваша невеста утратила ключевую способность коллантария: она не в силах самостоятельно вернуться в материальное тело. Воплотиться на планете…

– Ее тело?

– О, я вижу, вы на верном пути!

– Ее тело покоится на кладбище Сум-Мат Тхай.

Язык одеревенел. Каждое слово отзывалось болью в сердце.

– Рапира, – мар Яффе встал рядом со Штильнером. – Ваша рапира.

Ладонь мимо воли легла на эфес. Пальцы сомкнулись на рукояти:

– Рапира?! При чем тут…

– Ваша рапира осталась на берегу Бухты Прощания. Тем не менее, она при вас. Вполне материальная; как сказал бы профессор, вещественная.

– И это вы, голубчик, – перст Штильнера из указующего превратился в обличающий, уставясь в грудь Диего, – вы ее воплотили! Вы не представляли себя без рапиры, и она материализовалась, когда вы вернулись в малое тело! Вы это сделали, понимаете?! Так сделайте еще раз!

Господи, к Тебе взываю, взмолился Диего. Вразуми и наставь раба Своего! Прости, прости этих двоих, ибо не ведают, что творят. Вот оно, искушение, ужаснейшее из всех – надежда. Надежда на воскрешение! Не в конце времен, в день Страшного суда, но здесь и сейчас. Шанс вернуть Карни, вдохнуть в нее жизнь, вызволить призрак из черной преисподней Ойкумены… Кто дерзнет предложить человеку такой подвиг? Кто говорит устами Яффе и Штильнера? Отыди, сатана!

– Вы предлагаете мне заняться некромантией? Мерзким колдовством? Зовете поднимать мертвецов из могил? Наука, колланты, материя-энергия – это все слова. Сути они не меняют. У меня дома за меньшее сжигают на кострах. Черт возьми! Костер? Угроза сгореть заживо меня бы не остановила…

Его слушали, не перебивая. Диего заподозрил, что Яффе заранее просчитал реакцию безмозглого варвара – и теперь ждет лишь нужного момента, чтобы в пух и прах разбить все доводы маэстро тараном гематрийской логики.

Нет, гематр молчал.

– Что же вас останавливает? – удивился Штильнер.

– Наши судьбы – в руках Творца. Если Он позволил Карни умереть – кто я такой, чтобы противиться воле Господней?! Идти против Него? Даже рискни я, человек бессилен изменить решение Всевышнего! Вы заранее обрекаете меня на неудачу…

– Господи! – профессор в отчаянии воздел руки к небу. – Избавь меня от теологических диспутов! Не стану ловить вас на логических проколах, молодой человек… Это мелко, недостойно и вряд ли убедит вас в чем-либо. Как я понял, вам доподлинно известна воля Всевышнего?

– Разумеется, нет! – возмутился Диего. – Пути Господни…

– …неисповедимы, – закончил за него Штильнер. – Так кем же вы себя возомнили, голубчик?! Вы ропщете? Вы смиряетесь? Господь позволил вашей невесте умереть во цвете лет? А в вашу чугунную голову не приходило, что Творец испытывает вас?! Что, если Он избрал вас орудием провидения?! Отказ спасти невинную душу – это ли не плевок в лицо Всевышнего?!

Щеки профессора разрумянились, борода встопорщилась, глаза сверкали. Он наступал на Диего, яростно брызжа слюной. Маэстро пятился, рискуя поскользнуться, упасть на подтаявший лед. В мыслях, чувствах, всем существом своим он уже был подо льдом, в ледяной пучине. Боже, кричал Диего Пераль, каменея от смертного холода. Боже мой! Не ты ли, гневный, кричишь на меня устами этого человека? Не ты ли вразумляешь непутевого раба Своего?! Не об этой ли милости я молил тебя?!

– Вы же…

– Я? Я и не утверждаю, что мне известна Божья воля! Но вы ведь не станете отрицать, что возможно и такое толкование?

– Есть притча на сходную тему, – сухой, бесстрастный голос Яффе являл собой ярчайший контраст эмоциональной вспышке Штильнера. – Некий человек во время наводнения забрался на крышу дома и стал молить Господа о спасении. Вскоре к дому подплыл плот, и люди на нем предложили молящемуся уплыть с ними. «Нет, – ответил человек, – меня спасет Господь.» Вслед за плотом к дому подошла моторная лодка. «Нет, – ответил человек. – Уплывайте, меня спасет Господь.» С небес спустился аэромоб, но человек и в третий раз отказался. Он утонул и, представ перед Богом, спросил Всевышнего: «Почему Ты не спас меня?» Господь ответил: «Я посылал тебе плот, лодку и аэромоб. Но ты пренебрег моей помощью…».

Над берегом повисла тишина.

– Шанс, – пробормотал Диего. Голос сел, маэстро словно учился говорить заново. – За такой шанс я бы сошелся с ангелом в рукопашной. Вы делаете мне царский подарок, а я… У вас есть с собой коммуникатор?

– Есть.

– Вот, смотрите. Это не займет много времени.

Он протянул гематру кристалл, который дала ему Джессика.

* * *

Все возвращалось на круги своя. Проклятый выбор: Карни и Эскалона, Эскалона и Карни. Ставки удвоились, удесятерились: мятеж? Нет, теперь в огне вся страна. Столицу занял оккупационный корпус, маршалы и гранды собирают армию – разбитую, но не уничтоженную. На счету каждый клинок, не лишним будет и ополченец с косой, наскоро переделанной в алебарду. Дон Фернан принял решение, и Антон Пшедерецкий уступил долгу дворянина. А ты, Диего Пераль? Почему ты до сих пор на Сечене?

Чаша весов качнулась и пошла вниз. Эксперты? Экстрим-туристы? В строй экспертов! В ад туристов! Добро пожаловать в реалити-шоу, сеньоры! Как, панталоны еще сухие? Бьют пушки на холмах, герильяс прячутся в садах Бравильянки, монахи готовы подняться в атаку. А на другой, легчайшей чаше весов – девушка в дорожном платье. Одна во тьме космоса, растерянная, всеми брошенная, и в первую очередь – брошенная бесчестным мерзавцем, который растоптал свои клятвы в хлам…

Слово и долг. Любовь и ненависть.

Честь и честь.

Бешеные кони, что рвали Диего на части перед отлетом с Террафимы, показались маэстро игрушечными лошадками на колесиках. Кто это смеется? Неужели ты, Пераль? Нет, это каркают вороны, это хрипит безумие. Это бьется на дуэли с самим собой Фернан де Кастельбро; это сошлись в поединке маэстро Пераль и мастер-сержант Пераль, орудуя рапирами-близнецами – нет! – рапирой покинутой и воскрешенной, одной на двоих.

Кровь, невпопад вспомнил Диего. На рапире осталась кровь Карни. Она порезалась – тогда, на Хиззаце. Профессор говорил, это важно. Когда рапира сломалась, я почувствовал, что Карни умерла во второй раз. Но рапира срослась. Если сломаюсь я, будет ли чему срастаться?..

* * *

– …вы меня слышите?

– Слышу.

– Зачем, зачем вы нам все это показали?!

– Это его родина, – объяснил профессору Яффе. – Сеньор Пераль – солдат.

– И вы намерены воевать?!

Диего молчал.

– Мы готовы, – Яффе коснулся плеча маэстро, – эвакуировать вашего отца. Любая планета, какую он укажет, в его распоряжении. Если он откажется покинуть Террафиму, мы перевезем его в любое нейтральное государство.

– Благодарю, – кивнул Диего. – Но это не отменяет…

– Господи! – возопил профессор Штильнер. – Ну за что, за что из всех упрямых ослов Ойкумены мне достался самый упрямый?! Черт бы вас побрал, с вашей присягой и долгом! Для вас важнее изрубить в капусту дюжину себе подобных, чем спасти жизнь бедной девочке? Валяйте! Убивайте, умирайте! Да если бы кто-нибудь – бог, дьявол! – предложил мне вернуть мою Эмилию…

– Коллантарии, – сказал маэстро.

– Что – коллантарии?! Что?!

– Коллантарии. Они боятся выходить в космос. Как вы намерены их уговорить?

Убрав руку с эфеса, Диего уточнил:

– Как мы намерены их уговорить?

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Федерико.

(играет на гитаре):

Скачет всадник к горам далеким, Сеньорита глядит с балкона, Скачет всадник назад к балкону, Сеньорита спешит навстречу, Вышли сроки, остались строки, Вышло время, ни день, ни вечер, Как найти нам, как обрести покой? Ах, где найти покой?

Кончита.

(пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Федерико.

(играет на гитаре):

Насмерть всадник коня загонит, Сеньорита подметки стопчет, Не сойтись им на этом свете, Не сойтись им за краем гроба, В этом танце – о, ритм агоний! – В этом танце – о, смерти почерк! – В этом танце для них покоя нет. Ах, где найти покой?

Кончита.

(пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Федерико.

(играет на гитаре):

Ночь упала, текут чернила, Встало утро, бела бумага, День мелькает пером гусиным, Пишет время, Господь читает, Нет покоя без встречи с милой, Нет покоя без блеска шпаги, Рай ли, ад ли, нигде покоя нет. Ах, где найти покой?

Кончита.

(пляшет, стучит кастаньетами):

А любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

Часть 2. Сечень-Террафима– Хиззац.

Глава четвертая. Я бы отказался от этой авантюры…

I.

Рыжий невропаст не выдержал первым:

– Где она, черт возьми?

…мар Яффе, гематр из гематров, все рассчитал идеально. Уговоры предоставьте мне, сказал он Диего, и маэстро кивнул в ответ. А Яффе не стал никого уговаривать. Он лишь сухо озвучил предложение: участие колланта в эксперименте по воплощению Энкарны де Кастельбро в белковом теле. Такая формулировка низводила чудо с небес на землю, превращала в банальность, в заурядный опыт с участием добровольцев. Если эксперимент завершится успехом, продолжил Яффе, скучный как зачерствевший бублик, призрак девушки перестанет терроризировать коллант. Вы сможете продолжить полеты в большом теле – разумеется, под патронатом Бюро. Участие в эксперименте будет оплачено достойным образом из специального фонда «Каф-Малаха». Полный пансион, стандартный гонорар за каждый вылет, премиальные в случае благополучного исхода.

– Какова вероятность успеха? – вскинулась Анджали.

Яффе не ответил.

Вопрос повис в воздухе, но Диего уже видел: коллантарии согласятся. Не зря сеньор полковник мариновал их ожиданием и томил бездействием, словно мясо в духовке – день за днем, прекрасно зная, что делает. Коллант был готов к употреблению.

– А фаги? Вдруг стая налетит?!

– Вам обеспечат прикрытие.

Я все сказал, прозвучало вторым планом. Все, что вам следует знать. Дальнейшие расспросы – пустая трата времени.

– Но как?! Как вы намерены это сделать?!

– Я? Нет, воплощать донью Энкарну буду не я, а сеньор Пераль. С вашей, естественно, помощью. Профессор Штильнер расскажет, что от вас требуется. Прошу слушать внимательно и не перебивать. Приступайте, господин профессор.

Штильнер был лаконичен, как никогда, уложившись в пять минут. Условие первое: ни в коем случае не говорить донье Энкарне, что она погибла на Хиззаце. Запрещено! Да, категорически. Это серьезно осложнит запланированное воскрешение, поставит его под угрозу, если вообще не выведет за рамки возможного. Условие второе: заранее разработать вменяемую легенду на случай вопросов доньи Энкарны о происходящем. Память бедной девушки фрагментарна, она наверняка станет интересоваться, почему мы носимся по космосу туда-сюда. Кто «мы»? Хорошо, вы носитесь, а я сижу в кресле на круглой заднице. Довольны? Устроит любая легенда, если она успокоит донью Энкарну. Спокойствие воскрешаемой – залог нашей общей победы. Вы не против, если я назову победу нашей и общей? Да, я верю в победу. Спасибо за внимание.

Ночью во всех окнах горел свет: коллант маялся бессонницей.

Стартовали на рассвете.

Огненные змеи – кубло изголодавшихся гадюк! – с шипением вгрызлись в человеческую плоть. Люди вспыхнули живыми кострами, превратились в существа из чистого пламени, и небеса разверзлись. Диего оглянулся. Мокрая, словно щенок, угодивший в лужу, тропа убегала вверх по склону холма, петляла и исчезала в голом, безлистном по зиме осиннике. Судя по пейзажу, этой тропой коллант только что спустился с холма, хотя Диего ясно помнил, что они не спускались, а взлетали. Прямо по курсу, в низинке, снег был рыхлым и ноздреватым. Дышали паром темные проталины, кое-где пробивалась молодая травка, радуя глаз нежной зеленью. Пахло весной – явственней, чем над замерзшим прудом, где они встречались с профессором.

Не знай маэстро, что коллант вышел в большое тело – решил бы, что они все еще на Сечене. Бывает ли в космосе смена времен года? Нет, ответил Диего сам себе, и сам себе возразил: «А под шелухой?»

Какая разница? Он здесь не за этим.

Под копытами лошадей чавкала жирная грязь. Коллантарии с настороженностью оглядывались по сторонам. Все хранили молчание, чутко ловя любой посторонний звук, но вокруг царило спокойствие. Дорога, ведущая по дну лощины, чахлые стволики бересклета, очертания гор на горизонте, закутанных в кисею тумана…

Лишь Якатль был воплощением беззаботности. Как игривый пес, дорвавшийся до вожделенной прогулки, дикарь убегал вперед, отставал, обшаривая окрестности, с наслаждением шлепал по грязи босыми ступнями. Замирал на четвереньках над робким подснежником, блаженно жмурился, втягивал носом едва уловимый аромат цветка – и через мгновение уже несся дальше. Пробус следил за яйцеголовым с неодобрением, но от замечаний воздерживался.

Блеснул солнечный луч, Диего моргнул – и мир изменился: театр, в котором отдернули занавес. Вокруг распахнулся космос, пронизанный потоками излучений. Медленно удалялся бело-голубой шар Сеченя – король в сияющем ореоле светила, укрывшегося за планетой. Мелькнула серебряная игла: корабль заходил на посадку. Пульсировал волновой кокон большого тела колланта, сквозь него на маэстро смотрели мириады звезд, далеких и близких. Пронзали тончайшими спицами, выворачивали душу наизнанку, спрашивали, требовали…

Диего едва сумел сдержать крик. Он зажмурился, а когда вновь открыл глаза, отряд ехал по дну лощины. Жеребец всхрапнул, с укоризной глянул на седока: чего дергаешься? Стыдись! Стыжусь, кивнул маэстро. Я коллантарий, надо привыкать. Однако тревога, которую он с момента старта пытался упрятать подальше, уже подняла голову – точь-в-точь кобра Джессики Штильнер! – и убираться в логово отказалась.

Коллант составляло девять человек. Карни не появилась.

Вот тут-то рыжий и сорвался:

– Где она, черт возьми?

– Заткнись! – велел Пробус.

Говорливый помпилианец был на себя не похож: шута сменил сержант. Мастер-сержант, поправился Диего. Вчера, на берегу водохранилища, маэстро с Яффе много говорили о Пробусе – при всей нелюбви Пераля-младшего обсуждать знакомых людей за глаза. Сейчас разговор вспоминался отстраненно, как спектакль, одна из пьес отца, шутки ради поставленная в излишне натуральных декорациях. Ей-богу, Диего слышал реплики, видел мизансцену – так, будто он сидел в зале, за барьером персональной ложи, а не стоял в подтаявшем снегу напротив сеньора полковника…

II.

Колесницы судьбы.

(вчера).

Диего: Зачем вы спасли Пробуса?

Яффе: Какая вам разница?

Яффе отворачивается. Он разглядывает приют для дачников – мангалы, скамейки, беседки – так, словно в их комбинации кроются неисчислимые радости для изощренного гематрийского рассудка. Штильнер ушел пару минут назад, сославшись на необходимость принять какие-то таблетки.

Диего (в сторону): Ставлю горсть дублонов против стоптанного башмака, что профессор нарочно оставил нас с сеньором полковником наедине. Я даже догадываюсь, почему. (Громко, обращаясь к Яффе). Я задал вопрос.

Яффе: По имперским законам Пробус – преступник, нарушитель указа Сената. Он согласился бы на любой вид сотрудничества, чтобы спасти свою шкуру. Спасти шкуру, а? На ваш взгляд, это художественный образ? Я имею в виду, художественный в достаточной степени?!

В странноватом, актерском вопросе, усиленном внезапной улыбкой, словно в пробном выпаде опытного бойца, кроется что-то личное, выходящее за рамки диалога, а значит, не требующее ответа. Речь Яффе меняется. В ней появляются интонации, нехарактерные для гематра, в частности, умолчания и яркие акценты – на письме это обозначалось бы многоточиями или сочетанием вопросительного знака с восклицательным.

Диего (в сторону): Я размышляю, как отец. Знать бы еще, для чего сеньор полковник столь навязчиво демонстрирует свою человечность!

Яффе (видя, что собеседник игнорирует его попытки сменить тему разговора): Мне нечего было предъявить помпилианцам на официальном уровне. Похищение? Пробус все отрицал бы. Я мог бы найти для колланта другого координатора…

Диего: С астланином?

Яффе: Да.

Диего: Почему вы этого не сделали?

Яффе: Я не уверен, что донья Энкарна сработалась бы с переформатированным коллантом. Я не уверен, что она вообще возникла бы в этом случае. Я не уверен, что флуктуация возобновила бы контакт, обнаружив перемены. Я могу рассчитать вероятности, но вряд ли вас сейчас интересуют цифры. И наконец, я не был уверен, что психика нового координатора выдержит появление доньи Энкарны. Вам известно, каким это оказалось потрясением для колланта Пробуса? Я имею в виду, в первый раз?!

Диего: Не надо. Не надо раскрашивать ваши ответы.

Яффе: Почему?

Диего: Меня это раздражает. Вы перечислили все аргументы?

Яффе: Нет. Помимо прочего, я обещал кое-кому заботиться о пассажирских коллантах. Я привык выполнять свои обещания. Зачем вы спросили у меня о Пробусе?

Диего: Хотел понять: все ли человеческое вам чуждо?

Яффе: Поняли?

Диего: Да. Вам не чужда ложь. Вы солгали мне, утверждая, что вернули Пробуса в коллант исключительно из меркантильных соображений. Когда вы увидели, что я раскрыл вашу ложь, вы добавили последний аргумент. Он правдив: вы не рискнули бы солгать и здесь. Спасибо, я услышал, что хотел.

Яффе: Объяснитесь.

Диего: Приятно слышать требование объясниться из уст гематра. Черт возьми, приятно! Я желал убедиться, что вами, сеньор полковник, может двигать что-то помимо чистых расчетов. Воскрешение Карни – идея, достойная безумца. Если за нее берется гематр…

Яффе: Полагаете, в числе моих движителей есть живые чувства?

Диего: Есть.

Яффе: Не боитесь ошибиться?

Диего: Не боюсь. Иначе я бы отказался от этой авантюры.

Яффе: Туше́, сеньор Пераль. Вы победили. На Китте мар Дахан предложил мне весьма своеобразный тест, проверяя, стану ли я защищать вас в случае опасности. Ваш сегодняшний тест… Да, я помню. Вы просили не раскрашивать речь. Приношу свои извинения за это многоточие. Не возражаете, если я позже проанализирую нашу беседу?

III.

– Возможно, мы слишком близко к планете, – Фриш промедлил с ответом. – Нам следует отлететь подальше…

Интонации, вздохнул Диего. Я теперь ищу их, где угодно, и нахожу, даже если их нет. Сомнения в словах мар Фриша – не придумал ли я их сам?

– Тогда прибавим ходу. За мной!

Пробус пришпорил лошадь, вырываясь вперед. Коллант перешел на рысь. Из-под копыт во все стороны летели ошметки грязи. Склоны лощины, торопясь, поползли назад, за осыпью замаячил выход. Дымка над горами истаяла; отчетливо, словно под кистью художника, проявились скалистые изломы и острые шпили пиков. Между горным кряжем и коллантом вольно раскинулась степь-великанша, которую Диего поначалу принял за море. Очень уж странные волны гонял ветер, носясь над травой: аквамарин с серебром. Какой хитроумный сатана изобрел среди зимы буйное разнотравье, маэстро не знал и знать не хотел. Космос, прокляни его Господь…

У выхода коллантарии придержали коней. Встали на стременах:

– Что, если она не появится?

Рыжему никто не ответил. Еще вчера эти люди с криком просыпались среди ночи, когда в кошмарах к ним являлась девушка на белой кобыле. И вот сегодня те же люди с болезненной тревогой ищут былой кошмар в космосе, спешат навстречу, едва ли не зовут, как ребенок зовет припоздавшую мать… Что изменилось? Неизвестность, неопределенность. Вот что страшит род людской больше всего, и странники звездных дорог – живой тому пример. Ничто человеческое…

– Диего!

Он упустил момент, когда Карни возникла рядом. Вздрогнул, опомнился, сковал сердце железными обручами; повернулся с напускным спокойствием. Теперь все пойдет по плану. Есть инструкция профессора, ее надо выполнить, и все будет хорошо. Все закончится, вернее, начнется заново…

– Диего, они нас обманули!

Глаза Карни сверкали гневом. Изящный пальчик описал бескомпромиссную дугу, обведя всех коллантариев без исключения:

– Они мерзавцы! Лгунишки!

– Что случилось?

Боже, помоги! Да не услышит она фальши в моем голосе! Притворяться, лгать было невыносимо. Так надо, убеждал себя Диего. Ложь во спасение – никогда еще эти слова не казались маэстро столь напыщенной фальшивкой.

– Они хотят нас бросить!

– Мы?!

Пробус чуть из седла не выпал. Судя по лицу помпилианца, он напрочь забыл все легенды, подготовленные для доньи Энкарны с ее фрагментарной памятью. Действительность превзошла самые ужасные ожидания.

– Вы!

– Деточка! Солнце мое…

– Молчать! Сначала вы куда-то спрятали моего ястреба!

– Ястреба? Вы что-то путаете…

– Потом вы исчезли сами! Фигляры!

– Голубушка, горлица…

– Шуты гороховые!

– …птичка наша…

– Вместо вас объявились какие-то гнусные хамы! Канальи, отъявленные прохвосты…

– Да что же вы бранитесь, как грузчик?!

– Галлюцинативный комплекс плюс атака флуктуации. Как следствие, временное расстройство восприятия, – речь мар Фриша, ритмичней метронома, могла если не убедить, то по крайней мере усыпить даже буйнопомешанного. – Это были видения, донья Энкарна.

– Видения?!

– Дурной сон, кошмар. Никто не собирался вас бросать.

Девушка качнулась к гематру:

– Ложь! Таких видений не бывает!

Поверила, отметил Диего. Уже поверила. Остаточная «ложь!» – ерунда, эхо, отголосок…

– Деточка, вы эксперт по видениям? – воспрял Пробус. – Дипломированный? И где мы сейчас находимся, по-вашему?

– В космосе!

– Отлично!

– В колланте!

– Браво! И при этом мы едем верхом по степи?

– Вы же сами говорили: символы, иллюзия…

Карни осеклась, не закончив фразу. До девушки наконец дошло: она лишь подтверждает правоту гематра. Кобыла нервно заплясала, дробя копытами россыпь лохматых кочек – растерянность всадницы передалась животному.

– Символы. Иллюзия, – бесстрастность Фриша каким-то чудом сделалась обидной: последний камень в стену убедительности. – Атака флуктуации исказила эту иллюзорную реальность, сделала ее индивидуальной для каждого из нас. После нападения все видели под шелухой нечто свое – не то, что остальные. Донья Энкарна, тут вы не одиноки.

– Нет! – загалдели коллантарии, почуяв слабину. – Не одиноки!

– О, что я видел!

– А я?

– А я вообще!..

– Нет, вы не одиноки…

Пора, понял Диего. Театр отвратителен, актеры бездарны, режиссер страдает размягчением мозга. Но лейтмотив «вы не одиноки» сместил что-то в общем настрое, а главное, в настроении Карни. Пора, и черт меня побери, если я знаю, как это делать. Дружок, из тебя спасатель, как из дерьма пуля. До сих пор спасали тебя – тянули за уши из всех черных дыр…

Побег на рывок, вспомнил маэстро. Бегство с этапа, на глазах у конвоиров, без расчета, надеясь на слепой фарт. Побег на рывок, и хоть шаг, да наш.

IV.

Колесницы судьбы.

(вчера).

Берег водохранилища. Синие разводы на льду.

Диего: Зачем вы спасли меня?

Яффе (шагнув ближе): Я не спасал вас. Я просто не позволил вас ликвидировать.

Диего: Почему?

Яффе: Донья Энкарна подсоединена к колланту, частью которого вы являетесь. Вы – единственный рычаг ее воскрешения. Вашей жизнью нельзя рисковать: хоть во время экспериментов, хоть вне их. Такой аргумент вас устроит, сеньор Пераль?

Диего: Нет.

Яффе: Почему?

Диего: Это правда, но ее мало. Продолжайте.

Яффе: Кто из нас гематр? Хорошо, я добавлю. Донья Энкарна погибла физически, после чего возникла в волновом виде как часть колланта. У меня есть основания полагать, что в случае вашей физической гибели произойдет то же самое. Рычаг воскрешения исчезнет. Двух призраков коллант может не выдержать: распадется, погибнет. Флуктуация продолжит искать контакт, подписывая вас с доньей Энкарной к другим коллантам, уничтожая их один за другим. Это приведет к панике, утечке информации, непредсказуемым последствиям. Вы довольны?

Диего: Да.

Яффе: Вы ждали других объяснений?

Диего: Ждал. Если бы вы вспомнили, что когда-то я был вашим учеником, а значит, вы несете за меня ответственность – я бы отказался от этой авантюры.

Яффе: Туше́, сеньор Пераль. И эта схватка за вами.

V.

– Диего!

Во взгляде Карни, обращенном к маэстро, страх и мольба мешались с отчаянной надеждой. Сердце Пераля зашлось в безумном болеро, едва не выпрыгнув из груди.

– Диего, почему ты молчишь?! Он говорит правду?

– Мар Фриш говорит правду, – маэстро с трудом проглотил ком, застрявший в горле. – На нас напала стая флуктуаций. Все мы потом видели… Видели разное.

Вчера вехден Сарош два часа учил его «лгать правдой». Урок Хозяина Огня, мастера тысячи запретов, пошел впрок: Диего почти не врал. Надолго ли его хватит?

– А эти твари?!

– Какие твари?

– У водопада! Они мне тоже привиделись?

– Нет. Мы с ними сражались и спаслись бегством. Помнишь?

– Конечно, помню! А Фернан?

– Фернан?

– Куда делся мой брат?

– Дон Фернан? – Диего молился, чтобы Господь даровал ему толику актерского мастерства. – Откуда здесь взяться дону Фернану? Мы с тобой бежали от него с Террафимы. От него и от твоего отца. Помнишь?

– Помню… – Карни выглядела совершенно потерянной. – У меня голова идет кругом! Все куда-то скачут, исчезают, появляются… Туча, твари, опять туча!..

– Искажения восприятия, – Фриш гнул свою линию с завидным упорством. На сей раз протеста со стороны девушки не последовало. – Они уже закончились. Вы видите то же, что и мы? Коллант, степь, лощина?

Прежде чем ответить, Карни заставила кобылу описать круг на месте и внимательно оглядела окрестности.

– Да, все так.

– Значит, галлюцинативный комплекс стабилизировался.

Диего умирал от зависти к талантам Фриша. Гематр врал с такой феноменальной убедительностью, что маэстро едва сам не поверил ему.

– Все это замечательно, дорогие мои! – вмешался Пробус, теряя терпение. – Но не кажется ли вам, что наше путешествие затянулось?

Кровь ударила в лицо, в висках громыхнул колокольный благовест. У меня получится, твердил себе Диего. Мы на орбите Сеченя, обратная дорога не займет много времени…

– Ты снова верхом, мой ястреб! – Карни успокоилась и теперь щебетала без умолку. – Ах, да, это же были видения! Никак не привыкну… А вы правда теряли лошадей, или мне привиделось?

– Привиделось, дитя мое.

– Прекрати! Ты же знаешь, я ненавижу это твое «дитя»!..

– Хорошо, не буду.

– Почему у тебя дрожат губы? Тебе холодно?

– Нет.

– Ты смеешься надо мной? Я смешная, да?!

– Нет.

– Ах, так значит, я не смешная?

Смотреть на нее, одними губами бормотал маэстро. Смотреть, не отворачиваясь. Вобрать целиком, запечатлеть, сохранить. «Вы не представляли себя без рапиры, – сказал профессор Штильнер, – и она материализовалась, когда вы вернулись в малое тело. Просто сделайте это еще раз – с доньей Энкарной. Вы ведь ее любите? Тогда вы сможете…» Люблю, согласился Диего. Жизнь за нее отдам. Да я с радостью поменяюсь с ней местами – пусть она воплотится на земле, а я останусь здесь! Клянусь честью, я восславлю Господа за такую милость! Но как мне ощутить Карни частью себя? Живой человек, не кусок стали с рукоятью… У нее есть душа! Как мне представить чужую душу своей? Профессор, неужели вы говорили о чем-то другом? Господи, я совсем запутался!

– Что ты так смотришь на меня?

– Не могу наглядеться.

– Льстец! Дамский угодник! А притворялся солдафоном… Куда мы едем? Мы собирались высадиться на Сечень? Или мне это тоже почудилось?

Карни нахмурилась, перебирая собственную память в попытках отделить иллюзии от реальности – и, похоже, запуталась окончательно. Когда все завершится, пообещал Диего, я расскажу тебе правду! И больше никогда – слышишь? – никогда…

– Это правда. Мы едем, верней, летим к Сеченю.

– А как же Хиззац?! Мы планировали…

Вот и холм. Тропа, убегающая в осинник. Диего тронул повод, жеребец взял правее. Теперь лошади Диего и Карни шли, соприкасаясь боками. Маэстро протянул руку, взял ладонь девушки в свою.

– Колланту нужен отдых. Наберутся сил – и доставят нас на Хиззац.

– Когда ты успел с ними договориться?

Диего крепче сжал узкую прохладную ладонь. Не отпущу, с угрозой сказал он кому-то черному, злобному, мстительному. Ни за что не отпущу! Я смешной, да? Лопни от хохота, дрянь! Лопни, сгинь, пропади!

Злость придавала сил.

– Успел. Ты же знаешь, я и мертвого уговорю…

Тропа шла в гору. Кривым частоколом мелькали стволы осин. Карни, думал Диего. Вот ты, Карни: здесь, рядом. Вот я: рядом, здесь. Твоя рука – в моей, твоя лошадь… Во сне, преследующем меня, мы бежали от разъяренного ангела – прочь из рая, на острые камни земли, рука в руке, бок о бок, спотыкаясь, задыхаясь, в пустошь, в скрежет зубовный, к черту на рога, куда угодно, лишь бы вместе…

Он споткнулся и едва устоял на ногах.

Сечень. Проселочная дорога. У обочины снега – выше колена. Бескрайние поля до горизонта. Снег в росчерках чудовищно длинных теней. Над небокраем – пылающий диск солнца. Километрах в полутора – усадьба Антона Пшедерецкого. Вокруг – коллантарии. Девять человек, включая самого маэстро.

Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.

«Комедия, – услышал Диего далекий голос отца. – Комедия или трагедия, мальчик мой. Третьего не дано. Что ты выберешь?».

VI.

Колесницы судьбы.

(вчера).

Берег водохранилища. Кричат вороны.

Диего: Кровь.

Яффе: Уточните. Если это вопрос, у меня слишком мало данных для ответа.

Диего: Карни порезалась о мою рапиру. На клинке была ее кровь. Профессор говорил, что это важно.

Яффе: Очень важно. Если ваша рапира – часть роя, теперь у роя есть информация о ДНК доньи Энкарны. В большом теле флуктуация считала матрицу ее сознания, памяти, личности. В малом теле…

Диего (перебивает, не скрывая сарказма): Уточните. Слишком мало данных.

Яффе Прошу прощения. Я упустил из виду…

Впервые маэстро видит гематра смущенным. Искреннее это смущение, хладнокровный наигрыш с целью войти в доверие или актерское мастерство, оформляющее смущение природное, но невидимое для остальных – Диего не знает, что именно он видит, и никогда не узнает.

Яффе (тоном учителя, хорошо знакомым маэстро с детства): ДНК, сеньор Пераль, это дезоксирибонуклеиновая кислота. Одна из трех основных макромолекул, ДНК обеспечивает хранение, а также передачу и реализацию генетической программы… Вы что-то хотели сказать?

Диего: Всего лишь то, что я вырос. Я давно не школяр, сеньор полковник. А вы, как ни крути, давно не учитель логики и математики. Я правильно понимаю, что рапира теперь – не просто изделие кузнеца? После восстановления на Хиззаце она – часть меня и в то же время часть роя?

Яффе: Я удивлен. (Демонстрировать удивление он считает излишним, обойдясь двумя словами). Да, вы все поняли верно.

Диего: Кровь на рапире – значит ли это, что рапира теперь еще и часть Карни?

Яффе: Я дважды удивлен. В юности вы не демонстрировали таких выдающихся способностей к логическому мышлению. Надеюсь, в этом есть и моя заслуга. Да, вы правы. Ваша рапира в данный момент – часть роя, вас и доньи Энкарны. Питай я страсть к художественным образам, я бы сказал, что ваша рапира – перекресток многих дорог. Как вы считаете, этот образ удачен? Сеньор Пераль, не надо. Вы смотрите на меня так, что вам позавидует и гематр. Я стараюсь непринужденно шутить, вы же – каменный гость.

Диего: ДНК, мар Яффе. ДНК Карни. Что это нам дает?

Яффе (оставив все попытки вести беседу, приятную для не-гематра): Информацию для воссоздания материального тела доньи Энкарны. Шанс на воскрешение. Нам исключительно повезло, что донья Энкарна порезалась вашей рапирой. Допускаю, что в этом инциденте кроется не только оплошность девушки, но и самостоятельное желание роя.

Диего (думая о своем): Сломанный клинок. Помните?

Яффе: Разумеется.

Диего: Обломок полз к эфесу. По снегу. Из последних сил.

Яффе: Да, я помню.

Диего: Выдираясь из сугроба. Извиваясь, как змея.

Яффе: Да. Вы слышите раздражение в моем голосе?

Диего: Нет.

Яффе: Тем не менее, я раздражен. Я все помню, сеньор Пераль. К чему вы рассказываете мне это заново?

Диего: Он почернел. Обломок почернел, стал вороненым. В чем тут дело?

Яффе: Наверное, рою не хватало энергии. Не забывайте, клинок – ничтожная часть роя, а мы говорим даже не о клинке, а об обломке. Черный цвет излучает минимум энергии, в отличие от других цветов. Если угодно, рой экономил на всем, на чем только мог. Здесь, в мире материи, он чувствует себя хуже, чем вы – в открытом космосе. Для него это «побег на рывок» в гораздо большей степени, чем для вас.

Диего: Художественный образ? В открытом космосе я превращусь в кусок льда. Если, конечно, я не буду лететь в составе колланта…

Яффе: Ничего художественного, сеньор Пераль. Вы в космосе умрете, а частица роя, заключенная в рапире, в мире материи остается условно живой – за исключением этого нюанса, мое объяснение было сугубо информативным.

Диего: Раненый. Тяжелораненый.

По лицу маэстро видно: он нашел определение, которое его устраивает.

Диего: Он полз ко мне, стремясь выжить. Иначе я бы выбросил сломанную рапиру на помойку. Нет, он спасал не себя – Карни. Память о ней, шанс на воскрешение, капельку ее крови. Святой Господь! Сумел бы я ползти куда-то в открытом космосе? Черный, обугленный, обессилевший?! Жалкий обломок, если бы не ты…

Яффе (коснувшись плеча маэстро): Вы бы отказались от этой авантюры? Да?

Диего: Теперь не могу. Не имею права.

VII.

– Я – это кто? – спросил Луис Пераль. – Учитель математики?

– Считайте, что я – это раса Гематр.

– В силе и славе? – не удержался драматург.

Он знал, что язык однажды погубит его.

За окном не смолкал грохот копыт. Гусары оккупационного корпуса все шли и шли, а может, это были уже не гусары, а имперские уланы, драгуны, кирасиры… Какая разница? «Виват!» – горланили они, разъезжая по Эскалоне так, словно всей оравой решили вписаться в одну-единственную улочку, ничем не прославленную, кроме пустяка: здесь ел свой скромный завтрак el Monstruo de Naturaleza, автор чертовой уймы смешных комедий. Виват! Слава мсье Пералю! Идущие на парад приветствуют шута! Золото шнуров, медвежьи шапки со шлыками, ментики из рысьего меха. Злой жеребец горниста. Все это там, снаружи, все это театр, грандиозный театр войны, а здесь – тусклая правда жизни: рамка гиперсвязи, и гематр в ней, гематр, когда-то притворявшийся учителем.

– Именно так, – кивнул мар Яффе. – В силе и славе. Извините, сеньор Пераль, мне надо идти. Разговор продолжит ваш сын, ему есть что вам сказать. Я прошу вас отнестись к предложениям дона Диего со всей серьезностью. Гипер оплачен по тарифу «без лимита», вы можете не стесняться во времени. Ваш сын не потратит и реала на беседу с отцом. До свиданья, мне пора.

Идан Яффе исчез из рамки. Пераль-старший увидел часть кабинета, принадлежащего человеку обеспеченному, и своего сына, стоявшего у окна. Диего барабанил пальцами по подоконнику. Подойти к рамке он не спешил. Казалось, он боится предстоящего разговора. Ты похудел, мальчик мой, без слов сказал ему драматург. Осунулся, забываешь бриться. У тебя загнанный вид. Ты выглядишь старше обычного. Так выглядят к финалу «Колесниц судьбы» исполнители роли капитана Рамиреса. Они следуют указаниям режиссера: играть человека еще молодого, но усталого, привычного к крови, запутавшегося в милосердии и долге, а значит, живущего по принципу «год за три». Тебе достался хороший режиссер, мальчик мой, но скверная роль.

Золото шнуров. Лазурный мундир горниста. Серебро горна. Красные шлыки шапок. От воспоминаний о гусарах, вышедших из-под кисти ярмарочного маляра, Луису Пералю чуть не стало дурно. Наверное, потому что сын – нахохлившийся ворон – носил черное.

– Дон Луис, – Диего сделал шаг к отцу. Он сразу взял официальный тон: похоже, так ему было легче. – Дон Луис, выслушайте меня. Я знаю, что творится в Эскалоне…

– Ты собираешься прилететь? – спросил Пераль-старший.

И смертельно пожалел, что задал этот вопрос. Ничего не изменилось в позе сына, в его осанке, ни одна черта не дрогнула на лице. Тем не менее, если раньше перед Луисом Пералем стоял человек измученный, то сейчас драматург видел смертельно раненого. Автор чертовой уймы комедий отдал бы всю свою славу и правую руку в придачу, лишь бы язык его – Господь прокляни все языки Ойкумены! – никогда не произнес бы убийственных слов: «Ты собираешься прилететь?».

– Нет, – ответил Диего. – Не собираюсь.

– Это правильно, – дон Луис надеялся, что голос его звучит искренне. Он и впрямь считал, что это правильно, но слабак-голос мог подвести, сорваться без причины, слукавить на ровном месте. – На твоем месте я бы поступил так же.

– Меня обвинят в трусости, – безучастно произнес Диего. – Я знаю, обвинят.

– В чем мы не испытываем нужды, так это в обвинителях. Но если ты прилетишь в Эскалону, я обвиню тебя в глупости. Уж поверь, мое обвинение стоит миллиона чужих!

– Вы полагаете, дон Луис…

– Нет, – драматург перебил сына, чуя, что тот способен наговорить лишнего. – Ничего я не полагаю. Ну какой из тебя трус? Ты всегда был слишком прост для этого. Трусость требует расчета, я бы сказал, изящества, иначе она не смотрится на сцене. Ты же лез напролом, раскидывая декорации. Думаешь, я тебя осуждаю? Я завидую тебе, мальчик мой. Я горжусь тобой. Надеюсь, ты связался со мной не для того, чтобы я отпустил тебе грехи?

Я нарочно, без слов добавил Луис Пераль. Язвлю, гаерствую. Сыплю двусмысленностями. Хочу, чтобы ты видел: я не изменился, я такой же, как и раньше. Ты тоже не изменился, суровый дон Диего. Прямей рапиры, только менее гибкий. Чем ты занят сейчас? Чем бы ты ни был занят, это высасывает из тебя все соки…

– Грехи? – спросил Диего с серьезностью человека, чье чувство юмора сгорело в аду. – За отпущением грехов я пойду к священнику. Вам, дон Луис, я хочу предложить другое.

– Что же?

– Эвакуацию. Вас вывезут из Эскалоны в безопасное место. Любая планета по вашему выбору, расходы за казенный счет. Соглашайтесь, прошу вас.

– Казна гематров? – Пераль-старший рассмеялся. – О, это просто бог из машины! Он спускается на сцену с колосников, неся беднягам решение их проблем… Спасибо, дон Диего! К сожалению, я вынужден отказаться. Я останусь дома и досмотрю спектакль до конца. В этой постановке Луис Пераль – зритель. Неужели ты решил, что я откажусь от такой роли? От редчайшей для комедиографа роли?! Бог из машины – самый скучный финал из всех мне известных…

Ты не обидишься, добавил он молча. Ты знаешь меня лучше других, изучил от пяток до кончиков волос. Кому, как не тебе, известно: когда Луис Пераль превращается в Федерико, чьи реплики, даже наидобродушнейшие, жужжат роем комаров, слепней, полосатых ос, готовые в любой момент укусить зазевавшегося собеседника, и случается, кусают – в эти моменты я уязвимей младенца. Я тронут заботой, полон любви, я прячусь за рискованным остроумием, как за частоколом с заостренными концами. Не умею иначе, таким родился; нет, ты не обидишься, мой усталый, мой черный, мой строгий мальчик…

– Я умоляю, – сказал Диего. – Оставьте Эскалону.

Ради бога, услышал Луис Пераль в реплике сына. Ради всего святого, позвольте мне вывезти вас на Таммуз или Элул. Так будет легче вам, а главное, так будет легче мне. Чем бы я сейчас ни занимался, меня тянет домой. Если вы уедете, мнения злопыхателей утратят важность для меня. Если вы останетесь, они вонзятся в мою душу сотней отравленных стрел. Ваше присутствие в Эскалоне – яд на стальных наконечниках.

– Извини, – оставив игру, ответил Пераль-старший. – Прости меня, пожалуйста. Никуда я не поеду, здесь останусь. И ты не приезжай, не будь дураком. Береги себя, хорошо? Мне не хотелось бы переписывать финал для Монтелье.

– Что? – не понял Диего. – Какой финал?

– Счастливый. Ладно, забудь.

– Дон Луис…

– До встречи, дон Диего!

Драматург обеими руками взлохматил седую курчавую шевелюру, став похож на одуванчик, и против воли добавил:

– До встречи в лучшие времена!

– До встречи, – кивнул Пераль-младший. – В любые времена.

VIII.

– Не сомневайтесь, ваше благородие!

– И все же…

– Стерляжья ушица – самое оно-с!

– Не врешь, коверный?

– Как можно, ваше благородие? Только я не коверный, я половой…

Официант, которого в трактире по загадочным причинам называли «половым», только что под ноги не стелился. Плутоватый клоун, он был готов рассыпаться мелким бесом и вновь материализоваться в любом угодном барину месте – лишь бровью поведи! Раскопав в вирте «Табель о рангах», Крисп выяснил: «вашим благородием» на Сечене именуют офицеров от штык-юнкера в артиллерии до пехотного штабс-капитана. Обращение ему нравилось: солидно и с уважением. Как хитрюга половой срисовал клиента? Как вычислил, что тот «при погонах»? Хреновый из нашего благородия конспиратор, вздохнул Крисп. Одно слово: аналитик, крыса кабинетная. Штык-крыса, штабс-крыса, супер-обер-крысюк…

Половой превратно истолковал вздох клиента:

– Уха – объеденье-с! – он причмокнул для убедительности. – Стерлядь свежайшая, Митька прям с утречка изловил. Шеф-повар наш, Петр Лукич, по дедовскому рецепту варит! На петушьем бульонце с полбутылкой игристого! Моло́ки особнячком, в уксусном маринаде! Его высокопревосходительство генерал-губернатор Фруцкер премного хвалить изволили-с…

– Неси уху, оратор, – Крисп махнул рукой с такой вальяжностью, что генерал-губернатор Фруцкер сдох бы от зависти. Здешние манеры усваивались быстрей быстрого. – А для разминки… Дай-ка меню! Вот: холодец с хреном, селедочку, грузди в сметане…

– Отличный выбор, ваше благородие! – половой для форсу чиркал ручкой в блокнотике. По хитрой роже было видно, что для него не проблема с лету запомнить банкетный заказ человек на двести. – Груздочки из бочки, не чета фабричным! Сами собираем, сами солим, сами пьем, сами пляшем… Под грибки не решите ль водочки-с? Груздь без водки, что день без погодки…

Предложение выглядело соблазнительным. Правда, унтер-центурион Вибий намеревался сегодня поработать, а для этого требовалась ясная голова – основной инструмент аналитика. С другой стороны, всего одна стопка… «Одна! – дал Крисп твердый зарок. – И никакой второй! Ну, третьей…».

– Валяй, братец.

– Пивка-с? Легонького?

– Ну ты змей! Меню оставь, я горячее выберу.

– Сей секунд, ваше благородие!

Половой испарился с ловкостью призрака столетней выдержки. В ожидании заказа Крисп окинул взглядом трактирный зал. Несмотря на обеденное время, народу было мало. Компания бородачей за декоративным плетнём – купцы, не иначе; туристы с Бисанды: парень в сюртуке от кутюр и костлявая девица в шелковом комбинезоне; да, еще Веник со Шваброй пили чай с баранками, разместившись за угловым столиком по соседству. Эти двое сопровождали унтер-центуриона, как приклеенные. Телохранители, хмыкнул Крисп. Временами его подмывало проверить сладкую парочку в деле. Затеять ссору на пустом месте – да хоть с теми же купцами! – довести дело до драки, а потом отойти в сторонку, пока Веник со Шваброй будут драить бородачами полы и проверять на крепость стены трактира.

Чистое мальчишество, но ведь хочется!

Крисп извлек уником, активировал конфидент-режим и вывел в сферу свежие материалы: отчеты наблюдателей, записи с камер, густо понатыканных вокруг имения Пшедерецкого, где окопался коллант. Спецы пытались заслать рой нанокамер и в саму усадьбу, но вышла осечка: одолеть защиту, установленную аламом Яффе, не удалось. Приходилось довольствоваться записями с удаленных устройств. Ну да, вздохнул Крисп. На алама работают не просто невидимки, и даже не просто высокопрофессиональные невидимки. При желании гематры зачистили бы окрестности усадьбы от средств слежения, что называется, «в ноль». Лично я на их месте так бы и сделал. Великий Космос! Носи я фамилию Яффе, я давно вывез бы всю шайку-лейку на Таммуз, в радушные объятия «Каф-Малаха» – и навсегда забыл бы о въедливых унтер-центурионах Вибиях!

Почему Яффе терпит соглядатаев, дразня их присутствием колланта на Сечене, Крисп понятия не имел – и не испытывал желания ломать себе голову этим вопросом.

В сфере побежали сухие строчки отчета. Синхронизировав текст с изображением, Крисп переключился на слоистое восприятие. Переключение далось легко – сказывались остаточные последствия «ванны с гематром». Сообщение о старте колланта он получил утром. Позже пришло второе сообщение: коллант вернулся на Сечень тем же составом. К счастью, приземлились коллантарии в стороне от имения, а значит, имелся шанс выжать из записей больше обычного.

– Извольте, ваше благородие! Груздочки, селедочка!

– Сгинь!

– Водочка с ледника-с…

Крисп бешеной собакой зыркнул на полового – и тот картинно всплеснул руками, испарился в «ейн момент», извиняясь за беспокойство.

«Старт колланта в составе девяти известных фигурантов, включая объект «Маэстро», зафиксирован в 06:57 утра по местному времени с заднего двора усадьбы А. Пшедерецкого (см. схему и видеозапись).» Собственно, этим унтер-центурион и был занят: смотрел запись старта с наложенной на нее объемной схемой имения. Съемка велась с расстояния более трехсот метров, но Крисп дал увеличение до десятипроцентного размытия и без проблем опознал всех участников спектакля. Стоят, пялятся друг на дружку. Тоска зеленая, скучища. Но вот коллантарии расслаиваются; бледная вспышка – так горит тополиный пух – и двор пуст.

Аккуратно взлетели, отметил Крисп. Даже снег не растаял. Он подцепил вилкой черный груздь – белая шапка сметаны набекрень – и отправил в рот. Вкусно! Глоточек водки, обжигающе ледяной, закусить селедкой, лучком… Облизав губы, он вывел в сферу запись приземления, втайне надеясь увидеть что-нибудь более интересное.

«…приземление колланта в прежнем составе зафиксировано в 07:24 утра по местному времени на расстоянии одна тысяча семьсот пятьдесят три метра на юго-юго-запад от точки старта (см. схему и видеозапись).» Коллант материализовался, считай, на раз, как кролик из цилиндра фокусника: заснеженное поле, проселочная дорога, на обочине возникают девять человеческих фигур. Объект «Маэстро» спотыкается, едва не падает. Кто-то – кажется, Пробус, гад мелкий – поддерживает его под руку. Жаль, лиц не рассмотреть: далеко. О чем говорят, не слышно. Надо велеть спецам, чтобы поставили дополнительные камеры.

Судя по всему, коллант покружил в окрестностях Сеченя и вернулся – слетать к другой звездной системе за это время они бы успели разве что в фантастическом фильме для умственно отсталых. Пассажира не взяли: объект «Маэстро» теперь не пассажир, а коллантарий. Что вы делали на орбите, красавцы? Прогуливались? По большому телу соскучились? Если спросить – так и ответят. Это версия для наивных дурачков, а не для супер-обер-крысюка Вибия. Похоже, алам Яффе ставит эксперименты…

Он чуть не въехал локтем в тарелку с благоухающей ухой. В какой момент тарелка возникла на столе, кой черт (ангел?) ее принес – этого Крисп не заметил. Он оценил таланты плута-полового – хоть сейчас в разведчики зачисляй! – и решил удвоить чаевые. Парень их честно заработал: расторопностью, а также правдой-истиной – уха оказалась восхитительна. Вспомнив, что хотел заказать второе блюдо, Крисп наскоро пролистал меню и щелкнул пальцами:

– Завиванец из телячьей вырезки!

– Соус? – донеслось из пространства. – Грибной, сливочный, брусничный…

– Сливочный.

– Будет сделано, ваше высокоблагородие!

Поздравив себя с повышением в звании, Крисп наложил маршрут возвращения коллантариев в усадьбу на карту с отметками следящих устройств. Есть! Точка, где они прошли в сорока семи метрах от замаскированной камеры. Крисп перемотал запись и впился взглядом в голосферу, добавив громкости. Лица, отметил он, не радостные. Если это был эксперимент, он с треском провалился. К досаде унтер-центуриона, коллантарии возвращались в усадьбу молча. Было слышно только, как скрипит снег под ногами. Люди удалялись, скрип снега затих, и Крисп собрался выключить запись, когда прозвучало:

– …не отчаивайтесь… в следующий раз…

Он прослушал эти слова трижды. Четырежды! Двадцать раз подряд! Меломан так не слушает арию премьер-тенора, как Крисп Вибий внимал обрывку случайной реплики. Больше ничего разобрать не удалось, он даже не сумел определить, кто сказал про «следующий раз», но сказанного хватило с лихвой. Догадка превратилась в уверенность: эксперимент! И коллантарии планируют его повторять до победного конца.

Или просто до конца – это как получится.

– Где мой завиванец?

– Вы его съели-с, ваше высокоблагородие…

– Съел?

– Так точно-с! Подать добавку?

Твою декурию, изумился Крисп. Он ничего не помнил про завиванец. И про пиво, которого в кружке осталось меньше трети. И про водку, которой не осталось вообще. Ты, сказал он себе. Ты, супер-обер-крысюк! Ты видишь, что части головоломки начали вставать на места? Что они строятся на плацу, ожидая твоей команды?! Тогда, в ду́ше с голым умником Яффе, ты лишь предполагал. А сейчас? Шевели усами, скаль зубы – глядишь, вцепимся во что-то повкусней завиванца… Яффе нужен этот коллант. Этот, и никакой другой. В изначальном составе, как при старте с Террафимы. Девчонка сыграла в ящик, тут ничего не попишешь, но за остальных Яффе удавится. Например, за Пробуса с тузиком. Суть и цель эксперимента? Ладно, не все сразу. К целям мы еще вернемся. Почему именно этот коллант? Особый? Пассажирский?! Наверняка у Яффе есть и другие пассажирские колланты. Если нет, их несложно создать. Уникальный состав? В чем выражается уникальность? В подборе коллантариев? В объекте «Маэстро»?! Случайно ли он выходил сегодня в большое тело? Был пассажир, стал коллантарий… Куда ведет эта кривая дорожка? Куда бы ни вела, объект «Маэстро», похоже, стал любимчиком мар Яффе.

Допустим, ты ошибаешься, сказала логика. Помнишь, как ты упрямо считал объект телепатом? Что, если маятник в мозгу нашего высокоблагородия качнулся в другую сторону? И супер-обер-крысюк Вибий готов приписать объекту любые супер-пупер-таланты, которыми объект в упор не обладает?!

Крисп глянул на браслет-татуировку. До отлета «Мизерабля» оставалось сорок две минуты. Отлично! Не придется ломиться через гипер.

– Яффе откажется, – пять минут спустя заявил Марк Тумидус.

Соображения Криспа он выслушал, не перебивая.

– Откажется? Чудесно! Отказом он подтвердит мои предположения, – сперва Крисп хотел сказать «наши предположения», но в последний момент передумал. – Я в них уверен, но лишнее подтверждение только на пользу. Объект – варвар. Никто, и звать никак. Коллантарий? Яффе таких сотню за месяц настрогает. Если верны эти выводы, гематр согласится. Но если объект «Маэстро» – стержень эксперимента, ключевой элемент…

– Действуй, боец, – кивнул Тумидус. – Готовь запрос.

IX.

– Маркизат, – вслух произнесла Джессика.

Там его маркизат, вспомнила она. Маэстро сказал о Пшедерецком: «Он спешит в Бравильянку, там он нужнее. Там его маркизат…» Гематры логичны, но не всеведущи. Джессика Штильнер понятия не имела, что значит слово «маркизат». Судя по конструкции слова, как структурной единицы языка, это нечто – частная собственность? территория? права и обязанности? – принадлежащее маркизу. О маркизах Джессика знала, что это ученый титул на Ларгитасе: в Ойкумене он соответствовал званию экстраординарного профессора, занимающегося смежными областями наук. Собственно, расшифровку титула ей первым поведал родной отец, профессор Штильнер, которому решением Королевского совета Ларгитаса за особые заслуги был присвоен титул маркиза.

– Да ну, ерунда на постном масле…

Антон Пшедерецкий в свободное от фехтования время так преуспел в смежных областях наук, что его заслуги высоко оценил Королевский совет Ларгитаса? Гематрийская логика, унаследованная Джессикой от матери, категорически отказывалась признавать за этой версией право на существование. Бурная эмоциональность, подарок отца, оперировала жестами, по большей части неприличными. Стыдитесь, велела логика страстям. Вот, смотрите: на Ларгитасе – барон, виконт, граф. На Хиззаце, в университете Бунг Лайнари: приват-доцент, доцент, адъюнкт-профессор… Стоп! Барон, граф! Отец на Сечене приятельствовал с графом Мальцовым…

Дальше все было проще простого. Проложив столбовую дорожку от титула ученого к титулу дворянина, Джессика мгновенно пришла к пониманию слов «маркиз» и «маркизат». Кто другой сказал бы, что еще проще было бы залезть в вирт, на поисковый сервер, но вход в вирт и голосовой запрос заняли бы у Джессики целую минуту, если не полторы, в то время как рассудок гематрийки решил вышеупомянутую задачу за полторы секунды. Реплика про ерунду еще висела в воздухе, а девушка уже пришла к финальным выводам.

Вот теперь милости просим в вирт:

– Террафима, Бравильянка, маркизат!

Результат Джессику разочаровал: ни одного упоминания о Пшедерецком. В окрестностях Бравильянки располагались три маркизата: Дос-Угас, Фронтейра, Кастельбро. Похороны, встрепенулась Джессика. Похороны невесты сеньора Пераля! Надпись на надгробии: Энкарна де Кастельбро.

– Энкарна де Кастельбро!

Виртуальный спиритизм сработал лучше лучшего: с объемного снимка на Джессику глядела покойница. Снимок был сделан в театре, во время представления: часть кадра занимала сцена, расположенная на заднем плане, и актер в короне, съехавшей набекрень. Искать другие снимки Джессика не стала: зачем?

– Маркиз де Кастельбро!

На нее смотрел Антон Пшедерецкий.

– Ошибка! Повторяю запрос: маркиз де Кастельбро!

Пшедерецкий улыбался. Над ним гирляндой выстроились медальки с предыдущими маркизами де Кастельбро: мрачными, надменными. Поперек груди чемпиона перо-невидимка издевательски выводило: «Фернан Иньиго Энрике Мария Хосе, маркиз де Кастельбро, граф Эль-Карракес. Гранд Эскалоны 1-го класса, с правом обращения к королю «мой кузен»…».

– Мой кузен! Ты слышала, Юдифь?

Юдифь слышала.

– Фернан Иньиго де Кастельбро, видео!

В вирте, этом хранилище галактического барахла, нашлась всего одна видеозапись. Ее сделал безымянный оператор-любитель на том же спектакле, во время которого фотограф поймал в кадр Энкарну де Кастельбро. Пшедерецкий (маркиз? дон Фернан?!) сидел в ложе рядом с аплодирующей доньей Энкарной (своей сестрой?!) и, кривя тонкие губы в улыбке, хлопал актерам – не ладонями, а кончиками пальцев. Звук от таких аплодисментов не вспугнул бы и муху. Судя по выражению лица Пшедерецкого, актеры должны были удавиться от счастья, что к ним снизошел гранд 1-го класса, имеющий право звать короля – его, понимаете ли, величество! – кузеном. Сказать по правде, Джессика никогда раньше не видела, чтобы Пшедерецкий вел себя в присутственном месте на манер высокородного хама.

У барьера, отделявшего ложу от партера, опустив руки на красный бархат, стоял пожилой мужчина в строгом камзоле без украшений. Гофрированный воротник из жестких белых кружев напоминал лаковое блюдо, отчего седая голова мужчины в свою очередь походила на кулинарный шедевр экстравагантного шеф-повара, приготовленный для банкета людоедов.

Звук был выведен в ноль. Сама не зная, зачем, Джессика прибавила громкости – и услышала, как голова на блюде в полной тишине произносит одно-единственное слово:

– Маэстро…

Маркиз, подсказала беспощадная гематрийская логика. Старый маркиз де Кастельбро с детьми. Фернану Иньиго Энрике Марии Хосе, графу Эль-Карракес, предстоит пережить сестру, похоронить отца, и лишь потом он из наследника превратится в сеньора, станет безраздельным господином маркизата под Бравильянкой. Выставив запись на круговой повтор, Джессика раз за разом проглядывала эпизод. Ученицу Эзры Дахана, способную выстроить поединок от начала до конца, ориентируясь лишь на исходную позицию соперника, интересовали аплодисменты молодого аристократа. Кончики пальцев вплотную к улыбке. Томное, еле заметное движение запястий. Плечи расслаблены. Локти твердо стоят на подлокотниках. Прямая спина…

Джессика уже видела этого человека. Он подарил ей шпагу перед отлетом. Его звали Антоном Пшедерецким, но ошибка исключалась – честь имею, дон Фернан, маркиз де Кастельбро. «Он был какой-то странный. Мне казалось, что я не узнаю́ его. Называл меня сеньоритой…».

Близнецы, предположила логика.

У логики были здравые резоны. Джессика не любила подшучивать над приятелями, изображая Давида, но Додик частенько разыгрывал подруг сестры, являясь им как Джессика Штильнер. В прошлом году это привело к грандиозному скандалу – Тая Рубинади, отменная рапиристка, в постели предпочитала женщин мужчинам, оказывая Джессике знаки внимания: столь же регулярно, сколь и безнадежно. Додик, сукин сын, тайком от сестры уступил Тае, притворяясь, что делает рапиристке грандиозное одолжение – и в итоге, черт бы побрал Додиково чувство юмора, довел несчастную до нервного срыва.

– Близнецы? Что скажешь, Юдифь?

Юдифь промолчала.

И то верно, согласилась Джессика. Спортсмен и гранд, внебрачный и законный, выросли на разных планетах, живут разной жизнью, но изредка встречаются, чтобы разыграть доверчивую простушку? Луис Пераль пришел бы в восторг от этого сюжета. Пьесы пьесами, но розыгрышем здесь и не пахло. Опять же, Пераль-старший специализировался на комедиях, а Джессика чуяла, что назревает драма, если не трагедия. Сейчас девушке очень хотелось быть настоящей, чистой гематрийкой, чтобы разобраться в происходящем только с помощью ледяной бритвы рассудка, без участия взбалмошной орды чувств.

Она понимала, что вот-вот совершит глупость, и не могла остановиться. «Шпага. Он подарил мне наследственную шпагу…» И следом, как очевидный вывод: «Он полагает, что не вернется. Не вернется вообще, никуда, совсем…» Почему он подарил шпагу мне, спросила Джессика логику. Если он хотел отдать шпагу маэстро, если знал, что тот не возьмет – почему я?

При чем здесь я?!

Дура, ответила логика. Не ты дура – я. Близнецы? Ничуть не бывало. Это раздвоение личности, девочка. Натуральное диссоциативное расстройство идентичности, и не спорь со мной. Тяжелая эмоциональная травма в раннем детстве, или экстремальное насилие, и диссоциация зашкаливает. Он видел в тебе себя – чувства варвара и разум гематрийки в одном теле. Ты – его надежда, дурочка ты набитая.

Почему?!

В тебе эти противоположности более-менее уживаются и даже помогают друг другу. Значит, и его конфликт имеет шанс на благополучное разрешение.

Он и так вполне благополучен!

Откуда ты знаешь, спросила логика, и Джессика не нашлась, что ответить. Она просто взяла в руки шпагу семьи Кастельбро. В движении самый взыскательный зритель, будь он трижды знатоком театра, не обнаружил бы и толики пафоса. Джессика Штильнер умела брать оружие в руки без лишних красот. Решение, думала Джессика. Я ведь уже решила, да?

Она не знала, что много лет назад, сразу после освобождения близнецов из рабства у Гая Октавиана Тумидуса, легата ВКС Помпилии, Лука Шармаль, дед Джессики и Давида, обратился за консультацией к лучшим психирам Ойкумены. Ему порекомендовали маркиза – судьба умеет шутить! – Трессау с Ларгитаса. Но маркиз был стар, болен и не принял заказа, посоветовав обратиться к баронессе ван Фрассен, восходящей звезде пси-медицины, прошедшей спецподготовку на Сякко. Осмотр произошел без ведома Джессики и Давида – закон разрешал подобную меру в отношении несовершеннолетних, пострадавших от кратковременного рабства. После осмотра баронесса ван Фрассен отметила, что патологических нарушений не видит, а значит, радикального вмешательства не требуется. В дополнение к диагнозу она уведомила Луку Шармаля, что по косвенным признакам может предположить у Джессики в будущем образование пастырского синдрома с повышенной созависимостью и элементами угоднического поведения…

Если опустить научную тарабарщину, ван Фрассен предполагала в пациентке гипертрофированную склонность к спасательству. Помочь, вытащить из передряги, оказать услугу, собрать деньги на лечение… Так рубцевалась рана, полученная в результате пребывания в рабстве. Отдайте внучку в спорт, сказала баронесса. Силовые виды; еще лучше, какие-нибудь единоборства. Это перенаправит эмоциональные потоки, распределит их, уравновесит.

Нет, ничего этого Джессика Штильнер не знала. Тайна, думала она, сжимая шпагу. Чужая тайна. Маэстро в курсе, но он будет молчать. Дон Фернан – брат его невесты, родич, близкий человек. А главное, я не нужна здесь, на Сечене, я лишняя…

Еще вчера, только-только прилетев и увидев маэстро, она поняла, что перед ней – человек, целиком поглощенный какой-то задачей. Непосильной задачей, невозможной и жизненно необходимой. Словно потребовалось взвалить на плечи целую планету, и крутись как знаешь! Вся пластика Диего Пераля криком кричала об этом. Присутствие Джессики, ринувшейся защищать маэстро от посягательств Великой Помпилии, мешало выполнению поставленной задачи. В первую очередь мешало потому, что она, Джессика Штильнер – женщина. Коллантарии-женщины не мешали, а Джессика – да, и точка. Раньше Джессику обрадовало бы такое неравнодушие маэстро к ее особе, но сейчас она даже не стала доискиваться до причин.

– Один билет до Террафимы, – скажет Джессика через пять минут и двенадцать секунд, глядя на заставку космопорта в сфере коммуникатора. Ей будет слегка неловко перед братом, которого она сорвала с Китты, но Джессика решит, что с Додиком она разберется позже, когда все наладится. – Класс люкс. Со мной будет домашнее животное. Разрешение на транспортировку оформлено. Какое животное? Рептилия, королевская кобра. Не беспокойтесь, она бесконфликтна. Юдифь, ты бесконфликтна? Полагаю, она проспит всю дорогу. Да, еще холодное оружие. Оформите пломбировку на время рейса. Нет, только холодное. Уверяю вас, больше ничего и никого! Счет вышлите на этот номер…

Баронесса ван Фрассен не ошиблась в диагнозе.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Кончита:

Я смущаюсь!

1-й репортер:

Сеньорита! Дело будет шито-крыто, Все тип-топ, крутое шоу…

Кончита:

Я стесняюсь!

2-й репортер:

Хорошо же! У стеснительных красоток Рейтинг крепкий и высокий!

Кончита:

(с подозрением).

Рейтинг?

3-й репортер:

Есть такая штука, Без неё не жизнь, а мука, Если ты умом не вышел, Рейтинг подними повыше, Если ты урод порою, Рейтинг пусть стоит горою… Как у нашего поэта С этим делом?

Кончита:

Дело это У него стоит покамест, Если помогать руками…

Репортеры:

Мы поможем! Мы подскажем! Мы и снимем, и намажем, И поддержим, и направим, И ускорим, и восславим, Воплотим и в сталь, и в камень, Языком, душой, руками, Завернем и в шелк, и в ситец – Только, детка, согласитесь!

Кончита:

(решается).

Ах, теряю честь свою! Что же дать вам?

Репортеры:

Интервью!

Глава пятая. Кое-что о любви.

I.

– Вы уверены, что она нас найдет?

С опозданием Диего понял, сколь двусмысленно прозвучал его вопрос. Кто «она»? Разумеется, маэстро имел в виду Карни. Но для коллантариев слово «она» вполне могло относиться и к флуктуации, рою космической мошкары, и к стае хищных жаб.

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

– Правда?

– Конечно. До сих пор же находила?

Пробус был сама уверенность. Лишь подергивался уголок рта, да под глазом билась, трепетала синяя жилка. Улыбка? Гримаса? Нервный тик? О да, вопрос оказался не только двусмысленным, но и дурацким. Интересно, а кого имел в виду Пробус?

Маэстро насиловал собственный рассудок. Пытался сосредоточиться на пустяках, отвлекал себя игрой слов, случайными мыслями, пустыми разговорами. За всей этой мишурой в глубине души крысой в норе притаился страх. Все закончится хорошо, а значит, плохо. Они вернутся на Сечень, живы-живехоньки, пойдут пить чай или водку, лягут спать в постели со свежим, хрустящим бельем, с головой накроются одеялами, пуховыми одеялами в сатиновых пододеяльниках, детской защитой от демонов, притаившихся в платяном шкафу – предатели, лжецы, они окунутся в плотскую жизнь, как купальщица в озеро, а Карни останется здесь, в лживой иллюзии, в плену дьявольского театра, скрывающего черную адову бездну за раскрашенным картоном небес, в глухих карманах сцены…

Второй раз в жизни у маэстро дрожали руки. О, стыд! Двадцать лет назад зеленый новобранец Пераль трясся накануне первого сражения, не зная, чего боится больше – смерти или позора. И вот сейчас он трясется опять, перед несомненным безумством – очередной попыткой воскрешения Карни. Новобранец, криво ухмыльнулся Диего. Воистину комедия: я – вечный новобранец. Кто рискнет назваться мастер-сержантом в деле, способном посрамить святых угодников и устрашить отважнейших героев? Отец, тебе нравится эта реплика? Проклятье, я выражаюсь, как премьер-любовник в провинциальной труппе! И вокруг меня под стук кастаньет пляшет блудливая красотка Кончита из самой знаменитой пьесы el Monstruo de Naturaleza, стучит каблучками, поет грудным контральто:

А любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем, Летает и смеется, и в руки не дается, Не взять ее никак! О Эскалона, красное вино!

– Отставить Сечень! – приказал вчера профессор Штильнер. Где профессор успел нахвататься словечек из военного лексикона, осталось загадкой. – Слушай мою команду! Вы следуете на Хиззац. Туда, куда летели изначально, после старта с Террафимы. Задача ясна?

– Хиззац, так Хиззац, – пожал плечами рыжий. Невропаст глядел в стол с таким напряженным вниманием, словно хотел взглядом провертеть в столешнице дыру. – А на кой черт нам туда лететь? Пляжами баловаться?!

Коллантарии нервничали. Кусали губы, отворачивались друг от друга, изо всех сил старались не задеть плечом или рукавом человека, стоящего рядом; Диего – в особенности. Все прекрасно понимали: шансов вернуть девушку нахрапом, с первой же попытки, было с гулькин нос. Тем не менее, разочарование оказалось чрезмерным, прямо-таки оскорбительным, толкающим на скверные поступки. Коллант превратился в пороховой склад: брось искру – взлетит на воздух.

– Сеньор Пераль и сеньорита де Кастельбро стремились на Хиззац. Убедите девушку, что вы высаживаетесь на Хиззац.

– Как?! Мы уже сказали ей, что летим на Сечень.

– Я знаю, как, – прервал рыжего Гиль Фриш.

Продолжать гематр не стал. Расспрашивать его было бесполезно.

– Зачем? – спросил Диего.

Он тоже не стал развивать мысль. Громоздить одну ложь на другую? Эту роль маэстро уступал профессору.

– Хиззац для доньи Энкарны – символ успешного завершения путешествия. Надо использовать ее душевное стремление. Пусть она решит: все препятствия позади, вы у цели. Создайте ей максимально комфортные психологические условия…

Ей, подумал маэстро. А мне?

– Вы уверены, что это сработает?

– Уверен?! – взорвался профессор. Лицо его налилось кровью, бакенбарды встали дыбом. Научное светило превратилось в дворового кота, почуявшего соперника. – В чем тут можно быть уверенным?! Кто я вам? Господь Бог?! Это же феномен! Уникальная ситуация! Мы движемся вслепую, на ощупь, методом проб и ошибок…

Поговорили, в общем.

В финале Штильнер обрадовал всех известием, что на Хиззац в действительности лететь не нужно. Достаточно притвориться, и баста. В космосе донья Энкарна все равно не отличит одну планету от другой. Главное, вера. Вера, дамы и господа, горами движет. Обогнете Сечень, зайдете с черного хода, пейзаж вокруг изменится – вот вам, девушка, и Хиззац. Когда лететь? Прямо сейчас? Нет, завтра. Вы нуждаетесь в отдыхе. Молчать! Никаких возражений! Нервы, голубчики, нервишечки, нервулечки следует поберечь. Покой – вот в чем мы нуждаемся в первую очередь.

Вдали, из «Колесниц судьбы», несущихся по краю обрыва, эхом откликнулся битый палками Федерико, шут гороховый:

Нет покоя без встречи с милой, Нет покоя без блеска шпаги, Рай ли, ад ли, нигде покоя нет. Ах, где найти покой?

И вот теперь восемь всадников в компании безлошадного дикаря пробирались по каменистому, выжженному солнцем плоскогорью. Оно подозрительно напоминало Диего плато над Бухтой Прощания: бесплодное, все в известковых кавернах. Лошади ступали с величайшей осторожностью, их никто не подгонял. Даже астланин, что совершенно не было свойственно беспечному нраву Якатля, тщательно выбирал место для следующего шага – опасался подвернуть лодыжку, как это случилось с маэстро на памятном плато.

Нервулечки, гори они в аду, у всех были на пределе.

– Обратно поедем другой дорогой, – буркнул Пробус вполголоса. – Ну его в задницу…

Подбоченившись, координатор грозно обернулся на свой коллант: Пробус ждал возражений. Нет, спорить никто не захотел. Рыжий невропаст, и тот кивнул: плато раздражало даже его, заядлого спорщика.

Вместо крутого обрыва, какой нависал над Бахиа-Деспедида, впереди объявился пологий спуск. Глазам маэстро открылась цветущая долина: буйство зелени, лохматые шапки пальм торчат из кипени низовой листвы; пятна кармина, бирюзы и лимонной желтизны – тропические цветы, столь огромные, что их можно было разглядеть с любого расстояния.

Над цветами вились тучи мошкары.

Рой.

Старый приятель, улыбнулся Диего. Ну, здравствуй.

Карни медлила, но маэстро не сомневался: она возникнет в колланте с минуты на минуту. Рой умел учиться. Внезапность первых явлений девушки пугала коллантариев до полусмерти, и флуктуация это учла. Не надо бояться, говорила она на языке действий и поступков. Вот, видите? – я даю вам время привыкнуть. Девушка появится, когда вы будете готовы.

Вчера Карни тоже возникла не сразу.

«Ерунда! – сверлом ввинтился в сознание Диего сварливый голос профессора Штильнера. – Архичушь! Флуктуации, голубчик, не мыслят на людской манер. Да, рой ищет контакта с нами. Но у него принципиально иные мотивации, непостижимые для нас! Мы способны лишь предполагать…».

Пусть, согласился, а может, возразил Диего Пераль. Идите к черту, профессор, с вашими высоконаучными комментариями. Вы не бились с этим принципиально иным роем плечом к плечу, когда на коллант напала стая. Плечом к плечу – фигура речи, но ее поймет и гематр, а уж вы-то и подавно. Спасая нас, рой не жалел себя. У каждого свой побег на рывок, и Карни для роя – залог успеха. Плевать мне на его мотивации! Главное, он это делает.

– Ой, где мы?!

Проклятый Штильнер! Занятый мысленной беседой с воображаемым профессором, Диего снова проморгал момент, когда Карни возникла рядом. Лошадь под девушкой в испуге заржала, упираясь копытами в склон, чтобы не съехать вниз, в долину. Карни натянула повод, и кобыла, пятясь, выбралась на ровное место.

– Вы что, оглохли? Где мы? Вы же говорили…

Девушка наморщила лоб, вспоминая слова гематра:

– «Галлюцинативный комплекс стабилизировался!».

– Стабилизировался, – с истинно гематрийским спокойствием, чтоб не сказать, наглостью, кивнул мар Фриш. – Мы пролетели через червоточину.

– Червоточину?

– Она же «кротовая нора», она же подпространственный тоннель…

– Когда?

– …она же топологическая особенность пространственно-временного континуума…

– Когда, я спрашиваю? Где?!

– Только что. На подлете к Сеченю.

– Издеваетесь?

– Разве я бы посмел?

– Я и моргнуть не успела… Хлоп, а мы уже в другом месте!

– Переход был мгновенным. Мы все пережили то же, что и вы.

– Точно! Оглянуться не успел…

– Бр-р-рымс, и здесь!

– Разве так бывает?

– Хо-хо! В червоточине? Еще как бывает!

Коллантарии галдели стаей галок. Живописали стремительность перехода и хитрые кунштюки подлого племени червоточин. Мар Фриш готовился прочесть лекцию о свойствах «кротовин». На «отрицательной плотности энергии» его перебивали, и «квантовая гравитация» терялась в общем шуме, сходя на нет. За подобный спектакль Луис Пераль-старший уволил бы всю труппу без выходного пособия. Нет, Якатля оставил бы: дикарь счастливо ухмылялся, любуясь долиной. Рой исчез, растворился в море листвы цвета винной бутылки, но маэстро сердцем чуял: там он, дружище, никуда не делся. Ждет, наблюдает, готов прикрыть в случае чего. Не это ли прикрытие имел в виду мар Яффе, большой знаток вероятностей?

– Диего! А ты что молчишь?

Бездарность из бездарностей, худший актер театра, маэстро изо всех сил старался не сфальшивить, но понимал, что фальшь неизбежна. Отвращение, вздохнул он. Вот что я чувствую: острое, до тошноты, отвращение к самому себе.

– Да я и сам…

– Что ты сам?!

– Ничего не понял. Кстати, где мы? Кто-нибудь в курсе?

Пробус только и ждал вопроса маэстро. Он привстал на стременах, картинно обозрел окрестности из-под козырька ладони:

– Друзья! Друзья мои!

– Ну? – подыграл рыжий.

– Провалиться мне на месте! Это же Хиззац!

– Ну да?!

– Точно! Вот ведь повезло!

Диего всерьез испугался, что земля – или что тут вместо нее? – и впрямь разверзнется и поглотит Пробуса без следа. На их счастье, Вселенная приняла ложь помпилианца с отменным безразличием. Зато из Карни вышел зритель на славу: доверчивый и простодушный. Она вытянула шею, глядя туда, куда указывал координатор:

– Хиззац? Где?

– Да вот же он! Видите, дорогуша?

– Но там пустошь! А за ней какой-то горб…

– Этот горб и есть Хиззац.

– Но ведь Хиззац – это планета!

– Мы с вами под шелухой, голубка моя. Помните?

– Галлюцинативный комплекс?

– Умница! Я горд знакомством с вами!

– А вот я как съезжу вас по физиономии! Будете знать, как насмехаться!

– Я? Над вами? И в мыслях не держал…

– А можно мне… Ой!

– Что с тобой?!

Повинуясь приказу бедер и коленей наездника, жеребец Диего прянул вперед. Оказавшись вплотную к замершей в седле Карни, маэстро схватил девушку за руку, словно опасаясь, что дочь маркиза де Кастельбро вот-вот исчезнет.

По правде сказать, именно этого он и страшился.

Перед Диего распахнулся космос. Центральная звезда системы истекала животворным теплом, ее лучи пронизывали коллант насквозь. Что-то задерживалось, копилось, наполняя волновое тело силой: упругой, бурлящей. Бело-голубой шар Сеченя обрел новые оттенки – золота и изумруда; планета, стыдливая танцовщица, куталась в кисею атмосферной дымки. Товарки Сеченя, кружась деликатным кордебалетом, походили на шары из прессованного угля с редкими блестками слюды. В системе закручивались, пересекались, накладывались друг на друга эфирные эманации, заполняя собой все видимое пространство без остатка. Маэстро смотрел, как зачарованный, пока с опозданием не осознал: Карни видит то же самое! Ей не потребовалось касаться спутников-коллантариев: она захотела – и увидела. Душа и плоть, всплыли в памяти слова профессора. В большом теле они едины. Значит ли это… Желание и воплощение, мысль и действие – неужели здесь они тоже одно целое? Не в этом ли суть жизни флуктуаций? В едином мыследействии? В блаженстве, к которому Диего Пераль лишь изредка приближался на пике куража, в острейшие моменты схватки, когда порыв, не успев оформиться в мысль, приводит в движение руку с клинком, когда исчезают дистанция и время, когда ты забываешь все и вся…

…что именно ты забыл сейчас?! Круазе, растерянно отвечает Диего, глядя, как шпага маэстро катится в знакомый угол. Я забыл круазе…

…и видит слезу на щеке дона Леона.

– Я научилась! Я умею! Сама!

Будь девушка не в седле, она бы запрыгала от восторга. Дон Леон, вспомнил маэстро. Слеза на щеке учителя. Влага на моей щеке. Давно и сейчас: единый миг. Он смахнул предательскую слезу, пока Карни не увидела. Непосредственность ребенка, переменчивость весенней погоды, восхищение, порыв… Это Карни, настоящая!

– Хиззац?

– Хиззац, – подтвердил Гиль Фриш.

– Какой красивый! Я не зря его выбрала!

– У вас прекрасный вкус, сеньорита.

– Чего же мы стоим?!

Карни тронула повод, намереваясь пустить кобылу обратно через плоскогорье.

– Не сюда, ласточка, – остановил ее Пробус.

– Почему?

– Лошадку пожалейте! Рытвины видите? Вы что, хотите, чтобы ваша красавица переломала ноги?

– Но нам ведь надо туда?

Карни указала на холм: фальшивый Хиззац.

– Туда, голубонька, туда. Но мы же с вами герои? Мы поедем по-геройски, в обход: дольше, зато надежней. И лошади нам спасибо скажут…

Пробус и мертвого уговорит, мрачно думал Диего, наблюдая, как девушка без возражений следует за помпилианцем. Мне бы его таланты! Проклятье! Язык мой – враг мой. Мне проще отрезать мерзкий язычишко ножом, чем трещать брехливой сорокой. А если не язык… Что тогда отрезать? Голову?!

Потеснив помпилианца, маэстро пристроился рядом с Карни. Испытывая смущение, для которого у Пераля не было ни одной внятной причины, опять взял девушку за руку. Коллант ехал по краю долины. Слабый ветерок нес ароматы цветов и влажной прели. Внизу, в хитросплетении зарослей, что-то двигалось, шевелилось. Я вижу, кивнул Диего. Рой, ты следуешь за нами. Оберегаешь, поддерживаешь, без слов намекаешь: все будет хорошо, у нас получится…

Хорошо, что без слов, отметил маэстро контрапунктом. Заговори рой – вдруг он окажется еще более скверным актером, чем я?

– На Хиззаце мы снимем дом…

– Бунгало.

– Почему бунгало?

– На дом у нас не хватит средств. То есть, может не хватить…

Планировать будущее, которое Диего звал прошлым – худшей пытки не изобрел бы и главный палач Эскалоны.

– Хорошо, бунгало! Ты найдешь работу…

– Охранником. Если повезет – помощником тренера…

– Почему не тренером? Ты же маэстро!

– Да, я маэстро…

– У тебя диплом!

– Диплом надо подтвердить…

– Ты подтвердишь! Я в тебя верю, мой ястреб!

Верю, вздрогнул Диего. Она верит. А я?!

– Ты подтвердишь диплом, и мы…

Ладонь Карни в его ладони начала таять. Стала бесплотной: туман под лучами солнца.

– Нет!

…а любовь мелькает в небе, Волну венчает белым гребнем…

Сечень. Снег.

Девять человек, включая Пераля.

Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.

II.

Гулкий удар в окно прервал нить размышлений Криспа, заставив молодого человека вздрогнуть. По стеклу, оставляя за собой влажный след, полз слизняк – лепешка мокрого снега.

– Ироды! Охламоны!

Крисп выглянул в окно.

– Ужо поймаю – ухи надеру!

К арке, ведущей со двора на улицу, с гиканьем и свистом неслась ватага сорванцов. Следом, обутый в монументальные валенки, грузно топал бородатый дворник. Внешностью дворник более всего напоминал гематрийский шагающий танк «Нефилим». Над плечом он занес орудие возмездия – совковую лопату на мощном древке. Не догонит, оценил Крисп. Не сильно и старается. Мальчишки скрылись в арке, дворник погрозил им вслед кулаком, произнес ряд слов, которые в письменном тексте обычно заменяются звездочками, и вернулся на исходную позицию, возобновив расчистку дорожки. Слизняк сполз на покатый карниз, замер в нерешительности – и соскользнул вниз, пропав из глаз.

Крисп прошелся из угла в угол. Пушистый ковер с узором из цветов и сказочных птиц гасил звук шагов. Теплый – никакого подогрева не надо! – ковер был приятным на ощупь. На съемной квартире Крисп быстро привык разгуливать по гостиной босиком. Квартиру они сняли вдвоем с Эрлией. Квартира есть, Эрлии больше нет. А гематры прекрасно осведомлены, где унтер-центурион Вибий остановился и чем занимается. Можно перебираться в имперское представительство – гостевых апартаментов там хватает.

Я остался, подумал Крисп. Почему?

Он и сам не знал.

Мысль, прерванная ударом снежка, мерзавка такая, сбежала с концами. Крисп вернулся к столу, навис над голосферой с застывшим «стоп-кадром». Отхлебнул холодного чаю из граненого стакана в серебряном подстаканнике – чудесное приспособление встречалось только здесь, на Сечене. Нет, мысль не возвращалась. Тогда Крисп рискнул восстановить цепочку рассуждений в надежде, что та приведет его к беглянке.

Итак, факты.

Коллант совершил новый рейс. На планете коллантарии отсутствовали тридцать четыре минуты – на семь минут дольше, чем во время предыдущего полета. Точка старта – прежняя, точка приземления – полтора километра на северо-запад. Судя по угрюмым лицам коллантариев, попавших в поле зрения камеры, вторая попытка закончилась не лучше первой. И еще – «Хиззац». Единственное слово, какое Крисп сумел разобрать. Планета, куда коллант, изначально стартовав с Террафимы, доставил объект «Маэстро».

Далее, Яффе и участники колланта минимум дважды встречались с профессором Штильнером, доктором теоретической космобестиологии и автором теории энерговолновых взаимодействий в колланте. Возможно, поэтому коллант до сих пор торчит на Сечене: здесь обретается научное светило, в чьих консультациях нуждается мар Яффе. Вытащить строптивого профессора на Таммуз или Элул – та еще задачка! С досье на профессора Крисп успел ознакомиться, а значит, имел представление о золотом характере светила.

И наконец, час назад у Криспа состоялась беседа с аламом Яффе.

– …услуга за услугу. Мы пошли вам навстречу, вернув Пробуса и его астланина. Теперь мы ожидаем от вас того же. У нас есть ряд вопросов к Диего Пералю в связи с известными вам обстоятельствами. Разумеется, под гарантии неприкосновенности. Если нужно, письменные. Господину Пералю не причинят вреда: ни ментального, ни физического…

Он не ожидал, что это будет так трудно: назвать объект по имени. Сохранять вежливость. Гарантировать безопасность человеку, чью голову Крисп с наслаждением продырявил бы выстрелом из лучевика. Лучше – из антикварного револьвера со свинцовыми пулями, чтоб мозги по стенкам… Великий Космос! Он справился. Назвал по имени, с приятной улыбкой. Дай Яффе согласие, и СБ Помпилии выполнила бы свои обязательства. Объект «Маэстро» никто не тронул бы и пальцем. Вероятно, объект мог бы умереть впоследствии от случайного пищевого отравления – скажем, через месяц или два. Или остаться в живых. Или… Пожертвуй мар Яффе объектом, и Крисп получил бы ответ на кое-какие вопросы сразу, не перекинувшись с «Маэстро» даже словом.

– Диего Пераль не является моим подчиненным. Обратитесь к нему лично. Если он решит встретиться с вами и дать показания…

Ловко, оценил Крисп. Гематр, как говорят мелкие уголовники, «соскочил с базара», не сказал ни «да», ни «нет». Дожать ситуацию? Связаться с объектом, сослаться на Яффе, предложить встречу? Скорее всего, объект откажется. Впрочем, из самого краткого разговора можно извлечь информацию: формулировка отказа, интонации, мимика. Складывать зернышки в закрома – хлеб с маслом аналитика. Крисп представил встречу с объектом и понял, что не сумеет себя заставить. Эту квартиру они сняли вдвоем с Эрлией. Квартира есть, Эрлии нет. Да, Яффе все объяснил: объект – коллантарий, особые ментальные свойства, объект защищался…

Нет, оскалился Крисп. Это выше моих сил.

– Вы могли бы на него повлиять. Мы же убедили Пробуса вернуться в коллант!

– Позвольте усомниться. Диего Пераль – не из тех людей, на кого легко повлиять. Но я готов передать ему, что вы желаете встретиться с ним для беседы.

– В таком случае – не стоит.

– Как скажете.

Яффе отключился, а Криспу потребовалось добрых пять минут, чтобы унять дрожь в руках, и еще десять – чтобы вернуть себе способность трезво мыслить.

Формально гематр ушел от ответа, но это уже не имело значения. Паззл сложился: привлечение профессора Штильнера, завуалированный отказ выдать объект «Маэстро», повторный выход колланта на орбиту Сеченя… Мар Яффе, считай, открытым текстом заявил: я провожу важные эксперименты, и объект в них – ключевая фигура. Как минимум, существенная. Значит, кровь из носу надо выяснить цель этих экспериментов. Цель, суть, методику. Жаль, нельзя похитить объект и вытрясти из него всю информационную требуху под психотропами. Еще лучше, при помощи телепата. Всегда найдется небрезгливый телепат без лишних моральных принципов. Такие ценят высокие гонорары и будут рады оказать услугу Великой Помпилии…

А потом – расстрелять!

…меня заклинило, признал Крисп. Как у Эрлии, объект превращается для меня в ходячую фобию, в идею-фикс. А он ведь в колланте не один. И вообще, если наблюдение за коллантариями на Сечене не дает ощутимых результатов – есть и другой путь. Большое тело! Вот же ты, вертихвостка-мысль, которую спугнул гадский снежок!

Большое, дери его под хвост, тело!

Даже не пытаясь унять возбуждение, Крисп опять забегал по гостиной. Он бормотал невнятицу, резко останавливался, взмахивая руками, словно крыльями – и вновь топтал ковер босыми пятками: птиц, цветы, узоры. Казалось, он – зверь на манеже, и укротитель подгоняет его хлыстом. Объявись кто сейчас в квартире, принял бы молодого человека за безумца. Ну конечно же, большое тело! Сечень – захолустье, дичь, глушь, но корабли сюда ходят регулярно. Значит, на орбите есть спутники, станции слежения, навигационные посты… А они работают не только в оптическом, но и в волновом диапазоне. Они должны были засечь коллант! Дайте, дайте нам эти данные: траектория, скорость, максимальное удаление, спектральные характеристики…

Все, что есть!

Упав в кресло, он в два касания вызвал диспетчера представительства Великой Помпилии – номер Крисп загодя вбил в «горячий список». Напоминать о себе, к счастью, не пришлось: настырный унтер-центурион успел примелькаться, и диспетчер сразу его узнал.

– Отправьте запрос в службу орбитального слежения Сеченя. Требуются данные наблюдений околопланетного пространства во всех волновых диапазонах за истекшие трое суток… Да, все! Зачем? Придумайте что-нибудь! Собираем материал для научной работы, нужна статистика… Какой работы? Да какой угодно! Это открытые данные, пусть делятся! Вот: «Динамика восстановления метрических характеристик континуума после РПТ-маневров внутри звездных систем»! Записали? Действуйте! Как получите данные, быстро пересылайте мне.

Ухмыляясь, Крисп откинулся на спинку кресла. С названием-то лихо получилось! А главное, задница чует: мы на верном пути. Данные, даннюлечки, даннюшечки…

Оглушительная трель дверного звонка ударила по нервам.

– Кого там черти несут?!

Черти принесли востроносого усача в форме: синие стеганые штаны и куртка, ремень с бляхой, меховая шапка с кокардой. На боку – сумка из скрипучей кожи, в руках – пакет со знакомой пломбировкой. Усач нервничал: его плотно зажали «в клещи» Веник со Шваброй. Сладкая парочка снимала квартиру на первом этаже, аккурат под апартаментами Криспа. Как они успели засечь и перехватить безобидного почтальона, оставалось загадкой.

Оперативники, с завистью подумал Крисп. Стоять босиком на пороге квартиры было зябко. Крисп переминался с ноги на ногу, в отличие от Швабры с Веником, обутых в ботинки на толстой подошве, и это служило еще одним поводом для зависти.

Физиономии скорохватов, и раньше не блиставшие особым оптимизмом, сейчас приняли и вовсе похоронное выражение. Оба красноречиво косились на пакет в трясущихся руках почтальона. Неужто ознакомились? Что там, внутри? Приказ на разжалование в рядовые? Бомба? Расстрельный приговор с посмертным поражением в правах?

– Прощения просим, – пискнул усач. С ловкостью профессионального шулера он выхватил из-под пакета бумажный бланк. – Не вы ли господин Вибий будете?

– Был, есть и буду.

– Душевно рад, – усач откашлялся, тщетно пытаясь придать себе хоть толику солидности. – Вам бандероль. Извольте расписаться.

О документах, удостоверяющих личность, почтальон даже не заикнулся. Крисп расписался в ведомости антикварной шариковой ручкой и тут же, прямо в дверях, вскрыл пакет. Секретные документы так не пересылают, значит – можно. Почтальон предпринял робкую попытку ретироваться, но Веник со Шваброй подавили мятеж в зародыше. Молодцы, оценил Крисп. Пусть ждет, кот усатый. Кто дурные вести принес? Кому, если что, голову рубить, как предки завещали?

В конверте обнаружился гербовый бланк. Стандартный микрочип был вшит в правый верхний угол.

«…присвоить… Криспу Сабину Вибию… внеочередное воинское звание обер-центуриона…» Подпись, голографическая печать. Из конверта в подставленную ладонь Криспа выпали новенькие петлицы с троицей орлов на каждой. Он поднял взгляд и едва ли не впервые увидел улыбки на лицах Веника и Швабры. Знали, сволочи! А стояли, как на поминках…

– Разыграли, гады!

Швабра подмигнула, Веник хмыкнул.

– Держи, любезный, – Крисп пошарил в карманах. – Заслужил.

– Благодарствую, барин! – почтальон чуть не плакал, глядя на золотой сеченский пятирублевик. Похоже, усач уже себя похоронил и теперь воскрес для запоя. – По гроб жизни!.. свечку поставлю, и детям закажу молиться, и внукам…

Топот бедняги затих этажом ниже. Хлопнула дверь подъезда.

– Я проставляюсь! В семь, «У деда Панаса».

– Так точно, ваше высокоблагородие! – гаркнули оперативники.

Вернувшись в гостиную, Крисп перечитал приказ. Надо же, обера дали. Круто! Полюбовался на петлицы: жаль, формы нету, нацепить не на что. Привыкай к новому званию, твое высокоблагородие! Что-то смутно мелькнуло в памяти, и на сей раз Крисп успел схватить юркое воспоминание за скользкий хвост. Половой. В трактире. Позавчера. Величал «вашим благородием», а под конец… Ваше высокоблагородие! Крисп взглянул на дату, стоявшую в приказе. Ну не мог, не мог половой этого знать! Хотел угодить клиенту, вот и повысил в звании…

Фаг!

С этой работой параноиком станешь, подумал обер-центурион Вибий.

III.

– Ну чего, чего вам не хватило?!

Всю дорогу Пробус молчал, как рыба. По колено проваливаясь в снег, коллантарии угрюмо брели по целине, выбрались на укатанный тракт, вернулись во двор усадьбы под причитания сердобольного Прохора – молчал Пробус, ни слова, ни полслова….

Прорвало его в столовой:

– Золотце! Что же вы творите?! Я, понимаешь, соловьем разливаюсь, под ноги ковриком стелюсь… Дамочку вашу убалтываю, вам, можно сказать, все на блюдечке – а вы?! Кто ее, в конце концов, должен спасать?!

– Ему сабля дороже бабы! – буркнул из угла рыжий.

– Точно!

– Таскает туда-сюда, как так и надо…

– Долго мы будем мотаться дерьмом в проруби?!

– По твоей милости, между прочим!

– Эй, ты вообще слышишь, что тебе говорят? Язык проглотил?!

Что-то произошло с Диего Пералем. С Диего, с усадьбой, со всем миром. Вселенная потемнела, словно все звезды, какие есть на кругах Господних, погасли в одночасье. Остался тонкий луч, идущий невесть откуда. Тонкий луч, и круг света во тьме, и маэстро в круге. Отец, подумал Диего. Он не знал, к кому обращается: к отцу земному или небесному.

Отец, твоя работа?

Диего (в круге света): И я это слушаю? И мой желчный пузырь не лопнул от ярости? Дома за такое обращение в лицо наглецу летела перчатка. В армии нож вонзался под ребра, без лишних формальностей. На рынке кулак выбивал хаму все зубы. А я молчу? Глотаю оскорбления?! Да, молчу и глотаю. Я заслуживаю неизмеримо большей кары, чем эти, в сущности, справедливые упреки. Я нелеп и смешон – шут, паяц, жалкий актеришка…

Тьма взрывается оглушительным хором:

– Да ты ее хоть чуточку любишь, а?

– Полегче, брат! Не любил бы, послал бы нас в черную дыру…

– Он бы послал! А мы бы пошли?!

– Ему наши проблемы по барабану…

– Значит, мало любит!

– Меньше, чем саблю!

– Ты о чем с ней говорил? Ты хрень какую-то нес!

– Ты ее в малое тело тащить должен! А ты что?!

– Навешал лапши на уши: бунгало, охранник, диплом…

– Я все слышал!

– Вы специально говорили о плотском? Обыденном?

– А ты его не выгораживай!

– О том, что интересует человека в малом теле? Хотели настроить ее на переход, да?

Диего (в круге света): Нет. Ни о чем таком я не думал.

– Настраивал он! Настройщик хренов…

Скрип двери.

В зыбком мерцании на краю Вселенной появляется профессор Штильнер. Снежинки тают в бороде и шевелюре профессора, превращая опоздавшего гостя в сеченского духа зимы – Морозного Деда.

Штильнер (машет руками): Продолжайте, продолжайте! Не обращайте на меня внимания!

Он не хочет мешать разбору полетов. Пытаясь стать незаметным, устраивается в кресле с львиными лапами. Кресло скрипит громче, чем дверь, жалуется на насилие. Профессор сопит, шмыгает носом; вспомнив, что надо бы снять шубу, выбирается из львиных объятий. Быть незаметным у него получается хуже, чем у слона в посудной лавке.

Сжалившись над профессором, мерцание гаснет. С ним исчезают и все звуки, производимые Штильнером.

Диего (в круге света): Вот так и я. Стараюсь, а толку – с гулькин хрен. Стать с Карни единым целым? Как?! Суфлер, подскажи! Как с рапирой? Когда мы на Хиззац высаживались, я о рапире даже не думал. Я знал, что она потеряна для меня, потеряна навсегда…

– Все вы, мужики, одинаковые! Козлы похотливые!

– А как до дела – только блеять и могут!

– Вы не правы.

– Это я не права?

– Это мы не правы?!

– Сеньор Пераль спас мне жизнь.

– Ну и что?

– Он не ожидал никакой выгоды.

– Так ты мужик! Да еще и гематр! Чего ж тебя не спасти-то?!

– Значит, можешь, брат?! Вперед!

– Тащи ее!

– Кончай эту пургу грузить: бунгало-шмунгало…

– Про любовь давай!

– Огонь. У нас на Тире говорят: любовь сродни внутреннему огню. Когда двое любят, их пламя становится единым. Это, конечно, метафора, ей аккумулятор не зарядить…

– Точняк, брат! Никакая не метафора! Вот у меня, помню, любовь была…

Диего (в круге света): Я встаю перед Карни на одно колено. У отца есть фарс «Ученица шута», там похожая сцена. Встаю на колено, объясняюсь в любви. Вокруг – коллантарии. Смотрят, слушают. Дают советы, подбрасывают реплики. Прерывают ценными указаниями. Люби крепче! Ярче! Звонче! Веселее, болван! Я люблю крепче, звонче и веселее. Я изъясняюсь белым стихом. В рифму, придурок! Я изъясняюсь в рифму. Строку короче! Я укорачиваю строй. Руку сюда, ногу туда! Боже мой, я на все согласен, если это поможет. Воскрешение? Меня забросают гнилыми помидорами…

Пробус: Вы уж постарайтесь, герой вы наш! Вы воевали?

Диего (в круге света): Воевал.

Пробус: Друзей спасать доводилось? Сослуживцев?

Диего (в круге света): Да.

Пробус: Вот! И мар нашего Фриша спасли, за что вам большое человеческое спасибо! Жизнью, понимаешь, рисковали! А тут и рисковать ничем не надо! Спасайте нашу деточку в полное свое удовольствие! С небес на землю! Соберитесь, настройтесь, вцепитесь в нее… Жаль, вы не помпилианец! Взяли бы ее в корсет, она бы за вами, как миленькая, побежала…

Света становится меньше. Его хватает только на лицо маэстро.

Диего: Корсет? Я не модистка. Я мало что смыслю в корсетах. Но я действительно ничем не рискую. Мне в колланте ничто не угрожает. Ни мне, ни Карни. По-настоящему я был счастлив всего один раз, когда с рапирой в руках стоял между Карни и стаей звездных бесов. Я делал то, что умею. А сейчас? Я выхожу в космос, как на задний двор усадьбы, и что? Вот она, Карни, рядом. Сердится, смеется, строит планы на будущее. Изумляется, наивно верит всему, что ей рассказывают. Она – живая. Мы вместе. Все хорошо. От чего ее спасать? Откуда вызволять? Видит Бог, ничего в этой жизни я не желаю так страстно, как воскресить Энкарну де Кастельбро! Здесь и сейчас, в бренной земной оболочке, я готов пожертвовать спасением собственной бессмертной души ради спасения тела Карни. Но под шелухой меня накрывает дьявольское наваждение: Карни жива. Значит, все хорошо.

Чей-то голос (в нем можно узнать голос Луиса Пераля, а может быть, самого Диего спустя много лет): Ты стараешься?

Диего: Я стараюсь.

Голос: Ты честен в своих попытках?

Диего: Я честен. Но фальшь…

Голос: Какая фальшь?

Диего: Я все понимаю умом. Но ума недостаточно! Ощущение благополучия, чувство, что Карни со мной, что кошмар закончился… Я не могу! Мне не превратить желание в действие! Я не обитатель бездн, у которых действие и желание – суть одно! О, если бы нам грозила опасность! Уводить Карни от погони, защищать, спасаться бегством, искать убежища на планете, в малых телах… Господи, пошли нам врага! Врага, от которого будет одно спасение – бегство на планету! Смилуйся, Господи…

Голос: Умей коллантарии читать чужие мысли, ты бы обрел врагов немедленно. И в куда большем количестве, чем надеялся.

Свет гаснет.

IV.

– Как мы уже сообщали, вчера войска генерала Лефевра с четвертой попытки взяли штурмом монастырь Сан-Хозе и захватили мост через реку Эрраби, завершив таким образом блокаду Бравильянки…

Жирный черный дым. Он лениво ползет над развалинами монастыря. Изуродованная ядрами башня бессильно щерится старческим оскалом, лишившись половины зубцов. Из пролома в стене свисает мертвец в грубой монашеской рясе. Левая рука оторвана по локоть. Камера дает приближение, чтобы зрители могли полюбоваться кровавыми лохмотьями плоти и белыми осколками кости.

Пальцы уцелевшей руки – синие пальцы с черными ногтями – закоченели на рукояти сабли. Мертвец так вцепился в ржавый обломок, словно от этого зависит его приговор на Страшном суде.

…Равнодушные шестерни перемалывают в кровавую кашу руки юного дона Фернана. Проходит год – и новые, подаренные Ойкуменой пальцы наследника рода Кастельбро сжимаются на рукояти шпаги…

«Где ты сейчас, молодой маркиз де Кастельбро? Сколько лёту с Сеченя до Террафимы? Ты уже в Эскалоне? Сумел добраться до Бравильянки? Нет? Проклятье, я должен быть рядом с тобой! Должен, но не могу. Святой Выбор, сожри тебя сатана! Выбор из двух зол, собор в Эскалоне, на площади Превознесения – я бывал там. Приходил, стоял, молчал. Никогда ни о чем не просил. Знал: что ни выбери – горько пожалеешь. Ты сам нашел меня, Святой Выбор: здесь, с изнанки черных небес Ойкумены. Я выбрал позор и жизнь. Нет, не свою! Своей жизнью я бы пожертвовал с радостью. И что же? Я выбрал, и бьюсь в каменную невероятность воскрешения, как в крепостную стену…».

Звенит гитара Шуко Кальдараса, доктора изящных искусств:

…у мужчины в душе смятенье, Путь мужчины – враги и войны, Где, скажите, найти ему покой? Ах, где найти покой?!

– …Развивая успех, войска генерала Лефевра перешли реку по захваченному ими мосту. Сейчас бой разворачивается в предместьях Бравильянки. Вы можете видеть, как идут в атаку «кровавые уланы», получившие свое прозвище не только за цвет мундиров…

Палят пушки с вершины холма за рекой. Рыжие вспышки выстрелов на миг разрывают плотную завесу порохового дыма, и та смыкается вновь. Картечь выкашивает виноградники вместе с прячущимися в них партизанами-герильяс. Горят оливковые рощи и фруктовые сады. Багровая лава уланов затапливает долину, приближается к неровной линии кустов и деревьев.

Сто шагов… пятьдесят… тридцать…

Залп! Скрывавшиеся в высокой траве стрелки встают на колено, разряжают мушкеты в имперских кавалеристов. С тридцати шагов промах исключен. Тяжелые пули буквально сносят авангард. Всадники вылетают из седел, лошади бьются в агонии. Топча раненых, мертвых и умирающих, вперед несутся те, кого авангард уберег, закрыл от пуль своими телами.

Залп! Вторая цепь стрелков ждала до последнего. Они палят с пятнадцати шагов. Атака увязает в мешанине ужаса: крик, хрип, истошное ржание, конвульсии содрогающихся на земле тел, конских и человеческих. Уцелевшие поворачивают назад, отступают, бегут. Редкие выстрелы вдогонку тонут в победных криках ликующих бравильянцев…

Дьявол пляшет на костях. Стучит кастаньетами:

…путь мужчины – огни да битвы, Цель мужчины – уйти достойным, Где, скажите, найти ему покой? Ах, где найти покой?

Вирт – дьявольский искус! Гореть в геенне тому, кто его придумал. И Диего Пералю, рыбке, клюнувшей на этот соблазнительный крючок – вместе с изобретателем. Шлюха-Ойкумена подобрала-таки ключик к маэстро, доселе равнодушному к ее бесчисленным соблазнам. Запись от дона Фернана, переданная Джессикой, сыграла роль другого крючка – спускового. Очень быстро маэстро выяснил: посредством уникома можно не только удаленно общаться и обмениваться сообщениями. Коммуникатор недаром назывался универсальным. Но из всего широчайшего спектра возможностей серебристой коробочки Диего Пераля сейчас интересовала лишь одна: прямой выход в вирт.

Это оказалось проще простого. Куда труднее было отыскать в безбрежном океане информации новости с Террафимы. Ойкумена жила своей жизнью, мало интересуясь локальной войной в диком варварском захолустье. Поиск по ключевым запросам выдал скудный улов. Однако Диего с маниакальным упорством, достойным лучшего применения, продолжил раскопки – ищущий да обрящет! Тематическая передача «Вихрь времен» все последние репортажи посвящала событиям в Эскалоне. От «Вихря времен» не отставал «Военкор». Плюс ежедневные сводки информагентства Лиги на Террафиме. Плюс пара «реконструкторских» ресурсов…

Все эти «плюсы», вопреки правилам арифметики, дали один большой жирный «минус»: Диего потерял сон. Вот и сейчас: два часа ночи, а маэстро намертво прилип к голосфере уникома.

– Несмотря на заявление генерала Лефевра о блокаде Бравильянки, имперским войскам не удалось полностью отрезать город от соседней провинции, также охваченной восстанием. Хотя все основные дороги, ведущие в город, перекрыты, с севера, через плоскогорье Монте-Кониферо, по контрабандным тропам в Бравильянку продолжают поставлять оружие, боеприпасы, продовольствие. Час назад наши камеры засекли вооруженный отряд численностью около пятидесяти человек, направляющийся на помощь защитникам города…

Ветер раскачивает верхушки корабельных сосен, превращая плоскогорье Монте-Кониферо в штормовое море. Под деревьями – мешанина теней и солнечных бликов. Камера ныряет ниже, скользит меж смолистых красновато-рыжих стволов. По тропе едет вереница всадников. Буйволиная кожа нагрудников, тусклый блеск запыленных кирас. Солнце вспыхивает на острие воздетой к небу пики, слепит глаза. Кто ты, богато одетый идальго на кауром жеребце? Не разглядеть лица под шляпой…

Дон Фернан?!

– …как сообщил наш специальный корреспондент, отряд, разминувшись с заслонами противника, благополучно добрался до Бравильянки и вошел в город со стороны предместья Лабарра…

«Искус превратился в запой. Как пьяница не в силах оторваться от вожделенной бутылки, так и я не могу заставить себя остановиться, выключить дьявольское устройство и завалиться спать. Завтра будет похмелье: красные от недосыпа глаза, гул в голове, вялость во всем теле…».

Насмерть всадник коня загонит, Сеньорита подметки стопчет, Не сойтись им на этом свете, Не сойтись им за краем гроба…

– Появление роя – хороший знак! – завил сегодня, вернее, уже вчера профессор Штильнер, когда коллантарии выдохлись и угомонились. – Это подтверждает мою основную гипотезу. Рой понял, что мы, белковые тугодумы, наконец пошли на контакт. Наши цели совпадают: воплощение общей части колланта в малом теле. Отлично, работаем! И рой, и мы движемся на ощупь. Но главное, что мы движемся навстречу друг другу!

Общая часть колланта, подумал Диего. Он старается подбирать слова, этот профессор. Они все стараются. Вчера, споря с Пробусом, рыжий сказал: «Волновой клон, воспроизведенный флуктуацией!» И прикусил язык, едва увидел, что я стою слишком близко, что я слышу их разговор. Они в курсе, что я варвар. Мало того, я – религиозный варвар. Они боятся, что я начну задумываться: Карни, не Карни, не вполне Карни, совсем не Карни, не моя Карни… Боже, они смешны в своих тревогах, а я даже не имею права их успокоить. Как им не объяснить мне, что такое волновой клон, так и мне не объяснить им, что для религиозного варвара Карни останется прежней под любым именем, какое даст ей наука Ойкумены.

– Сеньор Пераль, для успешного… э-э-э… воскрешения доньи Энкарны нам необходим более тесный энергоинформационный контакт с базовым роем…

– Зачем вы это ему говорите? – прервал профессора Гиль Фриш.

– Зачем?! – изумился Штильнер. – Пытаюсь объяснить, что происходит. Ободрить, в конце концов! Рано или поздно…

– Вряд ли сеньор Пераль многое понял из ваших высокоученых объяснений. А даже если бы и понял – как это ему поможет? Ваши выкладки бессильны, профессор. Успех нашего дела лежит в области чувств и переживаний, и в этом деле вы сеньору Пералю не помощник. Никто не помощник.

– А мы? Мы все?!

– Мы в лучшем случае попутчики. Сожалею, но это так.

У Штильнера отвисла челюсть. Гематр, отвергающий логические выкладки? Гематр, апеллирующий к чувствам! Это ли не чудо из чудес?! К чести профессора, он быстро вышел из ступора:

– Вы правы, мар Фриш. Признаю. Вы правы, а вот я, похоже, ошибся кое в чем. Не стоило обманывать донью Энкарну и выдавать Сечень за Хиззац. Вам нужно лететь на настоящий Хиззац, по возможности повторив ваш маршрут с Террафимы. Если не весь, то хотя бы бо́льшую его часть.

– Очередной бзик? – буркнул рыжий. – Девушка нам и так поверила.

– Вам нужно объяснение? Извольте! Если воспроизвести маршрут и обстоятельства вашего первого рейса с максимально возможной точностью, это вызовет у сеньора Пераля соответствующие психоэмоциональные переживания, способствуя…

– Хватит, профессор! – взмолился Пробус. Координатор поднял над головой руки, словно сдавался в плен. – Вы нас уморите! На Хиззац, значит, на Хиззац. Не все ли равно, куда? В нашем положении хватаются за соломинку…

Ночь упала, текут чернила, Встало утро, бела бумага, День мелькает пером гусиным, Пишет время, Господь читает…

«Соломинка. Пробус был прав. Как и все, я хватаюсь за соломинку – и боюсь, что она из тех соломинок, которые ломают хребет верблюду. Это все равно что оттаскивать себя за шиворот во время решающего выпада. Решимость и сомнения – два бешеных коня рвут меня на части. У этих коней есть другие имена: воскрешение и предательство. Если воскрешение сорвется, предательство лишится последнего оправдания. Есть ли вообще оправдания у предательства? Кто возьмется служить ему адвокатом?! Самоубийство – смертный грех. Да, я помню. Помню, черт дери! Эскалона – я хочу быть там, я не могу быть там, я не имею права хотеть быть там. Карни – я хочу, чтобы ты воскресла, я знаю, что мертвые не воскресают, я не имею права так думать. Господи, я схожу с ума! Два коня; два часа ночи, пять минут третьего. Спать! Бегом!».

…Стоп. А это что?

Проклиная свое безволие, задыхаясь от презрения к некоему сеньору Пералю, ничтожеству и тряпке, Диего ткнул пальцем в заголовок репортажа.

– …в столице жестоко подавлен голодный бунт горожан. Более трехсот мятежников прилюдно казнены. Глава миссии Гуманитарного Комитета Лиги на Террафиме обратился лично к императору Бонаквисте. В результате переговоров было достигнуто соглашение, и с завтрашнего дня Гуманитарный Комитет начнет целевые поставки продовольствия в голодающую Эскалону. Это должно снизить напряженность ситуации и предотвратить дальнейшее кровопролитие в городе…

Белый рыцарь – перо голубки, Черный ангел – смола геенны, Пляшут тени, безмолвен танец, Черен контур, бела известка…

V.

На мангале ночью жарили мясо.

Угли и зола в чугунном коробе лежали горкой. Их слегка, на два пальца, притрусило снежком. Утро выдалось солнечным, снег под лучами стрелял острыми, кусачими искрами. Казалось, в мангале до сих пор тлеет огонь. На бортике стояла забытая, недопитая на треть бутылка пива.

– Вы знаете, что ваша дочь улетела с Сеченя? – спросил мар Яффе.

– Да, – кивнул профессор Штильнер.

Подняв с земли ветку с обломанным наискось концом, он поворошил угли. Летом, в сухую погоду, зола поднялась бы облаком, заставив профессора кашлять и тереть глаза. Сейчас же ветка лишь чертила в остывшем пепле странные, лишенные смысла иероглифы. Прах, подумал Штильнер. И еще: прах к праху. И еще: почему же я хочу поднять прах из могилы, возродить вчерашний огонь?

С утра профессора мучила мигрень. Это значило, помимо давящей боли в затылке, мизантропию, философичность и полную антинаучность размышлений.

– И знаете, куда? – настаивал Яффе.

– На Террафиму. Давид связался со мной по коммуникатору.

– Вас, как отца, это не смущает?

– Что именно?

– Допустим, непоследовательность поведения. Ваша дочь только что прилетела на Сечень, желая защитить сеньора Пераля от рабства. И вот, она уже летит на Террафиму, вслед за господином Пшедерецким. Вы бы могли побеседовать с ней, повлиять…

Многоточие, обозначенное Яффе, было очень профессиональным. В ответ профессор поморщился. Он знал, что Яффе все поймет правильно: собеседник морщится от головной боли, а не от раздражения. Ну, чуть-чуть от раздражения. Самую малость. Яффе это тоже поймет и даже рассчитает процент.

– На что повлиять?

Яффе молчал. Он сказал все, что хотел.

– Зачем? – изменил вопрос Штильнер. – Вам нужно, чтобы Джессика осталась на Сечене? Рядом с Пералем? Как защитница от рабовладельцев? Или… О Господи! Вы что, до сих пор лелеете планы их брака?

Разговор не клеился. Гематр стоял у голой по зиме ивы, сунув руки в карманы длиннополого пальто. Воротник поднят, легкий намек на сутулость, неизменность позы – статуя, монумент Неизвестному шпиону, и даже губы шевелятся не по-людски. Я устал, вздохнул профессор. Я ничего не делаю, и я чертовски устал. Утомился от безделья – они стараются, воскрешают, из кожи вон лезут, а что есть у меня? Только советы, и те дурацкие.

– Нет, – ответил Яффе. – Сейчас уже нет.

– Почему? Что нарушило ваши матримониальные мечты?

– Выпейте, профессор, – Яффе вынул правую руку из кармана. На ладони гематра лежала белая капсула с синей полоской. – Не бойтесь, это простое болеутоляющее.

– Простое?

– Его нет в аптеках. Но оно действительно простое. Воды?

Из второго кармана Яффе достал фляжку. Штильнер не сомневался, что во фляжке вода, чистая вода. Предусмотрительность гематра была сродни божественному промыслу.

– Спасибо, я так.

Капсула проскочила легко, как по маслу. Профессор не ждал чуда, во всяком случае, в первые секунды, и изумился, почувствовав, что боль отступает, гаснет, улетучивается.

– Вы волшебник.

– Нет, я всего лишь хорошо считаю. Присутствие вашей дочери осложняло задачу сеньора Пераля. Ему необходимо сосредоточиться на одной женщине. С этой точки зрения, отлет Джессики с Сеченя – благо. Вариант брака мы рассмотрим позже, в зависимости от удачи или провала экспериментов с воскрешением. Надеюсь, вы не сочтете цинизмом мой подход к делу?

Фляжка вернулась в карман, Яффе застыл в прежней позе, глядя на лед, подтаявший у берега.

– Еще не знаю, – Штильнер пожал плечами. – Что дальше?

– Дело не в сеньоре Перале, и даже не в Джессике Штильнер. Дело в вас, профессор.

– Во мне?

– Вы беспокоитесь о своей дочери?

– Разумеется!

– И вы не остановили ее? В Эскалоне – война. Не знаю, что там понадобилось господину Пшедерецкому, но война есть война. Подобный экстрим-туризм чреват последствиями. Я хочу, чтобы вы, как и сеньор Пераль, целиком сосредоточились на эксперименте.

– Я сосредоточен.

– Вы переживаете за дочь. Это отвлекает.

– Что вы предлагаете?

– Хотите, я ее верну? У меня есть такие возможности. На Китту, Хиззац, куда скажете. На Сечень не надо: здесь Пераль, ему это помешает. Все будет выглядеть, как цепь случайностей. У Джессики не останется выбора.

– Вы любите своих детей? – вдруг спросил Штильнер. – Вы, гематры?

Яффе долго молчал. Статуя статуей, но кажется, вопрос профессора зацепил в аламе некую больную струну, ударил под дых. Впрочем, пауза могла быть и результатом сложного расчета.

– Не ваше дело, – наконец ответил алам. – Не ваше с вероятностью девяносто два процента ровно. Но я отвечу: да, любим. Вы имели возможность убедиться в этом лично.

– Нет, не имел. Эмилия умерла родами.

– Мои соболезнования. Я не хотел задеть вас.

– Я тоже. Итак, мы оба любим своих детей: как умеем. Не знаю, что включает в себя ваша любовь… Но я никогда не соглашусь управлять Джессикой, словно марионеткой. Когда они с Давидом получали паспорта, я был уверен, что мои дети возьмут фамилию матери. Верней, деда. Шармаль – это пропуск в высшие сферы. Не фамилия – платиновая безлимитная кредитка. И что? Они записались Штильнерами. Не останется выбора, да? Извините, я отказываюсь от вашего предложения. Давайте сменим тему, а?

Яффе шагнул ближе:

– Эффект взаимообмена у коллантариев, – произнес он тем же тоном, каким предлагал вернуть Джессику. – Наблюдались ли такие эффекты в обычных коллантах? Или только в пассажирских? Или это – уникальный случай, как и все, что связано с коллантом Пробуса, и причиной всему – воздействие флуктуации?

Штильнер в упор смотрел на гематра. Сейчас профессор был очень похож на самого Яффе, когда аламу задали вопрос про любовь и детей.

– Вы, профессор, при участии флуктуации добились того, что у ваших детей смешались генетические расовые свойства обоих родителей. Теперь представим себе включение флуктуации в коллант, как полноценного коллантария. Какие эффекты возможны при таком раскладе? У вас есть гипотезы? Предположения?

Сломав ветку пополам, профессор бросил обломки в мангал.

– Нет, – вздохнул он. – Лучше вернемся к теме отцов и детей. Тем более, что мы от нее и не уходили. Я добился, свойства родителей смешались… Вы читали «Руководство к сочинению комедий» Пераля-старшего? Я прочел, этой ночью. Известно ли вам, что комедия должна преследовать следующие цели: подражать поступкам людей, рисовать нравы общества и нравиться зрителю. Последнее особенно важно! Комедия обязана пробуждать воображение зрителя остроумными выходками, а также возбуждать его волнение изображением страстей.

– Обязана, – повторил Яффе. – Должна. Такой деловой подход к искусству обязательно даст результаты. Теперь я не удивляюсь популярности Луиса Пераля. Хотелось бы, чтобы и сын драматурга взял на вооружение эти два слова: должен и обязан. Тогда мы гораздо быстрее добьемся положительного результата.

Штильнер улыбнулся:

– Вряд ли. Весь трактат Луиса Пераля посвящен правилам. Это разумные, четко выстроенные, обоснованные правила. В особенности мне понравился призыв смешивать в одной пьесе трагическое и комическое, а также концепция мнимо счастливых финалов. Представляете? Мнимо счастливых! Но в финале «Руководства…», словно в насмешку над добросовестным учеником, Пераль-старший пишет следующее…

И профессор озвучил цитату под аккомпанемент вороньего грая:

– А я себя на всю страну ославил тем, что писал комедии без правил!

– Билеты, – ответил мар Яффе. В беседе с профессором гематр усматривал какую-то особую, сложноорганизованную логику, малодоступную прочим людям. Впрочем, судя по предыдущим репликам, Штильнер не уступал ему в нарочитой алогичности разговора. – Билеты на Хиззац для вас и для меня. Я уже заказал их. Отель тоже забронирован, не беспокойтесь. Мы, конечно, могли бы воспользоваться услугами пассажирского колланта, но я решил отказаться от этого варианта.

– Шутите?

– Ничуть. Я рассматривал вариант своего присутствия в колланте Пробуса, как наблюдателя и аналитика, и вашего, как консультанта. Если угодно, играющего тренера. И вместе, и порознь, самым тщательным образом.

– И что?

– Я пришел к выводу, что это нецелесообразно.

Задрав голову, профессор Штильнер уставился в небо. Бледное, жиденькое небо накануне весны. Нецелесообразно, подумал профессор. Жаль. Я хотел просить его об этом, но теперь не стану.

– Спасибо за лекарство, – сказал он.

КОНТРАПУНКТ.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Секретарь:

(докладывает).

Три тысячи храбрейших храбрецов, И всяк горой стоит за Федерико!

Герцог:

(озабоченно).

А что маркиз? Каков его отряд?

Секретарь:

Три тысячи подлейших подлецов, И каждый рот уже раскрыл для крика! Едва в мерзавца влепим мы заряд, А шпагою добавим, вне сомнений, Он завопит от ярких впечатлений, Чтоб замолчать навеки…

Герцог:

Очень рад Такому боевитому настрою. А что же наши воины?

Секретарь:

Не скрою, Их рты нередко изрыгают брань, Но эта брань бесчестит вражью дрянь, А значит, все ругательства – молитвы, Звучащие в канун великой битвы!

Герцог:

Пожалуй, и маркизовы орлы Для нас немало припасли хулы…

Секретарь:

(с пренебрежением).

О, их хула – весенний теплый дождь! Ты от врага лихих проклятий ждешь, Ты жаждешь брани искренней и длинной, Но если враг – дикарь и сумасброд, Он грязной чушью наполняет рот, Как рыночный дурак – размокшей глиной, И пусть наш враг ретив, свиреп и зол, Он сплюнет грязь себе же на камзол!

Герцог:

Отличный образ! Вы случайно…

Секретарь:

Да! Поклонник я сеньора Федерико, И сам себе шепчу порою: «Ври-ка! Изящней ври! Изысканнее ври!» И сразу все сжимается внутри, И я уж не чиновник, а поэт, И я…

Герцог:

Так вы сейчас соврали?

Секретарь:

Нет! Мой принц, пусть враг вонзит в меня ножи, Когда я вам скажу хоть слово лжи!

Герцог:

Похвально! Значит, воинства равны, Коль не глядеть с моральной стороны. Я – идеал, а враг мой – плут и враль, Такая вот расхожая мораль Готова, лишь заполучив реал, Лечь под любой настырный идеал. При равных силах будет равным спор… А кто у нас в союзниках?

Секретарь:

Сеньор! За нас взвод академиков горой, С Хиззаца политический герой, Полк репортеров, блиц-канал вестей, Продюсер «Ойкумены новостей», Филологов четырнадцать колонн, Ведущих телешоу батальон, Еще правозащитников орда, Не знающих пощады и стыда, Сто либералов с десяти планет, Шесть демонстраций плюс один пикет, Петиция в защиту – сущий бред, Но два мильярда «да» и сотня «нет»! С такой армадой мы уже, вот-вот, Дорога нас ведет…

Герцог:

(удрученно).

На эшафот!

Глава шестая. Господи, пошли мне врага!

I.

– Добрый день! Луис Пераль – это вы?

– К вашим услугам, сеньорита! – из кресла, запахивая домашний халат, с некоторым усилием поднялся седой, кучерявый как барашек, мужчина. – Приказывайте! Достать звезду с неба? Нырнуть за черной жемчужиной?

– Н-нет, – Джессика опешила от такого напора. – Не надо…

– Я хотела доложить, – буркнула служанка, топчась за спиной гостьи. – Да разве за ней угонишься, оглашенной? В мои-то годы…

От служанки густо несло едой. Рукава ее были закатаны по локоть, обнажая пышную, но мускулистую плоть. Повариха, сообразила Джессика. Шеф-повариха. Почему она открыла мне двери? Больше некому, что ли?

– Матушка Бланка, – представил шеф-повариху дон Луис. Это было странно: хозяин дома представляет одну из челяди. – Мой ангел-хранитель. Когда бы не она, я давно бы дремал под сенью кладбищенских ив. Что же до скромного имени вашего покорного слуги, так оно вам известно, сеньорита…

Он замолчал, улыбаясь.

Дон Луис ничем не напоминал сына. Если поза Диего, какую бы из поз маэстро ни принял, всегда говорила Джессике: «Опасность!» – язык тела его отца ясней ясного утверждал: «Безобидность!» В этом крылось свое обаяние, действующее на манер транквилизатора. Наверное, поэтому Джессика не сразу поняла, что говорит ей пауза, взятая Пералем-старшим. Великий Космос! Он держал паузу лучше, чем Эзра Дахан в молодости держал шпагу.

– Штильнер, – спохватилась Джессика. – Моя фамилия Штильнер. Для вас – Джессика. Я к вам не просто так, я ученица!

– Моя? – удивился дон Луис.

– Нет, вашего сына! Дон Диего… Маэстро готовил меня к турниру!

– Вижу.

– Как? Вы тоже умеете определять по общей моторике?

– Бог миловал, сеньорита. Иначе я никогда не рискнул бы объясниться в любви некоторым сеньорам, в том числе замужним. А так, знаете ли, объяснялся, и с успехом…

Унилингва дона Луиса была безукоризненна. Слово цеплялось за слово, вторые планы, дразня, маячили за очевидным. Он ведет беседу, сообразила Джессика, как я веду поединок. Нет, он это делает гораздо лучше.

– Мой сын, – объяснил дон Луис, щелкнув пальцами, – не слишком любит, когда его зовут доном Диего. Судя по интонациям вашей речи, сеньорита Штильнер, вы знакомы с этой его привычкой. Извините старика! Мне следовало бы сказать не «вижу», а «слышу». Я, к сожалению, косноязычен. И – позор! – я до сих пор не предложил вам сесть. Снимайте ваш рюкзак! Что у вас там, если не секрет?

– Кобра, – честно ответила Джессика.

Позади раздался грохот. Джессика обернулась, уверенная, что матушка Бланка уже лежит в обмороке. Но нет, матушка Бланка неслась вниз по лестнице с завидной резвостью – только пятки сверкали.

– Кобра? – заинтересовался дон Луис. – Настоящая?

– Да.

– Живая?

– Надеюсь, что живая.

– Не соблаговолит ли донья кобра познакомиться с престарелым комедиографом? Я уже не в том возрасте, когда обижают змей…

Джессика не сдержалась, хихикнула. Дон Луис умудрился сказать очень многое, не сказав, по сути, ничего. Они похожи, думала внучка банкира Шармаля, снимая рюкзак и откидывая клапан. Они с сыном очень похожи, а я дура. Отец беседует, как сын дерется. Ты еще думаешь, что жива, а ты погибла, и он прячет клинок в ножны.

– Юдифь, выходи!

– Выползай, – уточнил дон Луис, чуткий к нюансам.

Юдифь выползла. Приподняв голову на метр от пола, кобра уставилась на драматурга. Мелькнул быстрый, раздвоенный на конце язычок. Раздуть капюшон Юдифь не пожелала, демонстрируя то ли дружелюбие, то ли безразличие. Дон Луис, кряхтя, присел напротив кобры на корточки, сравнявшись с Юдифью ростом, и тоже показал рептилии язык. На этом безмолвный диалог завершился: Юдифь уползла в угол, где задремала, свернув кольца, а дон Луис выпрямился, жестами сетуя на проклятые годы.

У него были очень выразительные жесты.

– Вы совсем не боитесь? – спросила Джессика.

– Моя милая сеньорита, – в тоне драматурга произошли неуловимые изменения. Будь он фехтовальщиком, Джессика сказала бы, что дон Луис резко сократил дистанцию. – Я, конечно, дикий варвар с дикой планеты. Но я еще и доктор философии. Я закончил гуманитарный университет на Тишри. Девять лет я вертел Ойкумену, извиняюсь, на пальце, как эстрадный танцор вертит шляпу. Да и позже я не всю жизнь сиднем просидел в Эскалоне. Ваша змея – модификантка, иначе вы бы ни за что не выпустили ее из рюкзака. Телохранитель? Клапан, полагаю, свободно открывается изнутри. Кобра вольна в передвижениях, рюкзак – фикция, средство перемещения…

– Туше́, – рассмеялась Джессика.

И дон Луис кивнул, соглашаясь.

– Вот! Вот я тебе, зараза!..

В гостиную ворвалась матушка Бланка. Она размахивала тесаком для шинковки овощей, рискуя отсечь Джессике уши, а дону Луису – нос. До кобры матушка Бланка не добралась: на ней повисли двое. Джессика отбирала тесак, не слишком преуспев в этом деле. Дон Луис разразился целым монологом. Задыхаясь от усилий, он втолковывал разъяренной матушке, что защита хозяина дома – долг всякого верного слуги, и он крайне признателен своему доброму ангелу, но кобра безопасна, мила и приветлива, и да, ее нельзя рубить на ломтики, и нет, из нее не выйдет супа, и жаркого с розмарином, и начинить ее шкуру мукой со смальцем тоже, к сожалению, не получится…

Угомонить демона мести стоило превеликого труда. Опустив тесак, который Джессике так и не удалось отнять, матушка Бланка с тоской взглянула на Юдифь (жаркое! О-о, жаркое с розмарином…) и произнесла с величием королевы:

– Через час я подам обед.

– Через час нас здесь не будет, – прохрипела Джессика. В боку кололо, под ребрами плясал гад-танцор, вертел шляпу на пальце. – Я приглашаю вас в ресторан, дон Луис. Вас тоже, матушка Бланка. Столик заказан, ждет нас.

– Стара я по кабакам хаживать…

Движением руки дон Луис велел женщине замолчать.

– «Кеарот»? – спросил он. – В гематрийском квартале?

– Вы знаете? – удивилась Джессика. – Откуда?

Драматург вздохнул:

– В Эскалоне сейчас работают две ресторации и одно кафе. Все три – в кварталах, принадлежащих лидер-расам Ойкумены. Кварталы под охраной, голодным туда не прорваться. «Кеарот» у гематров, «Venite ad me omnes» у помпилианцев, «Манджаро» у вехденов. Вход по паспортам и особым приглашениям. Остальные заведения закрыты по причине отсутствия продуктов. Вы не вехденка и уж точно не помпилианка. Вы и на гематрийку-то не слишком похожи, но я имел смелость предположить… Кобра-телохранитель? Клянусь пылью кулис, это выдумка гематров!

– Клянусь пылью кулис, – повторила Джессика. – Надо будет рассказать дедушке.

– Он литератор?

– Нет, он банкир. Но он обожает художественные образы. Он ими лечится.

И Джессика Штильнер получила большое, чистое удовольствие, видя, как Луис Пераль – Чудо Природы, если верить энциклопедии! – не находит, что ответить. Туше́, подумала она. В самое сердце.

– Приятно видеть сеньориту, достигшую полного удовлетворения, – дон Луис раскланялся. Настроение собеседницы он читал, как открытую книгу. – Рад, что в этом поучаствовал. Я с благодарностью принимаю ваше приглашение. Было бы чудовищной несправедливостью огорчить вас именно сейчас, когда вы на пике ликования. Мы, артисты, похожи на бродячих собак. Мы никогда не отказываемся от брошенной кости. Иначе мы давно бы лишились всех покровителей, а в нашем положении это – непозволительная роскошь. Кроме того, у меня текут слюнки при одной мысли о «Кеароте». Надеюсь, после этого вы позволите мне нырнуть за жемчужиной для вас? В качестве платы за обед?

– Я возьму другую плату, – Джессика уложила рюкзак плашмя, чтобы Юдифи было удобней заползти обратно. – Вы поможете мне найти дона Фернана. Я говорю о маркизе де Кастельбро.

– Вы точно ученица моего сына? – с внезапной холодностью спросил дон Луис. – Я ведь могу и проверить.

– Да, точно.

– И вы ищете маркиза де Кастельбро?

– А что вас удивляет? Они с Диего – большие приятели. Когда я в последний раз видела маркиза, Диего был гостем в его усадьбе.

Туше́, сказала себе Джессика во второй раз, любуясь выражением лица дона Луиса. Туше́ сто процентов. И мы кое-что умеем.

II.

Как они тут ориентируются?

Коллант огибал крайне неприятного вида болото, держась в полусотне шагов от топкого края. Язык не поворачивался назвать его «берегом». Берег – это у моря, реки, у озера, в конце концов! А тут неровная полоса зеленовато-бурой грязи, обманчиво подсохшей сверху. Дальше грязь делалась влажной и скрывалась под слоем гнилой, стоячей воды. Гиблое место: ни ряски, ни кувшинок, ни единой зеленой кочки. Скакнула бы в воду лупоглазая лягушка, взлетела бы цапля из камышей – нет лягушек, камышей, цапель. Комаров, и тех нет. Нечему тревожить мертвую гладь, мертвую тишину. Даже топот копыт звучал глухо, словно копыта лошадей обернули войлоком.

Трясина. Топь. Смрад.

Миазмы разложения пропитали все вокруг. Взять правее? Степь там холмистая, но проехать, сохраняя выбранное направление, можно…

– Мы идем по краю черной дыры.

Гиль Фриш читал мысли Диего. Как не прочесть, если на лице все написано?

– Зачем?

– Наберем разгон в гравитационном тоннеле. Сэкономим силы. Помните ваш первый полет? Тот же принцип. Только там были две звезды, а здесь – черная дыра и малое шаровое скопление. На картах оно называется Нефритовый Улей.

Диего глянул на степь, вздыбленную холмами. Моргнул: улей? Рой! Не старый знакомец, а иной, могучий рой звездных светляков. Он сиял по правую руку, подмигивал тысячью глаз, россыпью драгоценностей: теплый перламутр, червонное золото, кровавый багрянец рубинов, тусклый блеск серебра… Слева клубилась тьма, аспидное ничто. Из него не пробивалось наружу ни единого лучика света. Чернильная клякса-великанша сорвалась с дьявольского пера, упала на просторы Ойкумены, скрыла дальние звезды, жадно поглощая все, что оказалось поблизости: энергию, материю, свет…

От Улья веяло теплом весны. От кляксы тянуло могильным холодом. Свет и тьма, рай и ад, и коллант – посередине.

Вернулись степь и топь. Лишь сейчас Диего разобрал: вдали болотная гниль закручивалась воронкой, гигантским водоворотом – о подобных чудесах болтают моряки, побывавшие «на краю света». По идее, воронка должна была всосать всю болотную воду, обнажив илистое дно. Однако…

Лошади шли размашистой рысью. Коллант набирал скорость. Сечень остался позади, закончилось и болото – век бы его не видеть! В лицо ударил свежий ветер, напоенный чабрецом, полынью и лавандой. Степь сделалась плоской, как стол: скачи – не хочу! На горизонте вырастала новая цепь холмов, куда крупнее оставшихся позади. Выветренный известняк склонов, ржавые пятна лишайника…

– Я помню это место! Мы здесь проезжали…

– Профессор велел, мы выполняем, – Пробус обернулся на скаку. – Повторяем путь на Хиззац. Надеюсь, ваша невеста скоро объявится. Приготовьтесь, золотце!

Легко сказать, подумал маэстро. Сколько мы уже скачем: два часа? Три?! Карни не было, не было и роя. Диего весь извелся, вертясь в седле. Пару раз ему чудилось смутное движение на границе видимости, но призрак исчезал раньше, чем Пераль успевал сфокусировать взгляд. Что, если Карни не появится? Что, если рой погиб?! Украдкой косясь на спутников, маэстро видел: коллантарии полны беспокойства. Все повисло на волоске. Если Карни не возникнет прямо сейчас…

* * *

Мар Яффе с профессором Штильнером улетели на Хиззац, намереваясь встретить коллант в конечной точке маршрута. Три дня вынужденного безделья. Ожидание: томительное, выматывающее жилы. Бесконечные часы, проведенные в вирте: Эскалона, Бравильянка, Сиккада… Если бы Диего мог, он бы разорвал, разрубил себя надвое! Безродный эмигрант Пераль бросал бы вызов Божьему промыслу, пытаясь оживить мертвую девушку; мастер-сержант Пераль уже летел бы на Террафиму, повинуясь долгу солдата. Увы, маэстро – целому, неделимому! – была доступна лишь жалкая иллюзия сопричастности. Диего презирал себя, честил последними словами – и с трудом отрывался от коммуникатора, когда Прохор, добрая душа, силой утаскивал его обедать.

Имперская эскадра в Сиккаде взята на абордаж. Адмирал Зильер тяжело ранен. Два корабля пошли на дно, остальными завладели восставшие. Ожесточенные бои под Лонсебаром. Маршал де Роммегюд продолжает удерживать город. Пехотный корпус, отправленный лично Бонаквистой, никак не может пробиться к маршалу на помощь. Затишье в столице: патрули на улицах, комендантский час, аресты. Казни прекратились, голод с неохотой отступил. Лига держала слово, корабли с продовольствием начали садиться в космопорте Сан-Федрате.

Бравильянка стояла насмерть, отбив второй приступ. Оборону возглавил маркиз де Кастельбро, чудом прорвавшись в осажденный город. Местные жители, пользуясь молчанием, верней, отсутствием центральной власти, провозгласили дона Фернана губернатором Бравильянки и генерал-капитаном Сонти. Первое, что сделал новоявленный губернатор – призвал под свои знамена офицеров-отставников, студентов и горячую молодежь. Не брезговал он и контрабандистами, знавшими все тропы в округе. В армии де Кастельбро не хватало блудного мастер-сержанта, но если у тебя тысячи человек под ружьем, то один мастер-сержант погоды не делает.

«Поселок Тинг Лашом, гостиница «Королевский приют».».

Сообщение, пересланное через гипер, говорило о том, что Яффе и Штильнер достигли Хиззаца. Оно пришло на коммуникатор Гиля Фриша точно в назначенный срок, минута в минуту. Диего помнил этот поселок. К нему, пройдя обещанные два километра шестьсот семьдесят метров, они с Карни вышли по прибытии на Хиззац. Помпезная вывеска украшала обветшалое здание двухэтажной гостиницы – единственной в Тинг Лашом…

Коллант стартовал через час.

* * *

Что-то сместилось в сознании маэстро. Сквозь известковые холмы проступили шары из чистого пламени, пышущие жаром. И дальше, за ними – долина, стена леса, тесный распадок. Облака космической пыли, подсвеченные красными гигантами. Плеск гравитационных волн. Мерцание электромагнитных полей. Тонкий, хорошо различимый шестым (седьмым? сто двадцатым?!) чувством пучок силовых линий…

Он видел путь к звездной системе Хиззаца! Он отыскал бы дорогу хоть под шелухой, хоть в космической пустоте…

– Куда нас опять занесло?! – возмутилась Карни.

III.

– Мошенники! Прохвосты! Вы водите нас за нос!

Миротворец Пробус опоздал.

– За носы, – с убийственным хладнокровием уточнил мар Фриш.

– Что?!

Энкарна де Кастельбро, потомок целой вереницы благородных предков, задохнулась от возмущения. Все трижды справедливые обвинения, которые девушка собиралась обрушить на коллантариев, вылетели у нее из головы – чего, собственно, и добивался гематр.

– Диего! Что ты стоишь?!

– Я сижу, – буркнул маэстро. – В седле.

– Вызови его на дуэль! Проткни его насквозь!

– Нельзя, – вздохнул маэстро.

Слава тебе, Господи, подумал он. Сейчас я могу говорить чистую правду!

– Почему?!

– Если я его убью, коллант распадется.

– Ну и что?

– Все погибнут. Мы с тобой – тоже.

– Да что ж вы такая кровожадная, душечка? – встрял Пробус. – Ваш кавалер имеет резоны: в колланте нельзя никого убивать…

– Я вам не душечка! Немедленно отвечайте, куда…

Гневный взор скользнул по холмам-звездам. На лице Карни отразилось узнавание:

– Вы водите нас по кругу! Цену набиваете, мерзавцы?!

– Вы уже оплатили перелет, – прервал ее гематр. – Мы не возьмем с вас ни экю сверху. К сожалению, у нас проблема.

– Проблема?

– Аномалия континуума в системе Хиззаца. Нас выбрасывает, не позволяет сесть на планету.

Словно в подтверждение слов Фриша, за холмами полыхнула багровая зарница. Знак свыше не произвел на Карни впечатления:

– Врете! Вы все врете! Видения, Сечень, эта… кроточина!

– Червоточина. Если угодно, кротовая нора.

– Дыра! Теперь аномалия! Куда вы хотите нас завести?!

– Ну подумайте сами, голубушка: зачем нам вас обманывать? Заводить? Даже будь мы мошенниками – что с вас, извиняюсь, взять? И главное – как?! В большом теле вас не ограбишь, а в малом ваш герой нашинкует из нас квашеной капусты! Думаете, нам самим не надоело мотаться по космосу?! Давно бы уже сидели в ресторанчике, пили пиво, нервы лечили…

– Может, выберете другую планету?

«Что он говорит?! – ужаснулся маэстро реплике гематра. – Сейчас Карни согласится, и весь план профессора ухнет псу под хвост!».

– Я так и знала! Вы не хотите лететь на Хиззац!

– В системе аномалия…

– Это ваши проблемы! Вы дали слово!

Зря Диего усомнился во Фрише. Конечно же, гематр просчитал реакцию Карни заранее. И подставился, вызвал огонь на себя, прекрасно зная: теперь девушка скорее откусит себе язык, чем поддастся на его уговоры.

– Вы слышали, – подыграл Диего, – что сказала сеньорита?

– Ага, – кивнул Пробус.

– Мы летим на Хиззац! Иначе…

Маэстро демонстративно положил ладонь на эфес рапиры. Будь ты проклято, притворство! Его уже тошнило от лжи.

– Ой, только без скандалов! Хиззац – так Хиззац…

– Хорошо, сеньорита. Чтобы преодолеть аномалию, нам надо как следует разогнаться. Готовы?

– Готова!

– В галоп!

Коллант взял с места в карьер.

* * *

– Я помню! – ветер, бьющий в лицо, уносит слова в сторону, но Диего догадывается, о чем кричит ему Карни. – Ускорение!.. гравимагнитный… туннель…

– Мы пройдем!.. выберемся…

Огненные исполины справа и слева. Жар обжигает лицо. Смех Карни. Она в восторге от скачки. Ветер треплет ее волосы, отбрасывает за спину: хвост кометы, фата из расплавленной смолы. Грохот копыт. Эхо отражается от склонов, дробится, возвращается. Кажется, по ущелью скачет целая армия. Мелькают босые пятки Якатля: дикарь обогнал всех. Знакомая долина. Направо, к распадку. Дальше, по силовым линиям, вдоль края газопылевой туманности – соснового бора – прямиком к Хиззацу…

– Там!

Карни вскидывает руку, указывает на сосны:

– Что это?

Рой, на выдохе хрипит Диего. Рой, ты здесь?

– Фаги!

– Это стая!

Бор оживает. Сумрак под деревьями рождает сонмища тварей: двуногих гиен, жаб в черепашьих панцирях – и новых, доселе невиданных. Змеи с рыбьими плавниками и костяными гребнями. Лоснящиеся клубки щупальцев, усеянных мертвенно-бледными блюдцами присосок…

– Правый разворот! Уходим!

Не об этом ли молил ты Всевышнего, глупец? «Господи, пошли нам врага! Врага, от которого будет одно спасение – бегство на планету!» Радуйся! Твои молитвы были услышаны.

– Отставить р-р-развор-рот!

Рев мастер-сержанта накрывает коллант:

– Вперед! На прорыв!

Пробьемся. Высадимся на планету – другого выхода нет. Господи, услышь еще разок: другого выхода у нас нет…

– За мно-о-ой! На Хиззац!

Бьют копыта. Скалятся морды бесов.

– Оружие к бою!

Хищный взвизг рапиры, вылетевшей из ножен. Лязг, скрежет. Залихватский свист. Сарош раскручивает огненный бич, и тот превращается в круг пламени над головой вехдена. Рыжий невропаст одной рукой заносит для удара тяжелую алебарду. Смертоносные пропеллеры заточенные под бритву лезвия Джитуку.

– Сомкнуть ряды! Держать строй!

Аховые наездники на земле, в большом теле коллантарии выполняют команду четко и слаженно, как на параде. Дополнительных распоряжений не требуется: Карни на белой кобыле вписывается между маэстро и Фришем, безоружный Якатль – между Пробусом и брамайни.

– Не отставать!

Первую гиену жеребец Диего на скаку сносит грудью, отшвыривает прочь.

– Не останавливаться!

Взмах рапиры – летят обрубки щупальцев, зловонным фейерверком брызжет желтая слизь. Укол на возврате каким-то чудом достигает цели. Маэстро знает – каким. Острие рапиры оживает, изгибается, удлиняясь на пядь, и жалом комара-исполина входит в глазницу клювастой жабы. Сыплет электрическим искрами, с шипением рассекает воздух цеп гематра. Что-то кричит Карни – не разобрать, что. Она здесь, с ним; в раю, в аду, в небесах, на земле, в горе и радости…

– Вперед!

В распадке их ждут. Проклятье! Как он мог забыть, сколь согласованно атаковали их бесы у водопада: окружили, набросились… Если бы не рой, не ушли бы. Вот и сейчас: сзади подтягиваются отставшие твари. Впереди – стена: мохнатые тела, костяные панцири, жадные щупальца. Когти, роговые клювы, присоски… По бокам – частокол сосен. Рыхлая, присыпанная хвоей почва. Мерцают, горят под деревьями угли глаз. Где ты, рой? Где выход, спасительный туннель под водопадом? Роя нет. Выхода нет. Нужно ли быть гематром, чтобы вычислить простую истину: всё, приехали?

– Р-р-руби!

Они с Фришем оттесняют Карни. Удар! Диего едва не вылетает из седла. Жеребец встает на дыбы. Копыта дробят черепа ближайших жаб, расплескивают мутную воду из теменных чаш. Лезвие отсекает змеиную голову. Та повисает на узкой полоске кожи, бессильно мотается из стороны в сторону. С клыков брызжет яд. Гибкое тело бьется в конвульсиях, расшвыривает жаб и гиен.

Булькает слюнявая пасть. Лезет, тянется. Мелькает смазанная полоса, сталь едва не снимает со лба маэстро ленту кожи:

– Д-дрянь! Вот тебе!

Сабля превращает морду твари в кровавый фарш с осколками костей. Карни – фурия. Карни – сатана во плоти. Карни – демон из бездн преисподней. Звездные бесы рядом с ней – паркетные шаркуны.

– Карни, назад!

Рапира встречает жабу в прыжке. Клинок впивается в раздутую шею, над краем панциря – и, с хрустом взламывая затылочные кости, выходит наружу. Брызжет вода из теменной ямки. Клюв щелкает перед лицом отшатнувшейся Карни. Непомерная тяжесть дергает руку вниз, рвет из плеча. Так буря с корнем рвет дерево из земли. Диего не помнит, как ему удалось высвободить клинок из содрогающегося тела. Ржет, захлебывается жеребец. Щупальца спрута стреножили беднягу, присосались. Рискуя выпасть из седла, маэстро яростно тычет рапирой в скользкую бугристую массу. Сарош охаживает спрута огненным бичом. Шипит, воняет горящее мясо. Чад, гарь, сизый дым ест глаза.

Кваканье. Вопли.

Сколько они еще продержатся? Минуту? Две?! Отчаянная атака колланта увязла в живом болоте, черной ненасытной дыре. Бой закручивается воронкой, тянет на дно.

– Бей их!

Голова удава с зубчатым гребнем-короной возносится над Фришем. Цеп гематра опаздывает, но высверк стального луча разрубает короля змей пополам. Узкоглазый старик верхом на огромном пегом коне, в руках – длинное узорчатое древко с клинком на конце. Точные, каллиграфически четкие росчерки. Летят лапы, щупальца…

Кто?! Откуда взялся?!

– Бей!

– Держитесь!

Крики: спереди, сзади. Коллантарии двоятся, троятся. Двойник Сароша: бич без жалости хлещет визжащих бесов. Двойник Фриша: свистя, рассекает воздух мерцающий цеп. Выкрикивают команды двойники Пробуса. Сияют нимбы трех Якатлей, расчищая пространство вокруг босых дикарей.

– Наши!

– Это наши!

Заслон тварей редеет. Кто цел, бежит прочь, спешит укрыться в лесу. Всадники, прискакавшие на выручку, рубят космическую нечисть в капусту. Коллант! – запоздало доходит до Диего. Еще один, нет, два колланта! Кажется, все живы… Точно, живы! Иначе в космосе уже плыли бы хладные трупы, включая его собственный.

Мар Яффе, знаток вероятностей, не зря говорил о прикрытии.

– Я его знаю! – вопит Карни.

Сабля девушки указывает на чужого коллантария:

– Знаю! Он кричал на меня! Оскорблял!

– Уходим! – маэстро не до разборок.

– Спрашивал, кто я такая! Я их всех знаю!

– За мной! На Хиззац!

– На Хиззац!

Маэстро бросает коня в галоп, левой рукой хватает за уздечку кобылу Карни. Дергает подбородком, салютуя спасителям – на жест нет сил, да и руки заняты. На слова нет времени. Надо спешить, пока душа еще горит. Распадок. Силовые линии. Каменистое плоскогорье. Позади – грохот копыт. Оба колланта, как на привязи, следуют за Пералем. Знакомая тропа. Черные глыбы базальта. Летят, щелкают о скалы мелкие камешки…

– Карни, мы…

Он оборачивается к девушке – и кричит от бессилия.

– Это Хиззац, – говорит кто-то.

Да, кивает Диего. Это Хиззац.

– Не кричите. Не надо, прошу вас.

Почему?

– Мне страшно. Нам всем страшно.

Хорошо. Не буду.

Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.

Насмерть всадник коня загонит, Сеньорита подметки стопчет, Не сойтись им на этом свете, Не сойтись им за краем гроба, В этом танце – о, ритм агоний! – В этом танце – о, смерти почерк! – В этом танце для них покоя нет. Ах, где найти покой?

IV.

– Господи Боже мой!

Могила была ухожена. Во всем чувствовалась рука добрая, усердная, бескорыстная. А может, и не вполне бескорыстная, только маэстро не знал, кому пришло бы в голову проплатить уход за местом захоронения Энкарны де Кастельбро. Дон Фернан озаботился? Думать о таком было неприятно. Особенно если ты, сеньор помощник тренера, не сообразил загодя бросить монетку-другую на счет кладбища Сум-Мат Тхай. Даже когда тебе, сукину сыну, повысили жалованье, ты помнил о чем угодно, кроме безгласной могилы в западном секторе Сум-Мат Тхай.

– Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…

«Единой надеждой живу», откликнулась память. Шестнадцатому псалму, жалкому в исполнении Диего Пераля – в эскалонских соборах псалом исполнял хор мальчиков под мерные басы органа – аккомпанировала бамбуковая дудочка. Под гиацинтовой ивой, на расстеленной циновке сидел священник в шафрановой рясе и тянул простенькую, убаюкивающую мелодию. Глаза священника были закрыты. Ноги он скрестил таким образом, что при одном взгляде на это издевательство начинала болеть поясница.

В трех шагах от священника пировали каннибалы. Верней, готовились к пиру. Туда Диего старался не смотреть вообще. Если священник не против, то маэстро уж точно незачем лезть со своим уставом в чужой монастырь.

– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…

Редкие могилы обносились здесь оградами из металла. Наверное, это символизировало богатство или особый почет. Могила Карни довольствовалась простеньким ограждением из бледно-желтого песчаника: грубо тесаный, треснувший во многих местах камень высотой до колена. На бортик посетитель при желании мог присесть. Сама могила ничем не выделялась: вместо традиционного для Эскалоны холмика – ровный прямоугольник травы, реденькой настолько, что местами в темной зелени проступали рыжеватые плеши. Впрочем, песчаник был чисто вымыт, а кое-где даже отполирован. В траве самый пристрастный сержант не нашел бы ни соринки, ни крупицы мусора. Надгробье, причудливую тройную башенку, стоявшую в головах покойницы, на дальнем от Диего краю захоронения, недавно побелили. С центральной маковки свисала гирлянда свежих, остро пахнущих лилий. Как на снегу, невозможном в жарком климате, сияли, горели под солнцем буквы: «Энкарна де Кастельбро». Фальшивое золото, дешевка…

Энкарна Пераль.

Нет, маэстро не рискнул сделать такую надпись, и сейчас жалел об этом.

– …а только на Создателя мира…

Каннибалы разговаривали шепотом, старались не мешать. Видели: человек в печали. Одеждой они походили на мелких клерков: черные брюки, белые рубашки с короткими рукавами. Две разрытые могилы рядом с ними смотрелись ужасающим диссонансом. Еще большим диссонансом выглядели трупы, изъятые из могил. Тела лежали на матах цвета яичного желтка; вернее, части тел, потому что первый труп уже был расчленен, а второй расчленялся прямо сейчас, с удивительной ловкостью и проворством. В действиях каннибалов чувствовался большой опыт, иначе они давно бы изгваздались по уши. Мясо покойников отделялось от костей и складывалось в мешки из пластика, кости отправлялись в такой же мешок, но с тремя блестящими иероглифами. На отдельном мате каннибалов ждали закуски: фасоль в плошках, пучки молодого лука, хлеб, кислое молоко.

Священник играл на дудочке.

– Я знаю, – сказал Диего. На кладбище он мог сказать Карни то, что не имел права произнести в космосе. Тут он говорил с мертвой, а там ехал бок о бок с живой. – Самоубийство – смертный грех. Но что мне остается? Я воплотил рапиру, а тебя – никак. Кто на моем месте остался бы коптить воздух при таком раскладе? Какой негодяй?!

Балбес, ответила могила. Слушать тебя противно.

– Не бранись, не надо. Я в любом случае не наложу на себя руки. И знаешь, почему? Ад – пустяки. Теперь я точно знаю: ад – пустяки. Речь о другом: пусти я пулю в лоб, или хлебни яду… Я ведь воскресну, правда? Воскресну, как и ты: в космосе, частью колланта. Рой помнит коллант единым целым, вместе с нами двумя. Он запомнил – и будет восстанавливать нас раз за разом, доказывая свое расположение, желание контакта. Он пришьет нас к другим коллантам, задавая вопрос и дожидаясь ответа. Хорошенькая смерть! Диего и Карни – ужас коллантариев!

Маэстро покосился на каннибалов. Откровенно говоря, он и сам изумлялся, что без особых чувств смотрит на демонстративное кощунство. Сейчас требовалось что-то экстраординарное, запредельное, чтобы Диего Пераль счел это достойным гнева или содрогания.

– Как и ты, я буду помнить лишь космос, от воскрешения до воскрешения. Фрагментарная память, осыпавшаяся мозаика. Правда, мы будем вместе. Едва я подумаю о таком «вместе», как котел с кипятком представляется мне ароматической ванной. Костер пылает, плоть слаба, но дух вопиет к небесам!.. Псалом лжет, мой дух вопиет к земле. К любой из земель, на которую я сумею тебя спустить. Я не верю в это, ты уж прости. Не верю, вот и вопию…

А ты помолчи, ответила могила. Я же молчу.

– Я хотел заказать сюда, на Сум-Мат Тхай, иллюзию. У меня теперь есть деньги. Много денег, больше, чем надо! Мне бы выстроили здесь собор Святого Выбора. Или копию вашей семейной усыпальницы. Или просто кладбище из привычных. Дубовые скамейки, алтарь, витражи в стрельчатых окнах. Склеп, пыль, твои благородные предки из мрамора и алебастра. Стеллы, обелиски, острые наконечники оград. Я бы чувствовал себя, как дома. Иллюзия! Захоти я, и они выстроили бы мне войну. Я бы сражался с имперскими уланами, не двигаясь с места. Да я счастливчик! Не находишь?

Не нахожу, ответила могила. Ищу тебя и не нахожу, мой ястреб.

– Все костры погаснут, расточатся, обратятся в прах. Лишь Твой костер, Господи Боже мой, пребудет вечно. Не оставь, Господи, углем в золе! Я бы спел, Карни, но мой голос сломался. Он сломался так давно, что я уже и не помню…

А ты спой, ответила могила. А я спляшу.

– Здравствуйте, кхун П'раль!

В пяти шагах от него стояла мамаша Тай Гхе. Соседка по бунгало, ныряльщица за жемчугом – маэстро и забыл, как она мягко, будто стесняясь, произносит «кхун П'раль». Куда лучше он помнил, как мамаша орет на детей. Маленькая, гибкая, несмотря на полноту, она забрала волосы в тугой узел, отчего лицо мамаши стало похоже на мордочку грызуна.

– Здравствуйте, кхуни Тай!

– Я пойду. Не хочу вам мешать…

– Постойте!

Все объяснилось. Убранная могила, беленое надгробье…

– Это вы здесь прибираетесь?

– Мне хорошо платят, – сложив ладони перед лицом, мамаша Тай Гхе поклонилась маэстро. Казалось, слова о плате должны были успокоить, утешить Диего. – Очень хорошо! Не надо волноваться…

– Кто? Кто вам платит?!

– Кхун Дахан. Он велел следить за могилой, как за родной. Он дал много-много денег! Я отказывалась, но кхун Дахан… Вы когда-нибудь спорили с гематром? Легче сразу утопиться! Тут росло деревце, кхун П'раль. Оно грозило завалить надгробье. Я выкорчевала, что сумела, а корни залила соляной кислотой. Вы плачете, кхун П'раль? Не плачьте, все в порядке. Деревце зачахнет, уверяю вас…

– Я не плачу. Должно быть, что-то в глаз попало.

– Да, сегодня ветер. В день Лан-па-ча всегда дует ветер.

– Лан-па-ча?

– День очистки кладбищ, – мамаша кивнула на каннибалов. Те, галдя как сороки, занимались полировкой черепов. – Кто-то в срок не заплатил за участки. Если не платить, тело выкапывают и сжигают. Хоронить в земле – дорого, очень дорого. Кхун Дахан оплатил ваш участок на много лет вперед. На сто, тысячу лет! Вы не знали?

– Не знал. Но если тело сжигают, зачем его свежевать?

– О, целиком жечь нельзя! Тогда хороший человек не воскреснет долго-долго. Сжигают кости, чтобы воскресалось быстро-быстро! Плоть зароют отдельно, за городом, в специальном безымянном месте. Это очень важно – место без имени. Не надо ходить, звать, мешать воскресать…

– Воскресать?

– В другом теле. К другой жизни. Ваша кхуни, наверное, уже воскресла где-нибудь. Вас можно жечь, а можно зарывать, вы не наши. Вы воскресаете по своему закону. Но если вы хотите, я попрошу волонтеров. Они выроют вашу кхуни, кости сожгут, а мясо зароют в месте без имени. Ступу с пеплом мы поставим на могилу, у надгробья. Участок оплачен, мне кхун Дахан заплатил много-много. Я буду счастлива поделиться с волонтерами. Это святые люди, уверяю вас!

– Святые? – Диего указал на фасоль с луком.

– Никакой мясной пищи! Монашеская еда: растения, простокваша! Нельзя, дух покойного рассердится… У них вот-вот перерыв на обед. Они сядут кушать, а шри Чингур продолжит молиться.

– Дудка? Это он молится?

– Да.

– А эти – волонтеры? Святые люди? Кого скажу, того и освежуют?

– Какой вы умный, кхун П'раль! Вы все правильно поняли.

Диего встал. В шепоте дудочки ему без видимой причины услышался церковный орга́н. Басы шли над черной бездной, в силе и славе. Над басами парил ангельский хор мальчиков, у которых еще не сломался голос: «Господи! Из костра пылающего взываю к Тебе!» Псалом шестнадцатый: «Единой надеждой живу». Любимый псалом отца. Кости, подумал маэстро. Жгут только кости. Это чтобы воскресалось быстро-быстро. Господи, если мои кости сгорят, Ты воскресишь Карни?!

«А ты? – спросил Господь. – Что же ты, ястреб?».

V.

Колесницы судьбы.

(недавно).

– Гипер! Срочно!

С нарочитой медлительностью диспетчер оттолкнул голосферу, заслонявшую ему обзор, и взглянул на наглеца. Крисп ответил ему улыбкой, лучшей в своем арсенале, и имел удовольствие пронаблюдать, как у диспетчера меняется выражение лица. Для бездельников в представительстве он, Крисп Сабин Вибий, сделался символом головной боли. Вначале, после отлета манипулярия Тумидуса, Криспа пытались поставить на место. Тянули резину, гоняли от бюрократа к бюрократу, требовали тысячу подтверждений полномочий… Глава сеченской резидентуры, примипил Септит – «серый кардинал» при вальяжном, ничего не решающем главпреде – ревниво отнесся к вторжению юного выскочки в его исконные владения.

Можно было уладить вопрос, сходив к примипилу на поклон. Озвучить потребность в мудрых советах, выслушать отеческие наставления. Но Криспу вожжа попала под хвост. Он предпочел связаться с Октубераном, вернее, лично с Марком Тумидусом. «Мешают!» – заявил обер-центурион Вибий таким тоном, будто его вчера произвели в военные трибуны. Что за депеша пришла в итоге на адрес представительства из ЦУСБ Помпилии, Крисп не знал, но эффект превзошел все ожидания. Препоны сгинули, просьбы выполнялись с третьей космической скоростью, ответы на запросы приходили раньше, чем поступал запрос. У завотделом внутреннего содействия при виде молодого аналитика начало дергаться левое веко, а примипил Септит встреч с Криспом избегал с маниакальной тщательностью, в чем преуспел.

– Узел гиперсвязи свободен. Через сорок три минуты у нас плановый сеанс…

– Сорок минут? Мне хватит, – отмахнулся Крисп. – Мою дактилокарту ввели в систему допуска?

– Еще с прошлого раза…

Вскоре он уже набирал персональный код на ГС-пульте. В рамке высветилась стандарт-заставка: передача в голосовом режиме с текстово-пакетным расширением.

– На связи Альтус.

– На связи Квизитор.

Альтус – позывной резидента на Хиззаце. Квизитор – новый позывной обер-центуриона Вибия. Крисп хотел Акулу, еще лучше – Белую Акулу, но ему не разрешили. Сказали: Акула занята, бери что дают.

– В гости к нам не собираетесь?

– Разве что пролетом.

Пароль и отзыв. Переходим к сути:

– Дело номер 1742/1.

– Все материалы в сохранности.

– Есть основания полагать, что фигурант дела в ближайшие сутки прибудет на Хиззац. Возможно, в ближайшие часы.

Единственное слово, подслушанное во время последнего возвращения колланта на Сечень. Плюс интуиция. Что там говорил манипулярий Тумидус? «Интуиция – привилегия руководства. Она растет по мере роста воинского звания.» Воинское звание Криспа Сабина Вибия выросло сразу на два пункта. Значит, и интуиция – соответственно. Впрочем, Крисп и раньше на нее, красавицу, не жаловался.

Когда педантичная аппаратура доложила о третьем старте колланта, он сразу запросил данные орбитального слежения. Ожидание затянулось: тридцать минут, час, полтора… Техника молчала. Коллант не спешил с возвращением. Пришли запрошенные данные. Вначале Крисп даже не стал их изучать. Он помнил, как с отвагой идиота полез разбираться в предыдущих, по первым двум вылетам, но быстро поумнел, осознал непосильность задачи и переправил информацию на Октуберан, специалистам. Заказал расшифровку и заключение: четкое, понятное самому тупому дилетанту. Специалисты, как говорят на Сечене, не мычали и не телились. День шел за днем, время тащилось сонной черепахой – и вдруг включило форсаж. Коллант отсутствовал четвертый час. Переправлять новые данные на Октуберан? Ждать вердикта спецов?!

Некогда!

Трубите, трубы! Крисп совершил подвиг. За тридцать пять минут он сравнил свежие данные со старыми и нашел одно, зато существенное отличие. Головоломные графики, динамические диаграммы и трехмерные матрицы остались для него тайной за семью печатями. Но на спектрально-волновых снимках было отчетливо видно: радужный кокон колланта, покрутившись в системе, возвращается на Сечень. Раз возвращается. Два возвращается. Три…

Не возвращается!

В третий раз опалесцирующее яйцо коллективного антиса набрало разгон и исчезло со снимков, выйдя за пределы действия аппаратуры слежения. Коллант покинул систему. Стойте, гады! Куда вы?! «Хиззац,» – всплыло в памяти.

Они летят на Хиззац!

Две минуты, доверху набитые суматохой, и Крисп уже гнал аэромоб, который предусмотрительно арендовал заранее, к имперскому представительству. Выходить в гипер через маломощную, вечно перегруженную сеченскую систему – та еще морока. А до представительства – пять минут лету. По правде сказать, Крисп долетел за три с половиной, нарушив все правила воздушного движения, писаные и неписаные.

Плевать!

– …с фигурантом будут спутники. Передаю их данные. Вероятное место появления фигуранта на Хиззаце – то же, что и в прошлый раз. Тут полной уверенности нет. Возможно, придется расширить зону поиска.

Он вставил в гнездо прихваченный с собой чип. В одно касание сенсора отправил пакет кодированной информации.

– Принято. Наши действия?

– Скрытое наблюдение. Аудио, видео. Отслеживание контактов.

– Принято.

– Информацию пересылайте мне по мере поступления.

– Принято.

Хорошо иметь дело с профессионалом, подумал Крисп. Альтусу известен приоритет дела, чины и звания роли не играют. Это вам не примипил Септит…

– Вы меня очень выручили, Альтус. И еще: потребуются данные орбитальных систем слежения Хиззаца за период…

Закончив разговор, Крисп откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул. Лишь сейчас он понял, в каком напряжении находился все время. Нет, расслабляться рано! С сожалением разлепив веки, Крисп бросил взгляд на часовой браслет-татуировку. До планового сеанса, когда придется освободить узел, оставалось двадцать две минуты. Нужно сообщить на Октуберан: он обязан докладывать о любом изменении ситуации. Проверка коммуникатора: сигналов от систем наблюдения вокруг имения Пшедерецкого не поступало.

Значит, коллант не вернулся.

По завершению краткого доклада в верхнем правом углу рамки замигала красная надпись: «Персональное сообщение для Квизитора. Подтвердите получение». В сообщении обнаружился кодированный файл с заголовком: «Экспертное заключение».

Не здесь, решил Крисп. Дома посмотрю.

* * *

«…спектральная характеристика нестандартного типа… дополнительные линии… энергетическая мощность выше среднестатистической на сорок семь процентов…».

Ну конечно! Крисп звонко хлопнул себя ладонью по лбу и устыдился мальчишеского жеста. Обер-центурион! Аналитик! Медуза безмозглая! Коллант-то, мягко говоря, нестандартный. Пассажирский, мать его через три звезды! О таком знать кому попало не положено. Вот центр и искал подходящих специалистов. Вводили в курс дела, брали подписки…

Зря мы спецов материли. Спецы – молодцы.

«…на седьмой и двенадцатой минутах движения колланта соответственно фиксируется скачкообразное увеличение энергетического потенциала на семнадцать с половиной процентов от базового. Скачок потенциала сопровождается увеличением объема волнового тела колланта на девять процентов и изменением спектральных характеристик: усилением яркости линий в ультрафиолетовой и первой СВЧ-области, а также появлением трех новых линий в инфракрасной области (см. диаграмму № 1). Оба скачка выглядят полностью идентичными. После скачка энергопотенциала коллант в обоих случаях сохранил измененное состояние вплоть до исчезновения из зоны наблюдения – по-видимому, посадки на планету…».

Скачок энергопотенциала. Увеличение объема волнового тела. Изменение спектра. Два раза подряд… Что это может значить? Что?!

– Пассажир! – завопил Крисп, ракетой взлетая с дивана. – Пассажир, фаг его заешь!

От избытка чувств он подпрыгнул, достав пальцами хрустальные висюльки люстры. Висюльки откликнулись заполошным перезвоном. Бей во все колокола! Они кого-то подбирают! Прямо в космосе, автостопом!

«Кого? Как?!» – вскричала логика.

«Ерунда!» – поддержал здоровый скепсис.

«Выкусите, придурки!» – злорадно ответила интуиция.

Сухие строки экспертного заключения согласились с интуицией.

«Они кого-то подхватывают на лету. Эй, пассажир! Откуда ты берешься? И главное, куда ты деваешься, когда коллант возвращается в малые тела? На Сечень высаживалось девятеро, и никакого десятого… Стоп! Они не могут вытащить десятого в малое тело! Пытаются – и не могут! Цель эксперимента?».

«Ну ты даешь, – восхитилась интуиция. – Аж завидно…».

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Маркиз:

(расхаживая по комнате).

Черт побери! Эта дрянь меня сводит с ума! Заперся в доме и носу наружу не кажет… Штурмом взять дом? Так кругом щелкоперишек тьма, Снимут, запишут и всей Ойкумене расскажут: Вот, дикий варвар штурмует поэтов дома, Вот, кутерьма, Вот, мракобес, враг прогресса, бездарность – и даже Вредность сама! Я-то рассчитывал с герцогским войском сойтись, А не безгласным скотом на лужайке пастись, Глядя, как чертов поэт Нас на весь свет Кроет, честит – и молчит! О, ему не спастись! Я бы прибил борзописца, Только нельзя торопиться – Мне ли потом в новостях, словно кляче, плестись? Честно сказать, размышляю я снова и снова: Может быть, дать отступного? Может быть, стыд проглотить? Денег ему заплатить? К дому прислать табачку и вина, и съестного – Кушайте, пейте, поэт… Нет! Гранд Эскалоны я, и не желаю иного, Гранд Эскалоны, и месть – мой завет и ответ! Я не прощаю обид, Зол и сердит, Мыслю – пожалуй, отыщется ловкий бандит, Влезет в окошко к мерзавцу, желая дурного, Острым кинжалом под ребра его наградит! Так, чтобы я ни при чем, Так, чтоб другой – палачом, Чтобы на кладбище я постоял, удручен: Мол, сожалею… Гляди, Ойкумена, гляди! Кто тут в грехах, будто угольщик в саже? Чьи добродетели можно собрать в закрома? Черт побери! Эта дрянь меня сводит с ума! Заперся в доме и носу наружу не кажет…

Часть 3. Хиззац-Террафима.

Глава седьмая. Я освежу вам воспоминания.

I.

– Вина! Я хочу поднять бокал…

«Это, лапочка, – решила Джессика, глядя на разгоряченного лейтенанта, – все, что ты хочешь. А главное, все, что ты можешь.» Лицо девушки, впрочем, не отразило никаких чувств: ни насмешки, ни симпатии. Когда Джессике Штильнер того хотелось, она быстро превращалась в Джессику Шармаль, то есть в истинную гематрийку. На мужчин такой переход от страстей к равнодушию действовал с неотвратимостью дубины, обмотанной пыльным тряпьем. Дубина прилетала на темечко, и все, пишите маме: я женюсь.

Штабная палатка была размером с хороший гараж. Правда, в гараже не устраивают банкетов с сервизами из фарфора и столовым серебром. Всем нашлось занятие по вкусу: полковник Дюбуа учил Джессику пользоваться вилкой для рыбы, майор Тулен рекомендовал соловьиные язычки в маринаде, капитан Брайлендар – красное десертное. Лейтенант де Фрасси специализировался на тостах:

– …за нашу прелестную, нашу очаровательную гостью!..

Нашу, отметила Джессика. А звучит, как «мою».

Всю дорогу от Эскалоны к Бравильянке ее передавали из рук в руки. Ценный груз! Теперь Джессика не удивлялась, каким образом фарфор выжил при перевозке. Это началось в столице: после разговора с Пералем-старшим, когда Джессика безуспешно пыталась арендовать аэромоб, уже согласная на самую плохонькую, самую первобытную модель, ее нашел посыльный от маршала Прютона. Юный су-лейтенант, образец манер, вежливо ждал снаружи, пока Джессика билась в стену непонимания:

– Ну почему же?

– Умоляю простить меня, сеньорита, – владелец прокатного пункта, темпераментный пузанчик в длиннополом камзоле, разводил руками. Ручки были пухлые, жест выходил до крайности потешным. В иной ситуации Джессика рассмеялась бы, но не сейчас. – И рад бы, да не могу. Хоть на мне летите, а не могу!

– Ну почему, почему же?!

– Полеты над территорией, где идут бои, запрещены.

– Кем?

– Распоряжение представительства Лиги.

– Ну почему, почему, почему же! Тысяча чертей! – ругательство она подхватила у маэстро, в числе прочей науки. – Вы что, боитесь, что пушечное ядро собьет аэромоб? Пуля из мушкета?! Надо быть самоубийцей, чтобы снизиться над артиллерийской дуэлью! Я пойду на безопасной высоте, до самой Бравильянки…

– Я не боюсь, сеньорита.

– Боитесь!

– Ни капельки. Как по мне, летите на здоровье хоть в зубы к сатане. Я боюсь потерять лицензию. Если я сдам вам аэромоб, юристы Лиги нашинкуют меня ломтями…

– Я договорюсь с представительством!

– …а маршал Прютон повесит меня на площади. Вы же натуральная шпионка! Летите в осажденный город, везете секретное оружие…

– Я?!

– Так напишут в приговоре. И уже будет все равно, везете вы оружие или пламенный привет… Вы и с маршалом договоритесь?

– Уже, – подал голос су-лейтенант, красавец в ярко-синем мундире. – Разрешите представиться, мадмуазель: Анри д'Обрие, адъютант его высокопревосходительства. Все улажено, милейший!

– Так что, сдать ей моб?

– Ни в коем случае! Мадмуазель, прошу следовать за мной.

– Шпионка, – с удовлетворением отметил пузанчик. – У меня глаз – алмаз! Сеньорита, когда вас повесят, я куплю у палача обрезок веревки!

– Зачем? – изумилась Джессика.

– Помогает от лихорадки! От запора тоже…

– Это суеверие!

– Эх, сеньорита! Не страдали вы от запоров…

К маршалу Джессика не попала. Собственно говоря, его высокопревосходительство и не планировал личной встречи с энергичной гематрийкой. У Прютона хватало забот: маршал держал Эскалону в кулаке, а та, чертовка, ерзала и выскальзывала. Джессику отправили в Бравильянку под конвоем (простите, в сопровождении!) эскадрона гусар, по чистой случайности (согласно приказу!) выступившего в направлении Сонти.

– Вы ездите верхом?

– Если надо…

– Тогда не надо. Мы обеспечим вас каретой.

«Запоров тебе на месяц! – злорадно подумала Джессика, вспомнив владельца проката и его медицинскую надежду на обрезок веревки. – И лихорадки в печенку!».

Карету она прокляла на первом километре. Трясло немилосердно: рессор на Террафиме еще не изобрели, а если изобрели, то в целях издевательства над пассажирами. Джессика отбила задницу, заработала головную боль, а когда рискнула сменить карету на смирную кобылку… Ей пророчили ужасную крепатуру ног, мышцы, завязанные узлами, боли в спине – и ошиблись, не взяв во внимание опыт фехтовальщицы. Но Джессика едва ли не до крови растерла себе бедра, да еще в самой чувствительной, извините, части.

Пришлось вернуться в карету, где ждала язвительная Юдифь. Ехать в рюкзаке на спине всадницы кобра отказалась наотрез. Джессика всерьез опасалась, что ее лихой эскорт сочтет змею детищем сатаны, а хозяйку змеи – ведьмой, но к Юдифи гусары отнеслись с мальчишеским восторгом. Каждые пять минут кто-нибудь заглядывая в карету, цокал языком и заявлял что-то вроде: «Вот так крошка! Господа, я влюблен!» Все это очень напоминало тягу детворы к лигру Додика. Юдифь наслаждалась общим вниманием, шипела в ответ на комплименты – и даже позволяла себя трогать, но только офицерам.

На привалах кобра мышковала (с большим успехом), а гусары пили (с большим энтузиазмом). Из тостов и здравиц Джессика узнала много нового. Она, Джессика Штильнер, была жертвой пылкой страсти. О-о, любовь! Чувство настолько захватило ее, что изменило расовую природу: холодная как лед гематрийка превратилась в живой огонь, фейерверк эмоций. Господа! Наполним бокалы! Сгорая от любовного жара, девица ринулась к возлюбленному, презрев тьму космоса и опасности войны. Еще вина! Да, маркиз де Кастельбро – наш враг. Но он мужчина, как и мы! Он дворянин! Ваше здоровье, мадмуазель! Однажды Луис Пераль сочинит пьесу, как эскадрон рыцарей охранял прекрасную даму на ее пути к утолению жажды…

Если бы вы еще не брили голову, мадмуазель…

Упоминание Пераля-старшего насторожило Джессику. В происходящем чувствовалась рука, верней, перо хитроумного драматурга. Вероятность? Да ну ее к черту! И без расчетов Джессика не удивилась бы, узнав, что историю любви запустил в народ el Monstruo de Naturaleza собственной персоной. Вызов к маршалу Прютону, большому поклоннику таланта Пераля, вполне мог быть результатом этой авантюры. Если так, дон Луис попал в «яблочко»: легенда служила девушке щитом и пропуском. Привычка брить голову, нонсенс для патриархальной Эскалоны, легла в сюжет, как родная. Обет, господа! Наша спутница дала обет ходить наголо бритой до тех пор, пока Господь не позволит ей воссоединиться с кумиром сердца! Вина! Мы выпьем море…

В Крахатене гусары сдали ее с рук на руки отряду партизан. Сперва Джессика не поверила своим ушам. Гусары империи? Местные герильяс? Это еще что за контакты с врагом?! Командир партизанского отряда, седой идальго с роскошными усами, успокоил ее: война войной, а любовь любовью. Мужская солидарность, страсть вертит мирами, гусары – тоже люди, и все такое. Горные тропы – по нашей части, сеньорита. Вдруг гусары попадут в засаду? – а они попадут, уверяю вас… С нами вы будете в полной безопасности. Мои парни – кабальеро, честь для них не пустой звук. Кобра? Ваша кобра станет нам сестрой. Ей нравятся молочные козлята?

Нравятся, уведомила Юдифь.

Все это не значило, что война и Джессика Штильнер шли разными путями. Война тащилась вослед, дышала в затылок. Хитрая плутовка, война принимала обличья скорее неудобств, чем трагедии. Спутники Джессики мылись при каждом удобном случае, но случай выпадал редко. От них пахло. От лошадей пахло. От еды, весь день пролежавшей в седельных сумках, на солнцепеке, пахло. Пахло от сумок, пропитавшихся конским потом. Наконец, пахло от самой Джессики! Она и не знала, что это за мучение – запахи. Даже в ужасный – по счастью, краткий – период рабства у помпилианцев она была чистой. В отношении своих «живых батареек» помпилианцы давали фору гематрам, то есть не испытывали к рабам никаких эмоций. Но рабовладельцы знали, что гигиена продлевает срок жизни рабов, а значит, выгодна хозяевам. Занятия фехтованием? Запах разгоряченного тела на тренировке – совсем другое дело, особенно если тебя ждет душ!

Кроме запахов, в арсенале войны были звуки. Как ни странно, отдаленные залпы пушек или выстрелы из ружей тревожили Джессику меньше всего. Это напоминало приближение летней грозы и страха не вызывало. Пару раз с безопасной высоты горных троп девушка видела, как в лощине или на краю ущелья палят из орудий. Суетились бойкие муравьишки, пушки забавно подпрыгивали, изрыгали облачка дыма. Ухало, бахало, хрипело. Умом Джессика легко увязывала баханье и хрип с ранениями и смертями, но сердце отказывалось верить уму. Куда страшней симфония ночного привала: хруст, шорох, кулдыканье, вскрик зверька в когтях пернатого хищника. Тут сердце и вовсе гнало разум прочь, заходилось бешеным стаккато:

«Опасность!».

Ближе к цели путешествия война вспомнила, что у нее есть видеоряд. Пепелище на месте деревни. Скелет церкви, обглоданной огнем. Павшая лошадь со вздутым брюхом. На ветке дерева – повешенный. Босые ноги с желтыми ступнями. Табличка на груди. «Мародер,» – переводит для Джессики седой идальго. За поворотом коллеги висельника раздевают убитого офицера. При виде отряда они бегут. За крысами гонятся, но крысы катятся вниз по склону. Обдираются в кровь, теряют добычу. Лошади ржут: здесь им не спуститься. Отряд догоняет измученный всадник, что-то докладывает идальго. Тот слушает и вдруг кричит, обратив лицо к небу. Проклинает, догадывается Джессика. Кого? За что? Идальго успокаивается, едет дальше. До вечера он не произносит ни слова.

Кто-то скачет. Кто-то стреляет. Кто-то бежит. Кого-то казнят. У кого-то отбирают провиант. Кто-то марширует. Кем-то командуют. Все они чужие для Джессики. Кто-то, кем-то, кого-то. Она отгораживается от войны неопределенными местоимениями. Ограда дырявая, но другой нет. Война пропитывает все насквозь. Это дождь, но не летний ливень или весенняя гроза. Стылая, вездесущая морось – ты дышишь ею, живешь в ней, и вот одежда обвисла рыхлой грудой тряпья, а в груди завелся мерзкий червь-кашель.

Такой арт-транс провалился бы в продажах при любой рекламе.

Ближе к Бравильянке, на границе осадного кольца, Джессику со всеми приличествующими церемониями вверили полковнику Дюбуа. Десять гвардейцев полковника и дюжина герильяс, выбранных в качестве сопровождения для переговорщиков, ужились лучше лучшего. Они играли в кости и пили вино, передавая бурдюк по кругу, а идальго – за все время пути он так и не представился Джессике – обменивался с полковником соображениями о любви и чести. Общий язык, господа! Два дворянина всегда найдут общий язык, не правда ли? Джессика не слушала, о чем говорят отцы-командиры. Она уже знала, что изменись ситуация, и герильяс с гвардейцами без паузы вцепятся друг другу в глотки, идальго выхватит саблю, полковник – шпагу, и война равнодушно пожмет плечами: было так, стало этак. Расслабься, девочка, ты в домике. Паспорт, выданный на Элуле; романтическая история, сочинение Пераля-старшего. Тебе-то о чем беспокоиться? А они все пусть поубиваются вдребезги…

– Вина! Мы пьем за костер, пылающий в наших сердцах…

В штабной палатке война переоделась к банкету. Эполеты с канительной бахромой. Ремни, обшитые галунами. Шевроны над обшлагами. Кисти в углах шляп, на темляках сабель. Поясные шарфы. Шитье на стоячих воротниках. Сукно, шелк, атлас. Пьеса дона Луиса близилась к финалу, актеры нарядились перед кульминацией.

Напьюсь, решила Джессика, глядя на лейтенанта де Фрасси. Напьюсь и хорошенько высплюсь. Лейтенант станет набиваться ко мне в палатку. Я вежливо откажу, а может, вызову де Фрасси на дуэль. Нет, он не согласится. Сегодня утром, с улыбкой указывая на шпагу Кастельбро, висящую у меня на боку, он спросил: «Подарок? Красивая вещица…» И предложил дать мне пару уроков. Когда уроки закончились, де Фрасси, красный как рак, вызвал на дуэль всех офицеров, кто хохотал над ним. Их вызвал, а мне откажет: не дурак же он, верней, не настолько дурак. Еще одна монетка в копилку драмы о любви, правящей миром. Я бросила ее, понимая, что делаю…

«Зачем?» – спросило сердце.

Рассудок промолчал. В последнее время он чаще молчал.

В цивилизованной Ойкумене живут дольше, а значит, взрослеют позже. Фактически Джессика Штильнер вряд ли была старше Энкарны де Кастельбро. Дочь своего отца, она совмещала буйный темперамент с развитым интеллектом. Дочь своей матери, она сочетала гематрийскую логику со способностью бросить семью Шармалей ради профессора-инорасца, автора безумных гипотез. Чем не поступок дочери гранда Эскалоны, оставившей семью де Кастельбро ради бедного учителя фехтования? Дочь своих родителей, феномен волей судьбы и гения Адольфа Штильнера, Джессика представляла собой такой бурлящий коктейль, что не всякий допьет до конца.

Завтра Бравильянка, думала Джессика. Завтра придется отвечать на вопрос, который мучил меня всю дорогу. Знать бы еще, что я отвечу! Напьюсь, честное слово, напьюсь…

II.

– Доктор Юсико Танидзаки.

– Диего Пераль.

– Присаживайтесь, прошу вас.

– Благодарю.

Она нисколько не походила на врача. Платье диковинного кроя: широкий пояс, широкие рукава. В небесной голубизне парят радужные стрекозы. Когда доктор Танидзаки двигалась, стрекозы оживали. Диего почудилось, что он слышит шелест крыльев. Секундой позже стало ясно: нет, не чудится. Шелестел шелк платья. Замысловатую прическу скрепляли три длинные шпильки: черный лак, золоченые головки. Будь шпильки сделаны из металла, их можно было бы использовать в качестве стилетов.

Доктор встретила пациента босиком. Маэстро замялся на пороге. Наверное, надо снять сапоги?

– Сапоги снимать не нужно: покрытие самоочищается. Проходите в кабинет. И нет, я не читаю ваши мысли.

– Знаю, – буркнул Диего. – У меня на лице всё написано.

Он сел в кресло:

– Мне все говорят про лицо. Вы телепат?

– Да, Диего-сан. Но без вашего позволения я не начну сеанс.

– Надо сказать «да» три раза? И мы взлетим?

– Я не понимаю, о чем вы.

Кресло зашевелилось, подстраиваясь под сидящего. Маэстро вздрогнул. Тысяча чертей! Ты, эскалонский варвар! Когда уже ты привыкнешь к чудесам прогресса? И знал ведь, сиживал в своевольных креслах… Почему ты избегаешь смотреть сеньоре Танидзаки в лицо? Платье, прическа, изящные босые ступни…

– Вы доктор, в смысле – врач? Или в смысле – ученая степень?

Дурацкий вопрос. Грубая, недостойная формулировка. Маэстро рискнул взглянуть на лицо женщины. Высокий, даже чрезмерно высокий лоб. Бровей, считай, нет, отчего лоб и кажется больше обычного. Темные, чуть раскосые глаза. Припухшие веки. На губах – тень улыбки, едва заметный намек. Сколько ей лет? Тридцать? Сорок? Пятьдесят?! Жители Ойкумены обманчивы на вид. Встреть Диего сеньору (сеньориту?) Танидзаки в Эскалоне – не дал бы ей больше тридцати…

– Я – все сразу. И врач, и доктор пси-медицины.

– Будете взламывать мне голову?

– Нет, – намек превратился в полноценную улыбку. – Хотя вы делаете все возможное, чтобы мне этого захотелось. Диего-сан, вы когда-нибудь брились у парикмахера?

– У цирюльника? Разумеется.

– Что он предлагал вам после бритья?

– Он доставал флакон с фиалковой водой и предлагал освежиться.

– Считайте меня цирюльницей. Я освежу ваши воспоминания.

* * *

– Психир?

Слово Диего не понравилось. Хищное, кусачее словцо.

– Это еще что за зверь?

– Это не зверь. Это человек.

– Наемный убийца?

– Врач-телепат.

– Всего лишь сокращение, – профессор Штильнер ринулся на подмогу Яффе. – Психический хирург. Пси-хирург – психир.

– Как д.т. к/б.? – съязвил Диего, с трудом выговорив языколомное сочетание букв.

Штильнер смутился:

– В целом, да. Обзовут, и живи теперь…

– Что же ваш психир делает? Потрошит людям головы?

Коллант торчал на Хиззаце пятый день. Верней, три колланта: «группе прикрытия» Яффе велел быть под рукой. Все равно с Хиззаца стартовать, а эскорт, как выяснилось, отнюдь не лишний. Однако выход в большое тело откладывался. Зверея от безделья, оттаскивая себя за уши от эскалонских новостей, Диего решил выбить клин клином – и отправился на кладбище Сум-Мат Тхай. Мар Яффе похода не одобрил, но и отговаривать не стал. Наверняка рассчитал до десятой доли процента, куда пошлет его маэстро, вздумай гематр ставить ему препоны.

Дни слились в серое пятно: от зари до зари, от заката до заката. Диего спрашивали – он отвечал. Зазвали на дружескую попойку: коллант Пробуса проставлялся спасителям. Маэстро сидел за столом, пил. Произнес тост, чествуя коллег. Вскоре ушел спать. Во сне разговаривал с Карни; не запомнил, о чем. Они летели, ехали, брели пешком по космосу: вдвоем, без колланта. Кто-то заступал им путь. Ангел? Дьявол? Легион звездных бесов? Удалось ли прорваться? Спастись бегством? Он просыпался и не знал, чем дело кончилось, и не хотел знать. Нырял в вирт, в далекую войну, глотал репортаж за репортажем – и тут же забывал все увиденное и прочитанное.

Жизнь превратилась в мутную грезу без начала и конца. Сумерки души́. Лимб, где ду́ши, не заслужившие ни рая, ни ада, ожидают решения Вышнего суда. В редкие моменты просветления Диего обнаруживал, что Яффе со Штильнером отсутствуют. Эти двое что-то обсуждали, планировали, обдумывали. Их планы, вне сомнений, включали в себя Диего Пераля.

Диего Пералю было все равно.

– Потрошит? Скорее, лечит.

– Вы шутите?

– Вправляет мозги на место, если вам так угодно.

– Если я разнесу себе череп из пистолета, он соберет мои мозги обратно? Склеит, слепит? Я буду как новенький?

– Телепаты работают не с веществом мозга. Их объект – память, эмоции, переживания. Заново склеить ваш мозг после выстрела не сумеет самый лучший пси-хирург.

Диего кивнул:

– Это хорошо. Это очень хорошо. Потому что если ваш психир залезет ко мне в голову, я пущу себе пулю в лоб.

– Вы хоть дослушайте, что вам предлагают!

– Вы намерены запустить ко мне в голову мозгоправа. Вы хотите, чтобы он там все перекроил. Я правильно понял?

– Боже мой! – Штильнер схватился за голову, словно это в нее намеревался залезть зловещий психир, причем сию же минуту. – Ну кто, скажите на милость, кто внушил вам такую чушь?!

– Вы.

– Моя вина, – внезапно произнес Яффе. – Психир – расхожий термин. Краткий, звучный, привычный. Сеньору Пералю не нужен пси-хирург. Ему нужен пси-терапевт. Никакого оперативного вмешательства, только корректировка. Маленькая аккуратная корректировка. Мы ведь об этом с вами говорили, профессор?

– Ну да!

– И воспользовались словом, привычным для нас обоих. Сказали «психир», подразумевая пси-терапевта. Мы опростоволосились. Впредь следует придерживаться точных терминов, даже когда оба собеседника прекрасно понимают, о чем идет речь. Появляется третий – и конфуза не избежать.

«Опростоволосились», «конфуз» – и это говорит гематр?! Впрочем, маэстро успел привыкнуть к маскам мар Яффе. Сеньор полковник менял их по ситуации с ловкостью записного паяца.

– Хирург, терапевт… Какая, по большому счету, разница?! Я благодарен вам, сеньоры. – Диего раскланялся с мрачной иронией. – Мои многострадальные мозги не станут кромсать. Их вымоют, выкрутят и развесят сушиться на солнышке. Благодарю за заботу, но шли бы вы к черту, а?

– Разуй уши! – взорвался Штильнер, переходя все границы приличий. – Сопляк! Паникер! Напридумывал себе страшилок – и сам в них поверил!

– Позвольте мне, – Яффе шагнул ближе, навис над маэстро. – Сеньор Пераль, квалифицированный телепат мог бы вторгнуться в ваш мозг без вашего ведома. Вы бы ничего не заметили.

– Это законно?

– Нет. Это многих останавливало?

– Нет.

– Я хочу, чтобы вы доверяли мне. У нас с вами общая цель: воскрешение вашей женщины, – Яффе так и сказал: «вашей женщины». – Мотивы разные, но цель – одна. Если вы откажетесь от сеанса пси-терапии, я не пойду против вашей воли.

– Как вторжение в мой мозг поможет вернуть Карни?

– А мы о чем толкуем? – громыхнул профессор. – Уперся, как осел: ах, мозги, мои бедные мозги! Откуда у вас мозги, голубчик?!

– Хорошо, я вас слушаю.

– Благодетель! Ну наконец-то!

– Представьте себе, – медленно, как для умственно отсталого, произнес Яффе, – что вы начали хуже видеть. Такое с возрастом случается. Представили?

Диего угрюмо кивнул.

– Если вам предложат лекарство, которое вернет вам зрение, вы согласитесь его принять?

Было ясно, как день, куда клонит сеньор полковник. Но врать не хотелось. Господи, подумал Диего. Как же я устал от лжи!

– Соглашусь.

– Пси-терапия – это лекарство. Никакого вмешательства в вашу память, личность, чувства. Просто ваши воспоминания о донье Энкарне станут более яркими, более зримыми.

– Я прекрасно помню Карни!

Диего вскочил с кресла, чуть не сбив Яффе с ног. Заметался по номеру: рассохшиеся половицы жалобно скрипели.

– Мы расстались пять дней назад! В космосе…

Он замер у окна, спиной к Яффе и Штильнеру, уперся руками в подоконник. Светло-кремовое дерево, отполированное ладонями постояльцев, было теплым на ощупь. Шорея, всплыло из памяти слово. Это дерево называется шорея. Из него на Хиззаце делают мебель. Двери, оконные переплеты… Супруги Тай Гхе рассказывали. Тай Гхе, у которых они с Карни снимали бунгало. Подгоревшее жаркое с соусом из жидкого огня. Закат на веранде. Карни пробует местное вино, смешно морщится…

– …ты не бросай меня, ястреб. Не бросай, ладно? Я без тебя пропаду.

Он задохнулся. Ткнулся лбом в оконное стекло. Сколько месяцев прошло? Четыре? Пять? Он старался – видит Бог, старался! это казалось очень важным… – и не мог вспомнить. Лицо Карни расплывалось перед глазами. Слезы? Ты плачешь, ястреб?

– Я не хочу, чтобы чужой человек копался в моей памяти.

Голос звучал глухо. Стон пленника из глубокого подземелья, грешника из адской бездны…

– Не хочу, чтобы он…

– Он? Почему – «он»? Доктор Юсико Танидзаки – специалист высочайшей квалификации. Она крайне деликатна, поверьте. Сякконки – идеал обходительности. Все, что она сделает…

– …Я освежу ваши воспоминания.

Мар Яффе меня купил, вздохнул Диего. Купил на врача-женщину. А я дал себя уговорить. Окажись телепат мужчиной, я бы ни за что…

– Я согласен. Надо где-то расписаться?

– Не надо, Диего-сан. Устного согласия достаточно.

– И повторять трижды не нужно?

– Я уже поняла, что вы имели дело с невропастами. Нет, одного раза хватит.

Юсико взяла с дивана маленькую подушечку – голубое небо, вместо стрекоз облетают лепестки сливы – и устроилась напротив Диего на полу, подобрав под себя ноги. Маэстро смутился: восседая в кресле, он нависал над хрупкой женщиной, словно языческий идол над молящимся просителем.

– Не беспокойтесь, Диего-сан. Мне так удобнее. А вам будет удобней в кресле, поверьте мне. Если вам неловко смотреть на меня сверху вниз, можете закрыть глаза. Расслабьтесь и вспоминайте. В любом порядке, что угодно. Захотите что-нибудь сказать – говорите. Не захотите – не говорите. Я здесь, с вами, я вас слушаю, даже если вы молчите. Я очень хорошо умею слушать.

Маэстро закрыл глаза.

III.

…Калейдоскоп образов, теней, шляп, камзолов, платьев. Они сменяют друг друга, наслаиваются, застывают, складываются в узнаваемую картину. Эскалона, Королевский театр, юбилейная постановка «Колесниц судьбы». Актеры выходят на аплодисменты…

– Мы – лишь пылинка в замысле Творца…

Шквал аплодисментов. Боковая ложа. Пальцы дона Фернана шевелятся морскими водорослями. Не аплодисменты – намек. В отличие от старшего брата, донья Энкарна хлопает от души, вплетая свой звонкий голос в восторженный хор зрителей.

– Да, театр. Впервые я увидел ее в театре. Или не впервые? Я смотрел на нее. Не на отца, актеров, публику в зале – на нее. Ложа за бархатным барьером, лицо в полупрофиль. Она была такой юной, такой счастливой. Нельзя быть такой счастливой, опасно. Теперь я это понимаю…

– …Герой вознагражден, враги героя частью наказаны, частью примиряются со вчерашним оскорбителем. Народ ликует и славит владыку. Вы считаете такой финал более выигрышным? А если в конфликте участвуют высочайшие особы? Короли и королевы? Кто тогда имеет право разрешить конфликт?

– Бог. Господь – опора наша среди бури.

– Вы так думаете?

– Я в этом убежден.

– Она говорила с моим отцом, но обращалась ко мне. Я ответил. Господь – опора наша среди бури! Наша, значит, общая. Одна на двоих…

…ширмы – атласные полотнища, расписанные в восточном стиле. Черти с высунутыми языками с увлечением бьют в барабаны. В просвете между ширмами мелькает голое плечо…

– Поставьте саблю на место.

– Почему? Это же гусарская сабля!

– Для вас она тяжеловата.

– Она всегда добивалась своего. Тогда я настоял, чтобы она репетировала с легкой шпагой. А теперь у нее снова сабля. Та самая! И белая кобыла… Карни собиралась играть в «Гусар-девице». Домашняя постановка, пьеса моего отца. Комедия! В ней счастливый финал…

– …Господи! Живой… Мой. Ничей больше.

Мягкие губы тыкаются в щеку, в усы, подбородок, шею. Тонкие руки превращаются в стальные обручи.

– Только мой. Мой ястреб…

– Она всегда была… Как это правильно сказать?

– Свободней? Раскованней?

– Да, свободней меня. Но я о другом. Я говорю: «она была»… Это правильно?

– А вы сами как считаете?

– Не знаю. Я говорю, что она была, и не верю себе.

– Ее не было?

– Она есть.

…Берег Бахиа-Деспедида. Карни – живой костер. Карни в дорожном платье, верхом. Сияют украшения – крошечные созвездия, сияют восторгом глаза, сияют небесные светила, окружив всадников кольцом огня…

– Какая красота!

Радужные сполохи флюорензий.

– Где включается, знаешь? Смотри: я запускаю тандем… И нечего меня трогать, сеньор. Не в борделе! Я буду показывать, а ты повторяй за мной…

Руки Карни. Кожа Карни. Запахи корицы, манго и горького шоколада. Карни только что с кухни: готовила пирог по рецепту мамаши Тай Гхе…

– Она училась готовить. Она старалась! К сожалению, у нее не получалось. В Эскалоне она привыкла к другой жизни. А здесь Хиззац, здесь…

– Да, я знаю эту поговорку.

– Простите, я болтаю всякие глупости. Я лгал ей, говорил: вкусно. Я совершенно не умею лгать! Я виноват перед ней. Она достойна лучшего…

…хлипкая, будто игрушечная веранда. Легкомысленный стол из пластика. Плетеные кресла. Ярко-розовый диск солнца. Черные силуэты пальм и глициний. Облака, подсвеченные снизу…

– Мне снилось, что я лечу в космосе. В большом теле, только одна.

«Тхе Лунг», местное вино. Кислятина. Пальцы ветра играют с волосами Карни.

– Будто всю жизнь тут жила, понимаешь? Скольжу по волнам, пью звездный свет… Ты пил «Аффектадо роса»? Не лезь целоваться, зеленый дракон! Ты огнем дышишь, ты сожжешь принцессу…

– Одна. В космосе. Всю жизнь… «Радуйся, – требовала она от меня. – Радуйся и благодари Господа за чудо!» Она свято верила в Господа и чудеса Его. О, если бы я умел так верить, как она! А еще она всегда добивалась своего. Я умею только биться. Я бьюсь, бьюсь, как в стенку, и ничего не добиваюсь. Что вы делаете? Больно!

– Я знаю.

– Но ведь больно же!

– Боюсь, Диего-сан, вам теперь часто будет больно. Может быть, до конца ваших дней. Вы ведь за этим пришли ко мне?

IV.

В дыму свистели осколки.

Камень плясал в обнимку с металлом. Защитники Бравильянки, оглушенные взрывами и беспрерывной канонадой, ослепшие от дыма и пыли, не слышали этого свиста. Мало кто успевал разглядеть посланцев смерти, что вреза́лись в стены домов и брусчатку мостовых, выбивали черепицу из крыш. Те же, кто успевал, ничего не могли рассказать остальным: осколки косили людей, что твою траву. Единственное спасение – укрыться за каменными стенами. А там сиди, обхватив голову руками, и моли Создателя, чтобы очередная бомба не угодила прямиком в твое убежище.

Генерал Лефевр подтянул дальнобойную артиллерию. Теперь его канониры, пьяные и веселые, расстреливали Бравильянку с закрытых позиций за холмами. Ответного огня канониры не боялись. Маломощные пушки бравильянцев не добивали до их позиций.

– Первая и вторая батареи – беглый огонь по стене! Ядрами! – распорядился майор Бурже, командир отдельного артиллерийского дивизиона тяжелых гаубиц. – Третья и четвертая батареи – беглый огонь по ближним кварталам! Бомбами!

Майор Бурже свое дело знал туго. Приказ канонирам по всей форме отдадут командиры батарей. Его дело – поставить задачи и определить тактику. Бомбы должны рваться внутри города, уничтожая живую силу противника. Стены лучше ломать ядрами. Еще майор Бурже не жаловал стрельбу залпами, приберегая ее на крайний случай – такой, как массированная атака вражеской пехоты, а особенно конницы. И заряжать – картечью. По городу следует вести беглый огонь, корректируя прицел по ходу дела.

Тактика майора себя полностью оправдала. Корректировщиков выставили на гребнях холмов и вооружили подзорными трубами. Они самым отменным образом сообщали поправки. Тридцать пять минут, и все четыре батареи артдивизиона пристрелялись. Бурже извлек коммуникатор, подарок супруги на сорокалетие, и активировал конфидент-режим. Не из соображений секретности – чужих ушей рядом не было – а чтобы грохот канонады не мешал докладывать командующему.

– Ваше высокопревосходительство! На связи майор Бурже. Докладываю: пристрелка успешно завершена, безопасная дистанция от стен города – двести шагов.

Он поручился бы и за сто шагов, но решил перестраховаться.

– Хвалю, майор. Продолжайте обстрел до моего приказа.

– Слушаюсь!

Бурже ждали в мирном, процветающем Версейле жена, две дочери и актриса-любовница. Он рассчитывал вернуться к ним генералом. А что? Многие возвращаются.

Не прошло и получаса, как к городу на рысях выдвинулся драгунский полк графа д'Орли. Следом, печатая шаг как на параде, маршировала пехота. Позавчерашний штурм Бравильянки закончился неудачей, имперским войскам пришлось отступить, но все уцелевшие защитники, включая этих бешеных, этих психопатов герильяс, укрылись за стенами. Сейчас стены, окутанные дымом и пылью, взрываясь крошевом щебня от поцелуев ядер, пустовали. Остановить драгун было некому.

По крайней мере, так казалось со стороны.

Внезапно над городскими воротами вырос рыже-черный гриб. В воздух взлетели куски дерева и металла, кровавые ошметки тел. Когда тщедушный ветерок, надрываясь из последних сил, оттащил в сторону черно-серый саван, на треть состоящий из копоти, сделалось видно: ворот больше нет. Исковерканные обломки, лежащие вповалку мертвецы; сплющенная взрывом пушка ткнулась стволом в землю, оторванное колесо бежало прочь, да не добежало…

– Докладываю: ворота уничтожены! Путь в город открыт!

– Благодарю за службу, майор! Прекратить огонь.

И секундой позже:

– Трубите штурм! Драгуны – в атаку!

Запела труба. Топот копыт обрушился на притихший город рокотом горной лавины, эхом отразился от выщербленных стен. В ответ навстречу драгунам ударили выстрелы. Бойницы окутались облаками порохового дыма, гаркнула, прочищая чугунную глотку, двенадцатифунтовая пушка слева от разрушенных ворот. Ей отозвалась подруга справа. Казалось, никто не выжил бы в том аду, что минуту назад бушевал на стенах и за ними. Но бравильянцы уже выбирались из щелей и укрытий, занимали свои места у бойниц и орудий. Взмахнув руками, заваливались назад, сползали с седла красавцы-драгуны, зеленое сукно мундиров пятнали багровые разводы. Кувыркались через голову лошади. Еще немного, и…

Нет, они не повернули. Защитников оказалось катастрофически мало. Последние пули вылетели из стволов, желая остановить, повернуть вспять конную лаву. Но у лавы, раскинувшей орлиные крылья-фланги, стремительно вырастал клюв, длинный и хищный, устремленный в ворота Бравильянки.

В ворота, которых больше не было.

Над этой пушкой потешались все, кому не лень. Пушка уже лет тридцать стояла на площади дель Пилар, у входа в базилику де-Нуэстра – здесь по традиции проходили народные гуляния. Кто ее привез? Откуда? Зачем установил на площади? Поймай бравильянца за край плаща, спроси об этом, и девять из десяти пожмут плечами. В лучшем случае с трудом припомнят, морща лоб: «Трофей, сеньор. С войны. С какой войны? С какой-то. Тогда все со всеми воевали. Вам-то не все ли равно, сеньор? Вы ей в дуло загляните лучше. Увидели? Вот ведь потеха!».

И добавят сальную шуточку.

Дульное отверстие у пушки было примечательное: не круглое, а овальное. Даже, считай, прямоугольное – углы скруглены чуть-чуть, самую малость. «Из нее что, кирпичами стреляют?» – пошутил записной остряк Хорхе Наваха. И пошло-поехало! Кирпичами! Из пушки! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Потеха! Кости бойкого на язык Хорхе, зарезанного через год в пьяной драке, еще не истлели на кладбище Тореро, а в народе закрепилось: «кирпичная пушка». Понятное дело, не кирпичная – чугунная, как положено, но уж если народ обозвал – пиши пропало.

На веки вечные.

Кое-кто, правда, не смеялся. Например, отставной супериор-канонир Дорадо, которого соседи полагали свихнувшимся на старости лет. Он и показал «кирпичную пушку» новому губернатору Бравильянки – дону Фернану, маркизу де Кастельбро. Губернатор, даром что молодой, из павлинов-грандов, сроду не нюхавших пороху, оказался человеком с понятием.

– Картечь. Рассеяние по горизонтали. Фунтов восемнадцать, я полагаю?

– Так точно, восемнадцать фунтов! – отрапортовал Дорадо.

Надо же, а у маркиза-то глаз – алмаз!

– Восемнадцать фунтов картечи, – размышлял маркиз вслух. – На ста шагах роту выкосит под корень.

– Так точно, выкосит! Особенно ежели на улице, а не в чистом поле.

– Очень хорошо. Отмыть, почистить, привести в порядок. Произвести испытательный выстрел – и установить напротив городских ворот. Назначаю вас старшим расчета. Позицию определите сами. Людей в расчет подберете сами. Все – сами, ясно? Справитесь?

– Так точно, ваше сиятельство!

С этого момента, еще вчера полоумный старик, Энрике Дорадо вновь стал супериор-канониром – старшим расчета «кирпичной пушки». После пробного выстрела, когда восемнадцать фунтов картечи посекли вдребезги оливковый сад на западной окраине Бравильянки – не жалко! все равно под порубку определили! – над «кирпичной пушкой» больше никто не смеялся. И рубить оливы не пришлось – знай собирай готовые дрова да щепу. Сарай? Черт с ним, с сараем! Развалюха-развалюхой, туда ему и дорога! И забору тоже…

Сейчас «кирпичная пушка» притаилась в тени трехэтажного доходного дома Сальгадо и нацелилась на ворота. Забавная уродка, она ждала своего звездного часа и дождалась.

Жаль только, расчет не дождался.

Медленно оседала пыль над доходным домом Сальгадо. Было три этажа – осталось два, и то неполных. Кругом валялись обломки белого сонтийского камня. Под завалами лежали люди. Мертвые люди, весь расчет «кирпичной пушки» в полном составе. Вяло дымился фитиль на длинном древке. Рядом шевелилась, вздрагивала груда обломков. Трудно, как во сне, прилагая титанические усилия, тянулся к фитилю супериор-канонир Дорадо. Грязные, иссеченные крошкой пальцы скребли землю. Какая-то пядь до держака. Пядь, не больше. Ну же! А потом еще надо будет встать.

Встать…

В дверном проеме изувеченного дома возник призрак. Пыль в растрепавшихся волосах, пятна копоти на лице – война превратила молодую женщину в старуху-нищенку, взвалила на плечи три десятка лишних лет. Как она выжила в этом аду? Бог весть… Простоволосая, в испачканном, разорванном на боку платье, женщина стояла в дверях. Пустой взгляд, застывшее лицо. Похоже, несчастная не могла поверить, что жива. Напротив женщины, в двух шагах от пушки, жила своей жизнью – умирала своей смертью? – груда обломков. Женщина моргнула, с трудом сфокусировала взгляд и пошла вперед на негнущихся ногах. Когда она начала разбирать каменную могилу, руки ее мелко дрожали.

– Фитиль… – прохрипел старик. – Пушка…

Приближался, нарастал грохот копыт. Со стен били редкие одиночные выстрелы. Вот драгуны перед воротами, которых больше нет. Вот – в воротах, которых больше нет.

– Фитиль, – повторила женщина. – Пушка.

Она смотрела на драгун. Всадники были уже в Бравильянке, по эту сторону городских стен. Шагов сто, не больше.

– Да, – сказала женщина.

Она склонилась перед захватчиками в земном поклоне. Когда женщина выпрямилась, в руке она держала дымящийся фитиль.

– Вот, – сказала женщина.

Не колеблясь ни мгновения, она ткнула фитилем в запальное отверстие. Ее рука больше не дрожала.

«Кирпичная пушка» ахнула так, что если в ближайших кварталах и оставались еще целые стекла – сейчас они вылетели. Ослепительный сноп пламени. Звон в ушах. Дым. Плотный рой свинцовых шершней вынырнул из дыма, ударил вдоль по улице, вымел ее начисто – от развалин дома Сальгадо до ворот, которых… Да, конечно. Хватит о воротах.

Крику было немного: со ста шагов картечь разила наповал.

Женщина улыбнулась. Женщина рассмеялась. Женщина начала хохотать. Словно зритель на одной из тех уморительных комедий, что так хорошо удаются Луису Пералю, она хохотала, вынимая тяжелый артиллерийский тесак из пальцев мертвеца. Хохотала, идя к кровавой груде тел. Хохот прекратился лишь тогда, когда драгуны, оставшиеся в живых лишь потому, что не успели войти в трижды проклятую Бравильянку, развернули коней прочь и ударились в галоп.

Женщина обернулась.

За ней живой стеной стояли вооруженные бравильянцы.

* * *

– К вам парламентер, ваше сиятельство.

– Впустите.

Дону Фернану стоило труда подняться из кресла. Требовательная донья Контузия давала себя знать. Бомба разорвалась в трех шагах, от осколков маркиза спас угол дома, но в голове до сих пор гудело.

Когда в залу вошел лейтенант-гвардеец, дон Фернан встретил его, как подобает.

– Де Фрасси, – светски представился лейтенант. – Вам послание от полковника Дюбуа.

– Я к услугам господина полковника.

– Господин полковник велел дождаться ответа.

– Ответ будет. Подождите в гостевой комнате, вас проводят.

Конверт плотной вощеной бумаги. На лицевой стороне – аккуратная наклейка. «Маркизу де Кастельбро от полковника Дюбуа, барона де Брассер». Каллиграфический почерк, вязь завитушек у заглавных букв. Прежде чем распечатать письмо, дон Фернан распорядился отнести парламентеру вина и закусок. Голод держал Бравильянку за горло, смыкая костлявые пальцы все теснее. Но лейтенанта следует угостить так, чтобы он уверился: провианта горожанам хватит на сто лет осады.

Вчера лихие парни дядюшки Торреса устроили ночную вылазку, распотрошив вражеский склад. Шесть мешков хлеба, десяток головок сыра, четыре копченых окорока. Угощение де Фрасси соберут из трофеев, но знать об этом лейтенанту ни к чему.

«…назначаю встречу в девять часов пополудни, в монастырском саду Сан-Бернардино, что в восточном предместье. Цель встречи – передача Вам известной нам обоим благородной дамы. Безопасность гарантирую. Со мною будут десять гвардейцев. Вас в сопровождении не ограничиваю. С неизменным к Вам уважением, Огюст Дюбуа, барон де Брассер.»

– Ультиматум? – не выдержал полковник Агилар.

Прожженный вояка, ветеран четырех кампаний, ныне он был правой рукой маркиза в Бравильянке.

– Полковник Дюбуа предлагает мне встречу в саду Сан-Бернардино. Он намерен передать мне некую даму.

– Вы знаете, о ком идет речь?

– Не имею ни малейшего представления. Хотя полковник утверждает, что сия особа известна нам обоим. В подписи к письму он не упоминает своего воинского звания, обходясь фамилией и титулом. Намек на чисто светские отношения между двумя дворянами?

– Это ловушка! Монастырь расположен вне стен города. Вас будет ждать засада!

Дон Фернан молчал. Полковнику Агилару было хорошо знакомо это молчание. Маркиз размышлял, ему не следовало мешать. В тишине громко тикали напольные часы, изготовленные в виде за́мка из красного дерева. В гостевой комнате ждал ответа лейтенант де Фрасси.

V.

– Доктор Юсико Танидзаки.

– Крисп Сабин Вибий.

– Присаживайтесь, прошу вас.

– Благодарю.

Хорошенькая, оценил Крисп. В годах, но еще даст прикурить. Сякконки поздно стареют, а эта из самых-самых. Зачем она попросила меня разуться? Пол-то на самоочистке! Иди пойми их, эстеток: то ли меня унизили, то ли оказали уважение, то ли намекнули на тень листа в тени куста… Сижу в носках, она – босиком. На левом носке – дырка. Стыдно!

Какой в этом тайный смысл?

– Моя секретарь записала вас на пятнадцать тридцать шесть.

– Я что, не вовремя?

– Вовремя. Минута в минуту. Благодарю вас за пунктуальность. К сожалению, я вынуждена отменить сеанс. Моя секретарь понесет суровое наказание. Это непростительная оплошность с ее стороны.

– Наказание? За что?!

– Я не работаю с помпилианцами.

Слово было сказано. Изображая смертельную обиду, Крисп в душе ликовал. Он прекрасно знал, что редкий медик-телепат соглашается на ментальный контакт с уроженцем Великой Помпилии. Это требовало высочайшей квалификации. При малейшем признаке агрессии, даже если помпилианец эту агрессию придумал на пустом месте, срабатывал рефлекс: клеймо возбуждалось и пыталось взять врача в рабство. В лучшем случае, это заканчивалось госпитализацией доктора или пациента; в худшем – похоронами. Требовалась исключительная, ювелирная деликатность, чтобы вторжение в мозг классифицировалось помпилианскими инстинктами как сотрудничество, косвенный аналог армейского корсета.

Все-таки оскорбление, подумал Крисп. Эта куколка – мастер деликатности. Ветер в ивах, змея в траве – на Сякко обожают вязать из слов кружева. Она бы справилась шутя. Прошла бы по волоску с завязанными глазами. И все же отказ – значит, мне плюнули в лицо. Отлично, так и запишем.

– Это не имеет значения, Юсико-сан.

– Почему?

– Я не нуждаюсь в ваших врачебных услугах.

– Если вам не нужен телепат, зачем вы записались на прием?

– Я не сказал, что мне не нужен телепат, – Крисп отметил, что «Юсико-сан» сработало: невозмутимость сякконки дала трещину. Привычное вежливое обращение в устах помпилианца обернулось вызовом, если не угрозой. – Нужен, очень даже нужен. Я нуждаюсь в ваших услугах, Юсико-сан, но они не носят медицинский характер.

– Я не работаю с помпилианцами, – повторила доктор Танидзаки. Она сидела с идеально прямой спиной, поджав ноги под себя: статуэтка в синем шелке. – Всего доброго, господин Вибий.

Крисп не двинулся с места:

– Я оплатил первичный осмотр. Согласно прейскуранту он занимает двадцать пять минут. Прошло две минуты. У меня есть еще двадцать три.

– Вам вернут ваши деньги.

– Я их не приму. Двадцать три минуты, или готовьтесь к проблемам. У меня зубастые адвокаты.

Он блефовал. С другой стороны, если обер-центурион Вибий отправит на Октуберан депешу с просьбой выделить адвоката – неужели родина не обеспечит его юристом с тигриными клыками? Может и отказать. Родина, она такая. Вчера, сразу после того, как секретарь доктора Танидзаки приняла его запрос, у Криспа было прозрение. Смутные догадки брезжили в мозгу еще раньше, во время перелета на Хиззац, и вот: паззл сложился. Свобода действий, чрезмерная для центурионского звания, односторонняя связь с начальством – лаконичное «Действуй, боец!» не в счет! – отсутствие всяких попыток руководить и направлять, учить жизни и давать ценные указания… Иному это послужило бы славным топливом для мании величия, но только не Криспу. Там, наверху, получили все, что требовалось. Дело о пассажирском колланте, считай, закрыто. Сейчас большие шишки решают большие шишечные вопросы, переваривают информацию, зашитую в горстке плесени куим-сё. Усваивают полезные вещества, сбрасывают в сортир шлаки. Ведут переговоры, согласовывают нюансы, строят планы на сто лет вперед. Слоны бодаются со слонами, а он, Крисп – муравей под ногами гигантов. Коллант Пробуса сам по себе уже не представляет стратегической ценности. Вертится юлой на орбите? Меняет спектр, летит на Хиззац? Чем бы дитя ни тешилось… Бойкому щенку подбросили трех орлов в петлицу, вооружили Шваброй с Веником – и махнули на сопляка рукой: валяй! Ковыряйся в отработанном материале, ищи, выгрызай остатки. Будет польза – хорошо. Не будет пользы – затраты мизерные, плюнуть и растереть.

Дерзай, малыш!

Крисп дерзнул. Щенок вцепился в объект «Маэстро» мертвой хваткой. Трепал, как бобик тряпку, рычал, капал слюной. Затворничество в отеле. Посещение кладбища Сум-Мат Тхай. Разговор с пожилой ныряльщицей, в прошлом – соседкой по бунгало. Визит к доктору Танидзаки. Все объяснялось простыми мотивами: объект тоскует по жене, или кем там приходилась объекту убитая девчонка, ищет успокоения, идет к психиру: подрезать памяти слишком острые края… Сходится, кивала логика. Фигушки, огрызалась интуиция. Кого они подбирали на орбите? Объект, между прочим, коллантарий! Пассажира, давила логика. Пассажира в скафандре, высаженного с челнока в открытый космос. Чем не цель эксперимента? Приняли, полетали, высадили обратно в малом теле. Куда высадили? В скафандр! А на планету вернулись в исходном составе…

Вот тебе, дура, говорила интуиция. И показывала, что именно вот тебе. Логика обижалась, умолкала, шла спать.

– Двадцать три минуты, – повторила доктор Танидзаки. – Уже двадцать две. Хорошо, продолжим осмотр. Зачем я вам понадобилась? Хотите купить врачебную тайну? И нет, я не читаю ваши мысли.

– Знаю, – буркнул Крисп. – У меня на лице всё написано. И да, я собираюсь купить врачебную тайну. У вас на приеме был некий…

Он чуть не сказал: объект.

– …Диего Пераль. Я хочу знать, зачем он приходил.

– Я хочу знать, – ласково повторила доктор. – Великая Помпилия хочет знать! Я польщена. Мне хорошо заплатят? Не отвечайте, господин Вибий, я знаю, что хорошо. Сущие пустяки за удачный гонорар. Я смогу погасить ипотеку за дом. Я куплю новый мобиль. Я слетаю на Китту отдохнуть. Догадываетесь, с какой целью я все это перечисляю?

– Нет, – Крисп улыбнулся. – Я же не телепат!

– Время, господин Вибий. Когда говоришь, время идет быстрее. Осталось меньше двадцати минут. Скоро вы уйдете, и я забуду о вашем существовании. И нет, я не расскажу вам ничего о Диего Перале. Таким, как я, опасно продаваться. Можно потерять шестой зубец от шестеренки, а это болезненно.

Зубец, подумал Крисп. Что за ерунда? Наверное, какое-то сякконское суеверие. В докторе Танидзаки не было ничего общего с Эрлией Ульпией. Но то, как она разговаривала с Криспом: насмешка, едва ли не презрение… Шалишь, шестеренка! Ты не Эрлия, и я уже не тот молокосос, который унюхал запах объекта «Маэстро»…

– Я очень прошу вас пойти мне навстречу, Юсико-сан. Так будет лучше для нас обоих. Информацию можно купить, а можно получить иным способом. Мне было бы проще заплатить.

– Угрожаете?

– Предлагаю варианты. Это ведь вы меня осматриваете, а не я вас. Первичный осмотр, общее представление о пациенте.

Доктор встала: хрупкая, изящная, в синем шелке. Крисп не понял, что изменилось в докторе Танидзаки, но ему стоило большого труда справиться с нервами.

– Я чуть-чуть ослабила блоки, – объяснила сякконка. – Сейчас вы меня лучше слышите, а значит, лучше понимаете. Никогда не угрожайте пси-хирургу, в особенности, пси-хирургу, прошедшему школу Сякко. Помпилианец? Это не имеет значения. Психиров нельзя убивать. Психиров нельзя принуждать. Насилие над психирами недопустимо. Ни прямое, ни опосредованное. Это правило. Любой, кто рискнет попробовать это правило на зубок, будет наказан. Понимаете? – любой. Нищий дикарь с Кутхи, владелец верфей на Хиззаце, сатрап Тира – без разницы.

Криспа трясло. Эта женщина… Она говорила чужим голосом! Стояла иначе, двигалась иначе – самую малость, но вполне достаточно, чтобы в кабинете объявился призрак. В унилингве Юсико-сан пробился слабый ларгитасский акцент. В жестах – резкость, несвойственная сякконцам с их округлой пластикой.

– Случись что со мной – начнется расследование. Скорее всего, полиция ничего не сможет вам предъявить. Но клан примет решение, и Скорпионы выйдут из банки. Если же вы возьметесь за моих близких – я сама перешлю энграмму нашей беседы Скорпионам, не колеблясь ни секунды.

Она замолчала.

– Благодарю вас, – после долгой паузы произнесла доктор Танидзаки прежним мягким тоном. – Мне было приятно освежить это воспоминание. Моей подруге угрожали: давно, очень давно. Все, что вы услышали, она сказала одному бандиту. Позже она поделилась энграммой конфликта со мной. Вам понравилось?

– Я…

В прихожей Крисп обувался дольше обычного. Его качало, он боялся наклониться, боялся перенести вес с ноги на ногу. Пальцы закаменели, сандалия выпала, когда Крисп взял ее с пола. По лицу текли крупные капли пота. В кабинете мурлыкал уником, доктор здоровалась, отвечала кому-то – Крисп не слышал, не разбирал слов.

– Задержитесь! – крикнула Юсико-сан. – Идите сюда!

Крисп вернулся, дрожа всем телом.

– Я передумала, – реплика встретила Криспа на пороге, молотом ударила в переносицу. – Верней, меня хорошо попросили. Скажите спасибо аламу Яффе, моему близкому другу. И еще одно спасибо Диего Пералю, давшему согласие на раскрытие врачебной тайны. Могу ли я, слабая женщина, отказать, когда такие люди просят?

Опустившись на колени, доктор Танидзаки склонилась перед молодым человеком в поклоне. Ее лоб коснулся пола: раз, два, три.

– Вы хотели знать, зачем приходил ко мне господин Пераль? Он просил освежить воспоминания о его покойной жене. Это любовь, господин Вибий. Иногда она нуждается в помощи врачей. Вам известно, что на свете существует любовь?

– Д-да, – пробормотал Крисп. – Я в курсе.

– Я рада. Всего доброго, сеанс закончен.

КОНТРАПУНКТ.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Кардинал-советник:

Сын мой, я вызвал вас тайно. Считаете, странно? Вовсе не странно! Как честную Божью овцу, Зная вас…

Санчо:

Падре, уж лучше скажите «барана» – Божьим бараном мужчине быть больше к лицу!

Кардинал-советник:

Сын мой, оставим крестьянам пастушьи сравненья! Вы – горожанин, торговец. Считай, вы – народ!

Санчо:

(подбоченясь).

Да, я народ! Я – народный народ, без сомненья! Трижды народный народ!

Кардинал-советник:

И народное мненье Мне интересно узнать, так сказать, тет-а-тет. Друг ваш – поэт…

Санчо:

Да, поэт!

Кардинал-советник:

Вы – поэта сосед, Значит, культурная личность, знаток, театрал…. В курсе ли вы, что есть мнимо счастливый финал?

Санчо:

Ясное дело! Представьте, что вы у ней дома, Дело дошло… Ну, короче, дошло! Крепче лома Ваш…

Кардинал-советник:

Да, я понял.

Санчо:

И в самом финальном конце Вы понимаете: дело не в нем, подлеце, Дело-то в ней!

Кардинал-советник:

Я не понял.

Санчо:

Она засыпает! Морщится, кривится, чешется, сладко зевает, И засыпает! А ты хоть долбись до камней… Это есть мнимо счастливый финал, как по мне.

Кардинал-советник:

Вы мне открыли глаза на сценический казус! Поговорим о политике.

Санчо:

Жду лишь приказа!

Кардинал-советник:

В городе зреет побоище, смута дворян Из-за поэта. Скажите мне, Божий баран, Если поэта тихонько спровадить в канал…

Санчо:

(с пониманием).

Будет ли это нам мнимо счастливый финал?

Кардинал-советник:

Слышал, гуляет он вечером возле канала…

Санчо:

Он не гуляет!

Кардинал-советник:

А вы пригласите, каналья! И незаметно прижмитесь к поэту бочком, И по-соседски, могучим народным толчком, Мнимо счастливый финал обеспечьте-ка мне, Так, чтобы плач на поминках, но счастье в стране. Я же подброшу редисочки в ваш огород…

Санчо:

Знаете, падре, что скажет на это народ? С этакой дичью идите к убийцам-ворам, Я хоть и Божий баран, но совсем не баран!

Глава восьмая. Ложь и правда.

I.

– Райгород, – сказал полковник Дюбуа.

– Что? – не поняла Джессика.

В унилингве не существовало такого слова: «райгород». Был рай, был город. Вместе они сочетались разве что в художественных образах, столь ценимых дедушкой Лукой: город, прекрасный как рай… Ничего подобного вокруг не наблюдалось. Деревья и деревья: стволы, ветки, листья.

– Монахи! – полковник сделал широкий жест, словно это все объясняло. – Монахи, мадмуазель! Они такие затейники!

– Вы не могли бы выражаться яснее?

Они ехали по ухоженному саду. Ряды апельсиновых деревьев выстроились солдатами на плацу. На грушах уже завязались плоды, и не дичка, годная лишь на сушку, а сортовые шедевры, формой похожие на разжиревший контрабас. Вишни, яблони, фиги; клумбы с пионами, миндаль… Вечер кутал сад в дымчатую вуаль, мантилью из темного кружева. Еще чуть-чуть, и мантилья станет черной, траурной. Подробности, детали, милые пустяки – все сгинет, утонет в сумерках.

– Сад – подобие рая, мадмуазель. Монастырские сады называют райгородами, – вне сомнений, Дюбуа гордился собой. Вызвать недоумение у инопланетницы, да еще и у гематрийки? Об этом подвиге будут слагать легенды. – Если так, мы слегка подпортили здешние кущи. Тут был бой, мадмуазель, и славный бой, замечу. Мои гвардейцы – ангелы, мадмуазель! Они изгнали отсюда…

Дюбуа задумался. Аллегория завела его в тупик.

– Ангелов, – любезно подсказала Джессика. – Из рая можно изгнать только ангелов.

– Почему не людей?

– Все истории изгнания, о каких я слышала, сходятся в главном: людей в раю было двое. Мужчина и женщина. Ваша крылатая гвардия сражалась с жалкой парой смертных? Если нет, то я вижу лишь один вариант: ангелы сражались с ангелами. Победители изгнали побежденных за пределы сада, во тьму кромешную.

Маэстро, подумала Джессика. Вот кто оценил бы.

– Вы совершенно правы! – полковник хлопнул в ладоши от восторга. – Ангелы изгнали ангелов! В самом деле, не чертей же… Мы их вышвырнули вон, и теперь герильяс – падшие ангелы. Их удел – прозябать во тьме, а мы обустроим в монастыре преотличную казарму. Дня через три, уверяю вас…

– Казарму?

– Монастырь пустует. Часть монахов убита во время боя, часть подалась в горы, в партизанские отряды, остальные сбежали. Горстка стариков? Они не в счет. Им просто некуда идти, да и сил нет. Мы даже не станем их выгонять, пусть живут. Сада жаль – мои ангелы превратят его в дым. Вечера холодные, парни будут греться у костров…

Джессика огляделась повнимательней: груши, яблони, миндаль. Сегодня она настояла на том, чтобы ехать верхом. Было бы нелепо появиться перед доном Фернаном в громоздком рыдване. Дюбуа галантно предложил разделить с ним седло, но это было бы еще нелепей. В итоге Джессике подобрали замечательную лошадку: маленькую, грациозную, с золотым сердцем. Девушке даже показалось, что она умеет ездить верхом. Шагом, разумеется. Рысь, не говоря уже о галопе, выматывала из нее все кишки.

За спиной, в рюкзаке, возилась Юдифь. Кобра не одобряла верховую езду.

– И вы так спокойно говорите об этом, полковник?

– А чего вы ждали, мадмуазель? – Дюбуа улыбнулся. Интерес спутницы нравился ему, вопросы забавляли. – Я солдат императора. Мне не чужда гуманность. Но мои люди нуждаются в крыше над головой, и я поселю их в монастыре. Им надо согреться, и сад пойдет на дрова, а здешняя библиотека – на растопку. Если кто-то расколотит скульптуру или сшибет лепнину с потолка трапезной – я стану разбираться. Случайно? Я закрою на это глаза. Нарочно? Я отмечу, что это произошло случайно. Сержант изобьет болвана в хлам, чтобы в следующий раз не попадался, тем дело и кончится. Да, я превращу сад в дым, а монастырь в казарму. Да, это вряд ли прославит мое имя. Но Бравильянка падет, император одобрит, а я стану генералом. Ваши соотечественники воюют иначе?

Джессика кивнула:

– Иначе.

– Милосердней?

– Рациональней. Вы слышали о шагающих танках? Они не нуждаются в постое и зимних квартирах. Стены Бравильянки пали бы за четырнадцать минут, гарнизон сдался бы через двадцать шесть минут плюс-минус минута. Я бы спрогнозировала более быструю сдачу, учитывая момент устрашения при падении стен. Но примем во внимание человеческий фактор: гарнизоном может командовать герой. Восемь минут я даю на панику, бунт солдат и гибель этого дурака.

– Дурака?

– Командира. В любом случае, жертв было бы меньше.

– Со стороны бравильянцев?

– Со стороны моих соотечественников.

– Танкисты тоже не нуждаются в постое? Они не едят, не спят?

– «Нефилим» полностью автоматизированы. Управление с орбиты, операторами военного корабля. Один оператор на батальон. Многопотоковое мышление позволяет курировать до сорока машин одновременно.

Полковник перестал улыбаться. Разговор свернул на скользкую дорожку. Особенно не понравилась Дюбуа точность времени, отведенного для штурма: четырнадцать минут, двадцать шесть минут. Плюсы, минусы, дьявол их забери! Крылось в этой точности что-то, что делало высокого, статного, широкоплечего Дюбуа мелочью, пылинкой, статистической погрешностью, которой можно пренебречь.

– Сменим тему, – предложил он. – Мне вполне хватает войны в походах, чтобы обсуждать ее на прогулке с мадмуазель. Нет, но каков вечер? Не будь я человеком чести, я бы не отдал вас маркизу. Ей-богу, не отдал бы!

– Взяли бы в плен?

– В любовный плен, мадмуазель! Я – ваш пленник…

Замолчав, Дюбуа придержал коня. Жестом он приказал гвардейцам эскорта умерить прыть. Узкие дорожки сада позволяли ехать бок о бок двум, максимум, трем всадникам. К счастью, здесь дорожки пересекались, образуя перекресток. Последовал другой жест, и четверка гвардейцев, попарно обогнув полковника с Джессикой, заняли места на «поперечине». Остальные ждали в тылу. Ладони легли на рукояти пистолетов и сабель. Уши чутко ловили каждый звук. Раздувались ноздри: не обладая собачьим нюхом, молодые люди так проявляли темперамент.

Чуя театральность момента, Дюбуа взял с собой только офицеров. Учитывая шанс угодить в засаду, он взял только младших офицеров: боялся обезглавить полк. Пришлось бросать жребий – ехать хотели все, назревал целый букет дуэлей.

– Нас ждут, – привстав на стременах, полковник вгляделся в сумерки. – Десять пехотинцев, один конный. Ваш кумир, мадмуазель, меня не разочаровал. Как и я, он – человек чести.

II.

– Пожалуйста, не надо.

Диего осекся. Он и рот толком не успел открыть. Сегодня – Господи помилуй! – Карни была тихой и печальной. Изумление, праведный гнев, требования вызвать на дуэль очередного хама и лжеца – все ушло, сгинуло, истерлось в космическую пыль. С минуту девушка просто ехала рядом. Казалось, каждый шаг, сделанный белой кобылой, старит ее на год. Вот они с Диего ровесники, вот она годится ему в старшие сестры, в матери; вот, не оглянувшись, Энкарна де Кастельбро уходит в бездну времен, становится воспоминанием. Оробев от столь разительной перемены, маэстро понуждал себя заговорить с ней, начать беседу, сказать что-нибудь, важное или пустяковое, лишь бы не молчать… Решимость его таяла, едва с губ грозило слететь одно-единственное слово. Позади тащился безгласный конвой: все как онемели. Горите в аду, предатели! Когда же сеньор Пераль собрался с духом…

– Бедный мой, бедный ястреб! Представляю, какого труда тебе все это стоило. Ты ведь совершенно не умеешь врать.

И что тут возразишь? Маэстро вздохнул, да так тяжко, что его жеребец с тревогой покосился на всадника: эй, ты в порядке? Символ символом, а жеребец нервничал.

– Хочешь, я все скажу за тебя? Мы угодили в червоточину. Нам мешает аномалия. Мне мерещится черт знает что. На нас напали фаги…

Ни нотки сарказма. Издевайся Карни над ним, унижай она маэстро – Диего было бы легче. Тот, кто насмехается, вооружает тебя; тот, кто сочувствует, обезоруживает. Радуйся, несчастный! Учителя фехтования станут заучивать твой афоризм наизусть.

– Да, – с усилием выдавил Диего.

Он закашлялся. Карни терпеливо ждала. Ждал весь коллант, пытаясь угадать, во что превратится это жалкое, это позорное «да». Да, аномалия? Да, мерещится?

– Да, я лжец. Я думал…

– Ты думал, – пришла на помощь Карни, – так будет лучше?

– Какая разница, что я думал? Все становилось только хуже…

Проселочная дорога, пыля, забирала вправо. Кавалькада огибала осенний лес. Безнадежная каторга: лес тянулся и тянулся, ему не было ни конца, ни края. Вековые дубы, темная бронза крон с прожилками зеленой патины. Трепетный, даже в безветрии дрожащий багрянец осин. Зелень редких елей. Медовое золото вязов. Прозрачное до звона небо. Грусть уходящего лета. Горький аромат опавших листьев. Почему листья осенью заранее пахнут дымом? Еще нет никаких костров, а они уже что-то знают…

Дорога закручивалась широкой спиралью, пряталась за краем леса. Там, в невидимой дали, она стремилась к горизонту. По левую руку тянулась серо-желтая степь, изрезанная оврагами, вздыбленная странными асимметричными холмами, пологими с одной стороны и косо срезанными с другой. Срезы обнажали грязно-белое меловое нутро.

По спирали коллант уходил от центра звездной системы, скользил вдоль пояса астероидов.

– Я не хотел тебя пугать. Боялся, ты запаникуешь…

– Что с нами?

Она устала, сказал себе Диего, как пощечину отвесил. Устала от лжи, беготни, смены декораций, от неведения и непонимания. Она хочет знать правду. Живая или мертвая, она имеет право все знать ничуть не меньше любого из нас.

Листья знают, а она и подавно.

Геккон, вспомнил маэстро. Геккон по кличке Убийца. Визг на все побережье. В курином бульоне проварить корень галангала. Красные глаза по утрам. Походы на рынок, наука торговаться. Здесь Хиззац, здесь пляшут. Это было вчера. Нет, это было сегодня. Нет, это было всегда.

– Мы не можем высадить тебя на планету.

– На Хиззац?

– Да хоть на какую-нибудь!

– Совсем не можете?

– Совсем не можем.

– Стая бесов, мой брат… Это не наваждение?

Банк, вспомнил маэстро. Она открыла нам счет в местном банке. Я бы не смог. Деньги Васко д’Авилькара, ее жениха. Я требовал вернуть их дону Васко. Она спорила до хрипоты. И вдруг уступила. Почему? Сейчас мне известно, почему. Если бы она настояла на своем, я бы сломался. Вряд ли мои обломки приползли бы друг к другу, чтобы воссоединиться. Девчонка, мотылек, вечный победитель, она понимала, что дон Васко не примет возврата. Она сдалась и победила: мы сохранили деньги, она сохранила меня, целого и невредимого. И я, даже не догадываясь об итогах этой дуэли, поплелся в Унихрам: «Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…» Она уговорила меня оплатить полчаса молитвы. Скидки по понедельникам, утром, с семи до десяти…

– Нет, это не наваждение. Дон Фернан тоже побывал здесь. Это долгая история, дитя мое, – впервые в жизни Карни выслушала «дитя мое» без скандала. Слабая улыбка, и больше ничего. – Однажды мы вернемся домой, и я все расскажу тебе. Все-все, до конца. Ты веришь мне?

– Если мы вернемся?

Щелчок пальцами-кастаньетами. Призрак ритма. Намек на мелодию. Актриса, игравшая Кончиту в «Колесницах судьбы», обладала прекрасным грудным контральто. Но и Энкарна де Кастельбро, звезда домашних спектаклей, тоже справилась:

Скачет всадник к горам далеким, Сеньорита глядит с балкона, Скачет всадник назад к балкону, Сеньорита спешит навстречу…

Будь у Диего гитара, а к ней все мастерство Шуко Кальдараса, доктора изящных искусств и любителя ходить без штанов, он не стал бы подыгрывать. Пятачок земли, вспомнил маэстро. Сырой, курящейся земли. Веер тропинок. Живые изгороди. Таблички на занозистых столбах. Камни с эпитафиями. Люки в жиденькой траве. Вниз, прямо в ад, ведут ржавые скобы. Вирт, личный уголок Карни. «Стиль ретро, – сказала она. – Возврат к природе.» И спросила: «Поменять дизайн?» Я учился пользоваться виртом. Она была готова поменять что угодно: дизайн, Эскалону на Хиззац, дворец на бунгало. Лишь бы я научился. Чему я учился на самом деле? Чему я учусь до сих пор?

Вспоминалось легко, ярко, болезненно. Черточки, нюансы, подробности. Вторые планы. Цвета, запахи, звуки. Доктор Танидзаки была мастером своего дела.

«Ты права, маленькая женщина в синем шелке. Теперь мне будет больно до конца моих дней. За этим я пришел к тебе.».

– Когда мы вернемся, – сухо отрезал маэстро.

Он хватался за сухость, раздраженность тона, как матрос с разбитого корабля, барахтаясь в воде, хватается за скользкую крышку от ларя. Так Диего вел уроки с талантливыми балбесами, видя, что не получается, и зная, что получится.

– Пока что, извини, у нас не очень-то выходит. Всадник скачет, сеньорита глядит с балкона.

– У нас? В каком смысле?

– В обычном.

– Тебя-то они могут высадить на планету? Или… О Господи!

Коллантарии отстали, тащились позади. В разговоре, похожем то ли на ссору, то ли на исповедь, им не было места. Диего Пераль взял всю вину на себя – тут им тоже не было места. Разве что в стыде – сколько стыда ни брал на свою долю маэстро, его хватало на всех.

– Я больше не пассажир. Я теперь коллантарий, как они. Взлет, посадка – за меня не тревожься. Это еще одна долгая история. Я бы поменялся с тобой местами, но в этом мне отказано.

– И вы не садитесь на планету из-за меня? Скитаетесь по космосу, воюете с бесами – из-за меня?! Если бы я знала… Сколько же вы натерпелись!

– О, сеньорита! – Пробус подъехал ближе. – Как вы правы! Мотаемся, мотаемся… Пол-Ойкумены избороздили, и все никак! Я и забыл, как выглядит твердая земля…

Гневным жестом маэстро прервал его монолог:

– Молчите! Хватит лжи! Карни, мы высаживались на Хиззац. Высаживались на Сечень. Взлетали с Китты. Большое тело, малое – нам все равно. Нам – да, а тебе – нет. Ты…

Коллантарии замерли, забыли дышать. Варвар обезумел! Сейчас он откроет ей все! Скажет: ты погибла, ты похоронена на Хиззаце. Ты – призрак. Волновой клон, неприкаянная душа. И что тогда?

Что?!

Над верхушками деревьев плыло облако листьев, сорванных ветром. В нем, словно в зеркале, отражался лес: кармин, охра, зелень, ржавчина… Впрочем, ветра не было. Лес замер, как перед грозой, а облако все равно двигалось, следовало за коллантом параллельным курсом.

Рой.

Диего не сразу его узнал. Рой изменился: встревожен, растерян, он менял цвет подобно хамелеону, угодившему в калейдоскоп. Это выше моих сил, сказал Диего рою. Я не хочу лгать Карни. Но открыть ей всю правду?! Ложь во спасение, спасение во лжи. Во лжи нет спасения. В смерти нет покоя. На кладбище Сум-Мат Тхай корни дерева заливают кислотой, а святые люди отделяют мясо покойника от костей. Нет, она ничего не узнает про кладбище.

– Бедный ястреб, – Карни тронула маэстро за рукав. – Глупый верный ястреб. Зря стараешься, зря крыльями машешь. Это я во всем виновата…

– Неправда! Ты ни в чем…

– Я спорила с тобой. Дурочка! Ты был прав, а я нет. Дьявольское наваждение, говорил ты. Я смеялась, кивала на энциклопедию. Какая энциклопедия, если мы трижды дали согласие? Сатана любит, когда мы три раза соглашаемся с его предложением. Я настояла на своем, и вот – ты выводишь меня из преисподней. Ястреб, нам не выйти вместе…

Внезапная религиозность Карни стала для маэстро кинжалом, вогнанным под ребро. Она не сказала «мой», вздрогнул Диего. Она сказала просто: «ястреб». Я терпеть не мог это прозвище; я ненавижу его в усеченном виде. Вторая, роковая ошибка. Да, я помню. Я помню так ясно, словно это произошло вчера. Банкет по случаю юбилея, «Гусь и Орел», звон посуды, и Карни произносит, глядя на моего отца: «Вторая ошибка – это финал. У Монтелье главный герой накладывает на себя руки. В эскалонских постановках герой остается жив. Вы считаете такой финал более выигрышным?» И мой отец уходит от ответа: «Я считаю его традиционным.».

Вторая ошибка. Десятая. Сотая.

Будь ты проклята, доктор Танидзаки! Будь благословенна…

– Отставить! – мастер-сержант, военная косточка, в тычки погнал хлюпика-маэстро прочь. – Приказы не обсуждаются. Возвращаемся, и точка!

– Возвращайся сам. Боишься оставить меня здесь? Не бойся, все в порядке. Тут не так уж плохо: ни котлов, ни смолы, – взмахом руки Карни обвела лес, степь, холмы. – Будешь навещать меня. Иногда, по выходным.

Шутка, понял Диего. Такая вот шутка.

– Со мной же ничего не происходит, пока тебя нет? Совсем-совсем ничего? Ну и хорошо. Стану жить одним днем – вечным выходным…

– Разговорчики! – окрик насквозь провонял фальшью, но у мастер-сержанта была дубленая шкура. – Донья Энкарна, вы отказываетесь мне помочь?

– Помочь? Как?!

– Кто из нас всегда добивается своего?

Он подхватил Карни: удивительно легкую, почти невесомую. Опустил на седло впереди себя, даже не заметив, что вынуждает девушку сесть по-мужски. И зашептал, забормотал в ухо, умоляя, заклиная, требуя:

– Хочешь вернуться? Хочешь?! Мало хочешь, слабо! Желание и действие – одно и то же. Я тебя тащу, а ты тащись, ладно? Вместе, вдвоем! У меня не получается, надо вместе…

Никогда в жизни Диего Пераль не говорил так много. Больше смерти он боялся остановиться, запнуться, умолкнуть. Следуя за маэстро, коллант перешел с шага на рысь, ударился в галоп.

– Мы поселимся в бунгало, на берегу океана. Я наймусь на верфи, охранником. Ты купишь мне полчаса молитвы. Сваришь суп, острый суп. Ты веришь мне?! Молчи, не отвечай. Молчи! Скачет всадник назад к балкону, сеньорита спешит навстречу…

Белая кобылица – рядом, не отстает. Лес смазался в полосу. Дорога бьется под копытами. Хвостом кометы уносится назад пыль. Вот и каменистая тропа. Глыбы базальта. Рой в небе. Синица в руках. Дрожит, просится на волю. Нет уж, мы хотим в клетку, это наша любимая клетка, мы в ней родились…

…потеряв равновесие, он упал на четвереньки, ударился коленями. Боль была ничтожной по сравнению с той, что жила у маэстро внутри, которую доктор Танидзаки извлекла на свет божий, очистив от всего наносного, как днище корабля – от ракушек.

Хиззац.

Вторая, десятая, вечная ошибка.

Энкарна де Кастельбро не вернулась с небес.

III.

– Зачем вы приехали? – спросил дон Фернан.

– Прилетели, – исправил Пшедерецкий. – Зачем вы прилетели?

Не отвечая, Джессика смотрела на них обоих. Здесь, в монастырском саду, дон Фернан, маркиз де Кастельбро, и Антон Пшедерецкий, звезда спорта Ойкумены, менялись местами так быстро, что даже изощренный рассудок гематрийки опаздывал, стараясь уловить момент перехода. Я никогда не выиграю у него, подумала Джессика. У этого? Нет, никогда. Вот, я уже объединяю их в одного человека, как раньше. А он бьет без промаха, в самое уязвимое место.

– Зачем? – переспросила она.

– Выигрываете время? – дон Фернан улыбнулся. – Не надо, прошу вас.

Он едва держался в седле, но Джессике не казалось, что дон Фернан ранен. Поза, осанка, жесты говорили о другом. Контузия, предположила она. Сотрясение мозга. Ему надо лежать в постели. Тысяча таких, как я, не уложат его в постель.

– Хорошо, – кивнул Пшедерецкий. – Давайте, я сам. Выдвигать версии поведения гематрийки, выстраивать логику за нее… Есть ли лучший способ потешить гордыню? Начнем же! Вы намерены убедить меня прекратить игры в войну? Отказаться от сопротивления? Выйти в отставку? Вряд ли, вы слишком хорошо меня знаете. Итак, этот вариант отпадает.

Он сказал «меня», подумала Джессика. Вы слишком хорошо меня знаете. А прозвучало как «нас». Он все понял. Он понял, что я поняла, что он… Но почему он сказал «меня»? Чужие игры, чужая война…

– Вы хотите, – Фернан подъехал ближе, – спасти чемпиона? Уберечь талантливого спортсмена от кровавой бани? Я тоже этого хочу. Вы даже не представляете, сеньорита, как я этого хочу! Но спортсмен, осел драный, уперся, и все. Сперва он отказывался лететь на Террафиму, и нам пришлось устроить дуэль без секундантов. Теперь он отказывается покидать Бравильянку. Наотрез! Честное слово, лично у меня уже накопился десяток веских поводов бросить город к чертовой матери. Отпраздновать труса? Мне, маркизу де Кастельбро? Да сколько угодно! Я – очень прогрессивный маркиз, гранд нового поколения. Но спортсмен… Короче, и эту тему мы закрываем, как бесперспективную.

Позор, вздохнула Джессика. Он делает меня одной левой.

– Вы хотите, – сам того не замечая, Пшедерецкий массировал ладонью затылок. Шляпу он сдвинул на лоб. Похоже, его мучили головные боли, – воззвать к моему разуму? Вернуть мне здравомыслие? Объяснить, что в масштабе Галактики эта война – ноль, мизер?

Перо, украшавшее шляпу, защекотало дону Фернану нос. Маркиз выхватил платок из-за обшлага со скоростью, удивительной для контуженного человека, и чихнул согласно приличиям, в батист и кружева.

– Я согласен, – продолжил дон Фернан, восстановив равновесие. Манеры манерами, но чих едва не сбросил его с коня. – Рейтинг эскалонской кампании в топе гала-новостей ничтожен. Праздник для исторических реконструкторов, мучение для сеньора Пераля. Он смотрит новости? Часто? Я рад.

– Чему? – спросила Джессика.

– Пусть мучится. Такие друзья, как мы, радуются страданиям друг друга. Это вполне в духе комедий Пераля-старшего. Зачем вы прилетели сюда, Джессика Штильнер?

– Ну, хотя бы для этого, – она расстегнула пояс.

Пояс, вернее, поясную портупею она купила сразу по прилету в космопорт Сан-Федрате, в оружейном салоне «Espada», освобожденном от таможенных пошлин. Наверняка в Эскалоне портупея обошлась бы дешевле, но Джессика не хотела тратить лишнее время на поиск магазина. Два кожаных ремня: первый служил поясом, второй был подшит к первому. Трубка, куда вдевались ножны. Дублирующее крепление на середине спины. Удобная вещь: тяжесть оружия почти не ощущалась.

– Вот, возьмите, – Джессика протянула дону Фернану шпагу вместе с портупеей. – Возьмите, она ваша.

– Говорите громче, – попросил Пшедерецкий. – Я плохо слышу.

– Вы оглохли? Вам надо в больницу.

– Ерунда. Лекари говорят: через неделю пройдет. У них, коновалов, большой опыт. Вы просто говорите громче, и все.

Шпаги он не взял. Джессика держала все хозяйство – клинок, ножны, портупею – на весу, бросив поводья. Только бы лошадь не заартачилась, подумала она. Только бы не лошадь. Я чувствую себя полной идиоткой. И он, скотина, это знает. Он радуется. Такие друзья, как мы, продолжение следует.

Полковник Дюбуа, человек чести, вместе с гвардейцами отъехал назад, к перекрестку. Сдал назад эскорт губернатора осажденной Бравильянки. Джессика не сомневалась, что позже они вернутся. Комедии Пераля-старшего? Любимая мужская комедия: «Благородные враги, или Тысяча поклонов».

– Нет, не возьму, – нарушил паузу дон Фернан. Казалось, вняв совету говорить громче, Джессика все это время умоляла его принять шпагу обратно. Кричала, знаете ли, во всю глотку. – И не просите.

– Подарки не отдарки? Что за ребячество?!

– Отдарки. Я бы взял шпагу, пришли вы ее почтой. Посылка на мое имя, и я забираю подарок без колебаний. Но вы летите на Террафиму, ищете меня в оккупированной Эскалоне, едете в Бравильянку… Вы бессмертны? Неуязвимы? Или всего лишь безмозглая? Я, варвар, взываю к гематрийке, которую дикарка упрятала под сто замков! О да, паспорт, гражданство, вся мощь Лиги… Кто обидит дочь могучей, влиятельной, высокоцивилизованной расы? Да кто угодно! Случайная пуля, банда мародеров, лошади понесли, карета летит в пропасть…

Пшедерецкий наклонился вперед:

– Пороть вас некому!

– Некому, – согласилась Джессика. – Отец порет фундаментальную науку. Это так эротично! Мать умерла, я ее совсем не помню. Знаю лишь, что она, гематрийка под сотней замков, однажды сбежала из-под покровительства могучей, влиятельной, высокоцивилизованной семьи Шармалей… Сбежала, и к кому? К бородатому прожектеру, посмешищу среди ученых мужей. У мамы не было шпаги. Я да мой брат Давид – вот и весь подарок, который она сделала этому варвару. Зачиная нас, мама рисковала больше, чем я, разгуливая у стен Бравильянки.

– Вы немедленно…

– Хватит, – попросила Джессика обоих: маркиза и чемпиона. – Что за семейная сцена? Такое впечатление, что мы тыщу лет прожили в законном браке. Я взываю к вашему рассудку, вы – к моему… Вы глухой, я глухая, да? Забирайте вашу фамильную шпагу и…

– И что? Что дальше?!

Туше́, призналась Джессика. Я понятия не имею, что дальше.

– Позвольте мне, – вмешался полковник Дюбуа. – Я знаю, что дальше.

IV.

– Вы в курсе, который час? – сварливо поинтересовался профессор Штильнер.

Гиль Фриш даже не взглянул на браслет:

– Четверть первого.

– Ночи! – уточнил Штильнер. – Да-с, ночи!

– Мы дико извиняемся за вторжение, – зрелище смущенного Пробуса было настолько чуждым всей логике бытия, что Штильнер попятился. Воспользовавшись оплошностью профессора, координатор колланта бочком протиснулся в апартаменты. – Простите, что тревожим, но нам… Поговорить бы нам, а? Потолковать, посудачить? Вы не спите?

– Уже не сплю!

– Ну вот, вы все равно не спите! Это, конечно, не оправдание…

– Как вы узнали, что я бодрствую?

– Полы, Адольф Фридрихович. Здесь очень скрипучие полы.

Ответ прозвучал дуэтом – от дверей и с дивана, стоявшего у окна. Гиль Фриш и Идан Яффе секунд тридцать смотрели друг на друга, потом Фриш отвел взгляд и заученным движением кивнул своему спутнику: все в порядке. Мар Яффе нам не помешает. И вообще, он в любом случае никуда не уйдет.

– Заговорщики! – рассмеялся профессор, наслаждаясь пантомимой. – Садитесь, будем чай пить. Ну-с, я вас слушаю, господа полуночники!

– Спасибо, душа моя! Большое человеческое спасибо! Я бы на вашем месте нас и на порог не пустил! В тычки бы, взашей, поганой метлой…

Пробус молол языком, как заведенный. Он сунул нос в чайник для заварки:

– Черный? Крупнолистовой? Высокогорный? На Хиззаце рай для чаеманов. Главное, места разведать, лавочки, и непременно на развес…

– Вы пришли обсудить торговлю чаем?

– Нет-нет, что вы! Это я к слову. Не знаю, как начать… Поймите, душа моя: все дело в нас, коллантариях. Не лично в нас с мар Фришем, а в тех нас, которые остальные. Мои коллеги места себе не находят! Шепчутся по углам! Планы строят, безумные планы…

– Они боятся?

Профессор вцепился пятерней в собственную бороду. Когда Штильнер начал мерить шагами комнату, каждый шаг сопровождался жалобой рассохшихся половиц.

– Боятся продолжать эксперимент? Выходить в волну? Да, я понимаю: девушка застряла, стая рыщет поблизости… Вот ведь закавыка! Повышение гонорара решит проблему?

– Вы неверно нас поняли.

Предоставив Пробусу возможность продолжить, мар Фриш извлек из буфета комплект чашек из грубой пористой керамики и занялся чаем.

– Совершенно верно! В смысле, неверно! Можно сказать, точь-в-точь наоборот!

– Не надо повышать гонорар?

– Надо! Это всегда надо. Но, душа моя, дело-то не в гонораре!

– В чем же тогда?

Пробусу удалось удивить даже алама Яффе. Ушлый помпилианец, меркантильный до мозга костей, вдруг заявляет, что дело не в гонораре?! Воистину, Ойкумена перевернулась!

– Они… мы… Мы же тоже люди! У нас же тоже нервы! Маэстро, бедолага, с его деточкой… Не были вы на орбите, профессор! А вот слетали бы, полюбовались – и содрогнулись бы! У нас сердца кровью обливаются! Да-да, сердца! У всех, даже у моего Якатля!

Пробус закашлялся. С опозданием до него дошло, как звучит упоминание астланина и сердца, обливающегося кровью, в одной фразе. Чай, поданный Фришем, пришелся кстати. Жадно припав к чашке, обжигаясь, давясь и булькая, Пробус выхлебал половину содержимого – и упал на стул, отдуваясь.

– Старый я дурак! Не обращайте внимания: меня, случается, заносит. Так вот, маэстро… Это ж такая пара! Это ж такая любовь! Вы засмейтесь, профессор, и я вас задушу, клянусь, задушу насмерть! Он ее с того света возвращает, она за него – с саблей на фага! Да что там сабля! Я думал, она ту дрянь голыми руками порвет… Нет наших сил смотреть, как они мучаются! Он ее тянет-потянет, а мы? Отвези-привези, стой, не отсвечивай. Стоим, не отсвечиваем. А душа-то болит! Душа мается! Боюсь я, профессор, наломают наши дров. У них же идеи! Они же в бой рвутся! В любовь, в самую середку!

– Идеи? – в глазах профессора зажегся интерес. – Ну-ка, с этого места в деталях…

Приняв из рук Фриша чашку, Штильнер сделал глоток, кивнул с одобрением и устроился в кресле.

– Ну, вы же сами говорили про целое? Про единое целое? Дескать, маэстро должен ощутить… Говорили?

– Говорил. Но не вам, – Штильнер нахмурился: седой грузный сыч. – Откуда вам это известно?

– Ой, да бросьте вы, профессор! Телепаты мы, телепаем как умеем… Короче, Сарош и предложил: надо бы маэстро сознание расширить! Ну, знаете, философия: я – не я, личное-безличное… Расширим, значит. Так, чтобы он ее от себя не отличал!

– Расширить сознание? Каким же образом?

– Есть, мол, средства. И Джитуку туда же: есть! Еще какие!..

– Средства? Выражайтесь яснее!

– Наркотики, – уточнил мар Яффе.

– Вы предлагаете накачать Диего Пераля наркотиками?!

– Не я! Сарош, болван, его идея! А мы с Фришем – бегом к вам! Только он «накачать» не предлагал. Сказал: подберем и препаратик, и дозировочку…

На лице Штильнера метровыми буквами было написано все, что профессор думает по поводу препаратиков, дозировочек и методов, предложенных Сарошем.

– Вы когда-нибудь ходили в волну пьяным? – с опасной вкрадчивостью поинтересовался он.

– Пьяным? – смешался Пробус. – Нет, душа моя, не хаживал. Так, выпивши: кружечка пива, рюмочка «Егерской»…

– В большом теле для вас что-нибудь менялось?

– Выходили медленней. А там, в волне… Нет, ничего! Как и не пил!

– Вот и ответ. Препаратики ничего не дадут, только выход замедлят. Это уж как пить дать, извините за каламбур! Я категорически запрещаю любые идиотские эксперименты! Так и передайте вашему Сарошу…

– Сами ему скажи́те, профессор! Они от нас с Гилем прячутся, секретничают. Видят, что мы не одобряем. Мы чего ночью приперлись? Ждали, пока народ спать уляжется…

– И скажу! Я ему так скажу, что чертям в пекле тошно станет! Ойкумена с овчинку покажется! А что еще за идеи предлагали ваши коллеги?

За такой интонационный переход Луис Пераль рукоплескал бы актеру целую минуту – или прогнал бы взашей, в зависимости от сценической ситуации.

– Глупости всякие! Глупости!

– Конкретизируйте!

– Магда предлагает ревность, – лаконично уведомил мар Фриш. – Анджали с ней согласна.

– Ревность? – Штильнер задумался. – Это как?

– Ну что вы, как маленький! Магда, значит, с маэстро шуры-муры, на глазах у деточки. А потом мы на планету, и деточка за нами. Чтобы, значит, Магде в волосы вцепиться, отбить своего…

– В волосы? Нет, не годится.

– Вот и я говорю: не годится! А еще они рой хотят к нам затащить! Ну, в коллант…

– Рой? Как?! А главное, зачем?!

Похоже, на последний вопрос у профессора имелся ответ, но он желал сперва выслушать версию коллантариев. Штильнер выбрался из кресла, сунулся к заварничку. За время разговора остатки чая настоялись так, что жидкость, льющаяся в профессорскую чашку, походила на смолу. Штильнера это более чем устроило: он предпочитал крепкие напитки и концентрированные вкусы.

– Зачем? – вздохнул Пробус. – Сотрудничество, гори оно огнем! Джитуку с Сарошем к нашим спасителям с утречка намылились. Ну, к другим коллантам… Мириться пойдут.

– Мириться? Вы успели поссориться?!

– Наши носы задирают. Мы же при любви, при великой, соучастники мы. А эти – боком, на подхвате. Ну, эти завидуют. Тоже хотят к любви поближе. Разругались в хлам…

Развивать тему ссоры помпилианцу не хотелось. Судя по всему, в задирании носов он принимал деятельное участие.

– Рассказывайте, – велел Яффе.

– Я лучше покажу, – Фриш выложил на стол коммуникатор. – У меня есть запись.

Гематр активировал сферу в режиме обзорника.

V.

– Луна взошла.

Улыбаясь, полковник Дюбуа смотрел на небо:

– Сегодня полнолуние. Не правда ли, светло как днем?

– Вы правы, – с суховатой вежливостью согласился дон Фернан. – Чудесный вечер.

Луна и впрямь удалась на диво. Млечно-желтая красавица, она припудрилась звездной пылью, скрыв оспины кратеров. Едва касаясь вершин деревьев, сияя алмазной диадемой, королева ночи плыла над садом: выше, еще выше. Лучи-труженики выбелили стволы вишен и груш, лучи-богачи швырнули в траву сотни золотых монет. Ночные птицы затянули свои псалмы, славя Господа и свободную любовь. Хор распевался, ширился, набирал силу: щелчки, рулады, трели. По белым накрахмаленным полотнищам ринулись тени. Они спешили, торопились наиграться в салки, пока луна не ушла в зенит, укоротив им прыть.

– Я домосед. Я не бывал нигде, кроме Террафимы, – эту реплику полковник адресовал Джессике, присовокупив к словам изящный поклон. В седле это было непросто сделать, но Дюбуа справился. – У вас в театрах сцены освещаются прожекторами? Турелями софитов?

– «Солнышками», – уточнила Джессика.

Она отвечала, не думая. Все внимание уходило на анализ поведения Дюбуа. Жестикуляция, поворот головы, пальцы левой руки небрежно играют поводьями. Будь они соперниками на фехтовальной площадке, ученица Эзры Дахана уже сделала бы выводы. Но беседа велась в саду, в вечернем монастырском саду… Вот, поняла Джессика. Вот зацепка! Мы беседуем в саду, на глазах публики – двух десятков вооруженных людей. Но для Дюбуа они – не публика. Дюбуа ведет себя, словно премьер-актер в окружении массовки, перед финальным монологом – нет! – актер перед выигрышной мизансценой, отработанной на репетициях до мелочей – нет! – он не актер, он притворяется актером, не играет, а наигрывает…

– «Солнышками» с регулируемым спектром и фокусом. Я читала об этом в вирте. Увы, полковник, я никогда не была в настоящем театре.

– Неужели? Примите мои соболезнования!

Он притворяется актером, напомнила себе Джессика. Он в театре, даже если это театр войны, он наслаждается сценой – нет! – предвкушает скорое, более острое наслаждение – да! – он спланировал сцену до мелочей, выстроил в воображении, расписал по нотам. Я знаю, что дальше, сказал он. Знаю, что дальше. Нет, он не актер. Кто же вы, полковник Дюбуа? Драматург? Режиссер?

Какова ваша сверхзадача?!

– Примите мою благодарность, полковник, – эхом откликнулся Пшедерецкий. – Я не забуду того, что вы сделали для меня и госпожи Штильнер. До свиданья! Уверен, мы скоро встретимся опять…

– Да мы и не расстаемся, – благодушно рассмеялся Дюбуа. – Куда вы спешите? Думаете, со стен Бравильянки луна еще прекрасней?

– Предлагаете остаться? Любоваться луной до утра?

– Светло, маркиз. Ах, как светло! В театрах Эскалоны жгут свечи, в театрах Рипража – газовые рожки. На просвещенной родине мадмуазель – солнышки с регулируемым спектром. Отчего бы нам с вами не воспользоваться услугами луны?

И спустя две с половиной секунды после того, как Джессика все поняла, прочитала в книге под названием «Полковник Дюбуа», полковник небрежно заметил:

– У вас десять спутников. У меня – тоже. Не скрестить ли нам шпаги, маркиз? Уверяю вас, об этой дуэли напишут поэмы.

– Вы же и напишете?

Дон Фернан не скрывал сарказма.

– Я? Ни в коем случае. У меня другой интерес, сугубо практический.

– Шпаги, полковник? Может, лучше стреляться?

– Вы меня разочаровываете, маркиз. Я был лучшего мнения о ваших стратегических талантах. Начни мы стрельбу, и сюда сломя голову примчатся желающие принять участие в спектакле. Караулы поднимут тревогу, начнется свалка, резня. Подключится артиллерия… Благородный эпизод? Грязь и дичь. Он превратится в заурядность.

– Звон клинков?

– Чепуха. Звон клинков слишком тих. Он никого не привлечет в Сан-Бернардино.

Дон Фернан откинулся на заднюю луку седла:

– Святой Господь! Полковник, вы романтик!

– Ошибаетесь. Я практик, человек дела. Во мне нет ни капли романтичности, и мадмуазель наверняка уже сообразила, к чему я клоню. Вы же гематрийка, мадмуазель? Или меня ввели в заблуждение насчет фантастической расчетливости гематров?

– Слишком мало данных, – сказала Джессика. – Вас отзывают в штаб?

– Браво!

Дюбуа захлопал в ладоши:

– Да, меня отзывают в штаб. Зачем?

– Вас хотят снять с командования полком.

– Почему?

– Сражаетесь вы, как я понимаю, достойно. Чрезмерная самостоятельность? Конфликт с начальством? Политические разногласия?

– Все сразу, мадмуазель. Я имел несчастье заявить вслух, что мы не возьмем Бравильянку. А если возьмем, то цена победы будет равна поражению. Генерал Лефевр недоволен. Генерал утверждает, что я подрываю боевой дух. Я – паникер, мадмуазель! Я, самый молодой из полковников императора! Меня сошлют командовать гарнизоном инвалидов в глушь, в провинцию у моря. Там я сопьюсь и умру от тоски. Вы сочувствуете мне, мадмуазель?

– Предпочитаете умереть на дуэли? – настал черед смеяться дону Фернану. Смех гранда Эскалоны звучал тихо, холодно, страшно. – Мне нравится такой подход к делу. Право, барон, я почти готов принять участие в вашей судьбе.

Барон, отметила Джессика. Он впервые обратился к Дюбуа по титулу, не по званию. Дюбуа с самого начала зовет его маркизом. Шаг за шагом, полковник ведет его на бойню, как бычка на веревке.

– В моей? – удивился Дюбуа. – Разве что опосредовано, маркиз. Я не знаю, насколько хорошо вы владеете клинком. Но в любом случае, я не собирался драться с вами. Повторяю, романтизм мне чужд. Для вас я припас капитана Роше, а если милашка Альбер оплошает, его сменит капитан дю Рамбуе. Их я видел, им доверяю. Кстати, мадмуазель, вы обратили внимание, что я не взял с собой лейтенанта де Фрасси? Мальчишка – забияка, но его гонор не подкреплен твердой рукой. Вы имели удовольствие убедиться в этом лично.

– Вы дрались с де Фрасси? – ахнул Пшедерецкий. – Без нейтрализатора?! Джессика, вы сошли с ума! Завтра же вы отправитесь в космопорт!

– Пешком? – съязвила Джессика. – Верхом?

– Мой «Кримильдо» ждет в Сан-Федрате, на стоянке. Мой личный кучер, – чемпиона сменил аристократ, утративший всю манерность, злой как сатана, – человек отчаянной храбрости. Запрет на полеты? Лига? Ему плевать на все, кроме моего приказа. Один звонок, и он пригонит «Кримильдо». Пушки? Осада? Если понадобится, он сядет на маковое зернышко! Лётные права пилота первого класса – вам это о чем-нибудь говорит? Завтра?! Нет, сегодня! Я немедленно…

В течение этого монолога Антон Пшедерецкий и дон Фернан толкались локтями, менялись местами, без очереди вырывались на первый план, забыв о правилах общежития – так они были взбешены, а скорее, испуганы безответственным поведением Джессики Штильнер.

– Вернемся к дуэли, – мягко перебил его Дюбуа, не заметив, что перебивает двоих. – Вы заняты, маркиз, заняты делом чести. Слово «немедленно» для вас сейчас может относиться лишь к одному, очень важному делу.

– Дуэль? Убирайтесь к дьяволу!

– Браво! Оскорбляйте меня, мы на верном пути.

– Никаких дуэлей!

– Ошибаетесь. У вас нет выбора.

– Мы уезжаем, – дон Фернан кончиками пальцев коснулся шляпы. – Ваш покорный слуга, барон!

– Разумеется, – согласился Дюбуа. – Мой покорный слуга.

И привстав на стременах, точно так же, как вставал получасом раньше, желая разглядеть в сумерках отряд дона Фернана, полковник громко закричал, обращаясь к эскорту губернатора упрямой Бравильянки. Он сменил унилингву на эскалонский, Джессика не поняла ни слова. Да и зачем? Гематрийская логика, умножить на представление о нравах варварской знати, плюс знание мужчин в целом, коэффициент поправки «три Г» – гордость, горячность, глупость…

Взрыв ликования подтвердил ее расчет.

VI.

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы этот диалог так:

Сцена затемнена. Движение теней.

Гул голосов, звяканье вилок. Булькает, льется в стаканы йа-донг – травяная настойка, самое приличное пойло из той дряни, что продается в поселке. Вокруг стола идет призрак со свечой – служитель сцены. Для зрителей его нет, он – ходячий канделябр. Дрожащий огонек выхватывает из груды закусок, громоздящихся на столе, собранном из пяти столиков поменьше, то одно блюдо, то другое. Рис с карри, мидиями, креветками. Обжаренная лапша. Рыбные салаты. Огненно-острый пхрик с чесноком. В бесчисленных плошках – соусы всех цветов радуги.

Проявляются люди: не полностью, фрагментами. Лица раскраснелись, блестят от пота. Рты жуют. Рты говорят, плюются непрожеванным. Кто-то отчаянно жестикулирует. Яблоку негде упасть: три колланта втиснулись в буфет, гордо именуемый банкетной залой «Королевского приюта».

Диего: Прошу меня извинить, сеньоры. Честь имею.

Резкий поклон: словно голубь склюнул зерно. Голубь? Ворон. Диего Пераль, весь в черном, покидает шумную компанию. Вослед несется:

– Наливай!

– За него!

– За них!

– Чтобы все срослось!

– До дна!

– …кто она вообще такая?!

– А вам Яффе не сказал?

– Что не сказал?

– Ха! Ничего не сказал!

– Ты думаешь, мы даром по космосу мотаемся?

– Приказали, вот и мотаетесь. Не даром, за бабки. А мы – за вами.

– Спасаем вас, бездельников!

– Бездельников?! Ты маэстро видел?

– Ну, видел. Я их таких тыщу видел.

– Маэстро он, понял? Мастер! Невесту свою с того света вытаскивает!

– Из-под шелухи, что ли?

– Сам ты шелуха! Кони она двинула, понял?

– Куда двинула?

– В ящик сыграла! В натуральный ящик!

– А он тянет! Надрывается! И мы за компанию…

– Врешь!

– Я?!

– Ты!

Два невропаста. Рыжий скандалист и черный мачо. Оба пьяней пьяного. Кричат, орут, силятся переорать весь мир.

– Ты такой любви сроду не видел! И не увидишь!

– А ты видел?!

– Я видел!

– Где?

– Я каждый день вижу! Понял?!

В перепалку вплетаются голоса коллантариев:

– …насчет бездельников я бы попросил!..

– Это вы за нами хвостом таскаетесь…

– Мы хвостом?!

– Вы хвостом!

– Кто вас от фагов спас?!

– …спасибочки, по гроб жизни…

– …любовь! Я думала, ее нет уже…

Шум нарастает. Все тонет в какофонии. Хмельная похвальба. Хмельная обида. Хмельная зависть: у них – да! А у нас…

Служитель уходит. Свет гаснет.

Темнота. Тишина.

Когда свечи зажигают вновь, вдоль всей рампы, зритель видит апартаменты профессора Штильнера. Мар Фриш выключает коммуникатор, лежащий на столе.

Пробус: Гиль, ты монстр! Как ты все это записал?

Фриш (скромно): Привычка. Профессиональное.

Пробус: Ты знал?! Знал, что мы разосремся?

Фриш: Предполагал.

Пробус (внезапно мрачнеет): И часто ты нас пишешь?!

Фриш: Иногда.

Штильнер: Вернемся к коллантам, друзья мои! Итак, ссора. Вы похвастались, они позавидовали. Что дальше?

Пробус: Рыжий кричит: пусть рой нам помогает! Что это, мол, за контакт? Болтается в стороне, как дерьмо в проруби! Мы жилы рвем, а он и в ус не дует!

Штильнер: Грандиозно! Как быстро люди привыкают к чудесам! Давно ли вы роя, как огня, боялись? Продолжайте, я весь внимание!

Пробус: Короче, он хочет затащить рой в наш коллант. Пусть участвует, гадюка! Но для этого нужны два других колланта. Вот утром наши и пойдут мириться.

Штильнер: Боже правый, зачем вам еще два колланта?!

Пробус (с возмущением): Как это зачем? Рой загонять! Вроде охоты: они – загонщики, а мы – эти… Копы, да? Они рой на нас выгонят, а мы его примем, как родного! Будет помогать, никуда не денется. Ну, в смысле, это рыжий так считает, и Анджали…

Штильнер: Восторг! Действительно, бесконечны две вещи: Вселенная и человеческая глупость. Впрочем, насчет Вселенной я не уверен. Нет, идея флуктуации, как участника колланта, блестяща! (Профессор срывает с головы воображаемую шляпу, раскланивается). Но все остальное! Методика, если здесь применимо это слово… Контакта вам, значит, мало? Рой, значит, бездельничает?

Пробус: Мне? При чем тут я?!

Он открещивается столь рьяно, что у профессора возникает серьезное подозрение насчет авторства идеи охоты на рой. Принуждение к дружбе, загонщики и копы – тут попахивает умом острым и парадоксальным.

Пробус: Но они-то правы, профессор! Разве это контакт?

Штильнер: Вы кто по образованию, голубчик?

Пробус: Я? Наладчик навигационных систем. Инжертех на Квинтилисе…

Штильнер (в ужасе): Кто?!

Пробус: Не кто, а что. Инженерно-технический, имени Тита Суллы.

Штильнер: Вам физику читали?

Пробус: Теоретическую, прикладную, спецкурс квантовой…

Штильнер: Вы в курсе, извините за каламбур, эффекта квантовой спутанности?

Пробус: Я?! На чем, по-вашему, системы гиперсвязи работают? На керосине?! Я их, красавиц, за свою жизнь отладил… У вас волос на голове меньше!

Штильнер: Тогда вы легко поймете: для флуктуаций расстояние роли не играет. Не важно, находится рой в колланте, рядом или на другом краю Ойкумены. Квантовое сопряжение – основа существования флуктуаций. Аналог нейронных импульсов в нашем организме. Рой и так все время в контакте с вами. Он и сеньорита Энкарна – одно целое. Она ведь возникала в колланте, когда роя не было поблизости?

Пробус: Да, но… Погодите! Для этого нужна матрица сопряжения. Откуда она взялась в нашем колланте?!

Фриш (стоит у окна): Первый контакт с роем. Атака комаров. То, что мы приняли за атаку. Обмен матрицами: рой считал наши, в первую очередь, сеньориты Энкарны, и подсадил нам свою.

Штильнер: Браво! Две возлюбленные сеньора Пераля – сеньорита и рапира – это «органы контакта» роя. А вы что думали? Сесть с флуктуацией за стол переговоров, обменяться верительными грамотами? Выпить по чашечке кофе?!

Пробус: Зачем он тогда вообще появляется? Если расстояние не важно?

Штильнер: Это не просто контакт. Это – сотрудничество! Высшая ступень! Для роя вы, коллант – рой. Иной, специфический, но все же рой. Подобное тянется к подобному. Он вас, извиняюсь, опекает. Вы утратили часть коллектива? Он вернул вам донью Энкарну, восстановил вашу полноценность, как он ее понимает. На вас напала стая фагов? Он увел вас в безопасное место. Будь рой за тридевять парсеков, что бы с вами стало? Теперь, как честные и благородные люди…

Пробус (мрачно): Мы обязаны на нем жениться.

Штильнер: Мне не нравится ваша ирония.

Пробус: Мне тоже. А во второй раз? Где он шлялся, зараза?

Штильнер: Вас прикрывали колланты. Рой решил: их хватит, чтобы одолеть стаю. А вы его загонять вздумали! Проще решетом море вычерпать… Или вы желаете уподобиться стайным фагам?

Пробус: В смысле?

Штильнер: Они охотятся на рой. От них он и пытается сбежать на планету. Да он жаждет белкового тела для сеньориты еще больше, чем сеньор Пераль! Фаги время от времени ошибаются – или не ошибаются! – и налетают на ваш коллант. Сеньорита и рапира пахнут роем! Фаги – волки, они чуют запах, идут по следу…

Фриш: Эффект квантовой спутанности. Стая раньше уже встречалась с роем. Вероятность семьдесят семь с половиной процентов.

Штильнер: Они запомнили запах – комбинации полей, частиц, квантов. Сохранили матрицы сопряжения. Но рой умнее, если так можно выразиться. Убежище на планете – идеальный выход. Туда фагам хода нет. Сотрудничество, господа! Баш на баш, мы – ему, он – нам…

Яффе (с дивана): Лекция профессора Штильнера?

Штильнер: Что?!!

Яффе: Извините, профессор. Литературный термин, из области фантастики. Ученый просвещает героев накануне похода.

Штильнер: Это юмор, черт бы вас побрал?!

Яффе (хладнокровно): Юмор? У гематра? Профессор, вы меня удивляете.

Штильнер: Вот так всегда! Только войдешь во вкус, и кто-нибудь обязательно испортит тебе праздник. А я как раз хотел поделиться гипотезой о «флуктуативной матке» или матричном репликаторе… Все, молчу, молчу! (обращаясь к Пробусу). Завтра, душа моя, я вставлю вашим коллегам самый большой пистон, какой существует в Ойкумене. Самодеятельность? Рыцари любви? Трубадуры?! Они у меня попляшут… Мар Яффе, проверьте, пожалуйста, свой уником. Нет ли сообщений от Джессики?

Яффе достает коммуникатор. Это особая модель со встроенным блоком гиперсвязи. Блок рассчитан на прием и передачу текстовых сообщений – максимум для карманного устройства. У Джессики Штильнер есть такой же уником, в память которого вбит номер алама Яффе. На этом настоял профессор.

Яффе (открывает список сообщений): Нет.

Штильнер: И раньше не было?

Яффе: Не было. Ваша дочь отключила функцию гиперсвязи. Даже в «спящем» режиме блок потребляет слишком много энергии.

Штильнер (с чувством): Засранка! Ну что стоит черкнуть отцу пару слов?! Жива-здорова, не волнуйся, папа… Ну почему я не флуктуация? Одной лишь силой мысли перенестись…

Пробус: Мыследействие?

Штильнер (оборачивается к помпилианцу так резко, что едва не падает): Что? Что вы сказали?!

Пробус: Мыследействие. Это маэстро сказал.

Штильнер: Маэстро?

Пробус: Ага. Прямо как вы: если бы я мог, как флуктуация…

Штильнер долго молчит.

Штильнер: Сын своего отца. Мыследействие? Чертовски точное слово! Архиточное! Он бьет без промаха, наш маэстро. Что еще он сумел понять? Почувствовать? Хотел бы я знать… Нам стоит ждать от него сюрпризов, господа.

Пробус (с надеждой): Приятных?

Профессор молчит.

А в стихах это было бы вообще великолепно. Но увы, не ко всякому диалогу прилагается гений битого палками Луиса Пераля…

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Герцог:

Он мне не друг. Какие тут друзья? Свет не одобрит, родственники взвоют – У герцогов в друзьях сидят князья, И то не каждый. Воевать нельзя С маркизом! Выдать парня головою? Зачтется ль мне поэта голова, На правеже Господнем? Черта с два!

Призрак Федерико:

(мерещится герцогу у окна).

Мой принц, я вам не друг, Я – тля из ваших слуг, Пускай мои стихи Отпустят вам грехи!

Бесы:

(по углам).

Ха-ха! Хо-хо! Хи-хи!

Герцог:

Он мне не сын. Мне хватит сыновей Без всяких низкородных щелкоперов! Пусть он – щегол, синица, соловей, А я одним движением бровей Казню, прощаю и решаю споры. Кто, как не я, воздвиг его судьбу? Мне и велеть: «Поэт, лежи в гробу!»

Призрак Федерико:

(мерещится герцогу возле кровати).

Мой принц, я вам не сын, Бегут мои часы, Господь вам судия – Не я, не я, не я…

Бесы:

(по углам).

Хо-хо! Ко-ме-ди-я!

Герцог:

Он мне никто. И звать его никак, И все, что было – не было ни разу. Да, я еще держу себя в руках, Но мне витать не должно в облаках, Рискуя подхватить войны заразу! Слаб человек, душа его и плоть… Господь простит, на то он и Господь!

Призрак Федерико:

(мерещится герцогу у платяного шкафа).

Мой принц, я вам никто, Точнее, черт-те-что, Пустяк, пузырь, фигня… Забудьте про меня!

Бесы:

(по углам).

Хи-хи! Ха-ха! Ням-ням!

Герцог:

Так кто ж он мне? Никто, не сын, не друг, Пузырь, пустяк, а я не сплю ночами, Уже готов отдать его, и вдруг Опять иду на сотый адов круг, Опять сомненья входят палачами, Хотят нарезать из души ремней… Ну кто ты мне? Ответь же, кто ты мне?!

Призрак Федерико:

(мерещится герцогу на пороге).

Мой принц, мне очень жаль, Да я б давно сбежал Из вашей спальни прочь, Чтоб только вам помочь, Но я же ваш – вот-вот! – Воображенья плод!

Бесы:

(по углам).

Ха-ха! Он плод, он плод! Нам душу, вам же плоть!

Глава девятая. Покоя в смерти нет.

I.

Бравильянцев как подменили.

Десять благодарных зрителей, внимающих счастливому завершению любовной коллизии. Десять свидетелей истинного благородства, утирающих скупую слезу. Десять ревнителей мужского братства. Десять «во имя», «вопреки», «несмотря на». И вот – десять ликующих головорезов, десяток гордынь, требующих немедленного удовлетворения. Призыв полковника Дюбуа упал на благодатную почву. Честь! Отвага! Доблесть! Караван в пустыне так не радуется оазису с колодцем, как эскорт дона Фернана обрадовался возможности схватиться с гвардейцами Дюбуа. И не в дымной, колченогой, грязной карусели баталии, где воняют кишки, выпав из распоротого живота, а в монастырском саду, где шпага изящно пронзает горячее сердце, а кишки, вываливаясь, пахнут сладостно, будто роза весной…

О нас сложат песни! Нас прославят в веках!

Луна, и та подскочила повыше. Хор голосов подрезал королеву ночи, как теннисная ракетка подрезает мячик, и луна завертелась, роняя желтые капли. Встревоженно загалдели птицы. Птицам и бравильянцам ответили гвардейцы. Зная заранее, куда ведет их полковник, бравые рубаки еле сдерживались, чтобы не вступить раньше времени. Вот, дирижер взмахнул палочкой. Время греметь трубам, звенеть тарелкам.

– Попробуйте теперь уехать, – предложил Дюбуа. Он наслаждался произведенным эффектом, как гурман – свежими устрицами с капелькой лимонного сока. – Вернее, попробуйте увести своих людей. Да они нашинкуют вас ломтями! Рискнете встать между львом и его добычей?

Дон Фернан надменно вздернул подбородок:

– В таком случае я уеду сам. Разумеется, я заберу с собой сеньориту Штильнер. Вы рассчитываете нам помешать, барон?

– Ни в коем случае! Напротив, я сделаю все, чтобы вам никто не воспрепятствовал. Уезжайте, маркиз, скатертью дорога! Мадмуазель, счастливого пути! Заверяю вас, я не воспользуюсь численным превосходством, которое маркиз любезно дарит мне. Это испортило бы весь мой замысел. Я возьму на себя роль секунданта. Один секундант на двадцать дуэлянтов… Как вы думаете, это не слишком много?

– Вам нельзя уезжать, – сказала Джессика.

– Это еще почему? – удивился Пшедерецкий.

– Нельзя. Он все рассчитал. Дон Фернан, я обращаюсь к вам, вы поймете. Вы – знамя обороны. Гвоздь, на котором висит Бравильянка. Сбеги вы от дуэли, и знамя превратится в тряпку, а гвоздь согнется крючком. Может ли трус, бесчестный трус, быть защитником? Вас станут презирать, а там недалеко и до сдачи города. Браво, полковник! Вы – больший гематр, чем я.

– Вы тоже остаетесь? – Дюбуа подмигнул девушке. – Рекомендую отъехать к монастырю. Оттуда хуже видно, зато меньше риска забрызгать кровью ваш прелестный наряд. Маркиз, не волнуйтесь! Безопасность мадмуазель я гарантирую. После схватки ее доставят в наш лагерь либо в Бравильянку – по выбору мадмуазель. Если угодно, я выделю сопровождение для обратного путешествия в Эскалону.

Мало времени, поняла Джессика. Катастрофически мало.

– Вас могут убить, полковник, – нанесла она первый удар. – Во время дуэли.

Дюбуа пожал плечами:

– Могут. Это неизбежный риск при моей профессии.

– Генерал Лефевр, – удар цели не достиг, и Джессика рискнула на мгновенную репризу. – Допустим, вы вернетесь к нему живым. В выигрыше, в проигрыше, раненым или невредимым – вернетесь. На месте генерала я бы отправила такого полковника в отставку.

Дюбуа послал девушке воздушный поцелуй:

– Слава богу, что вы не генерал, мадмуазель! Если я вернусь, я в любом случае вернусь героем. Знаменем, как изящно выразились вы. Младшие офицеры станут восхищаться бароном Дюбуа, старшие – завидовать. Каждый сделает вид, что на моем месте поступил бы так же. Слуга трех господ: любви, чести, империи! Знамя нельзя похоронить в захолустном гарнизоне. Нельзя отправить в отставку. Кроме того, император падок на авантюры. При его-то биографии? Не пройдет и недели, как меня вызовут в столицу. До конца месяца на моих эполетах засияют две серебряные звезды.

Я в углу, отметила Джессика. Мои маневры ограничены. Если он так же владеет шпагой, как причинами и следствиями, этими рапирами-близнецами…

– Сам факт дуэли, полковник. Разве он не противоречит уставу?

– Отчего бы? Для устава нет ни дуэли, ни вас, мадмуазель. Я с сопровождением выехал для рекогносцировки перед штурмом. На нейтральной территории я случайно встретил отряд противника, возглавляемый маркизом де Кастельбро. Мы приняли бой. Устав на моей стороне, он закроет глаза на кое-какие вольности. Слишком много вопросов, мадмуазель. Выигрываете время? Не надо, прошу вас.

Полковник дословно повторил реплику дона Фернана, адресованную Джессике. Краем глаза девушка видела, что гвардейцы уже спешились, привязали лошадей к деревьям. Кое-кто обнажил шпагу – желая размять ноги после верховой езды, дуэлянты упражнялись в выпадах и отражениях. Выпад, подумала Джессика. Парирование. Сокращение дистанции. Кинжал в плечо: финт. Плащ на обе рапиры. Укол под челюсть. Поединок с Рудольфом Шильдкнехтом. Я еле вышла с площадки. Он подхватил меня первым – дон Фернан, Пшедерецкий, кто-то из них. Маэстро опоздал. Нет, маэстро успел раньше. Бросок, плащ, нестандартное решение – это он, это все он…

«Я еще в начале, – произнес Диего Пераль из немыслимой дали, – понял, что вы – паркетница. Вы ведь привыкли заниматься в зале?».

Она выхватила коммуникатор, словно кинжал. В три касания активировала гиперсвязь: аппарат сгенерировал светящуюся рамочку. Иронично вздернув бровь, Дюбуа следил за действиями взбалмошной мадмуазель. Чувствовалось, что терпение полковника на исходе. Он оставил седло, демонстрируя готовность дать сигнал к началу схватки, но его остановили слова Джессики – слова, смысла которых Дюбуа не понял.

Джессика Штильнер говорила на лашон-гематр.

Звук ее голоса всосался в рамку. Превратился в текст, пробежался по голубоватому полю справа налево, исчез, растворился в сиянии. Дюбуа не впервые сталкивался с уникомами, но рамка, свет, чужой язык…

Неизвестность пугает.

– Что вы сказали? – спросил полковник. – Подали жалобу в штаб?

– В штаб? – Джессика приятно улыбнулась. – Нет, не в штаб. Я связалась с полковником Яффе, у него свой штаб, на Тишри.

– Вызвали подмогу? Боитесь, маркиз не справится?

– Я, – ледяным тоном отрезала Джессика, – уведомила полковника Яффе, что нахожусь в критической ситуации. Мне угрожает полковник Дюбуа из армии генерала Лефевра. Угрожает насилием мне лично…

– Вы с ума сошли!

– …используя методы, недостойные мужчины и офицера. Моя жизнь и честь в опасности. Если со мной что-нибудь случится, за виновным дело не станет.

– Черт побери! Я же гарантировал…

– Давайте считать, полковник. Три минуты шестнадцать секунд я кладу на связь с представительством расы Гематр в Эскалоне. В Бравильянке, насколько мне известно, такого представительства нет. Еще две минуты сорок восемь секунд – на разговор Яффе с секретарем представительства. Тридцать три секунды – связь секретаря со штабом Лефевра. В штабе у кого-нибудь есть коммуникаторы?

– Есть, – буркнул Дюбуа. – Мы что вам, совсем дикари?

– Дальше у меня мало исходных данных. Секретарь передаст в штаб мое точное местоположение. Как долго генерал будет размышлять, прежде чем велит отряду кавалеристов скакать в Сан-Бернардино? Сколько времени им понадобится, чтобы прибыть сюда?

– Много, мадмуазель. К их прибытию дуэль закончится.

– Ну и славно. Дуэль закончится, а я дам показания. Вы – насильник, полковник. Вы – насильник, а я – невинная жертва. Вы завлекли меня в сад ночью с целью надругаться. Вы взяли с собой десять отъявленных мерзавцев, пообещав им долю в преступном удовольствии. На вашу беду, здесь оказался благородный маркиз де Кастельбро. Я едва успела связаться с мар Яффе, как началась резня. Вам нравится такой вариант?

– Кто вам поверит?!

– Это неважно. Комедия, полковник. Законы драматургии. Не пройдет и недели, как вас вызовут в столицу. А вам вослед полетят две стрелы – нота гематрийского представительства и вся грязь, которую соберут ваши враги. Император падок на авантюры? Я порадую его величество двойной авантюрой. Теперь приступайте к дуэли – или попытайтесь увести ваших людей из сада. Туше́, полковник. Время пошло, решение за вами.

– Будьте вы прокляты! – прохрипел Дюбуа.

II.

Колесницы судьбы.

(недавно).

Все возвращается, думает Крисп.

Он берет из ячейки кубика-головоломки первое пирожное – шоколад с миндалем. Маленькое кафе в университетском парке Бунг Лайнари. Четыре столика, за стойкой – знакомый бармен. Вечер. Звезд не видно. Тучи. Дождь. Не тропический ливень, когда вода – стеной, сам воздух – вода, ты захлебываешься на суше, и не спасает ни зонт, ни дождевик, только силовой кокон. Нет, легкий теплый дождик. Он шуршит по листьям шейкером усталого перкуссиониста. Редкость на Хиззаце. Под таким и промокнуть в радость. Радости не будет – бармен включил силовое поле: над кафе, вокруг теплых «солнышек», горящих в четверть накала. Дождь шелестит снаружи, Крисп молчит внутри.

Я нырнул под шелуху, приходит Криспу в голову. Вернулся в прошлое, выпал из реальности в галлюцинативный комплекс.

Мысль не вызывает удивления. Крисп воспринимает ее как нечто само собой разумеющееся. Почему бы обер-центуриону Вибию не выпасть под шелуху, чтобы там без помех привести в порядок собственные мысли? Помпилианцы так под шелуху не выходят? Кто вам это сказал? Вы уверены? Ну, не выходят и не выходят. Считайте Криспа неправильным помпилианцем. Считайте неправильной его шелуху. Увольняйте Криспа в запас по состоянию здоровья.

Напротив в плетеном кресле сидит Эрлия. Перед женщиной – второй кубик со сластями. Эрлия не спешит браться за пирожные. Эрлия внимательно слушает Криспа.

Он действительно, говорит Крисп, приходил к психиру. Хотел освежить воспоминания, память о своей погибшей девушке. Я консультировался у специалиста. Есть такая методика. Применяется редко. Изводить себя воспоминаниями? На такое мало охотников. Похоже, объект – из них. Сперва могила, потом визит к психиру.

Эксперименты в колланте тут ни при чем.

Эрлия молчит. Она плотнее сжимает губы, глядит на Криспа. Не знаю, молчит Эрлия. Слишком просто. Объект – фигура на доске, не игрок. Пешка, ладья, ферзь. Игрок – алам Яффе. Когда имеешь дело с гематрами, ищи второе дно, а под ним – третье.

Второе дно, соглашается Крисп. Где гарантия, что доктор Танидзаки рассказала мне правду? Всю правду? Мало ли о чем попросил ее близкий друг Яффе? Психиры – не вехдены, у них нет запрета на ложь. Но даже если она не солгала мне… Не был ли сам визит затеей Яффе? Отвлекающий маневр? Пустить нас по ложному следу, отвлечь от главного…

Продолжай, кивает Эрлия. Я слушаю.

Из акуст-линз сочится хрипловатый голос флейты, бродит от столика к столику. Флейте вторит гитара. Шелест дождя вплетается в дуэт, превращает в трио. Бармен со странным выражением лица смотрит на Криспа. Переводит взгляд на кресло напротив, обескураженно моргает. Крисп отправляет в рот последнее пирожное из верхней четверки – безе с цукатами, ванильная глазурь. Вертит в руках кубик-головоломку. Крисп любит головоломки. Так ему лучше думается.

Бармен пожимает плечами, отворачивается.

Главное, говорит Крисп, это коллант. Эксперименты в большом теле. Они подхватывают кого-то на орбите. Кого? Человека в скафандре? Отработка новой методики спасательных операций? До сих пор они брали пассажиров только с планет. Все вместе шли в волну – коллантарии и пассажир. Пробуют затащить в большое тело человека, который находится в малом?

Логично, соглашается Эрлия. Скачок энергопотенциала это подтверждает. В колланте становится на одного человека больше.

Крисп хмурится. Не сходится, говорит он. Я до дыр засмотрел все записи. Задолбал спецов на Октуберане. Нет там никакого корабля! Человека в скафандре аппаратура могла не зафиксировать, но корабль! Паршивый челнок. Спас-шлюпка. Всестихийник. Должны, обязаны были засечь! Режим «невидимка»? На спектрально-волновых снимках тоже ничего. Откуда там взяться человеку в скафандре? Он что, сутками на орбите болтается?!

Продолжай, молчит Эрлия.

Фаги, говорит Крисп. Целая стая фагов! С какой радости они гоняются за коллантом? Чем он им насолил? Кавардак в системе Китты. Суматоха на подлете к Хиззацу. Трассовый репер-автомат засек стаю и подал сигнал на Хиззац. Два «Ведьмака» ломанулись; третий – следом. Он на профилактике стоял, не мог сразу взлететь. Пока добрались, фагов и след простыл. А на пределе видимости три колланта прошли. Куда? К Хиззацу. Это два случая, которые я знаю. Сколько я не знаю?

Выводы, спрашивает Эрлия. Выводы есть?

Есть, говорит Крисп. Не торопи меня. Этот коллант пассажиров не первый год возит. Гоняйся за ним фаги с самого начала, от колланта уже осталось бы одно реликтовое излучение. Значит, сам по себе коллант стаю не интересует. Человек в скафандре? Для флуктуации – ерунда, для стаи – и подавно. Они бы его не заметили. Человек, взятый с орбиты в коллант? Ну, дополнительный пассажир. Вот я и думаю: зачем они объект с собой таскают? На кой черт он им сдался?

Эрлия молчит. При упоминании объекта ее глаза вспыхивают лютым волчьим огнем. Бармен за стойкой нервничает. Бармену зябко.

Куб в руках Криспа щелкает. Верхняя грань трескается, раскрывается двустворчатой крышкой. Обе створки поднимаются вертикально и уползают в пазы. Из глубины куба возносится – из тьмы к свету – новая порция пирожных.

Второе дно, говорит Крисп. Он аккуратно берет двумя пальцами розовый шарик клубничного суфле, присыпанного сахарной пудрой. Никого они из скафандра в волну не таскают. Они отрабатывают спас-операцию для коллантариев. Для этого им нужен пассажир. Они выкидывают его из колланта в космос – и подхватывают обратно, пока не успел окочуриться. Объекту жизнь не мила, он и согласился.

Они возвращаются злые, отмечает Эрлия. Почему?

Не знаю, вздыхает Крисп. Зато знаю, для чего им второй-третий колланты. Хотят обмен наладить: перекидывать объект из колланта в коллант. Фагам это почему-то не нравится. Спешат, как акулы на кровь…

Как мухи на дерьмо, поправляет Эрлия. А скачок энергопотенциала? Если объект выбрасывают и забирают, должно быть два скачка: вниз и вверх. На диаграммах один: вверх.

Не знаю, повторяет Крисп. Он вертит куб, ощупывает чуткими пальцами выступы и углубления, ищет потайную пружину. Я понятия не имею, что у них творится. Полностью они рвут связь с объектом или нет? Выделяется при этом энергия, поглощается, трансформируется?

Щелчок. Верхняя грань – механический цветок – раскрывается четырьмя треугольными лепестками. Лепестки проворачиваются, прячутся. Боковые грани приходят в движение, на свет является финальная порция лакомств.

Третье дно, говорит Крисп. Фокусы – приманка. Прикорм для флуктуаций. Выброс-возврат пассажира – не цель, а средство. Они создают нужный выхлоп излучения и привлекают фагов. Пытаются включить флуктуацию в состав колланта! Приманить, приручить, взять на поводок. Мелочь, низ первого класса. Не волк – волчонок. Поди отбери волчонка у волчицы! Вот и схлестываются со стаей. Два других колланта – прикрытие. Кому-то надо отбиваться от стаи, пока наш коллант пытается увести волчонка?

Эрлия молчит.

Не молчи, просит Крисп. Ты мертвая, я не люблю, когда ты молчишь.

Хорошо, говорит Эрлия. Я мертвая, у меня есть версия. Что, если они ловят чью-то неприкаянную душу? Привидение? Хотят спасти, вытащить из ада – в рай?

Крисп молчит.

Не молчи, просит Эрлия. Ты живой, я не люблю, когда ты молчишь.

III.

– Будьте вы прокляты!

Блик луны сверкнул на острой стали.

Позже, вспоминая этот безумный вечер в монастырском саду – чаще, чем хотелось бы – Джессика всякий раз отмечала, как это много: полторы секунды. Для гематрийского рассудка с его многопотоковым способом мышления – бесконечно много. И как это мало, чтобы одни расчеты успели сбыться, а другие – пойти прахом. Она спрашивала себя: все ли я сделала правильно? И приходила к разным ответам: да, нет, скорее да, скорее нет, в определенной степени… Он крикнул: «Будьте прокляты!» – отмечала Джессика. Даже на пике бешенства, взрывая ситуацию, полковник Дюбуа не перешел с женщиной на «ты», хотя положение дел располагало к самой грязной брани. Запас прочности самообладания полковника – разница между «сдохни, сука!», «будь проклята!» и «будьте вы прокляты!». Крошечная разница; колоссальная разница. Луис Пераль, пожалуй, сумел бы уловить различие на лету, но Джессика не имела театрального опыта.

Полторы секунды.

Прыгая из седла на пешего Дюбуа, ученица Эзры Дахана гордилась собой – и, как оказалось, зря.

С самого начала Джессика знала, что нет аргументов, способных остановить полковника. Убедить его отказаться от тщательно взлелеянного замысла? Чем? Какими доводами?! Дюбуа шел к генеральским звездам – или к милости императора, что, в сущности, одно и то же – шаг за шагом, ступень за ступенью. Озвучивая логику полковника для дона Фернана, она старалась объяснить маркизу – или Пшедерецкому, что, в сущности, одно и то же – гибельность пути Дюбуа для губернатора Бравильянки. Чужой путь всегда гибелен. У опытного фехтовальщика эта истина зашита в спинном мозге. Показывая дону Фернану, что Дюбуа загнал его в тупик, Джессика играла на самолюбии полковника, как виртуоз – на хорошо настроенной гитаре. Мужчина, Дюбуа наслаждался тем, как женщина в его присутствии унижает другого мужчину, дергает одну веревку за другой, подтверждает: смотри, милый, ты в западне! Ты связан по рукам и ногам, ты идешь, как баран на бойню…

Дюбуа дал ей время. Так Владыка Хаоса, вечный противник Генерала Ойкумены – вот уж мужчина из мужчин! – радуя малолетних зрителей, из серии в серию произносит зубодробительные монологи над врагом, угодившим в ловушку. К концу монолога пленник освобождается, достает верный аннигилятор – и вперед, к свободе, продолжение следует.

Джессика воспользовалась подарком.

Финальную треть времени, предоставленного ей, она заранее выделила под слом шаблона. Требовалось взорвать хладнокровие Дюбуа, взбесить его, сбить с плана, вынудить руководствоваться чувствами, а не разумом. Для этого Джессика выбрала два любимых клинка, действующих в связке – шпагу и кинжал. Шпага – гиперсвязь с мар Яффе – загнала Дюбуа в тупик. Оказаться прижатым к стене, когда минутой раньше ты наслаждался бессилием своей жертвы – для мужского самолюбия это если не смертельная, то очень болезненная рана. Увидеть крах восхитительных планов, не имея возможности изменить стратегию?! И, завершая комбинацию, кинжал вонзился под ложечку – обвинение в насилии.

Кровь из носу Джессике требовалось, чтобы полковник атаковал не дона Фернана, а сволочную гематрийку, дрянь, стерву, отъявленную мерзавку и лгунью, забыв, что перед ним женщина. Иной решил бы, что Джессика Штильнер уверена в своем превосходстве над Дюбуа, и ошибся бы. Без нейтрализатора, сказал Пшедерецкий. Чемпион знал, что говорит – Джессика слабо представляла, как поведет себя в бою без нейтрализаторов, когда рискуешь жизнью, а не медалью. И все равно, видя, что контуженный Пшедерецкий при всем его мастерстве – боец из последних, она провоцировала Дюбуа напасть на злокозненную инопланетницу.

У Джессики тоже был план.

За миг до ее головокружительного прыжка Дюбуа выхватил не шпагу, а кривой нож. Шпага выходит из ножен дольше – вот она, доля секунды, украденная у Джессики самообладанием полковника, нарушительница стройную гармонии расчетов. Ставка делалась на шпагу, на расстояние между пешим Дюбуа и конной Джессикой, требующее длины клинка. Тогда, наверное, и прыгать не понадобилось бы! Но полковник не ставил задачей ранить людей – ножом или шпагой. Проклятие еще звучало в сумерках, под желтой луной, а Дюбуа уже полоснул по храпу коня, на котором восседал дон Фернан.

Лезвие рассекло рот и левую ноздрю животного. Истошный визг, ничем не похожий на ржание, и конь встал на дыбы, затряс головой, сбрасывая всадника. Дюбуа отступил, опасаясь угодить под копыта. Они упали одновременно: Джессика, сбивая полковника с ног, выставив перед собой руки со шпагой де Кастельбро – и дон Фернан, прямиком на корни старой груши. Вскочив первой, Джессика не стала тратить драгоценное время на выяснение, жив ли маркиз. Она выхватила шпагу и успела сделать главное – парировать выпад Дюбуа, связать оружие полковника контактом клинков.

А потом Дюбуа умер, и умер плохо.

Трудно прыгать с лошади, имея за спиной увесистый рюкзак. Вдвое трудней вскакивать с коленями, разбитыми в хлам, встречать атаку разъяренного вояки, в особенности, если ты – не человек, а стартовая площадка для чешуйчатой ракеты. Побудить Юдифь выступить на защиту хозяйки могла только реальная угроза жизни Джессики. Но приняв решение, кобра не колебалась ни мгновения.

Клапан рюкзака откинулся. Едва не вынудив хозяйку упасть во второй раз, Юдифь молнией ринулась к Дюбуа, поверх скрещенных клинков. Пасть кобры распахнулась так, как умеют лишь змеи с их эластичными связками. Челюсти сомкнулись на лице полковника, словно Юдифь намеревалась заглотить всю голову целиком, начиная с подбородка. Клыки вонзились в щеку и верхнюю губу Дюбуа. Вопль ужаса угас в жаркой пасти, провалился в слизистую утробу, стал хрипом, стоном, тишиной.

Юдифь отдернулась назад.

Покинув рюкзак целиком, она свила кольца на земле, у ног Джессики, и высоко подняла верхнюю часть тела. Упругий капюшон раздулся до устрашающих размеров. Грозное шипение говорило ясней ясного: не подходить! Хотите убивать друг друга? Сколько угодно! Но первый, кто приблизится к Джессике Штильнер…

Количество яда, которое кобра расходует на свою жертву, на порядок превосходит смертельную дозу. Блокада мускульных сокращений, паралич дыхательной мускулатуры, остановка дыхания – укус обычной королевской кобры убивал человека за пятнадцать минут.

Модификантка, Юдифь убивала впятеро быстрее.

Ужас – яд страшней змеиного. Казалось, укусив Дюбуа, Юдифь укусила всех: бравильянцев и гвардейцев. Три минуты, не двигаясь с места, боясь дышать полной грудью, воинственные мужчины с оружием в руках, готовые сражаться до утра во имя чести, родины и славы – они стояли и смотрели, как в шаге от генеральских звезд умирает хитроумный полковник Дюбуа.

IV.

За лиловыми сумеречными хребтами громыхала гроза.

Далекие зарницы, словно фотовспышки, высвечивали четверть неба. Склоны гор на миг приобретали рельеф: блестящие плоскости обрывов и сколов, черные провалы ущелий, морщины трещин. Блекли цвета, исчезали полутона. Оставалась изнанка, основа бытия: черное и белое, свет и тьма. Басовитый рокот валился с неба, заставлял дрожать, втягивать головы в плечи – лавина камней, гибель всего живого.

По законам божеским и природным гром должен был запаздывать. Сначала вспышка, затем, три-пять секунд спустя – грохот раскалывающихся небес. Этот гром плевать хотел на все законодательство мироздания. Запаздывать? Ради чего? Нет, он властно ударял по ушам одновременно с бело-синими электрическими сполохами. Люди глохли, моргали, щурились. Космос? В космической пустоте звук не распространяется, но гром плевал и на это. Шелуха? Галлюцинативный, мать его через три звезды, комплекс?!

Гром напоминал канонаду. Залпы, дробные раскаты беглого огня…

Перед глазами маэстро стояла Бравильянка. Очередная попытка имперских войск взять город штурмом. Перед сном он сдался, выбросил белый флаг, сунулся в вирт – и, как зверь в ловчей яме напарывается на колья, напоролся на репортаж. Артиллерия бьет в два эшелона: с холмов и из-за них. Стены крепости огрызаются, как могут, дышат облаками порохового дыма. Меж оливами – обгорелыми, иссеченными осколками и картечью – к стенам бегут штурмовые отряды, тащат наскоро сколоченные длинные лестницы.

Смена кадра.

Камера летит над мостовыми с выщербленной брусчаткой, над черепичными крышами, в которых зияют проломы от ядер. Взлетает выше, дает панораму. Дым, пыль, разрывы бомб. Трупы, бегущие люди. Канонада стихает, уходит на второй план. Наслаивается бодрый голос Нгвембе Ронга:

– Вы имеете удовольствие наблюдать артподготовку штурма цитадели восставших. Под прикрытием артиллерии к Бравильянке подбираются гренадеры и спешенные драгуны графа д'Орли. Их легко отличить по форме и вооружению… О! У нас срочное сообщение. Взрывом бомбы тяжело ранен губернатор Бравильянки, маркиз де Кастельбро, руководивший обороной города! Сейчас мы дадим видео…

Угол дома разворочен. Обломки кирпича, мертвецы на тротуаре. Два офицера под руки тащат губернатора прочь. Атласный камзол маркиза в кирпичной пыли, лицо густо запудрено известкой – бездельник-гример перестарался, актер похож на покойника.

– К нам поступили уточненные данные! Маркиз де Кастельбро не ранен, а контужен! Руководство обороной временно принял на себя полковник Агилар. Штурм продолжается тремя колоннами, артиллеристы генерала Лефевра прекратили огонь. Бой идет на стенах. К защитникам спешат подкрепления из северной части города. Атакующим приходится брать во внимание наличие в своем тылу мощного отряда инсургентов. Сумеют ли восставшие удержать Бравильянку? По моим предположениям, завтра бои продолжатся уже внутри города, по сходящимся векторам от Керенских ворот и монастыря святого Границия…

Из более поздних новостей Диего уже знал: заплатив огромную цену, Бравильянка выстояла. Губернатор пришел в сознание и вновь принял бразды правления. Завидуешь, спросил себя маэстро. Завидуешь контуженному маркизу? Сдохни он, и ты позавидуешь ему вдесятеро. Думал ли ты когда-нибудь, дружок, что Господь в неизреченной милости Своей пошлет тебе такую исключительную зависть? Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…

– Опять не получилось?

Карни была само спокойствие, почти отрешение. Смирилась с участью призрака? Смирись и ты, говорил ее взгляд. Кто здесь благодарил Создателя за Его милость? Возвращайся, ястреб, не мучайся зря… По контрасту со всадницей белая кобыла заметно нервничала. Стригла ушами, фыркала, сбивалась с шага. Лошадь пугала гроза над горами.

– Ничего, – сказал Диего. – Мы вернемся.

– Вместе?

– Только вместе. Все прошлые возвращения – не в счет.

Маэстро принял девушку на руки, усадил на седло впереди себя. Сегодня все будет по-другому. Все будет иначе. Иначе, иначе, иначе – он твердил слово как молитву, заклинание, псалом, и слово утрачивало смысл: шелестело ветром, дождем, рапирой, выскользнувшей из ножен…

– Заходим на посадку?

Вопрос Пробуса повис без ответа. Коллант рысью шел к горам. Те двинулись навстречу: приблизились, нависли над головами. Острые бесснежные пики, разинутые рты ущелий. Блеск зарниц…

– Там опасно, – не унимался Пробус. – Возвращаемся на Хиззац, а?

Опасно, подумал Диего. Пусть. Мы уже высаживались на Хиззац, хоть истинный, хоть ложный. Планета не имеет значения. А что имеет?

– Возвращаемся, да?

Небеса раскололись, рухнули. Грохот адских орудий сотряс тело, душу, сердце, разум. Нестерпимый свет проник даже сквозь зажмуренные веки. Мысли, образы, боль, память – все смешалось. Да, сказал маэстро, не зная, кому отвечает и зачем. Мы с Карни на берегу Бухты Прощания. Мы горим, не сгорая. Горит Бравильянка под аккомпанемент пушек Лефевра. «Гори в аду!» – и стальная карусель несет нас с доном Фернаном к убийственному финалу. «Гори в аду!» – мы с маркизом плечом к плечу закрываем Карни от слюнявых бесов. «Гори в аду!» – офицеры под руки тащат дона Фернана, оглушенного взрывом. «Диего! Я здесь!» – лязг стали. Дага отправляется в короткий полет. «Гори в аду!» – дон Фернан бежит прочь. Карни лежит на полу спортзала, из ее груди растет цветок смерти. Кладбище Сум-Мат Тхай. Похороны. Святые люди расчленяют мертвеца, ускоряя путь к новой жизни. Священник играет на дудочке. Почему я вспоминаю это? Здесь, сейчас? Почему я не умер, если помню это?!

– Нет!

Лицо Карни – театральная маска трагедии. Девушку била крупная дрожь. Маэстро сжал ее в объятиях – не помогло. Скажи, что это неправда, без слов кричала Карни. Скажи, что это – кошмар, твой ночной кошмар! Дьявольское наваждение, помрачение рассудка – что угодно, лишь бы не правда!

Господи, взмолился Диего. Научи меня лгать, Создатель!

– Над могилой, – произнесла Карни голосом, какого Диего ни разу от нее не слышал. Так звенят комары летней ночью, так стучат кастаньеты в пляске скелетов, – кружится ворон…

– Что?

– В тихом склепе темно и пыльно…

– Что ты говоришь?!

– Мышью память в углах скребется, подбирает сухие крошки. Нет покоя…

– Замолчи!

– …покоя в смерти нет, – подвела итог Энкарна де Кастельбро.

Когда Карни рассыпалась в его руках вихрем черных снежинок, маэстро не сумел удержать девушку. Зато – подвиг титана! – он смог не закричать. Коллант остановился. Горы остановились. Все остановилось, завершилось, пришло к концу.

– Почему она исчезла? – орал Пробус, брызжа слюной. – Куда?!

Диего молчал.

– Что вы ей сделали? Что вы ей сказали?!

Отстранив помпилианца, к маэстро подъехал Гиль Фриш. Пару секунд – очень, очень долго для гематра – он пристально изучал бледного, как смерть, Пераля.

– Нет покоя, – сообщил ему Диего. – Представляете?

– Что именно?

– Покоя в смерти нет.

Хлестко, наотмашь, Фриш ударил маэстро ладонью по лицу.

– Зарежете меня позже, – с равнодушием механизма произнес гематр, когда рапира в мгновение ока вылетела из ножен и легла поперек его горла, щекоча лезвием кадык. – Сперва я хочу услышать от вас: что произошло? Почему сеньорита Энкарна исчезла?

– Я ее убил.

– Как именно вы ее убили?

– Воспоминаниями.

– Я не ослышался?

– Нет. Я убил ее воспоминаниями.

Тяжесть рапиры сделалась неподъемной. Диего вернул оружие в ножны.

– Продолжайте, – велел Фриш.

– Она узнала, что мертва. Что ее похоронили.

– Это вы ей сказали?

– Она увидела это в моей памяти. Я не знал, что такое возможно.

Ближнее ущелье озарилось сполохами багрового пламени, словно в нем пробудился от сна дракон. Пламя вскоре погасло. Дракон ждал. У дракона было змеиное терпение.

– Она вернется, – сказал гематр.

– Нет.

– Она вернется, – с нажимом повторил Гиль Фриш. Прошла целая вечность, прежде чем Диего осознал: этот нажим, с трудом дающийся гематру, равносилен крику. – Стать одним целым, помните? Ваша память – ее память. Вы становитесь целым!

Не повышая голоса, Фриш кричал изо всех сил.

– Вернется? Откуда вы знаете?

Я посчитал, скажет сейчас Фриш. Вероятность – семьдесят семь процентов ровно. Две семерки, счастливое число. Скажи это, молил Пераль гематра. Скажи! Ну что тебе стоит?

– Я верю, – сказал Гиль Фриш.

Диего качнулся в седле, как от удара. Эта пощечина была сильнее той, что Фриш отвесил ему ладонью. Конь? – мир встал на дыбы. Варвар умоляет о расчетах, а гематр верит! Если такое возможно…

– Вперед!

– Вперед нельзя! – задохнулся Пробус. – Надо вернуться!

– Хватит возвращаться! За мной!

Воздух кипел от электричества – гроза шла рядом. В волосах коллантариев, в гривах лошадей плясали колючие голубые искры. По скалистым кручам, шипя и потрескивая, ползали огненные змейки. Вспыхивали, исчезали, возникали снова. В небе били барабаны: стойте, безумцы! Ответом грому небесному был дробный грохот копыт.

Скалы ожили, пришли в движение. Камень уступов плавился, менял очертания. Текли прозрачные струи, испарялись от внутреннего жара – вода, марево, туман…

Рой!

Туча звездной мошкары закрыла путь в ущелье. Ведьмовское варево клубилось, бурлило, кипело на огне. В бурлении рождались картины и образы, способные свести с ума. Они приковывали взгляд, заставляли внимать сюрреалистическим трансформациям роя как откровению, ниспосланному свыше. Линии двойной пентаграммы соединили десять призраков, десять костров, в которых смутно угадывались очертания человеческих фигур. Пентаграмма вывернулась наизнанку, провалилась внутрь себя, вспухла мерцающим яйцом. Яйцо мчалось сквозь бездны роя-космоса: побег, побег на рывок из оков плоти. Мириады мошек – частицы, кванты, волны – пронизывали его в движении бесконечном и безостановочном. Часть тучи уплотнилась, потемнела, обрела форму – малое подобие роя, рой-клон и яйцо, сотканное из мерцания, сблизились, проросли друг в друга бахромой хоботков-пуповин. По нитям, в обе стороны, ринулись искорки: побег, побег на рывок, вслепую, наудачу. Рой-клон замерцал, как яйцо-коллант, в яйце проступили контуры зародыша, миниатюрной копии роя…

– Он пытается говорить, – прошептал Фриш. – Он учит наш язык.

– Учит?!

И под пыткой маэстро не назвал бы увиденное языком.

– Да. Язык материи.

– С чего вы взяли?

– Ваша память, сеньор Пераль. Ваша обострившаяся память. Вы – его учитель.

Яйцо-коллант лопнуло. Из скорлупы рой сотворил ограждение: грубо тесаный, треснувший во многих местах, бледно-желтый песчаник высотой до колена. Внутри – ровный прямоугольник травы. Тройная башенка надгробья. С центральной маковки свисает гирлянда свежих лилий. Горят под солнцем удивительно четкие, высеченные в камне буквы: «Энкарна де Кастельбро». Рядом с могилой двое: мужчина в черном, женщина в белом.

– Это чудо! Диего, это настоящее чудо…

Стоя на земле, рядом с фыркающей кобылицей, Карни подпрыгивала от восторга. Вот-вот захлопает в ладоши, как ребенок. Откуда, вздрогнул маэстро. Как, когда?..

Стальная молния перечеркнула кладбище. Фехтовальный зал университета. Карни на полу, из ее груди торчит дага. Диего Пераль на полу: чудовищная тяжесть не позволяет маэстро ползти. Закат на веранде. Похороны. Силуэты пальм на фоне неба. Кладбищенский распорядитель. Карни пробует местное вино. Диего в сопровождении полицейских. Супруги Тай Гхе. Джессика Штильнер. Эзра Дахан. Священник в шафрановой рясе. Огонь. Все горит. Огонь. Огонь…

В рое полыхала багровая вспышка. Рой весь был вспышка, костер, живая тревога.

Ущелье откликнулось сполохами пламени. Гром превратился в рык. Рев зверя, по сравнению с которым клювастые жабы – милые домашние зверушки. Беспокоясь, рой скользил вдоль скальной стены, метрах в десяти от поверхности земли. Он двигался нервными скачками: устремлялся вперед, зависал на одном месте, колыхался грудами тополиного пуха, горел от случайной искры. В сердцевине роя рождались хаотические вихри, грозя разорвать волновое тело флуктуации на части. Рою хотелось бежать. Рой хотел остаться. «За мной! – взывал он, пытаясь обратиться к людям на их языке. – Скорее!».

Между роем и коллантом зашевелилась почва. Треснула, рождая сонм тварей – знакомых вперемежку с новыми, невиданными. Твари лезли отовсюду, выбирались из разломов справа, слева, позади. Из ущелья надвигался рев, скрежет, хрип драконьей глотки. Бесы восстали из ада, пути к отступлению не было.

Колланты прикрытия?

Обернувшись, маэстро прочитал во взглядах коллантариев то, в чем не хотел признаться себе мгновением раньше. «Вперед нельзя!» – крик маленького помпилианца не был пустым заявлением. За Диего, пришпорившим жеребца, последовал лишь коллант Пробуса: гвардия отчаяния, рыцари безнадежной любви. Два других колланта остановились на полпути в геенну, повернули назад, в мыслях уже похоронив самоубийц, которых опрометчиво согласились охранять.

Осуждал ли их Пераль? Ни в коем случае.

На месте конвоя, подумал маэстро, будь я командиром, я тоже предпочел бы сохранить своих людей. В конце концов, мне ли, кто должен сейчас драться в Эскалоне или Бравильянке, вместо того, чтобы радовать сатану, выводя мертвую возлюбленную из космического пекла – мне ли судить кого-то судом чести?

– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…

В вышине воссиял свет. Среди бесов началось беспокойное копошение, они задирали морды вверх, щурились, мотали косматыми головами. Иные, жалко подвывая, бросились наутек. Самые смышленые пытались зарыться обратно в землю.

Прикрыв ладонью глаза, Диего взглянул в зенит.

С неба спускался ангел.

V.

– Уезжайте, – велела Джессика гвардейцам.

Офицеры вздрогнули, словно их внезапно разбудил сигнал тревоги.

– Возвращайтесь в лагерь. Тело полковника заберите с собой. Никто здесь больше не умрет. Вы слышите, что я вам говорю?

Она стояла с шпагой в руке, с коброй, готовой атаковать. Уверенность, думала Джессика Штильнер. Я не испытываю и половины той уверенности, которую демонстрирую им, людям, знающим толк в убийстве ближнего. «И половины…» – художественный образ для гематров. Дедушка, ты бы обрадовался такому подарку? В действительности я не испытываю шестидесяти семи процентов уверенности ровно от декларативного уровня демонстрации. И восьмидесяти двух процентов – от желаемого уровня. Когда они меня прикончат, точность расчетов станет мне утешением. С коброй наизготовку – дедушка, так лучше? Дон Луис, а вы что скажете?

– Уезжайте!

У этого офицера были роскошные усы. Он мог похвастаться отличным телосложением, превосходной выправкой, но в первую очередь все хвалили усы – черные, густые, с завитыми кончиками. Во вторую очередь, конечно, следовало отметить пистолет. Кавалерийский кремневый пистолет с восьмигранным стволом, золотая насечка везде, где только можно, вес чуть больше килограмма. Само совершенство, пик популярности в армии Бонаквисты – стараясь удовлетворить всех желающих, от драгун до кирасиров, таких пистолетов выпустили около трети миллиона экземпляров.

Дю Рамбуе, вспомнила Джессика, когда офицер взялся за пистолет. Капитан дю Рамбуе. Серебряные эполеты при белых пуговицах. Он представлялся мне на банкете. Дюбуа говорил, что капитан – отличный фехтовальщик. Хорош ли он как стрелок?

В траве блестел нож полковника. Наклонившись, Джессика подняла нож, перехватила за острие. Когда-то она упражнялась в метании ножей, но особых успехов не достигла. Расстояние, оценила Джессика. Вес ножа. Баланс. Кривизна клинка. Ветра нет. Шансов нет. Ничего нет.

– Юдифь, ложись!

Кобра не изменила позы. Голова Юдифи покачивалась рядом с плечом хозяйки. Раздутый до предела капюшон облегчал прицел. В лунном свете тускло вспыхивала чешуя.

– Ложись, дурища! Немедленно!

Шипение Джессики было коброй проигнорировано.

– Ложись!

Щелкнул выстрел.

Капитан дю Рамбуе схватился за плечо, выронив пистолет. Судя по всему, пуля раздробила капитану ключицу. Джессика оглянулась. Привалясь спиной к стволу груши, Антон Пшедерецкий сидел в неудобной позе. Он широко разбросав ноги, кренясь всем корпусом набок. Левой рукой Пшедерецкий опирался о землю, в правой держал револьвер. Шестизарядный револьвер, без украшений, калибр 7,62 миллиметра – дичь и архаика для просвещенной Ойкумены, лет восемьдесят прогресса для оружейников Эскалоны и Бравильянки. Идеальный выбор, оценила Джессика. С лучевиком или парализатором он потерял бы лицо, перестал быть своим. А так пуля есть пуля, остальное – не в счет.

– Финал комедии, – сказал дон Фернан. – Можно аплодировать.

И добавил без тени юмора:

– Театр закрывается. Зрителей просят покинуть зал!

Ствол револьвера указал на нервных, приплясывающих лошадей – и вернулся на линию огня. Собственному эскорту дон Фернан не уделил ни крупицы внимания. Убежденность маркиза в том, что бравильянцы находятся в полном его подчинении, что без приказа они не наделают глупостей, была сродни власти телепата над группой добровольцев. Польщены доверием губернатора, бравильянцы приосанились, сверкнули взорами. Каждый понимал, что и без дуэли ему теперь есть что рассказывать в кабаках на полвека вперед – если, конечно, рассказчику удастся дожить до почтенной старости.

Юдифь начала раскачиваться с большей амплитудой. Джессика, и та не догадывалась, что значат действия кобры. Но, похоже, гвардейцы достигли с Юдифью полного взаимопонимания. Двое уже помогали забраться в седло раненому, бормочущему проклятия капитану дю Рамбуе. Трое отвязывали лошадей. Четверка офицеров покрепче с опаской, стараясь не делать резких движений, приблизилась к телу Дюбуа. Они бросали настороженные взгляды то на кобру, то на револьвер Пшедерецкого. Когда труп был перекинут через спину коня, на котором Дюбуа приехал в сад, офицеры вздохнули с явным облегчением. Последний из десяти участия ни в чем не принимал – стоял, кусал губы, катал желваки на скулах. Джессика предположила, что это капитан Роше – соперник, уготованный полковником дону Фернану. «Милашка Альбер», как назвал его Дюбуа, походил на ребенка, которого жестоко обманули с подарком.

– Почему не сейчас? – внезапно спросил он. – Только вы и я?

Пшедерецкий улыбнулся:

– Извините меня, капитан. Я сломал ногу.

– Может быть, в другой раз?

– Я всегда к вашим услугам.

– Война закончится, маркиз. Войны всегда заканчиваются.

– Даже если война закончится, вы легко отыщете меня. Но имейте в виду, – голос дона Фернана дрогнул, и вряд ли это была слабость, – мои уроки дорого стоят. Очень дорого. Боюсь, вам они не по карману.

Джессике стало зябко. Он уже произносил эти слова, поняла девушка. Кажется, я знаю, кому он говорил про уроки. Кажется, я знаю, что это были за уроки. Кажется – скверное слово для гематрийки, но я не хочу считать вероятности. Ну их к черту, все проценты до тысячной доли…

Земля содрогнулась от взрыва.

Птицы сорвались с ветвей, заполошно хлопая крыльями. Градом посыпались наземь зеленые плоды, решив с перепугу, что лето на исходе, и они созрели. Раздумав искушать судьбу, понукая лошадей шпорами и хлыстом, ринулись прочь гвардейцы. Мертвый Дюбуа подпрыгивал на галопе, свесившись по обе стороны седла. Всплескивал руками, колотил ногами по конскому боку – никто не сообразил привязать полковника, да и веревки не было. Загомонили спутники дона Фернана. Взгляды всех обратились к городу, невидимому отсюда даже ясным днем.

Зато ночь прекрасно позволяла видеть зарево над Бравильянкой.

– Артиллерия? – предположил кто-то. – Бомбы?

– Штурм?

– Мы не слышали залпа, – оборвал догадливых дон Фернан.

– Подкоп? Подвели мины под стену?!

– Мы бы заметили саперов во время работ. Даже если они рыли тихой сапой, со дна исходного рва… Нет, чепуха. Кто делает подкоп со стороны реки? Вода просочится, размоет тоннели, обвалит распорки. Помогите мне сесть в седло!

– Ваша нога, – напомнила Джессика.

– Моя нога? Пока я жив, я не стану ездить на манер полковника Дюбуа!

И дон Фернан добавил с кривой улыбкой:

– Садитесь за моей спиной, сеньорита. Держите меня крепко, обеими руками. Иначе, клянусь спасением души, мне не усидеть в седле!

Юдифь уже заползала в рюкзак.

VI.

С неба спускался ангел.

Вестник Господа Горящего – сила, слава, мощь! – вершитель воли Его, исполин из чисел, которые свет, в деснице ангел нес огненный меч. Время спотыкалось рядом с ним, пространство лопалось, как перезрелый гранат. Сияние ослепляло, но в очертаниях посланца – бесполого, согласно церковным канонам – Пералю чудилось что-то женское. Есть ли предел власти Божьей? Есть ли запреты для Него?! Сегодня все будет иначе, вспомнил маэстро свои собственные слова. Радуйся, грешник! Твоя молитва была услышана.

Радуюсь, прошептал Диего.

С детским восторгом Карни глядела на ангела. Глаза ее сияли отражением небесного света. Маэстро спешился, встал на колени. Все закончилось: к добру, к худу ли, неважно. Он оказался прав, дикий варвар выиграл поединок у просвещенной Ойкумены. Физика? Логика? Космо, прости Господи, бестиология?! Вот, ангел, и воля Создателя исполнится: по законам или вопреки им. В руки Твои предаю себя, да будешь властен надо мной…

И началась бойня.

Нет, поправился маэстро, спокойный как гематр, а может, как мертвец в могиле. Чей язык дерзнет назвать бойней возмездие, ниспосланное Всевышним? Пылающий меч вертелся колесом, низвергая бесов в ад, где им и место. Крысами, застигнутыми врасплох, дьяволята бросились врассыпную. Удрать повезло далеко не всем. Клинок ангела рассекал беглецов надвое, пронзал насквозь, словно игла кисею. Он убивал чисто, милосердно, возвышенно – так отпускают грехи. Твари сгорали без остатка: ни визга, ни судорог агонии, ни смрада паленой плоти.

Небесный огонь нес очищение, полное и окончательное.

Когда последние бесы из тех, кто не успел спастись бегством, сгорели, сгинули, расточились в воздухе, ангел шагнул к ущелью. Что там произошло, Диего не увидел – и хорошо, что не увидел. Есть зрелища, запретные для смертных. Ярчайший сполох озарил ущелье изнутри, выжигая темные письмена на бледно-голубой бумаге, и все закончилось.

Ангел возвращался; ангел уходил.

С каждым шагом женственная фигура, сотканная из чисел, которые свет, возносилась над полем битвы. Пробусу, отважно выехавшему вперед, пришлось запрокинуть лицо к небесам. Помпилианец воздел руку в приветственном жесте, свойственном его расе:

– Аве, Рахиль!

Меч в руке ангела превратился в бич из белого пламени. Взмах руки – казалось, ангел решил ответить Пробусу, но внезапно передумал – и бич взметнулся штормовой волной, хлестнул по земле. Маэстро ослеп. Во тьме и боли он молил об одном, неисполнимом. Господи, кричал Диего Пераль. Господь мой, начни все сначала! Позволь мне ослепнуть раньше, навсегда и безвозвратно, с головой окунуться в вечную тьму, лишь бы не видеть, как рядом со мной вспыхивает и сгорает Карни – точно так же, как до нее сгорали уродливые бесы. Обрати время вспять, Боже, выжги мне глаза, убей меня первым, когда я еще был счастлив милостью Твоей…

Топот копыт.

Тряска сумасшедшего галопа.

Диего не знал, как оказался в седле. Не знал, куда несет его взбесившийся жеребец. Что за люди, охваченные ужасом, скачут бок о бок с ним? Наверное, безумцы, раз они вняли призыву: «Вперед! Хватит возвращаться!» Возвращаться некуда. Не к кому. Незачем. Вперед? Пусть – вперед.

Теперь все равно.

Вам часто будет больно, сказала доктор Танидзаки. Может быть, до конца ваших дней. До конца моих дней, согласился Диего. Доктор, вы слышали? Карни сгорела. В ваших ли силах обострить мне это воспоминание, доктор? Нет? Боитесь обжечься? Ну тогда просто взгляните: она горит. Видите? Она все еще горит. Я жив, значит, она горит. Терпи, дружок. Кричи, скачи. Мир осы́пался хрустким пеплом, исчез. Боль осталась. Высохли моря, рухнули горы. Боль осталась. Сгнило время – все, от сотворения мира до Страшного суда. Боль осталась. Доктор, я цепляюсь за эту боль, единственную причину, удерживающую меня в седле. Ради боли стоит жить. Кроме боли, ничего не стоит и ломаного гроша. Карни мертва. Ее больше нет нигде, кроме памяти. Если я, ничтожество, не сумел сохранить Карни, я сохраню хотя бы ее последнее прибежище – себя.

Доктор, я буду жить?

Ад? Пусть ад.

Бездну пронизывали потоки лучей и частиц. Бездну сотрясала лихорадочная дрожь. Бездна подергивалась рябью, закручивалась воронками мрака, принимая в себя маэстро. Падение, думал Диего. Падению моему нет конца, не будет и прощения.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Лопес:

(разговаривает по гиперу).

Как агент и друг поэта, Я скажу вам, не таясь: Я продам вам то и это – Деловитый очень я-с!

Режиссер:

(в рамке гиперсвязи).

Мне за звонкую монету Ни к чему и то, и это, У меня есть интерес Лишь к одной из тыщи пьес!

Лопес:

Лишь к одной? Скажу вам прямо: Наш талант, как мощный вяз! Купишь только эпиграмму, Глядь, а коготок увяз! В полночь скверно засыпаешь, Утром жизнь не мила: Покупаешь, покупаешь, Как рассольчик с похмела!

Режиссер:

Вы, я вижу, ловкий малый, Вам продать родную маму – Что свинье лежать в грязи… Я желаю эксклюзив!

Лопес:

Эксклюзив? Да ради Бога! Эта выдумка по нам: Если в банке денег много, Отдадимся вам сполна! Исключительное право Стоит дорого, дружок! Я…

Режиссер:

Вы плут, скажу вам прямо!

Лопес:

Уточним: я плут и жох!

Режиссер:

Значит, мы сойдемся в торге И прославимся в итоге На весь черно-белый свет: Я да вы, да наш поэт! И спрошу вас по секрету, Даже если я не прав: Кто наследует поэту После смерти в смысле прав?

Лопес:

После смерти? Дохлый номер! Мы ведь живы по сей день?

Режиссер:

Нынче жив, а завтра помер… Вы же знаете людей: Нет рекламы лучше смерти, А у вас там сложно все… Как прибьют его, поверьте, Так нам денежек в конверте Зритель мигом принесет!

Лопес:

(после долгой паузы).

Получается, мы с вами В барыше, а он – в раю? Я торгую хоть правами, Хоть словами, хоть дровами, Но друзей не продаю!

Глава десятая. Руководство к сочинению комедий.

I.

– Адрес? – спросил Крисп.

– Да, – отрапортовал Веник.

– Жена?

– Нет.

– Живет один?

– Да.

– Охрана?

– Нет.

– Слуги?

– Кухарка, – буркнула Швабра. – Всё.

Веник всегда рапортовал. При этом он, как правило, обходился двумя словами: да и нет. Крисп поначалу развлекался, ставя Венику вопросы, на которые кровь из носу требовался развернутый ответ. И всегда проигрывал – Веник с честью выходил из ситуации, не погрешив против собственных правил.

Швабра вечно бурчала.

– Дыра, – с чувством сказал Крисп, глядя в окно. – Помойка.

Из окна открывался вид на помпилианский квартал Эскалоны. Вид мало чем отличался от тысячи ему подобных видов на Октуберане или Квинтилисе, если не жить в роскошных гостиницах-небоскребах, а селиться в бюджетных отелях рабочих жилмассивов. В сравнении с Эскалоной, погруженной во мрак, кое-где прореженный мерцанием уличных фонарей, масляных и – о чудо! – газовых, квартал помпилианцев сиял огнями. Дыра, молча повторил Крисп, имея в виду Эскалону. Он поймал себя на том, что не воспринимает квартал, где жили его сорасцы, как часть окружающего варварства. Казалось, Великая Помпилия проросла сквозь грязь и дикость, высунула наружу кончики щупальцев – везде особняком, всегда отдельно.

– Он уже дома?

– Нет, – отрапортовал Веник.

– В театре, – уточнила Швабра. – Вернется заполночь.

– Такой длинный спектакль?

– Спектакль закончился. Пьет он, с актерами.

– Актеры! – фыркнул Крисп. – Я вот со сторожем пил…

Это была чистая правда. Из космопорта Сан-Федрате, отправив Веника с вещами заселяться в гостиницу, Крисп в сопровождении бдительной Швабры отправился в Королевский театр. Ему повезло: первый же встречный оказался сторожем, при случае – билетером, а главное, добрым знакомым объекта. Хорошенько угостившись за счет благодетеля, Анхель Сарагоста пел соловьем: объект-де вырос у него на руках, сорванец этакий, и любил Анхеля, как родного деда, и прятал его Анхель с риском для жизни, когда маркизовы головорезы… Крисп слушал, кивал. Его смущали в стороже манеры записного комика, но, похоже, старый болтун говорил правду. На прощание Крисп, с любезного разрешения Анхеля, купленного за пять местных реалов, устроил небольшую фотосессию: «Я и сеньор Сарагоста».

– Мы его не проморгаем?

– Нет, – отрапортовал Веник.

– Дом под наблюдением, – уточнила Швабра.

– Он назначил мне встречу. Сказал: после спектакля. Сказал: друг моего сына – мой друг. У них что, принято встречаться с друзьями ночью?

– Да, – отрапортовал Веник.

– Нет, – уточнила Швабра. – В целом, нет. Только у людей искусства.

– Люди искусства? Это замена слову «придурок»?

– Да, – отрапортовал Веник.

– Третьего ученика нашли?

– Да.

– Ладно, третьего – завтра…

Двух заносчивых петушков, каждый из которых полагал себя лучшим учеником маэстро Пераля, Крисп отыскал после визита в театр. Планетарный вирт Террафимы полз черепахой, дребезжал ржавыми узлами – пришлось совершить аналитическое сальто-мортале, чтобы ухватить петушков за хвосты, а главное, по-быстрому связаться с ними. Задерживаться в помойке надолго Крисп не собирался. Он едва удерживался от хохота, глядя на лучших учеников. Фу-ты ну-ты, перевязь в золоте, грудь колесом! А щечки-то запали, и ребра наперечет, и кушать хочется, аж слюни текут… Плотный обед (два пропуска в помпилианский квартал, «Venite ad me omnes», ешьте, не стесняйтесь!) обер-центурион Вибий обменял на пару скромных фотосессий: «Я и дон Ребольедо», «Я и дон Хуан». Петушки сочли его идиотом, но вслух назвали «доном Криспом», авансом возведя в дворянское достоинство.

– Маркиз?

– Нет, – отрапортовал Веник.

– Нет в Эскалоне, – уточнила Швабра. – Маркиз де Кастельбро руководит обороной Бравильянки. Меньше часа лету от Эскалоны.

– Полеты запрещены, я выяснял.

– Нас это остановит?

В дом маркиза, брата невесты объекта, Крисп не пошел. Его с успехом заменила Швабра в сопровождении освободившегося Веника. Им была поставлена задача договориться о личной встрече «дона Криспа» с его сиятельством. Предлогов для встречи «дон Крисп» выбрал ровно два: привет от объекта – родственники, как-никак! – и необходимость передать маркизу подарок, шикарный уником с расширенным функционалом. К сожалению, гранд убыл на войну, а значит, фотосессия откладывалась.

– Нет, – Крисп улыбнулся. – Нас это не остановит.

Швабра осталась серьезной:

– Я наняла аэромоб. Он ждет на стоянке отеля.

Полеты, мысленно повторил Крисп. Нет, не остановит. Полет с Хиззаца на Террафиму был авантюрой и импровизацией. Еще в кафе, где бармен смотрел на него как на психа, Крисп заказал билеты на чартерный рейс скоростной яхты «Замбулу». С манипулярием Тумидусом он связался позже, из яхтенного центра гиперсвязи, буквально перед РПТ-маневром. Тумидус молчал не меньше минуты, бездарно расходуя казенные средства на гипер. А потом кивнул – валяй, боец! – и отключился.

Крисп дал бы голову на отсечение, что во взгляде любимчика Главной Суки пряталась награда – уважение волка к волку.

Снимки, сказал Крисп, обращаясь к далекому объекту. Думал, я тебя не достану? Ты получишь эти снимки россыпью: я и твой дружок-сторож, я и твои ученики, я и твой шурин. Мало? Я и твой отец – на закуску. Я, помпилианец, и они, ботва. Ты в курсе, что это значит? Все, кто тебе близок, в любой момент могут стать рабами. Ты защищен от меня покровительством мар Яффе, но всех тебе не защитить. Не хочешь ли подружиться с доном Криспом, дражайший объект? Предательство? Да что ты говоришь?! Обычная вербовка под давлением, и не надо громких слов.

Позже, убравшись с Террафимы, Крисп планировал разыскать Антона Пшедерецкого, кем бы тот ни приходился объекту, другом или врагом, и присовокупить снимок «я и чемпион» к своей коллекции. Интуиция криком кричала: пригодится.

– Бравильянка, – произнес он вслух. – Что там сейчас?

Иногда он поражался таланту Швабры слышать непроизнесенное. «Затишье? Горячо?» – вот что услышала умница Швабра в вопросе. Спиной, не оборачиваясь, Крисп чуял: Швабра садится к столу, запускает жуткий местный вирт, фильтрует информацию…

– С вами Нгвембе Ронга из «Вихря времен»! Прямое включение из Бравильянки, где от взрыва неопознанного взрывного устройства были частично разрушены внешние укрепления города со стороны реки Эрраби. Наши эксперты предполагают, что после захвата монастыря Сан-Хозе генерал Лефевр поручил саперам…

– Твою мать! – ахнула Швабра. – А это еще кто?

– Да, – отрапортовал Веник.

И добавил, нарушая традицию:

– Твою мать!

II.

Северный люнет горел. Фланковую стену и часть фаса разворотило взрывом, доски орудийного настила встали дыбом. Из-под них, из неглубокого каземата, больше похожего на обычный подвал, вырывались жадные языки пламени. Огонь лизал старое дерево, и оно понемногу занималось: давно выдохшаяся пропитка не справлялась с натиском пожара. Вокруг, и внутри, и снаружи стен, полыхали обломки, словно беспорядочно разбросанные костры походного лагеря.

– Люди! Там люди!

– Помогите!

– Рванет! Сейчас рванет!

Мастер-сержант Пераль спрыгнул во тьму, мигающую багровыми сполохами. Ад? Он едва не расхохотался от этой мысли. Рай! Война. Осада. Бравильянка. Солдат прибыл к месту своего последнего назначения. Нет, об этом думал кто-то другой. Маэстро Пераль? Мастер-сержанту думать было некогда. Он делал, что должен, разглядев в дыму, в отсветах пламени, пляшущих по стенам, закрытую дверь. Выход, спасение для тех несчастных, кто угодил в раскаленную западню. Спотыкаясь о камни, еще недавно бывшие сводом, Диего бросился к двери, с разгону врезался плечом. Что-то хрустнуло: плечо? дерево? Он ударил еще раз, и дверь с треском распахнулась.

– На выход! Быстрее!

Мимо спешили тени. Когда пламя в глубине каземата вспыхивало ярче, оно превращало тени в человеческие фигуры. Какая-то женщина споткнулась, Диего едва успел подхватить ее, толкнуть прочь, к выходу. Время дорого, подсказывал опыт. Огонь разгорался все сильнее, подбираясь к ряду бочонков у дальней стены.

Порох.

Кто-то рухнул из пролома сверху. Вскочил на ноги:

– Потащили?

В жарком сумраке блеснули зубы Якатля Течли. Широко улыбаясь, яйцеголовый астланин указал на бочки с порохом.

– Покатили, – выдохнул Диего.

– Да, покатили! Спасибо!

Сапогами Диего расшвырял горящие обломки. Якатль оказался сильнее, чем казалось вначале. Снаружи горячие, дымящиеся бочонки принимали копченые черти, сбежавшие из преисподней для защиты Бравильянки.

– Куда? Землей! – рявкнул мастер-сержант Пераль, вовремя перехватив занесенное над бочонком ведро с водой. – Порох замочишь!

– Так точно! – гаркнул черт. – Землей!

Похоже, он когда-то тянул армейскую лямку.

Когда бочки закончились, Диего огляделся. Глаза отчаянно слезились, под веками резало. Всё? Ящики в углу. Ядра. Литые, чугунные. Ничего с ними не сделается, из-под завалов извлекут. Что тут? Бомбы. Аккуратно уложенные в ячейки двух ящиков. Угол одного тлел, готов вспыхнуть.

– Взяли!

Они успели. Выволокли чудовищно тяжелый ящик – второй, последний! – оттащили подальше от входа. За спинами с грохотом обвалились остатки прогоревших досок. В небо взметнулся пятиметровый столб искр.

– Воду! Тащите воду!

Отчаянно дребезжа надтреснутым медным колоколом, подкатила бочка-водовозка. Пожарные взялись за ручную помпу. От ближайшего колодца выстроилась цепочка – передавали друг другу полные ведра, возвращали назад пустые. Якатль трудился рядом: Диего принимал ведра с водой у женщины с растрепанными волосами, в платье, испачканном сажей и кирпичной пылью, и передавал их астланину. В десяти шагах, прямо на земле, перевязывали раненых.

– Сеньор Пераль? Дон Диего?!

Фонарь слепил глаза, мешал рассмотреть незнакомца.

– Так точно, – мастер-сержант Пераль принял очередное ведро.

– Капитан Барраха. Кастурийский пехотный, командир второй роты. Вспомнили?

Человек поднял фонарь выше, отвел в сторону, давая рассмотреть свое лицо. Все верно, капитан Барраха. После войны встречались в Эскалоне, на отцовском спектакле. Барраха говорил, что он – завзятый театрал.

Это не имело значения.

– Так точно, сеньор капитан. Я вас помню.

– Какими судьбами? Давно здесь?

– Только что прибыл, – Диего отправил ведро дальше.

Фонарь в руке капитана качнулся, и Барраха потрясенно охнул:

– Донья Энкарна? А врали, будто вы…

Диего глянул поверх ведра.

– Ястреб, – сказала Карни. – Что же ты плачешь, мой ястреб?

– А ты? – спросил маэстро.

Карни пожала плечами:

– Мне можно. Я – женщина…

Диего принял у нее очередное ведро, передал Якатлю.

– Дома, – сказала Карни. – Мы дома.

– Да, – согласился маэстро. – Мы дома.

– В наших постановках герой всегда остается жив.

– Герои, – поправил маэстро.

– В последнюю минуту объявляется король. Как полагается монарху, он разрубает все узлы. Но если в конфликте пьесы участвуют высочайшие особы? Кто тогда разрешит конфликт?

– Бог, – ответил Диего Пераль. – Господь – опора наша среди бури.

– Думаешь?

– Я в этом убежден.

Они стояли в круге света от фонаря капитана, как на сцене.

– Не задерживай! – закричали дальше по цепочке. – Ведра давай!

III.

Пожалуй, комедиограф Луис Пераль, прежде чем оформить черновик благородными стихами, изобразил бы этот диалог так:

Дон Фернан: А будет так.

У него начинает дрожать подбородок. Это случается у глубоких стариков, и еще у людей, борющихся с рыданиями или смехом – двумя врагами, грозящими опрокинуть их в истерику. Подбородок у дона Фернана впервые начал трястись самым неподобающим образом, когда, вернувшись в Бравильянку, он столкнулся с доньей Энкарной лицом к лицу. В остальном маркиз де Кастельбро ведет себя достойно, чтоб не сказать сухо. К чести его, дон Фернан в присутствии сестры даже не пытается прикрыться Пшедерецким, у которого сестры не было.

Карни в кабинете нет. Служанки увели ее мыться и спать. Но подбородок маркиза, слабовольный предатель, выдает своего хозяина всякий раз, когда дон Фернан вспоминает о сестре.

Дон Фернан: В Бравильянке около ста тысяч человек. Это включая раненых, больных – в городе холера – и окрестных жителей, сбежавшихся под защиту стен.

Диего: Средства для обороны?

Дон Фернан улыбается. Он ждал этого вопроса и знал, кто его задаст. Глубоко утонув в кресле, практически лежа, с ногой в громоздком лубке, пристроенной на ореховой кушетке, маркиз выглядит кем угодно, но только не рыцарем-победителем.

Дон Фернан: Сто шестьдесят орудий, сеньор Пераль. Две сотни кавалерии. Тридцать тысяч пехоты. Дюжина канонерских лодок.

Диего: Какими силами ведет осаду Лефевр?

Дон Фернан: Третьим и пятым корпусом. В общей сложности, тридцать шесть тысяч солдат.

Пробус: Чудненько! Голуби мои, это ведь чудненько, правда?

Единственный из колланта, присутствующий на совете, Пробус сидит в углу с видом человека, которого внезапно лишили смысла жизни. Жил человек, и дальше живет, только не знает: ликовать ему или биться головой об стенку?

Пробус: Что же вы молчите? Силы, считай, равны…

Диего (в круге света. Никто, в том числе Пробус, его не слышит): Солдаты. У Лефевра тридцать шесть тысяч солдат. У маркиза тридцать тысяч пехоты. Из них две трети, если не больше – добровольцы, новобранцы, крестьяне ближайших деревень. Силы равны? Лефевр их с кашей съест.

Пшедерецкий (Пробусу): Помолчали бы! Кто нам люнет разнес, а? К чертям, понимаешь, собачьим… Горячая посадка? Хорошо, что вы – не антис. Антис бы от Бравильянки мокрого места… На Лефевра работаете? Расстреляю!

Пробус (покаянно разводит руками): Золотые слова! Хорошо, что мы не антис. Выставьте счет за люнетик, начальство оплатит. Душевно извиняемся, летели без мозгов, садились наудачу. Бац! Пожар, кошмар, ведра эти тяжеленные…

Повисает тяжелая, неприятная тишина.

Дон Фернан: День, два, и Лефевр наведет мост через Эрраби. Я имею в виду, мост выше города. (Он глядит в окно, во тьму ночи, словно провидит будущее. О Пробусе он уже забыл, а может, и о разрушенном люнете). Монастыри превратятся в казармы. Пушки встанут не на холмах, а на берегу. Я ничем не могу помешать этому. Лефевр закладывает три параллели для решающего штурма, а мне остается только грызть ногти.

Джессика: Эвакуация. Вы ранены, вы должны срочно эвакуироваться из Бравильянки. Никто не осудит вас, вы сделали все, что в ваших силах.

Пшедерецкий (делает вид, что не расслышал): На осадные работы мы кладем пять дней. В стенах будут сделаны бреши, после этого начнется штурм тремя колоннами. На следующий день бой продолжится внутри города.

Со стороны может сложиться впечатление, что Антон Пшедерецкий обсуждает с тренерской группой план намеченного поединка. Он говорит с чужих слов, но видно, что Пшедерецкий уверен в обрисованных им перспективах, как если бы сам рассчитал их до последней мелочи.

Диего: Это не ваш план.

Пшедерецкий: Да, не мой. Это план полковника Агилара, и я ему верю. А вы?

Диего: Я тоже.

Он прислоняется к стене, закрытой гобеленом. Тканый единорог, встав на дыбы, грозит разможить маэстро голову острыми копытами.

Диего (в круге света. Никто его не слышит): Валяй, зверь. Я и пальцем не пошевелю, чтобы тебе помешать. Все, что должно было произойти, уже произошло. Все, что не должно было произойти, произошло. Я ни о чем не хочу думать. Не хочу выяснять: как, откуда, почему? Если я задумаюсь, чудо упорхнет. Луна станет свечой, дом – картоном и мешковиной, кровь – клюквенным соком. Мысль и действие едины, мысль без действия пагубна. Бей, зверь! Зачем мне голова?!

Дон Фернан: Рад, что наши мнения сошлись.

Диего: Вы сдадитесь?

Дон Фернан (ворочается, устраивается поудобнее): Не сразу. Полагаю, дело затянется. Лефевр не любит больших потерь. Он станет вести правильные, академические подступы: от ворот к бульвару Грасиа. Дома обрушат минами или возьмут штурмом. Полковник утверждает, что начнется атака и с левого берега, но вряд ли энергичная.

Диего: Лефевр вынудит вас биться на два фронта.

Дон Фернан: Без вариантов. Неделя, и он продвинется за бульвар. Проклятье! Я съем собственную шляпу, если не заставлю Лефевра драться в городе минимум двадцать дней! Для меня, сеньоры, это дело чести. Впрочем, когда генерал захватит университет, а атакующие с левого берега войдут в предместье Блезар…

Диего: Там стоит гарнизон?

Дон Фернан: Три тысячи, обнять и плакать. Блезар, университет, бомбардировка из полусотни орудий, подвезенных на северную окраину, и я сдамся. Вышлю депутацию для переговоров. Откровенно говоря, раньше я полагал, что к этому времени меня убьют.

Джессика: Сейчас вы полагаете иначе?

Дон Фернан: Вашими молитвами, сеньорита.

Он кланяется Джессике. В положении маркиза кланяться означает стать шутом, но дон Фернан ухитряется склонить голову с обычным своим изяществом. Поклон слегка портит внезапная дрожь подбородка, но она унимается быстрее, чем возникает.

Дон Фернан: Вашими и барона Дюбуа. Сломанная нога вряд ли позволит мне идти в бой.

Джессика: Регенератор?

Пшедерецкий: В Бравильянке?! И батарея плазматоров на звоннице собора? Нет уж, мы по-старинке, как подобает истинным варварам. Слава богу, перелом закрытый. Лекарь сказал, что при открытых переломах треть пациентов весело играет в ящик. Ампутация – вот его регенератор, и вся медицина заодно. Только новой ноги мне не хватало! Короче, в последний момент я передам командование полковнику Агилару, он и сдаст город. Полковник в курсе, мы с ним обо всем договорились.

Диего: Вас возьмут в плен.

Дон Фернан: Разумеется. Возьмут, и вывезут в Сьенн или Рамелье. Я – гранд Эскалоны, вы еще помните? Для таких, как я, плен – прогулки в замковом парке под охраной. Вечера в библиотеке. Жареный цыпленок, бокал красного. Вирт, если мне оставят коммуникатор. Когда заключат мир, я освобожусь. Сохраните мою шпагу, сеньорита Штильнер. Я за ней вернусь. Если, конечно, не сдохну в плену от скуки…

Джессика: Я сохраню. Вернитесь, пожалуйста.

А в стихах это было бы вообще великолепно.

Но увы, не ко всякому диалогу прилагается гений битого палками Луиса Пераля…

IV.

Луна собиралась на покой, когда на северной окраине Бравильянки объявились люди. Медля скатиться за горизонт, любопытная, как все королевы, королева небес спряталась за верхушками деревьев. На реку легла полоса бликующего серебра – левиафан застрял меж берегов, выставил спину из воды. Непомерно длинные тени расчертили землю, превратили в шкуру зебры. Зебра дышала, вздрагивала боками – ночь выдалась ветреной. Мир вокруг казался живым, зыбким, сиюминутным. Пушки молчали, гремели соловьи – флейты, гобои, виолы из оркестровой ямы кустов.

– Право, не стоило меня провожать.

– Вы не желаете меня видеть?

– Ваша нога. Ваша контузия. Ваши враги.

– Ваше мастерство расчетов. Это перечень исходных данных?

– Вы прекрасно понимаете, о чем я.

Четверо солдат утирали лбы: с носилками они едва протиснулись в тайный ход, ведущий за стены. Их однополчанам повезло нести всего лишь кресло и кушетку. Война, контузия, перелом, воскрешение, проводы – манеры дона Фернана остались неизменны. Маркиз ценил удобства и обеспечивал себе комфорт при малейшей возможности.

– Прогулка на свежем воздухе? В обществе прекрасной сеньориты? Нам, грандам, это только на пользу. Если угодно, можете вычислить пользу до сотых долей процента. Кроме того, мой кучер должен получить указания лично от меня. Иначе вы рискуете остаться здесь навсегда.

Два часа назад между Джессикой и Пшедерецким состоялся трудный разговор. «Когда за вами прилетят?» – спросил Пшедерецкий. «За мной никто не прилетит,» – развеяла Джессика его ожидания. «Но ваше сообщение! Вы же связались с Яффе?!» Джессика развела руками: «Это был блеф. Я не отправила сообщение. Я подвесила его на «горячий сенсор». Одно касание, и сообщение ушло бы адресату. Но я рассчитывала на Дюбуа, верней, на Юдифь…» Объяснение превратило Пшедерецкого в тирана, хуже того, в разгневанного тирана: «Я вызываю «Кримильдо». Сию же минуту! Молчите! Никаких возражений! Вы летите в космопорт Сан-Федрате…» Кажется, чемпион слегка обиделся, услышав в ответ, что да, летим, и никаких возражений.

Кучер уже получил все необходимые указания. Он получил их столько, что хватило бы на батальон кучеров с летной лицензией. В присутствии маркиза на берегу не было нужды. Джессика Штильнер это знала. Знал Антон Пшедерецкий, знал дон Фернан, и оба знали, что она знает…

Знание не имело значения.

– В Бравильянке есть надежный бункер?

– Бункер? Есть казематы под башней Святого Этьена.

– Руководите обороной оттуда.

– Вы шутите?

– Нога ногой, а обстрелов никто не отменял. Бомба, ядро, случайный осколок…

– Это война, сеньорита.

– Обещайте мне!

– Провести месяц в каземате? Увольте! Лучше потребуйте звезду с неба… А вот и ваш транспорт.

В ночном небе мелькнула тень. На краткий миг заслонила звезды, мешая Джессике потребовать у маркиза одну из них. Жук-исполин сел на спину лунной зебры, моргнул глазами-фарами, поднял двери-надкрылья и замер в ожидании. В ладони дона Фернана ожил коммуникатор: кучер докладывал о прибытии.

– Жди, – велел маркиз. – Сеньорита уже идет.

Джессика шагнула к мужчине в кресле – маркизу? чемпиону?! Сейчас, когда он, измученный и жалкий, утратив всю иронию, молча скорчился в кресле, девушка не могла понять, кто перед ней. Неизбежность падения Бравильянки, плен, как лучший итог, шпага, как залог грядущей встречи, вероятность которой Джессика запретила себе рассчитывать… Они говорили о многом, не говорили только о чуде. О невесте маэстро Пераля, которая вчера спала в могиле, а сегодня – в чужой спальне, на свежем хрустящем белье. Пусть ей приснятся добрые сны, и хватит об этом. Есть вещи, которые следует принять без расчетов. Иначе даже изощренный гематрийский разум способен дать трещину, и что в ней откроется – лучше не знать.

– Я буду вас ждать.

– Это плен. Это не поездка на турнир.

– Я буду ждать.

Когда «Кримильдо» взлетел, дон Фернан проводил машину взглядом и набрал на коммуникаторе номер Диего Пераля.

– Будите донью Энкарну, – велел маркиз. – Я жду вас.

И добавил с нажимом:

– Вас всех.

Хорошо, что Джессика улетела. Она не увидела, как затрясся, словно у немощного старца, подбородок гордого маркиза де Кастельбро. Дон Фернан долго, очень долго не мог справиться с предательской дрожью.

* * *

– Сопроводите донью Энкарну в безопасное место. Будьте при ней. Защищайте, если потребуется. Это приказ.

Генерал-капитан вправе отдавать любые приказы. Мастер-сержанту остается лишь вытянуться по стойке «смирно»:

– Так точно!

Вот и все, что было сказано между Диего Пералем и Фернаном де Кастельбро, когда они остались наедине.

– Не будите ее. Пусть она поспит еще немного.

– Хорошо, – кивнул маэстро. – Вы правы.

– Я вызову вас перед стартом.

Ничто больше не удерживало коллант Пробуса в Бравильянке. Их ждал мар Яффе, ждал профессор Штильнер, ждала прежняя жизнь: выходы в волну, полеты из конца в конец Ойкумены… Долой призраков! К черту стаи фагов! По крайней мере, коллантарии на это очень надеялись. Но старт колланта – зрелище не для набожных и – чего греха таить! – суеверных бравильянцев. Что за слухи пойдут по городу, взлети коллант при всем честно́м народе? Паника в осажденной крепости – подарок генералу Лефевру. Поэтому – тихо, не привлекая внимания, в уединенном месте за городскими стенами. Полыхнет на берегу, за деревьями – мало ли взрывов пережила Бравильянка? Все живы, разрушений нет?

Слава Богу!

V.

– Опять в космос? – вздохнула Карни.

«В последний раз,» – хотел сказать Диего. «Все закончилось,» – хотел сказать он. И промолчал, лишь втянул затылок в плечи, как перед прыжком.

– Приказ, – развел руками маэстро.

– Приказ?

– Я должен сопроводить тебя в безопасное место.

«А если бы не приказ?» – хотела спросить Карни. И не спросила, потому что знала ответ.

– Тогда полетели?

– Полетели.

– Друзья мои! – возвестил Пробус. – Я так рад…

Он закашлялся, вытер потное лицо и махнул платком: не обращайте внимания, меня иногда заносит. В сопровождении солдат коллант выбрался за городские стены. Полосы млечно-желтого света исчертили берег реки. Ярко белели накрахмаленные бинты лубка, куда гарнизонный лекарь упаковал сломанную ногу дона Фернана. Нога покоилась на кушетке, как отдельное, вполне жизнеспособное существо. Самого маркиза, утонувшего в кресле, скрывала густая тень.

– Куда вы отправитесь?

Вопрос, заданный доном Фернаном, прозвучал глухо. Маркиз обращался ко всем сразу – и ни к кому конкретно.

– На Хиззац, – доложил Пробус.

Диего вздрогнул от внезапного озноба. Один раз они уже летели с Террафимы на Хиззац. Маэстро молил провидение, чтобы мудрецы древности оказались правы. В одну реку нельзя войти дважды? Слава Богу!

– Скатертью дорога! – пожелал Пшедерецкий. – Как доберетесь…

– Известите, – закончил дон Фернан.

– Непременно! – заверил Пробус. Кажется, он по привычке собирался развить мысль, но передумал. – Ну что, золотые мои? Стартуем?

– Без погромов, – желчно предупредил маркиз. – У меня штурм на носу…

Коллантарии застыли изваяниями. Начали мерцать, сделались призрачными; не сходя с места, люди тянулись друг к другу. Обрастали перьями из света, вычерчивали двойную пентаграмму, сливались воедино, в опалесцирующий кокон, готовый прянуть в небеса…

И все закончилось. Берег, луна, люди – плоть и кровь. Восемь коллантариев в растерянности глядели на двоих:

– Вы не желаете лететь?

– Желаем!

– Тогда почему мы не можем вас подхватить?!

– Вы что, больше не коллантарии?

– Возьмем, как пассажиров. По тройному согласию.

Рыжий невропаст выступил вперед:

– Вы согласны лететь с нами на Хиззац?

Эскалона, вспомнил Диего. Бухта Прощания. В одну реку не входят дважды.

– Да!

– Согласна!

– Подтвердите, пожалуйста, свое согласие.

Рыжий смотрел в землю. Рыжему было неловко.

– Мы летим!

– Да, я лечу.

– Ну, и в третий раз. Вы же знаете…

– Согласны!

Мерцание окутало двоих коконом силового поля. Вокруг горели люди-костры, сплетались в паутину огненные нити, плавился и дрожал воздух, а двое стояли, взявшись за руки. Утесы под натиском волн, деревья в бурю – они вросли в землю, пустили корни, не в силах расстаться с твердью. Плоть от плоти варварской планеты, где верят в чудеса, но не верят в бесплотных звездных странников.

– Что за ерунда?!

Рыжий чуть не плакал. По щекам его, притворяясь слезами, текли крупные капли пота. Текли, искрились в лунном сиянии, словно бедняга рыжий не до конца вернулся в малое тело.

– Улетайте, – сказала Карни. – Летите без нас.

– Но как же…

– Мой «Кримильдо» доставит сеньориту Штильнер в космопорт и вернется за вами, – ожил в кресле дон Фернан, до того неподвижный, как памятник в фамильном склепе. – Улетите на корабле. У вас есть секторальная виза, сеньор Пераль?

– Есть. Мар Дахан оформил, еще на Хиззаце.

– Тогда не вижу особых проблем. Я…

Он не договорил. Молча, с трясущимся подбородком, лязгая зубами самым постыдным образом, маркиз де Кастельбро смотрел на сестру. Ты, кричал взгляд маркиза. Я должен спросить, как в Сан-Федрате примут ожившую покойницу без документов, и не могу. Кто-нибудь, спросите об этом, я не могу…

– Все в порядке, – кивнула донья Энкарна. – Не волнуйся, тебе вредно.

Из кармашка дорожного платья она достала паспорт, с которым улетала на Хиззац в составе пассажирского колланта. Раскрыла, дав голограмме визы всплыть над страницей, захлопнула – и повторила вслед за братом:

– Не вижу особых проблем.

– Прощайте!

– Удачи!

На сей раз все произошло быстро. Жемчужный сполох растекся над берегом, слил восемь человеческих фигур воедино. Порыв ветра взъерошил кроны деревьев – и берег опустел. Оставшиеся, запрокинув лица, глядели в небо, словно надеялись рассмотреть там, в черной, расшитой бисером розетке, улетевший коллант.

Дон Фернан извлек уником:

– Высадишь сеньориту в Сан-Федрате, и сразу возвращайся. Да, в Бравильянку, на то же место. Заберешь… Сеньорита Штильнер? Сделайте одолжение, позвольте мне закончить инструктаж моего кучера. Нет, не меня. Нет, своих решений я не меняю…

Связь барахлила, видео не срабатывало. К тому же маркиз активировал односторонний конфидент-режим, не позволяя чужим ушам слышать реплики его собеседников.

– Раз уж вам так приспичило, извольте. Донья Энкарна и сеньор Пераль полетят на корабле… Что? Минута тридцать две секунды? Хорошо, я готов вас выслушать…

Повисла пауза.

– Она молчит, – сообщил дон Фернан, обращаясь к маэстро. – Сеньорита Джессика? Почему вы… Она говорит: не мешайте. Нет, она решительно молчит!

– Не мешайте, – посоветовал Диего.

– Думаете?

– Я ее знаю, ей лучше не мешать. Минута тридцать две секунды. Вы обещали.

Время шло.

– Да! – закричал дон Фернан, когда Джессика, точная как хронометр, подала голос. – Что? Вы ангел! Наш ангел-спаситель! Сеньор Пераль, правда, она ангел?

Маэстро не ответил. Он был не лучшего мнения об ангелах.

– Сеньор Пераль, она отбила сообщение по гиперу! Яффе отозвался! – в былые годы такой плебейский восторг значил для элегантного дона Фернана потерю лица. – Велел ждать здесь. Он уже связался с гематрийским представительством в Эскалоне. Они пришлют аэромоб на пеленг вашего уникома. Сеньорита Штильнер посчитала, что так будет быстрее. На сорок семь минут, плюс-минус минута. Вы доверяете аламу Яффе?

– Доверяю. Но я не знаю, как включить пеленг на моем уникоме.

– Они включат его сами, дистанционно. Так сказала сеньорита Штильнер, и у меня нет причин сомневаться в ее словах.

Диего вспомнил, что за кунштюки проделывал с его коммуникатором Гиль Фриш. Мастерству людей Яффе маэстро доверял вполне. Захотелось выругаться: грязно, от души.

– У меня тоже, – сказал он.

Стоявшая рядом Карни покраснела.

– Да! – коммуникатор дона Фернана грянул боевой трубой. – Что? Проклятье!

Связь прервалась.

– К сожалению, я не имею возможности проводить вас, – маркиз ударил кулаком в ладонь. – Обязанности губернатора требуют моего присутствия в городе. Вынужден вас покинуть. По прибытии – дайте знать. Прощайте!

– До свиданья, Фернан, – улыбнулась Карни.

Четверо солдат подняли кресло с губернатором Бравильянки, еще двое – кушетку. Пятерка ветеранов, повинуясь знаку маркиза, осталась. Он прав, подумал Диего. Пока мы не улетим отсюда, охрана будет не лишней.

* * *

Ждать, считай, не пришлось. В небе за рекой сверкнула капля ртути. Луна давно утратила блеск, растворилась в воздухе; над рекой курился туман. От утренней свежести Карни то и дело вздрагивала. Маэстро шагнул ближе, обнял за плечи…

Как подкошенный, рухнул первый солдат. Ни крика, ни звука выстрела, только слабый треск разряда. Следом – валет в карточном домике, разрушенном ветром – повалился второй. Третий. Четвертый. Пятый. Когда аэромоб сел, стояли двое: Диего Пераль и Энкарна де Кастельбро. Бежать не имело смысла.

Бежать было некуда.

VI.

– Я видел вас в новостях, – сказал Крисп.

Он был безоружен. При желании маэстро нашпиговал бы его сталью раньше, чем щенок клацнул зубами. Но за спиной молодого человека, которого Диего когда-то считал любовником журналистки Эрлии, стояли мужчина и женщина с парализаторами в руках. Маэстро видел, что эти двое сделали пятью разрядами с пятью солдатами. Церебральный парализатор «Хлыст», вспомнил он. Первое гражданское значение, разрешение не требуется. «Имей в виду, – предупредил новичка начальник охраны верфей, – они встают. Кто покрепче, те и встают. Лучше вообще не пользуйся. Носи для понта. Если не рвать жопу на флаг…» Нет, сеньор, ответил Диего, давно не новичок в безжалостных тупиках Ойкумены, далекому начальнику охраны. Я не планирую рвать жопу на флаг. Это не «Хлысты», это серьезно. Крепче, слабее – стегнут, и лягу пластом.

– Вы помогали тушить пожар, – сказал Крисп. Он разговаривал с Карни, и только с Карни, словно Диего Пераля не существовало на белом свете. – Сперва я не поверил. Пересмотрел на повторе. Ненавижу пожары. Я смотрел и смотрел, чуть не рехнулся. Представляете?

Время, взмолился маэстро. Пространство против нас. Разряд быстрее выпада, мне не успеть, не достать. За нас – время. Яффе велел: ждите. Гематры прилетят, должны прилететь. Пусть щенок лает. Пусть лает взахлеб, как можно дольше, хоть до утра. Если его горлохваты отвлекутся на машину гематров…

– Наложил сверку с оригиналом. Ваши снимки есть в вирте, – тени лежали на лице Криспа маскировочной раскраской диверсанта. Тени колыхались, заменяя обер-центуриону мимику, превращая его в актера. Тональный светлый крем, пятна и полосы темного грима. – Бессмертие, да? Эксперименты по воскрешению? Теперь я понимаю, почему гематры сбросили нам мелкие козыри. Не бойтесь, вам ничего не грозит. Вам и объекту.

Крисп замолчал.

– Вам и вашему мужу, – поправился он. – Или жениху? А, какая разница… Видите, я скоро смогу назвать его по имени. Уже могу. Господин Пераль, не делайте глупостей. У меня есть снимки, которые вас заинтересуют. Не поверите, но я успел сняться даже с вашим отцом. Я боялся, что вас придется разыскивать. Скачал карту Бравильянки, самую подробную. Кого вы здесь ждали? Вряд ли меня, правда? Он неудачник, тот, кого вы ждали. Он неудачник, а я везучий. Мы засекли вас еще на подлете…

Он не в себе, отметил маэстро. Мы – благоразумные трусы. Мы закрылись от чуда, ушли в глухую защиту, приняли со смирением, как милостыню. Щенка чудо шарахнуло наотмашь, оглушило. Говорит и говорит, словно боится, что удача упорхнет в паузу. Отец утверждал: это признак бездарности. Талант – мастер пауз, виртуоз молчания. Щенок помянул отца?

– Мой отец. Если вы хотя бы пальцем…

– Пальцем? У нас другие методы. Ваш отец – тот еще живчик. Я перехватил его на выходе из театра, в последний момент. Он ценит поклонников, ваш отец. Идет навстречу, дает автографы. Пойдите и вы, ладно? Садитесь в машину, мы возвращаемся в Эскалону.

– В Эскалону? – удивился Диего.

Почему-то ему казалось, что помпилианцы свалились прямо из космоса. В салоне аэромоба горел свет: резкий, с синеватым оттенком. Подсвеченные со спины, мужчина и женщина с парализаторами были силуэтами, лишенными подробностей. Она выше его – вот и все, что удавалось разобрать. Да, оружие. Они держали оружие так, что маэстро отлично видел парализаторы и понимал, что это за предметы. В сочетании с пятеркой бесчувственных, похожих на трупы солдат – убийственный аргумент. Свет, поза, угроза – Луис Пераль-старший пришел бы в восторг. Есть люди, которые знают, что они делают и зачем. Таких людей лучше не дразнить без нужды.

– Космопорт, – объяснил Крисп. – Мы летим на Октуберан.

– Мы?

– Да. Я, вы, ваша жена. Мои коллеги. Если потребуется, их число увеличится. Это подходит под слово «мы»?

– Нет, – вдруг произнесла Карни. – Мы с вами никуда не летим.

Ее голос звучал тихо, буднично. Маэстро стоял боком к девушке, стараясь не упускать из виду помпилианцев, но поразился метаморфозам голоса доньи Энкарны. Семнадцать лет, вздрогнул Диего. Господи, помилуй! Разве так говорят в семнадцать лет? Он видел, как напряглось лицо молодого лже-любовника Эрлии. Щенку тоже не понравилась реплика Карни: ни смысл, ни интонации.

– Ошибаетесь, дваждырожденная, – возразил Крисп. – Мы летим.

– Летим, – согласилась Карни.

– В чем проблема? Вы плохо владеете унилингвой?

– Мы летим, но не с вами. Просто летим.

Подбородок, вспомнил маэстро. Подбородок дона Фернана. Боже правый, почему я дрожу? Дрожь была приятной, даже восхитительной. Когда-то, вне сомнений, Диего Пераль испытывал подобную дрожь, и не раз, но – утонув в заботах и страданиях, намечая цели и не видя путей достижения – прошел мимо, отдрожал и двинулся дальше.

– Прекратите, – велел Крисп. – Что вы делаете?

Луна – откуда и взялась?! – мазнула по берегу беличьей кистью. Разбрызгала горсти искр, вспыхнула на металле, отразилась во взглядах. Искр оказалось больше, чем следует. Их с избытком хватило на руки маэстро, плечи, торс, бедра, ноги…

Рядом искрилась Карни.

– Стреляйте! Кладите их!

Разряды утонули в пожаре, предмете ненависти обер-центуриона Вибия. Пожар сглотнул их на лету, как голодная собака – обрезок мяса. Следующие разряды постигла та же участь. Парализаторы били очередями, лишь усиливая горение. Огненные змейки шустро скользнули от Диего к Карни, соединяя два костра в один.

– Да стреляйте же!

Крисп едва не кинулся в мерзкое пламя. Схватить, вцепиться, удержать! В охотничьем азарте он не заметил, что тянется к добыче и руками, и щупальцами клейма, волшебниками насильственной метаморфозы – свободный, ботва, раб. Мимо внимания Криспа прошло и то, что он судорожно отдернул щупальца, словно обжегшись – раньше, чем присоски коснулись чужих разумов, выбрасывая волка и его жертву под шелуху. Угроза сгореть, стать кучкой пепла, угроза сойтись в ментальном поединке с коллантарием, погубившим Эрлию – нет, не это остановило Криспа. Страх, животный ужас материи перед энергией, кошмар помпилианца – стать частью колланта, навеки лишившись рабов; кошмар, справиться с которым дано немногим… Позже Крисп Сабин Вибий много раз вспомнит эту ночь, изменившую всю его жизнь, да так и не ответит себе: вспоминает он с проклятиями или с благодарностью?

Но будет и другое, когда сомнения превратятся в уверенность, и однажды Крисп скажет себе: да, я видел их всех. Видел в пожаре – контуры, призраки, наброски, за миг до взлета, как если бы огонь второпях складывал паззл, восстанавливал некую структуру, зафиксированную в самой сердцевине искрящегося пламени. Диего Пераль. Энкарна де Кастельбро. Спурий Децим Пробус. Якатль Течли. Гиль Фриш. Джитуку Лемба. Анджали Чандра. Остальные, чьи имена со временем выветрились из памяти Криспа. Пассажирский коллант, каким он был при первом старте с Террафимы, в день побега на рывок. Призраки явились и исчезли, а следом исчез и пожар – угас в блеклой рассветной вышине.

– Стойте!

Упав на колени, Крисп молотил землю кулаками.

VII.

Это был рай.

В ручьях тек жидкий хрусталь. От одного взгляда на прозрачную, сверкающую под солнцем воду ломило зубы. По берегам во множестве цвели астры: мохнатые, как шмели, махровые, подобно хризантемам. Сирень, фиалка, роза – дерзкие астры обокрали родичей, присвоив все цвета и оттенки, доступные взгляду. Жужжали деловитые пчелы, временами опускаясь в душистые объятия лепестков. По краю яблоневой рощицы, на живых изгородях, обустроенных природой, вились лозы: мощные, с цепкими блестящими усиками. Лоснились гроздья ягод, налитых сладким соком, выпячивали рельефный, глянцевый бочок. Местами виноград подвялился на жаре: кожица сморщилась, покрылась темными пятнами, притворяясь лицом старика. Выше, на раскидистых ветках, ждали своего часа яблоки. Темно-красные, почти бордовые, с редкими бледными проплешинами, они прятались в зелени на манер жеманной красавицы, заявляющей о любви к одиночеству – так, чтобы их было видно отовсюду. Птичий щебет оглушал. Оратория пернатого хора сперва звучала какофонией, позже, тема за темой, выделялись отдельные голоса и инструменты, и в финале все сливалось в монументальную, прекрасно аранжированную коду, чтобы спустя пару минут вступить с начала.

Монастырский сад Сан-Бернардино засох бы от зависти при виде этого великолепия. Райгород? Городи, не городи, хоть весь по́том изойди, а слабы руки человеческие и ничтожны их потуги.

Рай был безлюден, как и подобает раю после изгнания.

Вход в рай охранял ангел. Исполин из чисел, которые свет, женственный, как сама смерть, ангел загораживал дорогу столбом огня. Пахло грозой, молнией, ливнем. В убийственном равнодушии, с каким ангел взирал на незваных гостей, в бесстрастии его молчания Диего чудилось что-то знакомое. Бежать? Они лишились лошадей. Пешие, в повседневной одежде, в черных дорожных плащах до земли, маэстро с Карни замедлили шаг, а вскоре остановились, глядя на могучего стража. Бежать не имело смысла.

Бежать было некуда.

– Господь, – сказал маэстро ангелу.

И подвел черту:

– Господь – опора наша среди бури. Изыди прочь.

Рапира вылетела из ножен. Острие клинка обратилось к белому, беспощадному свету – комар против солнца. Сталь затрепетала, вибрации превратили ее в собственную тень. Казалось, мастер-оружейник вычернил клинок, пустил по рапире причудливую гравировку.

– Прочь, – повторила донья Энкарна.

Сабля в ее руке больше не казалась тяжелой для сестры и дочери маркизов де Кастельбро. Девушка шагнула вперед, встав рядом с маэстро. Черный плащ забился, зашелестел; ветер улегся, упал в траву, но плащ не нуждался в ветре. Материя рассыпалась сонмом песчинок, крупиц пепла, летней мошкары – и вновь собралась за плечами Карни парой нервно трепещущих крыльев. Вторая пара крыльев хлестала воздух за спиной Диего Пераля.

– Изыди!

Они пропустили тот момент, когда ангел исчез.

* * *

Впрочем, и в раю они не задержались надолго.

Контрапункт.

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы».

Король:

Верховной Академией искусств, Что носит имя нашего отца, Изучено на вид, на слух, на вкус Все творчество поэта-наглеца. Вердикт таков: в стихах нет ни строки-с, Где подразумевается маркиз, А если кто дерзнет подразуметь, То карою мерзавцу будет смерть! Все слышали? Поэт наш не наглец, А острослов, талант и молодец!

Народ:

Нет ядовитых клизм! Нет подлого сюрприза! Какой-такой маркиз? Нет в творчестве маркиза!

Король:

Затем поэта, что себе на тыл Искал беду с завидным постоянством, Мы жалуем…

Кардинал-советник:

(мрачно, в сторону).

Причислит, что ль, к святым?

Король:

Мы жалуем потомственным дворянством! И попрошу врагов умерить тон: Дон Федерико – благородный дон!

Народ:

Ударим-ка в бидон, Раз тишь на колокольне! Наш Федерико – дон, Будь счастлив, малохольный!

Король:

И если наш идальго, как дурак, Продолжит жечь глаголом прочих донов, Бить палками его нельзя никак! А вот дуэль…

Маркиз:

(оживляясь).

Благодарю с поклоном! Все слышали, что власть нам говорит? Дуэль маркиза удовлетворит! Я не кобель, мой враг – не сука в течке, Но есть у дона славное местечко – Там, где сойдутся ноги и спина, Вонзится моя шпага…

Глашатай:

Тишина!

Народ:

Молчи, моя страна, Паси немое стадо, А ноги и спина Сойдутся там, где надо!

Король:

Талант в гробу – по-прежнему талант! Дуэль поэту станет приговором. Но будь покойный связан договором С театром – победитель-дуэлянт Обязан будет выполнить контракт, Все изложив от реплики до жеста, И написать для пьесы новый акт Не хуже, чем его писала жертва! А если захромают стиль и слог, Пойдет в тюрьму он править эпилог!

Народ:

Пляши, народ, пляши, Не хмурься, не стесняйся! Пиши, маркиз, пиши, Почаще упражняйся!

Маркиз:

Виват, король! Он спор решил хитро́! Он первый к шпаге приравнял перо! Куда ни кинь, я буду виноват…

Федерико:

А может, я…

Оба:

(хором).

Виват, король! Виват!

Король:

(выходя на авансцену).

Мы разрешаем сложные конфликты Мы утешаем всякий вздох и всхлип, В какую б ситуацию ни влип ты, Мы лишь моргнем, и ты уже не влип!

Народ:

Король моргнул! В сиянии венца Досмотрим же спектакль до конца!

Король:

Мы – пуп земли, мы – центр мирокруженья, И физика тут вовсе ни при чем: Да, вы вольны озвучить возраженья, А мы вольны послать за палачом!

Народ:

У палачей – здоровый цвет лица. Досмотрим же спектакль до конца!

Король:

Вчера казалось нам, что мы есть мир, Вчера казалось мне, что я есть мы – Дано монархам властвовать людьми, Но нет, не нам свет отделять от тьмы!

Народ:

Мы – лишь пылинка в замысле Творца. Досмотрим же спектакль до конца!

Эпилог.

– Это чёрт знает что!

С громким стуком, расплескав пиво, Монтелье опустил кружку на стол.

– Что именно? – поинтересовался Луис Пераль.

– Все!

– Так прямо и все?

– Прямо! Криво! Вот читаю, и вижу: чёрт знает как гениально! Читаю дальше: чёрт знает как… Просто чёрт знает как, и хоть застрелись!

– Хватит о чёрте, – попросил драматург. – Знает как, знает что… Уважайте мои религиозные чувства. Подсказываю: бог знает как, бог знает что…

– Идите к чёрту!

– Ешьте сухарики. Они с чесноком. Еще пива?

– Пива? Обязательно. На трезвую голову я с вами не справлюсь. Зачем вы нафаршировали сценарий вашим проклятым театром?

– Вы не любите театр?

– Как прикажете арт-трансерам грезить ваши финты? Какими мозгами? Вот реализм, натура, и вдруг – сцена, что ли? Кулисы? Рампа, не к ночи будь помянута?!

Судя по интерьеру, «Гусь и Орел» процветал. На беленых стенах распустились аляповатые розы. Низкие потолки обзавелись коваными люстрами из чугуна. Свечи на люстрах горели чисто, почти не коптили. Вместо прежних скатертей столы были накрыты пунцовыми, в крупную клетку, кусками полотна. В глубоких, похожих на бойницы, окнах стояли вазоны с цветами.

Папаша Лопес любовно называл этот дизайн «вырви глаз».

– Это художественный прием, – обиделся дон Луис. – Средство выразительности. Вы закоснели в своем снобизме, Ричард. Вам необходимо свежее дыхание. Я буду вам дышать. Не благодарите, это мой долг перед искусством. Лучше признайтесь: как вы свяжете оба фильма в одно? Я говорил вам еще тогда, что не надо убивать главного героя! Во-первых, жалко. Мой, извиняюсь, прототип, родной человек. Во-вторых…

– Воскрешу, – перебил его Монтелье. – Сейчас с этим просто.

Он с хрустом сжевал сухарик, другой, третий – и запил добрым глотком пива. Плотный обед, завершенный полчаса назад, не сказался на аппетите дона Луиса. Долг утомлял el Monstruo de Naturaleza, долг требовал, чтобы Чудо Природы хорошо питался. Мир был заключен еще зимой, король вернулся из плена в освобожденную Эскалону, народ ликовал, а Луис Пераль все не мог избавиться от чувства голода. Он прибавил в весе, костюмы пришлось расшивать, и матушка Бланка, царица кухни, уверяла хозяина, что он помолодел лет на двадцать. В глазах кухарки каждый дополнительный фунт, набранный с ее благословенной помощью, равнялся одному году молодости.

– Зритель, – вздохнул Монтелье. – Бедняга зритель. Я ему уже сочувствую. Дышите в сторону, новатор, у вас не глотка, а чесночный склад. Вы завершили линию помпилианца? Вы обещали…

– Ну, не знаю. По мне, лучше оставить, как есть: «упав на колени, молотил землю кулаками». Вполне достойный финал сюжетной линии.

– Я телепат. Я очень хороший телепат. Сейчас я плюну на все этические нормы, и ваши сволочные извилины завьются винтом. Я… Стоп! Вы, хитрая бестия! Ухмыляетесь, да? Вы же написали все, что я просил. Вы просто издеваетесь…

– Не все. И не издеваюсь, а веду светскую беседу.

– Где завершение?!

– Читайте у меня в голове, – любезно предложил дон Луис.

– Провоцируете? Вы прекрасно знаете…

– Не надо. Не морочьте мне то, где вы не хотите читать. Я выучил наш договор наизусть. Там есть пункт, что мы с вами можем вступать в телепатическую связь. При необходимости и по обоюдному согласию. Сначала я хотел вычеркнуть этот пункт. Но мой агент сказал: «Подписывай!» Я никогда не спорю с моим агентом.

– Вычеркнуть? Почему?!

– У меня другие сексуальные предпочтения. Будь вы сеньорой Монтелье, этакой аппетитной стервой, я бы подписал без колебаний. И вы бы уже вступили со мной в связь, будьте уверены! Вот, читайте с листа, раз вы такой стеснительный…

Развязав тесемки папки, драматург протянул Монтелье две странички, исписанные с обеих сторон.

– Почерк, – буркнул режиссер, углубляясь в чтение. – Ваш жуткий почерк. Кто ясно мыслит, ясно пишет. В вашей голове, сеньор Пераль, наверняка бардак. Сам чёрт ногу сломит…

– Хватит о чертях, – напомнил дон Луис.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– В училище вы подавали заявление на отделение оперативной работы?

– Так точно.

– Повторное заявление по месту службы подавали?

– Никак нет.

– Сейчас у вас есть такой шанс. Не желаете им воспользоваться?

– Никак нет.

– Вы осознаете всю необратимость последствий?

Легату за пятьдесят. Крепок, широк в кости. Ежик уставной стрижки. Три вертикальные морщины между бровями. Жесткие носогубные складки. Служака, солдафон, потомственный военный. Так думают все, направленные к легату на собеседование.

Ну, почти все.

Черный мундир. Служба Безопасности. Для аналитика более чем достаточно.

– Осознаю в полной мере.

– Вы хорошо зарекомендовали себя по службе, – легат пролистывает страницу досье, открытого в голосфере. – Внеочередное звание. Отличные перспективы. Добровольцы у нас есть. Вы уверены, что хотите войти в их число?

– Так точно.

– Без устава, парень. По-мужски, с глазу на глаз. Ты хотя бы понимаешь, что тебе предстоит? Через что придется пройти? С чем жить до конца твоих дней?

Погасив сферу, легат дает понять, что официоз закончился.

– Так точно, понимаю. Это я работал по объекту «Маэстро».

Крисп хочет добавить: «Если это вам о чем-нибудь говорит,» – и молчит. По легату видно: говорит. Еще как говорит. Иначе легата не назначили бы проводить собеседования. Добровольцев проекта «Воплощение» доверят не всякому.

Воплощение, думает Крисп. Так зовут жену объекта, в переводе с эскалонского. Крисп раньше не знал этого, а когда узнал, ему почему-то стало неприятно.

– Зачем это вам?

Суровый вояка исчезает. Возвращается обращение на «вы». На Криспа смотрит усталый мужчина вдвое старше его, годящийся обер-центуриону Вибию в отцы. Что скажет отец, думает Крисп. Что скажет отец, когда узнает?

– Зачем? – повторяет легат.

В кабинете их было трое. Крисп, манипулярий Тумидус и старуха с фигурой щуплого подростка. Темно-синий брючный костюм, старомодные седые букли. В другой ситуации старуха выглядела бы забавно. Но в ЦУСБ Помпилии и в страшном сне никому не пришло бы в голову потешаться над Госпожой Зеро. Главная Сука это отлично знала. И офицеры знали, что она знает, и…

В общем, проехали.

– Обер-центурион Вибий для доклада прибыл!

Мысленно Крисп утер пот со лба. В действительности он стоял по стойке «смирно».

– Вольно, красавчик, – старуха дернула уголком рта: усмехнулась. – Вытаскивай штырь из задницы и садись напротив. Твой рапорт я читала. Если ты повторишь его слово в слово, я тебя съем без соли. Мой интерес другой, я бы сказала, интимный.

С осторожностью мыши, нюхающей сыр в мышеловке, Крисп присел на краешек кресла. Достал – вольно, так вольно! – платок, вытер пот со лба. С удивлением воззрился на платок: тот остался сухим.

– Что именно вас интересует?

– Твои личные впечатления от встреч с объектом. С его женой. Кстати, на днях они обвенчались в соборе Святого Выбора. Не знал?

Совет да любовь, мрачно подумал Крисп.

– С объектом я встречался лично четыре раза, если не считать дистанционного наблюдения. С его женой – дважды. В первый раз она была уже мертва. Во второй…

Он начал рассказ. Труп на пороге спортзала. Ползущий к трупу мужчина. «Детали!» – требовала старуха. Крисп вспоминал. Он сам удивлялся, сколько подробностей сохранила его память. Похороны на Хиззаце. Попытка Эрлии заклеймить объект. «Дальше!» – требовала старуха. Смерть Эрлии она велела пропустить. Ей требовался объект, и только объект. Жена объекта. И я, осознал вдруг Крисп. Почему? Зачем я ей понадобился?!

Попытка захватить объект и жену объекта на Террафиме. Переход двоих в большое тело. Об этом его расспрашивали дольше всего. Крисп выдохся, и старуха это поняла.

– Достаточно, красавчик. Я услышала все, что нужно.

Она повернулась к манипулярию Тумидусу, ткнула пальцем через плечо, без стеснения указывая на Криспа:

– Нет, не ты. Ни разу не ты.

Упрек, решил Крисп. Комплимент? Если комплимент, то кому?! Надеюсь, ей не нужен еще один адъютант? Я для этой роли не гожусь. Честное слово, не гожусь!

– Свободен, – велела старуха. – Иди и напейся.

Она знала, думает Крисп. Знала, что я вызовусь добровольцем. Проект «Воплощение», экспериментальные пассколланты. Не для перевозок, для воскрешения. Охота на бессмертие. Цена? Криспу Сабину Вибию было страшно. Стать координатором колланта – значит остаться без рабов. Утратить саму возможность клеймить ботву. Изгой, белая ворона, чужак среди своих, пусть даже и почетный изгой…

– Зачем? – повторяет легат.

– Я это начал, – говорит Крисп. – Я и закончу.

Эрлия была бы довольна, думает он.

* * *

– Яффе? – спросил Монтелье. – Это он слил вам информацию?

За время чтения черты его лица заострились, сделав режиссера похожим на хищную птицу. Луис Пераль с интересом наблюдал, как Монтелье читает. Он видел это не впервые, и всякий раз поражался увиденному. Телепат воспринимал текст, печатный или рукописный, не как основу будущей работы, а как врага, соперника, которого любой ценой необходимо победить, подчинить, превратить если не в союзника, то в пленника. Мне это кажется, сказал себе драматург. Я это придумал. Я ревную. Для меня текст первичен, и я ревную к человеку, который растворит мои слова в кипятке своего арт-транса. Возможно, сейчас Монтелье смотрит на меня и видит отнюдь не добродушного толстяка, а тигра, на чьи владения покусились.

– Вымысел, Ричард, – уклончиво ответил он. – Художественный вымысел. Слышали о таком? Естественно, я не сидел на совещании. И на собеседовании тоже. И да, Яффе встречался со мной на днях. Гематры лаконичны, но мне хватило. Когда б вы знали, из какой мухи я готов вылепить слона…

– Я знаю, – перебил его режиссер. – Уж я-то знаю! И настаиваю на новой порции мух для лепки.

Он замолчал, потому что у стола возник папаша Лопес с блюдом, полным тапас. Не то чтобы Монтелье смущался присутствием ресторатора, но тапас – пирамидки из говяжьей котлетки, начиненной сыром, ломтика сыровяленой колбасы, печеного томата и острейшего перчика на вершине – пах так соблазнительно, что все искусство мира пасовало перед искусством кулинарии.

– Вот, – кратко доложил папаша Лопес.

Аплодисментами ему были чавканье, бульканье и сопенье.

– Вернемся к мухам, – спустя некоторое время выдохнул Монтелье. Говорил он с трудом, устремив взгляд в пространство. – Уверен, вы выжали из Яффе еще кое-что, помимо проекта «Воплощение». Ну давайте, не жмитесь!

– Я не жмусь, – дон Луис смежил веки и, казалось, задремал. – Я кокетничаю. Ломаюсь я. Меня следует уговаривать. Понимать надо! Мы же с вами богема, тонкая натура… Попробуйте лестью, я падок на лесть.

Монтелье с грустью смотрел на пустую кружку:

– Мы с вами – кошка с собакой. Давайте, пока я не умер!

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Сеньора Коэн предает свои извинения. Она хотела встретиться с вами лично, но обстоятельства помешали этому.

– Сеньора Коэн? К сожалению, не имею чести быть знакомым. В любом случае, я принимаю ее извинения. Не стоило беспокоиться.

Что за ерунда, думает маэстро. Решительно не знаю, о ком идет речь. Сеньора с гематрийской фамилией решила передо мной извиниться? Не самая удивительная вещь за последнее время.

– Стоило, – когда он того хочет, мар Яффе делается цепок как клещ. – Вы знакомы с сеньорой Коэн. Вы дважды встречались в большом теле с Рахиль Коэн, лидер-антисом расы Гематр. В окрестностях Хиззаца, и потом, на орбите Террафимы. Вспомнили? Это была Рахиль Коэн.

– Ангел?

– Антис.

«Аве, Рахиль!» – вскидывает руку Пробус. Щелкает бич из белого пламени. Высится страж на пороге рая. Позже фамилию ангела – антиса? – не раз упоминали в присутствии Диего. Маэстро ее не запомнил, только имя. Сами понятия «фамилия» и «ангел» упорно не желали укладываться рядом в его сознании.

– Тех встреч сеньоре Коэн показалось недостаточно?

Язык мой, думает маэстро. Враг мой. Когда укол рапиры обгоняет мысль – это правильно. А вот когда язык…

Они беседуют, стоя у кустов, усыпанных гроздьями мелких бледно-синих цветов. Напротив, под араукарией, тренируются две юные фехтовальщицы, первокурсницы Бунг Лайнари. Джессика, вспоминает Диего. Сокращение дистанции. Прыжок, удар кинжалом. «Вы должны были сказать: «Спасибо, маэстро!» Нет, эти еще совсем зеленые. Никаких импровизаций, чистая школа.

– Сеньора Коэн хотела встретиться с вами в малом теле. С вами и с вашей женой. Но ей пришлось срочно вылететь на помощь круизному лайнеру «Парадиз». Трасса Фравардин – Таммуз, атака флуктуации класса 3D-11+. Зачистка космических трасс – главная забота антисов.

Забота, думает маэстро. Яффе произнес «забота», не «работа». Гематры точны в формулировках.

– Я уже говорил, что принимаю извинения сеньоры Коэн. Сейчас, когда я понял, о ком речь, я скажу иначе: любые извинения в данном случае излишни.

– Рахиль явилась ликвидировать стаю. Обнаружив в колланте инородное тело, она…

– Замолчите, прошу вас. Или я буду вынужден уйти.

Яффе умолкает.

– Избавьте меня от объяснений, – Диего Пераль строг и лаконичен. Так он ведет занятия с университетской командой. Спортсмены шепчутся, что маэстро еще больше гематр, чем Эзра Дахан. – То же самое я сказал профессору Штильнеру, едва он начал очередную лекцию. Что произошло, то произошло. Как именно? Мы не хотим этого знать.

– Мы? – переспрашивает Яффе.

– Я и моя жена.

– Как вам будет угодно. Сеньора Коэн просила меня передать: она ошиблась. Это ее вина. Она просит прощения.

– Вина? – Диего смотрит в бесстрастное лицо алама Яффе, гематра, который давным-давно учил эскалонских школяров логике и математике. – Прощение? О какой вине, каком прощении может идти речь?! Передайте сеньоре Коэн мою самую искреннюю благодарность. В нашей семье всегда будут молиться за ее здоровье и благополучие. Пока я жив, и после моей смерти – всегда.

Часовня, думает маэстро. Мы возведем ей часовню. В Эскалоне, или здесь, на Хиззаце. Мы станем приходить туда вместе: я, Карни, наши дети. Конечно же, у нас будут дети. Они подрастут, и я расскажу им про ангела из чисел, которые свет.

Про нашего ангела-хранителя.

* * *

– Часовня?

– Да.

– Неплохо, – кивнул Монтелье. – Сойдет.

– Гениально! – обиделся дон Луис. – Слушайте, Ричард, почему вы отказываетесь меня хвалить?

– Потому что сырье. Руда.

– Думаете?

– Мне ее обогащать, плавить и перековывать в сталь. Адова работенка!

– Плавить руду? Перековывать в сталь? Ричард, кто из нас варвар?

Вместо ответа Монтелье направился – с трудом, надо заметить – к угловому столику. Троица головорезов, приканчивавших шестой кувшин вина, внимательно следила за действиями режиссера. Три правых руки сжимали кружки, три левых опустились на рукояти кинжалов.

– Здравствуйте, сеньоры! Рад видеть вас живых и в добром здравии. Иногда мне кажется, что вы бессмертны. Рухнет мир, а вы по-прежнему будете пить вино в «Гусе и Орле». Могу ли я обратиться к вам с маленькой просьбой?

– Кого режем? – поинтересовался один.

– Сколько платите? – вмешался второй.

– Не сегодня, – уточнил третий. – Сегодня у нас заказ.

Монтелье оседлал свободный стул:

– Плачу хорошо. Режем меня. По возможности быстро, чисто и безболезненно. Понимаете, я не хочу жить. Этот сеньор, – кивком он указал на благодушествующего дона Луиса, – проел мне всю плешь. Достал до печёнок. Прокомпостировал мой уникальный мозг…

– Папаша! – заорал первый головорез, взывая к хозяину таверны. – Печёнок нам!

– Гусиных печёнок!

– И телячьих мозгов! С зеленым горошком!

– За мой счет, – добавил Монтелье. – Так вы прикончите меня, сеньоры?

Первый головорез встал.

– Мы? Вас, сеньор? – он подкрутил усы. – Да что вы такое говорите?! Как у вас только язык повернулся, сеньор Монтелье! Мы – ваши верные зрители! Поклонники вашего таланта! «Гнев на привязи» лично я пересматривал восемь раз. «Мондонг» – дюжину, не меньше. «Колесницы судьбы», режиссерскую версию – уж и не помню, сколько!

– Виват, Монтелье! – гаркнули остальные.

– Можно автограф? Прямо на скатерти? Я выкуплю ее у папаши Лопеса и буду хранить, как полковое знамя!

– Виват, Монтелье!

Расписавшись на скатерти, режиссер вернулся за стол. Дон Луис, находясь в прекрасном расположении духа, ковырялся в зубах. Зубочисткой ему служил кончик хорошо очиненного гусиного пера.

– Я вас утешу, – ухмыльнулся драматург. – Вот, получите.

С горестным вздохом Монтелье взял предложенные страницы.

Колесницы судьбы.

(не так давно).

– Право, мне жаль отпускать вас, маркиз.

Химеры из вессалийского гранита с неодобрением взирают на собеседников. Они тоже не хотят отпускать узника. Позади двух мужчин – стены Монсальского за́мка. Шесть башен, узкие окна-бойницы, копья шпилей, устремленных в небеса, галерея с зубчатым парапетом. С галереи отлично простреливаются окрестности, от рвов, заполненных грязной водой, до близкого леса. И, диссонансом к суровой функциональности крепости – барельефы, статуи над входами в башни, декоративные колонны по фасаду…

Сразу по прибытии в Монсаль узник не преминул высказать коменданту свое нелицеприятное мнение по поводу низкопробной эклектики. Комендант с ним полностью согласился: он тоже был не в восторге от такого смешения стилей. Зато донжон, где помещалась тюрьма для высокопоставленных заключенных, маркиз де Кастельбро полностью одобрил. Строгая простота снаружи – никаких излишеств! – и вполне комфортабельные апартаменты внутри. Побег исключен, и это правильно: тюрьма, так тюрьма! Убранство камер достойно августейших особ. Не здесь ли в свое время пребывал в заточении Карл IX? Именно здесь? В этих самых покоях?! Замечательно, мне подходит. Принесите мой багаж.

За минувшие месяцы барон дю Лежье, комендант Монсаля, и дон Фернан сделались добрыми приятелями. Беседы за ужином, сервированным на двоих, заканчивались далеко за полночь. Двум благородным дворянам было, что обсудить: война, высокая политика, выгоды и убытки мира, театр, охота, интриги высшего света Эскалоны и Версейля…

– Мне тоже жаль расставаться с вами, барон. Вряд ли где-то я найду столь гостеприимного хозяина, как вы.

Маркиз хромает. Он опирается на резную трость с навершием из слоновой кости, сделанным в виде змеиной головы. Тем не менее, его поклон, адресованный коменданту – сама элегантность. Надо быть тонким знатоком, чтобы уловить в поклоне едва ощутимый налет высокомерия.

– Мне будет не хватать наших бесед.

– Почту за честь видеть вас своим гостем в Эскалоне.

– У вас найдутся для меня апартаменты, достойные Монсаля? А охрана?

Барон смеется, кивает в сторону пятидесятиметрового донжона – мрачной громадины, высящейся над головами узника и тюремщика. Маркиз деликатно улыбается: он оценил шутку.

– В любом случае, они будут лучше императорских.

По слухам, нынешнее жилище императора Бонаквисты, сосланного после разгрома его армии на остров Санта-Эстелла, более чем аскетично.

– Ловлю вас на слове, маркиз. Но, увы, скорого визита не обещаю. Новые власти затеяли переоборудовать Монсаль: мастерскую по изготовлению фарфора переводят в предместье Версейля. Вместо нее здесь собираются оборудовать арсенал. Знали бы вы, какая это головная боль! Простите, что обременяю вас малоинтересными подробностями…

– Пустое, барон. А вот и мой «Кримильдо».

Из-за стены за́мка выныривает лаковый жук аэромоба, опускается во дворе крепости, в трех десятках шагов от собеседников. С заднего двора долетают звон и грохот, сопровождаемые грязными ругательствами.

– Бог мой! Они разобьют весь фарфор! Маркиз, мне надо бежать! Я поотрываю головы этим косоруким бездельникам!

– Прощайте, дю Лежье.

– До встречи! Ваши вещи уже несут, не извольте беспокоиться…

Комендант срывается с места. С необычайным проворством он скрывается за углом за́мка. Четверо солдат из числа замковой стражи выносят вещи маркиза: увесистый сундук, окованный железом, баул из бычьей кожи, две деревянные коробки. С грациозной медлительностью дон Фернан спускается по ступеням, опираясь на трость. Останавливается у открытой двери аэромоба, кивает кучеру: жди.

Извлекает серебристую коробочку уникома:

– Сеньорита Штильнер? Что вы думаете о скромном ужине вдвоем? Допустим, в «Гусе и Орле», часов через шесть. Нет, раньше я не успею. Втроем? Да, конечно, я буду рад видеть ее королевское величество. Заказать для Юдифь молочного поросенка?..

* * *

– А это, – сказал Луис Пераль, – я еще не записал.

Он качнулся, навалился грудью на стол:

– Читайте у меня из головы!

Курчавая, вся в седых завитках, шевелюра стояла дыбом. Лицо налилось кровью, и вряд ли от выпитого. Шутки в сторону, говорил весь вид драматурга. Я пускаю вас в святая святых. Снимите обувь, наденьте тапочки, преисполнитесь благоговения.

– Не боитесь, – спросил Монтелье, трезвея, – что я соглашусь?

– Не боюсь. Читайте! Это я выдумал. От первой до последней буквы. Этого не было. Во всяком случае, мне хотелось бы, чтобы этого не было. Если захотите, я перепишу все это стихом. Вы еще помните, что я вам сказал при первой встрече?

Режиссер кивнул:

– Помню. Вы сказали: «Финал я напишу сам, и черт ее дери, вашу судьбу!» Я согласился, я даже зафиксировал это условие в контракте. Черт вас дери, дон Луис! Читать из вашей головы? Я согласен. Я трижды согласен! Считайте, что вы напросились…

И Ричард Монтелье, телепат высшей категории, снял блоки – стальные обручи, которыми он сковал свой мозг.

Колесницы судьбы.

(на днях).

Белый песок. Черная вода.

В час, когда солнце ложится в трюмы облаков, плывущих над горизонтом, океан кажется лаково-черным, с багровым отливом. Карни сидит на раскладном стульчике, смотрит. Она приходит сюда всякий раз, когда Диего задерживается на вечерних занятиях. Он звонил, он уже вызвал аэротакси.

Он скоро будет.

Мы выкупили бунгало, думает Карни. Ей хорошо. Ей всегда хорошо, когда она думает о выкупе бунгало. На месте бунгало – снесли за полтора часа! – выстроен трехэтажный коттедж. Гараж, хозяйственный флигель. Хватило бы и двух этажей, но первый у Карни отобрали под фехтовальный зал. Клумбы, бассейн. Мангал под навесом, стол, плетеные кресла. Карни гоняла строителей в хвост и в гриву. Принцесса, бурчали строители. Угол ей не прямой! Маркиза, поправляла их Карни. Ну и что, что неправда? Маркизой станет жена Фернана, но строителям знать об этом не обязательно. Принцесса, маркиза, донья – кто деньги платит, тот и танцы заказывает. У Диего хорошее жалованье, в университете им довольны. Опять же, переводы от мар Яффе. За медосмотры – отдельно. Еще в плену Фернан распорядился о достойном приданом. Семья де Кастельбро, понимать надо! Приданое решили положить в банк. Все, кроме дома в Эскалоне, и второго дома, в Бравильянке, напротив ратуши. Дома́ в банк не положишь. Да что дома́! Бунгало, тебя давно нет, а как вспомнишь – мы выкупили бунгало! – и так славно на душе, будто в жару попил лимонада со льдом.

Белый песок. Черная вода.

На выходные они собираются в Эскалону. У свекра день рождения. Диего забыл, у него дырявая голова. Но у Диего есть жена. Жена все помнит. Про день рождения, про сменную рубашку. Про подарок имениннику. Да, на выходные – в Эскалону. Это рядом, если дорога сводится к детской скороговорке: взлетели, полетели, прилетели.

Пошутила, вспоминает Карни. Я же пошутила! Сказала, что хорошо бы могилу с Сум-Мат Тхай перенести к нам во двор. Память все-таки. Родня. Разобьем мемориальный цветничок. Это был единственный раз, когда Диего на меня кричал. Боже, как он кричал! Разругались в хлам. Мирились целую неделю: ястреб дулся. Ну, дура. А что? Всем можно, а мне нельзя? Я и на кладбище стараюсь не ходить, чтобы он не злился. Мамаша Тай Гхе докладывает: убралась, подмела. Я слушаю, а самой неловко. Мамаша смеется, говорит, что ей не в тягость. Деньги, правда, берет. У нее семья, ей надо.

Налетает ветер. Треплет волосы.

Я обняла его, вспоминает Карни. Вчера утром Диего садился в машину, выделенную ему университетом, и я обняла его на прощанье. Он ничего не заметил. А я не поняла, что произошло. Наверное, так случается у телепатов. Я читала в вирте, что это за кошмар – первая, спонтанная инициация телепата. Нет, у телепатов как-то иначе. Я не читала твои мысли, Диего, как буквы в книге. Не видела картинок. Не слышала звуков. Часть твоей жизни стала моей, вот и все. Вот, был ты, и вдруг сделалась я. Знаешь, я бы предпочла какую-нибудь другую часть.

Эта очень уж неподъемная.

Ястреб, думает Карни. Как же тебе досталось, мой бедный ястреб! Я и не знала, что бывает так плохо. Не знала, что так плохо может быть из-за меня. Я бы умерла, если бы мне было так плохо. Я и сейчас чуть не умерла.

Прости меня, ястреб.

Было, быть, бывает – слово повторяется, меняет наряды, времена. Есть в слове что-то надежное, уверенное в дне вчерашнем, сегодняшнем, завтрашнем. Кажется, что оно отменяет слово «плохо». Отменяет тем, что стоит рядом, даже если просто стоит и ничего не делает.

Нельзя, думает Карни. Нельзя жить чужой жизнью. Нельзя брать без спросу. И со спросом нельзя. Даже получив разрешение. Даже если тебя умоляют взять. Нельзя, и все. Если, конечно, ты собираешься жить с этим человеком до глубокой старости. И после глубокой старости.

И вообще.

Никогда, думает Карни. Никогда больше. Как бы мне ни хотелось. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Нетушки. Дудки. Эй, ты слышишь, что я тебе думаю? Конечно же, слышишь. Запомнил? Никогда больше.

Она смеется. Она сдержит обещание.

Белый песок. Черная вода.

Близкие звезды.