Штамм «Андромеда».

ШТАММ «АНДРОМЕДА».

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Книга Майкла Крайтона – это рассказ о тех американцах, которые изучают внеземные формы жизни, чтобы эффективнее истреблять земные. Рассказ о том, как пять запусков по сверхсекретной программе «Скуп» не дали результатов, а спутник «Скуп-6» доставил на Землю довольно безвредные микроорганизмы, способные вызвать лишь легкое недомогание у кур. И о том, наконец, как «Скуп-7» «поймал» нечто весьма существенное, нечто похожее на иззубренную черную песчинку с зелеными вкраплениями, некую неведомую жизнь, размножавшуюся шестигранными дольками, от которых кровь в жилах людей мгновенно свертывалась, превращаясь в черно-красную губчатую массу. В сверхсекретной лаборатории «Лесной пожар» эту внеземную жизнь закодировали как штамм «Андромеда», но первыми с ней познакомились жители крохотного аризонского поселка Пидмонт, не подозревавшие о хитроумной программе «Скуп». Страшной молниеносной смертью заплатили они за «удачу» ученых…

Впрочем, зачем лишать читателя законного права самому проследить за фабулой? Надеюсь, он сочтет книгу Крайтона интересной.

Майкл Крайтон – молодой американец, медик по профессии. Он впервые пробует силы в литературе. Задачу свою он формулирует довольно дипломатично: «Общественность должна знать, как возникают научные кризисы и как они разрешаются». Книга вышла в Нью-Йорке в середине 1969 года, а фантастическое событие, происшедшее в Пидмонте, автор датирует февралем 1967 года. Странная фантастика, опрокинутая в прошлое. Странный, но не случайный прием. Крайтон полагает, что так ему легче выполнить свою задачу.

Он как бы уверяет читателя, что, поскольку речь идет о мире секретных экспериментов, его фантазия может перекликаться с реальностью сегодняшнего, а может быть, и вчерашнего дня. В самом деле, можно ли поручиться, что «научные кризисы», подобные описанному в этой книге, нереальны?

Время от времени кое-какие секреты просачиваются в печать, и оторопелая общественность вдруг узнает – из газетных репортажей, а не из фантастических повестей – об ученых – изобретателях новых видов смерти.

Вот что случилось, например, не в феврале 67-го, а в марте 68 года, не в аризонском поселке Пидмонт, а в скотоводческих долинах Скалл-Велли и Раш-Велли, штат Юта, не в фантастическом романе, а в реальной жизни. Начался массовый необъяснимый падеж овец – шесть тысяч голов за четыре дня. Ветеринары, срочно занявшиеся прививками, обнаружили, что их вакцина абсолютно неэффективна. Овцеводы были в панике. Газеты в городе Солт-Лейк-Сити недоуменно писали о том, что «овцы чем-то отравились». Что же вскрылось в конце концов? Овцы были отравлены совершенно реальным веществом – нервно-паралитическим газом «YX». В нескольких десятках миль от мирных долин, где паслись овцы, расположен полигон Дагуэй – главный в США центр испытаний химического и биологического оружия. Миллион засекреченных акров среди безжизненной пустыни. Там-то, испытывая две новые установки для распыления газа под высоким давлением, 13 марта 1968 года в 17 часов 30 минут реактивный самолет развеял 320 галлонов газа «YX». Подвел сильный западный ветер – овцы превратились в подопытных кроликов. Испытания эти получили скандальную огласку, которой, конечно, не желал Пентагон. Американская общественность была взволнована и возмущена этой неприглядной историей.

«Научный кризис» на полигоне Дагуэй был разрешен: Пентагон выплатил овцеводам компенсацию. Но полигон-то остался. Просто на несколько дней был приподнят лишь краешек того огромного, поистине железного занавеса, за которым в строжайшей тайне ведутся военные приготовления. Занавес был приподнят и тут же быстро опущен. А затопление в Атлантическом океане в августе 1970 года на расстоянии трехсот миль от побережья Флориды 418 бетонных «гробов» с нервно-паралитическим газом, которое возмутило мировую общественность?

Я говорю об этом, чтобы подвести читателя к одной мысли: для рассказа о поистине фантастических событиях американцу Майклу Крайтону не так уж нужен дар воображения. Его фантастика часто сливается с реальной жизнью, с фактами подготовки Пентагона к химической и биологической войне. Даже программу «Скуп» рискованно отнести к чистому вымыслу, потому что есть в США спутники серии «Биос», которые, как утверждает зарубежная печать, имеют отношение к биологической войне.

«Характерная особенность всех без исключения кризисов – их предвидимость в ретроспективе», – какая глубокая и невеселая ирония заключена в словах ученого Альфреда Покрана, которого цитирует Майкл Крайтон. Мертвым овцам долины Скалл-Велли не дано оценить эту иронию. Но живым людям не лишне знать, какие новые опасности могут их подстерегать. Книга «Штамм „Андромеда“» побуждает встревожиться и задуматься, служит полезным напоминанием о неуемной активности охотников за смертью.

По неопытности, а также, надо думать, и ради рекламу Крайтон назвал свою книгу романом, подставив бока литературным критикам. Однако «Штамм „Андромеда“» скорее всего – публицистическое произведение с увлекательной детективной фабулой. Характерам здесь не хватает полнокровности, ситуациям – углубленности и психологичности. Молодой ученый берет в Крайтоне верх над писателем, документалист – над художником. Он пользуется научными данными широко, а иногда и сверх меры. Впрочем, тут не только желание блеснуть эрудицией. Цитируя книги и журналы, приводя имена ученых, пересказывая суть той или иной научной проблемы, Крайтон как бы вводит читателя в мир сегодняшней науки с ее сложнейшими техническими и этическими задачами.

Как человек, занимающийся Соединенными Штатами Америки и долгое время проработавший корреспондентом в Нью-Йорке, я могу подтвердить, что Майкл Крайтон пишет с натуры, что в его книге много примет действительности, где закономерно рождение проектов, подобных проекту «Скуп». У его героев есть живые прототипы (увы, их слишком много, этих живых прототипов!). Хорошо известны американцам и места. о которых говорит Крайтон, – база ВВС Ванденберг или Форт-Детрик в штате Мэриленд – главный центр подготовки химического и биологического оружия. На страницах книги говорится о «гипотезе решающего голоса», которую в лаборатории «Лесной пожар» применяют при введении в действие «устройства ядерной самоликвидации» или о некоем «индексе дееспособности» при принятии решении, который у холостяков равен 0,824, а у женатых всего лишь 0,348. Фантазия? Предположим, что автором выдумана лаборатория «Лесной пожар», где пятеро ученых должны быстро разгадать повадки смертоносной внеземной жизни. Но подобные лаборатории существуют, в чем американцы могли убедиться при сенсационных обстоятельствах, – рассматривая на экранах телевизоров карантинные камеры экипажа «Аполлон-11», вернувшегося с Луны. Я бывал в Гудзоновском институте стратегических исследований, который упоминается в книге, и нимало не удивлюсь, если среди многочисленных его разработок найдется и разработка «индекса дееспособности», отдающая лавры суперменов холостякам.

Герои книги Крайтона – по большей части ученые, но ученые особого рода, связанные с генералами. Надо ли говорить, что это тоже не выдумано? Это отражает типичнейшее и опаснейшее явление военизации, или «пентагонизации», науки. Для нашего слуха уже привычно понятие «военно-промышленного комплекса» – этого синонима американского милитаризма, страшного своей чудовищной материальностью и неискоренимостью. Однако сам по себе термин этот не совсем точен. В Америке все чаще говорят о военно-промышленно-научном комплексе. Об альянсе, в котором участвуют не только милитаристы в униформе и фабриканты оружия, но и тысячи ученых.

Кто такой Джереми Стоун из книги Майкла Крайтона? Лауреат Нобелевской премии, профессор кафедры бактериологии Стэнфордского университета. Талантливейшим ученый, которого, случалось, сравнивали с Эйнштейном и Бором: «Вот человек, знающий, что такое совесть ученого». Между тем, с совестью он явно не в ладу, как и с гражданской ответственностью ученого.

Бактериолог Стоун считал, что угроза бактериального заражения подобна обоюдоострому мечу, что не только Земля может заразить космос, но и космос – Землю. Значит, и защита от этой угрозы должна быть двусторонней. И что же? Его идею воплотил в жизнь на свой манер генерал-майор Томас Спаркс, начальник управления химического и биологического оружия Медицинской службы армии США. Это он стоял у колыбели программы «Скуп». Публику уверяли, что речь идет о благородной задаче защиты земной жизни от внеземного вторжения и что именно с этой целью в ближнем космосе ищут живые микроорганизмы. Но для тех, кто был допущен к папкам с грифом «совершенно секретно», действительная цель программы выглядела совсем по-другому. «„Скуп“ предназначался для обнаружения таких новых форм жизни, которые могли бы пригодиться Форт-Детрику; короче говоря, это была программа, рассчитанная на открытие новых видов бактериологического оружия».

Характер Стоуна дан в книге схематично, но намерения автора достаточно ясны. Стоун на публике – этакий моложавый Эйнштейн 60-х годов, а за дверями, куда посторонним вход воспрещен, – слуга милитаристов, сознательно участвующий в игре, в возможных последствиях которой он, с его недюжинным умом, отдает себе полный отчет.

«B часы мрачных раздумий Стоун вообще сомневался в плодотворности всякой мысли и разума как такового, – пишет о своем герое Майкл Крайтон. – Порой он даже завидовал своим подопытным крысам: их мозг так прост. Во всяком случае, у них никогда не хватит разума, чтобы уничтожить самих себя; до этого мог додуматься только человек… Стоун часто повторял, что от разума беды куда больше, чем пользы».

От мрачных раздумий не избавлен, видимо, ни один серьезный ум. Но у Стоуна пессимизм и фатализм проистекают также от сознания собственной вины. Эти раздумья были для него чем-то вроде духовной кары, ибо он понимал, что работает на дело разрушения, что замешан в грязной и опасной игре.

Дальше мы читаем:

«Порой, сидя на совещаниях в госдепартаменте и в Министерстве обороны… Стоун видел за столом не людей, а просто дюжину серых, изборожденных извилинами мозгов. Ни плоти, ни крови, ни рук, ни глаз, ни пальцев… все это лишнее. Одни мозги. Сидят вокруг стола и размышляют, как перехитрить другие мозги, заседающие за другими столами. Идиотизм».

Таким людям легко посягать на жизнь. Ведь они уже лишили себя жизни в ее бесчисленных естественных проявлениях, с ее горестями и радостями – одни мозги, высушенные научными гипотезами и теориями, военно-стратегическими глобальными концепциями, которые, разумеется, освящены соображениями «национальной безопасности».

И вот Джереми Стоун, мобилизованный по сверхсекретной тревоге «Лесной пожар», высаживается вместе с коллегой Бертоном – оба в специальных пластиковых комбинезонах – на улицу Пидмонта, пораженного штаммом «Андромеда». Они единственные живые среди трупов, которые «застыли словно скованные морозом» – умершие люди так и не узнали, что космическая чума пришла к ним как реализация идеи Джереми Стоуна. Но нет, жизнь еще теплится в двух существах – младенце, который заливается негодующим плачем среди мертвой тишины, и в старике-алкоголике. И полубезумный старик, завидя великого ученого в его защитном фантастическом костюме, кричит: «Вы… вы это сделали… Все вы врете. Вы не люди! Вы только притворяетесь!».

Разве не прав этот жалкий полубезумец? Там, на улице Пидмонта, старик для Стоуна – всего лишь бесценный уцелевший экспонат, который поможет разгадать тайну неведомого штамма. Позднее на пятом уровне подземной лаборатории «Лесной пожар» Стоун вдруг придет к мрачным мыслям о разрушительной силе разума, и в памяти его всплывут картины разных совещаний, где за столами сидят одни лишь мозги.

Майкл Крайтон часто возвращается к разговору о метаморфозах науки, которая способна творить чудеса, удовлетворяя спрос на смерть. Один из его героев, профессор-патолог Чарлз Бертон чуть ли не с шапкой в руке собирал деньги для проведения опытов, пока занимался кожным патогеном, «вызывающим лишь прыщи и чирья». Но когда он обратился к штаммам стафилококков, приводящим к «странным смертям», его работа приобрела первостепенную важность: за один год ассигнования подскочили с шести до трехсот тысяч долларов.

Фантастично? Отнюдь нет. Такие скачки в ассигнованиях – явление типичное. Бертон, как и Стоун, как и их реальные прототипы, хладнокровно смотрит на эти метаморфозы: «Когда пробил час, он оказался в подходящем месте, на надлежащей работе». Расходы на подготовку к химической и биологической войне упрятаны в секретных статьях американского бюджета, но информационное агентство АП утверждает, что в 60-е годы на эти цели истрачено не менее двух с половиной миллиардов долларов – «почти без прений в конгрессе».

Я затрудняюсь сказать, к какой категории ученых принадлежит сам Крайтон. Да и определился ли он в свои 28 лет? В его отношении к Джереми Стоуну чувствуется и восхищение, и критицизм. Симпатии его отданы, пожалуй, хирургу Холлу, которого умозрительные категории электронно-ракетно-космического века не лишили непосредственности реакций, живости чувств, способности радоваться и страдать. Как начинающий ученый Крайтон не склонен задевать представителей своей среды, тем более что, работая над книгой, он обращался к ним за советом. Но в то же время он разделяет популярные в молодежной среде идеи протеста против пентагонизации науки. Интересная книга молодого американца помогает нам понять причины этих новых многозначительных явлений.

С. Кондрашов.

ПОСВЯЩАЮ ДОКТОРУ А. Д., КОТОРЫЙ ПЕРВЫМ ПРЕДЛОЖИЛ МОЕМУ ВНИМАНИЮ ЭТУ ПРОБЛЕМУ. Чем ближе к истине, тем дороже обходится каждый шаг. Р. А. Янек

ОТ АВТОРА.

В этой книге изложена охватывающая пять дней история кризиса, одного из самых значительных в американской науке.

Как и в большинстве подобных случаев, события, развернувшиеся вокруг штамма «Андромеда», явились результатом прозорливости и глупости, простодушия и невежества. Почти все участники этих событий временами поднимались до величайших озарений, а временами были непостижимо тупы. Вот почему писать об этих событиях и не обидеть никого из их участников просто невозможно.

Тем не менее я считаю необходимым рассказать здесь читателям обо всем. Наша страна создала могущественную систему научных учреждений. В нашей науке повседневно делаются новые открытия, и многие из таких открытий имеют важное политическое и общественное значение. В ближайшем будущем можно ожидать возникновения и других кризисов, аналогичных кризису с «Андромедой». И потому мне кажется, что широкой публике нужно знать, как возникают научные кризисы и как они разрешаются.

В расследовании событий, связанных со штаммом «Андромеда», и в создании повести о них мне великодушно помогали многие люди, разделявшие мои убеждения, и эти люди укрепили меня в решимости рассказать обо всем как можно более точно и подробно.

Повествование это посвящено сложным научным проблемам, поэтому оно поневоле носит довольно специальный характер. Там, где возможно, я разъясняю сущность научных проблем и методов их решения. Я не поддался искушению упростить ни вопросы, ни ответы, и если читателям подчас придется с трудом продираться сквозь дебри сухих технических описаний, я приношу им свои извинения.

В то же время я пытался передать напряженность и волнующий характер событий тех пяти дней. Истории «Андромеды» присущ глубокий внутренний драматизм, и если она стала хроникой грубых, смертельно опасных ошибок, то в не меньшей степени и хроникой подвигов и побед разума.

М. К.

Кембридж, штат Массачусетс Январь 1969 г.

Совершенно Секретно. ШТАММ «АНДРОМЕДА». ШТАММ «АНДРОМЕДА». ВСЕ МАТЕРИАЛЫ НАСТОЯЩЕГО ДЕЛА СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНЫ. Ознакомление с ними лиц, не имеющих на то полномочий, карается тюремным заключением сроком до 20 лет и штрафом 20 тысяч долларов. В случае повреждения печатей от курьера не принимать. ЗАКОН ОБЯЗЫВАЕТ КУРЬЕРА ПОТРЕБОВАТЬ ОТ ВАС ПРЕДЪЯВЛЕНИЯ УДОСТОВЕРЕНИЯ – ФОРМА № 7592. БЕЗ ТАКОГО УДОСТОВЕРЕНИЯ ЛИЧНОСТИ КУРЬЕР НЕ ИМЕЕТ ПРАВА ПЕРЕДАТЬ ВАМ НАСТОЯЩЕЕ ДЕЛО. Бланк-карта для ЭВМ: 0000000000 00 0 0000 00 000000000 00 000000000 00000 0000 0 0000 000 0 0000 00000 0 000 0000 0 000000 0000 000 0 000 0000000000 0000 0000000 0 0 0 0 0 0+

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. КОНТАКТ.

Глава 1. Земля без конца и края.

Человек с биноклем. Так это началось: зимним вечером в штате Аризона человек стоял на пригорке у дороги, над безвестным поселком.

Управляться с биноклем лейтенанту Роджеру Шоуну было, надо думать, очень неудобно. Металл бинокля промерз, меховая куртка с капюшоном да еще толстые перчатки делали движения вялыми и неуклюжими. Дыхание со свистом вырывалось в пронизанный лунным сиянием воздух, линзы запотевали. То и дело приходилось протирать их, а пальцы в перчатке не желали слушаться.

Откуда ему было знать, насколько все это ни к чему. Бинокль был слишком слаб, в него нельзя было увидеть, что происходит в поселке, приподнять покров над его тайнами. Шоун изумился бы, услышь он, что те, кому в конце концов удалось их раскрыть, пользовались приборами в сотни тысяч раз мощнее.

Было в облике Шоуна что-то грустное, и нелепое, и трогательное: вот он прислонился к валуну, оперся на него локтями, подносит бинокль к глазам… Бинокль был тяжелым и громоздким, а все-таки приятно ощущать в руках что-то привычное, что-то знакомое. Наверное, это было для Шоуна одним из последних привычных ощущений перед смертью.

Можно лишь представить себе, лишь пытаться воссоздать то, что произошло потом.

Медленно, методично лейтенант Шоун оглядел поселок в бинокль. Он увидел, что тот невелик – полдюжины деревянных домиков вдоль единственной улицы. Все было тихо: ни движения, ни огонька, и легкий ветерок не доносил ни звука.

Лейтенант перевел взгляд на окрестные холмы – однообразные, низкие, серые с плоскими, будто срезанными вершинами; на холмах рос чахлый кустарник да редкие сухие заиндевевшие деревья – юкка. За холмами были еще холмы, а дальше – безбрежность и бездорожье пустыни Мохаве. Индейцы называли ее Землей без конца и края.

Шоун почувствовал, что дрожит на ветру. Был февраль, самый холодный месяц, и уже за десять вечера. Лейтенант зашагал к фордовскому фургону с большой вращающейся антенной на крыше, стоявшему на дороге чуть поодаль. Двигатель мягко урчал на холостых оборотах; это был единственный звук, который нарушал ночную тишину. Шоун открыл заднюю дверцу и, вскарабкавшись в кузов, захлопнул ее за собой.

В фургоне горел темно-красный свет – ночное освещение, чтобы легче приспособиться к темноте, когда выйдешь на улицу. На приборных панелях и стойках со сложной радиоаппаратурой мерцали зеленые огоньки.

Рядовой Льюис Крейн, радиотехник, сидел в такой же куртке с капюшоном, сгорбившись над картой, и что-то рассчитывал, время от времени сверяясь по приборам.

Шоун спросил Крейна, уверен ли тот, что они прибыли на место, и Крейн ответил утвердительно. Оба устали – от базы Ванденберг их отделял уже целый день пути, целый день, прошедший в поисках последнего спутника из серии «Скуп»[1]. В общем-то о спутниках этой серии они почти ничего не знали, разве только то, что секретные спутники «Скуп» запускаются для исследования верхних слоев атмосферы, а затем возвращаются на Землю. Задача Шоуна с Крейном состояла в том, чтобы разыскивать спутники после их приземления. Для облегчения поиска на спутниках устанавливали радиомаяки – «пищалки», которые автоматически включались, когда «Скуп» снижался до восьми километров.

Вот почему в фургоне было столько радиопеленгационной аппаратуры. По существу, он сам себя и выводил к цели. На военном языке это называлось «одноагрегатная триангуляция» – способ очень эффективный, хотя и медленный. Методика была простая: фургон останавливался, Шоун с Крейном определяли свое местонахождение и записывали силу и направление радиосигнала спутника. Потом проезжали километров тридцать, выбрав наиболее вероятное направление, опять останавливались и определяли новые координаты. Таким образом, раз за разом на карте появлялась россыпь триангуляционных точек, и фургон зигзагами приближался к спутнику, останавливаясь через каждые тридцать километров для коррекции возможных ошибок. Все это, конечно, получалось медленнее, чем с двумя фургонами, зато безопаснее: командование считало, что появление двух фургонов в одном и том же районе скорее привлечет к себе внимание.

Битых шесть часов они подбирались к очередному спутнику. И наконец они почти у цели…

Крейн нервно постучал карандашом по карте и назвал поселок у подножия холма: Пидмонт, штат Аризона. Жителей – сорок восемь человек. Они еще посмеялись над этим, хотя оба и ощущали смутное беспокойство. РТП – расчетная точка приземления, которую им сообщили на базе, – лежала в двадцати километрах к северу от Пидмонта. Рассчитали РТП в Ванденберге по данным радиолокационных наблюдений и 1410 проекциям траектории, вычисленным ЭВМ. Как правило, ошибка в определении РТП не превышала сотни метров.

Однако с радиопеленгатором не поспоришь. А он засек «пищалку» в самом центре поселка. Шоун высказал предположение, что кто-нибудь из местных мог заметить снижающийся спутник – он же раскалился до свечения, – разыскал его и притащил в Пидмонт. Это звучало правдоподобно. Но житель Пидмонта, наткнувшийся на тепленький, только что из космоса спутник, кому-нибудь да разболтал бы про такое дело: газетчикам, полиции, НАСА, военным – ну хоть кому-нибудь…

А на базе ничего не слышали.

Шоун вылез из фургона, за ним выбрался Крейн, поеживаясь на морозе. Теперь они оба смотрели на поселок – тот лежал перед ними притихший, без огонька. Шоун обратил внимание, что света нет ни на бензоколонке, ни в мотеле. А ведь ни колонок, ни мотелей больше не было на многие километры вокруг.

И тут Шоун заметил птиц.

При свете полной луны он видел их совершенно ясно – огромные птицы величаво парили над поселком, черные силуэты пересекали лунный диск. Лейтенант удивился, почему он не заметил их раньше, и спросил Крейна, что это за птицы. Крейн ответил, что не имеет ни малейшего представления, и добавил в шутку:

– Может, стервятники?..

– Между прочим, похоже, – сказал Шоун.

Крейн нервно рассмеялся, выпустив клуб пара:

– Но что им тут делать, стервятникам? Они же слетаются только на падаль…

Шоун зажег сигарету, прикрыв зажигалку ладонями, чтобы ветерок не загасил пламя. Он помолчал, посмотрел еще раз вниз на дома, на силуэт поселка. Потом еще раз оглядел Пидмонт в бинокль и снова не обнаружил никаких признаков жизни, никакого движения.

В конце концов он опустил бинокль и бросил сигарету на свежий снег – она зашипела и погасла. Повернулся к Крейну и сказал:

– Поедем посмотрим…

Глава 2. База Ванденберг.

В пятистах километрах от Пидмонта, в большой квадратной комнате без окон, где был расположен Центр управления программой «Скуп», лейтенант Эдгар Камроу сидел, водрузив ноги на стол, и лениво перебирал вырезки из научных журналов. Камроу был сегодня ночным дежурным офицером: дежурить ночью ему выпадало раз в месяц, и в его обязанности входило управление действиями сокращенного ночного расчета в составе двенадцати человек. Сегодня расчет контролировал передвижения фургона под кодовым наименованием «Капер-1», который колесил по аризонской пустыне, и поддерживал с ним радиосвязь.

Дежурить Камроу не любил. Серую комнату освещали лампы дневного света; обстановка была убого утилитарной и очень раздражала его. Обычно он приходил в Центр управления только во время запусков – тогда атмосфера здесь бывала совершенно иной: комнату заполняли озабоченные специалисты, все были заняты своим делом, выполняя часть единой сложной задачи, все жили тем особым сдержанным ожиданием, какое предшествует любому запуску в космос.

А по ночам было нудно. По ночам никогда ничего не случалось, и Камроу использовал эти часы для чтения специальной литературы. По профессии он был физиолог, специалист по сердечно-сосудистой системе и особо интересовался влиянием на организм перегрузок при больших ускорениях. Сегодня он решил просмотреть статью под названием «Стехиометрия содержания кислорода и диффузионных градиентов при увеличении газовых напряжений в артериях». Читалась статья трудно и показалась малоинтересной. Поэтому он охотно оторвался от журнала, едва над головой ожил динамик радиосвязи с Шоуном и Крейном.

– «Капер-1» вызывает Основную, – послышался голос Шоуна, – «Капер-1» вызывает Основную. Как меня слышите? Прием…

Камроу, повеселевший, отвечал, что слышит хорошо.

– Въезжаем в поселок Пидмонт. Спутник где-то здесь…

– Хорошо, «Капер-1». Не выключайте рацию.

– Вас понял…

Все это в точности соответствовало правилам обнаружения спутников, изложенным в наставлении по программе «Скуп». Наставление – гроссбух в мягкой серой обложке – лежало на углу стола, у Камроу под рукой. Ему было известно, что все переговоры фургона с базой записываются на пленку и впоследствии станут частью постоянного архива «Скуп»; правда, он никак не мог понять, зачем все это нужно. Казалось, дело проще простого: фургон выезжал, обнаруживая спутник, забирал его и возвращался…

Камроу пожал плечами и снова взялся за статью о газовых напряжениях, слушая Шоуна в полслуха:

– Мы в поселке. Проехали бензоколонку и мотель. Вокруг все тихо. Никаких признаков жизни. Сигналы спутника становятся сильнее. Впереди церковь. Она не освещена, и никого по-прежнему не видно…

Камроу положил журнал на стол. В голосе Шоуна, несомненно, слышалось какое-то волнение. В другой раз Камроу, может, и рассмеялся бы при мысли, что два здоровых парня дрожат со страху, въезжая в сонный поселочек среди пустыни. Но Шоуна он знал лично; чем-чем, а избытком воображения Роджер не страдал. Шоун мог уснуть в кино на фильме ужасов. Такой уж он был человек.

И Камроу начал вслушиваться. Сквозь потрескивание помех до него доносился шум мотора. И негромкий диалог в фургоне:

Шоун. Уж слишком тут все спокойно…

Крейн. Так точно, сэр.

Пауза.

Крейн. Сэр!..

Шоун. Да?

Крейн. Вы видели?

Шоун. Что?

Крейн. Вон там, на тротуаре. Вроде человек лежит…

Шоун. Вам, наверно, померещилось…

Снова пауза – и тут Камроу услышал, как фургон, взвизгнув тормозами, остановился.

Шоун. Господи боже!..

Крейн. Еще один, сэр.

Шоун. Как будто мертвый…

Крейн. Может, мне…

Шоун. Отставить! Из фургона не выходить!

Голос его стал громче и официальнее – он послал в эфир вызов.

– «Капер-1» вызывает Основную. Прием…

Камроу поднял микрофон.

– Основная слушает. Что там у вас?

– Сэр, мы видим тела. Много тел. По-видимому, мертвецы…

– Вы уверены в этом, «Капер-1»?

– Черт возьми, – сказал Шоун. – Конечно, уверены…

– Продолжайте поиск спутника, «Капер-1», – ответил Камроу как можно мягче.

Отдав приказание, он окинул комнату взглядом. Двенадцать человек из дежурного расчета смотрели на него невидящими глазами – они слушали передачу.

Мотор фургона взревел.

Камроу сбросил ноги со стола и нажал на пульте красную кнопку «Режим». Теперь Центр управления был надежно изолирован от всех других помещений. Без разрешения Камроу никто не смог бы ни войти, ни выйти.

Затем он снял телефонную трубку.

– Дайте майора Мэнчика. М-Э-Н-Ч-И-К-А. Да, разговор служебный. Жду…

Мэнчик был старшим дежурным офицером на текущий месяц – именно на нем лежала вся полнота ответственности за выполнение программы «Скуп».

В ожидании вызова Камроу прижал трубку плечом и зажег сигарету. Из динамика доносился голос Шоуна:

– Вам тоже кажется, что они мертвые, Крейн?

Крейн. Так точно, сэр. Померли, видать, легко, но уж померли – это как пить дать…

Шоун. Вроде бы и на мертвецов не похожи. Чего-то не хватает. Что-то здесь не то… Смотрите, вон еще – везде лежат. Сколько их!..

Крейн. Будто шли, шли и упали. Оступились – и замертво…

Шоун. И на дороге и на тротуарах… Снова пауза – и голос Крейна:

– Сэр!..

Шоун. Господи боже!..

Крейн. Видите? Мужчина в белой рубахе – вон там пересекает дорогу…

Шоун. Вижу.

Крейн. Перешагивает прямо через трупы, вроде как…

Шоун. Идет сюда.

Крейн. Послушайте, сэр, извините, конечно, но, по-моему, лучше бы нам убра…

Крейна прервал на полуслове пронзительный крик, и следом донесся треск. На этом передача оборвалась, и восстановить связь с фургоном «Капер-1» Центр управления на базе Ванденберг так и не смог.

Глава 3. Кризис.

Рассказывают, что, когда Гладстону доложили о смерти «китайца» Гордона[2] в Египте, премьер пробормотал раздраженно, что британский генерал мог бы выбрать для своей смерти и более удобное время: смерть Гордона породила в правительстве Гладстона разброд и вызвала кризис. Какой-то подчиненный заметил, что здесь имеет место уникальное стечение обстоятельств и предвидеть это никак нельзя, на что Гладстон сердито ответил:

– А, все кризисы одинаковы…

Он, конечно, имел в виду кризисы политические. Научных кризисов в 1885 году не было и в помине; впрочем, их не было и на протяжении последующих почти сорока лет. Зато потом разразились восемь кризисов первостепенной важности, и два из них получили широкую огласку. Интересно, что оба эти кризиса, связанные с открытием атомной энергии и выходом в космос, затрагивали химию и физику, но не биологию.

В сущности, того и следовало ожидать. Физика первой из естественных наук стала полностью современной и насквозь математизированной. Затем математизировалась и химия, биология же оставалась дефективным ребенком, сильно отставшим от своих сверстников. Ведь еще во времена Ньютона и Галилея люди знали о Луне и других небесных телах больше, чем о собственном теле.

Так было вплоть до конца 40-х годов нашего века. Лишь после войны под влиянием открытия антибиотиков в биологических исследованиях началась новая эра. Внезапно биологи обрели как моральную, так и материальную поддержку, и поток открытий не заставил себя ждать: транквилизаторы, стероидные гормоны, иммунохимия, генетический код. К 1953 году была произведена первая пересадка почки, а к 1958-му – испытаны первые противозачаточные таблетки. Вскоре биология оказалась самой быстрорастущей отраслью науки: биологические познания за десять лет буквально удвоились. Дальновидные исследователи уже всерьез поговаривали об изменении генов, управлении эволюцией и контроле над психикой; десятилетием раньше подобные идеи считались чисто умозрительными, чтобы не сказать сумасбродными.

Но биологического кризиса еще ни разу не случалось. Штамм «Андромеда» дал толчок первому.

Согласно Льюису Борнхайму, кризис есть ситуация, при которой совокупность обстоятельств, ранее вполне приемлемая, вдруг, с появлением какого-то нового фактора, становится совершенно неприемлемой, причем почти безразлично, является ли новый фактор политическим, экономическим или научным: смерть национального героя, колебания цен, новое техническое открытие – любое обстоятельство может явиться толчком для дальнейших событий. В этом смысле Гладстон был прав – все кризисы одинаковы.

Известный ученый Альфред Покран посвятил кризисам специальную работу («Культура, кризисы и перемены») и пришел к интересным выводам. Во-первых, он отмечает, что любой кризис зарождается задолго до того, как фактически разразится. Например, Эйнштейн опубликовал основные положения теории относительности в 1905—1915 годах, то есть за сорок лет до того, как его труды привели в конечном счете к началу новой эпохи и возникновению кризиса.

Покран также отмечает, что в каждом кризисе замешано множество отдельных личностей и характеров и все они неповторимы:

«Трудно представить себе Александра Македонского перед Рубиконом или Эйзенхауэра на поле Ватерлоо; столь же трудно представить себе Дарвина, пишущего письмо Рузвельту о потенциальных опасностях, связанных с атомной бомбой. Кризис творится людьми, которые вступают в него со всеми своими предрассудками, пристрастиями и предубеждениями. Кризис есть сумма промахов, недоумений и интуитивных озарений, совокупность замеченных и незамеченных факторов. В то же время за неповторимостью любого кризиса скрывается поразительное их сходство друг с другом. Характерная особенность всех без исключения кризисов – их предвидимость в ретроспективе. Кажется, будто им присуща некая неизбежность, будто они предопределены свыше. И хоть это замечание и не относится ко всем кризисам, оно справедливо по отношению к столь значительному их числу, что закаленнейший из историков может стать циником и мизантропом…».

В свете рассуждений Покрана немалый интерес вызывают биографии и характеры тех, кто был вовлечен в историю со штаммом «Андромеда». До «Андромеды» кризисов в биологической науке не было, и первые американцы, столкнувшиеся лицом к лицу с фактами, не были подготовлены к тому, чтобы мыслить приличествующими случаю категориями. Шоун и Крейн были люди способные, но не глубокие, а Эдгар Камроу, дежурный офицер на базе Ванденберг, хотя и был ученым, но тоже оказался неподготовленным и ощутил только раздражение от того, что какая-то непонятная история испортила спокойный вечер.

В соответствии с инструкцией Камроу вызвал своего непосредственного начальника майора Артура Мэнчика, и тут-то вся история приняла другой оборот. Ибо Мэнчик был вполне подготовлен и даже предрасположен к тому, чтобы иметь дело с кризисом самого большого масштаба.

Однако это еще не значит, что он сразу же распознал кризис как таковой.

С лица майора Мэнчика еще не стерлись следы сна; сидя на краешке стола Камроу, он слушал передачу из фургона в магнитофонной записи. Когда запись кончилась, он сказал:

– Чертовщина какая-то.

И прокрутил все сначала. Пока слушал, успел набить трубку, примять табак и прикурить.

Инженер Артур Мэнчик был немногословным человеком плотной комплекции; транзиторная гипертония грозила вот-вот прекратить его дальнейшее продвижение по армейской служебной лестнице. Много раз ему советовали согнать вес, да только он никак не мог собраться. Он даже подумывал, не бросить ли военную службу и не поступить ли куда-нибудь на частное предприятие, где никто не станет допытываться, какой у сотрудников вес и кровяное давление.

В Ванденберг Мэнчик прибыл из научно-исследовательского института ВВС «Райт Паттерсон» в Огайо. Там он возглавлял эксперименты по отработке методов приземления космических аппаратов – он ставил себе задачей найти оптимальную форму спускаемого аппарата, одинаково безопасную при спуске на сушу и на воду. Мэнчику удалось разработать три многообещающих варианта; его успех был отмечен повышением в должности и переводом в Ванденберг.

И здесь он оказался в ненавистной ему роли администратора. Люди ему наскучили, хитрости управления подчиненными и причуды их характеров не занимали его нисколько. Нередко ему хотелось вернуться к своим аэродинамическим трубам, в институт. Особенно в те ночи, когда его стаскивали с постели, чтобы срочно решить какой-нибудь идиотский вопрос.

Сегодня он был раздражен и взвинчен. И, как всегда, реагировал на подобное состояние по-своему; стал нарочито медлительным, ходил медленно, думал медленно, работал со скучной, обстоятельной неторопливостью. В том и был секрет его успеха. Когда все вокруг шалели от возбуждения, Мэнчик, казалось, терял последний интерес к происходящему, чуть ли не начинал дремать. Таким хитроумным способом он умудрялся сохранять ясность мысли и объективность суждений.

И теперь, слушая запись во второй раз, он только вздыхал да посасывал трубку.

– Насколько я понимаю, нарушение связи исключено?

Камроу кивнул.

– Мы у себя проверили все системы. Несущую частоту их рации мы принимаем и сейчас…

Он включил приемник, и комнату наполнило шипение помех.

– Знакомы вы с методом звукопросеивания? – спросил Камроу.

– Смутно, – ответил Мэнчик, подавляя зевоту. В действительности он сам разработал метод звукопросеивания года три назад. Этот метод позволяет при помощи счетно-решающего устройства отыскать иголку в стоге сена – машине задается соответствующая программа, и она вылавливает из слитных, беспорядочных шумов определенные отклонения от среднего уровня. Можно, например, записать гомон общего разговора на приеме в посольстве, а потом, пропустив запись через ЭВМ, выделить один-единственный голос.

Метод звукопросеивания применяется для различных разведывательных целей.

– Ну, так вот, – сказал Камроу, – после того как передача оборвалась, мы принимаем только несущую частоту с шумами помех, какие вы сейчас слышите. Попытаемся теперь выделить из них что-нибудь вразумительное, пропустив частоту через просеиватель и подключив осциллограф…

В углу комнаты светился экран осциллографа, и на нем плясала белая ломаная линия – суммарный уровень шумов.

– Теперь, – сказал Камроу, – включаю ЭВМ. Вот…

Он нажал кнопку на панели, и характер линии на экране тотчас же изменился. Кривая стала спокойнее и равномернее, приобрела ритмичный, пульсирующий характер.

– Так, – произнес Мэнчик. Он сразу расшифровал для себя эту кривую, понял ее значение. Мозг его был уже занят другим, перебирал возможности, взвешивал варианты…

– Даю звук, – предупредил Камроу.

Он нажал другую кнопку, и в комнате зазвучал «просеянный» сигнал – равномерный скрежет с повторявшимися время от времени резкими щелчками.

Мэнчик кивнул:

– Двигатель. Работает на холостых. С детонацией…

– Так точно, сэр. Видимо, рация в фургоне не выключена, и мотор продолжает работать. Именно это мы и слышим, когда сняты помехи…

– Хорошо, – сказал Мэнчик.

Трубка его погасла. Он пососал ее, зажег снова, вынул изо рта, снял с языка табачную крошку.

– Нужно еще доказать… – произнес он тихо, ни к кому не обращаясь.

Но как доказать? И что откроется? И какие будут последствия?..

– Что доказать, сэр?..

Мэнчик словно не слышал вопроса.

– У нас на базе есть «Скевенджер»?

– Не знаю, сэр. Но если нет, можно затребовать с базы Эдвардс…

– Затребуйте.

Мэнчик встал. Решение было принято, и он опять почувствовал усталость. Ночь предстояла трудная: непрестанные звонки, раздраженные телефонистки, скверная слышимость и недоуменные вопросы на другом конце провода…

– Потребуется облет поселка, – сказал он. – Все заснять на пленку. Все кассеты доставить прямо сюда. Объявить тревогу по лабораториям…

Кроме того, он приказал Камроу вызвать технических специалистов, в частности Джеггерса. Джеггерс был неженка и кривляка, и Мэнчик его недолюбливал, но знал – Джеггерс хороший специалист. А сегодня понадобятся только хорошие специалисты.

* * *

В 23 часа 07 минут Сэмюэл Уилсон, по прозвищу Стрелок, летел над пустыней Мохаве со скоростью 1000 километров в час. Впереди и выше шли ведущие реактивные самолеты-близнецы; выхлопные сопла двигателей зловеще полыхали в черном небе. Ведущие выглядели неуклюже, словно беременные: под крыльями и фюзеляжем у них висели осветительные бомбы.

Самолет Уилсона был другой – гладкий, длинный, черный. «Скевенджер» – их во всем мире было семь – разведывательный вариант модели «Х-18», реактивный самолет среднего радиуса действия, полностью оборудованный как для дневной, так и для ночной разведки. Под крыльями у него были подвешены две 16-миллиметровые камеры: одна – для съемки в видимой части спектра, вторая – для спектрозонального фотографирования. Кроме того, он был оснащен инфракрасной камерой «Хоманс» и обычной электронной и радиолокационной аппаратурой. Все пленки и пластинки, разумеется, обрабатывались автоматически еще в полете и были готовы для просмотра немедленно по возвращении на базу.

Техническое оснащение «Скевенджеров» позволяло им добиваться почти невозможного. Они могли заснять очертания города при полной светомаскировке и наблюдать за движением отдельных автомашин с высоты 2500 метров. Могли обнаружить подводную лодку на глубине пятьдесят-шестьдесят метров. Могли засечь положение мин в гавани по деформации движения волн и даже получить точные фотоснимки заводов через четыре часа после прекращения там всякой работы, фиксируя остаточное тепловое излучение зданий.

Вот почему «Скевенджер» как нельзя лучше подходил для полета над Пидмонтом глубокой ночью.

Уилсон тщательно проверил оборудование, пробежав пальцами по кнопкам и тумблерам и следя за перемигивающимися зелеными огоньками, которые подтверждали, что все системы исправны.

В наушниках затрещало. Послышался ленивый голос ведущего:

– Подходим к поселку, Стрелок. Видишь его?

Он, сколько мог, подался вперед в своей тесной кабине. Летели они довольно низко, и сначала ничего не было видно, кроме мелькания снега, песка и ветвей юкка. Затем впереди в лунном свете появились очертания домов.

– Вас понял. Вижу.

– Ладно, Стрелок. Дай нам уйти подальше…

Он отстал, увеличив дистанцию между собой и ведущими до одного километра. Они перестраивались в пеленг, чтобы обеспечить визуальную съемку объекта с помощью осветительных бомб. Собственно, необходимости в прямом видении не было – «Скевенджер» мог бы обойтись и без него. Но база Ванденберг требовала собрать всю информацию о поселке, какая только возможна…

Ведущие разошлись в стороны и легли на курсы, параллельные оси улицы.

– Стрелок, ты готов?

Уилсон осторожно накрыл пальцами кнопки камер. Четыре кнопки – четыре пальца, словно на клавишах рояля.

– Готов.

– Заходим…

Ведущие плавно нырнули вниз, к самому поселку. Теперь они шли далеко друг от друга, и, казалось, до земли оставались считанные метры, когда они сбросили бомбы. При ударе о землю каждая бомба выбросила вверх ослепительно белый шар, и поселок залило неестественно ярким светом, отразившимся от дюралевых тел самолетов.

Ведущие, выполнив свою задачу, взмыли вверх, но Стрелок уже не видел их. Все его внимание, помыслы и чувства сосредоточились на одном – на поселке Пидмонт…

– Цель твоя, Стрелок.

Уилсон не ответил. Он отдал ручку от себя, выпустил закрылки, и самолет мучительно задрожал, падая камнем вниз. Свет заливал песок на сотни метров вокруг. Уилсон нажал на кнопки и скорее ощутил, чем услышал вибрирующий стрекот камер. Падение продолжалось один бесконечный миг, затем он рванул ручку на себя, самолет словно уцепился за воздух, подтянулся и полез в небо. Взгляд Уилсона скользнул вдоль улицы и запечатлел тела, тела повсюду, распростертые на мостовой…

– Ну и ну, – сказал он.

А потом он снова был наверху и все набирал высоту, одновременно разворачивая машину по широкой дуге, чтобы начать второй заход, и стараясь не думать о том, что видел. Одно из первейших правил воздушной разведки – «снимай побольше, размышляй поменьше»; оценивать, анализировать в обязанности пилота не входит. Это дело специалистов, – летчики, которые слишком интересуются тем, что снимают, обязательно попадают в беду. Чаще всего – гробятся.

Когда самолет вышел на повторный заход, Уилсон старался вовсе не смотреть на землю. Но все же не удержался и взглянул – и опять увидел тела. Фосфорные бомбы уже догорали, внизу стало тусклее и мрачнее. Но тела на улице лежали по-прежнему, они ему не померещились.

– Ну и ну, – повторил он опять. – Вот чертовщина…

* * *

Надпись на двери гласила: «Просмотровая Эпсилон». Чуть пониже, красными буквами: «Вход по специальным пропускам». За дверью была комната вроде как для инструктажа, только получше оборудованная: экран во всю стену, перед ним – с десяток железных стульев из гнутых труб с кожаными сиденьями, а у противоположной стены – проектор.

Когда Мэнчик и Камроу вошли, Джеггерс уже поджидал их у экрана. Этот невысокий человечек с упругой походкой и энергичным, довольно выразительным лицом отнюдь не принадлежал к числу любимцев базы и тем не менее заслуженно считался мастером дешифровки аэрофотоснимков. Ему доставляло истинное наслаждение разгадывать разного рода маленькие загадки, он был будто создан для такой работы.

Мэнчик с Камроу уселись перед экраном.

– Ну так вот, – сказал Джеггерс, потирая руки, – давайте прямо к делу. Кажется, сегодня у нас есть для вас кое-что интересное… – Он подал знак оператору, застывшему у проектора:

– Первую картинку!..

Свет в комнате погас, в проекторе что-то щелкнуло, и на экране возник поселочек среди пустыни, снятый сверху.

– Снимок не совсем обычный, – пояснил Джеггерс. – Из архивов. Сделан два месяца назад с нашего разведывательного спутника «Янос-12». Высота – вы, наверное, помните – 299 километров. Качество снимка превосходное. Не можем только прочитать номерные знаки у автомобилей, но работаем в этом направлении. К будущему году, вероятно, сможем…

Мэнчик поерзал на стуле, но ничего не сказал.

– На экране поселок Пидмонт, штат Аризона, – продолжал Джеггерс. – Жителей – сорок восемь человек. Поселок как поселок, ничего особенного, даже с трехсоткилометровой высоты. Вот магазин. Бензоколонка – обратиге внимание, как отчетливо читаются буквы на рекламной надписи, – и почта. Вот – мотель. Остальное – частные дома. А это церковь… Давайте следующую картинку.

Еще щелчок. На этот раз изображение было темнее, с красноватым оттенком, явно тоже снимок поселка сверху. Контуры зданий казались очень темными.

– Теперь начнем с инфракрасных снимков, сделанных «Скевенджсром». На инфракрасной пленке, как вам известно, изображение получается под воздействием тепловых, а не световых лучей. Теплые предметы получаются на пленке светлыми, холодные – темными. Вот, взгляните, здания совсем темные, потому что они холоднее земли. С наступлением ночи здания отдают тепло быстрее…

– А эти белые пятна? – спросил Камроу.

На экране виднелось сорок или пятьдесят белых точек и полосок.

– Это люди, – сказал Джеггерс. – Одни внутри домов, другие на улице. Мы насчитали пятьдесят. В отдельных случаях – вот здесь, например, – ясно видны четыре конечности и голова. А вот этот распластался прямо на мостовой.

Он закурил сигарету и указал на белый прямоугольник.

– Здесь, по-видимому, автомобиль. Обратите внимание: с одного конца яркое свечение. Значит, мотор все еще работает, все еще сильно разогрет…

– Фургон, – сказал Камроу. Мэнчик кивнул.

– Теперь вопрос, – сказал Джеггерс, – все ли люди мертвы? Уверенности на этот счет у нас нет. Температура тел не одинакова. Сорок семь из них относительно холодные – значит, смерть наступила некоторое время назад. Три тела теплее. Два из них в машине…

– Наши, – заметил Камроу. – А третий?..

– С третьим посложнее. Вот он, на улице, то ли стоит, то ли лежит, свернувшись клубком. Заметьте, пятно совершенно белое, то есть тело достаточно теплое. Мы определили температуру – около тридцати пяти. Конечно, это немного ниже нормы, но такое понижение температуры кожных покровов может быть связано с сужением периферических сосудов. Ночи в пустыне холодные… Следующий диапозитив!..

На экране появилась еще одна картинка. Мэнчик посмотрел на пятно и нахмурился:

– Оно передвинулось!

– Так точно. Снимок сделан при втором заходе. Пятно переместилось метров на двадцать… Еще картинку!..

Новое изображение.

– Опять передвинулось!

– Именно. Еще на пять-десять метров.

– Значит, кто-то там внизу живой?

– Таков предварительный вывод, – ответил Джеггерс.

Мэнчик прокашлялся, – То есть это ваше мнение?

– Так точно, сэр. Это наше мнение.

– Что один человек остался в живых и разгуливает среди трупов?

Джеггерс пожал плечами и легонько постучал по экрану.

– Трудно истолковать эти данные как-нибудь иначе, да и…

Вошел солдат с тремя круглыми металлическими коробками в руках.

– У нас есть еще пленки прямой съемки, сэр…

– Прокрутить, – приказал Мэнчик.

Оператор вставил пленку в проектор. Секундой позже в комнату впустили лейтенанта Уилсона.

– Эти пленки я еще не просматривал, – заявил Джеггерс. – Пожалуй, лучше попросим летчика прокомментировать их…

Мэнчик кивнул и бросил взгляд на Уилсона; тот вытянулся и, нервно вытерев ладони о брюки, прошел вперед. Встал у экрана, обернулся и начал монотонно, деревянным голосом:

– Сэр, я прошел над целью сегодня вечером, между 23.08 и 23.13. Сделал два захода, первый с востока, затем с запада. Средняя скорость при съемке – триста сорок километров в час. Высота по скорректированному альтиметру двести сорок метров…

– Постой-ка, сынок, – Мэнчик поднял руку, – ты не на допросе. Рассказывай спокойнее, не торопись…

Уилсон кивнул и сглотнул слюну. Свет в комнате погас, застрекотал проектор. На экране появился поселок, залитый ярким белым сиянием осветительных бомб; эти кадры были сняты с малой высоты.

– Первый заход, – сказал Уилсон. – С востока на запад в 23.08. Снято камерой левого крыла со скоростью 96 кадров в секунду. Прямо по курсу улица…

Он запнулся. Явственно видны были тела. И фургон, стоящий на улице, – антенна на крыше все еще медленно вращалась. Когда самолет прошел прямо над фургоном, они заметили шофера, привалившегося к рулю.

– Превосходное качество изображения, – заметил Джеггерс. – Мелкозернистая пленка обладает поразительной разрешающей способностью…

– Уилсон докладывает о своем полете, – напомнил Мэнчик.

– Так точно, сэр, – отозвался Уилсон, чуть поперхнувшись, и вновь уставился на экран. – Я как раз проходил над целью и тут увидел убитых, всех вот этих… Мне тогда показалось, что их человек семьдесят пять…

Голос у него был напряженно тихий.

Изображение на экране исчезло, мелькнули какие-то цифры, потом опять возник поселок.

– Начинаю второй заход, – сказал Уилсон. – Осветительные бомбы уже догорают, и все-таки можно видеть…

– Остановите кадр, – приказал Мэнчик.

Оператор повиновался – изображение на экране застыло. Прямая улица, и на ней тела.

– Прокрутите назад.

Фильм пошел в обратную сторону, будто самолет удалялся от улицы.

– Стоп! Вот он!..

Кадр снова застыл. Мэнчик поднялся, подошел поближе к экрану и пригляделся.

– Посмотрите-ка, – он указал на человека в белой рубахе до колен. Тот стоял и смотрел вверх, на самолет. Старик с морщинистым лицом и широко раскрытыми глазами. – Что вы на это скажете?..

Джеггерс тоже подошел поближе. Сдвинул брови.

– Прокрутите ролик чуточку вперед…

Изображение ожило, и они отчетливо увидели, как человек повернул голову, провожая глазами пролетавший самолет.

– Теперь назад…

Фильм пошел назад. Джеггерс усмехнулся:

– Похоже, что он жив, сэр…

– Вот именно, – резко сказал Мэнчик. – Несомненно жив…

Он встал и пошел к двери. На пороге приостановился и сообщил, что на базе объявляется чрезвычайное положение, всему персоналу надлежит оставаться на своих местах до особого распоряжения, всякие телефонные разговоры и другие контакты с внешним миром прекращены, а все только что увиденное на экране объявляется секретным.

Выйдя в коридор, он зашагал к Центру управления. Камроу последовал за ним.

– Позвоните генералу Уилеру, – распорядился Мэнчик, – и передайте ему, что я ввел чрезвычайное положение, не ожидая санкции, и прошу его немедленно прибыть на базу…

По уставу объявлять чрезвычайное положение имел право только командир базы.

– Может, лучше вам самому доложить? – спросил Камроу.

– У меня других забот хватает, – отрезал Мэнчик.

Глава 4. Тревога.

Артур Мэнчик вошел в маленькую звуконепроницаемую кабину и сел за столик у телефона. Он точно знал, что собирается предпринять, – правда, еще не понял до конца, зачем.

Как один из старших офицеров, ведающих программой «Скуп», Мэнчик с год назад был ознакомлен с программой «Лесной пожар». Пояснения им давал тогда коренастый человек с сухой и точной манерой речи – профессор какого-то университета. Подробности Мэнчик позабыл, помнил только, что где-то находится какая-то лаборатория и группа из пяти ученых, которых можно вызвать туда по тревоге. Задача группы – исследование внеземных форм жизни в случае, если они будут занесены американскими космическими аппаратами, вернувшимися на Землю.

Имена этих пяти Мэнчику не называли, но он знал, что для их вызова есть специальный прямой провод министерства обороны. Подключиться к прямому проводу можно, набрав определенный условный номер в двоичном исчислении. Он полез в карман за бумажником, порылся там и вытащил карточку, которую передал ему тогда профессор:

В случае пожара оповестить подразделение 87 Звонить только при чрезвычайных обстоятельствах Он уставился на карточку и задумался: что же произойдет, когда он наберет двоичный эквивалент числа 87? С кем ему придется говорить? Или кто-нибудь ему позвонит? А может, будут проверять, уточнять, докладывать высшему начальству?

Он протер глаза, взглянул на карточку еще раз и пожал плечами. Так или иначе, сейчас он все узнает. Вырвал листок из блокнота, лежавшего рядом с телефоном, и принялся писать цифры.

Основа двоичной системы исчисления – 2, возведенное в какую-либо степень. Два в нулевой степени – единица, два в первой – два, два в квадрате – четыре, и так далее.

Мэнчик обратился к двоичному коду, предназначенному для ЭВМ, которые пользуются этим простейшим языком: «Включено» – «Выключено», «Да» – «Нет». Один математик сострил как-то, что двоичные числа – это способ счета, придуманный людьми, у которых на каждой руке всего по одному пальцу. А по существу это перевод обычных чисел, выраженных в десятичной системе с помощью девяти значащих цифр, в систему, имеющую всего две цифры: 1 и 0.

Мэнчик закончил пересчет, посмотрел на выписанные им цифры и проставил черточки: 1-010-111. Вполне правдоподобный телефонный номер. Он снял трубку и набрал этот номер.

Часы показывали ровно полночь.

ДЕНЬ ВТОРОЙ. ПИДМОНТ.

Глава 5. Ночь и утро.

Все было в полной готовности. Кабели, шифровальные устройства, телетайпы дремали в ожидании долгих два года. Но достаточно было одного звонка Мэнчика – и машина пришла в движение.

Когда он кончил набирать номер, послышалось несколько щелчков, затем низкий жужжащий звук, означавший, как он знал, что вызов переключен на одну из линий шифрованной связи. Через несколько секунд жужжание прекратилось, и раздался голос:

– Разговор записывается на пленку. Назовите вашу фамилию, изложите сообщение и повесьте трубку.

– Докладывает майор Мэнчик, база ВВС Ванденберг, Центр управления программой «Скуп». Считаю необходимым объявить тревогу по режиму «Лесной пожар». Располагаю данными визуальных наблюдений, подтверждающими чрезвычайное происшествие. База по соображениям безопасности изолирована…

Он говорил, а самому ему все это представлялось просто невероятным. Даже магнитофонная лента – и та ему не поверит. Он еще долго сидел с трубкой в руке, почему-то ожидая ответа. Но ответа не было, лишь щелчок, оповестивший, что линия автоматически отключилась. Трубка безмолвствовала, он положил ее на рычаг и вздохнул. Он сделал все, как положено, но не получил ни малейшего удовлетворения.

Мэнчик полагал, что в самые ближайшие минуты его вызовут из Вашингтона, что в ближайшие часы звонки посыплются один за другим, и не отходил от телефона. Но никаких звонков не было; не мог же он знать, что дал толчок автоматическому процессу, независимому от человека. Раз объявленная, тревога по программе «Лесной пожар» протекала строго по плану, и отменить ее можно было не ранее чем через двенадцать часов.

Не прошло и десяти минут, как станции шифрованной связи особой секретности приняли следующее сообщение:

Включено совершенно секретно код CBW 9/9/234/435/6778/900 координаты дельта 8997 следует текст объявлена тревога режиму лесной пожар повторяем объявлена тревога лесной пожар компетенция НАСА – медслужба армии – совет нацбезопасности режим вступает в действие немедленно дополнительные указания прессе не сообщать возможно применение директивы 7-12 состояние тревоги до особого распоряжения конец.

Сообщение это передавалось автоматически. Все до строчки, включая указания относительно прессы и возможного применения директивы 7-12, было предусмотрено заранее, и теперь, после звонка Мэнчика, начало проводиться в жизнь.

Через пять минут последовала еще одна телеграмма, в которой были названы члены группы «Лесной пожар»:

Включено совершенно секретно код CBW 9/9/234/435/6778/900 следует текст следующие американские граждане мужского пола переводятся на положение зет каппа допуск совершенно секретным работам подтверждается фамилии следуют стоун джереми ливитт питер бертон чарлз кристиансенкрик оставить данную строку вычеркнуть читать керк кристиан холл марк перечисленные лица переводятся на положение зет каппа до особого распоряжения конец.

Предполагалось, что эта телеграмма также имеет совершенно служебный характер; назначение ее было – назвать фамилии пяти лиц, переводимых на положение «зет каппа» – кодовое наименование особого допуска. Но, к несчастью, машина не правильно напечатала одно из имен и затем не передала все сообщение повторно. (Если телетайп на секретной линии связи допускал ошибку, все сообщение полагалось передать заново либо перечитать на ЭВМ, чтобы установить, каков же его точный смысл.) Поэтому телеграмма вызвала сомнение в ее достоверности. В Вашингтоне и кое-где еще пригласили специалистов по ЭВМ для подтверждения правильности сообщения методом так называемого обратного прослеживания. Вашингтонский специалист высказал на этот счет серьезные опасения, поскольку телетайп допустил еще и другие мелкие ошибки. И привело все это к тому, что допуски получили лишь первые двое по списку, а остальные – нет, впредь до надлежащего подтверждения.

* * *

Элисон Стоун устала. В доме на склоне холма, откуда открывалась панорама Стэнфордского университетского городка, она и ее муж, профессор бактериологии, принимали сегодня гостей – пятнадцать супружеских пар, и все засиделись допоздна. Миссис Стоун была раздосадована: она выросла в официальном Вашингтоне, где вторая чашка кофе, предложенная подчеркнуто без коньяка, воспринималась гостями как сигнал расходиться по домам. К несчастью, – сокрушалась она про себя – ученые не сильны в правилах хорошего тона. Вторую чашку кофе она подала часа полтора, а то и два назад, а они все еще сидели…

Было около часу ночи, когда у входной двери раздался звонок. Она открыла и с удивлением увидела у порога двух военных. Ей показалось, что они взволнованы и смущены, и она решила, что они заблудились – по ночам машины часто плутали в этих жилых районах, застроенных частными особняками…

– Чем могу помочь?

– Извините за беспокойство, мадам, – вежливо сказал один из них. – Здесь проживает доктор Джереми Стоун?

– Да, – ответила она, слегка нахмурясь. – Здесь… За спинами военных, на дороге, она заметила синюю армейскую машину. Около нее стоял третий человек, и в руках у него поблескивало что-то такое…

– Он что, с оружием? – спросила миссис Стоун.

– Мадам, – сказал военный, – будьте так добры, нам немедленно нужен доктор Стоун.

Все это, право же, было странно, и ей почему-то стало не по себе. Выглянув за дверь, она увидела еще одного, четвертого человека, который подходил к особняку, заглядывая в окна. В бледном свете, падавшем из окон на газон, она ясно увидела в руках у четвертого карабин.

– Что за представление?

– Мадам, мы не хотели бы тревожить ваших гостей. Будьте любезны вызвать доктора Стоуна сюда…

– Право, не знаю…

– Иначе нам придется зайти самим.

Миссис Стоун поколебалась, но сказала:

– Подождите минутку…

Она отступила на шаг и попыталась закрыть дверь, но один из военных уже проскользнул в прихожую. Он встал у самой двери, прямой и корректный, фуражка в руке.

– Я подожду здесь, мадам, – заявил он и даже улыбнулся.

Она вернулась к гостям, стараясь делать вид, будто ничего особенного не случилось. В комнате было шумно и сильно накурено; все шутили, спорили, смеялись. Джереми она нашла в углу, где толковали о последних беспорядках. Тронув его за плечо, отвела от собеседников.

– Это, может, и нелепо, – сказала Элисон, – но там, в прихожей, тебя спрашивает какой-то в форме, и еще один стоит снаружи у дверей, а двое вооруженных бродят вокруг дома. Они утверждают, что им надо повидать тебя…

Стоун как будто удивился, но тут же кивнул:

– Сейчас я с ними разберусь…

Она обиделась: он вел себя так, словно ждал этого визита.

– Ну, знаешь, если тебе было что-то известно заранее, мог бы по крайней мере предупредить…

– Не мог, перебил он. – Объясню потом…

Он вышел в прихожую, к военному. Элисон за ним.

– Я доктор Стоун.

– Капитан Мортон, – представился военный, хотя руки и не подал. – Пожар, сэр…

– Понятно, – сказал Стоун. Бросил взгляд на свой вечерний костюм. – Я успею переодеться?

– Боюсь, что нет, сэр.

К своему изумлению, Элисон увидела, как муж согласно кивнул:

– Понятно.

Он повернулся к ней и добавил:

– Придется мне уехать…

Лицо его не выражало ровным счетом ничего, и от этого происходящее становилось похожим на кошмар. Она недоумевала, ей стало страшно.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Через неделю, через две. А может, позже…

Она старалась говорить тихо, но не могла овладеть собой.

– Что это все-таки значит? Ты арестован?

– Да нет, – ответил он, усмехнувшись. – Ничего подобного. Ты там извинись за меня перед гостями, хорошо?..

– Но эти люди, они с ружьями…

– Миссис Стоун, – вмешался военный, – на нас возложена задача охранять вашего мужа. С этой минуты с ним ничего не должно случиться…

– Вот именно, – сказал Стоун. – Видишь, я неожиданно стал важной персоной…

Он еще раз улыбнулся странной, вымученной улыбкой и поцеловал ее. И не успела она до конца осознать, что происходит, как он уже вышел на улицу: капитан Мортон – справа, второй военный – слева. Третий, с карабином, безмолвно пристроился сзади; человек у машины отдал честь и распахнул дверцу.

Вспыхнули фары, дверца захлопнулась, машина дала задний ход, развернулась и исчезла в ночи. Миссис Стоун все стояла у порога, пока один из гостей не подошел и не спросил:

– Элисон, что с вами?

Она нашла в себе силы улыбнуться и ответить:

– Да нет, ничего. Джереми пришлось срочно уехать. Вызвали в лабораторию: опять какой-то затяжной эксперимент и что-то там не получается…

Гость покачал головой и сказал:

– Жаль. У вас сегодня было так славно…

* * *

Стоун откинулся на сиденье и пристально взглянул на военных. Лица у них были по-прежнему непроницаемо спокойны.

– Что у вас есть для меня? – спросил он.

– Для вас, сэр?..

– Да, черт побери. Что вам для меня передали? Что-нибудь должны были передать…

– Ах да, сэр.

Ему вручили тоненькую папку. На темной обложке было выведено по трафарету: «Программа „Скуп“. Краткие сведения».

– Это все?

– Все, сэр.

Стоун вздохнул. О программе «Скуп» он никогда до этого дня не слышал; придется проштудировать папку самым тщательным образом. В машине слишком темно. Впрочем, время для чтения будет потом, в самолете. Он стал припоминать события последних пяти лет, начиная с того довольно необычного симпозиума на Лонг-Айленде и выступления коротышки-англичанина, который, если разобраться, положил всему этому начало.

* * *

Летом 1962 года на Десятом биологическом симпозиуме, состоявшемся в Коулд-Спринг Харбор на острове Лонг-Айленд, выступил английский биофизик Дж. Меррик. Доклад его назывался «Частоты биологических контактов в соответствии с вероятностями видообразования». Меррик слыл бунтарем, не признающим авторитетов, и пользовался репутацией человека, не отличающегося особой ясностью мышления: недавний его развод и присутствие на симпозиуме яркой блондинки-секретарши лишь упрочили подобную репутацию. Представленный им доклад не вызвал сколько-нибудь серьезного обсуждения, мало кого заинтересовали и основные его идеи, сжато резюмированные в заключительной части следующим образом:

«Итак, мы установили, что вероятность первого контакта с внеземной жизнью предопределяется вероятностями видообразования. Неоспорим тот факт, что сложных организмов на Земле мало, а простые чрезвычайно многообразны. Существуют миллионы видов бактерий и тысячи видов насекомых; однако приматы представлены очень небольшим числом видов, а человекообразные обезьяны – всего четырьмя. И наконец, человек представлен лишь одним-единственным видом. Аналогичная закономерность проявляется и в отношении численностей отдельных видов. Простые существа встречаются неизмеримо чаще, чем сложные организмы. На Земле живет три миллиарда человек, и нам представляется, что это очень много, пока мы не вспомним, что обыкновенная колба может вместить бактерий в десять и даже в сто раз больше. Все доступные нам данные о происхождении жизни указывают на эволюционное развитие от простых форм жизни к сложным. Это положение справедливо для Земли, справедливо оно, по-видимому, и для всей Вселенной. Шепли, Мерроу и другие авторы подсчитали число планет в ближайших к нам областях Вселенной, на которых возможна жизнь. Мои расчеты, приведенные выше, касаются относительной распространенности во Вселенной организмов различных видов. Цель, которую я себе поставил, заключается в определении вероятности контакта человека с другими формами жизни. Вероятности эти воспроизводятся в следующей таблице: Вероятность формы жизни / Соприкосновения. Организмы одноклеточные или еще меньшего размера (чистая генетическая информация) / 0,784 Организмы многоклеточные, простые / 0,194 Организмы многоклеточные, сложные, но не обладающие развитой нервной системой / 0,014 Организмы многоклеточные с развитыми системами органов, включая нервную систему / 0,0078 Организмы многоклеточные с нервной системой, способной перерабатывать информацию высокой сложности (на уровне возможностей человека) / 0,0002 Итого: 1,0000 Исходя из вышеуказанных соображений, я прихожу к выводу, что первым соприкосновением человека с внеземной жизнью будет контакт с организмами, если не идентичными земным бактериям или вирусам, то сходными с ними. Последствия такого контакта внушают серьезные опасения, если принять во внимание, что три процента всех видов земных бактерий способны оказывать то или иное вредное воздействие на человека».

* * *

Далее сам Меррик признал возможным, что первым таким контактом станет контакт с бациллами чумы, завезенными с Луны первыми космонавтами, которые там побывают. Это предположение сильно позабавило собравшихся ученых.

Джереми Стоун относился к тем немногим, кто воспринял идеи Меррика всерьез. В свои тридцать шесть лет Стоун был, вероятно, самым известным из участников симпозиума. Уже шесть лет он возглавлял кафедру бактериологии в Стэнфорде, а незадолго до симпозиума удостоился Нобелевской премии.

Список научных достижений Стоуна, не считая даже серии экспериментов, за которую ему присудили Нобелевскую премию, поразителен. В 1955 году он был первым, кто применил особый метод подсчета бактериальных клеток в культуре. В 1957 году разработал интересный метод получения чистых суспензий. В 1960 году опубликовал принципиально новую теорию действия оперонов у Е. coli и S. tabuli и получил данные относительно физической природы индукторов и репрессоров. Его работа о линейных вирусных превращениях, опубликованная в 1958 году, положила начало новым направлениям научных исследований, развитым, в частности, учеными Пастеровского института, которые в дальнейшем, в 1966 году, получили за эти исследования Нобелевскую премию.

Сам Стоун стал нобелевским лауреатом в 1961 году за работу в области мутантных реверсий бактерий – работу эту он выполнил в свободное время, еще когда был двадцатишестилетним студентом юридического факультета Мичиганского университета.

Самое значительное свойство Стоуна как личности проявилось, наверное, в том, что, будучи еще студентом-правоведом, он написал работу на уровне нобелевских стандартов, показав поистине необычайную широту и глубину интересов. Как сказал один из его друзей, «Джереми знает все, а всем остальным увлекается». Уже случалось, что его сравнивали и с Эйнштейном, и с Бором как человека, обладающего и совестью ученого, и широтой взглядов, и пониманием значения событий…

Стоун был худощав и лысоват; он отличался феноменальной памятью, которая с равной легкостью хранила как научные факты, так и непристойные анекдоты. Но наиболее характерной чертой Стоуна был витавший вокруг него дух нетерпения: у всех, кто общался с ним, обязательно возникало чувство, что они заставляют его попусту тратить драгоценное время. Он имел отвратительную привычку перебивать собеседников и обрывать разговор на полуслове, привычку, от которой безуспешно пытался избавиться. Держался он высокомерно, а если добавить к этому присуждение Нобелевской премии в молодом возрасте да еще скандальные события его личной жизни – он был женат четыре раза, в том числе дважды на женах своих коллег, – то отнюдь не удивительно, что окружающие не пылали любовью к нему.

Однако именно Стоун в начале 60-х годов пробился в правительственные круги в качестве одного из ходатаев от лица «новой науки». Роль эту он воспринимал с шутливой покорностью – «вакуум жаждет, чтоб его заполнили раскаленным газом», как он сам выразился однажды, – но в действительности оказывал значительное влияние на ход событий.

К началу 60-х годов Америка волей-неволей пришла, наконец, к пониманию того, что она обладает значительным комплексом научных учреждений. По сравнению с Европейским Экономическим Сообществом ученых в США было больше в четыре раза, а денег они тратили больше в семь раз. Львиная доля этих денег поступала прямо или косвенно от конгресса, и конгрессу были очень нужны люди, способные дать толковый совет, как их лучше истратить.

В 50-е годы все крупнейшие советники были физиками: Теллер и Оппенгеймер, Брэкмен и Уайднер. Но десять лет спустя, когда биология стала привлекать гораздо больше средств и внимания, выделилась новая группа во главе с Дибэйки в Хьюстоне, Фармером в Бостоне, Хеггермэном в Нью-Йорке и Стоуном в Калифорнии.

Выдвижению Стоуна помогли многие обстоятельства: престиж нобелевского лауреата, политические связи, поддержка его последней жены – дочери Томаса Уэйна, сенатора от штата Индиана, – и, наконец, его юридическое образование. Все это, вместе взятое, привело к тому, что Стоун неоднократно выступал перед разными вконец запутавшимися сенатскими подкомитетами и получил немалую власть, какой наделены особо доверенные советники.

Эту власть он использовал в полной мере при проведении научно-исследовательских и строительных работ по программе «Лесной пожар».

Стоун заинтересовался выводами Меррика – ведь они были созвучны его собственным идеям. Идеи эти были изложены в короткой статье под заголовком «Стерилизация космических аппаратов», опубликованной в журнале «Сайенс», а затем перепечатанной в английском журнале «Нейчур». Стоун исходил из той посылки, что угроза бактериального заражения при космических исследованиях – угроза двусторонняя и что защита от нее также должна быть двусторонней.

До статьи Стоуна предметом научного обсуждения служила в основном лишь опасность, угрожающая другим планетам от спутников и космических зондов, которые могут нечаянно занести туда земные микроорганизмы. Подобная возможность учитывалась уже на заре американских космических исследований, и к 1959 году в НАСА были введены строгие правила стерилизации космических аппаратов перед запуском.

Целью введения этих правил было предотвратить загрязнение других миров. Ведь если на зонде, запускаемом к Марсу или Венере в поисках новых форм жизни, окажутся земные бактерии, весь эксперимент неизбежно будет сорван.

Стоун рассмотрел ситуацию, противоположную по характеру. Он указал, что в равной мере вероятно и другое: заражение Земли внеземными организмами через посредство космических зондов. Аппараты, сгорающие при вхождении в плотные слои атмосферы, никакой опасности не создают, по любая «мягкая» посадка – как пилотируемых кораблей, так и зондов наподобие спутников «Скуп» – меняет положение коренным образом. Тут, указывал Стоун, опасность внеземного заражения становится очень серьезной.

Статья его вызвала кратковременный, но быстро угасший интерес. «Я надеялся на большее», – признался он впоследствии. Поэтому в 1963 году он сколотил неофициальную семинарскую группу, которая дважды в месяц собиралась в комнате 410 на верхнем этаже биохимического корпуса Стэнфордского медицинского института позавтракать и поспорить о проблеме заражения извне. Именно эта группа из пяти человек – Стоун и Джон Блэк из Стэнфорда, Сэмюэл Холден и Терренс Лиссет из Калифорнийского медицинского института и Эндрю Вайс с биофизического факультета университета в Беркли – составила позже первое ядро программы «Лесной пожар». В 1965 году они направили президенту петицию, намеренно копирующую известное письмо Эйнштейна Рузвельту относительно атомной бомбы.

Стэнфордский университет. Пало-Альто, штат Калифорния. 10 января 1965 года. Президенту Соединенных Штатов. Белый дом. 1600, Пенсильвания-авеню. Вашингтон, округ Колумбия. Уважаемый господин президент! Теоретические работы последнего времени указывают на то, что меры стерилизации космических аппаратов, возвращаемых на Землю, могут оказаться недостаточными для обеспечения стерильности аппаратов при вхождении в земную атмосферу. Вследствие этого существует потенциальная опасность привнесения болезнетворных организмов в существующую земную экологическую структуру. По нашему мнению, полностью удовлетворительной стерилизации космических зондов и пилотируемых аппаратов, возвращаемых на Землю, достичь невозможно. Проведенные нами расчеты свидетельствуют, что даже если аппараты будут подвергаться стерилизации в космическом пространстве, то и тогда вероятность заражения все еще составит одну десятитысячную, если не более. Эти расчеты основаны на данных об известных нам формах организованной жизни; другие формы жизни могут быть устойчивы к любым методам стерилизации. Исходя из вышеизложенного, мы считаем необходимым безотлагательно создать научный комплекс, способный бороться с внеземными формами жизни, если таковые будут случайно привнесены на Землю. Указанный комплекс преследовал бы двоякую цель: ограничить распространение чуждой формы жизни и обеспечить лабораторное ее исследование и анализ с целью защиты земной жизни от ее вредного воздействия. Мы рекомендуем расположить указанный комплекс в ненаселенном районе Соединенных Штатов, разместить его под землей, оснастить всеми известными современной науке средствами герметизации и, наконец, предусмотреть в нем ядерное устройство самоликвидации на случаи какого-либо чрезвычайного происшествия. Насколько нам известно, никакая форма жизни не в состоянии выдержать температуру в два миллиона градусов, возникающую при ядерном взрыве. С искренним уважением. Джереми Стоун, Джон Блэк, Сэмюэл Холден, Терренс Лиссет, Эндрю Вайс

Реакция на письмо была обнадеживающе скорой. Через двадцать четыре часа Стоуну позвонил один из советников президента, а на следующий день он вылетел в Вашингтон для встречи с президентом и членами Совета Национальной Безопасности. Спустя две недели пришлось лететь и в Хьюстон, чтобы обсудить дальнейшие планы с представителями НАСА.

Правда, раз или два, как вспоминает Стоун, ему доводилось слышать шуточки насчет «дурацкой затеи – вытрезвителя для козявок», но большинство ученых, с которыми он говорил, отнеслось к его проекту благоприятно. Через месяц неофициальная группа Стоуна получила законные права Комитета по изучению проблемы заражения извне и выработке соответствующих рекомендаций.

Комитет был занесен в список мероприятий по перспективным исследованиям (СМПИ) Министерства обороны Соединенных Штатов и субсидировался по линии этого министерства. В это время СМПИ содержал в основном физические и химические исследования: по ионным распылителям, реверсивному дублированию, пи-мезонным субстратам, однако постепенно министерство обретало интерес и к биологическим вопросам. Например, одна из групп, включенных в СМПИ, разрабатывала методику электронного зондирования мозговой деятельности (а честно говоря, методику управления мышлением); другая группа исследовала возможности биосинергикп, то есть совместного существования человека и машин, вживленных в его организм; третья оценивала результаты «проекта Озма» – поиска внеземных цивилизаций, проводившегося в 1961—1964 годах. Была еще четвертая группа – она занималась предварительной разработкой конструкции машины, которая могла бы выполнять все человеческие функции и была бы способна к самовоспроизведению.

Все эти исследования имели сугубо теоретический характер, и возглавляли их довольно известные ученые. Внесение в СМПИ гарантировало определенные, весьма значительные права, а главное – деньги для проведения и расширения экспериментов.

И вот, как только комитет во главе со Стоуном представил предварительный набросок «Методики анализа жизни», где подробно излагались способы изучения любых возможных жизненных форм, Министерство обороны тут же выделило 22 миллиона долларов на строительство специальной изолированной лаборатории. (Выделение столь значительной суммы объяснялось и тем, что полученные здесь результаты могли иметь значение для ряда других, уже начатых разработок. В 1965 году все проблемы стерилизации и борьбы против заражения представлялись первостепенно важными. НАСА, например, начало строительство «приемной лунной лаборатории» для космонавтов кораблей «Аполлон», которые могут занести с Луны на Землю вредные для человека бактерии или вирусы. Каждый, кто побывал на Луне, должен подвергнуться в этой лаборатории трехнедельному карантину до полного завершения дезинфекции. Были и другие смежные и весьма важные проблемы – создание «сверхчистых» цехов в промышленности, где требовалось свести содержание пыли и микробов в воздухе к предельному минимуму, и «стерильных камер» – их проектировали в Национальном институте здравоохранения в Бетесде. Предполагалось, что в будущем обеспечение асептической среды, «острова жизни» и системы поддержания стерильности приобретут еще большее значение, и средства, выделенные Стоуну, рассматривались как надежное капиталовложение во все эти начинания.) А как только появились деньги, за строителями дело не стало, и в 1966 году лаборатория «Лесной пожар» во Флэтроке, штат Невада, была закончена. Авторами проекта выступили конструкторы-кораблестроители из отдела электрокораблей компании «Дженерал дайнэмикс» – фирма эта накопила солидный опыт проектирования жилых отсеков на атомных подводных лодках, где людям приходилось жить и работать помногу месяцев подряд.

По проекту лаборатория представляла собой пятиэтажное подземное сооружение конусообразной формы. Каждый этаж, иначе – уровень, представлял собой кольцо; посредине – вертикальный сердечник-шахта, где размещались кабели, трубопроводы, лифты. Каждый последующий уровень более стерилен, чем предыдущий: первый сверху – нестерилен, второй – умеренно стерилен, и так далее. Перемещение с уровня на уровень жестко контролировалось; персонал, прежде чем подняться или спуститься, должен был всякий раз проходить целый ряд дезинфекционных и карантинных процедур.

Когда лаборатория была построена, оставалось одно – подобрать группу ученых, которые были бы готовы по первому сигналу приняться за изучение чуждых Земле организмов. Из многих возможных кандидатов в состав группы тревоги по программе «Лесной пожар» были отобраны пять человек, включая самого Джереми Стоуна. Все пятеро согласились в случае биологической тревоги считать себя немедленно мобилизованными.

Не прошло и двух лет после письма президенту, а Стоун уже мог с полным правом сказать, что его страна «теперь способна справиться с любым неведомым биологическим врагом». Он делал вид, что крайне польщен тем, с какой готовностью правительство откликнулось на его предложения и с какой поспешностью претворило их в жизнь. Однако в узком кругу друзей он признался, что все получилось до странности легко, что слишком уж быстро согласился Вашингтон с его планами.

Стоун не знал и не мог знать, что скрывалось за готовностью Вашингтона, не догадывался, что многие правительственные деятели крайне заинтересованы в постановке и решении этой проблемы. Ибо до той ночи, когда Стоун покинул своих гостей и укатил в синем военном лимузине, он и понятия не имел о программе «Скуп».

* * *

– Эта пташка – самая быстрая, какую мы сумели найти, сэр, – сказал военный.

Стоун вошел в самолет, смущенный нелепостью происходящего. Огромный «Боинг-727» был совершенно пуст; ряды незанятых кресел уходили куда-то далеко к хвосту.

– Если хотите, садитесь в первом классе, – предложил военный, усмехнувшись. – Нам все равно…

И ушел. Стюардессы в самолете не было; вместо нее явился хмурый солдат военной полиции с пистолетом на боку. Он встал, вытянувшись у двери. Двигатели дрогнули и тихо взвыли в ночи.

Стоун откинулся в кресле, разложил на коленях папку с материалами по программе «Скуп» и стал читать, Вскоре он заинтересовался и пробегал страницу за страницей так быстро, что солдат решил: пассажир просто перелистывает подшивку от нечего делать. Стоун между тем не пропускал ни слова.

Программа «Скуп» была детищем генерал-майора Томаса Спаркса, начальника Управления химического и биологического оружия медицинской службы американской армии. Спаркс руководил исследованиями по этим видам оружия, проводимыми в Форт-Детрике, штат Мэриленд, в Харлее, штат Индиана, и в Дагуэе, штат Юта. Стоун видел Спаркса раз или два и помнил лишь, что тот человек обходительный, носит очки и выглядит совсем не так, как можно бы ожидать от персоны, занимающей подобный пост.

Теперь, читая материалы, Стоун узнал, что контракт на разработку спутников «Скуп» был заключен с лабораторией реактивных двигателей при Калифорнийском технологическом институте в Пасадене в 1963 году. Было объявлено, что цель программы «Скуп» – сбор живых организмов, могущих существовать в верхних слоях атмосферы, иными словами, в ближней зоне космического пространства. На деле это была армейская программа, хотя финансировалась она через Национальное управление аэронавтики и космических исследований – организацию якобы гражданскую. Фактически же НАСА – учреждение правительственное, притом весьма загруженное чисто военными заказами: в 1963 году 43 процента работ, проводившихся по его заказам, были засекречены.

Формально лаборатория реактивных двигателей проектировала спутник для вывода к нижним границам космического пространства, сбора микроорганизмов и пыли и последующего их изучения. Программа считалась чисто научной, затеянной чуть ли не любопытства ради, – именно так расценивали ее все ученые, которые были с ней связаны.

Истинные цели программы «Скуп» были, однако, совершенно иными. «Скуп» предназначался для обнаружения таких новых форм жизни, которые могли бы пригодиться Форт-Детрику; короче говоря, это была программа, рассчитанная на открытие новых видов бактериологического оружия.

Форт-Детрик в штате Мэриленд – беспорядочная группа зданий, разбросанных на площади 500 гектаров – строился специально для разработки новых химических и биологических средств ведения войны. Установки и приборы, собранные здесь, оцениваются в 100 миллионов долларов – это один из самых крупных исследовательских центров в Соединенных Штатах. Только 15 процентов проведенных здесь работ освещаются в открытых научных журналах, остальное засекречено, как и все исследования в Харлее и Дагуэе. Харлей представляет собой сверхсекретное учреждение, занимающееся главным образом вирусами; за последние десять лет там выведены многие «новинки», начиная со штамма под кодовым наименованием «Керри Нейшн» (тяжелые расстройства пищеварения) и кончая штаммом «Арнольд» (судороги и смерть). Испытательный полигон Дагуэй в штате Юта, размерами больше целого штата Род-Айленд, используется преимущественно для испытания отравляющих веществ тина «Табун», «Склар» и «Кафф-11».

Стоун знал – не многие американцы представляют себе, какого размаха достигли в США военные химико-биологические приготовления. Сумма правительственных расходов на разработку химического и бактериологического оружия превышает 500 миллионов долларов в год. Значительная доля этой суммы распределяется между такими академическими центрами, как Университет Джона Гопкинса в Пенсильвании и Чикагский университет. Договоры на исследования в области вооружений маскировались здесь нарочито туманными формулировками. Правда, иногда туман чуть-чуть рассеивался. Например, в Университете Джона Гопкинса выполняли программу «сравнительною изучения существующих или потенциально возможных болезней, представляющих интерес для ведения биологической войны, и изучения некоторых химических и иммунологических реакций на отдельные анатоксины и вакцины», За последние восемь лет о работах, проведенных в Университете Джона Гопкинса, в открытую печать не просочилось ни слова. Результаты, полученные в некоторых других университетах, например в Чикаго и Лос-Анджелесе, изредка печатались, но военное ведомство рассматривало эти публикации как «пробные шары», предназначенные прежде всего для устрашения иностранных наблюдателей. Классическим примером такого рода была статья Тендрона и еще пяти авторов, озаглавленная «Исследование токсина, быстро прерывающего окислительное фосфорилирование путем абсорбции через кожу». В статье описывался, но не назывался яд, который впитывается через кожу и убивает человека менее чем за минуту. И открыто признавалось, что это еще относительно мелкое «достижение» по сравнению с другими ядами, разработанными за последнее время.

При таких затратах сил и средств, казалось бы, можно ожидать, что с каждым годом будут появляться все новые, все более и более смертоносные виды химико-бактериологического оружия. Однако за пятилетие с 1961 по 1965 год этого не наблюдалось, и сенатский подкомитет по военной готовности еще в 1961 году пришел к выводу, что в этой области «обычные методы научных исследований уже почти исчерпали себя» и что надо «искать новые методы и пути решения проблем».

Именно так и поступил генерал Томас Спаркс, принимаясь за программу «Скуп».

В своем окончательном виде программа «Скуп» была рассчитана на запуск семнадцати спутников, предназначенных для сбора и доставки на Землю внеземных микроорганизмов. Стоун прочитал краткие отчеты по уже состоявшимся полетам.

«Скуп-1», позолоченный конус весом около 17 килограммов, был запущен 12 марта 1966 года с базы ВВС Ванденберг в Калифорнии. Ванденберг используется, как известно, для запусков в направлении с запада на восток в отличие от мыса Кеннеди, где старты ориентированы в обратном направлении – с востока на запад; кроме того, на базе Ванденберг в отличие от мыса Кеннеди легче сохранить все в тайне…

«Скуп-1» шесть дней находился на орбите искусственного спутника Земли, а потом был благополучно посажен в болото близ местечка Атенс в штате Джорджия. Но в контейнере спутника оказались, увы, лишь самые обыкновенные земные бактерии.

«Скуп-2» из-за неполадок с приборами сгорел при вхождении в плотные слои атмосферы. «Скуп-3» тоже сгорел, хотя и был защищен новейшей слоистой пластико-вольфрамовой теплоизоляцией.

«Скуп-4» и «Скуп-5» сели в целости и сохранности, первый в Индийском океане, второй в предгорьях Аппалачей, но ни тот, ни другой не доставили на Землю никаких принципиально новых микроорганизмов. В контейнерах была обнаружена лишь безвредная разновидность S. albus, распространенного представителя микрофлоры человеческой кожи. После всех этих неудач пришлось решительно улучшить процедуру стерилизации спутников перед запуском.

«Скуп-6» вышел на орбиту в первый день нового 1967 года. Этот спутник воплотил в себе все возможные усовершенствования, при конструировании его учли все уроки предыдущих запусков, и на него возлагались огромные надежды. Спустя одиннадцать дней он приземлился в Индии, неподалеку от Бомбея. В обстановке строжайшей тайны тридцать четвертая авиадесантная дивизия, дислоцировавшаяся тогда в Эвре, под Парижем, была поднята по тревоге, чтобы разыскать спутник и вернуть его хозяевам. Эта дивизия приводилась в боевую готовность при любом космическом запуске – таковы были условия программы «Скраб», плана, разработанного для прикрытия и возврата пилотируемых кораблей «Меркюри» и «Джеминай» на случай, если приземление одного из них по необходимости произойдет в Советском Союзе или в социалистических странах.

«Скуп-6» разыскали и вернули без особых происшествий. В его контейнере обнаружили неизвестный одноклеточный организм коккобациллярной формы. Однако этот организм оказался в сущности безвредным и поражал только домашних кур, вызывая у них легкое недомогание, проходившее через четыре дня.

Сотрудники Форт-Детрика начали уже терять надежду, что программа «Скуп» даст им когда-либо перспективный патогенный материал. Тем не менее «Скуп-7» запустили вскоре после «Скупа-6». Дата запуска не была объявлена, но, по-видимому, это произошло 5 февраля 1967 года. «Скуп-7» вышел на расчетную орбиту с апогеем 508 километров и перигеем 358 километров. Он оставался на орбите в течение четырех суток, но вдруг по неизвестным причинам резко отклонился от расчетных параметров, и было принято решение посадить его по команде с Земли.

Предполагаемое место посадки находилось в пустыне, на северо-востоке штата Аризона…

* * *

Где-то в середине полета Стоуну пришлось оторваться от чтения: подошел офицер, поставил перед ним телефон и отступил на почтительное расстояние.

– Да? – спросил Стоун, чувствуя себя довольно странно. Он не привык разговаривать по телефону в самолете.

– С вами говорит генерал Маркус, – донесся усталый голос. Стоун понятия не имел, кто такой генерал Маркус. – Хотел вам сообщить, что мы уже вызвали всех членов группы, за исключением профессора Керка.

– Что с ним?

– Профессор Керк в больнице. Подробности узнаете по прибытии на место…

Разговор закончился, и Стоун отдал аппарат офицеру. Минуту-другую он перебирал в памяти людей, входящих в группу, и пытался вообразить, как они вели себя, когда их вытаскивали из постелей.

Во-первых, Ливитт. Уж он-то, должно быть, собрался быстро. Ливитт был клинический микробиолог, знаток инфекционных заболеваний. На своем веку он перевидал достаточно чумных и любых других эпидемий, чтобы знать цену краткости сборов. Кроме того, Ливитт был закоренелый пессимист. (Однажды он признался, что на собственной свадьбе размышлял лишь о том, какие алименты со временем придется платить.) Он был ворчлив, раздражителен и очень грузен; на лице его лежали угрюмые складки, а в глазах застыла печаль – казалось, эти глаза вглядываются в будущее, но видят там одну унылую безнадежность. И вместе с тем Ливитт был рассудителен, наделен богатым воображением и не боялся мыслить широко и дерзко.

Затем патолог Бертон из Хьюстона. Бертона Стоун никогда особенно не жаловал, хотя и отдавал должное его таланту ученого. Очень уж разные они были: Стоун собран – Бертон неряшлив, Стоун всегда владел собой – Бертоном владели настроения, Стоун был, пожалуй, самоуверен – Бертон нервен, вспыльчив, обидчив. Коллеги наградили Бертона прозвищем Спотыкач, то ли потому, что он вечно спотыкался, наступал на свои развязанные шнурки и обтрепанные манжеты брюк, то ли потому, что обладал удивительным умением нечаянно натыкаться на важнейшие открытия.

Затем шел Керк, антрополог из Йелльского университета, но он, если генерал не напутал, приехать не сможет. Стоун знал, что Керка ему будет не хватать. Этот не слишком образованный, фатоватый человек был как бы по ошибке наделен исключительной способностью к точному логическому мышлению. Суть проблемы Керк схватывал буквально на лету и, мастерски оперируя исходными данными, выдавал требуемый результат; он не умел свести концы с концами в своем личном бюджете, но математики нередко обращались к нему за помощью в решении сложнейших абстрактных задач.

Однако Керка нет, и это заметная потеря. От пятого участника группы толку, разумеется, будет немного. Стоун даже поморщился, вспомнив о Марке Холле. Холл был компромиссной кандидатурой – Стоун предпочел бы врача, хорошо знакомого с болезнями обмена веществ, и согласился на хирурга крайне неохотно. За Холла горой стояли в Министерстве обороны и в Комиссии по атомной энергии – там очень верили в «гипотезу о решающем голосе случайного человека» – и в конце концов Стоун и другие уступили.

Стоун почти не знал Холла и не мог себе представить, как тот реагировал на сигнал тревоги… И уж никак не мог предположить, что с оповещением остальных выйдет сильная задержка. Например, патолога Бертона вызвали лишь в пять часов утра, а микробиолога Питера Ливитта – в половине седьмого, когда тот уже успел прийти к себе в больницу.

А к Холлу явились только в пять минут восьмого.

* * *

– Страшная была история, – рассказывал позднее Марк Холл. – Вырвали меня из обыденной, привычной обстановки и швырнули в чужой незнакомый мир…

В 6.45 утра Холл находился в умывальной, примыкающей к операционной № 7, и скреб себе руки перед первой из запланированных на день операций. Он проделывал все обычные процедуры, как делал это каждое утро на протяжении вот уже нескольких лет; настроение было отличное, и он перебрасывался шутками со своим ассистентом, который мылся у соседнего крана. Затем он прошел в операционную, держа руки на весу, и сестра подала ему полотенце. Там же был еще один ассистент, готовивший больного к операции, – он смазывал операционное поле спиртовым раствором йода – и еще одна сестра. Все они обменялись обычными приветствиями.

В больнице Холл слыл человеком резким, вспыльчивым, из тех, чьи поступки нельзя предвидеть заранее. Оперировал он быстро, почти вдвое быстрее, чем его коллеги. Пока все шло гладко, он смеялся и острил, поддразнивал сестер, ассистентов, анестезиолога. Но если возникали осложнения, если операция продвигалась медленно и трудно. Холл становился непереносимо раздражительным.

Как и большинство хирургов, он настаивал на строгом соблюдении раз и навсегда установленного порядка. Отступления от правил немедленно выводили его из равновесия. Те, кто был в операционной, знали об этом и потому с опаской вскинули глаза вверх, на смотровую галерею, когда на ней появился Ливитт. Тот включил микрофон внутренней связи и сказал:

– Здравствуйте, Марк.

Холл в это время накрывал больного стерильными зелеными простынями, оставляя оголенным лишь операционное поле на животе.

– Здравствуйте, Питер, – ответил он, удивленно взглянув на Ливитта.

– Простите за беспокойство, но обстоятельства чрезвычайные…

– Подождут, – ответил Холл. – У меня операция.

Он закончил подготовку и потребовал скальпель. Одной рукой он пальпировал живот, определяя исходные точки для первого разреза.

– Ждать не могут, – сказал Ливитт.

Холл остановился, положил скальпель и еще раз посмотрел наверх. Воцарилось молчание.

– Какого черта… почему не могут?..

Ливитт сохранял спокойствие.

– Придется вам размыться. Я же сказал – обстоятельства чрезвычайные…

– Послушайте, Питер, у меня больной под наркозом. Полностью подготовленный. Не могу же я вот так, за здорово живешь…

– Операцию сделает Келли.

– Келли?..

Это был один из штатных хирургов.

– Он уже моется. Все согласовано. Жду вас в раздевалке через тридцать секунд…

И ушел.

Холл обвел всех вокруг себя свирепым взглядом. Никто не шевельнулся, не сказал ни слова. Он сорвал перчатки и выкатился из операционной, по дороге громко выругавшись.

* * *

Свою роль в программе «Лесной пожар» Холл считая более чем незначительной. В 1966 году к нему однажды подошел главный микробиолог больницы Ливитт и в самых общих чертах рассказал о целях программы. Холлу все это показалось довольно забавным, и он согласился войти в состав группы, если его услуги когда-нибудь потребуются; про себя он был совершенно уверен, что этот «Лесной пожар» – пустая затея.

Ливитт тогда же предложил ознакомить Холла с материалами по этой программе и держать его в курсе дальнейших событий. Холл первое время из вежливости брал папки, но вскоре стало ясно, что он не удосуживается их читать, и Ливитт перестал их ему давать. Холл, пожалуй, только обрадовался: он не любил свалки на своем столе.

Один только раз, год назад, Ливитт спросил, неужели Холлу не интересно узнать хоть что-нибудь о работе, в которой он согласился участвовать и которая может со временем оказаться очень опасной. Хирург ответил коротким «нет».

Теперь, в раздевалке для врачей, он пожалел об этом своем ответе. Комната была тесная, без окон, все четыре стены были заняты шкафами для одежды, а посередине стояла большая кофеварка; рядом с ней высилась стопка бумажных стаканчиков. Ливитт как раз наливал себе кофе с унылой миной на серьезной бульдожьей физиономия.

– Кофе наверняка отвратительный, – сказал он. – В больнице ничего приличного не достанешь… Быстрей переодевайтесь!

– А не соблаговолите ли вы сначала сказать мне, зачем…

– Не соблаговолю. Переодевайтесь. Нас ждет машина. Мы опаздываем. Возможно, уже опоздали…

Говорил он с грубовато-мелодраматическими интонациями, и это всегда раздражало Холла.

Ливитт шумно отхлебнул кофе.

– Так я и предполагал. И вы это можете пить!.. Пожалуйста, поскорее…

Холл отпер свой шкафчик и ногой распахнул дверцу. Прислонившись к ней, стащил с ботинок черный пластиковые чехлы, предусмотренные в операционных во избежание накопления электростатических зарядов.

– Вы, наверно, скажете мне, что это связано с той дурацкой программой?

– Вот именно, – ответил Ливитт, – поторапливайтесь. Нас ждет машина, чтобы отвезти в аэропорт, а сейчас утренний час пик…

Холл быстро переоделся, ни о чем больше не думая, в состоянии какого-то внезапного отупения. Ему как-то никогда и в голову не приходило, что это возможно… Одевшись, он зашагал вслед за Ливиттом к выходу. На улице, залитой ярким солнечным светом, их ждала оливковая армейская машина с включенной «мигалкой» на крыше. И вдруг он понял с ужасающей ясностью, что Ливитт не шутит, что никто не шутит, и то, что ему казалось диким бредом, становится реальностью.

Со своей стороны, Питер Ливитт недолюбливал Холла. Он вообще не переваривал врачей-практиков. Хотя у него самого тоже был врачебный диплом, он никогда не практиковал, предпочитая заниматься научными исследованиями. Интересы Ливитта тяготели к клинической микробиологии и эпидемиологии, а узкой специальностью его была паразитология. Изучал он паразитов по всему свету; работа его ознаменовалась открытием бразильского ленточного червя Taenia renzi, описанного в статье, которую он опубликовал в 1953 году.

Однако с возрастом Ливитт прекратил путешествия. «Эпидемиология, – любил повторять он, – это развлечение для молодежи; когда в пятый раз подхватишь амебную дизентерию, пора уходить». Пятый случай с Ливиттом произошел в Родезии в 1955 году; он промучился целых три месяца, потерял сорок фунтов веса, а поправившись, подал в отставку. Ему предложили пост главного микробиолога в этой больнице, и он принял предложение с условием, что значительную часть времени посвятит научной работе.

В больнице он слыл отличным клиническим микробиологом, однако по-настоящему его, как и прежде, интересовали только паразиты. С 1955 по 1964 год он опубликовал серию изящных исследований, посвященных обмену веществ у Ascaris и Necator и получивших высокую оценку специалистов.

Репутация Ливитта вполне оправдывала его приглашение в состав группы «Лесной пожар»; Ливитт в свою очередь предложил кандидатуру Холла. Известна была Ливитту и причина, почему окончательный выбор пал на Холла, – сам Холл о ней и не догадывался.

Когда Ливитт в свое время предложил ему присоединиться к группе, Холл осведомился, с чего бы это:

– Я же просто хирург…

– Верно, – сказал Ливитт. – Но вы хорошо знаете гематологию.

– Ну и что?

– Это может понадобиться. Химический состав крови, кислотность, щелочность и тому подобное. Со временем это может оказаться решающим.

– Но спецов по крови дай бог сколько, – заметил Холл. – И многие куда сильнее меня…

– Да, – ответил Ливитт, – но все они женаты.

– Ну и что?

– А нам нужен холостяк.

– Зачем?

– Необходимо, чтобы в составе группы был холостяк.

– Смешно, – сказал Холл.

– Может быть, смешно, – сказал Ливитт, – а может быть, и нет…

* * *

Они вышли из больницы и подошли к армейской машине. Застывший у машины молодой офицер откозырял им.

– Доктор Холл?

– Да.

– Будьте добры, предъявите удостоверение…

Холл протянул ему маленькую пластмассовую карточку. Больше года он таскал эту карточку в своем бумажнике; если это и было удостоверение, то довольно странное: фамилия, фотография, отпечаток большого пальца, и все. Никаких признаков, что это официальный документ.

Офицер взглянул на карточку, на Холла, потом снова на карточку.

– Все в порядке, сэр…

Он открыл перед ними заднюю дверцу. Холл влез в машину, Ливитт за ним. Хирург обратил внимание, как тот прикрыл ладонью глаза, защищаясь от красной «мигалки» на крыше.

– Что с вами?

– Да нет, ничего. Просто не выношу мигающего света. Напоминает мне о том, как я был шофером скорой помощи во время войны… – Ливитт откинулся на спинку, машина тронулась. – Так вот, – продолжал он, – на аэродроме вам дадут папку, с которой вы ознакомитесь в полете…

– В полете?..

– Вы полетите на истребителе «F-104».

– Куда?

– В Неваду. Постарайтесь прочесть все материалы в самолете. Как только доберемся до места, читать будет некогда.

– А другие где?

Ливитт посмотрел на часы.

– У Керка аппендицит, он в больнице. Остальные уже приступили к работе. В настоящий момент они в вертолете над поселком Пидмонт, штат Аризона…

– Никогда о таком не слышал.

– Никто не слышал, – откликнулся Ливитт, – до этого самого дня…

Глава 6. Пидмонт.

В 9.59 того же утра с базы Ванденберг, с бетонной площадки особо секретного ангара № 9 поднялся реактивный вертолет «К-4» и взял курс на восток, в сторону Аризоны. Решение отправить вертолет именно из этого ангара майор Мэнчик принял, чтобы не привлекать излишнего интереса к скафандрам. Дело в том, что три человека в вертолете – пилот и двое ученых – были облачены в прозрачные надувные пластиковые костюмы и походили не то на тучных марсиан, не то, как выразился один из техников в ангаре, на рекламные воздушные шары фирмы «Мэйси».

Пока вертолет взбирался в чистое утреннее небо, два пассажира в кабине молча разглядывали друг друга. Один из них был Джереми Стоун, другой – Чарлз Бертон. Оба они прибыли на базу Ванденберг чуть больше часа назад: Стоун из Стэнфорда, Бертон – из Бейлорского университета в Хьюстоне.

Бертону шел пятьдесят пятый год. Он был патологом, профессором медицинского факультета университета, а кроме того, консультантом Центра пилотируемых космических полетов НАСА в Хьюстоне. До этого он выполнил ряд исследований в Национальном институте здравоохранения в Бетесде, посвященных влиянию бактерий на ткани тела человека.

Уж так получилось в истории науки, что этот жизненно важный ее участок до Бертона, в сущности, оставался нетронутым. То, что болезни вызываются микробами, было известно с 1840 года, когда Генле сформулировал свою гипотезу, и все-таки к середине XX века человек все еще не постиг, как и почему они оказывают вредоносное влияние. Механизм их действия оставался нераскрытым.

Как и многие его ровесники, Бертон начал с Diplococcus pneumoniae, возбудителя пневмонии. Перед войной пневмококками занимались многие, но после появления пенициллина в 40-х годах интерес к ним и ассигнования на их исследование сразу сошли на нет. Бертон переключился на Staphylococcus aureus, распространенный кожный патоген, вызывающий прыщи и чирья. Когда он занялся этой проблемой, коллеги потешались над ним, ибо стафилококки, как и пневмококки, весьма чувствительны к пенициллину. Коллеги сомневались, удастся ли Бертону добыть средства на проведение подобной работы.

В течение пяти лет казалось, что они правы. Денег было мало, и Бертону зачастую приходилось с шапкой в руке обращаться к филантропам и во всякие частные фонды. Тем не менее он стоял на своем, терпеливо исследуя оболочки клеточных стенок, от которых зависит реакция окружающих тканей, и открыл с полдюжины выделяемых бактерией токсинов, которые разъедают ткани, разносят инфекцию, разрушают красные кровяные тельца.

А в 50-х годах вдруг обнаружились первые штаммы стафилококков, устойчивые к пенициллину, – новые штаммы, очень опасные, вызывающие странные смертные случаи, нередко в результате абсцесса мозга. Чуть ли не наутро после первого такого случая Бертон обнаружил, что его работа приобрела первостепенную важность: десятки лабораторий по всей стране переключились на изучение стафилококков; теперь оно стало настоятельно необходимым. За один только год ассигнования, отпускаемые Бертону, подскочили с 6 до 300 тысяч долларов. Вскоре он стал профессором патологической анатомии.

Но, оглядываясь на свои прошлые достижения, Бертон не ощущал особой гордости: он знал, что это удача и только, – просто так случилось, что он занимался нужным делом и, когда пробил час, оказался, так сказать, под рукой. Теперь, сидя в вертолете, он размышлял о том, что получится из этой воздушной прогулки.

Джереми Стоун сидел напротив и старался скрыть свою неприязнь к обличью Бертона. Под пластиковым костюмом на Бертоне была грязная ковбойка с пятном па левом нагрудном кармашке и мятые обтрепанные брюки; даже волосы – и те были нечесаные и грязные.

Стоун уставился в окно, принуждая себя думать о чем-нибудь другом.

– Пятьдесят человек, – сказал он, покачав головой, – умерли в течение восьми часов с момента посадки спутника. Главный вопрос – как распространяется инфекция?

– Надо полагать, по воздуху, – ответил Бертон.

– Надо полагать.

– Все смертные случаи пока что имели место лишь в самом поселке. О жертвах за пределами Пидмонта сведений не поступало?

Стоун покачал головой.

– Я попросил военных выяснить. Они связались с дорожной полицией. Жертв вне поселка пока нет…

– Ветра не было?

– Чистая случайность. Вечером еще был – довольно свежий, пятнадцать километров в час, северный и достаточно устойчивый. А около полуночи прекратился. Говорят, в такое время года безветрие тут редкость…

– Повезло.

Стоун кивнул.

– Именно. И не только в этом. В радиусе двухсот километров – ни одного значительного населенного пункта. Дальше, правда, на севере Лас-Вегас, на западе Сан-Бернардино, на востоке Финикс. Если зараза дойдет до любого из них, дело будет плохо.

– Но пока нет ветра, мы можем кое-что успеть…

– Будем надеяться, – ответил Стоун.

С полчаса ученые обсуждали возможные направления распространения болезни, то и дело обращаясь к вороху рабочих карт, выданных за ночь вычислительным центром базы Ванденберг. На такие карты наносятся данные сложного комплексного анализа географических факторов; в данном случае карты представляли собой контурные модели юго-западной части Соединенных Штатов с учетом направлений господствующих ветров.

Затем они перешли к другому вопросу: как быстро могла наступить смерть? Оба слушали передачу из фургона и сделали один и тот же вывод: по-видимому, смерть настигла всех в Пидмонте внезапно.

– Даже если перерезать человеку горло бритвой, он и то не умрет так быстро, – сказал Бертон. – Если в один прием рассечь обе сонные артерии и яремные вены – и то пройдет от десяти до сорока секунд, пока померкнет сознание, и почти минута, пока наступит смерть.

– В Пидмонте все, очевидно, кончилось за одну-две секунды.

Бертон пожал плечами.

– Травма, – предположил он, – удар по голове.

– Да. Или газ нервно-паралитического действия.

– Тоже возможно.

– Либо газ, либо что-то очень похожее, – сказал Стоун. – Если это произошло из-за блокирования каких-то ферментных систем – вроде того, которое вызывается мышьяком, например, или стрихнином, – смерть наступила бы спустя пятнадцать-тридцать секунд, а то и позднее. А вот блокада нервных путей или нервно-мышечного узла или корковое отравление – они могут оказать стремительное, почти мгновенное действие…

Эти три схемы приводятся как пример поэтапного составления подобных схем при помощи ЭВМ.

Первая схема – это более или менее обычная карта, на которую нанесены необходимые для ЭВМ координаты и условные знаки вокруг населенных пунктов и других важных районов.

Вторая схема составлена с учетом направлений господствующих ветров и плотности населения; очертания штатов, соответственно искажены.

Третья схема – полученная на ЭВМ проекция влияния ветров и плотности населения, исходя из определенного «сценария».

Приведенные выше схемы не относятся непосредственно к программе «Лесной пожар». Они сходного типа, однако изготовлены по «сценарию» Центрального бюро погоды.

– Если это быстродействующий газ, – откликнулся Бертон, – он должен беспрепятственно диффундировать через легкие…

– Или через кожу. Или через слизистые. В общем через любую пористую поверхность.

– Но если этот газ так активно диффундирует… – Бертон дотронулся до своего костюма.

Стоун усмехнулся:

– Ну, это мы очень скоро выясним…

В переговорном устройстве раздался голос пилота:

– Приближаемся к Пидмонту. Прошу указаний.

– Сделайте круг, посмотрим сверху, – сказал Стоун.

Вертолет заложил крутой вираж. Оба ученых поглядели вниз, на поселок. Ночью стервятники опустились на землю и теперь густо облепили тела.

– Этого я и боялся, – признался Стоун.

– Они могут стать переносчиками инфекции, – отозвался Бертон. – Наглотаются зараженного мяса и разнесут микробы повсюду…

Стоун кивнул, не отрываясь от иллюминатора.

– Что будем делать?

– Отравим их газом. – Стоун включил переговорное устройство и осведомился:

– Вы захватили баллоны?

– Так точно, сэр.

– Еще один круг, и накройте газом весь поселок.

– Слушаюсь, сэр.

Вертолет накренился и пошел на новый разворот. Вскоре земля исчезла в клубах бледно-голубого газа.

– Что это за газ?

– Хлоразин, – сказал Стоун. – В малых концентрациях чрезвычайно сильно действует на обмен веществ у птиц. Ведь обмен у них идет с особой интенсивностью. Птицы – это мускулы да перья, сердце у них бьется обычно со скоростью сто двадцать ударов в минуту. Многие виды за день съедают больше, чем весят сами…

– Газ расщепляет органические соединения?

– Совершенно верно. Он уложит птиц наповал.

Вертолет сделал еще вираж и завис на месте. Вновь поднявшийся легкий ветерок развеял газ, относя его к югу. Вскоре видимость восстановилась. Сотни птиц лежали на земле, некоторые еще судорожно били крыльями, но большинство было уже мертво.

Стоун смотрел и хмурился. Где-то в глубине души он уже знал, что проглядел, упустил из виду нечто очень важное. Какой-то факт, какую-то важную нить, тянущуюся от этих птиц, за которую непременно надо было ухватиться…

– Дальнейшие распоряжения, сэр? – спросил пилот.

– Поверните к середине улицы и спустите трап, – сказал Стоун. – Вам оставаться на высоте шести метров и ни в коем случае не приземляться. Ясно?

– Так точно, сэр.

– Когда мы спустимся на землю, поднимитесь до высоты полтораста метров.

– Слушаюсь, сэр.

– Вернетесь, когда подадим сигнал.

– Слушаюсь, сэр.

– И если с нами что-нибудь случится… – Мне следовать прямым курсом на базу «Лесной пожар», – закончил пилот безжизненным голосом.

– Совершенно верно.

Пилот понимал, что это значит. Ему платили по самым высоким ставкам, какие только существуют в ВВС: основной оклад плюс надбавка за опасность, плюс надбавка за специальное задание в мирное время, плюс надбавка за выполнение задания над территорией противника, плюс особые полетные за каждый час пребывания в воздухе. За один сегодняшний день ему причиталось больше тысячи долларов, а если он не вернется, семья получит еще десять тысяч по краткосрочному страховому полису.

Такие деньги платят, разумеется, не за красивые глаза; если с Бертоном и Стоуном в Пидмонте что-нибудь случится, пилот должен лететь на базу «Лесной пожар», зависнуть там на высоте десяти метров и ждать, пока группа «Лесной пожар» не решит, каким именно способом лучше всего испепелить его и вертолет в воздухе.

Ему платили за риск. Он шел на этот риск добровольно. Он знал, что над ним на высоте шести тысяч метров патрулирует реактивный перехватчик, вооруженный ракетами класса воздух – воздух, и этому перехватчику приказано расстрелять вертолет в случае, если у пилота в последнюю секунду сдадут нервы и он не поведет свою машину на базу «Лесной пожар»…

– Будьте осторожны, – сказал пилот. – Прошу вас, сэр.

Вертолет прошел над улицей и завис. Вниз с треском полетел веревочный трап. Стоун встал, надел шлем, защелкнул герметизирующий замок и открыл вентиль. Костюм заполнился кислородом и раздулся. Баллончики, закрепленные на спине, обеспечивали его воздухом на два часа.

Подождав, пока Бертон проделает то же самое, Стоун открыл люк и выглянул наружу. Под вертолетом вздымалось густое облако пыли.

Стоун включил свою рацию.

– Вы готовы?

– Готов.

Он начал спускаться по трапу. Бертон подождал немного и последовал за ним. В клубах пыли Бертону вообще ничего не удавалось разглядеть. Наконец он коснулся ногами земли и отпустил трап. Вокруг стояла мутная, пыльная мгла, в которой еле проступал силуэт Стоуна.

Вертолет взмыл вверх, потянув за собой трап. Пыль осела. Теперь они могли оглядеться.

– Пошли, – сказал Стоун.

Неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, они двинулись по улице поселка Пидмонт.

Глава 7. «Совершенно необычный фактор».

Между первым контактом человека со штаммом «Андромеда» и прибытием Стоуна и Бертона в Пидмонт прошло едва двенадцать часов. Много недель спустя, когда уже можно было спокойно разобраться в событиях, они живо помнили все увиденное до мельчайших деталей.

Зимнее солнце висело низко, заливая холодным и безрадостным светом заиндевевшую за ночь землю. С места своей высадки они могли видеть улицу из конца в конец – серые, обшарпанные деревянные дома. Но прежде всего их поразила тишина. Мертвая тишина – только ветерок подвывал слегка, проносясь беспрепятственно сквозь осиротевшие постройки. И повсюду лежали тела, тела – одни распростерлись на земле, другие свернулись клубком и застыли, словно скованные морозом…

Ни бодрого пофыркивания автомашин, ни собачьего лая, ни криков детей.

Тишина.

Стоун и Бертон переглянулись. Они с мучительной остротой понимали, как много им предстоит узнать, выяснить, как упорно придется искать. На этот поселок обрушилась катастрофа, и теперь они обязаны узнать о ней все, что только возможно. Но у них не было нитей, за которые можно ухватиться, не было никаких отправных точек.

По существу, им были известны лишь два факта. Первый: все, по-видимому, началось с приземления «Скупа-7». Второй: смерть настигла жителей поселка с потрясающей быстротой. Если эту болезнь занес спутник, то ничего подобного в истории медицины прежде не встречалось.

Они долго стояли и молчали, озираясь по сторонам, сопротивляясь ветру, который давил на их раздутые скафандры. Наконец Стоун прервал молчание:

– Почему все на улице? Если это случилось вечером, то люди должны были сидеть у себя дома…

– А потом, – сказал Бертон, – многие в пижамах. Вечер был холодный. Накинули бы что-нибудь, пиджак там или плащ. Что-нибудь, чтоб не простудиться…

– Может они спешили…

– Куда?

– Поглазеть на что-то, – ответил Стоун, беспомощно пожав плечами.

Бертон наклонился над ближайшим трупом.

– Странно… Обратите внимание, как он схватился за грудь. И многие другие в той же позе…

Стоун присмотрелся: действительно, у многих руки прижаты к груди. У одних просто прижаты, другие словно вцепились пальцами в грудь.

– Они как будто не испытывали боли. Лица совсем спокойные…

– Пожалуй, даже удивленные, – поддержал Бертон. – Словно бы застигнутые врасплох. И все хватаются за грудь…

– Коронарная? – предположил Стоун.

– Сомневаюсь. Это все-таки болезненно, на лицах осталась бы гримаса… Легочная эмболия – тоже…

– Но если все случилось очень быстро, они могли и не успеть…

– Что же, возможно. Но мне сдается все же, что смерть пришла без боли. И за грудь они хватались просто потому…

– Что не могли дышать, – закончил Стоун.

Бертон кивнул.

– Очень возможно, что это удушье. Быстрое, безболезненное, почти мгновенное удушье… Нет, все равно не то. Когда человеку не хватает воздуха, он первым делом ослабляет все застежки, особенно на груди и на шее. А взгляните на того мужчину – он даже не дотронулся до галстука. И у этой женщины тугой воротничок…

Бертон уже почти оправился от первого потрясения, мысль его начала работать четко. Они приблизились к фургону – тот стоял посреди улицы, фары все еще слабо светились. Стоун протянул руку к приборному щитку и выключил их. Затем он спихнул с баранки закоченевшее тело водителя и прочел фамилию на нагрудном кармашке куртки:

– Шоун.

В задней части кузова неподвижно застыл еще один человек – рядовой по фамилии Крейн. Оба трупа уже закоченели. Стоун показал на радиооборудование.

– Работать будет?

– Думаю, что да, – ответил Бертон.

– Тогда давайте найдем спутник. Это наша первая задача. Потом уж займемся…

Он запнулся, вглядываясь в лицо Шоуна, который в момент смерти, очевидно, рухнул всем телом на рулевое колесо. На лице была большая резаная рана, дугой рассекавшая кожу, переносица была перебита.

– Ничего не понимаю, – сказал Стоун.

– Что? – переспросил Бертон.

– Посмотрите на рану.

– Очень чистая. Прямо-таки удивительно чистая. Кровотечения практически не было.

Тут до Бертона дошло. В изумлении он хотел даже почесать себе голову, но рука уткнулась в пластиковый шлем.

– Такая рана на лице… – сказал он. – Порванные капилляры, раздробленные кости, перебитые вены… Да ведь должна была вытечь уйма крови!

– Вот именно. Должна была. А взгляните на другие тела: даже там, где стервятники рвали мясо, крови нет.

Бертон озирался вокруг со все возрастающим удивлением. Ни один из мертвецов не потерял ни капли крови. И как он раньше не заметил!

– Такова, вероятно, особенность этой болезни.

– Вот именно, – сказал Стоун. – Думаю, вы правы.

Он поднатужился, крякнул и, высвободив из-за руля закоченевшее тело Шоуна, вытащил его из фургона.

– Давайте найдем этот чертов спутник. Теперь он начинает беспокоить меня всерьез…

Бертон зашел сзади, вытянул тело Крейна из машины, а сам влез на его место. Стоун включил зажигание. Стартер лениво провернулся, но мотор безмолвствовал. Стоун еще и еще раз попытался завести машину, потом признался:

– Не могу понять, в чем дело. Аккумулятор подсел, конечно, но искру давать должен все равно…

– А как насчет бензина?

Стоун громко выругался. Бертон улыбнулся и выкарабкался наружу. Вместе они прошли по улице до бензоколонки, отыскали ведро, налили в него бензина – пришлось повозиться, пока сообразили, как включается насос, – потом вернулись с полным ведром к фургону и залили бензин в бак. Стоун вновь нажал на стартер – мотор чихнул и заработал.

– Пошел!..

Бертон запустил вращающуюся антенну. Тотчас же они услышали слабое попискивание спутника.

– Сигнал угасает, но еще различим. Вроде бы где-то слева…

Стоун включил скорость и тронул машину, стараясь не задеть тела. Писк стал сильнее. Проехали бензоколонку и магазин – писк начал слабеть.

– Проскочили. Разворачивайтесь…

Стоун не сразу нашел в коробке передач задний ход. Потом они двинулись назад, ориентируясь по силе радиосигнала. Прошло еще минут пятнадцать, прежде чем удалось установить, что источник его находится на северной окраине поселка. Наконец подъехали к одноэтажному каркасному домику. На ветру скрипела вывеска: «Доктор Ален Бенедикт».

– Ну, конечно, – сказал Стоун, – можно бы и догадаться, что потащат находку к доктору…

Они вылезли из фургона и направились к домику. Входная дверь была открыта и качалась на ветру. Стоун и Бертон прошли в первую комнату – никого. Тогда они повернули направо и очутились в кабинете врача.

Бенедикт, грузный, рыхловатый мужчина, сидел за столом, на котором громоздилась куча раскрытых учебников. У стены расположились пузырьки и шприцы, а над ними висели фотографии семьи и другие снимки – мужчин в военной форме. На одном из них были нацарапаны слова: «Дорогому Бенни от ребят из 87-го. Анцио». Сам Бенедикт смотрел куда-то в угол – незрячие, широко раскрытые глаза, умиротворение на лице…

– Ну что ж, – сказал Бертон, – этот-то по крайней мере помер не на улице…

И тут они увидели спутник.

Он стоял торчком, тускло поблескивающий конус высотой около метра, когда-то полированный, а теперь потрескавшийся и сплавившийся при вхождении в плотные слои атмосферы. Он был вскрыт, и вскрыт ужасно грубо, видимо при помощи зубила и клещей, которые валялись рядом на полу.

– Полюбопытствовал, – не сдержался Стоун. – Идиот…

– Откуда ему было знать?

– Мог бы хоть осведомиться у кого-нибудь, – Стоун вздохнул. – Зато теперь он в курсе дела. И с ним еще сорок девять человек… – Он нагнулся и, как мог, прикрыл зияющую треугольную дыру. – Контейнер при вас?..

Бертон вытащил сложенный мешок из пластика и развернул его. Вдвоем они накинули мешок на злополучный спутник и загерметизировали шов.

– Надеюсь, что-нибудь там еще осталось…

– А я, пожалуй, был бы рад, – тихо ответил Стоун, – если б там не осталось ничего…

Они вернулись к телу доктора Бенедикта. Стоун подошел и тряхнул его за плечи. Окоченевший труп свалился со стула на пол.

Бертон обратил внимание на локти, и внезапно его охватило сильное возбуждение. Он склонился над телом.

– Ну-ка помогите мне, – попросил он Стоуна.

– Что делать?

– Его надо раздеть.

– Зачем?

– Хочу проверить, есть ли признаки венозного застоя.

– Но зачем?

– Сейчас увидите, – сказал Бертон.

Он начал расстегивать рубашку и брюки доктора. Оба ученых сосредоточенно возились до тех пор, пока на полу не простерлось обнаженное тело.

– Вот, пожалуйста, – Бертон отступил на шаг.

– Черт возьми, – заявил Стоун.

Никаких следов отечных изменений кожи вследствие венозного застоя! Обычно, когда человек умирает, кровь под воздействием силы тяжести оттекает вниз. Бенедикт умер сидя, кровь должна была оттечь к тканям ягодиц и бедер. И к локтям, опиравшимся на ручки кресла. Должна была – но не оттекла.

– Очень странное явление, – сказал Бертон.

Оглядевшись, он увидел небольшой автоклав для инструментов. Достал оттуда скальпель и осторожно, чтобы не проколоть свой костюм, приладил лезвие.

– Попробуем для начала крупные поверхностные артерии и вену, – предложил он.

– А именно?

– Лучевые. У запястья.

Опасливо держа скальпель, Бертон провел им по внутренней стороне запястья доктора, как раз у основания большого пальца. Рана была совершенно бескровной. Он рассек жировую и подкожную ткани. Крови не было.

– Поразительно…

Надрезал еще глубже. Кровь не появлялась. Наконец дошел до крупного сосуда и резко рассек его. На пол посыпались черно-красные крошки.

– Черт побери, – сказал Стоун.

– Свернулась начисто.

– Не удивительно, что ни у кого не было кровотечения…

– Помогите-ка мне, – попросил Бертон.

Вдвоем они повернули тело на спину, и Бертон сделал глубокий разрез в средней части бедра. Добрался до артерии толщиной в палец, но и там не осталось крови, только плотная красноватая масса.

– Невероятно…

Он сделал еще один надрез, на этот раз в области грудной клетки. Обнажил ребра и оглядел кабинет доктора Бенедикта: не попадется ли на глаза какой-нибудь очень острый нож. Нужен был остеотом, инструмент для иссечения кости, но такого нигде не попалось. В конце концов он взял зубило, то самое, которым был вскрыт спутник, и с его помощью перерубил несколько ребер, открыв сердце и легкие. Опять-таки никаких признаков кровотечения!

Бертон глубоко вздохнул и вскрыл левый желудочек. Сердце внутри было наполнено красной губчатой массой. Жидкой крови не было совсем.

– Свернулась полностью, – повторил он. – Сомнений нет.

– А что, по-вашему, способно вызвать такое свертывание?

– Во всей сосудистой системе? Пять с половиной литров крови? Не представляю…

Бертон тяжело опустился в кресло доктора Бенедикта и уставился на тело, которое только что вскрыл.

– Никогда в жизни ни о чем подобном не слышал. Правда, есть такая дрянь – называется «распространенное внутрисосудистое свертывание», но для него необходимо редчайшее стечение обстоятельств.

– А может ли подобный эффект быть вызван каким-нибудь одним токсином?

– Теоретически может, я думаю. Но в действительности такого токсина на Земле нет…

Он внезапно умолк.

– Н-да, – произнес Стоун, – пожалуй, так оно и есть…

Он поднял «Скуп-7» с пола и понес на улицу, к фургону. Вернувшись, предложил:

– Давайте-ка осмотрим все дома…

– Начнем отсюда?

– Можно и отсюда…

* * *

Бертону довелось обнаружить миссис Бенедикт. Еще не старая женщина приятной наружности сидела в кресле с книжкой на коленях; казалось, она собирается перевернуть страницу. Бертон начал бегло осматривать ее, но тут его откуда-то с другого конца дома позвал Стоун.

Он нашел Стоуна в маленькой спальне склонившимся над кроватью, на которой лежало тело подростка лет пятнадцати. Несомненно, это была его комната: цветастые картинки на стенах, полка с моделями самолетов…

Мальчик лежал на спине, открытые его глаза смотрели в потолок. Рот был тоже открыт. Одна рука крепко сжимала пустой тюбик из-под специального клея для моделей самолетов; по всей комнате были разбросаны пузыречки из-под лака, разбавителя, скипидара.

Стоун отступил на шаг.

– Смотрите сами…

Бертон заглянул мальчику в рот, ощупал пальцем уже затвердевшую массу.

– Господи боже, – только и сказал он.

Стоун нахмурился.

– А ведь на такое требовалось время. Независимо от того, что толкнуло его на самоубийство, на это нужно было время. Мы слишком упрощали то, что здесь произошло. Не все умерли мгновенно. Одни погибли дома, другие успели выскочить на воздух, а этот мальчишка… – Он покачал головой. – Давайте заглянем в другие дома…

Прежде чем выйти на улицу, Бертон вернулся в кабинет врача и постоял еще немного над его телом. Странно было видеть разрезанные кисть и ногу, вскрытую грудную клетку – и ни капли крови. Было в этом что-то неестественное, нечеловеческое. Как будто кровоточивость – неотъемлемый признак, отличающий человека… «Ну, что ж, – подумал Бертон, – возможно, так оно и есть. Возможно, способность наша истекать кровью и делает нас людьми…».

* * *

Стоуну Пидмонт представлялся головоломкой, разгадать ее стало для него делом чести. Он был убежден, что поселок может, должен раскрыть все до конца: и характер болезни, и ее течение, и ее последствия. Нужно только правильно сопоставить данные наблюдений.

Но по мере того, как они продолжали свои поиски, он не мог не признать, что данные эти становятся все более противоречивыми.

* * *

Еще один дом. Муж, жена и их взрослая дочка за обеденным столом. Им, очевидно, было весело и легко, они были счастливы, и никто из них не успел даже отодвинуть свой стул. Так они и застыли на полуслове, ласково улыбаясь друг другу поверх тарелок, – еда на тарелках уже начала портиться, привлекая рой мух. Тихое их жужжание наполняло комнату, и Стоун обратил на это внимание. «Не забыть про мух», – подумал он.

* * *

Старуха с седыми волосами и морщинистым лицом. Она с улыбкой покачивалась в петле, перекинутой через потолочную балку. Веревка терлась о балку, чуть поскрипывая.

У ног старухи лежал конверт. На нем аккуратным, четким, неторопливым почерком: «Тому, кто найдет и поднимет».

Стоун вскрыл конверт и прочел письмо:

«День страшного суда близится. Разверзнутся земля и воды и поглотят весь род людской. Да смилостивится Всевышний над моею душой и над всеми, кто был ко мне милосерд. Остальные пусть убираются ко всем чертям. Аминь».

Бертон выслушал и сказал:

– Помешалась бабушка. Старческий маразм. Увидела, как все вокруг умирают, и тронулась…

– И покончила с собой?

– Очевидно.

– Довольно странный способ самоубийства, вам не кажется?

– Тот мальчишка тоже избрал эксцентричный способ…

Стоун молча кивнул.

* * *

Рой Томсон жил один. Судя по замасленной спецовке, он был владельцем местной бензоколонки. Рой, видимо, налил в ванну воды, стал перед ней на колени, сунул в ванну голову и держал ее под водой, пока не умер. Когда они нашли его, тело уже закоченело, а голова все еще была в воде; вокруг никого, никаких следов борьбы.

– Но это же немыслимо! – пробормотал Стоун. – Покончить с собой подобным способом просто невозможно…

* * *

Лидия Эверетт, поселковая портниха, спокойно вышла во двор, села в кресло, облила себя бензином и чиркнула спичкой. Рядом с ее останками они обнаружили обгоревшую канистру из-под бензина.

* * *

Шестидесятилетний Питер Арнольд сидел у себя в гостиной, выпятив грудь, в военной форме времен второй мировой войны. Тогда он дослужился до капитана и вот теперь опять стал капитаном перед тем, как выстрелить себе в висок из двенадцатимиллиметрового кольта. Крови вокруг не было, и старик выглядел почти смешно: сидит себе, расправив плечи, с чистенькой сухой дырочкой в голове.

Рядом со стариком стоял магнитофон, и левая его рука покоилась на футляре. Бертон вопросительно глянул на Стоуна и нажал на клавишу. К ним обратился надтреснутый, раздраженный голос:

– Вы не слишком спешили, как я погляжу… Но я все равно рад, что вы, наконец, прибыли. Нам нужно подкрепление. Бой, доложу я вам, был жестокий. Прошлой ночью при штурме высоты потеряли сорок процентов личного состава и двоих офицеров в придачу. Плохи дела, очень плохи. Если бы Гэри Купер был с нами! Нам очень нужны такие герои, как он, герои, которые сделали Америку сильной!.. Не могу передать вам, как это ужасно меня волнует, – ведь там, над нами, великаны в летающих блюдцах. Они сжигают нас заживо, душат газом. Вижу, как умирают наши люди, а у меня нет противогазов. Ни одного!.. Но я не намерен ждать. Я исполню свой долг. Жаль только, что у меня лишь одна жизнь, которую я могу отдать во имя своей страны…

Лента продолжала крутиться, но голос умолк. Бертон выключил магнитофон.

– Спятил, – сказал он. – Свихнулся начисто…

Стоун кивнул.

– Одни мгновенно погибли, другие… другие сошли с ума.

– И тут мы опять возвращаемся к главному вопросу. Почему они погибли? В чем различие между теми и другими?

– Быть может, разная степень иммунитета? – предположил Бертон. – Одни более подвержены этой инфекции. А у других проявилась защитная реакция, пусть временная.

– Постойте-ка, – сказал Стоун, – есть же доклад летчика и пленка – здесь был живой человек. Старик какой-то в белой ночной рубахе…

– Вы думаете, он еще жив?

– Ну, не знаю. Но если одни продержались дольше, чем другие, если кто-то прожил достаточно долго, чтобы записать на пленку целую речь или перед тем, как повеситься, оставить записку, нельзя не поинтересоваться: а не мог ли кто-нибудь прожить еще дольше? Больше того, нет ли сейчас в поселке живых?

В этот момент они и услышали плач.

Сначала они решили, что это ветер: звук был тонюсенький, исчезающе слабый. Затем стали прислушиваться – сначала недоуменно, потом изумленно… Плач продолжался, перемежаясь с сухим, надрывным кашлем.

Они выбежали на улицу. Звук был такой слабый, что трудно было понять, откуда он шел. Они бежали по улице, а звук, казалось, усиливался, и это подгоняло их.

И вдруг плач смолк.

Ученые застыли на месте, тяжело дыша. Они стояли посреди безлюдной улицы и недоуменно смотрели друг на друга.

– Мы что, тоже с ума сошли? – спросил Бертон.

– Да нет, – отозвался Стоун, – слышно было явственно.

Они подождали. Минуту-другую все было тихо. Бертон окинул взглядом улицу, дома, фургон, оставшийся перед домом доктора Бенедикта.

И тут плач возобновился – теперь очень громкий, тоскливый детский плач.

Они пустились бежать. Это оказалось рядом, через два дома по правую руку. Перед домом, на тротуаре, лежали ничком мужчина и женщина, оба схватившись за грудь… Ученые, не останавливаясь, ворвались в дом. Плач слышался все громче, гулко отдаваясь в опустевших комнатах. Они кинулись на второй этаж и ворвались в спальню. Большая незастеленная двухспальная кровать. Комод, зеркало, шкаф.

И детская кроватка.

Склонившись над нею, они сдернули одеяла и увидели крошечное, краснолицее, бесконечно несчастное существо. Ребенок мгновенно замолчал и уставился на лица под прозрачными шлемами. Помолчал и залился опять.

* * *

– Напугали мы его, – сказал Бертон. – Бедный малыш…

Он неловко поднял младенца на руки и покачал его. Тот продолжал орать. Беззубый рот был широко раскрыт, щеки побагровели, на лбу проступили жилы.

– Голодный, наверно, – догадался Бертон.

Стоун сосредоточенно хмурился.

– Совсем еще маленький. Месяца два, не больше. Мальчик или девочка?

Бертон развернул пеленки.

– Мальчик. Нужно его перепеленать. И накормить… – Он огляделся. – В кухне, наверно, есть какие-нибудь отвары…

– Ни в коем случае, – заявил Стоун. – Кормить его нельзя…

– Это еще почему?

– Нельзя. Ни кормить, ни пеленать – ничего нельзя делать, пока мы не выберемся из Пидмонта. А может, режим питания как-то влияет на ход болезни? Может, не сразу погибли как раз те, кто давно не ел? Может, в пище ребенка были какие-то защитные вещества? Мало ли что может быть… – Он помолчал. – В любом случае рисковать мы не имеем права. Подождем, пока не поместим его в лабораторную обстановку…

Бертон вздохнул. Он знал, что Стоун прав, но знал и то, что ребенок не кормлен по меньшей мере двенадцать часов. Что ж тут удивительного, что он кричит…

– События приняли новый оборот, – сказал Стоун. – Этот ребенок для нас главный ключ к тайне, и надо сберечь его во что бы то ни стало. Я считаю, мы должны немедленно возвращаться.

– Но мы ведь еще не подсчитали число жертв… – Не имеет значения. У нас есть такая ценная находка, на какую мы не могли и надеяться. Уцелевшее живое существо.

Младенец на мгновение замолчал, сунул палец в рот и вопросительно посмотрел на Бертона. Убедившись, что еды не будет, он опять заревел.

– Жаль, он не может рассказать нам, что здесь случилось…

– А я надеюсь, что может, – заверил Стоун.

* * *

Они остановили фургон на середине улицы и дали знак вертолету снизиться. Бертон держал в руках ребенка, Стоун – спутник. «Странные трофеи, – подумалось Стоуну, – из очень странного места под названием Пидмонт». Ребенок, наконец, замолчал, он просто устал плакать и уснул беспокойным сном, изредка просыпаясь, чтобы всхлипнуть несколько раз, и снова забываясь.

Вертолет опустился, взметнув облако пыли. Бертон прикрыл лицо ребенка одеялом. Когда трап коснулся земли, Бертон не без труда вскарабкался наверх.

Стоун стоял внизу и ждал своей очереди, держа на руках капсулу «Скуп», в облаке пыли, круговороте ветра, оглушенный ревом вертолета. И вдруг ощутил, что он на улице не один. Он обернулся и увидел человека.

Это был очень старый человек. Редкие седые волосы, изможденное морщинистое лицо, босые ноги. Длинная ночная рубаха на нем была вся в грязи и пожелтела от пыли. Качаясь и спотыкаясь, старик брел к Стоуну. Грудь его под рубахой ходила ходуном.

– Кто вы такой? – спросил Стоун, хотя узнал его сразу: это тот, кого они видели на пленке, заснятой со «Скевенджера».

– Вы… – начал старик.

– Кто вы такой?

– Вы… вы это сделали…

– Как вас зовут?

– Не троньте меня… Я не как остальные…

Дрожа от страха, он уставился на Стоуна, на его пластиковый костюм. «В самом деле, – подумал Стоун, – мы, наверно, кажемся ему какими-то чудищами. Марсианами, пришельцами из других миров».

– Не троньте меня…

– Да не тронем. Как вас зовут?

– Джексон. Питер Джексон, сэр. Пожалуйста, не трогайте меня… – Он махнул рукой в сторону трупов, лежащих на улице. – Я не как остальные…

– Не тронем мы вас, – повторил Стоун.

– Других-то вы…

– Нет, не мы.

– Они все умерли.

– Это не мы.

– Врете! – закричал старик; глаза у него округлились. – Все вы врете! Вы не люди! Вы только притворяетесь! Вы знаете, что я человек больной. Вы знаете, что меня легко обмануть. Я больной человек. У меня кровь течет. У меня это… это…

Он пошатнулся, схватился за живот и скорчился от боли.

– Что с вами?

Старик упал. Он побледнел и задыхался. На лице у него выступил пот.

– Желудок, – выдавил он. – Это у меня желудок…

Его вырвало, тяжело, с кровью.

– Мистер Джексон…

Но тот потерял сознание. Он лежал на спине с закрытыми глазами, и Стоун подумал было, что старик умер. Но затем увидел, что грудь его вздымается, хотя и очень-очень медленно.

Спустился Бертон.

– Кто это?

– Тот самый странник в белой рубахе. Помогите поднять его в кабину…

– Он жив?

– Пока да.

– Будь я проклят, – подвел черту Бертон.

* * *

Чтобы поднять в вертолет обмякшее тело Джексона, пришлось использовать лебедку. Потом спустили трос еще раз и втянули в кабину спутник. И только после этого Бертон и Стоун заняли свои места в вертолете.

Гермокостюмов они не сняли, а лишь подсоединили к ним свежие баллончики с кислородом, тем самым обеспечив себя воздухом еще на два часа. Теперь запаса должно было хватить до конца полета.

Пилот связался с базой Ванденберг, и Стоун вызвал майора Мэнчика.

– Что вы там обнаружили? – спросил Мэнчик.

– Поселок мертв. У нас достаточно доказательств, что здесь действует совершенно необычный фактор.

– Осторожнее, – предупредил Мэнчик. – Разговор идет по открытому каналу…

– Знаю. Вы дадите запрос на применение директивы 7-12?

– Попытаюсь. Вы хотите сразу же?..

– Да, немедленно.

– Пидмонт?

– Да.

– Спутник захватили?

– Разумеется.

– Хорошо, – сказал Мэнчик. – Я дам запрос…

Глава 8. Директива 7-12.

Директива 7-12 представляла собой часть документации по программе «Лесной пожар» и предусматривала порядок действий на случай возникновения чрезвычайной биологической ситуации. Согласно этой директиве, на месте соприкосновения земной жизни с внеземными организмами надлежало взорвать термоядерный заряд ограниченной мощности. Кодовым наименованием директивы служило слово «Прижигание»: взрыв преследовал цель «прижечь» заразу, распылить на атомы и тем самым предотвратить возможность ее распространения.

Операция «Прижигание» как пункт программы «Лесной пожар» была утверждена лишь после долгих препирательств между многими ведомствами – канцелярией президента, госдепартаментом, Министерством обороны и Комиссией по атомной энергии. Комиссия, и без того недовольная установкой ядерного устройства в самой лаборатории «Лесной пожар», всячески противилась включению операции в общую программу; госдепартамент и Министерство обороны указывали, что наземный ядерный взрыв, каковы бы ни были его цели, повлечет за собой серьезные международные осложнения.

Президент в конце концов утвердил директиву 7-12 с оговоркой, что окончательное решение о взрыве бомбы при операции «Прижигание» он примет единолично. Стоуна подобная опека не устраивала, но другого выхода не было: на президента сильно давили, чтобы он отказался от этой директивы вообще, и даже на компромисс он пошел лишь после продолжительных споров. К тому же нельзя было пренебречь и докладом Гудзоновского института.

Гудзоновскому институту по контракту было поручено изучить возможные последствия операции «Прижигание». В представленном институтом докладе рассматривались четыре принципиальные ситуации (сценарные разработки), при которых президент может оказаться перед необходимостью отдать приказ о начале операции «Прижигание». По степени серьезности эти сценарные разработки располагались в следующем порядке:

1. Спутник или пилотируемый космический корабль приземлился в ненаселенном районе Соединенных Штатов. В этом случае взрыв может быть произведен без особого шума и с незначительными жертвами. Русских можно неофициально информировать о причинах нарушения Московского договора 1963 года, запрещающего испытания в атмосфере.

2. Спутник или пилотируемый корабль приземлился в крупном американском городе. (В качестве примера был взят Чикаго.) В этом случае взрыв приведет к значительным разрушениям и жертвам и серьезным внутренним и несколько меньшим международным последствиям.

3. Спутник или пилотируемый корабль приземлился в крупном городе нейтралистской страны. (В качестве примера был взят Дели.) Операция «Прижигание» будет означать в этом случае американскую интервенцию с применением ядерного оружия для предотвращения дальнейшего распространения болезни. Сценарные разработки содержали семнадцать вариантов возможного развития американо-советских отношений после разрушения города Дели. Двенадцать из них непосредственно вели к термоядерной войне.

4. Спутник или пилотируемый корабль приземлился в каком-нибудь из крупных советских городов. В таком случае по плану операции «Прижигание» Соединенным Штатам Америки нужно будет оповестить Советский Союз о случившемся и предложить русским разрушить город самим. Сценарные разработки Гудзоновского института предусматривали шесть возможных вариантов дальнейшего развития американо-советских отношений, и все шесть вариантов кончались войной. Исходя из этого было рекомендовано, чтобы Соединенные Штаты, в случае приземления спутника на территории Советского Союза или социалистических стран, хранили полное молчание. В основе такого предложения лежал прогностический расчет, что эпидемия в России унесет от двух до пяти миллионов человек, в то время как взаимные термоядерные удары и контрудары обойдутся по меньшей мере в 250 миллионов жизней.

После ознакомления с докладом Гудзоновского института президент и его советники решили, что контроль над операцией «Прижигание» и ответственность за нее должны оставаться в руках политиков, а не ученых. Разумеется, конечные последствия такого подхода в то время никто не мог себе представить.

Решение по докладу Мэнчика Вашингтон принял меньше чем через час. Мотивы решения президента так и остались неясны, но суть его была весьма проста:

Президент почел за благо отложить применение директивы 7-12 на срок от 24 до 48 часов. Вместо бомбардировщиков он вызвал национальную гвардию и приказал ей оцепить район вокруг Пидмонта в радиусе ста шестидесяти километров. И стал ждать, что будет дальше.

Глава 9. Флэтрок.

Дипломированный хирург Марк Уильям Холл сидел на тесном заднем сиденье истребителя «F-104», упершись глазами в папку, лежавшую на коленях. В последнюю минуту перед вылетом Ливитт передал ему эту папку – тяжелую, толстую кипу бумаг в серой картонной обложке. Предполагалось, что Холл прочтет все это в полете, однако «F-104» был не слишком приспособлен для чтения: места едва хватало, чтобы держать руки на коленях, не говоря уже о том, чтобы раскрыть папку и читать.

И все-таки Холл ухитрялся читать.

На обложке печатными буквами по трафарету было выведено «Лесной пожар», а ниже шла зловещая надпись:

Все материалы настоящего дела совершенно секретны Ознакомление с ними лиц, не имеющих на то полномочий, карается тюремным заключением сроком до 20 лет и штрафом 20 тысяч долларов.

* * *

Когда Ливитт вручил ему папку, Холл прочел предупреждение и присвистнул.

– Не принимайте этого всерьез, – откликнулся Ливитт.

– А что, только стращают?

– Черта с два! Если в эту папку заглянет кто-нибудь, кому не положено, он просто-напросто исчезнет…

– Очень мило!..

– Прочтете, тогда увидите, почему, – сказал Ливитт.

Полет продолжался час сорок минут. Час сорок минут полнейшей, сверхъестественной тишины – скорость самолета в 1,8 раза превышала скорость звука. Холл пролистал почти всю папку; прочитать эти материалы ему оказалось не под силу. Многие страницы объемистой папки были заполнены перекрестными ссылками и служебными заметками, начисто ему непонятными. Первая страница была не менее заумна, чем последующие:

Стр. 1 (всего 274 страницы). ПРОГРАММА: «Лесной пожар». КОМПЕТЕНЦИЯ: НАСА – Медслужба армии ГРИФ: совершенно секретно КЛАССИФИКАЦИЯ: государственной важности СОДЕРЖАНИЕ: создание особо секретной лаборатории с целью предотвратить распространение токсичных внеземных агентов СОПУТСТВУЮЩИЕ ПРОГРАММЫ: «Чистота», «Нуль-загрязнение», «Прижигание». КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Строительство лаборатории предписано распоряжением президента в январе 1965 г. Начало проектирования – март 1965 г. Консультации – Форт-Детрик и «Дженерал дайнэмикс» – июль 1965 г. Рекомендована постройка многоэтажного комплекса в пустынной местности для изучения возможных или вероятных вредоносных агентов. Спецификация рассмотрена в августе 1965 г. Утверждена с поправками тогда же. Окончательный проект составлен и зарегистрирован Медслужбой армии под кодовым наименованием «Лесной пожар» (копии: Детрик, Хоукинз). Площадка для строительства на северо-востоке штата Монтана рассмотрена в августе 1965 г. Площадка на юго-западе штата Аризона рассмотрена в августе 1965 г. Площадка на северо-западе штата Невада рассмотрена в сентябре 1965 г. Площадка в Неваде утверждена в октябре 1965 г. Строительство закончено в июле 1966 г. Финансирование по бюджету НАСА, Медслужбы армии, Министерства обороны (графа – неподотчетные резервы). Ассигнования на содержание и персонал лаборатории утверждены конгрессом по той же графе. Основные последующие изменения: микропористые фильтры – см. стр. 74. Самоликвидационное устройство (ядерное) – стр. 88. Демонтирование ультрафиолетовых излучателей – стр. 81. Теория самоликвидации (теория решающего голоса) – стр. 255. Штатное расписание из настоящего дела изъято. Данные по кадрам – только в делах Медслужбы армии («Лесной пожар»).

На второй странице были приведены основные параметры системы в целом, разработанные группой первичного планирования программы «Лесной пожар». Здесь была изложена общая конструктивная идея: лаборатория располагается на нескольких примерно однотипных горизонтах, и чем ниже уровень, тем он более стерилен.

Стр. 2 (всего 274 страницы). ПРОГРАММА: «Лесной пожар». Основные параметры. 1. Предусматривается пять уровней: Первый уровень. Не обеззараженный, но чистый. По стерильности соответствует больничной операционной или «чистому цеху» по техническим условиям НАСА. Вход без предварительного карантина. Второй уровень. Минимальная стерилизация – гексахлорофеновая и метилтолуоловая ванны без полного погружения. Карантин в течение часа со сменой спецодежды. Третий уровень. Усиленная стерилизация – ванна с полным погружением, ультрафиолетовое облучение, обязательный двухчасовой карантин для предварительных лабораторных исследований. Разрешен допуск персонала при наличии бестемпературных инфекций верхних дыхательных и мочеполовых путей. Допускается также вирусная симптоматика. Четвертый уровень. Максимальная стерилизация – полное погружение последовательно в биокаиновую, монохлорофеновую, ксантолизиновую и профиновую ванны с промежуточным ультрафиолетовым и инфракрасным облучением в течение тридцати минут. Запрещен допуск лиц с любыми видами инфекции, обнаруживаемыми симптоматически или по клиническим данным. Ежедневная медицинская проверка всего персонала. Карантин – шесть часов. Пятый уровень. Многократная стерилизация – без ванн и анализов, но с уничтожением спецодежды два раза в день. Профилактическое введение антибиотиков в течение сорока восьми часов. Ежедневная проверка на привнесенную инфекцию на протяжении первых восьми дней пребывания. 2. На каждом уровне имеются: а) жилые помещения (индивидуальные); б) помещения для отдыха, в том числе кинозал и зал для спортивных игр; в) кафетерий-автомат; г) библиотека – ведущие периодические издания, размноженные на аппарате «Ксерокс», рассылаются из главной библиотеки на первом уровне или передаются по телевидению; д) убежище – особонадежный антимикробный комплекс с полной защитой на случай заражения уровня; е) лаборатории: 1) биохимическая, со всем необходимым оборудованием для автоматического анализа аминокислотного состава, определения последовательности аминокислот, окислительно-восстановительного потенциала, жиров и углеводов у людей, животных и других объектов; 2) патогистологическая, с электронным, фазово-контрастным и световым микроскопами, микротомами и лечебными кабинетами. На каждом уровне – пять штатных технических работников. Секционный зал. Комната для подопытных животных; 3) микробиологическая, со всем необходимым оборудованием для исследования роста, питания, а также для аналитических и иммунологических исследований. Секции бактериологическая, вирусологическая, паразитологическая и т. д.; 4) фармакологическая, со всеми необходимыми материалами для изучения дозировок и специфичности действия известных соединений на рецепторы. Постоянный запас лекарственных средств, в том числе наркотиков (см. приложение); 5) главный зал подопытных животных: 75 генетически чистых мышей, 27 крыс, 17 кошек, 12 собак, 8 приматов; 6) резервная лаборатория для непредвиденных экспериментов; ж) медицинская часть для лечения персонала, включая операционную на случай неотложного хирургического вмешательства; з) средства связи для бесперебойного поддержания видеотелефонной и другой связи между уровнями. Проверяйте нумерацию страниц Если обнаружите, что какой-либо страницы не хватает, докладывайте немедленно Проверяйте нумерацию страниц

Читая дальше, Холл узнал, что на самом верхнем, первом уровне расположен крупный комплекс электронно-вычислительных машин для анализа поступающей информации, который обслуживает все уровни. Такая система была признана приемлемой, поскольку при решении биологических задач реальное астрономическое время не имеет особого значения по сравнению с возможностью полного использования машинного времени; к тому же комплекс способен обрабатывать несколько задач одновременно.

Он продолжал листать папку в поисках раздела, который его заинтересовал – «Гипотеза решающего голоса», – и наткнулся на весьма необычную страницу.

Стр. 255 (всего 274 страницы). По распоряжению Министра обороны данная страница из настоящего дела изъята. НОМЕР СТРАНИЦЫ: двести пятьдесят пять (255) Кодовое наименование программы: «Лесной пожар». СОДЕРЖАНИЕ ИЗЪЯТОГО МАТЕРИАЛА: Гипотеза решающего голоса. ДЛЯ СВЕДЕНИЯ ЧИТАЮЩЕГО: данная страница изъята в соответствии с установленными правилами. Докладывать об ее отсутствии нет необходимости.

Холл хмурился, разглядывая страницу и пытаясь уразуметь, что это значит, когда его окликнул пилот:

– Доктор Холл!

– Да?

– Только что прошли последний контрольный пункт. Через четыре минуты посадка…

– Хорошо. – Холл помолчал, потом спросил:

– Вам известно, где мы садимся?

– Полагаю, во Флэтроке, штат Невада…

– Ясно, – сказал Холл.

Через несколько минут самолет выпустил закрылки и начал гасить скорость.

* * *

Невада – идеальное место для базы «Лесной пожар». Из пятидесяти штатов это седьмой по размерам территории и сорок девятый по численности населения, иначе говоря, самый малонаселенный штат после Аляски. А если учесть, что из 440 тысяч жителей «Серебряного штата» 85 процентов сосредоточены в трех городах – Лас-Вегасе, Рино и Керзон-Сити – и что средняя плотность населения здесь всего 1 человек на квадратный километр, то для выполнения программ, подобных «Лесному пожару», лучших условий просто не придумаешь. Не случайно на территории Невады размещено так много секретных баз.

Наряду с известным атомным полигоном Винтон-Флэтс Невада может похвастаться станцией сверхвысоких энергий в Мартиндейле и координационным центром ВВС вблизи поселка Лос-Гадос. Большинство таких учреждений расположено в южной части штата – они родились еще до того, как Лас-Вегас разросся и стал привлекать по 20 миллионов гостей в год. В более поздние времена для правительственных исследовательских станций была облюбована северо-западная, почти безлюдная окраина штата. В секретных списках Пентагона значится пять новых объектов в этом районе; чем там занимаются – никому не известно.

Глава 10. Первый уровень.

Холл приземлился сразу после полудня, в самое жаркое время суток. Небо было бледное, безоблачное, солнце нещадно палило, и когда Холл шел по взлетной полосе к единственному строению – приземистому железному бараку, то, невзирая на февраль, размягченный асфальт проминался под ногами. Холл подумал даже, что аэродром этот, вероятно, предназначен в основном для ночных полетов: ночами здесь холодно, и асфальт, естественно, твердеет…

Внутри барака была прохлада – ее поддерживали два массивных рокочущих кондиционера. В углу приткнулся карточный столик, и за ним два летчика играли в покер, попивая кофе; в другом углу часовой с автоматом на ремне разговаривал по телефону. На Холла часовой даже и не глянул.

Рядом с телефоном стояла кофеварка. Холл подошел к ней вместе со своим пилотом, и они налили себе по чашке.' – А где же городок? – спросил Холл, глотая кофе. – Когда мы подлетали, я что-то ничего не видел.

– Не знаю, сэр.

– Вы что, никогда здесь не бывали?

– Никак нет, сэр. Этот аэродром – в стороне от основных маршрутов…

– Кого же он тогда обслуживает?..

Летчик не ответил – в комнате появился Ливитт и жестом подозвал Холла. Тот последовал за микробиологом в конец барака, и они вышли снова в полдневную теплынь, к светло-голубой легковой машине. На ней не было ни номера, ни других опознавательных знаков; не было и шофера. Ливитт втиснулся за руль и кивнул Холлу, чтобы тот сел рядом.

– Невысоко нас тут ценят, я вижу, – сказал Холл, когда машина тронулась.

– Еще как ценят! Просто шоферов здесь не держат. Численность персонала сокращена до минимума. Чтобы поменьше было праздных болтунов.

Они ехали по унылой всхолмленной местности. Вдали маячили голубые горы, дрожащие в полуденном мареве. Дорога была ухабистая и пыльная, казалось, она заброшена много лет назад. Холл спросил, как это понять.

– Надувательство, – усмехнулся Ливитт. – Пришлось немало повозиться с этой дорожкой. Она обошлась в пять тысяч долларов…

– Почему?

Ливитт пожал плечами.

– Надо было убрать следы тракторов. Здесь и по соседним дорогам перевезено в разное время до черта всякого тяжелого оборудования. И нам совершенно не нужны расспросы…

– Кстати, о предосторожностях, – заметил Холл, помолчав. – Я в самолете читал материалы. Там упоминается ядерный самоликвидатор…

– Ну и что?

– Он существует?

– Существует.

Для организаторов лаборатории «Лесной пожар» это устройство было в свое время форменным камнем преткновения. Стоун и другие настаивали на том, чтобы право окончательного решения – взрывать или не взрывать – оставалось за ними. Комиссия по атомной энергии и исполнительные власти упирались. Ведь правительство никогда еще не выпускало контроль над ядерным устройством из своих рук. Стоун утверждал, что, если в лаборатории произойдет утечка, у них попросту не будет времени, чтобы запросить Вашингтон и получить санкцию президента. Прошло немало месяцев, прежде чем президент внял этим доводам.

– Я там прочитал, – сказал Холл, – что устройство связано с какой-то «гипотезой решающего голоса».

– Так оно и есть.

– Но в чем там дело? Эта страница из моей папки изъята.

– Знаю, – сказал Ливитт. – Мы поговорим об этом потом.

* * *

Машина свернула с выщербленного асфальта на грунтовую дорогу и подняла такое облако пыли, что пришлось закрыть все окна. Холл достал сигарету.

– Это ваша последняя, – предупредил Ливитт.

– Ладно. Дайте хоть эту выкурить со вкусом…

По правую руку мелькнул щит с надписью «Государственная собственность. Вход воспрещен», но ни забора, ни охраны, ни собак не было – один только это обшарпанный, облезлый щит.

– Грандиозные меры безопасности, – заметил Холл.

– Не беспокойтесь, нас охраняют гораздо лучше, чем кажется. Просто мы стараемся не привлекать внимания…

Они проехали еще километра полтора, подскакивая на ухабах, и наконец перевалили через бугор. Перед Холлом открылся круг метров ста в диаметре, обнесенный высоким крепким забором, с колючей проволокой поверху. Внутри круга на неубранном кукурузном поле стояло небольшое деревянное здание.

– Кукуруза? – удивился Холл.

– А что? Разве не остроумно?

Подъехали к воротам. Навстречу вышел человек в грубых фермерских штанах и тенниске, с бутербродом в руке. Энергично работая челюстями, он отпер ворота. Потом подмигнул, улыбнулся и, не переставая жевать, махнул, чтобы проезжали. Вывеска у ворот гласила:

Государственная собственность Министерство сельского хозяйства США Опытная станция по освоению пустынных земель Ливитт провел машину в ворота, затормозил у деревянного здания и вылез, оставив ключ в замке. Холл последовал за ним.

– А теперь куда?

– В дом, – ответил Ливитт.

Они вошли в здание и попали прямо в небольшую комнату. У шаткого столика сидел мужчина в ковбойской шляпе и клетчатой рубахе с плетеным галстуком. Он читал газету и, как тот сторож у ворот, закусывал. Подняв на них глаза, он добродушно осклабился.

– Привет, – сказал он.

– Здравствуйте, – ответил Ливитт.

– Могу помочь?

– Да мы проездом, – ответил Ливитт. – Едем в Рим.

Мужчина кивнул.

– А сколько времени?

– Часы вчера остановились, – ответил Ливитт.

– Обида какая, – сказал мужчина.

– А все из-за жары…

Удовлетворенный ответами, мужчина снова кивнул. Они прошли мимо него, через дверь и по коридору. С дверей по обе стороны на них смотрели написанные от руки печатными буквами таблички: «Выращивание саженцев», «Контроль влажности», «Анализ почв». В комнатах работало с полдюжины людей, разношерстно одетых и, по всей видимости, занятых делом.

– Это настоящая сельскохозяйственная станция, – пояснил Ливитт. – Если надо, тот мужчина может провести вас по комнатам и растолковать, чем занимается станция и какие опыты на ней поставлены. В основном они тут пытаются вывести сорт кукурузы для возделывания на сухих высокощелочных почвах…

– А «Лесной пожар»?..

– Здесь.

Ливитт открыл дверь, украшенную табличкой «Склад», и Холл увидел узкую каморку, заваленную граблями, мотыгами и шлангами для поливки.

– Входите же…

Холл вошел. Ливитт закрыл дверь – и Холл почувствовал, как пол начал проваливаться под ногами и они поехали куда-то вниз вместе с граблями и прочим барахлом.

Через несколько мгновений они очутились во вполне современной комнате, освещенной лампами дневного света. Стены были выкрашены в красный цвет. Комната была пустой, если не считать прямоугольного ящика по пояс человеку, похожего на лекционную кафедру. Сверху ящик прикрывало светящееся зеленоватое стекло.

– Подойдите к анализатору, – предложил Ливитт. – Руки положите на стекло ладонями вниз.

Холл так и сделал. Пальцы слегка кольнуло, и ящик издал гудящий звук.

– Все в порядке. Отойдите.

Ливитт в свою очередь положил руки на ящик, подождал, когда тот загудит, и сказал:

– Теперь, пожалуйста, сюда. Вас интересовали меры безопасности. Сейчас, прежде чем мы войдем в основные помещения, я вам кое-что покажу…

– А что это за ящик?

– Анализатор отпечатков пальцев и ладоней. Работает автоматически. Считывает до десяти тысяч дерматографических линий, так что ошибки быть не может. В блоке памяти у него заложены данные обо всех, кому разрешен доступ к «Лесному пожару».

Ливитт толкнул дверь в углу. За нею оказалась другая дверь с надписью «Охрана», бесшумно скользнувшая в сторону. Они вошли в затемненную комнату, где в окружении панелей с множеством светящихся шкал сидел один-единственный человек.

– Здравствуйте, Джон, – сказал Ливитт. – Как дела?

– Спасибо, доктор Ливитт, неплохо. Я видел, как вы подъехали.

Ливитт познакомил Холла с дежурным, и тот показал новичку свое хозяйство. На холмах вокруг базы были надежно укрыты два обзорных радиолокатора, которые контролировали подступы к ней. Немного ближе к ограде располагалось кольцо закопанных в грунт датчиков, сигнализирующих о приближении любого живого существа весом более сорока килограммов.

– Мы еще ни разу никого не упустили, – сказал дежурный. – А если и недоглядим… – Он пожал плечами и, повернувшись к Ливитту, спросил:

– Покажем ему собачек?..

– Покажем, – ответил Ливитт.

Они прошли в соседнюю комнату. В ней сильно пахло зверинцем. Там стояли девять просторных клеток с девятью немецкими овчарками, самыми рослыми, каких Холлу когда-либо доводилось видеть.

Едва завидев людей, собаки принялись лаять, но Холл не услышал ни звука. Он изумленно смотрел, как они разевают пасти и трясут головами, будто лают, – и все равно ни звука.

– Это сторожевые псы армейской дрессировки, – сказал дежурный. – Злобные, как черти. Прогуливаешь их – и то приходится надевать защитный костюм и толстые перчатки. Голосовые связки у них вырезаны, потому их и не слышно. Безмолвные злобные черти…

– А приходилось вам… гм… использовать этих милых собачек?

– Нет, – сказал дежурный. – К счастью, не приходилось.

* * *

Маленькая комната со шкафчиками. На одном из них Холл увидел свою фамилию.

– Здесь переодеваемся, – пояснил Ливитт. Кивнул на вешалку с розовыми комбинезонами в углу. – Снимайте с себя все и надевайте один из этих…

Холл быстро переоделся. Просторный комбинезон застегивался сбоку на молнию. Потом они зашагали дальше по коридору.

Внезапно раздался резкий звонок, и коридор перед ними перегородила решетка. Над головами замигала белая лампочка. Холл растерялся. Ливитт поспешно отвернулся от слепящих вспышек. Холлу это показалось странным, но по-настоящему он вспомнил об этом лишь несколько дней спустя.

– Что-то не так, – сказал Ливитт. – Вы все с себя сняли? Кольцо, часы, совершенно все?

Холл глянул на правую руку – часы остались при нем.

– Идите назад, – сказал Ливитт, – и положите часы в свой шкафчик.

Холл повиновался. Когда он вернулся и они продолжили свой путь, решетка не закрылась и звонок не зазвонил.

– Тоже автоматика? – поинтересовался Холл.

– Конечно, – сказал Ливитт. – Реагирует на любой посторонний предмет. Признаться, мы немного беспокоились, как быть с искусственными глазами, вставными зубами, сердечными стимуляторами, с любыми протезами вообще. Но, по счастью, ни у кого на базе таких протезов нет…

– А пломбы?

– Устройство запрограммировано так, что на пломбы оно не реагирует.

– Как оно работает?

– Что-то там с емкостными сопротивлениями. Я в этом не особенно разбираюсь…

Перед ними вспыхнуло табло:

Вы вступаете на первый уровень. Следуйте в кабинет контроля иммунизации.

Холл заметил, что все стены выкрашены в красный цвет.

– Да, – подтвердил Ливитт. – У каждого уровня свой цвет: у первого – красный, у второго – желтый, у третьего – белый, у четвертого – зеленый, у пятого – голубой…

– При выборе цветов придерживались какой-нибудь определенной системы?

– Кажется, несколько лет назад на флоте собрали данные по психологическому воздействию цветового окружения, – ответил Ливитт. – Ну, а мы этими данными воспользовались…

Они подошли к кабинету иммунизации. Дверь скользнула в сторону, открыв три застекленные будки.

– Садитесь в любую.

– И тут автоматика?

– Разумеется…

Холл вошел в будку и закрыл за собой дверь. В будке было много всякой сложной аппаратуры и стояла кушетка. Перед нею – телевизионный экран, на котором светилось несколько точек.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

– Прошу сесть, – раздался тусклый металлический голос. – Прошу сесть. Прошу сесть.

Холл сел.

– Следите за экраном. Лягте на кушетку так, чтобы точки погасли все до одной.

Он взглянул на экран и заметил теперь, что расположение точек примерно соответствует контурам человеческого тела.

Он поерзал на кушетке, и точки одна за другой исчезли.

– Очень хорошо, – продолжал голос. – Приступим. Прошу назвать свою фамилию и имя. Сначала фамилию, затем имя.

– Марк Холл.

– Прошу назвать свою фамилию и имя. Сначала фамилию, затем имя.

Одновременно на экране засветились слова:

Ответ не кодируется – Холл Марк.

– Благодарю вас, – сказал голос. – Прочитайте стишок «У попа была собака».

– Бросьте шутить, – сказал Холл.

Последовала пауза. Из динамика доносился лишь слабый гул и щелканье реле. Наконец экран засветился снова:

Ответ не кодируется – Прошу прочитать стишок «У попа была собака».

Чувствуя себя совершенным идиотом, Холл начал:

– У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее убил…

Снова пауза. Затем голос:

– Благодарю вас.

И на экране зажглось:

Анализаторы удостоверяют личность. Холл Марк.

– Прошу слушать внимательно, – сказал металлический голос. – На все последующие вопросы вы будете отвечать «да» или «нет». Воздерживайтесь от других ответов. Делали ли вам прививку от оспы на протяжении последних двенадцати месяцев?

– Да.

– От дифтерии?

– Да.

– От тифа и паратифа А и Б?

– Да.

– От столбняка?

– Да.

– От желтой лихорадки?

– Да, да, да! Все прививки делали…

– Прошу отвечать односложно. Несоблюдение правил влечет за собой пустую трату ценного машинного времени.

– Да, – повторил Холл, присмирев. Когда его вовлекли в группу «Лесной пожар», он подвергся предохранительным прививкам от всего на свете, включая чуму и холеру, и эти прививки возобновлялись каждые шесть месяцев; кроме того, ему впрыснули гамма-глобулин против вирусных инфекций.

– Болели ли вы когда-либо туберкулезом или другим микобактериальным заболеванием, не было ли у вас положительной кожной реакции на туберкулез?

– Нет.

– Болели ли вы когда-либо сифилисом или другим спирохетным заболеванием, не было ли у вас положительной серологической реакции на сифилис?

– Нет.

– Не было ли у вас за последний год болезней, вызванных грамположительной бактериальной флорой, например стрептококковой, стафилококковой или пневмококковой?

– Нет.

– Болезней, вызванных грамотрицательным возбудителем, например гонококком, менингококком, протеем, псевдомонасом, сальмонеллой или шигеллой?

– Нет.

– Нет ли и не было у вас грибковых заболеваний, в том числе бластомикоза, гистоплазмоза или кокцидиомикоза, не было ли у вас положительной кожной реакции на грибковые заболевания?

– Нет.

– Не было ли у вас в недавнем прошлом какой-либо вирусной инфекции, включая полиомиелит, гепатит, мононуклеоз, свинку, корь, ветряную оспу, лишай?

– Нет.

– Бородавки есть?

– Нет.

– Страдаете ли от какой-либо известной вам аллергии?

– Да. На пыльцу крестовика лугового.

На экране появились слова:

Клестовик роговой И через секунду:

Ответ не кодируется – Прошу ответ повторить для наших блоков памяти медленнее и отчетливее.

Холл старательно выговорил:

– Крестовик луговой.

На экране зажглось:

Крестовик луговой закодировано – Страдаете ли аллергией к белковым веществам? – продолжал голос.

– Нет.

– Опрос закончен. Прошу раздеться и лечь на кушетку, как прежде, чтобы все точки исчезли.

Он повиновался. Мгновение спустя над ним повисла и опустилась совсем близко к телу ультрафиолетовая лампа на длинном кронштейне: рядом с ней было укреплено нечто вроде объектива. Холл увидел, как параллельно движению лампы на экране проступает развертка контуров его тела, начиная с ног.

…………………………………………………………..

…………………………………………………………..

………………………………………….IIIIIIIII……….

………………………………………….IIIIIIIII……….

…………………………………IIIIIIII..IIIIIIIII……….

…………………………IIIIIII..IIIIIIII..IIIIIIIII……….

…………………………IIIIIII..IIIIIIII..IIIIIIIII……….

…………………IIIII….IIIIIII..IIIIIIII..IIIIIIIII……….

………………..IIIIIII…IIIIIII..IIIIIIII..IIIIIIIII……….

…………………IIIIIII..IIIIIII..IIIIIIII..IIIIIIIII……….

……………IIII…IIIIII..IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……….

…………..IIIIII…IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……….

……………IIIIIII.IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……….

…………….IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII………

……………..IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……..

………………IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……..

……………….IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……..

………………..IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……..

………………..IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII……..

………………..IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII………

………………..IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII………

– Производится обследование на грибок, – сообщил голос.

Через несколько минут Холлу было предложено перевернуться на живот, и процедура повторилась сначала. Потом ему велели снова лечь на спину, погасив точки на экране.

– Сейчас будут произведены замеры физических параметров, – продолжал голос. – Просьба не шевелиться на протяжении всего осмотра.

К нему змеями протянулись всевозможные провода с датчиками, и манипуляторы прижали их к телу. Назначение некоторых датчиков было ему понятно, например с полдюжины присосков на грудь – для электрокардиограммы, двадцать один на голову – для электроэнцефалограммы. Но датчики крепились и на живот, и на руки, и на ноги.

– Поднимите левую руку, – приказал голос.

Холл подчинился, и спустившаяся сверху механическая рука, на которой по обе стороны были укреплены электрические глаза, обследовала его руку.

– Положите ладонь на панель слева. Не двигайтесь. При введении иглы в вену вы почувствуете легкий укол.

На экране вспыхнуло цветное изображение руки Холла – на голубом фоне зеленым узором проступали вены. Машина, видимо, была чувствительна к температуре тканей и органов человека. Он собрался было выразить протест, но тут ощутил резкий укол.

Взглянул опять на экран. Игла вошла в вену.

– Теперь только лежите спокойно. Расслабьтесь.

Секунд пятнадцать механизмы жужжали и щелкали. Затем все провода были убраны. Механические руки аккуратненько наложили на место укола заплатку из лейкопластыря.

– Замеры физических параметров окончены.

– Можно одеться?

– Пожалуйста, сядьте и повернитесь правым плечом в сторону телеэкрана. Вам будут сделаны пневмоинъекции.

Из стены выползла пушка на длинном кабеле, прижалась дулом к предплечью и выстрелила. Он услышал шипение и ощутил боль.

– Теперь можете одеться, – сказал голос. – Имейте в виду, что в течение нескольких часов у вас может быть легкое головокружение. Вы подверглись принудительной иммунизации, вам введен гамма-глобулин. Если закружится голова, посидите. Если появится сильная реакция – тошнота, рвота, повышенная температура, – немедленно сообщите об этом врачу, обслуживающему соответствующий уровень. Все ясно?

– Да.

– Выход направо. Спасибо за точное выполнение всех указаний. Обследование закончено.

* * *

Холл шел за Ливиттом по длинному красному коридору. Рука все еще побаливала.

– Ну и машина, – сказал он. – Постарайтесь, чтобы Медицинская ассоциация о ней не пронюхала.

– Уже постарались…

Электронный анализатор организма был сконструирован фирмой «Сандеман индастриз» еще в 1965 году по общему правительственному заказу на разработку системы датчиков для контроля за жизнедеятельностью в условиях космического полета. Тогда правительство имело в виду, что такая установка, хотя и стоит ни много ни мало 87 тысяч долларов, со временем заменит врача как диагноста. Всем было ясно, конечно, что привыкнуть к новой машине и больным и врачам будет не так-то просто. Впрочем, анализатор не предполагалось рассекречивать до 1971 года, да и после этого срока правительство собиралось дать разрешение на его приобретение только крупнейшим лечебным учреждениям.

Холл заметил, что стены коридора слегка искривлены.

– Где мы, собственно, сейчас находимся?

– На периметре первого уровня. Слева от нас лаборатории. Справа – ничего, кроме массива скальных пород.

По коридору прошли несколько человек, одетых в розовые комбинезоны; вид у всех был деловитый и озабоченный.

– А где остальные из нашей группы? – спросил Холл.

– Вот они.

Ливитт распахнул дверь с табличкой «Конференц-зал № 7», и они попали в комнату с большим дубовым столом посередине. У стола стоял Стоун, подтянутый и бодрый, будто только что принял холодный душ, а рядом с ним Бертон, какой-то жалкий и растерянный, с устало-испуганным выражением глаз.

Они поздоровались и сели за стол. Стоун достал из кармана два ключа, один серебристый, другой красный. Красный ключ Стоун протянул Холлу:

– Повесьте на шею.

Холл уставился на ключ.

– Что это такое?

– Боюсь, что Марк еще ничего не знает о решающем голосе, – вставил Ливитт.

– Я думал, он в самолете прочтет… – Ему достался экземпляр с купюрами.

– А, вот оно что… – Стоун повернулся к Холлу. – Так вы ничего не знаете о решающем голосе?

– Ничего. – Холл хмуро глядел на ключ.

– И никто вам не говорил, что важнейшим доводом в пользу вашего зачисления в группу было то, что вы холостяк?..

– А причем тут…

– А при том, – сказал Стоун, – что вы и есть этот «решающий голос». Вы ключ ко всему этому делу. В буквальном смысле слова.

Он взял серебристый ключ и направился в дальний угол комнаты. Нажал на потайную кнопку, и кусок деревянной панели ушел в стену, обнажив блестящий металлический пульт. Стоун вставил свой ключ в прорезь и повернул его. На пульте зажглась зеленая лампочка. Он чуть отступил, и панель вернулась на место.

– Ниже самого нижнего, пятого уровня «Лесного пожара» находится ядерное самоликвидационное устройство, – сказал Стоун. – Управляется оно отсюда, из лаборатории. Только что, всунув ключ в замок, я поставил механизм на боевой взвод. Теперь устройство готово к взрыву. Ключ вставлен намертво, и вынуть его нельзя. Ваш ключ, наоборот, можно и вставить и вытащить. Детонатор бомбы срабатывает с трехминутным замедлением. Эти три минуты даются вам на то, чтобы еще подумать и, если найдете нужным, отменить взрыв.

Холл по-прежнему тупо смотрел на ключ.

– Но почему именно я?

– Потому что вы холостяк. Один из участников группы обязательно должен быть неженатым.

Стоун открыл портфель, вынул оттуда папку и подал Холлу.

– Прочтите…

Это был еще один экземпляр материалов по «Лесному пожару».

– Страница 255, – уточнил Стоун.

Холл отыскал ее.

ПРОГРАММА: «Лесной пожар». ИЗМЕНЕНИЯ: 1. Микропористые фильтры для установки в вентиляционной системе, по первоначальному проекту – однослойные полистироловые фильтры с максимальным захватом 97,4%. Заменены в 1966 г. фильтрами Апджона, способными задерживать организмы размером 1 микрон. При захвате каждым слоем до 90% трехслойный фильтр обеспечивает захват 99,9%. Остаточная возможность заражения, равная 0,1%, практического значения не имеет. Стоимость четырех-или пятислойных фильтров, уменьшающих возможность заражения до 0,001%, признана несоразмерной с увеличением надежности. Допуск в 1/1000 признан достаточным. Монтаж закончен 8.12.1966. 2. Ядерное самоликвидационное устройство, реконструкция замедляющего устройства взрывателя. См. дело КАЭ/МО 77-12-0918. 3. Ядерное самоликвидационное устройство, изменение графика технического обслуживания активной зоны. См. дело КАЭ/Варбург 77-14-0014. 4. Ядерное самоликвидационное устройство, изменение процедуры принятия окончательного решения. См. дели КАЭ/МО 77-14-0023. Краткая справка прилагается Справка о гипотезе решающего голоса. Впервые рассмотрена в качестве нулевой гипотезы консультативным комитетом по программе «Лесной пожар». Сформулирована на основе проведенных ВВС (Объединенное командование ПВО Северо-Американского континента) тестов на определение способности командиров принимать решения, влекущие за собой гибель людей. Тесты предусматривали принятие решений по десяти различным вводным с заранее заданными альтернативами, разработанными психиатрическим отделением клиники Уолтера Рида на основе многократного анализа тестов, проведенного отделом биостатистики Национального института здравоохранения в Бетесде. Тесту подверглись летчики стратегической авиации, наземный персонал, офицеры штаба ПВО и другие лица, по роду службы обязанные принимать решения или предпринимать самостоятельные действия. Десять вводных были разработаны Гудзоновским институтом; по каждой из вводных испытуемые должны были принять решение в форме «да» или «нет». Все решения были сопряжены с уничтожением объектов противника термоядерными или химико-бактериологическими средствами. Данные по 7420 испытуемым обработаны по программе H1H2 многофакториального дисперсионного анализа; последующая обработка – по программе «Ановар»; окончательное просеивание данных по программе «Классификация», сущность которой охарактеризована отделом биостатистики Национального института здравоохранения следующим образом: Цель настоящей программы – установить эффективность распределения отдельных лиц по различным группам на основании объективных количественных оценок. Программа позволяет установить границы групп и вероятностную достоверность классификации отдельных лиц как функции определенных данных. Программа предусматривает выдачу ЭВМ средних оценок по группам, пределов достоверности разграничения, оценки отдельных испытуемых. К. Г. Боргранд, доктор наук Национальный институт здравоохранения Результаты изучения гипотезы решающего голоса. По некоторым параметрам теста лица, не имеющие семьи, действовали иначе, чем семейные. Гудзоновский институт подготовил усредненные, «теоретически правильные» решения, полученные по аналогичным вводным на ЭВМ. На основе сравнения ответов различных групп испытуемых с этими решениями выведен индекс дееспособности, показатель числа правильных решений. Индекс ………… Группа дееспособности. Женатые мужчины ……… 0,343 Замужние женщины ……… 0,399 Незамужние женщины …… 0,402 Холостые мужчины ……… 0,824 Из этих данных явствует, что женатые мужчины принимают правильное решение лишь один раз из трех, в то время как холостые – четыре раза из пяти. Группа холостых мужчин была затем разделена на подгруппы в поисках возможно более точной классификации. Индекс ………… Подгруппа дееспособности. Холостые мужчины в среднем … 0,824 Военнослужащие: Офицеры ……………………… 0,655 Младший командный состав … 0,624 Инженерно-технические работники: Инженеры ……………… 0,877 Наземный персонал …… 0,901 Обслуживающий персонал (ремонт и служба быта) … 0,758 Научные работники … 0,946 Из приведенной таблицы не следует делать поспешных выводов относительно способности или неспособности лиц различных категорий принимать решения. По этим данным представляется, что дворники способны принимать более правильные решения, чем генералы, однако в действительности все много сложнее. Выданные машиной оценки являются суммарными по результатам испытаний и индивидуальным вариациям. Это следует учитывать при их истолковании, иначе возможны ошибочные выводы, чреватые опасными последствиями. По требованию Комиссии по атомной энергии в период монтажа ядерного самоликвидатора тесту согласно вышеописанной методике подвергся командный состав базы, а также и весь остальной персонал, связанный с программой «Лесной пожар». Материалы по тесту находятся в деле «Лесной пожар»: тест «Классификация», «Персонал» (см. 77-14-0023). Данные теста по руководящей группе: Фамилия … Индекс дееспособности. Бертон ……… 0,543 Рейнолдс …… 0,601 Керк ………… 0,614 Стоун ……… 0,678 Холл ………… 0,899 Результаты специального теста подтверждают гипотезу решающего голоса, согласно которой окончательное решение по применению термоядерного или химико-бактериологического оружия должны принимать холостые мужчины.

* * *

– Чушь какая-то, – сказал Холл, когда кончил читать.

– Тем не менее, – отозвался Стоун, – только таким путем мы смогли убедить правительство передать контроль над оружием в наши руки…

– И вы всерьез рассчитываете, что я поверну свой ключ и взорву все это?

– Боюсь, что вы меня не поняли. Взрыватель действует автоматически. Если в лаборатории произойдет утечка инфекции и заражение распространится по всему пятому уровню, через три минуты произойдет взрыв. Это случится, если вы не вставите свой ключ и тем самым не отмените приказ.

– Ах, та-ак… – спокойно отозвался Холл.

Глава 11. Все ниже и ниже.

Где-то неподалеку зазвенел звонок. Стоун бросил взгляд на стенные часы: было уже поздно. Он начал излагать участникам группы их задачу; говорил он быстро, шагая взад-вперед по комнате и беспрерывно жестикулируя.

– Как вам известно, мы сейчас находимся на самом верхнем уровне пятиэтажного подземного сооружения. Согласно инструкции, понадобятся почти сутки, чтобы пройти все стерилизационные и дезинфекционные процедуры и спуститься на нижний уровень. Чем раньше мы начнем, тем раньше кончим. Капсулу «Скуп» уже спускают вниз…

Он нажал кнопку на пульте с краю стола. Ожил телевизионный экран, и они увидели конусообразную капсулу в пластиковом мешке – она опускалась вниз, поддерживаемая автоматическими манипуляторами.

– В центральной шахте лаборатории, – продолжал Стоун, – располагаются лифты и коммуникации – трубы, кабели и тому подобное. Капсула сейчас там, но скоро она будет стоять в сверхстерильном боксе на нижнем уровне…

Он рассказал и о двух других неожиданных «находках», вывезенных из Пидмонта. На экране появилось изображение Питера Джексона на носилках. К венам обеих его рук сверху спускались какие-то трубки.

– Этот человек уцелел. Это он бродил по поселку ночью, когда самолеты проводили съемку. Он был жив еще сегодня утром.

– Каково его состояние сейчас?

– Неопределенное. Устойчивая потеря сознания. Утром рвало кровью. Его держат на глюкозе, пока мы сами не доберемся до нижнего уровня.

Стоун щелкнул переключателем, и на экране показался грудной ребенок. Он был привязан к кроватке и орал благим матом. В височную вену ему вливали питательный раствор.

– Этот малыш тоже выжил, так что пришлось прихватить и его, тем более что в действие введена директива 7-12. Сейчас поселка Пидмонт больше нет, он уничтожен ядерным взрывом. И, кроме того, малыш и Джексон – живые ключи к разгадке…

Затем Стоун и Бертон рассказали обо всем, что увидели и узнали в Пидмонте. Они сообщили об очевидных признаках мгновенной смерти, о странных самоубийствах, об отсутствии кровотечения, о свертывании крови во всей сосудистой системе…

Холл изумленно слушал. Ливитт только качал головой.

Когда все было рассказано, Стоун спросил:

– Вопросы будут?

– С вопросами можно подождать, – откликнулся Ливитт.

– Тогда начнем…

* * *

Начали они с двери, на которой простыми белыми буквами было написано: «На второй уровень». Надпись показалась Холлу очень уж незначительной, элементарной, будничной, что ли. Он ожидал чего-нибудь повнушительнее, например неприступного часового с автоматом или хотя бы вахтера, проверяющего пропуска. Но ничего такого не было. Не было ни пропусков, ни значков, ни удостоверений личности. Холл высказал Стоуну свое недоумение.

– Ну, – ответил тот, – от значков мы отказались с самого начала. Они могут переносить инфекцию, а стерилизовать их трудно: как правило, они пластмассовые и при высокой температуре плавятся…

Все четверо друг за другом переступили порог; дверь тяжело захлопнулась за ними и герметизировалась с шипящим звуком. Холл оказался в комнате, облицованной кафелем, где не было ничего, кроме ящика с надписью «Одежда». Он расстегнул молнию своего комбинезона, снял его и бросил в ящик. Вспыхнуло пламя, и комбинезон сгорел. Обернувшись на дверь, в которую он только что вошел, Холл увидел на ней табличку: «Выхода на первый уровень здесь НЕТ».

Он пожал плечами. Остальные уже проходили через другую дверь, на которой значилось всего одно слово: «Выход». Холл последовал за ними и погрузился в сплошное облако пара со странным запахом, слегка отдающим хвоей, – нетрудно было догадаться, что пахнет какое-то ароматизированное дезинфицирующее средство. Он сел на лавку, расслабил мышцы, и его начало обволакивать паром. Назначение парной было очевидно: от тепла раскрываются поры, и к тому же пар проникает в легкие.

Они сидели, почти не разговаривая, до тех пор, пока все тело с головы до ног не заблестело от пота, и только потом перешли в следующее помещение.

– Ну, и как вам? – спросил у Холла Ливитт.

– Похоже на римские бани…

В следующей комнатке были неглубокая ванночка («Опустить ноги») и душ («Раствор не глотать. Беречь глаза и слизистые оболочки от прямого воздействия»), Словно их старались запугать. Холл попытался определить состав растворов по запаху, но не сумел; впрочем, душевая вода явно содержала щелочи – на ощупь она казалась мыльной. Он спросил у Ливитта, и тот ответил, что это раствор альфа-хлорофина при рН 7,7[3]. Еще Ливитт сказал, что, где только возможно, кислые и щелочные растворы чередуются.

* * *

– Если разобраться, – сказал Ливитт, – так это проблема из проблем. Как дезинфицировать человеческое тело, грязней которого, наверно, нет ничего во всей Вселенной, не уморив при этом человека? Любопытная задачка…

Сказал – и побрел прочь. Холл вышел из-под душа, поискал глазами полотенце, но не обнаружил ничего похожего. Тогда он прошел еще через одну дверь – и с потолка на него обрушились потоки горячего воздуха. У стен зажглись кварцевые лампы, залив комнату не правдоподобно густым фиолетовым светом. Так он стоял, пока не прозвучал зуммер и сушильные вентиляторы не выключились. Ощущая на коже легкое жжение, он шагнул в очередную комнату, где их ждала одежда. Костюмы были другого фасона: уже не комбинезоны, а нечто вроде хирургической одежды желтого цвета – просторная рубаха с открытым воротом и короткими рукавами, брюки на резинке, а на ноги – открытые туфли на резиновой подошве, удобные и легкие.

Ткань была мягкая, видимо синтетическая. Холл оделся, вместе со всеми прошел в дверь с табличкой «Выход на второй уровень» и сразу попал в лифт. Подождав, когда лифт остановится, он вышел в коридор, выкрашенный уже не красной краской, как на первом уровне, а желтой. Весь персонал тут был в желтой одежде. Медсестра, поджидавшая их у лифта, сообщила:

– Сейчас 14 часов 47 минут. Через час вы сможете продолжить спуск…

В небольшой комнате, где на дверях было обозначено «Промежуточный отдых», стояло с полдюжины диванчиков, покрытых пластиковыми простынями одноразового использования.

– Отдохните, – посоветовал Стоун. – Если можете, усните. На пятом уровне вам будет не до сна, так что набирайтесь сил заранее. – Подошел к Холлу:

– Как вам понравилась методика обеззараживания?

– Любопытно, – ответил хирург. – Вы могли бы запродать ее шведам и заработать кучу денег. Но я, признаться, ожидал чего-нибудь построже.

– Погодите, будет и построже. На третьем и четвертом уровнях – медицинский осмотр. А потом – краткое совещание…

С этими словами Стоун прилег на диванчик и мгновенно уснул. Он научился этому много лет назад, когда проводил серию круглосуточных опытов. Приходилось приноравливаться, спать урывками. Теперь давнишние навыки понадобились снова.

* * *

Второй цикл дезинфекционных процедур в общем был похож на первый. Желтую одежду Холла тоже сожгли, хотя проносил он ее всего час.

– Вы не находите, что это расточительство? – спросил он у Бертона. Тот равнодушно передернул плечами:

– Это же бумага…

– Бумага? Эта материя – бумага?..

– Да не материя, а бумага, – покачал головой Бертон. – Новая технология…

Потом они оказались в бассейне, и их заставили окунуться в воду с головой. Добивались этого очень просто: попасть из бассейна в следующее помещение можно было лишь через подводный проем. Инструкция требовала открыть под водой глаза. Когда Холл нырнул, он ощутил под веками несильное жжение, но все обошлось благополучно.

В очередной комнате их ждали шесть застекленных будок, похожих на телефонные. На табличке Холл прочитал: «Войти и закрыть глаза. Стать прямо, руки отвести от тела, ноги на ширине плеч. До сигнала зуммера глаза не открывать. Воздействие длинноволнового излучения может привести к слепоте».

Холл сделал все, что предписывалось, и ощутил, как на тело повеяло каким-то прохладным теплом. Минут через пять он услышал зуммер и открыл глаза. Тело было сухое. Следом за остальными он прошел поочередно под четырьмя душами и в конце концов добрался до вентиляторов, а затем и до одежды, теперь уже белой.

Лифт спустил их на следующий уровень – третий.

* * *

Здесь их встретили четыре медсестры, и одна из сестер проводила Холла в кабинет для осмотра. Осмотр длился два часа, но вела его не машина, а весьма дотошный и внешне совершенно равнодушный молодой врач. Холла эта невозмутимость раздражала, и ему подумалось, что лучше уж просто машина.

Врач интересовался всем: годом рождения, образованием, сведениями о членах семьи, перенесенными заболеваниями и случаями госпитализации. Так же исчерпывающе он провел и медицинский осмотр. Холл рассвирепел: кому все это, в самом деле, нужно! Но врач лишь пожал плечами:

– Таков порядок.

Через два часа он присоединился к своим товарищам, и они проследовали на четвертый уровень.

* * *

Еще четырежды он погружался в воду с головой, трижды подвергался попеременно ультрафиолетовому, и инфракрасному облучению и дважды воздействию ультразвука, а под конец испытал нечто совсем потрясающее. Стальная кабинка, внутри – шлем на крючке. И надпись: «Аппарат „Ультравспышка“. Для защиты волос на голове и на лице надежно прикройте шлемом голову, затем нажмите кнопку».

Холл не имел ни малейшего представления об ультравспышке и следовал инструкции, не ведая, что его ждет. Надел шлем и нажал кнопку.

Последовала мгновенная ослепительная вспышка света, и кабинку заполнила волна тепла. Еще была боль, настолько скоротечная, что едва он успел ощутить ее, как она уже прошла. Он осторожно снял шлем и оглядел себя. Все тело было покрыто тончайшим слоем белесого пепла, и он сообразил: этот пепел – собственная его кожа, вернее то, что от нее осталось, – машина начисто сожгла верхний эпителиальный слой. Он пошел в душ и смыл с себя пепел, а когда добрался до раздевалки, там его ожидала зеленая одежда.

* * *

Еще один осмотр. Анализы – все, какие известны медицине: мокроты, эпителия полости рта, крови, мочи, кала. Он покорно дал осмотреть себя, прошел все обследования, отвечал на все вопросы. Он устал и начал немного ошалевать. Бесчисленные процедуры, новые ощущения, смена окраски на стенах – и повсюду этот безразличный искусственный свет…

Наконец, его привели обратно к Стоуну и остальным.

– На этом уровне мы пробудем шесть часов, до получения результатов всех анализов, – сказал Стоун. – Так что можете прикорнуть. Дальше по коридору комнаты с вашими именами на дверях. Еще дальше – буфет. Встретимся там через пять часов, а потом проведем небольшое совещание. Все ясно?

Холл нашел свою комнату по пластмассовой табличке на двери. Вошел и приятно удивился тому, что комната достаточно большая. Он ожидал увидеть что-нибудь вроде купе мягкого вагона, а эта была гораздо больше и лучше обставлена. Кровать, стул, письменный стол и панель ЭВМ со встроенным телеэкраном. ЭВМ его заинтересовала, но он ужасно устал. Лег и тотчас же уснул.

* * *

А Бертону не спалось. Он лежал на спине, смотрел в потолок и думал. Ему все мерещился поселок, распростертые на улице тела – и ни капли крови…

Он не был гематологом, но по роду работы ему иногда приходилось заниматься исследованием крови. Он знал, что на ее состав воздействуют многие бактерии. Например, его собственная работа по стафилококкам показала, что они выделяют два фермента, воздействующих на кровь. Один из этих ферментов, так называемый экзотоксин, помимо разрушения кожи, растворял красные кровяные тельца. Другой был коагулянт, обволакивавший бактерию белком, чтобы противодействовать разрушительному действию лейкоцитов.

Следовательно, бактерии могут изменять состав крови. И делают это разными способами. Стрептококки выделяют фермент стрептокиназу, который растворяет сгустки крови; клостридии и пневмококки выделяют целый ряд гемолизинов, разрушающих эритроциты; малярийные плазмодии и амебы также уничтожают эритроцитов – это их пища. Да и другие паразиты питаются аналогичным образом.

Значит, все это вполне возможно.

Однако до выяснения того, как именно действует микроорганизм, занесенный «Скупом-7», отсюда еще очень далеко.

Бертон попытался припомнить, в какой последовательности протекает свертывание крови. Вроде бы процесс напоминает ступенчатый водопад: один фермент активизируется и воздействует на другой, тот – на третий, третий – на четвертый, и так двенадцать или тринадцать ступеней, пока кровь, наконец, не свернется. И уж совсем смутно вспоминалось, какие именно это ступени, какие ферменты, какова роль металлов, ионов, местных факторов. Сложная, очень сложная механика…

Он мотнул головой и принудил себя заснуть.

* * *

Врач-микробиолог Питер Ливитт размышлял о том, как же выделить и определить возбудителя болезни. Ему уже приходилось думать над этим раньше: ведь он был одним из основателей группы, одним из тех, кто составил «Методику анализа жизни». Однако теперь, когда предстояло впервые осуществить разработанную методику на практике, им овладели сомнения.

Тогда, два года назад, во время бесед после завтраков их чисто умозрительные построения казались необыкновенно точными и бесспорными. Это была занятная интеллектуальная игра, своего рода испытание ума. А теперь, когда им предстоит встретиться с реальным агентом, вызывающим вполне реальную, притом загадочную смерть, окажутся ли их планы на деле столь эффективными и полными, какими рисовались тогда?

Первые-то шаги легки. Скрупулезно обследовать капсулу, и все, что будет найдено, высеять на питательных средах. А дальше? Удастся ли сразу же выявить организм, с которым можно будет работать, экспериментировать, который можно будет опознать?

Главный вопрос – как он действует, почему убивает – можно поставить только потом. Правда, есть предположение, что смерть наступает из-за свертывания крови; если это подтвердится, то они уже на верном пути, но если нет? Тогда они попросту потеряют драгоценное время.

На ум пришел пример с холерой. Веками было известно, что холера смертельна, что она вызывает жесточайший понос, при котором организм теряет подчас более 30 литров жидкости в сутки. Это было известно доподлинно – и все же люди почему-то думали, что смертельный исход болезни никак не связан с поносом; они искали противоядие, лекарство, какой-нибудь способ убить бактерию. И только в самое последнее время удалось доказать, что холера смертельна главным образом вследствие обезвоживания организма. Достаточно только быстро возмещать потерю жидкости – и больной выздоровеет без всяких других лекарств.

Старинное врачебное правило; устрани симптомы – болезнь исчезнет сама. Но применимо ли это правило к организму, занесенному извне? Можно ли побороть болезнь, препятствуя свертыванию крови? Или же свертывание – явление производное, а первичное поражение гораздо глубже, гораздо серьезнее?

Был и другой вопрос, который мучил его еще на ранней стадии подготовки программы «Лесной пожар». Уже тогда, на предварительных совещаниях, Ливитт предупреждал, что участники группы могут невзначай стать убийцами внеземных разумных существ.

«Все люди, – говорил он, – даже наиболее объективные, не могут избавиться от некоторых врожденных предрассудков, когда дело касается проблем жизни. Один из таких предрассудков – уверенность, что высокоразвитый организм по своим размерам всегда крупнее организма простого. На Земле это, несомненно, так. Чем выше развитие организма, тем он крупнее – от одной клетки к многоклеточным существам и далее к животным с функционально дифференцированными клетками, объединенными в группы, которые называются органами. На Земле развитие животного мира всегда шло от малого к большому, от простого к сложному.

А вне Земли? В какой-то иной точке Вселенной развитие могло идти в обратном направлении, ко все более мелким формам. Подобно тому как прогресс человеческой техники ведет к миниатюризации многих вещей, так и эволюция на какой-то более совершенной стадии, вполне возможно, приводит ко все более и более мелким формам жизни. Кстати, у этих форм жизни есть определенные преимущества перед крупными: им нужно меньше сырья, меньше пищи, космические полеты будут им стоить много дешевле…

Может статься, на некой отдаленной планете самые разумные существа размерами не больше блохи. А может, не больше бактерии. В этом случае программа «Лесной пожар» привела бы к уничтожению высокоразвитой формы жизни, причем ученые даже не осознали бы, что они натворили…».

Впрочем, такие мысли приходили в голову не одному только Ливитту. До него подобные идеи высказывали Мертон в Гарварде и Чалмерс в Оксфорде. Чалмерс со свойственным ему чувством юмора рисовал такую картину: представьте себе, что вы смотрите в микроскоп, а бактерии на предметном стекле выстраиваются в слова: «Отнесите нас к своему вождю…».

Это казалось очень забавной шуткой. Ливитт частенько вспоминал слова Чалмерса, потому что такая шутка может вполне может обернуться правдой.

* * *

Перед тем как уснуть, Стоун успел подумать о предстоящем совещании. И еще о метеорите. «Интересно, – подумал он, – что сказали бы Надь или Карп, узнай они о метеорите? Очень может быть, просто свихнулись бы. Может, мы еще и сами свихнемся…».

С тем он и заснул.

* * *

Три комнаты на первом уровне, где размещались все средства связи, обслуживающие лабораторию «Лесной пожар», были известны как сектор «Дельта». Через этот сектор проходили все линии связи между уровнями, все телефонные и телетайпные кабели, соединяющие лабораторию с внешним миром. И линии в библиотеку и на центральный склад также управлялись отсюда, из сектора «Дельта».

По сути дела, сектор представлял собой гигантский автоматический коммутатор, управляемый ЭВМ. В трех залах сектора царила тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом магнитофонных лент да слабым пощелкиванием реле. Работал здесь всего один человек – он сидел у пульта, окруженный перемигивающимися огоньками. Собственно, в его присутствии здесь не было необходимости. ЭВМ представляли собой саморегулирующиеся устройства, через каждые двенадцать минут по всем схемам запускались проверочные задачи, и при малейшем отклонении в контрольных результатах машины автоматически отключались.

По инструкции на дежурном лежала одна обязанность – следить по секретной военной линии связи за сообщениями, о поступлении которых оповещал звонок на телетайпе. Когда он звякал, дежурный извещал об этом центры управления всех пяти уровней. Он был обязан также доложить командованию первого уровня о любой неполадке в работе ЭВМ – если такое невероятное происшествие когда-либо случится.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ. «ЛЕСНОЙ ПОЖАР».

Глава 12. Совещание.

– Пора вставать, сэр…

Марк Холл открыл глаза. Комнату заливал ровный, неяркий свет. Холл поморгал и перевернулся на живот.

– Пора вставать, сэр…

Очаровательный женский голос, тихий и обольстительный. Холл сел рывком на кровати и огляделся. Никого.

– Кто здесь?

– Пора вставать, сэр…

– Кто вы?

– Пора вставать, сэр…

Он дотянулся и нащупал кнопку на столике рядом с кроватью. Ночник погас. Он ждал, что голос зазвучит опять, но не дождался.

«Недурно придумано, – решил он, – мертвый и тот проснется…» Одеваясь, он прикидывал, как это может быть устроено. Явно не простая магнитофонная запись – действует наподобие рефлекса на внешний раздражитель. Предложение вставать повторялось, только если Холл говорил что-нибудь. Чтобы проверить свой вывод, он вновь нажал на кнопку ночника.

– Что вам угодно, сэр? – спросил тот же вкрадчивый голос.

– Я хотел бы знать, как вас зовут.

– Это все, сэр?

– Да, как будто все.

– Это все, сэр?..

Он подождал. Свет выключился сам собой. Он надел туфли и собирался уже выйти в коридор, когда услышал голос, на сей раз мужской:

– Доктор Холл! Говорит начальник службы оповещения. Попрошу вас впредь относиться к установленным у нас порядкам более серьезно.

Холл расхохотался. Выходит, не только отвечают на его замечания, но еще и записывают их на пленку. Остроумная система.

– Извините меня, – сказал он. – Я почему-то не сразу сообразил, что это магнитофон. Голос был такой обольстительный…

– Голос, – внушительно произнес начальник, – принадлежит мисс Глэдис Стивенс из штата Омаха, шестидесяти трех лет от роду. Это ее профессия – надиктовывать команды для экипажей стратегических бомбардировщиков и всевозможные тексты программ голосового напоминания…

– Вот оно что, – сказал Холл.

Он вышел в коридор и направился в кафетерий. По дороге до него, наконец, дошло, почему проектировать «Лесной пожар» было поручено конструкторам подводных лодок. Оставшись без часов, он не имел ни малейшего представления о том, который теперь час и даже ночь снаружи или день. Интересно, много ли в кафетерии народу? И вообще – обед сейчас или завтрак?

В кафетерии, как оказалось, не было никого, кроме Ливитта. Тот сообщил, что остальные уже перешли в комнату для совещаний, пододвинул Холлу стакан с какой-то темно-коричневой жидкостью и предложил позавтракать.

– А что это такое? – спросил Холл.

– Питательная жидкость сорок два – пять. Содержит все необходимые компоненты для поддержания жизнедеятельности организма мужчины весом в семьдесят килограммов на протяжении восемнадцати часов…

Холл выпил – жидкость напоминала густой сироп, ароматизированный под апельсиновый сок. Пить коричневый апельсиновый сок было, разумеется, не очень привычно, но вкус был относительно сносный. Ливитт пояснил, что напиток разрабатывали для космонавтов – в нем содержалось все, кроме растворимых в воздухе витаминов.

– Они вот в этой таблетке.

Холл проглотил таблетку и нацедил себе чашечку кофе из стоявшего в углу автомата.

– А где сахар?

Ливитт покачал головой.

– Сахара вы здесь не найдете. Никаких веществ, которые могли бы стать питательной средой для бактерий. Отныне все мы на высокобелковой диете. Необходимый нам сахар мы будем вырабатывать сами в результате разложения белков. Через пищевод вы никакого сахара не получите. А вот с другой стороны…

Он сунул руку в карман.

– Ну уж нет…

– Да, – сказал Ливитт и подал Холлу маленький цилиндрик, завернутый в серебряную фольгу.

– Нет, – повторил Холл.

– Другие уже получили. Комплексное действие. Зайдите к себе в комнату и введите перед началом заключительных дезинфекционных процедур…

– Я терпел, когда меня вымачивали во всяких вонючих ваннах. Не говорил ни слова, когда меня облучали. Но будь я проклят, если…

– Идея заключается в том, чтобы на пятом уровне вы были стерильны, насколько это вообще возможно. Кожа и слизистая дыхательных путей уже продезинфицированы самым тщательным образом. Остался кишечник…

– Допустим. Но зачем свечи?..

– Ничего, привыкнете. Их выдают здесь всем первые четыре дня. Толку, конечно, от них мало… – добавил он с обычной пессимистической гримасой. – Пошли на совещание. Стоун хочет побеседовать с нами о Карпе.

– О ком, о ком?

– О Рудольфе Карпе.

* * *

Биохимик венгерского происхождения Рудольф Карп переехал в США из Англии в 1951 году. Он получил должность в Мичиганском университете и проработал там тихо и незаметно пять лет. Затем по предложению коллег из обсерватории Анн-Арбор он занялся изучением метеоритов. Перед ним была поставлена задача установить, не содержат ли метеориты живых организмов или хотя бы следов их существования. Карп отнесся к предложению очень серьезно и работал упорно, не сделав ни одной публикации на эту тему вплоть до начала шестидесятых годов, в то время как Келвин, Воон, Надь и многие другие выступали со статьями на аналогичные темы, одна сенсационнее другой.

Все доводы и контрдоводы, которыми они обменивались, выглядели крайне сложными, но результат, в сущности, был весьма прост: едва какой-нибудь ученый объявлял, что обнаружил окаменелость, или углеводород белкового происхождения, или какой-нибудь иной признак наличия живой материи в составе метеорита, критики тотчас же обвиняли смельчака в неряшливом проведении эксперимента и загрязнении объекта исследования веществами или организмами земного происхождения.

Карп, применявший скрупулезную, неторопливую методику, решил покончить со всеми этими препирательствами раз и навсегда. Он объявил, что принял особые меры против загрязнения: каждый исследуемый им метеорит предварительно промывался в двенадцати растворах, в том числе перекиси водорода, йоде, гипертоническом растворе и растворах кислот. После этого метеорит подвергался воздействию мощного ультрафиолетового излучения в течение двух дней. Наконец, Карп погружал его в бактерицидную жидкость и помещал в изолированную, абсолютно стерильную камеру, где и проводил остальные работы.

Расколов свои метеориты, Карп сумел выделить внеземные бактерии. Он установил, что они представляют собой кольцеобразные организмы, нечто вроде крохотной автомобильной камеры с волнистой поверхностью, и способны расти и размножаться. Карп заявил, что по своей структуре они в основном сходны с земными бактериями, построены из белков, углеводов и липоидов, но клеточное ядро у них отсутствует и потому способ их размножения остается тайной.

Сообщение обо всем этом Карп сделал в своей обычной сдержанной, мягкой манере и надеялся, что оно будет встречено благожелательно. Этого, увы, не случилось: на седьмой конференции по астрофизике и геофизике, состоявшейся в Лондоне в 1961 году, Карпа попросту высмеяли. Отчаявшись, он забросил работу с метеоритами, и выделенные им организмы погибли при случайном взрыве в лаборатории в ночь на 27 июня 1963 года.

Таким образом, Карпу довелось пережить почти то же, что Надю и всем остальным. В начале шестидесятых годов ученые противились самой мысли о возможности существования жизни в метеоритах – любые доказательства в пользу такой возможности отвергались, высмеивались, игнорировались.

Тем не менее горсточка людей в ряде стран все же продолжала интересоваться этой проблемой. Одним из них был Джереми Стоун, другим – Питер Ливитт. Именно Ливитт еще за несколько лет до того сформулировал «Правило сорока восьми». «Правило» служило шутливым напоминанием о безбрежном море литературы, написанной в конце сороковых – пятидесятых годах по вопросу о числе хромосом у человека.

Много лет считалось, что в клетках человеческих тканей насчитывается по 48 хромосом; это подтверждалось фотографиями и множеством точнейших исследований. А в 1953 году группа американских цитологов объявила всему миру, что число хромосом у человека вовсе не 48, а 46. И опять в подтверждение приводились фотографии и составлялись монографии. Но эти цитологи пошли еще дальше, они подняли старые снимки и старые исследования и установили, что на тех снимках тоже было только 46, а не 48 хромосом.

Ливиттово «Правило сорока восьми» формулировалось просто: «Все ученые слепы». И Ливитт вспомнил о нем, когда увидел, какой прием был оказан Карпу и его единомышленникам. Ливитт просмотрел все публикации и статьи и не нашел никаких причин для того, чтобы с налету отвергать все исследования по метеоритам, – многие эксперименты были тщательно выполнены, очень обоснованны и убедительны.

Все это пришло ему на память, когда авторы программы «Лесной пожар» работали над исследованием, получившим название «Вектор-3». «Вектор-3» и еще одна работа – «Токсин-5» – составили теоретическое обоснование всего проекта.

«Вектор-3» рассматривал основной вопрос: если на Землю попадут чужеродные бактерии, которые вызовут неизвестную болезнь, то откуда могут быть занесены эти бактерии?

Ученые из группы «Лесной пожар» запросили мнение астрономов и специалистов по эволюционной теории и пришли к заключению, что источников тут может быть три.

Первый из них самоочевиден: бактерии занесены с другой планеты или из другой звездной системы, у них есть защитные средства, позволяющие им выжить в условиях сверхнизких температур и глубокого вакуума космического пространства. Возможность такая, несомненно, существует. Известно, например, что так называемые термофильные бактерии растут и бурно размножаются при температурах порядка +70° С. Известно также, что микроорганизмы, обнаруженные в египетских гробницах и проведшие там тысячи лет, оказались все-таки жизнеспособными.

Секрет заключается в том, что бактерии способны принимать форму спор, образуя вокруг себя твердую оболочку из солей кальция. Эта оболочка помогает им противостоять как замораживанию, так и температуре кипения, а при необходимости тысячелетиями обходиться без пищи. Оболочка как бы сочетает в себе достоинства анабиотической камеры и космического скафандра.

Нет сомнений и в том, что споры могут перемещаться в космическом пространстве. Можно ли, однако, утверждать, что другая планета или другая галактика – наиболее вероятные источники заражения извне?

На такой вопрос ответ ясен: нет, нельзя! Наиболее вероятный источник гораздо ближе – это сама Земля.

В работе «Вектор-3» высказывалось предположение, что миллиарды лет назад, когда жизнь в земных океанах и на жарких континентах только зарождалась, какие-то бактерии могли покинуть свою земную колыбель. Еще до появления рыб, до примитивных млекопитающих, задолго до первого обезьяночеловека бактерии могли быть подхвачены восходящими воздушными потоками и постепенно поднимались все выше, пока не оказывались, наконец, в космическом пространстве. Так бактерии могли эволюционировать, принимая самые неожиданные формы, например научиться получать необходимую для жизни энергию прямо от Солнца и обходиться без пищи. А возможно, даже непосредственно преобразовывать энергию в материю.

Ливитт проводил аналогию между верхними слоями атмосферы и глубинами морей. И та и другая среды в равной степени враждебны жизни и тем не менее и та и другая способны поддерживать жизнь. В глубочайших, мрачнейших океанских впадинах, где кислорода крайне мало, а света вовсе нет, найдены разнообразные живые существа. Так почему бы им не сыскаться в самых верхних слоях атмосферы? Да, с кислородом там плохо. Да, пищи там почти нет. Но если жизнь могла спуститься на несколько километров ниже уровня моря, то почему она не могла подняться на много километров выше него?

И если там, на высоте, и вправду есть какие-то микроорганизмы, возникшие на Земле, но расставшиеся с нею задолго до появления первого человеческого существа, то для современных людей они окажутся опасными незнакомцами: против этих организмов у людей не может быть иммунитета, они не могли ни приспособиться к этим бактериям, ни выработать антитела. Эти примитивные чужаки опасны для современного человека, подобно тому как акулы, примитивные рыбы, не изменившиеся на протяжении ста миллионов лет, представляли собой опасность для человека, когда он посмел впервые вторгнуться в океан… Третий источник заражения извне, третий из рассмотренных в работе векторов, самый вероятный и в то же время сопряженный с наибольшими трудностями, – это современные земные микроорганизмы, вынесенные во внеземное пространство на недостаточно стерилизованных космических кораблях. В космосе эти бактерии встретятся с невесомостью, жесткой радиацией и другими факторами, обладающими мутагенным, вызывающим изменения организмов, действием. И когда они вернутся назад на Землю, то окажутся неузнаваемыми.

Поднимите в космос бактерию, практически безвредную, к примеру вызывающую гнойничковую сыпь или катар горла, – вернуться назад она может в самой неожиданной и смертоносной форме. От нее можно ожидать чего угодно. Она может предпочтительно поражать глазное яблоко, может питаться кислотными выделениями желудка, а может размножаться в слабых токах, генерируемых мозгом, и сводить людей с ума…

Однако самим членам группы «Лесной пожар» идея насчет мутантных бактерий казалась надуманной и малоправдоподобной. Это смешно, особенно в свете последующей истории со штаммом «Андромеда», но факт остается фактом: группа упорно игнорировала как данные собственного опыта о способности бактерий к стремительным и резким мутациям, так и эксперименты, проведенные на биологических спутниках, когда некоторые земные формы жизни были отправлены в космос, а затем возвращены на родную планету.

Спутник «Биосателлит-2» среди прочих организмов вынес во внеземное пространство и несколько видов бактерий. Впоследствии было сообщено, что они размножались в космосе в двадцать или тридцать раз быстрее обычного. Почему – оставалось неясным, но вывод сам по себе был неоспорим: космос способен воздействовать на размножение и рост микроорганизмов.

И все же никто из группы «Лесной пожар» не внял голосу фактов, пока не оказалось слишком поздно.

* * *

Сделав краткий обзор современных представлений о возможности существования определенных форм жизни в космосе, Стоун вручил всем членам группы по картонной папке.

– Здесь полный отчет о полете «Скупа-7», – сказал он. – Записи произведены с автоматической фиксацией времени. Все это надо просмотреть и постараться понять, что же случилось со спутником на орбите…

– А с ним что-нибудь случилось? – спросил Холл.

– В соответствии с программой, – пояснил Ливитт, – спутник должен был оставаться на орбите шесть дней. Ясно ведь, что вероятность уловить неизвестные организмы прямо пропорциональна продолжительности полета. Орбита после запуска строго соответствовала расчетной, но на пятый день «Скуп» сошел с орбиты…

Холл задумчиво кивнул.

– Начнем с первой страницы, – предложил Стоун.

Холл открыл свою папку.

– Как видите, протокол идеального запуска. Пожалуй, на этом нет смысла задерживаться. Здесь, да и в течение последующих 96 часов полета нет и намека на какую-либо неисправность на борту спутника. Откройте теперь страницу 10 Они повиновались.

СТЕНОГРАММА СЛЕЖЕНИЯ «СКУП-7». ДАТА ЗАПУСКА. Сокращенный вариант. Часы/мин./сек./ операция. 0096/10/12/ Станция Грэнд-Багама – по данным проверки орбита стабильная. 0096/34/19/ Сидней – по данным проверки орбита стабильная. 0096/47/34/ Ванденберг – но данным проверки орбита стабильная. 0097/04/12/ Мыс Кеннеди – орбита стабильная, но отмечена неисправность бортовых систем. 0097/05/18/ Неисправность подтверждена. 0097/07/22/ Грэнд-Багама: неисправность подтверждена. По данным ЭВМ наблюдаются орбитальные отклонения. 0097/34/54/ Сидней сообщает: орбитальные отклонения. 0097/39/02/ Ванденберг: расчеты указывают на схождение с орбиты. 0098/27/14/ Ванденберг: центр управления принял решение передать сигнал на вхождение в плотные слои атмосферы. 0099/12/56/ Сигнал передан. 0099/13/13/ Хьюстон сообщает: началось вхождение в плотные слои атмосферы. Снижение устойчивое.

– Хорошо бы посмотреть переговоры между станциями в этот период.

– Центр говорил с Сиднеем, мысом Кеннеди и Грэнд-Багамой, все через Хьюстон. Кстати в Хьюстоне работает большая ЭВМ. Однако в данном случае Хьюстон только помогал – все решения принимались в Центре управления программой «Скуп» в Ванденберге. Стенограмма с пленок – в самом конце. Она кое-что раскрывает…

ЗАПИСЬ МИКРОФОННОЙ СВЯЗИ. Программа «Скуп» – Центр Управления. БАЗА ВВС ВАНДЕНБЕРГ. ВРЕМЯ ОТ 0096.59 ДО 0097.39. Секретно. Полная стенограмма. Часы/мин./сек./ радиограммы. 0096/59/00/ Алло, Кеннеди, я Центр Управления «Скуп». К концу 96 часа полета все станции сообщают: орбита стабильная, дайте подтверждение. 0097/00/00/ Наверно, дадим. Проверяем. Подождите, ребята, несколько минут. Оставайтесь на приеме. 0097/03/31/ Алло, ЦУ «Скуп». Я Кеннеди. Стабильность орбиты на последнем витке подтверждаю. Прошу извинить за задержку, барахлит какая-то система. 0097/03/34/ Кеннеди, прошу уточнить: Барахлит на Земле или на спутнике? 0097/03/39/ Пока еще не установлено. Кажется, на Земле. 0097/04/12/ Алло, ЦУ «Скуп». Я Кеннеди. По предварительным данным отмечается неисправность бортовых систем спутника. Повторяю, по предварительным данным неисправность на спутнике. Жду подтверждения. 0097/04/15/ Кеннеди, уточните, в какой системе? 0097/04/18/ К сожалению, данных пока не имею. Ждем окончательных результатов. 0097/04/21/ Подтверждаете ли по-прежнему стабильность орбиты? 0097/04/22/ Ванденберг, подтверждаю ваши данные: орбита стабильная. Повторяю, орбита стабильная. 0097/05/18/ Эй, Ванденберг, подтверждаю еще и другое. По нашим данным – на спутнике неисправность бортовых систем. В частности, системы стабилизации. Стрелка указателя стабилизации – у отметки двенадцать. Повторяю, у отметки двенадцать. 0097/05/30/ А вы проверили достоверность данных на ЭВМ? 0097/05/35/ Очень жаль, ребята, но наши ЭВМ все подтвердили. Сомнений нет, это неисправность на борту. 0097/05/45/ Алло, Хьюстон, дайте связь на Сидней. Хотим проверить поступившие сведения. 0097/05/51/ Центр управления «Скуп», я станция Сидней. Подтверждаю наше предыдущее сообщение. На последнем витке над нами на спутнике никаких неисправностей не отмечалось. 0097/06/12/ По данным проверки на ЭВМ неисправности в системах отсутствуют, орбита стабильная. Сомневаемся в точности показаний приборов Кеннеди. 0097/06/18/ ЦУ «Скуп», я Кеннеди. Провели повторную проверку. Неисправность систем спутника по-прежнему подтверждаю. Есть ли у вас что-нибудь с Багамы? 0097/06/23/ Пока что нет, Кеннеди. ждем. 0097/06/36/ Хьюстон, я ЦУ «Скуп». Что дает для нас ваша группа расчета орбиты? 0097/06/46/ Пока ничего нет. Для наших ЭВМ слишком мало данных. Они все еще подтверждают: орбита стабильная, все системы исправны. 0097/07/22/ ЦУ «Скуп», я станция Грэнд-Багама. Докладываю прохождение спутника «Скуп-7» согласно программе. Предварительно радиолокационные засечки в норме, но время прохождения почему-то увеличилось. Оставайтесь на приеме до получения данных телеметрии. 0097/07/25/ Жду, Грэнд-Багама. 0097/07/29/ ЦУ «Скуп», к сожалению, наблюдения Кеннеди подтверждаю. Повторяю, подтверждаю наблюдения Кеннеди о неисправности систем. Наши данные немедленно передаются в Хьюстон. Надо ли адресовать их параллельно и вам? 0097/07/34/ Не надо, подождем, что выдаст ЭВМ из Хьюстона. у них прогностические блоки мощнее. 0097/07/36/ ЦУ «Скуп», Хьюстон получил данные Багамы. Они обрабатываются по программе «Диспар». Дайте нам десять секунд. 0097/07/47/ ЦУ «Скуп», я Хьюстон. Программа «Диспар» подтверждает неисправность систем. Орбита спутника нестабильна, время прохождения увеличилось на ноль запятая три секунды на дуговую единицу. Анализируем параметры орбиты. Что проанализировать для вас еще? 0097/07/59/ Да вроде ничего. Похоже, вы работаете отлично. 0097/08/10/ Обидно, «Скуп». Дело дрянь. 0097/08/18/ Дайте как можно скорее показатели схождения с орбиты. Командование хочет принять решение на управляемый спуск в пределах двух очередных витков. 0097/08/32/ Вас понял, «Скуп». Наши соболезнования. 0097/11/35/ «Скуп», Хьюстонская группа расчета орбиты подтверждает нарушение стабильности. Параметры схода уже передаются вам по другому каналу. 0097/11/44/ Как они выглядят, Хьюстон? 0097/11/51/ Плохо. 0097/11/59/ Вас не понял. прошу повторить. 0097/12/07/ Плохо. По буквам: полет, липа, орбита, хлам, осечка. 0097/12/15/ Хьюстон, выяснили, в чем дело? Спутник пробыл на расчетной орбите почти сто часов. Что с ним случилось? 0097/12/29/ Сами не понимаем. Может, столкновение? На новой орбите значительная прецессия. 0097/12/44/ Хьюстон, наши ЭВМ обрабатывают переданные вами данные. Мы тоже думаем, что было столкновение. У вас там, ребята, по соседству в космосе никто не болтается? 0097/13/01/ Служба наблюдения ВВС подтверждает, что вокруг вашего малыша все чисто, «Скуп». 0097/13/50/ Хьюстон, наши ЭВМ расценивают это как случайное событие. Вероятность больше чем ноль запятая семь девять. 0097/15/00/ Что тут еще скажешь? Наверно, так и есть. Будете сажать? 0097/15/15/ Решение пока задерживается, Хьюстон. Как только примем – сообщим. 0097/17/54/ Хьюстон, у нашего командования есть вопрос. Не могло ли случиться, что… 0097/17/59/ (ответ из Хьюстона изъят). 0097/18/43/ (вопрос ЦУ «Скуп» Хьюстону изъят). 0097/19/03/ (ответ из Хьюстона изъят). 0097/19/11/ Согласны, Хьюстон. Примем решение, как только получим окончательное подтверждение схождения с орбиты из Сиднея. Вас это устроит? 0097/19/50/ Вполне, «Скуп». Жду. 0097/24/32/ Хьюстон, мы тут пересмотрели все данные и теперь считаем, что… не могло быть… 0097/24/39/ Вас понял, «Скуп». 0097/29/13/ Хьюстон, вот-вот жду связи с Сиднеем. 0097/34/54/ Центр управления «Скуп», я станция Сидней. Только что проследили пролет спутника. Наши первоначальные данные подтверждаются. Время прохождения возросло. Для данной стадии оно поразительно велико. 0097/35/12/ Благодарю, Сидней. 0097/35/22/ Не повезло вам, «Скуп». Сожалею. 0097/39/02/ Центр управления «Скуп» ко всем станциям слежения. Наши ЭВМ рассчитали параметры схода спутника с орбиты. Ждите окончательного решения – когда начнем его снижать.

– А что здесь за купюры? – спросил Холл.

– Майор Мэнчик с базы Ванденберг сообщил мне, – ответил Стоун, – что речь шла о русских спутниках в этой зоне. Но в конце концов и в Хьюстоне и в Ванденберге пришли к выводу, что русские ни случайно, ни умышленно не сбивали «Скуп» с орбиты. Других мнений никто не высказывал…

Все согласно кивнули.

– Соблазн, конечно, велик, – продолжал Стоун. – Но в системе ВВС есть специальная станция в Кентукки, которая следит за всеми спутниками на околоземных орбитах. Задача у этой станции двойная: наблюдать за спутниками, уже известными ранее, и обнаруживать новые. В настоящее время вокруг Земли обращается двенадцать неопознанных спутников; точнее, это не наши, но и не те из советских, о запуске которых было объявлено. Но главное в другом: русские они или там какие, а наверху сейчас болтается до черта всяких спутников. На прошлую пятницу, согласно данным ВВС, на орбитах вокруг Земли обращалось 587 искусственных тел. Сюда входят старые, давно уже не функционирующие американские спутники «Эксплорер» и русские первых серий. В это число включены также носители и последние ступени ракет, короче, все объекты на стабильных орбитах, фиксируемые лучом локатора…

– Вот не знал, что спутников так много, – заметил Холл.

– Вероятно, их гораздо больше. Специалисты из ВВС считают, что вокруг Земли летает множество всякого лома – гайки, болты, куски металла – и по довольно стабильным орбитам. Конечно, совершенно стабильных орбит, как вам известно, не бывает. Без регулярных коррекций спутник в конечном счете сойдет с орбиты и начнет по спирали снижаться к Земле, пока не сгорит в плотных слоях атмосферы. Но с момента запуска до гибели спутника могут пройти годы и даже десятилетия. В общем ВВС ориентировочно оценивают общее число объектов, летающих по орбитам спутников Земли, тысяч в семьдесят пять…

– Так что «Скуп» мог и столкнуться с каким-нибудь мелким обломком?

– Вот именно. Вполне мог.

– А с метеоритом?

– Такая возможность тоже есть, и Ванденберг отдает предпочтение именно ей. Случайное событие, вероятнее всего, метеорит…

– Были в эти дни метеоритные ливни?

– Судя по всему, нет. Но это отнюдь не исключает столкновения с метеоритом-одиночкой…

– Хм, – прокашлялся Ливитт, – не забудьте, что есть еще одна возможность…

Стоун поморщился. Он знал, что микробиолог наделен богатым воображением и что это качество составляет и силу и слабость Ливитта как ученого. По временам предположения Ливитта ошеломляли и от них захватывало дух, иногда же они вызывали просто раздражение.

– Не слишком ли фантастично предполагать, – сказал Стоун, – что спутник обязательно наскочил на обломок внегалактического происхождения? Скорее все же..

– Согласен, – перебил Ливитт, – это фантастично. Гипотеза, что называется, притянута за уши. Но думаю, что и забывать о ней мы не имеем права…

Раздался глухой удар гонга. Вкрадчивый голос уже знакомой Холлу мисс Глэдис Стивенс из штата Омаха тихо сказал:

– Господа, вы можете проследовать на пятый уровень.

Глава 13. Пятый уровень.

Стены тут были окрашены в спокойный голубой цвет, и комбинезоны тоже были голубые. Бертон показал Холлу все помещения.

– Этот уровень в плане выглядит так же, как и другие: кольцо, вернее несколько концентрических колец. Сейчас мы с вами во внешнем кольце – здесь мы живем, здесь же кафетерий, спальни и все такое. В следующем кольце – лаборатории. А за ними – герметически изолированная от нас центральная часть. Там-то и находятся сейчас спутник и оба выживших…

– Так они от нас изолированы?

– Совершенно верно.

– Как же мы до них доберемся?

– Вы когда-нибудь пользовались защитной камерой с перчатками? – спросил Бертон.

Холл покачал головой. Бертон объяснил, что так называются прозрачные камеры для работы со стерильными материалами. В стенках камер прорезаны дырки с герметически закрепленными перчатками. Всунешь руки в перчатки – и работаешь с материалами в камере, прикасаясь к ним не пальцами, а стерильной поверхностью перчаток.

– Мы пошли еще дальше, – продолжал Бертон. – У нас целые комнаты представляют собой гипертрофированные защитные камеры. Там уже не рукавицы, а комбинезоны из пластика, куда можно влезть целиком. В общем увидите…

По дугообразному коридору они подошли к двери с табличкой «Главный контроль». Ливитт и Стоун уже были там и молча работали. «Контроль» представлял собой довольно тесную комнату, забитую всевозможной электронной аппаратурой. Одна стена была стеклянной, и сквозь нее можно было видеть все, что делается в соседнем помещении.

Холл, никогда раньше не видевший капсулу «Скуп», с интересом следил сквозь стекло, как механические руки подняли ее и бережно опустили на стол. Она оказалась меньше, чем он ожидал, – всего около метра длиной; один ее конец был опален и оплавлен при вхождении в плотные слои атмосферы. Механические руки откинули маленький ковшеобразный лоток на боковой поверхности капсулы и открыли доступ внутрь.

– Ну вот, – сказал Стоун, снимая пальцы с рукояток управления. Рукоятки были похожи на медные кастеты. Оператор вставлял в них свои руки, и манипуляторы за стеной в точности повторяли любое его движение. – Следующая наша задача – определить, сохранились ли в капсуле биологически активные агенты. Какие будут предложения?

– Крыса, – ответил Ливитт. – Черная норвежская крыса.

Черная норвежская крыса на самом деле совсем не черная: название просто обозначает породу лабораторных животных, вероятно, самую знаменитую в истории науки. Когда-то, разумеется, крыса эта была и черной, и норвежской; но за многие годы, что ее разводили искусственно, она постепенно сделалась белой, маленькой и совершенно ручной. «Биологический взрыв» создал огромный спрос на генетически однообразных животных, и за последние тридцать лет было выведено более тысячи «чистых», специально лабораторных пород. Теперь любой ученый в любой стране может ставить на черной норвежской крысе любые опыты с полной уверенностью, что другие ученью в других странах могут проверить или продолжить его работу на практически идентичном материале.

– И повторить на резусе, – добавил Бертон. – Рано или поздно придется перейти к приматам…

Возражений не последовало. Программа «Лесной пожар» предусматривала, что наряду с опытами на мелких животных может возникнуть необходимость использовать низших и даже высших обезьян. Вообще говоря, с обезьянами работать очень нелегко: приматы слишком враждебны, слишком быстры и сообразительны. Особенно не любят ученые южноамериканских обезьян с хватательными хвостами: во время укола обезьяну держат три-четыре лаборанта и все же та ухитряется цапнуть шприц хвостом и зашвырнуть в другой угол лаборатории…

Теоретическое обоснование опытов с приматами очевидно: биологически они ближе всего к человеку. В пятидесятых годах отдельные экспериментаторы, не останавливаясь перед хлопотами и расходами, пытались ставить опыты на гориллах – внешне самых похожих на человека животных. Но к 1960 году было доказано, что биохимически ближайший родственник человека – не горилла, а шимпанзе. (Вообще подбор лабораторных животных по принципу сходства с человеком приводит подчас к удивительным результатам. Например, для иммунологических и онкологических исследований лучше всего, как оказалось, подходит хомяк, поскольку реакции его весьма близки человеческим, а при изучении деятельности сердца и системы кровообращения человека самый подходящий объект, как ни странно, свинья.) Стоун снова взялся за рукоятки манипулятора и начал осторожно двигать ими. Сквозь стекло было отчетливо видно, как металлические пальцы протянулись к дальней стене смежного помещения – там стояло несколько клеток с лабораторными животными, отделенных от комнаты герметической переборкой с несколькими дверцами. Эти дверцы почему-то напомнили Холлу автоматы для продажи закусок.

Механические руки открыли одну дверцу, вынули клетку с крысой, вынесли на середину и поставили рядом с капсулой. Крыса огляделась, принюхалась, вытянув шею, и тут же свалилась на бок, дернулась разок и застыла. Все произошло с такой ошеломляющей скоростью, что Холл едва поверил своим глазам.

– Боже! – вымолвил Стоун. – Вот это быстрота!..

– Трудновато нам будет, – пробурчал Ливитт.

– Можно попробовать меченые атомы, – предложил Бертон.

– Да, потом придется, – согласился Стоун. – А пока скажите, с какой скоростью работает наше сканирующее устройство?

– Миллисекунды, если понадобится.

– Безусловно понадобится.

– Давайте попробуем на резусе, – повторил свое Бертон. – И для вскрытия удобнее.

Стоун повел механические руки обратно к стене, открыл другую дверцу и вытянул клетку, в которой сидела большая взрослая обезьяна-резус. Когда клетка оторвалась от пола, обезьяна взвизгнула и забилась о прутья решетки. И, вскинув лапу к груди, умерла с гримасой удивления на морде.

Стоун покачал головой.

– По крайней мере теперь мы знаем одно: убийца из Пидмонта по-прежнему биологически активен. Он не исчез, он все так же могуществен. – Стоун вздохнул. – Если только «могуществен» – достаточно точное слово…

– Начнем сканирование капсулы, – сказал Ливитт.

– А я заберу трупы, – добавил Бертон, – и постараюсь выяснить, с чего начинается болезнь. Вскрою потом.

Стоун вновь повернулся к манипулятору. Поднял клетки с крысой и обезьяной и установил их на гибкую ленту транспортера у противоположной стены. Нажал на пульте кнопку, помеченную «Секционная». Транспортер пришел в движение. Бертон вышел из лаборатории и по коридору направился туда же, куда унес клетки транспортер, – в секционную при патологической лаборатории.

– Вы среди нас единственный врач, – обратился Стоун к Холлу. – Боюсь, что теперь вам предстоит крепко поработать.

– В качестве геронтолога и педиатра?

– Вот именно. Увидите сами, что там удастся выяснить. Оба ваши пациента в так называемой общей лаборатории, предназначенной как раз для всяких неожиданных случаев вроде этого. Там есть пульт для связи с вычислительным центром. Лаборантка покажет вам, как этой связью пользоваться…

Глава 14. Общая лаборатория.

Холл распахнул дверь с табличкой «Общая лаборатория» и подумал, что название звучит иронически: что общего может быть между стариком и грудным младенцем, кроме общей задачи – сохранить жизнь обоим? Оба они крайне нужны для успеха программы в целом, но справиться с подобной задачей будет, разумеется, нелегко…

Очутился он в небольшой комнате вроде той, какую только что покинул. Здесь тоже было широкое окно, и сквозь него просматривалось внутреннее помещение. Там стояли две кровати – на одной лежал Питер Джексон, на другой младенец. Но поразительнее всего были четыре раздутых прозрачных костюма, формой напоминавших человеческие фигуры. Они стояли рядом с кроватями; от каждого костюма к стене лаборатории тянулся толстый туннель – шланг.

Очевидно, по туннелю можно было проползти к костюму, залезть в него и тогда уже работать с пациентами, не прикасаясь к ним.

Лаборантка, назначенная ему в помощь, сидела, склонившись над панелью ЭВМ. Увидев Холла, она сказала, что зовут ее Карен Ансон, и объяснила, как действует вычислительная система.

– Это только одна из подстанций, а по всему «Лесному пожару» их тридцать, и все подключены к электронно-вычислительному центру на первом уровне. Ему могут давать задания одновременно тридцать человек…

Холл кивнул. Принцип экономии машинного времени был ему понятен. Благодаря этому принципу услугами одной вычислительной машины могут пользоваться одновременно до двухсот человек. Машина срабатывает за доли секунды, а человек на любое действие тратит секунды и минуты. Чтобы пуншировать ленту с командой, требуется несколько минут, а когда команда введена, машина выдает ответ почти мгновенно. Иначе говоря, если на машине работает лишь один человек, она большую часть времени простаивает. Но если одновременно ставить машине много задач, то можно достичь почти полной ее загрузки.

– При большой загрузке машины, – продолжала лаборантка, – ответ может задержаться на одну-две секунды. Но, как правило, он выдается сразу же. Мы здесь работаем по программе «Медком». Слышали вы о ней?

Холл покачал головой.

– Программа анализа медицинских данных. Вы вводите информацию, а машина ставит диагноз, рекомендует метод лечения или указывает, какие еще данные нужны, чтобы подтвердить диагноз…

– Что ж, это, должно быть, удобно.

– Главное – быстро, – сказала Карен. – Все лабораторные исследования производятся у нас автоматически, так что на постановку самого сложного диагноза уходит всего несколько минут…

Холл взглянул сквозь стекло на пациентов.

– Им что-нибудь уже делали?

– Нет, ничего. Еще на первом уровне начали внутривенные вливания. В настоящее время водный баланс у обоих, по-видимому, восстановлен, опасности для жизни нет. Джексон все еще без сознания. Реакция зрачков отсутствует, на внешние раздражители тоже не реагирует. Анемичен.

Холл коротко кивнул.

– Анализы здесь возможны любые?

– Любые. Хотите – на гормоны надпочечников, хотите на протромбиновое время. В общем все, какие известны в лабораторной практике.

– Хорошо. Тогда начнем…

Карен нажала клавишу, подключающую ЭВМ.

– Анализы закажите сами. Возьмите этот световой карандаш и отметьте нужные. Просто прикоснитесь карандашом к экрану…

Она подала ему миниатюрный карандаш и нажала еще одну кнопку.

Экран засветился. На нем появился перечень всех анализов, какие могут быть заказаны машине.

Холл уставился на перечень, затем прикоснулся карандашом к названиям анализов, которые хотел получить; они тут же исчезли с экрана. Затребовав пятнадцать-двадцать различных анализов, он отошел от пульта.

Изображение исчезло с экрана, его сменило новое:

Для заказанных анализов от каждого пациента потребуется.

20 куб. см цельной крови. 10 куб. см щавелевокислой крови. 12 куб. см лимоннокислой крови. 15 куб. см мочи.

– Я возьму кровь для анализов, – сказала лаборантка. – Вы, наверно, не бывали раньше в такой лаборатории?

Холл нехотя покачал головой.

– Все очень просто. Мы проползаем по туннелям к костюмам, и туннели герметически перекрываются…

– Вот как?

– Это на случай, если с нами что-нибудь произойдет. Например, надрыв или прокол; как говорится в инструкции – «если нарушится целостность поверхности костюма». Чтобы бактерии не смогли проникнуть наружу…

– Значит, мы там будем взаперти?

– Да, конечно. Воздух в костюмы поступает из автономной системы – вон, видите, такие тоненькие трубочки… По существу, внутри костюма вы изолированы от всего мира. Но волноваться из-за этого не стоит. Повредить костюм можно, только случайно прорезав его скальпелем, а вы попробуйте прорежьте: рукавицы трехслойные…

Карен показала Холлу, как пролезть в туннель, он повторил ее движения – и встал на ноги внутри прозрачной оболочки. Он почувствовал себя каким-то неуклюжим допотопным пресмыкающимся, ходить было тяжело и неудобно, а сзади, как огромный хвост, волочился туннель-шланг.

Через мгновение раздался шипящий звук: костюм загерметизировался. Еще шипение – включилась автономная воздушная система. Карен подала необходимые инструменты. И, пока она брала у ребенка кровь из височной вены, Холл сосредоточил свое внимание на Питере Джексоне.

* * *

Старый человек и бледный – анемия. Кроме того, очень худой. Первая мысль – рак. Или, может быть, туберкулез, алкоголизм, какой-нибудь хронический процесс… И без сознания. Холл быстро перебрал в уме все возможности – от эпилепсии до гипогликемического шока и кровоизлияния в мозг.

Позже Холл признавался, что почувствовал себя совершеннейшим идиотом, когда ЭВМ почти мгновенно выдала ему полный анализ состояния пациента с указанием возможных диагнозов. Тогда, в первые часы своего пребывания на пятом уровне, Холл еще ничего не знал ни о возможностях ЭВМ «Лесного пожара», ни о качестве ее программ.

Проверил у Джексона кровяное давление – пониженное, 85/50. Пульс учащенный, 110. Температура 36,5. Дыхание 30 и достаточно глубокое. Холл последовательно осмотрел все тело, с головы до ног. Когда он причинил пациенту боль, нажимая на ответвление тройничного нерва под надбровной дугой, старик поморщился и приподнял руки, будто хотел оттолкнуть Холла.

А может, он вовсе и не без сознания, а просто оцепенел? Холл потряс старика за плечи:

– Мистер Джексон! Мистер Джексон!..

Тот не ответил, но потом как будто стал медленно приходить в себя. Холл еще раз крикнул в самое ухо:

«Мистер Джексон!» и сильно встряхнул его. Старик на мгновение открыл глаза и проговорил раздельно:

– Оставьте… меня…

Холл продолжал его трясти, но Джексон уже расслабился, тело его обмякло, и он вновь перестал реагировать на окружающее. Оставив попытки привести его в чувство, Холл возобновил осмотр. В легких чисто, и сердце как будто в норме. А вот живот слишком напряжен, и к тому же один раз был рвотный позыв – изо рта у Джексона вытекла кровянистая струйка. Холл поспешно провел анализ крови на базофилы – реакция оказалась положительной. Он обследовал ректум и тоже обнаружил следы крови. Повернулся к лаборантке – та уже справилась со своим делом и теперь вводила пробирки в анализатор ЭВМ, стоящий в углу.

– У старика, оказывается, кровь в кишечнике, – сказал Холл. – Скоро мы получим результаты анализов?..

Карен показала на экран под потолком.

– Результаты передаются немедленно, как только поступают из лаборатории. Одновременно сюда и на панель в соседней комнате. Сначала, конечно, самые легкие анализы. Гематокрит, наверно, будет готов через минуту-другую…

Холл подождал. На экране действительно пропечатались слова:

Джексон Питер. Анализ крови. Вид анализа Норма Фактически. Гематокрит 38-54 21.

– Половина нормы, – констатировал Холл, надел Джексону кислородную маску и приладил ремешки. – Нам потребуется по крайней мере четыре дозы. Плюс две дозы плазмы…

– Я закажу.

– И, пожалуйста, поскорее…

Она подошла к телефону и, позвонив на склад консервированной крови на втором уровне, попросила их поторопиться. А Холл тем временем повернулся к ребенку. Прошло немало лет с тех пор, как он последний раз осматривал младенца, и он напрочь забыл, как это трудно. Он пытался заглянуть ребенку в глаза – тот жмурился. Думал посмотреть горло – пациент плотно закрывал рот. Хотел послушать сердце – младенец поднял такой рев, что заглушил все сердечные тоны.

Но Холл настойчиво продолжал осмотр, памятуя слова Стоуна: как бы различны ни были эти двое, они – единственные, кто остался в живых. Каким-то образом они сумели справиться с болезнью. Значит, между ними, между сморщенным стариком, которого рвет кровью, и розовым, заходящимся в плаче младенцем, есть какая-то общность, какая-то связь. С первого взгляда они являют собой две крайности, находятся по разные стороны жизненного спектра, у них просто не может быть ничего общего. И все-таки что-то есть…

На осмотр младенца ему потребовалось полчаса. И в результате Холл был вынужден сделать вывод, что ребенок, судя по всему, совершенно здоров. Абсолютно нормальный и обыкновенный ребенок. Ничего примечательного.

Если не считать того, что, он каким-то загадочным образом выжил.

Глава 15. «Главный контроль».

Стоун с Ливиттом сидели в помещении «Главного контроля», глядя сквозь стекло на капсулу в изолированной внутренней комнате. «Главный контроль» был центром пятого уровня и представлял собой сложнейшее и крайне дорогостоящее хозяйство: оно обошлось в два миллиона долларов – дороже любого другого объекта во всем комплексе базы «Лесной пожар». Но роль его в работе комплекса была решающей.

«Главный контроль» обеспечивал первый этап научного обследования капсулы. Все здесь было нацелено на одну задачу – обнаружить и выделить чуждые микроорганизмы. «Методика анализа жизни» предусматривала три этапа работы по программе «Лесной пожар»: обнаружение, выявление и анализ свойств и, наконец, контроль над микроорганизмами. Сначала бактерию необходимо найти, затем изучить и понять ее свойства. И только тогда можно начинать поиски путей обуздания внеземной жизни.

«Главный контроль» служил первой и главной цели – обнаружить.

Ливитт и Стоун сидели перед пультом со множеством кнопок, рычажков и шкал. Стоун управлял манипулятором, Ливитт работал с микроскопом. Естественно, войти в комнату, где находился спутник, и непосредственно осмотреть его было нельзя. На то существовали микроскопы с полуавтоматическим дистанционным управлением и экранами, вынесенными в лабораторию.

Еще на ранней стадии проектирования возник вопрос, что лучше – телевидение или определенная система прямого визуального наблюдения? Телевизионная установка стоила бы дешевле и смонтировать ее было бы проще, тем более что телевизионные усилители изображения уже применялись на электронных микроскопах, рентгеновских аппаратах и в некоторых других устройствах. Однако группа «Лесной пожар» в конце концов решила, что для их целей телеэкран недостаточно точен. Даже камера с двойной разверткой, с лучшей разрешающей способностью, дающая вдвое большую частоту строк, чем обычно, еще не то, что нужно. После долгих споров остановились на волоконной оптической системе, в которой изображение передается непосредственно через змеевидный жгут из стекловолокна и воспроизводится на специальном экране с надлежащей резкостью и чистотой.

Стоун развернул капсулу и нажал соответствующие кнопки. С потолка спустилась черная камера и начала методический осмотр капсулы. Исследователи прильнули к экранам.

– Начнем с пятикратного, – сказал Стоун.

Ливитт установил требуемое увеличение. Они наблюдали, а камера автоматически двигалась вокруг капсулы, фокусируясь на поверхности металла. Завершив общий осмотр, они переключили увеличение на двадцатикратное. Теперь для осмотра нужно было значительно больше времени: поле зрения прибора стало гораздо уже. Но и на этот раз они не заметили на поверхности ничего необычного: ни пробоин, ни вмятин, ни наростов.

– Перейдем на стократное, – предложил Стоун.

Ливитт отрегулировал оптику и откинулся на спинку кресла. Теперь начинался еще более длительный и нудный осмотр, который, вероятно, тоже ничего не даст. Потом они обследуют капсулу изнутри и, возможно, обнаружат что-нибудь там. А возможно, и нет. В любом случае придется брать образцы для дальнейших анализов и помещать соскобы и мазки в питательные среды…

Он отвел глаза от экранов и бросил взгляд на стекло. Камера, висевшая на сложном переплетении тяг и проводов, медленно перемещалась вокруг капсулы. Ливитт опять повернулся к экранам: их в лаборатории было три, и изображение на всех трех было одинаковое. Теоретически можно было бы включить не один, а три сканирующих прибора – по одному на каждый экран – и осмотреть капсулу в три раза быстрее. Однако этого-то они и не хотели, по крайней мере пока. Ведь как бы они ни старались, нельзя бесконечно оставаться настороже: Интерес постепенно снизится, внимание ослабнет. А если за одним и тем же изображением следят двое, то и шансы упустить что-либо важное снижаются вдвое…

Поверхность конической капсулы высотой 92,5 см и диаметром у основания 30 см составляет около 2800 квадратных сантиметров. Три последовательных осмотра – при пяти-, двадцати– и стократном увеличении – отняли два часа с небольшим. Когда эти два часа истекли, Стоун сказал:

– Надо было бы перейти к 440-кратному увеличению…

– Но?

– Я склонен сразу начать осмотр внутренней поверхности. Если ничего не найдем, всегда сумеем вернуться к наружной и докончить…

– Согласен.

– Начнем опять с пятикратного…

Ливитт припал к панели управления. Осмотр на автоматическом режиме стал теперь невозможен. Сканирующий аппарат был рассчитан на автоматическое слежение по контурам любого предмета правильной формы – куба, шара, конуса, но при осмотре капсулы изнутри камеру предстояло вести вручную. Ливитт установил линзы на пятикратное увеличение, включил ручное дистанционное управление и затем ввел камеру в отверстие контейнера.

– Больше света, – сказал Стоун, наблюдая за экраном.

Ливитт повозился у пульта – и пять дополнительных светильников спустились с потолка и вспыхнули, осветив внутренность контейнера.

– Лучше?

– Отлично.

Вглядываясь в экран, Ливитт начал осторожно передвигать камеру. Понадобилось несколько минут, чтобы приспособиться и вести камеру плавно, без рывков: координировать свои движения, глядя на экран, оказалось не легче, чем писать, наблюдая за строкой в зеркало. Однако вскоре все пошло гладко.

Осмотр контейнера при пятикратном увеличении занял двадцать минут. Они не обнаружили ничего, если не считать вмятины размером с острие карандаша. По предложению Стоуна осмотр при двадцатикратном увеличении начался именно с этой точки. Вмятинка выросла в размерах, и тут они увидели его – черное пятнышко размером с песчинку, обыкновенную иззубренную черную песчинку. На черном фоне мерещились какие-то зеленые вкрапления.

Ни тот ни другой не шевельнулись, хотя впоследствии Ливитт признавался, что буквально дрожал от возбуждения и ему все думалось: неужели это действительно совершенно новая, неизвестная форма жизни? Но вслух он промолвил всего лишь:

– Интересно…

– Давайте сначала закончим осмотр при двадцатикратном, – сказал Стоун. При всем его внешнем спокойствии видно было, что и он взволнован.

Ливитту хотелось немедленно осмотреть пятнышко при большом увеличении, но он понимал, что Стоун прав. Они не имели права на скороспелые выводы. Только тщательность, бесконечная, утомительно монотонная тщательность могла обещать им успех. Нужно было методично переходить от этана к этапу, на каждом шагу удостоверяясь, что ничто не упущено. Иначе, ухватившись за первую попавшуюся нить, можно было затратить на исследования долгие часы и дни лишь для того, чтобы вдруг обнаружить, что нить эта никуда не ведет, что они ошиблись, неверно оценили факты и без толку потеряли время.

Поэтому Ливитт завершил скрупулезный осмотр внутренней поверхности контейнера при двадцатикратном увеличении. Раз или два он останавливал камеру, когда им казалось, что на экране мелькнули новые зеленоватые пятнышки; он записывал координаты, чтобы отыскать эти пятнышки при большем увеличении. Через полчаса Стоун объявил, что вполне удовлетворен осмотром при двадцатикратном.

Они оторвались на секунду, проглотили по две таблетки кофеина и запили их водой. Члены группы заранее договорились не принимать амфетамины, за исключением особо серьезных случаев; в аптечке пятого уровня эти препараты были, но для повседневного употребления все предпочитали кофеин.

Еще не исчезла горечь от кофеина во рту, а Ливитт уже включил стократные линзы и приступил к третьему осмотру. Как и в прошлый раз, он начал с вмятины и с черного пятнышка в ней.

Их постигло разочарование: при стократном увеличении никаких дополнительных деталей не прибавилось, только все выросло в размерах. Теперь, однако, было видно, что пятнышко представляет собой не правильной формы крупинку какого-то тускло-черного вещества, похожего на камень. Явственно заметны были частички зелени, вкрапленные в иззубренную поверхность.

– Ну, что скажете? – спросил Стоун.

– Если это и есть объект, с которым столкнулась капсула, то либо он двигался с сумасшедшей скоростью, либо чудовищно тяжел. Он слишком мал, чтобы…

– Чтобы сбить спутник с орбиты? Разумеется. Но ведь и вмятинка очень неглубокая.

– Стало быть?..

Стоун пожал плечами.

– Стало быть, либо изменение орбиты произошло по каким-нибудь другим причинам, либо эта песчинка обладает такой упругостью, какая еще не известна науке…

– А что вы думаете об этой зелени?

– Не поймаете, – улыбнулся Стоун. – Пока что я только смотрю – и ничего больше…

Ливитт весело хмыкнул и продолжал осмотр. Настроение у обоих было приподнятое, внутренне они были уверены, что открытие сделано. Обследовали другие места, где замечали зелень, и убедились, что это не ошибка. Правда, зелень отличалась от той, что на крупинке. Во-первых, пятнышки были побольше и как будто светились, а во-вторых, границы пятнышек казались правильными, округленными.

– Словно брызги зеленой краски, – сказал Стоун.

– Надеюсь, это все-таки не краска.

– Легко проверить.

– Сначала просмотрим при 440-кратном.

Стоун согласился. Уже почти четыре часа они исследовали капсулу, но усталости не чувствовали. Экран на секунду затуманился – один объектив заменялся другим. Когда резкость изображения восстановилась, перед ними вновь возникла вмятина и засевшее в ней черное зерно с зелеными разводами. При таком увеличении неровности песчинки были просто поразительны – целая планета в миниатюре с остроконечными пиками и глубокими долинами. Ливитту почудилось на миг, что это и есть она – настоящая крохотная планетка, и на ней жизнь во всем своем многообразии. Он тряхнул головой, гоня от себя подобную мысль. Слишком уж это невероятно.

– Если это метеорит, то чертовски странный, – заметил Стоун.

– Что вас удивляет?

– Вон тот левый край, – указал Стоун на экране. – Поверхность камня, – если только это камень, конечно, – всюду шероховатая, а здесь она гладкая, почти зеркальная…

– Будто бы искусственная?

Стоун перевел дыхание.

– Того и гляди мне померещится что-то в этом роде. Лучше пока займемся теми зелеными пятнами…

Ливитт установил камеру по записанным координатам и навел на резкость. На экранах появилось новое изображение – одно из зеленых пятен крупным планом. При таком увеличении границы участка обозначились совершенно четко. Они оказались не ровными, а слегка зазубренными, почти как шестеренка часового механизма.

– Черт меня побери, – сказал Ливитт. – Что угодно, только не краска. Зазубрины слишком правильные.

И тут, у них на глазах, это и случилось: зеленое пятно на короткое, едва уловимое мгновение стало фиолетовым, затем опять зеленым.

– Видели?

– Видел. Вы не меняли освещение?

– Нет, ничего не трогал…

Через минуту повторилось: зеленое, вспышка фиолетового и вновь зеленое.

– Поразительно!..

– А если это…

И вдруг пятно вспыхнуло, да так и осталось фиолетовым. Зубцы исчезли, промежутки между ними заполнились, и пятно, слегка увеличившись в размерах, стало совершенно круглым и опять позеленело.

– Оно растет, – прошептал Стоун.

* * *

Работа шла полным ходом. Сверху спустились кинокамеры и засняли объект с пяти точек при скорости 96 кадров в секунду. Еще одна камера замедленной съемки отщелкивала кадры с интервалами в полсекунды. Затем Ливитт опустил две дополнительные телекамеры с дистанционным управлением и установил их под разными углами к основной. Три экрана в центральной лаборатории показывали теперь зеленое пятно в трех различных ракурсах.

– Можем мы дать еще большее увеличение? – спросил Стоун.

– Нет. Помните, мы решили остановиться на 440-кратном?..

Стоун чертыхнулся. Чтобы получить большее увеличение, пришлось бы перейти в другую лабораторию или прибегнуть к электронному микроскопу. И то и другое отняло бы слишком много времени.

– Тогда давайте высеем культуру и попробуем выделить организм, – предложил Ливитт.

– Ну что ж, пожалуй… Ливитт переключил сканирующее устройство опять на двадцатикратное увеличение. Не оставалось сомнений, что на внутренней поверхности контейнера представляют интерес четыре точки: три отдельных зеленых пятнышка и вмятинка с песчинкой. На контрольном пульте он нажал кнопку, обозначенную «Культуры», и из стены комнаты вылез шарнирный рычаг с подносом, на котором стояли круглые, прикрытые пластмассовыми крышечками чашки Петри. В каждой чашке был тонкий слой питательной среды.

Программа «Лесной пожар» предусматривала применение почти всех питательных сред, известных науке. В их студенистых массах содержались питательные вещества, необходимые для жизни и размножения любых бактерий. Наряду с обычными лабораторными средами, такими, как конский и овечий кровяной агар, шоколадный агар, чистый агар и среда Сабурада, применялось десятка три диагностических сред, содержащих различные сахара и минеральные вещества. Были еще сорок три специализированные питательные среды, в том числе среды для высевания туберкулезных палочек и редкостных грибков, а также сугубо экспериментальные среды, обозначенные индексами МЕ-997, МЕ-423, МЕ-А12 и т. д.

На том же подносе лежала кучка стерильных тампонов. С помощью механических рук Стоун по одному поднимал тампоны, брал мазки с поверхности капсулы и переносил их на чашечки со средой. Ливитт выстукивал на клавиатуре входного устройства ЭВМ необходимые данные, чтобы впоследствии не перепутать, откуда какой мазок взят. Покончив с наружной поверхностью, они перешли к контейнеру. С предельной осторожностью, включив максимальное увеличение, Стоун взял соскобы с зеленых пятнышек и перенес их в различные питательные среды. В заключение он подцепил крохотным пинцетом саму песчинку и перенес ее в чистую стеклянную чашечку.

Вся эта работа отняла больше двух часов; затем Ливитт ввел в ЭВМ программу под названием «Макс-культ». Эта программа перекладывала на ЭВМ все заботы о сотнях культур, высеянных в чашках Петри. Одни чашки будут выдерживаться при нормальном давлении и комнатной температуре в обычной земной атмосфере, другие подвергнутся воздействию тепла и холода, высоких давлений и вакуума, бескислородной и избыточно кислородной атмосферы, света и темноты. Человеку потребовалось бы несколько дней только на то, чтобы рассовать все чашки по нужным камерам. ЭВМ могла это сделать за несколько секунд.

Когда программа была запущена, Стоун установил чашки Петри стопками на конвейерную ленту, и та понесла их к камерам выращивания культур. Теперь им оставалось только ждать, ждать сутки, а то и двое, чтобы узнать, что именно выросло на этих посевах.

– А тем временем, – сказал Стоун, – можно приступить к анализу песчинки – если это действительно песчинка. Вы в ладах с электронным микроскопом?

– Подзабыл, наверно, – признался Ливитт. С электронным микроскопом ему не приходилось работать уже без малого год.

– Тогда я подготовлю образец. Еще надо будет произвести масс-спектрометрию. Впрочем, это делается автоматически. Но сначала нужно большее увеличение. Какое у нас максимальное оптическое увеличение в морфологической?

– Тысячекратное.

– Начнем с этого. Направьте песчинку в морфологическую лабораторию…

Ливитт бросил взгляд на пульт и нажал кнопку «Морфология». Стоун манипуляторами бережно установил чашечку с песчинкой на конвейерную ленту. Не сговариваясь, они обернулись и посмотрели на стенные часы. 11.00 – они работали без отдыха уже 11 часов.

– Ну что ж, – заметил Стоун, – пока все вроде бы хорошо…

Ливитт улыбнулся и, как суеверный школьник, скрестил средний и указательный пальцы.

Глава 16. Секционная.

Бертон работал в секционной. Он нервничал, все еще не в силах отделаться от воспоминаний о Пидмонте. Позже, анализируя свою работу и ход мыслей, он горько сожалел, что тогда, на пятом уровне, не сумел взять себя в руки.

Ибо уже в самой первой серии опытов Бертон допустил несколько ошибок.

По инструкции в его обязанности входило патолого-анатомическое исследование мертвых животных, но на него возложили также и предварительное определение путей распространения болезни. По правде говоря, такая работа была не под силу Бертону; Ливитт подошел бы для нее куда больше. Однако считалось, что Ливитт будет полезнее на предварительном этапе выделения и распознавания чуждого микроорганизма. Поэтому исследовать пути распространения болезни поручили Бертону.

Эксперименты эти были достаточно просты и элементарны. Для начала Бертон поставил в ряд несколько клеток. Каждая из них снабжалась воздухом автономно; системы подачи воздуха можно было соединять между собой различными способами. Герметизированную клетку с трупом норвежской крысы он поставил рядом с другой клеткой, где сидела живая крыса. Нажал несколько кнопок и открыл свободный доступ воздуха из первой клетки во вторую. Крыса кувыркнулась и сдохла.

«Любопытно, – подумал Бертон, – перенос по воздуху…».

Подцепил еще одну клетку с крысой и поставил возле двух предыдущих, но в соединительном воздухопроводе установил микропористый фильтр с диаметром пор 100 ангстрем – размер мелкого вируса. Открыл доступ воздуха через фильтр. Крыса осталась жива. Подождал еще минуту-другую. Вывод был ясен: каков бы ни был возбудитель болезни, по размеру он больше вируса.

Бертон несколько раз менял фильтры, ставил все более и более крупнопористые, пока возбудитель, наконец, не прорвался через поры и крыса не сдохла. Проверил диаметр пор: два микрона – величина небольшого одноклеточного организма.

«Это уже нечто ценное, – подумал он, – теперь я знаю размеры возбудителя…».

Открытие было и вправду важное: одним простым экспериментом он исключил возможность того, что болезнь вызывается белковой или иной молекулой. В Пидмонте они со Стоуном подумали было, что разносчик болезни – газ, например выделяемый патогенным организмом. Теперь стало ясно, что газ ни при чем: возбудитель болезни имеет размеры клетки, иначе говоря, много крупнее молекулы или частицы газа.

Следующий шаг представлялся не более сложным – определить, заразны ли трупы.

Из клетки, где лежала одна из мертвых крыс, он выкачал воздух. От спада давления крысу разорвало, но Бертон, не обращая на это внимания, продолжал откачивать воздух, пока не достиг предельного вакуума. Затем заполнил клетку чистым, профильтрованным воздухом и открыл этому воздуху доступ к клетке с живой крысой.

Ничего не произошло.

«Любопытно», – подумал он снова. При помощи дистанционно управляемого скальпеля он вскрыл мертвое животное, чтобы микроорганизмы могли из внутренностей перейти в воздух.

И опять ничего не произошло. Живая крыса весело бегала по своей клетке.

Результат был ясен: мертвые животные не заразны. «Вот почему остались живы стервятники в Пидмонте, – подумал он. – Болезнь не может передаваться через трупы – ее передают бациллы, или как их там еще, и только по воздуху…».

Бациллы в воздухе – смертельны.

Бациллы в трупах – безвредны.

В определенном смысле это можно было предвидеть. Такой результат хорошо увязывался с теориями аккомодации, взаимной приспособляемости бактерий и человека. Бертон давно интересовался проблемой приспособляемости и даже прочитал несколько лекций на эту тему в Бейлорском медицинском институте.

Большинство людей, едва заслышав о бактериях, тут же вспоминают о болезнях. На деле же болезнетворны лишь три процента бактерий; остальные либо безвредны для человека, либо даже полезны. В нашем пищеварительном тракте живут, например, многие виды бактерий, способствующие лучшему усвоению пищи. Человек нуждается в них, он от них зависит.

По существу мы обитаем в океане бактерий. Они повсюду – на коже, в ушах и во рту, в легких и в желудке. Все, что у нас есть, все, к чему мы прикасаемся, каждый наш вдох – все насыщено бактериями. Они вездесущи, но мы, как правило, даже не подозреваем об этом.

И тому есть причина: как человек, так и бактерии привыкли, приспособились друг к другу, выработали своего рода взаимный иммунитет.

И этому тоже есть веская причина. Один из основополагающих принципов биологии гласит, что эволюция направлена к тому, чтобы возможность продолжения рода непрерывно возрастала. Если человек быстро погибает от бактериальной инфекции, значит, он плохо приспособлен к существованию; он не проживет достаточно долго для того, чтобы воспроизвести себя в потомстве. Но и бактерии, убивающие своего хозяина, приспособлены не лучше. Ведь паразит, убивающий организм, на котором паразитирует, тоже обречен и должен погибнуть вместе с ним. По-настоящему преуспевают те паразиты, которые питаются за счет своего хозяина, не убивая его. А наиболее приспособленный хозяин – тот, кто не только сосуществует с паразитом, но и извлекает из него пользу, заставляя работать на себя.

– Самые приспособившиеся из бактерий, – любил повторять Бертон, – это те, которые вызывают легкие болезни или же не вызывают вообще никаких. Одну и ту же клетку стрептококка вы можете носить в своем организме шестьдесят – семьдесят лет, благополучно жить, взрослеть и производить потомство, и стрептококк будет жить не менее благополучно. Равные образом в вас годами может жить стафилококк, и единственной вашей расплатой за это будут несколько угрей или прыщиков. С туберкулезом можно жить многие десятилетия, а с сифилисом – и всю жизнь. Эти две болезни отнюдь не из легких, но они стали гораздо менее опасны, чем были некогда, – человек и бактерия взаимно приспособились друг к другу…

Известно, например, что лет четыреста назад сифилис был чрезвычайно опасной болезнью, вызывавшей огромные гнойные язвы по всему телу и убивавшей зачастую в течение нескольких недель. Но прошли столетия, и человек и спирохета стали взаимно более терпимыми. Эти рассуждения отнюдь не столь абстрактны и теоретичны, как может показаться на первый взгляд. На начальной стадии разработки программы «Лесной пожар» Стоун заметил как-то, что сорок процентов всех болезней человека вызываются микроорганизмами. Бертон резонно возразил, что болезнетворны лишь три процента всех существующих микроорганизмов. И хотя от бактерий проистекают многие человеческие страдания, вероятность того, что какая-то отдельно взятая бактерия опасна для людей, очень незначительна. Такое кажущееся противоречие объясняется тем, что процесс взаимного приспособления, «притирки» человека и бактерии сам по себе достаточно сложен.

– Большинство бактерий, – указывал тогда Бертон, – просто не в состоянии прожить в нашем теле так долго, чтобы принести ему вред. В том или ином отношении эта среда для них неблагоприятна. Им либо слишком жарко, либо слишком холодно, среда либо слишком кислая, либо слишком щелочная, кислорода либо слишком много, либо слишком мало. В общем для большинства бактерий человеческий организм так же негостеприимен, как Антарктида…

Отсюда вытекало, что вероятность опасных последствий от контакта человека с внеземными микроорганизмами весьма невелика. Собственно, так думали все, признавая вместе с тем, что базу «Лесной пожар» в любом случае нужно строить. Бертон разделял это мнение, но теперь чувствовал себя довольно странно: ведь его предсказание сбылось.

Да, конечно, организм, который они обнаружили, убивал людей. Но он не был приспособлен к человеку – убивая, он погибал и сам. Он не передавался от одного тела к другому. Секунду-две он жил в теле хозяина и тут же погибал вместе с ним.

Бертон ощутил удовлетворение. Но пока что перед ними стояла вполне практическая задача: выделить микроорганизм, понять его свойства и найти средства для борьбы с ним.

* * *

О способе распространения болезни Бертон кое-что уже узнал. Кое-что он знал и о механизме смерти – свертывание крови. Оставался вопрос: как микроорганизм проникает в тело?

Поскольку инфекция переносится явно по воздуху, вероятен контакт через кожу или через легкие. Микроорганизм может внедряться непосредственно сквозь кожный покров. Или попадать в легкие при дыхании. Или и то и другое.

Как же это выяснить?

Возникла идея: надеть на экспериментальных животных какую-нибудь защитную оболочку, которая оставляла бы открытым только рот. Это осуществимо, но слишком хлопотно. Битый час он сидел и ломал себе голову, пока не натолкнулся на приемлемое решение.

Если смерть наступает вследствие свертывания крови, то свертывание, вероятно, начинается там, где микроорганизм проник в тело. Если через кожу, кровь сначала свернется в подкожных сосудах. Если через легкие – процесс начнется в груди и будет распространяться от легких к конечностям. И это поддается экспериментальной проверке. Применив метод меченых атомов, придав радиоактивные свойства белковым компонентам крови, можно с помощью сканирующего сцинтилляционного устройства определить, где именно начинается свертывание крови.

Для опыта Бертон выбрал обезьяну-резуса, анатомически куда более близкую человеку, чем крыса. Ввел ей в кровь радиоактивное вещество – изотоп магния – и настроил сканирующий сцинтиллограф. Выждав некоторое время, чтобы изотоп равномерно распределился по кровеносной системе, он привязал обезьяну к столу и установил над ней аппарат.

Теперь можно было начинать.

Сканирующий сцинтиллограф, управляемый ЭВМ, зафиксирует, где начинается и как распространяется свертывание. Введя в ЭВМ программу на выдачу результатов в печатной форме, Бертон открыл доступ воздуху, содержащему смертоносный организм, в клетку с обезьяной. Печатающее устройство немедленно застучало, выдавая на бумажной ленте серию схематических контуров тела.

Уже через три секунды все было кончено. Схемы сообщили то, что он хотел знать: свертывание начинается в легких и оттуда распространяется по всему телу.

* * *

Но, кроме того, он выяснил еще одну небезынтересную подробность. Сам он об этом рассказывал так: «Я все думал, что, быть может, свертывание крови и смерть не совпадают по времени или по крайней мере не вполне совпадают. Казалось просто невероятным, что смерть может наступить за три секунды, но еще менее вероятным представлялось, чтобы вся кровь – пять с лишним литров – свернулась за столь короткое время. Мне хотелось выяснить: может быть, смерть вызывается каким-либо одним тромбом, например в мозгу, а процесс свертывания всей крови протекает более медленно?».

Таким образом, уже на ранней стадии исследований Бертон задумался о роли мозга. Теперь, когда все позади, просто обидно, что он тогда не довел этих исследований до логического конца. И помешали ему именно показания сцинтиллографа: свертывание начинается в легких и распространяется по сонным артериям к мозгу спустя одну-две секунды.

Так или иначе, первоначальный интерес Бертона к мозгу отпал, а следующий опыт лишь усугубил эту его ошибку.

* * *

Опыт был простой и не предусмотренный инструкциями по программе «Лесной пожар». Бертон знал, что смерть совпадает по времени со свертыванием крови. А нельзя ли предотвратить смерть, если предотвратить свертывание?

Он взял несколько крыс и ввел им гепарин – антикоагулянт, препятствующий образованию тромбов. Гепарин – быстродействующее лекарство, широко применяемое в медицине; действие его изучено досконально.

Бертон ввел препарат внутривенно, различными дозами – от минимальной до массированной, избыточной. Затем все подопытные крысы подверглись действию воздуха, содержащего смертоносный организм.

Крыса с минимальной дозой гепарина сдохла через пять секунд. Остальные сдохли тоже, одна за другой, в течение первой минуты. Крыса, которой он ввел максимальную дозу, прожила почти три минуты, но затем свалилась и она.

Бертон был обескуражен: смерть хотя и оттягивалась, но не предотвращалась. Метод симптоматического лечения не действовал. Он отложил мертвых крыс в сторону – и тут совершил решающую ошибку.

Он не стал вскрывать крыс, которым ввел антикоагулянт.

Вместо этого он занялся животными – черной норвежской крысой и обезьяной-резусом, которые погибли первыми от контакта с капсулой. Он провел полное вскрытие их трупов. А к крысам, которым был введен антикоагулянт, даже не притронулся.

Прошло больше суток, прежде чем он осознал свою ошибку.

Вскрытие Бертон провел особенно тщательно, не спеша, постоянно напоминая себе, что не вправе ничего упустить. Отделив внутренние органы крысы и обезьяны, он обследовал каждый отдельно и взял пробы для оптической и электронной микроскопии.

Первичный общий осмотр выявил, что животные погибли от распространенного внутрисосудистого свертывания крови. Артерии, сердце, легкие, почки, печень, селезенка – все органы, обильно снабжаемые кровью, затвердели, окаменели. Впрочем, он и не ждал ничего другого.

Он перенес ломтики тканей в другой угол секционной, чтобы подготовить замороженные срезы для микроскопического исследования. Лаборант готовил один срез за другим, а Бертон исследовал их под микроскопом и фотографировал.

Все ткани выглядели совершенно нормально. Если не считать свернувшейся крови, ничего необычного в них не было. Бертон знал, конечно, что те же кусочки тканей будут впоследствии переданы в гистологическую лабораторию, где другой лаборант приготовит окрашенные срезы, пустив в дело гематоксилин-эозин, йодную кислоту (по Шиффу) и формалин (по Ценкеру). Срезы нервных тканей будут окрашены препаратами золота по Нисслу и Кахалу. На это уйдет еще двенадцать-пятнадцать часов. Хорошо, если бы окрашенные срезы выявили что-нибудь новое, но оснований ожидать этого у него в сущности не было.

Не менее пессимистически был настроен Бертон и относительно результатов электронной микроскопии. Электронный микроскоп, конечно, ценный инструмент, но иногда он не облегчает задачу, а, напротив, затрудняет ее. Он дает огромное увеличение и выявляет множество деталей – если только вы знаете, куда смотреть! Электронный микроскоп очень хорош для исследования отдельной клетки или части клетки – но сначала надо решить, какую именно клетку исследовать. А в человеческом организме клеток миллиарды.

К концу десятого часа непрерывной работы Бертон откинулся на спинку кресла и подвел итоги своим наблюдениям. Он составил краткое резюме:

1. Смертоносный агент имеет размер приблизительно один микрон. Таким образом, это не газ, не молекула, даже не белковая молекула и не вирус. Размер его соответствует размеру клетки, и он, вполне возможно, и есть какой-то одноклеточный организм.

2. Агент переносится по воздуху. Мертвые организмы не заразны.

3. Агент проникает в организм жертвы через легкие при вдохе. Оттуда он предположительно проходит в кровь и вызывает свертывание.

4. Агент вызывает смерть вследствие свертывания крови. Смерть наступает через несколько секунд и совпадает по времени со свертыванием крови во всей кровеносной системе.

5. Антикоагуляционные препараты не предотвращают смертельного исхода.

6. Никаких других патологических изменений, помимо свертывания крови, в организме умершего животного не обнаружено.

Бертон перечитал написанное и покачал головой. Антикоагулянты, быть может, и не действуют, но факт остается фактом: есть что-то, способное приостановить процесс. Есть какой-то способ предотвратить смерть, Он знал это наверняка.

Потому что два человека выжили.

Глава 17. Пришел в себя.

В 11.47 Марк Холл склонился над панелью ЭВМ, на которой светились результаты лабораторных анализов, взятых у Питера Джексона и ребенка. ЭВМ выдавала результаты, как только они поступали из автоматической лабораторной аппаратуры; к этому времени почти все анализы были уже готовы.

Ребенок, как убедился Холл, был совершенно здоров. ЭВМ сообщила об этом недвусмысленно:

Пациент: ребенок. Все показатели в пределах нормы.

С Питером Джексоном дело обстояло иначе. Тут имелись отклонения от нормы, и весьма существенные.

ПАЦИЕНТ: ДЖЕКСОН ПИТЕР. ПОКАЗАТЕЛИ, ОТКЛОНЯЮЩИЕСЯ ОТ НОРМЫ: ВИД АНАЛИЗА /НОРМА /ФАКТИЧЕСКИ/МАТОКРИТ. 8-54. 1 первичн. 25 повтори. 29 повтори. 33 повтори. 37 повтори. Остаточный азот /0-20 /50. Ретикулоциты /1 /6. В крови значительное количество незрелых эритроцитов. РН крови /7,40 /7,31. РОЭ /9 /29. Амилаза /70-200 /450.

Некоторые результаты было нетрудно понять, другие пока представляли собой загадку. Гематокрит, например, повысился, поскольку Джексону переливали кровь, насыщенную эритроцитами. Остаточный азот, характеризующий работу почек, оказался выше нормы, вероятно, вследствие недостаточности кровообращения.

Другие показатели были характерны для потери крови. Ретикулоциты поднялись с 1 до 6 процентов в связи с общим анемичным состоянием пациента. Обилие незрелых эритроцитов показало, что организм стремится возместить потерю крови, вводя в общий ток молодые, незрелые клетки. Протромбиновое время свидетельствовало, что, несмотря на кровотечение где-то в желудочно-кишечном тракте, свертываемость крови у Джексона вполне нормальная. Скорость оседания эритроцитов указывала на наличие процесса разрушения тканей. Какие-то ткани в организме Джексона отмирали.

А вот значение рН объяснить было гораздо сложнее. Цифра 7,31 указывала на повышенную кислотность крови, хотя и не чрезмерную. В чем тут дело, Холл понять не мог. ЭВМ, впрочем, тоже.

Пациент: Джексон Питер. Вероятный диагноз. 1. Острая и хроническая кровопотеря, вероятность желудочно-кишечного происхождения – 0,884. Других статистически существенных источников нет. 2. Повышенная кислотность крови. Происхождение неизвестно. Требуются дополнительные данные. Запросить историю болезни.

Холл перечитал рекомендации ЭВМ и пожал плечами. Не хватало еще, чтобы она предложила поговорить с пациентом! Легко сказать – ведь Джексон был без сознания, и даже если он принял что-нибудь, от чего кровь стала кислой, узнать об этом, пока он не придет в себя, нельзя.

А может, попробовать анализ на газы крови? Холл отстучал на клавишах ввода дополнительное задание.

Но ЭВМ стояла на своем:

История болезни предпочтительнее новых анализов Холл отстучал: «Пациент без сознания».

ЭВМ как будто призадумалась – и вдруг зажегся ответ:

Объективно потери сознания нет. Электроэнцефалограмма регистрирует альфа-ритм, соответствующий обычному сну – Да будь ты проклята, – выругался Холл. Он глянул сквозь окно на Джексона и увидел, что тот и в самом деле шевелится во сне. Холл торопливо прополз по туннелю-шлангу к комбинезону и склонился над своим пациентом:

– Мистер Джексон, проснитесь…

Старик медленно открыл глаза и уставился на Холла. Моргнул удивленно раз, другой.

– Не пугайтесь, – спокойно сказал Холл. – Вы больны, и мы вас лечим. Вам уже лучше, не правда ли?..

Джексон проглотил слюну и кивнул. Казалось, он боится проронить слово. Но мертвенная бледность уже сменилась румянцем на щеках и из-под ногтей ушла синева.

– Как вы себя чувствуете?

– Ничего… Кто вы?..

– Меня зовут доктор Холл. Я ваш лечащий врач. У вас было сильное кровотечение. Пришлось сделать вам переливание крови.

Джексон кивнул, вроде бы даже не удивившись. Холл отметил про себя неожиданно спокойную реакцию старика, и его осенило:

– У вас это и раньше бывало?

– Бывало. Дважды.

– А как начиналось раньше?

– Что-то не пойму, где я, – сказал старик, озираясь. – Это что, больница? И почему на вас эта штука?..

– Нет, это не больница, а специальная лаборатория в штате Невада.

– Невада? – Он закрыл глаза и помотал головой. – Но я живу в Аризоне…

– Теперь вы в Неваде. Мы привезли вас сюда, чтобы вам помочь…

– А почему на вас эта штука?

– Мы привезли вас из Пидмонта. Там была эпидемия. Вы сейчас в изоляторе.

– Значит, я заразный?

– Пока еще не ясно. Но мы обязаны…

– Слушайте, – сказал вдруг Джексон и попытался встать. – Не нравится мне тут. Страшно. Я домой пойду. Я не хочу…

Он сделал еще одну попытку встать, тщетно борясь с ремнями. Холл мягко толкнул его обратно на подушку.

– Успокойтесь, мистер Джексон. Все будет хорошо, успокойтесь. Поймите, вы очень больны…

Джексон нехотя откинулся на спину.

– Дайте сигарету…

– Извините, но придется вам обойтись без сигарет.

– Какого черта! Я курить хочу.

– К сожалению, курить здесь нельзя.

– Слушай-ка, милый, поживи с мое, так сам будешь знать, что тебе можно, а чего нельзя. Мне и раньше твердили: острого нельзя, курева нельзя, выпить тоже нельзя. Я попробовал. Думаешь, лучше стало? Хуже некуда…

– Кто вам говорил обо всем этом?

– Как кто? Врачи.

– Какие врачи?

– Да в Финиксе. Шикарная больница – машинки всякие блестят, халаты накрахмалены. Да, шикарная больница. Я бы нипочем туда не пошел, если б не сестра. Она там, понимаешь, в этом Финиксе живет. С мужем со своим, с Джорджем, дурак он набитый… Я и не хотел совсем туда в эту больницу, я отдохнуть хотел, и все. А она уперлась, ну я и пошел…

– Когда это было?

– Да в прошлом году. В июне, не то в июле…

– А почему вы обратились в больницу?

– Почему все люди обращаются в больницу? Болен был, черт побери…

– Что у вас болело?

– Да, как всегда, желудок проклятый.

– Кровотечение?

– Еще какое! Как икну, так кровь. Даже и не знал, что у человека столько крови…

– Значит, желудочное кровотечение?

– Ну, я же сказал. И тоже иголки втыкали, – он кивнул на трубки внутривенного вливания, – и кровь переливали… В прошлом году в Финиксе, а за год до того в Тусоне. Вот в Тусоне действительно было здорово. Сестричка там за мной ходила – ягодка… – Он неожиданно замолчал. – Слушай, сынок, а сколько тебе лет? Что-то слишком молод ты для врача…

– Я хирург.

– Хирург? Ну, уж нет, не выйдет. Они и тогда все меня уламывали, но я им наотрез – не дам, не позволю. Ни за что. Ничего вы у меня не вырежете…

– Значит, у вас язва уже два года?

– Да побольше даже. Никогда ничего со мною не было, и вдруг скрутило. Думал, съел чего-нибудь не то, а тут кровь пошла…

«Два года, – про себя отметил Холл. – Определенно язва, а не рак».

– И вы, стало быть, легли в больницу?

– Ну лег. Подлечили меня там, точно. Предупредили, чтоб ни острого, ни спиртного, ни табака – ни-ни. Я старался, сынок, правда, старался. Все одно без толку. Ведь привычка у меня…

– И через год вы попали в больницу снова…

– Ну да. Здоровенная такая больница в Финиксе. Да еще этот идиот Джордж с сестрицей кажный день навещали. Ученый он, знаешь, книги читает, а все дурак дураком. Адвокат! Говорит как пишет, а у самого ума-то как у сверчка в ляжке…

– И в Финиксе вас хотели оперировать?

– То-то и оно. Не обижайся, сынок, но врачам только волю дай, они тебя тут же взрежут. Не могут они без этого. А я им тогда: я, мол, со своим желудком столько лет прожил, ну уж и до конца с ним как-нибудь дотяну…

– Когда вы выписались из больницы?

– Да в начале августа, наверно. Что-нибудь числа пятого или десятого.

– И как выписались, опять начали курить, пить и есть что не положено?

– Знаешь что, сынок, давай без проповедей, – сказал Джексон. – Я уже шестьдесят девять лет ем, что не положено, и делаю, что не положено. Мне так нравится. А если нельзя, тогда к чертям собачьим…

– Но у вас, наверно, были сильные боли…

– А то нет! Особенно на голодный желудок. Но я придумал, как с ними управляться…

– Да ну?

– Еще как! В больнице мне снадобье сунули, вроде молока. Глотать велели понемногу раз сто на день. Противное, вроде мела на вкус… Но я нашел кое-что получше.

– Что же это вы нашли?

– Аспирин, – торжествующе сказал Джексон.

– Аспирин?

– Ну да. Помогает – будь здоров.

– Сколько же аспирина вы принимали?

– Да прилично, особенно в последнее время. Бывало, что и пузырек в день. Знаешь, его в таких пузыречках продают…

Холл кивнул. Вот вам и разгадка повышенной кислотности. Аспирин – это же ацетилсалициловая кислота, и если принимать его в таких количествах, кислотность просто не может не повыситься. Но, с другой стороны, аспирин раздражает слизистую желудка и способен лишь усилить кровотечение…

– А вам никто не говорил, что от аспирина кровь пойдет сильнее?

– А как же, говорили. Только я на это без внимания. Потому что боли-то снимает. Особенно если еще глотнешь «Стерно»… – Чего-чего?

– «Стерно». Ну, цеженка…

Холл ничего не понимал.

– Денатурат. Процедишь его сквозь тряпочку и пьешь…

– Так вы еще и денатурат пили, – со вздохом сказал Холл.

– Ну, это когда ничего другого не было. А глотнешь аспирину, цеженкой запьешь-и боли как рукой снимет…

– А вам известно, что денатурат – это смесь обычного спирта с метиловым?

– А что, от этого разве что-нибудь может быть? – спросил Джексон с неожиданной тревогой в голосе.

– В том-то и дело, что может. От денатурата можно ослепнуть, а можно и умереть…

– Но мне-то от него было лучше!..

– А на дыхание аспирин с денатуратом не влияли?

– Да уж раз ты спросил, так вроде воздуха не хватало чуток. Но в моем-то возрасте, черт возьми, не много и надо…

Старик зевнул и закрыл глаза.

– Уж больно ты дотошный, сынок. Спать хочу…

Холл взглянул на него и решил, что Джексон прав. Лучше не донимать старика вопросами, особенно в первое время. По туннелю Холл прополз обратно в лабораторию и сообщил лаборантке:

– У нашего друга Джексона язва желудка двухлетней давности. Продолжайте переливание, дайте ему еще одну-две единицы, потом прекратите – посмотрим, что получится. Кроме того, введите желудочный зонд и сделайте промывание ледяной водой…

Раздался удар гонга, и стены отозвались тихим эхом.

– Это еще что?

– Двенадцать часов прошло. Пора менять одежду. А вам идти на совещание…

– Мне? Куда?

– Конференц-зал рядом с кафетерием…

Холл кивнул и вышел.

* * *

Электронные устройства сектора «Дельта» слабо гудели и пощелкивали. Капитан Артур Моррис у пульта вводил в систему новую программу. Капитан Моррис был программист; в сектор «Дельта» его направили, поскольку вот уже девять часов командование первого уровня не получало ни одного сообщения по линии военной спецсвязи. Могло случиться, конечно, что таких срочных сообщений и вправду не поступало, но это было маловероятно.

А если сообщения были, но остались неполученными, значит, в системах сектора есть какая-то неисправность. Капитан Моррис проследил за тем, как ЭВМ выполнила программу самопроверки и выдала результат: все цепи работают нормально.

Но это не успокоило его; он задал машине расширенную программу проверки всех цепей и блоков. Потребовалось всего 0,03 секунды, чтобы ЭВМ выдала ответ – на панели замигал ряд из пяти зеленых лампочек. Капитан подошел к телетайпу и прочитал:

Все цепи функционируют а пределах допустимых характеристик Теперь он был удовлетворен. Не мог же он знать, хоть и стоял у телетайпа, что неисправность есть, только не электронная, а чисто механическая, какую не выявишь никакими проверочными программами. Неисправность таилась в самом телетайпе: от края рулона оторвалась полоска бумаги и, загнувшись вверх, засела между звонком и молоточком. Звонок, естественно, не звонил и поступление сообщений по секретной линии Министерства обороны не регистрировал.

Подобной мелочи не могли обнаружить ни человек, ни машина.

Глава 18. Совещание в полдень.

По инструкции через каждые двенадцать часов группе полагалось проводить краткие совещания, подытоживать полученные результаты, намечать очередные задачи. Ради экономии времени совещания проводились в комнате, примыкающей к кафетерию: обмениваясь мнениями, можно заодно и поесть.

Холл явился последним. Он опустился в кресло и обнаружил перед собой завтрак – два стакана жидкости и три разноцветные таблетки – и успел услышать, как Стоун предоставил слово Бертону.

Тяжело распрямившись, Бертон начал медленно, каким-то неуверенным голосом докладывать о проведенных экспериментах. Он объявил прежде всего, что установлен размер болезнетворного агента – примерно один микрон. Стоун и Ливитт переглянулись: виденные ими зеленые пятнышки были гораздо крупнее; значит, для передачи инфекции достаточно микроскопической доли зеленой крапинки.

Затем Бертон рассказал коллегам о том, как он выяснил, что инфекция передается по воздуху и что свертывание начинается в легких, и в заключение описал свои попытки применить антикоагуляционную терапию.

– А вскрытие? – спросил Стоун. – Что показало вскрытие?

– Ничего нового. Кровь свернулась во всей кровеносной системе. Других заметных отклонений от нормы не обнаружено, по крайней мере на уровне оптических наблюдений…

– И свертывание начинается в легких?

– Да. По-видимому, там микроорганизмы переходят в кровь или выделяют токсин, переходящий в кровь. Более определенно можно будет ответить, исследовав окрашенные срезы. В частности, мы будем искать поражение стенок сосудов, поскольку при этом выделяются тканевые тромбопласты и стимулируется свертывание у места поражения.

Стоун кивнул и повернулся к Холлу. Тот сообщил об анализах, взятых у обоих пациентов, сказал, что у младенца все показатели в норме, а у Джексона – кровоточащая язва желудка и ему производится переливание крови.

– Он пришел в себя, и мы немножко поговорили…

Все оживились.

– Мистер Джексон – взбалмошный старый осел шестидесяти девяти лет от роду. Язва у него уже два года. Дважды, в позапрошлом и прошлом году, было кровотечение. Оба раза его предупреждали, чтоб он изменил свои привычки, но он продолжал жить по-старому, и кровотечение возобновлялось. Ко времени пидмонтской трагедии он лечился по собственному рецепту – принимал ежедневно пузырек аспирина и запивал его денатуратом. Говорит, что от этого возникала небольшая одышка…

– И чудовищный ацидоз, – вставил Бертон.

– Совершенно верно.

Метиловый спирт в организме превращается в формальдегид и муравьиную кислоту. Это означает, что в сочетании с аспирином Джексон потреблял огромное количество кислот. А организм должен поддерживать довольно точное кислотно-щелочное равновесие, иначе наступит смерть. Один из способов поддерживать такое равновесие – учащенно дышать, выводя из легких как можно больше углекислого газа и тем самым снижая содержание углекислоты в крови.

– Быть может, это кислота и защитила его от инфекции? – спросил Стоун.

Холл пожал плечами:

– Пока сказать трудно…

– А как младенец? – спросил Ливитт. – Малокровия нет?

– Нет, – ответил Холл. – Но, с другой стороны, мы не можем быть уверены, что младенец выжил благодаря тому же защитному механизму. А может, его спасло что-нибудь другое?

– Как у него кислотно-щелочное равновесие?

– Нормальное. Совершенно нормальное. По крайней мере сейчас.

Наступила пауза. Наконец Стоун сказал:

– Ну что же, у вас есть, пожалуй, кое-что обещающее. Задача остается прежняя – определить, что общего между ребенком и стариком. Может статься, действительно, что и вовсе ничего. Но для начала мы вынуждены исходить из предположения, что их спас одним и тем же способом один и тот же механизм.

Холл кивнул.

– А теперь расскажите нам, что вы нашли в капсуле, – обратился к Стоуну Бертон.

– Лучше мы вам покажем.

– Что покажете?

– А этот самый микроорганизм, – сказал Стоун.

* * *

На двери было написано: «Морфология». Комната за дверью была разделена на кабинет для экспериментаторов и изолированную камеру за стеклянной стеной. При помощи специальных перчаток экспериментаторы могли работать с приборами в камере.

Стоун показал на стеклянную чашечку с крошечной черной песчинкой посредине.

– Вот это, как мы полагаем, наш «метеорит». На его поверхности мы обнаружили нечто, по-видимому, живое. Кроме того, на внутренней поверхности контейнера имеются зоны с определенными признаками жизни. Мы перенесли «метеорит» сюда, чтобы рассмотреть его под оптическим микроскопом…

Засунув руки в перчатки, Стоун установил чашку в нишу большого хромированного ящика, потом высвободил руки.

– Этот ящик, – пояснил он, – в сущности, обыкновенный микроскоп, оборудованный обычными увеличительными и разрешающими устройствами. Здесь достигается тысячекратное увеличение и изображение проектируется на этот экран…

Ливитт взялся за ручки управления. Холл и все остальные не сводили глаз с экрана.

– Десятикратное…

Холл увидел, что поверхность образца тускло-черноватая, иззубренная. Стоун обратил внимание всех на зеленые крапинки.

– Стократное..

Теперь зеленые крапинки стали крупнее и гораздо четче.

– Видимо, это и есть наш организм. Мы наблюдали, как он растет: из зеленого становится фиолетовым, вероятно, в момент клеточного деления…

– Спектральный сдвиг?

– Что-то в этом роде.

– Тысячекратное, – сказал Ливитт.

Экран целиком заполнило одно зеленое пятно, лежащее во впадине между острыми зубцами. Холл обратил внимание на то, что поверхность пятна гладкая и блестящая, почти маслянистая.

– Думаете, это бактериальная колония?

– Вряд ли колония в обычном нашем понимании, – ответил Стоун. – Пока мы не узнали об опытах Бертона, мы вообще не думали, что это колония. Полагали, что наблюдаем, возможно, единый организм. Но размер отдельной частицы должен быть порядка одного микрона; пятно слишком велико. Значит, здесь мы видим более сложную структуру – колонию или что-нибудь в этом роде…

На глазах у них пятно стало фиолетовым, затем опять позеленело.

– Деление продолжается, – сказал Стоун. – Превосходно…

Ливитт включил кинокамеры.

– Теперь смотрите внимательно.

Пятно вновь сделалось фиолетовым и некоторое время сохраняло свой цвет. Казалось, оно слегка раздалось и в какую-то долю секунды распалось на шестиугольные дольки, наподобие кафельных плиток.

– Видели?

– Оно вроде бы распадается…

– На шестиугольники.

– Я вот что думаю, – сказал Стоун, – а может, эти шестиугольники и есть единичные организмы…

– И еще интересно, сохраняют ли они свою правильную геометрическую форму постоянно или она возникает только во время деления?..

– Под электронным микроскопом узнаем больше. – Стоун повернулся к Бертону. – Вы закончили вскрытия?

– Да.

– Умеете работать со спектрометром?

– Думаю, что сумею.

– Тогда, приступайте. Задача нетрудная – спектрометр работает в блоке с ЭВМ. Нужен анализ как самой породы, так и зеленого пятна…

– Образец вы дадите?

– Дам. – И к Ливитту:

– Вы знакомы с аминокислотным анализом?

– Конечно.

– Такие же образцы исследуйте на аминокислоты.

– И провести фракционирование?

– Пожалуй, – согласился Стоун. – Только это придется делать вручную…

Ливитт не возражал. Стоун снова всунул руки в перчатки и, вынув чашечку из-под микроскопа, перенес ее к небольшому прибору, похожему на миниатюрный эшафот. Это был аппарат для микрохирургии.

Микрохирургия – относительно новый метод в биологии; в сущности, это искусство проведения тончайших операций на единичной клетке. Применяя микрохирургическую технику, биолог может удалить из клетки ядро или часть протоплазмы так же чисто и аккуратно, как хирург производит ампутацию. Прибор сконструирован таким образом, что движение руки с помощью ряда передач и сервомеханизмов превращается в тончайшее микродвижение скальпеля; вы шевелите пальцем, а нож перемещается на миллионную долю сантиметра.

Глядя в увеличивающий видоискатель, Стоун начал осторожно долбить песчинку. Отколов от нее две частички, разложил их по отдельным чашечкам и отставил в сторону. Затем принялся отбивать два крохотных кусочка от зеленого пятна. Зеленое тотчас же стало фиолетовым и выросло в размерах.

– А ему не нравится, – хохотнул Ливитт.

Стоун нахмурился.

– Занятно. Как вы думаете, это неспецифическая реакция роста или же реакция трофическая – на повреждение и облучение?

– Я думаю, – ответил Ливитт, – пятно попросту не любит, чтобы его ковыряли…

– Продолжим, – только и сказал Стоун.

Глава 19. Катастрофа.

Этот телефонный звонок обрушился на Артура Мэнчика, как кошмар. Мэнчик был уже дома, только что пообедал и присел почитать газеты – последние два дня, с тех пор как заварилась эта история с Пидмонтом, ему стало просто не до газет. Когда зазвонил телефон, он решил: звонят жене. Но она пришла за ним в гостиную со словами:

– Это тебя. С базы.

Он взял трубку со смутным чувством тревоги.

– Майор Мэнчик слушает.

– Говорит полковник Бернс из подразделения восемь…

Подразделение восемь ведало в Ванденберге засекречиванием и допусками, выдавало разрешения на вход и выход с базы, а кроме того, прослушивало все телефонные разговоры.

– Что скажете, полковник?

– Вы состоите в списке лиц, которых приказано оповещать в случае некоторых ЧП… – Бернс говорил осторожно и выбирал слова, памятуя, что звонит по открытой линии. – Сорок две минуты назад в районе Биг-Хед, штат Юта, разбился учебно-тренировочный самолет…

Мэнчик нахмурился. С чего это вдруг понадобилось оповещать его об аварии обычного учебного самолета? Это вовсе не его печаль.

– Какой самолет?

– «Фантом». Следовал из Сан-Франциско на Топику…

– Ясно, – ответил Мэнчик, хотя ему не было ясно ровным счетом ничего.

– Годдард потребовал сообщить вам об этом, чтобы вы могли присоединиться к комиссии по расследованию…

– Годдард? А при чем тут Годдард?

Какое-то время Мэнчик сидел, тупо глядя на заголовок в газете «Угроза нового кризиса в Берлине» и полагая, что полковник имеет в виду Льюиса Годдарда, начальника шифровального отдела базы. Потом он сообразил, что речь идет о Годдардовском космическом центре близ Вашингтона. Среди многих задач, которыми занимался этот центр, была и координация некоторых специальных программ, находящихся в одновременном ведении Хьюстона и центральных правительственных учреждений.

– Дело в том, – продолжал Бернс, – что через сорок минут после вылета из Сан-Франциско самолет отклонился от курса и прошел над районом ЛП…

Мэнчик почувствовал, как что-то в нем словно затормаживается. Им овладела сонливость.

– Над районом ЛП?

– Так точно.

– Когда?

– За двадцать минут до катастрофы.

– На какой высоте?

– Шесть тысяч девятьсот метров.

– Когда выезжает комиссия?

– Через полчаса. С базы.

– Хорошо, – сказал Мэнчик. – Буду.

Он повесил трубку и еще раз поглядел на телефон. Как он устал! Больше всего ему сейчас хотелось бы лечь спать. Район ЛП – так условились называть оцепленный район Пидмонта. «Надо было сбросить бомбу, – подумал он. – Надо было сбросить ее сразу же, еще вчера утром…».

Ему стало не по себе уже в тот момент, когда его уведомили о решении отсрочить применение директивы 7-12. Но он не имел права лезть со своим мнением и ждал, когда же группа «Лесной пожар», теперь уже собравшаяся в подземной лаборатории, опротестует решение Вашингтона. Ждал напрасно. А ведь сообщение им передали. Он сам, своими глазами видел телеграмму, адресованную всем закрытым подразделениям, там было сказано об этом недвусмысленно.

Но «Лесной пожар» почему-то не протестовал. Он вообще никак не прореагировал на телеграмму.

Странно. Очень странно.

А теперь эта катастрофа. Он разжег трубку и, посасывая ее, размышлял о том, что бы это могло означать. Конечно, скорее всего какой-нибудь стажер замечтался, сбился с курса, а потом испугался и полностью потерял контроль над машиной. Такое случалось и раньше, сотни раз случалось. Комиссия по расследованию причин аварии, выезжая на место, давала обычно заключение, что авария произошла «вследствие отказа одной из систем» – принятый у военных уклончивый оборот речи, означающий, в сущности, аварию по неизвестным причинам. Формулировка не признавала никакой разницы между неисправностью самой машины и ошибкой в действиях летчика, но ни для кого не было секретом, что виноват был, как правило, летчик. Человек не имеет права грезить, управляя сложнейшей машиной на скорости три тысячи километров в час. Статистика неопровержимо свидетельствовала: хотя полеты после краткосрочного отпуска или воскресного увольнения из части составляли лишь 9 процентов всех полетов, на них падало 27 процентов летных происшествий.

Трубка у Мэнчика погасла. Он встал, уронил газету и направился на кухню сообщить жене, что уезжает.

* * *

– Тут только фильмы снимать, – заметил кто-то, глядя на крутые песчаные утесы, ярко-красные на фоне сгущающейся синевы неба. Собственно, так оно и было – многие фильмы снимались здесь, в этом районе Юты. Однако Мэнчику было не до кино. Расположившись на заднем сиденье лимузина, отъезжающего от аэропорта Юта, он пытался осмыслить то, что ему сообщили.

Во время перелета с базы Ванденберг комиссия прослушала запись радиопереговоров «Фантома» с землей. Большая часть пленки не представляла интереса, за исключением нескольких последних секунд перед катастрофой.

– Что-то не в порядке, – сказал пилот. И через секунду:

– Воздушный шланг расползается. Наверно, от вибрации. Рассыпается в пыль… – И еще секунд через десять слабый, затухающий голос:

– Все, что есть в кабине резинового, все – в пыль…

И передача оборвалась.

В мозгу Мэнчика все звучали эти короткие фразы, и они казались ему все более странными и страшными.

Он выглянул в окно, посмотрел на пробегающие мимо скалы. Солнце садилось, и только вершины были освещены угасающим красноватым светом; долины уже окутывал мрак. Мэнчик поглядел на идущую впереди другую машину с членами комиссии, на маленькое облачко пыли позади нее.

– Я раньше очень любил вестерны, – сказал кто-то рядом. – Их снимали именно здесь. Красивейшая местность…

Мэнчик хмуро молчал. Его всегда удивляло, как могут люди тратить время на пустую болтовню. Наверное, они просто хотят убежать от реальности.

А реальность была жестокой. «Фантом» сбился с курса и залетел довольно далеко в запретную зону – прошло шесть минут, прежде чем пилот опомнился и повернул обратно на север. Однако именно над зоной самолет начал терять устойчивость. И вскоре разбился.

– На базу «Лесной пожар» сообщили? – осведомился Мэнчик.

Один из членов комиссии, психиатр (в комиссию по расследованию аварий обязательно включали как минимум одного психиатра), спросил:

– Вы про бактериологов?

– Именно.

– Сообщили, – ответил кто-то. – Час назад передали по шифрованной связи.

«Теперь-то, – подумал Мэнчик, – они откликнутся. Такое происшествие – тут уж нельзя отмолчаться».

Если только… если они вообще читают телеграммы. Раньше это не приходило ему в голову, а ведь вполне возможно, что они не читают никаких сообщений. Так заняты своим делом; что им не до телеграмм.

– Вон обломки, – сказал кто-то. – Вон, впереди…

* * *

Всякий раз, когда Мэнчику доводилось попадать на место аварии самолета, он изумлялся. Трудно было отождествить разбросанные там и сям обломки с могучей машиной, несшейся со скоростью тысяч километров в час. Мэнчик всегда ожидал увидеть аккуратную плотную груду металла, но ни разу не видел ничего похожего.

Обломки «Фантома» разлетелись по пустыне на площади пять квадратных километров. Стоя у обуглившегося остова левого крыла, Мэнчик еле видел где-то вдалеке остальных членов комиссии, собравшихся около правого крыла. Повсюду валялись куски почерневшего, искореженного металла с облезшей краской. На одном из обломков явно читалась частица какой-то предупредительной надписи: «НЕ…» Остальное не сохранилось.

Установить причину аварии по обломкам было попросту невозможно. Фюзеляж, кабина, фонарь рассыпались на миллион мелких кусков, огонь довершил разрушение.

Солнце уже садилось, когда Мэнчик остановился у обломков хвостового оперения. Металл все еще излучал тепло, какие-то детали дымились. И тут у самых своих ног, в песке майор заметил полузасыпанную кость. Он поднял ее и, к ужасу своему, понял, что кость человеческая. Довольно длинная, надломленная, обугленная с одного конца, очевидно, кость руки или ноги. И при этом до странности чистая – ни следа мягких тканей, совершенно гладкая кость…

Стемнело. Члены комиссии вытащили фонарики и ходили среди еще дымящегося металла, разбрасывая вокруг желтые пятна света.

Было уже совсем темно, когда к Мэнчику подошел биохимик – майор не знал даже его фамилии.

– Понимаете, – сказал биохимик, – эти слова пилота, что резина рассыпается в пыль…

– А что такого?

– Да ведь на «Фантоме» нет резины. Только синтетика. Полимеры. Последняя новинка фирмы «Анкро», предмет их особой гордости. У этого полимера есть характеристики, общие с человеческими тканями, Очень эластичный, множество областей применения…

– А полимер не мог рассыпаться от вибрации?

– Ну уж нет, – сказал биохимик. – Тысячи «фантомов» летают по всему миру. На всех один и тот же пластик. А такого еще не случалось ни разу…

– И что из того?

– А то, что я ни черта не понимаю…

Глава 20. Будни.

Мало-помалу в лаборатории «Лесной пожар» установилась будничная обстановка, в подземных казематах сложился свой особый ритм работы, не различающий ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера. Люди ложились спать, когда уставали, вставали, когда чувствовали себя отдохнувшими, и продолжали выполнять каждый свое дело.

Большая часть их работы не давала никаких ощутимых результатов. Они были готовы к этому и воспринимали все как должное. Стоун любил повторять, что научные исследования похожи на геологическую разведку: выходишь в поиск и рыщешь, вооруженный картами и приборами, но в конечном счете ни приготовления, ни даже интуиция ничего не значат – нужна удача. И если усердие вознаграждается, то лишь ценой кропотливого, упорного, тяжкого труда.

* * *

В лаборатории, где теперь распоряжался Бертон, наряду со спектрометром стояла аппаратура для анализа на радиоактивность, для термоэлектрического и рентгенокристаллографического анализов.

Спектрометр, установленный на пятом уровне, представлял собой стандартную модель «К-5» фирмы «Уиттингтон» и состоял, как и все спектрометры, в основном из испарителя, призмы и экрана для наблюдения. Материал, предназначенный для анализа, помещается в испаритель и сжигается. Свет от пламени пропускается сквозь призму, и образующийся спектр проецируется на экран. Так как при горении различные элементы излучают световые волны различной длины, то по световому спектру данного вещества можно судить о его химическом составе.

Теоретически все просто, однако на практике чтение спектрограмм – работа сложная и трудная. Настоящих специалистов по этой части в лаборатории «Лесной пожар» не было, поэтому результаты спектрометрии вводились непосредственно в ЭВМ, а она выдавала анализ, и притом даже с примерным содержанием элементов в процентах.

Бертон установил в испарителе первый образец, взятый с черной песчинки, и нажал кнопку. На мгновение вспыхнул нестерпимо яркий свет, Бертон отвернулся, щадя глаза, затем проделал все сызнова с другим контрольным образцом. Он знал – ЭВМ уже начала анализ излучения первой вспышки.

Повторив все процедуры с пробой зеленого пятна еще раз, Бертон засек время. Теперь ЭВМ, по-видимому, приступает к «просмотру» самопроявляющихся фотопластинок – они подготавливаются за несколько секунд. Само исследование, однако, займет часа два, не меньше – электрический глаз считывает спектральные линии очень неторопливо. Зато по окончании считывания ЭВМ проделает анализ и выдаст печатные данные за пять секунд.

Стенные часы показывали 15.00. Три часа пополудни. Он вдруг почувствовал сильную усталость. Отстучав приказ разбудить его, как только будет готов анализ, он отправился спать.

* * *

В одной из соседних лабораторий Ливитт осторожно вкладывал такие же образцы в другой аппарат – автоматический анализатор аминокислот – и улыбался, припоминая, как хлопотно это было раньше, без автоматики. В начале 50-х годов анализ аминокислотного состава белков требовал недель и даже месяцев, а иногда и лет. Сегодня анализ будет готов через несколько часов, самое большее через сутки…

Аминокислоты – строительный материал белков. Известно двадцать четыре аминокислоты, и все состоят из различных сочетаний одних и тех же элементов – углерода, водорода, кислорода и азота. В белках они соединены между собой в цепочку, словно товарный поезд. Все белки сформированы из одних и тех же «вагонов», из одних и тех же аминокислот; вид белка – будет ли это инсулин, гемоглобин или гормон роста – определяется лишь порядком их взаимного расположения. В одних белках больше «вагонов» определенного типа, в других меньше или же «вагоны» расположены в ином порядке. Но сами «вагоны» – аминокислоты – одни и те же в белках всех живых существ, от человека до блохи.

Без малого двадцать лет потребовалось на то, чтобы установить этот факт.

Но что же управляет порядком расположения аминокислот в составе белка? Оказалось – ДНК, носитель генетического кода, своего рода диспетчер на сортировочной станции.

На то, чтобы установить этот факт, понадобилось еще двадцать лет.

Нужно добавить, что цепочка аминокислот, едва возникнув, начинает скручиваться, свертываться в спираль; цепочка становится похожей скорее на змею, чем на поезд. Характер спирали определяется порядком аминокислот и весьма специфичен: молекула данного конкретного белка может быть свернута только одним определенным образом, иначе белок будет нежизнеспособен.

Еще десять лет.

«Ну, не странно ли? – подумал Ливитт. – Сотни институтов, тысячи ученых во всем мире потратили годы и десятилетия упорного труда, чтобы установить такие, в сущности, простые факты…».

А теперь изобретена эта машина. Конечно, автомат не устанавливает точного взаиморасположения аминокислот. Зато он дает приближенное содержание их в процентах: столько-то валина, аргинина, цистина, пролина, лейцина. И такие данные несут в себе огромную информацию.

Правда, на сей раз анализатор – выстрел наугад, вслепую. Ведь нет ровным счетом никаких оснований полагать, что черное вещество или зеленый организм состоят хотя бы частично из белков. Да, на Земле все живое построено из белков, но разве отсюда следует, что эта закономерность распространяется и на внеземные формы жизни?

Ливитт попытался представить себе безбелковую жизнь. Это было трудно, почти невозможно: на Земле белки входят в состав клеточных оболочек, в состав всех известных ферментов. А жизнь без ферментов – возможна ли она? Он припомнил реплику английского биохимика Джорджа Томпсона, который назвал ферменты «сватами жизни». И не преувеличил: ферменты служат катализаторами при всех химических реакциях – именно на поверхности фермента две молекулы встречаются и вступают в реакцию. Существуют сотни тысяч, а быть может, и миллионы ферментов – и каждый способствует одной-единственной, строго определенной реакции. Без ферментов не может быть реакций. Без реакций не может быть жизни.

А что, если может?..

Проблема эта не нова. Еще на самой ранней стадии подготовки программы «Лесной пожар» был поставлен вопрос: как подходить к изучению форм жизни, совершенно не похожих на земные? Как вообще узнать, жизнь это или не жизнь?

Ответ был необходим не ради академического интереса. Джордж Уолд указывал, что биология – наука уникальная в том смысле, что она никак не может определить свой предмет. Ведь до сих пор никто не сумел предложить исчерпывающего определения жизни. По существу, никто и не знает, что такое жизнь. Все прежние формулы – материя, обладающая свойствами потребления пищи, обмена веществ, извержения отбросов, воспроизводства и т. д., – явно недостаточны, поскольку всегда можно найти исключения из правил.

В конце концов группа «Лесной пожар» пришла к выводу, что отличительным признаком жизни является превращение энергии. Все живые организмы так или иначе поглощают энергию – в виде пищи или солнечного света, – превращают в другую форму и затем используют ее. (Вирусы составляют исключение из этого правила, но участники группы были склонны не относить вирусы к числу живых организмов.) Ливитта попросили опровергнуть это «энергетическое» определение. Неделю он размышлял, а затем явился на совещание с тремя предметами – отрезком черной ткани, наручными часами и куском гранита. Выставил их на обозрение коллег и сказал:

– Господа, перед вами три живых существа…

И предложил группе опровергнуть это утверждение.

Он положил черную ткань на солнце – она нагрелась. «Вот, – объявил он, – пример превращения энергии: световой в тепловую». Ему возразили, что здесь имеет место пассивное поглощение энергии, а вовсе не превращение. Если даже и считать поглощение превращением, оно не целенаправленно, не обеспечивает выполнения какой-либо жизненной функции.

– А откуда вы это знаете? – спросил Ливитт.

Следующим «живым» объектом были часы. Ливитт указал на светящийся циферблат: происходит радиоактивный распад, излучается свет. Остальные заговорили наперебой, что это всего лишь выделение потенциальной энергии неустойчивых электронных оболочек. Однако замешательство нарастало – аргументы Ливитта достигали своей цели.

Наконец, они перешли к граниту.

– Он живой, – заявил Ливитт. – Он дышит, ходит и говорит. Только мы не замечаем этого, потому что все это происходит слишком медленно. Камень живет три миллиарда лет, мы – шестьдесят-семьдесят. Мы не в состоянии заметить, что происходит с этим камнем, по той же причине, по какой были бы не в силах распознать мелодию на пластинке, вращающейся со скоростью один оборот в столетие. А камень, со своей стороны, и не подозревает о нашем существовании, ибо для него наша жизнь длится долю мгновения. Для него мы не более чем искры в ночи…

И он поднял вверх свою руку с часами.

Точка зрения Ливитта была ясна. Пришлось участникам группы пересмотреть один из основополагающих пунктов своей теоретической позиции. Пришлось согласиться, что возможен и такой случай, когда они не сумеют проанализировать какие-то формы жизни. Не сумеют продвинуться ни на шаг, не сумеют даже изыскать метод подхода к их анализу.

Ливитта, однако, волновал еще более общий вопрос – о принципах действий в условиях неопределенности. Он внимательно перечитал книгу Толберта Грегсона «Планирование непланируемого», изучил сложные математические модели, разработанные автором для анализа этой проблемы. У Грегсона сказано:

«Все решения, включающие в себя элемент неопределенности, делятся на две резко очерченные группы в зависимости от того, можно ли предвидеть последствия этих решений. Очевидно, решения, влекущие за собой непредвидимые последствия, принимать неизмеримо сложнее. Большинство решений, в том числе почти все решения, касающиеся человеческих взаимоотношений, могут быть воспроизведены моделью с предвидимыми последствиями. Например, президент может объявить войну, бизнесмен – продать свое дело, муж – развестись с женой. Любое такое действие вызовет некоторые последствия; количество возможных последствий бесконечно, однако количество вероятных последствий достаточно невелико. Перед тем как принять решение, человек может взвесить его последствия и таким образом более успешно оценить свои первоначальные намерения. Однако существует и категория решений, которые нельзя оценить на основании анализа их последствий. К этой категории относятся решения, связанные с абсолютно непредвиденными событиями и ситуациями, причем не только с катастрофами разного рода, но и с редкостными мгновениями озарений и внезапных открытий, таких, как лазер и пенициллин. Поскольку подобные события не могут быть предвидимы, они не поддаются никакому логическому планированию. Математический аппарат тут совершенно непригоден. Мы можем лишь утешать себя мыслью, что в обыденной жизни такие события, к лучшему или к худшему, необыкновенно редки».

* * *

Чрезвычайно бережно Джереми Стоун опустил крохотную зеленую частичку на расплавленную пластмассу. Потом подождал, пока частичка полностью не погрузилась в пластмассовую ванночку, размером и формой напоминавшую медицинскую облатку, залил поверх нее еще один слой пластмассы и перенес «облатку» в термостат.

Стоун завидовал другим членам группы, в чьем распоряжении было множество автоматических помощников. Подготовка образцов для электронной микроскопии все еще оставалась делом настолько тонким, что непременно требовала умелых человеческих рук. Подготовка хорошего образца требовала тончайшего мастерства, не меньшего, чем, скажем, ремесло ювелира, и для овладения этим мастерством нужно учиться почти так же долго. Стоуну, чтобы достичь известной степени совершенства, понадобилось пять лет.

Пластмассовая «облатка» выдерживалась в специальном скоростном термостате, и все же нужно было ждать пять часов, чтобы она затвердела до надлежащей консистенции. В термостате поддерживалась постоянная температура +61° при относительной влажности 10%. Когда пластик затвердеет, Стоун сможет убрать верхний слой и срезать микротомом пластинку зелени круглой формы и строго определенной толщины – по более 1500 ангстрем. После этого можно будет рассмотреть зеленое вещество под электронным микроскопом при увеличении в 60 тысяч раз.

«Вот это будет интересно», – подумал Стоун.

В целом, по мнению Стоуна, дела у них шли неплохо. Группа быстро продвигается одновременно по нескольким направлениям, сулящим успех. И самое главное – у них теперь сколько угодно времени. Нет ни спешки, ни паники, ни оснований для страхов. На Пидмонт сброшена бомба. Микроорганизмы, какие имелись в воздухе, уничтожены, источник инфекции нейтрализован. Единственная точка, откуда могла бы распространиться инфекция, – «Лесной пожар», но «Лесной пожар» построен с тем расчетом, чтобы именно этого и не допустить. При малейшем повреждении изоляции хотя бы в одной из лабораторий зараженная зона будет автоматически отсечена. За полсекунды закроются герметические двери, и соответственно изменится внутренняя планировка всего сооружения.

Опыт других лабораторий, работающих в условиях так называемых аксеничных атмосфер, полностью свободных от любых микробов, учил, что вероятность заражения составляет 15%. Причины тут различны, по большей части конструктивного характера – прорыв герметизирующей прокладки, порез перчатки, нарушение шва, но, так или иначе, случаи прорыва инфекции имели место.

База «Лесной пожар» была готова к таким случайностям. По всей вероятности, никаких случайностей и не будет. А если так, то знай себе работай – работай столько, сколько понадобится: месяц и даже год. Предусмотрено все, беспокоиться просто не о чем…

* * *

Холл бродил по коридору, присматриваясь к командным подстанциям ядерного устройства и стараясь запомнить их расположение. На уровне таких подстанций было пять – одинаковые серебристые коробочки размером с пачку сигарет, размещенные с интервалами вдоль главного коридора. На каждой коробочке имелась прорезь для ключа и две лампочки – зеленая и красная. Зеленая горела.

Принцип работы подстанций Холл узнал из объяснений Бертона.

– Во всех лабораториях и во всех вентиляционных каналах закреплены датчики. Они проверяют стерильность воздуха посредством различных химических и электронных определителей и прямых биоанализаторов. Биоанализаторы – это живые мыши, у которых постоянно регистрируется пульс. Если хоть один датчик подает сигнал о заражении воздуха, данная лаборатория автоматически изолируется. Если заражение охватит весь уровень, сработает механизм ядерного устройства. Зеленая лампочка погаснет, начнет мигать красная. Это означает, что до взрыва осталось три минуты. Если вы не вставите и не повернете свой ключ, по истечении трех минут ядерный заряд взорвется.

– И вставить ключ должен именно я?

– Именно вы. В замок вмонтирован приборчик, замеряющий емкостные характеристики человека, вставившего ключ. Замок реагирует на общие размеры тела, в особенности на вес и солевой состав пота. В общем распоряжаться ключом можете только вы и никто другой.

– Значит, как ни крути, а я единственный?..

– Единственный. И у вас единственный ключ. Но есть еще один осложняющий момент. Строители допустили отклонение от проекта. Когда весь комплекс был уже готов и ядерное устройство смонтировано, мы обнаружили, что на уровне недостает трех подстанций. Их установили только пять вместо восьми.

– И что из этого следует?

– А то, что если на уровне начнется утечка, вы должны бегом бежать к ближайшей подстанции. Иначе может получиться так, что вы будете изолированы в секторе, где нет подстанции. И, если какой-нибудь из бактериологических датчиков выйдет из строя и подаст ложный сигнал тревоги, комплекс взлетит на воздух без всяких на то причин…

– Довольно серьезное упущение…

– Видите ли, – сказал Бертон, – три недостающие подстанции должны установить в марте. Но пока еще февраль, так что нам от этого не легче. Вы только не забывайте: чуть что – к ближайшей подстанции, и все будет в порядке.

* * *

Ливитт мгновенно проснулся, выкатился из кровати и принялся одеваться. Он был возбужден – ему пришла в голову мысль; занятная мысль, дикая, сумасшедшая, но чертовски занятная…

Пришла эта мысль во сне.

А снился ему дом и вокруг дома город, огромный, многоэтажный, опутанный магистралями город. В доме жил человек, жил со своей семьей; работал он в городе и ездил по городу, двигался туда и сюда, делал что-то – и что-то получал взамен.

А потом, во сне, город вдруг исчез. Остался только дом. И как все изменилось! Один-единственный дом, сам по себе, лишенный всяких связей с внешним миром, лишенный воды, канализации, электричества. Даже улица, на которой стоял дом, и та исчезла. Семья осталась без магазинов, без школ и аптек. И глава семьи, работавший в городе, связанный как-то со всеми другими в городе, тоже остался сам по себе, один…

Дом переродился, стал качественно иным организмом. Отсюда до организма, изолированного в лаборатории, – всего один шаг. Скачок воображения, и…

Надо будет обсудить это со Стоуном. Стоун, конечно, рассмеется – он всегда смеется, – но и задумается. Ливитт знал, что некоторым образом играет роль возмутителя спокойствия, поставщика идей для всей группы в целом. Самых невероятных и неприемлемых, зато новых идей.

Ну что ж, по меньшей мере Стоун заинтересуется.

Ливитт посмотрел на часы.

22.00.

Скоро полночь. Быстрее одеваться! Он достал новенький бумажный комбинезон и сунул в него ноги. Комбинезон на ощупь был прохладным.

И вдруг стал теплым. Странная смена ощущений. Он натянул его, встал, застегнул молнию. Уходя, снова бросил взгляд на часы.

22.10.

О боже! Опять… Опять это случилось. На этот раз целых десять минут. Что же с ним было? Он ничего не мог припомнить. Десять минут, целых десять минут ушли, улетучились, пока он одевался, а одевание не могло, не должно было занять более тридцати секунд… Он снова сел на кровать и попытался вспомнить, что же произошло, но не мог.

Целых десять минут…

Это страшно. Он-то надеялся, что это никогда не повторится, и вот повторилось. Уже несколько месяцев с ним ничего подобного не было, и опять. Из-за волнения, из-за ломки режима, из-за нарушенного распорядка дня началось опять…

На миг подумалось: надо бы рассказать коллегам. Да нет, обойдется. Больше не повторится. Все будет хорошо… Он встал. Он ведь собирался пойти к Стоуну, чтобы обсудить что-то. Что-то важное, очень важное.

Он постоял.

Нет, забыл.

Мысль, образ, волнение, вызванное образом, – все исчезло. Стерлось из памяти. Улетучилось без следа…

Разумеется, надо бы сказать Стоуну, признаться во всем. Но ведь ясно, что ответит и что сделает Стоун. А что это будет означать для него, для Ливитта! Достаточно кому-нибудь узнать – и все переменится. С «Лесным пожаром» придется расстаться. Он никогда уже не вернется к нормальной жизни – придется бросить работу, поломать все свои привычки, бесконечно к чему-то приспосабливаться. Даже машину водить, и то нельзя будет…

Нет, решил он. Ничего он никому не скажет. И все обойдется. Только не надо смотреть на мигающие огни.

* * *

Джереми Стоун очень устал, но чувствовал, что заснуть все равно не сможет. Он шагал взад и вперед по коридорам и думал. Ему никак не давали покоя эти птицы в Пидмонте. Он мысленно проследил секунда за секундой все, что было связано с птицами: как они с Бертоном заметили птиц с вертолета, и как отравили их хлоразином, и как те погибли. Мысленно Стоун снова и снова возвращался к впечатлениям вчерашнего утра.

Что-то он упустил, что-то очень существенное. Это беспокоило его уже там, в Пидмонте. Потом пидмонтские сомнения оттеснились, отошли на задний план, но на дневном совещании, когда Холл докладывал о своих пациентах, вспыхнули вновь. Что-то сказанное Холлом, какой-то упомянутый им факт был, неведомо почему, связан с птицами. Но что? Какой факт? Какая именно мысль, какие точно слова навели на ассоциацию?

Стоун тряхнул головой. Никак, ну никак не удавалось вспомнить… Нити, связи, ключи – все было где-то тут, у него в голове, но никак, ни за что не желало всплыть на поверхность. Он взялся за голову руками и сдавил череп изо всех сил, проклиная мозг за упрямство…

Как и многие интеллигенты, Стоун относился к собственному мозгу с известной подозрительностью. Мозг представлялся ему точной и тонкой, но слишком уж капризной машиной. И он не удивлялся, что время от времени эта машина начинает буксовать, хотя страшился таких минут и ненавидел их. В часы мрачных раздумий Стоун вообще уже сомневался в плодотворности всякой мысли и разума как такового. Порой он даже завидовал своим подопытным крысам: их мозг так прост. Во всяком случае, у них никогда не хватит разума, чтобы уничтожить самих себя; до этого мог додуматься только человек…

Стоун часто повторял, что от разума беды куда больше, чем пользы. Разум больше разрушает, чем созидает, способен скорее запутать, чем прояснить любую проблему, порождает больше безнадежности, чем удовлетворения, творит больше зла, чем добра.

Временами он сравнивал человека и его гигантский мозг с динозаврами. Любому школьнику известно, что динозавры переросли самих себя, стали такими огромными и тяжелыми, что не смогли выжить. Но никому никогда не приходила в голову мысль: а нет ли некоторой аналогии между динозаврами и человеческим мозгом – самой сложной органической структурой из всех известных во Вселенной? А может быть, мозг уже сделал человека своего рода динозавром и в конце концов приведет его к гибели?

Уже сейчас мозг потребляет четверть всей крови организма. Четверть всей крови, перекачиваемой сердцем, идет в мозг – орган, составляющий лишь незначительную часть массы тела. А если мозг станет еще больше, еще совершеннее, то и потреблять он, вероятно, будет еще больше – настолько больше, что, подобно инфекции, обернется против взрастившего его организма и убьет его.

Или – еще того вероятнее – в своей безграничной умудренности мозг изыщет способ уничтожить и себя, и себе подобных. Порой, сидя на совещаниях в госдепартаменте и в Министерстве обороны и оглядывая сидящих вокруг, Стоун видел за столом не людей, а просто дюжину серых, изборожденных извилинами мозгов. Ни плоти, ни крови, ни рук, ни глаз, ни пальцев, ни ртов, ни половых органов – все это лишнее.

Одни мозги. Сидят вокруг стола и размышляют, как перехитрить другие мозги, заседающие за другими столами.

Идиотизм.

Стоун тряхнул головой и подумал, что уподобляется Ливитту с его способностью измышлять сумасшедшие, не правдоподобные схемы. И все же в его построениях была своя логика. Если ты боишься своего мозга и ненавидишь его, то рано или поздно попытаешься уничтожить. И его и ему подобных, – Я выдохся, – сказал Стоун вслух и взглянул на стенные часы.

23.40.

Скоро начало полночного совещания.

Глава 21. Совещание в полночь.

И вновь они собрались в той же комнате, за тем же столом. Стоун с первого взгляда понял, что все устали. Все, включая его самого, явно недосыпали.

– Мы слишком ретиво взялись, – сказал он. – Нет никакой нужды работать круглые сутки. Переутомление неизбежно порождает ошибки – ошибки в суждениях, ошибки в действиях. Скоро мы начнем ронять приборы, путаться и небрежничать. Будем делать неверные предположения и на их основании строить неверные гипотезы. А на это мы не имеем права…

Группа решила: всем спать не меньше шести часов в сутки. Такое решение представлялось вполне разумным: людям на поверхности ничто не угрожало, опасность распространения инфекции из Пидмонта предотвращена атомной бомбой.

Они, наверно, продолжали бы оставаться в подобном заблуждении, если бы Ливитт не предложил подать заявку на кодовое наименование. Он заявил, что пора дать новооткрытому организму имя, и все остальные согласились с этим.

В углу комнаты стоял телетайп шифрованной связи. Он стучал чуть ли не круглые сутки, печатая сообщения, поступающие извне. Это был аппарат двусторонней связи.

Правда, на эти данные с самого прибытия группы на пятый уровень никто не удосуживался взглянуть. Слишком много было серьезных дел, чтобы еще читать всякую военно-штабную писанину, в большинстве своем никак не касающуюся «Лесного пожара». Депеши шли, поскольку база считалась одной из подстанций сети «Кулер» – чаще эту сеть шутливо именовали «Первой двадцаткой»; эти двадцать подстанций, связанных непосредственно с подвалом Белого дома, были расположены на наиболее важных стратегических объектах, в число которых входили база Ванденберг, мыс Кеннеди, объединенное командование ПВО, «Райт Паттерсон», Форт-Детрик, Вирджиния Ки. И каждый получал все текущие распоряжения и сообщения в виде циркуляров.

Стоун подошел к телетайпу и отстучал короткую телеграмму. ЭВМ направила ее центральному бюро кодирования, которое устанавливало и регистрировало кодовые наименования для всех мероприятий по объектам, охватываемым системой «Кулер».

Телетайпная лента зафиксировала следующий диалог:

Прошу линию для передачи. Понято даю линию сообщите откуда. Стоун программа лесной пожар. Сообщите куда. Центральное бюро кодирования. Понято бюро кодирования. Передаю сообщение. Передавайте. Выделен внеземной организм занесенный на землю спутником скуп семь прошу кодовое наименование организма. Конец сообщения Сообщение передано

Последовала долгая пауза. Телетайп гудел и щелкал, но ничего не печатал. Потом из него пополз бумажный рулон:

Передаем сообщение центрального бюро кодирования. Понято выделен новый организм просим характеристику. Конец сообщения

Стоун нахмурился:

– Но мы же сами еще почти ничего не знаем…

Телетайп, однако, был нетерпелив:

Дайте ответ бюро кодирования.

Помедлив, Стоун отстучал:

Передаю сообщение центральному бюро кодирования настоящее время дать характеристику не могу предлагаю предварительную классификацию как бактериальный штамм. Конец сообщения Передаем сообщение центрального бюро кодирования. Понято заявка на классификацию бактерии открывающей новый раздел классификации соответствии принятой системой кодовое название организма андромеда. Полное кодовое наименование штамм андромеда. Зарегистрировано каталоге номером 053.9 (неопознанный организм) дополнительный номер Е 866 (авиационное происшествие). Такая регистрация наиболее близка установленным категориям.

Стоун улыбнулся:

– Похоже, мы не очень-то подпадаем под установленные категории…

Он отстучал в ответ:

Понято кодовое наименование штамм андромеда согласны. Конец сообщения Сообщение передано

– Ну вот, – сказал Стоун, – так-то…

Бертон тем временем просматривал груду бумаги за телетайпом. Аппарат печатал свои сообщения на бумажном рулоне, который строка за строкой сползал в ящик. Там лежали десятки метров рулона, которые никто до сих пор еще не видел.

Он пробежал глазами одно из сообщений, оторвал от рулона и передал Стоуну.

1134/443/KK/Y-U/9. Информационное сообщение. Всем подразделениям. Совершенно секретно. Сегодня президент и совет нацбезопасности – кобра. Получили запрос на применение директивы 7-12. Отправитель ванденберг /лесной пожар. Подтверждение наса /медслужба армии. Передал запрос майор мэнчик артур. На закрытом заседании директива в действие не приведена. Окончательное решение отложено срок двадцать четыре до сорока восьми часов затем повторное рассмотрение введен в действие альтернативный вариант развертывание войск согласно директиве 7-11. Квитанции не требуется. Конец сообщения. Всем подразделениям. Совершенно секретно. Конец передачи.

Все смотрели на этот листок, не веря своим глазам. Долго никто не мог вымолвить ни слова. Наконец, Стоун притронулся к верхней кромке листа и сказал тихо:

– Здесь стоит индекс 443. Значит, передача шла по специальной сети. У нас должен был зазвенеть звонок…

– На этом телетайпе нет звонка, – заметил Ливитт. – Звонит только на первом уровне, в пятом секторе. Но они обязаны были сообщить нам…

– Вызовите пятый сектор по внутреннему, – сказал Стоун.

* * *

Через десять минут перепуганный сержант-связист соединил Стоуна с Хьюстоном – там находился Робертсон, глава Научного консультативного совета при президенте США.

Разговор продолжался довольно долго. Робертсон прежде всего выразил удивление, что никто из «Лесного пожара» не связался с ним раньше. Потом Стоун, не стесняясь в выражениях, перешел к решению президента не применять директиву 7-12.

– Президент не доверяет ученым, – начал объяснять Робертсон. – Ему с ними как-то не по себе…

– Это ваш долг позаботиться, чтоб ему стало по себе. А вы своего долга не выполняете.

– Но, Джереми…

– Существует всего два источника заражения – Пидмонт и наш комплекс. У нас тут защита надежная, а вот поселок…

– Джереми, я согласен: бомбу следовало сбросить.

– Так убедите его! Сядьте ему на голову! Пусть даст санкцию на применение 7-12, и как можно скорее. Если только уже не слишком поздно…

Робертсон согласился и обещал позвонить еще раз. Уже заканчивая разговор, он спросил:

– Да, а что вы думаете по поводу «Фантома»?

– По поводу чего?… – «Фантома», который разбился в Юте…

Последовало секундное замешательство – участника группы «Лесной пожар» поняли, что пропустили еще одно важное сообщение.

– Обычный тренировочный полет. Но самолет сбился с курса и прошел над закрытой зоной. В том-то и загвоздка…

– Что еще известно?

– Летчик успел сообщить, что воздушный шланг рассыпается в пыль. Вроде будто от вибрации или чего-то такого еще. Вообще последние его слова были довольно странные…

– Будто он сошел с ума?

– Похоже.

– Комиссия по расследованию аварии уже на месте?

– Да, и мы ждем от нее сообщений. Вот-вот должны быть.

– Не забудьте передать нам, – сказал Стоун и вдруг запнулся. – Постойте, но если вместо 7-12 дан приказ 7-11, значит, Пидмонт оцеплен войсками?

– Да, национальной гвардией.

– Чертовски глупо.

– Послушайте, Джереми, я с вами согласен…

– Когда они начнут умирать, я хочу знать, кто умер и как. А главное, где. Господствующие ветры там с востока. Если начнутся смертные случаи к западу от Пидмонта…

– Я позвоню, я немедленно позвоню, Джереми.

Разговор закончился, и ученые один за другим побрели из комнаты прочь. Холл ненадолго задержался, вытащил смятый рулон из ящика и просмотрел несколько сообщений. Большинство из них было для него совершенно непонятно – какая-то бессмысленная кодированная тарабарщина. И он бросил это безнадежное занятие – бросил, не дойдя немного до перепечатки газетного сообщения о странной смерти полицейского Мартина Уиллиса из дорожной полиции штата Аризона.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. ПОЖАР РАЗГОРАЕТСЯ.

Глава 22. Анализы.

Теперь, когда выяснилось, что время не ждет, результаты спектрального и биохимического анализов, представлявшие ранее весьма отдаленный интерес, приобрели первостепенное значение. Группа надеялась, что эти анализы покажут, пусть приблизительно, есть ли между штаммом «Андромеда» и земными формами жизни хоть какое-нибудь сходство. И как только ЭВМ выдала результаты анализов – колонку цифр на полоске зеленой бумаги, – Ливитт и Бертон немедленно занялась ими.

Результаты были достаточно ясны. Черное вещество содержит водород, углерод и кислород со значительными примесями серы, кремния и селена и следами некоторых других элементов.

Зеленое пятно – водород, углерод, азот и кислород. И ничего больше.

Примечательно было, что черная песчинка и зеленое пятно в общем сходны по химическому составу. Правда, зеленое пятно содержит азот, а песчинка – нет. Вывод очевиден: черная «песчинка» – вовсе не песчинка, а какой-то материал, аналогичный земному органическому веществу, некое подобие пластмассы. А зеленое пятно, по-видимому, живое. Оно содержит элементы приблизительно в том же соотношении, что и земные организмы. Ведь на Земле живые организмы на 99 процентов состоят из этих же четырех элементов – водорода, углерода, азота и кислорода…

Результаты анализа обрадовали ученых. Они свидетельствовали о некоторой общности между зеленым пятном и земной жизнью. Однако, как только группа заглянула в данные аминокислотного анализа, все надежды рухнули.

На полоске бумаги, выданной ЭВМ, аккуратным столбиком стояли названия всех аминокислот и против каждого названия по два нуля – для черного и зеленого «предметов».

– Черт возьми, – сказал Ливитт, уставившись на листок. – Нет, вы только взгляните на это…

– Никаких аминокислот, – сказал Бертон, – Никаких белков…

– Безбелковая жизнь, – добавил Ливитт и покачал головой. Похоже было на то, что подтвердились самые худшие его опасения.

На Земле организмы эволюционировали благодаря тому, что развили способность осуществлять биохимические реакции на малом пространстве с помощью белковых ферментов. Биохимики учатся воспроизводить эти реакции, но только каждую по отдельности, изолируя ее от всех остальных.

В живой клетке все иначе. Внутри нее, на крохотном по объему пространстве одновременно и нераздельно идут реакции, обеспечивающие рост, энергию, движение. Человек не в силах воспроизвести эту нераздельность, как не в силах приготовить полный обед от закуски до десерта, смешав и сварив все ингредиенты в одной кастрюле в надежде, что потом сумеет отделить яблочный пирог от жаркого.

В клетках с помощью ферментов одновременно проходят сотни различных реакций. Каждый фермент – как отдельный работник на кухне, который знай себе делает свое дело: пекарь не возьмется за бифштексы, а шашлычник на своих шампурах не сможет приготовить суп. Но ферменты исполняют еще и одну общую функцию: они делают возможными химические реакции, которые иначе не возникали бы. Биохимик воспроизводит эти реакции, используя высокую температуру, высокое давление или сильные кислоты. Но человеческий организм или отдельная клетка не могут выдержать таких экстремальных условий. Ферменты, эти «сваты жизни», способствуют возникновению и протеканию реакции при обычной температуре тела и нормальном атмосферном давлении.

Ферменты необходимы для земной жизни. И если какая-то форма жизни научилась обходиться без ферментов, то, значит, и развивалась она совершенно иными путями.

Отсюда следовало, что они имеют теперь дело с совершенно чуждым Земле организмом. А это в свою очередь означало, что и изучение чуждого организма, и поиски способов обезвреживания его продлятся долго, очень долго.

* * *

Джереми Стоун работал в морфологической лаборатории. Он вынул маленькую пластмассовую облатку, внутри которой находилась крупица зеленого «пятна», прочно зажал эту облатку в тисочках и с помощью зубоврачебного бора принялся состругивать слой за слоем, пока не добрался до зелени.

Работа была крайне тонкая и требовала длительного сосредоточенного внимания. В конце концов Стоун обтесал облатку таким образом, что получился пластмассовый конус с зеленой крапинкой на самой вершине. Тогда он разжал тиски и вытащил конус, перенес на микротом и ножом с вращающимся лезвием срезал тоненькие ломтики пластмассы с вкрапленным зеленым веществом. Срезы получались круглые; отделяясь от конуса, они падали в чашечку с водой. Толщину среза можно было измерить, наблюдая за отраженным от него светом: если свет серебристый, значит срез слишком толст. А вот если он отливает всеми цветами радуги, тогда достигнута нужная толщина в пределах нескольких молекул.

Именно такой должна быть толщина среза для исследования под электронным микроскопом.

Выбрав лучший срез, Стоун осторожно поднял его пинцетом и положил на небольшую круглую медную сетку. Затем вставил сетку в плоскую металлическую капсулу-пуговку, вложил пуговку в электронный микроскоп и, наконец, герметически закрыл его.

В распоряжении группы «Лесной пожар» был электронный микроскоп тина BVJ модель JJ-42, с большой интенсивностью электронного излучения и с разрешающей приставкой. Принцип действия электронного микроскопа достаточно прост – он действует точно так же, как и простой оптический, однако вместо световых лучей фокусирует пучки электронов. Свет фокусируется при помощи линз – выпуклых и вогнутых стекол, электроны – при помощи магнитных полей.

Во многих отношениях электронный микроскоп не слишком отличается от телевизора, и изображение проецируется на обычный телевизионный экран – поверхность, покрытую слоем, который под ударами электронов светится. Преимущество электронного микроскопирования перед оптическим в том, что здесь достигается гораздо большее увеличение. Объяснение этому дает квантовая механика и волновая теория радиации, а наилучшую из популярных аналогий нашел специалист по электронной микроскопии Сидней Полтон, по совместительству еще и любитель автомобильных гонок.

– Представьте себе, – говорил Полтон, – что перед вами дорога и на ней крутой поворот. Предположим, что по дороге едут два автомобиля – спортивная машина и большой грузовик. Грузовик при попытке преодолеть этот крутой поворот сползает с дороги, спортивная же машина поворачивает без труда. Почему, спрашивается? А потому, что спортивная машина много легче, меньше, быстроходнее, она лучше приспособлена для крутых, резких поворотов. Плавные повороты обе машины преодолевают одинаково легко, но на крутых спортивная держится гораздо лучше.

– Точно так же, – продолжал Полтон, – и электронный микроскоп «держит дорогу» легче, чем оптический. Любой объект состоит из углов и краев, а длина волны электрона меньше, чем светового кванта. Электроны точнее «срезают углы», следуют по «дороге», повторяя все ее изгибы. Оптический микроскоп – как грузовик: пригоден лишь для езды по большой дороге с плавными поворотами. В данном случае под такой дорогой мы подразумеваем крупные объекты с крупными гранями и плавными кривыми линиями – клетки и ядра. Электронный же микроскоп может следовать по самым узким дорожкам и тропкам, выявляя контуры самых мелких внутриклеточных структур – митохондрий, рибосом, мембран, сетчатых структур…

Однако у электронной микроскопии есть и существенные недостатки, до известной степени уравновешивающие преимущества большого увеличения. Во-первых, так как вместо светового луча применяется пучок электронов, внутри микроскопа нужно поддерживать вакуум, а это значить, что рассматривать под микроскопом живые объекты нельзя. Но наиболее серьезный его недостаток связан с требованиями к срезам – они должны быть чрезвычайно тонкими, а это крайне затрудняет ясное трехмерное представление об изучаемом объекте. Тут Полтон тоже предложил простую аналогию:

– Допустим, вы разрежете автомобиль пополам по его продольной оси. В этом случае вы еще можете составить себе представление о нем в целом. Но если вы сделаете тонкий срез автомобиля, да еще под каким-нибудь неудачным углом, ваша задача сильно осложнится. На вашем срезе может оказаться лишь кусочек бампера, резиновой шины, стекла. По такому срезу определить, что представляет собой машина в целом и как она действует, прямо скажем, мудрено…

Стоун, разумеется, прекрасно помнил обо всех недостатках электронной микроскопии, когда заправил металлическую пуговку в микроскоп, загерметизировал его и включил вакуумный насос. Он все знал, но выбора у него просто не было. При всех своих недостатках электронный микроскоп оставался самым мощным инструментом, каким они располагали.

Притушив в лаборатории свет, он включил электронный пучок. Повернув несколько рукояток, сфокусировал пучок, и изображение на экране стало совершенно четким, черное и зеленое…

Он не сразу поверил в то, что увидел.

Перед глазами Джереми Стоуна возник элемент организма – идеально правильный шестиугольник, каждой своей стороной примыкающий к другим шестиугольникам. Внутри шестиугольник был рассечен клиньями, которые сходились в самом центре структуры. Все это производило впечатление какой-то математической точности, никак не вязавшейся с земными представлениями о жизни.

Это было похоже на кристалл.

* * *

Стоун улыбнулся, представив себе, как порадуется Ливитт – уж очень тот был падок на всякие эффектные, головоломные вещи. К тому же Ливитт и раньше высказывал мысль, что жизнь может основываться на тех или иных кристаллических формах, что она может подчиняться какой-либо строго упорядоченной схеме.

«Позову-ка я Ливитта», – решил Стоун.

Едва войдя в комнату, Ливитт сказал:

– Ну, вот вам и ответ…

– Ответ на что?..

– На вопрос, как функционирует этот организм. Получены результаты спектрометрии и аминокислотного анализа…

– Ну?..

– Организм состоит из водорода, углерода, кислорода и азота. Никаких аминокислот. Ни одной. А значит, никаких известных нам белков или ферментов. Я ломал голову, как же он может существовать на безбелковой основе. Теперь я знаю.

– Кристаллическая структура…

– Похоже на то, – Ливитт уставился на экран. – В трех измерениях каждая единица, вероятно, предъявляет собой шестигранную пластину, нечто вроде кафельной плитки в миниатюре. Восьмигранник, и каждая из двух больших граней – шестиугольник. А внутри сходящиеся к середине клиновидные отсеки…

– Отсеки могут отлично служить для разделения биохимических функций..

– Вот именно… – и Ливитт нахмурился.

– Что с вами?..

Ливитт мучительно думал, припоминал что-то такое забытое… Сон! Про дом и про город. Он сделал еще одно усилие – и все начало всплывать в памяти. Как дом живет, когда он сам по себе, и как – в составе целого города.

Он вспомнил все до конца.

– Знаете, – сказал он, – самое интересное, как эта отдельная единица связана с другими…

– Вы думаете, это, быть может, лишь часть более сложного организма?

– Вот именно. Жизнеспособна ли эта единица, как, например, бактерия, или же это лишь кирпичик более крупного органа, более крупного существа? В конце концов, когда вы смотрите на одну, отдельно взятую клетку печени, вы же не в состоянии догадаться, откуда она. И что толку в изолированной клетке мозга без остального мозга?

Стоун долго смотрел на экран.

– Довольно необычная аналогия. Ибо печень может восстанавливаться, регенерировать, а мозг-то не может…

– «Теория посланца», – с улыбкой напомнил Ливитт.

– Да, тут задумаешься, – пробормотал Стоун.

Автором «теории посланца» был инженер-связист Джон Р. Сэмюэльс. Выступая на Пятой ежегодной конференции по космонавтике и проблемам связи, он рассмотрел некоторые гипотезы относительно того, какие способы может применить внеземная цивилизация для установления контактов с другими цивилизациями. Он заявил, что самые передовые достижения техники связи на Земле для этой цели непригодны и что более развитые внеземные культуры найдут лучшие способы.

– Предположим, какая-то цивилизация хочет прозондировать Вселенную, – говорил Сэмюэльс. – Предположим, она пожелала, скажем, формально заявить о своем существовании в галактическом масштабе. Она хочет послать информацию, свидетельство своего существования, во всех направлениях одновременно. Каким образом лучше всего это сделать? По радио? Вряд ли – слишком медленно, слишком дорого, да и сигналы слишком быстро угасают. Самый мощный сигнал угаснет через несколько миллиардов километров. Телевидение еще хуже. Генерировать световые лучи фантастически дорого. Даже если научиться разрушать целые звезды, взрывать солнца, чтобы подать о себе сигнал, очень уж дорого это обойдется…

Кроме чрезмерной стоимости, все эти методы страдают и другим, естественным для всякого излучения недостатком: с расстоянием сила сигнала резко уменьшается. Лампочка, невыносимо яркая на расстоянии трех метров, достаточно мощная в трехстах метрах, видимая за пятнадцать километров, через миллион километров совершенно неразличима. Лучистая энергия затухает пропорционально четвертой степени расстояния. Простой, но непреодолимый закон физики.

Так что для надежной передачи сигнала придется прибегнуть вовсе не к физике, а к биологии. Только биология может создать такую систему связи, которая не слабеет на расстоянии, а в миллионах километров остается столь же мощной, как и рядом с источником. Короче говоря, создать организм, который служил бы передатчиком вашего сообщения, самовоспроизводящийся, дешевый, легко размножаемый в фантастических количествах. Затратив минимальную сумму, можно изготовить триллионы таких посланцев и направить их во все концы космического пространства. Это будут стойкие, неприхотливые козявки, способные противостоять суровым условиям космоса; они будут расти, плодиться и размножаться. Через несколько лет бесчисленные множества их будут нестись во все стороны галактики в ожидании контакта с жизнью.

А что произойдет, когда они встретят чуждую жизнь? Каждый такой посланец потенциально способен развиться в полноценный орган или полноценный организм. Вступив в контакт с иной жизнью, они начнут разрастаться в законченный механизм связи. Это все равно что разбросать миллиард клеток мозга, каждая из которых способна при соответствующих условиях вырасти в целый мозг. И выросший из одной-единственной клетки мозг сумеет уже разговаривать с иной цивилизацией, сообщить ей о существовании своей родной цивилизации и подсказать пути установления контактов…

Ученые-практики, присутствовавшие на конференции, нашли теорию козявки-посланца весьма забавной. Теперь ею больше нельзя было пренебрегать как курьезом.

– Вы полагаете, что эта козявка у нас на глазах превращается в какое-то средство связи? – спросил Стоун.

– Быть может, посевы культур помогут нам найти ответ на ваш вопрос, – откликнулся Ливитт.

– Или рентгенокристаллография. Я сейчас же распоряжусь…

* * *

На пятом уровне была установка для рентгенокристаллографии, хотя при подготовке программы «Лесной пожар» вопрос о том, нужна ли она, вызвал жаркие споры. Рентгенокристаллография – наиболее новый, сложный и дорогой метод структурного анализа в современной биологии. В нем есть нечто общее с электронной микроскопией, но по сравнению с ней это еще один шаг вперед. Метод рентгенокристаллографии еще более чувствителен, он проникает в тайны живой материи еще глубже, но ценой огромных затрат времени, оборудования и человеческих сил.

Биолог Р. А. Янек заметил однажды: «Чем ближе к истине, тем дороже обходится каждый шаг». Он подразумевал при этом, что цена установок, позволяющих человеку видеть глубже и точнее, растет быстрее, чем их разрешающая способность. Эту жестокую закономерность первыми из ученых открыли астрономы, на собственном горьком опыте убедившиеся в том, что сделать шестиметровое зеркало для телескопа неизмеримо труднее и дороже, чем трехметровое.

Но прежде всего сказанное Янеком справедливо для биологии. Оптический микроскоп, к примеру, – небольшой прибор, который легко переставить с места на место одной рукой. В такой микроскоп можно рассмотреть клетку, и обходится он ученому примерно в тысячу долларов.

При помощи электронного микроскопа можно рассмотреть мелкие структуры внутри клетки. Но это уже большой аппарат стоимостью до ста тысяч долларов.

Рентгенокристаллография способна на большее: она позволяет исследовать отдельные молекулы; это максимальное приближение к наблюдению отдельных атомов, какое вообще доступно современной науке. Но зато такая установка величиной с добрый грузовик; она занимает целую комнату, требует специально подготовленных операторов, и для расшифровки выдаваемых ею результатов нужна ЭВМ. Дело в том, что рентгенокристаллографическая установка не дает прямой визуальной картины исследуемого объекта. В этом смысле она совсем не похожа на микроскоп, и принцип ее действия отличается от принципа действия как оптической, так и электронной микроскопии. Вместо изображения здесь на фотопластинке получается дифракционный рисунок, геометрический узор из точек, для непосвященного совершенно загадочный. С помощью ЭВМ можно проанализировать расположение точек и получить картину молекулярной структуры объекта.

Наука эта относительно новая, хотя название у нее старомодное. Термин «рентгенокристаллография» родился в те времена, когда объектом исследования служили в основном кристаллы; теперь они мало кого интересуют. У кристалла структура упорядоченная, и узор, полученный при прохождении рентгеновского луча сквозь кристалл, относительно легко поддается анализу. Однако в последнее время рентгеновскими лучами стали просвечивать и объекты, отнюдь не упорядоченные. При этом лучи отражаются под самыми разными углами, и только ЭВМ способна «считать» фотопластинку, измерить все углы и на этой основе определить форму объекта, давшего подобное отражение.

Вообще на долю ЭВМ в комплексе «Лесной пожар» выпало бесконечное множество нудных вычислений. Если бы за такую работу взялись люди, она заняла бы годы, а может, и века. Машина делала ее за секунды.

* * *

– Как вы себя чувствуете, мистер Джексон?

Старик часто-часто моргал, глядя на Холла и его прозрачный скафандр.

– Ничего. Не очень, но ничего…

И криво усмехнулся.

– Можно с вами поговорить?

– О чем?

– О Пидмонте.

– А чего там о Пидмонте?

– О том вечере. О вечере, когда все случилось…

– Ну что ж, можно. Я-то ведь всю жизнь в Пидмонте прожил. Поездил немножко: в Лос-Андже был и даже во Фриско. На восток до Сен-Луи. И с меня довольно. Но в Пидмонте-то я жил. И скажу тебе…

– Пожалуйста, про тот вечер, – прервал старика Холл.

Джексон замолчал и отвернулся:

– Не хочу про это думать.

– Нужно. Очень нужно.

– Не хочу…

Он еще помолчал, глядя в сторону, и наконец спросил:

– Все там померли, да?

– Не все. Вот еще один выжил. – Холл кивнул на кроватку рядом. Старик уставился на сверток из одеял:

– Кто это?

– Ребенок.

– Ребенок? Должно, Риттеров. Джейми Риттер. Маленький совсем, да?

– Месяца два.

– Ну да. Он самый и есть. Характер дрянной, просто как у старика. Старик-то Риттер – хлебом не корми, а дай побушевать. И этот точно такой же. Орал с утра до ночи. Окошки в доме и то не могли из-за крика открыть…

– А не знаете, не было у Джейми еще чего-нибудь особенного?

– Да ничего. Здоров как буйвол, только блажит. Помнится, он и в тот вечер орал, чертенок проклятый…

– В какой вечер?

– Да когда Чарли Томас приволок эту чертову штуку. Мы ее все видели. Будто звезда упала, так и светится, и шлепнулась где-то к северу от поселка. Ну, все всполошились, а Чарли Томас поехал ее искать. Вернулся минут через двадцать и достает эту штуку из багажника своего форда. Совсем новенький форд. Очень он им гордился…

– И что было дальше?

– Ну, собрались мы все вокруг, глазеем. Сообразили, что, наверно, спутник. Только Анни тут выскочила – это, мол, с Марса, но, понимаешь, Анни у нас такая – ее то и дело заносит не разберешь куда. Мы все, конечно, сообразили, что ни с какого не с Марса, а с мыса Канаверал. Слышал, мыс такой во Флориде, где запускают ракеты?

– Слышал. Дальше.

– Ну вот, сообразить-то сообразили, а что делать, не знаем. Понимаешь, никогда ничего подобного в Пидмонте не бывало. То есть был однажды этот турист с ружьем, поднял пальбу в мотеле «Вождь команчей», так это еще в сорок восьмом. И эти были, как их, смущающие обстоятельства. Перебрал он маленько, и девчонка от него сбежала, пока он в солдатах в Германии служил или где-то там еще. В общем никто у нас на него не взъелся: понятно, со всяким может случиться. А с тех пор ничего не бывало. Тихое местечко. Потому-то нам в Пидмонте и нравилось…

– Так что вы все-таки сделали с капсулой?

– Да не знали мы, что с ней и делать. Эл говорит, давай ее откроем, но мы посчитали, что не правильно это будет, особенно если там внутри какие ученые приборы. Ну, пораскинули мозгами. Потом Чарли, тот, что приволок ее, и говорит; давай, мол, снесем доктору. Доктору Бенедикту, значит. Наш поселковый врач. Он не только в поселке, всех в округе лечит, даже индейцев. Но ничего мужик, сильно ученый – где только не учился. Ну, решили мы, доктор-то уж сообразит, что с этой штукой делать. И снесли ее к нему домой. – А потом?

– Старик ее взял – да не такой уж он и старый – взял, значит, и осмотрел ее кругом внимательно, будто больного смотрит. И говорит, что ясно, штука эта из космоса, и, может, говорит, наша, а может – ихняя. И говорит, что присмотрит за ней, и, может, кому позвонит, а потом скажет нам через часок-другой. Понимаешь, по понедельникам он всегда в покер играл с Чарли, Элом и Хербом Джонстоном у Херба дома, вот мы и решили, что после покера он закинет словечко кому надо. Тем более, время ужинать подошло, есть хотелось, так мы все там у него и оставили…

– В котором это было часу?

– Да так в полвосьмого.

– И что Бенедикт сделал со спутником?

– Забрал его к себе в дом, и никто его больше в глаза не видел. А началось уже потом, в восемь, или может, в полдевятого. Я как раз на бензоколонку зашел с Элом потолковать, он в ночную работал. Прохладно было, а мне хотелось потолковать, потому как за разговором боль забывается. И содовой думал из автомата взять, чтоб аспирин запить. Да и жажда мучила: от цеженки, знаешь, какая жажда бывает!..

– Вы в тот день пили денатурат?

– Да принял малость часов в шесть.

– И как вы себя чувствовали?

– Когда там с Элом сидел, так вроде ничего. Голова кружилась маленько, да желудок тянуло, но ничего. Ну, значит, сидим мы с Элом в конторке, о том, о сем, и вдруг он как закричит: «Ой, голова!..» Вскочил – и со всех ног на улицу. И кувырнулся. Прямо на улице, и больше ни слова не сказал… Ну, а я сижу и не знаю, что и подумать. Может, сердце или кондрашка его хватила, так ведь молод еще. Вышел к нему на улицу – мертвый. А тут… гут все как стали выскакивать! Сначала, кажется, миссис Лэнгдон – вдова Лэнгдон. А потом, потом я уж и не помню, кто, сколько их было. Так и прут на улицу. И сразу – рукой за грудь и валятся, как подкошенные. И никто не встает. И ни от кого ни слова…

– Что же вы подумали?

– Да прямо не знал, что и подумать. Больно уж чудно было. Испугался, по правде-то говоря. Стараюсь взять себя в руки – и не могу. Сердце бултыхается, дышу через силу. Еще бы не испугаться: думал, все померли. Но тут как раз услышал – ребенок кричит, значит, все да не все. А потом генерала увидел…

– Генерала?

– Да нет, это мы его просто так называли. Никакой он не генерал, только был на войне и любил, чтобы все про это помнили. Постарше моего. Хороший мужик, Питер Арнольд звать. Крепкий такой, самостоятельный, а тут стоит у себя на крыльце и вырядился в военную форму. Стемнело уже, зато луна вышла, так он меня заметил на улице и спрашивает: «Питер, это ты?» Мы, понимаешь, тезки. А я отвечаю: да, мол, я. А он говорит: «Что тут творится? Япошки пришли, что ли?» А я себе думаю: что за чушь он несет. А он говорит: «Сдается мне, что это япошки. Всех теперь перестреляют». А я спрашиваю: «Питер, ты что, чокнулся?» А он говорит, что неважно себя чувствует, и пошел в дом. Должно, все-таки чокнулся, ведь после сам застрелился. Да и другие тоже чокнулись. А все эта зараза…

– Откуда вы знаете, что зараза?

– Да разве тот, кто в своем уме, себя сожжет или утопит? До того вечера у нас в поселке все были в своем уме и на здоровье не жаловались. А тут все сразу будто рехнулись…

– Ну и что же вы сделали?

– Я про себя подумал: Питер, это тебе все снится. Ты перебрал. Так я тоже пошел домой и лег спать. Утро, думаю, вечера мудренее. Только часов в десять слышу: машина идет. Вышел посмотреть, кто же это. Гляжу – грузовик крытый, военный фургон, а в фургоне двое. Подхожу к ним, а они, чтобы мне лопнуть, тут же замертво. Жуть, и только. Но ведь чудно…

– Что чудно?

– А то, что за весь вечер это была всего вторая машина. Обычно их, знаешь, сколько проходит!..

– Значит, была еще одна машина, до фургона?

– А как же! Уиллис, патрульный дорожной полиции. Проехал, ну, может, за полминуты перед тем, как это все началось. Правда, не останавливался. Он ведь по графику ездит, так если опаздывает, то и не останавливается…

Джексон помолчал, вздохнул и откинул голову на подушку.

– А теперь, если не возражаешь, я сосну чуток. Выдохся я что-то…

Он закрыл глаза. Холл прополз по туннелю-шлангу обратно в лабораторию и долго сидел там, глядя через окно на Джексона и на ребенка рядом с ним.

Глава 23. Топика.

Зал был громадный, размером с футбольное поле, и на всем этом пространстве лишь кое-где стояло несколько столов. Гулко перекликались техники, раскладывавшие по полу обломки «Фантома». Комиссия воссоздавала катастрофу – куски искореженного металла размещались в тех же положениях, в каких они были найдены в песке. Только после завершения этой процедуры можно было начинать настоящее расследование.

Майор Мэнчик, усталый, с воспаленными глазами, пристроился в углу, держа чашку кофе в руке, и наблюдал. Десяток людей в длинном, выбеленном зале, занятых реконструкцией аварии, – сцена казалась Мэнчику совершенно сюрреалистической…

К нему подбежал один из биохимиков и помахал у него перед носом прозрачным целлофановым мешочком.

– Только что получил из лаборатории…

– Что это?

– Ни за что не догадаетесь!

Глаза у биохимика горели от возбуждения. «Ну и ладно, – подумал Мэнчик раздраженно. – Пусть не догадаюсь…».

– Так что это все-таки?

– Деполимеризованный полимер, – сообщил биохимик, причмокивая от удовольствия. – Только-только из лаборатории…

– Какой еще полимер?

Полимер – это многократно повторяющая себя молекула, построенная из тысяч одинаковых частиц – вроде цепочки костяшек домино. Большинство пластмасс, нейлон, вискоза, клетчатка и даже гликоген, синтезируемый печенью, – все это полимеры.

– Тот самый полимер – пластик, из которого на «Фантоме» изготовлен воздушный шланг, ведущий к маске пилота. Да и самая маска тоже…

Мэнчик хмуро поглядел на черные крошки в мешочке.

– Полимер, говорите?

– Ну да. Полимер деполимеризовался. Разрушился. Вибрация тут ни при чем. Воздействие было биохимическое, чисто органическое.

Мало-помалу Мэнчик начинал понимать.

– Вы хотите сказать, что какая-то внешняя сила разрушила пластик?

– Можно считать и так. Это, конечно, упрощение, однако…

– Что же такое могло его разрушить?

Биохимик пожал плечами.

– Какая-то химическая реакция. Кислота, или сильный нагрев, или…

– Или что?

– Или какой-нибудь микроорганизм. Если существует микроорганизм, поедающий пластик. Вам, наверно, непонятно…

– Нет, почему же, – ответил Мэнчик. – Кажется, мне понятно.

Он вышел из зала и направился на телеграф, расположенный в другой части здания. Написал телеграмму на базу «Лесной пожар», передал телеграфисту и заодно спросил:

– Ответа еще не было?

– Ответа, сэр?..

– От «Лесного пожара», – сказал Мэнчик. Казалось просто невероятным, что никто не реагировал на аварию «Фантома». Ведь она так явно связана…

– От «Лесного пожара», сэр?..

Мэнчик протер глаза. Он переутомился; следовало бы получше помнить насчет языка за зубами.

– Да нет, это я так, – сказал он.

* * *

После беседы со своим пациентом Холл направился к Бертону. Тот был в секционной и просматривал срезы, сделанные накануне.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался Холл.

Бертон оторвался от микроскопа и вздохнул:

– Пока ничего…

– Я все думаю об этих сумасшедших. Разговор с Джексоном напомнил мне о многом. В поселке в тот вечер несколько человек сошли с ума. И большинство из них – люди пожилые…

Бертон сдвинул брови.

– Ну и что?

– Пожилые люди вроде Джексона. У них множество всяких недомоганий. Организм разрушается по-разному. У кого легкие не в порядке, у кого – сердце. Поражение печени. Склероз сосудов…

– И все это меняет ход болезни?

– Очень может быть. Я все думаю: отчего человек может мгновенно сойти с ума?

Бертон неопределенно покачал головой.

– И еще одно, – продолжал Холл. – Джексон вспомнил, что один из погибших перед смертью воскликнул: «Ой, голова!..».

– Перед самой смертью? – переспросил Бертон, глядя в пространство.

– Да.

– Вы думаете, кровоизлияние?

Холл кивнул:

– Похоже. Во всяком случае, стоит проверить.

Действительно, если штамм «Андромеда» каким-то образом вызывает кровоизлияние в мозг, то он может и мгновенно вызывать самые необычайные психические расстройства.

– Но мы же знаем, что смерть наступает от свертывания…

– Да, – ответил Холл, – у большинства людей. Но не у всех. Некоторые выживают, а другие сходят с ума…

Бертон кивнул задумчиво – и вдруг пришел в возбуждение. Предположим, «Андромеда» поражает кровеносные сосуды. Поражение стенки сосуда дает толчок свертыванию крови. Стоит поранить, порезать, прижечь стенку сосуда, как начинается свертывание. Сначала вокруг пораженного места собираются тромбоциты, защищая его, не допуская потери крови. Затем скапливаются красные кровяные тельца. Затем фибриновая масса связывает все вместе. И, наконец, сгусток затвердевает.

Таков нормальный процесс. Но если поражение обширное, если начинается оно в легких и распространяется по сосудам до…

– Я начинаю думать, – сказал Холл, – не поражает ли наш микроб стенки сосудов. Если да, то вот вам и начало процесса свертывания. Но если свертывания почему-либо не происходит, тогда штамм, продолжая разъедать сосуды, вызывает кровоизлияние…

– И сумасшествие, – отозвался Бертон, спешно перебирая свои срезы. Нашел три среза мозга и тут же просмотрел их. Сомнений не оставалось. Патология была очевидна. Во внутреннем слое стенок мозговых сосудов виднелись мелкие зеленые вкрапления. Бертон не испытывал и тени сомнения, что при большем увеличении зелень распадется на шестиугольники…

Он быстренько проверил и другие срезы – сосудов в легких, печени и селезенке. На некоторых срезах в стенках сосудов тоже обнаруживались зеленые пятнышки, но нигде они не встречались в таком изобилии, как в сосудах мозга.

Штамм «Андромеда» отдавал явное предпочтение именно церебральным сосудам. Трудно сказать, почему, но ведь известно, что сосуды мозга имеют некоторые отличительные свойства. Например, в условиях, когда остальные кровеносные сосуды расширяются или сокращаются – при охлаждении организма или при физической нагрузке, – церебральные сосуды не изменяются, обеспечивая мозгу постоянный приток крови.

При резких физических усилиях приток крови к мускулам может увеличиться в пять, а может, и в двадцать раз. Приток крови к мозгу неизменен, независимо от того, сдает ли человек экзамен или спит, рубит ли дрова или смотрит телевизор. Мозг получает одно и то же количество крови минута за минутой, час за часом, день за днем. Никто не знает, зачем это нужно, не знает, как именно осуществляется саморегулирование мозговых сосудов. Однако само явление установлено твердо, и церебральные сосуды рассматриваются наукой как особый случаи среди всех других артерий и вен. Отличия неясны, но они, несомненно, есть.

А теперь появился и микроорганизм, который поражает выборочно именно сосуды мозга. Поразмыслив, Бертон нашел даже, что ничего особенного в подобной выборочности нет. Сифилис, например, вызывает воспаление аорты – крайне специфичную и частную реакцию. Шистозомоз-паразитарная инфекция-отдает предпочтение мочевому пузырю, кишечному тракту или сосудам кишечника, в зависимости от вида. Так что «узкая специализация» среди микроорганизмов вовсе не исключается.

– Но тут есть еще одна проблема, – сказал Бертон. – У большинства людей, как мы знаем, свертывание крови под действием штамма начинается в легких. По-видимому, и разрушение сосудов начинается там же. Чем же отличаются…

Он запнулся.

Вспомнил крыс, которым ввел гепарин. Тех, которые все равно погибли, но которых он не вскрывал.

– Господи боже, – прошептал он.

Извлек одну крысу из холодильника и вскрыл. Кровь. Быстро вскрыл черепную коробку и осмотрел мозг. На серой поверхности мозгового вещества была обширная область кровоизлияния.

– Вот оно, – сказал Холл.

– Если животное здоровое, оно погибает от свертывания крови. Но если свертывание предотвращено, штамм разъедает сосуды мозга, вызывая кровоизлияние.

– И сумасшествие.

– Да, да, – Бертон был теперь возбужден до крайности. – А свертыванию может помешать какая-нибудь болезнь крови. Или недостаток витамина К. Плохая усвояемость питательных веществ. Функциональная недостаточность печени. Нарушения белкового синтеза. Да десятки различных расстройств!

– Которые скорее всего будут у пожилого человека, – сказал Холл.

– А Джексон страдает чем-нибудь подобным?

Холл помедлил.

– Нет. У него не в порядке печень, но не до такой степени.

– Ну, вот мы и вернулись к исходному пункту, – вздохнул Бертон.

– Не совсем. Потому что Джексон и ребенок выжили. И ни у того, ни у другого кровоизлияния, насколько мы знаем, не было вообще. Оба просто не затронуты болезнью. Не затронуты совсем…

– И что же?

– А то, что у них каким-то образом был предотвращен первичный процесс, внедрение «Андромеды» в стенки сосудов, У моих пациентов штамм не проник ни в легкие, ни в мозг. Никуда не проник.

– Но почему? Почему?

– Это мы узнаем, когда поймем, в чем сходство между шестидесятидевятилетним стариком, страдающим язвой желудка и лакающим «Стерно», и двухмесячным младенцем, – сказал Холл.

– Судя по всему, они абсолютные антиподы.

– Вот именно, – откликнулся Холл.

Прошло много часов, прежде чем он понял, что в ответе Бертона и таилось решение загадки.

Глава 24. Переоценка цениостей.

Сэр Уинстон Черчилль сказал однажды: «Истинная гениальность состоит в способности к оценке сведений неточных, противоречивых и чреватых опасностями». Но, как ни странно, группа «Лесной пожар», несмотря на блестящие индивидуальные способности каждого из ее членов, несколько раз допускала грубейшие ошибки в оценке информации, которой располагала.

Стоит вспомнить ядовитое замечание Монтеня: «Под воздействием сильного напряжения люди глупеют и дурачат самих себя». Нет сомнения, что все члены группы «Лесной пожар» работали в обстановке огромного нервного напряжения, но они были готовы к возможности ошибок. Они даже предвидели, что какие-то ошибки неизбежны. Чего они не предугадали – так это масштаба, поистине потрясающего масштаба своей ошибки. Они не ожидали, что конечная ошибка сложится из десятка мелких недосмотров, из горсточки упущенных ключевых фактов.

У группы было одно общее «слепое пятно», которое Стоун впоследствии охарактеризовал так: «Мы были нацелены на одну проблему. Все, что мы делали, все наши мысли были направлены на одно – на поиск лечения от „Андромеды“. И еще, разумеется, мы не могли ни на минуту забыть о Пидмонте. Нам казалось, что, не найди мы решения, его никто не найдет и участь Пидмонта в конце концов постигнет весь мир. Мы никак не могли перестроиться…».

Ошибка эта начала приобретать внушительные размеры, когда дело дошло до исследования высеянных культур.

Ведь Стоун и Ливитт высеяли тысячи культур, взятых из контейнеров спутника. Эти культуры были помещены в термостаты с самыми различными составами атмосфер при различных температурах и давлениях. Данные такого массового эксперимента можно было проанализировать только с помощью вычислительной машины.

По программе «Рост/Трансматрица» ЭВМ выдавала в печатном виде данные не обо всех примененных сочетаниях факторов роста, а лишь наиболее важные положительные и отрицательные результаты. Оценка результатов в ЭВМ слагалась на основе автоматического взвешивания каждой чашки Петри и фиксации роста культур с помощью фотоэлектрического глаза.

Когда Стоун и Ливитт приступили к анализу результатов, то обнаружили некоторые интересные закономерности. Прежде всего – питательная среда не имела ровным счетом никакого значения: организм рос с одинаковым успехом на сахаре, крови, шоколаде, агар-агаре и на чистом стекле. А вот газовая среда и условия освещенности играли серьезную роль. Ультрафиолетовое освещение стимулировало рост при всех условиях; абсолютная темнота и в меньшей степени инфракрасное освещение тормозили его. Кислород задерживал рост безотносительно к другим условиям; углекислый газ способствовал ему; азот не оказывал никакого влияния. Наибольший рост достигался в атмосфере чистого углекислого газа при ультрафиолетовом освещении, наименьший – в чистом кислороде при полной темноте.

* * *

– Ну, и что вы об этом думаете? – спросил Стоун.

– Похоже на прямое превращение энергии, – задумчиво сказал Ливитт.

– Да, пожалуй… – согласился Стоун.

Он отстучал на входном устройстве координаты изолированной системы. Такие системы применяются для исследования обмена веществ у бактерий; в них измеряется потребление газов и питательных веществ и выход отбросов; они герметизированы и полностью автономны. Если в такую систему помещено, например, растение, то в ней будет измеряться потребление углекислого газа и выделение воды и кислорода.

А штамм «Андромеда» в изолированной системе проявил свойства совершенно удивительные. «Андромеда» не знала экскрементов. В атмосфере углекислого газа, при ультрафиолетовом освещении рост продолжался непрерывно до полного поглощения углекислоты. Тогда прекращался и рост. И никаких извержений, никаких газов или отбросов. Никаких отходов.

– Эффективность отличная, – заметил Стоун.

Этого можно было ожидать.

Организм отлично приспособился к условиям своего существования – бесплодному вакууму космического пространства. Он потреблял все и ничего не расходовал впустую.

Одна и та же мысль осенила Стоуна и Ливитта одновременно.

– Черт возьми!..

Ливитт уже протянул руку к телефонной трубке.

– Робертсона. Срочно. Нет, немедленно…

– Невероятно, – проговорил Стоун. – Никаких отбросов. Штамм не требует питательной среды. Он может расти в присутствии углерода, кислорода и солнечного света. Точка.

– Надеюсь, мы не опоздали…

Ливитт впился взглядом в телевизионный экран, вмонтированный в пульт управления ЭВМ.

Стоун утвердительно мотнул головой и сказал:

– Если организм действительно превращает материю в энергию и энергию в материю – и притом непосредственно, – значит, он действует наподобие маленького реактора.

– И ядерный взрыв…

– Невероятно, – сказал Стоун, – просто невероятно…

На экране появился Робертсон. Выглядел он усталым и нервно курил.

– Джереми, ну дайте же мне хоть какое-то время. Я просто еще не сумел прорваться…

– Слушайте меня внимательно, – сказал Стоун. – Проследите, чтобы директива 7-12 не была применена ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах. Это совершенно необходимо. Взрывать ядерное устройство в соседстве с «Андромедой» нельзя. Это было бы в буквальном смысле слова самое худшее, что только можно придумать…

Он вкратце объяснил, в чем дело. Робертсон присвистнул:

– Выходит, мы создали бы невероятно обильную питательную среду…

– Вот именно.

Проблема чрезвычайно благоприятной питательной среды была предметом особого беспокойства группы «Лесной пожар». В обычных условиях, как известно, существует множество всякого рода сдерживающих и уравновешивающих факторов, которые так или иначе препятствуют безудержному росту бактерий. Математическая картина неконтролируемого роста бактерий поистине устрашающа. В идеальных условиях клетка бактерии Е. coli делится каждые двадцать минут. Как будто ничего особенного, но если задуматься… Бактерии размножаются в геометрической прогрессии: из одной образуются две, из двух четыре, из четырех восемь и т. д. Таким образом, выходит, что в течение суток одна-единственная клетка Е. coli способна вырасти в сверхколонию размером и весом с планету Земля.

Этого не случается по той простой причине, что вечных «идеальных условий» для роста нет и не может быть. Иссякает пища. Иссякает кислород. Меняются условия внутри самой колонии, и рост приостанавливается…

Однако, если штамм «Андромеда» способен непосредственно превращать энергию в материю, то достаточно дать ему мощный источник энергии, такой, как ядерный взрыв…

– Я передам вашу рекомендацию президенту, – сказал Робертсон. – Он будет рад узнать, что принял правильное решение.

– Можете поздравить его от моего имени с блестящей научной интуицией, – заметил Стоун.

Робертсон почесал голову.

– У меня тут новые данные о «Фантоме». Произошло это в районе к западу от Пидмонта, на высоте шесть тысяч девятьсот метров. Комиссия обнаружила следы разрушений, о которых успел упомянуть летчик. Только это не резина, а пластик. Он оказался деполимеризованным…

– Что думает об этом комиссия?

– Они в полном недоумении, – признался Робертсон. – И вот еще что. Они нашли куски человеческой кости – плечевой и большой берцовой. Примечательно, что кость совершенно чиста, почти отполирована…

– Мягкие ткани сгорели?

– На это не похоже.

Стоун, нахмурившись, бросил взгляд на Ливитта.

– А на что похоже?

– Просто чистая, полированная кость. Они там ни черта понять не могут. И еще такая новость. Мы проверили личный состав национальной гвардии, оцепившей Пидмонт. Это 112-й полк, расположен он в радиусе ста пятидесяти километров вокруг поселка; на восемьдесят километров в глубь зоны высылались патрули. К западу от Пидмонта находилось до ста человек. Потерь среди них нет.

– Никаких потерь? Вы уверены?

– Совершенно.

– А в районе, над которым пролетел «Фантом», солдаты были?

– Да, были. Двенадцать человек. Это они доложили на базу о пролете самолета.

– Похоже на то, что катастрофа – это чистое совпадение, – сказал Ливитт.

– Я склонен согласиться с Питером, – заметил Стоун, подтверждая свое согласие кивком. – При отсутствии жертв на земле…

– А может, организм только в верхней атмосфере…

– Все может быть. Но пока мы твердо знаем по меньшей мере одно: как «Андромеда» убивает свои жертвы. Свертыванием крови. Не разрушением тканей, не полировкой костей. Свертыванием и никак иначе.

– Ладно, – сказал Робертсон. – Давайте пока не будем вспоминать про этот самолет…

На этом их совещание окончилось.

* * *

– Я считаю, что пора проверить посевы на биологическую активность, – заявил Стоун.

– Проведем испытание на крысах?

– Нужно удостовериться, что штамм по-прежнему вирулентен. Что он не изменился, – кивнул Стоун.

Ливитт согласился. Действительно, необходимо было проследить, не смутировал ли организм, не изменились ли кардинальным образом его свойства.

Они уже собрались приступить к работе, когда динамик внутренней связи пятого уровня щелкнул и оповестил:

– Доктор Ливитт! Доктор Ливитт!..

– Да?.. – отозвался тот.

На экране показался молодой человек приятной наружности в белом халате.

– Доктор Ливитт, мы только что получили обратно электроэнцефалограммы после детальной проверки на ЭВМ. Здесь, по-видимому, какая-то ошибка, но…

Он запнулся.

– Ну? – поторопил Ливитт. – Что-нибудь не в порядке?

– Дело в том, сэр, что ваша ЭЭГ отнесена к четвертой группе, она атипична, хотя, по-видимому, вполне благоприятна. Однако все же надо бы сделать повторную запись…

– Должно быть, это ошибка, – вмешался Стоун.

– Конечно, ошибка. – поддакнул Ливитт.

– Несомненно, сэр, – сказал молодой человек. – Но мы хотели бы все же повторить запись, чтобы полностью удостовериться.

– Я сейчас занят.

Стоун обратился непосредственно к лаборанту:

– Доктор Ливитт сделает повторную энцефалограмму, как только немного освободится…

– Хорошо, сэр.

Когда экран погас, Стоун заметил:

– Иногда все эти обязательные процедуры чертовски раздражают..

– Вот именно, – согласился Ливитт.

Они принялись было за биологическую проверку различных культур бактерии, но тут на экране ЭВМ появилось сообщение, что готовы предварительный данные рентгенокристаллографии. Стоун и Ливитт отправились посмотреть эти данные, отложив биологическую проверку, что было весьма прискорбно. Такая проверка показала бы, что в своих рассуждениях ученые уже сбились со следа и пошли по ложному пути.

Глава 25. Уиллис.

По данным рентгенокристаллографического анализа, у «Андромеды» не оказалось никаких компонентов, присущих обычной клетке, – ни ядра, ни митохондрий, ни рибосом. В шестиугольниках не было никаких внутренних членений, никаких более мелких частичек. Напротив, как их стенки, так и внутренняя часть состояли, по-видимому, из одного и того же вещества. Вещество это давало на фотографиях характерную картину какого-то колебательного процесса, прецессии, или, иначе, рассеяния рентгеновских лучей.

Просматривая результаты, Стоун заметил:

– Просто ряд одинаковых шестиугольных колец…

– И ничего больше, – добавил Ливитт. – Как же, к дьяволу, этот штамм ухитряется жить?..

Они не могли представить себе, как организм, столь просто устроенный, способен непосредственно использовать энергию для роста.

– Совершенно заурядная кольцевая структура, – сказал Ливитт. – Вроде фенольной группы, только и всего. Такая структура должна быть довольно инертной…

– А она превращает энергию в материю…

Ливитт почесал затылок. Он опять припомнил свою аналогию с городом, аналогию с клеткой мозга. Любая молекула построена из простейших кирпичиков. Взятая отдельно, она не обладает никакими примечательными свойствами. Однако в составе какой-то общности обретает огромную силу.

– Быть может, существует какой-то критический уровень, – предположил Ливитт. – Сложная структура подчас проявляет свойства, какие просто невозможны у подобной же, но более простой…

– Давняя острота насчет мозга шимпанзе, – напомнил Стоун.

Ливитт молча кивнул. По всем основным характеристикам мозг шимпанзе устроен не менее сложно, чем мозг человека. Существуют мелкие различия, но главное – в размере: человеческий мозг крупнее, в нем значительно больше клеток, больше и различных связей между ними. И именно это – не совсем понятно как – делает мозг человека качественно иным. Как однажды заметил в шутку нейрофизиолог Томас Уолдрен, решающее различие между мозгом шимпанзе и мозгом человека состоят в том, что «мы используем шимпанзе в качестве подопытного животного, а не наоборот».

Стоун и Ливитт несколько минут ломали себе головы над структурой штамма и, не придя ни к какому выводу, перешли к анализу плотности распределения электронов методом разложения в ряд. Вероятностное местоположение электронов для этой структуры было изображено на схеме, напоминающей топографическую карту. И сразу же обнаружилась новая странность. Структура на схеме оставалась неизменной, но величины коэффициентов Фурье для разных точек оказались неодинаковыми.

– Похоже, что часть структуры каким-то образом отключается, – сказал Стоун.

– Главное, она все-таки не однородна, – поддержал Ливитт.

Стоун уставился на полученную схему н вздохнул:

– Черт возьми, надо было взять в группу физико-химика…

«Вместо Холла», – добавил он про себя.

* * *

Холл устало тер глаза, прихлебывал кофе и очень жалел, что к нему не полагается сахару. В буфете больше никого не было, и тишину нарушало лишь приглушенное щелканье телетайпа в соседней совещательной комнате.

Спустя минуту он встал, подошел к телетайпу и стал просматривать рулоны поступившие сообщений. Большинство из них было лишено для него всякого смысла, но в конце концов он натолкнулся на страничку текста, поступившего по программе «Обзор смертей». Эта программа предусматривала регистрацию всех сколько-нибудь значительных смертных случаев, соответствующих определенным критериям. Для «Лесного пожара» ЭВМ сейчас подбирала сообщения обо всех неожиданных смертях в Аризоне, Неваде и Калифорнии.

Холл не обратил бы внимания на эту страничку, если бы не недавний разговор с Джексоном. Тогда ему этот разговор показался, по правде говоря, бесполезным, и он пожалел затраченного времени. Теперь он призадумался.

Телетайп программа. Обзор смертей. Сообщение 998. Координаты 7, Y, 0, X, 4, 0. Дословный текст сообщения ассошиэйтед пресс 778—778. Браш Ридж, аризона. Как сообщают, сегодня полицейский дорожной полиции штата Аризона убил пять человек в закусочной у шоссе. Мисс Сэлли Коноувер, официантка из закусочной на маршруте 15 в десяти милях к югу от Флагстаффа, – единственная свидетельница происшествия, оставшаяся в живых. Мисс Коноувер сообщила следователю, что в 2.40 пополуночи полицейский Мартин Уиллис вошел в закусочную и попросил кофе с пончиком. Уиллис и раньше довольно часто заходил сюда. На этот раз он, выпив свой кофе, сказал, что у него сильно болит голова и «язва разбушевалась». Мисс Коноувер подала ему две таблетки аспирина и столовую ложку питьевой соды. По ее словам, в этот самый момент Уиллис подозрительно взглянул на других посетителей и прошептал: «Они охотятся за мной». Прежде чем официантка успела ответить, Уиллис выхватил пистолет и начал стрелять в посетителей, методически переходя от одного к другому. Затем он якобы повернулся к мисс Коноувер, улыбнулся и, сказав: «Я люблю тебя, Ширли Темпл», сунул дуло пистолета в рот и нажал спуск. После допроса в полиции мисс Коноувер была отпущена. Опознать убитых пока не удалось. Конец сообщения. Конец программы.

Холл не мог не припомнить, что этот самый Уиллис проехал через Пидмонт незадолго, буквально за несколько минут до вспышки болезни, проехал, не остановившись.

И вскоре сошел с ума.

Есть тут какая-нибудь связь?

Он задумался. Вполне возможно… Во всяком случае, налицо много общего: Уиллис страдал язвой желудка, принимал аспирин, а потом взял да и покончил с собой.

Конечно, все это еще ничего не доказывало. Все эти события могли быть совершенно не связаны друг с другом. Но проверить догадку стоило.

Он нажал кнопку на панели. Телеэкран вспыхнул, и на нем появилось лицо девушки у коммутатора с наушниками поверх прически. Девушка улыбнулась.

– Мне нужен главный врач дорожной полиции штата Аризона, – сказал |Холл. – Или западного сектора штата, если там есть такой.

– Хорошо, сэр, – ответила девушка без тени удивления.

Через несколько минут девушка появилась на экране вновь.

– Мы разыскали доктора Смитсона, врача аризонской дорожной полиции к западу от Флагстаффа. У него нет телепередатчика, но вы можете переговорить с ним по звуковому каналу.

– Превосходно, – сказал Холл.

Что-то щелкнуло и загудело. Холл не отрываясь смотрел на экран, но девушка выключила звук и занялась каким-то другим абонентом. И вдруг Холл услышал низкий медлительный голос, позвавший нерешительно:

– Алло! Кто меня вызывает?..

– Здравствуйте, доктор, – откликнулся Холл. – С вами говорит ваш коллега Марк Холл из… Финикса. Я хотел бы уточнить кое-что относительно одного из ваших инспекторов, полицейского Уиллиса…

– Телефонистка сказала, что вызов правительственный, – произнес Смитсон нараспев. – Это верно?.

– Да, верно. Мы хотели бы…

– Доктор Холл, – сказал Смитсон все тем же тягучим голосом, – быть может, вы сначала удостоверите свою личность и назовете свое учреждение?

Холл сообразил, что смерть Уиллиса, вероятно, уже привлекла внимание блюстителей закона. Доктор Смитсон, ясное дело, обеспокоен этим.

– К сожалению, я не вправе ответить на ваш вопрос.

– Ну, так вот, доктор, по телефону я никаких сведений давать не буду, тем более что человек на другом конце провода не желает сказать, зачем они ему нужны.

Холл тяжело вздохнул.

– Доктор Смитсон, я вынужден тем не менее просить вас…

– Просите, сколько хотите. Только я все равно не…

И тут в трубке внезапно прозвенел звонок, и бесстрастный механический голос оповестил:

– Прошу внимания. Это запись. Кибернетическое контрольное устройство произвело проверку линии, по которой ведется настоящий разговор, и установило, что разговор записывается на магнитофон внешним абонентом. Доводится до сведения, что запись секретных правительственных переговоров лицами, на то специально не уполномоченными, карается тюремным заключением на срок от пяти лет и выше. Если запись не будет прекращена, связь автоматически выключается. Благодарю за внимание.

Последовала долгая пауза. Холл легко мог себе представить изумление Смитсона; он и сам был немало удивлен.

– Из какого же чертова логова вы звоните, а? – выговорил, наконец, Смитсон.

– Выключите магнитофон, – предложил Холл.

Еще пауза, легкий щелчок, затем:

– Ладно. Выключил…

– Я говорю с секретного правительственного объекта.

– Но послушайте, мистер…

– Постарайтесь понять, что я говорю, – сказал Холл. – Дело это чрезвычайной важности, и касается оно полицейского Уиллиса. Несомненно, по этому поводу будет проведено судебное расследование и, разумеется, тогда потянут и вас. А мы, возможно, сумеем доказать, что Уиллис не отвечал за свои поступки, что это был чисто клинический случай. Но мы ничего не сможем сделать, если вы не сообщите нам все, что знаете о состоянии его здоровья. И если вы, доктор Смитсон, не скажете все, что знаете, и притом немедленно, мы вправе засадить вас за решетку лет на двенадцать за отказ содействовать официальному правительственному расследованию. Дело ваше – верить мне или нет. Для вас будет лучше, если поверите… Последовала еще одна долгая пауза, и в конце концов Смитсон ответил все так же неторопливо:

– Ну, зачем же волноваться, доктор. Разумеется, теперь, когда я уяснил себе ситуацию…

– Уиллис страдал язвой желудка?

– Язвой? Нет. Просто он так сказал, или, во всяком случае, так сообщили. Насколько мне известно, язвы у него никогда не было…

– А чем-нибудь вообще он болел?

– Диабетом.

– Диабетом?

– Да. И относился он к своей болезни довольно небрежно. Диагноз мы поставили лет пять-шесть назад, когда Уиллису было тридцать. Довольно серьезный случай. Назначили ему инсулин, пятьдесят единиц в день, но я сказал уже – он был довольно небрежен. Раза два привозили в больницу в коматозном состоянии – и все из-за того, что забывал про инсулин. Уверял, что терпеть не может шприца. Хотели даже уволить его из полиции: как его, в самом деле, пускать за руль? А если вдруг приступ ацидоза и обморок на полном ходу? Здорово тогда его напугали, и он поклялся, что будет выполнять все предписания. Это случилось три года назад, и с тех пор, насколько мне известно, он вводил инсулин регулярно…

– Вы в этом уверены?

– Ну, более или менее. Правда, официантка эта из закусочной, Сэлли Коноувер, сообщила следователю, что Уиллис, по-видимому, был пьян: от него будто бы несло спиртным. Но я-то знаю точно, что Уиллис в жизни к рюмке не притрагивался. Он был из истинно верующих, никогда не курил и не пил. Вел размеренную, правильную жизнь. Потому и из-за своего диабета так переживал: ему казалось, что он такой напасти не заслужил…

Холл откинулся в кресле. Вот теперь он подошел близко, совсем близко. Ответ – где-то рядом, протяни руку. Ответ окончательный, разрешающий все сомнения…

– Последний вопрос, – сказал он. – Уиллис проезжал через Пидмонт незадолго до своей смерти?

– Да, проезжал. Он радировал нам оттуда. Правда, он немного опаздывал против графика, но через поселок проехал. А что? Это связано с правительственными испытаниями, которые там ведутся?

– Нет, – ответил Холл, хотя и был убежден, что Смитсон ему не поверит.

– Но, послушайте, мы тут с этим Уиллисом влипли в скверную историю, и если у вас есть какие-нибудь факты, которые…

– Мы еще с вами свяжемся, – пообещал Холл и отключился.

На экране вновь появилась девушка.

– Вы закончили разговор, доктор Холл?

– Да, закончил. Но мне нужна одна справка.

– Какого рода справка?

– Я хочу знать, имею ли я право кого-либо арестовать.

– Сейчас проверю, сэр. По какому обвинению?

– Без всякого обвинения. Просто задержать человека.

С минуту девушка разглядывала что-то на панели перед собой.

– Доктор Холл, вы имеете право потребовать официального военного допроса любого человека по делам, связанным с программой нашего комплекса. Допрос может длиться не более сорока восьми часов.

– Хорошо, – сказал Холл. – Организуйте мне это.

– Да, сэр. Кого вы имеете в виду?

– Доктора Смитсона.

Девушка кивнула в знак того, что поняла, и экран погас. Холлу стало даже жаль Смитсона, правда не очень – придется несколько часов попотеть со страху, только и всего. Что делать – необходимо приостановить распространение слухов о Пидмонте.

Он по привычке откинулся на спинку стула и начал размышлять о том, что узнал. Он был немного взволнован, чувствовал, что стоит на пороге важного открытия.

Три человека:

Диабетик, страдающий ацидозом вследствие нерегулярного приема инсулина.

Старик, любитель денатурата и аспирина, тоже с резко повышенной кислотностью.

И младенец.

Один прожил несколько часов, другие два, очевидно, выжили окончательно. Один сошел с ума, другие – нет. И все это как-то взаимосвязано.

Какой-то совсем не сложной связью.

Ацидоз. Ускоренное дыхание. Повышенное выделение углекислого газа. Кислородное насыщение. Головокружения. Утомляемость. И все это как-то логически связано. Где-то в этой цепочке – ключ к борьбе с «Андромедой»…

В этот миг на пятом уровне пронзительно зазвенел сигнал общей тревоги и зажглись пульсирующие ярко-желтые лампы.

Холл вскочил и выбежал в коридор.

Глава 26. Прорвалась!..

Мигающее табло в коридорах указывало место происшествия: «Секционная». Холл сразу сообразил – произошла разгерметизация, прорвалась инфекция.

Он побежал по коридору, а над ним громкоговорители повторяли мягким, ласковым голосом: «В секционной разгерметизация. В секционной разгерметизация. Объявлена тревога».

Из приоткрывшейся двери выглянула лаборантка!

– Что случилось?

– У Бертона как будто. Прорыв инфекции.

– А он-то цел?

– Сомневаюсь, – кинул он на бегу. Она пустилась за ним вдогонку.

Из морфологической лаборатории вышел Ливитт и присоединился к ним. Теперь они бежали втроем, бежали что есть мочи по плавно изгибающемуся коридору, и Холлу еще подумалось, что для своего возраста Ливитт бежит очень легко. И вдруг тот остановился. Замер как вкопанный. И не мигая уставился на мерцающее табло и на лампочку над ним, которая вспыхивала и гасла, вспыхивала и гасла.

Холл оглянулся:

– Пошли скорее…

– Ему плохо, – сказала лаборантка.

Ливитт не двигался. Он стоял с раскрытыми глазами и в то же время как будто спал. Руки плетьми бессильно свисали по бокам.

– Доктор Холл!

Холл остановился, потом повернул назад.

– Питер, старик, пошли, нам нужна ваша… Он не договорил, потому что Ливитт уже не слышал его. Ливитт глядел прямо перед собой на мигающий свет. Когда Холл провел рукой у него перед глазами, Ливитт не среагировал – не заметил. И тут Холл вспомнил, что микробиолог и раньше боялся мигающего света, отворачивался от пульсирующих ламп и отшучивался, когда его расспрашивали об этом.

– Вот чертов сын, – сказал Холл. – И надо же, чтобы это началось именно сейчас…

– Да что с ним? – спросила лаборантка.

Из уголка рта у Ливитта вытекла струйка слюны. Холл быстро подошел к нему сзади и обратился к лаборантке:

– Встаньте прямо перед ним и прикройте ему глаза рукой. Не позволяйте ему смотреть на лампу…

– Почему?

– Потому что она мигает три раза в секунду.

– Вы хотите сказать…

– Что вот-вот начнется припадок.

И тут как раз припадок и начался.

Колени Ливитта мгновенно подогнулись, и он рухнул на пол. Упал он на спину, и по телу его прокатилась волна крупной дрожи. Сначала задрожали кисти рук и ступни, потом тряска охватила руки до плеч и ноги и, наконец, все тело. Судорожно стиснув зубы, он издал прерывистый стон. Голова заколотилась по полу.

Холл подсунул ему под затылок ногу: уж лучше пусть колотится о ногу, чем о твердый пол.

– И не пытайтесь открыть ему рот, – сказал Холл. – Все равно не сможете – судорога…

На брюках у Ливитта появилось и стало разливаться желтое пятно.

– Сейчас может начаться общий спазм, – продолжал Холл. – Бегите в аптеку – сто миллиграммов люминала. Быстро, как только можете. И шприц. Потом, если надо, переведем его на дилантин…

Ливитт всхлипывал сквозь судорожно сжатые зубы, по-звериному завывая. Скованное судорогой тело его стучало о пол, словно бревно.

Но тут подоспела лаборантка со шприцем. Холл подождал, когда судороги стихнут, и сделал укол.

– Останьтесь с ним, – обратился он к девушке. – Если приступ повторится, сделайте то же, что я, – подложите ногу ему под голову. Думаю, что все обойдется. Только не трогайте его с места…

И Холл бегом бросился в секционную.

* * *

Он подергал ручку – и только через несколько секунд сообразил, что лаборатория отсечена и герметически изолирована: значит, туда прорвалась инфекция. Холл прошел в комнату Главного контроля. Там сидел Стоун, а с экрана внутреннего телевидения на него смотрел насмерть перепуганный Бертон.

Вид у Бертона был страшный, лицо бледное, дыхание отрывистое, речь несвязная. В общем выглядел он как приговоренный к смерти, да, собственно, так оно и было.

– Ну, не волнуйтесь, старина, не волнуйтесь, – пытался успокоить его Стоун. – Все будет хорошо. Главное – не волнуйтесь…

– Мне страшно, – шептал Бертон. – Господи, как мне страшно…

– Успокойтесь, старина, – увещевал Стоун. – Мы же знаем, что «Андромеде» не нравится кислород. Вот мы и накачиваем сейчас в вашу лабораторию чистый кислород. Это поможет вам продержаться… – Он повернулся к Холлу. – Почему так долго? Где Ливитт?

– У него припадок.

– Что?

– Ваши лампочки мигают три раза в секунду, и у него случился припадок.

– Что-о?

– Эпилепсия. Сначала легкий припадок, а потом очень тяжелый – с тоническими судорогами, недержанием мочи и всем прочим. Я ввел ему люминал – и сразу же сюда…

– У Ливитта – эпилепсия?!

– Выходит, что да.

– Должно быть, он и сам не знал, – сказал Стоун. – Не понимал, наверно…

И тут Стоун вспомнил про запрос на повторную энцефалограмму.

– О нет, – сказал Холл, – отлично знал. Сознательно избегал глядеть на мигающий свет, знал, что это может вызвать припадок. Я уверен, что знал. Уверен, что случались приступы, когда он вдруг терял представление, что с ним происходило, когда какие-то минуты начисто выпадали из жизни и он не мог ничего вспомнить…

– Сейчас ему лучше?

– Ничего. Держим на успокаивающих…

– Бертону мы качаем чистый кислород, – пояснил Стоун. – Это должно помочь ему, пока мы не разберемся… – С этими словами он отключил микрофон внутренней связи с Бертоном. – Фактически кислород начнет поступать к нему лишь через несколько минут, но я ему сказал, что уже начал. Он там герметически изолирован, так что распространение инфекции приостановлено. В остальных помещениях базы все в порядке – пока…

– Как это могло случиться? – спросил Холл. – Как могла произойти утечка?

– Должно быть, где-нибудь полетела прокладка, – ответил Стоун. И понизил голос:

– Мы знали, что рано или поздно это должно произойти. Любая изоляция со временем сдает…

– Вы думаете, это случайность?

– Конечно. Просто авария. Здесь так много всяких прокладок, так много резины разной толщины. Дайте срок, они все посыплются. Бертону просто повезло очутиться там, где случился первый прорыв.

Холл отнюдь не испытывал уверенности, что все действительно так просто. Он глянул на экран – Бертон дышал учащенно, грудь его от ужаса ходила ходуном.

– И давно это произошло?

Стоун бросил взгляд на часы, отрегулированные на остановку в случае ЧП. Теперь они показывали время, прошедшее с момента разгерметизации.

– Четыре минуты назад.

– И Бертон все еще жив?

– Да, слава богу…

И тут Стоун нахмурился. До него дошло, что это действительно странно.

– Почему? Почему он все еще жив? – раздельно и медленно повторил Холл.

– Кислород…

– Вы сами сказали, что кислород еще не подали. Что же защищает Бертона сейчас?..

В этот миг переговорное устройство донесло до них голос Бертона:

– Послушайте… Я хотел бы, чтобы вы попробовали на мне одну вещь…

Стоун включил микрофон.

– Какую?

– Калоцин.

– Нет, – отрезал Стоун.

– Черт возьми, ведь речь идет о моей жизни…

– Нет.

– А может, попробовать? – начал Холл.

– Ни в коем случае. Мы не имеем права. Даже пробовать не имеем права…

* * *

Калоцин представлял собою, вероятно, самый строго охраняемый американский секрет за последние десять лет. Это был медикамент, выделенный фармацевтической фирмой Йенсена весной 1965 года под индексом UJ-44759W, или сокращенно К-9. Открытие произошло случайно, в ходе цикла обычных проверочных испытаний, которые Йенсен проводил со всеми вновь полученными соединениями.

Все фармацевтические компании проводят подобные испытания с целью выявления потенциальных биологических возможностей новых препаратов. В цикл испытаний входят в общей сложности 24 различные пробы, и выполняются они на лабораторных животных – крысах, собаках и обезьянах.

Препарат К-9 проявил на испытаниях довольно странные свойства. Он подавлял рост. Детеныш, которому вводили препарат, никогда не достигал размеров взрослой особи.

Этот факт послужил толчком к новой серии испытаний, и та дала еще более интригующие результаты. Препарат, как выяснил Йенсен, подавлял метаплазию, то есть превращение нормальных клеток организма в аномальные предшественники раковых клеток. Йенсен пришел в восторг и незамедлительно начал еще более интенсивные исследования.

К сентябрю 1965 года уже не оставалось сомнений, что калоцин способен приостанавливать рак. Механизм действия препарата был по-прежнему неясен, но он, несомненно, препятствовал размножению вируса, вызывающего миелоидную лейкемию. Животные, которым был введен препарат, не заболевали, а больные показывали заметное улучшение.

Персонал фирмы был взволнован. Вскоре обнаружилось, что калоцин – противовирусный препарат широчайшего спектра действия. Он убивал возбудителей полиомиелита, бешенства, лейкемии и бородавок. Мало того, как ни странно, калоцин убивал также и бактерии.

И грибки.

И паразитов.

Каким-то неведомым образом препарат уничтожал любые организмы одноклеточной или еще более простой структуры – и совершенно не влиял на сложные системы органов, на группы клеток, образующие крупные общности. В этом смысле действие калоцина было на редкость избирательным.

По существу калоцин представлял собою универсальный антибиотик. Он убивал любые микробы, даже те, которые вызывают обычную простуду. Естественно, возникали и побочные явления: заодно уничтожались и полезные бактерии кишечного тракта – все животные, на которых пробовали препарат, поголовно страдали расстройствами желудка. Но разве это можно было назвать высокой ценой за излечение от рака?

В декабре 1965 года сведения о препарате были неофициально сообщены некоторым правительственным учреждениям и ответственным работникам здравоохранения. И тогда-то у калоцина впервые нашлись противники. Многие, включая Джереми Стоуна, потребовали даже запрещения препарата.

Однако аргументы, которые они выдвигали, казались чисто теоретическими, и фирма, чуя миллиардные прибыли, упорно настаивала на проведении клинических испытаний. В конце концов правительство, Министерство здравоохранения, образования и социального обеспечения и Управление продовольственных и медицинских товаров пошли навстречу Йенсену и дали санкцию на клинические испытания препарата. Они были начаты в феврале 1966 года, и первыми людьми, получившими калоцин, были 20 неизлечимо больных раком и 20 добровольцев из тюрьмы штата Алабама. Все 40 пациентов принимали препарат ежедневно в течение месяца. Результаты соответствовали ожидаемым: добровольцы испытывали побочные неприятные явления, однако ничего серьезного, а у больных раком наблюдалась поразительная ремиссия симптомов – свидетельство излечения. Первого марта 1966 года всем сорока перестали давать калоцин. Через шесть часов все сорок умерли.

Произошло то, что Стоун предсказывал с самого начала. Он говорил, что за многие века сосуществования человек постепенно выработал очень точно сбалансированный иммунитет по отношению к большинству микроорганизмов. Сотни различных видов вирусов и бактерий обитают на коже, в легких, кишечнике и даже в крови. Потенциально все они смертельно опасны, однако человек постепенно приспособился к ним, и лишь некоторые из них способны теперь вызывать у него болезни.

Этим обеспечивалось весьма точно отрегулированное равновесие. С привнесением препарата, убивающего все бактерии, мы нарушаем равновесие, уничтожаем плод многих веков эволюции. Мы открываем путь сверхинфекциям, и перед нами возникает проблема новых микроорганизмов, вызывающих новые болезни.

Стоун оказался прав: все сорок человек умерли от ужасных и непонятных, ранее никогда не виданных болезней. У одного все тело с головы до ног раздувалось до тех пор, пока он не погиб от отека легких. Другой пал жертвой бактерии, в течение нескольких часов начисто разъевшей его желудок, третий был поражен вирусом, который превратил его мозг в желеобразную массу.

И так все сорок.

Йенсен был вынужден прекратить испытания препарата. Правительство, убедившись, что Стоун сумел понять суть дела, приняло его первоначальное предложение и наложило категорический запрет на любую информацию и любые опыты, связанные с калоцином.

С тех пор прошло уже два года. И вот теперь Бертон попросил дать ему калоцин…

– Нет, – повторил Стоун еще раз, – у вас не будет и одного шанса из тысячи. На время он, возможно, вас поддержит, но, как только мы лишим вас калоцина, вы не выживете…

– Вам-то легко говорить, сидя там, где вы сидите.

– Мне совсем нелегко. Поверьте…

Стоун вновь прикрыл микрофон рукой и повернулся к Холлу:

– Мы же знаем, что кислород подавляет рост штамма. Будем давать Бертону кислород – на время это поможет. Чуть-чуть покружится голова, зато он немного отдохнет и дыхание у него успокоится. Бедняга напуган до смерти…

Холл кивнул. Почему-то слова Стоуна поразили его. Напуган до смерти… Ему вдруг стало ясно, что Стоун натолкнулся на что-то чрезвычайно важное. В этих словах – ключ. В этих словах – ответ…

Он встал и пошел прочь.

– Куда вы?

– Мне надо подумать… – О чем?

– О том, что значит – напуган до смерти…

Глава 27. Напуган до смерти.

Холл вернулся к себе в лабораторию и уставился сквозь стекло на старика и младенца. Хотелось привести в порядок мысли, но они гнались друг за другом, кружась в бешеном темпе. Добиться логической стройности никак не удавалось, и испытанное только что чувство, что он на пороге открытия, исчезло.

Минуту-другую он не отрываясь смотрел на старшего своего пациента, а перед мысленным его взором мелькали стремительные картины: умирающий Бертон – рука прижата к груди, Лос-Анджелес в панике, повсюду тела, тела и взбесившиеся, вышедшие из-под контроля автомобили…

Тут он понял, что и сам напуган. Напуган до смерти. Он вспомнил эти слова.

Напуган до смерти.

В них был какой-то смысл, какой-то ответ. Но какой?

Неторопливо, принуждая свой мозг к методичности, он еще раз взвесил все, что знал.

Полисмен с диабетом. Полисмен, который подчас пренебрегал инсулином и впадал в ацидоз.

Старикан, взявший себе в привычку пить «Стерно», что вело к насыщению организма метилом и ацидозу.

Младенец, который… Который что? Откуда у него ацидоз?

Холл замотал головой. Во всех своих построениях он неизменно возвращался к этому младенцу – у того все было в норме, и никакой повышенной кислотности.

Он вздохнул. «Начни с начала, с самого начала, – сказал он себе. – Будь логичен. Если у человека обменный ацидоз – да любой ацидоз, – что с ним происходит?».

В его организме создается избыток кислоты. От такого избытка можно умереть, как, например, при впрыскивании в вену соляной кислоты.

Слишком много кислоты – смерть.

Но организм может уравновесить этот избыток. Учащением дыхания. Ибо тогда легкие станут выводить больше углекислого газа и количество угольной кислоты, образуемой углекислым газом в крови, несколько снизится.

Значит, есть способ избавиться от высокой кислотности.

Учащенное дыхание.

А «Андромеда»? Что происходит с этим штаммом, если у вас ацидоз и вы учащенно дышите?

Может быть, при учащенном дыхании штамм не успевает попасть из легких в кровеносные сосуды? Может быть, и так. Но, не успев даже довести мысль до конца, он покачал головой. Нет, не то. Здесь что-то другое. Какой-то совсем простой, элементарный факт. Нечто давно им известное. Только никак не удавалось ухватиться – что…

Итак, «Андромеда» проникает в организм через легкие.

Проходит в кровь.

Сосредоточивается в стенках кровеносных сосудов, особенно сосудов мозга.

Разрушает стенки.

Это ведет к свертыванию крови – или к внутреннему кровоизлиянию, сумасшествию и смерти.

Но, чтобы вызвать такое быстрое и сильное разрушение сосудов, нужно множество микроорганизмов. Миллионы миллионов их должны накопиться в артериях и венах. Вряд ли можно столько вдохнуть.

Значит, «Андромеда» размножается в крови.

Стремительно. С фантастической скоростью.

А если у вас ацидоз? Это приостанавливает размножение?

Может быть.

И снова Холл мотнул головой. У Уиллиса и у Джексона ацидоз – это одно дело. А у младенца?..

Ребенок совершенно здоров. Если он учащенно дышит, у него наступает алкалоз – ощелочение, уменьшение кислотности крови, а вовсе не ацидоз. Тут противоположная крайность.

Холл глянул сквозь стекло, и в этот миг ребенок проснулся. И почти немедленно залился плачем: личико посинело, глазенки сморщились, обнажились беззубые десны…

Напуган до смерти.

И потом птицы с их ускоренным обменом веществ, ускоренным пульсом, ускоренным дыханием. Птицы, у которых ускорены все процессы. Они ведь тоже выжили.

Ускоренное дыхание?

Так просто?

Он опять покачал головой. Нет. Не может быть.

Ожесточенно протер глаза. Сильно болела голова, он ощущал такую усталость… Мысль вернулась к Бертону, который в любую минуту мог умереть, наглухо запертый в своей секционной. Напряжение становилось невыносимым. Холл вдруг почувствовал, что им овладевает желание убежать, исчезнуть, спрятаться от всего этого…

Вспыхнул телевизионный экран, и на нем появилась лаборантка.

– Доктор Холл, – позвала она, – мы перенесли доктора Ливитта в лазарет.

– Сейчас приду, – машинально ответил Холл.

* * *

Он знал, что ведет себя странно. Никакой нужды осматривать Ливитта не было. С ним ничего уже не случится, и никакой опасности для его жизни нет. Просто Холл старался отогнать от себя другие, более срочные заботы. Когда он вошел в лазарет, ему стало стыдно.

– Он спит, – сказала лаборантка, – После приступа это нормально.

– Начнем дилантин?

– Нет пока. Подождем, посмотрим. Может, обойдемся люминалом…

Он начал тщательный и подробный осмотр больного.

– Вы устали, – наблюдая за ним; сказала лаборантка.

– Да, – ответил Холл. – В это время я, как правило, уже сплю..

В обычный день он давно уже кончил бы свои дела в больнице и ехал бы домой. И Ливитт тоже ехал бы к себе домой, в Пэсифик-Пэлисейдз. По автостраде Санта-Моника…

На секунду Холл явственно представил себе поток медленно движущихся автомашин. И дорожные знаки на обочине. Ограничение скорости: максимум – 100 километров в час, минимум – 60. В часы пик эти знаки выглядели как злая насмешка.

Максимум и минимум.

Вести машину слишком медленно плохо, даже опасно. Нужно, чтобы машины шли с какой-то более или менее постоянной скоростью. Нужно, чтобы разрыв между максимальной и минимальной скоростью был небольшим. Нужно…

Он замер и воскликнул:

– Какой же я идиот?..

И бросился к ближайшей панели ЭВМ.

* * *

Позже, много недель спустя, Холл окрестил эту свою догадку «шоссейным диагнозом». Принцип был так прост, так ясен и очевиден, что оставалось только диву даваться, как он никому раньше не пришел в голову.

Отстукивая на клавишах уточнение к программе «Рост», он был настолько взволнован, что пришлось повторить операцию трижды – пальцы не слушались.

Наконец это все-таки удалось. И он увидел то, что хотел: рост штамма «Андромеда» как функцию рН, кислотно-щелочного равновесия.

Результат был абсолютно ясен.

* * *

Штамм «Андромеда» сохранял способность к росту лишь в узком диапазоне значений рН! Если среда оказывалась слишком кислой, он не размножался. Если слишком щелочной – тоже. Штамм быстро рос только в диапазоне от 7,39 до 7,43.

Холл всмотрелся в график, выданный ЭВМ, и кинулся к двери. По дороге вспомнил про лаборантку и улыбнулся:

– Все в порядке. Все наши беды позади…

Он жестоко заблуждался.

Глава 28. Испытание.

Стоун по-прежнему следил за Бертоном на телеэкране и встретил Холла сообщением:

– Кислород уже поступает…

– Прекращайте.

– Что?!

– Прекращайте. Подавайте обычный воздух. Холл внимательно посмотрел на Бертона. Даже по телевидению было заметно, что кислород уже начал оказывать свое действие. Бертон дышал уже не так часто, грудь его подымалась медленнее. Холл поднял микрофон.

– Бертон, говорит Холл. Я нашел ответ: «Андромеда» растет лишь в узком диапазоне значений рН. Вы понимаете? В очень узком диапазоне. Если у вас избыток кислотности либо избыток щелочности, тогда вам ничто не грозит. Я хочу привести вас в состояние респираторного алкалоза. Дышите быстро, как только можете…

– Но здесь же чистый кислород, – отвечал Бертон. – Наступит перенасыщение, и я потеряю сознание. У меня и без того уже голова кружится…

– Мы переходим снова на обычный воздух. Начинайте дышать быстрее, как можно быстрее.

Холл повернулся к Стоуну:

– Дайте повышенную концентрацию углекислого газа.

– Но «Андромеда» лучше всего развивается именно в атмосфере углекислого газа…

– Знаю, но не при неблагоприятном рН крови. Поймите, суть вопроса не в составе воздуха, а в составе крови. Мы должны сейчас поддерживать в крови у Бертона неблагоприятный кислотный баланс…

Стоун внезапно понял.

– Младенец. Он же все время кричал… – Верно.

– А у старика с его аспирином было учащенное дыхание…

– Да. И, кроме того, он пил денатурат.

– И в результате и у того, и у другого совершенно нарушилось кислотно-щелочное равновесие…

– Вот именно. Вся беда в том, что я прицепился к этой кислотности и никак не мог понять, откуда у ребенка ацидоз. А его, ацидоза, там и в помине не было. Это же все равно: слишком много кислоты или слишком мало – лишь бы вне пределов диапазона роста «Андромеды»…

Он вновь обратился к Бертону.

– Теперь все в порядке. Продолжайте дышать часто. Не останавливайтесь. Работайте легкими, откачивайте углекислый газ. Как вы себя чувствуете?

– Ничего, – пропыхтел Бертон. – Страшновато… но ничего.

– Ну, вот и хорошо.

– Послушайте, – сказал Стоун, – мы же не можем вечно держать его на таком режиме. Рано или поздно…

– Конечно, – понял Холл, – мы перенасытим его кровь щелочью. – И к Бертону:

– Посмотрите там у себя в лаборатории. Нет ли у вас чего-нибудь такого, чем можно изменить рН крови?

Бертон огляделся вокруг.

– Да вроде нет…

– Сода? Аскорбиновая кислота? Уксус?

Бертон начал судорожно перебирать пузырьки и реактивы на полках. Наконец, пришел к выводу:

– Ничего такого тут нет…

Холл, впрочем, уже почти не слушал Бертона. Он подсчитывал частоту его дыхания: 35 вдохов в минуту. Дыхание было глубокое, полное – какое-то время он продержится. Но затем неизбежно устанет: дыхание – достаточно тяжелая работа. Устанет или потеряет сознание…

Со своей безопасной позиции у телевизора он внимательно осмотрел лабораторию Бертона. И увидел крысу. Черную норвежскую крысу, которая преспокойно сидела в клетке в углу и разглядывала ученого.

Холл даже вздрогнул.

– Крыса-то…

А она дышала легко и размеренно. Стоун тоже заметил ее.

– Что за черт…

И вдруг лампы замигали вновь.

На пульте вспыхнула надпись:

Аварийное изменение состояния уплотнения В-112-6886.

– Господи! – сказал Стоун.

– Что это за уплотнение?

– Какая-то прокладка центрального ствола, связывающего все лаборатории. Главное – гермети…

Экран загорелся опять:

Аварийное изменение состояния уплотнений…А-009-5478. ……………………………………………………….……..В-430-0030. ……………………………………………………………….Н-966-6656.

В немом изумлении следили они за экраном.

– Скверное дело, – сказал Стоун. – Очень скверное.

На пульте промелькнули номера еще девяти вышедших из строя прокладок.

– Просто не понимаю…

Но тут Холл воскликнул:

– Ребенок. Ну, конечно же!..

– Что ребенок?

– И тот проклятый самолет. Все сходится… – О чем вы?

– Ребенок совершенно здоров. Когда он плачет, он нарушает кислотно-щелочное равновесие организма. Допустим. Алкалоз не дает возможности штамму проникнуть в кровь, размножиться там и убить свою жертву…

– Ну да, – отозвался Стоун. – Вы это уже говорили…

– Но что происходит, когда ребенок умолкает?..

Стоун уставился на Холла, не находя слов.

– Ведь рано или поздно, – продолжал Холл, – ребенок должен был замолчать! Не мог же он кричать вечно…. Рано или поздно он перестал орать, кислотно-щелочное равновесие пришло в норму, и он стал вновь уязвим для «Андромеды»…

– Верно.

– Но он не умер.

– Быть может, какая-нибудь быстрая форма иммунитета…

– Нет, это невероятно. Есть только два объяснения. Когда ребенок перестал кричать, то либо штамма уже не было поблизости – подул ветер, воздух очистился, – либо же этот штамм…

– Изменился, – подхватил Стоун. – Произошла мутация.

– Вот именно. Мутация с превращением в неинфекционную форму. Возможно, она продолжается и сейчас. Штамм уже не опасен для человека, зато пожирает резину и пластик…

– Самолет!..

Холл кивнул.

Национальным гвардейцам на земле «Андромеда» не причинила никакого вреда. А самолет погиб – потому что пластик стал расползаться у пилота на глазах…

– Стало быть, штамм теперь практически безвреден. Вот почему жива крыса…

– Вот почему жив Бертон, – добавил Холл. – Учащенное дыхание не нужно. Бертон жив только потому, что изменилась сама «Андромеда».

– Она может измениться еще раз, – возразил Стоун. – И если большинство мутаций происходит во время деления…

Взревели сирены, и пульт оповестил красными буквами:

Герметизация нарушена полностью. Пятый уровень заражен и отсечен – Бегом отсюда, – бросил Стоун Холлу. – Быстро! В этой лаборатории нет подстанции. Вам надо перейти в следующий сектор…

Холл не сразу понял, чего от него хотят. Он продолжал сидеть, будто прирос к креслу, но вдруг понял, сорвался с места, бросился к двери. И не успел – послышалось шипение, из стены выскользнула массивная стальная плита и, лязгнув, перекрыла выход. Стоун выругался:

– Ну вот, попались. Если бомба взорвется, «Андромеду» разнесет на десятки миль вокруг. Будут тысячи мутаций, и каждая станет убивать на свой манер. Нам теперь никогда от нее не избавиться…

Бесстрастный механический голос повторил несколько раз по радио:

– Уровень отсечен. Тревога. Уровень отсечен. Тревога. Уровень отсечен…

На мгновение наступила тишина, потом донесся легкий скрип – включилась новая запись, и тихий голос мисс Глэдис Стивенс из штата Омаха произнес:

– До ядерного взрыва осталось три минуты…

Глава 29. Три минуты.

Опять тревожно взвыла сирена, и стрелки всех часов одновременно прыгнули на 12.00, а секундные стрелки начали отсчитывать время. Циферблаты автоматических таймеров загорелись красным светом, зеленая полоска на них точно указывала момент ядерного финала.

А голос невозмутимо повторял:

– До ядерного взрыва осталось три минуты.

– Автоматика, – сказал Стоун с тихим бешенством. – Уровень поражен, и система сработала. Надо что-то делать…

Холл держал в руке ключ и тупо смотрел на него.

– И никак нельзя добраться до подстанции?

– На этом уровне – нет. Каждый сектор изолировал от других.

– А на других уровнях, там же есть подстанции?

– Есть.

– Как добраться до них?

– Никак. Все пути отрезаны.

– А центральный ствол?

Центральный ствол пронизывал насквозь все уровни.

Стоун передернул плечами:

– Предохранительные системы…

Холл припомнил, что Бертон как-то рассказывал ему о предохранительных системах центрального ствола. Теоретически, попав в центральный ствол, можно было подняться до самой поверхности. Но практически по окружности ствола были размещены лигаминовые датчики, в основном на случай, если какое-нибудь лабораторное животное вырвется на волю. По сигналу датчика в ствол подавался в виде газа лигамин – растворимое производное яда кураре. Кроме того, автоматические пистолеты стреляли дротиками, отравленными лигамином. Механический голос сказал:

– До взрыва осталось две минуты сорок пять секунд…

Холл уже отошел в глубину лаборатории и глядел сквозь стекло на внутреннее рабочее пространство; где-то там, еще глубже, находился центральный ствол.

– Какие у меня шансы?

– Их попросту нет, – ответил Стоун.

Холл пригнулся и вполз в туннель-шланг, ведущий к пластиковому комбинезону, Подождал, когда шланг за ним загерметизируется, потом взял нож и обрезал этот шланг, как бесполезный хвост. Вдохнул всей грудью лабораторный воздух, прохладный и свежий – и насыщенный «Андромедой».

И ничего не случилось.

Стоун наблюдал за ним через стекло. Холл видел, что губы Стоуна шевелятся, но слов не слышал. Потом включились динамики:

– …лучшая, какую мы только могли придумать.

– Что?

– Предохранительная система.

– Премного благодарен, – ответил Холл и направился к круглому резиновому затвору, ведущему в центральный ствол. Отверстие затвора было круглое и относительно небольшое.

– Есть единственный шанс, – сказал Стоун. – Дозы низкие, рассчитаны на десятикилограммовое животное, вроде большой обезьяны, а в вас килограммов семьдесят или вроде того. Вы выдержите довольно значительную дозу, прежде чем…

– Прежде чем перестану дышать, – закончил за Стоуна Холл.

Жертвы кураре погибают от удушья, вызванного параличом мышц груди и диафрагмы. Холл был убежден, что это не самый приятный способ умереть.

– Пожелайте мне удачи, – сказал он.

– До взрыва осталось две минуты тридцать секунд, – молвила Глэдис Стивенс.

Холл с размаху ударил кулаком по затвору – тот рассыпался на куски – и пролез в центральный ствол.

* * *

Здесь было тихо. Ни воющих сирен, ни мигающих ламп, одна холодная, металлическая, гулкая пустота. Центральный ствол, метров десяти в диаметре, был выкрашен в практичный серый цвет; это была просто цилиндрическая шахта с кабелями и механизмами, и по стене наверх, на четвертый уровень, шли ступеньки-скобки.

– Я наблюдаю за вами по телемонитору, – донесся до Холла голос Стоуна. – Поднимайтесь быстрее. Вот-вот будет выпущен газ.

Еще один магнитофонный голос:

– Поражен центральный ствол. Всему обслуживающему персоналу немедленно покинуть опасную зону…

– Скорее! – крикнул Стоун.

Холл полез по скобкам вверх. Глянул под ноги – пола уже не было видно, его застлали клубы белого дыма.

– Пошел газ, – предупредил Стоун. – Торопитесь!..

Холл и без того торопился, перебирая руками по скобкам и тяжело дыша – от усталости и от волнения.

– Датчики засекли вас, – глухо сказал Стоун.

Сидя в лаборатории у экрана, он видел, как электрические глаза обнаружили Холла в шахте и очертили контуры его тела. Холл казался таким беззащитным, таким уязвимым… А на соседнем экране было видно, как лигаминовые пистолеты поворачиваются на своих кронштейнах, наводя на цель тонкие дула.

– Скорее!..

Тело Холла на экране было обведено красной линией на ярко-зеленом фоне. Потом на этот контур, на область шеи, наложилось прицельное перекрестье. Управляемые ЭВМ автоматы, следуя программе, выбирали область наиболее сильного тока крови – у большинства животных шея в этом смысле предпочтительнее спины.

А Холл все лез и лез. Для него сейчас существовали лишь расстояние и еще усталость, усталость. Он ощущал такое изнеможение, будто карабкался уже много часов, и вдруг понял, что это началось воздействие газа…

– Датчики засекли вас, – повторил Стоун, – зато вам осталось всего метров десять…

И тут Холл увидел совсем близко от себя один из датчиков. Дуло пистолета смотрело прямо на него – вот пистолет выстрелил, выплюнув облачко голубого дыма. Что-то свистнуло мимо уха, шлепнулось в стенку и отскочило вниз.

– Промах. Лезьте дальше…

Еще один дротик разбился о стенку рядом с шеей. Холл старался карабкаться быстрее, как можно быстрее… Над собой он уже видел дверь с белыми буквами: «Четвертый уровень». Стоун был прав, действительно оставалось меньше десяти метров. Третий дротик, четвертый. Мимо. Ирония судьбы – на какую-то малую долю секунды он почувствовал раздражение: чего стоят эти дурацкие электронные системы, если не способны попасть в такую мишень…

Следующий дротик ударил Холла в плечо и с жалящей болью вонзился под кожу, потом по телу прокатилась вторая волна боли – впрыснулся яд. Холл чертыхнулся.

Стоун видел все это на своем мониторе. Затем на экране появилась бесстрастная надпись «Попадание», и изображение было повторено в записи; дротик снова летел и снова вонзался Холлу в плечо. Запись была повторена трижды…

– До взрыва осталось две минуты, – возвестил голос.

– Доза низкая, – сказал Стоун. – Лезьте дальше…

И Холл полез дальше. Он чувствовал огромную тяжесть, будто весил двести килограммов, и все-таки лез. Добрался до двери – дротик ударил в стену у самой щеки.

– Вот подлый…

– Давайте, давайте!

Дверь была герметическая, плотно притертая, на ней была ручка. Холл дернул ее – еще один дротик стукнулся в стенку.

– Вы совсем у цели, – сказал Стоун, – вы почти добрались…

– До взрыва осталось девяносто секунд…

Ручка подалась, дверь с шипением открылась. Он перевалился через порог – и в этот миг дротик вонзился в ногу, и его опять захлестнула горячая волна боли. Теперь он весил уже не двести, а пятьсот килограммов. Медленно, очень медленно он протянул руку и закрыл за собой дверь.

– Вы в воздушном шлюзе, – сказал Стоун. – Откройте следующую дверь.

Он потащился к внутренней двери. До нее был долгий-долгий, бесконечный путь, безнадежное расстояние. На ногах висели свинцовые колодки, ноги были каменные. Хотелось лечь и заснуть – он так устал, все тело болит. Шаг. Еще шаг. Еще…

– До взрыва осталось шестьдесят секунд…

Время мчалось. Холл никак не мог понять, в чем дело: оно неслось с такой быстротой, а он двигался так медленно…

Ручка. Как во сне, пальцы сомкнулись вокруг нее и повернули…

– Боритесь с ядом, – сказал Стоун. – Вы можете, можете!..

Что было дальше, он почти не мог вспомнить. Ручка повернулась, и дверь открылась; он смутно увидел девушку-лаборантку – она стояла в коридоре, куда он ввалился, и смотрела на него испуганными глазами…

– Помогите, – попросил он.

Она заколебалась, глаза ее совсем округлились, и вдруг она побежала по коридору прочь. Он тупо поглядел ей вслед и свалился на пол. Подстанция была в нескольких шагах – блестящая металлическая нашлепка на зеленой стене.

– До взрыва осталось сорок пять секунд.

И Холл разозлился. Оттого, что этот соблазнительный женский голос был заранее записан на пленку. Оттого, что кто-то задумал всю эту серию неотвратимых грозных предупреждений. Оттого, что этот сценарий разыгрывается сейчас, как по нотам, электронной машиной вкупе со всей блестящей, безупречной лабораторной аппаратурой. Будто такова была его неминуемая участь, заранее запланированная и предначертанная.

И он разозлился.

Как он преодолел оставшиеся метры, как сумел подняться на колени и вставить ключ, он, несмотря на все старания, вспомнить не мог. Но ясно помнил, как повернул ключ в замке и как погасла красная лампочка и вновь загорелась зеленая.

– Взрыв отменяется. Взрыв отменяется, – оповестил голос бесстрастно, будто ничего не случилось.

Холл тяжело сполз по стенке вниз, и черная мгла сомкнулась над ним.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ. ПОЖАР УГАС.

Глава 30. День последний.

Издалека-издалека донеслись слова:

– Он приходит в себя…

– Неужели?

– Смотрите сами….

Спустя мгновение Холл закашлялся – что-то вытащили у него из горла; он еще раз кашлянул, задышал, ловя воздух ртом, и открыл глаза.

На него тревожно смотрела женщина.

– Как вам теперь? Это проходит быстро…

Холл попытался ответить, но не смог. Он лежал неподвижно на спине и радовался тому, что дышит. Сначала дышать было трудно, но постепенно стало легче, легче, ребра вздымались и опускались уже без усилий. Он повернул голову и спросил:

– И долго я?..

– Секунд сорок, – ответила женщина. – Или около того. Сорок секунд без дыхания. Вы уже немного посинели, когда мы вас подняли, но мы вам тут же ввели трубку – и к респиратору…

– Когда это было?

– Минут двенадцать-пятнадцать назад. Лигамин – препарат кратковременного действия, но мы за вас очень беспокоились. Как вы теперь?

– Вполне.

Он оглядел комнату – это был лазарет четвертого уровня. На дальней стене засветился экран, и на нем показалось лицо Стоуна.

– Привет, – сказал Холл.

Стоун улыбнулся:

– Поздравляю!

– Значит, бомба не того?..

– Бомба не того, – ответил Стоун.

– Это хорошо, – сказал Холл и снова закрыл глаза.

Проспал он больше часа, а когда проснулся, телеэкран был пуст. Сестра сказала, что Стоун разговаривает с базой Ванденберг.

– Случилось еще что-нибудь?

– По прогнозам «Андромеда» сейчас должна быть над Лос-Анджелесом.

– И?..

Сестра передернула плечиками.

– И ничего. Похоже, что она теперь вообще никак и ни на что не действует…

* * *

– Именно ни на что, – подтвердил Стоун позже. – По-видимому, очередная мутация породила стойкую доброкачественную форму. Мы, правда, все еще ждем сообщения о чьей-нибудь странной смерти или болезни, но прошло уже шесть часов, и с каждой минутой вероятность такого сообщения уменьшается. Мы надеемся, что в конце концов «Андромеда» вообще покинет пределы атмосферы – здесь для нее слишком много кислорода. Но, конечно, если бы в «Лесном пожаре» взорвалась бомба…

– А много тогда оставалось времени? – поинтересовался Холл.

– Когда вы повернули ключ? Около тридцати четырех секунд.

– Целая вечность, – пошутил Холл, – И волноваться не стоило.

– Ну, вам-то, может, и не стоило. А мы на пятом уровне, признаться, поволновались изрядно. Я ведь забыл вам сказать, что для улучшения взрывной характеристики за тридцать секунд до взрыва с пятого уровня откачивается весь воздух…

– Вот как, – откликнулся Холл.

– А теперь мы с вами хозяева положения. «Андромеда» у нас осталась, и мы продолжаем ее изучать. Уже начали описывать ряд мутантных форм. Довольно занятный организм, поразительно многосторонний… – Стоун улыбнулся. – Полагаю, можно с уверенностью сказать, что «Андромеда» уйдет в верхнюю атмосферу, не причинив нам больше никаких неприятностей. Там, на поверхности, опасность миновала. Что же касается нас тут, под землей, то мы уже поняли, что происходит с этой козявкой в смысле мутаций. Это важнее всего. Что мы хоть что-то поняли…

– Поняли? – переспросил Холл.

– О да, – сказал Стоун. – Пришлось понять.

РОЙ.

ПРЕДИСЛОВИЕ. Искусственная эволюция в двадцать первом веке.

Выражение «мир вокруг нас постоянно эволюционирует» воспринимается как банальность. Мы редко задумываемся над его истинным смыслом. Например, мы обычно не думаем о том, что заразное заболевание видоизменяется по мере распространения эпидемии. Мы не думаем и о том, что эволюционные изменения у растений и животных проявляются на протяжении нескольких дней или недель — хотя на самом деле так и происходит. И мы обычно не задумываемся о том, что в окружающем нас зеленом мире ведется непрерывная ожесточенная химическая война — растения непрерывно вырабатывают новые яды для борьбы с нападениями насекомых, а насекомые вырабатывают устойчивость к новым ядам. Однако именно так все обстоит в реальности.

Если задуматься об истинной сущности природы — если осознать истинное значение эволюции, — то мы увидим мир, в котором каждый вид растений, насекомых или животных каждое мгновение изменяется, в ответ на изменения каждого другого вида растений, насекомых и животных. Целые популяции живых организмов возникают и исчезают, постоянно видоизменяясь. Эти бесконечные, непрекращающиеся изменения, такие же неотвратимые и неизбежные, как приливы и отливы, образуют мир, в котором всякое проявление человеческой деятельности приводит к непредсказуемым заранее последствиям. Система, которую мы называем биосферой, настолько сложна, что предопределить последствия нашего влияния на нее не представляется возможным. Такая неопределенность характерна для всех сложных систем, включая системы, созданные человеком. После того как за один день в октябре 1987 года цены на американской фондовой бирже внезапно упали на двадцать два процента, были введены новые правила, чтобы предотвратить подобные случаи в будущем. Однако нет никакой возможности предусмотреть заранее, приведет ли применение этих правил к повышению стабильности или же положение только ухудшится. По словам Джона Л. Касти, «введение этих правил — всего лишь просчитанный риск для биржевых воротил». Почитайте книгу John L. Casti «Would — be Worlds», New York: Wiley, 1997.

Именно поэтому даже наши самые продуманные и просчитанные действия в прошлом имели нежелательные последствия — как потому, что мы не полностью понимали суть процесса, так и потому, что постоянно изменяющийся мир реагировал на наши действия самым неожиданным образом. С этой точки зрения история защиты окружающей среды обескураживает настолько же, как и история загрязнения окружающей среды. И те, кто спорят, например, о том, что промышленная политика чистой вырубки лесов наносит больше вреда природе по сравнению с экологической политикой тушения пожаров, совершенно не учитывают тот факт, что обе политики тщательно продуманы и обе необратимо изменяют девственные леса. Обе эти политики отмечены упрямым эгоизмом, свойственным любому взаимодействию человека с окружающей средой.

То, что биосфера реагирует на наши действия непредсказуемым образом, — еще не повод для бездействия. Однако это серьезный повод для осторожности в действиях, повод выработать отношение ко всему, во что мы верим и что мы делаем, как к сложному эксперименту. К несчастью, в прошлом наш вид отличался потрясающей неосторожностью. Трудно поверить, что в будущем мы будем вести себя совершенно по-другому.

Нам кажется, будто мы знаем, что делаем. Мы всегда так думали. И похоже, до нашего сознания так никогда и не дойдет, что если мы могли ошибаться в прошлом — значит, ошибки возможны и в будущем. Вместо этого каждое новое поколение списывает ошибки прошлого на недалекость и глупость своих предшественников, а потом самонадеянно совершает новые ошибки — свои собственные.

Мы — один из трех видов на планете, которые могут претендовать на наличие «самосознания». Единственные животные, чье самосознание убедительно доказано, — это люди, шимпанзе и орангутанги. Вопреки широко распространенному заблуждению, «разумность» дельфинов и мартышек не имеет неопровержимых подтверждений, и самым ярким признаком нашего вида является, наверное, склонность к самообману.

Когда-нибудь в двадцать первом столетии наше основанное на самообмане безрассудство вступит в конфликт с нашей все возрастающей технологической мощью. И вероятнее всего, этот конфликт затронет области, касающиеся нанотехнологий, биотехнологий и компьютерных технологий. Эти три области имеют нечто общее — они способны производить и выпускать в окружающую среду самовоспроизводящиеся продукты.

Мы уже несколько лет имеем дело с первым из подобных самовоспроизводящихся объектов — с компьютерными вирусами. Кроме того, накопился некоторый практический опыт с проблемами биотехнологий. Недавно поступили сообщения о том, что гены модифицированной кукурузы обнаружены в обычной, естественной мексиканской кукурузе — вопреки запрещающим законам и вопреки всем усилиям, направленным на то, чтобы предотвратить подобное явление. И это только начало предстоящей человечеству долгой и трудной борьбы с вышедшими из-под контроля продуктами наших собственных технологий. В то же время давняя убежденность в безопасности биотехнологий — эти взгляды распространяло большинство биологов начиная с семидесятых годов — сейчас подвергается сомнению. Непреднамеренное создание смертельно опасного вируса (его произвели австралийские исследователи в 2001 году) заставило многих пересмотреть старые убеждения.[4] Совершенно ясно, что в будущем мы уже не будем так небрежны с этими технологиями, как прежде.

Нанотехнология — самая новая из трех перечисленных технологий и в некотором смысле наиболее радикальная. Задача этой науки — создание технических устройств чрезвычайно малых размеров, порядка ста нанометров, — а это сто миллиардных частей метра. Такие машины должны быть примерно в тысячу раз меньше толщины человеческого волоса. Ученые рассчитывают, что подобные крошечные машины будут создавать все, что угодно, — от миниатюрных деталей для компьютеров и новых лекарств против рака до качественно нового оружия.

Концепция нанотехнологий впервые прозвучала в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, в речи Ричарда Фейнмана под названием «На дне полно места».[5] Сорок лет спустя это научное направление все еще находилось в зародышевой стадии развития, несмотря на постоянную мощную рекламу в прессе. Но теперь начали появляться первые практические результаты, и финансирование направления резко возросло. Мощные корпорации, такие, как IBM, Fujitsu и Intel, вкладывают деньги в новые исследования. Американское правительство за последние два года потратило на нанотехнологии миллиард долларов.

Тем временем нанотехнологий уже используются для производства солнцезащитных экранов, устойчивых к загрязнению тканей и композитных материалов для автомобилей. Вскоре их начнут использовать для изготовления компьютеров и накопительных устройств сверхмалых размеров.

И некоторые из долгожданных «чудесных» продуктов уже начали появляться. В 2002 году одна из компаний создала самоочищающееся оконное стекло; другая компания произвела нанокристаллическую повязку для ран, с противовоспалительными и антимикробными свойствами.

На настоящий момент нанотехнологий в основном применяются для создания особых материалов — но их возможности простираются гораздо дальше. Уже не одно десятилетие обсуждается возможность создания самовоспроизводящихся машин. В 1980 году в газете NASA обсуждалось несколько методов, с помощью которых такие машины можно будет производить. Десять лет назад двое известных ученых восприняли эту проблему вполне серьезно:

«В ближайшие пятьдесят — сто лет, вероятно, появится новый класс организмов. Это будут искусственные организмы — в том смысле, что изначально они были спроектированы и созданы человеком. Тем не менее им будет присуща способность к воспроизводству, они будут эволюционировать в нечто отличное от своей изначальной формы; они будут живыми в полном смысле этого слова… Эволюционные изменения будут происходить невероятно быстро… Воздействие на человечество и на биосферу может оказаться огромным, гораздо более значительным, чем воздействие промышленной революции, ядерного оружия и загрязнения окружающей среды. Мы должны уже сейчас предпринять шаги для того, чтобы удержать под контролем распространение искусственных организмов…»[6].

И ведущий сторонник нанотехнологий К. Эрик Дрекслер тоже высказывает подобные опасения:

«Очень многих людей, и меня в том числе, весьма беспокоит влияние этих технологий на будущее. Мы говорим о столь глобальных изменениях, что наше общество может не совладать с их последствиями, — и вероятность этого очень велика».[7].

Даже по самым оптимистичным (или самым ужасным) прогнозам, подобные организмы появятся в нашей жизни уже в ближайшие десятилетия. Остается только надеяться, что ко времени их появления будут выработаны международные средства контроля за самовоспроизводящимися технологиями. Следует ожидать, что контролирующие органы будут включать в себя мощные силовые структуры — мы уже научились обходиться с создателями компьютерных вирусов с жестокостью, немыслимой двадцать лет назад. Мы научились сажать хакеров за решетку. Вскоре к ним присоединятся и сбившиеся с пути истинного биотехнологи.

Но, конечно же, вполне возможно, что мы не сумеем организовать действенную систему контроля. Или что кто-то создаст самовоспроизводящиеся искусственные организмы гораздо раньше, чем мы можем предполагать. В таком случае трудно предсказать, какими будут последствия. Собственно, именно об этом мой роман.

Майкл Крайтон.

Лос-Анджелес, 2002.

Сейчас полночь. В доме темно. Я не знаю наверняка, чем это обернется. Всех детей отчаянно тошнит, буквально выворачивает наизнанку. Я слышу, как мои сын и дочь извергают содержимое желудков в отдельных ванных комнатах. Несколько минут назад я заглядывал к ним, проверял, как дела. Очень беспокоюсь за малышку — но я должен был и ее заставить все вырвать. Для нее это единственная надежда.

Со мной как будто все в порядке — по крайней мере сейчас. Но, конечно, шансов у меня мало — большинство людей, участвовавших в этом проекте, уже мертвы. И слишком многого я не могу знать наверняка.

Производственные мощности уничтожены, но я не уверен, что мы успели сделать это вовремя.

Я жду Мае[8]. Она уехала в лабораторию в Пало-Альто двенадцать часов назад. Надеюсь, у нее все получилось. Надеюсь, она заставила коллег осознать всю отчаянность сложившейся ситуации. Я рассчитывал услышать какой-нибудь отклик из лаборатории, но пока оттуда ничего не сообщали.

У меня звенит в ушах — это плохой признак. И еще я чувствую дрожь в груди и в животе. Малышка только сплевывает, а не срыгивает по-настоящему. У меня кружится голова. Надеюсь, я не потеряю сознания. Дети нуждаются во мне, особенно малышка. Они напуганы. И я не виню их за это. Я и сам напуган.

Теперь, когда я сижу вот так, в темноте, трудно даже представить, что всего неделю назад моей самой большой проблемой было найти работу. Сейчас это кажется мне даже смешным.

Однако все всегда происходит совсем не так, как ты того ожидаешь.

Часть первая. ДОМ.

День первый. 10:04.

Все всегда происходит совсем не так, как ты того ожидаешь.

Я никогда не собирался становиться «домохозяином». Мужчиной-домохозяйкой. Мужчиной, который полный рабочий день сидит с детьми и работает папой. Как такое ни назови — хорошего слова для этого все равно не подберешь. Но последние шесть месяцев именно это и есть мой основной род занятий. И вот как-то раз я зашел в супермаркет «Крейт и Баррел» в предместье Сан-Хосе, чтобы купить новые стаканы, и увидел, что у них хороший выбор салфеток под столовые приборы. Нам как раз не помешали бы новые салфетки под приборы. Плетеные овальные салфетки, которые Джулия купила около года назад, уже изрядно поизносились, и переплетения забились крошками детского питания. Проблема в том, что плетеные салфетки невозможно как следует вымыть. Поэтому я задержался у витрины с салфетками, рассмотрел их и выбрал симпатичные голубые салфетки под приборы, а еще купил обычных белых. Потом мне попались на глаза желтые, и их я взял тоже, потому что они такие яркие и приятные с виду. На полке их оказалось меньше шести, а я решил, что нам лучше купить шесть, поэтому попросил девушку-продавщицу посмотреть на складе, есть ли у них еще такие салфетки. Пока она ходила на склад, я постелил на стол голубую салфетку под приборы, поставил на нее белую тарелку и положил рядом желтую салфетку. Набор выглядел очень симпатично, так что я начал подумывать, не купить ли восемь штук вместо шести. Как раз тогда зазвонил мой сотовый телефон.

Это была Джулия.

— Привет, солнце.

— Привет, Джулия. Как дела? — сказал я. Она звонила из помещения, где работали какие-то машины. Я слышал в трубке размеренный, ритмичный механический шум. Похоже на гудение вакуумного насоса от электронного микроскопа. У Джулии в лаборатории было несколько таких микроскопов.

Она спросила:

— Что ты сейчас делаешь?

— Вообще-то покупаю салфетки под приборы.

— Где?

— В «Крейт и Баррел».

Джулия засмеялась.

— Ты, наверное, единственный мужчина во всем магазине?

— Да нет…

— Ну ладно, хорошо, — сказала она. Мне показалось, что Джулию совершенно не интересует предмет нашего разговора. У нее на уме явно было что-то другое. — Послушай, Джек, я хочу тебе сказать… Мне, правда, жаль, но сегодня я снова буду дома очень поздно.

Я только вздохнул. Продавщица вернулась и принесла желтые салфетки. Держа телефон возле уха, я махнул девушке рукой и показал три пальца. Она отсчитала три салфетки и положила возле меня. Тем временем я говорил Джулии:

— У тебя на работе все в порядке? Все нормально?

— Да, с ума сойти как нормально. Сегодня мы передавали свою презентацию через спутники инвесторным фирмам в Азии и Европе, и получились накладки из-за задержки спутниковой связи, потому что видеозапись, которую они передавали… ой, тебе, наверное, это все неинтересно… Как бы то ни было, нам, похоже, придется задержаться часа на два. А может, и дольше. Я буду дома не раньше восьми — а скорее всего, даже позже. Ты сможешь сам покормить детей и уложить их спать?

— Без проблем, — ответил я. И в самом деле, никакой проблемы для меня это не составляло. Я уже привык. В последнее время Джулия часто задерживалась на работе допоздна. Обычно она приходила домой, когда дети уже спали. «Ксимос Текнолоджи», компания, в которой она работала, пыталась добыть очередную порцию инвестиций — двадцать миллионов долларов, — и на работе у Джулии сейчас была напряженка. Особенно из-за того, что «Ксимос» разрабатывал технологии «молекулярного производства», как их называли в самой компании, а большинство людей называют это «нанотехнологиями». Сейчас нанотехнологии не очень популярны у компаний-инвесторов. За последние десять лет слишком многие инвесторы прогорели на разработке нанотехнологии. Слишком часто казалось, что конечный продукт уже почти готов — а в результате он так и не выходил за пределы лаборатории. И инвесторы склонились к тому, что нанотехнологии производят одни только обещания, а не продукцию.

Джулия прекрасно это знала — она работала на две такие инвесторные фирмы. Детский психолог по образованию, теперь она специализировалась на «инкубации технологий» — помогала раскручиваться компаниям, разрабатывающим новые технологии. Джулия в шутку говорила, что и сейчас занимается детской психологией. Со временем она оставила должность консультанта и полностью перешла работать в одну из фирм. И теперь Джулия была вице-президентом «Ксимос Текнолоджи».

Джулия говорила, что «Ксимос» совершил несколько прорывов и существенно опередил другие компании, которые работают в той же области. Она считала, что «Ксимос» практически на днях способен создать полноценный прототип коммерческого продукта. Но я относился к ее мнению с известной долей скепсиса.

— Слушай, Джек, я должна тебя предупредить… — продолжала она виноватым голосом. — Эрик, наверное, расстроится…

— Почему?

— Ну… Я обещала, что приду на игру.

— Но почему, Джулия? Мы ведь уже говорили с тобой о таких обещаниях. Ты ведь никак не могла попасть на эту игру. Она же начнется в три часа дня. Почему ты сказала ему, что придешь?

— Я думала, что смогу вырваться.

Я вздохнул. И постарался убедить себя, что так она проявляет заботу о детях.

— Хорошо. Не расстраивайся, солнышко. Я как-нибудь это улажу.

— Спасибо. Да, кстати, Джек! Насчет этих салфеток под приборы. Бери какие угодно, только не желтые, ладно?

И она отключилась.

На ужин я приготовил спагетти, потому что против спагетти никогда никто не возражал. К восьми вечера двое младших уже спали, а Николь заканчивала делать уроки. Поскольку ей было уже двенадцать лет, спать она укладывалась в десять вечера, хотя и не хотела, чтобы об этом узнал кто-то из ее друзей.

Самой младшей, Аманде, было всего девять месяцев. Она уже повсюду ползала и научилась стоять, держась за окружающие предметы. Эрику было восемь, он был помешан на футболе и играл в футбол все свободное время, за исключением того, когда переодевался рыцарем и бегал за старшей сестрой по всему дому, размахивая пластиковым мечом.

Николь была в таком возрасте, когда девочкам свойственна особенная скромность. Эрик очень любил забирать у нее бюстгальтер и бегать по дому с криками: «Ники носит лифчик! Ники носит лифчик!» А Николь, которой чувство собственного достоинства не позволяло броситься за ним вдогонку, стискивала зубы и ныла: «Па-а-ап! Он опять это делает! Па-а-ап!» Поэтому мне самому приходилось излавливать Эрика и внушать ему, что брать вещи сестры нельзя.

Вот так и проходила моя жизнь. Сначала, сразу после того, как я потерял работу в «МедиаТроникс», мне было очень интересно возиться с беспокойными делишками и улаживать постоянные недоразумения между сыном и дочерью. По большому счету, это не слишком отличалось от того, что мне приходилось делать на работе.

В «МедиаТроникс» я был начальником отдела программирования, руководил группой талантливых молодых программистов. В свои сорок лет я был уже слишком стар, чтобы самому работать программистом. Писать компьютерные программы — это дело молодых. Поэтому я полный рабочий день улаживал проблемы своих подчиненных. Как и большинство программистов Кремниевой Долины, моя команда, похоже, не вылезала из кризиса из-за разбитых «Порше», неверных подружек, неудач на любовном фронте, скандалов с родителями, «отходняков» после таблеток — и все это на фоне напряженного рабочего графика со всенощными марафонами на ящиках диетической колы и чипсов.

Но это была захватывающая работа, работа «на грани». Мы делали то, что называется «распределенной параллельной обработкой данных», или «агентно-базированными программами». Эти программы моделируют биологические процессы путем создания внутри компьютера виртуальных агентов, которые взаимодействуют с окружающей средой и решают проблемы реального мира. Звучит это странно, но работает вполне нормально. Например, одна из наших программ воссоздавала пищевое поведение муравьев — как муравьи находят кратчайшую дорогу к пище — и применялась для того, чтобы оптимально распределить трафик в большой телефонной сети. Другие программы имитировали поведение термитов, пчелиных роев, охотящихся львов.

Мне нравилась эта работа, и я бы, наверное, занимался ею по сей день, если бы не взял на себя кое-какую дополнительную ответственность. В последние месяцы моей работы там меня назначили ответственным за безопасность взамен сотрудника, который проработал на этой должности два года, но не смог вовремя обнаружить и предотвратить хищение секретного исходного кода компании, а потом этот код появился в программе, произведенной где-то в Тайване. Вообще-то это был исходный код моего отдела — программы для распределенной обработки данных. Именно этот код и был похищен.

Мы знали, что это тот самый код, потому что «пасхальные яйца» остались нетронутыми. Программисты всегда вставляют в свои коды «пасхальные яйца» — маленькие особенные элементы, которые не несут никакой полезной нагрузки, а вставляются в программу просто ради интереса. Тайваньская компания не изменила ни одного из них, они использовали весь наш код целиком. Так что при одновременном нажатии клавиш Alt-Shift-M-9 на экране появлялось окошко с датой женитьбы одного из наших программистов. Доказанная кража.

Естественно, мы подали на тайваньцев в суд. Но Дон Гросс, глава компании, пожелал, чтобы в дальнейшем подобное не повторялось. Поэтому мне поручили следить за безопасностью, а я был настолько зол на похитителей, что согласился на эту работу. Впрочем, я так и остался начальником отдела программирования, а безопасностью занимался по совместительству. Первое, что я сделал, вступив в должность сотрудника отдела безопасности, — ввел постоянный мониторинг использования рабочей станции. Это была довольно прямолинейная мера — в наши дни восемьдесят процентов компаний следят за тем, что их сотрудники делают на терминалах. Мониторинг ведется либо посредством видеокамер, либо записью того, что набирается на клавиатурах, либо проверяется электронная почта на наличие определенных слов… в общем, используются всякие подобные способы.

Наш Дон Гросс был крутой парень, бывший морской пехотинец, с соответствующими замашками. Когда я рассказал ему о новой системе, он спросил: «Но за моим терминалом вы ведь не следите?» Конечно нет, ответил я. Но на самом деле я установил программу для отслеживания всех компьютеров компании, и его в том числе. И именно так я обнаружил две недели спустя, что Дон имеет дела с девицей из расчетного отдела, и разрешил ей пользоваться служебной машиной. Я пошел к нему и сказал, что, судя по электронной переписке Джины из расчетного отдела, с ней, похоже, связан какой-то неизвестный и что она, возможно, получает сторонние доходы. Я сказал, что не знаю, с кем у нее дела, но, если они по-прежнему будут пользоваться электронной почтой, я вскоре узнаю, кто он такой.

Я полагал, что Дон поймет мой намек, и он понял. Но теперь он просто стал отсылать инкриминирующие письма со своего домашнего компьютера, не подозревая, что эта почта тоже проходит через сервер компании и ее я тоже просматриваю. Таким образом я узнал, что он передавал программные продукты иностранным фирмам по низким ценам и получал солидные гонорары за «консультационные услуги» — эти гонорары поступали на его счет на Каймановых островах. Все это было совершенно нелегально, и я не мог так этого оставить. Я проконсультировался со своим адвокатом, Гэри Мардером, и он посоветовал мне уволиться.

— Уволиться? — переспросил я.

— Конечно.

— Но почему?

— Да мало ли почему? Тебе где-нибудь предложили более выгодную работу. У тебя начались какие-то проблемы со здоровьем. Или появились какие-нибудь семейные обстоятельства. Домашние проблемы. Просто убирайся оттуда, и поскорее. Увольняйся.

— Погоди… — сказал я. — Ты думаешь, это мне следует уволиться из-за того, что мой босс нарушает закон? Это ты мне советуешь?

— Нет, — сказал Гэри. — Как твой адвокат, я даю такой совет: если ты узнал о противозаконных действиях, ты обязан немедленно сообщить об этом куда следует. Но как твой друг, я советую тебе держать рот на замке и поскорее уносить оттуда ноги.

— Это похоже на трусость. Я думаю, следует известить инвесторов.

Гэри вздохнул. Положив руку мне на плечо, он сказал:

— Джек, инвесторы сами могут проследить за своими делами. А ты убирайся из этой компании, и как можно скорее.

Мне показалось, что это неправильно. Я был раздосадован, когда оказалось, что мою программу похитили. А теперь я даже не знал, похитили ли ее на самом деле. Возможно, ее просто продали. Это была частная компания, поэтому я сообщил обо всем одному из членов совета директоров.

Оказалось, что он тоже в этом замешан. На следующий день меня обвинили в преступной халатности и злостном неисполнении служебных обязанностей. Мне грозили судебным процессом. Пришлось подписать уйму бумаг, чтобы нормально уволиться. Мой адвокат занимался вместо меня всей этой бумажной волокитой и горестно вздыхал каждый раз, когда приходилось подписывать очередной документ.

В конце концов мы с этим разделались и вышли на солнечный свет. Я сказал:

— Хорошо, что все уже позади…

Гэри повернулся, посмотрел на меня и спросил:

— Почему ты так думаешь?

И в самом деле — как потом выяснилось, еще ничего не закончилось. Каким-то чудесным образом на мне как будто появилось какое-то клеймо. Я был хорошим, квалифицированным специалистом в востребованной области. Но когда я приходил на собеседования к работодателям, оказывалось, что их моя кандидатура не устраивает. Хуже того, работодатели явно испытывали в моем присутствии некоторую неловкость. Кремниевая Долина занимает большое пространство, но это довольно тесный мирок. Слухи здесь распространяются невероятно быстро. Со временем я попал на собеседование к Теду Ландау, сотруднику отдела кадров, с которым был немного знаком. Год назад я тренировал его сынишку перед соревнованиями по бейсболу в Малой Лиге. Когда «интервью» закончилось, я спросил у него:

— Тед, что ты обо мне слышал?

Он покачал головой.

— Ничего, Джек.

— Тед, за последние десять дней я побывал на десяти собеседованиях. Скажи мне, — не сдавался я.

— Да нечего говорить.

— Тед…

Он повозился с бумагами, стараясь не смотреть мне в глаза, потом вздохнул и признался:

— Джек Форман. Смутьян. Неуживчивый, не склонен к сотрудничеству. Скандалист. Вспыльчивый. Проблемная личность. Не умеет работать в команде. — Поколебавшись немного, он добавил: — И возможно, ты был замешан в каких-то противозаконных сделках. В чем именно, не говорят, но это как-то связано с теневым бизнесом. Тебя поймали на горячем.

— Меня поймали на горячем? — переспросил я. Внутри у меня все забурлило, и я начал что-то говорить, но быстро сообразил, что, наверное, покажусь Теду как раз вспыльчивым скандалистом. Поэтому я заткнулся и поблагодарил его.

Перед тем как я ушел, Тед сказал мне:

— Джек, прими мой добрый совет. Выжди немного. В Долине все меняется очень быстро. У тебя отличное резюме и прекрасная квалификация. Подожди, пока… — он пожал плечами.

— Пару месяцев?

— Я бы сказал — месяца четыре. Может, пять.

Почему-то я понял, что он прав. После этого разговора я перестал так усердствовать. До меня дошли слухи о том, что Кремниевую Долину начнут потрошить законники, и, возможно, дойдет до судебных разбирательств. Впереди замаячило оправдание для меня, но пока мне ничего не оставалось, кроме как выжидать.

Я постепенно привык к тому, что утром не надо идти на работу. Джулия задерживалась на работе допоздна, а детям требовалось внимание. А поскольку я был дома, они обращались со своими проблемами ко мне, а не к нашей домработнице Марии. Я начал отвозить их в школу и забирать из школы, подбирать для них одежду, водить к детскому врачу и к стоматологу, и на спортивные тренировки. Первые несколько обедов, которые я приготовил, были ужасны, но постепенно у меня начало получаться лучше.

И, сам не заметив, как так получилось, я уже покупал салфетки под приборы и присматривал набор для сервировки стола в «Крейт и Баррел». И все это казалось мне совершенно нормальным.

Джулия вернулась домой примерно в половине десятого. Я без особого интереса смотрел по телевизору игру футбольной команды «Великаны». Джулия вошла и поцеловала меня в затылок.

— Дети спят? — спросила она.

— Да, только Николь еще недоделала домашнее задание.

— Ничего себе! А ей еще не пора в кровать?

— Нет, солнце, — ответил я. — Мы же договорились — помнишь? В этом году она может не ложиться спать до десяти.

Джулия пожала плечами. Похоже, она об этом забыла. Скорее всего, действительно забыла. У нас в семье произошло некоторое перераспределение ролей — раньше она больше знала о том, что касается детей, а теперь — я. Из-за этого Джулии иногда становилось неловко, она как будто частично утратила влияние в семье.

— Как малышка?

— Выздоравливает. Простуда почти прошла, остался только насморк. И кушает она уже лучше.

Мы вместе с Джулией прошли в детские спальни. Сперва она зашла к Аманде, наклонилась над колыбелью и нежно поцеловала спящую малышку. Глядя на жену, я подумал, что в материнском отношении к детям есть нечто, чего отцы никак не смогут заменить. У Джулии была какая-то особая связь с детьми, которой у меня никогда не было и не будет. Во всяком случае она была привязана к детям как-то по-другому. Джулия прислушалась к тихому дыханию малышки и сказала:

— Да, ей уже лучше.

Потом мы пошли в спальню к Эрику. Джулия вынула из-под одеяла Футболиста и, посмотрев на меня, нахмурила брови. Я пожал плечами, немного недовольный. Я знал, что перед сном Эрик играл со своим Футболистом, но в это самое время я укладывал спать малышку и не проследил за парнем. Я надеялся, что Джулия отнесется к этому недосмотру с большим пониманием.

Потом Джулия пошла в комнату Николь. Николь сидела за своим ноутбуком, но захлопнула крышку, как только мать открыла дверь.

— Привет, мам.

— Уже поздно.

— Нет, мам…

— Ты вроде бы должна делать уроки.

— Я уже все сделала.

— Тогда почему ты еще не в постели?

— Потому что…

— Я не хочу, чтобы ты целыми ночами болтала со своими друзьями через компьютер.

— Мама… — произнесла Николь с обидой в голосе.

— Ты каждый день видишь их в школе — этого должно быть вполне достаточно.

— Но, мама…

— Не надо смотреть на отца. Мы с тобой прекрасно знаем — он позволяет тебе делать все, что ты захочешь. Сейчас с тобой разговариваю я.

Дочка вздохнула.

— Я знаю, мама.

В последнее время общение между Николь и Джулией все чаще происходило именно так. Мне казалось, что в возрасте Николь это нормально, но все же сейчас я решил вмешаться. Джулия устала на работе, а когда она устает, то становится слишком строгой и старается все проконтролировать лично. Я положил руку жене на плечо и сказал:

— Уже поздно. Хочешь чаю?

— Джек, не вмешивайся.

— Я не вмешиваюсь, я только…

— Нет, ты вмешиваешься. Я разговариваю с Николь, а ты вмешиваешься — как всегда!

— Солнышко, мы ведь договорились, что она может не ложиться спать до десяти. И я не понимаю, почему…

— Но если она закончила делать уроки, она должна лечь спать.

— Об этом мы не договаривались.

— Я не желаю, чтобы она днями и ночами просиживала за компьютером.

— Она не делает этого, Джулия.

Тут Николь расплакалась, вскочила и закричала:

— Ты всегда мной недовольна! Я тебя ненавижу! — рыдая, она убежала в ванную и громко хлопнула дверью. От шума проснулась малышка и тоже заплакала.

Джулия повернулась ко мне и сказала:

— Если бы ты был так добр, Джек, и не вмешивался, я бы сама со всем разобралась.

А я ответил:

— Да, конечно, дорогая. Ты права. Прости. Ты, конечно, права.

Сказать по правде, это было совсем не то, что я думал. Постепенно я все больше и больше привыкал считать, что это — мой дом и мои дети. Джулия заявлялась в мой дом поздно вечером, когда у меня все было в порядке — в таком порядке, какой меня устраивал. В доме царила тишина и спокойствие, как тому и следовало быть, а она поднимала шум и устраивала суматоху.

Я вовсе не думал, что она права. Я думал, что она неправа.

И в последние несколько недель я заметил, что инциденты, подобные сегодняшнему, повторялись все чаще и чаще. Сперва я думал, что Джулия чувствует себя виноватой, потому что подолгу не бывает дома. Потом я решил, что она таким образом пытается восстановить свое влияние на детей, пытается вернуть себе ведущую роль в семейных делах, которая постепенно перешла ко мне. Потом я подумал, что это из-за того, что Джулия сильно устает на работе, ведь у них сейчас такой напряженный период.

Но в последнее время я склонился к мысли, что просто придумываю оправдания поведению Джулии. У меня появилось ощущение, что Джулия как-то изменилась. Она стала другой, более напряженной, более резкой и категоричной.

Малышка плакала навзрыд. Я взял ее из колыбели и принялся укачивать. Привычно просунув палец под подгузник, я обнаружил, что там мокро. Я уложил кроху животиком кверху на пеленальный столик, и она заплакала еще громче — пока я не потряс ее любимой погремушкой и не сунул погремушку ей в ручку. Тогда Аманда замолчала, и я мог спокойно поменять ей подгузник.

— Я сама это сделаю, — сказала Джулия, входя в комнату.

— Ничего, все в порядке.

— Это из-за меня она проснулась, я и должна ее успокоить.

— В самом деле, дорогая, все в порядке.

Джулия положила ладонь мне на плечо и поцеловала меня в затылок.

— Прости, что я так распсиховалась. Я правда очень устала. Не знаю, что такое на меня нашло. Дай мне поухаживать за малышкой — я уже так давно ее не видела.

— Ладно, — сказал я и отступил в сторону. Джулия подошла и склонилась над ребенком.

— Привет, мой пупсик! — сказала она и пощекотала малышку под подбородком. — Ну, как тут поживает моя крохотуля? — От такого внимания Аманда выронила погремушку, а потом снова заплакала и принялась вертеться на пеленальном столике. Джулия не заметила, что малышка плачет из-за погремушки. И вместо того, чтобы вернуть ребенку игрушку, она начала шикать на малышку и попыталась натянуть на нее свежий подгузник. Но малышка брыкалась и крутилась на столике, поэтому надеть подгузник не получилось. — Аманда, прекрати!

Я сказал:

— Сейчас она успокоится. Подожди немного.

И это была чистая правда. Аманда совсем разошлась, и сменить ей подгузник в таком состоянии было крайне затруднительно. А брыкается она довольно сильно.

— Нет, она должна прекратить это. Прекрати!

Малышка закричала еще громче и попыталась вывернуться из рук Джулии. Одна из липких наклеек на подгузнике завернулась и слиплась, а потом и весь подгузник соскользнул на пол. Аманда перекатилась почти к самому краю стола. Джулия довольно грубо вернула ее на место. Девочка плакала и брыкалась изо всех сил.

— Проклятье, я сказала — прекрати! — крикнула Джулия и шлепнула малышку по ножке. Аманда от этого принялась кричать еще громче и брыкаться еще сильнее. — Аманда! Прекрати! Прекрати немедленно! — Джулия снова ее шлепнула. — Прекрати! Пре-кра-ти!

Несколько мгновений я ничего не делал. Я застыл в оцепенении. Я просто не знал, что делать. Ножки Аманды покраснели. Джулия продолжала ее бить.

— Дорогая… — сказал я, наклоняясь к ребенку. — Не надо…

Джулия взорвалась окончательно.

— Да какого черта ты постоянно вмешиваешься?! — заорала она и ударила кулаком по пеленальному столику. — Какого черта ты вечно лезешь не в свои дела?

И она выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Я с облегчением вздохнул и взял малышку на руки. Аманда неудержимо плакала, и от растерянности, и от боли. Я подумал, что теперь, чтобы она снова заснула, без бутылочки не обойтись. Я поукачивал ее, и малышка немного успокоилась. Тогда я надел на нее свежий подгузник и пошел вместе с ней на кухню, чтобы подогреть бутылочку. В кухне было почти темно — светилась только флуоресцентная лампа над барной стойкой.

Джулия сидела за столом, пила пиво из банки и тупо смотрела в пространство.

— Когда ты собираешься устраиваться на работу? — спросила она.

— Я пытаюсь устроиться.

— Неужели? По-моему, ты вообще об этом не думаешь. Когда ты последний раз был на собеседовании?

— На прошлой неделе, — ответил я.

Джулия хмыкнула и сказала:

— Ты уж поторопись и найди работу поскорее. Потому что это сводит меня с ума.

Я проглотил раздражение.

— Я знаю. Нам всем сейчас тяжело, — сказал я. Было уже очень поздно, и мне больше не хотелось никаких ссор и скандалов. Но я краем глаза оглядел Джулию.

В свои тридцать шесть лет Джулия была потрясающе красивой женщиной. Маленькая и хрупкая, с темными волосами и карими глазами, с лихо вздернутым носиком и характером, который называют задорным или искрометным. В отличие от большинства технических работников высокого ранга, она была открытой и привлекательной. Джулия легко заводила друзей, любила и умела шутить. Много лет назад, когда у нас была только Николь, Джулия приходила с работы, загруженная чудовищным багажом разнообразных фобий, обуревавших ее партнеров-инвесторов. Мы часами просиживали за этим самым столом и хохотали до упаду. Маленькая Николь забиралась к ней на колени и спрашивала: «Мама, почему вы смеетесь? Почему вам смешно, мама?» — потому что ребенку тоже хотелось повеселиться вместе со всеми. Конечно же, мы никогда не объясняли ей, что нас так рассмешило, но у Джулии всегда находилась в запасе новая простая шутка для Николь, чтобы малышка тоже могла посмеяться вместе с нами. Джулия славилась своим хладнокровием. Она почти никогда не теряла самообладания.

Но сейчас, конечно, она была в бешенстве. На меня она даже не взглянула. Она сидела за круглым обеденным столом, закинув ногу на ногу и глядя в пространство, и нервно пинала ножку стола. Приглядевшись к Джулии, я заметил, что и внешне она сильно изменилась. Конечно, она и раньше время от времени худела — это неудивительно при такой напряженной работе. Но сейчас с ее лица совсем исчезли мягкость и округлость, скулы выступили сильнее, подбородок как будто заострился. Ее внешность стала более строгой, жесткой — и в каком-то смысле более эффектной.

Даже одеваться она стала по-другому. Сейчас на Джулии была темная юбка и белая блузка — вроде бы в нормальном деловом стиле. Но мне показалось, что блузка более облегающая, чем обычно. И, обратив внимание на звук, с которым она пинала стол, я заметил, что туфли у Джулии — на высоченных каблуках с металлическими набойками. А ведь она сама называла такие туфли «проститутскими». И никогда не надела бы подобную обувь на работу.

Только сейчас я понял, что Джулия во всем очень сильно изменилась. Изменились ее манеры, и внешность, и настроение, и вообще все… И в мгновенной вспышке озарения я вдруг догадался, в чем причина этих перемен. У моей жены появился любовник!

Вода на плите закипела. Я вынул бутылочку и потрогал ее, проверяя температуру. Бутылочка показалась мне слишком горячей, и я решил подождать пару минут, пока она не остынет. Малышка снова заплакала, и я стал укачивать ее, расхаживая по комнате.

Джулия так и не посмотрела в мою сторону. Она по-прежнему сидела, отстраненно глядя в никуда и покачивая ногой.

Я читал где-то про такой синдром. Когда муж не работает, его мужественность как бы уменьшается, жена перестает его уважать и находит кого-то на стороне. Я читал об этом то ли в «Гламуре», то ли в «Редбуке», то ли в каком-нибудь другом подобном журнале, которые всегда есть в доме. Обычно я просматриваю эти журналы, когда жду, пока стиральная машинка достирает белье или пока микроволновка разогреет гамбургер.

Но сейчас меня переполняли смешанные чувства. Неужели это в самом деле правда? Или все-таки я просто устал и забиваю себе голову дурными мыслями? В конце концов, какая мне разница, если жена стала ходить на работу в облегающих блузках и туфлях на высоком каблуке? Мода постоянно меняется. В разные дни людям хочется выглядеть по-разному. И если Джулия иногда злится — разве это повод заподозрить, что у нее появился любовник? Конечно же, нет. Может быть, дело не в Джулии, а во мне самом? Наверное, это просто я сам чувствую себя неполноценным, непривлекательным. Наверное, это просто вылезают наружу мои собственные комплексы. Какое-то время мои мысли текли в таком направлении.

Но почему-то я все равно никак не мог убедить себя, что дело именно в этом. Я был уверен, что мои подозрения верны. Я прожил с этой женщиной больше двенадцати лет. И я знал, что она изменилась. И знал почему. Я чувствовал присутствие кого-то еще, кого-то постороннего. И этот кто-то разрушал наши отношения. Я чувствовал это с убежденностью, которая удивила меня самого. Я чувствовал это костями, как боль.

И я должен был это изменить.

Малышка начала сосать из бутылочки, радостно пуская пузыри. В темноте кухни она смотрела мне в лицо тем особенным пристальным взглядом, какой бывает у младенцев. Глядя на нее, я постепенно начал успокаиваться Спустя какое-то время малышка перестала сосать и закрыла глаза. Пока я нес Аманду в спальню, я поднял ее на плечо и заставил срыгнуть. Большинство родителей слишком сильно теребят малышей, стараясь вызвать срыгивание. Гораздо лучше просто провести ладонью по спинке малыша или двумя пальцами вдоль его позвоночника. Аманда тихонько срыгнула и расслабилась.

Я уложил ее в колыбельку и выключил ночник. Теперь в комнате светился только аквариум — из угла лился неяркий голубовато-зеленый свет, мерцающий из-за воздушных пузырьков. Пластиковый ныряльщик скользил вдоль дна аквариума, а за ним тянулась струйка пузырьков.

Когда я повернулся, чтобы выйти из комнаты, то увидел Джулию, стоявшую в дверном проеме. На ее темных волосах отражался свет из аквариума Она смотрела на меня. Мне не было видно выражения ее лица. Джулия шагнула вперед. Я напрягся. Она обняла меня и положила голову мне на грудь.

— Пожалуйста, прости меня, — сказала она. — Я совсем психованная. Ты все делаешь замечательно. Я просто завидую, вот и все.

Моя рубашка промокла от ее слез.

— Я понимаю, — сказал я, обнимая ее. — Все хорошо.

Я подождал, когда мое тело расслабится, но оно не расслаблялось. Я был встревожен и подозрителен. Мои плохие предчувствия насчет Джулии не собирались развеиваться.

Джулия вышла из душевой в спальню, вытирая насухо свои коротко остриженные волосы. Я сидел на кровати и пытался досмотреть окончание игры. Мне вспомнилось, что Джулия никогда раньше не принимала душ на ночь. Она всегда мылась в душе по утрам, перед тем, как уйти на работу. А теперь я вдруг понял, Джулия приходила домой и сразу направлялась в душ — и только потом шла здороваться с детьми.

Мое тело оставалось напряженным. Я выключил телевизор.

— Как ваш ролик? — спросил я у Джулии.

— Что?

— Ролик с презентацией. Разве вы сегодня не делали презентацию?

— А!.. Да, конечно. Делали. Все прошло отлично — когда нам наконец удалось его запустить. Инвесторы из Германии не смогли просмотреть все до конца из-за разницы во времени, но… Послушай, хочешь, я его тебе покажу?

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть копия ролика. Хочешь посмотреть?

Я удивился. И пожал плечами.

— Ну, давай.

— Мне вообще-то очень интересно послушать, что ты об этом скажешь, Джек. — Я отметил покровительственные нотки в голосе Джулии. Моя жена пытается вовлечь меня в свою работу. Наверное, хочет, чтобы я почувствовал себя частью ее жизни. Я следил взглядом за тем, как Джулия открывает кейс и вынимает DVD. Она вставила диск в плеер, подошла и села рядом со мной на кровать.

— А что вы представляете? — спросил я.

— Новую медицинскую технологию, — сказала она. — По-моему, она просто великолепна.

Джулия придвинулась ко мне и прижалась к моему плечу. Очень мило и уютно. Совсем как в старые добрые времена. Мне по-прежнему было не по себе, но я обнял ее за плечи.

— Кстати… — сказал я. — Как так вышло, что ты теперь принимаешь душ на ночь, а не по утрам?

— Не знаю, — ответила Джулия. — Что, в самом деле? Да, наверное. Ну, понимаешь, милый, мне так удобнее. По утрам всегда такая спешка, у меня эти телефонные конференции с Европой, а они отнимают так много времени… Ага, начинается, — сказала она и указала на экран. Я увидел черно-белые полосы. Потом появилось изображение.

На записи была Джулия в лаборатории, оборудованной, как операционная. На операционном столе лежал мужчина с подключенным аппаратом для внутривенного введения лекарств, рядом стоял анестезиолог. Над столом висела круглая и плоская металлическая тарелка около шести футов в диаметре, которую можно было поднимать и опускать. Сейчас она была поднята. Вокруг со всех сторон располагались видеомониторы. А на переднем плане стояла Джулия и смотрела на монитор. Рядом с Джулией находился видеотехник.

— Это ужасно! — сказала Джулия, показывая на монитор. — Что это за помехи?

— Мы думаем, это из-за кондиционеров. Работающие кондиционеры создают такие помехи.

— Это совершенно неприемлемо.

— В самом деле?

— Да.

— И что вы хотите, чтобы мы сделали?

— Я хочу, чтобы вы убрали эти помехи, — сказала Джулия.

— Но тогда нам придется повысить напряжение, и у вас будет…

— Меня это не интересует, — оборвала видеотехника Джулия. — Я не могу показывать инвесторам запись такого качества. Даже спутники с Марса передают картинки лучше этой. Уберите помехи.

Сидя рядом со мной на кровати, Джулия пояснила:

— Я не знала, что они и это записывали. Это было до презентации. Можешь прокрутить вперед.

Я нажал кнопку на пульте дистанционного управления. Картинка на экране смазалась. Я подождал несколько секунд и снова пустил запись на нормальной скорости.

Та же самая сцена. На переднем плане — Джулия. Кэрол, ее ассистентка, что-то шепчет ей на ухо.

— Хорошо, но тогда что мне ему сказать?

— Скажи ему «нет».

— Но он хочет, чтобы все уже начиналось.

— Я понимаю. Но передачи не будет еще час. Скажи ему «нет».

Мне Джулия сказала:

— Бешеный Пес — подопытный в нашем эксперименте. Он очень беспокойный. Ему хотелось поскорее начать.

На экране ассистент понизила голос:

— По-моему, он нервничает, Джулия. Я бы тоже волновалась, если бы внутри моего тела ползала пара миллионов этих штук…

— Их не пара миллионов, и они не ползают, — сказала Джулия. — И притом они — его собственное изобретение.

— Все равно…

— Разве при нем нет анестезиолога?

— Нет, только кардиолог.

— Ну, значит, кардиолог может ввести ему какое-нибудь лекарство от нервов.

— Он уже это сделал. Инъекцию.

На кровати рядом со мной Джулия попросила:

— Прокрути еще чуть-чуть, Джек.

Я прокрутил. Изображение скакнуло вперед.

— Хорошо, хватит.

Я снова увидел Джулию перед монитором. Рядом с ней стоял техник.

— Так, это уже лучше, — сказала Джулия на экране, указывая на монитор. — Не слишком хорошо, но приемлемо. Теперь покажите мне увеличенное изображение.

— Какое?

— Увеличенное. С электронного микроскопа. Покажите мне изображение с электронного микроскопа.

Техник как будто смутился.

— Э-э… Никто не говорил нам про электронный микроскоп…

— Ради бога, читайте же это чертово техническое предписание!

Техник растерянно заморгал.

— А это было в техническом предписании?

— Вы что, не заглядывали в техническое предписание?!

— Извините, я, наверное, пропустил про электронный микроскоп.

— Некогда извиняться! Исправляйте!

— Вам вовсе не обязательно так кричать.

— Обязательно! Я не могу не кричать, потому что вокруг меня собрались одни идиоты! — Джулия всплеснула руками. — Я собираюсь в прямом эфире говорить об одиннадцати миллиардах долларов с инвесторными компаниями в пяти странах и показывать им субмикроскопическую технологию, а у меня не подключены камеры к электронным микроскопам, и инвесторы не смогут эту технологию увидеть!

На кровати Джулия сказала:

— Я совсем вышла из себя из-за этого парня. Такая неприятность! Мы рассчитали время для спутниковой связи, обо всем договорились, все заранее проплатили. Мы не могли перенести начало передачи. Нужно было уложиться в условленное время, а этот парень все тормозил. Правда, в конце концов все заработало. Прокрути вперед.

На экране появилась заставка с надписью:

Частная презентация новейшей технологии. Медицинской интраскопии представляет. Компания «Ксимос Текнолоджи». Маунтин-Вью, Центральная Америка. Мировой лидер в молекулярном производстве.

Потом на экране снова появилась Джулия. Она стояла перед операционным столом, в окружении медицинской аппаратуры. Джулия поправила волосы и одернула блузку.

— Рада приветствовать всех вас, — сказала Джулия, улыбаясь в камеру.

— Я — Джулия Форман из «Ксимос Текнолоджи». Сейчас мы продемонстрируем вам революционную процедуру медицинской интраскопии, одну из наших последних разработок. Наш пациент, Питер Моррис, лежит позади меня на операционном столе. Через несколько секунд мы заглянем внутрь его сердца и кровеносных сосудов с немыслимой прежде легкостью и точностью.

Она начала обходить стол, продолжая пояснять:

— В отличие от катетеризации сердца, наша процедура на сто процентов безопасна. И, в отличие от процедуры с применением катетера, мы сможем заглянуть в любой сосуд по всему телу, большой или малый. Мы заглянем в аорту — самый крупный сосуд человеческого тела. Но мы также заглянем и в сосуды в альвеолах легких, и в крошечные капилляры в кончиках пальцев. Мы сможем проделать все это потому, что камера, которую мы поместили в кровеносную систему Питера, по размеру меньше красного кровяного тельца — эритроцита. Ненамного, вообще, но меньше. Микротехнологии компании «Ксимос» позволяют производить такие миниатюрные камеры, и производить их в больших количествах — быстро и дешево. Размер прибора настолько мал, что на кончике шариковой ручки может поместиться тысяча таких камер. Мы можем производить килограмм таких камер в час. Я не сомневаюсь, что вы восприняли мои слова с недоверием. Все мы знаем, что нанотехнологии многое обещали, но не могли сдержать своих обещаний. Как вам известно, проблема заключалась в том, что ученые умеют проектировать устройства молекулярных размеров, но не умеют их производить. Однако компании «Ксимос» удалось решить эту проблему.

До меня внезапно дошло, о чем она говорит.

— Что?! — воскликнул я. — Ты шутишь?

Если это была правда, это означало невероятный скачок в развитии науки и техники, грандиозный технологический прорыв, и следовательно…

— Это правда, — спокойно сказала Джулия. — У нас свое производство в Неваде.

Она улыбалась. Ей приятно было видеть, как я потрясен.

На экране Джулия продолжала:

— Одна из камер производства компании «Ксимос» находится под объективом электронного микроскопа, вот здесь, — она указала на монитор. — Так что вы сами можете оценить ее размер, сравнив с размером красного кровяного тельца, которое расположено рядом с ней.

Изображение стало черно-белым. Я увидел очень тонкий зонд, которым поворачивали на предметном столике микроскопа нечто, похожее на крошечного кальмара — с закругленным спереди, как пуля, «тельцем» и торчащим из заднего конца пучком нитевидных «щупалец». По размеру оно было раз в десять меньше диаметра эритроцита, который в вакууме сканирующего электронного микроскопа выглядел как серая сморщенная овальная изюмина.

— Длина нашей камеры — одна десятимиллиардная дюйма. Как вы видите, по форме она напоминает кальмара, — рассказывала Джулия. — Изображение поступает в носовую часть прибора. Микрофибриллы в хвостовой части обеспечивают стабилизацию положения камеры, подобно тому, как это делает хвост кита. Но они могут также активно двигаться, обеспечивая камере мобильность. Джерри, давайте повернем камеру так, чтобы была видна передняя часть… Да, вот так. Спасибо. Теперь, с такой позиции вам видно углубление в центре? Это миниатюрный фотонный детектор из арсенида галлия. Он действует, как сетчатка глаза. А окружающая область с концентрическими ободками, похожими на мишень, — это биолюминесцент. Он освещает пространство перед камерой. Внутри носовой части прибора расположен только набор довольно сложных молекул. Это запатентованный нашей компанией молекулярный АТП-каскад. Можно считать его примитивным мозгом, который контролирует поведение камеры — в очень ограниченных пределах, однако для наших целей этого вполне достаточно.

Послышалось шипение статических помех, потом кто-то кашлянул. В углу экрана открылось небольшое окно, в котором появилось изображение Фрица Лейдермайера из Германии. Немыслимо толстый немец поерзал в кресле и спросил:

— Прошу прощения, госпожа Форман. Скажите мне, пожалуйста, где находится линза?

— Никакой линзы нет.

— Но как вы смогли сделать камеру без линзы?

— Чуть позже я все подробно объясню, — пообещала Джулия.

Глядя на экран, я сказал:

— Наверное, это камера обскура.

— Правильно, — Джулия кивнула.

Камера обскура — по-латыни это означает «темная комната» — древнейший прибор для получения изображений. Древние римляне обнаружили, что, если сделать маленькое отверстие в стене темной комнаты, на противоположной стене появляется перевернутое изображение того, что находится снаружи. Потому что свет, проходя сквозь любое маленькое отверстие, фокусируется, как в линзе. Принцип камеры обскуры используется в детских безлинзовых фотоаппаратах. И как раз поэтому — из-за камеры обскуры — начиная с древнеримских времен любое устройство для записи изображения называется камерой. Но в данном случае…

— А как делается отверстие? — спросил я. — Там есть маленькая дырочка?

— Я думала, ты догадаешься, — сказала Джулия. — Ты ведь сам приложил руку к этой части проекта.

— Я?

— Да. «Ксимос» получил лицензию на некоторые агентно-базированные алгоритмы, которые разработала твоя группа.

— Нет, я не знал. Какие алгоритмы?

— Для управления сетью частиц.

— Ваши камеры объединены в сеть? Все эти маленькие камеры сообщаются между собой?

— Да, — сказала она. — Вообще-то они — что-то вроде роя.

Джулия все еще улыбалась. Ее забавляла моя реакция.

— Рой…

Я тщательно все обдумывал, пытаясь понять то, что она мне сказала. Моя команда действительно разработала несколько программ для управления роями самостоятельных агентов. Эти программы были смоделированы на основе поведения пчелиного роя. Программы обладали множеством полезных характеристик. Поскольку пчелиные рои состоят из множества отдельных самостоятельных агентов, рой способен осмысленно реагировать на окружающую обстановку. Попадая в новые неожиданные условия, программы роя не отказывают; они просто как бы обтекают препятствия и продолжают действовать.

Но наши программы были рассчитаны на создание виртуальных агентов внутри компьютера. А Джулия создала настоящий рой агентов в реальном мире. Сначала я не мог понять, как наши программы можно адаптировать к тому, чем занимается Джулия.

— Мы использовали их для структурирования, — подсказала она. — Программа создает внутреннюю структуру роя.

Ну конечно же! Это же очевидно — одной молекулярной камеры недостаточно, чтобы получить и записать хоть какое-то изображение. Следовательно, изображение, которое получается в результате, наверное, складывается из сигналов миллионов синхронно работающих микрокамер. Но в таком случае эти камеры должны располагаться в пространстве упорядочение — вероятно, в форме сферы. И как раз на этом этапе начинают действовать наши программы. Однако это означает, что «Ксимосу» удалось создать эквивалент…

— Вы создали глаз.

— Да, в некотором смысле.

— Но где источник света?

— Биолюминесцентный периметр.

— Этого света недостаточно.

— Достаточно. Смотри дальше.

Тем временем на экране Джулия повернулась и указала на аппарат для внутривенных инъекций, подсоединенный к руке Питера. Она взяла шприц из стоявшего рядом контейнера со льдом. Шприц, похоже, был наполнен водой.

— В этом шприце, — сказала Джулия, — содержится приблизительно двадцать миллионов камер, плавающих в изотоническом солевом растворе. Сейчас они функционируют как отдельные, самостоятельные единицы. Но как только камеры попадут в кровяное русло, их температура повысится, камеры начнут собираться поближе друг к другу и вскоре образуют мета-форму. Точно так же, как стая птиц в полете выстраивается клином.

— И какую форму образуют камеры? — спросил представитель одной из компаний-инвесторов.

— Они выстроятся в форме сферы, — ответила Джулия. — С маленьким отверстием на одной стороне. На первый взгляд может показаться, что это похоже на стадию бластулы в развитии зародыша. Но в результате получается подобие глаза, состоящее из множества отдельных частиц. И изображение, которое получает этот глаз, складывается из данных миллионов фотонных детекторов. Точно так же, как человеческий глаз получает изображение от светочувствительных клеток сетчатки — палочек и колбочек.

Джулия повернулась к монитору, на котором снова и снова прокручивался один и тот же сюжет. Камеры попадали в кровяное русло неорганизованной массой, похожей на пчелиный рой, на бесформенное облако внутри кровеносного сосуда. Поток крови сразу же растягивал это облако в длинную ленту. Но уже через несколько секунд лента начинала стягиваться, приближаясь к сферической форме. Постепенно сфера становилась все более правильной и все более плотной. В конце концов стало казаться, что эта сфера цельная и твердая.

— Это образование наверняка напоминает вам человеческий глаз — и не без причины. Компания «Ксимос» действительно стремилась имитировать органическую морфологию, — сказала Джулия. — Поскольку мы работаем с органическими молекулами, мы не можем не учитывать, что за миллионы лет эволюции в окружающем нас мире накопилось множество комбинаций из молекул, которые действуют весьма эффективно. Поэтому мы их и используем.

— Надеюсь, вам не хочется заново изобрести колесо? — спросил кто-то.

— Именно. Только не колесо, а глаз.

Джулия подала знак, плоская антенна опустилась и замерла в нескольких дюймах над телом пациента на операционном столе.

— Эта антенна питает камеры энергией и принимает передаваемые сигналы, — объяснила Джулия. — Конечно же, изображение можно сохранить в цифровом виде, обработать, разделить на фрагменты — с ним можно делать все, что мы делаем с цифровыми изображениями. А теперь, если больше нет никаких вопросов, мы начнем демонстрацию.

Джулия присоединила к шприцу иглу и вколола ее в резиновую ампулу на аппарате для внутривенных инъекций.

— Отсчет времени.

— Ноль точка ноль.

— Начинаем.

Она быстро надавила на плунжер.

— Как видите, я делаю это быстро, — сказала она. — В нашей процедуре нет ничего сложного. Мы нисколько не рискуем что-нибудь повредить. Если микротурбулентные завихрения, которые возникают при прохождении сквозь иглу шприца, испортят тысячу камер, — ничего страшного. У нас останется еще несколько миллионов. Вполне достаточно для того, чтобы сделать свое дело. — Джулия вынула иглу. — Ну вот. Как правило, нам нужно подождать около десяти секунд, чтобы камеры выстроились в форме сферы, и тогда мы начнем получать изображение… Смотрите, кажется, что-то уже начинается… И вот — пожалуйста.

Судя по изображению на экране, камера неслась вперед со значительной скоростью сквозь нечто, напоминающее поле астероидов. Только астероидами были эритроциты — красные кровяные тельца — круглые красноватые мешочки, движущиеся в прозрачной, слегка желтоватой жидкости. Потом показался лейкоцит — гораздо более крупная беловатая клетка. На мгновение она заполнила весь экран, потом исчезла. То, что я видел на экране, больше напоминало видеоролик из компьютерной игры, а не медицинское исследование.

— Джулия, — сказал я. — Это потрясающе.

Джулия придвинулась ко мне поближе и улыбнулась.

— Я знала, что это произведет на тебя впечатление.

На экране Джулия говорила:

— Мы ввели камеры в вену, следовательно, в этих эритроцитах содержится мало кислорода. Сейчас наша камера приближается к сердцу. Вы можете видеть, как увеличивается диаметр сосудов по мере продвижения вверх по венозной системе… И вот сейчас мы попадаем внутрь сердца… Вы видите, как пульсирует поток крови в результате сокращения желудочков сердца…

Действительно, я видел, как камера приостанавливается, потом снова движется дальше, потом снова приостанавливается. В качестве звукового сопровождения Джулия включила шум биения сердца. Питер лежал на столе неподвижно, над самым его телом нависала плоская антенна.

— Мы входим в правое предсердие и сейчас увидим митральный клапан. Активировав микрофибриллы, мы замедлим движение камеры. А вот и клапан… Мы — в сердце.

Я увидел красные створки, похожие на рот, который все время открывался и закрывался. Потом камера проскочила сквозь отверстие и оказалась в желудочке, а потом снова попала в сосуды.

— Теперь мы направляемся в легкие… Сейчас вы увидите то, чего еще никто никогда не видел, — процесс обогащения эритроцитов кислородом.

Пока я смотрел, кровеносные сосуды стали быстро уменьшаться в диаметре, а потом эритроциты начали один за другим раздуваться и наливаться ярко-красным цветом. Все происходило чрезвычайно быстро. Прошло меньше секунды — и все эритроциты сделались ярко-красными.

— Теперь красные кровяные тельца богаты кислородом, — сказала Джулия, — и мы снова возвращаемся к сердцу.

Я повернулся к Джулии на кровати и сказал:

— Это фантастическая штука!

Но глаза у нее были закрыты, и дышала она ровно и тихо.

— Джулия…

Она спала.

Джулия всегда засыпала, когда смотрела телевизор. И не удивительно, что она заснула во время показа записи собственной презентации. В конце концов, она это уже видела. И сейчас было очень поздно. Я решил, что смогу досмотреть все до конца в другой раз. Признаться, эта презентация длилась довольно долго. Сколько времени я ее смотрю? Когда я повернулся, чтобы выключить телевизор, мой взгляд скользнул по цифровому коду, который мелькал внизу экрана. Цифры быстро сменялись, отсчитывая сотни секунд. Слева внизу экрана светились другие цифры, и они не менялись. Я нахмурился. Это была дата. Я не обратил на нее внимания раньше, потому что она была в международном формате, — сначала год, потом число и месяц.

02.21.09.

Двадцать первое сентября.

Вчерашняя дата.

Она записывала этот ролик вчера, а не сегодня.

Я выключил телевизор, потом выключил ночник. Лег на подушку и попытался заснуть.

День второй. 09:02.

Нам было нужно купить обезж. мол., гренки-кол., кукур. печ., жел. кол., средство для мытья посуды — и что-то еще, только я не смог разобрать то, что сам же и написал. Я стоял в проходе между рядами полок в супермаркете и расшифровывал свою записку. Рядом кто-то сказал:

— Привет, Джек! Как дела?

Я поднял голову и увидел Рики Морса, начальника одного из отделов в «Ксимосе».

— Привет, Рики.

Я пожал ему руку, искренне радуясь встрече. На Рики всегда было приятно посмотреть. Загорелый, стройный и мускулистый, с коротко остриженными светлыми волосами и ослепительной улыбкой, он был похож на серфингиста. Рики был всего на несколько лет моложе меня, но казался вечно юным. Я дал ему его первую работу, сразу после колледжа, и Рики быстро продвинулся в управленческие структуры. Благодаря своей жизнерадостности и располагающим манерам Рики стал идеальным проектным менеджером, несмотря на то, что он был склонен замалчивать проблемы и вызывать у руководства нереальные ожидания относительно сроков окончания проекта.

Джулия говорила, что из-за этого у «Ксимоса» иногда случались неприятности. Рики любил давать обещания, которые не мог сдержать. И иногда он говорил правду не до конца. Но он был таким веселым и привлекательным, что ему всегда все прощали. По крайней мере, я прощал, когда он работал у меня. Мне нравился Рики. Я относился к нему почти как к младшему брату. Это я дал ему рекомендации для работы в «Ксимосе».

Рики толкал перед собой тележку, наполненную одноразовыми подгузниками в больших пластиковых упаковках. У него тоже дома был маленький ребенок. Я спросил, почему он в магазине, а не на работе.

— Мэри простудилась, а наша домработница сейчас в Гватемале. Вот я и пообещал сходить за покупками.

— Я смотрю, ты берешь «Хаггис», — заметил я. — А я всегда беру только «Памперсы».

— По-моему, «Хаггис» лучше впитывают, — сказал Рики. — А «Памперсы» слишком тугие. Натирают ребенку ножки.

— Зато в «Памперсах» есть слой, который отводит жидкость вглубь, и поверхность всегда сухая, — возразил я. — С «Памперсами» у нас почти не бывает сыпи.

— Когда я пробовал «Памперсы», у них все время отклеивались липучки. И когда набиралось много жидкости, она протекала малышу на ножки, добавляя нам хлопот. Не знаю, но, по-моему, «Хаггис» лучше.

Женщина, которая проходила мимо с тележкой для покупок, посмотрела на нас как-то странно. Мы рассмеялись — оба сразу подумали, что разговариваем, как в рекламном ролике.

Рики сказал нарочито громко, глядя в спину уходившей женщине:

— Ну, так как тебе «Великаны»?

— Блин, да я даже не знаю — выиграли они или продули? — ответил я и почесал в затылке.

Мы снова рассмеялись, потом вместе пошли вдоль полок с товарами, толкая перед собой тележки. Рики сказал:

— Хочешь знать правду? Просто Мэри больше нравятся «Хаггис» — вот и все.

— Понятно.

Рики заглянул в мою тележку и сказал:

— Вижу, ты покупаешь обезжиренное органическое молоко…

— Брось, Рики, — мне больше не хотелось препираться. — Как дела у вас в офисе?

— Знаешь, все идет отлично — просто на удивление, — ответил он. — По-моему, технология продвигается прекрасно. Недавно мы показывали ее богатым дядям, и все прошло замечательно.

— Как там Джулия? — спросил я как можно осторожнее.

— У нее все отлично. Насколько я знаю, — сказал Рики.

Я взглянул на него. Не стал ли он вдруг слишком сдержанным? Не старается ли следить за выражением своего лица? Не пытается ли что-нибудь утаить? Непонятно.

— Вообще-то я вижу ее нечасто, — продолжал Рики. — В последнее время она редко появляется в офисе.

— Признаться, дома она тоже бывает мало.

— Да, она почти все время проводит на производственном комплексе. Там сейчас творится основное действо. — Рики быстро взглянул на меня. — Знаешь, это из-за нового технологического процесса.

Производственный комплекс компании «Ксимос» был построен в рекордные сроки, особенно учитывая то, насколько сложное у них производство. В этом здании они собирали молекулы из отдельных атомов. Складывали фрагменты молекул в единое целое, как в конструкторе Лего. Большая часть работы совершалась в вакууме и требовала чрезвычайно мощного магнитного поля. Поэтому на фабрике «Ксимоса» было множество громадных вакуумных насосов и мощные холодильные системы для охлаждения электромагнитов. Но, по словам Джулии, основное технологическое оборудование этого комплекса было уникально. Ничего подобного нигде и никогда еще не строили.

Я сказал:

— Поразительно, что им удалось так быстро построить фабрику.

— Ну, знаешь, приходится поторопиться. «Молекулярная Динамика» дышит нам в затылок. Мы должны были построить фабрику и запустить производство, должны были пустить запатентованные технологии на конвейер. Но эти парни из «МолДина» и «НаноТеха» все равно не очень отстали от нас. Мы оторвались на несколько месяцев, не больше. Может, на полгода — если повезет.

— Значит, вы уже собираете молекулы на фабрике? — спросил я.

— Точно, Джек. Собираем, по полной программе. Уже, наверное, несколько недель.

— Не знал, что Джулия интересуется такими вещами, — я всегда считал Джулию специалистом по людям — учитывая, что в прошлом она была психологом.

— Признаться, она очень увлеклась этой технологией. Кроме того, они там занимаются еще и программированием, причем очень плотно, — сказал Рики.

— Ну знаешь — повторяющиеся циклы по мере усовершенствования производства.

Я кивнул.

— А что программируют?

— Распределенная обработка данных. Мультиагентные сети. Так мы заставляем отдельные элементы действовать согласованно, как единое целое.

— И все это для того, чтобы сделать медицинскую камеру?

— Да. — Рики помолчал и добавил: — Кроме всего прочего.

Он посмотрел на меня немного смущенно, как будто только что нарушил договор о неразглашении производственных секретов.

— Можешь не рассказывать, — успокоил его я.

— Нет-нет, — быстро сказал он. — Боже мой, Джек, мы же с тобой так давно друг друга знаем, — он хлопнул меня по плечу. — И твоя супруга у нас в начальстве. Я имею в виду — какие проблемы?

Но Рики по-прежнему казался смущенным. Выражение его лица не соответствовало словам, которые он говорил. А еще Рики отвел взгляд в сторону, когда произносил слово «супруга».

Дальше разговор не клеился, и я напрягся. Это было такое неприятное внутреннее напряжение, которое возникает, когда ты думаешь, что другой парень что-то знает, но тебе не рассказывает — потому что смущается и не знает, как такое сказать, потому что не хочет в это впутываться, потому что на такое опасно даже намекать, потому что он думает, что ты сам должен во всем разобраться. Особенно если он знает что-то такое о твоей жене. Например, что она гуляет налево. Он смотрит на тебя, как на смертельно раненного или даже ходячего покойника, но не может ничего тебе сказать. Из собственного жизненного опыта я знал, что мужчины никогда не рассказывают другим мужчинам, если знают что-то этакое об их женах. Зато женщины всегда рассказывают другим женщинам, если узнают об изменах их мужей.

В этом-то все и дело.

Но я был так напряжен, что мне хотелось…

— Ого, я совсем забыл про время, — сказал Рики и лучезарно улыбнулся.

— Я задержался, Мэри меня убьет — надо бежать! Она и так уже недовольна, потому что мне придется следующие несколько дней пробыть на фабрике. Так что и меня не будет в городе, пока наша домработница в отъезде… — он пожал плечами. — Ну, ты знаешь, как это бывает.

— Да, конечно. Удачи!

— Ну, счастливо!

Мы пожали друг другу руки и распрощались. Рики укатил свою тележку за угол витрины и исчез.

Иногда очень трудно заставить себя думать о чем-то неприятном. Никак не удается сосредоточиться на проблеме. Мысли словно сами собой ускользают куда-то в сторону — нет уж, спасибо, давайте сменим тему… Именно это со мной сейчас и происходило. Я не мог думать о Джулии, поэтому стал думать о том, что Рики рассказал мне об их производственном комплексе. И в конце концов я решил, что это имеет смысл, хотя и противоречит общепринятому мнению о нанотехнологиях.

Среди тех, кто занимается нанотехнологиями, давно уже ходили разговоры, что, как только будет изобретен способ производить что-то на молекулярном уровне, это окажется также просто, как пробежать милю за четыре минуты. Любой сможет это сделать, и с конвейеров множества фабрик по всему миру хлынет нескончаемый поток чудесных молекулярных созданий. Волшебные новые технологии за считанные дни изменят жизнь людей — стоит только кому-нибудь придумать, как их сделать.

Но, конечно же, это никогда не произойдет. Сама эта идея абсурдна. Потому что, в сущности, производство молекул ничем принципиально не отличается от производства компьютеров, или производства автомобилей, или какого-нибудь другого производства. Понадобится много времени, чтобы отладить его как следует. Собственно, сборка новых молекул из отдельных атомов очень напоминает создание компьютерной программы из отдельных цепочек кодов. А компьютерные программы никогда не получаются сразу, с первой «сборки». Программистам всегда приходится проверять все и перепроверять, находить прорехи в программе и исправлять неудачные цепочки кодов. И даже когда компьютерная программа составлена, она никогда, никогда не работает правильно с первого раза. И со второго тоже. И с сотого. Программу приходится исправлять и подчищать, дополнять и усовершенствовать снова и снова, снова и снова. И снова.

Считается, что с изготовлением молекул получится то же самое — их придется исправлять и совершенствовать снова и снова, прежде чем они наконец начнут работать правильно. А если «Ксимос» хочет, чтобы «рои» молекул действовали согласованно, им надо будет выверять и совершенствовать еще и способ сообщения молекул друг с другом, какими бы ограниченными ни были эти сообщения. Потому что, если молекулы взаимодействуют между собой, получается примитивная сеть. Чтобы организовать ее работу, наверное, придется использовать программу распределения сигналов в сети. Программу такого типа, какие я разрабатывал для компании «МедиаТроникс».

Я прекрасно мог представить, как пыхтят они над программами параллельно с производством своих молекул. Однако я никак не представлял себе, чем там может заниматься Джулия, пока они это делают. Производственный комплекс «Ксимоса» расположен довольно далеко от центрального офиса фирмы. Фабрика находится в такой глухомани — где-то посреди пустыни возле Тонопа, в штате Невада. А Джулия никогда не любила торчать в глухомани.

Я сидел в приемной у педиатра, потому что малышке нужно было сделать очередную прививку. В комнате было четыре мамаши, которые укачивали больных детей, пока старшие дети играли на полу. Мамаши разговаривали друг с другом, а на меня упорно не обращали внимания.

Я давно уже к этому привык. Мужчина-домохозяйка, мужчина в учреждении вроде педиатрической клиники — явление необычное. Но, кроме того, это признак чего-то нехорошего, неблагополучного. Вероятно, с этим мужчиной что-то неладно, если он не может найти работу. Может быть, он алкоголик или наркоман, а может, он бродяга и тунеядец. Какой бы ни была причина, мужчина в приемной педиатра посреди рабочего дня — это ненормально. Поэтому все мамаши дружно делали вид, будто меня здесь нет.

Правда, они время от времени беспокойно посматривали в мою сторону, как будто я мог подкрасться сзади и изнасиловать их, стоит им только повернуться ко мне спиной. Даже медсестра, Глория, отнеслась ко мне с недоверием. Она с подозрением посмотрела на малышку, которая совсем не плакала, а тихонько сопела у меня на руках.

— По какому вы, собственно, поводу?

Я сказал, что мы пришли на прививку.

— Она бывала здесь раньше?

— Да, она наблюдается у доктора с рождения.

— Вы родственники?

— Да, я ее отец.

В конце концов, нас пропустили на прием. Доктор пожал мне руку и держался очень дружелюбно. Он не спрашивал, почему с малышкой пришел я, а не моя жена или домработница. Малышке сделали две инъекции. Аманда расплакалась. Я начал укачивать ее, стараясь успокоить.

— Возможно, будет небольшая припухлость и покраснение вокруг места инъекций. Позвоните мне, если это не пройдет в течение двух суток.

Потом я вышел обратно в приемную и попытался вытащить кредитную карточку и расплатиться, одновременно успокаивая малышку. Как раз тогда и позвонила Джулия.

— Привет! Что ты делаешь?

Наверное, она услышала плач ребенка.

— Плачу за прием у педиатра.

— У вас неприятности?

— Вроде того…

— Ладно, слушай, я только хотела сказать, что сегодня приду с работы рано — наконец-то! — и успею к ужину. Может, мне чего-нибудь купить по дороге?

— Вот здорово! — сказал я.

Тренировка у Эрика затянулась. Уже начало темнеть. Этот тренер всегда занимался с ребятами допоздна. Я расхаживал вдоль футбольного поля и пытался решить, стоит ли мне на это жаловаться. Родителям всегда очень трудно понять, балуют они детей или всего лишь обоснованно опекают. Николь позвонила по мобильнику и сказала, что ее театральная репетиция уже закончилась, и спрашивала, где я и почему я ее не забрал? Я сказал, что все еще с Эриком, и спросил, не сможет ли она доехать домой вместе с кем-нибудь из подружек.

— Ну, па-а-па… — процедила Ники с отчаянием в голосе. Можно подумать, я предлагал ей ползти домой на четвереньках.

— Эй, послушай, мы здесь застряли надолго.

Она ответила очень язвительно:

— Ну да, конечно.

— Это еще что за тон?

Но еще через несколько минут тренировка внезапно закончилась. На футбольное поле выехала большая зеленая машина с цистерной и вышли двое рабочих в масках и резиновых перчатках, с бачками за спиной для опрыскивания. Они собирались разбрызгивать какой-то детергент от сорняков или еще что-то в том же духе, и до завтра все занятия на поле отменялись.

Я позвонил Николь и сказал, что заеду за ней.

— Когда?

— Мы уже выезжаем.

— А как же тренировка этого гаденыша?

— Ники, что за слова?

— Почему он всегда у тебя на первом месте?

— Он не всегда у меня на первом месте.

— Нет, всегда! Он настоящий маленький гаденыш.

— Николь…

— Из-ви-ни.

— Увидимся через пару минут, — сказал я и отключил связь. Современные дети развиваются быстрее, чем в наши дни. Подростковый возраст теперь начинается лет с одиннадцати.

В полшестого дети уже были дома и сразу бросились к холодильнику. Николь схватила большой кусок волокнистого сыра и начала запихивать его в рот. Я велел ей прекратить, чтобы она не портила аппетит перед ужином. Потом я начал накрывать на стол.

— А когда будет ужин?

— Скоро. Мама приедет домой и привезет еду.

— А-га.

Николь вышла, а через несколько минут вернулась и сказала:

— Она извиняется, что не позвонила, но сегодня она опять будет поздно.

— Что?

Я как раз наливал воду в стаканы, расставленные на столе.

— Она извиняется, что не позвонила, но сегодня она опять приедет поздно. Я только что с ней говорила.

— Господи… — я разозлился. Я старался никогда не показывать при детях, что раздражен, но иногда это вырывалось само собой. — Хорошо.

— Пап, я очень хочу есть, правда.

— Зови брата и садитесь в машину, — сказал я. — Мы едем в ресторан.

Позже, этим же вечером, когда я относил малышку в кроватку, случайно задел локтем фотографию, стоявшую на книжной полке в гостиной. На фотографии была Джулия с четырехлетним Эриком в Солнечной Долине. Оба были одеты в лыжные костюмы, Джулия учила Эрика кататься на лыжах и лучезарно улыбалась. Рядом стояла фотография, на которой были мы с Джулией в Коне, где отмечали одиннадцатую годовщину свадьбы. Мы целовались в лучах заходящего солнца. Я — в яркой гавайской рубашке, у Джулии на шее — разноцветные бусы. Это было чудесное путешествие. Признаться, мы оба почти не сомневались, что Аманду мы зачали именно тогда. Я помню, как Джулия однажды пришла с работы и сказала: «Солнышко, помнишь, ты говорил, что май-тай опасны для здоровья?» Я ответил: «Да…» А она продолжила: «Ну вот, давай я сформулирую так — это девочка». Я был так потрясен, что содовая, которую я как раз пил, залилась мне в нос, и мы оба рассмеялись.

На другой фотографии Джулия и Николь вместе делали тесто для печенья. Николь сидела на кухонном столе. Она была еще такая маленькая, что ее ножки не доставали до края стола. Наверное, ей тогда было годика полтора, не больше. Николь сосредоточенно хмурилась, держа в ручках большую ложку с тестом, тесто стекало через край, а Джулия изо всех сил старалась не рассмеяться.

Потом была еще фотография с пешеходной прогулки в Колорадо. Джулия вела за руку шестилетнюю Николь, я нес на плечах маленького Эрика. Воротник моей рубашки потемнел от пота, а может, и от чего похуже, если я верно вспомнил тот день. Эрику, наверное, было всего два года, он все еще носил подгузники. Помню, ему нравилось закрывать мне глаза ладошками, когда я шел с ним по тропинке.

Фотография с прогулки соскользнула внутри рамки и стояла косо. Я постучал по рамке, чтобы поправить ее, но ничего не получилось. Я заметил, что некоторые фотографии поблекли, другие поприлипали эмульсией к стеклу рамок. Никому не было дела до этих старых фотографий. Малышка завозилась у меня на руках, потерла глаза кулачками. Пора было укладывать ее спать. Я поставил фотографии обратно на полку. Это были всего лишь старые картинки из других, счастливых времен. Из другой жизни. Казалось, они больше не имели ко мне никакого отношения. Потому что теперь все изменилось.

Мир изменился.

В этот вечер я оставил стол накрытым для ужина — как немой упрек. Джулия увидела это, когда вернулась домой — около десяти вечера.

— Прости меня, солнышко.

— Я знаю, ты была занята, — сказал я.

— Да. Прошу тебя, прости.

— Я простил.

— Ты у меня лучше всех, — Джулия послала мне воздушный поцелуй из противоположного конца комнаты и сказала: — Я хочу принять душ.

Она пошла по коридору, а я смотрел ей вслед.

По пути она заглянула в комнату Аманды и вошла туда. В следующее мгновение я услышал, как Джулия воркует, а малышка агукает. Я встал со стула и пошел к ним.

В полутемной детской Джулия держала малышку на руках и терлась о нее носом.

Я сказал:

— Джулия… ты ее разбудила.

— Нет, я ее не будила. Она не спала. Ты ведь не спала, моя крохотулечка? Не спала, правда, мой сладенький пупсик?

Малышка потерла глазки кулачками и зевнула. По ее виду было совершенно ясно, что кроха только что проснулась.

Джулия повернулась ко мне в темноте.

— Я не будила ее. Правда. Не будила. Почему ты на меня так смотришь?

— Как?

— Сам знаешь как. Как будто в чем-то обвиняешь.

— Я ни в чем тебя не обвиняю.

Малышка захныкала, а потом расплакалась. Джулия потрогала ее подгузник.

— Кажется, Аманда мокрая, — сказала она и, выходя из комнаты, передала девочку мне. — Сделай это сам, мистер Совершенство.

Между нами повисла напряженность. Я поменял малышке подгузник и уложил ее в кроватку. И услышал, как Джулия вышла из душа, хлопнув дверью. Когда Джулия начинала хлопать дверями, это был условный знак для меня — чтобы я пришел и успокоил ее. Но сегодня вечером у меня было неподходящее для этого настроение. Я рассердился на нее за то, что она разбудила малышку, и за то, что она обещала прийти домой рано, но не пришла и даже не позвонила сказать, что опять задержится. Я опасался, что она стала такой из-за нового любовного увлечения. Или потому, что семья ее больше не интересует. Я не знал, что с этим делать. И у меня сейчас не было сил улаживать возникшую между нами напряженность.

Вот я и решил — пусть себе хлопает дверьми сколько угодно. Джулия задвинула дверь своего платяного шкафа с такой силой, что дерево затрещало. Она выругалась. Это был еще один сигнал, по которому я должен был бегом устремиться к ней.

Я вернулся в гостиную, уселся, взял книжку, которую читал до этого, и уставился на страницу. Я пытался сосредоточиться на чтении, но ничего не получалось. Я был зол на Джулию и прислушивался, как грохочет она дверцами в спальне. Если она и дальше будет так шуметь, то разбудит Эрика, и мне придется с этим разбираться. Я надеялся, что до этого не дойдет.

Постепенно шум прекратился. Наверное, Джулия наконец улеглась в постель. Если так, то скоро она заснет. Джулия способна была заснуть, даже когда мы ссорились. Я никогда так не умел. Я встал и принялся расхаживать по комнате, пытаясь расслабиться и успокоиться.

Когда я наконец пришел в спальню, Джулия уже спала. Я скользнул под одеяло и повернулся на бок, спиной к ней.

В час ночи заплакала малышка. Я потянулся, чтобы включить ночник, но попал на кнопку будильника и случайно включил встроенное в будильник радио. Заиграла какая-то рок-н-ролльная мелодия. Я выругался, завозился в темноте и в конце концов выключил радио и включил ночник.

Аманда продолжала плакать.

— Что с ней такое? — сонным голосом спросила Джулия.

— Не знаю.

Я встал с кровати и потряс головой, пытаясь проснуться. Потом я пошел в комнату малышки и включил свет. Свет казался очень ярким, отражаясь от желтых обоев с клоунами. Я почему-то подумал: «Чем ей не понравились желтые салфетки под приборы, если она оклеила всю детскую желтыми обоями?».

Малышка стояла в кроватке, держась ручками за высокий бортик, и орала благим матом. Она дышала прерывисто, широко разинув рот. По ее щекам бежали слезы. Я протянул к ней руки, и малышка потянулась ко мне. Я взял ее на руки и стал укачивать, чтобы утешить кроху. Наверное, ей приснился какой-то кошмар. Я укачивал Аманду, пытаясь ее успокоить.

Аманда продолжала плакать и никак не успокаивалась. Я подумал, что ей, должно быть, больно — возможно, что-то раздражает ее, что-то в подгузнике. Я внимательно осмотрел все ее тельце. И увидел ярко-красное раздражение на животе, которое расползалось полосами к спине и к шее.

Вошла Джулия.

— Ты что, не можешь ее успокоить? — спросила она.

— С ней что-то не так, — сказал я и показал Джулии красные пятна.

— У нее температура?

Я потрогал лобик Аманды. Она вспотела, лоб был теплее обычного, но, скорее всего, это из-за того, что она плакала. В целом ее тело не было горячим.

— Не знаю. Вряд ли.

Потом я разглядел, что у нее и на бедрах такие же красные пятна. Но были ли они там несколько мгновений назад? Мне казалось, я прямо вижу, как краснота расползается по телу ребенка. Малышка закричала еще громче — если только такое возможно.

— Господи… — пробормотала Джулия. — Я позвоню доктору.

— Да, позвони.

Я перевернул малышку на спинку — она не переставала кричать — и внимательно осмотрел все ее тельце. Покраснение действительно очень быстро распространялось — теперь я убедился в этом окончательно. И, похоже, эта краснота причиняла Аманде ужасную, мучительную боль, судя по тому, как малышка кричала.

— Прости меня, кроха, прости… — сказал я.

Да, краснота расползалась.

Пришла Джулия и сказала, что созвонилась с доктором.

— Я не стану ждать, — сказал я. — Я отвезу ее в отделение скорой помощи.

— Ты правда думаешь, что это необходимо? — спросила Джулия.

Я не ответил ей и пошел в спальню одеваться.

Джулия спросила:

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Нет, останься дома, с детьми.

— Ты уверен?

— Да.

— Хорошо.

Джулия побрела обратно в спальню, а я схватил ключи от машины.

Малышка плакала не переставая.

— Я понимаю, это неприятно, — сказал врач-интерн. — Однако я считаю, что вводить ей успокаивающее лекарство небезопасно.

Мы стояли в огороженной занавесками палате в отделении скорой помощи. Интерн склонился над моей плачущей дочерью и заглядывал ей в уши с помощью какого-то инструмента. Теперь уже все тельце Аманды сделалось ярко-красным. Она выглядела, славно обваренная кипятком.

Мне было страшно. Я никогда раньше не слышал ни о чем подобном — чтобы дети так краснели и непрерывно плакали. Я не доверял этому интерну, он явно был слишком молод и неопытен. Как он мог быть опытным специалистом, если он, судя по всему, еще даже не начал бриться? Я постепенно сходил с ума, потому что моя дочь плакала непрерывно уже в течение часа. Я не находил себе места от волнения. А интерн как будто вообще не обращал внимания на плач ребенка. Я не понимал, как ему это удается?

— Температура у нее нормальная, — сказал интерн, делая заметки в карточке. — Но у детей такого раннего возраста это еще ни о чем не говорит. До года у них вообще может не быть температурных реакций, даже при тяжелых инфекциях.

— Значит, у нее какая-то инфекция? — спросил я.

— Я не знаю. Я подозреваю что-то связанное с вирусами, судя по этому раздражению. Но сперва нам нужно получить анализ крови… ага, хорошо, — вошла медсестра и передала интерну листок бумаги. — Угу… Хммм… — Интерн помолчал, потом пробормотал: — Хорошо…

— Что хорошо? — спросил я, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

Интерн покачал головой, разглядывая листок, и ничего не ответил.

— Что — хорошо?!

— Это не инфекция, — наконец сказал он. — Количество лейкоцитов в норме, белковые фракции тоже в норме. У нее вообще нет никакой иммунной реакции.

— И что это означает?

Он был очень спокоен. Он стоял, нахмурив брови, и думал. Я решил, что он просто тупица. Теперь, когда всем заправляет Отдел здравоохранения, в медицину идет работать кто попало. Наверное, этот паренек — представитель нового поколения врачей-тупиц.

— Мы должны расширить диагностическую сеть, — сказал интерн. — Я сейчас вызову для консультации хирурга и невропатолога, дерматолог уже вызван, и инфекционист тоже вызван. Это означает, что с вами сейчас будут разговаривать много врачей, они будут много раз задавать вам одни и те же вопросы о вашей дочери, но…

— Ничего, это нормально, — сказал я. — Только… как вы думаете, что с ней такое?

— Я не знаю, мистер Форман. Если это раздражение неинфекционной природы, мы должны найти другие причины такой кожной реакции. Она не бывала за границей?

— Нет, — я покачал головой.

— Не подвергалась воздействию тяжелых металлов или токсинов?

— Например?

— Не бывала на свалках мусора, на промышленных предприятиях, в зоне действия агрессивных химикатов?..

— Нет, ничего такого.

— Вам не приходит в голову, что могло вызвать у нее такую реакцию?

— Да нет, вроде бы ничего… Хотя — погодите! Вчера ей делали прививки.

— Какие прививки?

Он открыл блокнот, взял карандаш и приготовился писать.

— Я не знаю — те, что положено делать в ее возрасте…

— Вы не знаете, какие ей сделали прививки? — переспросил интерн. Его карандаш замер над листом бумаги.

— Бога ради, откуда мне это знать? — я больше не мог сдерживаться. — Нет, я не знаю, какие это были прививки! Каждый раз, когда мы туда ходим, ей делают разные прививки! Вы же доктор, черт побери…

— Не волнуйтесь, мистер Форман, — начал он меня успокаивать. — Я понимаю, как вы сейчас нервничаете. Просто назовите мне фамилию вашего педиатра, я позвоню ему и все узнаю. Хорошо?

Я кивнул и отер ладонью лоб. Лоб был мокрым от пота. Я продиктовал по буквам фамилию педиатра, и интерн записал ее в свой блокнот. Я изо всех сил старался успокоиться. Я старался рассуждать здраво.

И все это время моя малышка не переставала кричать.

Через полчаса у нее начались судороги.

Они начались, когда ее осматривал один из одетых в белые халаты консультантов. Маленькое тельце моей Аманды изогнулось и задергалось. Она прерывисто захрипела, как будто ее тошнило, потом начала задыхаться. Ножки свело спазмом. Глаза закатились под лоб.

Не помню, что я тогда сказал или сделал, но прибежал огромный, похожий на футболиста, санитар, отпихнул меня к дальней стене палаты и скрутил мне руки. Я смотрел поверх его плеча на свою дочь, вокруг которой толпились шестеро людей в белых халатах. Медсестра в футболке с портретом Барта Симпсона взяла шприц и вонзила иголку прямо Аманде в лоб. Я закричал и стал вырываться. Санитар бубнил что-то про веник, повторяя одно и то же снова и снова. Наконец я разобрал, что он говорит про какую-то вену. Санитар объяснил, что у малышки обезвоживание и поэтому ей делают внутривенное вливание какого-то там раствора. И что судороги у нее начались от обезвоживания. Он называл, что ей вливают — какие-то электролиты, магнезию, калий.

Как бы то ни было, уже через несколько секунд судороги прекратились. И малышка снова закричала.

Я позвонил Джулии. Она не спала.

— Ну, как она?

— По-прежнему.

— Все еще плачет? Это она?

— Да.

Джулия услышала крики Аманды через трубку.

— О господи… — она застонала. — И что они говорят?

— Они еще не знают, в чем дело.

— Бедная малышка.

— Ее уже осмотрело с полсотни врачей.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Вряд ли.

— Хорошо. Держи меня в курсе.

— Хорошо.

— Я не буду спать.

— Хорошо.

Незадолго до рассвета собравшиеся консультанты пришли к заключению, что у Аманды либо кишечная непроходимость, либо опухоль мозга. Что именно, они определить не смогли, поэтому назначили магниторезонансное исследование. Небо уже начало светлеть, когда малышку повезли на каталке в смотровую комнату. В центре комнаты стоял большой белый аппарат. Медсестра попросила меня помочь подготовить малышку к исследованию — она считала, что это успокоит девочку. Нужно было вынуть у нее из вены иголку, потому что при магниторезонансном исследовании на теле пациента не должно быть ничего металлического. Медсестра выдернула иглу, и по лицу Аманды потекла кровь, заливая ей глаза. Медсестра вытерла кровь салфеткой.

Потом Аманду привязали к длинному белому столу и вкатили внутрь магниторезонансного аппарата. Моя дочь смотрела на машину с ужасом и кричала, не замолкая ни на миг. Медсестра сказала, что я могу подождать в соседней комнате, вместе с техником. Я прошел в комнату с окошком в стене, через которое был виден магниторезонансный аппарат.

Техник был иностранец, чернокожий.

— Сколько вашему малышу? Или это малышка?

— Да, малышка. Девять месяцев.

— Сильные у нее легкие.

— Да.

— Ну, поехали, — сказал он и занялся кнопками на пульте управления, даже не глядя на мою дочь.

Аманда полностью скрылась внутри аппарата. Через микрофон ее плач звучал тонко и глухо. Техник щелкнул переключателем, и заработал вакуумный насос. Насос гудел очень громко, но я все равно слышал, как кричит моя дочь.

А потом она внезапно затихла.

Совсем затихла.

Я ахнул и посмотрел на техника и медсестру. Лица у обоих были испуганные. Мы все подумали об одном и том же — о том, что случилось что-то страшное. Сердце выскакивало у меня из груди. Техник поспешно отключил аппарат, и мы бросились в соседнюю комнату.

Аманда лежала, все еще привязанная к столу. Она дышала тяжело, но явно чувствовала себя гораздо лучше. Малышка медленно моргнула, как будто у нее кружилась голова. Ее кожа стала заметно бледнее — не ярко-алой, а розовой, и кое-где виднелись участки совсем нормального цвета. Раздражение исчезало прямо у нас на глазах.

— Будь я проклят! — пробормотал техник.

Мы вернулись в палату отделения неотложной помощи. Но врачи не разрешили сразу забрать Аманду домой. Хирурги по-прежнему считали, что у нее либо опухоль мозга, либо какие-то проблемы с кишечником, и хотели подержать малышку в больнице, для наблюдения. Однако покраснение быстро проходило. В течение следующего часа краснота исчезла совсем, и кожа Аманды снова стала нормального цвета.

Никто не мог понять, что произошло с моей девочкой, и от этого врачам было неловко. Аманде снова вставили иголку в вену, на этот раз с другой стороны лба. Но когда я дал малышке бутылочку с детской смесью, она высосала ее, жадно причмокивая. Я держал ее на руках, а Аманда смотрела на меня своим обычным внимательным младенческим взглядом. С виду с ней все было в порядке. Она заснула у меня на руках.

Я просидел там еще час, а потом сказал, что мне нужно домой — я должен отвезти детей в школу. Вскоре после этого доктора провозгласили очередную победу современной медицины и разрешили нам с Амандой вернуться домой. Все это время Аманда спокойно проспала и не проснулась даже тогда, когда я забирал ее с детского сиденья машины. Когда я с малышкой на руках шел по дорожке к дому, небо было уже серым.

День третий. 06:07.

В доме было тихо. Дети еще спали. Я нашел Джулию в столовой, она стояла у окна и смотрела на задний двор. На газоне работала дождевальная установка, с шипением и щелканьем разбрызгивая воду во все стороны. Джулия держала в руке чашку кофе, смотрела в окно и молчала.

— Вот мы и дома, — сказал я.

Она повернулась от окна.

— С ней все в порядке?

Я протянул ей малышку.

— Вроде бы да.

— Слава богу, — сказала она. — Я так волновалась, Джек, так волновалась…

Но она не взяла у меня малышку, даже не подошла и не дотронулась до Аманды. Голос Джулии звучал как-то необычно, как-то отстраненно. Казалось, она вовсе не волновалась, а просто произносила вежливые фразы, выполняя условности чуждой ей культуры, которых она на самом деле даже не понимает. Джулия отпила глоток кофе и сказала:

— Я не могла заснуть всю ночь. Я так беспокоилась. Я чувствовала себя ужасно. Боже… — Она скользнула взглядом по моему лицу и сразу же отвела взгляд в сторону. Как будто чувствовала за собой вину.

— Хочешь подержать ее?

— Я… — Джулия покачала головой, потом кивнула на чашку, которую держала в руке. — Только не сейчас. Мне нужно посмотреть, что там с дождевальной установкой. Она заливает мои розы, — с этими словами Джулия вышла из кухни.

Я смотрел, как вышла она на задний двор и остановилась, глядя на поливальную установку. Джулия оглянулась, увидела, что я смотрю, и помахала мне рукой. Потом подошла к стене и сделала вид, будто проверяет таймер дождевальной установки, — открыла крышку таймера, заглянула внутрь и стала там копаться. Я ничего не понимал. Садовники только на прошлой неделе проверяли таймеры всех дождевальных установок. Может быть, они что-то недосмотрели?

Аманда у меня на руках захныкала. Я отнес ее в детскую, сменил подгузник и уложил малышку в кроватку.

Когда я вернулся на кухню, Джулия была там и разговаривала по сотовому телефону. Это тоже была одна из ее новообретенных привычек. Она теперь разговаривала только по сотовому и вообще не пользовалась домашним телефоном. Когда я спросил почему, Джулия ответила, что ей так проще — приходится делать много звонков на большие расстояния, а счета за разговоры по сотовому оплачивает компания.

Я пошел медленнее и переступил на ковер. И услышал, что она говорит:

— Да, черт, конечно, я так и сделала, но теперь мы должны быть осторожнее…

Она подняла голову и увидела меня. Тон ее голоса мгновенно переменился.

— Да, хорошо… Слушай, Кэрол, я думаю, это можно уладить, если позвонить во Франкфурт. И продублируй звонок факсом, а потом скажешь мне, как он отреагировал, ладно? — на этом Джулия захлопнула крышку телефона. Я зашел в кухню.

— Джек, мне чертовски не хочется уезжать, пока дети еще не проснулись, но…

— Тебе надо ехать?

— Боюсь, что да. На работе что-то произошло.

Я посмотрел на часы. Четверть седьмого утра.

— Хорошо.

Она сказала:

— Значит, ты все… с детьми…

— Конечно, я сам со всем справлюсь.

— Спасибо. Я тебе позвоню.

И она уехала.

Я так устал, что не мог ясно соображать. Малышка все еще спала и, если повезет, будет спать еще несколько часов. Моя домработница, Мария, пришла ровно в шесть тридцать и приготовила для нас завтрак. Мы с детьми поели, и я повез их в школу. Я усердно старался не заснуть. Но все равно время от времени зевал.

Эрик пристроился на переднем сиденье, рядом со мной. Он тоже зевал.

— Плохо спалось сегодня?

Он кивнул и сказал:

— Эти люди все время меня будили.

— Какие люди?

— Те, которые приходили к нам домой сегодня, ночью.

— Кто это к нам приходил?

— Пылесосники, — сказал Эрик. — Они все у нас пропылесосили. И даже привидение запылесосили.

Николь на заднем сиденье хихикнула:

— Ага, привидение!..

Я сказал:

— Я думаю, тебе все это просто приснилось, сынок.

Не так давно у Эрика бывали кошмарные сновидения, от которых он часто просыпался по ночам. Я почти уверен, что это из-за того, что Николь разрешала ему смотреть вместе с ней фильмы ужасов — специально, потому что Эрика они пугали. Николь была сейчас в таком возрасте, когда детям больше всего нравятся фильмы про жутких злодеев, которые убивают подростков после того, как детишки занимались сексом. Примитивная старая формула: позанимался сексом — значит, умрешь. Но Эрику такие фильмы не подходили. Я много раз говорил Николь, чтобы она не давала ему их смотреть.

— Нет, папа, это был не сон, — возразил Эрик и снова зевнул. — К нам правда приходили люди. Целая толпа.

— Ага. А как насчет привидения?

— Привидение тоже было. То есть призрак. Он был весь серебристый и блестящий, только лица у него не было.

— Ага.

Мы как раз подъехали к школе, и Николь попросила, чтобы я забрал ее в пятнадцать минут пятого, а не в без пятнадцати четыре, потому что у нее после уроков будет репетиция в школьном театре. А Эрик сказал, что не пойдет на прием к педиатру, если там ему будут делать укол. В ответ я повторил бессмертную мантру всех родителей:

— Посмотрим.

Мои дети выбрались из машины, волоча за собой рюкзаки. У каждого из них было по рюкзаку, которые весили, наверное, около двадцати фунтов, Я никак не мог к этому привыкнуть. Когда я был в их возрасте, дети не таскали с собой тяжелые рюкзаки. У нас вообще не было рюкзаков. А теперь, похоже, все дети ходили с рюкзаками. Даже младшеклассники семенили, согнувшись под грузом рюкзаков. У некоторых детей рюкзаки были на колесиках, и они волочили их, как багаж в аэропорту. Это не поддавалось моему пониманию. Мир все больше становился электронно-цифровым. Все вещи делались меньше и легче. А дети носили в школу такие тяжести, как никогда прежде.

Пару месяцев назад я поднял этот вопрос на родительском собрании. Директор школы сказал: «Да, это большая проблема. Мы все обеспокоены». И сразу сменил тему разговора.

Этого я тоже никак не мог понять. Если они все обеспокоены, почему они ничего не предпринимают? Но, конечно же, все дело в человеческой природе. Никто ничего не станет делать, пока не будет слишком поздно. Даже светофор на перекрестке установили только после того, как там погиб ребенок.

Я поехал домой по забитым утренними пробками улицам. Я мечтал о том, чтобы поспать хотя бы пару часов. Сейчас я не мог думать ни о чем другом.

Мария разбудила меня около одиннадцати. Она энергично потрясла меня за плечо, повторяя:

— Мистер Форман! Мистер Форман!

Страшно хотелось спать.

— В чем дело?

— Малышка!

От этих слов я мгновенно проснулся.

— Что с ней?

— Посмотрите на малышку, мистер Форман! Она вся… — Мария потерла себя по руке и плечу.

— Она вся — что?

— Вы посмотрите сами, мистер Форман.

Я выбрался из постели и пошел в детскую. Аманда стояла в кроватке, держась за высокий бортик. Она дрыгала ножкой и радостно улыбалась. Все вроде бы было нормально, если не считать того, что все тело малышки было равномерного сине-фиолетового цвета. Как огромный синяк.

— О господи! — пробормотал я.

Я не вынесу еще одной поездки в больницу, я больше не смогу вытерпеть толпу одетых в белое докторов, которые ничего тебе не говорят, я больше не вынесу такого страха, какого натерпелся сегодня ночью. Сегодняшняя ночь совершенно меня вымотала. Мне чуть не стало дурно от одной мысли о том, что с моей дочерью что-то не в порядке. Я наклонился к Аманде. Она залопотала, весело улыбаясь, и протянула ко мне ручки, хватаясь за воздух, — давая понять, что она хочет ко мне на руки.

Я взял малышку на руки. Она вела себя как обычно — сразу же ухватила меня за волосы и попыталась стащить с меня очки. Я немного успокоился, хотя теперь лучше смог рассмотреть ее кожу. Она выглядела как синяк — то есть по цвету кожа Аманды была в точности как синяк. Абсолютно все тело девочки было равномерно окрашено в синячный цвет. Как будто ее с головы до ног облили сине-фиолетовой краской. Этот равномерный цвет меня беспокоил.

В конце концов я решил, что надо позвонить доктору в отделение неотложной помощи. Я потянулся в карман за телефонной карточкой, а Аманда тем временем упорно охотилась за моими очками. Я набрал номер одной рукой. Доктор поднял трубку почти сразу. Его голос звучал удивленно.

— Вы знаете, я как раз собирался вам позвонить. Как себя чувствует ваша дочь?

— В общем-то чувствует она себя хорошо, — сказал я и откинул голову назад, чтобы Аманда не дотянулась до очков. Малышка рассмеялась — она решила, что я с ней так играю. — С ней все в порядке, только…

— Скажите, не появились ли у нее синяки?

— Появились, — сказал я. — Собственно, из-за этого я вам и звоню.

— Синяк покрывает все ее тело? Равномерно?

— Да, — сказал я. — Именно так. А почему вы спрашиваете?

— Видите ли, пришли ее анализы, и все они совершенно нормальные. Абсолютно все в норме. Здоровый ребенок. Пока нет только данных магниторезонансного исследования, но сейчас аппарат сломался. Его должны исправить через пару дней.

Я не мог постоянно вертеть головой и разговаривать по телефону, поэтому я посадил Аманду обратно в кроватку. Ей это, конечно, не понравилось, и она начала тереть глаза кулачками, собираясь заплакать. Я дал ей ее плюшевого Куки-Монстра. Аманда уселась и принялась с ним играть. Я знал, что на пять минут Куки-Монстр ее отвлечет.

— Как бы то ни было, — сказал доктор, — я рад услышать, что с малышкой все в порядке.

Меня это тоже радовало.

Доктор помолчал, потом кашлянул и сказал:

— Мистер Форман, я просмотрел записи в вашей больничной карте и заметил, что вы указали профессию — инженер-программист…

— Да, верно.

— А не связаны ли вы каким-нибудь образом с производством?

— Нет. Моя специальность — разработка программ.

— И где вы работаете?

— В Долине.

— А вы случайно не работаете на фабрике?

— Нет, я работаю в офисе.

— Понятно… — Он помолчал, потом снова спросил: — А могу я узнать, где именно?

— Вообще-то в настоящий момент я безработный.

— Понятно. Как давно?

— Шесть месяцев.

— Понятно… Хорошо, благодарю вас, просто мне нужно было это выяснить.

Я спросил:

— Для чего?

— Простите?

— Почему вы задавали мне эти вопросы?

— А… Я заполнял форму для статистики.

— Какую форму? — спросил я. — Я заполнил все формы еще в больнице.

— Это еще одна форма. Отдел Здоровья и Безопасности проводит исследование.

— Из-за чего все это? — спросил я.

— Были и другие подобные случаи, очень похожие на случай с вашей дочерью, — сказал врач.

— Где?

— В центральной больнице Сакраменто.

— Когда?

— Пять дней назад. Но там была совсем другая ситуация. Один сорокадвухлетний натуралист ночевал на природе, в Сьерре. Какой-то специалист по ботанике. Его случай был связан с каким-то видом цветущих растений или что-то в этом роде. А госпитализировали его в больницу Сакраменто. И клинические симптомы у него были точно такие же, как у вашей дочери, — внезапное, начавшееся без видимых причин, без повышения температуры болезненное покраснение кожи по всему телу.

— И тоже все прекратилось после магниторезонансного исследования?

— Я не знаю, делали ли ему магнитный резонанс, — сказал доктор. — Но, очевидно, для этого синдрома — чем бы он ни был вызван — характерно самоограниченное развитие. Очень резкое начало и очень быстрое завершение.

— Сейчас с ним все в порядке? С натуралистом?

— Да, он здоров. Пару дней продержались синяки, потом все прошло.

— Хорошо, — сказал я. — Я рад это слышать.

— Я подумал, вы захотите об этом узнать, — сказал врач.

Потом он сказал, что, возможно, позвонит еще — можно ли будет снова задать мне некоторые вопросы? Я ответил, что он может звонить в любое время, когда ему удобно. Он попросил позвонить ему, если у Аманды будут какие-то изменения, я пообещал, что позвоню, и на этом разговор закончился.

Аманда бросила Куки-Монстра и снова стояла в кроватке, держась за бортик и протягивая ко мне ручку. Ее маленькие пальчики хватали воздух.

Я поднял ее на руки — и внезапно она добралась до моих очков и радостно взвизгнула.

— Аманда… — я попытался подхватить очки, но было слишком поздно — она швырнула их на пол.

Я заморгал.

Без очков я вижу очень плохо. А эти очки были в тонкой оправе, их не так-то просто разглядеть на полу. Мне пришлось опуститься на четвереньки, все еще с малышкой на руках. Я начал шарить рукой по полу, надеясь нащупать очки. Не нащупал. Я прищурился, наклонил голову пониже и снова принялся шарить рукой по полу. Наконец я заметил отблеск света под кроваткой Аманды. Я посадил малышку на пол, залез под кровать, подобрал очки и надел их. По ходу дела я стукнулся головой о дно кроватки и снова чуть не потерял очки. Пришлось пригнуть голову еще ниже.

Неожиданно я обратил внимание на электрическую розетку под кроватью малышки. В розетку была вставлена маленькая пластиковая коробочка. Я вытащил коробочку и рассмотрел. Пластмассовый кубик с длиной стороны около двух дюймов, судя по виду — сетевой фильтр, обычная дешевая вещица таиландского производства. Контакты вилки заплавлены в пластик. На одном боку — белая наклейка со штрихкодом и надписью: «собств. ССВТ». Такие наклейки компании прикрепляют ко всему своему оборудованию.

Я повертел кубик в руках. Откуда он мог взяться? Последние шесть месяцев домом занимался я. Я знал, что здесь где лежит. И в комнате Аманды определенно не нужен был никакой сетевой фильтр. Они нужны только там, где есть чувствительная электронная аппаратура, например компьютеры.

Я поднялся на ноги и осмотрел комнату, проверяя, не изменилось ли еще что-нибудь. К собственному удивлению, я обнаружил, что изменилось все — совсем немного, но изменилось. На абажуре ночника Аманды нарисованы картинки из «Винни Пуха». Я всегда поворачивал абажур так, чтобы из кроватки Аманды был виден Тигра, потому что он ей больше всех нравился. Теперь абажур был повернут так, что на кроватку смотрел ослик Иа. Коврик на пеленальном столике тоже лежал не так, как обычно. С одной стороны на нем есть маленькое пятнышко, и я кладу коврик пятнышком вниз и влево. Сейчас пятно было сверху и справа. Коробочки с кремами от опрелостей я ставлю на полку слева, в самый дальний конец полки — чтобы малышка до них не дотянулась. Теперь они стояли слишком близко к кроватке, Аманда могла достать до них рукой. Были и другие подобные мелочи…

В детскую вошла домработница.

— Мария, вы убирали в этой комнате? — спросил я.

— Нет, мистер Форман.

— Но комната изменилась…

Мария осмотрелась и пожала плечами.

— Нет, мистер Форман, тут все по-прежнему.

— Нет, нет, — упорствовал я. — Здесь все изменилось. Посмотрите же… — я показал на абажур ночника, на подстилку на пеленальном столике.

— Видите?

Она снова пожала плечами.

— Хорошо, мистер Форман.

Мария явно смутилась. Либо она не поняла, о чем я говорю, либо решила, что я сошел с ума. Наверное, я и в самом деле выглядел странно — взрослый мужчина, который так разволновался из-за абажура с Винни Пухом.

Я показал Марии пластиковый кубик.

— Вы видели это раньше?

Она покачала головой.

— Нет.

— Я нашел это под кроваткой.

— Я не знаю, мистер Форман.

Она рассмотрела кубик, покрутила его в руках. Потом снова пожала плечами и отдала его мне. Она держалась как обычно, но посматривала на меня немного настороженно. Мне стало неловко.

— Хорошо, Мария, — сказал я. — Не обращайте внимания.

Она наклонилась и подняла малышку с пола.

— Я покормлю ее?

— Да, хорошо.

Я вышел из детской. Чувствовал я себя очень странно.

Чтобы разобраться со всем до конца, я полез в Интернет и стал искать расшифровку аббревиатуры «ССВТ». Мне дали ссылки на Систему Сертификации на Воздушном Транспорте, на Тренировочный лагерь Ваффен-СС в Конитце, на продажу нацистских регалий, на Совет по Санитарным нормам, акустические системы «Электра-СС» мощностью 175 Вт, на форум хоккейных болельщиков, на годовой отчет транспортной клиринговой палаты, на Сенсорный Способ прогнозирования, на турагентство «Весис-Тур», рок-группу с названием «Свежесорванная Венера», студенческое спортивное общество, федерацию стрелков и так далее, и тому подобное.

Я выключил компьютер.

И посмотрел в окно.

Мария выдала мне список необходимых покупок, записанный ее неразборчивым почерком. Мне и в самом деле надо было съездить в супермаркет, а потом уже забирать детей из школы. Но я не двигался с места. И раньше бывало так, что заполненная бесконечными домашними заботами жизнь как будто побеждала меня, и я чувствовал себя потерянным и опустошенным. В такие времена я мог сидеть, не шевелясь, по нескольку часов подряд.

Мне не хотелось шевелиться. По крайней мере, прямо сейчас.

Я думал о том, позвонит ли мне Джулия сегодня вечером и будет ли снова извиняться. Я думал о том, что я буду делать, если однажды она придет и скажет, что любит кого-то другого. Я думал о том, что я тогда стану делать, если у меня все еще не будет работы.

Я думал о том, когда же наконец смогу снова устроиться на работу. Я сидел, задумавшись, и вертел в руках сетевой фильтр.

Прямо под моим окном росло большое коралловое дерево с зеленым стволом и толстыми, мясистыми листьями. Мы посадили его совсем маленьким, вскоре после того, как переехали в этот дом. Конечно, дерево сажали садовники, но мы все тоже были рядом. Николь принесла свой пластмассовый совок и ведерко. Эрик в подгузнике ползал по лужайке. Джулия очаровала садовников и уговорила их задержаться допоздна, чтобы закончить работу. После того как садовники уехали, я поцеловал ее и вытер грязь, прилипшую к ее носу. Она сказала: «Однажды ветки этого дерева покроют весь наш дом».

Но, как оказалось, этому не суждено было сбыться. В сильную бурю одна из крупных ветвей отломилась, и дерево выросло криво. Коралловые деревья хрупкие, их ветки легко ломаются. Оно никогда не вырастет настолько, чтобы закрыть весь дом.

Но я очень ясно помнил тот день. Глядя в окно, я снова видел всех нас на лужайке перед домом… Но это были только воспоминания. И я очень боялся, что эти воспоминания больше не соответствуют действительности.

Проработав много лет над программированием мультиагентных систем, начинаешь рассматривать жизнь в категориях этих программ.

В общем мультиагентную среду можно сравнить с шахматной доской, а отдельные агенты — с шахматными фигурами. Агенты взаимодействуют на доске для достижения какой-то цели, точно так же, как шахматные фигуры передвигаются, чтобы выиграть партию. Разница только в том, что шахматные фигуры передвигает игрок, а агенты действуют самостоятельно.

Если запрограммировать агенты так, чтобы они обладали памятью, они будут обладать информацией о той среде, в которой находятся. Они будут помнить, в каких местах доски находились и что там происходило. Они смогут вернуться к определенным точкам, с определенными ожиданиями. Программисты считают, что постепенно у агентов вырабатываются убеждения, и они действуют в соответствии со своими убеждениями. Конечно, нельзя сказать, что это в буквальном смысле соответствует действительности, но ведь вполне может быть и так. По крайней мере, именно так это выглядит со стороны.

Но, что любопытно, иногда некоторые агенты вырабатывают ложные убеждения. Либо вследствие конфликта мотиваций, либо по какой-то другой причине они начинают действовать неадекватно. Окружающая среда изменяется, а они как будто не замечают этого. Они повторяют прежние, устаревшие действия. Их поведение больше не соответствует реальной ситуации на шахматной доске. Они как будто застревают в прошлом.

В программах, отражающих процесс эволюции, такие агенты уничтожаются. У них не бывает потомства. В других программах их оттесняют к краю и оставляют позади, в то время как основной поток агентов продолжает двигаться вперед. В некоторые программы даже заложен модуль с условным названием «мрачный жнец» — он время от времени отсеивает такие агенты и сбрасывает их с доски.

Но суть заключается в том, что эти агенты застревают в своем собственном прошлом. Иногда им удается собраться, и они возвращаются обратно в общий поток. А иногда нет.

От таких размышлений мне сделалось совсем неуютно. Я поерзал на стуле и посмотрел на часы. И почти обрадовался, увидев, что уже пора забирать детей из школы.

Пока мы ждали, когда у Николь закончится репетиция, Эрик делал в машине домашние задания. Николь пришла недовольная и обиженная. Она надеялась получить одну из главных ролей, но руководитель драмкружка записал ее в массовку.

— Всего две строчки! — сказала Николь, сев в машину и захлопнув дверцу. — Хотите знать, что я говорю? Я говорю: «Смотрите, вот идет Джон». И еще во втором акте я говорю: «Мне кажется, это очень серьезно». Две строчки! — она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. — Не понимаю, что такое с мистером Блейки?

— Может, он думает, что ты тупая, — предположил Эрик.

— Ты, крысеныш! — она стукнула брата по голове. — Мартышкина задница!

— Хватит, дети, — сказал я и завел машину. — Пристегните ремни.

— Маленький вонючий гаденыш, он ничего не понимает! — продолжала Николь, пристегивая свой ремень.

— Я сказал хватит.

— Ты сама вонючка, — упорствовал сын.

— Прекрати, Эрик.

— Да, Эрик, заткнись — слышал, что тебе сказал папа?

— Николь… — я посмотрел на нее в зеркало заднего обзора.

— Из-ви-ни, папа.

Я понял, что еще немного — и она расплачется.

— Солнышко, мне правда очень жаль, что тебе досталась не та роль, которую ты хотела, — сказал я. — Я знаю, как сильно ты хотела получить эту роль. Конечно, теперь тебе очень обидно.

— Нет. Совсем мне и не обидно.

— Что ж, в любом случае мне очень жаль.

— Нет, правда, пап, мне все равно. Это все уже в прошлом. Я не буду оглядываться, буду смотреть вперед. — Но минуту спустя она воскликнула: — И знаете, кому досталась эта роль? Этой писухе Кэти Ричардз! Мистер Блейки — просто писун!

И прежде чем я успел что-то сказать, Николь разрыдалась. Она громко всхлипывала на заднем сиденье, а Эрик посмотрел на меня и закатил глаза.

Я вел машину домой и думал, что надо будет поговорить с Николь о выражениях, которые она употребляет, после ужина, когда она успокоится.

Я резал стручковую фасоль, когда на кухню пришел Эрик и спросил:

— Пап, ты не знаешь, где мой МР3-плеер?

— Понятия не имею.

Я никак не мог привыкнуть к тому, что дети думали, будто я должен знать, где находятся все их личные вещи. Футболист Эрика, его бейсбольная перчатка, браслет Николь, ее заколки для волос…

— Я не могу его найти, — сказал Эрик, стоя в дверях. Он не подходил ближе, опасаясь, как бы я не заставил его накрывать на стол.

— Ты везде искал?

— Везде, папа.

Я вздохнул.

— В своей комнате смотрел?

— Обыскал всю комнату.

— А в гостиной?

— Везде.

— А в машине? Может, ты забыл его в машине?

— Я не забывал, пап.

— Может, ты оставил его в своем шкафчике в школьной раздевалке?

— У нас нет отдельных шкафчиков, только крючки на общей вешалке.

— А карманы куртки ты проверял?

— Па-ап… Я уже везде искал, правда. Он мне нужен.

— Но, если ты уже везде искал и не нашел, я тоже не смогу его найти, правильно?

— Ну, па-ап… Помоги мне, пожалуйста.

Жаркое в горшке должно было тушиться еще полчаса, не меньше. Я отложил нож и пошел в комнату Эрика. Я посмотрел во всех обычных местах: в дальней части его шкафа, где он сваливал одежду в кучу (придется поговорить об этом с Марией), под кроватью, за прикроватным столиком, на дне ящика в душевой и под грудами всякой всячины у Эрика на столе. Эрик был прав — в этой комнате плеера не было. Мы пошли в гостиную. По пути я заглянул в комнату к малышке — и сразу увидел пропажу. Он лежал на полке возле пеленального столика рядом с баночкой детского крема от опрелостей. Эрик схватил плеер.

— Спасибо, пап! — сказал он и убежал к себе.

Не было смысла спрашивать, почему плеер оказался в комнате Аманды. Я вернулся на кухню и продолжил резать фасоль. И почти сразу же Эрик снова меня позвал:

— Па-ап!

— Что? — крикнул я в ответ.

— Он не работает!

— Не кричи.

Насупленный Эрик пришел на кухню.

— Она его поломала.

— Кто его поломал?

— Аманда. Она его обслюнявила или еще что-то с ним сделала — и он сломался. Так нечестно!

— Ты проверил батарейки?

Эрик посмотрел на меня и сказал:

— Конечно! Говорю тебе, это она его сломала! Так нечестно.

Я сильно сомневался, что его МР3-плеер действительно сломан. Эти штуки делают с солидным запасом прочности, и там нет никаких подвижных деталей. Кроме того, он слишком большой, чтобы малышка могла с ним управиться. Я ссыпал порезанные стручки в пароварку и протянул руку:

— Дай посмотреть.

Мы пошли в гараж, и я достал свои инструменты. Эрик следил за каждым моим движением. У меня был хороший набор мелких инструментов, которые нужны для работы с компьютерами и другими электронными приборами. Работал я быстро. Отвинтил четыре фирменных болтика «Филипс» — и задняя крышка плеера упала мне на ладонь. Под крышкой оказалась зеленая системная плата. Она вся была покрыта тонким слоем мелкой сероватой пыли, похожей на налет, который бывает на стенках сушилки для белья. Пыль покрывала все компоненты электронной платы. Я подумал, что Эрик, наверное, носил плеер в кармане, крышка сдвинулась, и пыль набилась внутрь — поэтому плеер и не работает. Но когда я внимательно посмотрел на край пластиковой крышки, то увидел полоску резинового уплотнителя в том месте, где крышка прилегает к корпусу. Значит, корпус плеера закрывается герметично… как и следует.

Я сдул пыль, чтобы лучше рассмотреть плату. Я думал, что увижу либо какой-нибудь обрыв контакта или, может, чип памяти, который от перегрева вышел из своего слота, — в общем, что-нибудь такое, что можно легко исправить. Я прищурил глаза и рассматривал чипы, стараясь прочитать маркировку. На одном из чипов маркировка показалась мне какой-то размытой, потому что там как будто…

Я замер.

— Ну что там? — спросил Эрик, не сводивший с меня глаз.

— Подай мне вон то увеличительное стекло.

Эрик дал мне большую лупу, я нагнул яркую настольную лампу пониже и, склонившись над чипом, внимательно его рассмотрел. Как оказалось, надпись на чипе невозможно было прочитать, потому что поверхность чипа была повреждена коррозией. Весь чип был похож на дельту речки, размытую множеством миниатюрных ручейков. Теперь я понял, откуда взялась та пыль. Это были распыленные остатки чипа.

— Ты можешь починить его, папа? — спросил Эрик. — Можешь?

Какая причина могла вызвать такое повреждение чипа? Вся остальная плата выглядела совершенно нормально. Был поврежден только чип памяти. Я, конечно, не «железячник», но понимаю в этом достаточно, чтобы самому ремонтировать компьютер. Я умею инсталлировать жесткие диски, добавлять в компьютер память и всякое такое. Мне приходилось иметь дело с чипами памяти, но ничего подобного я раньше не видел. Единственное, что приходило в голову — чип был изначально дефектным. Наверное, эти МР3-плееры собирают из самых дешевых деталей, какие только можно достать.

— Па! Ты можешь его починить?

— Нет, — сказал я. — Нужно менять чип. Завтра найду подходящий.

— Это потому, что она его обслюнявила, да?

— Нет. Я думаю, тут просто был дефектный чип.

— Пап, но он целый год работал нормально. Она его обслюнявила. Так нечестно.

И тут, как нарочно, малышка заплакала. Я оставил разобранный МР3-плеер на столе в гараже и вернулся в дом. Я посмотрел на часы. Пока жаркое доготовится, мне как раз хватит времени сменить Аманде подгузник и развести ей на ужин молочную смесь.

К девяти младшие дети заснули, и в доме стало тихо. Слышен был только голос Николь, которая повторяла: «Мне кажется, это очень серьезно. Мне кажется, это очень серьезно. Мне кажется, это очень… серьезно». Она стояла перед зеркалом в ванной комнате, смотрела на свое отражение и заучивала слова из пьесы.

Джулия прислала мне сообщение по голосовой почте, что вернется домой к восьми. Но к восьми она не приехала. Я не собирался перезванивать ей и выяснять, в чем дело. Я так устал, что мне просто не хватало сил волноваться еще и из-за Джулии. За последние месяцы я освоил множество уловок, включая и широкое использование оловянной фольги, чтобы можно было мыть поменьше посуды, — но все равно, после того, как я приготовил ужин, накрыл на стол, покормил детей, поиграл в самолет, чтобы заставить малышку съесть кашу, убрал со стола, вымыл высокий стульчик Аманды, уложил Аманду спать, а потом вымыл все на кухне, — я устал. А Аманда еще все время выплевывала кашу, а Эрик весь ужин обиженно бубнил, что это нечестно, что он хотел не жаркие, а куриные палочки.

Я рухнул на кровать и включил телевизор.

На экране вместо картинки мелькали черно-белые полосы помех. Я не сразу сообразил, что DVD-плеер все еще подключен и забивает передачу по кабелю. Я нажал на кнопку на пульте дистанционного управления и включил плеер. В нем был диск с презентацией, которую Джулия записывала несколько дней назад.

Камера двигалась в потоке крови, направляясь к сердцу. Я снова увидел почти бесцветную жидкую часть крови, в которой кружилось множество красных эритроцитов. Джулия продолжала говорить. На операционном столе лежал подопытный пациент, накрытый сверху большой круглой антенной.

— Мы выходим из желудочка… Вот впереди показалась аорта… А теперь мы пройдем через артериальную систему…

Джулия повернулась к камере лицом.

— Изображение, которое вы видели, мелькает очень быстро, но мы можем оставить камеру циркулировать в кровеносной системе пациента хотя бы в течение получаса и потом составить очень подробные картины того, что мы хотим увидеть. Мы можем даже заставить камеру зависнуть на месте — при помощи сильного магнитного поля. Когда обследование будет закончено, мы просто пропустим кровь через внутривенный шунт, окруженный магнитным полем, удалим из крови все камеры и отправим пациента домой.

Джулию показали крупным планом.

— Технология компании «Ксимос» безопасна, надежна и исключительно проста в использовании. Для ее применения не требуется высококвалифицированный персонал — с этим может справиться даже младшая медсестра или медицинский техник. Только в Соединенных Штатах более тридцати миллионов людей страдают сердечно-сосудистыми заболеваниями. Примерно миллион американцев умирает от них. Коммерческие перспективы использования этой технологии интраскопии весьма обнадеживают. Она безболезненна, проста и безопасна — поэтому очень скоро может стать стандартной процедурой в обследовании, полностью заменив прочие методы исследования сосудистой системы — такие, как ультразвуковое сканирование и ангиография. Мы можем производить и поставлять на рынок нанотехнологичные камеры, антенны и системы мониторинга. Стоимость одной процедуры обследования будет составлять всего двадцать долларов. Сравните эту цифру со стоимостью некоторых ныне действующих генных технологий, которая составляет от двух до трех тысяч долларов за один тест. Но даже при том, что одна процедура будет стоить всего двадцать долларов, мы рассчитываем уже за первый год использования нашей технологии получить прибыль в размере четырехсот миллионов долларов. А как только процедура будет стандартизована, доходы от ее применения утроятся. Эта технология будет приносить один миллиард двести миллионов долларов в год. А теперь, если у вас есть какие-нибудь вопросы…

Я зевнул и выключил телевизор. Презентация получилась впечатляющей, и доводы Джулии звучали весьма убедительно. Признаться, я не очень понимал, почему у «Ксимоса» возникли проблемы с получением очередной порции инвестиций. Такая презентация должна была сразить инвесторов наповал.

Но тогда у Джулии, наверное, вовсе нет никаких неприятностей на работе. Вероятно, она просто использует кризис с инвестициями как предлог, чтобы каждый вечер допоздна не являться домой. И заниматься какими-то своими делами.

Я выключил свет и лежал в темноте, глядя в потолок, а перед глазами у меня начали проплывать обрывочные картины. Бедро Джулии лежит поверх ноги другого мужчины. Джулия изогнула спину дугой. Джулия тяжело дышит, все ее тело напряжено. Она вскинула руки над головой и цепляется пальцами за спинку кровати. Я понял, что никак не могу избавиться от навязчивых картин.

Я встал с постели и пошел посмотреть, как там дети. Николь еще не спала. Она общалась с друзьями по электронной почте. Я сказал ей, что уже пора выключать свет. Эрик во сне сбросил с себя одеяло. Я поправил его постель. Малышка все еще была фиолетовой, но спала крепко и дышала тихо и ровно.

Я вернулся в спальню и снова лег. Я заставлял себя думать о чем-нибудь другом и изо всех сил старался заснуть. Я долго ворочался, постоянно поправлял подушку, потом встал и сходил за стаканом молока и пирожными. В конце концов, мне все-таки удалось забыться беспокойным сном.

И мне приснился очень странный сон.

Посреди ночи я проснулся, перевернулся на другой бок и увидел Джулию, которая стояла возле кровати и раздевалась. Она расстегивала пуговицы на блузке, двигаясь медленно, словно во сне, или как будто сильно устала. Джулия стояла ко мне спиной, но я видел ее лицо в зеркале. Она была невообразимо прекрасна. Черты ее лица казались вырезанными из мрамора и стали еще более точеными и совершенными, чем я помнил. Хотя, наверное, это мне только показалось из-за освещения.

Я лежал, чуть приоткрыв веки. Джулия не заметила, что я проснулся. Она продолжала медленно расстегивать блузку. Она шевелила губами, как будто шептала что-то или тихо молилась. Взгляд у нее был рассеянный и задумчивый.

Пока я смотрел, губы Джулии вдруг стали темно-алыми, а потом почернели. Джулия этого как будто даже не заметила. Чернота расползлась от губ по ее щекам и подбородку, соскользнула на шею. Я затаил дыхание, предчувствуя страшную опасность. Чернота быстро распространялась и вскоре окутала все тело Джулии, словно плащ. Незакрытой осталась только верхняя часть ее лица. Джулия казалась рассеянной и просто смотрела в пространство, ни на что не обращая внимания. Черные губы беззвучно шевелились. Я смотрел на нее и чувствовал, как ледяной ужас пронзает меня до самых костей. Потом, мгновение спустя, черный плащ соскользнул на пол и исчез.

Джулия, снова нормальная с виду, сняла блузку и пошла в ванную.

Я хотел встать и пойти следом за ней, но понял, что не в силах пошевелиться. Усталость сковала мое тело, тяжелым грузом придавила меня к кровати. Я так устал, что едва мог дышать. Неодолимая усталость навалилась на меня и быстро лишила меня сознания. Больше ничего не ощущая, я почувствовал только, что у меня закрылись глаза, и уснул.

День четвертый. 06:40.

На следующее утро я прекрасно помнил странный сон. Все вспоминалось так живо, что я забеспокоился. Сон казался совершенно реальным, совсем не походил на сон.

Джулия уже встала. Я выбрался из постели и пошел на то место, где видел ее вчера ночью. Я осмотрел ковер на полу, прикроватный столик, смятые простыни и подушки. Все выглядело нормально, как обычно. Никаких темных полос или пятен нигде не было.

Я прошел в ванную и осмотрел косметику Джулии, выставленную ровным рядком вдоль края умывальника. Вся косметика была самой обыкновенной. Каким бы странным ни казался мой сон, это был всего лишь сон.

Однако отчасти он соответствовал действительности — Джулия в самом деле выглядела гораздо красивее, чем обычно. Я присмотрелся к ней на кухне, где она наливала себе кофе. Да, действительно — черты ее лица стали ярче и выразительнее. Раньше лицо Джулии было округлым, с пухлыми щеками. Теперь оно стало более тонким, более правильным. Она выглядела как первоклассная модель. И ее тело тоже изменилось — теперь я специально рассмотрел ее внимательнее — она стала более стройной и мускулистой. Она не похудела, но выглядела подтянутой, сильной и энергичной.

Я сказал:

— Ты прекрасно выглядишь.

Она рассмеялась.

— Не понимаю только почему. Я измотана до предела.

— Когда ты приехала домой?

— Около одиннадцати. Надеюсь, я тебя не разбудила.

— Нет. Но мне приснился очень странный сон.

— Правда?

— Да, мне приснилось, что…

— Мама! Мама! — на кухню вбежал Эрик. — Так нечестно! Николь не хочет выходить из ванной. Она сидит там уже целый час! Так нечестно!

— Пойди вымойся в нашей ванной.

— Но мне нужны мои носки, мам. Так нечестно.

Перед нами вечно вставала эта проблема. У Эрика было две пары любимых носков, которые он носил день за днем, пока они не становились черными от грязи. По какой-то таинственной причине все другие носки, которые лежали в его шкафу, Эрика не устраивали. Я так и не смог вытянуть из него вразумительное объяснение, почему остальные носки ему не нравятся. Но каждое утро у нас возникала проблема с выбором носков для Эрика.

— Эрик, — сказал я, — мы ведь с тобой договорились, что ты наденешь чистые носки.

— Но это мои самые лучшие!

— Эрик. У тебя полно отличных носков.

— Так нечестно, папа! Она торчит в ванной уже целый час, правда.

— Эрик, пойди и возьми чистые носки.

— Ну, па-апа…

Я молча указал на дверь его спальни.

— Девч-чонки! — сказал Эрик и ушел, бормоча себе под нос, что это нечестно.

Я повернулся к Джулии, чтобы продолжить разговор. Она смотрела на меня очень холодно.

— Ты в самом деле не понимаешь, что сделал, правда?

— Чего я не понимаю?

— Он пришел поговорить со мной, а ты взял и вмешался. Ты всегда во все вмешиваешься.

Только сейчас я сообразил, что она права.

— Извини.

— В последнее время я и так очень мало вижусь с детьми, Джек. И, по-моему, я имею полное право общаться с ними без твоего вмешательства.

— Извини. Просто я целыми днями разбираюсь с такими проблемами и решил, что…

— Это действительно проблема, Джек.

— Я же сказал — извини.

— Я слышала, что ты сказал, но не думаю, что ты в самом деле считаешь себя виноватым, поскольку ты постоянно во все вмешиваешься и вовсе не собираешься что-то менять в своем поведении.

— Джулия… — начал я. Теперь мне приходилось сдерживаться, чтобы не сорваться. Я глубоко вдохнул, выдохнул… — Ты права. И мне действительно жаль, что так получилось.

— Не пытайся заткнуть мне рот! — резко проговорила она. — Ты не подпускаешь меня к моим собственным детям!

— Черт возьми, Джулия, да тебя же постоянно нет дома!

Повисла ледяная тишина. Потом Джулия сказала:

— Сейчас я определенно дома. Или ты осмелишься это отрицать?

— Погоди-ка, погоди-ка… Когда это ты в последний раз была дома? Напомни мне, когда ты в последний раз приезжала домой хотя бы к ужину, а, Джулия? Не вчера, и не позавчера, и не три дня назад. Джулия, ты уже больше недели не ужинаешь дома вместе со всей семьей. Тебя постоянно нет дома.

Ее глаза сверкнули.

— Я не знаю, чего ты добиваешься, Джек. Я не понимаю, в какую игру ты играешь.

— Я не играю ни в какую игру. Я только задал тебе вопрос.

— Я хорошая мать! Я разрываюсь между очень ответственной работой, о-очень ответственной, и потребностями моей семьи. А ты мне совершенно ничем не помогаешь!

— Да что ты такое несешь? — Я тоже повысил голос — мне было очень трудно держать себя в руках. Мной овладело чувство какой-то нереальности всего происходящего.

— Ты оттесняешь меня, не позволяешь мне заниматься детьми, ты настраиваешь детей против меня! — заявила Джулия. — Я все замечаю! Не думай, что я ничего этого не вижу. Ты абсолютно не поддерживаешь меня, совсем мне не помогаешь. После стольких лет семейной жизни я считаю, что это подло с твоей стороны — так поступать в отношении своей жены.

Сжав кулаки, Джулия бросилась вон из кухни. Она так разозлилась, что не заметила Николь, которая стояла в коридоре и слышала весь разговор. Николь смотрела на меня, когда мать промчалась мимо.

Мы ехали в школу.

— Папа, она сошла с ума.

— Нет, Николь.

— Ты же сам знаешь, что это правда. Ты просто притворяешься, что все нормально.

— Николь, она твоя мать, — сказал я. — Твоя мать — не сумасшедшая. Ей сейчас приходится очень трудно на работе.

— То же самое ты говорил на прошлой неделе, когда вы скандалили.

— Но это действительно правда.

— Вы, мужчины, непривычны к скандалам.

— Сейчас и без того полно стрессов.

Николь фыркнула, сложила руки на груди и, глядя вперед на дорогу, сказала:

— Я вообще не понимаю, почему ты стараешься к ней приспособиться.

— А я не понимаю, почему ты подслушиваешь то, что не предназначено для твоих ушей.

— Пап, зачем ты пытаешься увильнуть от разговора?

— Николь…

— Из-ви-ни. Только разве мы с тобой не можем поговорить нормально? Ты все время ее защищаешь и оправдываешь. Но это же ненормально — то, что она делает. И ты тоже видишь, что она ведет себя, как сумасшедшая.

— Нет, — возразил я.

Эрик с заднего сиденья стукнул Николь по голове и сказал:

— Это ты у нас сумасшедшая.

— Заткнись, вонючка!

— Сама заткнись, пердуха!

— Я больше не желаю слушать, как вы друг друга обзываете, — громко заявил я. — Я сейчас не в настроении.

Наконец мы подъехали к школе. Дети выбрались из машины. Николь соскочила с переднего сиденья, повернулась за рюкзаком, бросила на меня взгляд и убежала.

Я не думал, что Джулия сошла с ума, но что-то определенно изменилось. И когда я прокручивал в уме этот утренний разговор, у меня зародились неприятные подозрения совсем другого рода. Многие ее замечания звучали так, будто Джулия выстраивает против меня какие-то доказательства. Собирает их методично и последовательно, шаг за шагом.

«Ты оттесняешь меня, не позволяешь мне заниматься с детьми».

«Не подпускаешь меня к моим собственным детям».

«Я здесь, только ты этого не замечаешь».

«Я хорошая мать. Я разрываюсь между ответственной работой и нуждами моей семьи».

«Ты абсолютно не поддерживаешь меня, совсем мне не помогаешь».

«Ты настраиваешь детей против меня».

Я легко представил, как ее адвокат повторяет эти самые фразы на судебном заседании. И я знал почему. Совсем недавно я прочитал в журнале «Редбук» статью, в которой говорилось, что «охлаждение привязанности» теперь считается весомым аргументом в суде. Отец настраивает детей против матери. Отравляет неокрепшие детские умы словами и делами. А мамочка, конечно же, считается незапятнанно чистой — как всегда.

Каждому отцу известно, что правовая система безнадежно перекошена в пользу матерей. На словах суды выступают за равенство прав обоих родителей, но в конце концов все решает фраза «ребенку нужна мать». Даже если ее постоянно нет дома. Даже если она бьет детей или забывает их накормить. Если мать не безнадежная наркоманка и не ломает детям кости, в глазах закона она остается нормальной заботливой мамой. Но даже в том случае, если мать наркоманка — даже тогда отец вовсе не обязательно выигрывает судебный процесс. У одного моего знакомого из «МедиаТроникс» бывшая жена много лет плотно сидела на героине и постоянно лечилась в реабилитационных центрах. В конце концов они развелись, и суд назначил им совместную опеку над детьми. Предполагалось, что она избавилась от наркотической зависимости, но дети говорили, что нет. Мой знакомый беспокоился. Он не хотел, чтобы его бывшая жена возила детей в машине, обколовшись наркотиками. Он не хотел, чтобы вокруг детей сшивались торговцы дурью. Поэтому он обратился в суд с просьбой передать ему опеку полностью — и проиграл дело. Суд решил, что жена искренне пытается избавиться от наркотической зависимости и детям нужна мать.

Вот так обстояли дела в реальности. И мне начало казаться, что Джулия собирается подать в суд и отнять у меня детей. От таких мыслей мне стало совсем плохо.

Я уже вконец измучился, когда зазвонил мой сотовый. Это была Джулия. Она позвонила, чтобы извиниться.

— Прости меня, пожалуйста. Я сегодня наговорила глупостей. На самом деле все совсем не так.

— Что?

— Джек, я знаю, ты меня поддерживаешь. Конечно же, ты мне очень помогаешь. Я бы без тебя никак не справилась. Ты такой молодец, что все время занимаешься детьми. Последнее время я просто не в себе. Я наговорила тебе глупостей, Джек, и теперь очень переживаю из-за этого.

Когда я выключил телефон, я пожалел, что не записал этот разговор.

В десять часов у меня была назначена встреча с Энни Джерард, моим агентом по трудоустройству. Мы встретились в залитом солнечным светом кафе на открытом воздухе, рядом с кофейней на Бейкер. Мы всегда встречались на открытом воздухе, чтобы Энни могла курить. Она вытащила свой ноутбук и включила модем. Сигарета подрагивала у нее в губах, когда Энни, прищурившись, смотрела сквозь дым на экран.

— Есть что-нибудь? — спросил я, присаживаясь за столик напротив нее.

— Вообще-то, честно признаться, кое-что есть. Два очень неплохих варианта.

— Отлично, — сказал я, помешивая свой кофе с молоком. — Ну, рассказывай.

— Как тебе вот это? Ведущий исследователь-аналитик в IBM, в области архитектуры современных распределенных систем.

— Как раз моя специализация.

— Я тоже так подумала. У тебя высокая квалификация именно по этому профилю, Джек. Ты способен руководить исследовательской лабораторией с шестью десятками человек персонала. Базовая ставка — две пятьсот, плюс возможность повышения через пять лет работы, плюс авторские гонорары за все, что разработают в твоей лаборатории.

— Звучит весьма заманчиво. И где это?

— В Армонке.

— Нью-Йорк? — я покачал головой. — Нет, Энни. Что там еще?

— Руководитель проекта по разработке мультиагентных систем для страховой компании, которая занимается обработкой данных. Тут великолепные возможности, и…

— Где?

— В Остине.

Я вздохнул.

— Энни… У Джулии работа, которая ей очень нравится. Она ее ни за что не бросит. Мои дети ходят в школу, и…

— Люди все время переезжают с места на место, Джек. И у всех дети ходят в школу. Дети ко всему привыкают.

— Но с Джулией…

— У других людей тоже работающие жены. И это не мешает им переезжать.

— Я знаю, но дело в том, что Джулия…

— Ты уже разговаривал с ней об этом? Вы обсуждали такую возможность?

— Ну, нет, потому что я…

— Джек, — Энни посмотрела на меня поверх крышки ноутбука. — По-моему, тебе пора кончать с этим нытьем. Ты сейчас не в том положении, чтобы быть таким разборчивым. А то у тебя начнутся проблемы из-за невостребованности.

— Из-за невостребованности… — я только вздохнул.

— Я не шучу, Джек. Ты без работы уже шесть месяцев. В высоких технологиях это большой срок. Компании начнут думать, что, если ты так долго не мог найти работу, значит, с тобой что-то не в порядке. Они не будут знать, что именно, но не смогут не обратить внимания на то, что тебе отказывали в работе очень много раз, в очень многих других компаниях. И очень скоро тебя перестанут даже приглашать на собеседование. Ни в Сан-Хосе, ни в Армонке, ни в Остине, ни в Кембридже. Твой поезд уходит, Джек. Ты меня слушаешь? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, но…

— Никаких «но», Джек. Ты должен поговорить со своей женой. Ты должен придумать способ, как вырваться из этого порочного круга.

— Но я не могу уехать из Долины. Я должен остаться здесь.

— Здесь тебе ничего хорошего не светит, Джек, — Энни снова посмотрела на экран. — Где бы я ни называла твое имя, мне везде говорили… Кстати, Джек, что там сейчас происходит в «МедиаТроникс»? Правда, что Дону Гроссу собираются предъявить обвинения?

— Я не знаю.

— Такие слухи ходят уже с месяц, но, похоже, до дела там так и не дойдет. Ради твоей же пользы, я надеюсь, что это все-таки случится.

— Энни, я не могу этого понять, — сказал я. — У меня хорошая квалификация в горячей отрасли — разработка мультиагентной распределенной обработки данных, и…

— Горячей? — Энни посмотрела на меня, прищурившись. — Распределенная обработка данных — не горячая отрасль, Джек. Она, черт возьми, радиоактивная! Все в Долине уверены, что прорыв в создании искусственной жизни произойдет именно через распределенную обработку данных.

— Это правда, — я кивнул.

За последние несколько лет основной конечной целью компьютерщиков стало создание не искусственного интеллекта, а искусственной жизни. Суть идеи состояла в создании программ, которым будут присущи свойства живых существ — способность к адаптации, сотрудничеству, обучению, самостоятельному изменению в соответствии с меняющимися условиями. Многие из этих свойств особенно важны для роботехники, а программирование распределенной обработки данных уже начало реализовывать эти задачи.

Распределенная обработка данных означает, что работа разделяется между несколькими процессорами или между сетью виртуальных агентов, которые создаются в компьютере. Существует несколько основных способов это сделать. Первый способ — создать большое количество относительно примитивных агентов, которые будут работать вместе для достижения общей цели — подобно колонии муравьев, которые тоже трудятся совместно для получения конечного результата. Мой отдел в «МедиаТрониксе» проделал массу такой работы.

Другой метод — создать так называемую нервную сеть, которая имитирует работу сети нейронов в человеческом мозгу. Оказывается, что даже простейшие нервные сети обладают поразительными возможностями. Такие сети способны обучаться. Они способны действовать, учитывая прошлый опыт. Кое-что из этого мы тоже сделали в свое время.

Третий способ — создать в компьютере виртуальные гены и позволить им эволюционировать в виртуальном мире, пока не будет достигнута некая конечная цель.

В общем-то существуют и другие методы. И для всех для них характерна одна особенность, которая коренным образом отличает их от устаревшей концепции искусственного интеллекта. Раньше программисты пытались написать программу, в которую были бы заложены готовые правила реагирования на любую возможную ситуацию. Например, они пытались научить компьютеры такому правилу: если кто-то берет что-то в магазине, нужно, чтобы перед выходом из магазина покупка была оплачена. Но оказалось, что заложить в программу обычные житейские правила такого рода очень трудно. Компьютер непременно будет делать ошибки. Для того чтобы избежать ошибок, придется добавлять новые правила. Последуют новые ошибки — и добавятся новые правила. Постепенно программа разрастется до гигантских размеров, до миллионов строчек кода, и начнет давать сбои из-за собственной сложности. В таких огромных программах просто невозможно отследить все ошибки. Невозможно даже понять, что именно приводит к возникновению ошибок.

Поэтому постепенно сложилось мнение, что основанный на жестких правилах искусственный интеллект создать невозможно. Множество людей считают, что идея искусственного интеллекта обречена. Восьмидесятые годы были благодатным временем для английских профессоров, которые считали, что компьютеры никогда не смогут сравниться с человеческим разумом.

Но распределенная обработка данных мультиагентными сетями предлагает совершенно новый подход к проблеме. И философия программирования тоже стала совсем другой. Раньше правила поведения программировались по принципу «сверху вниз». То есть правила поведения закладывались для всей системы как единого целого.

В новом программировании все делается наоборот — «снизу вверх». Программы определяют поведение отдельных агентов на самом низком структурном уровне. А поведение самой системы не программируется. Наоборот, поведение всей системы в целом складывается из результатов сотен малых взаимодействий между агентами, которые происходят на самом низком структурном уровне системы.

Поскольку поведение системы не запрограммировано, оно иногда приводит к удивительным результатам. К таким результатам, которые не могли предвидеть даже сами программисты. Поэтому и создается впечатление, что такие системы как будто «живые». И именно поэтому распределенная обработка данных — такая горячая область, поскольку…

— Джек.

Энни похлопывала меня по руке. Я моргнул.

— Джек, ты слышал хоть что-нибудь из того, что я тебе сейчас сказала?

— Извини.

— Ты слушал невнимательно, — сказала она и дунула сигаретным дымом мне в лицо. — Да, ты прав — твоя специальность сейчас «горячая» и пользуется огромным спросом. Поэтому тебе тем более стоит поторопиться с работой. Если бы ты был, скажем, каким-нибудь инженером-электриком со специализацией в области оптической механики — тогда совсем другое дело. «Горячие» специальности сменяются очень быстро. За шесть месяцев компания может подняться или разориться.

— Я знаю.

— Джек, ты сильно рискуешь.

— Я понимаю.

— Значит, ты поговоришь с женой? Обязательно поговори с ней.

— Да.

— Хорошо, — сказала Энни. — Поговори обязательно. Потому что иначе я ничем не смогу тебе помочь.

Она бросила окурок в остатки моего кофе. Сигарета зашипела и погасла. Энни захлопнула крышку ноутбука, встала и ушла.

Я позвонил Джулии, но не смог дозвониться. Тогда я послал ей сообщение по голосовой почте. Я знал, что это пустая трата времени — заговаривать с ней о переезде. Она наверняка скажет «нет» — особенно если у нее появился любовник. Однако Энни была права — у меня действительно назревали крупные проблемы из-за невостребованности. Я должен был что-то предпринять. Я должен был хотя бы спросить.

Я сидел дома, у себя в кабинете, вертел в руках коробочку с наклейкой «ССВТ» и пытался придумать, что мне делать. Оставалось еще полтора часа до того времени, когда мне нужно будет ехать за детьми. Я действительно хотел поговорить с Джулией. И я решил позвонить ей еще раз, через коммутатор компании — может быть, они помогут мне с ней связаться?

— «Ксимос Текнолоджи».

— Пригласите, пожалуйста, Джулию Форман.

— Не кладите трубку, — зазвучала какая-то классическая музыка, потом другой голос сказал: — С вами говорит секретарь миссис Форман.

Я узнал голос Кэрол, секретарши Джулии.

— Кэрол, это Джек.

— О мистер Форман! Добрый день. Как у вас дела?

— Спасибо, все в порядке.

— Вы ищете Джулию?

— Да.

— Сегодня она весь день будет в Неваде, на производственном комплексе. Хотите, я попытаюсь соединить вас с ней?

— Да, пожалуйста.

— Одну минуточку.

Я стал ждать. Ждать пришлось довольно долго.

— Мистер Форман, она сейчас на совещании, которое продлится еще не меньше часа. Я думаю, после совещания она сама вам позвонит. Передать ей, чтобы она вам перезвонила?

— Да, пожалуйста.

— Может быть, нужно что-то передать ей на словах?

— Нет, — сказал я. — Просто попросите, чтобы она позвонила домой.

— Хорошо, мистер Форман.

Я положил трубку и уставился в пространство, вертя в руках коробочку «ССВТ». «Она весь день будет в Неваде». Джулия не сказала мне, что поедет в Неваду. Я прокрутил в уме весь свой разговор с Кэрол. Не было ли в ее поведении какой-нибудь неловкости? Не было ли похоже, что Кэрол что-то скрывает? Я не мог ответить на это с уверенностью. Я теперь уже ни в чем не был уверен. Я встал и посмотрел в окно. И пока я смотрел, дождевальные установки вдруг ни с того ни с сего включились и начали выплескивать на лужайку потоки воды. В средине дня, когда солнце палит вовсю, лужайки никто не поливает. Дождевальные установки не должны были включаться. Их же ремонтировали всего несколько дней назад!

Я смотрел на воду, и настроение у меня упало совсем. Мне стало казаться, что все идет хуже некуда. У меня нет работы, моя жена почти не показывается дома, дети болеют, у меня вообще ничего не получается — а теперь еще и проклятые дождевальные установки заработали, когда не надо. Они сожгут мне всю лужайку.

А потом заплакала малышка.

Я ждал звонка от Джулии, но она так и не позвонила. Я порезал куриные грудки на ломтики (надо резать их, пока они холодные, не полностью размороженные) для ужина, потому что против куриных палочек дети тоже никогда не возражали. Потом я поставил вариться рис. В холодильнике нашлась морковка. Хотя она была немного старовата, я все равно решил ее приготовить.

Пока я резал морковку, я порезал палец. Порез был совсем небольшой, но сильно кровоточил. Кровь не перестала течь, даже когда я заклеил ранку бактерицидным лейкопластырем. Пластырь скоро пропитался кровью, так что мне пришлось наклеивать новый. От всего этого настроение у меня не улучшилось.

Ужинали мы поздно, дети капризничали. Эрик громко жаловался, что куриные палочки слишком толстые, и в «Макдоналдсе» они гораздо лучше — почему в таком случае мы не едим куриные палочки из «Макдоналдса»? Николь на разные лады повторяла свои слова из пьесы, а Эрик молча передразнивал ее. Малышка выплевывала всю кашу, которую я пытался ей скормить, — и в конце концов мне пришлось смешать ее кашу с толченым бананом. Только после этого она все съела. Не понимаю, почему мне раньше не приходило в голову так сделать. Аманда подрастала, и ее больше не устраивала простая детская каша.

Эрик забыл в школе домашнее задание. Я посоветовал позвонить одноклассникам и узнать, что задано, но он этого не сделал. Николь засела за ноутбук и больше часа общалась с друзьями по электронной почте. Я несколько раз заходил к ней в комнату и пытался заставить ее выключить компьютер и не включать, пока не сделаны уроки. Но Николь все время говорила: «Я только еще минуточку, папа». Малышка раскапризничалась, и мне пришлось долго возиться, чтобы ее успокоить.

Я снова зашел в комнату к Николь и сказал: «Выключи компьютер немедленно, черт возьми!» Николь расплакалась. Эрик сразу же прибежал позлорадствовать. Я спросил, почему он еще не в постели. Парень только глянул на выражение моего лица и быстро убежал к себе. Всхлипывая, Николь сказала, что я должен перед ней извиниться. Я сказал, что она должна была сразу сделать то, что я говорил, а не заставлять меня повторять по три раза. Она убежала в ванную и хлопнула дверью.

Эрик из своей комнаты закричал:

— Я не могу заснуть, когда вы так шумите!

Я крикнул в ответ:

— Еще одно слово — и ты неделю не подойдешь к телевизору!

— Так нечестно!

Я пошел в спальню и включил телевизор, чтобы досмотреть игру. Через полчаса я проверил, как там дети. Малышка спокойно спала. Эрик тоже спал, разбросав все одеяла. Я поправил его постель. Николь делала уроки. Увидев меня, она извинилась. Я обнял ее.

Потом я вернулся в спальню и еще минут десять смотрел игру, а потом заснул.

День пятый. 07:10.

Когда я проснулся утром, я увидел, что постель на той половине, где всегда спала Джулия, не разобрана, ее подушка не примята. Этой ночью Джулия вообще не приходила домой. Я проверил телефон — никаких сообщений от нее не было. Эрик зашел в нашу спальню и увидел постель.

— А где мама?

— Не знаю, сынок.

— Она уже уехала?

— Наверное…

Он посмотрел на меня, потом на нетронутую постель. И вышел из комнаты. Ему не захотелось с этим разбираться.

А я начал приходить к мысли, что мне разбираться придется. Возможно, придется даже проконсультироваться с адвокатом. Только мне почему-то казалось, что когда доходит до консультаций у адвоката — в этом есть что-то необратимое. Если дела настолько плохи, значит, изменить уже ничего нельзя. Мне не хотелось думать, что мой брак разрушен, поэтому я решил повременить и к адвокату пока не обращаться.

Тогда я и подумал, что неплохо бы позвонить моей сестре в Сан-Диего. Эллен — клинический психолог, у нее практика в Ла-Джолла. Было довольно рано, и я решил, что она еще не ушла в офис, поэтому позвонил ей домой. Эллен почти сразу подняла трубку. Мой звонок ее удивил. Я любил сестру, но мы с ней были слишком разные люди. Как бы то ни было, я рассказал ей о том, в чем подозреваю Джулию и почему.

— Ты говоришь, Джулия не приходила домой и не звонила?

— Да.

— А ты ей уже звонил?

— Пока нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Может, с ней произошел несчастный случай и она пострадала…

— Вряд ли.

— Почему нет?

— О несчастных случаях родственникам всегда сразу сообщают. Никакого несчастного случая не было.

— Мне кажется, ты расстроен, Джек.

— Не знаю. Наверное.

Эллен немного помолчала, потом сказала:

— Джек, у тебя проблема. Почему ты ничего не предпринимаешь?

— Но что, например, я могу сделать?

— Например, ты можешь проконсультироваться у семейного психолога. Или поговорить с адвокатом.

— Этого только не хватало.

— Ты думаешь, не стоит? — спросила она.

— Я не знаю. Нет. Пока еще нет.

— Джек, она не ночевала дома этой ночью и даже не позвонила. Эта женщина бросает тебе такие толстые намеки, которых просто невозможно не заметить. Что тебе еще не ясно?

— Я не знаю.

— Ты слишком часто говоришь «я не знаю». Ты это хотя бы замечаешь?

— Наверное, да.

Моя сестра помолчала, потом спросила:

— Джек, с тобой все в порядке?

— Я не знаю.

— Хочешь, я приеду к тебе на пару дней? Я могу приехать, без проблем. Я собиралась выехать за город с приятелем, но его компания как раз делает закупки. Так что я свободна и, если хочешь, могу к тебе приехать.

— Да нет, все в порядке.

— Ты уверен? Я за тебя беспокоюсь.

— Нет, нет, — сказал я. — Беспокоиться не из-за чего.

— У тебя подавленное настроение?

— Нет. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Спишь хорошо? Спортом занимаешься?

— Если честно, со спортом у меня не очень.

Эллен вздохнула.

— А на работу ты устроился?

— Нет.

— Есть какие-нибудь перспективы?

— Вообще-то нет. Нет.

— Джек, — сказала она. — Тебе нужно посоветоваться с адвокатом.

— Наверное, чуть погодя я так и сделаю.

— Джек, да что с тобой такое? Ты же сам мне все рассказал. Твоя жена к тебе охладела, злится на тебя. Она врет тебе. Она ведет себя странно с детьми. Она, судя по всему, вообще не заботится о семье. Она злится и подолгу не приходит домой. И чем дальше — тем все становится только хуже. Ты подозреваешь, что у нее появился любовник. Этой ночью она вообще не явилась домой и даже не позвонила. И ты не собираешься ничего предпринимать — пусть все и дальше продолжается в том же духе?

— Я не знаю, что мне делать.

— Я сказала тебе, что делать. Сходи к адвокату.

— Ты думаешь, стоит?

— Я совершенно уверена.

— Я не знаю…

Эллен вздохнула.

— Джек, послушай. Я знаю, что ты иногда бываешь излишне пассивным, но…

— Я не пассивный, — возразил я и добавил: — Терпеть не могу, когда ты заставляешь меня что-то делать.

— Твоя жена кладет на тебя, ты подозреваешь, что она готовит тебе судебный иск, чтобы отнять у тебя детей, а ты смотришь на это сквозь пальцы и ничего не делаешь. По-моему, это и есть пассивность.

— А что, по-твоему, я должен делать?

— Я тебе уже сказала, — Эллен снова вздохнула. — Хорошо. Я приеду тебя навестить, на пару дней.

— Эллен…

— Не спорь со мной. Я все равно приеду. Можешь сказать Джулии, что я хочу помочь с детьми. Сегодня днем я буду у тебя.

— Но…

— Не спорь.

И она положила трубку.

Я не пассивный. Я задумчивый. Эллен очень энергичная, и характер у нее самый подходящий для психолога — она любит говорить людям, что они должны делать. Если честно, я думаю, что она слишком напористая. А она думает, что я слишком пассивный.

Вот как Эллен обо мне думала. В конце семидесятых я поступил в Стенфорд на отделение биологии популяций. Биология популяций — чисто академическая наука, работу в этой области можно найти только в университетах. Но в наши дни биология популяций претерпела революционные изменения благодаря полевым исследованиям жизни животных и успехам в генетике. Для обоих передовых направлений необходим компьютерный анализ с использованием продвинутых математических алгоритмов. Я не смог найти программы, необходимые для моих исследований, поэтому я начал составлять их сам. Так я постепенно перешел в другую неперспективную, чисто академическую науку — компьютерное программирование.

Но мой переход к новой специализации неожиданно совпал с подъемом Кремниевой Долины и компьютерным бумом. Малочисленные специалисты в первых компаниях делали состояния в восьмидесятых, и я тоже неплохо заработал в первой компании, в которую устроился. Я встретил Джулию, и мы поженились, у нас появились дети. Все было прекрасно. Мы оба много зарабатывали, не особенно напрягаясь. Я перешел в другую компанию — на место с большей ставкой, большими приработками, большими возможностями. В девяностые я был на волне, работал в самой передовой области. К тому времени я перестал сам заниматься программированием и руководил разработкой новых программ. Все складывалось как будто само собой, мне не приходилось делать никаких особых усилий, чтобы добиться успеха. Я просто плыл по течению жизни. Мне никогда не приходилось самоутверждаться и кому-то что-то доказывать.

Так обо мне думала Эллен. Сам я воспринимал это совсем по-другому. В компаниях Кремниевой Долины была самая жестокая конкуренция за всю историю планеты. Каждый должен был работать по сотне часов в неделю. Постоянно приходилось гнать работу, чтобы не отстать от конкурентов. Время, отпущенное на разработку, постоянно урезалось. Сначала на разработку нового программного продукта или новой версии отводилось три года. Потом этот срок сократили до двух лет. Потом — до восемнадцати месяцев. Теперь на это отводится двенадцать месяцев, новую версию нужно выпускать каждый год. Если учесть, что на выявление и полное устранение дефектов уходит не меньше четырех месяцев, то на саму работу остается всего восемь. Восемь месяцев — на то, чтобы перелопатить миллионы строчек кода и убедиться, что они работают нормально.

Другими словами, Кремниевая Долина — не место для пассивных людей, и я никакой не пассивный. Я не сидел на заднице ни единой минуты, ни одного дня. И мне каждый день приходилось самоутверждаться и доказывать свою состоятельность — иначе я бы пропал.

Вот как я о себе думал. И я уверен, что прав я, а не Эллен.

Но кое в чем Эллен тоже права. В моей карьере долго держалась полоса удачи. Поскольку изначально я специализировался по биологии, это дало мне преимущество, когда начали делать компьютерные программы, имитирующие биологические системы. На самом деле были и такие программисты, которым приходилось метаться между компьютерными симуляторами и наблюдениями за животными в дикой природе, чтобы применить уроки, почерпнутые из одного, в другом.

Более того, я занимался биологией популяций — наукой о группах живых существ. А компьютерная наука развивалась в направлении все более массивного использования параллельных сетевых структур — программирования популяций самостоятельных разумных агентов. Чтобы разбираться с популяциями агентов, необходим особый склад мышления. А я много лет учился думать такими категориями.

Поэтому я прекрасно соответствовал требованиям, которые предъявлялись к специалистам в новых областях программирования. И я многого достиг в этой области. Я оказался в правильное время в правильном месте.

Это действительно была правда.

Агентно-базированные программы, которые моделировали поведение биологических популяций, приобретали все большее значение в реальном мире. Например, мои собственные программы, имитирующие пищевое поведение популяции муравьев, использовались для регулирования работы больших коммуникационных сетей. Наши программы, основанные на модели поведения рабочих термитов в колонии, применялись для контролирования термостаза в небоскребах. Очень близки к этому были программы, моделирующие генетический отбор, и они применялись в очень многих областях. Например, была такая программа — свидетелю в суде показывали портреты девяти лиц и спрашивали, кто из них больше всего похож на преступника (причем преступника среди них не было), потом показывали еще девять лиц и снова предлагали выбрать самого похожего. И после многократных показов разных лиц, на основе тех портретов, которые выбирал свидетель, компьютерная программа постепенно синтезировала гораздо более адекватное изображение преступника, чем могли бы нарисовать полицейские художники по словесному описанию. Свидетелям не нужно было говорить, почему именно они выбрали то или иное лицо, свидетели просто выбирали, а программа обрабатывала данные.

А потом биотехнологические компании обнаружили, что не могут успешно создавать новые протеины, потому что протеины имели тенденцию сопоставляться случайным образом. Поэтому теперь новые протеины «эволюционировались» с помощью программ генетической селекции. Все эти процедуры стали обычными и привычными всего за несколько последних лет. Возможности таких программ все больше расширялись, их значение постоянно возрастало.

Поэтому — да, я действительно оказался в правильное время в правильном месте. Но только я не пассивный. Мне просто повезло.

Я еще не помылся и не побрился. Я пошел в ванную, стянул футболку и стал рассматривать себя в зеркале. И поразился тому, какой рыхлый у меня живот. А ведь я этого даже не замечал. Конечно, мне уже сорок лет, и, если честно, в последнее время я мало занимался спортом. Не потому, что у меня депрессия. Я все время был занят с детьми и все время сильно уставал. Мне просто в голову не приходило заняться физкультурой.

Я смотрел на свое отражение в зеркале и думал — неужели Эллен права?

Со знаниями по психологии есть одна проблема — их невозможно применить к себе самому. Люди могут быть невероятно проницательными в отношении своих друзей, родственников, детей. Но в себе самих они разобраться не могут. Те же самые люди, которые хладнокровно и трезво смотрят на окружающий мир, о себе самих могут только фантазировать. Психология не срабатывает, когда ты смотришь в зеркало. Насколько мне известно, этому странному явлению нет объяснения.

Лично я всегда думал, что разгадка кроется в компьютерном программировании, в процедуре, которая называется рекурсия. Рекурсия означает, что программу как бы зацикливают на самой себе, заставляя использовать только ту информацию, которая содержится в ней самой, много раз, пока не будет получен какой-то результат. Рекурсия используется, например, в алгоритмах сортировки данных. Но это нужно делать осторожно, потому что существует риск бесконечного регресса. Бесконечный регресс — это компьютерный аналог зеркальной комнаты, где зеркала отражаются в зеркалах и получается бесконечное множество отражений. Программа продолжает работать, повторяя один и тот же процесс, но ничего не происходит, никакого результата не получается. И машина зависает.

Я всегда думал, что нечто подобное происходит, когда человек пытается обратить свой внутренний психологический аппарат на самого себя. Мозг зависает. Мыслительный процесс продолжается, снова и снова повторяя одни и те же действия, но никаких выводов не получается. Да, наверное, это действительно так и есть — ведь известно, что о самом себе человек может думать бесконечно. Некоторые думают немного иначе. Однако люди, как правило, никогда не меняются в результате интенсивного самоанализа. И не начинают лучше себя понимать. Очень редко случается, что таким образом человек узнает о себе что-то новое.

Как видно, нужен кто-то другой, чтобы сказать тебе, кто ты такой, или подержать перед тобой зеркало. Если задуматься, это кажется очень странным.

А может, и нет.

В отношении искусственного интеллекта давно существует вопрос, способна ли программа осознать саму себя? Большинство программистов считают, что это невозможно. Потому что даже у людей ничего не получается, как бы ни пытались они это сделать.

Но есть и более фундаментальная версия подобного вопроса, философский вопрос — может ли машина понять, что она делает? Некоторые считают, что это тоже невозможно. Машина не может осознать себя по той же причине, по какой мы не можем укусить свои собственные зубы. И, похоже, это в самом деле правда. Человеческий мозг — самая сложная структура в известной вселенной, но мозги все-таки очень мало знают о самих себе.

В последние тридцать лет такие вопросы повсеместно обсуждались за кружечкой пива в пятницу вечером, после работы. Но их никто не воспринимал всерьез. Однако в последнее время эти философские вопросы приобрели новое значение и стали очень важными — из-за быстрого прогресса в воспроизведении определенных функций мозга. Не всего мозга в целом, а только отдельных его функций. Например, как раз перед тем, как меня уволили, наша команда использовала мультиагентную обработку данных для того, чтобы вложить в компьютер возможность обучаться, распознавать последовательности в потоке данных, понимать естественные языки, определять приоритетность и, соответственно, переключаться на более важные задачи. Лучше всего получалось с накоплением опыта. А на это способны далеко не все люди.

Зазвонил телефон.

— Ты уже поговорил с адвокатом?

— Бога ради, еще нет!

— В четырнадцать десять я прилетаю в Сан-Хосе. Около пяти буду у тебя дома.

— Послушай, Эллен, это не так уж необходимо…

— Я знаю. Я просто еду за город отдыхать. Мне нужно немного проветриться. Скоро увидимся, Джек.

Она положила трубку.

Ну вот, теперь сестра взялась мною командовать.

Как бы то ни было, я считал, что не обязательно звонить адвокату именно сегодня. У меня было столько дел. Нужно было забрать вещи из химчистки, и я поехал туда. Напротив химчистки, через дорогу, был «Старбакс», и я зашел туда выпить кофе с молоком.

И увидел там Гэри Мардера, своего адвоката, в компании очень молоденькой блондинки в джинсовых шортах и короткой майке с бахромой, которая не прикрывала живота. Они стояли в очереди у кассы и прижимались друг к другу. По виду девица была не старше студентки колледжа. Я смутился и хотел выйти из кафе, но Гэри заметил меня и помахал рукой:

— Привет, Джек!

— Привет, Гэри!

Он протянул руку, и я ее пожал. Гэри сказал:

— Познакомься, это Мелисса.

Я поздоровался с девицей:

— Привет, Мелисса!

— О, привет!

Похоже, ее совсем не смутило, что я их прервал. Но точно я не мог сказать. Мелисса окинула меня рассеянным взглядом, каким очень юные девушки обычно смотрят на всех мужчин. Она была, наверное, всего лет на шесть старше моей Николь. Что она делает с таким человеком, как Гэри?

— Ну, как дела, Джек? — спросил Гэри, обвивая рукой обнаженную талию Мелиссы.

— Да в общем-то все нормально.

— Правда? Вот и хорошо, — сказал Гэри, однако нахмурился и пристально посмотрел на меня.

— Ну, э-э… — я стоял растерянный и чувствовал себя глупо рядом с этой девицей. Она явно хотела, чтобы я поскорее ушел. Но я подумал о том, что Эллен обязательно скажет: «Ты встретил своего адвоката и даже не спросил его ни о чем?».

Поэтому я сказал:

— Гэри, можно поговорить с тобой пару минут?

— Конечно.

Он дал девушке денег, чтобы расплатиться за кофе, и мы отошли в дальний конец зала. Я понизил голос и сказал:

— Знаешь, Гэри, я думаю, мне стоит проконсультироваться у адвоката по бракоразводным делам.

— Почему?

— Потому что я думаю, что Джулия завела себе любовника.

— Ты думаешь? Или ты знаешь это наверняка?

— Нет. Я не знаю наверняка.

— Значит, ты только подозреваешь это?

— Да.

Гэри вздохнул и выжидательно посмотрел на меня. Я сказал:

— Вообще-то есть еще кое-что. Она начала говорить, что я настраиваю против нее детей.

— Охлаждение привязанности, — сказал он и кивнул. — Законная формулировка обвинения. Когда она делала такие заявления?

— Когда мы ссорились.

Гэри снова вздохнул.

— Джек, семейные пары бросаются еще и не такими кусками дерьма, когда ссорятся. Это вовсе не обязательно должно что-то значить.

— Я думаю, у нас все серьезно. И это очень меня беспокоит.

— Это тебя тревожит?

— Да.

— Ты обращался к семейному психологу?

— Нет.

— Обратись.

— Почему?

— По двум причинам. Во-первых, ты должен это сделать. Вы с Джулией женаты уже давно, и, насколько я знаю, у вас вроде бы все было нормально. А во-вторых, потому, что тем самым ты откроешь список действий, направленных на спасение брака, — что опровергает обвинение в охлаждении привязанности.

— Да, но…

— Если ты прав, и она действительно готовит против тебя обвинение, значит, ты должен быть крайне осторожным, мой друг. Охлаждение отношений — серьезное обвинение, и опровергнуть его очень трудно. Дети недовольны мамочкой — а судьи скажут, что это ты настроил их против нее. Как ты докажешь, что это не так? Никак. Плюс ко всему ты долго сидел дома, поэтому легче будет поверить, что обвинение справедливо. Судьи сочтут, что ты не удовлетворен своим положением и, возможно, обижен на свою работающую супругу. — Гэри поднял руку. — Я знаю, знаю, что это неправда, Джек. Но такие доводы просто сами напрашиваются, можешь мне поверить. И ее адвокат обязательно их приведет. Ты обижен на успешную жену, завидуешь ей и из-за этого настраиваешь против нее детей.

— Но это же полная чушь!

— Конечно. Я это знаю, — Гэри похлопал меня по плечу. — Сходи к хорошему консультанту по семейным вопросам. Если не знаешь, к кому обратиться, — позвони в мой офис, и Барбара назовет тебе пару достойных консультантов.

Я позвонил Джулии, чтобы сказать, что Эллен приезжает к нам погостить на пару дней. Конечно же, дозвониться я не смог, пришлось отправить сообщение по голосовой почте. Я отправил длинное сообщение, объясняя, что произошло. Потом я поехал за покупками. Нужно было закупить дополнительные продукты, поскольку Эллен будет у нас гостить.

Я катил тележку с покупками по супермаркету, когда мне позвонили из больницы. Это опять был безбородый доктор из отделения неотложной помощи. Он поинтересовался, как дела у Аманды, и я сказал, что посинение уже почти прошло.

— Хорошо, — сказал он. — Рад, что у вас все в порядке.

Я спросил:

— А как насчет магниторезонансного исследования?

Доктор сказал, что результаты магниторезонансного исследования ненадежны, потому что аппарат сломался и не снял никаких показаний при обследовании Аманды.

— Вообще-то мы беспокоимся о данных всех обследований за последние несколько недель, — признался врач. — Потому что машина, по-видимому, постепенно выходила из строя.

— Что вы имеете в виду?

— В ней произошла коррозия или что-то вроде того. Все чипы памяти превратились в пыль.

Я похолодел, вспомнив МР3-плеер Эрика, и спросил:

— А из-за чего такое могло случиться?

— Пока техники полагают, что чипы разрушились из-за какого-то газа, который просачивался из проводки в стенах, возможно, в течение ночи. Вроде бы какой-нибудь хлорсодержащий газ мог вызвать такую коррозию. Однако тут загвоздка — повреждены только чипы памяти. Все остальные чипы в отличном состоянии.

С каждой минутой все становилось все более странным. И несколько минут спустя странностей опять прибавилось — мне позвонила Джулия, бодрая и веселая, и сообщила, что сегодня приедет домой днем, задолго до ужина.

— Как здорово, что у нас погостит Эллен, — сказала она. — А почему она вдруг решила приехать?

— Наверное, ей просто захотелось на пару дней выбраться из города.

— Замечательно. Тебе наверняка будет приятно, что несколько дней с тобой дома побудет кто-то еще. Кто-то взрослый.

— Конечно.

Я ожидал, что она как-нибудь объяснит, почему не ночевала дома. Но Джулия сказала только:

— Знаешь, Джек, мне нужно бежать. Я тебе потом еще позвоню…

— Джулия, подожди… — сказал я.

— Что?

Я замялся, не зная, как сказать о таком.

— Я беспокоился о тебе прошлой ночью.

— Правда? Почему?

— Ты не приехала домой.

— Милый, я же тебе звонила. Мне пришлось задержаться на фабрике. Ты что, не проверял сообщения на своем телефоне?

— Проверял…

— И не получал от меня сообщения?

— Нет. Не получал.

— Ну, я не знаю, как это вышло. Я оставляла тебе сообщение, Джек. Сначала я позвонила домой, трубку подняла Мария — но она не могла, ты же знаешь, это так сложно… Поэтому я отправила сообщение на твой сотовый — что я застряну на фабрике до сегодня.

— Я не получал твоего сообщения, — сказал я, стараясь следить, чтобы ей не показалось, что я дуюсь.

— Очень жаль, дорогой. Позвони в свой сервис и узнай, в чем дело. Слушай, мне правда пора бежать. Увидимся вечером, хорошо? Целую!

И она отключилась.

Я достал телефон из кармана и проверил сообщения. Никаких сообщений не было. Я просмотрел список звонков. Прошлой ночью никаких звонков не поступало.

Джулия не звонила мне. Никто мне не звонил.

Настроение у меня сразу упало. Я почувствовал страшную усталость, у меня не было сил даже двигаться. Я тупо смотрел на продукты, разложенные на полках супермаркета, и не мог вспомнить, зачем я сюда пришел.

Я уже почти решился уйти из супермаркета, когда телефон у меня в руке снова зазвонил. Я откинул крышку и поднес телефон к уху. Это был Тим Бергман, парень, которому досталась моя работа в «МедиаТроникс».

— Ты сидишь или стоишь? — спросил он.

— Стою. А что?

— У меня для тебя очень странные новости. Держись.

— Ладно…

— Дон хочет с тобой созвониться.

Дон Гросс был главой компании. Это он вышвырнул меня с работы.

— Зачем?

— Он хочет взять тебя обратно на работу.

— Он хочет… что?

— Да! Я знаю, это звучит по-дурацки. Он хочет взять тебя обратно.

— Почему? — спросил я.

— Ну, у нас тут кое-какие проблемы с распределенными системами, которые мы продали клиенту.

— С какими системами?

— Ну, с «Хи-Добом».

— Это же очень старые программы, — сказал я. — Как вы сумели их продать?

«Хи-Доб» — так называлась система программ, которую мы создали больше года назад. Как и большинство наших программ, она была построена на биологической модели. «Хи-Доб» выполняла задачи поиска определенной цели. Она воспроизводила динамическую модель поведения «Хищник-Добыча». Но эта программа была очень простой по структуре.

— Ну, «Ксимосу» и нужно было что-то очень простое, — сказал Тим.

— Вы продали «Хи-Доб» «Ксимосу»?

— Ну да. Вообще-то мы продали им лицензию. С контрактом на обслуживание. И из-за этого у нас тут сейчас сумасшедший дом.

— Почему?

— Очевидно, программа работает неправильно. Поиск цели выполняется кое-как, через задницу. Спустя какое-то время программа, похоже, теряет цель.

— И почему я не удивлен? — спросил я. — Мы же не вводили в нее специфических реинфорсеров.

Реинфорсеры — это подпрограммы, которые подкрепляют конечную цель программы. Такая поддержка необходима по одной причине: поскольку объединенные в сеть агенты способны обучаться, а результате приобретенного опыта они могут отклониться от заданной цели. Нужно каким-то образом сохранить в памяти заданную изначально цель, чтобы она не потерялась. Если честно, программы для агентов распределенных систем очень похожи на детей. Они тоже постоянно что-то забывают, что-то теряют, что-то роняют.

Это так называемое «обусловленное поведение». Оно не запрограммировано, но возникает в результате действия программы. Вероятно, именно это и происходит у «Ксимоса».

— Ну, так вот, — сказал Тим. — Дон считает, что поскольку ты руководил группой, когда писали эту программу, то ты и сможешь там все наладить. Плюс к тому твоя жена — в руководстве «Ксимоса», так что их начальство будет только радо, если ты войдешь в группу.

Я вовсе не был в этом уверен, но ничего не сказал.

— В общем вот как обстоят дела, — продолжал Тим. — Я, собственно, звоню, чтобы спросить, может ли Дон тебе позвонить. Ему, понятно, не хочется, чтобы ты его сразу послал.

Я вдруг разозлился. Ему, видите ли, не хочется, чтобы я его послал.

— Тим, — сказал я. — Я не могу вернуться на работу к нему.

— А тебе и не придется возвращаться сюда. Тебе надо будет работать на производственном комплексе «Ксимоса».

— Да? И как это должно выглядеть?

— Дон хочет предложить тебе должность выездного консультанта или что-то в этом роде.

— А-а… — сказал я ничего не значащим тоном. Абсолютно все в этом неожиданном предложении казалось мне подозрительным. Меньше всего на свете мне хотелось снова идти под начало к этому сукиному сыну Дону. И хуже ситуации не придумаешь, чем возвращение в компанию, откуда тебя выставили пинками — по любой причине, при любых обстоятельствах. Это всем известно.

Но, с другой стороны, если я соглашусь работать консультантом, сразу закончатся все мои проблемы с невостребованностью. И я больше не буду сидеть дома. И вообще, это решит очень многие вопросы. Помолчав немного, я сказал:

— Слушай, Тим, дай мне немного подумать.

— Хочешь, перезвони мне попозже?

— Да. Хорошо.

— Когда ты позвонишь? — спросил он.

В его голосе явственно слышалась напряженность.

Я сказал:

— Похоже, у вас там какие-то неприятности…

— Вообще-то да. Вроде того. Я же говорю — у нас сейчас тут настоящий сумасшедший дом из-за этого контракта. Пятеро программистов из первоначальной группы практически безвылазно сидят на фабрике «Ксимоса». А проблема никак не сдвинется с мертвой точки. Так что, если ты не согласишься за это взяться, нам придется искать еще кого-то на стороне.

— Хорошо, завтра я тебе перезвоню, — сказал я.

— Завтра утром? — спросил он, откровенно намекая, что дело срочное.

— Ладно, — согласился я. — Да, завтра утром.

От звонка Тима настроение у меня должно было бы улучшиться — но оно не улучшилось. Я вынес малышку в парк и немного пораскачивал ее на качелях. Аманда очень любила качаться на качелях. Она могла качаться двадцать или тридцать минут подряд и всегда начинала плакать, когда я ее оттуда забирал. Потом я присел на бетонный бортик песочницы и сидел там, пока Аманда ползала вокруг и пыталась взобраться на бетонных черепашек и другие фигурки на детской площадке. Кто-то из малышей постарше столкнул ее на песок, но Аманда не заплакала, просто встала. Ей как будто нравилось находиться среди деток старше себя.

Я присматривал за Амандой и думал о возвращении на работу.

— И ты, конечно же, сразу согласился, — сказала мне Эллен. Мы сидели на кухне. Она только что приехала, ее черная дорожная сумка стояла в углу, еще не распакованная. Эллен совсем не изменилась — тощая, как палка, подвижная, энергичная блондинка. Казалось, моя сестра никогда не постареет. Эллен пила чай, заваренный из пакетиков, которые она привезла с собой. Особый сорт черного китайского чая «улонг», который она всегда покупала в специализированном магазине в Сан-Франциско. Эта ее привычка тоже не изменилась — Эллен всегда была очень разборчива в еде, даже в детстве. Повзрослев, она во все поездки возила с собой свой любимый чай, свои особые приправы для салатов, свои собственные витамины в маленьких прозрачных пакетиках.

— Нет, — сказал я. — Я не согласился. Я сказал, что подумаю.

— Подумаешь? Ты что, шутишь? Джек, ты должен, должен вернуться на работу. Ты и сам знаешь, что должен, — Эллен окинула меня оценивающим взглядом. — У тебя подавленное настроение.

— Нет.

— Тебе надо попить такого чаю, — сказала она. — Кофе плохо действует на нервную систему.

— В чае больше кофеина, чем в кофе.

— Джек. Ты должен вернуться на работу.

— Я знаю, Эллен.

— И если тебе предлагают должность консультанта… разве это не идеальный вариант? По-моему, это решает все твои проблемы.

— Я не знаю… — сказал я.

— Да? Чего ты не знаешь?

— Я не знаю, все ли мне рассказали, — уточнил я. — Я имею в виду — если у «Ксимоса» такие проблемы, то почему Джулия не проронила мне об этом ни словечка?

Эллен покачала головой.

— Похоже, Джулия в последнее время вообще мало с тобой разговаривает, — она посмотрела на меня. — Так почему ты не согласился сразу?

— Я должен сперва все проверить.

— Что проверить, Джек?

В ее голосе угадывалось скрытое недоверие. Эллен вела себя так, как будто у меня были психологические проблемы, которые следовало решить. Она уже взялась за меня, хотя мы пробыли вместе всего несколько минут. Моя старшая сестра снова обращалась со мной, как с маленьким ребенком. Я встал.

— Послушай, Эллен… Я всю жизнь проработал в этом бизнесе и знаю, как и что там делается. Есть две возможные причины, по которым Дон мог захотеть, чтобы я вернулся. Первая — у компании проблемы, и им нужна моя помощь.

— Это они тебе и сказали.

— Да. Это они и сказали. Но вторая возможная причина — они такое там наворотили, что распутать это уже невозможно, — и они это знают.

— Значит, им нужен кто-то, на кого можно будет свалить вину?

— Да. Им нужен осел, которому можно прицепить этот хвост.

Эллен нахмурилась. Я видел, что она колеблется.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Я не знаю — в этом-то все и дело, — сказал я. — Но я должен это выяснить.

— И как ты собираешься это сделать?..

— Позвоню и поговорю с некоторыми людьми. Возможно, завтра с утра съезжу на эту фабрику, никого не предупреждая заранее.

— Хорошо. Звучит вполне разумно.

— Я рад, что ты меня одобряешь, — я не смог сдержать раздражения, и эта фраза прозвучала излишне язвительно.

— Джек… — Эллен подошла и обняла меня за плечи. — Я просто волнуюсь за тебя, вот и все.

— Мне приятно, что ты за меня волнуешься, — сказал я. — Но этим ты мне не помогаешь.

— Хорошо. Тогда чем я могу тебе помочь?

— Присмотри за детьми, пока я кое-кому позвоню.

Я решил сперва позвонить Рики Морсу, тому парню, которого встретил в супермаркете, когда он покупал там «Хаггис». Мы с Рики были знакомы очень давно, он работал в «Ксимосе» и был достаточно небрежен в отношении информации, по которой я мог бы определить, что там творится на самом деле. Единственная проблема — Рики работал в офисе, в Долине, а он же сам мне и сказал, что основные события сейчас происходят на производственном комплексе. Но, по крайней мере, с него можно было начать.

Я позвонил ему на работу, и секретарша сказала:

— Извините, но мистера Морса сейчас нет в офисе.

— А когда он должен вернуться?

— Признаться, я не могу вам сказать. Хотите оставить для него сообщение?

Я продиктовал сообщение для Рики, а потом позвонил на его домашний номер. Трубку подняла его жена. Мэри писала докторскую диссертацию по истории Франции. Я представил себе, как сидит она с книжкой на коленях и укачивает ребенка.

— Как дела, Мэри?

— О, у нас все в порядке, Джек.

— Как ваша малышка? Рики говорил, что у вас никогда не бывает раздражения от подгузников. Я страшно завидую, — я старался, чтобы мой голос звучал непринужденно. Обычный звонок из вежливости.

Мэри засмеялась.

— С малышкой все хорошо, и у нас, слава богу, нет колик. Но Рики просто не застал раздражения — хотя это у нас бывало пару раз.

Я сказал:

— Вообще-то я хотел поболтать с Рики. Он дома?

— Нет, Джек. Его не будет целую неделю. Он сейчас на производственном комплексе, в Неваде.

— Вон оно что… — я вспомнил, что Рики упоминал об этом, когда мы встретились в супермаркете.

— А ты бывал у них на фабрике? — спросила Мэри. Мне показалось, что она чем-то обеспокоена.

— Нет, ни разу там не был, но…

— Джулия проводит там много времени, правда? Что она тебе рассказывала? — Да, Мэри определенно встревожена.

— Вообще-то почти ничего. Я так понял, у них там какая-то новая технология и все очень засекречено. А что?

Мэри помолчала немного, потом сказала:

— Может быть, это мне только кажется…

— Что-то не так?

— Ну, иногда, когда Рики звонит, он разговаривает как-то странно.

— Как?

— Я понимаю, что он рассеянный и работа очень тяжелая, но иногда он говорит такие странные вещи. Я не всегда понимаю, что он имеет в виду. И он бывает таким уклончивым. Как будто… Понимаешь, как будто он от меня что-то скрывает.

— Что-то скрывает…

Мэри смущенно засмеялась.

— Я даже подумала — может, у него появилась любовница? Знаешь, там у них есть такая женщина, Мае Чанг… Она ему всегда нравилась. Она такая красивая…

Раньше Мае Чанг работала в моем отделении в «МедиаТроникс».

— Я не знал, что она сейчас у них на производственном комплексе.

— Да. По-моему, там сейчас очень много людей, которые работали у тебя.

— Знаешь, Мэри, по-моему, у Рики нет никакой любовницы, — сказал я.

— Это совсем не в его характере. И на Мае это тоже не похоже.

— От таких тихонь всегда можно ожидать чего угодно, — сказала Мэри, очевидно, имея в виду Мае. — А я все еще сижу с малышкой и пока не похудела… Знаешь, у меня сейчас бедра толстые, как окорока.

— Да ну, что ты, не может быть…

— Они трутся друг о друга, когда я хожу. И трясутся.

— Мэри, я уверен, что…

— Джек, а с Джулией все в порядке? Она не кажется тебе странной?

— Не более, чем всегда, — сказал я, стараясь обратить все в шутку. Мне сразу стало неуютно, когда мы заговорили об этом. Уже много дней мне хотелось, чтобы кто-нибудь рассказал мне что-то о Джулии. Но теперь, когда мне было чем поделиться с Мэри, я понял, что не буду ей ничего рассказывать. Я решил держать рот на замке. — Джулия много работает и, понятно, иногда ведет себя немного странно.

— Она ничего не говорила тебе о черном облаке?

— Э-э… Нет.

— Или о новом мире? О том, что она присутствует при рождении нового мирового порядка?

Мне показалось, что это похоже на речи каких-то заговорщиков. Вроде тех людей, которых беспокоит деятельность Трехсторонней Комиссии и которые думают, что Рокфеллеры правят миром.

— Нет, ничего подобного.

— Она не упоминала о черном плаще?

Я внезапно словно натолкнулся на стенку. Все вдруг страшно замедлилось.

— О чем?

— Однажды вечером Рики заговорил о черном плаще, о том, чтобы укрыться черным плащом. Было уже поздно, он очень устал и, похоже, просто нес какую-то чушь.

— А что он сказал об этом черном плаще?

— Да ничего — только это. — Мэри запнулась, потом спросила: — Как ты думаешь, может, они там принимают стимуляторы?

— Не знаю, — сказал я.

— Понимаешь, у них там такая напряженная работа, они так долго работают и мало спят… Я подумала — вдруг они принимают стимуляторы?

— Давай, я позвоню Рики, — предложил я.

Мэри продиктовала мне номер сотового Рики, и я его записал. Я уже собирался ему позвонить, когда хлопнула входная дверь, и я услышал, как Эрик сказал:

— Слушай, мам! А кто это еще у тебя в машине?

Я встал и выглянул в окно. На подъездной дорожке у дома стояла машина Джулии — «БМВ» с откидным верхом. Сейчас тент был закрыт. Я посмотрел на часы. Половина пятого.

Я вышел в коридор и увидел, как Джулия обнимает Эрика. Она сказала:

— Наверное, ты просто заметил солнечный блик в ветровом стекле. В машине никого нет.

— Нет есть! Я его видел.

— Да ну? — Джулия открыла входную дверь. — Тогда пойди сам посмотри.

Эрик выбежал на лужайку. Джулия улыбнулась мне.

— Ему показалось, что в машине кто-то есть.

Эрик вернулся в дом и, пожав плечами, сказал:

— Вроде и правда никого нет.

— Правда, солнышко мое, — Джулия пошла по коридору ко мне. — Эллен уже приехала?

— Только что.

— Замечательно. Сейчас я приму душ, а потом мы поговорим. Можно будет откупорить бутылку вина. Какие у тебя планы насчет ужина?

— Я уже все подготовил для бифштекса.

— Чудесно!

И, весело помахав мне рукой, Джулия пошла дальше по коридору.

Вечер был теплый, и мы ужинали на заднем дворе. Я застелил стол скатертью в красную клетку, нарядился в кухонный фартук с надписью «Слово повара — закон» и поджарил бифштексы на решетке гриля. У нас получился классический американский семейный ужин с барбекю.

Джулия была очаровательна, весело щебетала, уделяя особое внимание моей сестре. Она говорила о детях, о школе, об изменениях, которые ей хотелось бы сделать в доме.

— Вот это окно надо бы убрать, — сказала Джулия, показывая на окно в кухне. — Вместо него мы поставим французские двери, чтобы был выход наружу. Будет просто чудесно!

Поведение Джулии меня изумляло. Даже дети смотрели на нее, удивленно раскрыв глаза. Джулия заговорила о том, как она гордится, что у Николь ведущая роль в пьесе, которую ставят в школьном театре. Николь сказала:

— Мам, у меня маленькая роль.

— На самом деле нет, солнышко, — возразила Джулия.

— Нет, маленькая. Всего две строчки!

Эрик тут же продекламировал:

— «Смотрите, вот идет Джон», «Мне кажется, это очень серьезно».

— Заткнись, вонючка!

— Она повторяет их в ванной много-много раз, — заявил Эрик. — Миллиард триллионов раз!

Джулия сказала:

— А кто такой этот Джон?

— Это слова из пьесы, мама.

— А-а… Ну, все равно, я уверена, что ты выступишь превосходно. А наш малыш Эрик делает поразительные успехи в футболе — правда, милый?

— На следующей неделе футбол заканчивается, — пробурчал Эрик и сразу насупился. В этом сезоне Джулия не побывала ни на одной его игре.

— Я так рада, что Эрик увлекся футболом, — сказала Джулия, обращаясь к Эллен. — Командные спортивные игры развивают в детях дух сотрудничества. Особенно это важно для мальчиков, с их вечной тягой к соперничеству.

Эллен ничего не говорила в ответ, только кивала и слушала.

Сегодня вечером Джулия настояла на том, чтобы самой покормить малышку, и поставила ее высокий стульчик рядом с собой. Но Аманда привыкла играть в самолет во время еды. Она ждала, когда кто-нибудь поднесет к ней ложку, приговаривая: «Р-р-р-р-р-о-о-у-у-у!.. Вот летит самолет… Откр-р-рывайте двер-р-ри!» Поскольку Джулия так не сделала, Аманда рот не открыла. Это тоже было правилом игры.

— Ну, вот… По-моему, она не хочет есть, — сказала Джулия и пожала плечами. — Ты, наверное, давал ей бутылочку, Джек?

— Нет, — сказал я. — Бутылочку я даю ей только после ужина.

— Я это знаю. Я имела в виду — ты кормил ее перед ужином?

— Нет, — сказал я. — Не кормил. — Я кивнул на Аманду и предложил:

— Давай я попробую?

— Пожалуйста.

Джулия передала мне ложку. Я уселся возле Аманды и начал играть в самолет. «Р-р-р-р-о-о-у-у!..» Аманда сразу же радостно заулыбалась и открыла рот.

— У Джека замечательно получается с детьми, просто замечательно, — сказала Джулия, обращаясь к Эллен.

— Я считаю, мужчине очень полезно приобщиться к домашней жизни, — заметила Эллен.

— О да, конечно! Конечно. Он так мне помогает, — Джулия погладила меня по колену. — Ты в самом деле мне очень помогаешь, Джек.

Мне было совершенно ясно, что Джулия слишком веселая, слишком разговорчивая. Она болтала без умолку, как заведенная, и явно старалась произвести впечатление на Эллен, старалась показать, как заботится она о семье. И я видел, что Эллен не купилась на уловки Джулии. Но Джулия была так возбуждена, что ничего не замечала. Я задумался — может быть, она в самом деле принимает стимуляторы? Может быть, именно в этом причина ее странного поведения? Может быть, она подсела на амфетамины?

— А работа… — продолжала Джулия. — Сейчас у нас творится что-то невообразимое. «Ксимос» действительно сделал огромный прорыв — такого прорыва все ожидали уже более десяти лет. И вот наконец это свершилось.

— Что-то вроде черного плаща? — спросил я, осторожно бросая наживку.

Джулия моргнула от неожиданности.

— Что? — она покачала головой. — О чем ты, дорогой?

— О черном плаще. Кажется, ты говорила о чем-то таком пару дней назад.

— Нет… — она снова покачала головой. — Не понимаю, о чем ты. — И снова повернулась к Эллен: — И все-таки эта молекулярная технология продвигается на рынок гораздо медленнее, чем мы ожидали. Однако она наконец-то существует.

— Похоже, тебя это очень волнует, — сказала Эллен.

— Должна тебе признаться, это просто потрясающе, Эллен! — Джулия понизила голос. — И, главное, мы, наверное, сделаем на этом громадное состояние.

— Приятно слышать, — заметила Эллен. — Но, наверное, тебе часто приходится подолгу задерживаться на работе… После рабочего дня…

— Не так уж и часто, — сказала Джулия. — Учитывая все обстоятельства, это далеко не худший случай. И я задерживаюсь только последнюю неделю или около того.

Я заметил, как расширились глаза у Николь. Эрик тоже все время смотрел на мать, пока ел. Но дети ничего не сказали. И я тоже промолчал.

— Сейчас у нас просто переходный период, — продолжала Джулия. — У всех компаний бывают такие переходные периоды.

— Конечно, — согласилась Эллен.

Солнце уже садилось. Воздух стал прохладнее. Дети ушли из-за стола. Я поднялся и принялся за уборку. Эллен взялась мне помогать. Джулия болтала, не умолкая, потом вдруг сказала:

— Мне бы очень хотелось остаться, но я еще не завершила кое-какие дела, так что мне придется ненадолго вернуться в офис.

Если Эллен и удивилась, она ничем этого не показала. Лишь проронила:

— После рабочего дня…

— Только пока у нас переходный период. — Джулия повернулась ко мне:

— Спасибо, милый, что держишь оборону, пока меня нет, — потом она обернулась, уже от двери, и послала мне воздушный поцелуй. — Люблю тебя, Джек!

И ушла.

Эллен нахмурилась, глядя ей вслед.

— Несколько неожиданно, тебе не кажется?

Я пожал плечами.

— Она собирается сказать детям «до свидания»?

— Скорее всего, нет.

— Думаешь, она просто вот так уедет, и все?

— Да.

Эллен покачала головой и сказала:

— Джек, не знаю, есть у нее любовник или нет, но… Какие таблетки она принимает?

— Насколько я знаю, она не пьет никаких таблеток.

— Она определенно что-то принимает. Я уверена. Ты не заметил, она в последнее время не похудела?

— Да, немного.

— И очень мало спит. И у нее определенно ускоренные реакции… — Эллен покачала головой. — Очень многие ответственные менеджеры сидят на наркотиках.

— Я не знаю, — сказал я.

Эллен только посмотрела на меня.

Я вернулся в кабинет, чтобы позвонить Рики, и увидел из окна, как Джулия на своем «БМВ» сдает назад по подъездной дорожке. Я хотел помахать ей рукой, но она смотрела через плечо на дорогу В ветровом стекле мелькали золотые блики от деревьев над дорожкой, освещенных заходящим солнцем. Джулия уже почти выехала на улицу, когда мне показалось, что на пассажирском сиденье рядом с ней кто-то есть. Как будто какой-то мужчина.

Машина отъезжала все дальше от дома по подъездной дорожке, и я не смог ясно рассмотреть этого человека сквозь ветровое стекло. Когда Джулия вывела машину на улицу, она заслонила от меня пассажира. Но, похоже, Джулия оживленно с ним разговаривала. Потом она переключила передачу, откинулась на спинку сиденья, и на мгновение я смог увидеть его. Мне не удалось разглядеть черты его лица, но, судя по тому, как он сутулился, у меня сложилось впечатление, что это совсем молодой парень, лет двадцати с небольшим, — хотя я не смог бы сказать наверняка. Я видел его совсем недолго. Потом Джулия надавила на газ, и машина покатила по улице.

Я подумал — что за чертовщина? Выбежал из дома, пробежал до конца подъездной дорожки. Я подбежал к воротам как раз вовремя — Джулия остановилась у знака «Стоп» в конце квартала, тормозные фонари ее «БМВ» загорелись. Она была от меня примерно в пятидесяти ярдах. Улицу освещал тусклый желтоватый свет фонарей. Похоже, Джулия все-таки была в машине одна, но я видел ее не очень хорошо. На мгновение я почувствовал облегчение и показался самому себе полным дураком. Стою тут как дурак, без всякой причины. Мне просто показалось. У Джулии в машине никого нет.

А потом, когда Джулия поворачивала направо, я снова увидел этого парня. Он наклонился вперед, как будто доставал что-то из отделения для перчаток. А потом машина уехала. И все мои тревоги и подозрения разом вернулись, разлились жгучей болью в груди и по всему телу. Мне стало трудно дышать, голова закружилась.

У Джулии в машине действительно кто-то был.

Я побрел обратно к дому по подъездной дорожке. Все мои мысли и чувства смешались, я не знал, что мне делать.

— Ты не знаешь, что тебе делать? — спросила Эллен. Мы отмывали сковородки и кастрюли в мойке — то, что нельзя вымыть в посудомоечной машине. Я драил посуду щеткой и ополаскивал ее, а Эллен вытирала уже полотенцем. — Возьми телефон и позвони ей.

— Она же в машине.

— У нее есть телефон в машине. Позвони ей.

Я вздохнул.

— И что я ей скажу? «Привет, Джулия, кто тот парень, который сидит у тебя в машине?» — я покачал головой. Это будет нелегкий разговор.

— Возможно.

— Может дойти до развода…

Эллен посмотрела на меня.

— Ты ведь не хочешь с ней разводиться, правда?

— Конечно, не хочу, черт возьми! Я хочу сохранить свою семью.

— Может быть, это уже невозможно, Джек. Это зависит не только от тебя.

— Но это какая-то бессмыслица! — сказал я. — Тот парень в машине — он же совсем мальчишка. Ему лет двадцать с хвостиком.

— И что?

— Это не похоже на Джулию.

— Правда? — Эллен подняла брови. — Ну, допустим, ему лет двадцать пять-тридцать. Но откуда тебе знать, похоже это на Джулию или нет? Откуда тебе знать, что ей нравится?

— Мы прожили с ней вместе тринадцать лет.

Эллен с грохотом поставила кастрюлю на стол.

— Джек! Я понимаю, тебе наверняка очень трудно с этим смириться.

— Да. Трудно. — Мысленно я снова и снова прокручивал эту картину — машина Джулии отъезжает по дорожке от дома. Я думал о том, что в этом парне, в том, который сидел у Джулии в машине, было что-то очень странное. Я все время пытался представить себе его лицо, но ничего не получалось. Черты его лица были видны неясно, из-за бликов света, отражавшихся в ветровом стекле, когда Джулия сдавала назад по подъездной дорожке… Я не смог разглядеть ни глаз, ни скул, ни рта. В памяти осталась странная картинка — как будто вместо лица у этого парня было неясное темное пятно. Я попытался объяснить это Эллен.

— Ничего удивительного, — сказала она.

— Как это?

— Да. Такой психологический феномен называется отрицанием. Послушай, Джек. Ты своими глазами видел доказательство — это факт. Ты видел это, Джек. Не пора ли наконец в это поверить?

Я понимал, что она права.

— Да, — сказал я. — Пора.

Зазвонил телефон. У меня руки были по локоть в мыльной пене. Я попросил Эллен поднять трубку, но кто-то из детей успел первым. Я закончил отскребать решетку гриля и передал ее Эллен, чтобы вытерла.

— Джек, — сказала моя сестра. — Тебе пора научиться видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими ты их воображаешь.

— Да, ты права, — сказал я. — Я ей позвоню.

И тут на кухню вошла Николь, бледная как мел.

— Папа, это полиция… Они хотят с тобой поговорить.

День пятый. 21:10.

Машина Джулии вылетела с дороги примерно в пяти милях от дома. Она покатилась вниз по довольно крутому склону оврага, прокладывая себе путь через заросли шалфея и кусты можжевельника. Потом машина, наверное, перевернулась, потому что лежала кверху колесами. Мне было видно только ее днище. Солнце почти село, и в овраге было темно. На дороге стояли три машины спасателей, сверкая красными мигалками, а сами спасатели уже спускались в овраг на веревках. Пока я смотрел, они включили портативные прожектора и осветили овраг резким голубоватым светом. Повсюду слышался треск переносных раций.

Я стоял на дороге рядом с полицейским-мотоциклистом. Я уже спросил, можно ли мне спуститься вниз, и мне сказали, что нельзя, что нужно оставаться на дороге. Услышав треск раций, я снова задал вопрос:

— Она сильно пострадала? Моя жена ранена?

— Мы узнаем это с минуты на минуту.

Полицейский был совершенно спокоен.

— А тот, другой человек?

— Минуточку, — сказал полицейский. У него в шлеме были встроенные микрофон и наушники, и он просто понизил голос и произнес какой-то шифр: — …Запрос четыре-ноль-два, ответьте на семь-три-девять…

Я стоял у края дороги и пытался рассмотреть, что происходит внизу. Спасатели окружили «БМВ» со всех сторон, несколько человек забрались под перевернутую машину. Они возились там уже довольно долго.

Полицейский сказал:

— Ваша жена без сознания, но она… Она была пристегнута ремнем безопасности и осталась в машине. Они думают, что с ней все в порядке. Жизненно важные показатели стабильны. Они говорят, что позвоночник не поврежден, но… она… похоже, у нее сломана рука.

— Но с ней все в порядке?

— Они думают, да. — Он еще немного помолчал, слушая. Я слышал, как он проговорил в микрофон: — У меня здесь ее муж, так что давайте восемь-семь.

— Повернувшись ко мне, полицейский сказал; — Да. Сейчас ее поднимут наверх. В больнице проверят, нет ли внутреннего кровотечения. У нее сломана рука. Но они говорят, что в целом с ней все в порядке. Сейчас ее укладывают на носилки.

— Слава богу, — проронил я.

Полицейский кивнул.

— Это опасный участок дороги.

— Здесь такое уже случалось раньше?

Он снова кивнул.

— Тут по нескольку раз в год кто-нибудь переворачивается. И далеко не всегда так удачно.

Я достал свой сотовый и позвонил Эллен, попросил ее объяснить детям, что волноваться не стоит, что с мамой все будет в порядке.

— Особенно Николь, — подчеркнул я.

— Я о них позабочусь, — пообещала Эллен.

Я сунул телефон обратно и снова повернулся к полицейскому.

— А что с другим человеком?

— Она была в машине одна.

— Нет, — сказал я. — С ней был какой-то парень.

Полицейский снова поговорил по рации, потом повернулся ко мне.

— Они говорят — нет. Нет никаких признаков другого человека.

— Может быть, его выбросило из машины? — настаивал я.

— Сейчас они спросят у вашей жены… — Он послушал, потом сказал: — Она говорит, что была одна.

— Вы шутите.

Он посмотрел на меня и пожал плечами.

— Она так говорит.

В мерцающем свете красных мигалок я не смог рассмотреть выражение его лица. Но, судя по тону голоса, он решил, что я просто не знаю свою собственную жену. Я отвернулся и посмотрел вниз, за край дороги.

С одной из спасательных машин выдвинулась стрела подъемника с лебедкой и зависла над оврагом. Опустили трос. Я видел, как спасатели, с трудом стоя на крутом склоне, прикрепляли носилки к тросу. Джулию я почти не видел — она была закутана в серебристое одеяло и пристегнута ремнями к носилкам. Ее начали поднимать. Носилки проплыли сквозь конус голубоватого света, потом скрылись в темноте.

Полицейский сказал:

— Они спрашивают о медикаментах и наркотиках. Ваша жена принимала какие-нибудь наркотики или лекарства?

— Насколько мне известно, нет.

— А алкоголь? Она пила?

— Вино за ужином. Один или два бокала.

Полицейский снова отвернулся в темноту и тихо заговорил по рации. Спустя какое-то время я услышал, как он сказал: «Это подтверждается».

Носилки медленно поворачивались на тросе, пока их поднимали наверх. Один из спасателей, стоявший на середине склона, потянулся и поправил их. Подъем продолжился.

Я все еще не мог ясно рассмотреть Джулию — до тех пор, пока спасатели не вытащили носилки на дорогу и не отстегнули ремни. Ее лицо опухло, по всей левой щеке и по лбу над левым глазом расплылся багровый синяк. Наверное, Джулия сильно ударилась головой. Она дышала неглубоко и прерывисто. Я подошел к носилкам. Джулия увидела меня, сказала: «Джек…» — и попыталась улыбнуться.

— Главное, не волнуйся, — проговорил я.

Джулия слегка кашлянула.

— Джек… Это был несчастный случай.

Медики покатили носилки вокруг мотоцикла. Мне надо было смотреть, куда я иду.

— Конечно, несчастный случай.

— Это не то, что ты думаешь, Джек.

— О чем ты, Джулия? — спросил я. Она говорила как будто в бреду. Ее голос то слабел, то звучал почти нормально.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Джек, — Джулия схватила меня за руку. — Пообещай, что не будешь в это встревать, Джек.

Я ничего не сказал, просто пошел рядом с ней.

Она сжала мою руку еще крепче.

— Пообещай, что не станешь в это вмешиваться.

— Обещаю, — сказал я.

Только тогда она расслабилась и выпустила мою руку.

— Это не касается нашей семьи. С детьми все будет хорошо. С тобой все будет хорошо. Ты только не вмешивайся, ладно?

— Ладно, — сказал я, только чтобы ее успокоить.

— Джек!

— Да, дорогая, я здесь.

Мы уже были совсем рядом с ближайшей медицинской машиной. Дверцы раскрылись. Один из спасателей спросил:

— Вы ее родственник?

— Муж.

— Хотите поехать с нами?

— Да.

— Запрыгивайте.

Я забрался в машину первым, потом они поставили внутрь носилки, один из спасателей тоже запрыгнул внутрь и захлопнул дверцы. Мы понеслись по дороге, завыла сирена.

Меня сразу же отодвинули в сторону двое медиков, которые принялись хлопотать возле Джулии. Один что-то записывал в блокнот, второй подсоединил еще один аппарат для внутривенных вливаний к другой руке Джулии. Их беспокоило, что у Джулии падает кровяное давление Медики считали, что это серьезный повод для беспокойства Во время этой возни я почти не видел Джулию, но слышал, что она что-то бормочет.

Я попробовал пододвинуться ближе, но медики оттерли меня назад.

— Не мешайте нам. Ваша жена ранена. Мы должны работать.

Остаток дороги я просидел на маленьком откидном сиденье, держась за ручку на стенке, пока машина неслась, кренясь на поворотах. Теперь Джулия уже явно бредила, говорила какую-то бессмыслицу. Я услышал что-то о «черных облаках», которые «больше не черные». Потом Джулия начала как будто читать лекцию, о «бунтарстве подросткового возраста». Она называла по имени Аманду, потом Эрика, спрашивала, все ли с ними в порядке. А в конце она стала повторять: «Я не сделала ничего плохого, я не хотела никому делать ничего плохого» Машина «Скорой помощи» летела по ночной дороге.

Слушая Джулию, я не мог не беспокоиться.

Обследование показало, что Джулия, вероятно, получила более серьезные повреждения, чем казалось сначала. Нужно было еще очень многое проверить, возможно, у нее был еще и перелом костей таза, возможно, внутреннее кровотечение, левая рука была сломана в двух местах, и придется накладывать скобы. Больше всего врачи, похоже, волновались из-за ее таза. Они обращались с Джулией более бережно, когда переносили ее в отделение интенсивной терапии.

Но Джулия была в сознании. Она время от времени смотрела на меня и улыбалась — пока наконец не заснула. Врачи сказали, что мне больше нечего здесь делать. Они будут будить ее каждые полчаса в течение всей ночи. Еще они сказали, что Джулия пробудет в больнице по меньшей мере три дня, может быть — неделю.

Они сказали, что мне нужно немного отдохнуть. Я уехал из больницы незадолго до полуночи.

Я добрался на такси до места аварии, чтобы забрать свою машину. Ночью похолодало. Полицейские и спасательные машины уже уехали. На их месте теперь стоял грузовик с низкой платформой и лебедкой и вытаскивал при помощи лебедки машину Джулии из оврага наверх. Лебедкой управлял тощий парень с сигаретой в зубах.

— Не на что тут смотреть, — сказал он. — Всех уже увезли в госпиталь.

Я сказал, что это машина моей жены.

— Уехать на ней не получится, — сказал он. Потом он попросил показать мою страховую карточку. Я достал карточку из бумажника и протянул ему. Он сказал: — Я слышал, с вашей женой вроде все в порядке.

— Пока да.

— Считай, повезло. — Парень показал большим пальцем себе за спину, вдоль дороги: — А эти тоже с вами?

На другой стороне дороги был припаркован небольшой белый фургончик. На его бортах не было никаких надписей или логотипов фирмы. Но на нижней части передней дверцы я разглядел проставленный черной краской серийный номер. А под ним — аббревиатура «ССВТ».

Я сказал:

— Нет, не со мной.

— Торчат здесь уже час. Просто сидят и смотрят.

Я никого не увидел внутри машины. Окна в кабине были затемнены. Я пошел через дорогу к фургону. Подходя, я услышал негромкое шипение рации. Когда мне осталось сделать всего несколько шагов, фары машины зажглись, завелся мотор, фургон проехал рядом со мной и умчался.

Когда он проезжал мимо, я на мгновение успел увидеть водителя. Он был одет в какой-то блестящий костюм, как будто из серебристого пластика, с плотно облегающим голову капюшоном из того же материала. Еще мне показалось, что на шее у него висел какой-то странный, необычный аппарат серебристого цвета. С виду аппарат напоминал маску противогаза, только почему-то был серебристым. Впрочем, насчет этого я не уверен.

Когда белая машина уезжала, я заметил на ее заднем бампере две зеленые наклейки, каждая — с большой буквой X. Это был логотип «Ксимоса». Но больше всего меня заинтересовал номерной знак. Это был номер штата Невада.

Этот фургон прибыл с производственного комплекса «Ксимоса», из пустыни.

Я нахмурился. И решил, что пришло время наведаться на этот их производственный комплекс.

Я достал сотовый телефон и набрал номер Тима Бергмана. Я сказал ему, что обдумал предложение и согласен работать консультантом.

— Отлично, — сказал Тим. — Дон будет просто счастлив.

— Хорошо. Когда я могу приступить к работе?

Часть вторая. ПУСТЫНЯ.

День шестой. 07:12.

Я на несколько минут задремал, убаюканный вибрацией вертолета. Услышав голоса в наушниках, я проснулся и зевнул. Разговаривали какие-то мужчины.

— Ну так в чем именно проблема? — недовольно проворчал один.

— Очевидно, на фабрике случайно произошел выброс в окружающую среду каких-то веществ. Теперь в пустыне обнаружено несколько погибших животных. Неподалеку от производственного комплекса, — второй мужчина говорил рассудительно и деловито.

— А кто их нашел? — спросил ворчун.

— Несколько пронырливых экологов. Они что-то разнюхивали вокруг фабрики, не обращая внимания на указатели «Вход запрещен». Они пожаловались на компанию и потребовали провести на фабрике расследование.

— А этого мы допустить не можем.

— Никоим образом.

— И как мы это уладим? — робко спросил кто-то третий.

— Я полагаю, мы сведем к минимуму количество загрязнения и представим данные, которые показывают, что никакие неблагоприятные последствия просто невозможны, — сказал деловитый.

— Ну я бы лучше не стал разыгрывать такую комедию, — возразил ворчун.

— Давайте лучше будем все отрицать. Нет у нас никаких выбросов. В смысле, как эти ребята докажут, что у нас есть какие-то выбросы?

— Например — мертвые животные. Койоты, какие-нибудь пустынные крысы. Может быть, какие-то птицы.

— Черт, да животные постоянно от чего-то умирают. Помните то дело про порезанных коров? Сначала думали, что коров режут инопланетяне на летучих тарелках. Так в конце концов оказалось, что коровы умирали от естественных причин, а туши потом разрывались от выделяющихся при разложении газов — и казалось, что они порезаны. Помните?

— Признаться, смутно.

— Я не уверен, что мы сможем просто все отрицать… — засомневался робкий.

— Да сможем, черт возьми, почему нет?

— У них ведь есть снимки… Экологи всегда делают снимки.

— Ну так кому какое дело? Что может быть у них на снимках — дохлые койоты? Никто не станет поднимать шум из-за дохлого койота. Можете мне поверить. Пилот! Пилот, где это мы, черт побери?

Я открыл глаза. Я сидел в кабине вертолета, рядом с пилотом. Вертолет летел на восток, навстречу лучам восходящего солнца. Внизу я увидел голую плоскую равнину, на которой кое-где росли кактусы, жидкие кустики можжевельника и редкие деревья Джошуа.

Пилот вел машину вдоль линии высоковольтных проводов, которые тянулись одинокой цепью через пустыню, на стальных мачтах с растопыренными в стороны опорами. В свете восходящего солнца мачты отбрасывали длинные тени.

Крепко сбитый мужчина в костюме и галстуке наклонился вперед с заднего сиденья.

— Пилот, мы уже на месте?

— Мы только что пересекли границу Невады. Прилетим через десять минут.

Толстяк недовольно заворчал и уселся на место. Нас представили друг другу при посадке, но я забыл его имя. Я оглянулся на троих мужчин, которые летели вместе со мной. Все они были в костюмах и при галстуках. Все — консультанты по отношениям с общественностью, нанятые «Ксимосом». По их внешнему виду я сразу догадался, кому принадлежал какой голос. Худощавый и нервный мужчина взволнованно заламывал пальцы. Второй мужчина, средних лет, спокойно сидел, положив на колени портфель. А главным тут явно был этот крепкий толстяк, самый старший из троих и ворчливый.

— Я вообще не понимаю, почему они построили фабрику в Неваде?

— Меньше всяких ограничений, легче договориться с инспекциями. Сейчас в Калифорнии сильно зажимают новые технологии. Им бы целый год пришлось разбираться с комиссией по влиянию на экологию только для того, чтобы вообще построить новую фабрику. И в Калифорнии гораздо сложнее получить всякие разрешения. Поэтому они построили комплекс здесь.

Ворчун выглянул в окно, на пустыню.

— Ну и дырища! — пробормотал он. — Меня ни черта не колышет, что бы здесь ни творилось. — Повернувшись ко мне, он спросил: — А вы чем занимаетесь?

— Я программист.

— Вы уже подписали все бумажки?

Он имел в виду, подписал ли я договор о неразглашении, который запрещает мне обсуждать то, что я здесь услышал.

— Да, — ответил я.

— Едете работать на фабрике?

— Да. Консультировать.

— Консультировать — это правильно. Только так и надо, — он кивнул мне с таким видом, словно мы были союзниками. — Никакой ответственности. Никаких обязательств. Просто высказывай свое мнение и смотри, как его пропускают мимо ушей.

В наушниках затрещало, и прозвучал голос пилота:

— Комплекс молекулярного производства компании «Ксимос» прямо перед нами. Вы уже можете его увидеть.

На горизонте, в двадцати милях впереди, показались очертания нескольких приземистых зданий. Пиарщики на задних сиденьях дружно подались вперед.

— Это он и есть? — спросил ворчун. — Это что, и все?

— Комплекс больше, чем кажется отсюда, — сказал пилот.

Когда вертолет подлетел поближе, я рассмотрел, что все здания — простые конструкции из бетонных блоков, покрашенных белой краской, и все соединены друг с другом переходами. Пиарщикам это так понравилось, что они едва не захлопали в ладоши.

— Прекрасный вид!

— Похоже на какой-то сраный госпиталь.

— Великолепная архитектура.

— Наверняка комплекс отлично смотрится на фотографиях.

Я сказал:

— Почему именно на фотографиях?

— Потому что в нем нет никаких проекций, — ответил пиарщик с портфелем. — Никаких антенн, никаких шпилей — ничего выступающего. Проводились соответствующие исследования. Здания такой простой, прямоугольной архитектуры и белые — прекрасный выбор цвета — ассоциируются с невинностью, больницей, исцелением, чистотой. Такие постройки не вызывают неприязни.

— Сраные экологи! — с довольным видом проворчал толстяк. — Здесь занимаются медицинскими исследованиями, да?

— Не совсем…

— Займутся, как только я возьмусь за это дело — можете мне поверить. Медицинские исследования — это правильно, так мы это и разрулим.

Пилот показал на другие здания, когда мы пролетали над ними.

— Первый бетонный блок — это энергостанция. То низкое здание, к которому идет пешеходная дорожка, — жилой комплекс. Дальше — вспомогательные производственные корпуса, лаборатории, все остальное. А вон то трехэтажное здание без окон — это главный производственный корпус. Мне говорили, что это только внешний корпус, а там, внутри него, еще одно здание. Потом, вон там, справа, такой низкий навес с плоской крышей — это стоянка и внешний склад. Машины приходится держать под навесом, а то от солнца плавятся приборные панели. Нагревается все так, что получишь ожоги первой степени, если дотронешься до руля.

Я спросил:

— Здесь есть и жилые помещения?

Пилот кивнул.

— Да. Как же без них? Ближайший мотель в ста шестидесяти милях отсюда. Возле самого Рено.[9].

— И сколько людей постоянно живет на фабрике? — спросил ворчун.

— Можно разместить двенадцать человек, но обычно бывает человек пять-восемь. Чтобы за всем здесь следить, много народу не нужно. Я так слышал, тут все полностью автоматизировано.

— А что вы еще слышали?

— Да не то чтобы очень много, — откликнулся пилот. — Они такую секретность развели вокруг этого места… Я, к примеру, ни разу не бывал там, внутри.

— Хорошо, — сказал ворчун. — Проследим, чтобы и дальше все продолжалось в том же духе.

Пилот повернул штурвал, вертолет завис на месте и начал снижаться.

Я открыл пластиковую дверцу кабины и покинул машину. Воздух снаружи был раскален, как в духовке. От внезапной жары у меня даже перехватило дыхание.

— Это еще ерунда! — крикнул пилот, перекрывая шум мотора и свист лопастей винта. — Сейчас тут почти зима! Не больше ста пяти градусов.[10].

— Отлично! — сказал я, вдыхая раскаленный воздух.

Я забрался в салон, чтобы достать свою дорожную сумку и ноутбук. Они лежали под сиденьем застенчивого пиарщика.

— Мне надо пописать, — заявил ворчун, отстегивая ремень безопасности.

— Дэйв… — проронил пиарщик с портфелем, предупреждая его о чем-то.

— Черт, делов-то всего на пару минут.

— Дэйв… — Робкий посмотрел на меня, потом произнес, понизив голос:

— Они же сказали, что нам нельзя выходить из вертолета, помнишь?

— Ну да. Но я не могу терпеть еще час. И, в конце концов, какая разница? — Он указал рукой на пустыню: — Тут же на миллион миль вокруг ни черта нет.

— Но, Дэйв…

— Ребята, вы меня достали. Я все равно выйду и пописаю, — он поднялся и двинулся к двери.

О чем они еще разговаривали, я не услышал, потому что уже снял наушники. Ворчун выбрался наружу. Я подхватил свои сумки и пошел от вертолета, пригибаясь под лопастями. Крутящиеся лопасти отбрасывали мелькающие тени на бетонную посадочную площадку. Когда я дошел до края площадки, бетон закончился. Дальше была только утоптанная тропинка, которая тянулась к белой бетонной коробке энергостанции, в пятидесяти ярдах отсюда. Меня никто не встречал. Вокруг вообще не было видно ни одного человека.

Оглянувшись, я увидел, как толстяк застегнул брюки и забрался обратно в вертолет. Пилот закрыл дверцу и поднял машину в воздух, помахав мне рукой на прощание. Я помахал в ответ и пригнулся, заслоняясь от тучи песка, поднятой лопастями вертолета. Вертолет один раз облетел по кругу весь производственный комплекс и полетел на запад. Шум мотора затих вдали.

В пустыне было тихо, не считая гудения электрических проводов в нескольких сотнях метров от меня. Ветер трепал мою рубашку и брюки. Я медленно повернулся и огляделся, не зная, что делать дальше. Из головы не шли слова стеснительного пиарщика: «Они сказали, что нам нельзя выходить из вертолета, помнишь?».

— Эй! Эй, ты!

Я оглянулся. В белой бетонной коробке энергостанции открылась дверь. Оттуда выглядывал какой-то человек. Он крикнул:

— Ты — Джек Форман?

— Да, — кивнул я.

— Ну так какого черта ты там околачиваешься? Ждешь особого приглашения? Заходи скорее внутрь, черт тебя побери!

И он снова захлопнул дверь.

Вот так меня встретили на производственном комплексе компании «Ксимос». Я подхватил свои сумки и побрел по тропинке к зданию энергостанции.

Все всегда происходит совсем не так, как ты того ожидаешь.

Я вошел в маленькую комнату, три стены которой были темно-серого цвета. Обиты стены были каким-то гладким материалом, наподобие «формики». Я обратил на них внимание, пока мои глаза привыкали к относительной темноте. Потом я увидел четвертую стену, напротив, — она была целиком сделана из стекла, а за ней было еще одно маленькое помещение и еще одна стеклянная стена. На стеклянных стенках имелись складные металлические ручки с площадками-уплотнителями. Примерно такую картину можно увидеть в каком-нибудь банковском хранилище..

За второй стеклянной стеной я увидел дородного мужчину в голубых брюках и черной спецовке с логотипом «Ксимоса» на кармане. Это явно был инженер техобслуживания фабрики. Он помахал мне рукой.

— Это просто воздушный шлюз. Двери автоматические. Проходи вперед.

Я подошел, и ближняя стеклянная дверь с шипением открылась. Загорелся красный свет. Я увидел, что в маленькой комнатке между дверями в пол, потолок и обе стены встроены металлические решетки. Я остановился в нерешительности.

— Похоже на гребаный тостер, правда? — сказал верзила и улыбнулся. Нескольких зубов у него не хватало. — Не бойся, тебя только слегка обдует. Давай иди уже.

Я вошел в стеклянную комнатку и поставил сумки на пол.

— Нет, нет. Подними сумки.

Я поднял сумки. Дверь у меня за спиной сразу же закрылась. Металлические рукоятки раздвинулись, уплотнительные площадки прижались к стенкам. Я почувствовал легкий дискомфорт в ушах, когда в камере поменялось давление. Инженер сказал:

— Ты, наверное, лучше закрой глаза.

Я закрыл глаза, и сразу же в меня со всех сторон ударили тонкие струйки холодной жидкости. Вся одежда моментально промокла. Жидкость имела резкий запах, похожий на запах ацетона или средства для снятия лака. Я быстро продрог. Жидкость была очень холодной.

Потом сверху ударил мощный поток воздуха, с ревом, подобным реву урагана. Мне пришлось напрячься всем телом, чтобы устоять на ногах. Одежда облепила тело. Поток воздуха усилился, я с трудом удерживал сумки в руках. Потом ветер на мгновение прекратился, и второй поток воздуха хлынул снизу, из пола. Я немного растерялся, но это продолжалось всего несколько секунд. Потом зашипели вакуумные насосы, и давление в камере резко упало. У меня заболело в ушах, как при спуске самолета. Потом стало тихо.

Инженер сказал:

— Все, можешь выходить.

Я открыл глаза. Жидкость, которой меня облили, испарилась, одежда высохла. Дверь впереди меня с шипением открылась. Я вышел из камеры. Инженер оценивающе осмотрел меня.

— Нормально себя чувствуешь?

— Вроде бы да.

— Нигде не чешется?

— Нет…

— Хорошо. Тут у некоторых обнаружилась аллергия на раствор. Но это обязательная процедура, для чистоты.

Я кивнул. Очевидно, такая обработка удаляла пыль и всевозможные загрязнения. Жидкость, которой меня поливали, была очень летучей и испарялась при комнатной температуре — она смыла все микрочастицы с моего тела и одежды. А потоки воздуха и вакуумная обработка довершили очистку. Процедура отделила от тела и сдула все налипшие частицы.

— Я — Винс Рейнолдс, — представился инженер, но руки мне не подал.

— Зови меня Винс. А ты — Джек?

Я ответил, что да.

— Отлично, Джек. Тебя уже ждут, так что давай поскорее начнем. Приходится принимать меры предосторожности, потому что у нас тут мощные магнитные поля — больше тридцати трех тесла, так что… — Он достал картонную коробку. — Часы лучше оставить здесь.

Я снял часы и положил в коробку.

— И ремень.

Я вытащил брючный ремень и тоже положил в коробку.

— Какие-нибудь украшения? Браслеты? Цепочки? Сережки? Значки и медали?

— Ничего такого у меня нет.

— А как насчет металла в твоем теле? Старые раны, пули, шрапнель? Нету? Какие-нибудь скобы на переломанных костях, накладки на коленные или бедренные суставы? Нет? Искусственные клапаны, искусственные суставы, сосудистые насосы или импланты?

Я сказал, что ничего из перечисленного у меня нет.

— Ну, ты еще молодой, — сказал он. — Теперь поглядим, что у тебя в сумке.

Он попросил меня вынуть и разложить на столе все содержимое дорожной сумки, чтобы все это просмотреть. У меня было там немало всего металлического: еще один ремень с металлической пряжкой, щипчики для ногтей, банка крема для бритья, бритва и запасные лезвия, карманный ножик, синие джинсы с металлическими заклепками…

Техник забрал ремень и ножик, все остальное не тронул.

— Можешь складывать обратно. Только уговор — сумку оставишь в жилом комплексе, а дальше не понесешь. Идет? Там на выходе есть дверь, и включается сигнал тревоги, если пытаешься пронести через нее что-нибудь металлическое. Только сделай мне одолжение, не включай этот сигнал, ладно? Потому что тогда в целях безопасности все магниты отключаются, а чтобы их обратно включить, уходит минуты две, не меньше. Техники сходят с ума от этого, особенно если у них как раз идет процесс. Вся работа — насмарку, понимаешь?

Я сказал, что постараюсь не забыть.

— Остальные твои вещи будут вот здесь, — Винс Рейнолдс кивком указал на стену позади меня. Там было десятка полтора небольших сейфов, каждый — с электронно-цифровым замком. — Введешь код и закроешь все сам, — сказал он и отвернулся, чтобы не видеть, как я набираю код.

— А часы мне не понадобятся?

Он покачал головой.

— Часы мы тебе выдадим.

— А как быть с ремнем?

— Ремень тоже выдадим.

— А ноутбук? — спросил я.

— Ноутбук тоже положи в сейф. Если не хочешь, чтобы магнитное поле испортило тебе жесткий диск.

Я поставил сумку с ноутбуком в сейф, вместе с остальными вещами, и закрыл дверцу. Чувствовал я себя странно — как будто меня раздели перед тем, как впустить в тюрьму.

— А шнурки вы у меня не заберете? — спросил я, пытаясь пошутить.

— Нет. Шнурки оставь себе. Чтобы было на чем повеситься, если вдруг захочется.

— Почему это мне вдруг захочется повеситься?

— Да кто тебя знает, — Винс пожал плечами. — Только знаешь, все эти парни, которые тут работают… Я тебе скажу — они все сумасшедшие. Они делают эти хреновы маленькие штучки, которых даже не видно, перемешивают молекулы с дерьмом, разрезают их и склеивают вместе. Работа жутко мелкая и напряженная — вот они и сходят с ума. Все до единого с ума посходили. Полные психи. Иди сюда.

Мы прошли еще через одну пару стеклянных дверей. На этот раз меня ничем не поливали.

Мы оказались внутри энергоблока. Под голубыми галогеновыми лампами стояли громадные металлические трубы десяти футов в высоту, с массивными керамическими изоляторами толщиной с ногу взрослого человека. Все гудело. Пол ощутимо вибрировал. Повсюду висели таблички с красными молниями и надписями: «Внимание! Высокое напряжение!».

— У вас тут приличные мощности… — сказал я.

— Энергии хватило бы на небольшой город, — согласился Винс. Он указал на табличку. — Относись к этим штукам серьезно. У нас тут недавно были проблемы, пожароопасная ситуация.

— Да?

— Ага. Крысы устроили тут гнездо. И постоянно поджаривались на проводах. В буквальном смысле. Ненавижу вонь горелой крысиной шерсти. А ты?

— Никогда не нюхал.

— Воняет жутко — ты даже представить не можешь.

— Да-а… А как крысы пробрались внутрь здания? — спросил я.

— Через канализационные трубы.

Наверное, на лице у меня отразилось удивление, поэтому Винс пояснил:

— Ты что, не знал? Крысы постоянно такое вытворяют, им надо всего лишь немного проплыть, чтобы забраться внутрь. Конечно, если такое случится, как раз когда ты сидишь на толчке, сюрприз будет не из приятных, — он коротко хохотнул. — Проблема в том, что подрядчик, который строил здание, зарыл канализационные отстойники недостаточно глубоко. В общем, не важно из-за чего, но крысы сюда пролезают. У нас уже было несколько случаев за то время, пока я здесь работаю.

— Правда? А что за случаи?

Он пожал плечами и сказал:

— Они хотели сделать этот комплекс совершенным. Из-за того, что работают с такими малюсенькими штучками. Но в этом мире нет совершенства, Джек. И не было никогда, и не будет.

Я снова спросил:

— Так что это были за случаи?

Тем временем мы подошли к дальней двери, с кодовым замком. Винс быстро набрал код. Замок щелкнул, и дверь открылась.

— На всех дверях код одинаковый — ноль шесть, ноль четыре, ноль два.

Винс толкнул дверь, и мы вошли в крытый переход, соединяющий энергоблок с другими зданиями комплекса. Здесь было довольно жарко, несмотря на работавшие кондиционеры.

— Чертов подрядчик, — сказал Винс. — Никак не может довести до ума кондиционеры. Мы уже пять раз вызывали их, чтобы все сделали как надо, но в этом переходе все равно постоянно жарко.

В конце коридора была еще одна дверь, и Винс предложил мне самому ввести код. Я набрал нужные цифры, дверь щелкнула и открылась.

Дальше была еще одна шлюзовая камера — перегородка из толстого стекла, и через несколько футов — еще одна перегородка. А за второй перегородкой я увидел Рики Морса в джинсах и футболке. Рики явно обрадовался — он улыбнулся и помахал мне рукой.

На футболке у него была надпись: «Подчиняйтесь мне, я — корень».

Это такая программерская шутка. В операционной системе UNIX слово «корень» означает «главный».

Рики передал по интеркому:

— Винс, дальше я сам всем займусь.

Винс пожал плечами.

— Без проблем.

— Ты уже исправил настройки положительного давления?

— Час назад. А что?

— Похоже, в главной лаборатории что-то не сработало.

— Сейчас опять проверю, — сказал Винс. — Наверное, опять где-то утечка. — Он хлопнул меня по спине и показал большим пальцем на помещение впереди: — Ну, удачи тебе там.

А потом повернулся и ушел туда, откуда мы пришли.

— Страшно рад тебя видеть, — заявил Рики. — Ты уже знаешь код, чтобы войти?

Я ответил, что знаю. Рики кивнул на панель замка. Я набрал цифры. Стеклянная стенка отъехала в сторону. Я вошел в узкое пространство, шириной не больше четырех футов, с металлическими решетками со всех четырех сторон. Стеклянная стена позади меня закрылась.

Из пола ударил резкий поток воздуха. Мои брюки надулись, рубашка затрепыхалась на теле. Почти сразу же включились вентиляторы в обеих стенках камеры, а потом подуло и с потолка. Поток воздуха трепал мои волосы и ощутимо давил на плечи. Потом заработал вакуумный насос. Стеклянная перегородка впереди меня скользнула в сторону. Я пригладил волосы и шагнул вперед.

— Извини за чистку, — сказал Рики и крепко пожал мне руку. — Но по крайней мере нам не приходится ходить в скафандрах.

Я заметил, что он выглядит здоровым и сильным. На руках отчетливо выделялась рельефная мускулатура. Я сказал:

— Прекрасно выглядишь, Рики. Качаешься?

— Вообще-то, знаешь, нет.

— Красивый рельеф, — добавил я и пощупал его бицепс.

Рики улыбнулся.

— Просто здесь напряженная работа. Винс тебя напугал?

— Да нет…

— Он немного странный, этот Винс, — продолжал Рики. — Вырос в пустыне, вместе с матерью. Она умерла, когда ему было пять лет. Когда ее в конце концов нашли, от тела уже мало что осталось. Бедный ребенок просто не знал, что делать. Наверное, после такого любой был бы со странностями, — Рики пожал плечами. — Но я рад, что ты здесь. Я боялся, что ты не приедешь.

Теперь я заметил, что, несмотря на очень здоровый вид, Рики казался каким-то нервным, немного перевозбужденным. Он быстро пошел по коридору, ведя меня за собой.

— Как там Джулия?

— Сломала руку и сильно ударилась головой. Она в больнице, за ней наблюдают. Но говорят, что с ней все будет в порядке.

— Вот и хорошо. Да, хорошо… — он быстро кивнул, продолжая идти по коридору. — А кто присматривает за детьми?

Я рассказал, что у нас гостит моя сестра.

— Значит, ты можешь остаться здесь на какое-то время? На несколько дней?

Я сказал:

— Да, наверное. Если не справлюсь раньше.

Обычно программисты-консультанты не задерживались на производстве надолго. Как правило, хватало одного дня, может — двух. Не больше.

Рики оглянулся на меня через плечо.

— А Джулия… э-э… объясняла тебе, что это за место?

— Признаться, нет.

— Но ты же знаешь, что она много времени проводила здесь, на фабрике?

Я сказал:

— Да, конечно.

— Последние несколько недель ее каждый день привозили на вертолете. А пару раз она даже оставалась на ночь.

— Я не знал, что она так интересуется производством.

Рики как будто ненадолго замешкался, потом сказал:

— Понимаешь, Джек, это совершенно новый процесс… — он нахмурил брови. — Она в самом деле ничего тебе не рассказывала?

— Нет. Ничего. А что?

Рики не ответил.

Он открыл очередную дверь и жестом пригласил меня войти.

— Это наш жилой модуль. Здесь мы все спим и едим.

После коридора воздух здесь показался прохладным. Стены были отделаны таким же гладким материалом, типа «формики». Я услышал низкий, монотонный гул кондиционеров.

В коридор выходило несколько дверей. На одной из них я обнаружил свое имя, написанное маркером на полоске бумаги. Рики открыл дверь.

— Твои апартаменты, Джек.

Комната была обставлена очень скромно, как монашеская келья. Узкая кровать, маленький столик, на котором едва помещались монитор и клавиатура компьютера. Над кроватью — полка для книг и одежды. Вся мебель была отделана чрезвычайно гладким белым пластиком. Во всей комнате не было ни одной щели или углубления, в которых могла бы скопиться пыль или грязь. Окна в комнате тоже не было, только жидкокристаллический экран на одной из стен, демонстрирующий вид на пустыню.

На кровати лежали пластмассовые часы и поясной ремень с пластиковой пряжкой. Я надел и то, и другое.

Рики сказал:

— Бросай свои пожитки, и я покажу тебе, где здесь что.

Шагая все так же быстро, он провел меня в небольшую общую комнату. Там стояла кушетка и несколько стульев вокруг кофейного столика. На стене висела таблица с каким-то расписанием. Здесь тоже вся мебель была покрыта таким же глянцевитым белым пластиком.

— Справа — кухня и комната отдыха, там телевизор, видеоигры и все такое.

Мы вошли на маленькую кухню. Здесь были два человека, мужчина и женщина. Они стоя ели сэндвичи.

— Думаю, вы знакомы, — сказал Рики улыбаясь.

Я действительно знал обоих. Они работали в моей команде в «МедиаТроникс».

Рози Кастро — темнокожая, худощавая, всегда отличалась язвительностью и экзотичным внешним видом. Сейчас на ней были мешковатые шорты с большими карманами, пышную грудь обтягивала футболка с надписью: «Ты хочешь!». Очень независимая, революционерка по натуре, Рози училась в Гарварде на шекспировском отделении — пока не решила, по ее собственным словам, что «Шекспир отбросил копыта сотни лет назад. Ничего нового о нем уже не скажешь. Так какого черта?» Она перевелась в Массачусетский технологический институт, стала протеже Роберта Кима и занялась программированием естественного языка. И оказалось, что это у нее прекрасно получается, А потом программы на основе естественного языка понадобились для распределенной обработки данных. Поскольку выяснилось, что люди оценивают речь, которую слышат, одновременно по нескольким каналам. Человек не ждет, пока предложение договорят до конца, а как бы предугадывает, что должно прозвучать дальше. Подобная ситуация возникает и при распределенной обработке данных, когда процесс работы над проблемой идет с нескольких позиций одновременно. Я сказал:

— Ты по-прежнему носишь эти футболки, Рози…

В «МедиаТроникс» у нас возникали кое-какие проблемы из-за ее манеры одеваться.

— Ну. Это держит ребят на взводе, — Рози пожала плечами.

— На самом деле мы не обращаем на них внимания. Они не настолько хороши, как тебе кажется, — сказал Дэвид Брукс. Сам он всегда очень строго соблюдал принятую форму одежды, был сверх меры аккуратен и в свои двадцать восемь лет почти полностью облысел.

Рози показала ему язык.

Дэвид был инженером и, как все инженеры, был излишне прямолинеен и не очень вежлив. Кроме того, он был полон противоречий. Немыслимо аккуратный в том, что касалось внешнего вида на работе и самой работы, по выходным он катался на горном мотоцикле и часто возвращался домой, по уши измазанный в грязи. Дэвид энергично потряс мне руку.

— Очень рад тебя видеть, Джек.

Я сказал:

— Надеюсь, кто-нибудь наконец объяснит мне, почему вы все так рады меня видеть?

Рози сказала:

— Ну, это потому, что ты разбираешься в мультиагентных системах лучше, чем…

— Сперва я хотел показать ему тут все, — перебил ее Рики. — А потом уже мы поговорим.

— Почему? — спросила Рози. — Ты хочешь преподнести ему сюрприз?

— К чему эти чертовы сюрпризы? — поинтересовался Дэвид.

— Нет, ничего такого, — сказал Рики, глядя на них со значением. — Я просто хочу, чтобы Джек сперва получил кое-какое представление о фабрике. Я хочу пройтись с ним по комплексу.

Дэвид посмотрел на часы.

— Ну и сколько времени, по-твоему, это займет? Потому что я думаю, мы получили…

— Я сказал — дайте мне показать ему фабрику, бога ради! — прорычал Рики. Я удивился. Я никогда прежде не видел, чтобы он так выходил из себя. Однако Рики явно сильно разозлился.

— Да ладно, ладно тебе, Рики.

— Ну что ты… Ты же у нас главный, Рики.

— Да, я — главный, — заявил Рики, явно все еще злой. — И, кстати, перерыв у вас закончился еще десять минут назад. Так что возвращайтесь к работе. — Он посмотрел на соседнюю игровую комнату. — А где остальные?

— Налаживают сенсоры по периметру.

— Вы хотите сказать — они снаружи?!

— Нет, нет. Они в аппаратной. Бобби думает, эти сенсоры просто неправильно откалиброваны.

— Хорошо. Кто-нибудь известил об этом Винса?

— Нет. Это же касается программ — Бобби сам разберется.

И тут запищал мой сотовый. Я удивился и вытащил телефон из кармана. Повернувшись к остальным, я спросил:

— Здесь работают сотовые?

— Да, — сказал Рики. — Здесь есть сеть.

И он вернулся к спору с Рози и Дэвидом.

Я вышел в коридор и просмотрел сообщения. Сообщение было только одно, из больницы, о Джулии. «Насколько нам известно, вы — супруг миссис Форман. Пожалуйста, перезвоните нам, как только сможете…» Дальше был номер доктора Рана. Я сразу же позвонил по этому номеру.

На коммутаторе подняли трубку:

— Отделение интенсивной терапии.

Я попросил позвать доктора Рана и подождал, пока он подойдет к телефону. Я сказал доктору:

— Это Джек Форман, муж Джулии Форман.

— Да-да, мистер Форман, — приятный, мелодичный голос. — Спасибо, что вы перезвонили. Я так понимаю, это вы сопровождали вашу жену в госпиталь вчера ночью. Да? Тогда вы наверняка знаете, насколько серьезны у нее повреждения, вернее, я бы сказал, потенциальные повреждения. Мы считаем, что ей необходимо пройти полное обследование и лечение по поводу перелома тазовых костей и внутричерепной гематомы…

— Да, — сказал я. — Мне говорили об этом вчера ночью. Какие-то проблемы?

— Вообще-то да. Ваша жена отказывается от лечения.

— Как это?

— Вчера ночью она позволила нам сделать рентгеновский снимок и зафиксировать перелом руки. Мы объяснили ей, что рентгеновские снимки недостаточно информативны и что очень важно сделать еще и магниторезонансное исследование, но она от него отказалась.

Я спросил:

— Почему?

— Она утверждает, что не нуждается в обследовании.

— Конечно, нуждается, — сказал я.

— Да, нуждается, мистер Формен, — подтвердил Рана. — Мне не хотелось бы вас тревожить, но при переломах таза возможны массивные кровотечения в брюшную полость, от которых человек может даже умереть. Это может произойти очень скоро, и…

— Чего вы хотите от меня?

— Мы хотели бы, чтобы вы поговорили с женой.

— Конечно. Передайте ей трубку.

— К сожалению, прямо сейчас ей делают еще один рентгеновский снимок. На какой номер можно вам перезвонить? На номер вашего сотового? Хорошо. И еще одно, мистер Форман. Мы не можем выяснить психиатрический анамнез вашей жены…

— Почему?

— Она отказывается об этом говорить Не отвечает ни на какие вопросы о наркотиках, стимуляторах, расстройствах поведения. Не могли бы вы внести ясность в этот вопрос?

— Я попытаюсь…

— Не хочу вас пугать, но у вашей жены, скажем так, несколько неустойчивое психическое состояние. Временами она как будто даже галлюцинирует.

— В последнее время у нее были сильные стрессы на работе, — сказал я.

— Да, несомненно, это имеет прямое отношение к ее состоянию, — подтвердил доктор Рана. — Кроме того, она получила серьезную травму головы и нуждается в дополнительном обследовании. Не хочу вас пугать, но, признаться, психиатр, который консультировал вашу жену, считает, что у нее маниакально-депрессивное расстройство, или наркотическое расстройство, или и то, и другое.

— Понимаю…

— И, конечно же, такие вопросы всегда поднимаются при автомобильной катастрофе, в которой участвовала только одна машина…

Он имел в виду, что этот несчастный случай мог быть суицидальной попыткой. Я не думал, что дело обстояло именно так.

— Мне неизвестно, принимала ли моя жена наркотики, — сказал я. — Но ее поведение беспокоило меня уже несколько недель.

Рики вышел в коридор и нетерпеливо потоптался возле меня. Я прикрыл трубку ладонью и сказал:

— Это насчет Джулии.

Он кивнул, посмотрел на часы и поднял брови. Мне показалось довольно странным, что он торопит меня, когда я разговариваю с врачом о моей жене, к тому же его непосредственной начальнице.

Доктор поговорил со мной еще немного, я постарался ответить на все его вопросы, но на самом деле не смог сообщить ему ничего полезного. Он сказал, что попросит Джулию перезвонить мне, как только она вернется с обследования. Я ответил, что буду ждать звонка, и закрыл крышку телефона.

Рики сказал:

— Ну хорошо. Извини, что поторапливаю тебя, Джек, но… ты знаешь, мне нужно очень многое тебе показать.

— У нас проблемы со временем? — спросил я.

— Не знаю Возможно.

Я собирался спросить, что он имеет в виду, но Рики уже повел меня по коридору, шагая так же быстро, как прежде. Мы вышли из жилого комплекса и прошли через еще одну пару стеклянных дверей в следующий коридор.

Я заметил, что этот переход тщательно изолирован. Мы шли по стеклянной дорожке, подвешенной над полом. В стекле были небольшие отверстия, а снизу к ним подходили вакуумные отводы для отсасывания пыли. Я уже начал привыкать к постоянному шипению кондиционеров.

На середине коридора была еще одна пара стеклянных перегородок. Мы с Рики по очереди прошли через очистную камеру. Двери открылись перед нами и закрылись, когда мы прошли. Чем дальше мы шли, тем сильнее становилось ощущение, что я попал в тюрьму, что позади остаются все новые и новые железные решетки, а я захожу все глубже и глубже в… во что-то.

Пусть высокотехнологичная и со сверкающими чистотой стеклянными стенами — все равно это была тюрьма.

День шестой. 08:12.

Мы вошли в большую комнату, помеченную табличкой, на которой было написано «АППАРАТНАЯ», а пониже — «мол. отд./фаб. отд./энерг. отд.». Стены и потолок аппаратной были покрыты уже знакомым глянцевитым белым пластиком. На полу стояли большие контейнеры, отделанные таким же материалом. Справа вдоль стены я заметил ряд больших баков из нержавеющей стали, утопленных в пол. От баков отходило множество трубок с вентилями, которые спускались куда-то вниз, в подвал. Выглядело это очень похоже на маленький пивоваренный заводик, и я уже собирался спросить у Рики, что это такое на самом деле, когда он воскликнул:

— А, вот вы где!

Над распределительным щитом возле монитора трудились еще трое программистов из моей старой команды. Заметив нас, они повернулись к нам с немного виноватым видом — как дети, которых поймали, когда они запустили руки в коробку с печеньем. Конечно, заводилой у них был Бобби Лембек. В свои тридцать пять Бобби больше проверял программные коды, чем писал, но он все еще мог написать что-то сам, если бы захотел. Как всегда, он был одет в линялые джинсы и футболку с картинкой из мультфильма «Призрак в доспехах», на поясе у него висел неизменный плеер.

Еще здесь была Мае Чанг, необычайно красивая и изящная, внешне — полная противоположность Рози Кастро. Мае работала полевым биологом в Сычуане, исследовала золотистых курносых мартышек, а в двадцать пять лет сменила профессию и стала программистом. После работы полевым биологом-исследователем, да и по внутренней склонности, Мае была очень тихой. Она мало говорила, двигалась почти бесшумно и никогда не повышала голоса — но и никогда не отступала в споре. Как многие биологи, она прекрасно умела сливаться с окружением, делаться незаметной, почти невидимкой.

А третьим был Чарли Давенпорт — сварливый, раздражительный, вечно взъерошенный, он уже к тридцати годам сильно растолстел и был медлительным, тяжеловесным и неуклюжим. Его одежда всегда выглядела так, будто он в ней спал — а он нередко именно так и делал, особенно при напряженном рабочем графике. Раньше Чарли работал у Джона Холланда в Чикаго и у Дион Фармер в Лос-Аламос. Он был экспертом по генетическим алгоритмам — это такие программы, которые моделируют процесс естественного отбора. Чарли был довольно неприятной личностью — он постоянно хмыкал, мычал, сопел, фыркал, разговаривал сам с собой и шумно испускал газы. В группе терпели его только потому, что Чарли был действительно талантлив.

— Здесь действительно нужны три человека? — спросил Рики после того, как я пожал руки всем троим.

— Да, — откликнулся Бобби, — здесь действительно нужны три человека, сеньор Корни, потому что дело сложное.

— Почему? И не называй меня сеньором Корни.

— Я подчиняюсь, мистер Корень.

— Просто ответь на вопрос.

— Хорошо, — сказал Бобби. — Я начал проверять сенсоры после этого случая утром, и мне показалось, что они неправильно откалиброваны. Но, поскольку наружу никому выходить нельзя, встал вопрос — либо мы неправильно читаем показания сенсоров, либо неисправны сами сенсоры, либо они просто неправильно откалиброваны на этом оборудовании. Мае знает эти сенсоры, она работала с такими в Китае. Я проверяю кодировки. А Чарли торчит здесь потому, что не хочет уйти и оставить нас одних.

— Блин, мне и без вас есть чем заняться, — пробурчал Чарли. — Но это я писал алгоритм, который контролирует сенсоры, и, после того как вы закруглитесь, надо будет оптимизировать сенсорные коды. Я просто жду, когда эти двое перестанут тут копаться. А потом все оптимизирую. — Он указал пальцем на Бобби. — Вся его оптимизация не стоит и кучки дерьма.

Мае возразила:

— Бобби может это сделать.

— Да, может — если у него будет месяцев шесть в запасе.

— Дети, дети, ведите себя хорошо при нашем госте, — попытался утихомирить их Рики.

Я вежливо улыбнулся. По правде говоря, я не прислушивался к тому, что они говорят. Я просто наблюдал за ними. Это были трое моих лучших программистов, и когда они работали на меня, то были уверены в себе до самонадеянности. Теперь же меня поразило, насколько все они нервозны и напряжены. Они спорили и пререкались, раздражались друг на друга и вообще были на взводе. Если вспомнить, то и Рози с Дэвидом тоже показались мне какими-то нервными.

Чарли замычал, как он это обычно делал, — это очень раздражало.

— О боже! — воскликнул Бобби Лембек. — Скажите ему, чтобы заткнулся!

Рики посерьезнел:

— Чарли, мы же с тобой уже разговаривали об этом мычании.

Чарли продолжал мычать.

— Чарли…

Чарли шумно, нарочито вздохнул. И перестал мычать.

— Спасибо! — проронил Бобби.

Чарли закатил глаза и уставился в потолок.

— Ну ладно, — сказал Рики. — Заканчивайте побыстрее и возвращайтесь на свои станции.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы все были на своих местах как можно скорее.

— Заметано, — пообещал Бобби.

— Я серьезно. На своих местах.

— Да ради бога, Рики, хорошо, хорошо. А теперь, может, ты перестанешь болтать и дашь нам работать?

Когда мы ушли от ребят, Рики провел меня в маленькую комнатку в другом конце помещения. Я заметил:

— Рики, эти ребята были совсем другими, когда работали у меня.

— Я знаю. Все сейчас немного зажаты.

— А почему?

— Из-за того, что здесь происходит.

— И что же такое здесь происходит?

Он остановился перед небольшой отгороженной секцией в дальней части комнаты.

— Джулия не рассказывала тебе, потому что это входит в договор о неразглашении, — Рики прикоснулся к двери магнитной карточкой.

Я спросил:

— Секретность? Что может быть секретного в медицинской интраскопии?

Замок щелкнул, дверь открылась, и мы вошли внутрь. Дверь за нами закрылась. Я увидел стол, два стула, компьютерный монитор и клавиатуру. Рики уселся и немедленно застучал пальцами по клавиатуре.

— Проект с медицинской интраскопией — только побочный продукт, — пояснил он. — Неосновное коммерческое применение технологии, которую мы разработали.

— Ага… И какая же это технология?

— Военная.

— «Ксимос» занимается военными технологиями?

— Да. По контракту. — Он помолчал, лотом продолжил: — Два года назад в Департаменте обороны поняли, после событий в Боснии, насколько велика ценность автоматизированных самолетов-роботов, которые могут передавать изображения с поля боя в реальном времени. В Пентагоне сообразили, что таким летающим камерам можно найти гораздо более разнообразное применение в будущих войнах. С их помощью можно обнаруживать точное положение войск противника, даже если они спрячутся внутри зданий; можно корректировать ракетный огонь или идентифицировать дружественные подразделения — ну и так далее. Командование на земле может запросить любые изображения, которые им понадобятся, в любой части спектра — видимой, инфракрасной или ультрафиолетовой — любой. В войнах будущего дистанционное слежение в реальном времени будет иметь огромное значение.

— Понятно…

— Но очевидно, — продолжал Рики, — что такие камеры-роботы очень уязвимы. Враги будут расстреливать их, как голубей. Пентагон захотел получить камеры, которые невозможно расстрелять. Им представлялось нечто очень маленькое — может быть, размером со стрекозу — такая цель, которую невозможно будет подстрелить. Но сразу встала проблема с энергообеспечением, с малыми размерами отсека управления и с разрешающей способностью, которую могут дать такие маленькие линзы. Военным были нужны большие линзы.

Я кивнул.

— И вы подумали о совокупности нанокомпонентов.

— Совершенно верно, — Рики показал на экран, где рой черных точек кружился в воздухе, словно стая птиц. — Облако компонентов позволяет получить камеру с линзой любого требуемого размера. И такую камеру невозможно подстрелить — пуля просто пролетит сквозь облако. Более того — можно заставить облако рассеяться, как стая птиц разлетается в стороны после выстрела. И тогда камера станет невидимой — до тех пор, пока компоненты снова не соберутся вместе. Это казалось идеальным решением. Пентагон выделил нам фонды и дал три года срока.

— И?..

— Мы начали разрабатывать камеру. Конечно, сразу же стало очевидно, что мы столкнемся с проблемой распределенного разума.

Эта проблема была мне знакома. Каждая наночастица в облаке должна была обладать рудиментарным разумом, чтобы они могли взаимодействовать друг с другом и формировать упорядоченную группу, перемещаясь по воздуху. Такая скоординированная деятельность может показаться очень разумной, однако она возможна, даже если индивидуальности, составляющие группу, вовсе не так уж и умны. В конце концов, птицы и рыбы, которым свойственно подобное поведение, далеко не самые умные существа на планете.

У большинства людей, наблюдавших когда-либо за стаей птиц или рыб, создавалось впечатление, что в стае есть лидер и все остальные животные следуют за лидером. Но это только кажется — потому что сами люди, как и большинство млекопитающих, — стадные животные и в их группах всегда есть лидеры.

Однако у птиц и рыб лидеров нет. Их группы организованы по другому принципу. Внимательное изучение поведения птичьих стай и косяков рыб — с подробным, покадровым видеоанализом — убедительно доказало, что постоянного лидера в таких группах нет. Птицы и рыбы реагируют на несколько простых сигналов, которыми обмениваются между собой, — и в результате их поведение становится скоординированным. Но стаями и косяками никто не управляет. И не руководит. И не направляет их.

Более того, птицы генетически не запрограммированы на стайное поведение. Не существует специальных генов, которые обусловливают такое поведение. Нет гена, который говорит: «Если произойдет то-то и то-то, начинайте собираться в стаю». Напротив, стайное поведение проистекает из других, более простых правил поведения, свойственных птицам и рыбам. Таких правил, как, например, это: «Держись поблизости от других птиц, но не сталкивайся с ними». Соблюдая эти правила, вся группа птиц собирается в стаю организованно и упорядочение.

Поскольку стайное поведение обусловлено другими, более простыми правилами низкого уровня, оно называется «обусловленным поведением». Техническое определение обусловленного поведения таково: это поведение, которое свойственно группе индивидуумов, но не запрограммировано ни в одном из индивидуумов в группе. Обусловленное поведение возможно в любой популяции, в том числе и в популяции компьютерных агентов. Или в популяции роботов: Или в рое наночастиц.

Я спросил у Рики:

— У вас возникли проблемы с обусловленным поведением роя?

— Именно.

— Оно непредсказуемо?

— Это еще мягко сказано.

В последние десятилетия наблюдения за обусловленным поведением стали причиной небольшой революции в компьютерной науке. Для программистов это означало, что они могли запрограммировать правила поведения отдельных агентов, но не агентов, действующих единой группой.

Отдельные агенты — будь то программные модули, или процессоры, или, как в данном случае, микророботы — могут быть запрограммированы на совместные действия в обоих случаях и на самостоятельное поведение в других случаях. Им могут быть заданы цели. Их можно запрограммировать так, чтобы они все усилия приложили к достижению поставленной цели или же чтобы всегда были готовы отвлечься и прийти на помощь другим агентам. Однако результаты всех этих взаимодействий запрограммировать невозможно. Они просто проявляются зачастую совершенно неожиданным образом.

В некотором смысле это очень увлекательно. Впервые в истории науки программа выдает результаты, непредсказуемые для программиста. По поведению такие программы больше похожи на живые существа, чем на созданные человеком автоматы. Это восхищало программистов, но и доставляло им массу неприятностей.

Потому что обусловленное поведение программ проявляется беспорядочно и странно. Иногда самостоятельные агенты начинали конкурировать друг с другом, и программа вообще не могла выполнить никакую задачу. Иногда агенты настолько сильно влияли друг на друга, что конечная цель совершенно забывалась и вместо этого система делала что-то совсем другое. В этом смысле такие программы были очень похожи на детей — непредсказуемостью поведения и повышенной отвлекаемостью. Один программист сказал про это так: «Программировать распределенный разум — это все равно что сказать пятилетнему ребенку, чтобы тот пошел в свою комнату и переоделся. Он может это сделать, а может сделать что-то совсем другое и не вернуться обратно».

Поскольку программы вели себя как живые, программисты начали проводить аналогии с поведением реальных живых существ в реальном мире. Собственно, для того, чтобы как-то прогнозировать поведение программы и влиять на конечный результат, подобные программы стали создавать на основе моделей поведения настоящих живых существ.

Поэтому программисты взялись изучать внутреннюю жизнь муравейника, или процесс строительства у термитов, или танцы у пчел — чтобы потом на основе этого создавать программы, регулирующие расписание посадки самолетов, или транспортировку багажа, или программы для перевода с одного языка на другой. Такие программы работали великолепно, но они тоже могли давать внезапные сбои — особенно если внешние условия резко менялись. Тогда программы забывали поставленную цель.

Именно поэтому пять лет назад я начал разрабатывать модель отношений «Хищник — Добыча» — для того, чтобы удержать программы от потери цели. Потому что голодного хищника ничто не отвлечет от поиска добычи. Обстоятельства могут заставить его действовать разными способами, он может пробовать неоднократно, прежде чем достигнет успеха, — однако хищник никогда не забудет о своей цели.

Так я стал экспертом по отношениям «хищник — добыча». Я знал все о стаях гиен, африканских диких собак, об охотящихся львицах и атакующих колоннах армии муравьев. Моя команда программистов изучила специальную литературу — отчеты полевых биологов-исследователей, и мы обобщили полученные сведения в программном модуле, который назвали «Хи-Доб» (сокращение от «Хищник-Добыча»). Этот программный модуль мог контролировать поведение любой мультиагентной системы и делать ее поведение целенаправленным. Модуль «Хи-Доб» заставлял программу искать цель.

Глядя на экран монитора перед Рики, где группа рабочих единиц упорядоченно и скоординированно разворачивалась в воздухе, я спросил:

— Вы использовали «Хи-Доб», когда программировали отдельные агенты?

— Да. Мы использовали эти правила.

— Признаться, по-моему, они ведут себя довольно неплохо, — сказал я, глядя на экран. — Почему у вас с ними что-то не так?

— Мы не совсем уверены.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду вот что. Мы знаем, что проблема существует, но не знаем точно, в чем именно ее причина. В программировании или в чем-то другом.

— В чем-то другом? В чем это, например? — я нахмурился. — Я не понимаю, Рики. Это же всего лишь группа микророботов. Вы можете заставить их делать все, что угодно. Если программа неправильная — измените ее, и все. Чего я недопонимаю, Рики?

Рики посмотрел на меня как-то обеспокоенно. Потом оттолкнул стул от стола и встал.

— Давай я покажу тебе, как мы делаем эти агенты, — предложил он. — Тогда ты поймешь ситуацию лучше.

После просмотра демонстрационного ролика Джулии мне было ужасно интересно увидеть то, что собирался показать мне Рики. Поскольку очень многие уважаемые мною люди полагали, что создать производство на молекулярном уровне невозможно. Одним из главных теоретических возражений было время, которое понадобилось бы для того, чтобы создать действующую молекулу с заданными свойствами. Чтобы собрать наноцепочку, которая вообще может хоть что-то выполнять, требуются гораздо более эффективные технологии, чем все существовавшие прежде технологии производства, созданные человеком. В основном все человеческие линии сборки работают с примерно одинаковой скоростью — они добавляют по одной составляющей части за секунду. В автомобиле, например, несколько тысяч деталей. Значит, процесс полной сборки автомобиля занимает примерно несколько часов. Пассажирский самолет состоит из шести миллионов деталей, и, чтобы его построить, нужно несколько месяцев.

Но стандартная искусственная молекула состоит из десяти в двадцать пятой степени отдельных частей. Это 10.000.000.000.000.000.000.000.000 частей. В приложении к практике это число невообразимо велико. Человеческий мозг не в состоянии его даже осознать. Но расчеты показывают, что, если даже скорость сборки достигнет миллиона частей в секунду, время, которое понадобится для создания одной молекулы, будет больше, чем известное время существования мира, а именно — три тысячи триллионов лет. В этом и заключалась основная проблема. Ее назвали проблемой срока сборки.

Я сказал Рики:

— Если вы наладили промышленное производство…

— Мы сделали это.

— Значит, вы нашли решение проблемы срока сборки.

— Мы ее решили.

— Но как?

— Подожди, сейчас сам все поймешь.

Большинство ученых полагали, что эту проблему можно решить, если собирать конечную молекулу из относительно крупных составляющих частей — молекулярных фрагментов, содержащих миллиарды атомов. Таким образом время сборки, возможно, сократится до нескольких лет. Потом, при подключении частичной самосборки, можно было бы сократить общее время до нескольких часов или даже до одного часа. Но даже с учетом дальнейших усовершенствований производство коммерческих объемов продукции таким способом оставалось неразрешимой теоретической задачей. Потому что требовалось производить в час не одну молекулу, а несколько килограммов молекул.

Никто и никогда не мог представить, как такое можно сделать.

Мы прошли через несколько лабораторий, одна из которых выглядела как стандартная лаборатория для микробиологических или генетических исследований. В этой лаборатории я увидел Мае — она возилась с какими-то приборами. Я начал спрашивать у Рики, зачем им понадобилась здесь микробиологическая лаборатория, но он отмахнулся от моего вопроса. Он стал нетерпелив и явно спешил. Я заметил, как он посматривает на часы. Мы подошли к последнему воздушному шлюзу. На стеклянной перегородке было написано: «Микропроизводство». Рики жестом пригласил меня идти дальше.

— Только по одному, — сказал он. — Больше система не позволяет.

Я вошел внутрь шлюза. Прозрачная дверь закрылась у меня за спиной, рукоятки с уплотнителями прижались к стенкам, изолируя камеру. Снова ударили мощные потоки воздуха — снизу, с боков, сверху. Я уже начал привыкать к этой процедуре. Вторая дверь открылась, и я прошел вперед, в короткий коридор, за которым виднелось просторное помещение. Я увидел яркий, сияющий белый свет — такой яркий, что у меня заболели глаза.

Рики прошел за мной, разговаривая на ходу, но я не запомнил ничего из того, что он говорил. Я не мог сосредоточиться на его словах. Я просто смотрел вокруг. Потому что теперь я оказался внутри главного помещения производственного комплекса — в огромном закрытом пространстве без окон, похожем на гигантский ангар высотой с трехэтажный дом. А внутри этого ангара находилась невыразимо сложная конструкция, которая словно висела в воздухе и сияла, как бриллиант.

День шестой. 09:12.

Сначала мне трудно было понять, что я вижу, — парящая надо мной конструкция походила на гигантского светящегося осьминога с блестящими фасетчатыми щупальцами, которые тянулись во всех направлениях, отбрасывая причудливые радужные блики на наружные стены. Только у этого осьминога было несколько рядов щупалец. Один ряд щупалец располагался внизу, всего в футе над уровнем пола. Второй ряд находился на уровне моей груди. Третий и четвертый были еще выше, над моей головой. И все они светились и ослепительно сверкали.

Я заморгал, ослепленный ярким блеском. Потом, когда глаза немного привыкли, я начал различать детали. Осьминог представлял собой трехуровневую конструкцию неправильной формы, полностью составленную из кубических стеклянных модулей. Полы, стенки, потолки, лестницы — все состояло из стеклянных кубов. Но взаимное расположение блоков было бессистемным — как будто кто-то высыпал горкой посреди комнаты кучу прозрачных кубиков сахара. Внутри этой горки кубиков во всех направлениях тянулись щупальца осьминога. Всю конструкцию удерживала на месте целая паутина черных анодированных стоек и растяжек, но их почти не было видно из-за ослепительно ярких бликов, поэтому и казалось, что осьминог парит в воздухе.

Рики улыбнулся.

— Конвергентная сборка. Архитектура фрактальная. Отлично сделано, правда?

Я медленно кивнул. Теперь я смог рассмотреть некоторые подробности. То, что сперва показалось мне осьминогом, скорее напоминало по структуре сильно разветвленное дерево. Центральный прямоугольный канал шел вертикально сквозь центр помещения, а от него во все стороны ответвлялись более мелкие трубы. От этих труб-ветвей, в свою очередь, отходили еще более мелкие трубки, а от них — еще более мелкие трубочки. Самые маленькие из них были толщиной с карандаш. Вся конструкция блестела, словно зеркало.

— Почему оно такое яркое?

— На стекле алмазное покрытие, — пояснил Рики. — На молекулярном уровне стекло похоже на швейцарский сыр, в нем полно пустот. И, конечно же, стекло жидкое, поэтому атомы свободно проникают сквозь него.

— Поэтому вы покрыли стекло твердой оболочкой?

— Да, пришлось.

Внутри этого сияющего леса переплетенных стеклянных ветвей двигались Дэвид и Рози — они делали заметки, подкручивали вентили, сверяясь с карманными компьютерами. Я понял, что передо мной — гигантская линия параллельной сборки. Маленькие фрагменты молекул поступают в самые мелкие трубочки, и там к ним добавляются атомы. Потом увеличившиеся фрагменты молекулы перемещаются в более крупные трубки, где к ним снова добавляются атомы. По мере продвижения к центру конструкции молекулы постепенно увеличиваются, и, когда сборка завершается, готовые молекулы попадают в центральный ствол «дерева».

— Ты совершенно прав, — сказал Рики. — Это то же самое, что конвейерная линия по сборке автомобилей, только все процессы происходят на молекулярном уровне Молекулы попадают на сборочный конвейер на концах трубок, а в центре сходят с конвейера уже готовые. Мы присоединяем белковую цепочку там, метиловую группу здесь — точно так же, как прикрепляют дверцы и колеса к автомобилям. А в результате получаем новую, искусственно созданную молекулярную структуру. Собранную в соответствии с заданными спецификациями.

— И разные ответвления…

— Собирают разные молекулы. Поэтому разные ветви выглядят по-разному.

В нескольких местах щупальца осьминога проходили сквозь стальные тоннели, стянутые массивными болтами для вакуумной протяжки. В других местах кубические стеклянные конструкции были покрыты серебристой изоляцией, а поблизости располагались емкости с жидким азотом — значит, в этих секциях поддерживалась чрезвычайно низкая температура.

— Это наши криогенные камеры, — пояснил Рики. — Температуры у нас не очень низкие — может, минус семьдесят по стоградусной шкале, не больше. Пойдем, я покажу тебе.

Он повел меня через комплекс. Мы шли по стеклянным дорожкам, которые пронизывали всю конструкцию и тянулись между ее ветвями. В некоторых местах попадались небольшие мостики со ступеньками, под которыми проходили самые нижние ветви конструкции.

Рики непрестанно говорил о всяких технических деталях — окруженных вакуумом протоках, металлических фазовых сепараторах, сферических контрольных клапанах. Когда мы дошли до изолированного серебристым материалом куба, он открыл тяжелую дверцу, за которой оказалась маленькая комнатка, к ней примыкала еще одна. Комнатки напоминали металлические морозильные камеры. В каждой дверце было по маленькому застекленному окошку. Сейчас температура внутри была комнатная.

— Здесь можно создать две разные температуры, — сказал Рики. — И управлять одной камерой, находясь в другой, — хотя обычно это делается автоматически.

Рики повел меня обратно, наружу, глянув по пути на часы. Я спросил:

— Мы опаздываем на какую-то встречу?

— Что? Нет-нет. Ничего подобного.

Две соседние камеры были сделаны целиком из массивного металла, внутрь тянулись толстые электрические кабели. Я спросил.

— А здесь у вас электромагниты?

— Да, — ответил Рики. — Пульсирующие электромагниты генерируют в сердечнике магнитное поле в тридцать три тесла. Примерно в миллион раз больше магнитного поля Земли.

Крякнув от усилия, он открыл стальную дверь ближайшей магнитной камеры. Я увидел большое устройство, по форме напоминающее пончик, примерно шести футов в диаметре, с отверстием по центру, шириной не больше дюйма. Мегапончик был весь покрыт трубками и толстым слоем пластиковой изоляции. Устройство удерживали на месте массивные стальные болты, которые пронизывали его насквозь, сверху донизу.

— Эта штучка крайне требовательна к охлаждению. И энергии жрет чертову уйму — пятнадцать киловольт. Требует целой минуты загрузки конденсаторов. И, конечно, мы можем использовать ее только в режиме пульсации. Если подать на нее постоянное напряжение, она просто взорвется — ее разорвет магнитное поле, которое она сама же сгенерирует. — Рики показал на основание электромагнита — на красную кнопку, расположенную примерно на уровне моего колена — это кнопка аварийного отключения. Просто на всякий случай. Можно нажать коленом, если руки заняты.

Я спросил:

— Значит, вы используете мощные магнитные поля для выполнения части сборочно…

Но Рики уже отвернулся и быстро зашагал к двери, и снова посмотрел на часы. Я поспешил за ним.

— Рики…

— Я еще кое-что хочу тебе показать, — предложил он. — Мы уже почти добрались до конца.

— Рики, все это очень впечатляет, — сказал я, показывая на сверкающие ветви сборочного конвейера. — Но большая часть процесса сборки проходит при комнатной температуре — без вакуума, без криозаморозки, без магнитного поля.

— Да. Никаких особенных условий.

— Как такое возможно?

Он пожал плечами.

— Ассемблерам это не нужно.

— Ассемблерам? — переспросил я. — Ты хочешь сказать, что у вас в этом конвейере — молекулярные ассемблеры?

— Да. Конечно.

— И эти ассемблеры выполняют для вас весь процесс сборки?

— Конечно. Я думал, ты это понял.

— Нет, Рики, — сказал я. — Я совсем этого не понимаю. И мне не нравится, когда меня обманывают.

Рики как будто обиделся.

— Я тебя не обманываю.

Но я был уверен, что он лжет.

Одно из первых, что ученые узнали о молекулярном производстве, было то, насколько феноменально труден сам производственный процесс. В тысяча девятьсот девяностом году исследователи, работавшие на компанию IBM, перемещали атомы ксенона по никелевой пластинке до тех пор, пока не сформировали из них буквы «IBM» в виде логотипа компании. Весь логотип получился размером в одну десятимиллионную дюйма, и рассмотреть его можно было только через электронный микроскоп. Но наглядная демонстрация вышла потрясающей, и на эту тему было очень много публикаций. IBM постаралась создать впечатление, что это — материальное доказательство новой концепции, открытие двери к молекулярному производству. Однако это был всего лишь рекламный трюк, и ничего более.

Потому что перемещение отдельных атомов так, чтобы они расположились в определенном порядке, — медленная, кропотливая и чрезвычайно дорогостоящая работа. У исследователей IBM уходил целый день, чтобы разместить всего тридцать пять атомов. Никто не поверил, что таким способом можно создать совершенно новую технологию. Вместо этого многие решили, что наноинженеры со временем изобретут способ создать ассемблеры — миниатюрные молекулярные машины, которые смогут собирать определенные молекулы точно так же, как машина по сборке шарикоподшипников собирает шарикоподшипники. Новая технология может основываться только на молекулярных машинах, которые будут собирать молекулярную продукцию.

Концепция была хороша, но с ее приложением на практике возникали большие проблемы. Из-за того, что ассемблеры заведомо должны быть гораздо сложнее по структуре, чем молекулы, которые они будут собирать, попытки спроектировать и построить сами ассемблеры изначально сталкивались с непреодолимыми трудностями. Насколько мне было известно, ни в одной лаборатории во всем мире еще не сделали ничего подобного. А теперь Рики сообщает мне как бы между делом, что в «Ксимосе» создали молекулярные ассемблеры, которые теперь собирают для них молекулы.

Конечно, я ему не поверил.

Я всю свою жизнь занимался технологиями, и у меня выработалась способность оценивать — что возможно, а что невозможно. Таких огромных прорывов вперед в технологиях никогда не бывало. И никогда не будет. Технологии — это один из видов знания, и, как все знания, технологии возникают, развиваются, созревают, совершенствуются. Поверить в обратное было все равно что поверить, будто братья Райт построили ракету и полетели на Луну, а не пролетели три сотни футов над песчаными дюнами Кити-Хок.

Нанотехнологии все еще находились на стадии Кити-Хок.

— Послушай, Рики, как вы на самом деле это делаете? — спросил я.

— Технические детали не важны, Джек.

— Это еще что за свежее дерьмо? Конечно, важны!

— Джек, — сказал он и одарил меня своей самой блистательной улыбкой.

— Ты в самом деле думаешь, что я тебя обманываю?

— Да, Рики, — сказал я. — Именно так я и думаю.

Я посмотрел вверх, на щупальца осьминога, которые меня окружали. И на множестве стеклянных поверхностей увидел множество своих отражений. Это смущало, сбивало с толку. Пытаясь собраться с мыслями, я посмотрел вниз, себе под ноги.

И заметил, что стеклянными здесь были не только дорожки, по которым мы ходили, но и некоторые части пола и нижнего, подземного этажа. Одна из таких прозрачных секций располагалась как раз неподалеку. Я пошел туда. Сквозь стекло я увидел стальные трубы и провода, проложенные ниже уровня земли. Я обратил внимание на провода, которые тянулись от склада к ближайшему прозрачному кубу, а оттуда поднимались вверх и соединялись с самыми мелкими трубочками сборочного комплекса.

Я понял, что по этим трубкам в систему сборки поступает органическое сырье, из которого потом собираются нужные молекулы.

Я проследил взглядом вдоль труб под полом и увидел, что они выходят из соседнего помещения. Перегородка между помещениями тоже была прозрачной. Там виднелись округлые днища больших стальных баков, на которые я обратил внимание раньше. Тех самых баков, про которые я подумал, что они похожи на маленький пивоваренный заводик. Потому что они и в самом деле были как раз тем, чем казались, — пивоваренным заводом. Аппаратурой с управляемой ферментацией для контролируемого выращивания микроорганизмов.

И тогда я понял, что это такое на самом деле.

Я сказал:

— Сукин ты сын…

Рики снова улыбнулся, пожал плечами и сказал:

— Ну, это целесообразно.

Эти баки в соседнем помещении действительно были чанами для контролируемого выращивания микроорганизмов. Только Рики делал не пиво — он делал микроорганизмы, и я совершенно ясно представлял, для чего они ему нужны. Не сумев создать настоящие наноассемблеры, «Ксимос» использовала бактерии, чтобы производить свои молекулы. Это была генетическая инженерия, а не нанотехнология.

— Ну, не совсем, — сказал Рики, когда я поделился с ним своими догадками. — Но я признаю, что мы используем гибридную технологию. В любом случае, это не так уж удивительно, правда?

Это была правда. Уже около десяти лет наблюдатели предсказывали, что генетическая инженерия, компьютерное программирование и нанотехнологии постепенно сольются в одно. Все три отрасли занимались сходной — и взаимосвязанной — деятельностью. Не такая уж большая разница была между использованием компьютера для декодирования частей бактериального генома и использованием компьютера для того, чтобы ввести в геном бактерии новые гены, заставляя ее производить новые протеины. И не было большой разницы между созданием новой бактерии, которая сумеет производить, скажем, молекулы инсулина, и созданием искусственного микромеханического ассемблера, который сумеет производить новые молекулы. Все эти процессы происходят на молекулярном уровне. В любом случае от людей требуется создать чрезвычайно сложную систему. Создание молекул — бесспорно, невероятно сложный процесс.

Нередко молекулу представляют как последовательность атомов, сцепленных друг с другом, как детали конструктора Лего. Однако это не совсем верное представление. Потому что, в отличие от частей конструктора Лего, атомы нельзя складывать друг с другом в любой последовательности, какая придет в голову. Каждый атом в молекуле подвергается воздействию мощных локальных сил — электрических и химических, — и нередко положение вставленного в молекулу атома оказывается нестабильным. Под действием этих сил атом может выскочить из своего места в цепочке. Или может остаться, но повернуться под неправильным углом. Или вся молекула из-за этого может свернуться в узел.

В результате молекулярное производство превращается в серию испытаний возможного и невозможного — для того, чтобы в конце концов подобрать такое расположение атомов и групп атомов в молекуле, при котором вся структура будет стабильной и будет функционировать желаемым образом. Перед лицом всех этих трудностей невозможно игнорировать тот факт, что в природе уже существуют молекулярные фабрики, способные производить большое количество молекул — эти фабрики называются клетками.

— К сожалению, клеточное производство не способно дать нам ожидаемый конечный результат, — сказал Рики. — Клетки производят для нас молекулярный субстрат — сырье, исходный материал, — а потом, уже с помощью нанотехнологических методов, мы собираем из этого сырья нужные молекулы.

Я указал на стальные баки:

— И какие клетки вы там выращиваете?

— Тета-ди 5972, — сказал он.

— И что это за бактерии?

— Один из штаммов кишечной палочки.

Кишечная палочка — довольно распространенная бактерия, большое количество кишечной палочки обитает в естественной природной среде, в том числе и внутри кишечника человека. Я спросил:

— А кто-нибудь подумал, что это не слишком хорошая идея — использовать бактерии, способные существовать в организме человека?

— Вообще-то нет, — сказал Рики. — Честно говоря, мы об этом не думали. Нам просто нужен был хорошо изученный вид бактерий, полностью описанный в литературе. Мы отбирали промышленный стандарт.

— Э-э…

— Как бы то ни было, Джек, — продолжал Рики, — вряд ли с этим будут какие-то проблемы. Этот штамм не способен жить в теле человека. Тета-ди 5972 оптимизирован под разнообразные питательные среды — чтобы удешевить стоимость его выращивания в лабораторных условиях. По-моему, эти бактерии могут расти даже на куче мусора.

— Значит, вот как вы получаете свои молекулы. Их для вас выращивают бактерии…

— Да, — сказал Рики, — Так мы получаем первичные молекулы. Мы производим двадцать семь разновидностей первичных молекул. Они собираются в относительно высокотемпературных условиях, при которых атомы более активны и быстрее соединяются друг с другом.

— Поэтому здесь так жарко?

— Да. Эффективность реакций максимальна при ста сорока семи градусах по Фаренгейту[11]. При такой температуре мы с ними и работаем, чтобы поддерживать скорость рекомбинаций на максимуме. Но эти молекулы могут работать и при гораздо более низких температурах. Даже при сорока пяти-сорока градусах по Фаренгейту[12] можно получить какое-то количество молекулярных комбинаций.

— И вам не нужны никакие дополнительные условия? — спросил я. — Вакуум? Повышенное давление? Сильное магнитное поле?

Рики покачал головой.

— Нет, Джек. Мы создаем такие условия, чтобы ускорить процесс сборки, но в них нет критической необходимости. Проблема решена очень элегантно. Соединять компоненты молекул друг с другом довольно просто.

— И, соединив эти компоненты молекул вместе, вы получаете в результате молекулярные ассемблеры?

— Да. А они потом собирают те молекулы, которые нам нужны.

Это в самом деле было очень умное решение — создавать молекулярные ассемблеры с помощью бактерий. Но Рики утверждал, что ассемблеры получаются почти автоматически — если для этого не нужно ничего, кроме высокой температуры. Зачем же тогда им понадобилась эта сложная стеклянная конструкция?

— Для повышения эффективности и разделения процесса, — объяснил Рики.

— Мы можем одновременно создавать до девяти разных ассемблеров в разных ветвях комплекса.

— А где ассемблеры собирают конечные молекулы?

— В этом же самом сборочном комплексе. Но сначала мы их перенастраиваем.

Я не понял значения этого термина и покачал головой.

— Перенастраиваете?

— Это небольшое усовершенствование, которое мы разработали. Мы его уже запатентовали. Понимаешь, наша система с самого начала работала правильно, но выход конечного продукта был слишком низким. Мы получали полграмма конечных молекул в час. При такой производительности на создание одной-единственной камеры потребовалось бы несколько дней. Мы никак не могли понять, в чем проблема. Конечный процесс сборки в ветвях комплекса происходил в газовой фазе. И оказалось, что молекулярные ассемблеры слишком тяжелые и тонут в такой разреженной среде. Бактерии, более легкие, плавают в следующем слое, над ассемблерами, и выбрасывают компоненты молекул, которые еще легче. Эти компоненты поднимаются кверху, выше слоя бактерий. Таким образом, ассемблеры не могли дотянуться до молекул, из которых они должны были собирать конечный продукт. Мы пытались применить различные технологии смешивания слоев, но они не давали результата.

— И что же вы сделали?

— Мы модифицировали процесс создания ассемблеров так, что у них появилось липотропное основание, с помощью которого ассемблеры могли приклеиваться к поверхности бактерий. Таким образом, ассемблеры получили гораздо лучший доступ к молекулам, и производительность немедленно возросла на пять порядков.

— Значит, теперь ваши ассемблеры прикреплены к бактериям?

— Именно. Они прикрепляются к наружной клеточной мембране.

Подойдя к ближайшему компьютеру, Рики вывел на плоский жидкокристаллический экран схематическое изображение ассемблера. С виду ассемблер напоминал зубчатую шестеренку со множеством спиралевидных отростков, направленных в разные стороны, и плотным узлом атомов в центре.

— Как я уже говорил, они фрактальные, — сказал Рики. — Поэтому выглядят точно так же и при меньшей степени увеличения. Как говорится, у черепашки с обеих сторон — спина, — он засмеялся и нажал еще несколько клавиш. — А вот посмотри, как выглядят они в сцепленном состоянии.

На экране появилось новое изображение. Ассемблер был прикреплен к более крупному объекту, похожему на удлиненную подушку, — как шестеренка, присоединенная к подводной лодке.

— Это бактерия Тета-ди, а на ней — ассемблер, — пояснил Рики.

Пока я смотрел, к бактерии прилипло еще несколько шестеренок-ассемблеров.

— И эти ассемблеры собирают готовые камеры?

— Совершенно верно. — Рики снова пробежал пальцами по клавиатуре. На экране появилось новое изображение. — Это наш конечный продукт, микромашина, которую собирают ассемблеры, — камера. Ты видел версию для кровеносной системы. Это — пентагоновская версия, она немного больше по размеру и приспособлена для работы в воздухе. То, на что ты смотришь, — это молекулярный вертолет.

— А где его пропеллер? — спросил я.

— Пропеллера нет. Машина летает за счет вот этих маленьких круглых выступов, которые торчат из нее под разными углами. Это моторы. В принципе, она маневрирует, используя вязкость воздуха.

— Используя что?

— Вязкость. Воздуха, — Рики улыбнулся. — Это же микромашина, помнишь? Это совершенно новый мир, Джек.

Какой бы революционной ни была новая технология, пентагоновские специалисты требовали от Рики конечный продукт — а предоставить продукт он не мог. Да, они построили камеру, которую невозможно уничтожить выстрелом, и эта камера прекрасно передавала изображения. Рики объяснил, что при испытаниях в закрытом помещении камеры работали превосходно. Но на открытой местности даже малейший ветерок сдувал их, словно облако пыли, — каковой они, собственно, и были.

Инженерная группа «Ксимоса» пыталась повысить мобильность отдельных составляющих камеры, но безуспешно. А тем временем в Департаменте обороны решили, что недостатки конструкции непреодолимы, и отказались от всей наноконцепции. Контракт с «Ксимосом» закрыли. Отдел развития компании должен был найти новый источник финансирования в течение шести недель.

Я спросил:

— Значит, вот почему в последние несколько недель Джулия была так озабочена поисками инвестиций?

— Да, — сказал Рики. — Если честно, вся эта компания может всплыть кверху брюхом еще до Рождества.

— Если только вам не удастся исправить микрокамеры, чтобы камера могла работать при ветре?

— Да, именно.

Я сказал:

— Рики, я программист. Я не могу помочь в решении проблемы мобильности агентов. Это вопрос молекулярного дизайна. Это работа для инженеров, а не для программистов.

— Да, я понимаю, — Рики немного помолчал, нахмурив брови. — Но на самом деле мы полагаем, что программные коды могут помочь в решении.

— Коды? В решении чего?

— Джек, я хочу быть с тобой честным до конца. Мы совершили ошибку, — сказал он. — Но это не наша вина, клянусь. Это не мы. Это подрядчики, — он пошел вверх по лестнице. — Пойдем, я тебе покажу.

Рики быстрым шагом направился в дальний конец помещения, туда, где я заметил открытый желтый подъемник, закрепленный у стены. Площадка подъемника была очень маленькой, и я чувствовал себя не слишком уютно из-за того, что подъемник был открытым, без кабинки. Я постарался смотреть вверх.

— Боишься высоты? — спросил Рики.

— Признаться, да. Ничего не могу с собой поделать.

— Ну, лучше так, чем идти наверх пешком, — Рики показал на металлическую лестницу, которая поднималась вдоль стены до самого потолка.

— Когда лифт не работает, нам приходится взбираться по этой лестнице.

Я пожал плечами.

— По мне, так лучше пешком.

Мы проехали на подъемнике до самого потолка, на высоту трехэтажного дома. Под потолком висела целая связка труб и проводов, а вдоль них тянулись узкие мостики из металлической сетки, чтобы рабочие могли обслуживать проводку. Я ненавидел металлическую сетку, потому что сквозь нее был виден пол — далеко внизу. Я старался не смотреть под ноги. Нам часто приходилось низко пригибаться, чтобы пройти под свисающими проводами. Рики был вынужден громко кричать, чтобы я услышал его сквозь шум машин.

— У нас здесь буквально все! — прокричал он. — Кондиционеры воздуха — вон там! Цистерны с водой для системы пожаротушения — вот здесь! Электрические распределительные щиты — вот там! Здесь настоящее сердце всего комплекса!

Рики шел по мосткам довольно долго и наконец остановился возле большого вентилятора, примерно трех футов в диаметре, встроенного в наружную стену.

— Это третий вентилятор, — сказал Рики, наклонившись к самому моему уху. — Один из четырех вентиляторов, которые выводят воздух наружу. А теперь посмотри на вот эти слоты вдоль корпуса вентилятора и на квадратные коробки, закрепленные в них. Видишь? Это пакеты фильтров. Микрофильтры смонтированы последовательно, один за другим, в несколько слоев, чтобы предотвратить попадание любого загрязнения с фабрики в окружающую среду.

— Я вижу…

— Это теперь ты их видишь! — сказал Рики. — К сожалению, именно на этом вентиляторе подрядчики забыли установить фильтры. Собственно, они даже слоты под них не нарезали, поэтому строительная комиссия не заметила, что чего-то не хватает. Был подписан акт о приемке здания, и мы начали здесь работать. И мы выбрасывали в атмосферу непрофильтрованный воздух.

— Сколько времени?

Рики прикусил губу.

— Три недели.

— И все три недели производство работало на полную мощность?

Он кивнул.

— По приблизительным подсчетам, мы выбросили в окружающую среду около двадцати пяти килограммов загрязнений.

— И что это за загрязнения?

— Да всего понемногу. Мы не знаем, что именно туда попало.

— Значит, вы выбрасывали кишечную палочку, ассемблеры, готовые молекулы — все?

— Вот именно. Но мы не знаем, в каких пропорциях.

— А пропорции имеют значение?

— Возможно. Скорее всего, да.

Рики все больше волновался, выкладывая мне все это. Он кусал губы, чесал голову, старался не смотреть мне в глаза. Я не мог понять, в чем дело. В промышленном производстве выброс пятидесяти фунтов неочищенных отходов — вполне обычное дело. Пятьдесят фунтов грязи запросто поместится в среднюю спортивную сумку. Если только отходы не токсичны и не радиоактивны — а здесь ничего подобного не было, — такое малое их количество не имеет никакого значения.

Я сказал:

— Рики, ну и что с того? Эти частицы разнесло ветром по пустыне на сотни миль. Со временем солнечный свет или космическое излучение их уничтожат. Они разложатся, рассеются. Через несколько часов или несколько дней от них не останется и следа. Правильно?

Рики пожал плечами.

— Вообще-то, Джек, получилось совсем не…

И в это мгновение включился сигнал тревоги.

Сигнал был негромкий — просто мелодичное настойчивое попискивание. Но при первых же звуках Рики подскочил на месте. Он побежал по мосткам, грохоча каблуками по металлической сетке, — к ближайшему компьютеру, вмонтированному в стену. В углу монитора находилось окошко состояния. В нем вспыхивала красным цветом надпись: «Вторжение ПВ-90».

Я спросил:

— Что это значит?

— От чего-то сработала сигнализация периметра. — Рики отцепил с пояса рацию и сказал: — Винс, заблокируй нас.

Рация захрипела.

— Мы заблокированы, Рики.

— Подними давление.

— Давление на пять фунтов выше базовой отметки. Добавить еще?

— Нет. Оставь на этом уровне. Уже получена визуализация?

— Пока еще нет.

— Черт!

Рики прикрепил рацию обратно на пояс и начал быстро набирать что-то на клавиатуре. На экране открылось с полдюжины маленьких окошек, в которые передавалось изображение с наблюдательных камер, установленных вокруг производственного комплекса. Некоторые показывали вид на пустыню сверху — вероятно, эти камеры были закреплены на крышах зданий. Другие были установлены близко от земли. Камеры медленно поворачивались, демонстрируя панораму пустыни.

Я ничего особенного не увидел. Только пустынные колючки и редкие группы кактусов.

— Ложная тревога? — спросил я.

Рики покачал головой.

— Очень надеюсь, что да.

Я сказал:

— Я ничего не вижу.

— Они найдут это через минуту.

— Что найдут?

— Вот это.

Он указал на монитор и прикусил губу.

Я увидел маленькое кружащееся облачко, состоящее из каких-то темных частиц. Оно походило на пустынного дьявола — один из тех крошечных торнадо-подобных песчаных вихрей, которые движутся вдоль поверхности земли и кружатся под воздействием восходящих потоков воздуха, поднимающихся над разогретой солнцем почвой пустыни. Только это облако было черного цвета и по форме слегка напоминало бутылку кока-колы старого образца. Но оно не сохраняло такую форму постоянно. Облако постепенно менялось, трансформировалось.

— Рики, что это такое? — спросил я.

— Я надеюсь, ты сам мне объяснишь.

— Это похоже на рой агентов. Это рой ваших микрокамер?

— Нет. Это что-то другое.

— Откуда ты знаешь?

— Мы не можем его контролировать. Он не реагирует на наши радиосигналы.

— А вы пытались?

— Да. Мы пытаемся войти с ним в контакт уже почти две недели, — сказал Рики. — Он генерирует электрическое поле, которое мы можем измерить, но по какой-то причине мы не можем с ним взаимодействовать.

— Значит, у вас — сбежавший рой.

— Да.

— Который действует автономно.

— Да.

— И он существует уже…

— Несколько дней. Примерно полторы недели.

— Десять дней? — я нахмурился. — Но как такое возможно, Рики? Рой — это же просто совокупность микророботов. Почему они не ломаются, почему у них не заканчивается энергия? И почему именно вы не можете их контролировать? Ведь если они обладают способностью собираться в рой, значит, есть какая-то электрическая активность, которая осуществляет взаимосвязь между агентами. И, следовательно, вы должны суметь если не управлять роем, то хотя бы уничтожить его.

— Конечно, все это верно, — сказал Рики. — Но только мы ничего не можем с ним сделать. Мы перепробовали уже все, до чего могли додуматься, — он пристально смотрел на экран. — Это облако существует независимо от нас. И уже долго.

— Поэтому вы притащили меня сюда…

— Чтобы ты помог нам загнать эту чертову штуковину обратно, — сказал Рики.

День шестой. 09:32.

Я подумал, что такую проблему раньше никто не мог даже вообразить. Все те годы, которые я занимался программированием агентов, нашей задачей было заставить их взаимодействовать между собой так, чтобы получались определенные полезные результаты. Нам даже в голову не приходило, что может возникнуть потребность в более полном контроле над агентами или проблема их независимого поведения. Потому что ничего такого просто не могло случиться. Индивидуальные агенты слишком малы, чтобы иметь встроенный источник энергии. Им приходится получать энергию из какого-нибудь внешнего источника — такого, например, как электромагнитное или микроволновое поле. Все, что нужно сделать, — это отключить энергетическое поле, и все агенты погибнут. Контролировать рой агентов не сложнее, чем использовать какой-нибудь бытовой электроприбор, вроде кухонного комбайна. Отключи его от электрической сети — и он перестанет работать.

Но Рики утверждает, что этот рой существует самостоятельно уже полторы недели. Это не имело смысла.

— Откуда они берут энергию?

Он вздохнул.

— Мы встроили в микрокамеры маленькие пьезоэлементы, чтобы они могли генерировать электроэнергию из фотонов. Это должно было стать только дополнительным источником энергии, мы добавили его не сразу, но оказалось, что даже этой энергии им вполне хватает.

— Значит, они работают на энергии солнца? — спросил я.

— Да.

— И кто до такого додумался?

— Пентагон сделал такой заказ.

— И вы встроили в них аккумуляторы?

— Да. Запаса энергии хватает на три часа работы.

— Хорошо, я понял, — сказал я. Это было уже кое-что. — Значит, им хватает энергии на три часа. А что случается ночью?

— Ночью у них, вероятно, заканчивается энергия — через три часа после наступления темноты.

— И тогда облако рассеивается?

— Да.

— И отдельные агенты падают на землю?

— Предположительно да.

— Разве вы не можете взять их под контроль тогда?

— Мы могли бы, — сказал Рики. — Если бы смогли их найти. Мы выходим наружу каждую ночь и ищем. Но никак не можем их отыскать.

— Вы встроили в них маркеры?

— Да, конечно. В наружной оболочке каждой микрокамеры есть флуоресцентный модуль. В ультрафиолетовых лучах они светятся сине-зеленым.

— Значит, вы каждую ночь разыскиваете участок пустыни, который светится сине-зеленым светом?

— Да. И мы до сих пор его не нашли.

Я не очень удивился. Если облако сожмется достаточно плотно, оно поместится на участке пустыни диаметром не больше шести дюймов. А пустыня вокруг очень большая. Даже если осматривать ее каждую ночь, очень легко пропустить такое маленькое светящееся пятнышко.

Немного поразмыслив, я обнаружил еще один аспект проблемы, который не поддавался объяснению. Как только облако падает на землю — когда отдельные микрокамеры исчерпывают свой запас энергии, — оно теряет внутреннюю организацию. Его может развеять ветром, как обычную пыль, и оно уже не соберется снова в единое образование. Но, очевидно, это не происходит. Микрокамеры не рассеиваются по пустыне. Наоборот, облако день за днем возвращается снова и снова. Почему бы это?

— Мы думаем, что они могут прятаться на ночь, — сказал Рики.

— Прятаться?

— Ну да. Мы думаем, оно укрывается в каком-нибудь защищенном месте. Под нависающим выступом или в какой-то дыре в земле — что-то вроде того.

Я указал на облако, которое, кружась, летело в нашу сторону.

— Ты думаешь, этот рой способен прятаться?

— Я думаю, что он способен адаптироваться. Собственно, даже не думаю, а знаю наверняка. — Рики вздохнул. — Кроме того, этот рой — не единственный, Джек.

— Не единственный?

— Здесь их по меньшей мере три. А теперь, может и больше.

Когда до меня дошел смысл его слов, на меня вдруг накатило странное серое отупение, я словно внезапно утратил способность думать. Это не укладывалось у меня в голове.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что они размножаются, Джек, — сказал Рики. — Этот чертов рой размножается.

Теперь камера показывала вид участка пустыни почти на уровне земли. Облако черной пыли приближалось к нам, кружась, как вихрь. Но, понаблюдав за ним подольше, я заметил, что оно кружится не совсем так, как пустынный дьявол. Отдельные частицы крутились то в одну сторону, то в другую, как бы волнообразно.

Они определенно роились.

«Роение» — это термин, которым обозначается поведение некоторых общественных насекомых, вроде муравьев или пчел, которые «роятся», когда рой перемещается с места на место. Облако пчел летает то в одном направлении, то в другом, темной лентой растягиваясь в воздухе. Рой может прицепиться к дереву и задержаться там на несколько часов или даже на ночь, а потом полетит дальше. Со временем пчелы устроятся на новом месте, где будет располагаться их рой, — и перестанут роиться.

В последние годы программисты создали программы, моделирующие такое поведение насекомых. Алгоритмы роения стали важным инструментом в компьютерном программировании. В программировании «роем» называют популяцию компьютерных агентов, которые работают над решением проблемы совместно, распределенно обрабатывая данные. Роение стало популярным способом организации совместной работы агентов. Появились профессиональные организации и конференции, которые занимались исключительно программами роения. Можно даже сказать, что роение стало оптимальным решением проблемы — если невозможно написать более продвинутую программу, достаточно просто заставить свои агенты роиться.

Но пока я наблюдал за этим отбившимся от рук роем, я заметил, что черное облако не просто роится в обычном смысле этого слова. Волнообразные перемещения, казалось, были только частью сложного движения роя. Кроме волнообразных движений, облако еще и периодически расширялось и сжималось, как будто дышало. А время от времени оно то истончалось и поднималось выше, то уплотнялось и почти распластывалось над землей. Эти изменения наблюдались постоянно, в определенном ритме — или, скорее, в нескольких ритмах, накладывающихся один на другой.

— Черт, — сказал Рики. — Я не вижу остальных. Но я знаю, что оно не одно. — Он снова включил рацию: — Винс! Ты видишь остальные?

— Нет, Рики.

— Где остальные? Ребята, скажите мне, вы их видите?

По всей фабрике захрипели рации.

— Рики, оно одно, — сказал Бобби Лембек.

— Оно не может быть одно.

— Рики, сенсоры не регистрируют ничего другого, — это была Мае Чанг.

— Рой только один, Рики, — подтвердил Дэвид Брукс.

— Он не может быть один! — Рики сжимал рацию так крепко, что у него побелели костяшки пальцев. Он нажал на кнопку. — Винс! Подними давление до семи.

— Ты уверен?

— Выполняй.

— Ну ладно, если ты в самом деле думаешь…

— Перестань болтать без толку и делай, что тебе говорят!

Рики говорил о том, чтобы поднять положительное давление внутри здания до семи фунтов на квадратный дюйм. На всех фабриках с повышенными требованиями к чистоте поддерживалось положительное давление, чтобы частицы пыли не могли проникнуть внутрь помещения ни через какую щель, чтобы пыль выдувало из помещения потоком выходящего воздуха. Семь фунтов на квадратный дюйм — это большое позитивное давление. Вовсе не обязательно делать давление таким большим, чтобы удержать снаружи пассивные частицы пыли.

Но, конечно, эти частицы были не пассивными.

Глядя, как облако частиц кружится и извивается, постепенно приближаясь к нам, я обратил внимание на то, что иногда частицы отражают солнечный свет и серебристо мерцают. Потом мерцание угасает, и облако снова становится черным. Наверное, это блестят пьезопанели, когда от них отражается свет. Но такое мерцание доказывает чрезвычайно высокую мобильность отдельных частиц роя — потому что все облако ни разу не засеребрилось одновременно, только по частям.

— Ты вроде бы сказал, что Пентагон отказался от проекта из-за того, что вы не смогли контролировать рой в ветреную погоду…

— Да. Мы не могли.

— Но в последние дни здесь, наверное, дуют очень сильные ветры.

— Конечно. Обычно ветер усиливается к вечеру. Вчера достигал скорости в десять узлов.

— Тогда почему этот рой не рассеивается от ветра?

— Потому что он решил эту проблему, — сказал Рики. — Рой адаптировался к ветру.

— Как?

— Смотри дальше — может, и сам заметишь. Когда налетает порыв ветра, рой съеживается и прижимается поближе к земле, а когда ветер ослабевает, рой расширяется и поднимается повыше.

— Это обусловленное поведение?

— Именно. Никто его не программировал, — Рики прикусил губу. Может быть, он снова мне врет?

— Значит, ты хочешь сказать, что ваши микрокамеры способны обучаться?

— Да-да.

— Но каким образом они могут обучаться? У них же нет памяти.

— Э-э… Ну, это долгая история, — сказал Рики.

— У них есть память?

— Да, у них есть память. Очень ограниченная, но есть. Мы встроили в них блок памяти: — Рики нажал кнопку на рации: — Кто-нибудь что-нибудь слышит?

Сквозь треск помех послышались ответы:

— Пока нет.

— Ничего.

— Никаких звуков?

— Еще нет.

Я спросил у Рики:

— Они издают звуки?

— Мы не уверены. Иногда кажется, что издают. Мы пытаемся их записать… — Он пощелкал пальцами по клавиатуре, быстро переключая изображения, увеличивая их одно за другим, по очереди. Потом покачал головой и сказал: — Мне это не нравится. Оно не может быть одно. Хотел бы я знать, где остальные.

— Откуда ты знаешь; что там есть и другие?

— Потому что они всегда появляются все вместе, — Рики нервно покусывал губы, напряженно вглядываясь в монитор. — Интересно, что же сейчас не так…

Долго ждать нам не пришлось. Через несколько мгновений черное облако оказалось всего в нескольких ярдах от здания. И внезапно оно разделилось надвое, а потом разделилось еще раз. И теперь на мониторе были видны три роя, кружащиеся друг возле друга.

— Сукины дети! — воскликнул Рики. — Остальные прятались у него внутри! — Он снова нажал на кнопку рации: — Ребята, все три роя здесь. И они очень близко.

Надо сказать, они были уже слишком близко, и камера, расположенная низко над землей, не давала полного обзора. Рики переключился на камеры, показывающие вид сверху. Я увидел три черных облака, которые двигались параллельными курсами вдоль стены здания. Поведение роев казалось предельно целеустремленным.

— Что они пытаются сделать? — спросил я.

— Пробраться внутрь, — сказал Рики.

— Зачем?

— Спроси лучше у них. Но вчера один из них…

Внезапно из-под группы кактусов, которые росли неподалеку от здания, выскочил кролик с пушистым хвостом и побежал в пустыню. Все три роя немедленно развернулись и погнались за кроликом.

Рики снова переключил картинку в мониторе. Теперь на весь экран передавалось изображение с камер, расположенных низко над землей. Три черных облака окружали кролика, который скакал очень быстро, — размытое светлое пятно на экране. Рои неслись за ним вслед с потрясающей скоростью. Их поведение было ясным и определенным — они охотились.

На мгновение я ощутил какую-то необъяснимую гордость. Программа «Хи-Доб» работала отлично! Эти рои вели себя точно так же, как львицы, преследующие газель, — настолько целеустремленным было их поведение. Черные облака резко развернулись и разделились, отрезая кролику путь к бегству справа и слева. Все три роя действовали очень согласованно. Теперь они начали сближаться.

Внезапно один из роев метнулся вниз и окутал кролика. Остальные два роя набросились на кролика мгновением позже. Образовавшееся в результате черное облако было настолько плотным, что кролика в нем было совсем не видно. Вероятно, зверек перевернулся на спину, потому что я увидел его задние лапы, судорожно бьющиеся в воздухе над черной тучей.

Я сказал:

— Они его убивают…

— Да, — Рики кивнул.

— Я думал, это рой-камера.

— Да, верно.

— Но как тогда они его убивают?

— Мы не знаем, Джек. Но это происходит быстро.

Я нахмурился.

— Значит, ты уже не в первый раз это наблюдаешь?

Рики нервно жевал губы. Не отвечая, он пристально смотрел на экран.

— Рики, ты уже видел такое раньше? — снова спросил я.

Он тяжело вздохнул.

— Да. В первый раз такое случилось вчера. Вчера они убили гремучую змею.

Я повторил про себя: «Вчера они убили гремучую змею». И сказал:

— Господи, Рики…

Я вспомнил людей в вертолете, которые разговаривали о мертвых животных. И задумался — что еще Рики от меня скрывает?

— Да.

Кролик больше не дрыгал ногами. Одна лапа, торчащая из черного облака, только мелко конвульсивно подрагивала, а потом застыла. Черное облако клубилось низко над землей вокруг мертвого кролика, слегка поднимаясь и опускаясь. Это продолжалось почти минуту.

Я спросил:

— Что они делают теперь?

Рики покачал головой.

— Я не уверен… Но в прошлый раз они тоже это делали.

— Это выглядит почти… как будто они его едят.

— Я знаю, — сказал Рики.

Конечно, такое предположение было абсурдно. Модель поведения «Хищник-Добыча» — это всего лишь биологическая аналогия. Я смотрел на пульсирующее черное облако и думал, что его поведение сильно напоминает поведение зависшей программы, Я точно не помнил, какие правила мы запрограммировали для отдельных агентов на случай, когда конечная цель будет достигнута. Настоящие хищники, конечно, поедали бы свою добычу, но разве подобное поведение могло быть у этих микророботов? Значит, облако микророботов, скорее всего, просто кружится в замешательстве. И если так, вскоре оно снова должно начать двигаться.

Примерно то же самое происходит в лекционной аудитории сразу после того, как лекция закончилась. Слушатели еще какое-то время толкутся на месте, потягиваются, перебрасываются парой слов с ближайшими соседями, здороваются с друзьями, собирают свои вещи и верхнюю одежду. Очень немногие студенты уходят из аудитории сразу после окончания лекции, а подавляющее большинство остается, не обращая на них внимания. Но после того, как определенный процент слушателей уходит, оставшиеся перестают возиться и начинают быстро покидать лекционный зал. Происходит в некотором роде смена фокуса.

Если я угадал правильно, то что-то подобное должно произойти и в поведении роя микророботов. Кружение вихря частиц перестанет быть таким упорядоченным, от него станут отделяться и подниматься в воздух небольшие группы частиц. Только когда их отделится достаточное количество, сдвинется с места и основная масса черного облака.

Я посмотрел на часы в углу монитора.

— Сколько это уже длится?

— Около двух минут.

Я решил, что это еще небольшая задержка — вряд ли рой «завис». На определенной стадии программирования модуля «Хи-Доб» мы использовали компьютер для симуляции скоординированного поведения агентов. Мы всегда перезагружали компьютер, если программа зависала, но однажды решили подождать и посмотреть, действительно ли она зависает необратимо. И оказалось, что программа может висеть довольно долго — около двенадцати часов, после чего внезапно оживает и снова начинает работать. Вообще-то это наблюдение очень заинтересовало специалистов по нервной системе, потому что…

— Они поднимаются, — сказал Рики.

Да, облако начало подниматься над останками кролика. И я сразу понял, что моя теория ошибочна. Черное облако не рассредоточилось, не распалось на отдельные клочья. Все три роя поднялись в воздух одновременно и слаженно. Они действовали согласованно и целенаправленно. Несколько мгновений рои кружились по отдельности, а потом слились воедино. Внутри черного облака мелькнули серебристые проблески. Мертвый кролик неподвижно лежал на боку.

А потом рой медленно полетел прочь от фабрики, в пустыню. И вскоре исчез за горизонтом.

Рики посмотрел на меня.

— Ну, что ты об этом думаешь?

— Думаю, что от вас сбежал рой нанороботов. И какой-то идиот снабдил их автономными источниками энергии и сделал самообеспечивающимися.

— Как, по-твоему, мы сумеем вернуть этот рой обратно?

— Нет, — сказал я. — Судя по тому, что я видел, у вас нет ни единого шанса.

Рики вздохнул и покачал головой.

— Но вы наверняка сможете от него избавиться, — сказал я. — Вы можете его уничтожить.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Правда? — Его лицо посветлело.

— Я совершенно уверен, — сказал я, и я действительно так думал. Я решил, что Рики переоценивает проблему, с которой они столкнулись. Он не обдумал ее как следует. Он не сделал всего, что можно было сделать.

Я был уверен, что смогу очень быстро уничтожить сбежавший рой. Мне казалось, что я управлюсь с этим делом самое позднее к завтрашнему утру.

Настолько я недооценивал противника.

День шестой. 10:11.

Впоследствии выяснилось, что в одном я все-таки не ошибся — было крайне важно узнать, от чего именно погиб кролик. Теперь, конечно, я знал причину. И я знал, почему они напали на кролика. Но в тот, первый день в лаборатории у меня не было ни малейшего представления о том, что произошло. И я бы ни за что не догадался.

Да никто и не знал, если уж на то пошло.

Даже Рики.

Даже Джулия…

Через десять минут после того, как рой улетел, мы все собрались в техническом отсеке. Собралась вся группа, и все были напряженные и встревоженные. Они следили за мной, пока я прикреплял к поясу передатчик и надевал на голову ремешок с наушниками рации и видеокамерой, пристраивая его так, чтобы камера располагалась у меня над левым ухом. Пришлось немного повозиться, чтобы как следует наладить видеопередатчик.

Рики спросил:

— Ты на самом деле собираешься выйти наружу?

— Да, — сказал я. — Необходимо выяснить, что случилось с кроликом.

— Я повернулся к остальным и спросил: — Кто-нибудь хочет составить мне компанию?

Никто не шелохнулся. Бобби Лембек смотрел в пол, а руки засунул в карманы. Дэвид Брукс часто-часто заморгал и отвернулся в сторону. Рики внимательно изучал свои ногти. Я встретился взглядом с Рози Кастро. Она покачала головой:

— И не надейся, Джек..

— Почему нет, Рози?

— Ты же сам все видел. Они охотятся.

— Да?

— Именно так это и выглядело, черт возьми.

— Рози, мне казалось, я подготовил тебя лучше, — сказал я. — Как рои могут охотиться?

— Мы все это видели своими глазами, — она упрямо выдвинула вперед подбородок. — Все три роя охотились вместе.

— Но как? — снова спросил я.

Теперь Рози немного смутилась и нахмурила брови.

— О чем ты спрашиваешь? Никакого чуда тут нет. Агенты общаются между собой. Каждый из них способен генерировать электрические сигналы.

— Правильно, — сказал я. — А насколько мощные сигналы?

— Ну… — она пожала плечами.

— Насколько мощные сигналы, Рози? Они не могут быть слишком мощными при размере агентов в сотую часть толщины человеческого волоса. Они никак не способны генерировать очень мощные сигналы, правильно?

— Ну да, правильно…

— А мощность электромагнитного поля снижается пропорционально квадрату радиуса, правильно? — Этому учили всех школьников на уроках физики. По мере удаления от источника электромагнитного излучения его мощность быстро снижается — очень быстро.

Это означало, что отдельные агенты могли общаться только со своими ближайшими соседями по рою, только с теми агентами, которые находятся очень близко от них. Но никак не с другими роями на расстоянии двадцати или тридцати ярдов.

Рози нахмурилась еще сильнее. Теперь все в группе хмурили брови и смущенно переглядывались.

Дэвид Брукс кашлянул.

— Но что мы в таком случае видели, Джек?

— Это была иллюзия, — твердо сказал я. — Вы видели, как три отдельных роя действовали самостоятельно, но подумали, что их действия согласованы. А на самом деле это не так. И я почти уверен, что все остальное, что вы думаете об этих роях, тоже не соответствует действительности.

Я очень многого не понимал в том, что касалось этих роев, — и очень многому я просто не верил. Например, я не верил, что рои размножаются. Я думал, что Рики и остальные так изнервничались, что могли даже придумать это. В конце концов, из пятидесяти фунтов загрязненных отходов, которые фабрика выбросила в окружающую среду, вполне могло получиться три роя, которые я видел, и еще дюжина таких роев. Я предположил, что каждый рой состоит приблизительно из трех фунтов наночастиц. Примерно столько весит большой пчелиный рой.

Меня нисколько не беспокоило, что эти рои демонстрировали целенаправленное поведение. Именно такое поведение и подразумевалось как результат низкоуровневого программирования. И я не верил, что три роя действовали скоординированно. Это было просто невозможно, из-за низкой мощности полей, которые они генерировали.

Я не верил и в то, что рои обладают настолько обширной способностью к адаптации, которую приписывал им Рики. Я просмотрел слишком много демонстрационных роликов, где роботы выполняли какую-нибудь задачу, — например, совместными усилиями передвигали ящик по комнате, — а наблюдатели воспринимали это как разумное поведение, хотя на самом деле роботы были очень тупы, минимально запрограммированы и действовали согласованно но чистой случайности. Очень часто поведение кажется более разумным, чем есть на самом деле. (Чарли Давенпорт любит говорить, что Рики должен благодарить бога за это.).

И наконец, я не очень-то верил, что рои действительно опасны. Я не думал, что трехфунтовое облако наночастиц может представлять серьезную опасность для кого-либо, даже для кролика. Я вовсе не был уверен, что кролика действительно убили. Мне вспомнилось, что кроликов считают очень нервными животными, которые могут умереть просто от испуга. Если даже это не так — преследуя кролика, нанороботы могли забиться ему в нос и рот и перекрыть дыхательные пути, в результате чего наступила смерть от удушья. В таком случае смерть кролика была случайной, а не намеренной. Случайная смерть казалась мне более логичным объяснением ситуации.

Другими словами, я считал, что Рики и остальные постоянно неверно интерпретировали то, что видели. Они просто запугали сами себя.

Но, с другой стороны, я должен был признать, что несколько вопросов никак не могу объяснить.

Первый вопрос — и самый очевидный — почему рой ускользнул из-под контроля? Первоначальный рой микрокамер был разработан таким образом, чтобы им можно было управлять с помощью радиосигналов, направленных с передатчика в сторону роя. А теперь стало очевидным, что рой не подчиняется радиокомандам. Почему — я не понимал. Я подозревал, что дело в погрешностях, допущенных при изготовлении. Скорее всего, нанороботы в этом рое — бракованные.

Второй вопрос относился к жизнестойкости роя. Отдельные частицы крайне малы и подвержены повреждающему воздействию космического излучения, фотохимических реакций, дегидратации протеиновых компонентов и других факторов окружающей среды. В суровых условиях пустыни эти рои должны были «состариться» и погибнуть от естественных причин много дней назад. Но они не погибли. Почему?

Третья проблема — очевидная цель роя. По словам Рики, рои постоянно возвращаются к главному зданию производственного комплекса. Рики считает, что они пытаются пробраться внутрь здания. Но такая цель агентов казалась мне нерациональной. И я хотел просмотреть программный код, чтобы разобраться, в чем причина такого поведения. Если честно, я подозревал, что в коде кроется какая-то ошибка.

И наконец, я хотел бы знать, почему они преследовали кролика. Дело в том, что программный модуль «Хи-Доб» не превращает агенты в настоящих хищников. В нем просто используется модель поведения хищника — для того, чтобы агенты не отвлекались от поставленной цели. Каким-то образом эта установка изменилась, и создается впечатление, будто рои теперь в самом деле охотятся.

Это тоже, скорее всего, произошло из-за ошибки в программном коде.

В моем представлении все эти неясности сводились к одному простому вопросу — от чего погиб кролик? Я не думал, что кролика убили. Я предполагал, что гибель кролика произошла случайно, а не в результате целенаправленных действий роя.

Но мы должны были это выяснить.

Я поправил ремешок на голове с очками от солнца, наушником рации и видеокамерой, взял пластиковый пакет для тушки кролика и повернулся к остальным.

— Кто-нибудь идет со мной?

Повисло неловкое молчание.

Рики спросил:

— А пакет тебе зачем?

— Чтобы принести кролика сюда.

— Ни в коем случае! Даже не думай, — сказал Рики. — Ты можешь выйти наружу — хрен с тобой, в конце концов, это твое личное дело. Но ты не притащишь сюда кролика.

— Ты, наверное, шутишь?

— Не шучу, Джек. У нас здесь условия шестого уровня чистоты. Этот кролик грязный. Его нельзя сюда нести.

— Хорошо. Тогда я отнесу его в лабораторию Мае, и…

— Нет, Джек. Извини. Кролик не попадет дальше первого воздушного шлюза.

Я посмотрел на остальных. Все кивали головами, соглашаясь с Рики.

— Ну ладно. Значит, я исследую его там, снаружи.

— Ты в самом деле собираешься идти наружу?

— Почему нет? — я посмотрел на них, на каждого по очереди. — Вот что я вам хочу сказать, ребята. По-моему, у вас тут шарики за ролики заехали. Это облако не опасно. И — да, я собираюсь выйти наружу. — Я повернулся к Мае. — У тебя есть какой-нибудь набор для вскрытия, чтобы…

— Я пойду с тобой, — тихо сказала она.

— Хорошо. Спасибо, — признаться, я удивился, что Мае первой приняла мою точку зрения в этой ситуации. Но, как полевой биолог-исследователь, она лучше других могла оценить опасности дикой природы. В любом случае ее решение как будто немного уменьшило напряженность в комнате. Все остальные заметно расслабились. Мае вышла, чтобы захватить инструменты для вскрытия и кое-какое лабораторное оборудование. И тут зазвонил телефон. Винс поднял трубку, потом повернулся ко мне:

— Ты знаешь доктора Эллен Форман?

— Да, это моя сестра.

— Это она звонит, — Винс передал мне трубку и отошел в сторону. Я внезапно разволновался и посмотрел на часы. Было уже одиннадцать утра, время утреннего сна Аманды. Малышка сейчас должна была спать в своей кроватке. Потом я вспомнил, что обещал Эллен позвонить в одиннадцать, чтобы узнать, как дела, как она там справляется.

Я сказал:

— Эллен? Привет! Как ты там? Все в порядке?

— Все нормально, — долгий, долгий вздох. — Да уж, нормально… Не представляю, как ты сам со всем этим справлялся.

— Устала?

— Кажется, я еще никогда в жизни так не уставала.

— Дети нормально доехали в школу?

Снова вздох.

— Да. В машине Эрик стукнул Николь по спине, а она ударила его по уху.

— Надо было сразу прекратить это, как только они начали, Эллен.

— Ну, я учусь понемногу, — устало проговорила она.

— А малышка? Как ее сыпь?

— Лучше. Я мазала ее мазью.

— Двигается нормально?

— Конечно. Для ее возраста у нее прекрасная координация. Есть какие-нибудь проблемы, о которых мне нужно знать?

— Нет-нет, — сказал я и, отвернувшись от ребят, спросил, понизив голос: — Как она какает?

Чарли Давенпорт у меня за спиной фыркнул.

— Обильно, — сказала Эллен. — Сейчас она спит. Я ненадолго выводила ее в парк. Она заснула хорошо. В целом в доме все нормально. Только на водонагревателе потек клапан, но скоро придет сантехник и все наладит.

— Хорошо… Слушай, Эллен, у нас здесь кое-что происходит…

— Джек, Джулия звонила из больницы пару минут назад. Хотела с тобой поговорить.

— А…

— Когда я сказала, что ты уехал в Неваду, она очень встревожилась.

— Правда?

— Она сказала, что ты ничего не понимаешь. И только сделаешь все еще хуже. Что-то вроде этого. Наверное, ты лучше позвони ей сам. Мне показалось, она очень взволнована.

— Хорошо, я позвоню.

— Как у тебя там дела? Ты вернешься вечером?

— Сегодня нет, — ответил я. — Наверное, приеду завтра утром. Эллен, мне нужно идти…

— Позвони детям после обеда, если сможешь. Им будет приятно тебя услышать. Тетя Эллен — это хорошо, но папочку она не заменит. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Хорошо. Вы ужинаете в шесть?

— Примерно.

Я сказал, что постараюсь позвонить, и положил трубку.

Мы с Мае стояли возле двойной стеклянной перегородки, у самого выхода из здания. За стеклом я видел массивную стальную дверь противопожарной конструкции, открывавшую путь наружу. Рики стоял рядом с нами, мрачный и нервный, и смотрел, как мы готовимся к экспедиции.

— Ты уверен, что это необходимо? Выходить наружу?

— Крайне необходимо.

— Почему бы вам с Мае не подождать до ночи и только тогда выйти?

— Потому что к тому времени кролика там уже не будет, — сказал я. — Ночью его утащат койоты или ястребы.

— Ну не знаю, — сказал Рики. — Мы ни разу не видели в округе ни одного койота.

— Черт! За то время, пока мы тут препираемся, можно было запросто сходить туда и вернуться, — сказал я и включил рацию. — Увидимся, Рики.

Я прошел за стеклянную дверь в воздушный шлюз. Дверь с шипением закрылась за мной. Вентиляторы включились ненадолго, в непривычной последовательности, а потом дальняя стеклянная перегородка отъехала в сторону. Я пошел к стальной двери. Оглянувшись, я увидел, как Мае заходит в шлюзовую камеру.

Я чуть приоткрыл стальную дверь. Резкий, слепящий солнечный свет прочертил на полу сияющую полосу. В лицо мне ударил горячий воздух пустыни. Рики сказал по интеркому:

— Удачи вам, ребята.

Я задержал дыхание, открыл дверь пошире и вышел наружу.

Ветра не было, стояла удушающая полуденная жара. Где-то чирикала птица, и больше не было слышно ни звука. Я стоял у двери и щурил глаза от слепящего солнца. По спине у меня пробежал холодок. Я сделал глубокий вдох.

Я был уверен, что рои не опасны. Но теперь, когда я оказался снаружи, мои теоретические выкладки словно утратили силу. Наверное, я поддался настроению Рики, потому что сейчас мне было явно не по себе. Отсюда, снаружи, мне показалось, что тушка кролика лежит гораздо дальше, чем я думал. Она была примерно в пятидесяти ярдах от двери, а это половина длины футбольного поля. Пустыня вокруг казалась голой и безжизненной. Я огляделся по сторонам, выискивая на горизонте черные вихри, но не обнаружил ничего подозрительного.

Бронированная дверь у меня за спиной открылась, и Мае сказала:

— Я готова, Джек.

— Тогда пошли.

Мы пошли к тушке кролика. Песок шуршал у нас под ногами. Мы начали удаляться от здания. Я почти сразу вспотел, сердце забилось чаще. Я заставлял себя дышать медленно и глубоко, стараясь не волноваться. Солнце немилосердно обжигало лицо. Я понимал, что позволил Рики себя запугать, но, похоже, ничего не мог с этим поделать. Я все время поглядывал на горизонт.

Мае держалась в паре шагов позади меня. Я спросил:

— Ну как ты там?

— Буду рада, когда все закончится.

Мы шли через поле желтых кактусов чолла, высотой нам по колено. Их колючки блестели на солнце. То тут, то там попадались большие бочковидные кактусы, похожие на толстые зеленые пальцы, торчащие кверху из песка.

Под кактусами чолла по земле молча прыгали какие-то маленькие птички. Когда мы приблизились, они вспорхнули в воздух и отлетели на сотню ярдов.

Наконец мы дошли до кролика. Над тушкой кружилось жужжащее черное облако. Я остановился, потрясенный.

— Это просто мухи, — сказала Мае. Она прошла вперед и присела возле кролика, не обращая внимания на мух. Мае надела резиновые перчатки и протянула другую пару мне. Потом она расстелила на земле кусок полиэтиленовой пленки и прижала его с четырех сторон камнями, расстегнула сумку с инструментами для вскрытия и положила ее рядом. Стальные инструменты блестели на солнце — пинцеты, скальпели, несколько видов ножниц. Еще Мае выложила рядком шприц и несколько пробирок с резиновыми пробками для взятия образцов тканей. Она двигалась быстро и уверенно. Ей уже приходилось выполнять такую работу.

Я присел на корточки рядом с Мае. Трупный запах еще не ощущался. При внешнем осмотре я не заметил никаких признаков, указывающих на причину смерти. Выпученный глаз кролика был розовым и имел вполне здоровый вид.

Мае спросила:

— Бобби? Ты меня записываешь?

Я услышал в наушнике, как Бобби Лембек попросил:

— Опусти камеру пониже.

Мае поправила камеру, закрепленную у нее на очках от солнца.

— Еще немножко… Еще немножко… Вот, так нормально. Достаточно.

— Хорошо, — сказала Мае. Она повертела тушку кролика в руках, осматривая ее со всех сторон, и начала быстро диктовать: — При внешнем осмотре животное выглядит совершенно нормально. Нет никаких признаков аномалий развития или заболеваний, мех густой и с виду здоровый. Носовые ходы кажутся частично или полностью блокированными. Я заметила некоторое количество фекальных масс, выделившихся из ануса, но, полагаю, это нормальная дефекация, произошедшая во время смерти.

Мае уложила тушку спинкой вниз и развела в стороны передние лапы кролика.

— Мне нужна твоя помощь, Джек.

Она хотела, чтобы я подержал лапы в таком положении. Тушка была еще теплая, трупное окоченение еще не началось.

Мае взяла скальпель, одним быстрым движением сделала срединный разрез и вскрыла брюшную полость кролика. Открылась красная щель, потекла кровь. Я увидел беловатые ребра и розовые внутренности. Делая разрез, Мае не переставала говорить — она описывала внешний вид тканей, их цвет и консистенцию. Мне она сказала: «Подержи здесь». Я передвинул руку пониже и отвел в сторону скользкие внутренности. Точным движением скальпеля Мае вскрыла желудок. Оттуда вытекла грязноватая зеленая жидкость, смешанная с каким-то кашицеобразным веществом — скорее всего, это была недопереваренная клетчатка. Внутренняя поверхность стенки желудка показалась мне слишком шероховатой, но Мае сказала, что это нормально. Она привычным движением провела пальцем вдоль стенок желудка, потом остановилась.

— Хм-м-м… Посмотри-ка сюда.

— Что там? — спросил я.

— Вот, смотри, — она показала. В нескольких местах на стенке желудка виднелись участки покраснения, которые слегка кровоточили, как будто их растерли до крови. — Это ненормально, — сказала Мае. — Это патология. — Она взяла увеличительное стекло и рассмотрела необычные участки внимательнее, потом продиктовала: — Я наблюдаю темные участки приблизительно от четырех до восьми миллиметров в диаметре, которые, как я полагаю, являются скоплениями наночастиц в слизистой оболочке желудка. Каждое из этих скоплений сопровождается умеренным кровотечением из стенки желудка.

— У него в желудке наночастицы? — переспросил я. — Но каким образом они там оказались? Кролик их съел? Или непроизвольно проглотил?

— Вряд ли. Я склонна предположить, что они проникли в желудок самостоятельно, активно.

Я нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что они проползли вниз по…

— По пищеводу. Да. По крайней мере, я так думаю.

— Но почему они это сделали?

— Я не знаю.

Разговаривая со мной, Мае продолжала делать вскрытие. Она взяла ножницы и разрезала грудину снизу вверх, потом развела ребра в стороны, открывая грудную клетку.

— Подержи здесь.

Я придержал ребра так, как показала Мае. Края костей были острые. Другой рукой я удерживал задние ноги кролика разведенными в стороны. Мае работала между моими руками.

— Легкие ярко-розового цвета, плотные, имеют здоровый вид.

Мае разрезала одно легкое скальпелем, потом еще раз и еще. Наконец она обнажила бронхиальное дерево и вскрыла один из крупных бронхов. Внутренняя поверхность бронха была очень черной.

— В бронхах обнаружена массивная инвазия наночастиц, наступившая вследствие ингаляции элементов роя, — продиктовала Мае. — Ты снял это, Бобби?

— Все снял. Видеоразрешение отличное.

Мае продолжила разрез выше.

— Следуя вверх по бронхиальному дереву к трахее и гортани…

Она делала все новые и новые разрезы — вдоль гортани, потом от носа назад, через щеку, потом вскрыла рот… Мне пришлось даже отвернуться на мгновение. Но Мае продолжала спокойно диктовать:

— Я наблюдаю массивную инфильтрацию носовых ходов и гортани. Предположительно, это вызвало частичную или полную закупорку дыхательных путей, которая, в свою очередь, могла стать причиной смерти.

Я снова посмотрел на кролика.

— Что?

Голову кролика теперь невозможно было узнать. Мае отделила нижнюю челюсть и рассматривала горло кролика.

— Посмотри сам, — предложила она. — Похоже, плотные скопления частиц перекрыли гортань и, вероятно, вызвали нечто вроде аллергической реакции, или…

Тут вмешался Рики:

— Слушайте, ребята, долго вы еще собираетесь там возиться?

— Столько, сколько потребуется, — сказал я и повернулся к Мае: — Какая аллергическая реакция?

— Ну посмотри на вот этот участок ткани — видишь, какой он отечный и серый? Следовательно, можно предположить…

— Вы понимаете, что вы торчите там уже четыре минуты? — снова влез Рики.

— Мы здесь только потому, что не можем принести кролика внутрь, — сказал я.

— Да, не можете.

Мае покачала головой и сказала:

— Рики, ты сейчас только мешаешь…

Бобби попросил:

— Не верти головой, Мае. В камере все прыгает туда-сюда.

— Извини.

Но я заметил, как Мае подняла голову, как будто посмотрела на горизонт, а сама в это время открыла пробирку, сунула туда кусочек слизистой оболочки кроличьего желудка, закрыла пробирку резиновой пробкой и положила себе в карман. И только потом снова посмотрела вниз. Никто из тех, кто смотрит видеозапись, не видел, что она сделала. Мае сказала:

— Хорошо, а теперь мы возьмем образцы крови.

— Вы можете взять только кровь — и ничего больше, — предупредил Рики.

— Да, Рики. Мы знаем.

Мае взяла шприц, ввела иглу в артерию, набрала крови для образца, слила ее в пробирку, одной рукой сменила иглу и взяла другой образец крови из вены. Ее движения ни на миг не замедлились.

Я сказал:

— Тебе как будто уже приходилось это делать раньше.

— Это пустяки. В Сычуане мы всегда работали во время страшных снегопадов, когда ты не видишь, что делаешь, руки замерзают, туша животного промерзла насквозь, так что в нее даже иглу не воткнешь… — Она отложила пробирку с кровью в сторону. — А теперь мы возьмем несколько культур на посев, и все… — Мае поискала что-то в своей сумке и сказала: — Вот незадача…

— Что такое? — спросил я.

— Я не захватила тампоны для взятия культур.

— Но внутри они у тебя есть?

— Да, конечно.

Я сказал:

— Рики, ты нигде не видишь тампонов для взятия культур?

— Вижу. Вот они, возле воздушного шлюза.

— Не хочешь принести их нам?

— Да вы что, ребята! — Рики натянуто рассмеялся. — Я ни под каким видом не выйду наружу днем. Если они вам нужны — идите и берите.

Мае сказала мне:

— Хочешь сходить?

— Нет, — я удерживал вскрытую тушку кролика и не хотел потом начинать все заново. — Я подожду здесь. Иди ты.

— Хорошо, — Мае встала. — Постарайся отгонять мух, чтобы не было лишнего загрязнения. Я скоро вернусь, — и она легкой трусцой побежала к двери.

Я слышал, как затихли ее шаги, потом лязгнула металлическая дверь, закрываясь за Мае. Потом стало тихо. Привлеченные вскрытой тушкой кролика мухи роились у меня над головой, пытались облепить вытащенные внутренности. Я отпустил задние ноги кролика и помахал рукой, чтобы отогнать мух. Я был так занят, разгоняя мух, что даже не волновался из-за того, что я здесь один.

Время от времени я поглядывал на горизонт, но ни разу ничего не увидел. Отгоняя мух, я случайно взъерошил мех кролика, и заметил, что кожа под мехом ярко-красного цвета.

Ярко-красная, как при сильном солнечном ожоге. От одного только вида этой красноты я вздрогнул.

— Бобби! — сказал я в микрофон.

В наушнике затрещало, потом раздался голос Бобби:

— Да, Джек.

— Ты видишь кролика?

— Да, Джек.

— Видишь, какая красная у него кожа? Ты записываешь это?

— Э-э… Погоди минутку.

Я услышал негромкое жужжание у левого виска — Бобби настраивал увеличение камеры через пульт дистанционного управления. Потом жужжание прекратилось. Я сказал:

— Ты видишь это? Через мою камеру?

Бобби не ответил.

— Бобби!

Я услышал какой-то шепот, непонятное бормотание. Но, возможно, это был просто треск статических помех.

— Бобби, ты там?

Тишина. Потом я услышал дыхание.

— Джек! — теперь со мной говорил Дэвид Брукс. — Тебе лучше вернуться внутрь.

— Но Мае еще не пришла. Где она?

— Мае внутри.

— Я должен ее подождать, она собиралась взять образцы культур…

— Нет. Возвращайся сейчас же, Джек.

Я отпустил кролика, поднялся на ноги и огляделся.

— Я ничего не вижу.

— Они с другой стороны здания, Джек.

Его голос звучал спокойно, но у меня мороз пробежал по коже.

— Да?..

— Возвращайся внутрь, Джек.

Я наклонился, поднял пробирки с образцами и сумку с инструментами для вскрытия, лежавшие возле тушки кролика. Черная кожа сумки сильно нагрелась на солнце.

— Джек!

— Минутку…

— Джек. Перестань там возиться.

Я пошел обратно к стальной двери. Под ногами шуршал песок. Я не видел ничего подозрительного.

Зато кое-что услышал.

Я услышал необычный низкий звук, похожий на барабанную дробь. Сперва я подумал, что это работают какие-то механизмы, но звук то нарастал, то затихал, пульсируя, как биение сердца. Некоторые удары были громче остальных и сопровождались каким-то шипением, образуя невероятную, причудливую мелодию, — я никогда не слышал ничего подобного.

Потом, обдумывая случившееся, я понял, что больше всего меня напугал именно звук.

Я пошел быстрее. И спросил:

— Где они?

— Приближаются.

— Где?

— Джек… Ты бы лучше побежал.

— Что?

— Беги!

Я по-прежнему ничего не видел, но звук стал заметно громче. Я побежал легкой трусцой. Звук был такой низкой частоты, что я чувствовал его вибрации всем своим телом. Но я и слышал его тоже. Барабанная дробь в прерывистом, рваном ритме.

— Беги, Джек!

Я мысленно выругался.

И побежал.

Из-за угла здания появился первый рой, кружась и сверкая серебром. Шипение и вибрация определенно исходили от черного облака. Оно направилось ко мне, скользя вдоль стены здания. Я понял, что облако доберется до двери гораздо раньше, чем я.

Я огляделся и увидел, как из-за другого угла здания вылетает второй рой. И он тоже направился ко мне.

В наушнике затрещало. Я услышал голос Дэвида Брукса:

— Джек, ты не успеешь.

— Я вижу.

Первый рой уже добрался до двери и завис перед ней, перекрывая мне путь. Я остановился, не зная, что делать. Рядом со мной на земле валялась палка, довольно большая, фута четыре в длину. Я подобрал палку и покрутил ее в руке.

Рой пульсировал, но не отдалялся от двери.

Второй рой летел ко мне.

Я решил, что пришло время устроить диверсию. Я хорошо знал программу «Хи-Доб». Я знал, что рои запрограммированы на преследование движущихся объектов, если объекты будут от них убегать. Что бы подсунуть им в качестве такого объекта?..

Я размахнулся и подбросил черную сумку с инструментами высоко в воздух, в направлении ко второму рою. Сумка упала и покатилась по песку.

Второй рой сразу же повернул и полетел к сумке.

В то же самое мгновение первый рой отлетел от двери и тоже направился к сумке — совсем как собака, которая бросается за мячиком. Глядя, как рой улетает с моего пути, я почувствовал облегчение. В конце концов, это всего лишь запрограммированный рой нанороботов. Я подумал: «Это просто детская игра». И бросился к двери.

Это была ошибка. Потому что, очевидно, мои быстрые движения привлекли внимание роя — он немедленно остановился и сразу же вернулся обратно к двери, преграждая мне путь. Там он и завис, кружась на месте. В черном облаке сверкали серебристые отблески — словно лезвия, которые поблескивали на солнце.

Они перекрыли мне путь.

Я не сразу осознал, что это означает. Мои движения не привлекли внимания роя и не заставили рой преследовать меня. Рой вообще меня не преследовал. Вместо этого он перекрыл мне путь к отступлению. Рой предугадывал мои действия.

Значит, дело не в программе. Рой изобрел новую модель поведения, соответствующую ситуации. Вместо того чтобы преследовать меня, он поджидает меня в засаде.

Это выходило за пределы программы, заложенной в наночастицы, — это было на порядок более сложное поведение. Я не понимал, как такое могло произойти. Наверное, каким-то случайным образом возможности роя усилились. Потому что каждая отдельная частица обладала очень ограниченной памятью. Разумность роя была ограничена до необходимых пределов. Не может быть, чтобы его было так уж трудно перехитрить.

Я попытался уклониться вправо, потом влево. Облако сразу же начинало двигаться за мной, но только на мгновение. Потом оно снова возвращалось к двери. Как будто знало, что моя настоящая цель — это дверь, и если оно останется там, то обязательно меня настигнет.

Это было слишком разумное поведение. Наверное, они добавили в наночастицы еще какие-то дополнительные программы, о которых мне не сказали. Я произнес в микрофон:

— Что за чертовщину вы сотворили с этими штуками, ребята?

— Оно не даст тебе пройти, Джек, — сказал Дэвид.

Услышав, что он говорит, я разозлился.

— Ты так думаешь? Посмотрим!

Потому что мой следующий шаг был очевиден. На таком близком расстоянии от земли структура роя нанороботов была очень уязвима. В сущности, это всего лишь облако частиц размером не больше пылинки. Если я развею это облако и тем самым нарушу структуру роя, то частицам придется заново реорганизовываться, точно так же как стае птиц в воздухе, разлетевшейся после выстрела. Реорганизация займет по меньшей мере несколько секунд. За это время я успею проскочить за дверь.

Но как их разогнать? Я покрутил палкой, которую все еще держал в руке. Нет, этого явно недостаточно. Мне нужно было что-то другое, с большей плоской поверхностью — что-то вроде лопатки или пальмовой ветви, чтобы создать сильный поток воздуха…

Я напряженно думал. Мне нужно было что-нибудь.

Хоть что-нибудь…

Второй рой начал подбираться ко мне сзади. Он приближался по сложной зигзагообразной траектории, чтобы пресечь любую попытку к бегству, которую я мог предпринять. Я наблюдал за роем с ужасом и восхищением. Такое поведение тоже никогда не закладывалось ни в какие программы. Это было самопроизвольное, обусловленное поведение — и его цель была более чем очевидна. Рой подкрадывался ко мне.

Пульсирующий звук становился все громче по мере того, как рой подлетал ближе.

«Я должен рассеять облако», — подумал я.

Я завертел головой, осматриваясь по сторонам. Нигде не было видно ничего подходящего. Ближайшие кусты можжевельника росли слишком далеко. Кактусы чолла слишком хрупкие. Я подумал: «Конечно, откуда тут взяться чему-то подходящему — это же гребаная пустыня!» Я осмотрел наружную стену здания в надежде, что кто-нибудь случайно оставил снаружи какой-нибудь инструмент, например лопату…

Ничего.

Совсем ничего. Я стою здесь, посреди пустыни, в одной рубашке, и вокруг нет никого, кто помог бы мне…

Ну конечно же!

В наушнике затрещало.

— Послушай, Джек…

Но я больше ничего не слышал. Когда я стаскивал рубашку через голову, ремешок с наушником и камерой слетел и упал на землю. А потом я схватил рубашку и завертел ею в воздухе. И, заорав, как баньши, бросился на рой, который поджидал меня у двери.

Рой вибрировал, издавая низкий звук, похожий на барабанную дробь. Когда я побежал к рою, облако наночастиц слегка распласталось. А потом я оказался внутри этого облака, в окружении наночастиц. Меня окутал странный полумрак, как будто я попал в пылевую бурю. Я ничего не видел — не видел даже двери. Я протянул свободную руку, надеясь найти дверную ручку на ощупь. Запорошенные наночастицами глаза сразу заболели, но я изо всех сил размахивал рубашкой, и вскоре полумрак начал рассеиваться. Я разогнал рой, расшвырял наночастицы в разные стороны. Зрение прояснилось, и дышал я все еще нормально, хотя в горле сильно пересохло и болезненно запершило. Я чувствовал тысячи крошечных уколов по всему телу, но они были почти безболезненные.

Наконец я увидел перед собой дверь. Ручка двери была слева от меня. Я не переставал размахивать рубашкой, и облако наночастиц вдруг отлетело в сторону, как будто для того, чтобы оказаться подальше от моей рубашки. В это мгновение я проскользнул в дверь и захлопнул ее за собой.

Внезапно оказавшись в темноте, я заморгал. Почти ничего не было видно. Я решил, что глаза должны привыкнуть к полумраку после слепящего солнца, и немного подождал. Но зрение не улучшилось. Наоборот, стало только хуже. Я смутно различал только двойную стеклянную перегородку впереди. Мелкие уколы на теле горели и зудели. В горле совсем пересохло, стало трудно дышать. Я захрипел и закашлялся. В глазах помутилось. Закружилась голова.

За стеклянными перегородками стояли Рики и Мае и смотрели на меня. Я услышал, как Рики кричит:

— Иди же, Джек! Скорее!

Глаза болели, словно их жгло огнем. Голова кружилась все сильнее. Мне пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Горло начало опухать. Я дышал с трудом. Задыхаясь, я ждал, когда откроется стеклянная дверь. Но она не открывалась. Я тупо смотрел на воздушный шлюз.

— Ты должен стать напротив двери, Джек! Становись!

Мир вокруг меня как будто замедлился. Я внезапно ослабел. Тело стало непослушным и вялым. Жжение в глазах и на коже усилилось. В комнате словно потемнело. Я не был уверен, что смогу самостоятельно встать напротив двери.

— Становись! Джек!

Не знаю, как мне это удалось, но я отстранился от стены и шагнул к воздушному шлюзу. Стеклянная перегородка с негромким шипением ушла в стену.

— Иди же, Джек! Давай!

Перед глазами у меня поплыли цветные пятна. Голова кружилась, меня подташнивало. Спотыкаясь и едва переставляя ноги, я шагнул внутрь воздушного шлюза и уперся во вторую перегородку. С каждой секундой дышать было все труднее. Я понял, что скоро наступит удушье.

Снаружи здания снова послышалось низкое ритмичное гудение. Я медленно повернулся и посмотрел назад.

Стеклянная перегородка закрылась.

Я посмотрел вниз, на себя, но почти ничего не увидел. Моя кожа казалась черной от налипшей на нее пыли. Все тело болело. Рубашка тоже почернела от пыли. Сверху хлынули струи холодного раствора, и я закрыл, глаза. Потом раздалось громкое гудение — заработали вентиляторы. Я видел, как потоки воздуха уносят пыль с моей рубашки. Зрение постепенно прояснилось, но я по-прежнему не мог дышать. Рубашка выскользнула у меня из пальцев и упала, распластавшись на решетке у моих ног. Я наклонился, чтобы поднять ее. Я весь дрожал, колени подгибались от слабости. Я слышал только гул вентиляторов.

Меня затошнило. Колени подогнулись, и я привалился к стене.

Я посмотрел на Рики и Мае за второй стеклянной дверью. Они были как будто где-то далеко-далеко. Пока я смотрел, они все отдалялись и отдалялись. Вскоре они оказались где-то совсем далеко, и я перестал о них думать. Я понял, что умираю. Я закрыл глаза и рухнул на пол. Гул вентиляторов затих вдали, и наступила холодная, абсолютная тишина.

День шестой. 11:12.

— Не двигайся.

По моим венам текло что-то очень холодное. Я задрожал.

— Джек, не двигайся. Хотя бы пару секунд, хорошо?

Что-то холодное, какая-то холодная жидкость потекла по моей руке. Я открыл глаза. Прямо у меня над головой горел свет — ослепительно яркий, слегка зеленоватый. Я поморщился. У меня болело все тело. Я чувствовал себя так, как будто меня жестоко избили. Я лежал навзничь на черной кушетке в биологической лаборатории Мае. Прищурив глаза от яркого света, я увидел рядом Мае, склонившуюся над моей левой рукой. Она вводила что-то через аппарат для внутривенных вливаний, закрепленный в моей локтевой вене.

— Что случилось?

— Джек, прошу тебя, не шевелись. Я делала это только на лабораторных животных.

— Очень обнадеживает, — я приподнял голову и посмотрел, что она делает. В висках запульсировала боль. Я застонал и снова лег.

Мае спросила:

— Плохо себя чувствуешь?

— Ужасно.

— Не удивительно. Мне пришлось три раза делать инъекции.

— Из-за чего?

— У тебя был анафилактический шок, Джек. Массивная аллергическая реакция. Ты едва не задохнулся.

— Аллергическая реакция… — повторил я. — Значит, вот что это было?

— Да, и очень сильная.

— Это из-за роя?

Поколебавшись мгновение, Мае ответила:

— Конечно.

— Но разве наночастицы могут вызвать такую аллергическую реакцию?

— Как мы видим, могут…

— Но ты так не думаешь, правда? — сказал я.

— Нет, не думаю. Я думаю, что сами по себе наночастицы аллергенно инертны. Я думаю, аллергию у тебя вызвал коли-токсин.

— Коли-токсин…

Головная боль накатывала волнами. Я задержал дыхание, выжидая, когда боль ослабеет. Потом я попытался осмыслить то, что сказала Мае. Голова болела, мысли ворочались очень медленно. Коли-токсин.

— Да.

— Бактериальный токсин? Токсин кишечной палочки? Ты это имеешь в виду?

— Да. Скорее всего, это протеолитический токсин.

— И откуда взялся этот токсин?

— Из роя, — ответила Мае.

Это вообще не имело никакого смысла. Судя по тому, что сказал Рики, бактерии — кишечная палочка — использовались только для того, чтобы производить составляющие части молекул.

— Но в рое не должно быть самих бактерий, — сказал я.

— Я не знаю, Джек. Но думаю, они вполне могут там быть.

Почему она говорит так неуверенно? На Мае это не похоже. Обычно она излагала свое мнение четко и определенно.

— Ну, кто-нибудь да знает, — сказал я. — Ведь эти нанороботы сконструированы. Бактерии либо были заложены в конструкцию, либо нет.

Я услышал, как Мае вздохнула — так, как будто я что-то недопонимал.

Но что я недопонимаю?

Я спросил:

— Вы собрали частицы, которые сдуло в воздушном шлюзе? Взяли образцы частиц из шлюза?

— Нет. Вся пыль из воздушных шлюзов сжигается.

— Это что, такая…

— Это заложено в систему, Джек. Как мера безопасности. Мы не можем ее обойти.

— Понятно… — На этот раз настала моя очередь вздыхать. Значит, у нас нет ни одного образца агентов из роя для исследования. Я собрался встать, но Мае положила руку мне на плечо и удержала.

— Поднимайся очень медленно, Джек.

Она была права — потому что, когда я сел на кушетке, голова у меня заболела еще сильнее. Я свесил ноги на пол.

— Долго я был без сознания?

— Двенадцать минут.

— Я чувствую себя так, будто меня избили…

Ребра болели при каждом вдохе.

— У тебя было очень затрудненное дыхание.

— Мне и сейчас трудно дышать.

Я взял бумажную салфетку и высморкался. На салфетку вышло много черной слизи, смешанной с пылью из пустыни и кровью. Чтобы прочистить нос, мне пришлось высморкаться четыре или пять раз. Я скомкал салфетку и хотел бросить ее в мусорную корзину. Мае протянула руку и сказала:

— Дай это мне, Джек.

— Да нет, все нормально…

— Дай, Джек.

Она забрала у меня салфетку, положила в маленький пластиковый пакетик и запечатала. Только тогда я осознал, насколько медленно сейчас соображаю. Ну конечно же — на салфетке были те самые наночастицы из роя, которые я хотел изучить. Я закрыл глаза и стал дышать медленно и глубоко, ожидая, пока головная боль немного успокоится. Когда я снова открыл глаза, свет в комнате показался мне уже не настолько ярким. Теперь он был почти нормальным.

— Кстати, тебе звонила Джулия, — сказала Мае. — Она просила передать, чтобы ты ей пока не звонил — она не сможет подойти к телефону из-за каких-то обследований. Но она хотела с тобой поговорить.

Я только вздохнул.

Мае положила пакетик с салфеткой в металлическую коробочку и плотно завинтила крышку.

— Мае, если в рое есть бактерии, мы можем узнать это прямо сейчас, если рассмотрим частицы. Почему бы нам это не сделать?

— Сейчас я не могу. Но я сделаю это, как только освобожусь. У нас небольшие проблемы с блоком ферментации, и микроскопы сейчас заняты.

— Что за проблемы?

— Я пока точно не знаю. Но в одном из чанов резко упала скорость роста бактерий, — она покачала головой. — Вряд ли это что-нибудь серьезное. Такое случается постоянно. Ведь производственный процесс — невероятно тонкое дело, Джек. Поддерживать его, чтобы все нормально работало, — это все равно что жонглировать одновременно сотней шаров. Руки постоянно заняты.

Я кивнул. Однако я начал подозревать, что Мае не стала сразу искать бактерии в содержимом салфетки по другой причине. Она и без того знала, что они там есть. Наверное, Мае просто считает, что рассказывать мне об этом — не ее дело. И если я угадал правильно, она никогда мне ничего не расскажет.

— Мае… — сказал я. — Кто-то должен рассказать мне, что у вас здесь происходит на самом деле. Не Рики. Я хочу, чтобы кто-нибудь рассказал мне все как есть.

— Ты прав, — откликнулась Мае. — По-моему, это очень хорошая идея.

Вот поэтому я и оказался перед монитором компьютера в одной из здешних маленьких комнаток. Рядом со мной сидел инженер-проектировщик, Дэвид Брукс. Во время разговора Дэвид постоянно поправлял что-нибудь в своей одежде. Он разгладил галстук, расправил манжеты рубашки, одернул воротник, подтянул повыше брюки, чтобы не вытягивались колени. Положил ногу на ногу, подтянул носок, потом занялся вторым носком. Провел ладонью по плечам, стряхивая воображаемую пыль. Потом все началось по новой. Конечно, он делал все это несознательно, непроизвольно, и при такой головной боли это могло бы меня раздражать. Но я не обращал внимания на его манипуляции. Потому что с каждой новой порцией информации, которую выдавал мне Дэвид, голова у меня болела все сильнее и сильнее.

В отличие от Рики, у Дэвида был очень упорядоченный, хорошо организованный ум, и он рассказывал мне все, с самого начала. «Ксимос» заключил контракт на изготовление роя микророботов, которые будут работать как камера для наблюдения с воздуха. Микрокамеры были успешно изготовлены и хорошо показали себя на испытаниях внутри помещения. Но когда их испытали на открытом воздухе, оказалось, что камеры недостаточно мобильны. Сильный ветер легко развеивал рой микророботов во время испытаний. Это было шесть недель назад.

— Вы испытывали другие рои после этого? — спросил я.

— Да, много раз. Испытания длились еще четыре недели или около того.

— И ни один рой не работал?

— Да. Ни один не работал.

— Значит, все эти исходные рои исчезли — их унесло ветром?

— Да.

— Следовательно, те сбежавшие рои, которые мы наблюдаем сейчас, не имеют ничего общего с исходными испытательными роями?

— Да.

— Они появились в результате выброса загрязненных отходов…

Дэвид быстро заморгал.

— О каких загрязнениях ты говоришь?

— О двадцати пяти килограммах загрязнений, выдутых наружу через вентилятор, на котором не были установлены фильтры…

— Кто тебе сказал про двадцать пять килограммов?

— Рики.

— Нет, Джек, нет, — сказал Дэвид. — Мы выбрасывали отходы много дней. Наверное, там было пятьсот или шестьсот килограммов загрязнений — бактерий, молекул, ассемблеров…

Значит, Рики снова сильно приукрасил истинное положение дел. Но я не понимал, почему он решил обмануть меня в этом. В конце концов, это ведь была всего лишь случайная ошибка. Причем ошибка подрядчика — по словам Рики.

— Хорошо, — сказал я. — И когда вы впервые заметили дикий рой из пустыни?

— Две недели назад, — ответил Дэвид, кивая и разглаживая свой галстук.

Он объяснил, что вначале рой был настолько дезорганизован, что при первом его появлении они решили, будто это просто скопление каких-нибудь пустынных насекомых — мошек или москитов.

— Облако полетало какое-то время вокруг здания лаборатории, а потом исчезло. Мы сочли, что это просто случайность.

Через пару дней рой появился снова, и на этот раз он был организован лучше.

— В нем отчетливо наблюдалось роение — такие же круговые и волнообразные перемещения, как и внутри облака, которое ты видел. Тогда нам стало ясно, что это не москиты, а наши нанороботы.

— А что было потом?

— Облако кружилось по пустыне вокруг здания фабрики, как и раньше. Оно прилетало и улетало. Следующие несколько дней мы пытались управлять им с помощью радиосигналов, но ни разу ничего не получилось. А потом — примерно через неделю после этого — мы вдруг обнаружили, что ни одна машина не заводится… — Дэвид помолчал. — Я пошел посмотреть, в чем там дело, и выяснил, что все бортовые компьютеры вышли из строя. Сейчас все автомобили делают со встроенными микропроцессорами. Они контролируют все: от подачи топлива до дверных замков и настроек радио.

— И эти компьютеры перестали работать?

— Да. Собственно, чипы самих процессоров были в полном порядке. Но все чипы памяти разрушились в результате коррозии. Буквально превратились в пыль.

Я подумал: «Вот дерьмо!» — и сказал:

— Ты смог установить почему?

— Конечно. Тут не надо было даже особенно думать, Джек. Такая коррозия — характерное проявление действия гамма-ассемблеров. Ты знаешь о них? Нет? Ну, в производственном процессе у нас используется девять разновидностей ассемблеров. У каждого вида ассемблеров — свои функции. Гамма-ассемблеры разрушают углеродные материалы в силикатных слоях. Они буквально разрезают их на наноуровне — вырезают куски углеродного субстрата.

— Значит, эти ассемблеры порезали чипы памяти в машинах…

— Да, правильно, но… — Дэвид помялся. Он вел себя так, как будто я не улавливал сути того, о чем он рассказывал. Он подергал себя за воротник рубашки, провел пальцем по манжетам. — Не забывай, Джек, эти ассемблеры способны работать при комнатной температуре. Но такая жара, как в пустыне, для них даже лучше. Чем выше температура, тем эффективнее они работают.

Несколько мгновений до меня не доходило, что он имеет в виду. При чем тут разница между комнатной температурой и жарой в пустыне? Какое отношение это имеет к испорченным чипам памяти в машинах? И внезапно наконец монетка упала. Я понял.

— Боже мой… — проронил я.

Дэвид кивнул.

— Да.

Дэвид рассказал мне, что через неисправный вентилятор в пустыню выбросило смесь компонентов, и эти компоненты, которые были предназначены для самосборки внутри производственной линии, вполне могли выполнять свое предназначение и в природных условиях. Сборка могла происходить автономно, прямо в пустыне. И, очевидно, именно это и произошло.

Чтобы проверить, что я все понял правильно, я решил просчитать все этапы пошагово.

— Первичная сборка начинается с бактерий. Они видоизменены так, что способны питаться чем угодно, вплоть до мусора, и, значит, вполне могли найти в пустыне какую-нибудь питательную среду.

— Правильно.

— Это означает, что бактерии начали размножаться и производить молекулы, которые самостоятельно складывались друг с другом, образуя новые, более крупные молекулы. И вскоре из них получились ассемблеры, которые начали выполнять заключительную работу — собирать новые микроагенты.

— Да, правильно.

— А это означает, что рои действительно размножаются в буквальном смысле.

— Да. Они размножаются.

— И каждый отдельный агент обладает памятью.

— Да. Небольшой, но обладает.

— А много им и не нужно — в этом-то и смысл распределенного разума. Разум у них коллективный. Таким образом, они обладают разумом. А поскольку у них есть память, они способны обучаться на собственном опыте.

— Да.

— А программный модуль «Хи-Доб» помогает им решать задачи. Кроме того, эта программа генерирует достаточно случайных элементов, чтобы позволить им изобретать и применять новшества.

— Да, правильно.

Голова у меня раскалывалась от боли. Теперь я представлял себе все последствия случившегося, и они были очень нехорошие.

— Значит… — с трудом произнес я, — из того, что ты мне сказал, следует, что этот рой воспроизводит сам себя, способен к самостоятельному существованию, обучается на основе приобретенного опыта, обладает коллективным разумом и может находить новые способы решения задач.

— Да.

— Это означает, что по всем практическим критериям этот рой — живой.

— Да, — Дэвид кивнул. — По крайней мере, он ведет себя как живой. Функционально он живой, Джек.

Я сказал:

— Это чертовски поганые новости…

— То-то и оно, — согласился Брукс.

— Хотел бы я знать, почему эту штуку не уничтожили в самом начале, давным-давно?

Дэвид промолчал. Он только теребил свой галстук и смущенно мялся.

— Ты ведь понимаешь, — сказал я, — что речь идет о механической чуме. Вот что вы тут сотворили, Дэвид. Это то же самое, что бактериальная или вирусная чума, только еще хуже. Потому что ее возбудители — механические организмы. Вы создали чертову рукотворную чуму.

Он кивнул.

— Да.

— И она эволюционирует.

— Да.

— И она ничем не ограничена, в отличие от биологической эволюции. Наверное, она развивается гораздо быстрее.

Дэвид кивнул.

— Да, они эволюционируют намного быстрее.

— Насколько быстрее, Дэвид?

Брукс вздохнул.

— Чертовски быстро, Джек. Сегодня вечером, когда они вернутся, они уже будут другими.

— А они вернутся?

— Они всегда возвращаются.

— А почему они возвращаются? — спросил я.

— Они пытаются пробраться внутрь.

— Но почему?

Дэвид поерзал на стуле, явно чувствуя себя неуютно.

— Мы можем только предполагать, Джек.

— И что же вы предполагаете?

— Одно из возможных объяснений — вопрос территории. Ты же знаешь, в исходном варианте программа «Хи-Доб» включала в себя концепцию ареала — территории, на которой хищник охотится. А внутри ареала выделялось нечто вроде домашней базы, которая, как мог предположить рой, находится внутри фабрики.

Я спросил:

— И ты в это веришь?

— Вообще-то нет. — Поколебавшись еще немного, он сказал: — Почти все мы думаем, что они возвращаются потому, что ищут твою жену, Джек. Они ищут Джулию.

День шестой. 11:42.

Вот поэтому я, с раскалывающейся от боли головой, сел за телефон и позвонил в больницу в Сан-Хосе.

— Пригласите, пожалуйста, Джулию Форман, — сказал я оператору и по буквам произнес имя и фамилию.

— Она в отделении интенсивной терапии.

— Да, я знаю.

— Прошу прощения, но прямые звонки пациентам отделения интенсивной терапии запрещены.

— Тогда соедините меня с дежурной медсестрой.

— Минуточку, оставайтесь на линии…

Я подождал. Трубку долго не поднимали, я снова позвонил оператору и наконец дозвонился на пост дежурной медсестры. Медсестра сказала, что Джулия сейчас на рентгеноскопии и когда вернется — неизвестно. Я сказал, что она уже давно должна была вернуться. Медсестра раздраженно возразила, что прямо сейчас смотрит на кровать Джулии и может меня заверить, что Джулии там точно нет.

Я сказал, что перезвоню позже, положил трубку и повернулся к Дэвиду.

— Какое отношение ко всему этому имеет Джулия?

— Она помогала нам, Джек.

— Не сомневаюсь. Но как именно она вам помогала?

— В самом начале она пыталась приманить рой обратно, — сказал он. — Нам нужно было, чтобы рой держался поближе к зданию — чтобы мы могли управлять им по рации. И вот Джулия помогала нам удерживать рой поблизости.

— Как?

— Ну, она его развлекала.

— Она — что?

— Развлекала… Думаю, это можно назвать именно так. Очень быстро стало понятно, что рой обладает зачаточным разумом. И Джулии пришла в голову идея обращаться с ним, как с ребенком. Она выходила наружу и брала с собой яркие, разноцветные кубики, игрушки. Всякое такое, что любят маленькие дети. И рой как будто реагировал на ее присутствие. Джулия была в восторге от этого.

— Тогда находиться рядом с роем было безопасно?

— Да, совершенно безопасно. Это было просто облако микрочастиц, — Дэвид пожал плечами. — Как бы то ни было, на второй или третий день Джулия решила пойти дальше и протестировать рой по всем правилам. Знаешь, как детские психологи обычно тестируют детей.

— Ты имеешь в виду, что она решила начать обучение? — спросил я.

— Нет. Она хотела только протестировать.

— Дэвид, рой обладает коллективным разумом. Это же чертова сеть. Он может обучаться на чем угодно. Тестирование — это обучение. Что именно она с ним делала?

— Ну, знаешь, просто играла в игры. Она выкладывала на земле рядком три цветных кубика, два синих и один желтый, и смотрела, выберет ли рой желтый кубик. Потом делала то же самое, только с треугольниками и квадратами. Ну, в этом роде.

— Но, Дэвид, — сказал я, — вы же знали, что это нарушение всех правил — развитие вне стен лаборатории. Неужели никто не додумался, что надо пойти и уничтожить этот чертов рой?

— Конечно. Мы все хотели его уничтожить. Но Джулия не позволила.

— Почему?

— Она хотела его сохранить.

— И никто не переубедил ее?

— Джек, она — вице-президент компании. Она была уверена, что этот рой — счастливая случайность, что мы натолкнулись на что-то действительно важное, что это сможет со временем спасти компанию, — и поэтому мы не должны уничтожать рой. Она была… Ну, я даже не знаю — по-моему, она действительно очень увлеклась этой идеей. Я хочу сказать, она гордилась этим. Как будто этот рой — ее собственное изобретение. Все, чего ей хотелось, — это просто «держать его в узде». Это ее собственные слова.

— Да. Понимаю. И давно она это говорила?

— Вчера, Джек, — Дэвид пожал плечами. — Ты же знаешь, она улетела отсюда только вчера днем.

Я не сразу осознал, что он прав. Прошел всего один день с тех пор, как Джулия была здесь, а потом она попала в аварию. И за это время рои, по всей видимости, эволюционировали с невероятной скоростью.

— Сколько роев здесь было вчера?

— Три. Но мы видели только два. Я думаю, третий прятался, — Дэвид покачал головой. — Знаешь, один из роев был у Джулии вроде любимчика. Он был поменьше других. Всегда дожидался, когда Джулия выйдет из здания, и держался рядом с ней. Иногда, когда она выходила, рой начинал кружиться вокруг нее, как будто был рад ее видеть. А она разговаривала с ним — ну, как разговаривают с собакой.

Я сжал виски ладонями.

— Она разговаривала с ним… — повторил я. Господи боже! — Только не говори мне, что рои обладают и слуховыми сенсорами тоже.

— Нет. Слуховых сенсоров у них нет.

— Значит, разговоры Джулии прошли впустую…

— Ну вообще-то… Мы думаем, облако находилось достаточно близко от нее, чтобы дыхание Джулии отклоняло некоторые частицы роя. Ритмично отклоняло.

— Так что весь рой был одной гигантской барабанной перепонкой?

— В некотором смысле да.

— А поскольку это сеть, он обучился…

— Да.

Я вздохнул.

— Наверное, ты собираешься сказать мне, что рой что-то говорил ей в ответ?

— Нет, но он начал издавать странные звуки.

Я кивнул. Я слышал эти странные звуки.

— Каким образом он это делает?

— Мы точно не знаем. Бобби думает, что они повторяют в обратной последовательности вибрации, которые услышали. Частицы согласованно вибрируют и образуют звуковую волну. Примерно так, как мембрана динамика.

Да, наверное, там в самом деле происходит что-то вроде этого. Даже несмотря на то, что рой вряд ли способен на такое. Ведь, в сущности, рой — это облако пыли, состоящее из множества миниатюрных частиц. И эти частицы не обладают ни достаточной массой, ни энергией для того, чтобы генерировать звук.

Мне вдруг пришла в голову одна мысль.

— Дэвид, — сказал я, — а вчера Джулия выходила наружу, к роям?

— Да, утром. Все было нормально. Это уже потом, несколько часов спустя после того, как Джулия улетела, они убили змею.

— А до этого они кого-нибудь убивали?

— Ну… может быть, койота — несколько дней назад. Я точно не знаю.

— Значит, возможно, змея была не первой их жертвой?

— Возможно…

— А сегодня они убили кролика.

— Да. Так что они теперь прогрессируют очень быстро.

— Спасибо тебе, Джулия… — сказал я.

Я был совершенно уверен, что тот быстрый прогресс в развитии, который мы наблюдаем у роев, является результатом предыдущего обучения. Это характерно для распределенных систем — и, если уж на то пошло, для эволюции в целом, которую в принципе тоже можно рассматривать как процесс обучения. В любом случае это означает, что в развитии системы есть долгий, медленный начальный период, за которым следует быстрое и постоянно ускоряющееся развитие.

Именно по такой схеме происходило, например, развитие жизни на Земле. Первые живые существа появились около четырех миллиардов лет назад, и это были одноклеточные организмы. В течение последующих двух миллиардов лет ничего особенно не менялось. Потом в клетках возникло ядро. И развитие начало ускоряться. Всего несколько миллионов лет спустя уже появились многоклеточные организмы. Еще через несколько миллионов лет после этого живые организмы внезапно стали очень многообразными. Потом — еще более многообразными. Пару сотен миллионов лет назад на Земле росли огромные растения, среди которых бродили громадные, сложно организованные животные — динозавры. Человек появился довольно поздно — четыре миллиона лет назад впервые появились прямоходящие обезьяны. Два миллиона лет назад — первые прямые предшественники человека. Тридцать пять тысяч лет назад — наскальные рисунки в пещерах.

Впечатляющее ускорение развития. Если сжать всю историю жизни на Земле до двадцати четырех часов, то многоклеточные организмы появились в последние двенадцать часов, динозавры — в последний час, первобытные люди — в последние сорок секунд, а современный человек — меньше секунды назад.

Первым примитивным организмам понадобилось два миллиарда лет на то, чтобы внутри них возникло ядро — первый шаг к усложнению. Но чтобы эволюционировать до многоклеточных организмов, им понадобилась всего десятая часть этого времени — двести миллионов лет. И всего четыре миллиона лет отделяет тупых обезьян с их грубыми костяными орудиями от современного человека и генной инженерии. Вот насколько стремительно ускоряется темп эволюции.

Подобная картина наблюдается и в поведении агентно-базированных систем. Довольно много времени уходит на то, чтобы агенты прошли подготовительную стадию обучения, «заложили фундамент» опыта и освоили первичные навыки. Но, как только этот этап завершается, последующий прогресс может быть очень быстрым. Нет никакого способа пропустить подготовительный период — точно так же, как человек не может пропустить детство и сразу стать взрослым. Подготовительная работа неизбежна и необходима.

Но в то же самое время невозможно избежать и последующего быстрого развития. Это, можно сказать, встроенное в систему свойство.

Обучение делает развитие более эффективным. И я был уверен, что обучающие занятия, которые проводила Джулия, сыграли очень важную роль в формировании нынешнего поведения роев. Даже просто общаясь с ними, она предоставляла необходимость выбора организмам, обусловленное поведение которых предсказать невозможно. То, что делала Джулия, было большой глупостью.

Таким образом, рой, который и сейчас уже развивается очень быстро, в будущем станет эволюционировать еще быстрее. А поскольку эти организмы искусственно созданы человеком, их эволюция происходит не биологическими темпами. Рои эволюционируют в течение считанных часов.

И с каждым часом уничтожить рои будет все труднее.

— Хорошо, — сказал я Дэвиду. — Если рои возвращаются, тогда нам, наверное, лучше к этому подготовиться.

Я встал, поморщился от головной боли и пошел к двери.

— Что ты задумал? — спросил Дэвид.

— А как, по-твоему, что я мог задумать? — поинтересовался я. — Мы должны уничтожить эти штуки, раз и навсегда. Мы должны стереть их с лица земли. И мы должны сделать это прямо сейчас.

Дэвид поерзал на стуле.

— Мне идея нравится, — сказал он. — Но вряд ли Рики согласится.

— Почему?

Дэвид пожал плечами.

— Просто не согласится, и все.

Я молчал и ждал объяснений.

Дэвид снова поерзал на стуле. Он явно чувствовал себя очень неуютно.

— Понимаешь, у них с Джулией… э-э… что-то вроде соглашения на этот счет.

— Значит, они относятся к этому одинаково…

— Да. Они заодно. Я имею в виду — в этом.

— Что ты пытаешься мне сказать, Дэвид? — спросил я.

— Ничего. Только то, что я уже сказал. Они оба считают, что рои нужно оставить в живых. Я думаю, Рики будет возражать против твоего предложения — вот и все.

Мне нужно было еще раз поговорить с Мае. Я нашел ее в биологической лаборатории. Она сидела перед монитором компьютера и рассматривала белые колонии бактерий, выросших на красноватой питательной среде.

— Слушай, Мае, — сказал я. — Я поговорил с Дэвидом, и мне нужно… Мае? У тебя проблемы?

Она пристально смотрела на экран.

— Кажется, да. Проблемы с нашей исходной культурой бактерий.

— Что там с ней не так?

— Последние генерации Тета-ди растут ненормально, — она указала на изображение в верхнем углу экрана, где колонии бактерий росли ровными белыми кружками, и сказала: — Вот это нормальный рост кишечной палочки. Так они должны выглядеть. А вот здесь… — она открыла в центре экрана другую картинку. Округлые белые пятна как будто изъела моль, у них были рваные, неровные края и неправильная форма. — Это ненормальный рост, — Мае покачала головой. — Боюсь, это свидетельствует о заражении фагами.

— Ты имеешь в виду вирусы? — уточнил я. Фаги — это вирусы, поражающие бактерии.

— Да, — Мае кивнула. — Обычная кишечная палочка чувствительна к очень многим фагам. Самый распространенный, конечно, фаг Т4, но у Тета-ди выработана к нему устойчивость. Поэтому я предполагаю, что это делает какой-то новый вид фага.

— Новый фаг? Ты имеешь в виду недавно появившийся?

— Да. Вероятно, в результате мутации существующего штамма, который каким-то образом преодолел устойчивость Тета-ди. Для фабрики это может обернуться большими проблемами. Если бактериальное сырье заражено фагами, то нам придется прекратить производство. Иначе произойдет распространение вирусов.

— Если честно, закрытие производства — не такая уж плохая идея, — сказал я.

— Скорее всего, нам придется это сделать. Я пыталась изолировать зараженную культуру, но она оказалась очень агрессивной. Возможно, чтобы избавиться от вирусов, нам придется уничтожить все бактерии, простерилизовать чаны и начать заново с новой культурой. Рики это не понравится.

— Ты уже говорила ему об этом?

— Нет еще, — Мае покачала головой. — Вряд ли Рики сейчас готов услышать еще какие-то плохие новости. И кроме того… — Она замолчала, как будто раздумывая над тем, что собиралась мне сказать.

— Кроме того — что?

— Для Рики очень многое значит успех этой компании, — Мае повернулась ко мне лицом. — Бобби слышал, как он однажды разговаривал по телефону, интересовался состоянием своих акций. И был очень озабочен. Мне кажется, Рики рассматривает «Ксимос» как свою последнюю возможность отличиться. Он работает в компании уже пять лет. Если из того, что мы делаем, ничего не получится, он будет слишком стар, чтобы начинать все сначала в новой компании. У него жена и ребенок. Он не может еще пять лет выжидать удачного случая. Поэтому Рики действительно старается, чтобы все получилось, действительно выкладывается по полной. Он целыми ночами работает, что-то придумывает. Он спит не больше трех-четырех часов в сутки. Если честно, я боюсь, что это сильно влияет на его суждения.

— Могу себе представить, — согласился я. — Он, наверное, ужасно нервничает.

— Он так сильно недосыпает, что стал крайне раздражительным и непредсказуемым, — продолжала Мае. — Я никогда не могу предугадать, как он поступит или как он на что-то отреагирует. Иногда мне кажется, что он вовсе не хочет избавляться от роев. Или, может быть, он слишком напуган.

— Возможно, — сказал я.

— Как бы то ни было, он совершенно непредсказуем. Поэтому на твоем месте я была бы очень осторожна, — предупредила Мае, — когда ты пойдешь охотиться на рои. Ты ведь это собираешься сделать, правда? Ты пойдешь охотиться на них?

— Да, — сказал я. — Это я и собираюсь сделать.

День шестой. 13:12.

Они все собрались в комнате отдыха, там, где были игровые автоматы и видеоигры. Только сейчас никто не играл. Все тревожно смотрели на меня, пока я объяснял, что мы должны сделать. Мой план был довольно прост — сам рой вынуждал нас это сделать, хотя об этой подробности я предпочел умолчать.

В общих чертах я сказал, что мы имеем дело со сбежавшим роем, поведение которого не можем контролировать. И этот рой уже продемонстрировал способности к самоорганизации.

— Наличие мощного компонента самоорганизации означает, что рой способен восстановить себя после какого-нибудь повреждения или нарушения его структуры. Так, как рой это сделал в случае со мной. Поэтому рой должен быть полностью истреблен физически. То есть частицы следует подвергнуть воздействию крайне высокой или крайне низкой температуры, кислоты или мощного магнитного поля. И насколько я успел изучить поведение роя, наилучший шанс уничтожить рой представится нам ночью, когда рой теряет энергию и падает на землю.

Рики заметил:

— Но мы уже пробовали это делать, Джек. Мы не можем найти его ночью…

— Конечно, не можете, — подтвердил я. — Потому что вы его не пометили. Пустыня очень большая. Рой можно выследить в его ночном убежище только в том случае, если пометить его достаточно мощным маркером, по которому мы сможем обнаружить его след.

— Каким это маркером, к примеру?

— Это мой второй вопрос, — сказал я. — Какие маркирующие агенты у вас здесь есть? — Все смотрели на меня ничего не выражающими взглядами. — Ну давайте, ребята. Это же промышленный производственный комплекс. У вас должно быть хоть что-нибудь, чем можно пометить частицы, чтобы потом их выследить. Либо сильно светящееся вещество, либо феромон с характерным химическим составом, либо какой-нибудь радиоактивный маркер…

Снова пустые взгляды. Молчат, только головами качают.

— Ну… — проронила Мае. — Конечно, у нас есть радиоизотопы.

— Отлично.

Наконец-то хоть что-нибудь.

— Мы используем их для отслеживания утечек в системе.

— Какие у вас есть изотопы?

— Селен-72 и рений-186. И еще немного ксенона-133. Я не знаю точно, что именно сейчас есть в наличии.

— Какие у них периоды полураспада? Некоторые изотопы утрачивают радиоактивность очень быстро, в течение нескольких часов или даже минут. В таком случае они не подходят для того, что я задумал.

— Период полураспада у всех порядка недели, — ответила Мае. — У селена восемь дней. У рения четыре дня. У ксенона пять дней. Пять с четвертью.

— Хорошо. Нам подойдет любой, — сказал я. — Нам нужно, чтобы радиоактивность сохранялась в течение ночи после того, как мы пометим рой.

Мае продолжала:

— Обычно мы растворяем изотопы в растворе глюкозы. Его можно разбрызгать.

— Вот и отлично, — согласился я. — Где сейчас изотопы?

Мае неуверенно улыбнулась.

— На складе.

— А где это?

— Снаружи. Рядом со стоянкой машин.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, давайте выйдем наружу и принесем их.

— Бога ради! — воскликнул Рики, всплеснув руками. — Ты что, совсем спятил, Джек? Ты едва не погиб сегодня утром. Ты больше не будешь выходить.

— Другого выбора у нас нет, — твердо заявил я.

— Конечно же есть! Мы можем подождать до ночи.

— Нет, — возразил я. — Потому что тогда мы не сможем пометить их до завтра. И не сможем выследить и уничтожить их до завтрашней ночи. Это означает, что мы предоставим лишние тридцать шесть часов организмам, которые очень быстро эволюционируют. Мы не можем так рисковать.

— Рисковать? Джек, если ты выйдешь сейчас наружу, ты погибнешь. Это совершенно безумная идея. Ты спятил!

Чарли Давенпорт смотрел на монитор. Теперь он повернулся к остальным.

— Нет, Джек не спятил. И я пойду вместе с ним, — он улыбнулся мне и замурлыкал себе под нос «Рожден для дикой жизни…».

Я сказал:

— Это не так уж необходимо. Мае, ты можешь мне рассказать…

— Нет. Я пойду с тобой.

— Нам нужно соорудить какой-нибудь аппарат для опрыскивания, лучше всего — с дистанционным управлением, — предложил Дэвид Брукс. — Рози, это твоя специализация.

— Ладно, я тоже пойду, — сказала Рози Кастро, посмотрев на Дэвида.

— Вы все идете? — Рики посмотрел на каждого из нас по очереди и покачал головой. — Это чрезвычайно опасно. Крайне опасно.

Никто ему не ответил. Мы все просто смотрели на него.

Тогда Рики раздраженно произнес:

— Чарли, заткнись наконец, пожалуйста! Перестань мычать. — Он повернулся ко мне: — Не думаю, что я могу вам это позволить, Джек…

— Не думаю, что у тебя есть выбор, — сказал я.

— Я здесь главный.

— Сейчас — нет.

Я подавил вспышку раздражения. Мне захотелось сказать ему, что это он наворотил тут дел, позволив рою эволюционировать в природных условиях. Но я не знал, сколько критических решений приняла Джулия. В конце концов, Рики ведь всегда подлизывался к начальству, старался угодить тем, кто главнее его, как ребенок старается угодить родителям. Он подхалимствовал очень очаровательно — это был его любимый способ продвигаться в жизни. И его самое слабое место.

Но сейчас Рики упрямо выпятил подбородок.

— Ты просто не сможешь этого сделать, Джек, — сказал он. — Вы, ребята, не сможете выйти наружу и остаться в живых.

— А вот и сможем, Рики, — возразил Чарли Давенпорт. Он указал на монитор. — Посмотри сам.

На монитор передавалось изображение пустыни. Послеобеденное солнце озаряло колючие кактусы. Вдали виднелся одинокий кустик можжевельника, темный при таком ярком свете. Я не сразу понял, что имел в виду Чарли. А потом заметил, что песок движется — ветер нес песчинки над самой поверхностью пустыни. Потом я увидел, что куст можжевельника наклонен в одну сторону.

— Да, ребята, — сказал Чарли Давенпорт. — Сейчас там, снаружи, сильный ветер. Сильный ветер — никаких роев, помните? Им приходится прижиматься к земле. — Он встал и направился к коридору, который вел на энергостанцию. — Не будем тратить время. Пошли, ребята.

Все встали и направились к выходу. Я шел последним. Меня поразило, что Рики оттер меня в сторону и заслонил проход своим телом.

— Прости, Джек, я не хотел ставить тебя в неловкое положение перед остальными. Но я действительно не могу допустить, чтобы ты это сделал.

— Ты предпочел бы, чтобы это сделал кто-нибудь другой? — спросил я.

Рики нахмурил брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Рики, пришло время взглянуть в лицо фактам. Это уже катастрофа. И если мы не сможем с ней совладать, нам придется позвать на помощь.

— Помощь? Что ты имеешь в виду? — повторил он.

— Я имею в виду, что придется звонить в Пентагон. Вызывать армию. Мы должны призвать кого-то, кто сможет совладать с этими роями.

— Господи, Джек! Мы не можем этого сделать.

— У нас нет выбора.

— Но это означает крах для компании. Мы никогда больше не сможем получить инвестиции.

— Это меня волнует меньше всего, — сказал я.

Я страшно разозлился из-за того, что творилось в этой пустыне. Цепочка неверных решений, ошибок и промахов тянулась недели и месяцы. Такое впечатление, будто все в этом «Ксимосе» делали на скорую руку, накладывали заплатки поверх заплаток, по-быстрому, грубо и некачественно. Об отдаленных последствиях никто не заботился.

— Подумай сам, — сказал я. — У вас сбежал рой, который представляет собой смертельную опасность. Вы больше не можете позволить себе с ним заигрывать.

— Но Джулия…

— Джулии здесь нет.

— Но она говорила…

— Меня не интересует, что она говорила, Рики.

— Но компания…

— К черту компанию, Рики! — я схватил его за плечи и крепко встряхнул. — До тебя что, не доходит? Ты не выходишь наружу — потому что ты боишься их, Рики! Мы должны их уничтожить. И если мы не сможем сделать это быстро, нам придется позвать на помощь.

— Нет.

— Да, Рики.

— Это мы еще посмотрим! — прорычал он. Его тело напряглось, глаза загорелись. Он схватил меня за воротник. Я стоял, не двигаясь, просто смотрел ему в глаза. Рики пару секунд сверлил меня пылающим взглядом, потом ослабил хватку. Похлопал меня по плечу и поправил мой воротник.

— Проклятье, Джек! Что я делаю? — проговорил он и улыбнулся своей фирменной улыбкой — страдальческой, заискивающей. — Прости меня, Джек. Наверное, у меня просто нервный срыв. Ты прав. Конечно же, ты абсолютно прав. К черту компанию. Мы должны это сделать. Мы должны уничтожить эти штуки ко всем чертям.

— Да, — согласился я, все еще не сводя с него пристального взгляда.

— Мы должны.

Рики помолчал, убрал руку от моего воротника.

— Ты думаешь, я веду себя странно? Мэри тоже кажется, что я стал немного странным. Она как-то сказала мне об этом. Я действительно веду себя странно?

— Ну…

— Скажи мне, Джек..

— Наверное, это от нервов… Сколько ты спишь?

— Немного. Пару часов.

— Может быть, тебе стоит принять таблетку?

— Я принимал. Не помогает. Это все чертовы нервы. Ужасное напряжение. Я здесь торчу уже неделю. Теперь ты будешь здесь за главного.

— Как и предполагалось.

— Да. Ну, в любом случае… — Он отвернулся, как будто внезапно устыдившись чего-то. Потом сказал: — Я буду держать с вами связь по рации. Буду следить за каждым вашим шагом. Я очень благодарен тебе, Джек. Ты принес сюда разумность и порядок. Только… Только будь там поосторожнее, ладно?

— Постараюсь.

Рики отступил в сторону.

Я прошел мимо него и вышел в коридор.

В коридоре, пока мы шли к энергостанции, Мае пошла рядом со мной. Я сказал ей:

— Тебе не обязательно выходить наружу, Мае. Ты и по рации можешь мне объяснить, что делать с изотопами.

— Меня больше беспокоят не изотопы, Джек, — произнесла Мае негромко, так, что ее голоса почти не было слышно за гулом кондиционеров. — Меня беспокоит кролик.

Я подумал, что неправильно расслышал ее слова.

— Что?

— Кролик. Я должна снова исследовать кролика.

— Почему?

— Помнишь, я взяла образец ткани из его желудка? Так вот, пару минут назад я рассмотрела его под микроскопом.

— И что?

— Боюсь, у нас большие проблемы, Джек.

День шестой. 14:52.

Я вышел за дверь первым и прищурил глаза, глядя на освещенную ярким солнцем пустыню. Хотя было уже почти три часа дня, солнце как будто светило так же ярко и жарко, как раньше. Горячий ветер трепал мою рубашку и брюки. Я придвинул микрофон рации поближе к губам и спросил:

— Бобби, ты записываешь?

— Записываю тебя, Джек.

— Изображение нормальное?

— Да, Джек.

Чарли Давенпорт вышел наружу и засмеялся.

— Знаешь, Рики, ты — непроходимый тупица. Ты в курсе? — спросил он.

В наушнике я услышал голос Рики:

— Брось, Чарли. Ты же знаешь, я не люблю комплименты. Мог бы и промолчать.

Потом за дверь вышла Мае. У нее на плече висел рюкзак.

— Это для изотопов, — пояснила она.

— Они тяжелые?

— Контейнеры — тяжелые.

За Мае вышли Дэвид Брукс и Рози. Рози скорчила рожицу, ступив на песок.

— Господи, какая здесь жара!

— Я думал, ты знаешь, Рози, что в пустынях обычно бывает жарко, — поддел ее Чарли.

— Не воняй, Чарли.

— Не бойся, Рози, я пукну в другую сторону, — сказал Чарли и громко рыгнул.

Я внимательно осмотрел горизонт, но ничего подозрительного не заметил. Машины стояли под навесом, примерно в пятидесяти ярдах от двери. Навес над стоянкой упирался одним торцом в приземистое бетонное здание с узкими окнами, выкрашенное в белый цвет. Это и был склад.

Мы пошли к складу. Рози сказала:

— А там работают кондиционеры?

— Да, — ответила Мае. — Но на складе все равно жарко. Он плохо изолирован.

— Склад герметичен? — спросил я.

— Не совсем.

— Это значит — нет, — сказал Чарли Давенпорт и рассмеялся. Потом спросил в микрофон: — Бобби, какой у нас ветер?

— Семнадцать узлов, — ответил Бобби Лембек. — Хороший сильный ветер.

— И долго он еще продержится? До заката?

— Скорее всего, да. Еще три часа.

Я сказал:

— Времени должно хватить.

Я заметил, что Дэвид Брукс все время молчит. Он еще не проронил ни слова, просто шел к складу вместе со всеми. Рози держалась рядом с ним.

— Ну, с этим никогда не угадаешь, — сказал Чарли. — Что угодно может случиться. В любую минуту, — и как-то очень нехорошо рассмеялся.

Рики сказал:

— Чарли, может, хватит? Ты всем действуешь на нервы.

— Может, выйдешь сюда и заткнешь мне рот, начальник? — поинтересовался Чарли.. — Что, обосрался? Штаны дерьмом залепило?

Я сказал:

— Чарли, давай не будем отвлекаться.

— Да я и не отвлекаюсь. Ни капельки не отвлекаюсь.

Ветер сметал песок, образуя коричневатую дымку над самой землей. Мае шагала рядом со мной. Она посмотрела в пустыню и вдруг сказала:

— Я хочу пойти посмотреть на кролика. А вы идите дальше, если хотите.

И она повернула направо, туда, где лежали останки кролика. Я пошел вместе с ней. Остальные тоже повернули и потянулись за нами. Мне показалось, что всем хочется держаться вместе, группой. Ветер не ослабевал.

Чарли спросил:

— Зачем тебе сдался этот кролик, Мае?

— Хочу кое-что проверить, — она на ходу натянула резиновые перчатки.

В наушнике затрещало, и Рики сказал:

— Кто-нибудь удосужится объяснить мне, что происходит?

— Мы идем посмотреть на кролика, — ответил Чарли.

— Зачем?

— Мае хочет его увидеть.

— Она его уже видела. Ребята, я бы не советовал вам разбредаться по пустыне.

— А никто и не разбредается по пустыне, Рики.

Я уже различал вдали тушку кролика, наполовину занесенную песком. Через пару минут мы обступили тушку со всех сторон. Ветром кролика повалило на бок. Мае присела, перевернула его на спинку и развернула тушку.

— Твою м… — пробормотала Рози.

Я поразился, увидев, что плоть кролика больше не была гладкой и розовой. Все ткани стали шероховатыми, а в нескольких местах выглядели так, будто их поскребли металлической щеткой. И все было покрыто молочно-белой пленкой.

— Выглядит так, будто его окунули в кислоту, — сказал Чарли.

— Так и есть, — ответила Мае. В ее голосе прозвучала мрачная озабоченность.

Я посмотрел на часы. Это произошло всего за два часа.

— Что с ним случилось?

Мае достала увеличительное стекло, опустилась на колени и склонилась над кроликом. Быстро перемещая стекло, она осмотрела тушку с разных сторон. Потом сказала:

— Тушка частично съедена.

— Съедена? Но кем?

— Бактериями.

— Погоди-ка, — спросил Чарли Давенпорт, — ты думаешь, это сделали Тета-ди? Ты думаешь, его сожрала кишечная палочка?

— Это мы скоро узнаем, — ответила Мае. Она достала из поясной сумки несколько стеклянных пробирок, внутрь которых были вставлены ватные тампоны на проволочках.

— Но прошло так мало времени…

— Времени прошло достаточно, — возразила Мае. — При высокой температуре скорость роста бактерий увеличивается.

Она быстро взяла мазки с разных участков тушки разными тампонами и аккуратно вставила тампоны обратно в пробирки.

— При такой жаре Тета-ди наверняка растет очень агрессивно.

— Это естественно для бактерий — если у них есть подходящая питательная среда. Их рост очень быстро входит в фазу логарифмической прогрессии, когда они удваиваются каждые две или три минуты. Я полагаю, что именно это здесь и происходит.

Я сказал:

— Но если это верно, то, значит, рой…

— Я не знаю, что это означает, Джек, — быстро произнесла Мае. Она посмотрела на меня и едва заметно покачала головой. Намек был ясен: «Не сейчас».

Но у остальных мысли развивались в том же направлении.

— Мае, Мае, Мае… — сказал Чарли Давенпорт. — Ты утверждаешь, что рои убили кролика для того, чтобы его съесть? Чтобы вырастить больше кишечных палочек? И создать больше роев?

— Я этого не говорила, Чарли, — ее голос звучал ровно, почти успокаивающе.

— Но ты так подумала, — продолжал Чарли. — Ты думаешь, что рои поедают плоть млекопитающих с целью размножения…

— Да. Я так думаю, Чарли, — Мае осторожно сложила пробирки с мазками в сумку и поднялась на ноги. — Но теперь мы взяли образцы культур. Мы посмотрим их под микроскопом, исследуем — и увидим то, что увидим.

— Готов поспорить, если мы вернемся сюда еще через час, эта белая слизь исчезнет, и тушка будет покрыта черной пылью. Новыми наночастицами. И постепенно их наберется достаточно, чтобы сформировать новый рой…

Мае кивнула:

— Да. Я тоже так думаю.

— И поэтому вокруг фабрики исчезла вся живность? — спросил Дэвид Брукс.

— Да, — Мае откинула со лба прядь волос. — Это происходит уже не один день.

Какое-то время все молчали. Мы стояли вокруг тушки кролика, повернувшись спинами к ветру. Плоть кролика таяла с такой быстротой, что мне показалось, будто тушка уменьшается буквально у нас на глазах.

— Нам лучше поскорее избавиться от этих чертовых роев, — сказал Чарли.

Мы все разом повернулись и пошли к складу.

Все молчали.

Говорить было не о чем.

Пока мы шли, некоторые из тех мелких птичек, которые сновали по пустыне в тени кактусов чолла, внезапно вспорхнули в воздух и, чирикая, полетели впереди нас.

Я сказал, повернувшись к Мае:

— Получается, вся живность исчезла, а птицы остались?

— Выходит, что так.

Стайка птиц покружилась и вернулась обратно, а потом расселась на песке в сотне ярдов от нас.

— Может быть, они слишком маленькие, и рои не обращают на них внимания, — предположила Мае. — Потому что у птиц слишком мало плоти.

— Возможно, — я подумал, что может отыскаться и другое объяснение. Но для того, чтобы узнать это наверняка, я должен был проверить программный код.

Я вошел из-под солнца в тень под гофрированным навесом и двинулся вдоль ряда машин к двери складского помещения. На двери виднелись таблички, предупреждающие о разных опасностях — о радиоактивных нуклидах, микроволнах, биологической опасности, взрывчатых веществах, лазерном излучении. Чарли сказал:

— Видишь теперь, почему мы держим все это дерьмо снаружи?

Когда я подошел к двери, Винс передал по рации:

— Джек, тебе звонят. Переключаю на твой сотовый.

Телефон у меня в кармане запищал. Наверное, это Джулия. Я достал трубку и откинул флип.

— Да?

— Пап… — это был Эрик. Судя по голосу, парень был чем-то недоволен. Я вздохнул.

— Да, Эрик.

— Когда ты вернешься?

— Не знаю, сынок.

— Ты приедешь к ужину?

— Боюсь, нет. А что? Какие-то проблемы?

— Она такая противная!

— Эрик, просто скажи мне, в чем проблема.

— Тетя Эллен все время возится с ней. Так нечестно.

— Эрик, я сейчас очень занят, поэтому объясни мне внятно, что не так?

— Почему? Что ты делаешь?

— Скажи мне, что не так, сын.

— Ничего, — Эрик явно надулся. — Если ты не приедешь домой — тогда это все равно не имеет значения. Кстати, а ты сейчас где? В пустыне?

— Да. Откуда ты узнал?

— Я разговаривал с мамой. Тетя Эллен заставила нас поехать к ней в больницу. Так нечестно. Я не хотел ехать. А она все равно меня заставила.

Я вздохнул.

— Ну, как там мама?

— Она выписывается из больницы.

— Она уже прошла все обследования?

— Доктора хотят, чтобы она еще осталась, — ответил Эрик. — Но она хочет выписаться. У нее только скобки на руке, и все. Она говорит, с остальным все в порядке. Пап! Почему я все время должен делать, как говорит тетя Эллен? Так нечестно.

— Дай мне поговорить с Эллен.

— Ее сейчас нет. Она повела Николь покупать ей новое платье для спектакля.

— А кто остался с тобой дома?

— Мария.

— Хорошо. Ты уже сделал уроки?

— Нет еще.

— Вот этим и займись, сын. Я хочу, чтобы ты сделал уроки до ужина. — Потрясающе, как эти слова вырываются у родителей — будто сами собой.

Я уже дошел до двери склада и теперь рассматривал предупреждающие таблички. Некоторых обозначений я не знал — например, ромбика с четырьмя разноцветными квадратиками внутри, и на каждом квадрате — разные цифры. Мае открыла дверь и вошла внутрь.

— Папа… — Эрик заплакал. — Когда ты приедешь домой?

— Я не знаю. Надеюсь, уже завтра, — сказал я.

— Хорошо. Ты обещаешь?

— Обещаю.

Я слышал, как он шмыгает носом, потом послышался другой звук, погромче.

— Эрик высморкался в рукав рубашки. Я сказал, что он может позвонить мне снова, попозже, если захочет. Настроение у парня вроде бы улучшилось. Мы распрощались.

Я спрятал телефон в карман и вошел внутрь склада.

Внутри складское помещение было разделено на две большие комнаты перегородкой из стеллажей. Вдоль всех четырех стен тоже тянулись ряды полок. Бетонные стены, бетонный пол. В одной из комнат были еще одна дверь и убирающиеся в рулон гофрированные роль-ворота для грузовых машин. Сквозь узкие окна с деревянными рамами в помещение проникал горячий солнечный свет. Натужно гудели кондиционеры, но, как Мае и говорила, на складе было довольно жарко. Я закрыл за собой дверь и осмотрел уплотнители. Это была обычная обивка от непогоды. Да, склад действительно негерметичен.

Я прошел вдоль стеллажей, заставленных контейнерами с запасными частями для фабричного и лабораторного оборудования. Во второй комнате находились более обычные вещи — чистящие средства, туалетная бумага, запасы мыла, коробки с овсяными хлопьями и пара холодильников, набитых едой.

Я повернулся к Мае.

— Где изотопы?

— Вон там, — она провела меня вокруг срединного стеллажа, к круглой стальной крышке, вмурованной в пол. Крышка была около трех футов в диаметре и очень напоминала утопленный в пол контейнер для мусора, если не считать светящегося значка «радиационная опасность» и цифрового замка по центру. Мае присела и быстро набрала код.

Крышка с шипением поднялась над полом.

Я увидел лестницу, которая спускалась в круглую камеру со стальными стенками. Изотопы хранились в металлических контейнерах разных размеров. Наверное, Мае могла определить, что где, по одному внешнему виду, потому что она сказала:

— Есть селен-172. Возьмем его?

— Конечно.

Мае спустилась по лестнице вниз.

— Да прекратишь ты наконец? — в углу склада Дэвид Брукс отпрыгнул от Чарли Давенпорта. Чарли держал в руках большой флакон «Виндекса» — моющего средства для окон. Он опробовал разбрызгивающий механизм и в процессе слегка обрызгал Дэвида. И, судя по всему, не случайно.

— Дай сюда эту чертову штуку! — сказал Дэвид, отбирая у Чарли флакон.

— Я думаю, это может нам пригодиться, — невинным тоном произнес Чарли. — Только надо приделать устройство для дистанционного управления.

Из дальней комнаты вышла Рози, держа в руках блестящий цилиндр, с которого свисали провода.

— Это не подойдет? Кажется, это соленоидный переключатель.

— Да, — сказал Дэвид. — Но вряд ли он сможет развить достаточное давление, чтобы сжать этот флакон. Они там разные? Нужно что-нибудь побольше.

— Не забывайте — нужен еще механизм дистанционного управления, — напомнил Чарли. — Если только вы не хотите выйти туда и обрызгать эту дрянь собственноручно.

Мае выбралась из подвальчика, держа в руках тяжелый металлический цилиндр. Она подошла к умывальнику, прихватив по пути бутыль с жидкостью соломенного цвета. Потом надела толстые прорезиненные перчатки и начала смешивать изотопы с жидкостью. Счетчик радиации над мойкой затрещал.

В наушнике раздался голос Рики:

— Ребята, вы ничего не забыли? Если даже у вас будет дистанционное управление, как вы собираетесь заставить облако приблизиться к опрыскивателю? Я почему-то сомневаюсь, что рой просто прилетит и зависнет где надо, пока вы будете его опрыскивать.

— Мы придумаем, чем его подманить, — сказал я.

— Чем это, например?

— Их можно приманить кроликом.

— Но у нас нет кролика.

Чарли сказал:

— Знаешь, Рики, у тебя очень негативное мышление.

— Я всего лишь сообщаю вам факты.

— Спасибо, что поделился умными мыслями, — заявил Чарли.

Так же как Мае, Чарли тоже заметил, что Рики всеми силами пытается нам помешать. Рики как будто хотел, чтобы рои уцелели. В этом не было никакого смысла. Однако он вел себя именно так.

Я хотел бы сказать Чарли кое-что относительно Рики, но через переговорные устройства меня бы услышали все. Такова неприятная сторона современных средств связи — твои слова может подслушать кто угодно.

— Эй, ребята! — окликнул нас Бобби Лембек. — Как там у вас дела?

— Разбираемся тут, что к чему. А что?

— Ветер ослабевает.

— Какая сейчас скорость ветра? — спросил я.

— Пятнадцать узлов. А было восемнадцать.

— Пятнадцать — не так уж мало, — сказал я. — Все в порядке.

— Я знаю. Просто предупреждаю вас.

В соседней комнате Рози спросила:

— Что такое термит? — она держала в руках пластиковую коробку, наполненную металлическими цилиндриками размером с большой палец.

— Поосторожнее с ними, — сказал Дэвид. — Наверное, это осталось после строителей. Видимо, они делали термитную сварку.

— Но что это такое?

— Термит — это смесь алюминия и оксида железа, — пояснил Дэвид. — Он дает очень высокую температуру горения — три тысячи градусов — и горит так ярко, что смотреть невозможно. Термитом плавят сталь для сварки.

— Много там таких штук? — спросил я у Рози. — Возможно, они нам пригодятся сегодня ночью.

— Там их четыре ящика. — Она достала один цилиндрик из коробки. — А как их поджигают?

— Осторожнее, Рози. Они в магниевой оболочке. Могут вспыхнуть от любого случайного источника тепла.

— Даже спичкой можно поджечь?

— Если хочешь остаться без руки. Лучше использовать сигнальные ракеты или осветительные патроны. Что-нибудь с фитилем.

— Понятно, — сказала Рози и скрылась за углом.

Счетчик радиации все еще щелкал. Я повернулся к умывальнику. Мае уже закрыла контейнер с изотопом и теперь переливала золотистую жидкость в бутылку из-под «Виндекса».

— Эй, ребята, слышите меня? — это снова был Бобби Лембек. — Я наблюдаю некоторую нестабильность. Ветер затихает. Скорость уже упала до двенадцати узлов.

— Хорошо, — сказал я. — Не нужно сообщать нам о малейшем изменении, Бобби.

— Просто я заметил нестабильность, вот и все.

— Я думаю, пока нам ничего не угрожает, Бобби.

Как бы то ни было, Мае должна справиться за несколько минут. Я подошел к компьютерному терминалу и включил его. Экран засветился, появилось меню. Я спросил:

— Рики, могу я вывести код роя на этот монитор?

— Код? — переспросил Рики. В его голосе мне послышались тревожные нотки. — Зачем тебе понадобился код?

— Я хочу посмотреть, что вы, ребята, туда наворотили.

— Зачем?

— Рики, бога ради, могу я его увидеть или нет?

— Можешь, конечно, можешь. Все версии кода в директориях через слэш после кода. Они запаролированы.

Я нашел нужную директорию. Но войти в нее не смог.

— Какой пароль, Рики?

— Пароль — л-а-н-г-т-о-н, все буквы строчные.

— Хорошо.

Я ввел пароль. И вошел в директорию, в которой были собраны все модификации программы, с указанием размера файла и даты изменений. Все документы были больших размеров. Это означало, что в них — все программы для разных аспектов системы роя. Потому что коды самих частиц обычно бывают маленькими — всего несколько строчек, на восемь-десять килобайт, не больше.

— Рики.

— Да, Джек.

— Где коды частиц?

— Их там нет?

— Черт тебя дери, Рики, перестань увиливать!

— Слушай, Джек, это не я занимался архивами…

— Рики, это рабочие файлы, а не архивы, — сказал я. — Скажи мне, где они?

Он помолчал немного, потом сказал:

— Там должна быть субдиректория Си-Ди-Эн. Коды в ней.

Я прокрутил страничку вниз.

— Вижу.

В этой директории я нашел список файлов, все — очень маленькие. Судя по датам модификаций, они начали создаваться около шести недель назад. А за последние две недели ничего нового не появилось.

— Рики, вы не меняли коды последние две недели?

— Да, примерно столько.

Я открыл самый последний документ.

— Вы делали краткие сводки?

Когда эти ребята работали в моей группе, я всегда требовал, чтобы они составляли краткое описание структуры программы на обычном языке. Такую сводку просмотреть гораздо проще, чем документацию внутри самого программного кода. К тому же, когда требуется сжато описать структуру программы, нередко удается решить логические проблемы.

— Они должны быть там же, — сказал Рики.

Я увидел на экране следующее:

/*Инициализировать*/ Для j=1 до LxV выполнить. Sj=0 /*установить начальный запрос до 0/ Закончить для. Для i=L до z выполнить. Для j=1 до LxV выполнить. Sij = (состояние (x,y,z))/*пороговые параметры агента*/ 0ij = (требуемые (Сj,Нj))/*требуемые параметры агента*/ Реакция = 0/*начало реакции агента*/ Зона = z(i)/*начальная зона, не изученная агентом*/ Охват = 1/*активация перемещения агента*/ Закончить для. Закончить для. /* Главное*/ Для k1=1 до RVd выполнить. Для tm=1 до nv выполнить. Для S=L до j выполнить/*выслеживание окружающего*/ 0ij = (требуемые (Сj,Нj))/*требуемые параметры агента*/ Sij (состояние (x,y,z))/*агент находится в движении*/ SikL = (действительное(x,y,z))/*отслеживать ближайшие агенты*/

Я какое-то время изучал записи, пытаясь понять, что они в них изменяли. Потом я пролистал вниз, до описания окончательного кода, чтобы посмотреть, как в конце концов они это выполнили. Но самого главного кода в папке не было. Вся совокупность поведения частиц была обозначена как объект со ссылкой на нечто под названием «комп. стат.».

— Рики, — сказал я. — Что такое «комп. стат.»? Где это?

— Должно быть там…

— Его здесь нет.

— Ну, я не знаю… Может, его скомпилировали.

— Но мне-то от этого не легче, правда? — Скомпилированный код прочитать невозможно. — Рики, я хочу увидеть этот чертов модуль. В чем проблема?

— Да нет никакой проблемы… Мне придется его поискать, вот и все.

— Хорошо…

— Я сделаю это, когда вы вернетесь.

Я посмотрел на Мае.

— Ты можешь найти код?

Она покачала головой. По выражению ее лица я понял, что кода мне не видать как своих ушей, что Рики будет придумывать все новые и новые отговорки, чтобы не допустить меня к нужной информации. Я только не понимал почему. В конце концов, я ведь затем сюда и приехал, чтобы помочь им разобраться с кодом. Я эксперт в этой области.

В соседней комнате Рози и Дэвид копались на полках с запасным оборудованием в поисках радиопередатчиков. Пока ничего подходящего не нашлось. Чарли Давенпорт в противоположном углу комнаты громко пукнул и крикнул:

— Бинго!

— Господи, Чарли! — пробормотала Рози.

— Нельзя долго удерживать газы внутри, — заявил Чарли. — Это вредно для здоровья.

— У меня здоровье портится от твоего присутствия, — сказала Рози.

— Ну, извини, — Чарли поднял руку и показал какой-то блестящий металлический предмет. — Тогда, наверное, тебе не нужен вот этот выпускной клапан с дистанционным управлением?

— Что? — переспросила Рози и повернулась к Чарли.

— Ты что, издеваешься? — возмутился Дэвид и пошел к Чарли, чтобы рассмотреть его находку.

— Причем, заметьте, он рассчитан на давление до двадцати атмосфер.

— Как раз то, что нам нужно, — сказал Дэвид.

— Если только ты его не испортишь, — подковырнул Чарли.

Дэвид взял клапан, и они все вместе пошли к умывальнику. Там все еще возилась Мае, в толстых резиновых перчатках.

— Дайте мне закончить, — попросила она.

— Я буду светиться в темноте? — спросил Чарли улыбаясь.

— Только твои неудержимые газы, — ответила Рози.

— Они и без того светятся. Особенно если ты их подожжешь.

— Господи, Чарли…

— Ты же знаешь, в газах полно метана. А метан при горении дает интенсивное синее пламя, — Чарли захохотал.

— Я рада, что ты полностью собой доволен, — сказала Рози. — Потому что всем остальным ты давно опротивел.

— Ой-ой-ой! — горестно воскликнул Чарли и прижал руку к сердцу. — Я умираю, умираю…

— Не подавай нам несбыточных надежд.

У меня в наушнике затрещало.

— Эй, ребята! — это снова был Бобби Лембек. — Скорость ветра упала до шести узлов.

Я сказал:

— Хорошо, — и, повернувшись к остальным, добавил: — Давайте заканчивать, ребята.

Дэвид проронил:

— Мае нас всех задерживает. Когда она справится, мы установим этот клапан.

— Давайте разберемся с клапаном уже в лаборатории, — предложил я. — Собирайте вещи, ребята.

Я подошел к окну и выглянул наружу. Кусты можжевельника по-прежнему клонились под порывами ветра, но песчаной поземки больше не было.

В наушнике раздался голос Рики:

— Джек, уводи оттуда свою чертову группу!

— Мы уже собираемся уходить, — ответил я.

Дэвид Брукс деловито сказал:

— Не имеет смысла уходить, пока мы не нашли клапан, который точно подойдет к бутыли…

— По-моему, нам все-таки лучше уйти — закончили мы или де закончили, — сказала Мае.

— И какой в этом смысл? — возразил Дэвид.

— Собирайтесь! — скомандовал я. — Перестаньте препираться и собирайте вещи — прямо сейчас.

Бобби передал по рации:

— Скорость ветра — четыре узла и продолжает снижаться. Быстро.

— Все, уходим, ребята, — сказал я и повел всех к двери.

Но тут вмешался Рики:

— Нет.

— Что?

— Вы не можете уйти прямо сейчас.

— Но почему?

— Слишком поздно. Они уже здесь.

День шестой. 15:12.

Все бросились к окну. Мы стукались головами, пытаясь выглянуть наружу и осмотреться во всех направлениях. Насколько я смог увидеть, горизонт был чист. Я не заметил вообще ничего подозрительного.

— Где они? — спросил я.

— Приближаются с юга. Мы видим их на мониторах.

— Сколько их? — спросил Чарли.

— Четыре роя.

— Четыре!

Главный производственный корпус был как раз к югу от нас. А в южной стене склада не было ни одного окна.

Дэвид сказал:

— Мы ничего не видим. Насколько быстро они приближаются?

— Быстро.

— Нам хватит времени добежать до входа?

— Не думаю.

Дэвид нахмурился.

— Он «не думает»… Господи Иисусе…

И прежде чем я успел что-то сказать, Дэвид бросился к наружной двери склада, распахнул ее настежь и вышел на солнце. Сквозь прямоугольник дверного проема мы видели, как он смотрит на юг, заслонившись ладонью от слепящего солнца. Мы все заговорили одновременно:

— Дэвид!

— Дэвид, какого черта ты делаешь?!

— Дэвид, скотина!..

— Я хочу увидеть…

— А ну, быстро обратно!

— Идиот безмозглый!

Но Брукс не двинулся с места. Он стоял и смотрел вдаль, прикрывшись от солнца ладонью.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — И ничего не слышу. Послушайте, я думаю, может, нам стоит попытаться… Вдруг мы успеем добежать… О нет! Не успеем…

Дэвид быстро заскочил внутрь, споткнулся о порог, упал, поднялся на ноги, захлопнул дверь и прижал ее всем телом, судорожно цепляясь пальцами за дверную ручку.

— Где они?

— Приближаются… — пробормотал он дрожащим от нервного напряжения голосом. — Они приближаются… О господи! Они приближаются, приближаются…

— Дэвид вцепился в ручку двери обеими руками, налег на нее всем весом, продолжая бормотать: — Приближаются… они приближаются…

— Отлично! — сказал Чарли. — У этого придурка поехала крыша.

Я подошел к Дэвиду и положил ему руку на плечо. Он буквально висел на дверной ручке и дышал неровно и часто.

— Дэвид, — негромко произнес я. — А теперь ты должен успокоиться. Вдохни поглубже.

— Я только… Я должен держать… Должен удержать их… — По его лицу ручейками струился пот, все тело было напряжено. Я чувствовал, как его плечо дрожит под моей рукой. Дэвида явно обуял панический страх.

— Дэвид, сделай несколько глубоких вдохов, хорошо? — предложил я.

— Я должен удер… Д-должен… Должен, д-дол… Д-должен…

— Глубокий вдох, Дэвид… — Я сам глубоко вдохнул, показывая ему, что нужно сделать. — Так будет лучше. Ну давай, вдохни поглубже. Вдохни…

Дэвид нервно кивнул, стараясь прислушаться ко мне. Он вдохнул один раз, не слишком глубоко. А потом его дыхание снова сбилось и стало прежним — неглубоким, прерывистым.

— Хорошо, Дэвид, а теперь вдохни еще разок…

Он снова вдохнул. И еще раз. Постепенно его дыхание выровнялось. Он перестал трястись.

— Вот и хорошо, Дэвид… Молодец…

У меня за спиной Чарли Давенпорт фыркнул:

— Я всегда знал, что этот придурок чокнутый. Только посмотрите — сюсюкают с ним, как с обосранным грудным младенцем.

Я обернулся и посмотрел на Чарли в упор. Он только пожал плечами.

— Эй, я в полном порядке.

Мае сказала:

— Это не поможет, Чарли.

— Насрать на помощь.

Рози сказала:

— Чарли, не умничай. Просто заткнись и помолчи немного, ладно?

Я снова повернулся к Дэвиду и ровным голосом произнес:

— Все в порядке, Дэвид… Дыши глубже… Так, хорошо… А теперь отпусти дверную ручку.

Дэвид помотал головой, продолжая цепляться за ручку. Но сейчас он казался растерянным, как будто не знал, что делать дальше. Потом он быстро-быстро заморгал. У меня сложилось впечатление, будто Дэвид выходит из глубокого транса.

— Отпусти дверную ручку, Дэвид, — мягко попросил я. — Не нужно так за нее цепляться.

Наконец Дэвид выпустил ручку, обмяк, сполз по двери и уселся на пол. А потом обхватил голову руками и заплакал.

— О господи! — фыркнул Чарли. — Только этого нам не хватало.

— Чарли, заткнись.

Рози сходила к холодильнику и принесла бутылку минералки. Она протянула бутылку Дэвиду. Тот выпил, не переставая плакать. Рози помогла Дэвиду подняться на ноги и кивнула мне, давая понять, что берет Дэвида на себя.

Я отошел на середину комнаты, к остальным, которые стояли возле компьютерного монитора. На экране вместо файла с кодом появилось изображение с наблюдательных камер, расположенных на северной стене главного корпуса. Там было четыре роя. Они сверкали серебром и кружились, перемещаясь вдоль стены здания.

— Что они делают? — спросил я.

— Пытаются пробраться внутрь.

Я спросил:

— А почему они это делают?

— Мы точно не знаем, — ответила Мае.

Несколько секунд мы молча наблюдали за роями. Меня снова поразила целеустремленность и упорядоченность их поведения. Они напомнили мне медведей, которые пытаются вломиться в трейлер, чтобы добраться до пищи. Рои останавливались возле каждой закрытой двери, возле каждого окна, зависали в воздухе, облетали вдоль всей рамы, а потом двигались дальше, к следующему отверстию в стене.

Я сказал:

— Они всегда вот так обследовали двери?

— Да. А что?

— Создается впечатление, будто они не помнят, что двери закрыты.

— Это правда, — подтвердил Чарли. — Не помнят.

— Из-за того, что им не хватает памяти?

— Либо поэтому, либо потому, что это — другое поколение, — сказал он.

— Ты имеешь в виду, что это могут быть другие рои — не те, которые прилетали днем?

— Да.

Я посмотрел на часы.

— Значит, новое поколение появляется каждые три часа?

Чарли пожал плечами:

— Не знаю. Мы так и не нашли место, где они размножаются. Я могу только предполагать.

Если новые поколения наночастиц появляются так быстро, значит, эволюционный механизм, встроенный в программный код — каким бы он ни был, — тоже очень быстро прогрессирует. Как правило, в генетические алгоритмы, результатом действия которых является воспроизводство себе подобных, закладывается определенный уровень, после которого наступает оптимизация, и этот уровень колеблется от пятисот до пяти тысяч поколений. Если эти рои воспроизводятся каждые три часа, следовательно, за прошедшие две недели у них появилось около сотни поколений. А при сотне поколений модель поведения роя оптимизировалась весьма значительно.

Глядя на монитор, Мае сказала:

— По крайней мере, они остаются возле главного корпуса. Похоже, они не знают, что мы здесь.

— Откуда они могли об этом узнать? — спросил я.

— Они и не узнали, — сказал Чарли. — У них главный орган восприятия — зрение. Возможно, последние поколения обзавелись неким подобием слуха, но все равно зрение остается главным. Если они чего-то не видели — это для них все равно что не существует.

Подошла Рози, ведя с собой Дэвида.

— Мне очень жаль, ребята, что так получилось… — пробормотал Дэвид.

— Да ладно, все нормально.

— Все в порядке, Дэвид.

— Я не знаю, как это вышло… Я просто не смог с собой совладать.

Чарли сказал:

— Расслабься, Дэвид. Все все понимают. Ты псих, и у тебя слетела крыша. Все ясно. Без проблем.

Рози обняла Дэвида за плечи. Дэвид громко высморкался. Посмотрев на монитор, Рози спросила:

— Ну, что они там делают?

— Похоже, они не знают, что мы здесь.

— Хорошо…

— Остается надеяться, что и не узнают.

Рози задумчиво хмыкнула и спросила:

— А если узнают, что тогда?

Я уже обдумывал такую возможность.

— Если узнают — тогда нам придется положиться на дыры в предпосылках программы «Хи-Доб». Мы используем слабые места программного модуля.

— В каком это смысле?

— Мы сгруппируемся. И будем вести себя, как стая птиц.

Чарли заржал, как лошадь.

— Ну да, а как же? Собьемся в стаю — и пускай они на нас охотятся!

— Я не шучу, — сказал я.

За последние тридцать лет ученые изучили систему взаимоотношений «Хищник-Добыча» на множестве видов животных — от львов и гиен до боевых муравьев. Эти исследования позволили гораздо лучше понять, как добыча защищается от хищников. Такие животные, как зебры и олени карибу, живут большими стадами не потому, что они очень общительные. Они собираются в стада для того, чтобы защититься от хищников. Чем больше количество животных в стаде, тем большую угрозу они собой представляют. Кроме того, нападающий хищник нередко теряется, когда стадо животных бросается врассыпную, разбегается в разные стороны. Иногда хищники в такой ситуации буквально застывают на месте. Когда хищник видит слишком много движущихся объектов охоты, он зачастую не может выбрать, кого преследовать, — и не преследует никого.

То же самое справедливо и для птичьих стай, и для косяков рыб. Когда большая группа птиц или рыб действует скоординированно, хищнику трудно различить в группе отдельное животное. Как правило, хищники нападают на животных, которые чем-то отличаются от основной группы. Именно поэтому чаще всего добычей становятся детеныши — не только потому, что их легче поймать, но, главное, потому, что они выглядят не так, как все остальные в стаде. По той же причине хищники убивают больше самцов, чем самок, поскольку недоминантные самцы обычно держатся чуть поодаль от стада, что делает их более приметными.

Еще тридцать лет назад, когда Ханс Круук изучал гиен в Серенгети, он обнаружил, что достаточно выкрасить какое-нибудь животное краской — и оно станет добычей хищника при первом же нападении на стадо. Вот насколько значима непохожесть на всех остальных.

Вывод из всего этого прост. Держаться вместе. Быть одинаковыми.

В этом заключалась наша выигрышная стратегия.

Но я очень надеялся, что испробовать ее в действии нам все-таки не придется.

На какое-то время рои исчезли из виду. Они улетели за угол, к другой стене главного корпуса. Мы напряженно ждали. И довольно скоро рои появились снова. Они опять пролетели вдоль здания, обследуя все отверстия, одно за другим.

Мы все смотрели на монитор. Дэвид Брукс обильно потел. Ему приходилось то и дело вытирать пот со лба рукавом.

— Долго они еще будут там летать? — спросил он.

— Столько, сколько захотят, — ответил Чарли.

Мае сказала:

— По крайней мере, до тех пор, пока ветер снова не усилится. И, похоже, это случится не скоро.

— Господи… Не понимаю, как вы все можете так спокойно это терпеть! — воскликнул Дэвид.

Он был очень бледен. Пот капал с бровей и заливал ему очки. Мне показалось, что Дэвид вот-вот сорвется с места и бросится бежать, не разбирая дороги.

— Дэвид, ты не хочешь присесть? — осторожно спросил я.

— Да, наверное, я лучше сяду.

— Хорошо.

— Пойдем, Дэвид, — Рози провела его в дальний угол комнаты, к умывальнику, и усадила на пол. Он обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Рози смочила холодной водой бумажное полотенце и положила его Дэвиду на затылок. Она обращалась с Дэвидом очень нежно и заботливо.

Чарли раздраженно покачал головой и сказал:

— Чертов засранец! Только его соплей нам сейчас не хватало!

— Чарли, это не поможет… — сказала Мае.

— Ну так и что? Мы застряли в этом сраном сарае, в котором куча сраных щелей, мы ничего не можем сделать, нам некуда податься, а у этого чокнутого засранца сорвало крышу, и он только делает все еще хуже.

— Да, — спокойно согласился я. — Все это правда. Но от того, что делаешь ты, лучше не становится.

Чарли хмуро глянул на меня и замычал мелодию из «Зоны сумерек».

— Чарли, обрати внимание, — сказал я. За то время, пока я наблюдал за роями, их поведение немного изменилось. Они больше не держались вплотную к зданию. Теперь они летали зигзагами, отлетали от стены в пустыню и возвращались обратно. Так делали все четыре роя — плавно, как будто исполняли какой-то танец.

Мае тоже это заметила.

— Новое поведение…

— Да, — сказал я. — Прежняя стратегия не сработала, и они придумали новую.

— Ну и какая им с этого польза? — спросил Чарли. — Они могут летать зигзагами сколько угодно — двери от этого все равно не откроются.

И все же меня очаровало это новое обусловленное поведение. Зигзаги постепенно становились все более широкими, рои отлетали от здания все дальше и дальше. Новая стратегия быстро совершенствовалась. Она совершенствовалась буквально у нас на глазах.

— Потрясающе… — сказал я.

— Маленькие засранцы… — фыркнул Чарли.

Один из роев подлетел довольно близко к останкам кролика. Не долетев до разложившейся тушки пару ярдов, рой развернулся и полетел обратно к главному зданию. Внезапно мне пришла в голову одна мысль…

— Насколько хорошо рои видят?

В наушнике затрещало. Ответил мне Рики:

— Сверхъестественно хорошо. В конце концов, для этого их и создали. У них зрение — двадцать с половиной, — сказал он. — Невероятное разрешение. С человеческим глазом не стоит и сравнивать.

— И как формируется у них изображение? — спросил я. Потому что рой — это всего лишь группа отдельных частиц. Как палочки и колбочки в сетчатке. Для преобразования отдельных микроизображений в цельную картину необходима центральная обработка всех данных. Каким образом рой осуществляет такую обработку данных?

Рики прокашлялся.

— Э-э… Я не совсем уверен…

— Это появилось у последних поколений, — вмешался Чарли.

— Ты хочешь сказать — у них выработалась система зрения?

— Да.

— И мы не знаем, каким образом они это делают…

— Нет. Мы знаем только, что они видят — и все.

Рой снова развернулся у стены, полетел обратно к кролику, а потом снова направился к стене. Другие рои рассредоточились вдоль стены здания и делали то же самое. Улетали на какое-то расстояние в пустыню, потом возвращались обратно к зданию.

Рики спросил по рации:

— А почему тебя это заинтересовало?

— Потому.

— Ты думаешь, они найдут кролика?

— Кролик меня не волнует, — сказал я. — Тем более что они, похоже, уже пролетели мимо него.

— Но тогда что?..

Мае тихонько ахнула.

— Вот дерьмо… — проронил Чарли и шумно вздохнул.

Мы наблюдали за ближайшим роем, за тем, который пролетел мимо кролика. Рой снова отлетел в пустыню, примерно на десять ярдов дальше того места, где лежали останки кролика. Но вместо того, чтобы вернуться обратно к главному корпусу, как это бывало раньше, теперь рой остановился и завис на одном месте, посреди пустыни. Рой не двигался с места, но поднялся высокой колонной, а потом снова опустился к земле, отбрасывая серебристые блики.

— Почему он это делает? — спросил я. — Вот так поднимается и опускается?

— Может быть, это как-то связано с получением изображения? Такой способ фокусировки?

— Нет, — сказал я. — Я хочу знать — почему он остановился?

— Программа зависла?

Я покачал головой.

— Вряд ли.

— Тогда почему?

— Я думаю, он что-то увидел.

— Что, например? — спросил Чарли.

Я со страхом подумал, что, наверное, знаю ответ. Рой представляет собой камеру с чрезвычайно высоким разрешением, соединенную с системой распределенной обработки данных в сети. А системы распределенной обработки данных очень хорошо умеют определять закономерности. Именно поэтому программы для распределенных сетей используют для опознания лиц в службах безопасности или для составления цельного рисунка из осколков древних сосудов в археологии. Система распределенной обработки данных обнаруживает закономерности гораздо лучше, чем человеческий глаз.

— Какие еще закономерности? — спросил Чарли, когда я поделился с ним своими соображениями. — Там нечего определять, это же пустыня. Там только песок и кактусовые колючки.

Мае сказала:

— И следы.

— Что? Ты имеешь в виду наши следы? Которые мы оставили, когда шли там? Черт, Мае, их четверть часа заносило песком. Там не осталось никаких следов.

Мы следили за роем. Он по-прежнему висел на одном месте, периодически расширяясь и сжимаясь, как будто совершая дыхательные движения. Облако наночастиц стало почти черным, только изредка в нем мелькали легкие серебристые блики. Рой висел на одном месте уже почти полминуты и постоянно пульсировал. Остальные рои продолжали летать зигзагами, а этот оставался на месте.

Чарли закусил губу.

— Ты в самом деле думаешь, что рой что-то увидел?

— Я не знаю, — сказал я. — Возможно.

Внезапно рой поднялся выше и снова начал двигаться. Но он полетел не к нам. Вместо этого рой направился по диагонали через пустыню, ко входу в энергостанцию. Подлетев к двери, рой остановился и закружился на месте.

— Что за черт? — пробормотал Чарли.

Я понял, что это означало. И Мае тоже поняла.

— Рой полетел по нашим следам, — сказала она. — До того места, из которого мы вышли.

Рой пролетел по нашему следу, который мы оставили, когда шли от двери к тушке кролика. Вопрос состоял в том, что рой будет делать дальше?

Следующие пять минут напряжение нарастало. Рой вернулся по нашему следу обратно к кролику. Покружив немного над кроликом, черное облако начало летать вокруг тушки, постепенно расширяя круги. Потом рой еще раз вернулся к двери энергоблока. Какое-то время он оставался возле двери, затем снова подлетел к кролику.

Эти передвижения повторились еще три раза. Тем временем другие рои продолжали летать зигзагами вокруг здания и уже скрылись за углом. Отделившийся от остальных рой вернулся к двери, а потом опять полетел к кролику.

— Его зациклило, — прокомментировал Чарли. — Он просто повторяет одно и то же, снова и снова.

— Считай, нам повезло, — сказал я. Я смотрел на рой и ждал, когда его поведение изменится. Пока все оставалось по-прежнему. Если память роя очень ограниченна, то, возможно, он — как человек с болезнью Альцгеймера — просто не помнит, что уже проделывал все это раньше.

Теперь рой летал вокруг тушки кролика, постепенно расширяя круги.

— Его определенно зациклило, — повторил Чарли.

Я ждал.

Я не смог просмотреть все изменения, которые были внесены в программу «Хи-Доб», потому что основной модуль отсутствовал. Но в оригинальную версию программы был встроен элемент случайности, чтобы программа могла решать именно такие ситуации, как сейчас. Если программа «Хи-Доб» не может достигнуть цели и отсутствуют дополнительные внешние факторы, которые могли бы повлиять на ее поведение, то поведение программы изменяется случайным образом. Это довольно распространенное решение. Например, психологи сейчас считают, что для появления новых изобретений необходима некоторая доля случайного поведения. Невозможно создать что-то новое, если не испробовать новые направления, выбранные случайным образом…

— О-о… — проронила Мае.

Поведение роя изменилось.

Рой кружил вокруг останков кролика, все больше отдаляясь от него. И вскоре наткнулся на новую цепочку следов. Рой на мгновение задержался, а потом вдруг поднялся выше и полетел прямо к нам. Он двигался по следам, которые мы оставили, когда шли к складу.

— Вот дерьмо! — сказал Чарли. — По-моему, нам крышка.

Мае и Чарли бросились к стене, в которой было окно. Дэвид и Рози вскочили и кинулись к окну над умывальником. Я закричал:

— Нет! Нет! Не подходите к окнам!

— Что?

— Для них главное — зрение, помните? Не подходите к окнам!

Спрятаться на складе было некуда. Рози и Дэвид забрались под умывальник. Чарли протолкнулся туда же, не обращая внимания на их протесты. Мае проскользнула в тень в углу комнаты и забилась в узкую щель между двумя стеллажами. Ее можно было увидеть только из окна в западной стене, да и то с трудом.

У меня в наушнике затрещало, и раздался голос Рики:

— Эй, ребята! Один рой летит прямо к вам. И… э-э… Нет… Два других летят за ним.

— Рики, отключайся, — сказал я.

— Что?

— Больше никакой связи по рации.

— Но почему?

— Конец связи, Рики.

Я упал на колени и скорчился за картонной коробкой с припасами, которая стояла в большой комнате. Коробка была маловата, чтобы скрыть меня полностью — ноги торчали наружу, но, как и Мае, заметить меня было сложно. Увидеть меня снаружи можно было, только если заглянуть под определенным углом в северное окно. В любом случае ничего другого мне не оставалось.

Скорчившись за коробкой, я видел остальных, которые жались друг к другу под умывальником. Мае я не видел совсем — чтобы ее увидеть, мне пришлось бы высунуть голову из-за угла коробки. Я все-таки разок взглянул на нее — Мае казалась спокойной и сосредоточенной. Я спрятался за коробкой и стал ждать.

Не было слышно ничего, кроме гула кондиционеров.

Прошло десять или пятнадцать секунд. На полу, слева от меня, я видел белый прямоугольник — от света, который проникал через окно в северной стене склада, над умывальником.

В наушнике у меня снова затрещало.

— Почему конец связи?

— Черт бы его побрал! — пробормотал Чарли.

Я приложил палец к губам и покачал головой.

— Рики, — сказал я в микрофон. — Разве эти штуки не способны слышать звуки?

— Ну да, конечно, в некоторой степени, но…

— Замолчи и отключи свою рацию.

— Но…

Я потянулся к рации, закрепленной у меня на поясе, и отключил ее. И подал знак тем, кто прятался под раковиной, чтобы сделали то же самое. Они все тоже отключили рации.

Чарли одними губами что-то сказал, глядя на меня. Насколько я понял, он говорил: «Этот ублюдок хочет, чтобы нас убили».

Но я не был уверен, что понял все правильно.

Мы стали ждать.

Прошло, наверное, не больше трех-четырех минут, но нам они показались целой вечностью. От твердого бетонного пола у меня заболели колени. Пытаясь устроиться поудобнее, я слегка переменил позицию. Я двигался очень осторожно, потому что первый рой уже наверняка добрался до склада. В окнах рой еще не появлялся. Я не мог понять, что его так надолго задержало. Возможно, летя по нашему следу, рой остановился, чтобы осмотреть машины на стоянке. Я подумал о том, как, интересно, рой воспринимает автомобили? Как, наверное, загадочно выглядят машины для органа зрения с таким высоким разрешением. Но, возможно, машины не привлекли внимания роя — они были неподвижны, и рой, наверное, просто пролетел мимо них, как мимо больших разноцветных валунов.

Но все же… Почему рой не появляется так долго?

С каждой секундой мои колени болели все сильнее. Я снова пошевелился, перенес вес на руки и приподнял колени, как бегун на стартовых колодках. На какое-то время мне стало легче. Меня так занимала боль в коленях, что я не сразу заметил, что светлый прямоугольник на полу стал темным в центре, а потом темнота расползлась к краям. Через мгновение весь прямоугольник окна стал темно-серым.

Рой был здесь.

Я не был уверен, но мне показалось, что, помимо монотонного гула кондиционеров, теперь слышен еще и другой звук — низкий и ритмичный, похожий на рокот больших барабанов. Со своей позиции за ящиком я видел, что окно над раковиной постепенно становится все темнее и темнее от кружащихся за ним черных частиц — как будто за окном бушевала сильная песчаная буря. Внутри склада стало темно. Очень темно.

Под умывальником Дэвид Брукс начал стонать. Чарли зажал ему рот ладонью. Они смотрели вверх, хотя раковина умывальника и заслоняла вид на окно наверху.

А потом рой за окном исчез — так же быстро, как появился. Солнечный прямоугольник на полу снова посветлел.

Никто не пошевелился.

Мы ждали.

Несколько мгновений спустя окно в западной стене потемнело — точно так же, как раньше северное окно. Я задумался о том, почему рой не проникает внутрь помещения. Ведь окна негерметичны. Наночастицы могли бы свободно проскользнуть внутрь через трещины в деревянных рамах. Но они, похоже, даже не пытались это сделать.

Возможно, сейчас принципы сетевого обучения оказались нам на руку. Возможно, рои обучены предыдущим опытом в главном корпусе и считают, что все окна и двери закрыты герметично. Наверное, поэтому они и не пытаются проникнуть внутрь помещения.

Эти размышления обнадежили меня настолько, что даже боль в коленях стала казаться не такой уж нестерпимой.

Западное окно все еще оставалось темным, когда северное окно снова потемнело. Теперь в помещение склада заглядывало одновременно два роя. Рики говорил, что к складу направились три роя. О четвертом он ничего не сказал. Я задумался о том, где может быть третий рой. А в следующее мгновение я это узнал.

Подобно бесшумному черному туману, наночастицы начали просачиваться в комнату сквозь щель под дверью в западной стене склада. Вскоре они проникали уже по всему периметру двери. Внутри комнаты частицы кружились и летали как будто бесцельно, но я знал, что через несколько мгновений они снова соберутся в организованный рой.

Потом я увидел, что через трещины в северном окне тоже проникают наночастицы. И сверху тоже, через воздухозаборник кондиционера.

Ждать дольше не имело смысла. Я поднялся на ноги и вышел из-за ящика, за которым прятался. И крикнул всем остальным, чтобы тоже выбирались из укрытий.

— Собираемся в группу! Стройтесь парами!

Чарли схватил бутыль из-под жидкости для мытья окон и подошел ко мне, бормоча:

— Ты думаешь, у нас есть хоть какие-то гребаные шансы?

— Лучшей возможности уже не будет, — ответил я. — Правило Рейнолдса! Все группируйтесь вокруг меня! Давайте — быстро!

Если бы нам не было так страшно, мы, наверное, показались бы себе смешными. Мы плотной группой сновали туда-сюда по комнате и старались действовать скоординированно — пытаясь имитировать поведение птичьей стаи. Мое сердце бешено колотилось и едва не выпрыгивало из груди. В ушах шумело. Было очень трудно сосредоточиться на ходьбе. Я знал, что мы действуем крайне неуклюже, но очень быстро наши движения стали более слаженными. Мы дошли до стены, дружно развернулись, и все вместе пошли назад. Я начал размахивать руками и хлопать в ладоши при каждом шаге. Остальные делали то же самое. Это помогало скоординировать наши движения. И помогало побороть страх. Как потом сказала Мае, то, что мы делали, было похоже на адскую аэробику.

И все это время мы следили за черными наночастицами, которые продолжали просачиваться в комнату сквозь щели в окнах и дверях. Нам казалось, что это длилось бесконечно долго, хотя на самом деле, наверное, прошло всего тридцать или сорок секунд. Вскоре вся комната наполнилась бесформенным черным туманом. Я чувствовал мелкие жгучие уколы по всему телу и знал, что остальные чувствуют то же самое. Дэвид снова начал стонать, но Рози держалась рядом с ним, подбадривала его, заставляла его делать то же, что делали все.

Внезапно черный туман с потрясающей скоростью развеялся. Наночастицы собрались в две полностью упорядоченные, оформленные колонны, которые зависли перед нами. Колонны ритмично приподнимались и опадали, по ним скользили мелкие черные волны.

Глядя на рои с такого близкого расстояния, я чувствовал, что от них исходит явственная угроза или даже злорадство. Мы ясно слышали низкий ритмичный рокот, который издавали рои, но время от времени я различал и злобное шипение, похожее на шипение змеи.

Однако рои на нас не нападали. Как я и надеялся, недостатки программы работали в нашу пользу. Увидев организованную группу жертв, хищники застыли на месте. Они вообще ничего не делали.

По крайней мере, до сих пор.

Между хлопками в ладоши Чарли сказал:

— Подумать только — вот сраное дерьмо — это сработало!

Я ответил:

— Да, но скорее всего — ненадолго.

Меня беспокоило, сколько еще времени Дэвид сможет держать себя в руках. И еще меня беспокоили рои. Я не знал, сколько времени они будут вот так висеть в воздухе, прежде чем придумают новую модель поведения. Я сказал:

— Я думаю, надо двигаться к той — дальней двери, что позади нас, и выбираться отсюда.

Когда мы в очередной раз развернулись у стены, я взял чуть в сторону, в направлении дальней комнаты. Дружно хлопая в ладоши и шагая в ногу, наша группа начала удаляться от роев. Низко гудя, рои последовали за нами.

— А когда мы выйдем наружу, что тогда? — заскулил Дэвид. Ему было трудно соблюдать ритм и двигаться вместе со всеми. От страха он то и дело спотыкался и еле успевал вовремя переставлять ноги. Дэвид снова начал впадать в панику. Он моргал очень часто и обливался потом.

— Мы будем и дальше — идти вот так — единой группой — как стая птиц — дойдем до лаборатории — и войдем внутрь — ну как, попробуем?

— О боже… — простонал Дэвид. — Это так далеко… Я не знаю… А если… — Он снова споткнулся и едва не упал. И, кроме того, он не хлопал в ладоши, как все остальные. Я почти чувствовал его страх, неудержимое желание броситься бежать.

— Дэвид, оставайся — вместе с нами — если побежишь один — ничего не получится — ты меня слушаешь?

Дэвид простонал:

— Я не знаю… Джек… Я не знаю, смогу ли я…

Он снова споткнулся, толкнул Рози, она повалилась на Чарли, а Чарли подхватил ее и оттолкнул, помогая ей снова нормально встать на ноги. Но наша стая на мгновение смешалась, слаженный ритм движений нарушился.

Рои немедленно уплотнились, почернели еще сильнее и словно сжались перед тем, как наброситься на добычу. Я услышал, как Чарли тихо шепчет ругательства. На мгновение я тоже подумал, что все пропало.

Но потом мы восстановили прежний ритм, и рои сразу же приподнялись и вернулись в прежнее состояние. Интенсивная чернота поблекла. Рои снова начали медленно и ритмично пульсировать. Они пролетели вслед за нами в следующую комнату. Но пока не нападали. Мы были уже в двадцати футах от дальней двери — той самой двери, через которую мы вошли на склад. Ко мне снова вернулась надежда. Я впервые поверил, что в конце концов нам все-таки удастся выбраться из этой переделки.

А потом, в одно мгновение, все полетело ко всем чертям.

Дэвид Брукс сорвался с места и бросился бежать.

Мы уже были в дальней комнате и как раз обходили вокруг центрального стеллажа, когда Дэвид вдруг побежал. Он проскочил между роями и метнулся к выходу.

Рои мгновенно развернулись и погнались за ним.

Рози кричала Дэвиду, чтобы он вернулся, но Дэвид думал только о двери. Рои преследовали его с поразительной скоростью. Дэвид почти добежал до двери — он уже протянул руку к дверной ручке, но тут один из роев обогнал его, опустился вниз и растекся по полу. Пол стал черным.

Когда Дэвид Брукс ступил ногой на черную поверхность, он поскользнулся, словно на льду, и рухнул на пол. Дэвид взвыл от боли, ударившись о бетон, но сразу же попытался подняться на ноги. У него ничего не получилось — он все время поскальзывался и падал, снова и снова. Его очки разбились, осколки стекла оцарапали лицо. Из разбитого носа потекла кровь. По губам расплылись клубящиеся черные пятна. Дэвид начал задыхаться.

Рози все еще кричала Дэвиду, чтобы он вернулся, когда на него спикировал сверху второй рой. Черное облако растеклось по голове Дэвида, залепило ему глаза, запуталось в волосах. Дэвид лихорадочно задергался, замахал руками и жалобно завизжал, как раненое животное. Но, непрерывно поскальзываясь, он все-таки продолжал ползти к двери, опираясь локтями и коленями о черный пол. Наконец он рванулся вперед, ухватился за дверную ручку и сумел подняться на колени. Последними отчаянными движениями Дэвид повернул ручку, пинком распахнул дверь и вывалился наружу.

В помещение хлынул поток яркого света — и влетел третий рой, который до сих пор оставался снаружи.

Рози закричала:

— Мы должны что-то сделать! — и рванулась к Дэвиду. Я схватил ее за руку, когда она пробегала мимо меня. Рози начала вырываться, пытаясь освободиться. — Мы должны ему помочь! Мы должны ему помочь!

— Мы ничего не можем сделать.

— Мы должны ему помочь!

— Рози! Мы ничего не можем сделать!

Дэвид катался по земле, с головы до ног покрытый черным облаком. Третий рой окутал его со всех сторон. Трудно было что-то разглядеть сквозь кружащуюся черную пелену наночастиц. Рот Дэвида превратился в черный провал, глазные впадины полностью почернели. Я подумал, что он, наверное, уже ослеп. Дышал Дэвид с трудом, издавая резкие сиплые звуки. Рой затекал ему в рот, как черная река.

Тело Дэвида начало судорожно подергиваться. Он схватился рукой за горло. Ноги барабанили по земле. Я понял, что он умирает.

— Давай, Джек! — сказал Чарли. — Надо выбираться отсюда ко всем чертям!

— Вы не можете его бросить! — закричала Рози. — Вы не можете, не можете!

Дэвид выкатился за дверь, на солнечный свет. Теперь он подергивался слабее. Он шевелил губами, но были слышны только резкие сиплые вздохи.

Рози начала яростно вырываться.

Чарли схватил ее за плечо и сказал:

— Какого черта, Рози!..

— Да пошел ты! — Она вывернулась из-под его ладони, сильно пнула меня в ногу — и я от неожиданности отпустил ее. Рози бросилась через всю комнату к двери, крича: — Дэвид! Дэвид!

Дэвид протянул к ней руку, черную, словно у шахтера. Рози ухватила его за запястье. И тотчас же упала, поскользнувшись на черном полу точно так же, как раньше поскользнулся Дэвид. Рози повторяла и повторяла имя Дэвида, пока не закашлялась. У нее на губах появился черный ободок.

Чарли вздохнул:

— Пойдем отсюда, ради бога. Я не могу на это смотреть.

Я чувствовал, что не могу никуда идти, не могу сдвинуться с места. Я повернулся к Мае. По ее лицу текли слезы.

— Пойдем, — сказала она.

Рози все еще выкрикивала имя Дэвида и обнимала его, крепко прижимала к своей груди. Но сам Дэвид, похоже, уже не шевелился.

Чарли наклонился ко мне и тихо произнес:

— Ты ни в чем не виноват.

Я медленно кивнул. Я знал, что он говорит правду.

— Черт, и это — твой первый рабочий день. — Чарли протянул руку к моему поясу и включил рацию. — Пойдем.

Я повернулся к двери. И мы вышли наружу.

День шестой. 16:12.

Воздух под навесом был горячий и неподвижный. Перед нами стояли ряды автомобилей. Я услышал, как жужжит поворотный механизм видеокамеры, расположенной под гофрированной крышей. Наверное, Рики сейчас видит на мониторе, как мы выходим из склада. У меня в наушнике затрещала статика. Рики спросил:

— Какого черта? Что там у вас происходит?

— Ничего хорошего, — ответил я. За пределами тени от навеса солнце светило все так же ярко.

— А где остальные? — спросил Рики. — Со всеми все в порядке?

— Нет. Не со всеми.

— Ну так объясни мне…

— Не сейчас.

Потом я понял, что тогда мы все как будто оцепенели от того, что случилось. Нас ничто не волновало — мы полностью сосредоточились на стремлении выжить и оказаться в безопасности.

Здание лаборатории находилось справа от нас, в сотне ярдов по прямой через пустыню. Мы могли бы добежать туда за тридцать-сорок секунд. И мы побежали. Рики говорил что-то еще, но я не отвечал ему. Мы все думали об одном и том же — через полминуты мы доберемся до двери и будем в безопасности.

Однако мы забыли о четвертом рое.

— Вот срань! — ругнулся Чарли.

Четвертый рой вылетел из-за угла лаборатории и направился прямо к нам. Мы остановились в замешательстве, не зная, что делать дальше.

— Что делать, Джек? — спросила Мае. — Группируемся?

— Нет, — сказал я. — Нас только трое.

Такая маленькая группа не собьет хищника с толку. Но никакая другая стратегия в голову не приходила. Я начал мысленно перебирать все, что мне было известно об исследованиях взаимоотношений хищников и их добычи. И все исследования сходились в одном. Будь то модель поведения боевых муравьев или серенгетских львов, исследования подтверждали одну и ту же динамику: хищники убили бы всю добычу, до последнего животного — если бы у добычи не было убежища. В реальной жизни убежищем может быть гнездо в кроне дерева, или подземная нора, или глубокий омут в реке. Потенциальная добыча выживает, если у нее есть убежище. Если бы убежища не было, хищники уничтожили бы всех животных, которых считали добычей.

— Я думаю, теперь нам точно крышка, — сказал Чарли.

Нам нужно было убежище. Рой быстро приближался. Я почти чувствовал жгучие уколы на теле и вкус сухого пепла во рту. Мы должны были отыскать какое-нибудь укрытие прежде, чем рой доберется до нас. Я повернулся на месте, осмотрелся по сторонам, но не увидел ничего подходящего. Разве что…

— Машины закрыты?

В наушнике у меня затрещало.

— Нет, вряд ли.

Мы развернулись и побежали к стоянке.

Ближе всего ко мне стоял голубой «Форд»-седан. Я открыл дверцу водителя, Мае открыла пассажирскую дверцу. Рой был уже совсем близко. Захлопывая дверцу, я уже слышал низкий рокот, похожий на бой барабанов. Мае тоже захлопнула дверцу. Чарли дергал за ручку задней двери салона, все еще держа в руках бутыль из-под «Виндекса». Но задние дверцы, похоже, были заперты. Мае развернулась назад, чтобы разблокировать замок, но Чарли уже повернулся к соседней машине, «Лэндкруизеру», и благополучно забрался внутрь. И захлопнул дверцу.

— Bay! — выкрикнул он. — Какая тут жарища!

— Это точно, — согласился я. Внутри машины было жарко, как в печи. Мы с Мае обливались потом. Рой подлетел к нам и завис перед ветровым стеклом, пульсируя и перемещаясь из стороны в сторону.

В наушнике раздался голос Рики:

— Ребята! Вы где? Ребята! — Рики явно был встревожен.

— Мы в машинах.

— В каких машинах?

— Рики, какая тебе, к черту, разница? — сказал Чарли. — Мы сидим в этих сраных машинах, вот и все.

Черное облако перелетело от нашего «Форда» к соседней «Тойоте». Мы с Мае смотрели, как рой кружит возле окон машины, пытаясь проникнуть внутрь. Чарли улыбнулся мне сквозь стекло.

— Это тебе не дырявый сарай. Машины практически герметичны. Так что… мы можем насрать на маленьких говнюков.

— А как насчет вентиляционных отверстий? — спросил я.

— Я у себя все позакрывал.

— Но ведь они не полностью герметичны, да?

— Да, не полностью, — ответил Чарли. — Только чтобы до них добраться, надо сперва пролезть под капот. Или снизу, через днище. Только я готов поспорить, что наш жужжащий шарик-переросток до этого не додумается.

У нас в машине Мае тоже закрыла все вентиляционные отверстия, одно за другим. Она открыла отделение для перчаток, заглянула туда, снова закрыла.

Я спросил:

— Ключей нет?

Она покачала головой.

Рики сказал по рации:

— Ребята, у вас новые гости.

Я повернулся и увидел еще два роя, подлетающие от складского помещения. Рои немедленно окружили нашу машину — один спереди, другой сзади. Ощущение было такое, будто мы попали в сильную пылевую бурю. Я посмотрел на Мае. Она сидела неподвижно, с каменным лицом, и просто смотрела.

Два новых роя облетели вокруг машины, потом разместились у ее передней части. Один рой завис возле окна пассажирской дверцы, за которым сидела Мае. Рой пульсировал и поблескивал серебром. Второй поднялся на крышу машины и летал из стороны в сторону, то ко мне, то к Мае. Время от времени этот рой подлетал к ветровому стеклу и распластывался по нему. Потом рой снова собирался в черное облако, снова поднимался и летал над крышей, и снова растекался по стеклу.

Чарли весело хихикнул.

— Хотят пробраться внутрь. Говорю вам — ни черта у них не выйдет.

Я не был так уверен в этом. Я заметил, что, когда рой растекается по ветровому стеклу, черная масса распространяется и на капот, причем с каждым разом все дальше и дальше. Скоро они доберутся до решетки радиатора. А когда они начнут обследовать радиатор, они могут найти и вентиляционные отверстия. И тогда для нас все закончится.

Мае порылась в ящичке для инструментов, расположенном между сиденьями, и достала оттуда моток клейкой ленты и коробку с пластиковыми пакетами для сэндвичей. Она сказала:

— Может, мы попробуем заклеить вентиляцию?

Я покачал головой:

— Бесполезно. Это же наночастицы. Они настолько мелкие, что легко просочатся сквозь пластиковую мембрану.

— Ты хочешь сказать, они могут проникнуть прямо сквозь пластик?

— Или сквозь мелкие щели и трещины. Мы не сможем заклеить вентиляцию настолько плотно, чтобы не осталось щелей.

— Значит, нам остается только сидеть здесь и ждать?

— Выходит, что так.

— И надеяться, что они не додумаются, как можно проникнуть внутрь?

Я кивнул:

— Да.

Бобби Лембек сказал по рации:

— Ветер снова начинает усиливаться. Уже шесть узлов.

Бобби как будто хотел подбодрить нас, но только шесть узлов — это все-таки слишком слабый ветер. Рои летали вокруг машины без каких-либо усилий.

Чарли сказал:

— Джек, я что-то не вижу моего жужжащего шарика. Куда он девался?

Я посмотрел на машину Чарли и увидел, что третий рой опустился к переднему колесу, летает кругами возле покрышки, периодически залетая внутрь сквозь отверстия в колпаке колеса.

— Он проверяет твои колеса, Чарли, — сказал я.

— Хм-м… — Чарли больше не веселился, и не без причины. Если рой начнет тщательно обследовать машину, он может со временем наткнуться на путь внутрь. Чарли сказал: — Я думаю, вопрос стоит так: насколько сильно у них выражен СО компонент?

— Да, верно, — согласился я.

— Вы о чем? — спросила Мае.

Я объяснил. У роев нет лидера, и нет централизованного разума. Их разум складывается из индивидуальных разумов отдельных частиц. Эти частицы самоорганизуются в рой, и их тенденция к самоорганизации может приводить к непредсказуемым результатам. Невозможно предугадать, что будут делать рои. Они могут действовать неэффективно, как сейчас. Могут случайно найти удачное решение. А могут начать планомерные и организованные поиски.

Но пока они этого не делали.

Моя одежда пропиталась потом и потяжелела. Пот капал у меня с кончика носа и с подбородка. Я отер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел на Мае. Она тоже обливалась потом.

Рики сказал:

— Эй, Джек!

— Что?

— Тут недавно звонила Джулия. Она выписалась из больницы, и…

— Не сейчас, Рики.

— Вечером она прилетит сюда.

— Поговорим об этом позже, Рики.

— Я просто подумал, что ты захочешь узнать.

— Господи, да скажите же кто-нибудь этому говнюку, чтобы он заткнул пасть! — взорвался Чарли Давенпорт. — Не до него сейчас!

Бобби Лембек сообщил:

— Ветер — уже восемь узлов. Нет, простите… семь.

Чарли сказал:

— Господи, эта неопределенность меня убивает. Где сейчас рой, Джек?

— Под машиной. Мне не видно, что он там делает… Нет, погоди… Он вылетел сзади твоей машины, Чарли. А сейчас, похоже, проверяет задние фонари.

— Далась им моя машина, — буркнул Чарли. — Не надоело проверять?

Я смотрел через плечо на рой Чарли, когда Мае сказала:

— Джек! Посмотри…

Рой за окном ее дверцы изменился. Он стал почти полностью серебристым, слегка мерцал, но все же оставался довольно стабильным, и на этой блестящей серебристой поверхности я увидел отражение головы и плеч Мае. Отражение было не очень точным, глаза и рот вырисовывались нечетко, но в целом получилось очень похоже.

Я нахмурился.

— Зеркало?..

— Нет, не зеркало, — сказала Мае. Она отодвинулась от окна и повернулась ко мне. Ее изображение на серебристой поверхности не изменилось. Лицо Мае по-прежнему смотрело внутрь машины. Потом, спустя несколько мгновений, изображение задрожало, растворилось, и вместо лица там появился затылок Мае.

— Что это значит? — спросила Мае.

— У меня есть очень хорошая идея, но…

Рой, который висел над капотом, преобразился точно так же, но только в его серебристой поверхности отражались мы с Мае вдвоем, на переднем сиденье машины. Мы казались очень испуганными. И опять изображение слегка размылось. А я окончательно убедился, что рои не просто отражают все, как зеркало. Рой самостоятельно формирует изображение, точно располагая отдельные частицы, что означало…

— Плохо дело… — сказал Чарли.

— Знаю, — согласился я. — Они изобретают новшества.

— Как по-твоему, это было заложено в предварительных стандартах?

— В основе своей — да. Насколько я понимаю, это имитация.

Мае покачала головой, не понимая, о чем мы говорим.

— В программу закладываются определенные стандартные стратегии, чтобы помочь ей в достижении цели. Эти стратегии моделируют поведение настоящих хищников. Например, одна такая стратегия — замереть и не двигаться, поджидая добычу в засаде. Другая стратегия — бродить по случайной траектории, пока не попадется добыча, а потом — преследовать ее. Третья стратегия — замаскироваться, притвориться частью естественной окружающей среды, чтобы стать незаметным. А четвертая стратегия — подражать поведению добычи, имитировать ее.

Мае спросила:

— Ты думаешь, это имитация?

— Да, по-моему, это одна из форм имитации.

— То есть они пытаются выглядеть, как мы?

— Да.

— Это обусловленное поведение? Оно появилось самопроизвольно?

— Да, — сказал я.

— Плохо дело… — мрачно повторил Чарли. — Плохо, плохо…

Я начал злиться. Потому что это зеркальное отображение означало, что я не знаю настоящей структуры этих наночастиц. Мне сказали, что у них есть пьезоэлементы, которые отражают свет. Поэтому я не удивлялся, когда рои время от времени поблескивали серебром в солнечных лучах. Для таких случайных проблесков не требовалось сложной системы ориентации частиц в пространстве. Собственно, подобные случайные отблески были вполне ожидаемым явлением — точно так же, как на загруженной машинами транспортной магистрали периодически возникают пробки, а потом снова рассасываются. Образование пробки начинается со случайного изменения скорости одной-двух машин, но эффект волнообразно распространяется вдоль всего участка дороги. То же самое справедливо и для роев. Случайный эффект распространяется волной по всему рою. Именно так все и выглядело.

Но зеркальное отображение объектов — совсем другое дело. Рои создавали цветные изображения, причем довольно стабильные. Настолько сложное поведение было невозможно для простой наночастицы. Я сильно сомневался, что можно получить полный спектр цветов из одной только зеркальной пластинки. Нет, теоретически это возможно — если серебряную пластинку наклонять под точно выверенными углами для получения призматических цветов. Но для этого требуется невероятно сложная и точная система управления движением.

Более логично, что для получения цветных изображений наночастицы используют другой метод. Это еще раз подтверждало, что мне не сказали всей правды о частицах. Рики снова мне солгал. Поэтому я очень разозлился.

Я уже знал, что с ним что-то не в порядке, и, если честно, винить нужно было меня, а не его. Даже после трагедии на складе до меня не дошло, что рои эволюционируют гораздо быстрее, чем мы предполагали, и мы просто не способны поспеть за темпом их эволюции. Я должен был понять, с чем мы столкнулись уже тогда, когда рой продемонстрировал новую стратегию — растекся по полу и образовал скользкую поверхность для того, чтобы обездвижить и передвигать добычу в произвольном направлении. Собственно, это хорошо известный феномен. Такую стратегию применяют муравьи, и называется она «коллективным транспортированием». Но для этих роев такое поведение не было запрограммированным. Это было обусловленное поведение, появившееся в результате эволюции. Но тогда я был слишком испуган и не смог осознать истинного значения происходящего. Теперь, сидя в разогретой солнцем машине, бессмысленно было злиться на Рики, но мне было страшно, я очень устал и не мог ясно мыслить.

— Джек… — Мае тронула меня за плечо и показала на машину Чарли.

Лицо у нее было очень мрачное.

Рой, который кружился возле задних фонарей машины Чарли, превратился в черную ленту, поднялся высоко в воздух, а потом исчез — просочился сквозь щель в месте соединения красного пластика с металлом кузова.

Я сказал в микрофон:

— Слышишь, Чарли… Кажется, они придумали, как пробраться внутрь.

— Да, я вижу. Потрясающе!

Чарли зачем-то перебрался на заднее сиденье машины. Наночастицы уже начали просачиваться в салон, образуя серую туманную дымку, которая быстро чернела. Чарли закашлялся. Я не видел, что он там делает — Чарли пригнулся ниже окна. Снова стало слышно, как он кашляет.

— Чарли…

Он не ответил. Но я слышал его ругательства.

— Чарли, ты, наверное, лучше выйди.

— Срать я хотел на этих говнюков!

Потом послышался странный звук, который я не смог сразу опознать. Я повернулся к Мае. Она прижимала наушник к уху, прислушиваясь. Звук напоминал странный ритмичный скрежет или шипение. Мае посмотрела на меня и вопросительно подняла брови.

— Чарли?

— Я… опрыскиваю этих маленьких дряней. Посмотрим, как им понравится, когда я их слегка подмочу.

Мае спросила:

— Ты разбрызгиваешь изотоп?

Чарли не ответил. Но в следующее мгновение он снова показался в окне с бутылью из-под «Виндекса», из которой он щедро опрыскивал салон во всех направлениях. Жидкость растекалась по оконным стеклам и лилась вниз. В салоне машины становилось все темнее и темнее, по мере того, как внутрь проникало все большее количество наночастиц. Вскоре Чарли совсем не стало видно. На мгновение показалась его рука, скользнула по стеклу и снова скрылась в черноте. Чарли непрерывно кашлял. Кашель был сухой и сиплый.

— Чарли, выбирайся наружу, — сказал я.

— Да пошло оно все… На кой черт?

Бобби Лембек передал по рации:

— Ветер десять узлов. Давай, Чарли.

Десять узлов — не так уж много, но все же лучше, чем ничего.

— Чарли, ты слышишь?

Из черноты раздался его голос:

— Да, ладно… Я ищу… не могу найти… чертову дверную ручку, не могу нащупать… Где эта сраная ручка, в этой чертовой… — Его слова прервал приступ кашля.

Я слышал в наушнике, как в лаборатории быстро переговариваются. Рики сказал:

— Он в «Тойоте». Где ручки на дверях в «Тойоте»?

— Я не знаю, это не моя машина, — ответил Бобби Лембек.

— А чья тогда? Твоя, Винс?

Винс:

— Нет-нет. Это машина того парня, у которого что-то с глазами.

— Какого парня?

— Инженера. Который все время моргает.

— Дэвида Брукса?

— Ну да, его.

Рики сказал:

— Ребята! Мы думаем, это машина Дэвида.

Я ответил:

— Ну, и какой нам с этого…

Я не договорил, потому что Мае показала на что-то сзади, на заднее сиденье машины. Из щели в месте соединения сиденья со спинкой в салон просачивались наночастицы, похожие на черный дым.

Я присмотрелся внимательнее и увидел на полу возле заднего сиденья одеяло. Мае тоже его заметила и нырнула в заднюю часть салона, через проем между передними сиденьями. По пути она стукнула меня ногой по голове, зато быстро добралась до одеяла и сразу же стала засовывать его в щель. Наушник с микрофоном слетели у меня с головы и повисли на руле, когда я попытался тоже перебраться назад и помочь Мае. В салоне было тесно. Я слышал тихие голоса из наушника.

— Давай, ну давай же, — сказала Мае.

Я был крупнее ее и просто не поместился бы вместе с Мае на заднем сиденье. Поэтому я перегнулся через спинку водительского сиденья, схватил одеяло и тоже, начал затыкать им щель.

Краем уха я услышал, как хлопнула дверь соседней «Тойоты», и увидел, как из черноты высунулась нога Чарли. Значит, он решил испытать судьбу снаружи, на открытом пространстве. Заталкивая одеяло, я подумал, что, возможно, нам тоже стоило бы выбраться из машины. Одеяло нас не спасет, только немного отсрочит неизбежное. Я чувствовал, как частицы просачиваются прямо сквозь ткань и продолжают заполнять салон. В машине становилось все темнее и темнее. Я уже ощущал мелкие жгучие уколы по всему телу.

— Мае, бежим отсюда.

Она не ответила, только стала еще усерднее запихивать одеяло в щель. Наверное, она знала, что снаружи нас все равно ничего хорошего не ждет. Рои набросятся на нас, заставят поскользнуться, и мы упадем. А как только мы упадем, они нас удушат.

Воздух стал плотнее. Я закашлялся. В полутьме звучали тонкие голоса из наушника. Я не понял, откуда они доносятся. Мае тоже потеряла свой наушник, я, кажется, даже видел его на переднем сиденье. Но сейчас было уже слишком темно и невозможно что-то рассмотреть. Глаза жгло. Я непрерывно кашлял. Мае тоже кашляла. Я уже не знал, продолжает ли она возиться с одеялом. Я видел ее как смутную тень в темном тумане.

Глаза болели так сильно, что мне пришлось зажмуриться. Горло пересохло, кашель получался сухим и хриплым. У меня снова начала кружиться голова. Я понимал, что жить нам осталось минуту-другую, а может, и меньше. Я посмотрел на Мае, но не увидел ее. Только слышал, как она кашляет. Я помахал рукой, пытаясь немного разогнать туман, чтобы увидеть Мае Ничего не получилось. Я помахал рукой перед ветровым стеклом — и оно мгновенно очистилось.

Несмотря на непрерывный кашель, я смог смутно разглядеть вдали здание лаборатории. Солнце светило по-прежнему ярко. Все выглядело совершенно нормально. Меня взбесило, что все вокруг кажется таким обычным, тихим и мирным, когда мы здесь задыхаемся от кашля. Что случилось с Чарли, я не видел. Прямо передо мной его не было. Вообще-то я сейчас видел только — я снова помахал рукой перед стеклом — я видел только…

Песчаную дымку над землей.

Господи — песчаная поземка!

Ветер снова настолько сильный, что сносит песок.

— Мае! — прокашлял я. — Мае, дверь!

Я не знал, услышала ли она меня. Она очень сильно кашляла. Я потянулся к водительской двери, стал нащупывать ручку. Мне было трудно сориентироваться. Я непрерывно кашлял. Нащупав нагретый металл ручки, я нажал на нее.

Дверь позади меня распахнулась. Горячий воздух пустыни ворвался в салон, закружил черный туман. Да, ветер в самом деле заметно усилился.

— Мае!

Ее мучил кашель. Наверное, она уже не могла двигаться. Я потянулся к пассажирской дверце напротив. Ударился ребрами о рукоятку переключения скоростей. Туман немного развеялся, так что я даже смог разглядеть ручку на дверце. Я надавил на ручку и толкнул дверцу. Ее тотчас же захлопнуло ветром. Я извернулся всем телом, снова толкнул дверь и придержал ее рукой.

По машине загулял ветер, продувая салон насквозь.

Черное облако развеялось за несколько секунд. Заднее сиденье все еще оставалось черным. Я прополз вперед, вывалился наружу через пассажирскую дверь, и открыл заднюю дверцу. Мае ухватилась за меня, и я вытащил ее наружу. Мы оба содрогались от непрерывного кашля. Мае едва стояла на ногах. Я перебросил ее руку себе через плечо и потащил Мае в пустыню, на открытое пространство.

Даже сейчас я не понимаю, как я смог добраться до лаборатории. Рои исчезли, ветер дул очень сильно. Мае мертвым грузом висела у меня на плечах, ее тело обмякло, ноги волочились по песку. У меня совершенно не было сил. Кашель терзал меня так же сильно, как раньше, из-за чего мне часто приходилось останавливаться. У меня кружилась голова, я ничего не соображал. Солнечный свет почему-то казался мне зеленоватым, перед глазами плыли цветные пятна. Мае дышала сипло и слабо кашляла. Мне казалось, что она не выживет. Я брел по пустыне, медленно переставляя ноги, одну за другой.

Потом вдруг передо мной замаячила дверь, я подошел и открыл ее. И затащил Мае в темный коридор. По другую сторону воздушного шлюза стояли Рики и Бобби Лембек. Они что-то говорили — наверное, подбадривали нас, но я ничего не слышал. Мой наушник остался в машине.

Воздушный шлюз зашипел и открылся. Я затолкнул Мае внутрь. Она как-то сумела устоять на ногах, хотя и согнулась пополам от кашля. Я отступил назад. Шлюз закрылся, вентиляторы начали обдувать Мае со всех сторон. Я прислонился к стене, едва дыша. Голова кружилась.

Я подумал, что, кажется, раньше такое со мной уже было.

Я посмотрел на часы. Всего три часа назад я едва не погиб от предыдущего нападения роя. Я наклонился, уперся руками в колени и стоял так, глядя в пол и ожидая, когда освободится воздушный шлюз. Потом я посмотрел на Рики и Бобби. Они что-то кричали и показывали пальцами на уши. Я покачал головой.

Разве они не видят, что у меня нет наушника?

Я спросил:

— Где Чарли?

Они ответили, но я не услышал.

— Он выбрался? Где Чарли?

Раздался пронзительный электронный скрип — я поморщился, — и Рики сказал по интеркому:

— …вряд ли что-то можно сделать.

— Он здесь? — спросил я. — Он выбрался?

— Нет.

— Где он?

— Там, в машине, — ответил Рики. — Он так и не вышел из машины. Ты что, не знал?

— Я был занят. Значит, он остался там?

— Да.

— Он мертв?

— Ну, нет. Еще живой.

Я дышал тяжело, голова все еще кружилась.

— Что?

— Трудно сказать наверняка по тому, что видно в мониторе, но, похоже, он еще жив…

— Так какого черта вы, ребята, не пошли за ним?

Рики ответил совершенно спокойно:

— Мы не можем, Джек. Мы должны позаботиться о Мае.

— Но кто-то же может сходить туда?

— Все сейчас очень заняты.

— Я не могу пойти, — сказал я. — Я не в том состоянии.

— Ну конечно же, — произнес Рики своим мягким угодническим тоном. Тоном профессионального подхалима. — Все это, наверное, стало для тебя ужасным потрясением. То, что тебе пришлось пережить…

— Рики, просто… скажи мне… кто пойдет за Чарли?

— Если быть предельно честным, — ответил Рики, — я не думаю, что в этом есть хоть какой-то смысл. У него уже начались судороги. Сильные судороги. Я думаю, ему недолго осталось.

— Значит, никто не пойдет? — спросил я.

В воздушном шлюзе Бобби помог Мае выйти и повел ее по коридору. Рики стоял там же и смотрел на меня сквозь стекло.

— Твоя очередь, Джек. Заходи в шлюз.

Я не двинулся с места. Так и стоял, прислонившись к стене.

— Кто-то должен за ним сходить, — сказал я.

— Не сейчас. Ветер нестабильный, Джек. В любую минуту он может снова затихнуть.

— Но Чарли еще жив.

— Это ненадолго.

— Кто-то должен пойти, — упорствовал я.

— Джек, ты не хуже меня знаешь, с чем мы столкнулись, — сказал Рики. Теперь он был воплощенным гласом рассудка, излагал все спокойно и логично.

— Мы понесли ужасные потери. И не можем рисковать кем-то еще. К тому времени, когда кто-то доберется до Чарли, он будет уже мертв. Возможно, он уже мертв. Иди сюда, заходи в шлюз.

Я проанализировал свое самочувствие — затрудненное дыхание, головокружение, боль в глазах, невыразимая усталость… Нет, я не мог вернуться к машинам прямо сейчас, в таком состоянии.

Поэтому я вошел в воздушный шлюз.

Вентиляторы заревели, поток воздуха растрепал мои волосы и одежду и сдул с одежды и тела черную пыль. Зрение почти сразу улучшилось. Стало легче дышать. Потом поток воздуха пошел снизу вверх. Я протянул ладонь вперед и смотрел, как рука из черной становится бледно-серой, а потом возвращается нормальный цвет кожи.

Затем включились вентиляторы в боковых стенках камеры. Я глубоко вдохнул. Жжение на коже стало не таким сильным. Либо я к нему притерпелся, либо поток воздуха сдул едкие частицы с моей кожи. В голове немного прояснилось. Я еще раз глубоко вдохнул. Мне было еще не совсем хорошо. Но теперь я определенно чувствовал себя лучше.

Стеклянная дверь открылась. Рики протянул ко мне руки.

— Джек! Слава богу, с тобой все в порядке!

Я не ответил. Я просто повернулся и вышел обратно, туда, откуда пришел.

— Джек… — Стеклянная перегородка с шипением закрылась.

— Я не оставлю его там, — сказал я.

— Что ты собираешься сделать? Ты не сможешь его нести, он слишком тяжелый. Что ты будешь делать?

— Не знаю. Но я не оставлю его там, Рики.

И я снова вышел наружу.

Конечно же, я повел себя именно так, как Рики и рассчитывал — к чему он меня и подталкивал, — только тогда я этого не понимал. И если бы кто-то сказал мне об этом, я не поверил бы, что Рики способен на столь искусные психологические уловки. Рики манипулировал людьми гораздо более явно. Но на этот раз он меня поймал.

День шестой. 16:22.

Ветер по-прежнему дул сильно. Рои не появлялись, и я дошел до навеса автостоянки без приключений. Наушника у меня не было, так что я был избавлен от комментариев Рики.

Я увидел, что задняя пассажирская дверца «Тойоты» открыта. Чарли лежал на спине и не двигался. Я не сразу разглядел, что он еще дышал, хотя и неглубоко. С некоторым трудом мне удалось поднять его и усадить. Чарли смотрел на меня мутным взглядом. Его губы посинели, а кожа приобрела землисто-серый оттенок. Чарли беззвучно шевелил губами, а по щекам у него текли слезы.

— Не пытайся говорить, — сказал я. — Береги силы.

Крякнув, я подтащил его к краю сиденья, к двери, и развернул ему ноги так, чтобы он сидел лицом к выходу. Чарли был весьма крупным парнем, шести футов ростом, и фунтов на двадцать тяжелее меня. Я понимал, что не смогу дотащить его обратно в лабораторию. Но за задним сиденьем «Тойоты» я заметил толстые шины горного мотоцикла. Это может сработать.

— Чарли, ты меня слышишь?

Он едва заметно кивнул.

— Ты можешь встать?

Ничего. Никакой реакции. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в пространство.

— Чарли, как ты думаешь, ты сможешь стоять?

Он снова кивнул, а потом выпрямил тело, соскользнул с сиденья и опустил ноги на землю. Несколько мгновений Чарли стоял, пошатываясь, на дрожащих ногах, а потом обвис, навалившись на меня, чтобы не упасть. Я присел под его весом.

— Хорошо, Чарли, — я прислонил его к машине и усадил на подножку двери. — Просто побудь здесь, хорошо?

Я отстранился от него, и Чарли не упал, остался сидеть. Его взгляд по-прежнему был устремлен куда-то в пространство.

— Я сейчас приду, это быстро.

Я обошел «Лэндкруизер» и открыл багажник. Да, там действительно был горный мотоцикл — самый чистый горный мотоцикл из всех, какие я видел. Он был в фирменном чехле из плотного пластика. И его аккуратно вытерли перед упаковкой в чехол. Я подумал, что Дэвид был таким всегда и во всем — чистюлей и аккуратистом.

Я вытащил мотоцикл из чехла и поставил на землю. Ключей в зажигании не было. Я прошел к передней части «Тойоты» и открыл пассажирскую дверцу. Передние сиденья содержались в обычной для Дэвида идеальной чистоте. На приборной панели был закреплен планшет на присоске, с блокнотом, держателем для сотового телефона и комплектом громкой связи. Я открыл отделение для перчаток. Там тоже все было очень аккуратно и упорядочение. Документы на машину в пластиковом пакете, под маленькой выдвижной коробочкой с несколькими отделениями, в которых лежали бумажные носовые платки, бактерицидный лейкопластырь и гигиеническая губная помада. Ключей не было. Потом я заметил в проеме между сиденьями коробку для компакт-дисков, а под ней — запертый ящик. Судя по форме замка, ключ к нему был такой же, как ключ от зажигания машины. Наверное, ящик открывался ключом от зажигания.

Я постучал по ящику костяшками пальцев. Внутри что-то зазвенело. Что-то металлическое. Возможно, маленький ключ. Вроде ключа от зажигания для горного мотоцикла. В любом случае, что-то металлическое.

Где же ключи Дэвида? Может быть, Винс забрал у него ключи сразу по прибытии, как он забрал мои? Если так, значит, ключи в лаборатории. Мне это ничего не дает.

Я посмотрел в сторону лаборатории, раздумывая, смогу ли сходить туда и обратно еще раз. И тут я заметил, что ветер начал ослабевать. Над пустыней все еще неслась песчаная поземка, но уже не такая сильная, как раньше.

«Отлично, — подумал я. — Только этого мне и не хватало».

Понимая, что надо поторопиться, я решил махнуть рукой на горный мотоцикл, раз уж ключа нет. Может быть, на складе найдется что-нибудь подходящее, на чем я мог бы дотащить Чарли до лаборатории? Я не помнил, чтобы там было что-нибудь такое, но все равно решил сходить на склад и проверить. Я подошел к складу очень осторожно, потому что оттуда доносились какие-то удары. Оказалось, это хлопает на ветру незакрытая задняя дверь. Тело Рози лежало у самой двери, оно то скрывалось в тени, то освещалось солнцем, когда дверь открывалась и закрывалась. Оно было покрыто такой же самой белой пленкой, как и останки кролика. Но я не стал подходить ближе и рассматривать ее. Я быстро просмотрел содержимое полок, заглянул в чулан и за поставленные штабелем ящики. Я нашел только небольшую тележку из деревянных планок, с маленькими колесиками. В пустыне от такой тележки не будет толку — колесики сразу увязнут в песке.

Я вышел наружу, под навес автостоянки, и быстро вернулся к «Тойоте». Ничего не оставалось, кроме как попробовать тащить Чарли на себе до самой лаборатории. Я справился бы с этой задачей, если бы Чарли хоть немного мне помогал. Может быть, ему стало получше? Может, к нему вернулись силы?

Но, едва взглянув на его лицо, я понял, что это не так. Наоборот, он как будто еще больше ослабел.

— Черт, Чарли, что же мне с тобой делать?

Он не ответил.

— Я не смогу тебя дотащить. И Дэвид не оставил ключей в машине, так что нам не повезло…

Я замолчал.

А что, если бы Дэвид случайно захлопнул дверцу и оказался вне запертой машины? Он был инженером и всегда предусматривал такие случайности. И если бы что-то подобное все же произошло, Дэвид вряд ли стал бы тормозить попутные машины и просить у водителей взаймы проволочную отмычку. Нет, никогда и ни за что.

У Дэвида наверняка были где-то спрятаны запасные ключи. Может быть, в таком специальном маленьком ящичке для ключей, на магните. Я уже собрался лечь на песок и осмотреть днище машины, но вовремя сообразил, что Дэвид не стал бы пачкать одежду только для того, чтобы достать запасные ключи. Он спрятал бы их в другом месте — неожиданном, но легко доступном.

Подумав об этом, я пошарил пальцами вдоль внутренней поверхности переднего бампера. Ничего. Я пошел к заднему бамперу и проверил там. Опять ничего. Под крыльями и подножками я тоже ничего не нашел. Ни коробочки на магнитной присоске, ни ключей. Я не хотел сдаваться, все-таки заглянул под машину, чтобы убедиться, что ничего не пропустил, когда искал на ощупь.

Нет, ключей в самом деле не было. Я не знал, где еще искать.

Я в растерянности покачал головой. Укромное место должно быть металлическим, чтобы к нему можно было прикрепить магнитную коробочку. И оно должно быть защищено от ветра и грязи. Поэтому многие прячут ключи на внутренней поверхности бамперов.

Но Дэвид спрятал их в каком-то другом месте.

Где еще можно спрятать ключи?

Я снова обошел вокруг машины, вглядываясь в плавные очертания металла. Я провел пальцами по внутренней стороне решетки радиатора, пошарил в углублении для заднего номерного знака.

Ключей нигде не было.

Я вспотел. И не только от нервного напряжения. Чувствовалось, что ветер стал заметно слабее. Я вернулся к Чарли.

— Ну как ты, Чарли?

Он не ответил, только слегка пошевелил плечами. Я снял его микрофон и наушник и надел себе на голову. Послышались шорох статики и негромкие голоса. Похоже, разговаривали Рики и Бобби, и, похоже, они из-за чего-то спорили. Я пододвинул микрофон к губам и сказал:

— Ребята, ответьте мне.

Пауза. Потом удивленный голос Бобби:

— Джек?

— Да.

— Джек, тебе нельзя там оставаться. Скорость ветра быстро снижается уже несколько минут. Уже только десять узлов.

— Хорошо…

— Джек, тебе придется вернуться.

— Я пока не могу.

— Когда ветер упадет до семи узлов, прилетят рои.

— Хорошо…

Вмешался Рики:

— Что хорошо? О чем ты говоришь, Джек? Господи, Джек, ты возвращаешься или нет?

— Я не могу донести Чарли.

— Ты знал это, еще когда уходил.

Я вздохнул.

— Джек, какого черта ты там делаешь?

Послышалось жужжание видеокамеры, закрепленной на углу навеса. Я посмотрел поверх машины и увидел, как поворачиваются линзы, фокусируясь на мне. «Лэндкруизер» — очень большая машина, за ней меня почти не было видно. А из-за багажника на крыше она была еще выше. Я рассеянно подумал — зачем Дэвиду багажник на крыше, он ведь никогда им не пользовался… Наверное, верхний багажник входил в комплектацию машины, в стандартный набор оборудования, и…

Я выругался. Это же очевидно!

Только это место я и не проверил. Я вспрыгнул на подножку и заглянул на крышу машины. Провел пальцами вдоль решетки багажника и вдоль параллельных креплений у крыши. И почувствовал под пальцами пластиковую клейкую ленту — черную на черном багажнике. Я отодрал ленту и увидел под ней блестящий ключ.

— Джек! Девять узлов.

— Хорошо.

Я спрыгнул на землю и забрался на водительское сиденье. Вставил ключ в замок на запертом ящичке и повернул. Ящичек открылся. Внутри я нашел маленький желтый ключик.

— Джек! Что ты делаешь?

Я бегом побежал к задней части машины. Вставил желтый ключик в замок зажигания. Сел на мотоцикл и завел мотор. Под гофрированной крышей автостоянки мотор рокотал очень громко.

— Джек!

Я подвел мотоцикл туда, где сидел Чарли. Дальше мне предстояла сложная задача. У этого мотоцикла не было подножки, он не мог стоять, ни на что не опираясь. Я подвел мотоцикл как можно ближе к Чарли и стал, как мог, помогать ему забраться на заднее сиденье, пока я держу мотоцикл. К счастью, Чарли вроде бы понял, что я пытаюсь сделать. Он кое-как взгромоздился на заднее сиденье. Я велел ему держаться за меня.

— Джек, они здесь, — сказал Бобби Лембек.

— Где?

— На южной стороне. Летят к тебе.

— Хорошо.

Я выжал сцепление, крутнул рукоятку газа и пинком захлопнул пассажирскую дверцу «Круизера». И остался на месте.

— Джек?

— Какого черта он делает? Он же понимает, как это опасно! — это сказал Рики.

Бобби ответил:

— Я знаю.

— Почему он просто сидит там и ничего не делает?

Чарли обхватил меня руками за пояс. Его голова лежала у меня на плече. Я слышал его прерывистое, неглубокое дыхание.

— Держись крепче, Чарли, — сказал я.

Он кивнул.

Потом прошептал мне на ухо, едва слышно:

— Гребаный идиот.

— Да, — я кивнул.

Я выжидал. Рои уже показались из-за здания лаборатории. На этот раз их было девять, они летели прямо ко мне, выстроившись клином. Значит, уже изобрели свое собственное стайное поведение.

Девять роев — подумать только! Скоро их будет три десятка, а потом две сотни… Бобби спросил:

— Джек, ты их видишь?

— Вижу.

Конечно же, я их видел.

И они определенно отличались от тех роев, которые я видел раньше. Они стали более плотными, более оформленными, более массивными. Эти рои весили уже не три фунта, а, скорее, фунтов десять или даже двадцать. А может, и больше. Может, и все тридцать фунтов. Они приобрели реальный, ощутимый вес.

Я ждал. И оставался на месте. Какая-то отстраненная часть моего сознания размышляла о том, как рои перестроятся на этот раз, когда доберутся до меня, какую тактику они используют? Может быть, окружат меня кольцом со всех сторон? Останутся ли несколько роев поодаль, на страже? И как отреагируют они на ревущий мотоцикл?

Ничего подобного. Рои летели прямо ко мне и перестраивались в полете — сначала в ряд, потом в нечто вроде вогнутого клина. Я слышал низкий вибрирующий гул. При таком большом количестве роев звук был гораздо громче.

Пульсирующие черные колонны были уже в двадцати ярдах от меня, потом в десяти. В самом ли деле они теперь двигались быстрее, или это мне только показалось? Я подождал, пока рои окажутся почти рядом со мной, и тогда отпустил сцепление и выжал газ на полную мощность. Мотоцикл рванулся вперед. Я пролетел прямо сквозь первый рой — черное облако сомкнулось вокруг меня, а в следующее мгновение осталось позади. Я вел мотоцикл прямиком через пустыню, к двери лаборатории, и не осмеливался оглянуться. Это была совершенно дикая поездка, но длилась она всего несколько секунд. Когда мы доехали до лаборатории, я бросил мотоцикл на песок, подставил плечо под руку Чарли и подтащил его к двери.

Рои отставали от нас на целых пятьдесят ярдов, когда я сумел наконец повернуть ручку, потянул дверь на себя, просунул в щель ногу и пинком распахнул ее пошире. При этом я потерял равновесие, мы вместе с Чарли буквально ввалились в коридор и упали на бетонный пол. Дверь автоматически захлопнулась и больно ударила нас по ногам, которые торчали наружу. Я почувствовал резкую боль в лодыжках — но, хуже того, дверь так и не закрылась. Мешали наши ноги. Сквозь приоткрытую дверь я слышал, как нарастает низкий вибрирующий гул — рои быстро приближались.

Я кое-как поднялся на ноги и втащил безвольное тело Чарли внутрь коридора. Дверь закрылась, но я знал, что это — пожарный выход, и дверь, хотя и бронированная, закрывается негерметично. Наночастицы смогут проникнуть сквозь нее внутрь. Я должен был затащить нас обоих в воздушный шлюз. Мы будем в безопасности только после того, как закроется наружная стеклянная перегородка.

Пыхтя и потея, я затащил Чарли внутрь воздушного шлюза. Я усадил его поперек камеры, привалив спиной к боковой стенке, чтобы его ноги не мешали перегородке закрыться. Поскольку в воздушном шлюзе во время обработки мог находиться только один человек, я вышел наружу. И стал ждать, когда стеклянная дверь закроется.

Но она не закрывалась.

Я осмотрел стены в поисках какой-нибудь кнопки, но ничего такого не нашел. В камере шлюза горел свет — значит, электричество не было отключено. Но дверь не закрывалась.

А я знал, что рои быстро приближаются. В комнату по ту сторону шлюза вбежали Мае и Бобби Лембек. Я видел их сквозь вторую стеклянную дверь. Они размахивали руками, очевидно, показывая мне, чтобы я тоже вошел в шлюзовую камеру. Но это не имело смысла. Я сказал в микрофон:

— Я думал, в шлюз надо заходить по одному.

У них не было раций, и они меня не услышали. Оба лихорадочно размахивали руками — заходи, заходи!

Я показал два пальца и вопросительно поднял брови.

Они замотали головами, показывая, что я не понял сути дела.

Я заметил, что у моих ног заклубился черный туман. Наночастицы начали просачиваться через дверь в коридор. Они проникали сквозь щели по периметру бронированной двери. Теперь у меня оставалось всего пять-десять секунд.

Я вошел в шлюзовую камеру. Бобби и Мае закивали головами, показывая, что я все делаю правильно. Но дверь все равно не закрылась. Теперь Бобби и Мае начали делать другие жесты, как будто что-то поднимали.

— Вы хотите, чтобы я поднял Чарли?

Да, именно этого они и хотели. Я покачал головой. Чарли неподвижно сидел на полу, мертвым грузом привалившись к стене. Я оглянулся и увидел, что коридор постепенно наполняется наночастицами, которые клубятся в воздухе, как черный дым. Черный туман заполнял и воздушный шлюз. Я почувствовал первые жгучие уколы на коже.

Я посмотрел на Бобби и Мае по ту сторону стеклянной перегородки. Они видели, что происходит, и знали, что у нас осталось всего несколько секунд. Они снова стали показывать мне знаками, чтобы я поднял Чарли с пола. Я наклонился к нему, обхватил его руками за подмышки и потянул вверх, пытаясь поднять на ноги. Ничего не получилось. Чарли не сдвинулся с места.

— Чарли, ради бога, помогай мне, — простонал я и снова попробовал его поднять. Чарли уперся ногами в пол, а локтями — в стенку, и мне удалось приподнять его на несколько футов от пола. А потом он снова соскользнул вниз. — Чарли, давай, давай еще разок…

Я тянул изо всех сил, и на этот раз он здорово мне помогал, так что удалось в конце концов поставить его на ноги. Я поддерживал его, обхватив руками за подмышки. Мы стояли, прижавшись друг к другу, как какие-то сумасшедшие любовники. Чарли дышал тяжело, с хрипом и свистом. Я оглянулся на стеклянную дверь.

Она не закрылась.

Воздух в коридоре с каждой секундой становился все темнее Я посмотрел на Мае и Бобби. Они отчаянно размахивали руками, показывая мне два пальца. Я не понимал, чего они еще хотят.

— Да, нас здесь двое…

Что же не так с этой чертовой дверью? Наконец Мае наклонилась и по очереди показала пальцем на каждую из своих туфель. Я прочитал по ее губам:

— Две туфли.

Потом Мае указала на Чарли.

— Да, у нас у каждого по паре туфель. Он стоит на двух ногах.

Мае покачала головой.

И показала мне четыре пальца.

— Четыре туфли?

Жгучие щипки на коже раздражали меня и мешали думать. Я чувствовал, как на меня наваливается усталость, мозги были словно набиты ватой. Что она имеет в виду? При чем тут четыре туфли?

В воздушном шлюзе начало темнеть. Я уже с трудом различал за стеклянной перегородкой Мае и Бобби. Они еще что-то показывали мне жестами, но я уже не видел, что именно. Я не понимал, чего они от меня хотят. Они как будто стали удаляться от меня, стали далекими и незначительными. У меня не было сил думать или что-то делать, мне все стало безразлично.

Две туфли, четыре туфли…

И тут я понял. Я повернулся к Чарли спиной, прижался к нему и сказал:

— Обними меня руками за шею.

Он меня обнял, а я подхватил его под колени и приподнял над полом.

Стеклянная дверь мгновенно закрылась.

«Так вот в чем дело…» — подумал я.

Заработали верхние вентиляторы, в нас ударил мощный поток воздуха. В шлюзовой камере быстро посветлело. Я из последних сил старался удержать Чарли на весу и удерживал до тех пор, пока вторая стеклянная перегородка не отъехала в сторону. Мае и Бобби бросились к нам, в шлюз.

А я просто упал. Чарли рухнул на меня сверху. Наверное, Бобби стащил его с меня — но я не уверен. Начиная с этого момента я мало что запомнил.

Часть третья. ГНЕЗДО.

День шестой. 18:18.

Я пришел в себя, лежа в постели, в моей комнате, в жилом корпусе. Кондиционеры гудели так громко, что комната напоминала аэропорт. Я встал с кровати и, протирая глаза, побрел к двери. И обнаружил, что дверь заперта.

Я постучал, потом постучал громче, потом крикнул, но мне никто не ответил. Я подошел к небольшому компьютеру, установленному на столике, и включил его. На экране появилось меню. Я стал искать какой-нибудь выход на интерком. Ничего похожего в меню не было, хотя я довольно долго копался в настройках интерфейса. Наверное, я все-таки что-то там включил, потому что на экране появился улыбающийся Рики.

— О, значит, ты уже проснулся? Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Отопри эту чертову дверь!

— Разве у тебя заперта дверь?

— Открой ее, чтоб тебя!..

— Это только для твоей же безопасности.

— Рики, открой чертову дверь, — сказал я.

— Уже открыл. Она не заперта, Джек.

Я подошел к двери. Да, теперь она была не заперта и открылась сразу же. Я осмотрел замок. В нем была дополнительная задвижка, специальный запор с дистанционным управлением. Надо будет не забыть заклеить ее липкой лентой.

Рики на мониторе спросил.

— Наверное, ты хочешь принять душ?

— Да, не помешало бы. Почему кондиционеры так шумят?

— Мы включили их на полную мощность у тебя в комнате, — сказал Рики.

— На тот случай, если остались какие-нибудь частицы.

Я порылся в своих вещах в поисках чистой одежды.

— Где душ?

— Может быть, тебе помочь? — спросил Рики.

— Нет, не нужно мне помогать. Просто скажи, где здесь этот чертов душ!

— Ты как будто злишься…

— Да пошел ты, Рики!

В душе мне стало легче. Я стоял под струей воды минут двадцать. Горячая вода омывала мое измученное тело. Оказалось, что на мне много синяков — на груди, на бедре, но я совершенно не помнил, откуда они взялись.

Когда я вышел из душа, Рики уже ждал меня снаружи. Он сидел на скамейке и улыбался.

— Джек, я очень озабочен…

— Как Чарли?

— С ним вроде бы все в порядке. Он спит.

— Его комнату ты тоже запер?

— Джек… Я понимаю, что у тебя был очень трудный день, и хочу, чтобы ты знал — мы все тебе крайне признательны за то, что ты сделал. Я имею в виду — компания благодарна тебе…

— К черту компанию.

— Джек, я понимаю, как ты, наверное, сейчас злишься…

— Перестань молоть ерунду, Рики. Я не получил никакой помощи. Ни от тебя, ни от кого другого в этом месте.

— Конечно, тебе могло так показаться…

— Это так и есть, Рики. Нет помощи — значит, нет помощи.

— Джек, Джек… Пожалуйста… Я стараюсь как-то извиниться, хочу сказать, что очень сожалею о произошедшем. Из-за этого я чувствую себя ужасно. Правда, поверь мне. Если бы можно было как-нибудь вернуться назад и все изменить, я бы это сделал.

Я посмотрел на него в упор.

— Рики, я тебе не верю.

Рики победно улыбнулся уголками губ и сказал:

— Надеюсь, в скором времени все изменится.

— Сомневаюсь.

— Ты знаешь, как я всегда ценил нашу дружбу, Джек. Это всегда было для меня самым главным.

Я молча смотрел на него. Рики совершенно меня не слушал. Он просто улыбался с дурацким видом — как будто от его улыбки у всех все сразу будет хорошо. Я начал подозревать, что Рики накачался какими-то наркотиками. Он и в самом деле вел себя очень странно.

— Ну, как бы то ни было… — Рики замолчал на мгновение, потом сменил тему: — Скоро прилетит Джулия — и это очень хорошо. Она будет здесь уже сегодня вечером.

— Хм-м… А почему она сюда прилетит?

— Ну я думаю потому, что беспокоится о сбежавших роях.

— И как же это она о них беспокоится? — спросил я. — Эти рои можно было полностью уничтожить много недель назад, когда у них только начали проявляться признаки эволюционирования. Однако этого не случилось.

— Да. Действительно. Ну, дело в том, что тогда никто на самом деле не понимал…

— А я думаю, что понимали.

— Нет, что ты, — Рики сделал вид, что его незаслуженно обвиняют, и обиженно надул губы. Но я уже устал от этой его игры.

— Рики, — сказал я. — Когда я прилетел сюда, вместе со мной в вертолете сидела толпа пиарщиков. Кто их нанял? Кто уведомил их, что здесь какие-то проблемы с пиаром?

— Я ничего не знаю ни о каких пиарщиках.

— Им запретили выходить из вертолета. Сказали, что это опасно.

Он покачал головой.

— Я понятия не имею… Не знаю, о чем ты говоришь.

Я махнул рукой и вышел из душевой.

— Я не знал! — крикнул Рики мне вслед. — Клянусь, Джек, я ничего об этом не знал!

Через полчаса Рики в знак примирения принес мне недостающий код, о котором я у него спрашивал. Код был короткий — всего один листок бумаги.

— Извини, Джек, — сказал он. — Пришлось повозиться, чтобы его найти. Несколько дней назад Рози закрыла сетевой доступ к целой поддиректории, чтобы ее переработать. Наверное, она просто забыла снова открыть доступ. Поэтому кода и не было в основной директории.

— Хм-м… — я просмотрел запись. — И что она перерабатывала?

Рики пожал плечами.

— Понятия не имею. Один из этих файлов. Я открыл файл с кодом.

/* Модуль комп. стат.*/ Выполнить (движение{0ij (Cx1, Cy1, Сz1)})/*начало*/ {Sij (x1, y1, z)}/*движение*/ {Sik1 (x1, y1, z1)(x2, y2, z2)}/*отслеживание*/ Усилие {z (i)}/*сохранение*/ Реакция усложн./*состояние бегства*/ S1{(dx(i,j,k)}{(место(Cj,Hj)}. S2 {(fx, (a, q)}. Место {z (q)}/*сохранение*/ Намерение усложн./*намерение бегства*/ S1{(dx(i,j,k)}{(место(Cj,Hj)}. S2 {(fx, (a, q)}. Загрузка {z (i)]/*сохранение*/ Выполнить (движение {0ij (Cx1, Cy1, Cz1)}). Выполнить (пре-{0ij (Hx1, Нн1, Hz1)}). Выполнить (пост-{0ij (Hx1, Hy1, Hz1)}). Усилие {Sij (x1, y1, z1)}. {Sik1 (x1, y1, z1) движение(x2, y2, z2)}/*отслеживание*/ (0, 1, 0, 01).

— Рики, — сказал я, — этот код почти не отличается от предыдущих.

— Ну да, наверное. Изменения всегда очень незначительные. Не понимаю, почему ты придаешь этому такое значение, — он пожал плечами. — Я имею в виду вот что — как только мы потеряли контроль над роями, первоначальный код утратил всякий смысл. Мы ведь все равно уже не могли его изменить.

— А как случилось, что вы потеряли контроль? В этом алгоритме нет эволюционного кода.

Рики развел руками и сказал:

— Джек, если бы мы это знали, мы бы знали и все остальное, и никаких неприятностей не было бы.

— Рики, меня пригласили сюда для того, чтобы разобраться с проблемами кода, который написала моя прежняя группа. Мне сказали, что агенты теряют цель…

— Можно сказать, что неподчинение управляющим радиосигналам и есть потеря цели.

— Но код не менялся.

— Ну, знаешь, Джек, сам код никого особо не волнует. Только то, что код собой подразумевает. Обусловленное поведение, которое возникает из этого кода. Нам нужно, чтобы ты помог именно в этом, Джек. Потому что это ведь твой код, верно?

— Да, но это ваши рои.

— Совершенно верно, Джек.

Рики пожал плечами и вышел из комнаты. Я какое-то время смотрел на листок с кодом, а потом задумался — почему Рики распечатал его для меня? Это означало, что он не хотел показывать мне электронную версию документа. Вероятно, Рики пытается скрыть от меня еще какую-то проблему. Возможно, на самом деле код изменили, но Рики мне его не показывает. Или, может быть…

«Ну и черт с ним!» — подумал я. Смял листок с распечаткой и бросил его в мусорную корзину. Решать эту проблему все равно нужно не через компьютерный код. Это было мне совершенно ясно.

Мае сидела в биологической лаборатории и смотрела на монитор, подперев подбородок рукой. Я спросил:

— Ты как, нормально себя чувствуешь?

— Да, — она улыбнулась — А ты?

— Просто устал. И голова опять разболелась.

— У меня тоже. Но у меня — из-за этого фага, — Мае показала на экран. На экране было черно-белое изображение вируса под сканирующим электронным микроскопом. По форме вирус напоминал минометный снаряд — толстая вытянутая головка, прикрепленная к более узкому хвосту.

— Это тот новый мутировавший фаг, о котором ты говорила? — спросил я.

— Да. Я уже отключила от линии один ферментационный чан. Производство работает на шестьдесят процентов от полной мощности. Все равно, вряд ли это имеет какое-то значение.

— А что ты сделала с отключенным чаном?

— Исследую чувствительность фага к разным антивирусным реагентам, — сказала Мае. — Вообще-то их здесь немного. Мы не должны анализировать фаги. По инструкции любой зараженный чан следует отключить от производственной линии, уничтожить все его содержимое, а чан простерилизовать.

— А почему ты этого не сделала?

— Наверное, я так и сделаю, со временем. Но, поскольку этот вирус новый, лучше сразу попробовать найти эффективный реагент против него. Это может пригодиться впоследствии. Потому что вирус появится снова.

— Ты имеешь в виду, он образуется опять? Заново?

— Да. Может быть, не настолько агрессивный, но, по сути, тот же самый.

Я кивнул. Я знал о такой тенденции, потому что изучал генетические алгоритмы — программы, специально разработанные для того, чтобы воспроизводить процесс эволюции. Большинство людей считают, что эволюция — одноразовый процесс, результат случайных совпадений. Если бы растения не начали производить кислород, животные никогда бы не появились. Если бы астероид не уничтожил динозавров, им на смену не пришли бы млекопитающие. Если бы какая-нибудь рыба не выбралась на сушу, все животные по-прежнему жили бы в воде. Ну и так далее.

Все это было в достаточной мере справедливо, однако в эволюции существовали и другие закономерности. Определенные формы, определенные способы существования продолжали возникать снова и снова. Например, паразитирование — когда одно животное живет за счет другого — появлялось в ходе эволюции множество раз, независимо друг от друга. Паразитирование — эффективный способ взаимного существования жизненных форм, поэтому он появлялся и будет появляться снова и снова.

Подобные феномены наблюдаются и в генетических программах. Программы имеют тенденцию возвращаться к испытанным и надежным решениям. Программисты рассматривают эту тенденцию на трехмерной модели горного ландшафта, с пиками и долинами. Но факт остается фактом — эволюция имеет и стабильную составляющую.

И вполне можно ожидать, что любое большое, интенсивно воспроизводящееся скопление бактерий рано или поздно будет заражено вирусом. И если окажется, что бактерии нечувствительны к этому вирусу, вирус мутирует так, что сможет, поражать их. На это можно рассчитывать примерно с той же долей вероятности, как и на то, что в открытой банке с сахаром, оставленной на столе, рано или поздно появятся муравьи.

Учитывая, что процесс эволюции изучается уже почти полторы сотни лет, поразительно, насколько мало мы о нем на самом деле знаем. Старая концепция о выживании наиболее приспособленных давным-давно себя изжила. Она оказалась слишком примитивной. Ученые, изучавшие эволюцию в девятнадцатом веке, рассматривали ее как постоянную «борьбу когтей и клыков», в мире, где более сильные животные убивают более слабых. Они не принимали в расчет, что слабые животные неизбежно станут сильнее или выиграют в борьбе за существование каким-нибудь другим способом. Что, собственно, всегда и происходит.

Новая концепция представляет эволюцию как взаимоотношения между непрерывно развивающимися формами живых существ. Некоторые сравнивают эволюцию с гонкой вооружений, подразумевая под этим непрерывно нарастающее противостояние сил. Растение, подвергшееся нападению насекомых, начинает вырабатывать в листьях пестициды. Насекомые вырабатывают невосприимчивость к пестицидам растений. Растение, в свою очередь, вырабатывает более мощные пестициды. И так далее.

Такую модель приспособительного поведения называют коэволюцией — когда два или более биологических вида эволюционируют параллельно, во взаимосвязи. Так, растение, на которое нападают муравьи, приспосабливается к совместному существованию с муравьями и даже начинает вырабатывать специальный корм для муравьев на поверхности своих листьев. Муравьи, в свою очередь, защищают растение, жаля животных, которые пытаются поедать листья. И довольно скоро ни муравьи, ни растение уже не могут выжить друг без друга.

Подобные взаимоотношения настолько фундаментальны, что многие считают их истинной сутью эволюции. Паразитирование и симбиоз лежат в основе эволюционных изменений. Эти процессы все время присутствуют в эволюции и существовали с самого ее начала. Линн Маргулис прославился тем, что наглядно показал, как бактерии изначально обзавелись ядром, поглотив другие бактерии.

Сейчас, в двадцать первом веке, уже ясно, что коэволюция не ограничивается непрерывно нарастающими взаимными приспособительными изменениями парных биологических видов. Коэволюция может охватывать и три, и десять, и вообще абсолютно любое количество взаимодействующих видов. На лугу произрастает множество разных растений, они подвергаются нападению множества разновидностей насекомых и вырабатывают самые разнообразные способы защиты. Растения конкурируют с другими растениями, насекомые конкурируют с другими насекомыми, более крупные животные поедают и растения, и насекомых. Результатом этих сложных взаимодействий всегда являются эволюционные изменения.

А они всегда непредсказуемы.

В сущности, именно из-за этого я был так зол на Рики.

Он должен был предвидеть опасность, когда выяснилось, что контролировать рои невозможно. Было полным безумием сидеть сложа руки и позволять им самопроизвольно эволюционировать. Рики неглупый человек, он знал о генетических алгоритмах, он знал о биологической основе современных направлений в программировании.

Он знал, что самоорганизация неизбежна.

Он знал, что обусловленное поведение непредсказуемо.

Он знал, что эволюция включает в себя взаимодействие любого количества разных биологических видов.

Он знал все это — и все равно делал то, что делал.

Делал либо он, либо Джулия.

Я сходил проведать Чарли. Он все еще спал у себя в комнате, растянувшись на кровати. Когда мимо прошел Бобби Лембек, я спросил:

— Долго он уже спит?

— С тех пор, как вы вернулись. Часа три или около того.

— Может, имеет смысл разбудить его и проверить, все ли с ним в порядке?

— Нет, пусть лучше спит. Разбудим его после ужина.

— А когда ужин?

— Через полчаса, — Бобби Лембек рассмеялся. — Я как раз готовлю еду.

Тут я вспомнил, что обещал позвонить домой, когда они сядут ужинать. Поэтому я пошел к себе в комнату и набрал домашний номер.

Трубку подняла Эллен.

— Да, я слушаю, — торопливо сказала она. Я слышал через трубку, что Аманда плачет, а Эрик кричит на Николь. Эллен сказала: — Николь, перестань так обращаться со своим братом!

Я сказал:

— Привет, Эллен!

— О, слава богу! — отозвалась моя сестра. — Ты должен поговорить со своей дочерью.

— Что там у вас происходит?

— Сейчас, минуточку. Николь, это ваш папа.

Я слышал, как сестра передает трубку Николь.

— Привет, пап.

— Что случилось, Николь?

— Ничего. Эрик — испорченный ребенок.

Весьма категорично.

— Ник, я хочу знать, что ты сделала своему брату.

— Пап… — она заговорила тихо, почти шепотом. Я догадался, что Николь прикрывает трубку ладонью. — Тетя Эллен не очень добрая.

— Я все слышу! — донесся голос Эллен. Но, по крайней мере, малышка перестала плакать. Наверное, Эллен взяла ее на руки и укачала.

— Николь, — сказал я. — Ты у нас самая старшая, и я надеюсь на твою помощь, чтобы дома все было нормально, пока меня нет.

— Я пытаюсь, папа. Но он — настоящая куриная гузка!

Издалека донесся голос Эрика:

— Не бреши! Болтуха, соплявка!

— Вот видишь, папа, что он вытворяет.

— Заткни свой рот половой тряпкой!

Я посмотрел на монитор, стоявший передо мной на столике. На экране сменялись виды пустыни, снятые разными наблюдательными камерами. Одна из камер показала горный мотоцикл, лежащий на боку у входа в энергостанцию. Другая камера показала склад, с незакрытой дверью, которая раскачивалась на ветру. За дверью, на полу, неясно виднелось тело Рози. Сегодня погибли двое людей. Я сам едва не погиб. И теперь мелкие неурядицы в семье, которые еще вчера были самым важным содержанием моей жизни, показались мне далекими и незначительными.

— Все очень просто, папа, — сказала Николь серьезным, «взрослым» голосом. — Мы с тетей Эллен вернулись домой из магазина, где мы купили очень красивую голубую блузку для спектакля, а потом Эрик зашел в мою комнату и сбросил на пол все мои книжки. Вот я и велела ему их поднять и положить на место. Он сказал «нет» и обозвал меня плохим словом, поэтому я пнула его под задницу, не очень сильно, и забрала его Джи-Джо, и спрятала. Вот и все.

Я переспросил:

— Ты забрала его Джи-Джо?

Футболист Джи-Джо был самой любимой игрушкой Эрика. Эрик разговаривал с Футболистом, укладывал его рядом с собой на подушку, когда ложился спать.

— Он не получит его обратно, пока не соберет мои книжки, — заявила Николь.

— Ник…

— Папа, он обозвал меня плохим словом.

— Отдай ему обратно его Джи-Джо.

Изображения с камер постоянно сменялись, каждое оставалось на экране пару секунд, не больше. Я ждал, когда снова появится вид на складское помещение. Почему-то эта картинка вызывала у меня дурные предчувствия. Что-то беспокоило меня, но что — я пока не понимал.

— Пап, это унизительно.

— Ник, ты же не мама, чтобы…

— Ах да, мама была дома — секунд пять, не больше.

— Она была дома? Мама была дома?

— Да, но ей вдруг внезапно понадобилось уехать. Она опаздывала на самолет.

— Вот как… Николь, ты должна слушаться Эллен…

— Папа, я же тебе сказала, что она…

— Она за вас отвечает, пока я не вернусь домой. Поэтому, если Эллен попросит что-то сделать, вы должны ее слушаться.

— Пап! Мне это кажется неразумным, — Николь иногда выражалась, как присяжный на судебном заседании.

— Что ж, солнышко, такое бывает.

— Но у меня проблема…

— Николь. Делай, как я сказал, — пока я не вернусь, слушайся Эллен.

— А когда ты вернешься?

— Наверное, завтра утром.

— Хорошо.

— Ну что, мы договорились?

— Да, папа. У меня тут, наверное, будет нервный срыв…

— Тогда я обещаю, что, как только вернусь домой, отведу тебя в психбольницу на обследование.

— Очень смешно.

— Дай мне поговорить с Эриком.

Я говорил с Эриком недолго, и за время разговора он успел несколько раз сообщить мне, что «так нечестно». Я велел ему собрать книжки Николь. Эрик заявил, что не сбрасывал их на пол, что так получилось случайно. Я сказал, чтобы он все равно собрал книжки. Потом я немного поговорил с Эллен. Постарался подбодрить ее как мог.

Несколько раз за время разговора на экране снова появлялся склад. Я опять видел хлопающую на ветру заднюю дверь и участок пустыни вокруг склада. С этой стороны склад был слегка приподнят над уровнем земли, к двери вела небольшая лестница из четырех ступенек. Но все это выглядело нормально. Я никак не мог понять, что же меня беспокоит.

А потом вдруг понял.

Там не было тела Дэвида. Внутри складского помещения его тоже не было. Я сам видел, всего несколько часов назад, как тело Дэвида соскользнуло за дверь и скрылось из виду — поэтому оно должно было лежать на земле рядом с выходом.

Но тела там не было.

Может быть, все-таки я в чем-то ошибся? Или, может, здесь все-таки есть койоты? Как бы то ни было, изображение на мониторе опять сменилось. Чтобы снова увидеть склад, мне пришлось бы ждать, пока прокрутится весь цикл картинок. Я решил не дожидаться. Если даже тело Дэвида пропало, прямо сейчас я все равно не мог ничего с этим сделать.

Около семи часов вечера мы сели ужинать на маленькой кухне жилого корпуса. Бобби расставил на столе тарелки с равиоли и овощной смесью в томатном соусе. Я достаточно долго просидел дома и сразу узнал марку производителя замороженных продуктов, которые использовал Бобби.

— Знаешь, лучше всего брать равиоли «Контадина». Они самые вкусные.

Бобби пожал плечами:

— Я заглянул в морозильник и взял то, что было.

На удивление, я очень проголодался. Я съел все, что было на тарелке.

— Видишь, значит, эти тоже не такие уж плохие, — сказал Бобби.

Мае ела молча, как всегда. Рядом с ней сидел Винс — он ел, громко чавкая. Рики сидел на дальнем конце стола, напротив меня. Он старался не встречаться со мной взглядом и все время смотрел себе в тарелку. Меня это вполне устраивало. Никому не хотелось говорить о Рози и Дэвиде, но невозможно было не заметить двух свободных стульев за столом. Бобби спросил:

— Так что, ты собираешься искать их сегодня ночью?

— Да, — подтвердил я. — Когда здесь темнеет?

— Солнце заходит примерно в двадцать минут восьмого, — ответил Бобби и мельком взглянул на монитор, закрепленный на стене. — Я скажу тебе потом, во сколько точно.

Я сказал:

— Значит, можно будет выходить через три часа после этого времени. Примерно в десять часов.

— Думаешь, удастся выследить рои? — спросил Бобби.

— Мы должны их найти. Чарли обрызгал один рой весьма тщательно.

— И в результате я теперь свечусь в темноте, — подхватил Чарли, заходя в комнату. Он засмеялся и уселся за стол.

Все радостно приветствовали его. По крайней мере, за столом стало на одного человека больше. Я спросил у Чарли, как он себя чувствует.

— В целом нормально. Ослабел только слегка. И голова болит страшно, прямо раскалывается ко всем чертям.

— У меня то же самое.

— И у меня, — сказала Мае.

— У меня даже от Рики так голова не болела, — добавил Чарли и посмотрел в дальний конец стола. — По крайней мере, от Рики голова болит не так долго.

Рики ничего не ответил, просто молча ел.

— Как вы думаете, эти штуки проникают в мозг? — спросил Чарли. — Я хочу сказать — это же наночастицы. Они попадают в легкие с дыханием, оттуда в кровь, проникают через гемато-энцефалический барьер… и попадают в мозг?

Бобби поставил перед Чарли тарелку с едой. Чарли сразу же щедро посыпал равиоли перцем.

— Ты ведь еще даже не попробовал, — удивился Бобби.

— Не обижайся. Просто мне захотелось, чтобы было побольше перца, — пояснил Чарли и начал есть, продолжая разговор: — То есть, я что хочу сказать… Ведь именно поэтому всех так беспокоит загрязнение окружающей среды, которое связано с нанотехнологиями. Правильно? Наночастицы настолько малы, что могут проникать в такие места, за которые раньше никто и не думал опасаться. Они способны проникнуть в синапсы между нейронами. И в цитоплазму сердечных клеток. Или даже внутрь клеточного ядра. При своих размерах наночастицы свободно могут проникнуть в любую часть организма. Поэтому мы, наверное, заражены, Джек.

— Тебя это как будто не очень беспокоит, — заметил Рики.

— Ну а что я сейчас могу с этим сделать? Разве что надеяться, что зараза перейдет и на тебя — вот и все. Кстати, неплохие макароны.

— Равиоли, — поправил Бобби.

— Какая разница? Только перца маловато, — Чарли снова насыпал себе в тарелку перца.

— Закат в семь двадцать семь, — сказал Бобби, глянув на монитор, и продолжил есть. — И перца совсем не мало.

— Мало, черт возьми!

— Я поперчил нормально.

— Надо было еще поперчить.

Я сказал:

— Ребята, у нас все на месте?

— Да, а что?

Я показал на монитор.

— В таком случае кто это стоит там, в пустыне?

День шестой. 19:12.

— Черт! — воскликнул Бобби. Он вскочил из-за стола и выбежал из комнаты. Все остальные тоже сорвались с места и побежали за Бобби. Я последовал за ними.

Рики схватился за рацию и закричал на бегу:

— Винс! Заблокируй нас! Винс!

— Мы заблокированы, — ответил Винс. — Давление — плюс пять.

— Почему не включилась сигнализация?

— Откуда я знаю? Может, они научились еще и обходить сигнализацию.

Я вместе со всеми вошел в служебное помещение, где находились большие вмонтированные в стену жидкокристаллические дисплеи, на которые передавалось изображение с внешних видеокамер. Виды пустыни с разных ракурсов.

Солнце уже закатилось за горизонт, но край неба еще был ярко-оранжевого цвета, постепенно переходившего в пурпурный и темно-синий. И на фоне этого неба стоял молодой парень с короткой стрижкой. Он был одет в джинсы и белую футболку и походил на спортсмена-серфингиста. В наступающих сумерках трудно было рассмотреть его лицо, но все равно, глядя, как он движется, я подумал, что в парне определенно есть что-то знакомое.

— Можно осветить его прожектором? — спросил Чарли. Он принес с собой тарелку с равиоли и продолжал есть.

— Сейчас включу освещение, — сказал Бобби, и в следующий миг парень оказался в луче яркого света. Теперь я видел его ясно…

И вдруг меня поразила догадка. Он выглядел в точности так, как тот паренек, которого я видел у Джулии в машине вчера вечером после ужина, когда она уезжала, как раз перед аварией. И теперь, когда я увидел его снова, я понял, что этот молоденький спортивный блондин…

— Господи, Рики! — воскликнул Бобби Лембек. — Да он же как две капли воды похож на тебя!

— Да, точно, — сказала Мае. — Это Рики. Даже футболка такая же.

Рики как раз доставал банку прохладительного напитка из автомата. Он повернулся к дисплеям и спросил:

— О чем это вы, ребята?

— Он выглядит в точности как ты, — заявила Мае. — На нем даже футболка такая же, как твоя, — с такой же надписью на груди.

Рики посмотрел на свою футболку, потом на монитор. Помолчал немного, потом проронил:

— Будь я проклят!

Я сказал:

— Рики, ты ведь ни разу не выходил из помещения. Как получилось, что это — ты?

— Черт, да откуда я знаю? — ответил Рики и пожал плечами. Как-то слишком нарочито пожал плечами — или мне показалось?

Мае сказала:

— Я не могу как следует разглядеть лицо. Черты лица какие-то нечеткие.

Чарли подошел вплотную к самому большому дисплею и присмотрелся повнимательнее.

— Ты не можешь разглядеть черты лица, — пояснил он, — потому что их нет.

— Да ну, что ты!

— Чарли, это просто погрешность разрешения видеокамер, вот и все.

— Нет, — возразил Чарли. — Какого черта? У него пустое лицо. Увеличьте изображение, если не верите.

Бобби увеличил изображение. Голова спортивного блондина заняла весь экран. Парень двигался и то исчезал с экрана, то появлялся снова, но все сразу поняли, что Чарли прав. Черт лица не было. Просто овал бледной кожи под кромкой светлых волос, с небольшим выступом на месте носа, легким намеком на надбровные дуги, холмиком на месте губ — и все. Настоящих черт лица не было.

Как будто скульптор начал лепить лицо, но бросил работу на середине. Получилось незаконченное лицо.

Только брови на этом лице время от времени двигались. Как будто трепетали или подрагивали. Или, может быть, это только казалось.

— Вы ведь все понимаете, что именно мы видим? — спросил Чарли. — Бобби, опусти камеру ниже. Давайте осмотрим его целиком.

Бобби передвинул камеру вниз, и мы увидели белые кроссовки, которые двигались по песку. Только кроссовки, похоже, не касались земли, а висели прямо над ней. И сами кроссовки тоже были немного нечеткими. На них виднелись легкие очертания шнурков и намек на полоски, где должен был находиться логотип «Найк». Но все же они были похожи скорее на рисунок или набросок, чем на настоящие кроссовки.

— Очень странно, — сказала Мае.

— Ничего странного тут нет, — откликнулся Чарли. — Это просчитанное приближение для определенного разрешения. В рое недостаточно агентов, чтобы создать полноценное точное изображение с высоким разрешением. Поэтому он создает приблизительное изображение.

— Или, может быть, это лучшее, что рой может создать из имеющихся материалов, — сказал я. — Вероятно, он воспроизводит все сложные цвета посредством поворота отражающих свет поверхностей под точно рассчитанным углом. Как это бывает с разноцветными щитами, которые выносит толпа на футбольные стадионы, чтобы делать большие картинки.

— В таком случае, поведение роя очень сложное, — сказал Чарли.

— И гораздо более сложное, чем то, что мы видели раньше, — добавил я.

— Да боже мой! — раздраженно произнес Рики. — Вы говорите о нем так, будто этот рой — Эйнштейн!

— Нет, он явно не Эйнштейн, — возразил Чарли. — Потому что изображает там тебя.

— Успокойся, Чарли.

— Я бы успокоился, да только ты, Рики, такая задница, что постоянно выводишь меня из себя.

Бобби пробурчал:

— Может, вы оба успокоитесь, а?

Мае повернулась ко мне и спросила:

— Почему рой это делает? Имитирует добычу?

— По сути, да.

— Мне не нравится думать о себе как о добыче, — сказал Рики.

Мае спросила:

— Ты имеешь в виду, что они были закодированы на буквальную, физическую имитацию добычи?

— Нет, — ответил я. — Инструкции в программе гораздо более обобщенные. Они просто направляют агенты к достижению цели. Так что сейчас перед нами одно из возможных решений, выработанных роем. И оно гораздо сложнее и совершеннее предыдущей версии. Прежде им с трудом удавалось создать стабильное двухмерное изображение. Теперь рой успешно смоделировал объемное, трехмерное изображение.

Я посмотрел на программистов. Они были явно потрясены. Все понимали, насколько большой качественный скачок произошел буквально у них на глазах. Переход к трехмерным изображениям означал, что рой теперь может не только изображать нашу внешность, но и подражать нашим движениям — походке, жестам. А для этого требуется гораздо более сложный уровень моделирования.

Мае спросила:

— И рой додумался до этого сам по себе?

— Да, — сказал я. — Только «додумался» — здесь не самое подходящее определение. Обусловленное поведение — результат соединения поведения всех отдельных агентов. Поэтому никто ни до чего не додумывался. У роя нет мозга, нет центральной нервной системы.

— Групповое сознание? — предположила Мае. — Сознание роя?

— В каком-то смысле да. Главное — у роя нет единого управляющего центра.

— Но он ведет себя так целеустремленно, так упорядочение… — сказала Мае. — И выглядит как высокоорганизованное существо.

— Ага, и мы тоже, — фыркнул Чарли и резко, неприятно рассмеялся.

Кроме него, больше не смеялся никто.

Если рассматривать это в таком ключе, человеческий организм — тоже огромный рой. Вернее, это рой, состоящий из множества роев. Потому что каждый орган, каждая часть тела — кровь, печень, почки — это отдельные рои. То, что мы называем «телом», на самом деле — совокупность всех этих роев-органов.

Мы считаем свое тело плотным и цельным, но только потому, что не можем видеть процессы, происходящие на клеточном уровне. Если бы можно было увеличить человеческое тело, раздуть его до гигантских размеров, то стало бы видно, что оно на самом деле не что иное, как огромное скопление движущихся масс клеток и атомов, составленное из более мелких скоплений клеток и атомов.

Но кого это волнует? Известно, что многие процессы в человеческом теле регулируются на уровне отдельных органов. Поведение человека контролируется во многих местах. Центр управления находится не только в мозгу, и он не единственный. Они рассредоточены по всему организму.

Поэтому можно утверждать, что в каком-то смысле поведение человека тоже определяется «роевым сознанием». За равновесие отвечает рой мозжечка, и очень редко это происходит сознательно. Управление многими другими процессами осуществляется на уровне спинного мозга, желудка, кишечника. Работа зрительной системы во многом происходит внутри глазных яблок, задолго до того, как в дело вступает мозг.

Если уж на то пошло, то весьма значительная часть мозговой деятельности тоже происходит бессознательно. Показательный пример — уклонение от препятствий. Мобильному роботу приходится производить невероятные объемы вычислений и затрачивать массу времени работы процессора только на то, чтобы просто уклоняться от препятствий на его пути в окружающей среде. Человек тоже это делает, сам того не осознавая — до тех пор, пока не стемнеет. Только двигаясь в темноте, человек понимает, какие огромные усилия уходят на то, чтобы не натыкаться на всякие препятствия.

Этот пример доказывает, что целостная структура сознания, и человеческий самоконтроль, и самоорганизация — всего лишь удобная и привычная иллюзия. На самом же деле мы вовсе не контролируем свое тело сознательно. Просто мы привыкли думать, что это так.

И только то, что человек осознает себя как цельное «я», еще не означает, что это соответствует действительности. И, исходя из того, что мы о нем знали, этот проклятый рой тоже обладал зачаточным представлением о себе как о едином целом. Или, если этого еще не произошло, это неизбежно произойдет — и очень скоро.

Наблюдая за безликим человеком в пустыне, мы заметили, что изображение становится нестабильным. Рою уже не удавалось сохранять облик цельным, в прежнем виде. Время от времени то голова, то плечи рассеивались облаком пыли, потом снова собирались в оформленное, цельное изображение. Зрелище получалось очень странное.

— Не может сосредоточиться? — предположил Бобби.

— Нет, по-моему, он просто начинает уставать, — подал голос Чарли.

— Ты хочешь сказать — у него заканчивается энергия.

— Да, скорее всего. Чтобы поддерживать все эти частицы в строго определенном положении, уходит масса дополнительных сил.

И в самом деле, рой снова принял форму плотного черного облака.

— Значит, это — энергосберегающее состояние? — спросил я.

— Судя по всему, да. Наверняка в них была запрограммирована оптимизация контроля за расходом энергии.

— По крайней мере, теперь она у них есть, — сказал я.

Снаружи быстро темнело. С неба исчезли последние оранжевые отблески. Картинка на мониторе стала менее четкой.

Рой развернулся и полетел в пустыню.

— Будь я проклят! — пробормотал Чарли.

Я следил за роем, пока он не исчез за горизонтом.

— Еще три часа — и они станут историей, — сказал я.

День шестой. 22:12.

Сразу после ужина Чарли опять пошел спать. Он все еще спал и в десять вечера, когда мы с Мае готовились снова выйти наружу. Мы оделись в жилеты и куртки, потому что ночью в пустыне должно было похолодать. Но для этой экспедиции нам нужен был кто-то третий. Рики заявил, что останется здесь, потому что должен дождаться Джулию, которая прилетит с минуты на минуту. Винс сидел где-то, смотрел телевизор и пил пиво. Оставался Бобби.

Бобби не хотел идти с нами, но Мае пристыдила его и в конце концов уговорила присоединиться к нам. Встал вопрос о том, как мы все втроем отправимся на поиски — ведь предполагаемое укрытие, где прячутся рои, могло находиться довольно далеко от фабрики, может быть, на расстоянии нескольких миль. У нас, конечно, был горный мотоцикл Дэвида, но на нем могли ехать только двое. Тут выяснилось, что у Винса есть внедорожник, на стоянке под навесом. Я пошел в энергоблок попросить у Винса ключи.

— Ключи не нужны, — сказал он. Винс сидел на диване и смотрел ток-шоу «Кто получит миллион?». Я слышал, как ведущий Регис задал вопрос игроку: «Это ваш окончательный ответ?».

— В смысле? — спросил я.

— Ключ в зажигании, — пояснил Винс. — Я его никогда не забираю.

— Стоп, погоди. Ты хочешь сказать, что все это время на стоянке была исправная машина с ключами?

— Ну да. — По телевизору ведущий произнес: «Четыре тысячи долларов, как называется самое маленькое государство в Европе?».

— Почему мне никто об этом не сказал? — спросил я, сатанея от ярости.

Винс пожал плечами:

— Откуда я знаю? У меня никто не спрашивал.

Злой, как черт, я пошел обратно в главный корпус.

— Где этот чертов Рики?

— Звонит по телефону, — ответил Бобби. — Разговаривает с какими-то шишками в Долине.

— Джек, успокойся, — сказала Мае.

— Я спокоен. С какого телефона он звонит? В главном корпусе?

— Джек, — Мае остановила меня, положив руку мне на плечо. — Уже одиннадцатый час. Забудь.

— Забыть? Из-за него мы все чуть не погибли!

— Но сейчас мы должны заняться другим делом.

Я посмотрел на ее спокойное, сосредоточенное лицо. Вспомнил, как быстро и деловито она вскрывала тушку кролика.

— Да, ты права.

— Хорошо, — проронила Мае и отвернулась. — А сейчас нам надо быстро собрать рюкзаки и отправляться.

Теперь я понял, почему Мае никогда не проигрывала в спорах. Мы нашли в шкафу со всякими принадлежностями три рюкзака. Один рюкзак я вручил Бобби и сказал:

— Все, двинулись.

Ночь была ясная, на небе сияли звезды. Мы пошли в темноте к складу возле автостоянки — к темному пятну на фоне темного неба. Я вел рядом с собой горный мотоцикл. Какое-то время все молчали. Наконец Бобби сказал:

— Нам понадобятся фонари.

— Нам много чего понадобится, — добавила Мае. — Я составила список.

Мы дошли до склада и открыли дверь. Я заметил, как Бобби чуть отпрянул назад в темноте. Я вошел внутрь, нащупал на стене выключатель и включил свет.

Внутри складское помещение осталось таким же, как раньше, когда мы отсюда уходили. Мае расстегнула рюкзак и пошла вдоль стеллажей.

— Нам нужны фонари… зажигательные капсулы… горючее… кислород…

Бобби спросил:

— А кислород зачем?

— Если укрытие подземное, нам может понадобиться… да, и еще термитные шашки.

Я сказал:

— Термит был у Рози. Может, она поставила его на пол, когда… Я сейчас посмотрю.

Я прошел в соседнюю комнату. Коробка с термитными шашками лежала на полу, перевернутая набок, цилиндрики термита валялись рядом. Наверное, Рози уронила коробку на пол, перед тем как бросилась бежать. Я подумал — не прихватила ли она что-нибудь с собой? И посмотрел на ее тело у дальней двери.

Тела Рози там не было.

— Господи…

Бобби сразу подбежал ко мне:

— В чем дело? Что-то не так?

Я указал на дверь:

— Рози исчезла.

— То есть как это — исчезла?

Я посмотрел на Бобби в упор.

— Исчезла, Бобби, в буквальном смысле. Ее тело лежало здесь, у двери, а теперь его нет.

— Но куда оно могло деться? Может, животные?..

— Не знаю.

Я подошел к двери, присел и стал рассматривать то место, где раньше лежала Рози. Когда я видел ее в последний раз, пять или шесть часов назад, ее тело было покрыто слоем молочно-белой слизи. Какое-то количество этой слизи осталось на полу. Выглядела она в точности как подсушенное сгущенное молоко. Там, где лежала голова Рози, молочнистые выделения остались непотревоженными. Но ближе к порогу белые лужицы были смазаны, на гладкой поверхности виднелись параллельные линии.

— Похоже, ее вытащили наружу, — сказал Бобби.

— Да.

Я внимательно осмотрел белые лужицы, выискивая отпечатки следов. Один койот не смог бы вытащить тело за дверь, для этого понадобилась бы целая стая койотов. И после них обязательно остались бы следы. Но никаких следов я не обнаружил.

Я встал и подошел к двери. Бобби тоже подошел, и мы вместе выглянули в темноту.

— Видишь что-нибудь? — спросил он.

— Нет.

Я вернулся к Мае. Она уже нашла все, что нужно. Нашла моток магниевого запального шнура. Нашла ракетницы и осветительные патроны. Нашла портативные галогеновые фонарики. И мощные налобные фонарики с широкими эластичными лентами для крепления. Маленькие бинокли и инфракрасные очки ночного видения. Полевую рацию. Баллоны с кислородом и цельнопластиковые дыхательные маски. Точно такие же дыхательные маски я видел на людях в фургоне с логотипами «ССВТ» — вчера вечером, в Калифорнии. Только у них маски были серебристого цвета.

А потом я подумал: «Неужели это было только вчера вечером?» Да, вчера. Двадцать четыре часа назад.

Мне казалось, что с тех пор прошел по меньшей мере месяц.

Мае распределила все вещи по трем рюкзакам. Наблюдая за ее уверенными действиями, я осознал, что из нас троих только у Мае есть опыт работы в поле, в дикой природе. Мы же, наоборот, были домоседами и теоретиками. Поразительно, насколько зависимым от Мае я чувствовал себя этой ночью.

Бобби поднял первый попавшийся рюкзак, взвесил его в руках и крякнул.

— Мае, ты уверена, что это все нам понадобится?

— Тебе не придется тащить все это на себе. Мы же поедем, а не пойдем пешком. И — да, уверена. Лучше перестраховаться, чтобы потом не пришлось пожалеть.

— Ну, ладно… Но зачем нам, к примеру, полевая рация?

— Никогда не знаешь, что пригодится.

— И с кем ты собираешься связываться по рации?

— Бобби, пойми, — сказал я, — если окажется, что там нам понадобится что-то из этих вещей — оно нам понадобится позарез.

— Да, но…

Мае взяла другой рюкзак и забросила его на плечо. Она, казалось, не замечала его тяжести.

— Ты что-то говорил? — спросила Мае у Бобби.

— Не важно.

Я взял третий рюкзак. Он оказался не таким уж тяжелым. Бобби жаловался только потому, что боялся. Да, конечно, я предпочел бы, чтобы кислородный баллон был поменьше и полегче. Он неудобно лежал в рюкзаке и давил в спину. Но Мае считала, что нам понадобится запас кислорода.

— Запас кислорода? — нервно переспросил Бобби. — Ребята, как по-вашему, насколько большое может быть у них укрытие?

— Понятия не имею, — ответила Мае. — Но последние рои были гораздо крупнее предыдущих.

Она подошла к умывальнику и сняла со стены счетчик радиации. Но, осмотрев его, Мае обнаружила, что в нем сел аккумулятор. Пришлось спешно искать новую батарею, развинчивать корпус счетчика, вынимать испорченную батарею, вставлять другую. Я опасался, что и эта батарея окажется негодной. В таком случае нашей затее конец.

Мае сказала:

— Надо бы проверить и приборы ночного видения. И я не знаю, заряжены ли батареи во всем остальном нашем снаряжении.

Счетчик радиации громко затрещал, индикатор зарядки батареи светился ярко.

— Полная зарядка, — сказала Мае. — Этого хватит на четыре часа работы.

— Тогда давайте начнем, — сказал я.

На часах было без восемнадцати минут одиннадцать.

Когда мы подошли к «Тойоте», счетчик затрещал как сумасшедший. Треск раздавался так часто, что звучал практически непрерывно. Держа рукоятку индикатора перед собой, Мае отошла от машины в пустыню и повернула на запад. Щелчки затихли. Она повернула на восток — и счетчик затрещал снова. Мае пошла дальше на восток — и треск стал тише. Она повернула на север — треск возобновился.

— На север, — сказала Мае.

Я сел на мотоцикл, завел мотор.

Бобби выехал из-под навеса на внедорожнике — машине с очень толстыми задними колесами и рулем, похожим на мотоциклетный. Выглядел внедорожник не очень привлекательно, но я знал, что этот транспорт прекрасно подходит для ночной поездки по пустыне.

Мае села на мотоцикл позади меня, наклонилась, чтобы опустить счетчик к самой земле, и сказала:

— Хорошо, поехали.

И мы отправились в глубь пустыни, под безоблачным ночным небом.

Луч света от фары мотоцикла постоянно прыгал вверх-вниз, выступающие части ландшафта отбрасывали странные тени. Мне было очень трудно разглядеть, куда я еду. При свете дня пустыня казалась идеально ровной и однообразной, но сейчас, в темноте, выяснилось, что в пустыне полным-полно песчаных холмов и впадин, засыпанных камнями, и глубоких ям, которые оказывались на пути совершенно неожиданно. Все мое внимание уходило на то, чтобы держать мотоцикл в вертикальном положении. Непростая задача на такой дороге, тем более что Мае постоянно командовала:

— Возьми влево… теперь вправо… еще вправо… хорошо, это слишком, опять влево…

Иногда нам приходилось ездить кругами, чтобы Мае могла точно определить нужное направление.

Если бы кто-то увидел наши следы днем, он подумал бы, что водитель был мертвецки пьян — так сильно мы петляли по пустыне. Мотоцикл подпрыгивал на неровностях почвы и все время норовил свернуть в сторону или завалиться набок. Мы отъехали от лаборатории на несколько миль, и я уже начал беспокоиться. Я слышал, как щелкает счетчик радиации, — и щелчки звучали все тише и реже. Оказалось, что проследить путь роя по остаточной радиации не так-то просто. Я не понимал, почему так происходит, но факт оставался фактом. Если мы не отыщем укрытие роев в ближайшее время, мы вообще никогда его не найдем.

Мае тоже тревожилась. Она наклонялась все ниже и ниже к земле, сжимая в одной руке рукоятку счетчика, а другой держась за мой пояс. Мне пришлось ехать медленнее, потому что след стал едва различимым. Мы потеряли след, нашли его, снова потеряли. Мы возвращались назад по своему следу, ездили по пустыне кругами — под черным небом, усеянным звездами. Я поймал себя на том, что пытаюсь затаить дыхание.

И наконец мы потеряли след совсем. Я закружил вокруг одного места, стараясь не впасть в отчаяние. Я сделал три круга, потом четыре — но все без толку. Счетчик радиации пощелкивал редко, случайным образом. В какое-то мгновение мы все поняли, что найти след уже не удастся.

Мы забрались черт знает куда в пустыню и ездили по кругу.

Мы потеряли след.

На меня как-то вдруг, внезапно навалилась глубокая усталость. Целый день я держался на адреналине, а теперь почувствовал, что страшно, невыносимо устал. У меня начали слипаться глаза. Мне показалось, что я способен уснуть прямо сейчас, сидя за рулем мотоцикла.

Мае позади меня выпрямилась на сиденье и сказала:

— Ты только не расстраивайся, ладно?

— О чем ты, Мае? — устало произнес я. — Мой план полностью провалился.

— Может быть, и нет.

Бобби подъехал поближе к нам.

— Ребята, вы вообще оглядывались назад? — спросил он.

— Зачем?

— А вы оглянитесь. Посмотрите, как далеко мы уехали.

Я обернулся и посмотрел через плечо. На юге виднелись яркие огни фабрики — поразительно близко. Мы отъехали от фабрики всего на одну-две мили, не больше. Судя по всему, мы описали большой полукруг по пустыне, постепенно возвращаясь к тому месту, откуда приехали.

— Странно.

Мае спрыгнула с сиденья, подошла к фаре мотоцикла и посмотрела при свете на жидкокристаллический индикатор счетчика.

— Хм-м… — сказала она.

— Ну что там, Мае? — с надеждой спросил Бобби. — Уже можно возвращаться?

— Нет, — ответила Мае. — Возвращаться нельзя. Посмотри сюда.

Бобби наклонился и тоже посмотрел на показания индикатора. Там был график изменения интенсивности излучения. Уровень радиации постепенно снижался, а потом очень резко; скачкообразно, упал практически до нуля. Бобби нахмурился.

— И что это значит?

— Это временная развертка сегодняшних измерений уровня радиации, — сказала Мае. — График показывает, что уровень радиации снижался с самого начала измерений, в арифметической прогрессии. Видишь вот эту линию, практически прямую, а в конце — ступенька? Прогрессия оставалась арифметической все время, до последней минуты. В последнюю минуту снижение уровня радиации внезапно стало экспоненциальным. Радиация просто упала до нуля.

— Ну и что? — спросил озадаченный Бобби. — Что это означает? Я не понял.

— Я поняла, — сказала Мае и снова устроилась на сиденье позади меня.

— Кажется, я знаю, в чем дело. Джек, поехали вперед — медленно.

Я отпустил сцепление и медленно поехал вперед. В прыгающем луче света из фары была видна пустыня, небольшой подъем впереди, группы кактусов…

— Нет, Джек, еще медленнее.

Я сбросил скорость. Теперь мы ехали почти со скоростью пешехода. Я зевнул. Бессмысленно было сейчас расспрашивать Мае. Она оставалась сосредоточенной и целеустремленной. А я устал как собака и переживал горечь поражения. Мы продолжали подниматься на пологий песчаный холм, пока местность не выровнялась, а потом пошла под уклон…

— Стой.

Я остановил мотоцикл.

Прямо перед нами ровная поверхность пустыни внезапно закончилась. За ней виднелась сплошная чернота.

— Это утес?

— Нет, просто высокий обрыв.

Я медленно покатил мотоцикл вперед. Да, впереди в самом деле был крутой обрыв. Вскоре мы добрались до его края, и я смог сориентироваться на местности. Мы находились на гребне холма высотой около пятнадцати футов, который являлся одним из берегов очень широкого речного русла. Внизу, прямо под нами, виднелись обкатанные водным потоком камни, среди которых изредка попадались большие валуны и какие-то хлипкие кустики. Ширина речного русла достигала примерно пятидесяти футов, и по другую сторону виднелся дальний берег, такой же высокий, как тот, на котором мы стояли. За дальним берегом снова простиралась ровная и плоская пустыня.

— Теперь я понял, — сказал я. — Рой подпрыгнул.

— Да, — кивнула Мае. — Вернее, взлетел. Поэтому мы и потеряли след.

— Но, значит, рой снова опустился на землю где-то там, внизу, — предположил Бобби, показывая на высохшее русло реки.

— Возможно, — сказал я. — А может, и нет.

Я думал о том, что на поиски безопасного спуска у нас уйдет очень много времени. Потом мы еще много времени провозимся, отыскивая след среди кустарников и камней на дне речного русла. На это может уйти не один час. Мы можем вообще не найти след. Отсюда, с высокого утеса, я видел огромные, необъятные просторы пустыни, раскинувшейся на много миль во все стороны.

— Рой мог опуститься на землю на дне русла, или на том берегу, или вообще в четверти мили отсюда, где-нибудь в пустыне за руслом реки, — сделал вывод я.

Но Мае это не обескуражило. Она сказала:

— Бобби, оставайся здесь. Ты будешь отмечать то место, где рой оторвался от земли. Мы с Джеком найдем удобный спуск, выберемся на равнину на той стороне и поедем по прямой с востока на запад до тех пор, пока снова не найдем след. Рано или поздно, но мы его найдем.

— Ладно, — согласился Бобби. — Давайте, ребята.

— Хорошо, — сказал я. Мы вполне могли это сделать. Все равно терять было уже нечего. Но я сильно сомневался, что у нас что-нибудь получится.

Бобби вдруг наклонился вперед на своем вездеходе.

— А это еще что?

— Что?

— Там животное. Я видел, как сверкнули глаза, — сказал Бобби.

— Где?

— Вон там, в тех кустах, — он показал на кустарник посреди речного русла.

Я нахмурился. Мы с Бобби опустили обе фары вниз, осветили русло реки и довольно большой участок пустыни за ним. Я не заметил никаких животных.

— Вон там! — сказала Мае.

— Я ничего не вижу.

Мае показала рукой.

— Оно только что скрылось вон за тем кустом можжевельника. Видишь куст, похожий на пирамиду? У которого сбоку сухие ветки.

— Вижу, — сказал я. — Но…

Животного я не увидел.

— Оно двигалось слева направо. Подожди минуту, и оно покажется снова.

Мы подождали, а потом я тоже увидел две светящиеся ярко-зеленые точки. Они двигались почти над самой землей, слева направо. Я заметил, как там промелькнуло что-то светлое. И почти сразу же понял, что здесь что-то не так.

Бобби тоже почуял неладное. Он повернул руль, направляя свет фары на движущийся объект. И взял бинокль.

— Это не животное… — сказал он.

Среди низкого кустарника двигалось что-то светлое. Светлого, телесного цвета. За кустами видно было плохо, но потом я разглядел длинную светлую полосу, которая волочилась по песку. И с ужасом понял, что это человеческая рука. Рука с растопыренными пальцами.

— Господи… — прошептал Бобби, глядя в бинокль.

— Что? Что это?

— Это тело, его волокут по земле, — сказал он. А потом странным голосом добавил: — Это Рози.

День шестой. 22:22.

Я завел мотоцикл и поехал вместе с Мае вдоль края обрыва до того места, где можно было спуститься вниз, к высохшему руслу реки. Бобби остался на месте наблюдать за телом Рози. Через несколько минут я пересек русло реки, выехал на противоположный берег и вернулся к месту, освещенному фарой вездехода Бобби.

— А теперь остановись, Джек, — сказала Мае.

Я остановил мотоцикл, подался вперед и наклонился над рулем, стараясь разглядеть пустыню впереди. Внезапно счетчик радиации снова громко затрещал.

— Хороший признак, — сказал я.

Мы поехали дальше. Теперь мы были точно напротив Бобби, который остался по ту сторону речного русла. Его фара слабо освещала пустыню вокруг нас, как будто лунным светом. Я помахал Бобби, чтобы он тоже спускался. Бобби развернул вездеход и поехал на запад. Без его света пустыня вокруг нас сразу стала темнее и загадочнее.

И тогда мы увидели Рози Кастро.

Рози лежала на спине, запрокинув голову, так что казалось, будто она смотрит назад, прямо на меня. Глаза у нее были широко раскрыты, рука с растопыренными пальцами тянулась ко мне. Лицо Рози выражало мольбу — или ужас. Ее тело уже окоченело и двигалось резкими толчками, когда Рози волочили через низкие кусты и кактусы.

Ее тащили по пустыне — но не животные.

— Я думаю, свет надо выключить, — сказала Мае.

— Но я не вижу, кто ее тащит… Под ней какая-то тень…

— Это не тень. Это они.

— Они волокут ее?

Мае кивнула.

— Выключи свет.

Я сразу же выключил фару. Мы остались в темноте.

— Я думал, роям хватает энергии только на три часа после заката…

— Это Рики так сказал.

— Он снова наврал?

— Либо они преодолели этот предел в дикой природе.

Из этого следовали весьма неприятные перспективы. Если рои теперь могут сохранять энергию на всю ночь, возможно, они будут активны, когда мы доберемся до их укрытия. Я рассчитывал застать их в обездвиженном состоянии, когда частицы беспорядочно рассеяны по земле. Другими словами, я надеялся уничтожить их, пока они спят. А теперь оказывается, что они, похоже, не спят и ночью.

Мы стояли в темноте и обдумывали ситуацию. Наконец Мае сказала:

— Эти рои смоделированы на поведении насекомых, правильно?

— Не совсем, — возразил я. — На самом деле программная модель — «Хищник-Добыча». Но из-за того, что рой — это популяция взаимодействующих частиц, их поведение до некоторой степени воспроизводит поведение любой популяции взаимодействующих частиц — например, насекомых. А что?

— Насекомые способны выполнять задачи, которые занимают больше времени, чем продолжительность жизни одного поколения. Я правильно понимаю?

— Ну да…

— Тогда, возможно, какое-то время тело Рози нес один рой, потом его место занял другой, и так далее. Возможно, ее несли уже три или четыре роя, по очереди. Таким образом, каждый из роев оставался активен ночью не более трех часов.

Такая возможность понравилась мне еще меньше.

— Это означает, что рои действуют вместе, — сказал я. — Это означает, что они способны координировать свои действия.

— Теперь это уже очевидно.

— Но только это невозможно, — заметил я. — Потому что у них нет сигнальной системы.

— Это было невозможно несколько поколений назад, — возразила Мае. — А теперь возможно. Вспомни, как рои летели к тебе, построившись правильным клином. Они действовали скоординированно.

Она была права. Просто я не сразу это понял. И теперь, стоя в ночи посреди пустыни, я задумался о том, что еще ускользнуло от моего понимания. Я прищурился, стараясь разглядеть что-нибудь в темноте впереди.

— Куда они ее несут?

Мае расстегнула мой рюкзак и достала очки ночного видения.

— Вот, попробуй посмотреть через это.

Я собирался тоже помочь ей достать очки, но Мае легко сбросила свой рюкзак, открыла клапан и вытащила очки. Она двигалась быстро и уверенно.

Я надел ремешок крепления, подогнал по голове и опустил очки на глаза. Это были новые очки, «Ген-4», они показывали изображение в неярких цветах. Рози я увидел почти сразу же. Ее тело мелькало среди кустарника, удаляясь в пустыню все дальше и дальше.

— Ну, так куда они ее несут? — снова спросил я. Пока я это говорил, я посмотрел чуть выше — и сам увидел куда.

Издалека это можно было принять за естественное, природное образование — темный земляной холм шириной около пятнадцати футов и около шести футов в высоту. Его легко было принять за естественное образование.

Но оно не было естественным. Обычная эрозия почвы не могла создать такую правильную форму. Кроме того, я уже видел подобные искусственные сооружения — гнезда африканских термитов и других общественных насекомых.

Мае тоже надела очки и смотрела туда же, куда и я.

— По-твоему, это продукт обусловленного поведения? — спросила она. — Разве такое сложное поведение могло появиться само по себе, без предварительно заложенной программы?

— На самом деле, да, — ответил я. — Именно это и произошло.

— Трудно поверить.

— Я знаю.

Мае была хорошим биологом, только она специализировалась на биологии приматов. Она привыкла изучать мелкие популяции высокоорганизованных животных, у которых была иерархия доминантности и групповые лидеры. Мае привыкла к тому, что сложное поведение является результатом высоких умственных способностей животных. Ей трудно было понять мощную силу самоорганизации в очень большой популяции глупых и ограниченных существ.

В любом случае это было глубоко укоренившееся заблуждение, свойственное всем людям. Люди привыкли к тому, что в любой организации всегда есть кто-то главный. В государствах есть правительства. В корпорациях — советы директоров. В университетах — ректораты. В армиях — генералы. Люди привыкли считать, что без центрального руководства любую организацию захлестнет хаос, и организация будет не способна выполнить никакую существенную задачу.

С такой точки зрения крайне трудно поверить, что исключительно тупые существа, с мозгом меньше булавочной головки, способны строить сооружения, гораздо более сложные по конструкции, чем все, что было когда-либо построено людьми. Но на самом деле это доказанный факт.

Классический пример — африканские термиты. Эти насекомые строят похожие на замки земляные холмы до сотни футов в диаметре, с поднимающимися вверх шпилями высотой до двадцати футов. Трудно представить всю сложность создания подобных сооружений. Если бы термиты были размером с человека, эти холмы были бы небоскребами высотой в одну милю и около пяти миль в диаметре. И, как в небоскребах, в термитниках имеются внутренние архитектурные системы для подачи свежего воздуха, выведения наружу излишков тепла и углекислого газа и так далее. Внутри этих архитектурных конструкций имеются сады для выращивания пищи, резиденции для коронованных особ и жилые помещения для двух миллионов термитов. Не бывает совершенно одинаковых термитников — конструкция каждого сооружения уникальна и учитывает требования и преимущества местности, на которой оно построено.

Строительство термитников осуществляется без центрального руководства, без архитекторов и прорабов. И в генах термитов не заложены принципиальные схемы и чертежи этих построек. Гигантские сооружения появляются в результате относительно простых правил, которым следуют все термиты во взаимоотношениях друг с другом. (Правила такого типа: «Если здесь пахнет так, будто на этом месте побывал другой термит, сюда надо положить комочек грязи».) А результат получается гораздо сложнее того, что может сделать человек.

Теперь мы видели новое сооружение, созданное новым видом существ, и нам тоже было очень трудно осознать, как такое могло быть построено. Ну, в самом деле, как рой мог построить земляной холм? Но я уже понял, что здесь, в пустыне, спрашивать «Как такое могло произойти?» — дурацкое занятие. Рои очень быстро эволюционируют, почти каждую минуту в них появляются какие-то новые изменения. В таких условиях естественное человеческое желание понять, что происходит, — пустая трата времени. Едва ты успеешь понять, что произошло, как все уже снова изменится.

Бобби подъехал к нам на своем внедорожнике и тоже выключил свет. Теперь пустыню освещали только звезды.

— Что будем делать? — спросил Бобби.

— Следовать за Рози, — сказал я.

— Похоже, Рози волокут в тот холм, — заметил Бобби. — Ты хочешь сказать, мы полезем за ней прямо туда?

— Да.

По совету Мае оставшуюся часть пути мы прошли пешком. С рюкзаками на спине мы добирались до земляного холма минут десять и остановились в пятидесяти футах от него. От холма шел отвратительный запах гниющей и разлагающейся плоти. Воняло так сильно, что меня едва не стошнило. А еще изнутри холма как будто просачивалось тусклое зеленоватое свечение.

Бобби прошептал:

— Вы на самом деле хотите идти туда, внутрь?

— Пока нет, — шепотом ответила Мае и показала на склон холма. Тело Рози поднималось вверх по склону. Когда его дотащили до вершины, над гребнем холма на мгновение показались негнущиеся ноги Рози. Потом тело перевалилось через гребень и упало внутрь. Но прежде чем оно совсем скрылось из виду, голова и вытянутая вверх рука Рози несколько секунд еще торчали над холмом — как будто Рози цеплялась рукой за воздух. Потом тело медленно соскользнуло вниз и исчезло внутри холма.

Бобби содрогнулся.

Мае прошептала:

— Хорошо. Теперь пойдем.

Она двинулась вперед — бесшумно, как всегда. Следуя за Мае, я старался идти так же тихо. Бобби все время спотыкался и наступал на сухие ветки кустарника, которые хрустели у него под ногами. Мае остановилась и строго посмотрела на Бобби.

Бобби развел руками, как будто говоря: «А что я могу сделать?».

Мае прошептала:

— Смотри, куда ставишь ноги.

— Я смотрю, — шепотом ответил Бобби.

— Не смотришь.

— Здесь темно, я ничего не могу разглядеть.

— Сможешь, если постараешься.

Я не помню, чтобы раньше хоть раз видел Мае раздраженной, но сейчас мы все были в страшном напряжении. И запах от холма был ужасающий. Мае повернулась и снова неслышно пошла вперед. Бобби тоже пошел, производя столько же шума, сколько и раньше. Сделав несколько шагов, Мае обернулась и подняла руку, показывая, чтобы Бобби оставался там, где стоит сейчас.

Он замотал головой. Бобби явно не хотелось оставаться здесь одному.

Мае схватила его за плечо, показала пальцем на землю и сказала шепотом:

— Ты останешься здесь.

— Нет…

— Из-за тебя нас всех убьют, — прошептала Мае.

— Я обещаю, что…

Мае решительно покачала головой и указала пальцем на землю. «Садись».

В конце концов Бобби сел на землю.

Мае посмотрела на меня. Я кивнул. И мы пошли дальше вдвоем. Теперь мы были уже в двадцати футах от земляного холма. Невыносимо воняло тухлым мясом. Мой желудок сжался в комок. Я всерьез опасался, что меня стошнит. Отсюда уже было слышно негромкое гудение. Этот звук больше всего действовал мне на нервы. Страшно хотелось развернуться и бежать, не разбирая дороги. Но Мае упорно шла вперед.

Пригибаясь к земле, мы взобрались по склону холма, а на вершине легли плашмя. На лицо Мае падало зеленоватое свечение, исходившее изнутри холма. Почему-то я перестал обращать внимание на вонь. Наверное, потому, что слишком сильно испугался.

Мае достала из бокового кармана рюкзака маленькую видеокамеру, размером с палец, на тонком телескопическом держателе. Потом она вытащила крошечный жидкокристаллический экранчик и положила его на землю между нами. Мае высунула держатель с камерой за гребень холма.

На экране появилось зеленое изображение внутренних стен полого холма — волнистых и гладких. Никаких движущихся объектов не было видно. Мае повернула камеру в одну сторону, потом в другую. Ничего, кроме зеленых стен. Никаких признаков Рози.

Мае посмотрела на меня и показала на глаза. «Хочешь заглянуть?».

Я кивнул. Мы медленно подвинулись вперед и заглянули за край холма.

То, что я увидел, оказалось для меня полной неожиданностью.

Земляной холм просто сужал естественный вход в пещеру — довольно большую, около двадцати футов в поперечнике, а то и больше. Каменистое дно пещеры резко спускалось от края земляного вала к темной зияющей дыре в скале, справа от нас. Зеленое свечение исходило из этой дыры.

Это был вход в очень большую пещеру. С этой наблюдательной позиции нам не было видно самой пещеры, но, судя по характерному гулу, рои находились там, внутри. Мае выдвинула телескопический держатель на полную длину и осторожно опустила камеру в дыру. И тогда мы увидели, что творится в глубине пещеры. Пещера была действительно большая и наверняка естественного происхождения. Каменные стены были белыми — судя по всему, их покрывало то самое белое вещество, похожее на сгущенное молоко, которое я видел на теле Рози.

Тело Рози находилось здесь, неподалеку от входа в пещеру. Ее вытянутая рука виднелась из-за каменной стены. Но дальше пещера поворачивала, и за поворотом ничего не было видно.

Мае жестами спросила у меня: «Хочешь спуститься вниз?».

Я медленно кивнул. Мне не нравилась такая перспектива, но еще больше мне не нравилось, что я не мог придумать ничего другого. У нас действительно не было выбора.

Мае показала на Бобби: «Возьмем его?».

Я покачал головой. Нет. Там от него толку не будет.

Она кивнула и начала очень медленно, совершенно бесшумно выскальзывать из лямок рюкзака. И вдруг Мае замерла. В буквальном смысле замерла — ни один мускул на ее теле не двигался.

Я посмотрел на экранчик. И тоже замер.

Из-за поворота пещеры вышел человек, остановился на пороге и стал настороженно оглядываться по сторонам.

Это был Рики.

Он вел себя так, будто услышал подозрительный шум или встревожился по какой-то другой причине. Видеокамера по-прежнему висела у края зева пещеры. Камера была очень маленькая — я не знал, заметит ли он ее.

Я напряженно вглядывался в экран.

У камеры было не очень большое разрешение, и экранчик был размером всего лишь с мою ладонь, но тот человек в пещере определенно был Рики. Я не понимал, что он там делает и как он вообще смог туда попасть. Потом из-за угла вышел еще один человек.

И это тоже был Рики.

Я посмотрел на Мае. Она оставалась полностью неподвижной, двигались только ее глаза.

Я присмотрелся к изображению на экране повнимательнее. При таком разрешении видеокамеры два человека в пещере казались совершенно одинаковыми. Они были одинаково одеты, одинаково двигались, жесты и походка тоже были одинаковыми. Я не мог как следует рассмотреть их лица, но у меня сложилось впечатление, что черты лица теперь прорисовывались отчетливее, чем раньше.

Похоже, камеру они не заметили.

Они посмотрели на небо, потом какое-то время осматривали каменистый спуск, а потом повернулись к нам спинами и ушли за поворот, в глубь пещеры.

Мае по-прежнему лежала, не шевелясь. Она оставалась неподвижной уже около минуты, и за все это время даже ни разу не моргнула. Теперь люди в пещере скрылись из виду, и…

Из-за угла показался другой человек. Это был Дэвид Брукс. Он двигался странно, поначалу немного скованно и неуклюже, но с каждым шагом движения становились все более плавными. Мне казалось, что я наблюдаю за работой кукловода, который постепенно совершенствует умение управлять куклой, заставляет куклу двигаться все более естественно. Потом Дэвид превратился в Рики. А потом снова в Дэвида. Потом Дэвид повернулся и ушел в глубь пещеры.

Мае выждала еще какое-то время — минуты две-три. Потом медленно вытащила видеокамеру и показала большим пальцем за спину, давая понять, что нам пора возвращаться. Мы вместе отползли от края земляной насыпи, спустились по склону вниз и бесшумно ушли в ночную пустыню.

Мы все собрались в сотне ярдов от земляного холма, там, где стояли наши машины. Покопавшись в своем рюкзаке, Мае достала блокнот и маркер с подсветкой. Включила подсветку и начала рисовать.

— Вот что нам предстоит, — сказала она. — Вход в пещеру вот такой — ты его видел. За поворотом в полу большая дыра, и от нее пещера спускается коридором по спирали, ярдов на сто вниз. Коридор выходит в одну большую камеру, около ста футов в высоту и пару сотен футов в ширину. Одна большая комната — и все. Другого выхода из нее нет — по крайней мере, я его не видела.

— Ты видела эту пещеру?

— Да, я была в ней раньше, — кивнула Мае.

— Когда?

— Пару недель назад. Когда мы в первый раз начали искать, где скрывается рой. Я нашла эту пещеру и заходила в нее днем. Тогда здесь не было никаких признаков роя.

Мае рассказала, что в пещере было очень много летучих мышей, они покрывали весь потолок, кишели на потолке пещеры сплошной розово-серой массой — везде, до самого входа.

— Фу-у! — поморщился Бобби. — Ненавижу летучих мышей.

— Сейчас я не видел там ни одной летучей мыши.

— Ты думаешь, рои их прогнали?

— Скорее съели.

— Господи, ребята… — проронил Бобби и покачал головой. — Я простой программист. Не думаю, что я способен это сделать. Наверное, я не смогу войти туда, внутрь…

Мае ничего ему не ответила. Повернувшись ко мне, она сказала:

— Если мы пойдем внутрь, нам придется разбрасывать по пути термитные шашки — по всей протяженности коридора, до самого низа, до большой камеры. Я не уверена, что нам хватит термита.

— Может и не хватить, — согласился я. Меня волновало другое. — Вся наша затея будет пустой тратой времени, если мы не уничтожим все рои и все ассемблеры, которые их собирают. Правильно?

Мае и Бобби кивнули.

— Я не уверен, что нам удастся их уничтожить, — продолжал я. — Я считал, что ночью рои не активны. Думал, мы сможем уничтожить их, пока они лежат на земле, «отключенные», без запаса энергии. Но они не отключились на ночь — по крайней мере, некоторые из них. И если мы упустим хотя бы один рой, если хотя бы один рой улетит из пещеры… — я пожал плечами. — Тогда все, что мы делали, потеряет всякий смысл.

— Согласен, — кивнул Бобби. — Все верно. Получится, что все это было напрасно.

Мае сказала:

— Мы должны как-нибудь перекрыть им выход из пещеры.

— Это невозможно, — возразил Бобби. — Я имею в виду — они ведь могут вылететь, когда захотят.

Мае негромко произнесла:

— Может, мы все-таки что-нибудь придумаем. — Она снова начала копаться в рюкзаке, что-то там выискивая. — А пока, думаю, нам лучше разделиться.

— Почему? — встревожился Бобби.

— Просто сделай, как я говорю, — сказала Мае. — Все, пошли.

Я подтянул лямки рюкзака и поправил все пряжки, чтобы ничего случайно не звякнуло. Сдвинул очки ночного видения на лоб и пошел вперед. Пройдя почти половину пути, я заметил темную фигуру человека, который выбирался из отверстия в земляном холме.

Я припал к земле, стараясь производить как можно меньше шума. Я лежал среди густых зарослей можжевельника высотой около трех футов, поэтому можно считать, что спрятался довольно удачно. Я оглянулся через плечо, но не увидел ни Мае, ни Бобби. Наверное, они тоже попадали на землю. Я не знал, успели ли они разделиться. Осторожно раздвинув кусты, я посмотрел в сторону земляной насыпи.

На фоне зеленоватого свечения из пещеры вырисовывались чьи-то ноги. Верхняя часть тела была видна как темное пятно на фоне звездного неба. Я надвинул на глаза очки ночного видения и присмотрелся. Сначала не было видно ничего, потом проявилось изображение.

Теперь это была Рози. Она шла по ночной пустыне и оглядывалась по сторонам. Все ее движения были точными и быстрыми. Только двигалась она не как Рози, а как мужчина. В следующее мгновение силуэт поменялся — теперь вместо Рози там был Рики. И двигался он, как Рики.

Он присел и заглянул через край земляного вала. Я пытался понять, почему он вообще вылез из пещеры? Долго гадать мне не пришлось.

В небе над западным горизонтом, позади фигуры Рики, внезапно появился свет. Свет постепенно становился все ярче и ярче, а вскоре послышался и стрекот вертолета. Наверное, это Джулия прилетела из Долины. Я не понимал, какая такая срочная необходимость заставила ее раньше времени выписаться из больницы и прилететь сюда посреди ночи.

Когда вертолет приблизился, на нем включился поисковый прожектор. Круглое пятно голубовато-белого света скользило по земле, приближаясь к нам. Рики тоже наблюдал за приближающимся кругом света, потом скользнул вниз и скрылся из виду.

А потом вертолет пролетел прямо надо мной, на мгновение ослепив меня галогеновым прожектором. Почти сразу же вертолет завис на месте и развернулся в обратную сторону.

Что за чертовщина там происходит?

Вертолет медленно пролетел по дуге над земляным холмом, но не задержался там, а остановился прямо над тем местом, где я прятался. Я оказался в круге яркого голубоватого света. Перекатившись на спину, я помахал пилоту рукой, указывая в сторону лаборатории. «Улетай! Улетай!» — кричал я одними губами и показывал жестами, чтобы вертолет убирался отсюда подальше.

Вертолет снизился. На мгновение я испугался, что пилот собирается приземлиться прямо здесь, рядом со мной. Но потом вертолет вдруг снова завис в воздухе, развернулся и полетел низко над землей на юг, к бетонной посадочной площадке. Стрекот мотора быстро затих вдали.

Я решил сразу перебраться в другое укрытие и переполз на четвереньках, по-крабьи, ярдов на тридцать влево. Там я снова прижался к земле и затаился.

Когда опять посмотрел на земляной холм, оттуда как раз выбирались три — нет, четыре человеческие фигуры. Они двигались по отдельности, с разных сторон холма. Все они выглядели как Рики. Пока я смотрел, они спустились по склону холма и разошлись по зарослям кустарника в разные стороны. У меня замерло сердце — один из Рики направлялся прямо ко мне. Но по пути он свернул направо — к тому месту, где я прятался раньше. Он дошел до моего прежнего укрытия, остановился там и начал оглядываться по сторонам.

Он был совсем недалеко от меня. Через инфракрасные очки я очень хорошо видел, что у этого нового Рики вполне завершенное лицо и детали одежды тоже полностью проработаны. Судя по тому, как двигалось это существо, оно, наверное, было довольно массивным. Конечно, я мог и ошибаться, но мне показалось, что за прошедшее время рой набрал большую массу и весил теперь около пятидесяти фунтов. А может, и больше. Может, и все сто фунтов. Если это так, то рой теперь обладал достаточной массой и инерцией, чтобы нанести ощутимый удар или даже сбить человека с ног.

Я хорошо видел лицо Рики — его глаза поворачивались из стороны в сторону, веки моргали. Поверхность лица имела вид нормальной человеческой кожи. Волосы казались не сплошной массой, а как будто состояли из отдельных волосков. Губы двигались, псевдо-Рики то и дело нервно облизывал их языком. Существо выглядело в точности как Рики, и мне это очень не нравилось. И вот оно повернуло голову и посмотрело в мою сторону. Я как будто почувствовал на себе взгляд Рики.

Наверное, так оно и было — он действительно меня увидел, потому что сразу же пошел прямо ко мне.

Я оказался в западне. Сердце бешено колотилось в груди. Я не был готов к подобному, здесь мне совершенно нечем было защищаться. Конечно, я мог бы вскочить и побежать, но поблизости не было никакого укрытия. На сотни миль вокруг меня простиралась голая пустыня. Здесь рои легко меня догонят. И через несколько мгновений я уже буду…

Снова послышался рокот мотора — вертолет возвращался. Псевдо-Рики оглянулся, увидел вертолет, а потом вдруг повернулся и помчался прочь. Он буквально полетел над землей, больше не утруждая себя тем, чтобы по-человечески переставлять ноги. Это было жуткое зрелище — точная копия человека внезапно поднялась в воздух и полетела над пустыней.

Но остальные три копии Рики тоже бросились бежать. Они явно чего-то сильно испугались. Неужели рои испугались вертолета? Очевидно, да. И, наблюдая за ними, я вскоре понял почему. Даже став больше и массивнее, рои по-прежнему были уязвимы для сильного ветра. Вертолет летел в сотне футов над землей, и все равно нисходящий поток воздуха от винта был настолько сильным, что частично деформировал фигуры убегающих Рики. Их как будто прибивало к земле тяжелым молотом.

Все четыре роя скрылись внутри земляного холма.

Я оглянулся на Мае. Она стояла в вихре, поднятом вертолетом, и разговаривала с пилотом по рации. Значит, та портативная рация нам все-таки пригодилась. Хорошо. Мае крикнула мне:

— Бежим!

И побежала ко мне. Я краем глаза заметил Бобби, который убегал от земляного холма в ту сторону, где остался его вездеход. Но у меня сейчас не было времени заботиться еще и о Бобби. Вертолет завис в воздухе прямо над земляной насыпью. Винты поднимали в воздух тучи пыли. Пыль забивалась в нос, мешая дышать.

Но вот Мае оказалась рядом со мной. Мы сняли очки ночного видения и натянули кислородные маски. Мае развернула меня и открыла вентиль на баллоне с кислородом, который лежал у меня в рюкзаке. Я точно так же помог ей. Потом мы снова надели инфракрасные очки. Придется как-то смириться с таким количеством всевозможных технических приспособлений, закрепленных у меня на голове. Мае прицепила мне на пояс галогеновый фонарик и еще один фонарик подвесила себе. Потом она наклонилась ко мне и крикнула:

— Готов?

— Готов!

— Тогда пошли!

Времени на раздумья не оставалось. Что ж, это даже к лучшему. У меня в ушах ревел мощный нисходящий поток воздуха от вертолетных винтов. Мы с Мае взобрались на вершину земляного холма. Сильный ветер трепал нашу одежду. Край отверстия было трудно заметить из-за поднятых вертолетом клубов пыли. А что там внутри, внизу, мы вообще не могли разглядеть.

Мае взяла меня за руку, и мы прыгнули.

День шестой. 22:58.

Я приземлился на россыпь камней, споткнулся и чуть не упал, пока съезжал по крутому склону к входу в пещеру. Наверху громко рокотал мотор вертолета. Мае была рядом со мной, но я почти не видел ее из-за плотной пылевой завесы. Псевдо-Рики тоже нигде не было видно. Мы с Мае добрались до входа в пещеру и остановились. Мае достала брикеты термита, сунула мне в руки магниевые запалы и обычную пластиковую зажигалку. Я подумал: «И это все, что у нас есть?» Лицо Мае было частично скрыто кислородной маской, глаз не было видно из-за инфракрасных очков.

Она показала на вход в пещеру. Я кивнул.

Мае похлопала меня по плечу и показала на очки. Я не понял. Тогда она протянула руку и щелкнула переключателем у меня на щеке.

— …перь ты меня слышишь? — спросила она.

— Да, слышу.

— Хорошо, тогда пошли.

Мы вошли в пещеру. Зеленоватого свечения не было видно за плотной завесой пыли. Пещеру освещали только инфракрасные фонарики, встроенные в наши очки. Человеческих фигур видно не было. И не было слышно ничего, кроме рева вертолетных моторов. Но по мере того, как мы спускались в пещеру, шум постепенно начал ослабевать.

А вместе с шумом затих и ветер.

Мае оставалась собранной и сосредоточенной.

— Бобби! Ты меня слышишь?

— Да, слышу.

— Поднимай свою задницу и иди сюда.

— Я пытаюсь…

— Не пытайся. Иди сюда, Бобби.

Я покачал головой. Насколько я знал Бобби Лембека, он ни за что не согласится лезть в эту дыру в земле. Мы зашли за поворот. Я не видел ничего, только бесформенные клубы пыли и смутные очертания стен пещеры. Стены везде были гладкие, без углублений, в которых кто-то мог прятаться. Потом я увидел, как из полумрака прямо перед нами появился Псевдо-Рики. Его лицо ничего не выражало, он просто шел к нам, и все. Потом слева появилось еще одно такое же существо, и еще одно. Все трое выстроились в ряд. И пошли на нас — быстрым, уверенным шагом, с непроницаемыми выражениями на совершенно одинаковых лицах.

— Урок номер один, — сказала Мае, доставая палочку термита.

— Будем надеяться, они его не усвоят, — сказал я и поджег запал. Он загорелся, рассыпая сверкающие белые искры. Мае швырнула термитную палочку вперед. Она упала в нескольких футах впереди марширующей троицы. Псевдо-Рики не обратили на термит внимания. Они шли, глядя только на нас.

Мае сказала:

— Три… два… один… Отвернулись!

Я быстро пригнул голову и закрыл лицо рукой, заслоняясь от ослепительной белой вспышки, полыхнувшей в тоннеле. Вспышка была настолько яркой, что, когда я снова открыл глаза, у меня перед глазами поплыли темные пятна, несмотря на то, что я вовремя успел зажмуриться.

Мае уже снова шла вперед. Пыль у нее на волосах была слегка темноватой. Трое Псевдо-Рики исчезли.

— Они сбежали?

— Нет. Испарились, — ответила Мае с чувством глубокого удовлетворения.

— Это была новая для них ситуация, — сказал я.

Настроение у меня улучшилось. Если программные предпосылки до сих пор работают, реакция роев на совершенно новые ситуации должна быть слабой. Со временем они всему научатся. Со временем они изобретут новую стратегию, соответствующую новым условиям. Но поначалу они будут реагировать неорганизованно, хаотично. В этом слабое место распределенного разума. Он очень мощный и гибкий, но на непредвиденные события реагирует медленно.

— На что мы и надеялись, — отозвалась Мае.

Мы подошли к зияющей в полу дыре, о которой Мае рассказывала раньше. Заглянув вниз, я увидел нечто вроде ступенчатого спуска, уступами уходящего в глубь земли. Оттуда к нам поднимались четыре или пять новых существ. И эти тоже все выглядели как Рики, но многие были сформированы гораздо хуже предыдущих. Те, которые двигались последними, вообще сохраняли простую форму кружащегося черного облака. Все они издавали низкий вибрирующий звук, очень громкий.

— Урок номер два, — сказала Мае и достала еще один брикетик термита. Я поджег запал, посыпались белые искры. Мае бросила термитную палочку, и она медленно покатилась по наклонному полу пещеры. Псевдо-Рики заметили новый предмет и заколебались.

— Черт! — пробормотал я, но пора было прятать глаза. Я быстро отвернулся, зажмурил глаза, пригнул голову и закрылся рукой от вспышки взрыва. В ограниченном пространстве пещерного коридора взрыв сопровождался громким ревом расширяющегося газа. Мою спину окатило волной горячего воздуха. Когда я снова посмотрел вниз, большая часть роев исчезла. Но несколько все-таки осталось — и, похоже, они не пострадали от взрыва.

Они обучались.

Быстро.

— Следующий урок, — сказала Мае. На этот раз она достала две термитные шашки. Я поджег обе. Одну палочку Мае бросила на пол пещеры, и та медленно покатилась вниз, как и предыдущая. А вторую термитную шашку Мае забросила подальше, в глубь тоннеля. Два взрыва прогрохотали одновременно. Из дыры в полу вырвалась мощная волна раскаленного воздуха. На мне загорелась рубашка. Мае сразу же сбила пламя, быстро-быстро похлопав по горящей рубашке ладонями.

Когда мы снова посмотрели вниз, там не было видно ни человеческих фигур, ни черных облаков.

Мы спустились в дыру и пошли дальше в глубь пещеры.

Вначале у нас было два десятка термитных шашек. Теперь их осталось шестнадцать, а до большой подземной камеры в конце пещерного коридора было еще далеко. Мае шла очень быстро — я едва поспевал за ней — но у нее была очень хорошая реакция. Те немногие рои, которые появлялись у нас на пути, быстро отступали назад, как только мы подходили ближе.

Мы в буквальном смысле загоняли их в глубь пещеры, в самую нижнюю камеру.

— Бобби, где ты? — спросила Мае.

В наушнике затрещало.

— …пытаюсь…идти…

— Бобби, иди сюда, черт бы тебя побрал!

Но мы уходили все глубже под землю, и вскоре в наушниках стал слышен только треск статики. Здесь, внизу, пыль висела в воздухе плотной пеленой и рассеивала свет инфракрасных фонариков Мы ясно видели только стены и пол пещеры прямо перед собой, а все, что находилось чуть дальше, было скрыто в полной темноте. Ощущение полной темноты и замкнутого пространства очень давило на психику. Я не мог узнать, что находится рядом со мной, пока не поворачивал голову в ту сторону. Я постоянно вертел головой, светя фонариком то туда, то сюда. Снова начало ощущаться зловоние разлагающейся плоти. От отвратительного резкого запаха желудок сжался в тугой комок, к горлу подступила тошнота.

Мы вышли на ровный горизонтальный участок тоннеля. Мае оставалась спокойной. Когда перед нами появилось с полдюжины жужжащих роев, Мае достала новую термитную шашку и протянула мне, чтобы я поджег. Прежде чем я успел поджечь запал, рои снова отступили в глубь коридора. Мае сразу же пошла дальше.

— Похоже на укрощение льва, в каком-то смысле, — сказала она.

— Пока — да, — ответил я.

Я не знал, сколько еще мы сможем выдержать такой темп. Пещера оказалась очень большой, гораздо больше, чем я себе представлял. Нам не хватит шестнадцати термитных шашек, чтобы пройти ее насквозь, до конца. Я не знал, беспокоится ли Мае из-за этого, как я. Похоже, она по-прежнему оставалась спокойной и решительной. Но, возможно, Мае просто не показывала своего волнения.

Под ногами у нас что-то захрустело. Я посмотрел вниз и увидел, что пол покрыт, словно ковром, тысячами мелких, тонких желтоватых костей. Кости напоминали птичьи. Но это были кости летучих мышей. Мае не ошиблась — их действительно всех съели.

В верхнем углу моих инфракрасных очков замигала красная лампочка. Это было какое-то предупреждение — возможно, заканчивался заряд батареи.

— Мае… — начал я. Но тут красный огонек перестал мигать так же внезапно, как появился.

— Что? — спросила она. — Что случилось?

— Так, ничего.

А потом мы наконец дошли до большой центральной полой камеры в пещере Только теперь камера была не полой. Все огромное пространство, от пола до потолка, заполняли ряды темных шаров около двух футов в диаметре, ощетинившихся многочисленными остроконечными выступами. Шипастые шары были похожи на гигантских морских ежей. Они располагались в строгом порядке, собранные большими гроздьями.

Мае спросила:

— Как по-твоему, это то, что я думаю?

Ее голос звучал спокойно и отстранение. Как будто мы находились в научной лаборатории.

— Да, мне кажется — да, — ответил я. Если я не ошибся, перед нами было органическое подобие сборочного конвейера, который компания «Ксимос» построила у себя на фабрике. — Так вот, значит, каким образом они размножаются…

Я двинулся вперед.

— Не знаю, стоит ли нам заходить дальше… — сказала Мае.

— Мы должны пойти, Мае. Посмотри — они расположены в строгом порядке.

— Ты думаешь, там есть центральная секция?

— Возможно. — И если это действительно так, я хотел взорвать термитную шашку в самом центре формации. Поэтому я пошел дальше.

Это было жутко до дрожи — идти между рядами множества черных шипастых шаров. С кончиков шипов капала густая мускусоподобная жидкость. А сами сферы как будто были покрыты чем-то вроде толстого слоя желе, которое слегка подрагивало, отчего казалось, что вся гроздь шаров шевелится, словно живая. Я остановился и присмотрелся внимательнее. И увидел, что поверхность шаров действительно шевелится и действительно живая. Внутри слоя желе ползали массы извивающихся червей.

— Господи…

— Они были здесь и раньше, — спокойно сказала Мае.

— Что?

— Черви. Когда я приходила сюда в прошлый раз, они жили в слое экскрементов летучих мышей на полу пещеры. Черви поедают органические вещества и выделяют перегной с высоким содержанием фосфора.

— А теперь они участвуют в синтезе роев, — сказал я. — Причем это началось недавно, всего несколько дней назад. Коэволюция в действии. Черные шары, вероятно, производят еду для червей и каким-то образом поглощают и используют их выделения.

— Или поглощают самих червей, — сухо заметила Мае.

— Да. Возможно. — Действительно, в природе встречаются подобные варианты коэволюции. Муравьи выращивают тлю точно так же, как мы выращиваем коров. Другие насекомые разводят в садах грибки, чтобы ими питаться.

Мы углубились в главный зал пещеры. Рои кружились вокруг нас со всех сторон, но не приближались. Возможно, для них это была очередная непредвиденная ситуация — посторонние вторглись на территорию гнезда. И рои пока не решили, что делать. Я шел очень осторожно — пол под ногами стал скользким от вязкой слизи. В некоторых местах полоски слизи светились ярко-зеленым цветом. Да, слизь располагалась на полу как будто полосами, или ручейками. И все они радиально сходились к какому-то центру в глубине пещеры. Мне показалось, что пол здесь слегка наклонный.

— Насколько далеко мы зайдем? — спросила Мае. Ее голос по-прежнему звучал ровно и спокойно, но я знал, что она тоже боится. И я боялся. Когда я оглянулся, я не увидел выхода из пещеры. Его закрывали бесчисленные гроздья черных шаров.

А потом мы внезапно оказались в центре комнаты. Ряды шаров вдруг закончились, оставляя в центре зала свободное пространство, и прямо посредине я увидел миниатюрное подобие земляного холма, такого, как над наружным входом в пещеру. Этот полый холм был около четырех футов в высоту, почти идеально круглый у основания, и со всех сторон его окружали плоские корытца. Здесь тоже виднелись светящиеся зеленые полосы. Над корытцами поднимался бледный дым.

Мы подошли ближе.

— Там горячо, — предупредила Мае. В самом деле, холм был очень горячий, поэтому от него и шел дым. — Как ты думаешь, что там внутри?

Я посмотрел на пол. Теперь я ясно видел, что светящаяся зеленая слизь стекала от гроздей черных шаров к этому центральному холму.

— Ассемблеры, — ответил я.

Гигантские морские ежи вырабатывали исходные составляющие молекул, органическое сырье. Оно стекалось к центру, где ассемблеры собирали из частей готовые молекулы. В этом горячем кургане происходила окончательная сборка наночастиц.

— Значит, это — сердце гнезда, — уверенно произнесла Мае.

— Да. Можно сказать и так.

Рои окружали нас со всех сторон, они кружили в воздухе за скоплениями черных шаров. Очевидно, они не собирались приближаться к самому центру. Но они были повсюду и ждали нас.

— Сколько тебе надо? — негромко спросила Мае, открывая пакет с термитными шашками.

Я огляделся по сторонам, оценивая количество роев.

— Сюда — пять. Остальные уйдут на то, чтобы отсюда выбраться.

— Мы не можем зажечь все пять сразу…

— Да, это точно. — Я протянул руку: — Давай их сюда.

— Но, Джек…

— Давай, Мае.

Она дала мне пять брикетов термита. Я приблизился к центральному холму и бросил их, не зажигая, прямо туда. Рои вокруг нас озабоченно загудели, но по-прежнему не решились подлететь к нам ближе.

— Отлично, — сказала Мае. Она сразу поняла, на что я рассчитывал. И уже приготовила новые термитные шашки.

— Теперь четыре, — сказал я, снова оглянувшись на рои. Рои беспокойно перелетали из стороны в сторону за рядами шипастых шаров. Я не знал, как долго они будут там оставаться. — Три тебе, одну — мне. Ты займешься роями.

— Хорошо…

Она передала мне одну палочку термита. Я поджег для нее три других. Мае швырнула их назад, в ту сторону, откуда мы пришли. Рои отшатнулись прочь.

Мае начала считать:

— Три… два… один… давай!

Мы присели, пригнулись, закрываясь от ослепительно яркой вспышки света. Прогрохотал взрыв. Когда я снова открыл глаза, многие грозди распались, взорванные шары валялись на полу вперемешку с оторванными шипами-отростками. Не медля ни секунды, я зажег свою термитную шашку и, когда из нее посыпались белые искры, бросил ее в центральный холм.

— Бежим!

Мы побежали к выходу. На полу перед нами валялись разбросанные черные шары. Мае легко перепрыгивала через обломки шаров и бежала, не останавливаясь. Я бежал за ней, считая про себя: «…три… два… один…».

Пора!

Раздался очень громкий пронзительный визг, а потом ужасающий грохот взрыва, от которого у меня заболели уши. Горячей взрывной волной меня швырнуло на землю, и я покатился вперед, проскальзывая на слое слизи. Со всех сторон в меня вонзались шипы черных шаров и больно кололи. Инфракрасные очки слетели с меня и куда-то укатились. Я больше ничего не видел. Теперь меня окружала полная темнота. Чернота. Я совершенно ничего не видел. Я отер с лица налипшую слизь. Попробовал подняться на ноги, но поскользнулся и снова упал.

— Мае, — позвал я. — Мае…

— Это был взрыв, — откликнулась она немного удивленно.

— Мае, где ты? Я ничего не вижу.

Меня окружала непроглядная чернота. Я ничего не видел. Я был глубоко под землей, в какой-то проклятой пещере, битком набитой черными шипастыми штуками, которых я совсем не видел. Я с трудом подавлял панический страх.

— Все в порядке, Джек, — сказала Мае. Я почувствовал в темноте, что она взяла меня за руку. Наверное, Мае не потеряла инфракрасные очки и может видеть. Она сказала: — У тебя на поясе фонарик, — и пододвинула мою руку куда нужно.

Я завозился в темноте, нащупывая застежку, которой фонарик крепился к ремню. Застежку я нашел, но не смог расстегнуть. Она была на пружинке, и мои пальцы все время соскальзывали. И тут я услышал ритмичное низкое гудение — сначала тихое, оно постепенно становилось все громче и громче. У меня мгновенно вспотели ладони. Наконец я сумел отстегнуть фонарик и включил его — с превеликим облегчением. В луче холодного галогенового света я увидел Мае. На ней все еще были очки ночного видения, и Мае сразу отвернулась от света. Я быстро провел лучом фонарика по пещере. От взрыва она резко преобразилась. Многие грозди черных шаров развалились, отломанные шипы устилали весь пол. Какое-то вещество, разлитое по полу, начало гореть. От горящих участков поднимался едкий зловонный дым. Воздух в пещере был темный и плотный… Я отступил назад, и под ногой у меня что-то хлюпнуло.

Я посмотрел вниз и увидел рубашку Дэвида Брукса. А потом я понял, что стою прямо на останках Дэвида, которые превратились в нечто вроде беловатого желе. Моя нога по щиколотку погрузилась Дэвиду в живот. Края его ребер царапали мне ногу, оставляя на брюках беловатые пятна. Я посмотрел дальше и увидел лицо Дэвида — призрачно-белое, полуразложившееся. Черты лица стали такими же смазанными и нечеткими, как те лица, которые были у роев. Меня чуть не стошнило, во рту стало горько от желчи.

— Пойдем, — сказала Мае. Она схватила меня за руку и крепко сжала. — Пойдем, Джек!

Я вытащил ногу из трупа. Нога высвободилась из желеобразной массы, издав громкий чмокающий звук. Я попытался обтереть ногу о пол, чтобы избавиться от белой слизи. Думать я больше не мог. Все силы уходили на то, чтобы бороться с тошнотой и невыносимым ужасом. Мне хотелось броситься бежать, не важно куда. Мае что-то говорила мне, но я ее не слышал. То, что меня окружало, я видел мельком, в узком луче света моего фонарика. Я смутно сознавал, что нас окружает множество роев, которые появляются со всех сторон — рой за роем, рой за роем, рой за роем. Они гудели повсюду, в темноте вокруг меня.

— Ты мне нужен, Джек, — сказала Мае.

Она достала четыре палочки термита. Неуклюже повозившись с зажигалкой, я кое-как сумел их поджечь, и Мае разбросала термитные шашки во все стороны. Я закрыл глаза руками, и вокруг вспыхнули огненные шары взрывов. Когда я снова открыл глаза, роев уже не было. Но через несколько секунд они стали появляться снова. Сначала один рой, потом другой, потом третий, потом их стало шесть, десять — а потом слишком много, я не смог сосчитать. Злобно гудя, они снова начали нас окружать.

— Сколько шашек у нас осталось? — спросил я.

— Восемь.

Я понял, что выбраться мы не сможем. Мы были слишком глубоко под землей. И уже никогда не выберемся наружу. Я не знал, сколько здесь осталось роев — луч моего галогенового фонарика метался из стороны в сторону, высвечивая целые армии черных роев.

— Джек… — сказала Мае, протягивая мне руку. Она оставалась сосредоточенной и до сих пор не потеряла уверенности в себе. Я зажег еще три термитных шашки, и Мае бросила их, все время отступая к выходу. Я держался рядом с ней, хотя и понимал, что наше положение безнадежно. Каждый взрыв рассеивал рои только на несколько мгновений. Они очень быстро перегруппировывались. Роев было слишком много.

— Джек, — Мае снова протягивала мне термит.

Я уже увидел выход из большой камеры — до него оставалось всего несколько ярдов. От едкого дыма у меня сильно слезились глаза. Мой галогеновый фонарик давал только слабый узкий лучик, который почти ничего не освещал в густой завесе пыли и дыма. Воздух становился все плотнее и плотнее.

Еще одна серия ослепительно ярких вспышек — и мы добрались до выхода. Я увидел ступенчатые уступы пещерного коридора, поднимающиеся наверх. Я не верил, что нам удастся добраться хотя бы сюда. Но думать я больше не мог, остались только ощущения.

— Сколько осталось? — спросил я.

Мае не ответила. Откуда-то сверху послышался рокот мотора. Я посмотрел вверх и увидел прыгающий по стенам пещерного коридора над нами луч яркого света. Рокот мотора стал громче, а потом из-за поворота показался вездеход. Бобби был рядом с вездеходом. Заметив нас, он закричал:

— Беги-и-те-е!

Мае повернулась и побежала вверх по пещерному коридору, я вскарабкался за ней и тоже побежал. Я мельком заметил, что Бобби поджигает что-то, что загорелось ярким оранжевым пламенем. А потом Мае оттолкнула меня к стене, и мимо нас вниз по коридору пронесся вездеход без водителя. Из его бензобака свисала горящая тряпка. Это был самоходный коктейль Молотова на колесах.

Как только вездеход проехал, Мае толкнула меня в спину.

— Бежим!

Я пробежал последние несколько ярдов вверх по коридору. Бобби протянул руку и помог нам выбраться наверх. Я упал, расшиб колени о землю, но Бобби сразу же подхватил меня и снова поставил на ноги. Потом я бежал к выходу из пещеры и почти добежал до последнего поворота, когда снизу раздался чудовищный взрыв. Взрывной волной нас всех сбило с ног. Меня подбросило в воздух и сильно ударило о стену пещеры. Я с трудом поднялся на ноги. Фонарик потерялся. Я услышал откуда-то снизу, сзади от меня, странный пронзительный визг — или, может быть, мне только показалось.

Я оглянулся на Мае и Бобби. Они тоже уже поднялись на ноги. Сверху над земляным холмом по-прежнему стрекотал вертолет. Мы вскарабкались наверх, перевалились через гребень земляного холма и скатились вниз по склонам в прохладную, темную ночную пустыню.

Последнее, что я видел, — Мае, которая махала рукой пилоту в вертолете, показывая ему, чтобы он улетал, улетал, улетал…

А потом пещера взорвалась.

Земля у меня под ногами подпрыгнула, и я упал. От грохота взрыва резко заболели уши. Из отверстия пещеры вырвался огромный огненный шар, ярко-оранжевый на фоне черного неба. По мне прокатилась волна жара. А потом все закончилось, и внезапно наступила тишина, и мир вокруг меня погрузился в темноту.

Не знаю, сколько времени я лежал там, под звездами. Наверное, я потерял сознание, потому что следующее, что я помнил, — как Бобби затаскивает меня на заднее сиденье вертолета. Мае была уже внутри, она перегнулась через спинку сиденья, чтобы помочь мне забраться внутрь. Оба смотрели на меня очень озабоченно. Я подумал, что, наверное, ранен… Никакой боли я не чувствовал. Дверь за мной закрылась, Бобби сел впереди, рядом с пилотом.

Мы все-таки сделали это. У нас получилось.

Я не мог поверить, что все наконец-то закончилось.

Вертолет поднялся в воздух. Вдалеке виднелись огни лаборатории.

Часть четвертая. ДОБЫЧА.

День седьмой. 00:12.

— Джек!

Как только я прошел в коридор, ко мне подбежала Джулия. При ярком освещении ее лицо казалось поразительно красивым, тонким и изящным. Если честно, с тех пор, как я видел ее в последний раз, она стала еще красивее. У Джулии была повязка на ноге, а на запястье — гипс. Джулия обняла меня и уткнулась лицом мне в плечо. Ее волосы пахли лавандой.

— Ах, Джек, Джек. Слава богу, с тобой все в порядке.

— Да, все нормально, — хриплым голосом произнес я.

— Я так рада… так рада:

Я тупо стоял посреди коридора, а Джулия меня обнимала. Потом я тоже ее обнял. Я просто не знал, как себя вести. В Джулии бурлила нерастраченная энергия, а я был полностью опустошен, измотан до предела.

— С тобой правда все в порядке, Джек? — спросила Джулия, не переставая меня обнимать.

Да, Джулия, — ответил я почти шепотом. — Все в порядке.

— А что у тебя с голосом? — спросила Джулия и отстранилась, чтобы посмотреть на меня. — Что с тобой случилось?

— Наверное, это ожог голосовых связок, — сказала Мае. Она тоже говорила хрипло. Ее лицо было черным от копоти, на щеке и на лбу появились свежие ссадины.

Джулия снова обняла меня, погладила пальцами мою рубашку.

— Милый, тебе больно… Ты ранен…

— Нет, Джулия, все нормально.

— Джек, ты точно не ранен? По-моему, тебе больно…

— Нет, все хорошо, — я неуклюже высвободился из ее объятий и отступил на шаг.

— Я не могу передать словами, насколько я благодарна тебе за все, что ты сегодня сделал, Джек. За все, что вы сделали, — добавила она, повернувшись к остальным. — Вы все, и ты, и Мае, и Бобби. Я жалею только о том, что меня не было рядом и я не смогла вам помочь. Я знаю, это я во всем виновата. Но мы вам очень благодарны. Наша компания вам благодарна.

Я подумал: «При чем тут компания?» Но сказал только:

— Да, конечно. Это нужно было сделать.

— Да, да, вот именно. Это нужно было сделать — быстро и решительно. И ты сделал это, Джек. Слава богу!

Рики стоял поодаль и все время кивал головой, как механическая игрушка — птичка, которая пьет воду из стакана. Она все время то наклоняется, то поднимается. Меня охватило чувство нереальности происходящего, как будто все вокруг меня разыгрывали какой-то спектакль.

— Я думаю, нам всем нужно выпить шампанского, чтобы это отметить, — заявила Джулия и пошла по коридору. — Где-то здесь наверняка должно быть шампанское. Рики! У нас есть шампанское? Да? Я хочу отпраздновать то, что вы, ребята, сегодня сделали.

— А я хочу выспаться, — сказал я.

— Ну пойдем выпьем — всего один бокал.

Я подумал, что это очень типично для Джулии. Она полностью погружена в свой собственный мир и совершенно не обращает внимания на окружающих. Нам троим меньше всего сейчас хотелось идти куда-то и пить шампанское.

— Спасибо, но… — сказала Мае и покачала головой.

— Вы уверены? Правда? Это будет очень приятно. А ты, Бобби, что скажешь?

— Может быть, лучше завтра утром? — ответил Бобби.

— Ну ладно, хорошо, в конце концов, это ведь вы у нас герои-победители. Значит, отпразднуем завтра утром.

Я заметил, что Джулия говорит очень быстро и двигается резко, порывисто. Сразу вспомнилось, как Эллен предполагала, что Джулия принимает наркотики. Да, похоже, она действительно чем-то накачалась. Но я сейчас так устал, что просто послал это все к черту.

— Я сообщила новости Ларри Хэндлеру, главе компании, — сказала Джулия. — Он выразил вам всем огромную благодарность.

— Прекрасно, — откликнулся я. — Он собирается известить армию?

— Известить армию? О чем?

— Об эксперименте, который вышел из-под контроля.

— Ну, Джек, теперь ведь уже все в порядке. Ты ведь сам со всем справился.

— Я в этом не уверен, — возразил я. — Возможно, некоторые рои сбежали. И у них может быть не одно такое гнездо. Я считаю, что нужно сообщить в Пентагон о том, что здесь происходит. Так будет безопаснее.

На самом деле я ни о чем таком не думал, но мне хотелось привлечь к этому делу кого-нибудь со стороны. Я хотел, чтобы за это взялся кто-то еще.

— В Пентагон? — Джулия быстро посмотрела на Рики, потом снова на меня и твердо сказала: — Джек, ты совершенно прав. Это чрезвычайно серьезная ситуация. Если есть хоть малейшая возможность, что вы что-то упустили, мы, конечно же, сразу должны об этом сообщить.

— Я имею в виду — сегодня же ночью.

— Да, Джек, я полностью с тобой согласна. Сегодня же ночью. На самом деле я собираюсь сделать это прямо сейчас.

Я посмотрел на Рики. Он шел вместе с нами и все так же механически кивал головой. Я явно чего-то не понимал. Куда девались прежние страхи Рики относительно того, что об эксперименте узнает общественность? Похоже, теперь это его совершенно не волновало.

Джулия сказала:

— Вы трое можете ложиться спать, а я пойду позвоню в Пентагон.

— Я пойду с тобой, — сказал я.

— Это вовсе не обязательно.

— Я все же пойду.

Джулия посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ты мне не доверяешь?

— Дело не в этом, — сказал я. — У них могут возникнуть вопросы, на которые смогу ответить только я.

— Ну ладно. Хорошо. Отличная идея. Просто замечательная идея!

Я отчетливо ощущал, что здесь что-то не так. Как будто все вокруг меня разыгрывали какой-то спектакль и вели себя согласно заранее прописанным ролям. Я оглянулся и посмотрел на Мае. Она едва заметно нахмурила брови. Наверное, у нее тоже появилось такое ощущение.

Мы прошли через воздушные шлюзы в жилой комплекс. Здесь было слишком прохладно для меня. Я вздрогнул. Когда мы вошли на кухню, Джулия потянулась к телефону.

— Вот прямо сейчас и позвоню, Джек, — сказала она.

Я подошел к холодильнику и взял себе банку имбирного пива. Мае взяла чай со льдом, а Бобби — пиво. Нам всем очень хотелось пить. Я заметил в холодильнике приготовленную заранее бутылку шампанского. Я потрогал бутылку. Холодная. Рядом стояли шесть бокалов для шампанского, тоже охлаждались. Значит, Джулия уже подготовила вечеринку.

Джулия нажала кнопку громкой связи. Мы все услышали гудки. Джулия набрала номер. Но звонок не прошел. Линия отключилась.

— Хм-м… Попробую еще раз, — сказала Джулия. Она снова набрала номер. И снова звонок не прошел через коммутатор.

— Забавно. Рики, я не могу выйти на внешнюю линию.

— Попробуй еще раз, — предложил Рики.

Я пил свое имбирное пиво и наблюдал за ними. Не оставалось никаких сомнений, что это все подстроено, что Рики и Джулия просто разыгрывают перед нами спектакль. Интересно, какой номер она набирает? Неужели Джулия выучила номер Пентагона на память?

— Хм-м… Не получается, — сказала она.

Рики взял телефон, посмотрел на базу, поставил телефон на место.

— Должно работать нормально, — сказал он, неуклюже изображая удивление.

— Да бога ради, — сказал я. — Давайте я догадаюсь. Что-то стряслось с коммутатором, и теперь мы не можем связаться с внешним миром. Так?

— Нет, нет, все в порядке, — ответил Рики.

— Я звонила по телефону всего несколько минут назад, — заявила Джулия. — Как раз перед вашим возвращением.

Рики отодвинулся от стола.

— Сейчас пойду проверю коммутатор.

— Да уж, пойди проверь, — буркнул я, начиная злиться.

Джулия посмотрела на меня и сказала:

— Джек, я за тебя волнуюсь.

— Угу.

— Ты злишься, Джек.

— Да, злюсь. Потому что меня водят за нос, черт возьми.

— Поверь мне, Джек, — проговорила Джулия, глядя мне в глаза. — Никто не водит тебя за нос.

Мае встала из-за стола и сказала, что собирается принять душ. Бобби пошел в соседнюю комнату поиграть в видеоигры — он всегда так отдыхал. Вскоре оттуда послышались звуки пулеметной стрельбы и крики убитых плохих парней. Мы с Джулией остались на кухне одни.

Она наклонилась ко мне через стол и заговорила негромким, проникновенным голосом:

— Джек, я думаю, что должна объясниться с тобой.

— Нет, — ответил я. — Ты ничего мне не должна.

— Я имею в виду — я должна объяснить свое поведение за последние несколько дней, те решения, которые я принимала.

— Мне это безразлично.

— Но мне не безразлично, Джек.

— Может быть, как-нибудь в другой раз, Джулия.

— Нет, я должна рассказать тебе все сейчас. Понимаешь, Джек, дело в том, что я просто хотела спасти компанию. Вот и все. Проект с камерой провалился, она не работала, и мы не смогли ее исправить. Мы потеряли контракт, компания начала разваливаться. Я еще никогда не теряла компаний. Еще ни разу компания не выскальзывала у меня из рук, и мне не хотелось, чтобы это началось с «Ксимоса». Я вложила в эту компанию деньги и рассчитывала на прибыль. И, в конце концов, у меня есть гордость. Я решила спасти компанию. Я понимаю, что прежде мне следовало все хорошенько обдумать. Но положение было отчаянное. И я одна во всем виновата. Все хотели прекратить проект. Я вынудила их продолжать исследования. Это было… Это была моя борьба, я бросила вызов обстоятельствам, — Джулия пожала плечами.

— И все закончилось ничем. Все мои усилия пропали впустую. Компания обанкротится в течение считаных дней. Я ее все-таки потеряла. — Джулия наклонилась ко мне поближе. — Но я не хочу потерять еще и тебя, Джек. Не хочу потерять мою семью. Не хочу потерять нас.

Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь. Теперь Джулия говорила почти шепотом:

— Я хочу все исправить, Джек. Хочу, чтобы у нас снова все было хорошо, чтобы все вернулось в нормальное русло. Надеюсь, ты тоже этого хочешь, Джек.

— Даже не знаю, что и сказать… Я чувствую себя как-то странно.

— Ты устал.

— Да. Но все равно я теперь не уверен.

— Ты имеешь в виду — насчет нас?

— Мне не нравится этот гребаный разговор! — вспылил я. Но мне действительно это все не нравилось. Не нравилось, что Джулия заговорила об этом, когда я так измотан, после того, как я побывал в кошмарной переделке и едва не погиб, и что, в конце концов, все это случилось по ее вине. Мне не нравилось, как Джулия попыталась снять с себя ответственность — фраза «прежде следовало все хорошенько обдумать» ничего не объясняла. Это не было необдуманным решением, а чем-то гораздо худшим.

— Ах, Джек, пусть у нас все будет как раньше, — сказала Джулия, неожиданно совсем перегнулась ко мне через стол и попыталась поцеловать меня в губы. Я отстранился от нее, и отвернулся в сторону. Джулия смотрела на меня с мольбой в глазах.

— Ну, пожалуйста, Джек…

— Сейчас не время и не место для этого, Джулия, — проронил я.

Она молчала. Наверное, не знала, что еще сказать. Потом сказала:

— Дети по тебе скучают.

— Конечно, скучают. Мне тоже очень их не хватает.

Тут Джулия вдруг расплакалась.

— А по мне они совсем не скучают… — всхлипывая, прошептала она. — Им вообще нет до меня никакого дела… а ведь я их родная мать…

Она снова взяла меня за руку, и я не стал отдергивать руку. Я пытался разобраться в своих ощущениях. Я страшно устал и чувствовал себя очень неловко. Мне хотелось, чтобы Джулия перестала плакать.

— Джулия…

Включился интерком. Я услышал голос Рики, усиленный громкоговорителем:

— Эй, ребята! У нас проблемы со связью. Вам лучше прийти сюда, и прямо сейчас.

Коммутатор располагался в большой отдельной комнате в одном из углов главного корпуса. Комната закрывалась тяжелой бронированной дверью с маленьким окошком из закаленного стекла. Через это окошко я увидел множество панелей с проводами и переключателями, которыми регулировались все средства связи в лаборатории. Еще я увидел, что большие пучки проводов вырваны из своих гнезд и свободно свисают с панелей. А в углу комнаты лежал Чарли Давенпорт. Он явно был мертв. Его рот был открыт, глаза смотрели в пространство. Вся его кожа приобрела багрово-серый оттенок. Над головой у Чарли кружилось жужжащее черное облако.

— Понятия не имею, как такое могло случиться, — сказал Рики. — Когда я последний раз видел Чарли, он спокойно спал у себя в комнате.

— И когда это было? — поинтересовался я.

— Да всего с полчаса назад.

— А рой? Откуда он здесь взялся?

— Не могу даже представить, — ответил Рики. — Наверное, Чарли принес его с собой снаружи.

— Но как? — спросил я. — Он ведь проходил обработку в воздушных шлюзах.

— Да, я знаю, но…

— Что — но, Рики? Как такое возможно?

— Может быть… Ну, я не знаю… Может, рой сидел у него в горле или еще где-нибудь.

— У него в горле? — переспросил я. — Ты имеешь в виду — просто болтался между гландами? Ты же знаешь, что от такого люди умирают.

— Ну да, я знаю… Конечно, я знаю, — он пожал плечами. — Ума не приложу, как это могло случиться.

Я пристально посмотрел на Рики, пытаясь понять, почему он так себя ведет. Он только что обнаружил, что в лабораторию проник смертельно опасный рой наночастиц, но почему-то Рики совсем не волновался из-за этого. Он держался так, как будто ничего особенного не произошло.

Мае поспешно вошла в комнату. Она с первого взгляда сориентировалась в ситуации.

— Кто-нибудь уже проверял записи видеонаблюдения? — спросила Мае.

— Мы не можем этого сделать, — сказал Рики и доказал на помещение коммутатора. — Управление камерами находится там, внутри.

— Значит, ты не знаешь, как Чарли оказался здесь?

— Да, не знаю. Но, очевидно, он не хотел, чтобы мы сообщали куда-то о том, что тут у нас происходит… по крайней мере, так это выглядит со стороны.

— Но зачем Чарли сюда пришел? — спросила Мае.

Я покачал головой. В голову не приходило ни одного разумного объяснения.

Джулия сказала:

— Эта комната закрывается герметично. Возможно, он понял, что заражен, и захотел изолировать себя от остальных. Я имею в виду — он запер дверь изнутри.

— Запер дверь? — переспросил я. — Откуда ты знаешь?

Джулия неуверенно замычала:

— М-м… Ну-у… Я просто предположила… Э-э… — Она заглянула через окошко в бронированной двери. — И к тому же замок виден отсюда, он отражается вон там, в хромированных ручках. Посмотри сам. Вон там, видишь?

Я не стал смотреть. Но Мае заглянула и сказала:

— Да, Джулия, ты права. И как я сразу не заметила? Ты очень наблюдательна.

Это прозвучало очень фальшиво, но Джулия, похоже, не обратила внимания. Значит, теперь все вокруг притворяются и разыгрывают пьесу по заранее подстроенному сценарию. Я не мог понять только одного — зачем? Но, понаблюдав за Мае и Джулией, я заметил, что Мае старается вести себя с моей женой крайне осторожно. Как будто она боится Джулии. Или по крайней мере боится ее обидеть.

Это было очень странно.

Я даже немного встревожился.

— Можно как-нибудь открыть эту дверь? — спросил я у Рики.

— Наверное, можно. У Винса есть универсальный ключ. Но сейчас никто не станет открывать эту дверь, Джек, — до тех пор, пока там, внутри, находится рой.

— Значит, мы не сможем никуда позвонить? — спросил я. — Мы здесь застряли, полностью отрезанные от внешнего мира?

— До завтра — да. А завтра утром прилетит вертолет. Как всегда, по расписанию. — Рики заглянул через окошко в комнату коммутатора. — Черт… Чарли натворил дел с этими панелями переключателей…

— Как по-твоему, зачем он мог это сделать? — спросил я.

Рики покачал головой.

— Ну, ты же знаешь, Чарли всегда был немного сумасшедший. Я имею в виду, у него явно было не в порядке с головой. Постоянно что-то мычал, нарочито громко испускал газы… Его давно пора было поселить в психушку.

— Я никогда так не думал.

— Ну, это всего лишь мое мнение, — сказал Рики.

Я подошел к Рики и тоже заглянул через стеклянное окошко. Рой кружился у Чарли над головой, его тело уже начало покрываться молочно-белой пленкой. Все как обычно.

— Может быть, закачаем туда жидкий азот? Заморозим рой, — предложил я.

— Мы могли бы это сделать, — ответил Рики. — Но, боюсь, аппаратура от этого испортится.

— А можно включить кондиционеры на полную мощность, чтобы рой высосало оттуда?

— Кондиционеры уже работают на полную мощность, Джек.

— Использовать противопожарную систему ты тоже не хочешь…

Рики покачал головой.

— У нас огнетушители марки «Халон». Они не подействуют на наночастицы.

— Значит, мы никак не можем проникнуть на коммутатор.

— Насколько мне известно — да, не можем.

— А сотовые телефоны?

Рики снова покачал головой.

— Антенна ретранслятора управляется из этой комнаты. Все виды связи, какие у нас есть — сотовая, Интернет, пакетная передача данных, — все проходит через коммутатор.

Джулия сказала:

— Чарли знал, что эта комната закрывается герметично. Я уверена, он пошел туда для того, чтобы защитить всех нас. Он поступил отважно и очень благородно. Пожертвовал собой ради нас.

Она продолжала развивать эту теорию относительно Чарли, добавляя все новые подробности и красивые слова. Болтовня Джулии немного отвлекала меня от основной задачи — как открыть дверь и дезактивировать рой. Я спросил:

— В этой комнате есть другое окно?

— Нет.

— Значит, окно в двери — единственное?

— Да.

— Ну хорошо, — сказал я. — Тогда давайте затемним окно и выключим там свет. И подождем несколько часов, пока у роя не закончится энергия.

— Черт, я даже не знаю… — задумчиво произнес Рики.

— Что ты имеешь в виду, Рики? — вмешалась Джулия. — По-моему, это замечательная идея. Да, мы непременно должны это попробовать. Иди и сделай это — прямо сейчас.

— Да, да, хорошо, конечно, — засуетился Рики, немедленно подчиняясь Джулии. — Но тогда нам придется ждать целых шесть часов.

— Ты же раньше говорил — три часа, — напомнил я.

— Да, три, но я хочу выждать дополнительное время, прежде чем мы откроем дверь. Если рой вырвется оттуда, он нас всех убьет.

В конце концов так мы и решили сделать. Принесли черную ткань и завесили ею окно в двери, а сверху прикрепили кусок черного картона. Выключили свет в коммутаторной и заклеили выключатель скотчем в положении «выключено». Когда мы со всем этим управились, на меня снова навалилась усталость. Я посмотрел на часы. Было уже больше часа ночи. Я сказал, что пойду спать.

— Нам всем надо поспать, — сразу же подхватила Джулия. — А утром придем сюда опять.

Мы все пошли к жилому корпусу. Мае догнала меня и спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Только спина немного болит.

Мае кивнула.

— Наверное, мне лучше взглянуть, что у тебя там.

— Почему?

— Просто дай мне осмотреть свою спину, прежде чем ляжешь спать.

— О Джек, дорогой! — закричала Джулия. — Мой бедненький!

— Что там такое?

Я сидел возле кухонного стола, без рубашки. Джулия и Мае стояли у меня за спиной и ахали.

— Да что там такое? — снова спросил я.

— Не бойся, ничего страшного, просто волдыри, — ответила Мае.

— Волдыри? — воскликнула Джулия. — Да у него вся спина…

— Кажется, у нас тут есть пластыри от ожогов, — перебила ее Мае и достала из-под мойки аптечку первой помощи.

— Да, я очень на это надеюсь. — Джулия улыбнулась мне. — Джек, дорогой, ты представить себе не можешь, как мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это!

— Джек, может быть, сейчас немного пощипет, — предупредила Мае.

Я понимал, что Мае хочет поговорить со мной наедине, но у нас не было никакой возможности. Джулия явно не собиралась оставлять нас вдвоем ни на минуту. Она ревновала меня к Мае — это началось много лет назад, когда я только взял Мае на работу в свой отдел. И теперь Джулия соперничала с Мае за мое внимание.

Меня это совсем не трогало.

Мае наклеила пластыри. Сначала они показались мне прохладными, но почти сразу же начали нестерпимо жечь. Я поморщился.

— Не знаю, что тут у нас есть из обезболивающих, — сказала Мае. — У тебя довольно обширный ожог второй степени.

Джулия лихорадочно рылась в коробке с медикаментами, разбрасывая лекарства во все стороны. Тюбики и баночки раскатились по полу.

— Вот, я нашла морфин, — сказала наконец Джулия, протягивая ампулу. Она радостно улыбалась. — Думаю, это подойдет лучше всего!

— Я не хочу принимать морфин, — возразил я. Чего мне сейчас действительно хотелось — так это сказать Джулии, чтобы она шла спать. Ее поведение меня беспокоило. Ее резкие, порывистые движения действовали мне на нервы. И еще мне хотелось поговорить с Мае наедине.

— Но ничего другого нет, — заявила Джулия. — Только аспирин.

— Аспирин подойдет.

— Боюсь, это слишком слабое средство, его будет недо…

— Я сказал — аспирин подойдет!

— И вовсе не нужно на меня кричать.

— Извини. Я просто не очень хорошо себя чувствую.

— Ну, а я просто пытаюсь помочь, — Джулия отступила на шаг. — Но если вам хочется побыть вдвоем — вы так прямо и скажите.

— Нет, — сказал я. — Нам не хочется побыть вдвоем.

— Ну, я просто пытаюсь помочь, — Джулия повернулась к коробке с лекарствами и снова принялась в ней копаться. На пол опять полетели коробочки с таблетками и пластиковые бутылочки с антибиотиками. — Может быть, тут есть еще что-нибудь…

— Джулия, — попросил я. — Прекрати.

— А что я такого делаю? Что я делаю такого ужасного?

— Просто прекрати.

— Я только пытаюсь помочь.

— Я знаю.

Мае у меня за спиной сказала:

— Все, я закончила. До утра должно продержаться. — Потом она зевнула и добавила: — А теперь, если вы не против, я пойду спать.

Я поблагодарил Мае. Она вышла из комнаты. Я проводил ее взглядом. Когда я повернулся к Джулии, она протягивала мне стакан воды и две таблетки аспирина.

— Спасибо, — сказал я.

— Мне всегда не нравилась эта женщина, — призналась Джулия.

— Давай пойдем и поспим немного, — предложил я.

— Здесь только односпальные кровати…

— Я знаю.

Джулия придвинулась ко мне поближе.

— Джек, я хочу побыть с тобой.

— Я очень устал. Увидимся утром, Джулия.

Я пошел в свою комнату и рухнул на кровать, даже не раздевшись.

Как моя голова упала на подушку, я уже не помнил.

День седьмой. 04:42.

Спал я беспокойно. Меня всю ночь преследовали какие-то кошмары. Мне снилось, что я снова в Монтерее, снова женюсь на Джулии. Будто бы я стою перед священником, а Джулия, в белом подвенечном платье, подходит и становится рядом со мной, а когда она откидывает фату, меня поражает, как она прекрасна, молода, стройна. Джулия улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ, чтобы как-то скрыть, что мне неловко. Потому что теперь я вижу, что она не просто стройная — она истощена до крайней степени. Ее лицо туго обтянуто кожей и похоже на голый череп.

Потом я поворачиваюсь к священнику, и оказывается, что это не священник, а Мае, она переливает из пробирки в пробирку разноцветные жидкости. Когда я снова посмотрел на Джулию, она разозлилась и сказала, что всегда не любила «эту женщину». Почему-то я чувствую себя виноватым. И винить во всем надо только меня.

Я ненадолго проснулся. Оказалось, что я весь вспотел, подушка промокла от пота. Я перевернул ее на другую сторону и снова заснул. И мне приснилось, как я сплю здесь, на кровати, а потом открываю глаза и вижу, что дверь в мою комнату открывается. Я вижу, что снаружи, в коридоре, горит свет. На мою кровать падает чья-то тень. Оказывается, что в комнату вошел Рики. Он стоит у моей кровати и смотрит на меня сверху вниз. Я не вижу его лица, потому что оно в тени. Рики говорит: «Я всегда любил тебя, Джек». Потом он наклоняется, чтобы прошептать мне что-то на ухо, но я понимаю, что на самом деле Рики хочет меня поцеловать. Он хочет поцеловать меня в губы, страстно, как любовник. Его губы чуть приоткрыты. Я вижу, как он облизал их кончиком языка. Я растерялся, совершенно не зная, что мне делать. Но тут в комнату вошла Джулия и сказала: «Что здесь происходит?» Рики сразу же отстранился и начал оправдываться. Джулия сильно разозлилась и сказала: «Не сейчас, дурак!» Рики снова что-то произнес, пытаясь оправдаться. Потом Джулия сказала: «Это вовсе необязательно. Оно само о себе позаботится». А Рики заявил: «В алгоритмах ограничения проявится действие коэффициента сжатия, если не выполнять периодическую глобальную оптимизацию». А Джулия сказала: «Оно не повредит тебе, если ты не будешь сопротивляться». После чего она включила в моей комнате свет и вышла.

Потом я снова был на нашей свадьбе, в Монтерее. Джулия стояла рядом со мной, в белом подвенечном платье. Я оглянулся, чтобы увидеть гостей, но позади нас стояли только наши дети, все трое. Дети радостно улыбались, счастливые и довольные. А потом я заметил, что у них на губах появились черные полоски, потом чернота растеклась вниз, окутала тела детей, как будто черными плащами. Они продолжали улыбаться, а я ужаснулся. Я подбежал к детям, но не смог сбросить с них черные плащи. А Николь спокойно сказала: «Пап, не забудь про поливальные установки».

Я проснулся, обливаясь холодным потом. Промокшие простыни подо мной сбились в комок. Дверь в комнату была открыта. На мою кровать из коридора падал прямоугольник света. Я посмотрел на монитор компьютера. Часы в углу показывали четыре пятьдесят пять утра. Я закрыл глаза и какое-то время полежал, но заснуть больше не смог. Лежать в мокрой постели было неприятно. Я решил принять душ.

За пару минут до пяти утра я встал с постели.

В коридоре было тихо. Я прошел к душевым. Двери во всех спальнях были открыты, что показалось мне несколько странным. Проходя по коридору, я видел всех спящих на своих кроватях. И во всех спальнях горел свет. Я увидел, что Рики спит, и Бобби, и Джулия, и Винс. Постель Мае была пуста. И, конечно, постель Чарли тоже.

Я зашел на кухню, чтобы взять из холодильника банку имбирного пива. Очень хотелось пить, горло болело и саднило. И почему-то немного бурлило в животе Мне на глаза попалась бутылка шампанского. И я вдруг подумал, что с этим шампанским, наверное, что-то не так. Я достал бутылку из холодильника и внимательно осмотрел пробку. Она выглядела совершенно нормально. Нет никаких следов вскрытия, ни следов прокола иголкой, ничего такого.

Просто бутылка шампанского.

Я положил ее обратно и закрыл дверцу холодильника.

Может быть, я отношусь к Джулии предвзято? Может быть, я все-таки к ней несправедлив? Вдруг она действительно считает, что совершила ошибку, и теперь стремится все исправить? Может быть, Джулия просто пыталась показать, насколько она мне благодарна, а я слишком грубо ее оттолкнул? Не захотел простить…

Если так подумать — ну что она такого сделала неправильного или подозрительного? Да, она обрадовалась, увидев меня, — пусть даже ее радость выражалась несколько чрезмерно. Она взяла на себя ответственность за эксперимент и просила у меня прощения за это. Она сразу согласилась сообщить о происшествии в Пентагон. Согласилась с моим планом уничтожения роя в коммутаторной. Джулия сделала все возможное, чтобы доказать, что она во всем меня поддерживает, что она на моей стороне.

Но мне все равно было как-то не по себе.

И, конечно, оставался открытым вопрос о Чарли и убившем его рое. Объяснения, которые придумывал Рики, казались мне бессмысленными. Рики предполагал, будто бы Чарли пронес рой в помещение внутри своего тела — в горле, в подмышечной впадине или еще где-нибудь. Эти рои убивают за считанные секунды. Так что мы до сих пор не знали, каким образом в коммутаторной все-таки оказались и рой, и Чарли. Может быть, рой проник в помещение снаружи? Но тогда почему он не напал на Рики, Джулию и Винса?

Про душ я забыл.

Я решил спуститься в аппаратную и еще раз осмотреть помещение возле двери в коммутаторную. Может быть, сейчас я замечу что-то такое, на что раньше не обратил внимания. Джулия все время говорила, сбивая меня с мысли. Как будто специально не хотела, чтобы я о чем-то догадался…

Ну вот, я снова плохо думаю о Джулии.

Я прошел через воздушный шлюз, дальше по коридору, потом через следующий воздушный шлюз. Усталому человеку неприятны все эти процедуры очистки, когда тебя со всех сторон обдувает мощными потоками воздуха. Наконец я добрался до служебных помещений и подошел к двери коммутаторной. Ничего нового я не обнаружил.

Я услышал щелканье клавиатуры и заглянул в биологическую лабораторию. Мае сидела там, работала за компьютером.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Проверяю записи наблюдательных видеокамер.

— Я думал, мы не можем этого сделать из-за того, что Чарли оборвал провода.

— Это Рики так сказал. Но это неправда.

Я пошел к Мае, чтобы заглянуть на экран через ее плечо. Мае подняла голову и посмотрела на меня.

— Джек… — сказала она. — Может быть, тебе лучше этого не видеть…

— Но почему?

— Это… Ну, может быть, тебе не захочется в это ввязываться. По крайней мере, сейчас. Может быть, лучше завтра?

Конечно же, после такого предупреждения я бегом побежал вокруг стола, чтобы увидеть, что там, на мониторе. И замер на месте. Потому что на экране был только пустой коридор, с индикатором времени в нижнем углу изображения.

— Ты это имела в виду? — спросил я. — Вот в это мне не следует ввязываться?

— Нет, — Мае повернулась на стуле. — Понимаешь, Джек, мне приходится последовательно проверять данные со всех следящих камер, а каждая из них делает всего по десять снимков в минуту. Поэтому очень трудно точно понять, что именно…

— Просто покажи мне, Мае.

— Нужно пролистать немного назад… — она несколько раз нажала соответствующую кнопку в углу клавиатуры. Как многие современные системы управления, система «Ксимоса» была сделана на основе технологии Интернет-браузера. Можно было вернуться на предыдущие этапы своей работы, заново просмотреть все недавно сделанное.

Изображения на экране быстро сменялись, пока наконец Мае не нашла то место, которое искала. Тогда она включила прокрутку вперед, и на экране быстро запрыгали снимки разных участков коридора, в последовательности, соответствующей работе разных следящих камер. Коридор. Главный производственный цех. Производственный цех, снятый под другим углом, другой камерой. Воздушный шлюз. Другой коридор. Служебные помещения. Снова коридор. Кухня. Комната отдыха. Коридор в жилом корпусе. Снимок с внешней камеры — вид на пустыню, освещенную прожектором. Коридор. Энергостанция. Пустыня, снимок с камеры, расположенной на уровне земли. Еще один коридор.

Я моргнул.

— И долго ты этим занимаешься?

— Уже около часа.

— Господи…

На следующем снимке снова был коридор. По нему шел Рики. Энергостанция. Снимок с наружной камеры — Джулия входит на освещенное прожектором место. Коридор. Джулия и Рики вместе, они обнимаются, потом снова коридор, потом…

— Стоп, — сказал я.

Мае нажала кнопку, посмотрела на меня, но ничего не сказала. Потом нажала другую кнопку, и изображения стали сменяться медленно. Когда на экране показались Рики и Джулия, Мае остановила прокрутку.

— Десять снимков.

Движения были резкими и размытыми. Рики и Джулия двигались навстречу друг другу. Потом обнялись. Было заметно, как привычно и естественно они это делают. А потом они страстно поцеловались.

— О черт, — пробормотал я и отвернулся. — Черт, черт, черт.

— Мне очень жаль, Джек, — вздохнула Мае. — Не знаю, что и сказать.

У меня закружилась голова, как будто я вот-вот потеряю сознание. Я присел на край стола, так, чтобы не видеть изображение на экране. Я просто не мог на это смотреть. Я старался дышать поглубже. Мае что-то говорила, но я ее не слушал. Сделав еще пару глубоких вдохов, я провел рукой по волосам.

— Ты знала об этом?

— Нет. Узнала только несколько минут назад.

— А кто-нибудь еще?

— Нет. Мы иногда шутили по этому поводу — о том, что у них особые отношения, но никто по-настоящему в это не верил.

— Господи… — я снова провел рукой по волосам. — Мае, скажи мне правду. Я должен знать правду. Ты знала об этом или нет?

— Нет, Джек, не знала.

Я помолчал, потом еще раз вздохнул. Я пытался как-то разобраться в своих чувствах.

— Знаешь, что смешнее всего? — сказал я. — Смешнее всего то, что я уже какое-то время подозревал об этом. То есть я был почти уверен, что у Джулии есть любовник, только не знал кто… То есть… Даже несмотря на то, что я об этом догадывался, я все равно потрясен.

— Конечно.

— Я никогда бы не заподозрил, что это Рики, — продолжал я. — Он ведь такой… Ну, я не знаю… Он такой угодливый. Не какой-нибудь там важный, властный человек. Почему-то я думал, что она выберет себе большого, важного парня, — говоря это, я вспомнил наш разговор с Эллен после ужина.

«Ты уверен, что знаешь, что нравится Джулии?» Это было после того, как я видел какого-то парня у Джулии в машине. Я тогда так и не смог ясно рассмотреть лицо того парня…

«Это называется отрицанием», — говорила мне Эллен.

— Господи… — сказал я и покачал головой. Я был зол, смущен, расстроен, разъярен. Настроение менялось каждую секунду.

Мае ожидала. Она молчала и ничего не делала, Сидела совершенно неподвижно, как статуя. Потом наконец она сказала:

— Хочешь посмотреть еще?

— А есть еще?

— Да.

— Даже не знаю, хочу ли я… Нет, больше не хочу.

— Может, так будет лучше.

— Нет.

— Я имею в виду — может, тебе от этого станет лучше.

— Вряд ли. Вряд ли я смогу это вынести.

Мае сказала:

— Это может быть не то, что ты думаешь. То есть не совсем то, что ты думаешь.

«Это называется отрицанием, Джек».

— Прости, Мае, — сказал я. — Я больше не хочу притворяться. Я видел достаточно. И понимаю, что это значит.

Мне казалось, мы с Джулией всегда будем вместе. Я думал, мы вместе любили детей, у нас была семья, дом, наша общая жизнь. И у Рики тоже совсем недавно родился ребенок. Это было странно, противоестественно. Бессмысленно. Однако все всегда происходит совсем не так, как ты того ожидаешь.

Я услышал, как защелкали клавиши — Мае что-то быстро набирала на клавиатуре. Я повернулся так, чтобы видеть ее, но не видеть экрана.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь найти Чарли. Пробую выяснить, что произошло с ним за последние несколько часов.

Она продолжала щелкать клавишами. Я глубоко вздохнул. Да, Мае права. Что бы ни происходило в моей личной жизни, оно зашло уже очень далеко. И я ничего не могу с этим поделать. По крайней мере, сейчас.

Я повернулся к столу, чтобы видеть монитор, и сказал:

— Хорошо, давай поищем Чарли.

Просматривать серии быстро сменяющихся изображений было довольно трудно. Люди то появлялись на картинках, то так же внезапно исчезали. Я увидел Джулию на кухне. Потом увидел ее и Рики вместе, тоже на кухне. Дверь холодильника сначала была открыта, потом закрыта. Я увидел Винса в главном производственном помещении, потом Винс куда-то вышел. Я еще раз увидел его в коридоре, потом Винс исчез совсем.

— Чарли нет.

— Может быть, он все еще спит, — сказала Мае.

— А можно заглянуть в спальни?

— Да, там тоже есть камеры, но, чтобы их просмотреть, нужно менять цикл наблюдения. Обычное наблюдение на спальни не распространяется.

— Насколько это сложно — поменять цикл наблюдения?

— Я точно не знаю. Обычно этим занимался Рики. Здесь довольно сложная система наблюдения. Только Рики знает, как и что тут работает. Давай сперва попробуем найти Чарли на снимках обычного цикла.

Так мы и сделали. Перебирали изображения с разных камер и смотрели, не появится ли там Чарли. Мы искали еще минут десять. Время от времени я отворачивался, чтобы не смотреть на то, что было на экране. Но Мае, похоже, это не волновало. Наконец мы заметили Чарли в жилом корпусе, он шел по коридору и потирал лицо. Он явно только что проснулся.

— Отлично, — сказала Мае. — Мы его нашли.

— В какое время это было?

Мае остановила прокрутку, чтобы можно было рассмотреть цифры внизу картинки. Десять минут первого.

— Всего за полчаса до того, как мы вернулись, — сказал я.

— Да.

Мае снова включила прокрутку вперед. Чарли исчез из коридора, но мы мельком заметили его, когда он заходил в душевую. Потом мы увидели Рики и Джулию на кухне. Я непроизвольно напрягся. Но они просто разговаривали. Потом Джулия положила в холодильник бутылку шампанского, а Рики начал передавать ей стаканы, чтобы она поставила их рядом с бутылкой.

Из-за малой частоты смены картинок было трудно сказать, что произошло потом. При видеосъемке со скоростью десять снимков в секунду новое изображение появляется каждые шесть секунд, а это означает, что картинка получается смазанной и нечеткой, особенно когда что-то происходит быстро. Слишком много успевает случиться в промежутках между снимками.

Но, насколько я смог восстановить события, произошло следующее.

Чарли принял душ, пришел на кухню и заговорил с Рики и Джулией. Он был в хорошем расположении духа и все время улыбался Он указал на стаканы. Джулия и Рики отставили стаканы и заговорили с Чарли. Потом он поднял руку, как будто от чего-то отказывался.

Чарли что-то сказал и показал на стакан, который Джулия держала в руке, а потом поставила в холодильник.

Джулия покачала головой.

Чарли выглядел озадаченным. Он снова показал на стакан, теперь уже на другой. Джулия снова покачала головой. Потом Чарли приподнял плечи и выпятил вперед подбородок, как будто разозлившись. Он что-то говорил и постукивал пальцем по столу, чтобы придать значимости своим словам.

Рики шагнул вперед и встал между Чарли и Джулией. Он вел себя так, как будто вмешивался в их спор. Рики протянул к Чарли руки — видимо, пытаясь его успокоить.

Чарли не успокоился. Он показал на мойку, загроможденную грязной посудой.

Рики покачал головой и положил руку на плечо Чарли.

Чарли сбросил его руку.

Чарли и Рики начали спорить. Тем временем Джулия спокойно поставила остальные стаканы в холодильник. Она совершенно не обращала внимания на спорящих мужчин, которые кричали друг на друга в нескольких футах от нее. Джулия как будто вообще их не слышала. Чарли пытался пройти мимо Рики к холодильнику, но Рики отступал, все время загораживая ему дорогу, и каждый раз поднимал руки.

Судя по поведению Рики, он считал, что Чарли ведет себя неразумно. Он держался с Чарли так, как обычно обходятся с человеком, который вышел из себя.

Мае сказала:

— Может быть, Чарли уже поражен роем, и потому так себя ведет?

— Не знаю, — я присмотрелся к изображению на экране повнимательнее.

— Я не вижу никакого роя.

— Я тоже, — согласилась Мае. — Но он очень разозлился.

— Не пойму, чего он от них хотел?

Мае покачала головой.

— Чтобы они поставили стаканы на место? Вымыли их? Взяли другие стаканы? Непонятно.

Я сказал:

— Чарли никогда не было до этого дела. Он мог есть из грязной тарелки, из которой до него ел кто-то еще, — я улыбнулся. — Я сам видел, как он это делает.

Внезапно Чарли отступил на несколько шагов назад. На мгновение он замер и стоял совершенно неподвижно, как будто обнаружил нечто, что глубоко его потрясло. Рики что-то сказал ему. Чарли начал кричать и показывать на них обоих пальцем. Рики попытался подойти к нему.

Чарли продолжал отступать, а потом бросился к телефону, закрепленному на стене. Он поднял трубку. Рики бросился вперед, очень быстро — его тело на снимке получилось размытым — и сбил телефон вниз. Потом Рики оттолкнул Чарли, очень сильно. Я удивился, насколько Рики силен. Чарли был очень крупным мужчиной, но от этого толчка он упал и проехал несколько футов по полу. Чарли поднялся на ноги, не прекращая кричать, потом развернулся и выбежал из комнаты.

Рики и Джулия переглянулись. Джулия что-то ему сказала.

Рики тотчас же бросился вдогонку за Чарли.

Джулия побежала следом за Рики.

— Куда они бегут? — спросил я.

Мае отпустила кнопку «пауза», и на экране снова стали сменяться изображения со всех видеокамер, в соответствии с циклом наблюдения. Мы увидели, как Чарли бежит по коридору, а Рики бежит за ним. Мы с нетерпением ожидали следующего цикла, но на этот раз никого не увидели.

Сменился еще один цикл. И тогда мы увидели Чарли в служебном помещении. Он набирал какой-то номер на телефоне и оглядывался через плечо. В следующее мгновение в комнату вошел Рики, и Чарли бросил трубку телефона. Они начали спорить, расхаживая кругами друг возле друга.

Потом Чарли схватил лопату и замахнулся ею на Рики. В первый раз Рики сумел увернуться. Во второй раз Чарли попал ему в плечо. От удара Рики упал на пол. Чарли замахнулся лопатой и ударил Рики по голове. Он бил сильно, явно намереваясь убить Рики. Но Рики успел увернуться, и лезвие лопаты врезалось в бетонный пол.

— Господи… — проронила Мае.

Рики как раз поднимался на ноги, когда Чарли обернулся и увидел, что в комнату входит Джулия. Джулия протянула руку, уговаривая Чарли (наверное, чтобы он бросил лопату?). Чарли смотрел то на Рики, то на Джулию. А потом в комнату вошел Винс. Теперь, когда их было трое против одного, Чарли как будто растерял боевой задор и желание драться. Они подходили к нему все ближе, окружали его со всех сторон.

Внезапно Чарли метнулся к двери коммутаторной, вбежал туда и попытался закрыться внутри. Рики мгновенно его настиг и вставил ногу в щель, чтобы Чарли не смог закрыть дверь. Сквозь окошко в двери было видно лицо разозленного Чарли. Винс подоспел на помощь Рики. Они оба заслонили дверь, и на экране не было видно, что именно там происходит. Джулия, похоже, отдавала распоряжения. Мне показалось, что она просунула руку за дверь, но точно я не рассмотрел.

Как бы то ни было, дверь открылась, и Рики с Винсом ворвались в коммутаторную. Потом все трое двигались очень быстро, и изображение на видео получилось смазанным и нечетким. Но, очевидно, трое мужчин боролись. Рики сумел зайти Чарли за спину и схватил его борцовским захватом. Винс завернул Чарли руки за спину, и вдвоем с Рики они смогли его удержать. Чарли перестал сопротивляться. Изображение стало более четким.

— Что там произошло? — спросила Мае. — Ни о чем таком они нам не рассказывали.

Рики и Винс держали Чарли сзади. Чарли дышал тяжело, его грудная клетка ходила ходуном. Но он больше не сопротивлялся. В комнату вошла Джулия. Она посмотрела на Чарли и обменялась с ним несколькими фразами.

А потом Джулия подошла к Чарли и поцеловала его в губы. Поцелуй был долгим и страстным.

Чарли боролся, пытался вырваться, отвернуться. Винс схватил Чарли за волосы и попытался удержать его голову на месте. Джулия продолжала целовать Чарли. Потом она отступила назад, и я заметил черный ручеек, перетекающий из ее рта в рот Чарли. Чернота мелькнула всего на мгновение, а потом исчезла.

— О боже! — ужаснулась Мае.

Джулия отерла губы ладонью и улыбнулась.

Чарли обвис на руках Рики и Винса и повалился на пол. Похоже, он был оглушен. Изо рта у Чарли появилось черное облако и закружилось у него над головой. Винс похлопал Чарли по плечу и вышел из комнаты.

Рики подошел к панелям с переключателями и начал выдергивать провода. Он буквально разворотил панель управления внешней связью. Потом Рики повернулся к Чарли, что-то сказал ему и вышел из коммутаторной.

Чарли сразу же вскочил на ноги, бросился к двери, захлопнул ее и заперся изнутри. Но Рики и Джулия только рассмеялись, явно считая его поступок бессмысленным. Чарли снова повалился на пол и исчез из виду.

Рики обнял Джулию за плечи, и они вдвоем вышли из комнаты.

— Я вижу, вы оба ранние пташки!

Я повернулся.

У двери стояла Джулия.

День седьмой. 05:12.

Она вошла в комнату и, улыбаясь, сказала:

— Знаешь, Джек, если бы я не была так в тебе уверена, я бы подумала, что между вами что-то есть.

— В самом деле… — пробормотал я и немного отодвинулся от Мае. Мае быстро щелкала клавишами. Я чувствовал себя ужасно неловко. — Почему ты об этом подумала?

— Ну, вы сидите здесь вместе, голова к голове и что-то рассматриваете, — сказала Джулия, подходя к нам. — Похоже, вас очень увлекло то, что было там, на экране. И, кстати, на что это вы тут смотрели?

— Да так, кое-что техническое.

— А мне можно посмотреть? Меня очень интересуют всякие технические подробности. Разве Рики вам не говорил, как я увлеклась новыми технологиями? Да, это так. Нанотехнология — поистине потрясающая вещь. Это ведь целый новый мир, правда? Поистине технология двадцать первого века. Не нужно вставать, Мае. Я посмотрю через твое плечо.

Джулия уже обошла вокруг стола и теперь смотрела на экран. Она нахмурилась, увидев изображение роста бактериальных культур на красной питательной среде.

— Что это такое?

Мае объяснила:

— Колонии бактерий. У нас началось заражение в штамме кишечной палочки. Мне пришлось отключить один чан от производственной линии. Мы пытаемся понять, в чем дело.

— Скорее всего, фаг, разве не так? — сказала Джулия. — Разве не это обычно происходит с бактериальными штаммами — их поражают вирусы? — Она вздохнула. — В молекулярном производстве все процессы такие тонкие. Все так легко может вырасти неправильным образом, и это случается так часто… Нужно постоянно ожидать каких-нибудь неприятностей. — Джулия посмотрела на меня, потом на Мае. — Но ведь не это вы здесь так долго рассматривали…

— На самом деле это, — сказал я.

— Что? Фотографии плесени?

— Колонии бактерий.

— Ну да, бактерий. Неужели вы все время только и делали, что рассматривали бактерии, а, Мае?

Мае пожала плечами и кивнула:

— Да, Джулия. Это моя работа.

— Я нисколько не сомневаюсь в твоей преданности работе, — сказала Джулия. — Но, надеюсь, ты не против? — она быстро протянула руку и нажала на кнопку «назад» в углу клавиатуры.

На предыдущем экране были другие изображения бактериальных колоний.

Потом на экране появилось изображение вируса под электронным микроскопом.

Потом — таблица роста бактерий за последние двенадцать часов.

Джулия нажала на клавишу «назад» еще раз десять-двенадцать, но увидела только колонии бактерий, вирусы, графики роста и таблицы с данными. Наконец она убрала руку с клавиатуры.

— Похоже, вы потратили на это массу времени. Это в самом деле так важно?

— Ну, это же вирусное заражение, — сказала Мае. — Если мы не сможем держать его под контролем, из-за этого вся система может выйти из строя.

— Тогда, конечно, продолжай этим заниматься. — Джулия повернулась ко мне: — Не хочешь позавтракать? По-моему, ты зверски проголодался.

— Позавтракать? Я не против.

— Пойдем со мной, — сказала Джулия. — Позавтракаем вместе.

— Хорошо: — Я повернулся к Мае: — Увидимся позже. Дай мне знать, если понадобится моя помощь.

Я вышел из комнаты вместе с Джулией. Мы пошли по коридору к жилому корпусу.

— Не понимаю, почему, но эта женщина меня раздражает, — сказала она.

— Я тоже не понимаю, почему она тебя раздражает. Она очень добросовестный работник. Мае очень старательная и прекрасно знает свое дело.

— И еще она очень красивая.

— Джулия…

— Это из-за нее ты не хочешь меня целовать? Потому что у тебя с ней роман?

— Джулия, ради бога, о чем ты?

Она смотрела на меня, выжидая.

— Послушай, для нас всех эти две недели были не самыми приятными в жизни, — сказал я. — Должен признаться, ты вела себя несносно.

— Да, конечно, я знаю.

— И, если честно, я на тебя очень зол.

— Я понимаю, у тебя есть на то веские причины. Мне очень жаль, что тебе пришлось столько всего пережить, — Джулия наклонилась и поцеловала меня в щеку. — Но сейчас все это уже позади. Мне не хочется, чтобы между нами была какая-то напряженность. Может быть, поцелуемся в знак примирения?

— Давай лучше займемся этим как-нибудь в другой раз, — сказал я. — Сейчас нам еще очень много надо сделать.

Джулия сделалась игривой, надула губы, поцеловала воздух.

— О-о, иди ко мне, мой ласковый… Всего один поцелуйчик… Давай же, это не смертельно…

— Не сейчас, — повторил я.

Она вздохнула и перестала паясничать. Мы шли по коридору и какое-то время молчали. Потом Джулия серьезным тоном произнесла:

— Джек, ты меня избегаешь. И я хочу знать — почему?

Я ей не ответил. Только тяжело вздохнул и пошел дальше, делая вид, будто это был просто риторический вопрос. На самом деле я был страшно обеспокоен.

Я не мог все время отказываться от поцелуев. Рано или поздно Джулия догадается, что я что-то знаю. А может быть, она уже догадалась. Потому что, даже изображая из себя сексапильную девочку, она казалась более резкой и напряженной, чем когда-нибудь раньше. У меня сложилось впечатление, будто она ничего не упускает, все замечает. Рики вызывал у меня такое же чувство. Они оба были как будто «на взводе», очень настороженные и внимательные.

И еще меня очень беспокоило то, что мы с Мае увидели в записях с наблюдательных видеокамер. Черное облако как будто появилось у Джулии изо рта. Действительно ли я видел это на видеозаписи? Потому что, насколько я знал, рои убивали свою добычу при первом же контакте. Смерть наступала безжалостно и неотвратимо. А теперь оказывается, что внутри Джулии живет рой. Как такое возможно? Может быть, у нее выработался какой-то иммунитет? Или же рой почему-то терпит Джулию, не убивает ее специально, по каким-то своим причинам? И как обстоит дело с Рики и Винсом? У них что, тоже иммунитет?

Пока мне Было ясно только одно: Джулия и Рики не хотят, чтобы мы кому-нибудь сообщали о том, что здесь происходит. Они намеренно изолировали нас в пустыне, зная, что у них осталось всего несколько часов До тех пор, пока прилетит вертолет. Значит — очевидно — больше времени им и не требовалось. Но для чего? Для того чтобы нас убить? Или заразить? Но опять-таки, для чего?

Я шел по коридору рядом со своей женой и чувствовал себя так, будто рядом со мной совершенно незнакомый человек. Человек, которого я совсем не знаю. И этот человек невероятно опасен.

Я посмотрел на часы. Вертолет должен прилететь меньше чем через два часа.

Джулия улыбнулась.

— Опаздываешь на свидание?

— Нет. Просто думаю, что пора позавтракать.

— Джек, — спросила Джулия, — зачем ты меня обманываешь?

— Я тебя не обманываю.

— Нет. Ты думаешь о том, когда прилетит вертолет.

Я пожал плечами.

— Через два часа, — сказала Джулия. И добавила: — Уверена, ты будешь несказанно счастлив убраться отсюда подальше. Правда?

— Да, — ответил я — Но я не уеду отсюда, пока все не будет закончено.

— А что, разве осталось сделать что-то еще?

Мы уже подошли к жилому корпусу. Я почуял запах жареного бекона с яичницей. Из-за угла выглянул Рики. Увидев меня, он радостно улыбнулся.

— Привет, Джек! Как спалось?

— Нормально.

— Правда? Ты выглядишь немного усталым.

— Мне снился плохой сон.

— Да ну? Плохой сон? Бедняга.

— Такое иногда случается, — заметил я.

Мы все вошли на кухню. Бобби готовил завтрак.

— Сегодня у нас омлет с луком и сливочным сыром, — объявил он. — Какие тосты вам сделать, ребята?

Джулия попросила пшеничный тост, Рики захотел английскую булочку. Я сказал, что не хочу ничего. Глядя на Рики, я снова поразился тому, какой он сильный и мускулистый. Под тонкой футболкой перекатывались большие, прекрасно очерченные мускулы. Рики заметил, что я на него смотрю.

— Что-то не так?

— Да нет. Просто любуюсь твоими бицепсами.

Я старался держаться естественно, но на самом деле мне было очень неуютно находиться на кухне вместе с ними. Я все время вспоминал Чарли и то, как быстро они на него набросились. Есть мне не хотелось. Мне хотелось отсюда уйти. Но я не знал, как это сделать, не вызывая подозрений.

Джулия подошла к холодильнику, открыла дверцу. Бутылка шампанского все еще была там.

— Ребята, может быть, отпразднуем сейчас?

— В самом деле, — поддержал ее Бобби. — Замечательная идея — немного шампанского с утра…

— Не вижу ничего замечательного, — возразил я. — Джулия, прошу тебя, отнесись к этому серьезно. Мы здесь не на загородной прогулке с барбекю. Сюда следует вызвать армию, а мы не можем даже позвонить в Пентагон. Сейчас не время распивать шампанское.

Джулия надула губы.

— Джек, ну зачем ты все портишь…

— Ни черта я не порчу. Ты ведешь себя нелепо.

— О-о-о, мой лапочка, не сходи с ума, просто поцелуй меня, поцелуй… — она снова выпятила губы и наклонилась ко мне через стол.

Похоже, мне не оставалось ничего другого, кроме как разозлиться.

— Да какого черта, Джулия! — сказал я, повысив голос. — Все эти кошмарные неприятности случились по одной-единственной причине — потому что ты с самого начала не восприняла проблему всерьез. У тебя сбежал в пустыню рой уже сколько — две недели назад, да? И вместо того, чтобы его сразу уничтожить, ты начала с ним играть. Ты дурачилась с ним до тех пор, пока рой полностью не вышел из-под контроля, — и в результате уже погибли три человека. Какого черта ты собираешься праздновать, Джулия? Нечего тут праздновать! Это катастрофа. И я не собираюсь пить никакое шампанское, пока мы отсюда не выберемся, и все остальные тоже не будут его пить! — Я схватил бутылку и разбил ее о мойку. Потом повернулся к Джулии: — Все понятно?

Джулия с каменным лицом проговорила:

— Это было совсем необязательно.

Я заметил, что Рики смотрит на меня как-то очень задумчиво. Как будто решает, что делать дальше. Бобби повернулся к нам спиной и занялся приготовлением еды, как будто ему стало неловко из-за семейного скандала, который я тут устроил. Может, они уже добрались и до Бобби? Мне показалось, я заметил у него на шее тонкую черную полоску, но я не был уверен, а присматриваться не решился.

— Не обязательно? — произнес я, вне себя от гнева. — Эти люди были моими друзьями. И твоими друзьями, Рики. И твоими, Бобби. И я больше не желаю слышать ни о каких праздниках! — Я развернулся и вышел из комнаты.

Когда я выходил, мне навстречу попался Винс.

— Не стоит так нервничать, парень, — сказал Винс. — Ты сам себя накручиваешь.

— Отвали, — буркнул я.

Винс удивленно поднял брови. Я прошел мимо него.

— Твои выходки никого не обманут, Джек! — крикнула мне вслед Джулия.

— Я знаю, из-за чего ты так бесишься!

У меня внутри все похолодело. Но я не остановился и даже не оглянулся.

— Я вижу тебя насквозь, Джек! Я знаю — ты идешь к ней!

— Да, черт возьми! Ты совершенно права! — крикнул я в ответ.

Неужели Джулия в самом деле беспокоилась только из-за Мае? Я не поверил этому ни на одну секунду. Она просто пыталась сбить меня с толку, чтобы я расслабился и не был готов… к чему? Что они собираются со мной сделать?

Их было четверо. Нас — только двое. По крайней мере, если они еще не добрались до Мае.

В биологической лаборатории Мае не было. Я осмотрелся и заметил, что боковая дверца открыта — а за ней была лестница на подземный уровень, туда, где располагались ферментационные чаны с бактериями. Я спустился туда. Вблизи чаны оказались гораздо больше, чем я себе представлял, — огромные сферы из нержавеющей стали, около шести футов в диаметре. Чаны окружала путаница труб с клапанами и вентилями, проводов, приборов для контроля температуры. Здесь было очень тепло и очень шумно.

Мае стояла возле третьего чана. Она сделала какие-то пометки в блокноте и перекрыла вентиль. На полу у ее ног стоял контейнер с десятком пробирок с образцами культур. Мае посмотрела на меня, потом быстро взглянула на потолок — туда, где была вмонтирована камера видеонаблюдения. Мае обошла вокруг чана, я последовал за ней. Там чан заслонил нас от камеры.

Мае сказала:

— Они спят с включенным светом.

Я кивнул. Я тоже понимал, что это значит.

— Они все заражены, — сказала Мае.

— Да.

— И они от этого не погибли.

— Да, — согласился я. — Но я не понимаю, почему.

— Наверное, рои приспособились к существованию внутри человеческого организма.

— Так быстро?

— Эволюционные изменения появляются очень быстро, — сказала Мае. — Ты ведь читал об исследованиях Эвальда.

Да, я читал об этом. Поль Эвальд исследовал холеру. Он обнаружил, что холерный вибрион очень быстро видоизменяется, чтобы эпидемия не угасала. В местах, где нет запасов обеззараженной воды, только грязная канава посреди деревни, откуда население набирает воду, возбудитель холеры очень вирулентен и агрессивен и поражает множество народу. Заболевшие люди умирают сразу, в огромных количествах — от массивной, изнуряющей диареи. В их испражнениях содержатся миллионы холерных вибрионов, которые попадают в источник воды и заражают всех остальных жителей деревни. Таким образом холера распространяется дальше, и эпидемия продолжается.

Но в тех местах, где санитарные нормы соблюдаются и люди пользуются обеззараженной водой, холерный вибрион не может распространяться таким образом. Заболевший умирает, но инфекция, содержащаяся в его испражнениях, не попадает в источники воды. И, соответственно, не заражает других людей — и эпидемия угасает. В таких обстоятельствах холерный вибрион видоизменяется и переходит в форму с менее выраженной вирулентностью — чтобы зараженный человек мог ходить и распространять инфекцию контактным путем, через грязное белье и тому подобными способами.

Мае предположила, что то же самое произошло и с роями. Они выработали менее агрессивную форму, которая может передаваться от человека к человеку контактным путем.

— Жуть какая… — проронил я.

Мае кивнула.

— Но что мы можем с этим сделать?

И она тихо заплакала, по ее щекам потекли слезы. Мае всегда была такой сильной… Мне сделалось не по себе, когда я понял, до какой степени она расстроена. Мае покачала головой:

— Джек, мы ничего не можем сделать. Их четверо. Они сильнее нас. Они убьют нас точно так же, как прикончили Чарли.

Мае прижалась лицом к моему плечу. Я обнял ее, но не смог успокоить. Потому что понимал — она права.

У нас не было никакого выхода.

Уинстон Черчилль однажды сказал, что когда в человека стреляют, он начинает соображать очень быстро. И у меня сейчас тоже мысли как будто понеслись вскачь. Я думал о том, что совершил ошибку и должен ее исправить. Даже несмотря на то, что это обычная человеческая ошибка.

Учитывая, что мы живем в эпоху всего эволюционного — эволюционной биологии, эволюционной медицины, эволюционной экологии, эволюционной психологии, эволюционной экономики, эволюционной компьютерной техники, — даже странно, насколько редко люди мыслят категориями эволюции. Как будто для людей это некое «слепое пятно». Мы воспринимаем окружающий мир как череду застывших картинок, хотя на самом деле жизнь — непрерывно изменяющийся процесс. Конечно, мы понимаем, что мир все время меняется, но ведем себя так, как будто ничего такого не происходит. Мы отрицаем реальность изменений. Поэтому изменения всегда нас удивляют. Родители всегда удивляются, когда замечают, что их дети взрослеют. Они ведут себя с детьми так, будто их отпрыски все еще маленькие, хотя дети давно уже выросли.

И я тоже удивился эволюционным изменениям роев. На самом деле ведь ничего не мешало роям эволюционировать сразу в двух разных направлениях. Или, если уж на то пошло, в трех, четырех, десяти направлениях. Я должен был это предвидеть. Я должен был ожидать этого, должен был предусмотреть такую возможность. Если бы я подумал об этом заранее, я был бы подготовлен к той ситуации, которая сложилась сейчас.

Но вместо этого я рассматривал рой только как одну проблему — проблему, актуальную только здесь, в пустыне, — и полностью упустил из виду все другие возможности.

«Это называется отрицанием, Джек».

Сейчас я обдумывал, какие еще возможности я мог упустить. Что еще я не заметил, на что еще не обратил внимания? Где я свернул с верного пути? Какие первые признаки зарождающихся проблем я упустил из виду? Наверное, дело было в том, что мое первое знакомство с роем вызвало у меня сильную аллергическую реакцию, от которой я едва не погиб. Мае сказала, что это аллергическая реакция на коли-токсин — токсин кишечной палочки. То есть в том рое содержались бактерии — кишечные палочки. И этот токсин, очевидно, появился в результате эволюционных изменений в кишечной палочке, которые отразились на свойствах роя. Ну, с такой точки зрения присутствие фага в чане с бактериями тоже является эволюционным изменением — вирусной реакцией на бактерии, которые…

— Мае, погоди минутку… — попросил я.

— Что такое?

Я сказал:

— Возможно, мы все-таки можем кое-что сделать, чтобы их остановить.

Мае отнеслась к моей идее скептически — я понял это по выражению ее лица. Но она вытерла слезы и слушала меня очень внимательно.

Я сказал:

— Рой состоит из наночастиц и бактерий — правильно?

— Да…

— Бактерии вырабатывают исходный материал, составляющие части, из которых собираются наночастицы. Правильно? Да. Значит, если бактерии погибнут, рои тоже погибнут?

— Наверное… — Мае нахмурилась. — Ты думаешь об антибиотиках? Хочешь дать всем антибиотики? Но, чтобы подавить кишечную палочку, понадобится очень большое количество антибиотика и придется принимать лекарство несколько дней подряд, и я не думаю, что…

— Нет. Я думаю не об антибиотиках, — я постучал пальцем по чану. — Я думаю вот об этом.

— Фаги?

— Почему бы и нет?

— Не знаю, сработает ли это… — сказала Мае и нахмурилась. — В принципе, возможно, что-нибудь и получится. Только… Как ты собираешься ввести им фаги? Ты же понимаешь, они не согласятся просто выпить микстуру.

— Тогда мы рассеем фаги в воздухе, — сказал я. — Они будут вдыхать фаги, ни о чем не подозревая.

— Ну-у… А как мы рассеем фаги в воздухе?

— Очень просто. Не отключай этот чан. Наоборот, подключи его к производственной линии. Пусть бактерии изготавливают вирусы — много вирусов. А потом мы выпустим их в воздух.

Мае вздохнула.

— Ничего не получится, Джек.

— Почему?

— Производственная линия не будет изготавливать вирусы.

— Но почему?

— Вспомни, как размножаются вирусы. Ты же знаешь — вирус прикрепляется к клеточной мембране снаружи, потом проникает внутрь клетки. Потом вирус видоизменяет РНК бактерии, и бактерия начинает производить вирусы. Все нормальные метаболические процессы в клетке прекращаются, она только производит вирусы. Довольно скоро клетка разбухает от переполняющих ее вирусов и разрывается, как воздушный шарик. А вирусы высвобождаются, подплывают к другим клеткам, внедряются в них — и процесс начинается сначала.

— Да… и что?

— Если я введу фаги в производственную линию, вирусы начнут быстро размножаться, но это продлится недолго. Потому что обрывки липидных клеточных мембран, которые останутся от пораженных вирусами бактерий, засорят внутренние фильтры системы. Через один-два часа сборочная линия начнет перегреваться, сработают системы безопасности, и конвейер автоматически отключится. Вся производственная линия просто остановится. И не будет производить новые вирусы.

— А можно как-нибудь отключить системы безопасности?

— Да. Но я не знаю, как это сделать.

— А кто знает?

— Только Рики.

Я покачал головой.

— Нам от этого никакой пользы. Ты уверена, что не сможешь догадаться…

— Система запаролирована. И пароль знает только Рики.

— Вот как…

— Как бы то ни было, Джек, отключать систему безопасности не стоит. Это слишком рискованно. Некоторые части сборочного конвейера работают при очень высоких температурах, под высоким напряжением. А в ответвлениях системы вырабатывается очень много кетонов и метана. Их концентрация постоянно контролируется, излишки постоянно выводятся из системы, чтобы поддержать концентрацию на безопасном уровне. Если не будут отводиться метан и кетоны, и высоковольтная проводка начнет искрить… — Мае замолчала и пожала плечами.

— Ты хочешь сказать, это все может взорваться?

— Нет, Джек. Я хочу сказать, что оно наверняка взорвется. В течение нескольких минут после того, как отключится система безопасности. Через шесть, максимум — восемь минут. И вряд ли тебе захочется оказаться поблизости, когда это случится. Поэтому использовать производственную линию для получения большого количества вирусов невозможно. Это не сработает — ни с включенной системой безопасности, ни с отключенной.

Молчание.

Безнадежность.

Я оглядел комнату. Посмотрел на округлый стальной корпус чана, на пробирки с образцами у ног Мае. Потом я посмотрел в угол — там находилась швабра, а еще — ведро и пятилитровая пластиковая бутыль с водой. Мае стояла рядом со мной, испуганная, отчаявшаяся. Она с трудом сдерживала слезы.

А у меня уже сложился план действий.

— Хорошо. Все равно сделай это. Запусти вирусы в систему.

— Но зачем?

— Просто сделай это, и все.

— Джек, — сказала она. — Зачем мы это делаем? Я боюсь, они уже знают, что нам все известно. Мы не сможем их обмануть. Они слишком догадливы. Если мы сделаем это, они набросятся на нас в любую минуту.

— Да, — согласился я. — Скорее всего, так и будет.

— И это все равно не сработает. Система не будет производить вирусы. Тогда зачем все это, Джек? Какая нам с этого польза?

Все это время Мае была моим самым надежным товарищем, но я не собирался рассказывать ей о том плане, который только что придумал. Я очень сожалел об этом, но мне нужно было обмануть остальных. Я должен был их провести. И Мае должна была помочь мне это сделать, а это значит, что она должна была верить в другой план.

Я сказал:

— Мае, мы должны отвлечь их внимание, обмануть их. Я хочу, чтобы ты выпустила вирусы в производственную линию. Пусть они сосредоточатся на этой проблеме. Пусть беспокоятся только из-за этого. А тем временем я проберусь под крышу, туда, где есть доступ ко всем внутренним коммуникациям — для технического обслуживания — и вылью вирусы в резервуар противопожарной системы.

— А потом включишь разбрызгиватели?

— Да.

Мае кивнула.

— И всех обольет вирусами — всех, кто есть сейчас на фабрике. Они все промокнут насквозь.

— Вот именно.

— В принципе это может сработать, Джек, — согласилась Мае.

— Я все равно не могу придумать ничего лучше этого, — сказал я. — А теперь открывай эти вентили и выливай туда вирусы из пробирок. И еще налей мне вирусов вон в ту пятилитровую бутыль.

Мае заколебалась.

— Вентили находятся на той стороне чана. Нас увидят через наблюдательную камеру.

— Пусть видят, — сказал я. — Мы все равно уже ничего не сможем с этим сделать. Ты просто должна выиграть для меня немного времени.

— И как я это сделаю?

Я рассказал. Мае удивленно подняла брови.

— Ты шутишь, Джек! Они ни за что на это не пойдут!

— Конечно. Мне просто нужно выиграть время.

Мы обошли вокруг чана. Мае достала из контейнера пробирки с образцами культур. Содержимое пробирок выглядело как вязкая коричневая грязь. Она воняла, как фекалии. И с виду была, как жидкие фекалии. Мае спросила еще раз:

— Ты уверен, что нам действительно нужно это сделать?

— Да, нужно, — сказал я. — У нас нет выбора.

— Тогда ты первый.

Я взял пробирку с коричневой грязью, задержал дыхание и выпил все содержимое одним глотком. Вкус у этой гадости был на редкость отвратительный. Мой желудок конвульсивно сжался. Я испугался, что меня сейчас стошнит. Не стошнило. Я глубоко вдохнул и выпил немного воды из пятилитровой бутыли. Потом посмотрел на Мае.

— Мерзость, да? — спросила она.

— Мерзость.

Мае взяла пробирку, зажала нос пальцами и проглотила содержимое. Она закашлялась, но все-таки ее тоже не стошнило. Я передал Мае бутыль с водой. Она отпила несколько глотков, а остальную воду вылила на пол. Потом Мае наполнила бутыль такой же коричневой грязью, какая была в пробирках.

И последнее, что она сделала, — повернула рукоятку большого выпускного вентиля на зараженном фагами чане.

— Все, фаги пошли в систему, — сообщила она.

— Хорошо.

Я взял пару пробирок с образцами и положил к себе в карман рубашки. Взял бутыль с коричневой гадостью. Надпись на этикетке гласила: «Чистая питьевая вода Арроухэд».

— Увидимся позже, — сказал я и быстро ушел.

Поднимаясь наверх по лестнице, я думал, что шансов на успех у меня — один из сотни. Может быть, даже один из тысячи.

Но все-таки у меня есть шанс.

Потом я просмотрел все, что происходило за это время, на записи с наблюдательных видеокамер. Поэтому я знаю, что случилось с Мае. Она вошла на кухню, неся с собой контейнер с коричневыми пробирками. Все были в сборе, сидели за столом и ели. Джулия смерила Мае холодным взглядом. Винс даже головы не поднял от тарелки. Рики сказал:

— Что ты сюда притащила, Мае?

— Фаги, — ответила она.

— Зачем?

Джулия посмотрела на нее внимательнее. Мае сказала:

— Это из загрязненного чана.

— Фу, неудивительно, что от твоих пробирок так воняет.

— Джек только что выпил одну. И меня тоже заставил выпить.

Рики фыркнул.

— Зачем вы это сделали? Удивляюсь, как это вас не вывернуло.

— Меня и правда чуть не стошнило. Джек хочет, чтобы вы все тоже выпили по пробирке.

Бобби рассмеялся.

— Да ну? Зачем это?

— Чтобы убедиться, что никто из вас не заражен.

Рики нахмурился.

— Заражен? Что ты имеешь в виду? Чем заражен?

— Джек сказал, что у Чарли рой был внутри тела, значит, у всех остальных тоже может быть такое. Если не у всех, то, по крайней мере, у кого-нибудь. Поэтому нужно выпить этот вирус, и вирус убьет бактерии внутри организма, и тем самым прикончит рой.

Бобби спросил:

— Ты что, серьезно? Чтобы я пил такое дерьмо — даже не думай, Мае!

Мае повернулась к Винсу.

— Точно, эта штука воняет дерьмом, — сказал Винс. — Пусть лучше кто-нибудь другой попробует, только не я.

Мае спросила:

— Рики, может быть, ты подашь всем пример?

Рики покачал головой:

— Я не собираюсь это пить. Зачем мне это надо?

— Ну, во-первых, чтобы убедиться, что ты не заражен. И, во-вторых, чтобы все остальные тоже в этом убедились.

— Ты хочешь сказать, это такая проверка, да?

Мае пожала плечами.

— Это Джек так считает.

Джулия нахмурилась. Потом повернулась к Мае и спросила:

— Кстати, а где сейчас Джек?

— Я не знаю. В последний раз я видела его в цехе ферментации. А где он сейчас — не знаю.

— Нет, ты знаешь, — вспыхнула Джулия. — Ты прекрасно знаешь, где он.

— Нет, не знаю. Он мне не сказал.

— Нет, сказал. Он всегда тебе все говорит, — продолжала Джулия. — Вы ведь на самом деле подстроили этот маленький спектакль, правда, Мае? Ты же не думала всерьез, что мы станем пить эту гадость? Где Джек, Мае?

— Я же сказала — не знаю.

Джулия, повернувшись к Бобби, скомандовала:

— Проверь мониторы. Найди его.

Она обошла вокруг стола, приблизилась к Мае и проговорила спокойным голосом, в котором тем не менее явственно звучала угроза:

— А теперь, Мае, я хочу, чтобы ты ответила на мои вопросы. И предупреждаю — говори только правду.

Мае попятилась от нее. Рики и Винс подошли к Мае с обеих сторон. Мае прижалась спиной к стене.

Джулия медленно подошла к ней.

— Расскажи мне все, Мае, — сказала она. — Все будет гораздо проще, если ты нам поможешь.

Из другого конца комнаты Бобби доложил:

— Я нашел его. Он идет по главному цеху. И, похоже, у него в руке бутыль с таким же дерьмом.

— Расскажи мне, Мае, — повторила Джулия, наклоняясь к Мае. Она придвинулась так близко, что их губы почти соприкасались. Мае плотно сжала губы и зажмурилась. Было заметно, что она дрожит от страха. Джулия погладила ее по волосам и ласково произнесла: — Не бойся. Здесь нечего бояться. Просто скажи мне, что Джек собирается делать с этой бутылью.

Мае истерично разрыдалась и, всхлипывая, пробормотала:

— Я знала, что ничего не получится. Я говорила ему, что вы обо всем узнаете.

— Конечно, узнаем, — спокойно сказала Джулия. — Мы все узнаем. А теперь расскажи мне все.

— Он набрал в бутыль вирусы и сейчас выльет это в пожарный резервуар с водой, чтобы все здесь облить фагами.

— Вот как? — встретила ее слова Джулия. — Очень хитро придумано. Спасибо, милочка.

И она поцеловала Мае в губы. Мае попыталась отшатнуться, но позади была стена, и Джулия придержала ее голову. Когда Джулия наконец отстранилась, она сказала:

— Постарайся не волноваться. Просто запомни — они не повредят тебе, если ты не будешь сопротивляться.

И Джулия вышла из комнаты.

День седьмой. 06:12.

Все произошло быстрее, чем я рассчитывал. Я услышал, что они бегут ко мне по коридору. Я быстро спрятал банку с фагами, потом отбежал назад и пошел дальше через главный производственный цех. Тогда-то они все на меня и набросились. Я побежал, но Винс поставил мне подножку, и я растянулся на полу, больно ударившись о бетон. Как только я упал, Рики прыгнул на меня сверху и буквально вышиб из меня дух. Винс пару раз ударил меня ногой по ребрам, а потом они вдвоем подняли меня и поставили перед Джулией.

— Привет, Джек! Как дела? — спросила она улыбаясь.

— Могли бы быть и лучше.

— Мы только что очень мило побеседовали с Мае, — сообщила Джулия. — Поэтому давай не будем ходить вокруг да около. — Она огляделась вокруг. — Где бутыль?

— Какая бутыль?

— Джек… — Джулия печально покачала головой. — Ну зачем ты упираешься? Где бутыль с фагами, которые ты собирался вылить в противопожарную систему?

— У меня нет никакой бутыли.

Джулия приблизилась ко мне вплотную. Я кожей чувствовал ее дыхание.

— Джек… Мне знакомо это выражение твоего лица. Ты придумал какой-то план, правда? А теперь скажи мне, где бутыль.

— Какая бутыль?

Джулия легонько прикоснулась губами к моим губам. Я стоял неподвижно, как статуя.

— Джек, дорогой… — прошептала Джулия. — Не стоит недооценивать опасность. Мне нужна бутыль.

Я стоял и молчал.

— Джек… Всего один поцелуй… — она прильнула ко мне, соблазнительно изогнулась.

Рики сказал:

— Перестань, Джулия. Он тебя не боится. Он выпил вирус и думает, что это его защитит.

— В самом деле защитит? — спросила Джулия, отступая на шаг.

— Возможно, — сказал Рики. — Но он наверняка боится умереть.

И тогда они с Винсом поволокли меня через цех, к зоне с мощным магнитным полем. Я начал отбиваться.

— Ты правильно все понял, — заявил Рики. — Ты знаешь, что сейчас с тобой будет, да?

Этого я в своем плане не учел. Я не ожидал, что они так сделают. И я не знал, что теперь делать мне. Я отчаянно отбивался, стараясь вырваться, но они оба, и Винс, и Рики, были невероятно сильны. Они без особого труда тащили меня дальше. Джулия открыла тяжелую металлическую дверь, которая вела в магнитную камеру. Я увидел внутри огромную катушку электромагнита, около шести футов диаметром.

Рики и Винс грубо затолкали меня внутрь. Я упал на пол, ударившись головой о металлическую решетку ограждения. Дверь закрылась, лязгнул замок.

Я поднялся на ноги.

Послышалось гудение — это заработали охлаждающие насосы. Включился интерком. Я услышал голос Рики:

— Ты задумывался когда-нибудь, почему стенки в этой комнате сделаны из стали, а, Джек? Импульсные магниты очень опасны. Если оставить их работать непрерывно, они взрываются. Их разрывает на части магнитное поле, которое они же и генерируют. Время загрузки — одна минута. Значит, у тебя есть минута, чтобы подумать.

Я уже был в этой комнате раньше, когда Рики показывал мне фабрику. Я помнил, что здесь есть панелька с большой кнопкой на уровне колена, которая отключает электромагнит в аварийной ситуации. Я ударил по кнопке коленом.

— Это не сработает, Джек, — лаконично сообщил Рики. — Я поменял полюса выключателя. Теперь эта кнопка не выключает магнит, а, наоборот, включает. Думаю, тебе лучше об этом знать.

Шум стал громче, комната начала слегка вибрировать. Воздух здесь стал заметно прохладнее. Через пару секунд у меня из носа при дыхании уже вырывался пар.

— Извини за неудобства, Джек. Это ненадолго, — сказал Рики. — Когда магнит заработает, там, внутри, сразу же станет жарко. Сейчас гляну… Через сорок три секунды.

Послышались быстрые щелчки, похожие на приглушенный звук работающего отбойного молотка. Постепенно звук становился все громче. Я едва мог разобрать, что Рики говорит по интеркому.

— Ну давай же, Джек, — сказал он. — У тебя ведь семья. Ты нужен своей семье. Так что хорошенько подумай и сделай правильный выбор.

Я сказал:

— Дай мне поговорить с Джулией.

— Нет, Джек. Сейчас она не хочет с тобой разговаривать. Ты ее очень разочаровал, Джек.

— Дай мне с ней поговорить!

— Ты что, не слышал мои слова, Джек? Она сказала — нет. Джулия не будет с тобой разговаривать, пока ты не скажешь, где вирус.

Щелчки звучали все громче. Воздух в комнате быстро нагревался. Я услышал, как в трубах журчит охлаждающая жидкость. Я снова ударил коленом по красной кнопке.

— Говорю же тебе, Джек, эта кнопка только включает магнит. Ты что, плохо меня слышишь?

— Да, плохо! — закричал я.

— Что ж, мне очень жаль, — сказал Рики. — Мне очень жаль это слышать.

По крайней мере, так я понял его слова. Ритмичное щелканье заполнило всю комнату. Казалось, даже воздух начал вибрировать. Этот гигантский электромагнит был похож на огромный прибор для магниторезонансного исследования. У меня заболело сердце. Я посмотрел на магнит, на здоровенные болты, которыми были стянуты пластины сердечника. Скоро эти болты превратятся в снаряды.

— Мы не разыгрываем тебя, Джек, — продолжал Рики. — Нам будет очень жаль тебя потерять. Осталось двадцать секунд.

Время загрузки — это время, за которое заряжаются конденсаторы электромагнита, чтобы потом накопленная энергия могла высвободиться за одну миллисекунду, вся сразу. Я не знал, сколько времени после загрузки уйдет на то, чтобы непрерывные импульсы разорвали магнит на части. Наверное, несколько секунд. Вряд ли больше. Значит, мое время было на исходе. Я не знал, что делать. Все пошло наперекосяк. И хуже всего то, что я утратил единственное преимущество, которое у меня было, потому что они теперь знают о том, насколько важен вирус. Раньше они не воспринимали фаги как реальную угрозу. Но теперь они все поняли и требуют, чтобы я отдал им бутыль. Потом они уничтожат весь зараженный вирусом чан. Я не сомневался, что они постараются уничтожить вирус.

И я ничего не мог с этим поделать. По крайней мере — сейчас.

Я подумал о том, как там Мае — не повредили ли они ей? Может быть, ее уже нет в живых. Мне вдруг все стало безразлично, как будто это происходило не со мной, а с кем-то другим. Я сидел внутри огромного аппарата для магниторезонансного исследования, вот и все. Этот ужасный громкий звук… Наверное, Аманде было очень страшно, когда она лежала внутри аппарата МРИ… Мои мысли поплыли куда-то, не знаю куда.

— Десять секунд, — сказал Рики. — Давай, Джек. Не строй из себя героя. Это совсем на тебя не похоже. Скажи нам, где вирус. Шесть секунд. Пять. Джек, давай уже, рассказывай…

Быстрые щелчки прекратились, и раздалось громкое «бэнг!», а затем визг раздираемого металла. Магнит включился на несколько миллисекунд.

— Первый импульс, — сказал Рики. — Не будь такой задницей, Джек.

Снова «бэнг!», «бэнг!». Импульсы становились все чаще. Я видел, что с каждым новым импульсом решетка ограждения прогибается все сильнее. Магнит включался слишком часто.

Бэнг! Бэнг!

Это было невыносимо, и я не сдержался. Я закричал:

— Ладно! Рики! Я скажу тебе!

Бэнг!

— Говори, Джек! — Бэнг! — Я жду.

Бэнг!

— Нет! Сначала выключи эту штуку. И я скажу только Джулии.

Бэнг! Бэнг! Бэнг!

— Очень неразумно с твоей стороны, Джек. Ты не в том положении, чтобы выдвигать условия.

Бэнг!

— Вам нужен вирус, или вы хотите получить сюрприз?

Бэнг! Бэнг! Бэнг!.

А потом внезапно наступила тишина. Не было слышно ни звука, только тихо журчала жидкость в системе охлаждения. Магнит нагрелся очень сильно. Но, по крайней мере, прекратились эти жуткие щелчки магниторезонансного исследования.

Магниторезонансное исследование…

Я стоял посреди комнаты и ждал, когда ко мне придет Джулия. Потом, подумав хорошенько, я уселся на пол.

Щелкнул замок, дверь открылась. Вошла Джулия.

— Джек, тебе ведь не больно, правда?

— Нет, — ответил я. — Но нервы у меня сорваны напрочь.

— Не знаю, зачем ты заставил себя пройти через это, — сказала Джулия.

— Это было совсем необязательно. Но знаешь, что? У меня для тебя хорошие новости. Только что прилетел вертолет.

— Правда?

— Да, сегодня он прилетел немного раньше обычного. Ты только представь, как здорово будет оказаться там, в вертолете, и полететь домой… Ты вернешься в свой дом, к своей семье… Разве это не замечательно?

Я сидел, опираясь спиной о стену, и смотрел на Джулию снизу вверх.

— Ты хочешь сказать, что мне можно улететь?

— Конечно, Джек. Тебе вовсе незачем здесь оставаться. Только отдай мне бутыль с вирусом и отправляйся домой.

Я не поверил ни единому ее слову. Джулия была так дружелюбна, она уговаривала меня, как непослушного ребенка. Но я ей не поверил.

— Где Мае?

— Она отдыхает.

— Ты что-то с ней сделала.

— Нет. Нет, нет и нет. Зачем мне что-то с ней делать? — Джулия покачала головой. — Ты совсем ничего не понимаешь, правда, Джек? Я не хочу никому ничего плохого. Ни тебе, ни Мае, ни кому-то другому. И меньше всего мне хочется делать что-то плохое с тобой, Джек.

— Попробуй сказать об этом Рики.

— Джек, прошу тебя… Давай оставим эмоции и постараемся сейчас опираться только на логику. Ты сам сделал все это с собой. Почему ты не хочешь просто приспособиться к новым условиям? — Джулия протянула мне руку. Я принял руку, и Джулия помогла мне подняться. Она стала очень сильной. Гораздо сильнее, чем раньше. — В конце концов, ты уже стал неотъемлемой частью происходящего. Ты уничтожил для нас дикий вид, Джек.

— И теперь менее злокачественный вид может свободно процветать…

— Совершенно верно, Джек. Доброкачественный вид может процветать. И создавать новые синергические соединения с людьми.

— Такие синергические соединения, как у тебя, например, да?

— Правильно, Джек, — Джулия улыбнулась. Ее улыбка меня испугала.

— И что это у вас — сосуществование? Коэволюция?

— Симбиоз.

Она все еще улыбалась.

— Джулия, не говори мне ерунды, — сказал я. — Это заболевание.

— Конечно, ты вполне можешь так считать. Потому что ты совсем ничего об этом не знаешь. Ты не чувствовал на самом себе, что это такое, — Джулия наклонилась и обняла меня. Я не сопротивлялся. — Ты даже представить себе не можешь, что ждет тебя впереди.

— История моей жизни, — сказал я.

— Немедленно перестань притворяться таким тупым. Просто прими это, Джек. И, кстати, ты выглядишь уставшим.

Я вздохнул.

— Это потому, что я и в самом деле устал.

Я действительно очень устал. В объятиях Джулии я чувствовал себя слабым. И она, конечно, не могла этого не почувствовать.

— Тогда, наверное, тебе просто стоит расслабиться. Обними меня, Джек.

— Я не знаю… Может быть, ты и права.

— Конечно, я права, — Джулия снова улыбнулась и одной рукой взъерошила мне волосы. — Ах, Джек… Я так по тебе соскучилась… Мне тебя очень не хватало.

— Я тоже, — сказал я. — Я тоже скучал без тебя.

Я обнял ее и крепко прижал к себе. Наши лица сблизились. Джулия была прекрасна. Она смотрела мне прямо в глаза. Ее губы приоткрылись для поцелуя. Я почувствовал, что она расслабилась. И тогда я сказал:

— Я вот о чем хотел тебя спросить… Понимаешь, Джулия, это меня беспокоит. Ответь мне на один вопрос.

— Да, Джек, конечно.

— Почему ты отказалась в больнице от магниторезонансного исследования?

Она нахмурилась и чуть отстранилась, чтобы лучше меня видеть.

— Что ты имеешь в виду? Почему ты об этом спрашиваешь?

— Это было как у Аманды, да?

— У Аманды?

— Аманда — наша младшая дочь… Ты ведь помнишь ее, правда? Она вылечилась после магниторезонансного исследования. Мгновенно.

— Джек, о чем ты говоришь?

— Джулия, у роя какие-то проблемы с сильным магнитным полем?

Ее глаза расширились от испуга. Джулия начала бороться со мной, стараясь освободиться из моих объятий.

— Отпусти меня! Рики! Рики!

— Прости, солнышко, — сказал я. И ударил коленом по красной кнопке. Раздалось громкое «бэнг!» — включился импульсный электромагнит.

Джулия дико закричала.

Джулия кричала долго и протяжно, ее рот был широко раскрыт, мышцы лица напряжены. Я держал ее крепко. Кожа у нее на лице вдруг задрожала, пошла мелкими волнами. Потом лицо как будто раздулось, его черты стали более крупными. Джулия кричала, не умолкая ни на миг. По-моему, она действительно очень испугалась. Ее лицо продолжало разбухать, потом начало растекаться струйками и ручейками.

И вот, прямо у меня на глазах, Джулия внезапно распалась на части — в буквальном смысле. Кожа с ее распухшего лица и тела улетела прочь потоками частиц, как песок, который сдувает ветром с песчаной дюны. В вихре магнитного поля частицы отлетели к стенкам магнитной камеры.

Я чувствовал, как тело Джулии у меня в руках становится все легче и легче. Частицы все еще продолжали отлетать от нее, с каким-то то ли шорохом, то ли свистом — магнитное поле прибивало их к стенкам камеры. Когда это закончилось, у меня в руках осталось бледное, истощенное, похожее на труп существо. Глаза Джулии глубоко запали в глазницы, щеки ввалились, рот превратился в тонкую сухую трещину на бледной, полупрозрачной, морщинистой коже. Волосы стали тонкими и бесцветными. Резко выпятились ключицы и ребра. Джулия выглядела как изможденный больной, умирающий от последней стадии рака. Ее губы шевелились. Голос Джулии звучал очень тихо. Мне пришлось наклониться ухом к ее губам, чтобы расслышать слова.

— Джек, — шептала она. — Оно меня пожирает.

— Я знаю, — сказал я.

— Ты должен что-то сделать…

— Я знаю.

— Джек… Дети…

— Да.

Она прошептала:

— Я… целовала их…

Я ничего не ответил. Только закрыл глаза.

— Джек… Спаси моих деток… Джек…

— Да, — сказал я.

Я поднял взгляд и увидел, что на стенах вокруг меня растянуто тело и лицо Джулии. Они были растянуты так, что занимали всю комнату. Частицы сохраняли внешний облик Джулии, но были распластаны по поверхности стен. Они и сейчас двигались, повторяя движения губ и век Джулии. Пока я смотрел, частицы начали стекаться обратно со стен к Джулии, полупрозрачной дымкой телесного цвета.

Снаружи магнитной комнаты Рики кричал:

— Джулия! Джулия!

Он пару раз пнул дверь, но внутрь не вошел. Я знал, что он не осмелится войти. Я выждал минуту, чтобы конденсаторы электромагнита полностью зарядились. Рики не мог помешать мне — я мог сам включить импульсный магнит в любое время, когда захочу. По крайней мере, пока в сети есть напряжение. Я не знал, как долго это еще продлится.

— Джек…

Я повернулся к Джулии. Она смотрела на меня печально, с мольбой в глазах.

— Джек, я не знала… — прошептала она.

— Да, конечно, — сказал я. Частицы слетались обратно, лицо Джулии восстанавливалось у меня на глазах, очень быстро. Она снова становилась сильной и прекрасной.

Я ударил коленом по красной кнопке.

Бэнг!

Частицы снова отнесло к стенам, но на этот раз не так быстро. И у меня в руках снова оказалась истощенная, похожая на труп Джулия. Ее глаза смотрели на меня с мольбой.

Я достал из кармана одну из пробирок с фагами и сказал:

— Я хочу, чтобы ты выпила это.

— Нет… Нет… — она явно возбудилась. — Слишком поздно… чтобы…

— Попробуй, — сказал я. — Давай, милая, выпей. Прошу тебя, хотя бы попробуй.

— Нет… Пожалуйста… Это уже неважно…

Рики колотил кулаками по двери и кричал:

— Джулия! Джулия! Джулия, с тобой все в порядке?

Глаза живого трупа повернулись к двери. Губы Джулии шевелились. Она скребла скелетоподобными пальцами, цепляясь за мою рубашку. Я понял, что Джулия хочет мне что-то сказать, и снова наклонился к ней, чтобы расслышать слова.

Джулия дышала неглубоко и слабо. Я не мог разобрать, что она говорит. А потом вдруг понял. Она сказала:

— Теперь им придется тебя убить.

— Я знаю, — ответил я.

— Не позволяй им это сделать… Дети…

— Не позволю.

Джулия погладила меня по щеке тощей, костлявой рукой. И прошептала:

— Ты же знаешь, я всегда любила тебя, Джек. Я никогда бы не причинила тебе зла.

— Я знаю, Джулия, знаю.

Частицы снова стали собираться со стен к Джулии, восстанавливая ее лицо и тело. Я снова ударил по красной кнопке, надеясь выиграть для Джулии еще немного времени. Но вместо громкого «бэнг!» раздался только глухой механический стук.

Конденсатор полностью разрядился.

И внезапно все частицы разом вернулись. Джулия снова стала цельной, прекрасной и сильной, как прежде. Она с силой оттолкнула меня и, окинув меня взглядом, исполненным пренебрежения, произнесла громким, твердым голосом:

— Мне очень жаль, Джек, что ты это увидел.

— Мне тоже, — сказал я.

— Но тебе это не поможет. Мы теряем время. Мне нужна бутыль с вирусами, Джек. И я желаю получить ее прямо сейчас.

В каком-то смысле теперь все стало проще. Поскольку я понял, что имею дело уже не с Джулией. Мне не нужно было беспокоиться о том, что с ней станет. Теперь мне надо было беспокоиться только о Мае — если она еще жива — и о себе.

Если я сумею остаться в живых еще хотя бы несколько минут.

День седьмой. 07:12.

— Хорошо, — сказал я ей. — Хорошо. Я отдам тебе вирусы.

Джулия нахмурилась.

— У тебя снова на лице такое выражение…

— Нет. Я ничего не задумал. Я сдался.

— Ладно. Тогда давай начнем с пробирок, которые у тебя в кармане.

— С каких пробирок? С вот этих? — я потянулся к карману, чтобы достать пробирки, уже выходя за дверь. Снаружи меня поджидали Рики и Винс.

— Очень смешно, черт возьми! — сказал Рики. — Ты же знал, что можешь ее убить. Ты мог убить свою собственную жену!

— А как тебе понравится вот это? — спросил я.

Я все еще копался в кармане, делая вид, что пробирки запутались в ткани. Рики и Винс не знали, что я собираюсь сделать, поэтому снова схватили меня — Рики с одной стороны, Винс с другой.

— Ребята, — сказал я. — Я не смогу это сделать, если вы…

— Отпустите его, — приказала Джулия, выходя из магнитной комнаты.

— Какого черта! — возмутился Винс. — Он тут что-то вытаскивает.

Я все еще копался в кармане, стараясь вытащить пробирки, и в то же время боролся с Рики и Винсом. Наконец пробирки оказались у меня в руке. Под шумок я выронил одну из них. Пробирка упала на бетонный пол и разбилась. Коричневая жижа расплескалась во все стороны.

— Боже! — они все разом отпрыгнули и отпустили меня. Они смотрели на пол и осматривали себя, чтобы убедиться, что брызги коричневой грязи на них не попали.

В этот момент я побежал.

Я выхватил бутыль из потайного места и побежал через цех, к его дальней стене. Мне нужно было добежать до подъемника и подняться на самый верх, туда, где располагались все внутренние коммуникации фабрики. Там, наверху, находились вентиляторы кондиционеров, электрические распределительные щиты и емкости с жидкостью для системы пожаротушения. Если я успею добежать до лифта и подняться вверх на семь или восемь футов, они уже не смогут до меня добраться.

Если я это сделаю, то мой план сработает.

Я бежал изо всех сил, перепрыгивая через самые нижние щупальца стеклянного осьминога, пригибаясь, чтобы проскочить под другими щупальцами, нависавшими на уровне груди. Я оглянулся, но за переплетением сверкающих щупалец и нагромождением техники никого не увидел. Но я слышал, как трое моих преследователей перекрикиваются и топочут по полу — они бежали за мной. Я услышал, как Джулия крикнула: «Он бежит к пожарным цистернам!» Впереди уже показалась открытая желтая площадка подъемника.

В конце концов у меня может и получиться.

Не успел я об этом подумать, как вдруг споткнулся об одно из нижних щупалец и растянулся на полу. Бутыль вылетела у меня из руки и откатилась к опорному столбу стеклянной конструкции. Я быстро поднялся на ноги и снова подобрал бутыль. Я знал, что они меня настигают, но уже не осмеливался оглянуться назад.

Я рванулся к подъемнику, поднырнул под последнее нависающее щупальце — но, когда я в следующий раз посмотрел на подъемник, Винс уже был там. Наверное, он знал короткий путь через щупальца стеклянного осьминога. Как бы то ни было, Винс меня обогнал. И теперь он стоял на площадке подъемника и улыбался. Я быстро оглянулся и увидел Рики всего в нескольких футах позади меня. Он быстро приближался.

Джулия крикнула:

— Прекрати, Джек! Ничего хорошего из этого не выйдет.

В этом она была совершенно права — ничего хорошего здесь не предвиделось. Я никак не мог обойти Винса. И я уже не мог оторваться от Рики — он был слишком близко. Я вспрыгнул на какую-то трубу, обогнул ящик с каким-то электрическим оборудованием и присел за ним. Когда Рики вслед за мной вспрыгнул на трубу, я сильно ударил его локтем между ног, снизу вверх. Рики взвыл, согнулся пополам, упал и покатился по полу, извиваясь от страшной боли. Я задержался только для того, чтобы изо всех сил пнуть его ногой по голове. Это — за Чарли.

Я побежал дальше.

Винс стоял на площадке подъемника, набычившись и сжав кулаки. Ему явно не терпелось со мной подраться. Я бежал прямо на него. Винс ухмыльнулся, предвкушая, как он меня сейчас отметелит своими кулачищами.

Но в последний момент я резко свернул влево и подпрыгнул.

И полез наверх по лестнице, закрепленной на стене.

Джулия закричала:

— Остановите его! Остановите его!

Взбираться по лестнице было очень трудно, потому что я держал в руке тяжелую бутыль. Бутыль висела у меня на большом пальце и больно билась о руку, пока я лез наверх. Я сосредоточился на этой боли. Мне не хотелось оглядываться и смотреть вниз — я панически боялся высоты. Поэтому я не видел, кто тянет меня за ноги, тащит меня обратно на пол. Я задрыгал ногами, но оно — что бы это ни было — не отцепилось.

В конце концов я все-таки оглянулся и посмотрел. Я висел в десяти футах от земли, а подо мной, на несколько ступенек ниже, был Рики. Одной рукой он держался за перекладину, другой обхватил меня за ноги и крепко сжимал мою лодыжку. Рики дернул меня за ноги, стараясь сорвать с лестницы. Я повис на руках и больно ударился о торчащие перекладины грудью и животом. Но все-таки я удержался и не упал.

Рики мрачно улыбался. Я попытался пнуть его ногами в лицо, но безуспешно. Рики крепко прижимал обе мои ноги к своей груди. Он был невероятно силен. Я дернулся еще несколько раз, а потом сообразил, что могу высвободить одну ногу. Так я и сделал — и крепко приложил каблуком по руке Рики, которой он держался за перекладину. Рики взвыл и отпустил мои ноги, чтобы схватиться за перекладину лестницы другой рукой. Я снова взбрыкнул ногой — на этот раз я целил назад и попал Рики прямо по подбородку. Рики соскользнул вниз на пять перекладин, потом снова сумел ухватиться за перекладины и повис там, почти у самого подножия лестницы.

Я снова полез наверх.

Джулия бежала через цех и кричала:

— Остановите его!

Я услышал, как заработал мотор подъемника. Винс проехал мимо меня, наверх. Он решил подождать меня там.

Я продолжал карабкаться.

Я поднялся на пятнадцать футов над землей, потом на двадцать. Я оглянулся и увидел Рики далеко внизу. Он сильно отставал. Я подумал, что вряд ли он сможет снова меня догнать. А потом я увидел, как Джулия завертелась вокруг себя штопором, взмыла в воздух — и ухватилась за перекладину лестницы рядом со мной. Только это была уже не Джулия. Это был рой. На несколько мгновений рой немного рассеялся — я мог видеть через него насквозь, я видел отдельные частицы, из которых он состоял. Я посмотрел вниз и увидел настоящую Джулию — смертельно бледная, она стояла там и смотрела на меня. Ее лицо превратилось в обтянутый сухой кожей череп. Но вот рой рядом со мной снова собрался воедино и стал цельным. Это существо выглядело как прежняя Джулия. Оно пошевелило губами и немного странным голосом сказало:

— Прости, Джек.

А потом рой сжался, сделался плотнее. Он по-прежнему сохранял облик Джулии, но только эта Джулия была маленькая, около четырех футов ростом.

Я повернулся и полез дальше, наверх.

Маленькая Джулия отлетела назад и с силой ударилась об меня. Меня как будто стукнули мешком цемента. От удара у меня перехватило дыхание. Я едва не выпустил перекладины лестницы, но все-таки сумел удержаться. И тут Джулия-рой снова меня ударила. Я весь сжался и крякнул от боли, но выдержал удар и продолжал карабкаться наверх, несмотря на нападение. Рой был достаточно массивен, чтобы причинить мне боль, но ему не хватало сил, чтобы сорвать меня с лестницы.

Наверное, рой тоже это понял, потому что теперь маленькая Джулия собралась в плотный шар, этот шар плавно скользнул вверх и окутал мою голову жужжащим облаком. Я как будто ослеп. Мне совершенно ничего не было видно — как будто я попал в самую гущу сильной песчаной бури. Я на ощупь нашел следующую перекладину лестницы и полез дальше. Рой покрывал мое лицо и руки плотным облаком. Я почувствовал жжение, похожее на булавочные уколы, — сначала слабое, потом все сильнее и сильнее. Очевидно, рой прямо сейчас учился причинять боль. Ну, хорошо хоть он не додумался научиться меня душить. Пока рой совершенно не мешал мне дышать.

Я карабкался дальше.

Я карабкался наверх, в полной темноте.

А потом я почувствовал, что Рики снова схватил меня за ноги. И только тогда я наконец понял, что совершенно не могу придумать, что делать дальше.

Я висел на лестнице в двадцати пяти футах над бетонным полом и изо всех сил цеплялся за перекладины, чтобы не упасть и не разбиться насмерть. В руке у меня висела бутыль с вирусами, наверху поджидал Винс, Рики тянул меня за ноги, рой облепил мою голову и пребольно жалил. Я страшно устал и понимал, что проиграл. У меня больше не было сил, чтобы бороться. Дрожащими пальцами я с трудом нащупал очередную перекладину. Но я слишком ослабел, чтобы ухватиться за нее достаточно крепко. Я знал, что стоит мне всего лишь разжать руки — и я упаду. И все сразу закончится. В любом случае мне больше ничего не светило.

Я нащупал следующую перекладину, ухватился за нее и подтянулся выше. Плечи жгло, словно огнем. Рики яростно дергал меня за ноги, тянул вниз. Я понимал, что мне его не одолеть. Он победит. Они все победят. И будут побеждать всегда.

А потом я вспомнил Джулию, бледную, как смерть, изможденную до крайней степени. Едва шевеля губами, она шептала: «Спаси моих детей». Я вспомнил о наших детях, которые ждали меня дома. Я представил, как сидят они вокруг стола и ожидают, когда я вернусь и сяду обедать вместе с ними. И я понял, что должен бороться — несмотря ни на что.

Так я и сделал.

Каким-то образом Рики удалось оторвать мои ноги от лестницы, и я повис на одних руках. Я отчаянно брыкался и, наверное, попал ему каблуком в лицо и сломал ему нос.

Потому что Рики сразу же отпустил меня, и я услышал, как его тело бьется о перекладины, соскальзывая вниз. Рики отчаянно пытался снова ухватиться за перекладину, но падал все ниже и ниже. Я услышал отчаянный крик: «Рики, нет!» — и облако мгновенно исчезло с моей головы. Так я освободился от них обоих. Оглянувшись, я увидел, что Рики завис примерно в двенадцати футах от пола. Он злобно смотрел на меня. Его нос и рот были залиты кровью. Рики снова начал карабкаться за мной, но Джулия-рой сказала: «Нет, Рики! Нет, не надо! Пусть Винс сам с ним разберется».

А потом Рики отчасти соскользнул, отчасти упал вниз, на пол, а рой снова вернулся к изможденному телу Джулии. Они оба стояли внизу и смотрели на меня.

Я отвернулся от них и посмотрел вверх.

Там, в пяти футах надо мной, стоял Винс.

Винс стоял на верхних перекладинах лестницы, наклонившись вперед, и преграждал мне путь. Я никак не мог пробраться мимо него. Я задержался, чтобы немного собраться с мыслями, перенес вес тела на одну ногу, переставил другую ногу на следующую ступеньку и обхватил рукой перекладину, которая была ближе всего к моему лицу. Но когда я уже поднимал ногу, чтобы лезть дальше, что-то у меня в кармане звякнуло о перекладину. Я остановился.

У меня осталась еще одна пробирка с фагами.

Я достал пробирку, зубами вынул пробку и показал Винсу.

— Эй, Винс! — сказал я. — Как насчет того, чтобы искупаться в дерьме?

Винс не двинулся с места, но его глаза сузились. Я поднялся на следующую ступеньку.

— Лучше отойди, Винс, — сказал я. Но я очень устал и дышал так тяжело, что не сумел вложить в эти слова достаточно угрозы. — Отойди, пока я тебя не облил…

Следующая ступенька. Теперь нас разделяло всего три перекладины.

— Ты сам напросился, Винс, — сказал я, поднимая руку с пробиркой. — Конечно, я не смогу плеснуть отсюда тебе в морду, но ноги я тебе точно оболью. Как тебе это понравится, а?

Еще одна перекладина.

Винс не двинулся с места.

— Может, конечно, тебе и все равно, — продолжал я. — Ты, я вижу, любишь опасности.

Я остановился. Если я поднимусь еще на одну перекладину, Винс сможет достать до меня и, скорее всего, ударит ногой по голове. А если я останусь здесь, Винсу придется спуститься ко мне — и тогда уже я смогу его достать. Поэтому я остановился и стал ждать.

— Ну, что скажешь, Винс? Уйдешь ты наконец или так и будешь там торчать?

Винс нахмурился. Его глаза бегали из стороны в сторону — он смотрел то на пробирку, то мне в лицо.

А потом он отступил назад и отошел от края лестницы — так, что мне не было видно, где он. Я решил, что Винс задумал столкнуть меня, когда я буду выбираться на площадку. Поэтому я пригнул голову и передвинулся в сторону.

Последняя перекладина.

Теперь я его увидел. И понял, что он ничего такого не задумывал. Винс трясся от страха, спрятавшись в дальнем ответвлении площадки, как загнанное в угол животное. Я не видел его глаз, но все тело Винса дрожало.

— Ну что, Винс? — сказал я. — Я поднимаюсь.

Я шагнул с лестницы на сетчатую платформу. Вокруг гудели и жужжали разные механизмы. Сдвоенные цистерны системы пожаротушения находились всего в двадцати шагах от меня. Я посмотрел вниз — Рики и Джулия стояли и смотрели вверх, на меня. Я не знал, понимают ли они, насколько я близок к цели.

Я снова повернулся к Винсу — и как раз вовремя. Винс достал из стоявшего в углу ящика с инструментами кусок полупрозрачной полиэтиленовой пленки, завернулся в нее, как в плащ, и с утробным ревом бросился ко мне. Я стоял у самого края лестницы и уже не успевал отскочить куда-то в сторону. Поэтому я просто прижался к большой, трехфутовой трубе, чтобы выдержать удар.

Винс врезался в меня.

Пробирка вылетела у меня из пальцев и разбилась о металлическую сетку площадки. Бутыль с вирусами я тоже не удержал — от удара она покатилась по сетчатой дорожке почти до самого края. Я бросился за бутылью.

По-прежнему прячась за полиэтиленовой пленкой, Винс набросился на меня снова. От толчка я ударился о трубу так, что в голове зазвенело. Я чуть не упал, поскользнувшись на коричневой слизи из разбитой пробирки. Грязь стекала и капала вниз сквозь отверстия в сетке. Не успел я как следует восстановить равновесие, как Винс врезался в меня еще раз.

Он был очень испуган и даже не сообразил, что я потерял свое оружие. А может, ему было плохо видно через полиэтилен. Винс упорно продолжал толкать меня всей массой своего тела. Наконец я поскользнулся и упал на колени. Тогда я перекатился в ту сторону, где лежала бутыль, и быстро пополз туда. Мое странное поведение озадачило Винса. Он на мгновение остановился, опустил край полиэтилена и увидел бутыль. Тогда Винс сорвался с места и прыгнул к ней, как футболист в воротах прыгает за мячом.

Но было слишком поздно. Я уже схватил бутыль за ручку и успел отдернуть ее в сторону — за секунду до того, как Винс, обернутый полиэтиленом, рухнул на то место, где только что была бутыль. При падении Винс сильно ударился головой о бортик сетчатой площадки. Это на мгновение оглушило Винса, он затряс головой, чтобы прийти в себя.

А я схватил край полиэтилена и сильно дернул на себя и вверх.

Винс заорал и свалился за край платформы.

Я видел, как он упал на пол. Его тело больше не двигалось. Потом от тела отделился рой и поднялся в воздух, словно призрак Винса. Призрак присоединился к Рики и Джулии, которые все еще стояли внизу и смотрели на меня. Потом они все повернулись и побежали по производственному цеху, перепрыгивая через щупальца прозрачного осьминога, которые попадались им на пути. Было видно, что они очень торопятся. Можно было даже решить, что они напуганы.

«Хорошо», — подумал я.

Я поднялся на ноги и пошел к цистернам противопожарной системы. На нижней из двух цистерн была наклеена краткая инструкция, как пользоваться системой. Я быстро нашел, где какие вентили и клапаны. Открыл заливочный вентиль, снял предохранительный колпачок, подождал, пока испарится закачанный туда азот, а потом вылил в цистерну жидкость с фагами из пятилитровой бутыли. После этого я вернул на место предохранительный колпачок, закрыл вентиль, снова подкачал в клапан азота из баллона.

Дело было сделано.

Я с облегчением вздохнул.

В конце концов, победа, похоже, все-таки останется за мной.

Я съехал вниз на желтом лифте. Впервые за весь день я чувствовал себя хорошо.

День седьмой. 08:12.

Они все собрались в другом конце зала — Джулия, Рики, а теперь и Бобби. И Винс тоже был здесь. Винс держался позади, но его рой был полупрозрачным — иногда я мог видеть сквозь него. Я задумался о том, от кого из них еще остались только рои. Но теперь это уже не имело никакого значения.

Они стояли возле большого компьютерного монитора, на котором отображались все параметры производственного процесса — графики температуры, выхода конечного продукта, бог знает чего еще. Но они стояли, повернувшись к компьютеру спинами, и смотрели не на монитор, а на меня.

Я спокойно шел к ним — ровным, размеренным шагом. Я никуда не спешил. Даже наоборот. Чтобы пересечь главный цех из конца в конец, мне понадобилось, наверное, целых две минуты. Они смотрели на меня сначала удивленно, а потом — с нескрываемой издевкой.

— Ну, Джек, как дела у тебя? — спросила наконец Джулия.

— Неплохо, — ответил я. — Похоже, все понемногу налаживается.

— Ты держишься так уверенно…

Я пожал плечами.

— Значит, у тебя все под контролем? — спросила Джулия.

Я снова пожал плечами и ничего не ответил.

— Да, кстати, Джек, ты не знаешь, где Мае?

— Не знаю. А что?

— Бобби ищет ее, но никак не может найти.

— Понятия не имею, где она может быть, — сказал я. — А зачем вы ее ищете?

— Мы считаем, что нам всем лучше держаться вместе, — ответила Джулия.

— Когда мы закончим свои дела здесь.

— Вот как? Значит, вот что здесь происходит, да? Мы заканчиваем? — спросил я.

Джулия медленно кивнула:

— Да, Джек.

Я не мог рисковать и не осмелился взглянуть на часы, просто попытался прикинуть, сколько времени уже прошло. Наверное, три или четыре минуты. Я спросил:

— Ну и что вы задумали?

Джулия начала расхаживать из стороны в сторону.

— Знаешь, Джек, я очень разочарована тем, как все получилось с тобой. Это правда. Ты ведь знаешь, как я о тебе забочусь. Я никогда бы не допустила, чтобы с тобой произошло что-то плохое. Но ты сражаешься против нас. И не перестаешь сражаться. А с этим мы смириться не можем.

— Понимаю, — кивнул я.

— Мы просто не можем с этим смириться, Джек.

Я достал из кармана пластиковую зажигалку. Если Джулия и остальные и заметили это, они не подали виду.

Джулия продолжала расхаживать передо мной.

— Джек, ты ставишь меня в очень трудное положение.

— Каким это образом?

— Тебе выпала честь присутствовать при зарождении чего-то совершенно нового — невероятного, чудесного. Но ты отнесся к этому без всякого сочувствия, Джек.

— Да, это так.

— Рождение — это всегда боль.

— Смерть тоже, — сказал я.

Джулия все расхаживала и расхаживала, туда-сюда, туда-сюда.

— Да, и смерть тоже, — согласилась она и, нахмурившись, пристально посмотрела на меня.

— Что-то не так?

— Где Мае? — снова спросила Джулия.

— Не знаю. Не имею ни малейшего понятия.

Джулия сдвинула брови.

— Мы должны ее найти, Джек.

— Не сомневаюсь, что найдете.

— Да, мы ее найдем.

— Тогда я вам совсем не нужен, — сказал я. — Вы прекрасно справитесь сами. В смысле, вы же — раса будущего, если я все правильно запомнил. Высшая раса, неодолимая и всемогущая. А я — просто обычный парень.

Джулия начала обходить вокруг меня, рассматривая меня со всех сторон. Ее явно удивляло то, как я себя веду. А может быть, она меня оценивала. Может быть, я перестарался? Перегнул палку, зашел слишком далеко? Джулия что-то заметила. Она о чем-то догадалась. Что-то заподозрила. Я начал нервничать.

И, волнуясь, стал щелкать зажигалкой, которую держал в руке.

— Джек, ты обманул мои ожидания, — сказала Джулия.

— Ты уже говорила это.

— Да. Но я все еще не уверена…

Как будто по какому-то невидимому знаку все мужчины разом начали ходить вокруг меня. Они двигались концентрическими кругами, постепенно подбираясь ко мне все ближе и ближе. Может быть, они таким образом меня как-то сканируют? Или это означает что-то еще?

Я попытался прикинуть, сколько уже прошло времени. Получалось, что минут пять, не больше.

— Подойди, Джек. Я хочу посмотреть на тебя внимательнее.

Джулия положила мне руку на плечо и подвела меня к одному из больших щупалец стеклянного осьминога. Щупальце было почти шести футов в поперечнике, и мы с Джулией отразились на его поверхности в полный рост. Джулия стояла рядом со мной, положив руку мне на плечо.

— Мы с тобой такая красивая пара, Джек. Это просто стыдно. У нас могло быть такое будущее…

— Да, это правда… — согласился я.

И когда я заговорил, ручеек бледных частиц потек с Джулии, закружился в воздухе, а потом, подобно каплям дождя, частицы посыпались на меня, обволокли все мое тело, забрались в рот. Я крепко зажал рот ладонью, но, похоже, это не имело никакого значения. Потому что мое тело в зеркале как будто растворилось, и вместо меня появилось отражение Джулии. Как будто ее кожа слетела с нее и обволокла меня. Теперь в зеркале отражалось две Джулии, стоявших рядом друг с другом.

Я сказал:

— Прекрати это, Джулия.

Она рассмеялась.

— Почему? Мне это кажется забавным.

— Прекрати, — повторил я. Хотя я и выглядел как Джулия, голос у меня остался прежний, мой собственный.

— Тебе что, не нравится? А по-моему, это очень смешно — ты вдруг превратился в меня, на какое-то время.

— Я сказал, прекрати это.

— Джек, ты просто разучился веселиться.

Я ухватился за обличье Джулии на своем лице и попытался сорвать его, как маску. Но под пальцами я ощутил только свою собственную кожу. Когда я поскреб себя по щеке, в зеркале следы от ногтей появились на щеке Джулии. Я потянулся назад и потрогал волосы у себя на затылке. От волнения я выронил зажигалку, и она упала на бетонный пол.

— Убери это с меня, — сказал я. — Убери это.

Раздался негромкий шорох, и маска Джулии исчезла — поднялась в воздух и опустилась на лицо Джулии. Но только теперь Джулия выглядела, как я. В зеркале передо мной стояли два Джека, друг возле друга.

— Так лучше? — спросила Джулия.

— Не понимаю, что ты пытаешься доказать, — сказал я, переводя дыхание.

Потом я наклонился и поднял с пола зажигалку.

— Я ничего не пытаюсь доказать, — ответила она. — Я просто прочувствовала тебя, Джек. И знаешь, что я выяснила? Что у тебя есть тайна, Джек. И ты думаешь, что я о ней не узнаю.

— Да?

— Но я узнала, — сказала она.

Я не знал, как относиться к ее словам. Я больше не был уверен, где я и что со мной происходит. Эти перемены облика настолько вывели меня из равновесия, что я совсем потерял счет времени.

— Ты беспокоишься о времени, правда, Джек? — спросила Джулия. — Не стоит. Времени у нас предостаточно. Здесь у нас все под контролем. Ну что, ты сам поделишься с нами своей тайной? Или нам придется тебя заставлять?

У нее за спиной я видел мониторы с текущими параметрами работы фабрики. На угловом мониторе вспыхивал красный прямоугольник с надписью, но прочесть ее я не мог. Некоторые графики резко пошли вверх, и, по мере повышения показателей, линии графиков становились из зеленых желтыми, а потом красными.

Я ничего не сделал.

Джулия повернулась к мужчинам.

— Хорошо, — решилась она. — Заставьте его говорить.

Трое мужчин разом направились ко мне. Настало время показать им. Настало время захлопнуть мою ловушку.

— Без проблем, — сказал я. Чиркнул зажигалкой, поднял руку и поднес пламя к ближайшему датчику противопожарной системы.

Мужчины остановились. Они стояли и наблюдали за мной.

Я держал зажигалку под датчиком противопожарной системы. Датчик почернел от копоти.

Но ничего не произошло.

От пламени тонкая табличка из мягкого металла в нижней части датчика почернела и расплавилась. Серебристые капли металла упали на пол возле моих ног. И все равно ничего не случилось. Противопожарная система не включилась. Разбрызгиватели не заработали.

— Черт! — пробормотал я.

Джулия задумчиво смотрела на меня.

— Неплохой был план, Джек. Ты очень изобретателен. Голова у тебя работает. Но ты кое о чем забыл, Джек.

— О чем это?

— На фабрике есть общая система безопасности. И когда мы увидели, что ты делаешь с противопожарными цистернами, Рики отключил систему безопасности. Вся система отключена — и противопожарная в том числе, — Джулия пожала плечами. — Считай, что тебе просто не повезло.

Я выключил зажигалку. Мне больше ничего не оставалось делать. Я просто стоял там и чувствовал себя полным дураком. Мне показалось, что в воздухе появился какой-то посторонний запах. Сладковатый, отвратительный запах. Но я не был уверен в этом.

— Это, конечно, был неплохой план, — сказала Джулия. — Но достаточно — значит, достаточно.

Она повернулась к мужчинам и кивнула. Все трое сразу двинулись ко мне. Я сказал:

— Эй, ребята, вы что…

Они никак не отреагировали. Их лица не выражали никаких эмоций. Они схватили меня. Я начал вырываться.

— Да вы что, ребята… — я оттолкнул их и освободился. — Эй!

Рики сказал:

— Не создавай нам лишние трудности, Джек.

— Да пошел ты в задницу, Рики! — ответил я и плюнул ему в лицо. Меня тотчас же повалили на пол. Я надеялся, что вирус попал Рики в рот. Я надеялся, что это отвлечет его и задержит, надеялся, что мы подеремся. Я готов был сделать что угодно — лишь бы еще немного потянуть время. Но они повалили меня на пол, все втроем сели на меня сверху и стали душить. Чьи-то руки сдавили мне шею, Бобби зажимал мне ладонями рот и нос. Я попытался его укусить. Он не отдернул руки — все так же плотно прижимал их к моему лицу и спокойно смотрел мне в глаза. Рики отстраненно улыбался — как будто он никогда не был со мной знаком и не испытывал по отношению ко мне никаких чувств. Трое чужаков убивали меня — быстро и хладнокровно. Я отбивался от них кулаками, пока Рики не прижал коленом к полу одну мою руку, а Бобби — другую. Теперь я вообще не мог двигаться. Я пытался взбрыкнуть ногами, но у меня на ногах сидела Джулия. Мир вокруг меня начал терять четкие очертания. Он стал размытым и серым, как будто все заволокло туманом.

Потом раздался негромкий треск — как будто жарился попкорн или лопалось от напряжения стекло. Джулия закричала:

— Что это такое?

Трое мужчин отпустили меня, поднялись на ноги и отступили на пару шагов. Я лежал на полу и кашлял. Встать я даже не пытался.

— Что это такое? — снова заорала Джулия.

Первое щупальце стеклянного осьминога взорвалось у нас над головами, довольно высоко. Из разлома с шипением хлынула горячая коричневая жижа, от которой поднимался зловонный пар. Потом взорвалась еще одна труба, другая, третья. Цех наполнило громкое шипение разогретого пара. Все помещение заволокло густым, клубящимся коричневым туманом.

Джулия закричала:

— Что это?

— Сборочная линия перегрелась, — ответил Рики. — Перегрелась и взрывается.

— Но почему? Как? Почему это случилось?

Я сел, все еще кашляя, потом кое-как поднялся на ноги. И объяснил:

— Система безопасности отключена — помнишь? Вы сами ее отключили. А теперь сборочный конвейер наполняет комнату вирусами.

— Это не надолго, — сказала Джулия. — Мы снова включим систему безопасности — это секундное дело.

Рики уже стоял у панели управления и лихорадочно колотил пальцами по клавиатуре.

— Быстро соображаешь, Джулия, — похвалил я. Щелкнул зажигалкой и поднес ее к датчику противопожарной системы.

Джулия закричала:

— Нет! Рики, нет! Перестань!

Рики перестал.

Я сказал:

— Включите вы систему безопасности или не включите — уже все равно. В любом случае вы обречены.

Разъяренная Джулия повернулась ко мне и прошипела:

— Я тебя ненавижу!

Ее тело начало терять цвет, поблекло, превращаясь в нечто монохромное. То же самое происходило и с Рики — он тоже быстро обесцвечивался. Это проявлялось действие вируса, который распространился в воздухе и уже поразил их рои.

Где-то в верхних разветвлениях осьминога раздался короткий треск электрического разряда. Потом в другом месте вспыхнула небольшая электрическая дуга. Увидев это, Рики закричал:

— Забудь про это, Джулия! Мы должны рискнуть!

Он набрал на клавиатуре какой-то код, и система безопасности снова заработала. Завыли сигнальные сирены. На экранах вспыхивали красные таблички, предупреждая о критическом превышении концентрации метана и других газов. На главном мониторе появилась надпись: «Система безопасности включена».

А из разбрызгивателей противопожарной системы хлынули потоки коричневого раствора.

Они закричали, как только на них попали первые капли коричневой жидкости. Они сморщивались и таяли буквально у меня на глазах. Лицо Джулии исказилось, начало расплываться. Она смотрела на меня с откровенной, жгучей ненавистью. Но Джулия уже начала таять. Она упала на колени, потом повалилась на спину. Все другие тоже катались по полу, вопя от боли.

— Пора уходить, Джек, — сказал кто-то и потянул меня за рукав. Это была Мае. — Пойдем, Джек. Здесь полно метана. Пора уходить.

Я помедлил, все еще глядя на Джулию. А потом мы с Мае развернулись и побежали.

День седьмой. 09:12.

Пилот вертолета открыл дверцу кабины, когда мы с Мае еще бежали через посадочную площадку. Мы запрыгнули внутрь.

— Улетаем! — крикнула Мае.

— Я все-таки настаиваю, чтобы вы пристегнули ремни безопасности, прежде чем мы поднимемся в воздух, — заявил пилот.

— Поднимай эту чертову штуку! — заорал я.

— Прошу прощения, но это правила безопасности, и пристегнуть…

Из двери энергостанции, откуда мы только что выбежали, повалил черный дым. Клубы дыма поднимались в чистое голубое небо над пустыней.

Пилот увидел это и сказал:

— Взлетаем!

Вертолет поднялся в воздух и резко свернул на север, подальше от корпусов фабрики. Теперь дым валил изо всех вентиляционных отверстий в крыше комплекса. Небо затягивала черная пелена.

Мае обернулась ко мне:

— Огонь сожжет и наночастицы, и бактерии. Не беспокойся.

Пилот спросил:

— Куда полетим?

— Домой.

Он повернул на запад, и через несколько минут производственный комплекс остался позади. Белые здания фабрики скрылись за горизонтом. Мае сидела, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза. Я сказал:

— Я надеялся, что все взорвется. Но они снова включили систему безопасности, так что взрыва может и не быть.

Мае ничего не ответила.

Я продолжил:

— Поэтому я бы не стал так спешить. Не стоит сразу отсюда улетать. И, кстати, где ты была? Никто не мог тебя найти.

— Я была снаружи, на складе, — объяснила Мае.

— И что ты там делала?

— Искала термитные шашки.

— И как, нашла что-нибудь?

Звука не было. Только яркая желтая вспышка, которая на мгновение сверкнула в пустыне за горизонтом, а потом померкла. Можно было подумать, что никакой вспышки никогда и не было. Но вертолет резко дернулся и подпрыгнул в воздухе, когда мимо нас прокатилась взрывная волна.

Пилот сказал:

— Матерь божья, что там такое случилось?

— Несчастный случай на производстве, — объяснил я. — Очень неприятно.

Он потянулся к рации:

— Я лучше сразу сообщу об этом.

— Да, — согласился я. — Лучше сообщите сразу.

Мы летели на запад. Впереди уже показалась зеленая линия лесов в предгорьях Сьерры. Вскоре мы пересекли границу Калифорнии.

День седьмой. 22:57.

Уже поздно.

Почти полночь. В доме тихо. Я не знаю наверняка, чем это обернется. Всех детей отчаянно тошнит, буквально выворачивает наизнанку после того, как я дал им вирус. Я слышу, как мои сын и дочь извергают содержимое желудка в отдельных ванных комнатах. Несколько минут назад я заглядывал к ним, проверял, как дела. Оба были смертельно бледны. Я видел, что они испуганы, поскольку знают, что я тоже испуган. Я еще не рассказал им о Джулии. Они не спрашивали. Сейчас им слишком плохо, чтобы задавать какие-то вопросы.

Больше всего я беспокоюсь за малышку — но я должен был дать вирус и ей. Это ее единственная надежда. Сейчас с ней Эллен, но Эллен тоже тошнит. Малышка только сплевывает, а не срыгивает по-настоящему. Не знаю, хорошо это или плохо. У маленьких детей может быть совсем другая реакция, не такая, как у взрослых.

Со мной как будто все в порядке — по крайней мере пока. Я смертельно устал. Наверное, время от времени я ненадолго засыпаю, потом просыпаюсь снова. Сейчас я сижу у окна, смотрю на задний двор и жду Мае. Она перелезла через изгородь в дальнем конце двора и, наверное, осматривает склон холма уже за пределами моего участка — там тоже стоят поливальные установки. Мае показалось, что где-то под холмом виднеется бледно-зеленый свет. Я сказал ей, чтобы она не ходила туда одна, но я слишком устал и не мог пойти вместе с ней. Если бы она подождала до утра, сюда приехали бы солдаты с огнеметами и выжгли бы все дотла — что бы это ни было.

Армия попыталась замолчать всю эту историю, как будто ничего такого никогда и не было. Но у меня дома остался ноутбук Джулии, и у нее на жестком диске сохранилась вся переписка с Пентагоном. Я вынул жесткий диск из компьютера — просто на всякий случай. Скопировал его и положил оригинал в надежный банковский сейф в городе. Но на самом деле я не очень волновался из-за армии. Гораздо больше меня беспокоил Ларри Хэндлер и другие из «Ксимоса». Они понимали, что это дело грозит им кошмарными обвинениями в суде. Компания «Ксимос» уже объявила о банкротстве, но это не освобождает их от обвинений в уголовных преступлениях. Особенно Ларри. Я не стану лить слезы, если его посадят за решетку.

Мы с Мае сумели найти объяснение почти всем непонятным событиям, которые произошли за последние несколько дней. Раздражение у Аманды было вызвано гамма-ассемблерами — микророботами, которые собирали конечные молекулы из фрагментарных компонентов. Гамма-ассемблеры были на одежде Джулии, когда она вернулась домой из лаборатории. Джулия подозревала, что такое возможно. Поэтому она всегда принимала душ сразу же, как только возвращалась домой. В самой лаборатории процедура обеззараживания была достаточно надежна, но Джулия контактировала с роем и за пределами лаборатории. И она понимала, что это опасно.

Как бы то ни было, в ту ночь она случайно занесла гамма-ассемблеры в детскую Аманды. Гамма-ассемблеры изначально рассчитаны на то, чтобы вырезать фрагменты из силикона, но, встретившись с такой податливой субстанцией, как кожа, они только щипали ее. Это довольно болезненно и вызывает микротравмы, подобных которым врачи еще никогда не видели. Никто даже не подозревал, что такое вообще возможно. Неудивительно, что у Аманды началась лихорадка. Но инфекции у нее не было. Лихорадку вызвали наночастицы, которые покрывали кожу девочки и больно жалили ее. Мощное магнитное поле в аппарате для магниторезонансного исследования мгновенно вылечило Аманду. При первом же импульсе все ассемблеры унесло с кожи ребенка. (Очевидно, то же самое произошло и с тем экологом в пустыне. Он каким-то образом наткнулся на группу ассемблеров. Эколог поставил палатку всего в миле от производственного комплекса «Ксимоса»).

Джулия знала, что происходит с Амандой, но она никому ничего не сказала. Вместо этого она вызвала из «Ксимоса» команду зачистки, которая побывала у нас в доме посреди ночи, пока я сидел с Амандой в больнице. Их видел только Эрик — и теперь я тоже знаю, что именно он видел. Потому что та же самая команда приезжала сюда несколько часов назад, чтобы вычистить мой дом. Это были те же люди, которых я видел в белом фургоне на месте аварии.

Они носили полностью закрытые серебристые комбинезоны из антимагнитного материала и походили в них на привидения. Из-за серебристых дыхательных масок казалось, что у них нет лиц. Сначала команда осмотрела участок вокруг дома, потом они пропылесосили и вычистили все в доме. Я сказал Эрику, что ему все это приснилось, но он на самом деле их видел. Они оставили под кроватью Аманды один из своих детекторов — специально, чтобы определить, не осталось ли в доме гамма-ассемблеров после зачистки. Это был не сетевой фильтр, прибор просто был сконструирован так, что выглядел как сетевой фильтр.

Когда я наконец узнал все это, я страшно разозлился на Джулию за то, что она мне ничего не говорила. За то, что заставляла меня волноваться. Но, конечно, она была уже больна. И все равно теперь бессмысленно на нее злиться.

Плеер Эрика вывели из строя тоже гамма-ассемблеры — точно так же, как повредили они машины в пустыне и аппарат для магниторезонансного исследования. По какой-то неясной причине гамма-ассемблеры разрушали только чипы памяти, а главный процессор не трогали. Мне пока так и не удалось понять почему.

В ночь, когда случилась авария, у Джулии в машине был рой. Она привезла его с собой из пустыни. Не знаю — случайно или намеренно. Рой способен сжаться буквально в ничто — поэтому Эрик и не увидел ничего, когда осматривал машину. И я не был совершенно уверен, что именно видел в машине у Джулии, когда она уезжала. Впрочем, это как раз понятно. Наверное, рой отразил солнечные лучи необычным образом. Мне запомнилось, что рой выглядел как Рики. Но это вряд ли — в то время рои еще не настолько эволюционировали, чтобы принимать человеческий облик. А может, я увидел просто какую-то неясную фигуру и в приступе ревности вообразил, что это человек. Мне самому не казалось, что я что-то выдумываю, но такое тоже не исключено. Эллен думает, что я мог домыслить недостающие детали.

Когда машина Джулии попала в аварию, она снова вызвала бригаду для зачистки. Поэтому я и видел их на дороге той ночью. Они ждали, когда можно будет спуститься вниз, в овраг, и зачистить местность. Я не знаю, что стало причиной самой аварии, имеет ли рой какое-то отношение к аварии, или это был просто несчастный случай. И уже не у кого спросить, что тогда произошло на самом деле.

Производственный комплекс в пустыне полностью уничтожен. В лаборатории скопилось столько метана, что при взрыве получился огненный шар с температурой выше двух тысяч градусов по Фаренгейту. Такой температуры более чем достаточно, чтобы уничтожить любое вещество биологического происхождения. Но я по-прежнему беспокоюсь. В развалинах не нашли ни одного трупа. Не осталось даже скелетов.

Мае отвезла бактериофаги в свою старую лабораторию в Пало-Альто. Я надеюсь, Мае смогла доходчиво разъяснить коллегам, насколько это отчаянная ситуация. Она была очень спокойна в отношении их реакции. Я думал, что они поселят фаги в какое-нибудь водохранилище, но Мае сказала, что хлорирование воды убьет фаги. Наверное, будет разработана специальная программа вакцинации. Насколько мы сейчас знаем, фаги убивают рои.

Время от времени у меня начинает звенеть в ушах. Это плохой признак. А иногда я ощущаю вибрацию в груди и в животе. Не знаю, может быть, у меня просто паранойя. А может, со мной действительно что-то происходит. Я стараюсь держаться молодцом перед детьми. Но, конечно, детей обмануть невозможно. Они знают, что я испуган.

Последняя загадка, которую осталось объяснить, — почему рои постоянно возвращались к лаборатории. Для меня это никогда не имело никакого смысла. И меня это беспокоило, потому что цель была выбрана совершенно нерационально. Такая цель не соответствовала формулировкам программы «Хи-Доб». Ну зачем хищнику постоянно возвращаться к какому-то определенному месту?

Конечно, в ретроспективе возможно только одно нормальное объяснение. Рои специально запрограммировали так, чтобы они возвращались. Программисты сами, намеренно, определили эту цель.

Но зачем кому-то понадобилось программировать такую цель?

Я узнал это несколько часов назад.

Рики показывал мне совсем не тот код, который они на самом деле использовали в наночастицах. Рики не мог показать мне настоящий код, потому что я бы сразу догадался, что они там натворили. Рики так и не сказал мне правду. Никто не сказал мне правду.

Больше всего меня беспокоило письмо, которое я сегодня днем нашел в электронной переписке, сохранившейся на диске у Джулии. Письмо было от Джулии Рики Морсу, копия отослана Ларри Хэндлеру, главе компании «Ксимос». В письме Джулия описывала процедуры, направленные на обучение роя-камеры работе при сильном ветре. Джулия планировала специально выпустить рой в окружающую среду.

Именно это они и сделали.

Они подали дело так, как будто утечка роя произошла случайно — из-за отсутствия воздушного фильтра на одном из вентиляторов. Ради этого Рики и устроил мне длительную экскурсию по всей фабрике, с песнями и плясками про негодников-подрядчиков и вентиляционную систему. Но все, что рассказывал мне Рики, было неправдой.

Они выпустили рой специально.

Так было задумано с самого начала.

Когда им не удалось заставить рой-камеру работать при сильном ветре, они попытались отыскать какое-нибудь инженерное решение. Из этого ничего не получилось. Частицы были слишком маленькие и легкие, а возможно, и недостаточно умные. В них с самого начала имелись дефекты конструкции, и «Ксимос» не мог их исправить. Весь многомиллионный оборонный проект улетал коту под хвост — потому что «Ксимос» не мог решить проблемы с роем.

И тогда в «Ксимосе» додумались заставить рой решать эти проблемы самостоятельно.

Они поменяли конфигурацию наночастиц, снабдили их микрочипом памяти и солнечным электроэлементом. Они переписали базовую программу для частиц, добавив туда генетический алгоритм. И выпустили рой, чтобы он размножался и эволюционировал. Они собирались проверить, сможет ли рой самостоятельно выжить в окружающей среде.

На этот раз эксперимент удался.

Это было так глупо, потрясающе глупо. Я не понимал, как могли они взяться за такое, даже не подумав о возможных последствиях. Как и все остальное, что я видел в «Ксимосе», этот план слепили на скорую руку, кое-как, по-быстрому — только для того, чтобы как-то уладить насущную проблему, и совершенно не учитывая отдаленные последствия, не думая о будущем. Наверное, это очень типично для корпоративного мышления, когда приходится все время бежать наперегонки с конкурентами. Но когда имеешь дело с подобными технологиями, это чертовски опасно.

Но, конечно, на самом деле все происходило гораздо сложнее. Эта технология сама подталкивает к определенной модели поведения. Распределенные системы агентов работают самостоятельно и сами собой управляют. Так они устроены. В этом-то весь смысл — ты их программируешь, настраиваешь и отпускаешь — дальше все происходит само собой. Если ты занимаешься этим постоянно, то постепенно привыкаешь так делать. Привыкаешь обращаться с системами агентов именно таким образом. Ведь главное их достоинство — автономность.

Но одно дело — выпустить в память компьютера популяцию виртуальных агентов, чтобы они решили какие-то проблемы. И совсем другое — выпустить реальные агенты в реальный мир.

Они в «Ксимосе» просто не поняли разницы. Или не позаботились о том, чтобы эту разницу поискать.

И выпустили рой на волю.

«Самооптимизация» — технический термин, которым это обозначается. Рой эволюционировал самостоятельно, менее успешные агенты погибали, более успешные воспроизводились в следующих поколениях. Через десять или сто поколений эволюционирующий рой приблизился к наилучшему решению. К оптимальному решению.

Такое постоянно происходит внутри компьютеров. Эта закономерность даже специально используется для разработки новых компьютерных алгоритмов. Дэнни Хиллз сделал это одним из первых, уже много лет назад — для оптимизации алгоритма отбора. Он хотел узнать, сможет ли компьютер сам придумать способ, который позволит ему лучше работать. И программа нашла новый способ. Вслед за Дэнни Хиллзом методику сразу же подхватили и другие.

Но еще никто не делал такого с автономными роботами в реальном мире. Насколько мне известно, этот случай — первый. А может быть, такое уже случалось, но мы просто об этом не знали. Как бы то ни было, я уверен, что нечто подобное обязательно случится снова.

И, наверное, довольно скоро.

Уже два часа ночи. Детей наконец перестало тошнить. Они пошли спать. Похоже, с ними пока все в порядке. Малышка тоже спит. Эллен до сих пор сильно тошнит. Я, наверное, снова задремал. Не знаю, что меня разбудило. Я увидел Мае, которая поднималась по склону холма позади моего дома. Вместе с Мае шли люди в серебристых комбинезонах — команда «ССВТ». Мае шла ко мне. Я видел, что она улыбается. Надеюсь, у нее хорошие новости.

Сейчас мне очень не помешали бы хорошие новости.

Джулия писала в своих письмах: «Нам больше нечего терять». Но в конце концов они потеряли все — и свою компанию, и свои жизни, все. И что забавно — ведь на самом деле план Джулии сработал. Рой действительно решил проблему, которую перед ним поставили.

Но на этом рой не остановился. Он продолжал эволюционировать.

И они это допустили. Они не ведали, что творят.

Боюсь, такая надпись будет на надгробии всей человеческой расы.

Но я очень надеюсь, что до этого не дойдет.

Может быть, нам повезет.

NEXT.

Чем более понятной становится Вселенная, тем более бессмысленной она кажется. Стивен Уэйнберг Слово «цель» — это алтарь неизвестному богу. Уильям Джеймс Нельзя выбрать невозможное. Жан Поль Сартр

ПРОЛОГ.

Шагая по застланному мягким ковром коридору, Васко Борден одернул лацканы пиджака и поправил галстук. Черт! Дожив до сорока девяти лет, он так и не привык к костюмам. Этот, темно-синего цвета, был сшит на заказ — просторным, чтобы не ограничивать свободу движений его большого тела.

Борден был настоящим здоровяком: ростом в сто девяносто и сто десять килограммов живого веса, настоящий «шкаф». В прошлом футболист, сейчас он подвизался на ниве частного сыска и был одним из самых удачливых «охотников за людьми». За весьма солидное вознаграждение он разыскивал тех, кто сбежал, будучи выпущен под залог до суда, а также предателей, заподозренных в промышленном шпионаже. Таких называли перебежчиками. Вот и сейчас Васко шел за одним из таких — тридцатилетним, но уже лысеющим сотрудником компании «Микро протеомикс», базирующейся в Кембридже, штат Массачусетс.

Объект направлялся в конференц-зал.

Симпозиум «БиоСмена-2006» под восторженным лозунгом «Сделай это возможным сейчас!» проходил в отеле «Венецианец» в Лас-Вегасе. Среди двух тысяч его участников присутствовали все, кто был так или иначе связан с разработками в области биотехнологий: инвесторы, специалисты по подбору кадров, руководители научных учреждений, эксперты в области трансфера технологий, юристы в области авторских и смежных прав на интеллектуальную собственность. Так или иначе, здесь были представлены все американские компании, работавшие в сфере генной инженерии. Короче говоря, это было идеальное место для встречи перебежчика со своим связником.

Он выглядел сущим агнцем: доверчивое лицо с трогательной ямочкой на подбородке, растерянный взгляд, сутулые плечи, неловкая походка. В общем, сама невинность. Кто бы знал, что этот ангелочек вывел с помощью криогенных технологий двенадцать трансгенных эмбрионов и теперь приволок их сюда, на симпозиум, чтобы передать представителю своих новых хозяев.

Это был далеко не первый случай, когда постдоку[13]надоело работать за мизерную зарплату. Не первый и не последний.

Перебежчик подошел к столику регистрации, получил аккредитационную карточку на цепочке и надел ее на шею. Васко, стоявший у входа, надел свою. Он хорошо подготовился к выполнению задания, загодя выяснив, что ему может понадобиться. Ему было необходимо смешаться с участниками симпозиума, ничем не выделяясь среди них.

Основные докладчики выступали в главном конференц-зале, однако, помимо их выступлений, были запланированы еще и тематические семинары по различным темам: «Искусство кадрового подбора», «Стратегия успеха», «Руководитель и достойное вознаграждение персонала», «Корпоративное управление и устойчивое развитие бизнеса», «Новые тенденции в деятельности Патентного управления», «Инвестиции: благо или проклятие?» и, наконец, «Промышленный шпионаж. Защити себя сейчас!».

Работа Васко была в основном связана с фирмами, работающими в области высоких технологий. Он уже не раз бывал на таких симпозиумах, и обычно речь на них шла либо о науке, либо о деньгах. Здесь люди собрались, чтобы говорить о деньгах!

Перебежчик, которого звали Эдди Толман, протопал мимо Васко в конференц-зал. Васко последовал за ним. Толман спустился на несколько рядов и сел, выбрав уединенное место, в отдалении от остальной публики. Васко уселся позади и чуть поодаль от него. Малыш Толман проверил сотовый телефон на предмет входящих сообщений и, не обнаружив оных, расслабился и стал слушать выступавшего в данный момент оратора.

«Неужели ему это действительно интересно?» — мысленно подивился Васко.

* * *

На сцене возвышался человек-легенда, один из самых знаменитых венчурных бизнесменов, интересы которых лежали в области рискованных инвестиций, великий и ужасный Джек Б. Ватсон. Его снимала телекамера, и лицо оратора транслировалось крупным планом на огромный экран, установленный в глубине сцены. Все было на месте: фирменный загар и сногсшибательная улыбка. Он выглядел на все свои миллиарды.

Пятидесятидвухлетнему Ватсону нельзя было дать больше сорока с хвостиком. Всю жизнь он усиленно создавал себе имидж эдакого капиталиста с совестью, распинаясь на каждом углу о «социальной ответственности бизнеса». Эта тактика позволила ему заключить ряд потрясающе выгодных сделок. Еще бы! Кто позволит себе усомниться в честности и порядочности человека, который не сходит с телеэкранов, являясь главным героем репортажей об открытии благотворительных школ, и вручает одаренным детям из малоимущих семей чеки на крупные суммы, оплачивая их дальнейшее обучение!

Но здесь, в этом зале, сидела другая публика, не оболваненная щедро оплаченным пиаром. Люди, слушавшие Ватсона, знали, что он — крутой бизнесмен, который не разменивается на мелочи. «Интересно, — подумал Васко, — неужели Ватсон обнаглел до такой степени, чтобы отважиться на приобретение дюжины трансгенных эмбрионов, выращенных вопреки закону? Похоже, да».

Как бы то ни было, в данный момент Ватсон с энтузиазмом говорил об умопомрачительных перспективах, открывающихся перед всеми присутствующими:

— Биотехнологическая наука находится на взлете! Мы становимся свидетелями исторических перемен, сродни тем, которые изменили нашу жизнь тридцать лет назад благодаря компьютерному буму. Самая крупная компания, работающая в области биотехнологий, «Амген», со штаб-квартирой в Лос-Анджелесе, имеет в своем штате семь тысяч человек. Государственное финансирование научно-исследовательских учреждений — от Нью-Йорка до Сан-Франциско и от Бостона до Майами — превышает четыре миллиарда долларов! Венчурные бизнесмены вкладывают в биотехнологические компании до пяти миллиардов долларов в год! Волна чудесных исцелений, ставших возможными благодаря стволовым клеткам, цитокинам и протеономике, привлекает в эту область самые блестящие умы. А учитывая то, что население земного шара постоянно стареет, наше будущее выглядит более радужным, чем когда-либо! Но и это еще не все!

Нами достигнут тот рубеж, перейдя который мы сможем примкнуть к Большой Фарме[14], и это непременно произойдет. Эти огромные, обросшие жиром корпорации нуждаются в нас, и сами это знают. Им нужны новые генные разработки, новые технологии. Они — вчерашний день, мы — завтрашний. Именно мы — залог будущих прибылей!

Это заявление вызвало бурные аплодисменты. Васко поерзал в своем кресле. Слушатели аплодировали, даже несмотря на то, что знали: этот мерзавец за минуту порвет на куски любую из их компаний, если это будет сулить ему выгоду.

— Безусловно, на пути нашего прогресса встречаются преграды. Некоторые люди, иногда даже движимые лучшими побуждениями или, по крайней мере, декларирующие таковые, становятся преградой на пути человечества к самосовершенствованию. Они не хотят, чтобы парализованный встал и пошел, чтобы онкологический пациент исцелился, чтобы больной ребенок выздоровел и вновь смог играть со сверстниками. У этих людей — свои аргументы: этические, религиозные и даже утилитарные. Но, какими бы доводами они ни прикрывались, эти люди играют на стороне смерти. И поэтому они никогда не выиграют!

И снова — шквал аплодисментов. Васко вновь поглядел на малыша Толмана, который опять нажимал на кнопки своего сотового. Наверное, ждал какого-то сообщения, причем с большим нетерпением. Не означает ли это, что его связник опаздывает?

Впрочем, нетерпение Толмана вполне объяснимо. Потому что — Васко был в этом уверен — парень припрятал стальной термос с жидким азотом, в котором находятся эмбрионы, и наверняка не в своем гостиничном номере. Его Васко уже обыскал.

С того момента, как Толман уехал из Кембриджа, прошло пять дней. Криостат не вечен, а если эмбрионы разморозятся, им — конец. Так что если у Толмана не было возможности долить в термос жидкого азота, он сейчас должен дергаться от нетерпения, всей душой желая поскорее достать термос из потайного места и передать его заказчику. Поэтому развязка должна наступить очень скоро. Не более чем через час.

* * *

— Без сомнения, кое-кто и дальше будет чинить препоны прогрессу, — вещал со сцены Ватсон. — Даже лучшие из наших компаний оказываются втянутыми в бессмысленные и контрпродуктивные судебные тяжбы. Именно сейчас одна из моих вновь созданных компаний — «Биоген» со штаб-квартирой, расположенной неподалеку от Лос-Анджелеса, — судится из-за того, что некто Барнет вдруг решил, что он не должен уважать подписанные им же самим контракты. Он, видите ли, передумал! Этот Барнет намерен блокировать прогресс медицинской науки до тех пор, пока мы ему не заплатим. Адвокатом этого вымогателя выступает его дочь-юрист. Семейный бизнес, понимаете ли! Ватсон улыбнулся.

— Но мы выиграем этот процесс! Потому что прогресс не остановить!

В этом месте Ватсон взметнул обе руки вверх, на что аудитория ответила взрывом оваций. Васко подумал, что Ватсон ведет себя, как кандидат на какую-нибудь высокую политическую должность. Кстати, не туда ли он на самом деле метит? А что, с этого типа станется! У него наверняка хватит денег, чтобы добиться избрания. В современной американской политической жизни быть богатым очень важно.

Он повернул голову и увидел, что малыш Толман исчез. Кресло, в котором он только что сидел, теперь было пустым.

Черт!

* * *

— Прогресс — наша миссия, наш Священный Грааль! — кричал Ватсон. — Прогресс, который победит болезни! Прогресс, который положит конец старению, психическим заболеваниям, продлит жизнь! Жизнь без недугов, дряхлости, боли и страха! Величайшая мечта человечества наконец становится явью!

Васко Борден его уже не слушал. Он шел вдоль ряда кресел, ощупывая глазами запасные выходы из зала. Вот вышли двое людей, но ни один из них не напоминал Толмана. Парень просто не мог смыться отсюда.

Васко оглянулся как раз вовремя, чтобы заметить Толмана, двигающегося по центральному проходу. Малыш снова проверял свой мобильный.

— Шестьдесят миллиардов в этом году, двести миллиардов в следующем! Пятьсот миллиардов за пять лет!

Таковы перспективы нашей индустрии, таково будущее, в которое мы ведем все человечество!

Публика внезапно вскочила на ноги, чтобы аплодировать Ватсону стоя, и Васко потерял Толмана из виду, но — только на несколько секунд. Когда он увидел парня снова, тот шел по направлению к центральному выходу. Васко свернул влево и выскользнул через боковую дверь как раз в тот момент, когда Толман вышел в вестибюль, щурясь от горевшего там яркого света.

Перебежчик взглянул на часы и направился в сторону дальнего коридора, проходя мимо больших окон, смотревших на кампанилу — уменьшенную копию башни на площади Сан-Марко, идеально точно воссозданную при строительстве отеля «Венецианец». Он шел по направлению к зоне бассейнов или, может быть, в открытый двор с садом. В этот вечерний час там должно быть полным-полно посетителей.

Васко старался держаться поближе к нему, чувствуя, что близится развязка.

* * *

Джек Ватсон расхаживал взад-вперед по сцене конференц-зала, расточая улыбки и взмахами рук приветствуя восторженных слушателей.

— Благодарю вас! Я польщен! Большое спасибо! — выкрикивал он, кланяясь после каждой фразы. С таким понятием, как скромность, он был явно незнаком.

Наблюдая это зрелище на экране маленького черно-белого монитора, стоявшего за кулисами, Рик Дил с отвращением фыркнул. Тридцатичетырехлетний Рик Дил являлся президентом компании «Биоген рисерч», которая была образована сравнительно недавно и теперь боролась за место под солнцем. Сейчас, глядя на то, как главный инвестор его компании ломается на сцене, Дил испытывал смесь стыда и гадливости. Потому что он знал: несмотря на теперешние овации и пресс-релизы с фотографиями счастливых чернокожих ребятишек, которые появятся уже сегодня вечером, Джек Ватсон — настоящая сволочь. Какой-то остряк очень точно заметил о Ватсоне: «Самое доброе, что я могу сказать о нем, это то, что он не садист. Он просто первостатейный подонок».

Дил принимал деньги от Ватсона с огромной неохотой. Как бы он хотел, чтобы в этом не было необходимости! Жена Дила была весьма состоятельной, и изначально «Биоген» был образован именно на ее деньги. Первым, на что он сделал ставку в качестве президента компании, стала новая клеточная линия, на производство которой была выдана лицензия Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Это была так называемая клеточная линия Барнета, полученная из тела человека по имени Фрэнк Барнет, клетки которого оказались способными синтезировать мощные противораковые белки из группы цитокинов.

Дил не очень-то рассчитывал на получение лицензии, но ему ее все же выдали. После этого он неожиданно оказался перед лицом необходимости как можно скорее получить разрешение Федерального управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов на клинические испытания препарата. Их стоимость за одну серию быстро выросла с одного до десяти миллионов долларов, и это — не считая побочных расходов. Дил больше не мог рассчитывать только на деньги жены и нуждался в финансовых вливаниях со стороны.

И только тогда он узнал, насколько рискованным делом считают венчурные бизнесмены инвестиции в исследования, связанные с цитокинами. Понадобились годы, чтобы вывести на рынок препараты на основе некоторых представителей этой группы белков — например, белков семейства интерлейкинов, а ряд других цитокинов считался крайне (а порой даже смертельно) опасным для пациентов.

А потом Фрэнк Барнет подал судебный иск, поставив под сомнение право собственности «Биогена» на клеточную линию. Поскольку Дилу было сложно не только выбить деньги из потенциальных инвесторов, но даже получить у них согласие на встречу, ему пришлось принять предложение вечно улыбающегося, загорелого Джека Ватсона.

Однако при этом он ни на секунду не забывал: больше всего на свете Джек Ватсон хочет прибрать к рукам «Биоген» и вышвырнуть его, Рика Дила, пинком под зад.

* * *

— Потрясающая речь, Джек! Просто изумительная! — заговорил, протянув руку для поздравления, Дил, когда Ватсон наконец пришел за кулисы.

— Да? Рад, что она тебе понравилась, — ответил тот, но руки не подал. Вместо этого он снял с лацкана петельный микрофон и бросил его на ладонь Дила. — Позаботься об этом, Рик.

— Конечно, Джек!

— Твоя жена здесь?

— Нет, Карен не смогла приехать, — развел руками Дил. — Проблемы с детьми, знаешь ли.

— Жаль, что она меня не слышала, — проговорил Ватсон.

— Она непременно посмотрит запись твоего выступления на DVD, — пообещал Дил.

— Что ж, я сделал важное дело. Наши дела обстоят теперь следующим образом: с сегодняшнего дня все знают про судебный процесс, о том, что его затеял плохой человек по имени Барнет, но мы полностью держим ситуацию под контролем. Это очень важно. Компания теперь прекрасно позиционирована.

— Ты именно ради этого согласился на это выступление? — спросил Дил.

Ватсон посмотрел на него, как на недоумка.

— А ты что думал, я прикатил в Вегас по собственной прихоти? Боже Святый! — Он снял с пояса беспроводной передатчик от микрофона и сунул его Дилу. — Об этом тоже позаботься.

— Разумеется, Джек!

После этого Джек Ватсон, не произнеся больше ни слова, развернулся к Дилу спиной и пошел прочь. «Слава богу, что у Карен есть деньги! — подумал тот, глядя ему вслед. — Без них я был бы обречен!».

* * *

Пройдя под арками Дворца Дожей, Васко Борден вышел во внутренний двор отеля. Он медленно двигался следом за перебежчиком Эдди Толманом сквозь водоворот людей, для которых жизнь в этот поздний вечерний час только начиналась.

Миниатюрный микрофон в ухе Васко зашипел. Это подавала сигнал его помощница Долли, находившаяся сейчас в другой части отеля. Он прикоснулся к уху и буркнул:

— Говори.

— Лысый мальчик Толман собрался поразвлечься.

— Это точно?

— Абсолютно. Он…

— Погоди секунду, — проговорил Васко, — я сейчас. Впереди себя он увидел нечто невероятное. Справа возник Джек Б. Ватсон в сопровождении стройной темноволосой красавицы. Ватсон был знаменит тем, что его всегда сопровождали сногсшибательные красотки. Все они работали на него, все были умны и потрясающе хороши собой. Поэтому удивила Васко не женщина, а то, что Ватсон направлялся прямиком к перебежчику, Эдди Толману. Это была сущая бессмыслица! Даже если бы они и впрямь заключили меж собой сделку, знаменитый венчурный бизнесмен ни за что не стал бы встречаться с ним лично, и уж тем более на публике!

И все же — вот они, двое, приближаются друг к другу на запруженном нарядной публикой дворе отеля «Венецианец».

Какого черта? Васко не верил собственным глазам.

А затем изящная спутница Ватсона слегка споткнулась и остановилась. На ней было короткое обтягивающее платье и туфли на высоких каблуках. Она оперлась о плечо Ватсона, опустилась на одно колено и, продемонстрировав публике ногу невероятной длины, поправила ремешок туфельки. Затем красавица встала и улыбнулась Ватсону. Васко отвлекся от созерцания сладкой парочки, посмотрел туда, где только что находился Толман, и не нашел его. Парень исчез.

Ватсон и женщина прошли так близко от Васко, что на него повеяло ароматом ее парфюма. Ватсон что-то бормотал ей. Она стиснула его руку, положила голову ему на плечо, и вот — их уже нет. Голубки, да и только!

Произошло ли все это случайно или было спланировано? Неужели они обвели его вокруг пальца?

Ватсон прижал ладонь к уху.

— Долли, я потерял его!

— Не страшно, я его веду.

Васко поднял глаза. Она находилась на втором этаже и следила за всем, что происходит внизу.

— Это случайно не Ватсон там прошел?

— Он самый. Потому я и подумал: а вдруг…

— Нет, нет, — торопливо проговорила Долли. — Не могу поверить в то, что Ватсон имеет к этому отношение. Это не его стиль. А вот и наш лысенький, направляется в свой номер, поскольку у него там назначено свидание. Об этом я тебе и толковала, говоря, что он собирается поразвлечься.

— Случайно не знаешь, с кем?

— С какой-то русской девицей. Видимо, ему нравятся русские, причем высокие.

— Мы знаем, кто она такая?

— Нет, но кое-какая информация о ней у меня имеется. Кроме того, я смогла установить в его номере камеры скрытого наблюдения.

Васко улыбнулся.

— Как тебе это удалось?

— Скажем так: служба безопасности в «Венецианце» оказалась не на высоте. И довольно дешевой.

* * *

Двадцатидвухлетняя Ирина Катаева позвонила в номер. В левой руке она держала бутылку вина в бархатном подарочном чехле с витыми тесемками. Дверь открыл молодой человек лет тридцати. На вид он был весьма непривлекателен.

— Вы Эдди?

— Совершенно верно. Входите, прошу вас. — Вот, — она протянула ему вино, — я принесла это вам из гостиничного сейфа.

Наблюдая эту сцену на экране портативного монитора, Васко заметил:

— Она передала ему это на лестничной клетке, под объективами камер наблюдения. Почему она не подождала, пока войдет внутрь?

— Может, ей велели так сделать? — предположила Долли.

— В ней около шести футов роста. Итак, что нам о ней известно?

— Прекрасно владеет английским языком. Живет в стране уже четыре года. Учится в университете.

— Работает в отеле? — Нет.

— Значит, она не профессионалка?

— Это же Невада! — с укоризной в голосе проговорила Долли.

Девушка на мониторе вошла в номер и закрыла за собой дверь. Васко покрутил ручки настройки, выбрав изображение с одной из установленных внутри камер слежения. У малыша был большой номер! Почти в две тысячи квадратных футов, он был декорирован в венецианском стиле. Словно услышав мысли Васко, девушка одобрительно покивала и заметила:

— Красивый номер! Просто великолепный!

— Да, — согласился Толман. — Хотите выпить? Она отрицательно мотнула головой.

— Нет, у меня, честно говоря, совсем мало времени. Девушка завела руку за спину и расстегнула платье,

Тут же соскользнувшее с ее плеч, а затем отвернулась, изображая смущение, и позволила Толману полюбоваться своей обнаженной до самых ягодиц спиной.

— Где здесь спальня? — спросила она.

— Сюда, крошка.

Когда эти двое вошли в спальню, Васко вывел на монитор картинку с другой камеры. Он увидел спальню как раз в тот момент, когда девушка говорила:

— Я ничего не знаю про твой бизнес. Не знаю и не хочу знать. Бизнес — это так скучно!

Девушка позволила платью упасть на пол, переступила через него и легла на кровать. Теперь она была совершенно голой, если не считать туфелек на шпильках, но в следующий момент она сбросила и их.

— Не думаю, что тебе надо пить, — сказала она. — А мне уж точно ни к чему.

Толман бросился на нее всем своим весом — так, что кровать прогнулась, а подушки подпрыгнула. Девушка охнула, но попыталась улыбнуться.

— Потише, дружок.

Задыхаясь от возбуждения, он потянулся к ее волосам и стал ласкать их.

— Оставь мои волосы в покое! — велела девушка и откатилась в сторону. — Просто ложись на спину, расслабься и позволь мне сделать тебя счастливым!

* * *

— Нет, — задумчиво проговорил Васко, глядя на крохотный экран, — он не боец! Когда мужчина имеет дело с такой женщиной…

— Да будет тебе! — проговорила, поправив наушники, сидевшая рядом Долли. — Ты прямо как спортивный комментатор! Но «матч» закончился. Она уже одевается.

— О да, причем очень торопливо.

— Она должна была уделить ему полчаса, но, если он и заплатил ей, я этого не заметила.

— Я тоже. Гляди-ка, он тоже принялся одеваться!

— Что-то готовится, — проговорила Долли. — Она выходит из спальни.

Васко попытался переключиться на другую камеру, но на экране монитора не было ничего, кроме помех.

— Я ни хрена не вижу! — сообщил он помощнице.

— Она уходит, а он все еще там. Нет, подожди, он тоже выходит.

— Да?

— Да! И прихватил с собой бутылку вина.

— Понятно, — пробурчал Васко. — И куда же, интересно, он с ней направился?

* * *

Замороженные эмбрионы перевозятся в жидком азоте, в специальном стальном термосе с колбой из боросиликатного стекла, называемом сосудом Дьюара или попросту дьюаром. По виду дьюары напоминают молочные бидоны и обычно бывают довольно больших размеров, но можно без труда раздобыть и маленький. По форме такой дьюар не будет напоминать винную бутылку, поскольку имеет широкую горловину, но вполне может быть такого же размера и уж наверняка поместится в подарочный бархатный чехол для бутылки дорогого вина.

— Малыш наверняка несет дьюар, — проговорил Васко. — Я уверен: в мешочке — именно он.

— Я тоже так думаю, — согласилась Долли. — Ты их еще видишь?

— Да, вижу.

Васко заметил их на нижнем этаже, возле стоянки свободных гондол. Они шли, взявшись за руки, причем парень держал бутылку вина вертикально, крепко зажав ее согнутой в локте свободной рукой. Было видно, что нести ее так ему неудобно, да и вообще эта пара производила странное впечатление: потрясающе красивая девушка и неуклюжий, сутулый молодой человек. Они шли вдоль канала, не обращая внимания на шикарные магазины, мимо которых проходили.

— Направляются на встречу, — констатировал Васко.

— Да, я вижу, — ответила Долли.

Васко окинул взглядом заполненную публикой улицу и в дальнем ее конце заметил Долли.

Долли было двадцать восемь лет, и она обладала абсолютно непримечательной внешностью. Именно благодаря этому она умела превращаться в кого угодно: бухгалтершу, любовницу, секретаршу, продавщицу. Ее способность к мимикрии не могла не восхищать. Сегодня она выглядела так, как должна выглядеть женщина, приехавшая поразвлечься в Лас-Вегас: блестящее платье с декольте и прическа блонд с начесом. Она была полновата, но это не только не вредило, а, наоборот, делало выбранный ею имидж безупречным. Они с Васко работали вместе уже на протяжении четырех лет, и из них вышла отличная команда. Неплохо им было друг с другом и в свободные от работы часы, хотя Долли выводила из себя привычка Васко курить в постели сигары.

— Идут в зал, — сообщила Долли и тут же поправила саму себя, — нет, возвращаются.

Главный вестибюль отеля представлял собой огромный овальный зал с высоким позолоченным потолком, приглушенным светом и мраморными колоннами. Все здесь было исполинским, отчего люди, попав сюда, казались лилипутами.

Васко в задумчивости почесал нос.

— Передумали? Или, может, пытаются нас запутать?

— Думаю, они просто осторожничают.

— Значит, настал решающий момент.

Даже важнее, чем задержание перебежчика, была другая поставленная перед ними задача: выяснить, кому именно он собирался передать эмбрионы. Пока было ясно лишь одно: этот неизвестный является одним из участников конференции.

— Да, я тоже думаю, что близится развязка, — ровным голосом проговорила Долли.

* * *

Рик Дил, сжимая в руке сотовый телефон, нервно расхаживал вдоль канала с гондолами, не обращая внимания на витрины магазинов с выставленными в них дорогими вещами, к которым он всегда был равнодушен.

Дил вырос младшим из трех сыновей в семье балтиморского врача. Все братья окончили медицинский факультет, но если двое старших мальчиков пошли по стопам отца и стали акушерами, то Рик отказался от врачебной практики, отдав предпочтение чистой науке. Семья постоянно давила на него, пытаясь заставить изменить свое решение, и, чтобы избавиться от этого непрекращающегося прессинга, Рик переехал на Запад.

В течение некоторого времени он занимался исследованиями в области генетики в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, но вскоре заразился царившей в городе атмосферой научного предпринимательства. Казалось, любой мало-мальски смыслящий в своем деле ученый здесь либо открывает собственную компанию, либо- это уж как минимум — заседает в советах директоров сразу нескольких фирм, работающих в области биотехнологий, или «биотехов», как их называли в профессиональных кругах. Когда эти люди оказывались за одним столом — хоть в зале заседаний, хоть в ресторане, — речь только и шла что о трансфере технологий, перекрестном лицензировании, промежуточных платежах, поглощениях, выплате дивидендов и правах на интеллектуальную собственность.

Как раз в это время Карен, жена Рика, Получила очень приличное наследство, и он понял: теперь у него есть стартовый капитал, на который можно начать собственное дело. Однако в районе Калифорнийского залива различных конкурирующих между собой компаний было уже невпроворот, из-за чего пробиться к солнцу здесь было крайне сложно, а нанять грамотный персонал — и того сложнее. Поэтому Дил решил обосноваться в районе к северу от Лос-Анджелеса, где уже размещалась колоссальная штаб-квартира компании «Амген». Дил построил там же суперсовременную лабораторию, набрал несколько блестящих исследовательских групп, и дело пошло. Отец и братья, навестившие его однажды, были буквально потрясены.

Но почему же она не звонит? Дил взглянул на часы. Девять вечера! Дети сейчас уже должны лежать в кроватях, а Карен — находиться дома. Горничная сказала, что хозяйка около часа назад ушла и она не знает, куда именно. Но Карен никогда не выходила из дома без сотового телефона. Он должен быть у нее с собой. Почему же она ему не перезвонит?

Дил был в растерянности и из-за этого не находил себе места. Он оказался один в этом проклятом городе, где на каждый квадратный метр площади приходилось больше красавиц, чем где бы то ни было еще. Ясное дело, что по большей части эта красота являлась результатом пластической хирургии, но, как бы то ни было, они были чертовски сексуальны!

Чуть впереди он увидел мешковатого вида парня с высокой девушкой на каблуках-шпильках. Она была просто сногсшибательной: черные волосы, шелковистая кожа, чувственное стройное тело. Этот увалень наверняка заплатил за нее, но, даже несмотря на это, он, судя по всему, не мог оценить такую красоту по достоинству. Он вцепился в бутылку с вином, словно в любимого ребенка, и нервничал так, что с его физиономии градом тек пот.

А вот девочка… Хороша! Ах, Господи Иисусе, до чего хороша!

«Но, черт побери, почему же не звонит Карен?».

* * *

— Эй, ты только посмотри, — проговорил Васко, — это же парень из «Биогена»! Болтается с таким видом, будто ему нечем заняться!

— Я вижу его, — откликнулась Долли. Она находилась на квартал впереди Васко. — А в чем дело?

— Да нет, ни в чем. Не обращай внимания. Толман и русская девица прошли мимо мужчины из «Биогена», но тот не предпринял никаких подозрительных действий. Разве что раскрыл мобильник-раскладушку и принялся набирать номер. Как же его звать? Ах да, Дил! Васко что-то о нем слышал. Открыл компанию на деньги жены и теперь наверняка сидит у нее под каблуком. Обычная история. Богатенькая бабенка, старинное семейство с Востока, куча денег. Таким бабам впору носить мужские штаны.

— Ресторан! — внезапно послышался в наушнике голос Долли. — Они идут в «Терраццо»!

«Терраццо Антико» был двухэтажным рестораном с застекленными балконами и обстановкой, подходящей для современного борделя: сплошная позолота. Колонны, потолок, все здесь было покрыто позолоченными узорами. Васко начинало трясти от одного только взгляда на эту безвкусицу. Парочка вошла внутрь, миновала стойку регистрации и направилась к боковому столику, за которым сидел тип с бандитской рожей — смуглый и с густыми бровями. Глядя на русскую девушку, бандит откровенно облизывался.

Толман подошел к столику и заговорил со смуглокожим. Вид у того стал растерянным. Он не предложил им сесть. «Что-то тут не так!» — подумалось Васко. Русская девушка отступила на шаг назад.

И вдруг — вспышка фотоаппарата. Долли сделала снимок. Толман сразу все понял и кинулся бежать.

— Долли! Дура! — заорал Васко и погнался за парнем, который несся в глубь ресторана.

На его пути, растопырив руки, возник официант.

— Простите, сэр…

Васко на бегу сбил его с ног. Толман был впереди, но бежал медленнее, чем мог бы, поскольку старался не трясти драгоценный сосуд. Однако он не понимал, куда бежит, и не ориентировался в обстановке. Ресторан был незнаком ему. Он просто убегал.

Бах! Он ворвался сквозь открывающиеся в обе стороны двери на кухню. Васко — за ним. Все вокруг них орали, а некоторые повара даже грозили ножами. Толман рвался вперед, наверное, рассчитывая на то, что в конце кухни будет запасной выход. Его не оказалось. Поняв, что он в ловушке, беглец, затравленно озираясь, остановился. Васко перешел на шаг, достал из кармана удостоверение частного детектива и, предъявив его окружающим, произнес:

— Производится гражданский арест!

Толман стоял в пространстве между двумя большими холодильниками, прижавшись спиной к узкой двери с длинным вертикальным оконцем. Видимо, сообразив, что деваться ему некуда, он метнулся в дверь, захлопнул ее за собой, и рядом с ней тут же загорелась маленькая круглая лампочка.

Это был служебный лифт.

Твою мать!

— Куда ходит лифт?

— На второй этаж.

— Куда-нибудь еще?

— Нет, только на второй этаж. Васко надавил на микрофон в ухе.

— Долли!

— Все слышала! Бегу на второй этаж!

Васко слышал одышку женщины, бежавшей вверх по лестнице. Сам он встал напротив двери лифта и стал ждать. Затем — нажал на кнопку, вызывая кабину обратно.

— Я возле лифта, — задыхаясь, проговорила Долли. — Я видела его! Он поехал вниз!

— Лифт очень маленький, — сказал Васко.

— Я знаю.

— Если у него с собой действительно жидкий азот, лучше бы ему там не находиться.

Пару лет назад Васко шел по следу другого перебежчика, у которого тоже был с собой дьюар с жидким азотом, и загнал его на склад лаборатории. Парень заперся в туалете и едва не задохнулся.

Кабинка лифта остановилась, Васко подергал ручку, но дверь не открылась. Толман, должно быть, дернул аварийный рычаг, заблокировавший ее. Васко заглянул в узкое окошко и увидел на полу кабины бархатный чехол. Он был спущен вниз, и из него торчала широкая горловина дьюара из нержавеющей стали. Крышка была снята, и из горловины вился белый парок. Через стекло оконца на Васко дикими глазами смотрел Толман.

— Выходи, сынок, — ласково проговорил Васко. — Не делай глупостей.

Толман помотал головой.

— Это опасно, ты ведь сам знаешь.

Но парень нажал на кнопку, и кабина поехала вверх. От ужасного предчувствия у Васко засосало под ложечкой.

Малыш все знал. Он точно знал, на что шел.

* * *

— Он снова здесь, наверху, — сообщила со второго этажа Долли, — но дверь не открывается. А теперь опять поехал вниз. — Оставь его в покое и возвращайся к столику! — приказал Васко.

Долли тут же поняла, чего от нее хочет шеф, и поспешила вниз по обитым красным ковром ступенькам лестницы. Она не удивилась, обнаружив, что столик, за которым сидел мужчина с разбойничьей рожей, пуст. Ни бандита, ни русской девицы. Лишь стодолларовая купюра, небрежно сунутая в бокал. Разумеется, он заплатил наличными!

И исчез.

* * *

Вокруг Васко стояли трое сотрудников службы безопасности отеля, и каждый говорил что-то свое. Васко, возвышавшийся над ними на пол головы, рявкнул, приказав им заткнуться.

— Скажите мне только одно, — потребовал он, — как можно открыть дверь?

— Он, наверное, перевел механизм открывания дверей на ручной режим.

— Как ее открыть?

— Нужно отключить электропитание лифта.

— И тогда дверь откроется?

— Нет, тогда лифт остановится, и мы сможем открыть дверь с помощью инструмента.

— Сколько времени все это займет?

— Может, десять, может, пятнадцать минут. Но какая разница, парень-то все равно никуда не денется!

— Денется, — мрачно ответил Васко. Парень из службы безопасности засмеялся:

— Куда ему, на хрен, деваться?

Кабина лифта снова опустилась. Толман стоял на коленях.

— Вставай! — прокричал Васко, безуспешно дергая дверь. — Вставай, вставай! Давай же, сынок, вставай! Не стоит оно того!

Внезапно глаза Толмана закатились, и он повалился на спину. Кабина снова пошла вверх.

— Да что за черт! — возмущенно воскликнул один из охранников. — Кто он вообще такой?

«Ах ты, Господи!» — подумал Васко.

* * *

Малыш Толман действительно отключил автоматику в механизме лифта, и понадобилось сорок минут для того, чтобы открыть двери вручную и вытащить его из кабины. Разумеется, к этому моменту он уже давно был мертв. Поскольку азот тяжелее воздуха, испаряясь из дьюара, он скапливался на полу кабины. Поэтому, потеряв сознание, Толман упал в облако, на сто процентов состоящее из азота, и уже через минуту отдал богу душу.

Сотрудники службы безопасности хотели знать, что находится в дьюаре, но там ничего не оказалось, за исключением пустых зажимов, в которых должны были находиться трубки с эмбрионами. Эмбрионы исчезли.

— Вы что, полагаете, он сам решил убить себя? — спросил один из охранников.

— Выходит, что так, — ответил Васко. — Он работал в лаборатории эмбриологии и прекрасно понимал, какую опасность представляет собой жидкий азот в ограниченном замкнутом пространстве.

Жидкий азот стал причиной большего числа несчастных случаев в лабораториях, нежели любой другой химикат, причем в половине случаев человек нагибался, желая помочь надышавшемуся азотом и упавшему коллеге, вдыхал те же самые пары и тоже падал, чтобы уже никогда не подняться.

— Это стало его выходом из сложного положения, — подытожил Васко.

* * *

Позже, когда они возвращались домой, сидевшая за рулем Долли спросила:

— Так что же произошло с эмбрионами? Васко развел руками:

— Понятия не имею. У парня их не было.

— Думаешь, их прихватила девчонка, прежде чем ушла из его номера?

— Кто-то их прихватил — это точно, вот только кто? Кстати, в отеле ее знают? — Они просмотрели записи камер наблюдения и утверждают, что никогда раньше ее не видели.

— А как с ее учебой в университете?

— Она действительно училась там весь прошлый год, но в этом году ни разу не появлялась на занятиях.

— Значит, исчезла.

— Да, — кивнула Долли, — и она, и смуглый парень, и эмбрионы. Все исчезли.

— Хотел бы я знать, как все это связано друг с другом, — задумчиво проговорил Васко.

— А может, никак? — предположила Долли.

— Может быть, — согласился Васко. — Такое уже бывало.

Впереди он увидел неоновые огни придорожного кафе и затормозил. Ему нужно было выпить.

ГЛАВА 001.

Зал номер 48 Верховного суда Лос-Анджелеса представлял собой обшитое деревянными панелями помещение, главное место в котором занимал огромный герб штата Калифорния. Это и залом-то назвать было нельзя — так, небольшая комната, все в которой буквально кричало об упадке и запустении. Рыжий вытоптанный ковер с грязными пятнами, фанерная поверхность стойки для дачи свидетельских показаний облупилась и поцарапалась, одна из ламп дневного света перегорела и спорадически мигала, отчего в той части комнаты, где располагались места присяжных, было темнее, чем везде. Да и сами присяжные были одеты кое-как — в основном в джинсы и рубашки с короткими рукавами. Стул судьи немилосердно скрипел каждый раз, когда его честь Дэвис Пайк поворачивался, чтобы посмотреть на экран своего ноутбука, а на протяжении всего дня он делал это постоянно. Алекс Барнет подозревала, что судья проверяет либо свою электронную почту, либо биржевые котировки принадлежащих ему акций.

Короче говоря, это место казалось совершенно неподходящим для того, чтобы разбираться в комплексе сложнейших вопросов, связанных с биотехнологиями. Но именно это здесь и происходило на протяжении последних двух недель. Процесс назывался «Фрэнк М. Барнет против правления Калифорнийского университета».

Алекс была тридцатидвухлетним успешным адвокатом, младшим партнером в юридической фирме. Она сидела за столом истца, вместе с другими юристами, представляющими интересы ее отца, и наблюдала за тем, как его приводят к присяге для допроса. Она ободряюще улыбалась ему, но в глубине души все же побаивалась, как бы он не дал маху.

Фрэнк Барнет, с грудью как бочка, в пятьдесят один год выглядел гораздо моложе, казался здоровым и уверенным. Алекс понимала: столь цветущий вид отца может сыграть на суде против него. Тем более что еще до начала судебного процесса средства массовой информации щедро облили ее отца грязью. По заказу пиарщиков Рика Дила они изобразили его неблагодарным, жадным и беспринципным типом, человеком, который мешает научному прогрессу, не держит свое слово, для которого важно лишь одно — деньги.

Это было не просто далеко от правды. Это было откровенным враньем, однако ни один журналист не попросил отца изложить его точку зрения. Ни один! За Риком Дилом стоял Джек Ватсон. Поскольку он являлся знаменитым филантропом, журналисты считали его «хорошим парнем», а ее отец, следовательно, автоматически оказывался «плохим». Стоило этому моралите, вышедшему почему-то из-под пера местного журналиста, пишущего на тему развлечений, появиться на страницах «Нью-Йорк таймс», как его дружно подхватили все остальные. Отметилась и «Лос-Анджелес таймс», напечатав аналогичную статью, автор которой пытался даже перещеголять своего нью-йоркского коллегу в очернении ее отца. А местные газеты, так те и вовсе не умолкали, изо дня в день призывая громы и молнии на голову человека, который пытается затормозить развитие медицинской науки и осмелился порочить Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе — этот храм знаний, гордость родного города. Полдюжины телекамер неизменно встречали их с отцом, когда они поднимались по ступеням суда.

Их собственные попытки изложить на страницах газет свою точку зрения на происходящее неизменно оказывались бесплодными. Специалист по связям со средствами массовой информации, нанятый ее отцом, неплохо знал свое дело, но куда ему было равняться с хорошо смазанной и щедро оплаченной пропагандистской машиной Джека Ватсона!

Не могло быть сомнений в том, что присяжные читали некоторые из этих статей, целью которых было заставить ее отца оправдываться, вывести его из равновесия еще до того, как он начнет отвечать на вопросы, будучи вызван на место для дачи свидетельских показаний в суде.

Адвокат отца встал и приступил к допросу.

— Мистер Барнет, позвольте мне вернуть вас на восемь лет назад. Чем вы занимались в июне того года?

— Я работал на строительстве, — твердым голосом ответил отец. — Я руководил всеми сварочными работами на сооружении газопровода в Калгари.

— И именно тогда вы заподозрили у себя болезнь?

— Я стал просыпаться по ночам в холодном поту.

— У вас поднималась температура?

— Я полагал, что — да.

— Вы обратились к врачу?

— Не сразу, — ответил он. — Я подумал, что это обычная простуда или что-то подобное. Но потливость не прекращалась, а через месяц я стал испытывать слабость во всем теле. И тогда пошел к врачу.

— Что же он вам сказал?

— Он обнаружил у меня новообразование в брюшной полости и направил к самому известному специалисту на Западном побережье, профессору Медицинского центра Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

— Как зовут это светило?

— Доктор Майкл Гросс. Вон он. — Ее отец указал на столик, за которым сидел ответчик. Алекс не повернула голову в ту сторону. Она не сводила глаз с отца.

— Он обследовал вас?

— Да, обследовал.

— Сделал ли он вам какие-либо анализы?

— Да. Анализ крови, рентгеновское исследование, компьютерную томографию всего тела. А еще — биопсию костного мозга.

— Каким образом он это сделал?

— Воткнул мне иглу в тазовую кость — вот сюда. Игла протыкает кость и попадает в костный мозг. Потом его откачивают и исследуют. — После того, как были сделаны все эти исследования, сообщил ли он вам окончательный диагноз?

— Да, он сказал, что у меня — Т-клеточный острый лимфобластный лейкоз.

— Как вы объяснили себе суть этого заболевания?

— Как рак костного мозга.

— Предложил ли вам доктор лечение?

— Да, операцию, а затем химиотерапию.

— Сообщил ли он вам свой прогноз? Сказал ли, каковы, по его мнению, могут быть результаты данного курса лечения?

— Он сказал, что перспективы не слишком радужные.

— А точнее?

— Он сказал, что мне осталось жить меньше года,

— Удалось ли вам впоследствии выслушать альтернативное мнение? Мнение другого врача?

— Да, удалось.

— И каково же оно было?

— Ну, он подтвердил первоначальный диагноз… — Барнет умолк и прикусил нижнюю губу, пытаясь справиться с волнением. Это удивило Алекс. Обычно отец умел держать себя в руках и не поддаваться эмоциям. Даже понимая, что этот момент пойдет на пользу делу, она невольно испытала тревогу за него. — Я был напуган. По-настоящему напуган, — продолжал отец. — Они все твердили, что… мне осталось жить совсем недолго.

Он опустил голову на грудь. В зале царила тишина.

— Мистер Барнет, хотите воды?

— Нет, я в порядке.

Он поднял голову и провел ладонью по лбу.

— Пожалуйста, продолжайте, когда будете готовы.

— Я выслушал и третье мнение. И все в один голос утверждали, что доктор Гросс — лучший специалист по этому заболеванию.

— И тогда вы решили продолжить лечение у доктора Гросса.

— Да, так оно и было.

Отец, похоже, овладел собой. Алекс облегченно вздохнула и откинулась на спинку жесткого стула. Дальше процедура дачи свидетельских показаний проходила гладко, и отец без запинки излагал историю, которую ему уже приходилось рассказывать десятки раз до этого. Историю о том, как он, напуганный страшными предсказаниями, не желающий умирать человек, поверил в доктора Гросса и вручил ему свою жизнь, как под руководством доктора Гросса он прошел хирургическую операцию и курс химиотерапии, как в течение следующего года постепенно отступали симптомы страшной болезни, как доктор Гросс, похоже, первым поверил в то, что он выздоровел, и о том, как курс лечения был успешно завершен.

— Продолжали ли вы после этого обследоваться у доктора Гросса? — спросил адвокат.

— Да, каждые три месяца.

— Что показывали обследования?

— Все было в норме. Я снова набрал прежний вес, ко мне вернулись силы, у меня снова отросли волосы. У меня было хорошее самочувствие.

— Что же произошло потом?

— Примерно через год, после очередного обследования, доктор Гросс позвонил мне и сказал, что он хотел бы провести дополнительные анализы.

— Он объяснил, почему и с какой целью?

— По его словам, ему что-то не понравилось в моей крови.

— Доктор Гросс сообщил, что именно показалось ему подозрительным?

— Нет.

— Он сказал вам, что рак не прошел?

— Нет, но именно этого я и испугался. Раньше он никогда не проводил повторные анализы. — Фрэнк Барнет переступил с ноги на ногу. — Я спросил его, не вернулся ли рак, на что он ответил: «Пока нет, но мы должны очень пристально наблюдать за вами». Он настаивал на том, что я должен постоянно сдавать анализы.

— Какова была ваша реакция?

— Мне стало очень страшно — страшнее, чем в первый раз. Когда я впервые узнал о своем заболевании, я собрал в кулак всю свою волю и приготовился бороться. Потом я выздоровел — по крайней мере мне так сказали-и решил, что небеса даровали мне вторую жизнь, чудесный шанс начать все сначала. И вдруг — этот звонок… Меня вновь обуял страх.

— То есть вы посчитали, что болезнь вернулась?

— Разумеется, иначе зачем могли понадобиться дополнительные анализы?

— Вам стало страшно?

— Страшно? Меня охватил ужас!

Наблюдая за тем, как проходит допрос, Алекс пожалела о том, что в свое время они не догадались сделать фотографии. Она помнила дни, когда отец исхудал, весь был серого цвета и едва стоял на ногах. Одежда тогда висела на нем, как на вешалке, а сам он напоминал ходячего мертвеца. Но сейчас отец выглядел цветущим, полнокровным и сильным, каким и положено быть строителю. Глядя на него, было сложно поверить, что этому человеку может быть знаком страх. А присяжных было необходимо убедить в том, что этот человек сломлен и находится на грани психического истощения. Алекс понимала: это очень важно, поскольку может сыграть решающую роль в принятии присяжными решения. Но делать это следовало крайне осторожно. А адвокат отца, к сожалению, имел скверную привычку забывать собственные наработки во время опроса участников процесса.

— Как развивались события дальше, мистер Барнет? — спросил адвокат.

— Я снова отправился сдавать анализы и проходить исследования. Доктор Гросс проделал все то же, что и раньше, плюс сделал биопсию печени.

— Каков был результат?

— Он велел мне прийти снова через шесть месяцев.

— С какой целью?

— Он просто сказал: «Приходите снова через шесть месяцев».

— Каким было ваше самочувствие на тот момент?

— Я чувствовал себя вполне здоровым, но решил, что у меня рецидив.

— Это сказал вам доктор Гросс?

— Нет, он мне вообще ничего не сказал. И вообще никто в больнице мне ничего не говорил. Они только твердили: «Приходите через шесть месяцев».

* * *

Разумеется, ее отец решил, что опять болен. Он встретил женщину, на которой мог жениться, но не сделал этого, поскольку, по его мнению, жить ему оставалось недолго. Он продал свой дом и переселился в маленькую квартиру, чтобы не иметь долгов по ипотеке.

— Звучит так, будто вы собрались умирать, — предположил адвокат.

— Протестую!

— Я снимаю свой вопрос. Давайте продолжим. Мистер Барнет, как долго вы продолжали посещать Медицинский центр университета и сдавать анализы?

— Четыре года.

— Четыре года… Когда же у вас впервые зародились подозрения относительно того, что вам не говорят всей правды о состоянии вашего здоровья?

— Ну, по прошествии этих четырех лет я по-прежнему чувствовал себя вполне здоровым. Каждый день я, образно выражаясь, ожидал удара молнии, но ничего не происходило. Однако доктор Гросс настаивал на том, чтобы я сдавал анализы снова и снова. К тому времени я перебрался в Сан-Диего и хотел сдавать анализы там, чтобы потом пересылать их результаты сюда, но доктор Гросс заявил: «Нет, только в Лос-Анджелесе, только в университете!».

— Почему?

— Он сказал, что не доверяет ни одной лаборатории, кроме своей собственной. И постоянно заставлял меня подписывать все новые и новые бумаги.

— Что за бумаги?

— Поначалу это были расписки в том, что я по доброй воле иду на риск, подвергаясь различным процедурам. Очень скоро появились новые бумаги, в которых говорилось, что я согласен принимать участие в каком-то исследовательском проекте. Каждый раз, когда я приезжал, мне предлагалось подписать все новые расписки. Со временем они превратились в десятистраничные документы, написанные мудреным юридическим языком.

— И вы их подписывали?

— Под конец — перестал.

— Почему же?

— Потому что в некоторых говорилось о том, что я не возражаю против коммерческого использования моих тканей.

— Это вас встревожило?

— Конечно! Ведь к тому моменту я уже был почти уверен в том, что доктор скрывает от меня правду о происходящем, о том, зачем нужны все эти нескончаемые анализы. В один из приездов я напрямую спросил доктора Гросса: использует ли он мои ткани в коммерческих целях? Он категорически отрицал это, заявив, что его интересы лежат исключительно в области науки. Ну ладно, сказал я и подписал все бумаги, за исключением тех, в которых говорилось о согласии на использование моих тканей в коммерческих целях.

— Что произошло затем?

— Он страшно рассердился. Кричал, что не сможет лечить меня дальше, если я не подпишу эти документы, что я ставлю под угрозу свое здоровье и свое будущее. Он заявил, что я совершаю большую ошибку.

— Протестую! Это утверждение недоказуемо!

— Хорошо. Мистер Барнет, после того, как вы отказались подписать бумаги, доктор Гросс прекратил вас лечить?

— Да.

— И вы обратились к юристу?

— Да.

— Что же вам удалось выяснить?

— Я узнал, что доктор Гросс продал клетки, изъятые из моего тела в ходе анализов, фармацевтической компании «Биоген».

— Что вы почувствовали, узнав об этом?

— Я испытал настоящий шок, — ответил отец Алекс. — Я пришел к доктору Гроссу, когда был болен,

Напуган и беззащитен. Я вручил ему свою жизнь, доверился ему. А он, оказывается, годами обманывал меня лживыми запугиваниями, чтобы воровать части моего тела и наживаться, торгуя ими. Все это время ему было наплевать на меня, ему были нужны только мои клетки.

— Известно ли вам, сколько стоят эти ваши клетки?

— Фармацевтическая компания оценила их в три миллиарда долларов.

Присяжные дружно ахнули.

ГЛАВА 002.

На протяжении всего того времени, что ее отец давал показания, Алекс наблюдала за присяжными. Их лица были безучастными, но никто из них не ерзал и не выказывал каких-либо признаков нетерпения. Однако после того, как все они разом выдохнули, картина изменилась. Теперь присяжные ловили буквально каждое слово, звучавшее в ходе продолжавшегося допроса.

— Скажите, мистер Барнет, извинился ли перед вами доктор Гросс за то, что вводил вас в заблуждение?

— И не подумал.

— Предложил ли он вам поделиться полученными доходами?

— Нет.

— А вы сами обращались к нему с такой просьбой?

— Да, я сделал это со временем, когда окончательно осознал, что произошло. В конце концов, это были клетки, взятые из моего тела. Я решил, что имею право на компенсацию за то, что со мной сотворили.

— Но он отказался?

— Совершенно верно. Доктор Гросс заявил, что меня не касается то, что он делал с моими клетками, что это вообще не мое дело.

Присяжные отреагировали на эти слова. Несколько голов повернулись в сторону доктора Гросса. «Хороший знак!» — подумала Алекс.

— И последний вопрос, мистер Барнет. Вы хотя бы раз подписывали разрешение, предоставляющее доктору Гроссу право на коммерческое использование ваших клеток? — Нет.

— Вы не уполномочивали его на их продажу?

— Нет, но он все равно их продавал.

— Вопросов больше нет.

Судья назначил пятнадцатиминутный перерыв, а когда судебное заседание возобновилось, к перекрестному допросу истца приступили адвокаты Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Для защиты своих интересов на этом процессе университет нанял «Райпера и Кросса» — солидную юридическую фирму, специализирующуюся на судебных процессах с перспективой многомиллионных выплат. «Райпер и Кросс» представляли интересы нефтяных компаний и ведущих корпораций оборонной промышленности. Для Алекс было очевидно, что в этом процессе университет волнует вовсе не медицинский прогресс, а огромные деньги, стоявшие на кону. Это был большой бизнес, и они наняли лучшую фирму.

Ведущим адвокатом, представлявшим на процессе интересы университета, был Альберт Родригес — человек с моложавой, располагающей внешностью, дружелюбной улыбкой и обезоруживающей способностью производить обманчивое впечатление новичка, выступающего едва ли не на самом первом в его жизни процессе. Всем своим видом он словно заранее просил присяжных отнестись к нему со снисхождением.

— Мистер Барнет, я представляю, сколь невыносимо было для вас вернуться воспоминаниями в тот период вашей жизни, который принес вам столь болезненные эмоциональные переживания. Я благодарен вам за все, о чем вы нам поведали, и не задержу вас долго. Если не ошибаюсь, вы сообщили присяжным, что были напуганы, и это вполне понятно — кто бы не испугался, окажись он на вашем месте! Кстати, на сколько вы похудели перед тем, как обратились к доктору Гроссу?

«О-о-о!» — подумала Алекс. Она сразу поняла, какую линию защиты избрали их противники. Они будут делать упор на то, что отца вылечили, изображая это чуть ли не актом божественной милости со стороны светил.

Университета. Алекс покосилась на сидевшего рядом с ней адвоката. Тот шевелил губами, и было ясно, что он пытается выработать тактику контрнаступления. Она наклонилась к нему и прошептала, почти не разжимая губ:

— Прекрати!

Тот, смутившись, закивал головой. Тем временем Фрэнк Барнет отвечал:

— Я не знаю точно, сколько я потерял. Килограммов двадцать или двадцать пять.

— Наверное, одежда на вас сидела ужасно?

— Не то слово! Не сидела, а висела.

— А как обстояло у вас дело с жизненными силами? Могли ли вы с легкостью преодолеть лестничный пролет?

— Нет, я поднимался на две-три ступеньки, а потом останавливался, чтобы отдохнуть.

— То есть вы быстро уставали?

Алекс пихнула адвоката локтем в бок и шепотом подсказала:

— Вопрос уже задан и ответ на него получен. Адвокат тут же вскочил на ноги и вздернул вверх.

Руку.

— Протестую, ваша честь! Мистер Барнет уже сообщил высокому суду о том, что у него была обнаружена острая форма онкологического заболевания со всеми вытекающими отсюда последствиями!

— Да! — с готовностью кивнул Родригес. — И он также сказал, что был крайне напуган. Но я полагаю, присяжные должны знать, насколько отчаянным было его положение.

— Протест отклоняется.

— Благодарю вас. Итак, мистер Барнет, вы потеряли четверть своего веса, вы были так слабы, что не могли подняться больше, чем на пару ступенек, и у вас нашли практически неизлечимую болезнь — лейкемию — в последней стадии. Я все правильно излагаю?

— Да.

Алекс стиснула зубы. Ей отчаянно хотелось положить конец этому допросу — заведомо предвзятому и не имеющему никакого отношения к главному вопросу: предосудительно ли вел себя доктор ее отца после того, как курс лечения был окончен? Но судья позволил всему этому продолжаться, и тут уж она была бессильна. Кроме того, противнику нельзя было давать оснований для возможной апелляции.

— И вот, — продолжал Родригес, — оказавшись в беде, на краю пропасти, вы обратились к врачу, который считался лучшим специалистом по этому заболеванию на всем Западном побережье. Так?

— Так.

— И он вылечил вас?

— Да.

— Вылечили! Этот блестящий специалист, неравнодушный человек и доктор от Бога вылечил вас! — воскликнул Родригес, как телевизионный проповедник в кульминационный момент своей проповеди.

— Протестую! — вскинулся адвокат ее отца. — Ваша честь, доктор Гросс — врач, а не святой!

— Протест поддерживаю.

— Хорошо, — сказал Родригес, — давайте по-другому. Мистер Барнет, как давно вам был поставлен диагноз «лейкемия»?

— Шесть лет назад.

— А теперь скажите, разве не считается раковый больной излечившимся, если после диагностирования онкологического заболевания он прожил пять лет?

— Протестую! Подобный вопрос может быть адресован только эксперту!

— Протест принят.

— Ваша честь, — заговорил Родригес, повернувшись к судье, — я не понимаю, почему адвокат истца то и дело заявляет протесты. Ведь я всего лишь пытаюсь доказать, что доктор Гросс вылечил мистера Барнета от смертельного заболевания!

— А я не понимаю, — ответил судья, — почему адвокат ответчика не может задавать вопросы просто и ясно, без двусмысленных околичностей, вызывающих протесты противоположной стороны.

— Я все понял, ваша честь. Благодарю вас за разъяснение. Мистер Барнет, согласны ли вы с тем, что вас вылечили от лейкемии?

— Да.

— В настоящее время вы полностью здоровы?

— Да.

— Кто, по вашему мнению, вылечил вас?

— Доктор Гросс.

— Благодарю вас. Если не ошибаюсь, вы заявили суду, что, когда доктор Гросс попросил вас вернуться для дальнейших исследований, вы решили, что по-прежнему больны?

— Да.

— Доктор Гросс говорил вам, что у вас все еще наблюдается лейкемия?

— Нет.

— Говорил ли вам это кто-нибудь из его сотрудников?

— Нет.

— Итак, — подытожил Родригес, — вам никто и никогда не заявлял, что вы все еще больны. Я правильно понял ваши показания?

— Правильно.

— Вот и прекрасно! А теперь вернемся к вашему лечению. Вам была сделана операция и проведен курс химиотерапии. Как, по-вашему, это был обычный курс лечения от Т-клеточного острого лимфобластного лейкоза?

— Нет, мое лечение не было обычным.

— Это была какая-то новая медицинская технология?

— Да.

— Вы были первым пациентом, прошедшим этот.

Принципиально новый курс лечения?

— Да, первым.

— Об этом вам сообщил доктор Гросс?

— Да.

— А сказал ли он вам, каким образом был разработан этот курс лечения?

— Он говорил, что это — часть научно-исследовательской программы.

— Значит, вы дали согласие на то, чтобы участвовать в этой научно-исследовательской программе?

— Да.

— Вместе с другими пациентами, страдающими тем же заболеванием?

— Ну, наверное, да. Я думаю, были и другие.

— В вашем случае данный курс лечения принес результаты?

— Да.

— Вы излечились?

— Да.

— Благодарю вас. Итак, мистер Барнет, известно Ли вам, что, разрабатывая новые лекарства, необходимые для борьбы с различными недугами, ученые нередко получают их из тканей больных или испытывают их на этих тканях?

— Да.

— Вы знали, что ваши ткани будут использованы таким же образом?

— Да, но не в коммерческих…

— Прошу прощения! Ответьте одним словом: просто «да» или «нет». Когда вы дали согласие на использование ваших тканей в исследовательских целях, вы знали, что из них могут быть получены или на них могут быть испытаны новые лекарственные средства и препараты?

— Да.

— Вы отдавали себе отчет в том, что, если бы такой препарат удалось получить из ваших тканей, он стал бы доступен другим больным?

— Да.

— Вы подписали бумагу, в которой подтверждали свое согласие на это?

Последовала долгая пауза, а затем: — Да.

— Благодарю вас, мистер Барнет. У меня больше нет вопросов.

* * *

— Ну, как, по-твоему, все прошло? — Спросил отец, когда они с Алекс вышли из здания суда. Завершающие выступления были назначены на завтра, а сейчас они неторопливо направлялись к автомобильной стоянке по раскаленному асфальту центральной части Лос-Анджелеса.

— Трудно сказать, — ответила Алекс. — Они очень здорово умеют передергивать факты. Мы знаем, что в результате этой программы не появилось никакое новое лекарство, но вряд ли присяжные понимают, что происходит. Мы вызовем в суд экспертов, и они объяснят, что университет просто-напросто извлек из твоих тканей клеточную линию и использовал ее для производства цитокина — по тому же принципу, как он вырабатывался в твоем теле. Ни о каком новом препарате речь тут не идет, но вряд ли присяжные способны уловить разницу. Кроме того, Родригес явно делает все, чтобы поставить знак равенства между нашим делом и делом Мура, которое слушалось лет двадцать назад. Они и впрямь похожи. У Мура под лживыми предлогами изымались ткани, а затем продавались на сторону. Университет с легкостью выиграл тот процесс, хотя, по идее, должен был проиграть.

— Итак, советник, как обстоят наши дела?

Алекс улыбнулась отцу, обняла его за плечи и поцеловала в щеку.

— Дорогу осилит идущий, — сказала она.

ГЛАВА 003.

Барри Шиндлер, гениальный адвокат по бракоразводным делам, развалившись в своем кресле, переменил позу. Он пытался слушать клиента, расположившегося по другую сторону письменного стола, но у него ничего не получалось. Клиент был типичным болваном по имени Дил, руководителем какой-то биотехнологической шарашки. Он говорил расплывчато и почти безучастно, на его физиономии ничего не отражалось. А ведь речь шла о том, как жена наставляла ему рога! Этот Дил, должно быть, ужасный муж — зануда и тряпка. Послать бы его подальше! Но Барри еще не успел понять, какой куш он может сорвать на этом деле. Пока перспектива вырисовывалась неутешительная, — похоже, все деньги в этой семейке контролирует баба.

Дил продолжал свой скорбный рассказ. О том, как он безуспешно звонил жене из Лас-Вегаса. О том, как впоследствии обнаружил у нее счета из отеля, который она посещала каждую среду. О том, как, подкараулив жену в вестибюле отеля, застукал ее в тот момент, когда она снимала номер на пару со своим тренером по теннису. Все та же старая калифорнийская история! Барри слышал ее не один десяток раз. Неужели эти люди не понимают, что живут по одному и тому же клише? Оскорбленный муж застает свою благоверную в объятиях тренера по теннису. Такой штамп не годится даже для «Отчаянных домохозяек»!

Барри окончательно перестал слушать клиента. Нынче утром в его голове вертелось слишком много мыслей. Он фактически проиграл дело Киркоривич, и об этом уже гудел весь город. И только потому, что анализ ДНК показал: миллиардер не является отцом ребенка! Поэтому суд не удовлетворил требования Барри о выплате компенсации его клиентке, хотя он снизил их до более чем скромных 1,4 миллиона долларов. Судья согласился только на четверть этой суммы. Все адвокаты в городе злорадствовали, поскольку все они втайне завидовали Барри Шиндлеру.

Он слышал, что «Лос-Анджелес мэгэзин» уже готовит большую статью, посвященную этому процессу, причем сам Барри будет выглядеть в ней не лучшим образом. Однако заботило его не это. Барри знал: чем более беспринципной и безжалостной сволочью живописуют его журналисты, тем больше у него становится клиентов. Потому что, когда дело доходит до бракоразводного процесса, людям нужна именно безжалостная сволочь. К такому адвокату они выстраиваются в очередь. А можно ли представить себе более безжалостного, беспринципного, жадного до халявной рекламы, умелого в самовозвеличивании, не гнушающегося никакими средствами, ни перед чем не останавливающегося сукина сына — адвоката по бракоразводным делам — во всей Южной Калифорнии, чем Барри Шиндлер? Нет. И он этим гордился!

Но не это заботило его. Его не волновал даже дом, который он строил в Монтане для Дениз и двух ее мерзких детишек. Его не волновал ремонт, который она затеяла в их доме в Холмби-Хиллз, хотя одна только кухня обошлась уже в пятьдесят тысяч баксов, а Дениз продолжала вносить в проект все новые и новые изменения. В том, что касается ремонта, Дениз была настоящей маньячкой. Больная женщина.

Нет, нет и нет! Барри Шиндлера беспокоила только одна вещь — аренда. Он арендовал целый этаж офисного здания на углу улиц Уилшир и Дохени-драйв, в котором располагалась его контора с двадцатью тремя сотрудниками. Каждый из них, по мнению Барри, как юрист и гроша ломаного не стоил, но их вид — сидящих за письменными столами или деловито снующих с бумагами в руках — производил впечатление на клиентов. Кроме того, они могли выполнять всякие незначительные технические поручения: снимать показания, составлять и рассылать запросы, подшивать папки, наконец. Иными словами, делать то, чем не хотелось заниматься самому Барри.

Он знал: судопроизводство — это война на истощение, особенно в таких делах, какими занимался он. Главное здесь — назначить клиенту как можно более высокий гонорар, а потом любыми способами тянуть время. До тех пор, пока ответчику не осточертеют непрекращающиеся проволочки, переносы слушаний, вызовы новых и новых свидетелей и, разумеется, изо дня в день растущие расходы. Рано или поздно от этого уставали даже самые богатые.

Именно такая тактика позволяла Барри зарабатывать больше любого другого из его коллег.

Мужья, в основном, были люди рациональные и здравомыслящие. Они хотели жить собственной жизнью: купить новый дом, завести классную девчонку и трахать ее в свое удовольствие. Они хотели, чтобы все проблемы, связанные с разводом, были урегулированы как можно быстрее. А вот для жен главным было отомстить. Поэтому Барри делал все для того, чтобы процесс тянулся как можно дольше — год за годом, до тех пор, пока доведенный до отчаяния муж не выкинет белый флаг. В конечном итоге мужья всегда капитулировали. Люди говорили, что подобная тактика заставляет страдать детей. В таком случае пошли на хрен эти дети! Если бы клиентам не было на них наплевать, они, для начала не стали бы разводиться. Они бы продолжали жить вместе и мучиться, как все остальные, поскольку…

В этот момент какие-то слова зануды-посетителя привлекли его внимание.

— Прошу прощения! — Барри Шиндлер выпрямился в кресле. — Я не расслышал вашу последнюю фразу. Не могли бы вы повторить?

— Я сказал, что хочу, чтобы мою жену проверили.

— Могу вас заверить: в соответствии с существующей в подобных делах практикой ваша супруга будет проверена самым тщательным образом. И, разумеется, я установлю за ней слежку, чтобы знать о ней все: сколько она пьет, употребляет ли наркотики, где и с кем проводит время, оставаясь на ночь вне дома, имеет ли лесбийские наклонности и все такое. Это — стандартная процедура.

— Нет, нет, — воздел руку Дил, — я имею в виду генетическую проверку.

— Проверку на что?

— На все.

— Ага, ага… — с умным видом покивал Барри, ни черта не понимая. О чем болтает этот поц? Генетическая экспертиза в бракоразводном процессе? Опустив взгляд, он посмотрел на визитную карточку клиента, лежавшую на столе.

РИЧАРД «РИК» ДИЛ ДОКТОР НАУК.

Барри скорчил несчастную физиономию. Только полные кретины пишут на визитках свои клички! На карточке также значилось, что он — генеральный директор «Биоген рисерч инкорпорейтед», какой-то компании из Вествью-Виллидж.

— Попробую пояснить, — продолжал Дил. — К примеру, я почти уверен, что у моей жены имеется генетическая предрасположенность к маниакально-депрессивному психозу. Временами она ведет себя очень странно, даже эксцентрично. Возможно, у нее есть патогенная мутация в одном из генов, обусловливающих развитие болезни Альцгеймера. Если так, то проверка сможет выявить ранние признаки этого страшного недуга.

— Прелестно! Просто прелестно! — Барри уже с энтузиазмом кивал головой, наслаждаясь каждым словом клиента. Перед ним открывались совершенно новые, неосвоенные территории для судебных препирательств. Лучшего подарка для себя не смог бы придумать даже он сам. Добиваться проведения генетической экспертизы, чтобы выяснить, есть ли у бабы ранние признаки болезни Альцгеймера… Да кого, твою мать, колышет, есть они у нее или нет! Что бы ни показали исследования, их результаты будут оспорены. Прелестно, просто прелестно! Вызов экспертов, битва научных степеней, затягивание процесса! Чем дольше длится процесс, тем выше гонорар — вот что было самым соблазнительным. Ведь это будет не процесс! Это будет настоящее Эльдорадо, мать твою!

Но самое прекрасное, сообразил Барри, заключалось в том, что генетическая экспертиза может превратиться в обычную практику для всех бракоразводных процессов. Шиндлер станет пионером, первопроходцем! Средства массовой информации обеспечат ему такую рекламу, какую не купишь и за миллиард!

— Продолжайте, пожалуйста, мистер Дил! — проговорил он, подавшись всем телом вперед, подобно голодному крокодилу.

— Ее нужно проверить на предмет генетической предрасположенности к диабету, к раку груди в результате мутаций генов BRCA и на все остальное. А еще, — не умолкал Дил, — у моей жены может присутствовать предрасположенность к болезни Хантингтона — наследственному заболеванию центральной нервной системы, которая выражается в фатальной дегенерации нервной системы. Мозг больного медленно разрушается, начинаются проблемы с вестибулярным аппаратом и неконтролируемые движения. В дальнейшем человек может потерять способность говорить и передвигаться. Болезнью Хантингтона страдал ее дед, так что этот недуг мог передаться и ей. Ее родители еще молоды, а болезнь обнаруживает себя только в пожилом возрасте. То есть, вполне возможно, что моя жена носит в себе ген Хантингтона, что, по сути, является смертным приговором.

— Ага, понятно, — снова закивал головой Барри. — Это будет означать, что она неспособна осуществлять опеку над детьми.

— Совершенно верно.

— Странно, что она сама не решила пройти такое исследование раньше.

— Она боится. Шансы на то, что в ее организме может обнаружиться этот ген, составляют пятьдесят на пятьдесят. Если он есть, она со временем впадет в слабоумие и умрет, превратившись в овощ. Но пока ей всего двадцать восемь, а болезнь может не давать о себе знать еще лет двадцать. Так что, если она узнает об этом сейчас, это… Это напрочь отравит остаток ее жизни.

— Но может случиться и обратное. Она испытает огромное облегчение, если выяснится, что у нее такого гена нет.

— Она не захочет рисковать и не согласится на обследование.

— Вам не приходит в голову, каким еще тестам ее можно было бы подвергнуть?

— Да каким угодно, черт побери! То, о чем я упомянул, это только начало. Я хочу, чтобы экспертиза была проведена по полной программе, а на сегодняшний день существует тысяча двести генных тестов.

Тысяча двести! Шиндлер облизал губы. Потрясающе! Почему ему стало известно об этом только сейчас? Он прочистил горло.

— Но отдаете ли вы себе отчет в том, что, если вы пойдете на это, ваша жена потребует, чтобы и вы также подверглись всем этим исследованиям?

— Без проблем! — легко ответил Дил.

— Вы уже Проходили подобные тесты?

— Нет. Но я знаю, как подтасовать их результаты. Барри Шиндлер откинулся на спинку кресла. Прелестно!

ГЛАВА 004.

Укрытая под непроницаемым сводом листвы, почва джунглей была темна и молчалива. Даже малейший ветерок не мог пробиться сквозь густые заросли. Хагар вытер пот со лба, оглянулся на остальных и двинулся дальше. Экспедиция углублялась в джунгли Центральной Суматры. Никто не разговаривал, и это нравилось Хагару.

Вот они дошли до реки. У берега было привязано выдолбленное из ствола дерева каноэ, а через реку — на уровне плеч — тянулась веревка. Двумя группами они перебрались на противоположный берег. Хагар, стоя в каноэ, в два приема переправил их на ту сторону, перебирая, как завзятый паромщик, руками веревку. Сначала — первую группу, а потом — вторую. Все происходило в тишине, нарушаемой лишь далекими криками птицы-носорога.

Оказавшись на другом берегу, они двинулись дальше. Тропинка сужалась, на ней все чаще встречались лужи жидкой грязи. Очень скоро они осточертели путешественникам. Наконец один из них не выдержал:

— Долго еще это будет продолжаться?

Это был ребенок, худой американский подросток с оспинами на лице. Он смотрел на свою мать — необъятных размеров матрону в шляпке из страусовых перьев.

— Мы уже пришли? — ныл он.

Хагар приложил пальцы к губам ребенка.

— Тише!

— У меня ножки болят!

Остальные туристы, напоминавшие связку разноцветных воздушных шариков, столпились вокруг них.

— Не шуми, — прошептал Хагар, — а то не увидишь их.

— Я их и так не вижу!

Мальчик надул губы, но, как только группа тронулась в путь, он немедленно присоединился к остальным. Сегодня группа состояла преимущественно из американцев, и они были далеко не самыми худшими экскурсантами. Худшими, должен был признать Хагар, всегда были…

— Вон они!

— Смотрите! — послышались возбужденные крики.

Туристы показывали вперед, вскрикивали и возбужденно переговаривались. Примерно в пятидесяти метрах впереди и чуть правее на дереве примостился молодой орангутанг. Ветви слегка прогибались под его весом. Великолепное животное! Не менее сорока килограммов веса, рыжеватая шерсть и отчетливая белая полоса возле уха. Хагар не видел его уже несколько недель.

Он жестом велел своим экскурсантам молчать и двинулся вперед. Туристы пошли следом за ним, толкая друг друга локтями, корча рожи и возбужденно перешептываясь.

— Ш-ш-ш! — цыкнул он на них.

— Подумаешь, большое дело! — скривился один из них. — Я-то думал, это заповедник!

— Ш-ш-ш!

— Но ведь их здесь охраняют, и…

— Ш-ш-ш!

Хагару была нужна тишина. Он поднял руку к нагрудному карману рубашки, в котором лежал диктофон, и включил запись. Затем он снял с петлицы петельный микрофон и зажал его в руке.

Они уже находились примерно в тридцати метрах от обезьяны и только что миновали знак, на котором было написано: «ЗАПОВЕДНИК ОРАНГУТАНГОВ БУКУТ-АЛАМ». Здесь маленьких человекообразных, брошенных родителями, выхаживали, возвращали к жизни и приучали к жизни в естественной среде. Занималась этим — а также научными исследованиями — расположенная здесь же ветеринарная станция, укомплектованная штатом высокопрофессиональных специалистов.

— Если это — заповедник, я не понимаю, почему…

— Тихо, Джордж! Ты же слышал, что он сказал! Двадцать метров…

— Смотрите, еще один! Нет, два!

Они указывали влево. Там, в ветвях, орангутанг-одногодка играл со своим старшим товарищем. Это было захватывающее зрелище, но Хагара оно не привлекало. Он не сводил взгляда с животного, которое они увидели первым.

Орангутанг с белой полосой не стал убегать. Он повис, ухватившись одной рукой за ветку, и, склонив голову набок, смотрел на людей. Молодые обезьяны разбежались. Остался он один — с белой полосой. И он смотрел на них.

Десять метров…

Хагар вытянул вперед руку с микрофоном. Туристы вынимали и включали видеокамеры. Орангутанг посмотрел прямо на Хагара и издал странный звук, словно кашлянул:

— Дваас…

Хагар повторил это слово:

— Дваас.

Орангутанг продолжал смотреть на него. Его огромные губы двигались. Казалось, обезьяна гримасничает. А затем он выдал целый набор звуков, напоминавших человеческую речь:

— Оох стомм дваас, варлаат лианми…

— Эти звуки произносит… он? — с замиранием сердца спросил один из туристов.

— Да, — ответил Хагар.

— Он… умеет говорить?

— Обезьяны не разговаривают! — безапелляционно заявил другой турист. — Орангутанги всегда молчат. В любой книжке можешь прочитать.

Остальные туристы щелкали камерами, снимая удивительную обезьяну. Орангутанг не выказывал никаких признаков раздражения. Его губы снова начали двигаться:

— Гиин лихтен дваас.

— Может, он простыл? — спросила женщина из туристической группы. — Кажется, что он кашляет!

— Он не кашляет, — проговорил другой голос. Хагар обернулся к говорившему и увидел толстого.

Мужчину, который на протяжении всего их пути пыхтел и обливался потом, пытаясь не отстать от остальных. Теперь он держал в руке диктофон, направив его на орангутанга. Весь его вид был преисполнен решительности.

— Это что, — спросил он, — какой-то ваш фокус?

— Нет, — ответил Хагар.

— Он, — мужчина ткнул пальцем в сторону орангутанга, — говорит по-датски. Суматра когда-то была колонией Дании. Это датский язык. — Я этого не знал, — признался Хагар.

— А я знаю. Животное сказало: «Оставьте меня в покое, дураки». А потом, когда начались вспышки фотокамер, оно добавило: «Не надо огня».

— Я даже не думал, что эти звуки могут быть осознанной речью, — сказал Хагар.

— Но вы тем не менее их записывали!

— Ну, разве что из любопытства…

— Вы протянули в его сторону руку с микрофоном еще до того, как он заговорил!

— Орангутанги не умеют говорить.

— Этот — может! Все туристы уставились на орангутанга. Тот все так же.

Висел на одной руке, а второй чесал себя под мышкой. И — молчал. Толстяк громко произнес:

— Геен лихтен.

Обезьяна посмотрела на него безразличным взглядом и равнодушно моргнула.

— Геен лихтен!

Орангутанг никак не отреагировал и, повернувшись спиной к людям, перепрыгнул на соседнюю ветку и стал легко, как акробат, взбираться по лиане.

— Геен лихтен!!!

Орангутанг продолжал взбираться вверх. Женщина в шляпе из страусовых перьев сказала:

— Я думаю, он просто кашлял. Или что-то такое…

— Эй, месье, коман са ва? — прокричал толстяк вдогонку обезьяне. Та продолжала скакать по ветвям, с легкостью перехватывая их длинными мохнатыми руками. Она даже не посмотрела вниз.

— Я подумал, может, он понимает по-французски, — оправдывающимся тоном проговорил толстяк и пожал плечами. — Выходит, нет.

Сквозь лиственный покров над их головами начал пробиваться легкий дождь, и туристы торопливо убрали камеры в сумки. Хагар с облегчением вытер пот со лба. Слева трое молодых орангутангов принялись сражаться за плод папайи, и взгляды всех туристов обратились к ним.

И тут сверху раздалось:

— Эспес де кон!

В наступившей тишине фраза прозвучала пугающе громко и отчетливо.

Толстяк обернулся так проворно, как будто его укусила змея.

— Что?

Все остальные тоже обернулись и стали смотреть вверх.

— Это ругательство! — заявил мальчишка. — Французское ругательство! Я их все знаю!

— Цыц! — шикнула на него мать.

Прячась от дождя, туристы столпились под деревом. Они уже не видели орангутана над своими головами.

— Кеске те ди? — проорал толстяк.

Ответа не последовало. Послышался только треск ветвей, по которым прыгало крупное животное, а затем — далекий крик птицы-носорога.

НАХАЛЬНЫЙ ШИПМАНЗЕ ОШЕЛОМИЛ ТУРИСТОВ! «Мировые новости». AFFE SPRICHT IM DSCHUNGEL, FLUCHE GEORGE BUSH «Шпигель». ОРАНГУТАН БОЛТАЕТ ПО-ФРАНЦУЗСКИ! «Пари-Матч» (подпись под фотографией Жака Деррида). ПРАВОВЕРНАЯ ОБЕЗЬЯНА ОСУЖДАЕТ ВРАГОВ ИСЛАМА «Уикли стандарт». МАКАКА ГОВОРИТ. ЛЮДИ МОЛЧАТ, РАЗИНУВ РОТ «Нэшнл энкуайрер». НА ЯВЕ ОБНАРУЖЕН ГОВОРЯЩИЙ ОРАНГУТАНГ. «Нью-Йорк таймс». (На последней странице печатается список ошибок и опечаток.). ЧЕЛОВЕКООБРАЗНЫЕ ПРИМАТЫ — НА СУМАТРЕ! «Лос-Анджелес таймс». «И, наконец, группа туристов из Индонезии клянется, что в джунглях Борнео они стали объектом хулиганского поведения со стороны орангутанга, который обругал их на датском и французском языках. Возможно, это свидетельствует о том, что человекообразный гораздо умнее, чем туристы. Однако никаких аудиозаписей ругающегося орангутана не имеется, так что, если вы верите во всю эту историю, вам — прямая дорога в местную администрацию. Там человекообразных хамов предостаточно!» Репортаж Кейт Олберманн, канал MSNBC News, нередактированный вариант.

ГЛАВА 005.

— Ну ты гляди, что делается! — воскликнул Чарли Хаггинс. Он смотрел телевизор на кухне своего дома в Сан-Диего. Звук был выключен, но выпуск новостей транслировался с субтитрами, и в них говорилось: «На Суматре обнаружен говорящий орангутан!».

— Что там такое? — спросила жена. Она готовила завтрак и не видела, что творится на экране телевизора.

— Орангутанг!

— Он выиграл главный приз викторины?

Жена Хаггинса преподавала английский язык в средней школе и считала себя чрезвычайно остроумным человеком.

— Нет, золотко, по телевизору говорят, что какие-то люди на Суматре наткнулись на говорящую обезьяну.

— Правда? А я, дура такая, думала, что обезьяны не говорят!

— Так по телевизору сказали.

— Врут, как всегда.

— Думаешь, врут? Ага, вот — Бритни Спирс развелась… Какое облегчение! Она, наверное, снова забеременела. По крайней мере, похоже на то. Пош Спайс надела на тусовку классное зеленое платье, а Стинг говорит, что он может заниматься сексом восемь часов кряду.

— Всмятку или в мешочек? — спросила жена.

— Тантрически.

— Я тебя про яйца спрашиваю.

— Всмятку.

— Зови детей. Завтрак почти готов.

— Ладно.

Чарли встал из-за стола и направился к лестнице. Когда он вошел в гостиную, зазвонил телефон. Звонили с работы.

В лабораторном корпусе компании «Радиал геномикс», затаившемся под сенью эвкалиптов, заполонивших территорию Калифорнийского университета в Сан-Диего, сидел Генри Кендалл, барабанил пальцами по крышке стола и ждал, когда Чарли ответит. Прозвучал уже третий звонок. Где его черти носят?

Наконец в трубке раздался голос Чарли:

— Алло!

— Чарли, — даже не поздоровавшись, заговорил Генри, — ты слушаешь новости?

— Какие новости?

— Какие новости? Твою мать! Новости про говорящую обезьяну на Суматре!

— Да брехня все это! — равнодушно проронил Чарли.

— Почему ты так решил?

— Брось, Генри! Ты же сам понимаешь, что это — полное фуфло!

— В новостях сообщили, что обезьяна разговаривала на датском языке.

— Чушь!

— Возможно, это обезьяна из группы Атгенброека! — сказал Кендалл.

— Чушь! Та обезьяна была взрослой — двух или трех лет.

— Ну и что? Возможно, Аттенброек сделал это несколько лет назад. У него была продвинутая группа. Кроме того, эти ребята из Утрехта — вруны все до единого.

Чарли Хаггинс устало вздохнул.

— В Голландии подобные исследования запрещены законом.

— Вот именно! Потому они и проводили их на Суматре!

— Генри, это слишком сложная технология. Нас отделяют годы от того момента, когда нам наконец удастся создать трансгенную обезьяну. Ты знаешь это не хуже меня.

— Сложная, говоришь? А ты слышал, о чем заявили утрехтцы? Они взяли стволовые клетки быка и поместили их в яички мыши. Вот это действительно сложно! Это круто!

— Особенно для мышей.

— Не вижу ничего смешного!

— А ты попробуй представить себе несчастную мышь с гигантскими фиолетовыми яйцами быка. Каково ей таскать их за собой?

— Все равно не смешно.

— Послушай, Генри, — заговорил Чарли, — ты увидел по телевизору какого-то репортера, который болтал о говорящей обезьяне, и безоговорочно поверил ему? Ты что, приятель, не в себе?

— Боюсь, что да.

— Генри, — в голосе Чарли уже звучало отчаяние, — по телику рассказывали о двухголовой змее. Ты и этому веришь? Очнись, дорогой!

— Двухголовая змея действительно существовала.

— Ну ладно, все! Мне нужно везти детей в школу. После поговорим, — заявил Чарли и повесил трубку.

«Лживая свинья! Детей всегда отвозит в школу его жена! Он просто отделался от меня!» Генри Кендалл прошелся по лаборатории, выглянул в окно и глубоко вздохнул. Чарли, конечно, прав, эта история наверняка фальшивка.

А если нет?

* * *

Да, Генри Кендалл действительно относился к категории легковозбудимых людей. Когда он нервничал, у него даже начинали дрожать руки. А еще он был на редкость неуклюжим: постоянно спотыкался и натыкался на все подряд в лаборатории. У него был слабый желудок, и вообще он был из тех, кого называют «дергаными».

Но Генри Кендалл не сказал Чарли о том, что его волнение было связано с одним разговором, произошедшим неделю назад. В тот момент он показался Генри.

Лишенным смысла, но теперь приобрел зловещую окраску. В лабораторию позвонила какая-то дура-секретарша из НИЗ — Национального института здоровья. Когда Генри снял трубку, она спросила:

— Вы — доктор Генри А. Кендалл?

— Да.

— Верно ли, что четыре года назад вы в течение полугода проводили исследования в НИЗ?

— Да, верно…

— Это был период с мая по октябрь?

— По-моему, да. А к чему все эти вопросы?

— Вы работали в обезьяннике в Мэриленде?

— Да.

— Соответствует ли действительности информация о том, что, приехав в НИЗ в мае того года, вы прошли анализы на наличие инфекционных заболеваний, поскольку собирались работать с приматами?

— Соответствует, — ответил Генри. Его действительно заставили сделать анализы на предмет наличия любых инфекций — от обычной ОРВИ до гепатита и ВИЧ. Крови из него выпустили с полведра, не меньше! — Но позвольте все же узнать, почему вы расспрашиваете меня об этом?

— Я просто выполняю кое-какую бумажную работу, — сообщила секретарша. — Для доктора Беллармино.

Генри похолодел.

Роб Беллармино возглавлял управление генетических исследований Национального института здоровья. К тому моменту, когда там появился Генри, он занимал этот пост всего четыре года, но уже успел прибрать всю работу к рукам. Его никак нельзя было назвать другом Генри и Чарли.

— А что, возникли какие-то проблемы? — с замиранием сердца спросил Генри, уже успев понять: да, возникли!

— Нет, нет, — поспешно заверила девушка, — у нас тут просто вышла некоторая путаница в бумагах, а доктор Беллармино — большой аккуратист и любит, чтобы все записи содержались в полном порядке. Итак, еще несколько вопросов. Скажите, пожалуйста, когда выпроводили исследования в обезьяннике, приходилось ли вам работать с самкой шимпанзе по кличке Мэри? Ее лабораторный номер был Р-402.

— Я, признаться, не помню, — проговорил Генри, — ведь столько времени прошло. Я работал с несколькими шимпанзе, но, как их звали… Это уж извините!

— Тем летом она была беременна.

— Сожалею, но я действительно не помню.

— У нас тогда еще случилась вспышка энцефалита, и большинство животных пришлось подвергнуть карантину, помните?

— Да, карантин я помню. Шимпанзе отправили в разные обезьянники по всей стране.

— Благодарю вас, доктор Кендалл. Ах да, и еще одно. Могу ли я уточнить ваш адрес? У нас тут записано так: Ла-Джолла, Марбури-Мэдисон-драйв, дом 348. Все правильно?

— Да, все верно.

— Еще раз спасибо за то, что уделили мне время, доктор Кендалл.

* * *

На этом разговор закончился. Генри тогда подумал лишь, что этот Беллармино — хитрый сукин сын, и никогда не знаешь, чего от него ожидать. Но теперь, с появлением этого примата на Суматре…

Он растерянно покачал головой.

Чарли Хаггинс может спорить хоть до хрипоты, но ученым все же удалось создать трансгенную обезьяну, это — факт! Причем случилось это не только что, а несколько лет назад. В наши дни существует сколько угодно трансгенных млекопитающих — собак, кошек и так далее, почему бы не предположить, что говорящий орангутанг также является результатом генетических экспериментов?

Работа Генри в Национальном институте здоровья была связана с исследованиями генетической основы аутизма. Он отправился в обезьянник, чтобы выяснить, какие гены определяют различия в коммуникативных способностях людей и приматов, и ему пришлось работать с эмбрионами человекообразных обезьян. Добиться конкретных результатов Генри не удалось. Стоило ему только приступить к работе, как исследования пришлось остановить из-за вспышки энцефалита. В результате ему пришлось до конца научного отпуска торчать в лаборатории в Бетесде.

Вот и все, что ему было известно. По крайней мере — известно наверняка.

ЛЮДИ И ШИМПАНЗЕ ПРОДОЛЖАЛИ СКРЕЩИВАТЬСЯ МИЛЛИОНЫ ЛЕТ. Разделение видов не положило конец брачным связям между человеком и обезьяной. Ученые приходят к противоречивым выводам. Ученые Гарвардского университета и Массачусетского технологического института пришли к выводу о том, что эволюционные пути человека и шимпанзе разошлись значительно позже, чем было принято считать. Генетикам было давно известно, что приматы и человеческие существа произошли от одного общего предка, который жил на планете около 18 миллионов лет назад. Первыми, примерно 16 миллионов лет назад, выделились гиббоны, затем, около 12 миллионов лет назад — орангутанги. Гориллы выделились в отдельный подотряд 10 миллионов лет назад, а шимпанзе и человек — около 9 миллионов. Тем не менее после расшифровки генома человека в 2001 году ученые обнаружили, что у человека и шимпанзе отличаются только 1,5 процента генетического набора, то есть всего около 500 генов. Эта цифра оказалась гораздо ниже, чем предполагалось. В 2003 году исследователи начали составлять детальный каталог несовпадающих генов человека и шимпанзе. Сегодня ясно, что у них идентичны многие структурные белки, включая белки гемоглобина и цитохрома С. Кровь шимпанзе и человека также ничем не отличается. Возникает вопрос: если два этих вида разделились 9 миллионов лет назад, почему они до сих пор так схожи? Генетики Гарварда предполагают, что люди и шимпанзе продолжали скрещиваться в течение долгого времени после разделения видов. Подобное скрещивание, или гибридизация, оказывает давление эволюционного отбора на икс-хромосому, заставляя ее меняться быстрее. Ученые обнаружили, что самые новые гены человеческого генома обнаруживаются именно в икс-хромосомах. Из этого ученые делают вывод о том, что древние люди продолжали спариваться с шимпанзе на протяжении еще долгого времени, и прекратилось это примерно 5,4 миллиона лет назад, когда эволюционные линии разошлись окончательно. Эта новая точка зрения вступает в резкое противоречие с устоявшимся мнением, согласно которому, после того как видообразование произошло, скрещивание разных видов не может иметь сколько-нибудь ощутимого эффекта. С точки зрения доктора Дэвида Райха, нам известно мало примеров межвидового скрещивания только потому, что мы попросту еще не интересовались этим и не пытались их выявить. Эксперты Гарварда заявляют, что в настоящее время скрещивание человека и шимпанзе невозможно, а любые сообщения средств массовой информации о появлении искусственно выведенных гибридов этих двух видов — существ, которых желтая пресса успела окрестить «человекозьяна», —являются досужей выдумкой и ложью.

ГЛАВА 006.

Титановый куб штаб-квартиры «Биоген рисерч» разместился в технопарке в окрестностях Вествью-Виллидж в Южной Калифорнии. Величественно возвышающийся над оживленным 101-м шоссе куб был идеей президента «Биогена» Рика Дила, который упрямо называл его гексаэдром. Здание имело внушительный и высокотехнологичный вид, однако ни по каким внешним признакам было совершенно невозможно определить, что делается внутри него. Именно к этому и стремился Дил.

В дополнение к зданию штаб-квартиры «Биоген» владел сорока тысячами квадратных футов ничем не примечательной с виду территории, вытянувшейся длинной полосой вдоль технопарка в двух милях от гексаэдра. Там были расположены помещения, в которых содержались подопытные животные, а также лаборатории, в которых проводились наиболее опасные работы.

Джош Винклер, молодой и перспективный ученый, снял с полки, укрепленной у двери, ведущей к вольерам с животными, резиновые перчатки и хирургическую.

Маску. Его помощник, Том Веллер, читал газетную вырезку, прикрепленную к стене липкой лентой.

— Пойдем, Том, — сказал Джош.

— Дил, должно быть, навалил от страха полные штаны, — проговорил Веллер и, указав на газетную вырезку, спросил: — Ты это читал?

Джош повернулся к стене и посмотрел на вырезку. Это была заметка из «Уолл-стрит джорнэл».

УЧЕНЫЕ ВЫДЕЛИЛИ «ГЕН ХОЗЯИНА». Что это: генетический фундамент контроля других людей? ТУЛУЗА (Франция). Группа французских биологов выделила ген, который заставляет его носителей предпринимать попытки контролировать других людей. Ученые назвали его «мастер-ген». Это не то, что мы привыкли понимать под термином «главный ген» или «олигоген». Данный термин происходит от английского «master», то есть «хозяин». Тут — совсем иное! Сегодня об этом открытии сообщила на пресс-конференции группа генетиков Биохимического института Университета Тулузы во главе с доктором Мишелем Нарсежаком-Буало. «Этот ген, — заявил доктор Нарсежак-Буало, — связан с потребностью в социальном доминировании и установлении жесткого контроля над другими людьми. А проще говоря, он пробуждает в человеке непреодолимую склонность командовать — всем и всеми. Мы обнаружили его у спортивных лидеров, у руководителей крупных компаний, у высокопоставленных чиновников. Мы уверены, что этот ген присутствовал у всех известных истории диктаторов». Доктор Нарсежак-Буало пояснил, что в агрессивной форме обнаруженный ген производит на свет диктаторов, а в более мягкой, гетерозиготной, обусловливает наличие у своего носителя умеренных квазитоталитарных наклонностей. То есть такой человек — чаще всего из самых лучших побуждений — будет постоянно поучать людей, указывая им, как жить. «В ходе психологических тестов, —рассказал доктор Нарсежак-Буало, — люди с гетерозиготной формой «гена хозяина» демонстрировали убежденность в том, что все остальные нуждаются в их «мудрости и проницательности» и неспособны устроить собственную жизнь без руководства с их стороны. Такая форма гена присуща, в основном, политическим и общественным деятелям, религиозным фундаменталистам и знаменитостям. Подобный психологический комплекс сопровождается уверенностью в собственной правоте, непогрешимости и праве быть лидером, наставником, а то и гуру, а также стойкой неприязнью по отношению к тем, кто не желает их слушать и почитать». Одновременно доктор из Тулузы призвал предельно осторожно интерпретировать результаты исследований. «Многие люди, помешанные на том, чтобы контролировать других, —говорит он, — просто хотят, чтобы все были похожи на них. Они не переносят тех, кто от них отличается». Видимо, этой же биологической закономерностью объясняется еще одно парадоксальное открытие, сделанное учеными из исследовательской группы доктора Нарсежака-Буало. Они утверждают, что люди, обладающие «геном хозяина», весьма уютно чувствуют себя в авторитарной среде, в которой существуют жесткие, чреватые насилием социальные правила. «Наши исследования показывают, что данный ген способствует формированию не только «хозяина», но и «раба», который хочет, чтобы им командовали. Все эти люди так или иначе тяготеют к тоталитарным государствам». Французский ученый отметил, что люди этого сорта особенно чутко реагируют на веяния моды и подавляют любые мнения и предпочтения, не совпадающие с теми, которые культивируются в представляемой ими группе.

— «Особенно чутко реагируют на веяния моды?» — повторил Джош. — Что за бред?

— Нет, тут все серьезно, — сказал Том Веллер. — Это — маркетинг. Сегодня, куда ни плюнь — попадешь в маркетинг. Дочитай до конца.

Джош принялся читать последний абзац.

Хотя французские ученые и остановились в шаге от того, чтобы назвать «ген хозяина» формой генетического заболевания, они не убедили общественность и в том, что их открытие не сулит современному обществу дальнейших раздоров и потрясений.

— Глазам своим не верю! — покачал головой Джош. — Эти ребята выделяют «ген хозяина» и трубят об этом на весь мир! Они случайно не успели тиснуть статью об этом в научном журнале?

— Нет, ограничились пресс-конференцией. Никаких публикаций, даже намеков на них.

— А что будет дальше — «ген раба»? Нет, мне кажется, все это — полная ахинея! — проговорил Джош и взглянул на часы.

— Ты хочешь сказать «мы хотим думать, что это — ахинея»?

— Да, именно это я и хочу сказать. Мы надеемся, что это — вранье. Поскольку это противоречит тому, о чем собирается заявить «Биоген». Вот это я знаю точно!

— Ты полагаешь, Дил теперь отложит официальное сообщение? — спросил Том Веллер.

— Возможно. Но Дил и раньше терпеть не мог задержек, а теперь, после возвращения из Вегаса, он и вовсе превратился в психа!

Джош натянул тонкие резиновые перчатки, надел на глаза защитные очки и бумажную хирургическую маску. Затем он взял шестидюймовый баллон со сжатым воздухом и прикрутил к нему колбу с ретровирусом. Вся эта конструкция была размером с металлический цилиндр для большой сигары. В следующий момент он повернул большим пальцем пластиковый вентиль на верхушке баллона и велел Тому:

— Возьми свой карманный компьютер.

Сразу же после этого они прошли сквозь двери-распашонки в зону содержания животных. Мужчин нисколько не шокировал знакомый — сладковатый, шибающий в нос — запах крыс. Их здесь жило пять или шесть сотен — в двух возвышающихся на пять ярдов в высоту рядах клеток, вытянувшихся по обе стороны центрального прохода. К каждой клетке была прикреплена табличка с номером.

— Ну, и чем мы будем развлекаться сегодня? — осведомился Том Веллер.

Джош поглядел на монитор карманного компьютера со столбцом цифр на нем. Затем они пошли по проходу, пока не достигли тех клеток, к которым были прикреплены таблички с сегодняшним числом. Пять клеток — пять крыс. Животные были белыми, упитанными и довольно резвыми.

— Они выглядят вполне здоровыми. Это у них уже вторая доза?

— Ага.

— Ну ладно, мальчики и девочки, — заговорил Джош, обращаясь к животным, — вы уж сегодня не расстраивайте папочку, ладно?

Затем он открыл дверцу первой клетки, молниеносно просунул руку внутрь и схватил большим и указательным пальцами за шкирку находившуюся там крысу. Остальные его пальцы прихватили тельце грызуна, зажав его шею, чтобы тот не мог дергаться. Затем Джош ловко прижал к мордочке зверька прозрачный пластиковый конус колбы с ретровирусом. Дыхание животного тут же затуманило изнутри прозрачную поверхность. Короткое тихое шипение, и — вирус выпущен из баллона. Джош удерживал маску на мордочке крысы, пока та вдыхала, а затем снова сунул ее обратно в клетку.

— Ну вот, с одной закончили! — проговорил он. Том Веллер сделал пометку стилусом на экране своего карманного компьютера, и они двинулись дальше.

* * *

Биоинженерами был сконструирован ретровирус, несущий ген ACMPD3N7 — один из членов семейства генов, контролирующих аминокарбоксимуконатсемиальдегиддекарбоксилазу. В «Биогене» это называли «геном зрелости». Будучи активирован, ACMPD3N7, похоже, изменял реакции некоторых элементов головного мозга — миндалевидного тела и мозговых извилин. Результатом становилось ускорение процесса развития и формирования организма. По крайней мере у крыс. Крысята-самки, например, начинали демонстрировать признаки материнского поведения и принимались раньше положенного природой срока сооружать в клетках гнезда, словно уже собрались рожать детенышей.

Свидетельства о том, что «ген зрелости» действительно работает, были получены и в результате экспериментов, проводившихся «Биогеном» над макаками-резус.

Интерес к этому гену был вызван также тем, что с ним, возможно, был связан целый ряд нервнодегенеративных заболеваний. Одна из научных школ утверждала, что нервнодегенеративные заболевания являются результатом нарушений в головном мозгу обычного течения процессов созревания организма.

Если ACMPD3N7 действительно имел какое-то отношение к болезни Альцгеймера или другим психическим заболеваниям, коммерческая стоимость этого гена стала бы поистине баснословной!

Джош перешел к следующей клетке и только успел надеть конус колбы с ретровирусом на мордочку новой крысы, как вдруг зазвонил его сотовый телефон. Он жестом велел Тому вынуть мобильник из его нагрудного кармана. Том посмотрел на экран и сообщил:

— Это твоя мама.

— О, черт! — выругался Джош и, скроив жалобное лицо, взмолился: — Займи ее хотя бы на пару минут, ладно?

* * *

— Джошуа, чем ты занимаешься?

— Я работаю, мам.

— Ты можешь прерваться?

— Нет, мам.

— Но у нас тут ЧП! Джош тяжело вздохнул:

— Что он натворил на сей раз?

— Не знаю, — ответила мать, — но он — в городской тюрьме!

— Ну пусть Чарльз вытащит его оттуда.

Чарльз Сильверберг был их семейным адвокатом.

— Чарльз сейчас как раз этим и занимается! — возбужденно проговорила мать. — Но завтра Адам обязан предстать перед судом, и после слушаний кто-нибудь должен привезти его домой!

— Я не могу. Я работаю. — Но ведь он твой брат, Джош!

— Ему, как и мне, тридцать с лишним лет! — возразил Джош. Все это продолжалось годами! Поначалу его брат Адам работал менеджером по инвестициям в филиале одного из крупнейших германских банков, но постоянно попадал в какие-то переделки и в результате был уволен. — Что он, такси взять не сумеет?

— Не думаю, что в сложившихся обстоятельствах это будет правильным решением.

Джош снова вздохнул.

— Что он сделал, мам?

— Похоже, купил кокаин у подставной девицы из Агентства по борьбе с наркотиками.

— Опять?

— Джошуа, так ты поедешь в город, чтобы забрать его?

Последовал новый тяжкий вздох.

— Да, мам, поеду.

Он закрыл сотовый телефон и повернулся к Веллеру:

— Как ты отнесешься к тому, что я покину тебя на пару часов?

— Нормально, — ответил Том. — У меня все равно осталась в офисе кое-какая бумажная работа, которую нужно доделать.

Джошуа развернулся и, снимая на ходу перчатки, вышел из помещения. Он сунул перчатки, защитные очки, маску и цилиндр в карман лабораторного халата, отцепил от лацкана именной бейджик и поспешил к своей машине.

* * *

Ведя автомобиль по направлению к центру города, он бросил взгляд на цилиндр, очертания которого угадывались сквозь ткань халата, небрежно брошенного на пассажирское сиденье. Чтобы не нарушать расписание эксперимента, Джош должен был вернуться в лабораторию и закончить обработку оставшихся крыс до пяти часов вечера. Жизнь по расписанию и жесткая необходимость строго соблюдать его символизировали собой все, что отличало Джошуа от его старшего брата.

Когда-то у Адама было все: великолепная внешность, популярность, спортивная удаль. Во время учебы в элитарной Вестфилдской школе он шел от победы к победе: редактор школьной газеты, капитан футбольной команды, президент дискуссионного клуба, победитель школьных олимпиад…

Джош, наоборот, считался неудачником. Он был низеньким, толстым и неуклюжим. Он ходил вперевалку-и ничего не мог с этим поделать. Не помогли даже ортопедические ботинки, которые заставляла его носить мать. Девчонки брезговали им и хихикали за его спиной, когда он проходил мимо них по школьным коридорам. Школа для Джоша была сущим мучением, поэтому он и учился с грехом пополам. После школы Адам поступил в Йельский университет, а Джош с огромным трудом попал во второразрядный колледж Эмерсона.

Теперь все изменилось.

Год назад Адама вышвырнули из «Дойче Банка», где он работал, постоянно связываясь с наркотиками. Джош тем временем устроился в «Биоген» на скромную должность младшего ассистента, но стал быстро продвигаться по служебной лестнице. В компании по достоинству оценили его трудолюбие и творческий подход к работе. Джош остался в компании надолго, и, если какой-нибудь из нынешних проектов, включая «ген зрелости», увенчается успехом, он надеялся стать богатым человеком.

А вот Адам…

Джош затормозил перед зданием суда. Адам сидел на ступенях, уставившись в землю. Его мятый костюм был испещрен грязными пятнами, щеки — покрыты щетиной. Рядом стоял Чарльз Сильверберг и говорил по сотовому телефону.

Джош посигналил. Чарльз приветственно махнул ему рукой и ушел. Адам поплелся к машине и сел в нее.

— Спасибо, брат. — Он захлопнул дверцу. — Весьма благодарен.

— Не за что.

Джош отъехал от тротуара и посмотрел на часы. У него еще оставалось время, чтобы довезти Адама до дома матери и вернуться в лабораторию к пяти.

— Я тебя оторвал от каких-то дел? — спросил Адам.

Вот еще одна черта Адама, которая бесила Джоша, — его брат портил не только собственную жизнь, но и жизнь других людей. Похоже, это доставляло ему удовольствие.

— Да, ты оторвал меня от важных дел.

— Мне очень жаль.

— Тебе жаль? Если бы тебе было жаль, ты прекратил бы то и дело вляпываться в дерьмо!

— Эй, полегче! — огрызнулся Адам. — Откуда, к черту, мне было знать, что это подстава? Меня заманили в западню, даже Чарльз так сказал! Эта сука подловила меня! Чарли говорит, что отмажет меня в два счета.

— Тебя никто никуда не заманил бы, если бы ты не пристрастился к наркотикам, — парировал Джош.

— Да пошел ты! Нечего читать мне нотации! Джош ничего не ответил. После всех этих лет он знал,

Что его слова, что бы он ни говорил, ничего не изменят. Они долго ехали в молчании. Наконец Адам снова заговорил:

— Я действительно очень сожалею.

— Ни хрена ты не сожалеешь!

— Да, ты прав, — проговорил Адам. — Ты целиком и полностью прав. — Адам повесил голову на грудь и театрально вздохнул. — Я снова вляпался в дерьмо.

Кающийся Адам!

Джош наблюдал все это уже десятки раз. Адам воинственный, Адам кающийся, Адам рассудительный, Адам защищающийся. Но при этом он неизменно доказывал свою правоту. Каждый раз!

На приборной панели вспыхнул оранжевый огонек. Бензин в машине был на исходе. Впереди очень кстати замаячила бензоколонка.

— Мне нужно заправиться.

— Отлично! А мне как раз нужно отлить!

— Ты останешься в машине.

— Но мне и вправду нужно в сортир!

— Сиди, где сидишь, черт побери! — Джош остановился у колонки и вышел из машины, а затем наклонился к окну и сказал: — Никуда не выходи! Сиди так, чтобы я тебе все время видел!

— А вдруг я обоссусь в твоей машине?

— Не советую!

— Но…

— Заткнись, Адам!

Джош сунул кредитную карточку в прорезь колонки и стал заливать топливо в бензобак. Он посмотрел на брата сквозь заднее стекло, а потом снова перевел взгляд на быстро меняющиеся цифры — галлоны и доллары. Как дорог нынче стал бензин! Надо было покупать более экономичный автомобиль.

Закончив заправляться, он сел в машину и взглянул на Адама. У его брата было какое-то странное выражение лица, а в машине ощущался необычный запах.

— Адам!

— Ну?

— Что ты сделал?

— Ничего.

Джош завел двигатель и снова принюхался. Запах казался ему знакомым. И тут его внимание привлек какой-то тусклый блеск. Он опустил глаза и увидел серебристый цилиндр, лежащий на полу между ног его брата. Джош протянул руку, поднял цилиндр, и тот показался ему непривычно легким.

— Адам…

— Я ничего не делал!

Джош встряхнул цилиндр. Тот был пуст.

— Я думал, это освежитель дыхания или что-то в этом роде! — принялся оправдываться брат.

— Ты кретин, Адам!

— Почему? Я же ничего…

— Это препарат для крыс, Адам. Ты только что вдохнул вирус, предназначенный для крыс.

Адам дернулся, словно укушенный, и обмяк на сиденье машины.

— Что же теперь будет?

— Ничего хорошего.

* * *

К тому времени, когда они доехали до дома матери в Беверли-Хиллз, Джош успел обдумать случившееся и пришел к выводу, что Адаму ничего не угрожает. Хотя этот ретровирус мог заразить не только грызуна, но и человека, доза была рассчитана на существо весом в восемьсот граммов, а его брат весил раз в сто больше. Поэтому риск воздействия препарата на его генетическую систему был ничтожный.

— Так со мной ничего не случится? — спросил Адам. — Нет.

— Ты уверен?

— Да.

— Извини меня за это, — сказал Адам. — И еще раз спасибо за то, что забрал меня. До свидания.

— Я подожду, пока ты войдешь в дом, — ответил Джош.

Он смотрел, как брат прошел по подъездной дорожке и постучал в дверь. Открыла мать. Адам вошел внутрь, и мать закрыла дверь. На Джоша она даже не взглянула.

Он завел двигатель и уехал.

ГЛАВА 007.

В полдень Алекс Барнет вышла из своего кабинета в юридической фирме «Сенчури сити» и отправилась домой. Идти ей было недалеко, — она и ее восьмилетний сын Джем и занимали квартиру в доме на Роксбери-парк. Джеми простудился и не пошел в школу, и по просьбе Алекс за ним сейчас присматривал ее отец.

Отца она нашла на кухне, где он готовил макароны с сыром. Когда Джеми болел, это было единственное блюдо, которое мальчик ел.

— Как он? — спросила Алекс.

— Температура спала, но сопли все еще текут и кашель не проходит.

— Он проголодался?

— Только что. Сказал, что хочет макароны.

— Это хороший знак, — сказала она. — Помочь тебе?

— Да нет, — помотал головой отец, — я уже почти закончил. Тебе не следовало возвращаться домой.

— Я знаю. Папа, судья объявил свое решение.

— Когда?

— Сегодня утром.

— И что?

— Мы проиграли.

Отец продолжал мешать макароны.

— Мы проиграли вчистую?

— Да, — ответила она, — мы проиграли дело по всем пунктам. Тебе отказано в праве на твои собственные ткани. Они признаны «биологическими отходами», которыми университет с твоего согласия мог распоряжаться по собственному усмотрению. Суд заявил, что с того момента, как эти ткани покинули твое тело, ты утратил на них все права, и университет мог делать с ними что угодно.

— Но они снова вызвали меня…

— По словам судьи, разумный человек сразу понял бы, что ткани отбираются для коммерческого использования. Поэтому, дескать, твое молчание было истолковано как согласие.

— Но ведь они сказали мне, что я болен!

— Все наши аргументы были отвергнуты, папа.

— Они лгали мне!

— Я знаю, но, по мнению судьи, поощрение медицинских исследований является составной частью прогрессивной социальной политики. Если признать сейчас твои права, это якобы окажет парализующий эффект на прогресс медицинской науки. Судья объясняет свое решение заботой об общественном благе.

— Да при чем тут общественное благо! — вспылил отец. — Я был на волосок от того, чтобы стать богачом. Подумать только, три миллиарда долларов!

— Университетам нужны деньги, папа, а судья, в сущности, поступил так же, как поступали все судьи Калифорнии на протяжении последней четверти века, с тех пор, как в 1987 году было принято решение по делу Мура. Я тебе рассказывала: тогда, как и в твоем случае, суд постановил, что его ткани являлись «биологическими отходами», на которые он не имел никаких прав. И это решение рассматривалось в качестве прецедента на протяжении более чем двух последних десятилетий.

— Что же будет теперь? — спросил отец.

— Мы подадим апелляцию, — ответила Алекс. — Дело совершенно безнадежное, но без этого мы не сможем обратиться в Верховный суд штата Калифорния.

— А когда мы туда обратимся?

— Через год.

— У нас есть шансы выиграть? — спросил отец.

* * *

— Никаких, — проговорил Альберт Родригес, повернувшись в крутящемся кресле к ее отцу. Он в сопровождении еще нескольких адвокатов Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе заявился в офис Алекс на следующий день после того, как суд вынес решение по делу ее отца. — У вас нет никаких шансов выиграть дело, мистер Барнет.

— Я удивлена тем, с какой уверенностью вы предвосхищаете возможное решение Верховного суда Калифорнии, — сказала Алекс.

— О, я понятия не имею, каким будет его решение, — ответил Родригес. — Я просто сообщаю вам, что вы проиграете в любом случае, какое бы решение ни принял суд…

— То есть как? — вздернула брови Алекс.

— Университет — государственное учреждение. Совет управляющих готов от имени штата Калифорния забирать клетки вашего отца в порядке принудительного отчуждения, то есть без его согласия.

— Что-о? — изумленно моргнула Алекс.

— Объясняю: даже если суд примет решение о том, что клетки вашего отца действительно являются его собственностью, что, на мой взгляд, маловероятно, штат все равно получит их, воспользовавшись предусмотренным законодательством правом государства на принудительное отчуждение частной собственности.

— Но принцип принудительного отчуждения собственности введен в законодательство для тех случаев, когда возникает необходимость в строительстве, школ, дорог…

— Главный смысл этого принципа заключается в обеспечении общественного блага, так что в данном случае его применение будет вполне обоснованным и логичным. Штат может это сделать и сделает, — отрезал Родригес.

Ее отец смотрел на него, как громом пораженный.

— Вы шутите? — спросил он.

— Нисколько, мистер Барнет. Это вполне законная форма отчуждения собственности, и штат воспользуется ею.

— Вы пришли сюда для того, чтобы сообщить мне именно это? — осведомилась Алекс.

Родригес пожал плечами:

— Мы решили, что будет правильно прояснить вам ситуацию, — на тот случай, если вы решите судиться дальше.

— А вы предлагаете нам отказаться от претензий?

— Будь я на вашем месте, то поступил бы именно так, — ответил Родригес.

— Прекращение процесса сэкономило бы государству значительные суммы, — вставил один из его свиты.

— Оно бы всем много чего сэкономило, — добавил Родригес.

— И что вы готовы предложить нам взамен на отказ от претензий в суде?

— Ничего, мисс Барнет. Боюсь, вы меня не совсем правильно поняли. Мы не торгуемся с вами и не предлагаем вам сделку. Мы просто информируем вас о существующем положении вещей, чтобы вы могли принять осознанное и наиболее разумное решение.

Фрэнк Барнет громко откашлялся:

— То есть вы хотите сказать, что, невзирая ни на что, забрали клетки моего организма, невзирая ни на что, продали их за три миллиарда долларов и, невзирая ни на что, намерены оставить себе все деньги?

— Сформулировано без обиняков, но вполне точно, — сказал Родригес.

На этом встреча закончилась. Родригес и его свита откланялись, поблагодарив Алекс за то, что она уделила им время, и ушли. Алекс кивнула отцу, молча извинившись, и вышла следом за адвокатами. Сквозь стеклянную перегородку Фрэнк Барнет видел, как разговор между ними возобновился в коридоре.

— Вот ведь ублюдки! — не сдержался он. — Господи, в каком мире мы живем!

* * *

— Вот и я часто задаю себе тот же самый вопрос, — послышался голос за его спиной. Барнет обернулся.

В дальнем углу переговорной комнаты сидел молодой человек в очках с толстой роговой оправой. Барнет вспомнил его: во время разговора с Родригесом и его сворой он принес поднос с кофе и прохладительными напитками и поставил его на боковой столик. А потом сел в уголке и оставался там до конца встречи. Барнет решил, что это какой-нибудь младший клерк юридической фирмы, но сейчас молодой человек говорил с уверенностью, несвойственной мелкой сошке.

— Давайте посмотрим в глаза правде, мистер Барнет, — продолжал он. — Вас поимели. Оказывается, ваши клетки весьма редки и дороги. Они представляют собой эффективный производитель цитокинов — химических соединений, которые борются с раком. Именно это является подлинной причиной того, что вы выжили и побороли болезнь. На самом деле ваши клетки вырабатывают цитокины гораздо эффективнее, нежели любая искусственная технология, именно поэтому их стоимость так велика. Врачи университета ничего не изобрели и не создали своими руками. Они ничто не модифицировали генетическим путем. Они просто взяли ваши клетки, вырастили их в чашке Петри и продали «Биогену». А вас, мой дорогой друг, как я уже сказал, поимели.

— Кто вы? — спросил Петри.

— На правосудие вам уповать не приходится, — продолжал молодой человек, пропустив его вопрос мимо ушей, — поскольку суды абсолютно некомпетентны. Они не осознают, как быстро меняется все вокруг, не понимают, что мы сегодня живем в совершенно другом мире. Они не воспринимают ничего нового. И в связи со своей полной технической безграмотностью они не.

Знают, как делаются — . или, в вашем случае, не делаются — дела. Ваши клетки украли и продали. Все очень просто и ясно. А суд решил, что это — в порядке вещей. Барнет печально вздохнул.

— Однако, — продолжал незнакомец, — воров все же можно покарать по заслугам.

— Каким образом?

— Поскольку Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе никак не изменил ваши клетки, другая компания может также взять их, внести минимальные генетические изменения и продать в качестве нового продукта.

— Но «Биоген» уже купил мои клетки.

— Верно. Но клеточные линии — хрупки, с ними может произойти что угодно.

— Что вы имеете в виду?

— Биологические культуры беззащитны перед грибком, бактериальными инфекциями, подвержены контаминациям, мутациям. С ними может произойти любая беда.

— «Биоген» наверняка предпринял меры предосторожности.

— Безусловно. Но иногда даже самые серьезные меры оказываются недостаточны.

— Кто вы? — вновь спросил Барнет. Глядя сквозь прозрачную перегородку, он видел людей, снующих по коридору, и ломал голову над тем, куда запропастилась его дочь.

— Я никто, — ответил незнакомец. — Вы со мной никогда не встречались.

— У вас есть визитная карточка? Мужчина покачал головой.

— Меня здесь и самого нет, мистер Барнет. Барнет наморщил лоб:

— А моя дочь…

— Она ни о чем не знает. Все это — строго между вами и мной.

— Вы говорите о чем-то незаконном?

— Я вообще ни о чем не говорю, поскольку мы с вами никогда не встречались, — многозначительно произнес молодой человек. — Но давайте попытаемся представить себе, как это могло бы быть.

— Ну ладно…

— С этого момента вы не можете продавать свои клетки на законных основаниях, поскольку суд решил, что они больше вам не принадлежат, а являются собственностью «Биогена». Но ваши клетки могут быть приобретены в каких-нибудь других местах. В течение всей своей жизни вы сдавали кровь много раз и во многих медицинских учреждениях. Сорок лет назад вы воевали во Вьетнаме, значит, сдавали кровь армейским медикам. Двадцать лет назад в Сан-Диего вам делали операцию на коленном Суставе. Больница, в которой это происходило, также брала вашу кровь на анализ и, кроме того, там же остался ваш коленный хрящ. На протяжении многих лет вы консультировались со многими врачами, и они направляли вас на анализ крови. Эта кровь остается в клиниках, так что отыскать ее не составит труда — даже с помощью открытых для общего доступа баз данных. На тот случай, если, например, другая компания захочет использовать ваши клетки.

— А как же «Биоген»?

Молодой человек передернул плечами:

— Биотехнология — сложный бизнес. Порча биологического материала случается постоянно. Если в их лабораториях что-то пойдет не так, это будет не вашей проблемой, верно ведь?

— Но что там может случиться?

— Понятия не имею. Все, что угодно.

Повисло недолгое молчание, которое нарушил Барнет.

— А ради чего я стану это делать? — спросил он.

— Ради ста миллионов долларов, которые вы получите.

— За что?

— За согласие сделать биопсию шести жизненно важных органов вашего организма.

— Но вы же сами говорите, что можете достать образцы моей крови в других местах?

— Теоретически — да, и, если дело дойдет до суда, именно так и будет заявлено. Но на самом деле любой.

Компании нужны свежие клетки, а не образцы сорокалетней давности.

— Не знаю, что и сказать…

— Не торопитесь, мистер Барнет. Обдумайте все как следует. — Молодой человек поднялся на ноги. — Вас, может, и поимели, но это не означает, что вы должны с этим смириться.

Из газеты колледжа Бомон «Студенческий вестник» СТРАСТИ ПО СТВОЛОВЫМ КЛЕТКАМ РАЗГОРАЮТСЯ. Шокирующее утверждение профессора Маккьюна: «Эффективное средство лечения появится только через десятилетия!». Выступая в забитом до отказе Бомон-Холле, знаменитый профессор биологии Кевин Маккьюн потряс слушателей заявлением о том, что исследования в области стволовых клеток являются грандиозной мистификацией. «Все, что вам рассказывали об этом, — заявил он, — не более чем миф, цель которого — обеспечить финансирование научно-исследовательских заведений, эксплуатируя несбыточные надежды смертельно больных. Так давайте выясним, в чем же заключается истина». Стволовыми называются те клетки, пояснил оратор, которые обладают способностью развиваться, превращаясь в различные другие. Существуют две разновидности стволовых клеток. Взрослые стволовые клетки можно обнаружить повсюду в организме: в мышечной ткани, в мозгу, в печени и так далее. Они способны производить новые клетки, но — только той ткани, в которой они существуют. Они крайне важны, поскольку каждые семь лет происходит полное обновление всех клеток человеческого организма. В этой части научное знание о стволовых клетках не вызывает сомнений. Но существует и другой вид стволовых клеток — эмбриональные, и здесь все гораздо сложнее. Они, например, обнаружены в кроветворной ткани пуповины, а также извлекаются из эмбрионов. Эмбриональные стволовые клетки — полипотентны, то есть обладают способностью превращаться в любую ткань. Однако исследования с их использованием представляют собой весьма зыбкую почву, поскольку предполагают работу с человеческими эмбрионами, а это создает множество морально-этических и религиозных проблем. В обществе широко распространено мнение, что эмбрионы обладают всеми правами, присущими человеческому существу. Это — старый спор, и конца-краю ему не видно. УЧЕНЫЕ ГОВОРЯТ О ЗАПРЕТЕ НА ИССЛЕДОВАНИЯ. Нынешняя администрация США уже постановила, что эмбриональные стволовые клетки могут отбираться из уже существующих клеточных линий, но никак не из новых эмбрионов. Ученые, однако, считают, что существующие клеточные линии не годятся, и в связи с этим рассматривают постановление правительства в качестве фактического запрета на исследования в данной области. Поэтому многие из них, не рассчитывая на государственные гранты, но желая продолжать свою работу, переходят в частные научно-исследовательские центры. Но основная проблема заключается даже не в недостатке стволовых клеток. Для выздоровления каждый пациент должен иметь собственные полипотентные стволовые клетки. Это необходимо для того, чтобы заново вырастить орган, восстановить ткань при гибели части клеток или излечить паралич. Великая, но пока недостижимая мечта. Сегодня никто не способен добиться подобного лечебного эффекта и никто даже не имеет понятия, как это сделать. Когда на свет появляется новорожденный, у него можно взять кровь из пуповины и заморозить ее на тот случай, если она понадобится в будущем. Многие именно так и поступают. А как быть со взрослыми? Откуда нам с вами взять полипотентные стволовые клетки? Это — вопрос вопросов. НА ПУТИ К МЕЧТЕ О ВСЕОБЩЕМ ЗДОРОВЬЕ. У нас с вами остались только взрослые стволовые клетки, способные развиваться лишь в один вид ткани. Например, стволовые клетки печени способны создавать только ткани печени и так далее. Но что, если найти способ снова превращать взрослые стволовые клетки в эмбриональные? Это позволило бы каждому взрослому человеку иметь запас собственных эмбриональных стволовых клеток, и таким образом заветная мечта медицины стала бы явью. Оказывается, такой способ существует и заключается в том, чтобы поместить взрослую стволовую клетку в яйцеклетку (она же яйцо, она же яйцеклетка) человека. Что-то в яйце заставляет взрослую стволовую клетку возвращаться в исходное — эмбриональное — состояние и делает ее полипотентной. Хорошая новость, но в медицинской практике данная технология практически неприменима, поскольку для ее реализации потребовалось бы неимоверное количество яйцеклеток. Опять тупик. Вот почему ученые всего мира, не покладая рук, ищут доступный способ превращения взрослой стволовой клетки в полипотентную. Один эскулап из Шанхая — под неодобрительное цоканье языком со стороны коллег — помещал человеческие стволовые клетки в обычные куриные яйца, но результаты были весьма противоречивыми, и до сих пор непонятно, получится ли толк из такой методы. В равной степени представляется сомнительным осуществление еще одной заветной мечты всемирной медицины, связанной со стволовыми клетками. Имеется в виду возможность пересадки органов без их отторжения, лечение серьезных травм позвоночника и тому подобное. На протяжении многих лет пропагандисты этой идеи лгали, заявляя, что до ее реализации — рукой подать, а средства массовой информации публиковали самые фантастические измышления, вселяя в души несчастных, страдающих серьезными заболеваниями, призрачную надежду на то, что спасение рядом. К сожалению, это не так. От того дня, когда подобные технологии смогут дарить людям исцеление, нас отделяют еще долгие годы, а то и десятилетия. Многие здравомыслящие ученые в частных беседах высказывают мнение, что это произойдет не ранее 2050 года. Они указывают на то, что с момента, когда Уотсон и Крик расшифровали генетический код человека, до того времени, когда генетика стала применяться в прикладной медицине, прошло сорок лет. СКАНДАЛ, ПОТРЯСШИЙ МИР. Именно на волне лихорадочных людских надежд и газетной истерии в фокусе внимания мировой общественности оказался южнокорейский биохимик Хван Ву Сук, объявивший в 2004 году о том, что он успешно добился превращения взрослой стволовой клетки в эмбриональную путем перенесения ее в человеческое яйцо. Хван слыл трудоголиком: просиживал в лаборатории по восемнадцать часов в день семьдней в неделю. В марте 2005-го сенсационный рассказ Хвана о его «достижениях» был напечатан в журнале «Сайенс», после чего в Корею начали стекаться ученые со всего мира. Веем вдруг показалось, что лечение с помощью стволовых клеток вот-вот станет возможным. Хван превратился в национального героя Кореи и был назначен руководителем вновь созданного Всемирного центра стволовых клеток, финансирование которого взяло на себя правительство Республики Корея. Ио в ноябре 2005 года помогавший Хвану американский ученый из Питсбурга объявил о том, что прекращает совместную работу с корейцем. А затем один из сотрудников Хвана признался в том, что тот брал яйцеклетки у сотрудниц своей лаборатории, что считается серьезным этическим нарушением. В декабре 2005 года Национальный университет Сеула сообщил, что клеточные линии, якобы созданные Хваном, оказались фальсификацией, а статья в журнале «Сайенс» полна неточностей, противоречий и откровенных подтасовок. Журнал, дезавуировал свою публикацию, а Хвану были предъявлены уголовные обвинения. Вот как обстоят дела на сегодняшний день. ОПАСНОСТИ МЕДИАНАДУВАТЕЛЬСТВА. «Какие уроки можем мы извлечь из всего этого? —спрашивает профессор Маккьюн и отвечает: — Во-первых, в мире, где правят массмедиа, постоянно публикуемые слухи падают на благодатную почву человеческого легковерия и доверчивости, порождая несбыточные надежды. Годами средства массовой информации расписывали исследования в области стволовых клеток как приближающееся чудо, и поэтому каждый раз, когда кто-нибудь заявлял, что чудо свершилось; этому безоговорочно верили. Означает ли это, что в легковесности или злонамеренном надувательстве со стороны массмедиа кроется опасность? Разумеется, да еще какая! Поскольку такие вещи не только порождают тщетные надежды в душах тяжело больных людей, но влияютина самих ученых. Те тоже начинают верить в то, что до чуда — рукой подать, хотя, казалось бы, кому как не им знать, что это далеко не так. Что мы можем поделать с медианадувательством? Оно прекратилось бы практически немедленно, если бы того за- Хотели научные учреждения, но они этого не хотят. Оно их устраивает, поскольку приносит им гранты. Поэтому ничто не изменится. Университеты Йеля, Стэнфорда и Джона Гопкинса провоцируют слухи и медианадувательство ничуть не в меньшей степени, нежели такие корпорации, как «Эксон» или «Форд». Точно так же ведут себя отдельные ученые, работающие в этих уважаемых учреждениях. Все это происходит потому, что постоянно возрастает их коммерческая заинтересованность. Если вы слышите заявление того или иного ученого о том, что какое-нибудь его заявление было преувеличено или искажено тем или иным изданием, спросите его, направил ли он опровержение редактору этого издания. В девяносто девяти случаях из ста ответ будет отрицательным. Еще один урок. «Консультации со специалистами». Вся писанина Хвана, опубликованная в журнале «Сайенс», была предварительно показана специалистам и получила их одобрение. Если нам нужно доказательство того, что «консультации со специалистами» — пустой и ничего не значащий ритуал, то история с Хваном лучшее тому свидетельство. Он сделал сенсационное заявление, но не предоставил столь же сенсационных доказательств. Многие случаи показывают, что «консультации специалистов» не повышают качество научной периодики. Ученые и сами знают об этом, но читатели продолжают считать этот фактор залогом качества и говорят: «Эта газета прибегает к консультациям специалистов, а эта — нет». Как будто подобное что-то значит. Ровным счетом ничего! Наконец — сами журналы. Где была «железная рука» главного редактора журнала «Сайенс»? Не забывайте, «Сайенс» — солидное издание, в его штате работают 115 человек. И все оке они не распознали грандиозную мистификацию, подкрепленную иллюстрациями, обработанными с помощью компьютерной программы «Адобе фотошоп». А ведь именно «Фотошоп» чаще всего используется теми, кто задумал сфабриковать ту или иную научную фальшивку. И «Сайенс» — далеко не единственный журнал, обманутый мошенниками от науки. Жульнические публикации о якобы сенсационных научных «достижениях» печатались во многих других изданиях. Вспомнить хотя бы публикацию в «Медицинском журнале Новой Англии» о том, что обезболивающий препарат виокс удваивает риск развития инфаркта миокардам инсульта, целиком и полностью сфабрикованную статью в «Ланцете», посвященную мифической связи между приемом определенных лекарств и возникновением рака гортани, 250 пациентов в базе данных, на которую ссылался журнал, имели одинаковую дату рождения! Одно это должно было насторожить журналистов, но — не насторожило. Каждая медицинская фальсификация — не просто скандал. Это — угроза общественному здоровью. И все же надувательство продолжается. ЦЕНА ОБМАНА. Цена обмана непомерно высока. В денежном выражении она, по мнению Маккьюна, составляет тридцать миллиардов долларов ежегодно. Фальсификация в мире науки — не редкость, и в ее сети попадается не только вненаучная общественность, но и сами ученые. Даже Фрэнсис Коллинз, глава проекта «Человеческий геном» Национального института здоровья, пять раз становился соавтором научных публикаций, признанных впоследствии фальшивками и дезавуированных. Последний урок не содержит в себе никаких неожиданностей. По крайней мере уже не содержит. Возможно, это было иначе в те времена, когда Эйнштейн беседовал с Нильсом Бором и в каждой отрасли науки насчитывалось от силы несколько десятков серьезных специалистов. Но сегодня ученых в Америке три миллиона, это уже не призвание, а карьера. Наука коррумпирована не менее, чем любая другая сфера человеческой деятельности, и ученые давно перестали быть бессребрениками и подвижниками. Времена Джордано Бруно давно прошли, современные ученые — обычные люди, и ничто человеческое им не чуждо. Они лгут, жульничают, обкрадывают друг друга, судятся, утаивают информацию, фальсифицируют данные, преувеличивают собственную значимость и незаслуженно порочат чужие достижения. Такова человеческая природа, и ее не изменить. Макс ТЭЛЕР

ГЛАВА 008.

В лаборатории «Биогена» Том Веллер и Джош Винклер шли вдоль рядов клеток с крысами. Джош продолжал давать крысам ретровирус с модифицированным геном. Все шло согласно заведенному порядку. Внезапно зазвонил сотовый телефон Тома, и Джош неодобрительно покосился на своего ассистента. Старшим здесь был он. Он имел право разговаривать по телефону в рабочее время, Том — нет.

Веллер стянул с правой руки резиновую перчатку и вынул телефон из кармана.

— Алло. — Том? Звонила его мать.

— Привет, ма. Я сейчас на работе.

Джош снова покосился на младшего ассистента.

— Можно я перезвоню тебе позже?

— Вчера вечером твой отец попал в аварию. И… погиб.

— Что? — У Тома внезапно закружилась голова. Он прислонился к крысиным клеткам и сделал судорожный вдох. В устремленном на него взгляде Джоша появилось беспокойство. — Как это произошло?

— Его машина врезалась в опору эстакады, — сказала мать. — Это случилось в полночь. Его увезли в больницу «Лонг-Бич Мемориал», но спасти не смогли. Сегодня рано утром он умер.

— Господи… А ты дома? Хочешь, чтобы я приехал? Рейчел знает?

— Я только что сообщила ей.

— Хорошо, я приеду.

— Том, мне ужасно неудобно просить тебя об этом, но…

— Ты хочешь, чтобы я поставил в известность Лизу?

— Я просто не знаю, где ее искать. — Лиза была паршивой овцой их семьи. Самая младшая из детей — ей только что исполнилось двадцать, — она уже много лет не разговаривала с матерью. — Ты не знаешь, где она находится, Том?

— Я сумею ее найти. Несколько дней назад она мне звонила.

— Чтобы попросить денег?

— Нет, сообщила мне свой новый адрес. Она теперь в Торрансе. — Я не смогу добраться до нее, — сказала мать.

— Я сам сделаю это.

— Если она захочет проститься с отцом, скажи ей, что похороны в четверг.

— Да, мама.

Он выключил телефон и повернулся к Джошу. Тот, поняв, что что-то неладно, смотрел на него с тревогой и сочувствием.

— Что-то случилось?

— Мой отец погиб.

— Прими мои соболезнования.

— Автомобильная катастрофа. Вчера ночью. Мне нужно сообщить сестре.

— Ты должен ехать прямо сейчас?

— Я заеду в офис и пришлю вместо себя Сэнди.

— Сэнди не годится. Она не знает, что и как делать.

— Джош, — жалобным голосом проговорил Том, — мне вправду нужно ехать!

* * *

Движение на 405-м шоссе было плотным, и только через час Том затормозил у фасада ветхого многоквартирного дома на Саут-Экр в Торрансе. Подойдя к двери подъезда, он нажал на кнопку звонка 38-й квартиры. Дом стоял прямо у скоростной автострады, и гул машин не стихал здесь ни на секунду.

Он знал, что Лиза работает по ночам, но теперь было только десять утра. Хорошо бы она уже проснулась!

Домофон загудел, и дверь открылась. В подъезде царил застаревший запах кошачьей мочи, лифт не работал, и Тому пришлось подниматься на третий этаж пешком, переступая через черные полиэтиленовые мешки с мусором. Собаки разодрали один из них, и его вонючее содержимое высыпалось на несколько ступеней.

Остановившись перед дверью квартиры 38, Том надавил на кнопку звонка.

— Минутку, мать вашу! — послышался изнутри голос его сестры.

Том стал ждать. Через некоторое время Лиза открыла.

Дверь. На ней был купальный халат, короткие черные волосы зачесаны назад. Вид у девушки был расстроенный.

— Эта стерва мне уже звонила, — сказала она.

— Мама?

— Разбудила меня, зараза! — Лиза повернулась и пошла в квартиру. Том двинулся следом за ней. — А я подумала, что это рассыльный из магазина выпивку привез.

В квартире царил сущий бедлам. Лиза прошлепала босыми ногами на кухню, порылась в горе грязной посуды, наваленной в раковине, и, отыскав кофейную чашку, сполоснула ее.

— Кофе будешь? — спросила она. Том отрицательно мотнул головой.

— Черт, Лиз, какой же ты развела свинарник!

— Ты же знаешь, я работаю по ночам.

Лизу никогда не волновало, что ее окружает. Даже когда она была маленькой девочкой, в ее комнате всегда царил жуткий беспорядок, но она этого даже не замечала. «С тех пор она ничуть не изменилась», — подумал Том, глядя сквозь грязные занавески кухонного окна на поток машин, катившихся по шоссе.

— Что у тебя на работе? — осведомился он.

— Да что у меня может быть на работе? Обычная ночная тошниловка! Каждую ночь одно и то же!

— Что сказала мама?

— Хотела узнать, приеду ли я на похороны.

— И что ты ей ответила?

— Послала ее подальше. С какой стати мне ехать? Он не был моим отцом.

Том вздохнул. Это был давний семейный спор. Лиза считала, что она не дочь Джона Веллера.

— Ты ведь это знаешь? — повернулась она к Тому.

— Нет, — ответил он.

— Ты всегда говоришь то, что хочет мать. — Лиза выудила из переполненной пепельницы более-менее длинный окурок и наклонилась над газовой плитой, чтобы прикурить от конфорки. — Он был пьян, когда разбился?

— Не знаю. — Наверняка надрался, как свинья! Или наглотался стероидов, которые жрал для своего бодибилдинга.

Отец Тома начал заниматься бодибилдингом довольно поздно, но, даже несмотря на это, принимал участие в любительских соревнованиях.

— Папа не употреблял стероиды.

— Ну да, конечно! Как-то раз в его ванной комнате я нашла иголки.

— Он тебе просто не нравился.

— Сейчас это уже не имеет никакого значения. Он не был моим отцом, и мне наплевать на все, что с ним связано.

— Мама всегда говорила, что он твой отец, а ты отрицаешь это из-за того, что он тебе не нравится.

— А знаешь, мы можем раз и навсегда поставить в этом споре точку.

— О чем это ты?

— Об анализе ДНК для установления отцовства.

— Лиза, не начинай снова!

— Я не начинаю. Я заканчиваю.

— Не надо, прошу тебя. Мама и так расстроена. Обещай, что не будешь настаивать на этом.

— Ты просто трусливая курица, вот ты кто!

И тут Том увидел, что сестра — на грани слез. Он обнял ее, и она, прижавшись к груди брата, расплакалась.

— Мне так жаль! — выдавила она из себя, содрогаясь в рыданиях. — Мне так жаль!

* * *

После того как брат уехал, она разогрела в микроволновке чашку с остывшим кофе и села за кухонный стол перед телефоном. Позвонив в справочную, она узнала номер больницы, и еще через минуту в трубке прозвучал голос:

— Больница «Лонг-Бич Мемориал».

— Соедините меня с моргом, — попросила Лиза.

— Извините, но морг расположен в здании офиса коронера. Продиктовать вам номер телефона?

— Сегодня в вашей больнице умер член моей семьи. Где сейчас может находиться тело?

— Подождите, пожалуйста, минутку, я соединю вас с патолого-анатомическим отделением.

* * *

Через четыре дня ей снова позвонила мать.

— Какого черта ты творишь?

— О чем это ты?

— О том, что ты заявилась в больницу и потребовала, чтобы тебе дали образец крови твоего отца.

— Он не мой отец.

— Лиза, ты когда-нибудь прекратишь играть в эту дурацкую игру?

— Нет! Потому что он действительно не мой отец, и это подтвердил генетический анализ, результаты которого я только что получила. Вот что здесь говорится: вероятность того, что Джон Дж. Веллер является моим отцом, составляет 1 к 2,9 миллиона!

— Какой еще генетический анализ?

— Тот самый, который был проведен по моему запросу.

— Какая же ты дрянь!

— Нет, мамочка, это скорее относится к тебе! Джон Веллер не мой отец, и анализ ДНК доказал это. Хотя я всегда знала это и без всяких анализов.

— Ну ладно, мы еще поглядим! — сказала мать и повесила трубку.

* * *

Примерно через полчаса после этого позвонил ее брат Том.

— Привет, Лиз. — Голос его звучал ровно и буднично. — Только что звонила мама.

— Вот как?

— Она говорила про какой-то анализ.

— Да, я сделала анализ, Том. И угадай, что он показал.

— Я уже знаю. А где делали анализ?

— Здесь, в Лонг-Бич. — Как называется лаборатория?

— «Биорад тестинг».

— Гм-гм, — кашлянул в трубку брат. — Ты знаешь, все эти лаборатории, которые размещают рекламу в Интернете, не очень надежны.

— Они гарантировали точность анализа.

— Мама очень расстроена.

— Ничем не могу помочь, — ответила Лиза.

— Она сейчас намерена делать собственный анализ, а потом будет судебная тяжба. Потому что ты фактически обвиняешь ее в неверности.

— Вот это да! — весело воскликнула Лиза. — Но, знаешь, мне на это начхать!

— Лиз, это может вызвать ненужную шумиху вокруг смерти отца.

— Твоего отца, — ответила она. — Не моего.

ГЛАВА 009.

Кевин Маккормик, главный администратор больницы «Лонг-Бич Мемориал», поглядел на полного мужчину, входящего в его кабинет, и, бросив через стол скрепленную степлером пачку листов, спросил злым голосом:

— Как, черт возьми, это могло произойти?

Марти Робертс, заведующий патолого-анатомическим отделением, торопливо просмотрел документ и ответил:

— Понятия не имею.

— Вдова умершего Джона Дж. Веллера подала на нас в суд за несанкционированное предоставление тканей покойного ее дочери.

— А как все это выглядит с юридической точки зрения? — спросил Марти Робертс.

— Пока неясно, — пробурчал Маккормик. — Юрист говорит, что дочь является членом семьи и имеет законное право получить образец тканей для анализа на предмет болезней, которые может унаследовать от отца. Проблема в другом: она сделала анализ на отцовство, и он оказался отрицательным. Значит, она ему не дочь.

Теоретически это может сделать выдачу ей образцов тканей незаконной.

— В тот момент мы не могли знать, что…

— Конечно, нет. Но ведь мы говорим о законе! Единственный вопрос, который сейчас имеет значение, состоит в следующем: сумеет ли эта семья нас засудить? Ответ — да. У них есть законные основания подать на нас в суд, и они это делают.

— Где сейчас тело?

— На кладбище. Уже восемь дней, как похоронили.

— Понятно. — Марти перелистал страницы. — И они требуют…

— Помимо компенсации ущерба, сумма которой еще не определена, они требуют образцы крови и ткани, чтобы провести дополнительную экспертизу. У нас сохранились образцы тканей умершего?

— Нужно уточнить, — ответил Марти, — но я полагаю, что сохранились.

— Точно?

— Скорее всего, Кевин. Мы в последнее время сохраняем образцы тканей всех, кто обращается в больницу.

— Неправильный ответ! — со злостью обронил Маккормик.

— Ладно. А как звучит правильный?

— Правильный ответ звучит так: у нас не осталось образцов тканей этого мужика.

— Но они знают, что это не так. Кроме того, у нас не могла не сохраниться кровь, которую брали для наркологического анализа.

— Этот образец тоже потерялся!

— Но какой смысл отпираться? В случае надобности они выкопают его из могилы и получат все, что им нужно.

— Правильно.

— Ну и?

— Вот и пусть себе копают. Так советовал поступить юрист. Для эксгумации требуется куча разрешений, времени и денег. Будем надеяться на то, что им не хватит либо одного, либо другого, либо третьего, и это дело завянет само по себе. — Хорошо, — согласился Марти, — но я-то здесь для чего?

— Для того, чтобы вернуться к себе в патолого-анатомическое отделение, а потом официально сообщить мне, что у нас не сохранились образцы тканей погибшего, поскольку то, что осталось после передачи их части его дочери, по ошибке уничтожено или потеряно.

— Понял.

— Позвони мне через час, — велел Маккормик и отвернулся.

* * *

Марти Робертс вошел в расположенную в подвале лабораторию патологической анатомии. Его лаборант, Раза Рашад, красивый темноглазый мужчина двадцати семи лет, мыл стол из нержавеющей стали, готовя его для нового тела. По правде говоря, в действительности именно Раза заправлял всем в лаборатории. Марти, обремененный непосильной административной нагрузкой, контролировал работу ведущих патологов, занимался ротацией студентов-медиков и другими важными делами. Остальное он доверил Разе, который был весьма умным и честолюбивым.

— Привет, Раза! Помнишь того сорокашестилетнего белого, который разбился на машине примерно неделю назад? Он врезался в опору моста.

— Да, помню. Геллер… Нет, Веллер.

— Его дочь попросила у нас образец его крови.

— Да, и мы ей его дали.

— Ну так вот, она сделала анализ на отцовство и получила отрицательный результат. Оказалось, что мужик ей не отец.

Раза смотрел на шефа непонимающим взглядом.

— Ну и что?

— Ее мамаша страшно расстроилась и требует новые образцы тканей. Они у нас остались?

— Я должен посмотреть. Наверное, да. Обычно образцы тканей всех основных органов сохраняются.

— А может случиться так, что мы их потеряли и не сумеем найти?

Раза, не сводя взгляда с Марти, медленно кивнул.

— Вполне возможно. Такое случается: засунешь куда-нибудь образцы, а потом не можешь найти.

— Ведь в таком случае на это могут уйти месяцы, верно?

— Даже годы. А может статься, что они вообще никогда не найдутся.

— Да, хотя это, конечно, стыд и позор, — сказал Марти. — А как насчет крови для наркологического анализа?

Раза нахмурился:

— Такие образцы всегда сохранялись в лабораториях. У нас нет доступа к их хранилищам.

— Значит, у них образец крови остался?

— Да, несомненно.

— И нам до него не добраться?

— Ну почему же, — загадочно улыбнулся Раза. — Правда, мне для этого понадобится пара дней.

— Отлично! Действуй!

Марти Робертс отправился в свой кабинет и набрал номер главного администратора больницы. Когда Маккормик ответил, он сказал:

— У меня плохие новости, Кевин. К сожалению, все образцы тканей утрачены или утеряны.

— Прискорбно слышать это, — проговорил Маккормик и повесил трубку.

— Марти, а что, с этим Веллером какие-то проблемы? — спросил Раза, входя в кабинет.

— Нет, — ответил Марти. — Уже нет. И еще, я уже просил тебя раньше: не называй меня Марти. Обращайся ко мне как положено — доктор Робертс.

ГЛАВА 010.

В лаборатории «Радиал геномикс» в Ла-Джолле Чарли Хаггинс развернул плоский экран монитора к Генри Кендаллу, чтобы тот смог прочитать заголовок: «ГОВОРЯЩАЯ ОБЕЗЬЯНА ОКАЗАЛАСЬ «УТКОЙ».

— Что я тебе говорил! — сказал он. — Прошла всего неделя, и выяснилось, что все это брехня. — Ладно, ладно, я был неправ, — проговорил Генри, — признаю. Я попусту беспокоился.

— «Беспокоился» это не то слово.

— Ладно, проехали!

— Давай лучше поговорим о чем-нибудь важном.

— О чем, например?

— О «гене новизны». Наша заявка на получение гранта отклонена. — Он принялся печатать на клавиатуре компьютера. — Нас опять поимели, причем твой любимчик, папа римский дофамина, доктор Роберт А. Беллармино из НИЗ.

* * *

За последние десять лет исследования человеческого мозга сфокусировались на нейрогормоне дофамине, одном из медиаторов нервной системы. Выяснилось, что уровень дофамина в значительной степени определяет здоровье человека, страдающего такими недугами, как болезнь Паркинсона и шизофрения. Исследования лаборатории Чарли Хаггинса показали, что рецепторы дофамина в мозгу управляются, помимо прочих, геном D4DR. Лаборатория Чарли стояла в авангарде этих исследований до тех пор, пока их конкурент, доктор Роберт Беллармино из Национального института здоровья, не начал называть D4DR «геном новизны», заявив, что этот ген, предположительно, отвечает за стремление человека рисковать, искать новых сексуальных партнеров или ввязываться в различные авантюры.

По словам Беллармино, именно более высоким уровнем дофамина у мужчин по сравнению с женщинами объясняется то, что их отличает большее безрассудство и они склонны к таким развлечениям, как скалолазание и супружеская неверность.

Беллармино принадлежит к евангелическим христианам и является ведущим исследователем Национального института здоровья. Искушенный в политике, он представляет собой образец современного ученого, сочетая в себе скромный научный талант и великолепную смекалку в общении со средствами массовой информации. Его лаборатория стала первой, заключившей контракт с фирмой, обеспечивающей связи с прессой, поэтому его идеи неизменно получали самое широкое освещение в печатных и электронных СМИ. Это, в свою очередь, привлекало в его лабораторию самых одаренных и многообещающих молодых ученых, которые ставили свой талант на службу Беллармино и добавляли очки к его престижу.

В случае с D4DR Беллармино блестяще удавалось приспосабливать свои комментарии к тому, во что верили его слушатели. Выступая перед группами прогрессивных граждан, он говорил о «гене новизны» с энтузиазмом, рассказывая о нем перед консервативной аудиторией, он винил его во всех человеческих пороках.

Абсурдность подобных комментариев бесила Чарли и Генри, и полгода назад они подали заявку на грант, заявив о намерении провести исследования с целью выяснить степень распространенности «гена новизны».

Их план, изложенный в заявке, был сама простота. Они отправят исследовательские группы в парки развлечений и возьмут анализы крови у некоторых из посетителей — перед тем, как те прокатятся на аттракционах, а затем еще раз, в течение дня. Предполагалось, что завсегдатаи луна-парков и любители рискованных аттракционов как раз и являются носителями этого гена.

Единственной проблемой до сих пор было то, что представителями Национального фонда науки (НФН) поставлено условие относительно того, что с предложением Чарли и Генри должны ознакомиться несколько анонимных экспертов. Одним из них, с большой долей вероятности, должен стать Роберт Беллармино, а он пользовался репутацией ученого, мягко говоря, охочего до чужих идей.

— В общем, — сказал Генри, — НФН нас поимел. Экспертам наша мысль не понравилась. Один из них сказал, что она слишком «дурашливая».

— Угу, — промычал Чарли. — Какое отношение это имеет к нашему жулику?

— А ты вспомни, где мы предлагали провести наши исследования! — Ну конечно, в двух крупнейших в мире парках развлечений, расположенных в разных странах: в американском Сандаски и английском Блэкпуле.

— Вот именно. Угадай, кого сейчас нет в городе, — сказал Генри.

Он нажал на кнопку клавиатуры, открывающую программу электронной почты, и на экране высветилось сообщение:

Программа-автоответчик.

От: Роба Беллармино, НИЗ.

Тема: Меня нет в городе. Путешествую.

Текст: Я буду отсутствовать в офисе в течение ближайших двух недель. Если у вас возникла необходимость в срочной помощи, свяжитесь с моим офисом по телефону.

- А теперь угадай, куда он подевался, — продолжал Генри. — Я позвонил в его офис и узнал, что сейчас Беллармино отправился в Сандаски, штат Огайо, а потом поедет в Англию, в Блэкпул.

— Вот сволочь! — выругался Чарли. — Уж если решил спереть чужую идею, так хотя бы имей вежливость немного изменить ее!

— Беллармино, судя по всему, наплевать на то, что мы можем узнать о его проделках, — предположил Генри. — И это злит больше всего. А может, нам устроить скандал? Обвинить его в нарушении этических норм и в плагиате?

— Я был бы счастлив это сделать, — ответил Чарли, — но из этого ничего не выйдет. Если мы предъявим ему обвинение в недобросовестном поведении, нам придется потратить уйму времени и закопаться в ворохе бумаг. Наши гранты прикажут долго жить, а в конце концов нашу жалобу все равно положат под сукно. Роб — основной игрок в НИЗ. Под ним ходят многие исследовательские заведения, он распределяет гранты на миллионы долларов. Он участвует в молитвенных завтраках с конгрессменами. Он — ученый, который верит в Бога. Его любят на Капитолийском холме. Его никогда не обвинят в недостойном поведении, даже если мы поймаем его в тот момент, когда он будет трахать лабораторную обезьяну.

— Так что же, это сойдет ему с рук?

— Мы живем в несовершенном мире, — вздохнул Чарли. — И у нас много работы. Поэтому отправляйся к себе.

ГЛАВА 011.

Барри Шиндлеру было скучно. Женщина, сидевшая перед ним, трещала без умолку. Она принадлежала к весьма распространенному типу богатой суки с Восточного побережья, шлюхи с внешностью Кэтрин Хэпберн — в брючном костюме, с солидным трастовым фондом, непомерными претензиями и носовым ньюпортским акцентом. Но, несмотря на свои аристократические замашки, максимум, на что она была способна, — это трахаться со своим тренером по теннису, точно так же, как любая другая дура с силиконовыми сиськами, живущая в этом городе.

Они идеально подходили друг другу с ее адвокатом, этим надутым ослом Лиги Плюща, Бобом Уилсоном, одетым в костюм в тонкую полоску, дорогую рубашку, дурацкий галстук и еще более идиотские туфли с дырочками. Неудивительно, что все называли его Чистюля Уилсон. Он не уставал напоминать каждому встречному-поперечному о том, что является юристом гарвардской школы. Можно подумать, что это кого-то колышет! По крайней мере Барри Шиндлер клал на это с прибором. Потому что он знал: Уилсон — джентльмен, а это значит, дерьмо собачье. Он никого не способен взять за глотку.

А вот Барри Шиндлер всегда целился только в глотку.

Женщина, Карен Дил, продолжала болтать. Господи, до чего же любят трепаться эти богатые стервы! Шиндлер не перебивал ее, поскольку не хотел давать Уилсону повод объявить на суде, что он, Шиндлер, «травил его клиентку». За последние сорок минут Уилсон уже четырежды заявил ему это. Так пусть баба продолжает болтать. Пусть выговорится, выдохнется, окончательно запутается в утомительных подробностях, живописующих ее мужа как плохого отца и вообще полное дерьмо. В конце концов, шашни-то на стороне завела именно она.

Этот факт на суде, разумеется, рассматриваться не будет, поскольку в Калифорнии практиковался так называемый безвиновный развод, когда для расторжения брака не были нужны какие-то определенные причины и хватало лишь таких доводов, как «непреодолимые различия во взглядах» или «несходство характеров» супругов. Однако супружеская неверность со стороны жены всегда делала процесс ярким и захватывающим. Кроме того, в умелых руках — руках Барри — этот факт мог легко превратиться в обвинение. Дескать, у этой женщины есть дела поважнее, чем воспитание детей. Она скверная мать и неверная жена, эгоистичная дамочка, предпочитающая развлекаться на стороне, в то время как несчастные крошки дни напролет находятся на попечении служанки-мексиканки, не понимающей ни слова по-английски. Просто поэма!

«А она шикарно выглядит в свои двадцать восемь, — подумал Барри. — На суде это тоже сыграет против нее». Барри Шиндлер уже видел генеральное направление, по которому он поведет атаку на противника. Чистюля Уилсон, судя по всему, почувствовал это, поскольку явно забеспокоился. А может, он нервничает из-за того, что Шиндлер вообще взялся за это? Обычно Барри не занимался бракоразводными делами. Он перепоручал их шестеркам из своей конторы, а сам просиживал днями в залах судебных заседаний, участвуя в процессах, где на кон были поставлены десятки миллионов.

Наконец женщина замолчала, чтобы перевести дыхание, и, воспользовавшись этой благодатной паузой, Шиндлер заговорил сам:

— Миссис Дил, давайте пока оставим эту тему и обсудим кое-что другое. Мы официально требуем, чтобы вы прошли комплексное генетическое обследование посредством всех существующих анализов, которые должны быть проведены в заслуживающем доверия научно-исследовательском учреждении, желательно в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, и…

Женщина буквально подпрыгнула на стуле. Ее лицо залила краска.

— Нет!

— Не будем торопиться, — мягко проговорил Чистюля, положив ладонь на плечо своей клиентки, но она со злостью сбросила его руку.

— Нет! Ни в коем случае! Я отказываюсь!

«Как прелестно! — думал Шиндлер. — Как неожиданно и прелестно!».

— Предполагая, что вы можете ответить отказом, — продолжал он, — мы подготовили соответствующий запрос в суд, — он протянул документ Чистюле, — и полагаем, что судья с готовностью удовлетворит наше ходатайство.

— Никогда не слышал ни о чем подобном, — пробормотал Чистюля, листая страницы. — Генетическая экспертиза в бракоразводном процессе… Что за невидаль?

Миссис Дил уже находилась в состоянии, близком к истерике.

— Нет! Нет! Я не буду! Это ведь его идея, да? Да как он смел! Скотина! Грязный сукин сын!

Чистюля с удивлением смотрел на свою клиентку.

— Миссис Дил, — сказал он, — я думаю, нам лучше обсудить это с глазу на глаз.

— Нет! Никаких обсуждений! Никаких анализов! Нет, и точка!

— В таком случае, — проговорил Шиндлер, равнодушно пожав плечами, — нам придется отправиться прямиком к судье.

— Да пошел ты на хрен! Пошел на хрен вместе с ним! Пошли вы все! Никаких гребаных анализов!

Женщина вскочила, схватила свою сумочку и ураганом вылетела из комнаты, громко хлопнув дверью.

В комнате ненадолго повисла тишина, а затем Шиндлер сказал:

— Так и запишем: в 15:45 ответчица покинула комнату переговоров, прервав тем самым предварительное обсуждение деталей развода.

Затем он начал собирать свои бумаги в атташе-кейс.

— Что за дела, Барри? — спросил его Чистюля Уилсон. — Мы имеем дело с обычным разводом, какую роль могут сыграть в нем генетические анализы?

— Вот это мы и собираемся выяснить, — ответил Шиндлер. — Это новое слово в юридической практике, прогрессивная технология, но мы думаем, что у нее большое будущее.

Он со щелчком захлопнул крышку кейса и вышел из переговорной.

ГЛАВА 012.

Когда зазвонил телефон, Джош Винклер как раз закрыл дверь своего кабинета, направляясь в кафетерий. Звонила мать. Она говорила ласковым голосом, а это всегда было тревожным знаком.

— Джош, дорогой! Расскажи мне, пожалуйста, что ты сделал с братом?

— Что значит «что я сделал с братом»? Ничего я с ним не делал! Я вообще не видел Адама уже две недели — с тех пор, когда забрал его из тюрьмы.

- Сегодня, как было назначено, он явился в суд, — стала рассказывать мать. — Его представлял Чарльз.

— Угу, — буркнул Джош, ожидая продолжения. — И что дальше?

— Он пришел вовремя, подстриженный, в чистой рубашке с галстуком, в глаженом, вычищенном костюме и даже в начищенных до блеска ботинках. Он заявил, что полностью осознает свою вину и просит включить его в программу по лечению от наркотической зависимости, сказал, что не употреблял наркотики уже две недели, что нашел работу…

— Что-о?

— Да, он нашел работу. Устроился водителем лимузина, кажется, в свою бывшую фирму. Он работает там без всяких происшествий все те же две недели. Чарльз даже говорит, что он прибавил в весе.

— Я в это не верю! — заявил Джош.

— Я сначала тоже не поверила, но Чарльз клянётся, что это правда. Адам словно стал другим человеком, как.

Будто в одночасье повзрослел. Это похоже на чудо, правда? Алло, Джошуа! Ты меня слышишь?

— Слышу, — помолчав, ответил он.

— Ну разве это не чудо?

— Да, мам; чудо.

— Я позвонила Адаму. У него теперь есть сотовый телефон, и он сразу же ответил. Он сказал мне, что ты сделал что-то такое, чтобы помочь ему. Так что же ты сделал?

— Ничего особенного, мама. Мы просто поговорили.

— Он сказал, что ты дал ему ингалятор с каким-то генетическим препаратом.

«О Боже!» — подумал Джош. На этот счет существовали строжайшие правила. Эксперименты на людях без предварительного согласования и одобрения соответствующих инстанций… Да его за это в два счета вышибут с работы!

— Нет, мам, он, должно быть, что-то напутал. Он в тот момент был разбит, вымотан…

— По его словам, это был спрей.

— Нет, мам.

— Он сказал, что вдохнул какой-то мышиный спрей.

— Нет, мам.

— Не будь таким скрытным, сынок! Я думала, тебе будет приятно это узнать. Ты ведь тем и занят, что ищешь всякие новые лекарства. А вдруг этот твой спрей способен излечивать наркоманов? Ты только подумай, какие перед тобой открываются перспективы!

Джошуа тряс головой:

— Нет, мама, говорю же тебе, ничего такого не было!

— Хорошо. Ладно. Ты не хочешь говорить мне правду. Я тебя понимаю. Это был какой-нибудь экспериментальный препарат?

— Мама!

— Видишь ли, Джош, я рассказала об этом Лоис Грэхэм, потому что ее Эрика только что вытурили из колледжа из-за того, что он сидит то ли на крэке, то ли на героине…

— Ма-ма-а!!! — И она хочет, чтобы ты попробовал этот спрей на нем.

«Господи Иисусе!».

— Мама, об этом нельзя никому говорить!

— А у Хелен Стерн дочка постоянно глотает снотворные таблетки. Она уже разбила свою машину, и они подумывают о том, чтобы отобрать у нее ребенка и отдать его на воспитание. И Хелен тоже хочет…

— Мама, я тебя умоляю! Не говори больше об этом ни с кем!

— Ты с ума сошел? Я не могу не говорить об этом? Твое лекарство вернуло мне сына! Это чудо, Джошуа! Скоро весь мир заговорит о том, что ты сделал, хочешь ты того или нет.

Джош уже начал обливаться потом, у него кружилась голова. Но внезапно все прояснилось и стало простым и понятным. «Скоро весь мир заговорит о том, что ты сделал…» А почему бы и нет? Вдруг он и вправду сумеет избавить людей от наркотической зависимости? Это будет самое ценное лекарство, открытое за последние десятилетия! А если оно способно на большее: лечить навязчивые неврозы или нарушения, связанные с рассеянностью? Ведь им уже известно, что «ген зрелости» обладает поведенческим эффектом. То, что Адам по своей дурости вдохнул аэрозоль, это просто подарок небес!

Следующей его мыслью было: «А на каком, интересно, этапе находится рассмотрение патентной заявки на ACMPD3N7?».

Он решил обойтись без обеда и вернулся в кабинет.

— Мама?

— Да, Джош.

— Мне нужна твоя помощь.

— Конечно, дорогой, все, что угодно!

— Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, но никому об этом не рассказывала. Никому и никогда!

— Ну это, конечно, трудновато…

— Мама, да или нет?

— Ну хорошо, милый, я согласна.

— Ты сказала, что сын Лоис Грэхэм употребляет героин, и поэтому его выгнали из колледжа?

— Да.

— Где он сейчас?

— Насколько мне известно, он обосновался в какой-то ужасной ночлежке.

— Ты знаешь, где его найти?

— Я — нет, но Лоис недавно ездила проведать его и потом рассказывала, что это кошмарное место — старая деревянная халупа с облупившимися синими жалюзи, стоящая на Тридцать восьмой восточной улице. Там прямо на полу спали около десятка наркоманов. Впрочем, я могу позвонить Лоис и спросить ее…

— Нет, мам, — торопливо сказал Джош, — ничего не делай.

— Но ты же сам сказал, что тебе нужна моя помощь!

— Это — позже. Пока мне больше ничего не надо. Я позвоню тебе через денек-другой.

Джош нацарапал в блокноте: «Эрик Грэхэм, улица 38В. Деревянный дом, синие жалюзи». Затем он потянулся за ключами от машины.

* * *

Рейчел Аллен из хозяйственной службы с упреком сказала:

— Ты еще не вернул баллон с кислородом, который брал две недели назад, и колбу с вирусом, которая к нему прилагалась.

В компании очень строго следили за расходованием состава с ретровирусом. Это было нужно, чтобы контролировать правильность дозировки.

— Да, — ответил Джош, — знаю. Все время забываю вернуть их.

— А где они?

— У меня в машине.

— В машине? Джош, это же заразный ретровирус!

— Он только для мышей заразный.

— Пусть так, но все равно этот препарат должен храниться в специальной лаборатории с пониженным давлением.

Рейчел была дотошной до невозможности, но ее никто не воспринимал всерьез.

— Ты права, Рейч, — миролюбиво проговорил Джош, — но у меня проблемы в семье. Мне, — он понизил голос, — нужно вытащить брата из тюрьмы.

— Да ну?!

— Честное слово!

— А что он натворил? Поколебавшись, Джош сказал:

— Совершил вооруженное ограбление.

— Матерь Божья!

— Грабанул винный магазин. Мама просто в шоке. Так что ты не волнуйся, я обязательно верну баллон. А пока… ты не дашь мне еще один?

— По правилам мы не можем выдать новую емкость до тех пор, пока не возвращена предыдущая.

— Но мне очень нужно! Прошу тебя!

* * *

Падал легкий дождь. На мокром асфальте переливались радужные бензиновые пятна, небо было затянуто низкими сердитыми тучами. Джош ехал по Тридцать восьмой восточной улице. Это была старая часть города, которую с севера окаймляли восстановленные и заново перестроенные районы. Здесь же до сих пор стояли дома 20-30-х годов. Джош проехал мимо нескольких деревянных корпусных строений разной степени ветхости, у одного из которых была синяя дверь. Синих жалюзи видно не было.

Наконец он очутился в районе складов. По обе стороны улицы тянулись погрузочные площадки. Развернувшись, Джош поехал обратно. Медленно ведя машину, он завернул за угол и наконец увидел тот самый дом. Это была даже не Тридцать восьмая, а ее пересечение с Аламедо. Дом притулился за высокими сорняками и оградой из пыльных кустов. Перед самым крыльцом, прямо на асфальте, лежал старый, покрытый ржавыми пят.

Нами тюфяк. Лужайка перед домом была изуродована безобразной колеей, оставленной колесами стоявшего здесь же обшарпанного автобуса «Фольксваген».

Джош остановил машину на противоположной стороне улицы. Он смотрел на дом. И ждал.

ГЛАВА 013.

Гроб поднялся из разрытой могилы, и в лучах солнца стало видно, что он выглядит точно так же, как неделю назад, когда его зарывали, если не считать комьев земли, прилипших к бокам и крышке.

— Как все это унизительно! — проговорила Эмили Веллер. Прямая, как палка, она стояла у края могилы между своим сыном Томом и дочерью Рейчел. Лизы, разумеется, не было. Именно она являлась причиной всего, что здесь сейчас происходило, но разве придет ей в голову приехать и собственными глазами посмотреть на то, что делают по ее милости с бедным отцом!

Гроб медленно покачивался на тросах в воздухе, а могильщики осторожно отводили его в сторону. Распоряжался их действиями патологоанатом из больницы, маленький нервный человечек по имени Марти Робертс. «Еще бы ему не нервничать! — подумала Эмили. — Ведь он — один из тех, кто, не имея на то никакого права, передал образец крови Лизе!».

— Что теперь? — спросила Эмили, повернувшись к Тому.

Ее двадцатишестилетний сын был одет в строгий костюм и галстук. Он вырос хорошим мальчиком, получил степень магистра микробиологии и теперь работал в биотехнологической компании в Лос-Анджелесе. Со старшей дочерью ей тоже повезло. Рейчел училась на последнем курсе Университета Южной Каролины, изучая науку делового администрирования.

— Они возьмут у Джека кровь прямо здесь?

— О, они возьмут не только кровь! — ответил Том.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Эмили.

— Видишь ли, — стал объяснять Том, — для генетического анализа, результаты которого оспариваются, как в нашем случае, обычно берутся образцы тканей нескольких органов.

— Я этого не знала, — сказала Эмили, нахмурившись. Сердце гулко билось в ее груди, к горлу подступила тошнота. Она прикусила губу.

— Мама, тебе нехорошо?

— Мне нужно было захватить успокоительное.

— Мы долго здесь пробудем? — поинтересовалась Рейчел.

— Нет, — ответил Том, — всего несколько минут. Патолог откроет гроб, чтобы убедиться в идентичности тела, а потом его снова заберут в больницу, где и будут отобраны ткани, необходимые для анализа. Завтра или послезавтра тело вернут на кладбище для повторного захоронения.

— Завтра или послезавтра? — переспросила Эмили. Она фыркнула и вытерла глаза платком. — Ты хочешь сказать, что нам снова придется сюда приезжать и опять хоронить Джека? Все это так… так…

— Я понимаю, мама. — Том ласково похлопал мать по руке. — Мне очень жаль, но иначе не получится. Они обязаны проверить наличие одной вещи, так называемой «химеры»…

— Нет-нет, не хочу слышать всех этих подробностей! Он обнял ее за плечи.

— Хорошо, мама.

* * *

В древней мифологии химерами называли чудовищ с частями тела, заимствованными у разных животных. Порождение Тифона и Ехидны, придуманное древними греками, имело голову и шею льва, туловище козла и хвост дракона. В мифологии других народов химеры могли иметь какие-нибудь человеческие части тела, как, например, египетский Сфинкс с телом льва, крыльями птицы и головой женщины.

Но современные «химеры» — люди с двойным набором хромосом — стали известны науке совсем недавно. Женщина, которая нуждалась в пересадке почки, сделала анализы двум своим детям, рассматривая их в качестве потенциальных доноров, и выяснила, что ни у одного из них нет ее ДНК. Ей заявили, что дети не ее, и потребовали предъявить доказательства того, что она действительно дала им жизнь. Последовал судебный процесс. После долгих исследований врачи выяснили, что в ее яичниках содержались две разных цепочки ДНК, в коже живота обнаружили ДНК, аналогичную той, что была у ее детей, а в коже плеч ее не было. Женщина представляла собой эдакую хромосомную мозаику.

Оказалось, что изначально в матке ее матери развивались двуяйцевые близнецы, но затем эмбрион ее сестры растворился в ее эмбрионе, поэтому, родившись на свет, она в буквальном смысле стала одновременно и собой, и своей сестрой-близняшкой.

С тех пор науке стало известно о более чем пятидесяти случаев «химер». Ученые теперь подозревали, что «химеризм» — не такое уж редкое явление, как полагали они прежде. Поэтому вполне могло оказаться, что «химерой» был и отец Лизы. Но для того, чтобы выяснить это, нужно было взять образцы тканей из всех его органов, причем желательно с нескольких сторон каждого органа. Именно по этой причине доктор Робертс не мог сделать требующиеся заборы прямо здесь, у могилы. Было необходимо везти тело в больницу.

Доктор Робертс поднял крышку гроба и обратил скорбный взгляд на семейство покойного.

— Не соблаговолит ли кто-нибудь из вас произвести опознание тела? — осведомился он с ледяной вежливостью могильщика.

— Я произведу! — вызвался Том, обошел могилу и заглянул в гроб. Отец, как ему показалось, почти не изменился, разве что кожа его стала темно-серой, а конечности — особенно ноги — словно бы усохли и съежились.

Официальным тоном патологоанатом спросил:

— Вы подтверждаете, что это ваш отец, Джон Дж. Веллер?

— Да, это он.

— На этом — все. Благодарю вас.

— Послушайте, доктор Роберте, я понимаю, что вы должны действовать в соответствии с определенными правилами, но все же хочу попросить вас: не могли бы вы произвести забор тканей прямо здесь? Маме будет крайне тяжело снова приезжать сюда, чтобы хоронить отца еще раз.

— Извините, — ответил Марти Робертс, — но мои действия определяются федеральным законом, в который я не могу вносить поправки. В соответствии с ним, я обязан отвезти тело в лабораторию.

— А может… хотя бы один раз… вы сделаете исключение?

— Хотел бы, да не могу. Простите.

Том кивнул и вернулся к матери и сестре.

— О чем вы там говорили? — спросила Эмили.

— Да так, задал ему пару вопросов.

Том оглянулся и увидел, что доктор Робертс склонился над гробом так низко, что наполовину скрылся в нем. Внезапно патологоанатом выпрямился, подошел к Тому и начал шептать ему на ухо — тихо, чтобы никто не услышал:

— Мистер Веллер, возможно, нам действительно стоит поберечь нервы ваших близких. Только с условием, что все останется между нами.

— Разумеется! Так вы…

— Да, мы все сделаем здесь. Это займет совсем немного времени. Позвольте, я только возьму свои инструменты.

Он поспешил к стоявшему неподалеку фургончику. Эмили снова прикусила губу:

— Что он собрался делать?

— Я попросил его произвести все необходимые действия прямо здесь, мама.

— И он согласился? Спасибо, дорогой! — Она с благодарностью поцеловала сына в щеку. — Он сделает здесь все, что необходимо было сделать в больнице?

— Нет, но этого будет достаточно, чтобы ответить на твои вопросы.

Через двадцать минут образцы тканей были взяты и помещены в стеклянные пробирки, которые, в свою очередь, уложили в металлический переносной холодильник. Гроб снова опустили в могилу и засыпали землей.

— Идемте отсюда, — сказала Эмили Веллер детям. — Мне сейчас просто необходимо выпить. — Когда они уже отъезжали от кладбища, она обратилась к Тому: — Прости, что из-за меня тебе пришлось пройти через все это. Скажи, а мой бедный Джек… папа… его тело сильно… пострадало?

— Нет, — ответил Том. — Вовсе нет.

— Хорошо, — сказала Эмили. — Это очень хорошо.

ГЛАВА 014.

К тому времени, как Марти Робертс добрался до больницы «Лонг-Бич Мемориал», он взмок, как мышь. Из-за того, что он сделал на кладбище, Марти мог легко потерять лицензию врача. Если один из этих чертовых могильщиков снимет телефонную трубку и позвонит властям округа, те, без сомнения, поинтересуются, почему Марти нарушил все существующие правила, да еще в случае, связанном с судебным иском. Когда врач берет образцы тканей покойника не в лаборатории, а в полевых, так сказать, условиях, он рискует заразиться — это известно всем. Поэтому власти округа непременно поинтересуются и тем, с какой стати Марти Роберте пошел на такой риск. А вскоре они заинтересуются и кое-чем еще…

— Черт! Черт! Черт! Черт!

Он остановил машину на стоянке, отведенной для карет «Скорой помощи», и, спустившись в подвальный этаж, почти бегом заторопился по длинному коридору, ведущему к патолого-анатомическому отделению. В этот обеденный час там почти никого не было. Ряды столов из нержавеющей стали стояли пустыми.

Раза мыл руки.

— Ну ты, кретин чертов! — набросился на него Марти. — Ты что, хочешь, чтобы нас всех посадили за решетку?

Раза медленно повернулся.

— В чем дело? — спокойно спросил он. — В чем дело? — бушевал Марти. — Дело в том, что я велел тебе забирать кости только у тех трупов, которых должны кремировать! Кремировать, а не хоронить! Это что, твою мать, так сложно уяснить?

— Я так и делаю, — все так же невозмутимо ответил Раза.

— Нет, ты должен так делать, но не делаешь! Разница колоссальная! Я только что вернулся с эксгумации, и знаешь, что я увидел, когда парня выкопали из могилы? Очень кожаные ноги! И очень кожаные руки! Без, твою мать, костей! В могиле, чтоб тебе пусто было!

— Я тут ни при чем, — сказал Раза.

— А кто забрал его кости? Святые угодники? Раза направился к кабинету.

— Как звали мужика?

— Веллер.

— А, опять он! Тот самый, образцы которого мы «потеряли»?

— Вот именно! И сегодня семья эксгумировала его. Потому что он был похоронен, а не кремирован!

Раза склонился над клавиатурой компьютера и ввел в окно поиска фамилию покойного.

— Ага, — сказал он, посмотрев на монитор компьютера, — ты прав, его похоронили. Но я не брал у него кости.

— Не брал? — хмыкнул Марти. — А кто брал? Раза пожал плечами.

— В тот вечер меня подменял брат. Я сам не мог работать, поскольку у меня было назначено свидание.

— Твой брат? Какой еще брат? Никто из посторонних не имеет права…

— Да не потей ты, Марти, — принялся успокаивать его Раза. — Брат действительно время от времени подменяет меня. Он знает дело. Он работал в морге «Хилдейла».

Марти вытер пот со лба.

— Боже милостивый! И как долго это продолжается?

— Может, с год. — Год?!

— Он работает только по ночам, носит мой лабораторный халат и очень похож на меня. Нас не отличить.

— Погоди минутку! — Марти трагическим жестом воздел руки вверх. — Кто давал образец крови девке. Ну той, девке, Лизе Веллер? Твой брат?

— Ну да, — развел руками Раза, — случается, он допускает ошибки. С кем не бывает!

— То есть иногда он все же работает днем?

— Только по воскресеньям, и только если у меня назначено свидание.

Марти ухватился за край стола, чтобы не упасть, наклонился и стал часто дышать. У него закружилась голова.

— Значит, какой-то мудак, который даже не работает в больнице, без какого-либо разрешения дает образец крови покойника девке только потому, что она его об этом попросила?

— Не мудак, а мой брат!

— Господи Иисусе!

— Он сказал, что девчонка была классная.

— Это, конечно, все объясняет!

— Да будет тебе, Марти! — миролюбивым тоном проговорил Раза. — Я сожалею, что так вышло с этим Веллером, честное слово, но ведь это мог сделать кто угодно. Те же самые кладбищенские могли вырыть его и забрать длинные кости. Могильщики частенько работают на независимых поставщиков. Ты же знаешь, такое происходит сплошь и рядом. Вон, не так давно за это взяли парней в Фениксе, потом в Миннесоте, а теперь и в Бруклине.

— И где они теперь, Раза? В тюряге!

— Это верно, — понурился лаборант. — Ну ладно, признаюсь тебе: я велел брату сделать это.

— Ты?…

— Да. В тот день, когда поступило тело Веллера, раздался звонок из банка тканей. Срочный заказ на комплект длинных костей. Веллер подходил по всем параметрам. Должны мы были выполнить заказ или нет? Ты же знаешь, эти «костяные» ребята могут обратиться в десяток других мест. Если они говорят «немедленно», это означает «немедленно». Хоть умри, а заказ выполни.

Марти вздохнул:

— Да, срочный заказ — дело серьезное.

— То-то и оно.

Марти упал в кресло и сам стал печатать на клавиатуре.

— Вы изъяли эти длинные кости восемь дней назад, но я не вижу, чтобы мне за них перевели деньги. Сообщения о переводе нет.

— Не волнуйся, придет.

— А почту проверял? Может, чек уже пришел?

— Ах, черт, забыл! Но, повторяю, не волнуйся, ты свой кусочек хлебушка с маслицем получишь.

— Ну, гляди у меня! — предупредил Марти и собрался уходить. Остановившись у двери, он обернулся и добавил: — И чтоб с сегодняшнего дня твой чертов братец к больнице на пушечный выстрел не подходил!

— Конечно, Марти, конечно!

* * *

Марти Робертс вышел на улицу, чтобы переставить машину. Он сел за руль и перегнал ее на стоянку, перед въездом которой висел знак: «ТОЛЬКО ДЛЯ ВРАЧЕЙ». Выключив двигатель, он долго сидел в машине, размышляя о Разе. «Кусочек хлебушка с маслицем… Твою мать! Похоже, Раза уже считает эту программу своей, а его, Марти Робертса, своим подчиненным. Раза занимается платежами, Раза, ни с кем не советуясь, вызывает своего брата на помощь. Раза ведет себя не как лаборант, а как начальник, и это очень опасно — по целому ряду причин.

Нужно что-то предпринять, чтобы положить этому конец, причем как можно скорее. Иначе утрата врачебной лицензии станет самой мелкой из моих проблем».

ГЛАВА 015.

В лучах закатного солнца титановый куб, в котором свила гнездо компания «Биоген рисерч», казался ослепительно-красным, окрашивая разместившиеся под его сенью автопарковки в темно-апельсиновый цвет. Президент «Биогена» Рик Дил вышел из центрального подъезда, остановился, чтобы надеть солнцезащитные очки, а затем неторопливо двинулся к своему новому, с иголочки, «Порше Каррера SC». Он обожал эту машину, которую купил за неделю до заключения брака, лежавшего теперь в руинах, и…

— Твою мать!

Он не верил своим глазам:

— Сука! Стерва! Сволочь!

Его парковочное место было пустым. Машина исчезла.

— Вот гадина!

Дил не знал, каким образом это проделали, но был абсолютно уверен: машину забрала жена. Скорее всего, это сделал ее любовник. Как-никак в последнее время она трахалась с торговцем автомобилями.

Он потопал обратно. Брэдли Гордон, начальник службы безопасности, стоял в вестибюле, облокотившись на стойку дежурного администратора, и болтал с дежурившей в это время Лизой. Лиза была девчонкой что надо. Именно поэтому Рик взял ее на работу.

— Брэд, нужно немедленно просмотреть записи с камер слежения, установленных на автомобильной стоянке! — заявил Рик.

— Ага! А зачем? — повернулся к нему Брэд. — Что случилось?

— Кто-то угнал мой «Порше».

— Ага! Вот черт! — выругался Брэд. — Когда это произошло?

«Не годится он для этой работы!» — подумал Рик. Подумал не в первый раз. А вслух сказал:

— Давай просмотрим запись камер наблюдения, Брэд.

— Ага, ну конечно! — засуетился Брэд. Он подмигнул Лизе и направился к двери, которая открывалась только с помощью электронной ключ-карты и вела в закрытые для посторонних и особо охраняемые помещения. Рик, кипя от злости, шел за ним.

Сидевший за одним из двух письменных столов в маленьком стеклянном «аквариуме» парень сосредоточенно изучал ладонь свой левой руки. На вереницу мониторов, стоявших перед ним, он не обращал никакого внимания.

— Джейсон! — предостерегающим тоном проговорил: Брэд. — Пришел мистер Дил! Ага?

— Ой, черт! Извините! — Парень вскочил со стула. — Мне нужно бежать! Я не знал, что…

— Не торопись. Мистер Дил хочет просмотреть записи камер наблюдения. — Каких именно камер, мистер Дил? — обратился он к начальнику.

— Господи! — вздохнул Рик. — Тех, которые наблюдают за автостоянкой!

— Ага! Значит, камеры на стоянке! Джейсон, открути на сорок восемь часов назад, и…

— Я поставил машину на стоянку только сегодня утром! — прорычал Дил.

— Ага! Примерно во сколько?

— Я приехал сюда в семь часов утра! Парень, сидевший перед мониторами, заерзал на стуле. — Гм, видите ли, мистер Гордон, камеры на автостоянке не работают!

— Почему?

— Пока не знаю. Думаю, какие-то проблемы с кабелем.

— Сколько времени они не работают?

— Ну-у… — замычал Брэд.

— Два месяца, — сказал парень.

— Два месяца?

— Нам нужно было заказать запчасти.

— Какие еще запчасти?

— Запчасти для ремонта. Из Германии.

— Какие запчасти, я спрашиваю?

— Не помню. Мне нужно посмотреть…

— Но зато у нас работают камеры на крыше, — вставил парень.

— Так покажите мне записи камер на крыше! — велел Дил.

— Правильно! Джейсон, прокрути запись!

Понадобилось пятнадцать минут, чтобы отмотать пленку нескольких кассет назад и затем включить воспроизведение. Рик увидел, как на автостоянке остановился его «Порше», увидел самого себя, выбравшегося из машины и входящего в здание. То, что произошло потом, удивило его. Рядом с его машиной остановилась другая, из нее вышли двое мужчин, сели в его «Порше» и уехали.

— Они вас поджидали, — сказал Брэд. — Или ехали следом за вами.

— Похоже на то, — согласился Рик. — Позвони в полицию и сообщи об угоне машины, а потом скажи Лизе, чтобы отвезла меня домой.

Последнее распоряжение заставило Брэда растерянно моргнуть.

* * *

«Главная проблема, — думал Рик, когда Лиза везла его домой, — заключается в том, что Брэд Гордон — идиот, но выгнать его Рик не мог. Брэд Гордон — фанат серфинга, фанат туризма, завязавший алкаш, так и не окончивший колледж, — приходился племянником Джеку Ватсону, главному инвестору «Биогена». Джек Ватсон всегда присматривал за Брэдом и следил за тем, чтобы у того была приличная работа. А Брэд постоянно попадал в самые гнусные передряги. Ходили даже слухи о том, что он спал с женой вице-президента компании «Геносистемз» в Пало-Альто, за что его оттуда, разумеется, вышвырнули. Его дядюшка поднял по этому поводу страшную вонь, не понимая, за что увольняют любимого племянника. В конце концов Ватсон договорился до того, что возложил вину за происшедшее на… самого вице-президента.

А что произошло теперь? На автостоянке, оказывается, не работали камеры наблюдения! Целых два месяца! Это заставляло задуматься о том, как вообще обстоят дела в службе безопасности «Биогена».

Рик взглянул на Лизу, которая невозмутимо вела машину. Он взял ее на работу дежурным администратором вскоре после того, как наружу выплыла интрижка его жены с тренером по теннису. У нее был изумительный профиль, и она вполне могла бы стать моделью. Тот, кто спроектировал ее носик, без сомнения, обладал подлинным талантом. Не хуже было и тело — с узкой талией и высокой грудью. Лизе было двадцать лет, и, будучи студенткой Университета Крествью, она устроилась работать в «Биоген» на время летних каникул. Все мужики в компании при виде ее хватались за штаны.

Тем более Рика удивляло, что, когда они занимались любовью, Лиза лежала, как бесчувственный манекен и лишь заметив его растерянность, начинала механически двигаться и неубедительно постанывать. Иногда они даже пыталась что-то говорить: «О да, милый! Ах, возьми меня! Да, да, вот так!» — но и это было до крайности фальшиво и неестественно. Рик видел, что внутри она остается холодной, как ледышка.

Покопавшись в научной литературе, Рик выяснил, что Лиза, скорее всего, страдает клиническим нарушением, называющимся ангедония, которое выражается в неспособности испытывать удовольствие, полном равнодушии к простым радостям жизни — кино, музыке, чтению и сексу в том числе. Лучшей иллюстрацией этого синдрома было поведение Лизы в постели. Самое любопытное заключалось в том, что ангедония, судя по всему, имела генетический компонент и была каким-то образом связана с серповидной долей головного мозга. В один из дней Рик намеревался сделать полномасштабное исследование генетической системы Лизы. Просто так, чтобы проверить правильность своих предположений.

Пока же ночи, проведенные с Лизой, вселяли в него неуверенность в собственных силах. На этой почве у Рика мог бы и вовсе развиться комплекс неполноценности, если бы не Грета, постдок-австриячка из лаборатории микробиологии. Грета было невысокой толстухой, в очках и с короткой мужской стрижкой. Но зато она трахалась, как хорек: визжала, плакала и извивалась. После секса с ней Рик, покрытый потом с головы до ног, хватал ртом воздух и чувствовал себя настоящим половым гигантом.

Машина остановилась возле многоквартирного дома, куда переехал Рик после того, как ушел от жены. Он сунул руку в карман, проверяя, на месте ли ключи.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой? — равнодушно спросила Лиза.

У нее были изумительные голубые глаза с длинными ресницами и сладострастные полные губы. «А почему бы и нет?» — подумалось ему.

— Конечно, — ответил Рик. — Пойдем.

* * *

Он позвонил адвокату, Барри Шиндлеру, и сообщил, что жена похитила у него машину.

— Думаете, это она? — с сомнением в голосе спросил Шиндлер.

— Да, я думаю именно так. Она наняла каких-то парней. Камера наблюдения зафиксировала угон машины и их физиономии.

— А она сама на этой записи есть?

— Нет, только они. Но за всем этим точно стоит она.

— Я в этом сомневаюсь, — проговорил Шиндлер. — Обычно брошенные жены громят машины мужей, а не угоняют их.

— Я же говорю вам…

— Хорошо, я это проверю. Но сейчас я хочу обсудить с вами несколько других вопросов, связанных с бракоразводным процессом.

Тем временем Лиза раздевалась на противоположном конце комнаты. Снимая каждый предмет одежды, она аккуратно складывала его и вешала на спинку кресла. На ней был розовый бюстгальтер и крохотные розовые трусики, сквозь которые покатым бугорком выступал лобок. Никаких кружев, только тонкая ткань, плотно облегающая упругое тело. Лиза завела руки за спину, намереваясь расстегнуть лифчик.

— Я перезвоню вам позже, — сказал Рик адвокату и повесил трубку.

БЛОНДИНЫ ПОПАДУТ В КРАСНУЮ КНИГУ? Светловолосые люди становятся вымирающим видом и исчезнут через 200 лет. Как сообщает Би-би-си, исследование немецких ученых, проведенное под эгидой Всемирной организации здравоохранения, показывает, что люди со светлыми волосами постепенно превращаются в вымирающий вид, который окончательно прекратит свое существование к 2202 году. Ученые предсказывают, что последний настоящий блондин будет рожден в Финляндии — стране, в которой процент светловолосых жителей традиционно выше, чем в других местах. Это связано с тем, что процент людей с геном, определяющим светлый цвет волос, становится все ниже. Когда он достигнет нуля, настанет царство крашеных блондинок. Со столь пессимистичным прогнозом согласны не все ученые, но спекуляции на эту тему становятся все более частыми. Недавно перспектива исчезновения блондинов в течение двух столетий упоминалась также в публикации научного раздела лондонской «Таймс», посвященной новым данным, полученным в ходе исследования MC1R — гена, определяющего светлый цвет волос у человека.

ГЛАВА 016.

В джунглях царила тишина. Не стрекотали цикады, не вопила птица-носорог, не слышалось верещания обезьян. Гробовое молчание. И в этом нет ничего удивительного, думал Хагар. Он сокрушенно покачал головой, бросив очередной осуждающий взгляд на десять съемочных групп, кучками расположившихся на лужайке. Телевизионщики то и дело протирали объективы, на которых оседала влага, и вглядывались в чащу листвы над головами. Он велел им соблюдать тишину, и они послушно молчали. Французы беспрестанно курили, оператор немецкой группы жестами показывал своему ассистенту, что делать, и тот так же молча выполнял его указания. Японцы из телекомпании Эн-эйч-кей тоже молчали, а вот телевизионщики с Си-эн-эн постоянно о чем-то перешептывались и меняли объективы, гремя железными коробками. Их коллеги из британской «Скай-ТВ», приехавшие из Гонконга, заявились в абсолютно непригодной для джунглей одежде. Теперь они, сняв кроссовки, отдирали от ног слизней-кровососов и шепотом ругались на чем свет стоит.

Хагар предупредил телекомпании о том, что представляют собой джунгли Суматры и как сложно здесь вести съемку. Он советовал им прислать тележурналистов, имеющих опыт съемки дикой природы, но к его.

Словам никто не прислушался. Они отправили в Берастаги телевизионные группы, которые оказались поблизости. Единственный талант этих людей заключался в том, чтобы стоять с важным видом перед телекамерой или совать микрофон под нос высокопоставленному собеседнику. Вот и сейчас они выстроились на поляне джунглей, словно ожидая, что из кустов вот-вот выпрыгнет глава какого-нибудь государства и даст им интервью.

Безнадега!

Они ждали уже три часа, но говорящий орангутанг до сих пор не осчастливил их своим появлением, и Хагар уже начинал думать, что сегодня этого не произойдет. Он встретился взглядом с одним из французских телевизионщиков и жестом велел ему погасить сигарету, Француз передернул плечами, повернулся к нему спиной и продолжал дымить.

К Хагару скользнул японец и шепотом спросил:

— Когда появится животное?

— Когда будет тихо.

— То есть вы хотите сказать, что, возможно, сегодня это не случится?

Хагар повернул руки ладонями вверх и развел их в стороны.

— Нас тут слишком много? Хагар кивнул.

— Тогда, может быть, завтра мы вернемся сюда без них? — заговорщическим тоном предложил японец.

— Хорошо, — согласился Хагар.

И вдруг телевизионщики засуетились. Операторы метнулись к свои камерам, поправили штативы и принялись снимать. Хагар услышал звук голосов, говорящих на нескольких языках. Стоявший поблизости от него тележурналист из «Скай-ТВ» поднес к губам микрофон и забормотал в него шепотом провинциального трагика:

— Мы находимся в дремучих джунглях Суматры, и прямо перед нами — животное, которое вызвало переполох во всем мире, шимпанзе, которое умеет не только говорить, но и — да, да! — ругаться.

«Господи!» — вздохнул про себя Хагар. Он повернулся в ту сторону, куда были нацелены объективы телекамер, и увидел промелькнувшую фигуру с темной головой и коричневой шерстью. Зверек был не больше двух футов в высоту. Он издал жалобный крик, характерный только для одного животного, обитающего в этих краях, — макаки свинохвостого.

Телевизионщики словно взбесились. Они ощетинились микрофонами, как ружьями, направив их в ту сторону, откуда донесся крик. Следом за первым из чащи послышались крики других животных. Видимо, там находилась целая стая лапундеров.

Первым в происходящем разобрался немец.

— Nein, nein, nein! — завопил он, прекратив съемку и.

В раздражении отскочив от камеры. — Es ist ein macaque[15].

Словно иллюстрируя его правоту, в листве над их головами, перепрыгивая с ветки на ветку, пробежала дюжина макак. Они направлялись на север.

Один из англичан повернулся к Хагару.

— А где же шимпанзе?

— Орангутанг, — поправил его Хагар.

— Плевать! Где он?

Мужчина буквально кипел от злости.

— Видимо, общение с вами не значится в его расписании на сегодняшний день.

— Он обычно появляется именно здесь, да? Тогда, может, мы положим какую-нибудь еду, угощение — что-нибудь такое, что заставит его выйти? Может, его как-нибудь позвать?

— Нет, — коротко ответил Хагар.

— Значит, нет никакого способа выманить его? Я вас правильно понял?

— Совершенно правильно.

— И мы будем сидеть здесь как идиоты и надеяться, что он все-таки покажется? — Англичанин посмотрел на часы. — От меня ждут видеоматериал не позже полудня.

— К сожалению, мы с вами находимся в джунглях, и тут все происходит или не происходит вне зависимости от нашего желания. Это природа, это вполне естественно.

— Говорящая обезьяна — это неестественно! — кипел оператор. — У меня времени в обрез!

— Даже не знаю, что вам сказать, — вздохнул Хагар.

— Не надо мне ничего говорить! — заорал англичанин. — Просто найдите мне эту долбаную обезьяну, и все!

Его крики взбудоражили макак в листве. Они пугливо завопили и стали разбегаться в разные стороны. Хагар посмотрел на остальных.

— Может, все заткнутся? — осведомился французский телеоператор.

— Сам заткнись, педераст поганый! — заорал на него англичанин.

— Полегче, сынок! — проговорил огромный мужчина из австралийской группы, выйдя вперед и положив ладонь на плечо англичанина. Тот развернулся и попытался ударить его в челюсть, но австралиец перехватил руку буяна, вывернул ее и толкнул разбушевавшегося оператора на его же штатив. Штатив упал, англичанин повалился на него. Остальные англичане кинулись на здоровенного осси[16], австралийцы пришли на помощь своему товарищу. Их примеру последовали немцы, и вскоре три съемочных группы сцепились в драке. Когда повалился штатив французов и их камера шлепнулась в грязь, к драке присоединились все остальные телевизионщики. Через несколько секунд поляна превратилась в ристалище, на котором сосредоточенно тузили друг друга два десятка творческих работников.

Хагар печально наблюдал эту картину, думая о том, что орангутанга сегодня уже точно не будет.

ГЛАВА 017.

Глава «Биогена» Рик Дил находился в раздевалке загородного клуба «Бель-Эр». Он только что сыграл партию в гольф для четверых в компании потенциальных инвесторов, которых ему очень хотелось бы видеть в числе инвесторов своей компании. Среди них был парень из «Мерил Линч», его любовник, а также человек из «Ситибанка». Рик пытался вести себя естественно и непринужденно, но у него это плохо получалось. Особенно после того, как в вестибюле клуба он увидел Карен с ее засранцем-тренером в белой тенниске и шортах. Без денег Карен он окажется в полной зависимости от своего главного инвестора, Джека Ватсона. Ему срочно были нужны свежие финансовые вливания.

На поле для гольфа, где ярко светило солнце и дул свежий ветерок, Рик разливался перед своими гостями соловьем, расписывая радужные перспективы биотехнологий и чудеса, которые могут творить цитокины, получаемые из приобретенных «Биогеном» клеточных линий Барнета. Он пытался убедить их в том, что компания быстро развивается — и сейчас самый подходящий момент для того, чтобы сделать удачное вложение капитала.

Троица, однако, смотрела на все это совсем под другим углом зрения.

— А лимфокины это то же самое, что цитокины? — принялся допрашивать его парень из «Мерил Линч». — И разве цитокины не становились причиной необъяснимых смертей?

Рик подтвердил, что да, действительно, несколько лет назад был зафиксирован ряд летальных исходов, но — только из-за того, что кто-то из врачей поторопился с применением цитокинов в лечебных целях.

— Пять лет назад я пытался вкладывать деньги в лимфокины, — сообщил парень из «Мерил Линч», — но не заработал на этом ни цента.

Потом в разговор вступил мужчина из «Ситибанка».

— А что вы скажете про «цитокиновые бури»? — спросил он.

«Господи, теперь еще и «цитокиновые бури»!» — вздохнул про себя Рик.

— Ну, — заговорил он, — синдром или эффект «цитокиновой бури» — это всего лишь умозрительное предположение. Данная гипотеза предполагает, что иногда,

При крайне редком стечении ряда обстоятельств, иммунная система может среагировать слишком остро и атаковать организм, вызвав сбой его важных функций.

— Именно это происходило во время эпидемии гриппа 1918 года?

— Так утверждают некоторые ученые, но они работают на фармацевтические компании, которые являются нашими конкурентами.

— По-вашему мнению, это может быть неправдой?

— В наше время к утверждениям ученых необходимо относиться с большой осторожностью.

— Даже по поводу 1918 года?

— Дезинформация может принимать самые разные обличья, — ответил Рик, поднимая свой мячик. — Истина заключается в том, что цитокины — это билет в будущее. Их легко выявить для клинического тестирования и разработки новых препаратов, а продукты, созданные на их основе, демонстрируют самую быструю окупаемость среди всего остального, что существует сегодня в этой сфере. Именно поэтому, создав «Биоген», я первым делом начал вкладывать деньги именно в цитокины. И буквально на днях мы выиграли судебный процесс, который…

— А они будут подавать апелляцию? Я слышал, что — собираются.

— Судья своим решением буквально выбил из них дух.

— Но разве пациенты не умирали в результате переноса генов, который провоцировал «цитокиновую бурю»? Разве от этого не умерло множество людей?

— Не так уж много, — вздохнул Рик.

— Ну а сколько: пятьдесят, сто? Или больше?

— Я не располагаю точными цифрами, — ответил Рик. Он уже понял, что сегодня — не его день, и это предположение подтвердилось уже через час, когда один из набитой долларами троицы заявил, что только законченный идиот будет вкладывать деньги в цитокины.

«Прелестно!» — невольно повторил он в мыслях любимое слово своего адвоката.

* * *

И вот теперь, выжатый как лимон и побежденный, он сгорбился на скамейке в раздевалке загородного клуба. И как раз в этот момент вошел не кто иной, как Джек Ватсон, человек, которого Рик сейчас хотел видеть меньше всего. Вот уж везение!

— Ну что, кто-нибудь из этих ребят решил впрыснуть тебе под кожу немного денег?

— Возможно, — соврал Рик. — Поживем — увидим.

— Эти типы из «Мерил Линч» просто слабаки! — заявил Ватсон. — Максимальный риск, на который они готовы пойти, это просверлить дырочку в стене женской раздевалки и подглядывать за голыми бабами. Кстати, что ты думаешь о случившемся в «Радиал геномикс»?

— А что там случилось?

— Значит, еще не слышал? А я думал, об этом уже все знают. — Ватсон наклонился и стал расшнуровывать кроссовку. — Я полагал, что ты первым должен встревожиться. Ведь у тебя совсем недавно произошла кража?

— Да, мою машину угнали с автостоянки компании. Но я ведь сейчас развожусь, и…

— И думаешь, что твою тачку заказала жена?

— Ну, в общем-то, да.

— Думаешь или знаешь наверняка?

— Нет, — признался Дил, — это всего лишь мое предположение.

— Дело в том, что в «Радиал геномикс» тоже начиналось с этого. С мелких краж. С парковки угнали тачку лаборанта, в столовой сперли сумочку сотрудницы, в душевой похитили удостоверение еще одного сотрудника. Поначалу на это не обращали особого внимания, и только потом сообразили, что кто-то прощупывал систему безопасности, выявлял ее слабые места. Только сообразили они это слишком поздно, после того, как украли всю их компьютерную базу данных.

— Украли базу данных? — Дил нахмурился. Это очень серьезно. Сегодня же вечером он позвонит своему знакомому, Чарли Хаггинсу из «Геномикс», и во всех подробностях выяснит у него о случившемся.

— Разумеется, — продолжал говорить Ватсон, словно прочитав его мысли, — Хаггинс не признается в том, что это произошло. В июне они впервые выбросили свои акции на рынок, и он понимает, что такой скандал напрочь убьет спрос на них, станет для них смертным приговором. Но вот что произошло на самом деле. В прошлом месяце у них украли четыре клеточных линии и пятьдесят терабайт компьютерной информации — основную базу данных и ее резервную копию, хранившуюся вообще в другом месте. Все было проделано очень профессионально. «Геномикс» получил такой удар по яйцам, от которого не скоро оправится.

— Грустно слышать, — покивал головой Рик Дил.

— Я, естественно, свел Чарли с ГБИ — «Группой биологической информации». Это что-то вроде охранной фирмы, которая специализируется на защите информации. Ты наверняка о них слышал.

— ГБИ? — Дил не мог вспомнить это название, но все же оно казалось ему знакомым. — Ну конечно, я о них знаю.

— Они обеспечивали системы информационной защиты для «Генентек», «Уайт», «Биосин» и десятков других крупнейших фармацевтических корпораций. Разумеется, эти компании не станут распространяться на данную тему, но факт остается фактом: если у тебя возникают проблемы, обращаться нужно только в ГБИ. Они — лучшие. Они приходят, анализируют твою систему безопасности, выявляют слабые места, находят дыры в защите и затыкают их. Тихо, быстро, скрытно.

Дил полагал, что единственным слабым местом в системе безопасности его компании является племянник Ватсона, но вслух говорить об этом не стал.

— Наверное, мне следует пообщаться с ними, — негромко сказал он.

* * *

И вот теперь Рик Дил сидел за столиком ресторана напротив элегантной блондинки в строгом костюме черного цвета, назвавшейся Жаклин Моурер. У нее были короткие волосы и отрывистая манера говорить. Она крепко пожала ему руку и вручила визитную карточку, на которой были напечатаны три синие буквы ГБИ, ее имя, телефон — и больше ничего. Ей было не более тридцати. Когда она говорила, то смотрела собеседнику прямо в глаза и была весьма прямолинейна.

Рик еще раз взглянул на визитную карточку и спросил:

— Где расположены отделения ГБИ?

— Во многих городах по всему миру.

— А где работаете вы?

— Сейчас в Сан-Франциско, а до этого работала в Цюрихе.

Он пытался определить ее акцент — то ли французский, то ли немецкий? Нет, скорее все же немецкий.

— Вы из Цюриха?

— Нет, я родилась в Токио. Мой отец был дипломатом. Поэтому в детстве и юности я много путешествовала с родителями. Посещала школы в Париже и Кембридже, а первым местом работы для меня стало отделение банка «Лионский кредит» в Гонконге, потому что я знаю пекинский и гуандунский диалекты. Потом я перешла в частный банк «Ломбар Одье» в Женеве.

К ним подошел официант, и женщина заказала минеральную воду, название которой ничего не говорило Рику.

— Что это за вода? — поинтересовался он.

— Норвежская. Очень хорошая. Он заказал то же самое.

— Как вы попали в ГБИ? — спросил Рик.

— Это произошло два года назад, в Цюрихе.

— При каких обстоятельствах?

— Подробности я рассказать не могу, но у одной компании возникли серьезные проблемы, и она обратилась к ГБИ с просьбой решить их. Меня попросили оказать кое-какое техническое содействие, и со временем я присоединилась к их команде.

— Проблемы возникли у компании в Цюрихе? Она улыбнулась.

— Простите, но я не могу об этом говорить.

— С какими компаниями вам приходилось работать с тех пор, как вы перешли в ГБИ.

— Это тоже конфиденциальная информация.

Рик нахмурился. Любопытная получится беседа, если эта красотка ничего не может ему выложить!

— Видите ли, — сказала женщина, словно угадав, о чем он думает, — кража информации является весьма распространенным явлением, и от нее страдают многие компании во всем мире. По некоторым данным, ущерб от этих преступлений составляет триллион евро ежегодно. Однако ни одна компания не хочет, чтобы ее проблемы становились достоянием гласности. Мы уважаем желание наших клиентов относительно соблюдения конфиденциальности.

— Но что же вы все-таки можете мне сказать? — спросил Рик.

— Назовите наугад любую крупную финансовую, научную или фармацевтическую фирму — и почти на сто процентов можете быть уверены в том, что мы с ней работали.

— Вы весьма скрытны.

— Мы будем столь же скрытны, работая и на вас. В вашу компанию будут присланы всего три человека, включая меня. Мы представимся финансовыми консультантами, работающими на венчурную фирму, которая рассматривает возможность инвестиций в вашу компанию. Будем работать у вас неделю, выясняя состояние вашей системы безопасности, а затем представим вам отчет.

Ее прямота и деловитость вызывали уважение. Рик пытался не терять нить разговора, но внешность женщины мешала ему сосредоточиться. Она не сделала ни одного жеста, не бросила ни одного взгляда, которые могли бы быть истолкованы как сексуальные, но при этом в ней чувствовался колоссальный заряд секса. Взгляд Рика то и дело соскальзывал на ее тугие груди, не стянутые — он ясно это видел — бюстгальтером.

— Мистер Дил! — окликнула Рика женщина, глядя на него. Он, должно быть, слишком глубоко погрузился в свои мечтания. — Извините, — Рик помотал головой и провел ладонью по лицу. — На меня в последнее время столько всего свалилось.

— Нам известно о ваших семейных неприятностях, — сказала она. — А также о проблемах с системой безопасности вашей компании. Я имею в виду щекотливость ситуации.

— Да, — кивнул он, — службу безопасности возглавляет человек по имени Брэдли…

— Его нужно немедленно убрать, — категоричным тоном заявила женщина.

— Я понимаю, — ответил Рик, — но его дядя…

— Предоставьте это нам. К их столику снова подошел официант. Они сделали.

Заказ, и затем разговор продолжился. Рик чувствовал, что его все сильнее тянет к этой женщине. В Жаклин Моурер сочетались скрытность и какой-то вызов, что непреодолимо влекло его к ней, поэтому Рику Дилу оказалось несложно принять решение: он нанимает представляемую ею фирму. Ему хотелось снова увидеть ее, и как можно скорее.

Закончив обедать, они вышли из ресторана, и Жаклин Моурер крепко пожала его руку.

— Когда вы приступите к работе? — спросил он.

— Немедленно. Если хотите, прямо сегодня.

— Это было бы неплохо.

— Значит, договорились. Мы приедем в вашу штаб-квартиру в течение четырех дней.

— Не сегодня?

— О нет! Начнем мы сегодня, но сначала нужно урегулировать проблему с начальником вашей службы безопасности. Как только она будет решена, мы сразу же появимся.

Ко входу в ресторан подкатил черный лимузин «Линкольн Таункар». Водитель вышел и открыл заднюю дверь для Жаклин Моурер.

— Да, кстати, — заговорила она, — ваш «Порше» находится в Хьюстоне. Мы совершенно уверены в том, что его угнала не ваша жена.

Женщина скользнула на заднее сиденье. Ее юбка за.

Дралась почти до бедра, но Жаклин не стала поправлять ее. Шофер захлопнул дверь. Она помахала Рику на прощанье, и машина уехала.

Оставшись один, Рик поймал себя на том, что уже с минуту не дышит.

ГЛАВА 018.

Это был его способ расслабляться. «Но попробуй, объясни это кому-то другому! — думал Брэд Гордон. — Молодому холостяку в наше время нужно быть крайне осторожным!» Именно поэтому, усаживаясь на открытой трибуне школьного стадиона, он всегда клал рядом с собой карманный компьютер и сотовый телефон, делал вид, что отправляет какие-то сообщения и разговаривает по мобильнику, изображая из себя поджидающего свое чадо занятого родителя или дядю. Кроме того, он приходил сюда не чаще одного-двух раз в неделю и только во время футбольного сезона. Когда ему было совершенно нечем заняться.

Под лучами полуденного солнца бегающие по полю девочки в шортах и носках по колено выглядели просто восхитительно. Это были семиклассницы — с жеребячьими ногами и созревающими грудками, слегка подпрыгивающими на бегу. Попки у них уже почти оформились, но все еще имели милый детский вид. Еще не женщины, но уже не девушки, они пока еще сохраняли трогательную невинность.

Брэд уселся на свое обычное место, примерно на середине трибуны и чуть поодаль от остальных зрителей. Кивнув другим завсегдатаям — дедушкам, бабушкам и гувернанткам-мексиканкам, — он достал и положил на колени свой обычный набор, карманный компьютер и сотовый телефон, делая вид, будто слишком занят, чтобы смотреть на играющих в футбол девчонок.

— Извините!

Брэд повернул голову. Рядом с ним села девушка с внешностью азиатки. Раньше он никогда не видел ее здесь, но она была очень даже симпатичной. Лет восемнадцати или около того.

— Мне очень неловко тревожить вас, но нужно позарез позвонить родителям Эмили, — она кивнула на одну из бегающих по полю девочек, — а у меня в телефоне сдохла батарейка. Можно позвонить по вашему? Всего одну минуточку!

— Гм, конечно, — ответил Брэд, протягивая ей телефон.

— Это местный звонок.

— Никаких проблем!

Девушка позвонила, сказала, что игра подходит к концу и за Эмили можно будет скоро заехать. Он делал вид, что не прислушивается к разговору. Потом вернула трубку Брэду, случайно прикоснувшись к его руке.

— Большущее вам спасибо!

— Не за что.

— Я раньше не видела вас на стадионе. Вы часто сюда приходите?

— Не так часто, как хотелось бы. Завален работой. А которая из них Эмили? — Брэд кивнул в сторону поля.

— Эмили — центрфорвард. — Она указала на чернокожую девочку на противоположном конце поля. — Я ее подруга. — Она протянула руку и обменялась рукопожатием с Брэдом. — Меня зовут Келли.

— Брэд, — представился он.

— Очень приятно, Брэд. А вы здесь с кем?

— Приехал повидать племянницу, а она сегодня, оказывается, у дантиста. — Он развел руками.

— Заботливый дядюшка. Ей наверняка было бы приятно. Но вы выглядите слишком молодо, чтобы быть дядей одной из этих девочек.

Брэд улыбнулся. Он почему-то нервничал. Келли сидела очень близко, почти прикасаясь к нему бедром.

— Мои родители очень старые, — сказала Келли, задумчиво глядя на поле. — Когда я родилась, отцу было уже пятьдесят. Наверное, именно поэтому мне нравятся мужчины в возрасте.

Брэд задумался о том, сколько ей может быть лет, но спросить не осмелился. Подобный вопрос выглядел бы слишком подозрительно.

Келли вытянула руки и, широко раздвинув пальцы, принялась рассматривать их.

— Я покрасила ногти, — сообщила она. — Вам нравится такой цвет?

— Да, очень симпатичный.

— Папа терпеть не может, когда я крашу ногти. По его мнению, я из-за этого выгляжу слишком взрослой. Но мне кажется, что это очень хороший цвет. «Пылкая любовь» — так он называется.

— Ага…

— А тут все девчонки ногти красят. Сама я начала в седьмом классе. А сейчас я уже окончила школу.

— Вот как?

— Да, в прошлом году.

Келли открыла сумочку и стала рыться в ней. Скосив глаза, Брэд увидел там парочку самокруток с марихуаной, завернутых в тонкий целлофан, и несколько разноцветных презервативов. Она захлопнула сумочку, и Брэд торопливо отвел взгляд в сторону.

— Значит, вы теперь учитесь в университете? — спросил он.

— Нет, — ответила девушка, — я решила годик отдохнуть. — Она улыбнулась. — У меня в аттестате не очень хорошие оценки. Слишком много развлекалась. — Она вынула маленькую пластиковую бутылку с апельсиновым соком. — У вас нет водки?

— С собой нет, — с удивлением ответил Брэд.

— А джина?

— Нет…

— Но вы ведь можете достать что-нибудь выпить? — Она снова улыбнулась.

— Наверное, могу, — сказал он.

— Я в долгу не останусь, — проговорила она, продолжая улыбаться.

С этого все и началось.

* * *

Они ушли со школьного стадиона порознь, с промежутком в несколько минут. Брэд вышел первым и ждал ее в машине на парковке, наблюдая, как девушка неторопливо направляется в его сторону. На ней были шлепки, короткая юбчонка и кружевной топик, напоминающий те, в которых ложатся в кровать. Впрочем, в эти дни так одевались почти все девчонки. Большая сумка била ее по бедру. Она закурила, села в черный «Мустанг» и помахала ему рукой.

Брэд завел двигатель и вывел машину со стоянки. Она поехала за ним.

«Только не раскатывай раньше времени губы!» — напомнил себе Брэд. Но проблема заключалась в том, что он их уже раскатал.

ГЛАВА 019.

Педантичной Мэрили Хантер, заведующей генетической лабораторией больницы «Лонг-Бич Мемориал», нравилась собственная манера говорить, а Марти Робертс изо всех сил делал вид, что слушает ее с интересом. Манеры у Мэрили были напыщенные, неторопливые и величавые, словно у библиотекарши из фильма сороковых годов. Она получала удовольствие, когда ей удавалось подловить кого-нибудь из персонала больницы на той или иной ошибке.

— Я сейчас изложу свое понимание проблемы, а ты, в случае чего, меня поправишь, — проговорила Мэрили Хантер. — Итак, дочь мистера Веллера после его смерти сделала анализ на отцовство, который показал, что у них разные ДНК. Тем не менее вдова утверждает, что Веллер являлся отцом их дочери, и настаивает на проведении повторной экспертизы. Ты приносишь мне образцы крови, а также тканей селезенки, печени и почки, хотя в похоронном бюро тело было накачано бальзамирующими растворами. Ты, судя по всему, ищешь «химеру»?

— Да, либо ошибку в первоначальном анализе ДНК, — ответил Марти. — Нам неизвестно, откуда дочь взяла образец крови для анализа.

— В анализах на отцовство нередко бывают погрешности, — сказала Мэрили, — особенно когда они проводятся в частных заведениях. Моя лаборатория ошибок не допускает. Мы исследуем все эти ткани, Марти, сразу.

Же после того, как ты предоставишь мне мазок из ротовой полости дочери.

— Да, да, — ответил Марти. Он совсем забыл об этом. Лаборатории нужен образец клеток с внутренней части щеки девушки, чтобы сравнить ее ДНК с ДНК покойного. — Но она может не согласиться.

— В таком случае, — заявила Мэрили, — возьмем образцы клеток у сына и другой дочери. Но ты ведь знаешь, исследование тканей — дело не быстрое. Оно может занять недели.

— Да, разумеется.

Мэрили открыла папку пациента Веллера, на которой стоял фиолетовый штамп «СКОНЧАЛСЯ», и принялась перелистывать страницы.

— Не перестаю удивляться результатам вашего первоначального вскрытия, — проговорила она.

— А в чем дело? — вскинулся Марти.

— Здесь говорится о том, что вы брали кровь для наркологического анализа и получили отрицательный результат.

— Мы делаем такой анализ в каждом случае автокатастрофы. Это обычная практика.

— Хм-м… — промычала Мэрилин Хантер, сложив губы трубочкой. — Дело в том, что мы продублировали наркологический анализ в нашей лаборатории. И результат оказался далеко не отрицательным.

— Да ну? — делано удивился Марти, подумав про себя: «Что еще за хрень?».

— Трудно проводить этот анализ после того, как тело было забальзамировано, но мы научились это делать. И установили, что в теле скончавшегося Веллера на межклеточном уровне повышено содержание кальция и магния…

«О Господи!» — пронеслось в мозгу у Марти.

— …А также мы обнаружили повышенную активность дегидрогеназ печени, что говорит о наличии в организме перед автокатастрофой высокого содержания алкоголя.

Марти захотелось рычать. Какая же сволочь делала первоначальный наркологический анализ? И делали ли его вообще, или чертов Раза наврал, что отправлял кровь на анализ?

— И, наконец, мы обнаружили присутствие этакриновой кислоты.

— Этакриновой кислоты? — Марти в растерянности потряс головой. — Чушь какая-то! Ведь это же мочегонное средство!

— Правильно.

— Мужчине было сорок шесть лет. Полученные им травмы были ужасны, но, даже несмотря на них, я могу с уверенностью сказать: он находился в великолепной физической форме, как если бы занимался бодибилдингом или каким-то другим видом спорта. Бодибилдеры принимают такие лекарства. Если он принимал мочегонное, возможно, именно поэтому…

— Ты исходишь из того, что он знал о том, что принял это лекарство. Но он, возможно, не знал.

— Думаешь, его отравили? — спросил Марти.

— Токсические реакции организма включают в себя шок, резкое понижение кровяного давления и кому. Возможно, это способствовало его смерти.

— Не знаю, как ты это определила, — промямлил Марти.

— Ты же сам писал заключение о причинах смерти, — напомнила Мэрили, постучав пальцем по бумагам.

— Да, я писал. Веллер получил тяжелейшие травмы: вдребезги разбитое лицо, перикардиальные разрывы, перелом бедра и бедренной кости. В машине не сработала подушка безопасности.

— Машину, естественно, проверили? Марти вздохнул.

— Спроси у копов. Это не моя работа.

— Ее должны были проверить.

— Послушай, — заговорил Марти, — это была автомобильная катастрофа. Имеются свидетели. Этот парень не был пьян и не находился в коме. Он врезался в бетонную опору моста на скорости девяносто миль в час. Почти все подобные катастрофы на самом деле представляют собой осознанное самоубийство. В таком.

Случае неудивительно, что жертва сначала отключила подушки безопасности.

— Но ты это не проверял, Марти.

— Конечно, нет. С какой стати? Наркологический анализ погибшего оказался отрицательным, другие анализы — вполне нормальными, учитывая его повреждения и время смерти.

— Но они не были нормальными, Марти.

— Наши анализы были нормальными!

— Гм, — кашлянула Мэрили, — а ты уверен, что эти анализы на самом деле были сделаны?

И вот тут Марти Робертс впервые серьезно задумался о Разе. Раза заявил, что в ту ночь поступил срочный заказ на кости из банка тканей, и он его выполнил. Поэтому Раза, конечно же, не хотел, чтобы тело Веллера лежало в холодильнике пять или шесть дней, пока будет делаться наркологический анализ.

— Я должен проверить, — сказал он, — и убедиться в том, что анализы действительно были сделаны.

— Это необходимо, — кивнула Мэрили. — Потому что, как значится в документах на покойного, его сын работает в биотехнологической компании, а его вдова — в клинике педиатрии. Я думаю, они оба кое-что смыслят в биологии и имеют доступ к лекарственным препаратам. Поэтому мы должны убедиться в том, что мистер Веллер не был отравлен.

— Возможно, — сказал Марти, — хотя и маловероятно. Женщина наградила его ледяным взглядом.

— Я займусь этим сейчас же, — поспешно проговорил Марти.

* * *

Возвращаясь к себе в лабораторию, он размышлял о том, что делать с Разой. Этот парень стал представлять собой нешуточную опасность. Теперь Марти был на сто процентов уверен, что Раза не заказывал наркологический анализ, а это означало, что лабораторный отчет был фальшивкой. Раза либо сам состряпал его, либо ксерокопировал другой отчет и заменил имя и фамилию, либо имел в лаборатории сообщника, который проделал это. Последний вариант был наиболее вероятным. Господи, значит, в это вовлечен кто-то еще!

А теперь и мисс Благонравная Ханжа откроет охоту на грешников из-за того, что проведенные ею анализы обнаружили присутствие в теле Веллера этакриновой кислоты. Этакриновая кислота! Если Джон Веллер и впрямь был отравлен, это был умный выбор. Мужик, судя по всему, был помешан на своем теле. Чтобы поддерживать такую прекрасную физическую форму, он должен был проводить в спортзале не менее двух часов в день. Наверняка он тоннами жрал всякие биологическиактивные добавки и прочую подобную дрянь, поэтому будет трудно доказать, что он не принимал мочегонное.

Трудно, но не невозможно. Этакриновую кислоту, продавали только по рецепту врача, значит, должен остаться бумажный след. Даже если он взял лекарство у какого-нибудь другого качка или заказал через вебсайт в Австралии, это можно будет со временем выяснить. И тогда очень скоро кто-то захочет еще раз взглянуть на тело и выяснит, что у трупа отсутствуют кости рук и ног.

Черт!

Долбаный Раза! Сволочь!

Марта принялся думать о сорокашестилетнем бодибилдере. Мужчина в таком возрасте, да еще обремененный семьей, может столь истово трудиться над своим телом только по двум причинам. Первая: он — голубой. Вторая: у него есть любовница. В обоих случаях он наверняка не спит со своей женой. А что чувствует в данной ситуации она? Злится? Скорее всего, да. Является ли это достаточным основанием для того, чтобы отравить неверного муженька? Кто знает! Люди убивали друг друга и из-за меньшего.

Марти постарался припомнить, как вела себя миссис Веллер во время эксгумации: заплаканная вдова, опирающаяся на руку своего высокого сына и поддерживаемая с другой стороны любящей дочерью. Ужасно трогательно!

Вот только…

В тот момент, когда гроб поднялся из земли, Эмили Веллер вдруг ужасно занервничала. Безутешной вдове.

Внезапно захотелось, чтобы все было сделано как можно быстрее. Не надо везти тело в больницу, не надо брать слишком много образцов тканей. Женщина, которая потребовала проведения комплексной генетической экспертизы, в одночасье передумала. Почему?

На ум приходил только один логичный ответ: миссис Веллер хотела провести анализ на отцовство, но она не думала, что для этого тело придется везти в больницу для всестороннего исследования. Она не предполагала, что эксперты захотят взять образцы тканей различных органов, считая, что они удовлетворятся анализом крови, вернут труп в могилу и разъедутся по домам. Когда события стали развиваться по иному сценарию, она запаниковала.

Что ж, такой вариант вполне возможен.

* * *

Марти вошел в свой кабинет и закрыл дверь. Ему было необходимо позвонить миссис Веллер. Это был деликатный звонок. Номер и время будут зафиксированы телефонной станцией. Какой же придумать предлог? Марти наморщил лоб. Ах да, ему нужны образцы ДНК миссис Веллер и ее детей.

Хорошо, ладно. Но возникает вопрос: почему он не взял у них образцы ДНК прямо на кладбище, во время эксгумации? Ведь они берутся с помощью обычного мазка с внутренней стороны щеки. Минутное дело. Ответ: потому что он думал, что эти образцы уже взяты лабораторией мисс Благонравной Ханжи.

Марти оценил правдоподобность подобного объяснения и нашел его вполне подходящим. Затем он снял телефонную трубку и набрал номер.

* * *

— Миссис Веллер? Это доктор Робертс из больницы «Лонг-Бич Мемориал». Марти Робертс.

— Здравствуйте, доктор Робертс. — Последовала короткая пауза. — Все в порядке? — Да, миссис Веллер. Я всего лишь хотел бы договориться с вами о дате, когда вы с вашими детьми приедете к нам, чтобы сдать образцы ДНК и кровь для исследования.

— Мы уже сделали это. Сдали все, что положено, той женщине из лаборатории.

— Ах, вот как! Вы имеете в виду доктора Хантер? Извините, я не знал.

Последовала новая пауза, после которой Эмили спросила:

— А вы сейчас проводите, гм, исследования Джека?

— Да, кое-какие исследования делаем мы, кое-какие — лаборатория.

— Обнаружили что-нибудь? В смысле, нашли что-нибудь необычное?

Марта улыбнулся. Вдова явно имела в виду не отцовство. Она беспокоилось, что они могут найти что-то еще.

— Ну, видите ли, миссис Веллер…

— Да, слушаю вас?

— Похоже, возникло некоторое осложнение. Собственно говоря, ничего серьезного, но…

— Что за осложнение?

— Генетическая лаборатория обнаружила в тканях мистера Веллера наличие некоего необычного препарата. Впрочем, возможно, это какая-то ошибка лаборантов.

— О каком именно препарате идет речь?

— Я упомянул об этом только потому, что знаю: вы хотите, чтобы ваш супруг наконец упокоился с миром.

— Это верно, мне бы хотелось, чтобы его наконец оставили в покое.

— Поверьте, мне было бы крайне неприятно, если бы его память снова потревожили, начав задавать вопросы относительно того, как этот препарат попал в его тело. Потому что, даже если это лабораторная ошибка, здесь уже оказывается замешан закон, миссис Веллер. Повторяю: мне бы очень не хотелось, чтобы вас опять беспокоили, если какой-нибудь коронер вдруг начнет дознание.

— Понимаю, — ответила она.

— Разумеется, я не посоветую вам ничего иного, кроме как скрупулезно соблюдать закон, но во время эксгумации я заметил, что эта процедура стала для вас тяжелым эмоциональным потрясением.

— Да, да…

— Но если вы не хотите испытать еще один шок от проведения повторной эксгумации, не говоря уж о связанных с этим расходах, вы можете выбрать другой, более легкий и дешевый путь. Вы можете распорядиться о кремации тела.

— Я не думала об этом, — ответила вдова.

— Уверен, вы даже не предполагали, что извлечение тела вашего супруга из места захоронения нанесет вам столь сильную морально-психологическую травму?

— Вы совершенно правы.

— И вам, возможно, не захочется пройти через это еще раз?

— Ни в коем случае!

«Еще бы!» — подумал Марта.

— Конечно, если бы вы знали, что будет проводиться расследование, вы никогда не приняли бы решение о кремации, да и я бы не посоветовал вам это. Но вы могли принять такое решение самостоятельно, руководствуясь какими-то своими причинами. И если бы это было сделано быстро — скажем, сегодня вечером или завтра утром, — все выглядело бы именно таким образом. Тело оказалось бы кремированным раньше, чем коронер принял решение о начале дознания.

— Я вас поняла.

— Ну что ж, мне пора, — сказал Марти.

— Я благодарна вам за то, что вы нашли время позвонить, — сказала она. — Что-нибудь еще?

— Нет, это все, что я хотел вам сказать. Благодарю вас, миссис Веллер.

— Не за что, доктор Робертс.

В трубке раздались короткие гудки.

Марти Робертс откинулся на спинку кресла и закинул руки за голову. Он был доволен тем, что сделал этот звонок. Ну просто очень доволен! Осталось сделать последнюю вещь.

— Лаборатория пятого этажа, Дженни слушает.

— Дженни, это доктор Робертс из патологоанатомии. Не могли бы вы проверить для меня результаты одного анализа?

— Это срочный анализ доктор Робертс?

— Нет, давнишний. Наркологический анализ, который заказывали восемь дней назад. Фамилия пациента — Веллер.

Марти продиктовал номер истории болезни. На том конце линии повисла тишина, затем звякнули ключи.

— Джон Веллер? Белый мужчина сорока шести лет?

— Он самый.

— Мы сделали расширенный наркологический анализ в три часа тридцать семь минут утра в воскресенье восьмого мая. Наркологический анализ и — ага, вот! — еще девять других.

— У вас сохранились образцы крови пациента?

— Да, я уверена, что сохранились. Мы сейчас ничего не выбрасываем.

— Не могли бы вы проверить?

— Доктор Робертс, уверяю вас, мы все сохраняем, даже бирки, которые привязывают к ножкам новорожденных. Согласно закону сейчас мы делаем каждому младенцу анализ на фенилкетонурию[17], но, даже несмотря на это, сохраняем бирки. Мы сохраняем образцы пуповинной крови, плаценты, тканей, оставшихся после отсечения. Мы сохраняем все…

— Я понял. И все же не сочтите за труд, проверьте.

— Да вот, я уже вижу на экране компьютера: образец крови есть, он заморожен и хранится в холодильном отделении В-7. В конце месяца его заберут в запасное хранилище, расположенное в другом здании.

— Простите меня за настойчивость, Дженни, но в данном случае возможно полицейское расследование, поэтому я прошу вас: проверьте наличие образца лично,

Чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что он есть и никуда не подевался.

— Хорошо, я отправлю кого-нибудь вниз, а потом перезвоню вам.

— Спасибо, Дженни.

Марти повесил трубку и вновь откинулся на спинку кресла. Сквозь стеклянную перегородку он видел Разу, который скреб железный стол, готовя его к новому вскрытию. Раза, надо признаться, трудился на совесть. Дотошный парень и весьма внимательный к деталям. А это означает, что он вполне мог влезть в базу данных больницы, чтобы внести в нее несуществующий образец крови. Или за него это сделал кто-то другой.

Зазвонил телефон.

— Доктор Робертс? Это Дженни.

— Слушаю вас, Дженни.

— Боюсь, я поторопилась, заверив вас, что все на месте. Образец венозной крови Веллера в объеме 30 кубических сантиметров был заморожен, но его почему-то нет в холодильном отделении В-7. Видимо, по ошибке его поместили в какое-то другое место. Я уже напала на след этого образца и, как только выясню его местонахождение, сразу же сообщу вам. Что-нибудь еще, доктор Робертс?

— Нет, Дженни. Большое вам спасибо.

ГЛАВА 020.

Наконец-то!

Эллис Ливайн нашел свою мать на втором этаже магазина «Поло Ральф Лоурен» на перекрестке Семьдесят второй улицы и Мэдисон. Она как раз выходила из примерочной кабинки. На ней были белые хлопчатобумажные брюки и поверх них — цветастое подвязанное поясом платье наподобие халата. Она встала перед зеркалом, поворачиваясь из стороны в сторону, и только тогда заметила сына.

— Здравствуй, дорогой. Как тебе, нравится?

— Мама, что ты здесь делаешь?

— Покупаю одежду для круиза.

— Но вы не поедете в круиз! — сказал Эллис.

- Обязательно поедем. Мы ездим в круиз каждый год. Тебе нравятся манжеты на штанинах?

— Мама! Она нахмурилась и рассеянно поправила светлые волосы.

— Вот насчет этого верха я не уверена, — задумчиво проговорила она. — Тебе не кажется, что в нем я похожа на фруктовый салат?

— Нам нужно поговорить, — заявил Эллис.

— Хорошо. У тебя есть время, чтобы пообедать со мной?

— Нет, мама. Мне нужно возвращаться на работу. Эллис был бухгалтером в рекламном агентстве и сей-

Час вырвался с работы буквально на час, после того как.

Ему в панике позвонил брат.

Он подошел к матери и негромким, но многозначительным голосом произнес:

— Мама, ты сейчас не можешь покупать все эти вещи!

— Не глупи, дорогой.

— Мама, ведь у нас был семейный совет, и мы обо всем договорились!

Эллис и двое его братьев приезжали к родителям в прошлые выходные. Их отцу было шестьдесят три, а матери — пятьдесят девять. Они жили в собственном доме в Скарсдейле. Братья приехали к родителям, чтобы обсудить финансовые проблемы. Разговор получился тяжелым, мучительным.

— Ты, наверное, шутишь, — сказала она ему сейчас.

— Нет, я совершенно серьезен.

Он сжал руку матери.

— Эллис Джекоб Ливайн! Вы ведете себя недопустимо!

— Мама, отец потерял работу.

— Я знаю, но у нас много…

- И ему заморозили пенсию.

— Только временно.

— Нет, мама, это не временно.

— Но у нас всегда было много…

— Уже — нет. Все изменилось.

— Мы с папой говорили после того, как вы уехали, и он сказал, что с нами все будет в порядке. Все эти разговоры о необходимости продать дом и «Ягуар» просто смехотворны!

— Это он так сказал?

— Ну, разумеется! Эллис вздохнул.

— Он просто хотел успокоить тебя.

— Но я ничуть не беспокоюсь. Ведь он так любит эти «Ягуары». Ваш отец каждый год покупает новый «Ягуар» — с тех самых пор, когда вы еще были совсем крошками.

На них уже оборачивались продавщицы. Эллис оттащил мать в сторону.

— Мама, как ты не поймешь, теперь все иначе!

— Не надо, прошу тебя!

Эллис отвел взгляд в сторону. Ему было больно смотреть ей в глаза. Сколько он помнил родителей, они всегда были успешными, крепко стоящими на ногах, солидными людьми. Жизнь Эллиса и его братьев была полна взлетами и падениями, например, старший брат перманентно находился в состоянии развода, но их родители принадлежали к старшему поколению, которое больше других добродетелей ценило стабильность, и поэтому были незыблемы, как скала. На них всегда можно было положиться.

Никто не встревожился даже после того, как их отец потерял работу. Конечно, в таком возрасте ему не приходилось рассчитывать на то, что удастся найти новую, но у него имелись вложения, акции, недвижимость в Монтане и на Виргинских островах, а также вполне приличная пенсия. Причин для беспокойства не было, поэтому родители не изменили привычный стиль жизни: они продолжали развлекаться, путешествовать и тратить деньги.

И вот теперь Эллис и его братья платили по закладным за дом в Скарсдейле, пытались продать квартиру в Шарлотте-Амалии и дом в Вейле.

— Мама, — снова заговорил он, — у меня двое Детишек в детском саду, у Джеффа ребенок учится в первом классе частной школы. Ты знаешь, сколько сегодня стоит обучение в частной школе? Аарон платит алименты. У каждого из нас — своя жизнь, мы не можем оплачивать вдобавок и вашу.

— Вы не платите ни за меня, ни за своего отца! — фыркнула она.

— Платим, мама, платим! И поэтому я говорю тебе: ты не можешь покупать эти вещи. Вернись в кабинку, переоденься в свою одежду, и идем отсюда. Прошу тебя!

И внезапно к его ужасу мать разрыдалась, закрыв лицо ладонями.

— Я так боюсь! — выдавила она из себя. — Что с нами будет?

Эллис обнял мать и прижал ее голову к своей груди.

— Все будет хорошо, мама, — мягко сказал он. — Переоденься, а потом мы поедем и где-нибудь пообедаем.

— У тебя же нет времени! Ты сам сказал! — сквозь слезы проговорила мать.

— Ничего, я договорюсь с начальством. Поедем в «Карлайл». Тебе там понравится.

Мать всхлипнула в последний раз, вытерла глаза и, гордо подняв голову, направилась в примерочную кабинку.

Эллис вытащил из кармана сотовый телефон, чтобы позвонить на работу и предупредить о том, что он задерживается.

ГЛАВА 021.

На посвященном проблеме биотехнологий молитвенном завтраке членов конгресса в Вашингтоне доктор Роберт Беллармино с нетерпением ожидал, когда ведущий, конгрессмен Генри Уэйтерс, отличавшийся особой многословностью, закончит представлять его собравшимся.

— Доктор Беллармино известен всем нам как врач с совестью, человек, принадлежащий науке и Богу, человек, сохранивший высокие нравственные принципы и моральные устои в наш век всеобщей распущенности, символом которой стало МТУ. Доктор Беллармино является не только одним из руководителей Национального института здоровья, но и нерукоположенным пастырем баптистской церкви Томаса Филда в Хьюстоне, а также автором «Поворотного пункта» — книги духовного пробуждения для восприятия целительной проповеди Господа нашего Иисуса Христа. Я знаю, что уже через час он должен находиться в зале слушаний конгресса, поэтому позвольте мне предоставить слово служителю науки и Господа, доктору Роберту А. Беллармино.

Вальяжный и уверенный в себе, Беллармино поднялся на возвышение и встал за ораторскую трибуну. Тема его выступления, как значилось в программке, звучала так: «Планы Господа в отношении человечества и генетика».

— Благодарю конгрессмена Уэйтерса за теплые слова в мой адрес и всех вас за то, что пришли сюда сегодня. Некоторые из вас могут удивиться тому, что ученый, особенно ученый-генетик, может совместить свою работу со Словом Божьим. Но, как нам указывает выдающийся американский генетик Дентон Александер, в Библии говорится о том, что Господь является Создателем всего сущего, а значит, и ДНК, которая определяет биологическое разнообразие нашей планеты. Возможно, именно по этой причине некоторые противники генетики доказывают, что мы не должны заниматься своей работой, что мы пытаемся взять на себя функции Бога. Тот же постулат лежит в основе некоторых экологических доктрин, которые утверждают, что природа свята и неприкосновенна. Подобные убеждения, безусловно, являются языческими и безбожными.

Беллармино сделал паузу, чтобы слушатели могли оценить сказанное. В дальнейшем он намеревался подробнее развить тезис о языческих верованиях, особенно пантеистической теории природы, получившей название «калифорнийской космологии». Позднее, но не сегодня.

— В Книге Бытия — глава первая стих двадцать восьмой и глава вторая стих пятнадцатый — ясно говорится о том, что Всевышний возложил на человеческие существа ответственность заботиться о земле и всех живущих на ней живых созданиях. Вспомните слова Писания; «И сотворил Бог человека по образу Своему… Мужчину и женщину… И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». А затем: «И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его».

Мы не изображаем из себя Бога. Мы провинимся перед Ним, если не станем послушно исполнять Его волю в отношении всего того, что Он даровал нам, во всей величественности и разнообразии щедрости Своей. В этом и заключается предназначение человека по Божьему промыслу. Мы, волею Господа, распорядители на этой планете.

Генная инженерия использует тот инструментарий, который Всевышний дал нам для воплощения в жизнь Его воли. Незащищенные урожаи уничтожаются вредителями, они гибнут от морозов и засухи. Генетическое модифицирование способно предотвратить это. Для посевов понадобится меньше площадей, что позволит сохранить больше нетронутых участков природы и при этом накормить голодных. Генная инженерия позволяет излить щедрость Господню на всех страждущих, как Он бы того хотел. Генетически модифицированные организмы создают чистый инсулин для диабетиков, чистый коагулирующий фактор, повышающий свертываемость крови у больных гемофилией. Прежде люди, страдающие этими заболеваниями, часто погибали от заражения. Именно благодаря генной инженерии стало возможным создание столь чистых препаратов. Кто осмелится утверждать, что это не соответствует воле Всевышнего?

Критики заявляют, что генная инженерия противоестественна, поскольку меняет саму природу организма, его глубинную и мудрую суть. Эти утверждения носят откровенно языческий характер. Одомашнивание растений и животных, происходившее на протяжении тысяч лет, тоже меняло их суть. Домашняя собака перестала быть волком. Кукуруза больше не является чахлым растением с несъедобными плодами, каким ее изначально создала природа. Генная инженерия — это всего лишь новый шаг на долгом пути, которым изначально идет человечество. Она никоим образом не означает резкого и решительного отхода от издревле установившейся традиции, разрыва с прошлым.

Нередко приходится слышать, что мы не должны изменять ДНК. Но почему? ДНК сама непрерывно меняется и находится в постоянном взаимодействии с нашим повседневным существованием. Можем ли мы приказать спортсменам не заниматься тяжелой атлетикой на том основании, что в результате меняется объем их мышц? Можем ли мы запретить студентам читать книги, поскольку из-за этого меняется структура их развивающегося мозга? Конечно же, нет. Наши тела постоянно изменяются, а вместе с ними меняется и наша ДНК.

Существует около пятисот генетических заболеваний, которые, в принципе, могли бы быть излечены с помощью генной терапии. Многие из них являются причиной мучительных страданий и ранней смерти детей. Другие — висят над людьми, словно смертный приговор: эти несчастные на протяжении всей своей жизни ждут, когда придет болезнь и свалит их с ног. Должны мы лечить эти недуги, если у нас есть такая возможность? Должны ли мы облегчать человеческие страдания там, где это возможно? Если да, то мы должны изменять ДНК. Видите, как все просто?

Итак, имеем ли мы право модифицировать ДНК? Является ли это Божьим промыслом или человеческой гордыней, высокомерием? Ответить на этот вопрос непросто. То же самое относится к наиболее щекотливому вопросу — использованию в этих целях человеческих эмбрионов и зародышей. Многие последователи иудео-христианской традиции выступают категорически против использования эмбрионов, но подобные взгляды со временем вступят в противоречие с необходимостью лечить больных и облегчать страдания. Может быть, не в этом году и даже не в следующем, но такое время настанет. Для того чтобы принять правильное решение, необходимо много думать и молиться. Господь наш Иисус умел излечить больных и оживить мертвых. Имеем ли мы право следовать его примеру, если сумеем сделать это? Сложный вопрос. Мы знаем, что гордыня имеет множество обличий, она способна не только заставить человека возомнить себя Богом, но и оказаться грузом, тянущим его назад, мешающим его развитию. Мы созданы, чтобы отражать славу Господа, а не тешить свое самолюбие. Лично у меня нет ответа на эти вопросы, и сейчас, стоя перед вами, я искренне признаюсь: в душе моей царит смятение.

Однако в ней также живет вера в то, что Господь наставит нас на путь истинный и в конечном итоге приведет в тот мир, в котором, по Его разумению, нам должно жить. Я верю в то, что мы должны быть мудры и не можем Проявлять своенравие, когда имеем дело с его творениями, с его страждущими детьми и тварями. И за это я молюсь Господу нашему со всей страстью. Аминь.

Речь произвела эффект на слушателей. Так было всегда. С теми или иными вариациями Беллармино произносил ее перед различными аудиториями уже на протяжении десяти лет, и каждый раз — все более твердо и решительно. Пять лет назад он не произносил слово «эмбрион»; а теперь осмелел, хотя определенную осторожность все же соблюдал. Он заставлял слушателей задуматься. Мысль о страданиях заставляла их чувствовать себя неловко, как и мысль о том, чтобы заставить парализованного ходить.

Разумеется, никто не знал, реальны ли перспективы, которые столь ярко расписывал Беллармино. Что касается его самого, то он сомневался в том, что такое вообще когда-нибудь случится. Но пусть слушатели думают, что благословенная эпоха грядет. Пусть беспокоятся. Это хорошо. Ставки слишком высоки, а будущее приближается со скоростью ракеты. Любое исследование, которое власти запретят проводить в Вашингтоне, непременно будет проведено в Шанхае, Сеуле или Сан-Паулу. И Беллармино, искушенный в интригах и виртуозно умеющий лицемерить, был намерен не допустить этого. Иными словами» ничто не должно нанести ущерб его лаборатории, его исследованиям и его репутации. Он хорошо умел защищать и одно, и второе, и третье.

* * *

Часом позже, в обитом деревянными панелями зале, Беллармино был приведен к присяге перед лицом специального комитета палаты представителей по генетике и здравоохранению. Слушания были посвящены весьма актуальному вопросу: может ли Патентное ведомство оформлять патенты на человеческие гены. Таких патентов уже были выданы тысячи. Правильно ли это?

— Не вызывает сомнений, что тут мы столкнулись с проблемой, — заявил Беллармино, даже не заглядывая в свои записи. Для большего эффекта он вызубрил текст своих показаний наизусть и мог бы без запинки произнести его хоть перед телекамерой. — Индустриальное патентование генов создает серьезные препятствия для будущих научных изысканий. В то же время патентование генов учеными не вызывает серьезных опасений, поскольку ученые охотно делятся друг с другом результатами своих исследований.

Конечно, это была чушь. Доктор Беллармино не упомянул о том, что различия между промышленностью и миром науки давно стерлись. Двадцать процентов ученых, занимающихся академическими исследованиями, состояли на содержании у промышленности. Десять процентов ученых занимались исследованиями в области создания лекарственных средств, и десять процентов их разработок уже вышли на рынок. Более сорока процентов ученых в ходе своих исследований подали заявки на оформление патентов.

Не сказал Беллармино и о том, что он сам проводил весьма агрессивную патентную политику. За последние четыре года его лаборатория подала 572 патентные заявки по результатам исследований в области лечения болезни Альцгеймера, шизофрении, маниакально-депрессивных психозов, фобий, дефицита внимания. Он оформил патенты на дюжину генов, повинных в различных нарушениях обмена веществ, выражающихся в непрекращающихся во сне движениях ног или непроизвольном ночном мочеиспускании.

— Тем не менее, — продолжал доктор Беллармино, — я могу заверить комитет в том, что практика патентования генов в целом являет собой благое дело. Меры, предусмотренные нашим законодательством для защиты интеллектуальной собственности, работают исправно, Важные исследования оказываются защищенными, и потребитель — американский пациент — выигрывает от нашей деятельности.

Беллармино не сообщил конгрессменам о том, что ежегодно выдается более четырех тысяч патентов, основанных на исследованиях ДНК: по два патента в час в течение каждого рабочего дня. Поскольку всего генов у человека около тридцати пяти тысяч, эксперты полагали, что более двадцати процентов генома человека уже приватизировано и находится в частной собственности.

Он умолчал также и о том, что самым крупным владельцем патентов являлся вовсе не какой-нибудь промышленный гигант, а Калифорнийский университет. Ему принадлежит право на большее число патентов, чем компаниям «Пфайзер», «Мерк», «Лили» и «Вайт», вместе взятым.

— Мысль о том, что часть человеческого генома может кому-то принадлежать, кажется многим нелепой и путающей, — продолжал Беллармино, — но именно это делает Америку великой и расширяет наши горизонты познания. Согласен, временами это становится причиной некоторых шероховатостей, но все проблемы, я уверен, рано или поздно будут преодолены. Патентование генов — это именно тот путь, которым следует двигаться.

Закончив, доктор Беллармино покинул зал, где проходили слушания, и направился в аэропорт Рейгана, из которого он должен был вылететь в Огайо, чтобы продолжить исследования «гена новизны», которые проводились в расположенном там парке развлечений. Беллармино сопровождала съемочная группа из передачи «60 минут». Телевизионщики готовили передачу о его напряженной и важнейшей работе на ниве генетики и о нем самом. Кадры, снятые в Огайо, должны были стать важной частью передачи, потому что там он общался с простыми людьми, и режиссер сказал, что это придаст сюжету теплоту и искренность.

Пресс-релиз Массачусетского технологического института. Правительственный центр, Бостон. Для немедленного распространения. УЧЕНЫЕ ВЫРАСТИЛИ В ЛАБОРАТОРИИ МИНИАТЮРНОЕ УХО. Первая «парциальная форма жизни» из МТИ. Сфера возможного применения — создание слуховых аппаратов. Ученые МТИ впервые вырастили человеческое ухо на тканевой культуре. Австралийский эстрадный исполнитель Стеларк обратился в лабораторию Массачусетского технологического института с просьбой создать для него дополнительное ухо. Образец ткани Стеларка поместили в крутящийся биореактор с пониженным уровнем гравитации и вырастили ухо размером в четверть настоящего, чуть больше бутылочной крышки. Представители МТИ заявили, что это ухо может рассматриваться в качестве «парциальной формы жизни», наполовину сконструированной, наполовину выращенной. В прошлом году ученые той же лаборатории МТИ вырастили лягушачье мясо из помещенных на биополимерную сетку тканей лягушки. Они же вырастили бараний бифштекс из клеток еще не рожденной овцы. Они так же создали то, что было названо «кожей без жертв». Эта кожа была искусственно выращена в лаборатории и вполне подходила для производства обуви, сумок, ремней и другой кожаной продукции, которая предположительно могла бы найти спрос у строгих вегетарианцев и защитников животных. Несколько компаний, производящих слуховые аппараты, уже начали переговоры с МТИ относительно закупки этой технологии. Как заявил генетик Зак Раби, «население Америки стареет, и многие пожилые граждане, выбирая между слуховым аппаратом и выращенным генетически модифицированным в сторону увеличения ухом, могут отдать предпочтение последнему. Представитель фирмы «Аудион», производящей слуховые аппараты, подчеркнул: «Мы говорим не об ушах слоненка Дамбо, а об увеличении внешнего уха всего лишь на двадцать процентов, что вдвое усилит слух. Мы полагаем, что потенциальный рынок такого товара, как увеличенное ухо, огромен. Когда такие уши будут у многих людей, это перестанет бросаться в глаза, и они станут таким же обычным явлением, каким являются сегодня силиконовые имплантанты для груди.

ГЛАВА 022.

День, выдавшийся для Марти Робертса и без того неудачным, стал еще мрачнее после телефонного звонка Эмили Веллер.

- Мистер Робертс, — сказала она, — я звоню вам из крематория. Похоже, с кремацией моего несчастного мужа возникли проблемы.

— Какого рода проблемы? — Марти находился в своем кабинете в патолого-анатомическом отделении.

— Они говорят, что не могут кремировать моего мужа, если в его теле содержится металл.

— Металл? Какой еще металл? Ведь у него не было шурупов в костях или осколков, оставшихся от военных ранений, не так ли?

— Нет-нет, они говорят, что в руках и ногах Джека — металлические трубки, а кости удалены.

— Вот как? — Марти встал с кресла и стал размахивать в воздухе рукой, чтобы привлечь внимание Разы, находившегося в прозекторской. — Удивительно! Как такое могло произойти?

— Я звоню вам для того, чтобы задать тот же самый вопрос.

— Даже не знаю, что сказать. Не имею ни малейшего представления, миссис Веллер. Я шокирован вашим сообщением.

В кабинет вошел Раза.

— С вашего позволения я включу громкую связь, миссис Веллер, чтобы разговаривать с вами и одновременно делать записи. Насколько я понял, вы сейчас находитесь в крематории, куда привезли тело мужа?

— Да, — ответила вдова, — а мне заявляют, что у Джека в ногах и руках вместо костей свинцовые трубки, и поэтому они не могут его кремировать.

— Понятно, — проговорил Марти, глядя на Разу. Тот яростно помотал головой и нацарапал на листе блокнота: «Мы взяли только одну ногу. Вставили деревянный штифт».

— Миссис Веллер, — заговорил Марти, — я не представляю, каким образом это могло случиться. Возможно, это сделали в похоронном бюро или, быть может, на кладбище.

— Как бы то ни было, работники крематория говорят мне, что Джека нужно перезахоронить. А еще они говорят, что нужно обратиться в полицию, поскольку его кости, похоже, украли. — Последовала долгая многозначительная пауза, после которой женщина спросила: — А что об этом думаете вы, доктор Робертс?

— Я перезвоню вам, миссис Веллер, — торопливо проговорил Марти Роберте и повесил трубку. — Ты, кретин! — тут же набросился он на Разу. — Я же тебя предупреждал! Дерево, только дерево!

— Я знаю, — защищался Раза, — но мы к этому свинцу не имеем никакого отношения! Клянусь тебе! Мы используем только деревянные штифты!

— Свинцовые трубки… — проговорил Марти, в отчаянии качая головой. — Какое-то безумие!

— Это не мы, Марти! Клянусь тебе, это не мы! Наверняка это сделали кладбищенские ублюдки! Ты ведь сам знаешь, как это просто. Они проводят церемонию, члены семьи бросают в могилу по горсти земли, и все расходятся по домам. Гроб еще не закопан. Они не производят захоронение в течение всего дня, если не больше. А потом, ночью, приходят к гробу и забирают кости. Ну ты же сам все знаешь!

— А ты откуда узнал об этом? — спросил Марти, буравя лаборанта взглядом.

— В прошлом году был случай, когда позвонила женщина, вспомнившая о том, что перед похоронами мужа забыла снять с его пальца обручальное кольцо. Она спрашивала, не сняли ли его мы во время вскрытия. Я ответил, что мы с тела ничего не снимали, и обещал позвонить на кладбище. Выяснилось, что они еще не похоронили покойника. Женщина приехала туда и забрала кольцо.

Марти Робертс сел в кресло.

— Послушай, — заговорил он, — если полиция начнет расследование, если они поинтересуются банковскими счетами…

— Да нет же, нет! Поверь мне!

— Это же курам на смех!

- Говорю же тебе, Марти, не делали мы этого! Никаких металлических трубок! Нет, нет и еще раз нет!

— Это я уже слышал, вот только не верю. Раза постучал по столу.

— Ты бы лучше спросил у нее по поводу рецепта.

— Спрошу, не сомневайся. А теперь проваливай отсюда. Я ей сейчас перезвоню.

* * *

Раза прошел через прозекторскую и зашел в раздевалку. Убедившись в том, что там никого нет, он вынул из кармана сотовый телефон и набрал номер.

— Джесу, — заговорил он, когда ему ответили, — ты что, совсем охренел? Что ты творишь? Вставил в того парня, который погиб в автокатастрофе, какие-то свинцовые трубки! Черт! Марти рвет и мечет! Родственники попытались кремировать чувака, а выяснилось, что он нашпигован свинцовыми трубками. Сколько раз тебе говорить: используй только дерево!

* * *

— Миссис Веллер, — говорил тем временем Марти Робертс, — я полагаю, вам все же придется перезахоронить вашего супруга. Другого выхода нет.

— Почему же, есть. Например, обратиться в полицию в связи с кражей костей у покойника.

— Я не могу указывать вам, что нужно делать. Только вам решать, как лучше поступить в данной ситуации, но я убежден в том, что в результате долгого полицейского расследования всплывет выписанный на ваше имя рецепт на этакриновую кислоту, которую вы приобрели в аптеке «Лонгвуд» на Мотор-драйв.

— Я приобрела это лекарство для себя.

— О, я в этом не сомневаюсь! Остается только выяснить, каким образом оно попало в тело вашего мужа, и это может привести к осложнениям.

— Наличие препарата в теле было обнаружено в вашей больнице?

— Да, но я убежден, что лаборатория не станет делать далекоидущих выводов, если вы не будете выдвигать обвинение против больницы. Сообщите мне о решении, которое вы примете, миссис Веллер, а пока — прощаюсь с вами.

Он повесил трубку и взглянул на термометр, висевший в прозекторском зале. Тот показывал 15 градусов, но Марти безудержно потел.

* * *

— А я все думаю: когда ты покажешься? — проговорила Мэрили Хантер, в лабораторию которой пришел Марти Робертс. Она была мрачнее тучи. — Я хотела бы знать, какую роль в этом деле играешь ты.

— В каком таком деле?

— Сегодня звонил Кевин Маккормик. Нам грозит еще один судебный процесс со стороны семейства Веллеров. Иск подал сын покойного, тот парень, который работает в биотехнологической компании.

— В чем суть иска?

— Я только следовала существующим правилам, — понуро проговорила Мэрили.

— Угу. Так в связи с чем он собирается подавать в суд?

— Похоже, страховая компания расторгла с ним договор о страховании жизни.

— Из-за чего?

— У его отца был BNB71 — ген сердечных заболеваний.

— Правда? Ерунда какая-то! Этот мужик был здоровее здорового. — У него имелся ген, но он не был активирован. Мы нашли его в тканях и задокументировали, а страховая компания, узнав об этом, отменила страховку Веллера-младшего, прилепив к нему ярлык «потенциально больного».

- А откуда они взяли эту информацию?

— Она выкладывается в Интернете.

— Выкладываете в Интернете?

- Таково требование закона, — пояснила Мэрили. — Согласно законодательству штата, подобная информация должна быть доступной и проверяемой. Мы обязаны выкладывать ее на специальный FTP-адрес. Для входа туда требуется пароль, но заполучить его — пара пустяков.

— Не могу поверить, что вы размещаете генетическую информацию практически в открытом доступе!

— Не всю, а только ту, что связана с расследованиями. А по факту каждой автокатастрофы со смертельным исходом автоматически возбуждается уголовное дело. Сын утверждает, что он не давал разрешения на обнародование генетической информации о нем самом, и это правда. Но если мы помещаем информацию об отце, чего требует от нас законодательство штата, то получается, что мы размещаем информацию и о сыне. Потому что дети наследуют как минимум половину генов родителей. Получается, что либо так, либо иначе, но мы все равно вынуждены нарушить закон. — Мэрили печально вздохнула. — Том Веллер хочет, чтобы ему возобновили страховку, но из этого ничего не выйдет.

Марти Робертс оперся руками о стол.

— Как обстоят дела сейчас?

— Мистер Веллер подал в суд на больницу и на меня лично. Его адвокат потребовал, чтобы лаборатория больше не прикасалась к каким-либо биологическим материалам, имеющим отношение к семейству Веллер. — Мэрили хмыкнула. — Мы больше не у дел.

Не у дел! Больше никаких расследований, никаких ковыряний в теле Веллера! Марти Робертс внутренне ликовал, хотя внешне старался изобразить сочувствие.

— Это так несправедливо! — всплеснул он руками. — Получается, что нашим обществом правят юристы!

— Это уже не имеет значения, Марти, — сказала она. — Все закончено. Поезд ушел.

* * *

Вернувшись чуть позже к себе в отделение, Марти заявил:

— Раза, один из нас должен уйти.

— Я знаю, — ответил Раза, — и я буду скучать по тебе, Марти.

— Что ты имеешь в виду?

— Я получил новую работу, — ответил молодой человек, улыбаясь. — В больнице «Гамильтон», в Сан-Франциско. У тамошнего лаборанта только что случился инфаркт, так что послезавтра я уже приступаю к работе. Сейчас я собираю вещички и пакуюсь. Сегодня — мой последний день в этой лаборатории.

— Понятно, — протянул Марти Робертс. Он не знал, что еще сказать.

— Я знаю, по закону ты можешь потребовать, чтобы я отработал еще две недели, но я сказал в больнице, что в связи с чрезвычайными обстоятельствами ты наверняка войдешь в положение и отпустишь меня. Кстати, у меня есть кандидатура на замену мне. Это мой друг, Джесу. Очень хороший парень. Сейчас он работает в похоронном бюро, так что наше дело знает.

— Ладно, я на него взгляну, — сказал Марти, но, возможно, замену тебе я подберу сам.

— Ясное дело, решать — тебе. — Раза протянул Марти руку. — Спасибо за все, доктор Робертс.

— Я тебя долго не забуду, — улыбнулся на прощание Марти.

Раза повернулся и вышел из прозекторской.

ГЛАВА 023.

Джош Винклер стоял у окна своего кабинета, выходившего в огромную приемную зону «Биогена», и предавался невеселым раздумьям. Дела в последнее время шли сикось-накось. Том Веллер, ассистент Джоша, взял недельный отпуск по семейным обстоятельствам. Сначала у него в автокатастрофе погиб отец, а потом еще возникли проблемы с его медицинской страховкой. Поэтому теперь Джош был вынужден работать с новым, неопытным ассистентом.

Снаружи бригада ремонтников возилась с видеокамерами наблюдения на автостоянке, в вестибюле Брэд Гордон снова точил лясы с красавицей Лизой. Джош вздохнул. Каким этот парень владеет секретом, позволяющим ему делать что угодно, вплоть до заигрывания с любовницей босса? Похоже, он не допускает даже мысли о том, что его могут уволить!

Груди у Лизы были просто потрясающими!

— Джош, ты меня слышишь?

— Да, мама.

— Ты о чем-то задумался?

- Нет, мама. Сверху ему был хорошо виден вырез блузки Лизы и.

Выпирающие из него мраморно-белые окружности тугих грудей. Без сомнения, слишком тугих, чтобы быть настоящими, но Джоша это не смущало. В наше время с помощью хирургии все улучшали себе всё. В том числе и мужчины. Даже двадцатилетние парни делали себе подтяжки лица и вставляли имплантанты в пенис.

— Ну так как же, Джош? — спросила мать.

— А? Извини, мама, что ты говорила?

— Я говорила Про Ливайнов, наших родственников.

— Не знаю. Где они живут?

— В Скарсдейле, дорогой. Теперь он вспомнил. Те самые Ливайны, которые.

Слишком безоглядно тратили деньги.

— Мама, это незаконно.

— Но ты сделал это с сыном Лоис. Да, он это сделал, но только потому, что был уверен:

Его никто никогда не поймает.

— Теперь мальчик бросил наркотики и работает в банке, Джош. В банке!

— Кем он там работает?

— Точно не знаю. Кассиром, что ли…

— Это замечательно, мама.

— Замечательно — не то слово. Этот твой спрей может оказаться настоящей золотой жилой, Джош. Сколько людей мечтали бы получить такое лекарство! Наконец ты сделал что-то свое.

— Спасибо, мама.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Этот спрей может оказаться сенсацией, но ведь ты сначала должен выяснить во всех подробностях, как он влияет на людей, разве не так?

— Да, — вздохнул он. Это была чистая правда.

— Вот поэтому-то тебе и нужно поехать к Ливайнам.

— Хорошо, — сказал он, — я попробую достать баллон.

— Для обоих родителей?

— Да, мама, для обоих.

Он закрыл сотовый телефон и стал обдумывать план действий, как вдруг послышался вой сирен. Через мгновение перед зданием затормозили две черно-белые патрульные машины. Из них выпрыгнули четверо полицейских, вошли в подъезд и направились прямиком к Брэду, который по-прежнему стоял, опершись о стойку, и трепался с Лизой.

— Брэдли А. Гордон это вы? Тот растерянно кивнул.

В следующий миг один из полицейских развернул начальника службы безопасности «Биогена» спиной к стене, завел его руки назад и защелкнул на них наручники.

«Твою мать!» — подумал Джош, с разинутым ртом наблюдая эту сцену.

* * *

Брэд вырывался и ревел:

— Что за черт? Что это значит?

— Мистер Гордон, вы арестованы за нападение при отягчающих обстоятельствах и изнасилование несовершеннолетней.

— Что?!

— Вы имеете право хранить молчание…

— Какой еще несовершеннолетней! — орал Брэд. — Отпустите меня, мать вашу! Имел я всех этих несовершеннолетних!

Полицейские с интересом уставились на него. Поняв свою оплошность, он поправился:

— Ладно, я не то ляпнул! Не знаю я никакой несовершеннолетней!

— Мы полагаем, что знаете, сэр.

— Вы, парни, совершаете очень большую ошибку! — завопил Брэд, когда копы повели его к машине.

— Идите смирно, сэр.

— Я засужу на хрен ваши полицейские задницы!

— Сюда, пожалуйста, сэр, — сказали ему и вывели на залитый солнцем двор.

* * *

Когда Брэда увели, Джош посмотрел на других людей, выстроившихся вдоль поручня балкона. Половина всего персонала компании смотрела вниз, говорила, перешептывалась. В дальнем конце балкона он увидел Рика Дила, главу «Биогена». Босс стоял молча, засунув руки в карманы, и невозмутимо созерцал происходящее. Если Дил и был расстроен, он ничем не показал этого.

ГЛАВА 024.

Брэд Гордон с тоской во взгляде смотрел на отхожее место в одиночной камере, куда его поместили. К бачку прилепилась мокрая полоска туалетной бумаги, на полу перед унитазом натекла лужа бурой жидкости, в которой плавали куски какой-то дряни. Брэду хотелось по малой нужде, но он не мог заставить себя встать в эту омерзительную лужу. Ему даже не хотелось думать, что это могло быть.

За его спиной в замке повернулся ключ. Он встал и обернулся. Дверь открылась, и на пороге камеры появился полицейский.

— Пошли, Гордон.

— Куда? Зачем?

— Адвокат приехал.

Полицейский провел Брэда по коридору и втолкнул в.

Тесную комнатку. Там сидели пожилой мужчина в костюме в полоску и молодой парень в куртке с эмблемой команды «Доджерс», на столе перед которым стоял открытый и включенный лэптоп. На носу у парня примостились очки в толстой роговой оправе, отчего он напоминал нечто среднее между совой и Гарри Поттером. Они оба встали и пожали Брэду руку. Их имен он не расслышал, но догадался, что эти двое — из юридической конторы, которая работала на его дядю.

— Что происходит? — спросил он.

Пожилой адвокат открыл лежавшую перед ним папку.

— Ее зовут Келли Чин, — сказал он. — Вы встретили ее на футбольном матче, вы охмурили ее…

— Я охмурил ее?

— А затем повезли ее в отель «Вествью Плаза», в номер 413.

— Все было не так!

— В номере вы склонили ее к оральному, генитальному и анальному сексу. А ей всего шестнадцать лет.

— Господи Иисусе! Ничего этого не было! Пожилой адвокат молча смотрел на Брэда, а потом.

Сообщил:

— Вы — по уши в дерьме, друг мой.

— Я же говорю вам: не было ничего подобного!

— Понятно. Вас двоих засняли камеры наблюдения в вестибюле гостиницы и в лифте. Камеры в коридоре четвертого этажа зафиксировали, как вы с мисс Чин входите в номер 413. Вы пробыли там один час и семь минут, после чего она ушла одна.

— Да, правильно, но…

— Спускаясь в лифте, она плакала. — Что?

— Она поехала прямиком в больницу округа Вествью и заявила там, что подверглась нападению и изнасилованию. Она прошла медицинское освидетельствование, в ходе которого были сделаны фотографии. У нее были обнаружены вагинальные разрывы и анальные травмы. Из прямой кишки были взят образец семенной жидкости. Сейчас он отправлен на анализ, но девушка утверждает, что она — ваша. Это так? — О, черт! — тихо проговорил Брэд.

— Давайте-ка начистоту и без утайки, — сказал адвокат. — Расскажите мне, что именно произошло.

— Маленькая сучка!

— Начнем с футбольного матча, на котором вы познакомились. Свидетели утверждают, что вас и прежде видели на матчах, когда играли команды девочек. Зачем вы посещали эти игры, мистер Гордон?

— О, Господи! — выдохнул он.

Брэд рассказал всю историю, хотя пожилой адвокат все время перебивал его. Подробный рассказ о знакомстве занял более получаса. Наконец он добрался до того момента, когда они приехали в гостиницу.

— Вы хотите сказать, что девочку вам подставили? — спросил адвокат.

— Определенно подставили!

— Когда вы ехали в лифте, не было никаких поцелуев или других проявлений интимности?

— Нет, ничего такого. Она вела себя весьма сдержанно, по-азиатски.

— Значит, по-азиатски сдержанно? Понятно. Это-то и плохо. На записях камер она непохожа на девушку, которой не терпится оказаться в постели с мужчиной.

— Она, наверное, просто трусила.

— Как вообще она себя вела?

— Ну, когда мы находились в спальне и готовились, она, с одной стороны, была страстной, но, с другой, какой-то странной. Понимаете, она как будто то хотела этого, то не хотела. Но в целом было похоже на то, что ей хочется. Дошло до того, что она надела мне резинку, легла, раздвинула ноги, а потом вдруг вскочила и — прыг в сторону! «Нет, — говорит, — я не хочу». Я прыгаю вокруг нее, у меня все торчит, дымится. Наконец мне это надоело, и я разозлился. Она это видит, начинает извиняться. Встала на колени, сделала мне минет, и я кончил прямо в резинку. Она отсасывала не хуже профессионалки, но сейчас, знаете ли, все девчонки умеют.

Это делать. В общем, потом она сняла с меня резинку, унесла ее в ванную комнату и, как я понял по звуку, спустила ее в унитаз. После этого она вернулась с мокрой горячей губкой, обтерла меня и заявила, что ей пора домой.

Брэд поскреб подбородок и продолжал рассказывать:

— Я возражать не стал, поскольку к тому времени уже начал подозревать, что с девчонкой что-то не в порядке. То ли она с причудами, то ли вообще психованная, а в таком случае она мне на хрен не нужна. «Ну что ж, иди, — говорю я ей. — Извини, если что не так». Девчонка попросила меня немного подождать после ее ухода. «Хорошо, — отвечаю, — какие проблемы!» Она отваливает. Я некоторое время жду, а потом тоже ухожу. И, клянусь вам, — закончил свое повествование Брэд, — это все, что было!

— Она сообщила вам, сколько ей лет?

— Нет.

— А вы спрашивали?

— Нет, но она сказала, что уже окончила школу.

— Ничего она не окончила. Она — недоучка и несовершеннолетняя.

— О, черт!

Повисло тягостное молчание. Адвокат листал страницы лежащей перед ним папки.

— Итак, по вашим словам, получается следующее. Эта девушка соблазнила вас на футбольном матче, вы привезли ее в номер отеля, она собрала вашу сперму в презерватив и уехала, причинила себе мелкие генитально-анальные травмы, ввела вашу спермы себе в прямую кишку, отправилась в больницу и сделала заявление об изнасиловании. Так?

— Выходит, что так, — кивнул Брэд.

— Крайне неубедительная история, мистер Гордон.

— Но именно так все и было.

— Имеются ли у вас доказательства правдивости ваших слов?

Брэд погрузился в мрачные раздумья.

— Нет, — сказал он наконец, — ничего у меня нет.

— И в этом заключается главная проблема, — подвел итог адвокат.

* * *

После того как Брэда увели обратно в камеру, пожилой адвокат обратился к молодому человеку в куртке «Доджерсов» и очках в толстой роговой оправе:

— Что-нибудь скажешь?

— Да, — ответил тот и развернул лэптоп так, чтобы пожилому был виден экран компьютера, на котором виднелся зубчатый узор, напоминающий рисунок на ленте электрокардиограммы. — Голосовой анализ показывает, что парень не запинался и не колебался. Похоже, он не лжет или, по крайней мере, убежден в том, что все обстояло именно так, как он рассказывает.

— Интересно, — сказал пожилой. — Впрочем, это не имеет значения. Нет ни единого шанса на то, что нам удастся вытащить этого парня из той задницы, в которой он оказался.

ГЛАВА 025.

Генри Кендалл припарковал машину на стоянке «Лонг-Бич Мемориал» и вошел в больницу через боковой вход. В руке он держал контейнер для транспортировки человеческих тканей и органов. Он спустился в подвальное помещение, где располагалось патолого-анатомическое отделение, и спросил доктора Марти Робертса, сказав, что они давние друзья, одноклассники по школе округа Мэрии. Марти тут же вышел к посетителю.

— О, Господи! — воскликнул он. — Я услышал твое имя и подумал, что ты умер.

— Пока нет, как видишь, — сказал Генри, тряся руку старого друга. — Да и ты выглядишь неплохо.

— Я выгляжу толстым, а вот ты действительно в полном порядке. Как поживает Линн?

— Хорошо, и детишки — тоже. А как твоя Дженис?

— Сбежала с кардиохирургом пару лет назад.

— Извини, я не знал.

— Я очень легко это пережил. Да и черт с ней, — махнул рукой Марти Робертс. — Жизнь прекрасна. Тут у.

Нас были кое-какие проблемы, но сейчас все рассосалось. — Он улыбнулся. — Как я понимаю, ты заявился сюда из Ла-Джоллы. Ты ведь там сейчас трудишься?

— Верно, верно. В «Радиал геномикс».

— Понятно, — кивнул Марти. — Ну и что тебя ко мне привело?

— Хочу, чтобы ты кое на что взглянул, — сказал Кендалл. — Это образец крови. Поможешь?

— Конечно, какие проблемы! Могу я спросить, чья эта кровь?

— Спросить-то ты можешь, вот только я не знаю, что тебе ответить. Честное слово.

Он открыл контейнер из пенополистирола, обтянутый специальным теплоизоляционным материалом, и протянул его Марти. В центре находилась пробирка с кровью. Марти вынул ее из контейнера.

— На сопроводительном ярлыке написано: «Из лаборатории Роберта А. Беллармино». — Затем он посмотрел на второй, более старый ярлык, приклеенный ниже. — А это что такое? Какой-то номер? Похоже, здесь написано «F-102». Тут — неразборчиво.

— Ты прочитал правильно.

Марта поднял глаза на старого друга:

— В таком случае просвети меня. Что это такое?

— Это я у тебя хотел узнать, — ответил Генри.

— Тогда позволь, я тебе кое-что скажу, — заговорил Марти. — Я не хочу иметь ничего общего с чем бы то ни было незаконным. Мы здесь такими вещами не занимаемся.

— Тут нет ничего незаконного…

— Ага, но В своей лаборатории вы анализ почему-то делать не хотите.

— Поэтому ты садишься за руль и два часа пилишь сюда, чтобы анализ сделал я.

— Марти, просто сделай это! Пожалуйста!

* * *

Марти Робертс прильнул к микроскопу, а потом повернул видеоэкран, чтобы Генри тоже мог его видеть.

— Итак, — сказал он, — структура эритроцитов, гемо-глобин, протеиновые зерна — все в полном порядке. Кровь как кровь. Кому она принадлежит?

— Это человеческая кровь?

— Господи, конечно, человеческая! — ответил Марти. — А ты что, думал, она принадлежит животному?

— Я только спросил.

— Если это кровь определенного вида обезьян, мы не сможем отличить ее от человеческой. Например, образцы крови шимпанзе и человека практически неразличимы. Я помню случай, когда копы арестовали парня, работавшего в зоопарке Сан-Диего. Он был покрыт кровью с ног до головы, и полицейские приняли его за убийцу. Выяснилось, что это кровь самки шимпанзе, у которой была менструация. Это случилось, еще когда я был врачом-стажером.

— Ты не можешь отличить? А как же сиаловая кислота?

— Сиаловая кислота — это маркёр крови шимпанзе. Так ты думаешь, это кровь шимпанзе?

— Я не знаю, Марти.

— Мы не можем сделать анализ на сиаловую кислоту в нашей лаборатории. Для этого необходимы веские основания и специальный запрос. А вот в лаборатории «Радиал геномикс» в Сан-Диего это вполне могли бы сделать.

— Очень смешно.

— Генри, ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что это такое?

— Нет, — ответил Генри, — я хочу, чтобы ты произвел генетический анализ этой крови и сравнил ее с образцом моей ДНК.

Марти шлепнулся в кресло.

— Ты меня пугаешь, — сказал он. — Ты впутался в какую-то дикую историю?

— Нет, ничего такого. Это связано с одним исследовательским проектом, проводившимся несколько лет назад.

— То есть ты не знаешь, принадлежит ли эта кровь тебе или шимпанзе?

— Да.

— Или вам обоим?

— Так ты сделаешь для меня анализ ДНК?

— Да, я сделаю мазок с твоей щеки и через несколько недель сообщу тебе результат.

— Спасибо. Это может остаться между нами?

— Господи Святый! — всплеснул руками Марти Робертс. — Ты снова меня пугаешь! Конечно, это останется между нами! — Он улыбнулся. — Когда все будет готово, я сразу тебе позвоню.

ГЛАВА 026.

— Речь идет О «субмаринах», — сказал Джошу Винклеру адвокат, коньком которого было патентное право. — Об очень серьезных «субмаринах».

— Продолжайте, — улыбаясь, проговорил Джош. Они сидели в закусочной «Макдоналдс», и все остальные посетители были не старше семнадцати лет, поэтому не имелось ни единого шанса на то, что об их встрече прознают в компании.

— Вы, — заговорил адвокат, — велели мне искать патенты или патентные заявки, связанные с тем, что вы называете «геном зрелости». Я нашел пять — начиная с 1990 года.

— Угу…

— Две являются типичными «субмаринами». Так мы называем заявки на еще не сделанные открытия, так сказать «спящие» патенты, которые должны проснуться сразу же, как только данное открытие будет сделано. Классический пример — СОХ-2.

— Слышал, — сказал Джош. — Это старая история.

Драка за патент на ингибитор СОХ-2 вошла в историю. В 2000 году университет Рочестера получил патент на ген, названный СОХ-2, ответственный за энзим, вызывающий боль. Университет тут же подал в суд на фармацевтический гигант «Сирл», успешно продававший противоартритный препарат селебрекс, который блокировал энзим СОХ-2. Рочестер заявил, что продажа селебрекса нарушает его авторские права, даже несмотря на то, что в патенте был сформулирован лишь общийпринцип действия гена — подавление боли. В патенте не было, сказано ни слова о каких-либо лекарственных препаратах.

Именно на это указал судья четыре года спустя, когда Рочестер проиграл. В решении суда говорилось, что патент университета представлял собой всего лишь подобие рабочего плана, и признал его претензии к «Сирлу» несостоятельными.

Однако этот судебный процесс никак не повлиял на политику патентного бюро. Оно продолжало выдавать патенты на гены, практическое применение которых оставалось весьма туманным. В патенте могло говориться, что открытие данного гена имеет большое значения для борьбы с сердечно-сосудистыми заболеваниями, инфекциями или для подавления боли. Суды признавали, что такие заявления бессмысленны, но, несмотря на это, бюро продолжало выдавать патенты, и гранты текли рекой.

— Переходите к делу, — сказал Джош. Адвокат заглянул в блокнот.

— Ваш лучший кандидат — патентная заявка 1998 года на аминокарбоксимуконат метальдегида дегидрогеназы, или ACMMD. В патенте говорится о том, что он влияет на возможности нейротрансмиттеров головного мозга.

— Так же действует наш «ген зрелости», — сказал Джош.

— Совершенно верно. Поэтому, если бы вам принадлежал ACMMD, вы смогли бы контролировать «ген зрелости», поскольку вы контролировали бы его эффект. Мило, не правда ли?

— Кому принадлежит патент на ACMMD? Адвокат полистал блокнот.

— Патентная заявка подана в 1995 году компанией под названием «Ген Ко-ком» из Ньютона, штат Массачусетс. Согласно бумагам, права на все приложения к патентам принадлежали главному инвестору, некоему Карлу Вейганду, а после того, как в 2000 году он скончался, перешли к его вдове. В данный момент она умирает от рака в больнице «Бостон Мемориал» и намерена.

Завещать вышеозначенной больнице все принадлежащие ей патенты.

— Вы в силах что-нибудь предпринять?

— Только скажите!

— Тогда действуйте! — заявил Джош, потирая руки.

ГЛАВА 027.

К этой проблеме Рик Дил подошел как к научно-исследовательскому проекту. Он прочитал две книги, посвященные женскому оргазму, причем одна была с картинками, и трижды просмотрел видеопособие, делая заметки. Это было необходимо, поскольку Рик дал себе торжественную клятву: он заставит Лизу испытать оргазм!

И вот теперь, находясь между ее ногами, он трудился, обливаясь потом. Это продолжалось более получаса. Его пальцы онемели, язык болел, колени ныли, но тело Лизы оставалось совершенно индифферентным — расслабленным, вялым, и не реагировало на все его усилия. Не произошло ничего из того, что обещали книги. Никакого лабиального набухания, никакой ретракции верхней части клитора, никаких изменений в ритме дыхания, напряжении мышц живота, никаких стонов и вскриков. Ни-че-го!

Он уже замучился, а Лиза все так же смотрела в потолок, словно человек на приеме у стоматолога, который с нетерпением ожидает окончания неприятной процедуры.

А потом… подождите минутку… ритм ее дыхания стал меняться. Сначала — незначительно, а потом все более заметно. Живот девушки стал ритмично напрягаться, она принялась сжимать ладонями груди и тихонько стонать.

Заработало!

Рик удвоил старания, и Лиза с энтузиазмом ответила ему. Наука определенно работала! Лиза теперь отвечала на каждое движение Рика: тяжело дышала, извивалась на постели, выгибала спину. И вдруг она изогнулась дугой и закричала:

— Да! Да, Брэд! Да-а-а!!!

Рик отскочил от нее, словно его ударило током. Лиза зажала себе рот ладонью и перекатилась на край кровати. Она вздрогнула, резко села и, откинув с лица волосы, посмотрела на Рика сверху вниз. Ее щеки горели, а глаза потемнели от возбуждения.

— Вот черт! — сказала она. — Какая жалость! Извини! Неловкость ситуации сгладил зазвонивший телефон.

Рика. Лиза поспешно взяла его с тумбочки и передала.

Рику.

— Да! Кто это? — рявкнул тот. Он был вне себя от злости.

— Мистер Дил? Это Барри Шиндлер.

— А, привет, Барри!

— Что-то не так?

- Да нет, все в порядке. Лиза встала с кровати и принялась одеваться, повернувшись к нему спиной.

— Но вот и славненько! А у меня для вас хорошие новости!

— Какие именно?

— Как вам известно, на прошлой неделе ваша супруга отказалась пройти генетическую экспертизу. Мы подали заявление в суд, и вот вчера пришло постановление. Суд обязал ее подчиниться нашему требованию.

— Так, и что дальше?

— А дальше вот что. Не пожелав подчиниться постановлению суда, ваша жена сбежала.

— Что вы имеете в виду? — спросил Рик.

— Она сбежала. Уехала из города, причем никто не знает, куда именно.

— А как же дети?

— Она бросила их.

— Кто же о них заботится?

— Домработница. Вы звоните детям ежедневно?

— Обычно да, но в последнее время я был очень занят на работе.

— Когда вы звонили им в последний раз?

— Не помню. Может, дня три назад.

— Так вот, вам сейчас лучше оторвать задницу от дивана, или где вы там находитесь, и поспешить к детям, — злым голосом проговорил Шиндлер. — Сию же минуту! Вы хотели получить опеку над детьми? Вы ее получили! Так что продемонстрируйте суду свою состоятельность в качестве родителя.

Произнеся это, адвокат повесил трубку.

Рик Дил сел, прислонился спиной к спинке кровати и сказал Лизе:

— Мне нужно уехать.

— Ладно, — ответила она, — увидимся позже. Еще раз извиняюсь.

ГЛАВА 028.

Залог был определен в полмиллиона долларов. Адвокат Брэда Гордона заплатил эту сумму. Брэд знал, что это деньги его дяди, но ему было наплевать. Главное, его выпустили на волю!

Когда он выходил из зала суда, к нему угрем скользнул забавного вида парень — тот самый, в куртке с эмблемой «Доджерсов» — и шепнул на ухо:

— Нам нужно поговорить!

— О чем?

— Вас подставили. Я теперь точно знаю, как все это было проделано.

— Вот как?

— Да. Повторяю — нам нужно поговорить.

Как выяснилось, парень заранее заказал комнату для переговоров в другой части здания суда. Именно туда они с Брэдом и направились. Плотно закрыв дверь, парень открыл свой лэптоп и жестом предложил Брэду сесть на стул. Затем он повернул компьютер так, чтобы Брэд видел монитор.

— Кто-то получил доступ к записям ваших телефонных переговоров.

— Откуда вам это известно?

— Мы нашли подход к вашему сотовому оператору.

— И что?

— Они получали доступ к вашему сотовому телефону, когда вы находились вне работы.

— Почему? — Как вы, наверное, знаете, ваш сотовый телефон поддерживает технологию GPS. Это означает, что каждый раз, когда вы звоните по нему, ваше местоположение автоматически фиксируется спутником. — Парень нажал на кнопку клавиатуры. — Проследив звонки, сделанные вами в течение тридцати дней, мы обнаружили вот это. — На карте города появились многочисленные красные точки, но наибольшее их скопление находилось в районе Вествью. Парень увеличил изображение. — Это футбольное поле.

— По-вашему, они знали, что я туда ходил?

— Да, по вторникам и четвергам. Кто-то знал об этом две недели назад.

— Значит, это была подстава, — сказал Брэд.

- Несомненно. Именно это я и пытаюсь вам втолковать.

- А что с девкой?

— Мы сейчас над этим работаем. Она — обычный подросток, по происхождению, скорее всего, филиппинка. Она была замечена на вебкамерах. Мастурбировала за деньги для охочих до этого пользователей Интернета. Однако сейчас важно другое: несостоятельность ее версии. Если посмотреть на записи камер наблюдения отеля, — парень нажал на другую кнопку, — можно увидеть, как, ожидая лифт после ухода из гостиничного номера, она отворачивается, открывает сумочку, копается в ней, достает что-то и подносит к лицу. Мы думаем, она закапала себе в глаза какие-то капли, которые вызвали у нее слезы. Потому что, когда девушка через несколько секунд оказывается в лифте, она уже явно плачет. Но заметьте: она, в качестве предположительной жертвы изнасилования, не подошла к стойке регистрации, чтобы заявить о нападении и изнасиловании. Странно, не правда ли?

— Угу, — промычал Брэд. Сузив глаза, он смотрел на экран компьютера.

— Смотрите дальше. Она проходит через вестибюль отеля и направляется к своей машине. Установленная на парковке камера наблюдения зафиксировала, что девушка отъехала в 17:17. В зависимости от загруженности.

Дорог путь от отеля до больницы занимает от одиннадцати до семнадцати минут. Но она появилась там только в 18:05, то есть через сорок пять минут. Что она делала в этот промежуток времени?

— Наносила себе травмы?

— Нет. Мы показали фотографии, сделанные в больнице, нескольким экспертам, а также медсестре, которая осматривала девушку. К слову сказать, эта медсестра весьма опытна в своем деле. И в результате вырисовывается весьма ясная картина. Мы думаем, что по дороге в больницу она встретилась со своим сообщником, который, согласно их плану, и нанес ей эти травмы.

— Какой-то парень?

— Да.

— В таком случае он должен был оставить в ней свою ДНК.

— На нем был презерватив.

— Значит, в это дело были вовлечены по крайней мере два человека.

— Мы полагаем, что тут работала целая группа, — сказал парень. — Подстава была организована очень профессионально. Кто мог бы вам это устроить?

Сидя в тюремной камере, Брэд уже размышлял над тем, кто может желать ему зла. И пришел к выводу: только один человек. Рик.

— Босс. Он невзлюбил меня с первого дня.

— Вы пытались склонить к половому акту его девушку?

— Я не пытался! Я драл ее во все дыры!

— И в результате вы отстранены от работы, минимум через девять месяцев вы предстанете перед судом, и вам грозит от десяти до двадцати лет.

Парень закрыл лэптоп и встал.

— Так что же дальше? — растерянно спросил Брэд.

— Будем работать с девочкой. Попробуем раскопать историю ее жизни, раздобыть видео из Интернета. Возможно, это поможет добиться, чтобы вам не предъявляли обвинение.

— Рик… Чтоб он сдох, гадина!

— Да, приятель, всеми этими чудесами вы обязаны именно ему. — Парень остановился перед дверью и, обернувшись, бросил напоследок: — И мой вам совет: не ходите больше на этот девчачий стадион!

Из рубрики «Новости недели» журнала «САЙЕНС» НЕАНДЕРТАЛЕЦ: СЛИШКОМ ОСТОРОЖЕН, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ? Ученые обнаружили «ген смерти». Антропологи получили из окаменевшего скелета неандертальца ген, который, по их мнению, объясняет причину вымирания этого вида предшественника homo sapiens. Широкой общественности неизвестен тот факт, что мозг неандертальца был больше, чем у кроманьонца, и неандертальцы создавали великолепные для той поры орудия труда. После наступления ледникового периода они существовали еще несколько столетий, после чего их вытеснили кроманьонцы. Так почему же вымерли неандертальцы? Ответ предлагает профессор Шелдон Гармон из университета Висконсина. По его мнению, в организме неандертальцев имелся ген, который препятствовал их стремлению к любым изменениям. «Неандертальцы, — говорит ученый, —были первыми «зелеными», сторонниками защиты окружающей среды. Они создали уклад жизни, который позволял им существовать в полной гармонии с природой. Они не охотились ради развлечения и с большой осторожностью применяли орудия труда. Они с неодобрением отнеслись к пришедшим им на смену кроманьонцам, которые расписывали стены и потолки пещер, создавали сложные, сделанные с большим мастерством каменные и костяные изделия, изобрели загонный способ охоты, направляя дичь на скалы и заставляя ее бросаться вниз. Таким образом уничтожались целые стада животных. Сегодня мы говорим о наскальной живописи кроманьонцев как о замечательных образцах доисторического искусства, но неандертальцы относились к ним так же, как мы в наши дни относимся к непристойным граффити на заборах и стенах подъездов. А изощренные орудия кроманьонцев, как, например, копьеметалка, гарпуны и крючки для ловли рыбы, силки для птиц, они считали пустой тратой времени и полагали их опасными для окружающей среды. Ко всем этим новшествам неандертальцы относились с большим неодобрением, и в итоге перестали существовать как вид». Тем не менее Гармон предполагает, что неандертальцы все же скрещивались с кроманьонцами. «Это, несомненно, происходило, — утверждает профессор Гармон, — поскольку в организме современного человека мы обнаружили точно такой же ген. Он наверняка достался нам от неандертальцев и отвечает за осторожность и консерватизм в поведении человека. Поведение многих людей, которые тоскуют по «доброму старому времени» или, как минимум, противятся переменам, определяется именно этим, неандертальским геном». По словам Гармона, механизм действия гена уже очевиден: он влияет на рецепторы дофамина задней латеральной борозды поясной извилины и правой лобной доли переднего мозга. Заявление Гармона вызвало целый ураган критики со стороны представителей научного сообщества. Столь ожесточенной полемики не возникало с тех пор, как два десятилетия назад опубликовал свои противоречивые труды основоположник социобиологии Эдвард Уилсон. Как утверждает генетик из Колумбийского университета Вартан Горвалд, Гармон вносит элемент политики в сугубо научную сферу. «Вовсе нет, — отвечает своему оппоненту профессор Гармон. —Ген обнаружен как у неандертальца, так и у современного человека. Механизм его действия был выяснен в ходе сканирования мозговой деятельности и не вызывает сомнений. Точно так же неоспоримо доказана связь этого гена с осторожным, консервативным поведением. Политика тут совершенно ни при чем. Речь идет об общем восприятии жизни — оптимистичном или пессимистичном: либо вы открыты будущему, либо вы его боитесь, либо вы считаете, что мир улучшается, либо — наоборот. Давно известно, что некоторые люди с радостью относятся к инновациям и позитивно смотрят в будущее, в то время как другие боятся перемен и тормозят все новое. Линия раздела между двумя этим категориями людей проходит на генетическом уровне и состоит в наличии или отсутствии у них неандертальского гена».

На следующий день эту же тему подхватила «Нью-Йорк таймс».

ОТКРЫТИЕ ГЕНА НЕАНДЕРТАЛЬЦЕВ ИГРАЕТ НА РУКУ «ЗЕЛЕНЫМ». Страх перед технологической революцией растет не на пустом месте. Штутгарт, Германия. «Открытие антропологом Шелдоном Гармоном так называемого гена неандертальца стало еще одним аргументом в пользу выработки твердой и внятной политики в сфере экологии, — заявила представитель «Гринпис» Марша Мэдсден. —Тот факт, что неандертальцы проиграли битву с окружающей средой, должен послужить предупреждением всем нам. Как и неандертальцы, мы исчезнем с лица земли, если не предпримем срочных и решительных мер».

А потом — «Уолл-стрит джорнэл».

ОСТОРОЖНОСТЬ СГУБИЛА НЕАНДЕРТАЛЬЦЕВ. Смертельный принцип: «Тише едешь — дальше будешь». Американский антрополог выяснил, что неандертальцы вымерли из-за генетической предрасположенности к нежеланию перемен. Иными словами, неандертальцы исповедовали принцип «тише едешь — дальше будешь», столь милый сердцу противников либерализма и реакционных защитников окружающей среды. Так полагает Джек Смайт из Американского института конкуренции, прогрессивного мозгового центра, расположенного в Вашингтоне. Исчезновение неандертальцев должно послужить предостережением для тех, кто пытается тормозить прогресс и тянет нас обратно в жестокую, скотскую и короткую жизнь. Стив УЭЙНБЕРГ

ГЛАВА 029.

На экране стоящего в углу кабинета телевизора транслировался репортаж о том, как Шелдон Гармон, профессор антропологии и самопровозглашенный первооткрыватель «неандертальского» гена, подвергся нападению во время публичного выступления. Кто-то из возмущенных слушателей вылил ему на голову бутылку минеральной воды. Эту сцену крутили снова и снова,

Причем в замедленном темпе: вода медленно льется на лысый череп ученого, а на его лице, как ни странно, застыло весьма довольное выражение.

— Видишь, — проговорил Рик Дил, — он улыбается! Этот скандал ему как нельзя более кстати. Это — лучшая реклама, которая поможет продвигать ген на рынке.

— Возможно, — согласился Джош Винклер, — не зря же там оказались телекамеры. Им только и требовалось, чтобы этот эпизод был зафиксирован на пленку и прошел в эфире.

— Точно! — подхватил Рик. — Но помимо того, что этот парень получил рекламу для своего гена, он к тому же заявляет, что тот действует по той же схеме, что и наш «ген зрелости». Активизация поясной извилины и так далее. Как бы он не умыкнул наше открытие!

— Вряд ли, — откликнулся Джош. — Десятки генов оказывают влияние на поясную извилину.

— Пусть так, — сказал Рик, — но все равно нам нужно поскорее сделать объявление.

— При всем уважении к тебе, Рик, я вынужден сказать, что наш «ген зрелости» для этого еще не созрел. Это было бы преждевременно.

— Ты испытывал ген на крысах, и все было в порядке.

— Крыс, которые катают в клетках шарики из дерьма, не покажут в выпуске вечерних новостей.

Дил медленно кивнул головой.

— Да, ты прав, нам нужно что-нибудь более убедительное.

— А из-за чего ты так торопишься? — спросил Джош.

— Из-за совета директоров. С тех пор как арестовали Брэда, его дядя рвет и мечет. Он полагает, что в проблемах его племянника виноваты мы. Короче, он требует, чтобы мы как можно скорее сообщили о каком-нибудь грандиозном открытии.

— Но у нас такого еще нет!

— Знаю, но, если бы мы смогли хотя бы заявить о том, что готовы приступить к клиническим испытаниям…

— К испытаниям на людях? — Джош поежился. — Я бы не стал этого делать. Мы ведь еще даже не направляли заявку в FDA[18].

— Вот давай с этого и начнем.

— Рик, ты знаешь, что требуется для первоначальной заявки. Куча бумаг высотой до потолка: дневники исследований, протоколы наблюдений, описания. Это только для начала. А потом мы еще будем обязаны предоставить расписание основных этапов…

Рик нетерпеливо махнул рукой:

— Знаю! Я ведь говорю о том, чтобы сделать только предварительное объявление.

— Ты хочешь объявить о том, что мы сделали то, чего у нас еще нет?

— Объявить о том, что мыделаемэто!

— Но ведь нам понадобятся месяцы только для того, чтобы собрать необходимые документы.

— Репортерам на это плевать. Мы сообщим следующее: «Ученые из компании «Биоген Рисерч» в Вествью Виллидж подают заявку в Управление по надзору с просьбой о разрешении приступить к первоначальной стадии испытания…

— «Гена зрелости»…

— Да, который будет вводиться в ретровирусном векторе.

— И что мы скажем об этом «гене зрелости»? Что он, по-нашему, должен делать? — осведомился Джош.

— Не знаю. Можно, например, заявить, что он излечивает наркотическую зависимость.

По спине Джоша пробежал холодок.

— С какой стати нам это говорить?

— Но ведь это звучит логично, разве тебе не кажется? — принялся объяснять Рик Дил. — «Ген зрелости» обеспечивает сбалансированное, зрелое поведение человека, которое, по логике вещей, несовместимо с наркотической зависимостью.

— Мне кажется…

— Тебе кажется? — Дил повернулся к собеседнику. — Будем оптимистами Джош. Я уверяю тебя, это отличная идея. Скажи, каков уровень рецидива в существующих сегодня программах лечения наркоманов? Восемьдесят процентов? Девяносто? Сто? Большинство излечившихся не работают, и это — факт! Сколько наркоманов существует в стране? Господи, да только в тюрьмах их сидит больше миллиона! А сколько их ходит по улицам? Двадцать миллионов? Или тридцать?

Джош начал потеть.

— Наверняка наркоманов в Америке не меньше восьми процентов населения.

— А если добавить к ним алкоголиков, получится не менее десяти процентов. И это делает «ген зрелости» настоящим золотым дном.

Джош молчал.

— Ну, что скажешь, Джош?

— Да, пожалуй, неплохая идея.

— Ты ведь не попытаешься меня подставить?

— Да что ты! — воскликнул Джош. — Конечно, нет!

— И не станешь вести какую-нибудь собственную игру за моей спиной?

— Нет. С чего ты это взял?

— Сегодня звонила твоя мать.

— Черт…

— Она очень гордится твоими научными свершениями и не понимает, почему я не даю тебе повышения.

Джош плюхнулся на стул. Он был с ног до головы покрыт холодным липким потом.

— И что ты теперь намерен сделать?

— Разумеется, повысить тебя, — улыбнулся Дил, — что же еще? У тебя, кстати, записаны дозы, в которых ты вводил препарат?

ГЛАВА 030.

К разработке названия нового продукта привлекли маркетинговую фирму «Ватсон и Найми», и вот сейчас в конференц-зале со стеклянными стенами на Мэдисон-авеню проходило заседание, призванное решить эту важную проблему. В помещении было полным-полно молодых людей лет около двадцати. Хиппового вида они были одеты так, словно пришли на рок-концерт, а не на серьезное мероприятие. Между тем перед ними выступала вовсе не группа расхлябанных музыкантов, а профессор в галстуке-бабочке, рассказывавший о гене А58799-6В. В данный момент профессор демонстрировал графики энзимного действия — извилистые черные линии на белом. Молодые люди сидели в креслах, кто развалившись, кто ссутулившись, зевая и листая журналы с фотографиями голых баб. Лишь несколько человек пытались сосредоточиться на предлагаемых их вниманию материалах.

Сидевший в последнем ряду руководитель группы, психолог Пол Гоуд, поднял руку и, вытянув указательный палец, очертил в воздухе круг, давая профессору знак закругляться. На лице мужчины в бабочке отразилось удивление, но тем не менее он плавно перешел к заключительной части.

— Итак, — сказал профессор, — я подвожу итоги. Наша группа из Колумбийского университета выделила ген, который обеспечивает социальную гармонию и связи в тех или иных группах людей. Данный эффект достигается благодаря активизации деятельности предлобной части коры головного мозга, того самого участка, который, как известно, весьма важен в выработке у человека веры и доверия к тому или иному. Мы продемонстрировали действие этого гена, предлагая подопытным два типа идей: противоречивые и традиционные. Противоречивые идеи вызывают в предлобной части четкие и характерные волны, в то время как традиционные — лишь рассеянную активность, которую можно сравнить с теплым свечением ночника. Так, субъекты, обладающие данным геном, демонстрируют явную склонность к шаблонному мышлению и привычным идеям. Они также тяготеют к коллективному мнению по любому вопросу. Они любят телевидение. Они любят Википедию. Они любят коктейль-приемы. Они любят светскую болтовню. Они любят находиться в согласии с.

Окружающими. Наш ген весьма важен для социальной стабильности и цивилизованности. Поскольку он обеспечивает здравый смысл, благоразумие и житейскую мудрость, идущие в русле традиций, мы назвали его «геном приспособленчества».

В аудитории воцарилась ошеломленная тишина. Наконец один из слушателей переспросил:

— Как вы его назвали?

— «Ген приспособленчества».

С разных сторон посыпались реплики:

— Господи, какой кошмар!

— Застрелиться можно!

— Забудьте об этом!

— Или, — быстро добавил профессор, — «ген цивилизованности».

Аудитория разразилась возмущенными выкриками:

— «Ген цивилизованности»? Это еще хуже!

— Ужасно!

— Фу, гадость!

— Лучше с моста в реку прыгнуть! Профессор смутился.

— Чем вам не нравится это название? Цивилизованность — хорошая вещь, разве не так?

— Разумеется, хорошая, — сказал руководитель группы. Встав со своего места и выйдя вперед, Пол Гоуд поднялся на сцену. — Беда только в том, что никто в этой стране не хочет считать себя общественником или цивилизатором. Нет, куда там! Мы все до единого — завзятые индивидуалисты, бунтари, противники истеблишмента! Мы боремся, бастуем, мы делаем все по-своему и идем своим путем! Кто-то очень метко назвал это явление «стадом непокорных духом». Никто не хочет считать себя конформистом и приспособленцем.

— Но на самом деле каждый пытается приспосабливаться, — сказал профессор. — Или, по крайней мере, почти каждый. Открытый нами ген имеется у 92 процентов людей. У настоящих бунтарей он отсутствует, и они…

— Остановитесь на этом, — жестко проговорил руководитель группы. — Просто замолчите. Вы хотите, что-!

Бы ваш ген оказался ценным. А значит, он должен создавать нечто, чем хотят обладать люди, нечто волнующее и желанное. Приспособленчество не является ни тем, ни другим. Это что-то весьма приземленное и скучное, вроде тоста с маслом и виноградным джемом. Именно эту мысль и пытается донести до вас группа, — Он указал на стул. — Присядьте, профессор.

После этого Гоуд повернулся к группе, которая теперь выглядела гораздо более собранной и внимательной.

— Ну что, народ, готовы к мозговой атаке? В таком случае убираем журнальчики — и вперед!

— Как насчет «гена мудрости»? — спросил один.

— Хорошо, но не совсем точно.

— «Ген простоты».

— Теплее.

— «Социальный ген».

— Как бойко идет торговля!

— «Социализирующий ген».

— Спасибо, доктор. Дальше!

— «Ген благоразумия».

— «Ген благоразумия»? Недурно, очень недурно.

— «Ген благонамеренности».

— Звучит слишком по-маоистски. Или по-буддистски. Эй, ребята, проснитесь!

— «Ген вечеринок».

— «Ген развлечений».

— «Ген счастья».

— «Ген прожигателя жизни».

Гоуд хмурился и наконец снова поднял руку, заставив своих подопечных умолкнуть.

— Измените ход мысли, — сказал он. — Отмотайте назад. Задумайтесь еще раз. В чем состоит проблема? Это действительно ген приспособленчества, но мы не хотим произносить это вслух. Чем хорошо приспособленчество? Что оно дает отдельно взятому человеку? А ну-ка, быстренько!

— Позволяет быть своим в любой социальной группе.

- Ты не являешься аутсайдером.

— Ты думаешь, как остальные.

— Позволяет избежать трений с другими.

— Помогает приспособиться.

— Ты читаешь «Таймс».

— Никто не смотрит на тебя с насмешкой.

— Облегчает жизнь.

— Не нужно ни с кем спорить.

— Легко выражать свое мнение.

— С тобой все соглашаются.

— Все считают тебя хорошим человеком.

— Ты сам чувствуешь себя хорошо.

— Ты чувствуешь себя комфортно.

Гоуд звонко щелкнул пальцами и указал на того, кто произнес последнюю фразу.

— Отлично! Шаблонное мышление помогает нам чувствовать себя комфортно. Да, да, никаких сюрпризов, никакой душевной боли. В окружающем нас мире все постоянно меняется, меняется буквально каждую минуту. Это не самое комфортабельное место, а ведь каждому хочется чувствовать себя комфортно, разве не так? Комфортно, как в старых разношенных ботинках, привычном свитере, любимом кресле.

— Ген комфортности?

— Ген уюта?

— Теплый и пушистый ген… Ген теплоты?

— Счастливый ген.

— Ген дружелюбия. Ген простоты.

— Ген спокойствия. Болеутоляющий…

Так продолжалось в течение еще некоторого времени, пока наконец не наметились девять наиболее предпочтительных вариантов, которые написали на доске. Завязался ожесточенный спор, в ходе которого один за другим с доски стирались те или иные варианты, хотя было решено, что на фокус-группах будут отработаны все девять вариантов. Наконец все пришли к мнению, что наиболее удачным считается вариант «ген комфорта».

* * *

— Давайте обсудим еще один аспект, — предложил Гоуд. — Профессор, скажите, пожалуйста, какое практическое применение может иметь открытый вами ген?

Профессор объяснил, что говорить об этом покарано. Ученые выделили ген, но еще не определили весь ряд заболеваний, с которым его можно ассоциировать. Однако, учитывая тот факт, что ген комфорта присущ подавляющему большинству людей, ученые полагают, что многие страдают от генетических аномалий, связанных именно с ним. Попробую привести примеры. Люди, которые страстно стремятся присоединиться к большинству, предположительно страдают генетическим нарушением. Люди, впадающие в глубокую депрессию, оставаясь в одиночестве, будучи предоставлены сами себе, вероятно, тоже. Участники всевозможных маршей протеста, завсегдатаи спортивных состязаний. которых влечет туда, возможно, даже неосознанное стремление окружить себя большими массами людей, также являются потенциальными жертвами генетических нарушений. Еще одна группа — это люди, которые считают необходимым соглашаться с мнением большинства, вне зависимости от того, о чем идет речи. У них также имеется нарушение. А взять тех, кто боится думать самостоятельно, боится независимости от своей социальной группы…

— Подводя черту, — проговорил профессор, — таких людей — огромное множество. Если существует возможность опереться на чужое мнение, думать самостоятельно не желает практически никто.

— Вы хотите сказать, что подобное поведение может рассматриваться как патологическое? — спросил кто-то.

— Любое компульсивное поведение является патологическим, — ответил профессор.

— А позитивное поведение? Марши протеста?

— Мы считаем, что стоим на пороге открытия целого ряда болезненных состояний, связанных с различными аспектами общения. Генетические отклонения, вызываемые «геном комфорта», еще не сформулированы окончательно, но Колумбийский университет подал патентную заявку на сам ген, предполагая, что ценность гена будет повышаться по мере того, как будут идентифицироваться данные отклонения с полной определенностью.

Гоуд кашлянул.

— Мы совершили ошибку. Все эти нарушения наблюдаются в сфере общения. Это — «ген общения». На том и порешили.

Из интернет-издания «Бизнес онлайн» УЧЕНЫЕ ОТКРЫЛИ ГЕН ОБЩЕНИЯ. Передается ли по наследству способность к общению? Ученые «Моркомб лабораториз» из Колумбийского университета отвечают на этот вопрос утвердительно. Они заявляют, что обнаружили ген, который регулирует эту способность, и подали патентную заявку на него. «Нью-Йорк таймс» ГЕН ОБЩЕНИЯ… КОГДА ПРЕКРАТИТСЯ ВСЯ ЭТА ЧУШЬ? Приехали! Исследователи из Колумбийского университета заявляют, что открыли ген общения. Что дальше? Ген застенчивости? Ген затворничества? Ген монашества? А как насчет отвали-от-меня-гена? На самом деле недобросовестные ученые попросту пользуются невежеством широкой общественности в отношении механизма действия генов. Ни один ген не контролирует те или иные поведенческие особенности. Почтеннейшей публике, к сожалению, об этом неизвестно. Она рассуждает так: если есть гены, определяющие цвет глаз, рост и курчавость волос, почему бы не быть гену, отвечающему за общительность? Ни один из ученых не желает высказаться на этот счет внятно и отчетливо. Все они заседают в советах директоров частных компаний и наперегонки гоняются за генами, которые смогут запатентовать ради собственной наживы. Прекратится ли это когда-нибудь? По всей видимости, нет. Из интернет-издания «Грист онлайн» ХОТИТЕ ПООБЩАТЬСЯ? ЭТО ЗАПАТЕНТОВАНО. Исследовательская группа Колумбийского университета подала патентную заявку на ген, который, по ее утверждению, контролирует степень и форму общительности. Означает ли это, что наступит день, когда любой человек, принимающий антидепрессанты, или успокаивающие препараты, или средства от дефицита внимания, будет вынужден платить процент с каждой купленной упаковки лекарства Колумбийскому университету? Как стало известно, фармацевтические гиганты Швейцарии уже вступили в ожесточенную схватку с целью получить лицензию на использование этого гена.

ГЛАВА 031.

Слушания контрольной комиссии по биоэтике Национального института здоровья в Бетесде были организованы самым тщательным образом — так, чтобы на них царила атмосфера коллегиальности и раскрепощенности. Или, по крайней мере, их видимость. Все сидели за тем же длинным столом в хорошо знакомом им конференц-зале на третьем этаже, с объявлениями о предстоящих семинарах, висящими на стенах, и старенькой кофеваркой, шипевшей в углу. Поскольку кофе она готовила омерзительный, и это было общеизвестным фактом, его никто не пил.

Шестеро ученых, входящих в состав контрольной комиссии и собравшихся на это заседание, были одеты более формально, нежели обычно. Все в пиджаках, а один даже нацепил галстук. Однако чувствовали они себя свободно и непринужденно, обратив взгляды на человека, вызванного на сегодняшние слушания, доктора Рональда Марша. Ему был сорок один год, и он сидел за тем же столом.

— Каким же именно образом умерла эта двенадцатилетняя девочка?

Доктор Марш был профессором медицины в Техасском университете Остина.

— Она страдала врожденной почечной недостаточностью, передавшейся ей генетическим путем. С девятимесячного возраста девочку лечили с помощью диеты и почечного диализа. У нее наблюдалась некоторая задержка роста, но никакого умственного отставания. И сама девочка, и ее семья хотели совершить эту процедуру в надежде на то, что она сможет после этого жить нормальной жизнью и не будет привязана к аппарату диализа до конца своих дней. Как вы сами понимаете, это не жизнь, особенно для юной девочки.

Сидящие за столом невозмутимо слушали говорившего.

— Проанализировав факты, мы все пришли к единому мнению: с помощью прежних методов до взрослого возраста нам ее не довести. Гормональные изменения уже начали негативно сказываться на ее обмене веществ. В течение трех-четырех лет ее ожидала неминуемая смерть. И именно в связи с этим мы предприняли процедуру по переносу гена. — Марш помолчал. — Мы сознавали, на какой риск идем.

— Вы обсуждали этот риск с родными пациентки? — спросил один из ученых.

— Разумеется. Во всех деталях.

— А с самой пациенткой?

— Да. Она была умной девочкой, и первой предложила провести эту процедуру — вычитала о ней в Интернете. Она понимала, что риск огромен.

— Сообщили ли вы родителям пациентки о том, насколько велика опасность?

— Да, мы сделали это. Мы сказали им о том, что шансы на успех не превышают трех процентов.

— И, несмотря на это, они не отступились от своей идеи?

— Да, на них давила дочь. Она рассуждала так: если смерти все равно не избежать, то можно и рискнуть. Терять мне, дескать, нечего.

— Однако она была малолетней…

— Да, — сказал Марш, — и больной была тоже она.

— Вы получили письменные согласия?

— Конечно.

— Мы с ними ознакомились. Некоторые из них составлены в чрезмерно оптимистичных тонах, и степень опасности в них явно преуменьшена.

— Документы о согласии и разрешения составлены юридическим отделом больницы, — сообщил Марш. — И вы должны были заметить, что родные пациентки подписали заявление, в котором сказано, что они целиком и полностью информированы о степени риска. Кроме того, все доведенные до них сведения содержатся и в истории болезни пациентки. Мы не предприняли бы ни шагу, если бы все заинтересованные стороны не были полностью проинформированы и не дали бы свое согласие, обладая данной информацией.

В то время как доктор Марш произносил этот монолог, в комнату скользнул председатель комиссии доктор Роберт Беллармино и занял место в конце стола.

— И после этого вы провели процедуру? — спросил один из членов комиссии.

— Да, мы ее провели.

— Какой был использован вектор?

— Модифицированный аденовирусный раствор в комбинации со стандартными иммуносупрессивными добавками по протоколам Барлоу.

— Каков был результат?

— Почти сразу у нее взлетела температура — почти до 42 градусов. На второй день у пациентки появились признаки отказа различных органов. Восстановить деятельность печени и почек не удалось. На третий день она скончалась.

В комнате воцарилось недолгое молчание.

— Если мне будет позволено сделать еще одно замечание, я хотел бы сказать, что все произошедшее оказало сокрушительное воздействие и на весь персонал больницы, и на меня лично. Мы лечили, выхаживали эту девочку с самого раннего детства, ее… любили все: врачи, и медсестры, и нянечки. Когда она появлялась в клинике, там словно становилось светлее. Мы решились на эту рискованную процедуру потому, что так хотела она, но теперь по ночам я спрашиваю себя: а правильно ли мы поступили? И каждый раз я прихожу к выводу, что был обязан пойти на это при условии, что этого хотела пациентка. Она хотела жить. Разве мог я не дать ей этого шанса?

Кто-то кашлянул.

— Но у вас не было опыта в генной трансплантации.

— Именно поэтому мы хотели направить ее к другим медикам — к тем, у кого он имелся.

— Почему же вы этого не сделали?

— Никто не захотел браться.

— И какие выводы вы из этого сделали? Марш горестно вздохнул.

— Вы когда-нибудь наблюдали, как тяжело умирает пациент, страдающий этим заболеванием? Его почки подвергаются некрозу. Его печень отключается. Его тело распухает и приобретает лилово-серый оттенок. Он не может дышать. У него начинается агония, которая длится несколько дней. Мог ли я допустить, чтобы все это случилось с чудесной девочкой? Не думаю.

За столом вновь повисла тишина. Члены комиссии смотрели на доктора Марша с нескрываемым неодобрением.

— Почему же сейчас родственники девочки подали в суд?

— Не знаю, — покачал головой Марш. — У меня не было возможности поговорить с ними.

— В их исковом заявлении говорится, что они не были должным образом проинформированы.

— Были. Мы все надеялись на лучшее, смотрели в будущее с оптимизмом. Теперь же они просто не могут смириться с правдой, которая заключается в следующем: если в трех процентах случаев пациенты выздоравливают, то в остальных девяносто семи они, увы, умирают. Девяносто семь! Это почти верная смерть. Они знали это, но когда их надежды оказались разбитыми, почувствовали себя обманутыми. Но мы ни в чем и ни разу не покривили перед ними душой.

* * *

После того как доктор Марш покинул комнату, началось закрытое обсуждение. Шесть членов комиссии из семи откровенно возмущались. Они доказывали, что доктор Марш говорит неправду сейчас и говорил ее раньше, что он действовал опрометчиво и безрассудно, что он дискредитирует генетику, что он ведет себя подобно ковбою с Дикого Запада, который, даже не имея Должного опыта и надлежащих знаний, готов удариться в любую авантюру. Они явно вели дело к тому, чтобы осудить Марша вынести рекомендацию, в соответствии с которой он будет лишен лицензии и утратит возможность претендовать на правительственные гранты.

Председатель комиссии Роб Беллармино долго молчал. Наконец он прочистил горло и заговорил:

— Не могу отделаться от мысли о том, что точно такие же аргументы звучали после того, как доктор Кристиан Барнард совершил прорыв в медицинской науке, сделав первую пересадку сердца.

— Но здесь не произошло никакого прорыва!

— Не имея должного опыта… Ковбой с Дикого Запада… Уязвимый для судебных тяжб… Позвольте мне напомнить вам, коллеги, как начинал доктор Барнард. Его первые семь пациентов умерли практически сразу, его называли убийцей и шарлатаном. Но сегодня только в нашей стране ежегодно проводится более двух тысяч операций по пересадке сердца. Большинство пациентов живет после этого от пяти до пятнадцати лет. Пересадка почки сегодня стала повседневным делом, пересадка легкого и печени, сама мысль о которых вызывала священный трепет всего нескольких лет назад, сейчас разрешены. Любой новый метод лечения проходит непростой период становления, когда он является пионерским, и каждый раз это происходит благодаря таким отважным первопроходцам, как доктор Марш, которые берут на себя всю полноту ответственности.

— Но было нарушено так много правил!

— Что вы сделаете с доктором Маршем? — поинтересовался Беллармино. — Человек потерял сон, и это видно по его лицу. Пациентка — девочка, которую он искренне любил, — умерла в результате его лечения. Какое более страшное наказание сможете вы для него придумать? И кто мы такие, чтобы бросить в него камень?

— Однако правила этики…

— Никто из нас не заглядывал в глаза этой девочки. Никто из нас не знал ее жизнь, ее боль, ее надежды. В отличие от Марша. Он знал ее много лет. Неужели теперь мы посмеем осудить его?

В комнате воцарилось молчание.

В конечном итоге было решено вынести порицание в адрес юридического отдела Техасского университета, не принимая никаких мер в отношении самого доктора Марша. «Беллармино уболтал нас», — сказал потом один из членов комиссии. В этом был весь Роб Беллармино, умевший говорить, как проповедник, вкрадчиво апеллировать к Богу, перетягивать одеяло на себя и в итоге добиваться своего, вне зависимости от того, о чем шла речь и кто от этого мог пострадать. Роб мог оправдать все, что угодно. В этом ему не было равных.

Самое забавное заключалось в том, что Беллармино покинул конференц-зал еще до того, как окончательное решение было сформулировано. Он опаздывал на очередную встречу.

* * *

После заседания комиссии по биоэтике Беллармино вернулся к себе в лабораторию, где у него была назначена встреча с одним из его постдоков. Парень перешел к нему из Медицинского центра Корнелла, где проделал блистательную работу по изучению механизмов, контролирующих образование и строение хроматина.

Обычно ДНК клетки расположена в ее ядре. Большинство людей представляют ее молекулу в виде двойной спирали, знаменитой завитой «лесенки», открытой Уотсоном и Криком. Но эта «лесенка» представляет собой всего одну из форм ДНК. На самом деле она может существовать и в виде единичной цепи, и в виде более плотной структуры, называемой центромерой. Конкретный вид ДНК зависит от протеинов, взаимодействующих с ДНК.

Это имеет большое значение, поскольку, когда ДНК сжата, ее гены оказываются недоступны для клетки. Один из способов контролировать гены в таком случае — это изменение хроматина различных участков ДНК. Так, например, когда гены вводились в новую клетку, необходимо было позаботиться и о том, чтобы с помощью добавления определенных препаратов поддерживать хроматин в надлежащем виде. Новый постдок Беллармино совершил настоящий прорыв, проведя исследование в области метилирования посредством определенных протеинов и их воздействия на структуру хроматина. Научная статья парня, озаглавленная «Управление доступностью геном протеина и метилтрансферазы аденина» являла собой пример четкого и глубокого мышления. Она, несомненно, должна была наделать шума в научных кругах и создать парню достойную репутацию.

Беллармино сидел в своем кабинете и внимательно читал статью, а парень нетерпеливо ерзал в кресле по другую сторону письменного стола.

- Великолепно! — вынес наконец свой приговор Беллармино. — Просто великолепно! — Он постучал по стопке листов. — Я думаю, эта статья добавит лаборатории изрядное количество очков. И тебе, разумеется, тоже.

- Спасибо за лестный отзыв, Роб.

— У вас тут указано семь соавторов, и мое имя в этом списке стоит достаточно высоко, — сказал Беллармино.

— Вы значитесь третьим, — проговорил парень, — но, если вы считаете, что я должен был поставить вас на второе…

- Вообще-то я припоминаю состоявшийся между нами несколько месяцев назад разговор, в ходе которого мы обсуждали возможные механизмы метилирования, и я тогда предложил тебе…

— Да, я помню.

— Тот самый механизм, о котором ты говоришь в этой работе. Поэтому у меня не вызывает сомнений, что я должен значиться не соавтором, а основным автором этой работы.

- А-а-а… — Парень моргнул и поперхнулся.

— Это станет залогом того, что работа будет гораздо чаще цитироваться, — отеческим тоном пояснил Беллармино, — что позволит ей прозвучать гораздо громче и многократно усилит ее эффект. Кроме того, авторство в данном случае — пустая формальность. Ты будешь значиться первым из соавторов, и всем будет понятно, что основная часть информации собрана именно тобой.

Для тебя в твоем нынешнем положении это — огромная победа, значительный рывок вперед. На тебя будут ссылаться, перед тобой откроется перспектива получения фантов. — Беллармино улыбнулся. — Следующая твоя работа, обещаю тебе, будет целиком и полностью твоей, а через год-другой я помогу тебе обзавестись собственной лабораторией.

— Я, гм… — Парень судорожно сглотнул. — Я понимаю.

— Ну вот и чудесно! Так что внеси в статью необходимые изменения, пришли ее мне, а я отправлю ее в «Нейчур». Она заслуживает большего, нежели «Сайенс», которая сегодня переживает не лучшие времена. Затем я позвоню редактору, объясню ему важность нашей статьи и позабочусь о том, чтобы она была опубликована как можно скорее.

— Спасибо, Роб, — промямлил парень.

— Да о чем речь! — вальяжно махнул рукой Беллармино. — Можешь всегда на меня рассчитывать!

ВЫСТАВКИ «ВЛАЖНОГО ИСКУССТВА». Галереи выставляют трансгенные организмы. Живые существа — на продажу. Южноафриканская художница Лора Синти представила в Лондоне трансгенный кактус, содержащий генетический материал человека. На кактусе растут человеческие волосы. Синти говорит: «Кактус с растущими из него волосами демонстрирует все желания и признаки сексуальности. Он не хочет находиться в неволе. Он мечтает оказаться на свободе». Когда Синти спросили о том, как реагировала на кактус публика, та ответила: «Наибольший интерес проявили лысые мужчины». Художница Марта де Менезес создала модифицированных бабочек с разными по расцветке крыльями. «Сначала, —говорит она, —люди были шокированы. Им показалось, что это не очень удачная мысль». Она также заявила, что ее следующим творением будет рыба-зебра с вертикальными, а не горизонтальными полосами, чтобы она больше походила на настоящую зебру. Эти изменения станут передаваться потомству. Финский художник Орон Каттс выращивает на тканевой культуре крылья для свиньи с помощью стволовых клеток из свиного костного мозга. По словам Каттса, свиным клеткам, с целью ускорения их роста, постоянно ставят музыку. «Мы подобрали для них самую свинскую музыку и воспроизводим ее круглые сутки». Он говорит, что музыка действительно способствует росту клеток. Художник из Чикаго Эдуарде Кэк создал трансгенную крольчиху по кличке Альба, которая светилась зеленым светом. В оплодотворенную яйцеклетку кролика-альбиноса был введен GPF, ген обитающей в северо-восточной части Тихого океана медузы, заставляющий ее светиться зеленым. Животное, выросшее из этой клетки, также стало светиться. Разразилась настоящая буря. Кэк объяснил это тем, что «при виде крольчихи многим становилось не по себе», но при этом заметил, что GPF давным-давно используется в генетических исследованиях и вводился различным закваскам? плесени, растениям, плодовым мушкам-дрозофилам, мышам и коровьим эмбрионам. Кэк сказал, что теперь намеревается создать светящуюся собаку. Альбу постигла преждевременная смерть по неизвестным причинам. В 2003 году на продажу были выставлены первые трансгенные живые существа. Ими стали светящиеся красным рыбки-зебры, созданные Гун Цзюанем в Сингапуре и запатентованные компанией из Остина, штат Техас. Они были предложены на рынок под названием «светорыбки» после двух лет, в течение которых их изучали эксперты государственных контролирующих учреждений. Вынесенный в итоге вердикт гласил, что рыбки не представляют опасности для человека в том случае, если их не употреблять в пищу.

ГЛАВА 032.

— Мадам Бонд, — проговорила учительница первого класса, — ваш сын — прелестный мальчик, но у него хромает математика. Ему плохо дается сложение, а вычитание и того хуже. А вот с французским языком стало гораздо лучше.

— Рада слышать, — ответила Гейл Бонд. — Переезд сюда из Лондона дался ему нелегко, но, признаюсь,

Меня удивили ваши слова о том, что у него трудности с математикой.

— Потому что вы — ученый?

— Отчасти да. Я работаю здесь, в Париже, в Национальном институте, а отец Эвана — менеджер инвестиционного банка, и он с утра до вечера оперирует цифрами.

— Что ж, — сказала учительница, — вы, как генетик, должны знать, что в генах содержится далеко не все. Случается, сын великого художника вовсе не способен рисовать. Но, должна вам сказать, если вы будете выполнять за мальчика домашнее задание, добра ему это не принесет.

— Выполнять за него домашнее задание? — удивилась Гейл Бонд. — О чем это вы?

— Если это делаете не вы, то, значит, кто-то другой.

— Простите, но я вас не понимаю.

— Домашние задания Эвана всегда выполнены блестяще, — пояснила учительница. — Но все контрольные работы, которые проходят в классе, он выполняет из рук вон плохо. Поэтому мне волей-неволей приходится думать, что домашнее задание за него делает кто-то другой.

Гейл Бонд потрясла головой.

— Ума не приложу, кто это может быть, — сказала она. — Когда сын возвращается домой из школы и садится за уроки, с ним находится одна только домработница. Она почти не говорит по-французски. Я прихожу в пять, и к этому времени он уже заканчивает делать уроки. По крайней мере он мне так говорит.

— И вы не проверяете его домашнее задание?

— Нет, никогда. Эван заверяет, что в этом нет необходимости.

— Значит, он получает помощь откуда-то еще, — подвела итог учительница. Она достала странички с домашним заданием Эвана и разложила их на столе. — Вот, взгляните. Каждая задача — на отдельном листе. Идеально!

— Да, вижу, — кивнула Гейл, глядя на листочки. — А вот эти пятнышки…На бумаге были видны маленькие зеленые и белые точки.

— Я часто их замечаю. Обычно они находятся внизу страницы. Словно кто-то что-то пролил.

— Похоже, я знаю, кто ему помогает, — проговорила Гейл Бонд.

— Кто?

— Кое-кто из лаборатории.

* * *

Она отперла дверь квартиры и сразу услышала, как ее зовет Жерар.

— Здравствуй, любимая! Точь-в-точь, как ее муж.

— Привет, Жерар! — ответила она. — Что новенького?

— Купаться хочу!

— Непременно искупаешься. Она прошла в коридор, где на своем насесте сидел.

Жерар. Это был трансгенный серый африканский попугай, которому еще не исполнилось и двух лет. Будучи еще птенцом, он получил изрядное количество различных человеческих генов, но заметного эффекта это пока не возымело.

— Отлично выглядишь, крошка! Я по тебе скучал! — сказал Жерар, все так же имитируя голос ее мужа.

— Спасибо, — ответила она. — У меня к тебе вопрос, Жерар.

— Давай, если настаиваешь.

— Ответь мне, сколько будет тринадцать минус семь?

— Не знаю. Она колебалась.

— От тринадцати отнять семь. Сколько останется? — Именно так сформулировал бы вопрос Эван.

Птица без запинки ответила:

— Шесть.

— От одиннадцати отнять четыре. Сколько останется?

— Семь.

— От двенадцати отнять два. Сколько останется?

— Десять.

Она наморщила лоб, а потом спросила:

— От двадцати четырех отнять одиннадцать!

— Ох, ох, ох! — Попугай несколько раз переступил с лапы на лапу. — Пытаешься запутать меня. Тринадцать.

— От ста одного отнять семьдесят?

— Тридцать один. Но такими большими числами мы не пользовались. Обычно из двух цифр.

— Мы?

Жерар не ответил. Он стал ритмично кивать головой и хрипло запел:

— Я люблю пара-ад…

— Жерар, — снова заговорила она, — Эван просил тебя помочь?

— Ага, конечно! — последовал ответ, а затем голосом Эвана попугай проговорил: — Эй, Жерри, помоги-ка мне! У меня не получается! — Потом птица заныла тем же голосом: — Не полу-уча-ается-а-а…

— Так, — сказала Гейл, — мне нужно сходить за видеокамерой.

— Я звезда? Я звезда?

— Да, — ответила женщина, — ты звезда. Попугай заговорил новым голосом, растягивая слова.

На американский лад:

— Извините, что мы опоздали, но нам нужно было забрать нашего сына Хэнка.

— Это из какого фильма? — осведомилась Гейл. Тот же самый протяжный американский говор:

— Ничего, ничего. Все в порядке…

— Ты не хочешь мне ответить? — спросила она.

— Хочу купаться, перед тем как сниматься! — заявил Жерар. — Ты мне обещала!

Гейл Бонд поспешила за видеокамерой.

* * *

Человеческие гены Жерару имплантировали Йоши Томидзу и Гейл Бонд в лаборатории Мориса Гролье Национального института в Париже, когда тот был еще птенцом. Однако в течение первого года жизни эффект от этой операции был почти незаметен. Что неудивительно. Успех от введения трансгенов встречался редко, и требовались десятки, даже сотни попыток для того, чтобы достичь желаемого результата. Это объясняется просто: для того, чтобы ген успешно заработал в новой для себя среде, необходимо соблюдать многие условия.

Для начала ген должен быть правильно перенесен в существующий генетический материал животного. Иногда его помещали задом наперед, и это давало либо негативный эффект, либо вообще никакого. Иногда его помещали в нестабильный участок генома, в результате чего животное оказывалось поражено злокачественным онкологическим заболеванием. Это случалось довольно часто.

Кроме того, трансгеника никогда не ограничивалась переносом одного-единственного гена. Генетики были вынуждены переносить дополнительные гены, функции которых заключалась в том, чтобы обеспечивать основному гену условия для нормального функционирования. Например, большинство генов имеют изоляторы и стимуляторы. Последние могут вырабатывать протеины, которые отключают собственные гены животного чтобы трансген сумел одержать верх над ними. Они также способны усилить действие самого внедренного гена. Изоляторы оберегают новый ген от окружающих его и одновременно обеспечивают доступность генетического материала внутри клетки.

И без того запутанные, эти хитросплетения усложняются еще больше, если добавить к ним тонкости со «связниками» — рибонуклеиновыми кислотами, действующими внутри клетки. Или с генами, контролирующими происходящие преобразования. И так далее.

В реальности перенос гена в организм животного больше напоминает не некое биологическое действо, а работу по отладке сложнейшей компьютерной программы. Необходимо исправлять ошибки, производить доводку, нейтрализовать нежелательные эффекты, и все это — до тех пор, пока не будет достигнут желаемый результат. А потом оставалось ждать, когда «программа» заработает. Иногда на это уходили годы.

Именно поэтому руководитель лаборатории предложили Гейл Бонд забрать Жерара домой в качестве домашнего любимца. Домашние условия рассматривались в качестве особенно важного фактора. Африканские серые попугаи являются чрезвычайно умными птицами — по этому показателю их даже сравнивают с шимпанзе — и обладают наибольшими способностями к языку. Некоторым не человекообразным приматам удавалось «произносить» около 150 слов с помощью языка жестов или клавиатуры компьютера, но для африканского серого попугая это могло считаться средним уровнем. Наиболее «талантливым» из этих птиц удавалось усвоить до тысячи слов. Поэтому для развития способностей и увеличения словарного запаса им необходимо находиться в постоянном контакте с человеком. Их нельзя содержать в клетках рядом с мышами и хомячками, иначе они могли бы сойти с ума от недостатка общения.

Это не является преувеличением. Защитники животных утверждают, что психика многих серых попугаев оказывалась подорванной в результате дефицита общения. Для них такая жизнь равносильна заключению человека в одиночную камеру на много лет. Серые попугаи нуждаются в общении в не меньшей степени, чем хомо сапиенс, а по мнению некоторых ученых, даже в большей.

Жерар с тех пор, когда был еще птенцом, рос, что называется, буквально на пальце у человека, и заговорил очень рано. Когда Гейл, которая в то время отметила свой тридцать первый день рождения и вышла замуж за банковского менеджера, принесла Жерара домой, его словарный запас был уже довольно велик. Оказавшись в гостиной, он заявил:

— Классная хата, Гейл! Круто!

К сожалению, птица успела нахвататься американского сленга, когда смотрела телевизор, стоявший в лаборатории.

— Рада, что тебе здесь нравится, Жерар, — ответила она.

— Я о том и толкую, — сказал попугай.

— Хочешь сказать, что тебе здесь не нравится?

— Хочу сказать то, что сказал. — Ладно.

— Это так, к слову.

— Хорошо, я поняла.

Она немедленно сделала запись в своем рабочем дневнике. Эта речь Жерара могла оказаться чрезвычайно важной. Одна из задач экспериментов с трансгенами заключалась в том, чтобы выяснить, до какого уровня ученым удастся развить интеллект животных, не относящихся к человекообразным. Проводить подобные эксперименты с приматами было невозможно — на этот счет имелось слишком много правил и запретов, а вот в отношении попугаев люди были менее щепетильны. Не существовало никаких комиссий по этике, которые контролировали бы эксперименты над этими птицами. Поэтому лаборатория Гролье работала с африканскими серыми.

Помимо всего прочего, они пытались обнаружить в речи попугая признаки самосознания. Птицы узнавали себя, глядя в зеркало, но речь — это совсем другое. Пока нельзя было утверждать, что попугаи сознательно употребляют слово «я», говоря о себе. Скорее всего они просто повторяли услышанное. Вопрос заключался в том, когда попугай произнесет это слово осознанно, и Гейл показалось, что, впервые оказавшись в ее гостиной, Жерар сделал именно это.

Неплохое начало.

* * *

Ричард, ее муж, не проявил интереса к появлению в их квартире нового жильца. Он лишь пожал плечами и сказал:

— Только не надейся на то, что я буду чистить эту клетку.

Гейл сообщила, что она тоже не намерена этого делать. Единственным человеком, проявившим энтузиазм, оказался их сын. Эван сразу же принялся играть с попугаем, посадил его на палец, а позже носил на плече. Проходила неделя за неделей, и именно Эван проводил с птицей больше всего времени. Судя по всему, попугай оценил это и теперь воздавал мальчику сторицей, принявшись помогать ему.

* * *

Гейл установила видеокамеру на штатив, настроила видоискатель и включила запись. Некоторые серые попугаи умели считать, и кое-кто даже утверждал, что наиболее смышленые из этих птиц имеют рудиментарное представление о концепции нуля, но ни одна не была способна производить арифметические вычисления.

Ни одна, кроме Жерара.

От волнения у Гейл дрожали руки, и ей приходилось действовать медленно и методично. Закончив приготовления, она проговорила намеренно спокойным голосом, на" какой только была способна:

— Жерар! Сейчас я покажу тебе картинку и хочу, чтобы ты сказал мне, что с ней нужно делать.

Она показала птице листок с домашним заданием Эвана, на котором был написан простенький арифметический пример — пятнадцать минус семь, — закрыв ответ ладонью.

— Я это уже делал.

— И все равно, что тут нужно делать? — не отступала Гейл.

— Ты должна сказать.

— Ты можешь посмотреть на этот рисунок и назвать ответ?

— Ты должна сказать, — повторил Жерар. Сидя на насесте, он переминался с лапы на лапу и, глядя прямо в объектив камеры, явно демонстрировал раздражение. Жерар не любил, когда к нему приставали.

— Здесь говорится: от пятнадцати отнять семь, — проговорила Гейл.

— Восемь, — сразу же ответил попугай.

* * *

Гейл с трудом подавила огромное желание повернуться к камере и завизжать от радости. Она спокойно перевернула страницу, на которой был написан следующий пример.

— Так, дальше. От двадцати трех отнять девять.

Сколько останется? — Четырнадцать.

— Очень хорошо! А теперь…

— Ты мне обещала, — сказал Жерар.

— Я тебе что-то обещала?

— Да, ты мне обещала, — подтвердила птица. — Ты знаешь…

Он имел в виду ванну.

— Ах да, — вспомнила Гейл. — Обязательно, но чуть позже. А сейчас…

— Ты мне обещала! — угрюмо твердил попугай. — Хочу купаться.

— Жерар, сейчас я покажу тебе следующий пример и спрошу тебя: сколько останется, если от двадцати девяти отнять восемь?

— Надеюсь, они смотрят, — проговорил попугай странным тоном. — Они увидят. Они увидят, и они узнают, и они скажут: «Ведь и слепой прекрасно видит — она и мухи не обидит».

— Жерар, сосредоточься. Если от двадцати девяти отнять восемь, сколько останется?

Жерар раскрыл клюв, и в этот момент послышался звонок в дверь. Гейл находилась близко к птице и поэтому сразу поняла, что это проделки попугая, иначе она непременно бросилась бы открывать дверь. Он идеально имитировал любые домашние звуки: звонок в дверь, верещание телефона, звук воды, спускаемой в туалете.

— Жерар, ну пожалуйста!

Попугай изобразил звук приближающихся шагов и даже скрип половицы, а потом проговорил голосом ее мужа:

— Отлично выглядишь, крошка! Я по тебе скучал!

— Жерар… — начала она.

А птица уже говорила женским голосом:

— О, Ричард! Как давно тебя не было! Тишина. Затем — звук поцелуя.

Гейл, окаменев, смотрела на попугая, а тот, почти не раскрывая клюв, продолжал воспроизводить звуки и голоса. «Как магнитофон», — подумалось ей.

— Мы одни? — спросил женский голос.

— Да, — ответил голос мужа. — Парень вернется из школы не раньше трех.

— А эта?…

— Гейл на конференции, в Женеве.

— Значит, в нашем распоряжении целый день? Ой, как здорово!

Снова звуки поцелуев. Шаги двух пар ног. Пересекают комнату. Ее муж:

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Возможно, позже, малыш, а сейчас я хочу только тебя!

Гейл развернулась и выключила видеокамеру.

— А теперь ты меня искупаешь? — спросил Жерар. Она посмотрела на него.

Хлопнула дверь спальни. Скрип пружин кровати. Женский визг, смех. Снова заскрипели пружины.

— Перестань, Жерар, — попросила Гейл.

— Я знал, ты захочешь это узнать, — ответил попугай.

* * *

— Ненавижу эту гребаную птицу! — сказал ее муж поздно вечером. Они находились в спальне.

— Дело не в этом, Ричард, — сказала Гейл. — Ты можешь делать все, что угодно, но только не в моем доме. Не на нашей кровати.

Она уже сменила простыни, но, даже несмотря на это, не могла заставить себя не только сесть на постель, но даже подойти к ней. Она стояла на противоположной стороне спальни, у окна, из-за которого доносился шум парижских улиц, оживленных даже в этот поздний час.

— Это случилось только один раз, — проговорил Ричард.

Гейл ненавидела, когда муж врал ей.

— Да, я помню, когда я была в Женеве. Может, спросить Жерара, были ли другие разы?

— Не надо, не втягивай в это птицу.

— Были… Были и другие разы, — сказала она.

— Ну извини! Я очень сожалею! Довольна? Что ты хочешь от меня услышать, Гейл? — Ничего. Я хочу, чтобы ты так больше не поступал. Я хочу, чтобы твоих шлюх не было в этом доме.

— Хорошо! Замечательно! Так тому и быть! А теперь можем мы прекратить этот разговор?

— Да, — сказала она, — можем.

— Ненавижу долбаную птицу!

Гейл подошла к двери, но, прежде чем выйти, повернулась и произнесла:

— Если ты к ней хотя бы пальцем прикоснешься, я тебя убью.

— Куда ты уходишь?

— К черту.

* * *

С Йоши Томидзу она встретилась в его квартире. Их связь началась год назад и после некоторого перерыва возобновилась в Женеве. В Токио Йоши ждали жена и ребенок. Осенью он собирался возвращаться туда, так что вскоре им с Гейл предстояло расстаться.

— Ты очень напряжена, — проговорил он, гладя ее по спине. У него были чудесные руки. — Поссорилась с Ричардом?

— Да не так, чтобы очень. Чуть-чуть. Гейл смотрела на лунный свет, струившийся из окна.

Он был на удивление ярким.

— Так что же случилось? — спросил Йоши.

— Я волнуюсь насчет Жерара.

— Почему?

— Ричард ненавидит его. Люто ненавидит.

— Он ничего не сделает с Жераром. Это слишком ценная птица.

— С него станется, — ответила Гейл и села на постели. — Может, мне лучше вернуться?

Йоши пожал плечами:

— Если хочешь…

— Извини, — сказала она.

Он легко поцеловал ее.

— Поступай так, как считаешь нужным.

Гейл вздохнула.

— Ты прав, я, наверное, схожу с ума. — Она снова легла и накрылась простыней. — Скажи мне, что я схожу с ума. Ну пожалуйста.

ГЛАВА 033.

Брэд Гордон выключил телевизор и крикнул:

— Входите! Не заперто!

Часы показывали полдень. Он торчал без дела в своей квартире на третьем этаже дома по Шерман-Оак, смотрел бейсбольный мяч и ждал, когда рассыльный привезет заказанную пиццу. Однако когда дверь открылась, на пороге, к его удивлению, предстала самая восхитительная женщина из всех, которых ему когда-либо приходилось видеть. Лет около тридцати, высокая, стройная, она была сама элегантность. Одетая на европейский лад, на не слишком высоких каблуках, она излучала сексуальность и в то же время заставляла держаться на расстоянии. Брэд выпрямился в кресле, в котором сидел, провел рукой по подбородку и вспыхнул от стыда, ощутив ладонью двухдневную щетину.

— Извините, — промычал он, — я не ждал гостей.

— Меня прислал ваш дядя, мистер Ватсон, — сказала женщина, подходя к Брэду. Он торопливо поднялся на ноги. — Меня зовут Мария Гонсалес. — В ее речи чувствовался легкий акцент, но он не был испанским. Скорее немецким. — Я работаю в фирме, осуществляющей инвестиционные операции вашего дяди, — проговорила женщина, пожимая руку Брэда.

Тот покивал головой, вдыхая легкий аромат ее духов. Его не удивило, что она работает на дядю Джека. Старик любил окружать себя привлекательными на вид и очень умными деловыми женщинами.

— Чем могу помочь вам, мисс Гонсалес? — спросил Брэд.

— Лично мне — ничем, — ответила красотка, оглядываясь и ища глазами место, где можно было бы присесть. Не найдя такового, она осталась стоять. — Но вы могли бы сделать кое-что для вашего дяди.

— Да, разумеется, все, что угодно!

— Вероятно, излишне напоминать вам о том, что Дядя выкупил вас под залог и намерен оплатить услуги адвокатов по защите вас в ходе судебных слушаний. А поскольку вам инкриминируется половая связь с несовершеннолетней, защита будет не из легких.

— Но меня подставили… Женщина подняла руку:

— Меня это не касается. Дело в другом. Ваш дядя постоянно помогал вам на протяжении многих лет, и теперь у вас появился шанс отплатить ему добром за добро. Он нуждается в вашей помощи. На конфиденциальной основе.

— Дяде Джеку понадобилась моя помощь?

— Совершенно верно.

— Конечно, я сделаю все, что смогу.

— Повторяю: это строго конфиденциально.

— Я понял.

— Вы не должны говорить об этом ни с кем и никогда.

— Ладно.

— Наружу не должно просочиться ни слова, а если это случится, вы останетесь без денег на адвокатов и проведете двадцать лет в тюремной камере, как растлитель малолетних.

Брэд вытер вспотевшие ладони о штаны.

— Да, да, я все понимаю.

— На сей раз вы не должны облажаться, Брэд.

— Ладно, ладно. Вы хоть объясните, что от меня требуется.

— Ваша любимая компания, «Биоген», собирается объявить о новом важном достижении — открытии гена, который помогает излечиться от наркозависимости. Это — первый шаг на пути к выводу на рынок потрясающего коммерческого продукта, благодаря которому компания окажется в центре внимания, и финансирование потечет рекой. Ваш дядя занимает в компании ключевые позиции, и он не хочет, чтобы они оказались ослаблены в результате прихода новых инвесторов. Ему хотелось бы отпугнуть их.

— Понятно.

— Это можно сделать, распространив некие плохие новости относительно «Биогена».

— Какие, например?

— В настоящий момент, — сказала Мария Гонсалес, — самым важным коммерческим продуктом «Биогена» является клеточная линия Барнета, которую компания приобрела у Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Она производит цитокины, весьма важные в лечении онкологических заболеваний.

— Ага…

— Порча этих клеточных линий имела бы катастрофические последствия.

Женщина сунула руку в сумочку и вынула оттуда маленький пластиковый флакончик, в каких одна очень известная фирма выпускает капли от покраснения глаз. Открутив колпачок, она капнула по одной капле жидкости на кончики пальцев другой руки.

— Вам понятно? — спросила она.

— Да, — кивнул Брэд.

— По одной капле на каждый палец, и — дать просохнуть.

— Ясно.

— Вы отправляетесь в «Биоген». Ваша электронная карточка-пропуск все еще работает, так что попасть туда для вас не составит труда. Затем по базе данных вы выясняете местонахождение хранилища, в котором находится клеточная линия Барнета. Номер хранилища — здесь. — Женщина протянула Брэду карточку, на которой значился номер BGOX6178990QD. — Это замороженные образцы в лабораторных сосудах. Вы подходите и… просто прикасаетесь к каждому из них.

— Просто прикасаюсь? — Брэд подозрительно покосился на пузырек. — Что это за штука?

— Ничего такого, что могло бы вам повредить. Но клетки ее не любят.

— Но меня снимут камеры наблюдения, да и использование магнитных карточек тоже фиксируется. Они узнают, кто это сделал.

— Этого не произойдет, если вы приедете между часом и двумя дня. В это время системы безопасности отключаются для профилактических работ.

— Ничего подобного.

— На этой неделе будет именно так.

Брэд взял у женщины пластиковый флакончик и покрутил его в руке.

— Вы понимаете, что у них есть еще и резервное хранилище?

— Сделайте то, о чем просит вас дядя, а все остальное оставьте на его усмотрение. — Она закрыла сумочку. — И последнее. Не пытайтесь пока связаться с дядей. Он не хочет, чтобы контакты между вами были зафиксированы. Ясно?

— Вполне.

— Тогда желаю удачи. И заранее благодарю вас от имени дяди.

Она снова пожала его руку и ушла.

ВЫМИРАНИЕ БЛОНДИНАМ ВСЕ ЖЕ НЕ ГРОЗИТ. Би-би-си распространило ложную информацию. Не было ни исследований ВОЗ, ни исследований германских ученых. Самая скверная шутка про блондинок за последние 150 лет. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) опровергла сегодня информацию о том, что она когда-либо проводила или публиковала результаты исследований о грядущемисчезновении «гена блондинов». Согласно утверждению группы представителей ООН, «ВОЗ не имеет представления о том, откуда появилась подобная информация, но подчеркивает, что мы не придерживаемся мнения, согласно которому количество людей со светлым цветом волос стремитсякуменьшению». По мнению газеты «Вашингтон пост», источником информации, распространенной Би-би-си, послужили слухи, выложенные в одном из германских интернет-ресурсов. Те, в свою очередь, основывались на заметке, опубликованной два года назад в германском женском журнале «Аллегра», где в качестве источника информации указывался неназванный антрополог, работающий в ВОЗ. Подобная «утка» никогда не увидела бы свет, если бы редакторы Би-би-си взяли на себя труд провести хотя бы минимальную проверку достоверности подобной информации, утверждает профессор медиалогии из Джорджтаунского университета Лен Юлер. Некоторые эксперты в области Средств массовой информации доказывают, что СМИ в последнее время вообще перестали проверять точность и правдивость информации. «Мы просто печатаем информацию, и — вперед», — заявил на условиях анонимности один репортер. Другой, также пожелавший остаться неизвестным, прокомментировал случившееся так: «А что, отличная история! Точность сгубила бы ее». Углубленное исследование, проведенное сайтом «городских легенд» Snopes.com, показало, что байки относительно грядущего вымирания блондинов время от времени появляются на протяжении последних 150 лет и уходят своими корнями во времена Авраама Линкольна. И каждый раз, для придания этой версии большего веса, приводились ссылки на некие «научные исследования». Вот типичный пример подобной публикации, датированный 1906 годом. БЛОНДИНЫ ОБРЕЧЕНЫ НА ИСЧЕЗНОВЕНИЕ С ЛИЦА ЗЕМЛИ. Майор Вудрафф предрекает блондинам зловещий конец. Так говорит наука. Девушка с золотыми локонами обречена. Через шесть сотен лет блондины исчезнут. Эту печальную участь предсказал сегодня блондинам майор К. И. Вудрафф, выступавший с лекцией в Ассоциации за развитие науки в Колумбийском университете. «Разумеется, блондины не исчезнут, но не исчезнут и публикации, предрекающие их вымирание на протяжении уже полутора веков», — говорит профессор Юлер.

ГЛАВА 034.

Линн, жена Генри Кендалла, на протяжении всей своей взрослой жизни занималась тем, что разрабатывала вебсайты, поэтому в течение дня она обычно находилась дома. В этот день около трех часов дня раздался довольно странный звонок.

— Это доктор Марти Робертс из «Лонг-Бич Мемориал», — произнес мужской голос. — Могу я поговорить с Генри? — Его сейчас нет дома, он на футболе, — ответил Линн. — Может, ему что-то передать?

— Я звонил ему на работу, на сотовый, но он не отвечает. — Судя по тону доктора Робертса, дело у него было неотложное.

— Я увижу Генри через час, — сказала Линн. — А вы доктор Робертс, думаете, с ним что-то могло случиться?

— О нет! С ним все в порядке. Просто попросите, чтобы он мне перезвонил, хорошо?

Линн пообещала выполнить просьбу.

Позже, когда муж вернулся домой, Линн вошла на кухню. Он поставил перед их восьмилетним сыном Джеми блюдце с печеньем и налил чашку молока.

— Ты знаешь кого-нибудь в больнице «Лонг-Бич Мемориал»? — спросила Линн.

Генри моргнул.

— Он звонил?

— Да, около трех. Кто это такой?

— Мой школьный друг, патологоанатом. Что он сказал?

— Ничего, просто попросил, чтобы ты перезвонил ему. — Линн пришлось сделать над собой усилие, чтобы не спросить у мужа, какие дела связывают его с этим патологоанатомом.

— Хорошо, — кивнул Генри. — Спасибо.

Она увидела, как Генри покосился на стоявший на кухне телефон, затем развернулся и пошел в их маленький общий кабинет. Он закрыл дверь, и через пару минут из кабинета послышался его приглушенный голос. Слов было не разобрать.

Джеми уплетал печенье, запивая его молоком. Трейси, их тринадцатилетняя дочь, находилась в своей комнате на втором этаже, и оттуда грохотала музыка. Линн задрала голову и крикнула:

— Потише, пожалуйста!

Трейси ее не услышала. Пришлось подниматься наверх.

Когда она спустилась, Генри находился в гостиной, беспокойно меряя комнату шагами.

— Мне придется кое-куда отлучиться, — сообщил он.

- Хорошо. А куда именно?

— В Бетесде.

— Какие-то дела в НИЗ?

Генри обычно ездил в Национальный институт здоровья раза два в год для участия в различных конференциях.

— Да.

Линн видела, что муж буквально не находит себе места.

— Генри, — заговорила она, — ты не хочешь рассказать мне, чем все это вызвано?

— Просто я провожу одно исследование… Мне нужно кое-что проверить… Я просто… В общем я не знаю.

— Тебе нужно в Бетесде, но ты не знаешь, зачем?

— Да нет, конечно же, знаю. Это, гм, связано с Беллармино.

Линн знала, что Роберт Беллармино является руководителем генетического направления в НИЗ, но он никогда не был другом ее мужа.

— Что с ним такое?

— Мне нужно… Ну, в общем, разобраться кое с чем, что он сделал.

Линн опустилась в кресло.

— Генри, — заговорила она, — я люблю тебя, но сейчас ты меня просто пугаешь. Почему ты не можешь мне рассказать…

— Послушай, — перебил жену Кендалл, — я не хочу говорить об этом! Мне нужно ехать, вот и все. Всего на один день.

— У тебя какие-то неприятности?

— Я сказал тебе, Линн, что не хочу говорить об этом. Я должен ехать.

— Хорошо, езжай. А когда?

— Завтра.

Она медленно кивнула.

— Понятно. Хочешь, я закажу…

— Билет я уже заказал. — Генри перестал метаться по комнате и подошел к жене. — Линн, я не хочу, чтобы ты волновалась.

— Но все для этого делаешь. — Не переживай. Мне нужно уладить одно дело, а по-

Том все будет в порядке.

Больше он не сказал ничего.

* * *

Линн и Генри были женаты пятнадцать лет и имели двух детей. Она лучше кого-либо другого знала, до какой степени он подвержен нервным тикам и резким переменам настроения. Тот самый безудержный полет фантазии и богатое воображение, которые делали Генри великолепным исследователем, превратили его также в нервную и даже немного истеричную личность. Он посещал врача каждые две недели, а звонил ему и того чаще. Ему постоянно казалось, что у него что-то болит, где-то режет или стреляет. Беспричинные страхи заставляли его просыпаться по ночам в холодном поту, он начинал паниковать по любому поводу. Мельчайший дорожный инцидент казался ему катастрофой, овевавшей его «дыханием смерти», как называл это сам Генри. Поэтому, даже несмотря на то, что поведение Генри и вся эта история с поездкой в Бетесде казались ей странными, Линн не придала этому большого внимания. Посмотрев на часы, она решила, что пора размораживать спагетти в соусе. Иначе Джеми наестся печенья и не станет ужинать.

Трейси снова включила музыку на всю катушку. Вскоре повседневные заботы вышли на первый план и вытеснили из ее сознания мысли о странном поведении Генри и его предстоящей поездке в Бетесде. У ней были другие дела, и она занялась ими.

ГЛАВА 035.

Генри Кендалл вышел из аэропорта Даллеса и поехал на север по 267-му шоссе, направляясь к «обезьяньему институту» в Ламбертвилле. Только через час впереди показалась проволочная ограда и будка охраны позади двойных ворот. Перед воротами высились огромные клены, за раскидистыми кронами которых, в глубине.

Территории, притаилось несколько зданий. Это был один из самых крупных в мире комплексов, где проводились исследования приматов, но справочник «Национальные институты» не сообщал ни об этом факте, ни о местонахождении комплекса. Отчасти из-за того, что вокруг изучения приматов всегда шло много споров, отчасти из-за опасений, что активисты движений по защите животных разнесут здесь все вдребезги.

Генри остановил машину у внешних ворот, нажал на кнопку интеркома, представился и назвал свой кодовый номер. Он не был здесь уже четыре года, но его код, к счастью, все еще не аннулировали. Затем он высунул голову из машины, чтобы камеры наблюдения смогли четко зафиксировать его лицо.

— Благодарю вас, доктор Кендалл, — проговорил голос из динамика, внешние ворота открылись, и Генри подъехал к внутренним. Позади него закрылись первые ворота. Из будки вышел охранник и проверил его удостоверение. Он смутно помнил этого парня.

— Мы вас сегодня не ждали, доктор Кендалл, — проговорил охранник и вручил ему временный пропуск в виде магнитной карты.

— Меня попросили забрать из моего личного шкафчика кое-какие вещи.

— Вот-вот, гайки в последнее время стали закручивать будь здоров, сами знаете.

— Да уж, знаю. — Он имел в виду Беллармино.

Открылись внутренние ворота, и Генри въехал на территорию комплекса. Миновав административное здание, он поехал прямиком к корпусам обезьянника. Шимпанзе раньше содержались в корпусе В, и Генри надеялся, что они по-прежнему там.

Он открыл внешнюю дверь, всунул магнитную карту в прорезь электронного замка внутренней двери, вошел в помещение и двинулся по коридору по направлению к пункту наблюдений В. Это была комната, заставленная экранами дисплеев, на которых имелись изображения всех шимпанзе, содержавшихся на обоих этажах корпуса. Всего здесь содержалось около восьмидесяти животных — самцов и самок различного возраста. Одетый в униформу хаки, здесь нес вахту дежурный помощник ветеринара, а еще здесь находился некто Ровак, директор всего комплекса. Его, должно быть, предупредили о приезде Кендалла охранники. Ровака, пятидесятилетнего мужчину со стальными от проседи волосами, отличали замашки военного, но он был хорошим ученым.

— А я все думал, когда ты появишься, — дружелюбно проговорил Ровак. Они обменялись рукопожатиями. — Ты достал кровь?

Генри кивнул.

— У гребаного Беллармино была корова, — сказал Ровак. — Он здесь еще не появлялся, и, пожалуй, мы знаем, почему.

— Что ты имеешь в виду? — осведомился Генри.

— Пойдем, пройдемся. Генри сверился со своими записями.

— Мне нужна самка F-402, - сказал он.

- Нет, — мотнул головой Ровак, — тебе нужен ее отпрыск. Он находится там.

Они пошли по боковому коридору, ведущему в небольшую пристройку, которую обычно использовали для кратковременных семинаров и обучающих экспериментов над животными.

— Вы держите его здесь?

— Приходится. Сам увидишь. Наконец они пришли в учебную пристройку. На пер-

Вый взгляд это помещение напоминало игровую комнату детского сада: синий ковер на полу и разбросанные по нему яркие игрушки. Случайный посетитель вряд ли заметил бы, что все они сделаны из очень прочного пластика, из которого обычные детские игрушки не делают. На одной стороне комнаты стена была прозрачной. Из динамиков негромко звучала музыка Моцарта.

Ровак развел руками:

— Что поделать, любит Моцарта. Они вошли в боковую комнату меньшего размера. Из стеклянного потолка падал столб мягкого солнечного света, по центру стояла клетка, а в ней сидел молодой шимпанзе размером примерно с четырехлетнего ребенка. Морда шимпанзе была более плоской, нежели обычно бывает у его сородичей, а кожа — бледной, но это был шимпанзе.

— Привет, Дейв, — сказал Ровак.

— Привет, — хрипло ответил шимпанзе. Он повернулся к Генри: — Ты моя мама?

* * *

Генри Кендалл утратил дар речи. Он открывал рот, но слова не шли из горла.

— Да, — ответил Ровак, — он твоя мама. — Затем, обернувшись к Кендаллу, он сказал: — Его зовут Дейв.

Шимпанзе молча смотрел на Генри. Просто смотрел, сидя в клетке и ухватившись руками за большие пальцы ног.

— Я понимаю, для тебя это шок, — заговорил Ровак, — а представь себе, что чувствовали мы здесь, когда это обнаружилось. Ветеринара едва инфаркт не хватил. Никто и понятия не имел о том, что он какой-то особенный, пока вдруг анализ на сиаловую кислоту с какого-то перепугу не дал отрицательный результат. Анализ повторяли снова и снова, полагая, что это лабораторная ошибка. Оказалось, нет, не ошибка. А примерно три месяца назад он заговорил.

Генри вздохнул.

— Он говорит хорошо, — продолжал Ровак. — Иногда ему не очень дается согласование времен, но, с другой стороны, его ведь никто не учил. Более того, он скрывал от всех эту свою способность. Хочешь, я выпущу его?

Генри колебался.

— А он не… га…

Шимпанзе подчас могли быть весьма агрессивны и, находясь в дурном расположении духа, даже маленькие умели демонстрировать скверный характер.

— О нет, уверяю тебя! Он очень мил и послушен. Ведь в конечном итоге он не совсем шимпанзе. — Ровак открыл клетку. — Иди сюда, Дейв.

Дейв выбрался наружу — осторожно, нерешительно, как человек, которого выпускают из тюрьмы. Казалось, что вне пределов клетки ему не по себе. Он перевел взгляд на Генри.

— Я буду жить с тобой?

— Не знаю, — ответил тот.

— Я не люблю клетку. — Шимпанзе взял Генри за руку. — Мы можем пойти поиграть?

Они направились в игровую комнату. Первым шел Дейв. Генри спросил:

— Это входит в распорядок?

— Да, он играет примерно по часу в день. Чаще всего с ветеринаром, иногда со мной.

Дейв подошел к игрушкам и принялся выкладывать из них геометрические фигуры — сначала круг, потом квадрат.

— Я рад, что ты приехал повидаться с ним, — сказал Ровак. — Мне кажется, это важно.

— Что с ним будет?

— А ты сам-то как думаешь, Генри? Все это незаконно, как куча дерьма на лужайке перед Белым домом. Трансгенный высший примат! Ты знаешь, что скрещивать шимпанзе и человека пытался еще Гитлер? И Сталин, между прочим, тоже! И вот смотри, какая вырисовывается картина: Гитлер, Сталин, а теперь — американский ученый из НИЗ. Ну уж нет, друг мой!

— Так что же вы…

— Это — результат полностью незаконного эксперимента. Он должен быть уничтожен.

— Ты шутишь?

— Генри, — заговорил Ровак, — ты находишься в Вашингтоне и видишь перед собой бочку с динамитом. Нынешняя администрация и так урезала финансирование НИЗ, а если станет известно об этом, — он кивнул на Дейва, — нас вообще посадят на хлеб и воду.

— Но ведь это необыкновенное животное!

— Оно незаконное, и всех волнует только это. — Ровак покачал головой. — Не будь сентиментальным, Генри. Мы имеем дело с несанкционированным экспериментом, а существующие правила четко говорят, что все подобные эксперименты должны быть немедленно прекращены, а полученные в ходе их результаты — уничтожены. Все, без исключений!

— А что вы, гм…

— Внутривенная инъекция морфия. Он ничего не почувствует. Тебе не о чем волноваться, мы все сделаем чисто и аккуратно. После кремации не останется никаких следов того, что все это вообще когда-либо существовало. — Ровак снова кивнул на Дейва. — Поиграй с ним немного. Мы ему уже надоели, а ты все же новый человек.

* * *

Сидя на полу, они играли в какие-то странные импровизированные шахматы, используя кубики вместо фигур, а Генри, исподтишка рассматривая Дейва, подмечал детали. Руки, пропорции которых были вполне человеческими, приспособленные для хватания ноги, которые могли принадлежать только шимпанзе, глаза с голубоватыми искорками и улыбку — не совсем человеческую, но и не совсем обезьянью.

— Весело! — сказал Дейв.

— Это потому, что ты выигрываешь.

Генри не совсем понимал правила этой игры, но старался позволить Дейву выиграть. Он всегда поступал так, играя со своими детьми.

«А ведь это тоже мой ребенок!» — пронеслось внезапно в его мозгу.

* * *

Генри понимал, что не в состоянии соображать трезво, и действовал, повинуясь порыву. Он не спускал глаз с Дейва, когда Ровак вернул того в клетку и закрыл дверцу, запиравшуюся на замок с цифровым набором.

— Позволь мне подержать его за руку, — попросил он. — Открой клетку.

— Послушай, — проговорил Ровак, — не мучай ты себя, да и его тоже.

— Я хочу всего лишь подержать его за руку напоследок. Ровак вздохнул и отпер клетку. Генри запомнил комбинацию кодового замка: 01-05-04, затем он пожал руку Дейва и попрощался.

— Ты придешь завтра? — спросил Дейв.

— Я приду скоро, — ответил Генри. Затем Дейв отвернулся и не смотрел, как Генри вы-

Шел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Слушай, — заговорил Ровак, — ты должен радоваться одному тому, что тебя не обвинили в целой куче нарушений и не бросили за решетку. Не глупи по поводу этого. Мы тут все уладим, а ты занимайся своими делами.

— Хорошо, — сказал Генри, — спасибо.

Он попросил разрешения остаться в комплексе до тех пор, пока не настанет время ехать в аэропорт, и ему отвели комнату, предназначенную для исследователей, приезжавших сюда поработать из других городов. В комнате был компьютер внутренней сети, и Генри провел за ним несколько часов, читая все, что там имелось относительно Дейва. В итоге он распечатал весь файл. Он бродил по комплексу, несколько раз ходил в туалет, и все это — для того, чтобы охранники привыкли видеть его на мониторах наблюдения.

Ровак отправился домой в четыре часа, заглянув перед отъездом, чтобы попрощаться. Смена дежурных охранников и ветеринаров происходила в шесть. В пять тридцать Генри вернулся в учебную пристройку и направился в комнату Дейва.

Он отпер клетку.

— Здравствуй, мама, — сказал Дейв.

— Привет, Дейв. Ты хочешь погулять?

— Да, — сказал Дейв.

— Хорошо. Тогда делай все, что я скажу.

* * *

Ученые часто гуляли с шимпанзе, которых изучали, нередко держа их за руку. Зная это, Генри неторопливо прошел по коридору пристройки, стараясь вести себя как можно более буднично и не смотреть на камеры наблюдения. Они свернули влево, в главный коридор, и.

Направились к выходу из корпуса. Вставив карточку в прорезь замка, Генри открыл сначала внутреннюю дверь, а затем наружную. Как он и ожидал, никаких сигналов тревоги не последовало.

Комплекс Ламбертвилль был рассчитан на то, чтобы не пускать посторонних снаружи и не выпускать сбежавших животных изнутри. Однако в отношении ученых, вывозящих с территории комплекса подопытных животных, никаких ограничений не существовало. Пользуясь этим, Генри посадил Дейва на пол у заднего сиденья и поехал к въездным воротам.

Наступил час смены дежурств. Множество машин въезжали в ворота и выезжали из них. Генри вернул карточку и гостевой бейджик охраннику.

— Благодарю вас, доктор Кендалл, — вежливо сказал тот, и Генри выехал из ворот на дорогу, вьющуюся между зелеными холмами Западного Мэриленда.

* * *

— Ты возвращаешься домой на машине? — спросила Линн. — Почему?

— Это долгая история.

— Почему, Генри?

— Иначе не получается. Так сложились обстоятельства.

— Генри, ты ведешь себя очень странно, и сам это понимаешь.

— Тут — вопрос морального порядка.

— Какого еще морального порядка?

— Я несу ответственность…

— Какую ответственность, черт побери, Генри?

— Дорогая, это долгая история.

— Ты это уже говорил.

— Поверь, я все тебе расскажу, но тебе придется дождаться, пока я вернусь домой.

— Это твоя мама? — спросил Дейв.

— Кто с тобой в машине? — вскинулась Линн.

— Никого.

— Кто сейчас говорил хриплым голосом? — Я вправду не могу сейчас тебе этого объяснить, — сказал он. — Дождись моего приезда, и ты все поймешь.

— Генри…

— До скорой встречи, Линн. Поцелуй детей. — Он повесил трубку.

Дейв смотрел на него терпеливым взглядом:

— Это была твоя мама?

— Нет, кое-кто другой.

— Она сердится?

— Нет. Ты хочешь кушать, Дейв?

— Скоро захочу.

— Ладно, мы найдем по дороге какую-нибудь автомобильную закусочную. А пока тебе следует пристегнуть ремень безопасности.

Дейв посмотрел на него непонимающим взглядом. Генри перегнулся вправо, вытянул ремень и закрепил его, впрочем, случись что, от ремня было бы мало проку, поскольку пассажир был ростом с маленького ребенка.

— Мне не нравится. — Дейв принялся дергать ремень, пытаясь освободиться.

— Так нужно.

— Нет.

— Извини.

— Я хочу обратно.

— Обратно нельзя, Дейв. Дейв перестал сопротивляться и стал смотреть в окно.

— Темно. Генри погладил животное по голове и ощутил мягкую.

Короткую шерсть. Он почувствовал, что от этого его прикосновения Дейв расслабился.

— Все хорошо, Дейв. Теперь все будет хорошо. Генри откинулся назад и погнал машину на запад.

ГЛАВА 036.

— Что ты несешь? — спросила Линн Кендалл, глядя на Дейва, мирно сидящего на кушетке в гостиной. — Эта обезьяна — твой сын?

— Ну не совсем…

— Не совсем?! — Линн металась по гостиной, словно.

Разъяренная тигрица. — Что, черт побери, это значит, Генри?

Был обычный субботний день. Их дочь-подросток Трейси находилась на заднем дворе, загорая, болтая по телефону и напрочь забыв о необходимости делать уроки. Ее брат Джеми плескался в бассейне. Линн, поскольку подошел крайний срок сдачи заказа, провела весь день дома, заканчивая работу. Она трудилась не покладая рук три последних дня и очень удивилась, когда распахнулась дверь и в дом вошел ее муж Генри, ведя за руку шимпанзе.

— Генри, так это твой сын или нет?

— В какой-то степени да.

— В какой-то степени… Понятно. Спасибо, что все объяснил. — Вдруг Линн резко развернулась и уставилась на мужа. В голову ей пришла ужасная мысль. — Подожди-ка минутку! Ты что, пытаешься сказать мне, что у тебя был секс с…

— Нет, нет! — воскликнул ее муж, прижав руки к груди. — Нет, дорогая! Как ты могла такое подумать? Это был всего лишь эксперимент.

— Всего лишь эксперимент? Эксперимент?! Господи Иисусе! Что еще за эксперимент, Генри?

Обезьяна сидела на диване, держа руками большие пальцы ног, и смотрела на двух взрослых.

— Постарайся не кричать, — попросил Генри. — Ты нервируешь его.

— Я его нервирую? Я его нервирую! Это всего лишь чертова обезьяна, Генри!

— Человекообразная.

— Человекообразная, не человекообразная… Что она здесь делает, Генри? Почему она находится в нашем доме?

— Ну… Как тебе сказать… В общем, он будет жить с нами.

— Он будет жить с нами! С какой это радости? У тебя есть сын-обезьяна, о котором ты раньше слыхом не слыхивал, и вот ты заявляешься вместе с ним! Прекрасно! Все понятно! Понятнее не бывает! Кто угодно поймет! Почему ты мне сразу не сказал, Генри? Ах, дорогая, не волнуйся, пусть это будет для тебя сюрпризом! Я еду, домой со своим сыном-обезьяной, но сообщу тебе об этом, только когда войду в дверь! Здорово, Генри! Я рада, что в свое время мы посещали сеансы по искусству общения и супружеских отношений!

— Мне очень жаль, Линн…

— Тебе всегда чего-то жаль, Генри! Что ты собираешься с ним делать? Отвести в зоопарк или что-то еще?

— Мне не нравится в зоопарке, — произнес Дейв, заговорив в первый раз.

— Тебя не спрашивают! — рявкнула на него Линн. — Сиди и помалкивай!

А потом она окаменела.

Она повернулась.

Она широко раскрыла глаза.

— Он говорит?

— Да, — ответил ей Дейв. — А ты — моя мама?

* * *

Линн Кендалл не потеряла сознание, но ее начала бить крупная дрожь, а потом ее колени подогнулись. Генри подхватил жену и усадил на ее любимое кресло — лицом к кофейному столику, стоявшему рядом с диваном. Дейв не пошевелился. Он просто смотрел на происходящее широко открытыми глазами. Генри пошел на кухню, налил стакан лимонада и принес его жене.

— На, — сказал он, — попей.

— Мне сейчас нужно мартини, черт возьми!

— Милая, те времена — в прошлом.

Линн когда-то была алкоголичкой, но затем вылечилась и теперь являлась членом Содружества анонимных алкоголиков.

— Я теперь сама не знаю, какие времена в прошлом, а какие нет, — сказала Линн, не сводя глаз с Дейва. — Он говорит! Обезьяна говорит!

— Человекообразная обезьяна.

— Извини, что я расстроил тебя, — произнес Дейв.

— Ага, спасибо…

— Его зовут Дейв, — сообщил Генри. — У него иногда бывают проблемы с согласованием времен.

— Иногда люди будут расстраиваемые мной, — заявил Дейв. — Тогда они чувствуют себя плохо.

— Дейв… — проговорила Линн. — Дело не в тебе, дорогой. Ты, по-моему, очень милый. Дело в нем. — Она указала большим пальцем на Генри. — В этом придурке.

— Что такое «при-ду-рок»?

— Он, должно быть, никогда не слышал ругани, — предположил Генри. — Тебе следует следить за словами.

— Как можно следить за словами? — сказал Дейв. — Это звуки. Нельзя следить за звуками.

— Я не знаю, как это объяснить, — призналась Линн и откинулась на спинку кресла.

— Это такое выражение, — пояснил Генри. — Фигура речи.

— А, понятно, — сказал Дейв.

Повисла тишина. Линн вздохнула, Генри похлопал ее но руке.

А потом Дейв спросил:

— У вас есть деревья? Я люблю лазать по деревьям.

* * *

В этот момент в дом вернулся Джеми.

— Эй, мам, мне нужно полотенце!

Он вошел в гостиную и уставился на шимпанзе.

— Привет! — сказал Дейв.

Джеми моргнул от удивления, но быстро пришел в себя.

— Привет! — вежливо ответил он. — Я Джеми.

— Меня зовут Дейв. У вас есть деревья, чтобы лазать?

— Конечно! Есть одно здоровенное дерево! Пойдем, покажу!

Джеми направился к двери, а Дейв вопрошающе посмотрел на Линн и Генри.

— Иди, — сказал тот. — Все в порядке.

Дейв спрыгнул с дивана и поскакал по направлению к двери следом за Джеми.

— А вдруг он убежит? — спросила Линн. — Вряд ли.

— Потому что он — твой сын?

Дверь громко хлопнула. Со двора послышался пронзительный визг их дочери и крик: «Что это такое?!» Они услышали голос Джеми:

— Шимпанзе, и мы собираемся залезть на дерево.

— Где ты его взял, Джеми?

— Это папин.

— Он кусается?

Они не расслышали ответ Джеми, но увидели в окно, как закачались ветви дерева. Снаружи слышался смех и радостное щебетание.

— Что ты намерен с ним делать? — спросила Линн.

— Не знаю, — ответил Генри.

— Но он не может оставаться здесь.

— Это я понимаю.

— Я не разрешила взять в дом собаку, и уж тем более я не соглашусь на шимпанзе.

— Знаю.

— Кроме того, здесь для него просто нет места.

— Знаю.

— Вот ведь загвоздка. Генри молча кивнул.

— Как это получилось, Генри?

— Это долгая история.

— Я слушаю.

* * *

Когда был расшифрован геном человека, объяснил Генри, ученые обнаружили, что геном шимпанзе почти идентичен человеческому.

— Разница между нашими видами, — сказал он, — составляет всего пятьсот генов.

Конечно, эта цифра обманчива, поскольку у человека и морского ежа также много общих генов. Более того, почти любое создание, живущее на этой планете, имеет десятки тысяч одинаковых генов с остальными. Иными словами, генетический фундамент, лежащий в основе каждой из форм жизни, во многом схож с другими.

Данное наблюдение пробудило огромный интерес к вопросу: чем определяются различия между разными видами. Казалось бы, пятьсот генов — это не очень много, но при этом шимпанзе и человека разделяет целая пропасть.

— Многие виды, — продолжал рассказывать Генри, — способны скрещиваться и производить на свет гибриды: львы и тигры, леопарды и ягуары, дельфины и киты, бизоны и домашние коровы, зебры и лошади, верблюды и ламы. Гризли и белые медведи иногда скрещиваются в дикой природе, производя на свет метисов, прозванных «гризбелы». Поэтому возник вопрос: способны ли человек и шимпанзе в результате скрещивания произвести на свет гибрид, который можно было бы назвать «человекозьяной». Похоже, ответ — отрицательный.

— Кто-нибудь пробовал это делать?

— Пробовали, и неоднократно, начиная еще с 20-х годов.

Но, пусть даже гибридизация оказалась невозможной, пояснил Генри, можно было пойти другим путем: ввести человеческие гены непосредственно в эмбрион шимпанзе, чтобы создать трансгенное животное. Четыре года назад, когда Генри в течение месяца занимался исследованиями на базе Национального института здоровья, изучая проблему аутизма, ему захотелось разобраться в том, какие гены определяют разницу в способах общения между людьми и человекообразными обезьянами.

— Потому что, — объяснил он, — шимпанзе общаются между собой. Они могут организовывать очень эффективные охотничьи партии, чтобы убивать мелких животных. Итак, общение есть, а языка нет. Как же они это делают? Так же, как аутисты. Это заинтересовало меня.

— И что ты предпринял? — спросила его жена.

В лаборатории, под микроскопом, он ввел в эмбрион шимпанзе гены человека. Свои собственные гены.

— Включая те, которые отвечают за речь? — уточнила Линн.

— Не только. Все.

— Ты ввел все свои гены?

— Видишь ли, — сказал он, — я не думал, что эксперимент закончится рождением детеныша. Я намеревался удалить плод на завершающей стадии.

— Плод, но не животное?

Если бы трансгенный плод оставался в чреве матери восемь или девять недель до самопроизвольного выкидыша, он развился бы в достаточной мере для того, чтобы его вскрытие позволило Генри продвинуться в понимании «речи» обезьян.

— Ты рассчитывал на то, что произойдет выкидыш и плод умрет?

— Да, я надеялся, что он продержится в чреве самки достаточно долго, чтобы…

— И потом ты собирался разрезать его?

— Произвести вскрытие. Да.

— Твои гены, фактически твое потомство… Ты делал это лишь для того, чтобы потом его разрезать? — Она смотрела на него, как на монстра.

— Линн, это был эксперимент. Мы поступаем так все время… — Генри осекся. — Впрочем, не стоит в это углубляться. Просто собственные гены были под рукой. Мне не нужно было получать у кого-то разрешение не то, чтобы использовать их. Это был эксперимент. Лично меня это не касалось.

— Теперь касается, — сказала она.

* * *

Вопрос, на который Генри пытался получить ответ, носил фундаментальный характер. Эволюционные пути произошедших от общего предка шимпанзе и людей разошлись шесть миллионов лет назад. Ученые уже давно заметили, что шимпанзе внешне очень напоминают людей на зародышевом уровне. В связи с этим они предположили, что человек отличается от шимпанзе отчасти благодаря различиям в том, как протекает внутриутробное развитие. На этой стадии развитие шимпанзе как бы приостанавливается, а человеческое продолжается. Некоторые ученые предполагали, что это связано с развитием человеческого мозга, объем которого удваивается в первый год после рождения. Но Генри интересовала.

Именно речь, а чтобы она стала возможной, голосовые связки должны были опуститься от зева к глотке, создав таким образом голосовую коробку. У человека это происходило, у шимпанзе — нет. Вся последовательность развития была неимоверно сложной.

Генри надеялся получить трансгенный плод и, исследовав его, выяснить, какие изменения в развитии человека делают возможной речь. По крайней мере, именно в этом состоял изначальный план его эксперимента.

— Почему ты не изъял плод, как собирался? — спросила Линн.

— Потому что в то лето несколько шимпанзе заболели вирусным энцефалитом, и здоровых животных пришлось поместить на карантин. Их развезли по различным лабораториям вдоль всего восточного побережья. С тех пор я потерял из виду самку, которой я имплантировал эмбрион. Я предполагал, что в какой-нибудь неизвестной мне лаборатории, куда ее увезли, у нее произошел самопроизвольный выкидыш и зародыш безвозвратно пропал. Я не мог наводить справки, чтобы не привлечь внимания.

— Поскольку твой эксперимент был незаконным.

— Ну, это слишком сильное слово. Я думал, что эксперимент провалился и на этом все закончилось.

— Видимо, не закончилось.

— Да, не закончилось.

Как выяснилось, самка родила вполне здорового детеныша, и их обоих со временем вернули в Бетесде. Маленький шимпанзе казался обычным во всех отношениях. Правда, его кожа была бледнее, чем у других, и особенно это было заметно вокруг рта, где нет шерсти, но пигментация шимпанзе может варьироваться, поэтому такая мелочь никого не удивила.

С возрастом он стал менее обычным. По мере роста его морда не начала выдаваться вперед, как это происходит у других сородичей, а оставалась плоской, как бывает у детенышей этого вида. Но и это никого не насторожило. До тех пор, пока плановый анализ крови не выявил отсутствие у маленького шимпанзе энзима сиаловой кислоты. Поскольку этот энзим присутствует у всех человекообразных, ученые решили, что в анализ вкралась ошибка, и повторили его, но результат оказался прежним. У детеныша не было этого энзима.

— Отсутствие данного энзима — признак человека, — пояснил Генри. — У людей сиаловой кислоты нет, зато она есть у всех человекообразных обезьян.

— А у детеныша не оказалось?

— В том-то и дело. Тогда ученые сделали полный генетический анализ и выяснили, что разница между геномом человека и этого детеныша на полтора процента меньше обычной. И они начали складывать картинку по кусочкам.

— То есть сравнили ДНК шимпанзе с ДНК всех, кто с ним работал?

— Да.

— И обнаружили наибольшее сходство с твоей ДНК.

— Да. Несколько недель назад из конторы Беллармино мне прислали образец. Я полагаю, для того чтобы запугать меня.

— И что ты предпринял?

— Отнес его другу, чтобы тот сделал анализ.

— К тому самому другу из Лонг-Бич?

— Да.

— А что Беллармино?

— Он просто не хочет нести ответственности, когда все всплывет. — Генри покачал головой. — Я возвращался домой и находился уже западнее Чикаго, когда мне позвонил Ровак, тот человек из обезьяньего комплекса. Позвонил и сказал: «Теперь, парень, можешь рассчитывать только на себя». Вот — их позиция: разбирайся сам, а мы тут ни при чем.

Линн наморщила лоб.

— Но разве это не является выдающимся открытием? Разве оно не прославит тебя на весь мир? Ты создал первую трансгенную человекообразную обезьяну!

— Беда в том, — сказал Генри, — что меня за это могут обвинить и даже посадить в тюрьму. Потому что.

НИЗ запрещает проведение трансгенных экспериментов на любых животных, кроме крыс. Потому что всякие психи, протестующие против генной инженерии и «франкенфуда», встанут на дыбы и объявят НИЗ войну, а он этого не хочет и станет открещиваться всеми руками и ногами.

— Получается, ты никому не можешь рассказать, откуда взялся Дейв? Это скверно, Генри, ведь скрыть его от всего мира тебе не удастся.

— Я знаю, — проговорил он несчастным голосом.

— Трейси уже сейчас висит на телефоне, рассказывая всем своим друзьям о том, что у нее на заднем дворе — умный маленький шимпанзе.

— Да…

— Ее подружки набегут сюда через несколько минут. Как ты объяснишь им появление Дейва? А ведь вслед за подружками здесь появятся репортеры. — Линн взглянула на часы. — Через час, максимум два. Что ты им скажешь?

— Не знаю. Может быть, я скажу, что эта работа была проведена в другой стране — Китае или Южной Корее. А потом его прислали сюда.

— А что скажет Дейв, когда репортеры заговорят с ним?

— Я попрошу его не разговаривать с ними.

— Репортеры так просто не отвяжутся, Генри. Они разобьют лагерь вокруг нашего дома и будут смотреть на нас через подзорные трубы и телеобъективы, они будут кружить на вертолетах над нашими головами, они вылетят первым же рейсом в Китай и Южную Корею, чтобы взять интервью у человека, сделавшего Дейва, а когда они такого человека не найдут… Что тогда?

Линн выжидающе посмотрела на мужа, а потом подошла к двери и выглянула на задний двор, где играли Дейв и Джеми, крича и бегая между деревьями. Некоторое время она молчала, а потом сказала:

— Знаешь, а кожа у него действительно бледная.

— Я знаю.

— Лицо — плоское, почти человеческое. Интересно, как бы он выглядел без шерсти?

* * *

Так родился синдром Гандлера — Крюкхайма, редкая генетическая мутация, жертвы которой отличаются маленьким ростом, обильным волосяным покровом по всему телу, деформацией черт лица, придающей им сходство с обезьяной. Это явление встречается настолько редко, что в прошлом веке оно было зафиксировано всего четырежды. Первый раз в аристократической венгерской семье в Будапеште в 1932 году. Там с этим синдромом появились на свет двое детей. Этот случай был описан в медицинской литературе австрийским ученым, доктором Эмилем Крюкхаймом. Второй эпизод был зафиксирован в 1944 году, когда ребенок с аналогичной патологией родился в семье инуитов на севере Аляски. Третий ребенок, девочка, родился в Сан-Паулу в 1957 году, но уже через несколько недель умер от инфекции. Четвертая жертва синдрома появилась на свет в бельгийском городе Брюгге в 1988 году. Мальчика мельком видели журналисты, но впоследствии о нем больше никто ничего не слышал, и его нынешнее местонахождение неизвестно.

— А что, мне нравится! — сказала Линн, подняв голову от ноутбука, на котором она печатала все это. — Как будет называться этот синдром? Избыточная наследственная волосатость?

— Гипертрихоз, — поправил ее Генри.

— Правильно. — Она продолжила печатать. — Значит, так. Синдром Гандлера — Крюкхайма… связан… с гипертрихозом. Полностью это называется наследственный hypertrichosis langinosa, и за последние сто лет известно не более пятидесяти случаев этого явления.

— Ты это пишешь или читаешь?

— И то, и другое. — Линн откинулась назад. — Ладно, пока нам этого хватит. А ты лучше пойди и скажи Дейву.

— Что я должен ему сказать?

— Что он — человек. Хотя он, наверное, и без того считает себя им.

— Хорошо. — Генри направился к двери и по дороге спросил: — Ты думаешь, это сработает?

— Я не думаю, а знаю, что сработает, — сказала Линн. — В Калифорнии существует закон, запрещающий вмешиваться в частную жизнь детей с отклонениями. Многие из них имеют серьезные уродства. Они и без вмешательства назойливых журналистов испытывают огромные трудности в жизни — в общении со сверстниками и когда приходит пора идти в школу. На беспардонных репортеров накладывают крупные штрафы, поэтому они предпочитают не рисковать. Значит, и к нам не полезут.

— Возможно, — согласился Генри.

— Это — все, что мы пока можем сделать, — сказала Линн и вновь принялась печатать.

Возле двери Генри остановился и, повернувшись к жене, с улыбкой спросил:

— Если Дейв — человек, означает ли это, что мы не можем отдать его в цирк, как тебе поначалу хотелось?

— Об этом и речи быть не может! Дейв будет жить с нами. Теперь, благодаря тебе, он член нашей семьи. У нас нет иного выбора.

Генри вышел из дома. Трейси и ее подружки стояли под деревом, указывая на ветви.

— Смотрите на обезьяну! Смотрите на нее!

— Эй! — прикрикнул на них Генри. — Это не обезьяна! Не надо его обижать! У Дейва редкая болезнь…

И он рассказал им о «синдроме Гандлера — Крюкхайма». Девочки слушали его, открыв рты.

* * *

У Джеми была кровать на колесиках, которую использовали, когда в их доме оставались на ночь его друзья. Линн вытащила ее из кладовки, и Дейва уложили на нее, рядом с кроватью Джеми.

— Как мягко! — проговорил он и тут же заснул. Линн сидела рядом и гладила его нежную, шелковистую шерсть.

— Это так здорово, мам, что у меня теперь будет братик! — сказал Джеми. — Еще бы, милый, — прошептала Линн, а затем вышла, выключив свет и прикрыв дверь.

Когда часом позже она заглянула в детскую, чтобы проведать их, то увидела, что Дейв скрутил простыни кругом вокруг себя, соорудив нечто вроде гнезда посередине кровати.

* * *

— Нет! — говорила Трейси, стоя руки в боки на кухне. — Нет, он не может жить в нашем доме! Как ты мог так поступить со мной, папа?

— Как поступить?

— Ты знаешь, что будут говорить другие ребята. Он — обезьяна, похожая на человека. И он говорит точно так же, как ты, когда у тебя заложен нос. — Девочка была на грани слез. — Ведь он — твой родственник, у него твои гены.

— Но, Трейси…

— Я в шоке! — Она начала всхлипывать. — У меня был шанс возглавить группу поддержки новичков!

— Трейси, я уверен, что ты ее возглавишь.

— Меня должны были назначить, потому что по очередности это был мой год!

— Он и остается твоим.

— Только не в том случае, если у меня в доме живет обезьяна!

Она подошла к холодильнику, достала оттуда банку кока-колы и вернулась, продолжая всхлипывать. И тут вошла ее мать.

— Он не обезьяна, — твердо сказала Линн. — Это несчастный мальчик, страдающий серьезным заболеванием.

— Ага, рассказывай сказки! — горько фыркнула Трейси.

— Если не веришь, зайди в Интернет и посмотри сама. Хотя бы в Гугле.

— И посмотрю!

Все еще всхлипывая, Трейси подошла к компьютеру. Генри украдкой взглянул на Линн, а затем встал позади дочери и стал смотреть ей через плечо.

Отчет о разновидности гипертрихоза — 1923 (Венгрия) Синдром Гандлера — Крюкхайма Понедельник 01/Янв/

06@ 17:05.

Несомненно, чрезмерная волосатость свидетельствует о том, что… Венгерский случай, зафиксированный в 1923… Dot.gks.org/9872767/9877676/490056 — 22К — Cached — Similar pages.

Синдром Гандлера — Крюкхайма — Инуиты судятся (1944).

В ужасные дни Второй мировой войны лечением инуитского мальчика из городка Сандук в Северной Аляске, страдающего синдромом Гандлера — Крюкхайма, занялся.

Местный…

Dot.gks.org/FAQ_G-K_S/7844908Inuit 41K — Cached — Similar pages.

Проститутка в Пекине родила ребенка-обезьяну.

Газета «Нью Чайна пост» рассказывает о похожем на шимпанзе ребенке — покрытом шерстью, с большими руками и ногами, — произведенном на свет монгольской проституткой, которая утверждает, что за деньги совокуплялась с русской обезьяной. Ученые предполагают, что новорожденный может страдать синдромом Гандлера — Крюкхайма, крайне редкой…

Dot.gks.org/4577878/9877676/490056 — 66К — Cached — Similar pages.

Человек-обезьяна из Дели — Новый случай синдрома Гандлера — Крюкхайма?

Газета «Хиндустан таймс» пишет о человеке с внешностью и ловкостью обезьяны, который, прыгая с крыши на крышу, пугает местных жителей. 3 тысячи полицейских были вызваны для… Dot.gks.org/4577878/9877676/490056 — 66К — Cached — Similar pages.

Синдром Гандлера — Крюкхайма — Из Бельгии.

В бельгийской прессе, а также в газетах Парижа и Бонна широко печатались фотографии мальчика с внешностью обезьяны. После 1989 года ребенок, которого звали Жиль исчез из поля зрения общественности… (Переведено) Dot.gks.org/4577878/9877676/490056 — 52К — Cached — Similar pages.

Syndrome Gandler-Kreukheim — De la Belgique.

Ressemblant a un singe, l'image du jeune garcon est apparue partput dans la presse de Bruxelles.

Comme les publications dispersees a Paris et a Bonn. Apres 1989, l'enfant dont le nom etait.

Gilles, est disparu de la vue publique…

Dot.gks.fr/4577878/77676/0056/9923.shmtl — 36K — Cached — Similar pages.

— А я и не знала! — растерянно проговорила Трейси, глядя на экран компьютера. — За всю историю стало известно только о четырех или пяти случаях. Бедный мальчик!

— Он очень необычный, — сказал Генри. — Надеюсь, теперь ты будешь добрее к нему. — Положив руку на плечо Трейси, он обернулся к жене и еле слышно прошептал: — И все это — за пару часов?

- Я очень старалась, — также шепотом ответила она.

ГЛАВА 037.

За расставленными рядами и покрытыми зеленым сукном столами в конференц-зале шанхайского отеля «Хуатин» расположились пятьдесят журналистов. В глубине зала находились телекамеры, а на переднем плане прямо на полу расселась целая группа фоторепортеров с аппаратами, оснащенными огромными телеобъективами.

Когда к микрофону вышел руководитель шанхайского Института биохимии и клеточной биологии профессор Шэнь Чжихун, зал осветился целым фейерверком фотовспышек. Одетый в черный костюм, Шэнь выглядел изысканно, а его английский язык был безупречен. Прежде чем возглавить ИБКБ, он провел десять лет в.

Кембридже и преподавал биологию клетки в Массачусетском технологическом институте.

— Даже не знаю, сообщу ли я вам сейчас хорошую новость или плохую, — начал он. — Боюсь все же, она вас разочарует. Но я, по крайней мере, отправлю в могилу целый ряд слухов, получивших в последнее время широкое распространение.

По каким-то причинам стали циркулировать слухи о неэтичных исследованиях в Китае. Все это началось после XII Восточно-Азиатского объединенного симпозиума по биомедицинским исследованиям, состоявшегося в городе Шаосин китайской провинции Чжэцзян.

Почему это произошло, для меня остается загадкой. Конференция была совершенно обычной и носила технический характер, но тем не менее на следующей конференции, состоявшейся в Сеуле, репортеры из Тайваня и Токио задавали очень колкие и целенаправленные вопросы. Поэтому Ён Джэ Ли, руководитель исследований по молекулярной биологии Сеульского национального университета, посоветовал мне подойти к этому вопросу прямо и без экивоков. Он, что называется, на собственной шкуре испытал губительную силу.

Слухов…

По залу пробежала волна веселого оживления. Все, разумеется, поняли, что Шэнь имеет в виду грандиозный скандал, разразившийся вокруг выдающегося корейского генетика Хван Ву Сука.

— Поэтому я сразу перейду к делу. Уже много лет ходят слухи о том, что китайские ученые пытаются создать гибрид человека и шимпанзе. Утверждается, что еще в 1967 году хирург по имени Цзи Юнсян оплодотворил самку шимпанзе человеческой спермой. Животное было на третьем месяце беременности, когда разъяренные граждане приступом взяли его лабораторию и положили эксперименту конец. Обезьяна сдохла, но ученые из Академии наук Китая, судя по слухам, пообещали продолжить исследования в этом направлении. Шэнь сделал паузу.

— Это была первая версия, и она от первого до последнего слова является неправдой. Ни в Китае, ни где-либо еще ни одна самка шимпанзе никогда не беременела от человеческой спермы. Если бы такое случилось, вы бы об этом наверняка знали.

Шэнь помолчал, предоставив слушателям возможность переварить услышанное, а затем продолжал:

— В 1980 году получила распространение новая история, в соответствии с которой некие итальянские ученые видели в одной из лабораторий Пекина эмбрионы, появившиеся в результате скрещивания человека и шимпанзе. Я услышал об этом, когда был профессором Массачусетского технологического института, пытался найти этих итальянских ученых, но так и не сумел. Они каждый раз оказывались «друзьями моих знакомых».

Снова вспышки. Фоторепортеры, извивавшиеся под ногами оратора, раздражали. Однако таков был давно заведенный порядок проведения пресс-конференций, и, вздохнув, китаец продолжал:

— Далее. Несколько лет назад невесть откуда возникла история о том, что какая-то монгольская проститутка родила дитя, похожее на шимпанзе. Говорилось, что этот «обезьяноребенок» выглядел как человек, но был покрыт шерстью и имел большие руки и ноги. Повзрослев, он стал пить виски и более или менее связно говорить. Теперь он якобы находится в штаб-квартире Китайского космического агентства и дожидается отправки на Луну, поскольку отправлять туда человека слишком опасно. Это тоже байка. Все истории, которые я вам пересказал, лживы. Они, бесспорно, возбуждают воображение, искушают наивные умы, но они — ложь. Почему в каждом из этих «сюжетов» упоминается Китай? Не знаю. Для меня это — загадка, тем более что страной, в которой существуют наиболее либеральные правила в отношении генетических экспериментов, являются Соединенные Штаты. Там можно делать почти все, что угодно. Именно там гиббона успешно скрестили с сиамангом, а ведь эти приматы отличаются друг от друга в гораздо более значительной степени, нежели человек и шимпанзе. В результате появилось потомство. Это было сделано в Университете штата Джорджия почти тридцать лет назад.

После этого профессор предложил журналистам задавать вопросы.

СТЕНОГРАММА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ. ВОПРОС: Скажите, мистер Шэнь, американцы экспериментируют в области гибридизации шимпанзе? ДОКТОР ШЭНЬ: У меня нет оснований так думать. Я всего лишь отметил, что Америка смотрит на подобные эксперименты наиболее либерально. ВОПРОС: Возможно ли оплодотворить самку шимпанзе человеческой спермой? ДОКТОР ШЭНЬ: Думаю, что нет. Такие попытки предпринимались на протяжении целого века. Достаточно вспомнить знаменитого русского селекционера, которому Сталин еще в 20-х годах приказал сделать это, чтобы создать особую расу солдат. Его звали Иванов. У него ничего не вышло, и его бросили в тюрьму. Через несколько лет такие же попытки предприняли ученые Гитлера, и тоже потерпели неудачу. Сегодня нам известно, что, хотя геномы человека и шимпанзе очень близки, разительно отличаются процессы их внутриутробного развития. Вот почему на ваш вопрос я отвечаю: нет. ВОПРОС: Можно ли это сделать с помощью генной инженерии? ДОКТОР ШЭНЬ: Трудно сказать. Это сложноосуществимо с технической стороны. Что же касается стороны этической, то, на мой взгляд, это и вовсе невозможно. ВОПРОС: Но американские ученые уже подали патентную заявку на гибрид человека с любым другим видом. ДОКТОР ШЭНЬ: Профессору Стюарту Ньюмену было отказано в патенте на получеловеческий гибрид. Но он и не произвел гибрид. Ньюмен заявил, что он подал патентную заявку только для того, чтобы привлечь внимание к этической стороне вопроса. Эта этическая сторона до сих пор остается в тени. ВОПРОС: Доктор Шэнь, думаете ли вы, что такой гибрид со временем все же будет создан? ДОКТОР ШЭНЬ: Я организовал эту пресс-конференцию, чтобы положить конец слухам, а не для того, чтобы разжигать их, подливая масло в огонь. Но, если вы желаете, чтобы я высказал свою личную точку зрения, то я скажу: да, когда-нибудь это случится.

ГЛАВА 038.

Воспоминания преследовали Марка Зангера, образы увиденного никак не хотели растопиться в воске его сознания. Несчастная рептилия, встретившая свою смерть ночью, на песке одного из пляжей Коста-Рики, беспомощная перед ягуаром, который прыгает на нее. Зверь ломает ей шею и начинает пожирать плоть своей жертвы, а та все еще беспомощно бьет ластами. И все это сопровождается хрустом панциря.

Марк Зангер не ожидал увидеть что-либо столь ужасное. Он пришел на пляж Тортугеро, чтобы посмотреть, как огромные кожистые черепахи выползают из океана и откладывают яйца в песок. Он знал, что это происходит ежегодно на протяжении тысяч веков. Самки черепах демонстрировали высочайший материнский подвиг, выползая из моря, откладывая яйца в песок и закапывая их уставшими от долгого плавания ластами, после чего затирали песок, чтобы на нем не осталось ни малейшего следа того, что тут находится.

Это был неторопливый ритуал, обусловленный генами, которые трудились на протяжении миллионов лет.

А потом появился ягуар, метнувшийся тенью, чернее самой ночи. И тогда, прошлым летом, все в жизни Марка Зангера изменилось. Жестокость атаки, ее внезапность, злоба, бешеная скорость, с какой все это произошло, потрясли его. Все, что бы ни делал человек на планете по имени Земля, идет ей во вред, нарушая её хрупкое равновесие. Уничтожение окружающей среды, варварская индустриализация, утрата привычных форм обитания для животных, которые оказались загнаны в угол… Стоит ли удивляться тому, что они начали огрызаться в беспомощной попытке выжить?

Объяснение ужасному нападению, невольным свидетелем которого он стал, существовало. Мир природы находится в коллапсе, и Марк объяснил это красавцу натуралисту Рамону Вальдесу, который его сопровождал. Тот покачал головой:

— Нет, синьор Зангер, так было всегда, со времен моего отца, и деда, и прадеда. Они рассказывали, что.

Ягуар нападает только ночью. Это — часть жизненного цикла.

— Но в последнее время подобные нападения участились, — сказал Зангер. — Это происходит из-за загрязнения окружающей среды.

— Нет, сеньор, здесь ничего не изменилось. Каждый месяц ягуар съедает от одной до четырех черепах. Мы ведем наблюдения на протяжении многих лет.

— Но эта жестокость противоестественна!

Ягуар невдалеке от них продолжал свою кровавую трапезу. Все так же хрустели кости и панцирь.

— Это вполне нормально, — возразил Рамон Вальдес. — Так здесь устроена жизнь.

Зангеру больше не хотелось говорить на эту тему. Вальдес стоял на стороне тех, кто выступал за индустриализацию и губил природу, крупных американских корпораций, хозяйничавших в Коста-Рике и других латиноамериканских странах. Неудивительно, что такой человек обосновался здесь, в Коста-Рике, которую на протяжении десятилетий контролировало ЦРУ. Это была по сути не страна, а придаток США, служивший интересам ее бизнеса. Но американскому бизнесу всегда было наплевать на природу.

— Ягуару тоже нужно есть, — проговорил Рамон Вальдес, — и, на мой взгляд, пусть лучше ему достанется черепаха, чем человеческий ребенок.

«Это еще как посмотреть!» — подумал Зангер.

* * *

Сидя на верхнем этаже своего дома в Беркли, Зангер раздумывал о том, что ему делать дальше. Хотя он всем представлялся биологом, у него не было подготовки, необходимой для практической работы. Он посещал колледж всего в течение одного года, после чего бросил учебу ради того, чтобы также очень недолго поработать в фирме «Катер и Холи», занимавшейся ландшафтной архитектурой. Все познания Зангера в области биологии ограничивались школьным курсом. Сын банкира, Зангер располагал довольно значительным трастовым фон-дом и не нуждался в работе, чтобы зарабатывать себе на жизнь. И все же ему нужна была цель в жизни. Богатство, по его мнению, делало задачу самоидентификации только сложнее, и чем старше он становился, тем менее привлекательной казалась ему мысль о том, чтобы вернуться в колледж и закончить обучение.

Недавно он стал представляться художником, а художник не нуждается в формальном образовании. Более того, оно мешает его способности полноценно ощущать дух времени, свободно странствовать по волнам перемен, меняющих общество, и формулировать свой ответ им. По мнению самого Зангера, он был весьма информированным человеком. Он читал городские газеты Беркли, а иногда — журналы вроде «Мазер Джонс». Не каждый месяц, конечно, но иногда такое случалось. Хотя, по правде говоря, нередко он просто рассматривал картинки, не читая статьи. Но для того, чтобы ощущать дух времени, этого оказывалось вполне достаточно.

Искусство имело дело с чувствами, с тем, каково жить в этом материалистическом мире с его безвкусной роскошью, лживыми обещаниями и повсеместным глубоким разочарованием. Чего не хватало людям сегодняшнего дня, так это внимания к собственным чувствам.

Предназначение искусства заключалось именно в том, чтобы вернуть к жизни истинные чувства, разбудить людей и потрясти их новым знанием. Именно поэтому так много молодых художников создавали свои произведения с помощью генетических технологий и живых материалов. «Влажное искусство» — так они называли это. Искусство с использованием тканей. Многие художники теперь проводили большую часть своего я времени в лабораториях, и творения, которые выходили из-под их рук, носили сугубо научный характер. Один художник выращивал в чашке Петри бифштексы, а потом, устраивая настоящий спектакль, ел их на глазах зрителей. Скорее всего, на вкус это была первостатейная гадость, тем более генетически модифицированная. Фу! Художник во Франции создал светящегося кролика с помощью люминесцентных генов то ли от светлячка, то ли от кого-то еще. Другие художники меняли цвет шерсти животных, делая их похожими на радугу, а кто-

То даже вырастил иглы дикобраза на голове очаровательного щенка.

Такие произведения искусства вызывали противоречивые чувства. Многие люди испытывали отвращение, но, думал Зангер, они и должны ощущать подобные чувства. Такое же отвращение, которое ощутил он сам, увидев расправу ягуара с мамой-черепахой на пляже в Коста-Рике. Жуткое извращение природы, омерзительную дикость, которую он с тех пор не мог выбросить из головы.

И это, конечно, являлось достаточной причиной для того, чтобы заняться искусством. Но искусством не ради искусства, а ради того, чтобы помочь окружающей среде. Это стало целью Марка Зангера, и он был твердо намерен добиться ее осуществления.

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ВРАЧ АРЕСТОВАН ЗА ПОХИЩЕНИЕ ОРГАНОВ. Задержан сотрудник больницы «Лонг-Бич Мемориал». Воры продавали кости, кровь, органы. Известный врач из Лонг-Бич арестован за продажу органов, незаконно изымавшихся из трупов в больнице «Лонг-Бич Мемориал». Доктор Мартин Робертс, руководитель отделения патолого-анатомии, где проводятся вскрытия, обвинен в 143 случаях преступного изъятия органов из тел умерших с целью контрабандной продажи их банкам органов. По словам окружного прокурора Лонг-Бич Барбары Бейтс, «это дело напоминает второсортный фильм ужасов». В обвинении, которое Бейтс предъявила задержанному врачу, говорится также, что доктор Робертс оформлял фальшивые свидетельства о смерти, фальсифицировал результаты лабораторных анализов, а также действовал в сговоре с местными похоронными бюро и работниками кладбищ, чтобы скрыть свои чудовищные деяния. Это дело является лишь последним эпизодом в охватившей страну современной пандемии осквернения трупов. Среди других случаев широкую огласку получили дела доктора Майка Мастромарино, дантиста и миллионера из нью-йоркского Бруклина, который за пять лет, как утверждается, похитил органы у тысяч трупов, включая кости 95-летнего Аластера Кука, биомедицинской фирмы из Форт Ли в Нью-Джерси, которая продавала органы, поставляемые Мастромарино, банкам тканей по всей стране, крематория в Сан-Диего, в котором изымались органы из поступающих туда трупов, и еще одного, в Лейк-Эльсинор штат Калифорния, где человеческие органы хранились в огромных холодильниках, дожидаясь часа, когда их продадут, и, наконец, Медицинского центра Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе, в котором 500 тел были распотрошены и распроданы по частям за 700 тысяч долларов, причем среди покупателей значилась компания «Джонсон и Джонсон». «Эта проблема носит глобальный характер, — утверждает окружной прокурор Бейтс. — Случаи незаконного изъятия органов были зафиксированы в Англии, Канаде, Австралии, России, Германии и Франции. Мы полагаем, что подобные кражи случаются сегодня повсюду в мире. Пациенты испытывают крайнюю озабоченность». Доктор Робертс заявил Верховному суду о своей полной невиновности по всем пунктам обвинения и был выпущен под залог в один миллион долларов. Одновременно с ним обвинения были предъявлены еще четырем сотрудникам «Лонг-Бич Мемориал», включая Мэрили Хантер, которая возглавляла в больнице лабораторию генетики. Главный администратор больницы Кевин Маккормик был шокирован произошедшим и заявил, что «поведение доктора Робертса противоречит всем принципам, которые исповедует наша больница». По словам Маккормика, он отдал указание о проведении тщательного расследования всего, что происходит в больнице, и обнародует его результаты, как только оно будет завершено. Обвинители говорят, что узнали о преступной деятельности лиц, которым теперь предъявлены обвинения, от своего осведомителя по имени Разы Рашад. Мистер Рашад, студент первого курса медицинского колледжа в Сан-Франциско, раньше работал в отделении патолого-анатомии под руководством доктора Робертса. Именно там он стал свидетелем незаконной деятельности последнего. «Показания мистера Рашада стали очень важным фундаментом для обоснования обвинений», — заявила Бейтс.

ГЛАВА 039.

Джош Винклер поспешил в вольеры с животными, чтобы выяснить на месте, о чем толкует Том Веллер. — Сколько крыс умерло? — спросил он.

— Девять.

Увидев девять окоченевших трупиков животных, что лежали, повалившись набок в девяти идущих подряд клетках, Джош Винклер покрылся испариной.

— Нужно провести вскрытие, — сказал он. — Когда они умерли?

— Должно быть, ночью, — ответил Том. — Их кормили в шесть вечера, и замечаний относительно каких-либо проблем не было, — добавил он, сверившись с записями в блокноте.

— В какую контрольную группу они входили?

— А-7, - сообщил Том. — Исследование «гена зрелости».

«Боже милостивый!» — пронеслось в мозгу у Джоша, хотя внешне он сохранял спокойствие.

— Какого они возраста?

— М-м-м… Сейчас поглядим. Им тридцать восемь недель и четыре дня.

«Господи Иисусе!».

Обычно лабораторная крыса живет 160 недель, чуть больше трех лет, эти же прожили всего четверть этого срока. Джош сделал глубокий вдох.

— А как остальные из этой группы?

— Изначально контрольная группа состояла из двадцати особей, — сказал Том, — одинаково здоровых и одного возраста. Две из них умерли несколько дней назад от респираторной инфекции. Тогда я не придал этому большого значения. Что же касается других… Взгляни сам.

Он провел Джоша вдоль ряда клеток. Одного взгляда на уцелевших крыс было достаточно, чтобы понять, что с ними происходит.

— Вылезающая шерсть, вялость, сонное состояние, уменьшение мышечной массы. Большинство едва могли встать на задние лапы, а у четырех они вообще отнялись.

Джош потрясенно смотрел на зверьков.

— Они старые! — проговорил он. — Они все старые!

— Да, — согласился Том, — налицо все признаки преждевременного старения. — Я вскрыл крыс, умерших два дня назад. У одной обнаружилась гипофизарная аденома, у второй — дегенерация позвоночника. — Признаки старости…

— Правильно, — кивнул Том, — признаки старости. Возможно, этот ген не станет чудо-продуктом. Рик очень рассчитывал на него, а теперь выясняется, что он вызывает раннюю смерть. Это будет настоящей катастрофой.

* * *

— Как я себя чувствую? — переспросил Адам. Они с братом сидели за столиком ресторана. — Благодаря тебе, Джош, я чувствую себя хорошо. Правда, иногда устаю. И кожа стала сухой. А еще — появилось несколько новых морщинок. Но в целом я в порядке. А почему ты спрашиваешь?

— Просто поинтересовался твоим самочувствием, — произнес Джош безразлично, как только мог. Он пытался не смотреть на своего старшего брата. На самом деле Адам очень сильно изменился. Там на висках, где раньше виднелись редкие седые волоски, волосы теперь стали цвета соли с перцем, на голове появились залысины, кожа вокруг глаз и губ покрылась сеточкой морщинок, а лоб прорезали глубокие морщины. Он стал выглядеть, значительно старше.

Адаму было тридцать два. «Иисусе!».

— А, гм, наркотики не употребляешь?

— Нет, нет! С этим, слава Богу, покончено, — сказал Адам. Он заказал себе сандвич, но откусил от него всего два раза и положил на тарелку.

— Что, не вкусно?

— Да нет, зуб болит. Нужно сходить к дантисту. — Адам потрогал щеку. — Ненавижу жаловаться. Вообще-то я подумывал о том, что лучше позаниматься спортом, вместо того чтобы таскаться по врачам. Мне нужен спорт, а то у меня в последнее время часто случаются запоры.

— Хочешь вернуться в прежнюю команду по баскету? — спросил Джош. В свое время брат дважды в неделю играл с коллегами в баскетбол.

— Не-а, — ответил Адам, — я думал о теннисе или. гольфе.

— Отличная мысль, — одобрил Джош.

За столом повисло молчание. Адам отодвинул тарелку в сторону.

— Я знаю, что стал выглядеть старше, — сказал он, — и можешь не делать вид, будто не заметил этого. Это все замечают. Я спрашивал маму, и она сказала, что у отца было так же. Он в тридцать с небольшим вдруг стал выглядеть старше, прямо сразу, едва ли не за ночь постарел. Может быть, это как-то связано с генами.

— Да, вполне возможно.

— А ты что-нибудь об этом знаешь?

— Кто, я? Нет.

— Почему же ты вдруг захотел увидеться со мной сегодня, пригласил на обед? Срочно, словно тебе не терпелось.

— Просто мы с тобой давно не виделись, вот и все.

— Кончай придуриваться, Джош. Ты никогда не умел врать.

Джош вздохнул.

— Адам, — сказал он, — я думаю, нам с тобой нужно сделать кое-какие анализы и провести исследования.

— Какие именно?

— На прочность костей, вместимость легких. И — МРТ.

— Это еще что такое?

— Магнитно-резонансная томография.

— Зачем? Для чего все эти исследования? — Адам не сводил взгляда с брата. — Чтобы выяснить причину старения?

— Да.

— Я старею слишком быстро? Это как-то связано с твоим генетическим спреем?

— Вот это и нужно выяснить, — ответил Джош. — Я хочу позвонить Эрни.

Эрни Лоуренс был их семейным врачом.

— Хорошо, я согласен. Звони.

ГЛАВА 040.

В полдень на брифинге для сотрудников конгресса, проводимом в Вашингтоне, профессор Уильям Гарфилд из Университета Миннесоты говорил:- Вопреки всему, что вы могли слышать, никто никогда не доказал, что хотя бы один ген способен влиять на поведенческие характеристики человека. Некоторые мои коллеги полагают, что со временем подобные открытия могут быть сделаны, другие уверены в том, что этого никогда не произойдет. И все же мы почти ежедневно читаем в газетах о новых генах, ответственных то за одно, то за другое, хотя ни в одном случае истинность этого не была доказана.

— Что вы такое говорите? — удивился помощник сенатора Уилсона. — А как же «ген гомосексуализма», заставляющий мужчину быть голубым?

— Связь между данным геном и гомосексуальностью сугубо статистическая, но никак не казуальная. Ни один ген не определяет сексуальную ориентацию.

— А «ген насилия»?

— Последние исследования опровергают его существование.

— Писали также о «гене сна».

— У крыс.

— «Ген алкоголизма»?

— Версия не выдержала проверки.

— Что скажете про «ген диабета»?

— На сегодняшний день мы выявили девяносто шесть генов, связанных с диабетом. Безусловно, мы найдем еще.

В зале воцарилось удивленное молчание. Наконец еще один помощник сенатора спросил:

— Если ни один ген не влияет на поведение человека, то с какой стати возник весь этот шум?

Профессор Гарфилд пожал плечами.

— Если угодно, назовите это городской легендой. Или мифом, рожденным средствами массовой информации. Обвините общественность в научном невежестве. Она на самом деле верит в то, что гены влияют на поведение, поскольку это выглядит логичным. На самом деле даже цвет волос и рост человека не определяются только генами, а уж такое явление, как алкоголизм — определенно нет.

— Минуточку! Вы утверждаете, что рост не определяется генами?

— Если говорить об отдельной личности, то определяется. Допустим, вы выше вашего друга, но, скорее всего, потому, что ваши родители были высокими. Но для целых народов определяющим фактором роста являются условия жизни. На протяжении последних пятидесяти лет европейцы подрастали на один дюйм за каждое десятилетие. То же касается и японцев. Это — слишком быстро для изменений, обусловленных генами. Это — результат изменений условий жизни: более высокое качество предродового ухода, питания, здравоохранения и так далее. Американцы, между прочим, за этот период не выросли. Наоборот, они даже слегка убавили в росте — возможно, из-за низкого качества предродового обслуживания и скверного питания. Дело в том, что взаимодействие между генами и условиями жизни строится по очень сложной схеме. У ученых все еще нет ясного понимания того, как работают гены. Более того, не существует даже единой точки зрения на то, чем вообще является ген.

— Повторите, пожалуйста.

— Среди ученых нет единого, с которым были бы согласны все, определения того, что такое ген.

— Я думал, ген является составной частью Генома, — сказал кто-то. — Последовательность нуклеотидов, АГЦТ, определяющая генетический код.

— Да, таково одно из определений, — кивнул Гарфилд, — но оно несовершенно, поскольку одна последовательность АГЦТ может определять код многих белков. Некоторые участки генетического кода являются по сути «рубильником», который включает или выключает другие участки. Одни из них находятся в бездействии до тех пор, пока их не активируют те или иные факторы внешней среды. Другие участки активны только в период развития организма, а затем засыпают, чтобы больше никогда не пробудиться. Третьи включаются и выключаются постоянно на протяжении всей жизни индивидуума. Как я уже сказал, все это очень сложно.

В воздух поднялась рука; высказаться решил помощник сенатора Муни, получавшего существенные финансовые вливания от фармацевтических компаний.

— Профессор, я полагаю, что вы выражаете мнение меньшинства. Большая часть ученых не согласится с вашим воззрением на гены.

— На самом деле со мной согласно большинство, — возразил Гарфилд, — причем с полным основанием.

* * *

Когда человеческий геном был расшифрован, ученые удивились, обнаружив, что он содержит всего около тридцати пяти тысяч генов. Они ожидали, что их число будет значительно выше. Ведь даже у жалкого земляного червя генов насчитывалось двадцать тысяч. Это означало, что разницу между человеком и червем определяли всего каких-то пятнадцать тысяч генов. Чем тогда можно объяснить столь колоссальное различие между двумя этими существами?

Этот вопрос был снят с повестки дня после того, как ученые начали изучать взаимодействие генов друг с другом. Например, один ген мог создавать белок, а другой — энзим, который, словно ножницами, отрезал часть этого белка и таким образом менял его. Некоторые гены содержали множественные последовательности нуклеотидов, разделяемые совершенно бессмысленными участками. Такой ген мог использовать любую из последовательностей для синтеза белка. Некоторые гены активировались лишь после того, как было активировано несколько других генов или происходил ряд изменений во внешней среде. Значит, гены гораздо более чувствительны к внешней среде — как внутри, так и вовне человеческого организма, — чем кто-либо мог ожидать. И многообразие форм взаимодействия генов означало, что могут существовать миллиарды возможных его результатов.

— В этом нет ничего удивительного, — говорил Гарфилд. — Ученые сегодня движутся в направлении того, что мы называем эпигенетическими исследованиями. Их цель — детально выяснить, как гены взаимодействуют с окружающей средой, чтобы создать конкретного индивидуума.

Профессор погрузился в подробности. Помощники конгрессменов один за другим стали уходить. В зале осталась лишь кучка слушателей, которые, впрочем, были заняты тем, что проверяли наличие новых сообщений на своих сотовых телефонах.

ПЕРВЫМИ БЛОНДИНАМИ БЫЛИ НЕАНДЕРТАЛЬЦЫ. Сильнее нас, с большим по размеру мозгом, умнее нас. Генетические изменения цвета волос показывают, что первыми блондинами на планете были не хомо сапиенс, а неандертальцы. Ген, определяющий светлый цвет волос, возник примерно в период вюрмского обледенения, возможно, в результате недостатка солнечного света в ледниковый период. Ученые утверждают, что первыми носителями этого гена стали неандертальцы, которые были преимущественно блондинами. «Мозг неандертальцев был примерно на одну пятую больше, чем наш, они были выше и сильнее нас. И, безусловно, умнее, — заявляет Марко Свабо из Хельсинкского института генетики. —Можно почти не сомневаться в том, что современный человек является одомашненной версией неандертальца — примерно так же, как нынешняя собака является одомашненной разновидностью более сильного и умного волка». По словам ученого, неандертальцы превосходили нас по уровню интеллекта и привлекательности. Со светлыми волосами, высокими скулами и безупречными чертами, они бы выглядели сейчас, как некая раса супермоделей. «Более худые и непривлекательные хомо сапиенс наверняка испытывали бы непреодолимое влечение к красоте, силе и уму этих блондинов. По всей видимости, некоторые неандертальские женщины жалели тщедушных и мелких кроманьонцев и спаривались с ними. В этом нам повезло. Мы унаследовали ген блондинов-неандертальцев и благодаря этому избежали участи превращения в жалких и глупых созданий. Хотя, надо признать, мы все равно демонстрируем изрядную долю глупости». Свабо сказал, что распространенное мнение о том, будто блондины глупы, является уловкой темноволосых, нацеленной на то, чтобы отвлечь внимание от реальной проблемы мира, которая заключается в их собственных недостатках. «Составьте список самых глупых людей планеты, —добавил он, —и вы убедитесь в том, что все они брюнеты». Доктор Эвард Нильссон, представитель института в германском Марбурге, исследовавший геном неандертальца, заявил, что данная теория небезынтересна. «Моя жена блондинка, —сказал Нильссон, — и я всегда делаю то, что она велит. Наши дети тоже блондины, и весьма умны. Поэтому я согласен, в этой версии что-то есть».

ГЛАВА 041.

Первые несколько дней в доме Кендалла прошли для Дейва на удивление хорошо. Подстриженная шерсть, джинсы, кроссовки, футболка с эмблемой «Квиксилвер» и нахлобученная на голову бейсбольная кепка — все это помогало ему выглядеть почти так же, как любой другой мальчишка, когда требовалось выйти на улицу. Кроме того, он быстро учился. У него была хорошая координация, и с помощью Линн он быстро научился писать свое имя. Чтение, правда, давалось хуже.

В выходные дни он с успехом участвовал в спортивных состязаниях, хотя, случалось, приводил в замешательство других игроков. Во время одной из игр бейсбольной Малой лиги мяч был отбит слишком высоко и полетел с поля в сторону здания школы. Дейв пулей пересек поле, взлетел по стене и поймал мяч у окна второго этажа. Мальчишки наблюдали эту картину со смесью восхищения и досады. Это было нечестно, ведь им так хотелось посмотреть, как мяч вдребезги разобьет оконное стекло. Но, с другой стороны, всем хотелось видеть его в своей команде.

Вот почему Линн была немало удивлена, когда одним субботним днем Дейв вернулся домой с невероятно расстроенным видом.

— В чем дело? — спросила она.

— Я тут чужой, — заявил Дейв.

— У всех нас время от времени появляется такое ощущение, — сказала она.

Он потряс головой:

— На меня все смотрят.

После короткого молчания Линн ответила:

— Это естественно, ведь ты не совсем такой, как другие ребята.

— Да.

— Над тобой что, издеваются?

— Иногда, — кивнул он головой.

— Что они делают?

— Кидаются чем попало, обзываются.

— Как именно обзываются? Дейв прикусил верхнюю губу:

— «Парень-макака».

Он находился на грани слез.

— Конечно, это неприятно. Мне очень жаль. — Сняв с Дейва бейсбольную кепку, Линн принялась гладить его по голове. — Дети могут быть очень злыми.

— Иногда я чувствую себя самым несчастным в мире, — проговорил Дейв.

С горестным видом он повернулся к ней спиной и снял рубашку. Линн пробежалась пальцами по шерсти на его спине, выискивая царапины или другие признаки травм. И — сразу же почувствовала, как он расслабился. Его дыхание успокоилось, и даже настроение, похоже, поднялось.

Только позже она осознала, что повела себя подобно обезьянам в дикой природе. Одна поворачивается к другой спиной, и последняя начинает перебирать ее шерсть. Линн решила, что будет делать это каждый день. Хотя бы для того, чтобы Дейв чувствовал себя более комфортно.

* * *

С того момента, как появился Дейв, все в жизни Линн изменилось. Хотя Дейв был, вне всякого сомнения, предметом ответственности Генри, шимпанзе почти не проявлял к нему интереса. Он сразу же привязался к Линн, и какие-то его то ли внутренние, то ли внешние проявления (были ли это полные души глаза или детское поведение?) немедленно завоевали ее сердце. Она стала читать о шимпанзе и узнала любопытные факты. Поскольку самки шимпанзе имеют много сексуальных партнеров, они не знают, кто именно из самцов является отцом малыша. Поэтому у шимпанзе нет таких понятий, как «отец» или «отцовство». У шимпанзе есть только мать. Дейв производил впечатление брошенного ребенка, настоящая мать которого не занималась его воспитанием. Поэтому теперь он смотрел на Линн с нескрываемым обожанием, и она отвечала ему тем же. Между ними возникла совершенно неожиданная и глубоко эмоциональная связь.

— Мама, это же не твой ребенок! — со злостью бросила Трейси. Она находилась в том возрасте, когда дети стремятся полностью завладеть вниманием родителей и ревнуют ко всякому, кто этому мешает.

— Знаю, Трейс, — отвечала Линн, — но я ему нужна.

— Но ведь ты не имеешь к нему никакого отношения! — Девочка театральным жестом вскинула руки.

— Я знаю.

— Так чего ты с ним возишься?

— По-твоему, я уделяю ему чересчур много внимания?

— Вот черт! Конечно!!!

— Извини. Я об этом не задумывалась.

Линн привлекла дочь к себе и крепко обняла ее.

— Не обращайся со мной, как с обезьяной! — вспыхнула та и отстранилась.

Но, в конце концов, они все в какой-то мере были обезьянами. Люди являлись приматами. Наблюдая Дейва и то, как общается с ним мать, Трейси испытывала неудобство, неосознанно понимая, как много общего у человека с обезьяной. Ласки, прикосновения, призванные успокоить, взгляд, устремленный в землю перед лицом угрозы или в знак повиновения (Трейси сама опускала глаза, когда кокетничала с мальчиками), прямой взгляд, означающий угрозу и злость… К этому можно добавить мурашки, иногда бегущие по телу. Они были вызваны сокращением у человека тех же мышц кожи, которые заставляют шерсть обезьян подниматься дыбом, чтобы выглядеть страшнее в опасной ситуации. Манера спать, свернувшись калачиком и сделав из простыней некое подобие гнезда.

И так далее и тому подобное.

Обезьяны! Они все обезьяны!

* * *

Самым значительным отличием являлась шерсть. Дейв был покрыт ею, те же, кто его окружал, — нет. Линн вычитала, что выпадение шерсти произошло после того, как люди отделились от шимпанзе. Одно распространенное объяснение состояло в том, что люди на время стали то ли водными, то ли болотными обитателями. В большинстве своем млекопитающие покрыты шерстью, помогающей им регулировать внутреннюю температуру. Но водные млекопитающие, как, например, дельфины или киты, потеряли шерсть, что позволило им быстрее и удобнее передвигаться в воде и придало их телам большую обтекаемость. Лишились шерсти и люди.

Но самым странным для Линн было не покидавшее ее ощущение, что Дейв является человеком и одновременно не является им. Она не знала, как быть с этим чувством, и по мере того, как проходили дни, оно не ослабевало.

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС В СВЯЗИ С ГЕНОМ БОЛЕЗНИ КАНАВАНА ЗАКОНЧЕН. Этическая сторона патентования генов поставлена под сомнение. Болезнь Канавана является передающимся по наследству заболеванием, смертельным для детей в первые годы их жизни. В 1987 году Дэн Гринберг и его жена узнали, что их девятимесячный сын страдает этой болезнью. У Гринбергов был еще один ребенок, дочь, у которой также было обнаружено это заболевание. Поскольку Гринберги хотели избавить других родителей от подобного горя, они убедили генетика Рубена Маталона разработать дородовой анализ на наличие у плода болезни Канавана. С этой целью Гринберги предоставили собственные ткани, образцы тканей своих покойных детей и прилагали усилия, направленные на то, чтобы получить по всему миру ткани у других семей, пострадавших от этого заболевания. В результате в 1993 году был выделен ген болезни Канавана. Многие семьи, входившие в группу риска, получили возможность сделать пренатальный анализ на наличие этой болезни. Однако втайне от Гринбергов доктор Маталон оформил патент на этот ген и назначил высокую цену за проведение дальнейших анализов. Теперь многие семьи, которые предоставили ткани и деньги для проведения исследований, не могли позволить себе сделать такой анализ. В 2003 году Гринберги и другие заинтересованные лица подали в суд на Маталона и детскую больницу Майами, обвинив его в нарушении существовавших договоренностей, неправедном обогащении, мошеннических действиях и незаконном завладении производственными секретами. Суд частично удовлетворил иск. В результате анализ стал более доступным, но пациенты все равно обязаны платить отступные детской больнице Майами. Этическая сторона поведения врачей и медицинских учреждений, вовлеченных в этот судебный процесс, по-прежнему является предметом горячих дискуссий. Новости психологии ВЗРОСЛЫЕ БОЛЬШЕ НЕ РАСТУТ. Британский исследователь обвиняет формальное образование. Профессора и ученые «на удивление незрелы». Если вам кажется, что окружающие вас взрослые ведут себя как дети, вы, возможно, правы. Научно это называется «психологическая неотения», то есть сохранение детского поведения во взрослом возрасте. И явление это получает все более широкое распространение. По словам доктора Брюса Чарльтона, психолога-эволюциониста из города Ньюкасл-апон-Тайн, людям теперь требуется больше времени на то, чтобы достичь психологической зрелости, а некоторым это и вовсе не удается. Чарльтон полагает, что это является побочным негативным эффектом формального образования, которое человек получает вплоть до достижения двадцатилетнего возраста, а то и дольше. Формальное образование требует от индивидуума детской манеры восприятия, вступающей в противоречие с достижением им психологической зрелости, что в нормальных обстоятельствах должно происходить в Позднеподростковом возрасте или в двадцать с небольшим лет. Он указывает на то, что научные сотрудники, преподаватели, ученые и многие другие профессионалы зачастую являются на удивление незрелыми. Он называет их «непредсказуемыми, лишенными приоритетов и склонными к чрезмерным эмоциональным реакциям». На более ранних этапах развития человеческого общества, когда, например, люди занимались охотой и собирательством, они имели более устойчивую психику и поэтому взрослели уже в подростковом возрасте. А сегодня, когда общество быстро меняется и физическая сила утратила свое первоначальное значение, зрелость наступает значительно позже. Чарльтон отмечает, что такие вехи зрелости, как окончание вуза, женитьба и рождение первого ребенка, раньше располагались в определенных возрастных отрезках, теперь же они могут откладываться на десятилетия. «Таким образом, —утверждает он, —многие из современных людей вообще никогда не становятся взрослыми». Чарльтон считает, что, возможно, это явление может быть вызвано необходимостью приспосабливаться. Детская гибкость, поведение и навыки могут быть полезны для существования в нынешнем нестабильном мире, где людям приходится часто менять работу, приобретать новые навыки, переезжать с места на место. Но расплачиваться за это приходится ростом индивидуализма, маниакальным стремлением к переменам (результатом чего является, в частности, все более быстрое изменение веяний моды), а также продолжающимся эмоциональным и духовным обмельчанием. Он добавляет, что «современным людям не хватает глубины характера, которая в прежние времена встречалась гораздо чаще».

ГЛАВА 042.

— Эллис, — проговорила миссис Ливайн, — что это за баллончик?

Ее сын держал в руках серебристый цилиндр с пластиковым наконечником, как у ингалятора. Они находились в гостиной дома его родителей в Скарсдейле. Снаружи стучали молотки рабочих, ремонтировавших гараж, готовя дом к продаже. — Так что в этом баллончике? — снова спросила она.

— Это новое генетическое лекарство, мама.

— Я в нем не нуждаюсь.

— Оно омолодит твою кожу.

— А отцу ты заявил, что оно улучшит его сексуальную жизнь!

— Ну-у…

— Это он велел тебе скормить мне это зелье?

— Нет, мама.

— Послушай-ка меня. Я не нуждаюсь в улучшении сексуальной жизни. Я еще никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас.

— Но вы спите в разных спальнях.

— Потому что он храпит.

— Мама, этот спрей поможет тебе.

— Мне не нужна никакая помощь.

— Он сделает тебя счастливее, обещаю…

— Ты никогда, даже в детстве, не слушал, что тебе говорят другие.

— Но, мама…

— И не изменился, даже повзрослев.

— Мама, пожалуйста…

Эллис уже начинал злиться. Уламывать мать должен был бы не он, а Аарон, извечный мамин любимчик. Но Аарон заявил, что вызван в суд, поэтому заниматься этим пришлось Эллису.

Он направился к матери, не выпуская баллончик из рук.

— Отойди от меня, Эллис! Он продолжал приближаться.

— Эллис, ведь я твоя мать!

Она наступила ему на ногу. Эллис сморщился от боли, но в следующий момент одной рукой схватил мать за затылок, а второй прижал пластиковый раструб к ее лицу и сжал баллончик. Женщина сопротивлялась и пыталась вырваться.

— Я не хочу! Не хочу!

И все же она вдыхала содержимое баллончика, даже когда кричала.

— Нет! Нет! Нет!

Он продолжал удерживать ее. Со стороны могло показаться, что сын душит мать. Сознавая это, он чувствовал себя ужасно неловко. Его рука прикасалась к ее щеке, он ощущал запах ее пудры.

Наконец Эллис отступил от матери.

— Как ты смеешь! — крикнула она и, ругаясь, выбежала из комнаты.

Эллис прислонился спиной к стене. У него кружилась голова. Мысль о том, что он обращался так с собственной матерью, заставляла его чувствовать себя преступником. «Но это нужно было сделать, — сказал он себе. — Непременно нужно!».

ГЛАВА 043.

«Плохо дело!» — думал Рик Дил, стирая с лица зеленое гороховое пюре и вытирая стекла очков. Часы показывали пять вечера, на кухне было жарко. Трое его детей, сидя за столом, орали друг на друга, толкались и кидались хот-догами. Все вокруг было заляпано горчицей. Самая младшая, сидевшая на высоком стульчике, отказывалась есть и только что выплюнула папе в лицо гороховое пюре.

Вообще-то ее должна была кормить Кончита, но она в этот вечер куда-то пропала. С тех пор, как его жена ушла, на няньку вообще ни в чем нельзя было положиться. Шлюхи всегда проявляют солидарность по отношению друг к другу. Видимо, Кончите, которая превратилась в сплошную головную боль, придется искать замену, а она, в свою очередь, непременно подаст на него в суд. Впрочем, возможно, прежде чем она обратится в суд, ему удастся с ней договориться.

— Ты это хочешь? Тогда получи!

Джейсон, его старший сын, залепил хот-догом прямо в лицо Сэму. Сэм взвыл и изобразил умирающего. Теперь они катались по полу.

— Папа! Папа! Останови его! Он меня душит!

— Джейсон, не души брата!

Джейсон не обратил на слова отца никакого внимания. Рик схватил его за воротник и оттащил от Сэма. — Я же сказал тебе: не души брата!

— А я и не душил! Он сам начал!

— Хочешь остаться сегодня без телевизора? Нет? Тогда ешь и дай поесть брату!

Рик взял ложку, чтобы продолжать кормить малышку, но та упрямо сжала губы и смотрела на отца враждебным взглядом маленьких глаз. Он вздохнул. «И почему только дети на высоких стульчиках всегда отказываются есть и бросают игрушки на пол? Может, зря жена ушла?» — подумалось ему.

На работе дела шли еще хуже. Экс-глава его службы безопасности трахал Лизу раньше и, теперь, когда его выпустили из тюрьмы, наверняка трахает ее опять. Эта девчонка была напрочь лишена вкуса. Если Брэда осудят за педофилию, это станет скверной рекламой для компании, но Рик все равно этого хотел. Чудо-лекарство Джоша Винклера, похоже, убивает людей. Он сорвался с катушек, принявшись на свой страх и риск проводить испытания на людях, и, если его отправят за решетку это тоже пагубно отразится на репутации компании.

Он пытался впихнуть ложку с гороховым пюре в рот дочери, когда зазвонил телефон. И после этого все стало гораздо хуже.

* * *

— Сукин сын! — Рик Дил отвернулся от ряда экранов, на которые выводилось изображение с камер наблюдения. — Глазам своим не верю!

Рик сжимал кулаки. На экранах ненавидимый им Брэд Гордон поочередно входил в каждую лабораторию, совал пальцы в чашки Петри и шел дальше. Эту операцию он проделал во всех имевшихся в здании лабораториях.

— Он заявился в здание в час ночи, — рассказывал мужчина, временно исполнявший обязанности руководителя службы безопасности. — Наверное, у него была магнитная карточка-пропуск, о которой мы не знали, поскольку его карточка была уже аннулирована. Затем он обошел все лаборатории и заразил все запасы культур из клеточной линии Барнета.

— Брэд, конечно, скотина, но то, что он сделал, не смертельно. У нас есть дополнительные запасы этой культуры, хранящиеся в Сан-Хосе, Лондоне и Сингапуре.

— Вообще-то, эти запасы вчера были вывезены, — сказал руководитель службы безопасности. — Кто-то взял клеточные линии и ушел. У них имелось надлежащее разрешение, переданное по электронной почте, защищенное и со всеми необходимыми кодами.

— Кто выдал это разрешение?

— Вы, сэр. В электронном сообщении была ваша учетная запись и персональные данные.

— О, Господи! — Он резко развернулся. — Как это.

Произошло?

— Мы сейчас как раз пытаемся выяснить это.

— Но клеточная линия! — воскликнул Рик. — У нас есть другие места…

— К сожалению, похоже, что…

— У нас есть клиенты, которые брали ее в лизинг.

— Боюсь, что нет.

— Что вы несете? — Рик уже кричал. — Вы хотите сказать, что пропали все до единого образцы клеточной линии Барнета? Во всем, мать его, мире? Исчезли?

— Насколько нам известно, да.

— Но это же катастрофа!

— По-видимому.

— Это может означать конец моей компании! Эти клетки были нашей страховкой, нашим спасательным кругом! Мы заплатили за них Университету целое состояние! И вот теперь вы заявляете мне, что они пропали? — Мир рушился на его глазах, и Рик зажмурился. — Это — организованная, скоординированная атака на мою компанию! У них были свои люди и в Лондоне, и в Сингапуре, и вообще везде!

— Да, сэр, мы тоже так думаем.

— Они решили уничтожить мою компанию!

— Возможно.

— Я должен получить эти клетки обратно! Немедленно!

— Их ни у кого нет. Кроме Барнета, разумеется.

— Тогда достаньте Барнета!

— К сожалению, мистер Барнет, похоже, тоже исчез. Нам не удается выяснить его местонахождение.

— Замечательно! Просто великолепно! — Рик повернулся к своему помощнику и заорал: — Вызовите адвокатов! Вызовите этих козлов из Университета! И пусть все они, разрази их гром, соберутся здесь к восьми часам вечера!

- Но я не уверен, что у нас получится…

— Выполнять!!!

ГЛАВА 044.

У Гейл Бонд началась новая жизнь. Каждую ночь она проводила с Йоши, а в шесть часов утра возвращалась домой, чтобы разбудить Эвана, накормить его завтраком и отправить в школу. Однажды утром, придя домой, она отперла входную дверь и увидела, что Жерар исчез. Его не накрытая пустая клетка стояла в коридоре, а шест пустовал. Гейл выругалась и кинулась в спальню, где сладко спал Ричард. Она разбудила его, тряхнув за плечо.

— Ричард, где Жерар? Он зевнул.

— Что?

— Жерар! Где Жерар?

— Видишь ли, произошел досадный инцидент.

— Какой еще инцидент? Что ты с ним сделал?

— Клетку чистили на кухне, а окно было открыто. Вот он и улетел.

— Он не мог улететь. У него были подрезаны крылья.

— Я знаю, — сказал Ричард, снова зевнув.

— Так что же произошло?

— Могу сказать тебе только одно. Я услышал, как вскрикнула Надежда, пришел на кухню, и она указала мне на окно. Я выглянул и увидел, как птица неуклюже опускается на землю. Разумеется, я тут же кинулся вниз, на улицу, но ее уже не было.

Ублюдок явно прилагал усилия, чтобы не улыбнуться.

— Ричард, это очень серьезно. Это трансгенное животное. Если попугай окажется на воле, он может передать свои гены другим попугаям.

— Говорю же тебе, это был досадный инцидент.

— Где Надежда?

— Она теперь приходит в полдень. Я решил, что могу сократить ее рабочий день. Ты не возражаешь, пупсик?

— Не называй меня пупсиком! Я не знаю, что ты сделал с птицей, но учти, Ричард, это крайне серьезно!

Он равнодушно пожал плечами.

— Не знаю, что тебе и сказать.

* * *

Разумеется, это пустило под откос все ее планы. В следующем месяце они собирались опубликовать в Интернете сенсационные результаты своей работы, и вслед за этим во всем мире неизбежно поднялся бы крик относительно того, что это — фальсификация. Ученые наверняка заявили бы, что это — феномен Умного Ганса, обычное имитирование интеллекта или вообще бог весть что. Чтобы доказать свою правоту, они должны были бы предъявить скептикам птицу, а теперь она пропала.

— Я с удовольствием убила бы Ричарда, — сказала Гейл Морису, руководителю лаборатории.

— А я нанял бы для тебя лучшего адвоката, чтобы он защищал тебя в суде, — без улыбки проговорил тот. — Как ты думаешь, Ричарду известно, где находится птица?

— Возможно, но мне он ни за что этого не скажет. Он ненавидел Жерара. Я поговорю с Надеждой, хотя думаю, что он наверняка подкупил ее.

— Птица знала твое имя? Или название лаборатории? Или номера телефонов?

— Нет, но Жерар помнил звук моего сотового телефона и часто воспроизводил его.

— Что ж, тогда, возможно, в один прекрасный день он тебе позвонит.

Гейл вздохнула:

— Возможно.

ГЛАВА 045.

Алекс Барнет вела один из самых сложных в ее практике процессов — дело по обвинению в сексуальном нападении и изнасиловании двухлетнего мальчика в Ма-либу. Обвиняемый, тридцатидвухлетний Мик Кроули, политический обозреватель вашингтонской газеты, находился в гостях у своей свояченицы, когда вдруг ощутил непреодолимую потребность заняться анальным сексом с ее маленьким, еще не выросшим из подгузников, сыном. Кроули был богатым и глубоко испорченным выпускником Йеля, наследником огромного состояния, заработанного на ниве фармацевтики. Он нанял печально известного вашингтонского адвоката Эйба Ганцлера по кличке Не-Было-Такого.

Как оказалось, сексуальные пристрастия Кроули были хорошо известны в Вашингтоне, но Ганцлер в своей обычной манере еще за несколько месяцев до начала процесса принялся отчаянно шельмовать в прессе Алекс и мать ребенка, доказывая, что они — завзятые феминистки, а все дело является лишь плодом их извращенного воображения. И все это — несмотря на наличие официального заключения врачей, проводивших освидетельствование малыша. Пенис у Кроули был маленький, но все же причинил серьезные повреждения прямой кишке крохи.

Алекс, позабыв обо всем на свете, готовилась к третьему дню судебного заседания, и в этот момент Эмми, ее помощница, сообщила по интеркому, что ей звонит отец. Алекс сняла трубку.

— Я ужасно занята, папа.

— Я не задержу тебя надолго, — сказал отец. — Хочу уехать на пару недель.

— Да? Понятно.

В кабинет вошел один из ее коллег-адвокатов и шлепнул на стол Алекс пачку свежих газет. «Стар» напечатала фотографии пострадавшего ребенка, больницы в Малибу и неприглядные снимки Алекс и матери малыша, глупо щурящихся на ярком солнце.

— Куда ты уезжаешь, папа?

— Еще не знаю, — ответил отец, — но мне нужно побыть одному. Сотовый, наверное, отключу. Когда доберусь до места, я пришлю тебе весточку. И коробку с кое-какими вещами. На тот случай, если они тебе понадобятся.

— Хорошо, папа, отдыхай.

Говоря с отцом, она перелистывала «Лос-Анджелес таймс». На протяжении многих лет эта газета боролась за право иметь доступ и публиковать любую информацию, связанную с судебными процессами, — независимо от того, является ли она предварительной, носит ли частный характер или даже основана на слухах. Калифорнийские судьи с крайней неохотой предавали огласке даже документы, в которых указывались домашние адреса пострадавших женщин или медицинские данные, связанные с изнасилованными детьми. Такая газетная политика давала адвокатам возможность делать громкие и голословные утверждения в пользу своих подзащитных еще до начала суда. Почему бы и нет? «Таймс» напечатает все, что угодно! И «Тайме» печатала. «Народ имеет право знать!» Да, народ действительно имел право знать, какого размера были разрывы в прямой кишке несчастного маленького мальчика…

— Алекс, ты держишься?

— Да, папа, я в порядке.

— Они тебя еще не достали?

— Нет. Я жду помощи от общественных организаций по защите детей, но они пока не делают никаких заявлений и хранят странное молчание.

— Ты наверняка потрясена всем этим, — сказал он. — Этот мерзавец имеет крепкие связи среди политиков. Сволочь! Ну ладно, Лекси, мне пора.

— Пока, папа.

Алекс положила трубку. Анализы ДНК должны быть готовы уже сегодня, но их результаты еще не пришли из лаборатории. Взятые образцы были минимальными, и она с тревогой думала о том, что они покажут.

ГЛАВА 046.

В обитом бархатом презентационном зале известного лондонского рекламного агентства «Селат, Энни, Косс лимитед» мягко погасли огни. На экране возникло изображение американского шоссе, по которому, сливаясь в мутную полосу, неслись машины. Вдоль шоссе не росло ни единого деревца, зато виднелись бесчисленные рекламные плакаты и вывески. Гэвин Косс по опыту знал, что такая картинка способствует немедленному сплочению аудитории. Любой негатив в отношении Америки воспринимался на ура и работал безотказно.

- Американский бизнес тратит на рекламу больше средств, чем любая страна мира, — сказал Косс. — Иначе и быть не может, учитывая качество американских товаров…

В темном пространстве плавали кроссовки.

— …И интеллект самих американцев. Негромкие, приглушенные смешки.

— Как заметил недавно один из наших журналистов, большинство американцев неспособны найти собственную задницу даже с помощью обеих рук.

Громкий смех. Аудитория начала разогреваться.

— Грубый, бескультурный народ, похлопывающий друг друга по спине по мере того, как каждый залезает все глубже в долги. — «Этого должно хватить», — подумал он и сменил тон. — Однако я хотел бы привлечь ваше внимание к другому. А именно, к огромному количеству рекламных сообщений, организованных в пространстве вдоль шоссе. Кроме того, в каждом автомобиле есть радио, которое передает еще большее количество рекламы. Ежедневно американцы слышат до трех тысяч таких сообщений. Точнее говоря, слушают, но не слышат. Психологи установили, что чрезмерное количество рекламных объявлений создает своеобразный блок, не пропускающий их в сознание человека, и со временем этот блок превращается в непробиваемый панцирь. В мире, и без того перегруженном информацией, все эти объявления теряют силу и перестают оказывать какое-либо воздействие.

Картинки на экране стали меняться. На нем появилось изображение Таймс-сквер в Нью-Йорке, затем Синдзуки в Токио и, наконец, Пиккадилли в Лондоне.

— Насыщение современных городов рекламой сегодня носит глобальный характер. Огромные рекламные инсталляции, включая гигантские видеоэкраны, появляются на городских площадях и шоссе, на станциях.

Метро и вокзалах. Мы пытаемся воткнуть рекламу всюду, где только можно: в магазинах, в общественных туалетах, в залах ожидания, в пабах, в ресторанах, в залах аэропортов и в самолетах. Более того, мы замахнулись на персональное пространство человека. Логотипы, названия брэндов и рекламные слоганы появляются на самых обычных, казалось бы, предметах: ножах, столовых приборах, компьютерах. Мы находим их на всем, что носим — одежде, сумках, обуви, украшениях. Если на публике появляется человек без какого-нибудь логотипа на майке или кепке, это вызывает удивление. Если бы тридцать лет назад кто-нибудь предсказал, что вскоре каждый житель земли превратится в человека-сандвича, ходячую рекламу той или иной фирмы, такая идея показалась бы фантастической. И все же это случилось.

Что мы получили в результате? Затоваривание образами, изнурение восприятия и снижение воздействия рекламы. Что мы можем предпринять теперь? Как мы можем двигаться вперед в условиях новой технологической эры? Ответ, возможно, покажется еретическим, но он таков.

Картинка на экране вновь сменилась. На ней появился лес. Огромные деревья возносили свои кроны к небу, а под ними царила густая тень. Затем появился заснеженный горный пик, потом — тропический остров: дуга песчаного мыса, прозрачная, как хрусталь, вода, горделивые пальмы. И наконец на экране возникла картинка подводного мира: коралловый риф, снующие между кораллами разноцветные рыбы, губки, лежащие на дне.

— Мир природы! — нараспев провозгласил Косс. — Он совершенно не затронут рекламой. Мир природы, вот что нам предстоит освоить и колонизировать в коммерческих целях. Пока что он остается девственным.

Выкрик из темноты:

— Но ведь это кощунство!

— Да, таково общепринятое мнение. Но общепринятое мнение окончательно и бесповоротно устарело. Потому что с тех пор, когда это мнение стало общепринятым, мир ушел вперед. Общепринятое мнение — пережиток прошлого, и в данном случае — тоже. Картинка на экране, оставаясь, на первый взгляд, прежней, вдруг изменилась самым диковинным образом. На ветках кораллов появились надписи: «ВР — ЭТО ЧИСТОТА», проплыла стайка рыбок, подмигивая и скандируя «ВОДАФОН! ВОДАФОН!», мелькнула рыба-клоун, на боку которой красовалось «КЭДБЕРРИ», затем над кораллом с логотипом компании «ЭНЕРГОСИСТЕМЫ ШОТЛАНДИИ» степенно проплыла рыба-шар с черной надписью «ЛЛОЙД ТСБ ГРУПП» на боку. И, наконец, из подводной норы, извиваясь, появилась зубастая мурена, по зеленоватой шкуре которой бежала надпись «МАРКС И СПЕНСЕР».

— Только задумайтесь над тем, какие возможности перед нами открываются! — призвал Косс.

* * *

Аудитория была потрясена. Он заранее знал, что так будет. Теперь предстояло закрепить достигнутый эффект.

На экране появилось изображение пустыни со шпилями красных скал, протянувшихся к небу в кружевах облаков. Через несколько мгновений облака слились в одно большое, которое, в свою очередь, трансформировалось в буквы:

ВР ОЗНАЧАЕТ ЧИСТУЮ МОЩЬ.

— Каждая из этих букв, — сказал он, — имеет девятьсот футов в высоту, и располагаются они в четверти мили над землей. Они ясно видны невооруженным взглядом и хорошо фотографируются, а во время заката становятся просто прекрасными. — Изображение стало меняться. — Видите, что происходит по мере того, как солнце клонится к горизонту. Буквы из белых становятся розовыми, затем красными и наконец — и наконец темно-синими. Поэтому рекламный лозунг воспринимается как неотъемлемая часть естественного пейзажа и, следовательно, живой природы.

Косс вернул на экран изображение, на котором надпись на небе была белой.

— Эти буквы, — объяснил он, — созданы с помощью соединения наночастиц и генетически модифицированной бактерии clostridium perfringens. Они представляют собой, так сказать, рой наночастиц и будут видны в течение довольно длительного периода времени. В зависимости от определенных условий, конечно, которые влияют и на обычное облако. Оно может возникнуть всего на несколько минут, в иных случаях — на час или многократно.

На экране разрозненные облака начали превращаться в повторяющийся бесконечное количество раз рекламный слоган компании «Бритиш петролеум». Вереница этих слоганов, сделанных из облаков, протянулась до самого горизонта.

— Я думаю, каждый из вас оценит потенциал этого нового рекламного носителя. Природного носителя.

Он ожидал взрыва бурных аплодисментов, но в темноте царила гнетущая тишина. Впрочем, слушатели, должно быть, были слишком потрясены увиденным. Еще бы, бесконечно повторяющаяся реклама, плывущая прямо в чистом небе! От такого зрелища можно и в обморок хлопнуться.

— Но эти облака — особый случай, — добавил Косс.

* * *

Он вернулся к изображению подводного мира с плавающими рыбами и снова заговорил:

— В данном случае рекламные надписи и логотипы созданы самими живыми существами, посредством генетической модификации каждой из особей. Мы называем это «генной рекламой». Здесь существует своя специфика. Для начала необходимо подобрать подходящих для данной цели носителей. На рифах, наиболее часто посещаемых туристами, обитает не так уж много красивых рыб. Некоторые из них слишком тусклые, другие чересчур вялые, поэтому мы выбираем лучших. И, разумеется, генетическое модифицирование морских обитателей потребует патентования в каждом отдельном случае. Поэтому мы, бесспорно, запатентуем кораллы Бритиш петролеум, рыбу-клоуна Кэдберри, мурену Маркс и Спенсер и ската Бритиш Эйруэйз, морского ангела Королевский банк Шотландии и так далее.

Косс прочистил горло.

— Причем делать все это необходимо очень быстро. Почему? Потому что мы работаем в конкурентной среде. Мы хотим выпустить на рынок нашу рыбу-клоуна Кэдберри раньше, чем кто-то другой запатентует рыбу-клоуна Херши или Макдоналд. Причем мы хотим, чтобы это создание было сильным, потому что в естественных условиях рыбе-клоуну Кэдберри придется конкурировать с обычными рыбами-клоунами, и она должна одержать над ними верх. Чем более жизнеспособным будет наш носитель, тем чаще будут видеть нашу рекламу, тем скорее обычные, не рекламные рыбы прекратят свое существование, полностью уступив место рыбам-носителям. Мы вступаем в эпоху дарвинианской рекламы! Пусть победит сильнейший рекламщик!

* * *

В аудитории кто-то вежливо кашлянул, и голос невидимого слушателя произнес:

— Простите меня, Гэвин, но все это кажется мне каким-то кошмаром, издевательством над природой. Названия брэндов на рыбах, рекламные слоганы из облаков… Что дальше? Создадите африканских носорогов с рекламой «Лендровера» на боку? Если вы намерены использовать животных в подобных целях, все защитники окружающей среды в мире закидают вас камнями.

— Ничего подобного, — ответил Косс. — Потому что это будет выглядеть не так, будто корпорации используют животных в рекламных целях, а, наоборот, поддерживают их. Мы же просим их об этом. Они вкладывают деньги в сохранение живой природы. Принцип социальной ответственности! Задумайтесь о том, сколько музеев, театров и симфонических оркестров полностью зависит от корпоративного спонсорства. Сегодня даже некоторые участки дорог содержатся и поддерживаются спонсорами. Почему же подобный дух филантропии не.

Может осенить живую природу? Ведь она важнее дорог! Это поможет сохранить вымирающие виды. Таким образом корпорации смогут укрепить свою репутацию — точно так же, как когда-то они сделали это, финансируя скучные мыльные оперы. То же относится и к другим видам животных, существование которых пока не находится под угрозой. Ко всем рыбам в морях. Мы говорим об эпохе благородной корпоративной филантропии на всемирном уровне.

— Типа «вот — черный носорог, подаренный вам «Лендровером», или «вот — ягуар, подаренный вам «Ягуаром»?

— Я бы не стал формулировать это столь прямолинейно, но в принципе — да, мы предлагаем именно это. Суть данного предложения состоит в том, что здесь нет проигравших. Выигрывает природа. Выигрывают корпорации. Выигрывает реклама.

* * *

За свою карьеру Гэвин Косс провел сотни презентаций, и умение чувствовать аудиторию никогда не подводило его. Сейчас он понимал, что эта группа не купит его товар. Настало время зажечь свет и ответить на вопросы.

Он смотрел на ряды хмурых лиц.

— Я признаю, что сказанное мной прозвучало необычно и радикально, — заявил он, — но мир быстро меняется. Хочется нам того или нет, но это все равно кто-то сделает. Подобная колонизация природы произойдет, вопрос только в том, кто станет колонизатором. Я призываю вас очень тщательно обдумать предложенные мною возможности, а затем решить, хотите ли вы принять в этом участие.

С заднего ряда поднялся Гарт Бейкер, глава «Мидлендс медиа ассошиэйтс».

— Ваша идея, бесспорно, необычна, Гэвин, — проговорил он, — но хочу вас уверить в том, что она не сработает.

— Правда? Почему же?

— Потому что кое-кто это уже сделал.

ГЛАВА 047.

Не было ни луны, ни каких-либо звуков, кроме рокота прибоя в темноте да подвывания влажного ветра. Пляж Тортугеро тянулся более чем на милю вдоль неровного атлантического побережья Коста-Рики, но сегодня он казался просто темной полосой, которая сливалась с таким же темным звездным небом. Хулио Манарес немного постоял, чтобы глаза привыкли к темноте. Человек может видеть даже при свете звезд, если только немного выждать.

Вскоре он уже видел пальмы, мусор, выброшенный волнами на берег, и чахлые низкорослые кусты, ветви которых трепал морской бриз. На волнующейся поверхности океана виднелись белые шапки бурунов. Он знал, что океан здесь кишит акулами. Этот уголок Атлантики был мрачным и неприветливым.

Пройдя по берегу с четверть мили, он увидел Мануэля — темный силуэт, присевший на корточки под мангровым деревом. Мануэль прятался от ветра. Больше на пляже никого не было.

Хулио двинулся к нему, проходя мимо глубоких ям, вырытых черепахами в предшествующие дни. Этот пляж был одним из немногих мест, облюбованных кожистыми черепахами. После наступления темноты они выползали из океана и откладывали яйца. Это действо занимало большую часть ночи, в течение которой черепахи оказывались практически беззащитными — в прежние времена перед браконьерами, а теперь преимущественно перед ягуарами, рыскавшими по берегу, черными, как сама ночь. Недавно назначенный руководителем природоохранной службы этого региона, Хулио хорошо знал, что черепах на берегу убивали каждую неделю.

Предотвращать это помогали туристы. Когда они гуляли по пляжу, ягуары держались в отдалении. Но часто большие кошки приходили сюда после полуночи, когда туристы расходились по гостиницам.

Можно было подумать, что сама природа выбрала туристов своим оружием с тем, чтобы защитить черепах от ягуаров. Когда Хулио учился в аспирантуре в Сан-Хуа-

Не, он с другими аспирантами часто смеялся над этим, задаваясь шутливым вопросом: не являются ли туристы агентами эволюции? Впрочем, туристы изменили в этой стране все, почему бы теперь им не заняться дикой природой? Выходило так, что некоторые качества черепах — терпимость к свету фонариков, способность издавать умильные жалобные звуки — качества, которые привлекают туристов и заставляют их слоняться по пляжу, помогают многим черепахам выжить, помогают их яйцам уцелеть и, следовательно, помогают их потомству появиться на свет. «Причинно-следственный способ выживания, ставший возможным в результате превращения в достопримечательность для туристов», — так они шутили в аспирантуре. Но, конечно же, в принципе, это было возможно. А если то, о чем рассказал ему Мануэль, правда…

Мануэль тоже увидел его и поднялся на ноги.

— Нам туда, — сказал он и пошел дальше по берегу.

— Ты сегодня ночью нашел несколько?

— Только одну. Такую, о каких я рассказывал.

— Muy bien.

Они молча шли вдоль пляжа, но идти пришлось недалеко. Примерно через сотню ярдов Хулио увидел на песке тусклое и слегка пульсирующее фиолетовое мерцание.

— Это она?

— Она самая, — ответил Мануэль.

* * *

Черепаха весила не меньше центнера и была примерно в метр с четвертью длиной. У нее были характерные для кожистых черепах пластины панциря размером с мужскую ладонь. Коричневатые, с черными полосами. Пресмыкающееся наполовину зарылось в песок и продолжало углублять яму задними ластами.

Хулио стоял над черепахой и смотрел на нее.

— Это то начинается, то прекращается, — сказал Мануэль.

И вот то, о чем он говорил, началось. Фиолетовоесвечение, исходившее, казалось, из пластин панциря. Некоторые из них не светились и оставались темными, другие вспыхивали и гасли, третьи светились, не переставая. Каждый импульс длился около секунды. Пластина быстро вспыхивала и медленно гасла.

— Сколько таких черепах ты видел? — спросил Хулио.

— Эта — третья.

— И это свечение удерживает ягуаров на расстоянии?

Хулио продолжал наблюдать за мягкой фиолетовой пульсацией. Что-то в этом казалось ему знакомым. Это напоминало свет то ли светлячка, то ли люминесцентных бактерий в волнах прибоя. Что-то такое, что он уже видел.

— Да, ягуары предпочитают держаться от них подальше.

— Подожди-ка минутку, — сказал вдруг Хулио. — А что это такое? — Он показал на панцирь, где светящиеся и темные пластины образовывали некий узор.

— Да, такое бывает.

— Но ты это видишь?

— Да, вижу.

— Это похоже на шестиугольник.

— Даже не знаю…

— Напоминает символ какой-то корпорации, ты не согласен?

— Возможно.

— А другие черепахи? У них тоже высвечивался такой же символ?

— Нет, у каждой свой узор.

— Значит, ты думаешь, этот напоминает шестиугольник случайно?

— Да, Хулио, думаю, это так. Сам посмотри: узор на панцире не идеальный, он не симметричный.

Пока он говорил, свечение прекратилось. Черепаха снова была темной.

— Ты можешь сфотографировать этот узор?

— Я уже сделал это. Правда, без вспышки, с большой выдержкой, так что снимок получился немного размытым, но он у меня есть.

— Хорошо, — кивнул Хулио. — Это наверняка какое-то генетическое изменение. Давай проверим журнал посетителей и выясним, кто мог это сделать.

ГЛАВА 048.

— Джош! Звонила его мать.

— Да, мама?

— Я подумала, что тебе нужно это знать. Ты помнишь сына Лоис Грэхэм? Эрика, того, который сидел на героине? Произошла ужасная трагедия. Его больше нет.

Джош издал протяжный вздох, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Как это случилось?

— Он разбился на машине, но, когда сделали вскрытие, или как там это у них называется, оказалось, что у него случился инфаркт. А ведь ему был всего двадцать один год, Джош!

— Может, это у них наследственное?

— Нет. Отец Эрика живет в Швейцарии, ему шестьдесят четыре года, и он до сих пор лазает по горам. И у Лоис отличное здоровье. Она просто раздавлена случившимся. Мы все раздавлены.

Джош промолчал.

— У Эрика все складывалось так хорошо! — продолжала говорить мать. — Он избавился от наркотиков, нашел новую работу, а осенью собирался продолжить учебу. Вот только он начал лысеть. Многие думали, что он прошел курс химиотерапии. И еще — стал сутулиться. Джош, ты меня слышишь?

— Слышу, мама.

— Я видела его на прошлой неделе. Он выглядел как старик.

Джош снова ничего не сказал.

— Джош, семья Эрика в трауре. Ты обязан их навестить.

— Я постараюсь.

— Джош, твой брат тоже выглядит очень постаревшим. — Знаю.

— Что происходит? — спросила она. — Что ты с ними сделал?

— Я?

— Да, Джош. Ты дал этим людям какой-то ген или что там было в этом твоем спрее? И теперь они превращаются в стариков.

— Мама, Адам сделал это сам. Он вынюхал спрей, поскольку думал, что это какой-то наркотик. Меня в тот момент даже не было рядом с ним. А что касается сына Лоис Грэхэм, то ты сама просила меня дать ему спрей.

— Как ты можешь такое говорить!

— Ты заставила меня это сделать.

— Джош, ты становишься невыносим. Как я могла заставить тебя что-то сделать? Я ничего не понимаю в твоей работе. Ты позвонил мне и спросил, где живет Эрик. И просил меня ничего не говорить его матери. Вот как было дело.

Джош сидел молча. Он надавил кончиками пальцев на веки, и вскоре в глазах поплыли цветные пятна. Ему хотелось бежать — из своего кабинета, из этой компании. Ему хотелось, чтобы все это оказалось страшным сном.

— Мама, — сказал он наконец, — все это может оказаться очень серьезным.

В этот момент Джош думал о том, что вполне может очутиться за решеткой.

— Конечно же, это серьезно! Мне страшно, Джош! Что теперь будет? Неужели я потеряю сына?

— Не знаю, мама. Надеюсь, что нет.

— Я думаю, шанс все-таки есть. Я позвонила Ливайнам в Скарсдейл. Они уже старые, им обоим за шестьдесят. И оба бодры. Хелен сказала, что никогда не чувствовала себя лучше, а Джордж постоянно играет в гольф.

— Это хорошо, — ответил Джош.

— Так что, может, с ними все в порядке?

— Думаю, да.

— В таком случае, может, и с Адамом все будет хорошо?

— Я очень надеюсь на это, мама. Очень надеюсь.

Он положил трубку. Конечно, Ливайны в полном порядке. Он залил в распылители чистый физиологический раствор, так что они не получили ген. Он не собирался отправлять свой экспериментальный ген каким-то незнакомым людям в Нью-Йорк. Но если это дарит матери утешение, то пусть так и думает.

А вот у самого Джоша в душе уже не осталось надежды — ни насчет брата, ни насчет него самого.

Он должен обо всем рассказать Рику Дилу. Но только позже, только не сейчас.

ГЛАВА 049.

Муж Гейл Бонд, Ричард, менеджер по инвестициям, часто засиживался допоздна, когда нужно было развлечь важного клиента. А важнее американца, который сидел сейчас напротив него за ресторанным столиком, и быть не могло. Это был Бартон Уильямс, знаменитый инвестор из Кливленда.

— Вы хотите сделать сюрприз жене, Бартон? — уточнил Ричард Бонд. — Думаю, у меня есть именно то, что вам нужно.

Уильямс посмотрел на собеседника одним глазом, во взгляде которого не читалось ни малейшего интереса. Бартону Уильямсу было семьдесят пять лет, и он очень сильно напоминал жабу. У него было толстое обвисшее лицо с двойным подбородком и крупными порами, широкий плоский нос и глазки-бусинки. А еще — привычка положить руки на стол и лечь щекой на пальцы. В такие моменты его сходство с жабой усиливалось еще больше. На самом деле таким образом он давал отдых своей шее, болевшей от артрита. Ортопедический воротник Уильяме не носил, заявляя, что тот его старит.

Он мог лежать таким образом сколько угодно, Ричарду Бонду было на это наплевать. Уильяме был достаточно стар и достаточно богат, чтобы делать все, что захочет, а хотел он на протяжении всей своей жизни одного — женщин. Даже сейчас, несмотря на возраст и внешность, он имел их в невообразимом количестве и в любое время суток. Во время встреч с Уильямсом Ричард неизменно устраивал так, чтобы под конец трапезы к их столику подходила какая-нибудь доступная женщина, заранее договариваясь с ней относительно того, за кого она себя выдаст: за его секретаршу, решившую занести шефу важные бумаги, за старую приятельницу, подошедшую поздороваться и спросить, как дела, или просто за почитательницу выдающегося американского финансиста.

Эти уловки не могли одурачить старого Бартона Уильямса, они лишь забавляли его. Он полагал вполне логичным, что партнеры по бизнесу хлопочут ради него. Когда ты стоишь десять миллиардов долларов, люди лезут из кожи вон, чтобы ублажить тебя. Так было всегда, и Уильямс воспринимал это как должное.

Однако в данный момент миллиардеру больше всего на свете хотелось ублажить собственную жену, с которой он прожил уже сорок лет. По каким-то необъяснимым причинам Эвелин в свои шестьдесят вдруг разочаровалась в их браке, устав от бесконечных эскапад — так она это называла — мужа.

— Подарок мог бы помочь, но он должен быть чертовски хорош, — проговорил Бартон. — Она успела привыкнуть ко всему: к виллам во Франции, к яхтам на Сардинии, к драгоценностям от Уинстона, к тому, что на день рождения ее собаке самолетом присылают из Рима угощение от самых знаменитых итальянских шеф-поваров. Вот в чем проблема. Ее уже ничем не купишь. Ей шестьдесят лет, и она пресыщена всем на свете.

— Гарантирую, ваш подарок будет уникальным, — сказал Ричард. — Ваша супруга любит животных, ведь так?

— У нее целый долбаный зоопарк, прямо на территории нашего имения.

— А птиц она держит?

— Господи, наверное, сотню, не меньше. У нас весь солярий забит певчими птицами. Трещат целый день напролет. Она их выводит.

— И попугаи есть?

— Все, какие только существуют в природе. Слава богу, они не говорят. С попугаями ей всегда не везло.

— Теперь повезет. Бартон вздохнул:

— Она не захочет еще одного долбаного попугая.

— Этого — захочет, — пообещал Ричард. — Он уникальный, другого такого нет во всем мире.

— Я улетаю завтра в шесть утра, — проворчал Бартон.

— Подарок будет ждать вас на вашем самолете, — сказал Ричард.

ГЛАВА 050.

Роб Беллармино ободряюще улыбнулся.

— Только не смотрите в камеры, — сказал он ребятам.

Они расположились в библиотеке школы Джорджа Вашингтона в Силвер-Спрингс, штат Мэриленд. Стулья для слушателей были расставлены в три полукруга, а в центре находилось кресло, в котором восседал Беллармино, пришедший на встречу со школьниками, чтобы поговорить об этических проблемах генетики.

Телевизионщики снимали происходящее тремя камерами. Одна была установлена в глубине комнаты, вторая — сбоку, она должна была брать Беллармино крупным планом, третья смотрела на школьников и фиксировала восхищение, появлявшееся на их лицах по мере того, как подростки слушали рассказ о жизни и работе генетиков Национального института здоровья. По мнению продюсера телешоу, главной задачей было показать живое общение почетного гостя со своими юными слушателями, и Беллармино с этим целиком и полностью согласился. Из числа школьников для участия в беседе были отобраны самые умные и эрудированные.

Беллармино полагал, что все это будет весьма забавно.

Сначала он коротко рассказал о себе, а затем сказал, что готов ответить на вопросы. Первый же вопрос заставил его задуматься.

— Доктор Беллармино, — спросила девочка азиатской наружности, — что вы думаете о женщине из Техаса, которая клонировала своего умершего кота?

Вообще-то Беллармино считал все эти дела с дохлыми кошками позором и гадостью. Они дискредитировали и обесценивали важную работу, которой занимались он сам и его коллеги. Но сказать он этого не мог.

— Безусловно, эта женщина оказалась в сложной эмоциональной ситуации, — дипломатично начал Беллармино. — Мы все обожаем наших домашних любимцев. Но… — Он выдержал паузу. — Эту работу выполнила калифорнийская компания под названием «Дженетикс сэйвингс энд клон», и, как говорят, она обошлась в пятьдесят тысяч долларов.

— Вы считаете этичным клонировать кота? — не унималась девочка.

— Как вам должно быть известно, на сегодняшний день клонировано уже довольно много животных: овец, мышей, собак, кошек. Так что сейчас это уже не является чем-то из ряда вон выходящим. Обеспокоенность вызывает лишь то, что продолжительность жизни клонированного животного совсем не такая, как у обычного.

— А разве этично платить пятьдесят тысяч долларов за клонирование кота, когда в мире голодает так много людей? — спросил другой школьник.

Беллармино внутренне зарычал. И что они привязались к этому клонированию?

— Лично я не являюсь энтузиастом этой методики, — сказал он, — но я не взял бы на себя смелость называть ее неэтичной.

— А разве нельзя назвать ее неэтичной хотя бы из-за того, что она психологически готовит общество к тому, чтобы признать допустимым клонирование человека?

— Не думаю, что клонирование домашних животных окажет какое-то влияние на вопросы, связанные с клонированием человека.

— А клонировать человека этично?

— К счастью, — ответил Беллармино, — все эти вопросы приобретут актуальность лишь в отдаленном будущем, а пока, по моему глубокому убеждению, нам следует обсуждать вопросы, актуальные на сегодняшний день. Многие люди выражают озабоченность в связи с генетически модифицированными продуктами, других тревожит генная терапия и стволовые клетки.

Вот это — действительно реальные проблемы. Кстати, волнуют ли они кого-нибудь из вас, ребята? — С заднего ряда потянул руку мальчик. — Да? — благосклонно кивнул Беллармино.

— А как по-вашему, возможно ли вообще клонировать человека?

— Да, я считаю, что это возможно. Не сейчас, но со временем это будет возможно.

— Когда?

— Я не хотел бы гадать, когда именно. Есть ли вопросы на какую-нибудь другую тему?

Поднялась еще одна рука.

— Да?

— По вашему мнению, клонирование человека неэтично?

Опять! Беллармино колебался. Он понимал, что его ответ войдет в телепередачу, и кто знает, как телевизионщики отредактируют его. Они наверняка сделают все возможное, чтобы выставить его в максимально неприглядном виде. У репортеров существует стойкое предубеждение против подвижников. Кроме того, каждое его слово весомо с профессиональной точки зрения, поскольку он возглавляет подразделение Национального института здоровья.

— Вы, видимо, слышали много чего о клонировании, и большая часть всего этого — неправда. Говоря, как ученый, я должен признать, что не вижу ничего изначально порочного в такой методике, как клонирование. Я не вижу в ней моральных противоречий. Это всего лишь очередная генетическая технология. Как я упоминал, мы уже делали это со множеством различных животных. Однако вместе с тем, мне известно, что в клонировании весьма велика доля неудач. Прежде чем одно животное будет клонировано успешно, погибает множество других. Очевидно, что по отношению к человеку такое — неприемлемо. Поэтому в настоящий момент я считаю, что клонирование человека не стоит в повестке дня.

— Не пытаются ли ученые, занимающиеся клонированием, уподобиться Богу?

— Лично я не стал бы формулировать это подобным образом, — сказал он. — Если Бог создал человека и весь остальной мир, то очевидно, что средства генной инженерии также являются его творением. Если исходить из этой посылки, можно сделать вывод, что именно Бог сделал возможным генетическое модифицирование. Это — творение не человека, но Бога. И в данном случае, как и во всех остальных, наша задача — мудро распорядиться тем, что даровал нам Всевышний.

Беллармино почувствовал себя лучше. Этот ответ являлся его домашней заготовкой, которую он использовал уже десятки раз.

— Значит, занимаясь клонированием, ученые мудро распоряжаются тем, что даровал нам Господь?

Понимая, что делать этого не надо, Беллармино все же вытер вспотевший лоб рукавом пиджака. Он надеялся на то, что телевизионщики не вставят этот момент в передачу, хотя в глубине души знал: наверняка вставят. Еще бы, детишки заставили взмокнуть одного из руководителей НИЗ!

— Некоторые полагают, что им известны Божьи помыслы, — ответил он. — Но лично я так не считаю. Этого не может знать никто, кроме самого Бога. По-моему, любой, кто пытается толковать намерения и волю Всевышнего, демонстрирует непомерное самомнение.

Беллармино хотелось взглянуть на часы, но он не стал этого делать. Школьники смотрели на него чуть насмешливо, а не с восторгом, как он того ожидал.

— Различных тем, связанных с генетикой, видимо-невидимо, — проговорил он. — Давайте двигаться дальше.

— Доктор Беллармино, — заговорил мальчик, сидевший слева от него, — я хотел задать вопрос относительно синдрома антиобщественного поведения. Я читал, что он вызывается определенным геном и связан с насилием, преступлениями и агрессивным поведением.

— Да, это правда. Этот ген существует примерно у двух процентов жителей планеты.

— А как же Новая Зеландия? Этот ген свойствен тридцати процентам белого населения страны и шестидесяти процентам маори.

— Да, действительно, такие цифры назывались, но к ним нужно относиться с осторожностью.

— Означает ли это, что склонность к насилию передается наследственным путем?

Беллармино помолчал. Он стал задумываться: у скольких из этих детей родители работают в Бетесде? Жаль, что он не выяснил их фамилии до начала встречи. Слишком уж грамотными и безжалостными были их вопросы. Не пытается ли кто-нибудь из недоброжелателей дискредитировать его, используя этих детишек? Не является ли вся эта затея тщательно продуманной ловушкой, нацеленной на то, чтобы выставить его в максимально неприглядном свете, первым шагом к тому, чтобы выдавить его из НИЗ? На дворе — век информации, и теперь подобные вещи делаются именно так. Сначала — выставляют тебя в дурацком свете, заставляют показать свою слабость, вынуждают ляпнуть какую-нибудь глупость, а потом твои слова снова и снова крутят по всем кабельным телеканалам и цитируют в газетах. Затем тебе начинают звонить конгрессмены, требуют взять свои слова назад, цокают языками, покачивают головами. Как, дескать, он мог оказаться таким близоруким? Подходит ли он вообще для этой работы, соответствует ли своей должности?

И завтра ты оказываешься на улице.

Вот как это делается.

Теперь ему задали очень опасный вопрос относительно генетики маори. Если он скажет то, что думает, на следующий же день его обвинят в унижении и без того обездоленного этнического меньшинства. Даже если он скомкает ответ и выдавит из себя нечто маловразумительное, он все равно рискует быть обвиненным в пропаганде евгеники. Как вообще он может отвечать на этот вопрос?

«Никак», — решил для себя Беллармино.

— Это, — сказал он, — чрезвычайно интересная область исследований, но наши познания в ней еще слишком скудны, чтобы я мог тебе ответить. Следующий вопрос, пожалуйста.

ГЛАВА 051.

На юге Суматры целый день шел дождь. Почва джунглей промокла. Листья промокли. Промокло все. Съемочные группы телевизионщиков из разных стран давно разъехались по другим заданиям, и теперь Хагар вернулся сюда с одним-единственным клиентом — человеком по фамилии Горевич, знаменитым фотографом натуралистом, прилетевшим из Танзании.

Горевич устроился под большим деревом фикуса, расстегнул спортивную сумку, достал оттуда нейлоновую ячеистую сеть наподобие гамака и аккуратно разложил ее на земле. Затем он подтянул к себе металлический ящик, извлек из него пневматическую винтовку и собрал ее.

— Это незаконно, вы что, не знаете? — сказал Хагар. — Это заповедник.

— Да и хрен с ним.

— Лучше спрячьте эту штуку. Не дай бог, лесники пожалуют!

— Да и хрен с ними. — Горевич снарядил винтовку баллоном со сжатым воздухом и открыл магазин. — Этот ваш парень большой?

— Он совсем молодой — года два или три. Весит килограммов тридцать, может, даже меньше.

— Понятно. Значит, десять кубиков. — Горевич достал из ящика дротик, вложил его в магазин, а затем еще один и еще. Передернул затвор и спросил: — Когда ты видел его в последний раз?

— Десять дней назад, — ответил Хагар.

— Где?

— Неподалеку отсюда.

— Он вернется? Здесь его родные места?

— Похоже на то.

Горевич приник к оптическому прицелу, описал винтовкой дугу в воздухе, направил дуло вверх, затем вниз и с удовлетворенным видом отложил ее в сторону.

— Вы используете небольшую дозу?

— Не переживай, — ответил Горевич.

— И вот еще что. Если он будет находиться высоко на дереве, вы не должны стрелять, потому что…

— Я сказал, не переживай! — Горевич посмотрел на Хагара. — Я знаю, что делать. Доза как раз такая, что он сначала почувствует неустойчивость и головокружение. Он сам спустится вниз, прежде чем вырубится. Возможно, нам еще придется преследовать его по земле.

— Вы уже делали это раньше?

Горевич кивнул.

— С орангутангами?

— С шимпанзе.

— Шимпанзе это совсем другое.

— Да неужели? — саркастически вздернул брови визитер.

Наступило неловкое молчание. Горевич достал видеокамеру, штатив, смонтировал их и установил. Затем он прикрепил к верхней части камеры микрофон дальнего действия в виде тарелки диаметром в один фут. Посмотрев на эту конструкцию, Хагар подумал: «Неуклюже, но весьма эффективно».

Горевич сел на корточки и стал смотреть на зеленую стену джунглей. Мужчины слушали звуки дождя и ждали.

* * *

В течение последних недель упоминания о говорящем орангутанге начисто исчезли со страниц газет. История умерла, как и многие другие, не нашедшие подтверждения истории о животных: о трехметровой обезьяне в Конго, которую никто так и не сумел отыскать, несмотря на рассказы местных жителей, или о гигантской летучей мыши с размахом крыльев в четыре метра, которую якобы видели в Новой Гвинее.

Для Горевича утрата прессой интереса к говорящему человекообразному была как нельзя кстати. Потому что, когда орангутанг вновь объявится, интерес к нему взлетит до небес. А еще потому, что Горевич собирался не просто сфотографировать чудо-обезьяну и записать ее речь, но и изловить ее.

Спасаясь от моросящего дождя, он доверху застегнул воротник куртки и продолжал терпеливо ждать.

* * *

Лишь ближе к вечеру, когда уже начинало смеркаться, задремавший Горевич внезапно услышал скрипучий голос, произнесший:

— Алор. Мерд.

Он открыл глаза и посмотрел на сидевшего рядом Хагара. Тот молча кивнул головой.

— Алор. Коман са ва? Горевич медленно огляделся.

— Мерд. Скумбаг. Эспес де кон. — Голос был низким и горловым, а речь медленной, будто у пьяницы в баре. — Фунхеле а устед.

Горевич включил камеру. Он не знал, откуда звучит голос, но мог хотя бы записать его. Затем он стал осторожно поворачивать объектив, не сводя при этом взгляда с уровня звукозаписи. Поскольку микрофон был направленного действия, он по уровню звука вскоре определил, что тот идет… с южной стороны. Примерно на девять часов от того места, где он сейчас стоял. Горевич приник глазом к видоискателю, увеличил масштаб изображения, но ничего не увидел. Джунгли темнели с каждой минутой.

Хагар неподвижно стоял рядом и наблюдал за происходящим.

Вдруг послышался треск ветвей, и в видоискателе метнулась какая-то тень. Горевич поднял объектив и увидел силуэт, взбирающийся все выше по ветвям к раскидистой кроне дерева. Через несколько секунд орангутанг оказался на высоте семидесяти футов над их головами.

— Годе влёк хетт. Эсхол вики. Влёк.

Горевич снял камеру со штатива и попытался снимать, однако в видоискателе не было ничего, кроме черноты. Горевич переключил камеру на режим ночной съемки, но снова ничего не увидел. Только зеленый массив листвы, волнующийся, как вода на ветру. Именно по этому волнению листвы можно было угадать, что животное движется вверх и вбок.

— Влёк хетт. Мойдер факер.

— Вот ведь паскудник!

Голос становился все слабее и замирал в отдалении.

Горевич понял, что должен принимать какое-то решение, причем как можно скорее. Он положил камеру и потянулся за винтовкой. Приложив ее к плечу, он стал смотреть в оптический прицел — военный, ночного видения, с повышенной четкостью. И сразу же увидел обезьяну. Глаза ее в прицеле выглядели белыми точками.

— Нет! — сказал Хагар.

Орангутанг прыгнул на соседнее дерево, на несколько мгновений распластавшись в пустоте.

Горевич выстрелил.

Послышался хлопок сжатого воздуха, а потом шуршание, с которым дротик прошивал густую листву.

Промах. Он снова поднял винтовку.

— Не делайте этого!

— Заткнись.

Горевич прицелился и выстрелил. На несколько секунд в листве наступила тишина, а затем треск.

— Вы в него попали, — сказал Хагар. Горевич ждал.

Снова послышался шорох листьев и треск ветвей. Орангутанг двигался. Теперь — прямо наверх.

— Нет, не попал.

Горевич в третий раз поднял винтовку.

— Вы попали! Если вы выстрелите снова… Горевич выстрелил.

Хлопок возле его уха, затем — тишина. Горевич опустил винтовку и пошел перезаряжать ее, не спуская взгляда с лиственного свода. Он присел на корточки, открыл свой металлический ящик и стал рыться в нем, ища новые дротики. Все это время он смотрел вверх.

Тишина.

— Вы попали в него, — уже в который раз повторил Хагар.

— Возможно.

— Я точно знаю это.

— Нет, ты этого не знаешь. — Горевич вложил в магазин еще три дротика. — Не можешь знать.

— Он не двигается. Вы в него попали.

Горевич занял позицию для стрельбы, поднял винтовку и в тот же миг увидел темный предмет, стремительно летящий вниз. Это был орангутанг, падающий с высоты в 150 футов.

Животное рухнуло на землю прямо у ног Горевича, выбив из-под себя фонтаны грязи, и застыло без движения. Хагар включил фонарь.

Тело пронзили три дротика. Один торчал из ноги, два из груди. Орангутанг не шевелился. Его глаза были открыты и смотрели вверх.

— Великолепно! — сказал Хагар. — Блестящая работа! Горевич упал коленями прямо в грязь, прижался ртом.

К губам обезьяны и стал делать ей искусственное дыхание, пытаясь вернуть животное к жизни.

ГЛАВА 052.

За длинным столом, одновременно листая разложенные перед ними бумаги, сидели шестеро адвокатов. По звуку это напоминало метель. Рик Дил нетерпеливо ждал, кусая губы. Наконец Альберт Родригес, его ведущий адвокат, поднял голову.

— Ситуация такова, — заговорил Родригес. — У тебя имеются веские причины — весьма веские! — полагать, что Фрэнк Барнет организовал заговор с целью уничтожить принадлежащие тебе клеточные линии, для того чтобы он сам смог продать их какой-нибудь другой компании.

— Точно! — сказал Рик. — Так оно и есть, мать твою!

— Три суда вынесли постановления, в соответствии с которыми клетки Барнета являются твоей собственностью. Следовательно, ты имеешь право забрать их.

— Ты имеешь в виду — забрать их снова?

— Вот именно.

— Вот только мужик этот смылся и где-то прячется.

— Это, конечно, неудобство, но сути вещей не меняет. Ты — собственник клеточной линии Барнета, — сказал Родригес, — где бы она ни находилась.

— В каком смысле?

— Его дети, его внуки… У них, по всей вероятности, те же клетки.

— Ты имеешь в виду, что я могу забрать клетки у его детишек?

— Эти клетки принадлежат тебе по закону, — напомнил Родригес.

— А если детишки не согласятся?

— Наверняка не согласятся. Но, поскольку клетки являются твоей собственностью, согласиться им придется.

— Тут ведь речь идет о пункционной биопсии печени и селезенки, — сказал Дил. — Это не самые приятные процедуры.

— Но и не смертельные, — парировал Родригес. — Обычные амбулаторные процедуры. Разумеется, ты должен будешь проследить за тем, чтобы биопсия была сделана компетентным специалистом, но, я думаю, с этим у тебя проблем не возникнет.

Дил наморщил лоб.

— Давай-ка посмотрим, правильно ли я тебя понял. Ты хочешь сказать, что я могу просто-напросто схватить его детишек или внучат на улице, притащить их к врачу и забрать у них клетки, вне зависимости от того, хотят они этого или нет?

— Именно это я и хочу сказать.

— И все это будет законно? — поинтересовался Дил.

— Абсолютно.

— Почему?

— Потому что они шляются по улицам с клетками, которые по закону принадлежат тебе, то есть, по сути, с украденной собственностью. Это, с формальной точки зрения, является уголовным преступлением. По закону, если человек видит, как совершается преступление, он имеет право произвести гражданский арест и заключить преступника под стражу. Так что, если ты увидишь детишек Барнета, гуляющих по улице, ты можешь на законных основаниях задержать их.

— Я? Лично я?

— Нет, нет, — сказал Родригес. — В данных обстоятельствах лучше прибегнуть к помощи обладающего специальной подготовкой профессионала — специалиста по поимке разнообразных беглецов.

- Ты имеешь в виду «охотника за людьми»?

— Они не любят слово «охотник», да и мы тоже.

— Ладно. У тебя есть на примете подходящий человек?

— Да, у нас такой человек имеется.

— Тогда позвоните ему, — велел Дил. — Сейчас же.

ГЛАВА 053.

Васко Борден встал перед зеркалом и, окинув себя профессиональным взглядом, принялся втирать тушь в седеющие края своей бородки клинышком. Васко был большим мужчиной — под два метра ростом, он, казалось, состоял из одних только мышц, на которых не было ни грамма жира. Бритая голова и аккуратно подстриженная эспаньолка придавали ему немного демонический вид. Он хотел выглядеть устрашающе, и у него это получалось.

Закончив подкрашивать бороду, Васко повернулся к лежавшему на кровати чемодану. В нем лежал аккуратно сложенный комбинезон с логотипом энергокомпании «Кон-Эдисон» на груди, крикливый клетчатый спортивный пиджак, строгий черный итальянский костюм, мотоциклетная куртка, на спине которой красовалась надпись УМРИ В АДУ, велюровый тренировочный костюм, фальшивая гипсовая повязка на ногу, которую можно было надевать и снимать по мере возникновения необходимости, короткоствольный «Моссберг-590» и два черных «пара» 45-го калибра. Сегодня Васко оделся в твидовый спортивный пиджак, слаксы и коричневые ботинки со шнурками.

Наконец он выложил на кровать три фотографии.

Первая: Фрэнк Барнет. Пятьдесят один год, мужчина хоть куда, бывший морской пехотинец.

Вторая: его дочь Алекс, тридцать с небольшим лет, адвокат.

Третья: его внук Джеми восьми лет.

Сам Барнет исчез, и Васко не видел надобности его искать. Барнет мог находиться где угодно: в Мексике, в Коста-Рике, в Австралии. Гораздо проще взять клетки у членов его семьи.

Он посмотрел на фото дочери. Когда целью является юрист — это всегда плохо. Даже если ты все сделал так, что комар носа не подточит, на тебя все равно подадут в суд. Девица была светловолосой и, если верить снимку, находилась в прекрасной физической форме. Вполне привлекательная особь, если вам по вкусу такой тип женщин, но на вкус Васко она была слишком худой. Наверняка по вечерам посещала какие-нибудь курсы по израильскому рукопашному бою. Тут не угадаешь. В любом случае даже от ее фотографии так и несло проблемами.

Значит, остается мальчишка.

Джеми. Восемь лет, ученик второго класса местной школы. Васко может подъехать туда, прихватить парня, взять образцы тканей и закончить с этой бодягой еще до обеда. Это было бы весьма кстати, поскольку условия контракта предусматривали гонорар в пятьдесят тысяч, если задание будет выполнено в течение недели, и его уменьшение на десять тысяч за каждую просроченную неделю. Поэтому у него имелись все основания не откладывать дело в долгий ящик.

«Обработаю парня, — решил он. — Легко и в тему».

Вошла Долли с листком бумаги в руке. Сегодня на ней был синий костюм, туфли на низком каблуке и белая блузка. В руке она держала коричневый кожаный атташе-кейс. Как обычно, ее неброская внешность позволяла ей перемещаться где угодно, не привлекая к себе внимания.

— Оцени, — сказала она, протягивая ему лист.

Васко взял бумагу и быстро просмотрел ее содержание. Это был подписанный Алекс Барнет документ, разрешающий его предъявителю забрать ее сына Джеми из школы и отвезти к их семейному врачу для медосмотра.

— А в приемную врача ты звонила? — спросил Васко.

— Конечно. Сказала, что у Джеми температура и воспаленное горло. Они велели привезти его.

— Значит, если из школы позвонят врачу…

— Мы будем прикрыты.

— Итак, тебя прислали из конторы его матери? — Верно.

— Карточка у тебя есть?

Она достала визитную карточку с логотипом юридической фирмы.

— А если они позвонят матери?

— Как видишь, ее сотовый телефон значится на разрешении.

— На самом деле это телефон Синди?

Синди была секретаршей в их офисе в Плайя-дель-Рей.

— Что ж, тогда за дело, — провозгласил Васко и, обняв Долли за плечи, осведомился: — Ты справишься с этим?

— Конечно, а почему ты спрашиваешь?

— Сама знаешь, почему.

Долли питала слабость к детям. Стоило ей взглянуть в глаза ребенка, и она таяла. Как-то раз они преследовали беглеца в Канаде, настигли его в Ванкувере и, когда позвонили в дверь, им ответил ребенок, девочка лет восьми. Долли спросила, дома ли ее папа. Девочка сказала, что папы нет, после чего Долли ушла. Тем временем ее отец как раз направлялся домой. Ребенок сразу же направился к телефону, позвонил папаше и предупредил его, чтобы он сматывался. Девочка оказалась весьма опытной. Они с отцом бегали от правосудия с тех пор, как ей исполнилось пять лет. После того случая Васко и Долли ни разу не смогли даже близко подобраться к тому парню.

— Такое случилось всего один раз, — вздохнула Долли.

— Не один, а больше.

— Васко, — сказала она, — сегодня все пройдет как по нотам.

— Ну хорошо, — смилостивился Васко и позволил женщине поцеловать себя в щеку.

На подъездной дорожке была припаркована карета «Скорой помощи», задняя дверь ее была открыта. Васко ощутил запах сигаретного дыма. Обойдя машину, он.

Увидел стоящего позади нее Ника. Он был одет в белый халат и курил.

— Господи, Ник, что ты творишь?

— Только одну сигаретку, — сказал Ник.

— Выброси! Мы уже отправляемся. Оборудование у тебя с собой?

— Все на месте.

Ник Рэмси был врачом, которого они использовали на заданиях, требовавших участия медика. Когда-то он работал в отделении неотложной хирургии, но затем пристрастие к алкоголю и наркотикам сделало свое дело, и он оказался на улице. С тех пор Ник прошел программу реабилитации, но получить стабильную работу, имея такой послужной список, было непросто.

— Им нужна пункционная биопсия печени и селезенки, а еще кровь…

— Знаю, я прочитал. Прокол тонкой иглой. Я готов. Васко несколько секунд молчал.

— Ник, ты пил?

— Нет, черт побери!

— А по-моему, от тебя попахивает.

— Да нет же, Васко! Ты сам знаешь, что я бы не стал…

— У меня острый нюх, Ник.

— ет!

— А ну-ка открой рот.

Васко подался вперед и понюхал.

— Я только пригубил, вот и все, — сказал Ник. Васко протянул руку ладонью вверх:

— Бутылку!

Ник сунул руку под полу халата, вытащил пинтовую бутылку «Джек Дэниелс» и отдал ее Васко.

— Вот это здорово! — Васко придвинулся ближе, почти касаясь лица Ника. — А теперь слушай внимательно, — тихо проговорил он. — Выкинешь сегодня еще один фокус, и я лично вышвырну тебя из машины на 405-м шоссе. Если ты хочешь превратить свою жизнь в кошмар, я тебе в этом помогу. Ты меня понял?

— Да, Васко.

— Вот и хорошо. Я рад, что между нами существует взаимопонимание. — Он отступил назад. — Вытяни руки вперед. — Я в порядке…

— Вытяни руки. — В напряженные моменты Васко никогда не повышал голос. Наоборот, он понижал его — это заставляло людей слушать внимательнее, выводило их из равновесия. — Немедленно вытяни руки, Ник.

Ник Рэмси вытянул руки вперед. Они не дрожали.

— Ладно, полезай в машину.

— Я только…

— В машину, Ник. Я все сказал.

Васко сел за руль, Долли — рядом с ним, и они поехали.

— Как он? — спросила Долли.

— Более или менее.

— Он не навредит мальчику?

— Нет, — ответил Васко. — Речь идет о двух проколах иглами. Несколько секунд, и все готово.

— Не дай ему бог сделать что-нибудь не так!

— Эй, — сказал Васко, — ты сама-то в порядке?

— Да, я в порядке.

— Тогда сделаем то, что должны.

И он прибавил газу.

ГЛАВА 054.

Когда Брэд Гордон входил в кафе «Граница» на бульваре Вентура, его грызло скверное предчувствие, а когда он окинул взглядом кабинки, оно усилилось еще больше. Это была грязная забегаловка, до отказа забитая актерами. Из задней кабинки ему помахал рукой мужчина.

Его новый знакомец был одет в легкий серый костюм. Низкорослый и лысоватый, он имел крайне неуверенный вид. Рукопожатие его было вялым и липким.

— Вилли Джонсон, — представился он. — Я ваш новый адвокат и буду защищать вас в ходе грядущего судебного процесса.

— Я думал, что адвоката мне предоставит дядя.

— Вот он вам меня и предоставил. Моя специализация — педерасты.

— Что это такое?

— Секс с мальчиками. Однако у меня есть опыт и в делах по сексу с малолетками.

— У меня не было ни с кем секса. Ни с малолетками, ни с кем-то еще.

— Я просмотрел ваше дело и полицейские рапорты, — заявил Джонсон, открывая блокнот, — и думаю, что у нас есть несколько способов выстроить защиту.

— Что с девчонкой?

— Она сейчас недосягаема. Уехала на Филиппины, где у нее внезапно заболела мать. Но мне говорили, что к началу суда она вернется.

— Я думал, суда вообще не будет, — сказал Брэд. Подошла официантка, но он взмахом руки отослал ее прочь. — Почему мы встречаемся в этом отвратительном месте?

— В десять часов мне нужно быть в суде на бульваре Ван-Найс, вот я и подумал, что отсюда будет ближе добираться.

Брэд тревожно огляделся.

— Тут полным-полно актеров, и все они без умолку треплются.

— Мы не будем обсуждать детали дела здесь, — сказал Джонсон. — Я хотел только обсудить общую линию защиты. В вашем случае я предложил бы генетическую защиту.

— Генетическую защиту? Что это означает?

— Люди с различными генетическими расстройствами зачастую оказываются не в состоянии подавить в себе некоторые импульсы, — пояснил Джонсон. — Это делает их в техническом смысле невиновными. Именно это мы предложим в качестве оправдывающего мотива в вашем случае.

— Какие еще генетические расстройства? У меня нет никаких генетических расстройств!

— Послушайте, тут нет ничего зазорного. Взгляните на это, допустим, как на диабет. Вы в этом не виноваты, вы таким родились. В вашем случае у вас возникла непреодолимая тяга заняться сексом с привлекательной молодой женщиной. — Он улыбнулся. — Такую же тягу испытывают около девяноста процентов мужского населения планеты.

— Что это за хреновая защита такая?

— Не хреновая, а очень даже эффективная. — Джонсон полистал страницы в блокноте. В последнее время газеты опубликовали несколько статей…

— Вы хотите сказать, что существует ген, который заставляет мужчин трахаться с несовершеннолетними?

Джонсон вздохнул.

— Ах, если бы все было так просто! Но, к сожалению, это не так.

— Так на чем вы будете строить защиту?

— На D4DR?

— Что это такое?

— «Ген новизны». Это ген, который заставляет нас искать острые ощущения, рисковать, стремиться к новизне. Мы попытаемся доказать, что именно «ген новизны» обусловил ваше необдуманное поведение.

— По-моему, чушь какая-то.

— Вот как? Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?

— Да, в армии, и ненавидел это.

— С аквалангом ныряли?

— Пару раз. У меня была одна заводная девчонка, которая обожала это дело.

— В горы поднимались?

— Не-а.

— Правда? Разве во время учебы в школе вы с вашими одноклассниками не поднимались на гору Райнер?

— Да, но это было…

— Вот видите, — закивал Джонсон, — вы совершили восхождение на главный пик Америки. На спортивных машинах гоняли?

— Вообще-то нет.

— За последние три года вас пять раз штрафовали за то, что вы превышали скорость на вашем «Порше». По законам штата Калифорния вас могли лишить водительских прав, так что вы отчаянно рисковали.

— Да просто ездил, как все…

— Думаю, что нет. Как насчет секса с любовницей шефа?

— Ну-у…

— А секс с женой босса?

— Было один раз, две работы назад. Но она сама на меня залезла.

— Это были очень рискованные сексуальные партнерши, мистер Гордон, с этим не поспорит ни один прокурор. Теперь перейдем к незащищенному сексу и венерическим заболеваниям.

— Эй, минуточку! Я не хочу…

— Разумеется, не хотите, — сказал Джонсон, — и в этом нет ничего удивительного, учитывая, что вы трижды лечились от лобковых вшей или, проще говоря, мандавошек, дважды от гонореи, один раз от хламидиоза, дважды от кондиломы, то есть генитальных бородавок, одна из которых, кстати, была расположена рядом с анусом. И это только за последние пять лет, если верить записям вашего врача в Южной Калифорнии.

— Откуда вы все это узнали? Джонсон передернул плечами.

— Прыжки с парашютом, погружения с аквалангом, восхождение на горные вершины, отчаянная езда на автомобиле, рискованные интимные отношения, незащищенный секс. Если уж все это не указывает на склонность к экстремальному поведению, то я и не представляю, что для этого нужно еще.

* * *

Брэд Гордон молчал. Он был вынужден признать, что коротышка знает свое дело. Брэд никогда раньше не рассматривал свою жизнь под таким углом. Когда он трахал жену босса, дядя, узнав об этом, устроил ему грандиозный разнос. «Какого черта ты так себя ведешь? — орал он. — Неужели ты не можешь удержать свой член в штанах?» Тогда Брэд не нашелся, что ответить. В дядиной интерпретации его поступки действительно выглядели по-идиотски. Ту шлюху даже нельзя было назвать симпатичной. Но теперь у Брэда появился ответ на вопрос дяди. Он просто не мог ничего с собой поделать, его поведением управляли гены. Джонсон продолжал свои объяснения, обильно снабжая их научными деталями. Из его слов выходило, что жизнь Брэда была отдана на милость гена D4DR, который контролировал уровень химических процессов в мозгу. Какая-то штука под названием дофамин заставляла Брэда рисковать, страстно желать неизведанных доселе ощущений и наслаждаться всем новым. Сканирование мозга и другие исследования доказали, что люди, подобные Брэду, не могут устоять перед искушением пойти на риск.

— Это и есть «ген новизны», — подвел итог Джонсон, — и такое название дал ему главный генетик Америки, доктор Роберт Беллармино. Доктор Беллармино — ведущий исследователь в области генетики, один из руководителей Национального института здоровья. Он возглавляет крупнейшую лабораторию, он ежегодно публикует до пятидесяти статей. Ни одно жюри присяжных не сможет проигнорировать его исследования.

— Ладно, допустим, есть у меня этот ген. И вы всерьез полагаете, что это прокатит?

— Да, но перед тем, как подавать торт на стол, его необходимо украсить.

— Это вы о чем?

— Накануне суда вы, естественно, встревожены, ваши нервы на пределе.

— Ну и?…

— Поэтому вам нужно хотя бы немного развеяться. Я хочу, чтобы вы предприняли путешествие по стране и при этом совершали различные рискованные поступки, где это только возможно.

Джонсон уточнил, что он имеет в виду. Езда с недозволенной скоростью и, соответственно, квитанции о штрафах в качестве доказательства, драки, катание на «русских горках», участие в групповых восхождениях в национальных парках, скандалы в связи с несоблюдением правил безопасности, жалобы на то, что оборудование неисправно, и так далее. Все, что угодно, лишь бы имя Брэда было зафиксировано в официальных документах, связанных с различными предприятиями в духе.

Сорвиголовы, которые затем могли бы быть предъявлены суду.

— Вот, собственно, и все, — подытожил Джонсон. — Действуйте. В следующий раз увидимся с вами через несколько недель.

Он протянул Брэду лист бумаги.

— Что это?

— Список самых больших в Америке аттракционов «русские горки». Непременно посетите хотя бы первые три.

— Боже милостивый! Огайо, Индиана, Техас…

— Никаких жалоб! — отрезал Джонсон. — Вам, друг мой, светит двадцать лет тюрьмы в одной камере с большим татуированным парнем, который доставит вам гораздо больше неприятностей, чем бородавка на анусе. Поэтому делайте то, что я говорю. И уезжайте сегодня же.

* * *

Оказавшись в своей квартире на Шерман-Оакс, Брэд уложил чемодан. Мысль о большом татуированном парне некоторое время не давала ему покоя. Он размышлял над тем, не взять ли с собой пистолет. Ведь ему предстоит путешествие через всю страну и посещение безумных мест вроде Огайо. Кто знает, что может случиться! Решив, что это правильная мысль, Брэд уложил в чемодан коробку с патронами и пистолет в кожаной ножной кобуре.

Направляясь к машине, он вдруг осознал, что настроение у него поднялось и будущее уже кажется ему не таким мрачным. Стоял солнечный день, вымытый до блеска «Порше» сиял, а у Брэда был план.

Прокатиться с ветерком!

ГЛАВА 055.

Линн Кендалл, запыхавшись, вбежала в директорский кабинет школы Ла-Джоллы.

— Я приехала, как только смогла, — заявила она с порога. — Что случилось? В чем дело? — Дело в Дэвиде, — ответила директриса, женщина около сорока лет, — в мальчике, которого вы воспитываете в вашей семье. Ваш сын Джеми привел его с собой в школу.

— Да, чтобы посмотреть, сможет ли он адаптироваться…

— Боюсь, у него это плохо получилось. На игровой площадке он укусил другого ребенка.

— Ох нет, только не это…

— Почти до крови.

— Какой ужас!

— Мы часто замечаем такое поведение у детей, которые воспитываются дома, миссис Кендалл. Им катастрофически не хватает навыков общения и самоконтроля. Ежедневное посещение школы и общение со сверстниками не может быть заменено ничем другим.

— Я очень сожалею, что подобное стало возможным.

— Вы должны очень серьезно поговорить с ним, — сказала директриса. — Он сейчас изолирован и заперт в соседней комнате.

Линн вошла в маленькую комнату, до потолка заставленную зелеными металлическими шкафами для бумаг. Дейв сидел, свернувшись, на деревянном стуле. Он выглядел очень маленьким и очень одиноким.¦

- Что случилось, Дейв?

— Он обидел Джеми. — Кто?

— Я не знаю его имени. Он есть в шестом классе. «В шестом классе? — подумала Линн. — Значит, этот.

Мальчик гораздо крупнее».

— Каким образом, Дейв?

— Он толкнул Джеми на землю. Он сделал ему больно.

— А что сделал ты?

— Я прыгнул ему на спину.

— Ты хотел защитить Джеми? Дейв кивнул.

— Но ты не должен был кусаться, Дейв.

— Он меня первый укусил.

— Вот как? Куда он тебя укусил?

— Сюда. — Дейв показал короткий сильный палец.

Кожа на нем была бледной и толстой. Возможно, на нем и были следы от укуса, но Линн их не видела.

— Ты сказал об этом директору?

— Она не моя мама.

— Линн знала: таким образом Дейв хочет сказать, что директор его не любит. Молодые шимпанзе жили в обществе матриархата, где отношение к ним со стороны самок являлось очень важным и постоянно отслеживалось.

— Ты показал ей свой палец?

Дейв покачал головой.

— Нет.

— Я поговорю с ней, — пообещала Линн.

* * *

— Значит, вот как все случилось, — сказала директриса. — Что ж, я не удивлена. Он прыгнул мальчику на спину. Что он ожидал получить взамен?

— Но ведь второй мальчик первым укусил его?

— У нас кусаться запрещено, миссис Кендалл.

— Я спрашиваю: другой мальчик его укусил?

— Он это отрицает.

— Этот мальчик учится в шестом классе?

— Да, это класс мисс Фромкин.

— Я хотела бы поговорить с ним, — сказала Линн.

— Мы не можем дать на это разрешение, — заявила директриса, — это не ваш ребенок.

— Но он обвиняет Дейва! И ситуация весьма серьезная. Для того чтобы понять, как поступить и как вести себя с Дейвом, я должна точно знать, что между ними произошло.

— Я уже рассказала вам, что произошло.

— Вы это сами видели?

— Нет, но я знаю это со слов мистера Артура, воспитателя, ответственного за игровую площадку. Уверяю вас, во всем, что касается возникающих между детьми конфликтов, он крайне добросовестен и всегда точно излагает их суть. А суть — в том, что мы здесь категорически не разрешаем кусаться, миссис Кендалл.

Линн казалось, что на нее давит чья-то невидимая рука. Разговор явно не клеился и грозил обернуться скандалом.

— Наверное, мне нужно поговорить с моим сыном Джеми, — сказала она.

— Джеми скажет вам то же самое, что и Дэвид, я в этом не сомневаюсь. Однако мистер Артур утверждает, что все было совершенно иначе.

— То есть большой мальчик не напал первым на Джеми?

Директриса напряглась.

— Миссис Кендалл, — заговорила она, — для разрешения дисциплинарных противоречий мы можем обратиться к записям камер безопасности, установленных на игровой площадке. Если понадобится, мы можем просмотреть их — сейчас или позже. Но я советую вам оставить в покое вопрос о том, кто виноват в ситуации с кусанием. Потому что виноват тут Дэвид.

— Понятно, — сказала Линн. Ситуация для нее действительно стала ясной как день. — Хорошо, я поговорю в Дейвом, когда он вернется из школы.

— Полагаю, вам лучше взять его с собой прямо сейчас.

— Я предпочла бы, чтобы он провел остаток дня здесь и вернулся домой вместе с Джеми.

— Не думаю, что…

— У Дейва проблемы с общением, о которых вы сами говорили. Вряд ли ему будет проще общаться со сверстниками, если забрать его из класса прямо сейчас. Я потолкую с ним, когда он вернется домой.

— Хорошо, — неохотно кивнула директриса.

— А сейчас, — сказала Линн, — я пойду к нему и скажу, что он остается здесь до конца учебного дня.

ГЛАВА 056.

Алекс Барнет выпрыгнула из такси и кинулась к школе. Когда она увидела карету «Скорой помощи», у нее упало сердце.

Всего несколько минут назад, когда она беседовала с всхлипывающей клиенткой, с ней связались по интеркому из приемной фирмы и сообщили о звонке учительницы Джеми. Что-то там про визит врача к ее сыну. Никаких деталей не сообщили, но Алекс не стала ждать. Она сунула в руки зареванной клиентки коробку с салфетками «Клинекс», поймала такси и велела шоферу нестись, не обращая внимания на светофоры.

«Скорая» с открытыми дверями стояла у обочины, а внутри сидел врач в белом халате. Алекс захотелось кричать. Она никогда прежде не испытывала ничего подобного. Ее затошнило от страха, и окружающий мир стал зеленовато-белым. Алекс пробежала мимо «Скорой» на школьный двор. Дежурная мамаша, сидевшая у двери, попыталась вежливо осведомиться:

— Могу я вам чем-нибудь…

Но Алекс знала, что класс Джеми находится на первом этаже с противоположной стороны здания, и кинулась прямиком туда.

Зазвонил ее сотовый телефон. Звонила учительница Джеми, мисс Холлоуэй.

— Та женщина ждет за дверями класса, — сдавленным шепотом проговорила учительница. — Она вручила мне бумагу с номером вашего сотового телефона, но я не поверила ей и решила позвонить по номеру, который значится в школьной картотеке.

— Вы правильно сделали, — на бегу сказала Алекс, — я уже почти здесь.

— Она снаружи.

Алекс завернула за угол и увидела женщину в синем костюме, стоящую возле двери в классную аудиторию. Алекс направилась прямиком к ней.

— Кто вы, черт возьми, такая?

Женщина спокойно улыбнулась и протянула ей руку. — Здравствуйте, мисс Барнет. Я Кейси Роджерс. Мне очень жаль, что вам пришлось побеспокоиться.

Она вела себя так открыто, так непринужденно, что это обезоружило Алекс. Она уперла руки в бедра и пыталась отдышаться.

— Какие проблемы, Кейси?

— Никаких проблем, мисс Барнет. — Вы работаете в моей фирме?

— О нет! Я работаю у доктора Хьюза. Доктор Хьюз попросил меня забрать Джеми и привезти к нему, чтобы сделать прививку столбняка. В этом нет особой срочности, но сделать это необходимо. Он ведь неделю назад порезал коленку, разве не так?

— Не так.

— Вот как? Гм, ничего не понимаю. Может быть, произошла какая-то путаница, и речь шла о другом ребенке? Если позволите, я позвоню доктору Хьюзу.

Она вынула из кармана сотовый телефон.

— Да уж, не сочтите за труд.

Дети смотрели на них изнутри через окна классной комнаты. Она помахала Джеми, он улыбнулся в ответ.

— Пожалуй, нам лучше отойти в сторонку, чтобы не отвлекать их, — сказала женщина, а затем заговорила в трубку: — Доктора Хьюза, пожалуйста. Да, это Кейси.

Идя бок о бок, они направились к входу в школу. За воротами Алекс снова увидела карету «Скорой помощи».

— Это вы приехали на «Скорой»? — спросила она.

— Конечно, нет. Понятия не имею, что она здесь делает. — Женщина указала пальцем на лобовое стекло машины. — Похоже, водитель решил перекусить.

Посмотрев туда же, Алекс увидела плотного мужчину с темной бородкой клинышком и огромным сандвичем в руке. Может, он и впрямь остановился напротив школы лишь для того, чтобы заморить червячка? Однако что-то в этом человеке насторожило ее. Вот только что?

— Доктор Хьюз? Это Кейси. Да, я нахожусь рядом с мисс Барнет, и она утверждает, что у ее сына Джеми не было пореза ноги.

— Не было, — подтвердила Алекс. Они вышли из ворот и почти вплотную приблизились к «Скорой помощи». Водитель положил сандвич на приборную доску и открыл дверь. Он вылезал из машины.

— Да, доктор Хьюз, — говорила Кейси, — мы сейчас выходим из школы. — Она протянула трубку Алекс. — Не хотите поговорить с доктором?

— Конечно, — сказала Алекс. Она приложила трубку к уху и услышала оглушительный электрический разряд.

Потеряв ориентацию, она уронила трубку на асфальт, а Кейси Роджерс схватила ее за локти и завела ее руки за спину. Из-за машины появился водитель, направляясь к ним.

— Парень нам больше не нужен, — сказал он. — Она тоже подойдет.

Алекс понадобилось несколько секунд, чтобы понять — ее похищают. А дальше в действие вступили инстинкты. Она мотнула головой вперед, ударив Кейси в нос. Та закричала и отпустила ее, из разбитого носа хлынула кровь. Затем Алекс схватила Кейси за руку, крутанула ее и кинула прямо на здоровяка. Он, несмотря на свои габариты, изящно отступил в сторону, в результате чего Кейси шмякнулась на асфальт и стала кататься, вопя от боли.

Алекс сунула руку в карман.

— Назад! — угрожающе выкрикнула она.

— Мы не хотим причинить вам какой-то вред, мисс Барнет, — проговорил мужчина. Он был словно каменный и на полторы головы выше нее. Как только он протянул к ней руку, она выпустила ему в лицо струю перцовой жидкости из баллончика.

— Черт! Твою мать!

Он поднял руку, чтобы защитить лицо, и отвернулся, оказавшись к ней вполоборота. Зная, что второго такого шанса не представится, Алекс ударила его — быстро и сильно — каблуком в горло. Мужчина захрипел, а она, не удержав равновесие, упала на спину на тротуар и тут же вновь вскочила. Женщина, назвавшаяся Кейси, уже тоже поднималась на ноги. Кровь из ее разбитого носа продолжала капать на асфальт. Не обращая внимания на Алекс, она пришла на помощь здоровяку, который, прислонившись боком к карете «Скорой», согнулся пополам и выл от боли, держась обеими руками за горло.

В отдалении послышались сирены, — кто-то из очевидцев вызвал полицию, — и теперь женщина торопливо помогала своему раненому сообщнику забраться на пассажирское сиденье «Скорой». Сама она села за руль и злобно крикнула Алекс:

— Мы все равно арестуем тебя! — Вы… Что? — переспросила Алекс. Нереальность происходящего ошеломила ее. — Что вы со мной сделаете?

— Мы еще вернемся, сука! — Женщина завела мотор. — Никуда ты от нас не денешься!

На крыше «Скорой» закрутился красный маячок, взвыла сирена, и машина сорвалась с места.

— За что?! — крикнула Алекс вдогонку уносящейся машине. Она могла предположить только одно: все это — какая-то чудовищная ошибка. Но Верн Хьюз, на которого ссылалась и с которым говорила по телефону эта баба, действительно был их семейным врачом! Именно от его имени они приехали за Джеми.

— Нет, это была не ошибка.

«Мы все равно арестуем тебя!» — Что это может значить?

Алекс повернулась и поспешила в школу. Теперь она могла думать только о Джеми.

* * *

Было время полдника. Дети сидели за своими партами и ели нарезанные кусочками фрукты. У некоторых счастливчиков был еще и йогурт. В классе стоял веселый гвалт. Мисс Холлоуэй отдала Алекс бумагу, которую привезла с собой женщина. Это был скопированный на ксероксе стандартный бланк юридической фирмы Алекс, а не записка из офиса доктора.

Это означало, что женщина в синем костюме была опытным оперативником. Застигнутая врасплох, она тут же изменила и легенду, и план, мило улыбалась, пожала Алекс руку, нашла правдоподобную причину, чтобы им обеим выйти на улицу. А потом протянула ей телефон, чтобы, когда Алекс возьмет его…

«Парень нам больше не нужен».

Они пришли, чтобы похитить Джеми, но вместо него были готовы похитить ее. Почему? Ради выкупа? Денег у нее — кот наплакал, так что эта версия отпадает. Может, это связано с каким-нибудь судебным делом? Раньше она действительно участвовала в довольно опасных делах, но в настоящее время — сплошная рутина.

«Она тоже подойдет».

Либо ее сын, либо она.

— Вы не хотите сообщить что-нибудь, что должна знать я или школа? — спросила мисс Холлоуэй.

— Нет, — ответила Алекс, — но Джеми я заберу домой.

— Они уже почти закончили полдничать.

Алекс мотнула головой, давая знак Джеми следовать за ней. Мальчик неохотно встал из-за парты.

— Ты чего, мам? — спросил он.

— Нам нужно идти.

— Я хочу остаться. Алекс вздохнула:

— Ты не можешь не препираться, Джеми?

— Я и так много пропустил, когда болел. Можешь спросить у мисс Холлоуэй. И по друзьям соскучился. Я хочу остаться. Тем более что на обед будут давать хот-доги.

— Извини, дружок, — развела она руками. — Собирай свои пожитки. Мы должны идти.

* * *

Перед школой стояли две полицейские машины. Четверо полицейских внимательно осматривали тротуар.

— Вы мисс Барнет? — спросил один из них.

— Да, это я.

— У нас есть заявление дамы, которая работает в офисе директора и видела все, что здесь произошло, — сказал полисмен, указав на одно из окон школы. — Но тут очень много крови, мисс Барнет.

— Да, женщина упала и разбила нос.

— Вы в разводе, мисс Барнет?

— Да, я разведена.

— Как давно?

— Пять лет.

— Это изрядный срок.

— Я с вами согласна. — Отношения с вашим бывшим мужем у вас…

— Самые что ни на есть сердечные.

Она поговорила с полицейскими еще несколько минут, в течение которых Джеми, стоя рядом, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Вы будете подавать жалобу?

— Буду, — ответила Алекс, — но сначала я должна отвезти сына домой.

— Мы можем дать вам бланк заявления, и вы заполните его дома.

— Это было бы замечательно.

Один из полицейских вручил ей визитную карточку и сказал, что она может звонить, если ей что-нибудь понадобится.

— Непременно, — пообещала Алекс, после чего они с Джеми отправились домой.

* * *

Окружающий мир вдруг показался ей совсем другим, нежели прежде. Раньше для нее не было ничего мягче и радостнее, чем солнечный свет Беверли-Хиллз, теперь же ей повсюду мерещилась опасность. Алекс не знала, с какой стороны и почему она может прийти, и поэтому крепко держала Джеми за руку.

— Мы что, пойдем домой пешком? — со вздохом спросил он.

— Да, пешком, — ответила Алекс. Но даже этот невинный вопрос заставил ее нервы напрячься. Их дом находился всего в нескольких кварталах от школы, но безопасно ли идти пешком теперь, после всего случившегося? Не поджидают ли их где-нибудь на пути те люди из «Скорой помощи» и не замаскируются ли они получше в следующий раз?

— Идти слишком далеко, — заныл Джеми. — И жарко.

— И все же мы пойдем пешком, и точка.

По дороге Алекс открыла сотовый телефон и позвонила к себе в офис. Трубку сняла ее помощница Эми.

— Послушай, я хочу, чтобы ты проверила последние.

Файлы округа. Выясни, не прохожу ли я где-нибудь в качестве обвиняемой.

— Я чего-то не знаю? — со смехом спросила Эмми. Но смех этот был нервным. За преступление, совершенное адвокатом, в тюрьме мог оказаться и его помощник. В последнее время такое уже пару раз случалось.

— Не волнуйся, — ответила Алекс. — Просто мне кажется, что за мной гоняются «охотники за людьми».

— Ты сбежала из-под залога?

— Нет, — сказала Алекс, — но в том-то и загвоздка. Я не понимаю, что надо этим людям.

Помощница сказала, что постарается выяснить, а Джеми, шедший рядом, спросил:

— А кто такие «охотники за людьми»? И почему они за тобой гоняются?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, Джеми. Я думаю, это какая-то ошибка.

— Они хотели тебя побить?

— Нет, нет, ничего такого.

Ей не хотелось пугать мальчика. Вскоре перезвонила помощница.

— Слушай, на тебя действительно подали исковое заявление в Верховный суд округа Вентура.

До этого места был добрый час езды на машине от Лос-Анджелеса вверх, мимо Окснарда.

— В чем суть заявления?

— Оно подано от имени компании «Биоген рисерч инкорпорейтед» из Вествуд-Виллидж. Я не вижу на сайте текст заявления, но тут говорится, что ты не явилась на суд.

— И когда я должна была туда явиться?

— Вчера.

— А повестку мне вручали?

— Тут указано, что повестка вручена.

— Ни черта подобного.

— А здесь говорится, что повестку ты получила.

— Значит, меня обвиняют в неуважении к суду. Выдан ли ордер на мой арест.

— На этот счет ничего не говорится, но сайт обновляется каждый день, так что…Алекс захлопнула телефон.

— Тебя арестуют? — спросил Джеми.

— Нет, солнышко.

— Тогда можно мне вернуться в школу после обеда?

— Посмотрим.

* * *

Многоквартирный дом, в котором они жили, выглядел вполне мирно в лучах полуденного солнца. Некоторое время Алекс стояла на противоположной стороне парка и наблюдала за домом и окрестностями.

— Чего мы ждем? — спросил Джеми.

— Давай постоим минутку.

— Минутка уже прошла.

— Нет, еще не прошла.

Она смотрела на мужчину в комбинезоне, вышедшего из-за угла здания. Он напоминал бы работника коммунальной службы, который ходит по квартирам и проверяет показания счетчиков, если бы не безобразный парик и подстриженная черная бородка клинышком, которую она уже видела. Кроме того, работники коммунальных служб никогда не заходят в дома через центральный подъезд. Они всегда пользуются черным входом.

Алекс думала, что, если этот человек действительно «охотник за людьми», он по закону имеет право войти в ее квартиру без предупреждения и без ордера. Он, если захочет, даже может выломать дверь. У него есть право обыскать ее квартиру и перетряхнуть ее вещи, забрать ее компьютер и просмотреть его жесткий диск. Для того чтобы наложить лапу на беглеца, он имеет право на все. Но она не является бег…

— Мам, ну пойдем же! — снова заныл Джеми. — Пожалуйста!

Ее сын был прав в одном: они не могли стоять здесь до бесконечности. В центре парка располагалась песочница, в которой возились несколько ребятишек. Мамы, бабушки и няни сидели на стоявших вокруг лавочках.

— Давай поиграем в песочнице, — предложила сыну Алекс.

— Я не хочу.

- Давай же.

— Песочницы — для карапузов!

— Ну хоть немного, Джеми.

Мальчик сердито подошел к песочнице, сел на ее край и принялся бросать песок носком сандалета, а Алекс тем временем набирала телефон своей помощницы.

— Эми, я все думаю о «Биогене», компании, которая купила клеточную линию моего отца. Скажи, у нас есть какие-нибудь запросы, ожидающие решения?

— Был один в Верховный суд Калифорнии, но — год назад.

— Так что же происходит? — удивилась она. — В чем суть теперешнего иска «Биогена»? Позвони секретарю суда в Вентуре, выясни, о чем идет речь.

— Будет сделано.

— От моего отца новостей не было?

— Пока нет.

— Хорошо.

Ничего хорошего, впрочем, не было, поскольку теперь у Алекс возникло стойкое ощущение: все происходящее как-то связано с ее отцом, или, по крайней мере, с его клетками. «Охотники» приехали на «Скорой помощи», в которой находился врач, поскольку они собирались взять образцы тканей или совершить какие-то иные процедуры. Длинные иглы. Она видела отблеск солнечных лучей на длинных иглах в пластиковых упаковках, когда врач в «Скорой» перекладывал вещи с места на место.

И тут ее словно током ударило. Они хотели взять их клетки!

Они хотели взять клетки у нее или у ее сына. Алекс не могла понять, для чего, но намерение у них было именно такое. Звонить в полицию? Нет, рано, решила она. Если в отношении ее существует обвинение за неуважение к суду, ее попросту возьмут под стражу, и что тогда будет с Джеми? Алекс потрясла головой.

Для начала ей нужно время, чтобы понять смысл происходящего, выстроить линию поведения. Что же ей делать? Хорошо бы позвонить отцу, но его сотовый не отвечал уже несколько дней. Если эти ребята знают, где она живет, они должны знать, и на какой машине она ездит, и…

— Эми, — сказала Алекс, — ты не хотела бы покататься пару дней на моей машине?

— На «БМВ»? Конечно! Но…

— А я пока поезжу на твоей. Но только ты сама должна пригнать ее ко мне. Прекрати, Джеми! Прекрати бросаться песком!

— Ты уверена, что хочешь ездить на раздолбанной «Тойоте»?

— Я об этом просто мечтаю! Тогда сделаем так. Приезжай на юго-восточную сторону парка Роксбери и останови машину перед белым домом в испанском стиле с коваными воротами.

* * *

Прежняя жизнь Алекс не подготовила ее к ситуациям, подобным этой. Она всегда жила при солнечном свете. Она подчинялась правилам. Она работала в суде. Она никогда не ездила на желтый свет светофора и не парковала машину в запрещенных местах. Она не жульничала с налогами. Многие в фирме считали ее буквоедом и занудой. Она говорила клиентам: «Правила существуют для того, чтобы им следовать, и не чтобы гнуть их под себя». И она сама верила в это.

Пятью годами раньше, когда Алекс стало известно, что муж изменяет ей направо и налево, она вышвырнула его — уже через час после того, как ей открылась правда. Собрала его чемоданы, выставила за дверь и в тот же день сменила замки. Когда он вернулся с рыбалки,она,не открывая двери, послала его куда подальше, и на этом все было кончено. В тот момент Мэтт спал с одной из ее лучших подруг — такая уж у него была манера, — и Алекс никогда больше не перемолвилась с той женщиной ни единым словом.

Разумеется, Джеми должен был видеться с отцом, и Алекс позаботилась о том, чтобы это происходило регулярно. В назначенный срок, минута в минуту, она привозила Джеми к отцу. Мэтт, правда, не отличался подобной пунктуальностью, но Алекс не злилась из-за этого. Не все сразу, считала Алекс, полагая, что если сейчас поступает правильно она, то со временем так же будут поступать и другие.

На работе ее считали непрактичной идеалисткой и упрекали в недостатке реализма. Она же утверждала, что в юридической практике слово «реализм» является синонимом «нечестности», и твердо стояла на своем.

Но временами она и сама ощущала, что ограничивает себя, берясь лишь за те судебные дела, которые не вступают в противоречие с ее убеждениями. Глава фирмы, Роберт А. Кох, как-то сказал ей: «Ты напоминаешь мне человека, который отказывается от военной службы и говорит: «Пусть дерутся другие». Но когда-нибудь драться приходится каждому, Алекс. Бывают ситуации, когда драки не избежать».

Кох, как и ее отец, прежде был морским пехотинцем. Он говорил грубовато и бесцеремонно и бравировал этим. Алекс всегда предпочитала игнорировать эту черту начальника. Теперь все изменилось. Теперь она не имела права игнорировать ни единой мелочи. Она не знала точно, что происходит, но понимала, что с помощью одних только разговоров из этой заварухи ей не выбраться.

Но вместе с тем она была уверена, что никто не воткнет иголки ни в нее, ни в ее сына. Чтобы не допустить этого, она пойдет на все. Абсолютно на все.

Алекс воспроизвела в мозгу инцидент, случившийся в школе. У нее не было с собой пистолета. У нее вообще не было пистолета. И теперь она об этом жалела. «Если бы они попытались сделать что-нибудь с моим сыном, смогла бы я убить их?» — подумала она. Ответ возник сам собой: «Да, смогла бы».

И она знала, что это — правда.

* * *

Белая «Тойота Хайлендер» с помятым передним бампером затормозила у тротуара. За рулем машины сидела Эми.

— Идем, Джеми, — сказала Алекс, беря сына за руку.

— Наконец-то! Мальчик рванулся к их дому, но она потянула его в противоположную сторону.

— Куда мы идем? — спросил он.

— Предпримем небольшую поездку.

— Куда? — подозрительно спросил Джеми. — Я не хочу никуда ехать.

— Я куплю тебе «Сони Плейстейшн», — без колебаний сказала Алекс. Вот уже год она упрямо отказывала сыну в его просьбах купить эту игровую приставку, а сейчас сказала первое, что пришло в голову.

— Честно? Вот здорово! Спасибо, ма! Вот только какие взять игры? Я хочу «Тони Ястреб-3», я хочу «Шрека»…

— Что захочешь, то и возьмем, — оборвала она поток мальчишеских мечтаний, — а пока полезай в машину. Мы должны отвезти Эми обратно на работу.

— А что потом? Куда мы поедем потом?

— В «Леголенд». — Опять первое, что пришло на ум.

* * *

Когда Эми вела машину, направляясь обратно на работу, она вдруг сказала:

— Кстати, я захватила посылку от твоего отца. Подумала: а вдруг она тебе понадобится?

— Какую посылку?

— Ее привезли в нашу контору на прошлой неделе. Ты даже не открыла ее, поскольку была занята делом Мика Кроули. Помнишь того журналиста, политического обозревателя, который любит маленьких мальчиков?

Это была маленькая коробка в фирменной обертке курьерской службы «ФедЭкс». Алекс сорвала ее, открыла коробку и высыпала ее содержимое себе на колени.

Дешевый сотовый телефон, который покупают, чтобы, воспользовавшись, через час выбросить. Две оплаченные телефонные карты. Завернутая в фольгу пачка наличных: пять тысяч стодолларовыми банкнотами.

И наконец таинственная записка: «если попадешь В БЕДУ. Выключи свой сотовый телефон. Не говори никому, куда отправляешься. Одолжи у кого-нибудь ма.

Шину. Пошли сообщение мне на пейджер, когда остановишься в мотеле. Держи Джеми при себе». Алекс вздохнула:

— Вот ведь сукин сын!

— В чем дело?

— Иногда мне хочется придушить отца, — ответила Алекс, не желая посвящать Эми в детали. — Послушай, сегодня четверг. Как ты смотришь на то, чтобы устроить себе длинный уикенд?

— Об этом меня постоянно просит мой парень. Он мечтает съездить в Пеббл-Бич и посмотреть парад старых автомобилей.

— Прекрасная идея! — сказала Алекс. — Берите мою машину и езжайте.

— Правда? Я даже не знаю… А вдруг с ней что-нибудь случится — мы ее поцарапаем или еще что?

— Об этом можете не волноваться, — ответила Алекс. — Забирайте машину.

Эми наморщила лоб и долго сидела, не говоря ни слова. Наконец она спросила:

— Это не опасно?

— Конечно, не опасно.

— Я ведь не знаю, во что ты ввязалась, — осторожно проговорила помощница.

— Ни во что я не ввязывалась. Говоря юридическим языком, это ошибочное опознание. К понедельнику все будет улажено, я тебе обещаю. Верни мне машину в воскресенье вечером, а в понедельник утром встретимся в офисе.

— Точно?

— Абсолютно точно.

— А может мой парень управлять твоей машиной?

— Сколько угодно.

ГЛАВА 057.

Если бы не коробка и банка с кукурузными хлопьями, Джорджия Беллармино никогда бы ни о чем не узнала.

Джорджия разговаривала по телефону с клиентом из Нью-Йорка, который только что получил назначение в министерство образования. Они обсуждали дом, который он собирался купить, чтобы вместе с семьей переехать в Роквиль, штат Мэриленд. Джорджия, которая на протяжении трех лет подряд завоевывала в Роквиле звание «Лучшего риелтора года», деловито обсуждала с клиентом условия сделки, когда ее шестнадцатилетняя дочь Дженнифер крикнула с кухни:

— Мама, я опаздываю в школу! Где кукурузные хлопья?

— На кухонном столе.

— Их здесь нет.

— Посмотри еще раз.

— Коробка пустая. Наверное, Джимми все слопал. Миссис Беллармино прикрыла трубку рукой.

— В таком случае открой новую коробку, Джен, — сказала она. — Тебе уже шестнадцать, а ты такая беспомощная!

— Где она?

На кухне захлопали дверцы шкафов.

— Посмотри над плитой, — сказала миссис Беллармино.

— Только что смотрела. Нет там ничего.

Миссис Беллармино сказала клиенту, что перезвонит ему, повесила трубку и отправилась на кухню. На дочери были джинсы в обтяжку и почти прозрачный топик, какой могла бы надеть шлюха, собираясь на панель. Теперь так одевались даже школьницы. Миссис Беллармино вздохнула.

— Посмотри над плитой, — повторила она.

— Говорю же тебе, там ничего нет.

— Посмотри снова.

— Мама, найди ее для меня, пожалуйста! Я опаздываю!

Миссис Беллармино оставалась непреклонной.

— Над плитой.

Дженнифер встала на цыпочки, открыла дверцу шкафчика и потянулась за коробкой с кукурузными хлопьями, которая, конечно же, находилась там. Но миссис Беллармино смотрела не на хлопья, а на обнажившийся живот дочери.

— Джен, у тебя снова синяки на животе.

Ее дочь достала коробку и одернула топик, прикрыв живот.

— Ничего страшного.

— Но такие же у тебя были совсем недавно!

— Мама, я опаздываю. Девочка подошла к столу и села.

— Дженнифер, дай мне на них посмотреть.

С мученическим вздохом девушка встала и задрала топик, обнажив свой живот. Миссис Беллармино увидела продольный синяк длиной с дюйм прямо над линией бикини, и второй, посветлее, на другой стороне живота.

— Не обращай внимания, мама, я просто постоянно опираюсь животом на край парты.

— Но от этого не может быть синяков.

— Чепуха!

— Ты принимаешь витамины?

— Мам, могу я наконец позавтракать?

— Ты знаешь, что можешь рассказывать мне обо всем, ты знаешь, что…

— Я знаю, что опаздываю в школу! У меня сейчас контрольная по французскому!

Давить на нее не имело смысла, тем более что зазвонил телефон. Наверняка это снова был клиент из Нью-Йорка. Клиенты — народ беспокойный, они считают, что риелтору можно звонить в любое время суток и помногу раз. Миссис Беллармино вернулась в гостиную, чтобы ответить на звонок, и открыла свои документы, желая свериться с цифрами.

Через пять минут дочь крикнула:

— Пока, мам! — и тут же хлопнула входная дверь. Миссис Беллармино не могла отделаться от какого-то.

Тревожного чувства. Она набрала номер лаборатории мужа в Бетесде. К счастью, Роб оказался на месте, и ее сразу же соединили с ним. Она рассказала ему о том, что произошло сегодня утром.

— Что, по-твоему, мы должны делать? — спросила она.

— Для начала обыщи ее комнату. У нас есть определенные родительские обязательства.

- Хорошо, — ответила она. — Тогда я позвоню на работу и сообщу, что задерживаюсь.

— И непременно поставь в известность меня, если удастся что-нибудь выяснить.

ГЛАВА 058.

Принадлежащий Бартону Уильямсу «Боинг-737» подкатился к частному терминалу аэропорта Хопкинс в Кливленде, штат Огайо, и гул двигателей стал медленно стихать.

Салон самолета был роскошен. Две спальни для гостей, две полноценные ванны с душем и столовая, рассчитанная на восемь персон. Но главным здесь была спальня хозяина, спальня-королева, занимавшая треть всего самолета, — с покрывалами из дорогого настоящего меха и приглушенным освещением. Именно здесь Бартон проводил большую часть полета. Он нуждался в услугах только одной стюардессы, но с ним неизменно летали не менее трех. Он любил компанию, он любил посмеяться и поболтать, он любил юную гладкую плоть, распростертую на меховом покрывале в интимном, красноватом, чувственном освещении скрытых плафонов. И, черт возьми, только здесь, на высоте в сорок тысяч футов над землей, он мог чувствовать себя в полной безопасности от жены.

Мысль о жене испортила ему настроение. Он посмотрел на попугая, сидевшего на насесте в углу гостиной. Попугай сказал:

— Ты меня похитил.

— А ну-ка повтори еще раз, как тебя зовут?

— Райли. Дуфус Райли, — смешным голосом проговорил попугай.

— Ты тут не особо умничай!

— Меня зовут Жерар.

— Вот это правильно. Жерар. Правда, мне не очень нравится это имя. Непривычно звучит. Как насчет Джерри? Подходит тебе такой вариант?

— Нет, — сказал попугай, — не подходит.

— Почему?

— Глупо звучит. И идея глупая. Повисло неловкое молчание.

— Да неужели? — спросил наконец Бартон Уильямс с угрозой в голосе. Уильямс понимал, что это всего лишь птица, но он не привык, чтобы его называли глупцом — тем более какой-то попугай! — и никто не осмеливался сделать это на протяжении многих-многих лет. Он почувствовал, что восторг, который он испытал, получив этот удивительный подарок для жены, начинает охладевать.

— Джерри, — заговорил он, — ты лучше будь со мной повежливее, потому что теперь я твой владелец.

— Людьми нельзя владеть.

— А ты не человек, Джерри. Ты всего лишь чертова птица. — Бартон подошел к насесту. — Хочешь знать, что будет дальше? Я подарю тебя своей жене. Я хочу, чтобы ты прилично себя вел и был забавным. Я хочу, чтобы ты делал ей комплименты, подлизывался и говорил приятные слова. Тебе понятно?

— Так, как делают все, — сказал Жерар голосом пилота, который, услышав это из кабины, повернулся назад. — Господи, — продолжал Жерар тем же голосом, — как же иногда меня тошнит от этого старого пердуна!

Бартон Уильямс нахмурился.

Затем попугай изобразил гул работающих турбин и наложил на него голос девушки, одной из стюардесс:

— Джерри, давай решим, кто будет его трахать: ты или я?

— Сейчас твоя очередь, — сказал Жерар своим обычным голосом и тут же — печальный вздох и снова голос девушки: — Что ж, никуда не денешься.

— Не забудь принести ему его выпивку. Два щелчка: открылась и закрылась дверь.

Лицо Бартона Уильямса стало багроветь. Птица продолжала голосом стюардессы:

— О, Бартон! О, дай мне его! О-о, какой он большой! А-а, Бартон! Ох, мой большой мальчик! У-у, как он мне нравится! Такой большой, такой сладкий! А-а-ах…

Бартон Уильямс смотрел на птицу. — Я думаю, что ты стал бы не самым ценным приобретением для моего дома.

— Именно ты являешься причиной того, что наши дети уродливы, дорогой, — сказал Жерар.

— Ну ладно, хватит, — проговорил Бартон и отвернулся.

— О, Бартон! О, дай мне его! Какой большой! О-о… Бартон накинул на клетку покрывало.

* * *

— Дженни, дорогая, ведь у тебя есть родные в Дейтоне?

— Да, мистер Уильямс.

— Как ты полагаешь, захочет ли кто-нибудь из них получить в подарок говорящую птицу?

— В общем-то да, мистер Уильямс, я уверена, что они будут очень рады.

— Вот и замечательно. В таком случае я был бы тебе крайне благодарен, если бы ты сегодня же отдала им этого попугая.

— Конечно, мистер Уильямс.

— А если твоей родне по какой-то причине вдруг не понравится этот болтливый компаньон, пусть не стесняются, привяжут ему к лапам груз потяжелее и кинут в реку. Потому что лично я больше никогда в жизни не хочу видеть эту птицу.

— Ясно, мистер Уильямс.

— Я все слышал, — сказал попугай.

— Вот и хорошо, — ответил Бартон Уильямс.

* * *

Лимузин увез старика домой, а экипаж самолета и стюардессы остались стоять на бетоне аэродрома.

— И что мне с ним делать? — растерянно проговорила Дженни, держа в руках накрытую покрывалом клетку. — Мой отец ненавидит птиц. Он отстреливает их из двустволки.

— Отнеси его в зоомагазин, — посоветовал пилот, — или отдай кому-нибудь, кто отвезет его подальше — в Юту, Мексику или еще куда-нибудь.

* * *

Дорогой зоомагазин в Шейкер-Хейтс назывался «Ласковая лапа». Там продавали только щенков. Парень за стойкой был довольно привлекательным и, может, чуть моложе Дженни. У него было отличное тело. Она подошла к нему, держа в руке накрытую клетку с Жераром.

— Скажите, у вас есть попугаи?

— Нет, у нас только собаки, — улыбнулся он. — А вы нам кого принесли? Кстати, меня зовут Стэн.

Его имя значилось и на бейджике: «СТЭН МИЛГРАМ».

— Привет, Стэн. Я — Дженни. А вот это Жерар, он — серый африканский попугай.

— Ну что ж, давайте на него посмотрим. Вы хотите продать его?

— Да хотя бы просто отдать.

— Почему? Чем он вам не угодил?

— Не мне, а хозяину.

Дженни сняла с клетки покрывало. Жерар моргнул и взъерошил перья.

— Меня похитили, — сообщил он.

— Ишь ты, — удивился Стэн, — а он у вас хорошо разговаривает.

— Да, говорить он мастер, — подтвердила Дженни.

— Да, говорить он мастер, — передразнил попугай девушку ее же голосом, а затем добавил уже своим: — Не надо снисходительности!

Стэн вздернул брови:

— Что он имеет в виду?

— Меня окружают глупцы, — заявил Жерар.

— Он просто болтает, вот и все, — пожала плечами Дженни.

— Может, с ним что-то не так?

— Да нет, все в порядке. Жерар повернул голову к Стэну.

— Я же сказал тебе, — трагическим тоном заговорил он, — меня похитили. Она — соучастница. Она одна из похитителей.

— Он краденый? — спросил Стэн. — Не краденый, — сказал Жерар. — Похищенный.

— Что у него за акцент? — спросил Стэн, с улыбкой глядя на Дженни. Она повернулась боком, чтобы он смог получше разглядеть ее груди.

— Французский.

— Нет, похоже, британский.

— По крайней мере он из Франции — это все, что мне известно.

— О-ля-ля! — воскликнул Жерар. — Меня будет кто-нибудь слушать?

— Он считает себя человеком, — сообщила Дженни.

— Я и есть человек, ты, мелкая дура! — проговорил Жерар. — А если ты хочешь трахнуть этого парня, то не стесняйся, сделай это. Только не заставляй меня ждать, пока ты будешь трясти перед ним своими прелестями.

Дженни залилась краской. Парень отвернулся, и его улыбка стала еще шире.

— У него мерзкий язык, — сказала, пунцовея, Дженни.

— Он когда-нибудь ругается?

— Мне не приходилось этого слышать.

— Потому что, если он не ругается, — сказал Стэн, — я знаю кое-кого, кому он мог бы понравиться.

— И кто же это?

— Моя тетушка из Калифорнии. Живет в Миссион-Вьехо, в округе Орандж. Она вдова, любит животных и очень одинока.

— Это было бы замечательно. Я согласна.

— Значит, ты меня отдаешь? — с ужасом в голосе спросил Жерар. — Это же рабство! Я не вещь, которую можно отдать или подарить!

— Я собираюсь поехать туда на машине через пару дней и могу взять его с собой. Уверен, он ей понравится. И, кстати, что вы делаете сегодня вечером?

— Вообще-то, на этот вечер у меня нет никаких планов, — ответила Дженни.

ГЛАВА 059.

Склад располагался около аэропорта в Медане. В его крыше имелось окно, так что освещение было хорошим, и молодой орангутанг в клетке казался достаточно здоровым, ясноглазым и проворным. Он, похоже, полностью оправился от действия дротиков.

Но Горевич с расстроенным видом мерил комнату шагами, то и дело поглядывая на часы. На стоявшем рядом столе лежала на боку видеокамера. Из трещины в ее корпусе сочилась грязная вода. Горевич мог бы разобрать ее и высушить, но у него не было инструментов. У него не было того, у него не было сего…

Зангер, представитель сети, спросил:

— Что вы намерены делать теперь?

— Ждать, когда прибудет другая чертова камера, — ответил Горевич. Он повернулся к сотруднику курьерской фирмы «Ди-эйч-эл», молодому малайцу в ярко-желтой униформе. — Сколько еще ждать?

— Они сказали, в течение часа, сэр. Горевич фыркнул.

— Они сказали это уже два часа назад.

— Да, сэр, но самолет уже вылетел из Бекаси и теперь направляется сюда.

Бекаси располагался на северном побережье Явы, в восьми сотнях миль отсюда.

— И камера — на борту?

— Думаю, да, сэр.

Горевич продолжал метаться по комнате, избегая обвиняющего взгляда Зангера. С начала и до конца все это напоминало комедию ошибок. В джунглях, пытаясь реанимировать орангутанга, Горевич трудился почти час, пока у животного не появились первые признаки жизни. Потом завязалась борьба, в ходе которой он пытался связать обезьяну. Ему пришлось снова утихомирить ее с помощью снотворного — только на сей раз гораздо меньшей дозы, — а потом тщательно следить за тем, чтобы животное не впало в адреналиновую кому, пока он тащил его в Медан, ближайший город, где имелся аэропорт.

Орангутан успешно пережил это путешествие и, оказавшись на этом складе, принялся ругаться, как пьяный голландский матрос. Горевич известил Зангера, и тот сразу же вылетел из Нью-Йорка.

Но к тому времени, когда Зангер прибыл, у орангутанга начался ларингит. Говорить он больше не мог и лишь хрипло что-то шептал. — Что толку в новой камере, если невозможно расслышать, что он там шепчет! — злился Зангер. — Его не слышно!

— Ничего страшного, — ответил Горевич. — Мы снимем его, а голос наложим позже. Наложим и синхронизируем с артикуляцией губ.

— Вы хотите наложить голос на отснятый материал? — словно не веря собственным ушам, переспросил Зангер.

— Ну да. Никто ничего не заметит.

— Вы что, из ума выжили? Это заметят все! Лаборатории всего мира будут исследовать эту запись с помощью самой современной аппаратуры! Они обнаружат наложение звука через пять минут!

— Ну хорошо, — сдался Горевич, — тогда подождем, пока он выздоровеет.

Такой вариант Зангеру тоже пришелся не по душе.

— Похоже, он сильно болен. Он что, где-то подхватил простуду?

— Возможно, — сказал Горевич. На самом деле он был уверен, что передал обезьяне собственную респираторно-вирусную инфекцию, когда делал ей искусственное дыхание изо рта в рот. Для самого Горевича эта простуда была пустяковой, а орангутана теперь от кашля гнуло в дугу.

— Нужно вызвать к нему ветеринара.

— Это невозможно, — воспротивился Горевич. — Не забывайте, это животное находилось в заповеднике, а мы его украли.

— Это вы его украли, — поправил Зангер, — а теперь, если не будете благоразумны, то можете его еще и убить.

— Он молодой, он поправится.

И действительно, уже на следующий день орангутанг снова заговорил, хотя время от времени вновь принимался кашлять и сплевывать отвратительную желто-зеленую мокроту. Горевич решил на всякий случай не откладывать съемку и отправился в машину за оборудованием, но на обратном пути споткнулся и уронил камеру прямо в грязную лужу, в результате чего ее корпус лопнул. Все это случилось в нескольких шагах от двери склада.

И, разумеется, во всех магазинах города Медан не нашлось ни одной приличной видеокамеры. Поэтому им пришлось выписывать ее с Явы. Теперь они ждали прибытия самолета, на борту которого она путешествовала, а обезьяна тем временем ругалась, кашляла и плевалась в них из своей клетки. Зангер встал так, чтобы плевки не долетали до него, и укоризненно произнес:

— Господи, ну что за манеры!

А Горевич уже в который раз повернулся к молодому малайцу и спросил:

— Ну долго еще?

Парень в желтой униформе лишь развел руками и покачал головой.

Орангутан в клетке кашлял и ругался.

ГЛАВА 060.

Джорджия Беллармино открыла дверь в комнату своей дочери и приступила к тщательному осмотру. Разумеется, здесь царил невообразимый кавардак. Крошки в складках беспорядочно смятых пледов, поцарапанные компакт-диски на полу, раздавленные банки из-под кока-колы под кроватью вместе с грязной расческой, электрощипцами для завивки и пустым тюбиком от тонального крема. Джорджия по очереди открыла выдвижные ящики прикроватной тумбочки, обнаружив там ворох оберток от жевательной резинки, спутавшиеся лифчики и трусики, ментоловые конфеты для свежего дыхания, несколько тюбиков туши для ресниц, прошлогодние фотографии, спички, калькулятор, грязные носки, старые номера журналов «Вог для подростков» и «Пипл». Находкой, которая огорчила ее больше всего, оказались сигареты.

Теперь — к комоду. Она быстро, словно чувствуя спиной взгляд дочери, осмотрела его и перешла к стенному шкафу. Тут — ничего особенного. Внизу — ворох туфель и кроссовок. Потом — шкафчик под раковиной в ванной и даже ящик для грязного белья. Она не нашла ничего, что могло бы объяснить синяки.

«И зачем Дженнифер нужен ящик, если она попросту.

Бросает грязное белье где попало?» — мысленно недоумевала Джорджия Беллармино. Она наклонилась и стала автоматически подбирать вещи с полу ванной, даже.

Не задумываясь о том, что делает. И вот тут-то она увидела на плитках пола четыре параллельных черных полоски — едва заметных и оставленных, по всей видимости, чем-то резиновым.

Она сразу же поняла, что может оставить такие следы.

Стремянка.

Подняв глаза к потолку, она увидела квадратную панель, закрывавшую отверстие, через которое, в случае надобности, можно было попасть на чердак. На панели явственно виднелись серые смазанные отпечатки пальцев.

Джорджия пошла за стремянкой.

Стоило ей отодвинуть панель в сторону, как из образовавшегося отверстия посыпались иглы и шприцы,

Градом застучав по кафельному полу.

«Боже милостивый!» — пронеслось в мозгу у Джорджии. Она сунула руку в отверстие и начала шарить в.

Ней. Ее пальцы наткнулись на несколько картонных ко-

Робок наподобие тех, в которые упаковывают зубную.

Пасту. Она вытащила их. На каждой была наклейка с названием лекарства: ЛУПРОН, ПЕРГОНАЛ, ФОЛЕСТИМ.

Лекарства от бесплодия.

Чем занималась ее дочь?

Не желая расстраивать мужа, Джорджия не стала ему звонить. Вместо этого она взяла свой сотовый телефон и набрала номер школы.

ГЛАВА 061.

В расположенном в центре Чикаго офисе доктора Мартина Беннетта надрывался интерком, но хозяин кабинета не обращал на него внимания.

Результаты биопсии оказались куда хуже, чем он рассчитывал. Гораздо хуже. Он бессознательно пробежал пальцами по краю бумаги, размышляя, как он сообщит об этом пациенту.

Мартину Беннетту было пятьдесят пять. Практикующий терапевт, он почти треть века сообщал многим пациентам плохие новости. Другой, возможно, и привык бы, а вот Беннетту эта задача каждый раз давалась с невероятным трудом. Особенно если пациент был молод и имел детей.

Он посмотрел на стоявшую на столе фотографию двух своих сыновей. Они оба были студентами. Тад был старшекурсником Стэнфорда, а Билл учился на подготовительных курсах при медицинском колледже Колумбийского университета.

Раздался стук в дверь, она приоткрылась, и в образовавшуюся щель всунулась голова Беверли, его медицинской сестры.

— Простите, доктор Беннетт, но вы не отвечали по интеркому, а мне показалось, что это важно.

— Да, я тут… пытался сообразить, как все это сформулировать. — Он поднялся из-за стола. — Я готов принять Андреа.

Медсестра помотала головой.

— Андреа не приехала, — сказала она. — Я говорю про другую женщину.

— Какую другую женщину?

Беверли скользнула в кабинет и закрыла за собой дверь.

— Про вашу дочь, — проговорила она, понизив голос.

— О чем вы толкуете? У меня нет дочери.

— По крайней мере, в приемной вас дожидается молодая женщина, которая утверждает, что она ваша дочь.

— Это невозможно, — сказал Беннетт. — Кто она такая?

Беверли заглянула в блокнот.

— Ее фамилия Мерфи, живет в Сиэтле, ее мать работает в университете. Ей лет двадцать восемь, и с ней — малышка, девочка лет полутора.

Мерфи? Сиэтл? Мозг Беннетта лихорадочно работал.

— Лет двадцать восемь, говоришь? Нет, нет, это невозможно.

Беннетт имел связи с женщинами, будучи в колледже и даже будучи студентом медицинского вуза. Но он женился на Эмили почти тридцать пять лет назад и с тех пор позволял себе супружеские измены, лишь выезжая на различные медицинские конференции. Это случалось, по крайней мере, дважды в год: в Канкуне, в Швейцарии, в других экзотических местах. Тем более что заниматься этим Беннетт стал лет десять-пятнадцать назад. Поэтому он просто не мог иметь столь великовозрастного побочного ребенка.

— Никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесет жизнь, — философски заметила медсестра. — Так вы ее примете, доктор?

— Нет.

— Так я ей и передам, — сказала Беверли, а потом, понизив голос до шепота, проговорила: — Но вы ведь не хотите, чтобы она устроила скандал перед другими пациентами? Тем более что она кажется мне, ну как бы это сказать, немного неуравновешенной. И если она не ваша дочь, почему бы вам не сказать ей это с глазу на глаз?

Беннетт медленно кивнул и опустился в кресло.

— Хорошо, — сказал он, — пригласи ее.

* * *

— Не ожидали, а?

Женщина, стоявшая на пороге и качавшая на руках маленького ребенка, была непривлекательной блондинкой среднего роста, в грязных джинсах и такой же футболке. — Лицо ребенка тоже было грязным, на носу повисла зеленая сопля.

— Извините, я не нарядилась по такому торжественному случаю, но вы сами знаете, как это бывает.

Беннетт стоял за своим письменным столом.

— Проходите, пожалуйста, мисс…

— Мерфи. Элизабет Мерфи. — Она кивнула на ребенка. — А это Бесс.

— Меня зовут доктор Беннетт.

Он жестом предложил ей сесть по другую сторону стола и, пока она шла от двери, внимательно смотрел на нее. Нет, между ними не было никакого сходства. Ни малейшего! Он был темноволосым, светлокожим и имел.

Склонность к полноте. Его посетительница была смуглой, тощей как палка и хрупкой.

— Да, я знаю, — сказала она, разгадав его внимательный взгляд, — вы думаете, что я ничуть не похожа на вас. Но если бы мне вернуть мой натуральный цвет волос и немного прибавить в весе, вы сразу заметили бы сходство.

— Извините, — сказал Беннетт, садясь в кресло, — но, говоря откровенно, я действительно не вижу сходства.

— Не стоит извиняться, — передернула плечами женщина. — Представляю, каким шоком должно быть для вас мое появление в вашем кабинете в таком вот качестве.

— Ну, шок не шок, а неожиданность — это точно.

— Я поначалу хотела позвонить вам и предупредить о своем приходе, но потом передумала, решив, что вы скорее всего откажетесь меня принять. Вот и заявилась без предупреждения.

— Я вижу. Скажите, мисс Мерфи, что заставляет вас думать, что вы — моя дочь?

— О, в этом можете не сомневаться! Ваша! Тут сомнений быть не может.

Она говорила с бесхитростной уверенностью.

— Ваша мать утверждает, что была знакома со мной? — уточнил Беннетт.

— Нет.

— Она когда-нибудь со мной встречалась?

— О нет, что вы!

Он с облегчением вздохнул.

— Но тогда, боюсь, я не понимаю…

— Я перейду сразу к сути дела. Вы жили в Далласе? На Южной Мемориал?

Доктор наморщил лоб: — Да.

— Тогда у всех тамошних жителей брали образцы крови на тот случай, если им понадобится донорская кровь.

— Это было давно. — Беннетт погрузился в воспоминания. — Около тридцати лет назад.

— Да, но тем не менее образцы крови сохранились, папа.

И снова в ее голосе прозвучала непоколебимая убежденность.

— И что из этого следует? Она поерзала на стуле.

— Хотите подержать свою внучку?

— Не сейчас, спасибо. Женщина криво улыбнулась.

— Вы не такой, каким я вас представляла. Я думала, что доктор должен быть более… отзывчивым. В клинике в Бельвю, где я отвыкала от метадона, хватало отзывчивых людей.

— Мисс Мерфи, — заговорил он, — позвольте мне…

— Но когда я избавилась от наркотиков и когдауменя появилась эта чудесная дочь, я решила разобраться в своей жизни. Мне захотелось, чтобы моя крошка знала своих бабушку и дедушку, и, наконец, мне захотелось встретиться с вами.

«С этим пора заканчивать!» — подумал Беннетт и встал из-за стола.

— Мисс Мерфи, вы понимаете, что я могу сделать анализ ДНК, и он покажет…

— Да, я это понимаю, — перебила его посетительница и бросила на его стол сложенный вдвое лист бумаги.

Беннетт медленно развернул его, — это был отчет из генетической лаборатории в Далласе. Он прочитал первый абзац, и у него закружилась голова.

— Тут говорится, что вы определенно мой отец. Существует лишь один шанс из четырех миллиардов, что вы им не являетесь. В лаборатории сравнили мой образец крови с вашим — тем, который хранился все эти годы.

— Это какое-то безумие! — пробормотал Беннетт, рухнув в кресло.

— А я думала, вы меня поздравите, — сказала она. — Ведь вычислить вас было не так легко. Двадцать восемь лет назад моя мама жила в Сент-Луисе, и в то время она была замужем…

В Сент-Луисе Беннетт учился в медицинской школе.

— Но вы же сказали, что она меня не знает!

— Она прошла процедуру искусственного оплодотворения, использовав сперму анонимного донора. Каковым являлись вы.

У Беннетта потемнело в глазах.

— Я предположила, что донор был студентом-медиком, — продолжала она, — поскольку мама обратилась в медицинскую школу, а у них был собственный банк спермы. Ведь студенты медики тогда сдавали сперму за вознаграждение, верно?

— Да, по двадцать пять долларов.

— Ну вот, видите! Неплохие карманные деньги в то время. И как часто это можно было делать? Раз в неделю? Пришел, кончил в пробирку, и — на четверть сотни богаче!

— Да, что-то в этом роде.

— Клиника сгорела пятнадцать лет назад, а с ней и все записи. Но я отыскала студенческие альбомы выпускников и внимательно изучила их. Каждый год в школе училось сто двадцать студентов, половину которых составляли девушки. Если их исключить, остается шестьдесят молодых людей. Отбрасываем азиатов и прочих нацменов и получаем примерно тридцать человек. Приняв во внимание факт, что в те времена сперма хранилась не более года, я составила список из ста сорока имен, которые нужно было проверить. Все заняло гораздо меньше времени, чем я ожидала.

Беннетт смотрел на женщину бессмысленным взглядом. Ее слова доносились до него словно через толстую перину.

— Но хотите, скажу вам правду? — продолжала она. — Когда я увидела вас на фотографии в альбоме выпускников, я сразу все поняла. Что-то такое в ваших волосах, бровях… — Она пожала плечами. — И вот я здесь.

— Но этого не должно было случиться, — проговорил Беннетт. — Мы все были анонимными донорами. Нас невозможно было проследить. Никто из нас никогда не должен был узнать, родился от него ребенок или нет. Анонимность донора являлась законом.

— Что ж, — был ответ, — те времена в прошлом.

— Однако я не давал согласия быть вашим отцом, и это — главное.

Женщина снова пожала плечами.

— Ну что я могу сказать?

— Я всего лишь помогал бесплодным парам обзавестись ребенком, а мне самому он был не нужен!

— И все же я — ваш ребенок.

— Но у вас ведь есть родители.

— Я — ваша дочь, доктор Беннетт, и могу доказать это в суде.

Повисло молчание. Они смотрели друг на друга. Ребенок гугнил и извивался.

— Я хотела встретиться со своим биологическим отцом.

— Что ж, вы с ним встретились. Что дальше?

— И еще я хотела, чтобы он выполнил свои обязанности и обязательства. Потому что после того, как он поступил со мной подобным образом…

«Ага, вот оно! — метнулось в мозгу у Беннетта. — Карты выложены на стол!».

— Мисс Мерфи, — медленно проговорил он, — от меня вы ничего не получите.

Он встал. Она тоже встала.

— Тем, что я стала наркоманкой, — сказала она, — я обязана вашим генам.

— Прекратите нести чушь.

— Ваш отец был алкоголиком, а у вас в молодости тоже были проблемы с наркотиками. Вы носите в себе гены наркотической зависимости.

— Что еще за гены такие?

— AGS3. Героиновая зависимость. DAT1. Кокаиновая зависимость. У вас есть эти гены, и у меня тоже. Их передали мне вы. Вы не имели права сдавать свою дефектную сперму.

— О чем вы говорите? — Беннетт уже почти кричал. Эта женщина явно действовала по заранее разработанному сценарию, произнося тщательно заученный текст. — Я сдавал сперму тридцать лет назад! Тогда генетических тестов не было, точно так же, как сейчас нет ответственности за это.

— Вы знали! — прошипела она. — Знали, что у вас проблемы с кокаином. Знали, что это — в крови у вашей.

Семьи. Но вы все равно продавали свою сперму. Вы выбросили свою опасную сперму на рынок, не заботясь о тех, кого вы заразили!

— Заразил?

— Вы опозорили профессию врача! Вы передавали другим людям свои генетические болезни! Но вам ведь наплевать на этих несчастных!

Несмотря на возбуждение, охватившее его всего несколько минут назад, Беннетт вдруг странным образом успокоился. Он направился к двери.

— Мисс Мерфи, мне нечего больше вам сказать.

— Решили вышвырнуть меня вон? — с угрозой спросила она. — Что ж, вы об этом пожалеете! Вы об этом горько пожалеете!

И она ураганом вылетела из кабинета.

* * *

Ощущая себя полностью опустошенным, Беннетт без сил рухнул на стул, предназначенный для посетителей. Он находился в состоянии шока. Его взгляд упал на письменный стол с лежащими на нем амбулаторными картами пациентов, дожидавшихся в приемной. Теперь все это показалось незначительным и лишенным смысла. Беннетт набрал номер своего адвоката и быстро описал сложившуюся ситуацию.

— Она хочет денег? — спросил тот.

— Полагаю, что да.

— А сколько именно хочет, не сказала?

— Джефф, — вздохнул Беннетт, — ты это серьезно?

— К сожалению, приходится, — ответил адвокат. — То же самое случилось в Миссури, но в Миссури тогда не было четких законов, регулирующих отцовство по отношению к детям, родившимся в результате искусственного оплодотворения. Дела, подобные твоему, до недавнего времени не были проблемой, но теперь в делах об отцовстве суды, как правило, стараются выносить решения в пользу детей.

— Ей уже двадцать восемь!

— Да, и у нее есть родители. И тем не менее она может добиваться своего через суд. Она может выдвинуть обвинение в опрометчивом создании угрозы для ребенка, в жестоком с ним обращении и в чем угодно еще, что она сумеет вытащить из шляпы. Может, она чего-то добьется от судьи, а может, и нет. Не забывай, судебные решения в делах, связанных с отцовством, почти всегда направлены против мужчин. Допустим, ты обрюхатил женщину, и она решает сделать аборт. Ей для этого не нужно твое согласие. Но если она решит родить, ты будешь платить алименты, даже если ты никогда не давал согласия на то, чтобы иметь от нее ребенка. Суд заявит, что виноват ты, что ты должен был семь раз подумать, прежде чем лезть к ней в постель. Или, к примеру, ты делаешь анализ ДНК и выясняешь, что дети — не твои, то есть жена обманула тебя. Суд все равно заставит тебя содержать их или — в случае развода — платить им алименты. Платить алименты чужим детям!

— Но она в свои двадцать восемь давно не ребенок.

— Вопрос нужно ставить иначе: хочет ли известный врач идти в суд в связи с тем, что он не желает помогать собственной дочери?

— Нет, не хочет, — откликнулся Беннетт.

— Вот именно, не хочет. И она это знает. Кроме того, я могу предположить, что она знает и законы Миссури. Так что дождись ее звонка, договорись с ней о встрече и позови меня. Если у нее есть адвокат, тем лучше. Позаботься о том, чтобы он тоже пришел. А пока перешли мне по факсу генетический отчет, который она тебе вручила.

- Мне придется платить ей отступные?

— Будем на это надеяться, — сказал адвокат и повесил трубку.

ГЛАВА 062.

Дежурным офицером в полицейском отделении Роквиля оказалась привлекательная чернокожая женщина лет двадцати пяти. На табличке, стоявшей на столе перед ней, значилось: «ОФИЦЕР Дж. ЛОУРИ». На женщине была форма с иголочки.

Джорджия Беллармино подтолкнула дочь поближе к столу, поставила бумажный пакет со шприцами и лекарствами перед женщиной-полицейским и сказала:

— Офицер, я нашла все эти предметы у своей дочери и хочу знать, зачем они ей нужны. Но она отказывается сообщить мне это.

Дочь сверкнула на нее яростным взглядом.

— Я ненавижу тебя, мама.

Офицер Лоури не выказала удивления. Она взглянула на шприцы, а затем подняла глаза на дочь Джорджии.

— Было ли все это выписано вам врачом?

— Да.

— Связано ли это каким-то образом с проблемами репродукции?

— Да.

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать.

— Могу я видеть какой-нибудь документ, удостоверяющий личность?

— Ей действительно шестнадцать лет, — заявила Джорджия Беллармино, делая шаг вперед, — и я желаю знать…

— Извините, мэм, — перебила ее полицейская. — Если ей шестнадцать и все эти предметы связаны с проблемами репродукции, у вас нет права на информацию.

— Что значит у меня нет права на информацию? Она моя дочь! Ей всего шестнадцать!

— Таков закон, мэм.

— Но этот закон касается абортов, а она не собирается делать аборт. Я вообще не знаю, какого черта она делает. Это же лекарства от бесплодия! Она колет себе лекарства от бесплодия!

— Простите, но я ничем не могу вам помочь.

— Вы хотите сказать, что моя дочь имеет право накачиваться лекарствами, а мне не позволено знать, для чего она это делает?

— Нет, если она сама не пожелает сообщить вам это.

— А ее врач?

Офицер Лоури отрицательно покачала головой. — Он также ничего вам не скажет. Право врача — не разглашать информацию, полученную от пациента.

Джорджия Беллармино собрала шприцы и побросала их обратно в пакет.

— Безобразие!

— Я не пишу законы, мэм, — сказала чернокожая полицейская. — Я только слежу за тем, чтобы они исполнялись.

* * *

Они ехали обратно в школу.

— Солнышко, — заговорила Джорджия, — ты что, пытаешься забеременеть?

— Нет! — огрызнулась Дженнифер, сидевшая, сложив руки на груди. Она была так зла, что от нее, казалось, летели искры.

— Но ведь тебе всего шестнадцать, и у тебя с этим не должно быть проблем. Так зачем тебе это?

— Из-за тебя я чувствовала себя полной идиоткой!

— Но ведь я беспокоилась, милая.

— Нет, просто ты — неуемная и злобная стерва! Я ненавижу тебя, и я ненавижу эту машину!

Так продолжалось еще некоторое время, пока наконец машина не остановилась перед зданием школы. Дженнифер вышла из машины и грохнула дверью.

— А еще из-за тебя я опоздала на французский!

* * *

Утро оказалось просто чудовищным. Из-за перипетий с дочерью Джорджия пропустила две важные встречи, и теперь предстояло заново договариваться с клиентами. Поэтому, войдя в офис, она поставила бумажный пакет на пол и тут же села за телефон.

Проходившая мимо офис-менеджер Флоренс мельком заглянула в пакет и присвистнула:

— Ух ты! А для тебя это не поздновато?

— Это не мое, — раздраженно ответила Джорджия.

— Значит, твоей дочки?

— Да.

— А все этот доктор Вандикин, — сказала Флоренс.

— Кто?

— Доктор Вандикин из Майами. Девчонки-подростки принимают гормоны, накачивают себе яичники, продают ему свои яйцеклетки и копят денежки.

— Для чего?

— Чтобы купить себе импланты груди.

Джорджия вздохнула.

— Здорово! Просто здорово!

Она хотела, чтобы с Дженнифер поговорил отец, но, к сожалению, Роб сейчас летел в Огайо, где должна была сниматься одна из частей телевизионного фильма о нем. С разговором, который неминуемо станет грандиозным скандалом, приходилось повременить.

ГЛАВА 063.

Они ехали на подземном поезде из офисного здания сената в столовую. Роберт Уилсон, сенатор-демократ от штата Вермонт, повернулся к Диане Фейнстайн, сенатору-демократу от штата Калифорния, и сказал:

— Я полагаю, нам следует проявить большую активность в вопросах, связанных с генетикой. Нужно, например, рассмотреть возможность принятия закона, который запретил бы молодым женщинам торговать своими яйцеклетками, а то может начаться такое…

— Это уже происходит, Боб, — ответила Фейнстайн. — Девочки уже вовсю продают свои гаметы.

— Чтобы платить за учебу?

— Некоторые, может быть, и для этого, но большинство зарабатывают деньги на машину для дружка или на пластическую операцию для себя.

Сенатор Уилсон выглядел озадаченным.

— И давно это творится? — осведомился он.

— Да уже года два, не меньше.

— Может быть, в Калифорнии…

— Везде, Боб! Девочка-подросток в Нью-Гэмпшире занималась этим, чтобы заплатить залог в суде за своего мальчика.

— И тебя это не беспокоит? — Мне это не нравится, — сказала Фейнстайн. — Я считаю такое поведение неблагоразумным. Эти девочки могут обречь себя на бесплодие. Но на каком основании можно запретить подобную практику? Их тела, их яйцеклетки. — Фейнстайн пожала плечами. — Как бы то ни было, поезд уже ушел, Боб, и ушел довольно давно.

ГЛАВА 064.

Только не это! Только не опять!

Эллис Ливайн нашел свою мать на втором этаже магазина «Поло Ральф Лоурен» на перекрестке Семьдесят второй улицы и Мэдисон. Она, в кремовом льняном костюме, стояла перед зеркалом, поворачиваясь то так, то эдак.

— Здравствуй, дорогой, — сказала она, увидев сына. — Ты хочешь устроить мне еще одну сцену?

— Мама, чем ты занимаешься?

— Покупаю кое-что к летнему сезону, милый.

— Ведь мы уже говорили на эту тему, — напомнил Эллис.

— Всего несколько вещей, сынок. Для лета. Тебе нравятся эти манжеты на брюках?

— Мама, мы с тобой уже все это проходили!

Она вздернула брови и с беспечным видом взбила свои седые волосы.

— Как тебе этот шарфик? — спросила она. — По-моему, он немного вызывающий.

— Нам нужно поговорить, — заявил Эллис.

— Мы пойдем обедать?

— Спрей не сработал, — сказал он.

— О, а я и не знала. — Женщина потерла щеку.

Я ощутила какое-то странное ощущение на коже примерно через неделю, но ведь это пустяки, правда?

— И продолжила покупать вещи.

— Я в последнее время почти ничего не покупаю.

— В прошлом месяце — на три тысячи долларов.

— О, не волнуйся. Многие вещи я сдала обратно. Она подергала шарф. — Мне кажется, этот зеленый шарф не подходит к цвету моего лица. Я в нем выгляжу.

Какой-то больной. А вот розовый шарфик был бы в самый раз. Нужно спросить, есть ли у них розовые.

Эллис пристально смотрел на мать. Внутри него нарастало скверное предчувствие. Наконец он решил, что с ней что-то не так. Она стояла перед зеркалом, на том же самом месте, где он нашел ее несколько недель назад, и тогда она выказала полнейшее равнодушие по отношению к нему, к его словам, к сложному положению, в котором оказалась ее семья. Ее поведение было совершенно неадекватно ситуации.

Будучи бухгалтером, Эллис с ужасом относился к людям, которые проявляли неадекватность по отношению к деньгам. Деньги были реальны и материальны — четкие цифры, за которыми стояли конкретные люди, события, вещи, не зависящие от того, под каким углом ты на них смотришь. Его мать была не в состоянии оценить холодную реальность своего финансового положения.

Он смотрел, как с улыбкой она попросила продавщицу принести розовый шарфик. Розовых нет, ответила та, есть только зеленые и белые. Тогда мать попросила принести белый. Продавщица ушла, а мать с той же улыбкой обернулась к нему.

«Очень неадекватно. Почти как если бы… А если это раннее слабоумие? — подумалось ему. — Может, это первые его проявления?».

— Почему ты на меня так смотришь?

— Как, мама?

— Я не сумасшедшая. Вам не упрятать меня в психушку.

— Что ты такое говоришь?

— Я знаю вас, мальчики. Вам нужны деньги. Вот почему вы продаете нашу недвижимость в Вейле и на Виргинских островах. Только для денег. Вы все жадные. Вы, словно стервятники, ждете, когда ваши родители подохнут. А если мы замешкаемся, вы нам подсобите. Засунете нас в дурдом или в богадельню. Сметете нас со своего пути. Объявите сумасшедшими. Ведь вы именно это задумали, не правда ли?

Вернулась продавщица с белым шарфиком. Мать обмотала его вокруг шеи и театральным жестом закинула один конец за плечо.

— Так вот, мистер Умные Штанишки, заруби у себя на носу: меня тебе ни в какой дом — престарелых или умалишенных — не запихнуть! — Затем, повернувшись к продавщице, она сказала: — Я его беру.

Все это время она не переставала улыбаться.

* * *

Братья встретились тем же вечером. Красавчик Джефф, без устали таскавший девиц по кабакам, имел связи во всех ресторанах города и достал им столик около водопада в «Суши Хана». Даже в этот сравнительно ранний час ресторан был битком набит моделями и актрисами, с которыми Джефф то и дело перемигивался. Эллиса это раздражало.

— Как дела дома? — спросил он.

Джефф пожал плечами:

— Нормально. Иногда, правда, приходится работать допоздна. Впрочем, ты сам знаешь.

— Нет, не знаю, потому что я не крупный менеджер по инвестициям и девицы не подмигивают мне на каждом шагу.

Аарон, юрист и младший из трех братьев, разговаривал по сотовому телефону. Закончив говорить, он захлопнул его, сунул в карман и прикрикнул:

— Ну вы, двое, хватит цапаться! Грызетесь, не переставая, с тех пор как школу закончили. Что с мамой?

— Именно об этом я говорил вам по телефону, — заговорил Эллис. — Она похожа на привидение, но при этом постоянно улыбается, счастлива, и ей ни до чего нет дела.

— На прошлой неделе ухнула три тысячи.

— Ей на все наплевать. Она делает покупок больше, чем когда-либо.

— А все из-за этого спрея! — сказал Аарон. — Откуда ты его взял?

— У одного парня, который работает в компании «Биоген» в Калифорнии.

Джефф посмотрел через плечо, потом снова повернулся к братьям и сообщил:

— По поводу этого «Биогена» я кое-что слышал. У них в последнее время возникли крупные неприятности.

— Что за неприятности? — спросил Аарон.

— Какой-то их продукт оказался безнадежно испорчен, и доходы резко поползли вниз. Кто-то допустил небрежность или где-то ошибся… Я точно не помню. Они собирались вот-вот выбросить на рынок свои акции, но теперь с этим точно придется повременить.

Аарон повернулся к Эллису:

— Ты полагаешь, на маму действует этот твой спрей?

— Нет, я так не думаю. По-моему, эта чертова штуковина просто не сработала.

— Но если ее чем-то заразили… — заговорил Аарон.

— Хватит разыгрывать из себя законника. Этот спрей прислал нам в порядке одолжения сын маминой кузины. Тот самый, из «Биогена».

— Но генная терапия опасна, — напомнил вечно осторожный Аарон. — Уже были смертельные случаи, причем много.

Эллис вздохнул.

— Аарон, — сказал он, — мы же не собираемся ни на кого подавать в суд. Речь о другом. Мы видим, что у мамы начинается умственная деградация. Я уж не знаю, что это — синдром Альцгеймера или что-то еще.

— Ей всего шестьдесят два года.

— Такое может начаться и раньше. Аарон покачал головой в знак несогласия.

— Прекрати, Элли! Она была в прекрасной физической форме, она была умницей. А теперь ты говоришь мне, что она все это растеряла. Это, должно быть, из-за спрея.

— Заражение, — напомнил Джефф. Он улыбался очередной красотке.

— Джефф, черт тебя возьми, ты можешь сосредоточиться и послушать то, о чем мы говорим?

— А я и слушаю. Нет, ну вы только поглядите, какие у нее сиськи!

— Фальшивые.

— Вечно вы все опошлите! — И нос у нее тоже исправлен.

— Она просто красавица!

— У нее паранойя, — сказал Эллис.

— Ты этого знать не можешь.

— Я говорю про маму, — пояснил Эллис. — Она считает, что мы хотим упрятать ее в сумасшедший дом.

— Возможно, что нам действительно придется это сделать, что, кстати, будет стоить очень больших денег. И виноваты в этом будут биотехнологические компании. Опросы общественного мнения показывают, что девяносто два процента людей относятся к ним отрицательно. Их воспринимают как беспринципные мешки с дерьмом, равнодушные к человеческим жизням. Они выводят генетически модифицированные сельскохозяйственные продукты, уродуют природу. Патентуя гены, они втихаря, пока никто не смотрит в их сторону, прибирают к рукам наше общее наследство. Требуют тысячи долларов за лекарства, которые на самом деле стоят гроши, ссылаясь на дороговизну исследований, — в то время, как большую часть этих денег они тратят на рекламу. Да и в рекламе — врут напропалую. Хитрые, подлые, жадные подонки! В суде мы бы их разделали под орех.

— Повторяю, — сказал Эллис, — мы не собираемся ни с кем судиться. Мы говорим о маме.

— Отец в полном порядке, пусть он сам с ней разберется, — заявил Джефф, встал и пересел за столик к трем длинноногим девицам в коротких юбках.

— Им наверняка не больше пятнадцати лет, — сморщил нос Эллис.

— У них на столике стоит выпивка, — сказал Аарон.

— А у него двое детишек-школьников.

— Как дела дома? — спросил Аарон.

— Да пошел ты!

— Ладно, не будем отклоняться от темы, — предложил Аарон. — Возможно, мама действительно деградирует, а возможно, и нет. Но если она окажется в лечебнице, нам понадобится куча денег. Я не уверен, что мы в состоянии себе это позволить.

— К чему ты клонишь?

— Я хочу узнать больше об этом «Биогене». Гораздо больше.

— Послушать тебя, так ты уже задумал с ними судиться.

— Я просто все рассчитываю наперед, — ответил Аарон.

ГЛАВА 065.

Понеслась!

Билли Кливер, энергичный и злой шестиклассник, пронесся на своем скейтборде по игровой площадке, вылетел со школьного двора и, прокатившись по диагонали через проезжую часть, пятками поставил скейт на дыбы и взлетел на противоположный тротуар. Он проделал все это безупречно, и это было хорошо, поскольку Билли чувствовал, что сегодня его авторитет в глазах ребят заметно пошатнулся. Позади него катились еще четверо парней, его обычные компаньоны и приспешники. Они спускались на скейтах по крутым, вьющимся к подножию холма улицам Сан-Диего, по направлению к Маркет-стрит. Однако сейчас «гвардия» Билли не свистела и не улюлюкала, как обычно, а хранила гробовое молчание. Мальчишки словно утратили веру в своего лидера.

Сегодня Билли Кливера унизили. Его рука горела, как в огне. Он просил школьную медсестру просто заклеить ранку пластырем, но эта дура намотала на его руку полкило бинтов. Билли, конечно, сорвал их через минуту после того, как вышел из школы, но рука все равно выглядела жутко. Он теперь был похож на какого-то больного, на инвалида.

Униженный и оскорбленный Билли Кливер в свои одиннадцать лет был на голову выше остальных сверстников. Его рост превышал сто семьдесят сантиметров, а вес — шестьдесят килограммов. Он был здоровее даже многих учителей, поэтому связываться с ним никто не рисковал.

И этот маленький поганец Джеми, придурок с зубами враскорячку, тоже не имел права вставать на пути Билли. Марки Лестер — Надоедала — передал ему пас, и, когда Билли попятился, чтобы взять его, он наткнулся на этого чертова Джеми Бобра и упал, повалив и его. Билли разозлился. Было до невозможности стыдно валяться вот эдак на глазах у всех, в том числе у Сары Хиггинс и других девчонок, которые откровенно хихикали над ним. Бобер все еще валялся на земле, поэтому Билли пнул его пару раз кроссовкой — не особо сильно, а скорее для острастки, — а когда придурок встал, легонечко пихнул его. Так, чепуха на постном масле!

А в следующий момент ему на спину прыгнул этот Парень Макака, вцепился в его волосы и стал рычать прямо ему в ухо. Билли протянул руку назад, схватил его, и тут Макака его укусил. Мама родная! У Билли в глазах аж звезды вспыхнули!

Разумеется, вечно торчащий на площадке надсмотрщик, мистер Сопливый Нос, ничего не сделал, а только кудахтал: «Перестаньте, мальчики! Разойдитесь, мальчики!» Парня Макаку заперли в пустом классе и позвонили его матери, чтобы она забрала его домой. Но мамаша не послушалась и оставила его в школе. Что ж, тем хуже для него. Потому что теперь они уже шли вдоль подножия холма, пересекая бейсбольное поле.

Вот они, Джеми и Парень Макака.

Понеслась!

Билли налетает на них, как бык, сбивает обоих с ног, и они летят, словно кегли, повалившись прямо возле ямы за краем поля. Джеми тормозит мордой о землю, поднимая облако коричневой пыли, а Парень Макака взлетает на проволочную ограду позади домашней базы. Сзади дружки Билли орут во все горло:

— Крови! Мы хотим крови!

Маленький дурачок Джеми ноет, сидя в пыли, поэтому Билли направляется прямиком к Парню Макаке. Он размахивается скейтбордом и достает прыгучего гаденыша прямо по уху. Тот валится на землю, как тряпичная кукла, но тут же вскакивает на ноги, и Билли, желая преподнести козлу урок, бьет его снизу в подбородок — так, что у того даже ноги от земли отрываются. Билли не хочет запачкать в крови новые кроссовки «Ванс», поэтому он снова берется за доску, намереваясь.

Врезать ею по плоской роже Парня Макаки. Возможно, удастся сломать ему нос или челюсть, и тогда он будет еще безобразнее, чем сейчас.

Но Парень Макака отскакивает в сторону, доска со звоном ударяется в металлическую сетку, и тут враг впивается зубами в запястье Билли и изо всех сил кусает его. Билли кричит, роняет доску, а Макака продолжает висеть на его руке, словно бульдог. Рука немеет, из нее течет кровь и капает на подборок Парня Макаки. Выкатившимися глазами он таращится на Билли. Волосы на его голове торчат дыбом, и Билли охватывает дикий страх: «Твою мать! Да он меня сейчас сожрет!» — проносится у него в голове.

Но потом подбегают дружки Билли и начинают в восемь рук молотить Макаку скейтами по голове. Билли орет, Макака рычит, и, кажется, проходит целая вечность, пока Макака наконец разжимает челюсти и отпускает руку Билли. Макака прыгает на Марки Лестера, бьет его в грудь, и Надоедала падает на землю, валя вместе с собой своих товарищей. Образовывается куча-мала, вокруг которой клубится пыль. Билли тем временем нянчит свою кровоточащую руку.

Через несколько секунд Билли поднимает глаза и видит, что Макака висит на проволочной ограде футах в пятнадцати над землей и таращится на них сверху, а приятели Билли прыгают внизу, вопят на него и потрясают в воздухе скейтами. Но ничего не происходит. Билли поднимается на ноги и говорит:

— Вы похожи на стадо обезьян!

— Мы хотим, чтобы он слез на землю.

— Он не слезет, — говорит Билли. — Он не дурак. Он знает, что тогда мы вышибем из него дух. По крайней мере я точно вышибу.

— Так как же заставить его спуститься?

Билли испытывает злость, слепую ярость. У него чешутся руки. Поэтому он подходит к Джеми и начинает пинать его ногами, пытаясь попасть ему по его маленьким яйцам, но парень крутится, вопит и зовет на помощь. Некоторым из приятелей Билли это приходится не по душе. — Эй, оставь его! — кричат они. — Он же еще совсем сосунок!

Но Билли думает: «Хрен вам! Я хочу, чтобы этот долбаный Макака слез на землю! И он слезет!» Маленький гаденыш катается в пыли. На тебе! На! На тебе еще раз! Щенок валяется в пыли и зовет на помощь.

И вдруг дружки Билли принимаются кричать:

— Дерьмо!

— Дерьмо! Дерьмо!

— Дерьмо!

И — убегают. А потом что-то горячее и мягкое ударяется сзади в шею Билли. Он ощущает запах и не может поверить этому. Господи Иисусе, он просто не может в это поверить!

— Дерьмо! Эта тварь кидается дерьмом!

Парень Макака все там же, наверху, только теперь у него спущены штаны. Он гадит себе в руку, швыряется дерьмом и, главное, не промахивается! Парни уже все заляпаны им, и тут еще один кусок дерьма попадает Билли прямо в лицо. У него в этот момент как раз приоткрыт рот.

— Тьфу, тьфу, тьфу!

Он отплевывается, вытирает лицо и снова начинает отплевываться, пытаясь избавиться от омерзительного вкуса. Обезьянье дерьмо! Твою мать! Дерьмо! Билли поднимает кулак и кричит:

— Ты, гребаное животное! И получает еще один кусок дерьма. Чпок! Прямо в лоб. Билли хватает свою доску и убегает к приятелям. Они.

Тоже плюются. Это отвратительно! От их одежды, лиц воняет дерьмом. Они смотрят на Билли. Их лица перепачканы. На них написано: «Смотри, во что ты нас втянул!» — пора сделать решительный шаг, и Билли знает, какой именно.

— Этот парень — животное! — говорит он. — А с животными известно, как поступают. У моего отца есть пистолет, и я знаю, где он его держит.

— Ты только болтать умеешь!

— Трепач!

— Сами увидите! — огрызается Билли. — Завтра Парень Макака в школу не придет. Вот увидите!

Билли устало тащится домой, остальные плетутся следом за ним. А он тем временем думает: «Господи, что же я такое сейчас наобещал!».

ГЛАВА 066.

Стэн Милграм отправился в долгое путешествие, чтобы проведать свою тетушку в Калифорнии, но уже через час пути Жерар принялся жаловаться.

— Воняет! — сказал он. — Вонь до небес! — Повернув голову, птица посмотрела в окно. — Что это за дыра?

— Это Колумбус, штат Огайо, — ответил Стэн.

— Отвратительно! — сказал Жерар.

— Про это место говорят: Колумбус это Кливленд, только без шика.

Птица промолчала.

— Знаешь, что такое шик?

— Да. Заткнись и веди машину.

Жерар, похоже, был недоволен, хотя у него и не было для этого оснований, учитывая то, как хорошо с ним обращались последние дни. Стэн не поленился, залез в Интернет и выяснил, что предпочитают серые африканские попугаи. В результате Жерар получил вкусные яблоки и особую зелень. Стэн даже не стал выключать на ночь телевизор в зоомагазине, чтобы Жерару не было скучно. Уже через день Жерар перестал щипать его пальцы и даже позволил Стэну посадить себя на плечо, не укусив при этом его за ухо.

— Мы уже приехали? — спросил Жерар.

— Нет, мы едем только час.

— Сколько еще осталось?

— Нам придется ехать три дня, Жерар.

— Три дня. Это будет двадцать четыре умножить на три… Семьдесят два часа.

У Стэна отвисла челюсть. Он еще никогда не слышал, чтобы птицы могли совершать арифметические действия.

— Откуда ты этому научился?

— У меня много талантов. Я человек разносторонний.

— Никакой ты не человек. — Он рассмеялся. — А-а, это, наверное, из какого-то фильма?

Стэн был уверен, что попугаи часто повторяют фразы, слышанные ими во время трансляции по телевизору того или иного фильма.

— Дейв, — монотонным голосом заговорил Жерар, — этот разговор утратил всякий смысл. Прощай.

— А, подожди, я знаю, откуда это! Из «Звездных войн», верно?

— Пристегните ремни, ночь обещает быть тряской. Это уже был женский голос.

Стэн наморщил лоб.

— Это, видно, из какого-то фильма про самолет.

— И здесь его ищут, и там его ищут, повсюду эти французишки рыщут…

— Я знаю, это уже не из кино. Это стихи.

— Утопите меня! — на сей раз в голосе Жерара прозвучал британский акцент.

— Я сдаюсь, — сказал Стэн.

— Я тоже, — проговорил попугай и изобразил печальный вздох. — Долго нам еще?

— Три дня, — ответил Стэн.

Попугай смотрел в окно на пробегающие мимо улицы провинциального городка.

— Что ж, они спасены от благ цивилизации, — сказал он, растягивая слова на ковбойский лад, и изобразил бренчание банджо.

Позже Жерар принялся распевать французские песни. Впрочем, возможно, это были арабские песни — Стэн не мог сказать с точностью. По крайней мере, песни на каком-то иностранном языке. То ли Жерара кто-то брал с собой на живой концерт, то ли он слышал запись, но попугай воспроизводил звуки настраиваемых инструментов, шум и крики слушателей. Казалось, он поет «Диди» или что-то вроде этого.

Поначалу это было интересно — все равно что слушать радио, но затем Жерар начал повторяться. По узкой дороге перед ними тащилась машина, которой; управляла женщина. Стэн дважды пытался обогнать ее, но безуспешно.

Жерар стал повторить одну и ту же фразу:

— Le soleil c'est beau[19].

После этого он изобразил громкий звук выстрела: — Бах!

— Это по-французски, Жерар?

— Le soleil c'est beau. Ба-бах!

— Жерар! Попугай сказал:

— Les femmes au volant c'est la lachete personifie. — Он издал рычащий звук. — Pourquoi elle ne depasse pas? Oh, oui, merde, des travaux[20].

Женщина-водитель стала наконец поворачивать направо, но делала она это крайне медленно, поэтому Стэну пришлось притормозить.

— Il ne faut jamais freiner… Comme disait le vieux pere Bugatti, les voitures sont faites pour rouler, pas pour s'arreter[21].

Стэн вздохнул:

— Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, Жерар.

— Merde, les flics arrivent![22].

Попугай стал изображать завывание полицейской сирены.

— Ну все, довольно! — сказал Стэн и включил радио. Приближался вечер. Они миновали Мэривиль и теперь ехали по направлению к Сент-Луису. Машин на дороге становилось все больше.

— Мы уже приехали? — спросил Жерар. Стэн снова вздохнул.

— Расслабься, — сказал он, — поездка будет долгой.

ГЛАВА 067.

Линн сидела на краешке ванны и влажной салфеткой осторожно промывала рану за ухом Дейва.

— Дейв, — сказала она, — расскажи мне, что произошло.

Рана была глубокой, но он не жаловался.

— Они догнали нас, мам! — От возбуждения Джеми бурно жестикулировал. Он был с головы до ног покрыт пылью, на его животе и плечах были ссадины, но каких-либо серьезных повреждений у сына Линн не обнаружила. — Мы ничего не сделали! А эти шестиклассники… Такие гады!

— Джеми, — остановила сына Линн, — пусть Дейв расскажет. Откуда у тебя эта рана?

— Билли ударил его доской, — сообщил Джеми и повторил: — Мы ничего не сделали.

— Вы ничего не сделали? — переспросила она, вздернув бровь. — Ты хочешь сказать, что все это началось ни с того ни с сего?

— Ну да! Мам, я клянусь! Мы просто шли домой, а они нас догнали.

— Звонила миссис Лестер, — негромко проговорила Линн. — Ее сын вернулся домой покрытый экскрементами.

— Нет, это были какашки! — сказал Джеми.

— Каким образом…

— Это Дейв в них кидался! Они нас били, а он стал бросаться в них какашками, и они убежали. Он молодец, настоящий снайпер! Ни разу не промахнулся!

Линн продолжала промывать рану.

— Это правда, Дейв?

— Они сделали больно Джеми. Они били его и толкали.

— И поэтому ты начал бросаться в них… какашками?

— Они сделали больно Джеми, — повторил он, словно это объясняло все.

* * *

— Что, правда? — спросил Генри, когда, вернувшись домой, выслушал рассказ жены. — Он кидался в них дерьмом? Это типичное поведение шимпанзе.

— Возможно, но проблема в другом. Учителя говорят, что он ведет себя просто безобразно: нарушает дисциплину в классе, постоянно попадает в какие-то неприятности на игровой площадке, дерется, а теперь еще вот.

Стал кидаться экскрементами. — Линн безнадежно покачала головой. — У меня не получается быть мамой шимпанзе.

— Наполовину шимпанзе.

— Да хоть на четверть! Генри, я не могу заставить его понять, что вести себя нужно так, а не иначе.

— Но ведь они дразнят его, разве не так? А эти старшие мальчики, скейтбордисты! Они ведь шестиклассники? Так чего они связываются с малышами из второго класса?

— Джеми говорит, что дети издеваются над ним. Они называют его Парень Макака.

— Ты думаешь, драку спровоцировал Дейв?

— Не знаю, но он агрессивен.

— Все началось на игровой площадке. Я уверен, что там установлена камера слежения.

— Генри, ты не понимаешь, что я тебе говорю?

— Понимаю. Ты считаешь, что все это начал Дейв. А вот мне кажется, что какой-нибудь кретин-задира…

В этот момент во дворе прогремел выстрел.

ГЛАВА 068.

Машины едва ползли. 405-е шоссе превратилось в реку красных огней, текущую в ночи. Алекс Барнет тяжело вздохнула. Сидевший рядом Джеми нетерпеливо спросил:

— Долго нам еще тащиться?

— Придется потерпеть, Джеми.

— Я устал!

— Ложись на заднее сиденье и отдыхай.

— Я не могу! Мне скучно!

— Придется потерпеть, — повторила она.

Алекс открыла новый сотовый телефон и нашла номер своей подруги детства, который она предусмотрительно занесла в память. Больше ей было некому звонить, а Линн всегда подставляла ей плечо. Когда между Алекс и ее мужем произошел разрыв, она, спасаясь от одиночества, отправилась именно к Линн. Их сыновья — оба названные Джеми — играли вместе. Алекс прожила у подруги неделю.

Но сейчас Линн почему-то не ответила на телефонный звонок. Сначала Алекс подумала, что ошиблась номером, потом решила, что это — причуды дешевого мобильника, на третий раз на том конце включился автоответчик, и наконец…

— Алло! Алло! Кто это?

— Линн, это я, Алекс. Слушай, я…

— О, Алекс, извини, ради Бога, но я сейчас не могу говорить.

— Что?

— Не сейчас! Извини! Как-нибудь в другой раз!

— Но что…

В трубке раздались короткие гудки. Линн повесила трубку.

Алекс невидящим взглядом смотрела на красные мурашки автомобильных огней, бегущие по ночному шоссе.

— Кто это? — спросил ее сын.

— Тетя Линн, — ответила Алекс, — но она не могла говорить. Занята, наверное.

— Так мы едем к ним?

— Может, завтра съездим.

* * *

Алекс съехала с шоссе возле Сан-Клементино и стала искать мотель. Странно, но, поняв, что сегодня она не сможет увидеться с Линн, Алекс почувствовала себя напрочь выбитой из колеи. До этого она даже не отдавала себе отчет в том, до какой степени рассчитывает на подругу.

— Куда мы едем, мам? — с прежним нетерпением спросил Джеми.

— Мы переночуем в мотеле.

— В каком мотеле?

— Пока не знаю. Мальчик смотрел на мать.

— А ты знаешь, где он находится?

— Нет, Джеми. Сейчас я как раз ищу подходящий.

Мимо «Холлидей Инн» они проехали — он был слишком большой и привлекал к себе внимание, а вот скромный «Бест вестерн» на Камино-Реаль подошел.

Велев Джеми сидеть в машине, она пошла оформлять.

Номер.

За стойкой дежурного администратора стоял прыщавый, похожий на сутенера парень. Он казался перевозбужденным: постоянно барабанил пальцами по полированной поверхности стойки и мычал себе под нос какую-то мелодию.

— Привет! — сказала Алекс. — У вас найдется номер.

На ночь?

— Да, мэм.

— Я хотела бы его взять.

— Вы — одна?

— Нет, я с сыном.

Парень посмотрел в открытую дверь на Джеми.

— Ему больше двенадцати лет? — Парень продолжал барабанить пальцами по стойке.

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Если он пойдет в бассейн, вам придется сопровождать его.

— Хорошо.

Алекс дала ему кредитную карточку. Он вставил ее в машинку и скопировал на квитанцию, все так же барабаня пальцами по стойке. Это начинало действовать ей на нервы.

— Могу я спросить вас? Зачем вы это делаете?

Он начал монотонно петь:

— Беда там, где я есть, беда там, где я был… — Парень улыбнулся и зачем-то пояснил: — Это песня.

— Очень необычная, — сказала Алекс.

— Ее пел мой папа.

— Понятно.

— Он умер.

— А-а…

— Покончил с собой.

— Очень печально слышать.

— Застрелился.

— Это ужасно. — Хотите взглянуть на ружье, из которого он выстрелил в себя?

— Как-нибудь в следующий раз.

— Оно у меня тут. — Парень кивнул на стойку, за которой стоял. — Внизу. Незаряженное, конечно.

Он снова принялся барабанить пальцами по стойке, свистеть и запел:

— Беда там, где я есть, беда там, где я был…

— Мне бы номер, — сказала Алекс.

Не прекращая своих упражнений, он дал ей карточку постояльца, и она заполнила ее. Алекс даже подумывала о том, чтобы поехать в какой-нибудь другой мотель, но она устала, и ее ждал Джеми. Его нужно было накормить, купить какую-нибудь одежду, зубную щетку и другие необходимые мелочи.

— Вот, пожалуйста, — сказал наконец парень, протягивая ей ключи.

Лишь оказавшись в номере, Алекс вспомнила о том, что не должна пользоваться своей кредитной карточкой, однако теперь было слишком поздно сожалеть о своем промахе.

— Мам, я хочу есть.

— Я знаю, сынок. Мы что-нибудь придумаем.

— Я хочу гамбургер.

— Хорошо, будет тебе гамбургер.

Алекс проехала через парковку мотеля и снова выехала на улицу. Прежде чем идти в номер, она решила накормить Джеми.

ГЛАВА 069.

Пока Линн бежала на задний двор, прозвучали еще два выстрела. Ее дочь, Трейси, визжала, Дейв был на дереве, он вопил и скакал на ветке, а Джеми лежал на земле, и из его головы текла кровь. Линн стало плохо. На заплетающихся ногах она двинулась к Джеми, а Трейси закричала:

— Мама, ложись!

Выстрелы, похоже, раздавались с улицы. Кем бы ни был стрелок, он находился по ту сторону забора из штакетника. В отдалении послышалось завывание сирен. Линн не могла оторвать взгляда от Джеми. Она медленно, со страхом приближалась к нему.

Послышалось еще несколько выстрелов, и пули прошили листву дерева. Стреляли по Дейву. Дейв вопил, рычал и со злостью тряс ветки.

— Ты сдохнешь! — заорал он. — Ты сдохнешь, парень!

— Успокойся, Дейв! — крикнула Линн. Она упала на землю и на четвереньках поползла к Джеми, который лежал на траве. Кроме него, она в этот момент никого и ничего не видела. Трейси набрала номер 911 и диктовала Службе спасения их адрес. Она надеялась на то, что Генри выйдет из дома на улицу, увидит, кто стреляет, и при этом не пострадает. Было очевидно, что кто-то решил убить Дейва.

Сирены уже звучали громче, с улицы донеслись крики и звук бегущих ног. Напротив их дома остановилась какая-то машина, и свет ее фар, пробиваясь между штакетинами, наполнил двор причудливыми тенями.

Дейв наверху издал воинственный вопль и убежал. Трейси продолжала кричать от страха. Линн наконец подобралась к Джеми. Возле его головы уже натекла целая лужа крови.

— Джеми! Джеми!

Линн осторожно перевернула сына на спину и увидела на его лбу большую рану, из которой текла кровь, заливая лицо. Он слабо улыбнулся.

— Привет, мам…

— Джеми, ты ранен?

— Нет…

— Куда? Куда тебя ранили, Джеми?

— Я упал… С дерева…

Краем юбки Линн аккуратно протерла лоб сына и промокнула рану на его лбу. Пулевого отверстия не было, только здоровенная, обильно кровоточащая ссадина.

— Милый, так в тебя не попали?

— Нет, мам, — мальчик слегка мотнул головой. — Он стрелял не в меня, а в Дейва.

— Кто стрелял? — Билли.

Линн подняла голову. Ветки едва заметно качались в свете фар. Дейв исчез.

* * *

Дейв спрыгнул с дерева на тротуар и припустил за улепетывающим Билли Кливером, бежавшим по улице к себе домой. В случае необходимости Дейв мог бегать очень быстро, используя все четыре конечности. Он бежал параллельно тротуару, по траве, поскольку отталкиваться суставами от асфальта было больно. Не переставая рычать, он догонял Билли.

Добежав до конца квартала, Билли оглянулся и увидел настигающего его Дейва. Вцепившись в пистолет дрожащими руками, он выстрелил раз, затем второй. Дейв продолжал бежать. Из окон, подсвеченных голубым светом работающих телевизоров, на них смотрели люди.

Билли повернулся, намереваясь бежать дальше, но в этот момент Дейв прыгнул ему на спину и ударил головой о столб, на котором был укреплен какой-то дорожный знак. От удара металлический столб загудел. Билли упал на тротуар, попытался перевернуться, но Дейв крепко держал его и, ухватив за волосы, бил лбом об асфальт. Он наверняка убил бы Билли, но звук приближающихся сирен отвлек его и заставил обернуться.

Воспользовавшись этим, Билли ударил противника, освободился от его хватки и, вскочив на ноги, бросился по подъездной дорожке к ближайшему дому. На дорожке стояла пустая машина. Билли проворно забрался в нее и запер двери буквально за секунду до того, как на лобовое стекло запрыгнул Дейв и стал вглядываться в салон автомобиля.

Билли направил на него пистолет, но он был слишком испуган и у него так сильно тряслись руки, что он не смог выстрелить. Дейв спрыгнул с капота и принялся дергать ручку пассажирской двери, пытаясь открыть ее. Билли, задыхаясь от страха, смотрел на него.

Дейв присел и скрылся из виду.

Сирены надрывались уже совсем близко.

* * *

Билли не сразу, но все же понял, в каком затруднительном положении он оказался. Сейчас приедет полиция. Он сидит в чужой машине с пистолетом, покрытым его кровью и отпечатками пальцев. На его руках — пороховая гарь и красная ссадина — там, где ему прищемило кожу, когда он неумело передернул затвор. Он ведь не умел обращаться с оружием, он только хотел попугать их.

Полицейские найдут его здесь, запертым в машине, словно в ловушке.

Билли осторожно выглянул, пытаясь увидеть Дейва.

Визжащим черным комком Дейв выпрыгнул откуда-то снизу и ударился в стекло. Билли завизжал от страха и отшатнулся назад. Пистолет выстрелил. Пуля ударила в приборную доску. Во все стороны брызнули осколки пластмассы, один из которых порезал руку Билли. Салон машины наполнился дымом. Билли выронил оружие на пол и, хватая ртом воздух, откинулся на сиденье.

Сирены. Они звучат все ближе.

Ну и ладно. Пусть его найдут здесь. Это была самооборона, тут и доказывать ничего не нужно. Он защищался. Парень Макака опасен. Он был похож на обезьяну и вел себя как обезьяна. Он — убийца. Он должен сидеть в зоопарке, в клетке с толстыми прутьями.

На крыше подъехавшей машины вращались красные огни. Сирена умолкла. Раздался голос, многократно усиленный мегафоном:

— Это полиция! Выходите из машины! Очень медленно, и поднимите руки так, чтобы мы их видели!

— Я не могу! — закричал Билли. — Он там, снаружи!

— Выходите из машины! — снова прогремело из громкоговорителя. — С поднятыми руками!

Билли подождал еще несколько секунд, но затем все же выбрался наружу, высоко задрав руки и моргая от яркого света фар. Подошел полицейский, толкнул его на землю и защелкнул наручники на его запястьях.

— Я не виноват, — заныл Билли, уткнувшись лицом в траву. — Это все тот парень, Дейв. Он под машиной. — Под машиной никого нет, — сказал коп, рывком поднимая Билли на ноги. — Здесь только ты, и больше никого. А теперь ты расскажешь нам, что тут произошло.

* * *

Приехал его отец. Билли был уверен, что он побьет его, но отец, похоже, не собирался этого делать. Он попросил показать ему пистолет, а потом спросил Билли, где патроны. Билли сказал, что стрелял в опасного мальчика, который напал на него.

Отец кивнул с непроницаемым выражением лица. Он сказал, что тоже поедет в участок, куда полицейские собирались отвезти Билли, чтобы взять у него показания.

* * *

— Полагаю, нам не остается ничего другого, как признать, что мы потерпели неудачу, — сказал Генри.

— О чем ты говоришь! — удивилась Линн, перебирая пальцами шерсть Дейва. — Дейв тут ни при чем, ты сам сказал.

— Да, но он постоянно становится причиной всяких неприятностей. Дерется, кусается. А теперь еще, спаси и помилуй, стрельба! Из-за него в опасности оказываемся все мы.

— Но в этом нет его вины, Генри!

— Мне даже страшно подумать о том, что может произойти завтра.

— Об этом нужно было думать раньше, — сказала Линн, — года четыре назад, когда ты решился на свой эксперимент. А сейчас рвать волосы на голове поздновато, ты так не думаешь? Теперь мы несем за него ответственность, и он останется с нами.

— Но…

— Мы — его семья.

— Но в Джеми стреляли!

— С Джеми все в порядке.

— Но стрельба…

— Это был ненормальный парень-шестиклассник. Полиция уже задержала его.

— Линн, ты не слушаешь меня!

Жена посмотрела на Генри тяжелым взглядом.

— Ты что же, полагаешь, что сможешь спокойненько избавиться от него? Вылить в сортир, как чашку Петри, в которой выросло не то, что ты хотел? Ты не можешь выбросить Дейва, как это делают с биологическими отходами. Дейв — живое, разумное, наделенное чувствами существо, и сделал его таким ты сам. Ты являешься причиной, по которой он появился на свет, и ты не имеешь права бросить его только потому, что он оказался неудобен, или…

— Но…

— Никаких «но», Генри!

Он знал, что означают стальные нотки в голосе жены, поэтому пожал плечами и умолк.

— Спасибо, — сказал Дейв, наклонив голову, чтобы ей было удобно чесать ему шею. — Спасибо, мама.

ГЛАВА 070.

Алекс привезла сына в закусочную для автомобилистов, и они, не выходя из машины, перекусили гамбургерами и картошкой фри, запив все это клубничным коктейлем. Расплатилась она наличными. Она подумала, не позвонить ли еще раз Линн, но в прошлый раз у подруги был такой запыхавшийся голос, что Алекс решила не беспокоить ее.

Затем они заехали в аптеку «Волстон», в длиннющем зале которой можно было найти все, что душе угодно. Алекс купила нижнее белье и смену одежды для Джеми и то же самое для себя. К этому она добавила две зубные щетки и пасту.

Уже направляясь к кассе, Алекс заметила оружейный отдел, располагавшийся между отделами часов и видеокамер. На протяжении многих лет отец брал ее с собой в тир, так что с оружием она обращаться умела. Она предложила Джеми сходить и посмотреть игрушки, а сама направилась к витрине с пистолетами.

— Вам помочь? — осведомился скучного вида продавец с усиками. — Я хотела бы посмотреть вот этот «Моссберг» двойного действия,

— Это модель 590, двенадцатого калибра. Идеальное оружие для защиты дома. Только на этой неделе на него установлена специальная цена.

Алекс взвесила ружье в руках, кивнула и сказала:

— Хорошо, я его беру.

— Мне понадобится документ, удостоверяющий личность, и адрес, по которому будет доставлена покупка.

— Я заберу ружье прямо сейчас.

— Простите, мэм, но, в соответствии с законом штата Калифорния, вы можете получить купленное оружие только через десять дней.

Алекс вернула ружье продавцу.

— В таком случае мне нужно подумать.

Она нашли Джеми, заплатила за Человека-паука, с которым он играл, и они вышли на улицу.

Возле их машины стоял человек. Он склонился над ветровым стеклом, рассматривая прикрепленную к нему регистрационную карточку автомобиля, а потом записал ее номер. Это был пожилой мужчина, одетый в какую-то форму. По виду он напоминал охранника из магазина.

«Бежать! — мелькнуло в ее голове. — Бежать сейчас же!».

Но это не имело смысла, поскольку без машины далеко не убежишь. Нужно было соображать очень быстро. Велев Джеми садиться в машину, она подошла к незнакомцу.

— Проклятый лжец! — сказала она.

— Кто? — удивленно спросил охранник.

— Мой бывший муж! Говорит всем, что эта машина принадлежит ему, а на самом деле — нет. Я уже добилась судебного решения, запрещающего ему преследовать меня, но он продолжает мотать мне нервы. По его милости мне пришлось засудить охранника из универсама «Уолл-Март», который по глупости пошел у него на поводу.

— Как это? — спросил мужчина.

— Не прикидывайтесь тупым, — сказала Алекс. — Я знаю, он наверняка позвонил вам. Он мог назваться адвокатом, или судебным исполнителем, или поручителем, внесшим залог, и попросить вас проверить, не стоит ли на парковке моя машина. Мог наврать, что меня разыскивают по решению суда или что-нибудь в этом духе.

— Ну, в общем-то, да…

— Он все врет! Он случайно не сообщил вам, что я — адвокат?

— Нет, он просто…

— Так вот, я — адвокат, а вы оказались втянуты в его незаконные действия — вторжение в частную жизнь и нанесение морального ущерба. — Алекс достала из сумки блокнот и ручку. — Итак, ваше имя… — Она наклонилась, чтобы рассмотреть бирку с именем на лацкане охранника, и принялась записывать.

— Мне проблемы не нужны, мэм, — промямлил тот.

— Тогда отдайте мне бумажку, на которой вы записали номер регистрационной карточки, и проваливайте. А когда вам снова позвонит мой муж, скажите ему, что вы меня в глаза не видели, иначе я за шиворот приволоку вас в суд, и вы легко отделаетесь, если потеряете только работу.

Охранник отдал ей листок, при этом руки его тряслись. Алекс села за руль и уехала.

Выезжая со стоянки, она думала: «Может, это сработает. А может, и нет». Больше всего ее удивляло то, как быстро этому «охотнику» удавалось вычислить ее местонахождение. Он, без сомнения, пару часов следил за ее автомобилем, пока наконец не сообразил, что она поменялась машинами со своей помощницей. Он и его подручные знали имя помощницы и регистрационный номер ее «Тойоты», так что теперь им известно, на какой машине ездит Алекс.

Кроме того, она неосторожно использовала кредитную карточку, и через несколько минут «охотник» уже знал о том, что она находится в мотеле в Сан-Хуан-Капистрайо. Предполагая, что ей понадобится сделать кое-какие покупки, он, по-видимому, обзвонил все магазины в радиусе пяти миль от мотеля и наплел охранникам с три короба, предупредив напоследок: «Ищите белую «Тойоту» номер такой-то…».

И ее нашли. Почти сразу.

Если ее рассуждения верны, то «охотник» сейчас уже направляется в Капистрано. Если он едет на машине, то окажется здесь через три часа, но если он воспользовался вертолетом, то он уже здесь.

— Мам, можно мне посмотреть телевизор, когда мы вернемся в мотель?

— Конечно, солнышко.

Но, разумеется, возвращаться в мотель она не собиралась.

* * *

Алекс припарковала машину на углу, на противоположной стороне улицы, на которой располагался мотель. Отсюда ей был виден вестибюль и психованный парень за стойкой администратора. Он разговаривал по телефону и при этом беспрестанно озирался.

Алекс вынула сотовый телефон и набрала номер мотеля. Парень нажал на кнопку, переключившись на вторую линию.

— Мотель «Бест вестерн», — сказал он.

— Это мисс Колсон. Я недавно остановилась у вас.

— Да, мисс Колсон.

В голосе парня звучало возбуждение. Он принялся озираться еще энергичнее.

— Вы поселили меня в номере 204.

— Да.

— Мне кажется, что сейчас у меня в номере кто-то находится.

— Мисс Колсон, я даже вообразить не могу…

— Я хочу, чтобы вы сходили туда и открыли дверь.

— Если там кто-то и есть, то это наверняка горничная…

— Думаю, это мужчина.

— О, такого просто не может быть!

— Сходите и откройте дверь, иначе мне придется позвонить в полицию.

— Нет, это совсем ни к чему! Я сейчас же выполню вашу просьбу.

— Благодарю вас.

Парень снова переключился на другую линию, быстро сказал что-то и потрусил через заднюю дверь к номерам.

Алекс выскочила из машины, перебежала дорогу, вошла в вестибюль и взяла из-под стойки стоявшее там ружье. Это был «Ремингтон» двенадцатого калибра. Не лучшее, по ее мнению, оружие, но сейчас выбирать не приходилось. Патроны она достанет потом.

Затем она вернулась в машину.

— Зачем нам ружье? — спросил Джеми.

— На всякий случай, — уклончиво ответила Алекс.

Она завела двигатель и медленно поехала вперед, намереваясь повернуть на Камино-Реаль. В зеркало заднего вида она видела, как в вестибюль вернулся психованный парень с озадаченной миной на физиономии.

— Я хочу посмотреть телевизор! — заявил Джеми.

— Сегодня не получится, — ответила Алекс. — Сегодня у нас будет приключение.

— Какое приключение?

— Увидишь.

Она ехала на восток, подальше от городских огней, в темноту холмов.

ГЛАВА 071.

Стэн Милграм потерялся в бесконечной темноте. Дорога тянулась вперед светлой полоской, но по обеим ее сторонам не было видно никаких признаков жизни. Ничего, кроме черного пустынного ландшафта, раскинувшегося на десятки миль вокруг. На севере можно было разглядеть гряду горных вершин — едва различимую волнистую линию черного на черном. И больше ничего — ни огней, ни городов, ни домов. Ничего.

Так он ехал уже больше часа.

Где, черт побери, он оказался?

Сзади раздался вопль — настолько пронзительный, что Стэн от неожиданности подпрыгнул на сиденье, и у него заложило уши. За последние несколько часов он усвоил важный урок: если вы путешествуете на машине, да еще на дальнее расстояние, ни за что не берите с собой чертову птицу, и вы сэкономите кучу нервов! Стэн давно накрыл клетку покрывалом, но это уже не помогало. От Сент-Луиса до Миссури и дальше — до Гэллапа, что в Нью-Мексико, попугай не замолкал ни на минуту. В Гэллапе Стэн остановился в мотеле, но посреди ночи птица начала издавать душераздирающие крики, и он был вынужден уехать, поскольку остальные постояльцы устроили форменный скандал и едва не линчевали их обоих.

Пока они ехали, птица молчала, но стоило Стэну свернуть с дороги, чтобы найти другой мотель и поспать хотя бы несколько часов, как попугай снова принялся орать. Поэтому он продолжал ехать. За окном сменяли друг друга города. Вайнона, Кингман, Барстоу… Впереди лежал Сан-Бернардино — Сан-Барду, как называла этот город его тетушка, — и единственным, о чем мог думать Стэн, было то, что скоро этому мучительному путешествию придет конец. «Господи, — молился он про себя, — помоги мне доехать раньше, чем я сверну шею этой проклятой птице!».

Однако усталость давала о себе знать. Проехав две тысячи миль, он потерял ориентацию. Стэн либо не заметил поворота на Сан-Бернардино, либо… Либо что?

В общем, он заблудился.

А птица продолжала орать. Теперь попугай запел песню:

— Твое сердце в поту, твое тело в огне, подари поцелуй и приникни ко мне!

Стэн остановил машину на обочине, вышел из машины и открыл заднюю дверь. Затем он снял с клетки покрывало и спросил:

— Жерар, зачем ты это делаешь?

— Ты не спишь, ты не ешь…

— Замолчи, Жерар! Почему ты себя так ведешь?

— Я боюсь.

— Чего?

— Слишком далеко от дома. — Птица моргнула, глядя в непроглядную темноту. — Что это за преисподняя?

— Это пустыня.

— Здесь холодно.

— Ночью в пустыне всегда холодно.

— Зачем мы здесь?

— Я везу тебя в твой новый дом. — Стэн смотрел на попугая. — Если я не стану накрывать клетку, ты будешь вести себя тихо?

— Да.

— И будешь молчать? — Да.

— Обещаешь? — Да.

— Хорошо. Мне нужна тишина, чтобы сообразить, где мы находимся.

— Не знаю, почему, но я тебя люблю, и несмотря на все, что было между нами… — снова запел попугай.

— Постарайся помочь мне, Жерар. Прошу тебя. Стэн обошел машину, сел за руль и вывел машину на.

Дорогу, снова принявшись наматывать мили. Попугай молчал. Вскоре Стэн увидел дорожный знак, сообщавший о том, что через три мили будет город Ирп.

— Физкультпривет, какашка-таракашка! — проорал попугай.

Стэн устало вздохнул.

Он продолжал ехать в ночи.

— Ты напоминаешь мне мужчину, — проговорил Жерар.

— Ты же обещал! — сказал Стэн.

— Нет, ты должен спросить: «Какого мужчину?».

— Жерар, заткнись!

— Ты напоминаешь мне мужчину, — повторил Жерар.

— Какого мужчину? — покорно спросил Стэн.

— У которого штанины.

— Какие еще штанины?

— Что надеты на мужчину.

— Какого муж… — Тут Стэн понял, что птица издевается над ним, и зарычал: — Если ты сейчас же не заткнешься, я оставлю тебя на обочине и уеду! — Ну разве ты после этого не сумасшедший заяц? Стэн посмотрел на часы. «Еще час! — подумал он. -

Потерплю еще час, а потом вышвырну его на дорогу!».

ГЛАВА 072.

Эллис сидел напротив брата в его кабинете, в юридической фирме, где работал Аарон. Окно кабинета выходило на южную часть города, и из него была видна громадина Эмпайр-стейт-биддинг. Несмотря на дымку, висевшую в воздухе, величественный вид, открывавшийся отсюда, все равно поражал воображение.

— В общем, — сказал Эллис, — я поговорил с тем мужиком из Калифорнии.

— Угу, — промычал Аарон. — И что же?

— Он утверждает, что никогда не давал маме никаких препаратов.

— Угу.

— Говорит, что это была обычная вода.

— А что еще ему остается говорить!

— Аарон, — заговорил Эллис, — маме дали простую воду. По словам Винклера, он ни за что не рискнул бы переправлять через границы штатов какие-либо серьезные препараты. Мать требовала от него послать лекарство, вот он и послал воду, чтобы только отвязаться от нее. Он при этом рассчитывал на эффект плацебо.

— И ты ему веришь? — спросил Аарон, покачав головой.

— Я думаю, у него есть все нужные документы.

— Наверняка есть.

— Выписки, лабораторные отчеты и другая документация, которая велась в фирме.

— Конечно, и все — фальшивое.

— Эти документы они обязаны предоставлять в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Их фальсификация является федеральным преступлением.

— Так же, как испытания генных препаратов на друзьях и родственниках. — Аарон пододвинул к себе стопку бумаг. — Тебе известна история генной терапии?

Это настоящий роман ужасов, Элли. Еще в конце восьмидесятых генетики, не имея ни опыта, ни достаточной подготовки, принялись лечить людей, убивая их направо и налево. Достоверно известно, что подобная «терапия» стоила жизни по крайней мере шести сотням больных. Еще большее число летальных исходов нам неизвестно. А знаешь, почему?

— Нет. Почему?

— Они заявили — слушай внимательно! — что не могли сообщать о смертельных случаях, поскольку это была «информация для служебного пользования». Убийства пациентов они возвели в ранг коммерческой тайны!

— Это правда? Они так и сказали?

— Ты думаешь, я шучу? А потом они выставили страховой программе «Медикэр» счет за эксперимент, в ходе которого погиб пациент. Они убивают, мы платим. Если какой-нибудь университет поймают за руку, он тут же заявляет, что не обязан предоставлять информацию, поскольку является некоммерческим учреждением. А за руку ловили многих: университеты Миннесоты, Пени, Дьюка… ученые считают, что они — выше закона. Только подумать, шестьсот смертей!

Эллис сказал:

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к…

— Знаешь, каким образом генетика убивает людей? Десятками разных способов. Они сами не знают, чем обернется та или иная их манипуляция. К примеру, вводят в тело человека какой-нибудь ген, а он активирует процесс образования злокачественных клеток, и человек умирает от рака. Или вызывает массированную аллергическую реакцию, и человек тоже отдает богу душу. Эти клистирные трубки не понимают, что делают. Они циничны и не признают никаких правил, но считают, что мы должны благоговейно целовать их в задницы.

Эллис поерзал на стуле.

— Ну а вдруг Винклер говорит правду? Что, если мы.

Ошибаемся?

— Мы с тобой никакие правила не нарушали, — сказал Аарон. — Нарушали они. И теперь они в глубоком-глубоком дерьме.

ГЛАВА 073.

Затевая драку в баре «Счастливая Люси» на Пирл-Стрит в городе Джексон-Холл, штат Вайоминг, Брэд Гордон никак не ожидал, что в итоге окажется в больнице. Два парня в обтягивающих клетчатых рубашках с перламутровыми пуговицами, на первый взгляд, показались ему сущими котятами, и он подумал, что легко разделается с ними. Откуда ему было знать, что это были не голубые, а братья, что младший преподает карате в университете Вайоминга и выиграл в Гонконге чемпионат памяти Брюса Ли! Поэтому, ничтоже сумняшеся, он пару раз едко прошелся по поводу педиков и перламутровых пуговиц.

Несмотря на некоторые навыки кикбоксинга и подкованные металлическими набойками ботинки, Брэд продержался всего тридцать секунд и лишился множества зубов. После этого он битых три часа лежал в проклятой лечебнице, пока врачи пытались вставить зубы обратно. Они названивали какому-то пародонтологу, но тот не брал трубку — возможно, потому что, как объяснил молодой врач, уехал на выходные охотиться. Ему очень нравился лось. У него вкусное мясо.

Лось! А Брэд помирал от боли во рту!

В итоге его уложили на больничную койку, накачав челюсть новокаином и обложив физиономию пакетами с льдом. Непонятно как, но ему все же удалось уснуть, а к утру опухоль спала до такой степени, что Брэд уже мог говорить по телефону, и он позвонил в Лос-Анджелес своему адвокату, Вилли Джонсу, зажав его визитную карточку покалеченным большим и указательным пальцами.

— Юридическая фирма «Джонсон, Бейкер и Халлоран», — жизнерадостным голосом сообщила секретарша.

— Вилли Джонса, пожалуйста.

— Минутку. — В трубке щелкнуло, но Брэда не переключили. Он услышал, как тот же женский голос отвечает другому звонившему: — Юридическая фирма «Фабер, Эллис и Кондон».

Брэд еще раз посмотрел на визитную карточку. В адресе значилось офисное здание в Энсино. Брэд знал это место. В этом здании адвокаты снимали крохотные кабинеты и пользовались услугами одной секретарши, которая была натаскана отвечать на телефонные звонки так, как если бы она работала в крупной юридической фирме. Клиент не должен был догадаться, что он пользуется услугами адвоката-одиночки. В этом здании находили себе прибежище только неудачники, либо защищавшие мелких наркоторговцев, либо сами отсидевшие тюремный срок.

— Простите… — сказал Брэд в телефонную трубку.

— Прошу прощения, сэр, я как раз пытаюсь отыскать мистера Джонсона. — Прикрыв трубку ладонью, она спросила: — Кто-нибудь видел Вилли Джонсона?

Брэд услышал приглушенный мужской голос, прооравший:

— Вилли Джонсон — мудак!

Брэд сидел у дверей отделения неотложной хирургии. Он испытывал слабость, челюсть неимоверно болела, и ему совершенно не нравилось то, что он слышал в трубке.

— Вы нашли мистера Джонсона?

— Подождите минутку, сэр, мы его ищем. Брэд повесил трубку. Ему хотелось плакать.

* * *

Он пошел в буфет, намереваясь позавтракать, но боль в челюсти не позволяла жевать, и другие посетители странно смотрели на него. Взглянув на свое отражение в оконном стекле, Брэд понял, почему. Его челюсть была синей и безобразно распухла. Но все равно она выглядела гораздо лучше, чем накануне вечером.

Однако сейчас его не волновало ничего, кроме этого адвоката Джонсона. Все его первоначальные подозрения относительно этого человека подтверждались. Почему они встречались не в его юридической фирме, а в ресторане? Да потому, что ни в какой фирме Джонсон не работал!

Оставалось одно — звонить дяде Джеку.

— Инвестиционная группа Джон Б. Ватсон. — Мистера Ватсона, пожалуйста.

Одна секретарша переключила Брэда на вторую, и уже та соединила его с дядей.

— Привет, дядя Джек!

— Где тебя, мать твою, носит? — не размениваясь на приветствия, спросил Ватсон. Голос его звучал крайне недружелюбно.

— Я в Вайоминге.

— Надеюсь, ты не ввязываешься в разные неприятности?

— Меня послал сюда адвокат, — сказал Брэд, — и именно поэтому я тебе звоню. Мне немного не по себе. Этот парень…

— Слушай, тебя обвиняют в приставании к малолетке, и нам нужен спец именно по таким делам. Он вовсе не обязан тебе нравиться. Лично я слышал, что он настоящий подонок, ну и что из этого?

— Видишь ли…

— Однако он выигрывает судебные процессы, так что делай, что он велит. Почему ты так чудно разговариваешь?

— Да так, не важно.

— Я занят, Брэд. Кроме того, тебе было сказано не звонить сюда.

Клак, и в трубке раздались короткие гудки.

* * *

Еще никогда в жизни Брэд не чувствовал себя столь отвратительно. Когда он вернулся в мотель, молодой парень за стойкой регистрации сказал, что его искали полицейские и говорили что-то про преступление на почве нетерпимости. Брэд решил, что из гостеприимного Джексон-Холл пора сваливать.

Он пошел в свой номер, чтобы собрать вещи, и пока упаковывал чемодан, смотрел по телевизору передачу, в которой рассказывались реальные полицейские истории. Там говорилось о том, как полиция инсценировала телевизионное интервью, и как только парень немного расслабился и позволил себе сказать лишнее, на его запястьях защелкнулись наручники. Теперь он дожидался приведения в исполнение смертного приговора.

Полиция с каждым днем работала все более изощренно и каверзно.

Брэд торопливо закончил сборы, заплатил по счету и поспешил к своей машине.

ГЛАВА 074.

Самозваный художник-эколог Марк Зангер, недавно вернувшийся из поездки по Коста-Рике, повернул голову от компьютера и изумленно вытаращился на четверых мужчин, ворвавшихся в дверь его дома в Беркли. Они были в синих резиновых костюмах химзащиты, резиновых шлемах с масками, резиновых перчатках и ботинках, а в руках держали жуткого вида винтовки и большие пистолеты.

Зангер не успел и глазом моргнуть, как эти люди навалились на него, схватили его своими резиновыми руками и оттащили от клавиатуры компьютера.

— Свиньи! Фашисты! — стал орать он, но оказалось, что орут все находившиеся в комнате. — Это беззаконие! Фашистские свиньи! — продолжал вопить Зангер, пока на него надевали наручники. Но вместе с тем он видел их лица сквозь прозрачные забрала, и на них читался страх. — Господи, чем, по-вашему, я тут занимаюсь? — кричал Зангер.

— Мы знаем, чем вы тут занимаетесь, — ответили они и поволокли его из комнаты.

Они грубо стащили его по ступеням и выволокли на улицу. Зангеру оставалось надеяться лишь на то, что телевизионщики наготове и зафиксируют на пленку творящееся бесчинство. Однако журналистов загнали на противоположную сторону улицы и не подпускали близко, а с такого расстояния сцену полицейского насилия было невозможно снять крупным планом, на что он рассчитывал. Зангер внезапно осознал, как все это должно выглядеть со стороны. Полицейские в страшных резиновых костюмах тащат мужчину лет тридцати, в джинсах, футболке с портретом Че Гевары и с длинны-ми волосами, а тот извивается в их руках, кричит и ругается. Он, должно быть, похож на сумасшедшего. На двух Тедов — Теда Банди[23]и Теда Кажински[24]. Копы заявят, что в его квартире обнаружено микробиологическое оборудование, предназначенное для работ в области генной инженерии, что он создавал смертоносные вирусы чумы, сибирской язвы и прочих страшных болезней, что он — опасный безумец.

— Отпустите меня, — сказал он, заставив себя успокоиться. — Я сам пойду.

— Хорошо, сэр, — вежливо ответил один из полицейских. Они позволили ему встать на ноги и идти.

Зангер двинулся вперед со всем достоинством, на какое был способен, гордо встряхнув волосами и распрямив плечи. Его вели к машине. Разумеется, она была без опознавательных знаков. Он должен был сразу догадаться. Никакие это не полицейские, а ЦРУ, или ФБР, или еще какая-нибудь долбаная спецслужба! Секретная правительственная организация, тайная власть, черные вертолеты. Никому не подотчетные, скрытые нацисты, живущие среди нас.

Кипя от злости, он оказался совершенно не готов к встрече с миссис Малуф, чернокожей дамой, которая жила на втором этаже его дома. Она и двое ее детей стояли на улице. Когда Зангер проходил мимо них, она шагнула вперед и принялась кричать на него:

— Ты, ублюдок! Ты поставил под угрозу мою семью, жизнь моих детей! Ты — Франкенштейн! Франкенштейн!

Зангер понимал, как невыгодно для него будет выглядеть эта сцена в вечернем выпуске новостей. Чернокожая женщина кричит на него, называет его Франкенштейном, а рядом плачут от страха маленькие дети, напуганные происходящим.

Затем, нагнув его голову рукой в резиновой перчатке, один из копов затолкал его на заднее сиденье машины без опознавательных знаков. Как только дверь захлопнулась, Зангер подумал: «Меня поимели!».

* * *

Сидя в камере предварительного заключения, Зангер смотрел стоявший в коридоре телевизор и напрягал слух, пытаясь расслышать комментарии журналистов. Это было непросто, поскольку его сокамерники неумолчно галдели и громко ссорились. Он старался не обращать внимания на стоявший здесь запах блевотины. С каждой секундой в его душе нарастало чувство отчаяния и безысходности.

Сначала показали его самого: с длинными патлами, одетого, как бомж, бредущего между двумя фантастическими существами в костюмах химзащиты. Дикторша тем временем рассказывала зрителям, что представляет собой задержанный Зангер. Безработный, необразованный человек без цели в жизни и определенных занятий, одиночка, в грязной и тесной квартире которого обнаружены материалы и оборудование для проведения генетических экспериментов, опасный фанатик, идеально подходящий под определение биотеррориста.

Затем показали бородатого адвоката из Сан-Франциско, активиста какой-то экологической группы, который призвал покарать Зангера по всей строгости закона. Зангер, дескать, нанес непоправимый ущерб исчезающим видам животных, поставил под угрозу само их существование посредством своих безответственных, хищнических действий.

Зангер нахмурился. Что за бред он несет? Бородача на экране телевизора сменило изображение кожистой черепахи и карта Коста-Рики. Оказывается, деятельность Зангера насторожила власти в связи с тем, что он, как выяснилось, ранее посещал национальный парк Тортугеро, и его действия, видите ли, представляли серьезную опасность для экологии «в лице кожистых черепах».

Все это не укладывалось у него в голове. Он никогда и ни для кого не представлял угрозы. Он хотел сделать как лучше, вот и все, но и это у него не получилось. После того как он вернулся домой, то понял, что просто не в состоянии воплотить свои планы в жизнь. Зангер купил десяток учебников по генетике, но этот предмет оказался слишком сложен для него.

Открыв наугад самую тоненькую из книг, он принялся читать: «Речь может идти о двух генетических конструкциях. Первая конструкция включает ген рекомбиназы, соединенный с промотором инсулина. Вторая конструкция — ген человеческой щелочной фосфатазы НРАР под сильным вирусным промотором. А еще между промотором и геном есть участок ДНК, который останавливает транскрипцию гена. Примечательно, что этот кусок ДНК (мешающий транскрипции фосфатазы) может быть вырезан Cre-рекомбиназой. Искусственный гормон тимоксифен активирует синтез инсулина. Инъекция гормона активирует инсулиновый промотор и, как следствие, экспрессию рекомбиназы. Рекомбиназа вырезает из второй конструкции участок, препятствующий синтезу фосфатазы. Фосфатазу можно использовать как метку; (провести специальную гистохимическую реакцию). Все меченые клетки будут потомками b-клеток (поскольку именно в них синтезируется инсулин)».

Зангер почувствовал, что у него заходит ум за разум, и захлопнул книгу.

И вот теперь по телевизору показывают черепах на ночном пляже, которые светятся странным фиолетовым светом, и утверждают, что это дело его рук! Сама эта мысль смешна и нелепа. Но фашистское государство требует крови, и роль жертвы уготована именно ему. Его бросят в тюремные застенки за преступление, которое он не мог совершить хотя бы в силу своей необразованности.

ТРАНСГЕННЫЕ ДОМАШНИЕ ПИТОМЦЫ — НА ПОДХОДЕ. Гигантские тараканы, вечные щенки. Художники и ученые трудятся не покладая рук. Получившая образование в Йельском университете художница Лиза Хенсли объединила усилия с работающей в области генетики фирмой «Боргер и Снодд» с целью создания Гигантских тараканов. Их планируется продавать в качестве домашних питомцев наряду с котятами и щенками. Генетически модифицированные тараканы будут достигать девяноста сантиметров в длину и тридцати сантиметров в высоту. Они будут размером примерно с большую таксу, сказала Хенсли, хотя, конечно, лаять не смогут. Хенсли рассматривает этих новых домашних питомцев как произведение искусства и хочет пробудить в сердцах людей тревогу за судьбу насекомых. «Насекомые, — говорит она, — являются наиболее многочисленными живыми существами из всех видов, населяющих планету, и тем не менее мы испытываем по отношению к ним какое-то иррациональное предубеждение. Мы должны прижать наших братьев насекомых к груди, полюбить их, расцеловать их». Она отметила, что подлинная угроза глобального потепления заключается в том, что оно грозит вымиранием многим видам насекомых. Хенсли призналась, что источником ее вдохновения стали работы художницы Кэтрин Чалмерс («Б. С. Инжиниринг», Стэнфордский университет), чей проект «Тараканы Америки» впервые превратил этих насекомых в важный объект современного искусства. Тем временем в Нью-Джерси фирма «Камник геномикс» усиленно работает над созданием животного, появление которого, по их мнению, будет с восторгом встречено любителями собак, —вечного щенка. «Этот малыш, которого мы заранее назвали «вечнощеном», никогда не вырастет и на протяжении всей своей жизни будет оставаться щенком», —обещает представитель компании Линн Камник. Сейчас фирма работает над тем, чтобы нейтрализовать у «вечнощена» нежелательные черты щенячьего поведения. Он, например, не должен грызть обувь, что обычно доставляет владельцам собак массу неприятностей. Как только у животного сформируется зубной аппарат, эта привычка должна исчезнуть. «К сожалению, —признается Камник, —наше генетическое вмешательство в организм собаки препятствует самому росту зубов, но мы решим эту проблему». По ее словам, слухи, согласно которым фирма намерена выпустить в продажу беззубых животных, лишены оснований. Камник утверждает, что, в связи с поздним взрослением людей в наше время, они хотят, чтобы по жизни их сопровождало столь же юное и энергичное существо, как и онисами. «Мы все, подобно Питеру Пэну, не хотим взрослеть, —говорит она, — и благодаря генетике это становится возможным».

ГЛАВА 075.

Все еще блуждая между покрытыми ночью холмами, Стэн Милграм сощурился на вынырнувший из темноты дорожный знак: «ПАЛОМАР-МАУНТИН, 37 миль».

Где это, черт побери? Стэн никогда не предполагал, что Калифорния такая большая! За последние несколько часов он проехал пару городов, но в три часа утра все было закрыто, в том числе и бензоколонки, и в итоге он снова оказался на темной загородной дороге.

Надо было взять с собой карту.

Стэн был измучен до предела, раздражен и смертельно хотел спать. Но он знал: если остановить машину на обочине, чтобы соснуть хотя бы пару часов, проклятая птица снова примется орать.

На протяжении последнего часа Жерар молчал, но теперь он почему-то начал издавать звуки, напоминающие набор телефонного номера. Как будто он кому-то звонил.

— Прекрати, Жерар, — велел ему Стэн.

Птица умолкла, и в машине вновь воцарилась благословенная тишина. Но продолжалось это недолго.

— Я голоден, — заявил Жерар.

— Я тоже.

— Ты захватил чипсы?

— Чипсы закончились.

Они доели их еще в городе Ирпе. Когда это было — час назад? Или два?

— Никому не понять мою боль и тревогу… — замурлыкал Жерар.

— Не надо! — предостерег его Стэн.

— Никому, лишь Иисусу…

— Жерар! Воцарилась тишина.

Это было все равно что путешествовать с ребенком. Попугай в полной мере обладал детским упрямством и непредсказуемостью. Это утомляло.

Они переехали через железнодорожные рельсы. Жерар изобразил пыхтение паровоза и издал жалобный свист.

— Как долго я не видел света со-лнца-а!.. — заголосил он.

Стэн решил ничего не говорить. Он вцепился в руль и продолжал ехать в ночи. В зеркало заднего вида он заметил, что небо позади них начинает светлеть. Это означало, что он едет на запад, то есть именно туда, куда ему было нужно. И то хорошо! Значит, он едет хотя бы в правильном направлении.

А потом Жерар вновь принялся за свое:

— Леди и джентльмены, медам и месье, дамен унд херрен! Из того, что еще недавно было грудой безжизненных тканей, возник культурный, мыслящий, развитый человек, и я рад представить вам его! Встречайте!

— Ты меня достал, — проговорил Стэн, — и я предупреждаю тебя в последний раз: умолкни.

— Это моя жизнь, не забывай об этом, — пропела птица, а потом заорала во всю мочь. Стэну показалось, что от этого дикого и пронзительного крика в машине лопнут стекла. Он моргнул от неожиданности и крепче вцепился в рулевое колесо.

А потом крик так же внезапно прекратился.

— Мы так рады видеть здесь столько замечательных людей! — тоном профессионального конферансье объявил Жерар.

Стэн покачал головой: «Боже милостивый!».

— Так давайте же веселиться, веселиться, веселиться! А ну-ка, произнесем это слово все вместе! Веселиться, веселиться, веселиться!

— Прекрати, — сказал Стэн. Но Жерара было не унять.

— Веселиться, веселиться, веселиться, веселиться! О да, крошка! Веселиться. Веселиться…

— Довольно! — крикнул Стэн, резко съехал с дороги и остановил машину на обочине. Затем он вышел из машины и с силой грохнул дверью.

— Тебе меня не запугать, парнишка, — сказал Жерар. Стэн выругался и открыл заднюю дверь. Жерар снова запел:

- У нас есть новость для тебя, узнаешь ты, что правда это, и ты останешься один…

— Вот именно, один! — рявкнул Стэн. — Потомучтодальше ты не поедешь, приятель!

Он грубо вытащил птицу из клетки — Жерар улучил момент и злобно тяпнул его за палец, но Стэн не обратил на это внимания — и бросил на пыльную обочину.

— Похоже, ты меня отпускаешь, и, если это взаправду, я хотел бы…

— Еще как взаправду! — прорычал Стэн. Жерар растопырил крылья:

— Ты не можешь поступить так со мной!

— Правда? Сейчас поглядим. Стэн обошел машину и открыл водительскую дверь.

— Мне нужен мой насест! — заявил Жерар. — Хотя бы это ты можешь…

— Пошел ты со своим насестом!

— Не уезжай, сумасшедший! Все еще можно исправить!

— Прощай, Жерар. Стэн поставил ногу на педаль газа и рванул с места,

Постаравшись поднять как можно больше пыли. Он посмотрел в зеркало, но попугая уже не было видно. Стэн лишь заметил, что все заднее сиденье загажено птичьим пометом. Черт, это придется оттирать не один день!

Но, по крайней мере, в машине воцарилась тишина.

Благословенная тишина.

Наконец-то.

Приключения с Жераром закончились.

* * *

Теперь, когда в машине стало тихо, на Стэна навалилась вся скопившаяся в нем усталость. Он начал клевать носом. Пытаясь отогнать сон, он включил радио, опустил стекло и, высунув голову в окно, подставил ее холодному утреннему ветру, но ничего не помогало. Он понял, что вот-вот заснет и нужно немедленно сделать привал.

Пока заснуть ему не давала лишь мысль о птице. Его мучили угрызения совести из-за того, что он бросил ее столь бессердечно на обочине дороги. Это было равносильно убийству. Такая птица не протянет долго в пустыне, какая-нибудь гремучая змея или койот быстренько разберутся с ней. Впрочем, скорее всего, уже разобрались, так что возвращаться не имеет смысла.

Стэн съехал с дороги и остановил машину в маленькой сосновой рощице. Он выключил мотор, вдохнул пахнущий хвоей воздух и почти сразу провалился в сон.

* * *

Некоторое время Жерар расхаживал взад и вперед по пыльной обочине. Ему хотелось забраться куда-нибудь повыше, и несколько раз он пытался вспрыгнуть на растущие вдоль дороги низкорослые кусты шалфея. Но их ветки не выдерживали его веса, и каждый раз он снова падал на землю. Наконец ему удалось полузапрыгнуть, полувзлететь на куст можжевельника высотой около метра. Устроившись на этом импровизированном насесте, он мог бы поспать, но уснуть мешал холод, непривычный для тропической птицы, а также завывание и тявканье каких-то зверей в пустыне.

Тявканье это раздавалось все ближе.

Жерар распушил перья — это было признаком тревоги-и посмотрел в ту сторону, откуда доносились звуки. В ночи, по краю песчаного бархана промелькнуло несколько темных силуэтов. Блеснули зеленые глаза.

Жерар снова распушил перья.

Он наблюдал за тем, как стая приближается к нему.

ГЛАВА 076.

Вертолет «Робинсон R-44», вздымая клубы пыли, опустился на землю, и, низко пригибаясь под еще вращающимися лопастями, из него выпрыгнул Васко Борден. В стоявшем неподалеку черном «Хаммере» его уже ждала Долли. Она приехала сюда заранее, когда он занимался бесплодными поисками Алекс в Пеббл-Бич. — Она зарегистрировалась в мотеле «Бест Вестерн», — начала докладывать Долли, — затем заехала в аптеку «Волстон», где охранник опознал ее машину. Но она запугала его, рассказав какую-то дикую историю про своего бывшего мужа, и он на это купился.

— Когда это было?

— Незадолго до восьми часов вечера. Затем онавернулась в мотель, наплела дежурному администратору, что в ее номер кто-то вломился, и, когда он пошел проверить номер, украла ружье, хранившееся под стойкой, и была такова.

— Вот как? — удивился Васко. — Да у этой девочки яйца крепче, чем у любого мужика!

— Видимо, она пыталась купить дробовик в аптеке, но наткнулась на требование ждать в течение десяти дней.

— И что теперь?

— Мы отслеживали ее сотовый телефон, но она его отключила. Однако до этого мы успели засечь, что она движется на восток, в сторону шоссе Ортега.

— Прямиком в пустыню, — кивнул Васко. — Она переночует в машине, а утром продолжит путь.

— Мы можем посмотреть снимки со спутника. Часов в восемь. В это время они быстрее всего грузятся.

— В восемь утра она уже будет в пути, — сказал Васко, откинув голову на подголовник сиденья. — Она поедет на рассвете. Давай прикинем. — Он помолчал, размышляя: — Всю вторую половину дня наша дама ехала, держа курс в основном на юг.

— Думаешь, она направляется в Мексику? Васко помотал головой:

— Леди не хочет оставлять следы, а если она пересечет границу, это будет зафиксировано.

— Может, она решила поехать на восток, чтобы пересечь границу в Браун-Филд или Калексико? — предположила Долли.

— Возможно. — Васко задумчиво поскреб бородку. На пальцах остались черные следы. — Черт! — Он вспомнил, что выкрасил ее тушью, но было поздно. — Она напугана и едет, как мне кажется, туда, где рассчитывает получить помощь. Может быть, хочет встретиться с отцом или с какими-то своими знакомыми — с бывшим парнем, школьной подругой, бывшим учителем или партнером по юридической практике…

— На протяжении последних двух часов мы проверяли ее компьютерную базу данных. Пока — ничего.

— А как насчет ее старых телефонных звонков?

— В зону телефонного кода Сан-Диего она никогда не звонила.

— Насколько глубоко вы копнули.

— Проверили все звонки, сделанные ею за последний год.

Один год. Это был максимальный срок, за который можно было проверить телефонные переговоры объекта без специального ордера.

— Итак, — вздохнул Васко, — к кому бы она ни направлялась, она не звонила этому человеку по крайней мере год. Нам остается только ждать. — Он повернулся к Долли. — Поехали в этот «Бест Вестерн». Я хочу выяснить, каким именно ружьем обзавелась наша маленькая леди. К тому же мы сможем отдохнуть пару часов до заката. Я уверен, что мы возьмем ее еще до завтрашнего дня. У меня предчувствие. — Он постучал себя пальцем по груди. — Оно меня еще никогда не подводило.

— Твоя красивая рубашка измазана тушью, — сказала Долли.

— О, черт! — снова вздохнул он.

— Не расстраивайся, я куплю тебе новую.

ГЛАВА 077.

Жерар смотрел, как к нему приближаются темные силуэты. Они фыркали, сопели, а иногда даже словно мяукали. Они крались, прижимаясь к земле, и их тела были едва различимы в зарослях шалфея. Они кружили вокруг куста, на котором устроился Жерар, подходили совсем близко и тут же отскакивали назад.

Они явно чуяли его запах. Зверей было шестеро.

Жерар распушил перья — отчасти, чтобы согреться.

От животных исходил неприятный мускусный запах. У них были вытянутые морды, горящие зеленым глаза и пушистые хвосты — не черные, а скорее коричневато-серые.

Они подошли ближе.

— Я тря-, тря-, трясусь! Я уже тря-, тря-, трясусь!

И еще ближе. Теперь они находились совсем рядом Самый большой из зверей остановился в полуметре от Жерара и уставился на него. Жерар не шевелился.

Прошло несколько томительных секунд, и зверь стал красться вперед.

— Здесь нельзя останавливаться, мистер! Животное замерло на месте и попятилось. Другие.

Тоже подались назад. Казалось, голос привел их в замешательство. Но — не надолго. Вожак снова двинулся вперед.

— Эй, стоять!

На сей раз зверь остановился буквально на пару секунд, а потом расстояние между ними вновь начало сокращаться.

— Думаешь, тебе сегодня повезло, ты, гнилушка? Повезло, да? Ха!

Зверь теперь крался очень медленно. Крался и нюхал, крался и нюхал… От самого этого существа воняло отвратительно. Вот его нос оказался всего в нескольких дюймах от Жерара. Попугай наклонился и что было сил впился клювом в мягкий нос животного. Зверь взвыл и отпрыгнул назад, едва не сбив Жерара с куста, но птица сумела сохранить равновесие.

— Каждый раз, когда оборачиваешься, ожидай увидеть сзади меня, Мэтт! — продекламировал Жерар. — Потому что, когда однажды ты обернешься, я буду там, и я убью тебя!

Зверь улегся на живот и тер раненый нос передними лапами. Через полминуты он поднялся и грознозарычал.

— Жизнь тяжела. Но она вдвойне тяжелее, если ты глуп.

Теперь рычала уже вся стая. Звери выстроились полукругом и пошли вперед. Они словно понимали друг друга и переговаривались низким горловым рычанием. Жерар распушил перья, потом еще раз. Он даже растопырил крылья и захлопал ими, пытаясь казаться большим и страшным, но звери почему-то не испугались.

— Эй вы, кретины! Вам грозит опасность, разве вы не видите? Они гонятся за вами, они гонятся за всеми нами!

Однако на сей раз голос не произвел на животных никакого эффекта. Они продолжали медленно сжимать кольцо вокруг можжевелового куста. Жерар обернулся и посмотрел на тех тварей, которые подходили сзади. Нехорошо! Очень нехорошо!

— Убирайтесь туда, откуда пришли! — заорал Жерар и снова нервно захлопал крыльями. Видимо, нервозность ситуации придала ему сил, поскольку на сей раз он даже немного приподнялся в воздух над веткой, на которой сидел. Рычащие звери были уже совсем рядом.

Жерар стал изо всех сил бить крыльями и почувствовал, что поднимается в воздух. Последний раз ему подрезали перья на крыльях несколько недель назад, и за это время они успели отрасти. Он снова мог летать!

Он поднялся высоко над землей и убедился в том, что умеет парить. Не так, как орел, разумеется, но хотя бы чуть-чуть. Вонючие твари оказались далеко внизу и продолжали рычать, задрав головы кверху, а Жерар полетел на запад, в том направлении, куда уехал Стэн. Он улетал от восхода, навстречу темноте. Своим чутким обонянием он уловил запах пищи — и летел к ней.

ГЛАВА 078.

Спавшая на переднем сиденье машины, Алекс открыла глаза и увидела, что она окружена мужчинами. Трое из них заглядывали в машину. На них были ковбойские шляпы, а в руках они держали палки с проволочными петлями на концах. Она резко выпрямилась на сиденье. Один из мужчин сделал ей знак, веля сидеть смирно.

— Минутку, мисс. Не дергайтесь.

Алекс посмотрела на сына. Тот продолжал мирно спать позади нее. Ничто не могло разбудить Джеми. Когда Алекс снова перевела взгляд на мужчин, она вскрикнула от страха. Один из ковбоев поднял палку. В прикрепленной к ней петле висела гигантская гремучая змея не меньше полутора метров в длину. Она извивалась и издавала характерный звук трещоткой на хвосте.

— Теперь можете выйти, если хотите, — сказал ковбой и отшвырнул рептилию далеко в сторону.

Алекс осторожно открыла дверь.

— Ее привлекло тепло вашего двигателя. Под утро они всегда заползают под машины.

Мужчин было шестеро. У каждого в руках была палка с петлей и мешок, внутри которого что-то шевелилось. Теперь ей было нетрудно догадаться, что именно.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Собираем гремучек.

— Зачем?

— Для фестиваля гремучих змей. Он состоится на следующей неделе в Юме.

— Ага, — кивнула Алекс, ничего не понимая.

— Это вроде конкурса. Кто принесет больше всего змей, тот и победил.

— Понятно.

— Их принимают на вес, так что мы берем только самых здоровых змеюк. Извините, мы не хотели вас напугать.

— Спасибо.

Группа мужчин двинулась прочь, но тот, который говорил с Алекс, задержался.

— Мэм, вам не стоит находиться тут одной, — проговорил он. — Хотя у вас, как я вижу, есть оружие. — Он кивнул на лежавший в машине дробовик.

— Да, вот только патронов к нему у меня нет.

— Ну это как раз не беда, — сказал мужчина и направился к своей машине, припаркованной через дорогу. — У вас двенадцатый калибр? — спросил он, обернувшись на ходу.

— Да, — ответила Алекс, — двенадцатый.

— Годится.

Вернувшись через минуту, ковбой протянул Алекс целую пригоршню красных патронов для ружья, и она рассовала их по карманам.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Сколько я вам должна?

Он покачал головой:

— Просто будьте осторожны, мэм.

Сказав это, мужчина повернулся и двинулся следом за своими товарищами. Потом снова остановился, оглянулся на Алекс и сообщил:

— С час назад здесь проезжал большой черный «Хаммер». Здоровенный дядька с бородкой сказал, что он ищет женщину и маленького мальчика. Они, дескать, пропали, а он их дядя.

— Ага. А что вы ему сказали?

— Мы вас тогда еще не видели, вот так и сказали.

— Куда он поехал?

— В сторону Эльсинора. Но, я думаю, сейчас он, наверное, уже едет обратно.

— Спасибо, — сказала Алекс. Ковбой помахал ей рукой.

— Не останавливайтесь на бензоколонке, — предупредил он. — Желаю удачи.

Си-би-эс 5, Сан-Франциско (транскрипт). ОБВИНЕННЫЙ В БИОТЕРРОРИЗМЕ ПРЕСТУПНИК СЕГОДНЯ ВЫПУЩЕН НА СВОБОДУ. Си-би-эс 5: Сегодня из тюрьмы округа Аламеда с испытательным сроком в два года был выпущен подозреваемый в терроризме Марк Зангер. Он был арестован за хранение опасных биологических материалов. Информированные источники сообщили, что техническая сложность предъявленных Зангеру обвинений заставила прокурора неохотно признать, что он не может упрятать Зангера за решетку. В частности, было поставлено под сомнение обвинение Зангера в том, что он генетически модифицировал черепах в Латинской Америке. Мы говорим с Хулио Манаресом в Коста-Рике. Манарес: Атлантические черепахи действительно подверглись генной модификации, которая заставляет их панцири светиться фиолетовым светом. Однако объяснения тому, как это было сделано, не существует. Возраст чере-пах указывает на то, что эта генная манипуляция была произведена с ними от пяти до десяти лет назад. Си-би-эс 5: Вскоре после ареста Зангера следователи установили, что он не находился в Коста-Рике в то время, когда были проделаны эти генные модификации. Он побывал там лишь в прошлом году. И вот Марк Зангер, подозревавшийся в терроризме, вышел на свободу, заплатив штраф в пятьсот долларов.

ГЛАВА 079.

В комнате 443 здания конгресса вот-вот должны были начаться слушания. В ожидании этого момента конгрессмен Марвин Минковски (демократ, штат Висконсин) повернулся к конгрессмену Генри Векслеру (демократ, штат Калифорния) и спросил:

— Не следует ли нам принять более жесткие правила, чтобы ограничить доступность рекомбинантных ДНК?

— Ты намекаешь на Зангера?

— Ну, последний случай связан именно с ним. Где он взял все то, что у него обнаружили, ты случайно не знаешь?

— В Интернете, — ответил Векслер. — Набор для создания рекомбинантной ДНК можно купить в Нью-Джерси и Северной Каролине, и стоит он пару сотен баксов.

— Это грозит обернуться бедой, ты так не думаешь?

— Послушай, — сказал Векслер, — моя жена — заядлый садовод, а твоя?

— Она с ума сходит от своих роз.

— Наверное, посещает местный клуб садоводов?

— Само собой. Раньше многие садоводы выводили новые гибриды, прививая растения. Теперь они пошли дальше и используют для этого наборы ДНК, — проговорил Векслер. — Генетически модифицированные розы создают сегодня во всем мире. Именно таким образом японцы вывели голубую розу, о которой садоводы мечтали столетиями. Так что новые технологии нынче повсюду, Марв. И в крупных компаниях, и во дворах домохозяек. Они везде.

— И что же с этим делать? — спросил Минковски.

— Ничего. Я не сделаю ничего, что огорчило бы твою жену. И мою, кстати, тоже. — Он обхватил подбородок ладонью (этот жест всегда очень красиво выглядел на телеэкране). — Но, возможно, мне пора произнести речь и выразить озабоченность в связи с потенциальной опасностью, которую представляет неконтролируемое развитие этих технологий.

— Отличная мысль! — обрадовался Минковски. — Я, пожалуй, тоже забацаю речь на эту тему.

НОВОСТИ ЛИПОСАКЦИИ. Жир премьер-министра продан за 18 тысяч долларов. НОВОСТИ БИ-БИ-СИ. Кусок мыла из жира, выкачанного из итальянского премьер-министра Сильвио Берлускони, продан частному коллекционеру за 18 тысяч долларов. Мыло является произведением искусства, названным «Mani Pulite» («Чистые руки»). Его автор — художник Джанни Мотти, живущий и работающий в Швейцарии. Моти приобрел жир в клинике в Лугарно, где Берлускони была проведена процедура липосакции. Затем Мотти перетопил жир в кусок мыла и продал его на художественной ярмарке в Базеле частному швейцарскому коллекционеру, который теперь может умывать руки при участии премьер-министра Италии. Наблюдатели отмечают, что Берлускони весьма непопулярен в Европе, и это могло снизить цену мыла из его жира. По их мнению, жир кинозвезд будет пользоваться куда большим спросом и оцениваться значительно выше. «Цена на субпродукты из Брэда Пита или Памелы Андерсон будет просто заоблачной», —сказал один из них. Согласятся ли звезды продавать свой жир? «А почему бы и нет, — отвечает пластический хирург из Беверли-Хиллз. — Они могут использовать вырученные деньги на благотворительность. Они ведь все равно делают липосакцию. Сейчас мы просто выбрасываем жир, выкачанный из их тел, а он мог бы пойти на благое дело». БЫСТРОХОДНЫЙ КАТЕР НА ЯГОДИЧНОМ ТОПЛИВЕ. СЛУЖБА ЭЛЕКТРОННЫХ НОВОСТЕЙ. Состоятельный житель Новой Зеландии Питер Бетан попытается установить мировой рекорд, совершив кругосветное путешествие на быстроходном катере, использовав в качестве топливажир из собственных ягодиц. Его экологически чистый 78-футовый тримаран «Эрсрейс» оснащен двигателем, работающим на биодизельном топливе, созданном из растительного масла и жиров. Строго говоря, собственная «пятая точка» мистера Бетана внесла весьма скромный вклад в осуществление запланированного им путешествия, поскольку его ягодицы стали животворным источником всего одного литра топлива. Тем не менее Бетан отметил, что с его стороны это явилось жертвой, поскольку, как он выразился, «мою задницу искромсали вдоль и поперек». ХУДОЖНИК ГОТОВИТ И ЕСТ СОБСТВЕННЫЙ ЖИР. РЕЙТЕР. Нью-йоркский художник-концептуалист Риккардо Вега прошел процедуру липосакции, приготовил собственный жир и съел его. Он заявил, что целью этой акции было привлечение внимания к бесхозяйственности западного общества. Он также сохранил еще несколько порций своего жира, намереваясь их продать. По его словам, это даст людям возможность попробовать на вкус человеческую плоть и на собственном опыте узнать, что такое каннибализм. Вега пока не назначил цену на свой жир, но, по мнению одного из торговцев произведениями искусства, она будет значительно ниже, чем на жир Берлускони. «Берлускони премьер-министр, а Вегу никто не знает, — заявил он. — Кроме того, он не первый в этой области. Еще до него художник Маркос Эваристта делал из собственного жира фрикадельки». Маркое Эваристта — чилиец по происхождению, художник, живущий в Дании. Слухи о том, что фрикадельки из его жира будут выставлены на аукционе «Кристи», не могут быть подтверждены, поскольку представители аукционного дома отказались обсуждать данную тему.

ГЛАВА 080.

Карета «Скорой помощи» летела по шоссе на юг. Сидевшая за рулем Долли разговаривала по телефону с Васко, используя только что купленную новенькую блютус-гарнитуру. Васко был зол, но Долли ничем не могла ему помочь. Он уже во второй раз взял ложный след и винить в этом должен был только самого себя.

— Слушай, — говорила Долли, — мы только что, буквально несколько минут назад, получили список ее телефонных звонков за последние пять лет. В этой зоне телефонного кода живут люди, которым Алекс регулярно звонила. Их фамилия Кендалл, Генри и Линн. Он биохимик; чем занимается его жена, мы не знаем, но она и Алекс ровесницы. Мы предполагаем, что, возможно, они вместе росли.

— Где живут эти Кендаллы? — спросил Васко.

— В Ла-Джолле. Это к северу от…

— Я знаю, где это находится, черт возьми! — прогремел Васко.

— Где ты сейчас? — спросила Долли.

— Возвращаюсь из Эльсинора. Я нахожусь по крайней мере в часе езды от Ла-Джоллы. Дорога тут чертовски извилистая. Я уверен, что она спала в машине где-то на этой дороге.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю, и все тут! Нюхом чую.

— Что ж, наверное, сейчас она как раз едет в Ла-Джоллу. А может, уже приехала туда.

— А где ты?

— В двадцати минутах езды от дома Кендаллов. Хочешь, чтобы мы их взяли?

— Как себя чувствует док?

— Трезвый.

— Точно?

— Хоть сейчас в правительство сажай. Пьет кофе из термоса.

— Ты проверила, что в термосе?

— Конечно. Так что нам делать — действовать самостоятельно или дождаться тебя?

— Если наткнетесь на девчонку, Алекс, оставьте ее в покое, а если увидите парня, берите его.

— Будет сделано.

ГЛАВА 081.

— Боб! — сказала Алекс, прижимая к уху сотовый телефон.

На другом конце линии послышалось сонное ворчание:- Сколько сейчас времени?

— Семь утра, Боб.

— О, господи! — Послышался мягкий шлепок, словно голова собеседника упала на подушку. — Ну, Алекс, если ты разбудила меня из-за какой-нибудь ерунды, берегись.

— Ты что, побывал вчера на очередной дегустации? Роберт А. Кох, уважаемый глава юридической фирмы, был известен своим пристрастием к хорошему вину. У него была собственная коллекция вин, он покупал их на аукционах «Кристи», ездил за особо редкими сортами в Напу, Австралию, Францию. Но Алекс подозревала, что все это было лишь прикрытием, основанием для того, чтобы иметь возможность постоянно выпивать.

— Я жду, Алекс, и постарайся не разозлить меня.

— Ладно. В течение последних суток за мной гоняется «охотник за людьми» — здоровенный дядька, прямо ходячий комод. Он преследует меня и моего сына, хочет проткнуть нас иглами для биопсии и взять наши клетки.

— Очень смешно. А теперь давай серьезно. Что тебе нужно?

— Я говорю совершенно серьезно! Меня и моего сына преследует охотник за людьми!

— Ни с того ни с сего?

— Нет, я думаю, это связано с «Биогеном».

— Я слышал, что у «Биогена» неприятности, — сказал Боб. — И теперь, говоришь, они пытаются взять ваши клетки? Они, вероятно, не имеют права это делать.

— «Вероятно» — это не то, что я хотела услышать.

— Закон расплывчат…

— Послушай! Рядом со мной находится мой восьмилетний сын. А они пытаются схватить его затолкать в машину «Скорой помощи» и проткнуть его печень иглами! Я не хочу слышать «вероятно» и «закон расплывчат»! Я хочу услышать: «Мы не допустим этого!».

— Конечно, мы попытаемся. Это связано с делом твоего отца?

— Да.

— Ты ему звонила?

— Он не отвечает.

— А в полицию ты звонила?

— В Окснарде выдан ордер на мой арест. Сегодня там состоятся слушания. Мне нужно, чтобы на них присутствовал какой-нибудь хороший юрист, представляющий мои интересы.

— Я отправлю туда Денниса.

— Я сказала «хороший».

— Деннис вполне хорош.

— Деннис хорош, если у него есть месяц на подготовку, а слушания назначены на сегодня, Боб.

— Ладно, а кого хотела бы там видеть ты?

— Тебя.

— О, Боже милостивый! Окснард! Это же так далеко, мать твою!

— Боб, меня довели до того, что мне пришлось украсть дробовик, и теперь я повсюду таскаю его с собой! А ты ноешь только потому, что тебе придется всего лишь прокатиться на машине!

— Ну хорошо, хорошо, не кипятись. Только сначала мне нужно уладить кое-какие дела.

— Ты поедешь?

— Да, я поеду. Можешь хотя бы намекнуть мне, вокруг чего весь этот сыр-бор?

— Детали ты найдешь в файле Барнета. Я предполагаю, что речь идет о праве принудительного отчуждения частной собственности или присвоении чужой собственности.

— Под собственностью подразумеваются твои клетки?

— «Биоген» утверждает, что они принадлежат ему.

— Каким образом ему могут принадлежать твои клетки? Вот клетки твоего отца — да. А, я понял! Ведь клетки-то у вас одинаковые! Но это полный бред, Алекс!

— Вот и скажи это судье.

— Они не имеют права нарушать целостность твоего организма или организма твоего ребенка только потому…

— Прибереги это для судьи, — сказала она. — Я перезвоню тебе позже, чтобы узнать, как все прошло.

Алекс закрыла телефон и посмотрела на Джеми. Он все еще мирно спал и был похож на ангелочка.

Если Кох доберется до Окснарда до середины дня, он может добиться назначения экстренных слушаний на сегодня. Наверное, звонить ему стоит не раньше четырех часов дня. Это время будет тянуться для нее невыносимо долго.

Алекс ехала в Ла-Джоллу.

ГЛАВА 082.

«Только гостей нас сейчас не хватало!» — думал Генри Кендалл, с неодобрением наблюдая за тем, как Линн обнимается с Алекс Барнет, а потом наклоняется и целует ее сына Джеми. Алекс и Джеми заявились, даже не предупредив о своем приезде. Оживленно болтая и жестикулируя, счастливые оттого, что наконец встретились, женщины отправились на кухню готовить завтрак для Джеми Алекс. Их собственный Джеми тем временем играл с Дейвом в «Плейстейшн». Игра называлась «Рули или умри». Из их комнаты доносились звуки сталкивающихся машин и визг покрышек.

Генри Кендалл был потрясен случившимся и не находил себе места от волнения. Он отправился в свою комнату, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. Он только что вернулся из полицейского участка, где вместе с копами просмотрел запись камеры наблюдения, установленной на школьной игровой площадке. Качество записи было скверным, и это к лучшему, потому что Генри было невыносимо смотреть, как здоровенный балбес Билли бьет и пинает его сына. Несколько раз ему даже приходилось отвернуться. А остальные мальчишки, эта банда скейтбордистов? Им место в тюрьме! Если есть на земле справедливость, их всех исключат из школы.

Но вместе с тем Генри понимал: на этом все не закончится. В наши дни судятся все кому не лень, и Генри не сомневался: родители скейтбордистов тоже будут судиться, добиваясь восстановления своих отпрысков в школе. Они подадут в суд на его семью, на Джеми и Дейва. И во время судебного разбирательства непременно выяснится, что не существует никакого синдрома Гандлера — Крюкхайма, или как там назвала его Линн.

Все узнают о том, что Дейв всего лишь трансгенный шимпанзе.

А что потом? В средствах массовой информации поднимется такой вой, что хоть святых выноси, репортеры месяцами будут ошиваться на лужайке перед их домом, преследовать членов их семьи везде, где бы те ни появились. Они будут снимать их скрытыми камерами днем и ночью, они до основания разрушат их жизнь. А когда журналистам это надоест, в бой вступят попы, проповедники, религиозные организации и защитники животных. Генри и его родных будут называть безбожниками и преступниками, несущими угрозу не только всему американскому обществу, но и биосфере в целом. Генри, как наяву, видел телевизионных комментаторов, галдящих на разных языках — английском, испанском, немецком, французском, японском, — и все это на фоне картинок, на которых изображен их дом, сам Генри и Дейв.

И это будет только начало.

Дейва, естественно, заберут, Генри, возможно, отправится в тюрьму. Впрочем, последнее было маловероятным. Ученые на протяжении двух десятков лет сплошь и рядом нарушали правила в отношении генетических экспериментов, и никого еще не посадили, даже если пациент умирал. Но заниматься исследованиями ему точно запретят. Не исключено, что его выгонят из лаборатории — на год, а то и больше. Как в таком случае ему содержать семью? Линн в одиночку не потянет, а ее интернет-бизнес наверняка прикажет долго жить. А что будет с Дейвом? А с его сыном? С Трейси? Жители Ла-Джоллы, по крайней мере значительная их часть, придерживались довольно либеральных взглядов, но даже им вряд ли будет приятно узнать, что их дети ходили в одну школу с очеловеченной обезьяной. Люди к такому еще не готовы, а их либерализм существует преимущественно на словах.

Возможно, его семье придется сменить место жительства _ продать дом и переехать куда-нибудь подальше, в Монтану, например. Хотя может статься, что там их встретят еще менее гостеприимно.

Эти и другие мысли вертелись в голове у Генри под аккомпанемент ревущих моторов, вой автомобильных гудков и скрежет металла, а его жена и ее подруга смеялись на кухне. Генри был в отчаянии. И над всем этим тяготело непреходящее чувство вины.

* * *

Ясно было одно: он должен внимательнее следить за своими детьми, постоянно знать, где они находятся и чем занимаются. Он не имеет права допустить повторения инцидентов, подобных вчерашнему. Линн хотела продержать детей дома еще один час. Пусть они опоздают в школу, но зато не будет неприятных встреч со старшеклассниками. Билли Кливер представлял собой явную опасность, и, похоже, его не задержали в полиции. Его скорее всего просто попугали, а потом передали с рук на руки отцу. Тот, насколько было известно Генри, работал специалистом по вопросам обороны в местном научно-исследовательском центре и был очень жестким, агрессивным человеком, одним из тех, кто предпочитает решать проблемы сабельным ударом.

Генри повернулся к пакету, который принес из лаборатории. В качестве пункта отправления на посылке значилось: «Трактек индастриз», город Чиба, Япония. Внутри находились пять серебряных трубочек длиной в дюйм и чуть тоньше, чем соломинка для содовой. Он вынул их и стал рассматривать. В каждое такое чудо миниатюризации было встроено устройство глобального позиционирования, датчики температуры тела, пульса, дыхания и кровяного давления. Оно активировалось с помощью вмонтированного с одной стороны магнита. Кончик трубочки один раз вспыхивал голубым светом, и она начинала работать.

Эти устройства были предназначены для контроля над лабораторными приматами, обезьянами и бабуинами. К ним прилагались специальные хирургические инструменты, напоминавшие большие шприцы, для того чтобы вводить их под кожу шеи, над ключицей. Разумеется, со своими детьми Генри так поступить не мог, поэтому возникал вопрос: куда поместить эти маячки?

Размышляя над этим, Генри отправился в гостиную, где находились дети. Положить сенсоры в школьные ранцы? Не пойдет. Зашить в воротники рубашек? Дети их почувствуют.

Так куда же?

* * *

Хирургический инструмент сработал безупречно. Маячок идеально вошел в резиновую пятку кроссовки. Один маячок он ввел в кроссовку Джеми, второй — в кроссовку Дейва, а третий, повинуясь некоему наитию, он решил поместить в кроссовку второго Джеми, сына Алекс.

— Зачем это? — спросил Джеми.

— Мне нужно произвести кое-какие измерения. Сейчас вернусь.

Генри ввел капсулу в третью кроссовку. У него осталось еще две. «Что делать с ними?» — размышлял Генри. В голову приходило несколько вариантов.

ГЛАВА 083.

«Хаммер» остановился позади кареты «Скорой помощи». Васко выбрался из машины и подошел к ней.

— Что тут происходит? — спросил он, забравшись внутрь.

Долли кивком головы указала на дом в конце улицы.

— Там живут Кендаллы, а перед домом ты можешь видеть машину Барнет. Она внутри уже час.

— И что она там делает? — нахмурившись, осведомился Васко.

Долли покачала головой.

— Я могу использовать микрофон направленного действия, но для этого нужно очутиться прямо напротив окон, а ты, я думаю, не хочешь, чтобы мы засветились.

— Верно, не хочу.

Васко откинулся на сиденье, издал протяжный вздох и взглянул на часы.

— Что ж, войти туда мы не можем. «Охотникам за людьми» было разрешено входить в жилища преследуемых без ордера, но в дом третьего лица они вломиться не могли, даже если знали, что их «дичь» находится там.

— Рано или поздно, — сказал Васко, — она все равно выйдет, а мы будем тут как тут.

ГЛАВА 084.

Жерар устал. С того времени, как ему удалось отдохнуть в последний раз, он летел уже целый час, и это была настоящая катастрофа.

Вскоре после рассвета он оказался возле домов, откуда доносился запах еды. Это были деревянные постройки с облупившейся на стенах краской. Рядом с ними стояли старые машины, вокруг которых росла трава, за изгородью фыркали большие животные. Жерар уселся на столб изгороди и увидел, как из дома выходит мальчик в синем комбинезоне и с ведром в руке. Едой запахло еще сильнее.

— Хочу есть, — сказал он.

Мальчик обернулся, посмотрел вокруг и пошел дальше.

— Я хочу есть, — повторил Жерар. — Я голоден. Мальчик снова остановился и принялся озираться.

— В чем дело? Ты что, говорить не умеешь?

— Умею, — сказал мальчик. — А вы где?

— Здесь.

Мальчик увидел птицу и подошел к столбу.

— Меня зовут Жерар.

— Вот это да! Ты умеешь говорить?

— Невероятно, правда? — спросил Жерар.

От ведра исходил чарующий аромат кукурузы и другого зерна. Правда, было там что-то такое, что пахло скверно, но голод был сильнее.

— Я хочу есть.

— А что именно ты хочешь? — спросил парень. Он сунул руку в ведро и вытащил оттуда пригоршню еды. — Вот это будешь?

Жерар наклонился, попробовал предложенное угощение и тут же выплюнул его.

— Гадость!

— Это корм для кур. Им нравится.

— У тебя есть свежие овощи? Мальчишка засмеялся.

— Какой ты смешной! Ты говоришь, как англичанин. Как тебя зовут?

— Жерар. Апельсин найдется? — Попугай нетерпеливо раскачивался на столбе. — Я люблю апельсин.

— Где ты научился так хорошо говорить?

— Я могу задать тебе тот же самый вопрос.

— Знаешь что? Я покажу тебя своему папе, — сказал парнишка и, вытянув руку, подставил ее Жерару. — Ты ведь ручной?

— Ручнее не бывает.

Жерар перешел со столба на руку мальчика, и тот, посадив его на плечо, направился обратно к деревянному дому.

— Держу пари, мы сможем продать тебя и заработать.

Кучу денег.

Жерар издал пронзительный вопль и взлетел на крышу дома.

— Эй, вернись!

Из дома послышался голос:

— Джаред, делай свою работу!

Мальчик неохотно вернулся на грязный двор и стал бросать на землю птичий корм. Желтые птицы кудахтали, подпрыгивали и расталкивали друг друга. Они казались чрезвычайно глупыми.

Поколебавшись несколько секунд, Жерар решил, что он тоже не прочь поесть это. Слетев в крыши, он пронзительно заорал, чтобы отогнать тупых птиц, и принялся подбирать с земли зерна. На вкус они были отвратительными, но надо же было ему набить брюхо!

Увидев попугая, мальчишка растопырил руки и бросился на него, однако Жерар увернулся, взлетел и ухитрился больно укусить парня за нос. Тот завопил от боли, а Жерар перелетел на несколько метров дальше и снова принялся клевать куриный корм. Желтые птицы бестолково толпились вокруг него.

— Пошли вон! Пошли отсюда, дуры! — крикнул Жерар, но желтые птицы не слушались. Тогда Жерар изобразил звук сирены. Мальчишка снова кинулся на Жерара, но промахнулся. Видимо, он тоже был очень глуп.

* * *

— Бафтинг![25]Бафтинг! Высота — двадцать тысяч метров! Бафтинг! Произвожу набор высоты! — Затем — звук взрыва.

Эта импровизация заставила кур разбежаться и позволила Жерару спокойно поесть.

Мальчишка убежал в дом, вышел оттуда с сетью и теперь подкрадывался к попугаю. Это было уже слишком. Жерара и без того начало пучить от мерзкой еды, а тут еще этот придурок, изображающий из себя гладиатора!

Не дожидаясь броска, Жерар взлетел, пронесся над самой головой неугомонного малолетки, пребольно клюнул его в темечко, а затем взмыл в синее небо и продолжил свой путь.

* * *

Двадцатью минутами позже, когда воздух стал прохладнее, попугай достиг берега океана и полетел вдоль него. Здесь лететь было легче — помогали воздушные потоки, даруя благословенный отдых уставшим крыльям. Жерар даже ощутил некоторое умиротворение.

Это состояние продолжалось до тех пор, пока прямо над ним не пронеслась какая-то огромная белая птица — гигантских, просто невероятных размеров. Поток воздуха подхватил Жерара, завертел его и швырнул вниз. Когда Жерар пришел в себя и восстановил нормальное положение в воздухе, то увидел, что огромная птица уже далеко. Она словно плыла по воздуху, глядя на солнце единственным черным глазом, расположенным посередине головы. При этом она не размахивала крыльями и держала их неподвижно, широко расправив в обе стороны.

Жерар порадовался, что птица была одна. Если бы над ним пролетела целая стая таких же, ему бы несдобровать. Он видел, как, совершив плавный поворот, птица направилась к земле.

И именно в этот момент он заметил внизу чудесный зеленый оазис, раскинувшийся посреди высохшего побережья. Настоящий оазис! Он расположился неподалеку от нагромождения огромных булыжников. Морской ветер качал ветви пальм и пышных садов, а вокруг этой зеленой роскоши угнездились чудесные домики. Жерар сразу же проникся уверенностью: там наверняка есть еда. Зрелище было столь привлекательным, что он резко спикировал вниз.

* * *

Это было похоже на чудо. По саду, полному цветов и кустарников, в прохладной тени пальмовых деревьев, наполненной щебетанием сотен птиц, молча ходили красивые люди в белой одежде. Едой здесь не пахло, но Жерар был уверен: она здесь должна быть. И внезапно он ощутил его — божественный запах разрезанного апельсина! А в следующий момент он увидел вторую птицу с ослепительно ярким красно-синим оперением. Она сидела на насесте, а рядом стоял поднос с кусочками фруктов: апельсинов, авокадо. И еще там был восхитительный свежий лук-латук!

Жерар приземлился рядом с птицей.

— Я хочу тебе понравиться, — сообщил он.

— При-вет, — хрипло прокаркал красно-синий.

— Я хочу тебе понравиться.

— При-вет.

— Хорошо у тебя здесь! Меня зовут Жерар.

— Как дела, док? — спросила птица.

— Можно мне кусочек апельсина?

— При-вет. Как дела, док.

— Я говорю, можно мне апельсина?

— При-вет.

Потеряв терпение, Жерар взял с блюда дольку апельсина. Красно-синяя птица злобно клюнула его, но он увернулся и упорхнул, унося в клюве апельсин. Жерар уселся на ветку дерева, посмотрел вниз и только теперь увидел, что вторая птица прикована цепочкой к насесту. Жерар, не торопясь, съел апельсин, а потом полетел за добавкой. Теперь он подошел к насесту сзади, а в следующий раз — сбоку. Он подлетал неожиданно, хватал новый кусок и улетал подальше от злобной птицы, которая могла выразить свое возмущение лишь одним словом:

— При-вет!

Через полчаса Жерар полностью насытился. Он стал рассматривать людей в белой одежде. Они говорили про найквил[26]и «Джелл-О»[27].

— «Джелл-О» — это вкусный десерт для всей семьи, который теперь содержит еще больше каль-ци-я! — сообщил Жерар, сидя на ветке. Двое из тех, кто был внизу, посмотрели наверх, кто-то засмеялся, и они пошли дальше.

Здесь царил мир и покой. В ручейках, бежавших вдоль дороги, бурлила вода. Он останется здесь. Впервые за долгое, долгое время Жерар ощутил уверенность и спокойствие.

ГЛАВА 085.

— Все! Работаем! — скомандовал Васко.

Из дома Кендаллов вышли двое мальчиков. Один — темненький и кривоногий, в бейсбольной кепке, второй — светленький и тоже в бейсболке. На нем были штанишки цвета хаки и спортивная рубашка.

— Похоже, это и есть Джеми, — сказал Васко, заводя двигатель.

Машина тронулась с места и медленно поехала вперед.

— Не знаю, — проговорила Долли. — Он как-то иначе выглядит.

— Это из-за бейсболки, — сказал Васко. — А ты возьми да спроси его.

Долли опустила стекло, высунулась и окликнула мальчика:

— Ты Джеми?

— Да, — ответил он, повернув голову. Долли выпрыгнула из машины.

* * *

Когда с улицы раздался высокий вопль, Генри Кендалл работал за компьютером, активируя «Трактек». Он сразу понял, что кричит Дейв. Вскочив со стула, он опрометью бросился к двери. Следом за ним бежала выскочившая из кухни Линн. Генри успел заметить, что Алекс осталась сидеть на кухне, крепко прижав к себе своего сына. На ее лице был написан ужас.

* * *

Дейв был поставлен в тупик происходящим. Сначала Джеми о чем-то говорил с женщиной, а потом она выскочила из машины и схватила его. Дейв не был склонен нападать на самок, поэтому он просто смотрел, как женщина сгребла Джеми в охапку, подтащила его к белой машине и открыла задние двери. Внутри он увидел мужчину в белом халате и много блестящих инструментов, вид которых здорово напугал его.

Джеми, видимо, тоже испугался, поскольку он принялся кричать. И тогда женщина засунула его в машину и захлопнула двери.

Прежде чем машина тронулась с места, Дейв заверещал, кинулся к задней ее части и вцепился в хромированные ручки дверей. Машина поехала, набирая скорость, но Дейв не разжимал рук, болтаясь на дверях, как привязанная игрушка. Ухватившись покрепче, он подтянулся и заглянул в заднее окно. Он увидел мужчину в белом халате и женщину. Она пыталась положить Джеми на носилки и привязать его к ним. Джеми кричал.

Дейв ощутил, как по его жилам разлилась горячая ярость. Он взвыл и стал колотить кулаком в дверь. Женщина подняла на него встревоженный взгляд. Казалось, она была потрясена, увидев Дейва. Затем она повернулась к водителю и что-то прокричала.

Водитель принялся резко крутить руль, и машина стала рыскать по дороге. Дейва швыряло из стороны в сторону, и ему с трудом удавалось удерживаться, вцепившись в скрытые в углублениях дверей ручки. Когда его в очередной раз бросило влево, он вытянул руку и ухватился за фонарь, установленный над дверями, а затем забрался на крышу «Скорой». Дул сильный ветер, а поверхность крыши было совершенно гладкой. Дейв лег на живот и пополз вперед. Машина выправилась, сбавила скорость и поехала ровно. Изнутри слышались крики. Дейв продолжал ползти.

* * *

— Мы от него отделались! — крикнула Долли, поглядев в заднее окно.

— Кто это был?

— Не знаю, но похож на обезьяну.

— Он не обезьяна! Он мой друг! — крикнул Джеми, сопротивляясь попыткам привязать его к носилкам. — Мы вместе ходим в школу!

Когда парень висел снаружи, ветер сорвал с него кепку, и Долли успела заметить, что его голова покрыта коричневой шерстью.

— Как тебя зовут? — обратилась она к своему пленнику.

— Джеми. Джеми Кендалл.

— О нет! — выдохнула она.

— О Боже! — прорычал Васко, ведя машину. — Ты взяла не того парня?

— Но он сказал, что его зовут Джеми!

— Это не тот Джеми, дура! Ты понимаешь, что это значит? Похищение человека!

— Я не виновата…

— А кто, по-твоему, виноват?

— Ты тоже видел мальчишку.

— Я не видел…

— Ты смотрел прямо на него.

— Да заткнись же ты! Хватит спорить! Его нужно вернуть обратно.

— О чем ты говоришь?

— Мы должны отвезти его туда, откуда взяли! Ведь получается, что мы совершили преступление! Киднепинг!

А в следующий момент Васко выругался и закричал.

* * *

Дейв сидел на крыше «Скорой помощи» в промежутке между мигалками и лобовым стеклом. Он наклонился со стороны водителя и посмотрел вниз. Возле окна торчало большое боковое зеркало, в котором было видно уродливое лицо водителя с черной бородой. Он вел машину и что-то кричал. Дейв знал, что этот человек хочет сделать Джеми больно. Он скалил зубы, что являлось признаком злости.

Дейв спрыгнул вниз, повис на боковом зеркале, а затем просунул руку в открытое окно. Его сильные пальцы ухватили бородатого за нос. Тот завопил и дернул головой. Пальцы Дейва соскользнули с носа врага, но он тут же метнулся вперед и вцепился зубами в его ухо. Мужчина кричал от ярости, Дейв чувствовал ее, но ярости было в избытке и у него самого. Он стиснул челюсти изо всех сил и почувствовал, как ухо противника с хрустом отделилось, а на подбородок Дейва хлынула горячая кровь.

Водитель заголосил еще громче и резко вывернул руль.

* * *

«Скорая помощь» накренилась, ее левые колеса приподнялись над асфальтом, и она медленно завалилась на правый бок. Послышался отвратительный скрежет металла. Когда машина падала, Дейв все еще висел на зеркале, но от удара его швырнуло в окно «Скорой помощи», прямо на лицо бородатого, и одна кроссовка Дейва оказалась у него во рту. Машина прокатилась несколько метров на боку и остановилась. Мужчина кусал ногу Дейва и кашлял, женщина в глубине машины кричала. Дейв вытащил ногу из кроссовки, оставив ее во рту у водителя. Из ушного отверстия бородача хлестала кровь.

Дейв скинул вторую кроссовку, прыгнул во внутренний салон «Скорой помощи» и, хоть и не без усилий, сумел открыть задние двери. Человек в белом халате лежал на боку, изо рта у него текла кровь. Он навалился всем своим весом на Джеми, и тот кричал от боли и страха. Дейв вытащил дядьку в белом халате из машины и бросил его прямо на проезжую часть, а затем вернулся за Джеми. Он поднял его, перекинул через плечо и побежал. Он нес друга домой.

— Ты не ранен? — спросил Джеми. Откушенное ухо все еще находилось во рту Дейва. Он сплюнул его в ладонь и ответил:

— Нет.

— Что это у тебя в руке? Дейв разжал кулак.

— Ухо.

— Тьфу, какая гадость!

— Я откусил ему ухо. Он плохой. Он хотел сделать тебе больно.

Приблизившись к дому, они увидели, что все выстроились на лужайке: Генри, Линн и их гости. Дейв поставил Джеми на землю, и тот бросился к родителям. Дейв ждал, когда его мама, Линн, приласкает его, но она была целиком поглощена Джеми. Дейву стало обидно. Он бросил ухо, которое держал в руке, на землю. Все суетились вокруг него, но никто к нему не прикасался, никто не хотел погладить его шерсть.

Ему становилось все более и более грустно.

А потом он увидел похожую на большую коробку черную машину, ехавшую по улице по направлению к ним. Она была огромной, высокой и неслась прямо на лужайку.

ГЛАВА 086.

В зале суда Окснарда было тесно и так холодно, что Боб Кох не на шутку испугался возможности подхватить воспаление легких. Он и без того чувствовал себя препогано. Похмелье, хотя и ушло, но уступило место изжоге и кислому вкусу во рту. Судья был моложавым мужчиной лет сорока и, судя по его виду, тоже перебрал накануне. А может, и нет.

Кох прочистил горло.

— Ваша честь, я представляю Александру Барнет, которая не смогла лично присутствовать здесь.

— Суд приказал ей явиться, — сказал судья, — и именно лично.

— Мне это известно, ваша честь, но в настоящее время она и ее ребенок скрываются от «охотников за людьми», которые намерены изъять ткани из их тел. Чтобы не допустить этого, им пришлось спасаться бегством.

— Что еще за «охотники за людьми»? — спросил судья. — Откуда они взялись?

— Мы тоже хотели бы получить ответ на этот вопрос, ваша честь, — сказал Боб Кох.

Судья повернулся к адвокату «Биогена»:

— Мистер Родригес?

— Ваша честь, — заговорил Родригес, поднимаясь со своего места, — как таковых «охотников за людьми» в данном случае нет.

— А кто есть?

— Работает профессиональный агент по розыску беглецов.

— Кто дал на это санкцию?

— Санкции как таковой также нет. В данном случае речь идет о гражданском аресте, ваша честь.

— Аресте кого?

— Мисс Барнет и ее сына.

— На каком основании?

— Незаконное владение похищенной собственностью.

— Для произведения гражданского ареста владение похищенной собственностью должно быть удостоверено человеком, производящим арест.

— Совершенно верно, ваша честь.

— Что именно было удостоверено?

— Владение чужой собственностью предполагается, ваша честь.

— Полагаю, вы говорите о клеточной линии Барнета? — проговорил судья.

— Да, ваша честь. Как уже было сообщено суду, — с предъявлением соответствующих документов, — эта клеточная линия принадлежала Университету Калифорнии в Лос-Анджелесе, который уступил право собственности компании «Биоген» из Вествью. Данное право Собственности подтверждено решениями нескольких предыдущих судов.

— Каким же образом эта собственность оказалась похищенной?

— Ваша честь, в нашем распоряжении имеются доказательства того, что мистер Барнет организовал заговор с целью уничтожения клеточных линий, имевшихся в распоряжении «Биогена». Но, так это или нет, «Биогену» в любом случае имеет право вернуть себе клеточные линии, собственником которых он является.

— Он может сделать это, взяв клетки у мистера Барнета.

— Да, ваша честь, теоретически это так. Поскольку суд постановил, что клетки мистера Барнета являются собственностью «Биогена», компания может взять их в любой момент. Вне зависимости от того, находится ли эта собственность в теле мистера Барнета или нет. «Биоген» является собственником клеток.

— Вы отказываете мистеру Барнету в праве на целостность его тела? — осведомился судья, вздернув брови.

— Со всем уважением, ваша честь, должен заметить, что такого права не существует. Предположим, кто-то взял бриллиантовое кольцо вашей жены и проглотил его. Кольцо все равно остается вашей собственностью.

— Да, но тогда мне придется набраться терпения и дожидаться, пока оно опять увидит свет Божий, — сказал судья.

— А если кольцо по каким-то причинам застрянет в кишечнике? Разве вы не имеете права изъять его оттуда? Уверен, что имеете. Его никто и никаким образом не может у вас забрать. Это кольцо — ваша собственность, где бы оно ни находилось. Человек, проглотивший его, должен знать, что к нему могут быть применены меры по изъятию.

Кох решил, что пора и ему вмешаться в дискуссию.

— Ваша честь, — заговорил он, — если я не забыл школьный курс биологии, то, что проглочено человеком, находится не в его теле, а в пространстве внутри его тела. Поэтому можно считать, что кольцо находится вне человеческого тела.

— Ваша честь! — начал закипать Родригес.

— Однако все это схоластика, — продолжал Кох, повысив голос. — Мы с вами ведем речь не об украденном кольце с бриллиантом. Мы говорим о клетках, которые действительно находятся в теле человека. Предположение, что эти клетки могут принадлежать кому-то другому, даже если таково было решение апелляционного суда, ведет к абсурдным выводам, которые только что прозвучали здесь. Если у «Биогена» больше нет клеток мистера Барнета, значит, он утратил их по собственной глупости. Компания не имеет права снова заявиться к носителю этих клеток и взять у него новую порцию. Если вы потеряли кольцо с бриллиантом, вы не можете заявиться на алмазную копь и потребовать замену.

— Сравнение неточно! — заявил Родригес.

— Ваша честь, любое сравнение грешит неточностью.

— Ваша честь, — заговорил Родригес, — я хотел бы попросить суд принимать во внимание прежние судебные решения и строго придерживаться обсуждаемой здесь проблемы. А суть ее такова. Суд вынес решение, в соответствии с которым эти клетки принадлежат компании «Биоген». Они взяты из тела мистера Барнета, но являются собственностью «Биогена». Поэтому мы утверждаем, что у нас есть право в любое время вернуть себе эти клетки.

— Ваша честь, данное утверждение прямо противоречит тринадцатой поправке к Конституции США об отмене рабства. «Биоген» может владеть клетками мистера Барнета, но он не может владеть самим мистером Барнетом. Не имеет права.

— Мы никогда не заявляли претензий на владение мистером Барнетом, — сказал Родригес. — Только его.

Клетками.

— Однако на практике получается так, что вы фактически закабалили мистера Барнета, коли заявляете о своем праве на доступ к его телу в любое время дня и ночи.

— Джентльмены, — устало вздохнул судья, — я уловил суть проблемы, но какое отношение все это имеет к мисс Барнет и ее ребенку?

* * *

Боб Кох молчал. Пусть Родригес сам роет себе могилу. Вывод, к которому он хотел подвести суд, был немыслим и неприемлем ни для кого, кроме него самого.

— Ваша честь, — начал Родригес, — если суд согласен с тем, что клетки мистера Барнета являются собственностью моего клиента, как, я полагаю, и должно быть, то эти клетки должны принадлежать ему, где бы они ни находились. Если, к примеру, мистер Барнет сдавал кровь в банки крови, содержащиеся в ней клетки принадлежат нам. Мы можем заявить на них свои права и потребовать изъятия их из сданной крови, поскольку мистер Барнет по закону не имеет права передавать их какой-либо третьей стороне. Они — наша собственность. Идентичные клетки обнаружены в телах детей и внуков мистера Барнета. Следовательно, они также принадлежат нам, и мы имеем право на их изъятие.

— А «охотник за людьми»?

— Специалист по поиску беглецов, — поправил Родригес. — Он должен произвести гражданский арест на следующем основании. Ближайшие родственники мистера Барнета являются носителями его клеток и, следовательно, владеют тем, что принадлежит нам. Из этого проистекает вывод: они носят в себе нашу собственность, или, другими словами, владеют похищенной собственностью и, следовательно, подлежат аресту.

Судья вздохнул.

— Ваша честь, — продолжал Родригес, — подобное умозаключение может показаться суду нелогичным, однако необходимо исходить из того, что мы живем в новую эпоху, то, что кажется нам странным сегодня, будет выглядеть вполне логичным через несколько лет. Значительная часть человеческого генома уже приватизирована. Приватизирована информация о различных болезнетворных микроорганизмах. Мысль о том, что подобные биологические элементы могут находиться в частной собственности, шокирует многих, поскольку все это для нас внове. Но суд должен принимать решения с учетом предыдущих определений. А они таковы: клетки мистера Барнета — принадлежат нам!

— Но, если говорить о его потомках, то можно считать, что их клетки являются копиями клеток мистера Барнета, — сказал судья.

— Согласен, ваша честь, но это не меняет дела. Если мне принадлежит формула изготовления чего-либо, а кто-то ксерокопирует эту формулу и передает копию третьему лицу, она все равно остается моей собственностью. Формула принадлежит мне, вне зависимости от того, как или кем она была скопирована.

Судья повернулся к Бобу Коху:

— Мистер Кох?

* * *

— Ваша честь, мистер Родригес просил строго придерживаться обсуждаемой темы. Так я и поступлю. В ходе предыдущих судебных разбирательств было решено, что, будучи изъяты из тела мистера Барнета, его клетки ему более не принадлежат. Но в этих разбирательствах не говорилось, что мистер Барнет является ходячей золотой жилой, в которой «Биоген» может ковыряться снова и снова. И уж тем более в них не было ни намека на то, что «Биоген» имеет право на физическое изъятие клеток у любого их носителя. Требования истца выходят далеко за рамки предыдущих судебных решений и определений. Это по сути новый иск, в основе которого лежит одно лишь стремление выдать желаемое за действительное. И мы просим суд потребовать от «Биогена», чтобы тот отозвал своего «охотника за людьми».

— Я не понимаю, — заговорил судья, — на каком основании компания «Биоген» стала действовать на свой страх и риск, мистер Родригес. Ее действия выглядят поспешными и неоправданными, если не сказать незаконными. Вы определенно могли дождаться, когда появится мисс Барнет и по собственной воле предстанет перед этим судом.

— К сожалению, ваша честь, это было невозможно. Бизнес моего клиента оказался в критической ситуации. Как я уже сказал, мы считаем, что стали жертвой заговора, цель которого лишить нас того, что принадлежит нам по праву. Не вдаваясь в детали, могу сказать, что клетки должны быть возвращены немедленно. Если этого не произойдет, наши потери могут быть колоссальными, и компания может вообще вылететь из бизнеса. Мы просто своевременно реагируем на чрезвычайную ситуацию.

* * *

Боб видел, что судья готов купиться на эту чушь о «своевременности реагирования». По всей видимости» он не хотел нести ответственность за разорение калифорнийской биотехнологической компании. Судья поерзал в своем кресле, посмотрел на настенные часы и снова поерзал.

Нужно было исправлять ситуацию, причем немедленно.

— Ваша честь, — начал Боб, — есть еще один аспект данной проблемы, который должен быть рассмотрен уважаемым судом с последующим принятием соответствующего решения. Я хотел бы обратить ваше внимание на это письменное заявление от имени Медицинского центра Университета Дьюка, датированное сегодняшним днем. — Он передал документ судье и вручил копию Родригесу. — Если позволите, ваша честь, я кратко изложу его содержание и поясню, какое отношение оно имеет к рассматриваемому делу.

Затем Боб объяснил, что клеточная линия Барнета была способна в больших объемах вырабатывать вещество, называемое цитотоксический TLA7D, потенциальный антиканцероген. Именно это делало данную клеточную линию столь ценной.

Однако на прошлой неделе Патентное ведомство США выдало университету Дьюка патент на ген белка TLA4A. Это ген с промотором, кодирующий белок, который удаляет гидроксильную группу из центра цитотоксичного белка, связывающегося с Т-лимфоцитами, 4В. Этот белок — предшественник цитотоксина TLA7D, который образуется при удалении гидроксильной группы. Пока гидроксильная группа не удалена, белок не обладает биологической активностью.

Таким образом, ген, который контролирует выработку производимого «Биогеном» вещества, является собственностью университета Дьюка, и он заявляет свои.

Права на него в документе, который вы, ваша честь, сейчас держите в руках. Родригес стал багроветь.

— Ваша честь, — заговорил он, — я рассматриваю это как попытку внести неразбериху в дело, которое представляется мне весьма простым. Я требую, чтобы суд…

— Дело действительно простое, — перебил его Боб. — До тех пор пока «Биоген» не заключит официальное соглашение с университетом Дьюка, он не имеет права использовать энзим, вырабатываемый принадлежащим Дьюку геном. Потому что как энзим, так и его производные компании не принадлежат.

— Но это…

— «Биогену» принадлежит клетка, ваша честь, но отнюдь не гены, находящиеся в этой клетке.

Судья вновь посмотрел на часы.

— Я внимательно рассмотрю этот аспект и сообщу о своем решении завтра, — проговорил он.

— Но ваша честь…

— Благодарю вас, джентльмены. На этом дискуссия окончена.

— Но ваша честь, не забывайте про женщину и ребенка, за которым гонится «охотник»!

— Я понимаю ваши чувства. Теперь мне остается понять, как смотрит на это закон. До завтра, господа.

ГЛАВА 087.

Кендаллы кричали, глядя, как прямо на них мчится черный «Хаммер». Но Васко Борден, рыча сквозь сжатые зубы и придерживая левой руке повязку в том месте, где совсем недавно было ухо, знал, что делает. Он заехал на лужайку и резко остановил машину перед самой дверью, заблокировав вход в дом. Затем они с Долли выскочили наружу, схватили Джеми, сына Алекс, сбили с ног ошеломленную мать и, забравшись обратно в машину, дали задний ход. Тем временем все остальные наблюдали эту сцену, утратив дар речи и не в состоянии пошевелиться.

— Вот так, крошка! Когда ты не в доме, ты — моя! — проорал Васко. Затем машина сорвалась с места и помчалась по улице. Васко обернулся к своей помощнице:

— Мы потеряли нашу «Скорую», поэтому придется действовать по плану В. Долли, дорогая, распорядись, чтобы готовили операционную. Скажи, что мы будем через двадцать минут. Через час дело будет сделано.

* * *

Генри Кендалл находился в состоянии шока. Прямо на лужайке перед его домом только что произошло похищение человека, и он даже пальцем не пошевелил, чтобы помешать этому! Его собственный сын плакал и цеплялся за мать, Дейв бросил на землю чье-то ухо, а мать похищенного мальчика поднималась на ноги, крича, чтобы кто-нибудь вызвал полицию. Однако «Хаммер» уже умчался по улице, завернул за угол и скрылся из вида.

Генри чувствовал себя слабым и выхолощенным, словно он совершил что-то очень нехорошее, словно в чем-то провинился перед Линн. Не в состоянии бездействовать и далее, он вернулся в дом и сел за компьютер. Точно так же он сидел пять минут назад, когда заверещал Дейв и завертелась вся эта жуткая карусель.

На мониторе был все еще открыт сайт компании «Трактек», куда он ввел серийные номера активированных им маячков и имена детей, к которым относился каждый из них. Он сделал это в отношении своего Джеми и Дейва, а вот зарегистрировать второго Джеми не успел. С тяжелой душой он сделал это сейчас.

Страничка компании «Трактек» сменилась блеклой, безликой картой с окошком, в которое следовало ввести номер устройства, которое вам нужно найти. Генри ввел серийный номер маячка Джеми Барнета. Если устройство работает, он увидит его движущимся по дороге. Но синее пятнышко не двигалось. Оно оставалось на одном и том же месте. На экране высветился адрес: Мербери-Мэдисон-драйв, 348. Это был его собственный дом.

Генри огляделся и увидел в углу рюкзак Джеми и его белые кроссовки. Мальчик не надел их.

Затем он ввел в окошко поиска номер маячка собственного сына. Результат был таким же. Синее пятнышко оставалось на его доме. Затем оно едва заметно сдвинулось, и в дверь вошел его сын Джеми.

— Папа, что ты делаешь? Приехали полицейские. Они хотят всех допросить.

— Хорошо, я выйду через минуту.

— Его мама так расстроена!

— Дай мне минуту, Джеми.

— Она плачет. Мама говорит, им нужна какая-то ткань.

— Джеми, я же сказал, что сейчас приду!

Генри торопливо ввел серийный номер третьего устройства — того, что находилось в кроссовке Дейва. Карта на экране исчезла и через несколько секунд появилась снова, но выглядела она уже иначе. Теперь на ней были обозначены дороги, ведущие к северу от города, в сторону Терри-Пайнс. Синяя точка двигалась вдоль одной из них.

Координаты на экране сообщали: Север, Тори-Пайнс-роуд, восток-северо-восток, 57 миль в час. Затем точка свернула на Гейлорд-роуд и стала двигаться в глубь страны.

Каким-то загадочным образом маячок Дейва оказался внутри «Хаммера». Он либо выпал из его кроссовки, либо они забрали его кроссовку с собой. Но маячок был там, и он работал!

Генри сказал:

— Джеми, сходи за Алекс. Скажи ей, что она мне нужна на минутку.

— Но папка…

— Сделай то, о чем я прошу. И ничего не говори полицейским.

* * *

Алекс смотрела на экран.

— Я достану этого гада и снесу ему башку. Прикоснулся к моему сыну — считай, что ты покойник. — Голос ее был ровным и холодным, и от этого по коже Генри побежали мурашки. Она говорила совершенно серьезно.

— Куда он направляется? — спросила Алекс.

— Он свернул от побережья и едет в глубь страны, но, возможно, он просто пытается избежать автомобильных пробок в Дель-Мар. Он может затем вновь выехать к побережью. Мы выясним это через несколько минут.

— Насколько далеко он находится от нас? — В десяти минутах езды.

— Поехали! Ты захвати это, — она кивнула на ноутбук, — а я возьму ружье.

Генри выглянул в окно. На обочине перед домом стояли три полицейские машины с включенными проблесковыми маячками, а на лужайке находилась группа из шести полицейских.

— Это будет не так просто, — сказал он.

— Очень даже просто, — откликнулась Алекс. — Я оставила машину за углом.

— Они сказали, что хотят поговорить со мной.

— Отделайся от них. Я буду ждать тебя в машине.

* * *

Генри заявил полицейским, что Дейв нуждается в медицинской помощи, и он должен отвезти его в больницу, а что касается дачи показаний, то его жена, Линн, все видела и расскажет им все подробности случившегося. Генри также сказал, что готов дать подробные показания после того, как вернется, а сейчас он должен без промедления ехать с Дейвом в больницу.

Поскольку руки Дейва были в крови, полицейские с готовностью приняли его версию, а Линн посмотрела на мужа странным взглядом.

— Я постараюсь вернуться как можно скорее, — пообещал он и пошел по направлению к заднему крыльцу. Дейв увязался за ним.

— Куда мы едем? — спросил он.

— Мы должны найти того дядьку с черной бородой.

— Он сделал больно Джеми.

— Да, я знаю.

— А я сделал больно ему.

— Это я тоже знаю.

— Я откусил ему ухо.

— Угу.

— А в следующий раз откушу нос.

— Дейв, — сказал Генри, — мы должны сохранять самообладание.

— Что такое само… обладание?

На разъяснения времени не было. Они подошли к белой «Тойоте» Алекс и забрались внутрь: Генри сел спереди, Дейв сзади.

— Что это такое? — спросил Дейв, указывая на сиденье рядом с собой.

— Это ружье, Дейв, — сказала Алекс. — Не трогай его. Она завела двигатель и поехала вперед.

* * *

Алекс позвонила Бобу Коху, чтобы узнать, нет ли у него новостей.

— Новости есть, — ответил он, — но хотелось бы, чтобы они были получше.

— Судья принял какое-нибудь решение?

— Нет, отложил это до завтра.

— А ты пытался…

— Да, пытался. Он в замешательстве. Эта область законодательства не слишком хорошо знакома судьям из Окснарда. Наверное, именно поэтому «Биоген» решил действовать здесь.

— Значит, завтра?

— Да.

— Спасибо, — сказала Алекс и отключила телефон. Рассказывать Бобу о том, что произошло, не имело смысла. Она даже не была уверена в том, что это вообще нужно делать. Впрочем, наверное, все-таки придется.

* * *

Генри на пассажирском сиденье не сводил глаз с экрана компьютера. Здесь, в машине, соединение иногда пропадало на минуту, а то и на две. Он начал волноваться, что связь пропадет вовсе.

Генри обернулся и посмотрел на Дейва. Тот был босым.

— Где твои кроссовки? — спросил он.

— Я их потерял.

— Где?

— В белой машине.

Он имел в виду карету «Скорой помощи».

— Каким образом? — Одна оказалась у того дядьки во рту, а потом машина перевернулась.

— И твои кроссовки слетели?

— Да, слетели.

По-видимому, Алекс подумала о том же, о чем и Генри, поскольку она сказала:

— В таком случае его кроссовки должны находиться в «Скорой», а не в «Хаммере». Мы едем не за той машиной.

— Нет, это не может быть «Скорая». Она ведь опрокинулась.

— А как же сигнал?

— Должно быть, маячок каким-то образом выскочил из кроссовки, упал в одежду бородатого и сейчас находится там.

— Значит, маячок может снова выпасть и потеряться.

— Да, может.

— Или они обнаружат его.

— И такое возможно.

Больше Алекс ничего не сказала.

Генри продолжал смотреть на экран. Синяя точка сначала двигалась на восток, потом взяла курс на север, а затем снова на восток — мимо Ранчо-Санта-Фе, обратно в пустыню. Наконец она свернула на Хайланд-драйв.

— Все, — сказал Генри, — я понял, куда они едут. В Солана-Каньон.

— Что это такое?

— Курорт. Очень большой и очень дорогой.

— Там есть врачи?

— Наверняка. Там могут даже проводить хирургические операции: подтяжки лица, липоксацию и всякое такое.

— Значит, у них есть операционные, — мрачно констатировала Алекс и утопила в пол педаль газа.

* * *

Территория в сто акров, известная, как Солана-Каньон, являла собой триумф искусства маркетинга. Всего несколько десятилетий назад это место было известно под своим первоначальным именем — Хеллхол-Палмс[28].

Плоская местность, сплошь утыканная валунами, и — никакого каньона в пределах видимости. Так что Солана-Каньон не имел каньона, а также никакого отношения к прибрежному городку Солана-Бич. Это название просто показалось лучше других, которые рассматривались: Энджел-Спрингс, Дзен-Маунтин-Вью, Седар-Спрингс и Сйлвер-Хилл-Ашрам[29]. По сравнению с другими, высокопарными вариантами название Солана-Каньон показалось более сдержанным, элегантным и достойным курорта, где за тысячи долларов в день богачи возвращали молодость своим телам с помощью йоги, массажа, медитации, духовных бесед и диеты. Все это осуществлялось под руководством опытного персонала, встречавшего дорогих гостей приветствием «Намасте!», молитвенно сложив руки ладонями на уровне сердца[30].

Солана-Каньон был также любимым местом многих знаменитостей, где они приходили в себя, отдыхая от своей бурной жизни.

Алекс въехала в сложенные из кирпича центральные ворота, укрывшиеся позади огромных пальм. Они следовали за сигналом маячка, который теперь перемещался по направлению к дальнему концу курорта.

— Он направляется к служебному входу, — констатировал Генри.

— Ты бывал здесь раньше?

— Один раз. Читал лекцию о генетике.

— И как?

— Больше меня не приглашали. Им пришлось не по нраву то, что я говорил. Знаешь старую пословицу? Учитель всегда считает, что его ученики обязаны своим умом условиям, в которых живут, а его дети — генам. То же самое — с богачами. Если у тебя куча денег или ты красив, тебе хочется слышать, что таким тебя сделали гены. Это позволяет тебе чувствовать превосходство над всеми остальными, считать, что ты избранный и хотя бы поэтому заслуживаешь успеха. И, следовательно, можешь относиться к другим людям, как к мусору. Стоп! Они останавливаются. Притормози.

— Что теперь? — спросила Алекс. Они находились на боковой дорожке, а впереди виднелся служебный въезд.

— Я думаю, они находятся на автостоянке.

— Ну и что же? Давай возьмем их прямо там!

— Нет, — покачал головой Генри. — На стоянке всегда дежурят несколько человек из охраны. Если они увидят тебе с ружьем в руке, проблем не оберешься. — Он смотрел на экран. — Стоят. Снова поехали. Опять остановились. — Он нахмурился.

— Если там охранники, — сказала Алекс, — они увидят, как брыкается Джеми, когда его будут вытаскивать из машины.

— Ему могли вколоть снотворное, или… — Генри осекся, увидев боль в глазах женщины. — В общем, я не знаю.

— Погоди! Они снова поехали. Движутся по задней дорожке.

Алекс тронула машину с места и поехала к служебным воротам. Они были открыты, и их никто не охранял. Алекс въехала внутрь, на автостоянку. Задняя дорожка начиналась в дальнем конце парковки.

— Что будем делать теперь? — спросила она. — Поедем за ними?

— Вряд ли это разумно. Они нас заметят. Лучше припаркуй машину здесь. — Генри открыл дверь. — Давай прогуляемся по прекрасному курорту Солана- Каньон. — Он посмотрел на свою спутницу. — Ты оставишь ружье здесь?

— Еще чего! — Она открыла багажник, достала оттуда полотенце и, обернув им дробовик, сказала: — Я готова.

— Ну ладно, — сказал Генри. — Тогда идем.

— Черт бы их побрал! — выругался Васко, нажав на тормоз. Он ехал, по задней дорожке, намереваясь припарковать машину позади хирургического корпуса. Первоначальный план был таков: из здания выйдет доктор Мануэль Кахаль, сядет к ним в «Хаммер», сделает здесь же биопсию и сразу уйдет. Чисто и красиво. Никто.

Ничего не увидит, никто ничего не узнает. Но теперь все могло пойти насмарку. Дорога оказалась перегороженной. Два мужика в спецовках и с лопатами выкопали поперек нее здоровенную канаву, перебраться через которую не было никакой возможности. А до хирургического корпуса оставалось еще не менее сотни метров.

— Черт! Черт! Черт!

— Успокойся, Васко, — сказала Долли. — Не велика беда. Коли дорога перекопана, мы просто войдем внутрь и сделаем все там.

— Тогда все увидят, что мы разгуливаем по курорту!

— Ну и что с того? Нас примут за обычных посетителей. Кроме того здесь все заняты только собой. На нас никто не обратит внимания. А если кто-то и обратит или даже решит позвонить кому следует, чего не случится, процедура закончится раньше, чем он успеет сказать «здрасьте». В операционной Мануэль проведет ее быстрее, чем мог бы в машине.

— Не нравится мне все это. — Васко посмотрел на дорогу, а затем окинул взглядом пространство курорта. Впрочем, Долли была права. Им нужно пройти совсем немного по саду, и они — уже возле хирургического корпуса. Он повернулся к парню и сказал: — Слушай меня внимательно. Мы сейчас прогуляемся. Ты будешь вести себя тихо, и тогда все будет хорошо.

— Что вы собираетесь со мной делать? — спросил мальчик.

— Ничего. Просто сделаем тебе анализ крови.

— А зачем тогда эти иголки?

— Ну уколют тебя маленькой иголочкой, так ты даже ничего не почувствуешь. Как комарик укусил.

Васко обернулся к Долли:

— Ладно, звони Мануэлю. Скажи ему, что мы идем. И давайте двигаться.

С самого раннего детства взрослые учили Джеми, что, если его похищают, он должен как можно громче кричать и отбиваться, что он и делал, когда бородатый дядька схватил его на лужайке у дома. Однако сейчас он был очень напуган и боялся, что эти люди причинят ему зло, если он станет доставлять им неприятности. Поэтому он смирно шел по дорожке сада. Женщина шла рядом, положив руку ему на плечо, а здоровенный мужчина — с другой стороны, натянув на голову широкополую ковбойскую шляпу, закрывавшую кроваво-красную дыру с левой стороны головы.

Они проходили мимо отдыхающих в купальных халатах. В основном это были женщины, которые болтали, смеялись и даже не смотрели в их сторону.

Стоило им войти под сень небольшой рощицы, как вдруг раздался странный скрипучий голос.

— Тебе помочь с домашним заданием? — спросил он. Джеми так удивился, что замер на месте и поднял голову. Это была птица — серый попугай.

— Ты друг Эвана? — спросил пернатый.

— Нет, — ответил мальчик.

— Ты такого же размера, как он.

— Сколько будет, если от одиннадцати отнять девять? От изумления Джеми не мог вымолвить ни слова и.

Только смотрел, открыв рот, на удивительную птицу.

— Идем, дорогой, — сказала Долли. — Это всего лишь птица.

— Всего лишь птица? — возмущенно спросил попугай. — Кого это ты называешь птицей?

— Ты так много говоришь! — произнес Джеми.

— А ты — нет.

— Кто эти люди? Почему они тебя держат?

— Мы его не держим, — сказала Долли.

— Вы, господа, намереваетесь убить моего сына, не так ли? — осведомился попугай.

— О, Господи! — выдохнул Васко.

— О, Господи! — повторил попугай его голосом. — Как тебя зовут?

— Пойдемте дальше, — приказал Васко.

— Джеми. Меня зовут Джеми.

— Привет, Джеми! А я Жерар!

— Привет, Жерар!

— Ну хватит! — рявкнул Васко. — Давайте двигаться дальше.

— Это зависит от того, кто в седле, — заявил Жерар.

— Долли, — сказал Васко, — мы должны соблюдать график.

— Лучший друг мальчика — его мать, — сообщил попугай каким-то странным голосом.

— Ты знаешь мою маму? — удивился Джеми.

— Нет, сынок, он ее не знает, — проговорила Долли. — Он просто повторяет фразы, которые когда-то где-то слышал.

— Ваша история звучит не очень-то правдоподобно, — сказал Жерар. А потом — другим голосом: — О, это скверно! Может, у вас в запасе имеется другая?

Взрослые стали подталкивать Джеми вперед. Он понял, что они не позволят ему задержаться здесь, и не хотел поднимать шум.

— Пока, Жерар, — сказал он.

— Пока, Джеми.

Они прошли немного вперед, и Джеми сказал:

— А он забавный!

— Да, забавный, — согласилась Долли, крепко держа мальчика за плечо.

* * *

Первое, что им встретилось, когда они оказались в саду, был плавательный бассейн. Это был самый спокойный бассейн из всех, которые приходилось видеть Алекс: никто не плескался, никто не шумел. Люди лежали вдоль его кромки, подобно трупам. Рядом стоял шкафчик с полотенцами и купальными халатами. Алекс взяла халат и накинула на плечо, спрятав под ним обмотанное полотенцем ружье.

— Где ты всему этому научилась? — осведомился Генри, наблюдая за ее действиями. Он нервничал. Еще бы! Ведь Алекс держала в руке ружье и была готова пустить его в ход. Он не знал, вооружен ли бородатый мужчина, но, вероятнее всего, это было именно так.

— На юридическом факультете, — усмехнулась она. Дейв шел в нескольких шагах позади них.

— Не отставай, Дейв, — сказал Генри, обернувшись.

— Хорошо.

Они завернули за угол, прошли под кирпичной аркой и оказались в другом уединенном саду. Воздух был прохладен, на тропинке лежали тени, а вдоль нее бежал узкий ручеек.

Внезапно над их головами прозвучало:

— Физкультпривет, какашка-таракашка!

Генри испуганно задрал голову кверху.

— Кто это сказал?

— Я.

— Это птица, — с облегчением вздохнул Генри.

— Прошу прощения, я не птица. Меня зовут Жерар.

— О, говорящий попугай, — сказала Алекс.

— Меня зовут Джеми, — продолжал попугай. — Привет, Джеми. Я — Жерар. Привет, Жерар!

Алекс замерла, глядя на птицу округлившимися глазами.

— Это голос Джеми!

— Ты знаешь мою маму? — проговорил попугай, в точности воспроизводя голос Джеми.

— Джеми! — закричала Алекс. — Джеми! Джеми! И откуда-то издалека донеслось:

— Мама!

* * *

Дейв сорвался с места и кинулся вперед. Генри смотрел на Алекс, которая стояла неподвижно. Она отбросила халат, полотенце и теперь сосредоточенно заряжала ружье, методично дергая за цевье, после того как засовывала в магазин очередной патрон. Металл издавал холодное клацанье. Закончив, она повернулась к Генри.

— Идем. — Она казалась спокойной до бесчувствия. — Если хочешь, можешь идти позади меня.

— Гм, хорошо.

Алекс двинулась вперед.

— Джеми!

— Мама! Она пошла быстрее.

От задней двери хирургического корпуса их отделяло около двадцати футов — каких-то пять шесть широких шагов, и тут началось…

Васко не на шутку разозлился. Его преданная помощница таяла прямо на глазах. Мальчишка заорал: «Мама!» — и она выпустила его, а сама просто стояла и смотрела, как парализованная.

— Что ты делаешь? — крикнул Васко. — Держи его! Но она не ответила и не пошевелилась.

— Мама! Мама!

«Этого я и боялся!» — подумал Васко. Восьмилетний парень зовет на помощь мать, а вокруг расхаживают дамы в белых купальных халатах. Может, до этого они действительно не обращали на них внимания, но теперь стали показывать в их сторону и переговариваться. Васко был тут, что называется, ни к селу ни к городу: высоченный, бородатый, одетый во все черное и в черной шляпе, чтобы скрыть откушенное ухо. Он знал, что выглядит типичным злодеем из скверного ковбойского фильма. От сопровождавшей его женщины не было проку. Она не пыталась утихомирить мальчишку и вести его дальше, и парень в любой момент мог повернуться и кинуться наутек.

Васко должен был взять контроль над ситуацией. Он потянулся за пистолетом, но тут из дверей стали выходить все новые и новые женщины. Черт! В сад высыпала целая группа теток, занимавшихся йогой и решивших посмотреть, что за мальчик так жалобно зовет свою маму. А тут — он, человек в черном!

Он облажался!

— Долли! — прошипел он. — Чтоб ты провалилась! Возьми себя в руки! Мы должны доставить этого молодого человека в хирургический корпус и…

Он не успел договорить, потому что в следующий миг сверху на него что-то обрушилось. Это снова был тот самый темный, волосатый парень, который откусил ему ухо. Он спрыгнул с ветки метрах в трех над его головой, пушечным ядром ударил Васко в грудь, отчего тот навзничь опрокинулся в розовые кусты, повалившись на спину и задрав ноги высоко в воздух.

И на этом все кончилось.

Мальчишка припустил назад, на бегу зовя мать, а Долли вдруг стала вести себя так, будто она незнакома с Васко, и даже не помогла ему, когда он, исцарапанный, кряхтя, выбирался из колючих розовых кустов. Трудно сохранять достоинство, когда поднимаешься на ноги с земли, с утыканной иголками задницей, когда при этом на тебя глазеет как минимум сотня людей и в любой момент могут нагрянуть охранники.

Темный, похожий на обезьяну парень исчез. По крайней мере его нигде не было видно.

Васко понимает, что отсюда пора убираться. Все кончено. Он потерпел катастрофу почище «Титаника». Долли, мать ее, по-прежнему стоит неподвижно, как статуя Свободы, поэтому Васко тормошит ее и кричит, чтобы она шевелилась, что им нужно сматываться. Другие женщины, собравшиеся вокруг них, неодобрительно шумят. Какая-то старая карга в трико возмущенно вопит: «Маньяк!».

Ее поддерживают остальные тетки. Слышатся выкрики: «Оставьте ее! Хам! Насильник!».

Ему хочется заорать в ответ: «Она на меня работает!» Но, конечно, это уже было не так. Она стоит растерянная и сбитая с толку, а старая шлюха в трико уже вызывает полицию.

Значит, будет еще хуже.

* * *

Долли двигается медленно, как лунатик. У Васко нет времени дожидаться, пока она очухается, поэтому, скользнув мимо нее, он рысцой устремляется в сад, думая лишь об одном — поскорее убраться отсюда. В следующем саду он видит мальчишку рядом с каким-то мужиком, а возле них стоит эта сучка Алекс с ружьем двенадцатого калибра наперевес и с таким видом, будто умеет им пользоваться: одна рука — держит цевье, другая сжимает приклад, а палец лежит на спусковом крючке. И говорит ему:

— Если я еще когда-нибудь увижу твою рожу, скотина, я разнесу ее в кровавые сопли!

Васко, ничего не отвечая, трусит мимо нее, но в следующий момент позади него раздается грохот, а впереди кусты, растущие вдоль тропинки, разлетаются в стороны зеленым конфетти. Разумеется, он останавливается и медленно поворачивается, держа руки подальше от тела, чтобы не вызывать ненужных подозрений.

— Ты, мать твою, слышал, что я тебе сказала? — спрашивает она.

— Да, мэм, — отвечает он. — Никогда не перечьте даме с ружьем, тем более если у нее плохое настроение.

Вокруг уже собралась целая толпа. Женщины щебечут, как птички, и вытягивают шеи, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Но стерва не обращает на это внимания. Она орет на него:

— Что я тебе сказала?!

— Вы сказали, что если увидите меня еще раз, то убьете.

— Правильно, — говорит она, — убью! Еще раз прикоснешься ко мне или к моему сыну — сдохнешь!

— Да, мэм, — говорит он, чувствуя, как краска бросается в лицо, испытывая одновременно страх, унижение, злость.

— А теперь проваливай, — говорит она, слегка качнув стволом.

Она знает, что делает. Адвокатша, которая регулярно посещает стрельбище. Хуже не бывает!

Васко кивает и уходит — быстро, как только может. Он жаждет оказаться подальше от нее и всех этих женщин. Происходящее кажется ему ночным кошмаром: сотня баб в халатах наблюдают за тем, как он жрет дерьмо! Вскоре он уже почти бежит. Скорее к «Хаммеру», скорее отсюда!

* * *

И тут он увидел темного парня, похожего на обезьяну. Собственно, он и был обезьяной. Теперь, видя, как он двигается, Васко полностью уверился в этом. Обезьяна, одетая мальчиком, но все равно обезьяна. При виде этой твари, скачущей по саду, у Васко вновь заболела голова — там, где недавно было ухо. Не понимая, что делает, Васко выхватил пистолет и начал стрелять. Не то чтобы он надеялся попасть в маленького ублюдка с такого расстояния, но ему нужно было хоть что-нибудь сделать. Разумеется, обезьяна побежала, вскарабкалась на стену и пропала из виду.

Васко последовал за ней. Это оказался женский туалет и ванная комната. Свет внутри не горел, значит, там никого не было. Справа от себя он увидел бассейн, но и там не было ни души. Значит, в ванной нет никого, если не считать обезьяны. Он крепче сжал пистолет и двинулся вперед.

Клик-клак!

Он замер. Ему был хорошо знаком звук передергиваемого затвора помпового ружья. Никогда не заходите в комнату, если услышите за дверью такой звук. Он стал ждать.

— Думаешь, тебе повезло, гнилушка? — раздался хриплый голос, показавшийся ему знакомым.

Злясь и боясь, он стоял возле женского туалета до тех пор, пока не почувствовал себя до невозможности глупо.

— Да пошли вы все! — сказал он, повернулся и направился к машине. В конце концов, что ему за дело до этого обезьяньего парня!

— Ну надо же! — сказал голос из-за двери. — В городе так много стволов и так мало мозгов!

Он развернулся и посмотрел назад, но не увидел никого, кроме птицы, которая сидела на двери туалета. Он так и не понял, откуда раздался голос.

Васко поспешил к своему «Хаммеру». Он уже мысленно репетировал то, что скажет руководителям юридической фирмы и людям из «Биогена». Факты весьма просты: женщина была вооружена, да к тому же ее кто-то предупредил. Васко тут ничего не мог сделать. Он был классным профессионалом, но не умел творить чудеса. Пусть выясняют, откуда произошла утечка информации. Прежде чем обвинять его, пусть сначала займутся собой.

Ну и все такое в том же духе.

ГЛАВА 088.

Слабый и изможденный, Адам Винклер лежал на больничной койке. Он был лыс и бледен. Его костлявые пальцы сжимали руку Джоша.

— Слушай, — говорил он, — тут нет твоей вины. В конце концов, я сам пытался убить себя, употребляя наркотики. Рано или поздно это все равно произошло бы. Но ты оказал мне огромную услугу — подарил время. Посмотри на меня. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым.

Джош не мог выдавить из себя ни слова. Его глаза были наполнены слезами.

— Обещай, что не будешь себя винить. Джош кивнул.

— Врунишка! — Адам слабо улыбнулся. — Как продвигается твой судебный процесс?

— Нормально, — ответил Джош. — Какие-то люди из Нью-Йорка обвиняют нас в том, что по нашей милости у их матери развилась болезнь Альцгеймера. Хотя на самом деле мы дали ей простую воду.

— Вы выиграете процесс?

— О, конечно! Адам вздохнул.

— Врунишка… — Его пальцы разжались. — Береги себя, брат… — едва слышно прошептал он, и глаза его закрылись.

Джоша захлестнула волна паники. Он вытер слезы. Но Адам все еще дышал. Он просто спал. Очень мирно.

ГЛАВА 089.

Объясняя вынесенное им постановление, судья простуженно кашлял. Главными его слушателями были Алекс Барнет, Боб Кох и Альберт Родригес.

— Как видите, — говорил он, — я принял решение, что, хотя компания «Биоген» действительно обладает правом собственности на клетки мистера Барнета, она не имеет законного права изымать эти клетки из тел индивидуумов — живых или мертвых, включая и самого мистера Барнета. И тем более они не могут быть изъяты из тел его близких или дальних родственников. Любое другое решение противоречило бы 13-й поправке к Конституции США, запретившей рабство во всех его проявлениях.

В своем постановлении я отмечаю, что данная ситуация возникла в результате путаницы в решениях предыдущих судебных инстанций относительно того, что представляет собой право собственности в биологическом контексте. Первопричиной этой путаницы стало, главным образом, мнение, что ткани, удаленные или изъятые из тела человека, например, в результате хирургической операции, являются биологическими отходами и, следовательно, он в них больше не нуждается. Взять, к примеру, мертворожденное дитя. Мы не смеем отрицать, что мать и другие родственники могут испытывать по отношению к нему сильную эмоциональную тягу и желают распорядиться им по собственному усмотрению: похоронить, кремировать или передать его ткани для исследований, чтобы, возможно, помочь другим.

Мнение, согласно которому больница или врач могут распоряжаться мертворожденным ребенком, как им будет угодно, на том лишь основании, что он находится вне тела матери и якобы представляет собой «биологические отходы», является необоснованным и негуманным.

Аналогичная логика применима к случаю с клетками мистера Барнета. Даже при том, что они изъяты из его тела, он будет по-прежнему — и с полным правом! — считать их своими. Это чувство не исчезнет у него только потому, что суд, руководствуясь какими-то юридическими теориями, впихнул его дело в прокрустово ложе судебных уложений. Человеческие чувства неподвластны решениям суда. А именно так нередко пытались поступать мои коллеги в ходе предшествующих судебных разбирательств.

Одни суды, разбирая дела о человеческих тканях, рассматривали их как отходы. Другие — как необходимый для исследований материал, сродни книгам, которые ученый берет в библиотеке. Третьи смотрели на извлеченные ткани, как на оставленную владельцем собственность, которую при определенных обстоятельствах можно использовать, не спрашивая разрешения у владельца. Так поступают с чемоданом, брошенным в камере хранения и невостребованным впоследствии. По прошествии определенного времени ячейку вскрывают и ее содержимое продают. Некоторые суды пытались сохранить баланс между требованиями соперничающих сторон и приходили к выводу, что важность проведения научных исследований во благо общества перевешивает «эгоистичные притязания» отдельных индивидуумов, заявляющих свои права на свои же ткани.

Каждый из этих примеров вступает в конфликт с упрямой природой человека. Наши тела — наша личная собственность. В каком-то смысле владение собственным телом является наиболее фундаментальной формой собственности из всех нам известных. Это — основа нашего существования на этом свете. Если суды не поймут этой основополагающей истины, их решения будут несостоятельны, как бы безупречно они ни выглядели с точки зрения юридической науки.

Вот почему, когда человек отдает ткани врачу для проведения научных исследований, — это вовсе не то же самое, что подарить книгу библиотеке. И никогда таковым не будет. Если впоследствии врач или научное учреждение, где он работает, захотят использовать эти ткани для каких-либо иных целей, они должны будут испросить у донора разрешение на это. Примеры можно приводить бесконечно. Точно так же, как редакции журналов уведомляют вас о том, что заканчивается срок вашей подписки, университеты могут ставить вас в известность о том, что хотят использовать ваши ткани в каких-то новых целях.

Нас убеждают, что это затормозит исследования в области медицины, но истина заключается в обратном. Если университеты не признают, что люди на протяжении всей жизни сохраняют вполне объяснимый эмоциональный интерес к судьбе своих тканей, это приведет к тому, что они вообще перестанут отдавать их науке. Вместо этого они попросту станут продавать их коммерческим организациям. А адвокаты сдуют пыль с документов, которые позволяют университетам использовать в любых целях не более чем анализ крови пациента, если с ним не заключен официальный контракт, предусматривающий иное. Пациенты — не дурачки, а их адвокаты — тем более.

Если университеты и отдельные врачи будут по-прежнему своевольничать и поступать так, как пожелает их левая нога, стоимость медицинских исследований взлетит до небес. Поэтому единственным приемлемым решением данной проблемы является принятие законодательного акта, который закрепит право гражданина распоряжаться своей плотью — в любой ее форме — по собственному усмотрению. Раз и навсегда.

Нас уверяют, что интерес пациента к собственным тканям и его право на частную жизнь заканчиваются его смертью. Это тоже образец устаревшего мышления, которое необходимо изживать. Гены умершего наследуют его потомки, и, если кто-то станет изучать эти гены — даже после его смерти — или обнародует его «генетический портрет», это будет равносильно вторжению в личную жизнь его потомков. Дети умершего могут потерять страховку жизни только потому, что нынешние законы не согласуются с нынешней реальностью. Подводя итог, скажу: дело Барнета пошло наперекосяк из-за глубоких и фундаментальных ошибок, допущенных судами. Вопрос правообладания будет становиться яблоком раздора каждый раз, когда индивидуум вырабатывает в своем теле то, что, согласно постановлению суда, является собственностью кого-то другого. Причем определить, кто прав, будет крайне сложно. Это относится к клеточным линиям, это относится к генам, это относится к определенным белкам. Все это, с точки зрения здравого смысла, не может являться частной собственностью. Неизменное правило юриспруденции гласит: общее наследие не может принадлежать кому-то одному. Неизменное правило заключается в том, что природа не может являться предметом частной собственности. И тем не менее более чем за двадцать лет наша Фемида — в первую очередь я имею в виду патентные суды — так и не сумела подтвердить это на практике. Подобная ситуация приведет к тому, что со временем и по мере развития научных знаний путаница и волюнтаризм приобретут лавинообразный характер. Частная собственность на человеческий геном, на те или иные природные явления сделает исследования слишком дорогими, сложными и — в итоге — ненужными. То, что совершено предыдущими судами, является ошибкой, и эта ошибка должна быть исправлена. Причем чем скорее, тем лучше.

* * *

Алекс повернулась к Бобу Коху.

— Мне кажется, нашему судье кто-то помог, — сказала она.

— Не исключено, — согласился Боб.

ГЛАВА 090.

Рик Дил пытался склеить свою разваливающуюся жизнь, но из этого ничего не получалось. Она рассыпалась на осколки, как стекло, в которое угодили камнем. «Ген зрелости» оказался полной катастрофой. Хуже того, на «Биоген» подал в суд адвокат из Нью-Йорка — умный и пронырливый. Адвокаты Рика советовали ему пойти на мировую, поскольку в противном случае, по их словам, компании грозит банкротство. Впрочем, рано или поздно это все равно должно было произойти. «Биоген» потерял клеточную линию Барнета, восстановить ее, взяв клетки у его дочери и внука, не получилось, а теперь еще появился этот новый патент, который и вовсе обесценивает главный продукт компании.

По просьбе Дила его жена перестала прятаться и вернулась в город. Детей на лето отправили к ее родителям в Мартаз-Виньярд. Впоследствии она намеревалась забрать детей к себе. Адвокат Дила, Барри Шиндлер, сам находился в процессе развода, и времени на Рика у него сейчас не было. Разразился громкий скандал вокруг новаторской практики генетического тестирования как нового элемента бракоразводных процессов. Шиндлера, провозгласившего себя изобретателем и пионером этой практики, которую все единодушно осудили как неэтичную, поносили на каждом углу.

В конгрессе поговаривали о необходимости принятия закона, который ограничил бы генетическое тестирование, однако знающие люди сомневались, что конгрессмены пойдут на такой шаг. Генетическое тестирование имело слишком большое значение для страховых компаний, главной целью которых было увильнуть от выплаты страховых премий своим клиентам.

Брэд Гордон, пока не начался суд, уехал из города. Поговаривали, что он колесит по западному побережью, то и дело ввязываясь в разные неприятные истории.

Юридическая фирма Родригеса выставила «Биогену» предварительный счет в размере миллиона долларов. Они, однако, хотели получить с компании еще два миллиона за все судебные тяжбы, которые им пришлось вести от имени своего клиента. На столе Рика зажужжал интерком, и раздался голос его секретарши:

— Мистер Рик, к вам пришла дама из охранной фирмы ГБИ.

Рик поерзал в кресле. Он вспомнил, как хороша, как возбуждающа была Жаклин Моурер. Он не видел ее уже несколько недель.

— Пригласи ее, — сказал он секретарше, а затем встал, заправил в штаны выбившуюся рубашку и, растянув губы в приветливой улыбке, повернулся к двери.

Улыбка медленно сползла с его лица, когда в дверь вошла женщина лет тридцати в неописуемо безобразном синем костюме, с мясистым лицом и жидкими волосами до плеч.

— Мистер Дил? Я Андреа Вудман из ГБИ. Приношу извинения за то, что не смогла встретиться с вами раньше, но в последние несколько недель мы были просто по горло завалены делами других клиентов. Я приехала, как только немного освободилась. Ужасно рада с вами познакомиться.

Она протянула руку, но Рик не пошевелился. С отвисшей челюстью, он стоял и смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова.

ПЕЩЕРНЫЕ ЛЮДИ ПРЕДПОЧИТАЛИ БЛОНДИНОК. Последние исследования канадского антрополога Питера Фроста доказывают, что у женщин европейских территорий голубые глаза и светлые волосы появились в конце последнего ледникового периода как средство, помогавшее им привлекать к себе мужчин. Действие гена MC1R, отвечающего за цвет волос, привело к тому, что около 11 тысяч лет назад появились семь оттенков светлых волос, отмечает, ученый. По меркам генетики это произошло чрезвычайно быстро. Обычно подобные эволюционные процессы занимают не менее миллиона лет. Однако сексуальные предпочтения способны ускорить обусловленные генами изменения. Конкуренция между женщинами за мужчин, которых в те времена недоставало из-за высокой и ранней смертности, привела к появлению нового цвета волос и глаз. Выводы Фроста подтверждаются исследованиями трех японских университетов, в результате Которых было названо примерное время, когда вследствие генетических мутаций на планете возникли блондины. Фрост полагает, что сексуальная притягательность обладательниц светлых волос и глаз обусловлена тем, что они отличаются повышенным уровнем женского полового гормона эстрогена и, следовательно, более высокой плодовитостью. Однако с подобной точкой зрения согласны не все. 27-летняя Джоди Кидд, блондинка и фотомодель, говорит: «Я не думаю, что светлый цвет волос как-то связан с повышенной сексуальной активностью. Красота — это нечто гораздо более глубокое». Теория профессора Фроста была опубликована в журнале «Эволюция и поведение человека». Результаты его изысканий подкреплены исследованиями Всемирной организации здравоохранения, показавшими, что к 2202 году людей со светлыми волосами на планете не останется. Впоследствии выводы ВОЗ были поставлены под сомнение, в том числе и авторитетными специалистами из ООН.

ГЛАВА 091.

Фрэнк Барнет вошел в роскошный офис венчурного бизнесмена Джека Ватсона вскоре после полудня. С его прежних посещений здесь ничего не изменилось. Все та же мебель от Маиса, произведения современного искусства: портрет Александра Великого кисти Уорхола, скульптура воздушного шара работы Кунса, а на стене позади письменного стола Ватсона по-прежнему висела картина Танси, изображающая альпинистов, взбирающихся на гору. Приглушенные звонки телефонов, бежевые ковры и повсюду — потрясающе красивые женщины, двигающиеся плавно и без суеты. Одна такая стояла рядом с Ватсоном, положив руку ему на плечо.

— А, Фрэнк! — сказал Ватсон, не вставая из-за стола. — Ты знаком с Жаклин Моурер?

— Боюсь, что нет.

Красотка пожала его руку. Она была холодна и деловита.

— Рада встрече, мистер Барнет.

— А вот с нашим техническим гением Джимми Максвеллом вы уже знакомы.

Ватсон кивнул на парня двадцати с небольшим лет, сидевшего в глубине комнаты. Он был в очках с толстой роговой оправой и в футболке с эмблемой «Доджерсов». Это был тот самый молодой человек, который в свое время заговорил с Барнетом в офисе юридической компании его дочери. Подняв глаза от лэптопа, он приветственно помахал Барнету рукой.

— Здрасьте! — бросил парень.

— Привет, — ответил Барнет.

— Я попросил тебя прийти, — заговорил Ватсон, сев поудобнее, — потому что наше дело близится к концу. Мисс Моурер только что провела переговоры с Университетом Дьюка относительно соглашения о лицензионном использовании запатентованного ими гена на чрезвычайно выгодных условиях.

Женщина улыбнулась улыбкой сфинкса.

— Я умею ладить с учеными, — сказала она.

— Рик Дил, — продолжал Ватсон, — ушел с поста руководителя «Биогена». Винклер и другие члены высшего руководства ушли вместе с ним. У большинства из них проблемы с законом, и, к сожалению, компания не сумеет им помочь. Если ты нарушаешь закон, нечего рассчитывать на то, что компания станет покрывать твои грешки. Пусть теперь сами выпутываются.

— Бедолаги, — добавила Жаклин Моурер.

— Вот такие дела, — сказал Ватсон. — Учитывая возникший кризис, совет директоров «Биогена» обратился ко мне с просьбой взять бразды правления в свои руки и снова поставить компанию на ноги. Я согласился в обмен на определенную долю акций.

Барнет кивнул.

— Значит, все получилось в соответствии с планом.

— О да. — Ватсон наградил его странным взглядом. — В общем, Фрэнк, тебе теперь ничто не мешает вернуться домой, к семье. Уверен, что твоя дочка и внук будут счастливы вновь увидеть тебя.

— Надеюсь. Она, наверное, злится. Ну да ничего, скоро остынет. Так всегда бывает.

— Конечно, остынет, — сказал Ватсон. По-прежнему не вставая с кресла, он протянул Барнету руку и легонько подмигнул.

— Ты в порядке? — спросил Барнет.

— Да так, вчера играл в гольф и что-то себе растянул.

— Ну не все же время работать! Надо иногда и отдыхать.

— Ты прав, — сказал Ватсон, улыбнувшись своей знаменитой улыбкой. — Ах, как ты прав!

ГЛАВА 092.

Брэд Гордон следовал за людским потоком, тянувшимся по направлению к «Могучему Конгу», гигантским «русским горкам» в парке развлечений «Седар-Пойнт» в городе Сандаски, штат Огайо. Уже несколько недель он посещал парки аттракционов, но этот был лучшим и самым большим в Америке. Брэд чувствовал себя гораздо лучше, его челюсть зажила и почти не болела.

А вот что действительно беспокоило Брэда, так это мысли о его адвокате. Джексон казался умным, но Брэд все равно беспокоился. Почему дядя не нанял для него высококлассного адвоката? Ведь он всегда так поступал! Теперь Брэду время от времени начинало казаться, что его судьба висит на волоске.

Однако теперь он отбросил все эти невеселые мысли и, задрав голову, стал смотреть на гигантский аттракцион и людей, истошно визжавших на крутом спуске. Высота «Могучего Конга» превышала сто тридцать метров, и, когда вагонетки обрушивались вниз с такой высоты, было от чего повизжать. Вот это да! Вот это «русские горки»!

У входа на аттракцион нетерпеливо переминались с ноги на ногу и переговаривались те, кто уже успел купить билеты. Брэд, как обычно, дождался, пока в конец очереди встали две молоденьких девчонки, и пристроился за ними. Они были розовощекими, кровь с молоком, с еще маленькими, но подающими надежды грудками и симпатичными мордашками. У одной из них на зубах были брекеты, но это ее нисколько не портило, даже наоборот. Он стоял за ними, с удовольствием слушая их милый бессодержательный щебет. Потом, когда подошла очередь и их вагончик с головокружительной скоростью понесся вниз, он счастливо орал вместе с ними.

Когда Брэд сошел с аттракциона, в его жилах бурлил адреналин, а сердце выпрыгивало из груди. Он шел следом за девчонками, с наслаждением глядя, как те вертят своими маленькими тугими попками. Они снова заняли, очередь к кассе «Могучего Конга». Что ж, великолепно! Брэд тоже пристроился за ними.

Он, словно во сне, смотрел на их мягкие локоны, веснушки на плечах, в голове у него рождались фантазии, в которых он оказывался в постели с одной из этих цыпочек. Нет, лучше с обеими! И в этот момент перед ним возник какой-то мужчина и сказал:

— Пойдемте со мной, пожалуйста.

Брэд моргнул, испытав секундное чувство вины за свои похабные мечтания, и спросил:

— Простите, что вы сказали?

— Не могли бы вы пройти со мной, сэр?

У мужчины было красивое, уверенное лицо. Он ободряюще улыбался. Брэда охватили подозрения. Копы часто вели себя вежливо и дружелюбно. Но ведь он ничего не делал с этими девчонками. Не прикоснулся, ничего не сказал.

— Сэр, прошу вас! Это очень важно. Не могли бы вы пройти сюда? Вот сюда!

Брэд посмотрел в ту сторону, куда показывал незнакомец, и увидел целую кучу народа. Там были мужчины в какой-то униформе, возможно из службы охраны, пара похожих на врачей мужчин в белых халатах и съемочная группа с телекамерой. Внезапно Брэда охватил безумный, параноидальный страх.

— Сэр, — проговорил красивый мужчина, — вы нам очень нужны…

— Зачем это я вам понадобился?

— Прошу вас, сэр! — Мужчина взял Брэда за локоть и сильно сжал его. — Нам нужно несколько взрослых, как мы их называем, «рецидивистов», тех, кто катается на одном аттракционе по нескольку раз.

Из всей этой тирады в мозгу Брэда зацепились только два слова: «взрослых рецидивистов». По его телу побежали мурашки. Они знают! И теперь этот красивый и обаятельный краснобай тащит его к людям в белых халатах! Они явно явились за ним! Брэд дернулся, но мужчина крепко держал его.

Сердце Брэда колотилось как сумасшедшее, он всем телом дрожал от страха. Нагнувшись, он задрал штанину и вытащил из кобуры пистолет.

— Нет! Отпустите меня!

Люди вокруг стали кричать, а красавец от удивления вытаращил глаза. Он поднял руки и заговорил:

— Успокойтесь! Мы всего лишь хотим… Пистолет в руке Брэда выстрелил. Он не понимал,

Что произошло, пока не увидел, как мужчина споткнулся и начал падать. Он вцепился в Брэда и пытался удержаться, повиснув на нем. Брэд выстрелил снова, и мужчина упал на спину. Кто-то закричал:

— Он убил доктора Беллармино! Он убил Беллармино! В голове у Брэда Гордона все смешалось. Он видел,

Как разбегаются люди, как бегут две симпатичные попки, с которыми он катался на аттракционе. Мир рушился вокруг него.

Когда люди в униформе стали кричать ему, требуя, чтобы он бросил оружие, Брэд выстрелил и в них. А потом — провалился в темноту.

* * *

На открытии осенней встречи Организации руководителей межуниверситетского трансфера технологий (ОРМТТ), организации, работа которой была посвящена лицензированию работы университетских ученых, с основным докладом выступил известный филантроп Джек Б. Ватсон. Основной упор он сделал на своих излюбленных темах: впечатляющем развитии биотехнологий, важности патентования генов, безоговорочного соблюдения закона Бэя — Доула[31]и необходимости сохранения статус-кво для процветания бизнеса и благосостояния университетов. Процветание наших университетов, заявил он, зависит от сильных партнеров в области биотехнологий. Это — ключ к знаниям и ключ к будущему.

Он сказал собравшимся то, что они хотели слышать, и, как обычно, покинул трибуну под громовые аплодисменты. Лишь немногие заметили, что он слегка прихрамывал, а его правая рука была как-то неестественно неподвижна.

Оказавшись за кулисами, Ватсон оперся на руку красивой женщины.

— Где этот чертов доктор Роббинс? — спросил он.

— Он ждет тебя в клинике, — ответила она. Ватсон выругался, а затем, тяжело опираясь на ее,

Руку, вышел на улицу, где его уже ждал лимузин. Ночь была холодной и туманной.

— Проклятые доктора! — ворчал он. — Не буду больше делать никаких анализов!

— Доктор Роббинс не упоминал ни о каких анализах.

Водитель открыл дверь, и Ватсон неуклюже забрался в машину, буквально втащив ногу, которая не хотела слушаться. Женщина ему помогала. Затем она села в лимузин с другой стороны.

— Сильно болит? — спросила она.

— По ночам всегда болит сильнее.

— Дать тебе таблетку?

— Я уже одну проглотил. — Он глубоко вздохнул. — Доктор Роббинс знает, что это такое?

— Думаю, да.

— Он тебе сказал?

— Нет.

— Ты лжешь.

— Он ничего мне не сказал, Джек.

— О, Господи!

Лимузин быстро мчался в ночи. Ватсон, тяжело дыша, смотрел в окно.

* * *

В этот час в клинике было безлюдно. Тридцатипятилетний Фред Роббинс, красивый, как голливудская звезда, ждал Ватсона в большой смотровой комнате в компании с двумя молодыми врачами. На столе перед ним стояли легкие коробки с рентгеновскими снимками и результатами электрофореза и компьютерной томографии.

Ватсон тяжело плюхнулся на стул и махнул двум молодым людям:

— Вы свободны.

— Но Джек…

— Я хочу, чтобы вы сказали мне все с глазу на глаз. Они ушли, оставив Ватсона наедине с Роббинсом.

— Вас называют лучшим диагностом Америки, Фред. Так что давайте, рассказывайте.

— Что ж, — сказал Роббинс, — это по сути биохимический процесс, вот почему я хотел…

— Три месяца назад, — перебил его Ватсон, — у меня заболела нога. Через неделю я ее уже волочил. Вскоре мне стало трудно подниматься по лестнице. Теперь у меня ослабла правая рука, я даже не могу выдавить зубную пасту на щетку. Мне стало тяжело дышать. И все это продолжается уже три месяца. Так скажите, что со мной?

— В общем, это заболевание называется парез Вогельмана, встречается оно не очень часто, но и не так уж редко. В Америке каждый год регистрируется несколько тысяч случаев, во всем мире — около пятидесяти тысяч. Впервые оно описано в 1890-х французским…

— Вы можете его вылечить?

— На сегодняшний день эффективных методов лечения не существует.

— А хоть какие-нибудь существуют?

— Только болеутоляющая и поддерживающая терапия: массаж, витамин В…

— Но лекарств нет?

— К сожалению, нет, Джек.

— Что вызывает эту болезнь?

— Это мы как раз знаем. Пять лет назад группа ученых под руководством Эндерса из Исследовательского института Скриппса выделила ген BRD7A, ответственный за выработку белка, который восстанавливает миелин вокруг нервных клеток. Они выяснили, что точечная мутация гена вызывает у животных парез Вогельмана.

— Черт, вы хотите сказать, что у меня болезнь, вызванная каким-то генетическим нарушением?

— Да, но…

— Как давно был выделен этот ген? Пять лет назад? Тогда можно попробовать замену гена, чтобы в организме вырабатывался здоровый белок.

— Замена гена является довольно рискованной формой терапии. — А у меня есть выбор? Сколько времени у меня осталось?

— Это сложно сказать наверняка, но…

— Примерно?

— Возможно, четыре месяца.

— Иисусе! — У Ватсона перехватило дыхание. Он вытер ладонью лоб и глубоко вздохнул. — Вот, значит, как обстоит дело. Тогда давайте попробуем заменить ген. Прошло пять лет, у них должен быть протокол.

— У них его нет, — сказал Роббинс.

— У кого-то должен быть.

— Нет. Скриппс запатентовал ген и передал его по лицензии компании «Бейнарт Бангхофф», швейцарскому фармацевтическому гиганту. Это была часть пакетного соглашения по двадцати наименованиям, из которых BRD7A считался далеко не самым важным.

— О чем вы говорите?

— Компания «Бейнарт» назначила очень высокий размер выплат за использование гена.

— Почему? Это же сиротская болезнь![32]Какой в этом смысл?

Роббинс пожал плечами.

— «Бейнарт Бангхофф» — большая компания. Кто знает, чем они руководствуются, принимая то или иное решение! Их отдел лицензирования устанавливает размер выплат за восемьсот генов, которые они контролируют, и в этом отделе работает сорок человек. Чистой воды бюрократия. Но установление ими высоких размеров выплат — их обычная практика.

— Боже милостивый!

— Поэтому в течение последних пяти лет ни одна лаборатория мира не работала над этим заболеванием.

— Господи…

— Слишком дорого, Джек.

— В таком случае я куплю этот чертов ген!

— Не выйдет. Я уже выяснял. Он не продается.

— Все продается.

— Любая продажа, осуществленная «Бейнхартом», должна быть одобрена Скриппсом, а подразделение Скриппса, занимающееся трансфером технологий, ни за что не одобрит…

— Не волнуйтесь, я это я возьму на себя.

— Вообще-то да, у вас это может получиться.

— И перенос гена я тоже организую. Для этого мы создадим специальную группу на базе этой клиники.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это получилось, Джек, но перенос гена — крайне рискованная процедура, и сегодня за это не возьмется ни одна лаборатория. В тюрьму за неудачный перенос гена еще никого не посадили, но было много случаев, когда пациенты умирали, и…

— Фред, взгляните на меня!

— Вы могли бы сделать это в Шанхае.

— Ни в коем случае! Только здесь!

Фред Роббинс прикусил губу.

— Джек, вы должны взглянуть в лицо реальности. Шансы на успех составляют менее одного процента. Если бы с геном работали на протяжении последних лет, у нас были бы результаты опытов на животных, вирусные исследования, иммунодепрессивные протоколы — все то, что повысило бы ваши шансы. Но то, что вы предлагаете, — это стрелять с бедра…

— На большее у меня просто нет времени. Только стрелять с бедра.

Фред Роббинс с сомнением покачал головой.

— Сто миллионов долларов, — сказал Ватсон. — Вне зависимости от результата. В Аркадии есть частная клиника, проведите процедуру там. У нас либо получится, либо нет.

Фред Роббинс снова грустно покачал головой.

— Мне очень жаль, Джек. Очень жаль.

ГЛАВА 094.

Под потолком прозекторской один за другим вспыхнули несколько рядов ярких ламп. «Впечатляющее начало!» — подумал Горевич, державший в руке любительскую видеокамеру. Человек в белом халате выглядел внушительно и даже грозно: седые волосы, очки в проволочной оправе, жесткий взгляд. Это был ученый с мировым именем, знаменитый анатом, специализирующийся на приматах, Йорг Эриксон.

— Доктор Эриксон, чем мы сегодня занимаемся? — спросил Горевич.

— Сегодня мы исследуем всемирно известное животное, орангутанга из Индонезии, который, предположительно, умел разговаривать как минимум на двух языках. Что ж, сейчас увидим.

Доктор Эриксон повернулся к стальному столу, на котором, накрытое простыней, угадывалось тело. Широким театральным жестом он сдернул простыню.

— Перед нами — молодой pongo abelii, орангутанг суматранский, отличающийся от борнейского орангутанга меньшими размерами. Это самец, возраст которого около трех лет, в хорошей с виду физической форме, без видимых шрамов и повреждений. Что ж, начнем.

Он взял скальпель.

— С помощью срединного сагиттального надреза я, обнажаю переднюю мускулатуру глотки и зев. Обратите внимание на верхние и нижние лопаточно-подъязычные мускулы, а также грудинно-подъязычную мышцу. Хм… — Эриксон склонился над шеей животного, закрыв ее от объектива камеры.

— Что вы там видите, профессор?

— Я рассматриваю лопаточно-подъязычные и грудинно-подъязычные мышцы, и вижу кое-что весьма интересное. Обычно передняя мускулатура глотки орангутанга развита довольно слабо, и в ней отсутствует тонкий аппарат речи, свойственный человеку. Но это животное похоже на какой-то переходный вид, которому отчасти присущи характеристики строения глотки и примата, и человека. Обратите внимание на грудино-ключичнососцевидную область…

«Господи Иисусе!» — подумал Горевич, услышав мудреный термин.

— Профессор, а не могли бы вы сказать это по-английски?

— Нет, я не знаю, как объяснить это в доступной форме.

— Ну хотя бы попробуйте. Чтобы нашим зрителям было понятнее.

— Хорошо. Все эти специфические мышцы, большая часть которых прикреплена к подъязычной кости, или, как ее еще называют, адамову яблоку, больше похожи на человеческие, чем на обезьяньи.

— Чем это может быть вызвано?

— Очевидно, какой-то мутацией.

— А остальное тело животного? Оно тоже имеет сходство с человеческим?

— Всего остального я еще не видел, — сварливо ответил Эриксон, — но в свое время мы дойдем и до этого. Сейчас меня больше интересует вращение оси большого затылочного отверстия и, конечно, глубина и расположение борозд двигательной зоны коры головного мозга. Разумеется, это можно будет выяснить лишь при том условии, что серое вещество осталось неповрежденным.

— Вы рассчитываете обнаружить в мозгу изменения, приблизившие орангутанга к человеку?

— Откровенно говоря, не знаю, — ответил Эриксон. Он переключил внимание на череп орангутана, положил ладони на редкие волосы, покрывавшие голову обезьяны, и стал ощупывать кости. — Вот видите, у этого животного теменные кости изгибаются внутрь. Это типично для человекообразных. А у человека они выгнуты наружу, и верхняя часть черепа шире, чем нижняя.

Эриксон отступил от стола.

— То есть вы хотите сказать, что перед нами — помесь человека и обезьяны? — уточнил Горевич.

— Нет, — ответил Эриксон, — это обезьяна. Точнее сказать, аберрантная, видоизмененная обезьяна. Но это определенно обезьяна.

Пресс-релиз. ИНВЕСТИЦИОННАЯ ГРУППА ДЖОНА Б. ВАТСОНА. Для немедленного распространения. Сегодня в Шанхае умер Джон «Джек» Б.Ватсон, всемирно известный филантроп и основатель «Инвестиционной группы Ватсона». Мистер Ватсон получил широкое международное признание в связи со своей благотворительной деятельностью и помощью больным и бедным во всем мире. Мистера Ватсона сразила весьма агрессивная и скоротечная форма рака. Он был госпитализирован в одну из частных клиник Шанхая и умер там через три дня. Его оплакивают друзья и коллеги во всех странах мира.

ГЛАВА 095.

Генри Кендалл с удивлением наблюдал за тем, как Жерар помогает Дейву выполнять домашние задания по математике. Впрочем, продлится это, видимо, недолго, поскольку со временем Дейву понадобится другая, особая форма обучения. Он страдал характерной для всех шимпанзе особенностью — неспособностью надолго сосредоточиваться на каком-то одном предмете. Ему становилось все труднее поспевать в учебе за одноклассниками, а особенно тяжело ему давалось чтение. Каждый раз оно становилось для Дейва настоящей пыткой. А его необычайные физические данные сделали его изгоем на игровой площадке. Другие дети просто не хотели играть с Дейвом, поскольку не могли тягаться с ним в силе, быстроте и ловкости. В результате он занялся серфингом и достиг в этом виде спорта блестящих результатов.

К этому времени правда о том, кем является Дейв, выплыла наружу. В журнале «Пипл» была напечатана обидная статья под названием «Современное семейство». «Современная семья, — говорилось в ней, — это уже не просто однополая, или смешанная, или межрасовая семья. Все это осталось в прошлом веке. Так заявляет Трейси Кендалл, а уж она знает, о чем говорит, потому что семью Кендаллов, живущую в Ла-Джолле, штат Калифорния, можно назвать трансгенной и межвидовой. Такое веселье, как то, что царит в их доме, можно встретить разве что в стае обезьян».

Генри вызвали для дачи показаний в конгрессе, и это было забавно. Конгрессмены распинались перед телекамерами битых два часа, после чего разбежались, сославшись на неотложные дела. Потом выступали свидетели, каждому из которых предоставили по шесть минут, но слушать их было уже некому. Позже все конгрессмены заявили, что они намерены в ближайшее время выступить с фундаментальными речами, посвященными созданию трансгенных существ.

Общество «Либертарианская биология» назвала Генри Ученым Года, а Джереми Рифкин окрестил военным преступником. Национальный совет церквей подверг его суровой критике, а папа римский отлучил от церкви, и только потом узнал, что Генри не являлся католиком. Выяснилось, что Римско-католическая церковь ошибочно отлучила другого Генри Кендалла. Национальный институт здоровья также осудил его поступок, но вместо Роберта Беллармино во главе управления генетических исследований Национального института здоровья поставили Вильяма Гладстоуна, а он в отличие от Беллармино характеризовался большей широтой взглядов и меньшей самовлюбленностью. Теперь Генри постоянно колесил по стране, выступая на университетских семинарах с лекциями по трансгенным технологиям.

Он превратился в одну из самых противоречивых фигур в стране. Преподобный Билли Джон Харкер из Теннесси назвал его новым воплощением Сатаны. Билл Майер, известный реакционер, придерживающийся левых взглядов, опубликовал в «Книжном обозрении Нью-Йорка» пространную статью, которая потом сразу же стала предметом бурных обсуждений. Статья была озаглавлена «Изгнанные из рая, или Почему недопустимы трансгенные карикатуры на людей». Автор, правда, забыл упомянуть о том, что трансгенных животных выводят уже на протяжении последних двадцати лет. На ком только не ставились эти опыты: на собаках, кошках, мышах, бактериях, овцах и коровах! Когда главного генетика НИЗ попросили высказать свое мнение по поводу этой статьи, он закашлялся и спросил:

— А что это такое «Книжное обозрение Нью-Йорка»?

Линн Кендалл создала и поддерживала вебсайт под названием «Трансгеник таймс», на котором в деталях описывала повседневную жизнь Дейва, Жерара и ее человеческих детей — Джеми и Трейси.

* * *

Прожив год в Ла-Джолле, Жерар начал издавать звуки набираемого телефонного номера. Он делал это и раньше, но они оставались загадкой для Кендаллов. Было ясно только, что это какой-то международный номер, но по звуку они не могли угадать код страны.

— Откуда ты прилетел, Жерар? — спрашивали Генри и Линн.

— Я утратил покой и сон, и с тех пор, как ты вышла за двери…

Жерар в последнее время страстно полюбил американскую музыку кантри.

— Из какой страны, Жерар?

Однако на этот вопрос они ни разу не получили внятного ответа. Иногда Жерар говорил по-французски, иногда в его речи начинал проскальзывать британский акцент. Они предполагали, что он попал сюда из Европы.

А потом в один прекрасный день за ужином у Кендаллов оказался француз, аспирант Генри, и он услышал звуки, издаваемые Жераром. Прислушавшись внимательнее, он воскликнул:

— Мой Бог! Я знаю, что он делает! — Он послушал еще немного и добавил: — Но тут нет кода города. — Вытащив сотовый телефон, он стал набирать номер, а потом попросил: — Жерар, сделай это еще раз!

Жерар повторил звуки.

— И еще разок.

— Жизнь — это книга, а ее нужно уметь читать, — пропел Жерар. — Жизнь — это история, и ее надо уметь рассказать.

— Я знаю эту песню, — сказал аспирант.

— Откуда? — спросил Генри.

— Она звучала на конкурсе Евровидения. Жерар, телефон!

Жерар снова изобразил требуемые звуки, и аспирант набрал парижский номер. Ответила женщина.

— Простите меня, — сказал он по-французски, — вам, случаем, не знаком серый попугай по имени Жерар?

Женщина заплакала.

— Он в порядке? — спросила она. — Позвольте мне с ним поговорить!

— С ним все хорошо.

Аспирант поднес трубку к голове Жерара, и тот, возбужденно переступая с лапы на лапу, стал слушать. А потом сказал:

— Значит, вот, где ты живешь? О, мамочке там понравится!

Гейл Бонд прилетела уже через несколько дней, пробыла в Ла-Джолле неделю, а потом вернулась в Париж. Одна. Жерар предпочел остаться.

Несколько дней после этого он пел:

Всю ночь оставалась со мной моя крошка,

Всю душу мне вывернула наизнанку,

Столы опрокинуты, словно бомбежка.

В доме моем была спозаранку.

Любил я ее, но все в прошлом, прощай,

И лживой любви больше не обещай.

Одним словом, все складывалось лучше, чем можно было ожидать. Все члены семьи были заняты, но при этом держались друг друга. Только две вещи тревожили Генри. Он заметил, что на мордочке Дейва появилось несколько седых волосков. Значит, не исключено, что Дейв, подобно многим другим трансгенным животным, умрет раньше положенного срока.

А одним осенним днем, когда Генри и Дейв, держась за руки, шли на сельскую ярмарку, их остановил фермер в перепачканном землей комбинезоне и, кивнув на Дейва, спросил:

— Слушай, друг, а можешь сделать мне такого же, чтобы он работал у меня на ферме?

Генри стало страшно.

СФЕРА.

Линн Несбит с любовью. Написать «Сферу» мне помогли советом и поддержкой Каролина Конли, Курт Вилладсен, Валери Пайн, Лиза Плонскер, Энн-Мари Мартин, Джон Дьюберт Линн Несбит, а также Боб Готтлиб. За что я им крайне признателен. …Ученый не берет в расчет все неправдоподобное… Луис Кан Вы не можете одурачить природу! Ричард Фейнман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОВЕРХНОСТЬ.

Глава 1. ЗАПАДНЕЕ ТОНГИ.

Долгое время горизонт был туманной голубой линией, разделяющей океан от неестественно синего неба. Вертолет ВМФ США несся почти над самыми гребнями волн. Несмотря на шум моторов и сильную тряску, Норман Джонсон уснул — его сильно измотало это почти беспрерывное четырнадцатичасовое путешествие на различном армейском транспорте, довольно непривычное занятие для пятидесятитрехлетнего профессора психологии.

Проснувшись, Норман увидел все тот же монотонный горизонт, но впереди по курсу лежал белый серп коралловых атоллов.

— Что это? — спросил он по внутренней связи.

— Нинихина и Тафахи, — ответил пилот. — Официально, острова принадлежат Тонге, но они необитаемы. Как выспались?

— Неплохо, — внизу промелькнули кривые дуги белых песков и несколько пальм, и снова впереди плоский океан.

— Откуда вас вызвали? — спросил пилот.

— Из Сан-Диего, — ответил Норман.

— Значит, вы летите Гонолулу-Гуам-Паго и туда? Долгое путешествие. А чем вы занимаетесь, сэр?

— Я психолог, — ответил Норман.

— Ага, психиатр, — пилот улыбнулся. — Впрочем, почему бы и нет? Те назывались иначе.

— О ком это вы?

— В последнее время мне приходится таскать людей из Гуама. Всяких там физиков, математиков, биологов, вас вот, например. И все вдруг срочно понадобились в Тихом океане, у чертей на куличках.

— А что случилось? — поинтересовался Норман.

Пилот повернул голову — его глаза были скрыты за темными солнцезащитными очками.

— Нам они ничего не говорили, сэр. А вам? Вам они что-нибудь сказали?

— Мне сообщили, что произошло крушение.

— Угу, — кивнул пилот. — Вы уже не в первый раз?

— Да, приходилось.

Нормана Джонсона уже включали в состав комиссий от Федерального авиауправления — он был на крушениях в Сан-Диего в 1976-м, в Чикаго в 1978-м, в Далласе в 1982-м. И каждый раз события протекали по одному сценарию — срочный вызов, затем безумные сборы и недельное (или более) отсутствие.

На этот раз Элен особенно расстроилась, ведь Нормана вызвали первого июля — а значит, он пропустит запланированный на четвертое пикник и, возможно, день рождения матери. Кроме того, из Чикаго должен заехать сын Тим и шестнадцатилетняя Эми из Андовера — без отца она плохо ладила с Элен.

— Катастрофа? — удивилась Элен. — Я не слышала ни о каких крушениях.

Пока Норман собирал вещи, она включила радио. И действительно, никаких сообщений.

Когда к дому подъехала машина, Норман с удивлением отметил, что это армейский седан, а водитель в униформе ВМФ.

— Они никогда не высылали армейские машины, — сказала Элен, провожая его по лестнице. — Может, это военная авиакатастрофа?

— Не знаю, — ответил он.

— Когда тебя ждать?

Норман поцеловал ее на прощание и сказал:

— Я позвоню…

Он не позвонил — офицеры были вежливы и обходительны, но не подпускали к телефону. Сначала на Хикхам Филд в Гонолулу, затем на аэродроме Навал в Гуаме, куда он прибыл в два утра и полчаса тупо просматривал содержимое «Америкэн Джорнел оф Психолоджи», который догадался прихватить с собой в дорогу. На рассвете он прибыл в Паго-Паго.

Нормана поспешно посадили в «Морской Рыцарь», который тотчас же поднялся с площадки и взял курс на запад, в просторы Тихого океана.

Он летел два часа, проспав какую-то часть времени. Элен, Тим, Эми и день рождения матери казались сейчас невообразимо далекими.

— Где мы сейчас?

— Между Самоа и Фиджи, — ответил пилот.

— Вы можете показать это на карте?

— Мне бы не хотелось, сэр… Во всяком случае, за двести миль в округе ничего нет.

Норман посмотрел на плоский горизонт, такой же голубой и невыразительный. В это нетрудно поверить, подумал он и зевнул.

— Вам не скучно смотреть на все это?

— По правде сказать, нет, сэр, — ответил пилот. — Сейчас хорошая погода, но долго она не продержится. Через пару дней здесь пронесется циклон с Адмиралтейских.

— И что тогда?

— Все полетит к чертям собачьим, сэр. Я сам из Флориды, и с детства знаком с ураганами — но смею вас уверить, сэр, вы не видели ничего подобного Тихоокеанскому циклону.

Норман кивнул.

— Скоро мы прилетим?

— С минуты на минуту, сэр.

* * *

После двух часов однообразного полета корабли показались необычайно занимательным зрелищем. За внешним периметром он насчитал восемь серых эсминцев, ближе к центру стояли большие корабли, похожие на плавучие доки, затем необычные судна с палубами ВПП и в самом центре два белых корабля с плоской монтажной площадкой и сигнальным маяком.

Пилот пояснил:

— Снаружи эсминцы, за ними ТГП — транспорт глубоководной поддержки, затем МПП, это миссия поддержки и припасов и ОНИС в центре.

— ОНИС? А что это такое?

— Океанографические научно-исследовательские судна. Налево «Джон Хоуз», правей «Уильям Артур». Нам на «Хоуз», — вертолет сделал вираж.

Норман видел, как между кораблями взад-вперед носятся катера, оставляя за собой тонкие белые следы.

— И все это для какого-то авиакрушения?

— А разве я говорил? — улыбнулся пилот. — Пристегните ремни, сэр, если они не застегнуты. Идем на посадку.

Глава 2. БАРНС.

Красный маяк приближался, затем проскользнул под ними… Вертолет приземлился.

Норман нащупывал пряжку ремня безопасности, когда в дверях возник морской офицер.

— Доктор Джонсон? Норман Джонсон?

— Да, это я.

— Ваш багаж, сэр?

— Только это. — Норман нагнулся и вытащил свой кейс.

Офицер взял кейс и уточнил:

— А инструменты, что-нибудь подобное?

— Нет, только это.

— Идите за мной, сэр. И пригните голову, здесь лопасти.

Норман вылез и пошел за ним по вертолетной площадке, затем спустился по узкому трапу, обжигая руки о металлические поручни. Тихоокеанский воздух был тих и спокоен, солнце палило немилосердно. Вертолет поднялся, пилот помахал на прощание, и взял обратный курс.

— Как долетели, сэр?

— Спасибо, прекрасно.

— Не желаете ли сходить, сэр?

— Я только что прибыл.

— Простите, я имел в виду, не хотите ли в сортир?

— Нет.

— Ну и прекрасно, они все равно не работают. Вчера сломался водопровод, но мы надеемся разрешить и эту проблему, — он взглянул на Нормана. — В настоящий момент у нас на борту куча женщин, сэр.

— Понимаю.

— Если что, есть химический отходник.

— Да нет, спасибо, все в порядке.

— В таком случае, капитан Барнс ждет вас.

— Я хотел бы позвонить домой.

— Вы можете попросить об этом кэпа, сэр.

Из-под палящих солнечных лучей, они перешли в полутемный коридор.

Здесь было намного прохладней.

— Недавно мы отключили кондиционеры, — сказал офицер. — По крайней мере, это хоть что-то.

— Они часто включаются?

— Только когда очень жарко.

Они зашли в большой ремонтный ангар — металлические стены, стеллажи с инструментами, змеился по полу кабель, ацетиленовые горелки сыпали искрами, рабочие склонились над частями сложных машин и металлических понтонов.

— Здесь мы ремонтируем РОВ, — пояснил офицер, стараясь перекричать грохот. — Основную часть ремонта мы делаем на тендерах, а здесь только по части электроники. Нам сюда, сэр.

Они прошли по другому коридору и зашли в широкий отсек с низким потолком, заставленный видеомониторами. В полумраке перед цветными экранами сидело с полдюжины операторов. Норман остановился.

— Это мониторы РОВ, — сказал офицер. — На дне постоянно находятся три-четыре робота… плюс водолазы, конечно же.

Норман слышал треск и свист радиосвязи, кусочки неразборчивых фраз.

На одном из экранов появился идущий по дну водолаз. Прожектор высветил его диковинный темно-синий костюм и желтый шлем причудливых очертаний.

Норман ткнул в экран:

— На какой он глубине?

— Футов тысяча, тысяча двести… что-то вроде того.

— И что они делают?

— Там титановый корпус, только сейчас его нет ни на одном из мониторов, — офицер оглянулся. — Билл, ты можешь показать доктору Джонсону корпус?

— Сожалею, сэр, но в настоящее время мы исследуем седьмой квадрат.

— Это почти в полумиле отсюда, — пояснил офицер. — Жаль, это чертовски занятная штука. Ну ничего, вы еще успеете насмотреться. Нам туда.

Они немного прошли по коридору, затем офицер спросил:

— Вы знакомы с капитаном, сэр?

— С чего вы взяли?

— Просто полюбопытствовал. Он так жаждал вас увидеть, все время спрашивал, когда же вы прилетите.

— Нет, — сказал Норман. — Я с ним не знаком.

— Очень хороший человек.

— Не сомневаюсь.

Офицер оглянулся назад.

— Знаете, что они болтают о кэпе? — спросил он.

— Так что же?

— Они говорят, его лай просто цветочки по сравнению с его зубками.

* * *

На двери каюты висела табличка «Начальник Проекта» и еще ниже пластинка «капитан Хэролд Барнс ВМФ США». Норман вошел и увидел плотного мужчину, поднявшегося из-за груды досье.

Капитан Барнс был из тех подтянутых военных, рядом с которыми Норман чувствовал себя толстым и нескладным — в свои сорок пять Хэл Барнс имел прямую армейскую выправку, бодрое выражение лица, короткую стрижку, плоский живот и уверенное рукопожатие политика.

— Добро пожаловать на борт «Хоуза», доктор Джонсон… Как самочувствие?

— Устал малость.

— Ну конечно же, вы ведь из Сан-Диего, значит, добирались пятнадцать часов… Хотите отдохнуть?

— Сначала я хотел бы войти в курс дела.

— Да-да, конечно, — кивнул Норман. — Что вам сказали?

— Кто?

— Люди, которые заехали за вами в Сан-Диего, везли из Гуама, кто угодно.

— Ничего.

— И вы не видели ни репортеров, ни прессы?

— Разумеется, нет.

— Прекрасно. — Барнс засиял и предложил кресло.

— Как насчет кофе? — поинтересовался он, доставая кофейник. И тут погас свет. В комнате стало почти темно — через узкие иллюминаторы проникало мало солнечного света.

— Черт побери! — выругался Барнс. — Снова вырубили… Эмерсон!

Эмерсон!

В дверь заглянул лейтенант.

— Работы продолжаются, кэп, — сказал он.

— Что на этот раз?

— РОВ на Бэй-2, сэр. Очевидно, они не рассчитали нагрузку.

— Займитесь этим, Эмерсон.

— Слушаюсь, сэр.

Дверь закрылась и Барнс опустился в свое кресло.

— Это не их вина, — пояснил он. — Судно не предназначено для такого высокого напряжения, — лампы зажглись и Барнс улыбнулся. — Ну так как же насчет кофе, доктор Джонсон?

— Черный, если можно, — попросил Норман.

Барнс протянул ему чашку ароматного черного кофе.

— По крайней мере, я уверен в абсолютной секретности. Это моя обязанность, доктор Джонсон. Безопасность прежде всего! Особенно, в подобной ситуации… Если на сторону просочится хоть слово, у нас возникнет масса всевозможных проблем… И так уже в этом деле замешано слишком много людей. Черт! Тихоокеанское командование даже не хотело выделять эсминцы… пришлось намекнуть на советские подводные лодки.

— Советские подлодки? — удивился Норман.

— Эту лапшу я навешал в Гонолулу, — улыбнулся Барнс. — Чтобы выбить все необходимое, порой приходится плутовать. Вы же знаете, как оснащена современная армия. Разумеется, Советами здесь и не пахнет.

— Да? — Норман чувствовал, что он чего-то не понимает, и постарался сосредоточиться.

— Разумеется, они засекли нас через свой спутник. Поэтому мы послали открытую радиограмму о подводно-спасательных учениях на юге Тихого океана.

Советы могут заподозрить, что мы поднимаем утерянные боеголовки, как в 1968-м у границ Испании, но они в курсе наших трений с Новой Зеландией и не хотят вмешиваться в наши ядерные проблемы. Они оставили нас в покое.

— И что же? — спросил Норман. — Ядерная боеголовка?

— Упаси Господь, ничего ядерного! — сказал Барнс. — В таком случае, Белому Дому пришлось бы сделать официальное заявление — а мы стремимся к строжайшей секретности. Все указания поступают непосредственно от президента и секретариата Обороны.

— Если ядерные боеголовки здесь ни при чем, зачем же такая сверхсекретность? — удивился Норман.

— Вы еще не знаете факты.

— Крушение произошло в океане?

— Да, приблизительно в том месте, где мы сейчас сидим.

— Значит, никто не выжил.

— Нет, разумеется, — изумился Барнс.

— Тогда при чем здесь я?

Барнс выглядел озадаченным.

— Как правило, меня вызывали на места крушений, где могли иметься уцелевшие, — пояснил Норман. — Зачем в состав команды входит психолог?

Чтобы сгладить острые травматические проблемы выживших пассажиров или их родственников — их чувства, страхи, кошмары… Уцелевшие в катастрофах часто испытывают комплекс вины перед погибшими. Женщина сидела рядом с мужем и детьми, и вдруг все, кроме нее, погибают. — Норман откинулся на спинку кресла. — Но, в данном случае, самолет оказался на глубине тысячи футов — так что возникновение подобной проблемы исключено. Зачем же меня вызвали?

Казалось, капитан испытывал неудобство. Он передвинул на своем столе досье.

— Собственно говоря, это не совсем авиакатастрофа, доктор Джонсон.

— Тогда что же?

— Это крушение космического корабля.

Возникла небольшая заминка.

— Понимаю, — кивнул Норман.

— Это вас не удивляет? — спросил Барнс.

— Нет, — ответил Норман. — По крайней мере, это многое объясняет.

Когда произошло крушение?

Перед ответом, Барнс заколебался.

— По нашим расчетам, — сказал он, — катастрофа космического корабля произошла около трехсот лет назад.

Глава 3. УЛФ.

Наступила неловкая пауза. Норман слышал гул кондиционера и слабый писк радиосвязи, проникающий из соседней каюты. Он обнаружил, что держит чашку кофе и сделал пару глотков.

Триста лет назад, думал он. Космический корабль трехсотлетней давности. Поскольку космическая программа существует без малого тридцать лет, это просто абсурд! Барнс ошибается, но мог ли он ошибаться? Ему не выделили бы все эти корабли, если бы не были уверены в том, что на дне действительно лежит космический корабль трехвековой давности.

Нет, здесь что-то не так! Норман ничего не понимал — его разум был ошеломлен и потрясен.

— В этом не может быть никаких сомнений, — говорил Барнс. — Мы установили дату крушения по коралловым наростам — за год коралл нарастает на два дюйма, а объект, что бы это не было, покрыт десятиметровым слоем…

Разумеется, кораллы не растут на таких больших глубинах — и это свидетельствует о тектонических катаклизмах. Геологи заявили, что они произошли примерно столетие назад, и мы оценили возраст корабля в триста лет. Мы можем ошибаться, но корабль безусловно очень древний… может быть, ему тысячелетия.

Барнс задвигал бумагами, приводя их в порядок и подправляя края досье.

— Я не боюсь вам сказать, доктор Джонсон, что эта штуковина меня чертовски тревожит. Вот почему вы здесь.

— Я что-то не совсем понимаю, — покачал головой Норман.

— Мы вызвали вас, потому что вы имели отношение к проекту УЛФ.

— УЛФ? — и Норман чуть было не добавил, что этот проект был шуткой.

Но увидев, что Барнс вовсе не смеется, похвалил себя за мудрое молчание.

* * *

Не смотря ни на что, проект УЛФ был шуткой — и все в нем было несерьезно с самого начала.

В последние дни администрации Картера Норман Джонсон был профессором-ассистентом психологии в Калифорнийском Университете Сан-Диего. Он исследовал состояние страха и лидерства в группе, иногда принимал участие в спасательной команде Федерального Авиауправления. В те дни его больше всего волновали поиски дома, возможность публикаций и приличное назначение. Работы Нормана неоднократно получали самую высокую оценку. Но психология подвержена сильным веяниям моды, и интерес к исследованиям состояния страха быстро пошел на спад. Многие исследователи стали считать страх исключительно биохимическим расстройством. Один ученый даже докатился до заявления: «Отныне страх для нас не проблема… в этой области не осталось белых пятен». Подобным образом исследование лидерства также вышло из моды. Область, достигшая своего рассвета в начале семидесятых, сейчас захирела и поблекла.

Норману казалось, что люди все больше работали коллективно и грубый индивидуализм заменялся расширением контактов и мозговым штурмом. В новом обществе изучение законов лидерства казалось ему не менее, а более важной задачей. К тому же Норман не думал, что страх можно одолеть с помощью лекарств. Он считал, что общество с валиумом является обществом нерешенных проблем.

После бурного развития японского менеджмента область Нормана снова оказалась в центре внимания. В то же время, академия признала важной проблемой зависимость от валиума, пришлось пересмотреть отношение ко всем средствам фармацевтической терапии. Но Норман не смог воспользоваться дарованными ему тремя годами, поскольку был озабочен мирскими заботами.

Это было худшее из времен в его жизни. В конце 1979 года Нормана посетил молодой юрист из Вашингтона. Юрист сел, закинув ногу на ногу и, нервно подергивая носком, заявил, что пришел за советом о «деле исключительной важности, затрагивающем безопасность нашей страны».

Норман спросил, о какой проблеме идет речь.

— Наша страна абсолютно не подготовлена на случай инопланетного вторжения.

То ли потому, что юрист был очень молод, то ли потому, что во время разговора он пристально уставился на носок, Норман подумал, что его попросту разыгрывают. Но когда юрист поднял глаза, Норман, к своему удивлению, увидел, что тот не шутит.

— Нас и в самом деле могут застать со спущенными штанами, — заявил юрист. Норман прикусил губу.

— Вполне возможно, что так, — сказал он.

— Администрация крайне обеспокоена.

— В самом деле?

— В высших сферах склоняются к тому, что надо подготовить план на случай непредвиденных обстоятельств.

— Под которыми, по видимому, подразумевается инопланетное вторжение, — Норману каким-то странным образом удавалось сохранять серьезное выражение.

— Возможно, «вторжение» слишком сильное слово, — продолжал юрист. Давайте назовем это контактом с чужими. Вы работали в спасательных командах, доктор Джонсон, и знаете, как действуют такие группы. Мы хотим, чтобы вы разработали оптимальный состав команды по контакту.

— Понятно, — сказал Норман, раздумывая, как бы потактичней выпутаться из этой истории. Сама идея была совершенно нелепой. Он полагал, что это всего лишь передышка; столкнувшись с неразрешимыми проблемами, администрация решила подумать о чем-нибудь другом.

Юрист откашлялся и назвал сумму субсидии на два года исследований, в которой Норман увидел для себя шанс на покупку дома. Он дал согласие.

— Я рад, что вы поняли реальность этой проблемы… Мы уже проверили вашу благонадежность, — сказал юрист.

— Это так необходимо?

— Доктор Джонсон, — сказал юрист, закрывая кейс, — это очень и очень секретный проект.

— Тем лучше, — сказал Норман, и он имел в виду именно это. Он представлял реакцию своих коллег, если бы они узнали, чем он занимается.

То, что начиналось как шутка, скоро стало простой причудой. В тот год Норман пять раз летал в Вашингтон на встречи с высокопоставленными чиновниками, и его деятельность держалась в большом секрете. Один из пунктов проекта рассмотрели в Агентстве оборонных проектов Пентагона, другие в НАСА.

— Это не научные исследования, доктор Джонсон, а дело национальной безопасности, — сказал чиновник из администрации. — Мы не хотим обнародования проекта.

Норман не раз удивлялся их уровню. Некий синьор, замминистра обороны, отодвинул в сторону бумаги, касающиеся ближневосточного кризиса, со словами:

— Как вы полагаете, инопланетяне умеют читать мысли?

— Не знаю, — признался Норман.

— Хорошо, что это пришло мне в голову — можно ли доверять инопланетчикам, если они будут шарить в наших мозгах?

— В самом деле, проблема, — сказал Норман, украдкой поглядывая на часы.

— Плохо, что русским удалось перехватить наши шифрограммы. По нашим сведениям, японцы и израильтяне расщелкали все наши коды. Остается молить Всевышнего, чтобы это не удалось и русским. Но вы понимаете, что я имею в виду?

— Конечно.

— Вы должны отметить этот момент в своем рапорте.

Норман пообещал.

— Представьте, наш президент настаивает на личной встрече с этими чужаками. Такой уж он человек.

— Угу, — согласился Норман.

— Что за момент! Президент принял в Кэмп-Дэвиде инопланетную делегацию!

— В самом деле, — согласился Норман.

— Чужаки встретятся с первым человеком, которым будет наш президент, и придут к определенному соглашению. Но не может же он разговаривать с выходцами из другой галактики или еще откуда-либо без предварительной подготовки. Как вы считаете, они говорят по-английски?

— Сомневаюсь, — сказал Норман.

— Тогда надо найти переводчика… Возможно, чужакам будет предпочтительней встретиться с представителем наших этнических меньшинств.

Во всяком случае, это не исключено…

Генерал-майор из Пентагона пригласил Нормана на ленч, и, за чашкой кофе, как бы невзначай поинтересовался:

— Как вы думаете, какое вооружение у этих инопланетян?

— Не знаю, — ответил Норман.

— Ну хорошо, это достаточно сложный вопрос… А как насчет их уязвимости? Я считаю, они могут быть и не гуманоидами.

— Могут и не гуманоидами.

— Скажем, они могут оказаться гигантскими насекомыми, которые выдерживают сильную радиацию.

— Да, — согласился Норман.

— Может, мы даже не сможем прикасаться к их телам, — мрачно сказал пентагоновец, затем просветлел. — Но я сомневаюсь, чтобы они выдержали многомегатонный ядерный удар.

— Я тоже, — согласился Норман.

— Они испарятся, это закон физики.

— Точно.

— В вашем рапорте необходимо отметить этот момент, насчет ядерной уязвимости инопланетян.

— Хорошо, — сказал Норман.

— Нам не нужна паника, — сказал пентагоновец.

— Я запомню это. — В конечном счете, Норман вернулся домой и, рассмотрев теории по внеземной жизни, решил, что генерал из Пентагона был не так уж и далек от истины. Реальной проблемой контакта, если в этом была хоть капля реальности, была паника и психологические волны ужаса — в мировой истории уже был случай подобной реакции — после радиотрансляции Орсона Уэллса в 1938-м году «Войны миров», народ охватила паника.

Когда Норман представил свой рапорт под заголовком «Контакт с возможной внеземной жизнью», Совет Национальной Безопасности попросил изменить название на «что-нибудь более мудреное» и убрать фразы «любые рекомендации по контакту являются только предположениями» и «фактически возможность контакта рассматривалась лишь в некоторых отделах администрации».

Исправленная должным образом, работа Нормана, под названием «Рекомендации по команде контакта с незнакомой формой жизни (УЛФ)» получила гриф «совершенно секретно». Как представлял себе Норман, команда контакта с УЛФ должна состоять из особенно сильных личностей. В своем рапорте он писал…

— Не знаю, — сказал Барнс, открывая досье. — Может быть, вам знакома эта цитата:

«Команда контакта должна быть готова к жесткому психическому воздействию. Почти наверняка возникнет реакция страха, поэтому, команда должна состоять из сильных личностей, способных противостоять стрессу…».

«Проблема страха при встрече с УЛФ незаслуженно обойдена вниманием… контакт с новой формой жизни может иметь самые непредсказуемые последствия, но наиболее вероятно состояние полного ужаса».

Барнс захлопнул папку:

— Вы вспомнили, кто это писал?

— Да, это мои слова, — согласился Норман и вспомнил, почему это написал.

Часть субсидии он перевел на изучение динамических групп в состоянии психологической напряженности. Следуя процедуре Эйша и Милграма, он создал несколько ситуаций, когда испытуемые на знали, что участвуют в опыте. В одном случае это был лифт, застрявший между этажами — за подопытными наблюдали с помощью скрытой видеокамеры. Этот тест имел несколько вариантов. Иногда лифт ставили «на ремонт». Иногда была телефонная связь с «ремонтником», иногда нет. Иногда гас свет… В другом случае испытуемых садили в фургон и увозили в пустыню, где «водитель» сливал горючее и страдал «сердечным приступом», оставляя испытуемых в безвыходном положении. В нескольких вариантах, испытуемые летели на частном самолете, с пилотом которого во время полета происходил «сердечный приступ».

Несмотря на традиционные обвинения в садизме тестов, это были искусственно смоделированные ситуации, с которыми испытуемые как-то справлялись, а Норман добывал для себя ценную информацию.

Он выяснил, что чувство страха сводится к минимуму, когда группы очень маленькие, не более пяти человек, и состоят из хорошо знакомых друг с другом людей, когда все члены группы держатся вместе, когда у группы определенная цель и жесткий лимит времени, когда она состоит из разнополых людей разного возраста, имеющих высокие фоботолерантные качества, измеряемые ЛАС-тестами, и соответствующую атлетическую форму.

Результаты исследований были сжаты в статистические таблицы, хотя Норман понимал, что, в сущности, подтверждал общепринятое предпочтительно застрять в лифте с несколькими знакомыми вам атлетами, чтобы не гас свет, чтобы кто-нибудь боролся за ваше освобождение. Но некоторые из его результатов были неожиданными — к примеру, состав.

Однополые группы справлялись со стрессом хуже смешанных, примерно так же дело обстояло и с возрастом. Хуже всех с этой ситуацией справлялись уже сложившиеся коллективы — например, баскетбольная команда сразу же допустила прокол.

Хотя исследования были проведены безупречно, Норман продолжал считать инопланетное вторжение нелепостью и стеснялся представлять свой рапорт.

Особенно после того, как переписал его набело, придавая большую значимость, чем это было на самом деле. Он вздохнул с облегчением, когда администрация Картера забраковала его работу; они не одобрили ни одно из его рекомендаций, не согласились с проблемой страха, считая, что земляне почувствуют лишь удивление и буйный восторг. Администрация предпочла большую, человек на тридцать, команду, состоящую из трех богословов, юриста и физика, представителей Госдепартамента и Генштаба, законодателей, авиаинженера, экзобиолога, антрополога и телекомментатора.

Так или иначе, но в 1980-м Картера не переизбрали и Норман не слышал о проекте УЛФ около шести лет. До этого момента…

Барнс спросил:

— Вы помните ваши рекомендации по составу?

— Разумеется, — ответил Норман. Он рекомендовал включить в состав команды: астрофизика, биолога, математика, лингвиста и психолога (в обязанности последнего входило наблюдение за взаимоотношениями членов команды и улаживание конфликтов).

— Выскажите свои мысли по этому поводу, — и Барнс протянул лист бумаги.

КОМАНДА ИССЛЕДОВАНИЯ АНОМАЛИИ.

Штат ВМФ (Члены поддержки).

Хэролд К. Барнскапитан, начальник проекта.

Джейн Эдмундс старшина 1 кат., обработка данных.

Тина Чан старшина 1 кат., электронщик.

Элис Флетчер старшина 1 кат., поддержка ГД.

Роуз К. Леви старшина 2 кат., поддержка станции.

Гражданский состав Теодор Филдинг астрофизик / космогеолог.

Элизабет Холперн зоолог / биохимик.

Гарольд Дж. Адамс математик / логик.

Артур Левин морской биолог / биохимик.

Норман Джонсон психолог.

— Я в самом деле предлагал подобный состав, за исключением морского биолога, — сказал Норман, просмотрев список.

— О'кэй, — Барнс взглянул на часы. — Брифинг начнется ровно в одиннадцать. А пока я хотел бы услышать ваше мнение о членах группы. В конце концов мы придерживались ваших рекомендаций.

Они придерживались моих же рекомендаций, подумал Норман, чувствуя внезапную слабость. Господи Иисусе, я ведь только что расплатился за коттедж!

— Я подумал, вам будет приятно понаблюдать за воплощением ваших идей в жизнь, — сказал Барнс. — Вот почему я включил в состав команды именно вас, а не молодого психолога.

— Весьма польщен, — сказал Норман.

— Я знал, что вы согласитесь, — Барнс ослепительно улыбнулся и протянул руку. — Добро пожаловать в команду УЛФ, доктор Джонсон!

Глава 4. БЕТ.

Лейтенант ВМФ отвел Нормана в его апартаменты — крошечную каюту, более похожую на тюремную камеру, чем на что-нибудь другое. На койке лежала сумка, в углу стоял компьютер, рядом валялось толстенное руководство в синей обложке. Норман сел на кровать (она оказалась негостеприимно жесткой) и прислонился к стене.

— Привет, Норман, — послышался мягкий голос. — Я вижу, они и тебя втянули в эту затею. Это ведь все твоими стараниями, разве не так? — в дверях стояла Бет.

Биолог Бет Холперн состояла из сплошных контрастов — это была высокая худая женщина тридцати шести лет, которую можно было назвать хорошенькой, несмотря на грубые черты лица и почти мужские качества ее тела.

С момента их последней встречи эти черты стали еще более очевидны, так как Бет серьезно занялась бегом и тяжелой атлетикой — короткая стрижка, волосы едва ли длинней мужских; на шее и руках набухли вены; взбугрились мускулы.

В то же самое время, она пользовалась косметикой и носила ювелирные украшения, передвигалась самым соблазнительным образом. Ее голос был мягким, а глаза большими и прозрачными, особенно, когда Бет говорила о житейских делах. В такие моменты она обретала почти материнскую внешность, и кто-то из коллег Бет по Чикагскому университету прозвал ее «мускулистой Матерью-Природой».

Норман привстал и она чмокнула его в щеку.

— Моя комната рядом… Давно прилетел? Ты уже в курсе?

— Час назад, и до сих пор не могу очухаться от этого бреда, — сказал Норман. — Как ты думаешь, это реально?

— По крайней мере, реально вот это. — Бет указала на толстое руководство, и Норман прочитал название «Инструкции личному составу по проведению секретных военных операций», затем пролистал страницы плотного юридического текста.

— В общем, здесь говорится — держите рот на замке или загремите в тюрягу… и никаких звонков. Да, Норман, полагаю, дело обстоит самым серьезным образом.

— Но этот звездолет…

— Все это довольно интересно, — она оживилась. — По крайней мере, для биологии… ведь все, что мы знаем, мы изучили по своей собственной планете. Но в известном смысле наша жизнь однообразна и каждое живое существо, начиная с водорослей и кончая человеком, в принципе, построено по одному плану, из той же ДНК. Сейчас у нас появился шанс встретить совершенно иную жизнь. Это ужасно интересно, правда?

Норман рассеяно кивнул — он думал о чем-то своем.

— Ты сказала, отсюда нельзя позвонить, а я обещал Элен.

— Я и сама хотела поболтать с дочкой, но мне сказали, что связи с континентом нет… если в это вообще можно поверить. У ВМФ больше спутников, чем адмиралов, но они клянутся, что для телефонных разговоров нет свободной линии. Барнс сказал, что они используют кабельную связь… вот так.

— Сколько лет Дженифер? — спросил Норман, радуясь, что это имя всплыло из глубин памяти, но никак не мог вспомнить имя ее мужа — кажется, физик, блондин, носит бородку и галстук-бабочку.

— Девять. Сейчас она играет за «Эвансон» малой лиги. Джени не блещет как школьница, но зато хорошо подает мяч. — Бет излучала гордость. — А как твоя семья, как Элен?

— Спасибо, прекрасно. С детьми тоже все в порядке. Тим на втором курсе в Чикаго, Эми в Андовере. А как…

— Джордж? Мы расстались… года три назад, — сказала Бет. — Он работал в Женеве, наблюдая за экзотическими частицами, и полагаю, нашел, что искал. Француженка, как он говорил, неплохо готовит, — она пожала плечами. — Так или иначе, моя работа идет хорошо. Я изучаю цефалоподов и спрутов.

— Ну и как?

— Интересно. Возникает довольно странное впечатление, что эти создания не лишены зачатков разума, особенно осьминоги. Ты знаешь, спруты умней собак и были бы идеальными домашними животными, только вот мы об этом не догадывались.

— А с чем их едят? — сострил Норман.

— Ты по-прежнему все сводишь к желудку? — улыбнулась она.

— По мере возможности, — он похлопал по брюшку.

— Здешняя кухня тебе не понравится. А что касается твоего вопроса, я не могу их есть… кстати, ты что-нибудь знаешь о Хэле Барнсе?

— Ничего, а что такое?

— Я тут навела справки… Оказывается, Барнс давно уже не военный, он «экс»…

— Ты хотела сказать, он в отставке?

— С восемьдесят первого. Хэл был инженером по аэронавтике в Калифорнийском технологическом, потом работал на Груммана, а после Военно-морской академии стал помощником замминистра Обороны и членом СИОП… он выносил рекомендации Генштабу и министерству Обороны.

— Какие рекомендации?

— По приобретению вооружений, — пояснила Бет. — Он советник правительства по приобретению вооружений. Так как же он мог запустить этот проект?

— Не знаю, — сказал Норман, опускаясь на койку. Он сбросил обувь и только тут понял, как сильно устал. Бет повернулась к дверям.

— Кажется, ты в форме, — сказал Норман и подумал: Боже мой, какие у нее мускулы!

— В хорошей, как оказалось, — кивнула Бет. — А ты? Ну, с питанием у тебя все в порядке.

— Почему бы и нет? — Элен часто просила что-нибудь сделать с его животом. Время от времени, Норман вдохновлялся и на несколько дней уходил в спортзал — где не добивался особого успеха, что, правда, не имело большого значения.

Ему пятьдесят три года и он профессор, черт побери!

— …пока это только слухи. Но твое прибытие подтверждает их, говорила Бет.

— Что за слухи?

— Они собираются спустить нас на дно, — пояснила она.

— Но здесь тысяча футов…

— По нашим временам, это не такая уж и большая глубина… Говорят, водолазы уже собирают подводный дом.

Норман похолодел. Работая на Федеральное Авиауправление, он видел много ужасного. Как-то, на месте Чикагского крушения, он наступил на что-то вязкое и подумал, что это лягушка, но это была оторванная рука младенца. В другой раз он видел обугленный труп, пристегнутый к креслу оно было отброшено на задний двор пригородного дома, где упало рядом с пластиковой детской ванной. В Далласе он видел, как спасатели собирали с крыш коттеджей клочки разорванных тел, складывали их в сумки… Работа в спасательных командах требовала сильной выдержки, надо было уметь контролировать свои чувства… но там было безопасно и никакого физического риска — разве что впоследствии снились кошмары. Сейчас ему грозила перспектива погрузиться на тысячу футов в пучины океана.

— С тобой все в порядке? — спросила Бет. — Ты побледнел.

— Мне этого никто не говорил.

— Это просто слухи, — утешала Бет. — Отдохни, Норман, тебе это просто необходимо.

Глава 5. БРИФИНГ.

Ровно в одиннадцать команда УЛФ собралась в полном составе. Норман с интересом оглядел группу, отобранную еще шесть лет назад.

Худощавый красавец Тед Филдинг в свои сорок лет выглядел как мальчишка; он носил шорты и спортивную рубашку. Тед написал большую монографию по планетной стратиграфии Меркурия и лун в астрофизической лаборатории Пасадены — но настоящее признание пришло к нему после изучения марсианских каналов — Mangala Vallis и Valles Marineris. Располагаясь на экваторе, эти каналы глубиной в полмили тянутся две с половиной тысячи миль, то есть они в десять раз длинней и вдвое глубже Великого Американского Каньона. Филдинг в числе первых пришел к выводу, что Земля больше похожа не на Марс, как считалось ранее, а на крошечный Меркурий.

Тед был открытым, жизнерадостным человеком. Он появлялся на телеэкранах при каждом запуске «шаттла», получая от этой популярности явное удовольствие. Недавно он женился во второй раз — на телеведущей прогнозов погоды, у них родился сын. К тому же Тед был сторонником внеземной жизни и ярым приверженцем СЕТИ <программа поисков братьев по разуму>, которую многие ученые считали пустой тратой средств и времени.

Сейчас Тед Филдинг приветливо улыбался Норману.

— Я знал рано или поздно, мы найдем доказательства существования разумной жизни в других мирах, — сказал он. — Это великий момент, Норман!

И, особенно, меня радует его форма.

— Форма?

— Ну, того объекта.

— И какова же она? — Норман еще не знал.

— Я видел в мониторной… она не круглая, это тебе не летающее блюдце, — сказал Тед. — И слава те Господи! Быть может, это заставит заткнуться некоторых болванов, — он улыбнулся. — Кто ищет, тот обрящет, ведь верно?

— Да-да, — Норман не совсем понял его слова. Тед представлял себя человеком Ренессанса и постоянно напоминал об этом случайными цитатами из Лао-Цзы или Руссо — это отражалось и на его речи, простой и временами наивной, что Норману очень импонировало.

Гарри Адамс — математик из Принстона — был более крепким орешком.

Норман не видел его шесть лет. Гарри был высоким, невероятно худым негром, носил очки в металлической оправе, вечно хмурился и был одет в футболку с девизом: «Математики сделают это как надо!». Студенты обожают подобные штучки. И в самом деле, Гарри казался моложе своих тридцати. Он, безусловно, был самым молодым в группе и самым высокомерным.

Многие теоретики доказывают, что контакт с инопланетянами невозможен, поскольку люди не будут иметь с ними ничего общего — они обратили внимание на то, что человеческое мышление, как и тело, представляет собой результат эволюции. Подобно телу, наш образ мышления постоянно трансформировался, и продолжает меняться.

Люди так и не смогли наладить контакт с другими разумными обитателями Земли, например, с дельфинами, только потому, что они живут в совершенно иной среде и имеют другие осязательные аппараты. Между человеком и дельфином много общего, при сравнении с внеземными существами, продуктами совершенно иной многовековой эволюции в другой планетной среде. Чужие могут видеть мир совсем по иному… а могут и не видеть совсем, воспринимая его через запах, температуру или прикосновение — и с такими существами у землян может не оказаться никаких точек соприкосновения — как выразился мудрец, можно ли объяснить поэму Уордсуорта о бледно-желтых нарциссах слепой морской змее?

Но математика едина во всей вселенной и является универсальным языком общения. Норман выбрал Адамса, поскольку, несмотря на молодость, он уже внес большой вклад в нескольких различных областях.

— Что ты думаешь, Гарри? — спросил Норман, усаживаясь рядом.

— Мне совершенно ясно, что это пустая трата времени.

— А как же корпус?

— Я не знаю, что это такое, но в любом случае, не инопланетный звездолет.

Стоявший поблизости Тед демонстративно отвернулся. Похоже, Гарри и Тед уже обсудили этот вопрос.

— Почему ты так считаешь? — поинтересовался Норман.

— Это тривиально, — Гарри махнул рукой. — Ты знаешь уравнение Драка?

Норман знал (уравнение Драка было одной из известных гипотез в литературе по внеземной жизни), но сказал:

— Напомни, пожалуйста.

Гарри вырвал из своего блокнота лист бумаги и написал:

«В<р> = В<п> К<о> В<ж> В<и> В<к>».

— Это уравнение вероятности, — сказал он. — В<р> обозначает вероятность развития разумной жизни, В<п> — функция вероятности планетной системы, К<о> — количество обитаемых планет, В<ж> — вероятность простейшей жизни, В<и> — вероятность того, что из нее возникнет разумная и В<к> вероятность, что эта цивилизация в течение пяти миллиардов лет освоит межзвездные перелеты. Вот что говорит это уравнение.

— Угу, — кивнул Норман.

— Но вся соль в том, что у нас нет никаких фактов, — сказал Гарри. О величине каждой из этих переменных мы можем только догадываться. Можно, как Тед, предположить, что разумных цивилизаций тысячи — но можно предположить и то, что существует только одна цивилизация, наша — и я придерживаюсь этой точки зрения.

— В таком случае, что же на дне?

— Что угодно, но только не чужой звездолет, — сказал Адамс, поправляя очки.

Шесть лет назад Гарри был уличным мальчишкой, чей робкий талант делал первый шаг от филадельфийских трущоб к маникюрным лужайкам Принстона…

Тогда Адамс радовался счастливому повороту в своей судьбе. Почему же он так резок сейчас?

Адамс был одаренным теоретиком, его репутация охранялась плотными формулами квантовой механики, находившейся за пределами понимания Нормана, хотя Гарри прекрасно разбирался в ней уже в семнадцать лет. Но зато Норман разбирался в психологии. Гарри был настроен скептически, чувствовал себя не в своей тарелке — возможно, из-за некоторых членов команды.

Приживется ли здесь этот «одаренный ребенок»? думал Норман.

Вундеркинды бывают двух видов — «математики» и «музыканты». Бытует мнение, что это один вид, поскольку музыка и математика тесно взаимосвязаны. Конечно, дети могут быть наделены способностями к литературе, живописи или атлетике; но математика и музыка единственные области, где они могут достичь предельных высот. С психологической точки зрения вундеркинды страдают комплексами: дарование изолирует их от ровесников и родных, социальное развитие зачастую замедляется, они плохо уживаются в коллективе.

Однажды Гарри признался, что когда другие мальчишки учились драться, он изучал преобразования Фурье. Может быть, у него проблемы? Нет, просто он на что-то рассердился.

— Через недельку ты убедишься, что это ложная тревога, ничего более, — сказал Гарри.

Ты надеешься, подумал Норман, интересно, почему?

— Да хватит вам спорить, ведь это так интересно, — ослепительно улыбаясь, сказала Бет Холперн. — Пусть даже это самый маленький шанс встретить новую форму жизни.

— Правильно, Бет, — поддержал ее Филдинг. — В конце концов, в небесах и на земле кроется куда больше, чем может вообразить философ.

Норман повернулся к последнему члену команды, Артуру Левину, который оставался «белым пятном». Низкорослый толстяк выглядел бледным и озабоченным. Норман хотел поинтересоваться его самочувствием, но тут появился Барнс.

— Добро пожаловать к чертям на кулички, где нет возможности даже принять душ… — сказал он и все нервно засмеялись. — Извините, что заставил вас ждать… У нас мало времени, так что сразу же перейдем к делу. Потушите свет, пожалуйста.

* * *

На первом слайде был большой корабль со сложной кормовой надстройкой.

— «Роуз Силеди» <«Роза сирены»> — сказал Барнс, — кабелепрокладчик, зафрахтованный компанией Ти-Си, «Транспейс Коммуникэйшн», устанавливал линию связи Гонолулу-Сидней. 29-го мая сего года «Роуз Силеди» покинул Гавайи, а 16-го июня достиг островов Западного Самоа… Прокладываемый кабель, сделанный из стекловолокна и покрытый необычайно прочной пластико-металлической оболочкой, был рассчитан на одновременное проведение около двадцати тысяч телефонных разговоров. «Роуз Силеди» протянул более 4.600 тысяч миль… Следующий.

Большое красное пятно на карте Тихого океана.

— 17-го июня судно располагалось между Паго-Паго (Американское Самоа) и Вити-Леву (Фиджи), когда кабель за что-то зацепился и лопнул.

Прокладчики немедленно сверились с картами, но не обнаружили ничего подозрительного, затем смотали кабель — что заняло несколько часов — и увидели, что его «словно бы срезали гигантскими ножницами» как выразился кто то из экипажа… Следующий.

Рука моряка держит перед объективом обрывок кабеля.

— Природа разрыва, как вы видите, искусственная. «Роуз Силеди» вернулся к месту обрыва… Следующий.

Неровные черно-белые линии с маленькими выступами.

— Это изображение сонара… Если вы не умеете снимать его показания, я поясню — вы видите лезвие, соединенное с затонувшим кораблем или звездолетом, которое и перерезало кабель. Чартерная компания запросила информацию ВМФ США — таков заведенный порядок — чтобы убедиться, что в затонувшем корабле нет бомб. Поскольку Пентагон не располагал никакой информацией, он заинтересовался этим объектом и направил ближайший исследовательский корабль. 21-го июня сюда прибыл «Разведчик Океана» — в Пентагоне считали, что затонувший объект мог оказаться китайской атомной подлодкой класса «Вуан» с ракетами СИ-2, затонувшей примерно в этом районе. Просканировав дно с помощью новейшего сонара, они получили следующее изображение.

Цветной образ казался почти трехмерным.

— На фоне дна отчетливо выделяется трехгранный стабилизатор, выступающий из кораллов примерно на двести восемьдесят футов. Это превышает размеры любого самолета, произведенного в Соединенных Штатах или в Советском Союзе… Следующий.

С корабля спускают подводный робот, который представляет собой серию горизонтальных труб с камерами и прожекторами.

— 24-го июня сюда прибыл оперативный транспорт «Скорпион», который вы видите на слайде. Он спустил дистанционный аппарат для подводных съемок «Нептун-IV»… Аппарат вернулся со следующим снимком.

Послышался шум: на цветном фотоснимке отчетливо виднелся выступающий из кораллов серый граненный стабилизатор, имеющий суживающуюся обтекаемую форму, безусловно искусственного происхождения.

— Обратите внимание, морское дно представляет собой низкорослые омертвевшие кораллы. Стабилизатор или крыло исчезает в кораллах, где скрыта остальная часть объекта. Чтобы определить скрытую форму, было произведено сканирование ультрасонаром.

Другой образ, состоящий из тонких точек.

— Как видите, он прикреплен к цилиндрическому объекту, который имеет диаметр 190 футов и тянется к западу на 2754 фута, прежде чем начинает заостряться.

Аудитория зашумела.

— Да, цилиндрический объект длиной в полмили. Форма напоминает космический корабль, но мы назвали этот объект «аномалией».

Норман мельком взглянул на Теда — сияя, тот так и прилип к экрану, а сидевший рядом Гарри Адамс хмурился и постоянно поправлял сползающие на нос очки.

Проектор погас, стало темно. Норман услышал как выругался Барнс:

— Черт побери, снова вырубили!

Кто-то распахнул двери. Бет наклонилась к Норману и сказала:

— У них постоянно вылетают пробки, как тебе это нравится?

Неисправность быстро устранили, и Барнс продолжил:

— 25-го июня дистанционный аппарат «Скарабей» отрезал кусок обшивки и поднял его на поверхность — насколько удалось установить, этот материал представляет собой титановый сплав в ячейках эпоксидной смолы — в настоящее время Земле не известна технология изготовления подобных металлопластических материалов. Эксперты подтвердили инопланетное происхождение объекта… Лет через десять-двадцать и мы узнаем, как изготовлять подобные материалы.

Гарри Адамс сделал в своем блокноте новую пометку. Барнс объяснил, что другой аппарат произвел сейсмический анализ и выяснилось, что «аномалия» имеет сложную внутреннюю структуру.

— За две недели скрупулезных исследований мы пришли к выводу, что «аномалия» является космическим аппаратом, — говорил он. — 27-го июня геологи сообщили, что прежде дно океана находилось на значительно меньшей глубине, примерно восемьдесят-девяносто футов, что объясняет наличие коралловых наростов… По нашим расчетам, звездолет упал по меньшей мере лет триста назад, а скорее всего, пять веков или даже тысячелетий назад.

— В Пентагоне неохотно, но все же пришли к выводу, что мы нашли звездолет инопланетной цивилизации. Президент дал указание проникнуть внутрь звездолета. Начиная с 29-го июня мы собирали команду УЛФ.

1-го июля на дно, около звездолета, опустилась подводная станция ГД-7, где разместились девять военных водолазов, работающих в среде, насыщенной экзот-газом. Они проводят подготовительные работы.

— И, думаю, уложатся в график, — сказал Барнс. — Есть какие-нибудь вопросы?

— Какова внутренняя структура звездолета? — спросил Тед.

— Звездолет построен таким образом, что волны обходят корпус. Это не позволяет получить ясное представление о строении корабля.

— А инертные методы?

— Мы пытались, — сказал Барнс. — Гравиметрические анализы, термография, карта удельного сопротивления, протонный магнитометр… все оказалось бесполезно.

— Акустические устройства?

— С первых же дней установлены гидрофоны… От корабля не исходит никаких звуков.

— А другие способы?

— Мы не решились применять проникающую радиацию.

— Я заметил, что на стабилизаторе нет никаких повреждений, а корпус похож на идеальный цилиндр… — сказал Гарри. — И вы считаете, что этот объект потерпел крушение?

— Да, — похоже, Барнс чувствовал себя неловко.

— Таким образом… столкнувшись на большой скорости с поверхностью воды, он не получил ни единой царапины?

— Да, он потрясающе прочный.

Гарри кивнул:

— Это было бы… — и он умолк.

— А чем заняты водолазы? — спросила Бет.

— Поисками входа, — улыбнулся Барнс. — Как заправские археологи, они ищут под кораллами подобие люка. Мы надеемся найти вход в течение двадцати четырех — сорока восьми часов. Как только они найдут вход, мы подключимся к работе. Будут другие вопросы?

— Да, — сказал Тед. — Как отреагировали русские?

— Мы не поставили их в известность, — сказал Барнс.

— Но это же беспрецедентное событие в мировой… не только американской, истории… Мы должны поделиться этим со всеми нациями!

— Так решил президент. Еще вопросы?

Они переглянулись, но никто ничего не сказал.

— У меня все, — сказал Барнс.

Зажегся свет, заскрипели кресла.

— Капитан Барнс, я возмущен, — сказал Гарри Адамс.

— В чем дело? — удивился тот. Все повернулись к Гарри — он сидел в кресле, на его лице застыло раздражение.

— Вы не открыли всю правду!

— Например?

— Про вход.

— Но я же сказал, что водолазы заняты его поисками. — Барнс натянуто засмеялся.

— А я говорю, вы начали поиски три дня назад и сейчас совершенно точно знаете, где он находится. Я прав?

О Боже! — подумал Норман, глядя, как с лица Барнса постепенно сходит улыбка. — Гарри, с его великолепным логическим мышлением и удивительной способностью к дедукции, совершенно прав!

— Да, — признался Барнс. — Нам известно расположение входа.

— Когда мы пойдем в звездолет? — обрадовался Тед.

— Завтра, — сказал Барнс, не спуская глаз с Гарри, а Гарри, в свою очередь, внимательно наблюдал за Барнсом. — Начиная с восьми утра, мы будем переправляться на мини-подлодке.

— Чудесно! — ликовал Тед. — Это просто фантастика!

— Поэтому вы должны выспаться… если сможете.

— Невинным сном младенца, что связывает нити в клубке невзгод. — Тед даже подпрыгнул в своем кресле.

— Сегодня с вас снимут мерки. Если что, вы знаете, где меня искать.

На этом брифинг закончился.

— Это смахивает на спектакль, — сказал Норман, когда остался наедине с Гарри.

— Почему же?

— Ты ловко разделал Барнса.

— Он еще много о чем умолчал, — сказал Гарри.

— Например?

— Барнс знает, почему президент сделал такое решение.

— В самом деле?

— Президент убедился, что это не чужой звездолет.

— Тогда что же?

— Я думаю, это совершенно ясно.

— Только не мне, — сказал Норман.

Впервые Гарри улыбнулся. Это была едва заметная улыбка, совершенно без тени юмора.

— Ты не поверишь, если я скажу, — и он ушел.

Глава 6. ТЕСТЫ.

Морской биолог Левин был единственным членом команды УЛФ, с которым Норман еще не встречался. Это одно из тех непредвиденных обстоятельств, которые мы не предусмотрели, подумал он. Норман предполагал, что встреча с инопланетянами произойдет на суше. Он не предусмотрел самого очевидного скорее всего, их корабль сядет в воду, поскольку около семидесяти процентов поверхности планеты покрыто водой. Совершенно очевидно, что в команде должен находиться морской биолог.

Он встретился с Левиным около ограждения. Морской биолог вцепился в перила и выглядел крайне бледным. После короткой беседы выяснилось, что он страдает морской болезнью.

— В самом деле? — удивился Норман.

— Я работаю в лаборатории, — пояснил тот. — На суше, где нет этой постоянной качки… Чему вы улыбаетесь?

— Простите, — извинился Норман.

— Вам кажется весьма забавным, что морской биолог не переносит качки?

— Это нелепо, я полагаю.

— Многие из моих коллег страдают морской болезнью. — Левин посмотрел вдаль и сказал:

— На тысячи миль здесь пустынно.

— Океан.

— Меня от него мутит, — признался Левин.

— Итак? — сказал Барнс. — Ваше мнение о команде?

— Я подобрал ее шесть лет назад. В основном, группа хорошая, перспективная.

— Я хочу знать, кто из них может подвести.

— А почему это непременно должно случиться? — спросил Норман, покрываясь испариной.

— На глубине тысяча футов, в тесном подводном доме? — сказал Барнс. Послушайте… это же не курорт, а вы не военные водолазы, которые прошли специальную подготовку… Я должен быть уверен, что каждый член команды имеет хорошее здоровье и не выкинет какой-нибудь фокус.

— Капитан, я не пророк и не могу предсказать, кто из членов команды не выдержит экстремальной ситуации.

— Даже из-за страха?

— По любой причине.

— Я думал, это ваша специальность, — нахмурился Барнс.

— Состояние страха является одним из направлений моих исследований и я могу сказать, что страх может испытывать любая личность, но не могу предсказать кто конкретно выдержит стресс.

— Тогда какой же от вас толк? — вспыхнул Барнс. — Извините! Вы не можете провести с ними собеседование или какие-нибудь тесты?

— Таких тестов не существует.

— А Левин? — вздохнул Барнс.

— Он страдает от качки.

— Под водой нет никакой качки, так что это не проблема… Но что вы можете сказать лично о нем?

— Вряд ли он выдержит.

— Верно заметили… А Гарри Адамс? Он высокомерен.

— Да, — согласился Норман. — Но это, возможно, и к лучшему.

Исследования показали, что наиболее успешно справляются с стрессом неординарные личности, про которых говорят, что они слишком самоуверенные.

— Может быть, — допустил Барнс. — Несколько лет назад Гарри был одним из ярых сторонников СЕТИ, а сейчас вдруг сделался столь же ярым противником. Помните его нашумевшую статью?

Норман хотел было ответить, что нет, но тут в каюту зашел лейтенант.

— Капитан Барнс, вот снимок, который вы просили.

— О'кэй, — Барнс взглянул на фото. — Какие-нибудь новости о погоде?

— Никаких изменений — по данным спутника в этом районе 48 плюс-минус 12, сэр.

— Дьявол, — выругался Барнс.

— Неприятности? — спросил Норман.

— Дрянная погода, — пояснил Барнс. — Мы можем остаться без внешней поддержки.

— Значит, погружение отменяется?

— Нет, мы спускаемся завтра, как запланировали.

— Почему Гарри считает, что это не инопланетный звездолет?

Барнс нахмурился и подвинул на столе бумаги.

— Вот что я скажу, — произнес он. — Он теоретик… а теории это только теории, я же придерживаюсь фактов: на дне покоится нечто древнее и непонятное… и я хочу знать, что это такое!

— Но если это не инопланетный звездолет, тогда что?

— Отложим это до завтра… — Барнс взглянул на часы. — Сейчас опустится вторая станция. До завтра нам предстоит еще немало дел.

* * *

— Спокойно, доктор Джонсон. — Норман почувствовал, как два кронциркуля обхватили его руки, около локтей. — Прекрасно… Сейчас в бак, пожалуйста.

Медик отступил в сторону, и голый Норман залез по трапу к металлическому резервуару, до самых краев наполненному водой. Когда Норман погрузился в воду, она перелилась через край.

— Зачем это? — спросил он.

— Извините, док. Не могли бы вы окунуться полностью?

— Что?

— Только на секунду, сэр…

Норман сделал глубокий вздох и окунулся с головой.

— Прекрасно, сэр, можете вылезать, — медик протянул полотенце.

— Зачем все это? — спросил Норман, спускаясь по трапу.

— Чтобы вычислить общее содержание жира, — пояснил медик и указал на таблицу. — Вы выбиваетесь из графика.

— Почему?

— Вы занимаетесь зарядкой?

— Иногда. — Норман почувствовал угрызения совести, и полотенце обмотанное вокруг пояса, вдруг показалось слишком маленьким.

— Пьете?

— Немного, — он явно обретал уверенность, в этом не приходилось сомневаться.

— Можно поинтересоваться, когда вы в последний раз употребляли алкогольные напитки, сэр?

— Не помню… дня три назад, — вернуться в Сан-Диего, даже в мыслях, было очень трудно — он казался таким далеким. — Ну как?

— Прекрасно, доктор Джонсон… Жалуетесь на суставы, бедра, колени?

— Нет, почему же?

— Обмороки, потери сознания или провалы в памяти?

— Нет.

— Пересядьте сюда, сэр, — медик указал на электронный аппарат. Смотрите на зеленое пятно.

Он почувствовал резкий порыв воздуха и инстинктивно закрыл глаза.

Из аппарата выползла бумажная лента. Медик оборвал ее и взглянул на распечатку.

— Прекрасно, доктор. Если бы вы прошли…

— Я требую разъяснений, скажите наконец, что происходит!

— Понимаю, сэр, но мне необходимо покончить с вашими анализами к пяти часам.

* * *

Норман лежал на спине, а суетившиеся вокруг люди втыкали иглы в обе руки, в ноги и у паха. Он вскрикнул от внезапной боли.

— Худшее уже позади, сэр, — сказал медик, складывая шприцы на лед. Прижмите этот тампон…

* * *

Ноздри были зажаты, между зубов торчал мундштук.

— Не волнуйтесь, это для измерения углекислого газа, — сказал медик.

— Глубокий вздох… так… выдох.

Норман видел, как надулась резиновая диафрагма, поднимая стрелку шкалы.

— Повторите, сэр… Я уверен, это не предел.

Норман так не считал, но все же попробовал. Тут в комнату зашел другой медик.

— Вот его данные, — сказал он, протягивая лист бумаги.

— Барнс видел? — спросил первый.

— Да. Он сказал: все нормально, и просил продолжать.

— О'кэй… Он босс, — первый медик снова повернулся к Норману. Попробуйте сделать более глубокий вздох, док… если вас не затруднит.

* * *

К лбу и подбородку прикоснулся холодный кронциркуль, голову обтянула лента — измерялось расстояние от ушей до подбородка.

— Для чего это? — спросил Норман.

— Чтобы подогнать вам шлем, сэр.

— И я должен буду его надеть?

— Разумеется, сэр.

* * *

На ужин подали сыр с макаронами. Сняв пробу, Норман отодвинул тарелку.

— Семнадцать часов, сэр, пора на лекцию, — сказал появившийся в дверях медик.

— Я никуда не пойду, пока вы наконец не объясните, какого черта надо мной измывались!

— Так предписывают инструкции, сэр.

— А почему меня нет в графике?

— Простите, сэр? А-а, вот вы о чем… Вы несколько тяжеловаты, чем предусматривает таблица размеров, сэр.

— Есть проблемы с моим весом?

— Уже нет, сэр.

— А другие тесты, что они показали?

— Сэр, у вас очень хорошее здоровье для вашего возраста и образа жизни.

— А что с погружением? — спросил Норман, надеясь, что его не допустят.

— С погружением? Я поговорил с капитаном Барнсом. Никаких проблем…

Вам туда, сэр.

* * *

Остальные уже сидели в комнате и пили кофе. Норман понял, как рад их видеть, и плюхнулся в кресло рядом с Гарри.

— Ты проходил этот проклятый осмотр?

— Еще вчера, — ответил Гарри.

— Они втыкали такую здоровенную иглу! — пожаловался Норман.

— В самом деле? Мне они такое не делали.

— А дышать с закрытым носом?

— И этого тоже, — сказал Гарри. — Похоже, ты прошел особую обработку.

Норман думал то же самое — и это ему ужасно не нравилось. Он вдруг почувствовал невероятную слабость.

— Ол райт, парни, время не ждет, — сказал шустрый мужчина, тут же выключив свет.

Норман даже не успел разглядеть его толком. Для него существовал только голос во мраке.

— Вы уже догадались, что это закон Дальтона, управляющий давлением смешанных газов, изображенный в алгебраической форме…

Появилось первое изображение.

«РР<а> = Р<об> X(%) Vол<а>».

— Рассмотрим вычисление частного давления в идеальной атмосфере которое мы потребляем в данном случае, — для Нормана эти слова звучали китайской грамотой — он пытался вникать в суть, но пока продолжались графики и бубнил голос, его веки слипались и он дремал, — …при переходе в подводный модуль вы будете иметь тридцать три атмосферы… именно в этот момент вы переходите на экзот-газ, так как при давлении свыше восемнадцати атмосфер обычный воздух становится крайне опасным.

Норман перестал вслушиваться — жить без этих технических деталей куда спокойней. И он снова задремал выхватывая лишь обрывки фраз.

— …так как кислород токсичен, если углекислый газ превышает семь атмосфер…

— …азотный наркоз — здесь азот работает, как анестезирующее, происходит в экзот-атмосфере в случае, если парциальное давление превышает полторы атмосферы…

— …особое предпочтение придается открытой циркуляции, но вы будете иметь полузакрытую — с инспирированным колебанием от 608 до 760 миллиметров…

Норман снова задремал, а когда открыл глаза, все уже расходились по каютам.

— Я что-нибудь упустил? — спросил Норман у Гарри.

— Так, сущие пустяки, — тот пожал плечами. — Про всякие медикаменты.

Когда Норман добрался до своей каюты и рухнул в постель, светящиеся стенные часы показывали одиннадцать ночи. Еще девять часов, подумал он, и я начну спускаться.

Затем он заснул.

ЧАСТЬ ВТОРАЯБЕЗДНА.

Глава 7. СПУСК.

Мини-подлодка «Харон-V», установленная на плавучей платформе, покачивалась на поверхности. Ярко-желтая, в утреннем свете, она напоминала детскую игрушку, плавающую на большом барабане.

Норман вылез из надувного «Зодиака» на платформу и пожал руку молодому, не больше восемнадцати лет, пилоту.

— Вы готовы, сэр? — спросил пилот.

— Да, — ответил Норман. Он был готов, как всегда.

Вблизи «Харон-V» уже не походил на игрушку. Он был невероятно массивный и мощный. Норман посмотрел на большие болты, скрепляющие изогнутый акриловый иллюминатор, и потрогал их руками. Пилот улыбнулся.

— Качаете шины, сэр?

— Нет, я вам доверяю.

— Вот по этому трапу, сэр.

Норман вскарабкался по узким скобам на верх лодки и увидел открытый круглый люк. Он заколебался.

— Сядьте на край, просуньте ноги, затем спускайтесь, — посоветовал пилот. — Сожмите плечи и впихните ваш… так, сэр.

Изгибаясь, Норман пролез внутрь, где было так тесно, что он не мог выпрямиться — аппарат был нашпигован циферблатами и механизмами. Внутри уже ждал Тед, радуясь как ребенок.

— Это ли не фантастика! — воскликнул он. Норман завидовал его беспечному энтузиазму. Сам он чувствовал себя стесненно и немного нервничал. За ним влез пилот, лязгнул тяжелым люком и поинтересовался:

— Все в порядке? — Они кивнули.

— Извините, но большую часть спуска вам придется лицезреть мой зад, пилот оглянулся. — Начнем, пожалуй. Моцарт пойдет? — он вставил кассету и улыбнулся. — Погружение займет тринадцать минут, и музыка скрасит наше путешествие… Если вам не нравится Моцарт, могу предложить что-нибудь другое.

— Моцарт — это прекрасно, — сказал Норман.

— Просто великолепно, — подтвердил Тед. — Это возвышенно!

— Чудесно, джентльмены.

Субмарина качнулась, засвистело радио. Пилот что-то сказал в головной микрофон — в иллюминаторе показался аквалангист и махнул рукой. Послышался всплеск, и они начали погружаться.

— Как видите, джентльмены, платформа опускается, — пояснил пилот. Аппарат не может устойчиво держаться на поверхности, и мы погружаемся вместе с платформой… с которой сойдем на глубине сто футов.

Они видели стоящего на платформе аквалангиста — вода дошла до его пояса, потом захлестнула иллюминатор. Из акваланга потянулась цепочка пузырей.

— Мы под водой, — сказал пилот, регулируя клапаны над изголовьем послышался пронзительный свист воздуха и бульканье пузырей. Свет, проникающий через иллюминатор, стал возвышенно-голубым.

— Какая красота! — восхитился Тед.

— Сейчас мы сойдем с носителя, — объявил пилот.

Заурчали моторы и подводный аппарат двинулся с места. Аквалангист куда-то пропал и теперь в иллюминатор не было видно ничего, кроме толщи синей воды. Пилот включил Моцарта.

— Расслабьтесь, джентльмены, — сказал он. — Скорость погружения восемьдесят футов в минуту.

Норман слышал гул электромоторов, но не чувствовал никаких признаков движения; только становилось все темнее и темнее.

— Знаешь, нам очень повезло, — сказал Тед. — Во многих районах Тихий океан настолько глубок, что мы никогда не смогли бы спуститься лично, — и он объяснил, что просторы Тихого океана, покрывающего половину поверхности Земли, имеют среднюю глубину две мили. — И лишь в немногих местах она меньше. Относительно небольшой прямоугольник между Самоа, Новой Зеландией, Австралией и Новой Гвинеей — это великая равнина, сродни Западно-американской — если не считать, что она находится на средней глубине две тысячи футов. И мы садимся…

Тед болтал без умолку — он нервничал? Норман не знал, но его собственное сердце работало на повышенных оборотах. Снаружи царил мрак лишь светилась зеленая панель управления, да в красных огнях внутреннего освещения мерцало лицо пилота. Погружение продолжалось.

— Четыреста футов, — подводный аппарат покачнулся. — Река.

— Какая река? — удивился Норман.

— Сэр, мы вышли в поток иной температуры и солености, это словно бы река в океане, — пояснил пилот. — По традиции здесь мы останавливаемся и плывем по течению.

— Ах, да… старая традиция. — Тед начал рыться в карманах. Найдя десятидолларовый банкнот, он протянул его пилоту и, в ответ на недоуменный взгляд Нормана, пояснил. — Принято платить за проезд, это принесет удачу.

— Ну что же, — сказал Норман. Он пошарил в своем кармане и нашел пятидолларовый банкнот, затем, немного поразмыслив, достал взамен двадцатидолларовый.

— Спасибо, джентльмены, счастливого пребывания на дне, — и пилот снова включил моторы. Погружение продолжалось.

— Пятьсот футов… полпути уже миновали, — субмарина заскрипела, послышались какие-то хлопки. Норман вздрогнул.

— Обычная смена давления, — успокоил пилот. — Никаких проблем.

— Угу, — сказал Норман, вытирая пот рукавом. Ему казалось, что субмарина стала меньше, стены приблизились.

— Если мне не изменяет память, этот регион называется Лау-бассейном, — сказал Тед.

— Да, сэр, бассейн Лау.

— Это плато между двумя подводными скалами в Южных Фиджи, кряжем Лау на западе и Тонга на востоке.

Норман взглянул на пульт управления, который был подозрительно влажным. Чтобы прочитать показания циферблатов, пилот протирал их тряпкой.

Течь? — подумал Норман. — Нет… обычная конденсация… Внутри становилось все холоднее… Спокойно! — сказал он сам себе.

— Восемьсот футов, — объявил пилот. Снаружи было совершенно темно.

— Классно, — сказал Тед. — Норман, ты никогда не спускался?

— Нет.

— Я тоже, — сознался Тед. — Это так замечательно!

Норман пожелал, чтобы он заткнулся.

— Знаешь, — продолжал Тед, — когда мы проникнем в звездолет и вступим в контакт — это будет величайший момент в истории Земли… Я даже не знаю, что нам сказать.

— Сказать?

— Ну, знаешь, у порога, перед видеокамерами.

— Там будут камеры?

— Уверен, учитывая всю важность момента… Нам надо будет сказать какую-нибудь вечную фразу. Я думаю: «Это важный момент в истории человечества».

— «Важный момент»? — Норман нахмурился.

— Ты прав, это неуклюже, — сказал Тед. — Быть может, «переломный момент»?

Норман покачал головой.

— А как насчет «перекрестка эволюции разумных рас»?

— Разве у эволюции может быть перекресток?

— А почему бы и нет? — сказал Тед.

— Перекресток это пересечение дорог… Эволюция — дорога? Полагаю, это не так, она же не прямая.

— Ты слишком буквален.

— Готовьтесь, — сказал пилот. — Девятьсот футов.

Погружение замедлилось, они услышали прерывистое зудение сонара.

— «Новый виток эволюции»? — предложил Тед.

— Годится… Ты думаешь, это действительно так?

— А как же иначе? — удивился Тед.

— А если внутри звездолета не окажется ничего, кроме кучи ржавого хлама?

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал Тед.

— Девятьсот пятьдесят, включаю прожектор, — сказал пилот.

Они увидели белые пятна. Пилот пояснил, что это взвешенные частицы.

— Визуальный контакт, вижу дно.

— Дайте взглянуть, — попросил Тед. Пилот наклонился, и Норман увидел тусклую безжизненную плоскость — ускользающую за освещение и растворяющуюся в темноте.

— Боюсь, здесь мало что можно увидеть, — сказал пилот.

— Удивительно мрачное зрелище, — сказал Тед без следов разочарования.

— Я ожидал встретить больше жизни.

— Здесь слишком холодно. Температура воды, м-м… тридцать шесть по Фаренгейту.

— Почти ледяная.

— Да, сэр. Давайте поищем ваш новый дом… — перед иллюминатором взметнулись грязевые осадки; субмарина развернулась и поплыла над дном.

Несколько минут они видели только серый ландшафт, затем появились огни.

— Нам туда.

Множество подводных огней, образующих прямоугольник.

— Это решетка, — пояснил пилот. Субмарина поднялась и плавно скользнула над растянувшейся на полмили решеткой. Затем они увидели водолазов, которые помахали проплывающей субмарине. Пилот просигналил гудком.

— Они услышат?

— Несомненно, ведь вода хороший проводник.

— Боже мой! — сказал Тед. Прямо по курсу возвышался гигантский титановый стабилизатор — Норман совсем не ожидал таких размеров. Субмарина свернула влево и почти с минуту стабилизатор полностью заслонял обзор.

Тускло-серый металл, совершенно нетронутый, за исключением белых пятен морских наростов.

— И никаких следов коррозии, — заметил Тед.

— Да, сэр, — сказал пилот. — Специалисты считают, что это из-за металлопластика, но я не думаю, что они в этом уверены.

Когда они миновали стабилизатор, субмарина снова развернулась и впереди появились огни, расположенные вертикальными рядами. Норман увидел желтый цилиндр с иллюминаторами и низкий металлический купол.

— Слева ГД-7, подводный дом водолазов, — сказал пилот. — Он очень утилитарный. Вам, парни, в ГД-8, который, уж поверьте на слово, намного комфортабельней, — он развернул субмарину вправо и появились другие огни.

Когда они приблизились, Норман насчитал пять цилиндров — вертикальных и горизонтальных, соединенных в единый комплекс.

— Вот ваше пристанище, джентльмены, — сказал пилот. — Через минуту состыкуемся.

* * *

Металл лязгнул о металл и моторы умолкли — в наступившей тишине послышался свист воздуха. Пилот встал с места и открыл люк. Внутрь залетел неожиданно холодный воздух.

— Шлюз открыт, джентльмены, — сказал пилот, отступив в сторону.

Норман выглянул наружу и увидел скопление красных огней. Он вылез из «Харона» в стальной цилиндр приблизительно восьми футов в диаметре вокруг торчали поручни, узкие металлические выступы. Над головой горели яркие лампы — хотя, похоже, грели они не слишком сильно.

На противоположный выступ уселся выбравшийся из субмарины Тед — здесь было так тесно, что их колени почти соприкасались. Люк захлопнулся, закрутилось колесо… Они услышали «кланкк», когда субмарина расстыковалась, и «вирррр» моторов, когда она отплыла. Потом все стихло.

— Что дальше? — спросил Норман.

— Герметизация, — пояснил Тед. — Они поменяют воздух на экзот-газ.

Здесь мы не можем дышать земным воздухом.

— Почему? — удивился Норман.

Сейчас, глядя на холодные стальные стены, он пожалел, что спал на лекции.

— Потому что атмосфера Земли смертельна, — сказал Тед. — Ты даже не представляешь, но кислород находится в той же химической группе, что и хлор со фтором… а фтористоводородная кислота самая едкая из всех известных кислот… Коррозийное свойство кислорода — заставляющее буреть недоеденное яблоко или ржаветь железо — невероятно разрушительно для человеческого организма. Под высоким давлением, кислород становится очень токсичным газом, и, при долгом воздействии, неизбежен смертельный исход.

Поэтому сейчас содержание кислорода снизится. Если на поверхности ты вздыхал двадцать один процент, здесь будет только два, но ты не заметишь никакой разницы.

— Начинаем герметизацию, — послышался чей-то голос.

— Кто это? — спросил Норман.

— Барнс, — ответил голос, который совсем не походил на голос Барнса и звучал как-то неестественно.

— Это из репродуктора, — сказал Тед каким-то чудным голосом, и рассмеялся. — Они пустили гелий.

— Ты говоришь, как Дональд Дак, — сказал Норман и засмеялся. Он и сам пищал, как Диснеевский персонаж.

— Говори за себя, Микки, — пискнул Тед.

— Я аккккуратттный… я делллаю пудддинг, — сказал Норман. Оба веселились, слыша собственные голоса.

— Кончай балдеж, парни, — сказал Барнс. — Шутки в сторону.

— Да, кэп, — сказал Тед, но его голос стал таким невнятным, что они снова заржали. Их жестяные голоса походили на звуки школьниц, шалящих в стальной трубе — гелий сделал голоса высокими и писклявыми. Но имелся и другой эффект.

— Холодно? — спросил Барнс.

Они и в самом деле продрогли… Норман видел, как дрожит Тед и чувствовал, что его собственные ноги покрываются гусиной кожей. Словно бы их пронизывал ветер — вот только никакого ветра здесь не было — их охлаждал гелий.

Тед что-то сказал, но Норман уже был не в состоянии разбирать его тонкий писк.

— Пищите, как пара крыс, — с удовлетворением отметил Барнс.

Тед покосился на репродуктор и что-то пискнул.

— Переговорники под сиденьем, — сказал Барнс.

Норман открыл металлический сундучок — металл заскрипел, точно мел по школьной доске. Внутри лежали два черных пластиковых пакета с ремешками для шеи.

— Наденьте. Подушка должна находиться у основания горла.

— О'кэй, — сказал Тед и удивился. Его голос звучал несколько грубовато, но все же нормально.

— Эти штуки изменяют частоты голосовой связки, — предположил Норман.

— Не надо было хлопать ушами, — сказал Барнс. — Они делают именно это и здесь вы будете носить их постоянно — по крайней мере, если хотите, чтобы вас понимали… Замерзли?

— Да, — подтвердил Тед.

— Ну ладно, держитесь… вы почти адаптировались.

Со свистом раскрылась боковая дверь и в проеме показался Барнс с двумя легкими комбинезонами, перекинутыми через плечо.

— Добро пожаловать в ГД-8, — сказал он.

Глава 8. ГД-8.

— Сейчас все в сборе и у нас есть немного времени, прежде чем мы откроем вход в звездолет, — сказал Барнс.

— Вы готовы открыть вход? — переспросил Тед. — Удивительно, я только что говорил об этом с Норманом. Первый контакт — это большая ответственность и мы должны подготовить спич.

— Еще будет время обсудить этот вопрос, — сказал Барнс, как-то странно взглянув на Теда. — Сначала я покажу станцию, — и он объяснил, что подводная станция ГД-8 состоит из пяти цилиндров: A, B, C, D и E.

— Цилиндр A — это шлюз, где мы сейчас находимся, — он провел их в смежную раздевалку. Со стен свисали пустые скафандры, в нишах лежали уже знакомые Норману водолазные шлемы сделанные из прочного пластика. На одном из них он прочитал трафаретную надпись: «ДЖОНСОН».

— Мы будем их носить? — спросил Норман.

— Конечно, — подтвердил Барнс.

— И, значит, выйдем наружу?

— Со временем…

Он предложил надеть голубые полиэстеровые комбинезоны. Тед нахмурился.

— Вы не находите, что они выглядят несколько диковато?

— Может, они и не последний писк моды, — сказал Барнс. — Но по крайней мере, препятствуют испарению пота.

— Цвет самый нелестный, — придирался Тед.

— Это форма команды, — сказал Барнс и протянул легкие курточки.

Норман почувствовал в одном из карманов странную тяжесть и вытащил батарейку.

— Курточки, как и спальные мешки, снабжены электроподогревом, пояснил Барнс. — Идите за мной.

Они вошли в цилиндр B, где находилась система жизнеобеспечения и электрогенераторы — на первый взгляд, это напоминало бойлерную с разноцветными трубами и утилизаторами.

— Здесь мы производим тепло, электричество и воздух, — сказал Барнс.

— Это генератор замкнутого цикла ГЗЦ-240/110, водородно-кислородные камеры и контрольные мониторы… жидкий процессор на серебряно-цинковых элементах… а вот и крошка Флетчер… — Норман увидел здоровенную фигуру, орудовавшую посреди труб увесистым гаечным ключом. Элис Флетчер повернулась, одарила их улыбкой и взмахнула грязной рукой.

— Похоже, она знает свое дело, — сказал Тед.

— Конечно, — сказал Барнс. — Но Флетчер нам вряд ли понадобится…

Собственно говоря, станция саморегулируемая.

Он прикрепил к их комбинезонам нагрудные датчики.

— Это просто на всякий пожарный — если условия жизни окажутся ниже оптимальных, автоматически включится сирена… В каждом отсеке станции имеются свои датчики. Когда вы войдете в комнату, автоматически загорится свет и включится реле обогрева. Все системы дублируются, так что не волнуйтесь… если даже мы полностью утеряем напряжение, запасы воздуха и воды, мы продержимся сто тридцать часов.

Сто тридцать часов, или пять дней? Не очень радужная перспектива, подумал Норман.

Едва они вошли в цилиндр С, тут же вспыхнул свет.

Здесь имелись койки, туалеты и душ («к вашим услугам горячая вода»).

Барнс с гордостью показывал обстановку, словно это был шикарный отель. На полу ковры, стены и потолок обиты мягким пенопластом, что делало интерьер похожим на переполненную берлогу.

Несмотря на яркие цвета и хорошо продуманный дизайн, Норман чувствовал себя стесненно и неуютно. Крошечные иллюминаторы показывали темноту океана. И там где кончалась обивка, он видел тяжелые болты и стальные пластины напоминающие где они находятся на самом деле. Он чувствовал себя так, словно попал внутрь больших стальных легких. И он подумал, что это было не так уж далеко от истины.

Они прошли через узкую переборку в цилиндр D — лабораторию со стеллажами и микроскопами на верхнем уровне и компактной электроникой на нижнем.

— Это Тина Чан, будьте с ней обходительны, — Барнс представил очень спокойную женщину. — Она наша единственная связь с внешним миром. Тина работает с компьютерами, системой датчиков… практически со всей электроникой. — Тину Чан окружали громадные мониторы, похожие на телевизоры пятидесятых. Барнс пояснил, что в гелиевой атмосфере некоторое оборудование работает из рук вон плохо — в первое время существования глубинных станций электронно-лучевые трубки приходилось менять почти ежедневно. Сейчас конструкторы усовершенствовали покрытие и экранизацию отсюда и такие размеры.

Рядом с Чан сидела строгая женщина в очках, напоминающая библиотекаршу — Джейн Эдмундс, которую Барнс представил как архивиста.

— А что это значит? — спросил Тед.

— Младший офицер первой категории, обработка отснятых материалов, сэр, — ответила она.

— Превосходно, — расцвел Тед. — Кино или видео?

— Магнитные ленты, сэр.

— Я умею обращаться с видеокамерами, — сказал Тед. — Запись ведется на 1/2 или 3/4 дюймовки?

— Сэр, мы используем сканер. Две тысячи элементов, двенадцать градаций серой шкалы.

— Оу! — только и сказал Тед.

— Это намного превосходит коммерческие системы, с которыми вы наверняка работали, сэр.

— Действительно. — Тед стал уточнять технические детали.

— Похоже, Тед хочет освоить съемку.

— Да, кажется, так оно и есть… — Норман не понимал, почему вдруг так напрягся Барнс. Или он подумал, что Тед собирается стырить отснятые материалы?

— …кварцевые лампы на сто пятьдесят ватт, — говорила Эдмундс. Запись ведется на 1/2 млн по Американскому стандарту, так что все довольно просто. Реальная проблема — это рассеивание…

— Я заметил, в команде много женщин, — сказал Норман.

— Исследования показали, что для глубоководных работ предпочтительней женщины: они меньше весят, мало едят и потребляют меньше воздуха, легче переносят замкнутые пространства и более выносливы. Пентагон признал, что на всех наших субмаринах должны служить женщины… но попробуй их только найди. — Барнс взглянул на часы. — Тед, не отвлекайся!

Последний цилиндр Е оказался самым вместительным — здесь располагалась кают-компания и — на нижнем уровне — кухня.

Загорелая, с южным акцентом, Роуз Леви, исполняющая обязанности кока, стояла под вытяжной трубой. Она спросила Нормана, что он предпочитает на десерт.

— Я хочу предложить каждому его любимое блюдо, если смогу, разумеется. А вы что любите, доктор Филдинг?

— Лимонный кекс.

— Хорошо, сэр. Я еще не слышала заказ доктора Джонсона.

— Земляничный торт.

— У нас есть чудесная новозеландская земляника… Быть может, вам понравится мое блюдо?

— Почему бы и нет? — сказал Барнс.

Норман посмотрел в иллюминатор и разглядел в темноте прямоугольник решетки. Словно светлячки, по дну передвигались водолазы. Мы на глубине тысяча футов под уровнем океана, подумал он. И говорим о десерте… Чем больше он думал, тем больше понимал, что лучший способ подавить неуютность обстановки — это любимая еда.

— Меня тошнит от земляники, — сказал Тед.

— Я сделаю из черники, — парировала Леви.

— Со взбитыми сливками?

— В тридцати атмосферах экзот-газа невозможно приготовить взбитые сливки, — пояснил Барнс. — Ничего не поделаешь…

* * *

В кают-компании их поджидали Бет и Гарри, одетые в такие же комбинезоны и курточки с электроподогревом.

— Как вам нравится наша мягко обитая тюряга? — Гарри показал на изоляцию. — Это все равно, что жить во влагалище.

— Ты бы не хотел вернуться в матку, Гарри? — ехидно поинтересовалась Бет.

— Спасибо, с меня и одного раза достаточно, — с достоинством ответил тот.

— Весьма прескверные комбинезоны, — пожаловался Тед, общипывая липкий полиэстер.

— Покажи свое великолепное пузо, — сказал Гарри.

— Садитесь, — пригласил Барнс.

— Еще немного блесток, и ты мог бы стать Элвисом Пресли.

— Элвис давно умер.

— Тем более, теперь твой шанс.

— А где же Левин? — Норман огляделся вокруг.

— Он подхватил клаустрофобию, пришлось отвезти назад, — ответил Барнс. — Такие вот дела.

— Значит, теперь у нас нет морского биолога?

— И без него обойдемся.

— Мне противен этот чертов комбинезон! — жаловался Тед.

— А Бет в своем просто великолепна.

— Да, ей он идет.

— Здесь всегда так сыро? — не переставал скулить Тед.

Норман уже заметил, что все, к чему они прикасались, было холодным и мокрым. Барнс предупредил их об опасности инфекции и легкой простуды и протянул бутылочки с ушными каплями и лосьоном для кожи.

— Я ждал, когда вы скажете о надежности технологии, — заметил Гарри.

— Поверьте, по сравнению со станциями десятилетней давности, это просто роскошный отель.

— В тех станциях умирали люди.

— Да, был несчастный случай, — нахмурился Барнс.

— Два… — поправил его Гарри. — Погибло четыре человека.

— Простое стечение обстоятельств.

— Замечательно… — сказал Гарри. — Так сколько, вы говорили, мы здесь пробудем?

— Семьдесят два часа максимум, — ответил Барнс.

— Вы уверены?

— Так говорят инструкции.

— А почему? — в замешательстве спросил Норман.

— Инструкции не обсуждаются, — сказал Барнс.

Щелкнул селектор и послышался голос Тины Чан:

— Капитан Барнс, шлюз смонтирован.

Настроение в кают-компании сразу же изменилось: эксперимент стал приносить осязаемые результаты.

— Сейчас мы сделали неоценимое достижение, — Тед радостно потирал руки.

— Какое же?

— Мы отправили гипотезу уникальности ко всем чертям. — Тед торжествующе взглянул на Бет.

— Что за гипотеза? — удивился Барнс.

— Многие биологи считают, что человеческий разум представляет собой уникальное явление, — пояснила Бет.

— Неужели разум не может возникнуть в другом месте?

— Земле четыре с половиной миллиарда лет, а около четырех миллиардов лет назад, то есть по геологическим меркам почти сразу же, возникла одноклеточная жизнь… В кембрийский период, где-то около шестисот миллионов лет назад, появились многоклеточные формы жизни. В течение ста миллионов лет был заселен только океан, затем настала очередь суши. Никто не знает, что послужило причиной такого резкого скачка, но, поскольку его не было около трех миллиардов лет, на других планетах его могло и не произойти вовсе. Даже впоследствии цепь, которая привела к появлению человека, была чистой случайностью. Особенно учитывая то, что если бы шестьдесят пять миллионов лет назад динозавры не вымерли по какой то неизвестной причине, рептилии навсегда остались бы доминирующей на Земле формой жизни и у млекопитающих не появился бы шанс одержать победу. Нет млекопитающих, нет и приматов, а следовательно, и человека… В нашей эволюции слишком много случайных факторов, поэтому биологи считают разум уникальным явлением.

— Но этот звездолет доказал, что мы не одиноки.

— Лично для меня не может быть большей радости… — Бет тут же прикусила губу.

— По твоему внешнему виду этого никак не скажешь, — сказал Норман.

— Должна признаться, я нервничаю… — сказала Бет. — Десять лет назад я принимала участие в стэнфордском семинаре Билла Джексона — это было аккурат после присуждения ему Нобелевской премии по химии. Джексон был настоящим исследователем и никому не давал сидеть без дела — он предложил спроектировать инопланетянина. Когда мы принесли эскиз предполагаемого существа он сказал «Все о'кэй, но где же задний проход?», хотя многие земные создания обладают особым выделительным аппаратом. А теперь, — она пожала плечами, — лишь Господь Бог знает, кого мы встретим.

— Скоро узнаем и мы, — сказал Тед. Снова щелкнул селектор.

— Капитан Барнс, робот готов войти в звездолет.

— Какой еще робот? — удивился Тед.

Глава 9. ДВЕРЬ.

— Я считаю, это неуместно, — гневно заявил Тед. — Мы спустились сюда, чтобы первыми войти в чужой звездолет.

— Совсем не обязательно рисковать своей шкурой, — возразил Барнс.

— С точки зрения археологии, это затмит по значимости Чичен-Итцу, Трою и гробницу Тутанхамона. Вне всякого сомнения, это самое важное археологическое открытие в истории человеческого рода, — сказал Тед. — Вы действительно намерены впустить этого чертова робота?.. Где же ваше чувство ответственности перед человечеством?

— А где же ваше чувство самосохранения? — парировал Барнс.

— Я здоров, как бык, капитан, если вы сомневаетесь.

— Именно как бык, — Барнс отвернулся. — Тина, передай видеоматериалы.

Тед разразился проклятиями, но замолчал, когда вспыхнули два больших монитора. На левом экране они увидели трубчатую металлическую конструкцию робота, который стоял перед изогнутой серой стеной звездолета. Второй экран изображал крупный план двери.

— Это скорее смахивает на вход в самолет, — сказал Тед.

Норман посмотрел на загадочно улыбающегося Гарри, затем на Барнса.

Капитан не выражал удивления.

Он уже видел эту дверь, понял Норман.

— Не знаю, как это объяснить… — сказал Тед. — Вероятность такого сходства астрономически ничтожна. Эта дверь такой же формы и размеров, как и у нас. Просто потрясающе!

Гарри хранил молчание и загадочно улыбался.

— Проверь поверхность, — скомандовал Барнс.

Видеокамера робота скользнула по корпусу корабля и остановилась на подобии прямоугольной панели, слева от двери.

— Можно открыть панель?

Манипулятор потянулся к панели и заскреб по металлу, оставляя серии свежих царапин. Панель не поддавалась.

— Совсем как ребенок, — сказал Тед.

— Присоски, — сказал Барнс.

Протянулся другой манипулятор, с резиновой присоской.

— А-а, лучший друг сантехника, — презрительно произнес Тед.

Присоска приклеилась к крышке панели. Послышался щелчок.

— Наконец-то.

— Мне ничего не видно.

Изображение внутри панели расплывалось. Они заметили разноцветные кружки и черно-белые символы.

— Красный, желтый и голубой, — сказал Тед. — Основные цвета спектра.

Многообещающее начало.

— Почему? — спросил Норман.

— Это говорит о том, что чужие видят вселенную, используя ту же часть электромагнитного спектра, что и мы. Это поможет нам лучше понять друг друга. А эти символы… наверное, их письменность. Подумать только! — Тед улыбнулся. — Это великий момент, я счастлив!

— Фокус, — крикнул Барнс.

— Слушаюсь, сэр, — образ стал еще более туманным.

— Обратно.

— Слушаюсь, сэр, — образ менялся, медленно переходя в резкое изображение. Тед потянулся к экрану.

Теперь они видели, что кружки на самом деле были кнопками — каждая в дюйм диаметром. Символы превратились в четкие надписи: «Готовность», «Открыть вход», «Закрыть вход».

Наступила мертвая тишина. Потом, как придурковатый, захохотал Гарри Адамс.

Глава 10. ЗВЕЗДОЛЕТ.

— Это безусловно английский, — сказал Тед, глядя на экран.

— Да, — подтвердил Гарри.

— В чем дело? — удивился Тед. — Это что, розыгрыш?

— Нет, — сказал Гарри. Он был спокоен, странно бесстрастен.

— Как на звездолете трехсотлетней давности могла появиться надпись на современном английском?

— А ты подумай, — посоветовал Гарри. Тед нахмурился.

— Может быть, — предположил он, — этот звездолет лишь представляется в удобном для нас виде?

— Пошевели мозгами.

— Но если это инопланетный звездолет…

— А это не инопланетный звездолет, — сказал Гарри.

— Раз ты такой умный, скажи нам, что это такое, — сказал Тед после последовавшей затем неловкой паузы.

— Хорошо, я скажу… Это американский звездолет.

— Американский звездолет? Длиной в полмили и сделанный с помощью неизвестной нам технологии? Пролежавший на дне, как минимум, три столетия?

— Это было очевидно с самого начала, — сказал Гарри. — Верно, капитан Барнс?

— Мы не исключали такой возможности, — согласился тот.

— И поэтому не информировали русских?

— Да.

Тед был совершенно расстроен. Он сжал кулаки, словно хотел кого-то ударить, затем перевел взгляд с одного на другого.

— Но, черт побери, как ты догадался?

— Первый ключ к разгадке я нашел в состоянии самого корабля, пояснил Гарри. — Практически, звездолет не получил никаких повреждений. Но даже на небольшой скорости падения, скажем, двести миль в час, поверхность воды по плотности сравнилась бы для него с бетоном. Не имеет значения, какой у него запас прочности — следы падения должны были остаться. Но корабль не поврежден и, значит, никогда не падал в воду.

— Не понимаю. Он должен был прилететь.

— Он не прилетел, он прибыл из будущего. Этот корабль наверняка построили наши потомки, затем он перенесся назад во времени и несколько столетий назад появился на дне океана.

— Зачем они это сделали? — застонал Тед, огорченный, что у него отобрали инопланетный звездолет и его звездный час. Он тяжело опустился в кресло и тупо уставился на мониторы.

— Этого я не знаю, — сказал Гарри. — Может быть, это был несчастный случай, роковое стечение обстоятельств.

— Открой вход, — приказал Барнс.

Манипулятор потянулся к кнопке «Готовность». Послышался лязг, но ничего не случилось.

— Что-то не так? — спросил Барнс.

— Сэр, он не пролезает в панель.

— Может, попытаться применить щуп?

На смену механическому захвату пришел щуп — он потянулся вперед, прикоснулся к кнопке и тут же соскользнул с гладкой поверхности.

— Попробую еще раз, сэр.

Вторая попытка также закончилась неудачей.

— Сэр, поверхность слишком скользкая.

— Продолжай еще.

— Знаете, а звездолет из будущего тоже неплохо, — задумчиво сказал Тед. — Я верил, что мы не одиноки во вселенной — но это даже интересней.

Если откровенно, то, как астрофизик, я сомневался в возможности путешествий во времени. Это противоречило всем известным нам законам физики. Но сейчас доказательство налицо.

Тед снова был счастлив. Он одержимый, подумал Норман.

— Мы стоим на пороге первого контакта, — говорил Тед. — Подумать только, мы встретимся со своими потомками!

Щуп снова и снова пытался нажать на кнопку, но безуспешно.

— Сэр, мы не можем нажать на кнопку.

— Я вижу, — Барнс поднялся. — Тед, похоже, ты добился своего. Мы сами нажмем на эту чертову кнопку!

Глава 11. В КОРАБЛЬ.

Норман влез в скафандр. Тина и Эдмундс помогли ему одеть шлем и защелкнуть на шее блокирующее кольцо. В плечи врезались ремни и спину сдавила тяжесть дыхательных баллонов. Он вздохнул воздух с легким металлическим привкусом. Послышался треск радиосвязи и голос Теда:

— А как насчет «на пороге великих свершений»? — Норман засмеялся, признательный за снятие напряженности.

— Ты находишь это смешным? — обиделся Тед.

Норман повернулся к скафандру с надписью «Филдинг».

— Нет, — сказал он. — Просто я очень волнуюсь.

— Я тоже, — призналась Бет.

— Доверьтесь мне, и все будет о'кэй, — сказал Барнс.

Они столпились в шлюзе, сталкиваясь шлемами. Люк закрылся, завертелось колесо.

— О'кэй, ребята, все нормально. — Барнс открыл люк на полу и пояснил:

— Давление внутри станции положительное, поэтому уровень воды не поднимается… Теперь смотрите на меня и делайте то же самое. Не порвите костюмы.

Сгибаясь под тяжестью баллонов он нагнулся, схватился за поручни и с мягким всплеском исчез в темной воде.

Один за другим они спрыгнули на дно океана.

У Нормана перехватило дыхание, когда его скафандр обступила почти ледяная вода. Тут же зажужжал крохотный вентилятор и включились электрообогреватели. Ноги коснулись мягкого грунта. Норман огляделся. Он стоял под станцией, впереди в ста ярдах светилась решетка. Точно космонавт на Луне, медленно пробирался вперед Барнс.

— Это ли не фантастика!

— Умолкни, Тед, — сказал Гарри.

— Странно, здесь так мало жизни, — сказала Бет. — Вы заметили? Нет морских вееров, нет моллюсков, нет губок и рыб. Нет ничего, кроме пустынного дна. Должно быть, это одно из мертвых мест Тихого океана.

Сзади них вспыхнул яркий луч света, по дну побежали тени. Норман обернулся и увидел Эдмундс, держащую в руках большой водонепроницаемый контейнер с осветителем и камерой.

— Это будет сниматься на пленку?

— Да, сэр.

— Не ударь в грязь лицом, Норман, — засмеялась Бет.

— Постараюсь, — в этот момент они подошли к решетке.

Увидев работающих там водолазов, Норман почувствовал в себе прилив уверенности. Справа торчал гигантский полированный стабилизатор, рядом с которым они чувствовали себя крошечными лилипутами.

Барнс повел их по пробитой в кораллах борозде длиной примерно в шестьдесят футов. Это напоминает спуск в шахту, подумал Норман. Он увидел конструкцию из гофрированной стали, окруженную резервуарами со сжатым газом.

— Мы почти у цели, — сказал Барнс. — С вами все в порядке?

— Пока да, — ответил за всех Гарри.

Они зашли в шлюз и загерметизировали за собой дверь. Засвистел воздух. Норман следил, как убывает вода: сначала она достигла уровня лба, затем пояса, коленей, пола. Свист прекратился и они вошли в другой отсек.

Норман повернулся к корпусу звездолета и увидел отключенного робота.

Он чувствовал себя так, словно стоит около реактивного лайнера — такая же изогнутая поверхность и такой же люк. Зловеще поблескивал тускло-серый металл, Норман волновался. Прислушиваясь к дыханию остальных, он понял, что и они тоже.

— О'кэй? — поинтересовался Барнс. — Никто не потерялся?

— Постойте, я настрою аппаратуру, — попросила Эдмундс.

— О'кэй, мы подождем.

Они стояли около двери, не снимая шлемов. Не очень живописная картина, подумал Норман.

Эдмундс: Готово.

Тед: Я хотел бы сказать несколько слов.

Гарри: О Боже, когда все это кончится?

Тед: Это очень важно.

Гарри: Ну ладно, толкай свой спич.

Тед: Всем привет, это Тед Филдинг! Сейчас я стою у входа в неизвестный звездолет, который был обнаружен…

Барнс: Постой, Тед. Твоя фраза смахивает на «у могилы неизвестного солдата» и здесь может напроситься нежелательная ассоциация.

Тед: Мне так не кажется, капитан.

Бет: Может, продолжим?

Тед: А ты не лезь не в свое дело!

Гарри: Что, надул губки?

Тед: Тебе то что!

Гарри: Кончай, давай лучше откроем вход.

Тед: Полагаю, все понимают, что в такой исторический момент нам следует оставить материал для потомков.

Гарри: Ну ладно, делай свой чертов материал!

Тед: Сукин ты сын… я уже по горло сыт твоим всезнайством и…

Барнс: Отставить запись.

Эдмундс: Слушаюсь, сэр.

Барнс: Угомонитесь вы наконец!

Гарри: Я считаю эту церемонию крайне неуместной.

Тед: Она очень даже уместная.

Барнс: Согласен. Это я беру на себя. Включите запись.

Эдмундс: Готово, сэр.

Барнс: Говорит капитан Барнс. Мы готовимся открыть люк. В этот исторический момент рядом со мной находятся: Тед Филдинг, Норман Джонсон, Бет Холперн и Гарри Адамс.

Гарри: Почему это я последний?

Барнс: Я представлял слева направо.

Гарри: Не странно ли, что последним именно черный?

Барнс: Слева направо, я сказал… мы так стояли.

Гарри: И даже после женщины… В конце концов я профессор, а Бет всего лишь ассистент.

Бет: Ах так…

Тед: Знаешь, Хэл, возможно, нас следует представлять по полному званию и представленным институтам.

Гарри: Нет, по алфавиту.

Барнс: Заткнитесь.

Эдмундс: Запись окончена, сэр.

Барнс: О Боже!

Он повернулся, приподнял металлическую пластинку и нажал одну из кнопок. Вспыхнула желтая надпись: «Готовность».

Они не снимали скафандров, на случай, если воздух внутри звездолета окажется непригодным для дыхания.

— Вы готовы?

— Да, кэп.

Капитан Барнс нажал другую кнопку и дверь с грохотом отъехала в сторону. Норман не видел впереди ничего, кроме темноты. Они осторожно посветили внутрь звездолета, выхватывая фонарями балки и металлические трубы.

— Проверь состав воздуха, Бет.

Она взглянула на портативный индикатор газов в своих руках. Экран вспыхнул.

— Азот и кислород в правильных пропорциях. Следы углекислоты и водяных паров. Это земная атмосфера. Вредные примеси отсутствуют.

— О'кэй, входим по очереди.

Барнс первым скинул шлем и вздохнул воздух.

— Кажется, все в порядке, хотя чувствуется легкий металлический привкус, — он сделал несколько глубоких вздохов и кивнул. — Воздух хороший.

Остальные также сняли шлемы и положили их на палубу.

— Так лучше.

— Пошли пожалуй.

— Почему бы и нет?

После небольшой потасовки, со словами «Леди в первую очередь» внутрь вошла Бет, следом за ней остальные. Норман оглянулся назад.

— Чего же вы ждете, доктор? — спросила Эдмундс, прильнув к окуляру камеры.

Он повернулся и вошел в звездолет.

Глава 12. ВНУТРИ.

Они стояли на подвесном мостике шириной около пяти футов. Норман посветил вниз. Луч пролетел сорок футов, прежде чем достиг корпуса. Их обступали, смутно прорисовываясь в полумраке, многочисленные балки и распорки.

— Похоже на нефтеочистительный комбинат, — сказала Бет.

Луч ее фонаря пробежал по стальной перекладине, выхватив из темноты надпись: «АВР-09».

— Основная часть этих сооружений поддерживает внешний корпус, сказал Барнс. — Как мы и предполагали, конструкция рассчитана на сильные перегрузки… Возможно, скоро мы встретим второй корпус.

Норман вспомнил, что Барнс получил образование авиаинженера.

— Обратите внимание на свинцовые блоки, — сказал Гарри.

— Противорадиационный щит?

— Скорее всего. Толщина слоя шесть дюймов.

— Значит, они противостояли мощному потоку радиации.

В корабле висел легкий туман, в воздухе различался запах нефти.

Похоже, балки были смазаны машинным маслом. Но когда Норман провел по одной из них рукой, на пальцах не осталось никаких следов смазки. Они были сделаны из необычного металла — гладкого и гибкого, почти как резина.

— Любопытно… новый материал, — сказал Тед. — Мы связываем прочность с твердостью. Но этот металл, если это вообще металл, одновременно и прочный и мягкий. Это совершит настоящий переворот в технике.

— Несомненно, — сказал Гарри.

— Если сравнить современную Америку и Америку Великой Депрессии, основное различие заключается в обилии у нас керамики и пластика, в то время как тогда… — он продолжал говорить и его голос отдавался дальним эхом. Но Норман чувствовал в нем напряжение.

Тед хочет скрыть свой страх, подумал он.

Они углубились внутрь корабля и подошли к трапу, который было трудно заметить в этих металлических джунглях.

— Куда пойдем?

— Направо, — решил Барнс, посмотрев на наручный компас.

Еще десять минут они блуждали по мостикам. Вскоре Норман убедился в правоте Барнса — внутри внешнего цилиндра имелся еще один корпус, поддерживаемый многочисленными распорками. Настоящий звездолет внутри звездолета.

— Зачем его так строили?

— Откуда я знаю?

— Им нужно было построить двойной корпус со свинцовым покрытием… сказал Барнс. — Трудно вообразить такую летающую махину.

Через три-четыре минуты, они добрались до входа во внутренний корпус.

Люк как две капли воды походил на первый.

— Одеть респираторы?

— Может, рискнем? — не ожидая ответа, Бет открыла панель и нажала нужную кнопку.

За раскрывшейся дверью завис еще более густой мрак и они шагнули в проход. Почувствовав под ногами что-то мягкое, Норман опустил фонарь и увидел бежевый ковер.

Их лучи обшарили комнату и наткнулись на большую консоль с тремя мягкими креслами — комната явно предназначалась для людей.

— Наверное, это рубка управления кораблем.

На изогнутой панели не было никаких кнопок. Они поводили лучами туда-сюда.

— Это больше походит на макет, чем на действующий корабль.

— Это не макет.

— Ладно, но у меня такое впечатление.

Норман погладил консоль — «резиновая» поверхность слегка согнулась.

Затем нашлись новые артефакты: записка в дальнем углу консоли «Ступай по своим делам, бэби, и ничего не трогай!» и маленькая пластиковая статуэтка милого зверька, похожего на белку, с надписью «Лаки Лемонтина».

— Кресла из кожи?

— Похоже что так.

— Да где же это чертово управление?

Норман продолжал шарить по пустой консоли. Вдруг бежевая поверхность ушла куда-то внутрь, обнажив экраны и клавиатуру. Все это находилось как бы внутри, словно голограмма или оптическая иллюзия. Норман прочитал надписи: «Импульс… реверс… глайдер… решето…».

— Супертехнология, — сказал Тед. — Нечто вроде модернизированной оптоэлектроники. Похоже на жидкие кристаллы, но намного совершенней.

Вдруг замигали красным экраны и раздались подозрительные гудки: это ожила панель управления. Норман отпрянул. Комнату озарила яркая белая вспышка.

— Господи милосердный!

Еще одна вспышка, комнату залил ровный свет и Норман увидел обеспокоенные встревоженные лица.

— Какого дьявола, в чем дело? — закричал Барнс.

— Простите, — сказала Бет. — Я только нажала на кнопку.

— Не надо ничего трогать.

— Но на ней было написано «освещение».

— Давайте будем держаться друг друга, — сказал Барнс.

— Хорошо, Хэл…

— И не нажимай никаких кнопок, Бет.

Они ходили вокруг консоли. Один лишь Гарри стоял посреди комнаты, скрестив на груди руки.

— Кто-нибудь видел хоть одну дату? — спросил он.

— Нет.

— Где-то здесь должна быть дата… — напрягся Гарри. — И мы найдем ее, потому что это звездолет из будущего и черт меня побери, если я знаю, что он здесь оставил…

— Что-то неладно, Гарри? — нахмурился Норман.

— Да нет, это я так…

Он что-то понял, подумал Норман, и это его обеспокоило.

— Так вот она какая, машина времени, — сказал Тед.

— Это больше смахивает на кабину авиалайнера, если хочешь знать мое мнение, — сказал Барнс.

Да, все напоминало именно кабину самолета… Расположение панели. Три кресла — два пилота и штурман. Тем не менее, во всем этом было что-то странное… Норман сел в одно из кресел. Мягкий кожеподобный материал оказался очень удобным.

— Надеюсь, ты не думаешь запустить этот пылесос? — смеялся Тед.

— Ни в коем случае.

— Что-то загудело или мне послышалось?

Кресло обхватило Нормана со всех сторон — оно держало за плечи, обмотало ремнем вокруг пояса. С изголовья скользнули кожаные подушки: они скрыли уши, сползли на лоб. Он тонул, поглощался внутрь кресла.

— Боже праведный…

Кресло щелкнуло и подвинулось к пульту управления. Гудение прекратилось.

— Оно восприняло все так, словно ты собираешься запустить корабль, сказала Бет.

— У-ммм, — вымолвил Норман, пытаясь успокоиться. — Интересно, а как я вылезу?

На свободе оставались лишь руки. Он пошевелил пальцами и нащупал на подлокотниках какие-то кнопки. Когда он нажал на одну из них, кресло вернулось на прежнее место, раскрылось, как створки раковины, и выпустило его из своих объятий. Норман вылез и оглянулся на медленно исчезающий отпечаток своего тела. В порядке эксперимента, Гарри потрогал одну из подушек и сказал:

— Внутри какая-то жидкость.

— В этом вся соль, — сказал Барнс. — Вода не сжимается, и на таком кресле можно выдержать сильные перегрузки.

— Может, они неизбежны при путешествии во времени?

— Может быть, но я согласен с Барнсом, что эта машина создана для полета.

— Наверное, это случайное сходство, — сказал Тед. — В конце концов, мы еще не умеем перемещаться во времени. Пространство и время, в сущности, одно и то же. Возможно, во времени, как и в пространстве, нужно летать…

Может быть, эти путешествия более схожи, чем мы думаем?

— Но где же отважные путешественники? — спросила Бет.

— Возможно, в другой части корабля.

— Не думаю, — сказал Гарри. — Посмотрите на эти кресла, они совсем новые.

— Возможно, на корабле еще мало летали.

— Нет, я хотел сказать, они совершенно нетронутые — никаких царапин, порезов, никаких пятен пролитого кофе, никаких следов, что на них сидели люди.

— Может быть, это беспилотный корабль.

— Зачем тогда кресла?

— Может, экипаж успел эвакуироваться? Кажется, у них возникли проблемы с радиацией.

— Какая связь между путешествиями во времени и радиацией?

— Может быть, кто-то нажал не ту кнопку и корабль взлетел без экипажа?

Барнс покачал головой:

— Я так не считаю… Такой большой корабль не мог стартовать с Земли.

Он был построен на орбите и запущен из космоса.

— Что это? — Бет указала на новую консоль позади пульта управления, где стояло четвертое кресло, обхватившее человеческую фигуру.

— Пилот?

— Посмотрим. — Бет нажала кнопку на подлокотнике.

Кресло отъехало от консоли, распаковалось, и они увидели человека, смотрящего куда-то вдаль.

— О Боже, он хорошо сохранился, — сказал Тед.

— Если не считать, что это манекен, — добавил Гарри.

— Совсем как живой.

— Наши потомки продвинулись далеко вперед… они обогнали нас на полвека, — сказал Гарри и приподнял манекен, обнажив выходящую из спины пуповину.

— Провода.

— Нет, это оптический кабель, — сказал Тед. — Здесь используется не электронная, а оптическая технология.

— Во всяком случае, одной загадкой меньше, — сказал Гарри, глядя на манекен. — Корабль построен пилотируемым, но послан без экипажа.

— Зачем?

— Вероятно, они хотели испытать конструкцию.

— И когда же его запустили? — спросила Бет.

— У нас нет никакой информации. — Гарри пожал плечами.

Что же у него на уме? подумал Норман.

— Ну ладно, корабль большой… что-нибудь да найдем, — решил Барнс.

— Интересно, где у них запись полета? — сказал Норман.

— Надо проследить, куда ведет кабель от манекена, — сказал Гарри. — Я тоже хочу взглянуть на этот «черный ящик».

Норман посмотрел на консоль и приподнял панель с клавиатурой.

— Я нашел дату! — крикнул он.

На пластике стоял штамп «ИНТЕЛ инк. Сделано в США. Серия #98004077 8/5/43».

— Пятое августа 2043-го года?

— Похоже, что так.

— И мы ходим по кораблю за полвека до его постройки.

— Парадокс!

Бет нашла комнату, где стояло двадцать коек.

— Экипаж из двадцати человек? Если здесь три кресла — где же еще семнадцать?

Они обошли большую столовую, туалет и жилые комнаты. Все было модернизированным, но узнаваемым.

— Хэл, ты не находишь что это комфортабельней ГД-8?

— Может быть, стоит переселиться сюда?

— Нет… Нам еще предстоит изучить этот корабль. Придется попотеть, прежде чем мы освоим, что к чему.

— Более рационально исследовать, переселившись прямо сюда.

— У меня мурашки ползут от такой затеи, — сказал Гарри.

— У меня тоже, — сказала бет.

Они находились здесь почти час — у Нормана начинали ныть ноги, но Барнс повел их дальше.

* * *

Они попали в бесконечный узкий коридор с закрытыми отсеками. Открыв один из них, они обнаружили большие пластиковые контейнеры, похожие на грузовые контейнеры современных авиалайнеров, только больших размеров.

— М-да, — произнес Барнс, открыв один контейнер.

— Что там?

— Провизия, — еда была завернута в слои свинцовой фольги и пластика, как брикеты в НАСА.

— Завтрак из будущего. — Тед взял один брикет и причмокнул губами.

— Неужели ты хочешь это отведать? — спросил Гарри.

— Разумеется, — подтвердил Тед. — Знаешь, я пил «Дом Периньон» урожая 1897-го, но впервые попробую что-то из 2043-го.

— Эти брикеты пролежали три столетия.

— Извольте заснять мой завтрак.

Эдмундс включила осветители и прижалась к окуляру видеокамеры.

— Прекратите, — сказал Барнс. — Нам надо покончить с делом.

— Но это же интересно.

— Не сейчас, — строго сказал Барнс и вскрыл второй контейнер. Они проверили остальные отсеки.

— Ничего, кроме провианта.

Экипажу из двадцати человек такого количества хватило бы на несколько лет.

— Ой, кнопочка, — сказала Бет, когда они совсем выбились из сил.

— Не трогай ее, — закричал Барнс. Но было уже поздно.

Пол под их ногами загудел и покатился вперед.

— Бет, прекрати наконец нажимать все кнопки, какие только увидишь.

В душе ее никто не осуждал — ведь ехать мимо дюжин одинаковых складов было намного легче, чем идти пешком. Норман прикинул, что сейчас они находятся примерно в центре корабля. Наконец они достигли следующей секции, где увидели двадцать скафандров и аппараты жизнеобеспечения.

— Наконец-то все прояснилось, — сказал Тед. — Этот корабль предназначен для межзвездных путешествий.

Внезапно они прочувствовали подлинные масштабы корабля и сложность его механизмов.

— Нет, это обычный космический корабль, хотя и очень большой… сказал Гарри. — До ближайшей звезды двести пятьдесят лет полета.

— Может, они открыли новый способ.

— Ну, разве что так. Рассмотрим факты — при столь солидных размерах корабль снабжен провизией на пятнадцать, максимум, двадцать лет. За это время можно добраться только за пределы Солнечной системы, верно?

Тед мрачно кивнул.

— «Вояджеру» понадобилось пять лет, чтобы достигнуть Юпитера, девять — Урана. За пятнадцать… Может быть, они летели к Плутону?

— Зачем?

— Мы пока не знаем, но…

Тут раздался щелчок и послышался голос Тины Чан:

— Капитан Барнс, поверхность вызывает вас… для секретных переговоров, сэр.

— О'кэй, — сказал Барнс. — Так или иначе, пора возвращаться.

Они повернули назад.

Глава 13. ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ.

Они сидели в кают-компании ГД-8, наблюдая за работой водолазов. Барнс находился в цилиндре D, где вел переговоры с поверхностью. Леви готовила ленч или ужин, они уже начинали путаться во времени.

— День или ночь, здесь нет никакой разницы… — сказала им как-то Эдмундс и они рассеяно кивнули.

Норман видел, что все без исключения устали — психологические перегрузки и тяжесть исследований брали свое. Бет сладко сопела, вытянув на стол ноги и скрестив на груди мускулистые руки — она спала. Над решеткой зависли три мини-субмарины. Немного поодаль стояла группа водолазов, некоторые из них повернули к ГД-7.

— Кажется, что-то случилось, — сказал Гарри.

— Наверное, это как-то связано с разговором Барнса.

— Возможно, — согласился Гарри. — А где Тина Чан?

— Вместе с Барнсом, а что?

— Мне надо поговорить по личным вопросам.

Тед удивленно приподнял брови но промолчал. Гарри отправился искать Тину, и Норман остался наедине с Тедом.

— Он странный парень, — сказал Тед.

— Кто?

— Ты знаешь, кого я имею в виду… И надменный, к тому же. Возможно, оттого, что он черный. Своего рода компенсация, так сказать… Ты не находишь, что он заносчив? — продолжал Тед. — Все ему не так… Правда, все математики не от мира сего. Он, наверное, совсем не знает жизни женщин, ну и так далее. Я уже рассказывал о своем новом браке?

— Я где-то читал, — сказал Норман.

— Славная женщина. — Тед улыбнулся. — В день нашей свадьбы она подарила мне «корвет-58»… помнишь пожарные машины пятидесятых?.. вот, точно такого же цвета. — Тед встал и начал ходить по комнате, искоса поглядывая на Бет. — Сегодня такой день… я просто не смогу уснуть!

Норман кивнул. Какие они все разные, подумал он. Тед неисправимый оптимист, с неистовым энтузиазмом ребенка. Гарри скептик, обладает холодным рассудком. Бет более эмоциональная и практичная натура.

— Не могу понять, зачем ты включил в состав команды именно Гарри Адамса. Не то, чтобы он такой не знаменитый, но…

— Тед, помнишь, ты говорил в звездолете, что пространство и время одно и то же? — Норман сменил тему разговора. — У меня это в голове не укладывается. Ты сможешь объяснить?

— Разумеется.

— Доступно, без всякой математики?

— Ладно, постараюсь… — Тед нахмурился, но Норман знал, что он обожает читать всякие лекции. — С чего же начнем? Ты знаком с гипотезой геометричности гравитации?

— Нет.

— Искривлением пространства и времени?

— Тоже нет.

— Теорией относительности Эйнштейна?

— Увы, — сказал Норман.

— Ничего страшного, — успокоил его Тед, и выложил из стоящей на столе вазы апельсины.

— Стол это плоское пространство, космос.

— О'кэй, — согласился Норман.

— Этот апельсин солнце, а это планеты. Таким образом, мы имеем на столе модель Солнечной системы.

— Допустим.

— Это космический корабль, — Тед протянул Норману шарик от подшипника. — Запусти его так, чтобы он прошел рядом с солнцем. О'кэй? Шарик прокатился рядом с апельсином. — Ты заметил, что он прокатился по плоскости?

— Да.

— Но что происходит в реальности, когда корабль пролетает рядом с солнцем?

— Его притягивает к солнцу.

— Да, солнце обладает мощной гравитацией и траектория полета искривляется, звездолет падает на солнце. Но шарик покатился дальше?

— Да.

— Стол не является идеальной моделью пространства. Космос не может быть плоским, как стол. — Тед взял пустую вазу и положил в нее апельсин.

— Кидай шарик, — на этот раз шарик упал в вазу и закружился по спирали, пока не уткнулся в апельсин.

— О'кэй. Звездолет упал на солнце, совсем как в жизни.

— Но если бы шарик обладал большей скоростью, он повертелся бы на краю вазы и вылетел снова, — заметил Норман.

— Да, — сказал Тед. — Если у звездолета хватит скорости, он избежит воздействия гравитационных полей. Таким образом, мы имеем действующую модель полета в искривленном пространстве около солнца. При определенной скорости, шарик бесконечно крутился бы по краю вазы, как планета вокруг солнца. В реальности же… представь, что стол стал резиновым, а все предметы оставляют на его поверхности вмятины — вот что представляет собой настоящее пространство — оно искривленно и его кривизна зависит от силы гравитации.

— О'кэй.

— Значит, гравитация это искривление пространства и ничего более…

Но все не так-то просто.

— Я и не сомневался, — вздохнул Норман.

Вернувшийся в кают-компанию Гарри посмотрел на разложенные по столу апельсины, но не сказал ни слова.

— Когда ты бросаешь шарик в вазу, он не только движется по спирали, но и увеличивает скорость, верно?

— Да.

— Но при возрастании скорости время замедляется. Эйнштейн доказал это еще в начале столетия, это значит, что искривление пространства обозначает и искривление времени… И, чем больше искривление, тем медленней течет время. Если посмотреть на это с точки зрения математики, то выясняется, что в искривленной воронке не существует ни пространства ни времени — но их комбинация, называемая пространством-временем… Возьмем, к примеру, бейсбол…

— Терпеть не могу игр, — сказал Гарри.

— Ты знаком с бейсболом? — спросил Тед Нормана.

— Конечно.

— Представь ситуацию: отбивающий передает центровому, мяч летит по прямой, скажем, полсекунды.

— Представил.

— Затем он бросает мяч по кривой и тот летит шесть секунд. Траектории полета кажутся очень различными, но в пространстве-времени они одинаковы.

А если я попрошу тебя послать мяч по кривой, чтобы центровой поймал его через полсекунды?

— Это невозможно, — сказал Норман.

— Ударь сильнее.

— В таком случае, он улетит еще выше.

— О'кэй… Тогда пошли его по прямой, чтобы он долетел за шесть секунд.

— Это тоже невозможно.

— То есть, из-за гравитации, ты не можешь сделать с мячом, все что захочешь? В этом заключена взаимосвязь пространства и времени. Мы уже согласились, что гравитация есть искривление пространства и времени. Любая бейсбольная игра проходит в таком же искривленном пространстве, как в этой вазе… Вот, посмотри, это Земля, — он прикоснулся двумя пальцами к противоположным сторонам апельсина. — Здесь подающий, а здесь принимающий.

Перекати шарик от одного к другому — и ты найдешь, что он приспособился к изогнутой поверхности вазы… Если ты пошлешь шарик слегка, он просто перекатится, а если сильно, он поднимется к одному краю, скатится и вбежит на противоположную сторону — но ты не сможешь сделать с ним все, что заблагорассудится, поскольку его движение ограничено этой вазой.

— Отчасти, я это воспринимаю, — сказал Норман. — Но при чем здесь путешествие во времени?

— Мы полагаем, что гравитационное поле Земли сильное… на самом же деле, оно очень слабое и пространство-время вокруг нашей планеты почти не искажается — но в других местах вселенной оно искривляется, как «русские горки», и тогда происходят всевозможные искривления времени. В частности, если рассмотреть «черную дыру»… — он осекся.

— Да, Тед, «черную дыру»?

— Боже мой, — прошептал Тед.

— Вот именно, Тед. Впервые в жизни ты можешь оказаться на верном пути, — сказал Гарри, поправив сползающие очки.

Они достали лист бумаги и принялись чертить всякие каракули.

— Но это не могло оказаться дырой Шварцшильда…

— …нет-нет. Она вращается…

— …угловое ускорение служит гарантией, что…

— …но ты не учитываешь…

— …да нет же, силы притяжения…

— …разорвут тебя на части…

— …но если ты пересечешь границу…

Как только выдержали их нервы? Они замолчали, производя в уме собственные расчеты.

— Так как же насчет «черной дыры»? — спросил Норман, но его никто не слушал.

Тут щелкнул селектор и послышался голос Барнса:

— Внимание, всем собраться в кают-компании.

— Мы уже здесь, — отозвался Норман.

— У меня все, — сказал Барнс и селектор умолк.

Глава 14. КОНФЕРЕНЦИЯ.

— Я получил шифровку из Гонолулу, — сказал Барнс. — Адмирал Сполдинг приказал спешно свернуть все работы и подняться на поверхность.

Замечательно, подумал Норман, мы и так уже зашли слишком далеко.

Его совсем не привлекала перспектива провести в этой ржавой консервной банке целых семьдесят два часа.

— Я думал, — сказал Тед, — что мы действуем по прямому указанию президента.

— Разумеется, так оно и есть, — сказал Барнс. — Но возникла угроза шторма.

— В самом деле? — удивился Гарри.

— Скорость ветра на поверхности пятнадцать узлов — похоже, Тихоокеанский циклон надвигается прямо на нас и через сутки достигнет этих широт… На дне мы ничего не почувствуем, но на поверхности придется круто. Все корабли поддержки полным ходом уйдут в порты Тонги.

— И мы останемся одни?

— На сорок восемь часов максимум. Это не проблема, но Сполдинг печется о нашей безопасности. Я должен узнать ваше мнение: остаться и продолжить исследования или уйти?

— Остаться, несомненно, — сказал Тед.

— Бет?

— На корабле нет неизвестной формы жизни… уходим.

— Норман?

— Парни из НАСА справятся с этой задачей намного лучше… уходим.

— Гарри?

— Да ну его ко всем чертям… уходим.

— Основания?

— Назовем это интуицией.

— Не могу поверить, что это твои слова, — сказал Тед. — Ведь у нас только что появилась интересная гипотеза…

— Нашли время для спора, — решительно пресек его Барнс. — Я должен отослать наше окончательное решение в течение двенадцати часов.

— Черт побери, — выругался Тед.

Норман взглянул на Барнса. Капитан не выглядел расстроенным, скорей наоборот… Барнс искал предлога уйти, — подумал он, — и он его получил.

— Мы успеем сделать еще одну ходку… Сейчас отдохнем пару часов и вернемся на корабль. У меня все.

— Я хотел бы сказать…

— Это все, Тед. Голосование окончено.

Когда они уходили в спальный отсек, Барнс сказал:

— Бет, ради Бога, не надо нажимать никаких кнопок.

— Я только хотела включить свет, Хэл.

— Но ты не могла знать…

— На кнопке было написано «освещение»… Я не из тех, кем можно вертеть как вздумается, Хэл… — Барнс что-то ответил, но они уже вышли в коридор.

— Вот черт, — крикнул Тед и пнул стальную стену. Они перешли в цилиндр С. — Не могу поверить в ваше решение, как можно отступать?

Особенно тебе, Гарри.

— Я ухожу, потому что этого хочет Барнс, — сказал Гарри.

— Барнс хочет остаться, — сказал Тед. — И поэтому поставил вопрос на голосование.

— Барнс не хочет выглядеть в глазах начальства так, словно он отступил или принял неправильное решение. Он позволил нам решать самим, но сам хочет уйти.

Норман был удивлен, ведь математиков считают рассеянными и невнимательными, обретающими в башне слоновой кости… Но проницательный Гарри не упустил ни малейшей детали.

— Почему Барнс хочет уйти? — спросил Тед.

— Думаю, это очевидно… на поверхности шторм.

— Шторм еще не начался.

— Да, но когда начнется, неизвестно сколько он продлится.

— Барнс сказал, не более двух суток.

— Ни он, ни кто-нибудь другой не может предсказать, когда кончится шторм… А если через пять дней?

— Мы выдержим, зачем же так беспокоиться?

— Это не я, это Барнс беспокоится.

— Все образуется, — сказал Тед. — Нам следует остаться…

И тут под ногами что-то хлюпнуло — они посмотрели вниз и увидели потемневший от воды ковер.

— Что это?

— Мне кажется, это вода, — сказал Гарри.

— Морская вода? — Тед нагнулся, потрогал рукой мокрое пятно и лизнул палец. — На вкус вроде бы не соленая.

— Разумеется, ведь это моча, — послышалось откуда-то сверху. Подняв глаза, они увидели крошку Флетчер, стоящую на платформе под сплетением труб. — Все под контролем, джентльмены, это просто небольшая течь в трубе рециркулятора.

— К-к-как… м-м-моча? — Тед покачал головой.

— Всего лишь небольшая течь… Никаких проблем, сэр, — она выпустила из пульверизатора белую пенистую струю. Пена зашипела и тут же застыла, залив течь. — Когда мы получим уретановый поршень, все будет о'кэй.

— И часто ли случаются подобные течи? — спросил Гарри.

— Моча? — снова повторил Тед.

— Доктор Адамс, да не тревожьтесь же вы в самом деле.

— Мне дурно, — прошептал Тед. Гарри хлопнул по его спине:

— Иди, тебя это не доконает, проспись малость.

— Меня сейчас вырвет.

* * *

Они зашли в спальный отсек. Тед тут же убежал в душ, где начал кашлять и давиться.

— Бедняга Тед, — промолвил Гарри.

— В конце концов, что же представляет из себя «черная дыра»?

— Это мертвая звезда, сжавшаяся до самых пределов, — сказал Гарри. Звезды похожи на большие пляжные мячи, внутри которых текут термоядерные процессы. Когда звезда умирает и истощаются запасы ее ядерного топлива, она начинает сжиматься. Если звезда достигает достаточного коллапса, она становится такой плотной и обладает настолько сильной гравитацией, что уже не может остановить сжатие и превращается в «черную дыру», плотней которой во вселенной ничего не существует.

— Значит, они черные, потому что погасли?

— Нет… «черные дыры» обладают такой мощной гравитацией, что втягивают в себя все: межзвездные газы, пыль и даже сам свет.

— Они поглощают свет? — Норман не мог такого представить.

— Да.

— И поэтому вы так тщательно рассчитывали?

— Это только теория… Во всяком случае, это еще ничего не значит, Гарри зевнул. — Давай поговорим об этом позже?

— Хорошо, — сказал Норман.

Гарри лег спать. Тед по-прежнему сидел в душевой, кашляя и отплевываясь. Норман встал и пошел в цилиндр D, к Тине.

— Гарри вас нашел, все в порядке? — спросил он.

— Да, сэр… А что, вы тоже хотите оставить завещание?

Норман нахмурился.

— Доктор Адамс хотел оставить завещание. Кажется, он счел это необходимым. Я недавно связалась с поверхностью и узнала, что это невозможно — вся проблема заключается в том, что по линии связи нельзя передать вашу подпись.

— Понимаю.

— Сожалею, доктор Джонсон. Мне передать это и остальным?

— Не стоит их беспокоить, — сказал Норман. — Скоро мы поднимемся на поверхность, вот только взглянем напоследок на корабль.

Глава 15. ПРОЗРАЧНЫЙ КУБ.

На этот раз они разделились на две тройки — Барнс, Тед и Эдмундс пошли в еще неисследованные глубины корабля, а Норман, Бет и Гарри остались в рубке управления.

— Это мой звездный час, — сказал на прощание Тед и ушел за Барнсом.

Эдмундс оставила маленький видеомонитор, чтобы они могли наблюдать за продвижением другой группы… и слышать их голоса. Тед болтал не переставая, рассказывая об особенностях структуры звездолета — размещение складов напомнило ему каменную кладку античных Микен и, в частности, Львиных Врат.

— Давай, выключим этого болтуна, — предложил Гарри. Норман зевнул и повернул выключатель. Он очень устал: койки в ГД-8 отсырели, тяжелые электроодеяла липли к телу, и спать было совсем невозможно.

Бет до сих пор не остыла от перепалки с Барнсом.

— Индюк трахнутый, — кипела она. — Когда мы только от него отделаемся?

— Он работает как умеет, — сказал Норман.

— Знаешь, Норман, Барнс кретин и полный идиот!

— Давайте искать запись полета, — предложил Гарри. — Сейчас это самое главное.

Гарри проследил за кабелем, который выходил из спины манекена и уходил вниз, затем приподнял половые панели и выяснил, что провода ведут к корме.

— Но с мужчинами он обращается совсем иначе… особенно с Тедом. Я не понимаю, почему Барнс терпит этого выскочку.

— Тед… — начал было Норман.

— Паразит, — прервала его Бет. — Он крадет чужие идеи и выдает за свои собственные… Возмутительно даже то, как он их цитирует!

— Ты обвиняешь его в плагиате?

— Еще на поверхности я сказала Теду, что нам надо заготовить небольшой спич, а потом, как вы убедились, он крутился перед камерой и изображал целое шоу.

— Ладно…

— Что ладно, Норман? О Господи, это была моя идея… а он стянул ее, даже не поблагодарив.

— Ты говорила с ним?

— Бесполезно… Я уверена, он станет увиливать. «Ты говорила это?» скажет он, — «Ах… в самом деле… ты упоминала нечто подобное!».

— Я думаю, тебе все же следует поговорить с Тедом.

— Норман, ты меня совсем не слушал.

— Если ты поговоришь с ним, тебе станет легче.

— Отговорки, — она тряхнула головой. — Тед делает здесь, что хочет, и толкает свои глупые речи, когда пожелает. А Барнс не может простить, что я первой вошла в звездолет. Что такого, если хоть раз в истории науки первой будет женщина?

— Бет!

— А когда я имела наглость включить свет, ты помнишь, что сказал Барнс? Он сказал, что я могу вызвать короткое замыкание, что я не ведаю, что творю, и что я импульсивная. О Господи… Солдафон, кретин из каменного века!

— Уж лучше я буду слушать Теда… — сказал Гарри. — Норман, включи этот ящик.

— Мы находимся в состоянии стресса, — сказал Норман. — И на всех это действует по разному.

— Что ты сказал? — взметнулась Бет. — Барнс прав?

— Я сказал, что мы находимся в состоянии стресса, включая его и тебя.

— Господи, все мужчины одинаковы! Знаете, почему я до сих пор ассистент?

— Из-за своего милого ангельского характера? — предположил Гарри. Бет, видишь этот кабель? Посмотри, не выходит ли он с другой стороны?

— Хотите отделаться?

— Если это возможно.

— Ну хорошо, — она засмеялась, — я выйду.

— Весьма мило с ее стороны, — сказал Гарри, когда они остались наедине.

— Ты слышал о истории с Беном Стоуном? — спросил Норман.

— Какую же?

— Бет работала в его лаборатории.

— В самом деле?

Биохимик Балтиморского университета Бенджамин Стоун имел репутацию исследователя, который принимал аспирантов за ассистентов и выдавал их труды за свои собственные. В этом он не являлся уникумом, но был безжалостней своих коллег.

— Ко всему прочему, они были любовниками, где-то в начале семидесятых. Кажется, она провела серию важных экспериментов по энергетике ресничных организмов. После серьезной размолвки она ушла из лаборатории, а Бен опубликовал пять их совместных работ, не упоминая ее имени.

— Весьма щекотливое дело… — сказал Гарри. — И поэтому она занялась штангой?

— С ней дурно обошлись, я ее понимаю.

— Да, — сказал Гарри. — Это все равно, что спать с собаками и кишеть блохами, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Это вроде того, что изнасилованная сама этого хотела, ты это имел в виду? — сказала незаметно вернувшаяся Бет.

— Да нет же, — сказал Гарри, продолжая приподнимать панели и искать кабель. — Но порой ты ведешь себя как девушка в три утра в темной алее в сомнительном районе города.

— Я была влюблена и мне было двадцать два года.

— А много ли ты его знала?

— Уж побольше твоего, Гарри.

— Ты нашла кабель, мужеподобная? — спросил Тед.

— Да, он идет к какой-то стекляшке.

— Посмотрим. — Норман направился к двери.

Он был знаком с записывающими устройствами, металлическими коробками, окрашенными в красный или ярко-оранжевый цвет. Если это…

Он остановился и уставился на прозрачный куб, внутри которого размещался сложный механизм с пятью светящимися голубыми линиями, между которыми мерцали синие лампочки. На самом верху располагались два манометра и три поршня, с левой стороны — ряды серебряных полосок и прямоугольников. Такого он еще не видел.

— Любопытно… — сказал Гарри. — Мне кажется, это оптронная память, он прикоснулся к серебряным полоскам. — Не нарисовано, это пластический материал… Внутри, возможно, считывающий или ремонтный механизм.

— А манометры?

— Куб наполнен сжатым газом, может быть, с биологическими компонентами для большей компактности. Держу пари, эта стекляшка и есть запоминающее устройство.

— А как к нему подступиться?

Они вернулись в рубку.

— Только ни слова Барнсу.

Бет включила консоль.

— Откуда ты знаешь, на что нажимать?

— Мне кажется, консоль сама знает, что делать.

— Она читает мысли пилота?

— Что-то подобное.

Экран вспыхнул и, желтым по черному, пробежали буквы:

RV–LНООQ: DCOM1 ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ США «ЗВЕЗДНЫЙ ВОЯДЖЕР».

— Сейчас мы получим плохие известия, — сказал Гарри.

— Почему ты так думаешь? — спросил Норман и подумал: почему тебя так интересует история корабля?

— Если применить логику, здесь что-то не так…

В этот момент на экране появились новые строки:

СИСТЕМЫ КОРАБЛЯ СИЛОВЫЕ УСТАНОВКИ.

СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ ПОТЕРЯ УПРАВЛЕНИЯ (V9).

СИСТЕМЫ ДАННЫХ СТАТУС: OM2 <наруж>

СНАБЖЕНИЕ СТАТУС: OM3 <внутр>

ЗАПИСЬ ПОЛЕТА СТАТУС: OM4 <нос>

ВНУТРЕННИЕ ПРОЦЕССЫ СТАТУС: DV7 <корма>

ПУЛЬТ УПРАВЛЕНИЯ СТАТУС: V <сумма>

ИНТЕГРАЦИЯ (прямая) СТАТУС: COMREC (2).

LSS Тест 1.0 ЛИНИЯ: A 9-11.

LSS Тест 2.0 ЛИНИЯ: A 12-BX.

LSS Тест 3.0 STABILIX.

— Что угодно? — спросила Бет.

— Запись полета. — Гарри прикусил губу.

ЗАПИСЬ ПОЛЕТА — СВОДКА — RV–LНООQ.

FDS 01/ 01/ 43–12/ 31/ 45.

FDS 01/ 01/ 46–12/ 31/ 48.

FDS 01/ 01/ 49–12/ 31/ 51.

FDS 01/ 01/ 52–12/ 31/ 53.

FDS 01/ 01/ 54–12/ 31/ 54.

FDS 01/ 01/ 55–06/ 31/ 55.

FDS 07/ 01/ 55–12/ 31/ 55.

FDS 01/ 01/ 56–01/ 31/ 56.

FDS 02/ 01/ 56 — ВВЕДИТЕ ДАТУ.

FDS ВВЕСТИ ДАННЫЕ.

FDS ВВЕСТИ РЕЗУЛЬТАТ.

8&6!!OZ/010/Odd-000/XXX/X.

F$S XXX/X %^/XXX–X@X/X!X/X.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Норман.

— Как видите, данные следуют с интервалом в три года, год, полгода и, наконец, месяц, — сказал Гарри, изучив экран.

— Временной интервал уменьшается, — сказала Бет.

— Я кажется понял… попробуй «ввод данных».

Бет нажала клавишу, и на экране возникли звезды, окаймленные множеством цифр — это было трехмерное изображение, создающее иллюзию глубины.

— Голография?

— Не совсем, но нечто подобное.

— Здесь несколько крупных звезд.

— Или планет.

— Каких планет?

— Я не знаю, это по части Теда… он сможет определить.

Гарри прикоснулся к консоли и экран сменился.

— Звезд стало больше.

— И цифр тоже, — числа по краям экрана быстро менялись.

— Похоже, звезды застыли, но цифры так и мелькают.

— Нет, они движутся.

В центре экрана появилось пустое место.

— Все разлетается прочь… — задумчиво произнес Гарри.

Звезды набирали скорость, темнота в центре экрана разрасталась.

— Почему в центре пусто, Гарри? — спросила Бет.

— Я не думаю, что там пусто.

— Но я ничего не вижу.

— Тем не менее там не пусто и сейчас мы увидим… есть.

В центре темного пятна неожиданно появился белый сгусток звезд, он продолжал расти. Странный эффект, подумал Норман, черное кольцо расширяется, а внутри и снаружи звезды, словно бы корабль пролетал сквозь гигантский черный бублик.

— Боже милосердный… — прошептал Гарри. — Вы понимаете, что это такое?

— Нет, — сказала Бет. — Что это за звезды в центре?

— Это другая вселенная.

— Что?

— Возможно, это другой космос или иной район нашей вселенной… этого не знает никто.

— Что это за черная баранка? — спросил Норман.

— Это не «баранка», и ты видишь запись, сделанную на борту звездолета, пронесшегося сквозь «черную дыру» и входящего в другую…

Похоже, кто-то кричит? — Гарри повернулся и настороженно приподнял голову.

Они замолчали, но ничего не услышали.

— Что ты имеешь в виду под «другой вселенной»?

— Тссс!

— Эй, — донесся до них слабый голос.

— Кто это? — удивился Норман. Это несомненно был человеческий голос.

Может быть, даже не одного человека. Он исходил откуда-то из недр звездолета.

— Эй! Есть тут кто? Эй!

— Это они, — сказала Бет. — Ради Бога, включи монитор!

На экране походного монитора появились Тед и Барнс, стоящие в какой-то комнате и орущие:

— Эй… Эээээй!!!

— Мы можем поговорить с ними?

— Да. Нажми вон ту кнопку.

— Мы слышим вас, — сказал Норман.

— Давно пора, черт вас побери, — сказал Тед.

— Вот, — сказал Барнс, отступая в сторону, и за его спиной показались мудреные механизмы. — Теперь мы знаем… для чего этот корабль.

— Мы тоже, — сказал Гарри.

— Да? — удивились Бет и Норман. Но Барнс не слушал.

— И похоже, он кое-что прихватил, — сказал он.

— Прихватил… но что же?

— Не знаю, но это нечто чужое.

Глава 16. НЕЧТО ЧУЖОЕ.

На движущейся дорожке, они ехали мимо нескончаемых складов, чтобы познакомиться с находкой группы Барнса.

— Зачем они нырнули в «черную дыру»? — спросила Бет.

— Понимаешь, Бет, «черные дыры» обладают настолько мощной гравитацией, что они искажают пространство и время, — сказал Гарри. Норман, ты помнишь, как Тед говорил о вмятинах в материи пространства-времени? «Черные дыры» ее попросту разрывают и некоторые считают, что через эти дыры можно улететь в другую вселенную или дальний район нашего космоса, в другое время.

— В другое время?!

— Это только гипотеза, — пояснил Гарри.

— Вы скоро? — послышался из монитора голос Барнса.

— Уже едем, — буркнула Бет, раздраженно взглянув на экран.

— Они нас не видят, — пояснил Норман.

— Меня это совершенно не колышет.

— Мне не терпится взглянуть на рожу Теда, когда я расскажу о нашей находке, — сказал Гарри.

Наконец они достигли конца коридора, миновали решетчатую перегородку и попали в большой зал, который видели ранее на экране монитора. Размеры просто потрясали: потолок находился на высоте сто футов.

Здесь уместится шестиэтажный дом, подумал Норман. Задрав голову, он увидел легкий дымок или туман.

— Что это? — спросил он.

— Облако… — пояснил Барнс. — Отсек настолько велик, что в самый раз обладать собственным климатом. Возможно, временами здесь идет дождь.

Все пространство было забито самыми разнообразными механизмами. На первый взгляд они напоминали громадные землеройные машины — если бы не разноцветная яркая окраска и сияние машинного масла. Затем Норман стал различать и другие особенности: гигантские захваты, мощные манипуляторы, поворотные механизмы, масса ковшей и контейнеров.

Он вдруг вспомнил, что видел подобные манипуляторы на носу мини-субмарины «Харон-V», на которой спускался днем ранее — или это было сегодня?

— Если присмотреться, — сказал Барнс, — некоторые устройства производят впечатление военной техники, другие, например, манипуляторы, создают из корабля гигантский робот.

— Серьезно? — удивилась Бет.

— Я полагаю, эти механизмы предназначены для сборки роботов, — сказал Тед.

— Или ремонта, — предложила Бет.

— Монтажа, — сказал Норман.

— Типа «робот-робот», ты полагаешь? — сказал Гарри.

— Я не смеюсь даже над твоими смехотворно нелепыми комментариями, сказал Тед.

— Не знаю таких, — сказал Гарри.

— Иногда ты высказываешь полную нелепицу.

— Вернемся к делу, детки, — попросил Барнс.

— В следующий раз говори, на что ты конкретно намекаешь.

— Непременно.

— Буду рад критике.

— Нет проблем.

— Вот что я скажу, — Барнс повернулся к Норману. — Когда мы пойдем на поверхность, оставим этих двоих здесь.

— Сейчас мы не можем думать о возвращении, — сказал Тед.

— Мы уже проголосовали.

— Да, но до того, как нашли этот объект.

— Так где же он? — спросил Гарри.

— Иди дальше, — сказал с нехорошей улыбкой Тед. — Посмотрим, что наплетет твоя дедукция.

Они углубились в зал и увидели уютно разместившуюся в зажиме одного из гигантских манипуляторов большую серебряную сферу, в тридцать футов диаметром. На сфере не было никаких пометок и опознавательных знаков. Они обошли ее кругом, видя в полированном металле свои собственные отражения, и Норман отметил радужные переливы, слабые отблески голубого и красного цвета.

— Совсем как подшипниковый шарик, — сказал Гарри.

— Иди дальше, ловкач.

С другой стороны они обнаружили серию глубоких изогнутых канавок, образующих замысловатый узор. Узор был потрясающим, хотя Норман не мог сказать, почему он так решил — он не был геометрическим и не был также аморфным или органическим. Он был невыразимым. Норман еще не видел ничего подобного и продолжил осмотр, чувствуя уверенность в его неземном происхождении. Узор создал не человек: это было непостижимо для человеческого воображения.

Норман был уверен, что Тед и Барнс правы. Сфера имела явно инопланетное происхождение.

Глава 17. ПРИОРИТЕТЫ.

— Х-м, — только и произнес Гарри после долгого безмолвного созерцания.

— Сейчас ты, конечно, скажешь, откуда взялась эта штука.

— Собственно… я уже знаю откуда, — и он рассказал Теду о найденных записях.

— Так я и думал, — сказал Тед.

— В самом деле… как ты догадался?

— Противорадиационные щиты.

— Верно… — Гарри кивнул. — Возможно, ты и догадался об их подлинном назначении раньше меня, но молчал в тряпочку.

— В этом нет никаких сомнений, я первым подумал о «черной дыре».

Норман, ты помнишь, я объяснял о пространстве-времени и начал делать расчеты по «черной дыре»? Я был первым.

— Это правда, — согласился Норман.

— Я и не подумал, что это было твое предположение, — осклабился Гарри. — Это скорее походило на случайную догадку.

— Или гипотезу, — сказал Тед. — Гарри, ты переписываешь историю, но помни, у меня есть свидетели.

— В таком случае, — сказал Гарри, — не можешь ли поделиться собственными соображениями?

— С удовольствием, — оживился Тед. — Данный объект представляет собой полированную сферу, около десяти метров в диаметре, не твердую, но обделанную плотным металлическим сплавом неизвестного пока происхождения.

«Каббалистические» знаки на поверхности…

— Ты имеешь в виду эти канавки?

— Ты полагаешь, я кончил? Имеют явно выраженный художественный или религиозный характер — значит, объект играет определенную роль для его создателей.

— Это еще надо доказать.

— Я убежден, эта сфера предназначена для контакта и оставлена инопланетянами. Это, если вы хотите, послание или подарок — доказательство существования во вселенной высших форм разумной жизни.

— Все хорошо… но что она делает? — спросил Гарри.

— Я не уверен, что она вообще что-нибудь делает. Она просто существует… Сфера есть сфера.

— Сущий дзен-буддизм.

— Ладно, а что думаешь ты?

— Рассмотрим факты, — сказал Гарри. — Это звездолет из будущего, посланный нашими потомками через «черную дыру» в иную вселенную или какую-то часть нашей вселенной.

— Согласен.

— Беспилотный корабль оснащен множеством роботов, манипуляторов и различных приспособлений… Мы можем полагать. что имеем дело с гигантской версией «Маринера», какие в семидесятых годах посылали на Марс в поисках жизни. Этот звездолет намного сложней, но, в сущности, такой же зонд.

— Согласен.

— Зонд случайно натолкнулся на эту сферу. Предположительно, он нашел ее плавающей в космосе… или она была послана навстречу звездолету.

— Точно, — сказал Тед. — В качестве эмиссара, я полагаю.

— Так или иначе, наш зонд в соответствии со своими критериями решил, что она представляет определенный интерес, и затащил ее внутрь, чтобы доставить домой.

— Но залетел в прошлое.

— Прекрасно, этот звездолет прихватил серебряную сферу и понес домой, — нетерпеливо фыркнул Барнс. — Но что она из себя представляет?

Гарри подошел к сфере, приложил ухо к металлу и постучал пальцем, затем прикоснулся к канавкам и его пальцы потонули в глубоких углублениях.

Норман видел лицо Гарри, искаженное в полированной кривизне металла.

— Да… Эти «каббалистические знаки», как ты их назвал, не декоративное украшение. Они скрывают небольшой разрыв в поверхности и, таким образом, представляют собой замаскированный вход. — Гарри отступил назад.

— И что же она представляет?

— Хорошо, я выскажу свое мнение. Это пустотелый контейнер, внутри которого кто-то сидит… И это существо боится выходить наружу.

Глава 18. ПЕРВОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ.

— Нет, господин Госсекретарь, — говорил в микрофон Барнс. — Мы совершенно уверены, это инопланетный артефакт… никаких сомнений, — он повернулся к сидящему Норману. — Да, сэр, это весьма заманчиво.

Как только они вернулись на подводную станцию, Барнс тут же вызвал Вашингтон и попытался оттянуть возвращение на поверхность.

— Еще нет, сэр, открыть не удалось… Пока это не в наших силах…

Вход странной формы, причудливо отделан… — вращая глазами, он посмотрел на Нормана.

— Нет, сэр, мы пытались… Похоже, там нет внешнего управления…

Нет, сэр, снаружи никаких знаков… Просто полированная сфера с изогнутыми бороздками на одной стороне.

Норман отвернулся и посмотрел на Тину Чан, которая невозмутимо справлялась с дюжиной мониторов.

— Похоже, вы самая хладнокровная, — сказал Норман.

— Совсем нет, сэр, — Тина отрегулировала один из мониторов, и на экране появилась сфера. — Как вы думаете, что внутри?

— Не имею ни малейшего представления.

— Вы думаете, там инопланетчик? Что-то живое?

— Возможно.

— Может быть нам и не следует ее открывать, что бы там ни было.

— Никакой возможности для взлома, сэр, — кричал в микрофон Барнс. Да, сэр, у нас это имеется… Нет, сэр, я не думаю, что ее удастся открыть таким способом. Сэр, если вы увидите это своими глазами, сами поймете…

Эта штука сделана безукоризненно, идеально.

Тина настроила второй монитор — они уже видели два плана сферы и скоро появится третий. Эдмундс устанавливала видеокамеры. Это посоветовал Гарри:

— Нужно установить датчики, — сказал он. — Может быть, сфера иногда проявляет активность.

Норман видел на экране сеть прикрепленных к сфере проводов — у них была с собой масса датчиков: звуковых, электромагнитного спектра от инфра до гамма и рентгеновских лучей, слева виднелись их показания.

— Появилось что-нибудь новое? — к ним заглянул Гарри.

— Пока нет, — ответила Тина, покачав головой.

— Тед вернулся?

— Нет, — ответил Норман. — Он все еще в корабле.

Тед остался в грузовом отсеке корабля, под предлогом помощи Эдмундс, в действительности же, и все это знали, чтобы попытаться проникнуть внутрь сферы. Они понаблюдали, как он исследовал канавки.

— У Теда нет никаких шансов, — улыбнулся Гарри.

— Гарри, а помнишь… ты говорил, что на корабле что-то не так? сказал Норман.

— Ах, это… Забудь, это к делу не относится.

— Нет, господин Госсекретарь, — говорил Барнс. — Поднять ее на поверхность не представляется возможным… Сэр, она находится на полмили в глубине корабля, который врос в кораллы, да и сама сфера добрых тридцать футов в диаметре — с небольшой домик.

— Интересно, кто живет в этом «домике»? — сказала Тина.

На мониторе разочарованный Тед пинал сферу ногой.

— Никаких шансов, так он ее не откроет, — повторил Гарри.

— А как мы ее откроем? — в комнату зашла Бет.

— Как? — Гарри задумчиво взглянул на сияющую на экране поверхность сферы. — Может быть, нам это не удастся.

— Ты хочешь сказать, мы ее никогда не откроем?

— Вполне возможно.

— Хорошо, господин Госсекретарь, — говорил Барнс. — Если вы введете в дело необходимые ресурсы армии, мы сможем поднять ее через полгода, когда в этом регионе установится хорошая погода… Да, сэр, сейчас здесь зима…

Хорошо, сэр.

— Представляю… военные с большим трудом поднимают ее на поверхность и в полной секретности перевозят в Омаху, — сказала Бет. — Эксперты различных областей пытаются ее открыть, но никто не может…

— Словно Экскалибур, — сказал Норман.

— Со временем они перейдут к более сильным методам, например, взрыв маленького ядерного устройства — и вот уже никто не знает, что делать, проходят десятилетия… — она покачала головой. — Сфера, великое разочарование для человечества, не откроется никогда.

— Гарри, ты действительно думаешь, что нам не удастся открыть сферу?

— спросил Норман.

— По крайней мере, еще долго.

— Нет, сэр, — говорил Барнс. — Ввиду новых обстоятельств мы остаемся на дне до последней минуты… По данным метеоспутника, погода удержится еще шесть часов, сэр… Хорошо, я полагаюсь на это… Да, сэр… Ежечасно, сэр.

Он повесил трубку и повернулся к группе.

— О'кэй, нам разрешили остаться, насколько позволит погода, и за оставшееся время мы попытаемся открыть сферу.

— Тед уже пытается, — заметил Гарри.

Они посмотрели на видеомонитор и увидели, как Тед Филдинг барабанит по ее полированной поверхности и кричит:

— Откройся! Откройся, Сезам!! Откройся, сукин ты сын!!!

Сфера не реагировала.

Глава 19. АНТРОПОМОРФНАЯ ПРОБЛЕМА.

— Я ждал, когда кто-нибудь спросит: а должны ли мы открывать эту сферу?

— Что? — поразился Барнс. — Но я же говорил с…

— Знаю, но нам надо все как следует взвесить. — Норман механически отметил, что Тина одобрительно кивнула, Гарри изобразил скептицизм, а Бет сонно протирала глаза.

— И у тебя есть веский аргумент? — поинтересовался Барнс.

— У меня такое ощущение, — вставил Гарри, — что Норман цитирует собственный рапорт.

— Вполне возможно… там было нечто подобное, — согласился Норман.

Он назвал это антропоморфной проблемой: многие теоретики по вопросу внеземной жизни представляли ее слишком человекоподобной. Даже если инопланетяне и представляли собой рептилий, гигантских насекомых или разумные кристаллы, они действовали по подобию человека.

— Все основные концепции внеземной жизни работают по принципу «человекоподобия», где чужаки имеют «человеческий» облик, — сказал Норман.

— Но это же явный нонсенс. Даже в психологии человека имеется достаточно различий. Скажем, как непохожи американцы и японцы — хотя выглядят они относительно одинаково.

— Да, — согласился Барнс. — Япошки себе на уме.

— А когда мы столкнемся с новой формой жизни, отличия могут быть непостижимыми, в прямом смысле этого слова. Этические ценности чужих могут крайне отличаться от наших.

— Ты хочешь сказать, они могут не проповедовать наш принцип «не убий»? — уточнил Барнс.

— Нет… — сказал Норман. — Я подразумеваю, что это существо может оказаться неуничтожимым и не иметь никакого представления об убийстве.

— Это существо невозможно убить? — Барнс замер.

— Как сказал кто-то из древних, невозможно переломать руки тому, у кого их нет.

— Значит, это существо бессмертно?

— Я не знаю, — сказал Норман. — В том то и дело.

— Господи, непобедимый монстр, — Барнс прикусил губу. — Как же с ним справиться? Мне очень не нравится само предположение, что мы выпустим коварного джинна.

— Так не содействуй этому, Хэл, — засмеялся Гарри.

Барнс взглянул на мониторы, изображающие несколько видов сферы, и сказал:

— Нет, бессмертных не существует. Я прав, Бет?

— Собственно говоря, нет, — сказала Бет. — Некоторые земные существа практически бессмертны — бактерии и дрожжи, к примеру, способны существовать неограниченно долго.

— Дрожжи, — фыркнул Барнс. — Не о них речь.

— Бессмертными можно считать и вирусы.

— В самом деле? — этого Барнс не предусмотрел.

— Я думаю, действительность может превзойти все наши ожидания, сказал Гарри. — Ведь мы учитывали только трехмерных существ, живущих в трехмерной вселенной или, более точно, во вселенной, которую мы воспринимаем как трехмерную. Некоторые исследователи полагают, что она имеет девять-одиннадцать измерений, но шесть из них мы попросту не замечаем.

Барнс протер глаза.

— Следовательно, — продолжал Гарри, — чужой может оказаться многомерным существом и в нашем трехмерном зрении его может и не существовать по крайней мере частично. Рассмотрим простейший случай: существо четырехмерное, но мы видим какую-то часть, поскольку оно существует главным образом в четвертом измерении. Убить его будет нелегко… А если взять пятимерное…

— Постой, почему мне никто об этом не говорил?

— Мы думали, ты это знаешь, — сказал Гарри.

— Про пятимерных неуязвимых монстров? — Барнс покачал головой. Сфера может оказаться необычайно опасной. По существу, перед нами ящик Пандоры.

— Тонкое замечание.

— Хорошо, — сказал Барнс. — Что нас ждет в худшем случае?

— Это очевидно, — сказала Бет. — Оно ударит нас ниже пояса.

— В смысле?

— Яркий пример: вирус СПИД опасен не потому, что это новый вирус.

Каждую неделю мы открываем новые виды вирусов, и все они действуют по общему принципу: атакуют клетку и начинают бурно размножаться. Вирус СПИДа опасен тем, что нападает на иммунные клетки, которые защищают от самих вирусов, и разрушает наш защитный механизм.

— Ну хорошо, — сказал Барнс. — Если сфера таит в себе такое опасное существо, каким образом оно может навредить?

— Чужой может выделять при дыхании циановый газ, — сказала Бет.

— И быть радиоактивным, — предположил Гарри.

— Или разрушать мозговые волны, — сказал Норман, — и лишать нас способности мыслить.

— Выводить из строя сердечную деятельность, останавливать наши сердца, — сказала Бет.

— Оно может испускать вибрацию в резонанс нашей скелетной системе и разрушать наши кости, — Гарри улыбнулся. — Я скорее предпочел бы это.

— Какое великодушие, — сказала Бет. — Но чужой может навредить и косвенным путем, выделяя токсичные вещества, убивающие хлоропласты. Тогда растения не смогут перерабатывать солнечный свет и погибнут, а впоследствии на Земле вымрет все живое.

— Какой ужас, — воскликнул Барнс.

— Сначала я думал, что антропоморфная проблема вызвана недостатком воображения, — сказал Норман. — Человек — это человек, и все, что он знает, относится к нему самому. На самом же деле причина кроется в том, что мы ужасно болезненные создания и нам очень не по душе любое напоминание о том, как неустойчивы наши внутренние весы и кратковременно наше земное пребывание, как легко все может закончиться. И воображая, чужих мы не можем думать о той реальной угрозе, которую они могут представлять.

Наступила гнетущая тишина.

— Не стоит забывать и другое, — сказал Барнс. — Сфера может содержать величайшее благо — интересную информацию, поразительные идеи и технологию которые улучшат жизнь всего человечества.

— Хотя это может оказаться бесполезным, — заметил Гарри.

— Как это? — удивился Барнс.

— Скажем, чужие опередили нас на тысячелетие и мы для них все равно что средневековье. Предположим, мы заслали тебя в средневековую Европу с телевизором. Там же не найдется даже розетки!

— Весьма сожалею, но для меня это слишком большая ответственность, сказал капитан Барнс, медленно переводя взгляд с одного на другого. — Я не могу рисковать и должен поговорить с Вашингтоном.

— Тед не обрадуется, — заметил Гарри.

— Черт с этим Тедом! Я должен доложить Президенту и, пока не узнаю его решение, пресекаю любые попытки открыть сферу.

* * *

Когда Барнс объявил двухчасовой отдых, Гарри тут же ушел в спальный отсек. Бет заявила, что уходит спать, но вместе с Норманом осталась у мониторов Тины Чан, где имелись удобные кресла с высокими спинками. Бет вращалась в кресле, болтала ногами и завивала на висках небольшие локоны, уставившись в никуда.

Устала, подумал Норман, как и все мы. Затем он посмотрел на Тину, которая уверенно манипулировала мониторами, проверяла датчики и сменяла кассеты в видеоаппаратуре. В отсутствие Эдмундс она приглядывала и за ее записывающими устройствами. Тина Чан не выглядела утомленной, но ведь она не была внутри звездолета, который оставался для нее чистой абстракцией.

Тина не сталкивалась с реальностью новой обстановки и не пыталась осознать происходящее.

— Вы, кажется, устали, сэр, — сказала она.

— Да, все мы устали.

— Это все гелиевая атмосфера, — пояснила она.

Многовато одной психологии, подумал он.

— Здесь около тридцати атмосфер, и если бы мы дышали обычным воздухом, он бы превратился в почти жидкость, — пояснила она. Гелиево-кислородная смесь легче, но гораздо более вязкая. Вы не осознаете, но ваши легкие устают дышать.

— А вы совсем не устали.

— Я уже привыкла к подобной обстановке.

— Правда? И где же?

— Не имею права говорить, доктор Джонсон.

— На операциях ВМФ?

— Вам также не мешает вздремнуть, сэр, — улыбнулась Тина.

— Возможно.

Он вспомнил непривлекательность сырой постели и спустился в камбуз, надеясь встретить Леви и получить обещанный десерт. Леви там не оказалось, но зато нашелся кокосовый кекс. Норман отрезал кусок кекса, подошел к иллюминатору. Снаружи было темно, он видел только огни станции ГД-7 размещенной в нескольких дюжинах ярдов. Водолазы прибирались внутри, если еще не ушли на поверхность.

Он видел в толстом стекле собственное отражение, пожилое и утомленное лицо. Здесь не место для пятидесятитрехлетнего мужчины, подумал он.

Выглянув наружу, он увидел плывущие на расстоянии огни, затем желтую вспышку. Около ГД-7 остановилась мини-субмарина, а через пару секунд появилась другая и огни первой субмарины погасли. Через некоторое время вторая субмарина ушла, растворившись в темноте, первая осталась на месте.

Норман удивился, сознавая, впрочем, что это его не слишком обеспокоило. Он больше интересовался кексом и поэтому опустил глаза. С кексом было покончено, осталось лишь несколько крошек. Я устал, подумал он, я очень устал. Он вытянул ноги на кофейный столик и прислонился к прохладной обивке стены.

Должно быть, он слегка задремал — проснувшись в темноте, Норман не сразу вспомнил, где находится. Он пошевельнулся и тут включился свет. Он по-прежнему сидел в камбузе.

Барнс предупреждал, что электроника станции реагирует на присутствие человека. В частности, датчики прекращали регистрировать спящего и выключали свет. При пробуждении человек шевелился, и тогда включался свет.

Интересно, включится ли он при храпе, подумал он.

Подкрепиться еще немного? Норман встал и подошел к буфету. Кекса не было. Неужели он съел все до крошки? В этом он не был уверен.

— Сколько видеолент, — послышался голос Бет.

Норман оглянулся по сторонам.

— Мы записываем все, что происходит на борту станции, равно как и в звездолете… — послышался голос Тины. Установленный над его головой монитор показывал консоль связи. Тина и Бет уплетали кекс. Ага, подумал он, так вот кто все слопал.

— Каждые двенадцать часов мы переносим в субмарину отснятые видеокассеты, — сказала Тина.

— Зачем? — спросила Бет.

— В случае чего сработает автоматика и субмарина уйдет на поверхность.

— Я не подумала об этом, — сказала Бет. — А где Филдинг?

— Он бросил сферу и занялся рубкой пилота.

Тина куда-то пропала, Бет сидела спиной к монитору, а за ней отчетливо виднелась полированная поверхность сферы. Монитор показывает монитор, подумал он. Операторы, в конечном счете, проверят и этот материал.

— Как ты думаешь им удастся открыть сферу? — спросила Тина.

— Может быть, — Бет жевала кекс. — Я не знаю.

И к своему ужасу он увидел, как сфера на мониторе Бет без звука раскрылась, обнажая внутри плотную тьму.

Глава 20. СФЕРА ОТКРЫЛАСЬ.

Они наверняка подумали, что он свихнулся. Норман влетел в верхний отсек цилиндра D с криком:

— Она открылась! — когда он подбежал к консоли, Бет стряхивала с губ последние крошки.

— Кто открылась?

— Да она же… сфера.

Бет повернулась к мониторам, из-за груды видеозаписывающей аппаратуры высунулась голова Тины Чан — обе они посмотрели на экран и наступило неловкое молчание.

— Мне кажется, она закрыта, Норман.

— Она только что была открыта, — и он рассказал об увиденном в камбузе. — Она, должно быть, закрылась, пока я бежал.

— Ты уверен?

— В камбузе очень маленький монитор, — заметила Тина.

— Я видел… Если не верите, прокрутите запись.

— Хорошая мысль, — сказала Тина и подошла к консоли.

Норман постарался умерить дыхание. ГД-8 не самое хорошее место для занятия спортом, решил он.

— С тобой все в порядке, Норман? — спросила его Бет.

— Да, со мной все о'кэй… но говорю же, я видел собственными глазами, она открывалась… Тина?

— Сейчас сделаю, сэр.

В комнату вошел позевывающий Гарри.

— Кроватки здесь просто великолепные, — сказал он. — Словно бы спишь в мешке с мокрым рисом, комбинация постели и холодного душа, — он вздохнул. — Меня это печалит.

— Норман сказал, что сфера открывалась, — заявила Бет.

— Когда? — спросил он, зевая.

— С минуту назад.

— Весьма любопытно, — задумчиво кивнул Гарри. — Мне кажется, она уже закрылась.

— Сейчас мы прокрутим запись.

— Угу… Вы не оставили мне кекса?

Гарри какой-то вялый, несмотря на важные известия, подумал Норман.

Думает, что его дурачат, не совсем проснулся или здесь что-то другое?

— Начинаю, — сказала Тина.

По монитору пробежали волнистые линии, затем они исчезли и появилась Тина Чан.

— …в субмарину отснятые видеокассеты, — говорила она.

— Зачем? — спросила на экране Бет.

— В случае чего сработает автоматика и субмарина уйдет на поверхность.

— Я не подумала об этом… А где Филдинг?

— Он бросил сферу и занялся рубкой полета.

Тина пропала из поля зрения. Бет отвернулась от монитора и поглощала кекс.

— Как ты думаешь им удастся открыть сферу?

— Может быть, — сказала Бет. — Я не знаю.

Короткая пауза и сфера начала открываться.

— Эй, она открылась.

— Крути дальше.

Бет-на-мониторе по прежнему не смотрела на экран.

— Она меня чем-то пугает, — послышался голос Тины.

— Для паники нет никаких оснований.

— Это неизвестность.

— Но это еще не обозначает опасность или угрозу, — сказала Бет. Скорее это просто необъяснимое.

— Я не знаю, как ты можешь так говорить.

— Ты боишься змей? — спросила Бет.

Все это время сфера оставалась открытой.

— Жалко, что мы не можем заглянуть внутрь, — сказал Гарри, наблюдая за монитором.

— Можно прогнать запись через компьютер и получить увеличение.

— Что-то вроде плавающих внутри огоньков, — сказал Гарри.

— Меня они не беспокоят, — сказала Тина, снова появившаяся на экране.

— Я их терпеть не могу, — сказала Бет. — Это скользкие, холодные и отвратительные твари.

— Ах, Бет, — сказал Гарри, глядя на монитор. — Ты просто им завидуешь.

Бет-на-мониторе тем временем продолжала:

— Если бы я была марсианкой, то, попав на Землю и наткнувшись на змею, я бы не знала что и подумать… Но шанс, что я встретила бы ядовитую змею очень мал. Ядовиты менее процента всех змей, так что я бы не находилась в опасности. С нами происходит нечто подобное, мы в замешательстве… Во всяком случае я не верю, что мы сможем открыть эту сферу.

— Я надеюсь на это, — сказала на мониторе Тина и сфера тут же закрылась.

— Сколько времени она была открыта? — спросил Гарри.

— Тридцать пять с половиной секунд, — ответила Тина и остановила пленку. — Кто-нибудь желает просмотреть снова?

Она выглядела чуть побледневшей.

— Не сейчас… — Гарри задумался и забарабанил пальцами по коже кресла.

Все напряженно ожидали его слов, и Норман вдруг понял, что Гарри стал лидером. Он разгадывает для нас загадки, подумал он. Мы нуждаемся в нем, полностью ему доверяем.

— Выводы делать преждевременно, — сказал наконец Гарри. — У нас мало информации. Открылась ли сфера в реакцию на какое-то воздействие или же сама по себе, вот в чем вопрос… Где Тед?

— Он в рубке управления.

— А я тут как тут, — послышался бодрый голос Теда, — и имею любопытные новости.

— Мы тоже, — вставила Бет.

— Ваши могут и подождать.

— Но…

— Я изучил сводки полета и… вычислил координаты «черной дыры».

— Тед, сфера открылась, — сказала Бет.

— Что? Когда?

— Несколько минут назад… а затем снова закрылась.

— Что показали датчики?

— Биологической угрозы не представляет, она безвредна.

Тед взглянул на экран.

— Тогда какого дьявола мы здесь торчим?

В этот момент в комнату вошел Барнс.

— Отдых кончился, — сказал он. — Кто-нибудь желает напоследок наведаться на корабль?

— Не то слово, — сказал Гарри.

* * *

Они обступили безмолвную сферу и молча изучали на ее полированной поверхности свои искривленные отражения.

— Я чувствую себя так, словно провалился на тесте интеллектуальных способностей, — сказал наконец Тед.

— Ты о послании Дэвиза? — спросил Гарри. Тед кивнул.

И Норман вспомнил случай, который многие сторонники СЕТИ хотели предать забвению: в 1979-м состоялась Римская конференция СЕТИ, где ученые хотели договориться о характере послания.

Эмерсон Дэвиз, физик Кэмбриджского университета, придумал послание, основанное на такой физической константе, как длина волны водорода, которая предположительно одинакова для всей вселенной, и представил эту константу в двоичном виде.

Поскольку Дэвиз решил, что аналогичное послание могут посылать и инопланетяне, он полагал, что это нетрудная задача, и раздал предполагаемое послание.

Но никто ничего не понял. Когда Дэвиз объяснил свою идею, многие согласились, что это умная мысль и превосходное послание для инопланетян но факт остался фактом, никто из ученых не смог с ходу расшифровать идеальное послание… Среди них был и Тед Филдинг.

— Мы не очень старались, Гарри, — признался Тед. — На конференции было много народу, но нам недоставало тебя.

— Ты просто соблазнился бесплатной поездкой в Рим.

— Мне показалось или сфера не такая, как раньше? — спросила Бет.

На первый взгляд канавки казались такими же… разве что изменился узор. Если так, перемены были трудноуловимыми.

— Мы можем сравнить по видеозаписи, — сказал Барнс.

— На мой взгляд, все как прежде… — сказал Тед. — Во всяком случае, это металл, и он не мог измениться.

— Мы называем металлом даже жидкость, тающую при комнатной температуре, — заметил Гарри.

— Вот что я скажу, — сказал Барнс. — Мы знаем, что эта штука может открываться и уже открывалась… Как заставить ее открыться еще раз?

— Разберемся, Хэл.

— Не похоже, что ты вообще что-нибудь делаешь.

Время от времени они поглядывали на Гарри, но тот просто стоял и смотрел на сферу, задумчиво теребя пальцем губу.

— Гарри? — он не отозвался.

Тед подошел к сфере и хлопнул по ней рукой, в ответ раздался глухой звук, только и всего. Тед ударил ее посильнее, затем поморщился и потер кулак.

— Не думаю, что мы откроем ее таким образом, — заметил Норман.

— Моя отборная великолепная команда, — съязвил Барнс. — Все только стоят и пялят глазки.

— А что нам остается делать… взорвать атомную бомбу?

— Если вы ее не откроете, найдутся другие желающие, — Барнс посмотрел на часы. — Ну что же, нам пора на поверхность.

Глава 21. СКОРО НА ПОВЕРХНОСТЬ.

Норман вытянул из-под кровати походную сумку и засунул в нее бритвенный набор, блокнот и пару носков.

— Я готов.

— Я тоже, — тоном обиженного ребенка сказал Тед. — Полагаю, погода быстро меняется. Парни из ГД-7 давно уже на поверхности.

Норман улыбнулся, предвкушая радость возвращения.

— Где остальные? — спросил он.

— Бет, я думаю, общается с Барнсом… Гарри наверняка там же, — Тед дернул свой комбинезон. — Меня радует лишь то, что я ношу это барахло последние минуты.

По дороге они повстречали крошку Флетчер которая спешила в цилиндр В.

— Собираетесь в дорогу? — спросил Норман.

— Да, сэр, — она выглядела очень озабоченной.

— Вам кажется не в ту сторону, — заметил Норман.

— Просто мне необходимо проверить резервные дизели.

Зачем их проверять, удивился Норман, если мы возвращаемся на поверхность?

— Похоже она потеряла то чего не имела, — сказал Тед.

В секторе связи у всех было подавленное настроение. Капитан Барнс стоял у консоли и орал в трубку:

— Я хочу послушать того барана который отдал этот приказ!

Барнс был сильно разгневан и Норман бросил свою сумку на пол, затем повернулся к Бет.

— Как погода на поверхности? — спросил он.

— Отвратительная.

— Идиоты, ну что же вы медлите, — надрывался Барнс.

Бет присела около иллюминатора и протерла глаза. Тина поочередно выключала мониторы, потом вдруг остановилась.

— Смотрите! — воскликнула она.

На мониторе они увидели Гарри который стоял около сферы.

— Что он там делает?

— Разве Гарри не вернулся вместе со всеми?

— Я не заметила… я думала он здесь.

— Тысяча чертей, я же сказал… — Барнс вдруг осекся и посмотрел на монитор. Гарри согнулся в изящном поклоне.

— Леди и джентльмены, минуту внимания, — сказал он. — Полагаю, вас это заинтересует.

Гарри повернулся к сфере, закрыл глаза и сделал глубокий вздох. Сфера открылась.

— Недурно, правда? — он вдруг улыбнулся и шагнул внутрь.

Дверь за его спиной плавно закрылась.

* * *

Они заговорили все разом. Громче всех требуя тишины орал Барнс, но его никто не слушал, пока не погас свет и станция не потонула во мраке.

— Что случилось? — спросил Тед.

Только из иллюминаторов проникал слабый свет горящих решеток, но через несколько секунд погас и он.

— Нет напряжения…

— Я хотел объяснить, — сказал Барнс. Послышался гул, затем лампы мигнули и вспыхнули ровным светом.

— Сейчас мы включили генераторы станции.

— А в чем дело?

— Смотрите, — сказал Тед, указывая в иллюминатор. Они увидели нечто похожее на извивающуюся серебристую змею. В следующее мгновение Норман понял что это кабель связи, который скручивался спиралью и падал на дно.

— Нас отсоединили.

— Да, — сказал Барнс. — На поверхности начался шторм… Они больше не могут давать напряжение и не могут послать субмарины, по крайней мере пока не кончится шторм.

— Значит мы останемся здесь? И надолго?

— На несколько дней, — сказал Барнс. — Может быть, на неделю.

— Господи милосердный… — зашептала Бет.

— Невероятное везение, — обрадовался Тед и швырнул на тахту свою сумку.

— Ты рехнулся? — набросилась на него Бет.

— Все под контролем, — сказал Барнс. — Это всего лишь кратковременная заминка, для паники нет причин.

Бет огорченно надулась. Тед начал строить планы на будущее и договариваться с Эдмундс. Норман чувствовал только усталость, его веки слипались. Он поспешно извинился и ушел в спальный отсек, где уже не обращал внимание на холодную подушку и липкие простыни, не слышал гудение электрогенераторов в соседнем цилиндре.

Очень сильная реакция, подумал он и уснул.

Глава 22. ЗА ОРБИТОЙ ПЛУТОНА.

Норман повернулся, чтобы узнать точное время, и вспомнил что здесь нет часов. Он не имел никакого понятия сколько он проспал и какой сейчас час. Повернувшись к иллюминатору, он не увидел ничего кроме черной толщи воды. Решетки не горели Он перевернулся на спину и увидел серебристые трубы которые казались ближе чем прежде. За время сна, все как-то сжалось и съежилось. О Боже, подумал он, и так несколько дней.

Норман надеялся, что кто-нибудь догадается известить его семью. Элен уже наверняка начала беспокоиться. Он представлял ее тревожные звонки в Федеральное авиауправление, затем в ВМФ. Конечно, никто ничего не знает.

Легче тревожиться о любимой, подумал Норман, чем о самом себе. Но дело не в этом, с Элен все о'кэй и с ним тоже. Это всего лишь небольшая задержка. Надо успокоиться и дождаться конца шторма.

Он зашел в душ. Как странно находиться под водой на глубине тысяча футов и принимать бодрящий горячий душ, подумал он. Затем оделся и направился в цилиндр С.

— …им удастся открыть сферу? — услышал он голос Тины.

— Может быть, — говорила Бет. — Я не знаю.

— Она меня чем-то пугает.

— Для паники нет никаких оснований.

— Это неизвестность.

Войдя в комнату, Норман увидел сидящую у консоли Бет.

— Но это еще не обозначает опасность или угрозу, — говорила на экране Бет. — Скорее это просто необъяснимое.

— Я не знаю, как ты можешь так говорить.

— Ты боишься змей…

— Вот, стараюсь понять почему она открылась, — сказала Бет выключив видеомагнитофон.

— Ну и как? — поинтересовался Норман.

— Пока никаких результатов, — на другом мониторе виднелась закрытая сфера.

— Гарри все еще там? — спросил он. Бет кивнула.

— Я умираю с голоду, — заявил Норман и ушел в камбуз. Кекса не было, как не было и ничего другого. Он исследовал буфет, когда в камбуз зашла Бет.

— Я даже не знаю что делать, — она хмурилась.

— О чем это ты?

— Нас надули… Барнс и остальные… все было подстроено.

Она провела его в сектор связи, включила консоль и нажала какие-то клавиши.

— Я почувствовала неладное еще тогда, когда Барнс говорил по телефону, — сказала она. — В тот момент кабель уже был отрезан и не было никакой связи.

— Возможно…

— Так с кем же разговаривал Барнс?

— Бет…

— Вот, полюбуйся, — она указала на дисплей.

ГД-8 — ПОВЕРХНОСТИ.

РАПОРТ.

Штат ВМФ и гражданские члены команды произвели открытое голосование. Несмотря на риск, единогласно принято решение остаться на станции и продолжить исследование сферы и соответственно звездолета.

&Ecirc;апитан ВМС США Барнс.

— В самом деле? — удивился Норман. — А я думал, что он голосовал за поверхность.

— Да, но затем он изменил свои взгляды и даже не потрудился поставить нас в известность, — сказала Бет. — Я убью этого подонка! Что ты о нем знаешь?

— Он надеялся найти новое оружие.

— Правильно, он ведь человек Пентагона.

— Но сфера не похожа…

— Причем здесь сфера? Барнса более интересует сам звездолет, ведь в соответствии с теорией подобия он сможет окупиться… он, а не сфера.

Теория подобия волновала умы, задумывающиеся над проблемой внеземной жизни. Рассматривая возможность контакта, физики находили в нем поразительную выгоду, а историки и философы не видели ничего хорошего. К примеру первые верили что в случае инопланетного контакта мир будет потрясен настолько что на Земле прекратятся все войны и наступит эра мирного благоденствия. Историки считали это нонсенсом и указывали на то, что открытие Нового Света не только не остановило непрерывные войны, но и сделало их еще более кровопролитными. Новый Свет стал ареной новых злодеяний. Физики полагали что научный обмен выведет человечество на новые рубежи. Это мнение опровергали философы. Они указывали на то, что наука является произвольной формацией, не обязательно разделяемой другими существами. Наша наука ориентирована на обезьяноподобных существ. Но если инопланетяне слепы и общаются с помощью запаха, у них будет другая наука, отражающая иной мир и охватывающая совсем не те области. К примеру, чужие могут полностью игнорировать физический мир и развивать совершенную науку ментальности, иными словами нечто противоположное земной науке. А их технология может оказаться незримой, основанной на силе мысли.

Следовательно, если чужие не похожи на нас, научный обмен не имеет смысла.

Барнс наверняка помнил эту теорию и знал что не найдет в сфере приемлемой технологии, но зато звездолет был сделан самими людьми.

— Что нам делать с этим ублюдком? — спросила Бет.

— Пока ничего.

— Ты не хочешь поговорить с ним начистоту? Ну хорошо…

— Это не принесет никакой пользы, — сказал Норман. — Персонал станции выполняет приказы, Теду это безразлично. В конце концов, неужели ты бросила бы в беде Гарри?

— Конечно нет, — согласилась Бет.

— Тогда у меня все.

— Но Норман…

— Знаю, но теперь мы здесь и несколько дней с этим ничего не поделаешь. Давай будем трезво смотреть на вещи!

— Будь уверен, я выведу Барнса на чистую воду.

— Хорошо, Бет, но только не сейчас.

— О'кэй, — вздохнула она. — Отложим это на потом, — и ушла.

* * *

У Нормана появилась своя работа, несколько дней он будет всеобщим утешителем. Он еще ни разу не заглядывал в компьютерную систему и решил поэкспериментировать. Скоро он нашел файл с пометкой «команда УЛФ» и не поверил своим глазам:

Гражданские члены команды УЛФ.

1. Теодор Филдинг астрофизик.

2. Элизабет Холперн биолог.

3. Гарольд Дж. Адамс математик.

4. Артур Левин морской биолог.

5. Джон Ф. Томпсон психолог.

Ваш выбор:

Он знал Томпсона, напористого молодого психолога из Йельского университета, получившего мировое признание за исследования психологии примитивных личностей. В прошлом году он уехал куда-то в Новую Гвинею изучать дикие племена.

Норман нажал нужную клавишу и на экране высветилось:

Психолог команды УЛФ.

1. Джон Ф. Томпсон утвержден.

2. Уильям Л. Харц утвержден.

3. Джереми Уайт годен (?) (неблагонадежен).

4. Норман Джонсон отклонен (по возрасту).

Билл Харц из Беркли заболел раком. Джереми Уайт во время Вьетнамской войны был в Ханое и не получил доступ к секретной информации. Оставался Норман.

Теперь он знал почему его вызвали последним и разгневался на Барнса и ту бюрократическую систему, которая закинула его к чертям на кулички.

Из-за преклонного возраста Норману Джонсону было противопоказано находиться на такой глубине и дышать экзот-газом, они это знали. Это произвол, подумал он и захотел подняться к Барнсу чтобы всыпать неизвестно какие слова. Лжец, сукин сын… Он напомнил себе все то, что совсем недавно говорил Бет. С этим ничего не поделаешь — но он припомнит Барнсу, когда они вернутся на поверхность. А пока не стоит трепать нервы.

* * *

Шло время, Гарри по прежнему находился в плену. Тина Чан попробовала прогнать видеозапись через компьютер и получить крупный план раскрывшейся сферы.

— К сожалению у нас очень ограниченные возможности, — сказала она. Если бы у нас была связь с континентом, я бы могла что-нибудь сделать, но так… — она пожала плечами.

Она получила серию кадров, сделанных через секундный интервал. Их качество оставляло желать лучшего.

— Мы можем различить только плавающие огоньки.

— Словно бы она наполнена летающими светлячками, — подсказала Бет.

— Они не мигают, их очень много и похоже они движутся все разом, волнистыми узорами.

— Стая светлячков?

— Что-то подобное, — запись кончилась и экран погас.

— И это все? — спросил Тед.

— Боюсь что да, доктор Филдинг.

— Бедный Гарри, — сокрушался Тед. — Надеюсь, с ним все в порядке, он повторял это так часто, что Бет не выдержала.

— Мы знаем твои подлинные чувства, Тед, — сказала она.

— Я искренне встревожен… думаешь я ему завидую?

Чтобы разрядить обстановку Норман спросил про анализ записей звездолета.

— Я опознал Уран, Нептун, Плутон и тусклое Солнце на заднем плане, сказал Тед. — Следовательно, снимки были сделаны из некой точки за орбитой Плутона и «черная дыра» находится рядом с Солнечной системой.

— Разве такое возможно? — удивился Норман.

— В последние годы многие астрофизики убедились в возможности существования у границ нашей Солнечной системы небольшой «черной дыры».

Если она достаточно мала, мы сможем перевезти ее к земной орбите и использовать ее энергию на благо всей планеты.

— Ковбои на «черный дырах»? — улыбнулся Барнс.

— Вы только подумайте, планета освободится от зависимости от ископаемого топлива, изменится история человечества.

— Возможно, это к тому же и ужасное оружие, — сказал Барнс.

— Даже самая крошечная «черная дыра» слишком мощна, чтобы быть оружием.

— Этот корабль летел для перехвата «черной дыры»?

— Сомневаюсь, — сказал Тед. — Судя по всему, он рассчитан для полета сквозь эту «дыру», что он и сделал.

— А почему он попал в прошлое? — спросил Норман.

— Ни я, ни кто другой не знает, что творится внутри этого разрыва во вселенной… — сказал Тед. — Некоторые считают, что через нее можно вынырнуть в другом пространстве или времени.

— И он нырнул…

— Да, и может быть, не один раз. Так или иначе, он вынырнул за несколько веков до своего старта.

— И где-то в пути подобрал вот это? — спросила Бет, указывая на монитор.

Сфера была по прежнему закрыта. Но рядом, в неестественной позе, лежал человек. Этим человеком был Гарри Адамс.

Сначала они подумали что он мертв, но затем он приподнял голову и застонал.

Глава 23. ОБЪЕКТ.

Объектом наблюдения является тридцатилетний негр-математик, который провел три часа внутри сферы неизвестного пока происхождения, — записал Норман в своем блокноте. — По возвращении из сферы, он перестал реагировать на происходящее, не помнит, кто он такой, где находится и какой сейчас год. После переноса на подводную станцию он проспал с полчаса, затем вдруг проснулся, пожаловался на головную боль…

— О Боже! — Гарри сидел в постели обхватив голову руками и стонал.

— Болит голова? — поинтересовался Норман.

— Зверски… Просто раскалывается.

— Что еще?

— Хочется пить, — он облизнул губы. — В горле все пересохло…

— …И жажду, — дописал Норман. В спальный отсек вошла Роуз Леви, она принесла стакан лимонада. Гарри осушил стакан единым глотком и протянул обратно.

— Еще.

— Я думаю, следует принести весь кувшин, — сказал Норман и повернулся к Гарри, который продолжал стонать.

— Я задам несколько вопросов… Как твое имя?

— Норман, ради Бога, оставь в покое свой проклятый психоанализ…

Гарри Адамс… Ой, моя башка…

— Когда мы тебя нашли, ты этого не помнил.

— Когда вы меня нашли? — переспросил Гарри. Похоже, он был сбит с толку.

— Ты помнишь где тебя нашли? — кивнул Норман.

— Должно быть, это было снаружи…

— Снаружи? — переспросил Норман. Глаза Гарри гневно сверкнули, он вышел из себя.

— Конечно сферы, чертов ты идиот… А ты что думал?

— Успокойся, Гарри.

— Твои вопросы меня просто бесят!

Отмечена эмоциональная неуравновешенность, гнев и раздражительность, — приписал Норман.

— Почему ты скрипишь?

— Шуму от твоей ручки как от Ниагарского водопада, — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд Нормана.

Это мигрень или что-то подобное, подумал Норман и закрыл блокнот.

— Ради всего святого, когда мне дадут аспирин?

— Мы не уверены что тебе это не повредит… и хотим знать конкретное расположение боли.

— Болит моя проклятая башка вот и все. Почему ты не даешь мне аспирин?

— Это запретил Барнс.

— Как, он тоже здесь?.. Но вы же должны были подняться на поверхность!

— Обстоятельства резко изменились и за нами не смогли при слать транспорт.

Леви принесла кувшин лимонада. Пока Гарри пил, он не сводил с нее глаз.

— И вы здесь?

— Конечно, доктор Адамс.

— Сколько нас на станции?

— Девять человек, сэр.

— О Боже, — он вернул стакан, и Леви снова наполнила его до краев. Вы должны срочно покинуть станцию!

— Мы не можем, Гарри, — сказал Норман.

— Здесь нельзя оставаться!

Норман сидел на соседней койке и наблюдал типичные проявления шока: возбуждение, раздражительность, навязчивые идеи и необъяснимые страхи за безопасность окружающих. Мозг, пережив сильное потрясение, борется с ассимилированием и смешивает реальное и подсознательное, старается побыстрее восстановить равновесие.

Надо подождать когда все это кончится, решил он.

— Еще? — спросила Леви, когда Гарри напился и вернул стакан.

— Спасибо, достаточно… Боль стихает.

Возможно это обезвоживание организма, подумал Норман, но почему оно произошло после трех часов проведенных в сфере?

— Скажи правду, Норман… Я выгляжу необычно?

— Совсем нет.

— Ты уверен? — Гарри встал и подошел к зеркалу.

— Ну как?

— Не знаю… но что-то не так.

— Что именно?

— Не могу сказать, — он стукнул кулаком по стене. Зеркальное отражение задрожало.

— Ты помнишь что произошло?

— Я зашел внутрь…

Норман ждал, но Гарри молчал и смотрел на ковер.

— Как ты ее открыл?

— Вы хотели уйти на поверхность…

— Как тебе удалось открыть дверь, Гарри?

— Я ее открыл, — сказал Гарри после долгого молчания словно бы вспоминая все заново.

— А потом?

— Я зашел внутрь…

— Что происходило внутри?

— Это было великолепно…

— Что именно?

— Море, пена… — сказал Гарри глядя куда-то вдаль. — Великолепно…

Он говорит про кружащиеся в водовороте огоньки?

— Что было великолепно, Гарри?

— Обещай, что не будешь смеяться.

— Хорошо, обещаю.

— Ты считаешь, я выгляжу как прежде?

— Да, конечно.

— И во мне ничего не изменилось?

— Нет, я такого не замечаю. А разве в сфере произошло что то такое, что могло тебя изменить?

— Тебе этого не понять.

— Попробуй объяснить, — попросил Норман.

— В сфере ничего не происходило.

— Ты провел в ней три часа.

— Внутри ничего не происходит… Она неизменна.

— Пена?

— Пена всегда другая… сфера постоянна.

— Не понимаю, — сказал Норман.

— Я же говорил… — Гарри покачал головой.

— Продолжай.

— Мне больше нечего рассказывать.

— Тогда повтори все сначала.

— Это не поможет… Ты скоро уйдешь на поверхность?

— Мы не сможем подняться несколько дней.

— Ты должен уйти… Поговори с остальными, убеди их покинуть станцию.

— Зачем, Гарри?

— Я не знаю… — он потер глаза и лег в постель. — Но послушай совета, Норман, уходи! Здесь нельзя оставаться… Извини, я очень устал…

— Гарри закрыл глаза.

Глава 24. ПЕРЕМЕНЫ.

— Гарри уснул, — сказал им Норман. — Он находится в состоянии шока, но похоже скоро придет в себя.

— Он рассказывал что случилось внутри сферы?

— Он помнит как зашел в сферу, но не помнит что там происходило… или не хочет говорить.

— Замечательно, — сказал Тед.

— Гарри упомянул про море и какую-то пену, но я не совсем понял что он хотел этим сказать.

— Смотрите, — крикнула вдруг Тина, указывая в иллюминатор.

Норман поразился увидев тысячи огоньков заполнившие темную пучину океана. Первой его реакцией был страх: ему показалось что это выбрались на свободу «светлячки» сферы… Но потом он успокоился: это были совсем другие огоньки.

Все прижались к иллюминаторам и наблюдали за их приближением.

— Головоногие… — сказала наконец Бет. — Биолюминесцентные моллюски.

— Их тысячи.

— Больше, — поправила Бет. — По меньшей мере, только вокруг станции, полмиллиона.

— Количество просто поражает, — сказал Тед.

— Впечатляет, но в этом нет ничего странного. Океан плодородней суши.

Когда зародилась жизнь, среди первых его обитателей возникла сильная конкуренция и, как реакция, производство большого количества потомства. Мы склонны считать, что выход на сушу был крупным шагом в эволюции жизни. Но первые создания на самом деле были просто вытеснены из океана, они пытались избежать конкуренции. Вы можете вообразить, как первая пучеглазая рыба-амфибия выползла на пляж и увидела пустынные просторы, которые выглядели как обещанный…

Бет неожиданно замолчала и повернулась к Барнсу.

— Где вы храните сети для ловли? — спросила она.

— Не надо выходить из станции.

— Я должна… ведь у этих моллюсков шесть щупальцев!

— Ну и что?

— Это неизвестный науке вид… я должна поймать несколько экземпляров.

Барнс объяснил, где находится контейнер с подводным исследовательским снаряжением, и она ушла. Норман посмотрел в иллюминатор с новым интересом.

Моллюски были длиной около фута и на их полупрозрачных телах отчетливо различались большие глаза, излучающие бледно-голубой свет.

Через несколько минут снаружи появилась Бет в водолазном костюме. Она остановилась и принялась отлавливать экземпляры размахивая, похожей на большую авоську, сетью. Несколько моллюсков испуганно выпустили чернильные облака.

— Какие умные твари, — сказал Тед. — Кстати, история появления этих чернил весьма любопытна.

— Прикажете подать их на ужин? — спросила Леви.

— Упаси Господь, — воскликнул Барнс. — Это ведь неизвестный науке вид… они могут оказаться ядовитыми.

— Очень благоразумно, — заметил Тед. — Впрочем, я никогда не любил есть кальмаров, это все равно что жевать резину… Но у них интересный способ передвижения.

В этот момент неожиданно включился один из дисплеев и по его экрану пробежали цифры:

00032125252632032629301321042610371830160618082132290330051.

82204261013083016213716040830162118220330131304320003212525.

26320326293013210426103718301606180821322903300518220426101.

30830162137160408301621182203301313043200032125252632032629.

30132104261037183016061808213229033005182204261013083016213.

71604083016211822033013130432000321252526320326293013210426.

10371830160618082132290330051822042610130830162137160408301.

62118220330131304320003212525263203262930132104261037183016.

06180821322903300518220426101308301621371604083016211822033.

01313043200032125252632032629301321042610371830160618082132.

29033005182204261013083016213716040830162118220330131304320.

— Это шифровка с поверхности? — спросил Тед.

— У нас нет радиосвязи, — сказал Барнс.

— В таком случае, это передали по кабелю?

— Исключено, — сказала Тина.

— Может быть это послано из ГД-7?

— Там никого нет.

— Значит это пришло… откуда?

— Скорей всего это «мусор» из буфера памяти, — предположила Тина, оставшийся после подключения генераторов…

— Возможно, — кивнул Барнс.

— Это надо записать, — сказал Тед глядя на экран. — На случай, если это послание сферы.

— Между нами нет никакой связи, — воскликнул Барнс. — Определенно, это «мусор» компьютерной системы.

— Какой у нее объем памяти?

— Изрядное количество… что-то около десяти гигабит.

— Возможно это воздействие на микросхемы гелия или эффект насыщения, — сказала Тина.

— Я настаиваю на записи, — сказал Тед.

Норман не был математиком, но за свою жизнь он насмотрелся немало разнообразной статистики, разыскивая определенную закономерность, что так свойственно человеческому мозгу. Он чувствовал что и здесь кроется какая-то закономерность, хотя не мог сказать где именно.

— У меня такое чувство что это не «мусор», — сказал он.

— Хорошо, — кивнул Барнс. Тина подошла к консоли чтобы записать изображение, но не успела она прикоснуться к клавиатуре, как экран погас.

— Орешек оказался не по зубам, — сказал Барнс. — Они исчезли…

Жаль, что этого не видел Гарри.

— Да, — мрачно согласился Тед. — Очень жаль.

Глава 25. АНАЛИЗЫ.

— Посмотри, этот еще живой, — сказала Бет.

Норман находился в маленькой биологической лаборатории в верхнем отсеке цилиндра D около аквариума и наблюдал за метавшимся в нем моллюском. По всему нежному телу головоногого моллюска тянулись голубые светящиеся полоски.

— Биолюминесцентные структуры расположены на спине, — сказала Бет. Бактерии, несомненно.

— Как это? — удивился Норман.

— Моллюск не может светиться сам по себе, — пояснила Бет. — Это делают за него бактерии, которые обитают в полостях его тела и просвечивают через кожу.

Большие глаза пойманного моллюска смотрели на Нормана не мигая, тревожно подергивались его щупальца.

— Через которую можно различить все его внутренние органы Прямо за глазами располагается мозг, под ним желудок, сердце и гонады, половые железы… под желудком начинается мускульная трубка, через которую испускаются чернила и выбрасываются струи воды.

— Это действительно новый вид? — спросил Норман.

— Не знаю. Внутренние органы типичны, о новом виде свидетельствует только малое количество щупальцев.

— Ты собираешься назвать его Squidus Bethus?

— Аrсhitеuthis Bethis, — улыбнулась она. — По звучанию напоминает «зубную боль», а переводится как «нуждающийся в главном проходе».

— Доктор Холперн, а если к ним добавить хороших томатов и перцу? спросила заглянувшая к ним Леви. — Чего добру пропадать? Эти кальмары действительно ядовиты?

— Я думаю, они вполне съедобны.

— Я полагал, ты откажешься их есть, — сказал Норман, когда Леви ушла.

— Только осьминогов, — сказала Бет. — Они умные и привлекательные.

Кальмары… несимпатичные что ли… они каннибалы и вообще я не испытываю к ним особых симпатий, — она приподняла брови. — Это психоанализ?

— Да нет, простое любопытство.

— Биолог должен быть объективным, — сказала Бет. — Но я отношусь с теплом только к осьминогам. Знаешь, они такие сообразительные. Однажды я содержала осьминога и он научился ловить тараканов, чтобы использовать их как приманку для крабов. Любопытный краб приближался к убитому таракану, а осьминог выскакивал из своего укрытия и хватал краба. Осьминоги умны и проворны но их большим недостатком является малая продолжительность жизни: они живут только три года, а этого недостаточно чтобы создать собственную цивилизацию. Если бы осьминоги жили дольше, они стали бы хозяевами мира.

Но кальмары совсем другие, и я не испытываю к ним никаких чувств за исключением того, что они мне очень не нравятся.

— Ну хорошо, — улыбнулся Норман. — По крайней мере, ты наконец-то нашла для себя живность.

— Знаешь, это странно, — сказала она. — Ты помнишь, сначала здесь было так безжизненно?

— Да, просто поразительно.

— Пока я ловила этих кальмаров, я обошла станцию и встретила почти все виды морских вееров — розовые, голубые, пурпурные и желтые.

— Ты думаешь, они только что выросли?

— Нет, они наверное росли здесь всегда, но мы их не замечали… Я исследую их позже, чтобы узнать почему они растут только около нашей станции.

Норман подошел к иллюминатору, включил внешние прожектора и осветил дно. В самом деле, он увидел множество морских вееров самых великолепных раскрасок, мягко покачивающихся в подводном течении — веера простирались по всему освещенному участку и скрывались в темноте.

— Мы находимся на слишком большой глубине для большинства морской фауны… — сказала Бет. — Но все же в самой богатой и разнообразной подводной среде мира.

Биологи подсчитали что южный регион Тихого океана рекорд смен по количеству видов кораллов и губок.

— Наконец-то и для меня нашлась работа, — сказала Бет и по смотрела на полки с химикалиями и реактивами.

* * *

Гарри Адамс сидел в камбузе и ел бекон с яйцами. Другие стояли по сторонам и радовались его аппетиту. Они рассказывали ему свежие новости, которые он воспринимал на редкость спокойно, пока они не дошли до косяка кальмаров.

— Кальмаров? — Гарри чуть было не выронил вилку.

— Да, целая куча, — сказала Леви. — Я приготовлю их на ужин.

— И они все еще здесь?

— Нет, косяк ушел. — Гарри облегченно вздохнул.

— В чем дело, Гарри? — спросил Норман.

— Просто я терпеть не могу кальмаров, — признался тот.

— А я их в рот не беру, — заявил Тед.

— У кальмаров ужасный вкус, — кивнул Гарри и снова принялся за яйца.

Напряжение спало, но тут из цилиндра D долетел крик Тины:

— Эй, снова эти цифры, — кричала она.

00032125252632 032629 301321 04261037 18 3016 0618082132 29.

033005 1822 04261013 0830162137 1604 083016 21 1822 0330131.

30432 00032125252632 032629 301321 04261037 18 3016 0618082.

132 29033005 1822 04261013 0830162137 1604 083016 21 1822 0.

33013130432 00032125252632 032629 301321 04261037 18 3016 0.

61 8082132 29033005 1822 04261013 0830162137 1604 083016 21.

1822 033013130432 00032125252632 032629 301321 04261037 183.

016 0618082132 29033005 1822 04261013 0830162137 1604 08301.

6 21 1822 033013130432…

— Твое мнение, Гарри? — спросил Барнс.

— Это же вы получали и раньше?

— Наверное, но тогда не было пробелов.

— Значит это не случайные цифры, — сказал Гарри. — Смотрите, здесь непрерывно повторяется один и тот же ряд…

00032125252632 032629 301321 04261037 18 3016 0618082132 29.

033005 1822 04261013 0830162137 1604 083016 21 1822 0330131.

30432.

— В самом деле, — сказала Тина.

— Уму непостижимо как ты это углядел, — сказал Барнс.

Тед нетерпеливо барабанил по корпусу консоли.

— Это элементарно, любезнейший Барнс, — сказал Гарри. — Осталось понять что это обозначает.

— Это послание, — заявил Тед.

— Возможно, — сказал Гарри. — Но в такой же степени это может оказаться результатом ошибки программы… или неисправностью компьютера.

Мы можем потратить часы на расшифровку и получить в результате «Копирайт Экм Компьютер Системс инк., Силикон, Вэйли» или что-нибудь подобное.

Скорей всего, цифры исходят от самого компьютера, но попытка не пытка.

Тина сделала для него распечатку экрана.

— И мне, — попросил Тед.

— Разумеется, доктор Филдинг, — сказала Тина и распечатала второй лист.

— Если это послание, это больше походит на простой подстановочный код, — сказал Гарри. — Мы можем пропустить его через компьютер. Кто-нибудь может составить декодирующую программу? — все покачали головой. — И, полагаю, у нас нет возможности передать это на поверхность? Дешифровальным компьютерам Пентагона потребовалось бы на расшифровку пятнадцать секунд.

— У нас нет связи, — сказал Барнс. — Мы даже не можем выпустить радиомаяк. Волны на поверхности достигают сорока футов и немедленно разорвут проволоку.

— Значит мы отрезаны от внешнего мира? Придется вернуться к старому доброму карандашу и листку бумаги. Я всегда говорил что традиционные средства лучше всего… особенно когда под рукой нет ничего другого, — и он ушел.

— Кажется, у Гарри хорошее настроение, — сказал Барнс.

— Я бы сказал, очень хорошее, — подтвердил Норман.

— Возможно, даже чересчур, — сказал Тед. — Я заметил, он даже обрадовался.

— Главное чтобы он раскусил код, — фыркнул Барнс.

— Я тоже попытаюсь, — напомнил Тед.

— Прекрасно, — сказал Барнс. — Ум хорошо, а два лучше.

Глава 26. ТЕД.

— Я говорю, не стоит доверять Гарри, — Тед шагал по комнате поглядывая на Нормана. — Он маньяк и не обращает внимания на самые очевидные вещи.

— Например?

— На системе установлен процессор ИНТЕЛ 68090… и значит компьютерный «мусор» должен быть представлен в шестнадцатиричной системе счисления которая никак не похожа на обычную десятичную. Так что компьютер здесь ни при чем… Я убежден что это послание из сферы… Более того, хотя Гарри считает что здесь применен подстановочный код, я думаю это визуальное изображение.

— Картинка?

— Да. Смотри, я перевел эти числа в двоичную систему, — он показал лист бумаги. — Ты улавливаешь узор?

— Нет.

— Но, согласись, это уже кое-что, — сказал Тед. — Я работал с космическими снимками и знаю что они из себя представляют Поэтому я вернулся к оригинальному посланию, вставил пробелы и получил вот это… Тед с гордостью протянул следующий лист. — Если изменить ширину полей…

Только не говори, будто ничего не видишь.

— Но это действительно так.

— Прищурься.

— Сожалею… по прежнему ничего не вижу.

— Но это же явный снимок, — сказал Тед. — Смотри… Туловище, три ноги, две руки… головы здесь нет, но она наверное в самом туловище…

Смотри, Норман.

— Тед…

— Гарри допустил одну ошибку, но какую… Это не текст, а изображение самого существа.

— Тед…

— Я сделал что мог, — Тед вдруг потускнел и устало опустился в кресло. — Так значит, ты ничего не увидел?

— Нет, в самом деле нет.

— Дьявол, — Тед отшвырнул бумаги. — Этот сукин сын так самонадеян, что меня это просто бесит, к тому же он совсем мальчишка.

— Тебе сорок лет, но это еще не значит что все позади.

— Только не для физиков, — сказал Тед. — Химики или биологи могут создавать свои самые важные труды на склоне лет. Дарвину было пятьдесят, когда он опубликовал трактат «О происхождении видов». Но если физик ничего не сделал до тридцати пяти, для него все кончено.

— Тед, в своей области, ты являешься авторитетом.

— Но мне уже не суждено сделать крупное открытие… Я подошел к нескольким интересным выводам и сделал ряд любопытных анализов, но не открыл ничего существенного. Эта экспедиция мой последний шанс.

Теперь Норман лучше понимал Теда: он спешил, цеплялся за свою молодость чувствуя что жизнь проходит мимо а он еще не достиг главного.

— Это еще не конец, — сказал Норман.

— Да, — лицо Теда просветлело. — Ты прав, нас ожидает много удивительного и мне представится не один счастливый случай.

— Конечно, — сказал Норман.

Глава 27. БЕТ.

— Черт побери, ни один из этих реактивов не работает!

— А что ты пыталась сделать? — спросил Барнс.

— Тесты с формалином, водородом и индикаторами. Ничего не сработало, хотя я попробовала даже энзимные и протеолитические экстракты… Наверное, нам спихнули списанные по сроку годности препараты.

— Это из-за атмосферы, — сказал Барнс и объяснил, что здесь только два процента кислорода, один карбондиоксида и совсем нет азота. — Ход химических реакций непредсказуем… Загляни при случае в кулинарную тетрадь Леви, не пожалеешь — ничего подобного ты еще не видела — даже самые обычные блюда изготавливаются весьма экзотическим способом.

— А лаборатория?

— Она укомплектована для небольшой глубины, где мы дышали бы обычным воздухом. В гелиевой атмосфере реакции непредсказуемы. Не идут, ну и черт с ними, — он пожал плечами.

— И что же мне делать? — спросила она.

— Самое лучшее, что и остальные.

— В таком случае мне остается анатомический анализ… Эти полки и гроша ломаного не стоят. Если бы лаборатория имела больше возможностей!

— Ничего не поделаешь, принимай все как есть.

В этот момент в комнату зашел Тед.

— Смотрите, у нас новые посетители, — сказал он указывая в иллюминатор.

* * *

Сначала не было видно ничего кроме воды и взвешенных белесых частиц.

— Смотрите ниже.

Дно ожило, в буквальном смысле ползло, шевелилось и подрагивало на всем протяжении доступном взору.

— Что это?

— Креветки, — сказала Бет и побежала за сетью.

— Этот улов мы оставим на ужин, — сказал Тед. — Я люблю креветок. А эти такие крупные, чуть меньше лангустов, и наверное очень вкусные.

Однажды в Португалии я со своей женой ел потрясающих лангустов.

— И что же они здесь делают?

Норман чувствовал себя неловко.

— Не знаю, наверное мигрируют.

— Черт побери… — сказал Барнс. — Моя жена всегда покупает их морожеными, она терпеть не может их чистить.

Норман видел что креветки были повсюду и это внушало необъяснимую тревогу. Он отошел от иллюминатора но тревога не проходила. Это ему очень не нравилось.

Глава 28. ГАРРИ.

— Заходи, Норман. Я слышал ваши восторги. Креветки, да?

Гарри сидел на койке с распечаткой на коленях. Его блокнот покрылся всякими расчетами, зачеркнутыми местами, непонятными символами и стрелками.

— Что происходит, Гарри?

— Черт меня побери если я знаю.

— Почему вдруг здесь обнаружилось столько жизни? Креветки кальмары…

Раньше ничего этого не было.

— Это вполне объяснимо.

— В самом деле?

— Вспомни, что изменилось?

— Ты был внутри сферы.

— Нет, я про внешнюю обстановку. Выгляни наружу и вспомни что было раньше… Горела решетка, работали водолазы. Активная деятельность плюс масса электричества — это и распугало всю обычную здесь фауну. Знаешь, юг Тихого океана изобилует жизнью.

— И теперь, когда водолазы ушли, жизнь вернулась?

— Таковы мои предположения.

— И это все? — Норман нахмурился.

— Почему ты спрашиваешь меня? — сказал Гарри. — Спроси лучше Бет, она даст тебе развернутую картину… Животные очень чувствительны — нельзя пропустить Бог знает сколько миллион вольт через подводный кабель и включить в среде никогда еще не видевшей света осветительные решетки, не ожидая никакого эффекта.

Что-то из этих аргументов расшевеливало глубины сознания Нормана.

— Норман, ты кажется немного встревожен… А знаешь, этот код действительно крепкий орешек, и, скажу всю правду, я не уверен что смогу его раскусить. Понимаешь, если здесь простая подстановка, то для описания буквы потребуется двузначное число, поскольку их двадцать шесть — я не беру в расчет знаки препинания которых здесь может и не оказаться — когда я вижу рядом 2 и 3 я не знаю это «2» и «3» или «23». Работа по подстановке займет много времени.

— Гарри, что происходило внутри сферы?

— Это тебя тревожит? — спросил Гарри.

— Почему ты думаешь что я чем-то встревожен?

— У тебя это на лбу написано… Знаешь, это поразительно, но я не помню абсолютно ничего!

— Гарри…

— Видит Бог, я чувствую себя превосходно… Головная боль прошла, я совершенно здоров. Но все потускнело, угасло, как забываются сны. Я помню что это было великолепно — какие-то огоньки, кружащие в вихре… вот и все.

— Как ты открыл дверь?

— Тогда меня как бы осенило, я знал что надо делать.

— И что же?

— Уверен, я когда-нибудь вспомню.

— Неужели ты забыл и это?

— А что, кто-нибудь хочет туда войти? Ну конечно же, Тед.

— Уверен, ему это страсть как хочется.

— Я не знаю хорошо ли это. Мне кажется, когда Тед вернется он прожужжит все уши — «Как я посетил чужую сферу», мемуары Теда Филдинга… но похоже, нам не доведется услышать конец этой истории. — Гарри расхохотался.

Тед прав, подумал Норман, он типичный маньяк. Гарри стал очень веселым, его сарказм сменился открытыми и оживленными манерами, да и его неуравновешенность говорит само за себя. Гарри заявил что не может разгадать код, сказал что не помнит что происходило внутри сферы, как ее открыть, и кажется не придает этому никакого значения.

— Гарри, первое время ты был чем-то встревожен.

— В самом деле? Я помню что у меня раскалывалась голова.

— Ты говорил что мы должны уходить на поверхность.

— Да?

— Но почему?

— Один Бог знает почему… Я был на грани безумия.

— Ты еще говорил что здесь опасно оставаться.

— Не принимай это близко к сердцу, — улыбнулся Гарри.

— Если ты что-нибудь вспомнишь, скажи мне.

— Разумеется, Норман. Можешь на меня рассчитывать.

Глава 29. ЛАБОРАТОРИЯ.

— Нет, причина не в этом, — сказала Бет. — Во-первых, рыбы, не знакомые с человеком, просто не обращают на него никакого внимания.

Во-вторых, если бы водолазы взмутили дно, поднялось бы много питательных осадков, это только бы привлекло морскую фауну. В-третьих, многие виды так и тянет к электричеству. Так что креветки и другие создания скорей приплыли бы сюда раньше, а не сейчас, когда нет тока.

— Ну и как он? — спросила она, рассматривая одну из креветок в маломощный сканирующий микроскоп.

— Ты о Гарри? Мне кажется, с ним все в порядке.

— Он вспомнил что-нибудь о сфере?

— Еще нет.

— Разрази меня гром! — она вдруг покачала головой и начала регулировать микроскоп.

— В чем дело?

— Прочный спинной панцирь… Это тоже новый вид!

— Shrimрus Bethus? Ты так и гребешь открытия лопатой.

— Ага… Я осмотрела морские веера. Они тоже нового вида.

— Великолепно, Бет.

— Странно, — она включила мощную подсветку и разрезала креветку скальпелем. — Норман, мы не видели здесь никакой жизни и вдруг за пару часов находим три новых вида… Это тебе не кажется странным?

— Но Бет, ты же сама говорила что морские веера мы раньше попросту не замечали… А кальмары и креветки, разве они не мигрируют? Барнс сказал что ученые еще не спускались на такую глубину. Может быть это в порядке вещей?

— Вряд ли, — сказала Бет. — Когда я вышла наружу, я почувствовала необычность их поведения: креветки слишком тесно прижимались друг к другу, хотя обычно придерживаются дистанции около четырех футов, и вдобавок, они двигались как на охоте, хотя для них здесь не было никакой пищи.

— По крайней мере, известной нам.

— Но эти креветки не могут питаться, у них нет желудка!

— Ты это серьезно?

— Можешь убедиться.

Норман посмотрел на разделанную креветку — масса розовой плоти, разрезанная по диагонали. Бет очень устала и что-нибудь упустила из виду, подумал он. Ей не мешает как следует выспаться.

— Внешне она выглядит безукоризненно, исключая дорсальный веер хвоста, — сказала она. — Но внутри…. Такие существа не могут жить. У нее нет желудка, нет органов размножения. Это похоже на небрежную имитацию.

— Но они, тем не менее, живут.

— Да, — казалось, она была огорчена этим обстоятельством.

— Внутренности кальмаров были самыми обычными…

— Собственно говоря, нет… Когда я разделала кальмара, я обнаружила что у него недостает нервного узла, звездообразного ганглия и жабр… Ты понимаешь, Норман, у него не было жабр! Кальмар не мог дышать!

— Наверное, он дышал каким-то иным способом.

— Нет… Мы встретили здесь невозможных созданий, — она от вернулась.

Он понял что она вот-вот расплачется. Бет поспешно спрятала на коленях дрожащие руки.

— Ты встревожена.

— А ты? — она взглянула на Нормана. — Ведь все это началось с того момента, как Гарри вышел из сферы.

— Полагаю, да.

— Гарри вышел из сферы и мы тут же встретились с невероятной морской жизнью. Мне это не нравится… — ее губы дрожали.

— Мы не можем уйти на поверхность, — сказал Норман и крепко обнял Бет.

— Я знаю, — она заплакала, прижавшись к плечу Нормана.

— Все нормально.

— Я ненавижу сантименты.

— Я знаю.

— Мне все здесь опротивело… Барнс, лекции Теда, эти дурацкие десерты Леви. Я хочу бежать отсюда… — она засопела, затем резко оттолкнула от себя Нормана и отвернулась.

— Со мной все в порядке, — сказала она. — Спасибо.

— Не стоит благодарности.

— Где же эти чертовы носовые платки? — она, наконец, нашла носовой платок и высморкалась. — Только никому ни слова…

— Разумеется… — неожиданно зазвенел звонок.

— Господи, что это? — вздрогнула Бет.

— Полагаю, нас зовут на ужин, — сказал Норман.

Глава 30. УЖИН.

— Даже не понимаю как ты можешь есть эту гадость, — сказал Гарри, указывая на кальмаров.

— Они прелестны, — сказал Норман.

Только за столом он понял, как здорово проголодался и на время почти позабыл где находится.

— Я особенно люблю их жареными, — сказала Тина.

— Жареные «каламари», — сказал Барнс. — Мое любимое блюдо.

— Я тоже предпочитаю жареные, — сказала Эдмундс. Она строго придерживалась этикета. Норман даже заметил, что она ела ножом и вилкой.

— Почему же их не поджарили? — спросил Норман.

— На такой глубине это невозможно, — пояснил Барнс. — Горячее масло разлетается и засоряет воздушные фильтры.

— Не знаю, как кальмары, а креветки великолепны… — сказал Тед. Правда, Гарри?

— Восхитительные креветки, — поддержал тот.

— Я чувствую себя капитаном Немо… — сказал Тед. — Помните, который жил под водой исключительно дарами моря?

— «Двадцать тысяч лье под водой», — сказал Барнс.

— Джеймс Мэйсон, — сказал Тед. — Вы помните, как он играл на органе?

Ду-ду-ду, да-да-да, дааа, да… Бах, токката и фуга ди-минор.

— А Керк Дуглас!

— Керк Дуглас великий актер.

— Ты помнишь, как он бился с гигантским спрутом?

— Класс!

— А помнишь, как он его срезал у него щупальце?

— Я был совсем маленьким и этот фильм произвел на меня неизгладимое впечатление, — сказал Гарри. — Наверное поэтому, я сейчас так не люблю кальмаров.

— Ты их не любишь за мерзкий вкус, — напомнил Тед.

— Этот фильм заставил меня поступить в ВМС, — сказал Барнс.

— Нетрудно понять почему, — сказал Тед. — Это был романтичный фильм, показывающий чудеса прикладной науки. Кстати, кто там играл профессора?

— Я плохо помню… Какой-то старик.

— Норман, ты помнишь кто играл профессора?

— Забавно, группа авторитетов не может вспомнить, кто играл роль ученого в их любимом фильме.

— Но Керк Дуглас, в отличие от ученого, был героем.

— Франчот Тон? — вспоминал Барнс. — Клод Дейнс?

— Нет, какой-то Фриц.

— Фриц Вивер?

Из динамиков вырвался свист и треск, затем полились возвышенные звуки токкаты и фуги ди-минор.

— Я даже не знал что здесь есть эта запись, — сказал Тед.

— У нас на станции богатая фонотека, — сказала вернувшаяся к столу Эдмундс.

— Это не подходит для ужина, — сказал Барнс.

— А мне нравится, — сказал Тед. — Сюда бы еще салат из морских водорослей, какой подавали капитану Немо.

— Нельзя ли что-нибудь полегче? — спросил Барнс.

— Легче чем морские водоросли?

— Легче чем Бах.

— Как называли ту подводную лодку? — спросил Тед.

— Наутилус, — ответила Эдмундс.

— Да, точно… Nautilus.

— Так назвали и первую американскую атомную подлодку, спущенную со стапелей в 1954-м году, — сказала она и улыбнулась Теду.

— Точно, — согласился тот.

Два сапога пара, подумал Норман. Тед встретил достойного конкурента по вспоминанию неуместных мелочей.

— У нас новые посетители, — сказала Эдмундс.

— Что на этот раз? — спросил Гарри, резко вскинув глаза.

Испугался? Нет, простое любопытство, решил Норман.

— Маленькие медузы, — сказала Эдмундс. — Они плавают вокруг станции… Это великолепно! Мы непременно должны заснять их на видео! Как, доктор Филдинг, будем снимать?

— Я еще не поужинал, — уклонился Тед.

Эдмундс ушла. Все посмотрели в иллюминаторы, но никто не поднялся из-за стола.

— Кто-нибудь ел медуз? — спросил Тед. — Я слышал, это очень изысканный деликатес.

— В щупальцах некоторых медуз содержатся довольно сильные токсины, сказала Бет.

— Разве китайцы не едят медуз? — спросил Гарри.

— Из них варят суп, — сказала Тина. — Моя бабушка в Гонолулу умела его готовить.

— Для ужина больше подходит Моцарт. Или Бетховен, — сказал Барнс. Что-нибудь со струнными. Органная музыка уныла.

— Скорее драматична… — сказал Тед, играя на воображаемой клавиатуре. Его тело покачивалось в подражании Джеймсу Мэйсону.

— Унылая, — стоял на своем Барнс.

В этот момент щелкнула внутренняя связь.

— Вы только посмотрите на это чудо, — послышался голос Эдмундс. — Это великолепно.

— Где она?

— Должно быть, снаружи, — сказал Барнс и подошел к иллюминатору.

— Это похоже на розовый снег, — сказала Эдмундс.

Все встали и подошли к иллюминаторам. Ее очертания с тру дом различались сквозь плотное облако медуз. Медузы были величиной с наперсток и светились розоватым сиянием, что действительно напоминало розовый снегопад. Отдельные экземпляры плавали почти вплотную к иллюминаторам.

— У них нет щупалец, — сказал Гарри. — Это просто маленькие пульсирующие мешочки.

— Они движутся, сокращая мускулы и выбрасывая из себя воду, — сказала Бет.

— Как кальмары, — заметил Тед.

— Они приклеиваются к моему скафандру, — сообщила Эдмундс.

— Розовый свет просто фантастичен… — сказал Тед. — Словно снег на закате.

— Очень поэтично.

— Они приклеиваются и к шлему, — сказала Эдмундс. — Когда я их сдираю, на поверхности остаются грязные полоски, — она замолчала, они слышали ее дыхание.

— Ты видишь Эдмундс? — спросил Тед.

— Не очень хорошо… Вон она, слева.

— Они испускают тепло, — передавала Эдмундс.

— Мне это не нравится, — сказал Барнс и приказал Тине. — Передай ей, что пора возвращаться.

Тина убежала в сектор связи. Норман едва различал темный силуэт Эдмундс, движения ее рук, взволнован…

— Слизь не стирается, — передавала она. — Кажется, она разъедает пластик… и ткань…

— Джейн, Джейн, возвращайся! — послышался голос Тины.

— Пятна… плохая видимость… — дыхание Эдмундс стало неровным. — Я чувствую боль… мои руки горят… они проедают сквозь… — она задыхалась.

— Джейн, возвращайся! Джейн, ты меня слышишь? Джейн!

— Она упала, — сообщил Гарри.

— Мы спасем ее, — крикнул Тед, вскочив на ноги.

— Ни с места, — приказал Барнс.

— Но она…

— Я сказал, отсюда никто не выйдет!

— Я не могу… нет… о Господи… — Эдмундс закричала. Ее крик был сильный и продолжительный, с маленькими перерывами для вздохов. Сама она была скрыта за пеленой медуз.

Они переглянулись и посмотрели на Барнса. Капитан был непреклонен, его губы были плотно сжаты.

Пронзительные вопли вдруг прекратились и наступила мертвая тишина…

Глава 31. И СНОВА ПОСЛАНИЯ.

Спустя час медузы исчезли так же неожиданно, как и появились. Тело Эдмундс лежало почти около самой станции и мягко покачивалось в подводном течении. Обшаривая дно прожекторами, Барнс и Флетчер поднесли к нему большие баллоны сжатого воздуха. Когда они приподняли Эдмундс, ее голова безжизненно откинулась назад. На скафандре Эдмундс выделялись крошечные пятна неправильной формы, на тусклом пластике виднелись оплавленные рубцы.

Из баллонов вырвалась и устремилась к поверхности гирлянда серебряных пузырей.

Наблюдавшие за этой сценой изнутри станции молчали. Норман отметил, что даже Гарри оставил свои циничные замашки и неподвижно застыл у иллюминатора.

— Что они делают?

— Надувают костюм.

— Зачем? — удивился Тед. — Разве ее не принесут сюда?

— Нет… здесь ее негде хранить, — пояснила Тина. — Продукты разложения испортят весь воздух.

— Но здесь мог быть какой-нибудь герметичный контейнер.

— Конструкторы станции не предусмотрели возможность смерти кого-нибудь из экипажа.

Барнс разжал пальцы и раздувшийся костюм Эдмундс медленно поплыл вверх, словно поднимаемый серебристым потоком.

— Ее тело достигнет поверхности?

— Да. По мере изменения наружного давления газ будет расширяться.

— А затем?

— Возможно, акулы, — сказала Бет.

Через несколько мгновений тело исчезло за пределами досягаемости прожекторов. Барнс и Флетчер продолжали следить за ним задрав головы.

Флетчер перекрестилась и они повернули к подводной станции.

Где-то внутри станции зазвенел звонок. Тина убежала в соседний цилиндр и вскоре оттуда донеслись ее крики.

— Доктор Адамс, снова какие-то цифры!

Гарри ушел. Следом за ним потянулись и остальные — никто не хотел оставаться у иллюминаторов напоминавших о недавней трагедии.

Норман в полном изумлении смотрел на закрученную спираль из нулей и единичек. Гарри удовлетворенно прихлопнул руками.

— Прекрасно, — сказал он. — Теперь у меня появился шанс. Вы помните старое послание? Это оно же, но в двоичном виде.

— Ага, — Тед подпихнул Нормана локтем. — Разве я не говорил, что в этом все дело?

— Это поможет разделить буквы, — сказал Гарри.

— Вот копия оригинальной последовательности, — сказала Тина, протягивая лист с цифрами.

00032125252632 032629 301321 04261037 18 3016 0618082132 29.

033005 1822 04261013 0830162137 1604 083016 21 1822 0330131.

30432.

— Смотрите: 0-0-0-3-2-1-2 и так далее. Я не знал, как этот ряд разбить на буквы… Сейчас это очевидно: 3-21-25-25…

— Но как ты узнал? — удивился Норман.

— Элементарно, — сказал Гарри. — Эта спираль раскручивается изнутри, что создает следующую последовательность… — экран неожиданно сменился.

— Это та же спираль, но в десятичной системе — сказал Гарри. Видишь, с центра идут: 0-0-0-3-2-1-2-5-2-5… Возможно оно хочет выразить сожаление о несчастном случае.

— Почему ты так решил? — спросил Норман с любопытством посмотрев на Гарри.

— Потому что с нами трудно установить контакт и это существо пробует различные способы.

Экран погас и появился новый рисунок — все та же круглая спираль, но на этот раз разделенные на группы цифры закручивались к центру.

— Просто замечательно, — сказал Гарри.

— Откуда это исходит?

— Очевидно, из звездолета.

— Но как оно включает наш компьютер и выдает эти цифры?

— Мы не знаем, — сказал Тед. — Да, наверное, в этом и нет никакой необходимости. Видишь ли, для любого ученого прошлого наша техника будет представляться почти магией… Возьмем, к примеру, Аристотеля, Леонардо да Винчи или Ньютона и покажем им телевизор «Сони». Они же разбегутся с воплями про черную магию. Но вся соль в том, что ты не сможешь им ничего объяснить… По крайней мере, сразу. Ньютон не смог бы разгадать секрет телевидения без изучения электромагнетизма, волновой механики и физики частиц, что было бы для него новой концепцией мира.

— Ты хочешь сказать, в данный момент мы подобны Ньютону?

— Только то, что мы вступили в контакт и не знаем, как это происходит.

— И даже не пытаемся узнать.

— Нам следует допустить вероятность того, что мы окажемся не в состоянии это понять.

Норман отметил энергию, с которой они окунулись в обсуждение. Мы интеллектуалы, подумал он, и наша защита в разговорах и спорах, абстракциях и концепциях, что позволяет забыть страх и печаль. Норман понимал их стремление, он и сам хотел того же самого.

Гарри задумался над изображением спирали.

— Неважно как, но это существо стремится установить с нами контакт.

Возможно, оно полагает, что мы думаем или пишем спиралями.

— Точно, — сказала Бет. — Откуда ему знать, какие мы?

— Если это существо хочет контакта, почему бы нам не сделать шаг навстречу? — сказал Тед.

— Отличная идея! — Гарри прищелкнул пальцами и сел за клавиатуру.

— Первый шаг очевиден, — сказал Гарри. — Мы вернем послание, начиная с первых групп.

— Хочу заметить, что эта идея принадлежит мне, — сказал Тед.

— Разумеется, — сказал Барнс.

— Ты слышал, Гарри?

— Не волнуйся, с тобой никто не спорит, — сказал тот, набирая на клавиатуре: «00032125252632».

Некоторое время они слышали лишь шум вентиляторов и гудение генераторов. Все смотрели на экран… Сначала ничего не происходило. Потом экран очистился и появился новый ряд:

«0001132121051808012232».

Хотя это была всего лишь строка цифр на дисплее, Норману стало как то не по себе. Стоявшая рядом Тина заволновалась:

— Он откликнулся.

— Невероятно, — сказал Тед.

— Попробуем дальше, — сказал Гарри. Внешне он казался спокойным, но его пальцы совершали ошибки на вводе. Лишь через несколько секунд он смог ввести: «032629».

Ответ не замедлил явиться: «0015260805180810213».

— Похоже мы открыли линию связи, — сказал Гарри.

— Но к сожалению, — заметила Бет. — Мы не имеем ни малейшего понятия о содержании беседы.

— Оно знает что говорит, — уточнил Тед. — Это мы блуждаем в потемках.

— Может быть оно нам все объяснит?

— Что это за «оно»? — нетерпеливо спросил Барнс. Гарри поправил сползающие на нос очки и ответил:

— Это существо, которое сначала таилось в сфере, а сейчас обрело свободу действий.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МОНСТР.

Глава 32. ТРЕВОГА.

Нормана разбудил пронзительный вой сирен и яркие вспышки света. Он соскочил с постели, быстро натянул обувь и куртку с электроподогревом.

Выбежав в коридор, он столкнулся с перепуганной Бет. По всей станции сработала сигнализация.

— В чем дело? — крикнул он.

— Пока не знаю.

Норман обогнал Бет и вбежал в цилиндр В где среди труб и консолей мигало табло «АВАРИЯ СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ». Не обнаружив нигде Крошки Флетчер, он побежал обратно.

— Узнал что-нибудь? — крикнула Бет.

— Авария системы жизнеобеспечения. Где Флетчер и Барнс?

— Я их не видела.

— В цилиндре В никого нет.

Он поднялся по трапу в цилиндр D и увидел стоящих у консоли Тину и Флетчер. Задние панели были сняты, обнажая провода и микросхемы. Освещение мигало красным светом. На всех экранах горело: «АВАРИЯ СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ».

— В чем дело? — крикнул Норман, но Флетчер только отмахнулась. Он повернулся и заметил сидящего в углу Гарри. Словно зомби, тот сидел с карандашом в руках и блокнотом на коленях, совершенно не замечая воя сирен и вспышек света.

— Гарри! — тот не реагировал.

— Ради Бога, что все это значит? — закричал Норман.

Сирены неожиданно смолкли, экраны погасли. В наступившей тишине полилась нежная классическая музыка.

— Извините, — сказала Тина.

— Это была ложная тревога, — пояснила Флетчер.

— О Господи, — Норман опустился в кресло и сделал глубокий вздох.

— Вы спали? — он кивнул.

— Если такое повторится, — сказала Флетчер. — Первым делом, проверьте личный индикатор. Видите, с ним все в порядке.

— Если психиатр сходит с ума, это дурная примета, — сказал Гарри.

— Я психолог.

— Не все ли равно?

— Доктор Джонсон, понимаете, у нашей системы много периферийных сенсоров. Иногда она барахлит и мы ничего не можем с этим поделать.

Норман кивнул и пошел в камбуз. На ленч Леви приготовила земляничный торт, но, из-за несчастного случая с Эдмундс, к нему никто не притронулся.

Он был уверен что торт остался и очень расстроился, обнаружив его пропажу.

Он заглянул в буфет и раздраженно пнул дверь холодильника.

Успокойся, твердил он себе, это была ложная тревога.

Он так и не смог избавиться от ощущения загнанного зверя замурованного в гигантских стальных легких… Чашу терпения переполнил брифинг Барнса.

Вернувшись после похоронной службы, тот решил что настало самое время произнести бодрящую речь.

— Я знаю, вы потрясены случившимся… — сказал он. — Но это был всего лишь несчастный случай, который мог произойти где угодно. — Норман не мог избавиться от ощущения, что Барнс обкатывает на них свой рапорт. — Советую всем сохранять полное спокойствие, — продолжал Барнс. — Шторм длится около шестнадцати часов, но по-прежнему бушует в полную силу. Недавно мы выпускали зонд, но не успели мы снять показания, как кабель порвался.

Следовательно высота волн не менее тридцати футов Прогноз на продолжительность шторма был примерно шестьдесят часов, следовательно осталось еще два дня. Не забывайте, что еще четыре дня мы проведем в камере декомпрессии. — Норман слышал об этом впервые. Как, даже покинув эту железяку, они будут томиться в другой?

— Поверьте мне на слово, эта станция намного приятней барокамеры, закончил Барнс. — Ловите кайф, пока можете.

Земляничный торт пришелся бы как нельзя кстати, подумал Норман. Где же Леви, черт побери?

Он вернулся в цилиндр D и спросил об этом у Тины.

— Спит где-нибудь, — ответила та.

— После такой дикой свистопляски?

— В камбузе ее нет?

— Я только что оттуда. А где Барнс?

— Ушел с Тедом расставлять новые датчики.

— Это пустая трата времени, — подал голос Гарри.

— Так значит никто не знает где Леви?

— Доктор, — сказала Крошка Флетчер, кончив прикручивать на место компьютерные панели. — Вам непременно нужно следить за всеми? Какое вам дело до Леви, сэр?

— Я хотел узнать куда подевался земляничный торт.

— Вернувшись на станцию мы с кэпом слопали его до последней крошки, ответила Флетчер.

— Может быть, Роуз сделает новый, — сказал Гарри.

* * *

Он нашел Бет в верхнем отделении цилиндра D в тот момент когда она глотала какую-то таблетку.

— Что это?

— Валиум.

— Где ты его взяла?

— Не читай мне морали.

— Я просто спрашиваю.

Она показала на белый ящик вмонтированный в стену в углу лаборатории.

— В каждом цилиндре имеется комплект первой помощи. Между прочим, хорошо укомплектованный.

Норман открыл аптечку и увидел аккуратные секции с медикаментами, повязками и одноразовыми шприцами. Бет оказалась права, здесь был полный комплект антибиотиков и транквилизаторов, нашлось даже анестезирующее для хирургических операций. Он не знал, как другие, но психотропные препараты были очень сильными.

— С такой аптечкой хоть на войну, — он заметил внутри карточку с меткой: «МЕДПОМ, код 103». — Ты имеешь представление, что это значит?

— Компьютерный файл, я проверила… Ничего хорошего.

— Правда? — он сел за терминал ее лаборатории, вызвал нужный файл и увидел:

МЕДПОМ код 103.

СРОЧНАЯ МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ.

1. 01 Легочная эмболия.

1. 02 Синдром сжатия.

1. 03 Асептический некроз костей.

1. 04 Кислородное отравление.

1. 05 Синдром термического стресса.

1. 06 Поражение псевдоодноклеточной инфекцией.

1. 07 Мозговое омертвление (инфаркт).

Побочные последствия экзот-среды.

Ваш выбор:

— Выйди из меню… — сказала Бет. — Или ты расстроишься еще больше.

Барнс не побеспокоился просветить нас об опасностях экзот-среды. Знаешь почему в инструкции оговорен предельный срок? Через семьдесят два часа нахождения в гелиевой атмосфере возникает угроза подхватить асептический некроз костей при котором разрушаются кости ног и рук. А знаешь почему на станции постоянная регуляция? Отнюдь не инженерная находчивость ради высокой технологии. Гелиевая атмосфера осложняет контроль за температурой тела и ты можешь легко перегреться или замерзнуть. Это может произойти настолько быстро что ты и глазом не успеешь моргнуть как будет слишком поздно. Синдром сжатия это внезапные конвульсии, паралич и немедленная смерть в случае понижения процентности углекислоты. На этом контроле и основано действие наших личных индикаторов. Мило не правда ли?

— Мы ничего не можем поделать, — он выключил монитор.

— Так же говорил и Барнс. — Бет начала переставлять оборудование.

— Жалко что у нас нет ни одного экземпляра этих медуз.

— По правде сказать, — она принялась за бумаги. — Я не уверена, что это принесло бы пользу.

— Как это?

— После… м-м-м… несчастного случая я вернулась в лабораторию и проверила креветок. Помнишь, я говорила что у них нет желудка? Так вот, это не так… Оказалось что я сделала слишком неаккуратный разрез, вне средней сагиттальной плоскости. Это были самые обычные креветки. А кальмар, которого я расчленяла, имел от рождения атрофированные жабры, остальные обладали самыми нормальными внутренностями… Я слишком поспешила с выводами.

— И ты приняла валиум чтобы успокоить нервы?

— Да, я не хочу быть небрежной.

— Никто тебя не осуждает.

— Если бы Тед или Гарри узнали что я допустила такие глупые ошибки…

— Ну и что, что ошибки? С кем не бывает?

— Они бы сказали: ах, это так похоже на женщин… неаккуратная, тщеславная и поспешная…

— Никто тебя не критикует… Я думаю, ты должна забыть об этом.

— Я не могу.

— Я тебя понимаю, — на Нормана нахлынули давние воспоминания. — Когда я учился в школе, я пошел купаться со своим шестилетним братом Тимом. Мама мне строго наказала не спускать с него глаз, но я встретил друзей и уплыл к высоким бурунам Тимми остался барахтаться на мелководье. В полдень он с плачем выбежал из воды и рухнул в песок. Как выяснилось позже, его ужалила какая-то медуза. К нему подбежала одна из мамаш и увезла в больницу, прежде чем я успел выбраться на берег. Когда я добрался до больницы там уже сидела моя мама. Тимми находился в шоковом состоянии… Он получил слишком сильную дозу яда… Даже если бы я сидел на берегу и следил как сокол, было бы то же самое… Меня никто не винил, но я корил себя долгие годы, даже после его выздоровления. Всякий раз, когда я видел его шрам, я чувствовал свою вину… Ты не ответственна за все происходящее в этом мире.

В наступившей тишине слышалось только ритмичное постукивание и гудение регуляторов.

— Ты наверное очень переживал, когда на твоих глазах умирала Эдмундс.

— Странно, — сказал Норман. — До этого момента я не замечал никакой связи.

— Хочешь валиума? Ты выглядишь так, словно вот-вот расплачешься.

— Нет, со мной все в порядке, — он подошел к аптечке, закрыл дверцу и снова вернулся.

— Что ты думаешь об этих посланиях? — спросила Бет.

— Это непостижимо, — сказал он. — У меня возникла сумасшедшая мысль: мне кажется, между этими посланиями и нашими посетителями есть какая-то связь… Гарри сказал что это существо полагает, будто мы мыслим спиралями, а значит, оно само мыслит подобным образом. Сфера круглая и мы встречали созданий с лучевой симметрией. Медузы, кальмары.

— Здесь есть одно небольшое «но», — сказала Бет. — Кальмары в отличие осьминогов, построены не по принципу лучевой симметрии. Хотя их щупальца действительно размещены по окружности, у них двухсторонняя симметрия.

Кроме того, креветки.

— В самом деле, я совсем про них забыл… — легкое ритмичное постукивание не прекращалось.

— Что это? — спросила Бет.

— Не знаю. Если судить по звукам, это исходит снаружи.

Норман направился к иллюминатору, но в этот момент включилась внутренняя связь и послышался голос Барнса:

— Внимание. Все в цилиндр D. Доктор Адамс все же расшифровал послание.

* * *

Довольствуясь своим триумфом, Гарри объяснял процесс рас шифровки.

Сначала он думал что в послании содержатся законы физики или мировые константы.

— Но, в той же степени, это могло оказаться и графическим изображением, — говорил он. — Мы рисуем на какой-нибудь плоскости, к примеру, листе бумаги, определенной осями X и Y. Но чужие могут воспринимать большее количество измерений. Этот вариант представлялся слишком крепким орешком.

Получив послание с пробелами, Гарри убедился, что в нем передаются слова, а не координаты точек.

— И тогда меня вдруг осенило… Ведь код предназначен для скрытия контакта. Возможно, что чужой совершил какую-то логическую ошибку и непроизвольно закодировал послание… Это предполагает, что непреднамеренный код является подстановочным. Первым делом я попытался найти соответствие между буквами и цифрами по анализу встречаемости. Здесь используется тот факт что в английском языке самая популярная буква «E», затем следует «T» и так далее… Но меня смущало что даже в короткой последовательности, например «232», может представиться несколько вариантов… В длинных последовательностях их еще больше.

Он рассказал как сидел перед компьютером, раздумывая над спиралью, и вдруг посмотрел на клавиатуру.

— Смотрите, буквы на стандартной клавиатуре располагаются следующим образом… — он протянул блокнот.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 0.

TABUL Q W E R T Y U I O P.

CAPS A S D F G Н J К L;

SНIFТ Z X C V B N M, ?

— Я вдруг увидел что здесь, в сущности, та же спираль, то есть мы как бы предпочитаем спирали. Я пронумеровал клавиши по концентрическим кругам.

Получилось: «G» — 1, «B» — 2, «Н» — 3, «Y» — 4 ну и так далее, — он набросал остальные номера. — После этого я с легкостью прочитал текст послания.

— И что же там говорится?

— Оно очень странное.

— Что ты хочешь этим сказать? — он поколебался, затем протянул листок с расшифровкой. Норман прочитал послание, написанное печатными буквами:

ПРИВЕТ. КАК ВЫ? Я ПРЕКРАСНО. КАК ВАС ЗОВУТ? А МЕНЯ ЗОВУТ ДЖЕРРИ.

Глава 33. ПЕРВЫЙ ОБМЕН.

— Честно говоря, я рассчитывал на другое, — сказал Тед.

— Звучит совсем по-детски, — сказала Бет. — Напоминает игру «Сложи-ка слово, малыш!».

— В самом деле.

— Может быть, ты где-то ошибся? — спросил Барнс.

— Исключено.

— В таком случае это какой-то идиот, — решил Барнс.

— Навряд ли идиот смог бы управиться с такой сложной техникой как сфера, — обиделся за инопланетян Тед.

— Ты разве не знаешь что любой дурак может водить машину?

— Хэл, я не заметил в нем недостатка ума, — сказал Норман.

— В противоположность некоторым, — сказал Гарри. — Я нахожу послание весьма мудрым.

— Почему? — удивился Барнс.

— Простое послание звучит определенно по-детски, но очень логично, сказал Гарри. — Оно недвусмысленно и дружелюбно. Я думаю, он подступает к нам так же, как мы знакомимся с собакой. Знаешь, протяни ей руку и дай себя обнюхать.

— Короче говоря, он держит нас за псов?

Этого ему не понять, подумал Норман. Барнс испуган из-за комплекса неполноценности или, наоборот, мании величия.

— Нет, он просто начинает с нижнего уровня, — пояснил Тед.

— Ну ладно, — сказал Барнс. — О Боже! Мы вступили в контакт с инопланетчиком и он просто называет свое имя.

— Не будем спешить с выводами, Хэл.

— Может быть Джерри это не полное имя, — с надеждой сказал Барнс. Представляю, в моем рапорте будет сказано об одном несчастном случае и встрече с инопланетянином Джерри. Будет звучать совсем иначе, если к Джерри добавить что-нибудь еще Мы можем узнать его полное имя?

— Лично я считаю, что наши беседы должны стать более содержательными, — сказал Тед.

— Я бы хотел уточнить имя, — сказал Барнс. — Для рапорта.

— Ага, полное имя, ранг и серийный номер, — съязвил Тед.

— Напоминаю, доктор Филдинг, я здесь за главного.

— Сначала посмотрим, продолжит ли Джерри контакт.

Гарри набрал приветствие:

00032125252632 После паузы, Джерри повторил этот ряд.

— О'кэй, — сказал Гарри. — Он на линии.

Заглянув в блокнот, он напечатал следующую строку:

0002921 301321 0613182108142232 — Что ты написал? — спросила Бет.

— Мы друзья.

— Забудь про друзей, — сказал Барнс. — Спроси его проклятое имя.

— Всему свое время.

— Хэл, это может и быть его полным именем, — сказал Тед.

— Я уверен что это не так, — сказал Барнс.

0004212232 — отозвался Джерри.

— Он передал «да».

— Что «да»? — не понял Барнс.

— Просто «да». Посмотрим, сможем ли мы перевести его прямо на английский. Общаться напрямую гораздо проще.

— Как ты это сделаешь?

— Я покажу соответствие, — сказал Гарри и напечатал:

00032125252632=НЕLLО.

После небольшой паузы Джерри вернул ту же самую строку.

— Он не понял, — сказал Тед.

— Попробуем иначе, — и Гарри ввел:

0004212232=YES.

Вернулось то же самое.

— Определенно, он это не понял, — повторил Тед.

— Я думал Джерри очень остроумен, — заметил Барнс.

— Дадим ему шанс, — сказал Тед. — В конце концов, он говорит на нашем языке, не наоборот.

— Прекрасная мысль. Наоборот, — сказал Гарри. — Может быть, он поймет уравнение, — и он ввел:

0004212232=YES. YES=0004212232.

Долгая пауза, на экране ничего не появлялось.

— Он думает?

— Хрен его знает.

— Почему он не отвечает?

— Хэл, дадим ему время подумать.

Наконец пришел ответ:

YES=0004212232. 2322124000=SEY.

— Он думает что мы показали зеркальное отражение.

— Тупица, — сказал Барнс. — Так я и знал.

— Что же нам делать?

— Попробуем более завершенное предложение, — сказал Гарри.

0004212232=0004212232. YES=YES. 0004212232=YES.

— Силлогизм, — сказал Тед. — Очень хорошо.

— Что? — переспросил Барнс.

— Логическая теорема, — пояснил Тед.

'',=,'' — передал Джерри.

— Какого дьявола, что это такое?

— Он с нами играет, — улыбнулся Гарри.

— Ты предложил ему поиграть? — глаза Барнса сузились.

— Да.

— Ты полагаешь он изучает нашу реакцию? Сам он претендует только на звание кретина.

— Может, он испытывает наш интеллект и думает то же самое о нас? — предположил Тед.

— Не делай глупостей, — сказал Барнс.

— Он действует как ребенок, пытающийся завести новых друзей, — сказал Гарри. — Попробуем что-нибудь игровое, — и ввел:

''= = =''.

, — тут же отреагировал Джерри.

— Умница, — сказал Гарри. — Этот парень быстро уловил суть.

''=, =''.

''7 & 7' — отозвался Джерри.

— Ты испытываешь мое терпение? — сказал Барнс. — Я не понимаю твоих действий.

— Зато он меня понимает прекрасно, — сказал Гарри и набрал «РрР».

НЕLLО.=00032125252632 — передал Джерри.

— О'кэй, — сказал Гарри. — Он заскучал. Игра кончилась. Давайте перейдем к английскому.

YES. НЕLLО 0004212232 00032125252632 — появилось на экране, и, после небольшой паузы:

ВЕСЬМА РАД НАШЕЙ ВСТРЕЧЕ.

Все молчали.

— О'кэй, — сказал наконец Барнс. — Приступим к делу.

— Он вежлив и очень дружелюбен, — сказал Тед.

— Пока не дойдет до дела.

— Почему ты так думаешь?

— Не будь таким наивным, — сказал Барнс.

Нормана поразило выражение эмоций. Есть ли они у чужого? Наверное нет, думал он. Цветастые, скорее архаические фразы предполагали позаимствованный тон: Джерри говорил как герой исторического романа.

— Леди и джентльмены, — торжественно объявил Гарри. — Впервые в истории человечества вы на прямой линии с инопланетчиком. Ваш первый вопрос?

— Его полное имя, — напомнил Барнс.

— Твое имя подождет, Хэл.

— Несомненно есть более глубокие и умные вопросы.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь спросить его о…

ВЫ ИЗ МЕХИКО? — спросил Джерри.

— О Боже! Где он этого нахватался?

— Наверное, что-нибудь на звездолете изготовлено в Мексике.

Например, микросхемы.

ВЫ СДЕЛАНО В США?

— Парень явно не рассчитывал на ответ.

— Кто сказал, что это парень? — заявила Бет. — Может, это имя уменьшительное от Джеральдины?

— Отстань, Бет.

ВЫ СДЕЛАНО В США?

— Ответь ему, — сказал Барнс.

ДА. КТО ВЫ?

МЫ. — появилось после долгой паузы.

— Кто «мы»? — Барнс вглядывался в экран.

— Хэл, успокойся.

МЫ ИЗ США. КТО ВЫ?

СУЩЕСТВА=СУЩЕСТВО?

— Как научить его единственному числу? — спросил Тед.

НЕТ — напечатал Гарри.

ВЫ МНОЖЕСТВЕННОЕ СУЩЕСТВО?

— Он думает что мы являемся множеством частей единого существа.

— Ладно, поправь его.

НЕТ. МЫ МНОГО СУЩЕСТВ.

Я ПОНЯЛ. ЕСТЬ ГЛАВНОЕ СУЩЕСТВО?

— Посмотрите только, что он спрашивает, — смеялся Тед.

— Не понял, — сказал Барнс.

— Он спрашивает кто главный.

— Я, — сказал Барнс. — Передай ему это.

ДА. ЭТО КАПИТАН ХЭРАЛД БАРНС.

Я ПОНЯЛ.

— Через «о», — раздраженно сказал Барнс. — Хэролд!

— Перепечатать?

— Да ладно уж. Спроси кто он.

КТО ВЫ?

Я ОДИН.

— Спроси откуда он.

ОТКУДА ВЫ?

ИЗ РАЗМЕЩЕНИЯ.

— Спроси название его «размещения».

— С этим сложности, Хэл.

— Прижми паренька.

ГДЕ ТВОЕ РАЗМЕЩЕНИЕ?

ЗДЕСЬ.

— Это мы уже поняли. Спроси снова.

ГДЕ ВЫ БЫЛИ РАНЬШЕ?

— Это неудачный оборот, — заявил Тед. — Когда мы опубликуем материалы контакта, будет выглядеть слишком вульгарно.

— К публикации мы все подправим, — успокоил его Барнс.

— Как вы смеете? — в ужасе воскликнул Тед. — Это же бесценный научный материал.

— Это обычная практика. Наши парни называют это «массажем данных».

ГДЕ ВЫ БЕРЕТЕ НАЧАЛО?

В СОЗНАНИИ.

— Это планета или что?

ЧТО ТАКОЕ СОЗНАНИЕ?

СОЗНАНИЕ.

— Он держит нас за придурков, — сказал Барнс.

— Дай мне попробовать, — сказал Тед и сел на место Гарри.

ВЫ СОВЕРШИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ?

ДА. А ВЫ?

МЫ ТОЖЕ.

Я ПУТЕШЕСТВОВАЛ. ВЫ ПУТЕШЕСТВОВАЛИ. МЫ ПУТЕШЕСТВОВАЛИ. Я СЧАСТЛИВ.

Он сказал что он счастлив, подумал Норман. Еще одно выражение эмоций, и, похоже, на этот раз не книжная цитата. Значит, чужой все же обладает эмоциями… или он просто притворяется, чтобы нас успокоить?

— Кончай всякую чепуху, — сказал Барнс. — Спроси про оружие.

— Я сомневаюсь что Джерри знает что это такое.

— Оборона это сущность жизни, — заявил Барнс.

— Я категорически с этим не согласен, — заявил Тед. — Чужие могут не иметь никакого понятия об оружии или обороне.

— Если у тебя грязные уши, — сказал Барнс. — Повторяю, оборона — это сущность жизни. Если Джерри живой, он это знает.

— Ты возводишь оборону до вселенского принципа, как непременную черту жизни.

— Разве это не так? Как же назвать клеточную мембрану или иммунную систему, кожу наконец? Всякое живое существо следит за неприкосновенностью своих границ. Спроси это у Бет.

— Я давно заметила, у капитана есть свой пунктик.

— Возможно… — сказал Тед. — Но я не думаю, что нам следует вводить понятия, свидетельствующие о нашей паранойе…

— Я здесь командир, — сказал Барнс. В этот момент на экране появилось:

ВЫ ПУТЕШЕСТВОВАЛИ ДАЛЕКО ОТ ВАШЕГО РАЗМЕЩЕНИЯ?

— Попроси его подождать.

ПОДОЖДИ ПОЖАЛУЙСТА. МЫ РАЗГОВАРИВАЕМ.

Я ВОСХИЩЕН РАЗГОВОРОМ СО МНОЖЕСТВОМ СУЩЕСТВ ИЗ СДЕЛАНО В США.

СПАСИБО — ввел Тед.

Я РАД НАШЕМУ ЗНАКОМСТВУ. И СЧАСТЛИВ ВСТУПИТЬ В КОНТАКТ С ВАШИМИ СУЩЕСТВАМИ.

— Давай кончай, — сказал Барнс.

ПОЖАЛУЙСТА НЕ ПРЕКРАЩАЙТЕ. МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ.

Держу пари он хочет поболтать, подумал Норман. Тысячелетия он блуждал в открытом космосе, пока не был подобран земным звездолетом.

Это ставило целый ряд вопросов. Если чужой обладает эмоциями (а об этом говорит многое) не исключена возможность возникновения психических отклонений, включая неврозы и сумасшествие, которым подвержены одинокие люди. Чужой провел в одиночестве тысячелетия. Что с ним могло произойти за такой длительный срок? Он впал в детство?

НЕ ПРЕКРАЩАЙТЕ. МНЕ ТАК ХОРОШО.

— Кончай, ради Бога, — сказал Барнс.

МЫ ОСТАНАВЛИВАЕМСЯ ПОГОВОРИТЬ МЕЖДУ СОБОЙ.

В ЭТОМ НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ. МНЕ НЕ ХОЧЕТСЯ ПАУЗ.

Обиженный раздраженный тон, подумал Норман. Возможно даже несколько повелительный. Он выражается как Людовик XIV.

ДЛЯ НАС ЭТО НЕОБХОДИМО.

ПОНИМАЮ.

Экран очистился.

— Так-то лучше, — сказал Барнс. — Давайте сформулируем план наших действий. О чем мы спросим этого парня?

— Нам следует признать что он проявил эмоциональную реакцию, — сказал Норман.

— И что же? — заинтересовался Барнс.

— Мы должны исследовать его эмоциональное состояние.

— Ты хочешь произвести психоанализ? — сказал Тед. — Усадить его на стул и спросить, не было ли у него несчастного детства?

Сущий мальчишка под взрослой оболочкой. Норман едва сдерживал свои чувства.

— Поскольку Джерри обладает эмоциями, нам следует рассмотреть психологические аспекты его реакции.

— Не хочу никого оскорблять… Но лично я, не вижу в этом никакого смысла, — заявил Тед. — Психология не наука, а форма религии или суеверия.

Вы можете исследовать психику человека, но никто не сможет доказать что вы не правы. Как астрофизик, я утверждаю что это сущая чепуха.

— Это мнение разделяют многие, — сказал Норман.

— Но в данном случае мы имеем дело с высшим разумом!

— Значимость эмоций часто принижают люди не склонные к их проявлению, — уколол Норман.

— Это ты про меня? — взвился Тед.

— Если ты недооцениваешь их значение, то да.

— Полегче на оборотах, парни, — сказал Барнс.

— Это уже личный выпад, — заявил Тед.

— Я не отрицаю твоей области, — сказал Норман. — Хотя астрофизики склонны к фокусам дальних районов вселенной, избегая реальной сферы. Вас трудно поймать на ошибках…

— Это неправда! — заявил Тед.

— Хватит! — Барнс стукнул по столу кулаком, и они замолчали.

Он задел меня за живое, подумал Норман. И сделал это самым простым образом, критикуя мою область.

Норман удивлялся, как мог сработать такой старый трюк? В университете он часто слышал несправедливые нарекания «точных» физиков или химиков и терпеливо разъяснял пользу психологии — пока эти недоумки имели развод за разводом, пока их жены наставляли рога, а дети совершали попытки самоубийства или имели неприятности из-за наркотиков. Он давно уже перестал реагировать на подобные аргументы. Но Тед тем не менее все таки достал его.

— Вернемся к делу… Вопрос поставлен ребром. О чем же мы спросим этого парня?

О ЧЕМ ЖЕ МЫ СПРОСИМ ЭТОГО ПАРНЯ?

Они взглянули на экран.

— Что это значит? — вымолвил от удивления Барнс.

ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?

— Джерри, ты меня слышишь? — спросил Тед.

Я СЛЫШУ ВАС, ТЕД.

— Ну и дела, — сказал Барнс.

Я РАД ЧТО ВАМ ЭТО ПОНРАВИЛОСЬ.

Глава 34. ПЕРЕГОВОРЫ С ЧУЖИМ.

— Норман, — сказал Барнс. — Мне припоминается, в рапорте указывалась возможность телепатии инопланетян.

— Да, я упоминал этот момент, — согласился Норман.

— И какие были рекомендации?

— Никаких, — сказал Норман. — Откровенно говоря, я не думал, что все окажется настолько серьезно.

— Что же нам делать? — Барнс посмотрел на экран.

НЕ БОЙТЕСЬ.

— Это ему легко говорить… Ты слушаешь нас, Джерри?

ДА, ХЭЛ.

— Какая досада!

— Наоборот, это так здорово! — сказал Тед.

— Джерри, ты можешь читать наши мысли? — спросил Норман.

ДА, НОРМАН.

— О Боже, — застонал Барнс. — Он телепат!

Может быть и нет, подумал Норман и сконцентрировался на мысли:

Джерри, если ты меня слышишь, скажи свое имя.

Экран оставался чистым.

Может быть, он воспринимает зримые образы? Он представил себе тропический пляж с пальмами. Изображение было очень ясным, но чужой мог не знать, что такое пальмы. Тогда он представил планету с кольцами и подумал:

Джерри, я посылаю тебе изображение. Скажи что ты видишь.

Он сконцентрировался на образе Сатурна — ярко желтый шар с наклонными кольцами, висящий в темноте космоса. Через десять секунд он взглянул на экран. Чужой не среагировал.

Джерри, ты здесь?

По прежнему никакой реакции.

— Джерри, ты здесь? — спросил он вслух.

ДА, НОРМАН. Я ЗДЕСЬ.

— Здесь нам нельзя разговаривать… — сказал Барнс. — Может быть, пройдем в туалет и спустим в бачке воду?

— Как в шпионских фильмах?

— Стоит попробовать.

— Я думаю, вы несправедливы к Джерри, — сказал Тед. — Может, надо просто попросить его быть деликатным и не вторгаться в нашу личную жизнь?

Я НЕ ХОЧУ ВТОРГАТЬСЯ.

— Этот парень знает о нас больше чем мы о нем.

ДА. Я ЗНАЮ МНОГОЕ О ВАШИХ СУЩЕСТВАХ.

— Джерри, — сказал Тед.

ДА, ТЕД. Я СЛУШАЮ.

— Пожалуйста, оставь нас наедине.

Я НЕ ХОЧУ. МНЕ НРАВИТСЯ С ВАМИ РАЗГОВАРИВАТЬ.

— Очевидно, он не прислушивается к доводам, — сказал Барнс.

— Джерри, — попросил Тед. — Ты можешь оставить нас ненадолго в покое?

НЕТ. ЭТО НЕВОЗМОЖНО. Я НЕ СОГЛАСЕН.

— Этот ублюдок открыл свое подлинное лицо, — сказал Барнс.

Маленький король, подумал Норман и сказал:

— Джерри.

ДА, НОРМАН. Я СЛУШАЮ.

— Джерри, нам так трогательно с тобой беседовать.

СПАСИБО. МНЕ ТОЖЕ ТАК ТРОГАТЕЛЬНО.

— Джерри, мы находим тебя обаятельным и милым существом.

СПАСИБО, НОРМАН.

— И мы готовы разговаривать с тобой много-много часов.

ПРЕКРАСНО.

— Мы восхищены твоими способностями. Мы знаем что ты обладаешь великой силой и все понимаешь.

ДА, НОРМАН. ЭТО ТАК.

— Джерри, ты знаешь, мы такие существа которым необходимо поговорить между собой без твоего присутствия.

Барнс одобрительно кивнул.

МНЕ ТОЖЕ ЕСТЬ О ЧЕМ ПОГОВОРИТЬ. МНЕ ОЧЕНЬ НРАВИТСЯ БЕСЕДА С ВАШИМИ СУЩЕСТВАМИ, НОРМАН.

— Да, я знаю, Джерри. Но ты такой умный что должен понять нам необходимо остаться наедине.

НЕ БОЙТЕСЬ.

— Мы не боимся, просто испытываем некоторое неудобство.

НЕ БУДЬТЕ В НЕ УДОБСТВЕ.

— Мы так не можем, Джерри. Таков наш обычай.

МНЕ ОЧЕНЬ НРАВИТСЯ ГОВОРИТЬ С ВАШИМИ СУЩЕСТВАМИ. Я СЧАСТЛИВ. ВЫ ТОЖЕ СЧАСТЛИВЫ?

— Да, очень счастливы, Джерри. Но видишь ли, нам нужно…

ХОРОШО. Я РАД ЭТОМУ.

— …недолго поговорить наедине, чтобы ты нас не подслушивал.

ПОНИМАЮ. ХОЧУ ЧТОБЫ ВАМ БЫЛО УДОБНО И ГАРАНТИРУЮ ВАМ ЧТО ВАМ НУЖНО.

— Спасибо, Джерри.

— Ты думаешь, он сдержит слово? — спросил Барнс.

МЫ ВЕРНЕМСЯ ПОСЛЕ НЕБОЛЬШОЙ ПАУЗЫ ДЛЯ НАШИХ СПОНСОРОВ.

И экран погас. Норман рассмеялся.

— Забавно, — сказал Тед. — Очевидно, он ловит телесигналы.

— Под водой это невозможно.

— Для нас… но Джерри может все.

— Уверен, он продолжает подслушивать, — сказал Барнс. — Где ты, Джерри?

Ничего не происходило, экран оставался пуст.

— Он отключился.

* * *

— Сейчас вы видели психологию в действии, — сказал Норман, продолжая злиться на Теда.

— Извини, — сказал тот. — Беру свои слова обратно. Я не дума, что высший разум может обладать эмоциями.

— Давайте покончим с этим, — сказала Бет.

— Эмоции и интеллект это как бы две разные стороны сознания, они никак не взаимосвязаны… — сказал Норман. — Поэтому интеллектуальное понимание может оказаться совершенно бесполезным.

— Бесполезным? — Тед был шокирован.

— В большинстве случаев, да. Если ты прочитал самоучитель по езде на велосипеде, это еще не значит что ты научился на нем ездить. Та часть сознания, которое учится ездить, отличается от того, которое об этом читало.

— И как это применить к Джерри? — спросил Барнс.

— Если Джерри действительно обладает эмоциями нам следует иметь дело с его эмоциональной стороной, — сказал Норман.

— Как раз по твоей части, — сказал Тед.

— Но я бы предпочел, чтобы Джерри был холодным интеллектом.

— Почему?

— Если он такой всесильный, встает вопрос: что будет, если он рассердится?

Глава 35. ЛЕВИ.

Все разошлись по своим делам. Тед ушел в цилиндр С записывать личные впечатления о Джерри для своей будущей книги. Гарри, измотанный расшифровкой, ушел спать. Барнс и Флетчер ушли в цилиндр Е, разрабатывать стратегию обороны на случай нападения разъяренного инопланетчика.

Тина осталась в цилиндре D. Норман и Бет наблюдали за ее педантичной работой. Она работала с панелью, которую Норман раньше никогда не замечал.

На ней размещались маленькие газ плазменные экраны, светившиеся рубиновым светом.

— Что это? — спросила Бет.

— Система наблюдения за внешним периметром. Капитан Барнс приказал привести ее в действие.

— Зачем? — спросил Норман.

— Не знаю, сэр. Приказы не обсуждают, их выполняют.

— Тина, отключи цилиндр Е и иди к нам, — послышался из динамика голос Барнса. — Мне не хочется, чтобы чужой знал о наших планах.

— Слушаюсь, сэр.

— Параноик, — прошептала Бет. Тина ушла.

Какое-то время Норман и Бет сидели молча. Откуда-то доносилось периодичное постукивание.

— Что это? — спросила Бет и, подойдя к иллюминатору, оцепенела.

Норман подошел к ней.

В такт со стуком на дне покачивалась удлиненная искаженная тень. Ему понадобилось некоторое время чтобы понять что это была тень человеческой руки.

— Капитан Барнс, вы меня слышите? — крикнул Норман.

Ответа не последовало. Он снова щелкнул ключом интеркома.

— Капитан Барнс?

— Они уже отключили эту линию, — сказала Бет.

— Как ты думаешь, тот человек жив?

— Не знаю. Может быть.

— Пойдем проверим?

* * *

Прыгнув в раскрытый люк, он почувствовал внезапный холод воды и металлический привкус воздуха, и опустился на мягкое дно. Через пару секунд рядом приземлилась Бет.

— Все о'кэй? — спросила она.

— Прекрасно.

— Я не вижу ни одной медузы.

— Я тоже.

Они прошлись под цилиндрами и посмотрели вверх. Стук различался очень отчетливо, но они не смогли обнаружить его источник и прошли под опорами к дальней стороне станции, вглядываясь в яркий свет, затмевающий силуэты цилиндров.

— Там, — крикнула Бет.

В десяти футах над ними, за кронштейн прожектора зацепилась фигура в голубом водолазном костюме. Тело едва заметно покачивалось в подводном течении и ярко-желтый шлем ударялся о стену станции.

— Ты видишь кто это? — спросила Бет.

— Нет, — прожектор светил прямо в лицо Нормана.

Он попробовал влезть на опору, но его ботинки соскальзывали со скользких бурых водорослей, покрывавших поверхность трубы. Наконец он заметил скобы и полез по ним.

Над головой покачивались ноги трупа. Норман поднялся еще на одну ступеньку и нога трупа зацепилась за его воздухопровод. Он попытался освободиться. Тело зашевелилось. Он с ужасом подумал, что человек еще жив.

На его шлем упал сорвавшийся ботинок и в смотровое стекло ткнулась голая стопа: серая плоть и посиневшие ногти. Потрясение быстро прошло, ведь он видел много погибших в авиакатастрофе. Он смахнул чужой ботинок и понаблюдал как тот падает к Бет. Затем отцепил труп и развернул его за плечи, чтобы заглянуть в лицо.

— Это Леви.

Ее шлем был наполнен водой. За стеклом он увидел выкатившиеся в ужасе глаза, оскаленный рот.

— Поймала… — сказала Бет, потянув тело вниз. — О Боже!

Норман полез вниз, а Бет тем временем, вытащила тело под свет прожекторов.

— Она мягкая, будто бы у нее переломаны все кости.

— Я заметил.

Он присоединился к Бет, чувствуя странную отрешенность и спокойствие, хотя помнил Леви живой. Они перевернули тело и увидели на левой стороне костюма длинный разрыв, сквозь который виднелась красная плоть.

— Несчастный случай? — Норман нагнулся к разрыву.

— Не думаю, — сказала Бет.

— Подержи ее, — он отогнул края рваной материи, рассмотрел рану. Рваная звездообразная.

— Да, вижу, — она отступила в сторону.

— Что бы это могло быть?

— Не знаю…

— Плоть как бы изжевана.

— О Господи!

Да, несомненно изжевана, подумал он, ощупывая место разрыва. Около его шлема проплыло облако бурой крови.

— Пошли назад.

— Подожди, — сказал Норман ощупывая мягкие как губка ноги, плечи и бедра трупа. Кости были переломаны во многих местах Как это могло случиться?

— Мне здесь не нравится, — напряженно напомнила Бет.

— Подожди секунду.

При первом осмотре он подумал что рана Леви представляет собой чей-то укус, но теперь засомневался.

— Словно бы кто-то прошелся наждаком по ее коже… — начал он и вздрогнул когда что-то белое и маленькое пролетело мимо его шлема. Бешено застучало сердце. Но разглядев упавший под ноги круглый, почти непрозрачный шарик размером с мячик для гольфа, он понял что это не медузы. Оглядевшись, он различил в воде тонкие потоки слизи и еще много таких же белых шариков.

— Что это, Бет?

— Яйца или икра… Пожалуйста, Норман, уйдем отсюда.

— Еще секундочку.

— Нет, Норман, сейчас.

В это мгновение они услышали доносившийся из станции при глушенный вой сирен. В шлеме Нормана послышался треск и затем голос Барнса:

— Черт побери, что вы там оставили?

— Мы нашли Леви, Хэл.

— Скорее на станцию, черт возьми. Вы там не одни. Сенсоры на что-то среагировали. И это «что-то» чертовски большое.

— А как же тело Леви? — Норман помедлил.

— Забудьте про труп и со всех ног на станцию.

Нельзя же просто так бросить тело, подумал он. Надо что-то придумать.

— Что с тобой, Норман? — в ответ он пробормотал что-то невнятное. Бет схватила его за руку и потянула к станции. Уши закладывало от неестественно громких сигналов тревоги. Неожиданно он все понял. Это сработала сигнализация внутри его скафандра.

Норман дрожал, его зубы отбивали чечетку — он хотел что-то сказать, но укусил язык и почувствовал вкус крови. Конечности онемели. Все вокруг как бы замедлилось, он чувствовал странную скованность мыслей. Вода кишела белыми яйцами. Норман видел, что они облепили все стены цилиндров.

— Скорее, — торопил их Барнс. — Оно приближается.

Когда они добрались до шлюза он почувствовал сильные колебания воды.

Сюда плыло что-то очень большое. Бет подтолкнула его вверх.

Он сознавал как вынырнул из воды, чувствовал как Флетчер подхватила его за плечи и втянула в станцию. Ничего не соображая и слыша лишь вой сирен, он видел, как Бет пулей выскочила из воды, как захлопнулся люк.

Кто-то снял с него шлем. Его тело сотрясали судороги, он упал на палубу. Его извлекли из водолазного костюма, кутали в серебристое одеяло пока не унялась дрожь. И вдруг несмотря на тревогу, он уснул.

Глава 36. ПО АРМЕЙСКИМ ЗАКОНАМ.

— Не надо было выходить из станции, — сказал Барнс. — У вас не было разрешения.

— Леви могла оказаться еще живой, — возразила Бет.

— Но она была мертва и вы без всякой надобности рисковали своей жизнью.

— Это была моя идея, Хэл, — сказал Норман, по-прежнему закутанный в одеяло. Ему дали выпить спирта, и теперь он чувствовал себя немного лучше.

— Благодари Всевышнего что ты остался жив, — сказал Барнс.

— А что случилось?

— Смотри, — тот помахал перед ним лопастью вентилятора. — В твоем скафандре полетел циркулятор и в результате произошло резкое охлаждение.

Еще минута, и с тобой было бы все кончено.

— Это произошло так неожиданно… — сказал Норман. — Я даже ничего не понял.

— Хочу внести ясность, — сказал Барнс. — Это вам не научная конференция и не отель «Прелести океана», где вы можете делать все что заблагорассудится… Это военная операция и вы черт вас побери, должны следовать приказам. Ясно?

— Военная операция? — удивился Тед. — С каких это пор?

— С самой первой минуты.

— Почему нас не поставили в известность? Лично я, не хочу участвовать в…

— Тогда уходи, — сострила Бет.

— Ты знаешь, что вся эта затея оплачена Пентагоном? — спросил Барнс.

— Но я же не думал что…

— А ты подумай… Глубоководная станция, насыщенная экзот-среда и полное оборудование обходятся в сто тысяч долларов в час. Следовательно, общая стоимость проекта достигает ста миллионов долларов. Нельзя добиться военных ассигнований без того что называется «усилением военного потенциала»… Все очень просто: нет ожидаемой выгоды, нет и денег.

Уловил?

— Значит, все было устроено из-за оружия? — спросила Бет.

— Вот именно, — сказал Барнс.

— Но я не предполагал… — снова начал Тед.

— Ты это серьезно? Я тебя сразу же предупредил, это военная операция.

Разве не так?

— Да.

— В таком случае, заткнись, поскольку ты знал на что шел.

— Я думал что ты перегрелся на солнышке, — сказал Тед.

— А я что ты самовлюбленный баран, — огрызнулся Барнс.

— Кто-нибудь знал что Леви вышла наружу? — спросил Гарри.

— Она заменила погибшую Эдмундс и была обязана каждые двенадцать часов ходить к субмарине, — пояснил Барнс.

— Зачем? — спросил Гарри.

— Рядом с ГД-7 стоит перевернутый купол ангара, а под ним причалена резервная мини-субмарина. Устав предписывает каждые двенадцать часов переносить на нее все пленки и кассеты и сбрасывать показания таймера.

Если никто не нажмет кнопку сброса таймера точно в назначенный срок, субмарина автоматически сбросит балласт и уйдет на поверхность. Если на станции произойдет какая-нибудь катастрофа, ВМС найдут субмарину и будут обладать, по крайней мере, частью накопленной информации.

— Понимаю. Субмарина — это наш «черный ящик».

— Можно сказать и так. Но это на самый крайний случай.

— Леви ходила сбросить показания таймера?

— Да и похоже успела это сделать, иначе субмарина всплыла бы на поверхность.

— Каким образом она погибла? — Гарри внимательно уставился на Барнса.

— Этого мы не знаем, — ответил тот.

— Ее тело раздавлено, — сказал Норман, — и стало мягким как губка.

— Час назад, была заново отрегулирована система наружного наблюдения.

Чем это вызвано?

— Мы получили странные показания датчиков. Они зафиксировали какой-то крупный объект.

— Но сигнализация не сработала.

— Нет. Эта штука превышала максимальные показатели.

— Иными словами оно было слишком большое чтобы включилась сигнализация?

— Да. После ложной тревоги мы поставили систему на игнорирование крупных объектов, поэтому я дал приказ перерегулировать показатели.

— И, когда Бет и Норман вышли наружу, все сработало?

— Я не знаю, что это было, — сказала Тина. — Полагаю, какое-то морское животное. Бесшумное и очень большое.

— Каких размеров? — спросил Гарри.

— Доктор Адамс, я могу утверждать, что оно было не меньше нашей станции.

Глава 37. НА ОСАДНОМ ПОЛОЖЕНИИ.

Бет положила круглое белое яйцо на платформу сканирующего микроскопа.

— Безусловно, морское беспозвоночное, — сказала она, глядя в окуляр.

— Интересной особенностью является скользкое протеиновое покрытие, — она ткнула пинцетом.

— А кому это принадлежит? — спросил Норман.

— Пока не знаю… — она продолжала исследования, но в этот момент завыли сирены и замигали красные лампы. В груди Нормана похолодело.

— Наверное еще одна ложная тревога, — сказала Бет.

— Внимание, — послышался из динамиков голос Барнса. — Объявляю военное положение.

— Дерьмо! — выругалась Бет.

Она грациозно сбежала по трапу, словно ее окружали горящие жерди.

Следом неуклюже спустился Норман. В секторе связи он застал известную сцену: с консоли снимали задние пане ли, все так же мигали лампы и ревели сирены.

— В чем дело? — крикнул Норман.

— Технические неполадки… — крикнул Барнс. — Эта проклятая сирена не желает заткнуться… Ради Бога, выруби эту хреновину!

— Сейчас, сэр, — за консолью виднелась спина Флетчер.

— Вырубай, мне ничего не слышно!

Что же тут слушать? удивился Норман.

— О Господи! — вскрикнул налетевший на него Гарри.

— Тина, включай сонар, — кричал Барнс.

Она невозмутимо спокойно надела наушники. Норман посмотрел на монитор. Сфера была закрыта. Бет подошла к иллюминатору и внимательно изучала облепившую его белую икру. Барнс носился как дервиш, кричал и изрыгал проклятия.

Неожиданно сирены умолкли, разом погасли сигнальные лампы. Крошка Флетчер облегченно вздохнула.

— Я думал, вы закрепили… — начал Гарри.

— Тссс!

Послышался мягкий звук сонарных импульсов. Тина нахмурилась и сосредоточенно обхватила наушники. Никто не смел шелохнуться.

— Буквально минуту назад мы получили новый сигнал, — шепотом пояснил Барнс. — Что-то очень большое.

— Все тихо, сэр, — сказала наконец Тина.

— Переходи на пассивный.

— Слушаюсь, сэр, — гудение сменилось легким свистом и Тина отрегулировала громкость динамика.

— Гидрофоны? — шепнул Гарри.

— Полярные стекло-сенсоры, лучшие в мире, — кивнул Барнс.

Все напряженно вслушивались, но не слышали ничего, кроме свиста, напоминавшего Норману бульканье пузырей.

— Хитрый ублюдок, — сказал Барнс. — Он ослепил нас, загадив все иллюминаторы.

— Это икра, — поправила Бет.

Тина покрутила шкалу настройки. Послышался мягкий треск, словно бы где-то мяли целлофан.

— Что это? — спросил Тед.

— Крупная рыба, — сказала Бет. Капитан Барнс кивнул.

— Гидрофоны разрегулировались, — сообщила Тина и они снова услышали свист.

Почувствовав в ногах усталость, Норман сел. Рядом присел Гарри.

Норман отметил что он выглядит скорее задумчивым чем встревоженным.

Стоявший у дверей Тед прикусил губу и выглядел как перепуганный ребенок.

Послышался мягкий электронный гудок, задергались линии на газ-плазменных экранах.

— Позитивный результат на периферийных сенсорах, — доложила Тина. Восточное направление. Перемещается… — они услышали скрежет металла.

— Что это?

— Он задел решетку.

— Задел? Судя по звукам, он разнес ее до основания.

Норман вспомнил что решетка была сделана из трехдюймовых труб.

— Акула? — предположила Бет.

— Навряд ли, — Барнс покачал головой.

— Позитивный результат на границе периметра. Он продолжает движение.

— Переходи на активный.

«Понг» отдалось в комнате эхо сонара.

— Запеленговала, — объявила Тина. — Сто ярдов.

— Дай изображение.

— ФАС включен, сэр.

Быстрая последовательность «понг-понг-понг-понг» — затем пауза и снова «понг-понг-понг-понг».

Заметив недоумение на лице Нормана Флетчер наклонилась и прошептала:

— По данным наружных излучателей наш сонар построит вполне приличное изображение, — он уловил в ее дыхании запах ликера и подумал: где она его достала?

«Понг-понг-понг-понг».

— Идет построение. Девяносто ярдов.

«Понг-понг-понг-понг».

— Образ готов.

Они повернулись к экранам и увидели бесформенную расплывчатую кляксу.

Норману это мало о чем говорило.

— Господи, — прошептал Барнс. — Вы только посмотрите на его размеры!

«Понг-понг-понг-понг».

— Восемьдесят ярдов.

«Понг-понг-понг-понг».

На новом образе различалась продольная полоска. По краям изображение было достаточно резким, но все же мало что говорило. Большая клякса…

— О Боже! Тридцать-сорок футов в ширину!

— Таких крупных рыб не существует, — заявила Бет.

— А кашалот?

— Это не кашалот.

Покрытый испариной, Гарри снял очки, вытер их о комбинезон, снова водрузил на горбинку носа, но очки соскользнули. Гарри повернулся к Норману и пожал плечами.

— До объекта пятьдесят ярдов, — доложила Тина.

«Понг-понг-понг-понг».

— Тридцать ярдов.

«Понг-понг-понг-понг».

— Тридцать ярдов.

«Понг-понг-понг-понг».

— Он остановился в тридцати ярдах, сэр.

Они слышали свист гидрофонов, затем четкий щелчок.

Пот катился прямо на глаза. Норман утерся рукавом комбинезона.

Вспотели и все остальные. Напряжение было невыносимым. Сфера на мониторе по прежнему оставалась закрытой.

Свист гидрофонов, затем скрип — словно бы по деревянному полу волокли тяжелый мешок — и снова свист.

— Повторить реконструкцию образа? — прошептала Тина.

— Нет, — сказал Барнс.

Свист усиливался… Затем наступила тишина и послышалось громкое, очень близкое бульканье воды.

— Господи, — прошептал Барнс. — Он совсем рядом.

Послышался глухой удар о стену станции и на дисплее появилась надпись:

Я ЗДЕСЬ.

Последовавший за этим первый удар сбил их с ног. Они покатились по палубе. Все вокруг трещало и стонало, эти звуки были ужасающе громкими.

Едва Норман поднялся на ноги и увидел Флетчер с окровавленным лбом, как последовал второй удар Нормана отбросило в сторону и он ударился головой о металлическую перемычку цилиндра. Тут на него налетел Барнс. Пытаясь удержаться, капитан задел Нормана за лицо и тот упал на пол. Рядом упал один из мониторов, посыпались искры.

Станцию шатало как при сильном землетрясении. Они хватались за все что попадется под руку, пытаясь удержать равновесие. Но самым ужасным был шум: оглушительный треск и скрежет металла. Неведомый монстр сотрясал станцию.

Одна рука капитана Барнса истекала кровью, но он продолжал командовать и пробираться к выходу. Норман не слышал ни чего, кроме ужасающих звуков раздираемого металла. Он видел как через переборку протиснулась Флетчер, затем прошли Тина и Барнс, оставлявший на стенах кровавые отпечатки. С трудом держась на ногах, Бет добралась к Норману и, схватив за руку, крикнула:

— Норман… Мы… — здесь она не удержалась и полетела вперед.

Сбитый с ног Норман упал на ковер и проскользнув по нему к холодной стене цилиндра с ужасом обнаружил что их станция дала течь. С большим трудом ему удалось подняться на ноги и заслонить собой бьющую с ребра струю. Оглянувшись он увидел другие, с потолка и стен. Станция трещала по швам.

— Мы течем… — кричала Бет. — Господи, нас затопляет!

— Знаю, — сказал Норман.

— Даю давление, — долетел из динамика голос Барнса.

Прежде чем через него перелетел и ударился о консоль Тед Норман успел различить крупные светящиеся буквы:

НЕ БОЙТЕСЬ.

— Джерри, — кричал Тед. — Останови это, Джерри!

Внезапно рядом с Тедом появился Гарри.

— Побереги легкие, он пришел нас убивать, — крикнул он.

— Это недоразумение, — кричал Тед, падая на диван и болтая руками.

Скрежет металла не умолкал. Нормана швыряло из стороны в сторону. Он искал за что уцепиться, но тщетно.

— Тина и я выходим наружу, — сказал капитан Барнс. — Командование принимает Флетчер.

— Не уходите, — кричал Гарри.

— Люк открыт, — лаконично сказал Барнс. — Тина, за мной!

— Вы погибнете, — крикнул Гарри. И тут его швырнуло на Бет.

Норман снова очутился на полу и ударился головой о ножку дивана.

— Мы снаружи, — объявил Барнс. Внезапно удары прекратились Тряска кончилась. Через дюжины течей станцию заливало водой а они смотрели на динамик и ждали связи.

* * *

— Люк свободен, нам повезло, — передавал Барнс. — Мы вооружены гарпуном системы Джей-9, стреляющим зарядами Таглина-50, и покажем этому ублюдку парочку забавных трюков.

Молчание.

— Видимость около пяти футов… Похоже, он взмутил донные осадки… очень темно… Мы идем вдоль опор.

Молчание.

— Сейчас мы свернули на восток. Тина?

Молчание.

— Тина?

— Я позади, сэр.

— Держись за мой баллон… о'кэй.

Молчание.

— Не думаю, что им удастся убить этого монстра, — вздохнул Тед.

Я тоже, подумал Норман.

Больше никто не сказал ни слова. Они вслушивались в усиленное дыхание Тины и Барнса.

— Северо-восточный угол… Чувствую сильное течение… Он где-то близко… Видимость хуже пяти футов… С трудом могу разглядеть подпорку… Он очень большой… Тина?

Только тишина и треск статических разрядов.

— Тина, ты где?

Молчание.

— Я потерял Тину.

Другая, очень долгая, пауза.

— Не знаю, что это… Тина, если ты меня слышишь, оставайся на месте… Он близко… Я чувствую его движение… Этот парень взмутил много воды… Настоящий монстр… Хотел бы я видеть, что это такое.

Молчание.

— Тина? Это же… — тут раздался приглушенный звук который вполне мог оказаться взрывом. Они переглянулись пытаясь понять что это значит, но в следующий момент тряска возобновилась.

Не ожидавший этого Норман улетел вбок и ударился о косяк двери. Гарри налетел на стену. Норман прижал к себе слетевшие с него очки и потерял сознание. Все померкло.

Глава 38. ПОСЛЕ НАПАДЕНИЯ.

Норман вздохнул пар горячей воды. Стоя в душе, он осмотрел свое тело и удивился что еще жив. На голове ныли многочисленные ушибы и ссадины, левое бедро стало пурпурно-красным, большая царапина на груди тянулась почти до самого живота, а правая рука распухла и налилась болью. Впрочем, болело повсюду. Неосторожно задрав голову, он застонал.

— Эй, — позвал его Гарри. — Как ты там?

— Нормально.

После Нормана в душ зашел Гарри. Его худое тело покрывали синяки и царапины. Норман посмотрел на лежавшего на койке Теда: тот вывихнул оба плеча. Бет вправила их за полчаса предварительно вколов морфий.

— Как ты? — спросил Норман.

— Хорошо.

Энтузиазм Теда улетучился без следа… У него есть ущерб посущественней вывиха плеч, подумал Норман. Такого наивного ребенка известие о враждебности внеземного разума могло выбить из колеи.

— Болит? — спросил Норман.

— Все в порядке.

Норман осторожно присел на койку, чувствуя как по позвоночнику пробежала боль. Пятьдесят три года, в самый раз для игры в гольф, подумал он, я должен быть где угодно только не здесь. Он поморщился натягивая ботинок на израненную правую ногу. Почему-то вдруг вспомнились пальцы ног Леви, цвет мертвой кожи и ботинок, упавший на его шлем.

— Они нашли Барнса? — спросил Тед.

— Не знаю, — сказал Норман. — Наверное.

Он оделся и ушел в цилиндр D, перешагивая через лужи соленой воды. В секторе связи обстановка была не из самых благоприятных. Мокрые компьютерные консоли. Стены, облепленные комками белой уретановой пены. В центре всего стояла Крошка Флетчер с распылителем в руках.

— Правда это не так красиво как раньше, — заметила она.

— Это надежно?

— Но я не гарантирую, что мы выдержим еще одну такую атаку.

— А электроника работает?

— Я не проверяла, но с ней ничего не должно было случиться, она же водонепроницаемая.

Норман кивнул.

— Есть вести от капитана Барнса? — спросил он, поглядев на кровавые отпечатки на стене.

— Нет, сэр. О кэпе никаких известий, — Флетчер перехватила его взгляд. — Не беспокойтесь, я все смою.

— Где Тина?

— Отдыхает в цилиндре Е.

— Там сухо?

— Да, — сказала Флетчер. — Странная вещь… В нем никого не было и он остался совершенно невредимым.

— Джерри не давал о себе знать?

— Нет, сэр.

— Джерри, ты здесь? — спросил он, включив компьютер. Экран оставался пуст.

— Джерри! — он подождал мгновение и выключил консоль.

* * *

— Вот, — сказала Тина, стянув одеяло с левой ноги.

Раны оказались намного серьезней, чем можно было предполагать по ее стонам. На ее ноге по диагонали тянулась серия блюдцеобразных рубцов, распухших и посиневших в центре.

— Это раздулось совсем недавно, — пояснила она. Норман заметил, что распухшие области окружали следы зубов.

— Что ты чувствовала? — спросил он.

— Это было ужасно… — сказала Тина. — Сначала здесь что-то приклеилось, затем я почувствовала сильные ожоги.

— Ты что-нибудь видела?

— Это была длинная плоская лопатка, похожая на гигантский лист. Она прыгнула и обхватила мою ногу.

— А цвет?

— Ближе к коричневому. Я не смогла разглядеть.

— А капитан Барнс? — он сделал паузу.

— В то время я его потеряла, сэр. Я не знаю, что с ним случилось.

Не надо копаться в ее чувствах, подумал он. Ты поступила правильно.

— Тина, Бет осмотрела твои раны?

— Да, сэр. Она была здесь несколько минут назад.

— О'кэй. Тогда отдыхай.

— Сэр?

— Да, Тина?

— Кто будет писать рапорт?

— Не тревожься и сконцентрируй все мысли на выздоровлении.

— Хорошо, сэр.

* * *

Приблизившись к лаборатории Бет, он услышал записанный на видеомагнитофон голос Тины:

— Как ты думаешь, им удастся открыть сферу?

— Может быть, — послышался голос Бет. — Я не знаю.

— Она меня чем-то пугает.

И снова голос Тины:

— Как ты думаешь, им удастся открыть сферу?

— Может быть. Я не знаю.

— Она меня чем-то пугает.

Бет сидела перед консолью и внимательно изучала запись.

— Все по прежнему? — спросил Норман.

— Да.

Бет-на-экране доедала кекс.

— Для паники нет никаких оснований.

— Это неизвестность, — отвечала ей Тина.

— Но это еще не обозначает опасность или угрозу… Скорее это просто необъяснимое.

— Знаменитая финальная фраза, — сказала Бет.

— Прекрасно сказано, — сказал Норман. — Держи ее для успокоения нервов.

— Ты боишься змей? — спросила на экране Бет.

— Меня они не беспокоят, — ответила Тина, снова появившаяся на мониторе.

Бет остановила запись и повернулась к Норману.

— Как давно это было!

— Мне кажется что прошла целая вечность, — согласился он.

— Значит, мы прожили яркую жизнь.

— Значит, мы пережили смертельную опасность, — сказал Норман. Почему ты вдруг вернулась к этой записи?

— Потому что не смогла придумать ничего другого… Если у меня нет работы, я могу устроить одну из традиционных женских сцен. Ты уже в этом убедился.

— Да? Я ничего не помню.

— Спасибо, — сказала она.

Норман заметил на диване в углу лаборатории одеяло и переставленную Бет лампу.

— Ты перебралась сюда?

— Да… Мне здесь нравится и я чувствую себя как королева преисподней, — она улыбнулась. — Это нечто вроде детского домика на деревьях. Ты устраивал такие в детстве?

— Нет, никогда.

— Я тоже, — призналась Бет. — Только воображала.

— Выглядит очень уютно.

— Ты думаешь, я постарела?

— Я только сказал что здесь вполне уютно.

— Так я постарела?

— Ты великолепна, Бет. Видела раны Тины?

— Да, — Бет нахмурилась и махнула на аквариум с белыми шариками. — И это тоже…

— Никак, икры прибавилось?

— Я сняла их с костюма Тины… Ты помнишь запах, когда мы помогали ей влезть в станцию?

Он вспомнил вонь аммиака, словно бы Тина окунулась в нюхательную соль.

— Насколько мне помнится, только одно создание может пахнуть подобным образом… Аrсhitеuthis Sаnсtiраuli.

— Что это?

— Один из видов гигантских кальмаров.

— Значит, это он напал на станцию?

— Скорее всего… — она объяснила, что о гигантских кальмарах известно очень мало, поскольку исследовались только выброшенные прибоем останки, пропахшие аммиаком. Долгое время гигантские кальмары считались мистическим морским чудовищем наподобие легендарного Кракена.

Но в 1861-м появились первые достоверные факты. Французское военное судно привезло часть останков гигантского кальмара. Кроме того ученым неоднократно попадались мертвые кашалоты со следами гигантских присосок.

Ведь кашалоты являются единственными соперниками гигантских кальмаров.

— Сейчас обнаружено по меньшей мере три вида, обитающие в разных океанах, — продолжала она. — Их вес измеряется тысячами фунтов. Голова длиной около двадцати футов увенчана короной с восьмью руками, каждая из которых усыпана присосками. В центре короны острый семидюймовый клюв.

— Разорвавший костюм Даниела?

— Да, — кивнула она. — Клюв расположен в плотном мускульном кольце и может поворачиваться в стороны. А радула, или язык кальмара, похожа на наждак.

— Тина упоминала какие-то бурые «листья».

— Гигантский кальмар обладает также двумя щупальцами, вытянутыми до сорока футов. Каждое из них заканчивается плоской листообразной «лопаткой» которые используются для поимки добычи. Присоски окружают хитиновые кольца, поэтому вокруг ран виднеются следы «укусов».

— Как с ним бороться? — спросил Норман.

— Теория утверждает, что Аrсhitеuthis Sаnсtiраuli, несмотря на свои внушительные размеры, не обладают большой силой.

— Хватит с меня теории, — сказал Норман.

— Никто не знает их подлинной силы, ведь ученым не попадались живые экземпляры. Нам выпало сомнительное счастье быть первыми.

— Но его можно убить?

— Запросто. Мозг кальмара размещен за пятнадцатидюймовыми глазами.

Если в них выстрелить, ты почти наверняка заденешь нервную систему.

— Как ты думаешь, Барнс убил кальмара?

Она пожала плечами.

— Может быть, он здесь не единственный?

— Я не знаю.

Глава 39. ПОСЕТИТЕЛЬ.

Норман спустился в сектор связи, чтобы попытаться возобновить контакт с Джерри, но тот не отзывался.

Наверное, он ненадолго задремал, потому что когда открыл глаза, то увидел опрятного негра в морской униформе который смотрел через его плечо на экран.

— Как дела, сэр? — спросил негр.

Его новая, с иголочки, униформа слегка похрустывала.

Норман почувствовал бурный восторг. Прибытие этого человека могло означать только одно: корабли вернулись, за ними прислали субмарину. Они спасены!

— Чертовски рад вас видеть… — сказал Норман, пожимая его руку. Когда вы прибыли?

— Только что, сэр.

— Другие уже знают?

— Другие?

— Да. Нас… м-м… шестеро. Разве вас не предупредили?

— Не знаю что на это сказать, сэр.

Норман с удивлением отметил что моряк не выражал никаких эмоций кроме скуки. На мгновение он увидел окружающую обстановку глазами постороннего: большие лужи и разбитые консоли забрызганные пеной стены. Похоже, здесь кончилось настоящее побоище.

— У нас возникли некоторые проблемы, — сказал Норман.

— Нетрудно догадаться, сэр.

— Трое погибли.

— Весьма прискорбно, сэр.

Снова скука. Или нейтральность? Здесь что-то не так.

— С какого вы корабля? — спросил Норман.

— С «Морской осы», сэр.

— Ну ладно, — сказал Норман. — Идите, порадуйте остальных.

— Да, сэр, — моряк ушел.

Норман встал, душа его ликовала. Мы спасены!

* * *

— По крайней мере это было не галлюцинацией, — сказал Норман, указав на монитор.

— Да, но куда же он делся? — спросила Бет.

Они обыскали всю станцию но не обнаружили никаких следов чернокожего моряка. Прежде чем порвался трос, зонд зарегистрировал на поверхности ветер в восемьдесят узлов и волны не менее тридцати футов. Следовательно, с поверхности никто не спускался. Тогда откуда он мог появиться? И куда исчез?

— В реестре ВМФ нет никакой «Морской осы», — сказала Флетчер, заглянув в базу данных.

— Черт побери, что это было? — воскликнул Норман.

— Может быть иллюзия? — предложил Тед.

— Иллюзии не остаются на видео… — сказал Гарри. — И кроме того, я тоже видел этого посетителя. Мне как раз снился сон о нашем спасении, когда меня разбудил стук чьих-то шагов. А открыв глаза, я увидел этого моряка.

— Ты с ним разговаривал? — спросил Норман.

— Да. Но он был какой-то странный. Скучный, словно бы ему все надоело.

— Могу утверждать что с ним было не все в порядке, — согласился Норман.

— Но откуда он взялся? — спросила Бет.

— Существует только один вывод… — сказал Тед. — Он прибыл из сферы.

По крайней мере, имеет к ней непосредственное отношение.

— Зачем Джерри послал моряка? Чтобы шпионить за нами?

— Вряд ли, — Тед покачал головой. — Похоже, он обладает способностью к реконструкции живых существ. Не стоит смешивать Джерри с напавшим на нас монстром. Я считаю что это не входило в его планы. Это было чистой случайностью — гигантский кальмар принял цилиндры за своих врагов кашалотов.

Норману это объяснение показалось чересчур гладким.

— Джерри настроен враждебно, — сказал он.

— Он не может быть нашим врагом, — заявил Тед. — Сомневаюсь, что он хотел причинить вред.

— Так или иначе, нам лучше избежать новой атаки, — сказала Флетчер. Корпус станции этого не выдержит… системы жизнеобеспечения тоже. Сейчас я увеличила давление, чтобы препятствовать затоплению станции, и оно сделалось больше наружного. Это ликвидировало все течи, но мы стали терять воздух и за час ремонтных работ израсходовали шестнадцатичасовой запас. Так мы можем выпустить весь воздух.

Они обдумали сложность создавшейся ситуации.

— Чтобы удержать баланс, я сбросила давление на три сантиметра, продолжала она. — Сейчас все в порядке… Но после очередной атаки нас раздавит как пивную банку.

Этого Норман не знал, но в компетентности Флетчер сомневаться не приходилось.

— Что же нам делать? — спросил он.

— У нас имеется одна штука, под названием ВВСЗ или высоковольтная система защиты… — сказала она. — В цилиндре В есть устройство, пропускающее по стенам станции слабый электрический ток, препятствующий появлению коррозии, к нему прикреплен зеленый щит. Это повышающий трансформатор мощностью два миллиона вольт, что вряд ли понравится этому монстру.

— Почему мы не применили ее раньше? — спросила Бет. — Почему Барнс рисковал…

— Потому что здесь есть свои проблемы, — сказала Флетчер. — Например, насколько я знаю, ей никогда не пользовались.

— Но наверное проводились какие-нибудь испытания?

— Во всех случаях в станции возникал пожар.

— Сильный? — спросил Норман.

— Пожар уничтожит изоляцию, обшивку стен и через пару минут мы можем сгореть заживо.

— Но для горения требуется кислород, — сказала Бет. — Здесь его только два процента.

— Совершенно верно, доктор Холперн, — сказала Флетчер. — Но его содержание непостоянно: каждые четверть часа оно повышается до шестнадцати процентов. Если в момент применения высоковольтной защиты в воздухе окажется высокая концентрация кислорода, огонь займется в три раза быстрей, чем на поверхности, и пожар легко выйдет из-под контроля.

Норман оглядел стены цилиндра и заметил три огнетушителя, на которые раньше попросту не обращал внимания.

— Даже если мы справимся с пожаром, он плохо воздействует на некоторые системы, — продолжала Флетчер. — Регуляторы воздуха, к примеру, не смогут справиться с продуктами горения.

— Что еще?

— Это наша единственная надежда, — сказала Флетчер.

Они переглянулись.

— О'кэй, — сказал Норман. — Единственная надежда.

— Будем надеяться что атак больше не будет…

В это мгновение на газ-плазменных экранах консоли дернулись какие-то линии и комнату наполнил мягкий свист.

— Сигнал с периферии, — хладнокровно доложила Тина.

— Где? — спросила Флетчер.

— Север. Приближается к станции.

Я ИДУ. — появилось на мониторе.

* * *

Они выключили свет. Норман подошел к иллюминатору и попытался что-нибудь разглядеть.

Они уже знали что темнота здесь не абсолютная, ведь тихо океанские воды прозрачны настолько, что даже на тысячефутовой глубине можно уловить немного света. Эдмундс сравнивала его со светом звезд, но ведь и при звездном свете можно раз глядеть немало.

Норман прикрылся руками и стал ждать, пока глаза не привыкнут к темноте. Он слышал свист гидрофонов. За его спиной Тина и Флетчер работали с мониторами.

— Джерри, ты меня слышишь? — повторял Тед. Но чужой не откликался.

— Ты что-нибудь видишь? — спросила у Нормана Бет.

— Пока ничего.

— Восемьдесят, — говорила Тина. — Шестьдесят… Сонар?

— Не надо, — сказала Флетчер.

— Отключить электронику?

— Да, все что только можно… — консоли погасли, продолжали светиться только обогреватели.

Все напряженно вглядывались в окружающую темноту. Норман вспомнил, что на адаптацию к темноте уходит около трех минут.

Он начинал различать очертания: прямая решетка и смутный силуэт звездолета. Ничего более. Затем на горизонте показалось зеленое сияние.

— Словно всходит зеленое солнце, — сказала Бет.

Сияние разгоралось и вскоре они стали различать аморфную зеленую массу с полосками по бокам.

Норман подумал, что это напоминает изображение сонара.

— Это действительно кальмар? — спросил он.

— Да, в анфас. Щупальца частично скрыты телом. Вот почему его трудно узнать.

Кальмар приближался. Тед вернулся к консоли и крикнул:

— Джерри, ты нас слышишь?

— Доктор Филдинг, она отключена, — сказала Флетчер.

— Ради Бога, дайте мне с ним поговорить.

— Я думаю, период мирных переговоров окончен, сэр.

Теперь Норман различал на его бледно-зеленом теле острый вертикальный гребень, более отчетливо наметившиеся щупальца.

— Он обошел решетку.

— Кальмары способны извлекать уроки из прошлого, — сказала Бет. Полагаю, ему не понравились острые края.

Кальмар плавно обогнул корпус звездолета и они смогли по достоинству оценить его размеры. Не меньше дома, со страхом подумал Норман.

— Джерри! Джерри!

— Успокойся, Тед.

— Тридцать ярдов, — сказала Тина. — Плывет дальше.

По мере приближения Норман различал два длинных щупальца вытягивающихся далеко назад. Извивая руки и щупальца, кальмар, тем не менее, обходился без их помощи, передвигаясь за счет реактивной тяги.

— Двадцать ярдов.

— Господи, — не выдержал Гарри. — Какой он здоровый!

— Между прочим, — сказала Бет. — Мы первые, увидевшие живого гигантского кальмара. Это великий момент.

Из гидрофонов послышалось бульканье пузырей.

— Десять ярдов.

Исполин повернулся и они увидели его гигантский профиль: светящееся тридцатифутовое тело с большими немигающими глазами, круг извивающихся как зловещие змеи рук и два длинных щупальца с плоскими листообразными конечностями.

Он разворачивался, пока его длинные щупальца не повернулись к станции. В массе светящихся зеленых мускулов они увидели острый щелкающий клюв. Кальмар ринулся вперед. Комнату залило бледным зеленым сиянием.

— Боже милостивый!

Он нападает, подумал Норман. На этот раз мы пропали.

Щупальце монстра обвило станцию.

— Джерри! — закричал Тед. Кальмар застыл и немного развернулся.

Они увидели громадный гипнотический глаз.

— Джерри! — казалось, кальмар заколебался.

— Он слушает, — закричал Тед.

Схватив со стены фонарь он посветил в иллюминатор и мигнул один раз.

В ответ, гигантское тело кальмара погасло, но тут же снова налилось зеленым сиянием.

— Он слушает, — сказала Бет.

— Он разумный, — Тед мигнул фонарем два раза. Кальмар тоже мигнул дважды.

— Как он это делает? — спросил Норман.

— Такая кожа называется хроматофорной, — сказала Бет. — Она может закрывать и открывать определенные ячейки.

Тед мигнул три раза, кальмар также мигнул трижды.

— Я же говорил… — сказал Тед. — Он разумный и хочет установить с нами контакт.

Тед мигнул — тире, точка, точка. Кальмар в точности повторил эти сигналы.

— Это ребенок. Поговори со мной, Джерри.

Тед послал более сложную комбинацию. Кальмар отозвался и поплыл влево.

— Я договорюсь с ним, — сказал Тед.

Пока кальмар плыл, Тед перебегал от иллюминатора к иллюминатору, мигая своим фонарем. Кальмар отзывался, но Норман чувствовал что он преследует собственную цель.

Они последовали за Тедом из цилиндра D в цилиндр С. Кальмар отзывался и продолжал плыть дальше.

— Что он делает?

— Может быть, он зовет нас.

— Куда?

Они прошли в цилиндр В где не было иллюминаторов. Тед по бежал к шлюзу, но и там не было иллюминаторов. Тогда он открыл люк.

— Осторожней, Тед.

— Я говорил вам, он разумный, — сказал Тед. Вода у его ног засветилась зеленым. — Он приплыл сюда.

Они не видели самого кальмара, только его сияние. Тед по грузил фонарь в воду и мигнул один раз. Кальмар погас и снова зажег свой свет.

— Продолжает общаться, — сказал Тед. — И пока он…

С поразительной быстротой в раскрытый люк влетело и пронеслось по сторонам щупальце. Перед лицом Нормана промелькнул светящийся стебель толщиной с человеческое тело и большой пятифутовый «лист». Норман повернул голову и увидел как он ударил Бет. Тина в ужасе закричала.

В нос шибанул сильный запах аммиака. Щупальце снова качнулось к Норману. Защищаясь от удара, он вытянул руки, и холодная скользкая масса отбросила его к стене.

— Прочь от металла! — закричала Флетчер.

Тед почти достиг выхода, когда «лист» качнулся обратно и обмотался вокруг его тела. Тед хрипел, пытаясь вырваться из цепких объятий. В его глазах застыл ужас.

— Оставь его, — крикнул Гарри, когда Норман хотел побежать на помощь.

— Ему уже ничто не поможет.

Теда мотало в воздухе, ударяя по стенам. Его голова безвольно повисла, из разбитого лба на светящееся щупальце капала кровь.

Щупальце продолжало метаться и, с каждым ударом, цилиндр гудел как колокол.

— Уходите, — кричала Флетчер.

Мимо них проползла перепуганная Бет. Гарри дернул Нормана когда из воды высунулось второе щупальце и схватило Теда двойным обхватом.

— Уходите от металла, черт побери, — кричала Флетчер.

Когда они выползли на ковер, она повернула рубильник высоковольтной защиты. Послышался гул генераторов, потускнели красные обогреватели и по корпусу пробежал заряд в два миллиона вольт.

Реакция последовала тут же: пол под их ногами затрясся и станцию тряхнуло с чудовищной силой… Норман мог поклясться, что слышал стон, хотя это вполне могло быть звуком раздираемого металла. В последний раз они увидели уносимое щупальцами тело Теда, погрузившееся в чернильную воду.

Флетчер сбавила уровень ВВСЗ, но было уже поздно. Завыли сирены, замигали щиты сигнализации.

— Пожар в цилиндре Е, — закричала Флетчер.

* * *

Флетчер выдала газовые маски. Когда они достигли цилиндра D дым сгустился. Они кашляли и матерились налетая на кон соли.

— Осторожно, — крикнула возглавлявшая их Тина споткнувшись и упав на колени.

В красных сполохах обрисовалась дверь переборки, ведущая в цилиндр Е.

Тина схватила огнетушитель и, не раздумывая, бросилась в проход. Норман побежал за ней. Сначала ему показалось что горит весь цилиндр. Языки пламени лизали обшивку и к потолку вздымались плотные дымовые облака. Жар был вполне ощутимый. Тина бегала разбрызгивая белую пену. Норман заметил на стене еще один огнетушитель, схватил и тут же уронил его на пол.

Нагретый металл обжег пальцы.

— Пожар в D, — долетел из динамика голос Флетчер, оставшейся в цилиндре В.

Господи, мелькнуло в голове Нормана. Несмотря на газовую маску, он задыхался в едком дыму.

Он поднял упавший огнетушитель и начал тушить пожар. Становилось прохладней. Тина что-то кричала, но Норман не слышал ничего кроме рева пламени. Они усмирили пожар, но около одного иллюминатора оставался небольшой лоскут пламени. Норман поливал обжигающий ноги пол.

Он не ожидал взрыва и ударная волна болезненно ударила в его уши.

Повернувшись, он понял что один из маленьких иллюминаторов расплавился от пожара или разбился и внутрь станции с невероятной силой хлынула вода.

Тину сбило с ног. Она поднялась и что-то крикнула, затем подбежала к свистящему потоку и закрыла собой течь. Но мощная струя отшвырнула ее на противоположную стену. Увидев ее тело, плавающее в быстро прибывающей морской воде, он сразу понял что она мертва. Часть черепа была начисто срезана, он видел красную плоть мозга.

Вода уже заливала край переборки когда Норман выбежал из комнаты, захлопнул тяжелый люк и закрутил колесо.

В цилиндре D он увидел всполохи красного пламени, смутно различимые в сгустившемся дыму и слышал свист огнетушителей Его собственный остался в цилиндре Е. Словно слепой, он шарил по стене в поисках нового огнетушителя, задыхаясь в едком дыму.

И тут на станцию обрушился град мощных ударов. Он слышал из динамиков истошные вопли Флетчер. Удары и скрежет металла продолжались. Мы погибли, мелькнуло в голове Нормана. На этот раз, все кончено.

В этот момент его рука коснулась металла и по телу пробежал двухмиллионовольтный заряд.

Глава 40. ПОСЛЕДСТВИЯ.

Норман видел огни, смотрел в их странные искаженные глубины.

Чувствуя острую боль, он огляделся по сторонам и обнаружил что лежит на полу цилиндра D. В воздухе висел сизый дым.

Наверное здесь был пожар, подумал он, в изумлении оглядывая почерневшие и обугленные стены… Когда это случилось и где он был в то время?

Он медленно приподнялся на колено и встал. Дверь камбуза почему-то была закрыта… Он попытался повернуть колесо, но оно было заклинено.

Вокруг никого не было. Где же остальные? Затем он что-то вспомнил…

Тед умер. Гигантский кальмар размахивал его телом. Потом Флетчер включила высоковольтную защиту.

Память возвращалась… В цилиндре Е был пожар. Он ушел с Тиной тушить огонь. Он вспомнил как зашел в камбуз и увидел языки пламени, лижущие стены. Потом… он ничего не помнил.

Где остальные? Норман уже подумал что остался единственным уцелевшим когда услышал чей-то кашель. Он пошел на звуки, но в цилиндре С никого не было. Тогда он заглянул в цилиндр В.

Флетчер исчезла. По стальной трубе тянулась большая кровавая полоса, на ковре валялся ботинок. И все.

Снова послышался кашель. Он доносился откуда-то из сплетения труб.

— Флетчер!

— Подожди… — из-за труб высунулась перемазанная машинным маслом голова Бет.

— Наконец-то ты пришел в себя… Кажется, я запустила все системы.

Слава Богу, все инструкции написаны прямо на оборудовании. Так или иначе, дым рассеялся и воздух пригоден для дыхания… не совсем, но сойдет.

Оборудование, кажется, исправно. У нас есть воздух, вода, тепло и электричество. Интересно, сколько мы потеряли воздуха?

— Где Флетчер?

— Вот все, что от нее осталось, — она указала на брошенный ботинок и следы крови.

— А Тина? — спросил Норман. Его тревожила мрачная перспектива остаться без специалистов.

— Похоже, тебя здорово тряхнуло и отшибло память… Ты не помнишь последние минуты перед шоком. Судя по датчикам камбуз затоплен и заблокирован… Ты был там вместе с Тиной.

— А Гарри?

— Его тоже дернуло током. Вам повезло, что сила электричества была относительно невелика, иначе вы бы попросту зажарились. Во всяком случае, он лежит без сознания на полу цилиндра С. Я не хотела рисковать и оставила все, как есть. Ты наверное хочешь на него взглянуть.

— Он приходил в себя, что-нибудь говорил?

— Нет, но цвет лица был хороший, он вроде бы дышал. Я подумала, что сейчас самое главное запустить системы жизнеобеспечения… — она стерла со щеки масло. — Похоже, нас осталось только трое.

— Ты, я и Гарри?

— Да. Я, ты и Гарри.

* * *

Гарри, как ни в чем ни бывало, спал на полу. Норман нагнулся, оттянул веко и посветил фонариком в зрачок Гарри. Он сузился.

— Это не небеса, — сказал Гарри.

— Почему ты так решил? — Норман посветил в другой зрачок и тот тоже сузился.

— Потому что в рай не пускают психологов, — пошутил Гарри, на его губах наметилась слабая улыбка.

— Можешь пошевелить пальцами рук?

— Все что угодно. Я ведь пришел сюда на своих на двоих… Со мной все о'кэй.

— Это хорошо, — он тревожился за здоровье Гарри.

С самого начала экспедиции на него возлагали большие надежды, он был супер-мозгом группы. Норман не сомневался что если Бет не удастся справиться с системами жизнеобеспечения это под силу Гарри.

— Да, со мной все в порядке, — Гарри закрыл глаза и вздохнул. Сколько нас?

— Бет, ты и я.

— О Боже!

— Хочешь встать?

— Да… Я совсем вымотался и готов проспать целый год.

Норман помог ему встать на ноги и Гарри тут же повалился на ближайшую койку.

— Ничего, если я посплю?

— Спи, Гарри.

— Я готов проспать хоть целый год.

— Это я уже слышал… — но Гарри уже спал.

Норман вытянул из-под его головы какой-то примятый предмет оказавшийся блокнотом Теда Филдинга. Он перелистал страницы, заполненные неразборчивыми каракулями Теда. На колени выпала фотография красного «корвета».

На глазах выступили непрошенные слезы.

Норман вдруг понял что все они обречены на смерть… Это было печальной и страшной перспективой.

* * *

Бет поочередно включала мониторы сектора связи.

— С этим справился бы и полный идиот: повсюду инструкции, в компьютерах есть файлы-помощники… У нас осталась только одна проблема.

— Какая?

— Камбуз затоплен и у нас нет еды.

— А вода?

— Вода есть, нет только пищи.

— Ладно, два дня мы как-нибудь продержимся.

Боже, еще два дня в этом ужасном месте, подумал Норман.

— Если только прогноз окажется точным… — сказала Бет. — Я хотела выпустить зонд, но не знаю кода.

— Мы выдержим, — сказал Норман.

— Да. В конце концов, мы можем подкрепиться на звездолете Еды там навалом.

— Ты хочешь сказать, нам придется выйти наружу?

— Так или иначе, это придется сделать.

— Почему?

— Если через три часа кто-нибудь не нажмет кнопку сброса, на мини-субмарине сработает таймер.

— Черт с ней, пусть всплывает, — сказал Норман.

— Не надо принимать скоропалительные решения. В нее могут влезть три человека.

— Ты хочешь сказать, мы можем на ней уехать?

— Вот именно.

— Господи! — воскликнул Норман. — Чего же мы ждем?

— Здесь есть два обстоятельства. Во-первых, субмарина неустойчива на поверхности и, при больших волнах, качка будет похлеще этой. А во-вторых, мы должны пройти девяносто шесть часов декомпрессии.

— А без этого никак нельзя? — Норман думал что стоит только всплыть на поверхность, можно будет открыть люк, увидеть облака и небо, вздохнуть нормальный человеческий воздух.

— Наша кровь насыщена гелием. При резком повышении давления произойдет почти тоже самое, что и при открытии бутылки содовой. В наших кровеносных сосудах закипит гелий и наступит мгновенная смерть.

— Какой ужас!

— Гелий выйдет из нас только через девяносто шесть часов.

Норман подошел к иллюминатору, взглянул на ГД-7 и субмарину. Они были в каких-то ста ярдах.

— Ты думаешь, кальмар вернется?

— Не знаю, спроси у Джерри, — она пожала плечами.

Сейчас уже не Джеральдина, подумал Норман. Во всех монстрах она видит только мужчин.

— Джерри, ты здесь? — спросил Норман. Ответа не последовало.

— Джерри не умеет читать наши мысли, — сказала Бет. — Когда мы с ним общались, я послала мысленное послание… но он не среагировал.

— Я тоже, — сказал Норман. — Он не отозвался и на образы.

— Так что он далеко не всемогущ, — заключила Бет.

— Интересно, почему он не отвечает?

— Наверное у него плохое настроение.

Нет, подумал Норман… Дети-короли мстительны и капризны но никак не угрюмы.

— Со временем тебе могут понадобиться распечатки наших переговоров, она протянула стопку листов.

— Здесь должен быть ключ, — без особого энтузиазма, сказал Норман. Он чувствовал сильную усталость.

— Во всяком случае, это отвлечет от дурных мыслей.

— Да.

— Я хочу заглянуть в звездолет, — сказала Бет.

— Он далеко.

— Если выпадет возможность, я могла бы попробовать.

— Это занимает твои мысли?

— Что-то вроде того… — она посмотрела на наручные часы. — Пойду вздремну… Потом мы вытянем жребий.

— О'кэй.

— Похоже у меня депрессия, — сказала она. — Станция напоминает мне о могиле.

Она ушла в лабораторию, но по-видимому не для сна потому что через несколько секунд он услышал голос Тины:

— Как ты думаешь, им удастся открыть сферу?

— Может быть. Я не знаю.

— Она меня чем-то пугает, — звук перемотки и все по-новой. Это становилось навязчивой идеей Бет.

Он осмотрел распечатки и снова взглянул на монитор.

— Джерри, ты меня слышишь?

Глава 41. СУБМАРИНА.

— Просыпайся, пора идти, — она трясла его за плечо. Норман открыл глаза.

— О'кэй, — он зевнул. — Сколько это займет времени?

— Примерно с полчаса. — Бет включила консоль и отрегулировала датчики.

— Ты умеешь с ними работать? — удивился Норман.

— Да, нас учили.

— В таком случае в субмарину пойду я, — он знал что Бет ни за что бы на это не согласилась, но решил попробовать.

— О'кэй, — сказала она. — В этом есть резон.

— Я тоже так считаю, — сказал он, скрывая удивление.

— Кто-то ведь должен следить за датчиками и кальмаром.

— Я не думаю что Гарри умеет с ними обращаться… — сказал он и подумал: Черт побери, что на нее нашло?

— Нет, он ведь не физик… Пусть выспится…

— В самом деле.

— Тебе надо подобрать скафандр.

— Да, я совсем забыл… У моего полетел циркулятор.

— Думаю, тебе подойдет костюм Флетчер.

— Надеюсь, он в полной исправности.

— Может быть все же пойти мне?

— Нет, ты оставайся у консоли. В конце концов здесь всего сто ярдов.

Это раз плюнуть.

— Пока все спокойно, — сказала она, взглянув на монитор.

* * *

Бет — с вопросительным выражением на лице — постучала по стеклу его шлема. Все в порядке? Норман кивнул, и она открыла люк шлюза. Он помахал на прощание и нырнул в черную ледяную воду. Прежде чем отправиться в путь, он постоял под самым люком, чтобы убедиться в исправности костюма.

На ГД-8 горело лишь несколько иллюминаторов. Из затопленных цилиндров тянулись длинные гирлянды пузырей.

— Как ты? — послышался в шлеме голос Бет.

— О'кэй. Ты знаешь где расположены течи?

— Поверь мне, все не так уж и страшно.

Норман подошел к границе станции и окинул взглядом сотню ярдов, разделявшую его от ГД-7.

— Все спокойно? — спросил он.

— Да.

Хотя он прилагал все силы, его ноги переставлялись как в замедленном фильме. Норман поклялся, что скоро у него начнется одышка.

— Что с тобой?

— Я не могу идти быстрее, — он посмотрел на север ожидая в любой момент увидеть зеленое сияние приближающегося монстра.

— Все спокойно, Норман, — горизонт был чист.

Теперь его разделяло пятьдесят ярдов. Он уже одолел полпути и видел сорокафутовый цилиндр ГД-7 с несколькими иллюминаторами и купол ангара с причаленной субмариной.

— Ты почти у цели, — сказала Бет. — Чисто сработано.

У Нормана начиналось головокружение и он сбавил скорость На серой поверхности цилиндра он различил всевозможные надписи, нанесенные с помощью трафарета.

— Спокойно, как по заказу, — сказала Бет. — Поздравляю!

Он открыл шлюз ГД-7 и заглянул внутрь, надеясь найти какое-нибудь оружие. Там было темно, свет не горел.

— Субмарина прежде всего, — сказала Бет. — До сброса таймера осталось десять минут.

— Хорошо.

Субмарина была в двух шагах. На ее корме, позади сдвоенных гребных винтов, он прочитал название «Глубинная Звезда» Она, как и доставивший их на станцию «Харон», была окрашена в желтый цвет, но имела другие очертания.

Он нашел поручни и полез вверх, к большому пузырю пойманного в куполе воздуха.

— Я внутри. — Бет не ответила.

Наверное, она не могла его слышать. Стены купола не пропускали радиоволны. Он подумал: Я насквозь промок… Но что ему оставалось? Вытереть ноги о коврик?

Он улыбнулся такой забавной мысли и огляделся. Здесь достаточно места для троих. Но Бет не ошиблась — внутренности изобиловали острыми краями.

Если попрыгать в такой упаковке по волнам, навряд ли это доставит удовольствие.

Где же та кнопка? Он оглядел темную панель и увидел одинокую мигающую лампочку над клавишей «таймер».

Когда он ее нажал лампочка загорелась ровным красным светом.

Засветился маленький экран.

ТАЙМЕР ПЕРЕУСТАНОВЛЕН — Отсчет 12:00:00.

Он понаблюдал как цифры побежали в обратном порядке.

Должно быть это все, подумал он. Экран погас.

Осматривая пульт, он поймал себя на мысли — сможет ли он справиться с управлением?

Он сел на место пилота и оглядел хаос шкал и кнопок, где не было рычагов и рулевого колеса. Снова вспыхнул экран.

ГЛУБИННАЯ ЗВЕЗДА — III КОМАНДНЫЙ МОДУЛЬ.

Вам требуется помощь?

Да. Нет. Отмена команды.

Да, подумал он. Мне требуется помощь…

Не найдя нужной клавиши, он догадался прикоснуться к надписи на экране.

ГЛУБИННАЯ ЗВЕЗДА — III СПИСОК ОПЕРАЦИЙ.

Погружение Подъем.

Защита Герметизация.

Монитор Отмена команды.

Он выбрал «подъем» и на экране появился маленький чертеж пульта управления, на котором мигали «вкл» и «выкл».

ГЛУБИННАЯ ЗВЕЗДА — III контроль ПОДЪЕМ.

1. Установить сброс балласта на «вкл».

Продолжить. Отмена команды.

Все очень просто, подумал Норман. Нужно только придерживаться инструкций.

Субмарина слегка покачнулась.

Он нажал надпись «отмена» и экран сменился.

ТАЙМЕР — Отсчет 11:53:04.

Цифры продолжали скакать в обратном порядке… Неужели я здесь только семь минут? — подумал он. Субмарина снова покачнулась. Пора возвращаться.

Он вылез из субмарины, захлопнул за собой люк и скатился по выпуклой стенке. Когда его ноги коснулись дна, послышался треск радио и встревоженный голос Гарри:

— Норман, почему ты не отвечаешь?

— Привет, — отозвался он.

— Норман, ради Бога!!!

В этот момент он заметил зеленоватое сияние и понял причину качки.

Кальмар находился в десяти ярдах и его извивающиеся светящиеся щупальца тянулись навстречу, поднимая донные осадки.

— Норман, ты…

Времени было в обрез. Норман подбежал к ГД-7 и прыгнул в открытый люк шлюза.

* * *

Он собирался захлопнуть за собой люк, но было уже поздно Плоское листообразное щупальце проникло внутрь. Мускулистое невероятно сильное, оно тянулось за ним. Многочисленные при соски открывались и закрывались, словно сморщенные беззубые рты… Норман подпрыгнул на люке пытаясь заставить щупальце отступить назад.

С грохотом распахнулся люк, сбив его с ног. Щупальце протиснулось дальше, испуская сильное зловоние аммиака. Норман побежал. Из люка высунулось второе щупальце. Оба они принялись шарить вокруг. Пробегая мимо иллюминатора, Норман заметил светящееся зеленое тело с большими леденящими душу глазами и побежал дальше, стараясь уйти от смерти.

Очевидно, большая часть станции была отдана под хранилище: между машинным оборудованием лежали цистерны и нераспакованные коробки. На некоторых коробках были красные предостерегающие надписи: «ВНИМАНИЕ! НЕ КУРИТЬ! ДЕРЖАТЬ ВДАЛИ ОТ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА! ВЗРЫВЧАТКА СИСТЕМЫ ТЕВАК».

Здесь слишком много взрывчатки, подумал он взбираясь все выше.

Щупальца не отставали и где-то в глубинах подсознания мелькнула мысль: мне не уйти… Они и цилиндр имеют одинаковую длину.

Он лез, обдирая колена, и слышал позади грохот: щупальца тянулись за ним и колотили по стенам.

Я должен найти оружие! Он добрался до камбуза и стал поспешно выдвигать ящики, но нашел только маленький разделочный ножик и отшвырнул его в бессильной ярости. Услышав приближение щупалец, он резко повернулся и, не удержав равновесие, упал. Его шлем ударился об палубу. Норман увернулся от щупальца, приподнялся на колени и побежал дальше.

Секция коммуникаций: радиостанция, компьютер, пара мониторов…

Щупальца ползли по пятам скользя как две кошмарные лианы, укутанные аммиачным испарением.

Он добежал до спальни в узком пространстве около потолка цилиндра.

Негде укрыться и нет оружия, подумал он. Щупальца хлюпнулись о потолок и пронеслись вдоль стен.

Сейчас они его настигнут. Он прикрылся взятым с одной из коек матрасом. Щупальца кальмара принялись шарить по сторонам. Он увернулся от первого, но второе обвилось вокруг обхватив заодно и матрас.

Дюжины присосок впивались в его костюм… Он закричал от боли и ужаса. Другое щупальце качнулось обратно и сжало его двойным обхватом.

Щупальца вытащили его в пространство посередине цилиндра. Всё кончено, подумал он. Но в следующий момент он выскользнул из тисков и полетел вниз.

Он успел ухватиться за щупальца, заскользил по смердящим чудовищным лианам и упал на палубу около камбуза ударившись головой о металл.

Перевернувшись на спину он увидел над собой два щупальца терзающих матрас. Кальмар еще не знает что он ускользнул из его лап?

Норман в отчаянии оглядывался по сторонам… Оружие! Это военная станция, здесь должно быть оружие!

Щупальца разорвали матрас на мелкие части и клочки белой набивки разлетелись по всему цилиндру. Щупальца снова начали шарить по станции.

Он знает что я ускользнул, понял Норман… Он играет как кошка с мышкой. Но откуда он это знает?

Норман спрятался в камбузе. Щупальца сбрасывали посуду с полок и тянулись навстречу, угрожающе колотя по кастрюлям и чашкам, словно бы чувствуя близость добычи. Он отполз к какому-то комнатному растению, запустил им в ближайшее щупальце. Оно поймало растение, без малейших усилий вырвало его с корнем и кинуло в воздух.

Оружие! Где же оружие? Он посмотрел вниз и увидел развешанные на стене гарпунные ружья с гранатообразными «луковицами» на наконечниках.

Поднимаясь вверх, он в спешке не обратил на них должного внимания.

Норман побежал вниз. Щупальца заскользили следом. Откуда кальмар знает где он находится? Пробегая мимо иллюминатора, он увидел прильнувший к стеклу гигантский глаз.

О Господи! Он меня видит! Надо держаться подальше от иллюминаторов!

Все происходило слишком быстро. Норман пробежал мимо ящиков со взрывчаткой и спрыгнул на палубу шлюза.

Только бы не промахнуться!

Щупальца скользили вниз. Он схватил ружье. Оказалось что оно было прикреплено к стене резиновыми ремнями. Норман дернул за ремень, но ружье не снималось… Что-то не так с застежками?

Щупальца неумолимо приближались.

Он догадался в чем дело и дернул ружье в сторону. Защелка снялась.

Оружие оказалось в его руках. Норман повернулся и тут же был сбит с ног мощным ударом. Перекатившись на спи ну он увидел занесенный над ним большой плоский «лист» усеянный многочисленными присосками. Щупальце обмотало шлем. В глазах потемнело и он нажал на спусковой крючок.

Почувствовав ужасную боль, он подумал что выстрелил не в ту сторону, но затем понял что монстр выпустил его из своих объятий. Сам он был слегка контужен.

Норман ничего не видел и столкнул с лица тяжелое щупальце. Оторванное от тела, оно упало в кровавую лужу на палубе и забилось в смертной агонии.

Одно щупальце еще действовало, другое заканчивалось размочаленной культей… Они засунулись обратно в люк и скрылись в черной воде.

Норман подбежал к иллюминатору и увидел тускнеющее вдали зеленое сияние. Кальмар спасался бегством.

Он победил! Он задал ему жару!

Глава 42. ГД-8.

— Сколько ты принес? — спросил Гарри, вертя в руках гарпунное ружье и рассматривая наконечник.

— Пять, — ответил Норман. — Больше я просто не мог.

— Они действуют?

— Еще бы… Щупальце так и разнесло.

— Я видел, как он драпал… — сказал Гарри. — И понял, что ты что-то сделал.

— Где Бет?

— Не знаю… Ее скафандр исчез. Наверное, она ушла на корабль.

— На корабль? — Норман нахмурился.

— Когда я проснулся ее уже не было. Я понял что ты ушел к ГД-7. Затем я увидел кальмара и хотел тебя предупредить, но могу полагать что стены купола экранизируют радиоволны.

— Ушла? — Норман начинал сердиться. Бет следовало дежурить у консоли, но, вместо этого, она ушла к звездолету.

— Ее скафандр исчез, — повторил Гарри.

— Вот сука! — теперь он действительно рассердился и ударил кулаком по консоли.

— Полегче ты, — сказал Гарри.

— Будь она проклята!

— Возьми себя в руки, Норман.

— О чем она думала?

— Сядь и успокойся… — Гарри усадил его в кресло. — Вспомни о своем давлении.

— Мое давление в полном порядке!

— Не сейчас, — сказал Гарри. — Ты покраснел, как рак.

— Как она могла меня бросить?

— Она сама вышла наружу.

— Она должна была следить за кальмаром. — Норман понял, что его гнев вызван испугом. Их осталось только трое. Они должны были действовать один за всех и все за одного. Но в критический момент Бет бросила его в беде.

— Привет! — раздался из динамика ее голос. — Кто-нибудь меня слышит?

Норман потянулся к микрофону, но его опередил Гарри.

— Да, Бет, мы слышим тебя, — сказал он.

— Я в звездолете… — ее голос слегка подрагивал. — Я нашла новый отсек. Там довольно интересно.

О Боже, ей интересно! — подумал Норман.

— Бет, какого дьявола… Что ты там делаешь? — закричал он, выхватив микрофон из рук Гарри.

— Привет, Норман. Ты уже вернулся?

— Еле ноги унес.

— У тебя возникли проблемы? — в ее голосе не слышалось никакого беспокойства. — С тобой все в порядке?.. Ты на что-то обиделся?

— Еще спрашиваешь! Почему ты меня бросила?

— Гарри сказал, что он подменит меня у консоли.

— Что? — Норман повернулся к Гарри, но тот отрицательно помотал головой.

— Он разрешил мне сходить в корабль… Мне показалось это, был вполне подходящий момент.

— Я этого не помню… — сказал Гарри, когда Норман прикрыл микрофон рукой.

— Спроси Гарри, он подтвердит…

— Он говорит, что не помнит такого, — сказал Норман.

— Наверное, в тот момент он витал в облаках… Ты думаешь что я тебя бросила? Я не предательница, Норман.

— Клянусь, я не разговаривал с Бет, — сказал Гарри. — Когда я проснулся, ее уже не было… Если хочешь знать, она всегда рвалась к звездолету. Норман вспомнил, насколько легко она отпустила его к субмарине, и подумал, что Гарри прав.

— Мне кажется что у нее шарики за ролики закатились, — про должал Гарри.

— Парни, вы угомонились? — спросила Бет.

— Наверное, — сказал Норман.

— Ну и прекрасно… Потому что я сделала открытие!

— Что?

— Я нашла экипаж.

* * *

— Вот вы и пришли, — сказала Бет, удобно расположившись за бежевой консолью. На ее лице не было никаких следов помешательства. Она даже похорошела, подумал Норман.

— Гарри считает что кальмар больше не вернется.

— Там был кальмар?

Он коротко рассказал ей о случившемся внутри ГД-7.

— О Боже! Прости, Норман, я бы ни за что не ушла, если бы знала об этом.

Определенно, она в здравом уме, отметил он.

— Во всяком случае, я его ранил.

— Мы не смогли решить кто должен остаться на станции, поэтому пришли оба, — сказал Гарри.

— Ладно, идите за мной. — Бет повела их мимо спального отсека. В камбузе Норман и Гарри остановились.

— Я голоден, — сказал Гарри.

— Подкрепитесь… я уже поела, — сказала Бет. — У них очень вкусные ореховые плитки, — она выдвинула ящик и извлекла оттуда завернутые в фольгу брикеты.

Норман разорвал фольгу и увидел внутри темную шоколадную массу.

— Здесь есть чем запивать?

— Да, диет-кола, — она открыла дверь холодильника.

— Ты совсем как ребенок…

— Может быть, это что-то другое… Но по вкусу напоминает диет-колу.

— Как только мы выберемся на поверхность я скуплю все акции этой компании, — сказал Гарри. — Ведь она будет существовать и через полвека.

Напиток экспедиции «Звездный вояджер», — прочитал он надпись на банке.

— Это для рекламы, — пояснила Бет.

На обратной стороне была надпись по-японски.

— Интересно, что это значит?

— Это значит что тебе не удастся скупить акций.

Норман почувствовал смутное беспокойство. Похоже, камбуз немного изменился с момента их последнего посещения звездолета. Он не был уверен, ведь в тот раз он окинул его беглым взглядом. Но у него была хорошая память на расположение комнат. Элен шутила, что он может освоиться в любой кухне.

— Я что-то не припомню чтобы здесь был холодильник, — сказал он.

— В тот раз я и сама его не заметила, — сказала Бет.

— Мне кажется, эта комната выглядела совсем иначе. Больше и… не знаю… как-то иначе.

— Это потому что ты проголодался, — пошутил Гарри.

— Возможно, — сказал Норман. В конце концов это могло оказаться правдой.

В 1960-х годах проводились исследования визуального восприятия, где испытуемым показывали неясные слайды. Голодные люди считали что на всех кадрах изображена еда. Но это помещение действительно изменилось. К примеру, он не помнил левой двери. А правая располагалась в самом центре.

— Сюда, — Бет указывала им дорогу. — По правде сказать, меня занимал только холодильник. Потом я подумала: а зачем на испытательном корабле столько пищи? Я решила, что где-то здесь должен быть экипаж.

Они вошли в короткий туннель со стеклянными стенами, где горели фиолетовые лампы.

— Ультрафиолетовое облучение… — пояснила Бет. — Я не знаю, зачем это нужно.

— Для дезинфекции?

— Может быть, это солярий? — предположил Гарри. — Для получения витамина D?

Вскоре они попали в большое помещение, непохожее на все, что когда-либо видел Норман. Пурпурный пол. Ванная с ультра фиолетовыми лампами. На всех четырех стенах были установлены широкие прозрачные капсулы с узким серебристым ложем.

Почти все они оказались пусты.

— Это здесь, — сказала Бет.

Они увидели обнаженную женщину, со следами былой красоты Сейчас ее кожа потемнела и сморщилась, тело иссохло.

— Мумия? — спросил Гарри. Бет кивнула.

— Изучить ее не представлялось возможным… Я не рискнула открыть капсулу, учитывая возможность инфекции.

— Что это за помещение?

— Отсек анабиоза. Каждая капсула связана с системой жизнеобеспечения, которая находится в соседней комнате.

— Двадцать труб, — насчитал Гарри.

— И двадцать коек, — сказал Норман.

— Где же остальные?

— Я не знаю, — Бет покачала головой.

— Эта женщина единственная уцелевшая на звездолете?

— Похоже что да. Других я не нашла.

— Интересно, отчего они погибли? — сказал Гарри.

— Ты подходила к сфере? — спросил Норман.

— Нет, а что?

— Просто интересно.

— Ты думаешь между исчезновением экипажа и сферой кроется какая-то связь?

— В общем, да.

— А я считаю, что экипаж погиб от естественных причин, возникших в ходе путешествия, — сказала Бет. — Эта женщина умерла из-за большой дозы радиации.

— Ты полагаешь что они погибли при переходе через «черную дыру» и сферу подобрал позже сам звездолет?

— Возможно.

— А она ничего, — заметил Гарри. — Репортеры просто ошалеют от такой красотки… Фильм для взрослых. Сексуальная девушка из будущего найдена обнаженной и мумифицированной.

— Она к тому же высокая, — сказал Норман. — Рост свыше шести футов.

— Амазонка с высоким бюстом, — добавил Гарри.

— Так-так-так, — сказала Бет.

— А что я сказал такого?

— Здесь неуместны подобные комментарии.

— А она похожа на тебя, Бет, — заметил Гарри.

Бет нахмурилась.

— Я серьезно. Ты к ней приглядывалась?

— Не строй из себя придурка.

Норман заглянул внутрь капсулы, заслоняя рукой отражение ультрафиолетовых ламп… Высокая, крепкая девушка и в самом деле походила на Бет.

— Действительно, — согласился он.

— Может быть, она это ты из будущего, — сказал Гарри.

— Нет, ей около двадцати.

— Тогда может быть она твоя внучка.

— Вряд ли.

— Откуда ты знаешь? — сказал Гарри. — Ты схожа с Дженифер?

— Не совсем. У нее переходный возраст… Но мы обе ничуть не похожи на эту женщину.

Нормана поразила убежденность с которой она отрицала любое сходство с мумифицированной женщиной.

— Как ты думаешь, Бет, что здесь произошло? — спросил он. — Почему уцелела только она?

— Я думаю, она была капитаном экспедиции или его помощником. Другие члены экипажа большей частью мужчины. Они сморозили какую-то глупость, от которой она их предостерегала, и погибли. В живых осталась только она. Она повернула корабль обратно… Затем случилось что-то непредвиденное и она тоже погибла.

Этот звездолет просто апперцепционный тест, подумал Норман. В этом психологическом тесте пациентам показывали двусмысленные картинки, и они должны были рассказать, что, по их мнению произошло. Пациенты придумывали свои версии, которые больше говорили о них самих, чем о картинках.

Бет рассказала свою версию: женщина стояла во главе экспедиции, мужчины ее на послушались, погибли, и она осталась единственной уцелевшей.

Это немного говорило о звездолете, но объясняло личность самой Бет.

— Ты хотела сказать, она просчиталась и забросила корабль в слишком далекое прошлое, — заметил Гарри. — Типично женский поступок.

— Ты все вышучиваешь.

— А ты все воспринимаешь слишком серьезно.

— Здесь не до шуток, — заявила Бет.

— Я расскажу совсем другую историю… — сказал Гарри. — Эта женщина сделала что-то не так и легла в анабиоз. В результате ее ошибки остальные члены экипажа погибли, а она никогда не проснется и ничего не узнает.

— Типичный мужской шовинизм, — сказала Бет.

— Полегче, — вступился за Гарри Норман.

— Ты просто завидуешь женской силе.

— Ты называешь силой простую выносливость, которая исходит от слабости.

— Послушай, ты, килька, — сказала Бет.

— Ну давай, ударь меня. Это ты называешь силой?

— Эй, вы, кончайте, — сказал Норман.

— У тебя есть своя версия? — спросил Гарри.

— Нет, — ответил Норман.

— Держу пари, есть.

— Не надо ссориться… — сказал Норман. — Пока мы здесь, мы команда и должны держаться друг друга.

— Гарри мутит воду с самого начала экспедиции… — заявила Бет. — Его дурацкие комментарии…

— На что ты намекаешь?

— Ты прекрасно знаешь о чем я говорю.

Норман направился к выходу.

— Куда это ты?

— Публика расходится… Вы мне уже надоели.

— Ах, мистер Холодный Психолог решил что мы уже надоели?

— Точно, — сказал Норман, не оглядываясь назад.

— Куда ты уходишь? Рассуди нас! — кричала Бет.

Он продолжал идти сквозь стеклянный туннель.

— Я с тобой говорю! Не уходи, Норман!

Он вернулся в камбуз и начал открывать ящики, разыскивая ореховые плитки. Он снова проголодался и поиски помогли ему на время позабыть о Бет и Гарри. Он допускал что был встревожен ходом событий.

Встревожен, но не удивлен. Норман давно убедился в истинности старого изречения «толпа трех». В стрессовой ситуации группам из трех человек присуща неустойчивость. И если кто-нибудь не определит свою твердую позицию, двое объединяются против одного. Что и произошло. Он кончил с одной плиткой и принялся за другую.

До конца шторма осталось не меньше тридцати шести часов.

Он хотел унести часть ореховых плиток на станцию, но полистироловый скафандр не имел карманов. В камбуз вошли понурые Гарри и Бет.

— Хотите орешков? — спросил он.

— Мы хотим извиниться, — сказала Бет.

— За что?

— Мы вели себя как дети, — сказал Гарри.

— Я жалею что потеряла самообладание. Я чувствую себя пол ной идиоткой, — сказала Бет, опустив глаза.

Интересно как мгновенно она переходит от агрессивной самоуверенности к жалкому самоуничижению, подумал он.

— Это все стресс… — примиряюще сказал он.

— Мне очень жаль, — продолжала Бет. — Я не могу здесь оставаться.

— Перестань хныкать и возьми шоколадку, — сказал Норман.

— Мне больше нравится, когда ты сердишься, — поддержал его Гарри.

— Я сыта ими по горло. До вашего прихода я слопала одиннадцать штук.

— С этой будет дюжина, — сказал Норман.

* * *

Возвращаясь на станцию, они держались друг друга и смотрели, нет ли поблизости кальмара. Оружие прибавляло уверенности. Кроме того, Нормана радовала разрядка напряженности.

— А ты неплохо смотришься с этой штукой, — сказала Бет.

Норман никогда не чувствовал себя человеком действий. Но теперь, сжимая в руках гарпунное оружие, он находил что это ему даже нравится. Он отметил что на пути выросло много голубых и ярко-пурпурных морских вееров.

Некоторые, достигшие высоты четыре-пять футов, приходилось даже обходить.

Совсем рядом проплывали стаи больших черных рыб с красной полоской Бет сказала что это рыбы-хирурги, обычные для региона.

Все изменилось, думал он не слишком доверяя своей памяти. Слишком многое влияло на его восприятие: высокое давление и раны, психологическое напряжение и страх.

Заметив краем глаза какое-то движение, он посветил фонарем и увидел извивающееся белое с черными полосками веретено с длинным тонким плавником. Он решил что это угорь и хотел рассмотреть его крошечную головку.

— Стой, — крикнула Бет, ухватившись рукой за Нормана. — Это морская змея!

— Они ядовиты? — спросил Гарри.

— Необычайно.

Змея придерживалась дна, очевидно разыскивая себе пропитание, и не обращала на них никакого внимания.

— У меня по спине ползут мурашки, — призналась Бет.

— Тебе знаком это вид? — спросил Норман.

— Кажется, морская змея Белчера, — сказала Бет. — Все тихоокеанские змеи ядовиты, но это самая ядовитая рептилия мира. Ее яд в сто крат смертельней яда королевской кобры или черной тигровой змеи.

— И если она тебя укусит…

— Не более двух минут, — они понаблюдали как она скользила среди водорослей, а затем скрылась из виду.

— Морские змеи, как правило, не агрессивны. Некоторые водолазы порой даже заигрывают с ними. Но я никогда… Подумать только! Змеи!

— Почему они такие ядовитые? Чтобы парализовать жертву?

— Знаете, что интересно, самые опасные создания мира обитают именно в воде, а среди сухопутных самый сильный яд получен от амфибии — жабы Bufotene Marfensis. В морях водится много ядовитых рыб. К примеру, фугу, которая в Японии считается деликатесом. Есть ядовитые моллюски, например звездный конус Alaverdis Lotensis. Однажды в Гуаме я стала невольной свидетельницей драмы. Женщина залюбовалась красивой раковиной звездного конуса и моллюск уколол ее руку. Она забилась в судорогах, а через час скончалась. Есть ядовитые водоросли, губки и кораллы… И змеи, даже самые слабые из которых очень смертельны. Среда океана старше суши и там была самая жесткая конкуренция и самая долгая эволюция.

— Ты хочешь сказать что через пару миллиардов лет на суше тоже возникнут ужасно ядовитые твари?

— Если все зайдет так далеко.

— Давай лучше прибавим ходу, — сказал Гарри.

Станция была совсем рядом. Из дырок на ее цилиндрах поднимались длинные гирлянды серебристых пузырей.

— Эту ржавую банку скоро затопит, — заметил Гарри.

— Думаю, нам хватит воздуха.

— Посмотрим.

— Поступай как знаешь, — сказала Бет. — Я все подсчитала.

Норман собирался сказать примиряющую фразу, но этого уже не потребовалось. Они подошли к люку и забрались в ГД-8.

Глава 43. КОНСОЛЬ.

— Джерри? — Норман пристально всматривался в экран консоли но ничего не менялось. — Джерри, ты здесь? Почему ты молчишь, Джерри? — экран по-прежнему оставался чист.

— Пробуешь применять психологию? — сказала Бет, просматривая графики и проверяя настройку внешних сенсоров. — Мне кажется, тебе следует заняться Гарри.

— Что ты имеешь в виду?

— Он неуравновешенный.

— Неуравновешенный?

— Это такой психологический трюк, да? Повторять последнее слово чтобы завязать разговор?

— Разговор? — улыбнулся Норман.

— Может быть, я немного не в себе. Но ты только послушай: Гарри предложил заменить меня у консоли. Я приняла его предложение и сказала, что ты на субмарине, а я, пока поблизости нет кальмара, хочу посетить звездолет. Гарри сказал что все о'кэй и что я могу отправляться. А теперь он заявляет будто ничего не помнит. Тебе это не кажется странным?

— Странным?

— Прекрати… В последнее время я заметила ты старательно уклоняешься от неприятных для тебя вопросов. Ты хочешь уйти от откровенной беседы? Но я думаю, ты меня понял… С Гарри что-то случилось.

— Ничего не могу сказать по этому поводу… На мой взгляд он такой же как раньше: высокомерный, презрительный и очень умный.

— Ты не находишь что он тронулся?

— Не более чем остальные.

— О Боже! Я разговаривала с человеком и теперь он это отрицает. Ты находишь это нормальным? И думаешь что ему можно доверять?

— Бет, я не присутствовал при этой сцене.

— Ты думаешь что это я не в своем уме?

— Бет…

— Норман, я утверждаю: с Гарри что-то не так и это нельзя оставлять без внимания… — они услышали стук приближающихся шагов. — Я пошла в лабораторию, а ты подумай над моими словами, — она поднялась по трапу, и в сектор связи вошел Гарри.

— Знаешь, — сказал он, — Бет прекрасно справилась с системами жизнеобеспечения. Все отлично. У нас осталось воздуха на пятьдесят два часа… Беседуешь с Джерри?

— Что? — изумился Норман. Гарри указал на экран.

ПРИВЕТ, НОРМАН.

— Я не знаю когда он откликнулся. Раньше этого не было.

ПРИВЕТ, ГАРРИ.

— Как дела, Джерри? — спросил Гарри.

СПАСИБО ПРЕКРАСНО. А У ВАС? Я ХОЧУ ПОБЕСЕДОВАТЬ С ВАШИМИ СУЩЕСТВАМИ.

ГДЕ ГЛАВНОЕ СУЩЕСТВО ХЭРАЛД БАРНС?

— Ты не знаешь?

СЕЙЧАС Я ЕГО НЕ ЧУВСТВУЮ.

— Он… м-м… ушел.

ПОНИМАЮ. ОН БЫЛ НЕДРУЖЕЛЮБЕН И НЕ ХОТЕЛ СО МНОЙ ОБЩАТЬСЯ.

Что он плетет? — подумал Норман. — Джерри отделался от Барнса только потому, что тот был «недружелюбен»…

— Джерри, — сказал Норман. — Что с ним случилось?

ОН НЕ БЫЛ ДРУЖЕЛЮБЕН. МНЕ ОН НЕ ПОНРАВИЛСЯ.

— Но что с ним случилось?

СЕЙЧАС ЕГО НЕТ.

— А другие?

И ДРУГИХ. ОНИ ТОЖЕ НЕ ХОТЕЛИ СО МНОЙ ОБЩАТЬСЯ.

— Ты думаешь, Джерри избавился…

МНЕ НЕ НРАВИЛОСЬ С НИМИ ОБЩАТЬСЯ.

— …от всех военных? — спросил Гарри.

Это не так, подумал Норман. Он избавился и от Теда, который жаждал контакта. Связан ли кальмар с Джерри? Как бы это узнать?

— Джерри…

ДА, НОРМАН, Я СЛУШАЮ.

— Давай побеседуем.

ХОРОШО. ЭТО МНЕ НРАВИТСЯ.

— Расскажи о кальмаре, Джерри.

ЭТО ПРОЯВЛЕНИЕ.

— Откуда он взялся?

ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ? Я МОГУ ПОВТОРИТЬ.

— Нет-нет, не делай этого, — поспешно сказал Норман.

ТЕБЕ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ?

— Нет, Джерри… Скорей наоборот.

ПРАВДА?

— Да, Джерри, нам это в самом деле очень понравилось.

Я РАД, ЧТО ВАМ ПОНРАВИЛОСЬ ЭТО ОЧЕНЬ ВПЕЧАТЛЯЮЩЕЕ СУЩЕСТВО БОЛЬШИХ РАЗМЕРОВ.

— Да, это так, — сказал Норман, вытирая со лба пот.

Боже! — подумал он. — Это все равно что говорить с ребенком который держит в руках заряженный автомат.

МНЕ ТРУДНО ПРОЯВЛЯТЬ ТАКИЕ БОЛЬШИЕ СУЩЕСТВА. РАД ЧТО ВАМ ПОНРАВИЛОСЬ.

— Это очень впечатляет… — согласился Норман. — Но тебе не следует это повторять.

ВЫ ХОТИТЕ ЧТОБЫ Я ПРОЯВИЛ НОВОЕ СУЩЕСТВО?

— Нет, Джерри, не надо. Спасибо и на этом.

ПРОЯВЛЕНИЯ ДОСТАВЛЯЮТ МНЕ БОЛЬШУЮ РАДОСТЬ.

— Да, я уверен.

МНЕ НРАВИТСЯ ПРОЯВЛЯТЬ ДЛЯ ВАС.

— Спасибо, Джерри.

МНЕ НРАВЯТСЯ И ВАШИ ПРОЯВЛЕНИЯ.

— Наши? — Норман взглянул на Гарри. Очевидно, Джерри считает, что кто-то из нас «проявляет» ему в ответ и он рассматривает это как какой-то обмен.

ДА. Я РАД И ВАШИМ ПРОЯВЛЕНИЯМ.

— Расскажи о них, Джерри, — попросил Норман.

ВАШИ ПРОЯВЛЕНИЯ МАЛЕНЬКИЕ. ОНИ НЕ ВЫХОДЯТ ЗА ГРАНИЦЫ ВАШИХ СУЩЕСТВ.

НО ОНИ НОВЫЕ И МЕНЯ ЭТО РАДУЕТ.

— О чем он говорит? — спросил Гарри.

О ТВОИХ ПРОЯВЛЕНИЯХ, ГАРРИ.

— Ради Бога, какие еще проявления?

— Не психуй, — предупредил его Норман.

МНЕ НРАВЯТСЯ ПРОЯВЛЕНИЯ ГАРРИ.

Он что, читает эмоции? — подумал Норман. — И воспринимает их как наши проявления? Но мы же установили, что он не может читать наши мысли…

Может, проверить еще раз?

Джерри, ты меня слышишь?

МНЕ НРАВЯТСЯ ПРОЯВЛЕНИЯ ГАРРИ. ОНИ КРАСНЫЕ И УМСТВЕННЫЕ.

— Умственные?

УМСТВЕННЫЕ=ПОЛНЫ УМА?

— Понимаю, — сказал Гарри. — Он находит это смешным.

СМЕШНЫЕ=ПОЛНЫ СМЕХА?

— Не совсем, — сказал Норман. — Мы понимаем это как… — он запнулся.

Как объяснить что значит смешные? Что такое шутка в конце концов? — Мы называем смешной ситуацию, которая служит причиной дискомфорта.

ПОНЯТНО. КАЛЬМАР ДОСТАВИЛ ВАМ МНОГО СМЕШНЫХ ПРОЯВЛЕНИЙ.

— Мы так не считаем, — сказал Гарри.

ЗАТО Я ТАК СЧИТАЮ.

* * *

Таковы итоги, подумал Норман. Как его убедить в серьезности последствий?

— Джерри… Твои проявления причиняют боль и некоторые из нас уже исчезли, — сказал он.

Я ЗНАЮ.

— Если ты будешь продолжать проявления…

МНЕ ОНИ НРАВЯТСЯ. ОНИ ОЧЕНЬ ЗАБАВНЫ.

— …то скоро тебе не с кем будет беседовать.

Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО.

— Я знаю. Но многие из наших существ уже ушли.

ВЕРНИТЕ ИХ.

— Мы не можем это сделать. Они ушли навсегда.

ПОЧЕМУ?

Точь-в-точь как ребенок, подумал Норман. Когда с детьми не хотят играть, они не желают ни с чем считаться.

— Мы не умеем возвращать их обратно, Джерри.

Я ХОЧУ ЧТОБЫ ВЫ ВЕРНУЛИ ОСТАЛЬНЫХ СУЩЕСТВ.

— Он думает, мы отказываемся с ним играть, — сказал Гарри.

ВЕРНИТЕ СУЩЕСТВО ТЕД.

— Мы не можем, — сказал Норман. — Если бы это было в наших силах… мы бы с удовольствием.

МНЕ НРАВИТСЯ СУЩЕСТВО ТЕД. ОН ОЧЕНЬ СМЕШНОЙ.

— Да, — сказал Норман. — Ты тоже нравился Теду… Он жаждал пообщаться с тобой.

МНЕ ПОНРАВИЛИСЬ ЕГО ПРОЯВЛЕНИЯ. ВЕРНИТЕ ТЕДА.

— Мы не можем.

Я ВАС ОБИДЕЛ?

— Нет, вовсе нет.

МЫ ДРУЗЬЯ.

— Да.

ТОГДА ВЕРНИТЕ СУЩЕСТВ.

— Он отказывается понимать, — сказал Гарри. — Джерри, пойми, мы не можем это сделать.

ТЫ СМЕШНОЙ, ГАРРИ. ПОВТОРИ ЭТО.

Он безусловно читает сильные эмоциональные реакции, подумал Норман.

Это такая игра? Джерри наслаждался нашими эмоциями, вызванными появлением кальмара?

ПОВТОРИ, ГАРРИ.

— Эй, парень, — крикнул Гарри. — Отцепись от моей задницы!

СПАСИБО. МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ. ЭТО ТОЖЕ КРАСНОЕ. ТЕПЕРЬ ПОЖАЛУЙСТА ВЕРНИТЕ ИСЧЕЗНУВШИХ СУЩЕСТВ.

— Джерри, — нашелся Норман. — Если ты хочешь, чтобы они вернулись, почему не вернешь их сам?

МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ.

— Но ты можешь, если захочешь?

Я МОГУ ВСЕ.

— Разумеется. Тогда почему ты их не вернешь?

МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ЭТО ДЕЛАТЬ.

— Почему? — спросил Гарри.

ЭЙ, ПАРЕНЬ, ОТЦЕПИСЬ ОТ МОЕЙ ЗАДНИЦЫ.

— Не матерись, Джерри, — сказал Норман, но отклика не последовало. Джерри?

Экран оставался пуст.

— Он ушел, — сказал Гарри и покачал головой. — Лишь Господь Бог знает, какой фокус выкинет этот маленький ублюдок в следующий раз.

Глава 44. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ АНАЛИЗЫ.

Норман поднялся в лабораторию чтобы поговорить с Бет, но она спала и выглядела во сне такой прекрасной что он не решился ее будить. Странно, но после всего пережитого она сияла, из ее черт словно бы исчезла вся грубость. Ее нос больше не казался таким острым, как раньше, смягчились линии рта Норман посмотрел на ее мускулы — но даже они казались более гладкими, какими-то женственными.

За все это время я так ни в чем и не разобрался, подумал он, спускаясь в спальный отсек, где уже вовсю храпел Гарри. Норман решил что самое время принять душ и, когда он ступил под горячую струю, сделал потрясающее открытие. Покрывавшие его тело синяки исчезли.

Во всяком случае почти, подумал он, глядя на синие и желтые пятна.

Раны зажили в течение нескольких часов. Он пошевелил рукой и открыл что боль так же исчезла… Почему? Что случилось? На мгновение все показалось сном или точнее ночным кошмаром. Затем он решил что в этом нет ничего странного, что таково воздействие гелиевой среды.

Он вытерся, насколько можно вытереться мокрым полотенцем и вернулся к постели. Гарри храпел, так же оглушительно как всегда.

Норман лег на спину и взглянул на красные спирали обогревателей.

Внезапно его осенило… Он подошел к Гарри и сдвинул его подушку-переговорник в сторону.

Оглушительный храп тут же превратился в мягкий свист.

Так-то лучше, подумал он. Затем лег на отсыревшую подушку и тотчас уснул. Проснувшись (хотя может быть, он проспал совсем немного) Норман почувствовал себя намного свежее. Он потянулся, зевнул и встал с постели.

Гарри еще спал. Норман переместил переговорник на место и храп возобновился.

Затем ушел в цилиндр D.

На экране консоли по-прежнему светились слова:

ЭЙ, ПАРЕНЬ, ОТЦЕПИСЬ ОТ МОЕЙ ЗАДНИЦЫ.

— Джерри, ты здесь? — спросил Норман. Никакой реакции.

Тогда он заметил оставленные Бет распечатки. Мне в самом деле следует изучить эти материалы, подумал он. В поведении инопланетчика что-то вызывало смутные подозрения. Даже если Джерри и избалованный маленький король, в его действиях нет никакого смысла.

ЭЙ, ПАРЕНЬ, ОТЦЕПИСЬ ОТ МОЕЙ ЗАДНИЦЫ.

Что это? Уличный сленг? Или простое подражание Гарри? Во всяком случае это не похоже на Джерри. Обычно он неграмотен и довольно пространен, но иногда выкидывает чистые цитаты.

МЫ ВЕРНЕМСЯ ПОСЛЕ НЕБОЛЬШОЙ ПАУЗЫ ДЛЯ НАШИХ СПОНСОРОВ.

Вот, например. Откуда он это выудил? Стилистика напоминает Джонни Карсона. Но почему тогда он, время от времени, меняет свой стиль?

Кроме того, если Джерри нравится трясти их клетку и наблюдать как они вздрагивают от испуга, почему он выбрал имен но кальмара? Откуда он позаимствовал эту идею? И почему все время только кальмар? Ведь Джерри любит разнообразие. Почему в очередной раз он не создал… скажем, гигантскую белую акулу? Это не в его силах? Или смерть Теда. Если Джерри любил с ним играть, почему он убил самого активного игрока?

Это лишено всякого смысла… или нет?

Все это было из области предположений… Он допускал что логика инопланетчика похожа на его собственную, но это было явным заблуждением.

Например, Джерри мог жить в замедленном темпе времени и те часы, которые казались Норману мучительно долгими, в сознании Джерри могли оказаться быстротечными мгновениями. Дети играют с игрушкой только до тех пор, пока она не надоест, затем ее меняют на другую. Джерри может пару секунд поиграть с кальмаром, а затем заняться другой игрушкой. Дети плохо представляют себе поломку игрушки. В том случае, если Джерри не знаком с понятием смерти, он не собирался убивать Теда, поскольку считал смерть временным отсутствием, одним из смешных проявлений Теда… Он мог не понимать что в действительности ломает свои игрушки.

Джерри умеет проявлять самые различные вещи. Предположим, что медузы, креветки, веера и морские змеи были его проявлениями… или они вполне естественны? Можно ли утверждать наверняка? Не следует забывать и темнокожего моряка, вспомнил он вдруг. Он тоже одно из проявлений Джерри?

В таком случае Джерри не хотел их убивать.

Все ясно, подумал Норман. Он просто играл, не подозревая о своей силе.

Но здесь было что-то не так. Норман просмотрел листы рас печаток, инстинктивно чувствуя какой-то подтекст и непонятное подозрение. И, размышляя над этим, он постоянно возвращался к одному и тому же вопросу.

Почему именно кальмар?

Ну конечно, за последним ужином они говорили о кальмарах Джерри мог подслушать и решить что это самый достойный объект для проявления, в чем был безусловно прав.

Он полистал распечатки и добрался до самого первого послания, расшифрованного Гарри. Если бы не он, нам никогда не удалось бы поговорить с Джерри.

Норман сел за консоль и посмотрел на клавиатуру. Как говорил Гарри?

Клавиатура это спираль… «G» — 1, «B» — 2 и так далее? Хитро придумано.

Он не догадался бы об этом и за миллион лет. Норман повторил процесс расшифровки.

ПРИВЕТ… да, именно так… КАК ВЫ? он почувствовал бурный восторг, словно бы он сам дошел до такой мысли… Я ПРЕКРАСНО… КАК ВАС ЗОВУТ? А МЕНЯ ЗОВУТ… здесь он нашел рас хождение. Возможно ли такое? Он записал предложение и потрясенно уставился на слова… МЕНЯ ЗОВУТ ГАРРИ.

— Господи всемогущий, — прошептал он и проверил этот кусок.

Никакой ошибки не было. В послании говорилось:

ПРИВЕТ. КАК ВЫ? Я ПРЕКРАСНО. КАК ВАС ЗОВУТ? А МЕНЯ ЗОВУТ ГАРРИ.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯСИЛА.

Глава 45. ТЕНЬ.

— О Боже! — сказала Бет, просмотрев его расшифровку, и поправила свою прическу. — Как это могло случиться?

— Эти послания начались вскоре после того как Гарри вышел из сферы, сказал Норман. — Вспомни, когда появились кальмары и прочие создания?

Тогда же.

— Да, но…

— Сначала появились обычные кальмары. Затем, когда выясни лось что Гарри их не любит, вдруг объявились креветки…

Бет молчала.

— И кто в детстве боялся гигантского кальмара из «Двадцати тысяч лье под водой»?

— Гарри, — сказала она. — Я помню это.

— А когда на консоли появлялись послания «Джерри»? Только в присутствии Гарри. А когда он передавал фразы из наших же разговоров? В комнате находился Гарри и все слышал… Кроме того почему «Джерри» не может читать наши мысли? Потому что этого не умеет Гарри. Вспомни как Барнс уговаривал уточнить имя, а Гарри увиливал. Почему? Он боялся что на экране появится его собственное имя.

— И моряк…

— В самом деле. Кто как не Гарри сказал что ему приснился сон о нашем спасении? — Бет нахмурилась.

— А гигантский кальмар?

— В разгар нападения Гарри ударился головой и потерял сознание.

Кальмар мгновенно исчез и не возвращался до тех пор, пока Гарри не проснулся и не подменил тебя у консоли.

— О Господи! — прошептала Бет.

— Да, — сказал Норман. — Это многое проясняет.

— Но как он это делает? — она вглядывалась в послание.

— Я не думаю что это он… По крайней мере, он не сознает этого.

Допустим, пока Гарри находился внутри сферы, он приобрел некую силу, воплощающую его мысли в реальность.

— В реальность… — нахмурилась Бет.

— Подумай, — сказал он. — Если бы ты была скульптором, сначала у тебя возникла бы какая-нибудь идея, затем ты бы воплотила ее в дереве или камне. Сначала мысль, затем творение и в результате создается реальность, отражающая твои старые замыслы. Так происходит в нашем мире: мы что-нибудь воображаем и прикладываем усилия чтобы воплотить это в жизнь. Порой это происходит импульсивно… как у того парня, который пришел домой раньше обычного и застал жену в объятиях любовника. Он ничего не планировал, все произошло само собой.

— Или у жены, заставшей своего супруга в постели с другой женщиной.

— Верно. В этих случаях все происходит неосознанно. Когда я говорю, я не думаю о каждом слове… Они вылетают сами по себе.

— Да…

— Гарри больше не «творит» статуй. Он просто думает и его мысли «проявляются» в реальность.

— Как только он вспомнил гигантского кальмара… мы сразу же увидели этого монстра?

— Точно. Когда он потерял сознание, кальмар просто исчез.

— Он обрел эту способность в сфере? — сказала Бет. — Почему он это делает? Он хочет нас убить?

— Нет, я думаю, все кроется в подсознании.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Тед предполагал что эта сфера подарок или послание внеземной цивилизации. Гарри представлял ее как контейнер, внутри которого кто-то сидит. Я считаю что это «мина».

— Хочешь сказать, она взрывается?

— Не совсем так… Это некий тест. Чужая цивилизация могла разбросать эти «мины» по всей галактике и любые разумные существа, подобравшие их, испытали бы на себе силу сферы… О чем бы ты не подумала, это становится реальностью. Если у тебя хорошие мысли, ты получишь на ужин прелестных креветок Если плохие, явятся монстры, жаждущие твоей крови… Тот же процесс созидания, но на более высоком уровне.

— Эта сфера, как мина которая взрывается когда на нее наступишь, уничтожает людей с неправильным мышлением?

— Или если они не могут управлять своим сознанием.

— Но можно ли сдерживать свои мысли? — внезапно заволновалась Бет. Разве можно попросить кого-нибудь не думать о гигантском кальмаре? Только он это услышит, он тут же представит этого кальмара и не сможет о нем забыть.

— Контроль мыслей вполне возможен, — сказал Норман.

— Разве что для йогов.

— Отвлечься от нежелательных мыслей может любой… Как мы бросаем курить? Как меняем убеждения? Контролируя свои мысли!

— Я все же не понимаю почему Гарри делает это.

— Вспомни свои слова о том что сфера ударит нас ниже пояса, как СПИД, поражающий иммунную систему, — сказал Норман. — Мы верили, что можем думать что угодно и без всяких последствий. «Палки и камни могут переломать кости — но их названия только слова» говорили мы и не придавали этому большого значения. Но вдруг название стало столь же осязаемым как и сам предмет и стало причинять боль… Наши мысли проявляются, и хорошие и плохие… Но мы не привыкли сдерживать свои мысли поскольку никогда не сталкивались с такой ситуацией.

— В детстве, — сказала Бет. — Я часто ругалась со своей мамой, а когда у нее обнаружили рак, я чувствовала себя виноватой.

— Действительно, дети считают, что их мысли обладают реальной силой, но мы вдалбливаем в их сознание, что это заблуждение. Разумеется, были и другие мнения. В Библии сказано «не возжелай жены ближнего» Мы понимали это как запрет адюльтера. Но на самом деле здесь говорится что мысль об измене не меньший грех чем сама измена.

— А как же Гарри?

— Ты знакома с учением Юнга? В начале двадцатого века Юнг порвал с Фрейдом и развил собственную психологию. Он предположил, что под человеческой душой лежит некая структура, отражающая мифы и стереотипы.

Одна из его основных идей заключается в том, что у каждого человека есть темная сторона сознания, называемая его тенью. Тень содержит все неосознанные черты личности: ненависть, садистские склонности и тому подобное. Юнг считал, что нам приходится считаться со своей теневой стороной, но мы предпочитаем думать о себе как о славных ребятах, которым не хочется грабить и убивать, калечить и насиловать…

— Да…

— Юнг считал что она управляет нашими поступками.

— Так это была тень Гарри?

— Гарри хочет называть себя мистер Высокомерный Все Знающий Черный Человек.

— Несомненно.

— Если он боится здесь оставаться — а кто из нас не боится? — мы обязаны развеять его опасения… Но тень Гарри все время подпитывает его страх, создавая монстров.

— Наличие кальмара подтверждает обоснованность страха?

— Да. Что-то подобное.

— Не знаю, — она приподняла голову и стала выглядеть почти как модель: элегантная, красивая и сильная. — Я биолог, Норман. Я хочу прикоснуться к вещам, посмотреть что они из себя представляют. Эти теории, они так… психологичны.

— Мир сознания так же реален и подчиняется тем же законам что и внешняя реальность.

— Я уверена что ты прав, но… — она пожала плечами. — Это меня не очень-то удовлетворяет.

— Ты знаешь что здесь произошло. У тебя есть другая гипотеза?

— Нет, — призналась она. — Я долго ломала голову, но ничего не придумала. Знаешь, Норман, ты провел прекрасную дедукцию. Поистине блестящую. Я увидела тебя в совсем ином свете.

Норман улыбнулся. Большую часть времени, проведенного на станции, он чувствовал себя пятым колесом. Теперь он принес какой-то вклад и радовался этому.

— Спасибо, Бет, — она взглянула на него своими прозрачными добрыми глазами.

— Ты настоящий джентльмен, Норман. Раньше я этого не заме чала, — она рассеянно притронулась к своей груди и ее пальцы коснулись материи плотно облегающего комбинезона, обрисовывающей твердые соски, затем неожиданно прильнула к нему.

— Мы должны держаться друг друга… Ты и я.

— Да.

— Потому что Гарри очень опасный человек… Он полон детских страхов и поэтому опасен. Что мы можем предпринять?

— Эй, — крикнул Гарри, поднимаясь по лестнице. — Это интимная вечеринка или мне можно присоединиться?

— Да, проходи, Гарри, — сказал Норман и отодвинулся от Бет.

— Я вам не помешал?

— Нет-нет, нисколько.

— Я не собирался вмешиваться в чью-либо половую жизнь.

— Ты пошляк, Гарри, — заявила Бет, садясь на диван.

— Вы чем-то озабочены?

— Мы? — переспросил Норман.

— Да. Особенно, Бет… Она все хорошеет, не по дням, а по часам.

— Я тоже заметил это, — улыбнулся Норман.

— Счастливчик! Держу пари, она в тебя вклеилась… — Гарри повернулся к Бет. — Что ты так на меня уставилась?

— Какая чушь!

— Побойся Бога, как будто я не чувствую.

— Гарри… — начал Норман.

— Я хочу знать, почему вы вылупились на меня как на преступника?

— Не будь параноиком, Гарри.

— Прячетесь здесь, строите всякие козни.

— Не выдумывай.

— Как будто я ничего не слышал, — он оглядел лабораторию. — Значит, двое белых и один черный.

— Гарри…

— Я не дурак, ты это знаешь. Здесь зреет заговор.

— Ничего подобного, Гарри.

«Бип-би-би» — настойчиво доносилось из сектора связи. Они переглянулись и спустились вниз, чтобы узнать в чем дело.

На экране консоли медленно появлялись триады букв.

CQX VDX MOP LКI.

— Джерри? — предположил Норман.

— Не думаю что он решил вернуться к шифру, — сказал Гарри.

— Это шифровка?

— Несомненно.

— Почему она идет так медленно? — спросила Бет.

Каждая триада ритмично добавлялась через каждые несколько секунд.

— Не знаю, — сказал Гарри.

— Откуда это идет?

— Пока не знаю, — он задумался.

Можем ли мы обойтись без Гарри? — подумал Норман. Здесь он самый умный… и самый опасный. Но мы нуждаемся в его интеллекте.

CQX VDX MOP LКI XXC VRW ТGК PIU YQA.

— Периодичность пять секунд, — сказал Гарри. — Полагаю, эти сигналы идут из Висконсина.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что это единственное место, откуда они могут исходить. Это похоже на УНЧВ. Радиоволны очень быстро передаются по воздуху. Но вода слишком плохая среда, и даже для передачи на короткое расстояние нужен необычайно мощный сигнал.

— Верно.

— Но способность проникновения зависит от длины волн. Как правило, радиопередачи ведутся на коротких волнах. Но можно посылать и ультранизкочастотные волны, которые могут преодолеть большое расстояние…

Тысяча миль под водой? Нет проблем… Единственное неудобство — УНЧВ слишком медленные. Вот почему такая скорость. В Висконсине установили большую УНЧВ антенну для связи с военными подлодками.

— А шифр?

— Это наверняка код сжатия. Группировка на триады позволяет экономить время и передавать больше информации. Если передавать полным текстом, на это уйдут часы.

CQX VDX MOP LКI XXC VRW ТGК PIU YQA IYT EEQ FVC ZNB ТМК EXE MMN OPW GEW — передача кончилась.

— Похоже, это все, — сказал Гарри.

— И как это расшифровать? — спросила Бет.

— Если это секретный код, нам не справиться.

— Может быть, здесь есть дешифровальный блокнот?

— Спокойно, — сказал Гарри.

Экран замигал, переводя одни буквы в другие.

2340 час 7-07 ШЕФ — БАРНСУ ГД-8 — Послание Барнсу, — сказал Гарри. Они завороженно смотрели как переводились другие группы букв.

&Ecirc;ОРАБЛИ ПОДДЕРЖКИ ИЗ НАНДИ И ВИПАТИ БУДУТ В ВАШИХ КООРДИНАТАХ 16:00 7-08 АВТООТСЧЕТ ВЫКИНЬТЕ МАЯК ЖЕЛАЮ УДАЧИ СПОЛДИНГ КОНЕЦ.

— Вот здорово! — обрадовалась Бет.

— Да, — сказал Гарри. — Кавалерия уже в пути… Должно быть шторм стихает и не менее чем через шестнадцать часов корабли будут здесь.

— А что значит «автоотсчет»?

В это мгновение в верхнем правом углу каждого экрана появился маленький квадратик с цифрами 16:20:00.

— Это отсчет времени.

— Через которое мы покинем станцию? — уточнила Бет.

Норман смотрел на цифры. Они скакали назад, приближая их избавление.

— А субмарина? — спросил он.

— Думаю она нам еще пригодится, — сказала Бет и посмотрела на свои часы. — Через четыре часа надо сбросить таймер.

— Времени у нас навалом.

— Да.

Норман подумал, выживут ли они за эти шестнадцать часов?

— Это хорошие вести, — сказал Гарри. — Отчего вы такие унылые?

— Доживем ли мы, вот вопрос.

— А почему нет?

— Джерри может напасть в любой момент, — сказала Бет.

Норман почувствовал взрыв негодования. Неужели она не понимает, что творит, внедряя это в сознание Гарри?

— Мы не переживем очередной атаки, — продолжала она.

Молчи, подумал Норман. Ты подаешь ему идею.

— Очередной атаки? — переспросил Гарри.

— Гарри, — опомнился Норман. — Я думаю, нам следует поговорить с Джерри.

— В самом деле? Почему?

— Надо попытаться его образумить.

— Вряд ли это удастся, — сказал Гарри.

— Стоит попробовать. — Норман укоризненно взглянул на Бет.

* * *

Норман сел к консоли. Он знал что имеет дело не с Джерри а с неосознанной теневой стороной Гарри… Как использовать это преимущество?

В самом деле что я о нем знаю? Гарри вырос в Филадельфии худым замкнутым и впечатлительным мальчиком, одаренным способностями к математике. Но сверстники и родные не признавали его таланта. Гарри рассказывал, что, пока он занимался математикой, другие устраивали потасовки. Он до сих пор ненавидит всякие игры и спорт. В юности им пренебрегали, а когда он получил должное признание, было слишком поздно.

Ущерб личности уже был нанесен.

Я ЗДЕСЬ. НЕ БОЙТЕСЬ.

— Джерри?

ДА, НОРМАН.

— У меня есть к тебе небольшая просьба.

ПОЖАЛУЙСТА, Я СЛУШАЮ.

— Многие из нас ушли и нас осталось слишком мало.

Я ЗНАЮ. ЧТО ВЫ ХОТИТЕ?

— Пожалуйста, прекрати проявления!

НЕТ.

— Почему?

Я НЕ ХОЧУ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ.

Ладно, подумал Норман. Не будем терять времени.

— Джерри, я знаю что много веков ты был совсем один… Ты чувствовал себя никому не нужным, знал что никто не хочет с тобой играть и разделять твои интересы.

ДА. ЭТО ПРАВДА.

— Теперь наконец у тебя появилась возможность проявлять и получать от этого удовольствие. Тебе захотелось показать на что ты способен.

ЭТО ПРАВДА.

— И мы должны были обратить на тебя внимание.

ДА. МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ.

— Это сработало.

Я ЗНАЮ.

— Но твои проявления опасны для нас.

МНЕ ЭТО БЕЗРАЗЛИЧНО.

— Они нас потрясли.

ОЧЕНЬ РАД.

— Нас удивляет что ты просто играешь.

Я НЕ ИГРАЮ. Я НЕ ЛЮБЛЮ ИГРЫ.

— Для тебя это игра, спорт.

НЕТ, ЭТО НЕ ТАК.

— Да, — сказал Норман. — Это игра, причем довольно дурацкая.

— Ты хочешь поссориться с Джерри? — спросил стоявший рядом Гарри. Вряд ли ему понравятся твои возражения.

Уверен, тебе это совсем не понравится, подумал Норман и сказал:

— Я сказал правду. В его выходках нет ничего интересного.

ВОТ КАК? НИЧЕГО ИНТЕРЕСНОГО?

— Ты законченный наглец, Джерри!

ТАК ВОТ ТЫ КАК ЗАГОВОРИЛ!

— Да. Потому что твои действия слишком глупы.

— Черт побери, — выругался Гарри. — Полегче с ним.

ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТИХ СЛОВАХ, НОРМАН.

Норман отметил что словарь и синтаксис собеседника стали почти безупречными. Притворная наивность и позаимствованные обороты были отброшены в сторону. Он знал что разговаривает сейчас не с инопланетчиком, а с теневой частью другого чело века.

Я ОБЛАДАЮ БОЛЬШЕЙ СИЛОЙ, ЧЕМ ТЫ МОЖЕШЬ ВООБРАЗИТЬ.

— Я знаю что ты очень сильный, Джерри, — сказал Норман.

— Ради всего святого, Норман, прекрати! — внезапно заволновался Гарри. — Он рассердится!

СЛУШАЙСЯ ГАРРИ. ОН БЛАГОРАЗУМЕН.

— Нет, Джерри, — сказал Норман. — Он просто боится.

ГАРРИ АБСОЛЮТНО СПОКОЕН.

— Я говорю это тебе и только тебе… Ты играешь в нелепые игры!

ИГРЫ ГЛУПЫ.

— Да, Джерри. Для тебя они ничего не стоят.

ОНИ НЕИНТЕРЕСНЫ ЛЮБОМУ РАЗУМНОМУ СУЩЕСТВУ.

— Тогда прекрати проявления, Джерри.

Я МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ КОГДА ЗАХОЧУ.

— Сомневаюсь, Джерри… Докажи это.

Долгая пауза. Они ждали ответной реакции.

НОРМАН ТВОИ ДЕТСКИЕ МАНИПУЛЯЦИИ СЛИШКОМ СКУЧНЫ. Я БОЛЬШЕ НЕ ЖЕЛАЮ С ТОБОЙ ОБЩАТЬСЯ. Я БУДУ ДЕЙСТВОВАТЬ ТАК КАК СОЧТУ НУЖНЫМ И БУДУ ПРОЯВЛЯТЬ ВСЕ ЧТО ПОЖЕЛАЮ.

— Наша станция не выдержит твоих проявлений.

МЕНЯ ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ.

— Если ты причинишь ущерб станции, Гарри погибнет.

— Я и все остальные, — уточнил Гарри.

МЕНЯ ЭТО НЕ ВОЛНУЕТ, НОРМАН.

— Зачем ты нас убиваешь, Джерри?

ВЫ НЕ ДОЛЖНЫ ЗДЕСЬ ОСТАВАТЬСЯ. НАДМЕННЫЕ ТВАРИ, НАГЛЫЕ И БЕСЧУВСТВЕННЫЕ ЭГОИСТЫ, СЕЙЧАС ВЫ ЗАПЛАТИТЕ ЗА ВСЕ.

— Это неправда.

НЕ СПОРЬ СО МНОЙ, НОРМАН.

— Извини, но бесчувственный эгоист — это ты сам. Тебя ведь не волнует, что ты творишь зло…

ДОВОЛЬНО!

— Он в самом деле рассердился, — сказал Гарри.

Я УБЬЮ ВСЕХ!

* * *

Норман вытер проступивший на лбу пот и отвернулся от кон соли.

— Думаю, с этим парнишкой следовало говорить иначе, — сказала Бет. Ты не смог его образумить.

— Не надо было его сердить… — почти умоляюще сказал Гарри. — Зачем ты это сделал, Норман?

— Я сказал ему правду.

— Но этим ты разгневал его.

— Гарри нападал и прежде, когда не был сердит… — сказала Бет.

— Ты хотела сказать, Джерри, — поправил ее Норман.

— Совершенно верно, Джерри.

— Это чудовищное оскорбление, Бет, — сказал Гарри.

— Ты прав… Извини, я оговорилась.

Гарри посмотрел на нее слишком пристально. Он не поверил в оговорку, подумал Норман.

— Даже не знаю, как ты могла спутать, — сказал Гарри.

— Это просто слетело с кончика языка.

— Понимаю.

— Извини, — сказала Бет. — Я очень сожалею.

— Да ладно… Не стоит волноваться, — в его манерах появилась решительность, сменился тон. Ага, подумал Норман. Гарри зевнул и потянулся.

— Знаете, — сказал он. — Я что-то устал. Пойду вздремну малость, — и он ушел в спальный отсек.

Глава 46. ОСТАЛОСЬ 16 ЧАСОВ 00 МИНУТ.

— Нам надо объединиться против Гарри, — сказала Бет.

— Ты права, — согласился Норман. — Мы не можем рисковать.

Я УБЬЮ ВСЕХ!

Угрожающая надпись не исчезла, хотя Бет и отключила консоль.

— Ты думаешь, он действительно этого хочет?

— Да.

— Выбор стоит так: или он, или мы.

— Да. Я думаю, так.

— Эти проявления создает Гарри… — сказала Бет. — Ты полагаешь, чтобы не произошло страшное, он должен полностью лишиться сознания… или умереть?

— Да, — ответил Норман. Он уже думал об этом. Это казалось невероятным, но он, попав в экстремальную ситуацию, хладнокровно обдумывал убийство другого человека.

— Его надо убить, — заявила Бет. — Но я не знаю, как это сделать.

— Может быть, не надо его убивать?

— Тогда он убьет нас… — Бет тряхнула головой. — О дьявол, Норм, чего же мы тянем? Станция не выдержит следующей атаки Мы должны его убить!

Я не жажду новой встречи с этим монстром!

— Я тоже.

— Мы возьмем одну из этих гарпунных пушек и подстроим несчастный случай. И будем ждать прихода флота.

— Я не хочу его убивать.

— Я тоже. Но что нам остается?

— Мы можем просто лишить его сознания… — сказал Норман и подошел к аптечке.

— Ты думаешь, здесь что-нибудь есть? — спросила Бет.

— Возможно, какой-нибудь анестетик.

— А он сработает?

— Я думаю, сработает все что лишает сознания.

— Надеюсь, — сказала Бет. — Но если он будет грезить и проявлять свои кошмары, это будет не самая приятная перспектива.

— Нет, анестезия полностью отключает сознание… — он просматривал наклейки на пузырьках. — Ты в них разбираешься?

— Это не проблема, — она села за консоль. — Читай названия, я посмотрю, что на них есть.

— Diрhеnуl раrаlеnе?

— Это что-то от ожогов, — сказала Бет.

— Ерhеdrinе hуdrосhlоridе?

— Это… полагаю, от тошноты.

— Valdomet?

— От язвы.

— Sintag?

— Это синтетический заменитель опиума. Очень кратковременное воздействие.

— Лишает сознания?

— Нет… Во всяком случае, ненадолго и только в последние минуты.

— Tarazine?

— Транквилизатор. Усыпляет.

— Хорошо, — он отодвинул пузырек в сторону.

— И вызывает полет фантазии.

— Нет, — он вернул таразин на место… Этого еще не хватало. Riordan?

— От бешенства.

— Oxalamine?

— Антибиотик.

— Сhlоrаmрhеniсоl?

— Тоже антибиотик.

— Черт побери! — пузырьки кончались, — Parasolutrine?

— Усыпляющее.

— Ты хочешь сказать, снотворное?

— Нет, тут сказано что в комбинации с раrасin triсhlоridе используется как анестетик.

— Раrасin triсhlоridе, да, есть, — сказал Норман.

— Двадцать кубиков паразолютрина в комбинации с шестью парацина создает анестетик, пригодный для неотложных хирургических операций.

Сердечных эффектов не вызывает. Сон глубокий. Активность «Быстрого сна» подавляется.

— Срок действия?

— От трех до шести часов.

— Насколько быстро наступает эффект?

— Здесь не сказано… — она нахмурилась. — После достижения соответствующей глубины анестезии можно начинать хирургическое вмешательство. Но не сказано, сколько на это уйдет времени.

— Вот дьявол! — выругался Норман.

— Наверное, быстро.

— А если нет? Если это займет двадцать минут? Это сильнодействующее средство?

— Здесь не написано… — она помотала головой. Наконец они решились на смесь паразолютрина, дульцинеи, парацина и опиата синтага.

Норман наполнил полученным коктейлем большой шприц. Этот шприц в самую пору подошел бы лошади.

— Ты думаешь, это его не убьет? — спросила Бет.

— Не знаю. Разве у нас есть выбор?

— Нет, — признала Бет. — Ты когда-нибудь делал инъекции?

Норман покачал головой.

— А ты?

— Только животным.

— Куда его колоть?

— В плечо, — сказала Бет.

Он повернулся к свету и выпустил из иглы несколько брызг.

— О'кэй, — сказал он.

— Я пойду с тобой и буду держать, чтобы он не вырвался.

— Нет. Ты ведь спишь в лаборатории. Если Гарри проснется, он тут же заподозрит неладное.

— Но если он будет сопротивляться?

— Думаю, я справлюсь с ним.

— О'кэй, Норман. Поступай как знаешь.

* * *

Освещение в коридоре, ведущем в цилиндр С, казалось неестественно ярким. Норман слышал стук собственных шагов, гудение вентиляторов и обогревателей, и ощущал в своей руке приятную тяжесть шприца. Около дверей спальни стояли две женщины в униформе ВМФ. При его приближении они выпрямились.

— Доктор Джонсон! — Норман остановился.

— Да, — сказал он красивым темнокожим культуристкам.

— Сожалеем, сэр! У нас приказ, — они не расслабились.

— Понимаю, — сказал он и хотел пройти дальше.

— Сожалеем, сэр! — они преградили путь.

— В чем дело? — как можно невинней поинтересовался Норман.

— Сюда нельзя, сэр!

— Но я хочу спать.

— Сожалеем, сэр! Никто не должен тревожить сон д-ра Адамса.

— Я ему не помешаю.

— Сожалеем, сэр! Можно поинтересоваться что у вас в руке?

— В моей руке?

— В вашей руке, сэр. Вы что-то прячете.

Их настороженность, автоматы и пунктуальное «сэр» действовали ему на нервы. Оглядев скрытые под накрахмаленной униформой сильные мышцы, он засомневался, что ему удастся прорваться силой. За их спинами он заметил храпящего Гарри. Самое время сделать укол.

— Доктор Джонсон! Можно узнать что у вас в руке, сэр?

— Нет, черт побери, нельзя!

— Всего хорошего, сэр! — он повернулся и побрел обратно.

* * *

— Я все видела, — сказала Бет, кивнув на монитор, показывающий двух охранниц. На смежном экране виднелась сфера.

— С ней снова что-то случилось! — воскликнул Норман.

Скрученные бороздки безусловно сменились на более замысловатый узор.

Он был уверен что изменилась и сама сфера.

— Похоже, ты прав, — согласилась Бет.

— Когда это произошло?

— Можно прокрутить запись обратно… Но первым делом следует управиться с этой парочкой.

— Как? — спросил Норман.

— Очень просто… В машинном отделении у нас лежат боевые гарпунные ружья… Я возьму парочку и возьму на прицел этих ангелов-спасителей. Ты, тем временем, вбежишь к Гарри и сделаешь укол.

Хладнокровие Бет леденило бы душу, если бы не ее привлекательная улыбка. Казалось в эту минуту Бет стала еще более элегантной.

— Ружья в цилиндре В? — спросил Норман.

— Конечно… — она включила нужный монитор. — О дьявол!

Гарпунные ружья бесследно исчезли.

— Слишком поздно, — сказал Норман. — Они лежат под подушкой этого сукиного сына Гарри. Узнаю его почерк.

— С тобой все в порядке, Норман? — спросила Бет.

— Почему ты спрашиваешь?

— Посмотрись в зеркало.

Норман открыл дверцу аптечки и был потрясен, увидев свое отражение.

Он уже привык к своей серой щетине что вырастала на его лице за время загородного уик-энда. Но это было совсем чужое лицо — худое, с густой смоляной бородой и темными кругами под глазами, с клоком засаленных волос, свисающих над самыми глазами. Он выглядел как опасный маньяк.

— Я похож на доктора Джекила, — сказал он. — Или скорее на мистера Хайда.

— Да.

— Я не внушаю ему доверия… А ты еще более похорошела.

— Ты думаешь, это работа Гарри?

— Да, — сказал Норман и прибавил про себя:

— Я на это надеюсь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как обычно. Изменился только внешний облик.

— Да, ты выглядишь несколько страшновато. Ты уверен что с тобой все в порядке?

— Бет…

— Ну ладно, — она отвернулась и посмотрела на мониторы. — У меня возникла идея. Мы оденем скафандры, затем пойдем в цилиндр В и перекроем воздух. Гарри потеряет сознание, его ох рана исчезнет и мы свободно сделаем укол. Тебе нравится мой план?

— Попытка не пытка, — он положил шприц и они направились в цилиндр А.

— Доктор Холперн!

— Доктор Джонсон! — окликнули их охранницы.

— В чем дело, девочки? — спросила Бет.

— Куда вы направляетесь, сэр?

— Обычная проверка оборудования.

— Хорошо, сэр, — последовало после небольшой паузы.

Их пропустили и они прошли по цилиндру В. Норман с опаской смотрел на это нагромождение труб и механизмов: ему сов сем не хотелось копаться в системе жизнеобеспечения, однако у них не оставалось другого выхода. В цилиндре А висело три скафандра. Норман снял свой.

— Ты знаешь, на что мы идем? — спросил он.

— Да, — сказала Бет. — Можешь на меня положиться, — она просунула ноги в свой костюм и начала застегиваться.

В этот момент на станции завыли сирены, замигали красные лампы.

Норман уже без всякой подсказки знал, что это сработали периферийные сенсоры. Началась новая атака.

Глава 47. ОСТАЛОСЬ 15 ЧАСОВ 20 МИНУТ.

Они бежали по боковым коридорам в цилиндр D. По пути Норман механически отметил исчезновение охранниц. В D выли сирены и горели ярко-красные экраны периферийных сенсоров. Он взглянул на консоль.

Я ИДУ К ВАМ.

— Заактивированы внешние термальные, — крикнула Бет, бегло осмотрев контрольные экраны.

Норман выглянул в иллюминатор. Зеленый монстр уже добрался до станции. Его гигантские лапы обвили основание, а одна прильнула к иллюминатору и присосалась своими бесчисленными присосками.

Я ЗДЕСЬ.

— Гарри-и-и-и!!! — закричала Бет.

Пробный толчок: лапы кальмара обхватывали станцию поудобней.

Послышался медленный скрип металла.

— Кто это? — крикнул вбежавший в комнату Гарри.

— Сам знаешь… — сказала Бет. — Кальмар.

— О Господи! — жалобно застонал он. — Только не это!

В этот момент станцию сильно тряхнуло и погас свет. Продолжали светиться лишь красные экраны сигнализации.

— Прекрати это, Гарри! — крикнул Норман.

— О чем ты говоришь?

— Ты же знаешь, — сказал Норман. — Это твоя работа.

— Нет, клянусь Богом! Ты ошибаешься!

— Да, Гарри! — сказал Норман. — И если ты это не остановишь, мы погибнем!

Станцию снова тряхнуло. Один из потолочных обогревателей лопнул, выплюнув проволоку и горячие стеклянные осколки.

— Давай, Гарри… У нас мало времени!

— Станция больше не выдержит, Норман, — крикнула Бет.

— Это не я, — кричал Гарри.

— Ты должен это остановить, Гарри! — во время разговора он разыскивал глазами шприц.

Он помнил что оставил его где-то здесь. Но эти разбросанные бумаги и битые мониторы, весь хаос разрушения…

Станцию тряхнуло и до них долетел звук взрыва. Еще громче заревели сирены. К их реву прибавился глухой рокот. Норман мгновенно узнал эти звуки. Внутрь станции хлынула вода.

— Затопляет цилиндр С, — крикнула Бет и выбежала в коридор. Он услышал лязг закрываемой двери. Комната наполнилась соленой дымкой. Тогда он припер Гарри к стене.

— Одумайся и прекрати это!

— Это не я, — очередной удар откинул их в сторону. — Я ничего не могу сделать!

Затем он вскрикнул.

Норман увидел, как Бет вытянула из плеча Гарри шприц… С кончика иглы стекала кровь.

— Что ты сделала? — закричал Гарри. Но его глаза уже стекленели.

Он пошатнулся от очередного толчка и упал на колени.

— Нет… — прошептал он. Затем дернулся и рухнул на ковер, головой вниз. И тут же оборвался скрежет металла, захлебнулись сирены и в зловещей тишине слышалось только как где-то на станции булькала вода.

* * *

Бет быстро изучила показания мониторов.

— Все о'кэй, Норман! Никаких сигналов.

Он подбежал к иллюминатору… Кальмар исчез, морское дно было пустынно.

— У нас нет электроэнергии, — крикнула Бет. — Затоплены цилиндры Е…

С…

Потеря В обернется отключением системы жизнеобеспечения, мелькнуло в голове Нормана. Тогда мы погибли!

— Цилиндр В еще держится… — сказала она наконец. — Живем, Норман!

Он осел на пол, только сейчас почувствовав, насколько ус тал. Так или иначе, но кризис прошел. Они приняли единствен но верное решение… Его тело ослабло.

Все кончилось.

Глава 48. ОСТАЛОСЬ 12 ЧАСОВ 30 МИНУТ.

После нескольких неудачных попыток Бет все же удалось установить капельницу с анестезирующим раствором.

Кровотечение из сломанного носа Гарри прекратилось. Сейчас он дышал более легче, размеренно. Норман снял лед чтобы осмотреть его распухшее лицо и измерил пульс. С Гарри о'кэй если не считать кислого запаха, похожего на олово. Раздался щелчок интеркома.

— Я рядом с субмариной, — послышался из динамика голос Бет которая ушла в последний раз сбросить таймер.

Норман выглянул в иллюминатор, увидел как она взбирается под купол ангара и снова повернулся к Гарри. Хотя в компьютере ничего не говорилось о двенадцатичасовой анестезии, им все же пришлось пойти на это. Гарри или выживет… или нет. Как и мы, подумал Норман и взглянул на экран консоли:

12:30.

Часы продолжали обратный отсчет.

Он укрыл Гарри одеялом и подошел к консоли.

На экране по-прежнему виднелась сфера, со своими изменившимися узорами бороздок. После напряжения последних событий он почти позабыл свое первоначальное восхищение сферой и ее природу. Ментальный энзим, так назвала ее Бет. Энзим делает возможным ход химических реакций, не принимая в них особого участия. Температура человеческого тела слишком холодна для нормального процесса большинства химических реакций, но энзимы, или ферменты, делают их возможными, ускоряют их ход.

Бет — умная женщина, подумал он. Ее импульсивность нам как нельзя кстати. С тех пор как Гарри потерял сознание, она не утратила своей красоты и Норман с облегчением заметил что к нему вернулся нормальный облик — глядя на монитор, он видел на фоне сферы свое собственное отражение. Эта сфера…

Интересно, что творится у нее внутри, на что это похоже? Он вспомнил крохотные огоньки, похожие на светлячков. Гарри что-то говорил про пену…

Послышалось жужжание и Норман вы глянул в иллюминатор. Снятая с якорей желтая субмарина плавно скользила над дном, освещая себе путь. Норман нажал клавишу связи.

— Бет! — крикнул он в микрофон.

— Я слушаю.

— Что ты там делаешь? Ты собираешься смыться?

— Нет, Норман, — она рассмеялась. — Можешь успокоиться.

— Скажи, что ты задумала.

— Это секрет.

Не хватало еще чтобы она свихнулась! Норман припомнил ее импульсивность, которой совсем недавно восторгался.

— Бет!

— Отложим этот разговор на потом, — сказала она.

Субмарина развернулась и он увидел зажатые в манипуляторах красные контейнеры, которые показались смутно знакомыми Он понаблюдал как она обогнула высокий стабилизатор звездолета и села на дно. Один из красных контейнеров мягко опустился на грязное дно. Поднимая донные осадки, субмарина про плыла еще сотню ярдов, остановилась и выпустила другой контейнер. Так продолжалось по всему периметру звездолета.

— Бет! — его слова остались без ответа. Норман оглядел контейнеры. На них были какие-то надписи, но прочитать что-либо на таком расстоянии не представлялось возможным.

Субмарина развернулась и направилась к ГД-8. Свет прожекторов ослепил его глаза. При ее приближении сработали датчики сигнализации и завыли сирены. Черт бы побрал эту электронику, подумал Норман. Как ее вырубить?

— Бет! Здесь включилась эта проклятая сигнализация!

— Нажми F8.

Где же она? Он оглядел клавиатуру и, наконец, увидел клавиши, помеченные от F1 до F20. Он нажал на F8 и все стихло. Субмарина была совсем близко, ее прожектора светили в иллюминаторы. В высоком акриловом пузыре отчетливо виднелась-то лова Бет, освещенная зеленой подсветкой панели.

Субмарина опустилась и скрылась из виду.

Он подошел к иллюминатору. «Глубинная звезда-III» покоилась на дне, освобождая последние контейнеры. Теперь он мог прочитать буквы «ВНИМАНИЕ!

НЕ КУРИТЬ! ДЕРЖАТЬ ВДАЛИ ОТ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА! ВЗРЫВЧАТКА СИСТЕМЫ ТЕВАК».

— Бет! Какого черта, что ты делаешь?

— Потом, Норман! — ее голос звучал нормально.

Нет, она не сошла с ума, подумал он. С ней все о'кэй. Но он не был уверен.

Субмарина снова пришла в движение, ее прожектора потускнели в облаке донных осадков, поднятым гребными винтами. Облако отнесло к иллюминатору, затрудняя обзор.

— Бет!

— Все о'кэй. Я скоро вернусь.

Когда донные осадки снова осели, он увидел что субмарина повернула к ГД-7. Через несколько минут она была поставлена на прикол под куполом ангара. Бет скатилась с борта и опустилась на дно.

Глава 49. ОСТАЛОСЬ 11 ЧАСОВ 00 МИНУТ.

— Все очень просто, — сказала Бет.

— Взрывчатка, — он указал на монитор. — На ней написано, что это «Тевак», самая мощная из всех взрывчаток. Какого дьявола ты разбросала ее вокруг станции?

— Успокойся, Норм, — сказала она, положив руки на его плечо. Ее мягкие нежные прикосновения успокаивали и он немного расслабился, умиротворенный ее теплом.

— Нам следовало все обсудить.

— Норман, нам больше не представится такой возможности.

— Но Гарри без сознания.

— Он может очнуться.

— Это исключено, Бет.

— Если из этой сферы вдруг вырвется новое чудище, мы сможем пустить весь корабль ко всем чертям.

— Но зачем ты разложила взрывчатку вокруг станции?

— Для обороны.

— Как же это нас защитит?

— Поверь мне, это поможет.

— Бет, держать поблизости подобные штучки очень опасно.

— К ним еще не присоединены провода, Норман. Я сделаю это позже, она посмотрела на монитор. — А пока вздремну пару часов. Ты устал?

— Нет, — сказал Норман.

— Ты давно не спал, — она одарила его оценивающим взглядом.

— Я присмотрю за Гарри, если это тебя беспокоит.

— О'кэй. Как знаешь, — сказала она и поправила свои великолепные волосы. — Лично я выбилась из сил, — она начала подниматься в лабораторию, но остановилась на полпути. — Если хочешь, можешь ко мне присоединиться.

— Что?

— Ты не ослышался, Норм, — она понимающе улыбнулась.

— Может быть, позже.

— О'кэй… Как хочешь, — она поднималась по трапу, покачивая бедрами.

В этом облегающем комбинезоне она выглядела довольно соблазнительно.

Гарри продолжал храпеть. Норман проверил лед и с восхищением подумал о красоте Бет.

— Эй, Норм! — донесся ее голос.

— Да? — он подошел к трапу.

— Здесь есть другой, чистый? — в его руки упало что-то голубое.

Это был комбинезон Бет.

— Наверное, в хранилище цилиндра В. Надо посмотреть.

— Принеси, если не трудно.

— Да-да, конечно.

По пути он понял что необъяснимо разнервничался. Что про исходит?

Разумеется, он понимал что Бет пыталась его соблазнить. Но почему именно сейчас? Кроме того, это было не в ее традициях.

Она изменила свои методы, думал Норман, доставая из шкафчика новый комбинезон. Он вернулся в цилиндр D и, поднимаясь по трапу, заметил падающий сверху странный голубой свет.

— Бет?

— Да, Норман, — он зашел в лабораторию и увидел, что она лежит на спине под ультрафиолетовым облучателем. На ее глазах были светонепроницаемые круглые пластинки. Она соблазнитель но пошевелила обнаженными бедрами.

— Ты принес костюм?

— Да, — ответил он.

— Спасибо. Положи его куда-нибудь.

— О'кэй, — он кинул его в кресло.

Она повернулась к лампам и томно вздохнула:

— Я тут подумала, что мне не мешало бы подкрепиться витамином D.

— Да.

— Тебе, возможно, тоже.

— Возможно… — ему показалось что раньше в лаборатории не было такой кучи ламп. Фактически он был уверен что здесь не было ни одной. Норман повернулся и быстро спустился вниз.

Трап тоже был не тот что раньше: он был окрашен в черный цвет. Это был совершенно иной трап.

— Норм?

— Одну минутку, Бет.

Он подошел к консоли и начал разыскивать файл с параметрами станции.

Наконец он нашел что искал.

Станция ГД-8 МИППРКонструкция.

05. 024A… — ………. Цилиндр A.

05. 024В….. — …… Цилиндр В.

05. 024С……. — ……. Цилиндр С.

05. 024D…. — ……….. Цилиндр D.

05. 024Е…. — ……. Цилиндр Е.

Ваш выбор:

Он нажал D. Появилось новое меню, где он выбрал план помещений и пролистал чертежи, пока не добрался до плана лаборатории.

Здесь ясно указывалось наличие целой сети ламп, прикрепленных к стене. Должно быть, они висели там всегда, он просто не обращал на них внимания. Равно как и на многое другое. Например, на аварийный люк на изогнутом потолке лаборатории на запасную выдвижную койку и черный трап.

Я в панике, подумал Норман. И ни секс, ни солнечные ванны не смогут ничего исправить. Я в панике, потому что остался вдвоем с Бет, которая не похожа на саму себя. В углу экрана бежал обратный отсчет времени. Секунды текли с поразительной медлительностью. Двенадцать часов и все будет о'кэй подумал Норман.

Он изрядно проголодался, но знал что здесь нет ни грамма пищи. Он устал, но поспать было негде. Цилиндры Е и С затопило, но он не хотел подниматься к Бет. Он лег на пол и долгое время не мог уснуть. На полу было сыро и холодно.

Глава 50. ОСТАЛОСЬ 9 ЧАСОВ 00 МИНУТ.

Его разбудили ужасающие удары и тряска пола. Он перевернулся, вскочил на ноги и увидел стоящую у мониторов Бет.

— Что это? — закричал он. — Что происходит?

— В чем дело? — как ни в чем не бывало, спросила она.

Она улыбалась и выглядела внешне спокойной. Норман огляделся по сторонам и заметил, что нигде не мигали красные лампы и не выли сирены.

— Не знаю. Мне показалось…

— Что это новое нападение? — закончила она. Он кивнул.

— Почему ты так решил? — спросила Бет.

Она посмотрела на него как-то странно: холодно и прямолинейно. В ней не было и намека на соблазнение, или оно сменилось настороженностью прежней Бет.

— Гарри без сознания. Почему ты решил что на нас напали?

— Не знаю. Наверное, мне это приснилось.

— Скорей всего, ты воспринял вибрацию пола когда я ходила по комнате, — решила она. — Так или иначе, я рада, что ты наконец-то поспал, — все тот же подозрительный взгляд. Словно с ним что-то было не так.

— Ты мало спал в последнее время, Норман.

— Как и все мы.

— Но ты, особенно.

— Может быть ты и права, — проспав пару часов, он почувствовал себя намного лучше и улыбнулся. — Ты уничтожила последний кофе и датский?

— Здесь ничего этого не было.

— Я просто пошутил. Это была шутка, отражение создавшейся ситуации.

— Понимаю. Кстати, ты что-нибудь узнал про зонд?

— Про что?

— Про надувной зонд. Помнишь, мы о нем говорили?

Он этого не помнил и покачал головой.

— Прежде чем уйти к субмарине, я спросила про код запуска зонда и ты сказал что поищешь в компьютере.

— Я? — удивился он.

— Конечно ты. Кто же еще?

Он напряг память. Он помнил как они затащили тяжелое без сознательное тело Гарри на кушетку, как остановили кровотечение из его носа и Бет поставила капельницу — она уже ставила ее лабораторным животным. Она еще пошутила, выразив надежду, что Гарри проживет дольше ее животных. Те, как правило, вскоре погибали. Затем Бет вызвалась идти к субмарине, а он остался присмотреть за Гарри… Но он совсем ничего не помнил про зонд.

— В послании Барнсу говорилось что мы должны выкинуть маяк, значит, послать на поверхность радиозонд. Вопрос в том, как его выпустить. И ты сказал, что посмотришь файлы управления.

— Весьма сожалею, но я это не помню, — сказал он.

— Норман, в последние часы мы работали сообща.

— Абсолютно с этим согласен.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Просто великолепно.

— Хорошо, — сказала Бет. — Осталось совсем недолго, — она обняла его, а когда отодвинулась, он увидел в ее глазах ту же самую отстраненность и напряженность.

* * *

Спустя час, им все же удалось это выяснить. Они услышали глухой скрежет раскручивающейся с барабана проволоки, устремившейся вслед за уносящимся ввысь шаром. Затем все стихло.

— В чем дело? — спросил Норман.

— Мы на глубине тысяча футов, — пояснила Бет. — Потребуется некоторое время, чтобы зонд достиг поверхности.

Экран консоли сменился и они увидели показания о состоянии поверхности. Зарегистрирован солнечный свет. Ветер стих до пятнадцати узлов. Высота волн шесть футов. Барометрическое давление 20,9.

— Хорошие вести, — сказала Бет. — Все о'кэй.

Норман смотрел на экран, думая о солнечном свете. Он никогда еще так не тосковал по лучам солнца. Забавно, но сейчас он не мог представить большего блаженства чем видеть об лака и солнце, голубое небо.

— О чем ты задумался?

— Мне не терпится увидеть поверхность.

— Мне тоже, — призналась Бет. — Потерпи, осталось совсем недолго.

* * *

«Понг-понг-понг-понг» — Норман оторвался от Гарри и повернулся на звуки.

— Что ты делаешь, Бет? — спросил он.

«Понг-понг-понг-понг».

— Успокойся, — сказала Бет. — Я просто хотела узнать, как он работает, я имею в виду сканирующий сонар с фальш-дырами. Я не знаю, почему его так называют. А ты?

«Понг-понг-понг-понг».

— Я тоже, — сказал Норман. Звуки сонара действовали на его нервы. Бет, выключи это!

— Умопомрачительно!

— Прошу тебя, выруби эту штуку!

«Понг-понг-понг-понг».

— Пожалуйста, — сказала она.

— Зачем тебе это понадобилось? — он чувствовал раздражение словно она специально намеревалась досадить ему писком сонара.

— На всякий случай, — сказала Бет.

— Ты же сама говорила что Гарри без сознания. Атак больше не будет.

— Успокойся, — сказала она. — Я хочу быть готовой ко всему. Только и всего.

Глава 51. ОСТАЛОСЬ 7 ЧАСОВ 20 МИНУТ.

Он так и не смог переубедить Бет; та настаивала на своем и собиралась выйти наружу, чтобы подключить заряды.

— К чему это, Бет? — спрашивал ее Норман. — У нас нет никаких оснований.

— Так мне будет спокойней… — заявила она и он не смог ее остановить. Это стало ее навязчивой идеей.

Сейчас он наблюдал за Бет; ее крошечная фигурка, с одиноким лучом фонаря, передвигалась от контейнера к контейнеру, извлекая наружу большие желтые конусы, скорее похожие на те что используют при ремонте дороги.

Когда она подсоединяла к ним провода, на конце каждого конуса загоралась красная лам почка. Норман с тревогой наблюдал как то там то сям вспыхивали огоньки.

— Только не подключай ближние заряды, — взмолился он.

— Хорошо, Норман, не буду.

— Обещай!

— Я же сказала… Раз тебя это так пугает, не буду.

— Пугает.

— Ну ладно.

Теперь вокруг корабля, начиная с туманно различимого хвоста, возвышающегося над кораллами, горела уже целая гирлянда красных огоньков.

Бет двинулась на север, к еще нераспакованным контейнерам.

Он перевел взгляд на Гарри; тот был по-прежнему без сознания и громко храпел. Норман походил по комнате, мимоходом взглянул на монитор.

Вдруг экран мигнул и на нем высветились буквы:

Я ИДУ ЗА ТОБОЙ!

Господи милосердный, подумал Норман. Как же так? Это невозможно!

— Бет!

— Да, Норман? — послышался из интеркома ее голос.

— Скорее сюда! Возвращайся, черт побери!

НЕ БОЙСЯ! — появилось на экране.

— В чем дело, Норман? — удивилась она.

— На экране кое-что появилось.

— Проверь Гарри. Он, наверное, проснулся.

— Нет, он спит. Возвращайся, Бет!

Я ИДУ!

— Ол райт, Норм, я иду.

— Быстрей, Бет!

И тут он увидел как задергался луч ее фонаря, услышал ее затрудненное дыхание. Она была в ста ярдах от станции.

— Ты что-нибудь видишь, Норман?

— Нет, ничего, — он постарался вглядеться в горизонт, откуда обычно приплывал кальмар. Сначала всегда появлялось зеленое сияние, но сейчас в том месте было темно.

— Здесь что-то есть… Я чувствую в воде… сильное движение, — она задыхалась.

Я УБЬЮ ТЕБЯ! — вспыхнуло на экране.

— Ты там ничего не видишь? — снова спросила Бет.

— Нет, ничего, — на черном фоне не было никого кроме самой Бет.

— Я чувствую, Норман… Это совсем близко! Господи, а как же сигнализация?

— Молчит.

— Боже! — ее дыхание превратилось в прерывистый свист; она побежала.

Но она, хотя и находилась в хорошей форме, не могла бежать так же быстро, как на поверхности. Не медли! — мысленно кричал Норман, но уже видел, что она выдыхается и движется все медленней, и все медленней покачивается фонарь ее шлема.

— Норман!

— Да, Бет? Я слушаю.

— Норман, я не знаю, успею ли я.

— Успеешь, Бет.

— Оно близко. Я чувствую это!

— Я ничего не вижу, — послышались быстрые щелкающие звуки. Сначала он подумал о статическом электричестве, затем понял что это стучат зубы Бет.

— Мне холодно, Норман… — он ничего не понимал; при таком напряжении ей должно быть жарко, а она мерзла.

— Спокойно, Бет.

— Не могу… говорить… близко…

Ее движения замедлялись. Сейчас Бет попала в зону освещения прожекторами станции и находилась не более чем в десяти ярдах от люка, но ее ноги переставлялись все медленнее, все более неуклюже. И теперь он, наконец, смог разглядеть в тем ноте за ее спиной нечто извивающееся. Это было как торнадо; бурлящее облако грязи и черной воды. Норман не знал что там внутри, но чувствовал что в нем скрывается мощная сила.

— Оно совсем рядом… не…

Бет споткнулась и упала на грязное дно. Торнадо неумолимо приближалось.

НА ЭТОТ РАЗ Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Бет поднялась на ноги, оглянулась и увидела несущееся на нее бурлящее облако. Что-то наполняло Нормана глубоким ужасом, ужасом детских кошмаров.

— Норманннн! — он отбежал от иллюминатора, еще не зная что собирается предпринять, но подталкиваемый увиденным и понимая что нужно как-то действовать.

Он вбежал в цилиндр А и кинул взгляд на скафандр, но времени не было; темная вода в открытом люке кипела, бурлила и клокотала. Внизу, прямо под ним, промелькнула перчатка Бет. Не раздумывая, он прыгнул в черную воду и ушел вглубь.

* * *

Ледяная вода рвалась в легкие, хотелось кричать. Его тело сразу же оцепенело, холод парализовал мускулы. Вода пенилась и, как большая волна, швыряла его из стороны в сторону, он был бессилен бороться против нее.

Голова ударилась о металл подводного дома. Норман ничего не видел и, слепо раскинув руки, разыскивал Бет. Жгло легкие; а вода крутила его в бешеном вихре. Он нашел Бет и тут же потерял снова. Водоворот не прекращался.

Он за что-то ухватился — это оказалось рукой Бет — начиная терять чувствительность, становясь более тупым и медлительным. Он потянул ее к себе, посмотрел вверх и увидел над собой кольцо света; люк. Дрыгал ногами, но кольцо не приближалось.

Он приложил максимум усилий и потянул за собой Бет точно мертвый груз. Возможно, она и была мертва. Легкие обжигало; это была худшая боль которую он испытывал в своей жизни. Он боролся с болью и бешеным потоком воды, дрыгал ногами, приближаясь к свету. Ближе к свету. Достигая света, света, света…

Свет.

Они в шлюзе. Лязгнуло о металл облаченное в скафандр тело Бет. Ее дрожащие руки потянулись к защелке, пытаясь освободиться от шлема.

Колено Нормана, оцарапанное о край люка, истекало кровью. Тряслись руки. Бурлила в открытом люке вода. По телу разливалась ужасная боль.

В глазах яркий свет, затем очень близко у его лица появилась ржавчина, острые края металла. Холодный металл и холодный воздух. Свет в глазах потускнел, погас.

Наступила темнота.

* * *

Стало удивительно тепло. Он услышал в ушах свист, открыл глаза и увидел Бет, успевшую снять скафандр; он лежал на па лубе, а она возвышалась над ним, регулируя большой потолочный обогреватель.

Норман с облегчением закрыл глаза и подумал: мы выиграли и на этот раз, мы по-прежнему вместе, у нас все хорошо, — он расслабился и почувствовал, как по коже поползли мурашки.

Я продрог, — решил он. — Скоро согреюсь.

Но ощущение было неприятным. И свист тоже; шипящий, прерывистый.

Что-то мягко скользнуло по его подбородку. Он открыл глаза и увидел серебряную белую ленту, затем разглядел крошечные глаза-бусинки и трепещущий раздвоенный язык… Это была морская змея!

Он замер и осмотрелся, шевеля только веками.

Ощущение мурашек возникало из-за дюжин белых змей, которые обматывали его лодыжки, ползали по ногам, груди. Он почувствовал холодное скольжение по лбу и закрыл глаза, чувствуя ужас оттого, что змеи ползут по его лицу, щекочут губы и нос.

Он услышал шипение и вспомнил рассказ Бет о том, что эти бестии необычайно ядовиты.

Бет, где же ты?

Норман не шевелился и чувствовал как змеи медленно обвивают его шею, скользят по плечам, между пальцев рук. Чувствуя прилив тошноты, он не хотел открывать глаза.

Бет! мысленно взывал он, не рискуя говорить вслух. Бет!

Он слышал змеиный свист и затем, когда не мог больше выдержать, открыл глаза и увидел массу извивающихся белых тел, их крошечные головки с раздвоенными жалами. Он закрыл глаза и вскоре почувствовал как одна змея заползла в брюки комбинезона, полезла дальше, неприятно щекоча кожу.

— Не шевелись, Норман! — это была Бет, и в ее голосе слышалось напряжение. Когда он открыл глаза, то увидел только ее тень.

— О Господи, который час? — прошептала она и он подумал: Какая, к дьяволу, разница? ему от этого не было ни тепло ни холодно.

— Схожу посмотрю на часы, — сказала Бет и он услышал стук уходящих ног. Она уходила, бросала его!

А змеи, тем временем, скользили по ушам, под подбородком и около ноздрей; скользкие и сырые тела.

Снова послышались шаги, на этот раз приближающиеся, и металлический «кланк-к!» открывающегося люка. Он открыл глаза и увидел, как Бет срывала змей с его тела и швыряла их через раскрытый люк в воду. Змеи в ее руках корчились, изгибались вокруг запястий, но она стряхивала их и кидала в люк. Некоторые не долетали до воды и корчились на полу — но большинство уже находились за пределами его тела.

Одна змея продолжала ползти внутри брюк к паху, но вскоре он почувствовал как она скользнула назад; Бет решительно вытягивала ее за хвост.

— Осторожней, ради Бога…

— Вставай, Норман, — сказала Бет.

Змея улетела, переброшенная через ее плечо. Он вскочил на ноги, и тут его вырвало.

Глава 52. ОСТАЛОСЬ 7 ЧАСОВ 00 МИНУТ.

У него раскалывалась голова. Из-за зверской головной боли, внутреннее освещение цилиндра D казалось нестерпимо ярким. Вдобавок ко всему, он сильно продрог. Бет закутала его в одеяла и придвинула к обогревателям; настолько близко что шум нагревательных элементов гудел в его ушах. Но, несмотря на это, он никак не мог согреться.

— Ну как? — спросил он Бет, которая перевязывала его раненое колено.

— Плохо… Почти до костей, — сказала она. — Но с тобой все будет о'кэй. Осталось совсем недолго.

— Да, я… ой!

— Извини. Уже все, — она в точности следовала компьютерным рекомендациям.

Превозмогая головную боль, он прочитал на экране:

НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ОСЛОЖНЕНИЯ (НЕЛЕТАЛЬНЫЕ).

7. 113 Травма.

7. 114 Микросон.

7. 118 Гелиевый шок.

7. 119 Отит.

7. 121 Токсическое заражение.

7. 143 Синовальная боль.

Ваш выбор:

— Что мне надо, так это немного микросна, — сказал он. — А еще лучше, хороший макросон.

— Ладно, устроим.

— Бет, а помнишь, когда ты снимала с меня змей, ты что-то говорила о времени? — вспомнил он вдруг.

— Морские змеи ведут дневной образ жизни. Как и у большинства ядовитых змей, их биологические ритмы разделены на двенадцатичасовые циклы активности — пассивный и агрессивный — соответственно, дня и ночи, объясняла она. — Днем змеи, как правило, пассивны. Их можно без опаски брать в руки. Индийские ребятишки даже играют с окаймленным крайтом, который в иное время ужасно ядовитый. Вот я и хотела узнать цикл этих змей, пока не решила что он пассивный, дневной.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты был еще жив, — она хватала оставшихся змей голыми руками, зная что они ее не укусят, и выкидывала их в воду.

— Со змеями в руках, ты похожа на Медузу.

— Это такая рок-звезда?

— Да нет, мифический персонаж.

— Которая убивала своих детей? — она бросила косой подозрительный взгляд, так как в любой момент была готова услышать в свой адрес скрытый выпад.

— Ну что ты, совсем другая! — Бет спутала ее с Медеей, другой мифической женщиной.

Вместо волос, голову Медузы Горгоны покрывали змеи.

Ее взгляд обращал людей в камень. Персею удалось убить Медузу, глядя на отражение на своем щите.

— Извини, Норман. Это не моя область.

Просто удивительно, подумал он. Когда-то об этих персонажах и легендах знал всякий культурный западный человек, как семейные истории и своих друзей. Мифы представляли античные знания, служили точными психологическими портретами различных характеров. Но теперь и самые образованные люди не помнят мифы. Словно бы люди решили что их характеры изменились. А если это так? — он поежился.

— Все еще мерзнешь, Норман?

— Да. Но самое худшее головная боль.

— Скорей всего, обезвоживание организма… Пойду посмотрю не найдется ли для тебя чего-нибудь, — она подошла к аптечке первой помощи.

— Подумать только! Прыгнуть без скафандра в воду, которая почти приблизилась к точке замерзания! Смело, хотя и безрассудно! — она улыбнулась. — Ты спас мне жизнь, Норман!

— Я даже не думал, только действовал, — признался он и рассказал Бет о своем старом детском ужасе, том далеком воспоминании, ожившем в сознании когда он увидел преследующее ее облако мути. — И знаешь, что это было? Это напомнило мне торнадо из «Волшебника страны ОЗ», которого я боялся в детстве. Не хотел бы я увидеть его снова.

Возможно, это наши новые мифы, подумал он. Дороти, Тото и злая колдунья, капитан Немо и гигантский кальмар.

— Как бы там ни было, а ты спас мою жизнь, — сказала Бет. — Спасибо!

— Постарайся чтобы это не повторилось, — улыбнулся Норман.

— Хорошо, я не буду выходить наружу, — она принесла бумажный стаканчик с приторной жидкостью.

— Что это?

— Тоник с глюкозой. Пей.

Он сделал еще пару глотков, но это было чересчур приторно. В другом конце комнаты, на экране консоли, светилось:

НА ЭТОТ РАЗ Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Норман посмотрел на Гарри, который по-прежнему лежал без сознания, с капельницей в руке.

И все это время он лежал без сознания! Он непричастен ко всему происходящему!

— Бет, как ты думаешь, почему это случилось? Экран, буквы и нападение нового проявления?

— А что думаешь ты? — Бет выглядела безучастной.

— Это не Гарри.

— Да, это не он.

— Тогда кто? — он встал и обмотался одеялом. Согнул перевязанное колено. Рана болела, но не слишком сильно. Подошел к иллюминатору и, выглянув наружу, увидел цепь красных огоньков. Он не понимал зачем Бет заминировала звездолет. Вообще в последнее время, она стала какой-то странной. Ее поступки не поддаются никаким объяснениям.

Он перевел взгляд ниже. Под самыми иллюминаторами, у основания ГД-8, также горели красные огни. Она привела в боевое состояние всю взрывчатку!

— Что ты наделала! Ты заминировала и станцию!

— Разумеется, Норман, — сказала она, хладнокровно наблюдая за его реакцией.

— Но ты обещала что не сделаешь это!

— Да, помню, обещала.

— Как они работают? Где кнопка, Бет?

— Ее нет. Взрывчатка сработает от датчиков вибрации.

— Ты хочешь сказать что все это взорвется автоматически?

— Да, Норман.

— Ты сошла с ума! Кто-то продолжает создавать эти чертовы проявления… Но кто, Бет? — она улыбалась, ленивой кошачьей улыбкой, словно это ее чем-то забавляло.

— Ты в самом деле не догадываешься?

— Нет… — Теперь он все понял и мороз пробежал по его коже.

— Ты?

— Нет, Норман, не я. Это твоя работа.

Глава 53. ОСТАЛОСЬ 6 ЧАСОВ 40 МИНУТ.

Норману вспомнились прежние годы, практика в психиатрической клинике Борреджо, когда наставник попросил его сделать заключение о ходе болезни одного «трудного» пациента.

Больной, двадцати с лишним лет, оказался на редкость общительным и образованным собеседником — Норман болтал с ним обо всем на свете: о лучших пляжах и гидравлической коробке передач «олдсмобиля», о недавней президентской кампании Стивенсона и поражении Уайта Форда, даже об учении Фрейда. Пациент много курил и держался несколько напряженно. Наконец, Норман поинтересовался, за что его поместили в клинику?

Первое время тот затруднялся ответить, даже извинился за свою дырявую память. Но после настойчивых расспросов Нормана он потерял внешнюю обаятельность, сделался более раздраженным и агрессивным, и наконец стал стучать кулаком по столу, требуя чтобы Норман сменил тему беседы.

Как выяснилось позже, перед ним сидел некий Алан Уайтир, который подростком зарезал в трейлере свою мать и сестру, а затем убил еще шесть человек на бензоколонке и трех в супермаркете, пока не сдался в руки полиции — в истерике, чувствуя вину и раскаяние. За десять лет пребывания в клинике, с ним не раз случались подобные припадки беспричинной ярости, когда он нападал на обслуживающий персонал.

Больной неожиданно вскочил из-за стола и запустил в стену стулом.

Норман, будучи в то время совсем неопытным школя ром, растерялся и бросился к двери, но та была заперта снаружи, как обычно, когда в комнате находился пациент, склонный к насилию. Больной, тем временем, схватил стол, опрокинул его на стену и стал медленно приближаться.

Норманом овладела страшная паника. Но тут послышался спасительный лязг замка, в комнату ворвались три дюжих санитара. Они скрутили и уволокли буйного пациента, который не переставал кричать и ругаться.

Почему? — сказал Норману наставник о причинах столь разительной перемены. — Разве мы вас не предупреждали? Разве вам ничего не сказало его имя?

Норман признался, что он как-то не обратил внимания.

Гляди в оба, — сказал тогда наставник. — Не всегда поблизости стоит охрана. Это очень опасно для жизни!

Сейчас, находясь на станции ГД-8, он сказал себе:

— Гляди в оба! Ты имеешь дело с помешанной и тебя некому защитить!

— Я вижу, ты мне не веришь, — спокойно продолжала Бет. — Ты можешь говорить?

— Да.

— Быть логическим?

— Да, — сказал Норман и подумал: я единственный здравомыслящий человек на этой станции.

— О'кэй, — сказала она. — Помнишь, ты говорил, что все признаки указывают на Гарри?

— Да, разумеется.

— Ты еще спрашивал, не вижу ли я иных объяснений. Тогда я сказала что нет. Но многое можно пересмотреть заново. Почему появились медузы? Однажды ты проговорился про свой комплекс вины перед братом, которого ужалила медуза. А когда мы общались с «Джерри»? Только в твоем присутствии. Когда кончались атаки? Когда без сознания был ты, а не Гарри!

Ее голос был так спокоен, так рассудителен. Он попытался проанализировать ее слова. Возможно ли, что она права?

— Оглянемся назад, — сказала Бет. — Ты психолог. Все заняты делом, только у тебя нет никакой работы. Разве ты не чувствовал себя «пятым колесом»? Разве не говорил что терпеть не можешь слоняться без дела?

— Да, но…

— А потом, когда начали твориться эти странные вещи, место инженерных проблем заняла психология… как раз по твоей части. Ты сразу же оказался в центре внимания.

Нет, она не может быть права, подумал он.

— А когда началось общение с «Джерри», кто заметил что он обладает эмоциями? Кто настаивал, чтобы мы имели дело с его эмоциональной стороной?

Никому из нас до этого не было никакого дела! Барнса интересовало только оружие. Теда — наука. А Гарри хотел поиграть в логические игры. И лишь тебя интересовали эмоции. А кто пытался манипулировать «Джерри», но по терпел неудачу? Это все ты, Норман!

— Нет, — заявил Норман, чувствуя начало головокружения. Он попытался найти хотя бы одно слабое звено в доказательствах Бет и нашел его. — Это исключено! Я не был внутри сферы!

— Был, — сказала Бет. — Ты просто не помнишь.

* * *

Удары сыпали не переставая и он, кажется, начинал терять равновесие.

— Ты точно так же не помнил, когда я просила тебя поискать коды для запуска зондов, — хладнокровно продолжала Бет. — Или когда Барнс спрашивал о гелиевой концентрации в цилиндре Е.

Какая еще, к дьяволу, гелиевая концентрация? — подумал он. И когда Барнс спрашивал меня об этом?

— У тебя подозрительно короткая память, Норман!

— Когда я был в сфере? — спросил он.

— Сразу после Гарри, перед первой атакой кальмара.

— Я спал!

— Нет, Норман. Тебя не было в спальном отсеке, когда туда заходила Флетчер! Целых два часа тебя не могли найти. Затем ты вдруг объявился, позевывая, как после сна.

— Я тебе не верю! — заявил он.

— Понимаю. Ты предпочитаешь переваливать свои проблемы на плечи других. Ты умен и искусен в психологических интригах. Помнишь, как ты до смерти перепугал всех в самолете, сказав что у пилота инфаркт? А здесь тебе вдруг понадобился монстр и ты объявил им Гарри. Но настоящее чудовище не он, ты! Вот почему изменился твой внешний облик! Потому что ты Монстр!

— Но в послании говорилось: «Меня зовут Гарри»!

— Да. И, как ты изволил заметить, некто постарался, чтобы на экране не появилось его подлинное имя.

— Гарри, — сказал Норман. — Там говорилось: Гарри!

— А твое?

— Норман Джонсон.

— Твое полное имя!

Он молчал. Рот как будто онемел. Память была пуста.

— Молчишь? Я навела справки. Норман Гарри Джонсон!

* * *

Нет, думал он. Это не может быть правдой!

— Это трудно принять, — продолжала она спокойным, гипнотическим голосом. — Я понимаю. Пораскинь мозгами и ты сам поймешь что хотел чтобы я это узнала! Вот почему несколько минут назад ты проговорился про «Волшебника страны ОЗ». Разве этого мало?

— Конечно.

— Ладно, перейдем к делу. Будешь со мной сотрудничать?

— Что ты собираешься сделать?

— То же самое что и с Гарри.

Он помотал головой.

— Только на пару часов… — сказала она и, внезапно решившись, ринулась на него.

Заметив блеснувшую в ее руке иглу шприца, он успел увернуться, и игла вонзилась в край одеяла. Он скинул с себя лишнее бремя и побежал по трапу.

— Постой, Норман! — он видел что Бет со шприцем гонится за ним по пятам. Вбежал по ступенькам в ее лабораторию. Захлопнул люк перед самым ее носом.

— Норман! — застучала в люк Бет. Норман прислонился к нему всем телом, зная что ей ни за что не управиться с его весом.

— Норман, открой сейчас же! — стук не прекращался.

— Ни за что, ты уж извини!

Что она может сделать? Ничего, решил он. Пока он в безопасности.

Затем он увидел как завращался толстый стальной стержень в центре люка. По ту сторону, Бет закручивала колесо. Запирала его в мышеловке.

Глава 54. ОСТАЛОСЬ 6 ЧАСОВ 00 МИНУТ.

Свет в лаборатории горел только на карнизе, рядом с аккуратным рядом заспиртованных образцов подводной живности.

Он рассеяно погладил рукой стенки сосудов, затем включил лабораторный монитор и нажимал разные кнопки пока не экране не появилась Бет, сидящая у главной консоли. Рядом, по-прежнему без сознания, лежал Гарри.

— Ты слышишь меня, Норман?

— Да, Бет, — крикнул он. — Я слышу тебя.

— Норман, твои действия неуместны! Ты представляешь угрозу для всей экспедиции!

В самом деле? удивился Норман. Он так не считал.

Но как часто ему встречались пациенты, которые отказывались смотреть правде в глаза! Вот типичный пример: университетский профессор, его коллега, боялся лифта, но настойчиво утверждал, что ходит пешком для лучшего моциона. Он поднимался по лестнице даже на пятнадцатый этаж, отклонял самые заманчивые предложения по службе в высотных домах, и всю свою жизнь приспосабливался к проблеме — даже не подозревая о ее существовании.

Или женщина, которая доверила своей дочери флакон снотворного, поскольку считала, что той был необходим отдых. Девочка покончила с собой, приняв сильную дозу.

Или неопытный яхтсмен, который рискнул совершить морскую прогулку в Каталину в плохую погоду, и чуть было не погубил не только себя, но и своих близких.

В голову приходили дюжины других примеров. Это был своеобразный психологический трюизм — самоослепление — от которого не застрахован никто. Три года назад один его коллега, также профессор психологии, выстрелил себе в рот как раз на кануне Дня Труда. Газеты пестрели заголовками «Самоубийство профессора психиатрии», а сослуживцы недоумевали и заявляли что покойный «отличался веселым жизнерадостным настроением» На это особенно упирал декан факультета, вечно стесненный в фондовых подъемных… Все дело в том, что у психологии есть один крупный недостаток. Даже самый первоклассный специалист не может разобраться в своих знакомых, близких и уж тем более, в самом себе.

— Ты меня слушаешь, Норман?

— Да, Бет.

— Я была о тебе лучшего мнения.

Норман не отозвался, наблюдая за ней по монитору.

— Я думаю, у тебя хватит честности признаться в своих заблуждениях.

Самое трудное, это прозреть, взглянуть правде в глаза… Я знаю, сейчас ты ищешь зацепки, чтобы свалить вину на кого-нибудь другого. Но ты должен признать суровую истину: пока ты мыслишь, судьба экспедиции под угрозой.

Он чувствовал силу ее убеждения, спокойную уверенность в ее голосе.

Речь Бет словно бы обволакивала его тело. Он начинал поддаваться, смотреть на мир ее глазами. Она так спокойна. Должно быть, она права.

— Бет, ты была в сфере?

— Нет, Норман, зато был ты!

Он в самом деле этого не помнил, у него не осталось никаких воспоминаний. Гарри все помнил. Почему же забыл он?

— Ты психолог, Норман… — сказала Бет. — Ты, как и все, не хочешь допускать наличия у себя теневой стороны. Или ты застрахован от капризов психики? Конечно, ты будешь это отрицать.

Но как узнать, права ли Бет? Думалось тяжело. Болезненно ныло колено.

По крайней мере, хоть это было реальностью…

Тест на реальность! Вот нить к разгадке, понял он вдруг. Очевидно ли что он входил в сферу? Остались пленки на которых записано все, что происходило на станции. Если он ходил к сфере, надо найти запись где он, в одиночку, одевает скафандр и ныряет в темную воду. Пусть Бет предъявит ему доказательства!

Но эта кассета, скорее всего, на «Глубинной Звезде». Может быть, ее даже отнес он сам.

— Ради всех нас, пожалуйста, уступи, Норман!

Наверное Бет права, подумал он. Она все знает… Если он угрожает экспедиции, надо посмотреть правде в глаза и сдаться. Можно ли ей доверять? Надо! У него нет выбора!

Это мог быть и я, думал он. Мог!

Мысль была так ужасна: ведь под подозрением находился он сам. Он сопротивлялся так неистово, а это дурной признак… Слишком сильное сопротивление.

— Норман? Ну как, ты согласен?

— Дай мне еще минуту.

— Ну что же, о'кэй!

Он заметил видеомагнитофон и вспомнил, как Бет не раз просматривала одну запись, где сфера раскрылась сама собой. Рядом лежала кассета. Он сунул ее в щель и включил устройство. Зачем ты ее смотрела? — думал он, оттягивая капитуляцию.

Загорелся видеоэкран, на котором он ожидал увидеть знакомое изображение Бет с кексом. Но это была другая запись. На мониторе появилась сфера, лежащая на палубе звездолета. Отливающая серебром полированная поверхность.

Он подождал пару секунд, но ничего не изменилось. Сфера, как всегда, была неподвижна… Он пригляделся внимательней, но не увидел ничего нового.

— Норман, ты спустишься, если я открою люк?

— Да, Бет.

Он обреченно вздохнул и опустился в кресло. Сколько времени он проведет без сознания? Немногим меньше шести часов. Хорошо. Бет права, он уступит.

— Норман! Зачем ты поставил эту пленку?

Он испуганно оглянулся. Разве здесь установлена видеокамера? Да, у самого потолка, около верхнего люка.

— Она здесь лежала.

— А кто тебе разрешил?

— Никто, — согласился он.

— Ради Бога, выключи эту проклятую штуку! — она была не на шутку испугана.

Он хотел было спросить в чем дело, но тут на экране появилась Бет…

Она остановилась около сферы. Закрыла глаза и сжала кулаки. Изогнутые бороздки плавно разъехались в стороны, обнажая тьму. Он увидел, как Бет шагнула внутрь и створки беззвучно сомкнулись за ее спиной.

* * *

— Все вы такие! — послышался гневный голос Бет. — Никого из вас ни на секунду нельзя оставлять без присмотра!

— Ты обманула меня, Бет!

— Зачем ты смотрел эту пленку? Я же просила… Это только навредит! она уже умоляла, готовая вот-вот расплакаться.

Изменчивая и непредсказуемая, как и все женщины. Но в ее руках была вся станция!

— Прости, Норман, я не могу тебе больше доверять!

— Бет…

— Я отключаю тебя, Норман! Я не буду больше…

— Постой!

— …слушать твои слова. Я знаю какой ты опасный и коварный. Я помню как ты интриговал против Гарри, извращал факты сделав его козлом отпущения… Теперь ты хочешь все свалить на меня? Не выйдет, Норман! Я не услышу больше твоих ядовитых слов, и не попаду в сети твоих интриг. Так что не трать попусту свой голос!

Он выключил видеомагнитофон… Сейчас на экране была Бет сидящая рядом с консолью.

— Бет! — она не откликалась, нажимая какие-то кнопки и что то бормоча себе под нос.

— Ты сукин сын, Норман! Ты настолько подл, что тебе не терпится извалять в грязи и остальных! — Она имеет в виду себя, понял он. — Меня тошнит от тебя, Норман! Твое подсознание жаждет смерти. Ты хочешь погубить и себя, и других. Я не позволю…

Его начинал пробирать озноб. Бет, с ее комплексом неполноценности, заходила внутрь сферы и обладала сейчас чудовищ ной Силой, не умея контролировать свое сознание. Бет всегда представляла себя невинной жертвой, боровшейся против злого рока. Она была неудачницей во всем: в мужчинах, в работе, в жизни. Повсюду она терпела неудачи… А сейчас заминировала станцию, вспомнил он вдруг.

— …это сделать и остановлю, чего бы мне это ни стоило!

Все, что она говорила, было истиной — перевернутой с ног на голову.

Сейчас он начинал понимать это.

Бет раскрыла секрет сферы и тайно пробралась внутрь, поскольку ее всегда влекло к силе. Но, заимев Силу, она оказалась не готова к ней психологически.

Математик Гарри жил в мире абстракций, и его пугали конкретные формы; такие, как, например, гигантский кальмар. Но биолог Бет боялась некой абстрактной силы которую нельзя ни увидеть, ни пощупать руками.

Бестелесной, непонятной Силы.

И, защищаясь, обложилась взрывчаткой. Сомнительное средство защиты, подумал он. Если она подсознательно не желает покончить с собой. Ему стал ясен весь ужас реального положения дел.

— Я этого не допущу, Норман! — кричала она, продолжая нажимать на кнопки. Что она задумала?

Внезапно в лаборатории погас свет… Через секунду смолк большой обогреватель. Остывая, гасли его красные спирали… Она отключила электричество.

Сколько он протянет с выключенным обогревателем? Он закутался в одеяло, позаимствованное с кушетки Бет. Определенно никак не шесть часов.

— Извини, Норман… Но пока ты мыслишь, моя жизнь в опасности!

Может быть, без тепла, я продержусь час, мрачно подумал он.

— Пойми меня правильно, Норман, я делаю это ради тебя!

Он услышал свист… На груди зазвенел личный индикатор — даже в темноте было видно что значок стал серым.

Тут он все понял… Бет отключила воздух!

Глава 55. ОСТАЛОСЬ 5 ЧАСОВ 35 МИНУТ.

В темноте слышался звон индикатора и свист уходящего воздуха…

Давление стремительно падало. Его уши почувствовали слабый хлопок, точно он находился в взлетающем самолете.

Действуй, думал он, чувствуя нарастающую панику.

Но он был заперт в верхнем отсеке цилиндра D и не мог из него выбраться. Бет умела обращаться с системами жизнеобеспечения и под ее контролем было все оборудование. Она отключила ему электричество, отопление. А сейчас перекрыла подачу воздуха. Он был в ловушке!

По мере падения давления взрывались, как бомбы, сосуды с запечатанными образцами. Осколки стекла разлетались по всей комнате… Он укрылся одеялом, чувствуя как они ударяются о материю.

Дышать становилось все труднее. Он подумал что это из-за нервного напряжения, но тут же понял, что воздух стал более разреженным. Скоро он потеряет сознание.

Действуй!

Он не мог думать ни о чем другом, кроме дыхания.

Действуй! Делай хоть что-нибудь!

Но все мысли неизбежно сводились к одному: ему требовался воздух!

Затем он вспомнил об аптечке. Нет ли там аварийного запаса кислорода? Он не был уверен, но, кажется, да… Когда он поднялся на ноги, лопнул очередной сосуд и он едва успел увернуться от просвистевших осколков… Он задыхался. Грудь тяжелела… Перед глазами поплыли серые пятна.

Он стал шарить по стене, нащупывая аптечку. Наткнулся на какой-то цилиндр… Кислородный баллон? Нет, пожалуй, слишком большой… Скорей всего, огнетушитель. Где аптечка? Его пальцы шарили по стене… Где аптечка?

Он нащупал выпуклое покрытие с рельефным крестом, открыл дверцу и засунул внутрь пальцы. Пятен перед глазами прибавилось… У него мало времени!

Пальцы натыкались на маленькие пузырьки и мягкие пакеты. Но, черт побери, здесь не было кислородного резервуара! Бутылочки полетели на пол, и, вместе с ними, на его ногу упало что-то более весомое. Он нагнулся, ощупал пол, порезался о битое стекло, но не обратил на это никакого внимания.

Пальцы наткнулись на металлический цилиндр, чуть подлинней ладони. На одном конце насадка…

Это было нечто вроде аэрозоля. Он отшвырнул его в сторону. Кислород!

Ему требуется кислород!

Нет ли аварийного баллона у постели? — подумал он вдруг и нащупал кушетку, на которой спала Бет. Ощупал стену у изголовья. Здесь непременно должен быть кислород! Сейчас у него кружилась голова и туманились мысли…

Нет кислорода!

Тут он вдруг вспомнил что это помещение не предназначено для сна, этого могли и не предусмотреть. Черт побери! Затем он прикоснулся к прикрепленному к стене стальному цилиндру. На конце что-то мягкое…

Кислородная маска!

Он быстро надел маску, нащупал и повернул на баллоне небольшой вентиль. Послышался свист и он наконец вздохнул живительный долгожданный воздух… Сильно закружилась голова, немного прояснились мысли. Кислород!

Как это прекрасно!

Он ощупал баллон, оценивая его размеры; несколько сот кубических сантиметров. Насколько этого хватит? Ненадолго, на считанные минуты, подумал он. Это только временная отсрочка.

Делай хоть что-нибудь!

Но у него не было выбора. Он был заперт в этой комнате.

Он вспомнил старого толстяка доктора Темкина. «Безвыходных положений не бывает, — говорил тот. — Всегда можно что-нибудь сделать!».

Но сейчас у меня нет выбора, подумал он. В конце концов, доктор Темкин никак не имел в виду побег из запертого помещения. Такого опыта у него не было, как не было его и у Нормана.

От свежего кислорода голова стала легче пуха. Или он уже кончался?

Говорят, перед смертью перед тобой проносится вся твоя жизнь. Перед ним проносились лики его старых учителей. Миссис Джеферсон, которая советовала ему стать юристом. Старик Джо Лампер, который со смехом говорил «Поверь мне, секс это все! Все, так или иначе, связано с сексом». Доктор Стейн который говорил: «Трудных больных не существует. Существуют только трудные врачи… Если вы не справляетесь с пациентом сходите с ума, носите клоунские одежды, брызгайте в пациентов из водяного пистолета, пинайте их, делайте все что взбредет в голову, какой бы нелепостью это ни показалось.

Только не сидите сложа руки!».

Интересно, как бы оценил его положение доктор Стейн? — подумал Норман. Что бы он сказал?

Открой дверь… Я не могу, она заперта снаружи.

Поговори с Бет… Она не слышит меня.

Включи воздух… Не могу, это под ее контролем.

Перехвати контроль… Не могу.

Найди помощь внутри комнаты… Я здесь один.

Тогда выйди… Не могу, я… — он осекся.

Это было неправдой… Он может выйти, разбив иллюминатор или воспользовавшись аварийным люком на потолке. Вода почти ледяная, а он не в скафандре. Он выдержит ее лишь считанные секунды, затем погибнет. Если он выйдет наружу, то почти наверняка погибнет от холода. Возможно, даже раньше, чем комнату зальет водой.

В мыслях он увидел как доктор Стейн в насмешливой улыбке приподнимает свои густые брови. Ты погибнешь в любом случае Что ты теряешь?

У него начал обрисовываться план. Если он откроет люк на потолке, он сможет выйти из станции. Оказавшись снаружи, он перейдет в цилиндр А, заберется в шлюз и оденет скафандр… Затем все будет о'кэй. Сколько это займет времени? Тридцать секунд? Минуту? Сможет ли он задержать на столько дыхание и выдержать холод? Ты погибнешь в любом случае!

И затем он подумал: Черт побери, старый болван! В твоем распоряжении кислородный баллон и тебе хватит воздуха, если не будешь терять времени. Иди!

Нет, подумал он. Я что-то упустил из виду… Давай!

Он решился и залез к потолочному люку. Задержал дыхание, одной рукой уцепился покрепче, а другой повернул колесо, открывая люк.

— Что ты делаешь, Норман? Ты свихнул… — услышал он крики Бет, и все утонуло в реве ледяной воды, водопадом хлынувшей внутрь станции.

* * *

Оказавшись снаружи, Норман осознал свою ошибку. Ему недоставало тяжести. Тело было плавучим, его тянуло вверх… Он сделал последний вздох, сбросил кислородную маску и отчаянно ухватился за подпорку станции, зная что если он разожмет пальцы, его ничто не остановит на пути к поверхности… Где он лопнет как воздушный шарик.

Держась за трубу, он лез вниз, разыскивая очередной выступ. Это походило на альпинизм наоборот — если он сорвется, он упадет вверх и погибнет… Тело окоченело, движения давались все труднее. Легкие обжигало… У него мало времени!

Он достиг днища, проплыл под цилиндром D разыскивая шлюз Его не было!

Шлюз исчез… Затем он догадался что находится под цилиндром В и двинулся к цилиндру А. Потянул колесо шлю за, но то было крепко затянуто, и он не смог сдвинуть его с места.

Все кончено… Его охватил ужас. Он знал, что у него остались последние секунды сознания. Пытался открыть люк и молотил по стали, ничего не чувствуя онемевшими от холода пальцами.

Колесо закрутилось само собой, люк с шумом открылся. Наверное, он случайно нажал аварийную кнопку…

Он вынырнул, набрал в легкие воздуха, снова ушел вниз… Он добрался, но был не в состоянии влезть в шлюз… Он слишком замерз, мускулы закоченели.

Сделай это, твердил он себе. Пальцы ухватились за металл соскользнули и ухватились снова… Подтянуться! Только один раз, думал он. Налез грудью на металлический обод, шлепнулся на палубу, не чувствуя удара. Изогнулся, пытаясь втащить ноги, и упал обратно в ледяную воду… Нет!

Он снова перегнулся через край… Пробовал снова и снова пока одна его нога не оказалась на палубе. Затем другая…

Вот он уже влез внутрь и лежит на палубе, дрожа от холода. Попробовал встать на ноги, и тут же упал. Тело тряслось так сильно, что он не смог удержать равновесие.

Он увидел свой водолазный костюм, висевший на стене шлюза. Шлем с надписью «ДЖОНСОН». Подполз к скафандру, попытался встать и не смог. Прямо перед его лицом болтались ботинки. Он попробовал уцепиться за них, но пальцы не слушались. Попытался уцепиться зубами, но те стучали от холода.

Щелкнула внутренняя связь и послышался голос Бет:

— Норман! Я все знаю!

В любую минуту она могла появиться здесь… Во что бы то ни стало, он должен надеть скафандр! Он смотрел на него, висящий в считанных дюймах, но был бессилен что-либо сделать. Наконец, он заметил петли, около талии.

Уцепился за них и с их помощью поднялся на ноги. Просунул в скафандр одну ногу, затем другую…

— Норман!

Он потянулся за шлемом, но прежде чем смог надеть его на голову, тот сыграл о стенку небольшое стаккато. Он приладил шлем, услышал щелчок замков.

Все еще холодно. Почему не греет скафандр? До него дошло что он еще не включил электричество. Выключатель располагался на ранце. Он прижал ранец к стене, натянул плечевые ремни. Пошатнувшись под тяжестью, потянулся к кнопке. Нажал… Послышался щелчок и мерное гудение циркуляторов.

По его телу разливалась боль. Заледенелая кожа болезненно реагировала на повышение температуры… Повсюду закололи иголки и булавки.

Бет что-то говорила — он слышал ее голос, но не вникал в смысл ее слов. Присел на палубу. Вздохнул, уже зная что поступил правильно. Боль отступила, прояснялись мысли. Он уже не трясся так сильно как раньше…

Было еще холодно, но все скоро пройдет.

— Тебе меня не достать, Норман!

Он поднялся на ноги, защелкнул пряжки пояса. И не сказал ни слова.

Сейчас он чувствовал тепло… Все было о'кэй.

— Я окружена взрывчаткой, Норман! Если ты приблизишься ко мне, я разорву тебя в мелкие клочья! Ты умрешь, Норман!

Но он направлялся не к ней. У него был совсем иной план. Он послушал свист воздуха и выравнивание давления в скафандре. Затем прыгнул в воду.

Глава 56. ОСТАЛОСЬ 5 ЧАСОВ 00 МИНУТ.

Он полюбовался собственным отражением на идеально отполированной поверхности сферы, поблескивающей в лучах света, и подошел к входу.

Это похоже на рот, подумал он, глядя на чужие нечеловеческие узоры.

На утробу прожорливой примитивной твари, готовой его сожрать. Напряжение сменил липкий проникающий страх. Он засомневался, что сможет попасть внутрь.

Не бойся, твердил он себе. Гарри и Бет сделали это и они выжили!

Словно набираясь смелости, он еще раз осмотрел ее поверхность. Но уверенности не прибавлялось… В изогнутых бороздках отражался свет.

О'кэй, — решился он наконец. Я сделаю это! Я зайду внутрь и тоже останусь в живых!

Но она оставалась такой же, какой и была раньше… Закрытой.

Загадочной. Идеально отполированной сферой.

Что ему нужно?

Он хотел разобраться в своих намерениях… И снова вспомнился доктор Стейн. «Постижение это тактика отсрочки, — критиковал он отдельных студентов. — Здесь не до психодинамики! Это как в плавании… Тот, кто действительно хочет научиться плавать, сразу прыгает в воду. Все прочие просто боятся воды и изучают теорию».

О'кэй, подумал Норман. Поплыли… Он повернулся к сфере и мысленно приказал ей открыться. Безрезультатно.

— Откройся! — сказал он вслух прекрасно понимая что это не сработает.

Тед часами надрывал свой голос и не добился никаких результатов. А проникшие внутрь Гарри и Бет не проронили ни слова.

Он закрыл глаза и сосредоточился на мыслях. Откройся!

Затем открыл глаза. Никаких изменений.

Я уже созрел для контакта! — думал он… Но тщетно. Сфера не желала открываться.

* * *

Норман не думал что ему не удастся ее открыть… В конце концов, это удалось уже двоим.

Но каким образом? Первым догадался Гарри, с его безупречной логикой.

Но догадался только после просмотра видеозаписи с открывшейся сферой… Он нашел там ключ, путеводную ни точку. Бет изучала ее часами и, в конечном счете, тоже разгадала секрет. Там что-то было…

Жаль, что ее нет под рукой, подумал Норман. Но обстоятельства можно легко восстановить по памяти. Как это было?

Он помнил что Тина что-то сказала о пленках на субмарине Бет что-то сказала в ответ. Тина вышла из кадра и спросила: Как ты думаешь, им удастся открыть сферу? Может быть, — ответила Бет. — Я не знаю… И сфера открылась. Почему?

Как ты думаешь, им удастся открыть сферу? — спросила Тина и, в реакцию, Бет могла представить открытую сферу.

Помещение наполнили гул и рокот.

Сфера раскрылась. Ее створки разъехались, обнажив непроницаемую тьму.

* * *

Да… Именно так все и было, — подумал он. — А если вообразить, что она закрыта… — сфера закрылась, — …или открыта, — сфера снова открылась.

Не надо искушать судьбу. Сейчас или никогда, — подумал он и шагнул в тьму. Створки за его спиной быстро сомкнулись.

Темнота, а потом, когда приспособилось зрение, что-то похожее на светлячков. Это была танцующая светящаяся пена. Во круг него кружились миллионы огоньков.

Что это?

Здесь не было никакой структуры, не было никаких границ.

Это был бурлящий океан, блестящая многоликая пена… Норман чувствовал умиротворенность и великое блаженство. Здесь было покойно… Он пошевелил руками, взвихрив подвижную пену, и заметил что они стали как бы прозрачными.

Сквозь них проникал чудный божественный свет. Он перевел взгляд и увидел что ноги, живот… все его тело стало таким же прозрачным. Он стал частью пены, и это было верхом блаженства.

Он вдруг сделался необычайно легким и воспарил, поплыл в безграничном океане, закинув руки за шею. Ему захотелось остаться здесь навсегда.

Внезапно он осознал еще чье-то незримое присутствие.

— Кто здесь? — спросил Норман.

«я».

Он чуть было не вздрогнул, настолько это было громогласно. Или это показалось? Слышал ли он вообще?

— Ты сказал вслух?

«нет».

— Тогда как мы общаемся? — удивился он.

«тем способом, каким общаемся с другими».

— Каким?

«зачем ты спрашиваешь, раз уже знаешь ответ?».

— Но я в самом деле не знаю, — пена мягко и нежно перенесла его на новое место. Но отклика не последовало. Или он снова остался в одиночестве?

— Ты здесь?

«да».

— Я думал ты ушел.

«мне некуда уходить».

— Ты хочешь сказать что замурован в сфере?

«нет».

— Ты отвечаешь на вопросы? Ты кто?

«я не кто».

— Ты Господь Бог?

«это только слово».

— Я хотел спросить, ты Высшее Существо или Высший Разум?

«выше кого?».

— Выше меня, я подразумеваю.

«ты высший?».

— Скорее, низший. По крайней мере, я так представляю.

«ладно, это твои проблемы».

— Ты шутишь? — спросил он, барахтаясь в пене.

«зачем ты спрашиваешь, раз уже знаешь ответ?».

— Я разговариваю с Богом?

«ты говоришь ни с нем».

— Ты все воспринимаешь слишком буквально… Это потому что ты с другой планеты?

«нет».

— Ты из другой цивилизации?

«нет».

— Откуда ты?

«зачем ты спрашиваешь, раз уже знаешь ответ?».

В иных обстоятельствах он был бы раздражен подобным ответом, но сейчас не ощущал никаких эмоций, просто воспринимал реакцию.

— Но сфера создана иной цивилизацией?

«да».

— И, возможно, в ином времени?

«да».

— И ты не часть сферы?

«теперь да».

— Тогда откуда ты взялся?

«зачем ты спрашиваешь, раз уже знаешь ответ?».

Слегка покачивая, пена перенесла его на новое место.

— Ты все еще здесь?

«мне некуда уходить».

— Боюсь, я не слишком глубоко разбираюсь в религии. Я психолог и имею дело с человеческой психикой.

«понимаю».

— У психологии и религии мало общего.

«разумеется».

— Ты согласен?

«конечно».

— Слава Богу!

«не понимаю. почему?».

— Кто я?

«в самом деле, кто?».

Он плавал в пене, чувствуя миролюбие беседы, несмотря на сложность взаимопонимания.

— Я боюсь.

«излей свою душу».

— Мне не по себе, потому что ты похож на Джерри.

«этого следовало ожидать».

— Но Джерри в действительности был Гарри?

«да».

— Ты тоже Гарри?

«нет. конечно же нет».

— А кто?

«я не кто».

— Тогда почему твоя речь похожа на речь Джерри или Гарри?

«потому что мы вышли из одного источника».

— Не понимаю.

«когда ты смотришь в зеркало, кого ты видишь?».

— Себя… Или это не так?

«ты видишь свое отражение».

— Это общеизвестный психологический трюизм, клише.

«понимаю».

— Ты Чужой разум?

«ты чужой разум?».

— С тобой трудно общаться. Ты дашь мне Силу?

«какую силу?».

— Ту самую, которой ты наделил Гарри и Бет… Дашь ее мне?

«нет».

— Почему?

«ты уже обладаешь ей».

— Я этого не чувствую.

«я знаю».

— Когда я ее обрел?

«как ты сюда зашел?».

— Я представил, что двери открыты.

«да».

Он плавал в пене, ожидая дальнейшей реакции. Но осталось лишь мягкое покачивание, безвременность и полусон.

— Время идет. Объясни мне, что происходит?

«На вашей планете водятся животные именуемые медведь. Это большие умные звери. Их мозг не меньше вашего, но они не обладают тем, что вы называете воображением. Они не могут создавать мысленные образы, не различают прошлое и будущее.

Эта способность делает вас непохожими на других, и ничто более. не ваша обезьянья природа, не труд, не язык, не насилие, не воспитание детей, не социальные группы… всем этим обладают и другие. Ваше величие в воображении.

Воображение основная часть того что вы называете разумом вы думаете что это лишь ступень к познанию или творению, но заблуждаетесь. воображение есть само творение.

Ваша способность представляет опасность, поскольку вы не умеете контролировать свое богатое и, вместе с тем, ужасное воображение. ты говорил что видишь в себе добро и зло, но в действительности там только одно… воображение.

Надеюсь, тебе понравилась лекция, которую я подготовил к мартовской конференции американской социологической и психологической ассоциации в Хьюстоне… По-моему, получилось неплохо».

Норман был в замешательстве.

«Ты думал что говорил с богом?».

— А с кем?

«С самим собой, разумеется».

— Но ты что-то отличное от меня!

«Я это ты. Ты вообразил меня».

— Расскажи еще.

«Мне больше нечего сказать».

Его щека касалась холодного металла палубы. Норман перевернулся на спину и взглянул на узоры возвышающейся над ним сферы. Они приобрели новые очертания.

Он бодро поднялся на ноги, чувствуя умиротворение и свежесть сил, как после доброго сна. Он помнил все, с абсолютной ясностью. Прошел к рубке управления корабля, затем — по коридору с ультрафиолетовыми лампами вышел в комнату анабиоза… В каждой капсуле спал космонавт.

Норман вспомнил что, пробуя Силу, Бет проявила единственную космонавтку — отважную амазонку. Теперь в Силе был Норман, и он собрал полный экипаж.

Неплохо, — подумал он, оглядев комнату. — Исчезайте по одному!

Прямо на глазах, пустели капсулы, пока не опустела самая последняя.

— Вернитесь!

Они материализовались вновь.

— Все мужчины!

Женщины обратились в мужчин.

— Все женщины!

Все стали женщинами.

Он обладал Силой!

Глава 57. ОСТАЛОСЬ 2 ЧАСА 00 МИНУТ.

— Норман!!! — усиленный голос Бет летел по пустынным коридорам. — Я знаю, ты где-то здесь! Я чувствую тебя, Норман!

Он прошел камбуз — мимо пустых банок коки на стойке — за шел в рубку управления где на всех мониторах виднелось лицо Бет. Похоже, и она видела его.

— Норман, я знаю, ты был в сфере! — он попытался выключить экраны, но безрезультатно.

— Норман, отзовись! — он прошел рубку, направился к шлюзу.

— У тебя ничего не выйдет! Ты слышишь меня, Норман? Я тоже обладаю Силой!

Он зашел в шлюз и надел шлем. Воздух внутри шлема был сухой и прохладный.

— Норман! — голос Бет настиг его и тут. — Почему ты молчишь? Боишься?

Его раздражало столь частое повторение его имени. Он нажал кнопку открытия шлюза и уровень воды стал быстро подниматься.

— Теперь я тебя вижу, Норман! — она захохотала.

Он повернулся и увидел видеокамеру, вмонтированную в робота, который до сих пор стоял в шлюзе. Отвернул ее в сторону.

— У тебя ничего не получится, Норман!

Он вышел из звездолета, постоял у шлюза, наблюдая за неровной линией красных огоньков на конусах — словно это были огни посадочной полосы, проложенной безумным инженером.

— Норман! Почему ты молчишь, Норман?

Бет была сильно встревожена… В ее голосе явственно различался страх… Он лишит ее оружия. Разрядив, если сможет, заряды.

Мины обезврежены, представил он.

Все красные огоньки тотчас погасли.

Недурно, подумал он.

Но через секунду они вспыхнули вновь.

— У тебя ничего не выйдет, Норман! — смеялась Бет. — Я буду сопротивляться!

Он знал, что она была права, и им придется мериться силой, усилием воли включая и выключая заряды. В этом споре не могло быть победителей. Он должен сделать что-то более существенное!

Он подошел к ближайшему конусу. Вблизи тот оказался больше, чем он себе представлял. Лампочка располагалась на высоте четыре фута.

— Я вижу тебя, Норман!

На серой поверхности отчетливо различались желтые буквы. Он склонился и прочитал следующее:

«ВНИМАНИЕ! ВЗРЫВЧАТКА СИСТЕМЫ ТЕВАК. ВМС США. ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРЫВНЫХ РАБОТ. ДЕТОНАЦИЯ 20:00. ПРИМЕНЕНИЕ СТРОГО ПРИ РАЗРЕШЕНИИ РУКОВОДСТВА.

VV/512-А.».

Ниже были другие надписи, но слишком мелкие и он не смог их прочитать сквозь мутноватое стекло шлема.

— Норман, что ты делаешь с моей взрывчаткой?

Он осмотрел провода — один, тонкий, вбегал под основание конуса, другой выбегал и бежал по дну к следующей мине.

— Норман! Ты действуешь мне на нервы!

Один провод входит, другой выходит.

Она соединила их последовательно, как лампочки в рождественской гирлянде. Оборвав один провод, он обезвредит все заряды. Он нагнулся и схватился за провод.

— Норман!

— Успокойся, Бет!

Его пальцы зацепили мягкую пластиковую изоляцию.

— Если ты дернешь провод, сработает детонатор! Мы взлетим ко всем чертям!

Он не думал что это правда… Бет лжет. Она свихнулась и очень опасна. Она обманывает… Он потянул провод.

— Не делай этого, Норман! — провод натянулся до предела.

— Замолчи, Бет!

— Ради Бога, Норман! Это конец, поверь мне!

Он заколебался… Могла ли Бет сказать правду? Она разбирается во взрывных устройствах? Что он почувствует, если это взорвется? И почувствует ли вообще?

— Черт с ним! — сказал он и дернул провод.

* * *

Пронзительный звон сигнализации, зазвучавший внутри шлема, не на шутку перепугал его. На маленьком жидкокристаллическом дисплее в верхней части смотрового стекла быстро мигало: «АВАРИЯ. АВАРИЯ. АВАРИЯ».

— Черт побери, Норман! Доигрался!

Ее голос был едва слышен… По всему периметру звездолета замигали красные огоньки. Он приготовился к взрыву… Но тут сирены прервал спокойный мужской голос:

— Пожалуйста, внимание! Пожалуйста, внимание! Всем срочно покинуть зону взрывных работ! Заактивирована взрывчатка «Тевак»! Начинаем обратный отсчет!

На конусе вспыхнул красный дисплей «20:00» и цифры поскакали в обратном порядке: «19:59… 19:58… 19:57…».

То же самое повторялось и на дисплее его шлема.

Тут он все понял и снова посмотрел на желтую надпись:

Только для взрывных работ… Конечно же, это не было оружием!

Взрывчатка применялась для взрывных работ и была снабжена двадцатиминутным таймером, чтобы рабочие успели отойти на безопасное расстояние.

Взрыв через двадцать минут, и у него еще масса времени!

Норман повернулся и направился к субмарине, оставленной у ГД-7.

Глава 58. ОСТАЛСЯ 1 ЧАС 40 МИНУТ.

Он шел спокойно и уверено, без малейшего напряжения. Дышалось легко и свободно.

— Норман, пожалуйста! — настроение Бет резко изменилось.

Она умоляла, но он не обращал на нее никакого внимания и продолжал идти своим курсом. Записанный на пленку голос повторял:

— Пожалуйста, внимание! Всем покинуть опасную зону! Осталось девятнадцать минут!

Норман ощущал подъем сил и глубокую целеустремленность. У него не осталось никаких иллюзий и сомнений — он знал, что надо делать… Спасать свою шкуру!

— Я не верила что ты все же решишься на это, Норман!

Верила, подумал он. В конце концов, что ему оставалось? Бет сошла с ума и стала опасной. Спасти ее невозможно. Фактически, к ней нельзя даже приближаться. Она склонна к убийству. Однажды, Бет уже попыталась отправить его на тот свет и чуть было не достигла успеха.

А Гарри уже тринадцать часов под наркозом. У него наступила клиническая смерть, его мозг умер. Задерживаться здесь не имело смысла…

Субмарина была совсем рядом.

— Норман, пожалуйста, не бросай меня!

Извини, подумал он. Но я выхожу из игры… Он прошел под сдвоенными гребными винтами, под кормовой надписью «Глубинная Звезда». Взобрался по скобам под купол.

— Норм… — теперь он стал недосягаемым для радиоволн. Открыл люк и залез внутрь. Снял шлем.

— Пожалуйста, внимание! Осталось восемнадцать минут!

Сел в кресло пилота, повернулся лицом к приборам. Панель замерцала.

Прямо перед ним вспыхнул экран:

ГЛУБИННАЯ ЗВЕЗДА — III КОМАНДНЫЙ МОДУЛЬ.

Вам требуется помощь?

Да. Нет. Отмена команды.

Он нажал «да» и стал ждать смены экрана.

Как ни жаль, но приходится бросать Гарри и Бет… Они не справились с собственным «я» и потому оказались уязвимы для обретенной Силы.

Классическая ошибка, так называемый триумф рационального над иррациональным. Ученые имеют дело только со своей рациональной стороной.

Все прочее — Эйнштейн называл это личными склонностями — просто не принимается во внимание.

Личная склонность, с презрением подумал Норман… Из-за нее люди убивают друг друга!

ГЛУБИННАЯ ЗВЕЗДА — III СПИСОК ОПЕРАЦИЙ.

Погружение — Подъем.

Защита — Герметизация.

Монитор — Отмена команды.

Нажал «подъем» и стал ждать дальнейших инструкций.

Да, подумал он. Ученые отказываются иметь дело с иррациональным. Но оно от этого не исчезает. Наоборот, обретает силу и новые возможности.

Не помогут и плакальщики, плачущие в воскресных приложениях о предрасположенности человека к насилию и разрушению. Это не борьба, а признание в собственной слабости.

ГЛУБИННАЯ ЗВЕЗДА — III контроль ПОДЪЕМ.

1. Установить сброс балласта на «вкл».

Продолжить. Отмена команды.

Он нажал «продолжить» и стал ждать смены экрана.

В конечном счете, почему ученые ведут свои исследования? Они считают что прогресс неизбежен, исследования нельзя остановить. Если мы не создадим бомбу, — говорят они, — это сделают наши враги! Потом бомба попадает в руки политиков и те говорят: Если мы ее не применим, это сделает наш противник! Ученые находят что политики иррациональны и безответственны Мол, во всем виноваты они! На самом деле ответственность лежит на каждом. Каждый делает свой собственный выбор.

Гарри и Бет уже ничем не поможешь… Ну что же, спасение утопающих дело рук самих утопающих!

Послышалось гудение генераторов. Заурчали моторы…

ГЛУБИННАЯ ЗВЕЗДА — III ПАНЕЛЬ УПРАВЛЕНИЯ В ДЕЙСТВИИ.

Поплыли, подумал он, уверено положив руку на панель.

Мини-субмарина чутко откликалась на каждое его действие.

— Пожалуйста, внимание! Осталось семнадцать минут!

Внизу заклубились донные осадки, поднятые гребными винтами, и «Глубинная Звезда» выскользнула из ангара.

Все как в машине, подумал он. Никаких забот!

Он сделал легкий вираж от ГД-7 к ГД-8, проплывая на высоте двенадцати футов; достаточно высоко, чтобы промыть загрязнившийся акриловый иллюминатор.

Осталось семнадцать минут. Максимальная скорость подъема 6.6 фут/сек, — он быстро прикинул в уме. — Значит, он достигнет поверхности через две с половиной минуты… У него была масса времени.

Он подплыл к ГД-8… Прожектора станции поблекли, светили бледно-желтым светом. Наверное, упало напряжение. Он осмотрел повреждения.

От цилиндров А и В поднимались гирлянды пузырей. Выбоины в D и зияющая брешь в затопленном цилиндре Е. Станция погибала… Зачем он сюда приплыл?

Он подвел субмарину к самым иллюминаторам и понял, что надеется взглянуть напоследок на Гарри и Бет. Он рассчитывал увидеть труп Гарри и Бет, в ярости потрясающую кулаками.

Он хотел убедиться что поступает правильно, бросая их на верную гибель. Но, увидев внутри лишь тусклый электрический свет, почувствовал глубокое разочарование.

— Норман!

— Да, Бет? — он решил что сейчас было вполне уместно отозваться.

В конечном счете, субмарина была готова к всплытию и Бет ничего не могла с этим поделать.

— Ты в самом деле сукин сын!

— Ты покушалась на мою жизнь, Бет.

— Я не хотела тебя убивать, но у меня не оставалось иного выбора, Норман!

— Да… У меня тоже.

Лучше выживет один, чем никто! — подумал он, чувствуя свою правоту.

— Ты нас бросишь?

— Да, Бет.

Его рука придвинулась к шкале скорости подъема и установила 6.6 фут/сек.

— Уматываешь? — в ее голосе слышалось презрение.

— Да, Бет.

— Ты, который говорил что мы должны держаться вместе?

— Прости, Бет, так получилось.

— У тебя, верно, трясутся поджилки!

— Вовсе нет, — он действительно не чувствовал страха, лишь силу и уверенность.

— Норман! Пожалуйста, спаси нас!

Ее слова подхлестнули в нем пробуждающиеся чувства человеческой доброты и профессиональной компетентности… Он по чувствовал смущение, однако не потерял самообладания и решительно потряс головой.

— Извини, Бет, слишком поздно!

Он нажал «подъем» и услышал грохот сбрасываемого балласта. «Глубинная Звезда» покачнулась. Станция скользнула вниз и он поплыл к поверхности.

* * *

Черная вода. Никаких признаков движения, исключая показания зеленой панели. Он начал обдумывать свои поступки, словно уже находился под следствием… Правильно ли он поступил бросив Гарри и Бет?

Несомненно. Инопланетная сфера наделила человека способностью проявлять мысли. Хорошо, чудесно! Да только вот человеческое сознание несовершенно. Имеет трещину, раскол в мышлении. Сознательная половина полностью контролируется, и не представляет никаких проблем. Зато подсознание разрушительно и очень опасно.

Проблема людей типа Гарри и Бет в том что они не сбалансированы. Их сознание развито чрезмерно, а подсознание темно и дремуче. В этом заключалось существенное различие между ними и Норманом, который, как психолог, в какой-то степени был знаком с подсознанием… Для него там не таилось неприятных сюрпризов.

Вот почему он, в отличие от Гарри и Бет, не проявлял монстров. Он владел подсознанием… нет… Неверно!

Норман испугался собственных мыслей. Он в самом деле не прав? Он проверил логику своих рассуждений и не нашел в ней никаких изъянов.

«Контакт с новой формой жизни может иметь самые непредсказуемые последствия, но наиболее вероятно состояние полного ужаса» — в голове проносились формулировки его собственного рапорта. Почему он вспомнил это именно сейчас? С тех пор прошли долгие годы.

«В состоянии страха люди часто принимают неудачные решения».

Но он ничего не боялся, был уверен в своих силах и действовал по заранее составленному плану. Почему он вдруг вспомнил тот рапорт? В свое время, он долго мучился над его формулировками, обдумывал каждое предложение. Почему это пришло в голову?

— Пожалуйста, внимание! Осталось шестнадцать минут!

Он осмотрел показания приборов. 900 футов. Субмарина поднимается, теперь ее уже не повернуть назад.

Почему он подумал о повороте назад?

Бесшумно всплывая в черной воде, он чувствовал как внутри него расширяется какая-то трещина. Почти шизофреническое разделение личности.

Он чувствовал что поступил неправильно Что-то он не учел.

Но что он мог упустить? Ничего, решил он… Поскольку, в отличие от Гарри и Бет, я в здравом рассудке и сознаю, что делаю. Но он уже в это не верил. Совершенное сознание может быть целью философии, но не реальным достижением. Сознание похоже на гальку, лежащую в ручье неосознанного. Оно непостижимо, даже для психолога.

У тебя всегда есть тень, — говорил профессор Стейн.

Что делала сейчас его теневая сторона? Что происходило в подсознании, в отколотых частях его мозга? Ничего.

Он беспокойно заерзал в кресле… Он так стремится к поверхности, чувствует такую уверенность…

Я ненавижу Бет! Ненавижу Гарри! Я не хочу о них думать и не несу никакой ответственности! Я хочу спастись и ненавижу их, ненавижу!

Он был потрясен этим открытием.

Я должен вернуться… Если я вернусь, я погибну!

Бет правильно напомнила его слова — они должны держаться вместе! Имел ли он право бросать их в беде? Нет.

Он должен повернуть обратно… Я боюсь!

Наконец-то. Вот оно! Страх, и настолько сильный, что заставляет предавать друзей.

Норман остановил субмарину и начал погружение… Заметил как сильно задрожали его руки.

Глава 59. ОСТАЛСЯ 1 ЧАС 30 МИНУТ.

«Глубинная Звезда» мягко опустилась на дно около станции ГД-8.

Норман залез в шлюз субмарины, затопил бокс, а через пару секунд вышел наружу и направился к станции. Конусы взрывчатки «Тевак» мерцали красными огоньками, точно на странном празднике.

— Пожалуйста, внимание! Четырнадцать минут!

Он прикинул, сколько ему понадобится. Минута чтобы войти внутрь.

Пять-шесть чтобы одеть Гарри и Бет в скафандры. Четыре чтобы дойти до субмарины и залезть внутрь. Две-три минуты займет всплытие. О'кэй, все в порядке.

— Ты вернулся, — послышался в шлеме голос Бет, когда он достиг опор станции.

— Да, Бет.

— Спасибо… Господи… — она заплакала.

Слушая ее рыдания он добрался до цилиндра А. Нашел люк и повернул колесо шлюза. Оно заклинилось.

— Открой люк, Бет… — она не отзывалась. — Бет, ты слышишь меня?

Открой люк!

— Норман, пожалуйста! Спаси меня! — она всхлипывала и плакала как ребенок.

— Я пытаюсь тебе помочь. Открой люк!

— Не могу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Из этого не выйдет ничего хорошего.

— Выходи, Бет, — сказал он.

— Я не могу это сделать.

— Можешь. Открой люк, Бет!

— Тебе не стоило возвращаться…

— Соберись с силами и открой люк, — времени было в обрез.

— Нет, Норман, не могу, — она снова заплакала.

Один за другим, он перепробовал все люки. Цилиндр В, закрыто. Цилиндр С, закрыто. Цилиндр D, закрыто…

— Пожалуйста, внимание! Тринадцать минут!

Норман остановился у затопленного при нападении кальмара цилиндра Е.

На поверхности зиял неровный разрыв — дыра была достаточно большой, чтобы попытаться пролезть внутрь. Но он рисковал порвать свой скафандр.

Нет, решил он. Это очень рискованно!

Он прошел под днище цилиндра и увидел люк. Попытался повернуть колесо, и то поддалось без особых усилий… Толкнул люк и услышал как тот лязгнул о внутреннюю стену.

— Это ты, Норман?

Он подтянулся и вплыл внутрь. Задыхаясь от усилий, опустился на четвереньки и перевел дыхание.

— Пожалуйста, внимание! Двенадцать минут!

Господи, подумал он. Уже двенадцать?

Что-то белое пронеслось мимо шлема… Сердце ушло в пятки. Но это оказалось коробкой с кукурузными хлопьями. Когда он коснулся ее рукой, она рассыпалась, и хлопья разлетелись в разные стороны, точно желтый снег.

Он был в камбузе. За печкой располагался другой люк, ведущий в цилиндр D которому удалось избежать затопления. Значит, надо как-то загерметизировать Е.

Он поднял глаза и, увидев над головой проходной люк, ведущий в отсек с пробоиной, быстро вкарабкался наверх. Нужно найти сжатый газ, что-нибудь вроде цистерны!

Наверху было темно. Лишь слабый рассеянный свет потускневших прожекторов просачивался сквозь дыру. В воде плавали по душки и клочья мягкой обивки. Вдруг его что-то задело сзади Он обернулся и увидел черные волосы, закрывающие чье-то лицо. Часть черепа была снесена начисто. Тина.

Он вздрогнул и инстинктивно оттолкнул ее тело. Оно поднялось вверх.

— Пожалуйста, внимание! Одиннадцать минут!

Время бежит слишком быстро, подумал он. Едва хватит чтобы унести ноги!

Не обнаружив никаких баллонов, он спустился обратно и за драил за собой люк. Оглядел печь. Открыл дверцу духовки. От туда поднялось несколько пузырей задержавшегося воздуха.

Не может быть! Гирлянда пузырей не обрывалась. Барнс рас сказывал про кухню в подводных условиях. Что-то в этом процессе было необычно, но что именно? Он не помнил… Они используют газ? Но нужен и кислород? Значит…

Кряхтя от усилий, он отодвинул печь от стены… Наконец, его поиски увенчались успехом… Приземистая бутыль с пропаном и две голубых цистерны!

Он повернул вентиль… Кислород с ревом вырвался из цистерны и около потолка образовался большой воздушный карман. Он открыл вторую… Уровень воды падал на глазах — сделался до пояса… До коленей… Остановился…

Неважно, достаточно и этого уровня!

— Пожалуйста, внимание! Десять минут!

Норман открыл люк и шагнул в цилиндр D.

* * *

Тусклый свет. Стены покрывала подозрительная зеленая плесень. Гарри лежал на диване с капельницей в руке. Норман выдернул иглу из вены. Стал трясти Гарри надеясь привести его в чувство. Веки Гарри дрогнули и только.

Норман взвалил его на плечи и поволок с собой.

— Норман, тебе не стоило возвращаться… — стенания Бет не кончались.

— Ты где, Бет? — спросил он и посмотрел на внутренний монитор…

9:32… Обратный отсчет продолжался и, казалось, секунды летели слишком быстро.

— Забирай Гарри и уходи! Оставьте меня здесь!

— Ты где, Бет? Отзовись!

Он прошел в цилиндр С, но там ее не оказалось. Гарри, висевший на плече мертвым грузом, затруднял проход.

— Норман, из этого не выйдет ничего хорошего!

— Пойдем, Бет!

— Я знаю, я плохая! Не надо меня спасать, Норман!

— Бет… — он слышал ее по радио и не знал где она спряталась.

Рисковать, снимая шлем, он не мог.

— Я заслуживаю смерти, Норман!

— Прекрати, Бет!

— Пожалуйста, внимание! Девять минут!

Гудки сигнализации стали громче, участились.

Он находился в сплетении труб и приборов цилиндра В. Все когда-то чистое и разноцветное, покрылось ядовитой плесенью В отдельных местах свисали волокнистые пряди мха. Это походило на болото в джунглях.

— Бет…

Она молчала. Наверное, она где-то здесь, — понял он. — Цилиндр В, от которого зависела работа станции, всегда был ее излюбленным местом… Он снял с плеч Гарри, прислонил к стене… Тот соскользнул и упал на палубу, ударившись головой, закашлял и открыл глаза.

— Боже мой, Норман… — он сделал Гарри знак замолчать.

— Бет?

— Оставь меня, Норман!

— Не могу, Бет. Я заберу и тебя.

— Нет. Я остаюсь здесь, Норман!

— Бет! У нас нет времени на ненужные споры!

— Я остаюсь здесь! Я этого заслуживаю! — тут он ее увидел.

Она пятилась к трубам и плакала совсем по-детски, сжимая в руках подводное ружье с разрывным наконечником… Смотрела на него со слезами на глазах.

— Норман… — шептала она. — Ты же нас бросил!

— Извини. Я был не прав.

Он пошел ей навстречу, протягивая руки, но она предостерегающе вскинула ружье.

— Нет, ты поступал правильно. Уходи!

На светящемся мониторе, над ее головой, неумолимо скакали цифры.

8:27… 8:26…

Я могу это изменить, подумал он. Остановитесь!

Время не останавливалось.

— Ты бессилен против меня, Норман! — она прижималась к углу. Ее глаза сверкали ненавистью и гневом.

— Я вижу…

— У тебя мало времени! Уходи, Норман!

Она направила на него ружье и он вдруг осознал нелепость всего происходящего — он вернулся спасать ту, которая вовсе не жаждала спасения.

Времени едва осталось чтобы уйти самому, прихватив Гарри…

Гарри, — вспомнил он вдруг. — Помоги мне, Гарри!

Цифры неслись вспять. Осталось чуть более восьми минут.

— Я пришел за тобой, Бет!

— Уходи, Норман, — сказала она.

— Но, Бет…

— Нет, Норман. Я все сказала! Почему ты не уходишь? — заподозрив неладное, она оглянулась. Но было поздно. Зашедший с тыла Гарри опустил на ее голову увесистый гаечный ключ. Послышался глухой звук. Она упала на палубу.

— Я ее не убил? — спросил Гарри.

— Пожалуйста, внимание! Восемь минут!

* * *

Он сконцентрировался на часах. Остановились. Обратный от счет прекратился. Но в следующее мгновение снова продолжился. Тревога? Это она помешала его концентрации? Он попробовал еще раз… Счет остановился.

— Забудь это, — сказал Гарри. — Это бесполезно!

— Но это должно сработать…

— Нет. Она еще в сознании… — Бет застонала и дернула ногой.

— Пожалуй, — согласился Норман.

— Сделать ей укол?

Он покачал головой… На поиски шприца не оставалось времени. И, если не сработает, это будет стоить жизни.

— Ударить сильнее? — предложил Гарри. — Убить?

— Нет, — сказал Норман.

— Это единственный выход!

— Нет… Мы же не убили тебя, Гарри.

— В таком случае, мы ничего не сможем сделать с таймером. Надо рвать когти! — они поспешили в цилиндр А.

* * *

— Сколько у нас времени? — спросил Гарри. Они находились в шлюзе и пытались облачить Бет в скафандр. Она стонала и слабо сопротивлялась создавая дополнительные трудности. — Сколько у нас осталось?

— Семь с половиной. Может быть, меньше, — ее ноги уже были внутри костюма.

Они засунули ее руки, защелкнули молнию и включили подачу воздуха.

Норман помог Гарри облачиться в скафандр.

— Пожалуйста, внимание! Семь минут!

— Сколько потребуется чтобы достигнуть поверхности? — спросил Гарри.

— Две с половиной, после того как мы окажемся в субмарине.

— Чудесно, — повеселел Гарри. Норман тем временем загерметизировал его шлем.

— Уходим! — первым вышел Гарри. Норман спустил ему тело по терявшей сознание Бет. В скафандре она была еще тяжелей.

* * *

Когда они достигли «Глубинной Звезды» Норман полез к люку, но непривязанная субмарина непредсказуемо болталась под его весом. Гарри пытался подтолкнуть Бет вверх, но та упрямо сгибалась в талии. Норман подхватил ее, но потерял равновесие и слетел вниз.

— Пожалуйста, внимание! Шесть минут!

— Быстрей, Норман! Осталось уже шесть минут!

— Слышал, черт тебя побери!

Он поднялся на ноги и снова полез вверх. Взбираться стало труднее.

Грязные перчатки соскальзывали с поручней.

— 5:29… 5:28… 5:27… — считал Гарри. Норман подхватил Бет, но она выскользнула из рук.

— Черт побери, держи ее крепче!

— Пытаюсь.

— Держи!

— Пожалуйста, внимание! Пять минут!

Сирены сделались более интенсивными, частот прибавилось. Чтобы слышать друг друга, приходилось кричать.

Норману, наконец, удалось зацепить Бет за шланг воздухопровода. Он боялся, как бы не выдернуть шланг, но решил рискнуть. Держась за шланг, он затащил ее на корпус субмарины и подтянул к люку.

— 4:29… 4:28… — Норман с трудом удерживал равновесие.

Он засунул в люк одну ее ногу, но другая застряла в проходе. Всякий раз, когда он наклонялся, субмарина кренилась, и ему приходилось удерживать равновесие.

— 4:16… 4:15…

— Перестань считать и займись делом!

Гарри стал подпирать корпус, смягчая качку. Норман наклонился и поправил ногу Бет… Она свободно скользнула в люк. Следом протиснулся и он.

— Пожалуйста, внимание! Четыре минуты!

Шлюз был рассчитан только на одного, но Бет была без сознания. Норман прижался к ее телу, с трудом захлопнул над собой люк и выкачал из шлюза воду. Потянулся к ручке внутреннего люка, но тело Бет, лишенное водяной поддержки, обмякло и не давало ему манипулировать в тесном пространстве.

Субмарина покачнулась. Это взбирался Гарри.

— Какого дьявола, скоро вы там?

— Заткнись, Гарри!

— Что же ты медлишь?

Он дотянулся до ручки, но люк не открывался — здесь было слишком мало свободного пространства.

— Гарри! Возникла проблема!

— О Господи! 3:30…

Норман покрылся испариной. Сейчас они в самом деле попали в затруднительное положение.

— Гарри, я передам ее тебе и войду первым!

— Скорее, Норман!

Он открыл верхний люк. Гарри с трудом удержал равновесие, балансируя наверху субмарины, и, подхватив Бет за воздухопровод, вытянул ее наружу.

Норман потянулся закрыть люк.

— Гарри, ты можешь убрать ее ноги?

— Я и так еле удерживаю равновесие.

— Разве не видишь, они мешают… — Норман раздраженно толкнул их в сторону. Люк захлопнулся. Произошла герметизация.

— Пожалуйста, внимание! Две минуты!

Норман зашел в кабину и закрыл за собой люк. Контрольная панель светила зеленым светом.

— Норман?

— Попробуй ее спустить, и как можно быстрее!

Они попали в ужасный переплет… Потребуется, по меньшей мере, тридцать секунд чтобы спустить Бет… Еще столько же, чтобы впустить Гарри… Минута на обоих.

— Порядок. Она здесь!

Норман подпрыгнул к клапану, выпускающему воду.

— Так быстро?

— Народным способом, — сказал Гарри. И прежде чем спросить что это значит, Норман открыл люк и увидел что она засунута вниз головой. Он подхватил ее за плечи, втянул внутрь и захлопнул люк. Мгновение спустя, послышался свист выдуваемого воздуха.

* * *

— Господи, уже 1:40, — крикнул появившийся из люка Гарри. — Ты знаешь, как управлять этой штукой?

— Да. — Норман сел в кресло пилота и положил руки на пульт управления. Заурчали моторы. Субмарина покачнулась, поднимаясь со дна.

— 1:30. Сколько, ты говорил, до поверхности?

— 2:30, — напомнил Норман, включая предельную скорость.

Субмарина задрала нос и резко понеслась вверх.

— Это предельная?

— Да.

— О Господи!

— Все будет о'кэй!

Внизу они увидели уплывающие огни подводной станции, обступившие звездолет огоньки «Тевака». Пронеслись мимо гигантского стабилизатора, и их обступила черная вода.

— 1:20 — Глубина 900 футов… — объявил Норман. Движение почти не ощущалось — на их подъем указывали только показания зеленой панели.

— Слишком медленно, — скулил Гарри. — Там уйма взрывчатки!

Это достаточно быстро, — мысленно подправил его Норман.

— Ударная вода разнесет нас как банку сардин!

Не причинит никакого вреда…

— 800 футов.

— 40 секунд, — сказал Гарри. — Мы никогда не увидим неба.

Они стремительно поднимались. Вода обрела слабый голубой оттенок. На эту глубину уже просачивались солнечные лучи.

— 30 секунд, — считал Гарри. — Где мы? 29… 28…

— 620 футов, — объявлял Норман, — 610… — внизу едва различались контуры станции, слабые точки света. В салоне закашляла Бет.

— Слишком поздно, — скулил Гарри. — Я знал это с самого начала.

— Не дрейфь! — прикрикнул на него Норман.

— 10 секунд… 8… 5… 3… Держись! — Норман прижал Бет к своей груди. В этот момент взрывная волна настигла субмарину и закрутила, точно детскую игрушку.

— Мама! — закричал Гарри, но уже все кончилось.

— 200 футов, — сказал Норман. Вода снаружи стала совсем си ней. Он снизил скорость — слишком быстрый подъем был опасен для жизни. Гарри ликовал и хлопал по спине Нормана.

— Мы сделали это, сукин ты сын! Никогда бы не подумал! Мы выжили, черт побери!

Сквозь выступавшие на глазах слезы, Норман едва различал панель управления… А затем прищурился от яркого солнечного света, вдруг хлынувшего в кабину.

Они всплыли на поверхность и увидели спокойное море, синее небо и пушистые облака.

— Ты видишь это? — закричал Гарри прямо в его ухо. — Чертовски прелестный выдался сегодня денек!

Глава 60. ЧАС НОЛЬ.

Проснувшись Норман увидел яркий солнечный луч, проникающий сквозь иллюминатор барокамеры и падающий на перегородку химического туалета.

Оглядевшись кругом, он увидел что лежит на койке в пятидесятифутовом цилиндре. В центре комнаты металлический стол и стулья. На верхней койке вовсю храпел Гарри. Напротив спала Бет, по-детски укрывшись рукой.

Откуда-то снаружи долетали молодецкие крики, приглушенные толстыми стальными стенами. Норман зевнул и поднялся с постели. Тело слегка побаливало, но в целом, было терпимо. Он подошел к иллюминатору и выглянув наружу и щурясь от яркого солнечного света, увидел корму исследовательского судна «Джон Хоуз». Белые вертолеты Тяжелые катушки кабеля. Металлическую раму подводного робота. С криками, матерщиной и жестикуляцией рук, моряки спускали на воду второго робота. Рядом с камерой мускулистый моряк разворачивал зеленый контейнер с кислородными резервуарами. И три судовых медика, наблюдавших за декомпрессией, коротали время за игрой в карты.

Выглядывая наружу через толстое дюймовое стекло иллюминатора, он чувствовал себя посторонним наблюдателем за миниатюрным миром, населенным интересными экзотическими существами… Этот мир был таким же чужим, как и тот, который он однажды увидел в иллюминатор подводной станции ГД-8.

Норман смотрел как медики играют в карты, наблюдал за их азартной жестикуляцией. Он не понимал этих людей, казавшихся ему незрелыми студентами. Они ни разу не взглянули в его сторону. Собираются ли они исполнять свои прямые обязанности? Сосредоточенные на игре, медики казались равнодушными к стоявшей поблизости барокамере, безразличными к трем уцелевшим, что находились в ее чреве, равнодушными к той информации, которую они принесли с собой, и к неоценимому значению их миссии.

Возможно, они ничего и не подозревали.

Он отошел от иллюминатора и сел за стол. В колене пульсировала боль.

Кожа вокруг марлевой повязки распухла; во время его транспортировки из мини-субмарины в камеру декомпрессии, судовые врачи оказали неотложную помощь.

Они поместили обнаруженную субмарину в герметизированный колокол и перенесли уцелевших Нормана, Гарри и Бет в барокамеру, где им предстояло провести целых четыре дня… Норман не мог с уверенностью сказать, сколько они здесь находятся; он сразу уснул, а его наручные часы были разбиты, хотя он и не помнил при каких обстоятельствах.

Он погладил нацарапанную на столе надпись «Кровопийцы» и вспомнил бороздки на серебряной сфере… Теперь они находились во владениях Военно-Морского Флота.

Что мы им скажем? — подумал он.

* * *

— И что мы им скажем? — спросила Бет через несколько часов когда все собрались за металлическим столом… Никто из них не пробовал общаться с экипажем корабля.

Словно бы мы — негласно — сговорились оставаться в изоляции как можно дольше, — подумал Норман.

— По-моему, надо рассказать все, — сказал Гарри.

— Ни в коем случае, — сказал Норман, удивляясь силе и твердости своего голоса.

— Согласна, — поддержала его Бет. — Я не уверена, что мир готов принять сферу… Я, например, оказалась не готова, — она одарила его застенчивым взглядом.

Норман ободряюще положил руку на ее плечо.

— Чудесно… — сказал Гарри. — Но давайте рассмотрим это с точки зрения военного флота. ВМС провели крупную дорогостоящую операцию. В результате погибло пять человек, уничтожены две подводные станции. Но ради чего? Они захотят это узнать и добьются полного представления.

— Мы можем держать язык за зубами, — предложила Бет.

— Не имеет значения. Они располагают видеозаписями.

— Верно… пленки, — сказал Норман.

Он совсем забыл про доставленные в субмарине видеокассеты, где было записано все, что происходило на подводной станции за время их пребывания… Гигантский кальмар, сфера, гибель экипажа… Абсолютно все.

— Мы должны уничтожить кассеты, — заявила Бет.

— Возможно, нам и следовало это сделать, — согласился Гарри. — Но сейчас слишком поздно.

Он прав, подумал Норман. Скрыть происшедшее невозможно, равно как и помешать Пентагону узнать о скрытой в сфере все сокрушающей Силе… Это было ужасно, но они ничего не могли сделать. Если не…

— Думаю, мы все же можем помешать им узнать о сфере, — сказал он.

— Каким же образом? — удивился Гарри.

— Мы по-прежнему обладаем Силой, разве не так?

— Полагаю, да.

— И она может творить все, что угодно, силой одной только мысли, продолжал Норман, — Мы можем помешать флоту, забыв о Силе!

— Вопрос лишь в том, — скептически нахмурился Гарри, — Обладаем ли мы такой способностью?

— Нам следует постараться, — сказала Бет. — Эта сфера слишком опасная штука.

Все замолчали, обдумывая последствия. Ведь они рисковали только стереть свою память, но не уничтожить сферу. Но надо было заставить ее исчезнуть. Без следа, словно бы и никогда не существовало.

— Это решительный шаг, — сказал Гарри. — После всего случившегося, забыть…

— Потому что мы сами прошли через это, — сказала Бет. — Будем откровенны… Мы не смогли с ней справиться!

Норман отметил что сейчас она говорила взвешенно, ее былая задиристость исчезла бесследно.

— Боюсь, это действительно так, — сказал он. — Это был тест, и мы просто не выдержали испытания!

— У меня другое мнение на этот счет, — сказал Гарри. — Предположим, ты разумная бактерия, плавающая в открытом космосе и случайно встретившая наш орбитальный спутник.

Что за странный объект? — думаешь ты. Дай-ка я его исследую…

Допустим, тебе все же удалось проникнуть внутрь и ты нашел там много интересного. Но, в конечном счете, ты риску ешь попасть в топливный бак и сгореть в водороде. Последнее что придет тебе в голову — это устройство предназначено для тестирования бактерий и их уничтожения, если они сделают не верный шаг… Что правильно, с точки зрения разумной бактерии, но совершенно не совпадает с точкой зрения его создателей, ибо мы сделали совершенно нормальное устройство, никоим образом не предназначенное для проверки разумных бактерий.

— То есть, ты хочешь сказать что она могла и не быть посланием или ловушкой? — спросил Норман.

— Совершенно верно… — сказал Гарри. — Это могло быть простым недоразумением, несчастным случаем.

— Но зачем кому-то понадобился такой странный механизм?

— Такой же вопрос бактерия задала бы и о спутнике связи.

— Это может оказаться и формой жизни, — сказала Бет.

— Возможно, — кивнул Гарри.

— Если сфера живая, должны ли мы сохранить ей жизнь?

— Мы не знаем живая ли она.

— Эти рассуждения, конечно, весьма интересны, — сказал Норман. — Но, в реальности, мы не знаем о ней ровным счетом ничего. Мы не знаем что она из себя представляет и откуда взялась. Не знаем, живая она или мертвая. Не знаем, как она попала внутрь звездолета. Фактически, даже можно ли называть ее сферой? Мы не знаем ничего, за исключением собственных пред положений, которые говорят больше о нас, чем о самой сфере.

— Точно, — согласился Гарри.

— Для нас она является как бы зеркалом.

— Наконец, сфера могла оказаться и творением земных человеческих рук, — сказал Гарри, к изумлению Нормана, и пояснил свою мысль.

— Рассмотрим следующее, — сказал он. — Звездолет из будущего пролетел сквозь «черную дыру»… Нам остается только догадываться о побочных эффектах… Разве не могло произойти сильное искривление времени?

Предположим, корабль был запущен в 2043-м, и летел тысячелетия. Разве экипаж не мог что-нибудь изобрести за это время?

— Сомневаюсь, — сказала Бет.

— Допустим это только на минуту, — мягко сказал Гарри. Как отметил Норман, в нем исчезла заносчивость. На ГД-8 они держались разрозненно, но сейчас действовали слаженно, единой командой.

— Мы не знаем, что будет завтра… — продолжал Гарри. — Пять веков назад великий Леонардо сделал эскиз вертолета, в прошлом столетии Жюль Верн предвидел подводную лодку — из этого мы сделали вывод о предсказуемости будущего… Но ни тот, ни другой не могли вообразить, скажем, компьютер, который впитал в себя слишком многие знания, непостижимые в те времена. И мы, сидящие здесь, не мудрецы. Мы не могли даже предполагать, что человеку удастся запустить корабль в «черную дыру», о существовании которой, совсем недавно, мы и не подозревали — и, уж конечно, не можем даже догадываться, каких высот достигнет человечество будущего.

— Будем считать, что она создана человеком!

— Да, будем считать так.

— А если нет? Если сфера и в самом деле продукт внеземной цивилизации? Оправданы ли наши действия, если мы сотрем всю информацию о чуждой нам жизни?

— Не знаю, — Гарри покачал головой. — Если мы решили забыть сферу…

— Тогда она исчезнет, — сказал Норман.

— Если бы только мы могли кого-нибудь спросить, — задумчиво произнесла Бет, уставившись на поверхность стола.

— Спросить некого, — сказал Норман.

— Но можем ли мы забыть? Сработает ли это?

— Да, — сказал Гарри после последовавшей затем долгой паузы. — В этом нет никаких сомнений, мы должны забыть! Это снимает логическое противоречие, мучившее меня с самого начала. Помните, на корабле не было никаких признаков, что его строители были знакомы с полетами сквозь «черную дыру»?

— Не усек, — честно признался Норман.

— Трое из нас видели звездолет, прошедший «черную дыру» и знаем что такое путешествие возможно.

— Да…

— И, тем не менее, через полвека люди снова построят экспериментальный корабль, явно не зная что такой уже найден в прошлом…

— Может, это один из парадоксов времени, — возразила Бет. — Нельзя же ведь встретиться в прошлом с самим собой.

— Не думаю что это парадокс… — покачал головой Гарри. — Я считаю, что все знания о корабле просто утеряны.

— Ты хочешь сказать, мы забыли?

— Вот именно. И если честно, я думаю, что это самое лучшее решение.

Пока мы находились на станции, я думал, что никто из нас не вернется живым; поэтому оставил завещание.

— Но если мы решимся забыть…

— Совершенно верно, это приведет к такому же результату.

— Знание о ней должно исчезнуть, — решил Норман.

Он колебался, ему было странно неохотно продолжать дальше. Погладил царапины на столе, словно это могло подсказать правильное решение.

В известном смысле, думал он. Мы состоим из воспоминаний Наша личность определена памятью, именно на ней основана наша культура. Есть отдельные воспоминания, которые мы называем историей и наукой. Но отречься от прошлого…

— Это трудно, — сказал Гарри.

— Вовсе нет, — возразил Норман. Хотя, фактически, он разделял это мнение.

И все его существо восставало против самой идеи забыть.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Я, по крайней мере, убежден, что мы это сделаем.

— Я подумала о Теде, Барнсе, остальных, — сказала Бет. — Мы единственные знаем правду о их смерти, и если забудем…

— Бет права, — сказал Гарри. — Следует продумать детали.

— Это не проблема… — сказал Норман. — Мы убедились в ужасающей силе нашего подсознания. Оно же позаботится и о деталях.

— Даже если и так… — сказал Гарри. — Надо прийти к единой версии, иначе все перепутается.

— Правильно, — поддержал его Норман. — Итак, зачем нас вызвали?

— Я думаю, произошло крушение самолета.

— О'кэй. Значит, здесь произошла авиакатастрофа.

— Прекрасно. А дальше?

— ВМС США спустили на дно независимую комиссию, чтобы про извести расследование причин крушения, и тут возникла проблема…

— Стоп, какая проблема?

— Гигантский кальмар.

— Нет, лучше техническая.

— Что-нибудь с штормом?

— Во время шторма отказала система жизнеобеспечения.

— И в результате возникли жертвы?

— Постойте, не так быстро. Отчего могла полететь система?

— На станции образовалась течь, — предложила Бет. — Морская вода вывела из строя газоочиститель. В результате выделился ядовитый газ.

— Такое возможно? — спросил Норман.

— Да, запросто.

— И в результате инцидента погибли несколько человек.

— О'кэй.

— Но мы выжили. Почему?

— Мы были на другой станции?

— Она тоже уничтожена. — Норман покачал головой.

— Может, она взорвалась позже?

— Слишком запутано. Давайте придерживаться простоты. Инцидент произошел внезапно. Появилась течь. Вышел из строя газоочиститель. В результате многие погибли, а мы нет, потому что…

— В момент катастрофы находились в субмарине?

— О'кэй, — сказал Норман. — В субмарине.

— А почему мы там оказались?

— В соответствии с графиком переносили записанные кассеты.

— А что покажут пленки? — спросил Гарри.

— Они будут полностью подтверждать нашу версию, равно как и все остальное. Да и мы сами будем помнить только эту историю.

— И больше не будем обладать Силой? — нахмурилась Бет.

— Разумеется, — сказал Норман.

— О'кэй, — сказал Гарри.

— О'кэй, — кивнула Бет, после долгих раздумий.

— Мы готовы забыть о том что однажды обладали Силой? — сказал Норман.

Они кивнули, но Бет вдруг заволновалась.

— Но собственно говоря, как мы это сделаем? — спросила она.

— Все очень просто, — сказал Норман. — Стоит только закрыть глаза и пожелать забыть о сфере.

— Ты думаешь? — Бет продолжала нервничать.

— Да, Бет. Надо только отречься от Силы.

— Тогда мы должны сделать это все вместе, одновременно.

— О'кэй, — сказал Гарри. — По счету три… Один, — он открыл счет и все закрыли глаза.

В конечном счете, забывать о своем прошлом вполне в людских традициях, подумал Норман.

— Два… — здесь он сосредоточился на сознании.

Снова увидел сферу.

Идеальную. Отполированную. Сверкающую как звезда И подумал: я хочу забыть что когда-либо видел сферу…

И она исчезла.

* * *

— Три… — сказал Гарри.

— Три чего? — удивился Норман. Он потер болящие глаза руками и посмотрел на Гарри и Бет. Они сидели тут же, за металлическим столом в камере декомпрессии. Все выглядели невероятно усталыми и утомленными.

Это естественно, подумал Норман. Учитывая то, что нам довелось пережить.

— Три чего? — повторил он.

— Простите, я кажется произнес это вслух, — сказал Гарри. — Нас осталось только трое.

Бет печально вздохнула. Норман заметил выступившие на ее глазах слезы. Она достала из кармана носовой платок, высморкалась.

— Нам не в чем себя винить, — сказал он. — Это был несчастный случай, мы ничем не могли им помочь!

— Я знаю, — сказал Гарри. — Но они задохнулись — в то время как мы находились в субмарине. Я слышал их крики… Господи, как бы мне хотелось, чтобы этого не было на самом деле!

Норман хотел того же, но их желания не имели никакой силы.

— Что было то было… — сказал он. — Надо проще смотреть на вещи.

— Да… я знаю, — сказала Бет и снова высморкалась.

— У меня большой опыт по исследованию сильных психических травм, продолжал Норман. — Твердите себе, что у нас нет оснований для самобичевания. Что было то было. В том, что мы выжили, нет нашей вины. Это был всего лишь несчастный случай!

— Знаю, — сказал Гарри. — Но мне от этого не легче.

— Займитесь аутотренингом, — Норман поднялся из-за стола и подумал: Что-то я проголодался.

— Пойду попрошу еды, — сказал он вслух.

— Я не голодна, — сказала Бет.

— Я знаю, но нам следует подкрепиться.

Он подошел к иллюминатору. Отзывчивый морской офицер тут же его заметил и спросил по внутренней связи:

— Вам что-нибудь нужно, доктор Джонсон?

— Да, — сказал он. — Что-нибудь подкрепиться.

— Будет сделано, сэр!

На лицах моряков читалась неподдельная симпатия. Они понимали, в какой переделке побывали эти трое.

— Доктор Джонсон, ваши люди в состоянии говорить?

— Говорить?

— Да, сэр. Наши эксперты просмотрели видеокассеты и у них возникли кое-какие вопросы.

— Например? — спросил Норман без особого интереса.

— Когда вас переносили в барокамеру, доктор Адамс бормотал про какого-то гигантского кальмара… Вот только на пленках никаких кальмаров нет и в помине.

— Я ничего не помню о кальмарах, — удивился Норман и повернулся к Гарри. — Ты что-нибудь говорил о кальмаре?

— Кальмаре? — тот задумался. — Вряд ли…

— А что, собственно, показывают записи? — спросил Норман.

— Они сделаны почти до того момента как воздух на станции вы же знаете, был несчастный случай…

— Да, — сказал Норман. — Это я помню.

— Из них нам удалось узнать что на станции случилась течь в результате которой вода вывела из строя газоочиститель… Это произошло так внезапно, сэр!

— Да, — сказал Норман. — Разумеется.

— Значит, вы готовы давать показания?

— Думаю, да… — совершенно механически, он засунул руки в карманы куртки и нащупал на дне листок бумаги… Это оказалось фотографией красного «корвета».

Возможно, она принадлежала кому-то из персонала станции, кто носил эту куртку до него и погиб в катастрофе… Норман скомкал снимок и выкинул его в урну для мусора… Ни к чему подобные напоминания… Он и так ничего не забудет до самой смерти!

Бет уставилась куда-то вдаль, сосредоточившись на собственных мыслях… Но лицо ее, несмотря ни на что, оставалось прекрасным.

Норман подумал что она выглядит просто великолепно.

— Знаешь, Бет, — сказал он. — Ты очень красивая.

Она, казалось, не расслышала его слов, но потом медленно повернулась.

— Спасибо, Норман, — сказала она. И улыбнулась.

1.

Scoop (англ.) – ковш, черпак. – Здесь и далее примечания переводчиков.

2.

Чарлз Джордж Гордон (1833—1885) – английский генерал-колонизатор, руководил зверским подавлением Тайпинского восстания в Китае, участвовал в захвате Англией Египта.

3.

РН – показатель концентрации водородных ионов.

4.

Jackson, R.J., A. J. Ramsay, C. D. Christensen, S. Beaton, D. F. Hall, and I. A. Ramshaw. 2001. «Expression of Mouse Interleukin-4 by a Recombinant Ectromelia Virus Suppresses Cyolytic Lymphocyte Responces and Overcomes Genetic Resistance to Mousepox». Journal of Virology 75:1205—1210.

5.

Feynman,R.P., «There's Plenty of Room at the Bottom». Eng. and Sci. 23 (1960), p. 22.

6.

Farmer, J Doyne, and Alletta d'A Belin, «Artificial Life The Coming Evolution» in «Artificial Life II», edited by С G Langton, С Taylor, J D Farmer, and S Rasmundssen Santa Fe Studies in the Sciences of Complexity, Proc Vol X, Redwood City, Calif Addison-Wesley, 1992, p 815.

7.

К. Eric Drexler, «Introduction to Nanotechnology: Toward Molecular Manufacturing (Proceeding of the First General Conference on Nanotecnology: Development, Applications and Opportunities), edited by Markus Krummenacker and James Lewis, New York: Wiley & Sons, 1995, p. 21.

8.

Все-таки это имя собственное должно читаться как «Мей» — Прим. читателя.

9.

Опять же, это название города в штате Невада чаще пишется так как произносится «Рино». — Прим читателя.

10.

105 градусов по Фаренгейту равняется 40 градусам по Цельсию.

11.

147 градусов по Фаренгейту = 64 градусам по Цельсию.

12.

40–45 градусов по Фаренгейту = 4–7 градусов по Цельсию.

13.

Постдок (розное — англ.) — временная (на 1–2 года) ставка научного сотрудника после защиты диссертации; также — пренебрежительное название молодого ученого. (Здесь и далее прим. перев.).

14.

Большая Фарма (Big Pharma — англ.) — своеобразный мировой клуб из примерно 30 крупнейших фармакологических компаний, делающих бизнес на инновационных препаратах и имеющих годовой оборот свыше 2–3 млрд. долл.

15.

Нет, нет, нет! Это макака (нем.).

16.

Осси (aussie) — просторечное название жителей Австралии.

17.

Фенилкетонурия — врожденное, наследственное нарушение обмена веществ. Самое тяжелое осложнение заболевания — задержка психического развития.

18.

FDA (Food and Drug Administration) — Управление по контролю за пищевыми продуктами и лекарственными препаратами США. Ведомство государственного контроля качества продуктов питания, лекарственных средств и изделий медицинского назначения.

19.

Приятно светит солнышко (фр.).

20.

Бабы за рулем так непредсказуемы! Какого черта она так медленно тащится? Ах да, там же дорожные работы! (фр.).

21.

Не хрена тормозить! Как говорил старый папаша Бугатти, машина существует для того, чтобы ездить, а не стоять! (фр.).

22.

Черт! Полицейские приехали! (фр.).

23.

Теодор Банди — известный американский серийный убийца Казнен в 1989 г.

24.

Теодор Кажински- устроитель серии взрывов. Рассылал по почте самодельные взрывные устройства тем, кого считал двигателями прогресса. В 1998 г. приговорен к пожизненному заключению.

25.

Бафтинг — один из видов аэродинамической вибрации какой-либо части летательного аппарата, вызванной воздушными вихрями от расположенных впереди конструктивных элементов.

26.

Найквил — жаропонижающее средство, принимаемое на ночь.

27.

«Джелл-О» — торговая марка, под которой выпускается желе.

28.

В дословном переводе «пальмы чертовой дыры».

29.

Соответственно: «Ангельские источники», «Вид горы дзен», «Кедровые ключи» и «Убежище серебряного холма».

30.

Форма приветствия, принятая в Непале. Слово «намаете» означает «признание и почитание божественного начала в человеке».

31.

Закон Бэя — Доула, принятый в США в 1980 г., позволил и даже практически вынудил университеты патентовать результаты исследований, проведенных за счет бюджетного финансирования и внебюджетных фондов, а также заниматься их коммерциализацией.

32.

Статус «сиротской» получают болезни, которыми в США страдают менее 200 тыс. человек, т. е. сравнительно редкие.