Сборник «Гостья из будущего».

«Гостья из будущего». Сценарий фильма.

От публикатора.

Нижепривёденный текст представляет собой литературную версию утверждённого киностудией сценария телевизионного фильма «Гостья из будущего». Это — режиссёрский вариант сценария, которым постановщик и актёры руководствуются при съёмке. Но поскольку первоначальный сценарий практически никогда не соответствует тому, что мы в конечном счёте видим на экране, данная публикация представляет большой интерес для тех, кому любопытно узнать, что же хотели авторы показать в своём фильме. Читая его можно проследить за эволюцией авторской мысли — от книги Кира Булычёва «Сто лет тому вперёд» до фильма Павла Арсенова «Гостья из будущего».

Как читатель увидит, сценарий это нечто среднее между книгой и фильмом вышедшим на экран, причём фильм гораздо дальше от книги, чем сценарий. Это и не удивительно, ведь фильм — режиссёрское дело, он снимается так как его видит режиссёр, а не автор текста.

Интересно, что сценарный материал разбит на серии совершенно по другому, чем конечный фильм.

Как можно заметить, постановщик довольно сильно отошёл от сценарного текста в тех местах, где описывается игра Алисы Селезнёвой: маленькая хрупкая Наташа Гусева конечно же не смогла бы прыгать выше сетки в волейбольном матче. Правда непонятно, зачем убран вполне «надёжный» эпизод с сеансом одновременной игры в шахматы.

Убран достаточно наивный эпизод с «пожиранием мороженого». Вместо него, впрочем, появилась очень театральная сцена «сдачи экспонатов» принесённых из прошлого роботу Вертеру. Зато сам Вертер, хоть и превратился внешне в человека, получился почему–то «паралитиком». Исчез начисто фокусник, старик Павел из экзотически одетого велосипедиста превратился в обычного пожилого, но ещё очень крепкого человека; пришельцы с Альфы Центавра оказались двумя одинаково раскрашенными клоунами. Больше всего пострадали автобусы будущего, превратившись в фанерный силуэт автобуса. Это, на мой взгляд, ухудшения фильма по сравнению со сценарием.

Зато куда красивей представлен эпизод с уничтожением робота Вертера. И появление пиратов обставлено более эффектно: вместо того, чтобы просто вылезти из ящика в человеческом облике, они появляются в виде каких–то эфемерных полумасок не имеющих собственного облика. А это — явный плюс фильму.

К сожалению, совершенно нереальной в фильме получилась сцена, когда Алиса бросилась в погоню за Колей и пиратами: услышать на бегу от козла, что Коля из двадцатого века… Да она уже до выхода добежала, когда козёл договорил эти слова!

О том, что Космозо из действительно Космического зоопарка с массой декораций превратился в Парк культуры Сокольники в Москве писалось не раз. В этом вина не режиссёра, а киностудии, не давшей денег на постройку декораций. Но всё–таки немного жаль, что «шар оранжевый из холодных болот Анкудины» в фильм не попал. И дельфин превратился в очень искусно сделанного высушенного крокодила… А вот почему козёл из зелёного стал обыкновенным?! «А мы ведь сначала не поверили, всё–таки животное, да ещё зелёное». Но — на всё это была воля режиссёра, который постарался сделать действительно душевный фильм, а не какое–то балаганное представление.

Непонятно, почему Киру Булычёву понадобилось устраивать театр абсурда в больнице: холодно–спокойная медсестра Мария Павловна, третий ботинок… Совершенно справедливо, что всё это не нашло отражения в фильме. Вот только жаль, что превращение левого ботинка в правый так и не состоялось…

В фильме практически не отражена жизнь пиратов, видно режиссёр, так же как и Кир Булычёв в своей книге, посчитал что «не стоит тратить время на этих негодяев», хотя автор сценария определённо хотел похохмить над ними: тут тебе и диктаторы в Гондурасе и «антиквариат» — весьма характерные детали к описанию их психологии.

Во второй части — в наши дни — всё гораздо ближе к оригиналу. Это и не удивительно, всё–таки снимать нашу жизнь гораздо проще, чем фантазировать и представлять будущее. Впрочем, прыжок из окна на дуб всё равно превратился в довольно малопонятное, но гораздо более легко осуществимое в жизни выпрыгивание из окна. Правда, вроде бы, во внутренний дворик школы, но зритель этого увидеть не сможет.

В данной публикации текст сценария несколько сокращён по сравнению с опубликованной версией. В основном все сокращения касаются служебной информации — описания интерьеров, погодных условий, раскадровки сцен и т.д., т.е. убраны все те места, которые относятся к процессу съёмки и не имеют отношения к разворачивающемуся действию.

Устранены некоторые смысловые ошибки. Так, например, слово «столбики» (с едой) встречается в опубликованном тексте единожды, тогда как во всех остальных случаях фигурируют «тумбочки». Это — явная ошибка, которая, как и ряд других, подобных, исправлена при настоящей публикации. В отдельных случаях выправлена неправильная пунктуация.

Публикатор приносит искреннюю благодарность Владимиру Талалаеву за предоставленные им материалы, а также Киру Булычёву, давшему своё согласие на данную публикацию.

Алексей Ляхов.

Кир БУЛЫЧЁВ, Павел АРСЕНОВ.

I серия. «НАШ ЧЕЛОВЕК В БУДУЩЕМ».

Из затемнения.

Москва жила, своей обычной жизнью: куда–то мчалась, запрудив улицы автомобилями разных марок и типов… что–то покупала с лотков, стоящих прямо на улице… ждала встречи в условленном месте… ловила такси, чтоб успеть в условленное место… искала адреса в справочных… покупала газеты, журналы… просто сидела на скамейках бульвара, подставив лицо солнцу… томилась у театральных касс… примеряла шляпы… ела мороженое, словом, шла будничная московская жизнь.

Не подозревал ни о чём один из наших героев Фима Королёв, когда шёл в толпе и на ходу с увлечением читал книгу »Сто лет тому вперёд». Не подозревал и тогда, когда автоматически подошёл к переходу и остановился у светофора, который засиял красным светом.

И даже когда на мгновение оторвался от книги, чтоб рассеянным взглядом проводить быстро мчащиеся машины, тоже не подозревал…

Он уже хотел было углубиться снова в чтение в ожидании зелёного света, как волнение охватило его и он понял: необычное грядёт!

Он увидел…

…как по другой стороне улицы к перекрёстку шла — ОНА!

ОНА подошла к переходу и остановилась в ожидании.

Фима прикрылся книжкой.

ОНА стояла в толпе, ждущей перехода, и резко выделялась среди всех. Не только шляпой с широкими полями и платьем каких–то странных линий, не только осанкой и спокойным достоинством, но и ещё чем–то, что определить словами трудно. Это, как говорится в таких случаях, надо увидеть самим, чтобы понять.

Звучала труба.

Сверкающая труба, руки и… цилиндр. Лица играющего мы не видим.

В голос трубы врываются голоса других инструментов — ударные, контрабас, фортепьяно.

А руки уже манипулируют разноцветными шариками.

Снова — ударные, контрабас, фортепьяно.

Тем временем руки извлекают из цилиндра колоду карт и начинают манипулировать ими. (Это не просто карты, а скорее, карточки с изображениями наших героев, декораций, надписями).

Снова из наплыва в наплыв инструменты.

Вступительные титры фильма.

Когда титры заканчиваются, в кадре снова руки и цилиндр. Рука посылает в цилиндр веер карточек, а затем извлекает из него небольшой букет живых цветов и протягивает его…

…ОНА, как должное, ничуть не удивившись, принимает этот знак внимания.

Цилиндр «раскланивается» галантно.

Огоньки светофора скачут: красный, жёлтый, зелёный.

Фима, прикрывшись книгой, прячется за столб, наблюдает.

ОНА переходит улицу и направляется к боковому переулку.

Фима, стараясь быть незамеченным, следует за ней.

ОНА сворачивает в безлюдный переулок.

Фима выглядывает из–за угла, прячется, снова выходит и идёт по улице, стараясь сделать вид, что просто прогуливается.

ОНА идёт спокойно, не оглядываясь.

ОНА доходит до конца переулка, сворачивает направо.

Фима срывается и бежит за ней. Добегает до угла и осторожно выглядывает.

Навстречу ему движется авоська с тремя кефирными бутылками. Мы видим, что эти бутылки принадлежат Коле Герасимову, другу Фимы. Коля очень сосредоточенно пересчитывает мелочь, что–то шепчет, видимо, повторяет ещё раз, что и в каком количестве ему велено купить.

Фима подбегает к Коле.

— Видел? — драматическим шёпотом произносит он. — Это она!

— Кто она? — ничего не понимает Коля.

— Идём, главное не упустить. — Фима уже развернул Колю и тянет в ту сторону, куда пошла ОНА.

— Ты скажи по–человечески.

— Идём, идём.

Через идущих ребят мы видим, как ОНА переходит улицу и скрывается под аркой. Ребята — следом.

ОНА оказывается в большом дворе, отделённом от улицы большим высоким домом. Остальные дома вокруг зелёного прямоугольника старые, двух–трёхэтажные. Двор довольно велик и бестолков — московский двор. Один из домов выселен, окна его забиты. То ли будет капитальный ремонт, то ли собираются сносить.

Заколочен и передний подъезд.

Но мы видим, как ОНА проходит, предварительно оглянувшись, за дом, где среди кустов, между домом и глухим забором, есть чёрный ход, тоже забитый досками.

Убедившись, что за ней не наблюдают, ОНА подходит к двери, тянет её, и оказывается, что дверь легко открывается. Женщина исчезает в доме.

Ребята, крадучись, проделывают тот же путь — и оказываются у двери.

— Видел? — шепчет Фима. — Я же тебе говорил.

— Ну мало ли что ей там надо?

— Его уже полгода как выселили, — говорит Фима. — Я понимаю, ещё хулиган какой–то или бродяга, да? Но разве она производит впечатление хулигана?

— И что ты предлагаешь?

— Пошли за ней. Я третий раз вижу, как она отсюда появляется. Только боялся один. А вдруг она не одна?

— Переодетая?

— Может, убийца.

— Слушай, Фим, всегда всё объясняется просто. Ну, приехал человек из Конотопа, с гостиницами трудно, родственников нет. Вот увидела пустой дом и решила — давай переночую.

— И ты в этот бред веришь?

— А что такого? Надо пойти и спросить.

— Так пойдём!

— Ты же видишь, мне кефир нужно купить, скоро мои приезжают, я обещал… — Коля пытается говорить доходчиво, разумно, словно убеждает самого себя. А сам не спускает с дома глаз.

— Слушай, если она чего, мы скажем, что из Мосгаза, да?

— А что Мосгазу делать в пустом доме?

— Ясное дело, проверять, нет ли утечки.

— Так ты сам говоришь, что полгода уже дом выселен. И всё вывезли.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы сказали, что мы электрики? Или, может, телевизионные мастера, да?

— Как хочешь, а я пошёл.

— Коля, ты мне друг? Ну, Коля, неужели ты не понимаешь, что это самая настоящая тайна? Ты же сам себе никогда не простишь.

— Ну ладно, только на минутку. Мы извинимся, а ты скажешь, что раньше в этом доме жил и забыл здесь… ну, учебник!

— Ты гений, Колька. Иди первый.

— А может, не надо?

— Надо! — Фима толкает Колю на открытое место.

Тот подходит к двери. Тянет её. Сильнее.

Дверь открывается. Слышен скрип. Ребята замирают. Тихо.

— Давай! — шепчет Фима. — Испугался?

Коля отрицательно качает головой и входит в дом.

После яркого дня там темно. Но глаза быстро привыкают. Свет попадает в щели между досками. Две квартиры на первом этаже — двери открыты. Лестница наверх. Ни звука.

— Никого здесь нет, — говорит Коля шёпотом.

Сам оробел.

— Может, уйдём?

Коля делает шаг в сторону, заглядывает в пустую квартиру. Там пусто.

Фима на шаг сзади, всё время озирается, ждёт нападения.

Коля резко поворачивается, налетает на Фиму, тот бросается назад. Спохватывается, сердится.

— Ты поосторожнее. Может, она нас подстерегает.

Коля уже смелее идёт в квартиру напротив. И там пусто.

— Ушла, — говорит он.

— Куда? Через окно? Тем более… — Фима подходит к окну, смотрит наружу, в сторону двора.

И в самом деле, вряд ли женщина стала бы вылезать через окно — во дворе песочница, там играют дети, сидят бабушки.

— Ну ладно, — говорит Коля, — взглянем ещё наверху…

Он первым идёт по лестнице наверх. Фима за ним.

Наверху тоже пусто… Кажется, что никого здесь и не было.

— Хватит, — говорит Коля. — Я пошёл, мне ещё кефиру купить надо. Ложная тревога.

Он идёт к лестнице.

Камера фиксируется на Фиме.

— Погоди! — говорит он задумчиво. — Но ведь она была! — И сам не замечает, как уже раскрыл книжку и читает.

Коля спустился с лестницы, хочет позвать Фиму, но тут видит, что–то светлое лежит на полу. Теннисный мяч. Он поднимает его. Мяч лежит у полузаваленной лестницы вниз — три или четыре ступеньки — в подвал. Ящики, тряпьё. Дверь. Коля на всякий случай доходит до этой двери, толкает её, и она беззвучно, как во сне, раскрывается. Внутри куда темнее. Но Коле как–то неловко останавливаться. Он уже в подвале. И спускается всё ниже. И тут ему становится страшно. Он смотрит на светлую щель — дверь наверх. Он слушает. Какой–то шорох. Коля сжимается. А это, оказывается, пробежала по полу мышь.

Свет скудно проникает сюда сквозь окошко под самым потолком подвала. Тут тоже хлам.

Но ясно, что женщине здесь бы не спрятаться.

Тут взгляд Коли падает на старый дубовый, покосившийся шкаф. Почему он попал в подвал? Дверцы шкафа закрыты.

Убедившись, что в подвале пусто, Коля решается: он подходит к шкафу. Осторожно приоткрывает дверцу. И там, буквально в трёх сантиметрах от дверцы, обнаруживается кирпичная стена. В этом есть неправильность.

Коля провёл по ней ладонью, потом постучал костяшками пальцев. Ничего не случилось.

Он уже собирается уйти, отворачивается, как сзади раздаётся шуршание. Он быстро оборачивается. И видит в щель полуоткрытой дверцы шкафа, как каменная стена поехала в сторону. И за ней небольшое, светлое, очень ярко освещённое помещение. И видно, что там никого нет.

А наверху Фима, подойдя к забитому окну, чтобы больше было света, продолжает с увлечением читать книжку.

Коля удивлён, он снова входит в шкаф. И оказывается в небольшой камере, резко дисгармонирующей с пустым домом и пыльным подвалом. Коля осматривается.

В камере пульт, приборы.

Коля видит на пульте переключатель. По одну сторону написано «Вкл», по другую «Выкл». Переключатель стоит в нейтральном положении.

— Эй, — кричит Коля. — Фимка! Посмотри, что здесь!

Коля делает шаг к дверце шкафа, хочет пойти за Фимой. Потом передумывает. Ставит на пол авоську с бутылками. Рука сама тянется к переключателю.

— Попробуем разок и пойдём, — говорит он сам себе.

Переключатель легко отходит к слову «Вкл».

И сразу раздаётся жужжание. Стрелки приборов на панели вздрагивают и ползут по циферблатам. Загораются новые лампочки над пультом.

Сзади раздаётся шорох. Коля быстро оборачивается и видит, как кирпичная стенка медленно закрывает выход.

Это Колю пугает. Он схватил авоську с бутылками, метнулся к двери, попытался остановить её, но поздно. Он замурован. Он стучит в стенку, но звука почти нет. Только звякнули бутылки в авоське. Тогда он соображает: надо выключить прибор. Он тянет руку к пульту и переводит переключатель к слову «Выкл».

И сразу замолкает жужжание, гаснут лампочки, успокаиваются стрелки приборов.

И кирпичная стенка послушно отползает в сторону. Коля с облегчением переводит дух.

Теперь можно уходить, но страсть к приключениям оказывается сильнее. Коля снова включает приборы и теперь уже спокойно смотрит, как закрывается кирпичная стенка. Он смотрит на приборы. И видит, что над пультом загораются экранчики. На одном надпись «Исходная станция». На втором — «Конечная станция». А под ними ряд кнопок, которые Коля раньше не заметил. Под одной, большой, с пол–ладони, надпись «Пуск».

Коля нажимает на кнопку «Пуск». Но ничего не происходит. Он несколько раз жмёт на кнопку. Даже бьёт по ней кулаком.

— Конечно, — бормочет он скептически. — Всё поломано.

Задумывается. Что бы ещё сделать.

— Исходная станция… это мы. Конечная станция… наверное, Малаховка. Или даже Кива…

Он нажимает на кнопку «Конечная станция».

Жужжание тут же усиливается. Кабина озаряется разноцветными отблесками, кирпичная стена заволакивается туманом. Пульт начинает мелко дрожать. Коля тянет руку, чтобы отключить кнопку, но тут над его головой начинает вспыхивать и гаснуть, всё ярче и быстрей, под звук сирены, надпись «Внимание! Внимание!».

Потом вспыхивает другая: «Проверьте, стоите ли вы в круге?» «Стоите ли вы в круге?».

Коля смотрит вниз и обнаруживает, что стоит на чёрном ребристом коврике, очерченном белой линией.

— Да! — кричит он, стараясь перекрыть звук сирены и жужжание. — Стою в круге! Что дальше?!

«Не двигаться!» — загорается другая надпись. «Держитесь за поручень!».

И тут же из стены на уровне его подбородка выскакивает металлический поручень. Коля послушно хватается за поручень, стараясь не уронить авоську с пустыми бутылками. Он подавлен и испуган.

«Закройте глаза. Дышите глубоко».

Коля закрывает глаза.

Кабина погружается во мрак. Только сноп света сверху освещает маленькую фигурку Коли, вцепившегося в поручень. И в этом свете Коля становится как бы цветным силуэтом, который начинает странно пульсировать, меняясь в цвете.

Гаснет свет. Теперь цветная фигурка Коли рисуется на тёмном фоне. Вдруг в разных направлениях начинается «дождь» из ярких светящихся волнистых линий.

И в тех местах, где они касаются Колиного силуэта, он вспыхивает, теряя свою материальность.

То же самое происходит с Колиным лицом. И с авоськой, где позванивают жалобно бутылки.

Наконец вся фигурка, атакованная «дождём», как бы сжимается, пульсируя, меняется в цвете и, совсем уж сжавшись, вдруг взрывается жёлтым цветом во весь экран. Затем жёлтое сужается до точки…

Вспыхивает свет.

Сколько это продолжалось — непонятно. Может, минуту, может, три часа. Когда всё закончилось, Коля ещё некоторое время стоит зажмурившись, вцепившись в поручень. Потом медленно открывает глаза.

Та же кабина, те же приборы. Тихое жужжание. Горит надпись «Конечная станция».

Коля глядит на часы. Потом хватается за авоську с кефирными бутылками. Бутылки целы.

Загорается надпись: «Переброска завершена».

Переключатель, сам щёлкнув, переходит в нейтральное положение между «Вкл» и «Выкл».

Сзади раздаётся шуршание. Кирпичная стена медленно отходит в сторону.

Коля перехватывает получше сумку с бутылками и, толкнув дверь шкафа, кричит:

— Фимка, здесь устройство…

И тут голос его обрывается. Потому что он стоит не в подвале, а в просторном помещении, ровно и хорошо освещённом, и когда он ступает на блестящий голубой пол, то сразу оборачивается, ещё не веря тому, что произошло. Но сзади не дверцы шкафа, а матовая дверь. Белая, без филёнок, заподлицо со стеной. И над ней надпись:

«Временная кабина № 3».

«Только для сотрудников исторической секции».

А в выселенном доме, наверху, Фима закладывает пальцем страницу в книге и кричит:

— Коль, пошли, что ли?

Никакого ответа.

— Коль!

Он выходит на лестничную площадку.

Дом тих. Только снаружи доносятся голоса ребятишек, которые играют в песочнице.

— За кефиром, за кефиром! — с презрением говорит Фима. — Ни на кого нельзя положиться.

Коля пробует дверь. Она послушно отъезжает в сторону. Он успокаивается. Снова смотрит на часы. Можно ещё несколько минут потратить, поглядеть, куда он попал.

Зал велик, никого в нём нет.

Коля осторожно, на цыпочках, пересекает зал, заглядывает в полуоткрытую дверь. Слышит голоса. Прячется. Голоса приближаются.

Женский голос произносит:

— Закончишь уборку, не забудь обесточить центральный пульт.

— Сделаем, — отвечает ленивый мужской голос.

— Ты чем недоволен, Вертер?

— А вы где будете? На космодром поедете?

— Почему это тебя интересует?

— Просто так, а вдруг кто звонить будет?

— Сегодня воскресенье…

Голоса удаляются по коридору.

Коля осторожно выходит наружу. Коридор пуст. Быстро добегает до поворота коридора, заглядывает за него.

Огромное окно во всю стену. За окном город.

Коля смотрит на город. Узнаёт и не узнаёт его.

Вроде бы это Москва. За деревьями и домами он видит верхушки Кремлёвских башен и шпиль высотного дома на Котельнической. Но, пожалуй, это всё, что можно узнать. Иные дома не только незнакомы — их рисунок, стиль немыслимы.

— Это что же такое? — тихо спрашивает Коля сам себя.

— Наблюдаете? — раздаётся голос сзади.

Коля резко оборачивается и видит, как к нему бесшумно движется робот. Робот человекоподобен, но с человеком его не спутаешь. Круглая металлическая голова поблёскивает под лучом солнца, проникающего сквозь стекло, круглые глаза чуть светятся, но остаются неподвижными, вместо рта — решётка, из которой исходит голос.

— Не будем пугаться, — говорит робот отступающему назад в испуге Коле. — Я не страшен.

— А я и не боюсь, — успокаивает себя Коля. — Чего мне бояться?

— Попрошу! — робот подталкивает Колю в соседнюю комнату.

Посреди неё вертикальная панель в два метра высотой, из которой выходят металлические захваты.

— За что? — возмущён и испуган Коля. — Я ничего не сделал. Я за кефиром пошёл.

— Молчать, инвентаризуемый! — говорит робот, включая рычажки на пульте.

Начинают мигать лампы. Металлические захваты, как руки, обхватывают Колю, прижимая намертво к панели.

А на экранах над пультом, где стоит робот, начинают бежать цифры. Вспыхивают вспышки фотокамер, и на других экранах появляются фотографии Коли — в фас, в профиль, даже сзади, отдельно сумка с бутылками для кефира, отдельно [бутылки]…

Притом вся эта установка устрашающе гудит, щёлкает, робот зловеще колдует над пультом.

Коля пытается освободиться, но на его физиономии видна безнадёжность и отчаяние.

— Так что, вы всех так встречаете?

— Только неопознанные объекты. — Робот увлечён.

— Я же опознанный! Меня Колей зовут! Я в шестом классе «Б» учусь!

— Не отвлекай.

Инвентаризация довольно подробный процесс, поэтому описывать всё не будем. На экранах мы увидим и сведения о химическом составе Коли, увидим сравнительный антропологический анализ, увидим сравнительный анализ кефирных бутылок и, наконец, на экране увидим выходные данные:

ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ. ПЛАНЕТА ОБИТАНИЯ — ЗЕМЛЯ. МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА — МОСКВА. ДАТА ПЕРЕБРОСКИ — АПРЕЛЬ 1984 ГОДА.

ИНВЕНТАРИЗОВАН В МОСКОВСКОМ ИНСТИТУТЕ ВРЕМЕНИ. ДАТА ИНВЕНТАРИЗАЦИИ: АПРЕЛЬ 2084 ГОДА. ИНВЕНТАРНЫЙ НОМЕР 193647480501.

Когда закончилась инвентаризация, робот театрально и неестественно захохотал.

Встал, направился к Коле.

— Как я, — хохочет робот, — по твоему глупому и растерянному виду не догадался! Нет, мне положительно пора на свалку! — Робот освобождает Колю от захватов и подталкивает к двери, продолжая: — Ты случайно отыскал временную камеру, влез в неё без спросу и примчался сюда, не подозревая, куда тебя принесло. И всё она!

— Кто она?

Но робот не слушает Колю. Он толкает его к выходу.

Они уже идут по коридору.

— Сейчас я должен сдать тебя в музей. Таков порядок… Но нет — я сделаю другое. — Он ещё крепче схватил руку Коли.

— Пустите меня!

— Губить репутацию такой прекрасной женщины, как Лукреция? Из–за глупого мальчишки, который суёт свой нос куда не просят?

— Вы о той женщине, которая была здесь?

— Вот именно…

— А я думал, что она… а она… Понимаете, я за кефиром шёл, а тут Фима, а тут она, — Коля всё ещё не может прийти в себя.

Робот вталкивает Колю во временную кабину.

Подводит к камере.

— Ты думаешь, что я в неё влюблён? Я на неё буквально молюсь! С моей впечатлительной натурой, с моей тонкой электронной организацией я должен был бы родиться поэтом. А кем стал? Уборщиком! Я всего–навсего скромный уборщик в Институте времени. Скромный. Никому не нужный. Никем не любимый уборщик. Вертер — уборщик.

Коле даже стало чуть жаль робота. А как утешить его, не знал…

— Ты помнишь, что тебе надо делать?

— Что?

— Становись в круг. Я включу камеру, а ты наберёшь исходную станцию — три. И через пять минут будешь дома. В своём времени.

Робот включил камеру. Всё загудело.

— Погодите! — осеняет Колю. — А сейчас я где?

Он и не собирается становиться в круг.

— Сейчас! А ты что, не догадался?

— Я из окна глядел, ничего не понял.

— Олух царя небесного! — будто разочаровавшись в закадычном друге, оказавшемся не на высоте, замотал головой робот. — Ты же в две тысячи восемьдесят четвёртом году!!!

— В будущем??! — Коля выключает пульт.

Гудение прекращается.

— В настоящем. Это для тебя будущее.

— Вы шутите.

— Разве я похож на шутника? Ну иди, иди!

Робот включает пульт. Гудение.

— Подождите же! — Коля выключает пульт. — Получается, что я попал больше чем на сто лет в будущее и вот, за здорово живёшь, должен тут же идти домой. Даже ничего не увидев.

— И хорошо, что не увидел. Нечего тебе здесь делать.

— Я никуда не пойду!

— Тебе за кефиром пора!

— Успею.

— Но тебе же нельзя! Ты здесь незаконно. Пойми, нельзя людям из прошлого видеть будущее. Это может привести к ка–та–клиз–мам. Понимаешь? А подумал, какие неприятности могут быть? У той же Лукреции? Если ты проник, значит, она недосмотрела. Понимаешь?

— Понимаю… Но и вы поймите. Когда мне ещё удастся побывать в будущем?

— Через лет сто, — говорит робот. — Сто лет проживёшь и попадёшь в будущее. Своим ходом. Только при этом немного состаришься.

— Нет!

— Да.

И робот снова включает пульт.

— Ну поймите же, товарищ Вертер, неужели на моём месте вы бы согласились добровольно вернуться в прошлое, так и не поглядев на то, что будет через сто лет? Одним глазом.

— Я?

Робот вдруг глубоко вздыхает, опускает железные руки. Потом театрально прижимает руку к сердцу.

— Я бы на твоём месте, — говорит он, — отдал бы полжизни за то, чтобы пережить такое приключение.

— Тогда вот что, — говорит Коля. — Проводите меня наружу, я быстренько посмотрю — и даю вам слово — сразу обратно. Я же тоже понимаю. Нельзя — значит, нельзя.

— Мальчик, ты романтик? — спрашивает робот.

— Ещё какой! — говорит Коля. — Вы даже не представляете. Меня на той неделе математичка из класса выгнала за то, что я замечтался у доски.

— Может, ты пишешь стихи? — спрашивает робот.

— В молодости я писал.

— А я и сейчас пишу. Хочешь послушать?

— Потом, — говорит Коля. — Сами понимаете — каждая минута на счету. Пошли. — Коля тянет Вертера к двери.

— А куда ты пойдёшь? — Вертер делает несколько шагов за ним.

— Давайте решим. Только быстро.

— Может, сначала я прочту тебе стихотворение? Маленькое.

— Нет, скажите, что интересного можно здесь посмотреть? — Вертер останавливается.

— Первое и обязательное… сегодня последний концерт средневековой музыки уругвайского ансамбля народных инструментов. Я был позавчера. Это незабываемо.

— Средневековые инструменты отложим до следующего раза. Ещё?

— А говоришь, что романтик… Выставку Гойи!

— Гойя у нас свой есть.

— Танцы на льду! Конечно же, танцы на льду!

— Новое, понимаешь, Вертер, новое, чего не было сто лет назад. — Коля снова подталкивает Вортера к двери.

— Состязание роботов–гитаристов, — уже на ходу предлагает Вертер.

— Ещё. Думай. У вас марсиане есть?

— На Марсе нет жизни. Это научный факт.

— Жалко. Я всегда надеялся. А какие–нибудь пришельцы?

— Очень редко. Если делегация…

— Пускай делегация.

Вертер останавливается, стучит рукой по лбу.

— Вот! Сегодня прилетает третья звёздная экспедиция. Лукреция будет встречать. Вообще многие будут на космодроме. Я бы тоже…

— Поехали вместе! Это далеко?

— Минут пятнадцать…

— Так чего же стоишь! Звёздная экспедиция! Это же событие.

Они уже вышли в коридор.

— Нельзя. Я на службе. У нас, андроидов, на первом месте чувство долга. Я могу внутри разрываться от желаний, но останусь на своём посту. Любовь и долг…

— Ну хоть скажи, как мне туда доехать?

— А может, всё же вернёшься?

— Ты же понимаешь!

— Да, я понимаю. Выхода нет. Мы с тобой романтики. Только у меня развито чувство долга, а у тебя ещё нет…

У громадной деревянной двери они останавливаются. Мы видим, как дверь открывается, робот выпускает Колю.

— Только не опаздывай. Я не буду обесточивать.

— Я мигом! Не волнуйся! А потом я тебя возьму в наше время. У нас тоже есть на что посмотреть!

— Спасибо! Значит, направо, до Пушкинской, там на автобусе три до проспекта Мира, там пересядешь…

Но Коля уже бежит по дорожке, позвякивая кефирными бутылками. Потом останавливается, оборачивается. И видит:

…зелёная лужайка. На ней скульптуры. В глубине белая стена здания института. Большое окно. За окном Вертер машет Коле рукой.

Коля помахал в ответ. Выбежал на улицу.

Улица странная — скорее, это аллея в парке, обсаженная пальмами. Коля бросается вправо.

И тут же налетает на старика, который ехал на одноколёсном велосипеде, какие бывают в цирке. Они вместе падают.

Старик одет так: зелёное, обтягивающее трико с длинными носками, на голове шапочка с пером. Правда, шапочка упала, и старик шарит руками по розовому асфальту, разыскивая её. Вот он натянул шапочку и спрашивает строго, сидя на земле:

— А если бы я ехал на пузыре или на глейдере? Что бы от тебя осталось?

— Простите, — Коля помогает старику подняться. — Я вас не увидел.

— Ещё бы. Первый раз вижу ребёнка, который бегает по проезжей части.

Старик поднимает велосипед, прихрамывая, идёт к скамейке в тени пальмы. Скамейка мягкая, похожая на диван. Возле неё разноцветные тумбочки.

— У вас ничего не поломано? — спрашивает вежливо Коля.

— Не обращай внимания, — говорит старик.

— Тогда я побежал, ладно? А то я очень спешу.

— Беги.

Но когда Коля пускается дальше, старик останавливает его:

— Стой!

— Чего?

— Ты на карнавал оделся?

— А что?

— Плохо оделся.

— Почему? — Коля оглядывает себя. — Нормально. — Идёт к старику.

Старик нажимает на кнопку в тумбочке, оттуда выскакивает мороженое в стаканчике. Он начинает есть мороженое. Коля внимательно смотрит, но старик не предлагает.

— В моё время все мальчики носили так называемую школьную форму. Она состояла из пиджачка… Ты знаешь, что такое пиджачок?

— Представляю. — Коля смотрит на тумбочки.

— А у тебя разве пиджачок? Совершенно очевидно, что его шили сегодня и притом люди, которые не имеют никакого представления о том, что было сто лет назад. Старик уже доел мороженое, поднял свой велосипед, взгромоздился на него.

— А вы откуда знаете?

Старик объехал Колю вокруг.

— Мне сто тридцать лет. Неужели не видно?

— Я бы вам шестьдесят дал, не больше.

— Такой молодой, а уже льстец. Тебе куда?

— Мне на Пушкинскую.

— Прекрасно. Поехали.

Старик развернулся в сторону Пушкинской.

Коля пошёл рядом.

— Неужели я так молодо выгляжу? А что причиной? Спорт!

— А вы какую школу кончали?

— Пятьдесят девятую. На Староконюшенном.

— А я в двадцать шестой учусь. На Метростроевской. Ду ю спик инглиш?

— Йес. Ай ду. А ты как учишься?

— Когда как. Задают много.

— А мне правнуки говорили, что теперь ничего не задают. Да, — говорит он. — Славные были денёчки в конце двадцатого века. Тебе этого не понять.

— Славные денёчки, — соглашается Коля.

— Но учти, одет ты всё–таки неправильно. На ногах должны быть сандалии. А у тебя?

— А у меня кроссовки.

— Вот именно. Кроссовок ещё не было. Их изобрели в начале двадцать первого века. — И вдруг без перехода. — Меня зовут Павел.

Развернулся и уехал.

Коля ему вслед:

— А меня Николай!

Памятник Пушкину, а значит и Пушкинская площадь возникли перед Колей внезапно. Парк оборвался открытым пространством.

Коля, увидев знакомую спину памятника, бросился к нему, как к старому знакомому.

Пушкин ничуть не изменился. Та же благородная задумчивость. И такие же, как прежде, цветы у подножия. И что ещё удивительнее, перед памятником стояла девица и читала вслух стихи Пушкина, а несколько человек, кто стоя, кто усевшись на газоне, внимательно слушали её. Коле показалось, что если бы девицу переодеть, не догадаешься, что улетел из своего времени. Хотя он неправ. Если перевести взгляд дальше, на площадь, на улицу Горького, поймёшь, что многие дома стали иными, да и сама площадь смотрится иначе. Нет улицы, по которой несутся машины, нет обычной московской толпы. Как–то всё свободнее, чище. И вместо машин — пузыри, небольшие, круглые, прозрачные, беззвучные шары. Некоторые стоят в ряд вдоль газонов, другие несутся по улице, третьи взмывают в воздух.

— Простите, — Коля подошёл к группе молодых людей, стоявших у мольбертов, — мне нужен третий автобус. Где он?

— Третий? А тебе куда? — спросил художник.

— До проспекта Мира, оттуда к космодрому.

— Гурген, где третий автобус?

— Туда иди, — отвечает Гурген.

Никто не обращал внимания, как одет Коля; все они доброжелательны, но заняты своими делами. Коле хочется как–то показать свою исключительность. Он понимает надо молчать… Но не удерживается:

— В моё время не хуже писали, — говорит он художнику.

— Твоё время, это когда? — Художник несколько обижен. — Ты современник Леонардо да Винчи?

— Нет, — скромно говорит Коля. — Я современник Гагарина.

— Ты хорошо сохранился.

— Не верите, не надо, — Коля пошёл, куда ему показали художники, но внезапно увидел на газоне тумбочки. Он уже знал, что это за тумбочки, и соблазн поесть мороженого будущего привёл его к одной из них. Коля нажал на кнопку, как это делал старик Павел, и из тумбочки выскакивает мороженое.

Коля ест. На лице — удовольствие, даже зажмурился. Когда открыл глаза, замер с открытым ртом.

К нему шли — и он это понял — настоящие инопланетяне. Один из них был чрезвычайно высок и худ, выше баскетболиста, одет в длинную, до земли, тогу, а на голове нечто вроде короны с антеннами. Второй — наоборот, карлик, красного цвета, в чём–то вроде красных лат. На голове прозрачный шлем — явно не дышит кислородом.

Зелёный вынул откуда–то небольшую книжку–разговорник и сказал:

— Есть один вопрос. Спасибо. Надо Музей Пушкин. Знаете, пожалуйста.

— Да… — Коля вышел из шока. — Вам какой — изобразительных искусств или который на Кропоткинской?

Зелёный оборачивается к своему спутнику и издаёт трель. Тот подставляет ухо и, выслушав, щёлкает что–то в ответ. Тут Коля замечает, что в руке зелёного букет цветов.

— Арбат, — говорит, наконец, зелёный, — дом есть, где он жил маленький, пожалуйста.

— Этот ещё не открыт, — говорит Коля.

Снова пришельцы обмениваются странными звуками.

— Но есть другая информация! — Зелёный не согласен.

— Вы лучше этих спросите, — говорит Коля. — Я давно в Москве не был, — он показывает на художников.

Пришельцы направляются к художникам, но тут Коля не выдерживает. Он бросается за ними следом:

— А вы, простите, откуда?

— Откуда? Откуда? — Зелёный роется в книжечке.

Вдруг глухим голосом сквозь шлем красный отвечает:

— Альфу Центавра знаешь? Тамошние мы.

Коля смотрит им вслед.

Зелёный наклоняется к постаменту памятника Пушкину и кладёт на него букет цветов, а красный спрашивает о музее у художников.

— И ныне дикий тунгус, и друг степей калмык, — говорит сам себе Коля.

Тут он видит автобусы.

Не знал бы, никогда не догадался.

Правда, Коля ожидал, что увидит нечто обтекаемое, удивительное. А автобусы — их несколько посреди площади — оказались сооружениями, никак не приспособленными для больших скоростей. Словно их создатель насмотрелся на старинные кареты или первые трамваи. По–своему они были красивы, но красота никак не соответствовала двадцать первому веку в понимании Коли. Но никаких сомнений в том, что это именно автобусы, — не было. Над каждым из них была вывеска. «Автобус № 3» — увидел Коля. «Площадь Пушкина — Проспект Мира».

Автобус, видно, только что подошёл — люди выходили из него, другие входили через заднюю дверь.

Коля испугался, что автобус уйдёт — неизвестно, как часто они ходят в будущем. Он бросился поперёк площади бегом и чуть было не попал под пузырь, который взмыл вверх, избегая аварии.

Но Коля успел.

Он чуть не сшиб старушку со скульптурной головой Афродиты в руках, вошёл за ней в автобус. И остановился в дверях…

Рука его нащупала в кармане пятак, он вынул пятак и приготовился платить. Но тут его одолели сомнения. Он ведь так ни у кого и не спросил, сколько стоит проезд в автобусе.

Он стал смотреть, куда бы опустить пятак, но бабушка с головой Афродиты уже шла вперёд, к странной прозрачной загородке. Прошла сквозь загородку и как бы растаяла.

Две девочки натолкнулись на Колю сзади, он уступил им дорогу. Но девочки тоже поспешили вперёд, тоже «растаяли».

И снова Коля один. Держа наготове пятак, Коля последовал за девочками. Оказалось, что он находится в таком же салоне, как тот, из которого он вышел. И тоже — нет сидений. Как будто люди в автобусе могут только стоять. И окон нет.

Солидный неспешный мужчина прошёл мимо Коли вперёд, вышел в дверь и исчез.

Автобус не двигался.

Коля [положил пятак на пол и] пошёл вперёд за теми, кто делал это раньше.

Выглянул в дверь.

Там не было никакой площади Пушкина. Там была совершенно иная площадь. Далеко был виден солидный мужчина, две девочки, которые прошли раньше, садились в пустой пузырь, а старушка с головой Афродиты протягивала её бородатому мужчине, который, видно, её ждал.

Коля вышел на площадь. Поглядел наверх.

Над автобусом была надпись: «Автобус № За. Проспект Мира — Пушкинская площадь».

И тут Коля увидел перед собой, совсем недалеко знакомый монумент «К звёздам» и возле него длинную Аллею космонавтов. Значит, он в самом деле попал на проспект Мира.

Как же ездит этот автобус?

Он вернулся к задней двери. Вошёл внутрь. Уже смелее прошёл сквозь занавес. Оглянулся, пятака нет. Вышел в переднюю дверь. И оказался на Пушкинской площади.

Так же рисовали художники.

Возле них, любопытствуя, стояли два пришельца. Всё было почти как прежде.

Коля смело направился в автобус, прошёл сквозь занавес. Его пятак лежал там, где он его оставил. Коля взял пятак и вышел на проспекте Мира.

Потом он поглядел на автобус, где было написано:

«Проспект Мира — Большой театр».

Он прошёл в автобус, вышел у Большого театра. Большой театр стоял на месте. Это Колю порадовало. Он направился к автобусу, на котором «приехал».

Вернулся на проспект Мира и стал думать, что бы ему ещё повидать, и тут увидел, как из одного автобуса выходят люди в плавках и купальниках. Это его удивило. Он подошёл поближе, прочёл:

«Проспект Мира — Московское море».

Он вошёл в автобус.

И через минуту оказался на берегу моря.

Пляж был усеян народом, волны мирно накатывались на берег.

Пузыри реяли над волнами.

Коля сбегает к морю. Снимает кроссовку, щупает воду ногой. Вода тёплая. Удовольствие от этой процедуры отражается на Колином лице. Так он стоит и зачарованно болтает ногой в море. Вид у него удивительно не соответствует моменту и месту.

Маленький мальчик с надувным крокодилом в руке подходит и протягивает ему крокодила.

— Ты что? — очнулся Коля.

— Возьми, ты плавать не умеешь?

— Нет, — говорит Коля мрачно и начинает натягивать кроссовку. — Я акул боюсь.

— А здесь акул нету, — говорит ребёнок. — Только дельфины. Гляди!

Коля поднимает голову, смотрит вдаль. И там видит спины играющих дельфинов.

— Оно солёное? — Коля зачерпывает ладошкой воду и пробует, морщится. Сплёвывает. — Это что, Чёрное море, что ли?

— Там же написано! — отвечает ребёнок. — Московское море! Его специально в Москву привезли, чтобы купаться. Ну ладно, если боишься, я пошёл. — Он кидает в море крокодила и ныряет за ним.

Коля печально поднимает с песка авоську.

Идёт к автобусу, оглядывается, приложив ладонь ко лбу. Смотрит на дельфинов. Потом говорит сам себе:

— Ничего, будущим летом махнём с отцом в Ялту. Не хуже.

На проспекте Мира, куда Коля вернулся с берега моря, он оглядывается в поисках транспорта, который довёз бы его до космодрома.

Пузыри стоят на площади. Пустые. И неизвестно чьи.

«Справочная» написано на столбике.

Коля ищет какую–нибудь кнопку. Кнопки нет.

Тогда он спрашивает, глядя на столбик:

— Скажите, как мне доехать до космодрома.

— Возьмите пузырь на стоянке.

— Понятно, — говорит Коля. Оглядывается, кого бы ещё спросить.

Видит, что бабуся с головой Афродиты возвращается к автобусу.

— Скажите… — начинает он.

— Нет, подумайте, он утверждает, что это не второй век до нашей эры, а, как минимум, восемнадцатый нашей. А вы как полагаете?

— Как новенькая, — говорит Коля. — Скажите, как мне проехать к космодрому?

— Возьмите пузырь, невежа!

— А где он?

— На стоянке.

Коля идёт к стоянке. Там рядом тумбочка.

Он нажимает на кнопку, выскакивает бутерброд с колбасой. Вторая тумбочка — чашка чая. Коля ест бутерброд, запивает чаем и глядит па пузыри.

Девочка с моделью самолёта подбегает к пузырю, открывает крышку, садится.

Коля подходит ближе, глядит, что она будет делать. Девочка нажимает на какие–то кнопки, говорит что–то, Коле не слышно. Пузырь берёт с места и несётся вперёд. Потом Коля видит, как пузырь поднимается в небо.

Коля решается. Он тоже открывает крышку пузыря, залезает внутрь, усаживается в кресло. Кладёт рядом сумку с бутылками.

Перед ним пульт.

Под каждой кнопкой надпись: «Университет», «Красная площадь», «Новодевичий [монастырь]», «Первый Костул», «Космодром–1», «Космодром–2», «Космодром–сортировочная». Затем кнопки с надписью «Ручное управление» и «Автоматика».

Коля нажимает на «Космодром–1» и на слово «Автоматика».

И он угадал, пузырь медленно движется вперёд, потом начинает набирать высоту. [Он] взлетает вверх и выходит из кадра.

Коля поудобнее усаживается в кресло. Проверяет, не вывалились ли бутылки, успокаивается, оглядывается по сторонам. Лёгкий ветерок треплет его волосы.

Навстречу летел пузырь. В нём девушка. Коля помахал ей, ещё поглядел по сторонам. Тогда Коля вспомнил, что можно переключиться на ручное управление.

Пульт. Камера резко наезжает на надпись «Ручное управление».

Коля смотрит на пульт и решается переключиться на ручное управление. И не только переключился, но и взялся тут же за штурвал и повёл ручку вниз достаточно резко.

Пузырь резко пошёл вниз к краю кадра и исчез.

Внизу оказалась небольшая рощица, которая стремительно приближалась, так что почти можно было коснуться кроны деревьев.

Коля испугался и рванул ручку управления на себя.

Пузырь пошёл вверх.

Коля перевёл ручку в нейтральное положение, и полёт шара стал нормальным. Правда, это длилось недолго. Коля поглядел вниз и увидел…

…как по воде быстро скользят несколько спортивных лодок.

Колю осенила мысль. Он снова переключился на ручное управление, повёл ручку вниз. На этот раз мягко. И так же мягко пузырь пошёл вниз.

Проплыл над лодками. Зарябила вода.

А навстречу — мост. Коля — под мост. Вынырнул из–под моста.

Коля взял ручку на себя.

Солнечные блики на воде слились во множество сверкающих прерывистых линий.

Коля огляделся.

Мимо проносились стены Кремля со стороны набережной.

Коля выравнивает пузырь, затем поворачивает налево.

Навстречу собор Василия Блаженного.

Коля берёт ещё левее.

Облетает купола собора. Близко–близко. Восторг на лице Коли.

Подлетает к Спасской башне. Совсем близко часы. В этот момент стрелка часов переходит на двенадцать часов, начинают бить куранты. Это отрезвляет Колю. Он понимает, что время бежит и он не успеет на космодром.

Пульт. Рука Коли нажимает на кнопку с надписью «Космодром–1», затем «Автоматика».

Коля откинулся на спинку кресла.

Пузырь сделал круг над Красной площадью и вышел из кадра.

Коля летел, как в [автобусе], положив голову на руки. Ветер трепал его волосы, солнце размаривало. И он — уснул! Спящий, он не заметил, как вокруг стало сумеречно, всё исчезло, словно он очутился в клубе густого тумана.

У ног его спокойно дремали бутылки в авоське.

Не заметил он, и как пузырь полетел над облаками и вновь засияло солнце.

Он только поудобнее устроился.

А внизу из–за облаков уже открывалась земля. Очень красивый подмосковный пейзаж.

А на космодроме шла обычная жизнь. Здание космодрома не производит очень уж монументального впечатления. Это довольно просторная полусфера, с иллюминаторами, автоматическими дверями, в центре зала — прозрачные, цилиндрической формы сооружения. В них входят пассажиры, вылетающие в разные концы Вселенной. А выходят они из таких же цилиндров, которые стоят прямо на поле у космических аппаратов. Поле космодрома, которое можно разглядеть в иллюминатор, действительно поле, с зелёной травой, полевыми цветами, окаймлённое лесом.

Ну и, конечно, то тут, то там в помещении справочные автоматы, телевизор, по которому передают соревнования по выпрыгиванию из воды, и Коля видит их. А если посмотреть в сторону, противоположную взлётному полю, то там небольшая площадь. На ней — стоянка пузырей, справочные указатели, автобус, тумбочки, уже знакомые нам, и дефилирующая публика.

Космодром, космопорт жили своей обычной жизнью. Объявили о посадке в группе людей, столпившихся у иллюминаторов в ожидании.

А между тем, камера панорамирует вправо, и мы видим, как с площади перед космодромом взлетает пузырь.

Коля всё ещё спал, когда его пузырь приземлился на площади у космодрома. Голос из пульта сообщил: «Полёт окончен. Космодром–1. Счастливого рейса. Благополучного возвращения».

Это разбудило Колю, который не сразу и сообразил, где он и что с ним.

Сообразив, срывается с места и бежит к зданию космодрома, возвращается: забыл бутылки! — хватает их и бежит в здание.

Коля останавливается возле громадного табло с расписанием рейсов. Его заинтересовала строчка «Первая межгалактическая экспедиция. Прибытие: 12 ч. 55 мин». Коля смотрит на часы. Осталось ещё полчаса.

Потом Коля переводит взгляд на ту сторону табло, где указаны отправления кораблей.

«Москва — Лунапорт. 12.26».

«Москва — Венера — Меркурий. Почтовый. 12.44».

Новая идея посещает его. Коля забывает о кефире, о возвращении домой. Обо всём. Он бежит к автомату–справочной.

— Билеты на Луну ещё остались?

— Регистрация и посадка на лунный рейс закончены.

— Мне срочно надо.

— Регистрация и посадка на лунный рейс закончены.

— Ну ладно. А на что есть? Только чтобы сразу полететь.

— Вопрос не понят. Куда вам надо?

— Мне? Ну хотя бы на Уран.

— С какой целью?

— У меня там тётя работает.

— Обратитесь в Академию наук. Места на Уран бронируются только для учёных.

— Ну тогда куда–нибудь. У меня времени в обрез. Ничего не понимаете! — в сердцах говорит автомату Коля и идёт прочь. Ему теперь хочется взглянуть на лётное поле. Хоть посмотреть, какими будут космические корабли.

Он подходит к иллюминатору. Отсюда виден космодром.

Там стоят диски, похожие на те, что мечут дискоболы. Каждый диск размером с футбольное поле. Над полем стоит тишина. Иногда проносятся какие–то служебные машины.

Коля видит, как один из дисков поднимается.

Он поднимается медленно, словно в нём нет никаких двигателей. Поднявшись метров на сто, диск внезапно наклоняется, словно брошенный рукой спортсмена, и неожиданно быстро летит [вверх] острым краем. Коля следит за диском, пока он не превращается в точку.

— Лунный рейс, — говорит он задумчиво.

Вдруг он видит, как…

…в другом конце зала ожидания катится робот–тележка в сопровождении семерых ребят. (Причём все они почему–то в очках.) А металлические щупальца робота–тележки мягко обхватывают громоздкий спутник. Тележка катится в сторону эстакады, видимо, ведущей вниз, в служебные помещения.

Коля догоняет группу ребят, пристраивается, идёт рядом.

— А что это вы делаете? — чтоб начать разговор спрашивает Коля.

— Разве непонятно? Работаем! — ответил самый младший из них.

— Понятно. А конкретно? — настаивает Коля.

— А если конкретно — спутник запускаем, — это, конечно, сказано с иронией в адрес Коли. — У нас внеклассное задание.

Но Коля настойчив в вопросах, надо тянуть время. Делать для окружающих вид, что он с этими ребятами, а вдруг они помогут выйти на поле.

— Модель? — понимающе спрашивает Коля.

— Какая ещё модель! Обыкновенный спутник. Разве у вас спутники ещё не проходят?

Тележка между тем уже катит по длинному коридору.

— Я из Конотопа, — говорит Коля, оглядываясь вокруг.

— Ну и что? Разве в Конотопе небо твёрдое?

— Жидкое. Красивый у вас спутник.

— Мы с одной школой в Австралии дружим. Хотим наладить с ними постоянную связь.

— И вы на лётное поле пойдёте? — надежда в голосе Коли.

— Пойдём. Только, конечно, не все.

— Конечно…

— Погоди, а ты почему всё расспрашиваешь, конотопец? — спрашивает, насторожившись, один из ребят.

— Просто так, ребятам дома расскажу, сами станем спутники в Австралию запускать. А что?

— Ничего. Один такой любознательный из детского сада решил на Марс полететь. Забрался в грузовик. В последний момент заметили, а то бы погиб.

— Он был дураком, — говорит первый парень, — если бы мне пришла в голову такая дикая мысль, я никогда бы на грузовике не полетел.

— А на чём? — спрашивает Коля.

— На почтовом. Их отапливают.

— А как почтовый отличить? — спрашивает Коля.

— Просто. По эмблеме.

В это время тележка со спутником подкатывается к прозрачной двери. Один из мальчиков подходит к ней, вытаскивает какой–то прибор, направляет на правую панель двери, что–то щёлкает в приборе, дверь открывается. Тележка катится в открытую дверь. Ребята спешат за ней. Дверь закрывается.

Коля останавливается. Поворачивается, идёт обратно, разглядывая коридор. Справа и слева множество дверей с разными надписями, но все закрыты.

Даже подходит к одной из них, пробует открыть, не получается.

Идёт дальше. Видит приоткрытую дверь, на которой горит надпись «Прибытие грузов с внешних планет». Заходит.

В большом помещении множество ящиков.

Через всё помещение тянется транспортёр, конец которого скрывается за занавесом.

Коля слышит приближающиеся шаги. Прячется за ящик.

Мимо проходят два служителя.

— Я тебе говорю — восемнадцать контейнеров с Плутона во втором складе. Вот записано. Где они? — служитель тычет пальцем в накладную.

— А что там было?

— Шестьсот килограммов алмазов. Написано же! Где они?

— Поглядим в третьем.

Коля высовывается из–за своего укрытия, смотрит им вслед.

Служители скрываются за дверью.

Вдруг транспортёр начинает двигаться. Над ним загорается надпись «Рейс 45–56. Уран–Земля». Занавес отодвигается, и…

…Коля понимает, что там, снаружи, поле космодрома.

Он осторожно идёт навстречу транспортёру, глядя на ящики, которые плывут, покачиваясь. Уже осталось немного до светлого пятна, но тут сзади один из ящиков с грохотом падает на бок и валится с ленты. И из него доносится человеческий вопль.

Коля отпрыгивает к стене. Смотрит на ящик.

На нём надписи «Образцы руды», «Пояс астероидов», «Груз третьей категории». Из ящика доносится стон.

— Кто там? — тихо спрашивает Коля.

Но тут крышка ящика со скрипом отваливается, и изнутри вылезают два очень странных человека. Один толст и величествен, хоть и сильно помят; второй худенький, маленький, с крысиным узким лицом. Вылезая, они начинают ругаться на непонятном языке.

Коля, который хотел было помочь им, замирает. Космические «зайцы» оглядываются. Коля неловко опирается на край ящика, и «зайцы» слышат шум.

В мгновение ока у толстого в руке возникает пистолет. Коля бросается прочь из зала.

Стоп–кадр.

Кадр, уменьшаясь, отодвигается в темноту.

Затем как бы разрезается пополам, в одной половине — пираты, в другой — бегущий Коля.

Эти половинки оказываются картами из колоды… Руки манипулируют картами и посылают карты в цилиндр.

II серия. «КОСМИЧЕСКИЕ ЗАЙЦЫ».

Улица. Камера — в центре, на разделительной линии. Справа и слева — дома, над домами небо, над домами солнце, которое ещё не высветило всей улицы…

И снова — далёкий голос трубы — и…

…появляется из наплыва уже знакомый нам фокусник: руки, белый плащ, белый цилиндр, ботинки, но… лица не видим. Как бы из воздуха появляется. И казалось бы всё ирреальным, если б не труба. И её голос. И — мелодия, что будто для себя играет фокусник. Он идёт на нас. Камера вместе с ним открывает пространство, и в кадр входят инструменты, которые подхватывают мелодию и как бы готовятся «разогнать» её. (Инструменты располагаются тут же на улице.).

Из наплыва в наплыв инструменты.

Фокусник манипулирует картами, и кадр заканчивается тем, на чём он остановился в первой серии. Две половинки карт соединяются, наезжают на нас, заполняя весь экран.

Стоп–кадр оживает, и… Коля, резко развернувшись, бежит в сторону ящиков, за которыми скрывался, а уж оттуда ко входной двери.

А там — по уже знакомому коридору — быстро за поворот…

И вот он уже в зале космопорта, где так же тихо, бессуетно, светло — никогда не подумаешь, что где–то внизу могут таиться такие страшные люди…

Коля успокаиватся. И тут видит, что через зал идёт старик Павел.

— Здравствуйте! — кричит Коля, кидаясь к нему. — Как хорошо, что вы здесь.

— Что, побывал на Луне? — улыбается старик.

— Нет, — говорит Коля. — Не пускают. Я там внизу был…

— Хотел тайком пролезть? Ах, детские годы!

— Но я видел там странных людей!

— Каких же?

— Они приехали в ящике, чуть меня не убили…

— Твоё воображение, мой юный друг, — говорит старик Павел, обнимая мальчика за плечи, — переходит все границы. Но в твои годы я тоже встречал бандитов и разбойников. Как жаль, что все они перевелись!

— Но я, честное слово, видел!

— Сейчас некогда проверять твои теории, дорогой Николай, — говорит старик, — у меня к тебе деловое предложение. Хочешь, по старой дружбе я познакомлю тебя с моим сыном.

— А кто ваш сын? — Коля оглядывается. Толстого и тонкого нигде нет.

— Мой сын — командир звёздного корабля, Фёдор Полосков. Через несколько минут он войдёт вон туда, где его уже ждут друзья.

— Командир звёздного корабля!

— Я подозревал, что мы с тобой здесь снова встретимся. Ну, пошли?

Старик ведёт Колю к группе встречающих, расположившихся на смотровой площадке. Среди встречающих нестарый человек, худой, с весёлыми глазами.

— Профессор! Добрый день! — говорит ему старик Павел.

— Поздравляю вас, Павел Игнатьевич, — говорит профессор. — Для вас сегодня праздник вдвойне.

— Спасибо. Познакомьтесь. Мой юный друг, Коля, — говорит старик.

— Очень приятно, — Селезнёв протягивает Коле руку.

— А это — знаменитый профессор Селезнёв, директор космического зоопарка Космозо, крупнейший в Галактике специалист по космическим животным.

— В Москве Космозо? — удивлён Коля.

— А разве ты там не был? — удивился Селезнёв.

— Коля вообще не очень обыкновенный мальчик, — говорит старик Павел. — А где ваша Алисочка?

— Алиса в Космозо. Как всегда.

Перед Колей широкое окно. За ним — поле, на котором звёздные корабли. Коля, забыв обо всём, бросается к окну.

И не видит, как в зале появились пираты, а один из них, что–то шепнув другому, направился к старику Павлу. (Кстати, напомним, что одного из пиратов зовут Крыс, другого Весельчак У).

Весельчак У трогает деда Павла за рукав.

— Профессор Селезнёв — этот длинный?

— Простите, — дед сразу насторожился. — А вам что надо?

— Дружок твой?

— Мы близко знакомы. Но я не понимаю…

— Сейчас поймёшь.

Весельчак У раскрывает ладонь. Направляет палец на Павла. Из пальца вылетает миниатюрная молния. Дед сразу оседает, становится мягким и податливым.

Крыс подхватывает его и сажает в кресло.

А Весельчак У уже превратился в деда Павла. И направляется к Селезнёву. Крыс на шаг сзади.

— Селезнёв, — говорит лже–Павел. — Познакомься. Мой друг прилетел. Учёный, дикое дело. Миелофон изобретает.

— О, да, есть очень приятно, — говорит Крыс. — Вы есть меня обогнали. Мы есть догоняй. Сотрудни… сорубтни… чество, так?

— Простите, — говорит Селезнёв. — Вы с какой планеты?

— Он из системы Стрельца, — говорит Лже–Паша. — Специально прилетел посмотреть, чего ты тут натворил.

— Тогда нам с коллегой, — говорит Селезнёв, — лучше говорить на его родном языке.

И Селезнёв произносит длинную фразу, состоящую из свистящих и щёлкающих звуков.

Крыс буквально обалдел.

— Чего? — говорит он тупо.

— Мой друг, — вмешивается Весельчак У, — давно покинул родину. Он из вежливости предпочитает говорить на языке Земли.

— Так что же вас интересует?

— Я есть смотреть миелофон.

— Давайте сделаем так, — говорит Селезнёв. — Сейчас я занят, прилетают мои друзья, мы с Павлом их встречаем.

Коля оборачивается. Он удивлён. Подходит к ним.

— Где есть миелофон? — настаивает Крыс.

— Он у моей дочери Алисы, — говорит Селезнёв. — В Космозо. Она с его помощью читает мысли некоторых загадочных животных.

Коля трогает лже–Павла за рукав. Тот отмахивается.

— О, нет! — говорит Крыс. — Такой ценный аппарат. Это власть над всей Вселенной! Это читать чужие мысли!

— И отдал дочке? — говорит лже–Павел.

— Павел, ты же знаешь Алису. Я ей полностью доверяю, — говорит Селезнёв.

В этот момент гремит оркестр, открываются двери. Сейчас войдут космонавты.

— Дедушка Павел, — шепчет Коля, потянув старика за рукав. — Это он!

— Отстань, мальчик, — говорит лже–Павел. — Пошёл, пошёл…

— Это же пират, понимаешь? Я тебе говорил!

— Мотай отсюда, — шипит лже–Павел. — А то пришибу, понял?

— Мотай, мотай, — вторит ему Крыс.

Селезнёв не слышит. Он пошёл к открытым дверям. К нему присоединилась прекрасная Лукреция.

— Вы что, меня не узнаёте!

Но Весельчак У отбросил Колю и направился к двери. Крыс — за ним.

И тут Коля видит второго старика Павла, который сидит в кресле.

Он не верит глазам. Останавливаетея. И видит, как на ходу лже–Павел превращается в Весельчака У.

Тогда Коля кидается к старику Павлу, трясёт его за плечо. Тот вяло открывает глаза.

— Это пираты! Очнитесь! — говорит Коля.

— Что со мной? — спрашивает он.

— Вам плохо?

— Ко мне подошли двое… медленно говорит старик. — Они спросили про… Селезнёва, а потом я ничего не помню…

— Я побежал! — говорит Коля. — Вы справитесь?

— Да, мне уже лучше… Никому не говори, что мне плохо. Мой сын Фёдор прилетает, он будет переживать…

— Я их найду! — говорит Коля. — Не беспокойтесь!

И он бежит вслед за пиратами.

И вдруг видит, что пираты остановились у справочного робота, к которому Коля сам подходил недавно. И слышит голос робота:

«Флаером до проспекта Мира. Оттуда к Космозо идёт шестой автобус».

— Привет, — говорит Весельчак и бьёт кулаком по автомату. В том большая вмятина. Пираты весело смеются.

Никто не видит их. Все встречают космонавтов.

— Космозо! — говорит Весельчак, покатываясь от смеха.

— Космозо! — вторит ему Крыс.

— Миело… — говорит Весельчак У.

— Фон, — заканчивает Крыс.

— Алиса, — говорит Весельчак.

Крыс делает руками красноречивый жест, будто сворачивает шею курице.

Тут они видят замершего Колю.

— Кыш! — говорит ему Весельчак У.

Крыс протягивает в его сторону руку.

Коля инстинктивно отшатывается.

Тонкая молния вылетает из пальца Крыса.

— Остановите их! — кричит Коля, стараясь перекричать музыку. — Тревога!

Никто не слышит. Но пираты бросаются прочь из зала.

— Ну уж нет! — говорит Коля. — Не выйдет!

И он бежит следом за пиратами.

Стремительно взлетает к небу пузырь, в котором сидит Коля.

— Укажите направление, — говорит пульт пузыря.

Коля крутит головой в поисках пиратов.

Небо пусто. Лишь сбоку по курсу летит одинокий пузырь.

— Беру управление на себя, — говорит Коля.

Пузырь совершает крутой поворот, гонясь за другим пузырём.

— Вы превысили скорость, — говорит пульт управления.

— Да погоди ты! — рассердился Коля. — Пираты уйдут.

— Игры в пиратов и разбойников в воздухе строго запрещены, — говорит пузырь.

Наконец Коля может заглянуть в тот пузырь, за которым гнался.

В нём сидят две девочки. Они машут Коле руками.

— Ладно, — говорит Коля. — Тогда вези меня на проспект Мира к автобусной стоянке, только быстро.

Проспект Мира. Остановка автобусов.

Два пирата идут через площадь. Останавливаются у автобусов. Видят автобус «Проспект Мира — Зоопарк».

Забираются в него.

Пузырь с Колей опускается на площади, Коля выбирается из него, задерживается, стараясь отцепить сетку с бутылками, зацепившуюся за кнопки па пульте. Наконец он свободен.

— Скажите, вы не видели двух пришельцев? — спрашивает он у прохожего. — Один худой, другой толстый, — он показывает при этом руками, что один велик ростом, другой мал.

Мужчина пожимает плечами.

— Понимаете, они космические пираты.

— Космических пиратов не бывает, — отвечает мужчина. — Это сказки.

— Но они только что с космодрома сбежали.

Начинают скапливаться любопытные. Зеваки есть и в двадцать первом веке.

— Я видела, я видела! — говорит маленькая девочка. — Они в этот автобус сели.

— Спасибо! — Коля мчится к автобусу.

— А у них пистолет есть? — спрашивает девочка вслед. Она верит Коле.

— Есть! Позови милицию, скажи, что Коля Герасимов идёт по следу.

— Кого позвать! Какую милицу?

— Ми–лицию! Или дружинников.

— Что он спрашивает? — удивлена девочка.

Коля бежит к автобусу, влетает в него.

Выскакивает уже на площади перед зоопарком. Большая надпись над входом:

«КОСМОЗО. КОСМИЧЕСКИЙ ЗООПАРК И ЗАПОВЕДНИК РЕДКИХ И ВЫМЕРШИХ ЖИВОТНЫХ».

Коля оглядывается. По площади ходят люди, пролетают пузыри, но никаких следов пришельцев нет. Он пересекает площадь и бежит ко входу.

По обе стороны входа странные скульптуры инопланетных зверей. «Малый дракончик» — написано под огромным зверем с тремя головами. «Планета Персефона. Питается слонами и бегемотами. Поймать ещё никому не удалось».

Коля оборачивается. Там другое чудовище. «Тиранозавр. Вымер на земле двадцать миллионов лет назад».

Справа Коля видит поляну. На поляне гуляют три коровы. Самые, казалось бы, обыкновенные. Но если смотреть сбоку — только две ноги. Коля глядит на этикетку. «Склисс обыкновенный» — написано на ней. «Водится в окрестностях Паталипутры. Не кормить, не дразнить».

Холодные глаза большой змеи глядят в упор, на Колю. Коля пытается взглядом проследить, где она кончается. Но змея, оказывается, не кончается. Она тянется бесконечно по стволу, по земле, и её хвост исчезает в домике, где она живёт.

…А Коля спешит по зоопарку.

На пересечении двух галерей, образованных вьющимися растениями, на которых висят странного вида плоды, он видит мальчика примерно его возраста. В одной руке мальчик держит лейку, в другой пакетик с семенами. Он сыплет семена в лунку и начинает поливать из лейки.

— Слушай, — говорит Коля. — Тут космические пираты не пробегали?

— Погоди, — говорит мальчик. — Опыт идёт.

— Пока они прорастут, — говорит Коля, — ты успеешь мне ответить. И ещё в кино сходить.

Мальчик поставил лейку, поглядел на ручные часы, достал блокнот и начал записывать.

Коля видит, как из земли на глазах появился зелёный росток, который начал выпускать листья и в течение считанных секунд превратился в куст с бутонами. Бутоны начали раскрываться, и тут же вместо цветов в них появились блестящие ёлочные шары.

— Это что же? — спросил зачарованный Коля.

— Планета Эвридика, — ответил мальчик, продолжая писать. — У них там год продолжается двадцать шесть минут. А пиратов я не видел.

— Не веришь, да? — Коля идёт дальше по галерее.

Внимание Коли привлекает аквариум. В нём оранжевый шар. Неподвижный. Вокруг веточки, цветы. Написано коротко: «Шар оранжевый». Внизу маленькими буквами: «Холодные болота Анкудины».

— Ну и что? — спрашивает Коля вслух.

И вдруг шар медленно открывает глаз.

— Понятно, — говорит Коля и отступает.

— Что понятно? — спрашивает высокий грустный человек в странном одеянии, будто сошедший с картины пушкинских времён.

Он в одной руке держит поднос с бананами, в другой — цепочку, к которой привязан зелёный козёл.

— Глядит, — говорит Коля. — А говорить он может?

— Нет, — говорит козёл, — у него рта нет.

Коля насторожился.

— Спасибо, — говорит Коля. — Я пошёл.

— Чудак, говорящего козла не видел, что ли? — спрашивает козёл.

— Наполеон, не приставай к человеку. Конечно, он не видел говорящих козлов, — прерывает козла грустный человек. — От вас с ума сойти можно.

— Можно, — соглашается Коля.

— Ты не бойся, — говорит человек. — Он не бодается.

— Ещё чего не хватало, — говорит козёл.

— А вы с какой планеты? — спрашивает Коля.

— Мы здешние, — говорит козёл.

— Он не экспонат, — подтверждает грустный человек. — Он плод генетической ошибки. Генные инженеры просчитались. Куда такого девать? Отдали нам.

— Я пиратов ищу, — говорит Коля. — Космических пиратов.

— А зачем ищешь? — спрашивает грустный человек. — Тебе что, больше всех надо?

— Он охотник за пиратами, — говорит козёл.

— Вообще–то нет, — говорит Коля. — Я за кефиром пошёл, а попал к вам. Из прошлого. Через Институт времени. Мне домой пора, а тут пираты…

— А что пираты?

— Они за миелофоном гонятся, разве непонятно?

— Зачем же? — спрашивает козёл.

— Они хотят всю Галактику завоевать.

— Ай–ай, — говорит служитель. — И на что им Галактика?

Козёл громко смеётся.

— И вы не верите? — Коля вдруг поворачивается и быстро идёт от них по дорожке.

— Погоди, — кричит ему вслед служитель. — Ты чего убежал?

— Некогда мне с вами отдыхать.

— Он думает, — говорит козёл, — если я говорящий, значит, замаскированный пират.

— Очень наивный юноша, — говорит служитель.

Он садится на скамейку, берёт с подноса банан и начинает его жевать. Козёл прыгает на скамейку.

А Коля несётся по зоопарку. Он даже не глядит но сторонам.

Так он добегает до берега моря. Далеко в море вдаётся пирс. На конце его стоит девочка в красном. У пирса резвятся дельфины. Коля машет девочке, чтобы привлечь её внимание, но она не видит. Коля хочет крикнуть…

Тут Коля слышит придушённый стон.

Он оглядывается. Идёт к кустам, раздвигает их и заглядывает туда.

В кустах лежат связанные — служитель зоопарка и зелёный козёл.

Во ртах кляпы.

Глаза умоляюще глядят на Колю.

— Всё ясно, — говорит Коля, разматывая путы. — Это были пираты. Они ищут Алису, чтобы отобрать миелофон.

— Вставай, козлик, — говорит служитель. — Видишь, какие дела!

— Скорее, — говорит Коля. — Каждая секунда на счету.

Служитель помогает козлу подняться.

— Зачем они нас связали? — удивлён служитель.

— Да они же в вас превратились! Я чуть не попался.

— И ты догадался, что мы — это не мы?

— Сейчас догадался.

— Почему?

— Потому что козёл разговаривал. Надо было сразу понять, что это переодетый пират.

— Значит, если честный козёл решил поговорить, — гневно отвечает зелёный козёл, — то его уже обзывают пиратом?

— А вы… тоже умеете? — Коля вздрогнул.

— Я единственный в мире говорящий козёл.

— К сожалению, не единственный, — говорит служитель и рукой показывает Коле в сторону пирса…

…к которому идут лжеслужитель и лжекозёл.

— Где Алиса? — Коля встревожен.

— У пирса. С дельфинами, — отвечает служитель.

— Пошли.

Коля и козёл пробираются по кустарнику к морю. За ними служитель.

Ничего не подозревающая Алиса в наушниках, с чёрной коробкой в руке говорит дельфину у пирса:

— Думай, Сеня, думай!

Дельфин лукаво смотрит на неё.

— Ты не о рыбе думай, — говорит Алиса дельфину. — Ты о разумных вещах думай! Не срывай эксперимент.

Коля, козёл и служитель продолжают свой путь по кустарнику.

— Скоро? — спрашивает Коля.

— Сейчас, — говорит служитель.

— Понимаете, я ведь за кефиром пошёл, а тут такие приключения, — вдруг почему–то захотелось сказать Коле, — я ведь из прошлого.

— Ну! — тут настала пора удивиться зелёному козлу. — Из какого века?

— Из двадцатого. Я в шестом классе учусь. В двадцать шестой школе, — в голосе Коли ностальгия.

— В шестом? — спрашивает козёл. — В «А» или «Б»?

— В шестом «Б».

Они выходят на открытое место и видят…

…что к Алисе подходят лжеслужитель и лжекозёл.

— Алиса! — кричит настоящий козёл. — Алиса–а–а–а!

Та оборачивается. В этот момент лжеслужитель вырывает у неё из руки миелофон, а лжекозёл бодает её, и она падает в воду.

Пираты бросаются бежать по мосткам.

Коля, сообразив, что только он может их задержать, кидается навстречу. За ним козёл.

Служитель отстал.

— Миелофон! — кричит настоящий козёл. — Хулиганы!

— Вернём! — кричит Коля в ответ.

Пираты уже превратились в самих себя. Они приближаются.

Видно, как дельфин выталкивает на поверхность воды Алису, и она вылезает на мостки.

— Стойте! — кричит Коля, размахивая сумкой.

Пираты несутся, как паровозы. Впереди Весельчак У с миелофоном.

Они как будто не видят Колю.

В этот момент зелёный козёл бросается отважно под ноги Весельчаку, и тот падает на землю. Коля подхватывает миелофон.

Весельчак, поднимаясь на ноги, рвёт из–за пояса пиратский бластер. Коля кидается наутёк.

Пираты — за ним.

Они мчатся так быстро, что козёл не сразу соображает, что делать дальше. Потом тоже мчится вслед.

Коля выбегает из автобуса у памятника Пушкину. Кажется, что прошло совсем немного времени — почти ничего не изменилось. Художники так же трудятся у своих мольбертов, кто–то читает стихи у памятника.

Коля в растерянности. Идёт к тому художнику, с которым уже разговаривал.

— Простите, — говорит он.

— Ну что, отыскали космодром? — спрашивает тот.

— У меня проблема. Где здесь милиционер?

— Не понял.

— Странные вы все какие–то. Ну где тогда бюро находок?

— Зачем?

— У меня есть одна вещь, очень ценная, но не моя. Она мне случайно в руки попала. И надо вернуть. Понятно?

— Тогда перейти площадь, там будет кафе «Лира», справа киоск «Справочное бюро». А что за вещь?

— Некогда…

Коля замечает, что пираты в собственном обличии уже выскочили из автобуса, увидели Колю.

Коля припускает через площадь, пираты за ним. На улице много народа. Коля немного замедляет бег.

С двух сторон к нему приближаются пираты и буквально берут его в тиски.

— Отдай аппарат, — говорит Весельчак У.

— Я буду кричать, — говорит Коля.

— Я буду стрелять, — говорит Крыс.

— Попробуй только, — говорит Коля.

Так они и идут быстрым шагом.

Мокрая Алиса вылетает из зоопарка.

На площади только зелёный козёл.

— Где они? — спрашивает Алиса. — Кто они?

— Космические пираты, — отвечает козёл.

— Миелофон у них?

— Нет, его выхватил мальчик из прошлого, из шестого «Б» двадцать шестой школы, его Колей зовут.

— Куда они делись?

— В автобус!

И Алиса бежит к автобусу, над которым надпись:

«ЗООПАРК — ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ».

Коля идёт, конвоируемый пиратами. Каждый шаг его контролируется, каждое движение. Он вправо — они вправо, влево — пираты туда же. Некий танец, пантомиму — вот что напоминает это их шествие.

«Куда бежать? — думает Коля. — Кричать? Неудобно, подумают, что сумасшедший. А если побегу, он может и выстрелить… Что же делать? Одна надежда — добежать до Вертера, он пиратов не испугается. Он должен понять… Но как убежать?».

В ряд стоят столбики с мороженым и напитками.

— Вы не проголодались? — вдруг спрашивает Коля пиратов.

— Чего? — Весельчак У заподозрил неладное.

— Мороженое рекомендую. Вишнёвое. На уровне мировых стандартов.

— Мальчик, перестань шутить, — шипит Крыс. — Отдай машинку. Убью.

Коля уже нажал на кнопку. Выскочил стаканчик с мороженым.

— Угощайтесь, — говорит Коля. — У вас такого наверняка не делают. Всё, небось, в разбоях, в походах, в грабежах. — Он протягивает мороженое Весельчаку. Тот берёт. — Теперь можете и отдохнуть немного.

— Брось, — говорит Крыс Весельчаку. — Отравленное.

— А я сам тоже съем, — говорит Коля и берёт мороженое себе. Лижет.

Весельчак У открывает пасть, и стаканчик пропадает в ней. Широкая улыбка расплывается по его лицу.

— А ну–ка, — он сам нажимает на кнопку, и вылетает ещё одна порция. И она пропадает в пасти.

Крыс, не спуская глаз с Коли, берёт себе порцию. Весельчак продолжает пожирать порцию за порцией. Несколько прохожих останавливаются в изумлении перед этим феноменом.

— Товарищи! — оборачивается Коля к толпе. — Перед вами выступает чемпион Галактики по мороженому. Сто порций за раз — не предел!

— Ты что! — злится Крыс.

— Тридцать три! — считает Коля и, обращаясь к толпе и Крысу, призывает: — Все вместе, ну!

— Тридцать четыре! Тридцать пять! — начинают считать в толпе.

— Тридцать шесть! — говорит Крыс, оглядывая десятки рук с мороженым, протянутые к нему. Берёт мороженое.

— Тридцать семь! — говорят все хором.

Мы видим, как Коля бежит прочь, пробравшись сквозь толпу, а толпа продолжает скандировать:

— Пятьдесят пять! Пятьдесят шесть! Пятьдесят…

И тут толпа раздаётся, и мы видим, что Крыс тянет за собой тяжело топающего Весельчака У, который пытается засунуть в пасть последний стаканчик. И пираты бегут следом за Колей.

А в Институте времени Вертер сидит за столом и играет сам с собой в шахматы. Мы его застаём в глубокой задумчивости. Видимо, «противник» озадачил его своим ходом. Вертер в волнении поднимается и шагает взад–вперёд в раздумье.

— А почему бы, — спрашивает себя Вертер, — почему бы и в самом деле не плюнуть на работу? Чем я не романтик? Чем я хуже этого мальчишки? Вот уеду в прошлое! Погуляю там с Колей. Будет что вспомнить, когда меня совсем спишут на свалку.

Он снова зашагал в волнении и… запел:

Что за жизнь у робота! Хлопоты, хлопоты… Если всё ты сделал даже, Кто тебе спасибо скажет? Кто оценит и поймёт, Руку дружески пожмёт? Кто под словом «пластика» Разгадает страсти? Не желаю жить без толку, Наплюю на чувство долга. Кто придумал, кто решил, Что души нет у машин? Но всю жизнь пробыть машиной Так паршиво… Так паршиво…

Пока Вертер пел свою песню, Коля успел добежать до Института времени.

Коля добегает до стеклянных дверей института. Двери не поддаются.

Коля бьётся о них, как муха, и тут видит за стеклом робота.

— Робот! — кричит Коля, стуча в окно.

Робот узнаёт его. Поднимается, подходит к двери, открывает её.

— Вернулся? — спрашивает робот. — А я без тебя уже соскучился. — И торжественно добавляет: — Ты знаешь, Коля, я решил принять твоё предложение. Я еду с тобой.

Коля оборачивается. По улице бегут пираты.

— Спрячь меня! — говорит Коля.

— Теперь уже нам не нужно прятаться. Мы оставим записку и открыто махнём в твоё время.

Пираты уже близко.

— Это пираты! — Коля показывает рукой в сторону преследователей. — Спрячь меня!

— Настоящие пираты? — удивлён робот. — Ты не преувеличиваешь?

— Скорей же!

— Это становится ещё интереснее, — робот нажимает на кнопку, и дверь медленно закрывается.

— А чем ты им не угодил? — спрашивает робот.

Они быстро поднимаются по лестнице.

— У меня миелофон, — говорит Коля на ходу.

— Что это?

— Такой аппарат для чтения мыслей. Они его украсть хотели. Я отнял. Теперь надо вернуть.

Весельчак У с размаха ударяет плечом о стекло. Оно выдерживает. Пираты грозят кулаками Коле.

— Они не пройдут?

— Честно говоря, не знаю, — отвечает робот. — Никогда ещё не сталкивался с пиратами.

Весельчак У вынимает бластер и стреляет в стекло. Стекло вдребезги.

— Бежим! — Коля несётся первым, робот за ним. Они бегут по коридорам.

Пираты за ними.

— Стой! — кричит Весельчак У. — Отдай миелофон! Убью!

Луч бластера пролетает рядом с Колей.

— Не успеть! — кричит Коля.

— Беги! В своё время! Я их задержу!

Коля бежит к временной кабине.

Вертер останавливается, поворачивается к пиратам.

— Остановитесь, — говорит он. — Здесь нельзя стрелять.

— С дороги, железный горшок! — кричит Крыс.

— Я сотрудник Института времени, — говорит робот. — И никогда ещё не подвергался таким оскорблениям.

Пираты пытаются обогнуть робота.

Коля вбегает в зал с временной кабиной. Становится в круг. Дверь кабины медленно закрывается.

Видно, как к Институту подбегает Алиса. Следом за ней — зелёный козёл.

Она видит, что дверь Института разбита.

Осматривается. Входит в холл. Слушает. Впереди, наверху слышны неразборчивые крики, выстрелы. Она бежит к лестнице.

— С дороги! Убью! — кричит Весельчак Вертеру.

Робот не уходит.

Тогда пират выпускает в него несколько зарядов бластера подряд.

Робот очень ловко уходит от них, но… один заряд всё–таки поражает Вертера. Лёгкое, как бы спиртовое пламя охватило Вертера, он схватился за грудь и закачался.

Пираты — мимо него к временной кабине.

Вертер повернулся и неуверенными шагами, но стараясь из последних сил как можно быстрее, пошёл вслед за ними.

Пираты уже влетели во временную кабину, стали в круг, поднялся пульт, они нажали кнопку.

Вертер уже у двери временной кабины. Двери начинает закрываться, он хватается за края, пытается удержать её, но силы его тают.

Стоящие в круге пираты видят Вертера. Снова луч бластера. Он поражает Вертера. Тот падает. Дверь закрывается.

Робот что–то бессвязно говорит. Падает…

Наши дни. Двор выселенного дома, где Фима с Колей следили за женщиной из будущего.

Дверь дома со скрипом открывается. Оттуда выглядывает Коля. Осматривается. Тихо.

Быстро бежит к воротам, мимо играющего в песочек ребёнка, мимо двух бабушек, сидящих на скамеечке.

— Совершенно ходить разучились, — говорит одна бабушка. — Всё бегом, бегом…

— Так и шею недолго сломать, — подтверждает вторая.

Снова открывается дверь в доме.

Два странных человека выбегают во двор. Один толстяк в жёлтых трусах и чёрной майке. Второй — закутанный в плащ маленький человек. Тоже оглядываются.

Тоже выходят к песочнице. Они взволнованы.

Тяжело дышат.

— Где он? — спрашивает Весельчак У бабушек.

— Кто?

Бабушки поражены видом пиратов.

— Мальчишка с миелофоном.

— Был тут один, побежал, — бабушка показывает рукой в ту сторону, куда побежал Коля.

Пираты бросаются следом за Колей.

— И взрослые не лучше детей, — говорит вслед им первая бабушка.

— А одеты–то как, одеты.

— Стиляги.

— Это теперь «хиппи» называется.

В третий раз открывается дверь. В дверях Алиса. Тоже выходит к песочнице.

Малыш, перестав играть, стоит, во все глаза смотрит на неё.

— Куда они побежали? — спрашивает Алиса.

— Кто?

— Сначала мальчик, потом двое — толстый и тонкий.

— Туда.

Бабушки смотрят вслед Алисе.

— И девочки туда же, — говорит первая бабушка.

— Девочки ещё хуже, — соглашается вторая.

— И откуда они только берутся.

— Девочки?

— Все они. Там же тупик. Неоткуда им бежать.

Коля вбегает в магазин «Молоко». Становится в очередь в молочном магазине. Отдаёт бутылки, берёт кефир. Оглядывается на витрину — но никого нет. Его потеряли. Два пирата бегут по улице, они теряются в густом потоке людей. Люди оглядываются на них.

Алиса бежит по улице, видит пиратов, кидается за ними, чтоб остановить их.

— Стойте!

Гудят машины.

Надвигается лоб троллейбуса.

Скрипят тормоза.

Больничный двор. Камера панорамирует по нему. В кадр попадает больничный корпус, камера панорамирует по нему, наезжает на окно. За окном — Алиса.

Симпатичный толстяк Алик Борисович, лечащий врач седьмой палаты, пришёл к своим пациенткам. Их в палате было двое: Юля Грибкова и Алиса.

Алик Борисович присаживается на стул возле койки Юли Грибковой.

— Ну как наш бывший аппендицит? — спрашивает он.

— Утром немножко болело, — говорит Юля.

— Через неделю забудешь.

— А шрам? — говорит Юля.

— Шрамы украшают человека.

Алик Борисович оборачивается к другой девочке.

— А тебе ещё придётся их заработать, — говорит он Алисе. — Ничего не вспомнила?

Алиса отрицательно качает головой.

— Наверное, когда я с троллейбусом столкнулась, у меня всё из головы вышибло, — говорит она.

— Редкий случай, — говорит Алик Борисович. — Скорее всего, это шок. Просто ты сильно испугалась. Это пройдёт.

— Неужели, Алик Борисович, никакого лекарства нету? — спрашивает Юлька. — Человек не помнит, откуда он родом, кто его папа–мама, где он живёт. А вы сидите и ничего не делаете. Её родители уже, наверное, с ума сошли.

— И что удивительно, — говорит Алик задумчиво, — что не поступает никаких запросов. Ни в милицию, ни в больницы — никто не обращался по поводу пропавшей девочки Алисы, двенадцати лет отроду.

— Ясно, почему, — говорит уверенно Юлька. — Алиса приехала из другого города. Там её и ищут.

— Знаю, знаю. Пока что из других городов тоже ничего не слышно.

— Или из детского дома, — говорит Алиса. — Просто вы плохо ищете.

— Вся надежда на тебя, Алиса. Вспоминай.

— Я постараюсь, — говорит Алиса. — А меня скоро выпишут?

— Куда тебе торопиться?

— У меня дела.

— Какие?

Пауза. Другим голосом Алиса отвечает:

— Я забыла. Я помню, что дела, но забыла. Я выйду из больницы и вспомню.

— Ну и ладушки, — говорит Алик Борисович. — А я пойду домой, поработаю. Диссертацию пора кончать. До завтра.

Не успел Алик Борисович выйти, как вбежала медсестра Шурочка. Шурочка всё делает бегом. У неё на подносике лекарства, градусники.

— Ой, девочки! — шепчет она трагически. — Это тебе, Юлька, это твой, Алиса. Вы у меня последние. Температуру отметите сами, хорошо, не забудете? Я завтра проверю.

— Что с тобой, Шурочка? — удивилась Юлька. — Опаздываешь?

— Вы не представляете, какое несчастье, — Шурочка переходит на шёпот.

— Что? — спрашивает Алиса.

— У меня ногти безобразные. И никакой причёски!

— Ну и что?

— А то, что меня один человек в кино пригласил. На девятнадцать тридцать. И что он во мне нашёл?

— Алик Борисович? — спрашивает Алнса.

— А как ты догадалась?

— Потому что он спешил диссертацию писать.

Шурочка смеётся.

— Так он ушёл? Что же я с вами разговариваю?

Она убегает.

— Какой фильм? — спрашивает вслед Юлька, но Шурочки уже и след простыл.

И вдруг, когда девочки уже хохочут, вспоминая о разговоре, в дверь всовывается голова Шурочки.

— Не знаю, — говорит она. — Не всё ли равно?

— Странный человек, — говорит Юлька. — Я бы ни за что не пошла на неизвестную картину. А вдруг [я] её уже смотрела.

— По–моему, — отвечает Алиса, — ты никогда ещё не была влюблена.

— А ты?

— А я забыла.

И Алиса это отвечает так, что ясно — она что–то таит.

В комнате Коли.

Фима с тарелкой. На ней котлеты и булка.

— А что, у тебя молока нету, что ли?

— Слушай, Фимка, ты когда–нибудь лопнешь.

— Ничего ты не понимаешь. У меня объём тела больше твоего. Мне его поддерживать приходится.

Коля выходит в коридор, открывает холодильник, достаёт молоко. Фима бредёт за ним:

— Ты рассказывай, я внимательно слушаю.

— Я всё рассказал, — говорит Коля. — Выскочил я из машины времени — и в магазин.

— В магазин?

— Конечно, кефиру же надо было купить.

— И ты в такой момент мог думать о кефире?

— Я всё время думал о кефире. Даже на космодроме, — говорит Коля.

Фима берёт стакан молока. Пьёт.

— А дальше что?

— А дальше всё. Теперь не знаю, что мне делать.

— Уйди в подполье, — говорит Фима.

— Почему?

— Ты что, не понимаешь, какой ты преступник? Забрался в будущее, набедокурил, уничтожил робота…

— Это не я. Это космические пираты.

— Оставайся на почве фактов, — говорит Фима. — Кто поверит в космических пиратов? Я тебе друг, и поэтому я стараюсь тебе верить. Хоть это и нелегко. Твои пираты давным–давно уже улетели к себе на Альдебаран. Вообще их никто не видел. А ты украл этот самый… миелофон. Кстати, ты мне его так и не показал.

— Я его спрягал.

Коля лезет под стол, выдвигает ящик с мальчишечьим барахлом. Там деревяшки, железки, остатки детского конструктора, детали приёмника, несколько солдатиков — и в этой груде лежит завёрнутый в газету миелофон.

Фима тянет к нему руку.

— Вытри руки, — говорит Коля.

— Они у меня чистые, — но всё же Фима вытирает руки о брюки. Берёт миелофон, крутит в руках. — А как работает, знаешь?

— Нет. В принципе, читает чужие мысли. Это я понял.

— Ну, это каждому понятно, — говорит Фима.

— Тогда давай его сюда.

Фима с сожалением расстаётся с прибором.

— Прячь, — говорит он. — А ещё лучше — сожги.

— Ты что? — Коля возвращает мислофон на место.

— Интересно, какая статья тебе положена по будущему уголовному кодексу. Ты там следов не оставил? — Фима идёт за Колей.

— Каких ещё следов?

— Ну, адрес свой, может, с кем познакомился?

— Я всем говорил, что я из Конотопа.

— Правильно. А ля гер ком а ля гер. То есть, в бою как в бою.

Пауза, в ходе которой Фима подходит к холодильнику, наливает ещё молока и берёт оттуда кусок сыру.

— Я думаю, — говорит Коля, — что мне придётся ещё разок слетать в будущее.

— Тебя там ждут, — говорит Фима. — С оркестром.

— Я только долечу до Института, положу миелофон и записку. Так, мол, и так… Виноват, но возвращаю чужую вещь.

— Там тебя и возьмут. Тёпленького. И будешь ты через сто лет доказывать, что ты не верблюд. Где у тебя масло лежит?

В больнице наступает вечер, за окнами темно.

Юлька читает. Алиса стоит у окна, смотрит наружу.

— Странно, — говорит она.

— Что? — Юлька не отрывается от чтения.

— Такой же вечер, как у нас.

— Не говори загадками.

— А ты в шестом классе учишься? — спрашивает Алиса.

— Да.

— Мне одного мальчика надо найти, — говорит Алиса.

— А почему ты о нём спрашиваешь меня?

— Потому что он тоже в шестом классе учится. В шестом «Б».

— А школа какая?

— Двадцать шестая.

— Не может быть! Не может быть, чтобы такое совпадение!

— Я не знаю про совпадения, но мы с тобой лежим в районной больнице, и школа моя рядом, и живу я недалеко. Твой Коля где живёт?

— Где–то рядом. Чего ему было бы через всю Москву идти?

— Алиса, ты всё время говоришь загадками. Я, например, не верю, что у тебя отшибло память. Просто ты почему–то не хочешь рассказывать, — Юля подходит к Алисе.

— Я тебе расскажу. Обязательно расскажу. Потом.

— Ну как хочешь, тогда не мешай читать, — Юлька немного обижена. — Мне завтра выписываться, а я ещё Квентин Дорварда не дочитала. А он из больничной библиотеки.

— У вас в классе есть Коля? — спрашивает Алиса после паузы.

— Три штуки, — говорит Юля. — Тебе какой нужен?

— Три Коли?

— Ну да. Сулима, Садовский и Герасимов.

— Целых три Коли! — Алиса расстроена.

Кто–то прошёл по коридору и остановился у двери в палату. Тень человека обозначилась на матовом стекле. Человек остановился, будто не уверен, сюда ли ему надо.

Алиса замирает.

— Кто там? — спрашивает она тихо.

— Не всё ли равно? — удивляется Юлька, оторвавшись от чтения.

Тень исчезла.

— Мне это не нравится, — говорит Алиса.

— Странная ты. Может, ты малолетняя преступница и скрываешься от правосудия?

— Может быть.

— Не обижайся, я пошутила. У меня есть другая теория, только я её никому не скажу.

— Какая? — Алиса прислушивается к шагам в коридоре.

— Твоя мама умерла или оставила вас. Твой отец женился снова, а мачеха очень жестоко обращалась с тобой. Вот ты и убила мачеху и бежала.

— Почему убила?

— Ну не убила, просто убежала.

— Не говори чепухи, — сказала Алиса. — У меня отличная мама. Мне нужно поговорить с твоими Колями.

— Алиса, я тебе удивляюсь…

И тут снова тяжёлые шаги в коридоре заставляют девочек умолкнуть.

— Я погляжу, — говорит Юлька.

Она соскакивает с кровати, но тут же в коридоре слышны голоса. Они приближаются. Входит дежурная сестра Мария Павловна.

— Вы не спите, девочки? — спрашивает она.

— Нет.

— А у меня для тебя, Алиса, большая радость. Тебе всё расскажет Александр Борисович.

— Ну, Алиса, тебе повезло! — говорит он. — Готовься к большой радости.

Что–то в Алике Борисовиче не так, как прежде. Посторонний, может, и не заметит, но Алиса насторожилась.

— А вы разве не в кино? — спрашивает она.

— Ради такого события можно и кино пропустить.

— Что случилось?

— Одевайся, собирайся, за тобой приехали.

— Но кто мог приехать? Никто не мог за мной приехать, — кричит Алиса. — Никто не знает, что я здесь!

— Твой папочка! Собирайся, скорее, он умирает от нетерпения. И твоя мамочка умирает от нетерпения. Вся твоя семья умирает от нетерпения.

Алик Борисович оборачивается к Марии Павловне и другим, начальственным, таким несвойственным Алику Борисовичу голосом говорит:

— Подготовьте вещи и документы. Пациент выписан.

— Ну как же так, Александр Борисович! — удивляется Мария Павловна — Прямо сейчас, на ночь глядя? Я возражаю.

— Не возражать! — кричит Александр Борисович. — Вы лишаете ребёнка родительской ласки.

— Завтра утром, — твёрдо говорит Мария Павловна. — Согласно правилам. С разрешения зав. отделением.

— Вы что, меня не знаете?

— Я отлично знаю, Александр Борисович, что на вас это не похоже. Я знаю, кстати, что вы уже час как сменились с дежурства и пошли домой, якобы писать диссертацию.

— А ну, пошла отсюда! Сколько надо приказывать! Ты уволена, мымра!

— Вот это не выйдет, — спокойно отвечает Мария Павловна. — Врачей–то вон сколько, а хорошую сестру попробуйте, поищите.

Александр Борисович не слушает. Он выталкивает в коридор Марию Павловну, а сам втаскивает из коридора толстяка в длинном плаще, шляпе и чёрных очках.

— Идите, папаша, — говорит он. — Ваша дочка ждёт вас с нетерпением.

Алиса насторожилась, отступает к окну.

— Где моя дочка, где моё сокровище? — толстяк топчется посреди палаты, переводя взгляд с Алисы на Юльку и обратно. Потом вспоминает и спешит к Алисе:

— Вот моя девочка, вот моё сокровище! Идём домой, в семью!

— Нет! — кричит Алиса. — Не смейте ко мне подходить!

Она вскакивает на кровать и отступает от толстяка.

— Вы не мой отец!

— Стойте! — вмешивается Юлька. — А то я сейчас буду кричать, а вы даже не представляете, как я умею кричать.

— Погоди, погоди, — вмешивается Алик Борисович. — У вашей дочки была травма, сотрясение мозга, в документах написано, я сам глядел. Она всё позабыла. И папочку своего позабыла. Сейчас мы вместе вспомним папочку и поедем домой. А ты, Юля, не кричи, зачем кричать? В соседних палатах спят больные дети, зачем их будить?

— Алиса, неужели ты так больна, что забыла дорогого папочку? — вопит толстяк.

— Ты забыла, как я качал тебя на этих руках. (Он протягивает вперёд руки.) Ты забыла, как мы славно веселились с тобой на бете Сириуса?

При последних [словах] Алик Борисович дёргает толстяка за рукав, и тот спохватывается:

— Прошу прощенья, — говорит он. — Забылся.

— Погодите, — кричит Юлька, увидев, что толстяк надвигается на Алису. — Может, ошибка. Надо доказать, что он ей отец. Покажите ваш документ.

— Есть у меня документы! — толстяк достал из брюк стопку бумажек и стал махать перед носом Юльки, иекоторые бумажки посыпались на пол, но никто не обратил внимания.

— Девочка, а ты не вмешивайся, — говорит Алик Борисович. — Мы ещё разберёмся, как ты сюда попала. Алиса, не теряй времени, вставай и пошли. Нам некогда.

Алисе удалось увильнуть от рук толстяка, и тот ткнулся в стену.

— Скорее, идиот! — крикнул Алик Борисович. — Сейчас все проснутся.

— Они заодно! — догадалась Юлька. — Алиса, осторожнее!

— Конечно, заодно, я давно догадалась, — отвечает Алиса. — Ты только погляди на ботинки Алика Борисовича.

Алиса была права. Оба ботинка Алика Борисовича были на правую ногу.

— Что такое? — удивился Алик и поглядел на свои ноги.

И тут случилось совершенно невероятное: правый ботинок на левой ноге шевельнулся и превратился в левый.

Пока все смотрели на ботинок, толстяк умудрился схватить Алису. Он прижал её к боку и зажал рот.

— Доченька, — бормотал он при этом тупо. — Доченька…

Толстяк отступил к двери, Алик Борисович блокировал путь дежурной сестре, и тогда Юлька решилась на отчаянный поступок. Как тигрица, она присела и прыгнула с кровати на толстяка и вцепилась ему ногтями в щёку.

При этом Юлька издала боевой клич индейцев, да такой громкий, что оконное стекло вылетело наружу, все больные проснулись, вороны поднялись с деревьев и с деревьев посыпались листья.

Толстяк от неожиданности упал и выпустил Алису, на корточках кинулся к двери и исчез.

Алик Борисович с криком:

— Ты куда, трус! — кинулся за ним.

— Как мы их, — сказала Юлька, сидя на полу.

— У тебя швы не разошлись? — спросила Алиса, сидя напротив неё.

Тут вбежала Мария Павловна в сопровождении ночного врача.

Они увидели, что окно выбито, ваза с цветами разбита, в палате полный разгром, а больные сидят на полу.

— Девочки! — закричала сестра. — Это же совершенно не по правилам! Вы простудитесь!

В коридоре кто–то громко спрашивает:

— Где взрыв?

— А где Александр Борисович? — спросила Мария Павловна.

— Он в кино, — отвечает Юлька.

— А твой папа, Алиса?

— Наверное, тоже в кино, — смеётся Алиса.

— Девочки, сейчас не место и не время шутить.

— А мы и не шутим.

— Пал Сергеевич! — обращается сестра к ночному врачу. — Я была свидетелем странной сцены… Наш врач Александр Борисович привёл с собой отца этой девочки, вы же знаете — амнезия…

Ночной врач кивает головой.

— Однако я категорически отказалась проводить выписку в вечернее время и пошла к вам.

— Никакого Александра Борисовича не было, — вдруг говорит Алиса.

— Как не было?

— Вы можете его завтра спросить, — говорит Алиса. — Он сейчас в кино.

— Но я собственными глазами! — возмущена сестра.

— Если Марии Павловне всё показалось, то кто разбил стекло и вазу? — спрашивает ночной врач, оттесняя из палаты любопытных.

— Ужасный порыв ветра! — говорит Алиса. — Шквал. Правда, Юлька?

Юльке ничего не остаётся, как согласиться.

— Правда, — вздыхает она.

Поздний вечер.

Тёмные тени — Коля и Фима — крадутся к выселенному дому.

— Я тебя в последний раз предупреждаю, как друг, — говорит Фима. — Здесь засада.

— Всё равно надо попробовать. В крайнем случае, я положу миелофон в кабине — кто будет ехать в будущее, заметит.

— А если пираты поедут?

— Ну, тогда я только смотаюсь в будущее, на минутку, там в зале подожду…

— Тшшш.

Они подходят к дверям. И замирают. Никакой двери в подвал нет. Голая старая стена, кое–где покрытая паутиной.

— Фим, — говорит Коля.

— Чего?

— Тут была дверь.

— Не было тут никогда двери. Видишь, паутина.

— А куда лестница ведёт?

— Не знаю.

— Ты что думаешь, я здесь не был?

— Слушай, пошли отсюда. Хватит, а? Поздно.

Коля стучит по стене. Звук глухой, словно там, дальше, земля.

— Ну, если ты мне не веришь, то собственным глазам хоть веришь? Проходила здесь женщина из будущего?

— Какая–то женщина проходила.

— А куда делась?

— Телепортировала.

— Чего?

— А у них это просто. Взяла и телепортировала. В Индию.

— Нет, — говорит Коля. — Её специально присылали нас искать. Нас всех. А чтобы не было случайностей, они эту дверь замуровали. Против дураков, которые суют свой нос куда не надо.

— Ясное дело, тебя ищут. Сейчас там, в двадцать первом веке твой словесный портрет собирают.

Коля ещё раз стучит по стене.

Они идут к двери на улицу, но дойти до неё не успевают.

Дверь приоткрывается. На этот раз резко, с шумом. Коля гасит свет фонарика. Сначала появляется тёмная спина. Потом человек разворачивается, прикрывая рукой пламя свечи. При неверном свете свечи можно разглядеть, что пришли два человека — толстяк в жёлтых трусах и чёрной майке — поверх белый халат. Шляпа набекрень. Второй человек маленький, худой, в плаще и чёрных очках. Маленький крутит острым носом. Потом говорит что–то на непонятном языке. Толстяк отвечает тонким голосом.

— Они, — шепчет Коля.

Фима с Колей бросаются вверх по лестнице.

Пираты медленно, продолжая спорить, поднимаются за ними.

Ребята у окна.

— Прыгай, — командует Коля.

— Ты что! Высоко!

— Ты не понимаешь, кто это такие!

— Я им скажу, что случайно сюда попал, что я ничего не знаю.

— Прыгай, это же пираты!

Коля буквально выталкивает Фиму наружу. И вовремя. Пираты уже на пороге.

Коля с Фимой пробираются по кустам.

— Я, по–моему, ногу сломал, — говорит Фима.

— Скажи спасибо, что живой…

Они вышли к скамейке. Сели.

— Ну что теперь? — говорит Фима.

— Значит, пираты тоже здесь. Остались.

— И охотятся за тобой, — говорит Фима. — Жаль, я не разглядел.

— Ни к чему это тебе.

— Может, уедешь? Завербуешься на стройку, на БАМ, и скроешься?

— Пока они меня не нашли, — говорит Коля. — Да и как узнают? Я же обыкновенный.

— Знаешь что, — говорит Фима, — пойдём домой разными дорогами. Так безопасней.

— Они же тебя не видели.

— Я не о себе беспокоюсь.

Совсем поздно. Свет в палату проникает только через стеклянную дверь. Юля и Алиса не спят.

— Конечно, — говорит Алиса. — Ты можешь мне не верить. Я не знаю, поверила бы я тебе на твоём месте.

— Я стараюсь, — говорит осторожно Юлька.

— Кроме тебя, мне не с кем поговорить. Ни один взрослый не поверит.

— Взрослые не верят даже в самые очевидные вещи, — соглашается Юлька.

— Когда я увидела, что пираты здесь, поняла, что одной мне не справиться.

— Как же они тебя выследили?

— Просто, — сказала Алиса. — Когда этот твой Коля…

— Он не мой.

— Ну, из твоего класса.

— Может, из моего, а может, козёл ошибся.

— Лучше, если из твоего. Иначе мне его в Москве не отыскать.

— Тшшш!

За дверью проходит силуэт.

— Это Мария Павловна, — шепчет Юлька.

Она прыгает на свою кровать, ныряет под одеяло. Алиса закрывает глаза.

Мария Павловна входит в палату, присматривается. Всё спокойно. Она уходит.

Как только дверь закрывается, Юлька шепчет:

— Беспокоится.

— Ещё бы. Она, конечно, не поверила в то, что никого не было.

— И даже обиделась. Ну, рассказывай. — Юлька снова перебралась к Алисе.

— Когда Коля вернулся в прошлое…

— А что ему ещё делать было?

— Юлька, я его, честное слово, не виню. Он молодец. Если бы не он, миелофон давно был бы уже в другой галактике. А как его пираты бы использовали, страшно подумать! Я понимаю, что бежать ему было некуда. Они за ним гнались. Так что ему только и оставалось, что бежать в Институт времени. Я бы на его месте тоже туда побежала.

— И я бы тоже, — Юлька никак не может устроиться. Кровать неудобная.

— Конечно, ты привыкла к своей.

— Ну зачем они нас в другую палату перевели?

— Не ворчи, Юлька. С разбитым стеклом спать не очень приятно. Простудились бы, не выписали завтра.

— Вообще–то я закалённая, — говорит Юлька.

Слышен в полутьме голос Алисы:

— Коля проскочил сквозь машину времени, пираты его чуть–чуть не настигли. Спасибо, что робот собой пожертвовал — задержал их.

— И успел тебе сказать?

— Я вбежала в зал, там пусто. Пираты уже успели в твоё время проскочить. Ну, я за ними, а к вашему движению я не привыкла. Вот и сшибла троллейбус.

Алиса поднялась и заходила по палате. Подошла к окну.

— А пираты?

— А пираты были где–нибудь неподалёку. Я в тот момент о них почему–то и не подумала. Я за Колей гналась. Я вся трепетала. Понимаешь, уникальный прибор, единственный в мире.

— Ну, ты его не теряла. Его у тебя выхватили.

— А кто виноват? И притом я могу стать причиной трагедии во Вселенной. Я неслась за прибором, как носорог. Ничего не видела. А они, значит, меня увидели и выследили через больницу или через «Скорую помощь». Странно ещё, что столько времени потеряли. Пять дней.

Опять пауза.

Потом Юлька спрашивает:

— Значит, пираты умеют превращаться в других людей?

— Да, — говорит Алиса. — И больше того, они, наверное, знают Колю в лицо.

— А зачем ты им нужна? — удивляется Юлька. — У тебя же нет миелофона.

— А откуда им знать? Если они Колю не нашли, то думают, что я его знаю. Если я попаду к ним в плен, они заставят меня его выдать.

— Как так заставят?

Алиса молчит.

— И пытать могут?

Алиса не отвечает.

— Это же варварство.

— Правильно, давай спать. Всё равно сегодня больше ничего не случится…

В кадре Алиса. Наступает долгая пауза.

Потом слышен голос Юльки:

— Алис, а твои там, дома, они, наверное, с ума сойдут.

— Я надеюсь, что вернусь в тот же день, когда улетела. Это же путешествие во времени… Ну ладно, давай спать. Завтра придумаем, что делать. Сегодня больше ничего не случится.

Снова тихо.

И в этой тишине раздаётся отдалённый грохот.

— Стой! — слышен крик. Бег, выстрелы.

Алиса и Юлька кидаются к двери.

Из других палат тоже выглядывают сонные физиономии. Из открытой двери в палату на той стороне коридора выходит Мария Павловна со шваброй в руке. Вид у неё встрёпанный, шапочка набок.

— Они думали меня пистолетом испугать! — говорит она спокойно.

— Кто они? — спрашивает кто–то. — Разбойники?

— Спать, всем спать! — говорит Мария Павловна и идёт к палате, где её ждут Алиса и Юлька.

Она жестом загоняет их в палату.

— Это была наша палата, — говорит Алиса.

— Да, — говорит Мария Павловна. Этот мерзавец, нарушивший клятву Гиппократа, этот так называемый врач, Александр Борисович, снова полез в палату в сопровождении твоего папочки.

— А вам не показалось? — спрашивает Алиса.

Мария Павловна протягивает из–за спины руку. В ней — чёрный ботинок.

— А это мне тоже показалось?

— Похоже на ботинок Алика Борисовича, — говорит Юлька.

— Вот именно. И я вам должна сказать: ваше счастье, что я перевела вас в другую палату, а бандиты этого не знали. Завтра утром я подниму на ноги не только милицию, но и медицинскую общественность.

— А они не вернутся? — спрашивает Юлька.

— По крайней мере, до завтра они обезврежены, — говорит Мария Павловна. — А ты, Алиса, уверена, что это не твой папа?

— Кому такой нужен?

— К сожалению, родителей мы не выбираем.

— Нет, честное слово, нет. Мой папа профессор.

— Этот не производит впечатление профессора.

Она закрывает за собой дверь.

— Нам повезло, — говорит Юлька. — Что нас перевели в другую палату и они не знали, куда.

— Но покоя не будет, — говорит Алиса. — Надо уходить.

И тут из коридора раздаётся снова крик, грохот, вой…

Алиса вскакивает, зажигает свет.

— А говорила, что они больше не вернутся, — говорит Юлька.

По коридору, преследуемый Марией Павловной, бежит Алик Борисович. Она лупит его сразу и шваброй, и его же собственным ботинком. Правда, на ногах у него уже два ботинка, так что тот, что в руке Марии Павловны — лишний.

Юлька закрывает спиной Алису.

Алик Борисович видит Юльку, кидается к ней, умудряется втиснуться в дверь, которую держит Юлька, и наваливается животом, чтобы не пропустить Марию Павловну.

— Сдавайся, лжедоктор! — кричит Мария Павловна, стуча в дверь ботинком. — Я всё равно вызову милицию! Тебя арестуют. И дети твои будут напрасно оплакивать свою сиротскую жизнь.

— Мария Павловна! — умоляющим голосом говорит Алик Борисович. — Это какое–то недоразумение. Мне позвонил ночной дежурный и сказал, что кто–то под моим именем…

— Что же, я вас не знаю, что ли! Оставьте ребёнка в покое! Она и так травмирована троллейбусом!

— Я был в это время в кино! Клянусь вам! Шурочка может подтвердить!

— Шурочка что хочешь подтвердит, — говорит Мария Павловна. — Она в вас влюблена.

— Чепуха! Мы просто дружим!

Юлька подняла вазу с цветами и занесла над головой, чтобы ударить Алика Борисовича, который увлечён разговором.

— Погоди! — говорит Алиса. — Он настоящий.

— Что? — Алик Борисович оборачивается, видит, что Юлька готова его ударить, закрывает голову руками и садится на койку.

Мария Павловна врывается в дверь.

— Он настоящий! Он не виноват! — Алиса пытается закрыть собой Алика Борисовича.

— Настоящий? — сурово говорит Юлька, не выпуская вазы. — А ты смотри на его ботинки.

Все смотрят на ботинки Алика Борисовича.

Они надеты наоборот.

— Ну простите, простите, — говорит Алик Борисович, нагибаясь, чтобы снять ботинки. — Я уже раздевался, когда позвонили. И очень спешил.

Он снимает ботинки и начинает их переодевать.

— Вроде другой, — говорит неуверенно Мария Павловна, опуская швабру. — Но очень похож.

— А это что? — спрашивает Алик Борисович, глядя на третий ботинок в руке Марии Павловны.

— Ваш третий ботинок, — говорит Мария Павловна.

— У меня нет третьей ноги. Пошли в ординаторскую, — говорит Алик Борисович строго, — и вы меня введёте в курс дела.

— Правильно, — соглашается Мария Павловна, — девочкам давно пора спать.

— Спокойной ночи, — говорит Алик Борисович. — Поставь вазу на место, Юлька.

Юлька всё ещё держит вазу над головой.

Они уходят.

— Придётся бежать, — говорит Алиса. — Только ещё не знаю, куда.

— Я знаю, — говорит Юлька и ставит вазу на место.

Камера наезжает на вазу.

Стоп–кадр.

Руки фокусника разрезают вазу пополам и разводят обе половинки в разные стороны.

Из вазы высыпаются вопросительные и восклицательные знаки.

III серия. «НОВЕНЬКАЯ».

В обратном порядке происходит манипуляция с вазой: вопросительные и восклицательные знаки ссыпаются в вазу, обе её половинки соединяются, ваза водворяется на место. Слышен шум дождя.

В кадре — зонт. По нему — дождь. Камера — вниз — и снова инструменты: контрабас, фортепьяно, руки фокусника, манипулирующие булавами, ударные, контрабас… и т. д.

Раннее утро. Чуть моросит дождь. Зябко. На земле мокрые листья.

Спящее здание больницы. Только одно или два окошка светятся в верхних этажах. Вдруг окно на первом этаже начинает раскрываться.

Одна за другой из него осторожно вылезают Алиса и Юлька. Всё тихо. Они несутся к кустам, прячутся там, смотрят на больницу.

Никто не заметил их бегства. Холодно. Они в тапочках и пижамах. Чуть поёживаются.

— Надо дворами, — говорит Юлька. — А то кто увидит — тут же вернут.

— Почему?

— А как мы одеты?

— Разве каждый одевается не как хочет?

— Как принято. Погоди, может, они нас здесь подстерегают.

— А чего им не спать? — отвечает Алиса.

— После такой взбучки? Они с утра нами займутся. Вот увидишь.

— Надеюсь, не увижу.

Девочки выбираются из кустов и бегут к выходу из сада, который тянется за больницей. Останавливаются перед пустой улицей.

— Извини, что я тебя втравила в такую историю, — говорит Алиса.

— Ты не виновата. Я сама тебя к себе пригласила. А куда тебе ещё деваться?

— Спасибо, — говорит Алиса.

Они выходят на улицу. И не замечают, как из–за поворота показывается патрульный «Жигулёнок».

— Девочки в пижамах, остановитесь, — слышен радиоголос.

Девочки оглядываются и бегут в ближайший двор. Вслед несётся голос:

— Девочки в пижамах, вы простудитесь.

Алиса с Юлькой вылетают в сквер и останавливаются, радуясь освобождению от опасности. И тут же опять слышен голос:

— Грибкова, ты что тут делаешь? Ты же в больнице.

Фима Королёв гуляет со своей собакой. Он в плаще, ёжится от холода.

— И в таком виде!

— А, Королёв, — говорит Юлька вежливым голосом, — меня, понимаешь, выписали.

— Чего? В одной пижаме? На рассвете?

— Что делать, больницу закрывают на ремонт, — говорит Юлька. — Кстати, познакомься, моя новая подруга, Алиса. Мы с ней в одной палате лежали. Она в Москве проездом.

— Алиса, — Алиса протягивает руку.

— Как?

— А что? Мы разве раньше встречались?

— Нет, не видал. Просто редкое имя. Алиса в Стране чудес.

— Имя как имя, — говорит Юлька, — ты что, хочешь, чтобы мы совсем замёрзли?

— Я бы дал вам плащ, — говорит Фима, — только моя мать сразу спросит: ты куда плащ дел?

— А ты скажешь, что отдал больной подруге.

— А вдруг она неправильно поймёт? Знаете что, берите плащ, а потом ты мне его отдашь у подъезда.

Видно, как по улице бегут, накрывшись одним плащом, Юлька с Алисой. За ними Фима с собакой. В подъезде они возвращают Фиме плащ.

— А ты откуда приехала, Алиса? — спрашивает Фима, который что–то подозревает.

— Издалека, — говорит Алиса.

— Она попала в катастрофу и потеряла память, — серьёзно говорит Юлька.

— В катастрофу? И ничего не помнишь?

Алиса сжигает Юльку уничтожающим взглядом.

— Вспомню, — говорит она.

— Ну и медицина, — Фима надевает плащ, — человек ничего не помнит, а его из больницы выписывают. А ты где жить будешь?

— У меня, — говорит Юлька. — Фимочка, беги домой, а то мама неправильно поймёт.

Они поднимаются наверх.

— Первый удар я беру на себя, — говорит Юлька. — Ты стоишь и молчишь. Наше счастье, что мать с отцом в отпуске, только бабушка дома, и она в некоторых отношениях более прогрессивная.

И Юлька звонит в дверь. Юлькина бабушка Мария Михайловна открывает дверь. Она уже в полной форме, одета, причёсана — из тех нестарых ещё, деловитых бабушек, которые тянут на себе весь дом.

— Здравствуй, бабушка, не волнуйся, — быстро говорит Юлька. — Всё в порядке, меня выписали.

Бабушка смотрит на девочек в пижамах и говорит задумчиво:

— Больница сгорела?

— Ну почему? Мы просто так спешили домой, что не стали дожидаться, пока нам выдадут одежду. Мы потом сходим. Ты Алису знаешь, Алиса со мной в одной палате была, ты же нас навещала.

— Здравствуй, Алиса, — говорит всё ещё потрясённая бабушка и отступает, пропуская девочек к квартиру. — Ты ещё не вспомнила?

— Извините, нет, — говорит Алиса.

— Тогда в ванную и переодеваться, ещё не хватает воспаления лёгких.

— Подожди, бабушка, мы сначала должны тебе раскрыть тайну. Алиса подвергается страшной опасности.

— Разумеется, — говорит бабушка, — умереть от насморка. А ну мыться!

Девочки покорно уходят в ванную, но тут же дверь открывается и оттуда высовывается Юлькина голова.

— Тогда, бабушка, ты выполни мою личную просьбу. Это важно. Пока мы моемся, позвони в больницу. И скажи им, что ты с утра нас взяла сама. Что всё в порядке и так далее. В общем, что мы не погибли и нас не украли.

— А что, они могут так подумать?

— Если бы ты знала, сколько было происшествий!

Бабушка задумчиво входит в комнату, лезет в шкаф, берёт оттуда бельё и платья для девочек, несёт к ванной, у телефона останавливается, поднимает трубку и набирает номер.

— Это больница? — спрашивает она…

Весельчак У спит на полу покинутого дома. Крыс улёгся головой ему на живот. На лбу у Весельчака большой синяк, кровоподтёк под глазом у Крыса.

Весельчак поворачивается, и голова Крыса стукается о пол. Тот вскакивает. Хватается за пояс, выхватывает бластер.

В окно долетает голос диктора, который ведёт урок утренней гимнастики. Крыс потирает синяк, ругается на непонятном языке. Оглядывается, подбирает с пола осколок зеркала, смотрится в него. Толкает ногой Весельчака. Тот с трудом просыпается. Крыс суёт к его глазам зеркальце. Весельчак поражён собственным видом.

Фима, озираясь по сторонам, идёт с портфелем в руке по улице. Подходит к телефонной будке, оглядывается прежде чем войти, входит. Набирает номер.

Звонит телефон.

Коля тянет руку к телефону, но отдёргивает.

— Возьми, — говорит он матери тихо.

— С каких это пор…

— Мама, я тебя умоляю!

— Я вас слушаю, — говорит мать.

— Дайте мне Колю, пожалуйста.

— Возьми, поговори с другом.

— А ты уверена, что это Фима? — спрашивает Коля.

— Николай, немедленно перестань кривляться!

— Мама, я тебя очень прошу, спроси этого Фиму — как прозвище нашего физкультурника?

— Сам спрашивай, — говорит мать и передаёт трубку Коле. — ещё не хватало, чтобы ты втягивал меня в свои пиратские игры. Джеймс Бонд, видите ли, нашёлся!

Коля держит в руке трубку. Мать выходит из комнаты. Коля меняет голос и спрашивает басом:

— Как прозвище нашего физкультурника?

— Илья Муромец, — ответил Фима.

— Это ты, Королёв? — спрашивает Коля.

— Честное пионерское! Есть новости!… Касается «М».

— Какого ещё «М»?

— Похищенного прибора.

— Потише ты! Придёшь?

— Постучу условно.

Мы видим, как на лестнице Фима оборачивается, подходит к перилам лестницы, убеждается, что никого рядом нет, и звонит условно.

Коля вскакивает с дивана.

Звонок условный. Пять разной продолжительности звонков.

Коля подбегает к двери. Изнутри, из квартиры, тоже раздаётся условный стук. Фима снова звонит.

— Это я, — говорит Фима в приоткрывшуюся щель.

Коля впускает его в квартиру.

Коля с Фимой в Колиной комнате.

— Ты почему уверен, что это та самая Алиса?

— Не нужно быть Шерлок Холмсом.

— Яснее.

— Она внедрилась к Юльке Грибковой, пользуясь её наивностью. Я сразу её усёк. Откуда приехала, с какой целью? Ты бы видел — ну прямо завертелась, как чёрт на сковородке. Ты бы видел!

Ребята уже идут по улице.

— Надо срочно отдать ей миелофон.

— Не спеши, — разглагольствует Фима. — Будем рассуждать, как старик Холмс. Вариант первый: она имеет задание — добыть миелофон и ликвидировать одного человека, который слишком много знает.

— Ну почему ликвидировать? Я же у них был — самые обыкновенные люди, очень приличные.

— Мы не о них говорим, — обрывает его Фима. — Может, против тебя лично они ничего не имеют. Но их долг — уничтожить свидетеля. Если каждый, пойми ты наконец, если каждый будет шастать туда–сюда из прошлого и обратно, никаких тайн не останется. Встань на их точку зрения…

Фима разгорячился, он размахивает руками, на него оглядываются.

— Чего только такие бродяги не узнают — и когда кто умер, и когда землетрясение… Знаешь, чем это кончится? Это кончится тем, что будущее изменится.

— Как так?

— А вот побежишь ты в библиотеку и узнаешь, что через три года в Крыму наводнение.

— В Крыму?

— Условно, пускай в Сахаре, ты что должен тогда сделать как пионер и патриот?

— Спасти людей, — твёрдо отвечает Коля.

— Ага, молодец, это и опасно. Тебя, допустим, не приняли за психа, а послушались. Землетрясение произошло, никто не пострадал.

— И отлично.

— Для тебя отлично, а для истории трагично. Допустим, один человек спасает людей, раскапывает развалины. В них находит одну красивую раненую девушку, он в неё влюбился, и они поженились. У них родился гениальный сын, который изобрёл двигатель для галактической экспедиции. А не было бы землетрясения, они бы не встретились и гений бы не родился. Надо фантастику читать!

— Но я же не ходил в библиотеку, ничего не узнал.

— А где гарантия? Главное, и я, клянусь, на их месте это сделал бы, — убрать тебя, пока ты не проболтался.

— Убить?

— Да, грустно… Впрочем, есть вариант. Я могу им его предложить.

— Какой?

— Перевезти тебя в будущее и держать там.

— А как же мои? Мать не переживёт.

— О матери забудь.

— Дурак ты, Фимка.

— А ты — несчастная жертва легкомыслия.

Они подходят к школе.

— И что же предлагаешь?

— Она тебя видела?

— Только издали.

— Может, не узнает. Перекрасим тебе волосы, наденем чёрные очки…

— Да погоди ты! Что в классе скажут…

— Стой! Ты говорил, что пираты могут превращаться в какого хотят человека?

— Да.

— Если она не послана, чтобы тебя найти и ликвидировать, значит, это пиратка. То есть пират. Ты погоди, она ещё проберётся в школу.

— Что же делать?

— Исчезнуть. У тебя есть родственники в Конотопе?

— Почему в Конотопе?

— Неважно. Берём билет в Конотоп, и ты сегодня ночью уезжаешь. Там переждёшь опасность.

— Нельзя, — говорит Коля.

— Почему? Это так просто. Это, можно сказать, гениально.

— Ты забыл.

— Что?

— Завтра контрольная по математике. А ты знаешь, какое у меня положение.

— Ясно. Конотоп придётся отменить.

С мокрыми волосами, в халатиках девочки сидят на краю ванны и тихо разговаривают.

— Значит, три Коли, — говорит Юлька. — Три. Первый — Коля Сулима. Он лучше других. Математикой увлекается, шахматист. В планетарий ходит.

— Как раз такой побежал бы в будуще[м] на космодром.

— Похоже. Только он физически не очень развитый.

— Но бегать умеет?

— Конечно, умеет. Нет, за него я не поручусь. Мог бы забраться и в будущее.

— Второй Коля?

— Садовский. Легкомысленный, учится ниже среднего. Выдумщик. Вполне подходит.

— Третий?

— Третий Коля Герасимов. Он спортсмен, закаляется, зимой в спальном мешке на балконе спал, потом три недели с бронхитом лежал. С Катей Михайловой дружит на почве волейбола. Знаешь, я боюсь, что каждый из них мог бы в будущее сгонять.

Раздаётся стук в дверь ванной.

— Девушки! — спрашивает бабушка. — Вы не утонули?

— Идём! — кричит Юлька.

Очень толстая женщина с сумкой, из которой торчит батон колбасы и буханка хлеба, чуть пошатываясь, возвышается над медсестрой, которая сидит в окошке справочного бюро больницы.

— Слушай, моя миленькая, — подмигивает она сестре. — Тут моя племяшка у вас лежит. Я ей гостинца принесла, а не знаю, в какую палату идти.

Голос, без сомнения, принадлежит Весельчаку У.

— Как фамилия вашей племянницы.

Толстуха суёт в окошко колбасу и хлеб.

— Видишь, в магазине купила. Дай, думаю, порадую девочку, она у нас иногородняя, без фамилии.

— Как без фамилии? — удивлена сестра.

— Алиской кличут, а фамилия, какая придётся. Какие у нас в глухомани фамилии?

— Этого быть не может, — говорит сестра.

— Всё может, всё может, склероз у меня, старая стала. Что Алиска, помню, а как фамилия наша — забыла.

— А вы загляните к себе в паспорт.

— Я и паспорт забыла. Ну сделай милость, помоги инвалиду. Видишь, без ноги я.

И тут же обнаруживается, что женщина стоит, опираясь на костыль.

— Чем хоть она болеет?

— Стукнутая она, в аварию попала, вот и стукнутая.

— Травматология, — говорит сестра и начинает искать по списку. Тут она видит, что к ней за загородку проходит Мария Павловна.

— Оленька, — говорит она сестре, — пометь у себя, что Грибкова и Алиса из восьмой палаты выписаны.

— Вот хорошо, что ты пришла, а тут как раз её тётя интересуется.

— Гражданка, нашлась ваша Алиса, выписана она.

Но гражданки нет, только толстый мужчина спешит прочь.

Мы, конечно, догадываемся, что это Весельчак У.

— Только что здесь была, — говорит медсестра.

— Вот что, Оленька, — говорит Мария Павловна, глядя вслед толстяку. — У меня к тебе личная просьба. Если кто–нибудь будет спрашивать, где Алиса, как её найти — направляй прямо ко мне или к Алику Борисовичу. Странные у этой девочки родственники… Даже если это будет Александр Борисович.

— Не понимаю, как можно Александра Борисовича направить к Александру Борисовичу?

— Ах, если бы я что–нибудь понимала! — И уходит.

И почти тут же мы видим, как по коридору к сестре, которая начинает читать, подходит Мария Павловна.

— Оленька, — говорит она, — дай–ка мне адрес Алисы. Она свои тапочки забыла, надо будет передать.

— Так адреса Алисы мы не знаем, — говорит Оленька. — Мы же с Юлиной бабушкой договорились: если что — передать ей.

— Совсем забыла. Тогда давай я адрес Грибковой Юлии запишу.

Оленька выписывает адрес и вручает его Марин Павловне. Получив адрес, Мария Павловна с достоинством покидает регистратуру. И вдруг припустилась по коридору к выходу.

— Что с вами? — кричит Оленька. — Стойте, Мария Павловна!

— Что случилось? — Мария Павловна подбегает с другой стороны. — Что ещё?

— Как? — глядя на Марию Павловну, с удивлением спрашивает Оленька. — Вы здесь? Вы же побежали!

— Куда?

— Да вон, вы же бежите! — чуть не плача говорит Оленька.

В конце коридора убегает Мария Павловна. С бумагой в руке. Она оборачивается. На ней уже чёрная шляпа и тёмные очки.

И исчезает. Это был пират.

— Я же тебе сказала! Чтобы никому!

— Но ведь вы же сами попросили адрес, сами взяли, сами хотели отнести тапочки Юле Грибковой.

— Я сойду с ума! — говорит тихо Мария Павловна. — Какие тапочки!

Алиса и Юлька, уже одетые и причёсанные, сидят на диване. Бабушка снимает с них допрос.

— Учтите, — говорит она, — в эту дикую историю с путешествиями во времени и космическими разбойниками я не верю. И никогда не поверю. Я прожила долгую жизнь и глубоко убеждена, что чудес на свете не бывает.

— Мы же не говорим, что чудеса бывают! — возражает Юлька. — Алиса самая обыкновенная девочка из будущего.

— Нет, если я сейчас поверю в это, то завтра должна буду поверить в летающие тарелочки, телепатию и чёрную магию.

— Я сама не верю в чёрную магию, — говорит Алиса. — Но что делать, если я в самом деле прилетела из будущего.

— А вот что делать — это другой вопрос. Я вам сейчас расскажу, что я буду делать и во что я буду верить. Значит, у моей внучки Юли есть подруга, она из другого города. Она взяла у отца ценный, можно сказать, уникальный прибор. Этот прибор утащили два бездельника и бандита. Потом этот прибор попал в руки одному мальчику, который, вернее всего, учится в одном классе с Юлей и, вернее всего, хотел бы вернуть прибор, да не знает, кому. Или боится. Чем скорее Алиса найдёт папин прибор, тем лучше. Такие дела.

— Но ведь всё так именно и случилось! — говорит Юлька.

— Да. Но без чудес, путешествий во времени и летающих тарелочек.

— Ну как, чудесная у меня бабушка? — спрашивает Юлька.

— Чудесная, — говорит Алиса. — А что делать… что делать?

— Ясно что — звонить по телефону моему другу Синехвостикову.

— А кто такой Синехвостиков?

— Коля Синехвостиков — замминистра просвещения. В виде исключения, ради нашей старой дружбы и из сострадания к девочке, которая забыла, где живёт, но не должна из–за этого лишаться образования, он может похлопотать, чтобы девочку Алису… Как твоя настоящая фамилия?

— Селезнёва.

— Алису Селезнёву временно зачислить в шестой «Б» двадцать шестой московской школы, так как в этом же классе учится моя внучка Юля.

— Ой, бабушка, ты гений!

— Нет, у меня есть жизненный опыт.

И они смотрят, как бабушка идёт к телефону. Она набирает номер…

Пираты входят в магазин. Первым Весельчак, в новом костюме, с гвоздикой в петлице. Он оглядывается. Никого.

— Руки! — раздаётся сзади голос.

Весельчак испуганно вскидывает руки. Оборачивается.

Уперев конец зонтика ему в спину, стоит Крыс. Крыс оделся ещё роскошнее, чем Весельчак. На нём длинный плащ, широкополая шляпа и тёмные очки. Крыс тихо смеётся.

— Ну, ты замаскировался! — говорит Весельчак. — И шутки у тебя дурацкие.

Крыс показывает зонтиком на руку Весельчака, в которой зажаты часы.

— Спёр? — спрашивает он. — Да опусти ты руки! Я пошутил!

— Я тоже шучу, — говорит Весельчак У. Он опускает руки и пытается сунуть часы в карман.

— Мелкая кража? — говорит Крыс угрожающе. — Жульё! Позорить пиратов вздумал? А ну, сейчас отдай обратно! А то обыщу и убью!

— Я ж пошутил!

Весельчак У подходит к прилавку с часами.

— Девушка, — говорит он неуверенно. Вздрагивает. Снова Крыс уткнул ему в спину конец зонта. Весельчак У лезет в карман, достаёт оттуда пригоршни часов.

— Вам просили передать, — говорит он невинно. Часы рассыпаются по прилавку.

В классе суматоха. Обыкновенная перед началом дня.

Прекрасная Альбина — будущая кинозвезда — присела за парту к Миле Руткевич, отличнице номер один.

— Ну дай, — канючит она, прекрасные глаза полны слёз. — Она меня сегодня обязательно вызовет, а мне двойка в четверти грозит.

Подходит Фима:

— Как староста ты должна болеть за успеваемость, — говорит он. — Помоги товарищу, — он показывает на Альбину.

— Ты что, тоже не решил? — спрашивает Мила, но тетрадь с домашним заданием не даёт.

— Собака болеет, — говорит Фима, — три раза за ночь неотложку вызывали.

— А разве бывают собачьи неотложки? — раскрывает глаза Альбина.

Маленький, шустрый Боря Мессерер выбивает ритм на крышке стола.

— Это «Роллинг Стоунз»? — говорит с презрением Коля Садовский, ленивый здоровяк. — Это устарело на двадцать лет. Погоди!

Он сам показывает, как надо стучать.

Звонок. Все кидаются на свои места.

Мы видим Колю Герасимова. Он сидит за партой, задумчиво рисует на обложке тетради космический корабль будущего. Коля Сулима видит и спрашивает:

— Летающая тарелочка? Они другие. Я читал.

— Что ты понимаешь! — с горечью говорит Коля Герасимов.

Дверь в класс раскрывается. Все встают. В класс входит Алла Сергеевна. Пропускает вперёд Юльку и Алису.

— Юлька вернулась! — кричит Фима.

— Ах, Юленька, я так без тебя соскучилась! — воркует Альбина.

Общий шум. Но все поглядывают на Алису. И видно, как испугался Фима. Насторожился Коля. Заметила взгляд Коли Мила Руткевич.

— Тише, — говорит Алла Сергеевна. — Я хотела познакомить вас с Алисой Селезнёвой. По семейным обстоятельствам она будет некоторое время заниматься в вашем классе. Алиса не москвичка. Юля, твоё место тебя ждёт, — Алла Сергеевна показывает на свободное место рядом с Мессерером.

— А ты, Алиса, садись рядом.

Девочки проходят на свои места. В школьном платье Алиса ничем не отличается от остальных девочек. Никогда не подумаешь, что она из будущего.

— Привет, — оборачивается к Алисе Фима. — Не простудилась в пижаме?

— В пижаме? — удивилась Лена Домбазова.

— Королёв! Урок начался! — говорит Алла Сергеевна.

— Вы совершенно правы, Алла Сергеевна.

— Тогда попрошу тебя к доске. Ты нам расскажешь о Лондоне.

— Да, — Фима обречённо выползает к доске.

— Лондон… — говорит он [по–английски], — Лондон — это большой город. — Он с тоской смотрит на карту Лондона, висящую рядом с доской.

— Лондон стоит на реке… У меня (это уже по–русски) собака занемогла. Боюсь, что чума. Три раза за ночь неотложку вызывали.

— По–английски попрошу, — говорит Алла Сергеевна.

Фима смотрит в окно. Фиме скучно.

— Ну, кто хочет помочь Королёву?

Мила Руткевич сразу тянет руку.

— Может, ты, Садовский?

Рыжий, полный Садовский поднимается с места.

— Вы меня в прошлый раз вызывали, — говорит он.

— Ну и что?

— Честно?

— Честно.

— Я методом исключения вычислил, что сегодня мне ничего не грозит. Один снаряд два раза в одну воронку не попадает.

— Попадает, Садовский, считай, что ты убит. Кто ещё?

Юлька оборачивается к Алисе:

— Не этот? — спрашивает она шёпотом.

— Вряд ли. Тот вроде был тоньше.

— Селезнёва. А что если ты попробуешь? В порядке эксперимента. Ты не бойся. Я понимаю, что ты не готовилась…

— Я не боюсь, — говорит Алиса. Она переходит на свободный английский язык. — Только я не была в Лондоне и вряд ли смогу многое вам рассказать.

— Ты знаешь, что такое Тауэр? — спрашивает Алла Сергеевна.

— Тауэр это замок, в котором жили английские короли, это одно из древнейших зданий в Лондоне. Он стоит над Темзой…

Алисин английский язык настолько хорош, что класс буквально замирает. Если бы не уважение к Алле Сергеевне, то можно предположить, что Алиса говорит даже лучше учительницы.

— Ты учила язык в школе? — спрашивает Алла Сергеевна.

— В школе тоже. Но у меня и родители знают английский, поэтому я с детства слышала.

— Ты знаешь ещё какие–нибудь языки?

Ребята не всё понимают. Мила Руткевич нахмурилась. Она привыкла быть первой.

На глазах происходит крушение.

— Французский, — говорит Алиса. — А вот испанский хуже. Я его выучила, когда была в Малаге, а потом забыла. Я ещё знаю финский…

— Очень хорошо, — спохватывается Алла Сергеевна, которой надо держать класс в руках, а в классе сенсация.

— Садись, Алиса. Отлично. Ну что ж. Мила Руткевич, ты хотела выступить.

Руткевич выходит нехотя, лишь чувство долга заставляет её открыть рот и начать излагать материал точно в пределах школьной программы.

Фима поворачиваетея к Герасимову, передаёт ему записку:

«ОНА ТЕБЯ УЗНАЛА?».

Коля отрицательно качает головой. К нему летит следующая записка.

«БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ОНИ НЕ ЗНАЮТ ТЕБЯ В ЛИЦО».

В скверике пираты устроили наблюдательный пост.

Сидят с биноклями и смотрят в разные стороны.

— У тебя есть новости? — спрашивает Весельчак У.

— Наблюдаем, — отвечает Крыс.

На перемене к Алисе подходит прекрасная Альбина.

— Алиса, — говорит она, — если хочешь, мы будем с тобой дружить. Садись ко мне.

— Погоди со своими забавами, — перебивает Альбину Боря Мессерер. — Я давно хотел познакомиться с японским, ты мне поможешь?

— Алиса! — её увидела Юлька.

— Прости, — говорит Алиса Мессереру.

— Не вижу в ней ничего особенного, — говорит Мила Руткевич Коле Сулиме. Но тот смотрит на Алису, как будто не слышит Милу.

— Я тобой возмущена, — тихо говорит Юлька Алисе. — Ты зачем со своими языками вылезла? Теперь вся школа будет говорить. Если пиратам захочется тебя отыскать, они сразу догадаются.

— Знаешь, Юлька, я так думаю, что если можно не врать, то лучше не врать.

— При чём тут это?

— Ну зачем я буду притворяться? Я и так уж норму по вранью за три года вперёд выполнила. Важно скорее догадаться, кто из Коль был у нас.

— Садовского ты уже видела. А вон Сулима стоит. Коля, Сулима!

Тот подходит.

— Алиса сказала мне, что ей кажется, что она тебя где–то видела.

— Нет, — говорит Сулима. — Я Алису раньше не видел. Я бы запомнил.

— Юлька пошутила, — говорит Алиса.

— Слушай, а я тебя хотел спросить, — говорит Сулима. — Ты в волейбол играешь? У нас сегодня встреча с седьмым классом, а девочек в команде не хватает.

— Я давно не играла, — говорит Алиса.

— На всякий случай после урока не уходи.

Когда Коля отошёл, Юлька сказала:

— Ты права. Мы к нему получше присмотримся. И к Герасимову тоже. Он будет играть.

В волейбол играли в спортивном зале. Когда класс ввалился в зал, там кончилась встреча между другими классами.

— Не шуметь! — приказывает физкультурник Эдуард. — Раздевайтесь!

— У нас новенькая, — говорит Альбина.

— Рост хороший. — Физкультурник делит внимание между площадкой, за которой всё время наблюдает, и вновь пришедшими.

— Во что играешь?

— Я пузыристка.

— Без шуток. Стометровку за сколько?

— Десять и две, — говорит Алиса.

— Без шуток. Научим, будешь за четырнадцать бегать.

— Сначала выходят женщины, — говорит Сулима. — Михайлова на подаче. Альбина, мяча не бояться, понятно?

Фима подходит к Алисе.

— Вы сказали «пузыристка», мадам? — спрашивает он.

Коля Герасимов сидит в стороне, переобувается. Всё слышит.

— Она сказала: парашютистка, — говорит Юлька.

— У меня подозрение, что ты с Луны, — говорит Фима. — Только забыла, да?

— Трудно нам придётся, — говорит Коля Сулима, глядя, как раздеваются в той стороне зала семиклассники. — Вон какой.

Там и в самом деле очень длинный парень.

— Человек будущего, — говорит Фима. — Интересно, в будущем все такие?

— Я не знаю, — говорит Алиса, — спроси Колю.

Фима оборачивается, нечаянно, словно хочет спросить, но, спохватившись, невинно спрашивает:

— Какого Колю?

Свисток. Встреча закончена. На площадку выходят девочки из шестого «Б». Болельщики поднимают шум.

Катя Михайлова подаёт, на той стороне мяч принимают сразу, посылают обратно. Как назло, на Альбину. Альбина принимает мяч на грудь, и всё кончается грустно. Альбина сидит на полу, а мяч укатился за площадку.

Алиса смотрит на Колю Садовского. Он замечает взгляд.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Ты давно в зоопарке был?

— Странный вопрос. Я туда каждое воскресенье хожу, подкармливаю льва.

Шум болельщиков.

Опять Альбина проштрафилась.

— Сама не играешь и другим мешаешь! — рассердилась Мила Руткевич.

— Я хотела как лучше.

— Лучше было бы, если Домбазова взяла. А ты ей мешаешь.

— Шестой «Б», без пререканий! — говорит Эдик. Но тут же следующий мяч, посланный на Альбину, пролетает мимо неё. Альбина обиженно стоит посреди площадки, не двигаясь.

— Я её убью! — говорит Руткевич.

— Я вам мешаю? Я уйду! — говорит Альбина.

— Впятером играть нельзя, — говорит Эдуард, видя, что Альбина гордо уходит с площадки.

— Ну что, за явным преимуществом, да? — кричит капитанша семиклассниц.

— Как жаль, что я не могу, — говорит Юлька. — Врач не велел.

Коля Сулима говорит:

— У нас есть запасная.

— Но я давно не играла, — говорит Алиса. — У меня и кроссовок нет.

— Возьми мои, — говорит Альбииа, — мне не жалко.

Когда Алиса выходит из раздевалки, все видят, какая она загорелая и длинноногая.

— А мы её не знаем! — раздаётся голос из толпы семиклассниц.

— Можете проверить! — отвечает Сулима.

— Фамилия? — спрашивает Эдик.

— Селезнёва.

— Ой, я волнуюсь, — говорит Алиса. — Вот не ожидала, что буду играть в волейбол в двадцатом веке.

— Молчи! — шепчет Юлька. — Ты себя выдашь.

— Ты только не бойся, — говорит Сулима. — Принимай пальцами.

Шестиклассники аплодируют Алисе.

— Второй сет! — кричит Эдуард. — Подача седьмого «А».

Девочка с той стороны подаёт мяч, и такой сильный, что Катя Михайлова его не может принять.

Аплодисменты.

Следующую подачу Катя приняла, и мяч свечкой поднялся над площадкой. Лена Домбазова хочет принять его, но вдруг Алиса кричит ей:

— Отдай мне!

Лена осторожно подставила руки, и мяч снова поднялся вверх. Алиса подпрыгнула так высоко, словно у неё в тапочках были пружины. Рука её поднялась, чуть коснулась мяча. Мяч под острым углом врезался в площадку и рикошетом отлетел к дальней стенке. Это было так неожиданно, что никто не успел ничего сообразить.

— Молодец! — закричала Альбина. И добавила: — Она моя подруга!

Теперь подавала Мила Руткевич. Подавала она так себе, но мяч всё же вяло перелетел через сетку. Семиклассница сразу отбила его. Но Алиса даже не дала мячу толком перелететь через сетку и, подпрыгнув у сетки, гасит мяч на стороне семиклассниц.

— Нечестно! — кричит кто–то из болельщиков седьмого «А». — Она рукой залезла.

Эдик кричит:

— Мяч засчитан. Касания не было.

Алиса тем временем приняла ещё один мяч, отдала Кате, и та удачно перекинула его противнику.

— Подставка! — кричат семиклассники. — Она из восьмого! Из другой школы!

— Хотите, классный журнал покажем! — отвечает Мила Руткевич.

— Она моя подруга, — кричит Альбина.

— Алиса на–ша! На–ша! На–ша! — кричат шестиклассники.

На скамейке Герасимов и Фима.

— Зря ты, Фимка, к ней всё время пристаёшь, — говорит Коля.

— Я хочу её разоблачить.

— Зачем?

— А зачем она к нам внедрилась?

— Знаешь, что я думаю, — говорит Коля, — она, наверно, не знает меня в лицо.

— Но что–то знает. Не может быть случайностью, что она пришла именно к нам в класс.

— Я думаю, что мне надо поговорить с ней.

— Умоляю. Потерпи ещё два дня. Или три. Ты уверен, что она не пират? Ты уверен, что она не готовит твоё похищение?

Пираты по–прежнему сидят [в] сквере, ведут наблюдение. Но теперь рядом с ними хрустальная ваза, икона, портрет графини в тяжёлой раме, кусок железной ограды. Крыс, прерывая наблюдение, поднимается.

— Что, тревога? — спрашивает Весельчак.

— Нет. Антиквариат несут.

— На что тебе весь этот антиквариат?

— Ты же знаешь, у меня склонность к культуре, — говорит Крыс и уходит.

После игры Алису окружили шестиклассники.

Подходит Эдуард.

— Убедительно, — говорит он. — Мы тебя используем.

— Я не знаю, сколько здесь буду, — говорит Алиса.

— В случае чего добьёмся твоего перевода в нашу школу навсегда. У тебя данные к лёгкой атлетике. Занималась?

— В школе, как все.

— Ясно. Завтра после уроков на стадионе. Районные соревнования на носу. Герасимов, обеспечишь явку. Не подведёшь?

Весельчак наблюдал за ними в бинокль. Вернулся Крыс с самоваром.

Весельчак передаёт ему бинокль, поднимается и идёт в сторону девочек. Девочки идут не спеша, продолжая о чём–то разговаривать. Вдруг Алиса хватает Юльку за руку и тащит её в подъезд. Подъезд старый, с застеклённой дверью.

— Что такое?

— Он меня заметил.

По тротуару шлёпают тяжёлые шаги. Это Весельчак У. Он останавливается у подъезда, оглядывается. Затем резко влетает в подъезд. Но не успела захлопнуться дверь, как с визгом вылетает из подъезда, за ним огромный рычащий дог, за догом, держась за поводок, девочка. Дог преследует Весельчака, который стрелой мчится вдоль тротуара. Девочка пытается удержать дога.

Из другого подъезда выглядывают Алиса и Юлька. И тоже видят бегущего Весельчака и девочку с догом. Весельчак — за угол. Преследователи за ним.

— Да, он почти наверняка нас подстерегал, — говорит Юлька.

Записка. За кадром голос Фимы, читающего её.

— «Суп разогрей, котлеты в холодильнике, картошку поджарь».

— Пожалуй, я остановлюсь на котлетах. Ты суп будешь? — Фима направляется на кухню. — Не хочется, — отвечает Коля за кадром.

Коля лезет под стол, достаёт ящик с барахлом, оттуда миелофон.

Фима уже идёт с тарелкой. Жуёт.

— Слушай, — говорит он, — есть свежая идея.

Коля крутит в руках миелофон.

— Но для этой идеи надо, чтобы аппарат работал.

— А что?

— Мы берём его завтра в школу, настраиваем на Алисины мысли и угадываем, какие у неё планы. Если у неё нет задания тебя уничтожить, мы подкладываем ей аппарат.

— Я помню, — говорит Коля, — что наушник… Ага… — он подцепляет ногтем крышку, достаёт наушник, вставляет в ухо. — Не мешай, — говорит он Фиме, который крутится рядом.

— Ну, как хочешь, — слышно, как Фима хлопает дверцей холодильника.

Коля обнаруживает на аппарате колёсико, медленно вращает его.

— Слышу! — говорит он.

— Мои мысли слышишь? Ну и как? Впечатляет?

— Ты что, в самом деле все котлеты съел? Там же на всю семью!

— Я о котлетах не думал. Твой аппарат врёт.

— Значит, твои мозги за тебя думали.

— Ну давай ещё.

— Я буду повторять, что слышу: одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Пускай попробует догадаться, если я просто считаю… Неужели он в самом деле мысли читает, вот бы на уроках использовать! Мила Руткевич задачу решила, а я пишу…

— Стой! Хватит! Теперь я! — Фима отнимает аппарат.

Вечер. Юлька делает уроки. Алиса стоит у окна.

— Никакого прогресса, — говорит она. — Никогда не думала, что попаду в такую жуткую ситуацию.

— Считай, что ты на экскурсии в двадцатом веке. Может, расскажешь в своём классе о нас.

— Честно говоря, — добавляет Юлька, — я предпочитаю, чтобы ты теперь своего Колю подольше не нашла.

— Ты что говоришь!

— А ты для нашего класса буквально находка. У вас все такие?

— Во–первых, у нас все разные. А во–вторых, ты всё забываешь, что мы — это и есть вы. Может, я твоя внучка.

— Это было бы здорово!

— Знаешь, Юлька, я сегодня ни на шаг не ближе к разгадке. Все три ведут себя как будто ничего не случилось. А вдруг тот Коля обманул моего козла?

— И он вовсе не Коля.

— …И вовсе не из двадцать шестой школы?

Раздаётся звонок в дверь.

— Если чужой, — быстро говорит Юлька бабушке, — то мы здесь не живём.

— Какой такой чужой? — удивлена бабушка. Она идёт к двери. Девочки слушают. Слышно, как открывается дверь, потом бабушкин голос:

— Тебе кого?

— Я из школы, — раздаётся тонкий девичий голосок. — Мне учительница велела к Юле с Алисой пойти, за помощью.

— За какой помощью?

— Они мне будут помогать к экзамену готовиться, — говорит девочка.

— К экзамену? К какому же экзамену?

— К какому, к какому — к самому главному, вот! По ботанике!

— А ты в каком классе, девочка?

— Не скажу.

— В твоём возрасте надо в куклы играть, а не экзамены сдавать, — сказала бабушка.

— Женщина, — голос девочки был знаком. Алиса поняла: что это Крыс. — Где Алиса? Она здесь? Позови.

— Алисы здесь нет, — говорит бабушка. — Но я могу позвать своего сына. Он чемпион Европы по борьбе дзю–до.

— Такой борьбы не знаю, — отвечает девочка.

— Твоё счастье.

— Ну, мымра старая, ты ещё пожалеешь!

Хлопает дверь. Возвращается бабушка.

— В жизни меня никто не называл мымрой!

Вечер. Комната, в которой обитают пираты, разительно изменилась. В ней свалены и расставлены предметы «антиквариата», награбленные Крысом, появился диван, застеленный ковром. Одна стена закрыта занавеской.

— Что ты всё жуёшь! — сердится Крыс.

— Стосковался по натуральной пище, — говорит Весельчак. — Что у нас на борту? Таблетки, пилюли, в лучшем случае консервы. Ты кефир местный пробовал? Будь моя воля, взял бы с собой ящик.

— Ящик, ящик! Приземлённый ты человек. Непонятно даже, как ты пиратом стал! Сидеть бы тебе на тихой планете, разводить склиссов.

— Я бы рад, — говорит Весельчак У. — Но люблю помучить, потерзать, попытать! Он подходит к Крысу: берёт его под локоть, поднимает в воздух. — Ох, помучил бы я тебя!

— Я тебя! — Крыс выхватывает бластер.

— Ладно, я пошутил, — говорит Весельчак. — Пора делом заняться. — Он отпускает Крыса…

— То–то, — говорит Крыс, держа бластер. — Что мы имеем на текущий момент? — Он подходит к стене и дулом бластера отодвигает занавеску. За ней обнаруживается большая карта Москвы. Пираты останавливаются перед картой. — Итак, — говорит Крыс, как разведчик в шпионском фильме, — объект «А»покинула пункт «Б».

— Чего? — Весельчак не понял.

— Говорю тебе, Алиса сбежала из больницы.

— Ну так бы и говорил.

— Нет, не быть тебе полководцем, — говорит Крыс. Он вытаскивает флажок, воткнутый у больницы. — Наблюдение над объектом «Б», то есть больницей, мы прекращаем. Перекидываем силы к объекту «Д».

— Чего?

— Ну, чем мы сегодня занимались?

— Наблюдали за домом, ну, за тем, где Алиса, наверно, скрывается.

— Гений! — Крыс втыкает флажок в то место, где находится дом Грибковой.

— Может, возьмём дом штурмом? — говорит Весельчак.

— Вот не люблю я этих поспешных решений, — говорит Крыс. — Ну кто тебе позволит штурмовать дом в центре города? Нет, на мокрые дела я не пойду. Риск должен быть минимальным. Не забудь, что у нас добыча! — он показывает на «антиквариат».

— Работаем тихо. Завтра продолжаем наблюдение за объектом «Д». Особое внимание обратить на объект «Ш».

— Да ты говори нормальным языком. «Д», «Ш» — я институтов не кончал.

— Дурак. «Ш» — зто школа, где учится Грибкова.

Крыс втыкает флажок в школу.

Утро. Коля собирается в школу. Выдвигает из–под стола ящик, хочет взять миелофон. Но тут в комнату входит его мать.

— Ты что? — удивлена она. — Тебе через минуту выходить, а ты решил старые железки разобрать?

— Понимаешь… мне надо в школу два гвоздя захватить.

— Зачем?

— По физике велели.

Он достаёт два гвоздя и старается при этом завалить миелофон другими вещами.

— Коля, — говорит мама, садясь на стул и глядя на ящик. — Мне надо с тобой поговорить.

— Может, после школы, а?

— Ничего, нам с тобой вместе выходить. Одевайся.

— Ты иди, я тебя догоню.

— Коля. Ты стал совершенно невыносим, с тобой что–то происходит. Может, ты влюбился? Скажи мне, я твой лучший друг.

— Мама, я не влюблялся. Я опаздываю в школу!

— Я тебе не мешаю, собирайся, собирайся. С другой стороны, — задумчиво продолжает мама, — у тебя могут быть неприятности в школе. Я понимаю.

Утро. Коля и Фима идут по бульвару. Фима спрашивает:

— Ну как, взял миелофон?

Коля отрицательно качает головой.

— Испугался?

— Нет, — отвечает Коля. — Объективные обстоятельства. Мать выясняла, что со мной происходит.

— Ну и что?

— Она убеждена, что я влюбился.

— А ты что, влюбился?

— Выход один, — говорит Коля. — Сегодня поговорю с Грибковой.

— А где гарантия, что Грибкова — это Грибкова? Ты ей всё расскажешь, а потом бац — и ты в плену.

Фима оборачивается и видит, что Коля пропал.

— Ты где?

— Не смотри на меня, — раздаётся шёпот из–под скамейки. — Как будто ты один. Или я погиб.

— Понял, — говорит Фима, достаёт из портфеля книгу, прикрываясь ею, спрашивает:

— Где она?

— Не она, а он. Видишь, толстяк идёт?

Мы видим, как навстречу идёт Весельчак. Он идёт как–то странно, всё крутит головой, [глядя] по сторонам. Поравнявшись с Фимой, толстяк остановился и поглядел на него.

— Без десяти восемь, — говорит толстяку Фима, поглядев на часы.

— Ага, — толстяк хотел было идти дальше, но тут из–под скамейки раздался громкий чих. Фима прикрывает нос ладонью и ещё раз чихает, спасая друга.

— Простите.

Толстяк идёт дальше. Потом оглядывается. Но Коля всё так же прячется под скамейкой. Когда толстяк отходит подальше, Коля шепчет из–под скамейки:

— Видел?

— Раньше не видел.

— Он самый, — сказал Коля. — Весельчак У — один из самых опасных пиратов нашей Галактики.

— Ты не ошибся, старик?

— Я его везде узнаю.

— И тоже за тобой гоняется?

— Тут должен быть ещё один, худенький. Не знаю, как его зовут.

— Вроде не видать. Да, Коля, плохи твои дела. Боюсь, что тебе этого не пережить. Так что ползи к выходу по кустам, а я пойду по дорожке, буду отвлекать на себя внимание.

В классе. Урок математики.

Молоденькая математичка, восторженная, недавно из института, убеждённая, что все ученики должны обожать математику, стоит у доски, оглядывая класс.

Сидит, задумавшись, Алиса. Юлька наблюдает за ней. Тянет руку Мила Руткевич, поглядывая в сторону Алисы. Фима пишет записку:

«У МЕНЯ ЕСТЬ ПЛАН».

Передаёт Коле. Коля рассеянно смотрит в окно; Фима толкает его, суёт записку, что–то шепчет Коле.

— Герасимов, — говорит Нелли Макаровна, — лучше подумай, в чём ошибка Лены Домбазовой.

— Я думаю, — говорит Коля.

— Икс равен одному и двум десятым, — громко и уверенно говорит Мила Руткевич.

Алиса смотрит на доску, на математичку и как–то рассеянно, вполголоса говорит:

— Икс равен единице.

— Опять! — Юлька возмущена.

— Селезнёва неправа, — говорит Нелля, глядя на доску.

— Это не в волейбол играть, — говорит Садовский.

— Икс равен единице, — говорит Алиса уверенно. — Я могу доказать. Разрешите?

— Ну что ж, иди к доске.

Половина доски свободна. Алиса тут же начинает быстро писать на доске формулы, непонятные для окружающих значки интегралов. Нелли вместе со всеми глядит на доску и начинает увлекаться доказательством, забыв о классе. Она кивает головой и вдруг кричит:

— Нет!

Бросается к доске, выхватывает мел у Алисы и тут же начинает писать другие знаки высшей математики.

— А тут вы неправы, — говорит Алиса, отнимает мел и бросается в атаку.

— А если так? — спрашивает Нелли.

— Нет, только не так!

Со стороны это похоже на теннисную партию — они как будто перебрасываются мячом.

Звонит звонок, но никто нс замечает его. Не понимая, в чём дело, класс всё же участвует в этом бое, ощущая его накал.

— А вот так! — говорит Нелли. — Ну уж нет!

Чья–то голова показывается в дверях.

— Звонок же был, вы чего?

Обе головы отмахиваются. Но спохватывается Нелли.

— Ой, — говорит она, — я домашнее задание забыла дать! Мы потом с тобой поговорим, садись!

Алиса садится на место.

Нелли диктует домашнее задание.

Когда Алиса проходит мимо Руткевич, та говорит:

— И зачем это некоторым так надо показывать свою образованность, есть же простое решение, можно проверить в учебнике.

Коля вздрогнул, глядя в окно. Мы видим, как по улице прошёл человек с зонтом. Остановился. Камера наехала. Человек выглянул осторожно из–под зонта, и стало ясно — Весельчак. К зонту подошла широкополая шляпа. Это Крыс.

Коля, узнав пиратов, прижимается к парте, что–то шепчет Фиме. Фима пытается высунуться в окно.

Камера резко наезжает на пиратов. Стоп–кадр.

И изображение сворачивается в тоненькую трубочку, которая оказывается… палочкой фокусника. Он разламывает палочку надвое, сыплется конфетти.

IV серия. «МЫ РЯДОМ, АЛИСА».

Цветной пёстрый дождь из конфетти начинает подниматься вверх, исчезает в трубочке фокусника. Трубочка вновь цела, разворачивается, превращается в изображение пиратов. Весельчак У, в шляпе — Крыс. Под зонтом слышим их разговор.

— Уроки кончились, — говорит Весельчак. — Многие ушли.

— А наблюдаемые где? Упустили? — грозно спрашивает Крыс.

— Не выходили.

— Если прохлопал, убью! — Крыс грозен.

— Попробуй. Сам где шастал? — ехидно спрашивает Весельчак.

Камера панорамирует вниз.

— Антиквариат брал, — говорит Крыс. — Богатая здесь культура. Жалко уезжать.

— Он расстёгивает плащ, показывает из–под него край иконы.

— Пятнадцатый век, — говорит он. — На Сириусе бешеные кредиты заработаем.

— Подделка, — говорит Весельчак. — Будем штурмовать?

— Опять за своё? Я же говорил — без шума, — шипит Крыс.

— А то уйдёт? — осенило Весельчака.

— А ты не упускай, нам она сама по себе нужна как приманка. По ней того парня найдём, так что наблюдай.

— Легче взять и допросить. Помучаем, а? — потирает руки Весельчак.

— Нужно будет, помучаем. А сейчас лезь! — приказывает Крыс.

— Куда лезть? — оглядывается Весельчак.

— Сверху наблюдать будем. — Крыс показал на большое раскидистое дерево напротив школьного здания.

Сцена происходит в коридоре по пути к физкультурному залу.

— Тимошкин, — говорит маленький Боря, — жалкий трус. Он на всю школу вопил, что приделает гроссмейстера, а теперь где он?

— А Эдик скажет: опять этот шестой «Б»!

— Ладно уж, я сяду за Тимошкина, — говорит Фима Королёв. — Ты мне, Сулима, покажи какой–нибудь гамбит.

— А Эдик скажет, — вмешивается Альбина, — опять этот Королёв!

— Но ведь среди нас есть один малолетний гений, — говорит Фима. — Неужели Селезнёва не сыграет в шахматы?

— Нет, — говорит Алиса, — не сыграю. И вообще, мне Королёв с его шуточками надоел.

— Алиса, не обижайся, — говорит Катя Михайлова. — Мы все хорошо к тебе относимся. И если ты хоть чуть–чуть играешь в шахматы, ты должна думать о чести нашего класса.

— А чего ей думать, — говорит Фима. — У неё свой класс.

— Но где? — наивно удивлена Альбина.

— На Марсе, — говорит Фима. — Разве вы не знаете, что Алиса с Марса.

— Я не с Марса. — Алиса пристально смотрит на Фиму.

— Ты же не помнишь, кто ты и откуда? — Фима не унимается.

— Как не помнишь? — удивлена Альбина. — И маму не помнишь?

По коридору бежит первоклассник.

— Вы чего! — кричит он. — Уже начинается!

— Алиса, — говорит Коля Сулима. — Не обращай на него внимания, — я знаю, что ты не с Марса.

Алиса внимательно смотрит на Сулиму.

— Хорошо, — говорит она. — Ты тоже играешь?

Коля Сулима кивает.

Гроссмейстер, курчавый и подвижный, похож на весёлого разбойника. Он оборачивается к толпе шестиклассников. Те сразу робеют, затихают.

— Где Тимошкин? — спрашивает Эдуард.

— У нас будет играть Алиса, — говорит Сулима.

— Она и это умеет? — удивлён Эдик. — А я её планирую на лёгкую атлетику.

— Не стесняйся, девочка, — сказал гроссмейстер.

— Если что, я тебе помогу, — говорит Сулима.

— Спасибо, — отвечает Алиса.

Гроссмейстер быстро идёт вдоль столов, одинаково двигая вперёд королевскую пешку. Некоторые ребята отвечают сразу, другие принимаются думать. Поэтому, когда гроссмейстер прошёл ещё раз, он сделал ходов вдвое меньше.

Пираты уже сидят на дереве. Прильнули к своим биноклям.

Панорама по актовому залу, толпе болельщиков, шахматным доскам. Всё с точки зрения наблюдающих.

В бинокль видно, как гроссмейстер делает ход.

Доска крупным планом. Лицо юного соперника.

— Неплохо, — говорит Крыс.

— Ты чего? — удивлён Весельчак.

— Сицилианская защита, — говорит Крыс.

Гроссмейстер снова делает ход.

— Таак, — говорит Крыс.

Юный партнёр делает встречный ход.

— Идиот! — кричит Крыс. — Самоубийца! Сейчас я слезу, сейчас я тебе покажу, как коней жертвовать!

Весельчак машет рукой, достаёт из кармана яблоко, жуёт.

Бинокль перемещается к другой доске.

Снова рука гроссмейстера.

Пятиклассник зажмуривается.

— Вам мат, — говорит гроссмейстер.

Отчаянныи лай раздаётся из–под дерева. Там суетится собачонка.

— Убери! — говорит Крыс.

Весельчак У кидает яблоком в собачонку, она заливается ещё громче.

— Что я тебе сказал! — настаивает Крыс. — Засветит.

Весельчак У сползает по стволу вниз и превращается в большого пса. Гонится за собачонкой.

— Вот и отлично, — говорит Крыс.

Пятиклассник, глаза полны слёз, встаёт и говорит:

— Сдаюсь.

Сулима глядит на его доску.

— Детский мат, — говорит он. И тут же хватается за голову — думает.

Алиса скучает. Она уже сделала ход. Потом, глядя перед собой, тихо говорит:

— Конём на Ф–6.

— Ого, — тихо говорит Боря — они стоят сзади. — Вот это финт! Ему тогда придётся ладью убирать.

— Не подсказывай! — разозлился Коля Сулима. — Теперь я так не пойду.

Тут подходит и гроссмейстер.

— Ну и как, молодой человек? — спрашивает он.

— Сейчас, одну минуточку.

— Он хотел конём на Ф–6 пойти, — говорит Боря. — Но сомневается.

Гроссмейстер чуть наклоняет голову. Думает.

— Разумный ход, — говорит он. — Вижу интересные осложнения.

— Видит! — шепчет Боря.

— И слепому ясно! — шепчет Фима.

Коле ничего не остаётся, как, метнув в сторону Алисы уничтожающий взгляд, двинуть коня.

Гроссмейстер ещё думает, но ладью не убирает, а отступает королём.

Толпа зрителей нависает над Колей, вот–вот опрокинут стол.

Эдуард взволнован:

— Не нажимайте! — говорит он. — Стол опрокинете.

Все так заняты перипетиями на Колиной доске, что не замечают, как гроссмейстер останавливается у доски Алисы и тихо говорит:

— Нет уж, этой жертвы я не приму.

Двигает вперёд пешку. Отходит к следующему столу, потом возвращается взглядом к доске Алисы, качает головой.

А шум подсказок, споров и волнений кипит за Колиной спиной.

Вообще–то, досок уже куда меньше, чем прежде. Осталось человек пять, и потому гроссмейстер уже подольше задерживается у столов противников, даже сам начинает с ними обсуждать партии, подсказывать. Слышно, как он говорит семикласснику–акселерату, который играл в волейбол:

— Нет, не советую. Смотри, что я тогда с тобой сделаю… — И быстро переставляет фигуры на доске.

Алиса отвечает на ход пешкой и смотрит на Колю, которого одолели советчики.

— Ферзём! — кричали одни.

— Слоном! — другие.

Коля в растерянности смотрит на Алису.

Та показывает губами:

— Пешкой на Аш–6.

Коля, как будто против своей воли, послушно двигает пешку.

Гроссмейстер видит этот ход и радуется:

— Молодец! Этого хода я боялся. Ну просто молодец!

— Николай Сулима, шестой класс «Б» — гордо говорит Эдуард.

Но гроссмейстер лукаво улыбается и говорит:

— Шах!

— Ой! — по толпе болельщиков прокатывается вопль.

— Я же говорил! — громче всех неистовствует Фима. — Я же предупреждал!

Опять всё внимание на Колю, а гроссмейстер возвращается к Алисе и говорит, поглядев на доску:

— Да, я увлёкся.

Юлька, единственная болельщица, наклоняется к Алисе и спрашивает:

— Смотри, почти все уже сдались, а ты нет?

Алиса думает.

Гроссмейстер проходит в дальний конец стола и ставит мат акселерату. Теперь осталось только два противника — Алиса и Коля.

— Сдаваться? — спросил Коля Алису.

— У тебя ничья, — говорит Алиса. — Вечным шахом.

Коля утыкается в доску.

Гроссмейстер спрашивает его:

— Какое решение приняли?

— Можно я ещё подумаю?

Гроссмейстер подходит к Алисе, смотрит на доску и говорит:

— Ну что ж, мне урок за самоуверенность. Спасибо.

Он протягивает Алисе руку.

— Что вы, — говорит Алиса. — Тридцать партий в голове — разве удержишь. Я бы на вашем месте штук десять проиграла.

— Спасибо за утешение, — говорит гроссмейстер. — Ты занималась теорией?

— Как математической моделью. Поведенческой.

— Любопытно. Поговорим как–нибудь. Возьми мою карточку. Позвони. Я буду рад.

— Хорошо, — говорит Алиса. — Если я здесь задержусь, обязательно позвоню.

Гроссмейстер поворачивается к Коле.

Юлька шепчет в восторге:

— Ты что, вничью, да?

— Он меня, к сожалению, не принял всерьёз, — говорит Алиса, поднимаясь. — А в шахматах это недопустимо.

Гроссмейстер двигает вперёд ферзя:

— Шах.

— И вилка на ферзя, — говорит осуждающе Мила Руткевич. — Вот видишь.

Коля в отчаянии смотрит на место Алисы.

Алисы нет.

— Да не бойся! — говорит гроссмейстер. — Бей.

— Бей! — кричат все.

— Ну что же! — гроссмейстер делает ход за Колю. — Видишь?

— Вечный шах.

— Ничья! — кричат зрители. — Ничья с гроссмейстером!

— Сулима вничью с гроссмейстером сыграл!

Аплодисменты.

Эдуард Петрович останавливает жестом шум.

— Разрешите от вашего и нашего общего имени поблагодарить гроссмейстера Сергея Степановича за то, что он не пожалел времени и приехал к нам… — Он пережидает аплодисменты. — Общий счёт сеанса одновременной игры — двадцать восемь — полтора в пользу гроссмейстера.

Гробовая тишина.

— Двадцать девять — половина, — говорит Мила Руткевич.

— Эдуард никогда не ошибается, — говорит физкультурник.

— Но кто же ещё вничью сыграл? Мы не видели, — говорит Мила.

— Я благодарен вам, ребята, мне было интересно, — говорит гроссмейстер. — И если бы мой последний соперник, — он показывает на Колю, — не робел и не слушался бы своих болельщиков, он мог выиграть у меня, как Алиса.

— Какая Алиса? — кричат ребята из других классов.

— Наша Алиса! — кричит Юлька, обнимая Алису.

— Ну, я же говорил, — кричит Боря, — она моё открытие!

Юлька и Алиса идут из школы.

— Я думаю, что ты приехала к нам не миелофон искать, а демонстрации устраивать, — говорит Юлька.

— Очень трудно обманывать, — вздыхает Алиса. — Если начинаешь что–нибудь делать…

— Ты тщеславная эгоистка! Кто тебя просил у гроссмейстера выигрывать?

— Если бы один на один, он бы выиграл, — говорит Алиса.

— Скромница! Завтра о ней вся школа говорить будет. Если уже не говорит. Знаешь, чем кончится? Приедет комиссия из Академии педагогических наук исследовать нашего феномена! А ведь время не ждёт! Ты нашла Колю?

— У меня почти уверенность, — говорит Алиса, — что это Сулима.

— А мне кажется, что Герасимов, — говорит Юля.

Они как раз прошли под большим деревом, где затаились пираты.

— Берём? — спрашивает шёпотом Весельчак У.

— Наблюдаем, — говорит Крыс. — Брать будем тихо, в переулке, где никто не увидит. Без шума.

Они спускаются с дерева.

Девочки теряются в уличной толпе.

Кадр снимается сверху. Камера отъезжает от девочек, идущих в толпе. Затем видим, как в кадр входят пираты, идут за девочками, лавируя между прохожими.

Девочки останавливаются у витрины книжного магазина. Юлька что–то показывает Алисе.

Камера наезжает на них, и мы видим в стекло отражение пиратов, остановившихся чуть поодаль и наблюдающих за девочками.

— Мы их не видели! — шепчет Алиса. — Это они.

Девочки «спокойно» отошли от витрины и пошли вдоль по улице. И вдруг бросились бежать. Забежали за угол.

Пираты за ними.

Девочки бегут по тротуару. Пробегают мимо автофургона, рядом с которым громоздятся ящики с бутылками. Из фургона вылезает рабочий в халате, подходит к ящикам, берёт несколько, и тут…

…на него натыкаются преследователи.

Летят ящики, сыплются на тротуар бутылки, грохот, брань.

Девочки уже на другой улице. Бегут не оглядываясь. Сзади раздаётся крик:

— Стойте!

Гражданин с портфелем решил поверить взрослым, широко расставил руки и принялся ловить девочек.

Алиса и Юлька бросились в стороны, чтобы протиснуться между руками мужчины и домами. Мужчина развернулся и с криком: — Не уйдёшь! — кинулся за девочками.

Теперь мы видим, что возгласы «Стойте! Девочки! Куда же вы? Мы вас всё равно догоним!» принадлежат Эдуарду и бегущей рядом с ним Марте Скрыль.

В это время толстяк изловчился и поймал Юльку, которая крикнула Алисе:

— Беги, я их задержу!

Алиса возвращается к Юльке, почти одновременно с ней подбегают Марта и Эдуард.

— Вот, я их схватил! — с гордостью произнёс запыхавшийся толстяк.

— Отпустите! — возмущена Юлька. — Предатель человечества!

— Чего?

— Продался космическим пиратам.

— Попрошу не оскорблять, я работаю шеф–поваром, — говорит он.

— Отпустите детей! — рычит Эдуард.

— Немедленно! — говорит Марта. — А вы проходите, проходите, без вас справимся.

— Вот я и говорю — поможешь людям, и никакой благодарности, — говорит человек с портфелем. — А если знакомые, зачем кричать на всю улицу? Я же думал, что украли чего. — Толстяк обиженно уходит.

— Не надо было нас пугать, — серьёзно говорит Алиса.

— Прости — но как мы могли подумать, что вы испугаетесь? — удивляется маленькая женщина. — Я пришла в школу, Эдик сказал мне, что вы только что исчезли, мы побежали вдогонку — но почему вы испугались?

— Марта хотела познакомиться с Алисой, — говорит Эдик. — Я ей вчера позвонил. Вы бы пригляделись — мою фигуру за полверсты угадать можно.

— Вот из–за фигуры и побежали, — сознаётся Юлька. — У нас тут есть один хулиган совершенно с вашей фигурой.

— Ты мне скажи, где он живёт, я с ним побеседую.

Марта протягивает руку Алисе.

— Здравствуйте, Алиса. Я тренер детской спортивной школы.

— Я Марте всё рассказал, — говорил Эдик. — Когда откроешь талант в гуще учеников, всегда приятно.

— Вы её не открывали, — мрачно говорит Юлька.

Они идут дальше по переулку. Юлька оглядывается.

— Если надо, — говорит Марта, — мы переведём тебя в Москву.

— Её родители будут возражать.

— Ничего, — говорит Марта, — с родителями мы побеседуем.

— Это нелегко, — говорит Юлька.

— Для нас нет трудностей, — говорит Марта. — Считай, что родители уже согласились. Сколько в высоту берёшь?

— Я? Я прыжками не занималась, — говорит Алиса.

— Научим. И всё же, метр двадцать возьмёшь?

Алиса останавливается, показывает сама себе рукой, потом кивает.

— А выше сможешь?

— Выше?

Они как раз проходят мимо забора, забор выше Алисы.

— Сколько в нём? — спрашивает Алиса.

— Минутку, — Марта вытаскивает рулетку и быстро разматывает её. И тут мы видим, что сквозь щель в заборе глядит глаз.

— Метр семьдесят два, — говорит Марта.

— Подержи сумку, — говорит Алиса.

— Ох, уж эта твоя правдивость, — говорит Юлька.

Алиса, не говоря ни слова, разбегается и прыгает через забор.

— Так нельзя! — кричит Марта. — Никакой школы.

За забором раздаётся гулкий удар, вопль.

Тут же Алиса вновь возникает над забором, делает сальто и опускается на землю.

— Бежим! — говорит она Юльке.

— Они там?

Девочки убегают прочь.

— Девочки! — кричит вслед Марта. — Мы же только что начали разговор.

Забор шатается. Пираты хотят свалить его.

— Там хулиганы, — кричит Юлька, обернувшись на бегу. — Задержите их.

— Хулиганы! — Эдуард возмущён. Он наваливается животом на забор.

Забор не выдерживает и рассыпается.

Два толстяка — Эдуард и Весельчак сталкиваются животами. Они тяжело дышат, стараясь сдвинуться с места.

Крыс хочет броситься вдогонку за девочками, но на пути его вырастает Марта. Она хладнокровно подставляет руку, хватает Крыса, и тот делает кульбит и падает на землю.

— Ах, так! — кричит он, подхватывает с земли треуголку и вновь бросается вперёд, на этот раз уже на Марту.

Но далеко он не проходит. На этот раз он высоко взлетает в воздух, а Эдуард в это время дожимает второго пирата на лопатки.

— Ну что, — спрашивает Марта, глядя на поверженного Крыса, — будем просить прощения или пойдём в милицию?

— Мы шутили, — говорит Весельчак.

— А пока что, — говорит, поднимаясь, Эдуард. — Поставьте на место забор.

Весельчак и Крыс переглядываются.

— Ладно уж.

Они поднимают забор, заходят за него и исчезают. Забор падает вновь.

— Эй, — говорит Эдуард. — Вы где? Не вздумайте убегать. Мы всё равно догоним. Он заглядывает за забор.

Но по двору идут, удаляясь, лишь мальчик и девочка в пышных дворянских костюмчиках начала века, держась за ручки.

Дворянские дети идут всё быстрее и вдруг пускаются в бег.

В комнате Юльки Алиса подходит к окну, осторожно выглядывает на улицу. Она возбуждена.

— Эх, эти проклятые пираты! Выследили всё–таки!

— Теперь мы же в осаде! Они всю ночь не уйдут, — восклицает Юлька.

— А как же завтра в школу? — спрашивает Алиса.

— Я знаю, как, — говорит Юлька.

— Завтра — решающий день, — задумчиво добавляет Алиса. — Я это чувствую.

Утром мы видим Алису и Юлю открывающими тяжёлую дверь на чердак. Они медленно идут по чердаку, пока не попадают к следующей двери. Она закрыта.

— Не расстраивайся, — шепчет Юлька. — Там ещё один подъезд будет.

— Обидно, если они нас не стерегут, а мы тут чердаками путешествуем, — говорит Алиса.

— Неважно, — говорит Юлька. — Зато до школы мы доберёмся. А там мы в безопасности.

Следующая дверь тоже закрыта.

— Ну вот, поворачивать обратно? — говорит Юлька.

— Постой, — Алиса показывает на слуховое окно под потолком чердака.

В следующий момент мы видим двух девочек, которые выбрались на крышу и по ней доходят до следующего дома, который на этаж ниже Юлькиного.

Алиса спрыгивает первой, протягивает Юльке руки…

Тем временем в школу идёт Коля Садовский. Настроение у него хорошее, он что–то напевает.

И вдруг как из–под земли перед ним возникает Весельчак У, в своём естественном облике.

— Постой–ка, мальчик, — сказал Весельчак. — Ты из шестого «Б»?

— Неужели? — Садовский, склонный к причудам и чудачествам, оглядывает себя. — На мне нигде не написано.

— Молчать! — говорит Весельчак с доброй улыбкой. — Отвечай на вопросы старших!

— Слова жёсткие, а тон и улыбка прежние.

Садовскому это не нравится.

— Вы не будете любезны снять маску? — спрашивает он.

— Чего?

— Снять маску. У вас под ней клыки.

Рука толстяка непроизвольно дёргается, прикрывая рот.

— Вот именно, — говорит Садовский и идёт дальше.

— Ах, мой мальчик, — толстяк уже догнал его снова. — Ты не скажешь, у вас в классе учится мальчик Коля?

— Честно ответить или нечестно?

— Честно! — радуется толстяк. — Честность украшает человека. Дети должны говорить взрослым правду.

— Тогда, — Коля понизил голос, — это я и есть Коля.

Толстяк даже замахнулся на Колю от злости. Но рука его замирает в воздухе.

— Нет, — произносит он. — Ты не Коля. Коля — другой.

— Как вы точно заметили, — говорит Садовский, — мне и мать в последнее время говорит: «Ты совершенно изменился, ты грубишь старшим, у тебя трудный возраст». А может быть, это не возраст, может, просто я не тот Коля?

— Не тот, — соглашается толстяк. — А девочка Алиса тоже у вас учится? У них с Колей дружба?

— Алиса… Алиса. Она улетела к себе на Марс. И просила вас писать ей до востребования. Ещё есть вопросы?

— Какой невоспитанный мальчик, — говорит толстяк. — У нас таких нет.

— Ага, понял, уже истребили, — говорит Коля. — А вы тоже с Марса?

— Ох, доберусь я до тебя, — говорит Весельчак. — Я твою морду хорошо запомнил.

— Ну, мне просто повезло, — говорит Садовский. — Значит, когда будете у меня, не забудьте напомнить, что мы с вами где–то уже встречались. — Садовский резко останавливается и оборачивается к Весельчаку.

— Я? У тебя? — Весельчак чуть не налетает на Колю.

— Ну, когда вы во всём сознаетесь и вас приведут ко мне. — Коля отворачивается от него и продолжает свой путь.

— Куда? — догоняет его Весельчак.

— В кабинет. Разве вы не узнали? Конечно же, я не Коля. Я главный инспектор милиции по распутыванию особо опасных преступлений против шестиклассников. Моя фамилия Шерлок Холмс. Разве не слыхали? А вас как зовут? — Коля разворачивается и идёт к школе.

— Щенок! — говорит в сердцах Весельчак.

Коля спокойно идёт дальше, рассуждая вслух.

— Алисой интересуется иностранная разведка. Этого и следовало ожидать. Придётся взять под защиту.

Он не оборачивается и не видит, как из–за угла показывается идущая в школу Мила Руткевич.

Весельчак уже у неё на пути.

— Девочка, девочка! — окликает он её. — Ты из шестого «Б»?

— Да.

— Девочка, мне нужна твоя товарищеская помощь.

— Я всегда рада оказать помощь, — говорит серьёзно Мила. — Вчера я поднесла сумку одной бабушке и ещё накормила голодного котёнка.

— Какое счастье, что я встретил именно тебя, девочка! Ты мне тоже поможешь, как тому котёнку, хорошо?

— Но я очень спешу, — говорит Мила. — У нас первый урок — английский, и я хотела бы повторить перевод.

— Разумеется, ты отличница! — радуется Весельчак. — Лучшая ученица в классе. Я тебя не задержу. Моя тревога — Алиса.

— Селезнёва? — останавливается Мила.

— Беленькая. Только Селезнёва не её настоящая фамилия, — шёпотом говорит толстяк. — Она скрывается.

— Ой!

— Ты так и думала?

— Я подозревала.

— Не бойся. Пока ничего страшного не случилось.

— Но что может случиться? — Мила Руткевич [удивлена].

— Вот подумай, — говорит Весельчак У. — Как и когда Алиса появилась в твоём классе?

— Сегодня третий день, — говорит Руткевич. — Она вместе с Грибковой в больнице лежала.

— Вот именно. В больнице.

Они проходят мимо скверика.

— Присядем на минутку, — говорит Весельчак. — Лучше, чтобы нас с вами не видели.

— Но я спешу… — Мила садится.

— Подумай, девочка, ты не замечала в её поведении странного? По–до–зрительного.

Мила пожимает плечами:

— Как сказать…

— Ах, благородный ребёнок. Она защищает свою соученицу! Но у нас очень серьёзный разговор. Ты должна говорить только правду. Она тебе нравится?

— Нет! — вырывается у Милы. — То есть, не то чтобы не нравилась.

— Ага! Почему?

— Она выскочка!

— Правильно. Она пытается изобразить всякие там знания, умения, фигли–мигли… вообще ей больше всех нужно!

— Да, да!

— А способностей у неё особых нет…

— Не замечала!

— А ещё в классе есть Коля, правильно?

— У нас их три.

— Ну, тот самый, с которым Алиса дружит.

— Не замечала… Пожалуй, она ни с кем, кроме Грибковой, не дружит. Конечно, Альбина пытается изобразить дружбу, но вы ведь понимаете, кто будет дружить с Альбиной?

— Никогда не стал бы дружить, — соглашается Весельчак.

— Ой, мне в школу пора! — спохватывается Мила.

— Сейчас, сейчас. — Весельчак твёрдо удерживает Милу. — Только поможете нам.

— Кому?

— Я, понимаете, работаю главным врачом в больнице для особо опасных детей. К нам поступила безнадёжно испорченная девочка Алиса… как её?

— Селезнёва.

— Селезнёва. Жестокая хулиганка, но страшно хитрая. Она кусалась, била детей и взрослых, а потом украла в школьном больничном музее шкуру тигра, оделась в неё и по ночам грабила одиноких прохожих.

— Не может быть!

— Даю слово! Когда её ловили, она искусала трёх милиционеров, и им пришлось делать прививки от бешенства.

— Не может быть!

— Алису не надо осуждать, — раздаётся нежный женский голос. — Её надо пожалеть. Она безнадёжно больна.

Оказывается, на скамейке сидит миловидная девушка в белом халате. В ней мы узнаём медсестру Шурочку.

— Ах, я забыл вас познакомить, — говорит Весельчак. — Это доктор Иванова. Она провела много бессонных ночей, успокаивая эту ужасную Алису, давая ей лекарства… — он подталкивает Милу к Шурочке.

— И делая уколы, — добавляет Шурочка. — Но всё пошло прахом. Эта девочка снова убежала из больницы, выломав плечом дверь и прыгнув с пятого этажа.

— И ей ничего?

— В таком состоянии больные особо устойчивы. Асфальт, понимаете, проломился. А она хоть бы что. В ней под влиянием болезни проявляется прыгучесть. — Шурочка говорит, будто читает лекцию.

— Да, конечно, правильно! — говорит Мила. — Вы бы видели, как она играла в волейбол. Над сеткой прыгала!

— Это ненормальность, — говорит Шурочка.

— Теперь я всё поняла. — Мила рада, что нашлось объяснение.

Весельчак усаживает Милу между собой и Шурочкой.

— Мы обыскали все больницы и пустыри, — говорит Весельчак. — И вдруг нам сообщают, что эта больная учится в вашем классе.

— А она английский знает… — говорит Мила.

— Тоже ненормальность, — говорит Весельчак. — Весь её ум направлен на обман и хитрость. Ну скажите, может ли нормальная девочка знать столько, сколько ваша Алиса?

— Конечно, нет. Вот я, например, всегда была отличницей и первой в классе…

— Но нормальной, хорошей девочкой. Так?

— Так. — Миле чуть неловко, получается, что она себя выдала. — А что с ней будет, когда её поймают?

— Придётся её изолировать.

— Но может, ей лучше в коллективе, — Мила уже раскаивается. — Всё–таки люди вокруг.

— А мы с вами знаем, когда она начнёт снова буйствовать? Вы забыли о товарищах, которые подвергаются опасности? С её ненормальной силой и ловкостью…

— Вы правы, пойдёмте скорей к директору школы и всё ему расскажем. — Мила поднимается, идёт.

— Нет. — Шурочка останавливает её. — Мы не можем. А вдруг это не та Алиса? Мы не имеем права нанести травму невинному ребёнку.

— Та, та! Она ненормально талантливая и ненормально играет в волейбол. Даже в шахматы!

— И всё же мы сначала должны заглянуть в класс и убедиться. — Весельчак подходит к ним. — А ты нам поможешь.

— Не нам, всему человечеству, — говорит Шурочка.

— Как? — Мила польщена.

— Ты проведёшь нас в школу задним ходом, чтобы никто нас не остановил. Остальное мы берём на себя. Покажешь, где сидит класс. Остальное мы берём на себя.

— А я?

— О себе не беспокойся. Мы никому не скажем, что ты нам помогла.

— Ну если это нужно для человечества… тогда пошли скорей, а то скоро звонок.

— А за Алису не беспокойся, — говорит Шурочка. — Мы будем гуманными и добрыми.

— Мы всегда гуманные и добрые, — говорит Весельчак, улыбаясь.

У самого класса Мила сталкивается с Алисой и Юлькой. По ней видно, что она страшно перепугана.

— Ой! — она смотрит на Алису дикими глазами.

— Что с тобой? — спрашивает Юлька. — Привидение увидела?

— Нет! — Мила спешит на своё место. Борька первым идёт к Алисе.

— Поздравляю! — говорит он. — Вот я на тебя карикатуру написал. Будто ты Гаприндашвили. На слоне.

— Спасибо, — говорит Алиса, рассеянно оглядываясь на Милу, которая бочком идёт к своему месту.

— Где Фима? — спрашивает Юлька у Михайловой.

— Не видала.

— И Герасимова ещё нет, — говорит Юлька Алисе.

В класс входит Садовский.

— Привет, Алиса, — говорит он. — У меня к тебе шпионское сообщение.

— Говори.

Звонит звонок.

— На перемене никуда не уходи. Это очень важно. Но не расстраивайся. Я на твоей стороне.

— Так что случилось?

— У тебя есть один знакомый толстяк? Толще Эдуарда.

Руткевич поднимает голову, глаза округляются.

— Ты где его видел? — Алиса явно испугана, и Мила это понимает.

— Я его отшил. Запутал, как Сусанин в лесу поляков. Не бойся.

Вбегает Коля. Проходит к парте Алисы и Юли.

В коридоре, пустующем после звонка, Алла Сергеевна. Алла Сергеевна несёт в руках журнал класса.

На пути у неё встаёт Весельчак У.

— Одну минутку, уважаемая учительница, — говорит он. — Я должен сказать вам дело исключительной важности.

— У меня урок.

Мимо пробегает Фима Королёв.

— Здрасте!

— Но одну минутку, — настаивает Весельчак.

Шурочка–Крыс оглядывается…

Фима вбегает в класс.

— Смертельный номер, — кричит он. — Впервые на манеже.

— Фима, ты с ума сошёл! — возмущена Катя Михайлова. — Уже урок, сейчас Алла придёт.

— Не придёт, её в коридоре задержали, — говорит Фима.

Он раскрывает портфель и достаёт из него заморённого котёнка.

— Внимание, уважаемая публика! — говорит он. — Кошка по имени Алиса. Знает сто слов, читает и считает. Результат уникальной дрессировки.

И тут открывается дверь и входит Алла Сергеевна с журналом.

— Это класс шестой «Б»? — спрашивает она.

Все удивлены.

— Нет, это второй «А»! — говорит Садовский, умеющий шутить не вовремя.

— Не может быть, — говорит Алла, — ты опять лжёшь, мальчик?

— Опять ли? Извините.

Алла обшаривала класс глазами. Увидела Милу. Спросила:

— Где Алиса?

Алиса переглядывается с Юлькой. Они начинают отступать назад.

Мила растерянно показывает на Алису.

— Ага! — кричит торжествующе Алла Сергеевна. — Значит, и он здесь! — она смотрит на Милу. — А Коля? Где тот самый Коля?

Мила в ужасе зажмурилась.

— Я ничего не понимаю! — кричит она. — Я ничего не говорила.

В этот момент дверь с грохотом растворяется, и в неё вбегает другая Алла Сергеевна, которую не пускает, тянет обратно очень толстый человек.

— Отпустите меня! — кричит Алла Сергеевна от дверей. — Это хулиганство! У меня урок начинается!

Она вырывается, бежит вперёд и тут видит саму себя. От неожиданности она останавливается, замирает.

Замирает и лже–Алла. И настоящая Алла медленно падает в обморок.

Толстяк подхватывает её на руки и остаётся в нелепом положении. Девать её некуда.

— Да бросай её! — кричит лже–Алла. — Алису хватай. Колю!

— Куда бросать?

Тут в дверь врывается Эдуард Петрович.

— Опять ты здесь! — рычит он. — Мало тебе забора!

— Нате, — говорит Весельчак У, передавая физкультурнику бесчувственную Аллу Сергеевну.

И тут ребята поднимают страшный шум. Они стучат по партам и скандируют:

— Долой! Долой!

— Сейчас! — говорит, зажимая уши, Весельчак. Он увидел что–то за окном.

Он шагает в открытое окно.

В лже–Аллу летят книжки, портфели, завтраки.

Растерянный пират тоже прыгает в окно.

Алиса быстро оглядывается. В классе ещё суматоха.

Её взгляд выхватывает Колю.

Коля Сулима здесь. Помогает привести в чувство Аллу.

Коля Садовский здесь. Отплясывает победный танец.

Коли Герасимова нет.

— Где Герасимов? — спрашивает Алиса у Юльки.

И сама уже бежит к окну.

И вовремя.

Она видит, как по школьному двору зайцем бежит Коля. За ним несётся Весельчак У.

Крыс тоже вдогонку за Колей.

— Юлька! Они гонятся за ним! Значит, они знают!

Алиса вскакивает на подоконник.

— Селезнёва! — ахает только что пришедшая в чувство Алла и тут же снова хлопается в обморок.

За окном растёт большой дуб. Ветви не достают двух метров до окна. Вдруг Алиса прыгает вперёд, на лету хватается за толстый сук, качается на нём, перелетает на следующий и оттуда, как кошка, — на землю.

В классе крики, аплодисменты. Но Мила Руткевич спокойным голосом перекрывает шум, заставляет всех замолчать.

— Ничего удивительного. Это от ненормальности. Меня её лечащий врач предупреждал. Её ищут, чтобы вернуть в больницу для особо опасных детей.

— Как тебе не стыдно! — отвечает Юлька. — Она нормальнее нас с тобой. Ты просто ей завидуешь.

— Простите, Эдик, — говорит Алла Сергеевна, — вы не проводите меня в медпункт? У меня нервы.

Мила Руткевич бежит к ней и помогает Эдуарду вывести плачущую учительницу.

Остальные окружают Юльку.

— Грибкова, немедленно всё расскажи, — требует Катя Михайлова.

— Я ничего не могу рассказать, — говорит Юлька, собирая свои и Алисины вещи.

— Мне пора домой.

— Никуда мы тебя не пустим! — говорит Альбина.

— Если она не расскажет, я сам всё расскажу, — говорит Фима Королёв.

— Ты тоже знаешь? Почему молчал? — спрашивает Боря.

— Вы всё равно бы не поверили.

— Рассказывай, Юлька, — говорит Садовский. — Я тоже знаю, что ребятам надо помочь. Эти дяди шутить не любят.

— Хорошо, — говорит Юлька. — Алиса — девочка из будущего.

— Из двадцать первого века, — добавляет Фима.

— Молчи, — одёргивает его Альбина.

Алиса бежит по переулку за пиратами.

Пираты — за Колей. Они не видели её.

Весельчак гонит Колю вперёд, а Крыс бежит по другой стороне улицы, обгоняя Колю, чтобы взять его в тиски.

Коля видит подъезд и бежит в него. Хлопает дверь.

Алиса хочет последовать за ними, но видит, что за Колей побежал только Весельчак. А Крыс метнулся к арке, ведущей во двор.

Алиса решает бежать за Крысом, но тут кто–то подхватывает её, и слышен весёлый голосок:

— Вот ты мне где попалась, козочка!

Крепкие руки тренерши Марты держат её.

— Считай, нам повезло. Иду за тобой в школу, а вижу тебя собственной персоной.

— Простите, — Алиса старается вырваться. — Я очень спешу.

— Что значит твоя спешка перед перспективами, которые открываются перед тобой в спорте!

— Не нужны мне перспективы!

— У меня в кармане официальное письмо. Из школы тебя отпускают. Родителей я возьму на себя.

— Отпустите меня.

— Но не вздумай убегать. Ты быстра, а я быстрее, — говорит Марта.

Алиса отступает от Марты.

— Неужели тебя не прельщает слава? Заграничные поездки? Сборы? Рекорды? — Марта движется к ней.

Алиса делает рывок к тому подъезду, в котором скрылся Коля.

— Остановись! — несётся крик ей вслед. — Я тебя всё равно догоню!

Алиса пролетает сквозь подъезд.

— Ты не уйдёшь от своей славы! — кричит вслед тренерша. — Ты услышишь фанфары!

Тихий двор. Тот самый, в котором стоит заколоченный дом. Во двор вбегает Крыс.

Гладкий мужчина в замшевом пиджаке сидит на скамейке и читает книжку.

Он видит, как Крыс спешит к чёрному ходу.

Там он становится наизготовку, и тут же дверь распахивается и из чёрного хода выбегает Коля. Попадает в лапы Крыса. Коля бьётся, кусается, но подоспел Весельчак, подхватывает его.

Человек в замшевом пиджаке по имени Петя Ишутин приподнимается, заложив пальцем книжку.

Крыс оборачивается к нему и говорит тихо:

— Только попробуй рот разинуть! Убью.

— Понял, — говорит Ишутин. — А я, знаете, хотел вам помочь. Может, тяжело?

— Если проговоришься, — говорит Крыс, глядя, как Весельчак У скрывается за домом, волоча оглушённого Колю, — живым не останешься, понял?

— Разумеется, — говорит Ишутин. — Главное не вмешиваться. Я вас правильно понял?

— И не вздумай вызывать милицию.

— Да я же помочь хотел, поднести…

— Не надо.

— Тогда я пошёл.

— И не вздумай, если кто будет пробегать и спрашивать про нас или про мальчика… Что ты им ответишь?

— Никогда не видел! Все люди — братья, все должны помогать друг другу. — Ишутин садится и продолжает читать.

— Молодец. [С]иди, читай, отвечай, что ничего не видел.

И Крыс исчезает.

Ишутин, на глазах у которого это произошло, ещё больше напуган.

Во дворе появляется Алиса. Видит Ищутина, подбегает к нему,

— Простите, — говорит она, — тут никто не пробегал?

— Кто же мог здесь пробегать?

— Мальчик.

— И какого возраста мальчик?

— Моего возраста. И за ним гнались два человека. Один толстый, другой худенький. Ему грозит опасность.

— Ай–ай–ай! И что же мальчик натворил?

— Это не он натворил, а они хотят натворить. Они очень плохие люди. Преступники.

— Преступники? Не приходилось видеть преступников. — И утыкается в книжку.

— Ну как же так! Они должны были пробегать. Минуту назад. — Алиса растерянно оглядывает двор.

— Если бы я увидел нарушение порядка, — говорит человек, — я бы обязательно сигнализировал, куда следует.

— Может, они в тот двор побежали? — неуверенно спрашивает Алиса.

— Может быть, — говорит Ишутин. — Даже возможно. Я, конечно, никого не видел, но какие–то шаги слышал. В том направлении. Погляди в том дворе. — Он даже привстал и подтолкнул Алису.

Алиса идёт в следующий двор.

Глядя ей вслед, Ишутин хватается за сердце, закрывает книжку, трогает свой лоб.

— Температура, — говорит он, — надо баиньки.

И идёт к своему подъезду.

— Вы куда? — удивляется тётя Луша, гардеробщица, видя…

…как в середине урока по широкой лестнице мчится шестой «Б».

Некоторые на ходу забегают на вешалку, хватают свои куртки, другие не одеваясь вылетают на улицу.

На минуту останавливаются у входа в школу.

Куда бежать?

— Давайте так, — говорит Боря, — разделимся на группы поиска. Каждая возьмёт на себя один переулок.

— Глупая мысль, — говорит Катя Михайлова. — Мы же не знаем, куда они побежали. Может, они уже в Марьиной Роще.

— Ну, Коля, — обращается к Сулиме Альбина, — думай скорей. Ты же умный! Им грозит опасность.

— Надо пойти к ним домой. Юлька пойдёт к себе, а Фима — к Коле. Может, они уже успели спрятаться.

— Я не пойду, — говорит Фима. — У меня более реальный план.

Он замолкает. Пауза.

— Ну говори же! — Мы видим, что у Милы Руткевич лицо в слезах. — Не теряй времени.

— Не торопи меня. Сама во всём виновата.

— Фима, — говорит справедливая Катя Михайлова. — Они бы и без Милы добрались до школы.

— Я знаю, что виновата, я знаю! — плачет Мила. — Но зачем меня всё время упрекать!

— Ладно, — говорит Фима. — Забыли. Значит, так, я беру наиболее крепких и иду к тому дому, где была машина времени: они побегут туда, и мы их перехватим.

— Мы все пойдём! — говорит Альбина.

— Ну чего же мы стоим! — говорит Мила. — Где этот дом?

Фима первый бежит вперёд. За ним остальные ребята выбегают на улицу.

Навстречу им идёт тренерша Марта.

— Марта Эрастовна! — бросается к ней Катя Михайлова. — Вы тут не видели одну девочку из нашего класса?

— И Герасимова? — говорит Альбина.

— Разумеется, — говорит Марта. — Ваша Алиса совершенно неуправляема. Я раскрыла ей светлые перспективы большого спорта. И знаете, что она мне ответила?

— Знаем, — хором отвечают шестиклассники.

— И более того! — перекрикивает их тренерша. — После этого она…

— Убежала от вас! — заканчивает Коля Сулима.

— Временно, — говорит Марта.

— Навсегда, — говорит Фима Королёв.

— А куда она, простите, убежала? — спрашивает Катя Михайлова.

— Вон видите тот серый дом. В нём подъезд. Он, очевидно, проходной, потому что она не вернулась и я её не обнаружила, хотя поднялась на лифте на шестой этаж.

Все уже бегут к тому серому дому.

— Когда найдёте, скажите этой девочке, что ей не избежать большой спортивной славы! Грех с такими данными манкировать! Так и скажите!

Алиса проходит в следующий двор. Там вокруг песочницы сидят бабуси с детьми.

— Здравствуйте, — говорит Алиса. Бабуси кивают. — Вы не видели, здесь не пробегал мальчик? А за ним два бандита бежали.

— Что? — бабушка подскочила. — Бандиты?

— Где бандиты? — испугались другие бабушки. И мамы. Стали подзывать детей и подкатывать ближе коляски.

— Какое варварство, — говорит одна из бабушек, — гоняться за ребёнком.

Двор опустел.

Алиса в растерянности. Она идёт через второй двор в арку…

Ребята не успели добежать до того дома, как из соседнего двора вышла Алиса. И все бросились к ней. Окружили её.

— Алиса, ты их догнала? — говорит Юлька.

— Нет, — отвечает Алиса грустно.

— И не знаешь, где Коля? — спрашивает Фима.

Алиса отрицательно качает головой.

— Ничего, — говорит Катя Михайлова. — Теперь мы все вместе.

— А что мы можем сделать?

— Алиса, — говорит Юлька. — Прости, но я обо всём рассказала ребятам. Вкратце. Они всё поняли.

— Что ты рассказала?

— И про миелофон, и про то, что ты — из будущего.

— Не бойся, — говорит за всех Альбина. — Эта тайна умрёт вместе с нами.

Алиса смотрит на шестиклассников.

Они смотрят на неё. Они серьёзны.

— Вместе, — говорит Катя Михайлова, — всегда лучше.

— Спасибо, ребята, — говорит Алиса.

Камера медленно наезжает на Алису. Когда доходит до крупного плана Алисы — изображение замирает стоп–кадром. Так на этом крупном плане Алисы мы и останавливаем своё внимание. Звучит музыкальная фраза — тема Алисы.

V серия. «ПРОЩАЙ, АЛИСА».

Стоп–кадр крупного плана Алисы. Алиса оживает.

Камера отъезжает — Алиса по–прежнему в окружении ребят.

— Мы знаем, что ты из будущего, — говорит Катя Михайлова.

— Мы тебе поможем!

— Мы найдём миелофон!

Трудно разобрать шумные слова, редкие прохожие оглядываются.

— Спасибо, ребята, — говорит Алиса. — Только я сама ещё ничего не понимаю.

— Надо думать, — говорит Катя.

— Алиса, — прорывается к ней поближе Мила, — ты пойми меня правильно. Это я их привела в школу. Я думала, что так лучше, что ты просто больная, они сказали, что ты ненормальная…

— Ну что же вы стоите! — говорит Альбина. — Они же, наверное, сейчас пытают Колю.

Окно на втором этаже раскрывается, оттуда высовывается заспанная голова.

— Дети, а ну–ка с военными играми на бульвар! Только соберёшься заснуть, а тебе сразу о пытках и проходных дворах.

— Мы не играем! — пытается возразить Юлька.

— Не спорь, — говорит Михайлова. — Пошли на бульвар.

— Погодите! — говорит Алиса. — Кто–нибудь знает, где Коля?

— А ты знаешь? — спрашивает Юлька.

— Самое ужасное, что не знаю. Я видела, как он забежал вон в тот подъезд. А во двор он не выбегал.

— Откуда ты знаешь, что не выбегал? — говорит Катя.

— Там один мужчина читал книжку. Он мне сказал.

— Может, он зачитался. Ты не заметила, какая книжка?

— О вкусной и здоровой пище.

— Мог и зачитаться, — говорит Садовский. — Если, конечно, ещё не обедал.

— Сколько раз надо повторять! — снова высовывается заспанный. — Улицы не место для игр. Для этого существуют специально отведённые территории.

— Пошли, — говорит Катя.

Бульвар неподалёку, так что оттуда виден переулок и дом.

Они занимают скамейку. Алиса и Юлька садятся, другие стоят вокруг.

— Совещание открывается! — говорит Фима Королёв. — На повестке дня два вопроса.

— Почему два? — спрашивает Альбина.

— Вопрос номер один — как спасти Колю Герасимова. Вопрос номер два — как найти и вернуть миелофон. Кто будет высказываться? Или дадите слово мне?

— Тебя никто не выбирал в председатели, — говорит Мила.

— В решительный момент самый способный берёт руль в свои руки. Иначе корабль утопнет. Начинаем прения по первому вопросу…

— А Колю, наверное, пытают, — говорит Альбина.

— Слово предоставляется Алисе Селезнёвой. Сулима, ты поглядывай на переулок, не зря же тебе доверили, — командует Фима.

— Я уже сказала, что они вбежали в дом и не выходили.

— Значит, ты думаешь, что они в доме?

Все смотрят на серый дом.

А мы можем проникнуть в заколоченный дом посреди двора.

Там в захламлённой комнате на втором этаже к колченогому стулу привязан Коля Герасимов.

Крыс выглядывает в окно между досок и видит, что Ишутин всё ещё сидит с книжкой.

Весельчак жуёт батон и говорит Коле:

— Спешить нам нечего, никто тебя здесь искать не будет. А на всякий случай мы отвели подозрения.

— Мы это умеем, — говорит Крыс.

— А если будешь кричать, — спокойно говорит Весельчак, — то мы тебя ликвидируем.

— Вас всё равно поймают, — говорит Коля.

— Надейся, что ж делать, больше тебе ничего не остаётся, — говорит Весельчак.

— А пока расскажи нам, куда ты положил миелофон?

— Какой миелофон?

— Не надо этих штучек, — говорит Весельчак. — Ты думаешь — вот какие смешные пираты толстяк и Крыс. Бегают по вашему времени, никак не могут найти несчастный миелофон. А вот ошибаешься — не очень мы смешные.

И Весельчак вроде бы лениво подходит к Коле и бьёт его по щеке. Тот падает вместе со стулом. На щеке расплывается кровоподтёк.

— Ну зачем же так сразу, Весельчак, — укоризненно говорит Крыс. — Мальчик сам нам всё расскажет. Мальчик хороший, добрый, воспитанный. Он сам подумает и расскажет.

— Конечно же, мальчик хороший, — соглашается Весельчак. — Романтик.

— Из него неплохой бы вышел пират, — говорит Крыс.

— Ценитель космических трасс, — подтверждает Весельчак.

— А может, возьмём его к себе юнгой? Будет авантюристом без страха и упрёка. И, говоря так, Весельчак постепенно входит в раж…

— Научится сражаться, убивать, настигать добычу…

Даже пританцовывает. И Крыс подключается к нему.

— Ну как? Идёт?

Коля отрицательно качает головой.

— Ну что ж. — Весельчак запыхался от танца. — Я так думаю, что придётся взять его мамашу, привести сюда и немножко помучить. Обычно дети очень страдают, когда мучают их мамаш.

— А может, возьмём Алису?

— Алису всё равно надо брать, — говорит Весельчак. — Ведь не исключено, что он успел передать ей машинку.

— Нет! — говорит Коля. — Только я знаю, где миелофон! Я его спрятал! Ни мать, ни Алиса ничего не знают!

— Ага, смотри–ка, испугался, у него, значит, есть нервишки.

— Ой, у него есть нервишки, — соглашается Крыс. — Так скажешь, где миелофон? Он вытаскивает бластер и приставляет дуло к горлу Коли.

— Значит, мы решили, — говорит Фима. — Обыскиваем тот серый дом.

— В том подъезде по крайней мере двадцать квартир, — говорит Катя.

— Но у меня есть рабочая гипотеза, что пираты скрылись на чердаке.

— Откуда ты так решил?

— Предчувствие.

— Я так переживаю, — говорит Альбина. — Я скоро умру от страха. Лучше бы я ничего об этом не знала.

— Ну и иди домой, — говорит Боря. — Всё равно от тебя никакого толку.

— Боря, помолчи, некогда. И ты, Альбина, — говорит Коля.

— Я только хотела сказать, что у меня от этих переживаний разыгрался жуткий аппетит. Я даже на контрольных голодаю.

— Значит, так, — говорит Юлька, отмахиваясь от Альбины. — Идём по квартирам.

— Стойте, — говорит Фима, видя, что все двинулись было к переулку. — Мы же второй вопрос не обсудили.

— А там, наверное, Колю пытают, — говорит Альбина.

— Две минуты, мы не можем решить одну проблему без другой. В последний раз я видел миелофон под столом у Коли. Есть шансы, что там он и лежит.

— И если они будут его пытать, — говорит Альбина, — он может сознаться. Пираты придут к нему домой — и что будет, что будет!

— Никогда он не сознается, — говорит Фима. — Я его знаю. Наш человек. Но аппарат надо взять. Только я думаю, что надо сначала спасти Колю, а потом уж идти за аппаратом.

Все смотрят на Алису.

— Вы что же думаете, я если из–за миелофона сюда приехала, то побегу сейчас за аппаратом, а Коля пускай отдувается за меня?

— Ты не волнуйся, — говорит Сулима, — мы уж как–нибудь без тебя справимся. Мы же понимаем.

— Я с вами согласна, — говорит Алиса. — Миелофон подождёт. Сначала ищем Колю.

— Правильно, — говорит Катя и пожимает Алисе руку, — тогда пошли.

— А может, не так? — спрашивает Сулима. — Может, одно другому не мешает? Фима, тебе Колина мать доверяет?

— Разумеется, больше, чем Коле. Все мамы и бабушки думают, что я положительный, потому что у меня хороший аппетит.

— Тогда вот что: мы идём в тот дом, нас много. А ты со всех ног рви к Коле Герасимову домой и придумай что–нибудь, чтобы его мать позволила тебе взять миелофон. И сразу к нам.

— Идея, — говорит Фима.

— Тебе охрану дать? — спрашивает Сулима.

— Охрану? Вообще–то я справлюсь… Впрочем, давайте охрану.

— Кто хочет охранять Фиму?

Никто не отзывается.

— Ребята, это серьёзно. Я повторяю: кто хочет охранять миелофон, из–за которого может начаться космическая война?

— Если так, то я пойду, — говорит Садовский. — А то Фимка чего напутает.

— Садовский, — Фима сразу стал важнее. — Попрошу без критики. Учти — ты моя охрана, и не больше.

— Вас понял, — улыбается Садовский, и они с Фимой убегают.

Ребята подходят к дому. На этот раз не все.

Мы видим, что трое остались на бульваре, Альбина куда–то убегает, двое стоят у подъезда, ещё несколько человек входят в подъезд.

— Эх, с оружием у нас плоховато, — говорит Боря.

— Зато нас много, — говорит Катя.

Она с Алисой входят в лифт, который ползёт наверх. С ними девочки.

Мальчишки бегут по лестнице наверх.

Фима и Садовский подбегают к дому Коли.

Они запыхались.

— Только учти, — говорит Фима, — что аппаратом пользоваться умею только я.

— А дашь послушать?

— Я ещё не решил, — говорит Фима.

Они исчезают в подъезде.

В пустом доме Весельчак У сидит на корточках перед стулом, к которому привязан Коля.

— Послушай, тебе не нужен велосипед?

Он вынимает из кармана пачку красных десятирублёвок и кладёт перед Колей. Тот отрицательно качает головой.

— Ясно, — говорит Весельчак. — Тебе нужен мотороллер.

Он вынимает ещё пачку денег.

Коля отказывается.

— А если — «Жигули»? Представляешь, такой молодой, а уже «Жигули»?

Пачка денег вырастает до колен Коли.

— Не нужны мне ваши деньги, — говорит Коля устало.

— Не нужны? — Крыс разозлён. Он проводит рукой над деньгами, и они тут же исчезают — они были фантомом. — Не будет тебе мотороллера. А помнишь, Весельчак, как мы сломили с тобой казначея славного города Векли?

— Это на Блуме?

— Точно. Мы его повесили за ноги к потолку. Сколько он продержался?

— Открыл тайну сейфа через полчаса.

— Полчаса у нас есть.

На дверях чердака в сером доме висит ржавый замок.

Алиса проводит по нему пальцем. Палец в пыли.

— Нет, — говорит она. — Его не открывали с зимы.

— Ах, у Фимы предчувствие! — говорит Боря. — Побольше бы ему верить.

— Разделимся, — говорит Катя и идёт к двери верхнего этажа, направо. К левой двери идут Алиса и Юлька.

Катя звонит в дверь.

Пауза. Слышно, как Алиса звонит в дверь напротив.

— Кто там? — слышен старческий голос.

— Мы из школы, — говорит Катя. — Мы собираем макулатуру. У вас есть макулатура?

Пожилая женщина открывает дверь.

— Я бы дала, — говорит она, — но мой старик на Дюма собирает. «Двадцать лет спустя» уже купил. Теперь хочет это… «Виконт де Бержелон».

— А мальчик не забегал к вам? — спрашивает Катя. — Из нашего класса?

— Зачем ему забегать?

— Ну, извините.

Дверь закрывается. Катя оборачивается. Алиса разводит руками.

— Наверное, никого нет дома.

Они сходятся в центре лестничной площадки.

— Мёртвый номер, — говорит Сулима.

— Почему? — удивлена Катя. — Мы уже две квартиры проверили.

— А что мы проверили? — говорит Сулима. — В одной нам открыл дверь переодетый пират под видом женщины. Во второй они затаились и заткнули Коле рот, чтобы молчал.

— Ты хочешь сказать, что и там, и там пираты? — Боря испуган.

— Ничего я не хочу сказать. Только так мы ничего не узнаем.

— Делать нечего, — говорит Алиса. — Всё равно надо искать. Не отказываться же.

— Мы будем внимательно следить, — говорит Юлька. — Например, та женщина мне показалась обыкновенной. И голос у неё был непохож на пиратский. К тому же откуда пиратам знать, что у нас «Виконт де Бражелон» за макулатуру продаётся?

— А что такое макулатура? — спрашивает Алиса.

— Вот видишь!

В квартире Герасимовых Фима в коридоре уговаривает Колину мать:

— Инна Кирилловна, — говорит он, — не бойтесь, ничего не случилось.

— Так где же Коля? Опять пропал? Обед остывает.

— Мы с ним чиним мотоцикл, — говорит Фима.

— Какой ещё мотоцикл! Коля никогда не чинил мотоциклов.

— У нас такое задание, — говорит Фима убеждённо. — Нас специально оставили после уроков. Надо осваивать технику. Поймите, Инна Кирилловна, в наш век НТР и технического прогресса каждый должен уметь починить мотоцикл.

— Бред какой–то, — говорит мать Коли. — Так что тебе нужно?

— У Коли под столом ящик, знаете?

— Где барахло лежит, которое я всё собираюсь выбросить?

— Именно там. Там лежит тестер для электросети. Коля просил меня сбегать и взять. Можно?

— А почему сам не пришёл?

— Да вы бы его обратно не выпустили!

— Иди, — улыбается мать, — смотри.

Фима проходит в комнату, быстро вытаскивает из–под стола ящик, зарывается в него — в разные стороны летят детали.

Миелофона в ящике нет.

Фима растерянно смотрит вокруг, потом лезет в ящик стола, заглядывает под шкаф, под диван. В этой позе его и застаёт Инна Кирилловна.

— Ой, — говорит она. — Ты же собирался тестер взять, а не вытирать животом пол. Кто будет убирать?

Фима вылезает задом из–под дивана.

— Я уберу, — говорит он.

— Сомневаюсь. Тут я котлеты вам завернула и хлеб с маслом. Отнесёшь Коле, съешьте, и передай ему, что я терплю подобное исчезновение в последний раз. Иначе приму меры.

— Понял, — убитым голосом говорит Фима, поднимается, кидает обратно в ящик детали, берёт свёрток с едой и плетётся к двери.

Вот он показался из двери, на лестнице его поджидает Садовский с ручкой от лопаты.

— Всё в порядке? — спрашивает он. — Видишь, как я вооружился? Миелофон здесь? — он показывает на свёрток с едой.

Фима молча разворачивает свёрток.

Там бутерброды с котлетами.

— Ты что?

— Миелофон исчез, — говорит Фима.

— Он его перепрятал?

— Боюсь, что случилось самое страшное, — говорит Фима. — Коля взял его с собой, чтобы отдать Алисе, но не успел. Так что миелофон уже у пиратов, а Колин бездыханный труп валяется где–то в две тысячи сотом году.

— Ладно уж… — но Садовский напуган.

Фима начинает жевать бутерброд.

— На, — протягивает он свёрток Коле. — Герасимову это уже не понадобится.

— Не хочется, — говорит Садовский. — Кончай эти шутки, мы всё равно его найдём.

— Я везде смотрел, — говорит Фима, беря второй бутерброд.

А в доме сыщики спустились на следующий этаж.

— Ничего, — говорит Алиса, отходя от чердачной двери.

— И у нас ничего, — говорит Катя.

— И у нас, — отходит от третьей двери Юлька.

— И жрать хочется, — говорит Сулима.

— Вот сейчас бы нам миелофон, — говорит Алиса. — Мы бы приставили к двери и послушали.

— Это идея! — говорит Катя. — Сейчас Фима его принесёт!

— Ох, не надеюсь я на Фиму.

— Я тоже, — говорит Катя. — Но Колькина мать никого другого к нему в комнату не пустит.

— Надо надеяться, — говорит Алиса.

— И есть хочется, — говорит Боря.

— Ой, погодите, — говорит Юлька. — У меня где–то шоколадка была!

Она открывает свою сумку, роется в ней и вдруг вынимает чёрную коробку миелофона.

— Это ещё что такое? — спрашивает она вслух. — Это, наверное, Садовского штучки. Всегда что–нибудь подсунет или подложит.

Юлька делает шаг к мусоропроводу, открывает его и хочет бросить миелофон туда.

В этот момент Алиса оборачивается и совершает молниеносный прыжок. Она подхватывает миелофон над самой трубой.

— Ты что? — обалдела Юлька.

— Это же он! — говорит Алиса.

— Кто?

— Миелофон.

— Ой, девочки, — говорит Мила Руткевич, — я этого не переживу.

— Такой? — спрашивает разочарованно Катя Михайлова.

— А ты какой хотела? — говорит Юлька.

— Ну, понимаешь, ведь из–за него столько всего случилось…

— Значит, он должен быть как космический корабль! — говорит Борис.

— Откуда же он в сумку попал? — спрашивает Мила Руткевич. — Кто–то должен был его туда положить.

— Я помню, — говорит Борис. — Ещё перед уроком Герасимов к Юлькиной сумке подошёл. А Альбина смотрела и, видно, решила, что он записку положил. Потому что говорит: «Ты что, влюбился?».

— Записку? — Юлька заглядывает снова в свою сумку. Роется в ней, выгребает всё наружу. — Вот!

Она передаёт её Алисе. Алиса смотрит на остальных, читает вслух:

— «Алиса, ты всё равно уже догадываешься. Или скоро догадаешься. Если считаешь, что виноват я и заслуживаю с вашей точки зрения наказания, я не буду спорить. Но даю честное слово, что я не хотел брать миелофон, а хотел спасти его от бандитов. Извини за задержку».

И всё.

— А кто подписался? — спрашивает Руткевич.

— Без подписи.

— Это Герасимова почерк, — говорит Михайлова, заглянув Алисе через плечо.

— Чей же ещё, — говорит Юлька. — И чего он боялся?

— Он нам сам расскажет, — говорит Алиса.

— Сознаться испугался, — говорит Мила, — но и оставлять себе не хотел. Тройка ему за моральный уровень.

Алиса между тем вставляет в ухо проводок микрофона. И подносит аппарат к двери. Все замолкают.

— Всё правильно, — говорит Алиса. — Никого нет дома.

— А может, они просто не думают? — спрашивает Боря.

— Это надо уметь — не думать, — говорит Юлька. — Только такие гении, как ты, это умеют делать.

Алиса идёт к другой двери. Она слушает, остальные молчат, тесно столпившись вокруг.

— Там муж и жена, — говорит Алиса. — Они старые. Они ссорятся. С утра ссорятся, кому идти за молоком. Вот и сидят без молока. И даже кошка без молока.

— Бедная кошка, — говорит Мила. — А я вчера бездомного котёнка накормила.

— Дай послушать, — говорит Сулима.

— Слушай, — говорит Алиса. Она протягивает миелофон Сулиме, помогает ему вставить в ухо наушник, и тот идёт к третьей двери.

— Крути здесь, — говорит Алиса.

Коля настраивается. Он повторяет мысли, доносящиеся из–за двери:

— Ну почему он не звонит… Пускай он позвонит… Может, он телефон неправильно записал? Нет, я сама ему телефон записала. Сразу как кончился танец, я ему телефон записала. А он обещал с утра позвонить…

— По–моему, какая–то дура влюблённая, — говорит Сулима. — Даже неудобно подслушивать.

— Мы не для развлечения, мы по делу, — говорит Катя.

— И не получаем от этого никакого удовольствия, — говорит Мила Руткевич.

Они опускаются на этаж ниже. Теперь с миелофоном Алиса.

— Котёнок, — говорит она. — Думает о беготне. Если это можно назвать мыслями…

Вот они все стоят на первом этаже.

Алиса укладывает миелофон в свою сумку.

— Потеряли полчаса и ничего не узнали, — говорит она.

— Отрицательный результат — тоже результат, — говорит Мила.

— Зато мы знаем, что Коли здесь нет, — говорит Юлька.

В подъезд входит Фима с Садовским.

— Всё погибло, — говорит Фима.

— Ты о чём? — спрашивает Мила Руткевич.

— Миелофон пропал! — говорит Фима.

— Не может быть! — говорит Сулима.

— Ты ничего не понимаешь, — говорит Фима. — Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Значит, Коля взял миелофон с собой, чтобы отдать Алисе, как я ему советовал. Но не успел отдать. И теперь миелофон в руках у пиратов. А Коля погиб.

— Нет, — говорит Алиса. — Миелофон мы нашли.

— Не может быть!

— Вопросы потом, — говорит Юлька.

— Так зачем же нас гоняли! — Фима доедает последний бутерброд, мнёт просаленную бумагу.

— Слушай, неужели ты всё сожрал? — удивлён Садовский. — Ты же нёс для всех.

— Я задумался, — говорит Фима. — Еда помогает мыслить.

— Значит, так, — говорит Катя. — Алиса видела, что Коля вошёл в этот подъезд. Но никто не видел, что он вышел.

— К тому же в этот подъезд вошёл по крайней мере один из пиратов.

— И тоже не вышел.

— И мы осмотрели все квартиры. С миелофоном, — говорит Боря. — И ни в одной квартире Коли нет.

Они уже вышли на улицу перед подъездом.

— Гляди, там Альбина вернулась, что–то зовёт, — говорит Мила.

Они видят, что на бульваре у скамейки стоит Альбина и машет руками.

— Она что–то узнала!

Все бегут к Альбине.

Но тревога оказалась ложной. Просто Альбина притащила из дома большую корзинку с припасами, постелила на скамейку газеты и зовёт перекусить.

— И из–за этого ты нас звала? — Фима говорит возмущённо, но в то же время уже тянет руку к пирожку.

— Теперь ты подождёшь, — говорит Катя.

Она начинает раздавать пирожки. Груда пирожков тает, и Фима с тоской глядит на них.

Они стоят вокруг скамейки, жуют пирожки, передают друг другу термос с чаем.

— Алиса, ты чего не ешь? — спрашивает Альбина. — Моя бабушка готовила. Она говорит, что умрёт, и рецепт её забудут. Но я её сегодня успокоила. Я рецепт переписала и дарю тебе, Алиса. Пожалуйста, отвези в будущее, отдай там своей маме, пускай мою бабушку будут в будущем хвалить.

— Хорошо, — говорит Алиса и прячет бумажку в карман.

— Но ты же не попробовала!

— Сейчас, — Алиса берёт пирожок.

— Бабушка очень надеется, — говорит Альбина.

— На что?

— Ну я же ей объяснила, что у нас заблудилась одна девочка из отдалённого будущего. Что она проголодалась.

— Вот это зря, — говорит Мила Руткевич, — Неужели ты не понимаешь, что это тайна?

— Бабушка тоже понимает, она сказала…

— А что она сказала? — спрашивает Садовский. — Мне всегда интересно, что говорят бабушки в таких случаях.

— Она сказала — конечно, всё бери, ведь так далеко ехала, а совсем ещё маленькая.

— Алиса, а что если он соврал? — спрашивает Сулима.

— Кто?

— Тот мужчина, во дворе, который сказал, что ничего не видел.

— А зачем ему врать?

— Мало ли какие бывают ситуации? А вдруг его запугали? Или зачитался? Или не заметил?

— Давай я погляжу ему в глаза, — говорит Альбина. — Меня даже хулиганы боятся. Я погляжу в глаза и сразу всё пойму.

— С миелофоном лучше, — говорит Алиса и идёт к дому.

Но идти далеко не пришлось. Именно в этот момент из арки выходит Ишутин в замшевом пиджаке.

— Это он, — говорит Алиса идущей рядом Юльке.

И мужчина тоже замечает Алису. Он явно растерян.

Алиса суёт в ухо наушник, и мы слышим мысль Ишутина:

— «Ещё её здесь не хватало! И других привела. Неужели подозревают? Зачем они на меня смотрят? Ну что я могу поделать…».

Ишутин поворачивает прочь от школьников и спешит по улице. Алиса за ним.

Мысли Ишутина продолжают звучать в миелофоне.

— «Но я же не хочу ни во что вмешиваться! Это их дела. Все они преступники. Да, все… даже если изображают детишек. Главное, чтобы никто не подумал, что я боюсь…».

— Всё правильно, — говорит Алиса. — Он наврал.

— Ну вот теперь я с ним поговорю, — говорит Садовский.

— Погоди, я с тобой, — говорит Фима.

— Всем остаться на местах, — говорит Садовский. — И смотрите смертельный номер.

Садовский припускает за Ишутиным, обгоняет его и спрашивает:

— Простите, вы будете Наполеон Бонапарт?

— Что? Что такое? Какой Наполеон?

И в то же время Алиса в миелофоне слышит мысли Ишутина: «Наверное, намекает, конечно же, намекает… Вот попал! Это точно две банды. И пощады не жди. В милицию бежать? А что я скажу в милиции?».

— Если вы Наполеон, — говорит Садовский, — то должен вас предупредить, что сезон охоты на Наполеонов уже открыт. Со вчерашнего дня. Причём будут снимать шкуру! У вас натуральная замша?

— Хулиган! Типичный хулиган.

Ишутин отбивает руку Садовского и отпрыгивает в сторону. Он вдвое больше Садовского, но его обуял страх.

Мысли Ишутина несутся наперегонки.

— «Живым не уйти! Закричать? Нет, ничего страшного, сейчас же день. Кто–нибудь увидит, меня обязательно спасут. А вдруг, если я буду кричать, они меня… а потом мне уже будет всё равно…».

— Скрытность ещё никого не доводила до добра, — бубнит Садовский, быстро шагая за Ишутиным. — Когда мой дедушка шёл охотиться на Наполеонов, он брал с собой ведро с керосином. Достаточно побрызгать керосином на хвост Наполеону, как тот сдаётся в плен. Но как–то дедушка решил таким образом побрызгать тигра и никому об этом не сказал…

Ишутин совершает круговое движение по улице и влетает во двор через соседнюю арку.

Но на пути его возникает Алиса.

— Тихо! — говорит она. — Кричать не надо. Каждая ваша мысль нам известна.

— Какие мысли! — в сердцах отвечает Ишутин. — Честное слово, у меня нет ни одной мысли.

— Они поймали мальчика? — спрашивает Алиса, показывая знаком Садовскому, чтобы не приближался. Остальные столпились у арки.

— Я не видел… мне угрожали.

Но его настоящие мысли продолжают звучать в миелофоне: «Поймали — не поймали — откуда я знаю? Тащили бесчувственного, это я знаю».

Ишутин бросается обратно. Навстречу Садовский.

— Мы не договорили.

А мысли Ишутина: «Сегодня же в поезд, в самолёт, в Магадан, на Камчатку!».

Но он оборачивается — и тут снова Алиса.

— Куда они понесли бесчувственного мальчика? — спрашивает она.

— Не знаю!

И мысли: «Если я скажу про заколоченный дом, они до меня доберутся, если не скажу… Ну что сказать?».

Вслух его губы произносят:

— Они его потащили на чердак этого дома, клянусь здоровьем мамы.

Мысли: «Только бы пропустили. Только бы убежать».

— Пропускайте его, ребята, — говорит Алиса, — он признался, что пираты понесли Колю в заколоченный дом.

— Я не признавался, — кричит Ишутин. — Я буду жаловаться! Я не знаю никакого заколоченного дома.

Алиса вынимает из уха наушник и идёт во двор.

— В вашем возрасте, — говорит Фима нравоучительно, когда Ишутин пробегает мимо, — пора научиться врать как следует, что это за любительство — «я не говорил, я не знаю!».

— Я не врал!

— А меня возмущает, — говорит Мила Руткевич, — как могут ещё сохраняться люди, на глазах которых двое здоровых мужчин тащат беззащитного мальчика, и он не только не вмешивается, но и скрывает это.

— А может, у них есть право мальчиков носить? — огрызается Ишутин.

— Вы подлец, — говорит Садовский. — Я вас вызываю на дуэль любым удобным оружием, в любое время и место, ну?

Ишутин не отвечает — он бежит по улице.

— Его уже не перевоспитать, — говорит Алиса.

— Вот это мне не нравится, — говорит Крыс, стоя у окна.

Коля лежит на полу, глаза закрыты.

— Чего там? — говорит Весельчак, отодвигая Колю ногой. — Придётся подождать. Отключился. Слабенький попался.

— А то, что тот трус, который книжку читал, попался им в лапы.

— Кому им? Кто читал? Ты не путай, ты говори.

— Ага, — говорит Крыс. — Они совещаются. Скоро сюда побегут. Наверное, выпытали.

— Кто побежит?

— Ихние дети. И среди них… Погоди–ка, что она делает?

Весельчак подходит ближе, тоже глядит в щель между досками.

— Клянусь чернотой Галактики, миелофон уже у девчонки. Мы опоздали, Весельчак!

— Как?

— Она наушник из уха вынула… Видишь?

Весельчак неожиданно достаёт старомодные очки и напяливает на нос.

— Если у неё, давай схватим!

— Она не одна. Очень даже не одна.

— Что мы их, не раскидаем?

— Их–то раскидаем. А потом что? Всё равно мы должны здесь дежурить, пока временная дверь откроется.

— И подождём.

— А они на нас милицию напустят.

— Но ведь этой Алисе тоже надо обратно.

— Слушай, Весельчак, давай сделаем, как я предлагал.

— Остаться здесь?

— Конечно, здесь куда больше возможностей. С миелофоном и нашими талантами. Рванём куда–нибудь в эту… Латинскую Америку. Государство себе оторвём. Диктаторами станем, хунтой, а?

— Нет, ты не поймёшь, я по космосу тоскую. По настоящим делам. Что мне Гондурас? Мне планеты подавай, звёздные системы… — говорит Весельчак.

— У нас меньше минуты. Они кончили совещаться. Пошли к дому.

— А что с этим делать?

— Ничего не делать. Он нам больше не нужен.

Ребята наблюдали за домом из кустов.

— Значит, так, — говорит Сулима. — В дом идут только ребята. Я, Садовский…

— Кому–то надо охранять женщин, — говорит Фима. — Я беру это на себя.

— Вас понял, — говорит снисходительно Сулима. — Тебе самая трудная задача.

— Трудностей не боюсь, — не понял насмешки Фима.

— Ещё неизвестно, кого кому придётся охранять, — говорит Альбина.

— Борис, Гена, пойдёмте?

— Что за вопрос? — говорит Борис.

— Я тоже пойду, — говорит Алиса. — Не спорьте… Я умею и прыгать, и бегать, и драться. И знаю о них больше.

— А мы что? — спрашивает Катя.

— Вы следите за всеми окнами. Они могут попытаться уйти. Если видите что–нибудь подозрительное — сразу поднимайте шум. И не выпускайте их из виду.

— Не беспокойся, — говорит Мила.

— Только не подходите близко, — говорит Алиса. — Это, честное слово, не шутки. У них же оружие. И они трусы. А трусы всегда опасны. Я бы и ребят не пускала.

— Ну ладно, чего разговаривать, — говорит Борис. — Пошли.

Они идут к дому. Девочки по указанию Кати расходятся так, чтобы видеть окна дома.

В доме Крыс стоит у окна. На первом этаже.

Он оборачивается к Весельчаку.

— Я пошёл, — говорит он. — Они уже близко. Ты всё запомнил?

— Не дурак, — говорит Весельчак.

Крыс идёт к окну, раздвигает доски…

Мы видим, как раздвигаются доски со стороны двора. Из дома выскакивает Коля Герасимов.

Он бросается бежать от дома.

— Коля! Герасимов! — кричит Альбина. — Ты куда бежишь! Не бойся, мы тебя спасём.

Но Коля бежит от дома.

На крик оборачиваются те, кто собирался войти в дом.

— Он от них убежал! — говорит Сулима.

— Он не откликается. Он в шоке! — говорит Юлька и бросается за Герасимовым.

Все бегут за Герасимовым.

Алиса смотрит им вслед. Потом осторожно достаёт из кармана шнурок миелофона. Только она хочет вставить микрофон в ухо, как слышит сверху слабый голос:

— Алиса, на помощь…

Там, между досок, видно лицо Коли Герасимова.

— Они меня заперли! — плачет Коля. — Скорее. Я не выдержу! Там Крыс вместо меня побежал… Это не настоящий. Это не я! Скорей… Ой!

Кто–то оттягивает Колю от окна — его лицо пропадает.

Алиса кидается к двери в дом. Открывает её.

В тот момент, когда она скрывается в доме, её видит вышедшая из арки тренерша Марта Скрыль.

— Девочка моя! — кричит Марта. — Ты не понимаешь, от чего ты отказываешься.

Алиса бежит вверх по лестнице. Открывает дверь. Коля лежит связанный посреди комнаты.

— Нет, — шепчет Коля, — не найти… Вам его не найти…

Алиса бросается к нему. Начинает распутывать верёвки.

— Коля! Сейчас… Как же ты… — Она останавливается. — Как же ты подходил к окну?

Она насторожённо оглядывается.

— Простите, — Весельчак У играет бластером, — к окну подошёл я. Ты, моя крошка, не сообразила, что Коль может быть не два, а три! Мы неплохо провели операцию. Ты куда? Ни с места!

Ребята выбегают на улицу. Одинокая старушка бредёт, опираясь на палку. Коли не видно.

— Где же он? Он только что здесь бежал! — говорит Альбина.

— Бабушка, здесь мальчик не пробегал? — спрашивает Фима.

— За молоком ходила, милый, за молоком, — говорит бабушка.

— Там Алиса! — сообразила Юлька.

Она первой бросается обратно. Ребята стоят в растерянности. Мила Руткевич говорит:

— А может, это всё же был Коля? Ну он же совсем как настоящий.

— И в шоке, — говорит Альбина. — Его надо ещё поискать. Он наверняка спрятался.

— Ищите, — говорит Сулима. — Садовский, за мной!

Они бегут вслед за Юлькой.

Весельчак повернул Алису лицом к стене, вытаскивает у неё из кармана миелофон.

— Вот и отлично, — говорит он. — А ты бегала, скрывалась. Ну кто может скрыться от всемогущего Весельчака?

— Вы опять напали на эту девочку? — спрашивает, войдя в комнату, Марта Скрыль.

— Я должна вам сказать…

— К стене, мымра! — рычит Весельчак.

Он замахивается пистолетом.

Юлька подбегает к дому.

И видит, как доски, которыми забито окно на втором этаже, разлетаются и оттуда громадной тушей вылетает Весельчак У. Он падает на землю.

Ребята подбегают к нему.

Фима начинает считать:

— Один, два, три… десять! Аут!

— Молодец Алиса! — говорит Фима и смотрит вверх.

Наверху Марта Скрыль. Она кланяется. Все хлопают в ладоши.

— Ребята! — говорит Алиса, выглядывая из другого окна. — Там у него миелофон.

— Проще простого, — говорит Сулима и старается перевернуть Весельчака на спину. Ничего не получается. Все вместе наваливаются на Весельчака.

— Разрешите я помогу, — говорит маленькая старушка, которая незаметно оказалась рядом.

— Куда вам! — говорит Фима.

— А ну–ка, — говорит старушка. — Все вместе!

Все почему–то слушаются старушку. С помощью ребят старушка переворачивает Весельчака.

Он лежит с закрытыми глазами.

— Что же вы наделали, — говорит она укоризненно. — Вы же человека убили. Придётся в милицию вас отправить.

— Это не мы, — говорит Альбина. — Это он сам.

— А ну–ка, кто проходил первую мидицинскую помощь? Расстегните ему сорочку. Быстрее. Разве не видите, что человек умирает.

Катя и Мила наклоняются к Весельчаку.

— Погодите, разве не видите, что мешает, — старушка незаметно вытаскивает миелофон. — Я пошла в «Скорую помощь» звонить.

— Постойте! — говорит Юлька. — Миелофон!

Но старушка уже бежит к двери в дом.

Ребята за ней.

Весельчак вскакивает и тоже бежит следом.

Наверху Алиса и Марта приводят в чувство Колю. Алиса держит на коленях его голову.

Марта перевязывает ему плечо своим платком.

Тот повторяет словно в бреду:

— Я им не сказал. Они не догадаются… Миелофон в надёжном месте… Они не найдут, честное слово, не найдут.

— Они его пытали, били, — говорит Марта, — им это даром не пройдёт. Мы очистим нашу столицу от подобных садистов и хулиганов.

Тут снизу доносится страшный шум, грохот, крики.

— Простите, — говорит Алиса, — это может плохо кончиться.

Она поднимается, придерживая голову Коли.

— Позаботьтесь о нём, — говорит она. — Не оставляйте его.

— Ничего, — говорит Марта. — Парень здоровый, кости целы.

Алиса бежит вниз.

И видит, что в тёмном углублении под лестницей, там, где был вход в подвал, где стояла машина времени, стоят два пирата. Оба в настоящем обличии.

В руках бластеры.

Ребята стоят на некотором отдалении и не знают, что делать.

— Первый, кто сдвинется с места, будет пристрелен, — говорит Крыс. — Будьте уверены, что я не промахнусь.

— Они не посмеют, — говорит Мила Руткевич. — В конце концов мы в Москве, в двадцатом веке…

— А ты шагни, шагни, и тогда посмотришь, — говорит Крыс.

Сулима кладёт руку на плечо Альбины.

— Они не шутят, — говорит он.

Садовский начинает продвигаться по стене.

Крыс быстро переводит дуло на него.

— Коля, Садовский, не надо, — говорит Алиса.

Весельчак поворачивается к стене и включает заряд бластера.

Ослепительный тонкий луч вонзается в кирпичную стену.

Все как зачарованные смотрят, как в стене появляется тонкая щель.

— Уйдут, — говорит Катя.

— Ещё как уйдём, — говорит Крыс. — Погибла моя актёрская карьера. Какой талант пропадает! Какой мастер перевоплощения!

Весельчак ведёт лучом по стене. Несколько кирпичей падают внутрь.

И тут дверь в подвал раскрывается шире.

Освещённая сзади и сама светящаяся, на пороге стоит Лукреция.

— Кто там? — Крыс поднимает выше дуло бластера.

— Космический пират Крыс, — говорит женщина спокойно. — Космический пират Весельчак У. Именем закона Галактики вы арестованы.

— Это мы ещё посмотрим! — рычит Крыс.

Он начинает стрелять в женщину.

Ребята — кто падает, кто прижимается к стене.

Женщина идёт к пиратам, не обращая внимания на убийственные лучи, которые не могут пробить защитное поле вокруг неё.

— Бросайте оружие, — говорит женщина спокойно. — Вы бессильны.

Весельчак тоже стреляет в Лукрецию.

Но она продолжает идти.

Затем сама поднимает руку. В руке маленькая машинка. Ослепительная вспышка.

Пираты замирают.

Как статуи.

Тишина.

Потом голос Альбины:

— Вы их убили?

— Они парализованы. Ничего страшного. Они придут в себя, когда нам это будет нужно.

Наверху в комнате пустого дома.

Женщина из будущего опустилась на колени перед Колей, который сидит на стуле. Она проводит руками у его висков, как бы делая массаж.

Остальные ребята, а также Марта Скрыль стоят у стен.

— Так лучше? — спрашивает она.

— Спасибо, — говорит Коля.

Женщина выпрямляется.

— Ну что ж, — говорит она. — К сожалению, из одной моей ошибки вышли большие неприятности. И я даже не знаю толком, что теперь делать.

— Я этого боялся, — говорит Фима Королёв.

— Чего ты боялся, Фима? — спрашивает женщина.

— Вы знаете, как меня зовут? — удивлён Фима.

— Теперь я многое знаю, — говорит женщина. — Так чего же ты боялся?

— Вам придётся нас нейтрализовать, — говорит Фима.

— Они ни в чём не виноваты! — говорит Коля. — И Фимка тоже. Это моё проклятое любопытство.

— Вы за них не бойтесь, — говорит женщина. — Ничего с ними не случится. В будущем их отправят на одну планету. Где они очень много натворили бед. И жители той планеты их будут судить.

— Ну, а с нами что делать? — настаивает Фима. — Мы же слишком много знаем.

— Придётся мне… — женщина делает паузу, которая кажется почти зловещей, — придётся взять со всех вас слово, что вы будете молчать. Молчать о том, что видели, что здесь произошло.

Все молчат. Смотрят друг на друга.

— Не получится, — говорит Юлька. — Фима обязательно проговорится.

— Я?

— У Фимы вообще бы лучше память стереть, чтобы забыл, — говорит Мила Руткевич.

— Я — могила! — возмущён Фима. — Я тебе сказал, что с самого начала знаю про Герасимова? Я всё знал и молчал.

— А записка?

— Записка была про Садовского. Я отводил опасность от Герасимова. Как птица от гнезда.

— Это ужасно, — говорит Альбина. — Но я тоже проговорюсь. Я за себя не могу поручиться. Я, знаете, уже обещала бабушке рецепт пирожков в будущее передать.

— Правда, я и не надеялась, что вы сможете сохранить тайну, — говорит Лукреция.

— Не беспокойтесь, — говорит Сулима. — Я вам вот что скажу: нам никто не поверит. Даже если целый класс будет рассказывать, что знаком с людьми из будущего, сражался с космическими пиратами, всё равно все решат, что мы играли в новую игру. Я бы и сам не поверил, если бы мне шестой «А» стал рассказывать такие сказки.

— Ты прав, Коля, — говорит Лукреция. — И всё–таки я прошу вас, насколько это в ваших силах — держите язык за зубами.

Она оборачивается к Коле.

— Попробуй встать, — говорит она, протягивая Коле руку.

Коля поднимается со стула.

— Голова не болит?

— Нет, — говорит Коля. Он смотрит на Алису.

Алиса стоит в стороне, она грустна. Коля подходит к Алисе.

— Прости, — говорит он. — Сколько из–за меня… И ещё этот Фимка с его угрозами и опасениями.

— Ну как я мог догадаться, что из будущего такую красивую агентшу пришлют? — он показывает на Лукрецию. — Если б я знал, я бы и сам вам миелофон отнёс.

Все улыбаются. И как–то становится легче.

— А как вы нас нашли? — спрашивает Мила Руткевич. — Вы здесь подстерегали?

— Нет, я не могла подстерегать, потому что мы не знали, что случилось.

— Как так? — удивлена Мила Руткевич. — Разве вы не всё знаете, что было в прошлом?

— Для этого пришлось бы отправить в прошлое миллион человек, — говорит женщина. — Я получила сигнал из Института времени, сигнал тревоги, сразу после того, как Коля ушёл в прошлое. С космодрома, где я встречала моего мужа из галактической экспедиции, я помчалась в институт. У входа я встретила директора и дежурных сотрудников…

Мы слышим голос женщины и видим как бы её глазами, что происходило в будущем.

— Мы увидели, что входная дверь в институт разбита.

— А когда поднялись наверх, то у входа во временной зал увидели разбитого робота.

— Они его убили, — слышен грустный голос Коли.

— Да, они убили смешного чудака, который, очевидно, спас Колю, задержав пиратов.

— И он перед смертью успел вам сказать… — слышен голос Фимы.

Видно, как женщина в будущем склоняется над поверженным роботом.

— Нет, — говорит она, — робот ничего сказать не мог.

— Мы вбежали во временной зал. Приборы показывали, что совершён переход, причём не одного человека, а по крайней мере трёх–четырёх человек. Ведь приборы показывали лишь расход энергии, и это нас удивило, потому что два перехода забрали куда меньше энергии, чем обычно. А один — больше, почти вдвое, мне даже показалось, что в прошлое отправился сначала карлик, потом великан, а потом снова карлик. Загадка казалась сначала совершенно неразрешимой…

— Как детективный роман, — слышен голос Фимы. — Есть труп, но кто убил и почему — совершенно неизвестно. Нужен был Шерлок Холмс.

— Шерлок Холмс нашёлся только на следующий день, — сказала женщина из будущего. — Им оказался зелёный козёл из зоопарка. Он вернулся к себе, правда только к утру и настолько испугал своим рассказом служителя зоопарка Электрона Ивановича, что тот сначала не поверил. Но на всякий случай позвонил домой Алисе.

— А там не волновались, — говорит Алиса. — Они ведь думали, что я из зоопарка полечу на Памир, в летний лагерь. Они привыкли к моей самостоятельности.

— И вот, — говорит Лукреция, — утром следующего дня, в самый разгар срочного совещания, в Институте времени открывается дверь и входит зоосадовский служитель вместе с зелёным козлом.

— Сначала мы тоже не могли поверить козлу. Всё–таки животное, да ещё зелёное… Но всё сходилось. Так что с запозданием на день я включилась в поиски. Только моя задача осложнялась тем, что козёл начисто забыл, что за мальчик взял миелофон… Впрочем…

— Впрочем, остальное — дело техники… — говорит Боря.

— А теперь нам надо прощаться, — говорит женщина из будущего. — Наше время истекает.

— Ой, — говорит Альбина, — а с вами никак нельзя?

— Нет, с нами нельзя.

— Даже одним глазком нельзя?

— Прощайся, Алиса, — говорит Лукреция.

— Спасибо, ребята, — говорит Алиса, но смотрит на Юльку.

— Я не реву, — говорит Юлька, — мне просто всегда хотелось, чтобы у меня была сестра.

— А получила правнучку, — говорит Фима.

— А ты типичный фигляр, — говорит Мила Руткевич.

— Я не фигляр, я любознательный человек. — Он подходит к Алисе, жмёт ей руку и говорит тихо: — Слушай, девочка из будущего, ты обо мне там, в отдалении, ничего не слышала?

— Как так?

— Ну, может, в списке академиков или космонавтов тебе встречалось такое имя — Ефим Королёв?

— Я пойду, отправлю пиратов, — говорит Лукреция. — Жду тебя через две минуты.

— Хорошо, — говорит Алиса и оборачивается к Фиме. — Прости, я с тобой здесь первый раз познакомилась.

— Опять моя скромность меня подводит. И всю жизнь будет подводить.

— По–моему, ты просто дурак, — говорит Альбина. — Ну если даже мне ничего не сказали, значит, нельзя. Запрещено.

— Если хотите, я скажу, — говорит Алиса. — Только, конечно, вы же понимаете, что это неправда, что я сейчас выдумаю…

— Хорошо, выдумай, только убедительно, — говорит Боря.

— Боря станет знаменитым художником. Его выставки будут проходить не только на Земле, но и на Марсе, на Венере… Альбина станет киноактрисой. О ней будут писать стихи… Стихи будет писать Коля Герасимов.

— А я, меня забыла! — опять вмешивается Фима.

— Ты будешь… Хочешь быть известным путешественником?

— Что за вопрос? Только не понимаю, ты предсказываешь или сама не знаешь?

— К сожалению, в твоих книгах о путешествиях будут ошибки. От желания… приукрасить.

— Согласен.

— Мила Руткевич станет детским врачом. К ней будут приезжать со всей Галактики… Катя Михайлова выиграет Уимблдонский турнир.

— Ясно, — сказала Катя Михайлова. — Ты всё придумала.

— Почему?

— Да потому что нельзя, чтобы все стали знаменитыми и великими. Так не бывает. Мы же обыкновенные.

— А в будущем не будет обыкновенных, — говорит Алиса. — Не верите, спросите у Коли. А ещё лучше, если сами к нам попадёте.

— Н[о] как? Если не пускают? — спрашивает Фима.

— Своим ходом, — говорит Садовский. — Год за годом. И доберёшься.

Алиса идёт к двери.

Марта Скрыль идёт за ней.

— Алиса, — говорит она. — ещё осталось время. Ты ещё можешь остаться с нами. Перед тобой открываются широкие перспективы большого спорта… Впрочем, я неправа. Прощай. Будем их растить…

Алиса останавливается в дверях. Поднимает руку. Входит во временную кабину.

Она как бы растворяется в ярком свете кабины. Медленно закрывается стена–дверь.

Ребята стоят грустные.

Девочки всхлипывают.

Вдруг от стены отделяется фокусник, поднимает руку.

В руке у него — платок. Он утирает девочкам слёзы. Подбадривая ребят, хлопает их по плечу.

Отходит к стене, и в руке у него теперь снова труба.

Звучит труба.

Под этот звук фокусник как бы растворяется.

Звучит песня.

Идут титры фильма.

КОНЕЦ ФИЛЬМА.

Авторы сценария: К. Булычёв, П. Арсенов.

Режиссёр–постановщик П. Арсенов.

И. о. главного кинооператора С. Онуфриев.

Художники–постановщики: С. Ткаченко, О. Кравченя.

Редактор фильма А. Иванов.

Директор съёмочной группы Г. Федянин.

Подписано в печать 14/11/1983 г.

Булычев Кир , Володин Александр , Данелия Георгий. А слёзы капали.

Кир БУЛЫЧЕВ.

Александр ВОЛОДИН.

Георгий ДАНЕЛИЯ.

А СЛЕЗЫ КАПАЛИ...

Высоко в небе, поднимаясь над облаками, летят ученики Тролля Сероглазый, Горбун и Юный. Они держат большое зеркало в громоздкой золоченой раме.

- Когда-то злой волшебник Тролль смастерил зеркало, - слышен голос. В котором все доброе и хорошее исчезало, а все плохое, напротив, бросалось в глаза и выглядело еще отвратительнее. Тролль и его ученики были в восторге от зеркала. - Только теперь, - говорили они, - можно увидеть людей, да и весь мир таким, какие они есть на самом деле. И начали ученики злого волшебника таскать зеркало по всей земле и немало натворили этим зла. А потом им захотелось добраться и до неба, чтобы посмеяться и там.

Сероглазый, Горбун и Юный летят с зеркалом навстречу солнцу. И вдруг чернота. Грохот. Звон.

Голос: Но зеркало выпало у них из рук упало на землю и разбилось.

Окрестности рыцарского замка.

Копыта рыцарского в богатом уборе коня простучали по спущенному мосту перед замком. Рыцарь ехал понуро и даже не оглянулся, когда в окошке одной из башен появилась женская фигурка.

Рыцарь остановился перед могучим дубом, приложил к стволу тяжелое копье, достал топорик, обрубил и заострил задний конец копья и с силой вогнал копье на уровне груди в узкое дупло дуба наконечником наружу.

Затем отъехал, отстегнул и снял нагрудник. Оттуда выпал обшитый кружевами платок. Рыцарь отбросил его в сторону. Потер железной перчаткой глазную щель в шлеме. Вонзил шпоры в бока коня и раскинув руки поскакал на копье. Но в последний момент конь резко затормозил. Рыцарь вылетел из седла. С железным грохотом ударился о ствол и оказался верхом на копье.

Серая пустыня.

В бесконечной серой пустыне, под серым небом, в кресле сидит старый Тролль. Рядом, присев на корточки, тихонько напевают его ученики: Сероглазый, Горбун и Юный.

Перед Троллем лежит позолоченная рама. В раме мельчайшие осколки зеркала, сложенные, словно детская мозаика.

Голос: Зеркало разбилось на бесчисленное множество осколков. И осколки разлетелись по белу свету. Тот кому такой осколок попадал в глаз, начинал видеть во всем только дурное. И жить ему становилось тошно..

Вдруг старый Тролль увидел что-то и указал пальцем.

Ученики встали и, приплясывая, запели свою песню.

Рыцарский замок.

Рыцарь снял шлем и оказался златокудрым юношей печального облика. Платком он завязал коню глаза.

Кинул последний взгляд на далекий замок и поскакал к дубу.

Удар о копье...

Серая пустыня.

...И рыцарь возник в серой пустыне.

Ученики, напевая, показывали ему жестом, что надо танцевать.

И рыцарь заплясал под их песню, неловко и нехотя, стуча железными каблуками.

Но вот старый Тролль поднял палец.

Ученики замолкли.

И рыцарь исчез. Испарился. Только звякнуло стеклышко.

Юный подобрал осколок и отнес старому Троллю. А Тролль приладил его в мозаику.

Сероглазый поднес к осколку увеличительное стекло...

Замок.

...В нем был виден дуб и рыцарь, проткнутый копьем.

Приволжский город. Троллейбус.

Павел Иванович Васин, располневший пожилой человек с добродушным лицом ехал осенним вечером в троллейбусе. Он сидел у окна, просматривал служебные бумаги в папке.

Троллейбус встряхнуло на ухабе, Васин поглядел в окно...

Тут-то ему и попал в глаз осколок зеркала.

Васин потер глаз поморгал, глядя перед собой в некотором недоумении. Его лицо странным образом изменилось, словно обрело маску высокомерного страдальца.

Васин поднялся на сидении, с трудом, раздраженно закрыл окно. Сел, взглянул на соседку. Та гляделась в зеркальце и красилась. Соседка была немолода, нехороша собой и процесс украшения такой развалины Васину был неприятен. Он отвернулся, подумал о чем-то, снова взглянул на соседку.

- Чего? - почувствовав его взгляд, спросила соседка.

Васин не ответил. Он захлопнул папку, спрятал ее в портфель и встал. Женщина отодвинула полные колени и Васин выбрался в проход. Народу в троллейбусе было немного. Он посмотрел, куда бы ему пересесть.

Сзади сидел молодой человек лет двенадцати, чавкая, ел мороженное из стаканчика. Еще на одной скамейке, куда можно было сесть, дремал, похрапывая, здоровяк, прижимая к животу авоську с апельсинами.

Бывшая соседка теперь пудрилась. Она внимательно поглядела на Васина. Васин отвернулся к окну. За окном моросил дождик. У столба справляла нужду собака. Навстречу проехала поливочная машина.

Васин стал смотреть в потолок.

Двор Васина.

Темнело. Моросил дождик. Ветер гнал по асфальту мокрые листья. Во дворе было пусто. На бельевой площадке женщина в накинутом ватнике снимала белье.

Васин шел нахохлившись. У скамейки на дорожке валялась кепка. Васин поднял ее, бросил в урну. Вошел в подъезд.

Лестница Васина.

Вошел в лифт нажал кнопку. Взгляд его упал на стенку, где были выцарапаны слова: "ДУРАК". Васин потер надпись ладонью. Не стирается. Полез в карман за платком, только вынул - лифт дернулся и замер. Васин вышел на площадку. И тут увидел что по белой стене написано: "САМ ДУРАК!". Поглядел на надпись. Понял что не стереть.

Подошел к двери, открыл ее ключом.

Квартира Васина.

/По ней можно судить, что хозяева не гонятся за модой - три комнаты обжиты давно и удобно/.

Жена сидела в прихожей с листком бумаги и карандашом возле телефона.

- Хорошо... Тогда с этого можно начать, - оживленно говорила она. "Судьба бывает к нам сурова, давайте же в прощальный час мы дружно скажем Ковалеву, что плохо будет нам без вас...".

Васин поставил портфель, снял плащ, повесил, но в комнату не пошел, остался в прихожей.

- "Что плохо будет - это уже хором", - пояснила жена. - Простите, муж пришел. Секундочку. Павел, там все накрыто, суп на подоконнике. - И снова в трубку. - Читаю дальше, Геннадий Яковлевич. - "Вы яркий недруг подхалимов..." Как?.. Яркий враг? Да, это лучше. "Вы яркий враг подхалимажа, но вас обидеть не боясь, о чем молчали, ныне скажем... мы любим вас... "Мы любим вас" - это уже хором.

Васин прошел на кухню. За столом сидела его невестка Люся. Курила и читала книгу.

- Здрасте, папа, - помахала она сигаретой. - Что так поздно? - И она снова уткнулась в книгу.

Васин кинул взгляд на стол Там стояла тарелка, рядом ложка и вилка. Салат в салатнице. Хлеб нарезан. он взял с подоконника кастрюлю, поставил на плиту, зажег газ.

"Мы любим вас, мы любим вас. Мы вам подарим унитаз", - пробормотал Васин.

- Что? - подняла голову Люся.

Васин не ответил, но выразительно помахал перед носом ладонью, разгоняя дым.

- Только третья за день, - сказала Люся - Прогресс налицо.

Сесть Васину было не на что. Он даже взглянул под стол. Пришлось идти за табуреткой.

В коридоре жена продолжала:

- Вот здесь присутствует Тетерин... Почему не надо? Нет, Геннадий Яковлевич, вас обязательно надо, просто необходимо!

Васин прошел в столовую.

В большой комнате четырехлетняя внучка Машенька сидела перед телевизором, увлеченно смотрела передачу "В мире бизнеса".

- Привет, Паша, - сказала внучка, не отрываясь от экрана. - Как жизнь?

Васин молча переключил телевизор на другую программу - там шел мультфильм.

Пошел к сыну в комнату.

Маша вслед ему сказала:

- Паша, ты невоспитанный.

Гера лежал на диване и смотрел в потолок. Оглушительно гремел магнитофон на столе. Доска с проектом лежала на двух табуретках. Гера не услышал, как вошел отец. Тот первым делом протянул руку, выключил магнитофон. Сын очнулся.

- Батя, я мыслю... Верни музыку.

Васин поглядел на его работу. Проект был в самой начальной стадии. Поднял доску, прислонил ее к шкафу, взял табуретку. Сын сказал со слабым возмущением:

- Ты чего, батя? Стульев, что ли, дома не хватает?

Васин вышел из комнаты.

Машенька снова глядела "В мире бизнеса". Вдогонку Васина грохнула музыка из комнаты сына.

Жена все талдычила в телефон:

"Вот здесь присутствует Тетерин, теперь он нам заменит вас. Но первым скажет он, потеря, что покидаете вы нас...

Васин поставил табуретку, вошел в ванную. Снял пиджак, засучил рукава, открыл кран, взял мыло... Сквозь шум воды слышался голос жены.

- Как?... Невосполнимая потеря? В размер чуть-чуть не укладывается, Геннадий Яковлевич...

Васин швырнул мыло, вышел в прихожую.

- ДАЙ-КА! - он сказал это так, что жена послушно протянула ему трубку.

- Здравствуйте, Геннадий Яковлевич, это муж. Есть вариант. Слушай! "Теперь назначен нам Тетеря! И каждый здесь конечно рад! Давайте дружно мы теперя! Тетерю поцелуем в зад!".

Подумай и отрапортуй Тетерину. Пока.

Нажал на рычаг, вернул трубку жене.

Та так и сидела, протянув руку.

- Запишешь или так запомнила?

- Ты... Ты что наделал?! Это же он! Сам Тетерин!

- Тем лучше.

Васин вернулся к умывальнику, стал мыть руки.

В ванную вошла жена.

- Павел, что за глупая шутка? Я сейчас наберу номер, а ты извинись.

Васин молчал.

- Павел, ты соображаешь в какое положение ты меня поставил?

Молчал.

- Павел, что с тобой? Что-нибудь случилось?

Молчал.

- Хомячок, надо отвечать, когда к тебе обращаются.

Васин вытер руки о полотенце, повернулся к жене.

- Она там, - он показал на столовую. - Разлагается. А вам всем наплевать. Садисты.

Подхватив табуретку, ушел на кухню. Закрыл за собой дверь.

Жена заглянула в столовую. Машенька сидела перед телевизором, смотрела, как два империалиста играют в гольф.

Люся читала.

Васин взял половник, налили себе в тарелку, сел за стол, взял ложку...

- Папа! Это же кисель! - невестка схватила его за руку.

Васин взглянул, в тарелке на самом деле был кисель.

- Ну, вы, папа, совсем заработались.

Люся встала, сменила тарелку.

- Вам брусничный лист надо пить, в нем железо.

Она взяла с подоконника такую же кастрюльку, поставила на плиту.

- Папа, вот в этой, всегда суп. А это Машенькина. Видите, цветочек Гера нарисовал? Эту не трогайте.

Люся села, пододвинула свекру салат.

Снова уткнулась в книжку.

- Ребенку пора спать, - сказал Васин.

- Ее мама укладывает. Ее очередь, - постучала пальцем по книжке. Очень умная книжка. Только на одну ночь дали. У нас в больнице за ней очередь. А вообще-то, папа, что вам стоит звякнуть директору книжного магазина, чтобы и нам продавали со склада дефицитную литературу.

- Люся, - сказал Васин. - Не называй меня папой, пожалуйста.

- Почему?

- Я прошу.

- Ладно... А почему все-таки? Я же вас так с самого начала зову.

- Не будем уточнять.

Взгляд у Васина был недобрый.

- А как же мне вас называть? Товарищ Васин?

- Меня зовут Павлом Ивановичем.

- Ну, это для близких. А я уж лучше к вам буду обращаться официально. Как вы спали, товарищ Васин? Кушайте салат, товарищ Васин...

- Вон отсюда, - тихо сказал Васин.

- Что? - губы у нее дрогнули.

- Вон.

Васин встал и вышел.

Жена была снова у телефона.

- Нет, Геннадий Яковлевич. Ну, как вам такое могло придти в голову! Вы же знаете, как я к вам отношусь! Я и сама в полном недоумении. Это совершенно на него не похоже.

Из комнаты сына по-прежнему доносился рок. Телевизор работал вовсю.

Васин вошел в спальню. Захлопнул за собой дверь. На кровати лежали платья жены. Он сбросил их на пол. Сел.

Вошла жена.

Увидела свои платья на полу.

- Павел, что происходит?

Муж молчал.

- У тебя неприятности на работе?

Он молчал.

Тогда она вскричала:

- Гладила же платья! Снова все гладить? Что такое в конце концов!

Глаза ее наполнились злыми слезами.

- Мне противен твой подхалимаж, - сказал Васин.

- Какой подхалимаж? Причем тут подхалимаж? Человек уходит на пенсию. Его провожают, говорят теплые слова. Это элементарное проявление вежливости!

- Кто уходит? Тетерин?

- Не Тетерин, а Ковалев! А Тетерина, наоборот, назначили вместо него!

- Именно.

- Ну знаешь ли!

Вошел Гера.

- Батя, Люся плачет.

- Что случилось? - растерянно спросила жена. - Что он еще натворил?

- Я этих девиц расчетливых терпеть не могу!

- Батя, подбирай выражения, - сдерживаясь, посоветовал сын.

- Гера, не обращай внимания. У папы неприятности. Иди, иди...

- Погоди, мать. Батя, кто расчетливая? Люська? В чем! В том, что вышла замуж за студента без стипендии? Смешно.

- Смешно? Смейся, - сумрачно сказал Васин. - Не за тебя она замуж выходила.

- А за кого?

- За меня.

- Вот это новость, - удивилась жена.

- Да. Думала отец этого хлюпика - взяточник. Будет у нее и дача и машина.

- Чушь собачья! - возмутился сын.

- А кто меня просил устроить двухкомнатную квартиру?

- Да, просила! - в дверях появилась Люся с Машенькой на руках. - Ну и что тут такого? Каждой женщине хочется быть хозяйкой в своем доме.

- У тебя есть своя жилплощадь. Хозяйничай там.

- Товарищ Васин, а вы видели эту, извиняюсь за выражение, жилплощадь? спросила Люся.

- Товарищ Васин, почини, - Машенька протянула деду куклу.

- У тебя есть отец. Пусть он чинит.

- У Геры диплом. Ему нельзя мешать, - не согласилась внучка.

- Я всякую жилплощадь видел, - ответил Люсе Васин. - А здесь - я хозяин. Не нравится - скатертью дорога!

- Батя, Люся моя жена, и я тебе запрещаю с ней говорить в таком тоне.

- А вот запрещать ты мне не имеешь права. Ты еще пока абсолютный нуль!

- Павел, может ты достаточно уже наговорил! - оборвала его жена. Это уже невыносимо!

- Так, - Васин поднялся во весь свой небольшой рост. - Всем я тут мешаю.

Пошел в ванную. Одел пиджак, сунул в карман пиджака зубную щетку и бритву. Постоял. Ковырнул пальцем кафельную плитку на стене. Плитка отлетела, разбилась. Стукнул кулаком - отлетело сразу три.

На грохот в ванную заглянула жена:

- Совсем очумел?

- Три года! Три года талдычу этому мыслителю, что плитка отлетит! Нет. Не удосужился пальцем шевельнуть.

Вышел в прихожую, надел шляпу, взял плащ.

- Паша, куда ты? - спросила Машенька.

- Вот! Вот кого мне жалко! Совсем искалечите! Бедная девочка.

Васин взял портфель и ушел.

В холле гостиницы за столиками мирно дремали интуристы и командировочные.

Администратор, не поднимая головы, сказал:

- Мест нет.

- Есть, - уверенно сказал Васин, и протянул свое служебное удостоверение. - Будьте любезны, номер с ванной.

Администратор посмотрел в удостоверение, вернул:

- Сожалею, товарищ Васин, но ничем не могу помочь. Своих горожан мы вообще не поселяем.

- Это почему же?

- Свои дома спят.

- Ну, а если я десятку в паспорт суну?

- Идите домой, Павел Иванович. А то я милицию позову.

- Так. Рост благосостояния... Сколько же вам надо? Двадцать пять? Вот тебе двадцать пять! Не выйдет!

И с этими словами Васин пошел к выходу. Но остановился и добавил:

- Вот так-то!

У дверей Васин увидел сидевшего на стуле пожилого человека в синем пиджаке с блестящими пуговицами.

- Что вы здесь расселись! - сказал он сурово. - Встаньте и откройте дверь.

Человек удивился.

- Что он сказал? (англ.).

Девушка, которая стояла рядом, о чем-то болтала с молодым человеком, ответила:

- Он просит открыть дверь, Джордж.

- О, конечно, прошу (англ.).

Он встал открыл дверь. Васин немного растерялся поначалу, но все же сказал:

- Мерси.

У гостиницы.

А когда дверь за ним закрылась, швейцар, который курил по другую сторону, сказал иностранцу:

- Вот народ, лень самому дверь открыть.

Васин вышел на улицу. Темно, сыро, моросит дождик. Васин отступил под навес, достал потрепанную записную книжку, перелистал. С сомнением покачал головой. Полистал снова. Нашел. Вошел в автоматную будку, набрал номер. Короткие гудки. Повесил трубку. Набрал другой номер.

- Да? - спросил женский голос.

- Лобова, пожалуйста. Филимона Петровича.

- Вспомнили... Он здесь при царе Горохе жил.

Гудки.

Вышел из автомата с открытой книжкой под фонарь. Но тут из гостиничного ресторана грянула музыка. Несколько секунд Васин колебался, но голод пересилил.

Ресторан.

Оркестр. Певица. Танцы. Шар под потолком, освещение нервное, мерцающее.

- Вы один? - спросил метрдотель.

Васин кивнул.

- Пожалуйста.

Метрдотель - сама любезность. Два шага и они остановились перед столом. На столе бутылка с шампанским. Небольшой магнитофон.

- Здесь уже сидят, - сообщил метрдотелю Васин.

- Ничего, - улыбнулся тот, - вы не помешаете.

Он протянул Васину меню. И испарился.

Васин сел. Обвел взглядом зал.

Танцевали так - будто завтра потоп.

Азартнее других длинный парень в шляпе и его партнерша.

Васин открыл меню. Провел пальцем по странице.

Музыка перестала играть.

К столику подошел именно парень в шляпе с девушкой.

- Здравствуйте, - сказала девушка Васину.

Сели. Парень снял шляпу, положил на стол. Потом нажал кнопку магнитофона, отмотал. Нажал другую кнопку. Прозвучал конец музыки.

- Пишет, - сказал он девушке.

Та радостно кивнула.

- При ресторане существует гардероб, - сказал Васин парню.

- Обязательно, - согласился парень и снова надел шляпу.

- Это я Саше подарила, - объяснила девушка Васину. - Он теперь в ней и спать будет.

Парень, не робея под уничтожающим взглядом, разлил шампанское на три бокала.

- Ну, - Саша поднял бокал, чокнулся с девушкой и звякнул по стакану Васина. - За Анастасию! - Выпил.

- Молодой человек, прежде чем... - начал Васин.

Но тут снова загрохотал оркестр и запела певица.

Саша включил магнитофон, вскочил, протянул руки Насте и они скрылись в толпе.

Из полумрака возник официант. Раскрыл книжечку.

Васин тяжело поднялся из-за стола. Указал пальцем на полный бокал шампанского, сказал:

- Получите с меня за бокал этих пузырей.

Такси.

- Какой дом? - спросил водитель.

- Шесть, - ответил Васин, заглянув в записную книжку.

Машина остановилась.

Васин вынул два рубля.

Таксист взял деньги, протянул руку, чтобы выключить счетчик.

- Восемнадцать копеек, - сказал Васин.

- Чего? - искренне удивился водитель.

- Сдачу, - сказал Васин.

Таксист пошарил в кармане, достал две копейки.

- Вот, - сказал он. - нет мелочи, все раздал.

Поехали, - сказал Васин, забрав две копейки.

- Куда? Вон он - дом шесть.

- Поехали, вперед.

Шофер выразительно поглядел на Васина. Но поехал. Васин смотрел как выскакивают цифры на счетчике. Когда там набежало 96 копеек он сказал:

- Стоп!

- На две копейки не доехал, - сказал шофер. Но остановился, повернул ручку, выключая счетчик. - Может рванем дальше, на все две копейки?

- Две копейки оставьте себе, - сказал Васин.

Дождик все моросил. Васин поднял воротник плаща. Место было темное, рядом тянулся какой-то парк за невысоким забором. Фонари светили редко и вдали в полукилометре виднелись дома, куда надо было возвращаться.

Васин шел быстро и не сразу заметил учеников Тролля. Сероглазый, Горбун и Юный, тихонько напевая и приплясывая, шли по мостовой навстречу Васину.

Темная улица, пустота, зловещие фигуры. Васин замедлил шаги.

Тролли приблизились, остановились перед ним. Васин тоже остановился. И понял - будут грабить. Сейчас спросят, сколько времени или попросят закурить..

Васин сделал движение, чтобы обойти их. Тролли незаметно переместились в ту же сторону. Васин попытался обойти их с другой стороны. Тоже не удалось. Тогда он снял с руки часы и протянул Горбуну. Тот приложил часы к уху, послушал, протянул Юному, тот тоже послушал... и отдал Сероглазому. Тот уронил часы.

В то же мгновение Тролли исчезли.

Васин обернулся. Тролли стояли сзади, они помахали руками, прощаясь с ним.

Когда Васин наклонился, чтобы отыскать часы на земле, их там не было. Часы обнаружились у него на руке.

Квартира Бобылева.

Промокший, запыхавшийся Васин, позвонил Бобылеву. Раздался лай. Бобылев открыл дверь. Он держал за ошейник молодого ньюфаунленда.

- Это я, - сказал Васин.

- Заходите, Пал Иванович. А я уж думал, что вы заблудились. Джек, замолчи. Джек, я кому говорю?

Васин вошел в комнату, закрыл за собой дверь.

- Вы один? - спросил Бобылев. - Раздевайтесь.

- А с кем ты меня ждал?

- Когда вы позвонили, я подумал... Джек, ну что с тобой! Как тебе не стыдно. Не знаю, что с ним случилось. Никогда ни на кого не лаял. Я его в ванную закрою. Проходите.

Васин заглянул в комнату.

На диване лежало сложенное постельное белье, рядом горел торшер, на стене большая репродукция.

- Что ты подумал?

- Я подумал... ну, может вы с супругой.

- Что это? - сразу спросил Васин, показывая на репродукцию.

- Где? - спросил Бобылев, заглядывая в комнату. Джек за ним. Бобылев прижал собаку к стене. - Это Маха обнаженная. Репродукция.

- Вижу, что репродукция.

Джек продолжал лаять.

- Пал Иванович, - сказал Бобылев. - Я его лучше в гараж отведу, а то он так и будет всю ночь лаять.

- А у тебя и гараж есть?

- Временный, но там сухо. Пошли, Джек. Бобылев начал подтаскивать Джека к двери. Пал Иванович, я, пожалуй, там с ним останусь, а то он молодой, будет один нервничать. Сейчас. Только подушку возьму. А вы располагайтесь.

- Нет Бобылев, не буду я у тебя располагаться. Не на того напал.

С этими словами Васин пошел к двери.

- Пал Иванович, вы куда?

Васин уже вышел на лестницу.

- Я твою схему понял, Бобылев.

Васин пошел вниз по лестнице.

- Какую схему, Пал Иваныч? О чем вы?

- Элементарную, он здесь со своей Махой, а ты там в гараже пережидаешь. А потом он у тебя всю жизнь на крючке.

- Кто он?

- Нужный человек.

- Какой человек?

- Молчи, сколопендра.

Двор Бобылева.

Васин вышел во двор. Дождик. Кое-где горят окна, отражаются в лужах. Неподалеку от подъезда Васин увидел беседку. В ней скамейка.

Васин сел на скамейку и ему стало так грустно, что жить не хочется. И холодно. И идти некуда.

Серая пустыня.

Ученики принесли старому Троллю осколок зеркала. Старый Тролль нашел ему место в раме.

Ученики присели на корточки. Ждут.

Версаль. XVIII век.

В большом зале дворца танцуют несколько балетных пар. Оркестрик разместился в стороне. Король и его ближайшие придворные смотрят балет. Король - сидя в кресле, остальные - почтительно стоя сзади.

Выбегает прима, замирает на сцене. Дирижер изгибается в истоме, ведя палочкой в воздухе. Скрипка послушно начинает вести нежную партию. И вдруг скрипачу попадает в глаз осколок зеркала. Он жмурится...

В тот момент, когда прима в изящном па взлетает над сценой, скрипка начинает резать слух жестокими звуками.

Прима замирает. Дирижер в ужасе.

Король поднимает бровь. А когда король поднимает бровь, это плохо.

Двор Бобылева.

В беседку осторожно, даже робко вошел человек, по тщательности движений и выверенности шагов которого было ясно - он безнадежно, но привычно пьян.

- Из-вините, - сказал он Васину. - Я не помешал?

Алкаш присел рядом. Вздохнул. Ему хотелось поговорить.

- Выгнала, - сообщил он.

Алкашу было холодно, он дрожал.

- Щас будет звать, уговаривать, вернись, Василий! А я - нет. Прин-ципиально. Нет у меня дома, нет родного угла. - Вгляделся в Васина, спросил:

- А где Лешка?

- Кто?

- Ошибочка, прошу прощения.

Наверху открылось окно. Обозначился женский силуэт.

- Василий! - раздался голос.

- А я молчу, видишь, - тихо сказал алкаш. - Прин-ципиально.

- Василий!

- Чего? - крикнул в ответ алкаш.

- Ничего! - ответила женщина. Хлопнула форточка.

- Видишь, - сказал алкаш Васину. - Воспитал. Он поднялся.

- И ты сам не ходи... Пускай зовет. Воспитывай.

Квартира Васина.

Жена при виде вошедшего в дверь Васина бросила телефонную трубку. На лице ее было явное облегчение.

- Паша, слава богу! - сказала она. - Я уж не знала, что и думать.

Васин снял мокрый плащ, повесил его.

- Я пришел, - сообщил он.

- Ну и хорошо... Ты промок, - она посмотрела на плащ.

- Все мы не без недостатков, - мирно сказал Васин.

Он прошел на кухню, открыл хлебницу, достал батон.

- Павел, - сказала жена от двери на кухню. Она пришла туда за мужем. - Ты только не переживай. Они ушли.

- Кто? - Васин застыл с поднятым ножом - собирался разрезать батон.

- Ребята. Взяли Машеньку и уехали.

- Чепуха, - сказал Васин, не выпуская батона, прошел в комнату к детям, открыл дверь. Там было пусто. Доска с проектом исчезла. И магнитофон. И на обоях - почему-то сразу бросилось в глаза - светлые прямоугольники от картинок и фотографий, что висели там. На полу валялась фотография Васина.

- Не ожидал, - сказал Васин и набрал номер телефона.

Квартира Люси.

В длинном коридоре коммунальной квартиры зазвонил телефон. Небритый сонный человек в тренировочном костюме взял трубку.

- Людмилу попрошу, - сказал Васин.

- А вы попозже позвонить не могли? - спросил мужчина.

Он положил трубку, ткнул кулаком в соседнюю дверь.

- Люся, тебя.

Люся разбирала привезенные вещи. Машенька спала на раскладушке.

- Гера, сам с ним разбирайся, - сказала Люся.

Квартира Васина.

Гера взял трубку.

- Да? - спросил он.

- Гера?

- Да, батя.

- Я просил Люсю.

- Будь с ними помягче, - прошептала жена.

- Люсь, он с тобой говорить хочет.

- Некогда мне, - сказала Люся.

- Она занята, батя, - сказал Гера.

- Я сказал, позови.

Гера пошел за Люсей. Васин ждал. Жена говорила:

- Сегодня уж пускай там переночуют. Нечего ребенка туда-сюда возить. Она и так травмирована.

Васин кивнул.

Квартира Люси.

- Добрый вечер, товарищ Васин. Чему обязана?

Васин вздохнул. Но сдержался.

- Люся, - сказал он. - Утром вы можете вернуться. Но, разумеется, что ты кое в чем пересмотришь свой моральный кодекс.

- Да?

- Да. И это категорическое условие.

- Так вот, дорогой папочка, мы не вернемся, пока вы сами не пересмотрите свой кодекс. С нашим все в порядке.

- В порядке? А мой магнитофон по рассеянности с собой прихватила?

- Ах вот вы о чем, товарищ Васин? Вы по рассеянности забыли, что подарили его на день рождения своей внучке. Так что, если скучаете без музыки, купите себе новый. И проверьте, все ли вилки у вас целы.

- Люся, я не позволю!

- А я не позволю вам сюда звонить. Мы живем в коммунальной квартире и вы беспокоите наших соседей.

Люся бросила трубку.

- Зачем тебе вдруг понадобился этот магнитофон? - нервно спросила жена.

- Зачем?... А затем, чтобы записать, как ты храпишь!

- Я?...

Васин решительно отправился в спальню, сгреб одеяло и подушку.

- Тридцать лет терпел. Хватит!

Понес постель в столовую.

- Павел...

Васин остановился.

- Последний алкаш! Последняя собака имеет право на сочувствие и гуманное отношение. За что? За что вы так меня ненавидите? Я тебе не изменял, я все деньги до копейки отдавал, всю свою жизнь посвятил.

- Павел, о чем ты говоришь?

- Правду. И только не начинай рассказывать, что ты пожертвовала ради семьи лабораторией во Владимире, что я не хожу с тобой в консерваторию, что я толстый и лысый. Помолчи. Я тоже живой человек.

- Павел, ну что ты несешь? У меня даже в мыслях ничего подобного не было.

- Извини, мне рано вставать. Спокойной ночи.

Он захлопнул за собой дверь и, сняв только мокрые ботинки, улегся на диван, натянул на себя одеяло и начал жевать батон, который так и не выпустил из рук.

Тут дверь приоткрылась. Показалась жена.

Васин сделал вид, что ее не видит.

- Паша, - сказала она, подходя к дивану.

Она наклонилась над ним.

Потрогала лоб, Васин отвернулся.

- Может, ты захворал, хомячок. Тебе плохо, мой маленький?

Васин обернулся к жене. Поглядел на нее, не переставая жевать. Посмотрел внимательно. Так, что жена замолчала.

- Зачем? - спросил он. И после паузы: - Ну зачем в твоем возрасте штукатурить физиономию. Кого ты хочешь этим обольстить?

Жена вскочила, выпрямилась, прижала руки к сердцу.

- Детей выгнал. Выгони и меня.

Васин отвернулся к стене. Слышно было только, как он чавкает. Жена ушла. Васин жевал батон и страдал.

Скрипач жил на мансарде с балконом, в старом Париже. Сверху, с балкона, ему открывался вид на город, на Нотр-дам, на мосты через Сену.

Скрипач со скрипкой в руке стоял на балконе, глядел с тоской на город. Потом взгляд его упал на другую сторону узкой улицы, там, у окна, сидела белошвейка. Увидев его белошвейка робко улыбнулась. Скрипач отвернулся и начал играть первые такты пьесы Гайдна. Но рука его не послушалась и через несколько секунд над городом полетели отвратительные звуки. Скрипач попытался сыграть другую мелодию - но все напрасно.

Белошвейка заткнула уши и слезы потекли по ее глазам.

Скрипач в отчаянии разбил скрипку о перила балкона и куски ее полетели вниз. Ахнула белошвейка.

Серая пустыня.

В пустыне ждали Тролль и его ученики. Вот Тролль поднял руку, указывая вдаль. Ученики запели.

Париж. XVIII век.

Скрипач зашел в убогую каморку, на столе была тарелка, на ней огурчик. Скрипач отрезал кусочек огурца, наколол на старинную в два зубца вилку, налил в бокал жидкости из бутылки с черепом на наклейке и французской надписью "яд". Хлопнул бокал одним духом. Закусил огурчиком... Замер...

Серая пустыня.

И оказался в пустыне. Ученики Тролля пели и жестами показывали, что надо танцевать. Скрипач танцевал элегантно, как танцевали в восемнадцатом веке. Старый Тролль поднял палец. ученики замолчали... И скрипач исчез.

Звякнуло стеклышко. Юный подобрал его и отнес Троллю. Тот нашел осколку место в раме, и в осколке отразилась каморка скрипача и скрипач, лежащий головой на столе. Рядом с бутылью яда.

Квартира Васина.

Утром Васин проснулся в столовой на диване. Неся брюки в руках, пошел на кухню. Поставил гладильную доску. Взял утюг. Воткнул штепсель в розетку. Постучал в комнаты, где спала жена. Ответа не было.

- Ирина, где моя полосатая рубашка?

Ответа не последовало.

Он открыл дверь - комната была пуста.

Улица. Ветер.

За ночь с Васиным произошло странное превращение. Словно вчерашние испытания и страдания завели его за грань, откуда началось наступление на то зло, которое постоянно возникало перед его глазами.

По утренней улице к автобусной остановке шагал завоеватель, мессия, крестоносец. На секунду он замедлил шаг перед памятником Александру Невскому с мечом в руке. Кинул взгляд на героя - в чем-то он ощутил с ним родство душ.

На стоянке толпились люди, ждали автобус. Васин не стал смешиваться с толпой. Он мысленно пересчитал всех, запомнил крайнего и стал прохаживаться рядом, размахивая портфелем.

Подошел автобус. Утренний, полный народа. Люди на остановке начали втискиваться в него. Вдруг Васин решительно шагнул к двери. Мановением руки он отстранил человека, поставившего было ногу на подножку автобуса и сказал:

- Виноват! Моя очередь! - и вошел внутрь перед носом оторопевшего человека.

Васин не бесчинствовал. Даже в этом, казалось бы невежливом поступке, была борьба за справедливость. Войдя в автобус, он остановился наверху и произнес:

- Входите, товарищи!

Пассажиры послушно полезли в автобус.

У райисполкома.

Зареченский райисполком располагался в трехэтажном особняке начала прошлого века. Во дворе хромой сторож жег сухие листья. Васин поглядел на костер, потом вошел в высокий подъезд и поднялся по широкой лестнице на второй этаж.

Райисполком.

Васин ключом открыл дверь с табличкой "Васин П.И.". Прошел внутрь, решительно поставил портфель на стул, повесил на вешалку плащ и шляпу, закрыл форточку. За окном была стройка. На лесах стояло ведро. Рядом с ним сидел, свесив ноги, строитель и курил.

Зазвонил телефон. Васин взял трубку.

- Васин слушает.

- Паша? Это я, - голос жены был напряжен и дрожал.

Институт "Облпроект".

Ирина сидела у себя в комнате, еще пустой. На столе рядом с ней лежала неоконченная стенная газета с фотографией пожилого человека, множеством фестончиков, наклеенных гирлянд и римской цифрой LXX. Ее отдел готовился к торжеству. На столе рядом о стенгазетой, у телефона хозяйственная сумка с продуктами.

- Паша, - сказала Ирина. - Я была у детей...

Она ждала реакции Васина. Может быть раскаяния.

Кабинет Васина.

А Васин в открытую дверь увидел, что по коридору бежит, стучит каблучками Наташа в клетчатой юбке. Заглянув на бегу в дверь, увидела Васина, обрадовалась. В руке у нее было три розочки.

Наташа вбежала в кабинет, поставила одну розу в стакан с карандашами.

- Это вам, Пал Иваныч. Представляете, в троллейбусе один чудак подарил.

- Паша... - сказала Ирина. - Ты меня слушаешь?

- Да.

- Я повезла продукты, - сказала Ирина. - А она... они ничего не хотят от нас брать...

Мимо двери прошел Бобылев.

- Минутку, - сказал Васин, прикрывая ладонью трубку. - Бобылев!

Тот уже и сам заглянул в кабинет.

- Пал Иваныч, вы вчера наверное не так меня поняли...

- На работу надо приходить во-время, - сказал Васин сухо. Бобылев посмотрел на часы.

- Сейчас девять, Пал Иваныч.

- Васин слушает, - сказал Васин в трубку. Больше он на Бобылева не смотрел. Тот потоптался в двери и исчез.

Институт.

- Ты мне ничего не хочешь сказать? - спросила Ирина. Слышно было, что она на пределе терпения. И Дина, вошедшая в комнату с красным дипломом в руке замерла, услышав слезы в голосе подруги.

- Что с тобой? - спросила Дина. - На тебе лица нет.

Кабинет.

Васин вытащил из стакана розу и кинул ее в корзинку для бумаг.

- Минутку, - сказал он, увидев, что мимо двери проходит Галкина.

- Доброе утро, Пал Иваныч, - сказала Галкина.

- Галкина. Давай-ка организуй рабсилу для сноса временных гаражей.

- Когда?

- Сегодня. Сейчас.

- Да что вы, Пал Иваныч. Надо же предупредить.

- Предупреждали.

- Ну что ты стоишь. Не видишь, что я по телефону разговариваю. Будь тактичной.

- Извините.

Ушла.

- Я слушаю, - последние слова снова в трубку. Но в трубке были слышны короткие гудки.

Васин положил трубку, сел, нетерпеливо забарабанил по столу пальцами.

На лесах человек с ведром поднялся на этаж выше, поставил ведро и сел рядом.

Двор деда Венечкина.

Во дворе старого монастыря, раскинувшегося на берегу Волги, кельи которого уж давно заселены, стоял дед с двустволкой. Он оберегал гараж неуклюжее строение из листового железа в углу двора. Держал ружье у бедра, как ковбой, дуло было направлено прямо в живот работника ЖЭКа Кузякина.

- Кончай дурить, дед, - уговаривал Кузякин. - Отойди, не задерживай работу.

- Федор приедет, тогда и отойду.

- Да не опасайся ты, составим опись, ничего не пропадет.

- Вот Федор приедет, тогда и составите.

- Ребята, - обратился Кузякин к сидящим на подножке бульдозера рабочим, - отгоните его.

- Ну, нет, - засмеялись рабочие. - Вызывай милицию. Это их дело.

Контора цеха.

Женщина в спецовке говорила из конторки начальника смены, нависшей над громадным цехом.

- Райисполком? Можно председателя?

- Владимир Николаевич на сессии горсовета, - сказала Рая.

- А кто вместо него? Это с завода "Заря".

- Сорокин, зампред.

- Хорошо, пускай будет Сорокин.

- Слушаю.

- Товарищ Сорокин, - сказала работница. - Тут у нас говорят, что вы собак вывозить будете. Скажите, на медалистов это тоже распространяется?

- Вы куда звоните? - удивился Сорокин.

- К вам. У меня пудель, понимаете, у него серебряная медаль.

- Простите, но мы собаками не занимаемся.

- А кто занимается?

- Кто? У вас там свое общество есть. Пусть они вам и вывозят.

Кабинет Сорокина.

Зазвонил зеленый телефон.

- Здорово Сорокин, - голос в телефоне. - Это Мамаев.

- Слушаю вас Александр Алиевич, - бодро сказал Сорокин в трубку.

- Сорокин, что у вас за аврал с гаражами? - рокотал в трубке голос Мамаева. - Люди, понимаешь, на работе, а у них гаражи сносят в тот момент.

- Я не в курсе, Александр Алиевич. Я чехов встречал.

- Вот и разберись. Я думаю надо владельцам дать время подготовиться, а потом уж действовать.

- Я тоже так думаю Александр Алиевич.

- Вот и хорошо, что так думаешь.

Сорокин нажал на кнопку селектора. Но там ему не ответили. Нажал на другую.

- Галкина? - спросил он. - Где Васин?

- Пал Иванович в пожарной охране.

- Это еще зачем?

- Не знаю, Валентин Максимович.

- Тогда ты скажи, что вы там с гаражами затеяли?

- Мы выполняем решение от 17 февраля о сносе временных гаражей.

- А вы о владельцах подумали? Дали им время подготовится. Люди на работе, ничего не подозревают, а у них гаражи сносят в тот момент...

- Мы в свое время их предупреждали.

- Год назад? Тогда и надо было думать.

- Тогда не было рабсилы, а сегодня Пал Иванович организовал.

- Ну вот что, хватит дискутировать. Прекращайте снос.

- Это приказ?

- Считайте, что приказ.

- Валентин Максимович, Пал Иванович сказал, что если будет такой приказ, чтобы обязательно в письменной форме.

- Это еще зачем? Бумажную волокиту разводить?

Комната Галкиной. (Три стола. Бобылев. Наташа и Галкина).

- А когда с нас спросят, почему эти развалюхи все еще засоряют район, чтобы был оправдательный документ.

- Ладно. Будет вам в письменной форме. Васин, как объявится, пусть зайдет ко мне.

Отключился.

Галкина взяла трубку, которая во время разговора лежала на столе:

- Слушаю... Товарищ, я вам, кажется, все объяснила. Ваши же дети будут играть на том месте, на зеленой травке...

Положила трубку. И тут же раздался звонок.

- Господи! - устало вздохнула Галкина. - Слушаю. Почему мы должны делать исключения?

- И что это наш Василек накинулся на эти гаражи? - подняла голову от машинки Наташа. - Кто его укусил?

- Жена, - сказал Бобышев.

- Толя, - строго сказала Галкина, прикрыв трубку ладонью. Перестаньте сплетничать. Никому это не интересно.

Кабинет Сорокина.

- Дворец культуры? - Сорокин говорил по телефону. - Сорокин. Нельзя ли там мне как-нибудь Владимира Николаевича Колычева позвать?

- Нельзя.

- Очень нужен.

- Как вы себе представляете? Идет доклад, а я войду и крикну: "Колычева к телефону!".

- А когда у вас перерыв запланирован?

- Не знаю.

Сорокин положил трубку, сказал по селектору:

- Рая, меня нет. Ни для кого! Я в поликлинике.

Коридор райисполкома.

Возбужденный в расстегнутом плаще Васин уверенно шагал по коридору.

Возле кабинета его ждали: Андреева и Павлов - представители завода, и вальяжный седой мужчина.

- Опять здесь? - сказал Васин Андреевой. - Мы же все обсудили. Привет. - Протянул руку Павлову.

- Ничего мы не обсудили! - крикнула Андреева.

- Вы ко мне, - спросил Васин седого мужчину.

- Вы Васин? - спросил Седой.

- Сейчас.

Васин прошел в комнату Галкиной.

- Зинаида, запиши, - сказал он Галкиной. - Отныне сжигание сухих листьев производить в присутствии представителя пожарной охраны.

- Секундочку, - сказала Галкина в трубку. - Куда записать? - спросила она Васина.

- Найдешь куда.

- Пал Иваныч, - Бобылев встал, не выпуская из руки телефонной трубки. Можно мне на часок отлучиться? у меня в гараже бампер новый. Я из Москвы его привез.

- В обед, - оборвал его Васин. Закрыл дверь, вернулся к своему кабинету. ключом отпер дверь.

- Пал Иванович! - в коридор выглянула Наташа. - Вас Сорокин разыскивал. Позвоните ему.

Скрылась.

- Прошу, - сказал Васин Павлову.

- Но я раньше пришел, - запротестовал седой.

- Господи, - возмутилась Андреева. - Я же здесь с утра!

Васин вошел в кабинет, представители завода за ним.

- Она тебе изложила суть моих предложений? - снимая плащ, спросил Васин Павлова.

- Изложила, но я ничего не понял, - сказал Павлов, - какая собачья площадка?

- И никто эту чушь не поймет! - крикнула Андреева.

Васин нажал кнопку селектора.

Ответа не было. Нажал другую:

- Рая, дай мне Сорокина.

- Его нет, Пал Иванович. Он в поликлинике. Что ему передать?

- Передай, чтобы он окна зашторил, а то его видно.

Павлов тем временем развернул план на столе.

- Иваныч, зачем конфликтовать? - миролюбиво сказал он. - Поставим визу и дело с концом.

- Это что? - Васин ткнул пальцем в чертеж.

- Спортивный комплекс, - сказал Павлов.

- Знаю я, что спортивный. Ты конкретнее говори. Вот это что?

- Опять! Сауна это! Са-у-на! Баня! Сколько можно объяснять, крикнула Андреева.

- Именно баня. Пиво. Вобла... А это?

- Теннисные корты...

Загудел селектор.

- Васин, я насчет гаражей, - послышался голос Сорокина. - Чья это инициатива?

- Я выполняю постановление райсовета.

- Но ты же сам ратовал, чтобы подождать со сносом, до сдачи гаражного кооператива...

- Время вносит свои коррективы.

- Слушай, ты мне можешь конфиденциально сказать - чье это распоряжение? Владимира Николаевича?

- Наше с тобой. Райсовета.

Пауза.

- Тебе Мамаев не звонил?

- Нет.

- Если позвонит, ты мне сообщи.

- Куда сообщить? В поликлинику?

- Ну это ты брось! Сам кашу заварил, сам и расхлебывай! А меня в это дело не впутывай!

Отключился.

За окном на лесах трое мужчин в плащах остановились у ведра, один из них что-то крикнул вниз.

- Здесь теннисные корты, - напомнил Павлов.

- Сколько людей у вас на заводе? Работают?

- Одиннадцать тысяч.

- А двое будут ракетками махать? Забава для элиты.

- Да? - сказала Андреева. - Так и городки можно списать со счета.

Впорхнула Наташа в новых, малиновых, вельветовых брюках.

- Пал Иванович? - спросила она, проходя к столу. Поглядите. Насчет сжигания листьев.

Васин покосился на брюки, заглянул в бумагу, что-то подчеркнул и сказал:

- Не указание, а памятная записка.

Когда Наташа пошла к двери Павлов сказал:

- Девушка, вы этикетку забыли оторвать.

- А это пока нельзя, - сказала Наташа. - Я еще думаю, покупать или не покупать? Пал Иваныч, вы как думаете?

- Покупать, - сказал Павлов.

- Вызови-ка ко мне Галкину, - сказал Васин Наташе.

Наташа ушла.

- Ну вы подпишите? Или мы будем брюками заниматься? - спросила Андреева.

- Не подпишу.

- Но почему, Иваныч? Мы же с тобой все согласовали, - сказал Павлов.

- Время вносит свои коррективы. И если вы патриоты города должны здесь оборудовать собачью площадку.

- Теперь убедились? - сказала Андреева Павлову.

- Погоди. Какую площадку, Иваныч! Что ты имеешь в виду? Собачью выставку, что ли?

- Выгуливать, - объяснил Васин. - весь город загадили.

- Ты всерьез?

- Здесь не место для шуток, - сурово сказал Васин.

Вошла Галкина.

- Можно?

- Ладно, - Павлов свернул план. - В другом месте поговорим. - Павлов свернул план. - В другом.

- Мы Ефремову доложим о ваших идеях. Он вам покажет площадку! пригрозила Андреева.

- А вы не запугивайте, - вмешалась в разговор Галкина. - И на вашего Ефремова тоже есть управа.

- Посмотрим!

Представители ушли, хлопнув дверью.

- Не завизировали? - спросила Галкина Васина. - Напрасно. Ефремов все равно своего добьется...

- Разрешите?

В комнату вошел седой мужчина. - Гражданка, простите, но я уже давно жду, - сказал он Галкиной.

- Я сотрудница, - объяснила Галкина. - Но если вы по поводу гаража, обращайтесь к Сорокину.. Третий этаж, вторая комната.

- Я из "Строительной газеты"...

Васин внимательно посмотрел на седого.

- У меня несколько вопросов к товарищу Васину.

- Товарищ корреспондент, - мягко сказал Васин, - я вас приглашу через три минуты.

Седой вышел.

- Галкина, запиши, - Васин встал, посмотрел в окно. - Нестеровой выговор по отделу.

Ведро стояло на этаж ниже. Рядом никого. Васин посмотрел на мостовую, там стоял желтый "Москвич".

- Наташке? За что?

- За нахальные переодевания в рабочее время.

- Пал Иваныч, не надо. Она же безотказная. Она же и в субботу, и после работы, когда надо...

- С лишением премиальных, - сказал Васин и взял трубку.

- Васин слушает.

Телефонистка: - Москва вызывает. Говорите.

Женский голос:

- Алло... Павел Иванович? С вами будет говорить Олег Александрович Жагар, вице-президент академии наук СССР.

Мужской голос:

- Павел, привет. Как жизнь?

- Нормально.

- Павел, я к тебе с просьбой. У вас там гаражи ломают, так вот, есть такая Гаева Антонина Андреевна, ей вы должны...

- Извини, Олег, - перебил вице-президента Васин. - Но никому никаких исключений не будет!

И швырнул трубку.

- Кто такая Гаева? - рявкнул он.

- Я проверяла, у нее постоянный, сносу не подлежит. Мне насчет нее человек шесть звонили.

- Всех купила! - Васин нажал на кнопку селектора. - Рая, Костя здесь?

- Был здесь.

- Можно я его на полчаса заберу?

- Только не больше.

Васин надел плащ.

- Галкина, у тебя что, дел нету? Иди работай.

- Пал Иванович, я провентилировала насчет рабсилы. Бондаренко и в понедельник даст, если как следует поднажать. Давайте отложим гаражи, пока не поздно.

- Что ты мне сегодня весь день перечишь? У тебя какой рост, если без каблуков? Сколько сантиметров?

- Метр шестьдесят шесть.

- А кажется, что больше.

- Так как же все-таки насчет гаражей?

- Ты дома такая же настырная? Иди, иди.

Зазвонил телефон.

- Товарищ Васин! Это Кузякин! - кричал в трубку работник ЖЭКа. - Он уехал!

- Кто?

- Милиционер! Сказал - не их дело с дедами воевать. Пал Иваныч, я тогда этот гараж пропущу пока. Ладненько?

- Какой гараж? Ты откуда звонишь?

- Я из автомата звоню, Пал Иванович!

- Адрес! Чей гараж?

- Гараж Ванечкина. Строительная семь.

Кабинет Васина.

- Не отлучайся никуда. Я буду.

Васин положил трубку, пошел к двери.

- Вы уходите? - к Васину подскочил возмущенный седой. - Послушайте, я вас два часа уже жду!

- Да, не везет, - посочувствовал ему Васин. - А мне вот уезжать надо... Нет вы не уходите. Я скоро буду.

- Я больше не могу ждать.

- А какой у вас вопрос?

- Мы готовим статью о зависимости супружеской жизни от жилищных условий.

- Молодцы! В самый корень! Два часа потеряли, подождите еще десять минут. Мы с вами такую статью отгрохаем - все ахнут.

Он дружески положил руки на плечи седого, припечатывая его к месту и неожиданно лукаво подмигнул.

У выхода из райисполкома он сел в вишневую "Волгу".

- Костя, - сказал он, усевшись, - в облпроект.

Шофер продрал глаза, рванул с места. Васин глядел туда, где стоял желтый "Москвич". В нем никого не было.

- Стой! - скомандовал Васин.

Костя нажал на тормоза.

Васин выскочил, вернулся к "Москвичу", рванул дверцу. Там, скорчившись на заднем сиденьи, пряталась Дина.

- Здравствуй, Дина, - сказал он.

- А, Павлик... - сказала Дина в полной растерянности. - Привет... А я вот шпильку потеряла...

- Дина, передай своей подружке, что если она желает избавиться от ненавистного ей супруга, то для этого не надо присылать к нему психиатров. Он согласен на любые условия. Любые - лишь бы быть от нее подальше. И еще... Впрочем, он сам ей все сейчас скажет.

- Захлопнув дверцу, пошел к "Волге".

- Павлик! - Дина выскочила из машины, догнала, побежала за Васиным. Постой! - Она схватила его за рукав. - Какая подружка? Каких психиатров? Ты о чем говоришь?

- Этот ваш корреспондент с бегающими глазами у нас в прошлом месяце лекцию читал. Так что угомонись, кикимора!

Васин вырвал руку, залез в "Волгу".

- Павлик, подожди! Клянусь тебе нашей дружбой. Ирина ничего не знает. Это я попросила Владика, чтобы он обследовал тебя!

- Пока!

Васин захлопнул дверцу.

- В облпроект, - повторил он Косте.

Облпроект.

Когда Васин вошел в комнату отдела, где проходило торжественное заседание, там было полно народа. На длинном столе, сдвинутом из нескольких, стоял торт. У дальнего конца Тетерин вручал уходящему на пенсию Ковалеву адрес. Ирина, осунувшаяся, печальная, держала в руке бумажку со стихами.

- Ирина, - позвал от двери Васин, которому трудно было бы пробиться через строй сотрудников.

Та сразу услышала. На мгновение в глазах мелькнула надежда, но погасла - и голос, и вид Васина не предвещали ничего доброго.

- Не могу, - показала она ему, приложив палец к губам.

- ...И с благодарностью будем вспоминать годы, проведенные под вашим руководством! - закончил речь Тетерин. И вручил адрес. Раздались бурные аплодисменты.

Когда они смолкли, Васин повторил:

- Ирина Николаевна!

- Тшшш, - зашипел кто-то рядом.

В глазах Ирины было загнанное выражение.

- Подожди, - губами сказала она.

- А теперь слово Ирине Николаевне! - сказал Тетерин.

- Гражданка Васина! - в третий раз, куда грозней, чем раньше, сказал Васин.. Казалось, он наслаждается испугом жены.

Тут его увидел и Тетерин. Узнал и удивился. Насторожился.

Ирина сбивающимся голосом начала читать стихи.

- Судьба бывает к нам сурова, давайте же в прощальный час, мы дружно скажем Ковалеву, что плохо будет нам без вас... Вы ярый враг подхалимажа, но вас обидеть не боясь, о чем молчали ныне скажем, мы любим вас, мы /хором подхватывают сотрудники/ любим Вас!

Аудитория живо реагировала на стихотворение. Лишь та, что читала, с каждым словом волновалась все больше.

- Вот здесь присутствует Тетерин И каждый здесь конечно рад...

Ирина оторвала взгляд от бумажки. Теперь она смотрела на мужа, умоляя его не вмешиваться, помолчать. И сами губы ее, помимо ее воли, произнесли дальше:

Давайте дружно мы теперя.

Тетерю поцелуем...

- В лоб! - закончил Васин.

Жена в ужасе посмотрела в бумажку. Поняла.

- Да катись ты к черту! - закричала она. - Я тебя ненавижу!

И зарыдала.

Машина.

Васин ехал в машине и сдержанно улыбался. Он одержал победу. Малой кровью.

- Направо, - сказал Васин водителю.

- Я по Ломоносовской поеду. Короче.

- Дальше.

- Пал Иваныч, неужели я города не знаю?

- Привык мешочников зигзагами катать, рубли зашибать.

- А вы, Пал Иваныч, меня поймали?

- Поймаю. Здесь налево.

- Пал Иваныч, - спросил Костя. - Там, когда я стоял, одна тетка базарила, будто собак теперь будут на Нижний массив возить? Это правда?

- Да.

- Вообще-то разумно. А то никакой дисциплины. Пал Иваныч, а как они туда будут добираться? В индивидуальном порядке, или автобус-экспресс пустим?

- Своими ногами дойдут. Сворачивай направо.

- Там перекопано.

- Мне лучше знать, где перекопано.

Костя свернул направо.

- Своими ножками. Хорошо. Пусть закаляются. Только сколько туда? Километров шесть? придется по трассе походные унитазы расставить.

Машину тряхнуло.

- Вперед смотри, - раздраженно сказал Васин.

- Смотрю... Пал Иваныч, а с кошками как? Может кошек тоже, а? Среди кошек тоже стервы встречаются! Выселил бы с лишением.

В конце переулка, перед массивом новых домов была большая канава. Машина затормозила.

- Ну, как, с разгона попробуем или машину перенесем? - спросил Костя.

- Возвращайтесь обратно. Больше я в вас не нуждаюсь, - произнес Васин, вылезая из машины.

Костя удивился.

- Вы куда, Пал Иваныч. Объедем, по Харитоньевскому. Крюк небольшой.

- Сегодня небольшой, завтра небольшой - вот и растащите государство по винтику. Если по рукам не дать как следует! Дадим! Саранча!

Васин по дощечке перешел канаву, пошел по тротуару.

За пустырем, метрах в пятидесяти от проезжей части, стоял еще не заселенный дом. Но одно окно на втором этаже, было открыто. На подоконнике стояли динамики, грохотали "Свадебный марш" Мендельсона в современной аранжировке.

Две женщины несли к дому дверь. За ними толстая девушка волочила козлы.

Васин остановился.

- Эй! - крикнул он. - Что вы здесь делаете?

Его не услышали. Женщины и девушка скрылись в подъезде.

Васин направился к дому, обходя еще не прибранный строительный мусор.

Пока он шел, к подъезду подъехало такси, два парня достали из багажника ящик шампанского, две корзины яблок, понесли в подъезд. Машина укатила.

Нью-Йорк. 1920 год.

У ступеней протестантского собора стоят машины. У первого кадиллака, украшенного лентами, шофер держит зонт.

Дождик, ветер, облака несутся по небу.

Шофер видит, как из дверей собора выходит свадебная процессия. Ветер тянет невесту за фату, ворошит волосы жениху.

Все счастливы и благополучны.

Шофер бежит наверх по ступенькам, раскрывая зонт и несет его над молодыми.

Осколок попадает в глаз невесте.

Она жмурится, жених достает платок, протягивает ей.

При виде жениха на лице невесты появляется отвращение.

У подъезда.

Из-за дома появилась пара.

Вчерашний парень в шляпе нес на голове, придерживая руками, еще одну непокрашенную дверь. На двери сидела его девушка.

- Молодые люди! Секундочку! - окликнул их Васин.

- Здравствуйте! - Настя узнала Васина.

- А, бокал пузырей? - Салют.

- Что здесь происходит?

- Да вот, не успели еще расписаться, а она уже на голову села! весело объяснил Саша.

- Откуда стройматериалы воруете? Я спрашиваю?

- Мы не воруем. Нам сторож дал. Утром вернем! - сказала Настя.

- Это не стройматериалы, это мебель, папаша, - сказал Саша. - Четыре двери, четыре простыни - вот тебе и стол на шестьдесят персон. Брысь!

Саша наклонил дверь и Настя легко соскользнула на землю. Теперь понесли дверь вдвоем.

И скрылись в подъезде.

Васин постоял немного, потом решительно пошел вслед за ними в дом.

Через некоторое время "Свадебный марш" оборвался.

Наступила тишина.

Двор Ванечкина.

Работник ЖЭКа N 3 Кузякин ждал Васина у арки.

- Пал Иваныч, наконец-то! - воскликнул он, когда Васин вылез из автобуса. - А я уж думал, в аварию попали. Я уж хотел...

- Где он? - спросил Васин.

- Щас! Пал Иваныч, прямо на него выходить нельзя! Может шмальнуть! возбужденно шептал Кузякин. - Я так прикинул... Я захожу через ясли за гараж, в тыл, и махаю вам платком. Вы по сигналу подходите к нему и просите прикурить. Тут я выскакиваю, и мы его обезоруживаем... То-есть, разоружаем! У вас сигареты имеются?

- Не имеются.

- Держите, - Кузякин дал Васину сигарету. - Ну, приступаем.

Кузякин побежал вдоль дома.

Васин бросил сигарету в урну, зашел в ворота.

У гаража.

Дед Ванечкин сидел на стуле возле своего сарайчика, и читал книгу. Рядом стояло прислоненное к воротам ружье.

- Ветеран Гражданской, Николай Ванечкин с оружием в руках свою недвижимость защищает. Красивая картинка! - сказал Васин подходя. - За что ж вы тогда беляков рубали, а, дядя Коль?

- Пашка? - присмотрелся старик к Васину. - Ну и разнесло тебя.

- Ладно, дядя Коль, об этом мы с тобой как-нибудь за рюмкой поговорим. А сейчас: отпирайте ворота, выносите барахло и не задерживайте плановое мероприятие. Ясно?

- Ясно. Тебя, значит, этот пустобрех подослал. А я то думаю, с чего это ты про гражданскую запел. - Снял очки, спрятал в карман, взял ружье. Топай отсюда, Паша. Пока Федор не прийдет, никакого разговора не будет.

- Стрелять будете? - в голосе Васина появился металл. - Убивать людей за свою собственность?

- Я не за собственность, я за справедливость. Федор инвалид и кавалер орденов "Славы" - ему положено.

Из-за гаража высунулся Кузякин, махнул платком.

- Кавалер, говоришь? - усмехнулся Васин. - А хочешь я про твоего Федю кое-что расскажу? Рассказать?

- Ну рассказывай, коль не терпится.

- Не хотел говорить, но ты меня вынуждаешь. Что ж... Знай. В мае сорок третьего, в селе Берсневке, Орловской области, в то время как я находился в наряде по чистке картофеля, твой кавалер спер у меня из вещмешка кусок мыла, почти нетронутый.

- Чего?

- Таво! Против фактов не пойдешь. Новый. Почти нетронутый.

Тут уж дед не выдержал.

Он поднялся. Направил ружье на Васина.

- А ну, катись отсюда! Пристрелю, рука не дрогнет.

Васин рванул плащ, поставляя грудь.

- Ну стреляй! Стреляй, крохобор!

- Пал Иваныч! - закричал из-за угла Кузякин. - Ложитесь! Он в аффекте! Убьет!

Дед ловко перевел ружье на Кузякина.

- Руки вверх!

Кузякин юркнул за гараж.

Дед посмотрел на Васина, сплюнул ему под ноги, бросил ружье, повернулся и пошел прочь.

Васин поднял ружье, проверил - стволы были пусты.

- Дядя Коля, - крикнул он. - Можете взять ружье.

- А пошел ты! Гнида!

Дед махнул рукой и скрылся в подъезде.

- Кузякин! - раздраженно крикнул Васин. - Выходи.

- Ушел? - выглянул Кузякин.

- Вызывай бульдозер. Сносите.. - Положил ружье на землю. - Оружие сдашь в милицию.

Васин пошел прочь.

- Пал Иваныч! - окликнул Кузякин. - Вы про какой бульдозер? Его же отменили!

- Кто отменил? - багровея спросил Васин.

- Валентин Максимович звонил. Минут двадцать.

- Так что ж ты, остолоп, мне сразу не сказал? - заорал Васин.

- Насчет чего... Нам же, главное было - вооруженный очаг ликвидировать!

- Так... Значит получается, что мы ни одного гаража не снесли?

- Почему не снес? Снес. Этой, как ее... Гаевой.

- Ну и дурак. У нее постоянный. И сносу не подлежал...

- Заблуждаетесь, Пал Иваныч. Столько народу хлопотало, что наверняка подлежал! Я потому с нее и начал.

Васин ворвался в здание Райисполкома, пылая гневом. Взлетел по лестнице, перескакивая через две ступеньки, зашагал к кабинету Сорокина, но тут его ухватил за рукав чиновник из соседнего отдела.

- Пал Иваныч, ты это, сказал, так вот, значит нет, нельзя...

- Чего? - Васин притормозил, не соображая, что ему хотят сказать.

- Этот, которого ты снять хотел, он не успел бы, его только вчера назначили.

- Куда? - Васин уже держался за ручку двери в приемную, а чиновник буквально висел на нем, стараясь высказаться, прежде чем Васин исчезнет.

- Ну, в эту... в гостиницу, где у тебя взятку просили. Значит, зря ты...

Кабинет Сорокина.

Васин стряхнул с себя чиновника и ворвался в приемную.

- Валентина Максимовича нет, - сказала секретарша Рая.

- Я знаю. Он в поликлинике, - Васин рванул дверь в кабинет.

Сорокина и в самом деле не было.

Кабинет Васина.

В коридоре, у кабинета, Васина ждала древняя большеглазая старушка и невестка Люся. Люся держала в руках большую сумку и магнитофон.

- Пал Иванович! - сказала Люся.

Васин не обратил на нее никакого внимания, а кинулся в комнату к Галкиной. Там была только Наташа.

- Где Галкина? - спросил он с порога.

Наташа спокойно продолжала красить губы.

- Наталья, я к тебе обращаюсь.

Молчание.

- Ты что, оглохла?

- У меня обеденный перерыв, - ответила Наташа. - У нас каждый имеет право на отдых.

- С правом на отдых у нас все в порядке. Давай-ка, сбегай в буфет, приведи Галкину.

- Пускай бегают те, у кого выговора нет.

- В таком случае ты уволена.

- Ах, испугали!

Васин хлопнул дверью и снова выскочил в коридор. На этот раз Люся не намерена была его выпускать.

Когда Васин начал открывать ключом свою дверь, она решительно двинулась к нему.

- Пал Иваныч, я к вам, - сказала она.

- Дорогая доченька, обратно проситься пришла, - сказал Васин. - По личным вопросам прием по вторникам и четвергам. - Наконец, Васин справился с ключом, дверь растворилась.

- Ошибаетесь, дорогой папашенька! - закричала Люся и включила магнитофон, который поставила на подоконник. Магнитофон заорал на полную мощность.

- Что это? Зачем сюда!

- Магнитофон. Работает. Не сломан.

Люся принялась вытаскивать из сумки детские игрушки и вещи.

- Вот! - приговаривала она, складывая все на подоконнике. - Вот, вот и вот! Да, я всего лишь медсестра, дура детдомовская, не чета вашему сыну! Но мне ничего вашего, кроме Геры, не надо! И мы как-нибудь проживем без ваших подачек! И без ваших попреков!

- Двери кабинетов начали раскрываться, любопытные сотрудники выглядывали в коридор.

- И это держите! - Люся вынула из кармана белого халата серьгу и вложила в руку старушки, которая стояла ближе к ней, чем Васин. - Вторую я потеряла. Стоимость верну при первой возможности. Вот все! А сумка наша! Сумку мы на свои покупали!

И Люся побежала по коридору.

Васин, сдерживая гнев, шагнул к магнитофону, путаясь в кнопках, выключил, наконец, его, взял, чтобы отнести в кабинет. Другой рукой подхватил часть игрушек. Экскаватор соскочил на пол и медленно поехал по коридору. Старушка побежала за экскаватором. Васин вошел в кабинет и поставил магнитофон на стол. Но вместо того, чтобы идти в коридор за остальными игрушками, он снял телефонную трубку и набрал номер. Семенова! - сказал он. - Семенов? У тебя техника ушла?.. Тогда задержи любой ценой... Нет, еще не кончено. Еще не вечер! - Нажал на рычаг, набрал другой номер, там было занято.

Старушка внесла из коридора игрушки, спросила:

- Куда поставить?

Васин показал на стол. Снова набрал номер. Снова занято.

Старушка передала Васину серьгу.

Он поглядел на серьгу, с неожиданной горестью произнес:

- Это самое ценное, что осталось от моей мамы. Вторую она нарочно выкинула, знала, как меня больнее ранить. Змея.

Он приложил серьгу к сердцу, куда его ранила Люся, потом спрятал в карман. Снова занято.

- Вы насчет собаки? - спросил он старушку.

- Мне рекомендовали обратиться к вам по вопросу о гараже.

- Зачем вам гараж? - спросил Васин.

Старушка пожала плечами. Гараж был ей явно не нужен.

В кабинет заглянула Наташа.

- Счастливо оставаться, - сказала она.

- Имеешь право еще две недели работать. По КЗОТу, - сообщил ей Васин.

- Найдите себе другую дурочку, - ответила Наташа и ушла.

Наконец Васин дозвонился.

- Манина!.. А где он?.. Ничего вы не знаете! - нажал на рычаг. Набрал номер. Длинные гудки.

- Никого нет на месте, - сообщил он старушке.

- Я пойду, - сказала старушка. - Вы так заняты.

- Идите, - согласился Васин. - Гараж вам ни к чему. Вы свое отгуляли. Нажал кнопку селектора. - Рая, Сорокин не появился?

- Нет еще, Пал Иванович.

- Гараж, собственно говоря, не мой, - сказала старушка. - Он только на мое имя записан. - Пошла к двери.

- Погодите, - остановил ее Васин. - Садитесь.

Старушка села.

- Махинациями занимаемся? - строго спросил Васин.

- Нет, - старушка испуганно заморгала.

- Как ваша фамилия?

- Вы Гаева! - Васин положил трубку. - Значит это вы весь город на ноги подняли?

- Я не поднимала. Это Валерий Феликсович возмутился. Мой сосед.

- Вы ему гараж сдавали?

- Зачем? У него же нет машины.

- Так, - Васин сел. - Давайте разберемся. Кто ваш муж?

- Мой муж был помощником присяжного поверенного. Он скончался.

- А кто ваш сын?

- Умер, - сказала старушка.

- А кто же у вас есть, действующий?

- Вы имеете в виду моего внука?

- Да, внука. Кто он?

- Веня - геолог. Сейчас он на севере работает. Это он построил гараж. А сейчас копит на машину.

- И что он там, на Севере, алмазы нашел?

- Вряд ли. В прошлом году они нашли асбест.

- И зачем вашему соседу асбест?

- Ему разве нужен асбест? Зачем? Он ведь работает в библиотеке.

- Тогда чего же он суетится?

- Я думаю, что у него внучата... Они поют.

- Что поют?

- Песенку.

И старушка тоненьким голоском запела: "В лесу родилась елочка...".

- Ну и что? А гараж здесь причем?

- Гараж здесь не при чем. Просто я эту песенку написала.

- Вы?

- Давно, когда еще гимназисткой была.

- Не может быть.

- Многие удивляются.

Даже холодные глаза Васина этого не выдержали.

- Идите, - сказал он, поднимаясь. - Работайте. Отдыхайте.

- До свидания, - сказала старушка и пошла к двери.

- Стойте! - крикнул ей вслед Васин. - Держите!

Он стоял, держа в руке магнитофон.

- Это вам, - добавил Васин. - Будете диктовать. Удобно в творческой работе.

- Ну что вы, ей-богу, - отказывалась старушка. - Вы меня в неловкое положение ставите. Такая дорогая вещь...

- Берите, берите... А то как получается. Один всю жизнь с утра до ночи вкалывает, как ломовая лошадь, а его все только топчут. А другой фитюльку сочинит, три слова, так ему и гаражи, и машины, и соседи, и академия наук. Берите, берите, может еще туда чего-нибудь наговорите, вам тогда и пароход, и плавучий док выбьют Доброхоты.

- Машины еще нету, товарищ Васин.

- Ну, идите.

Старушка осторожно поставила магнитофон у дверей и ушла.

Васин тут-же набрал номер телефона и спросил:

- Кузякин, у тебя детство было?

- Было. А что требуется?

- Ничего. Идиот. Не было у тебя детства. И мое ты опоганил.

Васин бросил трубку и сказал тихо, самому себе.

- Срубили мою елочку.

И нервно застучал пальцами по столу.

Нью-Йорк. 1920 год.

В роскошном свадебном номере гостиницы "Хилтон" на 56 этаже сидит на краю так и не разобранной кровати, под балдахином, жених, в полном отчаянии. За окном ночь в сиянии реклам.

На карнизе 80 этажа небоскреба стоит освещенная лучами прожекторов, растрепанная, в разорванном платье, невеста.

Из окна вылезает привязанный полицейский. Осторожно ступает на карниз.

Снизу тянется пожарная лестница.

Но невеста непреклонна.

Серая пустыня.

В пустыне Юный начинает отбивать чечетку.

Появляется невеста.

Юный показывает ей как танцевать и невеста начинает танцевать отчаянно, не хуже него. Тролли с увлечением включаются в танец.

Но старый Тролль щелкнул пальцами.

Звякнуло стеклышко. Невеста исчезла.

И когда горбун передает стеклышко старому Троллю и тот укладывает его в мозаику, видно, что в осколке отражается улица между небоскребами. Пожарная машина, скорая помощь, толпа людей, окружившая кажущееся бабочкой тело невесты в подвенечном платье.

Будка телефона-автомата.

Интеллигентная женщина говорила в сильном волнении:

- Товарищ Васин? Простите, не знаю имени-отчества.

- Павел Иванович.

- У меня снимает комнату Ермаков Александр.

- Ну?

- Это тот юноша, которому вы сегодня запретили справлять свадьбу.

- Ну? Что дальше?

- Павел Иванович... Там, когда вы ушли, произошел разрыв... И это очень серьезно.

Кабинет Васина.

За окном рабочий на лесах достал из сумки еду и бутылку кефира.

- Ну, а я здесь при чем? Я вам что, сваха?

- Товарищ Васин, вы должны разрешить им справлять там эту свадьбу. Тем более, что вчера такое разрешение дала ваша сотрудница.

- Врет. Никто не мог дать разрешение устраивать пьянку в незаселенном доме.

- Нет, разрешили. Да будет вам известно, что Александр никогда не врет. И ваша ведомственная неразбериха может привести к трагическим последствиям. Я вот сейчас с вами разговариваю, а сама боюсь, как бы он чего-нибудь с собою не сделал. Я даже веревку от него спрятала.

- Вы где проживаете?

- Анютин переулок, пять. Напротив Троицкой.

- Знаю.

- Павел Иванович, если вы лично приедете и ему разрешите, в данной ситуации это было бы идеально.

- Анютин переулок, гражданка, это не наш район. Так что вы ошиблись адресом.

Буфет Райисполкома. (шесть столиков, стойка).

Когда Васин ворвался в буфет, Галкина получала тарелки с едой.

- Зинаида, ты кому-нибудь давала разрешение устраивать пьянку в доме транспортников? - громко спросил Васин, подходя.

- Давала. Ермакову, - сказала Галкина раздраженно. Она уже устала от васинских выкрутасов. - Только не пьянку, а свадьбу. - Она взяла поднос и обернулась в поисках свободного места.

- На каком основании?

- Вы кушать будете, Пал Иваныч? - спросила буфетчица.

- Спасибо. Других обвешивай. - Васин пошел за Галкиной.

Галкина поставила поднос на пустой столик.

- Я действовала в русле ваших инструкций: сначала человек, потом бумажка.

Галкина расставила тарелки. Взяла поднос, чтобы поставить его на столик для подносов.

Васин сел.

- Слушай, Иваныч, - с соседнего столика позвал его чиновник, тот, который узнавал про администратора. - Анекдот. Значит, сидит эта... лягушка. А идет этот, который... как его?.. сейчас вспомню... - чиновник задумался.

Вернулась Галкина. Села. Начала есть.

- Галкина, один вопрос. С чего это вдруг ты, буквоедка, ходячий параграф, о гуманизме заговорила? А? Зачем?

- Пал Иваныч, - устало сказала Галкина. - Этот парень сегодня должен был въехать. У него отличные характеристики. Работает, учится. Я по документам посмотрела. Он же не виноват, что жилкомиссию перенесли. А он уже гостей позвал.

- Зинаида! - позвала буфетчица. - Яичницу возьми.

Галкина подошла к стойке.

- Вспомнил, - сказал чиновник Васину. - Значит, он сел на нее и они поплыли. А он цап - и ужалил. А она говорит - ты чего? А он - такой у меня характер.

- Кто он?

- Ну этот, который хвостом кусается, ну, как его?

- Скорпион, - сказала Галкина, возвращаясь с яичницей. И в это слово она вложила многое.

- Ага... он.

- Ку-ку! - неожиданно сказал Васин чиновнику.

- Что? - удивился чиновник.

- Лечиться надо. Склеротик.

- Иваныч... Ты того.. - обиделся чиновник. - Это уже зря... Это... отвернулся.

- Пал Иваныч, - сказала Галкина. - Давайте я попрошу Толю и он отвезет вас домой. Вы простужены, а сейчас грипп, с осложнениями...

- Ой, как примитивно, Галкина. Меня домой, а тебя на мое место. Рано ты меня со счета списываешь. Еще не вечер! И гаражи снесем. И свадьбы не будет. И квартиры твой хахаль не получит.

- Получит.

- Не получит. На комиссии я выступлю против!

- А я выступлю - за! И меня все поддержат!

- В таком случае под этой крышей останутся - или я, или ты!

- В таком случае - я!

- Ну, наконец-то, сказал Васин с облегчением. - Сорвала с лица маску.

- Пал Иваныч, - заглянула в буфет Рая. - Приехал Сорокин.

- Иду, - Васин поглядел на Галкину с состраданием. - Зинаида, а я ведь всегда думал, что ты мне друг. - Усмехнулся. - Даже жениться на тебе хотел.

- Когда?

- Утром. Сегодня.

- Так у вас же жена, внучка... Их куда денем?

- А вот это уж прости, тебя не касается. Я жене никогда не изменял и изменять не собираюсь. Так что приятного аппетита. Змея.

Встал. Ушел.

Пауза.

- Зинаида, правда, что Иваныч жену выгнал? - спросила буфетчица.

- Сплетни, - сказала Галкина. - Я от тебя позвоню, можно?

- Звони. Кто рагу просил?

Галкина набрала номер.

- Валентин Максимович, прошу вас, будьте с ним помягче. Он сегодня сам на свой...

Кабинет Сорокина.

- Помягче? А ты знаешь во что мне обошлась моя мягкость к вашим затеям... бредовым?

- Валентин Максимович, у него в семье очень не благополучно!

- Зинаида, зачем ты мне все это говоришь? Какое мне до этого дело? И тебе? Что у нас за манера такая лезть в личную жизнь друг друга? Тут вы во мне союзника не найдете. Пока.

В кабинет ворвался Васин.

- Что, Сорокин, за кресло цепляешься? - закричал он. - По ЖЭКам начал звонить, перестраховщик! А ну, немедленно аннулируй свое распоряжение!

Васин прошел к селектору, нажал на кнопку.

- Рая, соедини Сорокина с пятым СМУ. - И Сорокину: - Скажешь, чтобы вернули технику!

Сорокин разъярился:

- Что ты здесь пальцами тычешь? Это пока мой кабинет! И нечего вам всем на меня орать. А то я тоже могу заорать. Так крикну, что стекла вылетят!!

- И ты вместе с ними, - крикнул Васин.

- А ты меня не запугивай! Что вы все меня запугиваете?

- Валентин Максимович, - раздался голос Раи. - 5-й СМУ, вы просили. По городскому.

- Да нет меня! - и Васину: - раскомандовался тут. Жена его застукала, видите ли! А мы должны теперь на цыпочках ходить. Истеричка!

- Я истеричка?

- Ты! Мне вот теща в среду клок волос вырвала! Вот здесь! Ты знаешь об этом? Не знаешь. Кто-нибудь знает? На делах это сказалось? Нет! Потому что я держу себя в руках. Стиснул зубы и держу. И не путаю личное с общественным.

Снова раздался голос Раи:

- Валентин Максимович, Васина жена разыскивает.

- Ну, вот, а ты психовал. Стисни зубы и будь поласковее.

Сорокин сам снял трубку и протянул Васину.

- Ну, что тебе еще? Мы, кажется, все обсудили? - спросил Васин.

- Ваныч, - прошептал Сорокин, - неверный тон. - Он прикрыл трубку рукой. - Им главное - слова: солнышко, лапочка, курочка...

- Павел, ты меня слышишь, Павел? - спрашивала жена.

- Слышу, слышу...

- Я считаю необходимым поставить тебя в известность, что уезжаю во Владимир.

- Скатертью дорога.

- Насчет вещей скажи, - вмешалась Дина, которая заглядывала в будку. - Это чудовище меня не пустит в квартиру.

- Павел, у меня не было времени собраться. Придет Дина, ты ей... Прости, - Ирина бросилась за мужчиной, который шел с таким же, как у нее чемоданом. - Гражданин! Отдайте немедленно!

- Зачем, - удивился мужчина.

- Это же мой чемодан! И еще спрашивает!

- Ирина, оставь его! Вот наш чемодан! - крикнула Дина.

Кабинет Сорокина.

Васин в кабинете услышал как перервался голос жены и вместо него слышен стук - трубка телефона, брошенная Ириной качается в будке.

- Алло! - крикнул Васин.

Сорокин достал из стола коробку конфет.

- Скажи, что конфеты ей купил.

Васин повесил трубку.

- Все не так ты сделал, - сказал в сердцах Сорокин, подвигая конфеты Васину. - Держи, вечером ей принесешь. Верный способ. А теще вот, отлей облепихи. Ну что ты на меня смотришь, бери, я еще достану. А к Бобылеву больше не ходи. Бобылев болтун.

- Покупаешь?! - спросил Васин.

- Ваныч, опомнись. Сдался ты мне, чтоб тебя покупать. Это же Владимира Николаевича распоряжение, с ним и воюй, коли ты у нас такой храбрый.

- Врешь!

- Я только оттуда. Сунулся на свою голову... Знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что если я ничего не могу решить, то я не соответствую своему месту. При всех. Семенов вот так, как ты стоял.

- Ну, ладно! Проверим, как он соответствует своему? - с угрозой сказал Васин и пошел.

- Ваныч, не дури! Ваныч, не суйся сейчас к нему...

Дверь захлопнулась.

Сорокин посмотрел на телефон, вздохнул, нажал кнопку селектора и спросил:

- Рая, совсем голову заморочили... Какой мой домашний телефон?

Спускаясь почти бегом по лестнице Васин увидел, что в дверь вошел Бобылев. При виде несущегося начальника он вжался в стенку, стараясь стать незаметным.

- Бобылев! - грозно позвал его Васин.

- Я же в обеденный перерыв, - сказал Бобылев. - Практически не опоздал.

- Пошли, подвезешь меня к Дому Культуры.

- Конечно, с удовольствием, - Бобылев шел рядом с Васиным и возбужденно, даже радостно говорил: - А я решил, съезжу в обед, возьму бампер; приехал, а ключа нет. Ключ я в плаще забыл. Я проволокой открыть хотел, проволока, конечно, сломалась, понимаете, у меня там бампер совсем новый, а в любой момент могут приехать со сносом, жалко бампер. Пал Ваныч, оденьте плащ, холодно.

Васин не ответил.

У Райисполкома.

Они уже вышли на улицу и Васин направился к "Запорожцу", но тут к подъезду подкатил другой "Запорожец", инвалидный. Из него вышел хромой пожилой человек.

- Пашка! - грозно окликнул он Васина.

- Федя? - увидел его Васин. - И не проси. Никому никаких исключений!

- А я тебя, хомяк, не просить пришел. Ты чего это отцу сказал? Когда я у тебя мыло крал?

- Я спешу, Федя. Потом заходи как-нибудь.

- Нет, ты сначала ответь - когда?

- Забыл? Напомню. В Берсневке, утром у меня мыло пропало, и ты исчез. А вечером ты бутылку самогонки принес. Вспомнил теперь?

- Какая бутылка? - Федор нахмурился, потом вспомнил. Щ Так бутылку мне Маня дала?

- И за что она тебе ее дала?

- Значит за мыло? За краденое? И ты, гад, тридцать лет таил?

- Тогда я не знал, а когда сегодня увидел твоего папашу, все понял: какой отец, таков и сын.

- Ах, ты... - Федор взял Васина за грудки, потянул к себе.

- Не смей! - крикнул сдавленно Васин.

Федор оттолкнул Васина так, что тот спиной ударился о машину. Презрительно сплюнул ему под ноги. Пошел.

- Под суд пойдешь, - крикнул Васин. - Ворюга!

Бобылев испуганно глядел на эту сцену из машины.

Улица.

Когда машина отъехала. Васин сказал, глядя перед собой:

- Вот она, цена фронтовой дружбы. Как дым...

- Вам не больно?

- Здесь больно, - Васин хлопнул себя по груди.

Помолчали.

- Пал Ваныч, пристегнитесь, пожалуйста, - попросил Бобылев. - До двадцатого - месячник безопасности.

Васин с большим трудом пристегнулся. Пошарил по карманам, спросил:

- У тебя бумага и ручка есть?

- Есть. Только там, на работе... И ключи... Все там...

- У "Канцтоваров" останови.

- Тут нет остановки, Пал Иваныч. Вернемся - я вам дам.

- Что ж, по-твоему, я из зала в президиум буду кричать? Останови!

Бобылев затормозил у тротуара. Васин рванулся, но ремень не пускал.

- Да, отвяжи ты меня! - закричал он на Бобылева. - Что ты сидишь, как истукан?!

Магазин.

В маленьком магазине продавщица смотрела телевизор.

- Листок бумаги и ручку! - в магазин вбежал Васин.

- Читать умеете? - спросила продавщица. - Там написано с тринадцати до четырнадцати - перерыв.

- Сейчас четырнадцать!

- Телевизор слышите? Вот когда музыка кончится, тогда и будет четырнадцать.

Васин стоял, нетерпеливо барабанил пальцами по прилавку.

Музыка по телевизору кончилась, прозвучали сигналы времени.

- Ручку и лист бумаги! - сказал Васин.

- Сейчас... - продавщица выключила телевизор. Не торопясь, выбрала пластинку, поставила на проигрыватель.

- Вы меня обслужите, или нет, в конце-концов?

- Обслужу. В порядке очереди. Вон, мальчик раньше вас пришел. Мальчик, тебе что?

- Ластик. Нет, вон тот, красненький.

- Пять копеек.

Выбила.

- Так... Вам что?

- Жалобную книгу!

Продавщица пожала плечами, достала из-под прилавка жалобную книгу, бросила на прилавок.

Васин стал листать ее.

- Дайте ручку, - сказал Васин, открыв альбом на нужной странице.

- У меня нет ручки.

- А вот они лежат.

- Сначала оплатите товар.

- Опробовать я имею право.

Продавщица дала ручку.

Васин писал в книгу.

- Как ваша фамилия? - спросил он.

Продавщица отобрала у него ручку, положила на место.

- Опробовали? Теперь оплатите товар.

- Сколько стоит?

- Написано.

Васин бросил на прилавок тридцать копеек.

- У меня нет сдачи, - сказала продавщица.

- Не надо сдачи!

- А мне не надо ваших подачек.

- Так! Хорошо! Где здесь директор?

- Я директор, - сказала продавщица. - Слушаю вас.

- Еще лучше. Какой номер вашего магазина.

- А вот выйдите отсюда, чуть отойдите, посмотрите наверх, там все написано, - сказала продавщица.

Дворец Культуры. Зал.

На трибуне выступал режиссер областного театра, когда из зала раздался крик:

- Прошу минуты внимания!

В проходе у двери стоял Васин.

- Владимир Николаевич, бумагу мне не дали! Поэтому я устно! - кричал Васин. - Или вы сейчас же отмените свое распоряжение об отмене сноса источников разврата, или я сейчас же подаю на пенсию.

Пауза.

- Каких источников, Пал Ваныч? О чем ты? - спросил Колычев. Он сидел в президиуме, во втором ряду.

- Я о гаражах! - еще громче крикнул Васин. - Считаю до трех! Раз! Два! Два с половиной!

- Товарищ Васин, - перебил его председательствующий. - Я думаю, что сейчас не время и не место обсуждать этот вопрос.

- Нет, время! И место!

- А ты, Пал Ваныч, и про свой собачий питомник скажи, - посоветовал из зала высокий мужчина. - Ознакомь народ со своей гениальной идеей.

- Ты за меня не волнуйся, Ефремов. Я все скажу, что надо! Считаю: Два! Три! Три с половиной!

В зале засмеялись.

- Пал Ваныч, - сказал председательствующий. - Запретить уйти на законный отдых никто не имеет права.

У клуба.

Васин вышел из клуба, и, сутулясь, побрел по тротуару.

- Пал Ваныч! Я здесь! - окликнул его БОбылев из машины.

Васин обернулся, с недоумением посмотрел на Бобылева, потом вспомнил. Пошел к машине, влез.

- Пристегнитесь, Пал Ваныч, - сказал Бобылев. - А то вон он ходит, показал на инспектора ГАИ.

Васин, при помощи Бобылева, пристегнулся.

- Обратно? - спросил Бобылев.

- Домой, - сказал васин.

- Ко мне? - осторожно спросил Бобылев, который ждал чего угодно.

- Все равно.

- Пал Иваныч, может заскочим все-таки на службу. Вы плащ возьмете. Заодно и я ключи заберу. А то у меня бампер там, совсем новый. Как, заскочим?

- Заскочим, - Васин думал о другом.

Машина двинулась вперед и пришлось затормозить, чтобы пропустить грузовик и, как назло, тут же откуда-то возник милиционер. Свистнул. Остановил.

- Вы почему не пристегнуты?

- Вот балда! - сказал Бобылев.

- Кто балда? - поинтересовался милиционер.

- Я. Пал Иваныча пристегнул, а себя забыл.

Инспектор заглянул внутрь, узнал Васина.

- Добрый день, Пал Иваныч, - козырнул он. - Ладно, поезжайте. Чтобы в последний раз, - простил он Бобылеву.

- Спасибо, - сказал Бобылев, пристегиваясь.

Машина поехала дальше.

- Ценят вас в городе, - сказал Бобылев.

- Оценили, - согласился Васин. - На пенсию вытурили.

- На пенсию? А вам разве есть шестьдесят?

- В четверг намечалось. Теперь не будет.

- Ну, что вы, Пал Ваныч, - возразил Бобылев. - Мы вам обязательно проводы устроим. Все сделаем по первому разряду!

- Где стол был яств, - сказал Васин, - там гроб стоит. - И вдруг закричал: - Стой!

Бобылев от неожиданности дал по тормозам. И если бы не ремень, Васин врезался бы в лобовое стекло.

- Здесь стоять нельзя, - сказал Бобылев.

- Анютин переулок, пять, Быстро! - скомандовал Васин.

Серая пустыня.

Старый Тролль указал пальцем...

Ученики запели.

Окраина города. (одноэтажные домики).

- А мне до пенсии еще тридцать лет трубить, - говорил Бобылев. Рыбалка... Внуки... Захотелось - махнул на море. В любое время... Пал Иванович, вам персональную дадут? - и сам ответил. - Наверняка. И еще как ветерану. Это вы больше меня будете получать, Пал Иванович...

- Не отвлекайся, - буркнул Васин. - Прибавь газу.

- Здесь ограничение скорости.

- Под мою ответственность.

- Не наш район, Пал Ваныч.

- Направо.

- Тут ухабы, Пал Ваныч. Лучше по Коккинаки.

- Сворачивай!

Бобылев свернул. Проехал метров десять, затормозил. Впереди знак: "Проезд запрещен" и большая лужа.

- Ну, что еще? - спросил Васин.

- Тут проезд запрещен, Пал Ваныч.

- Под мою ответственность.

- Надо бы глубину промерить.

- Дай мне руль.

Бобылев загнанно вздохнул и осторожно поехал.

- Газуй! - закричал Васин. - Ее с ходу надо брать! Я тебе, как бывший танкист говорю. Жми!

Бобылев послушался. Машина с разгону рухнула в скрытую под водой яму - и заглохла.

- Ну вот, - убито сказал Бобылев. - А я застраховаться не успел.

- Бери ручку, заводи, - велел Васин. - Хватит болтать.

- Нету ручки. Я ее в гараже забыл, Пал Ваныч.

- Эх, Бобылев, - сказал с презрением Васин. - Простого дела вам доверить нельзя. А ведь вы на смену нам идете. Вот вскрыть сейчас твой череп, что там обнаружим?

- Мозги, - сказал БОбылев.

- Маха, обнаженную, вот что! На шерсти твоего Джека.

В машину набегала вода.

- Хватит, Павел Иванович! - возмутился, наконец, Бобылев. - Я вам не лакей. Я инженер!

- Инженер? А на какие это инженерские деньги ты машину купил?

- Папа дал.

- А папа кто?

- Подполковник.

- Номер части?.. А впрочем, делайте, что хотите!

Васин вывалился из машины, вода хлынула в открытую дверь. васин побрел по колено в воде.

Он шел все быстрее, подгоняемый тревогой и нетерпением. Выбежал на сухое. Оглянулся. Окраина. Маленькие домики. Ни такси, ни автобусов. Он, набирая скорость и задыхаясь, побежал вперед.

Впереди увидел лошадь, запряженную в телегу, с надписью - "Перевозка мелких грузов". На телеге стояло пианино. Васин вскочил на телегу, подобрал вожжи и стеганул лошадь. Лошадь удивилась, но медленно пошла вперед. Васин стеганул ее снова. Лошадь перешла на рысь. Залаяла собака.

Серая пустыня.

В пустыне ученики Тролля начали приплясывать. Их музыка зазвучала громче.

Анютин переулок(одноэтажные домики с участками на высоком берегу реки).

Васин лихо мчался на телеге, сопровождаемый сворой собак. Собаки лаяли.

Возле дома, где бородатый мужик красил крышу, Васин затормозил. Спрыгнул с телеги, крикнул:

- Какой номер дома?

- Чего?

Лошадь развернулась и покатила телегу обратно.

Собаки остались, чтобы лаять.

- Я спрашиваю почему нет номерного знака на калитке?

- А на кой он мне? Кому надо - знает, где я живу. А тебя я вроде не знал.

- Полное равнодушие! Вот корень!

- Чего?

- Где дом номер восемь, я спрашиваю?

- Вон, рядом.

Васин и собаки торопливо пошли к следующему дому. Васин вошел во двор, закрыл за собой калитку.

Собаки остались за забором. Васин по ступенькам вбежал на крылечко дома, нажал на кнопку звонка. Подождал немного, забарабанил кулаками в дверь.

Дверь открыла хозяйка Саши.

- Успел? - задыхаясь, спросил Васин. - Повесился?

- Кто?

- Этот фанфарон!

- Вы... Вы товарищ Васин?

- Васин я, Васин! Да отвечайте вы на вопрос, черт вас подери! Он живой?

- Да, - шепотом сказала хозяйка. - Но он очень...

- Хорошо, - сказал Васин. Прошел в прихожую. - Где она?

- Не знаю.... После того, как Александр убежал, она тоже...

- Где веревка? Веревка, которую вы от него спрятали!

- А... Простите. Я так волнуюсь, что не сразу Вас поняла. В моей комнате. Под комодом.

Васин рванул одну из дверей.

- Нет. Это кухня, Павел Иванович. Сюда, пожалуйста... - вошли в комнату. - Вот, - хозяйка извлекла из-под комода веревку.

- Дайте, - Васин отобрал веревку. Начал делать петлю.

- Я вам очень благодарна, что вы лично приехали, Павел Иванович, вы мне так странно ответили, что я...

- Где он?

- Саша? Он у себя, Пал Иванович, я бы хотела предварительно вас проинформировать.

- Не надо.

Васин вошел в прихожую.

- Куда?

- Павел Иванович, Александр не очень хорошо о вас отзывается, но прошу - не обращайте внимания. Вообще-то, он очень деликатный юноша, но этот душевный срыв...

Васин рванул дверь.

Саша сидел на кровати, глядя в окно. Головы не повернул.

- Саша, - сказала хозяйка, - Павел Иванович сам лично приехал. Вот видишь, все и обошлось.

Васин посмотрел на потолок.

- Этот крюк? - спросил он. - Что висело?

- Люстра.

- Какого типа? - Васин стал двигать письменный стол под крюк.

- Хрустальная, с подвесками. Мы ее во время войны продали.

Васин сел к столу, вырвал лист из тетради, взял карандаш, стал писать.

- Александр, сейчас товарищ Васин напишет нам разрешение, - говорила тем временем хозяйка. - А я поеду и уговорю Настю. Привезу ее и вы помиритесь.

- Одного вы уже привезли. Хватит, - сказал Саша, глядя в окно.

- Александр, - сказала хозяйка с укором. - Вы должны понять ее состояние в тот момент. Как женщина я могу сказать - у нее было основание усомниться в вас.

Васин расписался, сложил лист, спрятал в нагрудный карман. Влез на стол, попытался дотянуться до крюка.

- Пал Иванович, вы куда? - удивилась хозяйка.

- Подайте мне табурет, - сказал Васин.

- Зачем?

- Надо.

Хозяйка подала Васину табуретку.

Васин поставил табуретку на стол, проверил прочно ли стоит. Влез. Привязал веревку к крюку.

Саша повернул голову, наблюдая за происходящим.

- Пал Иванович, - забеспокоилась хозяйка. - Что вы делаете?

- Вы можете помолчать? - строго осадил ее Васин. Продел голову в петлю, сказал: - За все со всеми мне не рассчитаться, но маленький должок я отдам.

- Пал Иванович, осторожнее! - ахнула хозяйка. - Табуретка шаткая, а у вас вес!

- Юноша, ты хотел уйти из жизни, чтобы обвинить в смерти своей бюрократа Васина, - обратился Васин к Саше. - Не выйдет! Теперь я останусь камнем на твоей совести, - похлопал себя по карману. - И в кончине моей прошу винить шантажиста Ермакова. Прощайте, сосуды гнева.

И он вышиб из-под ног табуретку. На какую-то долю секунды повис на веревке, но крюк выскочил и Васин рухнул на стол.

Старенький стол рассыпался и Васин оказался на полу. Сверху летела белая пыль.

Серая пустыня.

Ученики Тролля замерли. Песня оборвалась.

Комната Саши.

- Фокусник, - презрительно сказал Саша и снова отвернулся к окну.

- Товарищ Васин, вы меня простите, но это не метод убеждения! сказала хозяйка, обозревая разгром в комнате. - Это я говорю, как педагог. Не метод! Крюк-держатель под хрустальную люстру всегда рассчитан на триста килограмм вертикальной нагрузки. Не было у вас никакой люстры.

- Клянусь, была.

- Как ваша фамилия?

- Белозерская.

- Вы заплатите за свою ложь, уважаемая Белозерская. - Васин поднял с пола карандаш и вышел. Веревка осталась на шее, крюк волочился по полу.

Васин еще не покончил счеты с жизнью. На улице он вытащил из кармана записку. Приложил к забору. Стал виден текст:

"В моей смерти прошу винить Александра Ермакова. Васин П.И. ".

Васин дописал: "И Белозерскую тоже". Внизу: "Исправленному верить", и подпись.

Держа в одной руке бумажку, другой поддерживая веревку, Васин озирался в поисках способа повеситься. Увидел большое дерево. Подошел к нему. Сук высоко. Не дотянуться. Васин положил листок на траву, чтобы забросить крюк. Ветер подхватил бумажку и понес ее. Васин бросился за бумажкой. Но ветер оказался шустрее - бумажка белой бабочкой полетела над крутым косогором, над домиками и садами окраины, к Волге.

Другой бумажки не было. Васин даже похлопал себя по карману...

Серая пустыня.

Тролли с нетерпением ждали, когда же он решится не следующий шаг.

Улица.

Наташа, которая шла домой, увидела сгорбленную фигуру сидящего на земле Васина.

- Пал Иваныч? - воскликнула она. - Это вы?

Забежала спереди, чтобы лучше увидеть.

- Разве можно на мокрой земле сидеть? Вы же простуженный.

- Человечество, - сказал тогда Васин, охваченный вселенской грустью, - промелькнет в бесконечности пространства и времени, как одно злое мгновение.

- Пойдемте к нам, погреетесь... Я здесь живу.

Васин не отреагировал.

- Ну, тогда, я вам плед принесу, хорошо?

И Наташа побежала к своему дому.

- Оно жалит себя, как скорпион, - сказал он вслед.

- Ладно! - крикнула Наташа на бегу.

Она не видела, как лицо Васина налилось кровью - он не привык и не умел плакать. И слеза скатилась по щеке. Васин сопел, плечи его затряслись. Стеклышко выкатилось на лацкан пиджака.

Серая пустыня.

Тролли переглянулись. Старый Тролль развел руками. Оборвали танец.

Улица.

Васин удивленно оглянулся. Ветер нес по земле листья. По реке пароходик тянул баржу. Жизнь продолжалась и непонятно было, что же все-таки произошло?

Васин поднялся, пошел по улице.

Увидел будку автомата.

Вошел, покопался в карманах, отыскал двушку. Протянул руку к диску, вставил с трудом толстый палец, повернул диск до половины и остановил. Вынул двушку. Потом положил снова, набрал другую цифру.

Загудел гудок вызова.

- Гера, - сказал Васин. - Это отец тебя беспокоит.

- Слушай, батя, - ответил сын. - Я бы тебе все простил. И квартиру, и Люсю. Но что ты с матерью сделал, я тебе никогда не прощу.

Короткие гудки.

Васин вышел из будки. Крюк на веревке зацепился за дверь. Васин освободил его, сообразил, что веревка чужая, пошел к дому Саши.

Постучал в дверь.

Хозяйка приоткрыла дверь - на цепочке.

- Простите, - сказал Васин. - Я хотел вернуть веревку.

- Уходите, уходите, - сказала хозяйка. - Ничего нам не надо.

И захлопнула дверь.

Васин не возражал. Он повесил веревку на гвоздь у двери и пошел вокруг дома. Заглядывал в окна. Одно из них было открыто. Саша все в той же позе сидел на кровати.

- Ермаков, - сказал Васин.

Саша поднял голову.

- Какой хороший помазам был.

Васин отодвинулся.

- Я хотел вам сказать, - Васину нелегко давались эти слова. Ему было неловко и тяжело. - Вы справляйте свадьбу, все будет хорошо. Я беру на свою ответственность это нарушение.

Саша поднялся с постели и закрыл ставни.

Васин заглянул в щель между ставнями.

Саша сидел на кровати, смотрел перед собой безучастно.

- Пал Ваныч! - позвала с улицы Наташа. В руке у нее был плед. - Вам Саша нужен? Его нет, они сейчас как раз в ЗАГСе.

Васин подошел к Наташе, сказал:

- Наталья, ты не сердись на меня. Извини.

- Ладно уж, Пал Ваныч. Забудем. Накиньте, а то простудитесь.

Она накинула ему на плечи плед.

- Спасибо, Наташенька.

- А я брюки те не взяла. Дорого очень.

- Я пойду, - сказал Васин. - Дел полно. До свидания.

И пошел по улице.

И наткнулся на учеников Тролля.

Васин покорно отдал плед Горбуну. Сероглазый взглянул сквозь лупу на лацкан. Юный пинцетом взял с лацкана вспыхнувшее стеклышко.

Потом Тролли пошли прочь.

Наташа увидела это и со всех сил бросилась за ними. Выхватила плед из рук Горбуна.

- Это вы бросьте! - крикнула она. - Что за хулиганство.

Тролли исчезли.

А Васин оказался у окна. Он глядел в щель.

Саша сидел на кровати, смотрел перед собой безучастно.

- Пал Ваныч! - позвала с улицы Наташа. - Вам Саша нужен? Его нет. Они сейчас как раз в ЗАГСе.

Васин подошел к ней, сказал:

- Ты извини меня, Наташенька.

- Ладно уж. Накиньте это, простудитесь.

Она накинула ему на плечи плед.

- Спасибо. Я пойду, - сказал Васин. - Дел полно.

И пошел по улице.

И наткнулся на Троллей.

Васин покорно отдал плед Горбуну. Сероглазый направил лупу. Юный снял пинцетом с лацкана пиджака блеснувшее стеклышко.

И они пошли прочь.

Наташа увидела это и со всех сил бросилась за ними.

Выхватила из рук Горбуна плед.

- Это вы бросьте! - крикнула она. - Что за хулиганство.

Тролли исчезли.

Васин стоял у окна, заглядывал в щель.

Саша сидел на кровати, смотрел перед собой безучастно.

- Пал Ваныч! - позвала с улицы Наташа. - А Саши нет. Они сейчас как раз в ЗАГСе.

Васин подошел к ней, сказал:

- Ты извини меня, Наташенька.

- Накиньте это, простудитесь.

Она накинула ему на плечи плед.

- Я пойду, - сказал Васин. - Дел полно.

И пошел по улице.

И наткнулся на троллят. Один отобрал у него плед, другой направил лупу, третий снял пинцетом стеклышко.

И они пошли прочь.

Наташа бросилась за ними с криком:

- Это вы бросьте! Что за хулиганство.

Васин перехватил ее.

- Черт с ними, Наташка! Я тебе другой плед куплю. Не до утра ж здесь бегать. У меня дел полно!

Тролли исчезли.

Васин снова оказался у окна.

И в щель он увидел, что за спиной Саши возникла Настя. Саша обернулся к ней, но не двинулся с места. Настя робко подошла к дивану. В руке она держала магнитофон. В другой - шляпу. Она оглянулась - куда поставить магнитофон. Поставила на стул. Сама села на другой.

Саша ее не замечал. Настя включила магнитофон - ресторанную мелодию. Васин не уходил. Вдруг явственно прорвались его слова: "Получите с меня за бокал этих пузырей!".

Васин вздрогнул. Настя и Саша будто ожили. Саша потянулся к магнитофону со словами: "Давай выключим", - нажал на клавишу. Потом взял у Насти шляпу и надвинул ее на глаза.

- Пал Ваныч! - позвала с улицы Наташа. - Вам Саша нужен? А его нет. Они сейчас как раз в ЗАГСе.

Серая пустыня.

В пустыне старый Тролль вложил стеклышко в мозаику зеркала.

Улица.

В осколке было видно, как Наташа накинула на плечи Васина плед и он, сгорбившись, пошел по улице.

Серая пустыня.

Ученики Тролля встрепенулись. Увидели что-то. Поднял голову и главный Тролль. Они смотрели в зал.

Потом старый Тролль показал пальцем перед собой...

Булычев Кир. Будем уважать друг друга.

Кир БУЛЫЧЕВ.

"Будем уважать друг друга".

Кир Булычев - один из самых известных писателей нашего времени. А для читателей журнала - так вообще самый популярный. Об этом свидетельствуют результаты опроса, с которыми можно ознакомиться в "Если" -10, 1997 г. Великое множество вопросов касалось псевдонима, Великого Гусляра и иных тем, о которых журнал уже рассказывал на своих страницах. Поэтому для прямого разговора мы выбрали те вопросы читателей, которые раскрывают творческие и личностные "нюансы" писателя Кира Булычева.

Многие писатели-фантасты не утруждают себя придумыванием новых имен, а просто берут малоизвестные названия. По какому принципу Вы придумываете названия для планет, имена героев? И, кстати, что это за имя - Кора Орват? (Героиня "Галактической полиции" - прим. ред.).

Никакой жесткой закономерности нет. Иногда просто берутся благозвучные слова или даже просто случайные сочетания букв. Потыкаешь наугад пальцем по клавишам - вот тебе и имя! Иногда превалирует игровой момент. Но никакой системы нет, да и, наверное, вообще не может быть какой-либо фиксированной системы. Иногда писатели для решения определенных творческих задач используют так называемые "говорящие" имена. Кому-то нравится обилие гласных, а кто-то, не мудрствуя лукаво, действительно берет наугад из попавшего под руку справочника или словаря. Что же касается Коры... Вот тут как раз мне пришлось поработать. Некоторое время я искал красивое женское имя, которое, с одной стороны, не было бы явно русским, а с другой - не резало бы слух нашего читателя. А вот Орват я взял из польского гербовника. Это название польского герба - возможно, он принадлежал какому-то старинному роду. В итоге же получилось имя, словно бы заимствованное из какого-либо западнославянского языка. Хотя при желании можно услышать и отголоски венгерского.

Не случалось ли Вашим героям "выходить из-под контроля", действовать самостоятельно, независимо от Вашего желания? Как вы относитесь к такой "самостоятельности"?

Это очень забавный вопрос. Забавный он в том смысле, что это вопрос перевертыш. Некоторые писатели очень любят заявлять о том, что их персонажи якобы действуют самостоятельно, они, мол, сами удивляются поступкам своих героев. Доверчивые читатели поверили в это кокетство. Теперь они дружно и радостно вопрошают о "неподконтрольности" персонажей. Но этот спровоцированный, навязанный вопрос, если вдуматься, не очень корректен. Читатель как бы спрашивает - а не страдаешь ли ты, дорогой писатель, раздвоением личности? Поэтому будем уважать друг друга и оставим эту тему.

Мне известно, что некоторые писатели-фантасты являются эмиссарами Высших Космических Сил. В том числе и Кир Булычев. Можете ли Вы открыть, в чем заключается Ваша миссия? (Е. Петров, г. Мурманск).

Мне регулярно названивает один молодой человек, который все допытывается, где я скрываю свою машину времени. Он уверяет, что давно меня разоблачил. Дело в том, что ему позарез надо куда-то сгонять - то ли в прошлое, то ли в будущее. Весьма убедительно рассуждает этот молодой человек; поневоле сам задумаешься - может, и впрямь разоблачил?! Так что к сведению всех интересующихся - да, я действительно являюсь эмиссаром, но мне пока еще не сообщили, чьим. Ежели кто узнает - сообщите мне в первую очередь.

Ваша Алиса у нас сейчас намного популярнее, чем Алиса Льюиса Кэрролла. Не кажется ли Вам, что в Вас вселилась душа Кэролла? Он был ученым и Вы - ученый, а уж о совпадении имен героинь и говорить не надо! (С. Николаенко, г. Харьков).

Не могу согласиться с таким возвеличиванием моей Алисы. Алиса Кэрролла это явление общечеловеческой культуры, тогда как моя известна в основном нашим читателям. К тому же причины создания двух Алис совершенно разные. Я не буду касаться сложных материй, вроде переселения душ. Просто в те времена меня очень раздражал наш советский детский кинематограф. Иванушка-дурачок заменялся на пионера Васю, и получался продукт киностудии имени Горького. Тогда-то я и задумал написать книжку для детей, которые будут жить, как сейчас говорят, - в компьютерном веке. Новые времена - новые сказки. Алиса же Кэрролла это все-таки взрослая книга. История литературы знает немало случаев, когда книга, рассчитанная на взрослого читателя, становилась прекрасным детским чтением. Например, "Приключения Робинзона Крузо". С "Алисой в Стране Чудес" ситуация прямо противоположная, сейчас она интересна в основном для взрослой публики, нежели для детей, которым ныне предпочтительнее, скажем, "Питер Пэн" или "Мэри Поппинс". К тому же юмор Кэрролла не всегда понятен нашему современнику да и к тому же, скажем прямо, несколько академичен.

Не привела ли Ваша популярность к росту завистников и недоброжелателей?

Для того чтобы как-то ощущать присутствие таковых лиц, надо существовать в определенной профессиональной среде. А так как я - вне этой среды, то наличие или отсутствие недоброжелателей не влияет на мое самочувствие. После того как рухнуло издательство "Молодая гвардия" и исчез такой объект идеологической конфронтации, исчезла и необходимость в организованной оппозиции. С другой стороны, есть писатели, нуждающиеся в прямом контакте со своеобразной "группой поддержки", писатели, работающие для фэнов. Я не принадлежу к числу таких авторов. Моя среда обитания - это профессиональные востоковеды, которым все творческие успехи фантастов глубоко безразличны. А с теми фантастами, с которыми я общаюсь, у меня прекрасные отношения, нам ни к чему завидовать друг другу.

Я не исключаю того, что где-то есть завистники и недоброжелатели. Куда от них денешься! Но мне повезло - я не человек "тусовки" и поэтому просто о них не знаю. Хотят завидовать - на здоровье. Мне хватает иных забот.

Можейко Игорь Всеволодович. В ожидании гостей.

КОМИССИЯ ПО КОНТАКТАМ.

ИГОРЬ МОЖЕЙКО,

Кандидат исторических наук.

В ожидании гостей.

Шел 1827 год. Еще здравствовали соратники Наполеона, живая память о его делах и походах.

Первые мемуары и исследования о Наполеоне, истоки не иссякающей и по сей день реки лежали на полках книжных магазинов европейских стран.

И вот в Париже вышла книга, которая называлась "Почему Наполеона никогда не было, или Великая ошибка, источник бесконечного числа ошибок, которые следует отметить в истории XIX века".

Книгу осмеивали, книгу пытались замолчать, книгу называли бредом сумасшедшего, но все новые и новые издания ее появлялись во Франции, Англии, Германии, России. Стало известно имя автора. Им оказался профессор Перес - математик, работавший в Лионском университете. Никто не смог бы обвинить в слабоумии столь образованного, почтенного и уравновешенного человека. И все-таки Перес утверждал, что Наполеона никогда не существовало, что он мираж XIX века, результат массового самогипноза. Доказательства лионского профессора были строго научными. Он выделил в жизни Наполеона девять основных характерных черт, в том числе его имя, место рождения, имя матери, число братьев и сестер, подавление им французской революции, количество маршалов и число лет его царствования.

И профессор пришел к удивительным выводам: Наполеон - символ Солнца, олицетворение нашего дневного светила, аналог Аполлона. Имя его - Наполеон, путем элементарных этимологических исследований выводится из имени Аполлон (аполео - греческое: убивать, жечь и т. д.).

Солнечный Аполлон и Наполеон одинаково родились на острове в Средиземном море, мать Наполеона звали Летицией, что значит - заря, возвещающая о приходе Солнца; три сестры Наполеона - три грации, а четыре брата - четыре времени года. Две жены его - Земля и Луна. Сын от второго брака соответствует Гору - египетскому богу, рожденному от брака Озириса и Изиды.

Аполлон убивает ужасного змея - Пифона, освобождая Грецию. Наполеон душит "гидру революции", освобождая Францию от якобинцев.

Да что там говорить - само слово "революция" явно происходит от греческого "револютус", что можно трактовать как "змея, обернувшаяся вокруг самой себя".

То есть историческая реальность самой французской революции тоже ставится под вопрос. Двенадцать боевых маршалов Наполеона - двенадцать знаков зодиака, а четыре маршала, не принимавших участия в боях, - четыре основные точки небесного свода. (Надо сказать, что маршалов у Наполеона было больше, но Перес не считал себя обязанным дотошно следовать фактам, которых не было.) Наконец, Наполеон царствовал 12 лет, причем взошел на востоке (в Египте) и зашел на западе (на острове Святой Елены).

Окончательно доказав мифичность Наполеона, профессор Перес заключает свой труд словами: "Мы могли бы еще подкрепить свое утверждение массой королевских приказов, доподлинные даты на которых находятся в явном противоречии с царствованием мнимого Наполеона, но у нас есть все основания не прибегать к этому".

В те дни роялисты делали все, чтобы вычеркнуть имя Наполеона из истории Франции и представить царствование Бурбонов непрерывным. Во Франции действовали указы Бурбонов, изданные в годы правления Наполеона. Перес довел до абсурда вполне, реальные тенденции французских правящих кругов.

Книга Переса и сегодня отличный пример того, как с помощью наукообразных фраз и фактов, при ближайшем рассмотрении никакого отношения к делу не имеющих, можно создать внешне научную гипотезу. Побуждения могут быть вполне благородны, цель достойна того, чтобы к ней стремиться, но неразборчивость в средствах .для достижения цели враждебна любому научному исследованию, особенно когда дело касается истории, наиболее чуткой и беззащитной из наук.

Это предисловие. А теперь о сути дела. Возможно, когда-то на Земле побывали пришельцы из космоса. Однако пока, насколько мне известно, ни одного достоверного факта, подтверждающего посещение нас космическими братьями, не обнаружено. Но есть возможность такого посещения. Есть желание, чтобы эта возможность стала реальностью.

Если завтра в районе Сыктывкара снизится "летающая тарелочка" или на Памире в кишлаке объяцится "снежный человек", ничего невозможного не произойдет.

Еще одна гипотеза оправдается, а сколько их, на первый взгляд совершенно безумных, оказывалось в конце концов совершенно правдивыми и становилось частью нашего обыденного существования.

(Люди летают по воздуху и высаживаются на Луну, масса переходит в энергию, а Земля - круглая.) Но гипотеза не становится верной только оттого, что она опубликована.

Опасность модных сегодня гипотез, разрабатываемых обычно отрядами увлеченных неофитов, заключается в соблазне отталкиваться не от фактов, а наоборот: неверно истолковывать факты, а то и вовсе выдумывать их. И логика якобы научных рассуждений заставляет порой вспомнить классическую фразу: "Как же можно утверждать, что бога нет, если все живое создано им?" За последние годы появился ряд статей, написанных сторонниками гипотезы "Пришельцы у нас побывали". Доказательства, приводимые в статьях в пользу пришельцев, делятся в основном на три группы. Группа первая: цитаты из древних книг. Группа вторая: предметы (от тектитов до фресок Тассили и японских статуэток), могущие служить свидетельством пребывания космонавтов на Земле. Группа третья: исторические памятники, созданные либо руками пришельцев, либо по их указаниям.

Первые две группы доказательств предусматривают обязательное внешнее сходство людей и пришельцев (по образу и подобию), ибо цитаты из древних книг говорят о богах и людях, а трактуются как рассказы о пришельцах, статуэтки или фрески изображают богов и людей и трактуются как изображения пришельцев. Более того, выступая по телевидению, известный писатель и известный сторонник гипотезы о пришельцах Александр Петрович Казанцев демонстрировал древние японские статуэтки и утверждал, что они одеты в скафандры, имеющие те же функциональные части, что и скафандры современных космонавтов-землян. Опять же - "по образу и подобию". Но ведь есть все основания полагать, что даже одежда наших космонавтов, которые через несколько десятков лет отправятся в глубокий космос, будет отличаться от одежды сегодняшних космонавтов куда сильнее, чем костюмы моряков Колумба от одежды современного моряка.

Труднее всего опровергать свидетельства первых двух групп.

Пожалуй, порой и невозможно.

Если мы будем считать, что жена Лота обратилась не в соляной столб, а погибла от ядерного взрыва, если будем полагать, что в "Махабхарате" говорится о появлении пришельцев, то с таким же успехом можно изобразить бой Давида с Голиафом как поединок, в котором маленький землянин победил хитростью гиганта пришельца, либо, если хотите, карлик-пришелец победил хитростью и передовой техникой землянина среднего роста. Соловей-разбойник вполне сойдет за пришельца, подающего сигналы своим товарищам с помощью сверхзвуковой сирены, или пришельца, отбившегося от экипажа и плачущего неземным пронзительным плачем.

Если сторонники "пришельческой гипотезы" объявляли членами космического экипажа Иисуса Христа и мексиканского бога Кецалькоатля, то почему не включить в число пришельцев Будду, Магомета или Моисея? Последний, как известно, на глазах у людей выходил на связь со своей космической базой. Массу интересных сведений о пришельцах подарят греческие мифы, скандинавские саги и сказки Гавайских островов, русские былины и поэмы Байрона. Главное - найти подход, воспользоваться плодотворным методом профессора Переса: "Наполеон - это Аполлон, и маршалы его - знаки зодиака".

Создатели пришельческих гипотез широко употребляют свидетельства двух первых групп.

Но только ими не обойдешься.

Нужно нечто более весомое, нечто такое, чего люди сделать не могли, а кто-то за них сделать мог.

И тут приходится обращаться к памятникам архитектуры, сооружениям солидным и долговечным.

Большая часть этих свидетельств располагается- в Азии, Америке, Африке - местах, достаточно отдаленных и недостаточно известных нашему читателю. Собор Василия Блаженного в число доказательств не попадает: Василия Блаженного строили посреди Москвы, и свидетелей тому тьма.

Читая статьи о пришельцах, я выписал из них названия тех сооружений "космического происхождения", которые расположены в Азии, ибо история Азии моя специальность и большинство их мне приходилось видеть.

Вот азиатские сооружения, созданные пришельцами или с их помощью: плиты храма Юпитера в Баальбеке (Баальбекская терраса), Вавилонская башня, Черная пагода в Конараке, железная колонна в Дели. Все они, по утверждению соответствующих авторов, не могли быть созданы людьми, а если даже и могли, то, несомненно, создание их связано с появлением пришельцев. Плиты, колонны и пагоды кочуют из статьи в статью. Авторы "вторичных" исследований предпочитают доверять единомышленнику, а не тратить времени на чтение соответствующей литературы.

Посмотрим, насколько же эти сооружения таинственны, могли ли они быть построены людьми или в самом деле тут не обошлось без космических инициаторов.

ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ.

Один из основоположников гипотезы о пришельцах в нашей стране М. Агрест рекомендует тщательно проверить современными методами возраст Вавилонской башни, поскольку подозревает, что она построена пришельцами или для пришельцев.

Он пишет: "Сохранившиеся до настоящего времени три яруса этой "Башни", как известно, сложены из обожженного кирпича и расположены в рассматриваемом районе (на Ближнем Востоке, где высаживались пришельцы. Ред.). Некоторые места этого сооружения, по описанию исследователей, опалены и оплавлены".

Великая Вавилонская башня, она же вавилонский зиккурат, святилище бога Мардука, она же башня в Э-Теменанки, храме "краеугольного камня неба и земли", известна каждому из нас с детства как символ столпотворения.

Последним, кто видел и описал эту башню, был Геродот. "Посредине храма стоит массивная башня, - пишет греческий географ, осмотревший ее в V веке до нашей эры, - имеющая по одной стадии в длину и ширину, над этой башней поставлена другая, над второй - третья, и так дальше до восьмой..." (Геродот, История, книга 1, 181).

Другой исследователь древности, Страбон, живший на рубеже нашей эры, говорит, что башни в его время уже не существовало. Страбон называет ее "гробницей Бела", и ему известно, что башню срыл Ксеркс. Он же рассказывает о дальнейшей судьбе башни, подтверждаемой другими источниками. Оказывается, уже Александр Македонский увидел на месте ее лишь груду кирпича. Он "хотел восстановить эту пирамиду, однако для этого требовалось много труда и продолжительное время (только одна расчистка мусора заняла бы 10 000 человек в течение двух месяцев). Поэтому царь не успел кончить предприятие, так как вскоре его постиг недуг и кончина.

Никто из его преемников не заботился об этом" (Страбон, География, книга XVI, 1, 5).

В начале нашего века археологическая экспедиция Кольдевея проводила раскопки на месте Вавилонской башни, в результате которых свидетельства античных авторов были подтверждены. Был найден фундамент башни, сторона которой равнялась 90 метрам. Вокруг обнаружились таблички, говорившие об ее функциях, строении, размерах и так далее. Вавилоняне были писучим народом, тщательно документировавшим свои дела.

В одном Страбон, башни уже не видевший, ошибся. И эту ошибку повторил и Агрест. Башня не была сложена из обожженного кирпича. Обожженный кирпич очень высоко ценился в безлесной Месопотамии. Лишь наиболее ценные и чтимые сооружения облицовывались обожженным кирпичом. Само же строительство велось из кирпича необожженного.

Это касается как Вавилонской башни, так и прочих многочисленных зиккуратов подобного типа, обнаруженных в Двуречье, некоторые из которых и сейчас возвышаются над землей, несут следы пожаров и сознательного разрушения.

Так что в дальнейшем сторонникам гипотезы о том, что пришельцы побывали в Двуречье, когда там создавались вавилонское или ассирийское царства, лучше брать в качестве примера какой-нибудь другой зиккурат, например Агар-Гуф или Борсиппу, а не Вавилонскую башню, которой не существует.

БААЛЬБЕКСКАЯ ТЕРРАСА.

"Можно допустить, что обследование солнечной системы космонавты проводили малыми кораблями, стартуя с Земли. Для этих целей им, возможно, понадобилось добыть на Земле ядерное горючее и построить специальные площадки и хранилища. Они также, несомненно, должны были оставить память о своем пребывании на Земле. Не относятся ли названные отличительные сооружения, как, например, терраса Ваальбека, к этим памятникам?" Эта цитата взята из статьи М. Агреста "Космонавты древности".

В данном случае М. Агрест вновь выступает как "первооткрыватель". С тех пор терраса неоднократно переходила из статьи в статью как неопровержимый аргумент. Например, о ее "загадочности" писал А. Горбовский.

Если плиты Баальбека сделали космонавты с другой планеты, то этому должно было оказаться множество свидетелей. Баальбек находился в одном из наиболее заселенных, обжитых районов древнего мира. В Римской провинции Сирии располагалось несколько городов с населением более полумиллиона. Одним из крупнейших городов провинции был Гелиополис, ныне известный как Баальбек. Однако ни один житель города, ни один историк, ни один путешественник не обратил внимания на пребывание в центре известного тогда мира космических кораблей, собиравших ядерное топливо и строивших для этого хранилища из громадных каменных глыб, так как у них, очевидно, никаких более прогрессивных материалов для этой цели не существовало.

Зато есть документы, повествующие совсем о другом. Император Рима Антонин Пий (138-161 годы) после присоединения Гелиополиса (или Баал-Бека города Ваала) к Римской империи приказал начать там сооружение крупнейшего в мире храма Юпитера.

Тому были весьма веские причины.

Густо населенные, богатые ливанские провинции играли важную роль в жизни империи. И не только как поставщики товаров, как узловой пункт азиатской торговли, но и в силу причин субъективных. Римские императоры породнились с правящими домами Ливана, а один из преемников Антонина Пия, Каракалла, был наполовину ливанцем. Он и его мать Юлия Домна даже писали на своих монетах слово "Гелиополис".

Наконец, именно здесь, в не так давно приобретенных землях, важна была идеологическая деятельность - храм должен был олицетворять мощь империи.

Итак, время сооружения Баальбекской террасы - II век нашей эры, период, в который инженерная и строительная мысль Рима достигает больших высот. Сохранившиеся по сей день мосты, храмы, плотины, водопроводы, акведуки, дороги остаются замечательными образцами строительного искусства.

Конструкторы храма отлично понимали, что в этом подверженном землетрясениям районе нельзя строить столь громадное, сооружение на обычном фундаменте.

Он должен быть крепок и не только должен нести на себе вес здания, но и служить перекрытием для обширных храмовых подвалов.

В близлежащих каменоломнях было вырублено множество огромных блоков. Среди них особенно выделялись три гиганта: плиты по двадцати метров в длину, пяти в высоту и четыре в ширину.

Они были доставлены в Гелиолояис и улажены в основание храма. Однако строительство затягивалось, на него уже ушла масса денег, последующие императоры выделяли ях с меньшей охотой, чем Антонин Пий и Каракалла, и потому завершался храм по несколько упрощенному варианту.

Кстати, не была закончена и доставлена на место четвертая плитгндаант. Ее, самую крупную из всех, пришлось бросить в каменоломне.

Она и сегодня доступна обозрение любого туриста и не только служит очевидным примером нерадивости пришельцев, поленившиеся закончить как следует свой склад ядерного горючего, но и несет на себе явные следы обработки ручными зубилами. Неужели космонавты использовали зубила в качестве основного инструмента?

Или предпочитали пользоваться рабским трудом?

ЖЕЛЕЗНАЯ КОЛОННА В ДЕЛИ.

Она возвышается на окраине столицы Индии, неизвестно, сколько ей лет, она не ржавеет, и притом в ней шесть метров высоты.

Явно таинственная вещь, которую люди сделать не могли, а космонавты сделали и позабыли на Земле или оставили как напоминание о своем визите. Колонна в Дели вслед за Баальбекскими плитами несколько лет кочует из статьи в статью в качестве одного из основных аргументов.

Однако железная колонна не загадочна и не безродна. Если к ней присмотреться, нетрудно обнаружить там две надписи. Первая -т эпитафия индийскому царю Чандрагупте II, умершему в 413 году нашей эры. В эпитафии говорится, что колонна эта отлита и установлена в память царя на горе под названием Стопа Вишну. Когда-то, как установили археологи, она стояла перед вишнуитским храмом в Аллахабаде и была украшена сверху изображением священной птицы Гаруды. Вторая надпись повествует о том, что через несколько сот лет царь Ананг Пал перевез колонну в Дели.

Но, может быть, древние индийцы не умели плавить такое хорошее железо? Может, в V веке н. э. его там и не знали и потому пришельцы попросту подарили солидный кусок металла людям, а те пустили его на колонну, вместо того чтобы делать из него плуги и развивать сельское хозяйство?

Железо в Индии известно уже за тысячу лет до нашей эры. Уже тогда из него изготовляли оружие и утварь. В описаниях походов Александра Македонского говорится о том, что правитель одного из пенджабских княжеств поднес ему в подарок сто талантов стали - примерно 250 килограммов.

А это случилось за 700 лет до создания колонны! Никто не будет утверждать, что колонны такого рода были обычным явлением в Индии. Нет, железо оставалось дорогим, и плуги из него изготовлялись редко. Оно продолжало использоваться в военном деле и для сооружений уникальных. Однако металлургия и, возможно, порошковая металлургия в Индии были хорошо развиты. Например, основной зал "Черной пагоды" в Конараке, о которой речь пойдет ниже, перекрыт железными балками. И здесь нелишне упомянуть о том, что совеем недавно советские археологи в тайге на Дальнем Востоке открыли большой, даже по сегодняшним меркам, металлургический завод, располагавшийся на территории империи чжурчженей. Завод работал уже в X веке.

Можно только повторить, что, хоть колонну изготовить было и нелегко, нужды обращаться за этим к гостям из космоса не возникало.

"ЧЕРНАЯ ПАГОДА" В КОНАРАКЕ.

Строительство ее также, уверяет А. Горбовекий в книге "Загадка древнейших цивилизаций", не обошлось без пришельцев.

"В Индии, - пишет он, - да сих пор существует храм "Черная пагода". Храм этот высотой в 75 метров венчает крыша из тщательно обработанной каменной плиты весом в 200 тонн? Как утверждают специалисты, современная строительная техника не может оперировать подобными тяжестями". Аргумент и в самом деле почти неотразим. Даже сегодня не можем, и все тут! Но оставим в покое специалистов и обратимся к самой пагоде.

Храм солнца в Конараке, или, как его называют, "Черная пагода", стоит в индийской провинции Орисса на берегу океана. Индийская легенда гласит, что царь строил храм в благодарность богу солнца - Сурье, излечившему его от проказы. Однако за походами и интригами царь забыл о строительстве, оно затянулось, и разгневанный бог разрушил башню храма, оставив лишь основное квадратное здание.

Плита, а вернее несколько илит меньшего веса и размера, е которых говорят сторонники таииг ственных гипотез, перекрывали якобы башню. Когда она рухнула (башни на самом деле нет, А. Горбовскнй ошибся), то плиты упали с высоты 75 метров. И вот первое, что удивляет, когда подходишь к этому храму, - плиты перекрытия лежат в ряд неподалеку от храма целехонькие, словно и не рушились с громадной высоты.

Так оно и было. Не рушились.

Строительство храма в Конараке велось в середине XIII века, в царствование императора Нарасимхи-Дэвы I, однако в ходе работ выяснилось, что грунт недостаточно надежен, и пришлось строительство прервать, не соорудив одной из двух составляющих индийского храма - башни. Заготовленные для нее плиты так и остались лежать на земле.

Однако при более крепком грунте индийские строители все-таки построили бы башню, обойдясь без пришельцев. Метод строительства был прост и остроумен - как только укладывался очередной ряд плит, снаружи и изнутри здания подсыпался песок - так, что верхний край постройки оказывался вровень с пологим холмом, по склону которого и втаскивали тяжелые плиты. А в заключение надо было лишь убрать песок - и на месте кургана оказывался готовый храм.

Вот уже десять тысячелетий развивается человеческая цивилизация. Порой на страны, достигшие замечательных высот в кульгуре, обрушивались беды, которые стирали не только цивилизацию, но и память о ней. Но люди продолжали дело предков - в другом конце Земли они подхватывали эстафету, заново проходили путь, освоенный другими, и делали новый шаг вперед. И каждый из нас должен, обязан ощущать себя составной частью этого сложного единого процесса, который называется историей человечества.

Археологи по крохам восстанавливают далекое прошлое, историки воссоздают картину рождения нашего дня из миллионов прошедших дней. И при этом пока обходятся без пришельцев.

А что касается гостей из космоса, то уж никак не следует почитать их за недалеких существ, вырубавших баальбекские плиты и оставлявших на память железные колонны. Если они не хотели, чтобы мы знали об их визите, то потребуется много усилий, пока удастся найти их действительные следы. А если хотели, то уж наверно придумали бы способ, достойный высокой цивилизации.

Гипотезы о пребывании на Земле пришельцев имеют полное право на существование, однако в подтверждение им желательно искать факты, а не принимать желаемое за действительное. Опасность подобных измышлений, не подкрепленных ответственным подходом к Делу, признавал уже мудрый философ Монтень, который 400 лет назад говорил, что "истинным раздольем и лучшим поприщем для обмана является область неизвестного, уже сама необычайность рассказываемого внушает веру в него, и, кроме того, эти рассказы, не подчиняясь обычным законам нашей логики, лишают нас средств бороться с ними".

Напоследок я предлагаю читателю вообразить себя на минуту человеком, который ищет на Земле следы пришельцев по испытанному методу профессора Переса.

Посмотрим, что в свете этого можно сказать об Эйфелевой башне.

Пожалуй, она напоминает стартовую башню космического корабля.

Тем более что сооружена из стали, металла, весьма необычного для башен, и явно не несет функциональной нагрузки. Стоит отдать ее на анализ, - а вдруг она построена две тысячи лет назад?

А вдруг в ее основании обнаружатся тектиты - оплавленные камешки, образовавшиеся в момент старта самого корабля? Слово за археологами!

Булычев Кир. В прошлое и будущее - за настоящим.

Кир БУЛЫЧЕВ.

В прошлое и будущее - за настоящим.

"Многие из предсказаний писателей-фантастов уже сбылись. А построят ли когда-нибудь машину времени, о которой так много пишут! Возможны ли в принципе путешествия по времени! А если нет, зачем тогда вообще писать!".

Борис Семенов, Ленинград.

Схожие письма часто приходят в редакцию. Мы попросили ответить на них ученого и писателя-фантаста Кира БУЛЫЧЕВА.

Среди открытий и изобретений всегда были тупиковые темы. Открыть и изобрести этого было нельзя, но очень хотелось. И даже когда наука доказывала физическую невозможность такого открытия, находились упрямцы, которые зажмуривались, затыкали уши и продолжали изобретать.

Много веков алхимики искали золото, наивно перегоняя его из ртути. Искали философский камень, который даст власть над природой. Тысячи лет люди строят вечный двигатель, который, раз запущенный, будет работать, не потребляя энергии... Еще до того, как были открыты закон сохранения энергии и таблица элементов, многие понимали, что искусственное золото, философский камень, вечный двигатель - призраки, беготня за которыми выгодна жуликам и шарлатанам. Пятьсот лет назад великий Леонардо да Винчи писал о таких изобретателях; "О, искатели вечного движения, сколько пустых проектов создали вы в подобных поисках? Идите прочь вместе с искателями золота!".

Сегодня вечный двигатель будет изобретать только человек, совершенно не образованный научно, о золоте и философском камне забыли даже самые наивные любители тайн. Но вместо них появляются новые темы, которые, в сущности, от вечного двигателя не отличаются. К ним относится машина времени. Эйнштейн ведь показал, говорят люди, которые хотели бы ее изобрести, что время, масса и энергия связаны в единой формуле! Этим вся теоретическая основа путешествия во времени заканчивается. Ведь современная физика, утверждая, что все в мире взаимосвязано, не нарушает этим основных законов природы. И чисто теоретическое утверждение, что ход времени и масса могут изменяться при скоростях, граничащих со скоростью света, предполагает, что в нормальных условиях, в которых мы живем, ничего подобного произойти не может.

Но невозможность построить машину времени не значит, что о ней нельзя писать или говорить. Понять, каким образом она столь твердо укоренилась в фантастической литературе, по-моему, интересно.

Несколько лет назад я послал в одну редакцию повесть, в которой рассказывалось о путешествии во времени. Я получил строгий ответ: "Так как Герберт Уэллс уже написал повесть "Машина времени", мы считаем эту тему исчерпанной и больше о путешествиях во времени ничего печатать не будем".

Честно говоря, я не знаю, изменила ли свою позицию та редакция или нет. Но я сам продолжал писать о путешествиях во времени. Да и многие другие фантасты об этом пишут. И будут писать. К счастью, редактор, который впервые прочел "Машину времени" Уэллса, не вспомнил о том, что и у английского писателя были предшественники. А то бы мы с вами так и не прочли замечательную книжку.

Наверное, к сегодняшнему дню во всем мире написано несколько тысяч романов, повестей и рассказов о путешествии во времени. И пока вы читаете эту статью, появится еще штук шесть или семь. Зачем же тогда снова и снова писатели обращаются к этой теме?

Обратимся в прошлое. Слова "машина времени" придумал Уэллс. Случилось это чуть меньше ста лет назад. До этого машины не существовали. Но путешествия во времени были, в них не раз отправлялись литературные герои. И у этих путешествий была своя история и были свои причины. Правда, поначалу писатели отправляли своих героев только в будущее. Почему?

Люди издавна задумывались о том, почему мир, в котором они живут, устроен несправедливо. Почему в нем бушуют войны, почему сильные и богатые угнетают слабых. Одному причина виделась в деньгах, которые портят людей, другому в силе оружия... И вот некоторые крупные мыслители прошлых веков стали выдумывать государства справедливости, страны, где люди живут счастливо. Они хотели этим показать путь к лучшему другим людям. Идеальные, выдуманные государства назывались утопиями. Слово это придумал английский мыслитель Томас Мор, который описал одно из них в начале XVI века, то есть более четырехсот лет назад. В этом государстве все трудятся, там нет денег, там все имущество общее. Другая знаменитая утопия описана итальянским гуманистом Кампанеллой в книге "Город солнца", вышедшей в 1623 году. Это государство, как и страна, о которой рассказал Томас Мор, лежит на острове в океане.

В те времена Землю еще только открывали. Океаны были мало исследованы, и неудивительно, что читатели верили в то, что государство справедливости может существовать. Шли годы. Постепенно на Земле становилось все меньше неоткрытых земель. Но появлялись все новые утопии. Где же расположить утопию, если на нашей планете не отыщешь для нее места? На Луне? На отдаленной звезде? Но кому нужно счастливое государство, до которого не доберешься?

Людям свойственно надеяться на лучшее будущее. И вот появились утопии, которые описывали общественный строй грядущего тысячелетия, авторы которых старались представить, какой будет наша Земля, если на ней исчезнут угнетение и несправедливость. Так возникли первые фантастические романы о будущем.

У авторов, которые писали такие книги, возникал вопрос: как попасть в отдаленное будущее их современнику? Ведь будущее лучше всего увидеть собственными глазами, как бы глазами читателя. Если создатели утопий эпохи Возрождения всегда имели под рукой капитана, который бы сам побывал на счастливом острове в океане и готов об этом рассказать, то в будущее капитану не добраться. И тут на помощь писателям пришел летаргический сон. Герои утопий прошлого века чаще всего засыпают. Герой романа Эдуарда Беллами "Через сто лет", например, написанного на рубеже нашего века, впадает в летаргический сон в подвале собственного дома, чтобы проснуться в 2000 году.

...А потом Герберт Уэллс изобрел машину времени.

Разумеется, он ничего не изобрел. Мы уже говорили, что машину времени невозможно изобрести. Писатели вообще не придумывают машин, это дело ученых и техников, пусть и сбылось все-таки кое-что из предсказанного фантастами. Но ни один человек не долетел бы до Луны по способу, придуманному Жюлем Верном или Александром Беляевым. И никому не построить лазерный излучатель по методу Алексея Толстого в "Гиперболоиде инженера Гарина". Впрочем, вам не найти ни одного писателя, который бы рассчитывал на то, что его изобретение в самом деле кто-то воспримет всерьез. Во всех фантастических книгах машины и механизмы нужны писателю в основном только для того, чтобы поведать нам о человеческих проблемах. И это отлично видно на примере машины времени. Она (как и многие другие фантастические элементы, вводимые в повествование) позволяет писателю рассказывать о настоящем, но предельно обнажая его приметы, показывая их в сильном "увеличении", словно под стеклом микроскопа.

О чем рассказал Уэллс? Его герой попадает в отдаленное будущее, когда на Земле живут две расы людей. Наверху изящные, тонкие, беспомощные бездельники, внизу, в шахтах, страшные слепые морлоки, которые пожирают вымирающих крошек, что умеют только петь и плясать. Это была не утопия. Это была антиутопия. Уэллс не скрывал от читателя, что он хотел сказать: глядите, предупреждал он, вы, аристократы и капиталисты, загоняете рабочих под землю, в шахты, вы превращаете их в животных. Придет время, когда вы будете жестоко наказаны! Ваши жертвы обратятся против вас!

Итак, возникло словосочетание: "машина времени". С этого момента ни один писатель уже не отправлял в будущее своего героя каким-либо иным способом. Появились машины. Множество машин, тысячи. Некоторые занимали целый дом, некоторые были не больше телефонной будки. И это неудивительно. XX век - век техники. Путешествовать стали не только в будущее, но и в прошлое.

Не потому, что прошлое вдруг обрело какое-то новое значение. Это произошло оттого, что фантастика стала искать и в прошлом ответы на сегодняшние проблемы.

И чем больше "строилось" машин времени, тем больше вопросов возникало у читателей. И эти вопросы настолько интересны, что стоит на них остановиться.

Например, проблема: как же избавиться от влияния на будущее, если мы путешествуем в прошлое, родила немало любопытных сюжетных поворотов в фантастике. В одном из своих рассказов Рэй Брэдбери описал путешествие в доисторическую эпоху. Там, за миллионы лет до нашей эры, герой нечаянно убил бабочку. Как вы понимаете, любая бабочка, даже любой микроб являются частью биологической системы Земли. Какая-то птица могла умереть от голода, потому что не поймала ту бабочку, какое-то животное прожило свою жизнь иначе, потому что не поймало ту птицу... и потянулась цепь причин и следствий. В результате хоть немножко, но изменилась вся история Земли. И когда герой возвращается в наше время, обнаруживается, что в США избран другой президент...

Не меньше парадоксов рождает путешествие в будущее.

Представим, что нам это удалось. Значит, мы сможем увидеть то, чего еще нет. С точки зрения логики это еще более нелепо, чем путешествие в прошлое. Мы заглянем в будущий век и узнаем, допустим, когда нам с вами предстоит умереть. Если в будущем записано, что вы, мой уважаемый читатель, упадете с горы Эверест в 2036 году, то, вернувшись домой, вы сделаете, допускаю, все возможное, чтобы не лезть на гору Эверест, тем более в 2036 году. То есть получите возможность изменить будущее. А раз оно изменится, значит, его и не будет. Куда же мы тогда с вами путешествовали?

Но, в общем, не так важно, каким фантастическим допущением пользуется писатель. Важно - зачем.

Вот послушайте, пожалуйста, какой я как-то написал рассказ:

Существует планета, жители которой испортили там воздух, погубили реки, вырубили леса. В общем довели свой дом до такого безобразия, что самим стало жить там невмоготу.

И тут они открыли путешествие во времени.

Как его использовать? Отправиться в будущее? Но планета уже загублена, такой она и останется. Отправиться в прошлое? Но там живут их собственные предки и тоже активно уничтожают планету. И тогда они решили отправиться в те времена, когда на планете еще не было людей, а гуляли там одни мамонты. Что они и сделали.

Прошло несколько лет, и обнаружилось, что собственную планету они загубили снова. На этот раз миллион лет назад. Мамонтов перебили, леса вырубили и так далее...

Тогда эти люди снова отправились в прошлое... еще на десять миллионов лет. Потом снова...

И вот в конце концов они оказались в том, страшно далеком периоде, когда на планете царил первобытный океан, лишь первые острова поднимались из него. И дальше путь один - под воду.

Как вы понимаете, писал этот рассказ я не для того, чтобы рассмотреть теоретические аспекты путешествия во времени. Мне это путешествие понадобилось исключительно для разговора о наших нынешних проблемах. Ведь мы живем на Земле, другой у нас нет. И если мы губим ее, никто нам не поможет. Был ли выход у тех людей, которые столько раз убегали от самих себя? Разумеется: взяться за ум, восстановить леса, прекратить пакостить в собственном доме. Они этого не сделали. Я же писал рассказ, обращаясь к тем людям, которые задумаются и что-то будут делать. В этом, на мой взгляд, и заключается смысл фантастики.

И я убежден, что будет написано еще немало книг о путешественниках в прошлое и будущее. Но интересны нам с вами будут те из них, в которых мы сможем увидеть самих себя.

Булычев Кир. К вопросу о суматранском носороге.

К.Булычев.

К вопросу о суматранском носороге.

Идет, движимая благими намерениями и интересом читателей, дискуссия о фантастике. Участники ее высказывают надежды, выражают опасения и предъявляют претензии.

А на Суматре, в диких лесах, площадь которых неуклонно сокращается, живет носорог. Носорогов так мало, что они не могут построить семью. Последняя невеста ждет суженого в ста километрах, а он не знает, в какую сторону идти. Между тем солидные ученые обсуждают форму ушей и рогов этих животных и пытаются окончательно решить вопрос, к какому подвиду они относятся. И вообще, носороги ли это. Потому что настоящему ученому куда интереснее написать статью, чем ехать на Суматру и тащить через лес к невесте живого носорога.

Мне кажется, нечто схожее происходит у нас с фантастической литературой.

Предварительно давайте все же разберемся, что же такое фантастика? Критика частенько именует ее жанром, что, на мой взгляд, совершенно не соответствует действительности. Современная фантастика существует как род литературы, включая в себя, как и литература реалистическая, все жанры: вспомним эпопеи Ефремова и Азимова, памфлеты Воннегута и Буля, притчи Геннадия Гора, юморески Лема и Каттнера. На правах рода литературы фантастика успешно оперирует гротеском и гиперболой, иносказанием и поэтической метафорой, сатирой и публицистикой и даже, как ни парадоксально, сугубо реалистическими описаниями миров и времен. Но стоит нам увидеть фантастику в качестве жанра, поместив на соответствующую полочку, скажем, рядом с детективом, как тут же мы начинаем говорить не о ней, а всего лишь об этикетке.

Когда говорят "писатель-фантаст", подразумевают нечто вроде: "Он танцор, но, конечно, не из Большого театра, а чечеточник".

В те блаженные времена, когда понятия "фантастика", а тем более "научная фантастика" не существовало, писатели творили так, как полагали нужным. Никто и не догадывался, что "Неведомый шедевр" Бальзака фантастика. Никто не упрекал Уэллса в том, что он нарушает физические законы, "крайне легкомысленно и дилетантски оперирует техникой" или игнорирует "природные константы" ("ЛГ", 4 сентября 1985 г.), - писатели создавали художественную литературу и писали не о константах и физических законах, а о человеке.

В XX веке на мир обрушивается технологическая революция. Наука, бывшая ранее благом, становится для некоторых непонятной, пугающей, всесильной. Интерес к ней резко возрастает, и тем более в нашей стране, совершающей резкий индустриальный и технологический скачок. Возникает потребность в популяризации науки, в прогностике. Создаются специальные научно-популярные журналы. Именно в них обосновываются создатели "научно-фантастических произведений". Пока еще это не художественная, а, скорее, научно-популярная литература. Откройте журналы "Знание - сила", "Техника - молодежи", "Вокруг света" тридцатых годов - и вы обнаружите немало очерков о технических и научных новинках, где повествование разделено для облегчения на диалоги. Даже талантливые писатели, как, например, Александр Беляев, выступают с очерками - впрочем, называются они рассказами и повестями - с утвердившимся подзаголовком "научная фантастика". Но чаще эти очерки создаются людьми, к литературе отношения не имеющими, а потому имена их справедливо забыты.

Имена-то забыты, но этикетка осталась. И хуже всего - осталась репутация и стереотип восприятия фантастики.

...Когда ты пытаешься увидеть мир в увеличительном стекле воображения, когда день сегодняшний подсказывает тебе рисунок дня грядущего, когда личность открывает тебе необычайные свои возможности, рождается фантастический рассказ.

Что же дальше?

Очевидно, ты предлагаешь его в редакцию научно-популярного журнала или редакцию одного из издательств, выпускающих фантастику. Научно-популярный журнал в силу своей специфики чаще всего ставит требование, чтобы рассказ нес определенную научную или техническую информацию. Если рассказ не подпадает под нужную категорию, то, скорее всего, (особенно когда литератор неизвестный) он будет отвергнут. Таким образом принятый термин "научная фантастика" заставляет редактора пользоваться научно-популярными критериями по отношению к литературному явлению. Выходит, когда мы говорим о научной фантастике и печатаем ее, то требуем не литературы, а популяризации.

Чтобы не быть голословным, сошлюсь на недавнее выступление в газете "Советская Россия" (26 июля 1985 г.) одного из старейших советских писателей-фантастов А. Казанцева, который весьма категорично "не согласен с теми, кто утверждает, что фантастика должна освободиться от всего, что преподают в технических вузах, и стать "чисто фантастической" или "сказочной"... Фантастика должна быть разной, в том числе и научной, вооруженной знаниями о технике (если это литература, а не наукообразие). Но думаю, что требовать от писателей знания всего, что изучают в технических вузах, все-таки не стоит, ибо в таком случае из фантастики нам пришлось бы исключить большинство признанных и любимых авторов.

Умудренные опытом авторы вынуждены выбирать один из двух путей. Первый: автор находит проверенный временем и подходящий сюжет и делает очередной его вариант, пользуясь антуражем, сплавленным из "космической оперы" и научно-популярной статьи с набором наработанных терминов.

Путь второй: автор, будучи литератором и желая писать художественную фантастическую прозу, отказывается от этикетки (а тем самым и от научно-популярных журналов), объявляя себя "нефантастом". Можно назвать свое произведение "современной сказкой", "фантазией", "притчей". Лучше просто "повестью". А еще лучше - оставить сомнительные фантазирования и ограничить себя рамками трезвой реальности.

Читательский мир разделен на поклонников и недоброжелателей фантастической литературы. Немыслимо встретить человека, который не признавал бы литературу реалистическую или, скажем, историческую прозу. Там граница проходит по качественному критерию. Люди любят хорошую литературу и не любят плохую. Просто.

По отношению к фантастике граница проходит иначе. Ее либо восторженно приветствуют, либо на дух не переносят. А так как большинство поклонников фантастики - люди молодые, воображение которых не притупилось повседневными заботами и не сменилось защитными реакциями против всего нового и необычного, то в число тех, кто определяет, быть или не быть фантастике, они не попадают.

Обе крайности опасны. Восторженное отношение к фантастике некритично. Потребляется все, что несет на себе этикетку. Это способствует процветанию дельцов от литературы, поставляющих стереотипное чтиво. Неприятие фантастики закрывает дорогу талантливой молодежи и лишает фантастику возможности развиваться. В такой обстановке равнодушный к фантастике человек, совершенно справедливо указывающий на ее низкий литературный уровень, скорее мирится с привычными стереотипами, нежели с попытками сбросить этикетку.

Если спросить о фантастической советской литературе 60-х годов: кто ее представляет, где ее вершины? - вы назовете Ефремова, братьев Стругацких, еще полдюжины имен. А литература 80-х годов? Братья Стругацкие и еще полдюжины имен. Появляются отдельные удачные рассказы, даже книги. Но, к сожалению, они исключение, а не свидетельство развития. Мне говорят: "Прочти рассказ такого-то, это интересно". Рассказ может быть интересен но писателя еще нет. И чаще всего рассказом дело и ограничивается.

А суматранские носороги, старея в одиночестве, бродят по изолированным долинам.

Почему же так происходит? Нынешние требования к фантастике вызывают к жизни эпигонов и популяризаторов, а не писателей. Их продукция настолько низка качеством, что вполне справедливо раздражает людей, высоко ставящих звание писателя и цели литературы. Фантастика схожа со странным уродцем, у которого одна громадная нога и карликовое тельце. Представьте себе, что в реалистической литературе существует лишь сельскохозяйственная проза. Или только фельетон. А претензии к ним - как к литературе в целом. К примеру, Ю. Школенко страстно клеймит рассказы в журнале "Искатель" ("ЛГ", 4 сентября 1985 г.). Создается впечатление, что плоха наша фантастика в целом. А на самом деле бесплодно лишь одно из направлений в ней, "этикеточное".

Далеко не все издательства выпускают фантастику. Областные издательства практически лишены возможности издавать фантастические произведения. Один художественный журнал (и то не журнал, а приложение "Искатель") уделяет им часть своих страниц. Вот и получается, что фантастика становится остродефицитным чтением, ну, а дефициту читатель готов простить все, что угодно, - мол, на безрыбье... Фантастическая книга "для взрослых", которая могла бы говорить о серьезных проблемах, способна выйти в свет только при условии, если она не будет фантастической. Так случилось с "Альтистом Даниловым" В. Орлова или "Белкой" А. Кима. И в то же время у нас в стране сотни писателей, пробующих себя в фантастике.

Однако когда подводятся итоги того или иного года, вдруг обнаруживается, что дела с изданием фантастики совсем не так плохи. Несколько десятков книг вышло. Постоянно переиздаются и без того вышедшие десятками миллионов экземпляров "Таинственный остров", "Аэлита", "Человек-невидимка", "Человек-амфибия". Тиражи этих переизданий во много раз превышают число новых книг, а в сумме считается, что печатается фантастика.

Госкомиздат собирался выпустить тридцатитомную библиотеку советской фантастики. Казалось бы, лед тронулся! Ничего подобного, на настоящий момент эта библиотека планируется как 24-томное издание, включающее Жюля Верна, Уэллса, А. Беляева, а также современных зарубежных писателей типа Карсака и Вайсса. В лучшем случае 4-5 томов достанутся современным советским фантастам. А библиотека эта будет выходить почти до конца нашего века, и за счет ее "академических" томов еще более уменьшится доля издаваемой современной литературы.

Есть у фантастической литературы свойство откликаться на новейшие тенденции в жизни общества, да и человечества в целом. Откликаться "с запасом": проблема только намечена, только бродит в умах, едва начинает обретать социальную форму, а фантастика уже поверяет ее будущим. И хотя вопросы, стоящие перед ней, фантастика решает специфическими средствами, скажем, с помощью парадокса и гиперболы, но вырастают они все из тех же человеческих отношений, из того же реального мира.

Бестужев-Лада опасается, не пройдет ли мода на фантастику, как прошла мода на романтизм и натурализм ("ЛГ", 7 августа 1985 г.). Но он также говорит не о фантастике как роде литературы, а о какой-то из современных ипостасей ее. Забывая, что в первой половине прошлого века существовала фантастика романтическая. Романтизм умер, а фантастика не погибла, так как это явление совершенно иного порядка.

Никогда еще фантастика не была столь нужна обществу. Это отражение прогресса. Это отражение сложности нашего мира, отклик на желание читателя найти ответы на вопросы: "Кто я? Каким будет завтрашний день? Что ждет человека и человечество?". Отворачиваясь от фантастики, мы теряем способность видеть перспективу. Выйдите на улицу, спросите любого молодого человека, любит ли он фантастику. Почти наверняка он ответит: "Разумеется, но где ее достать?". Я не говорю сейчас о том, что он понимает под фантастикой, чего от нее хочет, что он уже читал и насколько он разбирается в литературе. Это тема для другого разговора и, вполне возможно, для специальных исследований.

Любая дискуссия возможна лишь в том случае, если имеется материал для полемики. Боюсь (и большинство участников дискуссии, кажется, согласны со мной), материала у нас пока маловато. Ну что ж, может быть, общими усилиями мы все же сможем привлечь внимание к суматранскому носорогу, который печально ходит по своей долине.

Булычев Кир. Как дерутся японцы.

К.Булычев.

Как дерутся японцы.

Была такая загадка:

- Ты за Луну или за Солнце?

Тебе ее задавал на дворе старший товарищ. В ней таился хитрый умысел. Человеку твоего, шестилетнего возраста хотелось ответить как лучше. И ты спешил ответить:

- За Солнце! За Солнце!

Твой оппонент быстро говорил:

- Показать, как дерутся японцы?

И показывал. Очень больно.

Поэтому люди опытные не поддавались на провокации и отвечали:

- За Луну!

И допросчику приходилось признать:

- За советскую страну.

И ты отделывался легким испугом.

Я был уверен, что такие жестокие времена сгинули полвека назад. Но тут зазвонил телефон, и приятный голос Евгения Козловского задал мне этот сцилло-харибдовый вопрос:

- Напишете нам две странички, почему вы любите Стругацких больше, чем Станислава Лема?

И я понял: что бы я ни ответил, мне все равно покажут, как дерутся японцы.

Поэтому я сделаю вид, что ничего не боюсь. И скажу, что Стругацких с Лемом сравнить нельзя, как нельзя сравнить дождь с капустой или вашу жену с Флоридским заповедником.

В ранней памяти Лем у меня лежит где-то рядом с Ефремовым. "Туманность Андромеды" - с "Астронавтами". Для меня, как и для многих, эти романы открыли новую фантастику.

Ни одна из этих книг не стала любимой.

В 1959 году я жил в Рангуне и работал на строительстве.

В центре Рангуна в пристройке к пагоде Суле находился магазин советской книги, где можно было купить пахнущие тропической плесенью дефицитные томики - даже Паустовского и Генриха Манна. Запах плесени не выветрился из них и по сей день. Порой там бывали "рамочки" - детгизовские книги из Библиотеки фантастики и приключений.

Как постоянному покупателю продавец оставил мне красную книжку "Страна багровых туч".

Учтите, что к тому времени я был уже весьма образованным читателем и даже получал американские журналы "Галактика" и "Эмейзинг". Имена Шекли и Саймака для меня были не чужими.

Я прочел "Страну..." за ночь, а когда вернулся с площадки на следующий день, прочел ее снова, смакуя и наслаждаясь, потому что наконец-то нашел своих писателей. До этого своим я числил Чапека, но он написал так немного и так давно умер!

А с 1959 года у меня появилось занятие - ждать новой книги Стругацких.

Я радуюсь фотографиям Мерилин Монро, преклоняюсь перед красотой Одри Хэпберн, но нежно люблю (о присутствующих не спорят) Уту из Наумбурга. Я могу смотреть на ее капризные губы и высокие брови, как смотрят на костер или прибой.

Преклоняясь перед глубиной таланта Станислава Лема, я признаюсь, что, будучи человеком весьма обыкновенного ума, некоторые из его опусов не дочитал, потому что мне стало скучно или надоело удивляться тому, насколько он умнее меня.

Невозможно представить, чтобы я не дочитал книгу Стругацких (или любого из братьев). Знаете почему?

Потому что, садясь за работу, они долго думали, смотрели в окно, пели песни, гоняли чаи и не спешили взяться за перо, пока кто-нибудь из них не произносил:

- Что бы нам такого написать сегодня для Игоря Можейко? Ведь ждет, скучает.

Потом они садились и писали.

Спасибо им за это.

И еще одно частное замечание. Лем порой пишет так глубоко и серьезно, что забывает о том, что он все же художник, а не прелат.

Но для меня сила писателя заключается не в умении достичь вершины, может, такой, что мне приходится ходить с задранной головой, а в том, чтобы не опуститься ниже определенного уровня.

Стругацкие - писатели очень высокой нижней планки. Они всегда помнили, что я - придирчивый читатель, и ни разу меня не разочаровали.

Потому что настоящего писателя можно сравнивать только с ним самим.

Булычев Кир. Как стать фантастом.

КИР БУЛЫЧЕВ.

Как стать фантастом.

(c) И. Можейко, 1999.

Многие выдающиеся писатели и деятели культуры оставили свои мемуары. Мы их читаем и радуемся возможности посплетничать с разрешения автора.

Это тем более интересно, если автор с детства догадался о своем предназначении и принялся вести дневник.

Из дневника следует, что с ранних лет автор встречался со своими будущими коллегами, и те поили мальчика чаем, а потом давали мудрые советы.

Что говорит неудачливый спортсмен, сбивший планку? Он утверждает, что и не собирался покорять два с половиной метра.

А проходил мимо стадиона и случайно занес не туда ногу.

А что говорит любовник свой подруге: "Жена меня не понимает и никогда меня не привлекала".

Вот с точки зрения этих двух постулатов прошу рассматривать мою писательскую жизнь.

Во-первых, я не собирался становиться писателем и сейчас не хочу им быть. Просто проходил мимо стадиона и занес не туда ногу. А хотел я стать сначала художником, а потом палеонтологом.

Я даже образование получил не по вкусу. Собирался в геолого-разведочный, а поступил на переводческий. При условии, что в аттестате зрелости было только две тройки - по тригонометрии и по английскому.

Соответственно я никогда не был знаком со старшими коллегами, и ни один писатель не поил чаем резвого мальчонку и не передавал мне лиру. Я и сейчас знаком с немногими писателями.

Первая же рецензия, в которой говорилось обо мне и опубликованная по появлении моего второго или третьего опуса, сообщала, что я подавал надежды, но исписался, а все, что создал, украл у более достойных литераторов. Даже девочку Алису стащил у уважаемого Льюиса Кэрролла.

Я не могу написать мемуаров, потому что не знаю, о чем в них писать. В моей жизни ничего не происходило - она просто промчалась где-то рядом со мной, попыхивая дымом, как паровоз.

Так что мой опус, пожалуй, можно считать псевдомемуарами. Самого виновника торжества здесь не будет. Но я постараюсь рассказать об обстановке, родившей на свет и вырастившей плод, который почему-то принялся писать фантастические произведения.

В чем причина этого? В генетике? Или в роли окружающей среды? Как создавался социальный феномен Кира Булычева?

Ведь независимо от его объективной ценности как писателя, он есть порождение странных и разнообразных сил, схлестнувшихся на арене советской истории. Насколько эти силы сами по себе фантастичны? Насколько фантастичны их совокупности?

Пожалуй, только такая постановка вопроса может оправдать появление настоящих как-бы-мемуаров.

Напомню о втором выдвинутом мною постулате: о жене, которая меня якобы не понимает и не .привлекает как женщина.

Моих книг не бывает в рейтинг-листах "Книжного обозрения", их нет и быть не должно в номинациях "Интерпресскона" или других конкурсов. Фэны не пишут мне писем и не устраивают клубов имени-памяти меня. Очень соблазнительно и утешительно в таком случае полагать, что меня не понимают читатели, что они плохо воспитаны, а критики - недобрые и злобные люди.

К сожалению, долго на такой гордой позиции не продержишься.

Я - представитель определенной категории массовой литературы, я даже не шестидесятник, а семидесятник (явление, в отличие от шестидесятничества, не воспетое и не исследованное). Кстати, именно на семидесятые и восьмидесятые годы падает моя активная деятельность в кино. А ведь мало кто сегодня помнит, что я написал сценарии к дюжине полнометражных фильмов и несметному числу короткометражек. К тому же мне удалось занять пустующую экологическую нишу фантастики для детей, постарше тех, которые уже были обласканы Эдуардом Успенским.

Девяностые годы - годы моего постепенного отхода в тень.

Я не совсем пропал из виду, но потускнел настолько, что приходится брать телескоп, чтобы разглядеть.

Я согласился на то, чтобы написать статью "Как стать фантастом", потому что мне интересно субъективно осмыслить эпоху как сумму влияний, родивших определенного цвета мышку.

И прошу вас, не воспринимайте все мои без исключения слова как чистую правду или попытку сказать чистую правду. Чистой правды вообще на страницах мемуаров не бывает. На страницах лжемемуаров одного из фантастов Страны Советов чистая правда должна быть перемешена с непроверенной информацией и разного рода апокрифами.

К тому же мы будем иметь дело с исторической прозой, которая является самой живой из видов литературы. Я не претендую на создание художественного произведения. Я ничего не буду придумывать. Все факты, которые можно проверить, на самом деле суть факты. Имена - настоящие. События имели место.

Остальное - ложь.

Автор, известный также как Игорь Всеволодович Можейко, родился в Москве, в Банковском переулке возле Чистых прудов 18 октября 1934 года в семье пролетариев - слесаря Всеволода Николаевича Можейко и работницы фабрики Хаммера Булычевой Марии Михайловны.

Этим я сделал первый шаг к фантастике, ибо трудно придумать более лживую информацию, тем более что приходится собирать ее по крохам.

Я отношусь к той широкой категории российских подданных, семьи которых были созданы революцией, а генеалогия уничтожена.

При нормальном течении событий моим родителям не удалось бы встретиться, зато мне были бы известны биографии бабушек, дедушек, теть и дядей.

К счастью, в Калуге живет моя любимая кузина Светлана, которой суждено еще возникать на этих страницах, так как некоторые фантастические события в жизни нашего семейства я узнал от нее. Светлана по натуре своей хранитель. Жалкие крупицы сведений о роде Можеек она собирает и хранит. Она даже совершала путешествия в поисках родственников и находила их.

Именно от нее я узнал, как мой дедушка в Полоцке добивался руки дворянки Елизаветы Ивановны. Как умер их первенец и бабушка поехала к Иоанну Кронштадтскому за советом и помощью. И Иоанн сказал ей, чтобы она не отчаивалась, потому что через год у нее родится мальчик. Через год родился мой отец. Это было уже в Петербурге.

В гражданскую войну они уехали на юг, кажется в Ростов, где и пережили смены властей. Наконец-то установившаяся советская власть деда арестовала, потому что его приняли за избежавшего справедливого возмездия императора Николая.

Какое-то время мой дед просидел в тюрьме, а когда стало наверняка известно, что настоящего Николая все же расстреляли, ему сменили статью и вменили в преступление службу у белых. И это было правдой, потому что дед служил бухгалтером при всех режимах.

Мой партийный отец боялся встречаться с дедом. Старики жили в Таганроге, и в немногие приезды деда в Москву встречала его мама. Дед умер в середине тридцатых годов, а бабушка переехала в Москву, и я даже смутно помню ее. Она дожила до войны.

Раз у меня есть кузина Светлана, значит, у папы была сестра.

Ее звали Ксения. Все говорили, что тетя Ксения очень красивая.

По мне, она красивой не выглядела, так как была очень толстой и всегда жевала.

Они с отцом были похожи - толстые узколицые блондины высокого роста.

Папа был частью сумасшедшего мира, но ничем в том мире не выделялся. А вот от тети Ксении шла такая фантастика - социальная, конечно, - что мне бы ничего подобного не придумать.

Толстая красивая тетя Ксения вышла замуж за комбрига Воронова. А у комбрига Воронова было два брата комбрига, и тоже Вороновы. Ксения родила комбригу Воронову дочь Светлану.

Тогда Светлана было имя знаковое, им девочка как бы мистически приобщалась к семье Сталина, А в тридцать седьмом тетя Ксеня, такая же красивая и еще более толстая, приехала в дом отдыха РККА на Черном море, где е.е увидел и безумно полюбил Петр Сикорский. Лейтенант, летчик. Племянник сбежавшего в САСШ (Соединенные Штаты Северной Америки) конструктора самолета "Илья Муромец" и изобретателя геликоптера. И он не боялся этого родства и не скрывал его.

Тетя Ксеня полюбила отважного пилота.

Они гуляли под большими крымскими звездами и говорили о возвышенном. Но расстаться с комбригом тетя Ксеня не пожелала.

Тогда, вернувшись в часть, молодой пилот стал думать, как ему добыть возлюбленную. Кстати, фамилия его была не Сикорский, а скажем, Василенко, и был он не пилотом, а проходил по хозяйственной части.

Петя псевдо-Сикорский нашел способ пробиться к сердцу Джульетты.

Он написал письмо в соответствующие органы, сообщив, что три брата Воронова устроили заговор на немецкие деньги. И так далее. Как и положено. Братьев взяли и расстреляли, Светлана осталась сиротой, а тетя Ксеня безутешной вдовой без средств к существованию. И тогда приехал Петя Сикорский и утешил женщину. Тогда он не стал говорить ей о том, на что его толкнула безумная любовь. Это он расскажет уже после войны.

Медовый месяц супруги Василенки провели в воинской части, а в сороковом году завоевали Прибалтику.

Вот тогда я их первый раз увидел.

У Василенок был такой обычай: если они были на коне и при добыче, то они останавливались у папы, который к тому времени покинул нас с мамой, а если судьба прогибалась вниз, то они жили у нас. Но это в будущем. А сейчас я только скажу о первом впечатлении от дяди Пети: у него была белая коротко стриженная голова и блестящие скрипучие сапоги. Завоевание Прибалтики для меня обернулось радостью - Василенки привезли оттуда много конфет в ярких фантиках и мне несколько штук досталось.

Сделав отступление о тете Ксене и дяде Пете, я вернусь к ним, и не раз, в дальнейшем, чтобы подтвердить тезис Максима Горького (если я его правильно запомнил): "Всем плохим во мне я обязан людям".

Сейчас же пришла пора вспомнить о моих родителях.

Дедушка висел на ногах юноши Всеволода Николаевича Можейко как тяжкие вериги. Из такой семьи в полет не вырвешься.

Поэтому неудивительно, что мой папа решил стать пролетарием, Для этого в пятнадцать лет формально ушел из дома, устроился учеником на завод и перевелся из школы в рабфак.

В 1922 году в возрасте 17 лет отец прибыл в Петербург (это не описка был период при советской власти, когда Петрограду временно вернули довоенное название). У папы была хорошая пролетарская биография. Он поступил в университет на юридический факультет, а заодно стал деятелем в профсоюзе.

Охраняя права работниц, он бывал на фабрике американского капиталиста Хаммера, где делали карандаши и пуговицы. Там он и встретился с молоденькой пролетаркой Машей Булычевой, тоже сиротой из рабочей семьи.

Мама стала пролетаркой тоже не от хорошей жизни.

Полковник Михаил Булычев, преподаватель фехтования в Первом Кадетском корпусе, а затем воинский начальник в Опочке, умер в 1913 году от аппендицита, и девочку устроили на казенный кошт в Елизаветинский институт благородных девиц. После Октябрьской революции институт демократически слили с кадетским корпусом. Всю зиму 1918 года кадеты и институтки обучались совместно.

Разумеется, должность полковника Булычева и подробности жизни в Елизаветинском институте мама вспомнила только в конце 50-х годов. Весной 1918 года здание института потребовалось революционному учреждению, и кто-то сообразил погрузить всех девочек и мальчиков в теплушки и отправить их на юг, на Кавказ. Поехали все, у кого не было родителей или чьи родители на это согласились. То есть почти все воспитанницы и кадеты. До Кавказа не доехали. Их всех по дороге перебили. Чьих рук это дело - мама не знала.

Маму взяла домой ее мачеха, и они бедствовали вдвоем. В двадцатом мачеха умерла, и мама, перейдя в вечернюю школу, пошла работать на фабрику. Она зарабатывала стаж и классовую сущность. А в свободное время со своими друзьями, в будущем знаменитыми нашими теннисистами, мама выступала спаррингпартнершей на кортах. Она меня уверяла, что хватало не только на хлеб, но и на пирожные. Наступил нэп.

И вот в 1922 году встретились таганрогский слесарь и станочница с фабрики Хаммера. А в 1925 году Всеволод и Маруся поженились.

Мама оставила фабрику, пошла в автодорожный институт и работала одновременно шофером. Папа заканчивал университет и начал работать адвокатом.

Мама окончила автодорожный, а папа как молодой партиец с безупречным сиротским прошлым стал председателем Ленинградской коллегии адвокатов. Ему было тогда 22 года.

Как стать Фантастом Остальные многочисленные адвокаты в нэповском Ленинграде принадлежали к царскому прошлому - народ это был тертый, немолодой, но с амбициями. И сомнительный пролетарий в лице моего папы им не очень нравился.

Вот и роман.

Не фантастический, но социальный и, может быть, исторический. Другими словами, я родился в семье лжецов. Разоблачение было не за горами.

Но пока что моя мать, получившая диплом инженера-механика, решила сделать карьеру и откликнулась на призыв партии укрепить молодыми образованными пролетариями и пролетарками высшие кадры Красной Армии. Она легко поступила в Военную Академию Химической защиты имени товарища Ворошилова и окончила ее весной 1933 года, получив звание военного инженера III ранга.

За годы учебы в академии маму не разоблачили, и она была распределена комендантом Шлиссельбургской крепости.

А вот теперь вы должны согласиться со мной, что наличие мамы коменданта Шлиссельбургской крепости - важный шаг на пути в фантасты.

Как ни горько, но придется признаться в том, что ни Веры Фигнер, ни Морозова, ни жертв большевистского террора в Шлиссельбурге тогда не было, так как он был складом боеприпасов, а моя мама - военным химиком.

Все документы и большинство фотографий тех лет мама уничтожила. Дело в том, что ни один из ее преподавателей, командиров или просто старших товарищей не остался в живых. Их подписи хранить дома было опасно. А где был папа?

А папа в то время покинул Ленинград. Вот почему: в конце двадцатых годов адвокатские зубры, находясь в постоянном конфликте с партийным председателем, стали активно копать под него и искать компромат. С их связями и умениями они в конце концов раскопали дедушку - так называемого Николая II.

А раскопав, соорудили замечательное партийное дело. И моего папу выгнали с работы со строгачом "За сокрытие белогвардейского прошлого отца".

Здорово придумано? Ведь не скушаешь председателя, сообщив, что его папа - император Всероссийский. А тут все на своих местах. Благо любой русский император - обязательно белогвардеец.

Папу вышибли с работы, и он счел за лучшее сбежать в провинцию.

В Саратове трудился в прокуратуре папин соученик по университету. Он пригрел павшего партийного ангела и сделал его письмоводителем.

И что же происходит?

Папа начинает вторую карьеру.

Дело в том, что вокруг летели головы. Шла коллективизация, индустриализация и чистки. А папа - выпускник университета и свой парень.

Кому-то надо работать?

К 1932 году папа стал прокурором города Саратова, а в следующем году главным прокурором Средневолжского края. Ему двадцать семь лет. Но он партиец и пролетарий.

В 1933 году началось очередное истребление партийцев и пролетариев в изголодавшемся Поволжье.

Папе какая-то птичка шепнула, что его утром возьмут. Он не стал возвращаться домой, а сел на проходящий поезд и оказался в Москве. Не знаю, где он жил, но знаю, что к нему для обогрева приезжала комендант Шлиссельбургской крепости Мария Булычева. Я был зачат зимой, а осенью 1934 года родился на свет. К тому времени мама ушла в запас, потому что двери в Шлиссельбурге узкие, не для ее живота. Папа устроился юрисконсультом в артель и начал очередную партийную карьеру. Благо ему и тридцати еще не было.

Случайности и закономерности, намеревавшиеся покончить с моими родителями, накапливались с таким упорством, что щель вероятности, сквозь которую я смог пролезть в октябре 1934 года, сошла практически на нет. Впрочем, мама с папой об этом не очень задумывались.

У нас была комната на Чистых прудах, в Банковском переулке. В нее меня привезли из роддома им. Грауэрмана.

В то время все достойные граждане Москвы рождались в роддоме имени Грауэрмана на Арбатской площади.

Еще недавно сквозь узкие окна третьего этажа роженицы выкликали добрые слова своим мужьям, стоявшим на широком тротуаре. Сейчас в роддоме сидит финансовая структура. И никто уже там не родится.

Потом мне купили красное одеяло. И не зря.

В начале декабря 1934 года состоялся мой первый выход в свет.

Меня завернули в это одеяло и понесли на Мясницкую.

По Мясницкой шла траурная процессия. Хоронили невинно убиенного вождя Сергея Мироновича Кирова. Мама поднимала меня повыше, чтобы я мог разглядеть усатого дядю Сталина, который скорбно шел за гробом.

Долго ли, коротко, к 1939 году папа стал главным арбитром Наркомтяжпрома, затем заместителем Главарбитра Союза и через несколько месяцев написал грозное письмо Молотову (оно у меня хранится памятником папиной находчивости), в котором, сообщая, что Госарбитраж СССР уже полгода обходится без Главного арбитра, настойчиво просил срочно назначить человека на это место, ибо дальше без начальства невозможно, но умолял не рассматривать его кандидатуру, так как он совершенно недостоин этого высокого поста.

Еще через месяц Молотов подписал указ о назначении папы Главным арбитром СССР, и папа надолго воцарился в доме напротив ГУМа, что важно для дальнейшего рассказа.

Тем временем в нашей семье тоже произошли перемены. Папа стал московским светским львом, полюбил бега, актрис и теннис в Гаграх, а мама трудилась на гражданке, химиком в Институте экспериментальной медицины. Папа увлекся начинающей актрисой Галиной Туржанской, красивой, доброй и инертной шляхеткой из Архангельска, которая бросила кино, а папа на ней женился. Мама осталась со мной на руках, но не расстраивалась и через год встретила чудесного человека - Якова Исааковича Бокиника, одессита (точная копия Ильи Ильфа), доктора наук, талантливейшего ученого. Он женился на маме, мы с ним подружились,- родилась моя младшая сестра Наташа, а потом началась война, и дядя Яша в первый же день сбежал рядовым в ополчение. Он прошел всю войну и погиб 8 мая 1945 года, когда мы с мамой уже ждали его домой. К тому времени он был начальником химической службы армии, но на беду знал все европейские языки и ездил допрашивать пленных с редкостными языками. 8 мая в Курляндском котле он поехал допрашивать испанского генерала...

Началась война.

Мне шел седьмой год и я кое-что запомнил. Но урывками и не самое главное.

...Диетический на Арбате, мы пошли с мамой купить продуктов, а на полках ряды консервированного компота, абрикосового. Больше ничего.

Звук воздушной тревоги и сама сирена, она стояла во втором проходном дворе, и в тихие минуты можно было ее потрогать.

Ребята постарше, которые лазили на крышу тушить зажигалки, нас, маленьких, туда не брали. Мы с Петей Ишуганым забрались по лестнице на чердак и даже высовывались на крышу.

Но была середина дня и нам не повезло - ни одного фашиста, ни одной зажигалки. Только вороны.

Есть соблазн сегодня говорить: "Мальчишкой тушил зажигалки, что делать - мы рано взрослели, дети войны!" В середине октября папа устроил нас в теплушку, и мы поехали на Восток.

Папа остался в Москве.

Дальнейшие события он мне описывал так.

Он пришел на прием к Косыгину, который заведовал эвакуацией учреждений, и сказал, что Госарбитражу дали только три вагона и все сотрудники не поместятся. Поэтому он просит разрешить мужчинам остаться в столице и защищать ее с оружием в руках.

На это Косыгин сказал: - Решил к немцам перебежать?

Тут папу взяли и до ночи он сидел под арестом и ждал, когда его расстреляют за попытку переметнуться к фашистам.

Ночью папу отпустили, и он вместе с арбитражем отбыл в Саратов или Куйбышев.

Недоверие коммунистов к коммунистам в середине октября было распространенным явлением.

Мама попала в смертельно опасную ситуацию уже позже.

Мы приплыли в Красный Бор.

В те дни эшелоны и пароходы с эвакуированными тащились на Восток, как ручейки, истончающиеся в песках.

Наполнилась ямка, вода сочится дальше.

Составы тянулись так медленно, что эвакуированные разве что не вымирали от голода.

Как мы не выносим слова "беженцы"! Меня, маленького, гнали на Восток, цивилизованно обозвав эвакуированным. Сотни тысяч чеченцев изгоняют из домов и обзывают временно перемещенными.

Пора уже придумать название, которое полностью бы снимало ответственность с родных властей за судьбу людей, потерявших кров по милости преступников или головотяпов, назвавших себя вождями страны.

Чем не название для короткого фантастического рассказа: "Временно отдыхающее от домашних обязанностей счастливое семейство?" Откуда вы эвакуированы? Мы - из Назарета. А вы? А мы из Каира. А вы? А мы из Минска.

Я стараюсь никогда не отражать в прозе собственные воспоминания или переживания. Неловко.

Но одно воспоминание кошмаром возвращается многие годы.

И я его воссоздал в повести "Чужая память".

Состав теплушек так долго тащился к Волге, что мы привыкли к его полудневным стоянкам в степи.

Вот и в тот день мама взяла нас с Наташкой, подобно прочим несчастным мамашам в поезде, и повела гулять в степь. Там еще сохранилась зеленая трава и даже какие-то цветочки. Мама с двухлетней Наташкой собирали букет, а я гонялся за кузнечиком. А потом оглянулся и увидел, что наш поезд дернулся и медленно двинулся. И только после этого до нас донесся предупреждающий гудок.

Не знаю, не помню, что подвигнуло машиниста совершить такой поступок, но люди, разбредшиеся на сотни метров от полотна, кинулись, подхватывая детей, к поезду.

Мама схватила Наташку - ей ведь не убежать! А мне крикнула, чтобы не отставал.

Я бежал и трясся от ужаса, что поезд уйдет и мы останемся в степи.

Я ненавидел Наташку, потому что мама успеет донести ее до поезда, а меня забудет.

Я догнал маму и стал дергать ее за юбку. Не знаю уж, зачем я ее дергал. Но помню ощущение матери.

Мы успели, может, поезд остановился - не помню.

И поехали дальше.

Составы останавливались в Ульяновске, Куйбышеве, Саратове, некоторые шли к Казани. Там перегружались на пароходы и баржи. И тянулись вверх псКаме.

Мы миновали Чистополь, Елабугу и последними высадились в поселке Красный Бор.

Там был элеватор, и мама стала на нем механиком, вспомнив свое шоферское прошлое. Взяли ее с радостью, потому что уже прошла мобилизация и мужчин с техническим образованием не осталось.

Мы прожили в Красном Бору до зимы.

Запомнилось вот что: сам элеватор, гигантский, полный зерна и добродушный. А еще конь, коричневый - так я его называл, потому что еще не знал, какие бывают у коней масти. Коня я запомнил, потому что его звали Игорем. То есть это был родной мне конь.

А мамин заместитель, хромой парень, которого тоже звали Игорем, как-то сажал меня на коня Игоря. У коня была такая широкая спина, что не было страшно.

В Чистополе из потока эвакуации выпал Союз писателей. По крайней мере его часть. Там жили мамины приятельницы, из писательских жен. Они стали звать маму в Чистополь, все же настоящий город и свои вокруг, а то как ты, Муся, с двумя детьми? Даже покормить их некому.

Река уже встала, когда мы приехали в большой город Чистополь.

Когда тебе семь лет, то быстро привыкаешь к новым масштабам. Чистополь показался мне очень большим городом. Я ходил смотреть на пятиэтажный дом, в котором раньше была гимназия.

В Чистополе, в отличие от многих писателей, мы сначала жили хорошо, потому что маму сделали начальником воздушнодесантной школы.

Мама снова надела военную форму, а у нас в сенях стоял пулемет. Как приятно было лежать у него, целиться в ворон на дворе и мысленно тысячами косить проклятых фашистов!

И вот тут мы узнали, что смерть опять коснулась мамы, но промчалась мимо.

Через месяц после нашего отъезда из Красного Бора гигантский элеватор сгорел.

Неизвестно отчего.

Но по законам того времени всех работников элеватора и того хромого парня Игоря - всех расстреляли.

И маму бы расстреляли, если бы Лиза Крон ее не перетащила в Чистополь.

Тут я и заболел.

Заболел серьезно. Врачи называли мои болезни, и я запоминал названия. Дети тоже хотят жить и боятся страшных слов. А для меня страшными словами были ревмокардит, эндокардит и миокардит.

Полгода я лежал в постели. Мне нельзя было подниматься.

Мама с утра уходила на службу, а у постели оставатась Наташка, которой и трех лет не было. И это серьезное чернокудрое создание било меня кулачком, если я хотел подняться.

Пулемет стоял без хозяина.

Впрочем, весной маму хоть и не арестовали, но выгнали из военных.

Случился выпуск в ее школе. И выпускники - может, кто из писателей помнит об этом - ведь среди курсантов были и писательские дети - пошли в военкомат, оформлять документы. Там был большой пыльный двор, в углу двора лежала бомба. Почему ее туда привезли - не знаю, может, даже с гражданской войны осталась - тогда под Чистополем шли бои.

Юные десантники стали разряжать бомбу. В живых остался только парень, который отлучился в сортир.

К счастью, маму оправдали. И тут папа прислал нам вызов в Москву.

Наверное, это было летом.

Меня надо было лечить, а жизнь в Чистополе стала скудной и трудной.

Господи, думаю я теперь - маме было тридцать пять лет.

Двое детишек на руках, один серьезно болен, другая совсем малыш. Работа с утра до вечера...

И к осени 1942 года мы вернулись в Москву.

Пожалуй, одними из первых эвакуированных. В то время вернуться в Москву было очень трудно.

К осени я настолько оправился, что смог пойти в школу.

К осени же я научился читать. Весьма поздно. Я все делаю с опозданием.

Первые книги, которые я прочел, заключали в себе фантастический элемент. Это я сегодня знаю, что они фантастические.

Тогда и не подозревал. "Доктор Айболит" - фантастический триллер, "Домино" Сеттона-Томпсона - фэнтези из жизни животных. А потом мама принесла "Приключения Карика и Вали".

Наверняка между ними мне всучали книжки, которые полезно читать, но я о них ничего не запомнил.

Мы вернулись в свою квартиру на Сивцевом Вражке. Ее папа получил в тридцать девятом году, квартира была трехкомнатной, на бельэтаже, а когда папа развелся с мамой, он оставил нам квартиру, при условии, что в одну из комнат вселится его сотрудник дядя Саша Соколов. Так наша квартира стала полукоммунальной. Но не настоящей коммуналкой, потому что дядя Саша был нашим другом.

В сентябре 1942 года, восьми лет от роду я пошел в первый класс 59-й средней школы в Староконюшенном переулке. Мы все в классе были переростками - зиму сорок первого пропустили. Школа была великолепная, бывшая Медведниковская гимназия, в ней еще доживали свой век настоящие старые учителя, там был физкультурный зал во весь последний этаж, актовый зал с потолком в небесах и такая же громадная библиотека, где хранилась энциклопедия Брокгауза и Ефрона. В историческом кабинете стоял макет дворца Алексея Михайловича в Коломенском - два на два метра; физическая аудитория была сделана, как в университете, амфитеатром...

Недавно я побывал в школе на ее 95-й годовщине.

Никто не мог мне сказать, кому мешал макет дворца и почему его выкинули, почему стены закалякали бездарными фресками из коммунистического будущего и кому мешал чудесный пришкольный сад, который выкорчевали, закатали асфальтом, чтобы ни одна травка не пролезла, и превратили в автостоянку.

А мы учили биологию и ботанику в том саду...

Я плохо помню зимы - в памяти остались летние каникулы.

Именно тогда и случались события, приключения и встречи.

Может быть, так происходило потому, что я был средним и ленивым учеником, и моя жизнь начиналась, когда я приходил из школы.

Особой склонности к писательской деятельности я не проявлял, хотя журналистикой весьма интересовался, в четырнадцать лет начал издавать журнал и в школе числился на постоянной должности редактора стенгазеты.

Мой следующий шаг к фантастике я сделал вскоре после войны. Мы жили тогда на даче в Соколовке, по Ярославской дороге.

Дача была большая, старая, серая, скрипучая.

Половина принадлежала маминому третьему мужу, Льву Михайловичу Антонову, бывшему начальнику бронетанковых сил Сибири, затем торгпреду в Италии, а потом - сидельцу. К тому времени, когда вальяжный и надутый Лев Михайлович появился в нашем доме, он работал начальником цеха на шинном заводе.

У него была дача в Соколовке. Участок был большой и пустой.

Почти напротив дачи начинался лес, дорожка на культбазу, где был двойной пруд, темный, лесной, неглубокий, но купаться мы ходили дальше. В Сирково на карьеры. Они всегда горели - дымок вырывался из-под черных щупальцев сгоревшей травы. Там были славные карьеры для купания, а потом дорога через бесконечное поле на Воронец и даже на Щелково, где оказался книжный магазин, в котором продавались книги, вызывавшие во мне физиологический трепет. Книги, к счастью, были дешевые, и мама давала мне на них денег. Я купил роман Жоржи Амаду и наслаждался им как предметом: переплетом, страницами - это была мальчиковая сексуальность.

На даче было много веселых приключений.

Мама нашла няню, Павлу Афанасьевну, вдову какого-то киномагната, репрессированного и покойного. Это была невероятно ленивая и нечистоплотная женщина. Как мы с Наташкой не померли с голоду, один черт знает. Мама удивлялась, почему мы худеем, на что Павла Афанасьевна, худая и маленькая, утверждала, что на нас действует свежий воздух.

На самом деле все пожирала ее дочка Тамарка с сыном. Дочка, как говорили, только что вернулась из лагеря и отдыхала на нашей даче.

Они не только все ели, но и уничтожали плоды маминых отважных начинаний.

В первое лето мама развела клубнику, и на следующий год шесть длинных грядок, на которых мама заставляла и нас трудиться, дали великолепный урожай.

С раннего утра Тамарка с Павлой Афанасьевной забирались на грядки и набирали корзины на рынок. Тамарка уходила, а Павла Афанасьевна доказывала нам с Наташкой, что доносить родителям на бедных друзей позорно. Мы ей верили.

От Тамарки, высокой и худой, плохо пахло, ее ребеночек лет шести все время ныл и плакал, так что все, кто проходил мимо, затыкали ему рот едой. Он непрестанно жевал. Или рыдал. Или визжал.

Мама не могла понять, почему клубника не уродилась, мы ее жалели. Павла Афанасьевна жаловалась, какие мы с Наташкой прожорливые.

Зато именно в то лето я увидел настоящего писателя и влюбился в процесс писательской работы.

Писатель жил на соседней даче, я дружил с его сыном. Писателя звали Николай Панов. Он написал книгу "Боцман с "Тумана" о Северном флоте, где он был во время войны. Сын писателя под страшным секретом принес мне плоды папиной сомнительной молодости. Оказывается, писатель Панов в двадцатые годы был левым поэтом Диром Туманным и даже входил в какие-то объединения, но для меня самое главное заключалось в выпусках - тонкие выпуски (потом я увидел такие же - шагиняновского "Месс-Менд") романа приключении с продолжением.

Это было чудо!

Выпуски назывались "Дети Желтого дракона", и речь в них шла о невероятных приключениях на фоне борьбы китайских триад. Совершенно не помню содержания повести Дира Туманного, но когда сам Панов шел с нами, мальчишками, гулять в лес, он был очень обыкновенным, мирным и даже скучноватым человеком, забывшим о детях Желтого дракона. Иногда он останавливался, присаживался на пень, доставал записную книжку и заносил в нее мысли. Сын Панова спокойно уходил вперед, совершенно не понимая того, что Бог дал ему в папы настоящего писателя, а он относится к нему, как к обыкновенному человеку.

Я до сих пор не отказываюсь от мечты завести записную книжку.

Определенная мистика ситуации заключалась в том, что Дир Туманный в 1925 году опубликовал самый настоящий фантастический роман "Всадники ветра" - о межпланетном путешествии.

То есть я гулял по лесу и собирал опята не просто с писателем, а самым настоящим фантастом!

Более того, у него был псевдоним - имя из трех букв. ДИР!

Знал ли я, что через двадцать лет выберу имя КИР?

Наконец, совсем уж недавно, разбирая в Екатеринбурге библиотеку замечательного библиографа Виталия Бугрова, я натолкнулся на книжечку приложение к "Огоньку" за 1937 год.

Называлась она так: "Стихи и новеллы" Николая Панова.

И лицо на обложке было знакомое, в очках. Только молодое.

Сами понимаете, что можно ждать от посредственного поэта в 1937 году! Но среди опусов, посвященных будущей войне и товарищу Сталину, есть стихотворение (видно, его и именовали новеллой составители книжечки) "В будущей Москве".

Это оптимистическая, социалистическая, утопическая фантастика. Но ближнего прицела... Не сбывшегося. Сбившегося: Как Эльбрус.

Из мрамора, стали и света.

Как будто взметнувшийся белый костер,

Московская гордость - Дворец Советов.

Над зданьями руку вождя простер.

Хочется привести и еще одну краткую цитату: Вчера на заводе мне в премию дали Для телевиденья аппарат.

Я долго об этой конструкции грезил...

Где-то в классе пятом-шестом мне сказочно повезло. Мое приобщение к фантастике пошло быстрыми шагами. Мама отыскала на Арбатской площади библиотеку Красного Креста, которую почему-то не захватили цензурные чистки последних лет.

В библиотеке мама брала потрепанные и совершенно недостижимые в ту пору тома Луи Буссенара, Жаколио и даже Бенуа.

В двенадцать лет я прочел "Атлантиду" Бенуа, и она вышибла из моего сознания первого и доступного кумира - Александра Беляева. А вскоре мне попались две книжки другого Беляева, Сергея. "Десятая планета" и, главное, "Приключения Сэмуэля Пингля". Тут-то я понял, насколько Сергей Беляев был выше классом, чем наш любимый авторитет Александр.

Затем Сергея Беляева сдвинули с первого места в моем сознании Алексей Толстой и Иван Ефремов. Я полюбил новеллы Ефремова конца войны и первых послевоенных лет. Я до сих пор храню эти книжки в бумажных обложках. Особенно "Пять румбов".

Затем случилось вот что: я был с визитом у папы. Папа разрешил мне покопаться в его книжном шкафу, где он держал книги, полученные в распределителе.

Там мне попалась книжка в голубой обложке, с парусником на ней. Называлась она "Бегущая по волнам".

Почему-то случайно один роман Грина был издан вскоре после войны.

Я был потрясен этой книгой. Я и до сих пор потрясен этой книгой. Я ее читаю раз в год.

Я догадался тогда, что этот самый Грин написал не только "Бегущую по волнам". Но что - не мог никак узнать, пока его не принялись громить в журналах и газетах как вождя космополитов, к счастью для него, давно усопшего.

Я узнал о Грине много плохого из статьей Заславского и других зубодробителей. Но потом за него вступился Паустовский, и Грина начали допускать до наших читателей.

Конечно же, о писателях Булгакове, Замятине, Оруэлле, Хаксли, Кафке, Платонове я не подозревал. А вот Чапек мне попался, и я на много лет стал его поклонником. Вот кончу писать этот "отчет" и открою снова "Кракатит". Не читали? А это гениальная (на мой взгляд) фантастическая книга.

Значительно позже, но об этом хочется сказать, я открыл волшебную "Крышу мира" Мстиславского. Мне дала ее почитать Светлана Янина, жена великого нашего археолога, открывателя новгородских грамот. Это было еще тогда, когда Мстиславский был известен лишь как автор революционного романа "Грач - птица весенняя", а ведь был одним из эсеровских вождей, а "Крыша мира" - единственный русский колониальный фантастический роман.

Точно помню обстоятельства создания первого в моей жизни художественного произведения. Это была поэма.

Иные великие поэты пишут первые строчки, потому что влюбляются в сверстницу или ее тетю. Меня же подвигнули на творчество гланды.

На излете тринадцатого года во избежание частых ангин, которые плохо влияли на сердце, мне велели вырезать гланды. Это была самая настоящая операция, я лежал в хирургическом отделении, один в палате, ждал утра и смерти под ножом хирурга.

Вам-то смешно, а мне смешно не было.

Я не мог спать. И вдруг в разгаре ночи я сообразил - есть способ спастись от безвестности! Надо создать нечто гениальное.

Получилась короткая, недописанная (заснул все-таки!) сказка. Весьма напоминавшая размером и отношением к героям "Руслана и Людмилу". Только она была хуже написана, чем "Руслан и Людмила".

Больше я ничего о поэме не помню.

Как писал - помню, как трепетал - помню, а о чем писал - не помню.

Гланды мне вырезали - это было больно и отвратительно. Я ждал, что после операции меня будут кормить только мороженым (легенда, бытовавшая среди моих сверстников), но меня кормили кашей и бульоном.

Тогда я попросил, чтобы мама принесла бумагу и карандаши.

И решил стать художником. Я сидел перед окном и рисовал все, что видел.

С тех пор и по сей день я мечтаю стать художником. Я уверен, что из меня получился бы приличный, но не великий художник и я был бы счастлив. Но судьба, улыбнувшись мне, отвернула взор.

Выйдя из больницы, я стал просить маму отдать меня в художественную школу. Мама подумала и согласилась со мной, потому что пребывала в убеждении, что интеллигентных детей надо чему-то учить вне школы. До этого мама купила кабинетный рояль, который занял ровно половину комнаты, и мы теснились вокруг. К нам ходила три раза в неделю добрая бабушка, и мы играли гаммы. Потом Гедике. Дальше хроматической гаммы я не двинулся. Каждое утро я просыпался в надежде на то, что добрая бабушка попадет под трамвай. Она ни разу не попала под трамвай. А через год бабушка, хоть ей очень были нужны деньги, сказала маме, что не надо идти на материальные жертвы и учить меня тому, к чему я не расположен.

А вот в художественную школу у метро "Парк культуры" я ходил с наслаждением. Я даже запахи художественной школы обожал. Я учился целый год, окончил первый класс, а потом мама достала мне путевку в Кисловодск в сердечный санаторий для детей.

Путевка была на сентябрь. Нас кормили салом и отварной свеклой - до сих пор страшно вспомнить! Зато можно было купаться в щекотных нарзанных ваннах, и по вечерам нас учили бальным танцам. Я танцевал па-де-грас и па-де-патинер со Светой Асмоловой и влюбился в нее. А потом в кино поцеловал ее в щеку, и она не обиделась. На этом роман кончился. Потому что у нас, санаторских, развязался конфликт с детдомовцами. Они пришли нас бить, а мы вытащили железные прутья, которыми на парадной лестнице санатория придерживался ковер. Против их палок и уверенности в себе было оружие следующего поколения.

Детдомовцы ушли.

Ничья.

Через несколько лет судьба снова выкинула кости - на этот раз сплошные шестерки, потому что я увидел самого настоящего Александра Казанцева.

Мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Класс восьмой.

Мама снова достала путевку, на этот раз в горный спортивный лагерь в Осетии, в Цейском ущелье. Это был чудесный месяц - мы поднимались на вершины, торчали в языческом святилище осетин, бродили по горному лесу, между камней поблескивала почти черная листва рододендронов. Мы жили очень дружно - москвичи и осетины. А потом взбунтовались. В защиту справедливости. И на ночь глядя ушли из лагеря, в лес. Девушки остались, потому что в лесу холодно, до нуля, а мы выдержали ночь и победили лагерное начальство. У меня была буханка хлеба вместо подушки - так холодно мне не бывало более никогда. Кстати, там я научился курить. Человек с сигаретой мог считать себя почти настоящим мужчиной.

С тех пор я курил сорок лет и даже не собирался бросать, хоть к старости заработал хронический бронхит и полностью потерял обоняние. Но две пачки "Примы" в день - норма.

Только когда у меня случился инфаркт и доктор сказал мне: "Можете курить и дальше, но гарантирую - через год вы у меня снова", - я струсил. Нет, не головой струсил, а внутренностями.

Вышел из больницы и не захотел больше курить.

А начал в Цейском ущелье на Кавказе.

Там я подружился с Олегом Казанцевым, сыном писателя.

Олег не бравировал отцом, я узнал об этом только той холодной ночью, когда мы дрожали, уткнувшись затылками в черствые буханки.

Но когда мы вернулись в Москву, я раз был у него дома.

Мне теперь кажется, что я видел самого Казанцева и был он похож на свои портреты. А может, Казанцева в том доме и не было, но мне всю жизнь кажется, что я его увидел, а он меня благословил. Что совсем уж невероятно, потому что я тогда не подозревал о своем писательском будущем.

Кроме трагедийной ночи перед операцией по удалению гланд, знаком, указывающим на мое будущее, стали события в чулане.

В конце нашего коридора была тесная комната, или чулан.

Дядя Саша, наш сосед, не возражал, мама разрешила мне перетащить туда диванчик из большой комнаты и там стала наша секретная, таинственная комната. Нас было четверо - самый талантливый, добрый и яркий Эрик Ангаров, человек, рожденный поэтом. Леня Седов, Феля Французов и я. Когда нам стало по пятнадцати, то Наташке, моей сестре, исполнилось одиннадцать и она от нас не отставала. А когда мы стали издавать журнал "Ковчег" Общества единомышленников, Наташка писала в него стихи: Г, "Наша Москва, как хороша!

Большие дома упираются в небеса..." Феликс написал целую поэму, в конце которой он подводил итог своей неудавшейся жизни: "Так жизнь прошла, без смысла и без толку.

Уж шестьдесят, а где же в жизни след?" Такой горький итог стал возможен только потому, что лирический герой Фели растратил жизнь в развлечениях:

"А в тридцать уж на девушек не смотришь,

По женщинам пошел - им силы отдаешь...

И к сорока для радостей умрешь".

Недавно кто-то из друзей увидел чудом сохранившийся первый номер "Ковчега" и сказал с некоторым удивлением:

- Странно, что вас не посадили.

А посадить нас не могли, потому что среди нас не было доносчиков. Павлик Морозов родился в другой деревне.

Жестокое испытание выпало на долю "Ковчега", когда в него была кооптирована Света Шкурченко. Мы с Эриком в нее влюбились и не представляли, что делать потом. Мы стали писать дневники и показывать друг другу. Света об этом не знала. И вскоре вышла из "Ковчега", полная презрения к нам с Эриком: мы гуляли с ней по Гоголевскому бульвару, и Света села на лавочку, а мы отошли за зеленый ящик для старой листвы, достали сигареты "Друг" и закурили. До этого мы не смели и заикнуться о таком сладком пороке.

Куря, мы вернулись к Светке.

Она поднялась, посмотрела на нас по очереди.

Вежливо попрощалась и ушла.

Жизнь несколько раз примеривалась ко мне, рассуждая, кем бы меня сделать.

Сам-то я хотел одного - стать художником.

Но поездка в кисловодский санаторий и увлечение па-деграсом не прошли бесследно. Когда возвратился я в Москву, школа уже месяц как начала занятия. В обычной школе, в 59-й все было просто. Образование у нас обязательное. А вот в художественную школу я не посмел пойти. Постеснялся, что меня будут ругать и, может, даже смеяться надо мной.

Я робко попросил маму, чтобы она отвела меня в школу.

Мама в тот вечер была смертельно усталой, она пришла с двух работ, и еще надо было нас покормить и постирать, и приготовить еду на завтра. Ей было лет сорок пять, в конце концов, не старая женщина - а она успевала поспать пять часов и мчалась зарабатывать нам с Наташкой на жизнь. Двое детей и оба без отцов.

А что мы с Наташкой понимали? Росли и требовали: "Еще!" Вечером мама брала работу на дом - раскрашивала шелковые платки или диапозитивы для поликлиничных коридоров.

Папа немного помогал нам.

Именно с папиной помощью связан единственный мой в жизни обморок.

В войну папа отдавал нам часть литерной карточки - литера "Б".

Магазин для вельмож второго сорта находился на площади Дзержинского, в самом начале улицы 25-го октября, как бы по левую руку от метро. Он и сейчас там стоит.

И даже не очень изменился с тех пор.

Мама покупала там смалец и сахар - нужные вещи. Но иногда она брала меня с собой. И пока она стояла в небольших и сдержанно вежливых очередях из жен ответственных товарищей, которые не должны были испытывать в войну неудобств, я имел право ходить от витрины к витрине.

И однажды не выдержал и приклеился к витрине с пирожными.

В сорок третьем году на площади Дзержинского в магазине с зашторенными окнами была целая витрина пирожных. А дальше шли шоколадные наборы.

Конечно, я не мог просить маму, чтобы она купила мне пирожное, потому что ей доставалась лишь небольшая часть папиного литера.

А я стоял, смотрел, и во мне росло желание сожрать это пирожное. Был бы посильнее - разбил бы витрину...

Я грохнулся в обморок.

Меня отпоили, а мама на обратном пути все повторяла, что она боялась, а вдруг там, эти люди, подумают, что у меня обморок - голодный! Но ведь это неправда! Мои дети не голодают.

Конечно, мы не голодали и даже могли отказываться от нелюбимых вещей. Я, например, не выносил суфле. Объяснить, что это такое, почти невозможно скорее всего это было подслащенное соевое молоко. И кокосовое масло, которое иногда давали по карточкам. Зато не было в мире ничего вкуснее американской консервированной колбасы.

А в школе давали пирожки с повидлом. И чай.

Другим было хуже. Но кушать хотелось всегда.

Как я уже говорил, мой папа стал советским вельможей военного времени, которые знали вкус в жизни, ездили на бега и в рестораны, общались с теневыми магнатами - они уже были. Я помню одного из них. У него был магазин "Спартак" как раз под папиной конторой - на улице 25-го октября. Если не ошибаюсь, фамилия этого жизнерадостного толстяка была Маас или Маар.

Богатыми в те. послевоенные дни были и тетя Ксеня с дядей Петей.

Они остановились в новой папиной квартире на улице Воровского. К тому времени у них уже появились первые свои дети.

Двое или трое.

Папа позвал меня к себе, и я поднялся по роскошной лестнице, дверь мне открыл мой младший брат Сергей, у которого глаза сверкали от удивительного зрелища.

Он провел меня к двери на кухню.

Кухня была узкой и длинной, метров семь-восемь длиной - это точно.

В одном конце кухни стоял дядя Петя, в галифе, майке и сапогах. Мне кажется, он никогда в жизни не снимал этих сверкающих сапог.

В другом конце кухни стояла тетя Ксеня.

У каждого под рукой был ящик.

Они вынимали из ящика чашки, тарелки и метали друг в дружку. Пол был устлан разноцветными осколками.

Как я понимаю, эта посуда была привезена ими из Прибалтики, которую они умудрились освободить второй раз за пять лет.

Вскоре семейство разорилось, дядя Петя уехал служить в Польшу, а тетя Ксеня с детьми осталась куковать в Калуге, где трудилась в сети общественного питания, чтобы кушать пирожки.

И тут началась невероятная трагедия.

Если не стать фантастом после того, как ее узнаешь, то, значит, ты недостоин жить в стране Советов.

Дядя Петя в чине полковника и в звании специалиста-хозяйственника убыл по службе в Варшаву.

И там совершенно случайно влюбился в пани Ожидовскую, как говорит Светлана, вдову директора Польского банка.

Русский полковник осыпал пани цветами и продовольственными товарами.

Все были счастливы.

Кроме тети Ксени, которая решила соединиться со своим мужем, от которого долго ничего не получала - ни вестей, ни аттестата.

И вот она снова приехала в Москву.

И остановилась у нас.

Тетю Ксеню сопровождали трое малых детей и подросток Светлана. У нас в квартире было еще двое детей - Наташка и я.

И все голодные.

Мама решила нас побаловать и купила развесного киселя - порошка странного сиреневого цвета.

Тетя Ксеня вызвалась его сварить, и мама выдала ей пакет с сахаром, потому что мы только что отоварились и сахара дома был целый пакет.

Тетя Ксеня варила кисель, размешивала его поварешкой, пела украинскую песню и подсыпала, и подсыпала сахар.

Потом кисель сварился, тетя Ксеня попробовала его и ахнула - бывает же так! Она перепутала сахар с солью и насыпала в кисель пакет соли. Которая тоже была дефицитным товаром.

Представьте себе - кисель ведь был сам по себе кисло-сладким, а соли, было много.

Вкус киселя стал астрономически отвратительным.

Его не смог есть никто из нас.

И я вижу такую сцену: мы, дети, все вшестером, теснимся в двери кухоньки и смотрим на тетю Ксеню. Она сидит на голубой табуретке. На коленях - кастрюля с киселем, в руке поварешка, она черпает поварешкой соленый кисель и заглатывает его. И при том горько плачет - слезы капают со щек. И понятно - ничего отвратительнее киселя представить невозможно.

Пробиться в Варшаву было невозможно.

Но тетя Ксеня боролась за свое счастье. Теперь она его не отпустит!

Верьте - не верьте, но волоча на поводках и веревках своих детей, тетя Ксения дошла до дедушки Калинина, всероссийского старосты. Добрый дедушка Калинин был потрясен, увидев такую мать и такое горе. Он лично вытирал слюни и сопли Ксениных отпрысков и выдал ей документы на медсестру в отпуске, мандат под своей подписью и форму медсестры, почти по размеру.

Затем тете выдали купе в пассажирском поезде, и она как град свалилась на голову влюбленному Пете.

Но делать нечего. Начальство информировано.

Дядя Петя сделал вид, что смирился, но сам тайком бегал от жены под вагонами, чтобы сбить ее со следа, садился в пригородный поезд и мчал к пани Ожидовской.

Тетя Ксеня не выдержала.

Тетя Ксеня выследила его под вагонами и написала куда следует.

Дядю Петю, сердитого на свою прекрасную жену, выслали из Польши и отправили во Львов. Там он и осел на год или два.

Но любовь не утихла.

В сорок девятом году третья папина карьера катастрофически завершилась.

Шла борьба с сионизмом.

Все заместители папы и большинство арбитров были евреями.

Был проведен обыск в конторе, окна которой выходили на Мавзолей. И в подвале, как потом говорил один из папиных друзей, пострадавших на этом, нашли "дежурную лопату". Этой лопатой евреи-арбитры копали подкоп под Кремль, чтобы убить товарища Сталина.

Всех заговорщиков арестовали, а папу сняли с работы и выгнали из партии за утрату бдительности.

И стал мой папа преподавать "государство и право". К концу жизни даже защитил, наконец, докторскую и вызвал меня, чтобы я встречал на вокзале приехавших к нему из других городов оппонентов (это было связано с очередными интригами в мире юристов); я нес их чемоданы, а папа говорил: "Вот мой сын Игорь, кандидат наук".

В то время я уже начал писать фантастику, но этот вид творчества выходил за пределы воображения папы, он так и не догадался, что я почти настоящий писатель.

Он был высоким, полным, могучим мужчиной с глубоким басом, который я не смог унаследовать. Он любил застольные песни. .Вставал и пел басом: "Как бы мне добиться чести, на Путивле князем сести". У него всегда были молодые любовницы, хоть он износился, поиздержался и жил последние годы в бедности. У него в квартире были самые дорогие и шикарные вещи - приемник "телефункен", мебель, одежда, - но все было приобретено до 1949 года. В прошлом даже осталась машина "хорьх" - жуткой длины, которая принадлежала раньше какому-то гитлеровскому партайгеноссе.

Будучи человеком здоровым, но толстым, он любил и умел лечиться. Сначала в Кремлевке, а потом в обычных больницах. Я его и помню-то по больницам. И тетя Галя болела всегда, и мой брат Сергей всегда болел, даже средней школы не окончил. А когда папа заболел в последний раз и уже не смог подняться с дивана, то начался обмен партийных билетов. И тут папа вызвал меня, чтобы я достал ему фотографа на дом.

Он страшно боялся, что ему не дадут нового билета и партия уйдет в будущее без него.

Он всегда был обижен на меня за то, что я не хочу вступать в партию и не люблю Ленина. Но полагал, что с возрастом я исправлюсь.

После смерти папы и последовавшей сразу смерти тети Гали, которая всю жизнь терпела папины эскапады и ждала его на кухне, а жить без него не могла, я разбирался в папином письменном столе. Там обнаружились бумаги о строгом выговоре в Ленинграде, материалы о снятии выговора, анкеты, автобиографии, справки и бесчисленное множество пригласительных билетов на Красную площадь на 7 ноября, на Тушинские воздушные парады, на съезды Советов и партии. И книга "Хозяйственный договор в СССР", написанная на основе докторской диссертации, которую он переписывал четыре раза, так как за те годы по крайней мере четырежды изменилось понятие государственного договора СССР.

Последняя катастрофа плохо отозвалась на нашей жизни.

Как я уже говорил, одну из комнат в нашей квартире после развода с папой отдали его сотруднику дяде Саше Соколову.

Это был мягкий, добрый пьяница, а я перед ним глубоко виноват. На антресолях хранился его сундук с дореволюционными бумагами. Я в него залез. Я вытащил из него грамоты на чины и ордена его предков. Я любовался ими, никому не показывал и намеревался возвратить на место. На грамотах были сургучные печати, заклеенные квадратиками бумаги, сам текст был набран в типографии, но подписи императоров и высоких чинов империи были настоящими можно потрогать.

К дяде Саше ходили друзья - им было лет по двадцать, они пили водку и в трусах бегали по нашему коридору. Потом у некоторых появлялись подружки и эти друзья исчезали.

Дядю Сашу арестовали как раз во времена гонения на папиных заместителей. Я проспал эту трагедию. Проснулся, а мама говорит (вы бы послушали показное спокойствие, с которым произносились такие фразы в бывшие времена): "Игорек, за дядей Сашей ночью пришли".

- За что! - закричал я. У меня еще не было иммунитета.

- Наверное, - придумала мама, - за его связь с молодыми людьми. Ты меня понимаешь?

- Понимаю.

- Честно признаться, я жила в ужасе, - сказала мама. - Мне всегда казалось, что он попытается тебя совратить.

Про корзину на антресолях мама ничего не сказала чекистам. Имела же она права не знать о ней! Но на следующий день позвонила Сашиной сестре, и та увезла плетеный сундук. Положить грамоты обратно я не успел, да и не уверен, что положил бы, будь у меня возможность.

Потому что Оттуда никто не возвращался.

Но когда я через некоторое время полез к себе в ухоронку, чтобы снова провести пальцем по подписи императора Павла, ничего там не оказалось. Мама все вынесла на дальнюю помойку. У нее было хорошо развито воображение.

Я - коллекционер. Все люди делятся на коллекционеров и несобирателей. Это генетическое свойство и оно редко передается по наследству. Девяносто девять процентов коллекционеров - мужчины, лишь один - женщины. И если женщины встречаются среди коллекционеров недорогих вещей, то среди нумизматов их не бывает, потому что ни одна женщина не позволит себе выкинуть большие деньги за кусок металла. Я всегда что-то собирал, сначала марки и спичечные этикетки, потом памятные медали, потом ордена, каски и кивера, эполеты и должностные знаки. Со временем собирательство стало занимать меньшее место, а я предпочитал, писать о знаках или орденах.

О грамотах я тосковал недолго - к ним я был не готов. Но теперь жалею. Очень жалею.

Трагедия России в том, что все предметы памяти - документы, ордена, письма, эполеты, знаки - все это последовательно и непрерывно уничтожалось.

Англичанину этонепонятно, для француза или немца, пережившего весьма тяжкие времена, - нонсенс, когда он узнает, что в нашей стране воевали не только с людьми, но и с вещами.

И еще как воевали!

Гражданская война и революция унесли массу ценных вещей и документов. Затем, что не было уничтожено, вывозилось в эмиграцию.

В двадцатые годы возник Торгсин - "березка" нэповского времени. Туда сдавали золотые вещи - те же ордена, чтобы их переплавили, а сдатчик получал талоны.

А тридцатый год, а год тридцать седьмой и другие годы? А война с фашистами и оккупация половины европейской части страны? А желание продать все, что возможно, в последние годы?

В общем, за орденом Святого Андрея Первозванного лучше сегодня поехать в Париж. Там и купите. Так и делают богатые коллекционеры.

А рукописи, как известно, горят.

Вскоре после ареста дяди Саши его комнату отдали невысокого ранга чекистам - шоферу МГБ и жене Катерине. И началась коммунальная жизнь, в которой маму жутко притесняли и постоянно грозили доносами - соседям хотелось оттяпать всю квартиру, но, на наше счастье, по чину им больше комнаты не полагалось. Наша квартира превратилась в коммуналку худшего типа - с разделом конфорок и криками на кухне. Впрочем, все мои друзья и однокашники жили тогда в коммуналках, и считалось, что у нас еще далеко не худший вариант.

К тому же мы жили в доме 21 в Сивцевом Вражке, в двадцать первой квартире, и она находилась на бельэтаже - то есть окна начинались в двух метрах от земли. Так что с наступлением весны и до поздней осени окно в комнате было открыто, и входили и выходили только через окно, притом обеденный стол весь день был расставлен, чтобы удобнее играть в пинг-понг. Младшая сестра Наташа, родившаяся в 1939 году, всегда была с нами, в нее влюблялись (с поправкой на разницу в возрасте) ребята из нашей мужской школы, а позже ее школа (№70, на Гагаринском) стала как бы партнером нашей школы. И мы дружили с тамошними девочками. Честно говоря, это была одна из глупых затей товарища Сталина - разделить мальчиков и девочек. Наверное, вождь вспомнил с тоской, как он учился в семинарии, куда принимали, разумеется, только мальчиков. И ходили они в униформе, как и мы.

В девятом и десятом классах я не сомневался, что пойду в геолого-разведочный институт и стану палеонтологом. В нашем классе учился Володя Русинов, его отец был геологом, и он брал нас с Володей в небольшие походы за ископаемыми. Почему-то я особенно запомнил одну экскурсию - по берегам Пахры. Мы сошли в Горках и целый день шли по берегу реки, в котором встречались глубокие пещеры.

Вернемся в последний раз к дяде Пете.

Во Львове он неплохо устроился. Ни больше ни меньше как начальником тюрьмы. Тетя Ксеня хорошо его кормила и кушала сама.

Родился еще ребенок, а может, два ребенка.

Дядя Петя поддерживал хорошие деловые связи с коллегами из органов, благо в те дни во Львове было чем поживиться.

Польские оккупанты убежали оттуда, оставив много домов, вещей и тайн.

Светлану дядя Петя не выносил, потому что она - дочь врага народа. Он запрещал ей ходить в школу и, чтобы она не нарушала запретов, отнимал обувь. Светлана ходила в школу босиком.

Перепуганные учителя прислали делегацию. Дядя Петя вышел к делегации весь в орденах, скрипя сверкающими сапогами. Он выслушал делегацию у входа, в квартиру и сказал:

- Меры будут приняты, виновные понесут наказание.

Светлану он побил, но без синяков, а ботинки вернул.

Больше того, через некоторое время сказал ей:

- С тобой хоть поговорить можно, а твоя мать за пределами койки интереса для интеллигенции не представляет.

И повел Светлану в одно секретное место.

Секретное место оказалось виллой, реквизированной у приспешника польских империалистов. Каким-то образом дядя Петя ее оттяпал.

В вилле, как запомнила Светлана, была длинная анфилада комнат с высокими потолками. Комнаты было тесно заставлены мебелью, собранной из богатых домов.

- Это дом пани Ожидовской, - сообщил дядя Петя падчерице. - Я ее люблю. Когда мы преодолеем трудности, то обязательно поженимся, для чего мне придется перейти в католичество.

В каждой из комнат дома на видном месте висел портрет пани Ожидовской, метр на два, в золотой раме... увеличенный с паспортной фотографии.

Подготовка к совместному счастью закончилась трагически.

Истосковавшись по пани Ожидовской, дядя Петя пошел на преступление, хотя, конечно же, не считал его таковым.

Он сговорился с пилотами транспортного самолета, которые возили контрабанду в Польшу и обратно, чтобы они взяли его на свидание к пани Ожидовской - сил больше не было терпеть!

Пилоты согласились. Может, даже и бескорыстно, все-таки начальник тюрьмы - не последний человек в послевоенном Львове.

Полетели.

И по закону подлости именно в тот день сменилось начальство, метла, "крыша" - славные пилоты-перехватчики посадили самолет, вытащили из него группу преступников, и все они получили серьезные сроки. Еще бы коллективная измена Родине и похищение сверхсекретного самолета. В общем, статья была расстрельная, и если бы не был дядя Петя начальником тюрьмы, ему бы несдобровать.

Все понимали, что оступился человек, не более того. Хороший человек, свой, столько вместе выпито!

Насколько я знаю, в тюрьме дядя Петя не бедствовал.

Его даже из Львова так и не отправили в какой-нибудь чужой лагерь. Не обидели бывшие друзья.

Зато бедствовала тетя Ксеня и ее дети. Разлюбил ее дядя Петя и не хотел больше о ней заботиться.

Тетя Ксеня перебивалась в сети общественного питания.

Дети росли, Светлана без помех ходила в школу и даже получила среднее образование, чего, как дочь врага народа, не заслужила. А ее московский дядя, с дядей Петей не друживший и его существованием недовольный, помог Светлане с общежитием, и во второй половине сороковых годов моя двоюродная сестра стала учиться на юридическом. Дяде Пете это было обидно. Но куда напишешь из тюрьмы. Как ее остановишь?

В общем, не придал должного внимания судьбе падчерицы, упустил, а когда оказался на свободе, отсидев всего-то года дватри, она упорхнула из-под его могучего крыла.

После тюрьмы пришлось дяде Пете покинуть органы, потерять чины, ордена и соратников. И потянулась его семья на юг, в теплые края, где можно было хорошо устроиться.

Семейство осело в Измаиле.

Жизнь была нелегкая, дядя Петя был ею разочарован.

Во Львов уже не вернешься - вилла пани Ожидовской перешла к кому-то иному, кто оставил золотые рамы, но вырвал из них увеличенные фотографии, да и сама пани исчезла, по слухам - сбежала в Западную Германию. Не повезло дядя Пете в личной жизни.

Когда тетя Ксеня снова забеременела, муж заявил, что этим она намерена лишить его куска хлеба. Он повалил жену на пол и бил ее сапогами по животу, надеясь, что плод вывалится наружу.

Но тетя Ксеня оказалась крепче, чем он надеялся, она выжила и родила очередного, кажется шестого, отпрыска дяди Пети.

Тетя Ксеня решила ему жестоко отомстить за унижения и погубленную жизнь. Она сказала, что напишет куда надо о содержании сундучка, который не тронули при аресте. Сундучка с орденами, конфискованными в тюрьме у предателей Родины.

Дядя Петя опять испугался и понес сундучок к реке Дунай.

Дело было летом, Светлана приехала к матери на каникулы, и смирившийся с ее успехами дядя Петя позвал Светлану с собой.

Они пришли на берег Дуная, и дядя Петя открыл сундучок, полный чужими орденами.

Он вынимал из сундучка орден Ленина, целовал его и говорил:

- Получен мною за подвиги при обороне Сталинграда.

Потом вздыхал и кидал его далеко от берега.

Говорил, целуя следующий орден:

- А это я Днепр форсировал. Жгучий огонь вели фашисты!

И так он перекидал в реку полсотни орденов.

Кончил. Все лицо было в слезах. Сказал Светлане: - Вот до чего враги меня довели.

И не переставал плакать до самого дома.

В те месяцы он начал писать мемуары.

Фантасты, держитесь!

Мемуары назывались "Марш динозавров".

Но читать их Светлане он не давал. И потом, очевидно, увез с собой.

Он просуществовал в Измаиле до середины 50-х годов. Что делал, как жил - не знаю, Светлана не рассказывала. Но, видно, внешне его жизнь текла не очень увлекательно.

И тогда он уехал от тети Ксени навсегда.

Сбежал, унеся с собой последние ценные вещи.

И лишь спустя несколько лет объявился во Львове.

Оказывается, еще из Измаила он списался с бывшей тюремной врачихой, с которой у него был когда-то роман или близость какого-то иного рода. Врачиха согласилась взять его к себе в дом.

Последние сведения о нем Светлана имела в восьмидесятых годах. Он был стар, под восемьдесят, но жил хорошо - у него была ферма, на которой он разводил на продажу боксеров.

Ведь такого конца этой истории не придумать, не так ли?

А может, он и сейчас жив? Ему еще и ста лет нету. Только теперь у него не боксеры, а ротвейлеры и всякие сторожевые псы для львовских миллионеров.

Приезжает на своем джипе с прибамбасами, выходит и скрипит блестящими сапогами. .

К нам в школу весной десятого класса пришел человек из райкома комсомола. Нас собрали, и человек из райкома объяснил, что товарищ Сталин приказал организовать специальный факультет для будущих разведчиков. Но называется он скромно: переводческий факультет Иняза. Партия приняла решение направить туда лучших комсомольцев.

Тут мы, лучшие комсомольцы, встали и пошли. Мы одолели обследования, которые были направлены на то, как я понимаю, чтобы на славный шпионский факультет не проникли лица еврейской национальности. Когда остались лишь арийцы, мы сдали экзамены и поступили. Так что Гозенпуд, Аксельрод, Зицер и Зоркий остались за бортом советской разведки, а мы с Леней Седовым попали в ее тенета.

К счастью, вскоре оказалось, что разведке мы не нужны: со смертью Сталина наш факультет сократили вдвое. Как и в школе, я учился на мужском факультете - никуда не мог вырваться из гимназии. Правда, помимо переводческого, на Инязе было пять педагогических женских факультетов.

В институте я жил интересно, но учился посредственно. Теперь я думаю, мне страшно не повезло, что я не стал геологом или палеонтологом, но относительно повезло, раз я выучил по крайней мере один язык.

Учили нас плохо, формально и первобытно. За шесть лет надо бы познать пять языков, а мы кое-как выучили один. Зато ездили в колхоз, занимались туризмом, выпускали устный журнал и многотиражку, играли в собственном театре, а после института разбежались кто куда, и лишь меньшинство осталось переводчиками - большей частью те, кто, соблазнившись относительно большой зарплатой, попали в КГБ или армию.

В те годы я впервые столкнулся наяву как с заграничной фантастикой, так и с фантастикой детской.

Что свидетельствует одновременно о крайне низком уровне моего образования и о черном юморе судьбы, которая вела меня за руку.

Мой друг Леня Седов заявился ко мне со случайно попавшей ему в руки и потрясшей его книгой, которую он решил немедленно перевести. Я прочел книгу, далеко не все понял, но в общем с Леней согласился. Для пробы Леня перевел одно из чудесных стихотворений из этой книги, чтобы доказать нашу высокую квалификацию. Мы пришли в "Детгиз".

Мы поднялись на третий этаж по стандартной серой лестнице, кружившей вокруг сдвоенного лифта, и не помню, к кому из редакторов попали. Только запомнил, что мы долго ждали в конце полутемного коридора, который загибался под прямым углом и утыкался в стену.

Редактор, который (или которая) с нами говорил, был вежлив и не стал поливать нас справедливым презрением. Но объяснил нам, что эта книга Льюиса Кэрролла под названием "Алиса в Стране Чудес" написана еще до революции и в России уже издавалась. Только в последние годы о ней забыли настолько, что даже студенты языкового вуза не имеют представления о знаменитом английском писателе. И вряд ли нам удастся справиться с переводом, когда новый перевод понадобится, а он наверняка понадобится.

Нам было стыдно, но не настолько, насколько следовало, и мы продолжили наши переводческие потуги, тем более что на четвертом курсе катастрофически не хватало стипендии. Мама продолжала трудиться на двух работах, но достаток нам только снился. Мама позволяла мне оставлять стипендию себе, и я эгоистически этим разрешением пользовался.

Не помню уж кто - Леня или я - отыскал рассказ писателя Артура Кларка "Пацифист" о роботе, который не хотел участвовать в гонке вооружений. Этого писателя мы с Леней тоже не знали, но рассказ смело перевели, будучи уверены, что, в отличие от Кэрролла, он наш современник, а американской или английской фантастики тогда еще не переводили. Рассказ мы отнесли в журнал "Знание - сила", и там его напечатали. Еще один шажок к фантастике случился через полтора года, когда я летел в Бирму. Самолет приземлился в Пекине. Мы ждали пересадки на Куньминь. На столике лежали китайские журналы, я принялся листать один их них и увидел вдруг иллюстрации из "Знания - силы". Я спросил кого-то из китайцев, -кто знал русский, что иллюстрируют эти картинки. И тот сказал, что это перевод с русского, фантастический рассказ "Пацифист", который написали Игорь Можейко и Леонид Седов.

Так я формально стал писателем-фантастом.

На курсе нас было шестеро женатых. Я сам женился ранней весной на студентке-архитекторше Кире Сошинской. Мы познакомились за год до этого, когда я увидел ее на вечеринке у общего знакомого; вошел с опозданием, Кира стояла у стены - помню платье с большими карманами, - и я впервые в жизни подумал: я на этой девушке женюсь. А ведь до этого были романы, драмы, но такой мысли не возникало. Мне очень не хотелось жениться.

Летом Кира уехала к бабушке в Симферополь, ее отец был крымчанином, грекополяком, а у бабушки был одноэтажный, вросший в землю, махонький беленый домик. Я работал с делегацией лесоводов - такая у меня выдалась практика. Наш долгий маршрут проходил через Крым. Но мы задержались, и в назначенный день я в Симферополь не приехал. Кира уехала в Алушту, оставив мне на почтамте прискорбную записку до востребования: "Никому нельзя верить".

Я отыскал ее в Алуште - руководитель лесного семинара, главный лесничий страны Ковалин дал мне полдня на улаживание личных дел. Я их уладил до обеда.

Тот факт, что мы поженились и Кира переехала к нам на Сивцев Вражек, где отныне жили мама, Наташа, мы с Кирой и блютерьер Чита, перевел меня в новую категорию лиц, о чем я не подозревал. И Кира не подозревала. Она лишь терпеливо выслушивала стенания однокурсниц - зачем она погубила молодость!

Я не учитывал того, что наступил 1957 год. И оказалось, что наша великая держава не одинока на Земле. Что есть еще немало свободолюбивых молодых государств, которым мы должны помогать и привлекать их к борьбе с международным империализмом. Понадобились и переводчики, но кто пошлет за границу холостого переводчика, подверженного всем сексуальным опасностям и интригам, на которые столь охочи наши враги?

Так что я улетел в Бирму, куда последовали и остальные пять женатых переводчиков с курса.

Там мне предстояло сделать еще один шаг к фантастической литературе.

Первые месяцы мне пришлось трудиться на площадке, где строили Технологический институт. Кроме него в "подарочных" объектах числились: гостиница в Рангуне и госпиталь в Шанских горах. Все эти объекты были подарены бедной, но свободолюбивой Бирме Советским Союзом с одним маленьким условием: гордая, но бедная Бирма обязалась поставить нам эквивалент стоимости объектов в виде риса.

Как стать Фантастом Сначала Бирма меня разочаровала, как может разочаровать Россия молодого француза, приехавшего в Москву, чтобы поглядеть, как там по улицам гуляют белые медведи.

Рангун оказался миллионным городом, где многие жители видели слона только в зоопарке, улицы в нем прямые, река Иравади мутная и тесно заставленная пароходами и баржами, на тротуарах шумят торговцы и хозяйки закусочных.

Строители жили за пределами центральной части города, правильной, с многоэтажными домами, на той огромной, заросшей пальмами и манговыми деревьями территории, где бесконечно тянутся кварталы, состоящие из богатых и бедных домов, с обязательными газонами в английском стиле, окруженными магнолиями и гладиолусами.

Так как мы были демократами и братьями по классу (неизвестно какому), то жили куда хуже, чем европейские специалисты, и получали вдесятеро меньше. Если английский или немецкий инженер занимал двухэтажный дом и мог содержать повара и садовника, не говоря уж о шофере, то я, переведенный из переводчиков в завхозы, должен был размещать в каждой комнате по советской семье, а комнат в доме бывало не меньше четырех.

Повара нанимали всем домом, садовники были далеко не везде, хотя в Бирме, если у тебя есть газон и цветы, садовник - существо обязательное, иначе тропики уничтожат следы человеческого присутствия.

С утра я садился либо в машину, если мне ее давали, либо на автобус "кобра", переделанный из английского грузовика военного времени и набитый более возможности, и ехал в город, на таможню или на склад. В городе я не спешил, хотя бы потому, что никто там не спешил. Я шел в книжный магазин мистера Боуна, который был женат на бирманке и потому остался в Рангуне. Кроме меня, покупателей у него не было. Я брал какойнибудь фантастический роман в бумажной обложке, а еще две-три книжки Боун мне обязательно дарил, потому что скучал, а я сидел с ним часа два за чашкой кофе и беседовал на интеллигентные темы. Впоследствии Боуна окончательно разорили, и магазин закрылся. Но это случилось уже без меня, когда Бирма начала строить социализм и военная хунта погнала прочь англичан и индийцев. А пока с его помощью я сделал важнейший шаг к тому, чтобы стать фантастом.

Как сладко было приехать в город на автобусе (что всем остальным российским подданным категорически запрещалось из политических и гигиенических соображений) и вместо таможни отправиться в прохладный магазинчик Боуна на Аун Сан лян!

Боун предложит хорошую сигарету, поставит на спиртовку воду, чтобы сделать кофе. В магазине уютно пахнет книжной плесенью - в стране, где влажность воздуха зашкаливает за сто процентов, книжки всегда чуть влажные. Скучающими солдатиками стоят "пингвиновские" карманные издания. Оранжевые проза, зеленые - детективы, голубые - научно-популярные, а вот какого цвета фантастика - забыл. И был ли у нее свой цвет? Я купил у Боуна книжку неизвестного мне автора Оруэлла "1984", был потрясен, затем разочаровался, прочтя "Ферму" и "Бирманские дни". Помню, что Оруэлл был оранжевым.

Каждый месяц Боун получал английскую версию журнала "Гэлакси", у меня сохранилось несколько номеров - это был пропуск в американскую фантастику "Золотого века", когда Азимов, Кларк, Саймак, Пол, Шекли и Брэдбери были молоды и полны идей.

Я прожил в Бирме два года и постепенно накопил библиотеку фантастики. Я еще не подозревал, что сам стану писателем, ни строчки не написал в 1957 1959 годах, когда работал в Бирме, но я накапливал в себе фантастику, как груз, как бремя, от которого следовало разрешиться.

Наверное, в конце пятидесятых годов я был самым или одним из самых начитанных в американской фантастике российских читателей.

Мое вольное житье вызывало тревогу у некоторых советских организаций в Бирме.

До поры до времени мне не мешали шастать в город в одиночку, но за мной следовало иметь глаз да глаз. Для этого ко мне отрядили сотрудника торгпредства по имени Петя. У Пети были тонкие, вертикально к черепу, красные на просвет уши и худенькая шейка. Если я сейчас вижу где-то такую шейку и такие уши, мне хочется отвинтить человеку голову. Петя не скрывал, что меня "подозревают в намерениях". Но тогда я не знал, насколько серьезно. Для этого должен был случиться кризис.

Пете было известно, что я рисую. По воскресеньям.

Он заявил, что любит смотреть, как люди рисуют. И будет меня отвозить, куда я пожелаю, так как у него есть машина.

Однажды я проспал и очнулся от чужого присутствия в комнате. Не шевелясь, я приоткрыл глаза и увидел, что Петя сидит перед моим письменным столом, открыв ящик.

Неожиданно он повернулся ко мне и сказал:

- Не притворяйся, что спишь. Я же вижу, что притворяешься... А я тебя будить не хотел. Пускай, думаю, поспит. А я пока почитаю, что ты тут пишешь. И должен признаться, сомнительные у тебя стишки, а по уровню не достигают.

Стихи я разорвал тем же вечером. И не потому, что испугался, но стало стыдно, будто он подглядел меня голым.

Мне вообще со стихами не очень везло. Я их писал, как и положено, лет с четырнадцати, а потом мы стали издавать журнал "Ковчег" - четыре подростка и моя младшая сестра Наташка. Я был редактором. А наш коллектив назывался "Обществом единомышленников". К счастью, среди нас стукача не нашлось, а мы не особенно делились секретами ни с кем - только с двумя или тремя девочками из Наташкиной школы.

В том журнале я был себе господин и потому не удержался и принялся переписывать в него лирические стихотворения.

Впрочем, все мы, включая десятилетнюю Наташку, писали такие стихи.

Я и в институте писал их, но все более стеснялся показывать окружающим. И не зря. Правду, горькую притом, я узнал через много лет, когда в 1996 году мой соученик по институту Андрей Сергеев опубликовал повесть "Альбом для марок" и получил за нее Букеровскую премию. В той повести о моей поэзии сказано просто и прямо: "Самый ранний приятель в Инязе - Игорь Можейко. Легкий человек, кое-какие стихи..." Я несколько лет назад выпустил за свои деньги книжку стихов, в основном несерьезных. Андрей Сергеев оказался прав. Хотя я уже подготовил еще одну книжку. Вот накоплю денег...

8 В советском мире за границей было отлично известно, кто кому и кем служит. Но если ты знал, что тот или иной майор или капитан налаживает контакты с прогрессивной местной общественностью или курирует ГКЭС, ты мог быть спокоен, что он (если не сволочь по натуре) стучать на тебя не станет. В его обществе чувствуешь себя спокойнее, нежели среди любителей.

Помню, в начале шестидесятых годов, когда я работал в Бирме редактором АПН, поехали мы с моим шефом Левой (он представлял в Бирме военную линию) через всю страну в город Таунджи, где в Шанском государстве был построен госпиталь и трудились наши врачи. По дороге мы должны были обозреть работу отделений Союза обществ дружбы и узнать, насколько энергично бирманцы читают советскую пропагандистскую литературу.

Мы ехали по широкому шоссе, по обе стороны время от времени встречались щиты с названиями воинских частей, к которым вели ответвления от дороги.

Лева велел мне записывать номера частей - ни дня без строчки!

Мне было лень этим заниматься в такую жару, и я передал эту задачу в руки шофера Нуритдина, который не скрывал, что служит в бирманской контрразведке и следит за нами. Я об этом знал, Лева об этом знал, но ведь Леве надо было написать отчет. И Нуритдину надо было написать отчет. Только я мог бездельничать.

Добрались мы до горного Таунджи. Жили с Левой в соседних номерах. Сидели вечером, немного выпивали, и тут в дверь постучали. За дверью стояла жена врача. Она сказала, что ей надо поговорить с Левой конфиденциально. Я ушел, а через двадцать минут ко мне ворвался шеф. В ярости.

- Эта... принесла мне вот что! - Он кинул на мою постель общую тетрадь, исписанную мелким почерком отличницы.

- Что она написала, Бог с ней! Но зачем на мужа-то? - Лева был в ярости. И добавил: - И кого только наши коллеги вербуют!

К "бугру" Лева относился критически.

Но тетрадь с доносами отвез резиденту.

Врачебная жена была опасным типом любителя, поглощенного страстью лазить под чужие простыни, ибо полагала это своим долгом. А если мужа уберут, то всегда можно найти нового - она же не виновата перед органами, она жертва преданности общему делу.

Мой шеф ставил меня в тупик вот чем: если он вечером напивался по заведениям, то мне или Коле Новикову приходилось разыскивать его и тащить, мертвецкого, домой. Там его ждала крепкая мрачная супруга, несчастная, впрочем, женщина, и после того, как мы втаскивали шефа и укладывали на кровать, она его начинала бить. Тут мы уходили.

Утром шеф появлялся на службе вовремя,.украшенный пластырями и бинтами. Синяки запудрены. Он говорил нам:

- Буду думать. До двенадцати не беспокоить.

Сначала эта фраза меня потрясала: оказывается, можно выделить мышление в отдельный процесс. Я вот хожу и думаю, ем и думаю, а шеф отдельно думает с восьми до двенадцати, а отдельно работает и кушает.

Такая жизнь продолжалась долго, пока мой шеф с консулом не напились до такой степени на пришедшем к нам судне, что потеряли портфель с паспортами дипкурьеров. Кто бывал за границей, понимает, какое это чрезвычайное происшествие.

Ситуация осложнилась тем, что поздно вечером к нашему посольству подошли два индуса и сказали, что случайно нашли в порту портфель и могут уступить его советским друзьям за умеренное вознаграждение. Дежурил в воротах комендант, отличавшийся умом и сообразительностью, подобно птице Говорун. Он хитро подмигнул индусам и сказал: - Дайте мне один паспорт, я посмотрю, настоящий ли он.

Индусы посовещались под фонарем у ворот, потом протянули сквозь решетку паспорт. Комендант схватил паспорт, засунул его за пояс, отбежал на почтительное расстояние и закричал:

- А теперь, сволочи, гоните второй паспорт, а не то в полицию позвоню!

Индусы плюнули в желтую пыль и ушли продавать второй паспорт американцам.

Невидимо для меня шла энергичная работа: летели шифровки, и начальство шуршало языками в звукоизолированных комнатах. Наконец кто-то где-то принял решение ограничиться строгачом.

Это было понятно.

Пьянство за границей считалось (а может, и сейчас считается) наименьшим из грехов. Более того, вовсе не пьющий человек вызывал подозрение и его обычно отторгали. Ну напились ребята, провинились. Но ведь Родине не изменили? Не изменили.

Эта фантастическая история, да и весь фантастический образ моего лысого шефа, конечно же, подтолкнули меня к созданию произведений литературы ирреальной и фантастической.

Но насыщения раствора, ведущего к выпадению осадка, еще не произошло. Уровень идиотизма должен был подняться.

И судьба покровительствовала мне. Она хотела создать из меня летописца нашей эпохи во всей ее красе.

Внутри меня рождался, застраивался город Великий Гусляр.

Добрая судьба осложняла ситуацию в нашем посольстве.

Сначала рехнулся военный атташе. Потом сошел с ума Нарциссов, за ним последовал стажер (правда, это было попозже), а вершиной событий стал побег Казначеев;), и, наконец, предательство Игоря Можейко, то есть меня.

С военным атташе было вот что.

Он переработал, переволновался, не хотел на пенсию, а хотел стать генералом. Он много думал и тревожился. И, заглянув к послу, сообщил ему конфиденциально (посол был человеком незлым, разумным, и к нему хотелось прийти с жалобами на жизнь), что он является американским шпионом. Я уж не помню деталей, но то ли посол отлучился, то ли кто-то чего-то не понял, но 'нашего полковника отвезли на "скорой помощи" в Центральный госпиталь, в нервное отделение.

Там он дождался, пока выйдет луна, выбрался на балкон, оттуда в сад и начал по саду бегать, искать выход и всем сообщать на английском языке, что он вовсе не американский шпион, как о нем думают товарищи, а настоящий советский патриот.

В Центральном госпитале Рангуна всегда дежурили репортеры из основных газет, чтобы первыми узнать, откуда привезли того или иного раненого или обожженного пациента. И сделать репортаж.

Они и увидели, как по дорожкам бегает человек в халате.

Человек не скрыл от них правду о своих убеждениях.

Тут его сняли с пальмы санитары, скрутили и передали молодцам из посольства.

Утром все газеты Бирмы вышли с шапками во всю первую полосу: "Русский военный атташе выбрал свободу!", "Головорезы из русского посольства держат в плену честного человека!" В те дни было какое-то очередное охлаждение в отношениях Бирмы с СССР, по-моему, из-за китайских поползновений на севере. Так что история с атташе была кстати.

Уверенные в том, что посольство будет вывозить несчастного правдолюбца в русскую тюрьму, журналисты, числом с полсотни, дежурили в порту, где стояло наше судно и не двигалось с места в ожидании инструкций, а другие полсотни отправились в аэропорт Мингаладон, чтобы перехватить атташе там.

И правда, после энергичных совещаний и обмена шифровками с Москвой из ворот посольства вырвался кортеж машин и рванул к порту.

Большая часть журналистов преследовала кортеж и встречала в порту.

В то же время из посольства выскочил второй кортеж и помчался в Мингаладон. В аэропорту полковника провели сквозь строй журналистов, репортеры предлагали полковнику выбрать свободу, коменданты и другие младшие чинами чекисты махали газетами перед лицами фотографов и несколько аппаратов, говорят, разбили. А полковник, ничего не понимавший и, очевидно, нагруженный лекарствами, махал ручкой, полагая, что его провожают поклонники, и кричал:

- Спасибо, товарищи!

Так он и исчез. В том случае имел место преувеличенный нервный патриотизм, а не желание рвануть на Запад. Иначе чего бы полковнику бегать в ночной рубашке по саду госпиталя и кричать, что он честный ленинец.

В посольстве росла температура психоза. Особого, советского, неодолимого и остервенелого.

И тут сорвался наш Нарциссов.

Он жил в доме над моим другом переводчиком Кириллом Шаньгиным и служил на строительстве чертежником. Был он тихим, робким человеком изящных жестов и выражений. Любил говорить: "Вот не помер младенцем, теперь всю жизнь мучайся".

И не ложился спать без бутылочки местного мандалайского джина, напитка грубоватого, но близкого русской душе.

Кирилл рассказывал, что вечером они сидели, пили чай и вдруг услышали сверху страшный грохот. Когда вбежали наверх, то увидели, что Нарциссов лежит под чугунной ванной. То есть он втиснулся под нее, приподняв эту тонну металла телом.

Его вытащили и спросили, почему он так поступает.

Нарциссов внятно объяснил, что в соседнем доме поселилась английская семья. Эта семья получила задание запустить в Нарциссова меченый атом. Этот атом будет ходить по сосудам, а англичане узнают все его мысли. Вот и пришлось чертежнику лезть под ванну, потому что лучи сквозь чугун не проникают.

Нарциссова отвезли в посольство, заперли в медпункте и стали ждать самолета, который летал раз в неделю.

Первый день Нарциссов провел спокойно, но на второй затосковал и объяснил своим тюремщикам, что теперь ему незачем жить, потому что никто в Москве не поверит, что он патриот, все там уже знают, как он продался международному империализму.

И смысла жить нет.

В роли тюремщиков в тот момент выступали два посольских стажера, которые играли в шахматы на прикроватном столике.

Нарциссов не спеша отошел к стене, уперся в нее спиной, потом неожиданно оттолкнулся и кинулся вперед на выступающий угол противоположной стены.

И раскроил себе голову.

Не до смерти. Но до самолета он лежал в лежку, а к самолету шел с обвязанной бинтами головой. А за ним бежали бирманские фотографы...

Их репортажи назывались: "Вторая жертва коммунистов".

Обратите внимание: уже две жертвы стремились доказать, что они патриоты и коммунисты.

Дальнейший рассказ приведет нас к людям других убеждений.

Приехал в посольство стажер. Бирманист, который целый год ждал поездки, переживал, нервничал, уже не верил, что ему удастся попасть в любимую, но недосягаемую Бирму. Он был так счастлив, что первую неделю вовсе не спал.

Как и положено комсомольскому идеалисту, он сразу же согласился нести полсотни общественных нагрузок, которые были рады взвалить на него ветераны, стал редактором стенгазеты, членом месткома, вратарем в футбольной команде... а ночами читал бирманские газеты, слушал радио, зубрил местоимения...

На второй неделе стажер пошел в столовую, которая стояла на территории посольства, в самом дальнем углу, взял там тарелку супа и, пользуясь тем, что после обеда все замерло от жары и сытости, вошел в главное здание, поднялся к послу в кабинет и поставил тарелку на стол руководителю нашего посольства.

- Кушайте, - мягко попросил стажер посла, - вам надо подкрепиться. Нам с вами сейчас придется взять вашу машину и поехать своим ходом в Бангкок, а оттуда на пароходе в Штаты. Я решил изменить Родине...

Вы слышите: те же ноты! Хоть и меняется рисунок мелодии, суть ее остается - личные отношения героя и Родины! Оруэял, Замятин, Олдос Хаксли!

Посол Сделал вид, что согласился, схлебал весь суп, рассуждая, как бы схватить и скрутить стажера, и думая притом, какой отвратительный суп готовят повара для экономных сотрудников посольства. У самого посла был свой повар.

Ничего не придумав, посол доедал суп, и тут на его счастье в кабинет вошел дежурный секретарь посольства Саша Развив.

Вдвоем с послом они скрутили стажера.

Эта история так не кончилась.

Стажер дождался самолета и улетел на корабле,Аэрофлота.!

И сопровождал его один из атташе посольства, который собирался в отпуск. Самолет перелетел границу Родины, пошел над Сибирью. Сопровождающий атташе успокоился и задремал.

Стажер вежливо и спокойно спросил, можно ли ему пойти в туалет? Атташе не возражал. Через пять минут по самолету прокатился изумленный гул. Почувствовав неладное, атташе проснулся и вскочил.

По проходу медленно шел абсолютно голый стажер, неся свернутые в охапку вещи.

- Ты что? - спросил атташе.

- Тише, - ответил стажер. - Меня никто не должен узнать.

И последними событиями в этой сумасшедшей серии, с помощью которой судьба выковывала из меня фантаста, оказались два удачных бегства...

У нас с Сашей Казначеевым дни рождения рядом, он был атташе, я работал на стройке, но мы принадлежали к одному разряду молодых и, скажем, интеллигентных людей в нашей колонии.

На дне рождения никто ни о чем не догадался.

А через несколько дней Саша ушел из посольства, даже оставив там свою машину, чтобы его не могли обвинить в уголовщине.

Затем он пришел в американское посольство и попросил политического убежища. Тогда это было еще в новинку, но измена Родине прошла гладко. Он даже встречался по требованию посольства с нашим консулом и резидентом (то есть одним из советников) и подтвердил, что убежал сознательно и никто его не похищал.

Потом Саша жил в Америке, написал довольно скучную книжку и вроде бы погиб в автомобильной катастрофе. Не знаю, что случилось на самом деле.

Но на моей судьбе это сказалось.

Ведь после бегства Казначеева и всех прочих событий верхушка посольства и других организаций в тесном контакте с Москвой уселась составлять списки людей надежных, не очень надежных и совсем ненадежных.

И, оказывается, последний список возглавил я. Тоже перст судьбы!

Во-первых, я имел выговор по физкультурной части (физкультурной называлась из конспирации комсомольская организация). Второй выговор был негласный, его я получил за то, что моя жена убежала от меня с Володей Васильевым, научным сотрудником Института востоковедения, который жил сам по себе, игнорировал посольство и его правила, ездил на взятом напрокат джипе, сиденье которого было покрыто ковром, и имел смелость допрашивать начальника строительства Алиханова: - Простите, вы не были в лупанарии во время вашего визита в Помпею?

На самом деле Кира улетела на одном самолете с Володей в Москву, но меня из-за этого не покинула, да и Володя, которого не выносила посольская свора, не подозревал о своих донжуанских подвигах и уж тем более не знал, к чему он меня толкает.

А толкал он меня к измене Родине. Что делать переводчику без жены? Изменять Родине, естественно!

Оказывается, к тому же я читал книжки на английском языке и проводил время в магазине одного англичанина. Там я пил кофе в рабочее время. И что еще хуже - справлял день рождения с предателем Казначеевым.

В общем, верхушка посольства, собравшись и рассмотрев кандидатуры на измену, пришла к выводу - следующим убежит Можейко.

А я не знал об этом и продолжал жить в этом фантастическом романе, который настолько правдив, что его мог написать только Сергей Довлатов.

...В тот самый день я собирался на таможню. Шофер Миша (Маун Джи русские всегда коверкают имена обслуживающего персонала, полагая, что русифицированные клички доставляют местным жителям наслаждение) в тот день не прибыл, потому что поехал на нашем "газике" лечить зубы. Я подождал его, подождал, остальные мои соседи по дому - главный инженер Мекрюков, дядя Гося и Шарыгин - уже уехали на площадку, и пошел на автобусную остановку. Пользоваться автобусом нашим гражданам было категорически запрещено. Хуже его были только рикши, поездки на которых приравнивались к посещению публичного дома. Автобусы в тогдашней Бирме были переделаны из английских грузовиков времен войны, спереди на них помещался не номер - далеко не все обитатели нашего города были достаточно грамотны, - а изображение живого существа. Например, на нашем автобусе была нарисована кобра.

Я влез в "кобру", к счастью, не очень набитую, удалось присесть на деревянную скамейку, и мы поехали.

В порту я отправился к знакомым таможенникам, которые быстро оформили мне груз для строителей. К. обеду я закончил дела и вышел на улицу, но тут как назло хлынул ливень. Был ноябрь, дождям пора бы и прекратиться, но хвост муссона никак не мог утихомириться. Зонтик я, конечно, не взял. Так что я добежал до кафе, взял там газету "Гардиан" и принялся за чтение. Дождь, как и положено в тропиках, хлестал стеной, и когда прервался, от асфальта, под лучами солнца, поднялся пар.

Следующий ливень застиг меня уже у вокзала. Так что мне ничего не оставалось, как, пользуясь навесами над вереницей кинотеатров на улице Аун Сана, бежать к магазину Боуна.

Боун был мне рад - я оказался первым покупателем за тот день. Мы с ним протрепались часов до шести, и я отправился домой.

Словом прибыл я уже вечером.

Я вылез из автобуса у нашего дома № 93 и увидел, что на круглом асфальтовом подъезде к дому стоит десятка полтора машин - посольских, торгпредских и наших, строительных.

Что случилось? Сердце сжала тревога! - хочется говорить торжественно.

Я осторожно подошел к дому и увидел - все пусто. Только из кабинета главного инженера доносятся голоса. И я чуть-чуть приоткрыл дверь.

В кабинете на стульях, принесенных из всех комнат, сидели лидеры советской колонии. Сидели, судя по всему, давно. Выступал Петя - тот чекист, что был ко мне приставлен.

- Я неоднократно сигнализировал, - твердил он, - но к моему голосу не прислушались. А ведь все шло к тому, что...

И тут ко мне вернулось спокойствие. Слава Богу, ничего страшного! Они опять обсасывают Казначеева... Тогда мне лучше сесть вон на тот пустой стул у двери и сделать вид, что я давно и послушно присутствую.

Я тихо-тихо приоткрыл дверь и сел на стул. Моего появления никто, кроме оратора, не заметил.

Оратор заметил.

Он оборвал свою речь на полуслове и стал говорить: а-а-а... а-а...

Потом показал на меня пальцем.

Тут я пережил неприятную минуту. Все головы сидящих в комнате поворачивались, следуя указанию пальца, в мою сторону. И глаза стекленели..

Наконец Петя громко и уверенно крикнул:

- Провокация! Товарищи, я же предупреждал вас быть готовыми к провокации!

Люди поднимались, некоторые, проходя, окидывали меня презрительным взглядом, другие уходили не глядя.

Лишь потом, когда все разошлись, мои коллеги рассказали, что же произошло.

Часов в одиннадцать утра я зачем-то понадобился Алиханову.

- Где Можейко?

- Вроде бы в город собирался уехать, - сказал мой сосед Шарыгин.

- На какой машине?

- Машины не было. Миша не приехал.

- На "кобре"?

- На "кобре".

- Черт знает что! Как приедет на обед - немедленно ко мне! Сколько раз можно говорить, чтобы на городском транспорте не катались?

На обед Можейко не приехал.

В пять часов Алиханов скрепя сердце, но подчиняясь инструкции, доложил о ЧП послу.

В посольстве именно этого от меня и ждали.

В то время, когда я пил чай с молоком у Боуна, в наш дом начали съезжаться уставшие, злые, перепуганные чины советской колонии.

К семи все было ясно. Выступавшие старались превзойти друг друга в бдительности задним числом. К сожалению, там не было ни магнитофона, ни стенографистки. По крайней мере Саша Развин говорил, что получил искреннее наслаждение, узнав, с какого нежного возраста я работаю на американскую разведку.

Правда, должен заметить, что мои сверстники и приятели в этой игре участия не принимали - уже шло к жизни новое поколение, которому зваться шестидесятниками. Потом, правда, они тоже постареют и изменятся...

Итак, вы можете представить, какой переполох произошел из-за моего возвращения. Но никто из разоблачителей не почувствовал неловкости. Потому что мы жили в антиутопии.

Вечером я имел неприятный разговор с Алихановым, в конце которого Юрий Иванович сообщил, что отправляет меня в двадцать четыре часа на Родину, которой я чуть было не изменил. Наутро меня вызвали к послу, потом почему-то к парторгу посольства... Все они крушили кулаками мебель и грозили мне отъездом в Москву - самое страшное наказание!

Но и я, и мои собеседники знали, что все это игра.

Вот он ругает меня, клеймит, а в глазах горит зайчик тихого удовлетворения: "Мерзавец, интеллигент паршивый, убить мало! Но ведь не сбежал!" Через несколько лет в Вашингтоне у одного из советников убежит молодая жена с двумя маленькими детьми. Она пыталась уговорить мужа последовать ее примеру, но тот не согласился оставить Родину. Он был шестидесятником и доктором философии. Когда жена исчезла, муж два дня сидел в прострации, надеясь, что она опомнится и вернется. Так что, когда посольство узнало об утрате, ловить было поздно. Муж возвратился в Москву и долго не мог найти работу. Я помню слова одного чиновника, полагаю, типичные: "Не смог жену удержать, сам бы с ней убежал. А такой нам не нужен..." Моя жена вроде бы сбежала от меня на Родину. Так что вся семья бежала, куда надо.

Я остался в Бирме, но, что характерно, меня отправили домой точно в день, когда исполнилось два года моего контракта. Я был единственный переводчик или специалист, которому не предложили поработать еще с полгодика. Хотя работал я не лучше, но и не хуже других...

Зато я стал фантастом.

И полагаю, что на моем месте фантастом мог бы стать любой.

Теперь, когда все свершилось, я понял, что истоки моей творческой биографии лежат именно в двух бирманских годах.

Только в те годы я об этом не догадывался.

Я думал, что это и есть нормальная человеческая жизнь.

Вернувшись в Москву, я подал документы в аспирантуру Института востоковедения, в отдел Юго-Восточной Азии. К счастью, в тот, 1959 год, никто, кроме меня, посвятить свою жизнь бирманистике не пожелал, и конкурентов у меня не было.

Я же два года прожил в Бирме, немного говорил и читал побирмански.

Моим научным руководителем стал тот самый Володя Васильев. На второй день моего пребывания в стенах учреждения он вывел меня в коридор и попросил: - Игорь, пожалуйста, называй меня при людях Владимиром Федоровичем и на "вы".

Я смутился и согласился. Мы возвратились к старым отношениям лишь через несколько лет.

В аспирантуре платили тысячу (потом это стало сотней) рублей, родилась Алиса, с деньгами было плохо, тем более что мы не умели их беречь. Мы оказались единственной семьей в Бирме, которая не возвратилась с машиной. Зато славно пожили, ездили на океан, я привез более тысячи книг, мы были одеты и обуты. В начале шестидесятых годов я еще съездил от Зарубежстроя в Гану и Ирак - по два месяца за раз.

И, главное, я начал печататься.

Разумеется, речи о фантастике пока не было. Но мамина приятельница, переводчица с английского, привела меня в журнал "Вокруг света", где мне предложили написать очерк о Бирме.

Первый очерк появился в середине 1960 года, и мы с друзьями поехали на Онежское озеро.

В институте я был заядлым туристом. Когда женился, раза два брал Киру на какие-то межсезонные вылазки. Но беда заключалась в том, что мы любили громко петь, не соблюдая законов гармонии и не придерживаясь мотива. Кира же, окончившая училище при консерватории, должно быть, испытывала невыразимые муки. На третий раз она с нами не поехала, а на четвертый и я остался дома.

Правда, тогда туризм в нашем институте сошел на нет из-за трагедии, в которую я не угодил по случайности. Устроился в последний момент на работу с "лесным семинаром". А пятнадцать человек из нашей секции пошли на двух шлюпках в Ленинград на день Военно-Морского флота. Они спешили, чтобы успеть к празднику. Решили проскочить перед штормом на Рыбинском море, и их разбило о стволы мертвого леса в северной части водохранилища.

Когда водохранилище заканчивали, тоже стремились уложиться в ударные сроки и лес не успели спилить. Так и остались страшной угрозой подводные стволы.

Находили тела наших ребят и девушек в течение двух недель, привозили в цинковых гробах, и за две недели мы похоронили многих - это страшное воспоминание, это было как работа. Сегодня с утра на кладбище, и завтра на кладбище...

С шестидесятого года я регулярно печатался в "Вокруг света", ездил в командировки и экспедиции от журнала и стал в редакции своим человеком. По моим расчетам, за годы работы в журнале я заполнил своими материалами более двух полных номеров.

С писателями моего поколения я познакомился уже в первой половине шестидесятых, когда занимался журналистикой и начал переводить для издательства "Мир", где чудесный человек Евгений Артурович Девис основал длинную и, можно сказать, революционную серию зарубежной фантастики. Я уверен, что для развития современной фантастики эта серия сделала даже больше, чем редакция Жемайтиса. Впрочем, можно ли сравнивать?..

Но большинство будущих и действующих, к тому же небогатых фантастов прошли сквозь эту серию в качестве переводчиков, составителей и авторов предисловий.

Я был в числе переводчиков и рецензентов, поскольку знал английский язык. Вот это была настоящая школа!

Правда, надо сказать, что для Евгения Артуровича все мы, приходившие в его узкий, как щель, кабинет, четко определялись по полкам, на которые он нас помещал.

Я оказался на полке "рецензентов и переводчиков". Уже в составители я не попадал, а предисловие, если не ошибаюсь, мне доверили написать лишь однажды: шел болгарский сборник, а я возвратился из Болгарии и знал авторов лично.

Из-за этой консервативности Девис долгие годы не хотел верить в то, что сам я могу что-нибудь написать. А лет пять назад, когда Евгений Артурович был консультантом в "Армаде" и там возник вопрос, не начать ли нам сотрудничать, он вызвался быть посредником и, встретившись со мной, сообщил: "Переводчик ты неплохой, но стоило ли тебе бросать это занятие сомневаюсь..." В "Мире" я познакомился с переводчицей Нелли Евдокимовой, полной, ленивой, талантливой женщиной, а потом и с ее мужем - Сашей Евдокимовым, книжным торговцем и, главное, очень неплохим библиографом.

Саша был страшно худ, немного похож на верблюда и лохмат.

Жили Евдокимовы в ближайшем к Бородинскому мосту доме на набережной. Там была арка этажа в четыре. Как раз над аркой и располагалась их квартира, а может быть, часть коммуналки.

Словом, просторная высокая комната со стеллажами, продавленным креслом и еще более продавленным диваном. Были там еще какие-то сидячие места, потому что, когда Нелли завела свой литературный салон, собиралось до двух десятков гостей и все как-то размещались.

Здесь я и увидел фантастов.

Главная фигура на этих сборищах - Ариадна Громова. Она была по натуре Главной Женщиной.

Ариадна приходила и садилась в кресло, а за креслом стояли ее молодые оруженосцы - Шура Мирер и Рафа Нудельман. Первый - начинающий фантаст, один из лучших в нашей стране; второй - критик, переводчик и соавтор Ариадны.

Аркадию Стругацкому, который тоже заходил раз или два, почетного места не доставалось, потому что он был начинающим и еще не понимал, насколько велик.

Я вовсе не был фантастом, писателем или кем-то еще. Но принадлежал к когорте переводчиков.

Вторая моя встреча с настоящим писателем произошла куда позже, в 1967 году, когда я решил написать фантастический роман. Об этом я договорился с моим другом, редактором "Детгиза", Ниной Матвеевной Берковой, и она же мне посоветовала уехать куда-нибудь из Москвы, чтобы не выкраивать для работы по двадцать минут в день, а садиться с утра и до вечера стучать на машинке, до упаду.

Присутствовавший при этом разговоре Олег Соколов, который тогда работал в "Искателе", сказал, что отлично знаком с рижским писателем Владимиром Михайловым, чудесным гостеприимным человеком. Так что садись, Игорь, в поезд, позвонишь Володе с вокзала и проведешь месяц на Рижском взморье, там у них потрясающий Дом творчества писателей, на самом берегу, вокруг сосны шумят.

Что за наваждение нахлынуло на меня, до сих пор не понимаю! Как я мог заявиться в чужом городе к незнакомому человеку? Сам этого никогда не делаю и не люблю, когда так поступают со мной. Но вот сошел я с поезда, позвонил Михайлову... его не было дома, а его жена Наташа вежливо предложила мне зайти к ним и подождать.

С чемоданом и пишущей машинкой я ворвался в квартиру Михайлова и застрял на несколько часов, потому что он занимался собственными делами, не подозревая, какой сюрприз его поджидает.

Когда он увидел меня, вполне обжившегося в его квартире, то в первый момент, к моему стыду, не смог скрыть некоторого раздражения - день выдался нелегким, и Михайлов выглядел усталым.

Понемногу Михайлов обмяк, подобрел, а так как человек он весьма доброжелательный, то через час мы стали приятелями, каковыми и остались на всю жизнь.

У Володи Михайлова я увидел полку, где стояли не только журналы с его повестями и рассказами, но и самые настоящие книжки, на которых было написано имя автора. А сам автор, невысокий, подтянутый, быстрый в движениях, черноволосый, не подозревавший о том, как его закрутит жизнь, стоял рядом со мной и вел себя как равный.

Володя оставил меня у себя ночевать, а на следующий день повез на взморье искать жилье. Почему-то Дом творчества для меня был закрыт - то ли из-за моего социального положения, то ли еще по какой причине, но мы сняли комнату в домике рядом с писательским, у уборщицы, милой латышской молодой женщины с двумя сыновьями. Месяц я прожил в ее доме, текла вялая, мокрая прибалтийская зима, в маленьком кафе у шоссе дешево (не сезон) угощали взбитыми сливками, миногами и настоящим кофе. Снег сыпал ночью, а утром таял везде, кроме газонов. Я сидел перед окном, плюхи мокрого снега срывались с сосновых ветвей, и те облегченно выпрямлялись. Я написал роман "Последняя война", который сложился несколькими месяцами раньше, когда я плыл на "Сегеже" из Мурманска в Тикси.

Даже космический корабль в романе именовался "Сегежей", да и некоторые члены экипажа носили имена моряков сухогруза.

Больше я ни с кем из коллег не сходился, если не считать, конечно, моего друга Романа Подольного, который вел литературный раздел в журнале "Знание - сила" и с уходом которого это издание немедленно отказалось от трудной чести быть пионером российской фантастики, уступив пальму первенства журналу "Химия и жизнь" Роман Подолъный был автором чудесных коротких новелл, но не получил должной известности, так как ему не давалась крупная форма - в романе, даже в повести он не был удачлив.

Зато был лучшим в стране популяризатором науки, чему способствовала уникальная, абсолютная память.

Как-то Роман заболел, и я поехал его навестить, а по дороге вспомнил, что не захватил ему чего-нибудь почитать. Шел я в тот момент по Арбату, проходил мимо букинистического напротив театра Вахтангова, заглянул туда и увидел комплект журнала "Нива" за 188-какой-то год. Тогда, лет двадцать назад, подобный комплект стоил так дешево, что обошелся мне лишь в поездку на такси. Я добрался до Романа на метро и отдал комплект. И что же, вы думаете, он сказал?

- Погоди, может быть, я не буду это читать. Ведь когда мне было десять лет, мама приносила мне комплекты "Нивы". Я же все помню.

Правда, еще лет через десять изумительная память Подольного его сильно подвела. Он написал очередную книгу по физике, но рецензент указал ему на какие-то фактические ошибки. Роман был в бешенстве - он не мог ошибиться! А оказывается, ошибся...

Трудно представить себе более удрученного человека, чем Подольный. Его предал лучший, верный друг - собственный мозг.

Именно благодаря Полольному в журнале появлялось все, достойное упоминания в нашей фантастике. Здесь были напечатаны ранние вещи Стругацких, а также их поздние повести. Здесь публиковалась замечательная повесть Мирера "У меня восемь жизней". Здесь появлялись переводы лучших американских и английских авторов. Многие сотни тысяч читателей подписывались на "Знание сила" как на эталон журнала. И в этом заслуга Романа Подольного.

Будучи человеком остроумным и изобретательным, Подольный стоял и за многими нестандартными начинаниями в редакции. Например, Подольный придумал "Академию веселых наук". Здесь печатались сообщения сомнительные и более чем сомнительные. Например, как-то в "Академии" появилась статья о том, что жирафа быть не может, потому что у живого существа не бывает такой длинной шеи. Вы бы видели, сколько писем пришло в редакцию! Сотни! В них читатели, слепо верящие в печатное слово, выражали возмущение тем, что журнал "Огонек" поместил фотографию этого якобы существующего животного!

Сыпались упреки в адрес Брема и учебников зоологии.

Но высшим проявлением этой святой простоты мне представляется реакция прессы на небольшую шутливую заметку Льва Минца в журнале "Вокруг света" примерно такого содержания: "Интересный обычай существует в княжестве Раджапур в Южной Индии. Каждые полчаса под окном магараджи стреляет пушка и специальный глашатай кричит: "Тише, тише, властитель отдыхает!" Минц собирал и наклеивал в тетрадку перепечатки этого сообщения в различных журналах. Их было немало.

Я написал в "Академию веселых наук" письмо из города Великий Гусляр. Пенсионер Ложкин сообщал, что грецкие орехи - наши ближайшие братья по разуму. В палеонтологическом прошлом они ползали по веткам деревьев и охотились на мух, но затем любовь взяла вверх, и, чтобы не отвлекаться, орехи объединили два мозга под твердой скорлупой. Теперь они нежатся, забыв о внешнем мире.

Разумеется, в письме все объяснялось подробнее, эволюция грецких орехов рассматривалась со ссылками на авторитеты, и в конце был призыв: откажитесь от пожирания братьев по разуму!

На эту публикацию пришло несколько десятков откликов, в основном с обещаниями никогда больше не есть грецких орехов.

Лучшим из писем было коллективное послание от пограничной заставы.

Еще одним из изобретений Подольного, имевшим отношение к фантастике, была Комиссия по контактам.

Подольный придумал создать комиссию из ученых, скептиков по натуре, для рассмотрения претензий людей, взгляды которых выходят за пределы науки.

Экспертов было чуть больше дюжины, редакция ставила нам чай и печенье. В журнал приходили телепаты, телекинезисты, создатели новой хронологии и прочие волшебники. Должен сказать (а если кто остался в России из членов комиссии, он подтвердит), что ни один из визитеров не смог прочесть мыслей, угадать треугольников, двинуть стакан или доказать, что античный мир придумали средневековые монахи. А уж о летающих блюдцах и таинственных пришельцах лучше не упоминать. Посетители уходили с комиссии обиженными. Благо у нас было могучее чувство юмора и принцип необычного, предложенный математиком Юрой Эстриным: "Ни одна мифология мира не сумела придумать кенгуру".

Но потом комиссия, столь гордая и скептическая, позорно опростоволосилась. Виноват был фон Денникен.

Он поставил фильм "Воспоминание о будущем", который в те годы делил первое место по популярности с фильмом "Зачем я это сделала?" - о гибельности абортов. Когда я смотрел "Воспоминание...", то в пределах своей специальности понимал: как врет автор, почему врет и в чем его слабость.

Но лишь только фильм выходил за пределы моих знаний, я ловил себя на позорной мысли: "А вдруг в этом что-то есть?" Оказалось, что мои коллеги по Комиссии, посмотревшие творение Денникена, также находятся в некотором смятении. И кто-то предложил пойти еще раз и посмотреть картину коллективно, дабы написать совместную рецензию.

Мы уселись в зале с записными книжками. И каждый ждал своей добычи...

Ага, говорил себе я, вот железная колонна в Дели, которая умудрилась не ржаветь полторы тысячи лет, поскольку сделана, конечно же, пришельцами из особо чистого железа. Но фон Денникен не знает, а его читатели и подавно, что один шведский металлург решил проверить, так ли это, и выкопал яму у подножия колонны. Затем взял на анализ частицу металла и выяснил, что колонна склепана из кусков достаточно "грязной" стали, глубоко проржавела у основания, где на нее попадает влага из почвы. Держится она лишь силой особо сухого воздуха в том районе.

И вот подобные вполне научные факты вспоминал каждый из нас на просмотре фильма.

Мы написали коллективную рецензию. И даже не очень глумились над Денникеном, который в то время сидел за мошенничество в швейцарской тюрьме. После чего стали ждать благодарности от читателей.

И тут наступила катастрофа!

В редакцию пришло несколько сот писем. И ни одного, в котором говорилось бы: "Молодцы, доктора наук, славно потрудились!" В этих письмах предлагалось лишить нас ученых степеней, выгнать с работы, обломать паршивые пальцы, посадить в тюрьму и даже расстрелять, чтобы мы не портили воздух славной планеты Земля.

Впрочем, мы не долго расстраивались. Мы быстро сообразили, что попытались бороться научным скептическим словом с явлением религиозного сознания. Неподвластным логике. И были обречены на поражение.

Мой первый рассказ был напечатан в журнале "Вокруг света". Это было постыдное произведение - не только потому, что рассказ был плохо написан, но и потому, что он был склеен из кусков казенного патриотизма.

На строительстве советских "подарочных" объектов шофер Миша (Маун Джи) подвергается укусу злобной ядовитой змеи.

Советские люди успевают привезти его в Пастеровский институт. Вот, пожалуй, и все.

Но какие люди!..

Когда же я впервые напечатал сугубо фантастический рассказ?

Это история не только давняя, но и длинная.

Дело происходило в середине шестидесятых годов, в "Искателе", приложении к "Вокруг света".

Мы боролись с пьянством.

Очень уж тогда было принято пить на рабочих местах. Я даже из АПН сбежал, потому что там каждый рабочий день кончался походом в шашлычную "Эльбрус" на Тверском бульваре.

Примерно то же творилось и в "Вокруг света". И мы решили: с этим надо кончать! Но безболезненно.

Прежде всего мы скинулись. Купили бутылку водки за 2 рубля 87 копеек, бутылку коньяка за 4 рубля 12 копеек и совсем уж недорого - бутылку портвейна для пижонов.

Бутылки поместили в шкаф. Рядом положили ржаных сухариков, поставили рюмку и пустое блюдце.

Ты захотел выпить. Для этого ты должен на глазах у всего "Искателя" открыть шкаф, положить на блюдечко 50 копеек, налить себе рюмку - и наслаждаться. Мы полагали, что наслаждения в одиночку не выйдет, потому что пить приятно за компанию.

И на самом деле пьянство исчезло. Как социальное явление.

До того самого трагического дня...

Из типографии сообщили, что тиражом в 300 тысяч экземпляров напечатана цветная обложка для "Искателя". А цензура заявила, что из номера изымается переводной американский рассказ (честное слово, не помню, за что).

Обложка была иллюстрацией к запрещенному рассказу.

Фантастика нашей жизни, наша родная антиутопия подняла свою драконью голову и усмехнулась мне. И швырнула мне в лицо перчатку.

- Это ужасно, - сказал кто-то. - Мы остаемся без премии, тринадцатой зарплаты, а вдобавок подвергаемся идеологическим гонениям. Что делать?

Кто-то другой сказал, что придется вынуть из шкафа бутылки. Мы вынули и выпили, закусывая сухариками. И никак не могли ничего придумать. Но с последним глотком ко мне пришло озарение, изменившее мою жизнь. Я поднял перчатку, брошенную драконихой антиутопии.

- Давайте сделаем так, - сказал я. - Мы расходимся по домам и, пока не выветрился благодатный алкоголь, пишем по рассказу, который можно иллюстрировать несчастным рисунком на несчастной обложке.

Все закричали: "Ура!" - А потом мы решим, чей рассказ лучше, и напечатаем.

Мы разошлись по домам.

Я сел за машинку, благо уже три года не знал другого способа материализовать свои мысли. И положил перед собой обложку.

На обложке был нарисован стул. На стуле банка. В банке динозавр.

На заднем плане, если не ошибаюсь, рыжая сопка.

Я написал рассказ о том, как в редакцию журнала приходит телеграмма от фотокорреспондента с Дальнего Востока: мол, динозавры не вымерли и один из них пойман.

В редакции начинается суматоха, достают железнодорожную платформу, отправляют на Восток, но тут в редакцию входит фотокор с банкой в руке. В банке сидит динозавр. "Динозавры не вымерли, - говорит фотокор, - но сильно измельчали".

Когда я пришел на следующий день в редакцию, оказалось, что все мои коллеги проспали ночь без задних ног и никакого конкурса рассказов не получится. В редакции так удивились одному случайному сумасшедшему, что даже, по-моему, читать рассказ не стали и в тот же день загнали в набор. Все остались с премиями и тринадцатой зарплатой, а начальство предпочло не раздувать историю.

Рассказ назывался "Когда вымерли динозавры", а номер "Искателя" вышел в свет на рубеже 1967 года["Искатель" № 2, 1967 г. - Примеч. Ред].

Теперь следовало родиться на свет Киру Булычеву.

В нашем апокрифе говорится: как только стало известно, что рассказ "Когда вымерли динозавры?" был принят к печати, журналист и востоковед Можейко сильно закручинился. С одной стороны, хотелось прославиться, но опасения были велики.

Ну, выйдет фантастический рассказ. Прочтут его в институте. И выяснится, что младший научный сотрудник, лишь вчера защитившийся, про которого известно, что он сбежал из колхоза, прогулял овощную базу, не явился на профсоюзное собрание, отнесся не по-товарищески к известной красавице Ивановой, еще и пишет фантастику!

Гнать такого Можейку из института!

В общем, я испугался. И в одну минуту придумал себе псевдоним Кир - от имени жены, а Булычев, как известно, фамилия мамы. Может, дай мне побольше времени, создал бы что-то более изысканное. Но времени не было.

Самое интересное, что в институте в течение многих лет никто о занятиях Булычева не знал. Это было известно лишь самым близким друзьям.

Так продолжалось до 1982 года, когда я получил в один год сразу две госпремии (был сценаристом в двух фильмах). И в газетах неделикатно объявили: "Кир Булычев (Игорь Всеволодович Можейко)". Когда я пришел в институт, мне сказали, что заведующий отделом и парторг отправились к директору посоветоваться, что со мной делать. Ведь серьезный отдел, приличные люди - а тут такой конфуз!

К счастью, директор института, впоследствии шеф российской разведки, а позже премьер-министр, был не лишен чувства юмора. Он выслушал наших вождей и спросил: "План выполняет?" Шефы переглянулись и сказали: "Выполняет". "Ну и пускай дальше выполняет", - заключил директор, и на этом проблема псевдонима была закрыт.

Апокриф о первом рассказе Булычева подтвержден документально. И все же он, как положено апокрифу, не совсем правдив.

К тому времени я уже напечатал несколько детских сказок в "Мире приключений" - первые истории о девочке из XXI века. Более того, в письменном столе уже лежали другие фантастические опусы, которые для печати не предназначались.

Они были написаны большей частью во время моей второй поездки в Бирму.

Срок аспирантуры заканчивался, надо было защищать кандидатскую, которую я писал по проблемам бирманского средневековья. О государстве Паган, существовавшем в долине Иравади в XI - XIII веках, одном из крупнейших и самобытнейших государств Юго-Восточной Азии. И тут мне предложили в АПН поехать в Бирму снова - редактором и корреспондентом Агентства.

И я согласился.

Во-первых, потому что я рассчитывал добыть там материалы, чтобы закончить диссертацию. Во-вторых, мне нужны были деньги. В-третьих, мне просто хотелось снова побывать в моей драгоценной Бирме.

Так что летом я прошел стажировку в АПН, затем осенью 1962 года отъехал в Рангун.

...Есть печальный закон: нельзя возвращаться в полюбившиеся места и к прошлым привязанностям. Я помню, как в середине шестидесятых годов у нас с Кирой образовалось свободное время зимой и захотелось вырваться из Москвы. Мы сели в поезд и поехали в Ялту. В зимней Ялте светило весеннее солнце, кое-где цвели розы, ветер был не холодным, а прохладным. Но, главное, было пусто, чисто и просторно. Мы сняли за три рубля чудесный номер в гостинице "Ореанда", вечером ходили в ресторан, где в пустом зале играл небольшой оркестр. Мы подружились с оркестрантами, они потом приезжали к нам в Москву. Я тогда понял, что должен буду написать роман о зимней Ялте. Но взялся за него через двадцать лет - это мой главный и все еще недописанный роман "Река Хронос".

Новый год мы встречали в том же ресторане, накрыв общий стол с оркестрантами, к счастью, народу в ресторане было так мало, что музыканты большую часть ночи сидели за общим столом, а часов в пять утра мы пошли к расшумевшемуся за ночь морю. Было совсем темно, только чуть светились облака, а по морю гуляли белые барашки.

Когда мы возвратились в Москву, то все уши прожужжали друзьям о сказочной поездке, и неудивительно, что на следующий Новый год мы вернулись в Ялту с дюжиной приятелей.

Это была катастрофа.

Сыпал паскудный дождь, оркестр развалился, почему-то начались дрязги в нашей компании...

Так и с Бирмой. Вторичное путешествие туда оказалось менее интересным, и люди были поскучнее, и работа несладкой... и так далее. Хотя я несправедлив.

Во-первых, за год с небольшим в Бирме я настрочил в нашу АП Невскую газету двадцать или тридцать статей, причем сам же снабжал их фотографиями, написал две книжки для АПН - конечно же, о дружбе и сотрудничестве (к счастью, они вышли только на бирманском языке). Я собирал материалы для диссертации и фактически закончил ее. Я побывал в разных концах Бирмы нечего жаловаться! И все же.

В конце 1963 года подошло время отпуска. Обычно отпуска давали со скрипом и с опозданием, но так случилось, что передо мной уехал, завершив срок, заместитель председателя АПН, и я автоматически занял его место - из редакторов и корреспондентов перенесся в иное измерение. Мне тут же присвоили звание второго секретаря посольства и заместителя пресс-атташе, так как представитель АПН был пресс-атташе. Должность представителя АПН в те годы не была АПНовской, а замещалась сотрудниками других ведомств, и у нас она была занята майором ГРУ.

Требовался противовес, о чем я не сразу догадался.

Как только мне выдали дипломатический паспорт, меня вызвал к себе советник, резидент КГБ. Он был мил и добродушен.

- Игорек, поезжай в отпуск, отдохни как следует. Приедешь, примем тебя в партию и начнем работать - ведь ты теперь получишь допуск и как дипломат начнешь ходить на прием.

- Но я недостоин... - Тогда я еще апеллировал к гражданской совести моих оппонентов и уговаривал их не засорять партию людьми вроде меня.

- Достоин, - ответил советник. - А вот бороду придется сбрить. А то ты у нас теперь единственный беспартийный бородатый дипломат. Нехорошо. Всю жизнь проведешь на вторых ролях.

Незадолго перед тем к нам в Бирму приезжала делегация космонавтов. Я как корреспондент АПН провел с ними несколько дней и, в частности, фотографировал их для нашей газеты. Одну фотографию из подаренных Валентине Терешковой она вернула, надписав так: "Пускай жена заставит тебя сбрить бороду. Ведь достоинства человека определяет характер, а не личность". Наша гостья полагала, что личность - это нос и уши.

Я вышел от советника и понял, что его не устраивает моя личность. Характер - под вопросом. И тогда я понял, что в Бирму не вернусь.

Я был вполне лояльным советским человеком, и, когда надо было написать отчет о беседе или секретный доклад за находящегося в алкогольной,коме начальника, я покорно это делал. Но вот к новой жизни и новым обязанностям был не готов.

Я так и не вступил в партию и не сбрил бороду. Я не вступил и в Союз писателей, потому что полагал неприличным состоять в организации, идеалов которой, в частности, метода социалистического реализма и партийной литературы, не принимал. И мне всегда казались странными трагедии, которые завязывались вокруг изгнания из Союза того или иного прогрессивного писателя. А чего ты лез в эту клоаку? - хотелось спросить. Но не был знаком и потому не спросил.

Впрочем, я отвечаю только за себя. Тем более что сейчас эта проблема потеряла актуальность, и уже не приходится видеть удивление на "личности" собеседника, когда говоришь ему, что в Союзе не состоял. Потому что ленив, потому что не выношу собраний...

Я приехал в Москву, подлым образом никому ничего не сказав, чтобы не испортить себе отпуск, восстановился в аспирантуре, и лишь когда надо было возвращаться, сообщил в АПН, что выезжать за рубеж не хочу.

Это было удивительно! За многие годы существования АПН я оказался первым сотрудником, который изменил Родине наоборот.

То есть отказался бороться на переднем крае идеологического фронта и предпочел жизнь в аспирантском тылу. Знаете, какое официальное звание я получил? "Дезертир с идеологического фронта"!

А ведь если бы я стал проситься за рубеж, черта с два меня бы отпустили!

Но когда я отказался, возмущению не было предела. Заместитель председателя АПН, с которым ранее я был в хороших отношениях некоторый стал потом прогрессивным, демократически настроенным телевизионным обозревателем, начинал со мной очередную беседу со слов: "Слышал я, что у тебя плохие квартирные условия", а кончал так: "Ты ведь действительную в армии не служил! Я вот собираюсь позвонить министру обороны - как насчет того, чтобы, протрубить 3 года в солдатах?" А я, к сожалению, не знал, что в его словах правда, а что - пустая угроза. И дрожал. Но долго ли, коротко ли - плюнули на меня, и я возвратился в институт. Так я сделал еще шаг к фантастике.

Причем не только внутри, в сердце - именно во "второй Бирме" я начал писать фантастические опусы. Повесть "Русалка за 100 000" - фантастическую феерию о Бирме, "Краткую историю человечества" в фантастических миниатюрах.

Вернувшись из Бирмы в 1963 году, я продолжал писать для себя и друзей. Не очень активно, но писал. И всегда фантастику.

Не мог я писать реалистическую прозу. Не получалось.

Так что история об "Искателе", обложке и динозаврах - синтетический образ. Правда и домыслы в нем смешаны, хотя больше правды.

Дальнейший путь в фантастику лежал через Болгарию.

А путь в Болгарию лежал через город Хатангу, что по ту сторону Таймыра.

Придется объяснить подробнее.

В 1967 году я отправился в командировку от журнала "Вокруг света" по Северному морскому пути. Я рассчитывал добраться от Мурманска до Тикси, где должен был встретиться с магаданским писателем Олегом Куваевым, страшно талантливым прозаиком, автором широко известных в шестидесятые годы повестей "Берег принцессы Люськи" и "Территория". Он был геологом и рано умер, как часто умирают в Заполярье бродяги и романтики. Тогда мы с Олегом собирались устроить экспедицию на Северную землю, потому что он нашел сведения о последнем лагере экспедиции Русанова.

Я добирался до Тикси морем, а он сушей. Там мы и должны были узнать и разведать, как нам двинуться в путь на следующее лето. Забегая вперед, скажу, что экспедиция не состоялась - ЦК комсомола не дал обещанных денег.

На сухогрузе "Сегежа" меня устроили в пустующей каюте первого помощника. Была такая должность специально для загранрейсов чекист-политрук. А так как "Сегежа" шла Северным морским путем, как бы во внутренних водах, то каюта чекиста пустовала. Я делил каюту с художником, не помню уж, какого журнала, но тоже командированным. На "Сегеже" я подружился с доктором Павлышом, капитаном Загребиным и другими членами команды. Все было бы хорошо, но в Карском море мы попали в неожиданные тогда льды и сломали винт. Кое-как "Сегежа" доплелась до Диксона и там застряла надолго, потому что пришлось менять лопасти. Так что в Тикси Олега уже не было, а меня поджимала следующая командировка - в Швецию, в городок Роннебю, где проходила Пагуошская конференция и я должен был работать синхронным переводчиком.

В результате мне пришлось покинуть "Сегежу" в Хатанге. И я стал ждать самолета, чтобы промчаться над нашей страной и унестись в Швецию. В моем распоряжении оставалось всего четыре дня. Погоды не было, самолетов не было, но за четыре дня журналист обычно знакомится со всеми в пятитысячном городке, и поэтому меня в конце концов пристроили на военный борт, который летел зачем-то в Архангельск, откуда я попал в Москву и далее.

Та осень была для меня насыщенной. Осенью меня ждала еще одна поездка в Болгарию, по приглашению нашей подруги Бригитты Темпест (Иосифовой).

В промежутке между Швецией и Болгарией я придумал для себя космический корабль, который должен быть обыкновенным, как "Сегежа", и люди там должны быть обыкновенными, как на "Сегеже". Я подумал, что назову этот корабль именем земного прототипа, а главным героем сделаю Славу Павлыша.

Конечно, он не будет так уж похож на моего друга, но все-таки он окажется в чем-то близок Славе.

Это было глупое решение: с тех пор я не использовал существующих людей в качестве героев произведений, за одним исключением - профессор Минц в Гусляре. Этого делать нельзя.

Правда может служить если не оправданием, так объяснением - мое особо нежное отношение к "Сегеже" и тому путешествию, что мы совершили.

В Болгарии деньги у нас быстро кончились, но я был уже настолько наглым, чтобы, когда Бригитта привела меня в журнал "Космос", представиться писателем из Москвы. Хотя и напечатано-то у меня было всего два рассказа и несколько детских сказок.

Редактор "Космоса" Славко Славчев открыл ящик письменного стола и достал бутылку "Плиски". Для меня это было неожиданностью, так как мы пили по секрету и никогда в этом не признавались, тем более иностранцам.

Редактор Славчев поговорил со мной о жизни и фантастике и спросил, не могу ли осчастливить журнал своим новым рассказом.

Я подумал и ответил: "Могу".

Мы отправились в горный курорт Боровец, сняли там за чисто условную плату комнату в доме творчества писателей (болгарские коллеги все еще держали меня за своего). Во всю стену было окно. Оно выходило на склон горы. По обе стороны стояли могучие ели, а посредине зеленел альпийский луг, где время от времени бродили швейцарские на вид овечки. Внизу был каминный зал, в котором, как все болгарские писатели отлично помнили, произошло страшное событие.

Было это в пятьдесят шестом году. Два сценариста приехали в Боровец и никак не могли бросить пить и начать созидать.

Однажды младший из сценаристов (фамилию не называю сознательно, потому что не знаю, что за власть в Болгарии сегодня и какой она станет завтра) услышал, что из комнаты старшего сценариста доносится стук пишущей машинки. Целый час он терпел и кипел негодованием. Наконец не выдержал, ворвался в комнату к другу с криком: "Что ты там пишешь?" Друг вытащил из машинки лист бумаги, на котором буквой "ж" очень похоже был напечатан портрет младшего сценариста.

Только они собирались посмеяться, как вбежал кто-то из соседей: - В Венгрии революция!

В последующие дни вся Болгария сидела у радиоприемников, ловя вести из Будапешта. Болгария была расколота на тех, кто сочувствовал венграм, и сторонников российской жесткой линии.

Вечером одного из следующих дней все обитатели дома творчества сидели после ужина в каминной гостиной и обсуждали венгерские события. Был там и председатель Союза писателей, большой человек в государстве.

И вдруг передача оборвалась, и после короткой паузы донесся голос диктора: - Дорогие сограждане! Власть извергов-большевиков в Софии сброшена! Временный революционный комитет просит немедленно арестовать всех активных членов партии и их пособников. Смерть коммунизму! Да здравствует свобода!

Все застыли в полном оцепенении.

Тут дверь в каминную распахнулась, и на пороге появились два мрачных молодых человека в горских кожухах и с автоматами в руках. "Коммунисты, встать! - закричал один из них. - Лицом к стене." И все писатели, включая самых преданных партийцев, вместо того чтобы встать, обернулись к председателю Союза писателей за помощью и поддержкой.

Но тот повел себя самым странным образом.

Он вскочил и принялся нервно кричать, что пошел в партию из хитрости, чтобы развалить ее изнутри, что всегда ненавидел коммунистов и готов немедленно вступить в революционный отряд, дабы истребить коммунистическую заразу в Болгарии.

Тут молодые люди некстати засмеялись, потому что были наняты специально на эту роль друзьями-сценаристами, которые им даже муляжи автоматов достали в киногруппе, что по соседству снимала историко-революционный фильм о 9 сентября.

Однако, устраивая набег революционеров, они не ожидали, что председатель Союза писателей поведет себя так бурно.

В результате пастухов, сыгравших эти роли, арестовали и посадили за хулиганство и воровство оружия, сценаристов выгнали из Союза писателей и запретили им работать в кино, но с председателем Союза писателей ничего не случилось, потому что все понимали - честный партиец стал жертвой гнусной провокации врагов мира и социализма. Пикантность ситуации заключалась в том, что младший сценарист был Героем Болгарии, каковое звание получил за то, что отважным мальчиком сражался в партизанах против фашистов, а председатель Союза такой славной биографии не имел.

Вот в том Боровце я сидел и писал карандашом свой первый "гуслярский" рассказ. Да, Великий Гусляр родился именно в Боровце. Оттуда в рассказ "Связи личного характера" перекочевала дорога в лесу как место действия. Именно там я увидел ремонтников, и мне показалось, что у рабочего, изображенного на круглом дорожном знаке, не две ноги, а три. А если дорогу чинят инопланетяне?

Написанный карандашом рассказ я отвез в "Космос". Славчев взял его и напечатал, а так как у меня не было оригинала, я этот рассказ перевел потом с болгарского. Так что мой первый гуслярский рассказ рожден вне нашей Родины.

История об автоматчиках, которую мне тогда рассказали, как и другие истории из жизни тех сценаристов, сидела во мне и свербила. И тут грянуло 7 ноября - 50 лет Великой Октябрьской социалистической революции! Мы пошли на демонстрацию трудящихся и парад боевых сил.

Меня потрясла картина - шествие открывала большая толпа людей, одетых в бушлаты, шинели или армяки. Эти люди несли красные знамена и волокли за собой пулеметы, за которые время От времени ложились. Эти люди штурмовали Зимний дворец.

Правда, самого дворца не было - остальное отдавалось на волю воображения.

И вдруг во мне все сложилось, вспыхнула молния, и я понял, что хочу написать!

Я вернулся в Москву и через несколько месяцев, когда все утряслось, написал повесть "Осечка-67". В ней я представил, что в Питере решено провести юбилейно-показательный штурм Зимнего дворца и показать революцию для радио, телевидения, иностранных гостей и всех трудящихся.

Штурмовать Зимний дворец должны были дружинники, милиционеры и передовики производства. А кто будет защищать?

Решено собрать женский батальон из экскурсоводов и младших научных сотрудниц Эрмитажа, а юнкеров - из младших научных сотрудников мужского пола.

Когда об этом становится известно, сотрудники собирают комсомольское собрание и на нем, как честные советские граждане, постановляют: "Ввиду того, что в штурме дворца примут участие пьяные элементы и даже хулиганы, бесценным коллекциям, народному достоянию грозит страшная участь!" И тогда делегация из Эрмитажа мчится в обком, но обком, конечно же, клеймит комсомольцев за пораженческие настроения и даже клевету на советских трудящихся.

А комсомольцам ничего не остается, как, вернувшись в музей, сообщить о позиции ленинградских бонз своим товарищам и постановить: "Зимний дворец не отдавать! Сокровища сохранить!" А дальше начинается наш обычный бардак.

Крейсер "Аврора" садится на мель, и вместо Зимнего снаряд орудия попадает в Смольный.

Ленина (актера, загримированного под вождя) арестовывают на улице дружинники, изображающие пост Красной гвардии, приняв вождя за шпиона Временного правительства.

Комсомольцы отбивают несколько штурмов, и в конце концов актер, играющий Керенского, берет вдасть в стране, а Политбюро во главе с Брежневым после тщетной попытки забросать Ленинград атомными бомбами, уходит в отставку.

Повесть я написал и с ней перешел в стан авторов социальной фантастики.

Правда, никто, кроме близких друзей, об этом не подозревал.

Да и боялся я ее показывать кому-нибудь.

Отношение к социальной фантастике становилось все хуже.

В семидесятые годы в "Молодой гвардии" разогнали замечательную редакцию Жемайтиса, где фантастика и выходила. На место Жемайтиса, Клюевой, Михайловой пришли бездарные устрашители и уничтожители, для которых имя Стругацких было бранным словом. Они старались подмять под себя всю фантастику в стране, чтобы никто, кроме "своих", печататься не смел. Помню, как в момент очередного перехода власти Светлана Михайлова, бывший редактор "Молодой гвардии", ушедшая после разгона редакции в ВААП, предложила мне отправиться вместе с ней к новому шефу, чтобы узнать, чего он хочет. Разговор был доброжелательным, тихим, и ободренная приемом Светлана спросила заведующего: как он относится к социальной фантастике? И тогда шеф посмотрел на Светлану строгим комсомольским взором и ответил с легкой улыбкой:

- Я делю социальную фантастику на две части. Первую я отправляю в корзину, вторую в КГБ.

После этого мы откланялись, а вскоре я получил замечательную рецензию на мои повести, которые тогда лежали в издательстве. В рецензии на "Чужую память", в частности, говорилось: "Мы знаем, на что намекает автор, когда пишет, что над Красной площадью ползли темные тучи". На "Белые крылья Золушки" рецензию написал сам Александр Казанцев, который объяснил, что моей тайной целью является дискредитация советских космонавтов.

Я не мог и не хотел спорить и сопротивляться - в то время я стал "детгизовским" автором и много работал в кино. Настаивать же на том, чтобы меня печатали в "Молодой гвардии", я не мог - за моей спиной не было Союза писателей - к коммунистической партии.

Что же касается "Осечки", то ее судьба удивительна.

За прошедшие с тех пор годы я написал "в стол" много повестей и рассказов. По натуре своей я не боец. Раз уж я жил в нашей стране, то ходил на работу в институт и был уверен, что помру при недостроенном социализме. Как и любой фантаст - я не пророк.

"Осечка" пропала. Кому-то дал почитать, кто-то не вернул, а последний экземпляр пришлось уничтожить, потому что ночью должен был состояться обыск по "Делу нумизматов", но я больше боялся, что у меня найдут "плохие" рукописи и журнал "Континент".

Прошло много лет, я даже забыл об этой повести, и вдруг мне лет шесть-семь назад сообщили из Питера, что моя повесть, оказывается, лежала в бумагах моего друга, рано умершего питерского режиссера Ильи Авербаха, создателя таких замечательных фильмов, как "Чужие письма" и "Монолог". Оттуда она попала в питерский журнал, который ее напечатал, а на Петербургском телевидении, раз уж разыгралась перестройка, решили сделать фильм.

Фильм был завершен осенью 1993 года. Режиссер рассказывал мне, что актеры подыскивались с трудом. И не только потому, что денег не было, но и оттого, что актеры боялись сниматься в ленте, ибо "когда коммунисты вернутся к власти, им не поздоровится".

Фильм "Осечка" показали по питерскому телевидению в ночь с 3 на 4 октября 1993 года. Повторили 7 ноября. С тех пор показывали каждый год в Октябрьские праздники. Что мне приятно сознавать.

Должен признаться, что диалектически в любом положении, даже невыгодном, есть свои выгоды.

Я, например, извлек в жизни немало приятного из своего неучастия в Союзе писателей.

Как-то в середине 70-х годов меня позвал к себе заместитель председателя ВААП (Агентство по авторским правам, отбиравшее деньги, которые писатели получали за публикации за рубежом) Щетинин и сказал: - Как вы смотрите на то, чтобы поехать с Клюевой в Штаты?

Я захлопал глазами - мне такое явно не по чину!

- Поймите меня правильно, - доверительно сказал начальник. - Нам нужен человек, чтобы разговаривал с американцами и участвовал в рекламной кампании в Штатах. Если мы обратимся в Союз писателей и попросим отпустить Аркадия Стругацкого, то руководители Союза сделают финт ушами, и в результате мы получим одного из секретарей. Без языка, без знания дела, зато жадного и пузатого.

Может, Щетинин, человек осторожный, говорил не совсем так, но смысл я передаю точно.

И я поехал в Штаты, причем ездил дважды по секрету от писателей. И честно трудился переводчиком, агентом по рекламе и добровольным помощником ВААП. Таким образом, государство вернуло мне часть денег, которые отобрало.

Пока для меня не закрылась заграница из-за участия в "Деле нумизматов", я побывал еще в нескольких странах - не только от ВААП, но и потому, что в Польше моих книг издавалось немало и у меня там был близкий друг переводчик Тадеуш Госк.

Мы и ездили с ним друг к другу.

В Кракове я был наконец обласкан судьбой.

Мы с Тадеушем пошли в букинистический магазин, где торговали американскими книжками - страшно дефицитным в СССР товаром.

- К сожалению, иностранных книг сегодня нет, - сообщил хозяин, - потому что пан Станислав Лем, который их нам сдает, давно не заходил.

И тогда Тадеуш, чтобы показать, что и мы не лаптем щи хлебаем, сообщил хозяину, показывая на меня:

- А вот это тоже писатель. Советский писатель-фантаст.

И тут глаза хозяина магазина засверкали, лицо озарила добрая улыбка, какая озаряет лицо нигерийского докера при виде фотографии Ильича, и он, протягивая мне обе руки, воскликнул:

- Добро пожаловать, пан Стругацкий!

В моих путешествиях в Америку мне удалось встретиться и с американскими писателями. Сейчас этим никого не удивишь - они сами к нам шастают и еще денег просят. А тогда, в семидесятые годы, имена писателей были известны только из публикаций издательства "Мир", и когда я попал на конференцию в Нью-Йорке, то приседал от почтения, как провинциальный трагик в Александрийском театре.

Со мной за руку поздоровался Азимов, со мной беседовал Харлан Эллисон, я слышал Саймака, спорил (так обнаглел) с Фредериком Полом, выступал на радио вместе с Лестером дель Реем, приятельствовал с Джеймсом Ганном, но главное - целые сутки пил с Гордоном Диксоном и Беном Бовой, не говоря уж о его славной красавице жене - Барбаре Бенсон.

Потом все эти связи порвались - не умею я их поддерживать. Остались Бен Бова и Джеймс Ганн. Да двадцать книжек Горди Диксона, которые тот притащил мне на прощание.

Я не думал, что попаду в кино.

Случилось это в 1976 году. Одновременно мне позвонили два режиссера. Роман Качанов с "Мультфильма" предложил поставить полнометражную ленту по повести "Путешествие Алисы". А Ричард Викторов после успеха его двухсерийного фильма об отроках во Вселенной решил вернуться к фантастике.

С Ричардом Викторовым мы встретились так. Он позвонил мне и позвал на премьеру его фильма. Помню, что премьера проходила в Доме литераторов, где я никогда раньше не был, меня схватили на входе вахтерши и долго не пускали, а Ричард, появившийся наконец, чтобы меня спасти, был потрясен тем, что существуют писатели, которые не бывали в таком месте.

Я тоже был удивлен видом Ричарда, так как представлял себе режиссеров совершенно иначе и даже имел опыт актерской работы в кино, что случилось незадолго до описываемой встречи с Викторовым.

Мои друзья - Слава Шалевич сотоварищи, молодые и весьма небогатые актеры, жили в одной громадной коммуналке в стареньком доме, прилепившемся к их театру Вахтангова. И когда ребят позвали играть в фильме "Хоккеисты", они взяли меня с собой. У меня только что отросла бородка, так что за отсутствием актерских данных режиссер заставил меня изображать скульптора (конечно же, с сомнительной бородой) и держал в кадре на фоне портрета Хемингуэя, полагая, что это смешно. За это я сорвал ему съемки, используя приобретенный недавно в Бирме опыт хироманта. Свободный от съемок, я сидел в сторонке, гадал актерам и членам группы по руке, что им было куда интереснее, чем работа. В конце концов, мне пришлось покинуть площадку, и актера из меня не вышло.

Так вот, на той картине был настоящий режиссер: он бегал, кричал, командовал и вел себя адекватно.

Ричард сильно хромал, у него было массивное тело, лицо доброе, но всегда серьезное и задумчивое; внешне он был сдержан, а внутри кипел от страстей, увлечений, мыслей и идей.

Жизнь обошлась с Викторовым сурово, но это никак не испортило ему характер.

Мальчиком он заболел костным туберкулезом, и летом сорок первого года его отправили в Крым лечиться в санаторий.

А вывезти не смогли.

Когда пришли немцы, Ричард отступал вместе с нашими войсками. В Керчи он лежал у пулемета - там уже не приходилось разбираться, кто взрослый, а кто ребенок. На одном из послед,них катеров его, тяжело раненного в ногу, вывезли в Новороссийск. Затем - в район Теберды, в больницу. Туда вскоре тоже прорвались немцы, и детей уводили по горным тропам.

Все эти месяцы мать искала его, не веря, что мальчик погиб.

Она разыскала сына в Баку.

К тому времени, когда Ричард пригласил меня в Дом литераторов, он уже прославился двумя фантастическими фильмами для детей - "Москва - Кассиопея" и "Отроки во Вселенной". В те годы (впрочем, и в последующие) они были лучшими фильмами подобного рода в нашей стране.

Мы подружились - с таким хорошим человеком нельзя было не подружиться. И сценарий двух фильмов написали хоть и не быстро, но без конфликтов.

Работа с Викторовым для меня связана с Ялтой. С разными временами года, с Чайной горкой - общежитием Ялтинской студии, гостиницами, от шикарной по тем временам "Ялты" до общежитий в блочных пятиэтажках на крутых склонах ялтинских окраин.

Самой запоминающейся поездкой была первая, когда мы писали киносценарий "Через тернии к звездам". Писали вчетвером: я, Викторов, художник Загорский и оператор Антипенко. Все чудесные люди, но мне с ними было тяжело.

И вот почему.

Они жили наверху, на Чайной горе, где находился студийный дом, вернее, общежитие. Я же остался внизу, на набережной, в моей родной "Ореанде".

Беда заключалась в том, что Викторов в те недели питался только овощами. Очищал организм от мясной скверны. Костя Загорский проходил "сыроядский" этап в своей биографии, то есть ел только сырые овощи. Но всех перещеголял Антипенко, который голодал "по Брегту".

К девяти я поднимался на крутую гору, цвела глициния, пахло морем, утром было прохладно, и подъем не казался трудным.

Мы садились работать.

На столе стоял поднос с морковкой, салатом и редиской. Работали мы до трех, и желающие грызли морковку. К трем часам, когда кончали это занятие, я доходил до точки.

Попрощавшись, Загорский с Ричардом шли соображать себе скромную растительную пищу, а Антипенко брал большую бутыль, чтобы купить на набережной в аптеке дистиллированной воды - единственное, что ему разрешил употреблять Брегг. Мы спускались до набережной минут десять - пятнадцать, и весь этот путь Саша рассказывал мне о работе своих внутренних органов голодающих эти проблемы живо волнуют.

Пока мы брели вниз, я узнавал последние сводки с поля боя: и цвет испражнений, и оттенки мочи, и состояние ишаков - все волновало этот мощный ум!

На набережной мы прощались с Антипенко, он уходил к аптеке, а я мчался в ресторан, где в пустом зале меня уже ждал бифштекс и сто граммов водки.

И я приходил в себя. Все это чуть не кончилось трагически.

Когда через месяц голодания Саша стал выходить из него, то он что-то не так сделал и угодил в реанимацию. К счастью, откачали...

Киногруппа почти всегда похожа на своего режиссера, как собака на старого хозяина. Викторовская группа была солидной, семейной, в ней не ломались тонвагены, не пропадали в запой осветители, а актеры не дрались в ресторанах. Вечером Ричард садился к телефону и подробно выяснял со своими детьми Аней и Колей, оставшимися в Москве, что сегодня было в школе, что задали и что предстоит завтра. Я сочувствовал его ребятам, но семейство, включая маму Ричарда, которая жила в том же доме и на том же этаже, было настолько дружным, что слезы, если и бывали, оставались невидимыми миру. А если случалось, что мы, примкнувшие к группе, загуливали и возвращались в гостиницу в час ночи, то всегда рисковали увидеть Ричарда на балконе. Молчаливого, глядящего на звезды и ни в чем нас не упрекающего.

Мы переходили на бег трусцой и охваченные стыдом и ужасом разбегались по комнатам.

Через несколько лет мы возвратились в Ялту, чтобы дописывать сценарий и снимать новый фантастический фильм "Комета". Несчастливый, неладный, убивший Ричарда и оставшийся практически неизвестным. Хотя по тем временам мы с Ричардом старались сказать в нем куда больше, чем было положено, и если бы не болезнь Ричарда, наверное, фильм стал бы событием. Недаром Госкино сразу же потребовало фильм целиком переделать.

Никто не знает, что "Комета" оказалась чемпионом страны по числу режиссеров, которые в нем сыграли. В Крыму летом немало групп или вольных кинодеятелей. Ричард загорелся идеей всех их задействовать в нашем фильме. Так что там играли В. Басов, Ю. Чулюкин, П. Арсенов и так далее.

"Комета" интересна мне и сегодня как попытка осмыслить сюжет-катастрофу, не новый в фантастике, но на нашем российском материале; увидеть, к какому идиотизму приведет эта ситуация в одном отдельно взятом Советском Союзе. Задано: к Земле летит комета (а задумали мы фильм, когда к Земле летела комета Галлея). Все ученые, комментаторы и знающие люди уговаривают наш народ, что комета ничем страшным не грозит.

А на берегу Крыма, в курортном городке всех охватывает паника. Доведенная нами до бескрайнего идиотизма. Оказывается, никакая комета не сравнится по опасности с нами самими...

Мы сделали "Комету", и в последний день съемок Ричарда поразил инсульт. Викторов прожил еще полгода, но так и не пришел в себя.

А на материал фильма накинулось Госкино. Дело в том, что режиссеры не любят показывать чужим людям, а тем более начальству сырой, несмонтированный, неозвученный материал, потому что чужие люди, а тем более начальство, воспринимают "полработы" как окончательный продукт. Без Ричарда с его пробивной силой фильм оказался осиротевшим. Госкино накидало полную корзину убийственных замечаний, утверждая, что советским людям несвойственно паниковать и питаться слухами, и требуя снять реплику попавшего в кораблекрушение узбека: "Даже чаю нет!" - как намек на нехватку некоторых товаров в торговой сети.

С намеками всегда плохо. Они называются научным словом: "аллюзия". Под аллюзию можно подвести что угодно.

Я позволю себе отвлечься и вспомнить о драме, имевшей место в журнале "Химия и жизнь" именно из-за очередной аллюзии.

Шла статья о биодобавках в корм скоту. Над заголовком был нарисован грузовик, едущий на читателя, в кабине сидели счастливые свинья и корова, а сам грузовик был с верхом гружен мешками с этими самыми добавками.

Когда журнал уже был в производстве, кто-то вспомнил, что надвигается очередной съезд нашей любимой партии. И тогда по требованию редактора над заголовками всех материалов номера появилась надпись: "Навстречу двадцать какому-то съезду КПСС!" Все было хорошо, но чин в ЦК, который курировал популярные журналы и пролистывал их перед выпуском, посмотрел на картинку, где ехали свинья и корова, а над ними было написано: "Навстречу...", перепугался, побежал к заведующему сектором, тот бросился к заведующему отделом. Не знаю, рассматривали ли вопрос на Политбюро, но этот казус послужил одной из причин изгнания из журнала милейшего и умнейшего заместителя главного редактора Черненко (главный - академик Петрянов-Соколов - был существом олимпийским и появлялся в редакции в торжественные дни). Решение ЦК гласило: тираж отправить под нож! То есть все 400 тысяч экземпляров!

История зловеще повторялась - вспомните эпизод с "Искателем".

И тогда редакция, чтобы спасти журнал, обратилась ко всем авторам и друзьям журнала отправиться в город Чехов и там принять участие в операции: вырезать из номера злополучную страницу и вклеить на ее место другую, без свиньи и коровы.

Несколько дней, сменяя друг друга, мы работали в Чехове.

Ударным трудом мы спасли журнал от участи худшей, чем смерть.

Кстати, в соседнем цехе то же самое происходило с журналом "Работница" (а может, "Коммунальное хозяйство" - не помню точно). Там на обложке были сфотографированы работницы передовой прачечной. В ЦК КПСС заметили, что на груди одной из прачек поблескивает нательный крестик. Обложку содрали. Подозреваю, что сотрудника ЦК, принявшего это решение, сегодня можно встретить в церкви.

Ни в одной антиутопии никто из фантастов ничего подобного придумать не смог. Возможно, это и послужило причиной современного кризиса фантастики: наша действительность всегда была фантастичнее вымысла!

А что касается "Кометы", то нам дали другого режиссера, которому за эту работу посулили заграничную командировку, может, даже съемки в Кении, если он перевернет фильм с ног на голову и сделает слабого, несчастного и неустроенного героя человеком сильным, справедливым и партийным.

Дальше начался шантаж. Оператора фильма Рыбина и меня вызвали куда надо и дали понять, что если мы откажемся участвовать в "поправках к фильму", то картину положат на полку, и семья Викторова, который был человеком бескорыстным и небогатым, вообще останется без средств к существованию - и его жена, и двое детей. И мы с Рыбиным сдались.

Я писал новые тексты и сидел целыми днями с Аленой Аникиной, умевшей подгонять тексты к движению губ, что важно при синхронном переводе фильма, и разминали фразы и слова, которые должен был произнести Александр Кузнецов вместо тех, что произносил ранее.

Надежда Семенцова, жена Ричарда, была на нас сердита, и справедливо сердита, потому что для нее важнейшей была память о муже.

В конце концов фильм закончили, он вышел в нескольких копиях, и его никто не видел. Правда, в последние год-два его показали по телевидению.

Второй режиссер, который появился в моей жизни одновременно с Викторовым, был Роман Качанов.

Это был шумный, веселый, говорливый жизнелюб с записной книжечкой, куда он заносил собственные острые мысли и анекдоты. Он ловил тебя в коридоре и раскрывал книжечку. Тут тебе и приходил конец.

Роман решил сделать "Путешествие Алисы", позже названную "Тайна третьей планеты", - первую крупную повесть о девочке из XXI века.

Фильм был полнометражным, что на "Союзмультфильме" происходило нечасто. .

К тому времени Качанов стал звездой "Мультфильма". Правда, в причинах мнения расходились. Сам Роман считал, что это из-за его гениального фильма "Варежка"; остальные жители нашей страны куда лучше знали фильмы о Чебурашке.

Работать с Качановым было интересно, даже весело, я любил его группу, художников, мультипликаторов. С ними мне пришлось потом работать и на других фильмах. Хотя он для совместного труда был не сахар. Упрям, как толстый избалованный малыш. Если Качанов в чем-то убежден, он никогда не станет с тобой спорить. Все равно сделает по-своему, несмотря на то, что все его близкие соратники категорически возражают и приводят разумнейшие аргументы.

Когда Качанов делал второй фильм по моей повести, он был уже болен и завершил картину с трудом. "Два билета в Индию" - мало кому известный фильм, может, потому что в нем не удалось придумать персонажей, подобных Алисе, Зеленому и Громозеке, в значительной части рожденных фантазией талантливейшего художника Наталии Орловой.

Из мультипликационных опытов, о которых стоит упомянуть, интересен фильм "Перевал" Владимира Тарасова. Громадный человек Тарасов, на мой взгляд, всегда был слишком велик для мультипликации. Он даже в узких коридорах и комнатушках "Мультфильма" умещался с трудом. Он много сделал для современной отечественной фантастики в ее анимационном варианте[ Статью о творчестве В. Тарасова см. в "Если" № 8 за 1999 год. - Прим. ред. ]. Но с тем, как он снял "Перевал", я не совсем согласен. Может быть, Тарасов слишком положился на необычный ход. "У меня в группе работают два доктора наук, - говорил он. - Кир Булычев пишет сценарий, а Анатолий Фоменко, математик, рисует".

Фильм получился формальным, графика Фоменко живет в нем сама по себе, текст - сам по себе, а история путешествия к кораблю отступает на второй план.

Разговоры о "Перевале" шли с разными режиссерами, но так ничего больше и не вышло. Мне жалко, что именно этот фильм не состоялся. А кажется, что его можно было сделать.

...Если история с "Кометой" печальна и драматична, то судьба фильма "Золотые рыбки" Александра Майорова трагикомична.

Фильм был дебютным, получасовым и снимался по моему гуслярскому рассказу "Поступили в продажу Золотые рыбки".

В том рассказе Золотую рыбку, исполняющую желания, можно было купить в зоомагазине. Таким образом, весь город получил возможность выразить свою волю, и некоторые из его жителей, чтобы не утруждать себя, превратили водопроводную воду в водку. По этому поводу в фильме возникло несколько забавных сцен.

Хотя, клянусь, к алкоголизму он не призывал.

Фильм был готов и сдан как раз в день выхода судьбоносного постановления Политбюро о борьбе с алкоголизмом, того самого, лигачевского, по которому вырубали лозу в Крыму.

Разумеется, "Золотые рыбки" были немедленно запрещены.

И не увидели экрана. А жалко. Неплохой был фильм.

Ближе всего к славе я приблизился после выхода на телеэкраны пятисерийной картины режиссера Арсенова "Гостья из будущего". Главную роль там играла очаровательная Наташа Гусева.

И получилось так, что ее полюбили сто тысяч мальчишек.

Всем захотелось с ней познакомиться, ходить с ней в кино и делать уроки. Мальчики писали письма, Студия имени Горького была этими письмами завалена по уши, среди писем были перлы мальчишеской изобретательности, вроде такого: "Дорогой режиссер! Я люблю вашу картину, но еще больше я люблю Наташу Гусеву. Если вы сомневаетесь в моих чувствах, я могу и жениться. Коля К. 6 класс "Б".

Насколько мне известно, любовь такой оравы молодых людей - не лучшее приобретение. Если не отвечаешь взаимностью, поклонник может и снежком в тебя бросить, или того хуже. Чуть ли не до восьмого класса бабушке и маме приходилось провожать Наташу в школу и встречать ее. Потом она все же сдалась перед натиском самого упорного из воздыхателей. И вышла за него замуж, но не в шестом классе, а в институте. Но если мне самому приходилось выступать перед детской аудиторией, то стоило произнести слова о том, что я писал сценарий фильма "Гостья из будущего", как по залу прокатывался восхищенный гул. И я понимал, как мне повезло в жизни: я был знаком с Наташей Гусевой и в любой момент мог пригласить ее в кино или кафемороженое.

Самым экзотическим фильмом из всех, что были сняты по моим работам, оказались "Районные соревнования по домино".

Это рок-опера. Я его видел только раз, когда режиссер со Свердловской студии сдавал картину. Дальнейшей судьбы фильма не знаю. Стоит, наверное, сказать, что по крайней мере два фильма снимались по два раза. Сначала в Ленинграде был поставлен двухсерийный телефильм "Похищение чародея". Затем через десять лет его еще раз сняли на Свердловской киностудии. Режиссер первого бережно относился к тексту повести, что и повредило фильму. Второй режиссер половину фильма пустил на боевые сцены штурма средневекового города. Что тоже повредило.

Смешнее было с повестью "Умение кидать мяч". Сначала ее сняли на "Узбекфильме" под названием "Это случилось в субботу" (может, понедельник не помню точно). В повести герой обладает абсолютным даром управлять своими движениями. Получает он такую способность, приняв таблетку. И вот герой, толстый, низенький сорокалетний инженер, начинает играть в баскетбол, поскольку попадает мячом в кольцо из любого места на площадке. Получается трагикомедия. О несоответствии способностей человека его желаниям... Когда сценарий, написанный Французовым и Шлепяновым (последний скрылся под псевдонимом), сдавали на студии, руководство запретило упоминать о таблетке, так как это - типичный допинг, с которым мы все боремся. Поэтому у толстячка, оказывается, был талант от Бога, а в конце фильма он делится своим опытом с подрастающим поколением.

Вторично этот фильм сделали в Москве, объединив с рассказом "Летнее утро".

Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать о моих попытках создавать фильмы. Заметного следа в кинематографе я не оставил, но значительный кусок своей жизни, лет десять, провел в мире кино.

Если спросить меня, какие моменты в кинематографической карьере мне более всего запомнились, я ответил бы, что удивительных и очень романтических приключений у меня не состоялось, так как сценарист - человек как бы примыкающий к группе, но не равноправный ее член, его встречают на аэродроме, но редко провожают. Надо трезво оценивать свое место в этом процессе, тогда не будет разочарований. И не следует проклинать режиссеров за слабые фильмы по вашим сценариям. Почти всегда сам сценарист и виноват.

Пожалуй, могу вспомнить одно потрясение.

Майоров снимал "Золотых рыбок" в Калуге. Он попросил меня приехать, и когда я добрался до гостиницы, группа уже уехала на съемки. Мне объяснили, как пройти к реке.

Улица скатывалась к Оке круто и живописно. В конце улицы сверкала река, а у берега стояла пристань. Обыкновенная речная пристань. С обыкновенной вывеской "Великий Гусляр".

"Странно, - подумал я. - Откуда-то мне известно это название... Но почему Великий Гусляр? Я же в Калуге!" И тут я понял - я же придумал этот город! Его не существует.

А пристань существует. Потому что в том воля кинематографа!

Мое сочинение на тему, как стать фантастом в нашей стране, завершается, потому что возникает опасность повторений.

Хотелось бы поговорить напоследок о том, что произошло с фантастикой и соответственно со мной в последние годы.

Начиная с момента создания современной фантастики, выкованной руками Стругацких и Ефремова, а затем и плеядой фантастов-шестидесятников Варшавским, Громовой, Нудельманом, Полещуком, Михайловым, Альтовым и Журавлевой, Войскунским и Лукодьяновьш, Гансовским, Биленкиным (простите, если кого-то пропустил), в ней бурлила, все откровеннее, идеологическая борьба. Явление шестидесятников, как в обществе в целом, так и в литературе и искусстве, яркое и революционное, начало размываться и исчезать под гнетом "советской контрреформации". Семидесятые годы - крушение надежд и окостенение идеологических идолов. Ведь фантастика, которую творили Стругацкие и их друзья, была ужасна тем, что ставила под сомнение волю партии. Только партии в нашей действующей модели антиутопии дозволено было знать, каким будет тот самый коммунизм, к которому мы стремились. А партия, если вы внимательно прочтете литературу советской эпохи, совершенно не представляла, что это за зверь - коммунизм и что мы будем с, ним делать.

При определенном ослаблении диктата идеологических органов после XX съезда партии появились писатели нашего цеха, которые захотели сами разобраться в том, что же нас ждет.

А как только начинаешь разбираться, оказывается, что будущее невозможно изобразить одной розовой краской. Иван Ефремов честно старался заглянуть в коммунизм, победивший во всей Вселенной, и остаться оптимистом. "Туманность Андромеды" партийная критика носила на щите, но на самом-то деле - с оглядкой. И, отворачиваясь, идеолога сплевывали и воротили рожи - у Ефремова получился сомнительный оптимизм.

Затем через год-два пришли Стругацкие. И что бы они ни говорили о светлом будущем, какие бы коммунистические реалии ни старались поначалу изобразить, даже самому недалекому идеологу становилось ясно: наваливается угроза пострашнее американских опусов об атомной войне. Стругацкие писали о будущем нашей державы, на самом-то деле, по-моему, совершенно не веря в коммунизм и давая понять своим читателям, что те его не дождутся.

Недаром так скоро и безусловно Стругацкие стали кумирами младших научных сотрудников - мыслящей части нации.

До конца шестидесятых, все более стервенея, официальные критики делали вид, что ничего особенного не происходит. В это десятилетие Стругацких активно издавал не только умеренно-либеральный "Детгиз", но и "Молодая гвардия", в которой до поры до времени власть оставалась в руках Жемайтиса и его сотрудниц.

Именно ЦК ВЛКСМ и понял, как только память о хрущевской оттепели скисла и растворилась в национал-коммунистических воплях, что надо перекрыть кислород "циникам и нытикам", которые уничтожают веру в светлое будущее.

Редакцию Жемайтиса разогнали и набрали вместо старых редакторов комсомольских мальчиков, готовых на все ради карьеры: как правило, бездарных писателей, неумных интриганов, которых отличала хорошая комсомольская злоба, умение войти в роли союзников не только в ЦК комсомола, но и в Госкомиздат и главный ЦК. И там, где Стругацких не могли разоблачить и потоптать, в ход шла клевета и низкая сплетня, например, обвинение в том, что они "навели" чекистов на дом Ефремова после его смерти и стали инициаторами обыска в квартире Ивана Антоновича. Кстати, уже в наши дни стало известно, что Ефремова много лет числили в английских шпионах и "пасли" совершенно официально. Я помню, как мне "достоверно" рассказывали солидные люди, что Стругацкие уже собрали чемоданы и уезжают в Израиль - и эта сплетня использовалась в качестве оружия надежного рода: "Как можно их издавать, если всем известно, что они уже предали Родину?" С годами Стругацким становилось все труднее печататься.

Из-за попыток напечатать их повести уничтожили журналы "Ангара" и "Байкал". Но эффект, как и положено в нашей стране, был обратным. Сколько мне приходилось видеть машинописных копий их произведений!

Мое поколение фантастов я бы назвал вторым после "Стругацкого призыва". Мы опоздали всего на пять - семь лет, но первые наши рассказы были напечатаны к концу шестидесятых годов, то есть на закате оттепели. А вскоре по нам ударила волна репрессий "мягкого типа". Или ты будешь писать как положено, или не будешь печататься.

Мы были менее талантливы, чем Стругацкие, но печататься хотелось так же, и ттоэтому поколение искало паллиатива.

Мы не замахивались на мировые проблемы и судьбы цивилизации. Но при том никто из нас не воспевал коммунистические идеалы. Жили в своих экологических нишах, но не подличали. Биленкин и Михайлов осваивали космос и искали там ответы на свои вопросы. Парнов с Емцевым большей частью ограничивали себя миром науки. Роман Подольный иронично шутил, Ларионова, Мирер и Шефнер решали моральные проблемы... Конечно, я упрощаю - все писатели второго поколения были сложнее, чем можно сказать в одной фразе. Но при том локальнее, чем их предшественники.

Что любопытно, за все последующие десятилетия после 1960 года в среде "молодогвардейцев" не выросло ни одного писателя, если не считать Сергея Павлова, которого, за неимением прочих достижений, борцы за истинный коммунизм превратили в свое литературное знамя. И это тем более удивительно, что на стороне правоверных комсомольцев были все типографские мощности державы, призванная кричать "ура" критика и издательские редакторы, готовые подправить, дописать, улучшить, как Николая Островского.

Я начал писать во второй половине шестидесятых годов, первая книга "Последняя война" - вышла в 1970 году, первая книга рассказов (в том числе гуслярских) - в 1972-м, а первая книга о девочке Алисе - в 1974-м.

То есть я придумал себе (или они сами придумались) направления: это юмористическая, пародийная фантастика в новеллах о городке Великий Гусляр; фантастика обыкновенная, которая чаще именуется "научной фантастикой"; и, наконец, фантастика для детей - повести об Алисе Селезневой.

Постепенно я завоевал репутацию "доброго сказочника". Это была утомительная репутация, потому что в те годы я мог издаваться лишь в "Детской литературе", а если просил вставить в план книгу взрослой фантастики, заведующая редакцией Майя Брусиловская печально вздыхала: Игорь, пойми, в очереди на издание стоят десятки достойных фантастов, и все пишут для взрослых. А вот в детской фантастике у нас пробел - только Крапивин да ты. Напиши еще одну книжку про Алису, и мы ее в будущем году издадим.

Вот я и сдавался, потому что предпочитал опубликовать оптимистическую детскую книжку, чем не публиковать ничего.

Но в одном я был тверд - и если не верите, пролистайте мои книги семидесятых и восьмидесятых годов: я не верил в торжество коммунизма и в его блага. Я не только сам не хотел вступать в партию, но и мои герои, живущие в будущем, об этой партии не знали. Я не участвовал в кампаниях, семинарах и боевых действиях, не голосовал и не изгонял. Зато и меня нельзя было ниоткуда изгнать.

Правда, на рубеже девяностых годов, когда система рушилась, Эдуард Хрупкий, бывший тогда председателем совета по приключенческой и фантастической литературе Союза российских писателей, позвал меня участвовать в комиссии в качестве его заместителя по фантастике, чтобы какие-нибудь плохие люди не захватили этот пост. "Но я же не член СП! пытался я отговориться. - Это все равно что стать секретарем райкома, не будучи членом партии". "Это ненадолго, - решительно ответил Хрупкий. - Я знаю, что делаю".

Моя общественная деятельность в роли беспартийного секретаря райкома завершилась скоро. Бывшие еще в силе молодогвардейцы тут же организовали мое уничтожение, и в Союз пошли письма и телеграммы из провинции с требованием навести порядок. Я помню элегантное письмо от имени красноярских писателей, подписанное их главой, в котором, в частности, говорилось: "Кир Булычев человек неизвестной национальности, окруживший себя лицами всем известной национальности".

...Мы все время от времени рвали на груди тельняшки и восклицали: "Вот наступит свобода, тогда мы будем писать, что хотим, будем печатать, что считаем нужным, а кроме того, в нашей стране откроются десятки замечательных фантастических журналов!" Но в то же время, как я, так и мои коллеги, до конца восьмидесятых годов были уверены, что проживем жизнь и умрем при продвинутом социализме в Советской империи.

И вдруг все рухнуло.

И не стало империи.

И мы бросились к письменным столам?

Ничего подобного.

Возникли два фактора, которые стали совершенно неожиданными и решающими для будущих событий.

Во-первых, сами события в стране оказались настолько фантастичны, что превзошли даже ту антиутопию, в которой мы раньше проживали.

Во-вторых, открылись двери, и в страну хлынула могучим потоком американская массовая литература, американское массовое кино. И этот поток в мгновение ока смел с лица Земли наши фанерные домики.

Мы-то думали, что наш, советский читатель - самый умный, благоразумный и интеллигентный в мире.

Оказалось, что постсоветский человек - существо, чуть-чуть обогнавшее в развитии неандертальца, и хочет читать лишь "крутые" триллеры.

Любопытно, что в нашем открытом, свободном мире в первые год-два его существования появилась лишь одна фантастическая повесть с попыткой заглянуть в будущее страны, но написана она была не "своим", фантастом, а человеком со стороны, журналистом Кабаковым. Называлась она "Невозвращенец".

А фантасты моего поколения пытались и пытаются по сей день создавать либо плохие копии американской массовой продукции, как фантастики, так и фэнтези, либо топтаться на позициях восьмидесятых годов. Их примеру, как правило, следует и молодежь.

Так что пока (временно, полагаю) отечественная фантастика обитает на заднем дворе. Журнал фантастики только один, тиражи книг упали до ничтожной отметки. По крайней мере у меня, писателя достаточно типичного, они сегодня примерно в двадцать раз ниже, чем десять лет назад.

В чем-то - вернее, во многом - мы сами виноваты.

В шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы читатели обращались к отечественной фантастике в поисках ответов на вопросы насущные, болезненные, тщательно вычитывали между строк спрятанное от цензуры. Любая альтернативная реальность была враждебна коммунистической действительности.

Именно этот читатель ушел от фантастов, потому что сегодня он не ждет от них ответа и не верит в то, что фантасты его знают.

Русская фантастика всегда рассказывала о земных и близких проблемах. Она жила в традициях Гоголя и Булгакова.

Потому и Булгакова не печатали, и Стругацкие были отвратительны власти.

Действительность оказалась куда удивительнее и более непредсказуемой, чем фантастика. Талант, способный осознать этот процесс, еще не пришел. Вряд ли можно ждать решающего прорыва от уже написавших свое фантастов. Будущие Стругацкие и, может, даже Булгаков не востребованы, ибо пока не требуются.

Поэтому таланты крупные, подобно Пелевину, уходят на боковые дороги постмодернизма или чепуховины.

Происходит торможение, потому что иные таланты поглощает коммерческая литература. Писать "под американцев", "под Толкина", "под кого-то еще" стараются люди молодые, некоторые даже небесталанные. Идут на это ради заработка и способные писатели старшего поколения.

Можно заработать пока больше на "крутой" литературе, но у меня есть ощущение, что маятник общественного вкуса, который резко качнулся к масс-культуре, сейчас пошел обратно.

Некоторые издатели говорят, что интерес к "боевым роботам" и прочей американской дребедени падает. Зато растет интерес к фантастике как существенной составляющей русской литературы.

Причем этот интерес виден и за рубежом. Если после 1990 года как отрезало переводы русской фантастики в Польше или Чехии, то в последние два года в Восточной Европе (в первую очередь) вспомнили о существовании русских писателей. И снова начали нас переводить и издавать. Даже уж на что самостийная Прибалтика - но и она стала понемножку переводить русских авторов.

Так что я смотрю в будущее нашей фантастики со сдержанным оптимизмом. К сожалению, накопление фантастических, антиутопических синдромов в России и в мире в целом идет слишком интенсивно: что же раньше - возродится и пойдет дальше фантастическая литература в России или сама Россия погибнет, потянув за собой в пропасть весь остальной мир? И тогда литература никому не понадобится.

Я не верю в то, что красота спасет мир, или в преобразующую роль искусства и литературы. С каждым годом процент людей на Земле, на которых хотя бы теоретически может оказать благоприятное влияние литература, уменьшается.

И все же определенную лепту в спасение человечества литература внести может. Пусть небольшую. Но мы же не знаем, когда, чего и сколько нам понадобится. Предупредить, успокоить, показать пример...

В России литература всегда играла большую роль, чем в Европе, потому что в Европе,она была личным делом и занятием писателя, а в России - актом героизма или подлости, вызовом Империи или подпоркой режиму. Даже европейские литературные герои оставались таковыми на Западе, а у нас приобретали черты гражданской действительности. Овод и Павка Корчагин - лица исторические и в то же время легендарные, подобно Павлику Морозову. И кто из них реальнее? А кто реальнее - Ассоль, Аэлита или Зоя Космодемьянская?

Очевидно, в конце этих заметок я должен в чем-то признаться.

Если редакция попросила меня их написать, значит, она рассчитывала, что среди читателей "Если" есть некто, готовый их прочесть.

То есть интересующийся моей работой.

Так как прочитанное вами не мемуары и не воспоминания о моем славном прошлом, а попытка оторваться от работы неизвестно ради чего, значит, я еще стараюсь писать.

И сегодня же, завершив эти страницы, примусь, подобно тому самому голландскому мальчику, бегать вдоль плотины и затыкать пальчиком дырки.

Что же я делаю и что мне хочется сотворить?

Мне хочется написать новый исправленный вариант Каталога польских военных знаков 1914-1939 гг.

Сделать справочник "Гражданская война в России как интернациональный конфликт".

Доделать и издать "Спринт-историю", или Энциклопедию для новых русских.

Сделать "Современный сонник".

Написать 8 томов "Реки Хронос" (написано пока четыре).

Переделать, дописать и издать "Западный ветер - Ясная погода" (Вторая мировая война в Юго-Восточной Азии).

Написать монографию "Бирма в XX веке".

Писать фантастику, включая детскую, стараясь делать это ненамного хуже, чем двадцать лет назад.

И конечно же, доделать и издать наконец "Падчерицу эпохи", или Историю советской фантастики 117-1941 годов.

Это на ближайшие полгода. А дальше - посмотрим.

Шутка...

Игорь Всеволодович Можейко. Конан Дойл и Джек-Потрошитель.

Знаменитого английского сыщика Шерлока Холмса придумал знаменитый английский писатель Конан Дойл. Это литературный и исторический факт. Но в сознании читателей сам Конан Дойл и его герой существуют раздельно — их судьбы не пересекаются и вроде бы не оказывают влияния одна на другую. И более того, обе эти жизни как бы не имеют отношения к жизни самой Англии и окружающего мира.

Поверьте, что на самом деле всё было не так.

Во-первых, Артур Конан Дойл жил долго. Он встретил двадцатый век сорокалетним и прожил еще тридцать лет. В молодости он плавал на парусных судах, зрелым человеком оказался на полях войны в Южной Африке, пережил первую мировую войну.

Шерлок Холмс существовал рядом со своим изобретателем лет тридцать — до этого имелась лишь его ненаписанная биография, собираемая теперь исследователями и фантастами.

Шерлоку Холмсу довелось кататься не только в каретах и кэбах, но пересесть потом в автомобиль и, не исключено, пользоваться самолетом, как средством передвижения. Ведь никто не знает, когда Шерлок Холмс умер — но случилось это либо в день, когда была поставлена точка в последнем рассказе о сыщике, либо в день смерти самого сэра Артура Конан Дойла. История с этим вопросом так и не разобралась.

За годы жизни автора и его героя наука о преступлениях и их раскрытии — криминалистика — превратилась из средства перехитрить и догнать вора или убийцу в обширную и весьма серьезную отрасль знания, которая обзавелась множеством лабораторий и даже научных институтов.

Наконец, за эти же десятилетия в Англии и иных государствах было совершено множество невероятных, загадочных, а то и чудовищных преступлений, о некоторых из них Конан Дойл знал (а Шерлок Холмс должен был знать от своего создателя), о других слышал краем уха, о третьих и не подозревал потому, что они случились в богом забытых Аргентине или России. Эти преступления были разгаданы или оставались нераскрытыми. И занимались ими живые следователи и сыщики. Те, кто постарше, и не подозревали о скором появлении Шерлока Холмса, а те, кто помоложе, были воспитаны на книгах об этом герое.

Нам показалось естественным попытаться свести воедино жизнь Конан Дойла и биографию Шерлока Холмса и показать, как они вписывались в реальность и как они взаимодействовали с прогрессом криминалистики, как были связаны с решениями инспекторов полиции и авторов детективных романов. Ведь младшими современниками Шерлока Холмса, заставшими его в живых, были Эркюль Пуаро — любимец Агаты Кристи и комиссар Мегре из парижской полиции.

Эта книга подобна цепочке историй, рассказанных у камелька, которые так любил уважаемый Чарлз Диккенс.

Преступления — это атмосфера, в которой детективный писатель Дойл черпал вдохновение и сюжеты для творчества. Он никогда не считал истории о Шерлоке Холмсе чем-то значительным и полагал себя историческим романистом, хотя походя изобрел (одновременно с Уэллсом) научную фантастику, по крайней мере ее приключенческое направление.

Хронологические рамки, как и положено в беседах у камина, в этой книге условны и, видимо, будут нарушаться. Но тем не менее они существуют и первое из преступлений произошло, естественно, ранее остальных.

Начинать с него решено по двум причинам. Во-первых, читателю всегда интереснее, если на первой странице детектива появляется труп. Во-вторых, оно определенным, хоть и косвенным образом связано с последующим рассказом и позволяет перейти к жизни самого Конан Дойла.

Итак, ужасный и отвратительный Уильям Бэрк, судя по судебным документам, родился в 1792 году в Северной Ирландии. Первая половина его жизни прошла в частой смене занятий, подруг и мест жительства. Наконец, он сблизился с женщиной по имени Элен Мак-Дугал и вскоре повстречался с неким Уильямом Хейром и его женой. Надо сказать, что Бэрк был несколько похож на Наполеона — у него были редкие, зачесанные на широкий лоб волосы, холодные глаза скрывались в глубоких глазницах, рот был невелик и губы всегда сжаты. Его сожительница была женщиной капризной, скучной и сварливой, что отражалось на ее длинном лице, всегда опущенных углах губ и бровях шалашиком. Чета Хейров выглядела иначе. Сам Хейр был похож на клоуна, который только что вышел на арену, поднял дугами брови, глаза смеются, нос навис над большим, всегда улыбающимся ртом. Жена его была хороша собой, но красота ее была грубой и мрачной.

Пары сблизились, и когда Бэрк решил ехать дальше искать счастья, Хейры уговорили их остаться и поселиться в доме для бедных, где Хейр был управляющим. У этой зловещей трущобы было одно преимущество — комнаты в ней стоили крайне дешево.

Месяца через три после того, как Бэрки переселились к Хейрам, обитатель одной из комнат по имени Дональд неожиданно помер, оставшись должен Бэрку значительную по тем временам сумму — 4 фунта стерлингов. Бэрк перерыл все жалкие бумажки Дональда, но не нашел там адреса или имени какого-нибудь родственника, которого можно было бы уговорить заплатить 4 фунта и получить взамен труп дедушки. Раз никто не откликнулся, всё шло к тому, что придется самим тащить покойника на кладбище, да еще бесплатно, что друзей, разумеется, бесило.

И тогда у Бэрка родилась светлая мысль, которая вскоре изменила не только жизнь четверки друзей, но и всего Эдинбурга.

Хейр сообразил, что покойника можно попробовать продать медикам, которые испытывали острую нужду в телах для для анатомических вскрытий, более того, наиболее знаменитый в Эдинбурге медик доктор Нокс содержал частную медицинскую школу, в которую допускались любители посмотреть, как потрошат трупы. Как ни странно, таких людей оказалось немало — наверное, сегодня их было бы куда больше. В любом случае доктор Нокс давал объявления в газетах, где указывал даже цену за присутствие на вскрытии: 3,5 фунта за первый сеанс, 2,5 фунта за второй или 6 фунтов за оба сразу. Был мистер Нокс чрезвычайно представителен и притом выглядел пугающе — у него был слишком большой, выдающийся вперед лоб, под которым пряталось за очками маленькое лицо. И сам он был невелик, быстр в движениях, предприимчив, богат и всегда оживлен.

Но в трупах он постоянно нуждался.

Сначала Бэрк испугался, а вдруг о сделке узнает полиция и будут неприятности. Ведь их никто не уполномачивал торговать покойником. Но Хейр уговорил друга, и они вытащили тело из гроба, а гроб набили землей и тряпками, утащили на кладбище и закопали в землю. Никто этому не удивился, потому что всем было понятно, что у Бэрка и Хейра нет денег нанимать могильщиков для нищего жильца. Затем друзья отправились в анатомическую школу доктора Нокса. Осторожный, если не сказать, трусливый Хейр остался за углом, а Бэрк, собравшись с духом, подошел к школе и постучал в дверь. Открыл молодой человек в грязном халате и окровавленном кожаном фартуке.

— Простите, доктор,- обратился к нему Бэрк,— у меня есть для вас труп…

Куда более опытный в таких делах студент, окинув взглядом Бэрка, сразу спросил:

— А где труп-то прячете?

Бэрк никак не мог решиться на ответ, и тогда студент провел его в комнату, где на мраморном столе лежали куски человеческого тела. Будничность зрелища привела Бэрка в себя. И он спросил:

— А сколько нам дадут?

— Получите десять фунтов,- ответил студент.- Может, чуть более, может быть, меньше — это зависит от свежести материала и сохранности органов.

— Значит, свежие мертвяки стоят дороже? — заинтересовался Бэрк.

— За свежие мы платим фунта на два больше за штуку.

После этого оставались лишь формальности. Студент приказал принести труп к десяти вечера в прозекторскую, и Бэрк кинулся к ожидавшему его в нетерпении Хейру. Они вернулись домой, завернули старика в рогожу и с темнотой оттащили его к заведению доктора Нокса. Доктор Нокс сам осмотрел старика, сказал, что труп свежий, но уж очень дряхлый. Потому больше семи фунтов он не стоит. Пришлось согласиться — всё равно сделка оказалась выгодной.

Когда друзья вернулись домой и рассказали женам о своих подвигах, решено было деньги прогулять. Но затем кому-то пришла в голову, сначала в виде шутки, такая мысль: «А если они берут свежие трупы, то почему бы нам не изготовить для доктора парочку — мало ли по улицам Эдинбурга бродит никому не нужных людей?».

Посмеялись и легли спать.

А утром обнаружилось, что денег нет, выпить нечего.

Почти месяц прошел в спорах морально-этического порядка, пока И февраля Хейр не встретил на улице пьяную веселую старуху с большой корзиной в руке. Оказывается, Абигайл Симпсон жила на пенсию, которую ей платили от имени сэра Джона Хоупа. Помимо пенсии в полтора шиллинга, ей в тот день выдали на кухне массу вкусных объедков, и старушка, пропив деньги, несла корзину домой, к дочке. О чем она и сообщила с готовностью двум добродушным джентльменам, которые утверждали, что они уже встречались раньше, и пригласили ее к себе домой завершить выпивку в приличной обстановке.

Старуха решила, что приглашение исходит от людей порядочных, и с радостью приняла его. У джентльменов обнаружилась еще бутылка, а у бабушки была закуска, так что веселились далеко за полночь, а раз всё добро было съедено и выпито, никакой нужды спешить домой к дочке не возникло. Гостья согласилась даже малость вздремнуть на постели хозяйки — опасно же в такую позднюю пору шляться по улицам.

Миссис Абигайл улеглась спать, а заговорщики окружили постель и стали рассуждать, как бы лучше превратить ничего не стоящую старуху в дорогостоящий труп. Но оказалось, что первый опыт — самый трудный. Кто-то должен был начать, но все уступали друг другу. Наконец мужчины решили, что сделают это вдвоем, одновременно, чтобы потом ни у кого не возникло соблазна донести на соучастника. Хейр зажал рот и нос женщины, а Бэрк навалился на нее всем телом, обхватив руки и ноги. Ему оказалось труднее, потому что с неожиданной силой миссис Абигайл начала брыкаться и биться. Но мужчины тоже были не рохлями — через несколько минут она затихла. После этого мужчины приказали своим женам раздеть старуху и проверить, не запрятано ли чего ценного в одежде, а может, и само платье чего-то стоит. Но, увы, ни платье, ни башмаки не стоили и трех пенсов. Добро связали в узел, и пока Бэрк и Хейр запихивали добытое сноровкой и насилием тело в сундук, женщины пошли купить чего-нибудь на завтрак, а заодно утопить в Темзе узел с пожитками жертвы.

На этот раз, когда мужчины потащили после обеда мешок с телом, их вышел встречать сам доктор Нокс. Он осмотрел труп, был удовлетворен тем, что тот совсем свежий, выдал убийцам десять фунтов и велел в будущем привозить трупы вымытые. Откуда они берутся, доктор Нокс спрашивать не стал, а Бэрк с Хейром не стали докладывать. Деньги ушли быстро, и пора было подыскивать новую жертву. На этот раз Бэрк предположил раздобыть кого-нибудь помоложе — доктор наверняка расщедрится.

Удача подвернулась Бэрку, когда он встретил у винной лавки двух молодых проституток: Мэри Патерсон и Джанет Браун. Девицы ошивались возле лавки с утра, клиентов не было, погода в начале апреля 1828 года стояла мерзкая, подруги к тому же были голодны. Когда появился мистер Бэрк, которого они в этих местах уже видали и даже кокетничали с ним, то его предложение пойти в ночлежку согреться, выпить и отпраздновать неизвестно какой праздник пришлось им по душе.

Они поднялись по лестнице в комнату, где их уже поджидал Хейр, радостно встретивший гостий и вытащивший из шкафа бутыль. Мэри, широко известная, популярная и даже, можно сказать, любимая местными студентами особа, потому что обладала самым пышным в Эдинбурге бюстом, уселась за стол и принялась хватать с тарелки колбасу, а Бэрк стал размышлять, какой это грех убить такую бабу, не воспользовавшись ею поначалу. Воспользовавшись тем, что Хейр занят задушевной беседой с Джанет, Бэрк поволок пышногрудую гостью на набитый соломой тюфяк. И тут, как назло, вошла его сожительница мисс Мак-Дугал. Невозможно представить, какая здесь разыгралась сцена ревности, в результате испугавшаяся за свою жизнь Джанет стремглав бежала, а Бэрк принялся убеждать возлюбленную, что всё это для пользы дела.

Мэри тем временем мирно заснула, Хейр призвал на помощь всех святых, клянясь, что Бэрк говорит истинную правду, и, чтобы доказать Элен свою невиновность, мужчины тут же навалились на Мэри и вдвоем ее довольно быстро задушили. Тогда мисс Мак-Дугал простила мистера Бэрка.

Трудно представить себе светлую радость доктора Нокса, когда он увидел на мраморном столе восемнадцатилетнюю Мэри. Ее красота и совершенство пышных форм привели его в такой восторг, что он созвал студентов и велел им наполнять ванну спиртом, который в те времена был дешев, и положить туда труп Мэри, чтобы сохранить ее для особой торжественной анатомической демонстрации. И потому, когда один из студентов подошел к доктору и шепотом сообщил, что знает эту девушку, услугами которой недавно пользовался, Нокс отмахнулся и велел студенту помалкивать. Неизвестно, откуда эти мерзавцы воруют трупы. Вернее всего, они нашли какой-нибудь ход в городской морг. Нам ли с вами, настоящим ученым, тратить время на рассуждения о таких пустяках?

Правда, доктор Нокс заплатил за Мэри все те же десять фунтов, так что в дальнейшем Бэрк и Хейр не старались искать молодых — с ними возни больше, а цена та же.

Шли недели, убийцы приоделись, пили и ели в свое удовольствие, но деньги быстро уплывали между пальцев. В то же время они все более наглели. Однажды они увидели, как полисмены волокли в участок пьяную женщину. А так как участок находился совсем рядом с ночлежкой, Бэрк решил воспользоваться ситуацией. Он подошел к полисменам и сообщил, что это его соседка по дому, у нее случилась беда — муж бросил ее с двумя детьми, вот страдалица и прикладывается к бутылке. И если господа полисмены будут так добры, что доведут ее до того вон подъезда, то детям несчастной будет лучше, так как их мать проснется дома.

Рассуждения вполне прилично одетого джентльмена показались полисменам не лишенными смысла, и они довели женщину до подъезда соседнего с ночлежкой дома. Затем они отправились по своим делам, а Бэрк после завел женщину к себе, вызвал Хейра, и они быстренько придушили доставленную им полицией жертву.

Хоть Эдинбург относительно большой город, но нельзя же передушить в нем всех бродяг, проституток и пьяниц — обязательно попадешься. И тогда убийцы решили заняться провинциалами, которые приезжали в столицу.

Вскоре им повезло. Бэрк встретил на улице пожилую ирландку, впервые попавшую в Эдинбург. Она держала за руку двенадцатилетнего глухонемого сына, которого привезла в город, чтобы показать врачу. Женщина протянула Бэрку записку с адресом врача, и тот ответил, что этого врача отлично знает, но перед тем, как идти туда через весь город, он предлагает отдохнуть и перекусить у доброго джентльмена.

Растроганная женщина пришла домой к Бэрку, где ее угостили, предложили выпить стакан виски, от чего она с непривычки сразу захмелела. И задушить ее простыней не составило труда. А вот с сыном надо было расправиться как-то иначе. Бэрк спустился в прихожую, где мальчик сидел на стуле и знаками показал ему, что мама ждет его наверху. Когда подросток показался в комнате, Бэрк уселся на стул, посадил его себе на колени. Затем достаточно умело сломал ему позвоночник о свое колено. Мальчик умирал в страшных мучениях, а сказать ничего не мог.

На этот раз пришлось везти груз на большой тачке — сундук на руках до анатомической медицинской школы не донести. Доктор Нокс был искренне рад — мальчики ему попадались редко. Он отсчитал Бэрку 16 фунтов.

Но деньги быстро кончались. Пришлось даже идти на определенные неудобства, чтобы их раздобыть. Например, когда к возлюбленной Бэрка приехала погостить ее деревенская кузина Энн Мак-Дугал, задушили и ее. Только из родственных побуждений Бэрк попросил Хейра сделать это ночью, во сне, одному — ему казалось неприличным душить родственницу Элен. А когда через некоторое время снова срочно понадобились деньги, решили задушить прислугу. Так что пришлось женщинам некоторое время самим убирать лестницу и кухню. Нельзя забывать, что Хейр не владел домом, а лишь управлял им. Приходилось пускать в него жильцов, да еще следить за тем, чтобы они не заподозрили чего неладного.

Доктор Нокс всё время нуждался в трупах. Труд поставщиков был ему выгоден вдесятеро — ведь теперь он мог читать свои лекции чаще и набирать побольше зрителей. Трупы не залеживались, а доктор давал понять, что ему наплевать, откуда они поступают.

И всё же убийство Дафта Джами было не только рискованным, но даже глупым.

Дафт Джами был восемнадцатилетним простаком, городским чудаком, который бродил весь день по улицам Эдинбурга, распевал песни на стихи собственного сочинения, то есть был в городе фигурой популярной.

В октябре 1828 года Хейр встретил на улице замерзшего и промокшего Дафта и позвал к себе выпить горячего чаю. Доверчивый Дафт конечно же согласился. Хейр тут же послал жену за Бэрком с сообщением, что в комнате дожидается следующая жертва.

Тут чуть всё не сорвалось. Когда молодому человеку предложили виски, он отказался, сказав, что чаю ему достаточно. Тогда Бэрк предложил ему отдохнуть на кровати, и Дафт согласился. Вскоре дыхание его стало ровным, и убийцы, которым надоело ждать, накинулись на него, как шакалы. Но их практика, как правило, ограничивалась женщинами. Тут же им попался восемнадцатилетний парень, к тому же трезвый. Впоследствии Бэрк признался, что они уж и не надеялись убить Дафта — к счастью, попалась под руку кочерга и удалось его оглушить. А то бы неизвестно, чем это кончилось.

Когда тело Дафта привезли в прозекторскую и положили на стол, сторож тут же воскликнул:

— Как же так, это Дафт! Я его вчера только видел. Студенты, сбежавшиеся в комнату, также подтвердили это. Но доктор Нокс больше всего на свете боялся лишиться своих доходов. И приказал сторожу и студентам забыть о том, что видели, а сам тут же занялся обработкой парня, так что через несколько минут лицо его нельзя было узнать.

Кончилась эта эпопея, унесшая Бог знает сколько жизней в Эдинбурге, 31 октября того же года.

За день до того всё было как обычно, даже и вспомнить вроде не о чем. Бэрк заглянул утром в пивную и увидал нищенку, которая просила милостыню. С первого наметанного взгляда Бэрк определил, что из этой нестарой, еще крепкой женщины получится отличный труп. Он предложил ей выпить, заявив, что они земляки. По дороге Бэрк встретил Хейра, который мучился бездельем, и велел ему купить виски, чтобы устроить хорошую пьянку по поводу встречи с землячкой. Началась свистопляска, и снявшие недавно комнату в доме № 10 супруги Джеймс и Энн Грей даже посмели подняться к управляющему и сказать ему, что, пожалуй, так шуметь с раннего утра неприлично. Пришлось Бэрку и Хейру вышвырнуть жильцов на улицу. Праздник затянулся допоздна, и около полуночи возвращавшийся домой бакалейщик Элстон услышал, как из окна дома Бэрка несется женский крик: «На помощь! Убивают!» Бакалейщик хотел было позвать полисмена, но крик оборвался, и он счел за лучшее продолжить свой путь.

Но не успело еще следующее утро вступить в свои права, как в дом № 10 постучал полицейский и приказал провести его в подвал. Там он без всяких сомнений открыл сундук, в котором лежал обнаженный труп вчерашней гостьи!

Убийцы были выданы. Но как это произошло?

Судя по всему, первым толчком к разоблачению стали действия изгнанных из дома постояльцев Греев. Спьяну убийцы забыли, что комната, которая столько времени была пустой и которую использовали как временное хранилище для жертв, уже сдана.

Несчастные супруги, проведшие ночь у родственников, вернулись домой ранним утром, когда там все спали, и на цыпочках поднялись к себе в комнату. Тут же миссис Грей заметила, что под кроватью лежит солома, которая вечером была свалена на лестничной площадке. Удивленная женщина увидела, что под соломой скрывается человеческая рука — там лежала женщина! Та самая, которую она видела вчера вечером.

Перепуганные постояльцы бросились на лестницу и там встретили только что проснувшуюся и еще не протрезвевшую миссис Мак-Дугал, которая сразу поняла, в чем дело.

— Вы видели? — спросила она, не тратя времени даром.

— Видели,- пискнула миссис Грей.

— И спешите донести? Как нехорошо! А ведь ничего страшного не случилось. Нищенке этой стало дурно, перепила, вот и отдала Богу душу. Как наши мужчины очухаются, они сами ее в полицию отнесут.

Но видя, что супруги Грей, несмотря на столь убедительную речь, продолжают продвигаться к двери, Мак-Дугал достала кошелек и вытащила из него несколько серебряных шиллингов — это была славная плата за молчание.

— Нет,- поспешил возразить мистер Грей,- нам деньги не нужны, мы никому ничего не скажем!

Постояльцы мечтали только об одном — убежать из дома!

А мадам Мак-Дугал остановить их одна не могла. Она стала звать мужа, но тот не услышал. Она кричала жильцам вслед, что наградой за молчание будет сотня фунтов стерлингов… но супруги Грей уже не слышали, они мчались под дождем по улице к полицейскому участку.

Тогда Мак-Дугал кинулась расталкивать мужчин, но эти попытки, а затем и перенос тела убитой в подвал заняли немало времени. Хейр сказал, что без бутылки тут не разберешься, и пошел в пивную за виски. Отсутствовал он недолго. Но в пивной его не видели — он побежал в полицейский участок, где уже сидели супруги Грей. И с криком:

— Я объявляю себя королевским свидетелем! — он ворвался в кабинет начальника полиции.

Таким образом, полицейский, пришедший за остальными преступниками, уже имел показания не только жильцов, но и одного из убийц.

Бэрк катастрофически опоздал, и ему не оставалось ничего иного, как бороться за свою жизнь, сваливая вину на Хейра, который мог позволить себе спокойно сидеть на скамье свидетелей, зная, что ему ничего не угрожает.

Так как суд рассматривал дело не об убийстве многих жертв, а конкретно о смерти последней из них, то Бэрк построил свою защиту следующим образом: некий человек пришел к нему с сундуком, в котором лежало тело женщины. Он спросил, где можно положить это тело временно, пока он не договорится об оплате с анатомами. Добрый Бэрк показал ему кровать постояльцев супругов Грей и сказал, что, раз тех нет дома, они не будут возражать, если у них под кроватью положат труп. Только надо присыпать его соломой, чтобы невзначай не испугать миссис Грей. Так и сделали. Затем незнакомец заплатил Бэрку полфунта за неудобство и больше не вернулся.

История была шита белыми нитками, порой в зале начинали нервно смеяться, порой возмущенно кричать.

После семнадцати часов беспрерывного судебного заседания к смерти был приговорен лишь Бэрк. Его сожительница и участница (правда, пассивная) всех убийств мисс Мак-Дугал получила приговор, существующий в шотландском праве и звучащий так: «Виновна, но вина не доказана». Услышав приговор, Бэрк обернулся к ней и сказал:

— Ну, тебе чертовски повезло!

Хейр и его жена, как королевские свидетели, были оправданы, и Хейр сплясал джигу тут же в зале суда.

Через месяцы, в конце января 1829 года, на площади у Замковой скалы в Эдинбурге собралось, по подсчетам газетчиков, 28 тысяч зрителей посмотреть на казнь Бэрка. Шел проливной дождь, но никто не уходил. Бэрк никак не хотел покидать этот свет — он оказался куда более живучим, чем его жертвы. Рассказывают, что он умудрился удерживаться в петле на подбородке и извивался, чтобы воздух проникал в легкие, и никак не умирал. Толпа весело приветствовала его конвульсии, но когда приход смерти затянулся, палач и его помощники повисли на ногах Бэрка и в конце концов его задушили.

Остальные действующие лица этой драмы хоть и остались живы, счастья не достигли. Элен Мак-Дугал скрывалась в городской тюрьме — она прожила там несколько месяцев, потому что любая ее попытка высунуть нос на улицу приводила к тому, что тут же сбегалась толпа, чтобы растерзать ее. Ей приходилось, подобрав рваные юбки, мчаться обратно в тюрьму. Наконец властям надоело ее охранять и на одном из кораблей, которые везли в Австралию каторжников, ее отправили на пятый континент, где ее следы теряются.

Еще хуже пришлось Хейру. Сначала он провел некоторое время в тюрьме, так как родственники убитых возбудили против него дела об их смерти, но, блюдя обычаи, судебные власти отказались начинать новый процесс. Так как ему уж тем более опасно было ходить по улицам Эдинбурга, Хейр тайком уехал в один из дальних городков, где устроился работать на известковый карьер, при котором была установка для гашения извести. Но однажды кто-то узнал его, и тут же, не долго думая, рабочие столкнули его в чан с известью. Ему удалось выбраться, но он ослеп и с тех пор до конца жизни побирался по дорогам.

Однако удивительнее всего судьба обошлась с самым богатым и, казалось, неподсудным участником событий — доктором Ноксом. Медицинская ассоциация Шотландии лишила его права на врачебную практику, из анатомической школы его с треском вышибли, и репутация у него, как у покровителя и сознательного участника убийц, была такова, что более к медицине он приблизиться не смог. И знаете, кем стал этот джентльмен? Он устроился кассиром бродячей цирковой трупы американских индейцев.

Дольше всех из этой компании прожил слепец Хейр. Он и в пятидесятые годы прошлого века побирался на улицах Эдинбурга. Все уже позабыли и страшных убийц, и процесс, и доктора Нокса. Процесс Бэрка стал косвенной причиной перемен в английском законодательстве. События в Эдинбурге обратили внимание английского общества на положение дел в теневой медицине. Ведь доктор Нокс был не одинок — для анатомических театров (а порой это были именно театры, где, заплатив за входной билет, вы могли присутствовать при операции) трупы добывались сомнительными путями. А если на каждого пойманного преступника приходится обычно непойманный, а то и несколько, не исключено, что банды, подобные банде Бэрка, существовали и в других городах Англии.

Вскоре после процесса споры в британском обществе переместились в парламент, и в результате горячих дебатов в 1832 году в Великобритании был принят Анатомический акт, то есть закон, дававший право родственникам покойного, а в отдельных случаях, за неимением родственников, местным властям передавать легально и за определенную плату соответствующие трупы в медицинские училища для анатомических опытов. Этот закон сразу прервал карьеру многочисленных гробокопателей, основных поставщиков тел для медиков. Но в других странах подобных законов еще не существовало и потому аналогичные преступления процветали, о чем будет речь дальше, когда мы расскажем о карьере доктора Хайда, по чистой случайности тезки зловещего героя повести Стивенсона.

Связь времен порой проявляется странно и почти незаметно. Но, возможно, что мимо старого слепого Хейра многократно проходил и награждал нищего медной монетой вначале очень молодой, затем не столь молодой и даже зрелых лет мужчина по имени Чарлз Дойл, который, завершив в 1850 году архитектурное и художественное образование, приехал в Эдинбург, где ему предложили неплохое место заместителя городского архитектора с жалованьем в 220 фунтов в год, не так много для отпрыска достойной семьи, но неплохо для вчерашнего студента. Чарлз полагал, что пробудет в Эдинбурге недолго и вскоре присоединится к своим трем братьям и отцу в Лондоне, ибо все остальные мужчины семейства Дойл занимались художествами, а более всех был известен отец Джон Дойл, главный карикатурист сатирического журнала «Панч», гроза политиков и деятелей света. Но если три старших брата в дополнение к талантам были энергичны и деятельны, то Чарлз предпочитал мечтать о будущей славе, порой подходил к мольберту и начинал, но не заканчивал бессмертное полотно и жаловался друзьям на то, как заедают его дела в конторе, где он должен был контролировать проекты других зодчих.

Так прошло пять лет, возвращение в Лондон было постоянной темой всех разговоров и переписки с родными, братья даже подыскивали Чарлзу хорошее место в столице, но в последний момент всё срывалось — Чарлз был не уверен в себе, а здесь, в Эдинбурге, он имел хоть и небольшое, но приличное и надежное место. Дедушка Джон был убежденным католиком в англиканской стране и потому, когда Чарлз сообщил ему, что намерен, соединиться узами брака с представительницей ирландской католической фамилии мисс Мэри Фоули, отец этот выбор одобрил. Несмотря на крайнюю бедность, семнадцатилетняя красавица, дочка хозяина квартиры, в которой Чарлз снимал комнату, принадлежала к одному из известных родов Ирландии и утверждала, что еще в семнадцатом веке ее родственники по материнской линии — Паки посредством женитьбы породнились с Мэри Перси из рода Баллинтемпл, которые были наследниками владений тех Перси, что происходили из Нортумберленда.

Такое глубокое проникновение в собственную генеалогию средств семье не добавило, на двести фунтов в год прожить нелегко, даже если удается продать акварель. К тому же надо учесть, что за первые пять лет брака Мэри родила трех дочерей, а в 1859 году и сына — Артура. Положение было настолько серьезным, что Чарлз объявил о своем намерении отправиться мыть золото в Австралию. Несколько дней вся семья обливалась слезами, но потом любовь к протертому креслу и прокуренной трубке после обеда победила, и никуда, конечно, Чарлз не поехал. К тому же ему вскоре прибавили тридцать фунтов, что помогло заткнуть некоторые дырки в бюджете.

Так что мальчик Артур Дойл, которого иногда называли и двойным именем Артур Конан в честь маминого дяди Майкла Конана, рос в благородной бедности. Порой после приема приехавших из Лондона гостей несколько дней питались совсем уж впроголодь. Но с дядей Конаном, который жил в Париже и издавал там «Журнал искусств», семья связывала некоторые финансовые надежды, и дяде не уставали напоминать о том, как его любит маленький Артур Конан. С дядей советовались о том, какое дать мальчику образование. Папа Чарлз мечтал, чтобы Артур стал бизнесменом, то есть занялся тем, к чему отец не имел никаких способностей. Мальчик же не выносил математику и явно не подавал надежд в сфере бизнеса. В конце концов дядя Конан посоветовал отдать ребенка в иезуитский колледж, и в 1868 году Артура отослали туда.

С тех пор он бывал дома только на каникулах, всё более отдалялся от родных, вымахал выше шести футов, был лучшим спортсменом колледжа, но математику так и не полюбил.

А его отец Чарлз год за годом проходил в свою контору мимо слепого нищего, который стоял на углу и, казалось, старость его не брала…

Когда годы учения закончились и надо было решать, куда направить стопы далее, Артур, который весь последний год тайком от преподавателей и однокашников писал стихи и поэмы, собрал их в толстую тетрадь и послал дедушке Конану в Париж — кому же, как не ведущему художественному критику, решать дальнейшую судьбу молодого человека.

Дед Конан внимательно прочел опусы внука и сообщил в письме маме: «…в каждом из этих произведений я обнаружил отрывки, поражающие своей свежестью и силой воображения. Мне кажется, что наш юноша обладает острым умом и способностями к самовыражению. Я очень надеюсь на то, что произведения, прочитанные мною, написаны самим Артуром, а не списаны у более талантливого товарища».

Последний вывод было трудно опровергнуть, да никто и не посмел спорить с дядюшкой. Его совет подать заявление в медицинский колледж города Эдинбурга, хоть и неожиданный в свете оценки стихов молодого человека, был принят семейством, и последующие годы Конан Дойл провел, изучая медицину, препарируя трупы, и уж тогда-то наверняка зловещая история о банде Бэрка и о том, как добывал трупы для студентов доктор Нокс, стала Артуру известна. И хоть она не нашла прямого отражения в рассказах о Шерлоке Холмсе, образ доктора, который использует во вред свои знания, в творчестве Конан Дойла встречается.

Известное в анналах американской криминалистики дело доктора Хайда имеет отношение не только к использованию знаний и возможностей врача при совершении преступления, но и смогло произойти потому, что в США использование трупов для анатомических вскрытий и опытов ограничивалось множеством правил и постановлений, разных в зависимости от штата, и потому широко практиковалось раскапывание могил, чтобы извлечь оттуда тело для изучения анатомии.

В то же время дело доктора Хайда так и осталось до конца не раскрытым и окончательного ответа история не дала, хотя злодей частично получил свое.

Эта история началась в дни гражданской войны в Америке, когда вместо того, чтобы отстаивать свободу и равенство либо защищать рабство, некий человек по имени Томас Суоп, который впоследствии предпочитал, чтобы к нему обращались как к полковнику Суопу, отправился на Запад, подобно многим тысячам переселенцев. Но далеко к Тихому океану он не стремился, а обнаружил в верховьях реки Миссури приятный участок прерии, который продавался почти за бесценок. Там полковник начал разводить скот. Когда стали появляться новые поселенцы, он уже успел скупить почти всё графство, по крайней мере, современники утверждали, что объехать владения Суопа нельзя было и за, день. Репутация у полковника была ужасной — не было в округе людей, которых бы он не обманул, не обидел или не ограбил. Участки прерии, купленные полковником, примыкали к реке, и когда городок превратился в речной порт, а затем и в быстро растущий, впоследствии гигантский город Канзас-Сити, то цена на собственность полковника выросла настолько, что, став миллионером, он смог отойти от дел, уехать из слишком шумного Канзас-Сити и поселиться в одном из его пригородов, во дворце, построенном покойным мужем его сестры мистером Логаном. Кроме них во дворце жили шестеро детей госпожи Логан и Мосс Хантон, кузен и советник полковника.

В 1905 году, через сорок лет после появления полковника в тех местах и вскоре после переселения во дворец Логанов, у хорошенькой мисс Френсис Логан, одной из дочерей сестры полковника, появился поклонник, доктор Хайд, стройный, высокий, строгий молодой человек, похожий на протестантского пастора. Приехав в пригород, он старался добиться там практики, но у него ничего не получалось, в частности, из-за дурной репутации. Несмотря на молодость, его уже дважды исключали из медицинской ассоциации. Через год после успешного окончания колледжа он был привлечен к ответственности за то, что раскапывал могилы и использовал трупы для анатомических вскрытий, а также для продажи их своим коллегам. Уже это указывало на его предприимчивость, нечистоплотность и главное — корыстолюбие. После возвращения в лоно медицины он устроился врачом в Канзасе, но был уволен, так как заключенные грозили убить доктора за жестокость.

Узнав о романе дочери с доктором, мать запретила им встречаться. Тогда доктор предложил возлюбленной бежать с ним из дома, что совершеннолетняя Френсис и сделала. Правда, убежали они недалеко — доктор снял квартиру в том же городке, на соседней улице.

Четыре года продолжалась вражда между Суопами и Хайдом, умыкнувшим любимую дочь. Но в конце концов через четыре года жизни по соседству, когда доктор Хайд уже составил себе практику и обзавелся солидными пациентами, произошло примирение. Молодые начали посещать маму и дядю, и еще через несколько месяцев доктор Хайд, естественно, предложил стать семейным доктором Суопов — стоит ли платить чужому врачу, когда есть свой. Полковник и его сестра по мере сил сопротивлялись — они привыкли к своему доктору и любили его, но настойчивость Френсис, которая обожала мужа, была вознаграждена — решено было, что мистер Хайд возьмет на себя уход за всем семейством, а старый доктор Туиман останется в качестве консультанта.

Первым приказом нового доктора был запрет полковнику Суопу напиваться до скотского состояния, что было любимым занятием миллионера на покое. За это доктор обещал, что Суоп проживет до ста лет. Так как Суоп не смог выполнить приказа, то под предлогом необходимости наблюдать за ним Френсис с мужем переехали во дворец.

Миллионер зятя своей сестры не любил и побаивался его. Доктор Хайд на обращал внимания на это, считая подобное отношение проявлением старческих капризов, и был к нему строг.

А тем временем в одной из словесных стычек между миллионером и Хайдом первый заявил, что его наследникам, которые и пальцем не пошевелили, чтобы зарабатывать деньги, хватит и половины наследства, вторую он намерен передать на филантропические нужды. То есть достаточно было простой арифметики, чтобы доктор сообразил: даже если Суоп умрет завтра, но успеет переписать завещание, жена доктора получит лишь треть миллиона долларов — слишком много желающих на оставшиеся деньги. Правда, можно надеяться на часть материнского наследства — но когда это будет?

Разведка доктора Хайда в лице его жены донесла, что в распоряжении доктора оставался один день, чтобы навести порядок в финансовых делах дядюшки. И в тот же вечер господин Суоп и его советник Мосс Хантон свалились с сильными желудочными болями. Доктор сказал дежурившей при больных медсестре Келлер, что ничего, кроме обычного старческого недомогания, у полковника и Мосса он не находит.

Наутро, к большому разочарованию доктора, старики чувствовали себя лучше. Тогда Хайд решил пустить им кровь. Сестра Келлер отчаянно сопротивлялась, потому что полагала, что для таких старых и хрупких людей это средство опасно. Но доктор настоял на своем, он высосал, словно вампир, две кварты, то есть более литра, крови из старческих вен Мосса Хантона, и через час миллионер лишился душеприказчика, но сам смог избежать кровопускания и остался жив.

Тут же появилась Френсис и по наущению мужа потребовала, чтобы именно его сделали душеприказчиком.

Миллионер в гневе отверг предложение Хайда и поднялся с постели.

— Погодите,- остановил его доктор, вошедший в спальню,- вы еще слабы. Вот, выпейте эту пилюлю, она восстановит ваши силы.- И он протянул полковнику пилюлю и стакан воды.

Находившаяся в комнате медсестра хотела было попросить полковника не слушаться врача, но тот лишь спросил язвительно у Хайда:

— Не отравишь? — И сам ответил: — Не посмеешь!

Старик проглотил пилюлю, запил ее водой и тут же рухнул на постель. Тело его одолели конвульсии, и через несколько секунд он был мёртв.

Доктор спокойно смотрел на то, как прощается с жизнью полковник, и, когда тот замер, он обернулся к медсестре и сказал:

— Как видите, типичная апоплексия. Надежды нет.

Отважная медсестра громко потребовала от врача, чтобы он признался, что же это была за пилюля, которая, по ее мнению, убила миллионера, на что доктор холодно попросил сестру не вмешиваться в дела, в которых она не смыслит. Когда же прибыл старый лечащий врач Туиман, они заперлись с Хайдом, после чего консультант совершил самый поверхностный осмотр усопшего, подтвердил диагноз коллеги и отбыл.

Пятого октября было зачитано старое завещание полковника, и супруги Хайд стали обладателями полумиллиона долларов, что по тем временам было суммой, наверное в сто раз превышающей сегодняшний курс этой валюты. Но доктор Хайд решил, что только теперь наступило время ковать железо.

И вот 1 декабря того же года на дом Суопа обрушилась эпидемия. Доктор Хайд объявил, что она называется брюшным тифом, вызвана плохой системой канализации, но, как ни странно, она распространилась лишь на имение Суопов, а в нем только на пятерых наследников полковника. Смерть каждого из них увеличивала долю наследства Френсис на несколько десятков тысяч долларов. Эпидемия себя окупала.

Удивительны хладнокровие и выдержка доктора Хайда. В момент, когда малая эпидемия бушевала в доме Суопа, туда приехал доктор Стюарт, специалист по эпидемиологии, там был доктор Туиман и две медсестры, но Хайд продолжал проникать в комнаты, где лежали больные, заставлял их принимать пилюли, от которых им становилось хуже, и делать уколы, от которых у них начинались конвульсии. Самое удивительное заключалось в том, что врачи и в самом деле определили как исходную причину брюшной тиф, но впоследствии никто не сомневался, что возникнуть он мог лишь искусственным путем — ну, не было такой болезни в тех местах уже несколько лет! Зато Хайд, как считают криминалисты и сегодня, смог заразить воду бациллами брюшного тифа — но не в водопроводе, а в стаканах, стоявших у постелей больных. Пожалуй, уникальный пример бактериологической войны столетней давности!

Несмотря на все усилия врачей, один из братьев Френсис умер, но умер после очередного укола доктора, и смерть его сопровождалась страшными головными болями, и поэтому доктор Хайд заявил коллегам, что брюшной тиф у покойного молодого человека перешел в менингит.

И вот тогда именно медсестра Келлер заявила во всеуслышание, что доктор Хайд — убийца и она может свидетельствовать о том на любом суде.

Несмотря на отчаянное сопротивление Френсис, которая пыталась переубедить членов семьи, ее собственная мать обратилась в полицию, и доктор Хайд попал под следствие.

Не прошло и трех дней, как объявился аптекарь, который заявил, что еще в сентябре продал доктору Хайду цианистый калий в количестве, достаточном, чтобы убить роту солдат, а также немного стрихнина.

Более того, вскоре и доктор Стюарт, которого вызвали в момент эпидемии тифа, признал на допросе, что в ноябре к нему приходил Хайд и взял у него несколько пробирок с культурой брюшного тифа, якобы для опытов, которыми решил заняться.

Тогда следователь получил разрешение на эксгумацию трупов, и обнаружилось, что в теле мистера Суопа содержится достаточно цианистого калия, чтобы его убить, а смерть Мосса Хантона наступила от лошадиной доли стрихнина.

Доктор был арестован в феврале 1910 года, однако жена из своих денег выделила 50 тысяч долларов для залога, и на суд доктор явился не из тюрьмы, а из дома, в который им с Френсис пришлось переселиться, ибо оставшиеся в живых члены семейства не желали терпеть рядом убийцу.

Суд продолжался больше месяца. Обе стороны вызывали десятки свидетелей, но доказать, что именно доктор Хайд отравлял своих пациентов, было нелегко.

Уставшие и запутавшиеся в показаниях и речах адвокатов члены жюри вынесли приговор: виновен, но заслуживает тюремного заключения, а не смерти — сомнения трактовались в пользу обвиняемого.

Жена Хайда всё свое состояние пожертвовала на спасение мужа. Через год состоялся новый суд, потому что в Верховном суде обнаружили некоторые технические неправильности в ведении процесса. Однако и новый суд Хайда не оправдал. Тогда госпожа Хайд вложила еще несколько десятков тысяч долларов — жалобы, пересмотры, новые следствия шли одно за другим, пока в 1917 году Френсис не удалось выцарапать мужа из тюрьмы, на что она истратила всё состояние, добытое ее мужем преступным путем. Лишь на четвертом суде, при весьма сомнительных обстоятельствах, Хайд был наконец оправдан.

И как только это случилось, Френсис подала на развод и больше своего мужа не видела.

И ее родственники не сомневались в том, что она считала своего мужа виновным, но долг жены помогать мужу полагала обязательным.

Совпадения бывают самые дикие, невероятные, вызывающие уверенность в существовании мистических сил, и в то же время они остаются не более как совпадениями. Зная об этом, я всё же постарался просмотреть журналы и сборники, монографии и популярные труды, чтобы отыскать, не отмечено ли в анналах криминалистики какое-нибудь шумное или необычное уголовное дело, отметившее бы рождение знаменитого в будущем Артура Конан Дойла?

Такое совпадение обнаружилось, но убедительно прошу читателей не придавать ему никакого мистического значения.

Речь идет о том, что в тот день, когда госпожа Мэри Дойл родила здорового крупного мальчика, нареченного Артуром, а случилось это в Лондоне 22 мая 1859 года, в городе Сент-Пол, по другую сторону Атлантического океана, начался суд над Анной Билянской, первой и последней женщиной, повешенной в штате Миннесота.

Правда, взять на себя честь разоблачения и поимки этой отравительницы не имел права ни один из сыщиков того времени, потому что заслуга принадлежала только миссис Люсинде Килпатрик.

А теперь по порядку.

Мэри Энн Эвардс Райф была дьявольски хороша собой. В газетах потом писали, что она была высока ростом, стройна, сероглаза. Ее пышные золотые волосы были убраны в большой пучок на затылке. Мужчины сразу попадали под ее тихое обаяние, женщины чувствовали опасность и сторонились ее.

Мэри Энн появилась в столице Миннесоты Сент-Поле летом 1858 года, совершенно неожиданно, покинув, по ее словам, богатый родительский дом в Северной Каролине ради того, чтобы ухаживать за заболевшим Джоном Уокером, ее родным племянником. Тете было тридцать восемь лет, племяннику чуть больше двадцати, он был столяром, имел небольшой домик, где тетя и поселилась, чтобы вести несложное хозяйство молодого человека.

Злые языки… а они развязались далеко не сразу, потому что тетя Мэри Энн была скромна, тиха и скорее старалась затаить свою красоту, нежели ее демонстрировать, и заботилась о Джоне, как санитарка, сестра милосердия, родная сестра, наконец! Она трогательно рассказывала о том, что Джон остался без матери еще в нежном детском возрасте и она поклялась своей старшей сестре, что заменит мальчику родителей.

Положение одинокой тети при выздоровевшем племяннике превратило Мэри Энн в потенциальную невесту, а красивых и домовитых дам в быстро растущем на берегу Миссисипи городе Сент-Поле не хватало.

Чувствовал их дефицит и Станислав Билянский, приехавший в юности из Польши, прошедший на берегах Миссисипи славный путь от чернорабочего и матроса до содержателя салуна и богатого землевладельца. Станислав был четырежды женат, но жены либо умерли, либо покинули его, дети выросли и разлетелись, и он уже подумывал, не возвратиться ли в Польшу, но одолела лень к перемене мест и привычка к жизни на Миссисипи. Окончательное решение приняла за него судьба в лице прекрасной Мэри Энн, которую он встретил на улице, затем, узнав о ее одиночестве, смог сблизиться с красивым, курчавым, могучим, но недалеким Джоном Уокером и именно через посредство племянника принялся штурмовать сердце Мэри Энн.

Станислав всегда добивался того, чего хотел. Добился он и согласия Мэри Энн выйти за него замуж. Хоть женщина и не скрывала холодности и равнодушия к пятидесятилетнему вдовцу. Приятели Уокера утверждали, что главным аргументом в пользу ее брака с поляком было желание Джона бросить столярное мастерство и пожить в славном богатом безделье при новом дядюшке.

Так и случилось.

Сыграли скромную свадьбу, и троица поселилась в просторном, выходящем широкими окнами многочисленных комнат на Миссисипи особняке Станислава.

Но ничего хорошего из этого брака не вышло.

Как рассказывала потом Роза, горничная хозяйки, Мэри Энн, которую Станислав называл Анной, признавалась, что не может заставить себя спать с «этим старым козлом». А однажды Роза подсмотрела, как тетя у себя в спальне целовалась с племянником, причем вовсе не по-родственному.

Некоторое время пан Станислав находился в состоянии блаженного неведения, он боготворил свою новую жену, он любовался ею, был готов выполнить любой ее каприз, но так как желаний такого рода не поступало, Станислав проводил всё свое время в салуне, где поглощал виски в огромных количествах.

Госпоже Билянской, очевидно, следовало бы примириться и оставить мужа в покое. Но, следуя старым добрым католическим традициям, муж желал проводить ночи в одной постели с женой и даже не отказывался от надежды получить от нее еще одного отпрыска.

А вот это Анне было отвратительно.

Отвращение ее было столь велико, что она решила отделаться от мужа, но сделать это так, чтобы ее дорогой племянник унаследовал вместе с ней всё его состояние.

И тогда ранней весной 1859 года Станислав занемог.

Пить он меньше не стал, но после каждой выпивки его буквально выворачивало, а на следующий день он не мог подняться с постели от жуткой головной боли и слабости. Анна не скрывала от своей соседки Люсинды Килпатрик, что ждет не дождется, когда ее благоверный отправится на тот свет, и рада бы найти для этого нужные таблетки. Люсинда ужасалась и умоляла подругу выкинуть из головы такие греховные мысли.

Что касается племянника, то он перестал скрывать свои нежные отношения с потенциальной вдовой. А так как страдающего мужа отселили, он часто проводил всю ночь в супружеской спальне.

Наконец, в марте пану Станиславу стало совсем плохо и он умер в конвульсиях.

Было проведено формальное расследование обстоятельств смерти пана Станислава.

Соседи, подруга Люсинда и племянник Джон утверждали, что более преданной и самоотверженной жены, чем Анна, пану Станиславу не отыскать. Так что следствие решило, что причиной смерти послужило неумеренное употребление алкоголя. Дело было закрыто. Буквально на следующий день после похорон Джон и Анна, ставшая снова свободной Мэри Энн, устроили веселый праздник, который был слышен всем соседям. Соседи переглядывались и ворчали. Миссис Люсинда Килпатрик неожиданно ударилась в слезы. Муж пытался утешить ее, остановить истерику, но тщетно. Люсинда призналась ему в страшной тайне, которую носила в сердце уже третью неделю. Оказывается, в феврале Анна послала подругу в аптеку купить мышьяка, чтобы избавиться, по ее словам, от расплодившихся в доме крыс. Но Люсинду насторожило, как Анна просила ее об этом, и она отказалась. Тогда, как ей стало известно, Анна сама пошла в аптеку мистера Дженкинса и купила целый пакет мышьяка. Более того, в дружеской беседе через несколько дней Анна вдруг призналась, что боится, не будет ли обнаружен мышьяк, если тело решат вскрыть. Когда перепуганная Люсинда стала спрашивать, чье тело имеет в виду подруга, та приказала ей забыть о случайно вырвавшихся словах. А когда полицейский пришел к Люсинде, чтобы допросить ее о том, что она знает о смерти Станислава, Анна прибежала к ней, спряталась за портьеру и подслушивала весь разговор Люсинды с полицейским, поэтому она и молчала.

Она молчала бы о них и дальше, если бы не этот наглый праздник, который позволила себе Анна, потерявшая от радости голову.

Далее начал действовать мистер Килпатрик. Он посетил шефа полиции Сент-Пола, и на следующий день — 12 марта — три доктора в сопровождении свидетелей провели эксгумацию тела и обнаружили в желудке покойного пана Станислава немалую дозу мышьяка.

Пожалуй, этот случай — один из первых примеров научного криминалистического вскрытия с целью обнаружения яда через несколько дней после смерти жертвы.

Анна и Джон Уокер были тут же арестованы и препровождены в тюрьму. Джон, который, как оказалось, вовсе не был племянником Анны, а лишь молодым любовником, встреченным ею во время его поездки в Северную Каролину, категорически отрицал свою причастность к преступлению. Он клялся, что и не подозревал о намерении Анны убить мужа. Когда стали допрашивать Анну, ее беспокоило более всего, как бы подозрение не пало на Джона. Она под присягой поклялась, что молодой столяр совершенно невинен и судить нужно только ее одну. Что и было сделано. Джон вышел сухим из грязной воды и больше в этой истории вообще не возникал. Анна взяла на себя всю тяжесть обвинения и 3 июня, как раз когда младенца Конан Дойла окрестили Артуром, она была приговорена к смерти через повешение — это была первая женщина, приговоренная к смерти в штате Миннесота.

Анна подавала на помилование, но помилования не получила и 23 марта 1860 года при большом стечении народа взошла на помост у виселицы на центральной площади Сент-Пола. Америка любит острые зрелища, и если к тому времени в Европе повсеместно публичные казни были отменены, так как к этому относились отрицательно не только умеренные политики, но и церковь, полагавшая, что подобные зрелища аморальны, то в Штатах демократия всё еще зачастую воспринималась как коллективное действо любого, даже самого жестокого типа.

Анна, которая все месяцы в тюрьме провела в полном молчании, отказываясь с кем бы то ни было общаться, неожиданно кинулась к краю помоста и произнесла такую речь:

— Я не дождалась от вас ни правосудия, ни пощады! Я умираю за свои страдания, а не за то, что совершила. Пусть вы наживетесь на моей смерти, но знайте, что ваш суд неправедный. А правду я буду искать на небесах! Я виновна, да, я виновата во многом, но я никогда никого не убивала, и если кто убил моего мужа, то не я! И когда до вас дойдет очередь и вы предстанете перед Высшим судом, пусть вам достанется судья, а не палач. Я иду к Богу…

Палач подошел к ней и опустил петлю ей на шею… Анна отшатнулась, но руки ее были связаны за спиной, и она была бессильна воспрепятствовать палачу.

— Неужели в вас не шевельнулась жалость… или хотя бы трепет от того, что вы опускаете удавку на женскую шею? Вы же убийца!

В толпе прокатился ропот. Несмотря на годовое ожидание смерти и балахон смертницы, Анна была еще хороша и перед лицом смерти — отважна.

— Я уверяю вас,- сказал палач, и его негромкий ответ был слышен всем на замершей площади,- что я только исполняю мой долг, а потому не позволяю чувствам владеть собой.

И ловким движением он натянул женщине на голову черный колпак. И тут из-под колпака глухо донеслись слова:

— Смотрите, чтобы всё мое лицо было прикрыто — я не хочу, чтобы пустые зеваки видели, как мне больно…

Палач выбил подставку из-под ее ног, но многие успели услышать ее последний возглас:

— Иисус, Господь мой, прими мою невинную душу! Тело несколько раз дернулось, пытаясь преодолеть неминуемую смерть, и неподвижно повисло.

Над площадью царила тишина.

И тут ее прорвал топот. Давя друг дружку, зрители полезли на эшафот, палач с помощниками еле успели вытащить труп из петли и свалить его назад, за помост. Толпа же рвала на кусочки, на волокна веревку, которая удушила Анну,- веревка висельника приносит счастье.

Доктор Артур Конан Дойл был молод и беден. Когда в 1882 году он получил практику в Портсмуте, ему было двадцать три и медицинский опыт его ограничивался одним годом в роли судового врача. Связей — никаких, родственники помочь не могут или не хотят. Так что доктор завесил шторами окна первого этажа в доме, который ему удалось снять, чтобы прохожие не догадались, что в комнатах нет мебели. А медную табличку со своим именем и дверные ручки он чистил глубокой ночью: никто не должен знать, что доктору не на что нанять служанку.

Конан Дойл был, судя по всему, хорошим, разумным, знающим врачом. К тому же он был добрым человеком. А чего злиться? Ростом Артур — метр девяносто, здоровьем Бог не обидел, собой хорош, весел и трудолюбив. А главное — убежден, что станет писателем. Пока что груды исписанных листов растут в спальне, а конверты с рассказами возвращаются от издателей…

Мать, в бедности растившая многочисленных сестер Артура, требовала в письмах, чтобы он женился. Хорошо бы отыскать состоятельную невесту… Ведь на сорок фунтов в год не проживешь.

Получилось всё наоборот.

В марте 1885 года расположенный к Артуру доктор Пайк пригласил его на консультацию. Доктора пугали симптомы болезни Джека — сына небогатой вдовы, что поселилась по соседству. Мать и сестра мальчика ждали их в пансионе у моря, где они жили, надеясь, что Джеку станет лучше. Консилиум утешения не принес. Доктору Пайку и Артуру было ясно, что мальчик обречен. Он перенес менингит и страдал от осложнений. Страшные болезненные припадки лишали Джека разума… Миссис Хокинс, его мать, пригласила врачей к чаю. Его сестра Луиза накрыла на стол. Разговор за чаем был печальным не только оттого, что все понимали безнадежность положения, но и потому, что семье Хокинс было некуда деваться. Их уже попросили покинуть два пансиона: припадки пугали постояльцев. И вот завтра они должны уехать и отсюда. Но куда? Вернуться в Лондон, где у них есть квартирка? Но там Джеку сразу становится хуже.

Луиза старалась не смотреть на врачей — ей было стыдно, что мать так унижается перед чужими людьми.

Потом доктора стали прощаться. И вдруг, уже у двери, очень высокий и худой доктор Конан Доил сказал:

— Пожалуй, я могу предложить временный выход. Если, конечно, вас это устроит. Я живу один в пустом доме. Там есть свободная комната. Вы можете привезти мальчика ко мне. Днем вы будете рядом с ним, а ночью я… Нет, вы меня неправильно поняли! Я не возьму с вас денег. Ведь мальчик не помешает.

На следующий день Джека привезли к Конан Дойлу. Вскоре у ребенка поднялась температура, ночами он почти не спал. Не спал и доктор Артур. Он проводил ночи в качалке, которую поставил в комнате у Джека.

С каждым днем Джеку становилось хуже. Через две недели он умер.

И без того небольшая практика Артура понесла на этом жестокий урон. Да и как прикажете реагировать пациентам Конан Доила, если из его дома на виду у всех выносят маленький, обтянутый черной материей гроб и все вокруг знают, что доктор сам предложил оставить мальчика у себя.

И хоть доктор Пайк стоял за своего друга стеной, а мать и дочь Хокинс не столько думали о своем горе, сколько утешали разбитого несчастьем молодого врача, половину пациентов Артур потерял. Разве докажешь благопристойным соседям, что Хокинсы бедны и никакой корысти в действиях Артура не могло быть.

После похорон знакомство с Хокинсами не прервалось. Артур часто навещал их, да и женщины нередко бывали у него в пустом доме. Кто знает, в какой момент взаимное сочувствие и общее горе, соединившие этих людей, превратились в любовь? Луизе, которую все звали Туи, было тогда двадцать семь лет, она была на год старше Артура. Милая, круглолицая, полногубая шатенка с большими сине-зелеными глазами была молчалива, домовита и улыбчива. До встречи с ней Конан Дойл неоднократно влюблялся, собирался жениться, шумно расставался с красавицами, чтобы тут же влюбиться снова… А тут всё было иначе. В начале марта они познакомились у постели Джека, в конце апреля — обручились.

Мать Артура была расстроена. Литературных надежд сына она не разделяла, да и кто мог их разделить? Теперь же бедный доктор создал бедную семью и заведет бедных детей… Не такой судьбы она желала Артуру.

Конан Дойл также понимал, что богатым и преуспевающим врачом ему не стать. А вот знаменитым писателем он станет! Ведь Туи верит в него. Пока что они уговорили тещу переехать в их дом, взяли напрокат пианино и купили записную книжку в кожаном переплете, на которой наклеили квадратик бумаги с надписью: «Л. и А. Конан Дойл, 6 августа 1885 года». В альбом они записывали мысли о книжках, что вместе прочли, понравившиеся цитаты и придуманные молодоженами афоризмы. Рукой Артура написано, например: «Для того чтобы быть истинной, религия должна охватывать всё — от амёбы до Млечного Пути». Религиозные вопросы были для Конан Дойла больным местом: дело в, том, что со стороны отца у него было немало богатых и знатных родственников. Все они, без исключения, были ревностными католиками. Артуру достаточно было бы не спорить с ними — тетки и дядья любили племянника. Но упрямый доктор твердо заявил, что он не признает существования Бога. Родственники этого не перенесли и отвернулись от Артура.

Закончив прием больных, доктор садился за письменный стол и допоздна писал. Каждый день. Но Конан Дойлу никак не удавалось найти себя в литературе. Артур был убежден: он родился, чтобы стать историческим романистом.

В то же время история часто представлялась ему как яркое скопище характеров, необычных ситуаций, парадоксальных сюжетов. В ней он искал приключения, тайну, детектив. Отсюда один шаг до детектива современного.

В архиве Конан Дойла наследники отыскали его заметки, относящиеся к 1886 году. «Прочел роман Габорио — детектив «Лекок»,- писал Конан Дойл,- а также рассказ об убийстве старухи, имя которой я запамятовал… Всё это очень хорошо сделано. Как у Уилки Коллинза, но лучше». И на том же листке появляется странная запись, явно связанная с заметкой о Габорио: «Рукав плаща, испачканное брючное колено, грязь на указательном и большом пальцах, ботинок… каждая деталь может нам что-то рассказать, но невероятно, чтобы в сумме они не показали истинной и полной картины».

Конан Дойл начать думать о детективном рассказе.

Будучи врачом и весьма трезвым человеком, Конан Дойл полагал, что детективная работа может стать настоящей наукой. Это положение сегодня кажется настолько бесспорным, что трудно поверить, что еще в семидесятых годах прошлого века криминалистики как науки не существовало. Ее пытался изобрести на страницах своих новелл Эдгар По, а реальные полицейские обходились жизненным опытом и услугами осведомителей. Опубликованная в 1864 году книга Ломброзо о криминальных типах, хоть и получила широкую известность, практической пользы сыску не принесла. Работы Бертильона, Хершела, Гофмана и других ученых — были делом ближайшего будущего.

В начале 1886 года Конан Дойл записывает: «Испуганная женщина подбегает к кэбмену. Они отправляются искать полисмена. Джон Ривс, который уже семь лет служит в полиции, отправляется с ними». Это уже набросок к детективному рассказу.

В записных книжках всё чаще появляются заметки, подготовительные фразы, имена, места действия для детектива. Кто будет главным героем? У Дойла есть приятель, ведущий член Портсмутского литературного и научного общества по имени Джеймс Ватсон. Записывает: «Джон Ватсон». Станет ли он детективом? Может быть, он лишь друг и комментатор? Но как тогда назвать главного героя? Появляется в записной книжке имя: «Шерринфорд Холмс». Но это имя его не удовлетворило. Оно было слишком претенциозным. И тут в голову пришло ирландское имя Шерлок. Хорошо звучит: Шерлок Холмс? Внешне он будет похож на доктора Джозефа Белла, что учил Артура в Эдинбургском университете.

Доктор Конан Дойл отыскал Туи на кухне. Как ей нравится сочетание: Джон Ватсон и Шерлок Холмс? Представляешь: Лондон, пустой дом, дорожка к нему, покрытая желтой мокрой глиной, мёртвый человек, лежащий при свете красной свечки, и слово «месть», написанное кровью на стене…

— Ах! — сказала добрая Туи.- Как интересно!

Может, она выразилась иначе, но Артур, ободренный семейной поддержкой, поспешил вниз, к себе в кабинет. В ту ночь он так и не лег.

Да и в следующие дни выдержанного и веселого доктора было не узнать. Он стал рассеянным, откладывал визиты и приемы, отпустив очередного пациента, тут же вытаскивал из стола рукопись и принимался писать…

И уж конечно, Артур не подозревал, что пишет рассказ о самом популярном сыщике в мировой истории, а может быть, даже о самом известном герое английской литературы.

Конан Дойл создал современную детективную литературу, он открыл современный тип сыщика, который пользуется не только дедукцией в раскрытии преступления, но и привлекает достижения науки. Конан Доил предугадал криминалистику двадцатого века — в этом сила Шерлока Холмса и его популярность у читателей даже через сто лет. Я сейчас не говорю о литературных достоинствах прозы Конан Дойла, они очевидны и, конечно же, способствовали успеху и долговечности его произведений. Я говорю о их соответствии жизненной правде. И соответствии своему времени.

Вполне можно допустить, что, не стань Конан Дойл столь головокружительно популярен уже в конце прошлого века, не издавали бы его столь энергично во всём мире, не передавали бы его затрепанные книжки по наследству: отцы — детям, деды — внукам, — может быть, сегодня он бы не был столь знаменит. Ведь если положить рядом томики Конан Дойла и тысячи книг его талантливых последователей, литературоведческий анализ докажет, что ученики далеко обогнали учителя. Но мы всё равно читаем Конан Дойла раньше и увлеченней, чем Агату Кристи, Гарднера, Эллери Квина или Чандлера.

Еще одно соображение: за полвека до Конан Дойла о принципах научной дедукции размышлял другой большой писатель — Эдгар По. И написал несколько классических новелл. Они, пожалуй, более известны сегодня, чем в год написания. Эдгар По настолько обогнал свое время, что не почувствовал адекватного читательского отклика и бросил это занятие.

Конан Дойл же точно отразил время. Так же как Жюль Верн в фантастике и приключениях. Так же как Уэллс, сменивший Жюля Верна.

Для того чтобы мои рассуждения не были бездоказательными, постараюсь рассказать о том, что происходило в криминалистике именно в те годы, когда Конан Доил поселил своего героя на Бейкер-стрит.

В Лондоне стоял старый дворец, в котором когда-то останавливались шотландские короли. Дворец назывался Скотленд-Ярд, то есть Шотландский двор. После того как Шотландия потеряла остатки независимости и королей там не стало, здание использовалось различными государственными службами, пока не было передано в первой половине прошлого века лондонской полиции. Полиция в стране не пользовалась популярностью, работать там было позорно. К тому же высокие представления англичан о личной свободе вступали в противоречие с запутанностью старых законов, которыми можно было манипулировать в интересах судьи и чиновников. Законы были жестоки и порой бессмысленны. Достаточно сказать, что смертная казнь полагалась за двести различных преступлений, среди которых были и вовсе пустяковые с точки зрения просвещенного девятнадцатого века. Вместо организованной полиции существовало множество частных сыщиков, которые нередко сами шли на преступления, чтобы заполучить «кровавые деньги» — те сорок фунтов стерлингов, что полагались за поимку вора или иного преступника. Так что грань между преступниками и детективами была зыбкой.

Уголовная полиция в Лондоне была создана лишь в 1829 году, куда позже, чем в других европейских столицах. Полицейские получили униформу — серые панталоны, голубые фраки и черные цилиндры. Тысячи лондонских полицейских смогли навести порядок на улицах, но преступники лишь отступили в темные углы города — ночные преступления, грабежи не прекращались. В 1842 году несколько полицейских, сняв форму и одевшись в штатское, стали детективами. А еще через восемь лет Чарлз Диккенс изобразил в романе «Холодный дом» такого героя и даже ввел столь привычное для нас слово — детектив (от «следить», «расследовать»).

Приемы и методы детективов были чисто любительскими, число их мизерно. В 1869 году в Скотленд-Ярде числилось 24 детектива — на миллионный город! Новый шеф британской полиции тогда же признавался: «Большие трудности лежат на пути развития детективной системы. Многие англичане смотрят на нее с недоверием. Она абсолютно чужда привычкам и чувствам нации».

Лишь в семидесятых годах, когда начальником Скотленд-Ярда стал Говард Уинсент, наметились некоторые перемены. Создавались картотеки на рецидивистов, их начали фотографировать, а в начале восьмидесятых Уинсент даже отправился в Париж, чтобы познакомиться с работами Бертильона. Напомню, именно тогда Конан Дойл поселился в Портсмуте и начал заниматься врачебной практикой.

Что заинтересовало Говарда Уинсента в Париже?

Если Англия держалась за нисходящие еще к средневековью правила и обычаи, если ее замшелая законодательная система уже не отвечала интересам империи, то Франция, пережив потрясения Великой революции и наполеоновских войн, старую систему разрушила. А куда легче начинать всё на пустом месте!

В молодой капиталистической, агрессивной Франции Наполеона царил (вернее, должен был царить) порядок: Франция рассматривалась императором как тыл всеобщего фронта. А в тылу должно было быть спокойно.

Спокойствия было нелегко добиться, так как полиция господина Фуше занималась в основном политическим сыском, выявляя врагов и диссидентов, раскрывая заговоры. Так что между наполеоновским идеалом и действительностью существовал громадный разрыв. Именно постоянная война и способствовала росту уголовной преступности в стране — было кого грабить, было где скрываться. Нельзя сказать, что это не вызывало в полиции беспокойства, но каким образом справиться с преступным миром, никто себе не представлял. Пока в 1810 году к полицейскому префекту Парижа не явился плотный, красивый господин тридцати пяти лет от роду с вьющимися над высоким лбом кудрями, густыми бровями и горбатым носом над четко очерченными губами…

Считается, что судьба и характер Франсуа Видока послужили Виктору Гюго основой для образа незабываемого Жана Вальжана из «Отверженных». Распространено также мнение, что именно Видок вдохновил Бальзака на создание Вотрена, каторжника, заявлявшего в «Отце Горио», что тайна всех состояний — это преступление, которое хорошо забыто, потому что чисто сделано. Бунтовщик Вотрен настолько испугал российские власти, что ввоз «Отца Горио» в Россию был запрещен по личному распоряжению императора Николая I.

Связь бальзаковского Вотрена с Видоком подчеркивается и тем, что юного Видока прозвали в Аррасе Вепрем, «Вотреном», и это прозвище укрепилось за ним надолго, последовав даже на каторгу.

Но перед тем как получить такое прозвище, Франсуа Видок, второй сын аррасского булочника с Венецианской улицы, услышал (но еще не понял) предсказание повивальной бабки, которая принимала роды его матери. «Это дитя,- сообщила бабка родственникам будущего Вепря,- наделает немало шуму на белом свете и перенесет множество житейских бурь».

К пятнадцати годам слишком красивый и сильный подросток бросил школу и ринулся в приключения. Он покорил сердца многих местных девчонок, а также замужних дам, был многократно бит мужьями и родителями возлюбленных, сам давал сдачи, дрался на дуэли и на кулаках, буянил в трактирах и на улицах — в общем был грозой мирного Арраса.

Для того чтобы вести такую бурную, но не приносящую доходов жизнь, Вепрю приходилось залезать к отцу в заветную шкатулку, а то и в кассу булочной. Отец решил преподать сыну достойный урок и направился в полицию, где служил его свояк. На следующий день два полицейских заявились в дом к булочнику и по жалобе отца арестовали Франсуа за многократные мелкие хищения. Десять дней Франсуа провел в городской тюрьме, потом громогласно раскаялся, и отец его простил. В последний раз.

Некоторое время Франсуа вел себя прилично, но постепенно обещания и клятвы были забыты. Франсуа вместе с его таким же беспутным приятелем решили убежать из дома, наняться на корабль матросами и добраться до Америки, где такие ребята, как они, тут же станут миллионерами.

На этот раз Франсуа до дна очистил шкатулку и извлек из нее тысячу франков. Вдвоем с приятелем они добрались до Остенде, где в трактире поделились своими намерениями с местным проходимцем, который поклялся всё устроить как надо, взял у юношей деньги и убежал. Удрученный приключением товарищ Видока вернулся домой, а Видок, понимая, что ждать пощады от папы не следует, несколько дней промыкался по городу, пока не уговорил хозяина театра марионеток взять его к себе в помощники. Счастливая творческая жизнь Франсуа продолжалась всего несколько недель. Виной тому была конечно же хорошенькая жена кукольника. Ей очень понравился новый спутник, а он не стал сопротивляться. Кукольник застал любовников в своей постели и успел принести кочергу, прежде чем молодец убежал. Кукольник так измолотил Франсуа кочергой, что ему ничего не оставалось, как, отлежавшись, плестись домой, чтобы залечить там ссадины и сломанные ребра.

Когда Франсуа вернулся под отчий кров, ему уже было семнадцать лет. Он припал в коленям отца, и тот торжественно простил бродягу. После этого Франсуа больше не трогал папину кассу, чего нельзя сказать о девицах Арраса, на которых запрет не распространялся. Вскоре Видок понял, что рамки Арраса ему тесны,- и он совершил вторую попытку вырваться из дома, для чего в 1791 году записался в армию. Дело происходило в те месяцы, когда молодая Французская республика призвала своих граждан к оружию для защиты Революции. Солдатом Видок оказался отважным, вскоре он отличился в битве при Вальми и был произведен в капралы, в каковом чине он состоял три дня, после чего поссорился с сержантом, избил его и не придумал ничего лучше, как дезертировать. Но совсем уходить из армии ему не хотелось, так что через некоторое время, пользуясь фронтовой неразберихой, Видок записался в другой полк, где вскоре ввязался в ссору и вызвал противника на дуэль. На этот раз счастье изменило Видоку, который полагал себя непревзойденным фехтовальщиком. Его победили, да так обидно, что он угодил в госпиталь.

Долго ли, коротко, но Видок снова дрался на дуэлях, вынужден был жениться на юной возлюбленной, потому что ее брат был крупным деятелем Конвента и пригрозил жениху смертью, затем бросил армию и ударился в коммерцию. Окруженный возлюбленными, готовыми ему удружить, двадцатилетний купец благоденствовал несколько месяцев, пока не застал одну из своих любовниц в объятиях армейского капитана, что привело его в страшный гнев. Видок избил обидчика, а капитан подал на него жалобу, и Франсуа угодил в тюрьму по-настоящему.

Видок полагал, что пребывание в тюрьме — дело недолгое, но его деятельная натура не терпела простоя. Он проникся сочувствием к одному крестьянину, который, чтобы прокормить в голодное время четверых детей, украл меру зерна. Видок уговорил крестьянина бежать и изготовил для него документы об освобождении из тюрьмы. Видно, документы были недостаточно убедительны — крестьянина поймали, а тот, чтобы избежать каторги, во всём покаялся. Видоку объявили, что его будут судить за подделку государственных документов, что равнялось по тяжести преступления фальшифомонетничеству. Испугавшись попасть на каторгу, Видок тут же бежал из тюрьмы. Был пойман. Бежал снова. Снова был пойман. После третьего побега предстал перед судом и был охарактеризован как «закоренелый преступник, многократно убегавший из мест заключения». За всё это он получил суровое наказание: восемь лет каторги.

Разумеется, брестская каторга Видока не удержала. Он уже имел прозвище «короля побегов», и ему ничего не оставалось, как оправдывать его в глазах начальства и заключенных. Через две недели он бежал, но очутился в госпитале — так его помяли надзиратели, когда поймали. Из госпиталя он бежал, переодевшись монахиней (монахини ухаживали за больными каторжниками). На этот раз он продержался на воле несколько месяцев и пережил множество приключений, которые завершились как обычно — он опять попался и опять был препровожден на каторгу, на этот раз в Тулон. К тому времени Видока окружала легенда — его не могли удержать никакие засовы и замки. Оправдывая свое «звание», Видок убежал и с тулонской каторги и начал вести сложную и несладкую жизнь в узкой щели между честью и преступлениями. Бальзак приписывает Вотрену фразу, под которой мог был подписаться и Видок: «Быть воланом между двумя ракетками, из коих одна зовется каторгой, а другая — полицией, в такой жизни победа достается бесконечными усилиями, а обрести спокойствие, мне думается, просто невозможно». И в самом деле: трудиться честно Видок не мог, потому что, как только он устраивался как следует, его выслеживали полицейские. А если полиция теряла его след, то всегда находились коллеги-уголовники, которые надеялись шантажировать его и рады были за малую толику донести на него полиции.

И вот в один прекрасный день, здраво рассудив, Видок решает вместо волана стать одной из ракеток.

В 1810 году Видок явился к префекту парижской полиции барону Паскье и предложил ему свои услуги.

Паскье поднял дело «добровольца». Обычный человек ужаснулся бы, прочтя бесконечные отчеты о побегах и преступлениях Видока, но Паскье увидел в этом деле другое. Во-первых, что он имеет дело с невероятно талантливым и изобретательным человеком, упорным и последовательным. Во-вторых, Паскье сделал вывод, что Видок фактически и не совершал серьезных преступлений, хотя и должен был по закону провести остаток своих дней на каторге, преступление Видока заключалось в желании убежать или помочь бежать другим. Кроме того, Паскье получил сведения от начальника каторги о том, что во время последней отсидки заключенный Видок уже предлагал свои услуги полиции и даже выполнял некоторые поручения, в чем проявил себя полезным сотрудником, потому что за последние пятнадцать лет он узнал весь преступный мир Франции.

По договоренности с бароном Паскье Видок организовал собственную уголовную тайную полицию, состоявшую поначалу лишь из одного человека, но после первых успехов выросшую до нескольких десятков агентов.

Когда Видок начал свою деятельность в 1811 году, Французская империя Наполеона уже находилась в глубоком кризисе — ведь страна двадцать лет беспрерывно воевала, вынеся притом кардинальную ломку внутренних отношений. Разумеется, число деклассированных, разоренных, отчаявшихся людей давно уже перевалило за все допустимые пределы, и даже полиция мрачного и коварного Фуше не могла справиться с океаном преступности. В этой обстановке ценность Видока для полиции трудно было переоценить. На сторону государства перешел человек, знавший в лицо всех «авторитетов» преступного мира, все злачные места, все пути сбыта награбленного и к тому же преисполненный искренней ненавистью к преступному миру потому, что этот мир был ему всегда враждебен — Видок не мог вписаться в рамки преступного сообщества и не желал подчиняться никаким законам. В отличие от многих иных обывателей, Видок отлично знал, насколько преступный мир подл, труслив и продажен и насколько лжива и лицемерна его романтика.

Получив «лицензию», Видок со своими помощниками принялся за чистку Парижа от организованной преступности. Считается, что он арестовал и передал правосудию более двух тысяч воров и убийц. Цифра эта кажется ничтожно малой по сегодняшним меркам, но следует учитывать, что массовость преступности возросла стократно и две тысячи преступников на Париж, город, по нашим меркам, также не очень большой, представлялись колоссальной цифрой. К тому же Видок и его агенты знали, кто представляет особую опасность для города.

Работая на полицию, Видок так и не стал полицейским. Его связывало слишком многое с теми, кто был по ту сторону баррикад. Характерно, что сами преступники весьма чтили Видока и признавали его право на свое правосудие, ибо он был куда более справедлив, чем государство и воровское сообщество. Известно, например, что Видок брал у каторжников деньги на хранение до тех пор, пока хозяин их не выйдет на свободу — и никогда никого не обманывал. С другой стороны, нередко раздавались клятвы преступников, задержанных Видоком, расправиться с ним. Иной бы окружил себя стражей, запирался бы на все замки и засовы. Но Видок, полагаясь лишь на свою удивительную силу и ловкость, отлично обходился без охраны и покушений не боялся. Причем это была не бравада, а трезвый расчет. Вот как объяснял свое поведение Видок одному из друзей: «Многие каторжники, слывшие храбрецами, давали клятву убить меня, как только выйдут на свободу. Все они оказались клятвопреступниками, и все будут ими. Желаете знать почему? Для вора самое главное, единственно важное дело — это воровство. Только одно оно его и занимает. Чтобы заполучить мой кошелек, он пойдет на всё, даже на убийство — ведь это его ремесло. Он убьет меня с целью устранить свидетеля, который может его погубить: ремесло позволяет ему это. Он убьет меня, чтобы избежать наказания. Но если он уже отбыл наказание, зачем ему убивать? Воры не убивают на досуге для собственного развлечения… Да воры не так уж и злопамятны!».

Видок начал свою деятельность в разгар славы Наполеона и продолжал ее восемнадцать лет. Сменялись короли и правительства, но уголовная полиция Парижа всё еще нуждалась в его тайной бригаде. Но по мере утверждения во Франции роялистских порядков и создания бюрократических структур он всё хуже вписывался в имевшиеся департаменты и отделы. В конце концов в 1827 году Видоку было предложено прекратить свою деятельность, распустить агентуру и уйти в отставку. Что он и сделал.

Видок, как и положено отставному герою, принялся писать мемуары. Правда, тут же обнаружилось, что среди талантов Видока талант писательский, к сожалению, отсутствовал. Но у него, по крайней мере, хватило ума не настаивать на обратном, и он продал свои мемуары крупному издательству за 24 тысячи франков — сумму по тем временам гигантскую. Находившийся в самом расцвете своей славы Бальзак за 1835 год заработал 25 тысяч франков. Но хитрость Видока заключалась в том, что он сдал издательству не окончательный вариант записок, а лишь документы и дневниковые записи — фактический материал. Для того чтобы привести всё это в норму, издательство наняло профессиональных литераторов, которые начали врать, судиться с издательством и между собой. Видоку на это было наплевать, потому что он взялся за рискованный в условиях тогдашней Франции социальный эксперимент. Он открыл бумажную фабрику, куда принимал в основном бывших каторжников, которым ставил лишь одно условие: «будь честным».

Отношение конкурентов к фабрике было отрицательным. По Парижу ходили дикие слухи о сообществе воров и убийц, купцы отказывались покупать бумагу, изготовленную Видоком. Но предприниматель к этому относился равнодушно. В пятьдесят три года он решил третий раз жениться. Он остановил свой выбор на кузине, которая была моложе его на восемнадцать лет, и до конца ее дней был счастлив.

Мирная жизнь промышленника была прервана событиями в Париже. Карл X был свергнут, и в 1831 году, по настоянию министра внутренних дел, Видока приглашают на должность начальника тайной полиции Франции.

На этот раз в распоряжении Видока были значительные средства. Он, как и прежде, в выборе помощников отдавал предпочтение бывшим преступникам. Агенты Видока (да и он сам) регулярно бывали во всех тюрьмах Франции, сидели на процессах — это была первая попытка создать своеобразную картотеку преступников. Правда, она существовала лишь постольку, поскольку находилась при организации Видока, которая, кстати, получила наименование Сюртэ, что означало «безопасность».

Видок пользовался многими, ставшими привычными в наши дни, но не всегда моральными приемами борьбы с преступниками. В частности, его агенты внедрялись в банды и следили за их деятельностью, так как Видок полагал, что порой лучше наблюдать и контролировать, чем рубить сплеча.

Наконец, в 1833 году недруги Видока окончательно свалили его, и он ушел в отставку. Но не успокоился. Правда, на этот раз мемуаров он не писал, а организовал первое в истории частное сыскное и охранное агентство, клиентами которого были коммерсанты. Каждый из четырех тысяч клиентов Видока вносил в год всего двадцать франков, за что мог пользоваться услугами сотрудников агентства в случае неприятностей.

Этого государственная полиция, с ревностью следившая за успехами Видока и ростом его доходов, выдержать не смогла. По наущению врагов его агентство было закрыто, все его бумаги и счета конфискованы, сам Видок посажен в тюрьму.

Процесс Видока, о котором с помощью газет его недруги распространили дичайшие слухи, оказался в центре внимания Парижа. В зал было не пробиться. Но оказалось, что все обвинения построены на песке. Суд не нашел состава преступления, и Видок был торжественно освобожден из-под стражи.

Выйдя из тюрьмы, несмотря на возраст, Видок вновь открывает агентство, правда уже не столь большое, как раньше. Но и враги не сдаются. В 1842 году Видока снова арестовали, продержали в тюрьме одиннадцать месяцев и выпустили, полностью оправдав по суду. Зато за этот год агентство его было полностью разорено, фабрика закрыта, все другие дела пришли в полный упадок. Видока не удалось вновь загнать на каторгу, но разорить его смогли.

После тюрьмы Видок продолжал активную деятельность — теперь на поприще тайной дипломатии. Революция 1848 года привела к власти некоторых его старых друзей, и они пользовались услугами опытного мастера, который несколько раз отправлялся с секретными миссиями в Англию.

В семьдесят лет он овдовел, но оставался еще крепким, веселым и общительным стариком. Видок умер в 1857 году. Говорят, что его последние слова были: «Я мог бы стать Клебером, Мюратом… мог бы достичь маршальского жезла. Но я слишком любил женщин. А если бы не женщины и не дуэли…».

К началу 1880-х годов в Сюртэ работало уже несколько сот агентов, но качественных изменений по сравнению со временами Видока не произошло. Всё так же агенты ездили по тюрьмам, чтобы запоминать лица преступников, предпочитали осведомителей из уголовного мира фотографическим карточкам. Полиция была настолько завалена папками с делами преступников и прочими бумагами, что разобраться в этом не было никакой возможности.

Обнаружилось, что самая, развитая и передовая сыскная система в мире, французская, находится в тупике. Скоро в том же положении окажутся и другие европейские полицейские службы. И если этот кризис еще не чувствовался в шестидесятых годах, а возник к началу восьмидесятых, то, следовательно, надо искать его корни не в работе полиции, а в состоянии общества.

Давайте посмотрим, что произошло к этому времени в Европе.

В течение всего девятнадцатого века накапливались социальные и технологические перемены. Паровоз появился в первой половине века, а к восьмидесятым годам железная дорога — уже основное средство сообщения в Европе. Еще в сороковых годах парусные корабли гордо плыли по морям и в сражениях обменивались бортовыми залпами, но во время Восточной войны, когда европейские армии штурмовали русский Крым, оказалось, что российские фрегаты и линейные корабли совершенно беспомощны перед шустрыми, не зависящими от погоды английскими и французскими пароходами. К началу восьмидесятых моря уже бороздили тысячи пароходов — время парусного флота осталось позади. К этому времени мир был стянут линиями телеграфных проводов, заводы стали громадными левиафанами, где ухали паровые прессы и работали миллионы станков. Города были перенаселены — в столицах скапливались богатства, но там же росло число люмпенов, городское дно было трясиной. Улицы были заполнены каретами, и в одном футурологическом прогнозе того времени в качестве главной угрозы цивилизации рассматривался конский навоз, который в двадцатом веке якобы завалит улицы больших городов. Европа стала страной больших городов, больших капиталов и большой преступности. Власть денег и характер городских отношений определяли характер преступлений. Это накопление перемен шло в течение всего века, но во второй его половине произошел качественный скачок. Преступники многому научились и стали использовать средства, подаренные промышленностью и наукой девятнадцатого века.

Так как паспортной системы в европейских странах не существовало, то к началу восьмидесятых годов на первое место вышла проблема идентификации преступников. В мире, где росла профессионализация, создавалась преступная инфраструктура. Но притом каждый преступник мог сбежать, скрыться, возникнуть вновь под иным именем. Пока у Видока были картотеки в тысячи человек, можно было вспомнить, узнать, отыскать. А если число преступников определяется сотнями тысяч — что тогда делать?

Следовательно, относительно небольшому и плохо обученному штату сыскной полиции в европейских городах противостояли десятки тысяч профессиональных преступников (не говоря уже о преступлениях, совершенных неуголовниками). Единственным выходом для криминалистов было отыскать такие способы детекции, которые позволяли бы быстро находить и опознавать преступников, а также определять улики. Если эти задачи не будут решены в ближайшее время, полиция потерпит поражение.

Понимание этого, проникнув в умы наиболее разумных и дальновидных детективов и специалистов, связанных с сыском, долго еще не могло найти пути к сердцам руководителей. Те чаще всего исходили из соображений политических, рассматривали свой пост как синекуру и страшно боялись любых новшеств. То есть над детективами нависли чиновники, и чем ближе к верху, тем более косными они были.

Именно конец восьмидесятых годов и стал началом борьбы, которую повели криминалисты за революцию в сыскном деле. Борьба оказалась упорной и долгой. И в этой борьбе принял самое непосредственное участие писатель Конан Дойл, который утверждал своими книгами новую научную криминалистику и воздействие которого на общественное сознание было куда более активным, нежели тех экспертов, что сидели в пыльных комнатах Сюртэ или Скотленд-Ярда.

Первым в борьбу вступил писарь Сюртэ Альфонс Бертильон. Он попал в полицию, потому что оказался совершенно непригодным для иных занятий, которые он испробовал с разной степенью неудачи. К тому же Бертильон отличался несносным характером, и лишь всеобщее уважение к его отцу и деду, известным биологам и антропологам, позволило ему держаться на плаву, но выше каморки писаря в Сюртэ подняться Бертильон не мог. Так и сидел там, в пыли, в полутьме, и занимался карточками на преступников, стараясь привести их в какую-нибудь систему.

Наследственная страсть к систематизации и естественнонаучное образование привели Бертильона к мысли, что можно использовать особенности телосложения преступников для того, чтобы их различать. Он выпросил разрешение обмерять заключенных в тюрьме и под насмешки коллег мерил им мочки ушей, объем головы, длину рук и так далее. В конце концов он определил одиннадцать признаков, в сумме дававших портрет человека, который можно было быстро отыскать в картотеке. А если есть описание преступника — известен его рост, цвет волос и т. д., то можно свести поиски его в картотеке к относительно узкому кругу карточек, которые перечисляют, допустим, высоких брюнетов.

А так как притом Бертильон придумал и как классифицировать карточки по ящикам, то поиски лица заняли бы несколько минут. Раньше же, чтобы отыскать человека, приходилось просмотреть десятки тысяч карточек.

Сегодня система Бертильона кажется простой и понятной. По крайней мере, она куда удобнее, чем отсутствие системы вообще. Но когда парижский префект ознакомился с докладной запиской писаря, то ему стало смешно. Он выгнал Бертильона, и тот махнул было вообще рукой на свой метод, но, узнав об этом, его отец сделал всё, чтобы сын не сдался. И Бертильоны стали ждать, пока префект сменится. Что в конце концов и произошло, и наконец, в конце 1882 года, отцу Бертильона через его друзей удалось убедить нового префекта провести испытания метода Альфонса.

Условия, поставленные Бертильону, были жесткими — ему предложили за три месяца создать картотеку и с ее помощью найти хотя бы одного преступника. А в помощники ему дали только двух писарей. За три месяца Бертильон успел обмерить по своей методе 1800 преступников, но ни один из них не попался вновь. Вот-вот начальство вызовет к себе и велит доложить, что же вышло из опыта. Но тут Бертильону улыбнулась удача. Обмерив только что задержанного преступника, который назвал себя Дюпоном, Бертильон хотел положить его карточку в картотеку, но увидел, что там уже есть карточка с точно такими же данными. И фамилия там значилась: Мартин.

Арестованного еще не успели увести, и Бертильон заявил, что знает его настоящее имя. Тот так растерялся, что тут же признался. Об этой удаче узнали репортеры, написали газеты, и тогда префект разрешил Бертильону продолжать свои опыты дальше.

Картотека продолжала расти, и постепенно всё чаще удавалось установить истинную личность попавшегося вновь преступника. По мере того как известность метода росла, к Бертильону стали приезжать полицейские из других городов и даже стран. Сам изобретатель был повышен в чине и даже получил собственный кабинет. Это случилось в начале 1885 года.

Истинной славы Бертильон добился в 1892 году, когда с помощью его метода удалось доказать, что страшный анархист, исполнитель нескольких взрывов в Париже, Равашоль и уголовник Кенигштайн — одно лицо.

У системы Бертильона был один очевидный недостаток — она была громоздка. Приходилось до миллиметра обмерять арестованного, который чаще всего совсем этого не желал. Это требовало усилий и измерительных приспособлений. Не говоря о возможных и нередких ошибках при измерениях, нельзя исключать того, что встречаются люди, физические характеристики которых идентичны. Возьмем, например, близнецов… Так что ошибки случались и дорого обходились обвиняемым за чужие преступления. Правда, Бертильон непрерывно совершенствовал свое изобретение, введя в него фотографирование — причем в деле должно было быть две фотографии — фас и профиль.

В то же время другие ученые и полицейские стремились найти если не более надежный способ, то хотя бы более простой и действенный. Как часто бывает с крупным изобретением, его сделали одновременно несколько человек.

Уже в конце 1877 года полицейский чиновник в Британской Индии Уильям Хершел послал письмо инспектору тюрем в Бенгалии, в котором заявил, что в течение многих лет пользуется в определении преступников старинным, известным еще в древнем Китае способом — отпечатками пальцев. Хершел утверждал, что у всех людей различные рисунки линий на пальцах. Больше того, он выяснил, что они с возрастом не меняются. Разумеется, ответ на письмо содержал в себе предложение отдохнуть в Европе, так как Хершел явно перетрудился и нервы у него разболтались настолько, что он осмелился беспокоить начальство больными фантазиями.

Тогда же в Японии работал английский врач Генри фулдс, также обративший внимание на отпечатки пальцев. Более того, Фулдс, уверовав в то, что отпечатки пальцев у людей индивидуальны, решил доказать это на деле. Когда обокрали соседний дом и грабитель оставил на свежей краске забора отпечаток своего пальца, Фулдс отправился в полицию, которая уже задержала подозреваемого, и, взяв у него отпечаток пальца, сравнил с тем, что остался на заборе. Затем он заявил полицейским, что они арестовали невинного человека. Японские полицейские оказались разумными людьми. Они поверили странному английскому доктору и продолжили поиск преступника. У всех подозреваемых Фулдс снимал отпечатки пальцев. Пока не попался человек, отпечатки которого совпали со следом на стене. И тот во всём сознался. Когда удалось таким же методом поймать еще одного вора, Фулдс написал об этом статью и отослал в журнал «Нейчур». Статья была опубликована в 1880 году.

Никто еще не намеревался признавать снятие отпечатков пальцев методом опознания преступников, а тем временем Хершел и Фулдс принялись бороться между собой за приоритет. Над ними посмеивались — уж очень трудно было поверить в то, что природа наградила каждого человека неповторимым набором линий на подушечках пальцев. Да и как их распознавать?

Следующий шаг в этом направлении сделал английский последователь Бертильона Френсис Гальтон. Он многому научился у французского, теперь уже всемирно знаменитого коллеги, но решил, что снятие отпечатков пальцев помогло бы Бертильону (который этого метода не признавал и считал всех, кто ратовал за него, авантюристами). Гальтон сделал важный шаг вперед — он определил четыре основных типа отпечатков по расположению линий. Но этого было недостаточно, чтобы создать рабочую картотеку. Обнаружилось, что некоторые типы встречаются часто, другие весьма редки, так что некоторые из ящиков получились бы огромными, другие — пустыми.

Постепенно все европейские страны стали внедрять либо метод Бертильона, либо обращались к дактилоскопии (так стали называть учение об отпечатках пальцев). Но наибольших успехов добились аргентинские полицейские. Впрочем, об этом в Европе никто и не подозревал.

Молодой сотрудник полицейского управления из Буэнос-Айреса Хуан Вучетич, хорват по происхождению, независимо от европейских ученых разделил отпечатки пальцев на группы, выработал формулы их определения и составил первую в Аргентине картотеку. Начальство, как и положено, относилось к его затеям с подозрением. Но Вучетич ждал случая доказать свою правоту.

Случай представился в 1892 году, когда в городишке Некохоа, на побережье Атлантического океана, было совершено страшное убийство. Молодая женщина Франциска Рохас вбежала к соседям с криком, что ее двоих маленьких детей убили, а виноват в этом крестный по фамилии Веласкес, пожилой, добродушный на вид рабочий с соседнего ранчо, который давно ухаживал за Франциской.

Приехавший алькальд обнаружил в хижине Франциски ее детей — шестилетнего мальчика и девочку четырех лет. Они лежали в луже крови — головы их были размозжены.

Заливаясь слезами, Франциска рассказала, что Веласкес преследовал ее своими ухаживаниями, но она отказалась выйти за него замуж, потому что любила другого. Тогда Веласкес поклялся отомстить ей.

Когда в тот день Франциска вернулась с ранчо, она увидела, что дверь в ее хижину открыта, оттуда выбежал Веласкес. А внутри она нашла мертвых детей.

Веласкеса арестовали. Тот не отрицал, что любит Франциску и в самом деле просил ее руки. Но до детей он никогда не дотрагивался и пальцем.

Местный алькальд был человеком решительным — никаких сомнений у него не было. Веласкеса жестоко избивали, но тот стоял на своем. Тогда алькальд придумал психологическую пытку — Веласкеса заковали в кандалы и заперли на ночь в комнате, где лежали трупы ребятишек.

Восемь дней продолжались пытки Веласкеса. Но он ни в чем не признавался. И упорство его было столь велико, что даже жестокий алькальд стал сомневаться, виноват ли он. Тем более что по городку ползли слухи. Говорили, что молодой любовник Франциски заявлял, что женился бы на ней, если бы не дети. А может, убийца — сама мать?

Богатое воображение алькальда подсказало ему следующий следственный эксперимент. Он накинул на себя плащ, закутался в него с головой, подкрался глубокой ночью к хижине Франциски, начал стучать в окно и вопить сдавленным голосом: «Я привидение! Я злой дух, явившийся, чтобы покарать убийцу собственных детей!» Всю ночь привидение прыгало возле дома, совсем охрипло, но Франциска, вопреки его ожиданиям, так и не выбежала из дома с криком: «Я сознаюсь!» Наконец уже к утру алькальд, разочарованный результатом следственного эксперимента, ворвался в хижину Франциски и жестоко ее избил. Но и под побоями Франциска продолжала обвинять Веласкеса.

И тут в городке появился инспектор из провинциальной столицы по имени Альварес. Этот молодой человек был одним из немногих союзников и последователей Вучетича. Вначале он решил выяснить, была ли у Веласкеса возможность убить детей, и обнаружил то, о чем алькальд не подумал: у Веласкеса было полное алиби.

Затем Альварес проверил всех остальных подозреваемых, включая любовника Франциски, и понял: никто из них даже близко к дому Франциски не подходил. Тогда Альварес стал искать отпечатки пальцев, которые могли бы помочь следствию.

После убийства минуло уже много дней, и надежды найти какие-то следы почти не было. Но Альварес тщательно осмотрел всё кругом и отыскал бурое пятно на двери в комнату, где были убиты дети. На пятне выделялся отпечаток пальца. Альварес понял, что пятно — кровь. Следовательно, отпечаток пальца сделан в ночь убийства, когда кровь не высохла. Найдя пилу, следователь выпилил кусок двери и побежал к алькальду. Алькальд, уже махнувший рукой на следствие, не возражал против того, чтобы Альварес вызвал Франциску. Следователь велел ей обмакнуть пальцы в чернила и по очереди приложить их к листу бумаги. Франциска тоже ничего не понимала и со страхом подчинилась непонятным действиям сеньора следователя, полагая, что это какое-то новое колдовство.

Альварес взял лупу и стал сличать отпечатки. В комнате было тихо. Алькальд и Франциска замерли. Альваресу показалось, что отпечатки схожи. Но уверенности в том не было. Тогда он передал лупу Франциске и сказал, что это отпечаток ее пальца на двери. Если не веришь, сказал он, можешь сравнить. Когда ты уходила из спальни, руки твои были в крови, и ты дотронулась до двери.

Вдруг потрясенная этим Франциска зарыдала и созналась, что детей убила сама, потому что в ином случае любовник не желал на ней жениться. Убила она их камнем, камень бросила в колодец, потом вымыла руки.

Это дело получило известность в Аргентине, и Вуче-тичу разрешили проверить свою систему еще на нескольких преступлениях, когда система Бертильона, уже принятая в Аргентине, результатов не дала. Вучетич в короткое время определил 23 рецидивистов. Казалось бы, дактилоскопия должна восторжествовать. Было даже издано распоряжение правительства, по которому Вучетичу выделялось 5 тысяч золотых песо в компенсацию расходов, которые он из своего жалованья сделал на дактилоскопическую экспертизу. Но вскоре эти деньги были арестованы: сторонники Бертильона смогли убедить правительство, что Вучетич шарлатан. В Аргентине разгорелась борьба между двумя школами, и лишь к середине 1890-х годов дактилоскопия была официально и окончательно принята в стране.

Дактилоскопия достаточно быстро совершила триумфальное шествие по миру, вытеснив как основное средство опознания преступника все иные системы. В Россию дактилоскопия проникла позже, чем в страны Западной Европы, но, проникнув, активно использовалась в крупных городах, особенно там, где полицией руководили разумные, не чурающиеся нового чиновники. К таким относился Аркадий Францевич Кошко.

Аркадий Францевич не готовил себя к роли первого сыщика России. Родившись в дворянской семье в Минской губернии, он закончил Казанское юнкерское училище и служил в Симбирске. В армии Аркадию Францевичу было скучно и, по его собственному выражению, «беззаботно». А хотелось интересной жизни. И вот в 1894 году молодой офицер, находившийся на добром счету, без видимых пороков и даже не растратчик, неожиданно для всех подал в отставку и поступил на службу в рижскую полицию рядовым инспектором. Скандал был велик, даже семья поначалу отвернулась от безумца, ибо поползли слухи о том, что молодой Кошко проворовался, проигрался в карты, подвержен порокам и неизвестно чему еще — ибо какой нормальный офицер добровольно совершит над собой такое насилие?

Впрочем, и в полиции Аркадий Францевич был встречен настороженно. Из армии туда переходили, как правило, ленивые, корыстные либо проштрафившиеся офицеры.

Как только в полиции убедились, что Кошко вернее всего карьерист, наступило некоторое успокоение. А Кошко был безотказен, упорен, организован и, что удивительно, неподкупен.

Уже через шесть лет тридцатитрехлетний инспектор стал начальником рижской полиции. Еще через пять лет мы видим его на посту заместителя начальника полиции Санкт-Петербурга, что было генеральской должностью. Когда же Аркадию Францевичу исполнилось сорок, он попал в Москву, чтобы наладить там дела, и остался до самой революции во второй столице в должности начальника Московской сыскной полиции, а также заведующего уголовным розыском Российской империи. Так что всё, что в начале двадцатого века происходило в сыскном деле России, так или иначе связано с деятельностью неутомимого и талантливого Аркадия Францевича.

При Кошко сыскная полиция стала одной из самых передовых в Европе. В ней была устроена «дактилоскопическая регистратура» и фотографический кабинет с обширным архивом. К тому же Кошко сам разработал систему учета и быстрого определения отпечатков пальцев и успешно пользовался ею. В своих воспоминаниях, изданных уже в двадцатые годы в Париже, где постаревший, лишенный любимого дела и средств к существованию генерал доживал свои дни, он, обычно крайне скромный в описании собственных подвигов и достижений, писал: «Способ относительно быстрого нахождения в многочисленных прежде снятых отпечатках снимка, тождественного с только что снятым, был разработан и применен мною впервые в Москве. Он оказался удачным, так как был вскоре же принят и в Англии, где и поныне английская полиция продолжает им пользоваться».

Умелое применение дактилоскопического метода позволило Аркадию Францевичу распутать удивительное, будто со страниц романа сошедшее «Дело Озолина».

…Кошко, вызванный по телефону на Курский вокзал, прошел, сопровождаемый жандармом, к ростовскому поезду. Поезд уже давно опустел, но его не отправляли в депо, ждали начальника полиции. Перед четвертым вагоном стояла группа людей, там был начальник вокзала, кондуктор, полицейский инспектор Панферов и доктор.

Начальник сыскной полиции, обменявшись рукопожатиями с собравшимися, поднялся в вагон. Кондуктор отодвинул дверь в купе. На диване, головой к окну, лежал мужчина лет сорока или старше. Пиджак распахнулся, свешиваясь на пол. На левой стороне груди белая сорочка была пропитана кровью, и из этого темного пятна странно поднимался белый, в желтизну, столбик — Кошко не сразу сообразил, что это костяная рукоять кинжала, всем лезвием вонзенного в грудь мужчины. Лицо человека, спокойное, даже умиротворенное, свидетельствовало о том, что смерть наступила мгновенно, вернее всего, во сне.

Никаких следов борьбы не было видно.

На верхней сетке лежали два кожаных чемодана, на столике — открытая коробка тульских пряников.

— Во сколько поезд прибыл? — спросил Кошко.

— В десять сорок,- быстро ответил кондуктор.

— И от Тулы…

— Три часа,- поспешил с ответом кондуктор. В коридоре было тесно, никто не уходил.

— Ему не спалось,- сказал Кошко.- Он вышел в Туле, купил пряники. Потом возвратился в купе, перекусил и через какое-то время, не раздеваясь, заснул. Последний час перед Москвой, в поезде уже наступает оживление, пассажиры просыпаются. Вернее всего, покушение произошло между восемью и девятью часами утра…

— Я тоже так думаю,- подтвердил доктор.

— Проводник, конечно же, никого подозрительного не заметил?

— Никак нет-с,- проводник был сокрушен бедой и еще не знал, чем она обернется для него самого.- Я их в Туле видал. Они коробку купили, а потом заперлись.

— В карманах посмотрели? — спросил Кошко.

Панферов показал на столик. Там лежал бумажник из добротной кожи, носовой платок с вышитой красной буквой «К» и серебряный портсигар, который и заинтересовал Кошко в первую очередь — портсигар был необычен и даже уникален: изготовленный из серебра, он был украшен золотой фигуркой обнаженной женщины и кошечкой с изумрудиками вместо глаз.

Центр портсигара занимала большая золотая буква «К». Кошко преодолел в себе желание взять портсигар и потянулся к бумажнику. В купе уже стало душно, и Кошко сделал движение к двери, оттесняя зрителей. Ему не хватало света, чтобы ознакомиться с содержанием бумажника.

Как только Кошко взял бумажник в руки и повернул его — на другой стороне его он увидел ту же самую букву. Видно, владелец бумажника и портсигара был большим собственником, и в укромном месте на теле его жены можно будет обнаружить ту же букву.

Кондуктор уловил улыбку на породистом лице генерала и тоже улыбнулся, не стараясь догадаться о причине улыбки.

Кошко между тем раскрыл бумажник. Как ни странно, в нем не оказалось ни записной книжки, ни визиток, ни записок — лишь деньги. Две сотенных и три банкноты с умиротворенным ликом в бозе почившего Александра III, то есть всего 275 рублей. И еще немного мелочи в брючном кармане. Отметив нелогичность содержимого — бумажник был слишком безлик, словно из него успели вынуть всё, что могло указать на личность погибшего, Кошко вновь обратил свое внимание на портсигар.

— Его трогали? — спросил он, указав пальцем.

— Я взял его аккуратно,- ответил инспектор Панферов, который проводил осмотр. — За уголки.

Кошко достал из кармана большой чистый платок, обернул им угол портсигара и поднял его к свету. На зеркальной серебряной поверхности были видны два смазанных пятнышка крови. «Если Панферов не врет, то портсигар может решить все наши проблемы»,- сказал себе Кошко. Он тщательно завернул портсигар в платок и положил в карман.

По приезде в сыскную полицию Аркадий Францевич первым делом вызвал к себе начальника дактилоскопической лаборатории и приказал ему снять с портсигара отпечатки измазанных кровью пальцев и сверить по картотеке.

«Что же мы с вами имеем, господа? — спросил он себя привычно. И сам себе ответил: — Убийство совершено не с целью ограбления, но тщательно запланировано и потому не может считаться следствием пьяной ссоры или вспышки ревности. Нет, за ним скрывается нечто необычное. Ведь убийца должен был проникнуть в мягкий вагон, вернее всего, купить себе билет, чтобы оказаться попутчиком убитого… Впрочем, а почему тогда не предположить, что убийца и жертва были знакомы? Что они вместе возвращались из деловой поездки?.. Вряд ли,- остановил ход своих мыслей Кошко.- Ничто не мешало бы тогда коллегам или сослуживцам занять большое двухместное купе, что было бы естественно. Впрочем, они могли быть нелюбезны друг другу, нелюбезны, но достаточно знакомы, чтобы погибший утром открыл дверь убийце. Открыл и спокойно впустил его».

Всё было неясно, всё было зыбко и основывалось лишь на ощущениях и подозрениях. Это был вызов. А Кошко любил принимать вызовы, которые бросала ему профессия.

Пока начальник сыскной полиции ждал результата дактилоскопического анализа, он вызвал к себе знакомых газетных репортеров. К тому времени, когда они приехали, заранее зная, что Кошко не будет вызывать их зря, отчет из дактилоскопической лаборатории поступил и был неутешительным: таких отпечатков пальцев в лаборатории и архиве не нашлось. Следовательно, убийца не был профессиональным преступником и не проходил по какому-нибудь делу в сыскной полиции Москвы. Впрочем, Кошко и не надеялся, что узнает отпечаток пальца какого-нибудь бандита. Не попадались в полицию ранее и многочисленные отпечатки пальцев самого убитого, найденные на портсигаре.

Примчавшимся репортерам Кошко рассказал о сенсационном, но упущенном ими убийстве в купе ростовского поезда! Более того, он показал журналистам и позволил им опубликовать в газете упоминание о серебряном портсигаре с дамой и кошечкой. Портсигар был настолько необычен, что Кошко почти не сомневался, что кто-то из знакомых, друзей или родственников обязательно его узнает по описанию.

Ожидания Аркадия Францевича оправдались на следующий же день.

Когда он пришел в управление, его уже ждала изысканно одетая молодая женщина. Глаза ее опухли и были полны слез.

— Я знаю, кто этот человек… — произнесла она.

— Успокойтесь. Вам принести воды?

— Неужели вы не поняли, что это — мой муж!

— Но почему же вы так думаете, сударыня?

— Неделю назад мой муж, Дмитрий Константинович Киреев, уехал по делам в Ростов. Он обещал возвратиться вчера вечером или, в крайнем случае, сегодня утром. Но он не пришел. Я места себе не находила от волнения… и увидела в газете… — Дама вновь зарыдала.

Когда она смогла говорить, Кошко попросил ее описать портсигар, который она узнала.

— Я не знаю, что и думать! — воскликнула госпожа Киреева. — Дело в том, что этот портсигар я сама подарила Мите в день его сорокалетия. Если вы сомневаетесь, то откройте его, и внутри в углу наискосок вы увидите маленькую надпись: «Вера». Меня зовут Верой.

Кошко достал из стола портсигар и щелкнул замочком. Дама ахнула:

— Да, это он!

Внутри, на позолоченном поле, тонкой вязью было выгравировано: «Вера».

На этот раз пауза была дольше, чем раньше. Ибо одно дело говорить о вещи и даже о человеке, не видя его, другое — увидеть вещь, которую ты сама выбирала любимому мужу…

Когда Вера Киреева смогла продолжать, она сказала:

— Я не понимаю, правда, зачем Мите было говорить, что портсигар… что он его потерял.

— Каким образом случилась потеря?

— Он сказал, что положил его в карман пальто, забыв, что в кармане есть дыра. Он показал мне эту дыру!

— Между тем портсигар, как вы видите, не потерян.

— Это невероятно! Митя никогда раньше меня не обманывал!

Кошко вызвал провожатого для госпожи Киреевой, чтобы тот поехал с ней в морг, где находилось тело убитого. С сочувствием и грустью глядя вслед женщине, Кошко рассуждал о том, как неожиданна и жестока судьба — еще вчера на свете жила счастливая молодая семья, нынче же молодая жена, в ужасе от предстоящего зрелища погибшего мужа, трясется на извозчике по улице…

Кошко ошибся. Он увидел молодую «вдову» часа через полтора. Она ворвалась в его кабинет, как к себе домой, и кинулась на шею генералу, словно тот избавил ее от великой опасности.

— Он жив! — закричала она. — Мой Митя жив! Там лежит совсем другой человек.

Искренне поздравив женщину, Кошко остался один. Следствие не сдвинулось с места. Если на самом деле Киреев не имеет отношения к происшествию и портсигар оказался в купе случайно… Но если портсигар случаен, то почему в купе найден носовой платок и бумажник с той же буквой?

К вечеру того же дня следствие получило неожиданный толчок в лице ювелира Штридмана, державшего магазин возле Кузнецкого моста. Штридмана привело в полицию беспокойство за судьбу его компаньона Озолина, который выезжал в Ростов, чтобы привезти от богатой вдовы бриллиантовое колье.

— Я, конечно, понимаю, господин генерал,- продолжал Штридман,- что ваш покойник начинается на «К». Но чем черт не шутит — ведь Озолин, как человек аккуратный, прислал мне телеграмму, что приезжает этим утренним поездом, а дома он не появлялся и с вокзала, как было уговорено, мне не позвонил.

Как ни странно, Кошко не только разрешил ювелиру осмотреть тело в морге, но и сам с ним туда поехал, потому что вся эта история с буквами, полупустым бумажником и подозрением на бескорыстную месть ему не нравилась — слишком уж рассчитанным и обыденным было преступление. У Кошко было предчувствие, что убитый окажется именно ювелиром Озолиным и преступление получит трезвое объяснение: грабеж!

Увидев тело погибшего, Штридман уверенно заявил: убитый был совладельцем ювелирного магазина Озолиным.

Там же в морге Кошко спросил Штридмана:

— Во сколько оценивалось колье?

— Мы заплатили за него пятьдесят восемь тысяч наличными и надеялись иметь выгоду.

— Кто знал о поездке Озолина здесь, в Москве?

— Только наш приказчик Ааронов. Подобные поездки совершаются втайне.

— Ааронов мог убить Озолина?

Штридман яростно отрицал такую возможность. Яша, по его словам, вырос в семье Штридмана, он хороший, честный молодой человек. К тому же весь день с раннего утра он находился на службе и не мог отлучиться настолько, чтобы забраться в поезд и совершить преступление.

— Значит,- спросил Кошко,- вы никого не подозреваете? Может быть, вы сказали о поездке Озолина кому-то из своих родных? Другу? Женщине?

— Нет!

— Может, сам Озолин проговорился?

— Он был сдержанным одиноким человеком.

Разговор продолжился в кабинете начальника полиции. Там их ждал дактилоскопист. Кошко попросил Штридмана приложить палец к намазанной чернилами подушечке. Тот не понял, зачем это нужно, и Кошко объяснил. Он даже показал ювелиру портсигар, спросив, не видел ли тот его в руках Озолина.

Неожиданно ювелир рассмеялся. Оказывается, Озолин не только сам никогда не курил, но и не выносил, если курили в его присутствии. Так что последние сомнения в том, что портсигар подложен, рассеялись. Кстати, Штридман отказался признать и бумажник с деньгами, сказав, что у Озолина был совсем другой бумажник, с которым тот и уехал в Ростов.

Для очистки совести Кошко в тот же день послал агента в Ростов, к хозяйке колье, чтобы осторожно узнать у нее, не поделилась ли дама своими заботами с кем-нибудь из лиц, не вызывающих доверия. Но сам он решил направить усилия на приказчика Ааронова, как на наиболее вероятного подозреваемого.

Однако его допрос ничего не дал. Двадцатилетний робкий, близорукий Ааронов признал, что знал о цели поездки Озолина и даже провожал его на вокзал, но, разумеется, никому из чужих об этом не сказал ни слова. Кошко снял у него отпечатки пальцев — они не совпали с отпечатками пальцев на портсигаре.

Прошло еще четыре дня. За это время вернулся агент из Ростова и сообщил, что вдова ни с одной живой душой не поделилась новостью о продаже колье. Возвратился из деловой поездки пропавший господин Киреев и на допросе показал, что ничего не знает ни об убийстве, ни о судьбе своего портсигара. Ювелиры и скупщики краденого, к которым Кошко разослал агентов, не признались в покупке пропавшего колье. Дело зашло в тупик.

И тогда Кошко пошел на хитрость. Он опубликовал в газетах подробное описание портсигара и следующее объявление: «1000 рублей тому, кто вернет или укажет точно местонахождение портсигара… При указании требуется для достоверности точнейшее описание вещи и тайных примет. Вещь крайне дорога как память. Нико-ло-Песковский переулок, дом № 4, кв. 2. Спросить артистку Веру Александровну Незнамову».

Квартира на Николо-Песковском была агентурной. Все трое ее обитателей: пожилая вальяжная актриса, ее концертмейстер и обтрепанный, но спесивый лакей служили в сыскном отделении.

Здесь, может быть, стоит сказать два слова об агентуре, которую придумал и создал Кошко в Москве. При каждом полицейском участке он учредил должность надзирателя сыскной полиции и трех-четырех постоянных штатных агентов. Несколько надзирателей объединялись в группу, которой руководил чиновник по особым поручениям сыскной полиции. Такой чиновник не только контролировал надзирателей, но имел свою особую группу секретных агентов, как для контроля надзирательских групп, так и для выполнения особых заданий. Любопытно, что, как сообщает Кошко, содержание большинства секретных агентов обходилось полиции буквально в гроши. Практиковалась помощь в устройстве на работу, бесплатные железнодорожные билеты и даже даровые билеты в театр. Но от внештатного агента и не требовалось постоянной работы. Его просили помочь в особых случаях и в пределах его возможностей. Наконец, у самого Кошко было двадцать собственных агентов, о которых никто, кроме него, не знал. Встречался с ними он лишь на конспиративных квартирах, которых у него было три. Подбор этих агентов был на первый взгляд случайным, в действительности каждый из них мог оказать неоценимую услугу. Ведь среди них значились: старая телефонистка с телефонной станции, популярный исполнитель цыганских песен, два метрдотеля из известных ресторанов, агент похоронного бюро, служащий Главного почтамта и так далее…

Кошко смог совместить систему многостепенной агентуры с первой в русской полиции попыткой создания статистики. Каждый надзиратель должен был к шестому числу составить полный по графам список всех преступлений и происшествий на его участке, а также принятых мер и состояния расследования. На основании этих докладов специальный чиновник составлял месячную сводку по Москве, которая вывешивалась на стене в кабинете начальника сыскной полиции, и в ней чертились кривые разного рода преступлений, так что за год можно было не только объективно увидеть состояние дел по участкам Москвы, но и определить, в каком из них тот или иной вид преступлений расцветает, и обратить на это особое внимание.

Кошко знал, что преступность в Москве особо поднимается по праздникам, когда к Рождеству, Пасхе, Троице и Духову дню вся окрестная шпана стягивается в столицу в надежде на легкий заработок. Для того чтобы бороться с этим бедствием, Аркадий Францевич устраивал под праздники общие облавы с участием не только своих агентов, но и мобилизованных для того полицейских. Кстати, всех задержанных бродяг поутру кормили, а затем брили, стригли, чтобы перед тем, как отпустить или препроводить в тюрьму, сфотографировать и снять отпечатки пальцев для архива. Это неоднократно помогало сыщикам в их работе. В любом случае Кошко до конца своих дней гордился тем, что на Пасху четвертого года его службы в Москве не произошло ни одной крупной кражи.

Итак, секретная квартира на Николо-Песковском была задействована. Кошко не рассчитывал, конечно, что на удочку попадется сам убийца, но надеялся, что соблазн окажется неодолимым для кого-нибудь из сообщников или знакомых преступника, видевших у него этот портсигар.

На второй же день артистка императорских театров госпожа Незнамова ворвалась в кабинет Аркадия Францевича и с порога закричала:

— Мы поймали убийцу!

Кошко лишь ухмыльнулся — он привык к тому, что самые светлые надежды обычно не сбываются. Агентша рассказала следующее:

— Лакей, сидевший у двери, услышал, как кто-то поднимается к ним. Актриса бросилась к роялю и запела: «Не искушай меня без нужды». В дверь постучали. Вошел и остановился на пороге молодой человек, почти юноша, который спросил, может ли он видеть госпожу Незнамову? Будучи представлен актрисе, юноша спросил, она ли давала объявление в газетах?

— Разумеется! — воскликнула Незнамова. — Но где же мой портсигар?

— Я не мог его принести, но точно знаю о его местонахождении,- ответил юноша.

Агентша изобразила разочарование и произнесла:

— Но почему я должна вам верить?

— А я вам точно опишу ваш портсигар,- сказал юноша.- Такие расскажу про него вещи, которые никто, простите, и не подозревает. Я знаю, например, что внутри есть вырезанное ваше имя, Вера Александровна.

Окажись Кошко в тот момент рядом, он бы отдал себе должное: имя агентши было выбрано не случайно.

— Ах,- воскликнула актриса Незнамова,- вы и в самом деле знаете мою маленькую тайну! Так говорите же скорее, где спрятан мой портсигар?

— Как можно, мадам! Сначала деньги!

— Маэстро! — крикнула тогда актриса Незнамова, обращаясь к концертмейстеру, ожидавшему исхода беседы в соседней комнате.

Дверь отворилась, и в комнату вбежали концертмейстер и лакей, держа в руках револьверы. Эта эффектная сцена повергла юношу в жуткий страх.

— Берите его, господа! — Незнамова сыграла свою лучшую роль.

В полицейском управлении юноша назвался Семеном Шмулевичем, православным, учеником часовых дел мастера Федорова с Воздвиженки.

Приведенный к Кошко, он поспешил рассказать всё, что ему было известно. Оказывается, портсигар Киреева был куплен его хозяином неделю назад у зашедшего в лавку солдата за 24 рубля. Хозяин спрятал портсигар. А когда ученик прочел объявление, то подумал: за тысячу рублей я согласен потерять такого хозяина, как господин Федоров. За тысячу рублей можно купить собственную лавку. И Шмулевич пошел по адресу.

— Знаете ли вы,- сказал, выслушав неверного ученика, Кошко,- что портсигар был найден у мертвого человека?

— Нет! — закричал Шмулевич. — Этого не может быть!

И начальник полиции поверил, что, кроме желания заработать, злого умысла у Шмулевича не было.

Первым делом Кошко вызвал, как и положено, дактилоскописта, но отпечатки пальцев Шмулевича не совпали с отпечатками пальцев убийцы. Впрочем, иного Кошко и не ожидал.

Когда через час в сыскное управление доставили часовщика Федорова и ввели в кабинет Кошко, Аркадий Францевич понял, что и этот человек в убийцы не подходит. Относительно молодой, но уже дородный кудрявый часовщик держался спокойно и не скрывал, что и на самом деле купил портсигар у солдата, а через два дня с выгодой перепродал его другому покупателю. С тем Кошко его и отпустил, велев, как и всем прочим, оставить на прощание отпечатки пальцев.

Сам он остался в кабинете и предался мрачным мыслям — расследование снова зашло в тупик, и на этот раз никакого выхода Кошко не видел.

И тут в кабинет вошел начальник дактилоскопической лаборатории. Он не скрывал торжества: отпечатки пальцев Федорова обнаружились на портсигаре!

Тут же Федоров был задержан. И Кошко предъявил ему обвинение в убийстве. Федоров был искренне поражен и категорически отрицал вину. Тогда Кошко прочел ему небольшую лекцию о дактилоскопии и показал два набора отпечатков — оба принадлежащих Федорову.

И тут часовщик совершенно спокойно ответил:

— А может, и были мои пальцы на этом портсигаре. Я же его сколько в руках крутил! Два дня любовался. Но ведь я же не отрицаю, что этот проклятый портсигар держал в руках.

Кошко понимал, что вряд ли удастся убедить присяжных в виновности часовщика, если не будет других улик. Но где они?

Чтобы эти улики получить, Кошко вновь вызвал неверного ученика Семена Шмулевича и был с ним суров.

— Я знаю,- сказал генерал, поднимаясь из-за большого стола,- что твой хозяин убийца. Он пойдет на каторгу. Но вот пойдешь ли на каторгу ты, Семен, мы еще не решили!

Бедняга готов был рыдать. Он проклинал тот день, когда соблазнился тысячью рублями.

— Ты давно служишь у Федорова? — прервал сетования Шмулевича полицейский генерал.

— Четвертый год, ваше превосходительство.

— Куда он ходит, твой хозяин? Кто его закадычные друзья или любимые женщины?

— Нет у него друзей, а ходит он только к своей мамаше, которая живет на Слободе за Дорогомиловской заставой.

— И часто он ходит к матери?

— Раз в неделю.

— Тогда слушай, Шмулевич. Когда твой хозяин пойдет на каторгу, ты наверняка потеряешь место. Но если ты согласишься помочь следствию, то я выделю тебе из специальных средств сто рублей и пристрою тебя в другую часовую мастерскую. Но для этого ты должен выполнить мое поручение. И непростое.

— Приказывайте!

— Я думаю, что твой хозяин убил человека ради бриллиантового колье и спрятал его у матери на Дорогомиловке. Мы могли бы устроить обыск в лавке Федорова и даже в доме его мамаши, но полагаю, что часовщик успел к этому подготовиться и мы ничего не найдем. Так что вся надежда на тебя. Для мамаши ты не чужой человек, тебе она доверится. Так что сегодня к вечеру прибежишь к ней, запыхавшись, и передашь ей узелок. В нем будут драгоценности. Ты скажешь: «Хозяин велел вам спрятать узелок там, где вы спрятали бриллианты. Он хотел сам прийти, да за ним следит полиция». Отдашь узелок — и дёру. Сможешь?

— Как не смочь, конечно, смогу.

— Только она не должна ничего заподозрить. Заподозрит — не видать нам драгоценностей, а тебе ста рублей.

— Всё выполню! — поклялся Семен.

В тот же день закипела работа. Освободившаяся от засады компания актрисы Незнамовой отправилась по лавочкам, где продавали дешевые поддельные драгоценности, и под видом театральной нужды закупила их достаточно, чтобы заполнить узелок. Шмулевич, получив узелок, помчался на извозчике на Дорогомиловскую заставу, а следом за ним последовал инспектор Муратов.

Кошко оставался ждать и молить Бога, чтобы операция не провалилась.

В девять вечера возвратился Семен и сообщил, что сделал всё, как было приказано. Мамаша Федорова обещала всё выполнить, как велел сын. Семен получил сто рублей и отправился домой.

Утром в кабинете Кошко появился инспектор Муратов и положил на стол сверкающее тяжелое бриллиантовое колье. Он рассказал, что провел в засаде не меньше двух часов и, лишь когда стемнело, из дома вышла федоровская мамаша с лопатой, возле колодца она вырыла жестянку из-под печенья, куда и уложила узелок, привезенный Шмулевичем. Затем закопала жестянку вновь.

Когда Кошко показал колье Федорову, тот сразу догадался обо всём и уже не стал запираться — слишком велика и окончательна была потеря.

Федоров рассказал, что о колье он проведал от приказчика Ааронова, которого знал еще учеником. При случайной встрече он пожаловался Ааронову, что дела идут плохо, а приказчик в ответ расхвастался, как широко живут его хозяева — Штридман и Озолин. И даже рассказал, что Озолин сейчас в Ростове, где покупает колье стоимостью больше полусотни тысяч рублей. В припадке хвастовства Ааронов даже показал Федорову телеграмму, в ней Озолин сообщал, когда и каким образом и вагоном приезжает в Москву.

Тут-то Федоров понял, что у него есть один шанс в жизни — именно завтра. Больше такого случая не будет.

Главное — ввести полицию в заблуждение. И тогда в дело пошел портсигар, бумажник и даже платок, купленный специально для такого случая.

От наивного хвастуна Ааронова Федоров узнал также, что Озолин берет маленькое одноместное купе. Так что он не боится грабителей.

Той же ночью Федоров выехал в Тулу, где дождался ростовского поезда, стоявшего там несколько минут. Он увидел Озолина, которого знал в лицо, и тут же купил в кассе билет в мягкий вагон.

Когда поезд отошел от Тулы, Федоров скрылся в купе и прождал час, полагая, что если Озолин задремал, то сейчас самое время совершить задуманное — ближе к Москве в поезде начнется суматоха.

У Фёдорова был железнодорожный ключ, с помощью которого он открыл дверь в купе. Озолин спал, не раздеваясь. Закрыв дверь, Федоров вытащил купленный на толкучке нож и по самую рукоять вонзил в сердце ювелира. Тот не вскрикнул и даже не пошевелился — тут же перешел в мир иной. Теперь оставалось обыскать труп, подменить вещи и, заперев купе, возвратиться к себе.

Федоров отправился на каторгу.

Остается лишь добавить, что Семен Шмулевич не стал часовым мастером. Его прельстила опасная, но увлекательная работа секретного агента уголовного розыска. Правда, по причине несмелого характера, карьеры он не сделал, но вскоре отыскал для себя занятие по душе и стал самым первым в Москве специалистом по поиску пропавших собак и кошек. Он вернул счастье многим людям, потому что, привязавшись к домашнему животному, люди пожилые и особенно одинокие сильно переживают пропажу любимцев.

В конце апреля 1886 года, в субботу, Туи и Артур решили вдвоем написать письмо сестре Артура Лотте. Никто им не мешал, никто не звонил в дверь — вся округа пребывала в церкви, лишь гордая чета агностиков Дойлов, чего, конечно, соседи простить не могли, именно в эти святые часы занималась семейными делами. Начала письмо Туи: «Артур закончил маленький роман, он назвал его „Этюд в багровых тонах“. Вчера вечером он отправил его по почте в Лондон». Итак, написана первая детективная повесть. Месяц прошел в нетерпеливом ожидании. Наконец пришло письмо от редактора журнала «Корнхилл мэгэзин», в котором тот жаловался на денежные затруднения, сообщил, что повесть напечатать не сможет, потому что она слишком длинна для одного номера. Но притом редактор признался, что сам читал «Этюд в багровых тонах» с наслаждением и убежден, что повесть надо отправить в книжное издательство. Пережив разочарование, Артур тут же послал рукопись в Бристоль в издательство «Эрроусмит».

И опять Конан Дойл в ответ получил письмо, в котором издатель вежливо, но твердо отказался от «Этюда в багровых тонах». Уровень повести показался ему недостаточно высоким для столь солидного издательства. Артур, под влиянием Шерлока Холмса увлеченно занимавшийся криминалистикой, доказал Туи как дважды два, что рукопись в издательстве даже не прочли.

Пришлось снова идти на почту. На этот раз он послал рукопись (и получил отказ) в издательство «Фред Уорн». Судьба повести, казалось бы, была решена, и отрицательно, как и тех первых опусов доктора, которые он безуспешно отсылал в журналы. Но Артур и верная Туи не могли понять одного — неужели они настолько самоуверенны и наивны? Ведь повесть интересная. Она понравилась всем друзьям и родным. Глубоко огорченный Конан Дойл писал матери: «Мне кажется, что ни один из издателей не удосужился прочесть мою повесть. Истинно, что литература — ракушка, которую очень трудно раскрыть. Но всё хорошо кончится, даю тебе слово, мама!».

Успокоив себя такими словами, он снова склеил пакет и отправил злополучную повесть в издательство «Уорд, Лок и К°». Наконец-то в дело вмешался счастливый случай! Профессору Беттани, главному редактору издательства, читать «самотёк» было недосуг. Но жена его была страстной любительницей литературы. И часто брала на себя неблагодарный труд просматривать рукописи графоманов в поисках жемчужных зерен. Повесть она прочла за один вечер, примчалась к припозднившемуся профессору в кабинет и с порога закричала:

— Это же прирожденный новеллист! Ты не представляешь, какую замечательную повесть он написал!

Знавший эмоциональный характер своей супруги, профессор всё же попросил положить рукопись на стол, и через несколько дней жене удалось заставить его прочесть повесть. Профессор прочел и задумался. Он был неглуп. Он понял, что имеет дело не с графоманом, а со сложившимся и интересным писателем. И он предложил рукопись совету директоров.

Директора издательства были людьми солидными, а так как в те времена детективных романов и повестей еще почти не существовало, то они определили повесть как «дешевую литературу», но признали, что покупатель на нее найдется. И вот Конан Дойл осенью получил письмо, в котором сообщалось, что, так как рынок уже заполнен дешевой литературой, в текущем году «Этюд в багровых тонах» издать не удастся. Они смогут напечатать повесть в будущем году и предлагают за это и все возможные последующие издания 25 фунтов стерлингов.

Как ни беден был Конан Дойл, условия показались ему откровенно грабительскими. Да и термин «дешевая литература» далеко не всегда приятен автору. Первым побуждением его было востребовать повесть обратно, но, посоветовавшись с Туи, Артур всё же попробовал защитить свои права. Он написал в издательство, прося заключить договор, по которому ему причитался бы какой-нибудь процент за каждый проданный экземпляр.

Ответ пришел в конце ноября. Автору было отказано категорически. В письме говорилось, что повесть невелика и ее придется включить в какой-нибудь сборник, поэтому определить процент, причитающийся мистеру Конан Дойлу, невозможно. Так что либо 25 фунтов — либо берите рукопись обратно.

Сумма была мизерная. Ее хватило бы только на новое платье для Туи. Но Артур согласился — никого больше приключения Шерлока Холмса не интересовали.

Оставалась надежда, что повесть прочтут, она понравится читателям или критикам, и тогда… Что тогда, Конан Дойл не очень представлял.

Но удар был настолько чувствителен, что несчастного Шерлока Холмса изгнали из дома, постарались забыть о нем. Доктор Артур решил стать автором знаменитых исторических романов — и никаких детективов, никакой «дешевой литературы»!

Конан Дойл был горячим поклонником Стивенсона. Его шотландских романов. Возможно, поэтому он избрал для романа бурные события в Англии в конце XVII века, борьбу католиков и протестантов. Роман решено было назвать «Мика Кларк».

Всю зиму 1887 года Артур собирал материал, потратил немало усилий на исторические исследования, ездил по тем местам, где должно происходить действие, проводил свободные дни в музеях и библиотеках — Артур был настойчивым исследователем. К тому же он в ту зиму увлекся оптикой, предполагая переехать в Лондон и заняться глазными болезнями. 1887 год промелькнул быстро, за делами и заботами. Честно говоря, Артур даже стал забывать о своем неудачном опыте в детективной литературе. Но тут, в конце осени, с почты принесли пакет. В нем «Рождественский альманах», где был опубликован «Этюд в багровых тонах».

Ни читатели, ни критики повести не заметили. Да и кто из серьезных критиков станет читать «Рождественский альманах» — мало ли их выходило в те годы! Правда, сборник раскупили и издательство решило переиздать его, причем Конан Дойлу напомнили, что ему за переиздание ничего не положено.

К весне 1888 года Конан Дойл закончил «Мику Кларка». Он был убежден, что роман выйдет в свет и на полученный гонорар можно будет отправиться в Париж и всерьёз заняться изучением глазных болезней. «Когда же я узнаю там всё, что можно узнать, я вернусь в Лондон и стану глазным хирургом, но притом не оставлю литературу».

А тем временем «Мика Кларк» начал печальное путешествие по редакциям. Редактор «Корнхилла» прислал Артуру письмо, в котором требовал ответить, как может такой серьезный и способный человек тратить время сначала на детективы, а теперь на исторические романы, которые никому не нужны? Издательство «Блеквунд» не сочло нужным объяснить свой отказ. Газета «Глоб» сообщила, что в романе нет любовной линии, без которой читатель тратить время на него не пожелает. А из издательства «Бентли» сообщили, что роман вообще неинтересен. Целый год рукопись бродила по редакциям и издательствам, и с каждым днем настроение Конан Дойла падало. Даже веселья и добродушия Туи не хватало, чтобы игнорировать новые и новые оскорбительные письма издателей. Поездка в Париж стала недостижимой мечтой. Что же, всю жизнь провести бедным портсмутским врачом, ставить клизмы старым дамам, принимать клерков и пенсионеров?

И вдруг в самом конце 1888 года роман приняло издательство «Лонгманз». Правда, с одним условием — сократить его на 170 страниц, так как именно на столько страниц роман толще, чем пользующийся успехом роман Хаггарда «Она». Разумеется, Конан Дойл принял все условия издателя и в ответ получил заверения, что «Мика Кларк» выйдет в свет в начале будущего года. Поскольку Туи ждала ребенка, Артур объявил, что в его семье начинается соревнование, кто увидит свет первым — его роман или его ребенок.

Мэри-Луиза Конан Дойл победила. Она появилась на свет в январе 1889 года, отец сам принимал роды, так же как принимал их уже тысячу раз у своих пациенток, и, как потом признавался, долго не мог поверить, что этот ребенок — его собственный. А еще через две недели вышел «Мика Кларк». И не только вышел — его заметили! В газетах появились рецензии, критики обратили внимание на нового автора. Если роман переиздадут, то мечта о Париже может материализоваться… А пока Конан Дойлу захотелось написать роман о средневековье, о рыцарской чести, о Столетней войне.

И тут пришло письмо из Нью-Йорка. Американский издатель Липпинкот прочел случайно «Этюд в багровых тонах». Повесть ему понравилась. Он спрашивал, не напишет ли мистер Конан Дойл еще одну такую же повесть, чтобы издать их вместе в одном томе? Только при одном условии: чтобы героем был сыщик Шерлок Холмс.

Шерлок Холмс… Они с Туи почти забыли о нем. И если бы не постоянная нужда в деньгах, Артур не согласился бы на предложение. Роман о средневековье уже захватил писателя, и откладывать его в сторону так не хотелось!

Конан Дойл, так подробно рассказывающий в записных книжках о своих планах, о работе, ни словом не обмолвился о повести «Знак четырех», которую, как и договорились, написал в том же году. А в феврале 1890 года первая книга о Шерлоке Холмсе увидела свет. И опять же критики ее не заметили. И если как исторический романист Конан Дойл уже обратил на себя внимание, приключения Шерлока Холмса никого не интересовали.

Где же проходит тот рубеж, после которого Конан Дойл становится знаменитым и единственным создателем Шерлока Холмса?

Мы привыкли к рассказам о том, как читатели будут умолять Конан Дойла не убивать, а если уж не убить невозможно, то оживить великого сыщика, как дом 2216 по Бейкер-стрит станет местом паломничества туристов, как появятся сотни фильмов и пьес о Холмсе, как расплодятся подражатели, как каждый создатель детективов вплоть до наших дней будет считать себя учеником и наследником Конан Дойла. Сам автор видится по портретам и фотографиям весьма солидным джентльменом, сэром Конан Дойлом, усатым, спокойным, с неизменной трубкой в зубах, как бы вне времени и возраста.

Но мы-то ведем рассказ о долговязом молодом человеке, который, в общем, случайно занялся выдумыванием историй о Шерлоке Холмсе, о докторе, который собирается в Париж, чтобы изучать глазную хирургию, играет в футбол и крикет и танцует со своей милой Туи. Ведь он замыслил сыщика Шерлока Холмса в двадцать шесть лет.

И всё же, при всем нашем уважении к творчеству знаменитого английского писателя, автору чудесных исторических романов и фантастических повестей «Затерянный мир» и «Марракотова бездна», приходится признать, что Конан Дойл не имел бы и десятой доли популярности, если бы рядом с ним не жила странная парочка: Шерлок Холмс и Джон Ватсон.

А раз мы пишем о детективе, то момент, когда Шерлок Холмс из персонажа не замеченных никем повестей стал лицом более реальным для многих, чем премьер-министр Великобритании, представляет определенный исторический интерес.

После выхода в свет первой книги «Знак четырех» Конан Дойл продолжал трудиться над «Белым отрядом». Этот исторический роман, признанный критиками и читателями одним из лучших романов такого рода, вышел в 1891 году. Хороший роман, соглашались все. А что же дальше?

Уже восемь лет Артур врачует в своем приходе, вышли первые книги, Туи наклеила в альбом немало вырезок с хорошими и не очень хорошими отзывами. Но денег романы и повести так и не принесли. Врачебная практика позволяет лишь сводить концы с концами. Тем более что отец умер, и приходится помогать матери и сестрам.

Конан Дойл всё еще не решил, что с ним будет дальше. Внешне такой спокойный, такой настоящий англичанин, сама сдержанность, на самом деле он находился в страшном внутреннем напряжении. И свидетельством тому внезапный отъезд в Берлин.

В то время было объявлено, что в Берлине доктор Кох открыл лекарство против туберкулеза. Это была сенсация номер один. Сегодня, когда туберкулез в «табели о рангах» опасных болезней отступил довольно далеко, трудно понять, насколько ужасной эта болезнь казалась да и была в пыльных городах Европы. Впрочем, вспомните, скольких писателей, поэтов, ученых погубила чахотка. Вспомните, какое место занимает туберкулез и смерть от него в произведениях литературы. Тогда, в конце прошлого века, туберкулез был страшнее, чем СПИД сегодня, и мнение о том, что человечество может вымереть именно от туберкулеза, было весьма широко распространено.

Отправляясь в Берлин, Конан Дойл как бы предчувствовал трагедию, с которой вскоре столкнется сам.

К достижениям Коха Конан Дойл отнесся сдержанно. Он стал свидетелем того, как в надежде на чудодейственную вакцину тысячи больных бросились в Берлин, умирая в поездах, в гостиницах, на пороге клиники. В статьях, которые Конан Дойл написал по приезде, он подчеркивал, что предстоит еще большая работа и нельзя надеяться на панацею. И в этом тоже было предвидение.

Там же, в Берлине, Конан Дойл вдруг понял, что он не хочет больше жить в Портсмуте и заниматься медициной. Всё. Наступил кризис, перелом. Что угодно — только не продолжение восьмилетней каторги, одинаковых дней и одинаковых вечеров.

Потому, вернувшись из Берлина, Артур сказал Туи:

— Собирайся! Едем!

— Куда? Когда?

— Немедленно, сегодня, завтра. В Вену. Я намерен пройти там курс обучения глазной хирургии.

— Но дом, практика…

— Гори всё синим огнем!

И верная Туи сказала:

— Разумеется, дорогой. Завтра мы уезжаем в Вену. Провожать доктора пришел весь город. Этого он сам не ожидал. Научное и литературное общество Портсмута устроило торжественное собрание по этому поводу, и председательствовал на нем доктор Ватсон, вовсе не униженный тем, что угодил в детективную историю (впрочем, тогда он об этом мог еще и не подозревать). Затем собрались пациенты. Они принесли цветы и подарки… В общем, получилось всё трогательно.

Месяцы в Вене он провел, слушая лекции и занимаясь у австрийских профессоров. И хоть был ранее убежден, что с Шерлоком Холмсом покончено, но и в Вене, а потом в Лондоне, куда переехал, вернувшись с континента, продолжал писать небольшие рассказы о сыщике. За 1891 год их набралось шесть.

Когда Дойлы вернулись из Вены, Артур еще колебался — он заказал табличку «Глазной специалист» и намеревался повесить ее на двери. Но тут поступило выгодное предложение от популярного журнала «Стренд». Редактор предложил за каждый рассказ по 35 фунтов, оставляя ему свободу затем печатать эти рассказы в сборниках.

Именно с шести рассказов, опубликованных в 1891 году в «Стренде», началась слава Шерлока Холмса и, разумеется, его создателя.

Первые две повести были напечатаны маленьким тиражом и не в самых популярных изданиях. Были они велики, и, честно говоря, их нельзя отнести к высшим достижениям эпопеи о Холмсе. Иное дело — массовый журнал. И иное дело — короткий рассказ, который можно прочесть за вечер.

Первый из шести рассказов вызвал интерес, о нем говорили, его обсуждали. Второй был принят горячо: читатели как бы ознакомились с правилами игры. Они уже привыкли к паре Холмс-Ватсон, они уже запомнили, где и как живет Холмс, как он говорит… Третьего рассказа ждали так, как ждут сегодня продолжения телевизионного сериала. В редакцию посыпались письма: обнаружилось, что рассказы мистера Конан Дойла — самое популярное чтение в Англии. Издатели запустили в производство последний из имевшихся у них, который назывался «Человек с заячьей губой», и поняли, что подписка под угрозой. Если они не пообещают на будущий год продолжения серии, читатели будут возмущены, и результаты разочарования опасно даже предугадать.

Редактор «Стренда» слал Конан Дойлу требовательные письма, а писателю было некогда отвечать: он был весь в новом историческом романе.

Артур написал обо всём матери. Что делать? Мать посоветовала продолжить серию — она сама подпала под обаяние Шерлока Холмса и оказалась страстной читательницей «Стренда».. Тогда Конан Дойл сдался. В письме матери в конце 1891 года он писал: «Я решился. Я напишу им сегодня письмо, что соглашусь, если они предложат мне по 50 фунтов за каждый рассказ, независимо от его длины». Последние слова он подчеркнул. И, видно, испугался собственной наглости. Потому что закончил такими словами: «Я очень зазнался, да?».

Пятьдесят фунтов в те дни были большими деньгами. Он столько в месяц зарабатывал врачебной практикой. Потому Артур был почти убежден, что теперь-то журнал от него отвяжется. Ответ был короток: «Сообщите, когда сможете прислать рукопись нового рассказа. Дело не терпит отлагательств. На ваши условия согласны».

Пришлось отложить роман. За неделю он написал два рассказа: «Голубой карбункул» и «Пестрая лента». Затем до конца года выполнил свое обещание — еще шесть рассказов. Сам перечитал их и решил, что может получиться совсем неплохая книжка. Такой еще не было. Но что сделать, чтобы больше не возвращаться к Шерлоку Холмсу?

И вот тогда зимой 1891 года впервые у Конан Дойла возникла светлая идея, которой он тут же поделился с матерью: «Я решил угробить Холмса в последней из двенадцати новелл, так чтобы и следов от него не осталось. Он меня отвлекает от более серьезных дел».

От матери пришло ужасное письмо! «Ты никогда не посмеешь этого сделать! — писала она. — Ты не должен!» Она тут же предложила ему сюжет для следующего рассказа.

Так прошел еще один год. «Стренд» не унимался. К тому же в дом к Конан Дойлу переехали две его сестры, приходилось платить за обучение младшего брата. Подрастала Мэри-Луиза… Деньги проваливались как в пропасть. Но целый год Шерлок Холмс не заходил в кабинет к своему создателю. И когда журнал «Стренд» вновь прислал отчаянное письмо, Конан Дойл придумал, как отделаться от журнала. «Вы просите двенадцать рассказов?- написал он. — Пожалуйста. Я напишу их, но за тысячу фунтов».

Это была не просто наглость (как полагал Артур), это была несусветная, отчаянная наглость. Кто он такой, чтобы за двенадцать рассказов потребовать сумму, на которую можно было купить дом? Редактор в тот же день прислал телеграмму: условия мистера Конан Дойла принимаются.

Автору оставалось только развести руками. А издатели потирали руки. Конан Дойл и не подозревал, каким золотым дождем они с Шерлоком Холмсом осыпают своих благодетелей. Тут им детективное чутье изменило.

Соотнесение дат развития криминалистики с датами выхода в свет рассказов о Шерлоке Холмсе любопытно тем, что демонстрирует своевременность и даже определенную обязательность появления именно такого Шерлока Холмса, именно в Англии и именно во второй половине восьмидесятых годов.

Интерес к сыщикам, связанный психологически с ростом понимания того, что полиция должна и обязана надежно охранять частное имущество, вел к росту симпатий к полиции. Если еще в середине века полицейский был парией, в полицию шли лишь отбросы общества, то по мере организации общества, системы прав и обязанностей буржуазных демократий образ полицейского перестал быть отрицательным. Правда, как в рассказах о Шерлоке Холмсе, так и, допустим, в многочисленных повестях и рассказах о Пинкертоне и его частном агентстве в США, деятельность героев зачастую противопоставляется деятельности государственной полиции. Но это скорее остаток прошлого, нежели взгляд, который будет господствовать в двадцатом веке. Уже в его первой половине именно сыщик из Скотленд-Ярда станет главным положительным героем детектива.

То есть революция в сыскном деле, в которой принимали участие не только ученые, медики, статистики, но и писатели, к рубежу века завершилась победой научного сыска, победой организации над любителем. Подчеркивая здесь усилия криминалистов, которые разрабатывали дактилоскопию, разбирались в ядах и анатомии, я не забываю о роли англоязычных писателей.

В Англии и США, где высоко ценилась индивидуальная свобода и в то же время кумиром оставалась частная собственность, писатели более, чем в других странах, обращались уже в девятнадцатом веке к проблеме сыска и поиска преступника. Если в русской литературе история Раскольникова в «Преступлении и наказании», будучи формально детективной, на самом деле решается в моральном плане, то Эдгар По интересуется именно проблемами криминалистики.

Избрав главным героем наших очерков Конан Дойла, нельзя не отдать должное его соотечественникам и американским коллегам. Например, велика роль в создании детективного жанра Уилки Коллинза с его «Лунным камнем», да и сам Диккенс не чурался детектива, скажем, в «Холодном доме».

Однако самый удивительный пример — это Марк Твен. Элемент детектива присущ большинству его повестей, начиная с «Тома Сойера» и «Гекльберри Финна». Менее известен у нас его детективный роман «Дневник сумасшедшего Никольса». Всё это не выходит за пределы реальности. Но вот что Марк Твен описал, не имея никаких источников, обосновал и сделал центром одной из новелл принципы дактилоскопии — это факт невероятный.

Именно в 1882 году, когда еще ни один человек в Соединенных Штатах не подозревал об отпечатках пальцев, в книге «Жизнь на Миссисипи» Марк Твен публикует рассказ о некоем Карле Риттере. Семью этого человека убили мародеры. И когда Риттер вернулся домой, он увидел, что один из убийц оставил кровавый отпечаток пальца. Этот отпечаток Риттер взял с собой и, притворяясь хиромантом, пошел по военным лагерям, предсказывая по руке судьбы солдатам. Истинной целью его было найти нужный отпечаток пальца, так как Риттер был убежден, что двух одинаковых отпечатков не существует в природе. «Есть одно у человека,— рассуждал Риттер,— то, что никогда не меняется от колыбели до могилы,— это линии подушечки большого пальца. Отпечаток пальца — единственная достоверная примета, его уже не замаскируешь». В конце концов, Риттер нашел и покарал убийцу.

Несмотря на то что в России детектив так и не стал ведущей фигурой в массовой литературе и даже уступал по популярности разбойникам и душегубам, о которых повествовали книжки-копейки на ярмарках, у нас также были любопытные и поучительные исключения из правил. Я уж не говорю о русском Видоке — Ваньке Каине, сыщике и преступнике в одном лице, успешно руководившем петербургской полицией в восемнадцатом веке, но вот упомянуть выдающегося мастера сыскного дела, пожалуй наиболее четко воплотившего в жизни принципы работы Шерлока Холмса за десятилетия до его появления, надо обязательно.

Речь идет о Иване Дмитриевиче Путилине, которому судьба, казалось бы, уготовила любую карьеру, но только не криминалистическую. Иван Дмитриевич родился в 1830 году в городе Новом Осколе Курской губернии в семье мелкого чиновника и смог получить лишь начальное образование в уездном училище. Дальше учиться было негде, да и денег в семье не было. Так что по примеру литературных и настоящих героев в двадцать лет Путилин отправился завоевывать столицу, где вместо завоевания пришлось сесть за стол и стать канцелярским служащим — ничтожеством из ничтожеств.

Обычный неудавшийся Наполеон спился бы после этого, а Путилин принялся учиться и через три года ночных занятий сдал экстерном экзамены за курс гимназии и получил право на чинопроизводство. Путилин тут же отказался от медленной, но верной карьеры в хозяйственном управлении и подался в полицию, также мелкой сошкой — младшим помощником квартального надзирателя толкучего рынка. Полагаю, что Шерлоку Холмсу такой жизненной школы пройти не удалось и, знай он Путилина лично, наверное бы, английский сыщик всю жизнь ему завидовал.

Пройдя все ступени полицейской службы, Путилин без связей, без денег, без злодейств — лишь умом, твердостью характера и нелегкой в российских условиях честностью достиг в Петербурге того же положения, которое в начале двадцатого века занимал в Москве Кошко. В 1889 году, когда Путилин ушел в отставку, он был тайным советником, то есть генерал-лейтенантом, и являл собой породистого вельможу с пышными белыми бакенбардами по моде эпохи предыдущего монарха.

Если Кошко был криминалистом двадцатого века, уповавшим в первую очередь на организацию полицейской сыскной службы: на архивы, дактилоскопию, фотографии, агентуру, то Путилин был как бы двойником Шерлока Холмса. Он полагался в основном на собственную наблюдательность и логику. В записках, которые он оставил после смерти и которые были обработаны посредственными писателями для того, чтобы составить многочисленные выпуски с картинками — «Сыщик Путилин и его подвиги»,- приводится немало примеров его сообразительности и в то же время наивности преступников шерлок-холмсовской поры.

Наиболее типичный и интересный случай из практики Путилина приводится не в записках сыщика, а в статье о нем, принадлежащей перу замечательного русского юриста Федора Кони. И этот случай тем более интересен, что не подвергся обработке очередного создателя грошовых выпусков.

Кони рассказывает, как он стал свидетелем расследования Путилина в 1873 году, когда в Александро-Невской лавре в Петербурге был убит иеромонах (высокий монашеский чин) Иларион.

Иеромонах занимал две небольшие комнаты в кельях монастыря, жил замкнуто, никого не принимал. Из-за этого монахи встревожились лишь на второй день после его смерти, когда кто-то хотел прийти к Илариону и обнаружил, что дверь к нему, обычно запертая, приоткрыта. Достаточно было отворить дверь, чтобы увидеть лежащего на полу в луже крови монаха.

Иларион был убит ножом, причем убийца был неопытен или неумел, он нанес жертве множество ран, а монах до последней секунды сопротивлялся, так что убийца, державший Илариона за длинную седую бороду, в борьбе почти всю ее вырвал, и клочья седых волос были разбросаны по всему полу. Лицо старика было исполосовано, пальцы и ладони все изрезаны ножом, за лезвие которого монах пытался схватиться.

Убийство было совершено с целью ограбления. По крайней мере, убийца знал, что украсть у старика. Исчезла мошна с золотыми монетами, но процентные бумаги, хранившиеся в келье, убийца отыскать не сумел. Видно было, что он выдвигал ящики комода, перебирал лежавшее в них белье, но не догадался поднять газету, которой было устлано дно одного из ящиков — под газетой и лежали процентные бумаги.

На столе у двери был обнаружен подсвечник со сгоревшей свечой. В чашечке, куда вставлялась свеча, было полно крови.

Судебный медик определил, что смерть наступила вечером дня два назад. Подозрение пало на кого-то из послушников, но определить, кто может быть виновен, оказалось невероятно сложно, по той простой причине, что в большом монастыре обитало множество послушников и не все принадлежали именно к лавре — некоторые приезжали или приходили из других городов и монастырей на богомолье или по иным делам.

Путилин, которому сообщили о смерти высокого духовного лица, прибыл в монастырь и осмотрел труп. Следователь поделился с ним своими опасениями, сказав, что вряд ли удастся отыскать убийцу.

Путилин ничего не ответил и стал медленно расхаживать по комнате, разглядывая находившиеся в келье вещи и размышляя. Надо учесть, что в семидесятых годах не только в России, но и в иных европейских странах не слышали еще о дактилоскопии или подобных способах определения преступников.

Затем Путилин подошел к Кони, с которым был хорошо знаком, и тихонько сказал, что к вечеру он распутает это дело.

— Как? — удивился Кони.

— Я пошлю агентов,- ответил Путилин,- по пригородным станциям. Убийца сидит в трактире около станции.

— Ну, допустим, он сидит, а как же ваши агенты его опознают?

— А у него сильно порезана правая рука,- ответил уверенно Путилин. — Видите подсвечник? В чашечке полно крови, она натекла ровно, без брызг. Это не кровь убитого, а кровь убийцы — она текла из раны обильно, значит, рана была значительная, но не хлестала — иначе бы убийца вынужден был бы свечку выпустить из руки. А он терпел.

— Но почему правая рука? — спросил Кони.

— Когда он старика резал, у него обе руки были заняты. Одной он удерживал монаха за бороду, а второй наносил удары ножом. Так что третьей руки для свечки у него не было. И только когда старик умер, он взял свечку в правую руку.

— Но почему всё же в правую? Путилин улыбнулся.

— Так ясно же! — и он подвел Кони к комоду. — Видите, убийца тщательно перерыл всё белье, искал между полотенцами и простынями деньги. Он каждое полотенце поднимал, как страницу в книге справа налево. И на каждом свернутом полотенце снизу пятно крови. Если бы он левой рукой переворачивал полотенца, то крови не было бы.

Вечером того же дня убийца был арестован агентом Путилина в станционном буфете на станции Любань. Его правая рука была ранена, и расплачивался он золотыми монетами из мошны Илариона.

Подобными историями пестрят записки Путилина, и всегда он побеждает преступника логикой и наблюдательностью. Методом Шерлока Холмса.

Дактилоскопия и опознание по Бертильону — составные части революции в криминалистике, что проходила в конце прошлого века. В то же время усилия ученых и медиков прилагались и по другим направлениям. В восьмидесятых годах наконец-то двинулась вперед судебная медицина. Патологи при эксгумации трупов начали применять микроскопические исследования волос, кожи, тканей. Именно таким образом удалось совершить немыслимое еще двадцать лет назад — установить личность человека, разложившийся труп которого был найден в реке. Судебная медицина одержала победу и в деле об убийстве Эстер Шоймоши в местечке Тисаэслар.

Для того чтобы понять суть этих перемен, полезно рассказать о некоторых наиболее громких уголовных процессах конца прошлого века. Когда я собирал материал, то обратился к воспоминаниям судей, инспекторов Скотленд-Ярда, книгам судебных журналистов, к учебникам криминалистики. И вскоре, к своему удивлению, обнаружил, что из книги в книгу повторяются одни и те же фамилии преступников, одни и те же дела. Уже через несколько дней я в различных вариантах узнал об Адольфе Беке, просидевшем семь лет за чужие преступления именно потому, что в те дни еще не было дактилоскопического анализа, об убийстве Гуфе, о деле Жанны Вебер… Во всех книгах и учебниках рассказывали о деле Гриппена, которое мне показалось совсем уж не таким запутанным и таинственным, наконец, о деле Марии Лафарг.

Я подумал: каждый день в больших городах совершались и совершаются убийства, раскрытие которых требует усилий со стороны сыщиков и криминалистов, некоторые потрясают своей жестокостью или бессмысленностью. Но лишь малый процент остался в истории. Почему, каким образом история сделала этот отбор?

Очевидно прежде всего воздействие того или иного дела на общественное мнение. Далеко не самые страшные преступления стали хрестоматийными. Но некоторые, даже не будучи невероятными или даже из ряда вон выходящими, стали сенсацией, будучи замечены и широко освещены газетами. Отсюда повышенное внимание к суду, появление на нем наиболее знаменитых адвокатов и прокуроров, а уж мемуаристы и авторы учебников послушно подчинялись «магии» знакомых имен и процессов. Вот и кочуют из книги в книгу одни и те же имена.

Так как нас отделяет уже сто лет от описываемых времен, я рассчитываю на то, что далеко не все наши читатели знают, что же натворил Джек-потрошитель и как погиб Гуфе. Главная цель книги — показать тесную связь между творчеством Конан Дойла, успехом его книг и той общественной ситуацией, в которой эти книги создавались, показать тесную связь литературы Конан Дойла с жизнью, вплоть до участия Конан Дойла в процессах в роли детектива. Следовательно, широкая известность или даже «банальность» процессов, с точки зрения криминалиста, не может стать препятствием для того, чтобы к ним обратиться. Ведь Конан Дойл читал в газетах отчеты именно об этих процессах, и именно они в определенной мере оказывали влияние на его работу.

В восьмидесятых годах оформилась и сделала большие успехи токсикология. Ее развитие было подготовлено работой таких выдающихся медиков, как Орфил, который доказал виновность отравительницы Марии Лафарг, или Жан Стас, прославившийся своим анализом улик в расследовании убийства в замке Битремон. И хоть эти события имели место за много лет до интересующей нас революции в криминалистике, на них можно остановиться, так как они — важный шаг из тех, что подготовили эту революцию.

…В конце 1850 года к священнику одной бельгийской деревни прибежали слуги из соседнего замка Битремон. Их привели туда подозрения, не случилось ли днем раньше в замке жуткое преступление. Священник с удивлением и тревогой выслушал рассказ слуг.

Граф Ипполит Бокарме, тридцатилетний владелец замка, будучи в стесненных денежных обстоятельствах, несколько лет назад женился на дочке богатого аптекаря Лидии Фуньи, рассчитывая, что с ее помощью поправит дела. Но папаша-аптекарь, не доверяя знатному зятю, оставил дочери лишь ежегодную сравнительно скромную ренту, а состояние завещал младшему сыну Густаву, одноногому болезненному инвалиду. Так что чета Бокарме горячо желала смерти младшему брату. Но вместо того, чтобы умереть, Густав решил жениться. Его невестой стала обедневшая дворянка, замок которой он выкупил из заклада: Густав намеревался последовать примеру сестры и также породниться со знатью.

Намерение Густава было . катастрофой для семейства Бокарме. Пойдут дети — и никакой надежды на деньги аптекаря не останется.

Об этом знали все, включая слуг. Когда стало известно, что утром приезжает Густав, все поняли: он решил сообщить родственникам о женитьбе и пригласить их на свадьбу.

И тут начались странные и зловещие происшествия.

Графиня приказала накрыть обед в столовой, но велела детей за стол не звать, а покормить их на кухне со слугами, чего никогда раньше не случалось. Может, в ином случае никто бы и не встревожился: мало ли о чем хозяева желают поговорить за столом, чего детям знать не следует. Но в тот день слугам, знавшим о драме графа и графини, не раз слышавшим походя оброненные проклятия в адрес этого хромца, всё казалось зловещим. Более того, графиня заявилась на кухню и сообщила, что сама будет подавать на стол — никто из слуг входить в столовую не должен.

Хозяева с гостем засиделись за обедом. Они разговаривали сначала вполне мирно, затем голоса стали повышаться. Слуги, которым велено было к двери в столовую не подходить, разумеется, столпились возле этой двери. Поэтому они услышали, как что-то тяжелое упало на пол. Послышался приглушенный крик Густава…

Горничная, что стояла ближе других к двери, то ли не смогла преодолеть любопытство, то ли в самом деле перепугалась, не случилось ли чего плохого с молодым Густавом, растворила дверь и вбежала в столовую. Но не успела сделать и двух шагов, как выросшая перед ней графиня буквально грудью вытолкала ее из комнаты. И захлопнула двери.

Но ненадолго. Еще через минуту дверь раскрылась снова и графиня побежала на кухню, крича, что ей нужна горячая вода. На кухне она объяснила слугам, что Густаву стало плохо, у него удар. Тут уж слуги прибежали в столовую вслед за госпожой.

Густав лежал на полу. Он был мертв. Рядом с ним стоял граф Бокарме. Увидев слуг, он вымыл в тазу с принесенной горячей водой руки, затем приказал принести из подвала винный уксус и раздеть шурина. Испуганным слугам он объяснил, что с помощью уксуса удается иногда оживить умерших, от удара. Поэтому он открыл рот мертвеца и принялся лить уксус ему в рот. Затем начал поливать уксусом тело мертвеца. Тем временем графиня отнесла одежду брата на кухню и бросила в бак с водой.

Граф проследил, чтобы слуги унесли тело Густава из столовой и положили на кровать в комнате горничной. Граф вернулся в столовую и запер за собой дверь.

Разумеется, слуги подглядели в замочную скважину и увидели совершенно невероятное зрелище: ползая по полу, графиня мыла его. Затем граф передал ей костыли Густава, графиня вымыла и их, а граф разломал костыли, бросил в камин. Затем хозяин выбежал из столовой, спустился на кухню и взял там большой нож. Вернувшись в столовую, он принялся скоблить уже вымытый пол. Только под. утро граф и графиня удалились в свою спальню и заснули. А слуги, как только убедились в этом, побежали к священнику.

На следующий вечер в замок прибыли следователь, жандармы и врачи. Бокарме долго отказывался принять следователя — он был мрачен и растерян. Когда следователь вошел в столовую, он обнаружил, что граф за целый день так и не замел следов своей деятельности: камин был полон полусожженных бумаг, на полу грудами лежали так и не выметенные стружки. К тому же следователю показалось, что руки графа исцарапаны. А на лице Густава он также увидел синяки и царапины.

Врачи осмотрели труп. Они увидели, что рот и пищевод его обожжены. Поэтому врачи решили, что Густав скончался от едкой кислоты, вероятно, серной, которую ему залили в рот. Граф с негодованием отверг подобные подозрения.

Графа и графиню арестовали, а внутренности Густава отправили на исследование в Брюссель, где трудился профессор химии Жан Стас, молодой, но уже известный ученый. Ему и следовало определить, что случилось с Густавом. Причем Стас должен был сделать это в своей маленькой частной лаборатории — лабораторий в полиции еще не существовало, и они появятся не скоро.

Итак, Стас знал только диагноз врачей, что осматривал Густава: смерть от приема серной кислоты. Профессор полагал, что анализ будет недолгим, так как к тому времени симптомы отравления кислотами были уже известны и описаны. Но никаких следов серной кислоты и вообще какой бы то ни было кислоты в организме Густава не обнаружилось. Правда, от останков пахло уксусом, хотя уксуса в пищеводе и желудке не оказалось. Стас обратился к протоколам допросов слуг и узнал, что граф тщательно поливал Густава уксусом. Стас задумался: зачем это было сделано? Видимо, чтобы уксусом нейтрализовать или ликвидировать следы какого-то другого яда.

Тогда уже умели определять, в трупах мышьяк и стрихнин. Но опытов с растительными ядами еще не проводилось. Стас же, проверив и откинув все известные яды, начал опыты с экстрактом из содержимого желудка убитого. Работа его заняла несколько недель — профессор не покидал лаборатории до тех пор, пока весьма сложным путем не выделил из экстракта никотин. Добившись этого, он сам себе не поверил и долго еще продолжал опыты, чтобы избежать ошибки: ведь никто до него никотин из органов человека не выделял. Разгадывая убийство Густава Фуньи, Жан Стас не только выделил никотин, но и выработал методику для обнаружения иных ядов растительного происхождения.

После этого профессор направил экстракт следователю с письмом, в котором рекомендовал выяснить, не имел ли граф дела с никотином. Ведь его в аптеке не купишь.

Следователь далеко не сразу поверил брюссельскому профессору: сама идея казалась абсолютно бессмысленной. Да и граф, когда его спросили об этом, выказал такое удивление, что следователю стало неловко. Граф требовал немедленного освобождения, утверждая, что не имеет отношения к смерти шурина.

И всё же следователь снова поехал в замок и допросил слуг. Но никотина никто из них не видел. Правда, садовник припомнил, что всё лето граф занимался разведением растений для приготовления одеколона. Так как одеколон и никотин ничего общего не имеют, следователь пропустил было слова садовника мимо ушей, но, уходя, на всякий случай поинтересовался, какие же растения выращивал граф для одеколона.

— Табак,- ответил садовник.- Он хотел сделать мужской одеколон с запахом табака.

Тогда-то следователь воспрял духом. Оказывается, граф растил табак до конца октября, затем снял все листья и отнес наверх, где в кабинете с помощью реторт и склянок эти листья выпаривал и извлекал из них сок.

И еще: за десять дней до приезда Густава граф прекратил свои опыты, а когда служанка вошла к нему в кабинет, она увидела, что все приборы куда-то исчезли.

Обыск в замке ничего не дал, зато следователю удалось узнать от кучера, что тот как-то летом возил графа в Гент к профессору химии. Профессора отыскали, и он рассказал, что некий молодой господин в самом деле брал у него консультацию касательно извлечения никотина из табака и выяснил также, насколько чистый никотин смертелен.

Теперь следователь знал, что искать. Он отправил на анализ стружки с пола в столовой, одежду Густава и графа. А полицейские, которым было приказано перекопать окрестности замка, вскоре нашли целое кладбище уток и кошек, на которых граф испытывал действие никотина.

Оставалось непонятным, почему же рот и пищевод Густава так обожжены, что врачи заподозрили отравление серной кислотой? И на это дал ответ профессор Стас. Он показал на опытах с собаками, что сам по себе никотин убивает, но не обжигает. Но если, дав никотин, вы захотите избавиться от его характерного запаха с помощью уксуса, то соединение никотина и уксуса обжигает ткани. Об этом граф не знал.

На процессе граф был вынужден признаться, что Густав был отравлен никотином, однако клялся, что это произошло случайно: жена перепутала бутылку и вместо вина дала родственнику рюмку никотина. Это оправдание присяжные во внимание не приняли, граф был обезглавлен. Его жена была приговорена к пожизненному заключению.

Это дело характерно тем, что обе стороны делали ставку именно на необычные методы работы: преступник изобрел яд, который при нормальных условиях обнаружить в организме не смогли бы, и следствие вынуждено было бы признать, что Густав умер от естественных причин. Но следствие обратилось к науке, и граф потерпел поражение.

Началось соревнование между криминалистами и преступниками, особенно если последние сами были врачами и знали свое дело. Следующий триумф токсикологии также связан с этим соревнованием. И относится уже к годам сыскной молодости Шерлока Холмса.

В 1892 году нью-йоркский журналист Уайт зашел по делу в контору шерифа и увидел там человека весьма подозрительного вида, назвавшегося Смитом. Он обвинял доктора Бьюкенена в том, что он убил свою жену.

История показалась шерифу пустой, зато журналиста заинтересовала жизненным драматизмом и определенной пикантностью. Он почувствовал, что из этого можно сделать интересный материал.

Смит рассказал, что года три назад в публичном доме, который держала Энн Зутерланд, начал регулярно бывать молодой доктор. Сначала он интересовался девицами, затем его интерес переключился на саму бандершу, женщину непривлекательную, куда старше Бьюкенена.

Смит, который служил в том публичном доме кем-то вроде вышибалы или охранника, испугался, что может потерять доверие хозяйки и работу. Потому он стал наводить справки о докторе. И узнал, что тот был женат на молодой женщине, которая покинула супруга из-за его распутства. Но никаких мер Смит принять не успел, потому что Энн поддалась чарам доктора, продала публичный дом, вышла за доктора и уехала с ним в Нью-Йорк.

Смит утверждал, что жили супруги плохо, и вскоре Энн умерла, как утверждает тамошний врач, «от сердечного приступа», тогда как Смит может поклясться, что сердце у мадам было здоровым и ее попросту отравил охотник за ее деньгами проклятый Бьюкенен. И он даже знает, как он ее отравил, — морфием! Недаром доктор говорил своим приятелям, что Энн морфинистка. Но ведь Энн ненавидела наркотики и наркоманов!

Уайт вспомнил о том, что недавно присутствовал на процессе, где обвинялся человек, отравивший жену морфием. И даже вспомнил, как врачи определили, что это именно морфий, — оказывается, при смерти от отравления морфием зрачки жертвы настолько уменьшаются, что почти исчезают. Внимательный врач всегда догадается, послужил ли причиной смерти морфий.

И вот Уайт решил провести собственное расследование смерти Энн Бьюкенен. Сначала он попытался отыскать доктора. И он выяснил, что тот вернулся в свой родной город и, более того, снова женился на своей первой жене! Теперь они собираются вернуться в Нью-Йорк, чтобы получить большое наследство, оставшееся от Энн.

В беседе с одним из приятелей Бьюкенена Уайту удалось узнать, что доктор как-то похвалялся, что смог бы отравить человека морфием, но никто бы об этом не догадался. Тогда Уайт отправился к врачу, который лечил Энн и выдал свидетельство о смерти от сердечного приступа. Врач сказал, что у него вначале возникли подозрения, не имеет ли он дело с отравлением, но когда он исследовал зрачки, то обнаружил, что они ничуть не уменьшены — а это верный симптом, что морфий здесь не замешан.

Уайту стало ясно, что Бьюкенена ни в чем не обвинишь. Ведь прежде чем пойти на эксгумацию трупа, обязательно допросят лечащего врача, и его свидетельство, что морфия не было, будет решающим. А на чем тогда строить обвинение? На ненависти вышибалы публичного дома? На том, что Бьюкенен вернулся к прежней жене?

Но всё же Уайту не хотелось отказаться от этого дела — он был внутренне убежден, что Смит прав, и полагал, что если он бросит это дело, то отравитель останется на свободе, чтобы завтра снова приняться за дело. Уайт решил встретиться с Бьюкененом.

Уайт отыскал его в ресторанчике. Тот оказался совершенно ничтожной личностью в толстых очках. Уайт долго разговаривал с ним, пытаясь сбить с толку неожиданными вопросами, но Бьюкенен был совершенно спокоен и ничего не опасался.

Уайт разговаривал с ним, и в голове всё время вертелась мысль: что же неладно в образе Бьюкенена, что же. смущает? Кого тот ему напоминает? И, уже расставаясь с Бьюкененом, он вспомнил!

Когда-то у Уайта был приятель, страдавший глазной болезнью. Он часто ходил к окулисту для обследования глазного дна. И возвращался со странно расширенными от атропина зрачками. И вот такие расширенные зрачки были у Бьюкенена. А что, если он, после смерти Энн, накапал ей в глаза атропина? И от взаимодействия морфия и атропина зрачки остались нормального размера?

Уайт бросился к медсестре, которая ухаживала перед смертью за Энн, и та вспомнила, что Бьюкенен лечил жену от какого-то глазного недуга и капал ей в глаза капли.

Уайту удалось добиться эксгумации. В теле Энн обнаружили большое количество морфия.

Суд над Бьюкененом начался в марте 1893 года. Он продолжался долго и превратился в спор между химиками и патологоанатомами. Защита строилась на том, что некоторые трупные яды могут давать те же реакции, что и морфий. Так что неизвестно, отравил жену Бьюкенен или нет. И когда защите удалось поколебать присяжных, она совершила ошибку. Адвокат дал слово самому Бьюкенену, который настолько запутался под вопросами прокурора, что сам себя загубил. Его казнили в 1895 году. Так что к тому времени, когда Шерлок Холмс стал пользоваться всемирной известностью, криминалистика сделала еще шаг вперед.

В те же годы определился прогресс и в других областях криминалистики. В ней возникли направления, которых ранее не существовало. Например, баллистика. Дело шло к возникновению полицейских лабораторий и созданию специальной должности экспертов-криминалистов.

Впрочем, криминалистика развивалась во всём мире довольно неравномерно. И если говорить о торжестве научных методов, то Великобритания оставалась далеко позади, она отставала не только от Франции, но в некоторых аспектах и от Аргентины.

И очевидно, нужен был только толчок, чтобы общественное мнение страны проснулось и потребовало перемен.

Этим толчком стал Джек-потрошитель.

Началась эта история 7 августа 1888 года в одном из самых бедных районов Лондона, застроенных ветхими домами, населенных народом нищим и далеко не всегда честным.

Жильцы дома, называвшегося Джордж-Ярд, муж и жена Махони, вернулись к себе в квартиру в два часа ночи. Ничего подозрительного на лестнице они не увидели. Через полтора часа домой вернулся другой жилец, шофер такси. Поднимаясь по темной лестнице, он заметил на площадке второго этажа скорчившуюся фигуру. Он решил, что на лестницу забрел пьяница. В пять утра, когда уже начало светать, третий жилец по имени Джон Ривс пошел на работу. Когда он проходил по площадке второго этажа, он тоже заметил лежащую фигуру, но смог разглядеть, что человек лежит в луже крови. Тогда жилец решил сообщить в полицию.

Приехавшие полицейские установили, что это тело Марты Тернер, тридцати пяти лет, проживавшей неподалеку. Марта была проституткой. Полицейский врач насчитал на ее теле тридцать девять глубоких ран, нанесенных, по крайней мере, двумя ножами.

Убийства не были в диковинку в том районе, а о проститутке некому было жалеть. Так что этот случай был лишь отмечен в протоколе, но внимания прессы или полиции не привлек.

Через три недели в том же районе кэбмен, проходивший в четыре утра по Бакс-Роуд, заметил в канаве смятый кусок брезента. Брезент мог пригодиться, поэтому кэбмен подошел к канаве и тут понял: то, что показалось ему брезентом, было молодой женщиной, мертвецки пьяной или мертвой. Тут кэбмен услышал шаги — по улице спешил еще один ранний прохожий. Кэбмен подозвал его, и вместе они склонились к женщине. Кэбмен зажег спичку, и тогда стало ясно, что горло женщины перерезано.

Полиция опознала убитую как Мэри Николс, проститутку, которую в последний раз видели сильно пьяную в половине третьего ночи. В мертвецкой врач обнаружил, что женщина не только зарезана, но и выпотрошена.

На следствии врач уверенно заявил, что преступник разбирается в хирургии, к тому же он утверждал, что это тот же человек, который убил Марту Тернер.

К тому времени, когда врач сделал это заявление, всё внимание лондонских газет было уже приковано к таинственному убийце. Так как 8 сентября, через неделю после убийства Мэри Николс, он настиг свою третью жертву, Энни Чепмен, вдову средних лет, которая также занималась проституцией и ночевала в ночлежках. В ту ночь она объявилась у своего постоянного места около двух часов, но туда ее не пустил сторож, потому что она была пьяна и без денег. Поскандалив со сторожем, Энни сдалась и отправилась снова на панель заработать требуемые для ночлега четыре пенса.

Ее тело было найдено через четыре часа во дворе возле рынка. Горло женщины было перерезано, живот распорот.

Именно это, третье убийство и вызвало бурю в Лондоне. Теперь уже нельзя было сомневаться, что все три убийства последних недель — дело рук одного преступника. Можно было увидеть закономерность: жертвами становились лишь гулящие женщины, убийца получал наслаждение от своего дела и, даже убедившись в том, что женщина мертва, долго еще кромсал ее тело. Более всего смущало утверждение полицейских, что преступником не мог быть грубый, темный пьянчуга: так владеть ножом и так знать анатомию мог лишь медик.

Лондон, особенно бедный Ист-Энд, был в панике. Никто не знал, где преступник нанесет следующий удар,- не исключено, что он не ограничится проститутками. Ужас возникал в первую очередь из-за жестокости и, если так можно сказать, изысканности убийств.

Разумеется, охота за убийцей шла по всему Лондону, в первую очередь в Ист-Энде. Надо было отыскать если не самого преступника, то хотя бы кого-то, кого можно было бы подвести под обвинение.

Выбор пал на Джона Пицера, сапожника, по прозвищу Кожаный Фартук. Непонятно, что сконцентрировало подозрения именно на этом безобидном человеке. Пожалуй, виноват был большой сапожный нож, с которым он как-то по рассеянности вышел на улицу. Пицера арестовали и долго допрашивали, а тот никак не мог взять в толк, чего от него хотят. Вскоре стало ясно, что Пицер не мог иметь отношения к убийствам, и, к негодованию многих соседей, его освободили. Затем был схвачен немец по имени Людвиг, мясник с бойни, какой-то бродяга… Но всех их в конце концов пришлось отпустить.

Постепенно в центре всеобщего раздражения оказалась сама лондонская полиция. Всем было ясно, насколько она беспомощна, не зная, с какого конца взяться за это дело. Газеты единодушно набросились на комиссара полиции сэра Чарлза Уоррена, которого английский писатель Эрик Эмблер характеризовал как «свиноподобную дубину, загнавшую Скотленд-Ярд в состояние одеревеневшей некомпетентности». Даже королева Виктория, пожилая дама, убежденная в том, что в доброй Англии всё хорошо, присоединила голос к общему хору критиков, заявив официально, что весьма удручена происходящими убийствами и советует полиции «нанять побольше детективов».

И вот в атмосфере бурлящего скандала неизвестный преступник совершил 30 сентября сразу два убийства!

В час ночи ломовой извозчик завёл во двор свою лошадь, чтобы напоить и накормить ее после тяжелого дня. Но та внезапно захрапела, начала брыкаться. Возчик думал, что ее испугала крыса, и, взяв фонарь, пошел в угол двора. Там лежало тело женщины в луже крови, с перерезанным горлом. Кровь всё еще лилась из раны. То есть убийца сделал свое дело буквально за минуту до появления во дворе возчика. Перепуганный возчик кинулся звать на помощь.

Приехавшая полиция была убеждена в том, что убийца, застигнутый извозчиком, спрятался во дворе за старыми ящиками и бочками, а когда тот побежал за помощью, воспользовался этим, чтобы скрыться.

Но далеко убийца не ушел…

В час сорок пять минут той же ночью патрульный полицейский обходил площадь Майтр в пятнадцати минутах ходьбы от того двора, где только что произошло убийство. Полицейским было строго приказано утроить бдительность, поэтому патрульный осматривал темные углы и закоулки. В одном из них полицейский увидел тело женщины средних лет по имени, как вскоре выяснилось, Кэтрин Эддоуз. Выяснилось также, что за два часа до смерти она была задержана полицейским, потому что пьяной буянила на улице. Полисмен отвел ее в участок и оставил там выспаться. Но к часу ночи камера оказалась переполненной, и, так как Кэтрин достаточно протрезвела, чтобы самостоятельно добраться до дома, ее отпустили.

Полагают, что убийца был страшно раздражен тем, что возчик настиг и чуть было не увидел его во дворе, из-за чего преступник не смог завершить «ритуальный» процесс измывательства над жертвой. Поэтому он так изрезал ножом Кэтрин, что ее далеко не сразу удалось опознать. Затем убийца умело вырезал из тела печень и отрезал веки.

На следующий день Центральное агентство новостей сообщило, что еще 27 сентября оно получило письмо, подписанное «Джек-потрошитель», в котором тот бахвалился: «В следующий раз я оттяпаю уши и пришлю их в полицию». Это же агентство сообщило, что наутро после убийства к ним поступила окровавленная открытка, на которой красными чернилами было написано: «Я не шутил, старина, когда дал тебе намек. Услышишь о моем новом дельце завтра. Сразу двоих. С первой вышла накладка — не успел отрезать ей уши для наших лопухов-полицейских…».

Эффект этих писем, наложившись на известия о двойном убийстве, потряс Лондон и всю Англию. Сегодня специалисты убеждены, что и письмо и открытка были делом рук какого-то шутника, но в тот день никто не усомнился в их аутентичности. Эти письма дали имя убийце. И доказали Англии, что ее полиция никуда не годится.

На самом деле полиция и Скотлед-Ярд делали всё от них зависящее, чтобы отыскать убийцу и обеспечить безопасность на улицах. В Лондон свезли полицейских со всей страны, мобилизовали солдат для того, чтобы патрулировать Ист-Энд и другие бедные районы. Но убийце либо сказочно везло, либо он был удивительно ловок. Ведь полицейский, который обнаружил тело Кэтрин в час сорок пять, обходил ту же площадь пятнадцатью минутами ранее. И ничего подозрительного не заметил.

Комиссар полиции решил принять дополнительные меры и не придумал ничего лучше, как устроить публичные испытания всех полицейских ищеек в одном из городских парков. В результате все ищейки потерялись, и их пришлось долго искать и ловить. Эти испытания стали последней каплей — сэру Чарлзу предложили подать в отставку. Пожалуй, тут мы имеем дело с редчайшим случаем, когда убийца смог лишить поста самого начальника полиции.

Патрули с удвоенной энергией обходили темные улицы и площади, время от времени арестовывали подозрительных иностранцев и бродяг, но потом их приходилось отпускать. А Джек-потрошитель бездействовал. Через месяц газеты стали уделять ему меньше места, появились иные сенсации. И тут 9 ноября он неожиданно нанес новый удар.

Его шестой жертвой стала хорошенькая и молоденькая Мэри Келли, которая, правда, занималась тем же ремеслом, что и прежние жертвы. У Мэри была своя квартирка на Дорсет-стрит неподалеку от места предыдущего убийства. Именно там Мэри и погибла.

Окно квартирки Мэри выходило прямо на улицу, и кто-то из ее знакомых, проходя мимо в одиннадцать утра, постучал в окно. Не получив ответа, заглянул в щелку между рамой и занавеской. И тогда увидел…

Уже к полудню все лондонские газеты выпустили экстренные номера. Стало известно, что Джек-потрошитель, не спеша и не боясь, что его кто-нибудь застанет, умело разрезал тело Мэри на куски и разложил их кольцом вокруг торса.

Лондон опять замер в ужасе.

Но больше ничего не произошло. Джек-потрошитель исчез…

Существует несколько версий того, что произошло. Наиболее популярна гипотеза, что убийца был врачом в одной из лондонских больниц, человеком маниакально религиозным, который решил таким образом победить порок — проституцию. После шестого убийства он якобы покончил с собой.

Мне приходилось читать и версию о том, что преступник принадлежал к знатному и богатому роду, был человеком ненормальным, садистом… Последнее убийство совсем уже лишило его разума, и семья, узнав, в чем дело, отправила его в частный госпиталь, где он и умер.

Наконец, особо широко обсуждалась и разукрашивалась версия с элементом романтики. Она утверждает, что убийцей был хирург, который поставил целью найти и убить именно Мэри Келли, и лишь ее одну. Так как эта девушка заразила его сына сифилисом. Остальные преступления он совершил в процессе поисков Мэри, чтобы не оставлять свидетельниц этих поисков, а уродовал он тела, чтобы все думали, что это — работа сумасшедшего. Возможно, он брал те внутренние органы, которые не удалось отыскать, для своей анатомической коллекции.

Конечно, тремя версиями число их не ограничивается. Да и каждый из уважаемых читателей, разумеется, уже готов предложить свою версию. Но для современных криминалистов и психиатров наибольшую загадку в этой истории представляет исчезновение Джека-потрошителя. Почему он прервал свои преступления? Правда, есть виды шизофрении, при которых после окончания припадка больной забывает о том, что делало его «второе я».

Что еще известно о Джеке-потрошителе?

Современные исследователи как один сходятся на мысли, что он выглядел обыкновенно и совсем нестрашно. Не забывайте, что Лондон находился в состоянии паники и, уж конечно, каждая уличная проститутка знала, что ей грозит опасность. И ни одна из них не пошла бы в темный двор с подозрительным незнакомцем. Когда Джек-потрошитель настиг свою предпоследнюю жертву и уговорил ее мирно последовать за ним в темный закоулок, он был вернее всего в крови от только что совершенного четвертого убийства. Поэтому среди историков криминалистики бытует мнение, что это был местный житель, которого эти женщины (а убийства происходили в одном районе) знали и имели основание не опасаться. И вряд ли это был представитель «чистых» классов — уличные женщины в те ночи, конечно бы, сразу заподозрили неладное — ведь газеты только и писали о таинственном докторе-потрошителе.

Какова бы ни была судьба Джека-потрошителя — он сыграл важную и во многом даже решающую роль толчка в истории английской криминальной полиции. Недаром писали тогда, что, если бы Скотленд-Ярд использовал дактилоскопию, убийцу отыскали бы в два счета. Но у Скотленд-Ярда в 1888 году не было ни лабораторий, ни специалистов, ни научного метода. Сотни полицейских носились по городу, но никто не знал, как искать убийцу.

И в значительной степени именно память о Джеке-потрошителе вызвала такой интерес к Шерлоку Холмсу с его научным методом. Когда читатель открывал книгу Конан Дойла, он, если не был дебилом, скоро понимал (и разделял позицию автора), что приверженность Скотленд-Ярда к первобытным методам сыска делает его совершенно беспомощным. Да что говорить о дактилоскопии — во всех шести убийствах никому даже в голову не пришло научно искать следы убийцы на месте преступления.

Шерлок Холмс это бы обязательно сделал.

Слава самого знаменитого убийцы всех времен и народов, притом слава незаслуженная, ибо в мире и до и после него было много куда более масштабных и жестоких извергов, осталась за Джеком-потрошителем, по-моему, не из-за его преступлений, а потому, что злодея не поймали, не угадали, не вычислили, таким образом оставив за ним первенство тайны.

И всё же в истории с Джеком-потрошителем есть финал. Хоть и сомнительный, неубедительный, но финал. На свете существовал самовлюбленный и наглый убийца, который не скрывал, что он и есть Джек-потрошитель, хотя он оставил Джека далеко позади. Более того, нашлись историки, которые подтвердили заявку Томаса Крима на пустующую должность Джека.

Предлагаю перенестись в Соединенные Штаты и рассмотреть жизнь и дело мистера Крима. Тогда мы вместе с вами сможем сделать выводы.

Итак, этот необыкновенный человек,- а я не преувеличиваю, ибо среди преступников, отличающихся обычно банальным складом злобного ума, он выделялся неуёмной фантазией и склонностью к удивительным провокациям — родился в шотландском городе Глазго в 1850 году. Когда Тому исполнилось четыре года, его родители эмигрировали в Канаду. Детство у Крима было обычное, юность тоже ничем особенным не выделялась. Родители были работящими и сколотили небольшое состояние, брат и сестричка выросли добропорядочными обывателями. Да и карьера самого Томаса шла накатанным путем. Ему захотелось стать врачом, и он поступил в Монреальский университет, который через четыре года успешно закончил, получив диплом врача и дав клятву Гиппократа.

И в то же время уже тогда из Томаса сформировался негодяй. А так как никто об этом не подозревал, то и негодяйствовать ему по первой поре было нетрудно.

Дело в том, что у молодого доктора (в отличие от доктора Артура Конан Дойла) никак не складывались нормальные отношения с женщинами. Нет, он не был уродом и по тогдашним нормам мог считаться привлекательным мужчиной. Мне приходилось видеть фотографию Крима в сорокалетнем возрасте — на ней он облачен в цилиндр и смокинг, у него пышные, загнутые кверху усы, правильные черты лица, но вот с глазами что-то неладно: они светлые, близко посажены друг к другу, напряженно глядят вверх и вперед. Очень неприятное лицо. Но многим женщинам нравилось.

Толчок, послуживший отправной точкой в его ненависти к женщинам, смешанной с постоянным сексуальным возбуждением, тяготением к наиболее грязным, развратным шлюхам, вернее всего следует искать в юные годы. Но Крим никому об этом никогда не рассказывал.

Известно другое.

Будучи на последнем курсе, Томас Крим встретил самую красивую и богатую девицу в тех местах — Флору Брукс. Крим потратил несколько недель, не занимаясь ничем, кроме попыток соблазнить девушку. Каким-то образом это ему удалось сделать. Вскоре выяснилось, что Флора беременна. Почему-то Томас, добившийся уже своей цели и потерявший интерес к Флоре, заставил ее сделать аборт. Сделал он его сам, в своей комнате, без анестезии и нужных инструментов, зная о том, как это делается, лишь понаслышке… Он на всю жизнь изуродовал Флору. И неизвестно, случайность ли это была, как утверждал он сам, или сознательный садистский акт, направленный против беспомощной, испуганной девушки.

В больнице Флору удалось спасти. Но когда об этом узнал ее отец, крупный промышленник Брукс, он явился к Томасу с пистолетом в руке и предложил выбор — женитьба или смерть. Папа спасал честь семьи, губя притом дочь.

Перепуганный Томас тут же дал согласие на брак, и, как только Флора смогла покинуть больницу, была сыграна свадьба. Томас требовал приданого наличными, но ненавидевший его тесть отказал и деньги перевел на имя Флоры. После чего Томас полностью потерял к ней интерес.

Через несколько дней он вскрыл конторку отца, в которой хранились деньги, нужные для оборота, купил билет в Европу и исчез.

В Лондоне он, продемонстрировав свой канадский диплом, подал документы в аспирантуру престижного госпиталя Св. Фомы. А пока все готовились к экзаменам, ударился в новую для него жизнь — он проводил все ночи в лондонских трущобах с проститутками. Видимо, именно тогда он заразился сифилисом, что стало причиной его утроенной ненависти к женщинам и желания им мстить.

Весной 1877 года Томас благополучно провалил все экзамены в госпитале Св. Фомы, потому что готовиться к ним ему было некогда, но тут неожиданная радость — из Канады пришла телеграмма, что умирает искалеченная им молодая жена. Разумеется, Томас не стал спешить к ее смертному одру и на похороны, а переехал в Эдинбург, где всё же сдал экзамены в аспирантуру в тамошнем колледже и вернулся в Канаду специалистом с дипломом.

В провинции Онтарио Крим открыл практику и тут же пустился во все тяжкие. Аборты в то время были запрещены и жертвы их предпочитали скорее умереть, чем признаться. Вот таких-то женщин и подманивал милейший гинеколог Крим, и он сознательно калечил во время абортов.

Ни одна из его жертв не посмела жаловаться, и тогда он понял, что наглость — лучшее оружие преступника.

На жизненном пути Томаса встретилась еще одна красавица — Кейт Гарднер. Он обещал на ней жениться, а когда та забеременела, уговорил подождать с рождением первого ребенка, а согласиться на аборт. И во время этой операции он с наслаждением замучил возлюбленную до смерти.

Что делают в таком случае все без исключения преступники? Они тут же начинают заметать следы. Они расчленяют или топят труп или, наконец, закапывают его в землю. Ведь учтите, Кейт была не сиротой — рядом с доктором на соседней улице жила ее семья, которая стала бы искать пропавшую девушку, об отношениях которой с Томасом, вернее всего, они знали.

И тогда доктор Крим вытаскивает труп девушки на задний двор своего дома, кидает рядом с ним бутылку из-под хлороформа и отправляется спать.

Утром кто-то из соседей видит лежащее во дворе тело, поднимает доктора, зовет полицию, та приезжает и обнаруживают, что все улики указывают на доктора Крима. Он же повторяет: «Эта девица требовала, чтобы я на ней женился. Я не хотел. Чтобы отомстить мне, она покончила с собой. Если бы я был в чем-то виноват, я бы, наверное, спрятал труп».

Доктора судили.

Суд признал позицию прокуратуры не подкрепленной фактами. Совершенно очевидно, что такому уважаемому человеку, как доктор Крим, не было никакого смысла убивать прекрасную Кейт. Доктора с извинениями выпустили на свободу, и он вновь открыл двери своего кабинета.

Правда, тогда же ему пришлось испытать первую неприятность, которая еще более укрепила его ненависть к женщинам. Оказывается, после суда он потерял своих пациенток.

Растеряв за несколько месяцев собранные трудами и гонорарами за аборты деньги, доктор покинул тихую Канаду, где о нем слишком неуважительно писали газеты, и переехал в шумный, бурный, беззаконный Чикаго.

Самое интересное заключалось в том, что доктор Крим на новом месте не сменил своих занятий. Он имел дело только с двумя типами пациенток: с самыми дешевыми проститутками, которых обслуживал бесплатно — но и без наркоза. Если ты идешь к доктору Криму, то уж будь готова к тому, что тебя будут мучить.

Важнее для него была вторая категория: женщины и девушки из хороших состоятельных семей, которые попали в деликатные обстоятельства и которым необходимо было сделать тайный аборт. Эти платили Криму бешеные деньги и уходили от доктора чаще всего искалеченными на всю жизнь — а уж о том, чтобы они никогда больше не смогли иметь детей, он заботился обязательно.

Один раз Томас чуть было не попался всерьез. Джулия Фолкнер была молода, красива и шла на всё, чтобы сохранить свой грех в тайне, так что доктор Крим увлекся, и ему очень захотелось посмотреть, как Джулия будет мучиться, умирая у него на операционном столе. Получив от нее заверения в том, что никто не знает, куда она пошла, доктор вместо хлороформа, который обещал ей дать, предложил ей порошок стрихнина, зная, что тот с трудом улавливался в крови после смерти жертвы.

Прошло всего два месяца после смерти Джулии Фолкнер, прошедшей для убийцы безнаказанной, как он не удержался от следующего убийства, ибо его наглость росла по мере того, как становилась очевидной безнаказанность.

Некая мисс Стак, также изувеченная Кримом и добитая после аборта стрихнином, умерла у него в операционной. Однако во время похорон мать жертвы выразила сомнение, всё ли чисто было в лечении доктора. Если мать донесет, будет вскрытие. Это опасно. Крим, чтобы предупредить возможные подозрения, пошел на наглый и рискованный шаг: труп еще не успел остыть, как доктор написал письмо аптекарю, у которого обычно покупал лекарства. В этом письме он обвинил своего коллегу в том, что тот ошибся и вложил слишком много стрихнина в одно из лекарств, которыми Крим лечил мисс Стак. Именно из-за этого она умерла. В письме доктор Крим потребовал, чтобы аптекарь немедленно уплатил ему крупную сумму, иначе он будет вынужден донести на него полиции. Цель письма была двоякой. Если аптекарь перетрусит и заплатит деньги, то он обречен — в любой момент Томас сможет предъявить письмо полиции как доказательство собственной невиновности. Если же случится иначе, то у него будет в руках доказательство, что он сам заподозрил неладное и первым начал бить во все колокола.

Аптекарь пошел по второму пути — он, не мешкая, отнес письмо в полицию, и полицейские нагрянули к доктору Криму. Тот ничего не отрицал. Он был согласен идти под суд — единственное, на чем он стоял твердо, — произошло недоразумение либо злой умысел со стороны аптекаря. Он же, доктор Крим, здесь совершенно ни при чем — жертва ошибки.

Косвенный донос на самого себя, приведший к удачному для Крима исходу дела, внушил ему абсолютную уверенность в собственной безнаказанности.

Он продолжал распутную жизнь, днем выступая как доктор, а ночью превращаясь в хищника и сексуального маньяка, который был известен во всех публичных домах Чикаго. Соблазнить свою пациентку было для него делом престижа.

Не успели еще забыть о несчастной мисс Стак, как доктор Крим втягивается в новую зловещую авантюру.

…Открылась дверь, и в приемную доктора Крима вошла молоденькая, смешливая, крепкая миссис Стотт. Дама сообщила доктору, что прочла его объявление в газете, где говорилось, в частности, что он нашел средство от эпилепсии. Доктор Крим был сама любезность. Он поведал посетительнице, муж которой, железнодорожный агент, страдал эпилепсией, о достижениях в лечении этого недуга и собственных заслугах по этой части. Через несколько минут широкая ладонь доктора уже уверенно лежала на коленке посетительницы, после чего он провел ее в заднюю комнату — операционную и овладел миссис Стотт на кожаном диване.

После этого доктор Крим согласился врачевать господина Стотта, чем и занимался некоторое время, перемежая обязанности с удовольствием общения с его женой. Железнодорожный агент вскоре заподозрил неладное и, на свою беду, устроил скандал, требуя прекратить общение доктора с госпожой Стотт. Реакция Крима была предсказуема. Тут же, по окончании ссоры, он всыпал в лекарство Стотта столько стрихнина, что можно было бы убить и крокодила. Случилось это 11 июня 1881 года, когда убийце исполнился всего тридцать один год.

Следует сказать, что смерть мужа планировалась заранее — по крайней мере, крупная страховка за его жизнь была выписана на потенциальную вдову за несколько недель до его смерти.

Итак, доктор Крим, обидевшись на ревнивого эпилептика, на глазах у будущей вдовы смешал успокаивающее лекарство со стрихнином и попросил любовницу скормить эту смесь мужу, что она и сделала с радостью.

Муж умер через двадцать минут после приема лекарства, доктор Крим выписал сертификат, в котором утверждал, что Стотт умер от эпилептического припадка, местный врач подтвердил диагноз, и очередная жертва убийцы была похоронена.

И никто ничего не заподозрил.

Вот этого, как ни странно, не выдержала мечущаяся душа убийцы.

Трудно поверить, но он рехнулся. Обнаружив, что полиция им не желает интересоваться, доктор Крим уселся за стол и написал на себя два доноса. В одном, на имя Чикагского суда, заявил, что отравил пациента, в другом — на имя городского прокурора, потребовал провести эксгумацию тела Стотта, чтобы обнаружить в нем стрихнин в смертельной дозе.

На ночь глядя он послал возлюбленную, которая воображала, что теперь-то он на ней женится, опустить письма в почтовый ящик, а утром, проспавшись и сообразив, что дело пахнет виселицей, Крим велел подруге собирать чемодан. И они ударились в бега. Бежали любовники недолго — впрочем, непонятно, желал ли Крим на самом деле скрыться от правосудия, гнев которого сам на себя навлек, либо нарочно бросал вызов судьбе, мазохистски играя в рулетку с собственной жизнью.

Когда беглецов поймали, арестовали и посадили в тюрьму, вдова Стотт сообразила, что дело идет о ее собственной шее, и тут же решила признаться во всём — а именно в том, что видела, как доктор смешивал порошки для ее мужа, после чего тот умер в страшных мучениях.

Выслушав всё, Крим, не скрывая усмешки, поднялся со скамьи подсудимых и заявил, что опять же во всём виноват обманувший его аптекарь, подсыпавший в безвредное средство стрихнин, а виденное вдовой ничего не доказывает, кроме знакомства Крима с фармакологией.

Ни у одного суда в мире, казалось бы, не могло возникнуть сомнений в том, что он имеет дело с закоренелым маньяком, убийцей. Но суд находился в смятении — ведь заседание состоялось лишь по причине доноса подсудимого на самого себя. Донес-то он донес, но теперь от всего отказался и утверждает, что пошутил. Никому из присяжных да и членов суда не приходилось еще сталкиваться с убийцей, который оказался на скамье подсудимых, потому что написал на себя донос.

В результате суд пошел на странный компромисс. Томас Крим был признан виновным в убийстве мистера Стотта, но «без отягчающих вину обстоятельств». А это означало, что смертная казнь ему не грозит. Он был приговорен к пожизненному тюремному заключению, а Джулия Стотт, на показаниях которой и основывался в основном приговор, отправилась искать нового спутника жизни.

Итак, казалось бы, можно поставить точку на этой истории. Страшный убийца и садист надежно упрятан в тюрьму штата Иллинойс и не выйдет оттуда до самой смерти.

Но оказалось, что у этой страшной истории есть не менее страшное продолжение.

Месяц за месяцем, год за годом текли в камере. Томас Крим был тих, послушен, смирен — он считался идеальным заключенным. Но ночами он нередко просыпался и, раскачиваясь, начинал тихо смеяться. Он мог смеяться часами… потом смех прерывался, и Томас горячим шепотом начинал рассказывать сам себе, что он сделает с предательницей Джулией Стотт, когда та попадет к нему в руки, и что он сделает со всеми этими развратницами и проститутками, когда он, удовлетворив свою похоть, примется их мучить.

Если соседи по камере просыпались, они в зависимости от темперамента либо звали надзирателя, либо сами вколачивали в него кулаками правила внутреннего распорядка. И Томас, потный от напряжения, усталый, измотанный как после настоящего убийства, мирно засыпал.

Судьба, к сожалению, вмешалась в эту историю в 1887 году, на шестой год его заключения, когда внезапно умер отец Крима, оставивший сыну громадное по тем временам наследство в несколько десятков тысяч долларов. Пожизненно заключенный проснулся богачом. Теперь остался пустяк — воспользоваться этим богатством.

Адвокат его отца Томас Давидсон, приводя в порядок имущество покойного, затребовал материалы дела и уверился в том, что младший Крим ни в чем не виновен. По крайней мере, он объявил об этом журналистам. И начал шумную кампанию за освобождение невинно посаженного в тюрьму сластолюбивой миссис Стотт скромного чикагского доктора.

Трудно сказать, сколько потребовалось денег на взятки и подкуп, но в 1891 году, по истечении минимального десятилетнего срока отсидки, после которого дозволено пересматривать дела пожизненно заключенных, Томас был помилован губернатором штата.

В июле 1891 года сорокалетний убийца покинул тюрьму и отправился к адвокату Давидсону засвидетельствовать благодарность за свое освобождение. Когда Давидсон впервые встретился с доктором Томасом на свободе, тот кипел планами, как навести порядок в мире и восстановить попранную справедливость.

После часового разговора с наследником адвокат неожиданно для себя пришел к печальному выводу: Томас Крим — сумасшедший маньяк, которому нельзя оставаться на свободе. Об этом он в тот же день сообщил брату Томаса — Дэниелу. Брат лишь развел руками — оба они, Дэниел и адвокат, несмотря на схожие убеждения, считали неэтичным информировать о своих мыслях американские власти, к тому же, кроме личного убеждения, у них не было никаких доказательств, подтверждающих подозрения. И им не хотелось стать посмешищем прессы и объектом презрения родственников. Так что, когда Томас Крим выразил желание стряхнуть американскую пыль со своих сапог и отправиться в старую добрую Англию, оба были только счастливы.

А Томас Крим отыскал в Лондоне свою старую квартиру в сомнительном по репутации районе и исполнил свою тюремную мечту номер один — перепробовать снова всех проституток на Ламберт-роуд, а также выяснить, появились ли там новые красотки, достойные его внимания и толстого кошелька.

Обратите внимание: идет 1891 год — лишь три года назад Лондон трепетал перед Джеком-потрошителем — три года назад Томас Крим находился в тюрьме штата Иллинойс. Но находился ли он там?

Квартирная хозяйка мисс Слипер знала Крима под фамилией Нейлл и весьма ему сочувствовала. По уверению постояльца, у него была редкая тяжелая глазная болезнь — он не выносил дневного света. Заказанные им специальные темные очки не всегда помогали, так что зачастую мистер Нейлл спал днем, а ночью либо метался как зверь по своей комнате — как раз над спальней хозяйки, либо пропадал неизвестно где — по его словам, дышал свежим воздухом.

Осенью того же года некий доктор Нейлл, из госпиталя Св. Фомы, посетил аптеку на Парламентской улице, где выписал сам себе рецепт: «Рвотные орешки, одна унция, принимать от десяти до двадцати капель, растворенными в воде».

Аптекарь приготовил капли, выдал пузырек доктору. Он не заподозрил ничего дурного, так как это лекарство в те дни употреблялось довольно часто как рвотное средство, каковым и было, если накапать несколько капель в воду. Но для медика не было секретом, что «рвотные орешки» содержат два сильных яда, один из них — стрихнин. Там же Крим углядел новое изобретение — глицериновые капсулы для невкусных лекарств. Доктор Нейлл очень обрадовался этой находке и купил целую коробку капсул.

Наконец всё было готово для следующего убийства — первого после выхода из тюрьмы. Жертвой Томас избрал молоденькую проститутку Эллен Линнел, которой написал письмо с предупреждением, что некий Фредерик Смит намерен ее отравить, тогда как он может помочь ей остаться в живых. Для чего девушка должна прийти к нему на свидание. Та ничего из письма не поняла, не испугалась и послушно явилась на свидание. Известный ей в качестве недавнего клиента джентльмен с пышными усами и в высоком черном цилиндре сначала потребовал, чтобы девушка возвратила ему письма. Затем предложил ей отпить из небольшой бутылочки. Дело было 14 октября, ночь наступила холодная, и девушка поверила, что, хлебнув, она согреется. Убедившись в том, что Эллен достаточно отпила из бутылки, высокий джентльмен повернулся и исчез в темноте, а девушка побрела домой, стараясь понять, что же произошло.

По пути ей стало так плохо, что она упала на тротуаре. Это случилось на людной улице, к ней подбежали, помогли подняться. Полицейский Харви подошел взглянуть на девицу, узнал в ней проститутку и понял, что она пьяна. И всё же через некоторое время после того, как соседки помогли Эллен подняться к себе в комнату, полицейский зашел к ней снова. И был потрясен зрелищем: девушка умирала в страшных конвульсиях, а вызванный соседями доктор был бессилен ей помочь, но понимал, что Эллен отравлена.

По просьбе полицейского девушка смогла описать того джентльмена, который дал ей отпить из бутылочки. Но имени его она не знала. По дороге в больницу Эллен умерла.

Через два дня судья, который вел предварительное слушание дела о смерти Эллен, получил письмо от какого-то незнакомца, в котором тот предлагал за триста тысяч фунтов назвать имя настоящего убийцы девушки. Как выяснилось впоследствии, автором письма был сам Томас Крим. Доктор уже не мог удержаться — писать письма, шантажировать, намекать и даже приводить сыщиков буквально к дверям собственной квартиры стало для него насущной потребностью. Убийство без последующих писем теряло для него интерес. Он всё более ввергался в пучину безумия.

После того как судья проигнорировал письмо, Томас, подписавшись «детективом О’Брайеном», написал письмо местному политику У. Смиту, который владел магазином на Стренде, с утверждением, что полиция убеждена в том, что убийца именно этот самый Смит. И если он хочет спастись, то ему следует нанять детектива О’Брайена, и он отыщет за приличное вознаграждение настоящего убийцу. Для того чтобы заключить союз с сыщиком, Смит должен был написать об этом на листке бумаги и прикрепить его изнутри к стеклу витрины своего магазина.

Мистер Смит не поддался на провокацию и сразу же отнес письмо в полицию, где и поступили соответственно указаниям шантажиста.

Но никто не подошел к магазину. Правда, кто-то обратил внимание на хорошо одетого джентльмена с пышными усами и в черном шелковом цилиндре, читавшего записку, но тот господин был слишком солиден, чтобы на него могло пасть подозрение. Крим опять ускользнул.

Очередная удача как бы торопит доктора Томаса. Он находится в крайнем возбуждении, как сексуальном, так и эпистолярном — для него убийство уже обязательно связано с перепиской.

Всего через пять дней после смерти Эллен он встречается с двадцатисемилетней Матильдой Кловер. Джентльмен в шелковом цилиндре производит на проститутку хоть и смутное (она была пьяна), но благоприятное впечатление, хотя бы потому, что совершает поступок, выходящий далеко за рамки отношений клиента и проститутки, — увидев, как ей холодно в дырявых туфлях, клиент ведет женщину в обувной магазин на Вестминстер Бридж-Роуд и покупает ей отличные, крепкие, теплые башмаки.

Так что когда через день Матильда получила письмо от этого джентльмена, она готова была бежать на свидание к нему хоть на край света. В письме, которое она показала содержательнице борделя, где снимала комнатку, говорилось, что джентльмен, купивший башмаки, ждет ее на свидание, просит быть трезвой и обязательно принести письмо с собой. Что Матильда и сделала.

В десять вечера Матильда привела клиента к себе. Хозяйка смогла разглядеть клиента — у него были пышные усы, на голове — шелковый цилиндр. Она отметила про себя, что Матильде, может быть, наконец повезло и она нашла постоянного покровителя. Через несколько минут Матильда, накинув шаль, выбежала из борделя — клиент просил ее принести пивзг.

Затем в течение часа царила тишина, после чего довольный, улыбающийся клиент покинул Матильду, которая проводила его, до выхода, называя «мой дорогой!».

В три часа ночи весь дом был взбудоражен дикими криками, доносившимися из комнаты Матильды. Когда соседи прибежали к ней, то увидели, что она бьется в судорогах.

— Что с тобой? — спросила хозяйка.

— Это он… это Фред. Он дал мне длинные пилюли, чтобы вылечить меня от пьянства… это Фред!

Выяснилось, что усатого клиента звали Фред, точно так же, как двухлетнего сыночка проститутки — еще вчера это совпадение так растрогало Матильду!

Женщина страшно мучилась всю ночь. Пришедший доктор заставил ее выпить молока, и хоть от этого началась рвота — молоко уже не помогло. Только в восемь часов утра мучения несчастной прекратились — она умерла.

Самое удивительное то, что никто в борделе, да и сам доктор, не поверили Матильде, что смерть ее была вызвана глицериновыми пилюлями, которыми ее потчевал усатый джентльмен. Диагноз, поставленный врачом, утверждал, что женщина скончалась от белой горячки, вызванной алкоголем.

Утром господин Крим поднялся чуть свет и тут же послал за газетами. Газет еще не было. Он просто замучил хозяйку дома, утверждая, что именно сегодня в газетах должно быть напечатано сообщение чрезвычайной важности.

— Какое? — удивилась мисс Слипер.

— Сегодня ночью в нашем квартале отравили проститутку, Матильду Кловер. Я в этом уверен — я ночью гулял по улице и видел, как это случилось.

— Вы должны немедленно сообщить об этом в полицию,- сказала квартирная хозяйка, правда, не очень уверенно, ибо полагала, что ее жилец — безвредный чудак и фантазер.

— Больше того,- задумчиво произнес доктор Нейлл,- я знаю, кто это сделал.

— Кто же?

— Лорд Рассел,- тихо ответил доктор, чем поверг хозяйку в полное смятение. Лорд Рассел был фигурой весьма заметной на светской сцене Англии, и имя его было окружено скандалами.

Впрочем, уже на следующий день жена лорда Рассела получила письмо от анонима, утверждавшего, что ее муж убил проститутку, а днем позже подобное же обвинение получил известный врач, профессор Бродбент. Коллекция писем, исполненных одним человеком, но подписанных различными именами, в Скотленд-Ярде продолжала расти, но ничего не давала переполошенным сыщикам.

Разумеется, доктор Крим не ограничивался письмами — у него были дела и поинтереснее. Например, культурные развлечения. Через несколько дней, стоя в очереди за билетами в театр «Альгамбра», он увидел, как из служебного входа выскочила хорошенькая девица, к которой доктор и направился, уверенный в успехе. И в самом деле девица остановилась и завязался разговор, из которого стало ясно, что она трудится в театре хористкой и подрабатывает интимными услугами.

В театр в тот день доктор не попал. Хористка Лю Харви тоже пропустила спектакль. Хорошо отобедав в ресторане, они уединились в номере гостиницы, где и провели страстную ночь. В перерывах между любовными сценами доктор Крим раскрывал свой портфель и доставал оттуда стопки рисунков и фотографий, изображающих девиц в неприличных позах, и громко их осуждал. Затем отыскал среди них портрет своей покойной мамы и объяснил, насколько она отличалась в лучшую сторону от всех проституток, и начал рыдать. Добрая хористка Лю Харви плакала вместе с новым любовником, потому что ей было стыдно за проституток и жалко маму доктора.

Когда они утром проснулись, доктор долго рассматривал лицо Лю, сжав ее щеки между мягкими добрыми ладонями, и потом сообщил, что у нее на лбу сыпь, которую надо бы свести. У него для этого есть одно чудодейственное средство, так что надо будет встретиться в семь тридцать на набережной возле станции метро «Чаринг Кросс».

Вечер был холодный, туманный, и при виде замерзшей девушки ожидавший ее у станции подземки доктор всполошился: так и простудиться недолго! Нет, надо немедленно спрятаться в какое-нибудь теплое место и выпить горячительного, на что Лю, разумеется, согласилась, и они отправились в ближайший бар, где выпили по бокалу портвейна. Когда Лю согрелась, доктор предложил ей снова отправиться на улицу, и через несколько минут они уже вновь оказались на набережной. Там доктор извлек из пакетика две длинные глицериновые пилюли и, передав Лю, велел ей тут же их проглотить — тогда и сыпь пройдет.

Уголовные дела, сохранившиеся с тех пор, книги и исследования, написанные за столетие о докторе Криме и его злодействах, не .могут передать истинной атмосферы того холодного туманного вечера и не могут объяснить нам, что заставило в тот момент сжаться сердце хористки Лю и не поверить в добрые намерения своего любовника… Ее охватил ужас.

Она заглянула в его глаза, освещенные на мгновение качнувшимся фонарем, и ей стало страшно.

— Ну, глотай же, это не горько! — настаивал доктор, ощутив ее неуверенность.

— Ой, кто это? — крикнула девушка. Она показала свободной рукой за спину Крима. Тот испуганно обернулся. Лю выкинула капсулы в реку.

Когда взор доктора вновь уперся в нее, Лю стала делать судорожные глотательные движения.

— Где? Где пилюли? — спросил доктор.

— Я… я проглотила их,- девушка закашлялась. Но и доктор был не уверен — он обвел взглядом мостовую вокруг, потом неожиданно приказал:

— А ну, покажи, что у тебя в правой руке? А теперь в левой…

Лю покорно раскрыла кулачки.

Она была убеждена, что избегла какой-то страшной опасности, выкинув пилюли.

— Ах да! — спохватился тут доктор. — Я же собирался пригласить тебя в мюзик-холл. Но ничего не выйдет. У меня срочное дежурство в госпитале Св. Фомы. Тебе придется пойти одной. А я тебя встречу у выхода. В одиннадцать. Хорошо?

Это снова был добрый, хороший, веселый джентльмен.

Лю даже стало стыдно, что она так поступила с пилюлями. Может быть, признаться в обмане?

Но доктор, не прощаясь, повернулся и быстро исчез в тумане.

…В одиннадцать, когда представление закончилось, Лю долго ждала доктора у выхода из театра. Наверное, полчаса. Она глубоко раскаивалась в обмане. Она сказала себе, что, как только доктор вернется, она попросит у него новые пилюли, а может быть, именно из-за этой сыпи он и оставил ее?

А доктор в то время уже лежал в постели, предаваясь диким садистским и похотливым мечтам, в которых его очередная жертва корчилась от боли, умирая и в то же время принадлежа ему.

Так он и заснул.

Утром он бросился к газетам.

Ничего. Ни слова о страшной сцене в мюзик-холле! О смерти девицы, о криках, о судорогах!

Значит, ошибка, просчёт…

Сказавшись больным, перепуганный убийца провел несколько дней дома. Но его никто не искал, да и в газетах не появилось ни одной подозрительной статьи или ваметки.

К началу декабря Крим возобновил свои визиты в публичные дома и буйные ночи с проститутками. Он выбирал новую жертву.

И тут в его жизни произошло событие, которое, очевидно, ускорило развязку этой истории.

В декабре Крим стоял на перроне и ждал пригородного поезда, собираясь навестить кого-то из родственников, и тут он обратил внимание на скромного вида небогато одетую миловидную женщину, стоявшую неподалеку. В тот день что-то приключилось на железной дороге и поезд, который ждала та женщина, запаздывал.

Впрочем, об этом Крим узнал не сразу. Сначала он подошел к женщине, представился ей и спросил, не может ли быть чем-нибудь полезен.

— О нет! — женщина, которую звали Лаурой Саббатини, потупила карие очи.- Я не нуждаюсь в помощи.

Но не таков был мистер Крим, чтобы отказываться от знакомства с женщиной, которая ему понравилась. На его счастье, поезд всё не шел, погода не улучшалась — в общем через четверть часа деликатной беседы мисс Лаура согласилась пойти с ним в вокзальный буфет и выпить там чашечку чаю.

В буфете обнаружилось, что мисс Лаура живет со своей мамой, ей двадцать девять лет, работает она в магазине и у нее никогда не было воздыхателя, а если и были, то Лаура не подпускала их близко к сердцу, за чем строго следила мама. Когда зашумел, застучал, загудел, подходя к перрону, поезд, доктор Нейлл принялся умолять Лауру об одной услуге — пойти с ним послезавтра в Сен-Джеймс-холл на Пикадилли на концерт классической музыки. Против такого приглашения устоять было трудно. И Лаура не устояла.

В ту ночь Крим вообще не ложился спать. Он сделал для себя удивительное открытие — оказывается, на свете существовала, дышала, вздыхала, ела и спала женщина, предназначенная ему судьбой, женщина, столь похожая на покойную маму, что даже не было нужды смотреть более на мамин портрет, женщина, которая до тридцати лет берегла свою невинность, чтобы одарить ею своего жениха Томаса… женщина, которая самим своим существованием служила опровержением подленькой жизни проституток и развратниц.

Всю вторую половину декабря Крим встречался с Лаурой, причем влюбился в нее со всей страстью маньяка. Теперь он мечтал лишь об одном — жениться на ней и покинуть вертеп, в котором он существовал. Естественно, он ни разу не пригласил девушку в сомнительного вида пансион, где он обитал, и вообще не подпускал ее к району Ламберта.

Двадцатого декабря Томас сделал предложение Лауре и сам надел ей на руку колечко, когда они обедали в скромном кафе на Пикадилли. Решено было сыграть свадьбу сразу после Нового года. А пока… пока Крим продолжал жить на старой квартире и ходить по улице Ламберт.

Как-то, перед Рождеством, в сумерках, он увидел бегущую по улице стройную девицу в яркой шляпке, в которой сразу признал девицу легкого поведения. Страсть старого охотника взыграла в нем, и Крим поспешил за ней, окликнул… девушка остановилась, лицо ее показалось Криму знакомым, но он забыл очки дома, к тому же выпал мокрый снег, и потому он так сразу и не вспомнил, с кем встретился.

Не тратя времени на беседы с проституткой, он сразу пригласил девушку выпить по рюмочке в баре, и та, . почему-то засмеявшись, сразу согласилась.

И лишь усевшись за столик и увидев девушку при свете лампы, Крим понял, что перед ним — недобитая им Лю.

— Что ж, забыли? — спросила та развязно. — А я вас полночи у театра прождала.

«Что случилось с пилюлями?» — хотел спросить Крим, но не посмел. Хоть этот вопрос и только этот вопрос крутился в его воспаленном мозгу.

— Так что же вы хотите мне сказать, мой кавалер? — язвительно спросила Лю.

И тут Криму показалось, что она обо всём догадалась. Его воображение подсказало ему, что пилюли уже давно лежат в полицейском участке, а то и в Скотленд-Ярде… Бежать!

Высокий джентльмен с пышными усами неожиданно вскочил из-за столика и, не говоря ни слова, кинулся прочь из паба.

На следующий день, ничего не сказав невесте, он поднялся на борт парохода, который отплывал в Канаду. Оттуда он дал ей телеграмму, что срочные семейные дела вынудили его покинуть Англию на несколько дней.

Его недолгое пребывание в Канаде запомнилось нескольким свидетелям лишь тем, что этот усатый доктор в гостинице, где остановился, не мог говорить ни о чем, кроме убийств, смерти и мучений, так что уже на второй день все стали его избегать.

В Лондон Крим возвратился в марте, тут же нанес визит своей будущей теще, вручил подарки и принес свои извинения смущенной невесте, и тут они договорились о последних приготовлениях к свадьбе. Все решено! Со старой жизнью покончено!

И тут, ворочаясь на своей холостяцкой постельке в пансионе на Ламберт-Роуд, Томас вдруг понял, что, подобно Джеку-потрошителю, он должен поставить жирную точку на своей карьере — он должен за ночь овладеть двумя женщинами и убить обеих!

Да, именно так! Это будет Эверестом его справедливой деятельности по очищению мира от мерзости проституции. Этим он перещеголяет Джека-потрошителя, который только убивал,- он же сначала наслаждается, а затем выносит приговор!

Несколько ночей прошли безрезультатно — он никак не мог найти подходящих жертв.

Наконец в ночь на 11 апреля 1892 года Криму повезло. Он встретил на улице двух подружек, новеньких в панельном ремесле. Оказывается, они лишь несколько дней назад приехали в Лондон из графства Сассекс, никого здесь не знали, сняли две комнатки и вот ждут первых клиентов.

Это было именно то, что надо!

Доктор Томас купил сразу обеих девушек и отправился с ними в их дом.

О дальнейшем свидетельствовал впоследствии полицейский констебль Джордж Комли, который проходил по Стамфорд-стрит без четверти два ночи 12 апреля. Он увидел, как открылась дверь одного из домов, где сдавались комнатки для бедняков, и оттуда вышел хорошо одетый усатый джентльмен в шелковом цилиндре. Его провожала до дверей молоденькая девушка. Правильно рассудив, что видит прощание проститутки с богатым состоятельным клиентом, констебль не стал вмешиваться в их отношения и проследовал далее.

Через час, продолжая обход, он вновь оказался у того же дома и тут увидел, что у подъезда стоит кэб. Он хотел было спросить у кэбмена, что привело его сюда в три часа ночи, но тут уже знакомая дверь растворилась и в ней показался другой констебль, который нес на руках девушку, которая час назад провожала джентльмена.

— Что случилось? — спросил констебль.

— Бегите в дом! — крикнул полицейский, втаскивая потерявшую сознание девушку в кэб. — Там еще одна помирает! На втором этаже!

Комли кинулся внутрь и помог выйти Алисе Марш. Той было так плохо, что она с трудом переставляла ноги. Ее полицейские тоже уложили в кеб рядом с товаркой — Эммой Шрайвелл.

Кэб покатил к госпиталю Св. Фомы.

По дороге констебль спросил Эмму:

— Чем вы отравились? Что такого съели?

— Мы пили пиво и ели рыбу… — с трудом ответила девушка. — А потом он дал-нам по три пилюли, такие вот длинные пилюли.

— Усатый, в очках? Тот самый, которого вы провожали час назад? — спросил Комли. Девушка не удивилась вопросу:

— Да, это был он.

Когда кэб доехал до госпиталя, Алиса уже была мертва. И все попытки врачей спасти вторую девушку не увенчались успехом. После шести часов страшных мучений Эмма умерла.

Крим был в восторге.

Он прочитал отчеты о двойном убийстве во всех газетах и носился по пансиону, читая их вслух хозяйке. И, как обычно, уверял, что знает убийцу. На этот раз он избрал на эту роль студента-медика Харпера, который снимал комнату в том же пансионе.

— Побойтесь Бога, мистер Нейлл! — умоляла его хозяйка. — Ну что вы говорите!

— У полиции есть доказательства! Они там получили письмо от одного человека!

А тем временем, не прекращая приготовлений к скромной и тихой свадьбе с Лаурой Саббатини, Крим занялся писанием пасквилей — он сообщил отцу Харпера, что знает о вине его сына и ждет отступного, он сочинил еще два письма…

А случилось это так.

Нанеся визит невесте и обсудив с ней вариант покупки загородного дома, он попросил Лауру написать под его диктовку два письма. Одно письмо районному судье, в котором говорилось, что убийца — студент Харпер. Все сведения об этом есть у детектива Мюррея. Затем он продиктовал невесте письмо к детективу Мюррею, сообщая, что все доказательства .вины Харпера есть у какого-то Кларка… Невесте же доктор сообщил, что выполняет тайное задание Скотленд-Ярда по разоблачению опасной банды преступников. Лаура ему поверила, потому что невесты всегда верят своим женихам.

Как назло, никто не обращал внимания на все эти письма, и это выводило Крима из себя. Он совершил величайшее преступление сезона — использовал и убил двух проституток сразу — и хоть бы что! И когда через несколько дней он понял, что даже самые желтые газетки потеряли интерес к этому делу и никто не намерен более писать о преступлении века, он в полном отчаянии отправился искать еще одного слушателя — и выбрал для этого фотографа Хейнса, который снимал комнату в том же пансионе и не выносил сумасшедшего доктора. И когда доктор стал доказывать ему, что студент Харпер — страшный убийца, притом рассказывать об убийстве со странными подробностями, которых вроде бы и знать не должен, например описывая обстановку в комнате убитой девушки, фотограф припомнил странное поведение Крима после предыдущих подобных убийств.

Прервав разговор с доктором, фотограф ушел к себе.

Догадка, проникшая в его сознание, была столь невероятна и находилась так далеко за пределами здравого смысла, что он сам себе не мог поверить. Не может же быть, чтобы он в течение нескольких месяцев жил под одной крышей и даже столовался со страшным маньяком, которого многие почитали Джеком-потрошителем?

И всё же он не мог отбросить подозрения — уж очень всё совпадало!

На следующее утро фотограф Хейнс пришел в Скотленд-Ярд, дождался инспектора, который вел это дело, и выложил ему свою версию — убийцей является доктор Нейлл.

Инспектор, естественно, не поверил фотографу — в Лондоне, переполненном слухами о появлении нового Джека-потрошителя (или возвращении старого), число свидетелей превышало все возможные пределы. Но фотограф Хейнс был человеком разумным, внушающим доверие, и, главное, в разговоре инспектора с ним всплыло имя студента Харпера, — а письма с доносами на него инспектору попались на глаза всего два дня назад. Доктора Нейлла вызвали на допрос. Он явился в тех же очках, в том же шелковом цилиндре, владеющий собой, холодный и гордый. И уже через час допроса инспектор был убежден в том, что в руки полиции попал страшный преступник, масштабы преступлений которого далеко превосходят достижения Джека-потрошителя.

Но полиция вела допросы осторожно, несколько дней Крима, настоящее имя которого всплыло уже вскоре, допрашивали с утра до вечера, а тот явно получал наслаждение от этой ситуации — наконец-то он опять в центре внимания.

Только после нескольких дней допросов он был арестован по обвинению в написании шантажных писем. Третьего июня ему было предъявлено обвинение в убийстве Матильды Кловер, затем еще трех девушек.

Суд начался 17 октября 1892 года. Так что на свободе-то Криму удалось побыть меньше полугода — но с какими результатами!

На суде доктор твердо стоял на своем — он оклеветан, он никогда никого не убивал.

Но свидетелей, и свидетелей смертельно опасных для Крима, оказалось несколько десятков. Например, аптекари, его спутники по путешествию в Канаду, констебль Комли, наконец, девушка Лю, выкинувшая пилюли в реку. А чего стоила найденная в комнате Крима коробка с пилюлями, которых было заготовлено три десятка? Если бы не самомнение Крима, то его жертвами стали бы еще десятки девушек.

Суд, правда, дважды затормозил. Но ненадолго. Первый раз, когда давала показания Лаура Саббатини, утверждавшая со слезами на глазах, что более скромного, доброго, трогательно чуткого человека на свете не существует. И когда было зачитано странное письмо, полученное судом.

«Уважаемый сэр судья!

Человек, которого вы судите, не более виноват, нежели вы сами. Зная его, я маскировался под доктора Нейлла и совершал преступления, в которых вы его теперь обвиняете. К сожалению, мисс Лю Харрис смогла избежать моего покушения, но это — не последняя моя жертва — я до нее еще доберусь. Отпустите Нейлла, иначе, когда правда выплывет наружу, вы и за жизнь не выплатите денег, которые он потребует от вас в возмещение вреда.

С уважением,

Хуан Поллен, он же Джек-потрошитель».

Говорят, что по прочтении этого письма в зале воцарилось гробовое молчание. Затем раздался громкий смех доктора Томаса.

— Чепуха! — воскликнул тот. — Джека-потрошителя не существует!

Присяжные заседали менее десяти минут, прежде чем единогласно вынести приговор:

— Виновен!

Судья немедленно приговорил Крима к смерти через повешение.

Доктору предложили произнести последнее слово.

— Черта с два они меня повесят! — сказал приговоренный.

Приговор приводили в исполнение на рассвете 15 ноября.

Всю ночь доктор Крим разговаривал сам с собой — полагая, что его подслушивают.

И был прав.

Он кричал, что был санитаром Вселенной, освобождая ее от грязных шлюх, которые уничтожают добрые нравы и разносят дурные болезни. Он кричал, что убил куда больше проституток и развратниц, чем смог установить суд. Он — великий человек… Когда за ним пришли, он покорно прошел к виселице, там его связали по рукам и ногам. Потом на голову надели колпак. Доктор упорно молчал.

Лишь в тот момент, когда Крим понял, что сейчас из-под него вышибут табурет, он закричал:

— Я — Джек-потрошитель!

Это были последние слова, которые он произнес перед смертью.

Но эти слова породили множество легенд и теорий. До сих пор есть писатели и историки, которые убеждены, что он и на самом деле Джек-потрошитель.

Чаще всего встречается версия, по которой доктор Крим имел как бы дублера — абсолютного двойника, который находился, допустим, в тюрьме, в то время как второй Крим совершал все преступления.

Есть и другая версия, по ней Томас Крим подкупил тюремные власти в Иллинойсе в 1888 году, пробрался в Лондон и совершил там преступления, приписываемые Джеку-потрошителю.

Однако в тюрьме штата Иллинойс сохранились документы о содержании арестанта № 4374, который ни под каким видом тюрьмы не покидал.

В переносном смысле, разумеется, Крим был прав, когда закричал перед смертью, что он — Джек-потрошитель. Оба этих преступника были сексуальными маньяками, оба убивали проституток, оба страдали манией величия.

Но один не попался и стал знаменит настолько, что и по сей день его прозвище известно каждому второму жителю нашей планеты. Второй же, пожалуй даже более жестокий, умелый и нанесший обществу больше вреда, канул в небытие, потому что имел неосторожность попасться и тем лишился ореола загадочности и тайны.

Конан Дойл встретил 1893 год знаменитым. Но, к сожалению для писателя, знаменитость ему принес именно Шерлок Холмс, а не исторические романы, в которые он вкладывал все силы.

Писатель, правда, утешался, что он уже близок к тому, чтобы выполнить обязательства перед журналом и издателями. Еще один рассказ — и можно скинуть с себя тяжкое бремя.

В апреле 1893 года Дойл радостно написал матери: «Настроение отличное. Я уже перевалил за середину рассказа о Холмсе, последнего рассказа, после которого этот джентльмен исчезнет, чтобы больше никогда не возвращаться! Мне даже его имя слышать противно!» И очевидно, не без вздоха облегчения Артур Конан Дойл убил великого сыщика и поставил точку.

После опубликования рассказа читатели «Стренда» подняли бурю. Они были искренне возмущены. Для большинства, даже знавших, что Шерлок Холмс не более как литературный персонаж, он представлялся более реальным, чем детективы Скотленд-Ярда, о которых писали газеты. Именно он, а не Скотленд-Ярд, символизировал надежду на разоблачение преступников.

Но Конан Дойлу в те дни было совсем не до Шерлока Холмса. В последнее время Туи что-то много кашляла, быстро утомлялась. Доктор Дойл заподозрил неладное, но не решился сам поставить диагноз, а попросил осмотреть жену знакомого врача. Тот сказал, что у Туи далеко зашедший процесс в легких. Смерть ее — дело ближайших месяцев, и ничто ее уже не спасет.

Но Артур Конан Дойл был человеком, который никогда не сдавался. Выслушав диагноз и собрав затем консилиум, который лишь подтвердил то, что сказал первый доктор, Конан Дойл тут же, не теряя ни одного дня, отменил все свои обязательства, встречи, лекции, выступления, собрал все деньги, что принесли Шерлок Холмс и исторические романы, купил билеты и уехал вместе с Туи в Швейцарию, в Давос, на туберкулезный курорт. Он решил, что будет жить там до тех пор, пока Туи не станет лучше, что он станет теперь не только ее мужем, но и лечащим врачом.

И на много месяцев Конан Дойл стал отшельником в тихой швейцарской долине.

Туда, в Швейцарию, доносились слухи о событиях в Лондоне. Конан Дойлу пересылали сотни писем читателей с просьбами, мольбами и даже угрозами, все они требовали одного — оживить Шерлока Холмса, все выражали возмущение — как посмел Конан Дойл убить такого человека! Писатель узнал, что в Лондоне среди клерков Сити и городской молодежи появилась мода — цилиндры и котелки обтягивали черными лентами в знак траура по детективу.

Сначала эти письма забавляли Конан Дойла, а затем стали раздражать и возмущать. Он боролся с настоящей трагедией, состояние Туи было очень тяжелым, а его соотечественники в Лондоне как бы играли в трагедию. Конечно же Конан Дойл в Швейцарии работал. Но к детективу не возвращался — он начал писать новую историческую повесть.

Будучи, как всегда, человеком активным и изобретательным, Конан Доил, прочитав о путешествии молодого Нансена на лыжах через Гренландию, обнаружил, что в Швейцарии о лыжах никто не имеет представления. Тогда Конан Дойл выписал из Норвегии несколько пар лыж, сам научился ходить на них и кататься с гор, организовал и предпринял первый поход на лыжах по горам — именно с легкой руки писателя лыжи привились в Швейцарии. И сегодня даже трудно представить (особенно если видишь швейцарских лыжников на олимпиадах и соревнованиях на кубок мира), что первым лыжником был англичанин, который жил в Давосе, выхаживая свою тяжело больную жену.

Забота любящего мужа принесла плоды. К апрелю 1894 года, проведя полгода в долине, Туи почувствовала себя настолько лучше, что стала требовать вернуться домой: она истосковалась по детям, по Англии. К тому же она понимала, что ее муж не может жить отшельником — он должен общаться с людьми, он задыхался от вынужденной изоляции.

Посоветовавшись с врачами, Конан Дойл решил отыскать в Англии место в сосновом лесу, на возвышенности. И, найдя такое, стал строить там дом. Туда они с Туи и переехали. Болезнь ее не прошла, но немного отступила.

В том году Конан Дойл, чтобы как-то поправить пошатнувшееся финансовое положение, согласился на тур лекций по Соединенным Штатам. Встречали его в Америке хорошо, там было много его читателей, но Конан Дойл был вынужден признать, что для американцев он был именно Шерлоком Холмсом — там разницу между ним и великим детективом мало кто видел. Но всё же на требования и просьбы оживить Шерлока Холмса писатель отвечал твердым отказом.

Он писал в те годы исторические рассказы о соратнике Наполеона бригадире Жераре, написал повесть «Трагедия «Ороско», и ничто не могло заставить его вернуться к Шерлоку Холмсу…

В 1897 году в жизни Конан Дойла случилось несчастье. Впрочем, может, для другого человека это и не было бы несчастьем. Но Дойл глубоко переживал ситуацию, в которой оказался. Он встретил и полюбил Джин Леки, красивую зеленоглазую двадцатичетырехлетнюю певицу и наездницу. Джин тоже полюбила Конан Дойла. Но для него развод с Туи был невозможен. Тут не было никаких религиозных соображений — Конан Дойл оставался атеистом. И может быть, если бы Туи была здорова, проблема решилась бы иначе, но Конан Дойл не мог даже помыслить об измене Туи, жизнь которой в значительной степени зависела от того, насколько она верила Артуру.

Разлюбить Джин он не мог, и Джин также любила Артура. Но они старались встречаться как можно реже.

До какой-то степени этим (помимо соображений гражданских) объясняется и то, что в 1900 году, когда началась англо-бурская война, известный писатель Конан Дойл уехал на фронт, стал врачом в полевом госпитале, в страшных условиях полупустыни боролся с эпидемией холеры, сам чудом остался жив. Вернувшись, кинулся в политическую деятельность, правда, не достиг в ней больших успехов. В эти годы Конан Дойл мечется: начинает одну работу, бросает, берется за другую — ему кажется, что он пишет всё хуже…

Характер у него испортился, к тому же беспокоили мелкие болячки. И как-то один из друзей уговорил его поехать на несколько дней в графство Девон, где у того был дом, чтобы немного развеяться.

Жили они на краю обширного болота, за которым располагалась тюрьма. Дом был старый, казалось, наполненный тайнами. Конан Дойл часто бродил один по болотам и пустошам, представляя себе, какие драмы могли разыгрываться в этом пустынном месте.

Вернувшись домой, он захотел написать об этом — передать ощущение одиночества, ночных страхов, голосов на болоте… Но что это будет? Историческая повесть? Нет. Пускай сюда приедет доктор Ватсон. Так родилась повесть «Собака Баскервилей».

Конан Дойл и не думал, что он оживит своего героя. Действие «Собаки Баскервилей», как утверждал он, происходит задолго до смерти Шерлока Холмса. И пускай журнал и читатели не питают особых надежд — исключение лишь подтверждает правило.

Пожалуй, еще ни одно произведение о Шерлоке Холмсе не пользовалось таким успехом, как «Собака Баскервилей». Говорят, что когда повесть вышла отдельным изданием, впервые в Лондоне с ночи выстраивались очереди желавших купить книгу.

Но самому писателю успех удовлетворения не принес. Ему было сорок три года, он был на вершине сил и таланта. Но не видел выхода — ни в личной жизни, ни в литературе. Туи, как бы он ни заботился о ней, становилось всё хуже. И снова Конан Дойл бросил все дела, увез ее в Швейцарию, потом достраивал дом, метался — сестры и братья тоже требовали денег. И хоть он стал сэром Конан Дойлом и считался самым популярным писателем Англии, литературная работа казалась обузой.

В 1903 году американский издатель обратился к нему с просьбой оживить всё же Шерлока Холмса и написать еще несколько рассказов, обещая за это гонорар, о котором иной писатель не мог и мечтать. Конан Дойл, к удивлению своих друзей и близких, вдруг согласился. И послал открытку в США: «Хорошо. А. К. Д.».

Рассказы, написанные им после «воскрешения» Шерлока Холмса, были не хуже и не лучше тех, что он писал раньше, — Конан Дойл стал мастером, и сама техника письма труда уже не представляла.

Когда через пятнадцать лет Конан Дойл «оживил» своего героя, времена изменились. Реальные соперники сыщика обогнали его. Если в 1890-х годах многие детективы рассматривали Шерлока Холмса как своего коллегу, то теперь сотрудники Скотленд-Ярда могли уже позволить себе снисходительную усмешку по отношению к его методам. В конечном счете организация профессионалов сильнее талантливого дилетанта.

Можно обратиться к воспоминаниям главного суперинтенданта Скотленд-Ярда, одного из «большой четверки» ведущих английских детективов — Френсиса Карлина. Рассказывая о работе Скотленд-Ярда в первые десятилетия нашего века, он пишет: «Большинство моих современников, полагаю, изучали концепцию детективной профессии по работам сэра Артура Конан Дойла. Каждый помнит, наверное, что в саге о Шерлоке Холмсе Бейкер-стрит всегда добивалась успехов за счет Скотленд-Ярда. Если воспринимать произведения Конан Дойла как сознательные нападки на наше учреждение, чего я никак не думаю, окажется, что мы в Скотленд-Ярде не более как толпа некомпетентных идиотов. Но, к сожалению, выросло уже целое поколение людей, которые утвердились в этом мнении и забрасывают нас письмами, почему это мы не можем разгадать все преступления и почему мы упускаем убийц и грабителей. Разумеется, сыщик в романе обязательно поймает свою жертву. Для этого ему дается три сотни страниц…».

И далее профессионал рассказывает английскому читателю тех лет, как же в самом деле работает детектив. Учтем притом, что мистер Карлин — детектив старой закалки, начавший трудиться в Ярде в 1890 году, другими словами, он — современник Шерлока Холмса. Некоторые из методов криминалистики, лишь входивших в обиход в 1920-е годы, ему известны, но им не применяются — это забота молодежи. Однако сам принцип детективной работы, который он провозглашает, категорически разнится с методом Шерлока Холмса. Так что воспоминания суперинтенданта как бы проникнуты постоянным спором с Конан Дойлом, спором, который начался для Ярда в ситуации несладкой, когда профессионалы всё время проигрывали борьбу с вымышленным сыщиком, но которые взяли верх, когда криминалистика стала наукой и была взята на вооружение государственными службами сыска.

Разумеется, мистер Карлин всё время подчеркивает, что работа детектива лишена романтики и приключений. Что работа эта кропотливая и зачастую именно в силу своей примитивности совершенно неинтересная для литературы.

Знакомя с порядком своей работы, Карлин вначале описывает исследование места преступления и, если это убийство, обследование трупа. Здесь нельзя обойтись без дактилоскописта, который снимет все отпечатки пальцев, и врача, который осмотрит тело и даст первое заключение о времени и методе убийства. Суперинтендант доказывает, что помещение, в котором произошло убийство, должно тщательно оберегаться от посторонних, чтобы не были уничтожены следы. При грабеже наиболее продуктивно найти отпечатки пальцев преступника и затем искать их по сводной картотеке Ярда, так как грабители и воры чаще всего профессионалы и среди них много рецидивистов. Однако в случае убийства поиски в картотеке редко дают положительные результаты: профессиональные преступники не идут на убийство, им нужны деньги, но на виселицу ради этого они идти не намерены. Убийство обычно совершают люди, отпечатков пальцев которых в картотеке нет. Убийство, за редчайшим исключением,- занятие непрофессиональное.

При обращении к картотеке — а без нее современное расследование, с точки зрения суперинтенданта, немыслимо — обязательно надо искать сходные стереотипы поведения преступника. Обычно преступники-рецидивисты — рабы своих привычек. И это тоже отражено в сводной картотеке. Карлин приводит забавный случай. К нему обратился состоятельный человек, квартиру которого ограбили, когда он был в отпуске. Причем вор не торопился, работал тщательно и вывез всё добро, не опасаясь, что хозяин вернется. Обратившись к общему индексу стереотипов поведения воров, Карлин вскоре отыскал то, что ему требовалось, и вызвал пострадавшего.

— Скажите,- спросил он,- когда вы ехали в поезде на юг, вы никому не давали вашего адреса? Пострадавший удивился, но потом вспомнил.

— Да, был один очень солидный джентльмен, с которым у нас общие увлечения. Я сам предложил ему как-нибудь написать мне и, может, даже навестить… Но он такой солидный!

— Разумеется,- согласился Карлин.- Он очень солиден. Более того, всегда хорошо одевается, ухаживает за прической и ногтями. Рост его около шести футов, волосы светлые, лицо гладкое, розовое, два золотых зуба, небольшой шрам на подбородке…

— Это он! — Пострадавший был потрясен.

Карлин не знал всех преступников Лондона, в отличие от Джона Филдинга. За день до того он и представления не имел о преступнике, который знакомился в поездах с отпускниками, умело провоцировал их на разговор о коллекционировании или иных увлечениях, тут же признавался, что и сам грешит тем же,- так что в результате очарованный попутчик давал ему адрес квартиры, в которой никого не будет в течение ближайшего месяца. Умело составленный индекс всеобщей картотеки позволил быстро отыскать этого «специалиста».

Любопытно отметить, как резко выступает Карлин против грима, любимого Шерлоком Холмсом. «Опираясь на мой опыт и опыт моих коллег, я могу заявить, что использование грима, накладных усов и бород, париков и т. д. совершенно исключено. Я могу переодеться, но никогда не стану мазать лица или наклеивать что-то на него. Любой подобный грим, особенно днем, выдаст себя внимательному и осторожному наблюдателю. Зато,- признает Карлин,- переодевание может сослужить бесценную службу». В этой связи он приводит любопытный пример.

При расследовании дела о похищении алмазов в Хаттон Гардене в 1913 году, Скотленд-Ярд получил информацию, что преступники собираются днем в условленном месте и обсуждают важные проблемы. Надо было обязательно приблизиться к ним так, чтобы услышать, что они говорят. Все попытки это сделать срывались, потому что воры настораживались, увидев незнакомого человека, и замолкали. И тогда одному из детективов пришла в голову парадоксальная мысль. Он переоделся полицейским и в таком виде направился к преступникам. Они взглянули на него равнодушно и продолжали свой разговор, хотя полицейский стоял в двух шагах. Ни одному из опытных преступников не пришла в голову мысль, что детектив может переодеться в полицейского. Последний же был просто постовым, то есть человеком тупым, ничего не понимающим.

Не отрицая дедуктивного метода в работе и даже противопоставляя его «французскому» индуктивному методу, когда детектив заранее подозревает преступника и ищет против него улики, а не разыскивает его по уликам, Карлин подчеркивает важность опознания и показывает, что уже к 1910 году были выработаны твердые правила «парада» с целью выявления преступника свидетелями. На «параде» должно было быть восемь человек, обязательно схожего сложения и, если можно, внешности. Для этого была отработана система приглашения свидетелей в Скотленд-Ярд. Полицейский выходил на улицу и стоял, вглядываясь в лица прохожих, пока не находил человека, отвечающего характеристике подозреваемого. Обычно все законопослушные англичане соглашались потратить полчаса, чтобы способствовать правосудию. Однажды, вспоминает Карлин, случилось почти невероятное: у полиции было описание человека, который напал с ножом на человека и опасно ранил его. По описанию был задержан человек, у которого не было алиби, но он ни в чем не сознавался. Тогда и было решено устроить «парад».

Как и принято, полицейский вышел из Ярда и тут увидел, что неподалеку стоит мужчина, по типу подходящий для «парада». Полицейский направился к нему и сказал:

— Я офицер полиции и попрошу вас следовать за мной в Скотленд-Ярд.

К удивлению полицейского, человек бросился бежать. А когда человек бежит от полицейского, то полицейский обязательно бежит за ним.

После драматической погони полицейский поймал беглеца, и тот в отчаянии признался:

— Ваша взяла. Да, это я зарезал того типа. Но скажите, как вы меня узнали?

Оказалось, что и в самом деле тот мужчина, что ждал в Скотленд-Ярде опознания, был ни в чем не виноват, кроме того, что настоящий преступник был на него похож. Настоящий же преступник следил за тем, что происходит в Ярде, и околачивался по соседству. Так что полицейский привел его всё же на «парад», и там свидетели его опознали.

Далее Карлин рассказывает об использовании фотографии в криминалистике, о технике допроса и т. д.

И чем дальше читаешь воспоминания детектива, тем более понимаешь, как всё изменилось. И насколько сильнее стали профессионалы, чем умный, ученый, наблюдательный Шерлок Холмс, лишенный всей суммы знаний и методики, лабораторий и дактилоскопии, чем пользовались коллеги из обиженного им Скотленд-Ярда. Но когда профессионалы сетовали на Конан Дойла за то, что он незаслуженно подрывал их репутацию, они, будучи по-своему правы, не учитывали того, что и Скотленд-Ярду свойственны ошибки и что даже вся техника мира не может порой добыть истину, видную невооруженным, но проницательным глазом. Конан Дойлу вскоре предстояло убедиться в том, что государственная машина далеко не всегда добивается правды.

Перед первой мировой войной сенсацией в Петербурге стало убийство Марианны Тиме, Очаровательной, легкомысленной, молодящейся прижимистой дамы, раскрытое начальником Петербургской сыскной полиции В. Филипповым.

Это дело относится к тем загадочным преступлениям, которые раскрывались и раскрываются' сегодня повседневной работой, когда агенты полиции «работают ногами» и расспрашивают десятки людей, постепенно составляя картину убийства и портрет преступника.

…Швейцар в солидном доме № 12 по Кирочной улице серьезно относился к своим обязанностям и потому старался приметить, к кому и когда ходят посетители, и делал это с открытым простодушием.

Госпожу Тиме, хорошенькую, несмотря на то что ей уже скоро исполнялось сорок, резвушку, для которой лучшим зимним развлечением было посещение скетинг-ринка, ибо она увлекалась, как и многие в те годы, катанием на коньках, швейцар не жаловал, ибо сочувствовал ее мужу, работящему, часто отбывавшему в командировки инженеру Казимиру Юлиановичу, который был лет на шесть младше жены, о чем трудно было догадаться, увидев этого вечно усталого, загнанного близорукого толстяка.

В отсутствие мужа у госпожи Тиме случались романы, о которых знали и швейцар и прислуга, но, разумеется, в дела семьи Тиме не вмешивались.

Вечером 10 января инженер был в отлучке, а у госпожи Тиме были гости — солидные, хорошо одетые, молодые господа. Один из них уехал за полночь, а второй остался. В двенадцатом часу утра следующего дня ночевавший у Марианны молодой человек вышел, но вскоре вернулся в сопровождении своего вчерашнего приятеля.

В два часа дня оба посетителя покинули квартиру, которая располагалась на втором этаже, и потому швейцар, стоявший в подъезде, отметил, что никто гостей не провожал. Но самое странное заключалось в том, что гости были столь небрежны, что даже не захлопнули дверь за собой — она так и осталась полуоткрытой.

Пройдя мимо швейцара, они попрощались с ним самым дружеским образом. Ничего особенного в их поведении швейцар не заметил.

Некоторое время он смотрел им вслед сквозь стекло в двери подъезда и заметил, как уже вдали они подозвали извозчика и уехали. Тогда швейцар обратил внимание на полуоткрытую дверь. Она его тревожила.

Швейцар поднялся к двери и нажал на кнопку звонка. Вскоре на звонок прибежала горничная, которую госпожа еще вчера отпустила к матери и которая сегодня припозднилась — и только сейчас вошла с черного, хода.

— Чего же ваши гости дверей не закрывают,- укоризненно сказал швейцар. Но горничная не ответила — она заметила что-то сквозь чуть прикрытую дверь в гостиную и кинулась туда.

…Она замерла в дверях.

Швейцар, невольно последовавший за ней, также остолбенел от ужаса.

Женщина, лежавшая на ковре посреди гостиной, издавала страшный, прерывистый хрип. Голова ее была размозжена, черт залитого кровью лица не узнать…

Горничная с криком кинулась вон из квартиры, швейцар же оказался сообразительнее и тут же прошел в кабинет хозяина, где на столе стоял телефонный аппарат. Он через станцию вызвал полицию, и та приехала через несколько минут.

Пока полицейские рассматривали валявшиеся на полу орудия убийства — небольшой топорик и тяжелую металлическую трость, приехавшие по вызову санитары «Скорой помощи» унесли на носилках умиравшую женщину в карету. Однако, как потом выяснилось, довезти живой до Мариинской больницы ее не удалось. Госпожа Тиме скончалась, не приходя в сознание.

Это убийство привело полицию в растерянность: его нельзя было объяснить ограблением, так как все драгоценности госпожи Тиме остались на месте — в шкатулке в шкафу спальни. Таинственные господа, посещавшие ее утром и явно подозреваемые, никоим образом не походили на бандитов и грабителей — один из них был даже близок с дамой. Оба, судя по одежде и поведению, относились к высшим слоям общества. Да и сама госпожа Тиме не боялась оставаться с ними в ночное время. Поведение жертвы отвергало версию мести из ревности либо по иной эмоциональной причине — уж очень всё проходило мирно и тихо в квартире инженера. Неожиданная ссора с молодым любовником? Почему же тогда второй господин не остановил своего товарища?

Преступление было настолько непонятным, что за него взялся сам Владимир Гаврилович Филиппов, начальник Петербургской сыскной полиции.

С самого начала Владимир Гаврилович отмел месть или неожиданную вспышку гнева как мотив убийства — топорик и тяжелая трость были принесены преступниками с собой, чего не бывает в преступлениях, внушенных вспышкой страсти или гнева.

Но почему тогда преступники не взяли драгоценностей? Филиппов был убежден, что если замышлялось ограбление, то оставшийся на ночь с дамой молодой человек определил, где находится шкатулка, но один на убийство не решился. Может, и вообще находился под влиянием более старшего товарища.

При внимательном осмотре рук покойной Филиппов обнаружил на пальце полоску, какие возникают от долгого ношения кольца. Тут же была призвана горничная, которая сказала, что барыня всегда носили бриллиантовый перстень.

Тогда следователь принялся за допрос горничной, стараясь восстановить до секунды события того часа. Ему удалось узнать, что горничная вошла в квартиру именно в тот момент, когда преступники добивали жертву. А по положению тела и характеру ран Филиппов понял, что они переоценили свои силы и убийцами были не очень опытными. Несмотря на множество ран, госпожа Тиме отчаянно сопротивлялась. И вот, когда она всё же упала и потеряла сознание, один из преступников стаскивал с ее пальца перстень, тогда как второй кинулся в спальню за тяжелой шкатулкой. Но по какой-то причине госпожа Тиме спрятала ключи, закинув их под кровать — что-то насторожило ее в поведении молодого человека?

Итак, в тот момент, когда один из убийц склоняется над телом Марианны, а другой носится по спальне в поисках ключей — справедливо рассудив, что пронести большую тяжелую шкатулку мимо швейцара вряд ли возможно, — они слышат, как на кухне что-то падает…

— Я, как вошла, неудачно так повернулась, задела половую щетку, та и упала. Не очень громко… И тут я услышала какие-то тихие голоса, шаги, кто-то у барыни был. Но у нас не было принято, чтобы я шла к барыне и глядела, кто у них в гостях… — говорила Таня.

Тогда картина преступления и даже причина поспешного бегства преступников стала для Филиппова ясна. Ведь услышав шум на кухне и понимая, что кто-то пришел, убийцы не могли знать, что это горничная. Да и горничной они показываться не хотели — стоило ей закричать, не дай Бог услышит швейцар — тогда не убежать.

И, бросив недобитую женщину, оставив все драгоценности, кроме перстня, они убежали. Вернее, быстро ушли, даже попрощавшись с швейцаром.

В тот же день агентами сыскной полиции были составлены словесные портреты убийц — ведь их вечером видела горничная и дважды швейцар. Один был блондином с тяжелыми веками, небольшими усами под мягким выдающимся вперед носом. Лицо у него было длинное, узкое, с залысинами. Второй был темноволос, широколиц, но в остальных чертах лица весьма напоминал своего спутника. Обоим было лет по двадцать пять, но блондин, ночевавший у Марианны, и был, и казался несколько моложе, а брюнет явно командовал в этой паре.

Со словесными портретами агенты отправились по ресторанам и, по совету горничной Тани, знавшей о страсти барыни, по скетинг-ринкам. Поездка тут же дала результаты: всю троицу видели накануне вечером в ресторане «Вена», а госпожу Тиме узнали на трех катках, причем на одном утверждали, что им знакомы и лица молодых людей.

Филиппов предположил, что, если преступники нуждаются в деньгах, к тому же надеются обогнать полицию, они постараются в день убийства немедленно продать перстень, прежде чем ювелиры и скупщики ценностей будут предупреждены. А так как Филиппов по ряду деталей уже был убежден в том, что преступники не принадлежали к уголовному миру, то искать следы кольца следовало по легальным ювелирам, а не у тайных скупщиков. Результаты были получены немедленно — в третьем или четвертом ювелирном магазине на Троицкой улице, который держал господин Фролов, хозяин опознал и описанного блондина и показал купленное кольцо. Ему, оказывается, было сказано, что владелец его проигрался в карты и должен отдать долг немедленно, потому отдает перстень покойной мамы за бесценок. На самом же деле Фролов, полагая, что перстень может быть похищен и есть риск с ним расстаться, заплатил молодому человеку процентов десять стоимости — 140 рублей.

— Ну что еще вы можете сказать о нем? Может, видели раньше? — добивался Филиппов у ювелира.

— А вас, ваше превосходительство, устроил бы образец почерка этого господина и его визитная карточка?

— Они у вас есть?

— Когда я имею дело с подозрительным субъектом, я стараюсь подстраховаться,- ответил ювелир. — Обычно жулик не станет писать расписку.

Он раскрыл бумажник и положил на стол перед Филипповым расписку и визитную карточку. Записка была подписана: «В. Яновский», а на визитной карточке было написано: «Вильгельм Оскарович Яновский» — и указан адрес…

Туда Филиппов отправился сам, в сопровождении двух опытных унтеров.

Швейцар дома на Казанской, где проживал господин Яновский, привлеченный агентами в качестве свидетеля, начал утверждать, что Яновского он уже месяц как не видел. И вообще тот не замечен ни за чем предосудительным. Всё же они поднялись на третий этаж, им открыла жена господина Яновского, за ее юбку цеплялась трехлетняя девочка, которая сосала палец. Жена при виде такого множества официальных лиц во главе со швейцаром тут же грохнулась в обморок. Господин Филиппов лично приводил ее в чувство, пока унтеры по очереди играли с девочкой и пели ей песенки. Когда госпожа Яновская пришла в себя, она объяснила, что сильно беспокоится за судьбу своего мужа, который уехал по торговым делам на полгода в Новую Бухару, место, с ее точки зрения, опасное и кишащее заразными туземцами. Почему она и решила, что эти господа явились к ней сообщить о его безвременной гибели.

Как и опасался Филиппов, визитную карточку Яновского преступники получили как-нибудь обычным путем, при случайном представлении или незначительной деловой встрече, поэтому даже не стали отрабатывать связи Яновского, слишком мало шансов было там что-то отыскать.

Филиппов направил усилия в ином направлении, где его и ждал успех, но не немедленный, а пришедший через несколько дней.

Агенты сыскной полиции методично обходили все рестораны и скетинг-ринки, тогда как сам Филиппов потратил день в ломбардах Петербурга, захватив с собой расписку, оставленную якобы Яновским.

Именно в одном из ломбардов ему отыскали копию закладной на серебряные карманные часы. В соответствующей графе было написано той же рукой, что и в расписке за перстень: «С оценкой часов согласен, заклад обязуюсь возвратить… А. Долматов».

А еще через день в ресторане «Савой» метрдотель опознал второго подозреваемого как барона фон Гейсмара.

А далее не составляло труда узнать, что эти молодые люди — закадычные друзья, кутилы, лишенные чести и склонные к авантюрам. Более того, впоследствии выяснилось, что Долматов уже был задержан за мошенничество в Париже, где выдавал себя за немца.

Тем не менее, будучи выпускниками университета и принадлежа к весьма высокопоставленным семействам, .авантюристы были приняты в высшем свете, что позволяло им заводить нужные знакомства и даже приворовывать в некоторых домах… Но в последнее время дела у них шли плохо, замучили карточные и прочие долги, и нужно было разбогатеть одним ударом. И очевидно, госпожа Тиме была выбрана как средство спастись от разорения.

Когда агенты явились в дом, где проживал фон Гейсмар, им сказали, что он отбыл из Петербурга в неизвестном направлении. То же было им заявлено и в квартире, которую снимал Долматов. Но теперь Филиппов уже знал об убийцах столько, что смог найти их друзей, родственников и даже получить сведения, что молодые люди пережидают неприятности в имении родственников фон Гейсмара близ станции Преображенской Псковской губернии.

Филиппов рассудил, что слишком накладно и сложно отсылать агентов в уединенное, окруженное полями и перелесками имение, единственная дорога к которому просматривается на несколько верст, что давало возможность преступникам скрыться в лесу. Тогда он отыскал близкую приятельницу убийц, у которой с ними были некие дела и которая от своего имени, по настойчивой просьбе Филиппова, дала молодым людям телеграмму о том, что опасность миновала, можно спокойно возвращаться.

Долматов и фон Гейсмар, которым за две недели надоело торчать в богом забытом имении, были рады телеграмме и ничего не заподозрили. В тот же день они выехали на станцию Преображенскую, куда из Петербурга приехал помощник Филиппова Маршалк с доверенными агентами. Маршалк устроился в буфете, а агенты по очереди выходили на станционную площадь, чтобы не упустить приезда Долматова и фон Гейсмара.

Сидеть в буфете пришлось долго — в день на Преображенской останавливалось четыре поезда, но каким из них решат ехать преступники, было неизвестно.

И вот наконец на улице, ведущей к станции, показался возок, который, судя по всему, вез нужных агентам лиц. Дежурный кинулся в буфет, полковник Маршалк выбежал на площадь, но возка и след простыл.

И лишь от местного городового узнали, что за два квартала от станции есть дом родственников фон Гейсмара. Тамошний слуга с утра взял билет до Пскова, а известные здесь молодые господа в том доме будут чаёвничать.

Маршалк принял решение взять ничего не подозревающих убийц за чаем, нежели рисковать схваткой на станции, где те наверняка будут настороже, а было известно, что у барона есть маузер, а у Долматова — браунинг.

Операция прошла даже лучше, чем предполагалось. Когда прислуга, открывшая дверь, увидела Маршалка — в шубе с бобровым воротником и такой же шапке, она приняла его за важного хозяйского гостя и повела в столовую, где как раз потчевали гостей чаем. Долматов с бароном настолько не ожидали нападения в этой тихой обители, что также решили, что видят какого-то знакомого хозяев, зашедшего на огонек, и потому дали время Маршалку вынуть свой маузер и двум агентам ворваться в комнату. Еще двое агентов оставались за окнами. И потому, когда, сообразив, в чем дело, Долматов кинулся к окну, за ним он увидел улыбающуюся физиономию унтер-офицера.

У молодых людей отобрали оружие, хозяйка билась в слезах и требовала освободить невинных мальчиков, грозила знакомством с губернатором, но Маршалк был, разумеется, неумолим.

На первом же допросе убийцы рассказали всё, как было.

Они выбрали Тиме после первого же проведенного на скетинг-ринке вечера, потому что специально разыскивали подобную жертву — даму с состоянием, склонную к адюльтеру, легкомысленную и неумную. Марианна дала понять, что влюблена в Долматова, и вскоре он уже получил возможность остаться с ней на ночь. Вторую половину ночи он провел, выясняя, где же хранятся драгоценности, но убить даму, хоть он и имел к тому возможности, не решился без барона, тем более зная, что швейцар на ночь запирает двери и ему не уйти — придется ждать утра в компании с трупом.

Подвело убийц на следующий день то, что жертва оказалась куда более живучей, чем они рассчитывали. И хоть, на их счастье, она не кричала, а боролась с ними молча, но когда они намеревались кинуться в спальню в поисках драгоценностей, то оказалось, что Тиме еще жива. Наконец, пока барон стаскивал перстень, Долматов бросился в спальню за шкатулкой, в которой должны были храниться драгоценности, но шкатулки на месте не было — подозрительная Марианна перепрятала ее. Отыскав шкатулку, не смогли найти ключей. А тут пришла горничная и пришлось бежать…

Ни на следствии, ни на суде убийцы ничего не скрывали, и когда был объявлен приговор — 17 лет каторги для фон Гейсмара и 12 лет для Долматова, друзья при всём народе обнялись и поцеловались, а затем, взявшись за руки и не переставая улыбаться, покинули скамью подсудимых. Судье пришлось вмешаться и приказать охране разлучить их.

Через четыре года грянула революция, и, вернее всего, убийцы вышли на свободу куда раньше положенного срока. Но что с ними стало потом, нам неизвестно.

После выхода в свет книги о воскресшем Шерлоке Холмсе феномен слияния образа автора и его героя в глазах читателя стал настолько очевиден, что в письмах к Конан Дойлу, в интервью, в статьях о нем авторы постоянно путались, о ком же они пишут. В самом деле, сыщик всё более терял черты хирурга Белла и приобретал облик автора.

Правда, ученый сыщик за прошедшие десять лет значительно отстал от криминалистики. Он предпочитал по-прежнему раскрывать преступления силой логики. Шерлок Холмс не хотел признаться в том, что баллистические испытания, анализ остатков ядов при эксгумации трупов, определение группы крови и прочее было за пределами его возможностей. Шерлок Холмс символизировал собой совершавшуюся революцию в криминалистике, но, когда она произошла, он остался в прошлом. В некоторых рассказах Конан Дойл еще поднимался до высот прошлого, но в большинстве они стали, как писал Корней Чуковский, «схематичны, бесцветны, лишены остроумия».

Мир вокруг изменялся с невероятной быстротой. Великие европейские державы катились к мировой войне. Техническая революция, лишь набиравшая темп к концу девятнадцатого века, в первые годы следующего привела к принципиальным переменам в жизни Европы. Подумайте, буквально в несколько лет появились автомобили, поднялся в воздух первый самолет, зазвонил телефон, в небе реяли дирижабли. В военных лабораториях разрабатывались отравляющие газы, заводы Круппа строили первые дальнобойные орудия, а на верфях спускали в воду линкоры. Как ни парадоксально, во многом мир 1905 года ближе к нашим дням, чем к миру 1890 года. Некоторые писатели осознали это, в первую очередь перемены уловил и отразил в своих романах современник и приятель Конан Дойла — Уэллс, но сам Конан Дойл, находясь в тисках личной трагедии, в литературном кризисе, не был готов к тому, чтобы сделать шаг вперед в литературе, и его Шерлок Холмс остался в девятнадцатом веке.

…Лето 1906 года было очень жарким. Даже в доме Конан Дойла, спрятавшемся в сосновом лесу для того, чтобы поддерживать жизнь Туи, было трудно дышать. Писатель был обеспокоен состоянием жены и уже подумывал, не отправиться ли снова в Швейцарию, но неожиданно наступила развязка. Тринадцать лет Конан Дойл делал всё, чтобы спасти свою Туи, но болезнь оказалась сильнее. В середине июня ей внезапно стало плохо, пошла горлом кровь. Туи потеряла сознание. Утром приехали из Лондона врачи, ничего утешительного они сказать не могли. Очевидно, Туи уже несколько недель чувствовала себя плохо, но сумела скрыть ухудшение от Артура. Когда приступ прошел, она, как прежде, улыбалась, успокаивала близких, но встать с постели уже не смогла, и врачи категорически запретили Конан Дойлу даже и мечтать о том, чтобы трогаться в путь.

Три недели после случившегося Конан Дойл ни на минуту не .отходил от ее постели. Доказательством этому остались его ежедневные открытки — доклады брату, которые он отправлял. Он не терял надежды до последнего дня, хотя как врач понимал беспочвенность своих надежд. Умерла Туи 4 июля 1906 года, не выпуская руки Артура. Было ей сорок девять лет.

Похоронив Туи, Конан Дойл заболел. Впервые в жизни он заболел так тяжело, что некоторое время врачи боялись за его жизнь. Диагноз поставить не смогли. Сам же он говорил: «Нет у меня никаких симптомов. Только слабость». Потом уже, еще не в силах подняться, он писал матери: «Я всю жизнь старался делать так, чтобы у Туи не было ни одной несчастной минуты: я отдавал ей всё внимание, делал всё, чтобы ей было лучше. Смог ли я это сделать? Как я надеюсь, что это так! Господь знает, что я честно старался».

Он казнил себя за несчастную любовь к Джин, которую скрывал девять лет, но которая, как ему казалось, могла отнять у Туи то внимание, в котором она нуждалась. И тяжелая болезнь Конан Дойла была вызвана не только потерей близкого человека, но и угрызениями совести.

Лишь через полгода исхудавший, бледный Конан Дойл начал вставать с постели. Он заметил, что за окном снег, наступает Рождество… Как-то он прошел к себе в кабинет, где его секретарь откладывал для него некоторые письма из тех двух тысяч, что поступали ежемесячно. Несколько вечеров Конан Дойл просидел, разбирая почту. Наконец, он открыл толстый конверт, набитый вырезками из газет, посвященными уголовному делу трехлетней давности. Он начал читать вырезки и зачитался, к ним было приложено письмо. Его автор умолял о помощи, потому что надеялся, что Шерлок Холмс и Конан Дойл — один и тот же человек, что писатель, подобно сыщику, не оставит в беде невинно осужденного.

Деревня Грейт Вирли находится неподалеку от Бирмингема. Среди полей кое-где поднимаются копры и терриконы старых угольных шахт. Там живут и фермеры и шахтеры.

Как-то утром в августе 1903 года мальчик Генри шел по полю недалеко от шахты и вдруг заметил, что в канаве что-то движется. Он подбежал и увидел, что там бьется лошадь, живот которой вспорот. Мальчик позвал на помощь. Услышали шахтеры, что как раз шли на смену. Они окружили животное. Вскоре прибежали и полицейские.

Полицейские оказались поблизости потому, что искали странного преступника, который убивал домашних животных. Смерть лошади, найденной у шахты, была восьмым подобным случаем за последние полгода.

Надо заметить, что после каждого такого преступления полиция получала издевательское письмо, подписанное именем одного ученика Уолсальской школы, что находится в шести милях от Грейт Вирли. Причем уже давно было доказано, что этот мальчик не имел и не мог иметь ничего общего с этими преступлениями.

В письмах полиции угрожали, что, когда преступнику надоест резать лошадей, он примется за молоденьких девочек.

Для жителей окрестных деревень преступник был подобен Джеку-потрошителю — его боялись, его ненавидели. Все обвиняли полицию в беспомощности — ведь не в Лондоне живём, здесь каждый на виду.

Впрочем, местный полицейский инспектор Кемпбелл был уверен, что знает, кто преступник. И когда была найдена лошадь, он принял решение. Поэтому сопровождаемый несколькими полицейскими инспектор направился к дому священника. Он был намерен арестовать его сына.

Пастор Сапурджи Эдалджи, что уже тридцать лет служил в маленькой церкви, родился в Индии и, получив образование в английской семинарии, остался в Европе. И хоть жители прихода привыкли к тому, что у них такой странный пастор, его недолюбливали — всё же он был цветной, «черный».

Пастор был женат на англичанке, но его старший сын, которому исполнилось двадцать семь лет, Джордж Эдалджи унаследовал темную кожу и внешность отца. Он работал в юридической конторе в Бирмингеме и каждое утро поездом в семь двадцать уезжал в город, а в половине седьмого возвращался в родительский дом, который стоял возле небольшого разъезда. Джордж Эдалджи был талантливым юристом, но притом он страдал комплексом неполноценности и всегда ожидал удара, нападок, шутки — был он мал ростом, болезнен, тих и застенчив. То, что этот «черный» Джордж занял такое хорошее место в Бирмингеме, лишь подливало масла в огонь. Нет, не любили в Грейт Вирли пасторского сына. К тому же он не пил, и не курил, и не общался ни с соседними фермерами, ни с шахтерской братией.

Для нашего рассказа следует заметить, что за десять лет до этих событий, когда Джордж еще учился в школе, его отца засыпали подметными письмами и угрозами, а однажды кто-то привез и высыпал ночью на участок пасторского дома несколько ящиков мусора и ключ от Уолсальской школы.

Когда пастор попытался жаловаться, констебль заявил, что это сам Джордж пишет себе письма и хулиганит — чего еще можно ждать от черномазого. Издевательства оборвались в декабре 1895 года. С тех пор писем и шуток больше не было. Но когда кто-то начал убивать скот, письма посыпались вновь — и среди тех, что попадали в полицию, были такие, в которых Джорджа обвиняли в том, что он глава банды, которая режет животных.

Ход размышлений инспектора Кемпбелла был прост: эти письма пишет сам Эдалджи, чтобы отвести от себя подозрения. Ведь писал же он себе такие же письма десять лет назад.

Когда в восемь утра инспектор со всей свитой прибыл к дому пастора, Джордж уже уехал в город на службу. Дома оставались лишь мать и сестра. Они сразу догадались, чего ждать,- много лет они жили отщепенцами и отлично понимали, что, если нужны будут козлы отпущения, искать их станут именно в этом семействе.

— Я требую,- сказал инспектор,- чтобы вы показали мне одежду вашего старшего сына, а также любое оружие, что есть дома.

Оружия дома не обнаружилось, но вот ботинки Джорджа оказались измазанными черной грязью. Затем отыскались брюки, также испачканные грязью. Кроме того, был найден старый плащ в каких-то пятнах. Пощупав плащ, инспектор заявил, что он влажный. К тому времени вернулся из церкви пастор. Он удивился заявлению инспектора и стал доказывать ему, что плащ совершенно сухой. Но инспектор не слушал. Он добавил, что видит на плаще лошадиные волосы.

Эти вещи были взяты как доказательства. Затем вся полицейская компания вернулась к лошади, которая еще была жива. Ее добили, затем вырезали из спины кусок мяса с шерстью, чтобы отправить на анализ, и тут сделали удивительную для следствия вещь — окровавленный кусок мяса был положен в тот же мешок, где уже лежала одежда Джорджа. Так что когда всё это привезли в участок и передали полицейскому врачу, тот, разумеется, нашел на плаще и свежую лошадиную кровь, и волосы.

Вечером в тот же день Джордж был арестован прямо в его конторе.

— Я этого давно ждал,- печально сказал Эдалджи, когда увидел инспектора, и эти слова были тут же занесены в протокол как доказательство его вины.

Когда Эдалджи начали допрашивать, что он делал в последнюю ночь, он сказал, что вечером ходил в деревню к сапожнику и поэтому его ботинки и брюки в черной грязи. Кстати, черная грязь была именно на дороге, а лошадь лежала в канаве, вырытой в желтой глине. Затем, как сказал Эдалджи, он вернулся домой и спал всю ночь в одной комнате с отцом, после чего утренним поездом уехал на работу.

Показания сына подтвердил и пастор, который плохо спал в ту грозовую ночь и потому просыпался и видел, что сын спокойно спит.

Когда в округе стало известно, что местного Джека-потрошителя арестовали, народ кинулся к магистрату, куда доставили для допросов Джорджа. Толпа требовала, чтобы его выдали на расправу. Горячо обсуждалось, почему же этот черный занимался таким отвратительным делом. В общем все, включая полицейских, пришли к выводу, что Джордж таким образом приносил жертвы своим богам.

Суд над Джорджем начался 20 октября 1903 года.

Вначале прокурор на основании выводов следователя заявил, что Джордж совершил свое черное дело вечером, в десять часов. Именно тогда, по его словам, он ходил в деревню и испачкал ботинки. Но тут же обнаружилось, что Джорджа в это время многие видели в деревне. К тому же ветеринар категорически отрицал такое время преступления — ведь утром лошадь была еще жива и кровоточила. Прокурор по ходу процесса переиграл версию и стал доказывать, что Джордж зарезал лошадь в половине третьего утра.

Следовательно, как утверждало обвинение, молодой человек тихонько поднялся среди ночи, оделся не замеченный родными, прошел около мили по полям, пересек железнодорожные пути, зарезал лошадь и тем же путем вернулся обратно.

Судья спросил: следила ли в ту ночь полиция за домом пастора. Судья был свой, местный, и он знал, что полиция давно подозревала Джорджа. В ответ на этот вопрос инспектор сообщил, что за домом пастора в последние дни непрерывно наблюдали шесть полицейских. В ту ночь они ничего не видели, потому что ночь была дождливой, а преступник — дьявольски хитер.

На этом этапе суда вновь появился инспектор и предъявил вещественное доказательство — ботинок Джорджа, который теперь был уже не в черной, а в желтой грязи. Как это случилось? Инспектор ответил, что он искал следы Джорджа в грязи рядом с лошадью. А так как следов там было очень много, потому .что вокруг стояла толпа шахтеров, то он вдавливал ботинок Джорджа рядом с имевшимися следами. Наконец, он отыскал след, равный по размеру. В чем и принес клятву перед судом. Поэтому ботинок оказался в желтой глине.

Даже судья был удивлен таким методом доказательства. Он спросил, а сделан ли гипсовый отпечаток следа.

— Нет.

— Как же вы мерили его?

— Палочкой,- ответил инспектор. Затем был вызван специалист-графолог мистер Гуррин, который за семь лет до того отправил в тюрьму невинного человека, утверждая, что его почерк тождествен почерку преступника. Эксперт смело заявил, что сравнил почерк Эдалджи и почерк подметных писем и убежден, что писал их один и тот же человек, который, правда, до неузнаваемости изменил свой почерк.

Этого оказалось достаточно. Суд приговорил Джорджа Эдалджи к семи годам тюрьмы за особо циничное и зверское преступление.

Самое удивительное, что, пока шел суд, была зарезана еще одна лошадь. На это судья заметил, что дружки Джорджа, оставшиеся на свободе, совершили преступление, чтобы запутать суд, чего им сделать не удастся.

Эдалджи проследовал в тюрьму. В следующем месяце полиция получила еще одно насмешливое анонимное письмо, написанное тем же почерком. Затем была зарезана еще одна лошадь. Но и это не оказало никакого влияния на судьбу Джорджа.

Процесс не остался совсем уж незамеченным. С опозданием на него обратили внимание газеты, а затем и либералы, борцы против расизма, которые были убеждены, что Джордж стал жертвой расовых предрассудков. Вскоре после процесса в правительство была послана петиция, подписанная десятью тысячами шотландцев. В том числе несколькими юристами.

Никакого ответа от министерства внутренних дел получено не было. Но во второй половине 1906 года Джорджа неожиданно вызвали к начальнику тюрьмы и сообщили, что он может убираться на все четыре стороны. Он не был оправдан, не был амнистирован, он был просто «отпущен».

Выйдя из тюрьмы, Джордж оказался в жутком положении. Обвинения не были с него сняты. Он остался под надзором полиции. Следовательно, ни о какой работе в области права он и мечтать не смел.

«Скажите, что мне делать? — обращался он в письме к Конан Дойлу.- Я виновен или я невинен? Мне никто этого не говорит. Почему они хотят, чтобы я умер с голода в этой стране?».

Прочтя это письмо, сэр Артур Конан Дойл понял, что именно в защите невинного человека и есть смысл его жизни. Что это дело спасет его.

Конан Дойл признал наконец, что он и есть Шерлок Холмс. Нелюбимый, казалось бы, герой настолько сросся с автором, что писатель говорил, действовал и вел расследование так, как его провел бы Шерлок Холмс.

Конан Дойл отлично понимал, что дело Джорджа Эдалджи не изолировано, что оно лишь одно в ряду подобных дел, которые вот уже несколько лет вылезают на поверхность, как верхушка айсберга расовой ненависти, что питала русских черносотенцев, французских и немецких антисемитов, которая приведет (об этом Конан Дойл не знал, но его труд был обращен в будущее) к власти фашистов в Италии и Германии.

К тому времени подобные дела шумно прокатились по всей Европе. Достаточно вспомнить о деле Дрейфуса во Франции. Менее известно сегодня, но в те годы широко обсуждалось дело в венгерской деревне Тисаэслар.

Об этом деле Конан Дойл отлично знал, знал и о роли, которую оно сыграло в истории криминалистики.

В апреле 1882 года в венгерской деревне Тисаэслар на берегу Тисы пропала без вести четырнадцатилетняя девочка Эстер Шоймоши. Она пошла в лавку за краской. Краску Эстер купила и отправилась домой. Но до дому не дошла.

Хватились к вечеру. Мать и другие родственники побежали по деревне искать девочку. Возле синагоги (а в широко разбросанной по холмам деревне жили венгры, немцы, евреи) мать встретила синагогального служку Шарфа, и тот постарался успокоить женщину, рассказав, что в соседней деревне тоже недавно пропал мальчик, да нашелся на следующий день.

Девочку так и не нашли. А это было удивительно, так как по дороге ей не надо было проходить через лес либо пустынные места. Дорога шла по деревне берегом реки.

Прошел месяц, прежде чем по деревне поползли слухи, что Эстер убили евреи. Откуда вышел слух, неизвестно, но следует подчеркнуть, что в венском рейхстаге этот округ представлял ярый антисемит Оноди, который не раз утверждал, что евреям нужна кровь христианских детей для их дьявольских жертвоприношений.

Кто-то где-то сказал, что пятилетний сын Шарфа проговорился, будто тот заманил девочку в синагогу и там ее зарезали.

Почти через два месяца в деревне появились следователь Бари и несколько полицейских. Следователь Бари перед отъездом в деревню получил указания депутата Оноди обязательно отыскать еврея и доказать его вину. Для начала схватили и стали с пристрастием допрашивать сына Шарфа, но тот перепугался и готов был рассказать, что угодно, только чтобы злые дяди его отпустили. Тут следователь сообразил, что на показаниях пятилетнего мальчика дела не построишь — нужны свидетели покрепче. Для этой роли подходил четырнадцатилетний сын Шарфа, болезненный и нервный Мориц. Морица увезли из деревни и остановились на ночь в доме одного из помощников следователя. Там мальчика заперли в темном подвале, и, когда он, перепугавшись, стал проситься на волю, следователь объяснил ему, что никогда больше не выпустит его наружу, если тот не расскажет, как его отец убил несчастную Эстер. Мальчик всё не сознавался. Тогда следователь с полицейскими ворвались в подвал и колотили его до тех пор, пока он не лишился чувств. На крики мальчика прибежала служанка, тогда схватили и ее и жестоко выпороли, сказав, что убьют, если она хоть кому-нибудь промолвит слово, как они обращались с мальчиком. Затем стражи порядка вернулись в подвал и не вышли оттуда, пока Мориц не «сознался» в том, что именно его отец вместе со своими единоверцами затащили девочку в синагогу, там ее раздели, распяли на столе, затем мясник Шварц перерезал ей горло. Остальные евреи помогали убийце. Кровь жертвы собрали в кастрюлю.

Бари был доволен. Дело сделано. Теперь изуверам не уйти от казни. Мальчика перевезли в дом стражника местной тюрьмы и спрятали там, а девятерых евреев арестовали. И хоть все арестованные утверждали, что не были в синагоге и ведать не ведают о судьбе Эстер, никого из них не отпустили. Свидетельские показания в их пользу игнорировались. По всей Австро-Венгрии прокатилась волна антисемитизма, погромов и грабежей.

Но не успело закончиться следствие, как 18 июня пастух обнаружил в реке Тисе женский труп в платье и с мешочком краски в руке. Никаких следов насилия на трупе не было.

Следователь перепугался. Если будет доказано, что это Эстер, то всё громкое дело провалится. Евреев придется освободить, а это немыслимо — политические союзники провала ему не простят.

Труп был в таком состоянии, что мать Эстер не смогла опознать свою дочь. Правда, сказала, что платье похоже на то, в котором ее дочь ушла из дому.

На следующий день в деревню были присланы три хирурга, которые должны были ответить на два вопроса: принадлежит ли труп девочке четырнадцати лет и как долго он находился в воде.

Врачи, неопытные во всём, что касалось криминалистики и даже анатомии, обследовали труп и после вскрытия констатировали в документе: утопленнице было не менее восемнадцати лет. Она уже жила половой жизнью. Несчастье произошло не более 10 дней назад — кожа белая, внутренности хорошо сохранились. Смерть наступила от малокровия, так как вены обескровлены. Кожа такая нежная, что ясно — тело принадлежало горожанке, которой никогда не приходилось ходить босиком и исполнять тяжелую работу.

Неизвестно, насколько искренни были врачи во время вскрытия и составления протокола, а насколько они выполняли указания следователя. Но в любом случае он мог торжествовать. Он нашел свидетелей, которые заявили, будто этот труп где-то раздобыли евреи, одели его в платье Эстер, сунули в руку мешочек с краской, чтобы отвести от себя подозрения. Доносчик даже сообщил, кто из оставшихся на свободе деревенских евреев и продавшихся им христиан участвовал в этом камуфляже. Так что Бари получил возможность расширить круг обвиняемых. Он арестовал еще трех человек.

Надо было получить показания от вновь арестованных. Методы допроса были простыми и эффективными. В глотку арестованному Фогелю до тех пор вливали холодную воду, пока он не согласился подписать любой документ. Христианина Мати били палками по ногам, пока и он не сознался в пособничестве кровопийцам.

И всё же Австро-Венгрия конца прошлого века не была фашистским государством. О методах следователя Бари стало известно газетчикам, тем более что процесс обещал стать сенсационным. Начался скандал, который достиг даже стен парламента, где был сделан соответствующий запрос со стороны левых депутатов. Тогда дело было передано новому прокурору Шайферту. Среди тех, кто встал на защиту арестованных, были видные будапештские адвокаты, в том числе депутат венгерского рейхстага Карл фон Етвеш, который, ознакомившись с делом, пришел к выводу, что оно построено на песке расизма и следствие не располагает ни одним серьезным доказательством причастности обвиняемых к преступлению. Если задуматься, то единственным свидетелем обвинения был мальчик Мориц Шарф, заточенный следователем в подвале и доведенный пытками до безумия. Что же касалось истории с утопленницей, она также вызвала большие сомнения — вскрытие велось людьми, не знакомыми с достижениями патологоанатомии и, весьма возможно, находившимися под давлением следствия. В то же время фон Етвеш понимал, что именно эта утопленница, если доказать, что она и есть Эстер, может спасти обвиняемых. Иначе следователи, прокуратура и депутат Оноди с его антисемитским лобби смогут воздействовать на присяжных — картина жертвоприношения, а затем подмены трупа была настолько драматична, что в мистическом и страшном романе, придуманном следователями, таилась роковая притягательность для суеверного мещанина.

Решив вести наступление именно со стороны опознания трупа, Етвеш обратился к тем патологоанатомам, которые, как он знал, уже ведут серьезные исследования в криминалистике. Три эксперта во главе с профессором Белки согласились участвовать в исследовании. Тогда Етвеш обратился к следователю Бари с просьбой об эксгумации трупа.

Следователь был встревожен. Он понимал, что, пока есть надежда на осуждение евреев, ему ничего не грозит. Осуждение будет той победой, после которой никто не станет разбираться, какими способами они добились признания и насколько они нарушили процедурные правила следствия и моральные нормы поведения. Но если кто-то докажет, что всё это дело липовое, возникнет угроза не только Бари, но и депутату Оноди. Так что Бари и Оноди предпочли шуметь в правых газетах о сионистском заговоре и еврейских наймитах, но по мере сил препятствовать эксгумации трупа.

Неизвестно, чем бы кончилась эта борьба, но в дело вмешался новый прокурор. Этот служака пришел к тому же выводу, что и Етвеш, то есть понял, что дела не существует, а есть только ненависть и грубейшие нарушения законов. Прокурору не хотелось связывать свою репутацию с грязной компанией, и он вынес постановление об эксгумации.

После тщательного обследования останков утопленницы новые эксперты сделали заключение: девушка была не старше пятнадцати лет, тело пробыло в воде два или три месяца, девушка был невинной. А так как иных случаев исчезновения людей в том районе в 1882 году не было, то не остается сомнений, что утонула именно Эстер.

Следователь Бари был в жутком гневе, когда ему передали заключение специалистов из Будапешта. Они полностью опровергали всё обвинение. Тогда он заявил, что полностью удовлетворен первой экспертизой. Етвешу не удалось приобщить показания экспертов к делу, но он не терял надежды и предпринял дополнительные шаги.

Наконец летом 1883 года начался процесс. Интерес к нему был огромный. Зал суда был набит любопытными и журналистами. Туда съехались сторонники Оноди и Бари, которых свезли со всей округи и даже из Будапешта для создания «общественного мнения». Судья Корнис также был полностью на стороне следователя и беспрестанно мешал адвокатам и обрывал свидетелей. Но Етвеш был не одинок. В зале суда нашлось немало его сторонников.

Да, профессорам из Будапешта не дали изложить свое заключение, но адвокатам удалось провести их как свидетелей, и их показания были настолько весомы, а позиция сельских лекарей настолько беспомощна, что сомнения в истинности второй экспертизы ни у кого не оставалось. Но так как было доказано, что Морица пытали, что пытали и прочих обвиняемых, доверие к следствию упало даже у самых глухих реакционеров. Под давлением реакционеров судья пошел на крайний шаг — он заявил, что показания будапештских специалистов сфабрикованы и не заслуживают доверия.

И тогда Етвеш сделал свой козырной ход: он зачитал заключение профессора Гофмана. Можно было игнорировать любого эксперта, но перед профессором Гофманом даже судья был бессилен.

Уроженец Праги, Эдуард фон Гофман посвятил свою жизнь криминалистике. С 1865 года он преподавал патологию в Праге и Инсбруке, а затем переехал в Вену. Гофман доказывал, что знание медицины имеет весьма мало общего с криминалистикой — в криминалистической патологии действуют совсем иные законы. В Инсбруке Гофман создал свою школу судебной медицины, самую передовую в Европе. В 1875 году в Вене Гофман возглавил институт судебной медицины и даже добился того, что для института построили специальное здание. Как пишет историк Ю. Торвальд, «ему было суждено стать своего рода Меккой для огромного числа студентов из Европы и всего мира».

Именно к этому человеку обратился Етвеш, отправив ему обе экспертизы и прося дать свое заключение. И Гофман согласился не только потому, что хотел, чтобы восторжествовала справедливость,- это была возможность доказать всему миру, что обыкновенный врач даже при наилучших намерениях обязательно совершит ошибки при криминалистической экспертизе, а это уже столько раз приводило к трагическим результатам и может привести еще неоднократно.

— Что можно сказать о возрасте утопленницы? — говорил на суде Етвеш.- Хирурги из первой экспертизы основывали свои заключения на осмотре зубов. Им оказалось достаточным подсчитать коренные зубы, которые вырастают у человека к двенадцати годам. Но они не заметили, что зубов мудрости у утопленницы не было. Зубы мудрости обычно появляются к шестнадцати годам — следовательно, девушка была младше. Первая экспертиза вообще не стала исследовать скелет. Вторая им занялась. Оказалось, что в детских хрящевых лопатках не было окостенения, которое случается к четырнадцати годам. Тазовые кости также срастаются лишь к шестнадцати — у утопленницы они еще не срослись. Всё это было известно криминалистам, но обычные врачи о такой информации просто не задумывались.

— Но ведь врачи первой экспертизы доказали,- настаивал судья,- что труп пробыл в воде десять дней и утопленница не знала тяжелого труда, такие у нее нежные ладони и ступни. Почему труп обескровлен?

— Врачи просто не знают криминалистики,- последовал ответ.- Только криминалисты на основании множества исследований выяснили, что, если труп не всплывает, а остается под водой, как было в данном случае, он как бы консервируется. Вода не только предохраняет тело от разложения, но и отбеливает кожу, постепенно смывая с нее верхний слой. Кровь после этого проникает сквозь истонченную кожу, и потому тело оказывается обескровленным. Отсюда и произошла ошибка первой экспертизы: врачам показалось, что тело лишь недавно попало в воду, а кожа его такая тонкая и белая, что ясно — это не деревенская девочка, а барышня из города.

Семь часов произносил свою речь адвокат фон Етвеш. Он полностью разоблачил следствие, показав истинные пружины, стоявшие за ним. И как ни улюлюкали ни в чем не убежденные сторонники Оноди, суд присяжных единогласно оправдал всех обвиняемых. Это была победа здравого смысла и, конечно же, победа научной криминалистики.

Конан Дойл, подобно своему герою, решил вступить в борьбу за справедливость и против расизма. Эта эпопея помогла писателю выздороветь и вернуться к жизни.

Биографы единодушно показывают, что борьбе за Эдалджи Конан Доил посвятил восемь месяцев — с декабря 1906 года по август 1907-го. Впервые столкнувшись с криминалистическим процессом, Конан Дойл неожиданно для себя понял, что расследования, проводившиеся Шерлоком Холмсом за несколько часов, а то и минут, имеют мало общего с жизнью. Неделю за неделей проводил Конан Дойл во встречах с различными людьми, в обследовании мест преступления, в изучении дел. Он обращался к графологии, копался в архивах — вряд ли можно было отыскать профессионального следователя, который бы вложил столько сил в одно дело.

В январе 1907 года Конан Дойл написал Джорджу Эдалджи и предложил увидеться. Встретились они в фойе Гранд-отеля.

В первой статье по делу Эдалджи, которую писатель опубликовал через неделю после этой встречи, он писал: «Одного взгляда на мистера Джорджа Эдалджи было для меня достаточно, чтобы убедиться в невероятной проблематичности его вины и сделать первые выводы о том, почему обвинение было выдвинуто именно против него. Я опоздал на свидание, и он, дожидаясь меня, читал газету. Я узнал Эдалджи по изможденному лицу и остановился в отдалении, чтобы понаблюдать за ним. И тут я увидел, что он держит газету совсем близко к глазам и как бы сбоку».

Тогда Конан Дойл большими шагами подошел к Джорджу и, представившись, сразу огорошил его вопросом:

— Скажите, у вас близорукость и астигматизм? Джордж растерялся — такого начала встречи он не ожидал. Смутившись, он признался, что Конан Дойл прав.

Наверное, этот разговор со стороны выглядел забавно — почти двухметровый статный Конан Дойл и худенький сутулый индиец, глядящий на собеседника снизу вверх.

— Почему вы не носите очков? — спросил Конан Дойл.

— Мне не смогли их подобрать. Когда я ходил к окулистам, они мне объяснили, что астигматизм у меня такой сильный, что линзу для меня никто не сможет выточить.

Конан Дойл согласно кивнул. Недаром он провел несколько месяцев, изучая глазную хирургию в Вене.

— Как же реагировал суд,- спросил он,- на этот факт?

— Я хотел пригласить на суд окулиста,- сказал Джордж. — Но мой адвокат отсоветовал. Он сказал, что обвинение против меня настолько нелепое, что оно рассыплется в суде и без окулистов.

Для Конан Дойла этого было достаточно, чтобы уверовать, что Джордж Эдалджи и днем наполовину слеп. Если же он отправится ночью или в сумерках по незнакомой местности, через поля и овраги, то заблудится через несколько шагов. Допустить же, что этот молодой человек мог в течение многих ночей рыскать по полям в поисках несчастных жертв, было совершенно нелепо.

Уверовав было в слепоту Эдалджи, Конан Дойл тут же вспомнил, что его цель — добиться справедливости. Значит, нельзя поддаваться жалости. И он первым делом направил на свои деньги Джорджа к крупнейшему окулисту Лондона на обследование.

Сам же, ознакомившись с материалами дела, написал большую статью для газеты «Дейли телеграф». Вначале автор статьи был сдержан. Он скрупулезно разобрал всё дело и камня на камне не оставил ни от следствия, ни от суда. Но спокойствия великого писателя хватило только на эту часть статьи. Далее он дал волю своему негодованию. Нетрудно, писал он, понять чувства к Эдалджи темных фермеров и шахтеров — ведь он был цветной, чужой и потому зловещий. Но как можно извинить образованных английских джентльменов, таких, как главный констебль графства, вставший во главе шабаша. Это же наше, родное дело Дрейфуса, писал Конан Дойл. Как много общего — та же расовая ненависть, так же судьба человека решается некомпетентным графологом только потому, что суду и следствию выгодно этому графологу поверить. Французский капитан Дрейфус был обвинен в шпионаже и на основании писем, которых он никогда не писал, был посажен в тюрьму в самом-то деле только потому, что был евреем. Эдалджи в Англии был сделан козлом отпущения, потому что он индиец. Вся Англия кипела негодованием, читая отчеты о процессе Дрейфуса во Франции. А что же она молчала, когда то же самое случилось в нашей стране? Что же промолчало министерство внутренних дел, которое должно было осуществлять надзор над правосудием? Разумеется, продолжал Конан Дойл, когда несправедливость обвинения вызвала отрицательную реакцию общественности, в министерстве сочли за лучшее тихонько выпустить Эдалджи из тюрьмы, но оставить виновным. «Хорошо бы узнать,- завершал он статью,- кто же отдал такой приказ? Когда я обратился в министерство, со мной никто не захотел разговаривать. Поэтому я теперь обращаюсь к последней инстанции — к народу Англии и с его помощью надеюсь на восстановление справедливости».

Статья Конан Дойла произвела сенсацию. Еще бы — самый знаменитый писатель страны бросил перчатку правительству. Газета была засыпана письмами. К Конан Дойлу в ближайшие же дни присоединились многие известные общественные деятели и юристы.

Но ничего не произошло. Министр внутренних дел выступил с туманным заявлением, в котором в лучших традициях бюрократов говорилось, что «дело Эдалджи будет внимательно изучено министерством, однако возникают некоторые сложности…» Что за сложности, кто будет его изучать и как — было неизвестно.

В те дни в Англии еще не существовало апелляционного суда, но после долгих легальных боев было решено в виде исключения назначить арбитражную комиссию, которая в обстановке полной секретности изучит все материалы и даст рекомендации правительству.

Среди голосов, выражавших неодобрение неминуемым откладыванием дела в долгий ящик, голос Конан Дойла не звучал. Писатель хранил молчание по очень простой причине. Он понимал, что настоящий преступник не найден, а если так, то любое, даже самое благоприятное для Эдалджи решение будет не более как милостыней невинному. Следовало отыскать преступника, чего никто не намеревался делать. Никто, кроме Шерлока Холмса, простите, Конан Дойла.

Конан Дойл не только завязал переписку со многими жителями тех мест, но и сам неоднократно ездил на место преступления. «Пусть они не торопятся,- писал он матери,- у меня уже есть пять различных направлений следствия, и все они связаны с долгими пешими прогулками. Мне потребуется время, чтобы настичь настоящего мерзавца».

Конан Дойл был убежден, что преступник спокойно жил все эти годы именно в тех краях и лишь посмеивался над судьбой Джорджа.

По мере того как Конан Дойл всё чаще появлялся в Грейт Вирли, преступник (на что Конан Дойл и рассчитывал) начал терять выдержку. Писатель сознательно шел на провокацию, подставляя себя в качестве раздражителя.

И вот первое анонимное письмо! Весной его кинули в почтовый ящик Конан Дойла.

«Я узнал от одного детектива в Скотленд-Ярде, что, если вы подтвердите, что виноватый Эдалджи, вас обязательно сделают лордом. Так что лучше станьте лордом, а иначе вам кто-то вырежет печенку и почки. Сколько уже зарезано — тебя тоже зарежут».

Еще через несколько дней: «Ему надо было остаться в тюрьме, вместе с его чернозадым папашей и всеми черными и желтыми жидами…».

И так далее… Письма приходили каждую неделю. Для Конан Дойла они были желанны. Каждое давало новую деталь для его следствия, в каждом автор в чем-то проговаривался. Все письма были написаны тем же почерком, что приписывался Эдалджи, но показывать их кому-либо Конан Дойл не спешил. Ведь Джордж был на свободе и кто-нибудь из его недругов обязательно заявит, что это он сам продолжает писать анонимные письма, чтобы запутать расследование.

Таким образом в распоряжении Конан Дойла оказались три серии писем. Первые были написаны в 1892-1895 годах и направлены против семьи Эдалджи. Писатель, исследовав их, пришел к выводу, что они были написаны двумя людьми. Один из них взрослый человек, грамотный и образованный. Второй — малограмотный подросток. Вторая серия писем — периода убийства животных в 1903 году, они были написаны тем же малограмотным подростком, который к этому времени вырос, но не многому выучился.

Конан Дойл сразу задумался: чем объяснить, что между сериями писем такой большой разрыв? Самое вероятное объяснение — отсутствие преступника в это время в деревне. Но где же он мог быть?

Конан Дойл обратился к первым письмам второй серии и обратил внимание на то, что в них есть немало ссылок на море — на морские термины, образы, пейзажи. Может быть, этот человек нанялся матросом и восемь лет пробыл в море? Еще деталь — последнее письмо первой серии пришло из приморского города Блэкпула в 1895 году. Но оттуда ли ушел в море шутник?

Какие еще могут быть направления поиска? Уолсальская средняя школа недалеко от Грейт Вирли, в которой учились дети из окрестных мест.

Ключ от этой школы был подброшен к дому Эдалджи в 1895 году. В двух письмах упоминается эта школа, причем Эдалджи сравнивается с каким-то негодяем, который был ее директором. И вот в одном из писем третьей серии, полученном уже в 1907 году, снова возникает отрицательный образ директора Уолсальской школы. Наконец, письма второй серии были подписаны именем совершенно ни в чем не повинного ученика той же школы.

Конан Дойл решил узнать, не было ли в начале 1890-х годов в Уолсальской школе ученика, который отличался злобным нравом, почему-то ненавидел директора, а после школы ушел в море. Эта процедура оказалась не столь легкой, как можно было предположить. Прошло ведь четверть века, не только директор, но и все учителя сменились. К тому же школа не вела переписки с учениками и не знала об их дальнейшей судьбе. Конан Дойлу пришлось потратить немало времени не только в школьном архиве, но и опрашивая по несколько человек из каждого близкого по времени выпуска.

Наконец, поиски сошлись на мальчике, который учился в Уолсальской школе в 1890-1892 годах и был исключен из нее, был совершенно неуправляем, отличался тем, что подделывал подписи учителей, писал доносы на других учеников. Он обожал ножи — по дороге в школу, куда надо было проехать две остановки на местном поезде, этот мальчик, Питер Хадсон, разрезал сиденья мягких скамеек, чтобы выпустить из них войлок. Когда Питер поссорился с одним из соучеников, он начал бомбардировать его и родителей анонимными письмами. После того как Питера выгнали из школы, он устроился учеником к мяснику.

Из результатов этого исследования Конан Дойла особенно обрадовали две детали — письма к соученику и тот факт, что Питер учился у мясника, то есть умел обращаться с животными на бойне.

Зная имя подозреваемого, Конан Дойл смог проследить его дальнейшую судьбу. Оказывается, в 1895 году Питер оставил мясника и нанялся на корабль в Блэкпуле. В море он провел восемь лет и вернулся в Грейт Вирли в 1903 году.

Писателю удалось отыскать и еще одно свидетельство. В разговоре с соседями он узнал, что как-то в 1903 году в гостях у Хадсона разговор зашел о том, что кто-то режет в окрестностях скот. Тогда Питер вышел из комнаты и вернулся с большим острым мясницким ножом.

— Вот этим они и режут скотину,- сказал он.

Соседи испугались и упросили его убрать нож, а то кто-нибудь подумает, сказали они, что это ты сам делаешь. Питер лишь рассмеялся.

Но кто был второй автор первой серии писем? Обнаружилось, что и этот человек известен. Это был старший брат Питера, который кончил школу, работал в Бирмингеме, но ненавидел цветных, причем ненависть его была направлена в первую очередь против семьи Эдалджи. Он и руководил преследованиями пастора.

Вся эта тщательная и кропотливая детективная работа подошла к концу, когда комиссия министра внутренних дел уже заседала. Конан Дойл изложил все обстоятельства дела в записке на имя министра и приложил к ней письма, полученные им, и даже нож Питера, который (Конан Дойл так никогда никому и не рассказал, как это случилось) попал к нему в руки. Наконец, уважаемая комиссия представила в министерство свои выводы, а министерство передало их в правительство. И в один прекрасный день адвокат Джорджа Эдалджи получил официальное письмо, в котором, в частности, говорилось:

«Джордж Эдалджи был несправедливо обвинен в преступных нападениях на домашний скот, и, таким образом, приговор признается неправильным. С другой стороны, нет оснований полагать, что письма, фигурировавшие на процессе, были написаны кем-то иным. Написав все эти письма, Эдалджи сам навлек на себя подозрения и сам виноват в несчастьях, которые на него обрушились. Поэтому ему объявляется помилование, но отказано в компенсации за трехлетнее пребывание в тюрьме».

В то же время правительство объявило, что оснований для возбуждения уголовного дела против мясника Питера Хадсона не имеется. Никаких свидетельств тому, что он убивал животных, нет.

Этот триумф бюрократической мысли, цель которой была одна — спасти честь мундира, вызвал негодование по всей стране. Газеты собрали по подписке значительную сумму — английский народ сам выплатил компенсацию невинно осужденному Эдалджи. Ассоциация права немедленно восстановила в своих рядах Эдалджи, продемонстрировав этим несогласие английских юристов с правительством.

Конан Дойл тоже не сдался. Он опубликовал все письма Хадсона, более того, раздобыл образцы его почерка и организовал комиссию экспертов-графологов, которые без всякого сомнения установили, что все письма написаны именно им.

Но дело было закрыто, и, хотя все в Англии были убеждены, что истинный преступник известен, ничего так и не было сделано. Я, так же как биографы Конан Дойла и историки криминалистики, употребляю вымышленное имя Питера Хадсона, так как настоящее его имя так и не было опубликовано — оно существует лишь в письмах Конан Дойла в министерство внутренних дел.

Для писателя многомесячная борьба за Джорджа Эдалджи оказалась спасительной. Горе и чувство вины перед Туи отошли в прошлое. Жизнь продолжалась.

В сентябре 1907 года он женился на Джин и первым приглашение на свадьбу получил Джордж Эдалджи.

Религиозные убийства, фанатизм, порождающие либо сами преступления, либо ложные обвинения в них, были более характерны для косной Европы, нежели для Америки с ее относительным свободомыслием. Европейские страны обесчестили себя постыдными процессами: Франция — делом Дрейфуса, Россия — делом Бейлиса, Великобритания — делом Эдалджи. В Америке религиозные преступления зачастую принимали иную форму: ей всегда были свойственны шумные самозванцы, изобретатели культов и сект. Любопытно, что американское дикое сектантство дает зловещие вспышки и в наши дни — некто Мейсон со своими подручными девицами, создав изуверскую секту, убили беременную Лесли Шэрон — жену кинорежиссера Поланского. Глава секты в Гвиане, переселившийся из Соединенных Штатов, смог заставить умереть более девятисот своих последователей. Еще один устроил самосожжение десятков своих последователей, включая детишек…

Как правило, главы таких американских сект сексуально озабочены и возлагают на себя функции Бога-производителя (впрочем, подобные секты — не исключительная монополия Америки и такие «учителя» известны, хоть и не столь громко, в истории разных стран).

Как раз в те годы, когда в Англии развернулись события, связанные с тайной Грейт Вирли, в США прогремел сектантский процесс чисто американского характера.

Некто Франц Эдмунд Греффильд появился в городе Корваллис, штат Орегон, в 1902 году и некоторое время мирно бродил по улицам в оркестре Армии спасения. Он выделялся среди своих собратьев маленьким ростом, горящим взором и громовым голосом с легким немецким акцентом.

Через полгода, ему тогда как раз исполнилось тридцать пять лет, Франц покинул Армию спасения, и некоторое время о нем не было слышно. Появился он в городе снова весной 1903 года. За время уединения Франц придумал себе новое имя: Джошуа Второй (очевидно, первым он признавал Иосифа Прекрасного), отрастил роскошную бороду и заказал широкую синюю тогу.

Пророк Джошуа Второй начал пропаганду на главной площади Корваллиса, он громко призывал жителей раскаяться, отказаться от ложных учений, присоединиться к истинному учению, которое знает лишь он. Но главный аргумент Франца заключался в том, что все, кто не согласен принести на алтарь новой религии и к ногам Джошуа Второго свои деньги, автоматически зачисляются в число грешников и будут уничтожены ближайшим потопом или землетрясением.

Остроумное отличие Джошуа Второго, уступавшего статями первому, заключалось в славном изобретении. Оказывается, помимо прочего, он был прислан на Землю Богом для того, чтобы отыскать среди женщин Земли будущую Святую Марию, мать второго Христа. Сам же Джошуа Второй отводил себе скромную роль Божьего посланника и испытателя желающих проверить себя на роль Богородицы.

Избрав себе поклоннниц, Джошуа Второй стал собирать их в домах состоятельных неофиток, где и проводил проверки на способность к беспорочному (а также порочному) зачатию, а также собирал членские взносы.

На бдения собиралось по нескольку десятков дам разного возраста, и они должны были наблюдать за испытательным процессом, ожидая своей очереди. Сам же Джошуа Второй был неутомим.

В конце концов слухи, да и не только слухи, о похождениях секты распространились по всему городу и терпение мужчин Корваллиса лопнуло. Как и положено, пророка изгнали, и он отплыл на лодке на безлюдный остров Кайгер посреди реки, где и соорудил себе хижину. Расчет был верным. Еще не успела сгуститься ночная темь, как прозелитки Джошуа Второго — кто на лодке, а кто и на плоту, начали сплываться к нему на остров.

Пророк встретил поклонниц сурово и объявил, что отрекается от них за то, что они покинули его в такой тяжелый миг и позволили грубым и невежественным мужьям измываться над ним, изгоняя из города.

Дамы были в ужасе. Они готовы были на любые жертвы, чтобы умилостивить пророка. Всю ночь между городом и островом сновали лодки — к утру был возведен роскошный шатер для Джошуа, в котором он, пресытясь испытаниями и разочарованный в женщинах Корваллиса, принялся их наказывать — он нещадно порол их кнутом, отчего они любили его еще больше.

Помимо наказаний и порки, Джошуа принялся почему-то жечь живьем кошек и собак, расплодившихся на острове.

Такая жизнь продолжалась несколько недель, пока один предприимчивый фотограф не проник кустами к центру острова и не сфотографировал несколько сцен из обыденной жизни секты. Например, получил широкое распространение кадр, изображавший совершенно голого Джошуа Второго, окруженного обнаженными дамами, — все они участвовали в коллективном танце, который принимал всё более эротический характер, что также было увековечено на снимках.

Фотограф благополучно покинул царство пророка и отпечатал несколько сот фотографий, которые продавал за бешеные деньги не только в Корваллисе, но и в соседних городах, жители которых помирали со смеха, узнавая видных дам Корваллиса. Но мужчинам города было не до смеха.

На этот раз только коллективные угрозы жен и дочерей тут же утопиться спасли пророка от смерти, когда отряд вооруженных мужей заявился в его резиденцию. Но и без этого конец секты был печален. Самого пророка в лучших американских традициях измазали в дегте и изваляли в перьях, посадили на плот и пустили вниз по реке, а рыдающих сектанток развезли по домам и посадили под замок.

Удивительно, что Джошуа Второй, который вполне мог бы избрать какой-либо другой город своей резиденцией и вновь начать там поиски Богородицы, упрямо держался окрестностей Корваллиса. Его дважды вылавливали и после второй поимки на полтора года посадили в тюрьму, обвинив в массовом изнасиловании, хотя ни одна из «жертв» ни в чем не призналась.

Известно, что в начале 1906 года, по выходе из тюрьмы, пророк объявил, что очень сердит на ряд городов, которые ему доставили неприятности. Когда и какие — нам неизвестно. И надо же было так случиться, что буквально через несколько дней случилось великое землетрясение, которое стерло с лица земли Сан-Франциско, открывавший список городов-обидчиков. Джошуа был в восторге. Он отплясывал джигу в своем лагере, устроенном на этот раз в нескольких милях от ближайшего города, куда стекались восторженные дамы, желавшие узнать, какой город стоит следующим в списке карающего пророка.

Но не успели дамы толком собраться и определить новую очередь претенденток на роль Богородицы, как однажды ночью пророк убежал. Сгинул. Это случилось 7 мая 1906 года, через две недели после гибели Сан-Франциско.

На самом деле пророк находился неподалеку от разрушенного им города. Он убежал в Сиэтл с семнадцатилетней поклонницей Эстер Митчелл, на которой вознамерился жениться, потому что убедился, что она более всех подходит на роль Богородицы. Его пока устраивала роль Иосифа — формального отца.

В погоню за пророком отправился Джордж Митчелл, старший брат Эстер, который не мог допустить такого позора для семьи. Он выследил любовников в их комнате, подошел к открытому окну, возле которого пророк любовался закатом, и выстрелил ему прямо в ухо. Пророк упал мертвым.

После этого Джордж явился в полицию и объяснил причины своего преступления. До суда он был отправлен в Корваллис, где его на улицах встретили восторженные толпы мужчин и рыдания женщин, запертых в домах.

Суд присяжных единогласно оправдал убийцу, мэр города объявил о присвоении Джорджу звания почетного гражданина Корваллиса.

Когда окруженный поклонниками Джордж вышел из суда, на ступеньках его ждала младшая сестренка.

— Ты что здесь делаешь? — спросил брат. — Немедленно иди домой.

Девушка вынула из сумки револьвер и выпустила все пули в сердце любимого брата.

Город лишился почетного гражданина. Справедливость не восторжествовала, но что делать с Эстер — было непонятно: В этой странной ситуации, где оправдан очевидный убийца, странно было бы за то же — то есть за выражение (пусть в дикой форме) любви к другому человеку повесить его сестру.

Отцы города нашли иной путь — они отправили Эстер навечно в сумасшедший дом.

К пятидесяти годам знаменитый и уже богатый Конан Дойл никак не желал утихомириться и превращаться в живого классика. Как и в деле Эдалджи, он умел принимать близко к сердцу чужие беды, мог он и увлекаться делами, совершенно неожиданно для окружающих.

Через два года после свадьбы он энергично включился в борьбу за спасение негритянского населения в Бельгийском Конго, где, прикрываясь названием «Свободное государство», дельцы из Бельгии не только грабили, но и уничтожали непокорных. Он отложил в сторону все дела, чтобы написать книгу «Преступление в Конго». И книга, и общественное мнение в Европе, разбуженное страстным выступлением Конан Дойла, оказали такое мощное влияние на события, что бельгийское правительство вынуждено было принять меры по наведению порядка в своих владениях, а британское правительство довольно сурово потребовало, чтобы писатель не вмешивался в колониальные дела — завтра он начнет бороться за негров в английских или французских владениях, нарушая политический баланс в Европе.

В 1911 году Конан Дойл вдруг согласился участвовать в огромном европейском ралли — одной из первых подобных гонок в истории молодого еще автомобильного спорта. Ралли было предложено германским принцем Генрихом для того, чтобы укрепить мир и заменить подготовку к войне спортивной борьбой между немецкими и английскими мотористами. Гонка должна была пройти по всей Германии, затем переехать в Англию и промчаться (если слово «промчаться» годится для автомобилей того времени) по английским и шотландским дорогам.

Для того чтобы никто не жульничал, договорились, что в каждой машине будет по наблюдателю от противной стороны. Так что в машину, водителем которой был Артур Конан Дойл, а механиком и штурманом его жена Джин, посадили немецкого кавалерийского офицера графа Кармера. И хоть Конан Дойл оказался в числе победителей, путешествие по Германии и многодневное общение с немецким пассажиром произвели на писателя удручающее впечатление. Он понял, что войны не избежать — германские милитаристы в этом уверены, да и противники их — англичане и французы лихорадочно готовятся к войне.

Затем мы видим писателя во главе движения за право женщин на развод и тут же — председателем третейского суда в легкоатлетической ассоциации.

Рассказы о Шерлоке Холмсе Конан Дойл писал теперь редко — может, потому, что они давались слишком легко; всё было отработано, каждое слово Шерлока Холмса было известно автору заранее. Он составлял рассказы как бы из готовых кирпичиков. Но читатели ждали следующей истории, требовали ее, речи не могло быть о том, чтобы оставить Шерлока Холмса в покое. Впрочем, видно, и сам Конан Дойл уже полностью смирился с тем, что это бремя он будет нести до смерти. Если можно говорить о «ретро» образца 1910 года, то Шерлок Холмс остался в прошлом веке — с его дедуктивным методом, размышлениями, глиняными трубками и полным игнорированием достижений криминалистики наступающей эпохи. И это понятно — криминалистика становилась наукой, многие преступления раскрывались именно в лабораториях с помощью баллистической или химической экспертиз, и конечно же на Бейкер-стрит таких возможностей не было. Так что рассказы, которые двадцать лет назад подталкивали криминалистику к открытиям, к революции, теперь уже смотрелись не более как игрой.

Но вряд ли кто из читателей замечал, что Шерлок Нолмс уже не тот, что раньше.

После того как писатель добился оправдания Эдалджи, он получил немало писем от невинно обвиненных, а также от настоящих преступников, полагавших, что они осуждены несправедливо. Но Конан Дойл понимал, что не может отдаться детективной деятельности — не его это дело.

За одним исключением…

Перенесемся на тихую улицу в городе Глазго. 21 декабря 1908 года. С неба сыплет холодный дождик, доедая остатки снега. Это респектабельный район, и кровавые преступления здесь не в моде.

В доме № 15 живет старая леди мисс Марион Гилкрист, ей уже за восемьдесят, и она давно не выходит из дома, в котором занимает большую роскошную квартиру на втором этаже. Дама эта весьма богата и одинока и очень боится воров. Поэтому дверь в ее квартиру закрывается на два замка, кроме того, у дамы есть договоренность с соседом снизу мистером Адамсом — в случае чего она будет стучать в пол — его столовая как раз под ее комнатой.

Прислуживала старухе двадцатилетняя служанка Элен Лэмби. В семь вечера леди Гилкрист велела девушке пойти за вечерней газетой. Уходя, служанка проверила, надежно ли заперта квартира. Затем заперла подъезд, от которого у всех жильцов дома были ключи. Не было Элен дома десять минут. Но за это время произошли важные события.

Мистер Адамс с сестрами сидел за обеденным столом, как вдруг они услышали, что сверху стучат — три раза. Мистеру Адамсу не хотелось подниматься из-за стола, но сестра велела поспешить к старой леди — а вдруг ей плохо? Мистер Адамс послушно побежал на улицу, даже забыв надеть очки. Вход в его квартиру был из соседнего подъезда, так что ему пришлось пробежать несколько метров по улице. Подъезд был открыт. Тогда мистер Адамс поднялся на второй этаж и позвонил. Никто ему не ответил. В дверь были вставлены два узких матовых голубых стекла, и сквозь них был виден свет. Затем до него донесся какой-то шум, и он решил, что на кухне что-то делает служанка. Странный шум, будто кто-то рубит капусту. Адамс рассердился — он вынужден бегать под дождем, а эта девица даже не удосужилась открыть дверь.

Тут Адамс услышал снизу шаги и, к своему удивлению, увидел горничную с газетой в руке. Та также удивилась, увидя соседа под дверью. Адамс объяснил ей, что произошло, Элен сказала, что, наверное, вешалка упала. Она открыла дверь и пошла на кухню, а мистер Адамс остался в коридоре, чувствуя себя полным идиотом и не зная, то ли подождать, то ли вернуться домой.

И в этот момент дверь в спальню отворилась, и оттуда вышел мужчина. Подслеповатый мистер Адамс не смог разглядеть в полутьме его лица. Элен, которая уже достигла кухни, на шум шагов обернулась и посмотрела на джентльмена, но почему-то его вид ее совсем не испугал и не удивил. И она вошла в кухню. Джентльмен быстро покинул квартиру, и его шаги донеслись с лестницы.

Выйдя из кухни, Элен заглянула в спальню. Там горел свет. На столике у кровати кучкой лежали драгоценности старухи. Шкатулка, в которой она хранила свои бумаги, была опрокинута, а бумаги были разбросаны по всей комнате.

Тут только Адамс строго спросил:

— Так где же твоя госпожа?

Элен пожала плечами и заглянула в гостиную. Тут же обернулась и крикнула:

— Идите сюда!

Старуха лежала на полу. Лицо ее было размозжено несколькими тяжелыми ударами, вся комната была покрыта пятнами крови.

Когда они опомнились от шока, мистер Адамс поспешил в полицию, а Элен — к племяннице леди Гилкрист, которая жила по соседству.

Полиция обнаружила, что из квартиры украдена только одна алмазная брошь в форме креста. Больше ничего, хотя драгоценности лежали на самом виду. Явно убийца интересовался бумагами мисс Гилкрист.

Никаких более следов полицейские не нашли. Впрочем, и не искали. Несмотря на то что дактилоскопия была уже принята в Ярде, в комнате она не была проведена. Может быть, потому, что расследование вел не мудрый мистер Карлин, а кто-то из мелких детективов.

Отчет о происшествии был опубликован в газетах. В нем говорилось и об алмазной броши в виде креста. Через день в полицию явился секретарь одного из клубов и сообщил, что вчера член клуба по имени Слейтер предлагал членам клуба купить закладной билет на алмазную брошь.

Так как никакой иной версии у полиции не было, тут же отправили детектива выяснить, ту ли брошь заложил неизвестный Слейтер. Оскар Слейтер оказался человеком подозрительным, к тому же он был иммигрантом.

Полиция бросилась искать по ломбардам брошь и быстро нашла ее. Оказалось, что Слейтер заложил ее за месяц до убийства старухи, и, кроме того, это была совсем другая брошь.

Казалось бы, дело закрыто — ложный донос указал на невинного человека, который не имеет никакого отношения ни к броши, ни к леди Гилкрист. Но тут происходит совершенно загадочное событие. Полиция отправляется допрашивать Слейтера, которого, казалось бы, допрашивать не о чем. И обнаруживается, что Слейтер только что уехал со своей возлюбленной в Ливерпуль, чтобы отправиться на пароходе в США.

И тогда началась удивительная погоня за человеком, который был ни при чем. В Америку полетела телеграмма с требованием арестовать Оскара Слейтера немедленно по прибытии парохода. А тем временем на другой пароход были посажены два детектива и две женщины: служанка Элен и четырнадцатилетняя девочка, которая, по ее словам, видела на улице неподалеку от дома мисс Гилкрист неизвестного мужчину. Правда, было темно и лица мужчины она не запомнила.

Пароход со свидетельницами шел до Америки неделю. За это время, живя в одной каюте, свидетельницы обсуждали не раз все события, кроме того, разглядывали фотографию Слейтера, которую им дали детективы.

В Нью-Йорке свидетельниц сразу отвезли в портовый полицейский участок, где уже находился в наручниках ничего не понимавший Слейтер. Когда он проходил по коридору, его показали свидетельницам. Интересно, знал ли о таком «параде» законник мистер Карлин? И как он отнесся к тому, что семерых других участников «парада» не нашли?

Для того чтобы выдать Слейтера англичанам, свидетельниц привели на суд, решавший это дело. Когда их спросили, тот ли это человек, который вышел из дома, где жила леди Гилкрист, обе совершенно уверенно ответили: без сомнения, это и есть убийца!

Слейтер кричал, что он в первый раз слышит имя мисс Гилкрист, что он недавно только приехал в Глазго и ни с кем там не знаком, что билеты на рейс в Америку он заказал несколько недель назад… Американский суд пребывал в растерянности. Судье дело показалось странным, он был готов отказать англичанам в выдаче Слейтера, но тот был настолько возмущен всей историей, что отказался от американской защиты и добровольно вернулся в Англию, чтобы не только доказать свою невиновность, но и проучить мерзавцев из Скотленд-Ярда, которые опорочили его доброе имя. Так что на обратном пароходе свидетельницы, детективы и Слей-тер плыли вместе.

Слейтер не учел того, насколько он будет неприятен присяжным и суду. Ведь он был иммигрантом из Германии, возможно, даже евреем, он играл в карты, содержал карточные клубы в Лондоне и Нью-Йорке, имел любовниц, многократно богател и так же легко разорялся. Типичный убийца!

У Слейтера было алиби, но оно основывалось на показаниях его служанки и любовницы и потому не было принято во внимание судом. Мистер Адамс, которого попросили опознать убийцу и который единственный видел его вблизи, заявил, что сделать это невозможно. Он никогда не возьмет такого греха на душу. Мистера Адамса попросили удалиться.

На суде осталось невыясненным, откуда Слейтер мог знать о драгоценностях мисс Гилкрист, а если и знал, почему он их не взял с собой? Каким образом он вошел в квартиру к такой осторожной женщине? Зато при обыске в квартире Слейтера был найден молоток. Следов крови на нем не нашли, но прокурор объявил, что этим молотком вполне можно было убить старую леди. И суд согласился с тем, что молоток и есть орудие убийства.

По мере того как заседание подходило к концу, гнев и возмущение шотландцев против приезжего убийцы постепенно стихали, уступая место законным сомнениям.

Наконец, предоставили последнее слово обвиняемому. Тот говорил недолго. Вот его речь: «Я не знаю ничего об этом деле! Совершенно ничего. Я никогда даже не слышал ее имени! Я не понимаю, как можно связать меня с этим делом? Я ничего же не знаю! Я по доброй воле вернулся из Америки! За что вы меня судите?».

После этого присяжные удалились на совещание. Совещались они недолго. Некоторых из них стали одолевать сомнения. Окончательный вердикт их был таков: девять — виновен, пять — вина не доказана, один — невиновен.

Слейтера должны были повесить в тюрьме 27 мая, но тут вмешалась общественность. Всё большее число людей понимали, что этот процесс несправедлив. Был создан комитет в защиту Слейтера, за несколько дней им было собрано более двадцати тысяч подписей в защиту приговоренного к смерти. Надо отдать должное шотландцам — в них заговорила совесть. В последний день перед казнью повешение было заменено пожизненным заключением.

Конан Дойл узнал о деле Слейтера (дело-то было местным, шотландским, и лондонские газеты о нём почти не писали) лишь в 1912 году, когда к нему обратился адвокат Слейтера, помня о том, как Конан Дойл защищал Эдалджи. Сначала Дойлу не хотелось заниматься этим делом: он был очень занят работой, как писательской, так и общественной. Да и Слейтер был ему куда менее симпатичен, чем Джордж. Но когда он всё же ознакомился с делом, то понял: не может быть, чтобы Слейтер был в чем-то виновен. Всё подстроено, всё подогнано — человека «подставили».

В августе 1912 года Конан Дойл издал брошюру «Дело Оскара Слейтера», в которой убедительно доказал, что тот невиновен.

Но, как и в предыдущем деле, Слейтера было трудно оправдать, если не найти настоящего преступника. И тогда Конан Дойл обратил внимание на то обстоятельство, что служанка совсем не удивилась, когда убийца вышел из спальни. Может быть, мисс Гилкрист ожидала и отлично знала того человека, иначе как она пустила его в дом? Ведь замки были нетронуты! А если так, может быть, убийце и не нужны были драгоценности, а одну брошь он взял только для того, чтобы навести полицию на ложный след?

Однако никакого впечатления на власти брошюра Конан Дойла на этот раз не произвела. Министерство ответило, что оснований для пересмотра нет.

Конан Дойл не отказался от борьбы, но что делать дальше, он не знал. Потому он продолжал бомбардировать министерство внутренних дел письмами, а министерство продолжало на письма отвечать: «Мы сожалеем, но…».

И тут в марте 1914 года произошло неожиданное событие. Лейтенант Джон Тренч, детектив полиции города Глазго, один из тех, кто осматривал квартиру убитой, обратился к известному в Глазго нотариусу с заявлением. Уже пять лет он носит в себе информацию, которая могла бы изменить судьбу Слейтера, но не имеет права разглашать служебную тайну. И вот сейчас, не в силах справиться с укорами совести, он просит нотариуса зафиксировать его показания, но не разглашать их, так как его уволят со службы. Тогда, посоветовавшись с коллегами, нотариус дал слово Тренчу, что за правдивые показания, направленные на выяснение истины, начальство не имеет права его преследовать.

Вот что заявил Тренч: «Служанка Элен узнала человека, бывшего в квартире, и в ту же ночь назвала его имя одной из близких родственниц мисс Гилкрист». Далее следовали показания этой родственницы — племянницы покойной: «Я никогда не забуду ночь убийства. Служанка мисс Гилкрист прибежала ко мне, и первое, что она воскликнула, были слова: «О мисс Бирелл, мисс Гилкрист убили. Она лежит мертвая в гостиной, и я видела, кто это сделал…».

Я ответила: «Это ужасно! Но кто это был?».

Она сказала: «О мисс Бирелл, это был А. Б. Я уверена, что это был А. Б.».

«Боже мой! — воскликнула я. — Не смей так говорить!».

Когда заявление Тренча стало известно прессе, журналисты бросились к служанке и мисс Бирелл. Но обе заявили, что они ничего подобного в свое время не говорили. Тогда министерством была назначена специальная комиссия, которая заседала тайно и куда не допустили ни Конан Дойла, ни адвоката Слейтера. Комиссия проверила документы и допросила Тренча. После этого было опубликовано правительственное заявление, в котором говорилось: «Нет оснований к пересмотру приговора».

Лейтенанта Тренча, несмотря на то что официально было объявлено, что он руководствовался благими намерениями, тут же уволили из полиции за профессиональную непригодность.

В этой ситуации даже Конан Дойл был вынужден отступить. Это не значит, что он отказался от защиты Слейтера, но он не видел путей помочь ему, если правительство, несмотря на все свидетельства в обратном, по какой-то причине решило оставить имя настоящего убийцы в тайне.

Конан Дойл планировал новые шаги в защиту Слейтера, но тут началась первая мировая война, и обстоятельства изменились настолько, что дело Слейтера отступило на задний план.

Конан Дойл намеревался пойти на войну врачом-добровольцем. Но ему в этом было отказано. 55-летний писатель был настолько известен, что рисковать им не сочли возможным. Конан Дойл не раз бывал на фронте, он многое делал в тылу для помощи раненым, голодающим, беженцам. И все эти годы с постоянной тревогой следил за судьбой своих близких, которые оказались на переднем крае. Среди них был его любимый младший брат и старший сын. Брат Иннес стал на фронте генералом, сын служил врачом в полевом госпитале.

От пуль и ранений погибло несколько родственников Конан Дойла. Но судьба пощадила сына и брата. Трагедия случилась тогда, когда осенью 1918 года писатель позволил себе облегченно вздохнуть, понимая, что война фактически завершилась. И тут за неделю до конца войны его сын заболел инфлюэнцей — это была первая в истории эпидемия гриппа, которая унесла сотни тысяч жизней. Подобно тому как тиф свирепствовал в охваченной гражданской войной России, инфлюэнца убивала солдат на Западном фронте. Спасти сына не удалось. Он умер, когда гремели последние залпы войны. А еще через несколько недель, уже собираясь домой, заболел воспалением легких и быстро сгорел генерал Дойл — младший брат Артура, о котором тот всю жизнь заботился, который был ему всегда очень близок.

Эти две жестокие, несправедливые потери и последовавшая вскоре за ними смерть любимой матери буквально выбили Конан Дойла из седла. Он никогда уже не будет прежним. И последние десять лет своей жизни внешне он проживет так же, как и до войны, окруженный славой и почетом. Он будет писать рассказы и повести, но психически это уже сломленный человек.

Именно в эти месяцы в поисках утешения, в надежде отыскать в мире следы умерших людей Конан Дойл занялся спиритизмом. И произошла удивительная метаморфоза — человек, который всю жизнь проповедовал научный образ мышления, был скептиком, пошел на разрыв с родственниками именно потому, что не признавал религии, стал писать слабые и путаные книги об истории спиритизма. И если за каждое слово о Шерлоке Холмсе издатели готовы были платить десятки фунтов, то книги о спиритизме он издавал за свой счет, так как их никто, за исключением узкого круга единомышленников, не хотел покупать. Тяжелее всего пришлось верной Джин. Она не выносила спиритов, но, любя мужа, была вынуждена общаться с ними и мириться с их постоянным присутствием. Конан Дойл, бывший совестью страны, наиболее почитаемым ее писателем, стал объектом насмешек и сочувствия.

Но это не означает, что от прежнего Конан Дойла ничего не осталось. Иногда он как бы просыпался и снова садился за письменный стол, за воспоминания старого друга Шерлока Холмса. Или писал фантастические произведения об удивительном буяне профессоре Челленджере, которые до сих пор остались любимыми приключениями для подростков — «Затерянный мир», «Отравленный пояс», «Когда Земля вскрикнула».

И поэтому, когда в 1925 году в его дверь постучал человек и сказал, что он освободился из тюрьмы и один из заключенных просил его передать записку для мистера писателя, Конан Дойл ощутил болезненный укол совести. Записка была от Слейтера, который провел в тюрьме уже семнадцать лет — семнадцать лет за преступление, которого не совершал и о котором не имел представления.

И тогда Конан Дойл снова поднялся в крестовый поход. Он пригласил к себе в помощники известного журналиста Уильяма Парка. Они вместе написали и издали брошюру: «Правда о Слейтере». Новый поход поддержали некоторые газеты и ряд крупных юристов.

Один из помощников Конан Дойла решил отыскать Элен — горничную леди Гилкрист. Ведь прошло столько лет — может быть, теперь она расскажет правду?

Элен отыскали в Америке. Она была замужем и совсем забыла о старой трагедии. И Элен в интервью журналисту заявила, что она в самом деле узнала человека, который вышел из спальни. Тренч был прав. И были ее показания на этот счет. Но полицейские потребовали, чтобы она забыла имя человека, которого видела, и сказали, что, если она хочет остаться на свободе, она будет должна опознать Слейтера.

Когда об этом интервью узнала та, которую девочкой возили в Америку, чтобы опознать Слейтера, она согласилась встретиться с Конан Дойлом и Парком. Она рассказала, как на пароходе, шедшем в Америку, детективы день за днем заставляли ее повторять нужную им версию, пока она не выучила ее наизусть. И подтвердила, что человек, которого она видела на улице, не был похож на Слейтера.

Показания обеих женщин были официально запротоколированы и переданы в министерство внутренних дел. И под давлением этой кампании, хотя и не сразу, со скрипом и затяжками, Слейтер был всё же выпущен из тюрьмы в 1927 году, правда, условно.

Это Конан Дойла не устраивало. В нем проснулся старый борец. Он не остановится до тех пор, пока Слейтер не будет полностью оправдан.

Только еще через год удалось передать дело в апелляционный суд, созданный, кстати, после дела Эдалджи, который полностью оправдал Слейтера и даже выплатил ему в качестве компенсации за девятнадцать лет в тюрьме 6 тысяч фунтов стерлингов. Лысый, беззубый старик, вышедший на свободу, по крайней мере, мог доживать свои дни в достатке.

И когда через несколько дней после суда Конан Дойл получил письмо от Слейтера, в котором говорилось: «Вы — разрыватель моих оков, борец за правду и справедливость. Спасибо вам от всего моего сердца!», он мог сказать себе — последнее дело Шерлока Холмса всё же завершилось благополучно.

Впрочем, имя того мужчины, который вышел из спальни мисс Гилкрист, так и не было опубликовано. По крайней мере, я нигде не встречал его, ни в статьях, ни в книгах о криминалистике, ни в воспоминаниях. Что тому причиной — не знаю. И не знаю, открыл ли это имя для себя Конан Дойл.

А ему оставалось прожить на свете всего три года. За это время он успел совершить путешествие по странам, известным ему с молодости,— он добрался даже до Южной Африки и увидел снова те места, где провел самые страшные месяцы жизни среди умирающих солдат в полевом госпитале. Он успел еще написать перед смертью последнюю книгу рассказов о Шерлоке Холмсе — «Записную книжку Шерлока Холмса», как бы прощаясь с ним и со своей молодостью. Эти рассказы не имеют ничего общего с жизнью Европы конца двадцатых годов. Шерлок Холмс остался в девятнадцатом веке, а читали эти рассказы уже пожилые люди, для которых тридцать лет назад подвиги великого сыщика были откровением.

7 июля 1930 года в возрасте семидесяти лет сэр Артур Конан Дойл, свидетель и участник революции в криминалистике, великий английский писатель и гуманист, умер, сидя в кресле в своем кабинете и глядя через широкое окно на поля и дальний лес. Он сидел в кресле, держа в руке руку Джин. Вдруг Джин почувствовала, что Артур сжал ее пальцы, словно хотел что-то сказать — она обернулась. Пальцы писателя раскрылись, и рука бессильно упала вниз…

А Шерлок Холмс жив и сегодня.

И сегодня приходят на Бейкер-стрит тысячи туристов, чтобы поглядеть на дом 221б, из подъезда которого столько раз выходил знаменитый сыщик.

Корней Чуковский утверждал в статье о Конан Дойле, что тот водил его к дому на Бейкер-стрит, чтобы показать жилище своего героя. Не знаю, было ли так на самом деле, потому что в рассказе Чуковского есть очевидные несообразности. Например, он утверждает, что встретился с Конан Дойлом в 1916 году в Лондоне и «в то время он был в трауре. Незадолго до этого он получил извещение, что на войне убит его единственный сын. Это горе придавило его, но он всячески старался бодриться». Во-первых, сын Конан Дойла умер осенью 1918 года, во-вторых, у Конан Дойла было еще два сына — от Джин. К сожалению, на русском языке еще нет серьезной биографии Конан Дойла, а воспоминания великих людей о великих людях порой недостоверны, так как великий человек доверяет своей памяти куда больше, чем документам.

Но образ писателя, стоящего вместе с гостями у дома его героя,— зрелище удивительное и поучительное.

Булычев Кир. Купались в фонтане фантасты.

Кир БУЛЫЧЕВ.

Купались в фонтане фантасты...

В феврале под Москвой прошел второй Российский конвент фантастики. Первый случился год назад. Второй раз - это уже рождение традиции. И отражение необходимости.

Около трехсот читателей, писателей, издателей, не считая журналистов, заполнили пустые по сезону коридоры советского мамонта - пансионата с неработающими лифтами, отключенными телефонами и столовой, где трижды в день кормят мясной подошвой с рисом. Венцом роскоши служил фонтан в центральном холле, в котором захмелевшие фантасты купались по ночам, как в лучших домах Филадельфии.

А вечерами там проходили церемонии награждения за лучший роман и за преданность общему делу. Дни же были посвящены дискуссиям, семинарам и мастер-классам, а также просмотрам фильмов и видео.

Шумное, веселое и интересное действо натолкнуло меня на некоторые размышления.

Хочется начать с критики распространенного заблуждения, будто фантастика - это жанр литературы. Фантастика - это большая и лучшая половина мирового искусства и литературы. Она родилась одновременно с искусством реалистическим. Один охотник, вернувшись в пещеру, нарисовал на стене убитого оленя. Он был первым реалистом.

Второй, уходя на охоту, изобразил оленя, которого, может быть, убьет. Так родилась фантастика, которая, разумеется, включает в себя все возможные жанры.

Все творцы мира делятся на реалистов и фантастов. И если ты реалист в душе, то и мышление y тебя реалистическое. Бальзак и Толстой были непоколебимыми реалистами, даже когда Бальзак писал "Шагреневую кожу". А вот Гоголь или Гофман оставались фантастами всегда. И "Мертвые души" написаны великим фантастом.

И еще одно соображение, важное для дальнейшего разговора: коренное различие между отечественной и американской фантастикой заключается в том, что американцы изобретают миры и цивилизации, мы же всегда остаемся в рамках существующего мира. У Азимова будет планета, где три различных пола вступают в сложные сексуальные отношения, а y нас Шариков охотится за бродячими кошками в голодном Ленинграде, оттуда же улетает Лось, чтобы творить революцию на Марсе.

Начиная примерно с 1930 года фантастика в нашей стране находилась под контролем, близким к запрету. Фантастика по натуре своей всегда стремилась ответить на вопрос читателя: что с нами происходит, куда мы идем и чем это, черт побери, кончится? В Советской стране ответ на этот вопрос знала лишь Партия. И не намеревалась делиться ни с кем своей монополией на будущее. А так как очертания будущего оставались туманными даже в мозгу самых верных идеологов коммунизма, то альтернативных построений в Кремле не желали. Любопытно, что в период между 1930 и 1941 годами краткий взлет фантастики был связан только с грядущей войной - фантастику сняли с пыльной полки, чтобы она поведала советским гражданам, как мы закидаем шапками с краснозвездных машин фашистские бастионы. Закидать не удалось, фантастику снова спрятали с глаз долой.

Вылезшая робко на бережок фантастика возродилась на рубеже 60-х годов. И с тех пор уже не помирала, хотя дозволено было во всей гигантской стране выпускать штук десять новых книжек в год. Фантастика вошла в разряд дефицитнейших товаров из распределителей. К счастью для фантастики, в этот период в нее пришли таланты, которые установили достаточно высокую литературную планку - братья Стругацкие и Иван Ефремов. В значительной степени именно они своим авторитетом и влиянием дали стимул той когорте "шестидесятников", которые составили новую волну и определили направление ее развития вплоть до наших дней. К сожалению, мало кто из них остался в живых, но Владимир Михайлов и Владислав Крапивин активно трудятся и сегодня.

Но крайняя узость рынка мешала появлению новых имен. Рождение поколения следующего затормозилось, и я знаю способных авторов, которые покинули неблагодарное поле фантастики и обнаружились среди детективщиков либо юмористов.

Так, к сожалению, продолжалось до рубежа 90-х годов, причем прогресса не наблюдалось, потому что советская комсомолия всяких там Стругацких на дух не переносила, а уж иже с ними вытаптывала сапогами. Я помню забавную ситуацию того времени, когда друзья попросили меня, никогда не бывшего ни в партии, ни в Союзе писателей, побыть некоторое время во главе секции фантастики в Союзе писателей РСФСР. Время наступало смутное, старая власть теряла позиции, а новая еще не устоялась. Так что я внезапно превратился в секретаря райкома КПСС без партийного билета в кармане. Но как мы недооценивали ревнителей чистоты расы и идеологии! Уже через несколько дней поступило грозное письмо из Красноярска, подписанное тамошним главой Союза, в котором (по подсказке из "Молодой гвардии").

Требовали убрать меня немедленно с поста, но не ввиду моей непринадлежности, а потому что "Кир Булычев - человек неизвестной национальности окружил себя людьми всем известной национальности".

Тут же убрали. Но это уже не играло роли, потому что окончилось всевластие Союза и его генералов. И наступило странное время Больших Ожиданий. Тревожное, но сладкое.

Я помню, как фантасты рассказывали друг дружке, какая наступает свободная жизнь.

Мы будем писать, о чем хотим, и печатать все, что раньше было запрещено, а советский читатель кинется нас поглощать, как сливочную помадку.

И тут-то оказалось, что свободных и смелых книжек почти никто не написал, наш читатель не стал их ждать, а кинулся читать западное "чтиво" - ремесленные поделки, поп-культуру, массовые произведения американского кино и литературного рынка.

Вот это кажущееся предательство читателя нас и подкосило. Свобода пришла к нам, не подготовленным к конкурентной борьбе, не знающим, как пекутся книги сегодня.

Некоторую аналогию можно привести с Олимпийскими играми.

В Солт-Лейк-Сити было показано немало новых видов спорта, требующих особого технического оборудования, в то же время требования к прогрессу видны и в иных видах спорта, как, например, скоростной спуск. Мы же заявились получить "обязательный" набор медалей в фигурном катании и лыжах. Когда же ничего не вышло, а в новых и сложных технологических видах спорта нас и не присутствовало, то мы откатились на непрестижное место по медалям и достижениям. Спортивные чиновники испугались домашней порки, а иные политики, журналисты и всякая продажная братия поняли, какой замечательный момент наступает. Сейчас мы им всем покажем!

Нет, не на ледовом поле, не на лыжне, а в наших родных газетах и на телеэкране.

И закипела пустая и позорная истерика...

Внешне истерика в области фантастики, где мы оказались "позади планеты всей", не была столь очевидна, как в спорте, - труднее было найти виноватого. Ведь им оказался наш родной читатель, такой умный, послушный, выращенный на Павке Корчагине и Павке Морозове. Он ведь при первых признаках свободы побежал на базар покупать "Милорда глупого". А издатели - тоже предатели - принялись переводить милорда и ковать большими тиражами, забыв о нашей гражданской чести.

Все было бы терпимо, если бы не сами фантасты, которые, несмотря на грозные сентенции, оказались неспособными написать или снять то, чего сами от себя ждали.

Характерно, что в те годы появилось лишь одно актуальное фантастическое произведение - повесть А. Кабакова "Невозвращенец", при условии что Кабаков к стану фантастов никогда не относился, а был в те годы журналистом.

В последующие годы положение, в принципе, сохранялось. Рынок был основательно насыщен Гарри Гаррисоном и боевыми роботами, тиражи нашей фантастики неуклонно падали, фильмов фантастических вообще не снималось, а в странах Восточной Европы, столь недавно знавших нашу фантастику не хуже нас самих, вообще перестали переводить русских авторов - достаточно было американских страшилок и пугалок. Возможно, этому способствовала и ставшая перманентной неуверенность жителя нашей страны не только в завтрашнем дне, но и в окружающей действительности. Тогда уж лучше насладиться американской сказкой.

Маятник все шел и шел на запад, и если бы вы расспрашивали о положении дел любого моего коллегу, он ответил бы, что дела плохи, дальше некуда.

Никто не заметил, как маятник дошел до упора.

И началось обратное движение.

Сегодня, когда оно очевидно, появилось немало провидцев задним числом, заметивших, увидевших и сигнализировавших. Постепенно стала падать доля американских книг в общем выпуске фантастики, с каждым днем возникали новые авторы, и y них появлялись читатели, поклонники, которые ждали их новую книгу. В Петербурге и Екатеринбурге активизировались съезды фантастов.

Почему?

Во-первых, произошло насыщение не только рынка, но и сознания американской пищей. Как бы профессионально она ни была сделана, душе хотелось родного. А родное появилось, потому что новые авторы выросли в эпоху крушения СССР, цензуры, запретов и советов. Они с детства читали не только Беляева и Ефремова, но питались Желязным, Диком и, главное, американскими фантастическими фильмами, которые наполнили наши кинозалы, не боясь конкуренции.

У нас появился свой вариант фантастического зрелища - фэнтези, сказки для взрослых, наиболее типичным и ярким представителем которой был Толкин. И если сначала наши молодые авторы довольно робко топали след в след сочинениям с Мерлиным и драконами, то потом они стали вводить туда Василей Буслаевичей.

Теперь уже существует российское фэнтези, не только хорошо сделанное и популярное y нас, о чем свидетельствует успех Семеновой и Михаила Успенского, но и международное признание Ника Перумова.

Но главным результатом, достижением и радостью для меня стало появление нового, сильного, профессионального отряда отечественных писателей русско-украинского происхождения. И живут они теперь не в Москве и даже необязательно стремятся перебраться в Москву, чтобы легче посещать издательства, благо компьютеры берут на себя функции литературных агентов.

Я даже могу, не боясь упреков в формализме, выделить несколько групп писателей по географическому принципу. Первый отряд, разумеется, питерский, потому что там обитает великий Борис Стругацкий, таланты которого включают и талант общения, справедливости и воспитания. Там трудятся мэтры среднего поколения, крупные писатели Рыбаков, Столяров и иже с ними. Есть Москва - она берет числом, но не всегда умением. Но число писателей, работающих профессионально, в Москве уж точно перевалило за сотню. Есть Украина, киевско-харьковская, русскоязычная ее часть, где собрались чудесные писатели Андрей Валентинов, Сергей и Марина Дьяченки, коллективный псевдоним по имени Олди и другие мастера. Есть Волга оказывается, и там выросли Лукин и Сидякин, Белянин и поросль молодежи. Есть Урал, есть Сибирь...

Рост числа книг ведет к росту числа фэнов - поклонников именно отечественных авторов. И где-то произошел качественный скачок - интересы литературы потребовали съездов, сборищ, раздачи слонов и зуботычин, дружественных сотрудничеств и яростных споров.

Это приятно. Это повод для оптимизма. Это дает надежду на будущее.

На конвенте Николай Викторов, сын создателя нашей фантастической эпопеи "Через тернии к звездам", привез и показал модернизированную, возрожденную через двадцать лет картину отца. И ее смотрели сегодня без скидок на возраст. Для меня это также было благоприятным знаком, говорящим, что и возрождение русского фантастического фильма не за горами.

Булычев Кир. Лаборатория парадоксов.

Кир Булычев.

ЛАБОРАТОРИЯ ПАРАДОКСОВ.

Предтечей современной фантастики, которая началась на рубеже XX века, принято считать Жюля Верна. Именно в его век наука, до того не вторгавшаяся в жизнь обитателей Земли, вдруг рванулась вперед, затопляя планету новыми реалиями. В юности Жюль Верн жил в окружении керосиновых ламп, карет, парусных фрегатов, в мире, где самым быстрым способом передвижения считалась тройка лошадей, а самым быстрым и надежным способом контакта между людьми в разных городах было письмо. Когда он завершал свой жизненный и писательский путь, уже утвердились телеграф, автомобили, электрические лампы, появились первые самолеты и радиосвязь. И все же Жюль Верн остался человеком XIX века - не потому что отвергал новые открытия, а потому что до конца дней сохранил уверенность в том, что наука - благо для человечества, что технический прогресс ведет к изобилию и благоденствию. Лишь к исходу столетия его начали одолевать сомнения, и тогда появились тревожные повести: "500 миллионов Бегумы" или "Экспедиция Барсака".

XX век нес с собой не только надежды, но и тревоги. Достижения человеческого разума все чаще попадали в руки шульцев (милитарист из повести "500 миллионов Бегумы") и обращались против людей. Мир первой декады нового столетия становился все более жестоким и вовлеченным в борьбу хищных держав. Телеграф передавал депеши о военных походах и карательных экспедициях, деловитые оружейники устанавливали пулеметы на неспешные цеппелины, в тихих лабораториях испытывались смертоносные газы. Мыслящие люди, еще вчера видевшие в науке панацею, с тревогой разворачивали газеты. Сквозь грохот пушек боксерского восстания в Китае, залпы Цусимы, треск пулеметов в Абиссинии прорывались сполохи грядущей мировой войны.

Именно в это тревожное время и появилась современная фантастика. Рожденная темпом XX века, его надеждами и его страхами.

Будущее Жюля Верна во многом было продолжением настоящего. Его преемникам будущее нередко представлялось пугающим, хотя они и пытались разглядеть в нем светлые дали.

Герберт Уэллс, великий начинатель, свой первый научно-фантастический роман назвал "Машина времени". Он жаждал понять будущее, внимательно глядя на современность. Отыскивая в будущем заложенное в нем сегодня, Уэллс открыто полемизировал с крупными писателями-реалистами, своими современниками - Конрадом или Джойсом, - ставившими перед собой задачу психологического исследования личности. Он писал: "Почему мы должны считать, что человек - это только его лицо, манеры, его любовные дела? Чтобы дать полное представление о человеке, необходимо начать с сотворения мира, поскольку это касается его лично, и кончить описанием его ожиданий от вечности. Если человек должен быть изображен полностью, он должен быть дан сначала в его отношении ко вселенной, затем - к истории и только после этого - в его отношении к другим людям и ко всему человечеству".

Недаром советские исследователи отмечают пионерскую сущность творчества Уэллса, для которого человек существовал, прежде всего, как часть человечества и средоточие не только биологических, но и социальных сил. Вот это и было манифестом новой фантастики, ибо человек, изучаемый Уэллсом, был частью общества XX века, общества динамичного, сложного, нацеленного в будущее активнее, чем в прошлое. Фантастика из путешествий в настоящем, обогащенная дарами научного прогресса, обратилась к социальным проблемам, тянущимся в завтра, и стала средством раздумий о судьбах мира. До этого издавна существовала утопия, но она никогда не была частью художественной литературы, не интересовалась конкретно человеком, а представляла собой лишь популярное изложение той или иной философской концепции.

"Машина времени" Уэллса открыла не только новую страницу в истории фантастики - она положила начало размежеванию внутри этой отрасли художественной литературы.

Порой фантастику называют одним из жанров литературы, ставя в один ряд, например, с детективом. Неверность этого определения очевидна. Фантастика включает в себя множество жанров - многожанровость ее уловил еще Уэллс, показав возможности фантастики в своих произведениях. Фантастический детектив завоевал в ней сегодня прочные позиции, а фантастическая комедия так же привычна, как и фантастическая трагедия. Жюль Верн не эмоционален - он деловит, его герои считают мили, фунты, минуты, ящики с гвоздями и число насекомых на квадратный метр. В этом они - наследники Робинзона Крузо, которому Дефо подарил возможность заняться бухгалтерским учетом. Жюль Верн спешит образовать читателя, просветить его. Герои его однозначно благородны или столь же однозначно непривлекательны. Мы их любим в детстве, детство чаще видит.мир в резких красках - черное и белое. Уэллс же понял, что в фантастическом мире должны жить и действовать наши современники, которые не бывают только хорошими или только плохими. Вот почему, читая его книги, взрослый человек испытывает те же эмоции, которые дарит высокая реалистическая проза. Чувства уэллсовских героев, а значит, и чувства самого Уэллса - это чувства читателя. Когда Уэллс огорчается, нам больно, когда он смеется, мы смеемся вместе с ним. Жаль только, что смеется он редко.

Помимо различных жанров фантастическая литература получила в наследство от Уэллса "правила игры" - основные темы. Их немного, но они прослеживаются практически в любом сегодняшнем произведении. Это - путешествие во времени, путешествие в пространстве и путешествие мысли. Основы этих тем Уэллс заложил в первых же своих книгах. Вспомним: "Машина времени" - путешествие во времени, "Война миров" - путешествие в пространстве, "Остров доктора Моро" - путешествие мысли. Темы эти широки, и границы их трудноопределимы. Но они реальны, они отражают направления наших размышлений и тревог. Это поиски ответов на вопросы: что будет завтра и что было вчера? Что там, вдали, в глубинах океана и пропасти космоса? Чем грозит и что обещает нам сумма открытий и изобретений, в сущности которых так трудно разобраться?

Когда эти темы раскрывает художник, пишущий в первую очередь о людях, и читатель может ассоциировать себя с героем, появляются крупные произведения литературы, которое живут долго. "Машина времени" читается и сегодня, хотя после нее рождено множество антиутопий и описаны тысячи путешествий во времени. Не только художественная достоверность романа, но и актуальность его ничуть не потускнели, ибо, заглядывая в будущее, Уэллс клеймил современное ему буржуазное общество. И можно понять (однако нельзя с ним согласиться) одного редактора, который утверждал, что после "Машины времени" путешествия во времени писаться и публиковаться не имеют права Уэллс уже все сказал.

К счастью, тема эта широка и она лишь метод, лишь привычный уже ход, позволяющий автору поделиться с читателем тем, что у него на душе.

Есть литературные произведения, не претендующие на полноту раскрытия человеческих характеров или отражение крупных проблем. Мы имеем в виду небольшие рассказы, характерные преимущественно для юмористической литературы. Это рассказ-анекдот, рассказ-развлечение. То, что подобных произведений тьма, отнюдь не означает, что все они дурны или не нужны. Ранний Чехов - это очень часто рассказ-анекдот. Уэллс тоже не чурался таких рассказов. Очевидно, с его легкой руки и родился в фантастике рассказ-парадокс, будящий мысль и вызывающий улыбку. Для таких парадоксов фантастика открывает широчайший простор. Жизнь вообще во многом парадоксальна, а возможности фантастики позволяют этот парадокс гиперболизировать. Последователей у Уэллса множество, и число их растет. Патриарх советской фантастики Александр Беляев создал серию рассказов о профессоре Вагнере. Замечательно владел этим жанром другой советский фантаст Илья Варшавский. В США мастерами парадоксальной новеллы по праву считают Роберта Шекли или Генри Каттнера. Если рассказ написан талантливо, то за анекдотом, парадоксом открывается мысль, заставляющая читателя задуматься.

Путешествие во времени позволяет писателямфантастам чрезвычайно широко пользоваться парадоксами. Пожалуй, ни одна другая тема в фантастике не родила столько рассказов и повестей, построенных именно на парадоксах. В самом деле, сколько раз приходилось сталкиваться с серьезным (а то и лукавым) вопросом: а что, если?.. Уже у зачинателей этой линии в фантастике таких вопросов возникало множество. Есть среди них и такие, что, признаться, успели набить оскомину. Вспомним:

А что, если я отправлюсь в прошлое и убью там своего дедушку? Значит ли это, что я не появлюсь на свет? А если я не появлюсь на свет, кто отправится в прошлое убить моего дедушку?

А что, если я отправлюсь в будущее и встречу там самого себя? Значит, одновременно будут существовать два идентичных человека?

А что, если я нарушу течение истории в прошлом? Может ли тогда Наполеон победить при Ватерлоо?

Уэллс в своей "Машине времени" использует путешествие во времени, чтобы осознать настоящее и разглядеть тенденции будущего, и это направление в фантастике можно назвать социальным. В одном из рассказов Брэдбери человек в прошлом нечаянно раздавил бабочку и тем нарушил весь ход истории - это направление в фантастике можно назвать парадоксальным.

Есть и третье направление.

Путешествие во времени дает удивительно богатые возможности для приключений. Герою повести ничего не стоит сражаться с римскими легионерами или космическими бандитами из далекого будущего. Он спасает вавилонскую рабыню и уносит ее в свой двадцать первый век, снимает кинофильм о викингах, расположив юпитеры в десятом веке, как в романе Гарри Гаррисона "Фантастическая сага". Это направление можно назвать приключенческим.

Вот из этих трех направлений и складывается в основном сегодня большая тема - путешествия во времени.

В сборнике "Патруль времени" присутствуют все три направления. Наиболее полно представлено второе, парадоксальное направление. И это понятно, так как состоит он в основном из новелл. Пожалуй, несколько скуднее отражено социальное направление. Но и это понятно - такая тема требует романа, неспешного осмысления. И все же сошлемся на рассказ Уильяма Тенна "Посыльный". Цель автора - показать современного делового хищника, не способного ни на миг отвлечься от пагубной страсти к наживе. Перед нами типичный американский бизнесмен, лишенный человеческих чувств и обуреваемый лишь мыслью о прибыли. Резко заостряя этот образ, автор бичует мир, в котором живет.

Сборник привлекает своей представительностью. Не только географической - в нем представлены писатели США, Англии, Италии, Польши, Кубы, Испании, - но и тематической. Читателя, который не очень искушен в правилах фантастической литературы, он знакомит с основными парадоксами и проблемами путешествия во времени. Читателю, который многое знает, предлагает неожиданные, новые ходы и проблемы, доказывая тем самым неисчерпаемость темы.

Любопытно, что в одном из рассказов - "А мы лезем в окно" - автор, Барри Молзберг, обращается непосредственно к читателю, как бы к члену многотысячного клана знатоков и ценителей фантастики. Описывая крайне парадоксальную, но логически строгую ситуацию, когда в одном отрезке времени из-за неточностей во временных перебросках скапливается более трехсот совершенно одинаковых персонажей, автор рукой своего героя пишет: "Ладно, ладно, мистер Пол (имеется в виду адресат письма - известный американский писатель Фредерик Пол. Ред.), я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы говорите себе, что для вас и для ваших авторов это старье, которое давно в зубах навязло... и что вы уже рассматривали эту тему с тысячи сторон". Но смысл этого рассказа как раз и заключается в том, что можно отыскать неожиданную и плодотворную тысяча первую сторону.

Уязвимая сторона почти любого тематического сборника в том, что в нем можно встретить писателей, разных не только по своему складу, но и таланту. Вместе с тем тематический сборник имеет и свои преимущества: читатель как бы входит в комнату, где собрано десятка два разных людей; каждый из них в силу своего умения и таланта рассказывает историю - так из суммы новелл рождается яркий букет, как из множества ночей Шехерезады, веселых и скучных, ярких и обыденных, родилась "Тысяча и одна ночь".

Так, известный американский фантаст Ван Вогт ограничивается парадоксом ("Часы времени"). Но парадоксом умным, окрашенным юмором, в нем проступают человеческие характеры, и герой его, и тем более героиня действуют, переживают и вызывают нашу симпатию. Возникает возможность подмены - а как бы я поступил на его месте?

Озорно и лукаво шутит Джанни Родари ("Профессор Грозали"), но шутка его удивительно жизненна и сатирична, и вдруг становится страшно, когда читаешь: "Он очень хороший паренек, этот Альберти, и, если в рождественскую ночь ему присудят премию за доброту, это будет вполне справедливо, более чем справедливо". А доброта эта бездумна, как полет бабочки, внутренне жестока и отвратительна - двадцать четвертый удар ножом, убийство, которое никому не кажется убийством. Телеоператоры, гротескно повторяющие дубль "Убийство Юлия Цезаря", толпы идиотски внимательных туристов - кого мы воспитываем, кем мы стали? Читатель слышит крик Джанни Родари, и парадокс перерастает в горькую социальную сатиру. Изобретение пуговицы и смерть оказываются в одном ряду.

В классическом рассказе Уиндема "Хроноклазм" за цепью парадоксов вырисовываются человеческие судьбы - вроде бы и нет трагедии, да и сам писатель мастерски уходит от подчеркивания трагичности ситуации. А непрочность человеческого счастья, зыбкость жизни - и завтра и сегодня - заставляют нас взывать к писателю: пожалейте Тавию! Нам не жалко Лэттери, он переживет разлуку, он станет лордом, получит свои премии - страдает лишь Тавия, отдающая всю себя, но остающаяся лишь винтиком в хорошо отлаженной машине общества.

Но если трагедия Тавии дана в полутонах, недосказана, приглушена, то в рассказе Болларда "Из лучших побуждений" трагедия обнажена, ибо обнажена жестокость жизни буржуазного общества, жестокость, в которой беспомощен герой, пытающийся изменить ход событий и не могущий этого сделать. Не потому, что ошибся с выстрелом и, вместо того чтобы спасти в прошлом свою возлюбленную, убил ее вторично. Просто одинокий борец за свое счастье не способен исправить мир, и если даже ему удалось установить справедливость в одном мгновении истории, то безжалостная логика социальных условий, рождающих жестокость, отомстит ему, и все пойдет, как прежде.

Понимая это, Пол Андерсон в двух небольших повестях "На страже времен" и "Быть царем" (из цикла "Патруль времени"), которые занимают значительную часть сборника и которые, скорее всего, следует отнести к приключенческому направлению нашей темы, вместо одиночки вводит могучую организацию. Организацию, которая, по замыслу автора, может что-то изменить к лучшему. Но тут же мы сталкиваемся с иной проблемой: а что лучше? И справедлива ли высшая, разумная и размеренная справедливость Патруля?

Пол Андерсон - опытный, популярный писатель, один из тех плодовитых авторов, что умело балансируют между серьезной фантастикой и космической оперой, и потому его читают и те, кто ищет только развлечения, и те, кто хочет задуматься. Можно следить за увлекательным сюжетом повести, когда герой, почти супермен, но не лишенный человеческих чувств, совершает смелые поступки и пускается в рискованные авантюры. Можно глазами заинтересованного читателя следить за судьбой людей, втянутых в перипетии временных перемещений, но можно и задуматься: а вправе ли отдельная человеческая личность противопоставлять свое счастье законам общественного развития? Нам важно, что герой Андерсона все же поднимается на бунт, понимая его безнадежность, и побеждает несмотря ни на что. Особенно важно, что делает это он не для себя, а ради других, и порой вопреки собственным чувствам и интересам. Здесь перед нами не конфликт любви и долга, а скорее конфликт между долгом, навязанным сверху, и долгом личности.

Говоря о путешествиях во времени, мы, естественно, имеем в виду путешествие в прошлое и проникновение в будущее. Характерно, что авторы, представленные в данном сборнике, как, впрочем, и западные фантасты в целом, отдают предпочтение путешествиям в прошлое, включая сюда и полеты из будущего в настоящее. Будущего в изображении современных буржуазных фантастов мы почти не увидим. Тому есть две причины. Первая - будущее чаще всего рисуется им мрачным, бесчеловечным, бездуховным, лишенным перспективы, оно как бы развивает и усугубляет тему "Машины времени". В этом коренное отличие западной фантастики от советской, как в капле воды отражающее различие в убеждениях представителей двух разных социальных систем: мы верим в то, что будущее оптимистично, западные буржуазные писатели чаще всего будущего боятся.

Вторая причина также социально объяснима - она обусловлена ностальгией. Когда окружающая действительность претит и пугает, человеком овладевает эскапизм, желание спрятаться и не видеть того, что происходит вокруг. И здесь западные писатели-фантасты выступают выразителями настроений своего общества: они обращаются к читателю, который хотел бы спрятаться куда угодно от постоянных разговоров об атомной угрозе и перенаселении. Путешествие во времени предоставляет им отличную возможность убежать. В прошлое, в "славное, доброе прошлое", когда воздух был чистым и жизнь подчинялась неспешным законам человеческого общения. Пожалуй, наиболее показателен в этом отношении роман американского писателя Джека Финнея "Меж двух времен". Герой романа делает все возможное, чтобы спрятаться в прошлом, поселиться там, пользоваться допотопными омнибусами и радоваться не загаженным пластиковыми пакетами зеленым лужайкам.

Тема ностальгии отчетливо проступает и в произведениях сборника "Патруль времени". Причем не только по направлению из настоящего в прошлое, но и из будущего в настоящее. Для Тавии, героини рассказа "Хроноклазм", наши дни кажутся добрым, неторопливым прошлым - возникает ситуация, когда страх автора перед будущим светит как бы отраженно. Джек Финней в рассказе "Хватит махать руками" также решает эту тему непрямо, вводя дополнительный парадокс и устами генерала Гранта, героя гражданской войны в США, отрицая саму допустимость использования самолета для бомбардировки. Здесь, как и в романе "Меж двух времен", Финней не скрывает своей симпатии к людям XIX века, не противопоставляя их нам впрямую, а предоставляя читателю возможность самому делать выводы.

Но ярче всего тема тоски по прошлому звучит в рассказе Робина Скотта "Третий вариант". Стать директором музея или продолжать нелегкую работу агента во времени - таков выбор, стоящий перед героем. Будущее, в котором живет Джонатан Берк, намечено скупыми штрихами, и они, увы, не вызывают у нас симпатии. В самом деле: там царит перенаселение, там люди лишены возможности свободно передвигаться без особого на то разрешения... Берк выбирает для себя второй путь - он отправляется в прошлое, в самое начало нашего века. Там ему как агенту разведки времени приходится постепенно и осторожно вживаться в чуждый, но становящийся с каждым днем все более привычным мир маленького американского городка. Автор весьма подробно описывает, как Берк выполняет свое задание пожалуй, нечасто в фантастической литературе писатели столь скрупулезно воссоздают достоверность в действиях героя. Но вот перед ним возникает еще один вариант. Неожиданный, казалось бы, но подготовленный всеми его предыдущими поступками и размышлениями. Берк возвращается к себе, в будущее, чтобы сообщить о своем выборе, - и, подобно герою Финнея, остается в прошлом.

Мне этот рассказ-бегство, в такой теме отнюдь не новый и типичный, показался интересным в ином. Чего добивается Берк? Спасти ценные картины, которым предназначено погибнуть при пожаре. Он выполняет задание, преодолевая немало трудностей и рискуя, более того, отправляется к себе в будущее, опасаясь, что его не отпустят к возлюбленной, чтобы сообщить, где и как спрятаны картины. И тогда вдруг будущее, сначала набросанное черными штрихами, открывается нам с другой стороны. Оказывается, сам Берк и его начальник - вполне доброжелательные, гуманно мыслящие люди, и никто не ставит препон на пути Берка к счастью. Более того, если обществу будущего нужны картины старых мастеров, значит, оно, это общество, не омертвело, не деградировало. И читатель понимает, что к черным штрихам вступления добавились яркие мазки оптимизма, сдержанного, но жизненного.

Очень трудно заглянуть в будущее, которого писатель боится. Но все же какая-то, пусть противоречивая и неполная, картина его создается. Современники Тавии не признают насилия и убийств. Для мальчика из будущего делец XX века в рассказе "Посыльный" невероятен и гадок. Патруль времени делает попытку бороться не только с нарушениями временного процесса, но и с крайними выражениями несправедливости... Так западные фантасты пусть робко, непоследовательно, но все же нащупывают надежду на свет, пробивающийся из грядущих времен.

Но есть в сборнике и рассказ-исключение. Рассказ, в котором прошлое полно страдания и боли, а будущее светло. Рассказ этот печален, настроение его задано тем, что главным героем выступает Эдгар По, не раз уже попадавший в художественную литературу в таком качестве. Создался даже определенный стереотип: одинокий гений, преследуемый несчастьями.

Эдмонду Гамильтону в рассказе "Отверженный" его коллега из прошлого понадобился как привычный читателю образ, однако сам же автор этот образ разрушает, отыскивая в творчестве По надежду на существование светлых миров и далеких земель счастья. Правда, приписывает он знакомство с такими мирами не самому По, который полагает, что они всего лишь плод его воображения, а "замурованному" в нем человеку из будущего. Здесь перед нами прекрасное будущее, сродни мечтам Эдгара По. Оно и есть воплощение стремлений и надежд гения.

Уэллс после "Машины времени" написал роман "Люди, как боги". Он тоже искал альтернативу обществу, которое грозило гибелью земной цивилизации. И он тоже умел не только предостерегать, но и мечтать о будущем. Писатель-гуманист, он призывал к тому, чтобы не мириться с происходящим вокруг, а работать и бороться во имя светлых дней, что неминуемо наступят.

Время - необъятная арена для героев фантастических книг, для путешествия и Парадокса. Но в любом случае его линия проходит через наш день.

И неизбежно на этом пути писатели-фантасты ригуют нас, современных людей, и ищут, порой предостерегая, порой надеясь, тот вариант будущего, в котором людям предстоит жить и которое создается уже сегодня.

Кир Булычев.

Булычев Кир. Лица друзей.

К.Булычев.

Лица друзей.

Раз в десять или сто лет я устраиваю генеральную уборку, которая постепенно застревает в книгах и бумагах. Как ледокол в вязких льдах. Но до момента, когда я признаю поражение, кое-что появляется на свет Божий, и я сам удивляюсь: как же я мог забыть о таком сокровище!

В последний раз я искал безнадежно утраченное навершие для полкового знамени, вещь громоздкую, потерять которую нелегко даже в Зимнем дворце. И вот, углубляясь в подписьменностолье, я наткнулся на папку, которая хранила рисунки и почеркушки, портреты и шаржи людей знакомых и малознакомых, сделанные во время семинаров, посиделок, заседаний и конференций... И я вдруг пожалел, перебирая их, что почти всегда отдавал портреты своим жертвам, а то и выкидывал. Сумей я разглядеть в них свое Творчество, их сохранилось бы в десять раз больше, и они в сумме представляли бы исторический интерес.

И все же я решил: прежде чем папка снова утонет в бумагах, вытащу из нее несколько случайных и не всегда достойных портретов, связанных с моей деятельностью на ниве фантастики. Оправданием их публикации служит лишь то, что они сделаны с натуры, а некоторые герои даже чем-то напоминают самих себя.

Но лучше я подтолкну вас к узнаванию, чтобы потом не разводить растерянно руками. Благо люди эти известны читателям "Если", и за годы существования журнала каждый из них либо печатался на его страницах, либо о нем говорилось.

Первым человеком, с которым я работал в кино, был Ричард Викторов. К тому времени он был известен как режиссер "Отроков во Вселенной" и "Москвы - Кассиопеи" - фильмов, знаменующих новое направление в нашей фантастике. Мы сделали с ним "Через тернии к звездам" и "Комету". К моему горю, Ричард умер, не завершив последнего фильма, а учеников и последователей у него не нашлось.

Владимир Тарасов, человек крупный и громкий, известен тем, что создал на "Союзмультфильме" несколько фантастических короткометражек, свежих и оригинальных, например, "Контакт", "Возвращение". Мы с ним вместе сделали мультфильм "Перевал". Володя наивно гордился тем, что у него в группе работают два доктора наук - сценарист Булычёв и художник Фоменко. В результате фильм, на мой взгляд, получился слишком умным.

Георгий Гуревич - один из моих первых кумиров в фантастике. Сразу после войны в 1947 году он опубликовал небольшую книжку "Человек-ракета", в которой поведал о том, как спортсмен достигал вершин в беге, приняв некие препараты. Это было необычно для жалкой фантастики тех лет, к тому же совпало с кампанией против космополитов. В общем, Гуревичу сильно врезали за попытку опорочить советских спортсменов. Я встретил его уже солидным пожилым джентльменом, обогнавшим свое время, но не нашедшим места в фантастике наших дней. Несмотря на это, он всегда сохранял достоинство и порядочность.

В числе первых фантастов, которых я увидел воочию, был Александр Мирер. Это было лет сорок назад в доме переводчицы Нелли Евдокимовой. Мне жаль, что рисунки того времени не сохранились. Я отыскал набросок куда более поздний, десятилетней давности. Читатели "Если" знают А. Мирера по прекрасным переводам в журнале, но на самом деле - это вдумчивый, глубокий писатель.

Там же я встретил Аркадия Стругацкого, но рисовал его куда позже, в Репино. Жаль: кто-то взял у меня пленку, на которой Аркадий с Мишей Ковальчуком, известным под псевдонимом Вл. Гаков, резвились, примеряя у меня каски и кивера. Пленка сгинула, и кажется, единственный отпечаток сохранился у Ковальчука.

С Валентином Берестовым я познакомился в бытность мою в журнале "Вокруг света". Хотя все знают этого милейшего и деликатнейшего человека как детского поэта, я его ценю как фантаста. И если бы мне довелось составить антологию лучших фантастических рассказов всех времен, я включил бы туда его "Алло, Парнас!". Впоследствии только ленивый не эксплуатировал эту тему. Но Валя был первым.

В мае 1991 года молодое тогда издательство "Текст" устроило нечто вроде семинара в Ялте, куда Виталий Бабенко свез многих писателей и редакторов. Заботился обо всех крымский представитель "Текста" молодой фантаст Даня Клугер и его сказочной красоты сестра. Теперь Даня живет в Израиле и пишет в основном детективы.

Там же я в последний раз встретился с милейшим Борисом Штерном. Бывают такие юмористы (чаще всего родом из Одессы): они вас веселят, а глаза всегда грустные. Как-то мы с Геннадием Прашкевичем объявили Борю полковником гагаузской национально-освободительной армии, не подозревая о приднестровском конфликте, до которого еще оставалось несколько месяцев. А вы говорите, что фантасты не умеют предугадывать события! Мы же даже его погоны втроем обмыли!

Мой хороший друг Сева Ревич был бесстрашным критиком и знатоком фантастики в те годы, когда это было опасно. После него осталась книга серьезных и умных статей, которую он посвятил своей жене Тане Чеховской, умершей раньше. А он жил лишь для того, чтобы закончить эту работу. Поставил точку и погиб. И книгу выпустил в свет его сын Юра.

Он был таким большим, красивым и добрым человеком, что судьба его в кино не могла сложиться счастливо. Его лучший фильм "Король-олень" сегодня почти забыт, а наша с Павлом Арсеновым совместная работа "Гостья из будущего" шла с таким трудом, с таким сопротивлением редактуры "Экрана" и так не понравилась на телевидении, что ей даже не дали первой категории... Так же трудно шел и "Лиловый шар". И сердце у Павла не выдержало... В доме, где стоят великолепные, вырезанные им из дерева скульптуры, и сегодня живут две чудесные женщины - его жена и дочь. Мне хочется, чтобы они были счастливы.

Имя Исая Кузнецова обычно связывают с приключенческим кино. Вместе с А. Заком он написал сценарии таких бестселлеров, как "Достояние республики" и "Пропавшая экспедиция". Но в кинофантастике его заслуги очевидны: "Москва - Кассиопея" и "Отроки во Вселенной" принадлежат его перу. Исай написал хороший фантастический роман, который так и не был опубликован.

Для сравнения (а впрочем - ради справедливости) предлагаю вашему вниманию мой портрет, созданный твердой рукой Игоря Масленникова, режиссера, снявшего, в частности, "Шерлока Холмса" с Ливановым и Соломиным. Конечно, мне не хотелось таким быть, но куда денешься...

Булычев Кир. Надеюсь, что не ошибся.

К.Булычев.

Надеюсь, что не ошибся.

В телевизионной, вовсе не отрепетированной, беседе ведущий - известный российский писатель - с искренней тревогой сказал мне:

- Посмотрите вокруг. На лотках выставлены сотни американских фантастических книг, большей частью низкой пробы, а наших книг почти не видно. Как же ваши обещания, что, как только темницы рухнут, родные наши фантасты, удесятерившись числом и умением, завалят рынки ни с чем не сравнимой прозой?

Я почувствовал себя виноватым: несколько лет назад я и впрямь утверждал устно и письменно, что в открытые врата хлынут новые силы.

Я не учитывал одного важного фактора, который надо было учесть: внешнего, то есть появления на нашем рынке книг американских авторов. А ведь они имели очевидные для читателя достоинства: 1) профессиональное умение строить свою работу, т.е. помнить о том, что, кроме собственного настроения, есть и читатель, для которого следует придумать сюжет, сделать его увлекательным и энергичным; 2) принадлежность к почти запрещенной и жутко дефицитной западной массовой культуре. Неудивительно, что, приняв с восторгом и инфантильной ностальгией море рока, фильмов о ниндзя, драчливых полицейских триллеров, мультфантастики и прочих составляющих сверкающего и малодостижимого мира "Желтого дьявола" (термин М. Горького), покушав Чейза и Флеминга и облизнувшись на плохие копии "Плейбоя", советский средний, и притом юный, читатель с наслаждением вгрызся в космические подвиги Тарзанов и поделки Гарри Гаррисона. Наши же писатели, как я понимаю, несколько растерялись перед готовностью советского читателя отдаться в лапы западной идеологии и, перестав писать, сами принялись за чтение.

В последний раз я обложился сборниками и журналами где-то в конце восьмидесятых годов, ожидая насущных перемен. Как вы помните, сборники тогда пошли косяком, особенно много их выпустила "Молодая гвардия" и ее дочерние структуры. Но, как помню, бесконечные "Румбы фантастики" были, как правило, перепевами фантастики десятилетней давности, с некоторой комсомольской склонностью к мистике и черной магии. Тогда же начали, как сыроежки, плодиться журналы фантастики с названиями, как у трех поросят: Миф, Пиф, Нуф, Наф и так далее... Новой фантастики в них почти не было, журналы старались прокормиться переводами, и тиражи их падали. Впрочем, они падали и у хороших журналов - таких, как "Завтра" и "Мега", потому что элитарный читатель у нас малочислен, а массовый предпочитает заплатить подороже за книгу в глянцевом переплете с инопланетной бабой на нем.

Прошло еще два года. И вот я слышу вопрос телевизионного ведущего. И отвечаю:

- Я рад, что происходит то, что происходит. Я полагаю полезным то, что и читатели, и писатели должны пройти школу американской фантастики и выбрать из нее нужное. Я надеюсь, наши новые писатели поймут, что отныне мы живем не в болотце, где качество книги должно было удовлетворять цензора и редактора, а должны конкурировать с американцами, сначала на собственном рынке, а потом уж вторгаясь в невероятно замкнутый и насыщенный рынок западный.

Следовательно, ничего удивительного в затянувшейся паузе нет. Это понятный процесс аккомодации, который надо пережить и из которого следует выскочить, как Иван-дурак из кипящего котла, - равноправными членами мирового фантастического сообщества.

А если так, значит, уже сейчас внимательный наблюдатель обнаружит под слоем асфальта (импортного) пробивающиеся в щели ростки нашего литературного будущего. Будущего, обогащенного опытом российской фантастической литературы, впитавшего и даже частично отринувшего опыт литературы американской.

Итак, мне пришлось обратиться к новым сборникам и номерам журналов и выяснить, внес ли 1992 год что-то принципиально новое в мир нашей фантастики. Что я и сделал...

Читателю сегодня трудно. Если вчера ему было трудно потому, что нельзя было достать приличную книжку, то сегодня ее трудно углядеть в море слишком ярких обложек и мельтешни громокипящих названий.

Если вчера оформление книги определялось художественным отделом издательства, где сидели профессионалы, хоть и ограниченные в возможностях и желаниях, зато знающие, как нужно нарисовать человеческую руку и какие цвета не сочетаются, то сегодня оформление книг полностью попало в лапы перекупщиков и оптовиков, которые полагают, что у нас купят книгу, только если на ней будет разрезанная телка, зубы вампира и, желательно, змея, душащая Мадонну.

Где издательства отыскивают художников, изгнанных за невежество из первого класса художественной школы, ума не приложу - но находят! Здесь виноваты все - и большевики, столько лет учившие нас социалистическому реализму и доучившие до того, что лучшими художниками в державе стали считать Шилова и Глазунова, и читатели, которые умудрились за сознательную жизнь ни разу не побывать в Греческом зале, и оптовики, спешащие всучить товар наивному пэтэушнику, и, наконец, издатели, которые знают, что, обходясь без художника, экономишь деньги себе на мороженое...

Но если взять книжку и открыть ее?

Оказывается, что под обложечным бредом могут скрываться как дешевые поделки Берроуза и Гамильтона, так и шедевры Филипа Дика и Урсулы Ле Гуин. Словно ты попал на сумасшедшую конфетную фабрику, на которую завезли фантики "Мишки в лесу" и заворачивают в них все конфеты, от карамели до трюфелей.

Разворачивая эти фантики, я прочитывал книжки - правда, должен признаться, что встречи мои с завтрашним днем русской фантастики были относительно случайны, и этот разговор я ограничу лишь заметками о повестях, ибо повесть демонстрирует не только умение построить сюжет, но и показать характеры, она достаточно просторна, чтобы понять потенциал автора, и достаточно компактна, чтобы прочесть за один присест. К тому же говорить я намерен лишь о тех авторах, с которыми познакомился за прошедший год.

Повесть Сергея Лукьяненко "Рыцари сорока островов" рекомендовал мне знакомый фэн, уверявший, что прочел ее дважды за одни сутки и что это "Крапивин, но куда круче!".

Я здесь не намерен раздавать сестрам серьги или топать на авторов ногами - но могу сказать, что все повести, прочитанные мною и о которых пойдет речь, сделаны достаточно добротно, профессионально или почти профессионально, так что можно сосредоточиться на тенденциях, которые они представляют.

Крапивинская подростковая романтика в "Рыцарях сорока островов", разумеется, присутствует. Но при том С. Лукьяненко уже "прошел школу" американской фантастики и, более того, постарался отыскать, осознав предшественников, свой собственный путь.

Повесть Лукьяненко как бы балансирует между чистой фантастикой и фэнтези, заимствовав у последней весь набор атрибутов (хотя не скажу, где тут американское, а где крапивинское влияние). К тому же Лукьяненко вводит в "подростковую фантастику" обыденную смерть. Ведь еще вчера смерть в нашей фантастике появлялась, лишь маскируясь под неизбежность. Это была смерть-жертва, смерть-возмездие, смерть-свершение. Смерть выступала в символической роли. В повести Лукьяненко друг дружку убивают подростки, на каждой странице, как в военной повести Ремарка. Правда, автор делает неловкую попытку притушить эту обыденность волшебной мазью и заявлением о том, что его герои в, сущности, не герои, а копии живых мальчиков и девочек, что мстит в конце, потому что автор оставляет героев у дверей своих земных домов и неясно, как им теперь разбираться с двойниками.

Вслед за смертью в повести, которые я прочел, вторгается насилие - это логично, но истоки его лежат скорее в кино, чем в американской фантастической литературе - она куда мудрее (в целом). У нас же, в "Рыцарях сорока островов": "Мы ворвались тогда в комнату, где спали пятеро захватчиков... один из мальчишек не спал, - видимо, дежурил. Он схватил меч, и тут Том снова выстрелил. Грохот в маленькой комнатке был такой, что нам заложило уши. Мальчишка упал, отлетев при этом к стене. Как в кино. Выстрел в упор - как удар исполинского кулака...".

Куда круче Н. Ютанов в повести "Путь обмана": "Изо рта вырвался звериный взрык. Керк сделал шаг и повалился на друга-телохранителя. Тот взмахнул оружием. Из вены на шее в ворот панциря ударила грязная кровь. Король с хрустом сдавил челюсти. Все услышали, как крошатся зубы. Тело с глухим шумом рухнуло на пол...".

Но и такие сцены не удовлетворяют С. Иванова. В повести "Пока стоит лес" он настроен весьма решительно: "...Их разметало по сторонам, а Дан, приземлившись вплотную ко второй паре, единым ударом кистей разбил карателям кадыки...",

"Мягкая" проза в новой волне встречается нечасто - это понятно, даже когда писателя не заносит к насилию ради такового или к превращению его в принудительный элемент (ведь я современный, значит, надо!), ибо сам факт роста жестокости в фантастической прозе неудивителен. Ведь русская фантастика отражает наш мир, и жестокость в ней не от выдумывания ситуаций, а именно от отражения тревоги нашей сегодняшней жизни, отвращения перед жизнью вчерашней и ужаса перед тем, что грядет. И я согласен умом с Каплуном, Петровым, Ивановым, Лукьяненко, Пелевиным, когда они рвут на груди тельняшку, стремясь к адекватности сумасшедшего дома. И делают они это в большинстве случаев сильнее и интереснее А. Кабакова, потому что последний всегда остается сценаристом, а молодые фантасты - прозаики.

Углубившись в поток современных повестей, я увидел, как писатели ищут разные пути. Лукьяненко, например, пишет "историю", детектив, игру. И он для меня был бы лишь умеренно интересен, если бы ограничился историей с архипелагом, островки которого связаны длинными, высокими и узкими мостами, на которых мальчишкам каждый день приходится сражаться. К сожалению, Лукьяненко не придумал сильного финала - финал зашуршал, как воздушный шар, из которого медленно выходит воздух. Злюки-пришельцы, в сущности, такие же подростки, не умнее и не сильнее, - будто их придумал Снегов. Но сквозь неровно написанные страницы, сквозь бумажные фигурки героев, которые автору некогда было прописать, проглядывает серьезная мысль о насилии взрослого и жестокого мира, который может кинуть подростка замерзать в грязном окопе, тогда как толстый дядя генерал будет пить водку в теплом штабе.

Кого я еще включил бы в этот отряд выдумщиков? Кто создал необычный мир или ситуацию, которая запала в память или потрясла? Пожалуй, сильнее всех - Виктор Пелевин. Хотя в "Омон-ра" я не все принимаю: не принимаю холодный сарказм - битву при Калке, разыгранную в брежневских декорациях, или танцы обрубков. Мне Пелевин куда милее в "Верволке" - когда он не хочет меня будировать.

"Зеркала" А. Лазарчука показались мне куда более банальными, чем должно было быть, судя по замаху. Пожалуй, это единственная из встретившихся мне в прошлом году повестей, генетически восходящая к Стругацким, хотя еще несколько лет назад шло целое поколение, околдованное силой их таланта. Такие писатели, как В. Рыбаков, и по сей день остаются во многих вещах в пределах мироощущения Стругацких. Впрочем, и сама история, придуманная Лазарчуком, не очень интересна - Они проникают, Мы отражаем. А зеркала эти давно уже заполнили американскую страну Фэнтези.

А вот "Пока стоит лес" С. Иванова, в том же очень сильном петербургском сборнике с ужасной суперобложкой и страшным названием "Аманжол", при генетических связях некоторых ситуаций с миром Учителей (Стругацких) кажется мне повестью неуправляемой. Впрочем, здесь больше Горди Диксона в черном варианте и, к сожалению, без чувства юмора, которое должно бы окутывать подобные мускулистые игры флером улыбки.

Есть и другое направление в молодой волне (которая, конечно же, никакая не волна, а многообразие талантливых молодых людей), характеризуется оно определенным презрением к анекдоту, к истории, за счет роста интеллектуальных элементов. У этих авторов господствует мысль, а так как она без сюжета недостаточно выразительна, то возникают эксперименты с языком или образным строем. Яркий пример тому А. Хуснутдинов, который, на мой взгляд, порой начинает игнорировать читателя - если читатель захочет, пускай сам идет со мной в ногу! Иначе ту же проблему решил А. Чуманов в "Обезьяньем острове". Сам ход прост, и элемент улыбки налицо. Но Боже мой, как хочется попросить автора не быть многоречивым! Когда читаешь добротно написанный, умный "Обезьяний остров", начинаешь обижаться на автора - ведь я уже пришел к выводам, к которым меня направлял Чуманов, а герои все еще их обсуждают, сидя по деревьям.

Наконец, появилось и третье направление в молодой фантастике - чистой воды американский кибер-панк о почти сегодняшнем мире, где человек так или иначе сливается с компьютером или миром, им олицетворяемым. Но эти повести - и наверняка у них есть горячие поклонники, как в Америке у Гибсона, который умудрился получить все мыслимые премии - пока редко становятся событиями художественной литературы. Правда, повесть Пелевина "Принц Госплана" завораживает движением человека сквозь мир, ирреальность которого не более сомнительна, чем ирреальность нашего мира. А вот киберпанковая повесть А. Тюрина и А. Щеголева "Сеть" становится на какой-то странице скучна, потому что авторы сами попадают в сети игры...

Я рад, что потратил дни, лежа на диване и проглатывая эти повести. Я рад, что не ошибся, когда несколько лет назад предсказывал: с падением темниц мужик понесет с базара не только и не столько плоды умиленной встречи братьев по разуму, но и книги нового поколения российских фантастов, которые будут разными - и смелыми, и талантливыми. Более того, мне стыдно, что я еще вчера ворчал: ах, как медленно растут молодые писатели... А они тем временем выросли.

Булычев Кир. Наследники Чапека.

Кир Булычев.

НАСЛЕДНИКИ ЧАПЕКА.

Чуть более полувека назад в Москве вышла удивительная книга. Создали ее Максим Горький и Михаил Кольцов. Помогали им сотни журналистов, писателей, художников. Называлась книга "День Мира". В одном громадном томе были собраны репортажи, вырезки из газет и журналов, сообщения телеграфных агентств, фотографии, карикатуры, письма, относящиеся к событиям одного дня: 27 сентября 1935 года.

В этой книге рассказано обо всех странах мира. В том числе и о Чехословакии.

...Близился к концу 1935 год. Завершалась недолгая передышка между мировыми войнами. Уже собирались в Абиссинию дивизии итальянских фашистов, происходили погромы в Германии, Испанская республика стояла на пороге франкистского мятежа, в Маньчжурии хозяйничали японцы, готовясь к наступлению в Китае. Тревожно было и в Чехословакии.

27 сентября 1935 г. газета "Словацкий выход" писала об отказе министра внутренних дел д-ра Черни принять главаря судетских фашистов Гейнлена. Газета "Вечерний народ" возмущалась попыткой немецкого консула в Либерце устроить собрание проживающих там немцев. Два деятеля гейнленовской партии бежали в Германию, опасаясь обвинений в шпионаже... Специальная парламентская комиссия разрабатывала меры по борьбе с кризисом. В Теплице состоялась конференция горняков по борьбе с безработицей, а на Староместской площади при стечении огромной толпы любопытных состоялась свадьба боксера Эди Грабака и актрисы Любы Герман...

Знаменитый чешский писатель Карел Чапек получил письмо из Москвы от Максима Горького с просьбой ответить, как у него прошел день 27 сентября 1935 года. Вечером того же дня он ответил: "Сегодня я кончил последнюю главу своего утопического романа. Герой этой книги - национализм. Действие весьма просто: гибель мира и людей. Это отвратительная глава, основанная только на логике. Да, это должно так кончиться: "Ничуть не космическая катастрофа, а только соображения государственные, экономические, престижные и т. д. Против этого нельзя ничего сделать" (то есть поскольку эти соображения пользуются признанием). Сатира - самое плохое, что человек может сказать людям, - это значит не обвинять их, а только делать выводы из актуальной действительности и мышления".*

Последняя глава "Войны с саламандрами" (а именно этот роман Чапек завершил в 1935 году) не только перекликается с картиной мира, обрисованной в книге Горького и Кольцова, но и продолжает повествование в трагическое будущее. Книга пророчески актуальна. И осталась актуальной по сей день.

Существует широко распространенное заблуждение, будто научная фантастика - это как бы отрасль научнопопулярной литературы с креном в прогностику. Писатель-фантаст должен вроде бы изобретать на бумаге новые машины или технологические процессы, подсказывая инженерам, чем им следует заниматься. Мне приходилось видеть списки "открытий" Жюля Верна и Герберта Уэллса. Но я глубоко убежден в том, что ни один фантаст ничего не изобрел. Потому что это - не его.

* Цитируется по изд.: Чапек К. Собр. соч. в 5-ти томах. М.: Худ. лит., 1959, т. 5, с. 486.

Дело. Даже в конце прошлого века научная деятельность и изобретательство требовали специальной подготовки. Сегодня претензии на открывательство звучат совсем уже несерьезно. Разумеется, возможны ситуации, когда писатель имеет вторую профессию и в рамках ее может прогнозировать определенные тенденции прогресса. Например, Иван Ефремов в одном из рассказов описал открытие кимберлитовых трубок в Якутии. А через несколько лет там и в самом деле были найдены месторождения алмазов. Ничего удивительного: Ефремов был профессионалом-геологом, он работал в Якутии и знал, что вероятность нахождения алмазов диктуется геоморфологической структурой района. Но писателя Ефремова интересовали проблемы иные человеческие. Как и Жюля Верна.

Если говорить об изобретениях, то, как принято считать, наиболее известное из них принадлежит тому же Карелу Чапеку - он изобрел роботов. В действительности же роботов изобрели инженеры. Чапек создал образ.

Ни один человек не смог бы достичь Марса способом, который предложил Алексей Толстой. Хотя бы потому, что ни читатель, ни сам Алексей Толстой не знали, каков состав топлива, доставившего на Марс инженера Лося. Никто не смог бы построить механического робота по описанию Чапека. К счастью, писателей это не интересовало. Им важно было рассказать о своих современниках, о проблемах, которые занимали и мучили их самих. Роман Алексея Толстого "Аэлита" - это отражение проблем, вставших перед людьми, совершившими революцию и преодолевшими годы гражданской войны, когда вдруг обнаружилось, что надо внутренне перестраиваться, что всемирная революция пролетариата откладывается на неопределенный срок. Потерпели поражения революции в Баварии и Венгрии. Потерпела поражение и революция на Марсе. Но остались люди, остались их идеалы, остались надежды. Роман Алексея Толстого был современен, реалистичен, каким бы фантастическим ни казался его антураж. И дожил он до наших дней только потому, что это роман о людях, о чувствах, что не устарели, и стремлении к мечте, которая осталась с нами.

Возвращаясь к Чапеку, человеку, определившему развитие современной чехословацкой и во многом мировой фантастики XX века, следует повторить, что он был истинным фантастом - то есть писателем, посредством фантастических образов рассказывающим всегда и только о проблемах окружающего его общества. Вот что сам Чапек писал о романе "Война с саламандрами":

"Критика сочла мою книгу утопическим романом, против чего я решительно возражаю. Это не утопия, а современность. Это не умозрительная картина некоего отдаленного будущего, но зеркальное отражение того, что есть в настоящий момент и в гуще чего мы живем. Тут дело не в моем стремлении фантазировать... мне важно было показать реальную действительность. Ничего не могу с собой поделать, но литература, не интересующаяся действительностью и тем, что действительно происходит на свете, литература, которая не желает реагировать на окружающее с той силой, какая только дана слову и мысли, - такая литература чужда мне".*

Творческая эволюция Чапека так неразрывно связана с судьбой Чехословакии, да и всей буржуазной Европы в межвоенные годы, что понимаешь - ни один писатель-реалист не смог бы так точно и драматично отразить перипетии эпохи. Изумительный, бурный, порой озорной "Кракатит" полон споров и сомнений о смысле власти и относительности всесилия науки. "Война с саламандрами" - осознание того, что грозит миру, и предупреждение, вызванное пониманием беспомощности Че.

* Цитируется по изд.: Чапек К. Собр. соч. в 5-ти томах. М.: Худ. лит., 1959, т. 5, с. 483.

Хословакии перед витающей в воздухе угрозой фашистской агрессии. "Белая болезнь" - это уже попытка борьбы с фашизмом, который встал у дверей. Чапек ненавидел фашизм и сам был ненавистен фашистам. Смерть спасла его от концлагеря и казни: фантаст-гражданин - опасный враг для фашизма и тоталитаризма. В его руках могучее и острое оружие - гипербола. Он может показать мир под увеличительным стеклом воображения, когда микроб, еще не вызвавший смертельную эпидемию, ничтожный на вид, становится страшным и очевидным. Чапек может образно доказать, как наши сегодняшние отношения, увиденные в свете отношений с этой угрозой, ведут к беде.

В ранних своих романах Чапек предупреждал, предостерегал, но не был трагичен. В последних он нарисовал трагические картины.

Фантастика - это не жанр, как порой принято говорить. Фантастика включает в себя любые жанры, от бурлеска и сатиры до детектива, психологической драмы и высокой трагедии. Фантастика - это способ видения мира под тем особым углом зрения, что превращает неочевидное в явное, муху в слона. Но только при условии. что эта муха и в самом деле таит в себе слона.

Трагизм Чапека был вызван трагизмом эпохи. Вместе с тем он сохранял надежду на окончательную победу добра. Карел Чапек неповторим, как неповторимо его время.

Сегодня времена иные. Нет фашизма, он - вчерашний день Земли. Но есть его последыши, которые, сменив этикетку, благоденствуют. Есть угроза миру, о масштабах которой даже такой фантаст, как Чапек, догадаться не мог. Но есть и иные силы на планете, которые противостоят угрозе войны. Изменилась и Чехословакия. Пришли иные писатели.

Что же представляют собой наследники Чапека?

Для любого зарубежного читателя чехословацкая фантастика неизбежно связана с именем Карела Чапека. Как польская с именами Ежи Жулавского и Станислава Лема. На самом же деле, это, разумеется, упрощение. В литературе Чехословакии можно отыскать и иных авторов, которым не чужд своеобразный, фантастический взгляд на мир. В конце концов и Ярослав Гашек во многом фантаст. Его Швейк существует в мире гиперболизированном, уродства которого доведены до гротеска, и борется с этим миром своими, фантастическими способами.

Но стереотипы существуют - от них никуда не денешься. Вряд ли сейчас кому-нибудь придет в голову мерить советскую фантастику только по Алексею Толстому или только по Михаилу Булгакову, ибо много было у нас больших писателей и очень разных. Чапек уникален. Не только в чешской, но и в мировой литературе он знаменует собой особое направление. При этом он остается писателем национальным, существование его вне Чехословакии немыслимо. Неудивительно, что фантастика ЧССР мерится по Чапеку, а современных фантастов Чехословакии можно считать наследниками писателя. И, право же, это неплохое наследство, стыдиться его не следует.

Но сейчас нам интересно не признание этого феномена, а реальное выражение в новой исторической обстановке принципов Карела Чапека: злободневности, гражданственности и человечности.

Первый и очевидный вывод, к которому приходишь, познакомившись со сборником, предлагаемым издательством "Мир", заключается в следующем: фантастика в современной Чехословакии не только существует, но и популярна, издается сравнительно широко, и в этой области работают десятки писателей, живущих не только в Праге и Братиславе, но и в других городах страны. Учитывая интерес к фантастике, книги этого рода издают многие центральные издательства, и тиражи их весьма солидны. Для фантастической книги в ЧССР обыкновенен тираж в 30-50 тысяч экземпляров. Для сравнения скажем, что, если увеличить эту цифру пропорционально населению нашей страны, это означает тиражи порядка миллиона и более экземпляров. И книги эти на полках не залеживаются. В последние годы произведения фантастов Чехословакии вышли за пределы страны. Теперь уже и в других странах переводятся не только произведения Чапека, но и книги Йозефа Несвадбы, Ярослава Вейса, коллективные сборники.

Очевидно, этот возросший интерес к фантастике ЧССР объясняется тем, что к группе давно уже известных и по сей день работающих авторов за последнее десятилетие присоединился новый отряд писателей, как чешских, так и словацких. Более того, к фантастике обратились и некоторые известные писатели реалистического направления.

Явление это повсеместное и объяснимое. Мир меняется столь быстро, усложняется столь интенсивно, что реалистическая литература порой не дает возможности писателю наиболее полно выразить свое отношение к жгучим проблемам современности, к быстрым переменам в человеческих отношениях и экономическим сдвигам в обществе. В Советском Союзе и до войны к фантастике обращались крупные писатели-реалисты, среди которых Алексей Толстой, Леонид Леонов, Андрей Платонов и Михаил Булгаков. За последние же годы фантастика привлекала Владимира Тендрякова, Чингиза Айтматова, Владимира Орлова и др.

Среди авторов сборника "День на Каллисто" к категории известных писателей-реалистов следует отнести словацкого писателя Ивана Изаковича, автора нескольких романов, в том числе исторического, действие которого происходит в последние годы царского режима в России. Широко известно в Чехословакии творчество Яна Ленчо и Яны Моравцовой, также отдающих предпочтение реалистическим средствам изображения.

Но в основном в сборнике представлены писатели, которые полностью посвятили себя фантастике и вне ее не работают. Их можно довольно четко разделить на два поколения. Так, Йозеф Несвадба, Вацлав Кайдош, Ярослав Зика и Людвик Соучек - ветераны фантастики. Их писательский стаж насчитывает десятилетия, они выпустили немало книг, и их произведения - по сборникам, по публикациям в журналах - известны советским любителям фантастики. Все упомянутые писатели начали печататься уже после войны - на годы войны и немецкой оккупации пришлась их юность. Подростками они не только читали в газетах рассказы, а в театре видели премьеры пьес Карела Чапека, но и могли встретить его на улице. Их по праву можно считать прямыми наследниками великого фантаста.

Другая часть авторов нашего сборника - в основном люди, родившиеся после войны. Они выросли и сформировались в мире, который уже вышел в космос. Для них Чапек - история, часть духовного национального наследия.

Говоря об авторах сборника, хотелось бы упомянуть об одной черте, их объединяющей, черте, весьма важной для понимания особенностей современной фантастики ЧССР. Многие из них, став писателями, не расстались со своей прежней профессией. Даже добившись известности, напечатав несколько книг, они чаще всего остаются учеными, причем в своей основной специальности добиваются не меньших успехов, чем в фантастике. Так, Вацлав Кайдош - отличный профессионал-хирург, специалист в области иглотерапии, Ярослав Вейс - популяризатор науки и техники, Ярослав Зика - химик, профессор знаменитого Карлова Университета в Праге, Людвик Соучек (ныне покойный) - врач, Иржи Чигарж - биолог и т. д.

Аналогии этому явлению можно найти в советской фантастике и в фантастике западных стран. Достаточно вспомнить советских ученых И. Ефремова, В. Обручева, Н. Амосова, американца А. Азимова, англичанина Ф. Хойла. Вряд ли этот феномен объясняется соображениями материальными - и Ефремов, и Азимов, и Хойл издавались достаточно широко. Но вместе с тем не стоит, пожалуй, сводить проблему к другой крайности, а именно: фантастику-де пишут ученые, потому что она рассказывает о науке. Далеко не всегда. Лучшие из писателей-ученых самые значительные произведения создавали вне сферы своих профессиональных интересов. Например, геолог Иван Ефремов профессионально не имел отношения ни к античной истории, ни к космонавтике, а астрофизик Фредерик Хойл не занимался ботаникой. Скорее, на мой взгляд, научная деятельность писателей-фантастов позволяет им полнее ощущать пульс современной жизни, определяемой в значительной степени состоянием научного прогресса. И здесь не столь важно, какой именно науке посвятил себя писатель. Любая из них неизбежно расширяет его кругозор как творческой личности.

Познакомившись вкратце с чешскими и словацкими писателями-фантастами, перейдем к разговору о тех произведениях, которые были отобраны - и, по-моему, удачно - составителями этого сборника с тем, чтобы советские любители фантастики могли познакомиться с наследниками Карела Чапека и получить представление, пусть неполное, о том, что интересует писателей ЧССР и, соответственно, что интересно чехословацким читателям.

Пожалуй, самый важный вывод, к которому приходишь после чтения помещенных в сборнике произведений, заключается в том, что главный завет Чапека - писать о современности и современных проблемах - сегодняшними писателями-фантастами Чехословакии выполняется последовательно и твердо. Практически в центре любого рассказа та или иная человеческая проблема, решенная парадоксально, порой полемично, увиденная под неожиданным углом и высвеченная ярким огнем воображения.

По моему глубокому убеждению, некорректно по отношению к читателю, которому предстоит самому оценить сборник, излагать, как порой это делается в предисловиях, сюжеты публикуемых рассказов. Ведь зачастую именно преждевременно раскрытый сюжетный ход способен убить свежесть восприятия от прочитанного произведения. Памятуя об этом, я позволю себе остановиться лишь на темах некоторых рассказов именно с точки зрения соотнесения их с проблемами наших дней.

Старейшина цеха чешских фантастов Йозеф Несвадба - пожалуй, один из самых известных писателей-фантастов за пределами Чехословакии - представлен в сборнике небольшой, довольно традиционной повестью "Голем-2000". Под традиционностью я имею в виду, что "Голем-2000" - новая интерпретация извечной проблемы двуликого Януса, доктора Джекила и мистера Хайда. Добра и зла в человеке. Обращаясь к этой проблеме, многие писатели, от Оскара Уайльда до Достоевского, посвоему строили сюжет и по-разному акцентировали внимание на различных аспектах этой извечной проблемы. Йозеф Несвадба избрал приключенческий жанр, сделав своего "Франкенштейна" андроидом.

Говоря о литературных аналогиях, о предшественниках Несвадбы, о разработке известной темы, я отнюдь не хочу поставить это в упрек маститому чешскому фантасту. Любую тему в литературе, и в фантастике в частности, писатель вправе поднять, независимо от того, решалась ли она уже его предшественником. Главное, чтобы ему было что привнести в нее личного и нужного для читателя.

Можно продолжить тематический разбор рассказов сборника, находя в большинстве из них обращение именно к современным проблемам. В "Клятве Гиппократа" Людвик Соучек размышляет об ответственности современного ученого перед миром, развивая, к сожалению, ставшую типичной, ситуацию, когда видимая обыденность научного труда скрывает под собой возможность катастрофического влияния на судьбы человечества. Равнодушие оборачивается безответственностью, безответственность ведет к трагедии. Большой рассказ Людмилы фрейовой "Невидимые преступники"- размышление о роли и месте искусства в жизни людей, изящная миниатюра Ондржея Неффа "Запах предков" - неожиданный взгляд на проблему экологии и т. д. Далеко не всегда актуальность темы очевидна с первого взгляда и аналогии прозрачны, ибо литераторы пишут о людях, преломляя проблемы сквозь их характеры и судьбы.

Рассказ Вацлава Кайдоша "Курупиру" - совмещение экзотической приключенческой истории с политическим памфлетом. Это - предупреждение, ставящее читателя перед проблемой живучести зла и его силы. Сила эта заключается в том, что преграды, стоящие на пути ко злу у честного человека, преграды моральные - совесть, честь, понимание ответственности перед другими людьми - ничто для преступника, стремящегося к своей цели, в данном случае для престарелого фашиста, пережившего вскормившую его систему, но сохранившего в сердце ненависть и подлость. Казалось бы, старый профессор не может представить собой угрозу для наших дней. Но, предупреждает писатель, не надо успокаивать себя: зло изобретательно и живуче. Выход один - бороться с ним прежде, чем оно наберет силу.

Иван Изакович пишет о контакте. О контакте между одиноким, исчезнувшим при загадочных обстоятельствах яхтсменом и инопланетной цивилизацией. Мы много говорим и пишем о гипотетических возможностях контакта с иной цивилизацией, забывая порой о том, что если такой контакт случится, он не означает автоматически галактического братства и взаимопомощи, как нам того хотелось бы. Увы, даже на нашей планете мы далеко не всегда можем достичь взаимопонимания. Поэтому любой фантастический рассказ о контакте, если это настоящая литература, а не поделка на популярную тему, должен вести к раздумью о смысле контакта и его возможностях. Именно такой путь избрал Иван Изакович в рассказе "Одиночество". Он дает нам возможность заглянуть во внутренний мир героя, которому предстоит одному, без помощи извне, решить для себя проблему, найти выход из одиночества индивидуума и тем самым - из одиночества человечества во Вселенной.

В заключение мне хотелось бы сказать несколько слов о рассказе, который снова возвращает нас к теме человеческого одиночества, отношения человека с себе подобными, чтобы показать, насколько по-разному можно подойти к решению этой проблемы. Я имею в виду рассказ Мартина Петишки "Дерево", написанный по законам и на уровне большой прозы. Человек стал деревом. И для нас неважно, как это случилось. Он был одинок до того, он стал одинок еще более, так как врос корнями в землю, потерял способность двигаться, утратил голос. Конечно, он может найти, вернее, постараться найти смысл в "яблоневом существовании", в заботе о зреющих на его ветвях яблоках. В этом ирония автора, ибо, пока профессор Кесслер был человеком, вопросы потомства его не беспокоили. Но абсолютное, идеальное одиночество дерева, как отражение абсолютного человеческого эгоцентризма заставляет человека расплачиваться... Сделал ли он вывод из возвращения к людям? Мне кажется - да.

Те примеры, которыми я позволю себе ограничиться, позволяют утверждать, что в сегодняшней Чехословакии у Карела Чапека есть наследники, разные и многочисленные. Продолжение традиций Чапека не означает копирования его произведений или подражания стилю. В чехословацкой фантастике радует ее многообразие. Если говорить о направлении, а не заимствовании, то юморески Збинека Черника о профессоре Холме ближе других к чапековскому восприятию парадокса, к чапековской интонации. Другие писатели в поисках адекватности современной теме ищут иные пути выражения. И пусть мастерством и талантом они еще не во всем сравнялись с человеком, столь много давшим мировой литературе и столь возвысившим в глазах читателей всего мира чехословацкую литературу, но в сумме своей писатели-фантасты ЧССР представляют заметный отряд во всемирном сотовариществе фантастов. Главное - они создают, повторяя слова Чапека, "не умозрительную картину отдаленного будущего, а зеркальное отражение того, что есть в настоящий момент и в гуще чего мы живем".

Кир Булычев.

Минц Лев. Неведомое миру племя.

Лев Минц.

НЕВЕДОМОЕ МИРУ ПЛЕМЯ.

Может ли быть приключение более захватывающее, чем открытие и исследование "белого пятна" на карте? Неведомые земли, загадочные племена, следы исчезнувших навсегда великих культур. Но ведь "белых пятен" на Земле больше нет!

Фраза эта, на первый взгляд совершенно верная, банальна. И как каждая банальная истина - неверна. Человечество вступает в космическую эру, вся (или почти вся) территория планеты снята на пленку со спутников - где же место для неизведанного? Но вот в 1963 году геологическая экспедиция в глубине Австралии открывает первобытное племя биндибу, а племя биндибу с удивлением узнает, что существуют люди, внешний вид которых, одежда и привычки непонятны и загадочны. В 1965 году строители коммуникаций в районе новой бразильской столицы натыкаются на индейские племена, не подозревающие даже о существовании Бразилии, бразильцев и вообще XX века (правда, им иногда, хотя и не так часто приходилось видеть самолеты в небе над своим стойбищем).

Каждый раз эта встреча каменного века с двадцатым проходит по-разному, но каждый раз она порождает трудности и проблемы, конкретные проблемы и проблемы общие, закономерные.

Но, пожалуй, никогда еще эти закономерности не удавалось проследить в таком, так сказать, "химически чистом" виде, как с того времени, когда в 1971 году мир узнал о тасадай-манубе...

Первое знакомство с тасадай-манубе.

Первым человеком, который встретил тасадай-манубе, был охотник из племени манобо-блит.

Обилие малопонятных слов в этой фразе требует разъяснения. Племя манобо-блит живет в южной части филиппинского острова Минданао. Тасадай-манубе - тоже племя, обитающее на том же острове в дождевых лесах, покрывающих склоны хребта Тасадай. Если посмотреть на карту острова Минданао, то между местами обитания обоих племен расстояние совсем незначительное. Однако оно вмещает и горные ущелья, и непроходимые леса, и стремительные реки. Но не только они обычно разделяют два племени-соседа. У здешних племен не принято охотиться в тех местах, где живут чужие люди. Незримые границы между племенами все четко знают.

Но о том, что племя тасадай-манубе вообще существует, не знал никто: ни чиновники из Панамина (филиппинского агентства по делам национальных меньшинств), ни власти провинции Котабато, ни люди из соседнего племени манобо-блит.

Встреча произошла в 1966 году, когда забравшийся глубоко в джунгли охотник набрел на стоянку людей, говоривших на неизвестном ему языке.

Люди эти - невысокие, со светло-шоколадной кожей и волнистыми волосами, в большинстве своем не носили никакой одежды. У них не было домов, и вся стоянка состояла из десятка шалашей да общего костра.

Когда в июле 1971 года в деревню племени манобо-блит попал антрополог Мануэль Элисальде, руководитель Панамина, охотник рассказал ему о странной встрече.

- Вам это будет интересно, - говорил он, - совершеннейшие дикари, не знают даже, что такое табак.

...Дорога по земле заняла бы слишком много времени. Вызвали вертолет...

Элисальде так рассказывает о своем путешествии к неожиданно найденному племени.

"...Наш вертолет промчался над мягко всхолмленной долиной и круто свернул к горе, поросшей темно-зеленым дождевым лесом. Эти джунгли пожалуй, самые непроходимые на Филиппинах - сплошь покрывают склоны гор, вершины же их окутаны мглой и туманом. Где-то здесь, среди невероятно густых зарослей, бог знает сколько веков живет в абсолютной изоляции неизвестное миру племя.

Вертолет летит над склоном, где люди племени манобо-блит недавно начали вырубать и выжигать джунгли под свои поля. Мы наметили посадочную площадку - расчищенный участок на опушке леса. Отсюда недалеко до самого последнего поля манобо-блит. Двое из наших помощников, уроженцев этих краев, пришли сюда неделю назад, чтобы подготовить нашу встречу с таинственными лесными людьми. Поэтому мы точно знали, что внизу нас ждут двое: веселый парень Флуди из племени т'боли и Дафал, тот самый охотник из племени манобо-блит, который первым поведал миру о таинственных жителях леса.

Дафал сам по себе заслуживает отдельного рассказа. Он долговяз, скуласт, с птичьим носом. Соплеменники называют его "человеком, который ходит по лесу, как ветер". Дафал - отличный охотник, лучший в племени. Он обычно забирается глубоко в джунгли, ставит там бамбуковые силки - балатик, охотится на обезьян, ящериц, диких кабанов, оленей, а также собирает редкие коренья и травы для лекаря племени убу, откуда родом его жена.

Во время одной из охотничьих вылазок, примерно лет пять назад (сколько точно - Дафал сказать не может, у него вечные нелады с определением времени), Дафал наткнулся на лесных людей. Заметив его, люди остолбенели на мгновение и тут же пустились наутек, а он кинулся за ними, непрерывно крича: "Вернитесь! Я - друг! Я не причиню вам зла! Вернитесь! Я - друг!" Перепуганные люди наконец остановились, и Дафал попытался убедить их в своих дружеских чувствах. Во время следующих встреч он приносил им куски металла и ткани, луки, стрелы, серьги - все вещи, которых они до того и в глаза не видели.

Следует признать, что роль Дафала в жизни лесного племени еще ждет своей оценки. Пока же отметим, что, по словам Дафала, он встречал лесных людей за последние пять лет всего лишь раз десять, всякий раз принося им самые разные вещи, вроде примитивнейшего музыкального инструмента из железа - варгана или кремневой зажигалки. Благодарные лесные люди всегда были гостеприимны, мало того, они помогали ему ставить силки и собирать добычу.

Мы выпрыгнули из кабины и двинулись к Флуди, махавшему нам рукой с дальнего конца площадки. Еще мотор вертолета дробил тишину, а поднятый винтом поток воздуха бешено хлестал по высокой траве и листьям деревьев, когда стали появляться они. Шесть мужчин, одетых в эфемерные набедренные повязки - из кусков ткани, из листьев пальмы или травянистой орхидеи, несмело двигались к нам из чащи. Их кожа была янтарного цвета, светлее, чем у большинства племен на Минданао, волосы - волнистые и длинные, а тела гибкие и мускулистые. Они дрожали от ужаса, а один из них был явно близок к потере сознания.

Сам вид удивительного предмета, с грохотом и воем спустившегося с неба, и мы, и наша одежда, и разные вещи, что явились с нами, - все должно было наполнить их смертельным ужасом, но, как выяснилось, Дафал сумел придать встрече совсем иной смысл. Наш друг охотник слышал от лесных людей легенды о неком добром существе, которое должно однажды сойти с неба. Имя ему - Дивата, и, судя по всему, он немногим отличается от других своих собратьев - божественных мессий соседних племен. Сообразительный Дафал сказал своим друзьям, что на расчищенной площадке они встретят Дивату!

Я шагнул к стоявшему впереди всех мужчине. Тот трясся как в лихорадке. Я похлопал человека по спине и обнял его. Он судорожно обхватил меня руками. Остальные слегка придвинулись - настороженные, дрожащие, но, по крайней мере, укротившие на время страх.

Я заговорил как можно мягче. Как и следовало ожидать - ни намека на понимание. Дафал тоже стал что-то говорить им, но быстро выяснилось, что его возможности коммуникации крайне ограниченны.

Замечу, что мы не сразу осознали тот факт, что на наших глазах происходит единственный в своем роде опыт - явление перед лесными людьми божества. Насколько мы могли понять, каждый из них утверждал и настаивал на том, что Дафал - единственный человек, живущий за пределами леса. Дафал, который одарил их разрозненными крохами знания. Дафал, который пришел и продвинул их сразу на тысячи лет вперед.

Мы дали им ножи, боло1, бусы, три зеркальца, фонарь и разные съестные припасы. Они приняли подарки, не выразив при этом никаких чувств. Мы дали еще мужчинам соли и сахару. Таких вещей они отродясь не видели, и мы заставили их попробовать и то и другое. Они подчинились, хотя, похоже, были убеждены, что все это яд. Попробовав, они немедленно выплюнули их.

Сигареты и табак - предметы первой необходимости у окрестных племен были им также неизвестны, они даже не знали, что с этими вещами делать. Мы все пытались узнать, не нужно ли им чего, в чем они нуждаются, чего бы хотели. Их ответ - если мы только правильно поняли то, что они говорили, гласил: "У нас есть всё, что нам нужно, но мы всё равно были так рады встретиться с Диватой!".

Мы вернулись через неделю. Вертолет сделал над площадкой несколько кругов, чтобы лесные люди заметили нас. На этот раз с экспедицией была Игна, круглолицая веселая женщина из племени манобо-блит, известная своими лингвистическими талантами. И хотя Игне удалось разобрать куда менее половины того, что говорили лесные люди, в стене непонимания была пробита немалая брешь.

Нам удалось выяснить, что изучаемые нами люди называют себя тасадай-манубе. Это имя, объяснили они, оставили им предки, а те, в свою очередь, получили его во сне от существа, которое повелевает лесом. Почти всё, что тасадай знают, досталось им от предков, души которых живут на верхушках деревьев. До сего времени тасадай думали, что этими верхушками и кончается мир. Они рассказали нам, что никогда еще не выходили из своего леса и даже не подозревали, что могут существовать такие штуки, как вот эта расчищенная в лесу площадка.

Тринадцати из двадцати четырех тасадай, которые пришли на встречу, было лет по десять - плюс-минус два-три года, потому что точно установить возраст людей тасадай оказалось невозможным. У них нет ни малейшего представления о таких понятиях, как месяц или год, и очень слабое - о временах года. Среди детей было девять мальчиков и четыре девочки, что, несомненно, уже в самом недалеком будущем угрожает им нарушением демографического баланса племени. Любопытно, что, несмотря на недостаток женщин, в племени нет полиандрии2.

Насколько мы смогли понять, по каким-то причинам люди тасадай много веков назад оказались отрезанными в своем лесу от всего мира. По оценке профессора лингвистики Теодоро А. Льямсона, прилетевшего с нами, язык тасадай явно относится к малайско-полинезийской группе, однако по меньшей мере тысячу лет он как диалект развивался изолированно. Роберт Фокс, американский антрополог и член нашей группы, исследовав орудия тасадай, считает, что изоляция наступила еще раньше - от полутора до двух тысяч лет назад, в период позднего неолита.

От площадки, где приземлился наш вертолет, хозяева повели нас сквозь густые заросли деревьев, лиан, папоротников, корней, где мы с трудом сохраняли равновесие на скользкой, сырой земле. У ручья, наконец, остановились передохнуть, и наши хозяева развели костер. Они добывали огонь трением двух кусочков дерева! Фокс воскликнул: "Господи боже! Да посмотрите же только! Видел ли кто-нибудь из вас нечто подобное?!" Он поднял какой-то тасадайский инструмент - нечто вроде топора, сделанного из небольшого, с куриное яйцо, камня, привязанного гибким камышом к ратановой рукоятке. "Да ведь это чистейший неолит!".

Кроме топора, который так обрадовал Фокса, у тасадай есть и другие каменные орудия. Камень и бамбук - основные их инструменты. Камнем они вырезают и затачивают куски бамбука; из кусков бамбука делают острые ножи и сверла.

Тасадай обладают необычайно острым чувством связи с окружающей их средой. Они живут в удивительной гармонии с лесом, не пытаясь нарушить в свою пользу достигнутого равновесия. Тасадай никогда не возделывали землю и не приручали животных, они всегда были собирателями пищи, которую дает лес. В поисках съедобных корней и ягод они неустанно бродят по лесу, не задерживаясь нигде подолгу. Но при этом есть в лесу место, которое тасадай называют "особым местом". Оно спряталось в горных дебрях на высоте полутора тысяч метров. Как говорят тасадай: "Там вода течет с гор, там тепло и тихо". Сами мы стали называть это место "Потерянной долиной"3, хотя, скорее, оно больше походит на каньон между двумя хребтами. Тасадай очень любят эту долину и стараются не уходить от нее слишком далеко.

Свою пищу из корней и ягод тасадай разнообразят, ловя руками рыбу в ручьях. Домов они не строят, а от непогоды прячутся под естественными навесами в скалах или под опорными корнями гигантских деревьев.

У тасадай приятная внешность; ростом они невелики - метра полтора, чуть пониже среднего филиппинца. У них овальные, довольно широкие лица с четкими чертами. Они вечно жуют бетель (точно так же, как большинство племен Минданао), и оттого губы и зубы их всегда красны. Зубы лесных людей подпилены чуть ли не до десен, и каждому придан вид клыка: тут, очевидно, тасадай подражают животным. Врач нашей экспедиции Сатурнино Ребонг, проведя предварительные наблюдения, сделал вывод, что тасадай - народ физически здоровый (единственное, что их мучит, - кожные болезни). Однако, судя по тому, что самым старым мужчине и женщине в племени что-то около сорока, жизнь их коротка.

Тасадай очень ласковы друг с другом: то и дело видишь, как они обнюхивают друг друга - это заменяет у них поцелуи. Они научились жить в гармонии и согласии не только с природой, но и между собой. Между людьми племени тасадай вообще не бывает конфликтов - во всяком случае, в нашем смысле слова. Насколько мы смогли установить, у них даже не существует слова, обозначающего "войну" или "борьбу". Один из них сказал нам, что, до тех пор пока Дафал не научил их ставить силки, самое большое животное, на которое они охотились, была лягушка. К диким свиньям и оленям они относились почти как к друзьям. И это, пожалуй, самое трогательное из того, что нам удалось подметить у затерянного в лесах племени. (Это явно противоречит утверждению большинства религий об изначальности греха: человек-де в основе своей плох и грешен и посему должен посвятить свою жизнь искуплению грехов.) Если у одного из людей в племени нет пищи, значит, другие тоже не едят. Когда мы дали им боло, каждый мужчина взял себе по шару. Остался лишний шар, но никто не захотел его брать...".

...Через некоторое время вертолеты забрали всех посторонних. В лесу остались люди тасадай-манубе и несколько ученых, людей из того далекого и непонятного для тасадай-манубе мира, с которым им отныне придется сосуществовать.

Сосуществовать... Но как именно сосуществовать? Однозначного ответа на этот вопрос не мог дать ни доктор Элисальде, ни возглавляемый им Панамин.

Основное назначение Панамина - "содействие развитию национальных меньшинств"; так, по крайней мере, это формулируется официально. К сожалению, задача поставлена очень общо. Особенно в применении к пестрой этнической мозаике Филиппинских островов, где название "национальные меньшинства" объединяет и крестьян биколов и пангасинан, и охотников игорротов и аэта4, и - теперь - первобытное племя тасадай-манубе...

Тасадай-манубе год спустя.

...Больше года прошло с того времени, когда страницы печати всего мира облетела весть: в непроходимых горных джунглях филиппинского острова Минданао обнаружено самое отсталое на Земле племя.

По мнению специалистов, занимавшихся языком тасадай-манубе, племя прожило в изоляции от остального мира от пятисот до тысячи лет. Этим вопросом занимались именно лингвисты, потому что язык племени относится к той же малайско-полинезийской языковой группе, что и наречия других племен острова, и изменения в словарном запасе могли показать, с какого времени языки начали развиваться отдельно.

Жили тасадай-манубе отдельно тысячу лет или "всего" пятьсот - в любом случае эти цифры не сопоставимы с цифрой "один": один год. Ибо этот год настолько отличался от предшествующих ему сотен лет, что на весах истории мог бы их перевесить.

Каковы же изменения, происшедшие за этот год в жизни затерянного в джунглях племени?

Немедленное воссоединение племени тасадай-манубе с остальной семьей человеческой могло бы закончиться для племени катастрофой. Тому в этнографии мы сыщем множество примеров; достаточно вспомнить южноамериканских индейцев, австралийских аборигенов, влачащих более чем жалкое существование в слепленных из хлама хижинах за окраинами больших городов. Потому и было - по рекомендации открывателя тасадай-манубе доктора Мануэля Элисальде - принято решение об объявлении района, где живет племя, заповедником. Это означает, что никому не дано право вступать в контакты с людьми джунглей иначе, чем под контролем специалистов из Президентского совета по делам национальных меньшинств, того самого Панамина, которым руководит Мануэль Элисальде. Сам Элисальде пишет: "Разве смогут теперь тасадай остаться в спокойном одиночестве? Все ближе продвигаются к их "дому" лесоразработки, совсем рядом уже рубят и выжигают под поля джунгли соседние племена. Мы убеждены, что скоро - это вопрос не лет, а месяцев - в лес придут люди, куда менее дружественные, чем мы. Лес в опасности, и не случайно мы начали с того, что стараемся убедить правительство, чтобы оно объявило лес заповедником. Конечно, ученые хотят изучить племя тасадай. И я в их числе. Но прежде всего надо защитить племя от возможных бед, а уж потом можно подумать и о науке".

Чтобы читателю стало яснее, почему новооткрытое племя необходимо оберегать от любых неконтролируемых контактов, мы расскажем вкратце о последствиях такого контакта. Дело, правда, было с другим племенем и в другой части света, но не это суть важно, ибо в принципе разница невелика: первобытное племя и неподготовленный "пришелец" из далекого и чуждого мира - в отличие от доктора Элисальде, который готовился к своему приключению всей своей жизнью и работой ученого-этнографа.

..."Мне, наверное, не следовало отправляться к вайке, живущим на реке Риу-Матураса, притоке Риу-Негру на севере Бразилии", - пишет американский путешественник-любитель Фрэнк Саласар.

"Как-то я нанялся коллектором в антропологическую экспедицию, отправляющуюся в Гватемалу. Мы изучали быт индейцев в джунглях, делали антропометрические обмеры.

Потом было еще несколько таких же путешествий.

Короче говоря, не получив сколь бы то ни было серьезной подготовки, я, что называется, "поднахватался". И все время мне очень хотелось попасть к настоящим "диким" индейцам.

Скопив некоторую сумму, я вознамерился добраться до племени вайка. Добраться... Что дальше, я толком не знал и полагался на течение событий.

Если бы я мог представить, какие это будут события!..

Не могу сказать, что вайка приняли меня чересчур радушно. Но всё же они позволили мне остаться пожить в их деревне. Позволение стоило мне груды бус, зеркалец, ножей. Вождю я преподнес мачете. Что бы я ни просил у вайка - позировать перед моим фотоаппаратом, показать, как стреляют из лука, и тому подобное, - все это требовало очередных даров из моих запасов...".

Скоро в деревне не осталось человека, который не мог бы похвастаться каким-нибудь медным, железным, стеклянным или пластмассовым предметом.

Один из индейцев - молодой мужчина по имени Камбои - выпросил у Саласара часы. Он чаще других бывал у американца, и между ними возникло что-то вроде дружбы. Увы, только вроде, ибо Камбои относился к Саласару корыстно, видя в нем неиссякаемый источник подарков. Да и Саласар относился к нему не иначе: за побрякушки Камбои приносил разные предметы индейской утвари.

В общем-то, дилетанту довольно скоро надоела жизнь среди вайка, и он стал собираться в обратный путь. Оставалось одно: сфотографировать индейца-охотника в джунглях.

Саласар пошел к Камбои.

Несмотря на то что индейцы редко охотятся в одиночку, удалось уговорить Камбои. Конечно, не обошлось без взятки, этого постоянного стимулятора "дружбы". Он захватил с собой лук, колчан с отравленными стрелами и небольшой кошель с едой. Американец взял пистолет, банку сардин и пригоршню галет.

Без труда он шел за Камбои по лесной тропе: тот продвигался не так быстро, как путешественник ожидал. Движения Камбои были бесшумны и плавны, он едва касался земли. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь густую листву, обливали его тело ровным матовым блеском. Вдруг яркий свет резанул глаза, потом это повторилось еще несколько раз... "Я не мог понять, откуда исходил этот свет, пока не заметил на руке Камбои золотые часы, мой первый подарок. Через некоторое время начал греметь мешок с моими подарками, который Камбои не захотел оставить дома и прикрепил к своему поясу. Сперва он придерживал мешок руками, но это, видно, ему надоело, и мешок гремел отчаянно".

В том месте, куда они отправились, дичь была необычайно редка. Один раз только набрели на недоеденного зверька размером с кролика - остатки обеда ягуара или оцелота.

"Друзья" остановились, чтобы перекусить.

Белый достал из кармана сардины. Камбои внимательно следил за тем, с какой легкостью консервный нож сворачивал крышку с банки, обнажая плавающих в масле рыбок. Он протянул руку: "Дай!".

Весь завтрак Камбои провел в задумчивости. Губы его шевелились, образуя беззвучные слова. Он облизал пальцы и посмотрел на часы, послушал, как они тикают, и потом долго смотрел на бегающую по циферблату секундную стрелку.

Он сидел на корточках в растерянности, оружие его в беспорядке валялось по траве, а ум боролся со странными новыми мыслями: "Почему тикают часы? Много ли растет в джунглях белого человека этих маленьких коробочек с рыбками внутри?".

Эксперимент провалился: не было уже прежнего Камбои, полноправного властелина джунглей. Он не стал человеком мира белых и не мог им стать, но уже не был и хозяином своего мира.

Это был уставший индеец. Его тело было обременено ненужными мелочами, голова переполнена мыслями о подарках, об огненной трубке, которая, может быть, перейдет к нему от белого вождя, об алюминиевой кастрюле, которую он постарается выменять у своего соседа, о зеркальце, которое он спрятал в надежном месте. ("Надежно ли оно? Вдруг чужой человек любуется своим отражением именно в этот момент?").

Камбои успел выучиться жадности, обману и подозрительности.

...Возвращались по другой тропинке. Камбои осторожно раздвигал ветки деревьев, лук его был натянут.

Вайка никогда не возвращаются с охоты с пустыми руками. А Камбои был прекрасным охотником. Он оставил надежду подстрелить крупную дичь и стал выслеживать мелкую. Он убил двух диких индеек и обезьянку и, связав их за ноги, перекинул добычу через плечо.

Шаг его был легким и быстрым. Он на время забыл чудеса другого, непонятного мира. Он снова стал самим собой (по крайней мере, так показалось белому наблюдателю), снова стал главой семьи, индейцем-вайка, который возвращается с охоты домой и несет своей жене и детям свежее мясо.

"Но как я ни старался, - пишет Саласар, - сохранить в памяти Камбои таким, каким я видел его в этот день, - свободного индейца, живущего в бесконечном мире джунглей, образ его не удерживался в моем сознании...".

Так вот, чтобы подобные вещи не произошли с тасадай-манубе, и намерен доктор Элисальде защищать неведомое еще не так давно миру племя.

Тем не менее за прошедшие полтора года гостями племени побывали несколько групп журналистов и антропологов. И даже эти короткие визиты оставили в жизни племени свои следы. Так, необычайно понравились тасадаям консервные банки. Именно сами банки, а не их содержимое. Тасадай-манубе расплющивают банки камнями и складывают пластины в специально отведенное место. Из них делают потом наконечники для палок, которыми выкапывают съедобные корни, или острия для ловушек - самострелов на мелкую дичь. Впрочем, тасадай-манубе ничего не имеют против консервов, едят их с удовольствием, но относятся к консервам несерьезно. Это, мол, вкусно и сытно, но с настоящей едой несравнимо.

А настоящая еда тасадай-манубе почти не изменилась. Весь этот скудный рацион может уместиться на снимке: корни, водяные луковицы, лягушки. Еще сюда надо добавить мелких пресноводных крабов, ракушки и время от времени небольшую обезьяну или мелкого кабана. Последние два блюда появились в тасадайском меню совсем недавно: еще до прихода Элисальде, после встречи тасадаев с охотником Дафалом из племени манобо-блит. Он научил их ставить силки и мастерить самострелы.

Врачи, осматривавшие тасадаев, предположили, что вымирание племени (у тасадай-манубе очень мало детей) связано со скудным и крайне однообразным питанием. Как быть? Привозить пищу и раздавать ее? Но это привело бы к новым проблемам: тасадай-манубе прекратили бы нормальный для них образ жизни. Доктор Элисальде решил действовать иначе. Тасадаям понравился рис, значит, нужно попробовать научить их его выращивать. Нескольких мужчин из леса отвезли в деревню племени манобо-блит. Манобо-блит выращивают рис самым примитивным и, по мнению ученых, вполне для тасадай-манубе доступным способом: выжигают участок леса и несколько лет используют удобренную золой почву.

Тасадай-манубе внимательно знакомились с жизнью и работой манобо-блит. Но они не могли взять в толк: зачем зарывать в землю зерно, которое можно съесть? Зачем нужно столько трудиться и ждать, когда можно накопать в лесу съедобных корней, которые совсем не хуже риса?

Некоторое изменение претерпела одежда тасадай-манубе (если можно назвать одеждой ее отсутствие). Сейчас все взрослые в племени хоть чем-то прикрывают тело, по крайней мере, при встречах с посторонними людьми. В остальном материальная культура племени не изменилась. Тасадай-манубе с интересом могли смотреть на различные забавные и непонятные предметы, которых у пришельцев полно, но не выражали при этом ни малейшего желания обладать этими "штучками". Пока еще неясно, почему тасадай-манубе ведут себя таким (сильно отличным от других примитивных племен) образом, скорее всего, тасадай-манубе не привыкли к мысли, что странные, прилетающие на ревущих железных птицах могущественные существа всего лишь люди, как и они сами. А если это не люди, а боги, то у них свои вещи, "божеские", и людям нечего их желать.

Язык тасадай-манубе пока не обогатился новыми словами. Неизвестно, как они обозначают понятия "вертолет", "консервная банка", "рис". Вероятно, прибегают пока к описательному методу: "то, что летит и шумит", к примеру. В общем, новых понятий пока не так много, поэтому еще можно обходиться без новых слов.

Что будет дальше? Этот вопрос тревожит специалистов.

Большинство из них склоняется к мысли, что нужно медленно "выводить" тасадай-манубе на уровень хотя бы самых отсталых племен острова Минданао. Для тасадай-манубе это, конечно, было бы немыслимым шагом вперед. Постепенно сравнявшись с соседями, тасадай-манубе смогут развиваться вместе с другими племенами. Может быть, это позволит решить брачную проблему племени, где мужчин больше, чем женщин? Возьмите, к примеру, племя т'боли. Они ведь живут рядом...

Рядом - т'боли.

Они действительно рядом: час полета на вертолете, и из района, где проживают тасадай-манубе, можно попасть в деревни племени т'боли. Но если в вашем распоряжении нет вертолета, если вы можете положиться лишь на собственную пару ног, - вы доберетесь за месяц. Может быть.

А если вообще не знать, что у вас есть соседи, вы не доберетесь до них никогда.

В Маниле, филиппинской столице, обычно называют остров Минданао "диким-диким Югом". И верно: до самого недавнего времени народы, населяющие горные районы острова, были напрочь изолированы от экономических и культурных центров Филиппин. А это не могло не отразиться на уровне их развития. Внешний мир представал пред ними в образе миссионера, чиновника, прибывшего переписать население и установить налоги, торговца, втридорога продавшего всякие нужные вещи, сделанные в далеких от гор Минданао местах. После войны с целью поднять культурный уровень Юга, а заодно и "разгрузить" перенаселенные места правительство стало поощрять переселенцев: ведь если на Лусоне, самом развитом из Филиппинских островов, плотность населения достигает трехсот пятидесяти человек на квадратный километр, то на Минданао на том же километре живет едва один человек. При всем уважении к статистике следует оговорить, что излюбленные ею средние цифры хороши на бумаге, а в действительности люди населяют не весь остров, а лишь удобные для жизни прибрежные и равнинные места; в горном тропическом лесу можно бродить месяцами, не встретив живой души. Переселенцы старались занять именно эти удобные места. Начались конфликты, вскоре горцы познакомились с солдатами, которые защищали христиан-переселенцев5.

Так возникла между коренным населением и пришельцами глухая стена взаимных обид, вражды и ненависти. Всё это отнюдь не помогало основной задаче: поднять культурный уровень Юга. И все же, когда появилась на Минданао промышленность, выросли города, пролегли во внутренние районы дороги, горцы стали понемногу втягиваться в общее развитие страны.

...Когда на карте острова Минданао - даже самой подробной - точками или квадратиками обозначены поселения горцев - барриос, не следует слишком доверять этим значкам. Дело в том, что каждые два-три года горцы переносят свои деревни: поле истощилось, или, как считают люди племени т'боли, "душа риса" ушла из земли и поселилась в новом месте. Надо это место найти. Шаман-дугуни с несколькими помощниками уходит искать участок для нового поля.

"Душа риса", как известно, любит более-менее ровные участки, поросшие деревьями, не слишком толстыми и не слишком тонкими, покрытые высокой травой. Найдя участок, дугуни и его помощники проверяют его: привязывают к колышку поросенка, а сами уходят подальше. Если поросенок за ночь исчез, все в порядке, "душа риса" согласна послужить людям племени т'боли еще года два-три, пока вновь ей не надоест и вновь не переберется она на новый участок. Но и люди за то обязаны хорошо ее поить водой, кормить золой, а по праздникам - и кровью поросят и кур. Да и замерзла "душа риса" в земле хорошо бы погреться! Чтобы согреть ее, мужчины устраивают пожар: выжигают выбранный участок; потом поят "душу": проводят каналы.

В день посева выстраиваются мужчины длинной шеренгой. У каждого в руках заостренный кол. Шаг вперед - кол выдернут, а там, где он вонзился, осталась воронкообразная ямка, снова шаг, и так до тех пор, пока не покроется ямками все поле. Следом за мужчинами идут женщины и дети. В каждую ямку кладут зерна; ловким движением пятки засыпают ямку. (Кстати, все эти процедуры с согреванием и кормлением "души риса" в науке называются подсечно-огневым земледелием.).

Дальше уже рисом будут заниматься женщины. Мужская работа окончена, но когда женщины начнут полоть рис, их мужья и отцы придут на поле с тростниковыми флейтами и барабанами, сядут по краям поля и приятной быстрой музыкой будут, подбадривать женщин. (Следует признать, что тут горцы Минданао обогнали Европу, где лишь в самые последние годы специалисты по научной организации труда додумались до того, что веселая музыка помогает ускорить темп работы.).

Рисовое поле обрабатывают сообща: выжигают кустарник, вырубают деревья, а дальше каждая семья занимается своим участком сама. И урожай у каждой семьи разный - где больше работников, где меньше, где инвентарь получше; кое у кого есть и рабы, которые ухаживают за посевами, стерегут урожай от птиц и животных. Рабство у горцев на Минданао патриархальное, попадают в него обычно за долги, и раб может всегда выкупиться, но тем не менее оно существует, ибо у т'боли есть богатые и бедные, есть люди, с трудом дотягивающие до урожая, и есть люди, амбары которых ломятся от риса, бататов, таро.

Как тут не вспомнить тасадай-манубе, которые немедленно делят поровну все, чем завладеют! (И вот вам один из вопросов, мучающих филиппинских этнографов: должны ли тасадай-манубе научиться стяжательству и познать собственность? Некоторые считают, что обязательно должны, ибо без этого они останутся невосприимчивыми к новому. Другие же этнографы полагают, что развитие затерянного племени может пойти и иным путем.).

У риса одна душа, считают люди т'боли. И у каждого дерева есть душа, и у реки, и у камня, и у кошки, и у меча. А вот у человека - две души, правая и левая. Правая душа всегда находится при нем (ну разве что ночью может отправиться на прогулку), а левая большую часть времени странствует. Когда же человек умирает, правая душа становится духом - покровителем рода; левая же - злым духом или тигром. Иногда такой тигр может превратиться в человека, чтобы коварно вредить людям. Но его очень легко опознать: у него ровные белые зубы. Настоящие же люди подпиливают себе зубы и покрывают их черным лаком.

Когда к горцам приходят миссионеры, говорят непонятные вещи и вмешиваются в жизнь, все видят их звериные белые зубы, каждому т'боли ясно - это "левые души". Их деятельность заранее обречена на провал. Хорошо еще, если их не убьют, а просто изгонят из деревни под уханье барабанов и заклинания дугуни.

Неожиданный успех имел в горах Минданао манильский монах Педро Вирай. Причина была проста: у проповедника почти все зубы были золотыми (не удержался святой отец от мирской суетности и, вместо того чтобы вставить "почти настоящую" пластмассовую челюсть, украсил рот презренным металлом!). Хотя т'боли и поняли, что у человека таких зубов быть не может, но уж если это дух, то дух какого-нибудь умершего шамана или вождя. И они покорно и быстро выполнили все, что требовал "золотозубый дух". И так же быстро забыли всё, чему он учил, стоило лишь ему покинуть горы. Но зато в хижине шамана, помимо старых идолов, появилось несколько икон и статуэток католических святых...

Чему же могут научиться тасадай-манубе у своих соседей? Многому - ибо т'боли искусные земледельцы, хорошие кузнецы и ткачи, они строят удобные дома и проводят воду на свои рисовые поля. И притом всё это на столь низком, примитивном уровне, что не требует какого-то предварительного большого запаса культуры для освоения. Вопрос в другом: как объяснить тасадай-манубе, что им надо учиться у соседей? То, что научиться они способны, сомнений не вызывает. Освоили же они ловушки и капканы, делать которые научил их "первооткрыватель" Дафал, охотник из племени манобо-блит.

Но как вы объясните людям, что им надо научиться обрабатывать землю, сажать рис? Ведь рис для тасадай-манубе в отличие от т'боли, манобо-блит, тирураев, таганаоло вовсе не предмет первой необходимости. Было такое предложение: разбросать в местах обитания тасадай-манубе семена дикорастущего риса: рис прорастет, тасадаи на него наткнутся, соберут, он им - конечно же! - понравится, и они захотят его постоянно иметь на своем столе (мы хотели сказать - на банановом листе, заменяющем стол). Эта теория вряд ли выдержала бы проверку практикой. Ибо одно дело научиться есть рис, а другое - захотеть его выращивать. Филиппинская пословица не зря утверждает, что "все любят рис на столе, но не все на поле".

...Ушла с поля "душа риса", и отправились на ее поиски шаман с помощниками. Глубже и глубже уходят они в горные джунгли, совсем уже близко к не тронутому людьми и временем лесу, где бродят тасадай-манубе. И может быть, несмотря на старания этнографов, очень скоро состоится встреча соседей.

Ведь тасадай-манубе и т'боли рядом; между ними - час полета на вертолете. И тысяча лет...

* * *

"Очевидно", "может быть", "вероятно" - те выражения, которые можно употреблять, говоря о будущем племени тасадай-манубе. Ибо будущее это туманно и неясно...

1 Боло - примитивное охотничье орудие, представляющее собой несколько шаров, соединенных прочной веревкой. Слово это пришло к нам из Южной Америки. На Филиппинах "боло" называют еще и длинный тяжелый нож вроде мачете.

2 Полиандрия - многомужество, явление, встречающееся у некоторых народов Южной Азии, когда у женщины несколько мужей, обычно братьев.

3 "Потерянная долина" - роман английского писателя Дж. Хастлера, рассказывающий об идиллической жизни в затерянной долине.

4 Биколы, пангасинаны, игорроты, аэта - малые народы Филиппинских островов, находящиеся на разной - но все-таки на гораздо более высокой, чем тасадай-манубе, - ступени развития.

5 Переселенцы направляются в основном из перенаселенных районов о-ва Лусон, где живет крупнейший народ Филиппин - тагалы. Тагалы христиане-католики, их язык - государственный язык Филиппин.

Булычев Кир. О Николае Шпанове.

Кир Булычев.

... О Николае Шпанове...

Фрагмент из книги "Как стать фантастом" (мемуары).

У Вологдина я отыскал подшивки "Огонька" последних лет войны. Я их давно искал - хотелось дочитать мою самую любимую в тот год книгу - роман Николая Шпанова "Война невидимок".

Первую его часть, "Тайну профессора Бураго", мне дал папа - в шести выпусках на плохой газетной бумаге.

Шпанов как фантаст, на мой взгляд, превосходил всех массолитовских писателей. Он казался мне человеком, которому судьба подарила самородок. Вот он вытащил из тайги этот самородок - свой талант - и принялся, суетясь, отщипывать, отбивать, откалывать от него куски, пока весь самородок не промотал.

Я помню его портрет во "Всемирном следопыте" тридцатого года. Если не ошибаюсь, он участвовал в перелете на воздушном шаре. От журнала же он, кажется, летал искать дирижабль "Италия", когда спасали экспедицию Нобиле. Он писал документальные очерки, связанные с авиацией, но в то же время опубликовал в "Вокруг света" первую свою повесть "Полюс недоступности". Не помню, о чем там шла речь, кажется, действие там происходило на подводной лодке.

Совершенно не представляю сейчас, чем он занимался почти десять лет после этого, но затем он удивил нашу Родину, создав великолепную липу боевой непобедимый роман, радость Сталина, "Первый удар".

И как удачно он попал в цель!

Он его сдал в сороковом году, когда подписали договор о ненападении с Гитлером, но в то же время нельзя было забывать, что "Если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы!". Врага по имени отныне не называли, потому что после Пакта все антифашистские книги легли на полку, их даже изымали из библиотек, чтобы не обидеть новых друзей и союзников.

И вторую важнейшую цель должен был выполнить и выполнил Николай Шпанов. Он достаточно убедительно и боевито доказал, что мы закидаем шапками любого агрессора, разгромим его малыми силами и только на его территории. Так учил товарищ Сталин.

Шпанов все сделал как надо. Враги поднимают в воздух свои воздушные армии. Наши славные пилоты тоже поднимают в воздух боевые машины.

Без потерь, без убитых и раненых мы громим агрессора, закидываем его бомбами и шапками, после чего переносим войну на его территорию, сравниваем с землей его города, ожидая, что благодарный капиталистический народ восстанет и скинет иго капитализма.

Что благодарный народ (недобитая нашими бомбами его часть) и сделал. Все в нашей истории удручающе повторяется. И мы ничему не учимся. Впрочем, никто никогда не учится на своих ошибках.

Книга Шпанова была одобрена на самом верху. Именно так надо готовиться к победоносной войне.

Ее начали издавать энергично и большими тиражами. Особенно много издали ее в "Библиотечке командира" издательства Наркомата обороны. А если так делается в Советском Союзе, значит, эта книга становится руководством к действию.

Я представляю, как проклинали Николая Шпанова командиры, которые в 1941 году бежали от фашистов или сдавались им в плен. Итак, писатель угадал. Попал в точку. Но даже Сталинской премии получить не успел, как его книгу запретили и изъяли из библиотек.

Тогда Шпанов начал писать другого рода фантастический роман. Если "Первый удар" был фантастической утопией, то "Тайна профессора Бураго" - это роман приключенческий. Эпопея приключений с несколькими фантастическими линиями. Действие его разворачивалось в основном во время войны, и писался он как бы по следам событий. Первые шесть выпусков увидели свет в сорок втором году.

Но тут сказался еще недостаток шпановской прозы: многоречивость. Он оказался рассказчиком, который не может остановиться. Как я понимаю, "Первый удар" создавался чуть ли не в неделю - это было срочное задание партии (а может, собственная догадка Шпанова), а "Тайна профессора Бураго" писалась месяц за месяцем. И, за неимением подобного жанра произведений в нашей литературе, пользовалась, наверное, не меньшим успехом, чем "Первый удар". Остановиться Шпанов не мог, а раз условия военного времени помешали Шпанову издать "Тайну" в виде книги, он стал писать продолжение под названием "Война невидимок" и печатать в "Огоньке". Если не ошибаюсь, в 1944 году.

Вот эти "Огоньки", с этим продолжением я читал на диване в кабинете Вологдина, а со стен на меня глядели трилобиты, аммониты и самые первобытные морские звезды.

Я запомнил ужасный момент. В один прекрасный день я прочел очередной номер - в конце его герои попадают на лед к северу от Мурманска, причем, как мне кажется, события там были связаны с английским полярным конвоем. И тут обнаружилось, что не только немцы невидимы (а они уже давно украли у нас секрет невидимости), но и наши моряки тоже исчезли...

Я взял следующий номер "Огонька" из толстой стопки журналов, что лежали на тумбочке возле продавленного кожаного дивана, и обнаружил, что продолжения нет.

Я кинулся снова к прочитанному журналу. В конце стоят сладкие слова:

"Продолжение следует".

А продолжения нет! Может быть, они забыли напечатать продолжение в этом номере, но потом спохватятся и продолжат печатать увлекательную книгу? Нет. Ни в следующем, ни в последующем - ни в каком номере "Войны невидимок" не было.

Надоел писатель Шпанов. А, может быть, пришло указание свыше. Не знаю.

Судьба писателя Шпанова на этом романе не оборвалась. На несколько лет я потерял его из вида и почему-то не заметил, как он снова кинулся в наступление на славу. И успешно.

Оказывается, в конце пятидесятых годов Шпанов окончательно отвернулся от фантастики и создал несколько невероятно громоздких и трудночитаемых томов. Каждый страниц по тысяче. Они назывались "Поджигатели", "Заговорщики" и "Ураган". И были посвящены разоблачению не только американских империалистов, чанкайшистов, а также Тито и его кровавой своры. На переплетах пылали развалины, и страшного вида поджигатели войны, очень похожие на Черчилля, наступали на читателя.

С любым зигзагом в нашей политике, с минимальными переменами в стане врагов или друзей, Шпанов кидался переписывать эти волюмы, и снова сто тысяч кирпичей выбрасывались на прилавки. А спросите сегодня, читал ли кто-нибудь из ваших знакомых такие книги, - уверен, что никого не найдете.

Наконец-то Шпанов достиг государственной славы. Не столь громкой, как во времена сталинско-гитлеровской дружбы, но вполне реальной. Она выразилась в Сталинской премии.

Три тысячи страниц за три года. И с каждым изданием переделки и переделки... Насколько знаю, Шпанов не выдержал такого напряжения и скончался. Относительно нестарым писателем.

Ничего такого я не знал, да и сам Шпанов еще был лишь на подходе к премии. Но оскорблен я был несказанно, тем более что подозревал журнал "Огонек" в злонамеренной расправе с создателем Витема-Вольфа, капитана Найденова, боцмана или адмирала Бураго - уж не помню сейчас, как они исполняли одну роль на двоих.

Особняк, в котором жил Вологдин, наверняка разрушен - он стоял на пути Нового Арбата. Но кабинет палеонтолога - от схем и графиков на стенах, рисунков трилобитов, журналов "Огонек" на тумбочке у черного кожаного дивана... все это вошло в меня и, хоть и забытое, осталось.

Булычев Кир. Объективность и пришельцы.

Кир Булычев.

Объективность и пришельцы.

Феномен сектантского поведения, возможно, и изучен в специальных трудах, но в общедоступной литературе почти не отражен, потому что иначе читатель проведет параллели с партийным строительством, методами пропаганды или, с другой стороны, манерой повседневного оболванивания нашего гражданина.

Позволю себе рассказать о событиях многолетней давности. В журнале "Знание - сила" работал чудесный человек и писатель Роман Подольный. Жить ему было интересно, и вокруг него тоже возникали протуберанцы идей и споров. Именно ему пришла в голову мысль основать Академию веселых наук, где печатались невероятные материалы. Всегда находились тысячи читателей, готовые поверить в любое напечатанное слово. Например, помню всплеск читательской активности в ответ на сообщение в АВН, что жирафа не существует: Каждому ежу понятно, что животное с такой длинной шеей не имеет шансов выжить - под тяжестью головы шея скукожится.

Вы бы видели, сколько пришло возмущенных писем: "Как смеет журнал "Огонек" публиковать якобы фотографию якобы жирафа?", "Руки обломать так называемому Брему, который пишет о жирафах в "Жизни животных"_ и т. д.

Я и сам приложил руку к сумятице академических розыгрышей, опубликовав в АВН статью о том, что грецкие орехи - наши ближайшие браться по разуму, а под их скорлупой скрываются крепкие семьи, состоящие из двух мозгов, остальные органы отмерли за ненадобностью.

Поверьте, что среди писем в редакцию были обещания никогда больше не употреблять в пищу грецкие орехи, причем письма приходили не только от индивидуумов, но и от коллективов, включая одну пограничную заставу.

С тех пор вера в печатное слово пошатнулась, но все же она существует, чему свидетельство, например, обычная для нас фраза: "А на пятницу дождь обещали".

Я к чему веду: если серьезно высказать в печати или с телеэкрана совершеннейшую чепуху, найдется немало людей, немедленно в нее поверящих. Главное - не улыбаться и желательно внести в сообщение элемент оппозиционности.

Например, нельзя сказать: послезавтра буде война с Парагваем. Никто вас всерьез не примет. Но если сообщить, что "нам запрещают говорить о войне с Парагваем, которая, как считает профессор Моменко, начнется послезавтра", немедленно затрещат телефонные звонки. "Ты слышал, опять Моменке заткнули рот! Нас пытаются убедить в том, что войны с Парагваем не будет". И неважно, что y нас с Парагваем нет ни общей границы, ни общих интересов.

Разумеется, для дальнейшего продвижения идиотской идеи требуется ловкость рук.

Тут на сцену выходит следующее правило: должна быть создана видимость объективности и равноправия точек зрения. Так как это теперь называется "пиаром" и характерно для политики в целом, ничего нового я не открою. Но показать, как это делается на примере, мне хочется.

Недавно я видел по первой программе передачу "Независимое расследование" во главе с Николаевым. На этот раз расследовался феномен инопланетян. Аудитория состояла из бывшей летчицы Марины Попович, отчаянного адепта уфологии (то есть суеверия, именующего себя наукой о неопознанных летающих объектах, что само по себе нонсенс, потому что не может существовать наука о "неопознанном" - "Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, а я это скушаю"), изобретателя машинки, которая могла определить, трогал ли ты инопланетянина или он тебя, молодого человека, который как-то после теплой встречи с друзьями отключился на лугу, а очнувшись, решил, что спал не в траве, а на борту летающей тарелки.

Почему он так решил, даже сам не знает. Затем в аудиторию были посажены несколько активных "поклошек". У инопланетян, как y эстрадного певца или Глобы, есть "поклошки". Они шастают по державе и ищут круги в траве, вытоптанные местными шутниками. Ждут контакта, который будет завтра. Против этой глубоко эшелонированной армады "для объективности" усаживается умный космонавт Гречко.

Тот факт, что Гречко одинок, доказывает телезрителю, что он не прав.

В этом действе все серьезны. Всем ясно, что пришельцами кишит атмосфера. Они - ипостась Божества. Они не просто так летают, крадут людей, топят корабли и иными способами доказывают свое могущество. Их главная функция - появиться в критический момент Истории и погрозить человечеству пальчиком: "А ну прекратите кидать атомные бомбы!".

При подобном методе дискуссии голос оппонента не слышен, ибо другая сторона, то есть союзники и братья во инопланетянине, почти вежливо затыкают уши, когда одинокий Гречко пытается апеллировать к остаткам разума.

Бредовость ситуации подчеркивается отработанной логической цепочкой: молодой человек говорит (серьезно), что заснул на одном лугу, а проснулся на другом.

Все потрясены. Затем дядя с машинкой, похожей на пишущую, нажимает на кнопки и говорит: "Прав товарищ, мой прибор подтверждает его контакт с пришельцами". А в заключение тяжелая артиллерия в виде летчицы Попович восклицает: "А еще такой случай был в Шепетовке!".

Аплодисменты. Все готовы рухнуть на колени в ожидании Божества, а ведущий обращается к экрану, то есть к пришельцам, и просит их быть добренькими и дружить с нами домами. Тогда все наши проблемы будут решены. Разумеется, одинокий голос Гречко не слышен. А стоило бы услышать: - Есть два пути решить все наши проблемы, - говорит он. - Первый - реальный, второй фантастический.

Реальный - призвать на помощь пришельцев. Фантастический - справиться с ними собственными силами.

Но кому y нас хочется решать проблемы собственными силами? Тем более что ирония нам непонятна.

Булычев Кир. Ощущение фантастики.

Кир БУЛЫЧЕВ.

Ощущение фантастики.

Меня смущает, когда люди, причем вполне образованные, говорят: "жанр фантастики" или "это писатель, работающий в жанре фантастики". Фантастика включает в себя все жанры. Она - один из двух видов творчества; третьего пока не придумали.

В один прекрасный день охотник У спешил за добычей. А охотник Э только что притащил оленя. Охотник Э решил отметить свое достижение и нарисовал на стене пещеры оленя, лежащего кверху ногами, и рядом себя с копьем. Так родилось реалистическое искусство. И литература, потому что пиктограмма могла потом войти в первую письменность.

Охотник У с завистью смотрел на оленя и своего товарища. Потом подошел к этой стене и рядом создал другой шедевр. Еще один олень, лежащий кверху ногами, и рядом еще один охотник с копьем.

- Ах, - сказали все троглодиты. - Что ты наделал! Ведь твой олень еще не убит.

- Правильно, - ответил охотник У. - Но я его обязательно убью.

Так родилось фантастическое искусство.

И уже в его рамках - все приличествующие случаю жанры: фантастическая комедия, детектив, трагедия. Мне представляется, что все писатели делятся на фантастов и реалистов. Я употребляю эти термины, хотя не выношу, когда меня называют "писателем-фантастом". В этом есть доля сочувствия:

"Знаете, он, конечно, танцор, но не в Большом театре и даже не в ансамбле Моисеева, он чечеточник".

Фантаст - всегда фантаст, и как только он пытается убежать от своей судьбы, он проваливается. Нельзя изобразить фантастику, не будучи фантастом, не подчиняясь живущему в тебе ощущению фантастичности мира. Больше того, если писатель по натуре своей фантаст и отдается судьбе, не пытаясь ее поправить, он пишет только фантастику, даже если все вокруг убеждены, что он ее давно оставил ради настоящих лавров реализма. Скажите, пожалуйста, написал ли Гоголь хоть одну истинно реалистическую повесть? Ничего подобного. Он создатель фантастического романа на Руси, он доказал, что фантастическая литература может быть великой. Пушкин создал реалистическую литературу. Гоголь фантастическую. И если Гоголь пытался стать бытописателем, он все равно писал либо утопию, либо антиутопию. Откройте "Миргород" - там все показано!

А Пушкин мог написать сказку, но разум его был лишен умения уйти в фантастическое измерение мира.

С тех пор в русской литературе писатели выступали как бы парами - фантаст Салтыков-Щедрин и реалист Толстой, фантаст Булгаков и реалист Шолохов... Так и ведется до сих пор, хотя обстоятельства истории государства рабочих и крестьян по фантастике ударили ужасно, потому что, когда само государство - плод фантастики и логика его фантастическая, оно не терпит конкуренции. Писатели, которые по натуре своей кинулись в фантастику в двадцатых годах, так получили по губам в тридцатых, что или ушли из литературы, как Булгаков, Катаев, Беляев, Замятин и Платонов, или ушли из жизни, как Чаянов, Маяковский и другие.

Сегодня государство приобрело земные очертания, стало уже не столько страшным, сколько пошлым. Для российской фантастики времена хоть и изменились, и никто не довлеет над ней, но жизнь ее не самая сладостная. По крайней мере, по сравнению с теми надеждами, которые отечественные фантасты питали на приход свободы. Теперь, мол, мы напишем все, что наболело, накопилось...

Но оказалось, что мы, российские фантасты, к свободе совершенно не готовы и не умеем вариться без крышки. И пока шла внутренняя перестройка, случилось неожиданное, вернее, не ожидавшееся. В страну влилась потоком американская фантастика.

Как "мерседес", она поехала по нашим улицам, и "жигулята" стыдливо попрятались по подворотням.

Оказалось, что самый первый и главный вопрос, ради которого наша фантастика существовала и рвала на груди тельняшку (а именно: "Что с нами творится, братишечки? Куда мы идем, растудык ее?"), был совершенно неактуальным. Основная масса читателей, ради которых и трудятся издатели, ринулась кушать американскую пищу. А американская фантастика резко отличается от нашей, потому что она - пища для сытого народа. Для тех людей, которые очень хотят, чтобы их перед сном как следует пугнули, развлекли или рассмешили. А потом можно подойти к большому открытому окну и увидеть, как полицейская машина медленно едет по загородной улице, надежно охраняя твой покой и имущество.

Американская фантастика, как правило, конструирует мир.

Русская фантастика разбирается с бедами нашего мира.

Айзек Азимов может написать роман "Люди как боги"; треть произведения посвящена исследованию общества на планете, где существуют три пола. Ах, у них проблемы! Ах, богатые тоже плачут! А в "Гиперионе" Дэна Симмонса ты крутишься в бесконечном водовороте выдумки, главное достоинство которой - невозможность привязать фантазию к нашей жизни.

Это какой-то "кубик Рубика"! И в ужасе отшатнулся бы Николай Васильевич от подобных экзерсисов...

Но сделано все это ловко и нередко качественно. Там большой рынок, но и великая когорта работников. Чтобы пробиться, надо сокрушить локтями немало соперников.

Что произошло у нас?

Естественно, что фантастика разделилась на два больших потока, как всегда бывает при падении очередной "Римской империи" и нашествии варваров. Некая часть авторов ушла в Константинополь и принялась там пользоваться дарами свободы. Константинополем назову город Петербург, центр Ленинградской области - останец антиутопии с шансами на ее возвращение. В Питере есть естественный центр притяжения - Борис Стругацкий, которого, помимо прочих талантов, Бог одарил счастливым умением растить вокруг себя молодежь независимо от возраста. Там и издательский климат сложился любопытный: "Северо-запад" стал лелеять наших авторов, порой даже не к выгоде своей, возникли тамошние премии, съезды, даже из Америки зачастили обласканные у нас гости. Да и "Азбука" не обижала наших авторов. Настоящая российская фантастика, не боюсь оказаться непатриотичным, куется в морской столице бывшей империи. Москва же более знаменита другим потоком (хотя, конечно же, есть исключения, я не хотел бы абсолютизировать), то есть теми нашими авторами, которые решили сразиться с американцами на их игровом поле - как бы сыграть в бейсбол, оставив лапту питерцам.

Здесь диапазон велик - от графоманских Петуховых до деловитого Головачева.

Разумеется, во вторжении американского легиона не все плохо - есть чему поучиться. Только, к сожалению, американец, уверенный, что живет в пупе мира, никогда не будет учиться у нас, хотя ему бы это не помешало. "Американская волна" нашей фантастики, за малым исключением, куется вовсе не фантастами, а деловыми писателями без призвания. Такие писатели легко переходят из одной "комнаты" в другую, с одинаковой бодростью выковывая нетленку приключенческую (теперь это именуется триллером) или фантастическую, которая не становится фантастикой, так как автор лишен особенного взгляда на мир. Более того, они таскают за собой некий воображаемый, но очень любимый оптовиками и лотошниками набор "американской крутой литературы", которая и в Америке литературой не считается. Я условно именую эту разновидность коробейничества "в крови и сперме по колено".

Русской литературе вообще не свойственно материться. Разумеется, время от времени в ней вспыхнет Барков или Ерофеев, но эти исключения общего закона не нарушают. Если я иду мимо пивной и слышу, как собеседники изъясняются "ненормативной лексикой", я понимаю, что у них, бедных, просто нет нормальных слов (болел, когда их в школе проходили) для выражения чувств. Американская же массовая литература придумала "миллеровский" набор словечек, которые стали как бы знаковым языком для поп-кино и поп-литературы. Этих слов в нормальной жизни никто не употребляет (за исключением наших алкашей и подонков), но "крутой" детектив их должен произносить, иначе его крутость окажется под сомнением.

В том потоке современной отечественной фантастики, которая отправилась "американизироваться", принципы "в крови и сперме" получили карикатурное преувеличение. Откройте Псурцева или Бушкова, а также следующего по этой дороге легионера, чтобы погрузиться в не привычную для русского читателя атмосферу словесной дряни. Причем надобности в том нет, зато издатель и оптовик, продающие свои книжки молодым людям, вполне довольны. Мне эта ситуация кажется фиктивной. Мы ведем себя, как мальчик, придумавший страшную историю, всем ее рассказавший и потом умерший от страха, потому что сам в нее поверил.

"Фак ю!" - рычит мелкий гангстер в американском фильме или боевике. Американцы читают эту литературу и пропускают мимо очей (ушей) этот колорит. Надеюсь, читатели мои, знакомые с англичанами или американцами нормального социального уровня, знают, что в порядочном обществе никто никого не "факает".

Наши писатели, желающие продать свою книжку лучше американской, мучительно набирают жалкий список маргинальных слов и начинают убеждать самих себя, что их сограждане обожают поговорить на тему "трахаться или погодить".

Обратите внимание, в той ветви русской фантастики, которая, условно говоря, родилась под крылом Бориса Стругацкого и существует в Питере, писатели отлично обходятся русским языком, но они и живут в мире нашей фантастики. (Я сейчас вообще не говорю о фэнтези - это особый и интересный разговор.).

И вот материал начинает мстить, он вырывается из-под контроля, он заявляет: "А я больше и не фантастика!".

Можно привести примеры?

Учтите, что я не обвиняю и не критикую, я просто пытаюсь для себя самого понять логику работы тех или иных литературных механизмов.

Примеров много, и я специально выберу два из них, потому что они относятся к творчеству писателей вполне достойных, ибо сапожники в джинсах неинтересны, потому что они плохие писатели.

В первом номере журнала "Империя", вышедшем в Киеве и заслуживающем, по-моему, того, чтобы кто-то из критиков обозрел его и отдал должное труду редакторов и авторов первого украинского журнала, я прочел рассказ. Фамилия автора мне уже встречалась в номинационных списках и критических статьях. Судя по всему, Елена Хаецкая и есть наша смена боевая, завтрашний день нашей фантастики. Что же я прочел?

Майк и Джонни (а может, Вася и Петя) ушли на танке в самоволку, трахались, блин, матюгались, как положено, потом совсем с катушек долой - стали из танка лупить куда ни попадя - то в Храм Христа Спасителя, то в Пентагон. Вот и вся, мать твою, история.

Я никак не пойму, зачем Хаецкой угождать понятию американизированной жизни владельца лотка с прокладками. И я заподозрил, что Хаецкая - не фантаст по своей натуре. Написать фантастический рассказ, в котором нет ни одного фантастического образа и хода, это ведь тоже требует выдумки, но выдумки иного рода. Мне кажется, что по умению вести сюжет Хаецкая - автор приключенческий или детективный, и попытка взять "американский" антураж и трахнуть в эту самую, чтобы получилась фантастика, к желанной цели не приведет. Я могу ошибиться в оценке Хаецкой, как нефантастического писателя, но в оценке конкретного рассказа я уверен. Иной эффект дала "американизация" в романе Александра Мирера "Мост Верразано" в серии "История XXI века" издательства "Вагриус". Хочу внести полную ясность. Я считаю, что Александр Мирер - один из лучших ныне действующих русских фантастов. Его и наша беда в том, что он пишет и мало, и нерегулярно. Еще несколько лет назад он был убежден и убеждал окружающих в том, что никогда больше не возьмется за перо. К счастью, взялся.

Писательские возможности у Мирера великолепны. Фантаст он от Бога и обладает способностью идти впереди времени (в нашей отдельно взятой стране), за что всегда испытывал неприятные свойства косых административных взглядов. Он удостоился даже рекорда среди коллекционеров "рамочки" в Детгизе: "Дом скитальцев" был выкинут из этой самой "рамочки", а надпись на титуле снять забыли. Несчастные собиратели сами переплетали роман, чтобы поставить на соответствующую полку. Для меня встреча с "новым" Мирером - событие. Я плохой читатель, у меня мало фантастов, которых я читаю для собственного удовольствия. Мирер - мой писатель.

А дальше случилось вот что: роман я прочел не отрываясь, чего и вам желаю, все в нем сделано на совесть. И в то же время по мере того, как я читал его, я все более удивлялся. Это не роман русского фантаста, каковым является Мирер. Это открытая схватка с американцами на их бейсбольном поле, причем наша команда набрала все возможные очки за одним исключением: она выиграла не ту игру. Мирер написал не фантастический роман, а американский триллер, доказав этим янки, что мы и в бейсбол можем играть не хуже мистера Смита. Более того, это не роман о XXI веке. Когда-то, лет двадцать назад, в нашей фантастике была такая манера: мы пишем о проклятом Западе, который бурно загнивает, потому что в нашей благостной жизни нет конфликтов и проблем. Даже вполне приличные фантасты - Днепров, Гансовский и Варшавский, не говоря о коллективном Багряке - буквально паслись на капиталистическом асфальте, который был не капиталистическим асфальтом, а социалистическими джунглями. Ни черта те фантасты о Западе не знали.

Но теперь-то никакой нужды в камуфляже нет! Да и отношение у Мирера к "стране Желтого дьявола" вполне нормальное - знает он эти Штаты, бродил, вероятно, по ним, разговаривал с живыми буржуями и классовой ненависти к ним не питает. Весь этот роман, со всеми потрохами, можно было бы написать на русской почве. Уж такому мастеру это нетрудно сделать. Ан не пожелал...

Потому что на родной почве Мирер писал бы фантастику, нашу родную, гоголевски-стругацкую. А в задачу Мирера входило, как я понимаю, американизировать не только антураж, а сам смысл романа. И писать не фантастику, и не о каком-то там XXI веке, а сделать американский триллер не хуже американских образцов, покруче, чем у Лена Дайтона, Десмонда Бегли и даже самого Эрика Эмблера. Пожелай его напечатать в Штатах, не отличат от своих образцов.

Итак, один парень, который спит с одной бабой, сделал аккумулятор. Ну тут, конечно, конкуренция, всякие сволочи, мафия, он сделал еще одну штучку и разделался с мафией, а заодно стал спать с другой бабой, рыжей. Есть в американской литературе (и кино) приключенческий пласт: плохие бандиты против хороших бандитов. Подобных опусов тысячи. Все произведения этого рода аморальны, так как хорошему бандиту дозволено все, и мы с вами обязаны его любить. Кстати, недавно я смотрел фильм В.Тодоровского "Страна глухих", который считается одним из самых значительных наших фильмов последнего времени. В том фильме мысль о том, что "наш бандит - хороший бандит", проведена столь откровенно, что страшно становится. Но я понимаю - Валерию Тодоровскому мечтается втереться в американский прокат. К сожалению, в романе А.Мирера отзвуки этой темы слышны явственно. Его герои в борьбе за свой аккумулятор и бронежилет патронов не жалеют, похуже того царского сатрапа. Перебили они множество плохих бандитов. Раз мы хорошие - нам дозволено.

Я не пародирую, я упрощаю до безобразия - только для того, чтобы объяснить, почему автору понадобилось вводить в роман нецензурную лексику, не слезать с большой буквы "Ж" и кидать героинь в койки, расставленные по всей Европе, не говоря о Штатах. Ведь если бы Мирер не решил победить американцев их собственным оружием (и преуспел в этом!), он бы не стал умеренно материться. Как российский фантаст Мирер себе бы этого не позволил. А в Вавилоне жить - по-вавилоньи спикать!

Как российский фантаст Мирер так не пишет. Он слишком значителен для этого. Он слишком самобытен и фантастичен.

Можно привести еще ряд примеров различного рода. Я ограничиваюсь тем, что сказал, потому что моя цель - не критиковать, а напомнить, что у российской фантастики есть своя специфика, а выбросы в другое литературное пространство не дают положительных результатов.

Можно имитировать все, даже любовь, но тогда родится не сестрица Аленушка и не Моника Витти, а в лучшем случае, овечка Долли.

Булычев Кир. Первый гранд-мастер.

Кир Булычев.

Первый гранд-мастер.

Опыт мастеров.

Когда Роберт Хейнлейн тихо, во сне, скончался на восемьдесят первом году жизни, как раз занималось воскресенье 8 мая 1988 года1. Для Хейнлейна этот день был знаменателен и велик, как день победы над фашизмом, над тоталитаризмом, борьбе с которым знаменитый американский фантаст посвятил столько времени и стараний. Помимо всех литературных и концептуальных достоинств и достижений Хейнлейна для меня как для читателя весьма важно убеждение Хейнлейна в том, что литература должна выполнять нравственный и моральный долг. Вспоминая о Хейнлейне, выдающийся американский фантаст Роберт Сильверберг говорил: "Хейнлейн верил, что фантастический рассказ имеет смысл только в том случае, если его корни уходят в самую настоящую действительность, в то же время проникая в мир воображения. Он был убежден, что выдуманная действительность не может быть опрокинута на читателя в первых же абзацах произведения, а должна проявляться постепенно, прорастая сквозь реальность". Этот тезис был на практике сформулирован и употреблен тридцатидвухлетним начинающим писателем в 1939 году, и с тех пор Хейнлейн придерживался его почти полвека. Полвека не покладая рук он работал в фантастике, выпустил в свет 54 книги - романы, сборники рассказов и т. д. - общим тиражом в 40 миллионов экземпляров. За три первых года работы он, на взлете таланта, создал несколько книг, которые живы и сегодня не просто как любопытные опыты довоенной фантастики, а как совершенно современные произведения. И когда я говорю о том, что Хейнлейн - создатель современной американской фантастики, я имею в виду именно свежесть, актуальность его работы-каждая из его повестей могла быть опубликована сегодня, и мы бы восприняли ее как сегодня написанную. Это, правда, не означает, что направление, внесенное в американскую фантастику Хейнлейном, господствует в ней сегодня.

Принципиальное различие между фантастикой американской (точнее англоязычной) и нашей, отечественной, в последние годы заключается, на мой взгляд, не в качестве и количестве книг, а в самом подходе к материалу. Для советского писателя, за малыми исключениями, все, что относится к завтрашнему дню, иным планетам и галактикам, мирам параллельным, перпендикулярным и диагональным, любое чудо и любая небыль являются продолжением и развитием нашего сегодняшнего дня. Замятин и Алексей Толстой, Булгаков и Александр Беляев, Эренбург и братья Стругацкие, Айтматов и Аксенов писали и пишут, в конечном счете, о судьбе Ивана Ивановича и наших с вами судьбах. Американцы, начиная со славного Берроуза, все более воспринимают фантастику в первую очередь как литературу эскапистскую, литературу ухода от действительности, а для этого они строят альтернативную действительность. Ни автор, ни читатель, как правило, не воспринимают ее как вариант или развитие событий сегодняшнего дня. Дракон в советской фантастике неизбежно будет ассоциироваться с управдомом или генералом Пупкиным, а то и бери выше. И читатель будет посмеиваться (раньше в кулачок, нынче открыто): "Во, врезали этим аппаратчикам и милитаристам!" Дракон в фантастике американской - просто дракон. Живет он себе на планете X или в отдаленном прошлом и занимается драконьими безобразиями. И никто не видит в нем намека на президента Буша. Этим объясняется, как мне кажется, умение и стремление американского писателя выковывать сериалы. Причем это не связано с приходом телевидения: американцы додумались до сериалов еще в начале века. Тарзан и подобные ему герои переходили из книжки в книжку и постепенно выстраивали вокруг себя особенный, несуществующий, но живущий по собственным законам мир. Наиболее известные романы последних десятилетий (и наиболее широко продававшиеся) это произведения (или серии произведений), в которых строительство несуществующего мира произведено тщательно и настолько правдоподобно, что ты можешь допустить возможность его существования, зная при том, что к Земле он отношения не имеет. Американский роман - сон с постоянными декорациями и стандартным набором ирреальных героев, к которому ты привыкаешь как к куреву. Писатели отчаянно соревнуются в изыске создаваемых миров. Это одно из основных слагаемых успеха. Впечатляет мир Френка Херберта в "Дюне" с ее гигантскими песчаными червями и бесконечностью красной пустыни, еще более знаменит мир английского профессора Толкина, в котором тот поселил хоббитов, волшебников, гномов и злодеев. Невероятную и уж совсем необязательную для сюжета и читателя изобретательность проявил в построении фантастического трехполого мира Айзек Азимов в "Сами боги". Миров этих, придуманных лучше или хуже, снабженных картами, а то и энциклопедическими словариками, тысячи - сколько авторов, столько и строительных площадок. Я думаю, что именно в этом различии скрыта важнейшая причина слабого распространения советской фантастики в США и Англии. Даже такие великолепные мастера, как Стругацкие, известны скорее среди профессионалов, нежели у широкой публики, в то время как американские и английские "строения" пользуются у нас широкой популярностью. Предлагая советскому читателю американский роман, ему дают возможность отправиться в путешествие в полностью выдуманный мир, экзотический и такой же новый для него, как для читателя американского. Американский писатель обязательно введет читателя в курс дела и объяснит правила очередной игры: почему белый дракон не выносит синюю принцессу и откуда взялся черный межзвездный скиталец, опустившийся у входа в подземный город циклопов. И покатила сказка для взрослого мальчика... А каково американскому читателю переварить советскую фантастическую книгу Стругацких или Аксенова, столь переполненную живыми аллюзиями и аналогиями с нашей проклятой действительностью, требующую понимания российских реалий, российской географии и истории - ведь авторы, обращаясь к читателю русскому, не намерены проявлять к нему неуважения и разжевывать то, до чего он должен дойти своим умом. Разумеется, когда я пишу об этом, то менее всего желаю категорических обобщений. Я понимаю, что и в Америке или в Англии есть значительные писатели, не обходящие социальных проблем и мучимые Апокалипсисом действительности. Но чаще всего это писатели старшего (если не сказать старого) поколения, создавшие свои основные гражданственные произведения в 40 - 60-е годы. Затем это поколение писателей переместилось в президиумы, а за место под солнцем принялись бороться писатели, рожденные в век атомной бомбы. Страх перед ядерной смертью потерял остроту, люди привыкли "жить с атомной бомбой", и такие шедевры литературы и кино, как "На последнем берегу" или "Доктор Стренджлав, или Как я полюбил атомную бомбу", заняли почетное место в архивах и диссертациях. Американская фантастика от космических сражений Гамильтона, от покорения Марса и Венеры все стремительнее сдвигалась в царство Толкина. Процент опереточных драконов и не менее опереточных злодеев, крадущихся среди опереточных пальм опереточного Вьетнама, все увеличивался. Сказки для взрослых покупались лучше, чем "прямая" фантастика. Вслед за молодыми в модную волну кинулись и "старики". И вот уже ведьмы властвуют на страницах романов Пола Андерсона и Эндрю Нортон... Эта тенденция определилась уже лет двадцать назад и, безусловно, господствует в англоязычной фантастике последнее десятилетие. Рассказывая об американской фантастике, я не хочу, чтобы читатель составил мнение, что я противопоставляю ей советскую фантастику как образец для подражания. Отнюдь. Стоит напомнить, что гражданственность, актуальность, ангажированность литературы не всегда проявляется лишь с положительным знаком. Достаточно обратиться к нашей фантастике тридцатых годов, где обязательным атрибутом романов и повестей были злобные закордонные шпионы и диверсанты (в зависимости от международного расклада английские, японские или немецкие). А в конце тридцатых вышла в свет целая серия романов, в которых повествовалось о том, как в грядущей войне с Японией и Германией мы в три счета закидаем врага краснозвездными шапками. Легковерный читатель умилялся величию Сталина, который обеспечил ему заранее полную безопасность и летом сорок первого никак не мог понять, почему же немецкие пролетарии до сих пор не сбросили ничтожного Гитлера. Советская фантастическая литература долгие годы должна была старательно обходить серьезные проблемы, подсовывая вместо них пропагандистскую чепуху. Но достоинство ее все же поддерживалось теми писателями, которые, тем или иным образом обходя цензурные рогатки, а то и просто работая "в стол" (понятие, категорически непонятное западному писателю), пользуясь Эзоповым языком, апеллируя к догадливости искушенного в таких хитростях читателя, все же пытались говорить о насущных проблемах. Поэтому нам, читателям, привыкшим к особой роли фантастики в нашей литературе, порой становится странно и хочется сказать по прочтении очередного американского романа: "Нам бы ваши заботы, господин учитель!" Ну, откусит герою нос третья голова дракона, ну, обесчестит принцессу черный рыцарь, прежде чем ее спасет белый рыцарь, ну, перестреляет космический сержант Джонс своих отвратительных врагов- ничего в твоем сердце не шелохнется. Посмотрите, хочется сказать, наш мир катится в бездну! У нас в магазине хлеба нет, Саддам Хуссейн желает всю Землю поставить на колени, а у вас драконы за принцессами все бегают и бегают! Игра в придуманный мир-далеко не самая важная функция литературы. Эта игра, очевидно, сужает возможности литературы и определяет ей достаточно незначительное место в общественном сознании - где-то рядом с аттракционами Диснейленда. Классики американской фантастики, пришедшие в литературу еще до второй мировой войны, за редким исключением, как мне кажется, свою задачу понимали достаточно широко. Им, свидетелям мировых катаклизмов, решавших судьбы демократии, были важны и интересны социальные проблемы. Потому в первых и самых знаменитых по сей день романах Азимова, Бестера, Шекли, Саймака, Хейнлейна, Бредбери, Кларка, Лейнстер, Корнблата, Андерсона нельзя усмотреть эскапизма. "Классики" американской фантастики пришли в нее почти одновременно, в течение десятилетия - с конца тридцатых до конца сороковых годов. Можно привести ряд почти курьезных примеров единовременности вхождения в литературу писателей, о которых в те годы никто, разумеется, и не подозревал. Известно, в частности, что в 1939 году Роберт Хейнлейн увидел объявление о конкурсе читателей в одном давно канувшем в Лету "макулатурном" журнале2. Он сел за стол и написал свой первый рассказ. Потом, правда, передумал и послал рассказ в другой журнал. А в конкурсе безвестного журнала победил будущий классик Альфред Бестер, а второе место в нем занял сам Фредерик Пол. Фантастика в Америке должна была совершить скачок именно в те годы, потому что на быстрое развитие науки и техники, на возникновение призраков близкой атомной бомбы и космических успехов накладывалось начало мировой войны. Разумеется, и в те дни среди читателей было немало желавших погрузиться в утешающие сказки о драконах и принцессах, но к фантастике обращались в первую очередь активные молодые люди, которые искали в ней ответы на вопросы вполне современные и в то же время кардинальные. "Макулатурные" журнальчики еще не умели говорить серьезно. Но этого разговора ждали. Не подлежит сомнению, что фантастика в Штатах возникла по-настоящему не с Хьюго Гернсбеком, как принято писать, а с началом второй мировой войны, когда в нее пришли будущие метры. Все сразу. Подобное явление произошло и в истории советской фантастики. Она рождалась дважды и оба раза была призвана к жизни громадными социальными переменами в обществе. Эти два рождения принесли две волны писательских имен. Впервые фантастика в СССР родилась сразу после революции 1917 года, когда страна была перевернута гражданской войной и ее будущий путь скрывался в тумане. Тогда, в течение двух-трех лет, в фантастику пришли Алексей Толстой, Булгаков, Эренбург, Замятин, Шагинян и еще тридцать или сорок писателей различного таланта и судьбы. Их просто распирало от стремления понять самим, что же происходит и произойдет завтра, опрокинуть на читателя свои мысли о завтрашнем дне. Это были годы надежд, сомнений и множественности мнений. С началом тридцатых фантастика умерла. Различие в мнениях было отменено, литература должна была выражать официальную точку зрения на прогресс, в первую очередь технологический (о социальном лучше было молчать, ограничиваясь заявлением о всеобщем счастье). И вот, с 1930 года, более четверти века фантастика у нас влачила жалкое существование на грани научно-популярной и научно-пропагандистской литературы. И лишь с крушением сталинской эпохи, с появлением надежды на новый виток прогресса она вспыхнула вновь и также одновременно в нее вошли как бы накопившие под спудом силы и талант и ожидавшие возможности сказать свое слово такие писатели, как Стругацкие, Биленкин, Михайлов, Варшавский, Аксенов, Гансовский, Савченко, Альтов, Полещук... можно сказать, что с этого периода расцветает талант и тех писателей, кто начал печататься несколько раньше - я имею в виду Ефремова и Гуревича. Появление современной волны в СССР совпало не только с хрущевской оттепелью, но и с выходом страны в космос. Таким образом, простая статистика убеждает нас, что пики появления новой генерации писателей-фантастов в США и СССР не совпадают, хотя можно до какой-то степени сопоставить американскую волну 40-х годов и нашу - конца 50-х. Обе волны были связаны с коренными переменами в науке и цивилизации, и, очевидно, можно найти связь между научным и техническим развитием США в начале сороковых годов и прогрессом СССР в конце 50-х - некоторые объективные характеристики периодов могут совпасть. Но даже и без различия в развитии науки и техники и, соответственно, влияния этого развития на сознание писателей ясно, что в СССР в конце 30-х - начале 40-х годов не мог возникнуть всплеск фантастики. Ни идеологическая обстановка, ни книжный рынок не создали для этого условий. В то же время нельзя было ожидать новой волны от американской литературы в конце 50-х по несколько странной для нас, но понятной для исследователя американской фантастики причине: из-за выхода Советского Союза в космос. Октябрьские события 1957 года были восприняты общественным мнением как первое чувствительное поражение западного мира, чему есть масса доказательств, и это было вдесятеро более сильным ударом по американской фантастике, которая не только читателей, но и саму себя в течение десятилетий убеждала и убедила в том, что в исследовании космоса у США нет и не может быть соперников, и уж тем более их нельзя ждать из Кремля. Можно провести еще одну параллель: после взрыва атомной бомбы в США и потом над Нагасаки в Америке произошел всплеск фантастики, повествующей о гибели мира в атомной катастрофе и о третьей мировой войне. Читатель ждал этого, писатель отвечал на его вопросы. В советской же литературе это событие не получило никакого отражения и, уж конечно, не привлекло к фантастике новых авторов, потому что бомба была не нашей и вообще сомнительной. Нам было ясно, что мы и без этой бомбы победим, а скоро и нашу сделаем (на всякий случай) и сделали. В Америке говорили, что мы ее украли. Мы об этом не знали, а знали бы - не поверили. Мне кажется, что выход советских спутников, а затем и полет Гагарина в космос оказали на американскую фантастику значительное влияние и в какой-то степени изменили ее вектор. Если до конца 50-х годов американская фантастическая литература, отработав тему третьей мировой войны и всеобщей гибели, перешла к футурологическим композициям в космосе и пребывала в том мире, который был точным продолжением США, а любые отклонения от этого стандарта были вызваны Врагом человечества (облик, цвет кожи, число конечностей и идеологическое обрамление были различными и менялись с ходом времени, как шпионы в советских романах предвоенной поры) и немедленно пресекались бравыми астронавтами. С начала 60-х утверждать, что монополия США на Галактику сохранится навечно, стало несколько наивным, и, по крайней мере, лучшие и самые умные писатели стали учитывать в своих романах существование Советского Союза. В зависимости от отношений между нашими странами русские появлялись то в качестве соратников (Кларк, Бен Бова...), то в качестве смертельных врагов. После нескольких лет соперничества в исследовании космоса США сначала догнали нас, а затем и обошли. С годами это преимущество стало весьма очевидным, и, в то время как американцы оставляли на Луне следы своих башмаков, мы браво утверждали в газетах, что беспилотные полеты куда прогрессивнее и вообще непонятно, что там американцы делают на этой самой Луне. Потом появился "Шаттл", на который мы отважно ответили превращением космической программы в извоз для дружественных иностранцев... Соперничество в космосе прекратилось. Прекращение соперничества, появление "Шаттла" и высадка на Луне нового взлета "космической" фантастики, по примеру 40-х годов, в США не дали. "Космическую" линию поддерживали классики, подобно Артуру Кларку, Азимову и Хейнлейну, но они перешли от простых историй о космических полетах к философским полотнам. "Люди-боги" Азимова, "Одиссеи" Кларка или его же "Свидание с Рамой", "Чужой среди чужих" Хейнлейна - это струя не господствующая, но значительная, и ее поддерживают более молодые писатели, такие, как Бредфорд, Брин, Дик Бир. Но основная, широкая, разноцветная, порой мутная, а порой искристая река англоязычной фантастики все более тяготела к дремучим и таинственным лесам "фэнтези".

Роберт Хейнлейн вошел в американскую литературу в конце 30-х годов. Он стал одним из ее создателей, может быть, наиболее знаменитым в Америке ее классиком (у нас он пока значительно меньше известен, потому что где-то, кто-то, когда-то в коридорах власти сказал, что Хейнлейн реакционер, потому что выступает за сохранение "прогнившей и лживой" американской демократии). Будучи одним из создателей современной американской фантастики, Хейнлейн так и не стал приверженцем сказочных драконов и даже не отдал им дани вежливости. В то же время Хейнлейн двойствен и двойственность его, на мой взгляд, в значительной степени объясняется его биографией. Роберт Хейнлейн родился в 1907 году в маленьком городке Битлер штата Миссури и был одним из семи отпрысков механика по сельскохозяйственным машинам, выходца из Германии Рекса Ивара Хейнлейна и Бэм Лайли Хейнлейн. Вскоре после рождения Роберта семья переехала в Канзас-сити, где отец стал работать на фабрике сельхозмашин. Семья была кальвинистской, весьма строгих правил. Впоследствии Роберт как-то вспомнил, что ему разрешено было иметь колоду карт, чтобы показывать фокусы, но грозило суровое наказание, если бы он посмел в эти дьявольские бумажки играть. Никто в семье не выпил ни капли вина, никто не умел танцевать, о сексе говорить было строго запрещено. Запретов было множество, но, к счастью, Роберту не возбранялось читать в свое удовольствие, а также дружить с дедушкой по материнской линии, доктором Альвой Лайлом, который выучил Роберта играть в шахматы раньше, чем тот научился читать. Главным авторитетом и идолом мальчика был именно дед - сильный, справедливый, добрый, надежный и лишенный тех мелких предрассудков и суеверий, из которых строилась жизнь родителей. Кончив школу, Хейнлейн поступил в университет штата Миссури, намереваясь стать астрономом, но затем передумал и, выдержав конкурс, поступил в военно-морское училище. Мальчика, видевшего море не иначе как на книжных иллюстрациях, отчаянно влекли приключения. В отличие от иных курсантов, он не боялся дисциплины и запретов - к солдатской жизни он привык дома. Неудивительно, что Хейнлейн закончил училище одним из первых. К тому же он, с детства не отличавшийся физическими возможностями, стал чемпионом училища по фехтованию, лучшим стрелком. Американский флот получил преданного делу офицера, а литература заранее смирилась с тем, что никогда не получит в свои ряды "того самого Хейнлейна". Но в раскладе судеб не все еще было окончательно решено. Правда, меньше всех об этом знал сам Роберт. Он отлично и увлеченно прослужил пять лет артиллерийским офицером на первом большом авианосце "Лексингтон", и жизнь служаки, хоть порой уже тяготила его беспокойную натуру, ему еще не надоела. И вдруг - лейтенант Хейнлейн ощущает одышку, он то зябнет, то потеет, его трясет сухой кашель... при врачебном осмотре обнаруживается, что у лейтенанта туберкулез. Морская карьера завершена. Это трагедия. Она не сломила Хейнлейна, но настолько нарушила принятый им распорядок и направление жизни, что он начинает метаться. Образцовый моряк, образец дисциплины, патриот и моралист, выйдя из больницы, записывается на занятия в университет по курсу физики, зарабатывает деньги инженером на серебряном руднике, увлекается политикой и даже пытается стать конгрессменом в Калифорнии. И ни в чем не добивается успеха, хоть и вкладывает во все свои дела и увлечения все силы, которых у него осталось немного. Он даже (к счастью, отец об этом так и не узнал) основывает первый лагерь нудистов на западном побережье США, дружит со стриптизной танцовщицей и фотографирует обнаженных приятельниц. Была у Роберта Хейнлейна одна слабость, на которую никто не обращал особого внимания: он любил читать фантастику. Всегда выписывал или покупал немногочисленные дешевые журналы 30-х годов, а когда в журнале "Замечательные истории" увидел объявление о конкурсе на лучший рассказ среди читателей, с призом в пятьдесят долларов победителю, он тут же решил победить на конкурсе и получить пятьдесят долларов, которые были ему нужны позарез. Он написал рассказ, который ему самому так понравился, что Хейнлейн решил не отдавать его никому за жалкие 50 долларов. Он запечатал рассказ в конверт и отправил его в единственный солидный журнал, который назывался "Поразительная фантастика" (по-английски его название звучит как "Эстаундинг"), в котором работал лучший редактор довоенной фантастики, нашедший и воспитавший почти всех классиков американской фантастической литературы, Джон Кемпбелл. Кемпбелл принял рассказ, поставил его в номер и заплатил автору 70 долларов. Так Хейнлейн не выиграл конкурса, но вошел в литературу. Пожалуй, это случилось поздно. Обычно писатели начинают лет на десять раньше. Но Хейнлейн вошел в литературу так решительно, словно хотел пройти десятилетний срок за три года. Пожалуй, американский морской флот мог гордиться своим отставным лейтенантом. Я бы сравнил Хейнлейна с ньютоновским яблоком - он появился сразу, с неведомой ветки, совершенно спелым, и ввел в дело столько "правил игры", основал столько направлений в фантастике, что даже странно, как все это сделал один человек. Доказательством моей правоты может быть тот удивительный факт, что самые первые рассказы Хейнлейна с таким же успехом входят в антологии, как и последние. И если вы специально не занимались исследованием его творчества, то, клянусь, не догадаетесь, какой из рассказов написан в 1940 году, а какой - в 80-х годах. Хейнлейн прожил в фантастике пятьдесят активных лет, но совершенно очевидно, что он был призван в мир, чтобы вытолкнуть наверх, к настоящей литературе, дотоле презираемую в Штатах фантастику, потому что, в отличие от европейской традиции, давшей в начале XX века Уэллса, Конан Дойля, Чапека, Алексея Толстого, Булгакова, там она прозябала на полке для дешевого чтения. Что же основное внесено Хейнлейном в американскую фантастику? Я не знаю мнения литературоведов, но убежден, что Хейнлейн первый, кто начал в фантастике писать не об открытиях и событиях, а о людях. И все рассказы и романы Хейнлейна - от самого сильного и знаменитого до самого неудачного - о том же. О человеке в чрезвычайных обстоятельствах. Поэтому очевидно, что Хейнлейн, будучи человеком "от мира сего", мечтавшим о морской карьере, уважавшим в человеке силу, благородство, честь и в то же время воспитанный и впитавший в кровь кальвинистскую мораль жертвенности в ограничении себя (и в то же время всю жизнь сопротивлявшийся гнету этой морали), не мог на рубеже 40-х годов равнодушно относиться к тому, что происходит в мире. Ведь его же товарищи на "Легсингтоне" должны будут рано или поздно выйти на бой против фашизма, уже сожравшего Польшу и угрожавшего Франции. Недавно я случайно увидел иллюстрацию к первой публикации рассказа "Если это будет продолжаться", послужившему основой для повести, к чтению которой вы через несколько минут приступите. Повесть рассказывает о событиях отдаленного будущего, о борьбе против религиозного пророка и его тирании в Америке - и художник, наверное по договоренности с автором, изобразил охранника Пророка, против которого поднимается вся честная Америка, в кирасе, но в немецкой фашистской каске. Фантастика Хейнлейна была актуальна. Повесть "Если это будет продолжаться" - одна из наиболее зрелых и ярких книг Хейнлейна - была опубликована в первой редакции в 1940 году. Прошел всего год с того дня, как в августовском номере "Эстаундинг" появился его первый рассказ. А ведь с тех пор и еще в течение двух лет не было практически номера без рассказа или главы из повести Хейнлейна. Активность Хейнлейна можно сравнить, пожалуй, с "выбросом" произведений Александра Беляева, который в 1925-1930 годах печатался в каждом номере "Всемирного следопыта" и "Вокруг света". Для любителя фантастики в США (а теперь уже и у нас - ибо мы становимся все более информированными о событиях и делах в других странах) Хейнлейн это несколько самых знаменитых книг. Для американского читателя названия их так же обыкновенны и привычны с детства, как для нас "Человек-амфибия" или "Гиперболоид инженера Гарина". Многие из них написаны на рубеже 40-х годов: "Дети Мафусаила", "Если это будет продолжаться", "Ковентри", "Логика империи", "Дороги должны катиться". Уже тогда Хейнлейн придумал свою Историю человечества наоборот. Создав жесткую схему будущего (это характерно для некоторых американских писателей, что подразумевает сериальность и подогревает интерес читателей, например, Азимов также придумал подобную схему и отразил ее в романах о Фонде и Империи), Хейнлейн в течение многих лет писал романы, повести и рассказы о придуманном мире и, несмотря на то, что развитие событий в мире, окружавшем писателя, с каждым годом все более уходило от пути, предложенного фантастом, Хейнлейн оставался верен своим схемам. В этом он как бы смыкается с будущими американскими фантастами "драконовских фантазий", которые вначале строили мир, а уж потом населяли его героями, сначала рисовали карты и писали словари, а потом впускали на нарисованные полянки вырезанных из бумаги персонажей. Строительство собственного мира - почти обязательное правило игры для каждого писателя. Мне могут возразить, что и в нашей литературе имеет место строительство будущего. Например, некоторые герои Стругацких переходят из романа в роман. Но обратите внимание: сами Стругацкие никогда не строят эволюционной картины этого будущего мира, их мир достаточно туманен и абстрактен, при желании в нем можно найти противоречия или испытать трудности в поисках конкретной полочки для той или иной повести. И это характерно для всех наших писателей, сделавших циклы повестей о том или ином герое. Мир - лишь фон для события. Хейнлейн же не только определил в сводной таблице продолжительность и место жизни каждому из десятков своих основных героев, но и снабдил таблицу комментариями, в которых были расписаны (словно в исторической хронике, только с обратным временным знаком) события будущего (основание города на Луне - 1970 г., синтетическая пища - 2060 г., бессмертие - 2500 г.). Таблица содержит также ремарки. Например, к 2000 году относится следующая ремарка: "Три революции завершили короткий период межпланетного империализма: антарктическая, американская и венерианская. Космические исследования были запрещены вплоть до 2072 года". В эту таблицу Хейнлейн вносил названия своих новых книг и имена их героев, тщательно следя за тем, чтобы они ничем не нарушали существующей схемы. Характерно, что в число названий своих книг, упомянутых в таблице, Хейнлейн включил несколько так и не написанных, но, видно, существовавших в воображении автора. В 1942 году карьера писателя Хейнлейна была прервана, чему он был очень рад. Со вступлением США в войну он не мог остаться в стороне. Но ввиду того, что здоровье не позволяло Хейнлейну попасть на флот, к чему он так стремился, его направили (кстати, вместе с писателями-фантастами Айзеком Азимовым и Спрегом де Кампом) на морскую военно-воздушную экспериментальную базу в Филадельфии. Там Хейнлейн трудился над созданием скафандра для полетов в стратосфере - фактически это был прототип будущего скафандра для космических полетов, что Хейнлейн отлично понимал. Во время службы на базе Хейнлейн стал горячим сторонником развития космонавтики. Но не в романах - в действительности... И этой работе он посвятил немало сил. Во время пребывания на секретной базе случилось еще одно важное для Хейнлейна событие - он встретил и полюбил лейтенанта ВМС Вирджинию Дорис Герстфельд, которая была не просто лейтенантом, а в первую очередь биохимиком и специалистом по испытаниям самолетов. После окончания войны два лейтенанта поженились и с тех пор дружно жили до кончины Роберта Хейнлейна, причем ни одно слово, написанное Хейнлейном, не попадало в печать, если Вирджиния его не одобрила. Известны случаи (и Хейнлейн этого не скрывал), когда по решению жены готовая рукопись или возвращалась на доработку к писателю, или отвергалась вообще. С концом войны Хейнлейн, уже получивший широкую известность среди любителей фантастики, вернулся на поле своего литературного боя и начал выпускать по нескольку книг ежегодно. Наиболее известны из них "Зеленые холмы Земли", "Космический кадет", "Туннель в небе", за которыми в начале 50-х годов последовали "Кукольники", "Двойная звезда", знаменитый роман "Дверь в лето", положившая начало современной подростковой фантастике книга "Есть скафандр - поехали!", "Дорога славы", и вызвавшие большие споры "Звездные солдаты", "Луна - жестокая любовница", и, наконец, в 1961 году вышел, пожалуй, самый значительный, отнявший, по крайней мере, десять лет труда, роман "Чужой среди чужих". Это своеобразная робинзонада, обнаружившая в Хейнлейне не только публицистический дар, но и немалое мастерство сатирика, хотя, разумеется, сам роман сатирическим назвать нельзя, он - совершенно серьезное исследование нашей цивилизации, увиденной глазами инопланетянина. Впрочем, инопланетянином героя романа можно назвать лишь условно. Это обыкновенный человек, но малышом родители взяли его с собой в экспедицию на Марс. Экспедиция погибла - малыша подобрали и выходили марсиане, образ жизни и мышления которых и даже физиологические возможности кардинально отличаются от людских. Вплоть до того, что марсиане бесполы и потому любовь для них чувство абстрактное, гуманное, но никак не связанное с продолжением рода. Первые главы романа чем-то перекликаются с "Малышом" Стругацких - историей о человеческом Маугли в инопланетном мире... Но там, где Стругацкие обрывают свою повесть, действие романа Хейнлейна лишь начинается. Потому что молодой человек, ничего не знающий о своем отечестве, возвращается на Землю и должен познать свой мир, который ему кажется странным, нелепым, враждебным и антигуманным. Я полагаю, что при темпах переводов американской литературы к тому времени, когда наш сборник увидит свет, основные романы Хейнлейна уже будут опубликованы, и надеюсь, что среди них будет и один из лучших романов мировой фантастики - "Чужой среди чужих". Будучи одним из пионеров современной фантастики, Хейнлейн неизбежно сделал ряд открытий - не в науке, а в фантастической литературе. Существуют целые списки таких изобретений (у нас пишутся подобные списки об изобретениях Жюля Верна). Наиболее яркий пример такого открытия - три закона робототехники Азимова, подхваченные сотнями писателей и, разумеется, создавшие определенную общепринятую реальность, которая кажется существующей вне пределов литературы, а на самом-то деле никогда за эти пределы не выходила. Ведь по здравому размышлению каждый понимает, что, если какому-нибудь генералу понадобится, он тут же забудет о законах Азимова и роботы пойдут крушить человечество, как того потребует военная доктрина. В начале 40-х годов Хейнлейн написал рассказ "Решение неудовлетворительно", где рассказал о радиоактивности - и несмотря на то, что биографы и исследователи фантастики пытаются порой представить Хейнлейна почти изобретателем атомного оружия и родили апокриф об агентах ЦРУ, которые чуть было не арестовали Хейнлейна за разглашение государственной тайны, "бомбы" Хейнлейна были "бомбами" из фантастического романа и предназначались лишь для литературных взрывов. Хейнлейн не только сам создавал революционные для фантастики романы, но и всю свою жизнь старался превратить фантастическую литературу во всемирное явление, которое бы как можно дальше оторвалось от корней "макулатурных" журнальчиков. Он не только организовывал союзы, семинары и встречи писателей, но щедро помогал молодым писателям советами и деньгами, он буквально содержал в тяжелые периоды жизни молодых коллег, причем таких крупных впоследствии писателей, как Филип Дик и Теодор Стэрджен. Возможно, для Хейнлейна главным достижением в жизни было признание, которым его наградили американские исследователи космоса - все, без исключения, бывшие и современные его читатели и почитатели. Американские астронавты признавали, что в значительной степени выбором своего жизненного пути они обязаны писателю Хейнлейну, и в день первой высадки человека на Луну он был приглашен от имени Управления по космическим исследованиям вести телевизионный репортаж этого исторического события. Критики упрекали Хейнлейна за то, что его книги последних лет были неровными, он как бы метался из стороны в сторону, пытаясь не потерять нового читателя. Очевидно, это все так. Но в то же время за последние двадцать лет не было новой книги Хейнлейна, которая не стала бы бестселлером. К их числу относятся романы "Не побоюсь зла" - о судьбе пожилого богача, который ради страсти к наслаждениям и страшась смерти перенес свой разум в тело юной девушки, или написанный на пороге восьмидесятилетия роман "Кошка, которая проходит сквозь стены", державшийся несколько недель в весьма престижном списке бестселлеров газеты "Нью-Йорк тайме". Та же судьба ждала и самую последнюю книгу Хейнлейна, вышедшую в свет в день его восьмидесятилетия в 1987 году, "Доплыть до заката". Когда в 1975 году Ассоциация писателей-фантастов Америки учредила особую награду (все остальные у Хейнлейна были - премию Хьюго он получал, например, четыре раза) - "Гранд-мастер фантастики", то не было никакого сомнения, что первым ее получит именно Роберт Хейнлейн. По этому поводу Айзек Азимов сказал: "Это было так же бесспорно, как Джордж Вашингтон бесспорно стал первым президентом Америки. Никому даже в голову не пришло оспорить это предложение".

Хейнлейну самому пришлось неоднократно подвергаться операциям и переливанию крови. Не раз операции обходились ему дорого - его с трудом вытаскивали из клинической смерти. Лежа в больнице, он даже написал монографию по гематологии. Заботясь о судьбе многочисленных больных в Америке, нуждавшихся в крови, Хейнлейн всю жизнь проповедовал донорство и пользовался своей известностью и почтением к нему со стороны любителей фантастики, организуя сдачу крови на всех конгрессах и съездах фантастов. Известный писатель Спайдер Робинсон, считающий себя учеником Хейнлейна, вспоминает: "В 1976 году Хейнлейн установил цену своего автографа: одну пинту крови. Тогда я стал донором. Дело, конечно, было не в автографах. Тогда я с некоторым чувством вины понял, что Хейнлейн изображал на бумаге благородные слова не только потому, что они красиво звучали. Он всю жизнь делал добро, и я обязан ему тем, что есть во мне хорошего. Неужели я пожалею отдать больным ту кровь, которая когда-то спасла жизнь Хейнлейну, и этим хоть как-то верну свой неоплатный долг? С тех пор я каждые два месяца сдаю кровь, и я заработал уже немало автографов... Я уговорил пойти со мной и моих друзей. И мы шутили, что отдаем кровь Хейнлейну. Но на самом-то деле мы понимали, что делаем это потому, что обязаны проявить ту ответственность, которая делает человека человеком. И я уверен, что Хейнлейн всю свою жизнь (и не только агитацией за донорство) старался сделать нас лучше, чем мы были,- и он учил нас радоваться жизни".

Предлагаемая вашему вниманию повесть Хейнлейна "Если это будет продолжаться" была впервые опубликована в 1940 году в журнале "Эстаундинг" и рассматривалась в те дни и самим Хейнлейном, и его читателями, как повесть антифашистская. Разумеется, Хейнлейн не создавал конкретную сатиру. Хейнлейна в 1940 году волновала судьба мира, и прежде всего судьба Америки. Хейнлейн всю свою жизнь был последовательным глашатаем американской демократии, ее принципы и свобода превалировали для Хейнлейна над догмами христианства, которое исторически уже не раз попадало в лапы тиранов и невежд и использовалось ими для порабощения и даже истребления людей. Однако из этого посыла не следует делать поверхностного вывода о том, что Хейнлейн был чужд или враждебен христианству. Ничто не свидетельствует об этом. Тирания в глазах Хейнлейна могла использовать любой фасад, любую организацию, любой аппарат для достижения своих целей. А тирания и фашизм всегда были рядом3. Опубликованная в журнале в начале войны повесть прошла не очень замеченной. В 1953 году Хейнлейн возвратился к повести вновь и переписал ее, развернув в небольшой роман, который стал составной частью его Большой таблицы эволюции Земли. Можно допустить, что на Хейнлейна могли повлиять в этом решении и драматические события в Корее, которая в глазах американского писателя была полем боя демократии против мировой тирании, в то же время его настораживали процессы сворачивания демократии в самой Америке, которые оправдывались корейскими событиями, а также усиление всевозможных пророков и кликуш. Обобщая и освещая под различными углами проблему тоталитаризма, Хейнлейн показывал путь воспитания молодого человека в борьбе за демократию и свободу, от наивного и верного пса Пророка до личности со своим мнением и рожденной в общении со свободными людьми индивидуальностью. Притом необходимо отметить, что в рядах революционеров, где собрались люди различных убеждений и религиозных воззрений, ясно подчеркивается полная свобода совести. И если главные герои по воспитанию и убеждению остаются христианами, то нетрудно догадаться, что среди восставших есть и представители иных религий. И это также было важно для Хейнлейна. В то же время Хейнлейн никоим образом не намерен рисовать примитивной и слащавой картинки революционного подполья. Это не "Житие Павлика Морозова" или "Клима Ворошилова", для чего достаточно одной розовой краски. Действительность подполья, начиная от собрания "ложи" и кончая рассуждениями о терроре или психической войне, отлично доказывает, что любые революционеры, как бы разумны и свободолюбивы они ни были, в противостоянии правящему режиму обязательно остаются порождением той же системы, что и главари правящих сил. И победа революции совсем необязательно ведет к раю на Земле. Перевод этой повести был сделан у нас в 1966 году, и в следующем году он был опубликован в сборнике "НФ" издательства "Знание". Однако в той обстановке при всеобъемлющей подозрительности к американским писателям позиции демократа Хейнлейна и его нежелание лакировать собственных героев вызывали в редакции недоуменные вопросы, в результате повесть подверглась решительным сокращениям по идеологическим соображениям и потеряла почти треть своего объема. С одной стороны, под топор пошли сцены, рисующие, скажем, жестокость и "практичность" революционеров. Ведь для нас тогда революционер был подобен белому голубю, а здесь - рассуждения о необходимости террора и даже принципиальное согласие героя стать убийцей! Были выкинуты все упоминания о телепатах, как это было ненаучно. Наконец, исчезли сцены, в которых можно было усмотреть эротический подтекст или намек на то, что дети делаются совместными усилиями мужчины и женщины. Все эти сокращения, к сожалению, красноречиво свидетельствовали о том, что повесть переводится и печатается в стране, недалеко ушедшей от той, против которой столь мужественно борются герои повести. Времена были пиратские (впрочем, и сейчас для переводных вещей, вышедших за рубежом до 1973 года, остаются такими же). Я допускаю, что кто-нибудь мог сообщить Хейнлейну, что его повесть переведена и напечатана у нас, но убежден, что никто не рассказал писателю, сколь сильно она урезана и как приведена в достойный коммунистического читателя вид. Так как в первоначальном виде повесть сильно отличается от оригинала, мы обратились к переводчику с просьбой предоставить нам для сборника полный вариант перевода, каковой мы и публикуем, отдавая этим запоздалый долг Роберту Хейнлейну, основателю современной американской фантастики и первому ее гранд-мастеру.

1 Западный мир празднует победу над гитлеризмом 8 мая - на день раньше, чем Советский Союз, - в свое время Сталин сдвинул победу на день, он хотел "подготовить" народ к счастливому событию. 2 Так именовали тогда дешевые журналы на дешевой бумаге, где печаталась "второсортная" литература, к которой и относилась фантастика. 3 Хотя, пожалуй, наивность легата Лайла (девичья фамилия матери писателя) очень напоминает наивность юного Хейнлейна - их воспитание схоже.

Кир Булычев. Поминальник XX века.

Эти биографии несостоявшихся гениев я записал, когда мною завладели мысли о хрупкости и уязвимости той субстанции, из которой природа изготавливает гениев. Впоследствии я включил некоторые из биографий в повесть «Похищение чародея», другие не могли быть включены по политическим соображениям.

КОСОБУРД МОРДКО ЛЕЙБОВИЧ. Родился 23 октября 1901 г. в г. Липовец Киевской губернии. Научился говорить в 8 месяцев, научился петь в 6 месяцев. Обладал абсолютным музыкальным слухом. 4 января 1904 г. тетя Шейна подарила ему скрипку, оставшуюся от мужа. К этому времени в памяти мальчика жили все мелодии, услышанные им дома и в Киеве, куда его два раза возили родители. Один раз мальчик выступал с концертом в доме предводителя дворянства камер-юнкера Павла Михайловича Гудим-Левковича. После этого концерта, на котором Мордко исполнил, в частности, концерт собственного сочинения, многие плакали, а уездный врач В.И. Сочава подарил мальчику три рубля. Летом 1904 г. аптекарь Симха Янкович Сойфертис, списавшись со знакомыми с С.-Петербурге, продал свое дело, ибо, по его словам, Бог на старости лет сподобил его увидеть гения и поручил о нем заботу.

На вокзал их провожали все соседи. Скрипку нес сам Симха Янкович, а мальчик тащил баульчик с игрушками и сластями на дорогу. В эти минуты в его мозгу звучали такты его первой симфонии.

На углу Винницкой и Николаевской улиц провожающие встретились с шествием членов союза Михаила Архангела, многие из которых специально приехали из Канева и даже из Киева, чтобы показать местным жидам, как нужно себя вести.

Произошло столкновение, потому что провожающие старались спрятать мальчика. Тете Шейне удалось увести его в ближайший двор, но мальчик вырвался и с криком — моя скрипка! — выбежал на улицу. Мальчик был убит ударом сапога бывшего податного инспектора Никл. Вас. Быкова. Смерть его была мгновенной. Это случилось 6 августа 1904 г.

ЛАНГОВОЙ НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ. Родился 12 мая 1902 г. Жил в Москве, в особняке отца, служившего товарищем председателя Московского окружного суда. С первых классов гимназии проявил, наряду со способностями к древним и живым языкам, также исключительные способности к математике и естественным наукам. Был неоднократно отмечен как директором Медведниковской гимназии, так и знакомившимся с его занятиями профессором Московского университета Вознесенским, по совету которого родители намеревались отправить Николая на учебу в Гейдельбергский университет. Однако начавшаяся мировая война вынудила отказаться от этого намерения.

Отличаясь скромностью и даже застенчивостью характера, Н. Ланговой не рассказывал никому о пожирающей его душу страсти к исследованиям, а работал ночами в своей комнате. Единственным его доверенным лицом была Мария Великопольская, с которой он познакомился у товарища по классу в конце 1916 г. и увлекся ею. Однако Мария не разделяла увлечения Н. Лангового наукой, т.к. абстрактные рассуждения подростка лишь отвлекали их от прогулок и разговоров на иные темы.

Летом 1917 г. Н.Ланговой разработал частную теорию относительности, а в начале октября ему удалось вывести формулу искривления Вселенной.

При обыске в начале января 1918 г. пытался воспрепятствовать изъятию его тетрадей с записями и был расстрелян во дворе дома. Это случилось 5 января 1917 г.

Тетради и прочие записи были вывезены, однако при изучении их было решено, что они не представляют опасности и не имеют смысла. Тетради были сожжены.

СИЛИН АЛЕКСАНДР ЛОГИНОВИЧ. Родился 18 сентября 1910 г. До семи лет воспитывался в доме своего дяди, купца второй гильдии Федора Силина, в Ярославле. С раннего возраста родственники обратили внимание на способности А. Силина к рисованию. Так как мальчика любили в доме дяди, то ему покупали краски, бумагу и кисти, а в 1917 г., в течение трех месяцев к нему ходил местный художник, дававший А.Силину уроки композиции и рисования.

С расстрелом Федора Силина и конфискацией его собственности, А. Силин отправился искать свою мать. 1920 год застает Силина в Москве, где он пристает к шайке беспризорников. В последующие два года он объехал почти всю Россию и Кавказ, несколько раз чудом избегая смерти. Товарищи звали его «маляром» за то, что при первой же возможности он начинал рисовать — рисовал он на бумаге, фанере, стенах домов, крышах вагонов — углем, карандашами, мелом, палкой на снегу и песке — он не мог не рисовать. В начале 1922 г. в г. Баку умение Силина было замечено одним духанщиком, который за роспись своего заведения три недели кормил А. Силина, однако заплатить обещанный гонорар отказался. Духан был снесен в 1924 г., но росписи Силина успел увидеть приехавший из Москвы художник Николаев, который безуспешно допрашивал духанщика — кто это. По его словам, «талант, с которым я мечтал встретиться всю жизнь». Духанщик, испугавшись, что его заставят платить мальчику, не открыл имени Силина, который в то время еще жил на бакинском базаре, зарабатывая себе на жизнь тем, что рисовал портреты лавочников, а также нищенствовал, ибо был слаб, мал ростом и не умел воровать.

Весной 1923 г. Силин на крышах вагонов отправился в Ярославль, потому что еще надеялся отыскать свою мать, уже умершую от холеры в Астрахани.

К тому времени Силин уже овладел техникой рисунка, ибо сочетал в себе врожденную гениальность и невероятное трудолюбие. В Ростове он был снят с поезда и отправлен в детприемник, где прожил до осени. Здесь также был отмечен талант Силина, и ему первое время давали бумагу и даже краску, однако к лету 1923 г. Силин уже пришел к выводу о том, что искусство должно создавать мир, а не следовать ему. Картины и рисунки Силина были признаны неправильными, и рисовать ему было запрещено.

Осенью 1923 г. А. Силин убежал из детского дома и снова устремился на север. Помимо мечты отыскать мать, он надеялся увидеть в Москве настоящих художников.

5 октября на крыше вагона Силин простудился и умер от воспаления легких в Туле, в пустом пакгаузе за товарной станцией. Это случилось 9 октября 1923 г.

АЙМУХАММЕДОВА САЛИМА. Родилась в 1911 г. в г. Хиве. За красоту и белизну лица была в 1924 г. взята в гарем Алимхана Кутайсы, приближенного лица последнего хана Хивинского. В 1925 г. родила мертвого ребенка. Отослана под охраной к священному камню Мариам, исцеляющей от бесплодия. Будучи еще неграмотной, пришла к выводу о бесконечности вселенной и множественности миров. По возвращении из поездки изобрела таблицу логарифмов, пользуясь камешками и палочками. Интуитивно использовала телепатический дар и способность предвидения событий для проверки своих теорий. В частности, в январе 1926 г. научилась вычислять вероятность, сроки и силу землетрясений, привлекая как биологические, так и физические данные. После того, как за три дня с точностью до часа предсказала землетрясение, попала в немилость к духовенству, и лишь любовь к ней ее мужа спасла Салиму от смерти.

Страстно стремилась учиться. За два месяца научилась читать по-русски, используя случайно попавшую в дом ташкентскую газету.

Осенью 1926 г. убежала из дома, переплыла Аму-Дарью и попыталась поступить в школу в Турткуле.

Способности девушки обратили на себя внимание русской учительницы Галины Коган. За несколько недель освоила курс за семь классов школы. Было решено, что после октябрьских праздников Г. Коган отвезет девочку в Ташкент чтобы показать специалистам.

Во время демонстрации 7 ноября в Турткуле шла в группе девушек и женщин, снявших паранджу, и была опознана родственником Алимхана. В ночь 18 ноября 1926 г. С. Аймухаммедова была похищена из школы и задушена в доме своего мужа.

ДЬЯКОНОВА ОЛЬГА ДМИТРИЕВНА. Родилась 9 ноября 1917 г. в Симферополе. В начале 1930 г. вместе с отцом, переведенным по работе в Киев, переехала туда и одновременно с занятиями в школе начала ходить в музыкальную школу и петь в детском хоре.

К моменту ареста отца в 1935 г. была принята в Киевскую консерваторию и считалась основной надеждой украинской вокальной школы. В апреле 1935 г., через неделю после расстрела отца, была исключена из комсомола, а также из консерватории как дочь врага народа. С 1935 по 1938 год проживала с матерью в Туруханске. Зарабатывала тем, что давала уроки пения детям местных сотрудников ОГПУ и партийных органов. После заключения в лагерь в июне 1938 г. продолжала петь даже на земляных работах. Находившийся с ней в лагере профессор Ленинградской консерватории Н.Смирнова утверждала, что по богатству и силе голос О.Дьяковой не имел равных в мире.

Время от времени Дьякову вызывали петь к начальнику лагеря, если приезжали из центра инспектора или иные важные лица. После такого выступления 7 февраля 1939 г. была приглашена в комнату заместителя начальника ГУЛАГ ОГПУ Семена Варшавенко, который в свое время был исключен из музыкального училища за участие в революционном движении. Гость был очарован ее голосом. С.Варшавенко обещал О.Дьяковой облегчить ее судьбу. Однако О.Дьяконова оказала сопротивление домогательствам С.Варшавенко и была пристрелена им из револьвера, подаренного лично тов. Дзержинским. С.Варшавенко был расстрелян в марте следующего года.

ГАЛЬПЕРИН НАФТАЛЕ АРОНОВИЧ. Родился в Житомире 7 марта 1906 г. Переехал в Москву в 1933 г. и был принят на третий курс 1-го государственного медицинского института. Прошел курс института за два года. Был оставлен в аспирантуре. В 1936 г. разработал основные положения вирусной теории рака, однако по совету своего учителя профессора В.Иванова не публиковал ничего до завершения первой серии практических опытов. В июне 1937 г. профессор Иванов был арестован и расстрелян как японский шпион-отравитель, и Н.Гальперин, отказавшийся отречься от своего учителя и разоблачить его, был изгнан из института. В последующие три года он работал участковым врачом в районной больнице в селе Бобовичи Гомельской области. Лишенный возможности работать в лаборатории, все внимание уделял теоретическому завершению вирусной теории рака и разработке методов борьбы с этой болезнью. В начале 1941 г. получил первый штамм антител и неофициально провел курс лечения восемнадцати раковых больных в бобовической больнице. Радикальный положительный эффект был достигнут в шестнадцати случаях. Попытки добиться опубликования работы в Минске и Москве не дали результата. В продолжении работы в больнице было отказано, и Н.Гальперин был переведен провизором в аптеку, откуда также уволен как потенциальный отравитель.

Летом 1941 г. в связи с оккупацией Бобовичей германской армией Н.Гальперин был арестован и отправлен в гомельское гетто. Ему удалось сохранить некоторые из записей, которые он перед отправкой на расстрел передал товарищу по гетто Х.Беленькому. Однако Х.Беленький погиб в газовой камере, и записи Н.Гальперина пропали. Н.Гальперин скончался 7 сентября 1941 г.

ЕРМАКОВ ВЛАС ФОМИЧ. Родился 1 января 1930 г. в деревне Новоселки Смоленской области. Летом того же года отец был признан кулаком и выслан со всей семьей в Чердынь. По строению мозга и складу характера В.Ермаков должен был стать величайшим физиком-теоретиком XX века. Умер от голода в поезде 1 сентября 1930 г. Где похоронен, неизвестно.

ДАДИОМОВ ВЛАДЛЕН ИВАНОВИЧ. Родился 10 августа 1949 г. в Москве. Еще в школе начал писать рассказы. В 1970 г. отнес некоторые из них в журнал «Юность», но получил оттуда ответ, что его рассказы для печати не подходят. Однако продолжал писать. Давал читать некоторые из своих произведений товарищам, один из которых перепечатал рассказ «Буран», и копия этого рассказа была передана в районный отдел КГБ, куда в январе 1971 г. В.Дадиомов был вызван на беседу. Он не отказался от авторства рассказа, однако отрицал наличие скрытого антисоветского умысла в своем произведении. Был строго предупрежден о нежелательности и недопустимости продолжения творческой деятельности. Имея на руках больную мать и нуждаясь в образовании, на два года прекратил творчество, однако затем нарушил обещание и написал повесть «Долгий путь», которая была обнаружена при негласном обыске в его комнате.

Исключен из Технологического института за моральное разложение по рекомендации райотдела КГБ и после этого имел еще одну беседу в этой организации, опять поклявшись в том, что ничего более писать не намерен.

С 1973 по 1975 гг. работал помощником начальника смены на 2-й Мытищинской камвольной фабрике, записывал новые рассказы шифром и прятал в лесу. Расшифровка заняла около месяца после того как был выслежен и сфотографирован тайник. Признано, что шифр не имел целью передачу сведений за рубеж, а также установлено, что связей с западными корреспондентами не имеет. Однако, учитывая крайнее упорство, несмотря на неоднократные беседы, В.Дадиомов направлен на обследование в Институт Психиатрии и признан страдающим шизофренией на почве гипертрофированного творческого позыва. Оставлен на излечении в Институте сроком на полгода. По завершении курса лечения и последующей беседы с сотрудниками КГБ окончательно отказался от сочинительства. Характерно, что даже вид напечатанного текста вызывает у В.Дадиомова спазмы и рвоту. Жив, здоров. Как гений умер 16 августа 1975 г.

Булычев Кир. Поход на стадион.

К.Булычев.

Поход на стадион.

Я решил отыскать истину на Олимпийском стадионе.

Для этого в одно из последних воскресений ушедшего года, утром, я вышел из станции метро "Проспект Мира" и, влившись в ручеек людей с пустыми рюкзаками, тележками и сумками, двинулся подземным переходом мимо киосков с кроссовками и пивом к громаде крытого Олимпийского стадиона, под трибунами которого по субботам и воскресеньям проходит самый большой и представительный в Москве базар и где, в частности, приобретают книги лотошники, оттого-то и привозят туда книги зачастую машинами, а уносят в мешках. Да и стоят книги процентов на тридцать, а то и более дешевле, чем у станции метро или на вокзале.

Именно там, как мне показалось, лучше всего приглядеться к тенденциям в нашем книгоиздательстве, в частности, к тенденциям в издании переводной фантастической литературы.

Такое стремление возникло у меня оттого, что, проводя разборку старых бумаг, чтобы выкинуть их и освободить место для бумаг новых, я натолкнулся на текст какой-то забытой статьи, где ее автор (то есть я сам) стенал по поводу невозможности для нашего читателя познакомиться с истинным состоянием дел на американском книжном рынке, выражал надежду на то, что когда-нибудь цензурные рогатки исчезнут, и мы все - фантасты всего мира, объединяйтесь! - стройными рядами создадим массу шедевров и будем при том дружить домами.

До чего же я (и мои коллеги) был наивен! Вот уберите преграды - и все тогда станет замечательно! И в литературе, и в кино.

Мне (нам) казалось, что в будущей, свободной России читатели осилят десятки значительных, умных, талантливых романов Филипа Дика, Урсулы Ле Гуин, Силверберга, Старджона, Болларда, а наши собственные Платоны, скинув бремя идеологических оков, разразятся томами, которые оставят далеко позади не только Стивена Кинга, но и Курта Воннегута сотоварищи.

Свобода наступила и оказалась совсем иной.

Первой рухнула кинематография. В новых условиях фантастика оказалась продюсерам не по карману. Если не ошибаюсь, то в последний раз мы увидели космический корабль и чужую планету глазами Юрия Мороза в "Подземелье ведьм".

Но ведь космический корабль или антиутопичный город стоят не дороже, чем мир победившего социализма, если оба напечатаны на той же машинке. Но никакой буйной поросли не возникло, и в литературе никаких крупных талантов не появилось на свет. Я могу назвать лишь одного писателя высокого класса Пелевина. Правда, некоторые хорошие реалисты обратились к фантастическому осмыслению мира и в том преуспели - Горенштейн, Петрушевская, Рязанов... Но явления под названием "свободная фантастика" не возникло.

А что возникло? В кино все ясно - произошло то, что происходило в любой слаборазвитой стране: американское кино, в первую очередь, массовое, примитивное, профессионально и энергично сделанное, сродни поп-музыке, четко настроенное на музыкальный, нервный, физиологический ритм нынешнего подростка, в мгновение ока вышвырнуло с экранов наши отечественные потуги откликнуться не спеша на события в нашем обществе. Экологические ниши, оставшиеся для родных режиссеров, оказались довольно мрачными: чернуха с порнухой. Так что в кино процесс пожирания нас был скоротечен, но это не означает, что наше отступление бесконечно.

Характерный пример для меня - заказ, с которым обратились англичане к нашему "Союзмультфильму", на создание серии фильмов по пьесам Шекспира. Заказ был выполнен и англичан удовлетворил. Казалось бы - странно: наши телевизионные программы буквально набиты американскими и схожими мультфильмами. Дети сидят - не оторвешь, взрослый включил - не оторвешь.

Но в мире профессионалов знают, что все равно уровень наших мастеров (не потока, а индивидуальностей) выше, чем в любой иной стране.

За последние месяцы мне пришлось увидеть несколько наших новых фильмов (случайно - в прокате-то их не увидишь), и я убежден, что они куда индивидуальное американской продукции. Они пока не могут с ней соперничать. Но они могут выкроить себе солидное место не только на экранах нашей страны, но и всего мира. Потому что есть аудитория для ансамбля "Рики-тики" и для Бостонского симфонического оркестра. Они разные.

А у нас получилось так, что из-за слишком долгого нахождения маятника в крайне правой точке дуги он так резко сместился влево, что середину миновал, не задерживаясь. Только относиться ко всему этому следует без истерики, в поступи истории не усматривать интриг злодеев и инородцев.

Разочарование, постигшее меня, когда обнаружилось, что в Свободной России не возникло десяти Стругацких и дюжины Азимовых, имеет объяснение, схожее с тем феноменом, что случился в кино.

Что кушал (интеллектуально) мой младший современник в области фантастики? Оскопленного Беляева, ископаемого Жюля Верна, верноподданного Казанцева, глубокомысленного Ефремова, некий приложимый к ним набор безликих молодогвардейцев и, если уж повезет достать, книжку Стругацких, которые требовали от читателя не столько соучастия в приключении, как размышления. В целом набор продуктов вовсе не давал желаемого наслаждения и соответствовал набору продуктов в любой области нашей жизни, включая продовольственные магазины - ты можешь прийти и купить один сорт дурной "Любительской" колбасы, один сорт сыра с громким названием "Российский" и постоять в очереди за настоящим мясом второго сорта.

Ты имел все, что нужно рабу, и еще пол-литра, а рабовладелец имел к тому же списки, по которым раз в месяц выписывал себе роман Пикуля или Голсуорси. Начальство полагало, что это и есть почти идеал, а полный идеал наступит, когда Пикуля хватит на всех, к чему надо стремиться, но не поспешая, чтобы народ не распускался и чтобы не исчезла разница между владельцем коммунистической фазенды и рядовыми неграми.

Что произойдет на самом деле, когда рухнет коммунистическая империя, не подозревал никто, даже самые умные, даже в самой узкой сфере, где, казалось бы, были доками. Свобода представлялась увеличением наличности с прибавлением запрещенного. То есть одним - много Пикуля, другим достаточно Стругацких.

А вот что случилось: как только оказалось, что можно (и выгодно) печатать переводные книги, рынок начал стремительно насыщаться Анжеликой в различных постелях, "Унесенные ветром" обогнали по тиражам сочинения Ленина и Пушкина, а в фантастике возникли совершенно иные, нежели можно было предполагать, имена: Гарри Гаррисон и Эдгар Берроуз (как в детективах: Чейни, Чейз и Спиллейн) - то есть пища прежних лет была отвергнута публикой.

Публика захотела простого, как мычание. Оказались не нужны нам намеки и аналогии, размышления и трезвый взгляд в будущее. Читатель потребовал сказку, воплощенную в железном кулаке Терминатора. Умение вышибить пяткой зубы у косоглазого врага в стиле борьбы "у-ку-шу" вызывало восторг у будущих рэкетиров, наемников, борцов за свободы чужих народов и так далее.

Только не думайте, что я хочу обидеть великую армию отечественных читателей. Определялась эта волна более поставщиками, чем потребителем. Наиболее истосковавшийся по чтиву, которое соответствовало бы рок-концерту и "Ниндзя-душителю", потребитель получил Чейза и Берроуза.

Читатель, отрезанный ранее от "крутого" чтения, от эротической мелодрамы - и потому любознательный к запретным яблокам, также не без удовольствия сменил Пикуля на Анжелику, Юлиана Семенова на Жапризо и Рекса Стаута, не чураясь Яна Флеминга и, уж конечно, того же Гаррисона.

Качание маятника показалось ревнителям старины страшной угрозой существованию России - послышались консервативные голоса, требовавшие запрета всего - от аэробики до конкурсов красоты, от сомнительных календарей до слова "эротика". Еще недавно мы громко жалели Америку, которая погибает и никак не погибнет (помните?) от разгула насилия, порнографии и линчевания негров. Теперь мы охладели к неграм, а по разгулу насилия, оказывается, давно обогнали весь мир, только раньше делали вид, что насилия у нас нет, а дети рождаются в капусте.

Эти объяснения моему походу на Олимпийский стадион понадобились мне для того, чтобы написать умеренно оптимистический опус о том, что маятникам свойственно качаться, пока они не придут в состояние равновесия.

Присматриваясь к положению дел на книжных лотках в городе Москве, а также в Питере, где я был недавно, я подумал: а не достиг ли маятник крайнего положения? Не накушались ли мы принцессами Марса? Основания для таких надежд давали мне и объявления в последних номерах "Книжного обозрения". Все меньше обещают нам Чейза и Берроуза. Зато объявляется подписка на 200 томов лучших книг мировой литературы.

Я видел на днях, как энергично очередь раскупала на улице томик Пушкина, а вчера позвонил мне один господин и спросил, не пожелаю ли я участвовать в составлении библиотеки "Лучшие произведения XX века" в сорока томах и собрать для нее лучшие фантастические повести. Это же интересно!

И вот, когда я побродил среди стопок, пачек, груд книг в полутемных подземельях Олимпийского, мой оптимизм еще более укрепился.

И по крайней мере двумя выводами из моего похода на стадион я могу поделиться. Во-первых, резко расширился не только количественный, но и качественный состав переводимых американских и английских писателей, размежевание произошло по нескольким линиям. В частности, возвратились на рынок и торжествуют на нем классики, известные некоторыми своими произведениями, которые ранее считались идеологически невыдержанными.

Различные тома азимовского "фонда" в самых различных, порой сомнительных переводах соседствуют с последними опусами Кларка. Да что там - началось издание сразу двух собраний сочинений Саймака-в пяти и пятнадцати томах! Как славно - к американской фантастике возвратилось думающее крыло читателей, которых примитивность Берроуза и Нортон уже не удовлетворяет.

Но второй и не менее важный феномен заключается в том, что на рынке появились в значительном числе американские и английские писатели, неизвестные ранее. По разным причинам. И большей частью серьезные. Честное слово, мне радостно брать в руки сборник романов Филипа Дика, книги Урсулы Ле Гуин, Силверберга, Фармера, Энтони, Колина Уилсона, сложного К. Льюиса, недавно скончавшегося Фрица Лейбера - ну как будто попал в американский магазин!

Разумеется, возникает проблема авторских прав, которые далеко не всегда и всеми соблюдаются. Но мне представляется, что это не трагедия, а одна из особенностей нашей сумасшедшей российской жизни - попытки перехода в цивилизованное состояние. Получится попытка - и платить будем.

А пока идет насыщение информацией. Мы узнаем, что Брэдбери совсем не так однозначен, как нам давали его кушать, что Хайнлайн - не только романтик для подростков, а и мыслитель, что фэнтези - это не жанр, а целое направление в литературе, где вслед за великим Толкином идут теперь уже известные нам Муркок и Маккефри и сотни иных писателей.

И когда все утрясется, и маятник прекратит метаться, в нашем коллективном сознании уже утвердится определенная табель о рангах, близкая к действительности, а не искусственно созданная цензорами и редакторами. Так что прошу наших коллег в США не обижаться. По-моему, важнее, что вас читают. А платят у нас сейчас писателям так мало, что при переводе на ваши, "империалистические", деньги вам как раз хватит долларов, чтобы прислать переводчику новую книжку.

К тому же вы, коллеги, способствуете своим присутствием повышению нашего профессионального уровня. Я не шучу. Ведь должно же прийти к господству в нашей фантастике поколение рубежа XXI века. А то будем как прежде вариться в своей каше и качаться на маятнике - вправо-влево!

Вполне свежий и огорчивший меня пример такого качания я и хочу привести в заключение.

В свое время несколько лет назад в Союз писателей РСФСР пришло письмо от Иркутской писательской организации, подписанное ее секретарем Борисом Лапиным, с требованием изгнать меня из Союза (в котором я никогда не состоял, потому что, в частности, не разделял идей Союза), ввиду того, что "Кир Булычёв - человек неизвестной национальности, окруживший себя людьми одной, всем известной национальности".

Я цитирую точно, это письмо видели десятки человек. Я помню, как развеселило это письмо Аркадия Стругацкого, который сказал: "Утешься, ты же Булычёв по матери".

Тогда маятник находился в самом правом положении, прогрессивная общественность помалкивала и мужественно прогуливала основополагающие и осуждающие собрания в родном Союзе писателей, а правая - писала доносы в классово близкие органы: "Мы знаем, на что намекает Булычёв, когда пишет, что над Красной площадью плыли тяжелые темные тучи". Я намекал, честно говоря, на дождь, а редактор Фалеев из "Молодой гвардии" на что-то другое.

Но тут грянула перестройка, и маятник резко пошел влево. То же издательство, та же редакция тут же выпустила сборник критических статей, в одной из которых находилось обращение ко мне: так как я дитя застоя и его певец, то я должен отказаться от докторской степени, если во мне сохранились жалкие остатки совести.

Но ведь правый и левый радикализм - родные братья, и по мере качания маятника их уже не отличишь друг от друга. Не успел я привыкнуть к тому, что воспевал застой, когда молодогвардейцы нищенствовали, разоблачая брежневскую мафию, как тут же получил маятником с другой стороны - на днях Арбитман из Саратова объявил в "Независимой газете", что я - вот именно! певец застоя, и состою в друзьях правых сил, и даже отдаю свои жалкие рассказики "на грани фола" в эти самые рупоры реакции. Вся концепция разоблачения покоится на рассказе, который был опубликован в библиотечке "Огонька", а через несколько лет без моего ведома перепечатан "недостойным" журналом, которому моя дружба с "Огоньком" не казалась преступлением.

...Возвращался я со стадиона, обремененный хорошими американскими книгами, и очень надеялся, что вместо того, чтобы выхватывать друг у друга микрофоны, мы сядем работать - благо, есть с кем соревноваться.

Булычев Кир. Предисловие к сборнику 'Человек, который ищет'.

Кир. Булычев.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

К сборнику ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ИЩЕТ.

Законы развития литературных жанров нельзя считать исследованными. Возьмем, к примеру, фантастику. Еще совсем недавно фантастические романы, рассказы, киносценарии появлялись главным образом в США. Чуть ли не ежедневно на прилавках американских магазинов можно было увидеть все новые и новые яркие томики фантастики. Только ежемесячных журналов, посвященных фантастике, насчитывалось более тридцати. Существовало множество клубов любителей фантастики, созывались конференции, вручались премии. И, надо признать, в пятидесятые годы было создано немало очень хороших книг, имена лучших американских фантастов получили мировую известность.

И вдруг к началу шестидесятых годов этот широкий поток стал быстро иссякать. Тому много причин. И отход одних крупнейших писателей от активной работы (Азимов, Шекли) и смерть других (Каттнер, Корнблат), отчего лишенная блистательной вершины гора американской фантастики обнажила свое в общем-то довольно серое и однообразное нутро, в котором господствовали ремесленники. К тому же ослаб и интерес американского читателя к собственной фантастике. Неожиданно для среднего американца, мало осведомленного о действительном положении вещей в мире, Советский Союз захватил первенство в освоении космоса. А ведь американская фантастика десятилетиями прививала читателям уверенность, что космос - это большая Америка, в которой вряд ли останется место другим странам и народам. Были и другие причины. Но в любом случае факт остается фактом - в последние годы американская фантастика перестала безраздельно господствовать в фантастике мировой.

Значит ли это, что и мировая фантастика тоже сделала шаг назад? Нет. Этого быть и не могло. Ведь во всем мире интерес к фантастике непрерывно растет. Это - особенность нашего века. Вчера умами владели физики, сегодня - генетики и социологи.

Завтрашний день приходит в нашу жизнь быстрее, чем мы того ожидали, и фантастика, моделируя этот завтрашний день, стараясь объяснить его, нащупать еще неразличимые пути в него, с каждым днем становится нужнее миллионам читателей. К ней обращаются в поисках ответов, в ней ищут героев, способных победить непобедимое и решить неразрешимое, в ней пытаются найти пути к мечте...

К концу пятидесятых годов относится начало бурного развития фантастики и в нашей стране. Именно тогда пишут свои первые рассказы и повести Стругацкие, Днепров, Альтов, Гансовский, Парнов и Емцов. Чуть позже к ним присоединяются Варшавский и Шефнер, Громова и Абрамовы. Изменяется и отношение к жанру. Писатели, известные реалистическими произведениями, уже не чураются слова "фантастика". Пишут Тендряков, Гор, Соколова, Амосов, Каверин, Гранин.

Расцветает фантастика и в других странах. Польша, Япония, Италия, Чехословакия, Румыния... В десятках стран начинают выходить книги своих авторов, ведь мечта не подвластна унификации, а фантастика полемична и неспокойна.

И даже в стенах форпоста, недавно такого могучего, - в США, признанием гибели монополии явилось рекламное объявление о том, что с 1968 года там начнет выходить журнал научной фантастики "Интернешнл", состоящий из переводов с русского, итальянского, немецкого, польского, болгарского языков.

Да, и с болгарского. А ведь если судить по возрасту этого жанра, то Болгария удивительно молода. Там все пока первое. И первый сборник фантастических рассказов - первая проба пера первых фантастов. И первый роман Райкова и Данаилова. И первый конкурс фантастики издательства "Народна младеж"...

Разумеется, когда мы говорим о молодости болгарской фантастики, нельзя понимать ее как родившуюся вчера и лишенную корней в прошлом. Болгарская литература настолько богата и талантами, и традициями, что в ней без труда можно отыскать истоки современной фантастики.

Еще в 30-е годы появились романы Д. Георгиева, 3. Среброва. В сороковых годах к фантастике обратились два крупных болгарских писателя - Елин-Пелин, написавший роман "Ян Бибиян", и Светослав Минков, который создал ряд фантастических рассказов.

Однако фантастика прошлого отлична от фантастики современной. Тогда это был метод борьбы с официальной идеологией, тот эзопов язык, с помощью которого писатели выражали свое отрицательное отношение к мрачной действительности.

В данный сборник включены два рассказа Минкова, которые позволят читателю получить представление о предтечах болгарской фантастики.

В то же время научная фантастика, как обширная и популярпая отрасль болгарской литературы, родилась совсем недавно и, повторяю, ее отличительная черта - молодость. И все-таки, несмотря на молодость болгарской фантастики, настоящий сборник не может претендовать на первооткрывательство. Наши читатели уже знакомы с болгарскими фантастами и по их рассказам, которые печатались в нашей периодике, и по болгарским изданиям на русском языке. Рассказы Димитра Пеева получили премию на международном конкурсе фантастики, организованном журналом "Техника молодежи", и были опубликованы в сборнике премированных произведений. Несколько лет назад болгарское издательство "Профиздат" выпустило на русском языке книгу основоположника болгарской фантастики Здравко Среброва "Роман одного открытия", а совсем недавно на книжных прилавках Москвы появилась повесть Райкова и Данаилова "Планета под замком".

Наш сборник тоже относится к разряду "первых". Он - первый сборник болгарских фантастических рассказов, изданный в Советском Союзе, он впервые знакомит наших читателей с некоторыми интересными именами в болгарской литературе; большинство произведений, напечатанных в нем, впервые переводится с болгарского.

Составителям пришлось немало потрудиться, прежде чем сборник принял ту форму, в которой он вынесен на суд советских читателей. Молодость болгарской фантастики совсем не означает, что ана бедна, что ряды ее авторов редки, а рассказы и повести малочисленны. В этом отношении она чем-то сродни нашей, советской фантастике. Она расцвела сравнительно быстро, но расцвет этот был бурным.

По крайней мере три болгарских журнала регулярно знакомят читателей с новинками болгарской фантастики - это "Наука и техника за младежта", "Пламык" и "Космос". Издательство "Народна младеж" выпускает многотомную библиотеку приключений и научной фантастики. Издается фантастика в Варне и Пловдиве. Не все эти книги и рассказы равноценны. Порой у молодых писателей не хватает мастерства и опыта, порой в фантастику приходят случайные люди, строящие свои книги по готовым и изрядно надоевшим шаблонам. Но это неизбежные издержки производства. Объем и уровень болгарской фантастики таков, что при составлении сборника основная проблема заключалась не в поисках стоящих рассказов, а в необходимости отказаться от целого ряда произведений, в необходимости определить, чем же можно пожертвовать, чтобы, не превышая установленного объема, как можно более полно и разнообразно представить все лучшее, что создано к сегодняшнему дню в Болгарии.

В сборнике - двадцать шесть рассказов. Авторов - тринадцать. Тринадцать индивидуальностей, тринадцать мечтателей, тринадцать точек зрения на сегодняшний и завтрашний мир. Это двадцать шесть картин, рассказывающих о далеких планетах, трудных путешествиях, загадочных открытиях, поисках исследователей, о жертвах и подвигах.

Димитр Пеев принадлежит к старшему поколению болгарских фантастов. Это определение в высшей степени условно, так как и возраст писателя, и его стаж в фантастике не дают никаких оснований отнести его к старикам. И все-таки Пеев был одним из первых писателей, обратившихся к жанру научной фантастики в Болгарии, немало сделавшим для ее развития. Он оказал поддержку многим начинающим фантастам. Будучи по образованию юристом,

Димитр Пеев пишет и детективы, работает главным редактором одного из журналов (среди болгарских фантастов немного писателей-профессионалов, для подавляющего большинства фантастика - вторая профессия).

Лет десять назад в Советском Союзе был проведен международный конкурс на лучший фантастический рассказ, в котором вместе с нашими писателями приняли участие и фантасты социалистических стран. Среди премированных был рассказ Димитра Пеева "Волос Магомета". Любители фантастики, наверно, помнят его, те же, кто не интересовался фантастикой в то время, с удовольствием прочтут рассказ впервые. С момента написания этого рассказа фантасты не раз обращались к теме множественности обитаемых миров, к теме связи с другими, возможно, обогнавшими нас цивилизациями. Тогда же этот рассказ явился одним из "первооткрывательскнх" произведений. Фантастика выходила в необъятный космос, смело ломала рамки "ближнего прицела" и распахивала двери для смелых фантазий наших дней.

К старшему поколению писателей (опять же определение условное) относится и известный болгарский писатель Павел Вежинов. Советские читатели знакомы с его приключенческими романами. Фантастика не занимает в творчестве этого писателя большого места, но увлечение ею не миновало и его. Рассказ Вежинова "Однажды осенью...", который помещен в нашем сборнике, как бы продолжает и развивает мысли, положенные в основу рассказа Димитра Пеева. Утверждая множественность проявлений разума во Вселенной, Пеев не дает своему герою встретиться с этим разумом, он только показывает наше прошлое глазами гостя. Павел Вежинов делает следующий шаг. Он знакомит героя с пришельцем из космоса. Его пришелец представитель далеко обогнавшего нас общества. Он может управлять гравитацией, может исцелять, читает мысли. В то же время он не отделен от человека непроницаемой стеной собственного величия. Он - это наше будущее, по будущее, которого мы достигнем только собственным трудом, без помощи "добрых пришельцев".

Совсем иным предстает перед нами Светослав Славчев. Доктор Славчев (фантастика для него тоже вторая профессия) приверженец другого направления в фантастике. Его интересуют в общем-то наши современники, перенесенные в необычные условия, поставленные перед этическими и моральными проблемами, которые возникают при столкновении с необычайным. Будущее это фон, на котором проверяется на прочность Человек.

В рассказе "Последнее испытание" герой, испытывая робота, выходит за предписанные инструкцией рамки, сам выдерживая куда более серьезное испытание. Практически в каждом рассказе Славчева содержится ясно выраженная мысль, обязательно связанная с сущностью гомо сапиенс, с целью его бытия, его будущим. Славчев еще только начинает свой путь в фантастике, но уже сейчас очевидно, что он в ней человек не случайный. Это писатель, которому есть что сказать и который, надо думать, еще многое скажет.

Казалось бы, ничем не похож на Славчева Антон Донев. Донев шутит, смеется, порой зло, порой добродушно. Вулканолог Грау погиб в вулкане на четвертый год пребывания в лаве история невероятная, как невероятна и причина его смерти. Адам и Ева - космонавты и сегодня живут где-то в Бразилии. Невероятно и смешно. Профессор Шмидт решил устроить из четвертого измерения концлагерь. Ему бы только оттуда выбраться... Инженер Трыпчо Д. чуть не построил второй этаж Балканского полуострова, Атлантида погибла, потому что дважды два - четыре, а сотрудники института научной фантастики чуть не умерли с голоду в полном составе, потому что никто не мог изобрести спичек.

Но за парадоксальными, невероятными и нелепыми ситуациями, так же как и в рассказах Славчева, - люди, реальные характеры, поставленные на первый взгляд в нереальные условия. Если Славчев, исследуя человека в фантастическом окружении, ищет и находит в нем сегодняшнего человека и сегодняшний героизм, то Донев также пишет о сегодняшнем человеке. Только он, где мягко, а где и зло, борется с его недостатками, с его слабостями и даже с его преступлениями.

Фашист профессор Шмидт сегодня жив. Только, к счастью, он но добрался до четвертого измерения. Трыпчо Д. сегодня заседает на каком-то конгрессе, а в шумихе погибает его изобретение. И очень часто мы забываем о спичках, создавая паровоз. Рассказы Донева - притчи, но притчи сегодняшнего дня, облеченные в форму фантастического рассказа. Они написаны для того, чтобы, посмеявшись над ними, читатель задумался...

Васил Райков любит остроту и оригинальность сюжета. Он изобретателен, и рассказы его интересны. Он не похож ни на Пеева, ни на Славчева, ни на Донева. Инопланетный робот заточен в маленьком каменном храме в глуши бирманских джунглей. Племя охотников поклоняется ему как божеству. Он, присланный с мирными целями на нашу планету, оказывается для горстки людей источником трагедии. И этот трагический парадокс может решить только современная наука. Это - рассказ "Встреча во времени". Совсем иной и по теме и по настроению рассказ "Ночное приключение", пародия на "черную фантастику", но рассказ печальный и горький. Горечь эта сконденсирована в последней его фразе, превращающей плутовскую пародию в философский этюд.

Оригинальность рассказов Райкова не подменяет и не заслоняет главного - того, что роднит произведения Райкова с другими работами болгарских фантастов, с их человечностью и актуальностью.

Нет смысла останавливаться на всех рассказах сборника. Стоит перевернуть страницу - и они перед вами. Цель этого предисловия - не пересказывать то, что лучше скажут сами болгарские писатели, а в том, чтобы поделиться с читателями собственными, возможно порой субъективными и спорными, соображениями о них, о болгарской фантастике вообще. И не делать окончательных выводов. Каждый, кто прочтет эту книгу, отлично сделает их сам. В заключение мне хочется только сказать несколько слов об авторе, рассказы которого мне, пожалуй, понравились больше всего.

Выбор такого рода нелегок, и тем не менее он неизбежен. Несколько десятков, может быть, сотни тысяч человек прочтут эту книгу и каждый сделает для себя подобный выбор. Один предпочтет достоверность Пеева, другой - романтичность Славчсва, третий - умный юмор Донева. Я люблю рассказы Недялки Миховой, один из которых - "В бурю", помещен в нашем сборнике. Этот рассказ, как и не вошедший в сборник рассказ "Неизвестное", близок по духу фантастике Станислава Лема. В них мы встречаемся с загадками, которые пока решить не в силах, но которые мы обязательно решим со временем, потому что мы хотим это сделать, должны это сделать и, значит, сможем сделать. Несколькими штрихами, одним-двумя поступками показывает Михова своих героев. И вот мы уже знаем их, проникаемся их мыслями, понимаем их...

Двадцать шесть произведений, тринадцать авторов. Возможно, в следующем сборнике их будет больше. В любом случае следующая встреча с болгарской фантастикой состоится, и она стоит того, чтобы ее ждать... Залогом тому наша первая встреча.

Кир. Булычев.

Кир Булычев. Раскопки курганов в долине Репеделкинок.

В 60-е гг. я написал немало псевдоархеологических статей и отчетов. Среди них были и забавные. Большинство потерялось — один, к сожалению, не самый смешной, я отыскал. Стилистика и терминология соблюдены точно. Из ежегодника «Археологические открытия 2073 года». Издательство «Наука», Большая Москва, 2074 г., стр. 5786. С.А.Манина, А.С.Мечникова, М.А.Полековский, П.А.Шопен, А.С.Пеляков, И.В.Дурейко, В.А.Можедуров.

Сирианская экспедиция Института Археологии Солнечной системы совместно с Центральным советом Сирианского общества охраны памятников продолжала раскопки группы курганов эпохи пластмасс на левом берегу Стикса и исследовала курганные могильники у оз. Комаворо в долине Репеделкинок. на планете Х.

В трех курганных группах раскопано 29 насыпей с 67 погребениями разных периодов пластмассового века, которые сопровождались обычным инвентарем. Впускные погребения относятся к культурам поздней пластмассы и сопровождаются пластиковыми бляшками с пуансонным орнаментом и бусинами из зубов ископаемых литературоведов.

Значительный интерес представляет группа курганов у оз. Комаворо с трупосожжениями XXIII в. местной эры. Предварительно курганы можно отнести к племени борзописцев, могучему племенному союзу, объединившему временно под своей властью всю долину.

В кургане 12 открыто погребение знатного старого борзописца, которое сопровождалось полным набором наступательного вооружения. Пишущая машинка оббита золотыми фигурными пластинами со стилизованным изображением головы неизвестной птицы. Авторучка имеет брусковидное навершие и бабочковидное перекрестие. В массивном золотом перстне сохранилось отверстие для яда. Захоронение писателя сопровождалось погребением литературного секретаря, что обычно для крупнейших курганов долины. В боковых камерах обнаружились останки жен писателя. Жена N1: скорченный костяк на спине, ориентировка неустойчива, украшения из клыков домашних животных, скелет принадлежит женщине 80-90 лет. Жены NN2 и 3: соответственно определенные нами в 60 и 45 лет, находятся в камерах, перекрытых мощными бревенчатыми накатами, поделенных на ряд помещений, и сопровождаются довольно богатым инвентарем, включающим привозные предметы, украшения из створок раковин каури и фрагменты расписной гончарной керамики. В камере 4, где находился костяк жены N4, возраст 21 год, обнаружен набор золотых бляшек в виде свернувшихся змей, остатки импортных тканей, магнитофонов, стеклянных, платиновых сосудов для благовоний и т.д. Костяк находился в поврежденном состоянии, ввиду чего нами было высказано предположение о попытке выкрасть жену N4 во время совершения погребальных обрядов.

Захоронения писателей в исследуемой курганной группе сопровождаются, как правило, остатками колесниц с двигателями внутреннего сгорания. За одним исключением: в стороне от крупных курганов расположен небогатый могильник, в котором помимо, костяка автора, был найден целый скелет лошади, на черепе которой обнаружены стальные удила, бронзовый налобник, нащечники с петлями и дополнительные шоры, не позволяющие коню оглядываться по сторонам, а также складная лестница для подъема на спину. Характерной особенностью этого уникального погребения является то, что лошадь относилась к редко встречающемуся виду «летучих лошадей» или «пегасов». Из документов известно, что именно на «пегасах» воинственные члены этого племени совершали опустошительные набеги.

Последнее погребение, несмотря на явную скромность инвентаря, было ограблено. В грабительском ходу обнаружены орудия грабителей, принадлежавших по-видимому к племени критиков, — копировальная бумага, уздечка для пегаса, папка с пока не расшифрованными доносами, скрепки и т.д.

В будущем сезоне раскопки будут продолжены, причем основное внимание мы намереваемся обратить на курганы племени композиторов, среди подъемного материала на которых нами найден подержаный рояль.

Булычев Кир. Рождественская сказка.

Кир БУЛЫЧЕВ.

Рождественская сказка.

Предисловие администрации "Клуба ДС".

В последнее, в предпоследнее, в настоящее, а может, и в будущее время нашу прессу, литературу, радио и телевидение, а если честно, то и саму жизнь захлестнули статьи, репортажи, передачи, книги и действия самого что ни на есть ирреального, прямо-таки фантасмагорического свойства. Никого уже сейчас не удивит и тем более не испугает какой-нибудь экстрасенс с экстрасенсихой, колдун с колдуньей, гадалка и гадалк, хироманты и гуманоиды женского, мужского и среднего родов и тому подобная недостаточно чистая сила.

Люди науки и те, кто сохранил слабые воспоминания хотя бы о дистрибутивном законе, относятся к перечисленным лицам адекватно. Но для того, чтобы число "адекватистов" доросло до цивилизованной нормы, некоторые из них прибегают к наиболее действенным - художественным средствам, как, например, известный писатель и доктор наук Кир Булычев, рождественскую сказку которого мы предъявляем нашим читателям, одновременно поздравляя их с наступившим на нас Новым годом петуха.

Телевизор произнес сердитым голосом:

- Ушкин, ты что, новости смотреть не хочешь?

- Хочу, - отозвался я. - Только доем и приду.

Телевизор немного помолчал, затем возразил:

- Потом доешь.

- Потом остынет.

- Не пойдешь меня смотреть, сообщу. Ты меня знаешь.

Я проклял его последними словами, вышел из кухни в комнату и включил этот ящик.

В самом деле начинались последние известия.

Сначала международные новости: наши оставили Томск, но взяли почти весь Симферополь. Жуткая резня белых в ЮАР.

Вел программу экстрасенс Калюженко. Парфен Калюженко. Он все время пялил глаза, чтобы я не заснул. Я был не такой голодный, чтобы спать. И не такой сытый. В самый раз для телевизора. Потом показали, как жгут ведьму на Сахалине. Их там много развелось от радиоактивной воды. Ведьма сопротивлялась и предлагала себя в рабыни всем желающим. Но больше оказалось желающих поглядеть на ее агонию. Я обернулся к Василию. Василий не смотрел на экран. А там показывали чудо-ребенка. который испепелял взглядом всех желающих. Желающих не нашлось - привезли заросшего бородой седого демократа из тюрьмы, и ребенок его удачно испепелил. Потом пошли внутренние новости: конференция телепатов, которые молчали - обменивались неслышной информацией. Диктор тоже не знал, о чем они говорят. Потом показали дискуссию двух прорицателей, первый обещал землетрясение в Москве шестого сентября, а второй - извержение вулкана на Тверской примерно к концу июля. Мне стало жалко Тверскую. Потом показали, что делать со скептиком, если попадется в руки. Оказывается, сначала надо отрубить ему правую руку, потом левую, а если он не будет сопротивляться, то и голову. В студию привели скептика - внучатого племянника какого-то атеиста - и стали отрубать ему правую руку. Племянник, совсем еще юный, бился и вопил. Все хлопали в ладоши. В конце показали новости культуры. Премьеру телевизионного театра миниатюр "Сон в летнюю ночь". Там плясали сильфиды, обнаженные, но, как требуют приличия, в чадрах. В конце астрологи, супруги Догробы, дали прогноз погоды и жизни на завтрашний день. Они объяснили мне, что до десяти тридцати я не должен надевать носки, желательно идти на службу босиком, но не замочить левую пятку. В двенадцать двадцать меня ждет неблагоприятная встреча, от которой я должен спрятаться под столом, домой мне следует возвращаться ползком и ничего не есть на ужин. Мне показалось, что Василий вздохнул, хотя этого быть не могло. Мне очень хотелось выключить телевизор, но он не дался отъехал в дальний угол и бил меня маленькими голубыми молниями. Так что мне пришлось смотреть на пиршество вампиров, которые господствуют на второй общероссийской программе. Сначала они всем племенем сосали кровь у хорошенькой дикторши, пока ее не погубили, а затем перешли на малышей из капеллы мальчиков.

Только я обрадовался, что передача кончается, как телевизор сам переключился на московскую программу и известный колдун начал рассказывать, как избавиться от тещи. не оставляя следов, а затем другой, такой же, демонстрировал приготовление приворотного зелья из разных трав и пресмыкающихся.

После учебного часа началась комедия из жизни нечисти, телевизор стал сам по себе сыто похохатывать и забыл обо мне - я отступил от экрана и тут услышал, как кто-то скребется в дверь.

Давно никто не скребся ко мне в дверь, с тех пор как меня покинула графиня Нечипоренок. Я подошел на цыпочках к двери. Там продолжали скрестись и постукивать. Я подумал, что это может быть нечистая сила, сбежавшая с экрана. Теперь ее немало и в городе.

С тех пор как кончилась бумага для газет и книжек, как закрылись за ненадобностью школы, а за нехваткой электроэнергии - театры и филармонии, вся сила перешла в руки телевидения. Мне еще повезло - у меня телевизор попался старый, ленивый, увлекающийся. Он разрешал мне спать и даже выключался, пока я ужинаю или завтракаю. У других телевизоры новенькие, шустрые и ужасно строгие. Ни на секунду не дают себя выключать. А если выключишь - бьют током...

Я подошел вплотную к двери и приоткрыл ее. В дверь вполз человек, накрытый серым одеялом. Сразу и не догадаешься, что человек. Сначала решишь - ползет одеяло: мало ли зачем ему надо ползти. Теперь по улицам кто только не ползает. Все равно жрать нечего.

- Заходите. - сказал я, потому что хорошо воспитан. Мою маму сожгли на костре за то, что не хотела летать на шабаш, всего шесть лет назад, и я не успел забыть все, чему она меня учила.

- Нельзя. Я не хочу, чтобы он меня увидел, - прошептал в ответ мой гость. - Вы лучше пойдите и включите его на полную громкость. Тогда он нас не услышит.

Я пошел, включил телевизор на полную громкость. Теперь он нас не услышал бы, даже если будем кричать.

Человек откинул одеяло. Он был куда старше меня, лысый, глаз подбит, один ус меньше другого, седина натисках.

- Разрешите представиться, - сказал он. - Яков Мяков. начальник телевидения.

- Как же, - сказал я, - помню. Вы недавно интервью давали - представляли новую поросль вампиров спортивной редакции.

- Тишше! - умолял Яков Мяков. - Они везде. Они следят... Я вынужден притворяться, что и сам верю в черную и белую магию.

- Но у меня нечисти не бывает, - возразил я.

- Вот именно!

Яков Мяков сидел на корточках, прижавшись спиной к вешалке.

- Перейдем в санузел, - приказал он. - Он у вас совмещенный? Да? Пускайте воду в ванной.

В Якове Мякове, несмотря на его трагическое положение, было что-то полководческое.

Только я закрыл дверь в санузел, как в вентиляционном стояке зашуршало, решетка вывалилась и упала на пол, а из отверстия показалась черноволосая головка спортивной юмментаторши Жанны Акуловой.

- Вот мы и в сборе, - сказал Яков. - Начинаем совещание.

- Ко мне гости так не ходят, - заметил я.

- И давно у вас были гости? - спросила сверху Жанна.

- Вы же знаете, теперь никто никуда не ходит.

- Именно это нас к вам и привело, - сказал Яков Мяков.

Клубы пара поднимались из ванны и скрыли лицо Жанны.

- Прыгайте вниз, - сказал я ей. Мы с Яковом вытянули ее из трубы и поставили на пол. Жанна оказалась легкой, гибкой и упругой. Это мне понравилось.

- Нам нужна ваша помощь, Ушкин, - заявил Яков Мяков. - Власть на телевидении захватили черти, вампиры, астрологи, прорицатели, упыри и прочая нечисть.

- Завтра они покорят все государство, - добавила Жанна.

- Согласен, - сказал я. - Рад бы не смотреть на эту мразь, да телевизор сердится. Он у них на службе.

- Нормальные люди лишены власти и здравого смысла, - продолжал Яков Мяков. - Страна впала в ничтожество. На площадях пылают костры, вампиры безнаказанно пьют кровь в детских домах и даже губят новорожденных младенцев, ведьмы готовят ветчину из подающих надежды юношей, а русалки сексуально измываются над подростками.Не сегодня завтра рухнут последние остатки цивилизации. И тогда мир, вернется в первобытное состояние.

- Мы сами виноваты, - сказала Жанна Акулова, глядя на меня черными глазами.

- Конечно, вы сами, - согласился, я. - Я же помню, как это начиналось. Сначала вы проводили какие-то астрологические беседы, потом с экранов начали пялиться и вещать экстрасенсы и прорицатели, затем появились первые колдуны...

- Не надо, не надо! - прервал меня Яков Мяков. - Все это было до того, как меня назначили на пост начальника телевидения...

- В тщетной надежде. - подхватила Жанна, - остановить поток мистики и чернокнижья.

- Я был осажден в моем кабинете, - вздохнул Яков Мяков. - И даже сегодня я выбрался из него по веревочной лестнице.

- Которую я пронесла под юбкой, - объяснила отважная Жанна.

- Вы должны нам помочь, - воскликнул Яков Мяков, бросаясь мне в ноги.

Сделать это было трудно, потому что в моем стандартном санузле три человека размещаются с трудом, и если один из них начинает бросаться в ноги, то остальным приходится прижаться к стенам. Жанна даже взобралась на край ванны, и я разглядел, какие у нее стройные ноги.

- Как я могу помочь? - удивился я.

- А вы когда-нибудь задумывались, почему у вас в доме нет ни одного вампира или астролога? - спросила Жанна.

- Ни одного инопланетного пришельца или экстрасенса! - добавил Яков.

Он поднялся с пола, а я помог Жанне сойти с ванны.

В полуоткрытую дверь заглянул Василий, но я шикнул на него, чтобы вернулся в комнату, к телевизору, а то тот заметит мое отсутствие.

- А в других домах? - спросил я.

- Не валяйте дурака, Ушкин, - рассердился Яков Мяков. - Ваш дом в Москве единственный. И вы знаете, почему вас избегает нечисть!

Я не успел вновь возразить, как почувствовал щекой прикосновение горячих губ Жанны Акуловой.

- Милый, - шептала она, - подумай о детях с выпитой кровью, о жертвах полтергейста, о людях, замученных привидениями, утопленных русалками, обманутых экстрасенсами, разоренных гадалками! О тех, кто боится прийти в свой дом и скрывается в лесах. Подумай о будущем человечества, которое уже вынуждено отказаться от воздушных сообщений, потому что самолеты мешают летучим ведьмам, и закрыло школы, так как скопление детей привлекает толпы вампиров!

- Но как? - спросил я, растроганный доверием, которое мне оказывали такие важные люди.

- Так же, как ты сделал это у себя дома. Но только ты должен сделать это на Телестудии - центре, где гнездятся, размножаются и откуда распространяются по всему миру эти твари!

- Когда? - спросил я. Мне хотелось отсрочки. Мне было страшно.

- Сегодня, - сказал Яков Мяков. - Сегодня они все собираются в Телецентре, чтобы назначить решительное наступление на людей.

- Может, завтра?

- Дорогой! - Жанна жарко обняла меня. - Если ты совершишь подвиг, я твоя!

- Но я не из-за этого, - обиделся я. - Еще чего не хватало!

Яков Мяков тонко улыбнулся, полагая, видно, что победил.

Часы пробили девять тридцать.

Мы не стали говорить телевизору, что уходим - почти наверняка нечисть уже подключилась к нему. Мы взяли мой рыжий чемодан. Мы уходили по крыше - через чердак, затем между труб и телевизионных антенн. Когда мы спускались по пожарной лестнице в районе Маломосковской, нас заметил какой-то астролог, стоявший в халате на крыше соседнего дома и глядевший на звезды. Уже спустившись на асфальт, я увидел, как он, подобрав, полы халата, несется к телефону-автомату.

Яков Мяков .хотел его догнать и придушить, но возобладала точка зрения Жанны., которая предложила нам бежать дворами до развилки, а там между домами за кинотеатром "Космос".

Мы бежали, передавая друг другу чемодан, мы устали. Под ногами хлюпал мягкий мокрый снег.

Первый тревожный сигнал мы получили, когда увидели далеко впереди огни Телецентра. Похожее на светящуюся медузу привидение выплыло из-за угла и замахало короткими конечностями, чтобы испугать нас до смерти. Испугать нас оно не могло, но зрелище было отвратительным - сколько я этих привидений ни перевидал, никак не могу привыкнуть.

Мои спутники плюхнулись в снежную жижу и дальше ползли рядом со мной - у них не выдерживали нервы. Я бежал, тащил чемодан, отмахивался от привидения, которое вызвало на подмогу летающего экстрасенса, который вился надо мной и делал пассы.

Яков Мяков полз спереди и все забирал левее.

- Через главный ход нам не пробиться! - крикнул он. - Гляди, они все перекрыли, испугались, сволочи!

И в самом деле, у главного входа происходило мельтешение фигур и блеск каких-то предметов или фонариков. Жанна попала в глубокую лужу, и я вытащил ее. Притом еще раз убедился, что у нее очень красивые ноги.

- Скккколько временннни? - спросила она, стуча зубами.

- Без двадцати двенадцать, - сказал я.

- Они постараются остановить время, - сказал Яков Мяков. Он улегся в снег и был почти незаметен. - Но на Спасской башне у нас стоят пограничники, славные ребята, безработные, их так просто не возьмешь.

Толпа от главного входа неслась к нам. Хоть и было .темно, под светом редких тусклых фонарей мне были видны оскаленные пасти вампиров и светящиеся глаза Наблюдателей за летающими тарелками.

- А теперь за мной!

Распрямившейся пружиной начальник телевидения, надежда демократии. вскочил на ноги и кинулся к незаметной дверце в здании технических служб. Мы побежали за ним.

Наш рывок был неожиданным для нечисти, и мы успели захлопнуть за собой и запереть на засов дверь скорее, чем они нас настигли. Дверь сотрясалась от ударов и воплей, но мы уже бежали по коридору.

Через десять минут, миновав подземным переходом улицу, мы подбежали к пожарной шахте, ведущей на второй этаж, к кабинету Якова Мякова.

Первым по шахте карабкался Яков. У меня перед глазами все время двигались красивые ноги Жанны Акуловой. Чемодан оттягивал руку.

- Все в порядке, - сказал Яков.

Мы вылезли в коридор и бросились к его кабинету, и Яков отпер дверь.

Впрочем, он мог бы и не трудиться, не запирать ее. На диване вальяжно возлежала обнаженная прорицательница с книгой судеб, раскрытой на середине, и курила кальян, две старые цыганки играли в карты-тарроты на полу у стола, рядом с монитором корчился корень мандрагоры.

Яков прошел к селектору.

Включил его.

- Центральная? - спросил он. - Отвечайте!

На мониторе появилось взволнованное лицо моей любимой дикторши Танечки.

- Мы держимся из последних сил! - воскликнула она. - Где же обещанная помощь?

Тут. рука скелета вошла в кадр и зажала белыми пальцами ротик дикторши, которая потеряла сознание.

- Сколько времени? - спросил Яков.

- Без восьми двенадцать, - ответила Жанна Акулова. Она заметно дрожала.'.

- У нас нет иного выхода, как бежать в первую студию!

- Они могут отключить энергию, - предположил я.

- К счастью, они неграмотны и совершенно не разбираются в технике. Они даже полагают, что науки и техники не существует. Что свет горит сам по себе... - И Яков Мяков сдержанно засмеялся, хотя ему было совсем не смешно.

Меня не радовала перспектива снова бегать по коридорам, наполненным нечистью, но я видел свой долг в том, чтобы помочь родине вернуться к нормальной жизни. Семьдесят пять лет мы жили под властью оборотней, которые звали себя коммунистами, затем, после короткого периода демократии, снова угодили под власть оборотней - теперь уже настоящих. И они плодятся и плодятся, благоденствуя, как паразиты, на наших суевериях, страхах и надеждах. Недаром больше всего этих астрологов, экстрасенсов, прорицателей и вампиров крутится возле больниц - чем хуже человеку, тем лучше всякой кашпировщине...

Мы шли по коридорам телевидения. делая вид, что ничего особенного не происходит...

Вот шагает начальник Яков Мяков, якобы смирившийся с тем, что власть захватили упыри, вот идет обаятельная худенькая Жанна Акулова с новым мужественным поклонником, который несет в руке чемодан... Нас обгоняли сотрудники, каждый спешил по своим делам. Ведь на телевидении должны работать обычные люди, иначе остановятся машины, потому что нечисть не знает, как устроен паровоз. Навстречу нам шел черт высокого разряда, его ветвистые рога нависали надо лбом. Рядом с ним, оживленно щебеча, семенила пожилая брюнетка Джура, за которой хвостом бежали телохранители, порой открывавшие беспорядочную стрельбу. Поэтому нам приходилось перешагивать через трупы.

Мы уж решили было, что доберемся до пульта без приключений, но нечисть нас обманула.

Как только Яков Мяков открыл дверь, на нас со всех сторон накинулись упьфи и астрологи, вампиры и вервульфы, хищные русалки и предсказатели с желтой ватой в волосатых ушах. Руководила засадой гнусного вида ведьма, которая не вылезала притом из ступы и, за неимением метлы, размахивала половой щеткой.

Нас скрутили и поволокли на сцену, над которой сохранилась еще вывеска "Радуга народного творчества",

- Пускай все видят! - завопила ведьма. - Включите все программы! Вы меня слышите?

- Слышим, - грустно отозвались подневольные операторы и режиссеры.

- Включить систему Интервидения и Евровидения! Включить вольный город Брест! Пускай весь мир видит. что мы делаем с предателями и врагами великого мистического братства.

С правой руки на мне висела молодая русалочка, от которой сильно пахло тухлой рыбой, слева меня держал оборотень, который то начинал превращаться в волка, то спохватывался и вновь принимал человеческие черты.

Зажглись мониторы.

- В студии тишина! - закричал астролог из известной банды, которая по выходным дням выходила грабить интуристов на большую Смоленскую дорогу.

Ведьма грохнула ступой по сцене. Юпитеры повернулись к нам ослепительными рожами. Я знал, чувствовал. что студия буквально набита нечистью, которая сбежалась торжествовать гибель последнего человеческого начальника телевидения, несгибаемой Жанны Акуловой и меня - скромного оплота трезвых сил в мире безумия.

- Ровно в полночь, - вопила ведьма, - под моим руководством, на глазах миллиардов телезрителей мы коллективно растерзаем эту зловещую троицу!

Оставалась минута...

Жанна смотрела на меня.

- Как жаль, - сказала она тихо, - как жаль, что мы встретились так поздно.

- Мы еще посмотрим, - возразил я.

- Господа, товарищи, граждане! - закричал Яков Мяков, который и в такой момент оставался отважным и несгибаемым демократом. - Торжество темных сил ирреальности недолговечно! Люди победят! Вы все провалитесь в свои тартарары!

- Кончай их! - завопил возмущенный зал.

Громко и гулко ударили часы. Первый удар...

И тут под рев набегающей толпы я приподнял руку с повисшей на ней русалочкой и шмякнул этой русалочкой по голове оборотню; который вцепился в нее волчьими зубами.

Я отпрыгнул назад.

Я наклонился и открыл застежки чемодана.

Почуяв неладное, на меня накинулись вампиры, упыри и астрологи...

Но было поздно.

Часы ударили второй раз, третий, четвертый...

Василий, выпущенный из чемодана, взлетел на какую-то перекладину и громко, во всю свою мощную глотку закричал:

- Кукарекууууу!

Как громом пораженные, замерли вампиры, поникли русалки, ахнули лешие, задрожали экстрасенсы...

Пять, шесть, семь...

- Кукарреку! - торжествующе звучала победная песня Василия.

Мой герой и друг надежно охранял мою квартиру от нечисти, которая, как смерти, боится петушиного крика Теперь пришла очередь телевидения и всей моей прекрасной страны.

Восемь, девять, десять, одиннадцать...

- Кукаррреку! - в третий раз запел петух. И все они исчезли - и ведьмы, и прорицательницы, и гадалки, и колдуны, и упыри, и водяные, и кандидаты медицинских наук.

В зале было гулко и слишком пусто... Золотая заколка старенькой гадалки-акушерки блестела на полу.

Кто-то робко захлопал в ладоши. Наверное, кто-то из техников.

Жанна обернулась ко мне и спросила:

- Вы что делаете завтра вечером?

- Что прикажете, то и сделаю, - ответил я.

Петух слетел ко мне на плечо.

- Не переоценивайте своих достижений, Ушкин, - строго сказал Яков ;Мяков. - Борьба только начинается. Нечисть практически неистребима.

Булычев Кир. Чат с Булычовым.

Чат с Булычовым computerra.ru.

Слова "если" нет Юрий Сакун, уsакun@computerra.ru, 25.10.2000.

Вчера на сайте "Компьютерры" состоялся чат с Игорем Всеволодовичем Можейко, более известным как Кир Булычев. К сожалению, все, что говорил писатель, не удалось поместить в чат - ответы были довольно развернутыми. Поэтому сегодня мы публикуем полные ответы Игоря Всеволодовича на наиболее интересные вопросы.

Василий Щепетнев: Здравствуйте, Игорь Всеволодович! Впервые ваши рассказы я читал в "Химии и Жизни".Могли ли вы тогда, в семидесятые, представить, что при полной, пусть и "беспортошной" воле в России сможет стабильно существовать только один журнал фантастики? Какова, по-вашему, тому причина мало писателей или мало читателей? Или просто фантастике нужен свой Суворин?

Кир Булычев: Абсолютно согласен с тем, что говорит этот человек. Я сам об этом много раз думал. Я думаю, здесь есть несколько причин. Первая причина заключается в том, что когда мы полагали, что наступит свобода, будет много журналов и т.д., мы забывали о том (да и не знали, и не могли подозревать), что как только откроются "ворота" в них войдет массовая американская поп-культура. И оказалось, что наш читатель с большей охотой "кушает" американскую поп-культуру, чем Достоевского. Это для нас было обидно. Тем не менее, это тот факт жизни, к которому наша литература готова не была. Второе. Сегодня цена журнала фантастического и книжки в твердом переплете примерно одинаковая. Наш читатель предпочитает купить роман в твердом переплете, чем журнал. Психологически это я много раз видел. Но сейчас идет оживление и начали появляться снова журналы фантастики. Эта "вторая волна" связана с возвращением отечественных писателей, которые оттесняют западных. И пошли журналы. В этом году появилось два новых журнала: один называется не то "Звездный ветер", не то еже как: в Красногорске издается. А второй роскошный, называется "Фантом". Недавно я видел первый его номер. Он офсетный, он с комиксами: Но он, я боюсь, обречен на тяжелую жизнь: издатели его оценили в 60 рублей. Как он пойдет - пока не известно.

Василий Щепетнев: В романе "Операция "Гадюка" есть такие строки: "А жандарма делать президентом -- грех и гибель для Отечества. Жандармов в президенты никогда не избирают" Прошло всего ничего, и, полагаю, случись "всеобщие свободные выборы" президента не в 2000, а в 1953 году, Лаврентий Палыч вполне мог бы стать Первым всенародно избранным Президентом. А вы как думаете?

К .Б .: Хотя я всю жизнь играю в то, что в истории якобы существует слово "если", на самом деле этого слова нет. И когда мы придумываем историю со словом "если", мы, конечно же, в самом деле играем в наши игры без "если". Надеюсь, я выразился понятно.

Netsurfer: Ваши романы публикуются за рубежом? пользуются ли популярностью?

К .Б.: Они пользуются популярностью до 90-го года и публиковались, потому что 80, даже 90% печатались в Восточной Европе: Сейчас остались те страны, в которых возрождается интерес к русской фантастике. В первую очередь - это Польша, в которой сейчас нас активно стали издавать, в которой вообще положение с фантастикой лучше, чем у нас. Потому что если у нас журнал "Если" выходит тиражом в 10 тысяч, то у них журнал "Новая фантастика" тиражом в 70 тысяч. В этом году у меня вышло три книжки в Польше. Это очень приятно. А кроме этого, меня во всю печатает Китай, но денег не платит.

Ibusinessman: Интересно, гостю чата удается извлекать прибыль из собственного "брэнда "? То есть зарабатывать не только в рамках "основной деятельности". Или для людей прежней закалки такого рода вещи просто невозможны? Как тогда г-н Булычев относится к появлению телеканала "Дарьял-ТВ" при несомненной попытке сделать бизнес на известных именах авторов детективов?

К .Б .: Как говорится, no comment. Потому что я не помню сейчас случая, когда мне на брэнде что-то заработать. Если меня очень сильно зовут на телевидение, то когда я приезжаю, за мной присылают машину, а когда уезжаю, мне говорят: "автобусная остановка за углом". Этот тот закон, по которому я всю жизнь живу - и когда читал лекции, и когда работал в кино: Всегда.

Василий Щепетнев: Игорь Всеволодович! Сейчас фантасты нет-нет, а и забредают на территорию "сопливых" - так Михаил Успенский окрестил героев детективных сериалов. Например, Прашкевич пишет о "Быке", и т.п. ваша Кора Орват - тоже вызов "Бешеным", "Слепым", "Дембельнутым" и прочая?

К .Б .: Воспринимаю это уже как вежливое топтание ногами. Кора Орват, как ни странно, родилась совсем иначе. Я, если так можно сказать, устал сражаться с очень часто появляющимися статьями: "А почему Алиса, о которой вы пишете, до сих пор не выросла?" Я пишу о маске. Ведь что такое Алиса? Когда идет мама с дочкой и говорит: "Ой, я это, когда мне было восемь лет, читала". И она берет книжку, покупает, приносит домой и оказывается, что эта книжка о том, как у Алисы есть любовник, как она кончает университет и какие у нее сексуальные проблемы. Мама обижена, ребенок расстроен: Мне надо было выйти из этой тупиковой ситуации, и я придумал себе Кору Орват.

Netsurfer: Какое влияние на вас оказали (если вообще оказывали) бр. Стругацкие?

К .Б .: Оказали - в качестве человеческого примера. Профессионализм писателя меряется не той вершиной, которой он сумел достичь, а той планкой, ниже которой он не опускается. Для меня Стругацкие были люди, которые всегда были примером того, как высока может быть нижняя планка.

АреLsуn: Кир, а вы как и Бредбэри, пишите на машинке, раз у Вас нету компьютера?

К .Б .: Мое происхождение - журналистское. Начинал я писать как журналист на машинке. Не надо меня считать каким-то замшелым ретроградом. Просто машинка для меня удобнее. Это физиологический процесс - печатание на машинке. Я думаю с той скоростью, с которой я печатаю на машинке. Я ударяю по клавише компьютера с той силой, с которой я ударяю по клавише машинки. Когда я сажусь за компьютер и начинаю печатать, я бью по клавише с такой силой, что вместо одной буквы получается несколько. Жена у меня отлично работает на компьютере. Я - нет. Потому что даже когда я перевожу каретку, в это время я думаю.

Individ Vаsilу: Ответьте, как человек, занимавшийся переводами с иностранных языков: насколько тяжело передать смысл, чувства, переживания героев, которые описаны на другом языке?

К .Б .: Смотря, как описано. Редко попадается переводимый писатель того же уровня, что и ты. Если он значительно сильнее тебя, то ты его неизбежно низводишь до своего уровня, что бы ты ни делал. Есть, конечно, гениальные переводчики: А если у тебя в распоряжении дерьмо, то у тебя возникает жуткое желание подтянуть до своего уровня. Может, это не плохо: Бывают переводы, которые лучше, чем оригиналы. Просто для меня перевод всегда был трудным. Это так же как и работа с режиссером: найти своего режиссера невероятно трудно, это почти семейная проблема. Так же и найти своего автора, если ты переводишь, тоже очень трудно. Для меня, пожалуй, легче всего и приятнее было переводить Саймака. В то же время есть писатели, которых невероятно трудно переводить. Вот я люблю Стерджена, но переводить его невероятно для меня трудно.

Oldstager: Скажите, а поляки заплатили вам за "Витязей на перекрестке"?

К .Б .: Это еще тогда? Конечно. И лучше, чем у нас. У меня тогда в Польше больше выходило в печать, и "Витязи" сначала вышли в Польше. Но потом 95% этих денег взяла себе ВААП.

Ibusinessman: Скажите пожалуйста, как вы относитесь к современно фантастике, которой набиты все лотки? Вообще кажется, что раньше книг было мало, но были они - хорошие, теперь всего много, но покупать и читать не хочется... Отдельно хочется узнать ваше отношение к Пелевину. Как вы оцениваете творческую динамику этого автора?

К .Б .: Это очень большой вопрос, который требует длинного ответа. Мне очень трудно ответить на него коротко. Насчет книг и всего такого, это все равно, что говорить: "Раньше колбасы было мало, но она была хорошая". Ответить на этот вопрос нельзя, потому что он поставлен некорректно. Если у тебя есть голова на плечах, ты читаешь то, что тебе нравится, а не берешь с лотка все, что там лежит. Это касается и колбасы. Что касается Пелевина, то для меня это тот случай, когда человек уходит из фантастики, как бы из страны Фантазии, и переходит в страну Постмодернизма. И после этого он как бы на другой территории получает других знакомых, другие премии: Обычно обратно в страну Фантазию возвращаются редко. К Пелевину я отношусь очень хорошо. Полагаю, что он крайне талантливый человек. Но он не "мой" писатель - ведь бывает так. Есть писатели, которые в десять раз менее талантливы, чем Пелевин, но они "мои".

Ibusinessman: вам делали предложения разработчики компьютерных игр, например, в части использования персонажей, сюжетов, вашего имени. Что вы им отвечали и, если не обращались - но вдруг обратятся - как ответите?

К .Б .: Ради бога. Кто-то обращался, но просто потом уходило в песок и мне ничего больше не говорили. Периодически к тебе обращаются то разработчики компьютерных игр, то кондитерская фабрика с конфетами, то комиксы:

Oldstager: Кстати, и Василию заодно: я сначала прочел "Витязей" по-польски, а только потом т.н. "Марсианское зелье" в Мире Приключений. Честно говоря, был шокирован разницей.

К .Б .: Дело в том, что там разные финалы. Первоначальный финал мне самому не понравился. Мне первый советский, благостный финал не нравился, а другой я придумать не мог. А потом, спустя несколько лет, придумал.

Булычев Кир. Статья из будущего.

К.Булычев.

Статья из будущего.

Моя писательская молодость была связана с редакцией научно-популярной литературы издательства "Мир". Четверть века назад она располагалась по тому же адресу, в тех же двух комнатах на третьем этаже, что и теперь. Трудятся в издательстве по сей день и некоторые из редакторов.

Когда понимаешь, сколько лет прошло с того дня, как я впервые открыл дверь в кабинет заведующего редакцией Евгения Артуровича Девиса, приходит осознание того, что тогдашние незначительные и повседневно обыкновенные события уже принадлежат Истории. Иной вопрос - достойны ли они того, чтобы быть Историей замеченными?

И я подумал о том, что в будущем, когда наша фантастика обзаведется своим литературоведением, некто может написать статью об истории советской фантастики послевоенной поры, в которой найдется место и для абзацев об издательстве "Мир". Так что, опережая события и заглядывая в такое будущее (по долгу фантаста), я возьму на себя смелость процитировать некоторые отрывки из ненаписанной еще статьи, а лет через пятьдесят у вас будет возможность проверить, насколько точно я ее цитирую.

"...Советская фантастика, фактически исчезнувшая в тридцатые годы, когда само понятие альтернативного мышления стало ересью, с трудом возрождалась в послевоенные годы. Помимо причин социальных и психологических была к тому и чисто профессиональная причина. Дело в том, что советский писатель-почвенник мог творить всю жизнь, не обращая никакого внимания на то, что пишет, допустим, Джон Стейнбек о тяжелой доле американского фермера. Литература же фантастическая в силу своих особых связей с прогрессом, как технологическим, так и социальным, существовать в полной литературной изоляции не может. Всплеск советской фантастической литературы двадцатых годов питался не только событиями в нашей стране, корни ее уходят к Герберту Уэллсу, Чапеку, Келлерману - "новой волне", рожденной предчувствием первой мировой войны и ее последствиями. За последующие десятилетия мировая фантастика ушла далеко вперед, вышла в космос, осознала ужас атомной войны, подружилась с роботами и компьютерами, боролась с тоталитаризмом... Но нас это не касалось. Писатель, пришедший в литературу в 50-е годы, имел в своем "интернациональном багаже" тех же Жюля Верна и Герберта Уэллса, даже Чапека с Келлерманом издавали скудно, о Булгакове и Замятине не знал никто, а об Александре Грине принято было говорить лишь в разоблачительных тонах.

Но перемены в самом обществе, "оттепель" в государстве объективно помогали возрождению литературы и, в частности, ее наиболее актуальной и острой ветви - фантастики. И не следует забывать, что пионеры новой советской фантастики рубежа 60-х годов, такие, как Иван Ефремов, Стругацкие, оказались людьми высокообразованными, знающими иностранные языки и сумевшими в поисках новых путей не только осознать процессы, происходившие в нашей стране, но и использовать в работе опыт иностранных коллег. Постепенно в нашу страну начали все чаще проникать книги американских и английских фантастов, появились переводы Станислава Лема и осознание того, что мы живем на Земле не одни, что люди за границей тоже что-то умеют. Ведь читатели фантастики это не только и не столько подростки, ищущие приключений, сколько мыслящая часть общества: ученые, инженеры, интеллигенция.

Фантастика - не только художественная литература, это - пища для развития воображения, для творчества, стимул для поиска альтернатив прогресса. И потому нетрудно предположить, что как для общества в целом, так и для фантастики, как составляющей прогресса, выход на международный уровень был насущно необходим.

Но инерция в послесталинском государстве была еще очень велика. Спесивость осторожного чиновника правила литературой. Новое следовало пробивать. Порой с риском для собственной карьеры. Это не мог сделать издательский аппарат, должны были появиться индивидуальности.

60-е годы - время появления новой генерации не только писателей, не только читателей, но и редакторов. И мы можем сейчас, из нашего исторического далека, констатировать, что параллельно с возникновением в реалистической литературе "Нового мира", в театральном мире "Современника" в фантастике также появляются по крайней мере два центра. Первый издательство "Молодая гвардия", где под началом С. Жемайтиса собираются несколько редакторов - Б. Клюева, С. Михайлова, С. Митрохина, которые берут на себя смелость посвятить все свои силы изданию и "пробиванию" новой отечественной фантастики. Именно тогда и именно в "Молодой гвардии" выходят книги всех тех писателей, которые сегодня уже стали "старшим поколением" Стругацких, Полещука, Громовой, Гансовского, Биленкина, Войскунского и Лукодьянова, Альтова, Журавлевой, Савченко, Варшавского и многих других. Эта же редакция предпринимает издание многотомной Библиотеки современной фантастики, издания, с которым так и не сравнилось ни одно из последующих. В то же время Е. Девис возглавляет редакцию популярной литературы в "Мире" и с помощью таких энтузиастов-редакторов, как И. Хидекель и А. Белевцева, начинает выпуск серии "Зарубежная фантастика". Разумеется, в 60-е годы свой вклад в развитие советской фантастики внесли издательства "Детская литература" и "Знание", журналы "Химия и жизнь", "Знание - сила", "Техника - молодежи", другие почтенные издательства и журналы. Но для истории нашей фантастической литературы первостепенную роль все же сыграли "Молодая гвардия" и издательство "Мир".

Сегодня имена Азимова и Кларка, Саймака и Буля, Брэдбери и Шекли знакомы читателю не менее, чем имена Александра Беляева или Александра Грина. Но ведь для того, чтобы это случилось, нужно было эти книги, этих авторов найти, перевести, убедить руководство издательства, которое полагало, что если уж печатать фантастику, то только "научно-популярную", доказать, что высокая литература не помешает ученым читателям размышлять о прогрессе.

Шестидесятые годы заложили такой прочный фундамент для последующего развития советской фантастики, что даже в годы распространения на все сферы духовной жизни застоя и явной немилости к фантастике вернуться к прежнему изоляционизму уже не удалось. Правда, редакцию "Молодой гвардии" разогнали, сменив С. Жемайтиса на Ю. Медведева и уволив всех старых редакторов. Но издательство "Мир" выжило. Правда, последующий упадок коснулся и его, но, к счастью, коснулся в основном в количественном отношении. Число толстеньких, скромно изданных книг "ЗФ" резко сократилось, требования к "популярности" ужесточились. И порой просто диву даешься, как смогли редакторы "Мира" продолжать свое благородное дело.

Новый расцвет научной фантастики в издательстве "Мир" наступил в конце 80-х годов...".

На этом я прерываю цитирование будущей статьи. Последняя фраза вызывает у меня сомнение, правильно ли я ее прочел.

В этом году наступил, был скромно отмечен в печати и прошел славный юбилей - сотый том в серии "Зарубежная фантастика". Положение дел в издании зарубежной (и отечественной) фантастики в стране улучшилось. Теперь ее выпускают многие издательства, и далее, если идеи хозрасчета будут торжествовать, издания эти еще более расширятся. Но что касается лидера по этой части - "Мира", все не так просто. И тут есть несколько объективных факторов. Во-первых, ограниченность бумажных фондов заставляет советских ученых, заинтересованных в том, чтобы в издательстве выходило как можно больше современных переводных книг по всем отраслям науки, оказывать понятное и объяснимое давление на издательство с тем, чтобы оно сократило издание популярной и художественной литературы, - голод на информацию испытывают и генетики, и электронщики, и геофизики. И первой жертвой в этих требованиях оказывается, конечно, фантастика, которая попадает в одну рубрику с кулинарией и собаководством. Во-вторых, и в самом издательстве существует вполне объяснимое мнение: раз уж издавать фантастику, то такую, которая бы соответствовала марке "научного" издательства. Вот редакции и приходится, чтобы "соответствовать", идти на издание тематических сборников "математических", "астрономических" и т. д., что не всегда хорошо, потому что собирание такого сборника требует дополнительных усилий, привлечения порой случайных людей, которые приносят переводы "по теме". Да и требования художественные начинают отходить на второй план. К тому же (а это, в-третьих) планируются книги писателей тех стран, где фантастика никогда не была развита. Наконец, сказываются и финансовые соображения: ведь за произведения, вышедшие после 1973 года, мы должны платить в западной валюте. В таких случаях редакции предлагается обойтись книгой тридцатилетней давности... Так что проблем много, и проблем достаточно серьезных. Без их учета совершенно недопустимо обвинять "Мир" в том, что он уступает свои позиции, как это сделал в ряде своих статей в "Литературной России" и "Литературном обозрении" критик Вл. Львов, который с непонятным для меня озлоблением придирался к последним книгам из серии "Зарубежная фантастика", отыскивая в них переводческие огрехи и утверждая, что эти книги не представляют собой достойного чтения.

Мне хотелось бы, присоединившись к поздравлениям в честь выхода сотой книги издательства "Мир" в серии "Зарубежная фантастика", осознать это явление в историческом плане. Мне хотелось вспомнить о том, сколь много сделала эта серия для развития советской фантастики и становления сотен тысяч ученых в нашей стране. И мне очень бы хотелось, чтобы те мои уважаемые коллегии-ученые, которые ратуют за дальнейшее сокращение изданий в серии, вспомнили о том, как сами были моложе и любознательнее и сами охотились за новым переводом Азимова или Кларка, вспомнили, какие мысли и идеи генерировались в их умах в те дни. Зачем же лишать этого своих молодых коллег?

Так что я очень надеюсь, что последняя фраза "статьи из будущего": "Новый расцвет научной фантастики в издательстве "Мир" наступил в конце 80-х годов" - прочитана мною верно.

Булычев Кир. Человек современный.

Летом 1987 г. я был в Варшаве, на "Польконе" - Польском конгрессе любителей фантастики. Конгресс собрался в студенческом клубе "Стодол", гулком, обширном, многоярусном сооружении, в которое студенческая фантазия преобразила какой-то колоссальный сарай или подобное не менее скучное помещение. С потолка там свисали стулья, а старые автомобили выглядывали из углов, словно громадные мухи, попавшие в невидимую канатную паутину. Это был мир молодого вызова условностям и грубой, но по-своему логичной эстетики. Кипение конгресса подчеркивало необычность обстановки: в большом зале не гас экран - фильм сменялся фильмом; во внутреннем дворике за столиками, тесно уставленными чашками с кофе, горячо спорили ценители изящной словесности, нехотя уступая место книжному аукциону; в фойе протянулись ларьки, где клубы торговали своими журналами и книгами; взмыленные организаторы носились по лестницам либо вдруг слетались кучкой, сближали головы и срочно обсуждали неотложные и неожиданные проблемы.

Когда я попросил показать мне публикации клубов, на столике через минуту выросла метровая стопа журналов, газет и бюллетеней. Десятки клубов, не только воеводских или студенческих, но и творческих союзов при воинских организациях, научных институтах, заводах (хотя в основном это движение студенческое) одержимы благородным желанием помочь своим членам напечатать их творения. Проблема графомана, который терзает редакции своими рукописями, утратила в Польше свою остроту. Хочешь напечататься, хочешь испытать свой талант читателем - рискуй! Читатель в Польше квалифицированный, он в курсе "фантастических" дел не только отечественных, но и зарубежных.

И если государственное издательство не торопится перевести какой-либо нашумевший роман, эту задачу возьмет на себя клуб.

В Польше на душу населения фантастической литературы выходит в несколько раз больше, чем в нашей стране. Соответственно, условия работы польского писателя иные, нежели у нас: он находится в постоянном, ощутимом контакте с аудиторией, могучая общественная критика быстро откликается на любое новое произведение, оценивает его, рождая в писателях очевидное чувство ответственности за свой труд. В таких условиях исключена снисходительная и безответственная позиция: если фантастика - купят!

И второе: наличие активной инфраструктуры клубов и любительских органов печати способствует появлению новых имен и талантов. Этому же помогает и популярный ежемесячный журнал "Фантастика", штаб национальной школы писателей-фантастов и поклонников этой не учтенной древними греками музы.

Журнал делит обширную, "буржуазную" квартиру в центре Варшавы с журналом польских кинологов. Если не ошибаюсь, там пять комнат, увешанных картинами и плакатами, и полное отсутствие табели о рангах, формальной солидности, деления на ведущих и ведомых. Главный редактор, сам писатель, Адам Голлянек, может, и похож статью на главного, и возрастом вдвое, а то и втрое старше своих сотрудников, но он не более чем первый среди равных. И Лех Енчмык, создавший еще много лет назад лучшие в свое время сборники фантастики "Пути в незнаемое", большой авторитет в издательском мире, и другие, пусть немногочисленные, но знающие и, главное, все без исключения любящие свою работу и свою музу журналисты, переводчики и писатели, создают и берегут дух молодости в польской фантастике.

Эта фрагментарная и неполная картина состояния фантастики в Польше нарисована мною в попытке объяснить, почему столь богата именами и талантами польская фантастическая литература, причем именно литература современная.

Для наших читателей, как впрочем и для читателей английских, американских, японских или немецких, польская фантастика связана в первую очередь с именем Станислава Лема. Так уж получилось, что по уровню таланта и мировой славы он возвышается над своими коллегами. Как утверждает британская "Энциклопедия научной фантастики", Лем "один из известнейших писателей-фантастов нашего века". Но если для зарубежного читателя это имя в силу известного феномена, что наиболее активно переводится тот писатель, который уже известен, затмевает все прочие имена в польской фантастике, польский читатель никогда не согласится с исключительностью Лема. Для него национальная фантастика - это явление, поток, состоящий из многих ярких имен. Причем все это писатели послевоенного поколения.

Если мы обратимся к чешской фантастике, то обнаружим, что там знаменитые имена возникают сразу после первой мировой войны. Грандиозный социальный катаклизм, связанный с распадом Австро-Венгерской империи, которая сама по себе была фантастическим анахронизмом, дал толчок резкому росту национального самосознания и попытке осознать окружающий мир, вырываясь за рамки реальности. Почти одновременно в фантастику (в широком ее понимании) приходят Карел Чапек, Владислав Ванчура, Ян Вайс; по силе гиперболизации действительности как фантаста я воспринимаю и Ярослава Гашека. Творческий всплеск этих писателей оказал решающее влияние на развитие фантастической литературы во всем мире.

Мне кажется, что уровень социального катаклизма времен второй мировой войны, когда судьба Польши оказалась наиболее трагической среди трагических судеб европейских стран, способствовал тому, что именно в послевоенные годы эпицентр развития европейской фантастики перемещается в Польшу. И там появляются несколько значительных писателей, старавшихся с помощью гиперболы отразить свои мысли и тревоги, отыскать пути в будущее.

Если традиции в польской фантастике и существовали, то не были явно выражены. Среди авторов начала века выделялся, пожалуй, лишь Ежи Жулавский с его знаменитой в свое время не только в Польше, но и в России трилогией. Так что корни феномена кроются не в прошлом, а в окружающем нас мире.

Станиславу Лему, уроженцу Львова, поселившемуся с 1948 г., когда ему было двадцать семь лет, в Кракове, медику, пробовавшему силы в реалистической прозе, пришлось начинать фактически на пустом месте. Пустота, правда, была относительной. В послевоенные годы начинается бурный взлет фантастики в Соединенных Штатах. Именно тогда принимаются всерьез за перо такие нынешние корифеи мировой фантастики, как Азимов, Бредбери, Шекли, Саймак, Хайнлайн. Именно тогда определяются две главных темы в фантастической литературе конца сороковых-пятидесятых годов: социальная антиутопия и роман-катастрофа, повествующий о конце мира, вызванном атомной войной.

Господство этих тем вызвано вполне очевидным фактом; ведь фантастика - самый актуальный род художественного творчества. Она способна быстро и остро откликнуться на те проблемы, что стоят перед обществом и индивидуумом, разглядеть их в зародыше либо представить себе их последствия. Если для литературы реалистической главной задачей всегда остается исследование человека среди людей, отношений между индивидуумами, то литература фантастическая более обеспокоена проблемой отношения человека и общества, человека и окружающего мира. Это не исключает, разумеется, обращения реалистов к жгучим социальным проблемам либо внимания фантаста к темам этическим.

В конце сороковых годов началась "холодная война", началось роковое противостояние двух социальных систем. На это противостояние накладывалась живая и болезненная память об ужасе тоталитаризма, породившего вторую мировую войну. Страх перед повторением войны, страх перед возвращением фашизма накладывался на возникшее осознание того, что наука из блага, чему учил славный Жюль Верн, превратилась в чудовище Франкенштейна, готовое сожрать своего создателя. Рядом с людьми, еще не привыкшими "жить с атомной бомбой", маячил призрак всеобщей огненной смерти. Именно эти настроения в обществе и нашли отражение в первую очередь в научно-фантастической литературе и кино. В романах фантастов повторялись образы Земли, опустошенной третьей мировой войной, картины жизни последних дикарей, в кино гремели фильмы на те же темы, вершиной которых стал "На Последнем берегу". Крупнейшие писатели США и Англии старались заглянуть в будущее и видели его, как правило, в страшном свете: находящимся в мрачных тисках либо тоталитаризма, каким видел его Орвелл, либо религиозной нетерпимости, как рассказал о том Хайнлайн в романе "Это не должно повториться", либо господства бесчеловечных галактических империй. Все эти писатели не пугали читателя, а лишь отражали его страхи. Но не видели выхода. Или, если видели, то относили его к далекому и абстрактному будущему.

И вот, в конце сороковых годов Лем пишет, а в 1951 г. публикует свой первый роман - "Астронавты". В нем точно ощущается время. Там есть и угроза атомной войны и рассуждение об агрессии - в определенных аспектах "Астронавты" смыкаются с тематикой западной фантастической литературы того периода. И в то же время Лем ищет и находит жизнеутверждающее начало в процессе мирового развития и в метафорической форме утверждает оптимистический вариант эволюции человечества, альтернативу разума. Тема неизбежной победы добра, прогресса, веры в то, что человечество выйдет в космос ради гуманных целей, под новым углом раскрывается в следующем большом романе Лема "Магелланово облако" (1955 г.).

Значение работы Лема выходит далеко за пределы Польши. Я убежден, что, не будь его романов, развитие советской фантастической литературы было бы замедлено. Лем как бы преодолел психологический барьер, сделал шаг, позволивший иным писателям продолжить это движение вперед. Мне видится влияние первых романов Лема и на первую значительную советскую космическую утопию послевоенного периода - "Туманность Андромеды" Ивана Ефремова (1957 г.) и в какой-то степени на первый роман А. и Б. Стругацких "Страна багровых туч" (1959 г.).

Еще большее значение имели пионерские работы Лема для развития польской фантастической литературы. Можно назвать по крайней мере три известных в стране имени, которые возникают на литературной сцене вскоре после появления "Астронавтов". Это ровесники Лема - покойный Чеслав Хрущевский, а также Кшиштоф Борунь и Анджей Трепка. Творчество этих писателей, претерпевая изменения, развиваясь, продолжается и в современность. Крупнейший роман Хрущевского "Повторное сотворение мира" был опубликован в 1974 г., получившая признание читателей книга Боруня "Маленькие зеленые человечки" - в 1985 г.

Под определенным влиянием Лема развивалось и следующее поколение польских фантастов. Но говорить безапелляционно, что они - его ученики и последователи, было бы преувеличением. Талант и слава Лема способствовали развитию польской литературы, признанию ее, росту читательского интереса, но не подавляли индивидуальности иных авторов. Нельзя забывать о том, что писатели, родившиеся в тридцатые годы, пришли в литературу в шестидесятых, когда общая ситуация как в мире, так и в Польше изменилась. Западный пессимизм и прикладная убогость фантастики сменились новыми веяниями и новыми надеждами. Наконец-то люди вышли в космос, отступила "холодная война", на первое место стали выдвигаться будоражащие воображение и внушающие беспокойство темы защиты нашей Земли от человеческого варварства, головокружительного развития генетики и ее возможностей, наконец, проблемы возможного межпланетного контакта. Так что почва для процветания новых польских писателей была плодородной.

Среди крупнейших польских писателей-фантастов шестидесятых-семидесятых годов можно назвать имена Януша Зайделя и Конрада Фиалковского. Масштабы таланта - в литературе понятие условное. Рядом с этими писателями работали и работают многие другие авторы, которыми по праву может гордиться польская фантастическая литература. Достаточно назвать Эдмунда Внук-Липинского, Адама Вишневского-Снерга, Адама Голлянека, Яцека Савашкевича, Богдана Петецкого, список этот можно было бы и продолжить.

Если говорить об известности в Польше, то, пожалуй, из бесед с любителями фантастики, с писателями и критиками приходишь к выводу, что на первое место сегодня выдвинулся Януш Зайдель.

Фантастика Зайделя в значительной степени - фантастика социальная, это литература предупреждения. Показывая альтернативы эволюции общества, Зайдель откликается на сегодняшние проблемы, вбирая в фокус изображения то, что завтра может стать реальной угрозой для человечества. Безответственные генетические эксперименты ставят под угрозу само существование земной цивилизации в мире, описанном в романе "Цилиндр Ван Троффа". Неустроены и трагичны картины миров и в других романах и повестях Зайделя - он писатель, будоражащий воображение и взывающий к человеческому рассудку. Зайдель по сути своей автор очень современный и в своем творчестве отразил, и во многом предвосхитил, основные темы фантастики восьмидесятых годов - господство глобальных проблем, понимание того, насколько мал и хрупок мир Земли и насколько высока доля ответственности каждого из нас за ее выживание. Ввиду этого неудивительно обращение писателя к человеку как микрокосму, попытка через личность выйти к проблемам социума. Происходит как бы парадоксальное слияние детального изучения разума индивида и попытки понять человечество в целом. То, что Станислав Лем когда-то начал в "Солярисе", на новом витке овладело умами писателей в разных странах. Достаточно обратиться к крупнейшим произведениям фантастики последних лет, и мы увидим, как эту проблему решают Стругацкие в "Миллиарде лет до конца света" и в романе "Волны гасят ветер", как разрабатывают эту тему В. Михайлов и Филип Дик, В. Савченко и Урсула ле Гуин. На второй план отступают иные вопросы, а привычные элементы космических далей сменяются земными интерьерами. А если и не сменяются, то остаются лишь внешним антуражем, фоном, на котором думают, мучаются, ищут истину наши с вами современники.

В сборнике, который предлагается вниманию советского читателя, сделана попытка показать это направление в современной фантастике на примере польской литературы. Все три романа, включенные в сборник, созданы за последние годы, все ставят себе целью изучение человеческого индивидуума и его места в мире людей, во всех - на первом плане морально-этические проблемы. Более того, все три романа в той или иной форме рассказывают о раздвоении сознания или тела героя.

В свое время мне пришлось увидеть составленный советским фантастом и методистом изобретательства, то есть человеком организованного мышления, С. Альтовым, таблицу, в которой были учтены все возможные темы и сюжеты фантастики. Не помню уж, сколько положено было фантастике иметь тем и сюжетов, а также подсюжетов и подтем, но главное, что меня испугало в таблице, - ее окончательность и безапелляционность, которая происходила от внешней убедительности расчетов. И в самом деле, я тут же отыскал в ней графы для каждого знакомого мне либо написанного мною рассказа. Потом, одумавшись, я успокоился. И попытался создать подобную, уже пародийную, таблицу для литературы реалистической. Оказалось, что это тоже возможно. Представьте себе: тема - неудачная любовь; подтема жена изменяет мужу; сюжет - неудачное завершение романа приводит женщину к самоубийству; подсюжет - женщина бросается под проходящий поезд. И вместо "Анны Карениной" мы имеем опус номер такой-то из графы такой-то.

Если принять подобную схему всерьез, то окажется, что три польских писателя, небогатые воображением, взяли сюжеты с одной и той же полки. И как разные инструменты в одном оркестре проиграли тему на свой манер. К счастью, ничего подобного не произошло и произойти не могло. Трудно представить себе столь разные романы, которых в самом деле объединяет лишь одно - актуальность.

И первым среди трех стоит роман Станислава Лема. Повторюсь: все мы, работающие сегодня в фантастике, многим обязаны Лему. Осознание этого рождает особое чувство к нему, как писателю и человеку. Помню, несколько лет назад, будучи в Кракове, городе Лема, я зашел в магазин старой книги. Мой спутник сказал, что в этом магазине бывает Лем. И тут же обратился к жовиальному, разговорчивому владельцу магазина с вопросом: не заходил ли сюда сегодня пан Лем. Хозяин магазина сокрушенно сообщил, что пан Станислав уже несколько дней здесь не был. Наступила горькая пауза - эфемерная надежда встретить писателя испарилась. И чтобы как-то объяснить нашу печаль, мой спутник сообщил владельцу магазина, показывая на меня:

- А этот пан - фантаст из Советского Союза.

Владелец магазина искренне обрадовался. Он протянул ко мне обе руки и воскликнул:

- Здравствуйте, пан Стругацкий!

Не увидев Лема, я не перестал перед ним преклоняться. Причем, как у каждого искреннего поклонника, отношение к Лему у меня ревнивое и порой даже капризное. Я радуюсь, когда открываю в Леме новое, сержусь, если мне кажется, что он меня разочаровал. А ведь Лем многообразен и никогда не перестает искать новые формы и способы выражения. Он далеко ушел от "Астронавтов" и "Магелланова облака". Он пишет философские трактаты и порой превращает в их подобие свои повести и романы. Количество мыслей, идей, парадоксальных суждений в них таково, что они порой начинают оттеснять собственно литературу. Действие замедляется, а то и останавливается, ожидая, пока читатель освоит и впитает поток парадоксов и рассуждений. Мне кажется, что когда-то, уже давно, Лем придумал "Звездные дневники Ийона Тихого" не потому, что хотел рассмешить читателя, а потому что они позволяли делиться с читателем силой и богатством своего ума, обходясь одним персонажем, притом "маской".

И вот, через много лет я снова встречаюсь с Ийоном Тихим уже в романе. Есть здесь и мудрый профессор Тарантога, есть и иные действующие лица - какой же роман без действующих лиц? Но главное действующее лицо - сам Станислав Лем, который в списке персонажей не обозначен, но безраздельно господствует на его страницах.

Порой литературное произведение можно уподобить пище. Вкусной конфетке, что быстро тает во рту, сочному куску мяса, скучному столовскрму супу, который хочется поскорее проглотить и забыть. "Мир на Земле" - это пиршество для гурманов духа.

Пожалуй, давно я не встречал романа, который читался бы так медленно, в котором работала бы каждая фраза, в котором читателю не давали бы возможности пропустить страницу или несколько страниц просто так, для отдыха глаз и ума. Мне кажется, что никогда еще фантазия Лема не была столь богата, изобретательна и многообразна.

Да и сам Ийон Тихий в романе уже не тот комментатор парадоксов и наблюдатель, как прежде. Он почти перестал шутить. Он - часть человечества, достаточно неуверенного в себе и испуганного. Он путешествует не среди абстрактных звезд, а думает с нами вместе о главной проблеме современности - о войне и мире. Как бы отделаться от проблемы? Может, отправить оружие на Луну? Превратить войну в игру? А вдруг она обернется новым ужасом?

Два Ийона Тихого в одном, как два человека в каждом из нас, стараются решить проблему, которая силой лемовской гиперболизации теряет конкретность и становится проблемой не только социальной, но и этической. Как и тысяча других проблем, поднятых в романе либо лишь затронутых походя. И понимаешь - как богат писатель, если он мог так, между фразами, подарить нам сюжеты и темы десятков ненаписанных романов на страницах одного.

Вселенский простак (но не Швейк) Ийон Тихий далеко не прост. Сила его в том, что он живет в каждом из нас и рассуждает вместе с нами. Правда, теперь он потерял какую-то долю своей наивности, он стал сложней. Впрочем, и наш мир за эти годы усложнился.

Если роман Лема - новинка в буквальном смысле этого слова ("Мир на Земле" вышел в Польше в 1987 г.), то роману Конрада Фиалковского "Homo divisus" уже скоро исполнится десять лет. Он переведен на многие языки, известен в разных странах. По признанию критики, этот роман - лучшее из того, что по сей день написано Фиалковским.

Конрад Фиалковский родился в 1939 г. Окончив факультет электроники Варшавского политехнического института, он посвящает Себя науке. На счету у ученого много серьезных научных работ. Он один из создателей проекта биомедицинского компьютера, ему принадлежит интересная модель возникновения мозга человека как побочного эффекта адаптации, никак не связанной с мышлением. Однажды на вопрос корреспондента, как получилось" что он, ученый с мировым именем, обратился к жанру научной фантастики, Фиалковский ответил, что для него это способ выражать мысли и идеи, которые иным способом выразить трудно. Это высказывание, пожалуй, может послужить ключом к "Homo divisus".

Если жанр лемовского произведения определить трудно - роман здесь название условное, то Фиалковский пишет именно роман: столкновение характеров в рамках развивающейся интриги, позволяющей читателю найти свою позицию в этом конфликте, "выбрать сторону".

У Лема Ийон Тихий раздваивается. Получаются два человека в одном, и возникает конфликт внутри одного характера. Фиалковский отдает тело погибшего молодого человека, скорее обыкновенного, чем выдающегося, в качестве хранилища для мозга великого ученого, одержимого идеей, оторванного от людей, использующего весь мир, до последнего человека, ради достижения своих, в общем благородных и нужных человечеству целей. Здесь возникает конфликт между двумя несовместимыми личностями в одном теле. Проблема этическая и решается именно как таковая. В конце концов понимаешь, что великий ученый мог заниматься не космическими проблемами, а, скажем, изобретением вечного двигателя: главный вопрос - это свобода личности. Отвергая как бесчеловечный девиз иезуитов "Цель оправдывает средства", мы в прошлом многократно использовали его смысл, маскируя иными, звучащими более гуманно, лозунгами. Мир, в котором властвует Тертой, существует ради идеи, которая полагает себя вправе уничтожать людей. Вот почему авторской позицией предопределена победа Корна.

Третий роман сборника принадлежит перу Богдана Петецкого. Петецкий родился в 1931 г., по образованию он ориенталист, но с 1976 г. занят исключительно писательским трудом. Ему принадлежат 16 романов, половина которых адресована юным читателям. "Взрослые" романы Петецкого в большинстве своем посвящены различным аспектам возможных контактов с внеземными цивилизациями. Это романы "Нулевые зоны" (1972), "Люди со звезды Ферье" (1974), "Рубин прерывает молчание" (1976), "Первый землянин" (1983). В отличие от них роман "Операция "Вечность"" (сокращенный перевод) посвящен гуманистическим проблемам развития нашей цивилизации и, хотя он написан ранее романов Лема и Фиалковского, подпадает под уже упомянутые нами законы развития фантастики. Бессмертие в романе достигается возрождением погибшего человека, генетически записанного до последней молекулы. Генетическая матрица ждет своего часа - случайной гибели человека от болезни или несчастного случая. И смерти нет - есть лишь повторение жизни с того момента, когда была сделана последняя запись.

Но герой романа не хочет бессмертия. Он саботирует эту розовую мечту людей. Он боится за судьбу бессмертного человечества, и в романе есть впечатляющий эпизод, когда, встретившись со стариком, не желающим, как и герой, быть бессмертным, он узнает, что теперь никто не ходит в горы, как когда-то ходили герой со своей любимой. Зачем напрягаться, если в том нет риска? Смерть, что караулила людей в моменты подвигов, свершений, дерзаний, теперь не страшна. Ее нет. И прогресс человечества, составной частью которого является борьба, победа которой не гарантирована, неизбежно замедлится и остановится.

Я не могу сказать, что герой Петецкого мне всегда симпатичен. Порой трудно отождествить себя с ним (важный принцип положительного литературного героя), потому что он капризен, иногда сварлив, отношения с собственными двойниками показывают его не в лучшем свете. Но на то авторская воля - именно такого человека создал Петецкий, потому что роман его также, несмотря на научно-фантастический антураж,- в первую очередь исследование этических проблем, наших, современных, волнующих.

Читателю предстоит познакомиться с несколькими разными людьми. Каждый из них столкнулся с проблемой раздвоения личности, в одном ли теле, в разных ли ипостасях. Каждый решал ее по-своему, но каждый оставался при том неотторжимой частицей человечества и его проблема была проблемой всех людей.

И нас, читателей этой книги.

Кир Булычев.

Кир Булычев, Ричард Викторов. Через тернии к звездам.

От автора.

Мне повезло - я встречался в кино с милыми моему сердцу людьми, одних я почитаю, как Георгия Данелию и Романа Качанова, других считал друзьями, и они отвечают мне взаимностью - это Павел Арсенов и Александр Майоров. Но Ричард Викторов был мне близок как художник и дорог как надежный друг. Так что посвящение, которым я открываю этот том, надеюсь, не заденет чувства других людей.

В середине 80-х годов, вскоре после смерти Ричарда, в издательстве "Искусство" решили издать книгу воспоминаний соратников Викторова, посвященную его памяти. Стараниями жены Ричарда, актрисы Надежды Семенцовой, сборник был составлен, но затем, как у нас нередко бывает, интерес издательства к книге постепенно угас, и она, отлежав несколько лет на подходе к типографии, была возвращена составителям.

В том сборнике была и моя статья.

Я попросил ее у Надежды Мефодьевны и, сократив, воспроизвожу ее здесь. Хоть прошло более десяти лет, мое понимание Ричарда не изменилось, не утрачен и интерес к нему как к создателю отечественного детского фантастического фильма. Недаром и сегодня с экранов телевизора его ленты "Москва-Кассиопея", "Отроки во Вселенной" и "Через тернии к звездам" не исчезли и пользуются популярностью.

Так что прошу Вашего внимания.

... Фильмы Викторова - факт истории и искусства. О причинах и закономерностях путей к ним мне и хочется поговорить.

Мне кажется, что в становлении Викторова сыграла важную роль война.

Случилось так, что в дни, когда немцы вошли в Крым, Ричард находился в детском санатории - он болел костным туберкулезом. Мальчику было двенадцать лет. Возле Феодосии и Керчи наша армия была разгромлена и беспорядочно отступала. Детей из санатория, которые могли ходить, красноармейцы забрали с собой, и в последних боях в Крыму Ричарду пришлось самому стрелять, он был тяжко ранен и на одном из последних катеров вывезен на Большую землю.

Лечиться Ричарда отправили в Теберду, на Северный Кавказ, но и туда пришла война. Ричарду удалось бежать в горы, тех же, кто не мог убежать, фашисты убили. На Кавказе его отыскала мать, которая не поверила в смерть сына.

Эти невероятные испытания, голодные годы, невозможность быть таким же ловким, прыгучим, как твои сверстники, никак (что может, полагаю, подтвердить каждый, знавший Викторова близко) не сломили и не ожесточили его. Раны, хромоту, боль, все более угнетающие болезни он приучил себя скрывать, чтобы не обременять окружающих. В этом, кстати, выражалась и глубокая врожденная интеллигентность Ричарда, воспитанная его матерью и отточенная самим Ричардом. Она проявлялась для него не только в уровне образования, но в образе его жизни - сознательном, постоянном действии.

Честно говоря, первое время я подозревал, что Ричард всегда немного притворяется. Человек наших дней не может быть таким деликатным, предупредительным, вежливым. А уж тем более режиссер в силу специфики своей профессии - всегдашний воитель. Ведь процесс создания фильма - это бесконечное противоборство с чиновниками, со студией, с редактурой, с производственниками, с киногруппой; у всех свои интересы, и с режиссерскими стремлениями сделать фильм, если они и совпадают, то лишь на словах.

Но Ричард не притворялся. Он просто был таким, каким был. Даже когда ему не хотелось быть таким, сил не было. Это была часть его перманентной борьбы с собой - с телом, которое отказывалось выдерживать нагрузки, которые Ричард полагал обязательными, с духом, который тоже порой уставал, с обстоятельствами, что бывали непреодолимы.

В истории известен Мартин Лютер. Неистовый вождь реформации. Ради торжества идеи готовый послать на костер всех своих противников. Непримиримость и ярость Лютера вытеснили из истории некоторых его современников, создателей той же реформации, своеобразных борцов за свободу человеческой личности против безраздельной власти Рима. Когда совет Священной Римской империи в Вормсе объявил Лютера вне закона, а Папа отлучил его от церкви, Лютер с помощью своих покровителей убежал от суда и долго скрывался в одном из саксонских замков, осыпая шестнадцатый век многочисленными гневными сочинениями. Он и после этого, когда гроза миновала, продолжал потрясать идеологическим мечом, но редко покидал свой богатый дом, жену и многочисленных детей. И умер в почтенном возрасте в достатке, в славе, ни разу не услышав шума настоящей битвы.

А рядом с ним был куда менее известный вождь реформации Гульдрик Цвингли. Тот жил в Швейцарии. И остался в истории как человек, никогда не повышающий голос, обращавшийся к доводам разума и проповедовавший любовь к ближнему и свободу мысли. Лютер спорил с ним, осыпал проклятиями, но переспорить не смог. А когда началась война с католическими кантонами, Цвингли, мыслитель, пожилой человек, взял, как и рядовые его единомышленники, оружие и погиб в бою.

Разумеется, исторические аналогии более чем условны. Я говорю лишь о типе характера. Ричард был своего рода пророком, который никогда не требовал смерти врагов. Но когда надо было - ради картины, ради человека, попавшего в беду, ради обиженного, ради справедливости идти в бой, он никогда не отсиживался в окопах. Мне приходилось видеть Ричарда в таком бою. Это был танк. Вежливый, воспитанный, сдержанный - только глаза становились совсем светлыми от внутренней ярости. И противники, бросая щиты и копья, в конце концов бежали с поля боя. Правда, не всегда. Ричарду тоже приходилось терпеть поражения, и самые горькие из них - творческие, когда тебе, режиссеру, не дают снимать то, что ты хочешь, к чему ты готовишь себя годами. Но и в поражениях Викторов внешне оставался точно таким же, как прежде. Сила духа его была столь высока, что он мог подняться над личными обидами. И завтра, если не свалит болезнь, снова в бой...

Только через несколько лет после того, как мы познакомились, я увидел у него небольшую фотографию. Пожелтевший квадратик картона. Пожилой человек в морской форме. Адмирал Казнаков - прадед Ричарда, крупный военный специалист, теоретик, комендант Кронштадта. Мы были уже достаточно близки с Ричардом, чтобы он открыл для меня свой жгучий интерес к собственному прошлому, к той линии русских интеллигентов, продолжением которой он себя ощущал и принадлежностью к которой гордился, но не позволял своей гордости выглянуть наружу. Он попросил тогда меня как историка отыскать какие-нибудь материалы о прадеде, да и сам собирался в ленинградский Военно-морской архив, чтобы увидеть документы или письма, написанные рукой адмирала. Но не успел, некогда было...

Даже если ты хорошо знаком с человеком несколько лет, если ты с ним вмести работал, ты узнаешь о нем лишь то, что он согласен тебе показать, или то, что не смог скрыть. А Ричард никого, кроме матери и жены, глубоко к себе в душу не пускал. Он был убежден, что любое панибратство - неуважение как к себе, так и к собеседнику. Поэтому я могу сказать, что хорошо знал Ричарда, и в то же время должен признаться, что не знал его толком. И, к сожалению, не старался должным образом понять или оценить его: казалось, в том не было и надобности. Ричард еще будет жить много лет, мы еще поговорим, мы еще многое сделаем - успеется.

Не успелось. И теперь, когда Ричарда нет, я стараюсь понять здесь, сейчас, на этих страницах, мотивы его действий, причины его успехов. Что невозможно без проникновения в его внутренний мир.

Я знаю, что Ричард, с того момента как осознал себя, а осознал он себя раньше, чем многие его сверстники, потому что ему было тяжелее жить, чем другим, потому что он был умнее многих, потому что он был талантлив по-человечески, не подозревая еще, к чему он приложит этот талант, хотел быть учителем. Труд педагога для него был всегда высшим выражением человеческого долга.

Но, разумеется, Викторов понимал педагогику широко. Я допускаю, что, сложись его жизнь иначе, он мог бы работать и в школе и был бы хорошим учителем. Но это могло бы случиться лишь при самом неладном стечении обстоятельств. Класс был бы Ричарду тесен. Учительство в его понимании было понятием вселенским, близким к "должности" проповедника. Мне приходилось видеть Ричарда в ситуации, когда он терялся перед масштабами и уверенностью в себе несправедливости и хамства. И тут же отправлялся наводить справедливость. Учитель в его понимании этого слова - хороший добрый человек, который хочет, чтобы люди вокруг стали тоже хорошими и добрыми, Я не знаю, что говорил и как рассуждал Ричард, когда он поступал на философско-филологический факультет Львовского университета, но подозреваю, что ему в том возрасте сочетание двух высоких слов в наименовании факультета казалось воплощением перспектив избранной стези.

Важная деталь: еще до университета он оканчивает музыкальное училище. Он не стал музыкантом и не намеревался им стать, но музыка была для него неотъемлемой частью мира и частью его миссии. Я помню, как важно ему было решить музыкальный строй и интонацию любого фильма. Без музыки фильма быть не могло. Он даже монтировал, не отрываясь от музыкального ощущения картины.

И вот, окончив университет, Ричард поступает во ВГИК. Поступает не только как дипломированный педагог, но и как учитель, осознавший уже окончательно и бесповоротно, что кинематография - самое реальное и могущественное средство педагогики - возможность донести свое слово до миллионов людей.

Ричард всегда оставался учителем. В манере общения с людьми, в поведении, в отношении к тому, что несет мир. Мне как-то пришлось работать с крупным нашим режиссером. Мы бились над сценой, и мне казалось, что она не нужна в фильме. И я вспомнил, как для Ричарда был важен не столько процесс создания фильма, сколько его конечный воспитательный результат. Бывало работаем, все вроде сделали. И вдруг Ричард замирает, смотрит на меня внимательно и даже вроде с некоторым осуждением и спрашивает: "А что мы этим хотим сказать?". И пока не сформулирует для себя глубинный смысл работы, не успокоится. Поэтому, наученный опытом работы с Викторовым, я спросил тогда режиссера: "А что мы этим хотим сказать?". И тот, ни минуты не сомневаясь, ответил: "Что мы хотим сказать - за нас разъяснит критика. А мы должны сделать кино". Для того режиссера важнее всего было эстетическое воздействие фильма. Для Ричарда такой подход к фильму был немыслим. Даже еретичен. Он пришел в кино, чтобы учить, и не намерен был рассчитывать на помощь критиков.

Люди, на мой взгляд, делятся на дневниковых и антидневниковых. Одни от внутренней тяги к писанию, от сознания собственной исключительности исписывают за жизнь много тетрадей - клад для биографов. Правда, таких осталось немного. Другие, может, и рады бы писать дневники, им даже хочется зафиксировать то, что обязательно вываливается из памяти. Но времени не хватает. Викторов относился ко второй категории. Дневников, как положено классику, он не оставил. Нашлись лишь короткие записи, скорее деловые напоминания самому себе, что надо сделать, несколько страниц заметок о поездке в Триест и фразы в записных книжках, которым он доверял взрывы негодования, связанные с очередным раундом борьбы с бюрократией. Среди них встречаются упоминания типа: "Надо позвонить Ане. Она плохо готовится к политэкономии" или "Звонил домой. Коля перешел во второй класс".

Эти звонки я помню. Прошел невероятно трудный съемочный день. Ричард еле живой. Жара градусов тридцать. Это могло быть в Крыму, под Кривым Рогом, в Средней Азии. Тут бы рухнуть на койку или, если есть возможность, пойти купаться. Но Ричард первым делом дозванивался домой. У Кольки контрольная! Аня не хочет учить философию! Есть телефон в гостинице - хорошо. Нет Ричард соберет себя в кулак и поплетется на почту. Но в Москву обязательно пробьется. И будет долго говорить со своими детьми - они должны всегда чувствовать его присутствие.

Ричард не только следил за их успехами и переживал неудачи. Он учил их всегда, впрочем, ненавязчиво, стараясь вжиться в их интересы и понять их желания. Это был как бы первый слой его учительства. Та маленькая лаборатория педагога, который несет светоч человечеству, светоч абстрактный, если не обратить его к конкретным воспитанникам. Мне порой казалось, что Ричард перегибает палку. Он обязательно должен был знать, что сейчас происходит с его детьми, видеть, как они растут, умнеют, как трудятся. Куда бы ни уносила его судьба, как плохо бы ему ни было, каждый день или почти каждый день дома на Маломосковской раздавался звонок из какой-нибудь очередной дали, и начинался разговор о школьных либо институтских делах. Долго, чуть ли не до последней болезни Ричарда, в доме даже не было телевизора, потому что Ричард полагал, что телевизор - великий отвлекатель от Дела. Мне в этом виделся элемент тирании, но, пожалуй, я был не прав: дом был дружным, участие Ричарда во всех делах было естественной частью его существования. И никто не ощущал излишней опеки.

Это качество Ричарда проявлялось и в следующем слое общения с людьми. В группе.

Любой, кто работал в кино, знает странный, но почти незыблемый закон: какой режиссер, такая и группа. Казалось бы, группа собирается почти случайно, как команда корабля перед дальним рейсом. Кто свободен в данный момент, тот и попадает в ту или иную группу. Но это не совсем так. Если ты оператор, художник, то можешь до какой-то степени распределять свое будущее и договариваешься с режиссером заранее. Технические работники - ассистенты, администраторы, монтажеры, реквизиторы, гримеры - тоже стараются угадать (спланировать) свою работу так, чтобы освободиться к моменту формирования более привлекательной для себя группы. Но это далеко не всегда удается сделать, и за пределами предусмотрительности начинают действовать силы почти мистические. Как-то мы с Ричардом вышли из гостиницы в Ялте, и от группы оживленных джинсовых мальчиков разного возраста к нам бросился один из них. Это был режиссер, остальные - киногруппа. Бурно и оживленно режиссер поздоровался, и все они, словно игроки одной футбольной команды, умчались к морю. Вечером того же дня часть этой группы попала в какую-то историю, угодила в драку...

Такой группы у Ричарда быть не могло. Во-первых, принцип подгадывания к Викторову всегда работал весьма очевидно. Из картины в картину переходили вслед за ним не только оператор и звукооператор, но и гримеры, монтажеры, художники, декораторы и ассистенты. Никакой материальной выгоды в этой верности Викторову не было. Он был даже требовательнее многих других, дотошнее и придирчивей. Это всегда была семейная, солидная группа, причем ее семейственность выражалась не в официальном статусе членов, а в том, что Ричард, задавая тон и не требуя от остальных открытого подражания, был настолько очевидным и постоянным примером, что, поработав с ним единожды, люди, даже теряя в зарплате, уходя в простой, старались дождаться именно его картины. Жизнь Ричарда в группе - продолжение его педагогической миссии, следующий воспитательный слой. Любой в группе мог рассчитывать на заботу Ричарда, на его полную осведомленность о твоем положении, твоих трудностях и проблемах. А если уж удавалось заполучить на воспитание конкретного ученика, то Ричард, хоть и получал дополнительные заботы, был искренне рад.

Я приехал в Ялту на несколько дней, Ричард снимал там "Через тернии к звездам". Чтобы следить за тем, как питается, хорошо ли спит, здоров ли молодой актер Дима Ледогоров, Ричард поселил его в своей квартире. Вечером после съемки кое-кто из членов группы (Дима Ледогоров в их числе) пришли ко мне в гостиницу, мы засиделись, не заметили, как нагрянула ночь, такси не было... в общем, мы добрались до студийного дома далеко за полночь.

На балконе третьего этажа стоял, облокотившись на перила, Ричард. Он не спал. Увидев нас, он повернулся и ушел в комнату. Он ничего не сказал нам ни тогда, ни на следующий день. Но мы-то знали, как у него паршиво с сердцем, как трудно идет работа, и мы знали, что любая дополнительная ответственность воспринимается им только очень серьезно. Такой уж у него был принцип.

И еще хочется сказать о важной детали. По отношению к группе. Шестьдесят человек. Есть и работяги, и лентяи, люди организованные и распущенные. Но хоть перевороши все записи и заметки Ричарда, ты можешь отыскать в них сетования на руководство студии или Госкино, упоминания о трудностях работы с художниками и невозможности построить тот или иной объект. Но никогда ни единого слова упрека или раздражения в адрес тех людей, с кем работал, кто от него зависел.

Я столь долго пишу о человеческом, художническом и учительском таланте, о призвании Ричарда Викторова не потому, что эти мои рассуждения направлены на создание его портрета. Все это - попытка понять суть и эволюцию викторовского творчества. Семья, группа. Каков следующий виток приложения сил? Это все те люди, юные и взрослые, растущие вместе с его детьми, обогнавшие их или догоняющие, которых объединяет название "зрители". Есть режиссеры самовыражающиеся, порой очень талантливо. Викторов никогда не ставил этой задачи - он выполнял миссию. Это не означает, что проблемы искусства его не волновали. Весьма волновали. Но все же главное было: что сказать. Лишь затем: как сказать.

В поисках наиболее эффективного способа донести до людей свое слово, свое понимание мира и доброты Ричард шел в кино несколькими путями. Хотя все это колеи одного и того же пути.

Первое, что его интересовало, - проблема формирования человека. Тот порог, за которым наступает зрелость. Те проблемы, от которых принято было в те годы отворачиваться или делать вид, что их не существует. Три фильма о подростках, три попытки передать собственный жизненный опыт. Попытки честные как по исполнению, по искренности воплощения, так и по той простой причине, что здесь Ричард чувствовал себя вправе разговаривать с младшими братьями и сестрами - он сам был молод. И характерно, что в этих фильмах, пожалуй, более всего ощущаешь именно педагога, пришедшего в старшие классы, вставшего спиной к доске и настойчиво вглядывающегося в лица юношей и девушек.

Мне жаль, что не случилось у нас с Ричардом разговора, как он сделал шаг к "Третьей ракете", первому своему фильму о войне. Но шаг этот свидетельство поисков, поисков не только в искусстве, но и поисков более широкой аудитории. Не исключено, что, сказав то, что смог на этапе "школьных" фильмов, Ричард, повзрослев, окрепнув как художник, обратился к собственному детству. Не принадлежа по возрасту к военному поколению режиссеров, по судьбе он к войне принадлежал.

"Третья ракета" и потом, через несколько лет, снятый по повести того же автора, Василя Быкова, "Обелиск" связаны с Белоруссией, где Ричард начинал работать, и с войной, в которой он начинал жить. "Третьей ракете" не повезло. Она выпадала из числа гладких фильмов о том, как мы легко победили Гитлера. Ричард рассказывал, как ему было горько, что фильм остался без финальных кадров. Их велели вырезать, потому что герой в них лежит на земле, а советскому воину, как известно, положено стоять.

Третий фильм Ричарда остался мечтой. Это был фильм исторический. От старания понять своего современника, к осмыслению моральных уроков войны, Ричард шел к пониманию движущих сил истории и уроков, которые она нам дала. Он всегда любил историю, много читал, много знал, и осознание ее было у Викторова эпическим. Он хотел сделать фильм об Иване Третьем, которого считал ключевой фигурой русской истории, того периода, когда после долгого рабства Россия превращалась в великую державу. Почему он так и не сделал своего исторического фильма? С одной стороны, его стремления, насколько я знаю, никто реально не поддерживал. Сама идея сделать фильм о великом князе казалась тогда сомнительной и неактуальной. Но, как я понимаю, и сам Ричард не был здесь до конца настойчив. Пожалуй, он внутренне не был убежден, что готов к созданию эпоса. Он говорил об этом фильме со многими, в том числе со мной...

И вдруг "Москва-Кассиопея"!

Не думал тогда Ричард о фантастике, тем более о фантастике детской. Читать - читал, для себя, в своей страсти все узнать, собрать вокруг себя новых людей и впитать новые идеи, очень интересовался космонавтикой. Но самому делать... нет.

Все случилось вроде бы совершенно случайно.

На студии имени Горького лежал сценарий А.Зака и И.Кузнецова - детская фантастика, "Москва-Кассиопея", о подростках, которые одни, без взрослых, отправляются в космический полет.

Сценарий победил на конкурсе, был принят студией, и в ее интересах было заполнить пустую клеточку в планах: "детская фантастика". И вот в 1971 году Викторова вызвал к себе директор студии и предложил этот сценарий. И обещал любую поддержку студии.

Так начался четвертый путь Викторова, четвертая ветвь его творчества, мне по роду занятий более других известная.

Казалось бы, что может быть дальше одно от другого? История и фантастика? Одна смотрит в прошлое, другая обращена в будущее... А что, если не ограничивать фантастику затрепанными стереотипами? Допустим, что она куда шире, чем принято считать.

Настоящая фантастика интересна читателю лишь тогда, когда она рассказывает о наших с вами проблемах, когда она актуальна. Это в первую очередь характерно для фантастики отечественной, у истоков которой стоят Гоголь, Алексей Толстой, Михаил Булгаков, которые обращались к чувствам и мыслям своих современников. Это совсем не отрицает общей направленности научно-фантастической литературы наших дней в будущее. Фантастика старается дать ответы на вопросы: Как мы живем? Зачем живем? Что с нами происходит? И на вытекающий из этого кардинальный вопрос: Что с нами будет?

В отличие от сказки, условные персонажи которой действуют в условиях сказочной обстановки, хорошая фантастика, делая фантастическое допущение, создавая фантастический антураж, населяет фильм реальными героями, узнаваемыми и близкими читателю.

Теперь обратимся к исторической литературе. Могу с уверенностью сказать, что любой знаменитый или хотя бы популярный исторический роман или фильм имеет дело с тем же художественным принципом, что и фантастика: воссоздание образа, интересного для читателя, живого, современного героя в фантастическом антураже. Историки могут сколь угодно и вполне справедливо критиковать Алексея Толстого за роман "Петр Первый", где исторический фон язык, психология персонажей, детали быта и т.д. - воссоздан весьма условно, ради решения художественной задачи - лепки человеческого характера. Именно людьми, их поступками силен этот роман. "Андрей Рублев" Андрея Тарковского уязвим с точки зрения строгой исторической правды. Интересовало Тарковского иное: наши проблемы, суть человеческих отношений. И обратите внимание, как естественно Тарковский на одном и том же этапе своей творческой судьбы создает "Андрея Рублева" и "Солярис".

Историческое произведение и произведение фантастическое дают возможность художнику, отстраняясь от воссоздания реалистического быта, обратиться к философским проблемам бытия. Именно поэтому, я полагаю, что для Викторова, внутренне готовящегося к созданию исторического фильма, неожиданное предложение обратиться к фантастике вызвало вначале сопротивление, затем сопротивление сменилось интересом, а затем и убеждением, что открывшиеся перспективы стоят того, чтобы посвятить этой работе все свои силы.

Вполне возможно, будь сценарий Зака и Кузнецова предложен иному режиссеру, уже зарекомендовавшему себя реалистическим художником, он мог бы отнестись к картине как к проходному эпизоду. Но принцип Викторова работать всегда серьезно, и постоянный поиск слова, которое воспитывает, заставили его задуматься над возможностями сферы, практически неизвестной для нашего детского кинематографа, затем увлечься фантастикой как могучим средством воздействия на подростка.

Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и то, что сам сценарий таил в себе широкие возможности для осуществления идей Викторова, которые он уже затрагивал в своих "школьных" и военных фильмах. Уверен, что, если бы Викторову в тот раз попался иной, более "стандартный" сценарий, он бы от него отказался.

Получилось так, что, с одной стороны, сам Викторов готов был к следующему шагу в своем творчестве, с другой - сценарий давал ему возможность этот шаг сделать.

Зак и Кузнецов, опытные, много сделавшие в кино сценаристы, ранее более известные своими приключенческими сценариями, придумали такую историю.

В будущем, относительно недалеком, человечество достигло возможности построить космический корабль, который может долететь до иной звездной системы. Правда, путешествие будет продолжаться много лет. Именно.

Это удерживает от полета. Но тут к Земле приходит сигнал бедствия с далекой планеты. И тогда принимается решение: послать в космос подростков. Они достигнут терпящей бедствие планеты, став уже взрослыми людьми, и смогут вернуться на Землю еще не стариками.

Подбирается экипаж из талантливых юных добровольцев. В экипаже как мальчики, так и девочки. После трудного путешествия они достигают цели, и обнаруживается, что по прихоти физических законов путешествие заняло куда меньше времени, чем рассчитывали. И потому они, достигнув цели через несколько месяцев, возвращаются, освободив планету от власти роботов, почти не повзрослев.

Это краткое изложение сюжета страдает тем, что в него можно вложить многое, а можно ничего не вложить и ограничиться приключением как таковым. Сценарий, тем более специально написанный для кинематографа, а не экранизация уже имеющегося произведения, мертв, пока не стал событием на экране. Как бы он ни был хорошо написан, лишь пройдя сквозь воображение режиссера, лишь воплотившись на экране, он становится или не становится событием.

Викторов сразу понял, что ничего подобного в нашем кинематографе еще не было. Драматурги сделали своеобразное открытие: сценарий космической одиссеи о подростках и для подростков. Подозреваю, что в те дни, когда Ричарду надо было решить, продолжать ли работу в прежних жанрах или ринуться в неизведанное море фантастики, на его решение повлиял Викторов-педагог. Он понял, какие воспитательные возможности открываются в этой новой области. И как только понял и принял решение, начал действовать.

Ричард отнесся к предстоящей работе увлеченно и серьезно. Иначе он не мог. И тут же обнаружилось, а это он предугадал заранее, что студия, намереваясь "поставить галочку", совершенно не представляла, на что она идет.

Опыта детских фантастических фильмов фактически не было, и производственникам, руководителям студии, да и Госкино казалось, что будущий фильм ничем не должен отличаться от сказок, в которых пионер Ваня борется со злым царем. То есть на него достаточно выделить столько же средств, как и на "Красную Шапочку". За отсутствием опыта и желания его приобрести можно было игнорировать мировой опыт, давно уже доказавший, что фантастика - дорогой в производстве, но окупающийся в прокате вид кинопродукции.

В отличие от прочих Ричард осознал принципиальное различие между своим будущим фильмом и всеми сказочными историями, что ставились на студии раньше. В считанные дни Ричард просмотрел наши и зарубежные фантастические фильмы и раздобыл всю возможную литературу. И тогда в его доме прозвучало слово "миллион". Если не получить миллион на постановку, то не привлечешь хороших комбинаторов, не сделаешь достойных декораций. Получится "мир из фанеры".

Вежливая убежденность Ричарда в том, что иного пути для того, чтобы сделать хороший фильм, у него нет, ввергла в растерянность студию и Госкино. Кроме этого, Викторов намерен был привлечь к работе лучших специалистов студии, в первую очередь художника К.Загорского, которого отличает то, что по любому вопросу у него есть свое, чаще всего нестандартное и неприемлемое для здравого смысла мнение и удивительная способность воплощать в материале свои смелые замыслы. То есть Ричард сознательно шел на то, что рядом с ним будет работать соратник-оппонент, человек неудобный и плохо управляемый, зато талантливый.

В редких и отрывистых его записях того времени отражена память о бесконечных совещаниях и разговорах, ужас которых в том, что тебе прямо никто не отказывает, все сочувствуют, все тебе что-то объясняют и выкладывают сотни объективных причин. Война за миллион постепенно разгоралась. Подозреваю, что вскоре студия уже раскаивалась, что предложила сценарий именно Ричарду. А ему приходилось ходить по высоким кабинетам, отсиживать совещания с производственниками и изобретать хитроумные уловки, чтобы картину запустили. Но Ричард знал, чего хочет, и был уверен, что добьется своего.

Размышляя о будущих фильмах, Ричард знакомился с тем, что было сделано коллегами. И пришел к выводу: нужен юмор! Ричард записывает о "Солярисе": "Все сделано добротно и без капли юмора". О "Туманности Андромеды": "Да, ложный пафос приводит к удивительным неудачам! И, конечно, полное отсутствие юмора!".

Фильмы, снятые Викторовым раньше, никак не назовешь юмористическими. Молодой воспитатель в них серьезен. Но по мере подготовки к новому фильму Ричард все более убеждается в том, что юмор должен стать естественной составляющей его эпопеи. Для такого вывода надо было изменить себя - шел интенсивный процесс вторжения интуиции, чувства в привычную рациональность. В разгаре работы над режиссерским сценарием Ричард писал: "Утверждаемся в решении фильма как фантастической комедии. Это очень важно для меня".

Фильм еще только обсуждается. Но Ричард кругами по воде все расширяет сферу деятельности. Он находит космонавта Берегового, встречается с ним, приглашает на студию, не только уговаривает стать консультантом фильма, но и превращает в своего союзника и соратника. Встречается с композитором В. Чернышевым, чтобы музыка к фильму создавалась не после того как он будет снят, а параллельно со съемками и даже раньше их. Наконец., обсуждаются проблемы цветного и графического решения фильма с Загорским и оператором: "Земля должна быть сочная, полнокровная, красивая в жизни человеческой. Космос и звездолет - графически скупой в свете и остальных решениях. Варианна (планета, куда направляется звездолет) - голубовато-изумрудная, нежная, не забыть Чурлениса".

Три месяца, как закончен режиссерский сценарий, но смету утвердить не удается. "Сделай обыкновенно, - уговаривали Ричарда. - Зачем эти масштабы и старания?" В записной книжке появляются горькие строчки: "Большой худсовет. Выступал Романов. Доклад его вызвал у меня уныние, ибо все направлено на "серединку на половинку". Хвалилось все серое и достаточно посредственное в отношении искусства и героя, как его понимали наши великие предки. Получается, предков надо забывать! А то, чему учили в отношении прекрасного, то и это надо забывать". А делать надо примитив, если хочешь хорошо кушать. А если не хочешь хорошо кушать, то старайся выкручиваться и не роптать".

Шел 1972 год. Яркие нестандартные решения не были нужны. Разумеется, Ричард хотел хорошо "кушать". Жил он очень скромно, мечтал о машине, но только мечтал. Но даже в самые неблагоприятные времена не поступался ничем ради желания жить спокойно. Отлично помню, как, начиная очередную картину, Ричард разговаривал со своими помощниками и предупреждал заранее: "В смету не уложимся, в сроки не уложимся, премии не будет. Все, что вы потеряете, я заплачу из своего гонорара". Так что с машиной, о которой мечталось, приходилось подождать...

А время шло, в Госкино все не могли прочесть сценарий и дать заключение. Прошло десять месяцев с того дня, как Ричарду торжественно обещали золотые производственные горы, но дальше распухания бумаг и резолюций дело не двигалось.

Получилась странная, но предсказуемая ситуация. Когда Викторову предложили сценарий, то не предполагали, что он и в самом деле будет упорно добиваться обещанного. А он не отступал. Бои достигли особого накала во второй половине марта 1972 года. Почти каждый день Викторову говорили: все решено, фильм запускается завтра. А завтра что-то случилось, и запуск стопорился. И каждую проволочку объясняли викторовским упрямством. Ну почему тебе не быть как все? Откажись от своего миллиона, откажись от своих объектов и масштабов. И все будет хорошо.

Ричард не сдавался. Тогда помимо его желания сценарий был передан студийному редактору, чтобы тот без участия режиссера и сценаристов упростил его и сократил до требуемого объема.

24 марта 1972 года Викторов записывает: "Вот уж жуткий день! Посмотрим! Здесь уж по-настоящему "кто кого"! А время бежит! И жизнь убегает! Так-то".

Первый инфаркт Ричард перенес в 1966 году, второй - тремя годами позже. И он отлично понимал, какое у него изношенное сердце.

Даже друзья уговаривали его: согласись, потом наверстаешь. Но Ричард отлично понимал, что потом, когда картина будет сделана не так, как хотел, ничего не наверстать. От режиссера остаются только его фильмы. Как они делаются - зрителю не важно.

Только летом начались пробы. Надо было перебрать сотни подростков, прежде чем подберешь экипаж звездолета. Пожалуй, если бы Ричарду и в самом деле пришлось отправлять в межзвездный полет космический корабль, усилия потребовались бы не большие. Лето прошло в производственных боях и в периодических слухах о том, что картину завтра закроют. Даже в конце августа еще не было пленки, 21 августа начался съемочный период, но, как пишет Ричард, "мы не разбивали тарелки и не кричали "мотор!". Ибо на студии ни цветной, ни бракованной пленки".

Пленка появилась еще через неделю...

А потом была бесконечная работа, трудные экспедиции, в которых Ричард получил в свое педагогическое распоряжение группу подростков, которые не только снимались, но весь год съемок были учениками Викторова. Сегодня они вспоминают те месяцы не только как самые трудные и интересные, но и как определившие во многом их будущую жизнь. Хотя лишь немногие из них стали профессиональными актерами - все прошли школу Викторова.

Была дружба с И.Смоктуновским, на участие которого в фильме Ричард даже и не надеялся и который согласился работать в совершенно необычном для себя жанре космического волшебника, очарованный Ричардом, его страстью к работе и убежденностью в нужности предпринятого начинания.

Фильм получился.

В нем были сцены драматические и смешные, много выдумки и приключений. И главное: светлое, радостное настроение и прямое обращение к зрительному залу участвовать в озорных перипетиях и в захватывающем значительном деле.

Фильм стал событием. Пожалуй, не только в нашем, но и мировом кинематографе. Свидетельством тому отзывы иностранной печати после его победы на фестивале в Триесте. Ричард и другие создатели фильма были удостоены Государственной премии РСФСР. И все те, кто так скучно и упрямо срезал деньги, тормозил и отговаривал Ричарда, как и положено, теперь поздравляли его и вспоминали о том, как рука об руку с ним они преодолевали трудности.

Ричард не спорил. Он был рад успеху, он встречался в переполненных залах с шумными, радостными детскими аудиториями. Пожалуй, никогда раньше Ричард не вкушал в такой мере зрительского успеха.

... Он позвонил мне, представился, пригласил на просмотр, встретил меня в холле кинотеатра, вырвался из кольца юных поклонников, подошел, хромая, и был он весел, лучезарен, как хозяйка, предвкушающая собственную радость от того, что может накормить гостя удавшимся пирогом.

Когда мы потом разговаривали, оказалось, что Ричард полон замыслов, планов, казалось бы, противоречивых и даже взаимоисключающих. Это только казалось - я тогда еще совсем не знал Викторова.

Но главное в разговорах была Фантастика. Я попал в невод Ричарда, как попадали и другие - ученые, писатели, изобретатели и просто интересные для него люди. Он в те месяцы искал возможности сделать новый шаг в фантастике.

Проблема, стоявшая перед Ричардом, была достаточно серьезна. Режиссер сделал фильм, о котором говорят, которому дети внимают, затаив дыхание, и покорно стоят в очередях за билетами, чтобы посмотреть его третий, пятый раз. А что делать дальше? Известно немало случаев, когда режиссер (как и литератор), зная о том, что тема обречена на успех, начинает ковать продолжения. И бесконечно идут фильмы о резидентах, приключениях зайчика и волка или книжки про девочку из XXI века. Дурного в том нет, все довольны и создатель, и зрители, и Госкино. Но Ричарду надо было идти дальше. Он был совершенно не способен повторяться. Более других людей осознавая скоротечность жизни и ограниченность своих физических сил, Викторов спешил подняться еще на ступеньку, пока позволяло сердце.

При том он оставался в русле своей сверхзадачи: оставаться учителем, проповедником, моралистом.

Разговаривая тогда со мной о фантастике, он никак не ограничивал себя ею - он воспринимал ее как могучее орудие воздействия на зрителя, как замечательную возможность для художника донести актуальную тему, но фантастом себя не считал и даже не был уверен в том, что к фантастике вернется.

Результатом раздумий того времени стало возвращение к войне.

Викторов выбрал повесть Василя Быкова "Обелиск", историю о сельском учителе, который жертвует собой, стараясь спасти своих учеников, и гибнет вместе с ними. Историю трагическую, суровую, для Быкова она была как бы подступом к "Сотникову". В этой работе Ричарда мне видится попытка объединить свои главные темы прошлых лет: не только война и человек на войне интересуют Викторова. Он хочет увидеть и понять своих героев, подростков, которых только что отправлял в космическое путешествие, которые только что, но в другом времени, освобождали далекую планету, соотнеся их с собственным детством. Никто и никогда, по-моему, не сопоставлял два фильма, сделанные один за другим, не искал в них единства авторской позиции. А ведь, если вдуматься, никакого изменения в позиции и интересах Викторова не было - та же музыкальная тема проигрывается в иной аранжировке.

"Обелиск" сделан. Прошел на экранах. И не пользовался тем же успехом, что и фантастическая лента. Впрочем, Викторов отдавал себе отчет в том, что в "Обелиске" не поднялся до той трагедии, что заложена в повести Быкова. Пожалуй, он и не хотел трагедии, а решал моральную проблему ответственности взрослого человека перед детьми и самим собой. И сдержанность привела к некоторому дефициту эмоций. Ричард не был трагичен, он и в жизни и в искусстве искал выход из трагедии не в банальном понимании счастливого конца, а в глубоком и искреннем желании восстановить справедливость и воздать всем по заслугам. В сущности, Ричарду хотелось быть сказочником добро должно победить, причем победить на экране, сейчас же, как урок силам зла и надежда тому, кто борется за справедливость.

В этом я вижу одну из причин того, что после "Обелиска" Викторов снова стал искать фантастику. Но он уже миновал "отроческий" возраст. Значит, надо было найти нечто совсем новое. Он перерыл свою библиотеку и библиотеки знакомых, выспрашивал окружающих о новых книгах и авторах. И, насколько я понимаю, не нашел в них того, что отвечало бы его возросшим требованиям.

Когда Ричард предложил мне работать с ним вместе, он не хотел основываться на какой-либо опубликованной повести. Как я понимаю, с возрастом Ричард все более исчерпывающе понимал для себя, чего хочет от следующего фильма. И все труднее было отыскать уже написанное, чтобы оно совпало с тем, что зрело внутри него. Из своих последних четырех фильмов он лишь один сделал по существующей повести и потому лишь, что глубоко почитал Быкова и, как ему показалось, нашел в "Обелиске" свою тему. Поэтому мы писали оригинальный сценарий.

Ричард намеревался на этот раз обращаться не только и не столько к детям, он хотел найти способ выражения, понятный и подростку, и даже ребенку и в то же время интересный взрослому. Поэтому он поставил перед собой две проблемы, которые можно было остро решить именно на фантастическом материале.,

Первая проблема, по мысли Викторова требовавшая решения в новом фильме, была проблема сохранения Земли, которую мы столь безумно губим. Вторая искусственный разум и соотношение его с человеком. Раскрыть их можно было на человеческих характерах и в человеческих отношениях. Задача была трудной, сочетать две столь значительные темы в одном фильме нелегко, и работа над сценарием шла долго, не всегда гладко, но, как понимаю, интересно для нас обоих.

Наученный горьким опытом борьбы за "Кассиопею", Викторов исподволь принялся готовиться к съемкам. Снова боролся за смету, привлек к совместной работе над сценарием художника Загорского, единственного, на его взгляд, человека, который мог бы вытянуть столь грандиозное для студии Горького предприятие, готовил комбинаторов... Все он делал очень серьезно. Когда фильм вышел, в некоторых читательских письмах были упреки: на дальней планете ходят в современных советских противогазах и т.д. Разумеется, в таких письмах демонстрировалось непонимание условности фантастики, но читать их Ричарду было неприятно - ни один зритель не мог и представить себе, сколько сил и времени было положено на то, чтобы в пределах скудной сметы, в пределах временных рамок, в пределах производственных возможностей студии создать сразу два фантастических мира - мир будущего Земли и мир погибающей планеты Десса. Ничего не было, кроме настойчивости Ричарда и талантливого упрямства Загорского.

Я просмотрел записи Викторова за 1977-й и 1978 годы - ничего там нет о невероятной сложности фильма, о том, что снять его было невозможно, и все-таки он был снят.

С большим трудом нашли героиню - манекенщицу Лену Метелкину, необыкновенную Нийю - искусственную девушку, несчастную и слабую. Загорский построил подземелье Дессы, планеты, которую погубили жители, где не осталось ни лесов, ни воздуха, ни воды и которую спасают наши герои вопреки сопротивлению тех сил, что замечательно научились извлекать богатство и власть из народных мучений. Были найдены и сняты в тяжелейших экспедициях пейзажи погубленной планеты - в Кривом Роге, возле Баку, в Средней Азии - у нас не много мест, которые уже сегодня страшнее любой Дессы. Когда фильм снимался, у Ричарда возникла мысль: вместо слово "конец" написать: "Все кадры мертвой планеты Десса сняты на Земле сегодня".

Жаль, что в Госкино испугались и картина завершается как принято.

Ричарда всегда мучила необходимость каждую новую картину начинать с нуля, словно ты уже не снял несколько хороших фильмов, словно до тебя не работали другие. В мире нашего кино ничего не сохраняется. Как расстраивался Ричард от того, что декорации - дом будущего, построенный великолепно, тщательно (Загорский сутками не уходил с площадки, чтобы добиться полной реальности дома) - будут разобраны после окончания съемок! В смете было семьдесят тысяч на то, чтобы его построить, и не было семи, чтобы сделать ему самый примитивный фундамент. Это замечательное здание стояло стенами просто на земле, а ведь в нем, если дом сохранить, мог потом разместиться клуб или даже небольшой дом творчества. В то время Ричард в статьях, речах и интервью начинает упорно выступать за создание нашей школы фантастического фильма, создания преемственности, за сохранение декораций, опыта, кадров, за то, чтобы специально учить и готовить специалистов. Все соглашались, никто не спорил - Ричард как бы стучался в мягкую податливую стенку. Даже звука не было слышно.

Фильм "Через тернии к звездам" вызвал обширную прессу, был отмечен Государственной премией, долгое время не сходил с экранов. Все поздравляли, все было отлично. Только устал Ричард от этого страшно, хоть признаться в том не хотел и спешил работать. Ему столько еще надо было сказать. Но не в продолжение сказанного, а иначе, на более высоком уровне. А как это сделать?

Успех фантастических фильмов Викторова сыграл и некоторую отрицательную роль в его жизни. К концу 1970-х годов для большинства зрителей, критиков и руководителей кино он ассоциировался со словом "фантаст". Почему-то никто не хотел видеть, что для Викторова фантастика никак не самоцель. Если ему казалось, что слово, созревшее в нем, он может донести посредством фантастических образов, он шел на это. Но после "Терний" мне и другим, близко знавшим Ричарда, стало очевидно, что он к фантастике охладел. Он был внутренне готов к работе над исторической эпопеей. Поднимаясь по спирали, талант Викторова созревал, и общее направление этого развития - стремление к решению эпических, больших проблем - было очевидно. "Через тернии к звездам" решили более серьезные общечеловеческие проблемы, чем "Отроки во вселенной", а дальше надо было сказать свое слово о судьбе всей нашей страны, всего народа, и для этого надо было сделать еще шаг.

Но объективно обстоятельства были против этого. От Ричарда все требовали нового фантастического фильма, разговоры об исторической эпопее сворачивались обещаниями на будущее. А время шло. И сердце билось с перебоями. Что делать? Снова ждать? Год, два? А ждать Ричард не мог.

Он решил, пока суд да дело, пока идет неспешная подспудная борьба, в которой ему доказывают, что исторические фильмы снимают многие, а фантастику, кроме Ричарда, почти никто, приняться за комедию.

Для многих это был неожиданный шаг в сторону. Но опять же, если вдуматься, логичный. Еще работая над "Кассиопеей", Ричард старался внести в нее комедийный элемент, будучи уверен, что нельзя только серьезно говорить о серьезных вещах. В "Терниях" Ричард сознательно ввел комедийные линии роботов и Пруля. Он был убежден, что комедийные моменты и сцены даже в самом серьезном фильме не только дают зрителю вздохнуть, расслабиться, но и сами по себе помогают усвоить основную мысль режиссера.

И все же для Ричарда попытка сделать фантастическую комедию была не главным делом. И тем удивительнее, с какой невероятной отдачей последних сил он принялся за это.

Трудности здесь возникли такие же, как при наборе материала для "Терний". Ведь жанр комедии для Ричарда был средством донести несмешные мысли. И тут оказалось, что существующий литературный материал этого Ричарду не дает. Он потратил два или три месяца, пытаясь переделать для себя, на уровне своих критериев мою повесть "Марсианское зелье". Потом, когда сценарий был написан, разочаровался, потому что понял, что масштаб повести ему недостаточен.

Тогда, в начале 1980-х годов, много говорили о комете Галлея, что летела на очередное свидание с Землей. Общий интерес к комете, слухи, что распространялись вокруг нее, опасения, которые рождались в мозгу обывателя, никак не убежденного научными авторитетами в безвредности космического тела, натолкнули Ричарда на мысль написать сценарий, который бы использовал фантастическое допущение: комета летит к Земле, она должна столкнуться с ней, и даже известно место, где это случится. В остальном фантастичность идеи и сценария заключалась в гиперболизации поведения людей, которые, впрочем, должны были вести себя по тем же правилам, как мы с вами, перед лицом космической опасности. То есть Ричард пошел на парадоксальное решение: использовать имеющую хождение в фантастике идею о суперугрозе как основу для комедии нравов.

Он избрал приморский городок, жутко перенаселенный в разгар сезона, как объект такого космического исследования. Он решил построить сюжет хронологически: комета приближается, городок живет своей жизнью, комета ближе, городок беспокоится, комета видна, начинается паника, всеобщий исход и гротескный финал.

Мы с Ричардом постепенно наполняли сюжет людьми и человеческими отношениями, на первый план все более выходила драматическая и не вмещающаяся в рамки такой комедии история маленького человека, живущего в мире иллюзий и его жены, история женской преданности человека талантливого, цельного, человеку, не стоящему высокого чувства.

"Комета" снималась в Крыму, таких тяжелых экспедиций, как в "Терниях", не было. Но все равно шла она трудно. И трудно было построить на берегу корабль и заставить потом плавать его половинки, и трудны были массовые сцены, и трудно было все время спорить с редакторами и руководством студии, которое очень опасалось все более обнаруживавшейся сатирической линии. Чернобыля тогда еще не было, но ситуацию Ричард предугадал в деталях до пугающей точности. И понятно: в комедии он продолжал мыслить как гражданин и хотел, чтобы вместе с ним зрители всерьез задумались: кто мы, как мы живем, готовы ли мы оказаться лицом к лицу со смертельной угрозой? И как мы будем себя вести?

К последнему дню съемок, в павильоне, Ричард страшно устал, он с трудом заставлял себя работать. Только что умерла мать, которую он обожал. Помню, тогда решено было сделать "фильм о фильме", о том, как снималась "Комета", и нужен был кадр: авторы фильма разговаривают, гуляя среди декораций. Мы медленно шли с Ричардом среди свисавших с потолка серебряных лент фольги, на фоне синей стены - звездного неба, в мелких дырочках - звездах. Из-за деревянной перегородки доносилась веселая музыка: ансамбль "Последний шанс" репетировал сцену в трюме корабля. Ричард вдруг заговорил о том, как он будет снимать "Дмитрия Донского"...

Это был последний кадр, в котором есть сам Ричард.

После того как материал был отснят, он слег и уже практически не вставал.

Он прожил менее года, в полном сознании, держась надеждой на то, что смонтирует и закончит "Комету". А время шло, у студии были свои планы, до конца года надо было фильм сдать. И летом Ричард переломил себя согласился, чтобы монтировал и озвучивал фильм другой режиссер. Режиссера предложили сверху, опытного комедиографа, который сделал в шестидесятых годах несколько популярных комедий, но который был устроен принципиально иначе, чем Ричард. К тому же материал фильма, слепленный условно и не дававший возможности толком понять, каким же будет фильм в конце концов, так как Викторов чуть ли не половину работы делал обычно в монтажной, в Госкино не понравился - там к нему почему-то отнеслись как к готовому фильму. Было много мелких замечаний, за которыми скрывались часто невысказанные крупные. Помню, среди замечаний было, например, такое: "В фильме один из героев, оказавшихся на корабле в открытом море, говорит: "Буду спать, все равно чая нет". Снять эту реплику, которая намекает на нехватку в торговой сети некоторых продовольственных товаров".

Очевидно, фильм встревожил Госкино не деталями, а именно его общей концепцией: бессилием нашего общества перед ложной угрозой и исходящей из того лживостью самого общества.

Режиссер, который завершал фильм Викторова, согласился на все начальственные пожелания. Никчемного, мятущегося героя превратили в отважного капитана на пенсии, сцены паники и бегства сократили, ввели говорящую собаку, которая должна была комментировать события... Фильм вышел уже после смерти Ричарда, и, наверное, хорошо, что он его не увидел. И в то же время в нем остались Ричардовские куски, сцены, находки... к сожалению, зачастую перетолкованные. И все же фильм, хоть и был отпечатан в малом числе копий и мало кто его увидел, несет в себе предупреждение, он и сегодня актуален.

Так Ричард и не снял своей исторической эпопеи.

Зато успел сказать больше, чем многие другие режиссеры, которые провели в искусстве намного лет больше Ричарда и сделали втрое больше фильмов.

Фильмы стареют. Особенно это касается фильмов фантастических. Фантастика недолговечна, ибо ее антураж остается в своем времени и уже через двадцать лет кажется не только не необычным, но наивным и примитивным, идеи устаревают, образы становятся скучными.

А мне недавно на детском сеансе удалось вновь увидеть "Отроков во вселенной".

Зал, который заполнило третье или четвертое поколение зрителей, замирал, взрывался смехом, негодовал и переживал точно так же, как тогда, в день первой премьеры.

Через тернии к звездам.

Литературный сценарий двухсерийного фильма.

Первая серия. Дочь космоса.

Звездное небо, куда более яркое, чем то, к какому привыкли земляне, несется навстречу. Звезды, зарождаясь точкой, приближаются, разбегаясь, затем тускнеют и сходят на нет на периферии зрения. Но одна из звезд стремительно растет, оставаясь в центре неба, затмевает своим светом остальные... Вдруг становится ясно, что это не звезда, а металлическое тело, отражающее свет звезд.

Через некоторое время уже можно разобрать очертания космического корабля. Он, по-видимому, потерпел крушение, и в нем есть некоторое сходство с разбитым автомобилем. Причудливая покореженность создает на расстоянии ложное впечатление тонкости металла, как представляется бумажным или фольговым смятый радиатор автомобиля.

Вот уже можно разглядеть отверстие в корабле и сквозь рваные дыры внутренние перегородки.

Мы медленно подлетаем к кораблю, и края отверстия расходятся, пока мы не вступаем во внутренний коридор, обрывающийся в пространство.

Встреча в космосе.

Два корабля в пространстве. Один из них, мертвый, изуродованный, медленно и бесцельно поворачивается вокруг оси. Второй, живой, ощупывает его лучами прожекторов.

Из командного отсека звездолета "Пушкин" видно, как идет сближение с объектом в космосе. В репликах, интонациях чувствуется напряжение, вызванное необычностью ситуации.

– Второй двигатель, самый малый! - говорит капитан.

– Самый малый, - слышен ответ.

– Третий ангар, доложите готовность, - говорит штурман.

– Третий ангар слушает. Дай нам еще три минуты.

– Скажи Лебедеву, - бросает капитан штурману, не оборачиваясь.

Второй штурман смотрит на экран. Там, вырастая, плывет мертвый корабль.

– "Летучий голландец", - говорит он, касаясь кнопок на пульте. Сергей, вы готовы? Катер в третьем ангаре.

– Сейчас выхожу.

– В атласе Сомова его нет, - говорит первый штурман, который смотрит на небольшой экран, где мелькают изображения космических кораблей.

На третьем экране виден ангар. Из боковой двери выходят, направляясь к катеру, три человека в скафандрах высокой защиты.

... Потом космонавты появляются в коридоре брошенного корабля, пустом и безжизненном. Здесь нет искусственной гравитации, и они медленно и осторожно плывут вперед. Вот они разделились, и мы остаемся с Лебедевым.

Коридоры расходятся, переплетаются... Кажется, что-то мелькнуло впереди - тень или игра света. Аварийное освещение корабля еще действует, и над головой Лебедева поочередно зажигаются тусклые светильники и гаснут, стоит ему проплыть дальше. Лебедев как бы теснит, гонит перед собой мрак. И там, где промелькнула тень, тоже мерцает передвигающееся пятно света.

Лебедев попадает в большое помещение лаборатории, медленно плывет между лабораторных столов, мимо высоких сосудов в переплетении стеклянных и металлических труб. Он останавливается перед сосудом, в котором в массе льда виден человеческий зародыш. В следующем сосуде - такой же. Рядом прозрачные саркофаги, тоже наполненные льдом. Сквозь лед угадываются тела вмерзших детей. Лица их одинаковы, словно у близнецов... Дальше - низкие кресла, столы, шкафы с приборами и ящики - аскетизм чуждого быта. Отсек чуть освещен аварийным светом, и можно угадать, что вокруг - люди. Мертвые. Свет шлемового фонаря выхватывает из полумрака протянутую руку... профиль...

Луч скользит по дальней стене отсека. Мелькает тень. Лебедев оборачивается, но не замечает, что там, в стене, еще одна дверь, едва приоткрытая.

За спиной Лебедева, в дверях отсека, - живое существо. В скафандре и шлеме. С первого взгляда можно различить лишь большие глаза, внимательно и отрешенно устремленные на Лебедева. Существо отступает в темноту и исчезает.

Лебедев замечает странную тень. Он вылетает в коридор.

Там, словно из последних сил, медленно удаляется фигурка в скафандре. Навстречу ей - луч света. Это фонарь второго космонавта. Неизвестное существо замирает, отступает к стене. Лучи фонарей сближаются, все ярче высвечивая распластанную у стены фигурку.

Человек из пробирки.

Конференц-зал карантинной околоземной станции полон. Сидят в креслах, на полу, стоят у стен, возле иллюминаторов, за которыми видна Земля, какой она кажется с высоты в 40 тысяч километров. Здесь и ученые, и корреспонденты, и сотрудники карантина. Телевизионный экран висит над Сергеем Лебедевым и капитаном "Пушкина".

Несколько в стороне, напряженно глядя в зал, - Нийя. Она одета, как люди, и все-таки выглядит чем-то инородным на этой пресс-конференции, атмосфера которой весьма неофициальна.

– Вы убеждены, что это клоны? - спрашивает сухой, подтянутый негр.

– Никакого сомнения, - говорит Лебедев.

Он нажимает кнопку, и за его спиной возникает лаборатория погибшего корабля - колбы с одинаковыми зародышами.

– Мы можем даже проследить развитие клонов. Клон первый - шесть пятнадцатинедельных зародышей... А вот клон второй - семь мальчиков трехлетнего возраста. Просим извинить за качество изображения.

– У нас не было времени, я выбивался из графика, - поясняет капитан.

– Наконец, пять девушек шестнадцати-семнадцати лет... Отыскав глазами Лебедева, Нийя смотрит на него, словно спрашивает: что им от меня надо? Лебедев улыбается. Девушка снова смотрит в зал. Лицо ее недвижно.

– Наличие нескольких этапов клонирования позволяет нам без всякого сомнения утверждать, что все эти особи выведены ин витро, - говорит Лебедев.

– Значит, это - люди из пробирки? - спрашивает японец.

– Можно сказать так.

– А почему их выводили на корабле? Это связано с невесомостью?

– Сомневаюсь.

– Но почему они были на корабле? - не сдается японец.

– Только она сможет нам ответить, - говорит Сергей. - С результатами наших исследований можете ознакомиться сейчас.

Присутствующие тянутся к стопкам брошюр, разбирают их, передают друг другу. Девушка оборачивается к иллюминатору и видит Землю. Планета медленно вращается, синие ее океаны расчерчены спиралями циклонов. И кажется, что Нийя взглядом приближает ее - Земля растет, пока не заполняет весь экран...

Гостиная двухэтажного старого дома. Перед экраном телевизора в кресле сидит бабушка Мария Павловна - мать Сергея Лебедева. За ее спиной - Степан, сын Сергея. На телевизионном экране - лицо девушки, которая, кажется, смотрит прямо на них.

– Я вернусь к обеду, - говорит дед, проходя по гостиной к дверям.

– Ты не будешь смотреть? - спрашивает бабушка, не отрываясь от экрана.

– Ни минуты свободной, - говорит дед от двери. - К тому же, с биологической точки зрения, ничего особенного. Загорский клонировал уже в двадцать втором году. С моей точки зрения, бесчеловечный эксперимент.

– Дед, ты консерватор, - говорит Степан. - Она же оттуда!

– Там тоже не без урода! - доносится голос деда из сада. С экрана слышен голос Сергея Лебедева:

– Так что анатомически, функционально различие с "хомо сапиенс" ограничивается деталями. Иное дело - тщательное исследование функций мозга и поведенческих реакций существа. Только тогда мы сможем ответить на вопросы, зачем, где и когда был проведен этот эксперимент...

Снова конференц-зал околоземной станции.

– Контакта нет? - спрашивают из зала.

– Это было бы слишком категорично, - отвечает Лебедев. - В сущности, мы имеем дело с близким нам разумным существом. Если мы создадим оптимальные условия, можно надеяться, что контакт не только реален, но и достижим в самое ближайшее время. Я в этом не сомневаюсь.

Один из корреспондентов, стараясь выбрать точку для съемки, крутится возле Нийи, и ей эти суетливые движения неприятны.

– Не суетитесь, молодой человек, - замечает Лебедев. - Учтите, она еще не видела корреспондентов.

В зале оживление.

Лебедев встречается взглядом с девушкой. Как будто между ними уже есть какая-то связь, какие-то начала понимания.

Поднимается Надежда Иванова, сухая, подтянутая женщина лет сорока.

– Мы имеем дело с порождением чуждого нам разума, - говорит Надежда. Сам принцип выведения человеческих существ ин витро несет в себе некую скрытую цель. Наша задача сейчас - добраться до целевой установки этого эксперимента. Прежде чем определим цель, относиться к этому существу, как...

– Как к девочке, - подсказывает голос из зала.

– Относиться к ней как к полноценному человеческому существу легкомысленно. Пока не известно ее предназначение, она остается источником опасности.

– Так что же вы предлагаете? - спрашивает Роман Долинин, пожилой толстяк, председатель Комиссии.

– Мы изолируем это существо в институте космической генетики и всесторонне исследуем его. После того, как все поймем, можно говорить о контактах.

... В гостиной старого дома Степан, глядя на экран, пожимает плечами:

– Мне она не кажется чудовищем.

– Надежда в чем-то права, - говорит бабушка. - Космос не продолжение Земли, а часто - отрицание ее.

На экране девушка из космоса вдруг морщит нос и чихает. Очень по-человечески.

... И снова околоземная станция.

– Всегда остаются сомнения, - говорит Лебедев. - Но я не согласен с Ивановой. Раз мы имеем дело с мыслящим существом, то ни в коем случае нельзя забывать о том, что контакт - понятие двустороннее.

– Ты забываешь о нашей ответственности перед человечеством, - говорит Надежда, начиная нервничать.

– Нет. Но не забываю и об ответственности перед ней. Она не объект опытов. В первую очередь, она субъект. Такой же, как мы все.

В этот момент корреспондент, что крутился рядом, щелкает камерой прямо перед лицом Нийи... Дальнейшее непонятно: корреспондент сидит на полу, камера отлетела в сторону... Шум в зале.

– Я же говорил, - морщится Лебедев. - Вы ее испугали.

Сергей подходит к девушке, кладет ей руку на плечо. Девушка не отстраняется. Она как будто понимает, что Лебедев - ее союзник.

– Еще неизвестно, кто кого испугал, - говорит, поднимаясь, фотограф.

– В следующий раз может кончиться хуже, - слышен голос из зала.

– Это зависит от нас, - говорит Сергей. Он смотрит на девушку. Глаза ее насторожены. Она понимает, что решается ее судьба. - Девочка будет жить у меня дома!

Сквозь шум в зале прорывается спокойный голос Надежды:

– Разумеется, ты можешь взять ее. - Зал затихает. - А если она создана для того, чтобы убивать?

– Любой контакт предусматривает долю риска, - отвечает Сергей. - Но мы уже достаточно знаем, чтобы на этот риск пойти. Пускай она останется среди людей. Пусть не только мы поймем ее, но и она поймет нас... У человека должен быть дом.

– Докажи, что это человек! - не сдается Надежда.

– Пускай она станет человеком, - говорит Сергей. - Я прошу Комиссию по контактам рассмотреть мое предложение. Я достаточно компетентен, чтобы осуществить контакт, и беру на себя ответственность за последствия.

– Ты ничего не можешь гарантировать, - говорит Надежда. - К тому же., Как ты намерен осуществлять биоконтроль?

– Не смогла бы ты взять это на себя? - спрашивает Роман.

– Безусловно.

– Все свободны, - говорит Роман. - Прошу остаться членов Комиссии по контактам.

Это твой дом.

Прорвавшись сквозь облака, флаер летит над горами, лесом, городом, над холмистой равниной, над поселком на берегу моря. Вдали видна стрела автострады и странные сооружения на воде - морской биозавод.

Флаер неспешно спускается над садами, словно Лебедев, который ведет машину, оттягивает свидание с домом, наслаждаясь пышной зеленью родного мира.

Совсем иначе видит этот мир девушка. Она принадлежит Космосу, принадлежит миру, лишенному зелени и бедному жизнью. Для нее этот пейзаж чужд и даже невероятен, как чужда земному ребенку красная пустота марсианских пустынь. И в глазах девушки зеленая масса листвы как бы оживает, разрастается - неведомое агрессивно и враждебно. Красные маковые поляны кажутся кровавыми, лилии в пруду распахивают белые рты, птицы представляются жалящими тварями. И никто не может понять и разделить ее страха.

Тем временем флаер опускается над одним из домов поселка. Это дом, формы которого принадлежат будущему, но в то же время он не нов, эклектичен, словно строился не сразу, а рос, как живой организм, соответственно вкусу и потребностям жильцов, людей разных и необычных.

На пороге дома стоит Мария Павловна, мать Сергея, В доме ее называют бабушкой, хоть она далеко еще не стара, элегантна, подвижна и деятельна. Здесь же сын Сергея Степан и робот Гришка, который ненадолго оторвался от кухонных забот и потому в рабочем наряде - передничке на металлическом животе, с поварешкой в руке, которую приложил ко лбу, чтобы лучше разглядеть снижающийся флаер.

Сергей на секунду задерживается в люке флаера, затем легко спрыгивает на площадку, делает шаг к сыну, обнимает его. Степан прижимается к отцу. Они замирают, обнявшись. Сергей целует сына в макушку, Степан отстраняется, но рука отца еще ласкает его волосы...

– Знаешь, - говорит Сергей, смущаясь собственных слов. - Твои волосы... Они пахнут, как у твоей матери, как у Тани. - И он идет к Марии Павловне.

Та поднимается на цыпочки, чмокает сына в щеку и смотрит через его плечо.

– Погоди, - говорит она. - Ты совсем забыл.

– Я ничего не забыл, - говорит Сергей. - А ты, мам, совершенно не изменилась. Презираешь нежности?

Но все они уже смотрят на люк флаера. В люке стоит девушка из пробирки и словно изучает странное, на ее взгляд, поведение землян.

– Иди сюда, - приглашает ее Сергей. - Это твой дом. А это твои родственники.

Девушка соскакивает на площадку. Останавливается.

– Ничего, - говорит бабушка. - Она еще не привыкла. А мы смотрим на нее, как на бегемота. Совершенно неприлично.

Она решительно идет к девушке, протягивая руку. Этот жест кажется той угрожающим - рука как нечто самостоятельное. Не связанное ни с телом, ни с лицом женщины, тянется к ней, увеличиваясь, словно намерена схватить...

– Мама! - кричит Сергей. - Погоди.

Девушка переводит на него взгляд. Знакомые глаза не страшны. Они единственное надежное и привычное здесь. Девушка сама делает шаг к Лебедеву.

– Она не кусается? - серьезно спрашивает Степан.

– Степа, как тебе не стыдно?! - возмущается бабушка.

– Она же испугалась, разве не видишь? - говорит Сергей. - Ну, иди же, тебя никто не обидит.

Девушка делает несколько шагов и замирает там, где кончается бетон и начинается трава, живая, опасная и незнакомая. Сергей садится на корточки, проводит по траве ладонью. Из травы выскакивает кузнечик. Девушка чуть вздрагивает и провожает его взглядом.

– Иди, - обращается к ней Сергей. - Иди спокойно и ничего не бойся.

Он сам идет к дому. Девушке нелегко дается первый шаг. Но она его делает, и быстро, не глядя под ноги, проходит к лестнице.

– Добро пожаловать в наш дом, - говорит робот Гришка.

Девушка не обращает на него внимания. Пройдя в дом, бросает взгляд на Сергея. Но тот не хочет помогать. Тогда девушка оборачивается к креслу в углу. Движения ее легки и неуловимы, и даже непонятно, как она вдруг оказалась в кресле. Подобрав ноги, сжалась комочком и замерла.

Сергей доволен тем, как прошли первые минуты в доме, и делает вид, что ему и дела нет до гостьи. Он обращается к матери:

– А где отец?

– Третьи сутки на биостанции. Какая-то эпидемия у кашалотов. Ты же знаешь, он сумасшедший. Из-за какого-то китенка готов забыть о доме. У меня насморк - это насморк, а у кита - катастрофа,

– Мама, не ворчи, - говорит Сергей. - Другого мужа тебе не нужно.

– Мог бы ради приезда сына...

– Я не обижаюсь, - говорит Сергей.

– А я обижена, - говорит Мария Павловна. - И не только на него.

– На меня тоже? - Сергей улыбается. - Как хорошо вернуться домой.

Он чуть поглаживает вазу с цветами на столе. Старую вазу с выщербленным краем.

– Степка, я тебе камень привез. Бранзулит. Он достает из кармана камень.

– Спасибо, - говорит Степан. Он держит камень на раскрытой ладони, и в камне текут, переливаются узоры.

– Вот именно, - поджимает губы Мария Павловна. - Камень.

– Мне больше ничего не надо, - говорит Степан. Мария Павловна, замечая, что глаза сына снова устремлены на девушку, замершую в кресле, не выдерживает:

– Ты весь в отца. Такой же эгоист. Тебя не было больше года, ты вернулся... Но я не верю, что ты вернулся. Твои мысли сейчас заняты этим существом. Оно тебе важнее, чем я. Да что я - оно тебе важнее, чем Степан.

– Ты не права, мама, - не соглашается Сергей. - Я вернулся домой, я очень стосковался по дому, по тебе, по Степану - по всем... Но у меня есть работа. Моя работа, понимаешь?

– Татьяна жалуется, что ты ей полгода не писал.

– Писал. Мама, эту ракушку отец с Явы привез?

– Ничего подобного. Ее привезла я... Ты меня перебил. О чем я говорила?

– О моей работе.

– Нет, о Степане. Ты совершенно забыл, что у тебя есть сын. Ты встречаешься с ним раз в год, привозишь ему дурацкие камни! А у него переломный возраст, он грубит преподавателям.

– Переломный возраст у меня позади, ты просто не заметила этого, бабушка, - говорит Степан. - Тебе кажется, что мне все еще десять лет.

Сергей направляется к лестнице на второй этаж. Жестом останавливает девушку, вставшую было с кресла. Затем открывает дверь в комнату Татьяны, своей жены.

– Она поживет здесь, у Тани.

– Ну вот. - Бабушка разводит руками. - Ты хоть понял, о чем я говорила?

– Да, мама, - говорит Сергей. - Вечером приедет техник и поставит на окно защитное поле.

– Сережа, ты превращаешь наш дом в полигон! Я слышала, что говорила Надежда. По-моему, она совершенно права. Ты сам боишься этого монстра.

– Нет. - Сергей возвращается на лестничную площадку. - Просто я должен предусмотреть некоторые элементарные вещи.

– Потому что боишься?

– Потому что она может испугаться. Ты забываешь, мама, что она страшно одинока здесь... Совсем одна. И если мы не станем для нее близкими, она может погибнуть.

– У тебя в голове все перевернуто с ног на голову, - возмущается Мария Павловна. - Почему она должна погибнуть в институте у Надежды? Там за ней будет уход... В результате ты ускачешь в очередную экспедицию, и мне придется снова расхлебывать, как было, когда ты привез этого хищника... Ну, как его, который чихал?..

– Лигоцефала.

– Вот именно. У Степана все руки были в шрамах.

– Мама, ты врач. Больше того, ты акушер. Ты всю жизнь имеешь дело с детьми...

– С человеческими!

Шум опускающегося флаера перекрывает ее слова.

– Вот и Надежда, - говорит Сергей, спускаясь по лестнице.

– Нет, - ворчит Мария Павловна, спеша за ним. - Не такой я ждала встречи.

Из флаера выскакивает Надежда.

– Здравствуй, Сергей, здравствуйте, Мария Павловна, - говорит она, целуя бабушку. - Представляю, как вы счастливы.

– И не говори, - машет рукой та.

Из флаера появляются молодые люди - лаборанты Надежды, вытаскивают оборудование. На поляне быстро растет груда аппаратуры.

Лаборанты устремляются к дому, отстраняя по дороге Степана.

– Зачем это? - встревожилась Мария Павловна.

– Биоконтроль, - отвечает Надежда. - Мы договорились с Комиссией по контактам. Сергей согласен.

Они входят в гостиную, и Надежда тут же замечает в кресле девушку.

– Вот она где! Я бы ее не оставляла без присмотра.

– Она будет жить наверху, в комнате Татьяны, - сухо поясняет Сергей.

Надежда поднимается по лестнице. За ней бежит лаборант с аппаратурой.

– Сергей, - говорит Мария Павловна. - Я протестую.

– Я был вынужден согласиться. Это нужно для дела, для науки.

– Наука со взломом, - говорит Мария Павловна, с трудом сдерживая себя.

– Подвал в доме есть? - спрашивает Надежда с лестничной площадки.

– Мы не держим детей в подвале, - говорит Мария Павловна. - И попрошу тебя мою комнату оставить в покое.

– Простите, Мария Павловна, это невозможно. Меня интересует не только это существо, но и его взаимоотношения с вами.

– Гришка! - не успокаивается Мария Павловна. - Сюда! Я не намерена жить в этой лаборатории!

– Мама! - пытается успокоить ее Сергей. А Степан радуется:

– Правильно, бабушка! Я на твоей стороне. Какие вещи берем с собой?

Мария Павловна поднимается по лестнице и лицом к лицу сталкивается со спускающейся вниз Надеждой.

– Я очень рада, Надежда, что девочка не попала тебе в руки. У тебя нет детей, и тебе, может быть, не понять этой моей радости.

Лицо Надежды бледнеет.

– И это говорите мне вы?! Вы меня упрекаете, что у меня нет детей?... Она старается заглушить душевную боль и продолжает с бравадой: - Моя жизненная функция не связана с материнством. - И кивая на груду аппаратуры: - Вы против этого? Мы уберем... Будем использовать систему биополей. До свидания.

Надежда выходит из дома и направляется к флаеру.

Сергей молча смотрит ей вслед. Так и не найдя нужных слов для Надежды, он оборачивается к матери и разводит руками в недоумении:

– Мама, в саду сыро...

Но Мария Павловна не отвечает. Она усаживается в кресло посреди лужайки и раскрывает книгу.

Степан включает торшер, а робот Гришка натягивает полог над кроватью.

И тут на лужайке появляется Петр Петрович Лебедев, отец Сергея. Он спешит к сыну, необычная обстановка на лужайке как будто ничем не удивляет его.

– Как у вас? Все в порядке? - спрашивает он, словно бабушке и положено сидеть в саду под торшером.

Сергей спускается вниз. Старший Лебедев - человек сухой, не позволяющий чувствам подниматься на поверхность.

– Прости, что я тебя не встретил, - говорит он вместо приветствия.

– Я знаю, у тебя аврал, - кивает Сергей.

– Третьи сутки не вылезаю из-под воды. Скоро жабры отращу. Ты похудел.

– Ты тоже.

– Я слышал, что девочка будет жить у нас?

– Да.

– Тебе лучше знать... А как мать?

– Ты же видишь.

– Маша! - Только сейчас до отца дошло, что кровать стоит не на месте. Ты простудишься!

– Нет, - говорит Мария Павловна, не отрываясь от книги. - У меня плед.

На пороге появляется Гришка:

– Ужин подан!

– Ну, пойдем, - говорит дед, обнимая Сергея за плечи. - Покажешь мне своего найденыша. В свое время я отчаянно спорил с Загорским, помнишь такого адепта клонирования?

Они уходят в дом. Мария Павловна откладывает книгу, смотрит им вслед. Гришка ждет.

– Ты чего? - спрашивает Мария Павловна.

– Вам что, отдельное приглашение? - спрашивает робот.

– Не хочется, - говорит бабушка. - Ужинайте без меня... Гришка, а как тебе это... существо?

– Очаровательный ребенок, - говорит Гришка. - Совсем как человек. Как вы думаете, ей понравится, как я готовлю?

– Не знаю, не знаю...

***

Ночь в доме. Ночь над поселком. Ночь над Землей. От лунного света все кажется тревожным, таинственным. Бьют старинные часы. Три часа.

В саду, у непогашенного торшера, спит бабушка.

Гришка стоит безжизненно в кухне. В откинутой руке спящего Степана светится бранзулит.

Лежит на спине, с открытыми глазами, девушка.

Спит Сергей. Но вот он открывает глаза, прислушивается к какому-то шороху. Скрипнула половица. Сергей приподнимается, явственно слышит осторожные шаги. Он вскакивает, распахивает дверь. Темная тень движется к лестнице. Сергей бросается вперед, и тут раскрывается еще одна дверь, вспыхивает свет, и выясняется, что Сергей поймал собственного отца.

Степан улыбается в дверях своей комнаты.

Внизу стоит Гришка, задрав голову.

– Ты куда? - спрашивает Сергей шепотом у отца.

– Мне пора. На биостанцию, - говорит дед. - А ты что не спишь?

– Я сплю, - говорит Сергей и на цыпочках подходит к двери в комнату девушки. Приоткрывает дверь. Девушка лежит, но глаза ее открыты.

– Как она? - спрашивает Степан.

– Все в порядке, - говорит Сергей. - Спит. Гришка протягивает деду поднос с бутербродами и стаканом чая:

– Перекусите на дорогу. А то весь день не емши. Отец на ходу хватает с подноса стакан и бутерброд.

– Гришка, - просит Сергей, - сообрази мне чего-нибудь перекусить. Что-то я страшно проголодался.

– И мне, - говорит Степан.

Они сидят в кухне и жуют, когда в дверях, кутаясь в халат, появляется бабушка.

– Я всегда подозревала, что у нас сумасшедший дом, - говорит она. - Но сейчас в этом убедилась.

– Чай? Кофе? - спрашивает Гришка.

– Коньяк.

Наверху, в темной комнате, под светом луны, лежит неземная девушка. Глаза ее открыты.

В окно смотрят яркие звезды. Девушке кажется, что они летят к ней. И где-то далеко-далеко звучит странный сигнал или мелодия. А может быть, это бормотание звезд? Но этот звук заставляет ее насторожиться и вглядеться еще внимательнее в бездонный Космос.

... В своей лаборатории, тесно уставленной внесенными сюда телеэкранами, сидит Надежда. Перед ней, на столике, кофе.

Работая, Надежда все время поглядывает на экраны, следя за инопланетянкой в доме Лебедевых.

День за днем.

Нийя сидит в мнемокресле в кабинете Сергея. Лицо ее внимательно и спокойно. Губы чуть заметно шевелятся, она как бы силится проникнуть в тайну букв, узором выстроившихся на экране перед креслом.

– Говори! - приказывает Сергей.

Девушка молчит, лицо становится напряженным.

– Говори! Кто ты? Твое имя?

И она начинает внятно и осмысленно:

– Я - Нийя... Мое имя Нийя... Ты - Сергей. Он - Степан... Мы - люди.

– Прекрасно! - восклицает Сергей. - Теперь отдыхать! На воздух!

... Степан и Нийя на спортивной площадке. Он со вкусом "крутит солнце" на турнике. Соскакивает на землю и торжествующе смотрит на девушку, ожидая знаков восхищения. А та вдруг легко подпрыгивает и совершенно невероятным комом катится по траве. Степан ошарашенно открывает рот.

А Нийя уже остановилась у большого куста роз. Изучающе рассматривает лепестки. И тут издалека слышны раскаты грома. Со стороны леса грозно надвигается сизая грозовая туча. Нийя в испуге пятится к дому, не в силах оторвать взгляда от мрачном тучи. И ей чудится...

Туча темнеет, становится зловещей, от нее тянутся к земле толстые струи черной воды, хлещут по деревьям, срывают с них листву, прижимают траву, черная вода бурлит под деревьями, и трава как бы тает в ней. Видно, как растворяется, упав в воду, птица... Черные струи обрушиваются на Степана, в клочья рвут одежду...

Нийя в ужасе бежит к дому, толкает двери. Звенят осколки разбитого стекла.

Сергей выскакивает на лестничную площадку. Внизу появляется все еще ошарашенный Степан и бабушка.

– Она в саду? - спрашивает Сергей.

– Нет, - говорит сын. - Нет... Она вбежала, в дом... Гришка! Ты ее не видел?

– Если бы видел, я бы этого не допустил, - скорбно ответствует Гришка из дверей кухни.

Сергей, задумавшись, стоит на лестничной площадке, потом говорит в наручный радиомикрофон:

– Надежда, где она?

– Она в подвале, - раздается сверху голос Надежды. - Я вас предупреждала!

– И ты здесь! - говорит бабушка раздраженно. - Пророк!

– Без меня вы бы проискали ее до обеда, - пожимает плечами Надежда.

– Ты могла бы сказать раньше, - говорит Сергей.

– Зачем? Это нарушило бы чистоту эксперимента. Степан сбегает в подвал. Загорается лампа под потолком. Девушка стоит у стены.

– Доброе утро. Ты зачем стекла бьешь? - Степан осторожно протягивает к ней руку. - Выходи на суд.

Девушка вжимается в стену, и рука Степана встречает пустоту. Как бы перелившись по стене, Нийя отодвигается в сторону.

– Слушай, - удивлен Степан, - ты человек или кто? В дверях подвала появляется бабушка.

– Ребята, завтракать пора.

– Она не идет, - говорит Степан. - Сама ее лови.

– Зачем ее ловить? Она не бабочка. Идем? - И бабушка протягивает руку Нийе.

Та легко проскальзывает между ними и поднимается к двери.

– Вот видишь! - удовлетворенно говорит бабушка Степану.

Снова кабинет Лебедева. Нийя в том же кресле перед экраном. Рядом Сергей.

А на экране - странная, унылая долина, утонувшая в смрадном тумане. Синие гейзеры бьют из трещин в скалах.

– Нет... - бесцветным голосом говорит Нийя. - Это не мой дом.

Сергей переключает тумблер. На экране возникают остроконечные вершины гор, рваные тучи, какие-то жилища ромбической формы.

– Нет...

Снова щелчок тумблера, снова смена изображения на экране.

– Нет, - говорит Нийя, - я не могу. Не могу вспомнить. Не могу рассказать...

Лебедев выключает экран.

– Ну, какие новости? - спрашивает Степан, входя в гостиную. - Чему сегодня научились?

Нийя листает альбом с семейными снимками. Бабушка пишет за столом.

– Как дела в училище, космонавт? - спрашивает бабушка.

– Отлично! Не считая мелких неприятностей в барокамере.

Степан прижимает к груди большой арбуз. Через плечо сумка, в которой виден шлем скафандра.

– Тебе звонила какая-то Селена, - сообщает бабушка. - Прилетела на практику, мечтает повидаться. Кто она? Что за странное имя?

– Так, увлечение молодости, - смущается вдруг Степан. - У нее родители на Луне работают, вот и назвали...

– Жаль, что твоя молодость миновала, - сочувственно вздыхает бабушка.

– Вы лучше посмотрите, какой я арбуз принес.

– Арбуз? - Нийя поднимается, идет к Степану. - А что такое увлечение?

– Не твоего ума дело. Держи!

Неожиданно Степан бросает ей арбуз. Нийе этот большой полосатый шар кажется страшным и угрожающим. Она вытягивает вперед руки, как бы защищаясь, и арбуз вдруг повисает в воздухе, а потом падает на пол, разбиваясь вдребезги - красные комья летят по комнате. Бабушка еле успевает подобрать ноги.

– Ну что ты? - расстроен Степан. - Первый арбуз в этом году!

– Зачем ты ее испугал? - говорит бабушка. Выкатывается из кухни Гришка с совком, начинает молча собирать остатки арбуза с пола.

– Ладно, арбуз не жалко, - говорит великодушно Степан. - Тебя же можно в цирке показывать. Ты повторить можешь?

– Не знаю.

Степан достает из кармана бранзулит.

– Только на пол не роняй, останови!

Бранзулит пролетает рядом с отстранившейся Нийей, падает на пол и раскалывается надвое.

– Ты чего же не остановила! - Тут уж Степан рассердился всерьез.

– Зачем? - спрашивает Нийя.

– Затем, что я тебя просил. Про-сил!

– Боюсь, что она по заказу такие трюки делать не может, - говорит бабушка. - Это защитная реакция организма.

Бьют старинные часы.

– Господи, - спохватывается бабушка. - Нийя, тебе же к Надежде пора! Собирайся.

– Я не пойду к ней. - Нийя показывает на свою голову. - Она смотрит в меня...

– Она хочет тебя понять... - не очень уверенно говорит бабушка.

Нийя молча поворачивается и уходит из дома. Гришка за ней, подхватив ее свитер.

– Я сейчас. - Степан поднимает сумку и спешит к себе в комнату.

Из сада доносится скрежет. Бабушка вскакивает, Степан останавливается на лестнице.

– Ну, что еще?! - говорит Степан в сердцах. В дверях появляется Гришка:

– Поздравляю, она отломила стабилизатор у флаера.

– Бедная девочка, - вздыхает бабушка. - Я бы на ее месте сделала то же самое.

Центр подчинения.

Берег океана. Темная водная гладь уходит далеко, в бесконечность. Степан со счастливой улыбкой восклицает:

– Он бесконечен, как Космос!

Однако Нийя не разделяет его восхищения.

– У меня к нему... отвращение. В воде быть нельзя. Поблизости пролетает чайка. Вот она коснулась волны, взмыла вверх, держа в клюве пойманную на лету рыбу.

– Вот доказательство обратного! - смеется Степан и, ухватив девушку за локоть, увлекает ее по тропинке вниз, к самой кромке прибоя.

Она не сопротивляется, но возле кустов что-то необычное вдруг привлекает ее внимание, Там, в глубине, лежит невесть как попавшая сюда олениха, а под ее пушистым брюхом - крохотный олененок. Мать старательно вылизывает детеныша.

– Кто это?

– Олениха. Мать, - отвечает Степан.

– Мать? - не понимает Нийя. - А зачем? Степан обескураженно поднимает плечи.

– Это ты у бабушки спроси. Она про это все знает... Пошли!

И вот океан у их ног. Степан стягивает с себя рубашку, брюки. Оставшись в плавках, делает шаг к воде.

– Нет! - кричит Нийя. - Не ходи туда1!

– Да что ты! - смеется Степан. - Это вода. Понимаешь? Вода. Что в ней страшного? Не бойся!

Нийя покорно идет к воде. И та кажется ей мутной и грязной. С поверхности поднимается легкий дымок, словно от кислоты, и кажется, вода готова поглотить и сожрать, как тот дождь, что привиделся Нийе в саду. Однако девушка старается пересилить себя, пытается босой ногой коснуться волны. А волна неожиданно начинает отбегать от ступней девушки... Еще один короткий шаг, и вода, сворачиваясь в тугой вал, снова отступает.

Степан в полном изумлении и даже не замечает, что Нийи рядом нет, она в нескольких шагах выше. И вода, вернувшись, обрушивается на след, оставленный Нийей в песке.

– Я тебя иногда просто боюсь, - серьезно говорит Степан.

Он в досаде машет рукой и, разбежавшись, врывается в воду, исчезает. На лице Нийи страх. Вот Степан вынырнул. Снова нырнул.

И Нийя начинает медленно, нерешительно спускаться к воде. Закрывает глаза. Волна легко касается ее ступни, Нийя замирает. Еще через мгновение ставит в воду и вторую ногу и делает шаг вперед. И тут за ее спиной слышится возглас;

– Привет!

На тропинке стоит девушка примерно того же возраста, одетая ярко и легко, с короткими буйными волосами, курносая, круглолицая, всегда готовая улыбнуться, всегда готовая всем понравиться.

– Ты Степана не видела?

Нийя быстро выходит из воды, внимательно разглядывая девушку.

– Он там.

– Я - Селена, - говорит девушка. - А ты, бесспорно, найденыш.

– Меня зовут Нийя.

– Правильно, мне говорили... Степан! Сте-о-о-пка!... Вылезай!

Степан не слышит.

– Что ты так смотришь? - спрашивает Селена. - Нравлюсь? Ты у Лебедевых живешь, да? А я на практику сюда приехала. К Марии Павловне в институт. Ты чего не купаешься? Плавать не умеешь?

Нийя не отвечает.

– Может, ты еще говорить не умеешь?

– Умею.

– Пошли в воду!

– Нет.

– Ну и зря. Все в жизни надо, бесспорно, испытать. Я по натуре испытатель. На Луне была, в батискафе спускалась... У тебя кто-нибудь был?

– Где был?

Селена уже в купальнике.

– Степка, погоди. Я к тебе иду! - кричит она, забыв о Нийе.

Нийя все с тем же интересом рассматривает Селену. Наверно, это первое существо ее пола и возраста, с которым она так близко столкнулась. Селене не очень приятно такое внимание, она чувствует себя не в своей тарелке и потому излишне суетлива.

– Скажи, что такое увлечение? - спрашивает Нийя.

– А почему ты спрашиваешь?

– Степан сказал, что ты - его увлечение молодости.

– Чепуха, - говорит Селена. - Я даже внимания на него не обращала... А это он тебе сказал?

– Он при мне так сказал.

– Бесспорный глупец!... Ну, ты идешь купаться или будешь здесь загорать?

Сергей работает у себя в кабинете. Загорается экран, звучит зуммер.

– Ты не занят, Сережа? - спрашивает с экрана Надежда.

– У тебя ко мне дело?

– Я обнаружила кое-что новое и не могу не поделиться.

– Это новое, конечно, укладывается в твою концепцию?

– Сережа, она живет у тебя второй месяц. И что ты можешь сообщить миру?

– Я удовлетворен ходом событий, - говорит Сергей, - и считаю, что был прав.

– Вы, контактеры, всегда склонны к оптимизму. Ты упорно игнорируешь тот факт, что это - существо, выведенное в пробирке. В чужой. Черт знает, зачем ее сделали.

– А это не так важно - зачем. В основе ее живые клетки - отца и матери. Для меня она - человек.

– И все-таки за ней стоит цель, и теперь я убедилась - опасная. Погляди.

На экране высвечивается стена лаборатории, откуда говорит Надежда. На стене схема мозга Нийи.

– Погляди сюда. - Надежда указкой упирается в один из узлов мозга. Знаешь, что здесь? Здесь центр управления.

– Поясни. - Сергей несколько обеспокоен.

– Тот, кто создавал Нийю, хотел, чтобы она была послушным автоматом. При воздействии на этот центр Нийя теряет контроль над собой.

– Ты в этом уверена?

– Даже я могу сейчас управлять ею. Достаточно мне подобрать параметры излучения.

На экране появляется берег океана, Нийя и Селена.... Селена входит в воду. Окунается, стараясь не замочить волос, приседает, взвизгивает.

– Ой, как хорошо! - Она плывет у берега на мелком месте, поднимая фонтаны брызг. - Жизнь, бесспорно, должна быть наслаждением! Я всегда стараюсь делать то, что мне нравится. Я люблю музыку, воду, ветер, красивых людей. Особенно обожаю детей! Ты любишь детей? Или ты этого тоже не знаешь?

– Я знаю, - говорит Нийя.

– Откуда тебе знать? Ты же из пробирки.

– У меня были сестры и братья, - говорит Нийя.

– В пробирках?

И Нийя видит лабораторию. Окон в ней нет. Приборы, сосуд, схожий с автоклавом. Через стеклянную стенку видно детское тело. Старый человек в халате - это создатель Нийи ученый Глан - открывает сосуд и осторожно извлекает оттуда новорожденного. Рядом Нийя и ее близнец. Нийя держит кусок материи, принимает младенца. Глан шлепает его. Младенец плачет.

– Ты меня не слышишь? - кричит Селена.

– Слышу.

– Я к тебе отношусь, бесспорно, скептически, - говорит Селена, выходя из воды. - Ты все-таки неполноценная.

Нийя вдруг начинает раздеваться.

– Ты что, хочешь все-таки искупаться?

– Да, я буду купаться.

– Стой, не так решительно! - заливается хохотом Селена.

Нийя уже разделась. Обнаженная, она стоит на берегу океана.

– Так не принято, - смеется Селена. - Так не делают.

– Я так сделала, - упорствует Нийя.

– Стой! - Селена поражена. - У тебя же пупка нет! Я же говорила!

В этот момент к берегу подплывает Степан. Он на мгновение замирает, видя обнаженную Нийю, но тут же спохватывается:

– Здравствуй, Селена. С приездом...

– Я иду в воду, - сообщает Нийя. - А эта, - она показывает на Селену, говорит, что так нельзя.

Степан старается принять равнодушный вид.

– Ничего в этом особенного нет... Просто так действительно не принято.

... А Надежда тем временем набирает программу на пульте. Включает рычаг, и на дисплее высвечивается центр управления в мозгу Нийи.

– Надежда, - говорит Сергей. - Не трогай Нийю.

– Подожди, Сережа, я попробую сейчас ее одеть.

– Надя, осторожней!

– Подожди, подожди... - Надежда нажимает клавишу и говорит: - Нийя, немедленно оденься!

На дисплее начинает мерцать точка в центре управления мозгом.

– Нийя, оденься!

Нийя на берегу океана вдруг замирает, глаза ее еще больше расширяются, она издает какой-то странный стон.

– Нийя, оденься...

Степан и Селена удивленно следят за тем, как девушка, словно манекен, направляется к своей одежде, как четко и размеренно одевается. В эти мгновения в автоматических движениях Нийи есть что-то от робота.

– Надя, - тихо и настойчиво говорит Лебедев, - никогда... не смей больше никогда этого делать.

– Я работаю, Сережа. Я не получаю от этого удовольствия, - с грустной усмешкой отвечает Надежда. - Теперь ты сам видишь: ее сделали, чтобы она подчинялась. Вот только чему?!

На берегу океана Нийя уже пришла в себя.

– Что с тобой было? - спрашивает Степан.

– Не знаю... - растерянно говорит Нийя. - Мне приказали.

– Странная она какая-то. - Селена подходит ближе. - Ты без меня скучал?

– Нет. - Степан продолжает встревоженно смотреть на Нийю.

– Ты в нее, бесспорно, влюблен.

– Чепуха! Она живет у нас, и я за нее отвечаю. Пошли, Нийя?

Нийя кивает. Они начинают подниматься по тропинке, выходят на плато. Селена не может сдержать обиды на Степана:

– Оказывается, ты отличная нянька, хотя ребенок, бесспорно, уже в возрасте.

– Отстань от нее, Селена, - говорит Степан.

– Я к ней и не пристаю. Но держать ее в доме - бесспорная патология. Я бы ее к детям близко не подпускала. А если она их ест?

– Селена!

Но Нийя вдруг остановилась, и видно, что она в самом деле может быть страшной. Они стоят на краю обрыва, под которым ровно шумит океан. Нийя делает шаг к Селене, и та сразу робеет.

– Что я тебе сделала? - тихо говорит Нийя. - Погоди, Степан... Я тебя обидела?

– Не обращай внимания, - говорит Степан. - Она просто мещанка.

– Я не знаю, что такое мещанка, - говорит Нийя. - Я хочу, чтобы ее больше не было.

Селена молча отступает к обрыву. Нийя протягивает руку, и Селена в ужасе начинает клониться от нее...

... В лаборатории Надежда торопливо набирает новую программу, включает систему излучения...

... И Нийя замирает. Она сжимает ладонями голову, с губ хрипло срывается:

– Опять?! Но нельзя же так!

– Ты не имеешь права поднимать руку на людей! - жестко говорит Надежда. - Никогда не смей делать этого.

– Я не могу! - кричит Нийя и бросается к обрыву.

– Выключи! - яростно кричит Сергей.

Но поздно - Нийя, так и не оторвав ладоней от головы, бросается с обрыва вниз, в далекую бурную воду.

Через мгновение вслед за ней летит Степан.

Медленно поворачиваясь, безжизненно опускается в глубину тело Нийи. Синева воды все гуще...

Нийя возвращается к жизни, будто просыпается. Первые движения рук и ног еще неуверенны, хаотичны, но вот она уже поднимается вверх, легко, словно всю жизнь провела в воде. Степан плывет рядом. Но Нийя обгоняет его и первой вырывается на поверхность океана.

На берегу Селена, вся в слезах, причитает:

– Что же теперь будет... Что же теперь будет?

Нийя и Степан опускаются на песок, никак не могут отдышаться. Нийя склоняет голову на плечо Степана, устало прикрывает глаза. Постепенно нарастая, в ушах ее звучит тот самый сигнал, который она слышала еще в первую ночь в доме Лебедевых.

Это зов Глана. Глуховатый голос ученого произносит:

– В мозгу каждой из вас есть центр послушания. Я могу всегда удержать вас от ошибок, предупредить об опасности... Это великое благо для вас. Но как любое благо, оно может быть использовано во зло. Этого я боюсь. Поэтому мы всегда будем держать связь, вы будете знать, где я, а я - где вы...

А если я робот?

– Теперь меня увезут, - грустно говорит Нийя бабушке. - Вот сейчас они обсуждают, как будто меня нет.

Нийя сидит в гостиной, съежившись в глубоком кресле. Степан на корточках перед Гришкой. У того на виске распахнута панель, видны интегральные схемы.

– Глупости! - возмущается бабушка. - Ничего не изменилось.

– Изменилось! - тихо говорит Нийя.

– Что же?

Гришка суетливо сучит "руками".

– Не вертись, - недовольно ворчит Степан. - Ты мне мешаешь.

– Теперь я для вас тоже робот, - говорит Нийя. - Мною можно управлять. Значит, я робот.

– Чепуха! - возмущена бабушка. - Кто будет тобой управлять?

– Надежда... Или другие...

– На Земле запрещены опыты с мозгом человека.

– Но не с мозгом робота, - уточняет Нийя.

– Подними руку, - командует Степан Гришке. - Так... Теперь раскрой и закрой пальцы...

– И меня, и его можно исправлять, улучшать...

– Ты во всем человек, - говорит бабушка. - Если ты захочешь, тебе сделают операцию и уберут этот центр.

– А если этот центр так связан с другими, что я без него не смогу жить? Отключусь, как сломанная машина?

– Все мы по-своему машины, - вмешивается Степан. - Мне отец тоже может приказать...

– Ты говоришь о другом, - возражает Нийя.

Наступает пауза. Все следят за тем, как Степан ремонтирует Гришку, словно это очень уж увлекательное зрелище.

– У тебя могло бы быть... - Нийя с трудом вспоминает нужное слово, увлечение роботом?

– Конкретно тобой? - спрашивает Степан. - У меня к тебе братские чувства.

– В кого ты такой фигляр, Степан? - спрашивает бабушка.

– Я не фигляр. А ты, Нийя, ничем не хуже других. У каждого свои недостатки. У одного глаза нет, у другого чувства юмора не хватает, а у тебя центр послушания развит. Знаешь, из тебя выйдет изумительная жена. Цены тебе не будет.

Кабинет председателя Комиссии по контактам Романа Долинина. Это тот толстяк, что председательствовал на пресс-конференции. Здесь же Лебедев и Надежда Иванова.

– Надежда рассказала мне об осложнениях. Надо посоветоваться, - говорит Долинин.

– Я подала заявление в Комиссию по контактам о немедленной передаче Нийи мне, - сухо говорит Надежда.

– Что изменилось? - спрашивает Сергей.

– Многое, и ты это отлично понимаешь. Долинин, вздохнув, включает несколько экранов.

– Все в сборе?

Люди на экранах - члены Комиссии по контактам - дают понять, что они готовы. А разговор Надежды и Сергея продолжается, словно они в комнате одни.

– Я не хотела ей зла, - говорит Надежда.

– Я больше тебе не верю.

– Эмоции, Сергей! Я защищала от Нийи другого человека. - Она оборачивается к Долинину: - Сегодня я нащупала в ней центр послушания. Завтра отыщу центр убийства... А что, если я опоздаю?

Члены Комиссии внимательно вслушиваются.

– И ради этого сомнительного поиска ты готова разрушить ее жизнь? негодует Сергей.

– Теперь ясно, что она не человек! Человеком нельзя управлять, как машиной!

– Сколько раз в ходе нашей истории людьми управляли без помощи специальных центров^ - качает головой Роман Долинин, - отнимая у них пищу, свободу, жизнь...

– Это прошлое, - не соглашается Надежда.

– Тем более сегодня никто не имеет права лезть руками в голову другому человеку! - говорит Сергей.

– Если я этого не сделаю, найдется другой. -Кто?

– Будет.

Неожиданно открывается дверь и входит Нийя.

– Как ты сюда попала? - удивлен Сергей.

– Вы говорили обо мне, и я пришла.

– Тебе здесь нечего делать, - говорит Надежда.

– Вы решаете мою судьбу.

– Решаешь не ты.

– Потому что вы думаете, что я не человек. Да, мне можно приказывать, но мне от этого больно, страшно. Роботу не страшно. А у меня это как болезнь. Помогите мне.

– Я хочу ей помочь. - Надежда отвечает не только Нийе, но всем членам Комиссии.

И вдруг в ней происходит едва уловимая перемена: Надежда привыкла общаться с Нийей на расстоянии, а вот сейчас перед ней стоит обыкновенная девушка, в косынке, легком платье, у нее тонкие руки и в глазах - боль и растерянность.

– Я хочу тебе помочь, - повторяет Надежда мягче. - И я не вижу иного выхода. У Лебедева нет возможностей контролировать Нийю и исследовать ее. В наших общих интересах до конца понять и застраховать себя и Нийю от реальных опасностей...

Все молчат - и люди в кабинете, и люди на экранах.

– Вы люди Земли, - тихо начинает Нийя. - Сергей говорил мне, что вы свободны. Почему ваша свобода не для меня? Я хуже вас? Я не чувствую? Я не думаю?

– Никто не лишал тебя свободы, - говорит Роман.

– Если я человек, я запрещаю вам меня трогать! Если я не человек...

– Но ты можешь бессознательно совершить преступление, - устало говорит Надежда.

– Где? Здесь, на Земле? Тогда и судите меня по своим законам.

Снова наступает пауза. Роман обводит взглядом телеприемники. С экранов один за другим согласно кивают члены Комиссии по контактам.

– Все ясно, - говорит Долинин.

Гаснут один за другим экраны. Надежда оборачивается к Сергею. Голос ее тих и невесел:

– Что ж, Сережа, сегодня ты оказался прав. Сегодня... Контакт есть.

Сергей не отвечает. Он смотрит на Нийю и вряд ли в это мгновенье торжествует победу.

Садик перед огромным зданием Академии Наук. Бабушка на скамейке читает, Степан ходит по дорожке. Вечереет.

– Ну как? - бросается к Нийе Степан.

– Все хорошо.

– Ну вот, а ты говорила! - Бабушка кладет руку на плечо Нийе.

– Бабушка, - говорит Нийя, - я хочу увидеть, как рождаются люди.

– В любой момент, - говорит бабушка.

***

Операционная в институте. Бабушка и ее ассистенты принимают роды.

Нийя чуть позади. Она в белом халате и шапочке.

Отрывистые реплики врачей. Звякнули щипцы. Раздался писк младенца.

Нийя поворачивается и бежит из операционной. Навстречу по коридору сестры везут новорожденных.

У дверей одной из палат Нийя замирает. Женщина кормит ребенка. И Нийя непроизвольно касается ладонью своей груди.

Ночь в Чичен-ице.

Робот Гришка на веранде одной рукой готовит стол к завтраку, а в другой держит "газету" - плоскую коробочку с экраном, на котором мелькают изображения.

Слышен крик Степана:

– Гришка, ты скоро? Я опаздываю на экзамен!

– Две минуты! - отмечает Гришка и уменьшает звук. На экранчике беззвучно шевелит губами красавица.

Бабушка ставит цветы в вазу. Сверху сбегает дед.

– Сегодня обедать не приеду, - говорит он. - Собираем коллегу Пруля домой. Не дождусь того сладкого момента, когда он улетит.

– Он большой ученый... там, у себя в океане? - спрашивает бабушка.

– По-своему... - Дед берет со стола кусок хлеба. - Точнее, он не ученый, а вельможа, хоть и прилетел к нам по программе планеты Океан.

Гришка разливает кофе, все еще глазея на экранчик, а там - человек в экзотической одежде сообщает:

– Мы прилетели сюда, воспользовавшись помощью галактического разведпатруля. Основная цель нашего визита от имени гибнущей нашей планеты обращение за опытом спасения планет к вам, землянам...

– Гришка! - говорит бабушка, видя, как у того переливается кофе из чашки. - Опять газетой засмотрелся.

– Кто-то должен смотреть газеты, если их придумали, - говорит Гришка виновато. - Робот тоже человек!

Входит Нийя. Подходит к столу, кресло само подъезжает к ней. Гришка сокрушенно качает головой:

– Это антинаучно. Нийя не отвечает.

– Можно подумать, что вас всех плетьми разгоняют по вселенной, вздыхает бабушка. - Татьяну я не видела уже полтора года. Сергей умчался на Плутон - видите ли, нашли следы странников... Степан сдаст экзамены и завтра улетит на практику к чертям на кулички... Дед вообще из воды не вылезает. А ты, хоть и будущий медик...

– Я останусь на Земле, - говорит Нийя.

– Знаю... знаю... - говорит бабушка.

– Она ненадежный союзник, - вмешивается Степан, который уже кончил есть и вскочил из-за стола. - Если сейчас позвонят и скажут: "Нийя, твоя планета нашлась...".

Раздается телефонный звонок. Гришка идет к видеофону.

– Вас, Мария Павловна... Позавтракать спокойно не дадут.

Мария Павловна подходит к видеофону.

– Да, - говорит она. - Повторите диагноз. Вы уверены?... Где встретят? Да, на флаере до джетвокзала... хорошо, через полчаса.

Это уже не та бабушка, что пять минут назад. Она вдруг стала моложе, строже.

– В Мексике, на Юкатане, в экспедиции патологические роды.

– Своих, что ли, акушеров там нету? - ворчит Гришка.

– Я пошла собираться. Нийя, хочешь со мной?

– По-моему, все в доме забыли, что я завтра улетаю на практику, вмешивается Степан.

– Мы вечером вернемся, - говорит Нийя.

– Конечно, вернемся, - подтверждает бабушка. - А ты, как сдашь экзамены, прилетай к нам.

– Надо еще сдать...

Мексика. На краю леса в Чичен-Ице стоят разноцветные купола-палатки археологической экспедиции. Неподалеку виден раскоп, дальше - пирамиды и древние храмы. Нийя выходит из палатки. Вечереет, и под закатным солнцем храмы кажутся особенно величественными и чужими... Над древними камнями разносится крик новорожденного младенца. За приоткрытым пологом палатки виден яркий свет. Мелькают силуэты людей, и среди них - силуэт бабушки, Марии Павловны, с ребенком на руках.

Нийя медленно идет к раскопу. Тихо, только щебечут вечерние птицы.

– Устали? - спрашивает, подходя, молодой археолог.

– Нет, - оборачивается к нему Нийя. - Я любовалась, как работает Мария Павловна.

– Она сделала чудо.

– Это ее работа... А вы что здесь ищете?

– Древний город майя. Тот, что был прежде, чем появились эти пирамиды.

– Зачем?

– Странный вопрос. Здесь жили наши предки. Они создали великую цивилизацию. Если бы их не было, не было бы и нас.

– Но они умерли. Ничего не осталось. Только камни.

– Камни тоже говорят. Мы должники перед теми, кто умер. Мы должны спасти память о них.

– Зачем спасать мертвых?

– Все связано воедино. История продолжается сегодня.

Разговаривая, они идут по раскопу, минуют статую жреца, держащего на руках тельце ребенка, подходят к стеле с надписями.

– Послушайте, - останавливается археолог. - Это стихи. Поэт жил тысячу лет назад, но его мучили те же мысли, что и нас с вами...

На земле мы не всегда, лишь на время.

Даже нефрит дробится,

Даже перья кетцаля рвутся.

На земле мы не всегда, лишь на время...

– "На земле мы не всегда, лишь на время..." - повторяет Нийя.

– Хуан! - доносится до них крик.

– Простите, - говорит археолог. - Я вас покину.

Нийя медленно направляется к храму. Опустился вечер, и первые звезды появились на небе. Черный бесконечный Космос нависает над планетой.

Звук шагов Нийи гулко раздается по храмовой площади. Молчаливы и страшны боги на барельефах. Нийя замирает - на ступенях храма сидит древний жрец майя в высоком, уборе из перьев. Чуть прищурившись, смотрит он на тропические звезды, на лес.

Нийя ускоряет шаги. То ли привиделся ей жрец, то ли в самом деле ночью в городе оживают тени прошлого.

Дорожка среди деревьев выводит ее к жертвенному колодцу Чичен-Ицы. Колодец велик, скорее похож на небольшой пруд, каменные берега обрываются вниз, к черной воде. Нийя видит свое отражение и звезды вокруг. И новое видение посещает ее...

Лицо Глана, ее отца. Рядом с ним - "сестры" и "братья" Нийи. "Вы последняя надежда Дессы, - говорит Глан. - Если вы не выполните своего предначертания, наш мир обречен на смерть. Чувство долга, чувство преданноети вашей цели, полное подчинение этому - вот ваш удел. Забудьте о радости, забудьте о себе, как забыл и я. Я приношу вас в жертву Дессе. Я люблю вас, но вынужден отказать вам в праве на обычное счастье...".

Нийя отшатывается от колодца. И тут же видит торжественную процессию из леса выходят жрецы, они ведут девушку в праздничном одеянии. Девушка идет покорно. Процессия останавливается на противоположном берегу колодца-пруда, и жрец начинает что-то торжественно говорить. Никто не обращает внимания на Нийю. Только девушка вдруг поднимает глаза и встречается с ней взглядом. Они похожи... Жрецы подхватывают девушку под локти и влекут к кромке колодца.

Нийя бросается бежать. Она бежит среди темных деревьев, выбегает снова к храму, наталкивается на стену каменных черепов, на нее глядят, гримасничая, лики статуй и барельефов...

Потом маленькая, чуть освещенная звездами фигурка мечется по гигантской площади...

Навстречу движутся две фигуры.

– Вот и она, - говорит давешний археолог.

– Нийя! - кричит Степан. - Я прилетел!

– Степка! - Нийя бежит к нему, прижимается, ища у него защиты.

– Кто тебя испугал? Привидение увидела? Нийя молчит.

– Ничего удивительного, - улыбается археолог Хуан. - Мне самому иногда кажется, что этот мир ночью оживает. Он был очень жесток. Всесильные жрецы приносили в жертву людей, чтобы задобрить кровожадных богов, чтобы вызывать дождь, чтобы победить в войне... Степан, вы видели жертвенный колодец?

– Это куда кидали девушек? - спрашивает Степан. - Я читал об этом.

– Хотите взглянуть?

– Не надо, - говорит Нийя.

– Чего ты боишься? Мы же с тобой. Они идут назад, к колодцу.

– Ты даже не спросила про экзамен, - упрекает Степан.

– Все в порядке?

– Разумеется. Завтра улетаю.

– Поздравляю тебя, космонавт.

Они выходят на площадку перед колодцем. Там уже никого нет.

– Здесь глубоко? - спрашивает Степан.

– Глубоко. Когда его исследовали, нашли много женских украшений.

– Хорошо, что теперь никто не топит девушек, - шутит Степан.

– Она шла сама, - говорит Нийя. - Она понимала, но шла.

– Ты о ком? - удивлен Степан.

– Там была девушка. Я видела.

Неподалеку проходят жрецы, оживленно болтая по-испански. Один из них держит под руку девушку. Девушка накинула поверх ритуальной одежды желтую курточку. Археолог окликает жреца, и тот машет в ответ рукой. Девушка улыбается.

– Это мои друзья, - говорит археолог. - Из Мехико. Они репетировали большую историческую феерию для туристов.

– А кто она? - спрашивает Нийя.

– Она? Актриса, разумеется. Вас познакомить?

– Нет, спасибо.

Нийя и Степан сидят на ступеньках пирамиды. Вдали, на фоне темных джунглей, высятся храмы.

– У той девушки было предначертание, - говорит Нийя. - Долг...

– Она просто актриса.

– Я говорю о настоящей девушке.

– Какой это долг - погибнуть ради прихоти жрецов?

– И жрецы, и девушка думали, что выполняют волю богов. Девушка была готова умереть ради того, чтобы спасти других...

– Но на самом деле ради того, чтобы жрецы сохранили свою власть. Нельзя умирать, Нийя. Жить надо, понимаешь?

– А если надо спасти других?

– Ну, если в самом деле спасти. А не для жрецов. Ладно, кончим об этом. Ты просто испугалась. Мне тоже что-то не по себе. Казалось бы, все в порядке, лечу в космос... И вдруг о тебе соскучился.

– Ты правду говоришь?

– Я всегда говорю правду. Так удобнее жить.

– А если я как та девушка? Если я не смогу преодолеть то, ради чего создана?

– Ты забыла, что ты будущий медик, гордость профессора Лебедевой... Слушай, помнишь, ты давно еще мой камень разбила, бранзулит?

Нийя кивает.

– Возьми половинку. Вдруг мы надолго расстанемся. Ну, лет на пятьдесят. А как мы тогда друг друга узнаем? Сложим половинки, и я спрошу: "Бабуся, вы не жили в свое время в доме Лебедевых?".

– И ты все пятьдесят лет будешь носить свою половинку?

– Клянусь.

Вдруг Нийя дотрагивается пальцами до щеки Степана. В этой ласке есть что-то чужое, но жест ее трогателен. Тут же Нийя вскакивает:

– Пора...

В палатке археологов на длинном столе стоят найденные археологами, вырванные ими у времени причудливые сосуды. В креслах отдыхают участники экспедиции, следят за телепередачей. Тут и Нийя, и Степан, и Хуан, и начальник экспедиции.

– Какой смысл сейчас лететь в Мехико! - говорит начальник. - Все равно будете до утра ждать первый лайнер в Европу. Тем более профессор Лебедева спит. Она устала.

– Как бы мне не опоздать, - сомневается Степан.

– К шести будете дома, - говорит начальник экспедиции.

На экране телевизора тем временем меняются кадры новостей: осьминог в круглом аквариуме... дети сажают деревья... Голос диктора: "Завтра, по завершении переговоров, миссия с Дессы покидает Землю. Сегодня миссия посетила крымские курорты и институт моря...".

На экране тот человек в экзотической одежде, которого видел в "газете" робот Гришка. И тут Нийя медленно, как сомнамбула, идет к экрану, не замечая ничего другого вокруг. А диктор с экрана продолжает: "Как мы уже сообщали, миссия с планеты Десса обратилась к землянам с просьбой поделиться практическим опытом спасения планет. Десса в результате целого ряда обстоятельств...". А Нийе вспоминается....... Тот же самый человек в экзотической одежде стоит рядом с Гланом. Они обнимаются на прощание, касаясь пальцами щек друг друга, - точно так же, как сделала Нийя там, на пирамиде, коснувшись щеки Степана.

– Кто они? - спрашивает тихо Нийя. - Почему он здесь?

– Какая-то миссия, - пожимает плечами кто-то.

– Миссия с Дессы, - уточняет другой археолог. На экране уже другое изображение.

– Как?... Почему?! - Нийя бежит к выходу.

– Что-то случилось, - поднимается следом Степан.

– Мало ли почему девушка бежит на улицу, - говорит Хуан снисходительно. Он убежден, что этот юноша влюблен в Нийю. - Ищите ее, вся ночь впереди!

... Степан настигает Нийю на краю раскопа, окликает ее. Не получив ответа, подходит ближе. Слышит, как она шепчет:

– На Земле мы не всегда, лишь на время...

– Что с тобой? - Степан кладет ей руку на плечо, но Нийя стряхивает ее нетерпеливым движением. - Ты хочешь остаться одна?

– Да, да, да!

Обиженный Степан резко поворачивается и уходит, оставляя Нийю одну под звездами.

Ночь. На горизонте слабая полоска зари. Пирамиды далеко внизу кренятся, уменьшаясь в размерах. Флаер, в котором летит Нийя, делает круг над мертвым городом и берет курс на Мехико.

Экипаж "Астры".

Громадный зал космопорта. Взгляд Нийи и тороплив, и порывист.

Вот они! Вдали, у стеклянной стены, выходящей на летное поле, стоит небольшая группа людей, и среди них двое посланников с Дессы: тот, в экзотической одежде, и другой, красивый, еще не старый, с капризным, подвижным ртом. Рядом - официальные представители Земли, высокий плотный мужчина - командир космического корабля "Астра" Олег Дрейер, экзобиолог Виктор Климов и Надежда Иванова. Нийя останавливается в раздумье.

В диспетчерской космодрома, за широким окном, видны космические корабли и вокруг них, как бусы, разноцветные служебные машины. Степан у видеофона.

– Ну, как у тебя, - спрашивает бабушка. - Влетело за опоздание?

– Жду, - тихо говорит Степан, чтобы не мешать диспетчеру. - О Нийе что-нибудь узнала?

– Нашлась! Она звонила, когда меня еще не было. Сказала Гришке, что задержится. Может, приедет на космодром?

– Курсант Лебедев, - поднимает голову диспетчер, сидящий за громадным пультом-подковой. - Подойдите.

– До свидания, бабушка... - Степан выключает экран.

– Ну что вам стоило на час раньше появиться!

– Виноват.

– Этим делу не поможешь. На рейсовых полный комплект. - Диспетчер подвигает к себе документы Лебедева, но в этот момент перед ним возникает сверкающий нашивками и планками штурман. - Что случилось, штурман Колотун?

– Боги Марса! Ты отлично знаешь, что случилось. У нас половина команды в отпуске.

– Вы всегда должны быть готовы к вызову. На Дессе плохо. Но если ты спешишь в отпуск... мы можем вызвать штурмана из резерва.

– А планета-океан? Там тоже плохо?

– Это по дороге. Крюк в двое суток. Не гнать же из-за одного пассажира второй корабль.

– Неужели не нашлось другой лоханки?

– Не нашлось. Ты летишь?

Штурман выразительно смотрит на диспетчера.

– Тогда бери подкрепление. Курсант. Надежда космонавтики. Пойдет с вами. Вот его документы.

Штурман поворачивается к Степану, на лице - мина разочарования.

– Ты тоже когда-то начинал, - машет рукой диспетчер и кричит в другой микрофон: - Нет мест! Ну хочешь, я тебя напрямую с мозгом свяжу, и он скажет, что нет мест.

Штурман обреченно вздыхает.

– Спасибо, - говорит Степан диспетчеру.

***

По залу космопорта движется странная группа. Большой робот толкает тележку, на которой стоит огромный аквариум, а в нем плавает существо, схожее с осьминогом. Существо явно беспокоится, сучит щупальцами. От дверей к аквариуму бежит дед Лебедев. Но раньше, чем он успевает добежать, сверху раздается окрик штурмана:

– Боги Марса! Бармалей, ты куда его влечешь? К грузовым воротам!

– Это не груз, а пассажир, - откликается робот. - Он отказался ехать через грузовой выход.

– Я почетный пассажир! - говорит осьминог. Единственный глаз его смотрит укоризненно и горько. - Если я отличаюсь от вас числом конечностей, значит, меня можно презирать, да?

– Я подтверждаю, - говорит дед Лебедев. - Коллега Пруль был в научной командировке на Земле... А ты что здесь делаешь? - замечает дед Степана. Разве ты не на практике?

– Меня перевели на другой корабль, - объясняет Степан. - Все в порядке, дед. Все в порядке.

– Ну и отлично! - Дед неловко целует внука и бежит за удаляющимся аквариумом.

Штурман расстроен появлением странного пассажира.

– Вещи твои где, курсант? - спрашивает Степана. - Бери их, и на "Астру". Запомнишь? "Астра". Звезда!... Одна нога здесь, другая там... коллега!

Ни Степан, ни дед не заметили Нийю. Но она их видела. Она сделала даже движение к Степану, хотела окликнуть его, но в этот момент делегаты с Дессы стали прощаться и двинулись к выходу на летное поле. Глава миссии с Дессы, словно чувствуя взгляд девушки, оборачивается.

– Вы что-то хотите сказать? - Он говорит через коробочку транслятора, висящую у него на груди. Голос транслятора механический, без модуляций, и слишком правильный.

– Нет, - говорит Нийя.

Они входят на летное поле. Нийя напряженно смотрит им вслед.

Космический корабль "Астра" далеко не нов и изрядно потрепан. У входа Бармалей сгружает контейнеры.

– Бармалей, - окликает его Степан.

– Разведробот универсальный тринадцать-два-а к вашим услугам, курсант.

– Вам не нравится, когда вас называют Бармалеем?

– А вам бы нравилось?

– Не знаю. Вы давно служите на этом корабле?

– Шестнадцать лет, курсант. С момента выхода в космос.

– Это разведкорабль?

– Их было три, - говорит робот печально. - Три однотипных корабля серии "Ц" - "Пушкин", "Архимед" и "Астра". Дальняя разведка! Все в прошлом!

– А теперь?

– "Астра" - ассенизатор, - сообщает робот. - Хотя ей это название, наверное, не нравится.

– Ассенизатор?

– Курсант! - кричит сверху штурман. - Поднимайся, тебя что-то смущает?

Степан молчит.

– Понимаю. Тебе по душе пижоны из дальней разведки?

– Я и думал, что вы разведчики.

– Нет, мы ангелы Космоса. Видишь, - штурман показывает на эмблему, буква "А" и крылья. Иди, иди...

У корабля появляются Виктор Климов и Надежда Иванова.

– Ну вот, - говорит Виктор. - Добро пожаловать на нашу "Астру".

– Могли бы дать новый корабль. - недовольна Иванова.

– Зачем? "Астра" надежна, вместительна и уже оправдала себя. Имеет отличную лабораторию, вполне достойную тебя. Знакомься - Бармалей, он не любит, когда его так называют. А это Надежда Иванова - знаменитый биолог. Летит с нами.

Надежда чуть морщится от высокопарного представления роботу.

– Очень приятно, - говорит Бармалей. - Робот универсальный, модель тринадцать-два-а.

В одной из кают звездолета "Астра" стоит аквариум с осьминогом. На столе, в углу, свалены мешки и пакеты с сувенирами.

– Курсант Лебедев, - говорит штурман, - будешь ухаживать за коллегой. Везем его домой.

– А что я должен делать?

– Кормить, убирать... Ночью встать, если что... В общем, коллега подскажет. - И штурман торопливо выходит.

– Подскажу, - подтверждает Пруль. - Прежде всего включите подогрев. Я замерзаю. Профессор Лебедев огорчится, если узнает, что по вашей вине я умер от простуды... Ох уж мне эта современная молодежь! Забывает, что забота обо мне облагораживает.

... Тем временем Нийя осторожно передвигается по грузовому отсеку корабля. Заслышав шаги, прижимается к стене. И тут едва успевает ускользнуть от контейнера, вдвигаемого Бармалеем. Однако робот уже толкает второй контейнер... Дальнейшее объяснить трудно - там, где только что стояла Нийя, громоздится тяжелый контейнер.

– Здесь кто-то есть? - настораживается Бармалей. - Опять тепловые датчики барахлят.

Он чуть отодвигает контейнер и не замечает, как Нийя проскальзывает в дверь.

Робот заглядывает в узкую щель и видит на задней стенке контейнера явственный отпечаток человеческого тела. Бармалей потрясен.

– Кажется, пора на профилактику... - бормочет он.

В лабораторном биоотсеке Надежда осматривает приборы. Входит Степан.

– Простите, здесь медотсек?

– Степан! - узнает его Надежда. - С ума сойти! Виктор, я этого юношу качала на руках.

– Виктор Климов, очень приятно. А зачем вам медотсек?

– Мне поручили заботиться об одном осьминоге...

– А, коллега Пруль! Знаю.

– Он простудился.

– Надежда, я посмотрю, в чем там дело.

– Как дома, как бабушка? - спрашивает Надежда. - Я давно у вас не была.

– Все в порядке, - говорит Степан. - Нийя тоже здорова.

– Ну, передашь им привет... когда вернемся обратно. Я рада, что мы летим вместе.

Степан и Виктор проходят по коридору. Нийя провожает их взглядом и проскальзывает в противоположную сторону.

... Виктор осматривает осьминога. Тот послушно перевернулся животом вверх и лишь тихо охает.

– Все в допустимых пределах, - говорит Виктор. - Оснований для беспокойства нет.

– Это у вас нет, - говорит Пруль, переворачиваясь. - Это вы допускаете пределы. Попрошу вас еще раз осмотреть меня после отлета.

– Я обязательно это сделаю. Степан, выйдите со мной.

– Что? - взвивается осьминог. - Вы от меня что-то скрываете? Не надо! Лучше самая тяжелая правда, чем неизвестность.

– Клянусь, ваше здоровье в норме, - обрывает Виктор сухо. Выйдя в коридор, говорит Степану: - Чем больше вы будете суетиться, тем больше он будет требовать.

– Он в самом деле здоров?

– Абсолютно. Но будьте с ним вежливы. Это наш гость, и ему одиноко., Вам приходилось иметь дело с инопланетянами?

– Приходилось... - улыбается Степан.

– Ну, счастливо. Скоро отлет.

– Подождите, - останавливает его Степан. - Скажите, почему одни говорят, что мы - ассенизаторы, а другие, что ангелы.

– В обеих версиях есть доля правды, - смеется Виктор. - Наше точное название "космоэкологическая экспедиция". Мы - "скорая помощь" Вселенной. Понятно?

– Нет.

– Наш корабль специально оборудован, чтобы помогать тем мирам, которым угрожает опасность. Иногда от стихийных бедствий... Но чаще по вине самих жителей. Мы чистим дымные атмосферы, грязные реки, отравленную почву, снижаем уровень радиации. Сейчас мы летим по вызову на планету Десса. Там создалось угрожающее положение, планета гибнет. Так что мы летим на спасение, как ангелы, а по прилете работаем, как ассенизаторы...

Рассказ Виктора прерывается гудением зуммера. Вспыхивает номер на табло.

– Ваш номер, Степан. Пруль вызывает.

... На краю аквариума сидит большой черный кот и тянется лапой к осьминогу. Правда, осьминог в несколько раз больше кота, и опасность ему не угрожает. Скорее всего кот просто развлекается. Но осьминог отчаянно жмет на все кнопки: мигают лампы, гудят зуммеры.

Штурман Колотун и Степан вбегают в каюту одновременно.

– Кыш, Василий! - кричит штурман. - Как ты сюда попал?

Кот мгновенно сигает в сторону.

– Я требую, - заявляет осьминог, - официальных извинений по поводу нападения на лицо моего рода.

– Он бы и не достал... - говорит штурман, стараясь не улыбаться. Впрочем, коллега, курсант Лебедев будет наказан... Ты почему дверь не закрыл?

– Послушайте, - возмущен Степан, - откуда мне знать, что на "Астре" водятся коты?

– Курсант, - штурман подмигивает Степану, - это не кот, а член экипажа по имени Василий... А ты стрелочник.

В каюте звучит резкий сигнал, и тут же слышится тихий голос капитана:

– Всем приготовиться к старту. Занять стартовые кресла. Даю отсчет времени. Сто - момент старта!

Штурман убегает. Под стук метронома Степан задраивает аквариум Пруля. А тот напоминает:

– Закрепите мои подарки!

Командный отсек "Астры", переднюю стену полукругом занимает экран, заполненный звездным небом. Штурман у пульта. Говорит с диспетчерской на Земле.

– Прошли внешние маяки. Все нормально. Дай пеленг на Ганимед... А как комета Спири? Мы ей хвост не подрежем? А то у нас метеоритная защита барахлит... Да нет, ничего серьезного...

Капитан наклоняется к микрофону внутренней связи, нажимает кнопку:

– Внимание пассажиров и членов экипажа. Космический корабль "Астра" вышел за пределы Солнечной системы. Перегрузки окончены. Разрешаю покинуть стартовые кресла.

– Здравствуйте, - раздается вдруг тихий голос Нийи.

Капитан и штурман оборачивается к девушке.

– Извините, но я тайком пробралась на ваш корабль.

– Об этом я сразу догадался, - приходит в себя капитан. - Хотя не представляю, как вам удалось это сделать и зачем.

– Мне нужно попасть на Дессу.

– Странное желание. Но почему вы сделали это тайком?

– Я узнала об этом перед самым отлетом.

– О чем - об этом?

– Я узнала, что я - с Дессы. Вам может все рассказать обо мне Надежда Иванова.

Капитан нажимает на пульте внутренней связи кнопку под фамилией "Иванова" и продолжает с любопытством оглядывать Нийю.

Входит Надежда:

– Я слушаю вас, Олег Константинович... Не может быть! Нийя!

– Здравствуйте, Надежда, - суховато говорит девушка.

– В жизни не бывает таких совпадений! Ты знаешь, что Степан здесь?

– Знаю.

– Наш новый курсант? - догадывается капитан. - Это он помог вам проникнуть на корабль?

– Нет, он ничего не знал.

– Почему ты здесь? - спрашивает Надежда.

– Я родилась на Дессе.

– Ты вспомнила?

– Нет. Я узнала об этом случайно. Увидела посланников.

– И что тебе они сказали?

– Ничего.

– Ты им не открылась?

– Нет... Наступила пауза.

Вдруг в голове Нийи начинает звучать далекая, знакомая мелодия "приказа"... Нийя смотрит на Надежду, но та здесь явно ни при чем...

– Я не одобряю твоего поступка, - продолжает Надежда. - Будь ты обыкновенным человеком...

– Будь я обыкновенным человеком, я бы не полетела на Дессу.

– Ты можешь стать игрушкой в руках злых сил!

– Почему? - встревоженно спрашивает капитан.

– Потому что я искусственный человек, - поясняет Нийя. - Но ни я, ни она не знаем, зачем я была создана... - Мелодия "приказа" не прекращается, заставляя ее нервно подергиваться. Пересилив на мгновение себя, она заканчивает: - Я постараюсь не стать угрозой для вас.

– Ты не можешь отвечать за свои слова! - упорствует Надежда.

– Может быть, вы правы... - Нийя вдруг поворачивается и уходит, словно забыв обо всем.

– Я очень встревожена, - говорит Надежда.

– Тогда расскажите мне обо всем подробно, - просит капитан.

... Нийя идет по коридору. Сквозь прозрачный потолок видны мириады звезд. Нийя замедляет шаг, заметив, что навстречу ей движется один из посланцев Дессы, тот, что постарше, - Ракан. Они внимательно смотрят друг на друга. Конечно же, этот человек когда-то провожал с космодрома Дессы ученого Глана с его искусственными людьми! Это последний житель Дессы, какого Нийя видела, покидая планету!

Ракан проходит мимо. В глазах Нийи тоска. Она останавливается возле светового табло с указателями кают, нажимает на кнопку "Лебедев". На схеме вспыхивает зеленая точка.

В каюте Степан кормит Пруля, бросая в аквариум кусочки пищи. Пруль ест и разглагольствует:

– Лунными ночами я люблю подниматься к поверхности океана, глядеть на звезды и размышлять о множестве обитаемых миров. Как мыслитель я обогнал время...

Тихий стук в дверь.

– Не открывать! - командует осьминог. - Там хищник!

– Коты не стучат, - серьезно отвечает Степан и открывает дверь.

Однако Пруль оказался прав - в образовавшуюся щель проскальзывает кот Василий.

– Я же предупреждал! - раздается крик осьминога. - Он меня съест!

Но Степан не слышит крика. Он поражен, видя перед собой Нийю.

– Почему? - тихо спрашивает он наконец. Нийя устало опускается в кресло.

– Десса - моя планета...

Степан ошеломлен.

– Что-то должно случиться... - с тоской произносит Нийя.

Освобождение.

Звездное небо несется навстречу кораблю. В командном отсеке звездолета "Астра" обычная вахта. Штурман Колотун оборачивается к капитану Дрейеру:

– Впереди по курсу неизвестное космическое тело...

– Это корабль, - говорит Дрейер. - Передайте наши опознавательные, запросите ответ...

Штурман нажимает несколько кнопок на пульте управления.

Капитан Дрейер и штурман Колотун, глядя на экран, ждут. Но ответа нет.

– Может, это астероид? - говорит Колотун.

Капитан включает экран максимального приближения. Все звездное небо размывается, выделяя странные очертания тела.

– Корабль... - подтверждает сам штурман. - Что же они молчат?...

– Странно, - говорит Дрейер. - Колотун, поищите его в каталоге Сомова.

На боковом экране начинают мелькать различные формы космических летательных аппаратов. На экране замирает картинка странного звездолета, а под ней бегут данные.

– Нашел! - говорит Колотун. Текст под изображением: "Найден и осмотрен 2 апреля 2221 звездолетом "Пушкин". Погиб в результате взрыва. Порт приписки неизвестен. С борта снято одно искусственно выведенное живое существо. Данные обрабатываются".

– Год назад... - повторяет Дрейер и уже в микрофон внутренней связи: Внимание! Прошу в командный отсек профессора Иванову, Нийю и представителей планеты Десса!

... На центральном экране - изображение мертвого корабля.

В командный отсек входят Нийя и Степан.

– Это он! - произносит она, едва взглянув на экран.

– Вам знаком этот корабль? - спрашивает Дрейер.

– Да.

Входит Надежда Иванова и следом за ней представители Дессы - Ракан и Торки. Дрейер обращается к дессианцам:

– Простите, что я оторвал вас от ваших занятий. Не знаком ли вам этот корабль?

Корабль занимает почти весь экран. Видны детали его конструкции, большая бесформенная дыра в боку.

Ракан, побледнев, нервно сжимает рукоять трости, пристально смотрит на корабль. Торки спокоен, но с большим интересом вглядывается в экран.

– Да, - наконец произносит Ракан. - Это "Гайя". Последний аппарат, ушедший с нашей планеты...

– Судьба догнала Глана, - задумчиво произносит Торки.

– Кто такой Глан? - спрашивает Дрейер.

– Глан - мой отец! - с вызовом говорит Нийя. Ракан вздрагивает и смотрит на Нийю.

– Я должна попасть на корабль! - звенит голос Нийи. В ее мозгу звучит сигнал "приказа", он все громче, все пронзительней.

– Это очень важно, - торопливо поддерживает Степан. - Если на корабле остались материалы...

– Нийя, - перебивает Дрейер, - я не смогу выполнить твою просьбу. Корабль мертв. В этом нет никакого смысла.

– В этом есть смысл! - с удивительной силой произносит Нийя.

Вот он - корабль с громадной бесформенной дырой. Нийя делает шаг к экрану, как будто может ступить отсюда на "Гайю". И вдруг на глазах у всех исчезает.

– Где она? - ошеломленно спрашивает капитан. Степан молча выбегает из командного отсека.... Потом он появляется в ангаре, где стоит разведкапсула. Влезает в скафандр, висящий возле капсулы. По внутренней связи слышен предостерегающий крик Дрейера:

– Степан, если она на корабле, она погибла. Пойми, там вакуум...

Но Степан уже влез в капсулу и захлопнул люк.... В командном отсеке штурман вопросительно смотрит на капитана.

– Выпусти капсулу, - говорит Дрейер и командует: - Тревога! Спасательный катер к запуску!

... Степан, в невесомости, плывет по коридору мертвого корабля. Коридор нам уже знаком. Там когда-то был Сергей Лебедев. Лампы светят совсем тускло.

Степан в биолаборатории. Луч шлемового фонаря выхватывает из темноты руку. Степан приближается. Рядом Нийя. Но тут же он видит другую Нийю, живую. Она, не замечая Степана, проводит рукой по гладкой стене, и потайная дверь, словно нехотя, отходит в сторону. Мелодичный сигнал становится громким и хриплым.

Небольшое помещение кабинета. За столом-пультом застыл пожилой человек из видений Ниш. Это - Глан. На мгновение Нийе почудилось, что он медленно поворачивает голову и улыбается.

– Здравствуй, отец! - говорит она. Тот поднимается с кресла...

Видение исчезает... За столом застыл пожилой человек. Он мертв. Обледеневшие руки тяжело лежат на ряде кнопок. Только вспыхивают на пульте точки, повторяя ритм знакомого звукового сигнала.

Нийя резким движением сбрасывает мертвые руки с пульта. Осыпаются ледышки. Человек медленно падает, и сигнал обрывается.

В безмолвии вакуума Нийя теряет сознание. Степан хватает ее за руку и тащит к выходу. Навстречу им плывут спасатели со скафандром для Нийи.

И снова ангар "Астры". Нийю выносят из спасательного катера. Навстречу быстро идут Надежда и Виктор. Девушку укладывают на носилки, снимают шлем.

Нийя открывает глаза. Обводит взглядом окружающих, находит Степана и говорит тихо, одними губами:

– Я свободна!

Вторая серия. Ангелы космоса.

"Астра" меняет курс.

– Ты проснулась, Нийя? - спрашивает Надежда. - Как ты себя чувствуешь?

– Устала, - отвечает Нийя.

– Неудивительно, - говорит Виктор Климов. - За те минуты в вакууме твой организм буквально сам себя сожрал.

Черный кот Василий протискивается в медотсек, неся в зубах жевательную резинку. Он прыгает на койку и кладет резинку рядом с Нийей.

– Вот и посетители пошли, - улыбается Виктор, следя за тем, как Надежда снимает с датчиков показания. Нийя вдруг пытается подняться.

– Я пойду к себе.

– Лучше тебе провести еще день здесь, - говорит Виктор.

– Будете разбирать по винтикам?

– Будем, - кивает Виктор.

– Нет, - говорит Надежда. - Не будем... Нийя, пока ты спала, здесь несколько раз был посол Ракан. Он хочет с тобой поговорить.

– Да... Нам надо поговорить, - глухо говорит Нийя.

***

Степан задумчиво входит в свою каюту. Здесь все еще стоит аквариум с осьминогом Прулем.

– Это безобразие! - негодует осьминог. - Вторая жвачка за три дня! Кто-то постоянно обкрадывает меня, пользуясь моей беззащитностью!

– Ну кому нужна ваша жевательная резинка!

– Не знаю, не знаю, - ворчит осьминог. - Может, кто-то хочет меня огорчить... Ты чего задумался?

– Нийя...

– Она умерла?

– Нет...

– Тогда не расстраивайся. Даже когда моего папу бурей выкинуло на скалу, я не расстраивался. И знаешь почему? Расстраиваться вредно.

Невесть откуда взявшийся кот Василий молнией метнулся в угол, где сложены сувениры Пруля, что-то схватил.

– Вот он! - кричит осьминог. - Это заговор!

Но Василий ловко выскакивает из комнаты с трофеем в зубах.

– Пруль, расстраиваться вредно, - говорит Степан.

В медотсеке возле Нийи - Ракан. Поодаль - Торки, Надежда и Виктор.

– Так что же случилось с кораблем? - спрашивает Ракан.

– В тот момент я была в скафандре. Метеоритом повредило внешнюю антенну. Я не успела выйти, был удар... Я не помню...

– А про жизнь на Дессе? Нийя не отвечает.

– На корабле был взрыв, - говорит Надежда. - Это удалось установить по прошлым образцам.

– А причина взрыва? - спрашивает Ракан. Виктор показывает на контейнер, стоящий на полке:

– Вчера мы взяли дополнительные образцы. Думаю, мы сможем точно установить причину. Она вам важна? У профессора Глана были враги?

– Да, - без колебаний ответил Ракан. - Поэтому он оказался на корабле.

Торки смотрит по сторонам, словно этот разговор его не очень интересует.

– Ваши политические проблемы смогут повлиять на нашу работу? спрашивает его Надежда.

– Многие полагают, - вежливо отвечает Торки, - что не надо менять нашу жизнь. Можно погубить и то, что осталось...

– У нас ничего не осталось! - взрывается Ракан.

– Мой отец хотел перемен? - спрашивает Нийя.

– Но твой отец не верил, что это под силу жителям Дессы. Поэтому он создал вас.

– Но на Дессе, - Торки обращается к Надежде, - были недовольные опытами Глана. Люди боялись-, что его... дети будут опасны. Институт был закрыт. Глан бежал...

– Он ждал сигнала, чтобы вернуться, - вмешивается Ракан. - Ждал, когда к власти придут его друзья.

– Они пришли. Но... - Торки разводит руками.

– Вы тоже против нашего прилета? - спрашивает Виктор.

– Нет, - говорит Торки. - Но я боюсь мести тех, кто потеряет из-за вас власть и богатство, страха тех, кто испугается лишиться пищи, пусть искусственной... Люди боятся нового.

Ракан поднимается, обращается к Нийе:

– Простите, мы вас утомили.

В этот момент вспыхивает экран внутренней связи, и появляется лицо капитана Дрейера.

– Внимание! - говорит он. - "Астра" меняет курс.

...В командном отсеке капитан объясняет Ракану:

– Планета Силеста в двенадцатом секторе находится на грани катастрофы. Наша "Астра" к ней ближе других кораблей.

– На сколько задерживается наш рейс?

– Это будет известно в ближайшие часы. Мы постоянно находимся на связи...

В этот момент Степан подвозит к открытым дверям отсека аквариум с Прулем. Осьминог взволнован, сучит щупальцами.

– "Астра" летит на нашу планету потому, что любое промедление губительно, - повышает тон Ракан.

– Ничего подобного! "Астра" летит, чтобы доставить меня. Требую отменить задержки, - вмешивается осьминог Пруль.

– Штурман, дайте мне последнюю космограмму. Вот слушайте: "В складах ядерных отходов возникла цепная реакция...". Ясно? Там целых сто лет ядерные отходы складывались в глубокие шахты. Ими пронизана вся планета.

– Но вы же не можете чистить их шахты! - в отчаянии говорит Ракан.

– Мы сделаем все, что в наших силах.

– Планета Силеста в пределах видимости, капитан, - докладывает штурман. - Связи нет. Молчат.

Все оборачиваются к экранам. Там стремительно растет яркая точка. Вот она превращается в шарик. А потом... Потом шарик вдруг начинает разваливаться. Корабль несется вперед, и куски погибающей на глазах планеты, продолжая дробиться, все увеличиваются в размерах.

– Аварийная готовность один! - кричит капитан по внутренней связи. Всем службам...

Корабль сотрясается. Степан подхватывает накренившийся аквариум. Капитан у пульта:

– Торможение! Противометеоритное силовое поле!..

Теперь куски планеты на экране совсем близко. Вот, медленно поворачиваясь, слева появляется громадная отвесная стена. В одной из расщелин этой стены видно разрушенные строения большого города.

В отсеке уже появились Надежда, Виктор, Нийя, Торки.

А на экране - желтое ржаное поле. На глазах оно жухнет, обретая мертвенно-голубой цвет. А сверху опускается, медленно вращаясь, громадный военный крейсер. На фоне черного космоса все это представляется фрагментом из ночного кошмара...

В репродукторе глухо звучит чей-то голос:

– "Астра"! Ответьте центральной!

– "Астра" слышит! - отвечает капитан Дрейер. - Здравствуй, Ямата! Мы не успели... Вряд ли кто-то остался жив.

– Я знаю, Олег, - доносится далекий голос. - Мы высылаем спасателей. Но... все может быть. Прошу тебя подежурить в секторе. Недолго.

– Ясно! Я жду!

– Непостижимо... Ужасно! - говорит Ракан, потрясенный увиденной катастрофой.

– К сожалению, - говорит Торки, - порядок в мире невозможен. Пытаешься заштопать одну дыру, рядом образуется новая. Завтра что-то лопнет и у вас дома...

– И вы предлагаете опустить руки к ждать? - Виктор Климов хочет понять дессианца.

– Может, разумней покориться естественному течению событий? продолжает Торки.

– Тогда мы перестанем быть людьми.

– Но вы терпите и поражения.

– Неизбежно. Наш мир, галактика, космос - арена борьбы. Без нее нет движения. Если бы мы не терпели поражений, мы не научились бы побеждать.

– А где предел? Где цель?

– Цель - торжество разума.

– Это красивые слова. За ними обычно корыстная цель переделать мир по собственному образу и подобию.

– Они не сами летят к нам, - вмешивается Ракан. - Мы их позвали. Те же, кого ты защищаешь, наживаются на муках и горе нашей Дессы.

– Я никого не защищаю, - мягко говорит Торки. Снова звучит далекий голос Яматы из центральной:

– "Астра"! Ответьте центральной!

– Я жду, Ямата! - откликается Дрейер.

– Олег! Мы выслали спасателей. Спасибо. Следуйте своим курсом.

– Понял. Прощайте, - говорит капитан.

Последний осколок планеты исчезает с экрана. Остается только черный космос.

– Степан, вези меня обратно, - приказывает осьминог. - Это зрелище и эта дискуссия меня расстроили.

– Курс прежний, - негромко говорит капитан штурману. - Планета Океан...

Планета океан.

Оказывается, Космос не везде одинаков в своей черноте. Он может приобретать удивительные цвета и оттенки. Вот и сейчас в свою черноту Космос добавил фиолетово-зеленого, потом изумрудного, и вдруг перед нами появилась планета Океан. Она заняла всю центральную часть экрана, который, кажется, еще хранит контуры только что погибшего другого мира...

Каюта Степана. На полке у аквариума Пруля стоят бокальчики. Здесь Надежда, Климов, Нийя и робот Бармалей. В приоткрытую дверь видна морда кота Василия.

Пруль сучит щупальцами, всплывает на поверхность:

– Степан, пора меня провожать! Разливай напиток! Жвачки - только женщинам. Жвачек почти не осталось. Их украл кот Василий.

Степан разливает напиток по бокальчикам.

– Хватит! - останавливает его осьминог. - Это чисто символически. Закрой банку. Положи в мешок. Помолчим на дорогу.

Захватив щупальцами бокальчик, осьминог выливает содержимое в свой аквариум. Все молча выпивают напиток. Кот Василий облизывается.

– Отлично прошло мероприятие, - говорит осьминог. - У меня последняя просьба: пусть Нийя проводит меня до самого океана. Моему народу будет полезно увидеть, как меня ценят представители разных планет.

– Хорошо, - улыбается Нийя.

Бесконечное море с редкими островками. Оно несется под летящей капсулой, которая приближается к маленькой платформе - биостанции землян, прижавшейся к голой скале...

Капсула, врезавшись в воду, выскакивает у борта платформы.

– Биостанция! - кричит штурман в микрофон. - Мы приводнились. Почему не отвечаете? Принимайте почту и гостей... Боги Марса! Заснули, что ли?... Летели - отвечали, прилетели - замолчали. Станция!

– Станция слушает, - раздается быстрый сухой голос. - Принимаю вас автоматикой. Разгружайтесь через центральный тамбур. Он перед вами.

Дверь тамбура с шипением распахивается. Штурман Колотун, Степан и Нийя вкатывают туда тележку с аквариумом. Пруль обеспокоенно крутится:

– Где же встречающие? Там, в воде, не видно? Перед тележкой с Прулем ползет другая тележка - с пластиковыми мешками, где хранятся сувениры. Дверь тамбура закрывается.

– Идите направо, - командует тот же быстрый голос. В центральном отсеке биостанции, у пульта, сидит седой, не старый еще человек с вытянутой, в гипсе, ногой. Перед ним несколько телеэкранов.

– С прилетом! - приветствует он гостей. - Простите, что не встретили. Вот, третий день в инвалидах. Приборы привезли?

– Груз в капсуле, - сообщает Колотун.

– А почта здесь. - Степан сбрасывает на стол мешок.

– Почему не обеспечили встречу? - спрашивает Пруль.

– Здравствуйте, Пруль, - говорит человек со сломанной ногой. - Некому встречать, война идет.

– Война?! Я не объявлял войны. Прекратить немедленно!

– Карруши. Такой миграции не было лет пять...

На одном из экранов видно, как торопливо проплывают два осьминога, преследуемые какой-то темной массой.

– Чего же вы смотрели? - возмущен Пруль.

– Видите, первое гнездо разорено. Кого успели, мы спасли. Готовились к вашему прилету, вот дозорные и прозевали.

На другом экране возникает женское лицо в гидромаске.

– Прайс! - говорит женщина. - У меня два баллона осталось.

– Баллоны на складе, Юля. Успеешь доплыть?

– Куда там! Я у третьего гнезда. Они идут сплошняком.

– Вот незадача, - морщится Прайс.

– Я свяжусь с Тадеушем, - предлагает Юля. - Может, у него остались.

Прайс склоняется к микрофону:

– Тадеуш, у Юли два баллона осталось. Сможешь помочь?

– Погоди, вторая волна пошла, - доносится голос.

– Кто такие карруши? - спрашивает Нийя у Пруля.

– Не спрашивай! Это кошмар. Там гибнет мой народ! Какое счастье, что мы в безопасности!

– Карруши - довольно примитивные хищники, - говорит Прайс. - Похожи на одеяла. Когда начинается миграция, не дай бог оказаться на пути косяка. Они покрывают море и всасывают все, что попадается на пути... Колотун, посидите вместо меня? Будут вызывать, скажите: пошел на склад.

– Боги Марса! А для людей эти карруши опасны? - спрашивает штурман, усаживаясь за пульт.

– Придется обойтись без купания, - отвечает Прайс и ковыляет к двери.

Степан догоняет Прайса:

– Погодите! Я сам. Только скажите где.

– И я пойду с вами, - говорит Нийя.

– И не мечтай! - возмущается Пруль. - Неужели непонятно, что в такие моменты меня нельзя оставлять в одиночестве?

... Степан и Прайс на складе станции. Снимают со стеллажей баллоны.

– Что в них? - спрашивает Степан.

– Жидкость, которая превращается в упругую защитную пленку. На время может задержать косяк.

– Послушайте, - предлагает Степан. - Я сам вынесу баллоны в океан.

– Не надо. Там опасно.

– А вам не опасно с больной ногой?

– Я здесь второй год.

– Я вынесу и оставлю. А ваши сотрудники возьмут.

– Я помогу, - говорит Нийя, появившаяся в дверях. Степан натягивает скафандр, Нийя с Прайсом помогают ему.

– Только от люка не отходи, - предупреждает Прайс.

Нийя следит за передвижениями Степана через большой иллюминатор. Вот он выплыл, нагруженный баллонами, остановился, оглядываясь. Никто к нему не подплывает. Спрашивает в микрофон:

– Куда дальше идти? Здесь никого нет.

– Они за наклонной скалой, подожди немного.

– Хорошо.

Однако Степан не ждет. Осторожно оглядываясь, он начинает двигаться к нацеленной скале. А из-за скалы навстречу ему скользят темные "одеяла" карруши.

– Они прорвались! - слышится отчаянный крик Юли. - Скажите парню, чтобы отходил в кессон. Я их не удержала.

– Тадеуш, - командует Прайс. - Спеши к Юле, прикрой ее. Скорей! Степан, немедленно возвращайся!

Степан же, увидев каррушей, останавливается, Темные бесформенные существа обступают его со всех сторон, теснят. Степан пытается открыть баллон, чтобы выпустить защитную массу. Но не успевает. Карруши обвивают его, волокут, укутывая в клубок. Сорвана трубка подачи воздуха. Степан беспомощно барахтается в красно-бурой массе каррушей. Из прорванной трубки фантастическими пузырями уходит воздух. Степану нечем дышать. Сознание уходит. Степан опускается на дно, и карруши накрывают его.

Все это видит Нийя. И вдруг ее фигура, разложившись на множество фигур, как овеществленные радиоволны, вылетает через иллюминатор в океан... Через мгновения, снова собравшись воедино, Нийя врезается в красно-бурую массу. Неимоверно сильные руки рвут, полосуют ""одеяла"", подхватывают и уносят безжизненное тело Степана.

Карруши бросаются следом. Но Нийя, толкнув Степана в сторону темнеющего столба станции, поворачивается к ним, и чудовища останавливаются, будто натолкнувшись на невидимую стенку. Нийя втягивает Степана в кессонный люк.

Их встречает встревоженный Колотун в гидрокостюме. Степан прерывисто дышит, кашляет.

Штурман возмущен:

– Сумасшедший дом!... Говорили же тебе: от кессона ни шагу!

– Спасибо, - чуть слышно говорит Степан Нийе.

А та вдруг беспокойно прижимает руку к груди, нащупывая половину бранзулита на цепочке. Нийя успокаивается, улыбаясь уголками губ.

Платформа биостанции. Вершины покатых, голубых, чистых волн, захлестывая край платформы, растекаются пеной по ребристому металлу. На платформе, возле капсулы с "Астры", стоит аквариум.

Тадеуш спускает в воду один за другим пластиковые мешки с сувенирами. Матрешки обалдело глядят сквозь прозрачный пластик.

– Осторожнее! - вопит Пруль. - Это научные результаты моей поездки! Им цены нет!

Из воды поднимаются щупальца, принимая пакеты.

– Прощай, твоя грандиозность, - говорит штурман. - Мы неплохо полетали вместе.

– Да-да, - говорит Пруль. - Сколько пакетов спущено?

– Восемь.

– Правильно. Где модель ""Астры""? Отправляйте ее в воду...

Степан бросает маленькую ""Астру"" - она наклонно, словно управляемая, входит в воду. Пруль провожает ее взглядом и вдруг говорит серьезно:

– С того момента, как я ступил на вашу Землю, я начал тосковать по родине. Страшно подумать, что можно провести всю жизнь в банке... Прощайте, меня ждут! Клоните резиденцию!

Тадеуш с Эдиком наклоняют аквариум. Осьминог, такой неуклюжий и нелепый, вытягивается и легко влетает в воду.

– Прощайте! - кричит он, на секунду выпрыгнув на поверхность.

Громадный океан покачивает платформу. Степан и Нийя стоят, касаясь руками друг друга.

У края платформы всплывает, словно ей не хочется жить под водой, матрешка.

Платформа уменьшается, уходит вниз, пропадает в безбрежности океана. А его затягивают облака.

Вас хотели убить.

Нийя медленно идет по коридору звездолета. Рядом шествует кот Василий. Нийя смотрит на звезды, углубившись в свои мысли. Слышны быстрые мягкие шаги. Нийю догоняет посланник Дессы Ракан. Поравнявшись с Нийей, он быстро говорит:

– Прости, что я оторвал тебя от твоих мыслей. В том, что я скажу, наверно, нет для тебя никакой тайны... Ты возвращаешься на Дессу, к себе домой. Но там тебя никто не ждет. На всей планете у тебя один друг...

– Кто?

– Я. Я был другом твоего отца.

– Я помню...

– Ты помнишь? Ты же сказала, что все забыла.

– Иногда я вспоминаю. Я помню, как вы провожали нас.

– Да. Я помог вам бежать... Это было почти невозможно.

Ракан оборачивается, как будто боится, что кто-то подслушает. Потом быстро продолжает:

– Ты должна быть осторожна. Даже всей моей власти в правительстве не хватит, чтобы спасти тебя, если узнают, что ты - дочь Глана.

Нийя слушает его, и перед ее глазами встает прошлое.

Рассвет. Навес здания космопорта. За ним безумствует ветер. Под навесом таятся девочки и мальчики - дети Глана. Они в ожидании чего-то.

– Ничего страшного, - говорит он, и дети оборачиваются к нему. У всех очень похожие лица. - Пускай вас называют сегодня монстрами, посланцами смерти... Мы с вами знаем, что все иначе. Вы - посланцы жизни, вы - люди будущего. И мы вернемся сюда, порукой тому - верность моих друзей. Тогда вам понадобятся все те качества, что я дал вам. Вы сможете мгновенно перемещаться в пространстве и быть там, где вы всего нужнее, вы сможете обходиться подолгу без воздуха, без сна, без пищи, не бояться холода и жары, вам будут чужды сомнения и страх. Вам не будет преград нигде, мы очистим наш мир от скверны.

– Мне страшно, - говорит одна из девочек.

– Мой опыт прерван. Я сейчас не могу сказать, когда проявится ваша сила. Но это будет. Верьте мне.

Глан говорит все громче, и в его глазах загорается огонь фанатика.

Темная фигура приближается к навесу. Дети оборачиваются, жмутся к Глану. Но это Сикки Ракан. Он останавливается на секунду, смотрит на жалкую кучку детей и старика, потом говорит:

– Все в порядке, корабль вас ждет.... И снова коридор звездолета землян.

– Но Сикки Торки знает, что я - дочь Глана, - говорит Нийя.

– Он обещал молчать, - отвечает Ракан.

– Почему? - спрашивает Нийя.

В научном центре "Астры" Виктор Климов открывает контейнер с образцами, взятыми с мертвого дессианского корабля "Гайя".

Внутри все перевернуто - обломки металла, пластика, разбитое стекло, перепутаны пленки...

Виктор в недоумении смотрит на все это, потом прикрывает контейнер и спрашивает Надежду, которая находится в медотсеке:

– Надя, ты не трогала контейнер с образцами с "Гайи"?

– Зачем мне это?

– А Нийя?

– И ей незачем. А что?

– Правильно... незачем, - задумчиво говорит Виктор.

Командный отсек. Капитан Дрейер и Виктор.

– Кому нужно было копаться в этом ящике? - Капитан явно озадачен.

Виктор пожимает плечами.

– Во всяком случае, пусть пока останется между нами...

Воздух Дессы.

Под "Астрой" появляется серо-коричневая Десса. Бурого цвета особенно много на экваторе. Над планетой бушуют циклонические вихри. Все приборы и экраны научного центра "Астры" сейчас настроены на Дессу. Как просвечивают рентгеновскими лучами человеческий организм, так сейчас просвечивается планета. Зрелище странное и поистине зловещее. Около приборов следят за планетой, тихо переговариваясь, Климов, Иванова, Колотун, Степан, Бармалей. Нийя напряженно всматривается в экраны, ловя каждое их слово.

– Удивительно, - говорит Степан. - Чем они живут...

– Зонды готовы? - спрашивает Виктор. - Вы, Колотун, опоздали уже на девятнадцать секунд... На двадцать...

– Первый зонд пошел! Второй пошел! - произносит в этот момент штурман.

Нийя слушает и смотрит.

Тихо входит Торки и останавливается в дверях, прислушиваясь.

– Нарушение энергетического баланса! - Штурман передает Виктору ленту.

– Ясно. Необратимо. Посчитай по Меркулову, насколько выработаны минеральные ресурсы.

– Проще простого, - говорит штурман. - Степа, займись. Третий зонд пошел, четвертый...

Виктор подходит к Надежде, останавливается у нее за спиной.

– Они вынуждены оставить экваториальные области, - говорит Надежда. Существовать можно только в умеренной зоне.

– Да. Разогрев атмосферы предельный. Скоро они будут прятаться на полюсах... Смотри, как мало кислорода.

– Планета для роботов! - урчит Бармалей. Виктор оборачивается, видит Торки. Тот, встретив взгляд Климова, спрашивает:

– Как же "Астра" намерена нас спасать?

– Мы не всесильны. Мы поставим диагноз и найдем методы очистки. Дальше - дело общее, наше с вами.

– А какие методы?

– Смотря по обстановке. Энергетические, биологические, биохимические. Вы нам сообщили о планете очень немного. Сейчас идет полный анализ.

– Очень интересно. Я бывший химик... Я учился и даже работал около года на химическом заводе. Но сбежал... - У Торки добрая, почти детская улыбка. Это верная смерть. На химических заводах люди погибают через пять лет. К сожалению, у меня не было богатого отца, и я сам пробивал себе дорогу в жизнь. В отличие от Сикки Ракана и его друзей. Для них все было готово раньше, чем они родились. И место с чистым воздухом, и чистая пища. Я их, чистых, не любил с детства... Ради власти они готовы продать собственного брата.

– Но я помню, - говорит Виктор, - что именно вы высказывали сомнения по поводу нашего прилета.

– Я трезвый человек.

– Что ж, трезвый человек и химик притом будет полезен нашему общему делу.

– Ну какой я химик! Я все позабыл. Сколько лет я уже чистый...

... Входит капитан Дрейер. Видит Торки.

– Простите, - говорит он. - Мы должны провести небольшое совещание.

– Разумеется. Простите, что помешал. - Торки выходит.

– Друзья, - начинает Дрейер, - на этот раз наша задача труднее обычной. Планета в критическом состоянии. К тому же у нас есть основания полагать, что на планете есть люди, которых эта ситуация вполне устраивает, но... Мы, ассенизаторы, всегда были готовы ко всяким неожиданностям. После планетарного зондирования для сбора материалов на месте спускаем первую капсулу с группой под руководством экзобиолога профессора Виктора Климова. Состав группы: профессор Иванова, штурман Колотун...

Капитан останавливает взгляд на Степане. Тот как будто гипнотизирует капитана. Дрейер улыбается одними глазами, продолжает:

– ...курсант Лебедев как равноправный член группы со всеми обязанностями и ответственностью.

– Есть, капитан! - Степан счастлив.

– К группе придаю разведробота тринадцать-два-а.

– Я выполню свои долг, капитан, - гудит от двери Бармалей.

– На время работы на Дессе объявляется аварийное состояние номер два. Вопросы будут?

– А как же Нийя? - спрашивает Надежда.

– Ей лучше пока остаться на борту.

– Это невозможно, - произносит Нийя холодно и жестко.

– Да, это невозможно, - повторяет Надежда. Капитан смотрит на Надежду, на Степана, потом, вздохнув, говорит:

– Нийя в вашем распоряжении. Вопросы?

– Какое оружие? - спрашивает штурман.

– Опять, Колотун? Мы с вами в каком уже рейсе вместе?

– В шестом, капитан. Я снимаю свой вопрос.

– Вот и договорились.

От "Астры" отделяется планетарный катер и направляется к Дессе.

Он летит низко над планетой: видны брошенные поселки, превратившаяся в бурую пыль земля, черные от нефти берега почти высохших водоемов, выработанные и заброшенные скважины и шахты, сухие безлистные деревья. Леса фабричных труб, над которыми кое-где поднимается дым. И все это просматривается сквозь странную желтоватую атмосферу, что придает пейзажу мрачную призрачность.

Под навесом здания космопорта, где в воспоминании Нийи стоял Глан с детьми, теперь собрались дессианцы, встречающие землян. Они в противогазах и длинных балахонах.

Несколько раструбов странных граммофонов рядом. Это оркестр дессианцев.

Ракан и Торки, тоже в противогазах, сопровождают землян, которые в легких космических костюмах идут к встречающим. Сзади - Бармалей.

Котловину космопорта окружают голые рыжие возвышенности. Надежда Иванова приостанавливается и, оглянувшись вокруг, тихо говорит Степану:

– Какой зловещий пейзаж!

– Мне страшнее они, - так же тихо отвечает Степан, кивая в сторону встречающих.

– Это все от больного воздуха, - говорит Нийя. Лицо ее напряжено: она узнает и не узнает свой мир, к которому так стремилась. Она смотрит на встречающих дессианцев и вдруг резко снимает шлем скафандра. Зажмуривается и глубоко вдыхает больной воздух планеты. Задерживает дыхание. Ей трудно. Наконец она открывает глаза.

Степан и Надежда внимательно смотрят на Нийю, готовые в любой момент прийти ей на помощь.

К Нийе поворачиваются стеклянные глаза противогазов.

– Не привлекай к себе внимания, - тихо говорит Надежда Нийе. И та, еще раз вдохнув полной грудью, надевает шлем.

Они догоняют остальных, которые уже подошли к встречающим. Все останавливаются у приземистого здания с герметически закрытыми входами.

На боковой стене здания висит избитый ветрами большой плакат: смеющийся младенец тянет ручки к противогазу.

Один из встречающих, поклонившись, жестом приглашает всех войти в открывшиеся двери. За дверью - лестница, ведущая вниз.

Старый подземный бункер. Стены, выкрашенные в бледно-голубой мертвенный цвет, в трещинах и подтеках.

Встречающие сняли противогазы. При сгорбленных, понурых фигурах их гладкие, молодые лица кажутся странными.

Земляне тоже сняли шлемы. Осматриваются.

– Ну и маскарад, - недоумевает Колотун. - То там, то здесь...

– Это не маскарад, - говорит грустно Нийя. - На них надеты маски, которые скрывают их истинные лица.

Глава правительства Дессы начинает свою речь:

– Наша несчастная планета приветствует вас! Мы хотим надеяться! Мы сделаем все, чтобы помочь вам. Спасибо, что вы с нами...

В этот момент откуда-то из глубины коридоров врывается в зал глухой гул.

Все замирают. С потолка сыплются песок и пыль. Гул постепенно затихает.

Ракан говорит, обращаясь к землянам:

– Это помещение достаточно прочно. Оно герметизировано. Здесь лучше всего будет и для вас, и для ваших приборов.

– Наши специалисты в полном вашем распоряжении. Работайте. И да поможет вам разум! - произносит глава правительства.

Маски и люди.

По просторному кабинету, не лишенному своеобразного, непривычного глазу комфорта, ходит Торки. Он озабочен и встревожен:

– Они третий день ездят на своем вездеходе. Всюду суют нос, берут пробы, смотрят...

– Знаю, - раздается тонкий голос.

За большим столом сидит человек в маске, изображающей детское улыбающееся лицо. Знакомая уже реклама - младенец тянется к противогазу висит над его столом.

– В твоем отчете, мой миленький, - продолжает человек, сидящий за столом, - много пробелов.

– Я был на виду, но я старался.

– Знаю, мой драгоценный, перестарался. Зачем ты украл образцы с "Гайи" и навлек на себя подозрение? Глупо.

– Я не хотел, чтобы они догадались о причинах гибели Глана.

– А ты знаешь их?

– Догадываюсь, Сикки Туранчокс.

– Ах какая наивность. И мне урок - не окружай себя преданными дураками. Дети Глана куда послушней и полезней нас, обыкновенных. Неужели ты подумал, что мне выгодно было убить Глана и его детей? Они мне были нужны живыми.

– Одна осталась жива.

– Я помню. И приму меры. А ты тоже не ленись, мой мальчик, не для того я вытащил тебя из грязи и сделал большим политиком, чтобы ты ленился. Если им удастся задуманное, нам придется разводить травку и цветочки. Ты умеешь разводить цветочки? - Он хрипло засмеялся.

Торки молчит.

Властным жестом Туранчокс пригласил Торки присесть к столу, поманил пальцем. Торки наклонился к нему.

– Ты умеешь получать от меня деньги и власть. А я умею зарабатывать эти деньги, потому что забочусь о людях. - Он показывает на смеющегося младенца. - Потому что помогаю людям дышать. И хочу, чтобы мне не мешали!

– Земляне суются в опасные места, - говорит Торки. - Некоторые люди боятся их.

– И отлично. Недовольство землянами должно исходить от народа.

Вездеход землян движется по пустынной грязной улице, как упрямый жук, ворча объезжает груды мусора. Одинокий прохожий сначала прижимается к стене, потом, поспешно откинув крышку люка на мостовой, исчезает под землей. Из другого люка появляется голова в противогазе. Взгляд человека устремлен вслед машине.

... В кабине вездехода Колотун, Иванова, Степан и местный биолог Лий.

– И как вы ездите по таким улицам? - ворчит штурман. - Сплошные миазмы.

– Здесь никто не ездит. Мы живем внизу.

– Колотун, остановитесь здесь, - требует Надежда. Вездеход останавливается. Откинулась крышка люка.

Из люка вылезают Степан, Надежда, Лий. Лий в противогазе и каске с широкими металлическими полями.

Снаружи как бы сумерки. Мертвая улица наполняется непонятным движением. Оживают тени, тянутся к людям. Вспыхивает прожектор вездехода - тени исчезают, вернее, втягиваются в развалины.

– Что здесь? - спрашивает Степан Лия.

– Мы не знаем. Иногда люди уходят сюда и пропадают... - говорит Лий. Все давно разрушено.

– А это? - спрашивает Надежда, показывая на приземистое, крепкое здание в низине.

– Там Сикки Туранчокс.

– Кто это?

– Это маски Туранчокса, противогазы Туранчокса, кислород Туранчокса... А раньше там был институт Глана.

Лий показывает на рекламный щит, как-то удержавшийся в развалинах: на щите веселый младенец тянет ручки к улыбающейся маске-противогазу.

– "Лучшие в мире противогазы Туранчокса. Фирма "Свежий воздух", читает Лий с грустной иронией.

– Лий, я вас жду, - говорит Надежда и уверенно идет к железобетонным развалинам.

Луч прожектора вездехода пробивает ей дорожку сквозь сухой туман. Степан и Лий спешат за Надеждой.

На берегу грязной реки стоят Виктор и Нийя. Чуть повыше - автомобиль, на котором они приехали. Возле автомобиля молодой парень - шофер, в маске, железном шлеме, наплечниках.

Виктор смотрит вверх по реке, туда, где стоит лес труб; некоторые из них дымят.

Вода в реке расступается, и из нее медленно вылезает нечто громадное и бесформенное, облепленное грязью, водорослями, тряпьем... Шофер при виде чудища бросается в машину. Это нечто отряхивается, стирает с лицевой пластины грязь, и выясняется, что это Бармалей.

– Образцы доставлены, - говорит он. - Такого безобразия я нигде не видел.

К берегу подъезжает приземистая машина. Останавливается. Никто из нее не выходит. Видно лишь, как изнутри к стеклам прижались маски.

– Они гуляют, - с неожиданной злостью произносит Нийя. - На пикник приехали!

– Мне кажется, - говорит Виктор, приняв у Бармалея один из прозрачных контейнеров и разглядывая его содержимое на свет, - что ты разочарована. Ты ждала другого?

– Не знаю. Я одна.

– А ты думаешь, что было бы иначе, если бы вас было десять? Двадцать? Ну что бы вы сделали?

Виктор закладывает контейнер в походный анализатор.

– Мы бы... Не стали менять природу, мы бы заменили людей.

– Как же?

– Мы бы выгнали вот этих... от них один вред. Мы бы разрушили заводы. Мы бы собрали всех детей, которые еще маленькие, которые еще не испорчены, не погублены, мы бы воспитывали их отдельно...

– Взрослые бы не согласились. Никому не хочется, чтобы его выбрасывали.

– Зачем их спрашивать? Они сами во всем виноваты.

– Они бы сопротивлялись.

– Мы бы заставили силой.

– Так говорил твой отец?

– Да. И нас было бы все больше. И это стал бы счастливый и свободный мир.

– Это опасный мир и жестокий. В нем бы лилась кровь.

– Пускай. Но ради великой цели.

– Милая, когда-то на Земле эту формулу уже придумали иезуиты: ""Цель оправдывает средства"". Эта формула удобна для палачей.

– Мой отец не был палачом.

– Он был наивен. А палачом его сделала бы логика событий.

– У вас тоже ничего не получится. Даже если вы очистите, они, - Нийя показывает на машины, - все снова загадят.

– Нет... если мы это сделаем вместе ними. Кстати, посмотри. - Виктор показывает контейнер Нийе. - Жизнь приспосабливается...

– Хищная, - ворчит Бармалей. - Разъедает металл. Он показывает глубокие борозды на своей руке.

– Вот она и будет хозяйкой планеты, - говорит Нийя.

– Если бы мы не прилетели, не исключено, - соглашается Виктор.

– О-о! - восклицает шофер и тут же вскакивает на ноги: - Скорее в машину.

Поднимается буря. Она несет сор, камни, пыль. Виктор захлопывает контейнер экспресс-лаборатории и кричит:

– Нийя, скорей!

Но тут шквал ветра сбивает его с ног, и экспресс-лаборатория катится по земле. Неуловимым движением Нийя оказывается рядом с контейнером, подхватывает его и останавливается. Шофер и с трудом поднявшийся Виктор в изумлении смотрят, как она спокойно стоит, неподвластная вихрю, словно под стеклянным колпаком.

Маски в машине прилипли к стеклам.

Нийя передает Виктору контейнер.

– Я пошла, - говорит она, и голос ее, хотя и тихий, перекрывает рев урагана.

– Состояние климата исключает пешие передвижения, - говорит возникающий из пыли Бармалей. - Я буду сопровождать?

– Нет, это мой дом, - говорит Нийя и идет к городу, растворяясь в вихрях.

***

Степан стоит за спиной Надежды, которая наклонилась, глядя, как в луче ее фонаря съеживается, отступает слизь, прячется в трещины. Из глубины развалин на Степана смотрят зеленые глаза. Степан светит туда. Шуршание. Глаза исчезают.

– Возвращайтесь! - слышен голос штурмана из вездехода. - Опасность!

– Одну минуту. Я беру образцы, - говорит спокойно Надежда и обращается к Степану: - Дай пробирочку.

Надежда пытается снять со стены светящуюся слизь, но та упрямо сопротивляется, отступает.

– Иванова, Лебедев! - Голос штурмана.

– Сейчас! Сейчас! - говорит Надежда, увлеченно продолжая работать.

Поднимается ураган.

Степан бесцеремонно хватает Надежду за руку и сквозь ревущий шквал тащит к вездеходу. Вслед им загораются зеленые глаза.

Они вваливаются в люк вездехода. Люк захлопывается.

– Мог бы меня аккуратнее спасать. Все-таки женщина. Пробирки целы? Молодец! - Надежда возбуждена приключением.

Степан потирает голову и плечи.

– Чертовщина какая-то!

– Думать надо, - говорит Колотун. - Вперед?

– Вперед! - говорит Иванова. - В следующий раз будем думать.

Вездеход легко берет с места, его почти не видно в разыгравшемся урагане.

Но вот путь им преграждает баррикада из металлического лома и мусора.

Вездеход взбирается на этот холм и вдруг начинает заваливаться набок, погружаясь в эту массу. Не помогают и лапы-опоры: водоворот трухи затягивает вездеход.

Нелепо задирается нос машины, и она стремительно исчезает: под слоем лома и мусора - пустота.

... Вездеход с грохотом летит куда-то вниз, ударяясь о твердые выступы и переворачиваясь. Наконец грохот прекращается. В кабине темно.

– Кажется, повезло, - раздается хриплый голос штурмана.

Слышно, как стонет Лий.

– Эх, Колотун, Колотун. - Надежда морщится от боли, вытирает кровь со щеки.

– Виноват, - хрипит штурман, осматривая приборы. - Надо было идти на автоматике.

Степан трясет головой.

– Метров пятьсот летели, - делает он предположение.

– Наверно, заброшенные шахты, - говорит Колотун. Нажимает кнопки приборного щита и экрана. - Всего двадцать шесть метров. Прогнила твоя планета, - обращается он к Лию.

– Да, тут были шахты, - потирая ушибленную руку, произносит Лий.

– Надо осмотреться, - говорит Колотун.

Вездеход под землей. Оседает пыль. Рядом разрушенный свод коллектора улицы подземелья. Люди - жители подземного города - при виде машины вяло разбегаются, прячутся... Некоторые, наоборот, застывают на месте и смотрят на машину.

Отрывается верхний люк вездехода. Появляется Колотун, за ним Надежда и Степан.

Вездеход стоит на площади. В нее вливаются несколько подземных улиц. Эти улицы и площадь повторяют улицы и площадь наверху. Жилищем на подземной улице служат подвалы старых домов, подземные переходы, станции метро и даже канализационные тоннели. Здесь, скрываясь от ураганов, ядовитых туманов и каменных бурь, ютится большая часть жителей города. Лишь богачи могут позволить себе жить на поверхности - их дома крепки и хорошо изолированы.

Некоторое время земляне и дессианцы рассматривают друг друга молча. Дессианцы, пугливые и недоверчивые, выглядывают из-за углов, из ниш, из дверей. И тишина настороженная, вязкая.

Земляне переглядываются.

– Не беспокойтесь, - говорит Колотун. - Мы удаляемся.

Земляне забираются в машину, закрывают люк. Вездеход осторожно разворачивается и направляется к пандусу, ведущему наверх. Люди выходят из убежищ, смотрят вслед.

На площадь выходит Нийя и тоже смотрит ему вслед. Иногда люди поглядывают на нее, замечая чужую одежду и то, что на Нийе нет маски.

Нийя идет мимо витрины магазина, где выставлены бронированная детская коляска, наплечники, противогазы. Смеющаяся маска - эмблема компании Туранчокса "Свежий воздух"...

Другую витрину украшает изысканный торт. Под ним - химическая формула, указывающая на синтетическое происхождение продукта.

Нийя идет, не обращая внимания на грязную мостовую, в глубоких, неровных впадинах которой застыла черная вода.

Навстречу Нийе идет человек, толкая впереди себя тяжелую повозку с кислородными баллонами. Останавливается перед входом в дом-нишу, отсоединяет пустой баллон, ставит вместо него полный. Нийя так увлеченно рассматривает и витрины, и прохожих, что не замечает дессианца в улыбающейся маске, следующего за ней по пятам.

И вдруг в голове Нийи возникает мелодичный требовательный сигнал, который был ей столь ненавистен и от которого она освободилась когда-то в звездолете "Гайя", сбросив мертвые руки Глана с пульта управления.

Нийя проходит по инерции несколько шагов. Замирает. Сигнал звучит сильнее. Нийя в страхе поднимает руки к голове, сжимает виски.

– Нет, - тихо говорит Нийя. - Нет. Не может быть! И тут сигнал пропадает.

Дессианец в маске юного улыбающегося существа внимательно наблюдает за Нийей.

Проба сил.

В командном отсеке "Астры" капитан Дрейер и штурман Колотун. На большом экране - одна из долин Дессы. Мрачный мертвый пейзаж. Капитан дает увеличение, и кажется, словно корабль спускается к долине.

– Виктор, - обращается в микрофон к Виктору Климову капитан. - Мы готовы к локальной ассенизации.

На малом экране лицо Климова. Он в кислородной маске и черных защитных очках.

– Готовность две минуты, - говорит Климов.

Солдат в противогазе и черных защитных очках подгоняет к двери в разрушенной стене двух ребятишек в масках Туранчокса.

Человек входит в дверь блиндажа. Солдат, пропустивший его, дает ему очки, которые он надевает поверх маски.

Внутри блиндажа тесно. У приборов перед наскоро сделанным пультом и походным узлом связи расположились земляне. В помещении находятся и несколько дессианцев.

Приглушенный деловитый шум голосов и звуки шагов. Неожиданно все перекрывает тревожный бас ревуна. Звук этот вырывается из блиндажа и несется по окрестным холмам к городу. Захлопываются крышки люков - полная герметизация.

В блиндаже Виктор говорит в микрофон:

– Мы готовы, можно начинать.

Над блиндажом, чуть в стороне, зависла тарелка "Астры". Наступает звенящая тишина. В ней метроном отбивает секунды.

В командном отсеке "Астры". Рука капитана опускается на клавиши пускового устройства. В отсеке становится светлее.

Если смотреть из блиндажа, в котором находятся наблюдатели на Дессе, то кажется, будто вокруг "Астры" возник светящийся ореол. Затем между ней и планетой вспыхивает звездочка. Гаснет. Другая звездочка, значительно ярче и больше, вспыхивает ближе к планете. И вот уже совсем близко от планеты взрывается огненный шар...

Нийя и Надежда следят за приборами. Виктор склонился к передатчику, не отрывая глаз от закрытых толстым стеклом щелей блиндажа.

– Есть реакция, - говорит он. - Добавьте энергии.

– Для первого цикла предел, - говорит спокойно капитан. - Не волнуйся, Виктор.

От следующей вспышки в блиндаже становится ослепительно светло. Дессианцы, наблюдающие за происходящим, отшатываются от щелей. Один из них, это Торки, тихо говорит в спрятанный в противогазе микрофон:

– Они всемогущи...

В институте Глана Туранчокс, лицо которого прикрыто большими черными очками, наблюдает за ассенизацией, происходящей в нескольких десятках километров. Он слышит слова Торки и отвечает:

– Не бойся. Их цель - устрашить и удивить нас. Поэтому не бойся, мой миленький.

– Может, у них ничего не получится? - слышен шепот.

– Нельзя недооценивать врага, мой дорогой, я верю в их силу. К сожалению, сегодня поверят и тысячи других. Для того они и затеяли эту демонстрацию. Они не ангелы, а дипломаты.

Туранчокс хмурится - следующая вспышка настолько ослепительна, что после нее кажется, будто наступила темнота.

И тут в атмосфере начинается бурная реакция. Словно бушуют смерчи, сворачивается воздух, небо пересекают молнии, на землю, сгущаясь и смешиваясь с дождем, устремляются грязевые потоки. Видно, как они стекают по стеклам щелей блиндажа.

– Откуда это? - встревоженно спрашивает Ракан у Виктора.

Виктор на мгновение отрывается от рации:

– Это все скопилось в вашем воздухе. Мы конденсируем примеси плазменными разрядами.

Слышно, как по крыше блиндажа хлещут потоки грязи. Такой же грязевой дождь хлещет и по окрестным холмам. Ураган, как бы растерявшись, крутит на месте, взвивая сор...

И вдруг сквозь заляпанное грязью стекло блиндажа начинает светить невиданное здесь голубое сияние, оно становится все ярче, и наконец в блиндаж врывается луч солнца. Совсем иного... светлого, радостного солнца. И в свете этого луча совсем не зловеще, а жалко и смешно выглядели маски и противогазы, одежды и шлемы дессианцев.

– Есть очистка! - радостно по-мальчишески кричит Виктор. - Есть воздух!

– Виктор, - укоризненно говорит Надежда, не скрывая улыбки. - Ты на работе.

Она делает вид, что ничего не произошло, и продолжает регистрировать показания приборов.

– Я на работе! - повторяет Виктор. - Я на работе! Он распахивает дверь блиндажа, и внутрь сыплется сор и земля. Дессианцы жмутся к стене навстречу им бьет яркий солнечный день. Виктор выскакивает наружу. Над планетой голубое небо. Посреди этого голубого сияния, неподалеку от сверкающего солнца, висит тарелка "Астры".

– У меня хорошая работа! - кричит Виктор, сбрасывая шлем скафандра и распахивая руки голубому небу.

Туранчокс один. Нервы его не выдерживают. Он бьет кулачком по столу, и бинокль летит в угол кабинета. Нажимает кнопку вызова.

– Торки! - почти кричит он. - Торки! Ты слышишь меня? Торки!

– Слышу, Сикки Туранчокс, - отзывается тихий голос. - Вы видели? Это потрясающе.

– Я все видел. Как я и думал, у них все получилось. Но это еще не конец. Теперь нужно, чтобы получилось у нас. Ты понимаешь? Времени в обрез... - Туранчокс берет себя в руки и привычным ласковым голосом добавляет: - И учти, миленький, что голубое небо очень вредно для глаз... Действуй!

– Слушаюсь, - откликается Торки.

Туранчокс оглядывается на голубое небо за окном и добавляет тихо, сам себе:

– Скорей, скорей!

Виктор стоит посреди залитой солнцем равнины. Нет, она не стала красивее, хотя и приобрела новые цвета. Чувствуется несоответствие ясного солнечного неба недоброму мертвому миру Дессы.

Одинокая маленькая тучка выползает на небо, и начинает сыпать легкий серебряный грибной дождик.

– Что он делает? - говорит в ужасе Ракан, глядя на Виктора и хватая за рукав Степана, который стоит вместе с дессианцами в толпе, сгрудившейся у выхода из блиндажа.

Волосы Виктора треплет свежий ветерок, и он подставил лицо дождю.

– Что он делает? - в ужасе повторяет Ракан. - Это же кислота! Это вредно.

– Это самый настоящий дождь! - кричит Степан, выбегая наружу и тоже срывая маску.

– Дышать все-таки трудно, - говорит ему Виктор.

– Ничего! - кричит Степан. - Мы посадим здесь леса! Мы посадим много лесов! И на всей планете будет чистый воздух!

... В блиндаже, рядом с Надеждой, которая единственная из землян осталась у приборов, стоит Лий. Он издали смотрит на солнце. Рука его на перевязи.

– Я никогда не видел такого света. Это не вредно? - спрашивает Лий.

– Куда вреднее жить под землей, - говорит Надежда, не отрываясь от приборов. - Выйдите и поглядите, каким должно быть небо.

Лий нерешительно выходит.

Виктор видит приближающуюся к ним Нийю.

– Ну как? - спрашивает он. - Кто прав в нашем споре?

Нийя не отвечает. Она смотрит на свою планету и видит не только небо, но и нищету дорогого ей мира, освещенную новым ярким светом.

– Мы посадим леса, много лесов, - повторяет Степан, проследив за ее взглядом. - Правда, Нийя?

Нийя молчит. Степану хочется сказать ей что-то очень, нежное, хорошее, тем более что под этим светом она вновь его прежняя, земная Нийя. Но замкнутость Нийи беспокоит его, и только ей, очень тихо, он говорит:

– Что-нибудь случилось? - Он вкладывает всю свою нежность в этот вопрос - Я ведь с тобой...

– Нет, - отвечает Нийя печально. - Я одна.

– Неправда!

– Я одна... Меня сделали. А оказывается, ни к чему. У меня была цель, и я была уверена, что кому-то нужна. А теперь в чем она?

– В том же, в чем и у меня, - говорит Степан. - Она у нас с тобой общая. Понимаешь, общая!

Нийя отворачивается, не отвечает.

Снова площадка у блиндажа. Неожиданно налетает пыльный ветер. Дессианцы, вышедшие было наружу, снова прячутся в блиндаж. По небу проходит бурая полоса и скрывает "Астру". Небо меняет свой цвет - и меняются лица у людей, и меняется все вокруг. Все стало по-старому, лишь прибавилось грязи и сора на земле.

Надежда в блиндаже отмечает этот момент:

– Шесть минут восемнадцать секунд, - говорит она в микрофон. Удовлетворительный результат... для первого раза.

– Я рад, - слышится голос капитана Дрейера.

– Вот и все, - упавшим голосом говорит Лий, которого Виктор пропускает вперед себя в блиндаж. - Как жаль...

– Мы не ангелы, а ассенизаторы, - говорит Надежда поучительно. Сегодня мы только показали вам, как это будет. И убедились сами, что на верном пути.

Последней к блиндажу подходит Нийя. Но она не успевает войти. У самого входа замирает, и глаза ее снова расширяются в ужасе от своей беспомощности. В голове ясно звучит "зов Глана". Нийя отступает от блиндажа.

Степан оборачивается, глазами отыскивая Нийю. Ее нет. Он делает движение к двери, но его останавливает голос Виктора:

– Степа, на твоей совести датчики радиации. Ты не забыл?

Степан еще раз оглядывается на дверь и идет к пульту.

... По подземной улице идет Нийя. Улица та же, по которой Нийя шла, вглядываясь в жизнь своих соплеменников и разглядывая витрины. Но теперь она другая - сосредоточенная и решительная. В голове звучит сигнал "зова Глана".

Враги.

В центре подземной площади находится открытый железобетонный резервуар - питьевой источник дессианцев. От источника разбегаются узкие канавки. Рядом с резервуаром знакомый нам человек в улыбающейся маске. В руке человека большой баллон. Человек оглядывается по сторонам. В отдалении появляется Торки, делает человеку знак. Человек разжимает пальцы - и баллон падает в резервуар. Сейчас же вода начинает пузыриться, закипая, а резервуар покрывается паром.

По улице идет Нийя. Сигнал "зова Глана" слабеет, и на его фоне звучит тонкий настойчивый голос:

– Иди! Я жду тебя.

– Кто ты? - шепчут губы Нийи.

– Твой друг! Твой друг! Твой друг! - звучит голос.

Нийя останавливается у разветвления тоннелей. Поворачивается, как стрелка компаса, к одному из них. И в этот момент сигнал обрывается.

Люди подземного города стоят у источника, глядя, как кипит в нем вода.

На ступенях бетонного крыльца, тут же на площади, стоит человек улыбающаяся маска. Он громко говорит:

– Земляне пришли, чтобы отравить нас и захватить нашу планету. Вы видите, они уже начали! Это наш последний источник. У нас не будет воды! Мы погибнем от жажды.

– Степан! - Нийя нажимает на кнопку наручного радиобраслета.

– Да, - тут же откликается Степан.

– Я у источника на площади. Скажи Виктору, что в источнике какая-то бурная реакция. Тут человек кричит, что виноваты земляне, и пугает людей. Одни не выезжайте!

– Нийя, только осторожно! Я сейчас передам Виктору...

Нийя идет к толпе. Маска оборачивается к Нийе. Глаза смотрят настороженно. Еще одна маска... Торки.

– Это она виновата! - кричит в экстазе оратор. - Вот она! Бейте ее! Это они убивают нас!

Нийя останавливается. Люди теснятся к Нийе, начинается свалка. Мелькают руки, срываются маски, трещит порванная одежда. Видны лица за масками бледные, изможденные. На лице Нийи жалость и отвращение. Руки, тянущиеся к Нийе, не могут до нее дотронуться - будто невидимая преграда останавливает их.

Из-за спины человека-провокатора, стоящего на ступенях, наблюдает за происходящим знакомая маска младенца. Это Туранчокс.

– Хорошо, - тихо говорят он, нервно подергиваясь. - Хорошо!

Нийю теснят, и она вынуждена, отступая, пойти по широкой бетонной балке, ведущей к центру источника. Передние, преследуя ее, "натыкаются" на невидимую стену, задние ряды напирают на передние. Раздаются хрип, стон, крики.

– Тэр, - Туранчокс наклоняется к уху человека-провокатора, - стреляй в нее!

Тэр резко поворачивается, видит хозяина. В первый момент он не понимает приказа.

– В эту?

– В эту!

Тэр достает пистолет и стреляет в Нийю. Но за мгновение до выстрела Нийя перемещается, и пуля осыпает бетонную крошку там, где только что она была.

Нийя смотрит в сторону стрелявшего. Но Тэр не виден за бетонной стойкой. Сам же он в недоумении смотрит на пистолет.

– Еще, - говорит Туранчокс. - Аи, какая чудесная находка!

Тэр стреляет снова. И снова Нийя переместилась за мгновение до того, как пуля выбила бетонную крошку.

– Еще! - шипит Туранчокс.

Тэр входит в раж. Он начинает выпускать пулю за пулей. Толпа в ужасе замирает. Но ни одна пуля не может достать Нийю. Толпа как будто проснулась. Люди бросаются в разные стороны и исчезают в многочисленных улицах-тоннелях.

На площади появляются земляне. Но вокруг уже пусто. И пусто у ступеней, где только что были Тэр, Туранчокс и Торки. Только Нийя у столба и кипящая вода в резервуаре.

Нийя медленно возвращается обратно по балке и опускается на бетонный пол площади. Закрывает глаза.

Степан склоняется к Нийе.

– Нийя, - бормочет он. - Нийя, дорогая... Что они с тобой сделали?

– Ничего, - говорит она тихо. - Ничего им, Степка, со мной не сделать. - И снова устало закрывает глаза.

Быстро подходит Надежда, останавливается рядом. Молча смотрит на Нийю.

– Вас обстреливали? - гудит над ними бас Бармалея.

– Это все пустяки. - Нийя осторожно, но решительно отстраняет руки Степана и поднимается. - Не в этом дело... Они недостойны... чтобы ради них...

Она смотрит перед собой, как будто все еще видит толпу. Виктор Климов уже выпустил в кипящую воду щупы анализатора. Щелкают датчики.

– Конечно, ужасно то, что произошло, - говорит Надежда. - Но, дорогая моя девочка, они не виноваты. Они больны. Они спят. Их разум спит. Мы должны помочь им, а не презирать...

Из дверей подземных убежищ, из темноты постепенно появляются белые пятна лиц-масок.

– Ого! - восклицает Климов, разглядывая показания анализатора. - Редкая реакция!

В этот момент к нему подходят трое дессианцев - биолог Лий с бледным техником и маленькой ученым-химиком. Они потрясенно смотрят на кипящую воду, выделяющую пар.

– Нам сказали, что погибла вода. - Лий взволнован.

– Вода отравлена? - спрашивает бледный техник.

– Да, - говорит Виктор. - Но сегодня же я получу с "Астры" реактивы, и к ночи вода будет чистой. По крайней мере чище, чем раньше. Обещаю. - Виктор включает видеофон прямой связи с "Астрой".

Вбегает Ракан. Мы не видели его еще таким взволнованным. Он оглядывается, видит Нийю, бросается к ней.

– Ты жива! Ты не ранена?

– Меня трудно убить, - откликается Нийя.

– Какое счастье... Ни в коем случае нельзя выходить без охраны.

– Мне с первой минуты здесь не понравилось, - урчит Бармалей.

– Те, кто не хочет чистого неба, - говорит Ракан, - не остановятся ни перед чем.

– Сикки Ракан, - произносит Нийя негромко и отходит в сторону от всех.

Ракан идет за ней.

– Вы были другом моего отца, - так же тихо продолжает Нийя.

– Да, - говорит тот настороженно.

– Значит, вы должны знать.

– Что?

– На Дессе остался узел управления нами, его детьми.

– Если он и остался, его никто не найдет, - быстро отвечает Ракан. - Я уничтожил планы подземелий института.

– Но меня зовут...

– Зовут! Тебя зовут?!

– Тише.

– Конечно, конечно... Это ужасно. Если он добрался до секретной лаборатории, он может найти и биомассу.

Ракан молчит.

– Какую биомассу? - спрашивает Нийя.

– Когда твой отец улетал, он показал мне секретную лабораторию. Там биомасса - клеточный материал, из которого Глан хотел создавать совершенных людей. Он очень беспокоился, и я никому не говорил, поверь мне, никому!

– Я должна найти узел управления, - говорит Нийя.

– Но как? В институте сейчас компания "Свежий воздух", а лаборатория глубоко. Он все-таки нашел!

– Кто? - спрашивает Нийя.

– Я все сделаю сам, - говорит Ракан решительно.

– А Нийя сейчас же вернется на корабль, - раздается голос Надежды. - На катере, который придет за Виктором.

Ракан вздрагивает, резко обернувшись. Видит Надежду, стоящую сзади.

– Зачем? - спрашивает Нийя, понимая, что Надежда слышала разговор.

– Тебе опасно оставаться здесь...

Все молчат. Наконец Ракан тихо говорит:

– Это разумно. Простите, я должен уйти. - И быстро уходит.

– Вы думаете, я буду там в безопасности? - с горькой иронией спрашивает Нийя у Надежды.

– Я не вижу другого выхода. Ты можешь немедленно телетранспортироваться на "Астру"?

– В этом нет смысла. Никто, кроме меня самой, не может мне помочь. Ни Ракан, ни вы.

– Мы попробуем помочь. Бармалей, побудь с Нийей, - говорит Надежда и идет к Климову.

Нийя медленно направляется к ступеням, откуда в нее стрелял Тэр. Бармалей - за ней.

Институт Глана. Кабинет Туранчокса.

– Плохо, - говорит Туранчокс, - совсем плохо.

Он прочитывает листки бумаги - видно, телефонограммы, - и отбрасывает их. Листки, кружась, опускаются на пол. У стены в тени охранники. Входит Торки, кладет на стол еще пачку бумаг и отходит.

– Плохо... - повторяет Туранчокс. - Ну что ж, мы согласны закрыть эти заводы, чтобы не заражать воздух. Было бы что заражать. Но как вы будете жить без белка, без масок? Земляне привезут? Если производство остановится, что будут есть мои рабочие? Чем будут дышать? Дышать чем, я спрашиваю? Я не вижу выхода, мой драгоценный Торки, кроме как перейти к крайним мерам и использовать отродье Глана.

– Что вы хотите сделать, Сикки Туранчокс? В комнату входит Тэр.

– Сикки Туранчокс, вас просит о встрече советник Ракан.

– Я ждал этого визита. Он решил просить мира.

– Зачем это ему? У него власть, - говорит удивленно Торки.

– Настоящая власть у меня. Власть не должна быть явной. Иди, мой дорогой, и не подслушивай, Договорились?

– Слушаюсь. - Торки выходит. Входит Ракан.

– Приветствую, Туранчокс, - говорит он. - Я пришел один.

– Похвально, мой друг, - говорит Туранчокс. - Садись.

– Я пришел с просьбой, - говорит Ракан, садясь напротив Туранчокса.

– Рад помочь тебе.

– Я прошу тебя не мешать землянам! - резко говорит Ракан.

– Как смело ты заговорил, мой старый друг. Ты думаешь, что земляне тебя защитят?

– Час назад кончилось заседание правительства. Мы решили ввести чрезвычайное положение.

– И все-таки ты настолько перепуган, что прибежал ко мне просить мира.

– Сейчас решается судьба всей планеты, и я готов отдать жизнь ради Дессы.

– Допустим, хотя однажды ты не захотел рискнуть ради своего ближайшего друга Глана. Ты узнал, что я нашел узел управления?

– Забудь о том, что он есть! Оставь Нийю в покое!

– Ах ты, совесть, совесть... - задумчиво говорит Туранчокс. - Совесть старого человека. А помнишь, как мы сидели тут два года назад? Тогда ты мне не угрожал...

– Времена изменились!

– Изменились, но не настолько, как тебе кажется. Раз ты предал своего лучшего друга Глана, ты предашь и Нийю! Ты - жертва собственного тщеславия.

Ракан встает. Нервно ходит по кабинету перед столом Туранчокса.

– Я наказан за это.

– Когда ты устроил побег Глану, чтобы он не попал ко мне в руки, ты заботился не о Глане и детях... Глан взял твои клетки, когда выращивал своих ублюдков?

– Да, - тихо говорит Ракан. - Я был уверен, что он вернется, как только мы придем к власти.

– Вы пришли, и Глан мог вернуться, но ты его не вызвал. Ты бы рисковал погубить свою карьеру.

– Я думал не о карьере, а о Дессе!

– Ты даже не возражал, когда я купил это здание. Я не собираюсь тебя упрекать. Я мирный человек, но ты со своими землянами прижал меня к стенке, и я должен избавиться от вас. У меня тоже есть долг! Перед Дессой!

Туранчокс поднимает палец.

– Я слышал эти речи, - говорит Ракан, подходя к столу и нависая над Туранчоксом. - И не раз. Вы - ревнители смерти, ревнители вырождения. Да, совесть моя не чиста. Но мне всегда казалось, что я делаю это ради спасения планеты. В этом я остаюсь другом и учеником Глана!

– Ты убил его!

– Я спасу его мечту!

– У тебя ничего не выйдет.

– Выйдет, Туранчокс. Наша планета - наш дом. Из него мы не можем уйти. Мы утешали себя тем, что природа мудрая, что она сама найдет пути к спасению. Сегодня еще шумят леса и смеются наши дети, сегодня еще богаты наши недра и поют птицы. На наш век хватит, говорили мы. А вот не хватило! Нет рек и зверей, исчерпаны недра, нет воздуха, каждый второй неизлечимо болен, каждый третий ребенок рождается уродом. Мы все убийцы Дессы, но вы вдвойне, потому что дышите чистым воздухом и продаете его остальным. Свое здоровье вы сохраняете за чужой счет...

– Врешь! - Туранчокс вскакивает с места, и вдруг становится ясно, что он карлик. Карлик с большой головой.

Карлик срывает маску.

– Ты меня никогда не видел?! Ты никогда не смотрел мне в лицо?! Так посмотри же, кто из нас чище и счастливее!

Серые волосы рассыпаются тю плечам. Изуродованное болезнью лицо смотрит на Ракана. Тот отшатывается. Так в молчании они смотрят друг на друга... Потом, жутко усмехнувшись, Туранчокс говорит:

– Ты слабый человек, Ракан. Ты хочешь увидеть узел управления? Ты его увидишь...

Туранчокс идет к двери, натягивая на ходу маску. Ракан остается на месте, но Тэр, человек в улыбающейся маске, отделившись от стены, подталкивает его в спину.

Туранчокс подходит к стене и нажимает на рычаг. Стена отодвигается. За ней лестница вниз, которая ведет в темный тоннель.

Ракан и Туранчокс входят в пультовый бункер. Там, внутри, пульт такой же, как на "Гайе". Туранчокс проходит к пульту, садится, включает его.

– Сейчас ты увидишь, - говорит Туранчокс, - кого слушается твоя дочка.

Загораются огни на пульте. Туранчокс нажимает кнопку.

– Ты меня слышишь, Нийя? - говорит он. - Ты слышишь меня?

Молчание.

– Ты опоздал, Туранчокс, - говорит Ракан.

– Не понял?!

– Земляне знают о тебе и отправили ее на катере на "Астру".

– Проклятие! - шипит Туранчокс. - Опоздал... Опоздал... - Нажимает на кнопку вызова. - Нийя, ты слышишь меня?!

– Слышу... - доносится тихий голос Нийи.

Ракан вздрагивает.

– Ага! - восклицает Туранчокс, И тут же говорит в микрофон: - Ты где, Нийя?

– Я иду к тебе, - говорит голос. - Я ищу тебя.

– Я жду тебя в институте Глана, - говорит Туранчокс.

– Я иду к институту Глана...

Западня.

Туранчокс подходит к стенному шкафу, достает оттуда плоский браслет. Открывает, подводит стрелки внутри. Заводит. Браслет начинает тикать.

– Часа хватит, как ты думаешь, мой старый друг? - спрашивает он у Ракана.

– Что ты задумал?

– Я намерен взорвать "Астру".

– Ты маньяк!

– Я нормальнее всех вас. И умнее. Я умен! Если "Астра" погибнет, все встанет на свои места. Я выиграю время, чтобы избавиться от тебя и тебе подобных, чтобы взять власть и не повторять прошлых ошибок. А поможет мне твоя драгоценная дочка. Она доставит это на "Астру".

– У тебя ничего не выйдет.

– Я все рассчитал. Но если сорвется, в крайнем случае... - Туранчокс показывает на ряд красных кнопок.

– Что это?

– Все мои заводы заминированы. Не будет меня, не будет воздуха. Вы все сдохнете.

– Я не позволю тебе! - кричит Ракан, бросаясь к пульту.

Туранчокс старается закрыть собою пульт - он не ожидал такого нападения. Ракан врезается в Туранчокса, и тот, вцепившись в него, падает вместе с ним на пол.

Они катаются по полу бункера. Маска Туранчокса сорвана. Страшное лицо с оскалом зубов. Ракан прижимает его к бетонному полу и душит. Туранчокс хрипит. Тэр с удовлетворением наблюдает за этим. Потом выхватывает тонкий стилет и, улучив момент, колет Ракана в спину. Туранчокс выбирается из-под обмякшего тела Ракана, смотрит на него. Хрипло говорит Тэру:

– Убери его...

Тэр выволакивает Ракана в коридор.

Перед входом в институт Глана останавливается Нийя. Движения ее осмысленны, решительны. Она осматривается. Странное место. Оно напоминает скелет сада. Дорожки, края газонов, выложенные камнем. Посреди одной клумбы стоит высохшее дерево, посреди другой - каменная статуя мальчика.

Вихрем подкатывает Бармалей и тормозит, подняв клубы пыли.

– Ты мне не нужен, - говорит Нийя.

– Простите. Долг службы, - басит робот. - Не могу оставить вас одну.

В коридоре у бункера Туранчокса Ракан поднимает голову, пытается встать. Рука скользит в крови. На лице Ракана отчаяние. Ему кажется, что он видит Глана.

Они идут по темному подземному коридору.

– Я боюсь, - говорит Глан, - оставлять запас живой массы...

Они останавливаются в тупике.

– Она опасна?

– Она может стать опасной завтра. И станет ею послезавтра.

Глан проводит рукой по голой стене. Пальцы его нажимают на еле заметную выпуклость на камне. Образуется щель. За ней - бетонная дверь. Глан открывает ее. Перед ними в каверне сооружение, похожее на большой котел, с иллюминаторами в стенках. Из иллюминаторов сочится слабый голубой свет.

Глан ведет Ракана по лестнице вверх на площадку. И оттуда вводит внутрь резервуара-каверны. Здесь тоже площадка. Впечатление, будто Ракан с Гланом попали в желудок большого чудовища.

Под ними в котле светлая густая масса, похожая на тесто. Глан включает фонарь, и тут же в том месте, где на нее падает свет, она начинает вспучиваться, как будто хочет сожрать луч света. Другие отростки теста, которые в какой-то момент напоминают человеческие части тела - ноги, руки, тянутся к людям.

Глан спокоен. Ракан невольно отступает.

– Не бойся, - говорит Глан. - Она послушна мне.

– Что это? Она живая?

– Это мое последнее открытие. Когда мы победим, я буду строить из биомассы новых людей. Непроизводительно делать людей, как раньше, выращивая их десятилетиями. Людей надо создавать сразу, вкладывая в эту массу мозг. Пока - это строительный материал. Но... пока.

– А что она ест?

– Она спит. Радиация, которую она получает в каверне, недостаточна, чтобы расти. Но она способна поглощать все: свет, органику... Ты видел, как она тянулась к нам. Если дать ей пищу, она будет разрастаться со сказочной быстротой. И вот так, мой друг, она будет ждать своего часа. Месяц за месяцем, год за годом, набирая силу и желание вырваться. Пока в ней нет мозга, она ненасытна.

Видение исчезает. Ракан один в коридоре бункера. С трудом поднимается и медленно идет по коридору в ту сторону, куда они шли когда-то с Гланом.

Степан быстро подходит к Надежде и Виктору, которые все еще на площади у источника. Вода уже не кипит, только легкие испарения поднимаются над источником.

– Нийя исчезла, - говорит он тихо.

– А Бармалей? - оборачивается к нему Виктор.

– Его тоже нет.

Надежда нажимает кнопку браслета.

– Нийя, - говорит она. - Ты где? Что с тобой? Никакого ответа.

– Это очень плохо, - говорит Надежда горько. - Вы даже не представляете, как это плохо!

– С ней Бармалей, - говорит Виктор.

– Что может сделать этот железный старик?

– Бармалей, - говорит Виктор, включая свой браслет. - Климов на связи, ты где?

– Я следую за Нийей.

– Я побежал! - говорит Степан. - Это институт Глана!

– Подожди, - говорит Надежда. - Возьмите с Виктором вездеход. Я прилечу на катере с Колотуном.

– Захвати пробы воды, их ждут на "Астре", - говорит ей Виктор, спеша к выходу. Степан за ним.

В пультовом бункере Туранчокс слышит донесение Торки:

– Она вошла в институт.

– Не мешать. Убрать охрану.

Ракан уже в каверне Глана. Он дотягивается до нижнего иллюминатора и откручивает вентиль, крепящий его. Иллюминатор распахивается. Страшная масса словно ждет момента вырваться наружу. Она вываливается тестом из каверны и тянется к телу Ракана. А тот, словно приманка, начинает ползти к выходу.

– Иди... Иди за мной. К Туранчоксу... К Туранчоксу! - хрипит Ракан.

Он уже в коридоре. Масса, состоящая как бы из незавершенных аморфных, частей человеческих тел, стремится за ним...

Нийя и Бармалей в институте. Пусто. Антенны Бармалея настороженно поворачиваются.

– Ощущаю вибрацию, - говорит Бармалей. - Сигналы агрессивны.

– Нам туда, - говорит Нийя.

Они спешат в коридор, ведущий к бункеру. Охранник отступает в нишу.

Ракан ползет по коридору. Биомасса настигает его. Она уже разрослась и заполняет почти весь коридор.

Туранчокс у пульта в бункере.

– Нийя, я жду тебя! - говорит он в пультовый микрофон. - Ты правильно идешь, умница!

Туранчокс прикрывает рукой микрофон и говорит в другой:

– Торки! Следи за ними. Но не мешать...

Он старательно натягивает маску, сорванную Раканом.

По коридору ползет Ракан. Он совсем изнемог. Биомасса касается его ног.

– Убей его, - шепчет Ракан. - Спаси мою дочь...

Нийя входит к Туранчоксу. Бармалей останавливается в дверях. Тэр отступает в сторону, пистолет наготове.

– Здравствуй, моя девочка, - радостно встречает ее Туранчокс. - Я ждал тебя.

– Кто вы?

– Ты любопытна. Замечательное человеческое качество. Но лишнее для машины. Тебе надо слушаться, а не размышлять.

– Я сама пришла.

– Я твой бог, девочка.

Нийя делает резкий шаг вперед. Это пугает Туранчокса. Он настороже. Он резко говорит в микрофон, прикрепленный к кисти руки:

– Стой, отродье!

Нийя замирает, словно натолкнувшись на стенку.

– Что такое?! - Бармалей не сразу понимает, что произошло.

Но в голосе робота Туранчоксу слышится угроза, и он спешит исправить оплошность.

– Стой, моя миленькая, - говорит он. - погоди, нам надо поговорить...

Из коридора доносится сдавленный крик.

Бармалей поворачивает голову. Врубает головной прожектор, и в его лучах, метрах в двадцати, виден ползущий Ракан, за ним - стена биомассы.

– Опасность! - гудит Бармалей. - Человек в опасности! - И бросается к Ракану.

Нийя хочет последовать за ним, но снова резкий окрик Туранчокса "стой!" останавливает ее. Туранчоке приказывает Тэру:

– Посмотри, что там.

В глубине коридора Бармалей пытается остановить массу. Но поздно. Ракан уже поглощен ею. Бармалей выдвигает из правой руки лазерный резак и режет массу. Куски ее чернеют, отваливаются. Из нее выкатывается череп Ракана и катится по каменному полу.

Тэр видит все это, и его охватывает ужас. Он роняет пистолет и пятится назад... Он бежит по коридору, наталкиваясь на Торки.

– Что случилось? - спрашивает Торки.

Тэр отталкивает Торки и бежит дальше. Некоторое время Торки стоит в нерешительности, затем говорит по рации:

– У вас все в порядке, Сикки Туранчокс? Ответа нет. Туранчокс слышит вопрос, но он занят.

– Как попасть на "Астру"? - уже не в первый раз спрашивает он Нийю.

– За мной прилетит катер, - механически отвечает Нийя.

Наконец он встает из-за стола и, маленький, ничтожный рядом с Нийей, подбегает к ней и защелкивает на ее запястье браслет-мину.

– Отлично, моя драгоценная. Ты полетишь на "Астру" и взорвешь ее. Через полчаса. Через полчаса ты должна быть там. Это твой долг... Иди.

Нийя покорно поворачивается и выходит в коридор. Но покорна она лишь в движениях. Если заглянуть ей в глаза, можно понять, что внутри девушки идет страшная борьба, что она старается снять с себя чужую волю...

– Нийя! - окликает ее Бармалей, на которого наползает биомасса. - Надо остановить. На помощь!

Нийя приостанавливается, смотрит в сторону робота и... уходит по коридору. Навстречу ей идет Торки. Прижимается к стене, чтобы пропустить идущую девушку, и в этот момент видит, что биомасса, перед которой отступает Бармалей, уже приближается к двери Туранчокса. Он в ужасе смотрит на белую массу и говорит в микрофон:

– Сикки, там белое, оно движется.

– Иди, иди... - повторяет Туранчокс, на секунду отрывается от основного микрофона и приказывает Торки: - Идиот! Иди за Нийей. Она должна улететь. Ты отвечаешь головой.

Бармалей, отступая перед биомассой, громко сообщает:

– Вызываю Климова! Вызываю Климова! Враждебная среда. Агрессивное поглощение органики. Срочно нужна помощь!

Виктор и Степан, вбежавшие в институт, слышат этот призыв.

Но в этот момент они видят, как из коридора выходит Нийя. Она идет прямо на них.

– Нийя! - Степан бросается к ней.

– Где Бармалей? - резко спрашивает Виктор. Нийя поднимает руку, показывая, куда им идти. Степан в нерешительности.

– Нет, - говорит он. - Что-то неладно.

– Там ее встретят Надежда и Колотун. Идем! - кричит Виктор и бежит в коридор.

Степан бежит за Виктором.

Незаметно для них к выходу проскальзывает Торки.

Нийя стоит посреди мертвого, каменного сада института Глана. Опускается планетарный катер. Из катера выходят Надежда и Колотун.

– Вот она! - восклицает Колотун.

Нийя направляется к катеру. Делает три шага. Останавливается.

Надежда уже возле Нийи, вглядывается в нее:

– Что с тобой? Нийя не отвечает.

– Нийя. - Мы слышим в голосе Надежды незнакомые прежде, нежные, почти материнские интонации. - Девочка... Тебе нельзя здесь больше быть. Они убьют тебя. Идем со мной, в катер... Мы улетим. Ты будешь спать на корабле. Ты будешь спать, и они тебя не достанут.

Она протягивает руку Нийе. Торки, выбежавший из здания, следит за ними, стараясь оставаться незамеченным.

– Нельзя, - говорит Нийя, как сквозь сон. - Мне нельзя... Как ты не понимаешь, я сама, только я сама...

И мы слышим, как в голове у нее звучит приказ: "Лети на корабль. Лети на корабль. Лети на корабль...".

Торки не слышит, о чем разговор. Ему лишь видно, что Надежда стоит на пути Нийи к катеру.

– Ее не пускают, - говорит Торки.

– Помоги ей, - говорит Туранчокс, - я не могу отвлекаться. Я потеряю контроль. Убери!

Торки поднимает пистолет и целится в Надежду. Рука его дрожит. Он оглядывается. Никто его не видит. Нийя делает шаг к катеру. Еще шаг...

– Молодец, девочка, - говорит Надежда, обнимая ее за плечи. - Возьми себя в руки, не бойся его... Ты же человек, а не робот.

В Нийе идет борьба, и она с трудом сохраняет разум. Она снова останавливается. Тикает браслет-мина на ее запястье.

Надежда смотрит на руку Нийи. Поднимает ее. Видит браслет.

– Что это?

И тогда Торки стреляет.

Надежда удивленно оборачивается на первый выстрел. Но Торки стреляет снова и снова...

Надежда медленно опускается на землю.

Нийя оборачивается на выстрелы. Никого нет. Она смотрит на Надежду, на кровь. Грохотом приказа разламывается ее голова. Она сжимает виски, чтобы изгнать приказ, в ужасе и горе смотрит на Надежду. И человеческие, горькие слезы катятся по ее щекам.

– Мне нельзя лететь, я не должна, - шепчут ее губы, кривясь. - Только я одна, только я одна...

Нийя идет к катеру, словно вдруг забыла о Надежде. Колотун бежит ей навстречу, подбегает к входу, думая настичь убийцу, но там никого... Затем бросается к Надежде.

– Боги Марса... - бормочет он.

Тонкий свистящий звук заставляет штурмана поднять голову. Планетарный катер взлетает над мертвым садом института Глана.

Цена чистого неба.

Издали, с холма, несутся от города к институту военные машины с солдатами.

В командном отсеке "Астры" капитан Дрейер видит, что катер поднимается с земли и светящейся точкой идет к кораблю.

– Колотун, - говорит капитан. - Почему опоздали со взлетом? Все в порядке? Прием.

В кабине катера Нийя. Слышен голос Дрейера:

– Первый, первый, почему молчите?

Лицо Нийи в судорожном напряжении. Голос Туранчокса перекрывает все: "Лети на "Астру"! Лети на "Астру"!".

Распахивается дверь бункера. В дверь вползает биомасса вместе с Тэром, который последним усилием воли хочет спрятаться за дверь. Биомасса заполняет бункер.

Туранчокс вскакивает на пультовый стол. Лапы массы тянутся к нему.

Дрейер продолжает следить за движением катера.

– Первый! Да что с вами?! Почему никто не отвечает?! Кнопка внутренней связи:

– Приготовить аварийную ловушку!

На центральном экране "Астры" виден планетарный катер, который быстро приближается к звездолету.

Нийя управляет катером. Лицо напряжено. Слова приказа: "Лети на "Астру"!" стучат в голове, перемешиваясь со стуком часового механизма браслета-мины.

Но вот голос Туранчокса становится тише и уже перекрывается стуком часов. Нийя как будто просыпается. С тоской смотрит на Дессу. Переводит взгляд на "Астру" и, побеждая приказ, бросает катер в сторону от звездолета.

– Только я одна... - шепчут ее губы. - Только я одна...

Лицо Туранчокса покрыто потом. Маска висит на одной завязке, и кажется, будто второе, улыбающееся безмятежное лицо криво поместилось на груди урода. Туранчокс толкает ногой стул к массе, и масса, словно с благодарностью, пожирает стул и тянется к его ногам.

Туранчокс пытается оттолкнуть массу, но она тут же охватывает ногу, и Туранчокс вопит, пытаясь выдернуть ее. Он кидает в массу микрофон, и тот исчезает.

Из командного отсека "Астры" капитан Дрейер по внутренней связи включает сирену.

– Тревога! - говорит он жестко. - Корабль к спуску! Первая высота пятьсот!

Виктор и Степан выбегают из здания института Глана. Бегут к вездеходу. Видят, как у самого горизонта появляется ярко вспыхнувшая звезда и кометой уходит за горизонт.

Виктор и Степан у вездехода. В верхнем люке появляется Колотун.

– Что здесь происходит?! Где катер? - кричит Степан.

– Плохо, ребятки, плохо, - тихо, тускло произносит штурман. - Плохо.

Он смотрит внутрь кабины и отводит глаза. Степан и Виктор уже в люке. Видят безжизненное тело Надежды, лежащее в кресле вездехода.

Вспыхивает экран передней панели. На нем лицо Дрейера.

– Иду к вам! Катер взорван! Кто на катере? Колотун мрачно:

– На катере - Нийя.

Степан потрясен. Голос Дрейера повторяет:

– Иду к вам!

Виктор наклоняется к экрану:

– Капитан, нужна помощь "Астры". В институте Глана выпущена биомасса. Она пожирает всю органику...

Страшный треск прерывает Виктора.

Все оглядываются. Биомасса, разорвав входные двери лифта, вырывается наружу.

Лениво, словно нехотя, языки биомассы расползаются по долине, поглощая строения, взламывая люки, ведущие в подземный город.

Виктор докладывает капитану "Астры":

– Через час эта масса затопит город, тогда нам ее уже не удержать... Через несколько дней некого будет спасать на всей планете.

– Что предлагаете, Климов?

– Всю энергию силового поля - и немедленно.

– Хорошо, - говорит Дрейер. - Отводите вездеход подальше. Разряд будет сильным.

Биомасса уже достигла вездехода. За рулем Степан. Колотун держит на коленях голову Надежды. Вездеход подает назад, вырываясь из кольца биомассы, разворачивается и мчится к холмам, наверх, где в нерешительности остановились военные машины дессианцев.

Вездеход останавливается. Климов тоже наклоняется к Надежде.

Сверху, сначала возникнув как звездочка на буром небе, увеличиваясь, заполняя небо, опускается "Астра".

Институт Глана уже поглощен биомассой.

Торки бежит по расщелине. Он задыхается, срывает противогаз, отбрасывает пистолет.

Вдруг он видит, что навстречу ему по ущелью медленно, устало, идет Нийя. Платье ее разорвано, лоб пересекает ссадина. Нийя не замечает Торки, но тот в ужасе бросается в сторону.

Нийя поднимает голову - видит зависшую над институтом "Астру". Она смотрит, как из "Астры" вырывается луч ослепительного света, по небу пробегают синие разряды, луч расширяется, превращаясь в конус, основание которого охватывает всю долину.

И Нийя исчезает...

...чтобы возникнуть в вездеходе.

Биомасса, оказавшаяся в конусе силового поля "Астры" замирает, затем сжимается, темнеет, отступает, прячется в подвалы института Глана.

А сверкающий конус лучей превращается в светлый дождь, заливающий долину, - свежий, обильный ливень...

Когда дождь стихает, становится понятно, что он льется на иную Дессу, Дессу будущего.

Пригибаются, дрожат под каплями воды травы, сбрасывают воду листья молодых деревьев, сизые облака башнями поднимаются в синем небе...

По зеленому полю, по цветам идет дессианский биолог Лий. Он поднимается по склону холма. Там стоят земляне. За ними - планетарный катер, который унесет их на "Астру".

Здесь все герои фильма. Кроме Надежды Ивановой.

Лий протягивает Виктору Климову пакет.

Тот разворачивает его. В пакете противогаз.

Нийя и Степан смотрят друг на друга, как смотрят при расставании. Нийя остается здесь.

Нийя и Лий стоят на зеленом холме. Медленно поднимается "Астра". Превращается в звездочку. И тает в голубом небе.