Сборник палеонтологической фантастики.

Мартин Редклиф. Охранитель долины.

Иллюстрации Лоусона Вуда.

I.

Я собирался было приобрести ферму близ Эдмонтона в Альберте, уже дал за нее задаток, но скоро все бросил. Я любил уединение, а это место мне показалось недостаточно уединенным; и вот, я постепенно стал двигаться на север и, наконец, достиг маленького поселка, известного среди его немногих обитателей под названием «Мускусный Бык».

Тут ютились изыскатели рудничных богатств и трапперы. Лежало поселение близ подножия одного отрога Скалистых гор и на самой окраине неизведанных северных пустынь. Здесь кончались всякие признаки цивилизации, и это нравилось мне. Местные жители тоже меня очень интересовали. Они рассказывали о тысячемильных путешествиях на собаках, о голоде в степях, о трапперах, пропавших без вести, об изобильных охотах на лосей и мускусных быков.

Иногда в их фразах звучали намеки на мрачные трагедии.

— Хоронить? В грунте, промерзшем на глубину шести футов и жестком, как железо? — слышались обрывки рассказов. — Дудки! Я положил тело на ветви сосны, чтобы спасти его от зверей, и не успел пройти и мили, как услышал волчий вой.

И все толки кончались упоминанием о Длинном Джеке, герое северных пустынь. Неутомимо говорили трапперы о его переходах, опасностях, которым он подвергался, и нередко высказывали предположения о том, что делал он в данное время.

Раз вечером, вернувшись с охоты на диких гусей (они перезимовали в долине Миссисипи, и теперь тянулись на север), я в нашем поселке заметил движение и сразу увидел высокую фигуру человека, прислонившегося к бревенчатой стене единственного кабачка в «Мускусном Быке». Он стоял и курил с удовольствием путешественника, который был долго лишен этого развлечения. И по взглядам окружающих я сразу понял, что передо мной Длинный Джек.

К этому времени я уже свыкся с обычаями местных жителей, и потому не вмешался в разговор, а сел на соседнюю скамейку, зажег трубку и стал ждать.

Я чувствовал, что Длинный Джек внимательно присматривается ко мне… Наконец, он вынул трубку изо рта и спросил поразившим меня тоном образованного человека:

— Я думаю, вы — Кембридж?

— Да, — ответил я. — Впрочем, я пробыл в университете всего только год.

— На шесть месяцев дольше меня, — ответил он.

Мы больше не разговаривали. Я инстинктивно чувствовал, что мой новый знакомый не расположен к беседе. Впрочем, покурив с полчаса, Длинный Джек снова заговорил:

— Не хотите ли поужинать со мной? — и он замолчал, точно желая узнать мое имя.

— Мазен, — договорил я. — Благодарю; принимаю предложение с удовольствием.

— Моя фамилия Лессельс, — почти шепотом сказал Длинный Джек. — Но прошу вас, не называйте меня здесь по имени. Выше пятьдесят пятого градуса северной широты — я Длинный Джек и только. Я очень рад, что узнал вас, Мазен: приятно встретить человека из Кембриджа.

Во время ужина Лессельс спросил, зачем я живу в этой дикой глуши.

— Сам не знаю, — был мой ответ. — Я приехал сюда отчасти ради охоты, отчасти, желая попытаться найти удобный случай нажить деньги.

— А вы готовы решиться на трудное дело?

Я утвердительно кивнул головой. Он улыбнулся.

— На этой неделе я отправлюсь на изыскания, — продолжал Лессельс. — Если вы хотите нажить деньги, скажу, что я согласен принять компаньона. Охоты, вероятно, будет достаточно; а если дичи не встретится, вы погибнете от голода.

— Готов рискнуть, — ответил я.

— Прекрасно. Я собираюсь взять нескольких индейцев и отправиться на северо-запад в место, которое туземцы называют «Благоуханной Долиной». Я никогда не бывал в этой долине, да и никто из белых, — однако, по словам одного старого индейца, там в откосах гор можно видеть куски золотоносного кварца. Должен также сказать вам, что по словам старика краснокожего, боги убивают всех, входящих в Благоуханную Долину. Однако, мы, побывавшие в Кембридже, — скептики. Может быть, мы отыщем новый Клондайк, или же — я открываю вам худшую возможность — оставим кости в пустыне.

— Не знаю почему, — сказал я, — но дикие места меня влекут. И если вы согласны принять в компаньоны такого, как я, неопытного человека, я готов встретить опасность лицом к лицу.

— Вот, в сущности, в чем дело, — продолжал Лессельс, — имеется десять шансов против одного, что, угадав, куда мы отправляемся, индейцы бросят нас. Остаться же без товарища мне не хотелось бы. Я видел не одного траппера, исчезавшего надолго, который, потеряв своего компаньона и проблуждав целые месяцы в страшном одиночестве, среди полной тишины пустыни, возвращался в поселок с расстроенным мозгом. Кроме того, если нам посчастливится, лучше, чтобы двое свидетелей дали отчет. Люди, к которым мы обратимся за капиталом для настоящей экспедиции, понятно, предпочтут иметь что-нибудь побольше, чем заявления одного разведчика. Вы знаете, одинокие путешественники по пустыням способны воображать всевозможные небылицы. У вас есть хорошее ружье, мистер Мазен?

— Да.

— А все-таки лучше возьмите одно из моих. Мы заряжаем их разрывными пулями. Это дурные ружья для спорта, но нам нельзя давать промахов. Если олень убежит с незначительной раной, без повреждения костей, мы можем умереть с голода. Путешествуем мы налегке: муки на три месяца, табака на четыре, мешок с солью, взрывной материал в малом количестве, несколько инструментов, кожаные куртки, кожаная палатка, — вот и весь багаж. Если хотите, можете взять одну-две книги. Я всегда беру с собой «Опыты» Бэкона; у него так много смысла в немногих словах!

— А вы думаете, что старик индеец, о котором вы упомянули, говорил правду?

— Этот краснокожий редко видел белых людей, а в своем нормальном виде индеец не умеет лгать. Он и убьет, и обокрадет без зазрения совести, но ему никогда не приходит в голову мысль солгать. Ложь — порок нашей цивилизации. Только заметьте: старик не говорил, что он сам видел «Благоуханную Долину». Он повторял лишь рассказы своего деда.

— Значит, вы верите одной части его слов и не верите другой? Разве он не сказал, что боги убивают всякого, кто входит в долину?

— Я уверен, что в основании этого суеверия есть что-то достоверное. Может быть, какая-нибудь партия индейцев погибла от молнии; этого было бы достаточно, чтобы целое племя наложило на страшное для него место нечто вроде «табу», и впоследствии никогда не подходило к опасной долине. Что же? Вы все-таки согласны отправиться?

— Ну, конечно: я расспрашиваю только из любопытства.

— Я очень рад, — искренне сказал Лессельс. — Вы с первого взгляда понравились мне, Мазен. Я думаю, мы скоро станем настоящими друзьями.

Через два дня мы отправились в путь. Лессельс позаботился обо всех подробностях.

Все обитатели поселения, в числе, по крайней мере, тридцати человек, вышли провожать нас. Едва они исчезли у нас из глаз и мы перестали слышать их голоса, Лессельс с удовольствием перевел дух.

— Ну, теперь я могу дышать свободно, — весело сказал он. — Я всегда ненавидел людные места.

II.

Во время нашего месячного путешествия на северо-запад мы тесно сошлись с моим компаньоном. Через неделю я примирился с неудобствами пустыни, и ее магнетическое очарование захватило меня. Спортивные удовольствия встречались на каждом шагу, потому что олени двигались на север, а рыбы в ручьях бросались на наши приманки с невинной жадностью, удивительной для человека, привыкшего к хитрым, боязливым форелям английских потоков.

Единственные беспокойства нам причиняли тучи москитов, вившиеся в болотистых местностях, но вскоре моя кожа огрубела от бесчисленного количества их укусов, и я привык спать в густых клубах дыма, тянувшегося от тлевших сырых ветвей.

Все шло хорошо; через месяц мы подошли к высокому горному кряжу. За ночь ветер переменился, и теперь в нем чувствовался тонкий сладковатый запах. Я хотел, было, сказать об этом Лессельсу, когда он знаком показал мне на индейцев. Несмотря на всю невозмутимость и бесстрастие этих людей, по взглядам, которыми обменивались краснокожие и по тому, как они посматривали вперед, я понял, что какое-то обстоятельство их волнует. Когда мы раскинули лагерь на ночь, Лессельс сказал мне:

— Пойдите, Мазен, добудьте оленя. Я же не хочу терять индейцев из виду.

Застрелить оленя было нетрудно. Они кишели здесь, и, казалось, больше с любопытством, чем со страхом смотрели на человека. Животные останавливались на расстоянии пятидесяти ярдов от меня и убегали только, когда я начинал подходить к ним.

Я скоро убил молодого оленя, притащил его на нашу стоянку и поручил индейцам изрезать его мясо.

— Нам нечего бояться, что провизии не хватит, — сказал я. — Здесь масса оленей, и все они идут по одному направлению с нами.

Сладкий, нежный аромат почувствовался в дыхании ветра.

— Не знаю, не этот ли запах привлекает оленей, — сказал Лессельс. — Кстати, Мазен, сегодня ночью мы будем по очереди караулить. Мне кажется, наши краснокожие собираются бежать, но они не ускользнут, пока мы смотрим за ними.

Около двух часов ночи Лессельс разбудил меня: наступила моя очередь сторожить. Я сел; прислонился к сосновому дереву и смотрел на индейцев, лежавших по другую сторону костра. Не думаю, чтобы я задремал, по крайней мере, я не сознавал этого, и отлично помню, как один из краснокожих поднялся с земли, посмотрел на слабо горевший огонь, и подбросил в костер охапку ивовых веток. Пополз густой дым, к бесконечному отвращению москитов. Только когда порыв ветра рассеял его густые, темные клубы, я увидел, что индейцы ушли, и немедленно разбудил Лессельса, сказав ему, что краснокожие могли исчезнуть только за последние минуты. Мне казалось, что их еще можно догнать.

— Не стоит, — ответил он. — Раз индеец исчез из виду, его не найдешь. Я знал, что они убегут, и хотел удержать их только потому, что при туземцах собаки бегут лучше. Останься индейцы с нами, они, вероятно, завтра остановились бы, отказываясь идти вперед, хотя бы мы грозили им смертью. Они не боятся смерти, но суеверный страх в них необыкновенно силен. Во всяком случае, благодаря их бегству, наши запасы продержатся дольше.

Утром мы двинулись дальше. По мере приближения к горам, странный аромат становился все сильнее.

— Что это может быть? — сказал я Лессельсу.

— Не знаю. Может быть, теперь в долинах распускаются цветы на каких-нибудь кустарниках.

Одно верно: старый индеец не ошибся, рассказывая о Благоуханной Долине. Будем надеяться, что и остальные его сведения были точны.

После целого дня пути, мы обогнули выступ горы и увидели перед собой большую долину, лежавшую посреди двух скалистых стен. Ее покрывала зелень, и кусты росли в каждой расщелине утесистых скал.

— Благоуханная Долина — правильное название! — сказал Лессельс. — Но сегодня нам нельзя осмотреть ее. Подождем до завтра.

Когда мы в этот вечер сидели подле нашего костра, какой-то неимоверно сильный звук отдался в горах; это было что-то вроде грохота взрыва и, вместе с тем, аккорда чудовищно больших труб.

— Что это? — вскрикнул я, вскочив и хватаясь за ружье.

— Не знаю, — ответил Лессельс. — Может быть, посреди гор есть какой-нибудь гейзер, вырывающийся в известное время. Я видел такое явление подле озера Атабаска, а ближайшие горы, как мне кажется, вулканического происхождения. В таком случае, страх индейцев, внушаемый им Благоуханной Долиной, вполне объясним.

III.

На следующий день мы пошли осматривать местность.

— Следует основать нашу главную квартиру посреди долины, — сказал Лессельс, — и когда мы устроимся, я отправлюсь на разведки. Формация гор, кажется, обещает многое, но я видел слишком много «обещающих» формаций, а потому не могу возлагать на это и больших надежд.

Пройдя около мили, мы увидели, что долина делала поворот. Я шел впереди и, обогнав угол скал, заметил нечто, крайне удивившее меня.

— Лессельс, — закричал я: — здесь дорога!

Он подбежал ко мне, и мы оба с удивлением смотрели на грунт. Перед нами тянулась широкая полоса обнаженной почвы, совершенно гладкой.

— Если это действие льда, — заметил он, — где же лед? Вероятно, он растаял очень недавно, так как, в противном случае, почва поросла бы кустарником, как и вся остальная долина. И до чего странный запах стоит над дорогой! Удивительное место! А все же это отличная дорога для собак.

Пройдя немного дальше, Лессельс крикнул мне:

— В скалах жила, я должен осмотреть ее. Погодите, я привяжу собак.

В эту секунду исполинский лось показался из чащи перед нами и побежал по долине.

— Никогда не видывал таких лосей, — вскрикнул я. — Я должен убить его, Лессельс! Как жаль, что мне не удастся доставить эту голову в цивилизованные области. Во всяком случае, нам сегодня необходимо мясо, и я застрелю животное, а потом измерю его рога.

Я бросился за лосем, время от времени целился в него, но как только я готовился выстрелить, какая-нибудь чаща непременно мешала мне. По дороге сладкий аромат делался все сильнее и сильнее, и я спрашивал себя, от каких кустов лился он; я нигде не видел цветущих растений.

Лось повернул за угол скалы и на мгновение скрылся у меня из виду. Я побежал за ним и, когда тоже миновал выступ, с удивлением увидел, что он мчится ко мне обратно. Опустившись на одно колено, чтобы лучше прицелиться, я выстрелил. Разрывная пуля попала прямо в грудь животного и нанесла ему ужасную рану. Лось покачнулся и упал. Я кинулся к нему. Вдруг большая волна мускусного, сладкого запаха нахлынула на меня.

Я поднял голову, посмотрел — и увидел «его». Громадное создание высотой, я думаю, в сорок-пятьдесят футов бежало ко мне; у него были страшные, выпученные глаза и громадные когти. Оно заревело, как-то ужасно затрубило. С мгновение я смотрел на кошмарно-страшное существо, потом, бросив ружье, побежал по долине, спасая жизнь. Зверь остановился и стал разрывать лося на куски.

Я бежал, как еще никогда не бегал; наконец, задыхаясь, остановился подле Лессельса. Он осматривал скалы, но обернулся ко мне и заметил:

— Индеец сказал правду, Мазен. Здесь золотоносный кварц. Я никогда не слыхивал о такой жиле. Сравнительно с этим местом, Клондайк ничто!

— Скорее спасайтесь… — пробормотал я.

Не успел я дать каких-нибудь объяснений, появилось чудовище. Оно двигалось с быстротой двадцать миль в час, и секунды через две было бы перед нами.

— Бегите в пещеру, там, в стене скал, а я постараюсь выстрелить, — крикнул Лессельс.

Его ружье щелкнуло. Животное громко заревело и продолжало бежать. Я, безоружный, кинулся к пещере… Лессельс за мной…

Невдалеке от узкого входа в грот мой друг поскользнулся и уронил ружье, однако, снова поднялся как раз вовремя, чтобы кинуться вслед за мной. Отверстие было футов пять в высоту, и мы пробежали до самого конца пещеры. К счастию, она была длиной футов в двадцать, а, может быть, и больше. Странный трубный звук потряс грот, и громадные когтистые пальцы просунулись вслед за нами.

— Как грустно, что я уронил ружье! Первая моя пуля отскочила от его головы. Вероятно, кожа чудовища, точно железо. Зачем я не выстрелил ему в рот! Ах, что это?

Послышался визг, потом наступила тишина.

— Собаки, — сказал Лессельс. — Бедные! Я привязал их, и они не могли спастись.

Он зажег спичку, осветив глубину пещеры. В углу лежали кости.

— Сюда прятались олени и гибли от голода, — объяснил Лессельс. — Я не удивляюсь этому. Нужно пойти посмотреть, не ушло ли чудовище.

— Не ходите, не ходите, Лессельс, — истерически закричал я. — Вдруг оно схватит вас! Я боюсь, я боюсь… Мне страшно остаться здесь одному…

— Я буду осторожен, старина; ведь я вас завел в эти тиски и должен спасти вас.

Лессельс тихонько пополз вперед, потом выбросил камень из пещеры. В следующую секунду появилась страшная лапа и стала скрести пол и стены пещеры.

— Чудовище нас караулит, — сказал Лессельс. — Мы должны были знать это, судя по его адскому запаху. Ночью попытаемся бежать. Хуже всего то, что чудовище наступило на мое ружье и согнуло его ствол, а ваше валяется в долине. Плохое положение! Лучше всего вам заснуть. Я буду караулить. Ночью же, повторяю, мы попробуем бежать.

Я лег и скоро крепко заснул. Мне кажется, ужас совершенно истощил меня. Вероятно, прошло несколько часов раньше, чем Лессельс разбудил меня.

— Пойдите, посмотрите, — сказал он. — Страшилище играет, как котенок.

Я пошел за ним к выходу из пещеры; огромное, отвратительное создание приникло к дороге и ползало взад и вперед; казалось, будто это движение доставляло ему удовольствие. А между тем, его алчные глаза наблюдали за нами.

— Это хитрое животное, — заметил Лессельс. — Смотрите, с каждым движением, оно понемногу приближается к нам. Назад, скорее! По глазам страшилища я вижу, что оно сейчас прыгнет.

Мы отшатнулись от входа в пещеру как раз в то мгновение, когда животное бросилось к нам. Я думаю, этим прыжком оно оставило позади себя около шестидесяти футов.

— Если бы только у меня было ружье, — простонал Лессельс. — Одна разрывная пуля не могла повредить ему, но двадцать, вероятно, подействовали бы. Что за страшное создание! Величиной оно с полдюжины слонов, а ловкостью и жестокостью напоминает кошку.

До темноты мы наблюдали за прыжками зверя и заметили, что полные дьявольской сообразительности глаза страшилища не отрывались от нашей пещеры.

Вдруг Лессельс вздрогнул.

— Чудовище строит… Это мыслящее чудовище… у него такой же мозг, как у нас.

Кошмарный зверь, действительно, накладывал против нашей пещеры одни камни на другие.

— Он хочет окружить нас стеной, — шепнул Лессельс, и во мне замерла всякая надежда.

— Да, зверь хочет помешать нам бежать, — прибавил через мгновение мой товарищ. — Посмотрите-ка: он кладет качающиеся камни сверху. Если до них дотронешься, они с шумом упадут и предупредят его. Это дьявольское создание. Ну, позже попробуем бежать…

Лессельс ждал до темноты, потом бросил в стену валун, и шум от его падения отдался в глубине долины. Посыпались и другие каменные осколки, точно обвал. Громадное животное, с глазами, горевшими фосфорическим светом, стало свирепо царапаться в нашу пещеру.

— Нечего пробовать бежать, Лессельс, — сказал я. — Мы здесь умрем. Я могу ждать смерти от голода, но «этого» вынести не могу.

— Нужно что-нибудь делать. Ведь через день, два, мы совсем ослабеем. Кто знает, может быть, к утру страшилищу надоест сторожить нас. Ах, если бы нам только удалось выиграть четверть часа!

— К чему? — спросил я. — Это животное бегает, как поезд-экспресс.

— Я думаю взобраться на утес, а не бежать по долине. Громадное создание не сумеет удержаться на выступах скал, если оно кинется за нами. А здесь должно быть место, где мы могли бы взобраться на откос. Если бы нам удалось только опередить его на сотню футов, мы спаслись бы… Засните, это подкрепит ваши нервы к утру.

IV.

Когда пришло утро, сладкий аромат убедил меня, что наш враг по-прежнему сторожил нас. Чудовище лежало ярдах в пятидесяти от пещеры и жадно, искоса поглядывало в нашу сторону. Я чувствовал жестокий голод и головокружение; вид наших запасов близ опрокинутых саней еще увеличивал мои муки.

Лессельс посмотрел на меня и сказал:

— Мазен, если животное отойдет хоть немного, я дам вам возможность спасения. Я побегу по долине, а пока зверь будет гнаться за мной, вы уйдете. Но, ради Бога, не оставайтесь на равнине. Ваше единственное спасение — вскарабкаться на стену.

— Ни за что, ни за что не позволю, — сердито ответил я. — Пусть я здесь умру, все-таки это лучше, чем думать, что я позволил вам принести себя в жертву ради меня. И слышать не хочу об этом!

— Да ведь я причина всего.

— Не браните себя. Я знал все, что знали и вы. А кто же мог ждать «этого»?

И я указал на страшилище. Через секунду случилось то, что прекратило наши разговоры. Из чащи показался громадный лось, и страшилище загородило ему дорогу.

Через мгновение зверь прыгнул, схватил лося передними лапами, и последовала такая ужасная и отвратительная сцена, что я не мог присутствовать при ней. Чудовище играло с лосем, как кошка с мышью, то отпуская, то снова схватывая его…

Когда, наконец, страшное животное покончило со своей жертвой, оно отошло к изгибу долины, глядя по направлению нашей пещеры своими громадными глазами.

— Вы видели его взгляд? — спросил Лессельс. — Оно хочет выманить нас наружу.

Долго мы ждали в полной неподвижности; наконец, Лессельс сказал:

— Засните-ка опять немножко, это поможет вам лучше выносить голод, а позже мы придумаем что-нибудь.

Я повиновался ему и проспал, вероятно, около часа. Меня разбудил новый громовой торжествующий рев. Я вскочил. Лессельса не было в пещере. Подбежав к ее отверстию, я увидел его в центре долины. Он наклонялся над нашими санями, а чудовище неслось к нему.

— Назад, назад! — крикнул я.

Он помахал мне рукой… Боже мой, я не могу забыть этого полного бодрости жеста… Потом что-то высоко поднял над головой. Я, как безумный, побежал к нему, когда животное прыгнуло на него, открыв пасть. Лессельс ждал до последней секунды, наконец, бросил какую-то вещь в его зияющую пасть, но чудовище свалило его. В следующее мгновение послышался оглушительный взрыв, и громадная голова животного разлетелась в осколки. Тут я понял, что сделал мой отважный друг. Он открыл бочонок со взрывчатым материалом и, прикрепив к нему горящий фитиль, ждал до той минуты, в которую уже не мог промахнуться.

Я отнес бедное раздавленное тело моего друга в пещеру и долго сидел над мертвым товарищем, который ради меня пожертвовал жизнью. И вдруг меня охватил ужас страшной долины. Я почувствовал, что если я останусь в ней хотя бы на одно мгновение, я сойду с ума. Навалив осколки камней на тело бедного Лессельса, я спросил себя, что мне делать дальше, и мне пришло в голову, что если я не найду ружья, то умру с голода.

Я вернулся к тому месту, где в первый раз увидел его и, к счастью, отыскал ружье. Из наших саней я взял мешок муки, кожаную куртку, патронов и решил уйти. Но голод почти превозмог мой страх. Я поел и задумал отдохнуть раньше, чем двинуться. И вдруг… Вдруг снова пронесся громовой рев, похожий на звук сотен неистовых труб.

Неужели у страшилища есть товарищ? Я побежал, точно меня преследовал гнев Божий, бежал безостановочно, только по временам смешивал пригоршню муки с водой и наскоро проглатывал это месиво. Лишь на следующий день, после полудня, я вышел из Благоуханной Долины и очутился в свежем воздухе пустыни. Тут я осмелился остановиться и отдохнуть.

Два месяца блуждал я, пока не вернулся к поселению Мускусный Бык. Первые же встречные поселенцы спросили меня:

— Почему вы совсем поседели? И где Длинный Джек?

Я рассказал им о Благоуханной Долине, о большой жиле золотоносного кварца, об ужасном создании, которое убило моего дорогого товарища. Все слушали меня ласково и как-то снисходительно. Никто со мной не спорил, но я слышал их перешептывания и понял, что все они думают, будто мой мозг пострадал от ужасов пустынь.

Нет, нет, они ошибаются! Я не сумасшедший! Это не бред! Действительно, где-то около 60-го градуса северной широты и 125-го восточной долготы лежит эта Благоуханная Долина с величайшей в мире жилой золотоносного кварца. Но да сохранит Небо всякого, кто найдет ее.

О, не думайте, что я сумасшедший!

Деремп. Белые дьяволы.

Повесть.

I.

— Кажется, Жан-Луи де-Венаск? — сказал молодой человек с большим лбом и глазами навыкате, всматриваясь в другого, почти таких же лет, но бледного, худого, с удлиненным овалом лица и франтовски одетого.

— А я тебя сразу узнал, Жак Сейнтрас, — с улыбкой отвечал Венаск.

— Вот встреча!

— Сколько лет, сколько зим!

— Мы не видались с тобою десять лет!

— С тех пор, как окончили коллеж… Пожалуйста, присаживайся к моему столику и расскажи всю свою подноготную.

— Моя подноготная очень проста, — отвечал Сейнтрас. — Я поступил в Центральную школу, вышел инженером и работаю на одном сталелитейном заводе.

— Что же, доволен судьбой?

— Как тебе сказать?! Доволен, но не совсем счастлив. Жалованье получаю хорошее. Слыву за знатока своего дела. Кое-что изобрел и усовершенствовал мотор. Но как-то скучно. Откровенно тебе скажу, не о такой жизни я мечтал.

— Ах, милый Жак, я ведь тоже из породы мечтателей.

— Ты женат?

— Нет.

— И я тоже. Я слыхал, что умер твой отец.

— Он убит, — со вздохом отвечал Венаск. — Отец мой был страстный охотник. Зайцев истребил он бесчисленное количество. Уезжал охотиться на волков в Россию, и за отсутствием в своих собственных владениях красного зверя стал охотиться на контрабандистов и браконьеров… В нем жил беспокойный дух, и он искал опасности.

— Его убили контрабандисты?

— Да. Однажды утром он был найден в лесу с простреленной грудью и с выклеванными глазами… Над ним вились коршуны.

— Какая трагедия! Но ты теперь, значит, богат?

— Получил наследство! Да что толку! Та потребность бродяжничества, которою одержим был отец, передалась мне. Я много путешествовал и, увы, ничего не увидел нового. Мне хотелось бы открыть какие-нибудь страны, диковинные и неведомые. Но уже все открыто.

— Не все, — сказал Сейнтрас и сверкнул глазами. — Есть еще неисследованные области.

— Какие же?

— Морское дно.

— Исследованием морского дна занят князь Монако.

— Не исследована луна и, вообще, небесные светила.

— Ну, что за шутки!

— А оба полюса? Например, северный разве тебя не привлекает?

— Хорошо бы открыть северный полюс, еще бы! Но как добраться до него?

— На воздушном шаре, мой друг. О, если бы были у меня средства! — вскричал Сейнтрас. — Если я о чем тоскую, то, именно, о воздушном шаре. Еще в школе я сделал множество чертежей аэропланов и управляемых баллонов. Если я принял место на заводе, то с задней мыслью — обеспечить себе возможность построить рациональный дирижабль. Но годы проходят, времени нет, и мне кажется иногда, что я схожу с ума. У меня есть богатейшие идеи. Ведь завоевание воздуха совершится не сегодня-завтра. Результаты, каких достиг Сантос Дюмон, поразительны. Немногого нужно — и это немногое которое я знаю, будет сказано другим, и воздушный океан станет соперничать с железными дорогами и с морем. Так-то иногда от пустяков зависит счастье человека.

— А именно, какая сумма нужна тебе?

— Не менее двухсот тысяч франков.

— Конечно, деньги большие, — сказал Венаск. — Но на твоем дирижабле можно будет долететь до северного полюса?

— Нечего и говорить, что дирижабль, который у меня в голове, потому и прославит своего изобретателя, что на нем можно будет осуществить химерическую затею Андрэ. Мой дирижабль не раб, а господин ветра.

— Послушай, друг мой, — сказал Венаск, — деньги у меня есть, и если хочешь, я дам необходимые средства на опыты, на постройку дирижабля, и вместе мы отправимся на северный полюс.

— У тебя благороднейший ум! — вскричал Сейнтрас, — о, если бы богатые люди все были подобны тебе! Если бы короли народов и короли бирж были так щедры и предприимчивы! Какие бы завоевания были сделаны в области науки! Разопьем по этому поводу бутылку шампанского?!

— Разопьем!

— Однако, боюсь, — сказал Сейнтрас, чокаясь с товарищем, — уедешь ты в свои поместья и забудешь о воздушном полете.

— Ни в каком случае.

— И тебя не испугают расходы?

— Нет, даже если бы вдвое больше, у меня хватит.

— Ну, смотри же.

— Даю честное слово.

II.

Прошло несколько дней. Прошел месяц. Это был медовый месяц мечтаний и грез.

Половину своих поместий Венаск заложил и получил деньги, которые вручил Сейнтрасу.

— Смотри только, мой друг, ты должен дать мне слово, что все останется между нами. О задуманном мною предприятии никто не должен знать.

— Как! В газетах не может быть ни слова о нас!

— Ни слова.

— И обо мне?

— И о тебе.

— Ты маньяк, Венаск. Ты боишься, что кто-нибудь опередит тебя. Не бойся, сумасбродных людей мало.

— Ты слишком рано хочешь славы, Сейнтрас. Будь скромнее.

— Хорошо. Ты — хозяин. Но, по-моему, отчего не тиснуть своих портретов в каком-нибудь иллюстрированном журнале? В подобных предприятиях слава должна предшествовать исполнению.

Сейнтрас перебрался к товарищу. Им необходимо было постоянно видаться.

Однажды в корзинке у письменного стола Сейнтраса Венаск нашел перерванный пополам лист бумаги с восторженным репортерским отчетом о свидании со знаменитым воздухоплавателем Жаком Сейнтрасом. Очевидно, Жак Сейнтрас спал и видел рекламу. Он сочинял несуществующие интервью и тешил себя, как дитя.

Каждый день Венаск находил черновые репортерские отчеты.

Наконец, он не выдержал и заговорил с Сейнтрасом.

— У тебя мальчишеская суетность. Брось думать о шуме в газетах! Начинаю приходить к заключению, что ты не солиден.

— А! Ты, кажется, находишь, что я тебе дорого обхожусь! — вскричал Сейнтрас и ушел, хлопнув дверью.

Венаск побежал за ним. Он, вообще, редко расставался с ним, боясь, что он проговорится. Это окисляло их отношения, но дело все-таки двигалось вперед.

Между тем баллон был окончен.

— Полетит? — спросил Венаск.

— Должен полететь.

Сейнтрас стал объяснять приятелю идею баллона — на чертежах. Венаск плохо понимал, трепетал от радости и спрашивал:

— А ты ни перед кем не похвастался?

Опыты с поднятием были произведены в окрестностях Парижа. Первый опыт был произведен 15-го апреля 1905 года. С самого же начала стало ясно, что дирижабль Сейнтраса был лучше всех других, до него существовавших. При последующих опытах были введены некоторые усовершенствования. Но оказалось, что система балласта никуда не годится. Шар ночью, издержав балласт, опустился на землю только потому, что на него села роса.

— Вот видишь, — сказал Венаск Сейнтрасу, — если бы репортеры узнали о таком скандале, тебе бы пришлось застрелиться от стыда.

— Ты прав, товарищ. Я и теперь готов умереть.

— Умирать нечего, а придется еще поработать над дирижаблем.

Сейнтрас, что называется, поджал хвост и с удвоенным жаром принялся за дело.

— Опыты с обыкновенным баллоном мы сделаем в той деревушке близ Югорского пролива в Карском море, откуда Нансен начал свои исследования полярных стран.

III.

В самоедской деревушке Венаск и Сейнтрас собрали части аппарата при помощи нанятых работников, которые оказались честнейшими, благочестивейшими и простодушнейшими пьяницами.

Недели было достаточно, чтобы привести в порядок дирижабль.

Энтузиазм Венаска возрастал, а Сейнтрас падал духом. Принесена была корреспонденция на имя Венаска. Разбирая письма и газеты, он наткнулся на извещение об американце Вельмапе, который собирается на северный полюс тоже на дирижабле.

— Вот смотри! — закричал Венаск своему другу. — Если мы будем мямлить и медлить, то нас опередят.

Сейнтрас прочитал и изменился в лице. Энтузиазм охватил его.

— Нет, нас не опередят! — закричал он: — а мы вернемся раньше, чем он отправится. Первый достигнет полюса Сейнтрас. Он водрузит на нем французское знамя. В путь, как можно скорей!

Когда все было готово, Сейнтрасу захотелось, чтобы жившие в деревушке соловецкие монахи благословили экспедицию.

— Для чего?

— Как для чего? Это будет историческая сцена. Надо будет сделать моментальный снимок, и потом его воспроизведут в журналах. И, кроме того, не спорь. Религия все-таки имеет значение. Так или иначе, а мы отправляемся к черту в зубы!

IV.

По внешнему виду дирижабль не отличался от тех баллонов, которые были построены в последние годы. Впрочем, размеры его были исключительные: он имел семьдесят пять метров в длину и двадцать в ширину. Оригинальной особенностью его внутреннего строения было снабжение его целой системой змеевиков, так что теплый газ, выходя из мотора, не пропадал и сначала согревал корзинку с каютами, а потом поднимался по другой системе змеевиков, помещавшейся внутри баллона, и только тогда уже, отдав всю теплоту машине без всякого риска воспламенения водорода, удалялся в свободный воздух. Кроме того, на дирижабле имелся значительный запас сгущенного водорода, и достаточно было открыть кран, чтобы придать новую энергию машине, не прибегая к выбрасыванию балласта. А при отсутствии балласта легко было отделать каюты со всевозможной роскошью и комфортом, и, чтобы оболочка была прочнее, дать ей алюминиевую основу.

Корзинка представляла собою настоящий маленький домик, с двумя комнатами. В одной находился Сейнтрас, он же механик и рулевой, и в ней сосредоточены были запасы масла, эссенции, воды, а также торчали ручки, краны и кнопки для управления дирижаблем. Дверь выходила на открытую галерею, по которой можно было добраться до мотора. В другой комнате стояла узенькая кушетка, очаг, на котором Венаск приготовлял обеды и ужины, и тут же были ящики с провизией. Путешествие на таком воздушном судне не обещало ничего, кроме удовольствия, и было совершенно безопасно.

Огромная машина качалась над землею, удерживаемая канатами. Когда канаты были перерезаны, она не сразу двинулась. В ход пущен был мотор, согревший и расширивший водород, и дирижабль двинулся вверх. Сейнтрас и Венаск забыли все свои ссоры, восторг охватил их, и руки крепко соединились в порыве признательности и умиления.

Шар послушно сошел на землю. Целый ряд опытов был произведен над ним, и все они увенчались блестящим успехом. Пришлось сделать лишь незначительные исправления.

На земле Франца-Иосифа было решено сделать последний привал, и оттуда направить полет к полюсу.

Сейнтрас и Венаск полетели на полюс 18-го августа 1905 года.

V.

— Теперь могу сказать, что я прожил жизнь небесполезно, и мы показали человечеству пример почина и сильной воли! — вскричал Венаск за завтраком на второй или на третий день после полета.

Сейнтрас, вошедший уже в свою колею, неисправимый в своем тщеславии, произнес:

— Что все это в сравнении с теми овациями, которые нас ожидают, когда мы вернемся с полюса в Париж!

Венаска передернуло.

— Конечно, — отвечал он, — но надо еще добраться до полюса. Мы находимся в поясе страшных холодов.

— И не замерзаем! Посмотри на мой герметический способ: дверь открывается и закрывается — и не замерзает, и ни малейшего дуновения. Давай, еще раз позавтракаем, что ли?

Мотор однообразно шумел, каюта слабо качалась. Хотелось спать и хотелось есть.

— Повар, скорей поворачивайся! — приказал Сейнтрас.

— Я не успеваю на тебя готовить.

Не желая ссориться с компаньоном из-за пустяков, Венаск согласился, что Сейнтрас — начальник экспедиции, а он — только повар. Консервы надо было только разогревать на электрической плите. У воздухоплавателей было в запасе много сухих пирогов, варенья, старых вин, сгущенного молока и бисквитов. Они взяли с собою также несколько окороков.

Сейнтрас пожирал завтрак за завтраком с неимоверным аппетитом и еще больше пил. В каюте часто хлопали пробки и пенилось шампанское.

Мелькали дни, белые, похожие друг на друга, зловеще-тихие. Шар приближался к полюсу.

Однажды Сейнтрас лежал на кушетке и смотрел, как Венаск поджаривал ломтики ветчины в соусе томат.

— Ха, ха, ха, ха!

— Чему ты смеешься?

— Воображаю, что бы мы делали, если бы не взяли с собою столько коньяку и рому.

— Я же, однако, почти не пью.

— Ты пай-мальчик, что и говорить!

— У меня и без того работает воображение. В самом деле, Сейнтрас, что мы найдем на полюсе?

— Земную ось, разумеется.

— Нет, серьезно?

— Я серьезно говорю. Нам придется облететь вокруг ее рукоятки, и только — как бы ее не столкнуть с места, а то ведь, чего доброго, произойдет страшная катастрофа.

— Вижу, Сейнтрас, что ты недурно зарядился шампанским.

— Сам Юпитер в моем положении напился бы, как сапожник… Нет, вот что: на рукоятке земной оси мы выгравируем наши имена на память о нас отдаленнейшим потомкам. А, между тем, хорошо было бы также отбить несколько кусочков земной оси и привезти с собою в Париж и раздать друзьям в подарок. Это самое фантастическое, что я могу придумать. Подай-ка мне еще бутылочку!

Огромная машина шла вперед без всяких приключений. Легкость, с какою она двигалась, раздражала Венаска и Сейнтраса. По-видимому, победа увенчает их дирижабль без всяких препятствий. Уже через тридцать три часа после отлета они достигли крайнего пункта, до которого дошел Нансен. Теперь вокруг баллона простирались необозримые девственные пространства.

В лихорадочном возбуждении Венаск сказал, тормоша товарища:

— Ну, Сейнтрас, голубчик, подумай, куда мы залетели, а ты дуешь коньяк, как ни в чем не бывало.

— Я, брат, уже охладел, — иронически отвечал Сейнтрас, — оставим восторги до Парижа. Вот, когда первые красавицы понесут нас на руках, и короли станут называть нас своими друзьями. А теперь, согласись сам, ни души! Будь готов лучше ко всякого рода разочарованиям. На полюсе ничего нет, кроме такого же самого снега и льдов. Ведь не уверовал же ты, в самом деле, в земную ось!

— Как ты прозаичен, Сейнтрас!

— А ты чересчур поэтичен, Венаск. Ну, хорошо в лучшем случае водрузим на полюсе французское национальное знамя и провозгласим полюс французской колонией, которую преподнесем в дар нашему отечеству. А Франция может от себя подарить северный полюс русскому правительству, которое не замедлит заселить его неспокойными гражданами. Между тем, дар подобного рода еще более укрепит дружественную связь двух великих народов.

— Ври, да знай же меру! — вскричал Сейнтрас. — Смотри, наши инструменты показывают, что мы уже близ полюса. А что же нового? Все тот же проклятый, унылый пейзаж и мертвый, леденящий воздух, и.

Он внезапно остановился и стал прислушиваться к непрерывным взрывам мотора. Надев на себя шубу, он вышел на открытую галерею и стал искать причину беспорядка. Оказалось, что проволока, близко соприкасаясь с цилиндром, стала перегорать. Чтобы лучше сделать починку, Сейнтрас остановил на минуту мотор. Колеса перестали двигаться, но, тем не менее, земля со страшной быстротой убегала под баллоном, который стремительно несся вперед.

— Черт возьми! — закричал Сейнтрас. — Страшное воздушное течение!

— А как же мы вернемся назад? — с тревогой спросил Венаск.

— Если трудно будет бороться с ветром — пойдем вперед; на наше счастье, земля все-таки круглая.

Он связал проволоку, передвинул ее и пустил мотор. Дирижабль помчался еще скорее.

Возвратившись в каюту, Сейнтрас сказал:

— Ну, а теперь новую бутылочку шампанского!

— Охотно, — отвечал Венаск, — тем более, что до полюса уже рукой подать.

— Что ни говори, конечно, все-таки я — Христофор Колумб, — гордо сказал Сейнтрас. — Ну, а тебя можно сравнить с тем королем, который дал средства Колумбу.

— Странно, — начал Венаск, — я выпил всего бокал шампанского, а у меня закружилась голова.

Чтобы выбросить мусор и пустые бутылки, Венаск открыл маленький люк в полу — и его поразило, что земля стала серой и бежала со сказочной скоростью, а по ней тянулись какие-то узенькие черные полосы.

— Однако, голова кружится своим порядком, а ветер — посмотри, Сейнтрас. Да мы мчимся с быстротою бомбы!.. Выдержит ли наш дирижабль?

Сейнтрас припал к люку и просвистал.

— Дирижабль выдержит, — сказал он. — Но.

— Говори же, говори!

— Такая быстрота свидетельствует, что существует резкая разница между температурой приполярной и температурой полярной. Ты, пожалуй, прав.

Он закрыл люк и опять вышел на галерею.

— Термометр поднялся, он уже выше нуля. Поди сюда, Венаск! — дрогнувшим голосом закричал он.

Венаск вышел на галерею. Ветер был страшный, но теплый. Самое же удивительное было то, что вдали, на горизонте, стоял яркий фиолетовый день и бросал на все части машины и на лица воздухоплавателей странный, бледный отблеск.

VI.

Венаск затрепетал: впереди было нечто неведомое, было чудо, и пот выступил у него на висках. Он нервно схватился за балюстраду обеими руками.

Чем больше подвигался дирижабль, тем фиолетовый день становился ярче и распространялся на весь горизонт.

— Какое-то удивительное фиолетовое северное сияние, — пробормотал Сейнтрас.

Баллон, между тем, попав в сравнительно теплую атмосферу, стал подниматься выше, вследствие прогрессивного расширения водорода. Фиолетовый отблеск падал на снега и на серую землю. Казалось, что перед глазами фиолетовое стекло. Через несколько минут пропали последние следы снега. Термометр показывал шесть градусов тепла. Все относительно, и поэтому температура эта стала казаться им жаркой; воздухоплаватели облились потом. Впрочем, этому способствовало их тоскливое состояние: ничего не может быть страшнее неведомого.

Через некоторое время стали появляться растения, низкорослые и похожие на кактусы и папоротники. А почву покрывала короткая зелень.

В ней даже не было ничего земного. Густой туман разорвался, как плащ, и показалось полярное солнце на самом краю долины, громадное и подобное тусклому металлическому щиту. Власть царя нашей планеты здесь была очень ограничена; ни один луч не отделялся от солнца; все утопало в сиянии фиолетового дня.

В воздухе близ баллона раздался хлопающий шум крыла; то тень скользнула, издала пронзительный крик и ударилась о кровлю каюты.

Сейнтрас и Венаск тщетно старались проследить, какое это создание приветствовало их прибытие на полюс; но тень уже исчезла.

— Ужас, что такое! — простонал Сейнтрас и обернулся к Венаску.

Оба они увидели друг друга и испугались. Слезы дрожали на их глазах и были синего цвета. Губы как-то странно вздулись и полярный свет углубил их морщины.

— Мы похожи на трупы! — вскричал Сейнтрас.

— Мужайся! — сурово сказал Венаск. — Нам надо позаботиться о нервах и не распускаться. Решительно ничто нам не угрожает. Напротив, хорошо, что мы нашли нечто в высшей степени новое. Будем только благоразумны.

— Конечно, конечно, — пробормотал Сейнтрас, но все его тело трепетало.

Опять они услышали пронзительные крики, на которые отвечали другие крики. Перед ними вертикально прорезала воздух большая летучая мышь с длинным, толстым клювом.

— Я тебе говорил, что мы откроем новую фауну; необходимо бросить якорь.

— Что ты! — с ужасом вскричал Сейнтрас.

— Повторяю, необходимо сойти на землю. Я сейчас заряжу свой карабин, и мы наберем образчиков минералов, растений и даже, если можно, животных.

— Скорее я взорву баллон, чем послушаюсь тебя! — свирепо закричал Сейнтрас. — Я начальник, и ты мне должен повиноваться!

VII.

Но мало-помалу Сейнтрас успокоился и согласился, что естественно-историческое исследование полюса обязательно сделать. Он только попросил отсрочки, на что Венаск согласился. Баллон летел на высоте четырехсот футов.

Пейзаж мало изменился, но растительность стала выше и гуще; впрочем, все полярные растения стремились разрастаться в ширину. Небеса их больше не притягивали к себе.

Вскоре воздухоплаватели увидели реку, и опять показались снега, лежавшие кое-где кучками.

Венаск первый заметил, однако, что снега эти движутся.

— В самом деле, — вскричал Сейнтрас, — снега двигаются. Но, может быть, это стада полярных баранов?

— Или это нам только кажется!

— Пожалуйста, сойдем скорей на землю! — вскричал Венаск.

Любопытство Сейнтраса было так возбуждено, что он готов был исполнить желание друга, как в эту самую минуту фиолетовый свет внезапно погас. Стало так темно, что воздухоплаватели некоторое время не могли ничего разобрать. Потом уже в небесах они увидели бледные звезды и неопределенные белесоватые пятна на земле, которые продолжали шевелиться.

— Мне кажется, что я слышу, как оттуда доносится шепот и какой-то странный свистящий шелест.

На этот раз и Венаском овладел ужас.

— Улетим, пожалуй, поскорее.

— То-то и есть, — мрачно сказал Сейнтрас. — Поскорее удирать!

— Северный полюс от нас не уйдет, — стал рассуждать Венаск: — сначала надо привести в порядок наши мысли и выработать план кампании.

— А! наконец, и мы перестали с ума сходить, — обрадовался Сейнтрас: — мы сейчас взмоем на высоту этак в тысячу футов, а не то и выше.

Он повернул несколько рукояток и придал мотору самую сильную скорость. Но новая, страшная загадка: мотор бешено заревел, и манометр стал показывать, что дальше машина не выдержит давления, и оболочка лопнет; однако, все было бесполезно. Баллон остановился и не мог двинуться ни взад, ни вперед, словно какие-то невидимые, но страшные цепи спутали его и неудержимо стали притягивать к земле.

Сейнтрас и Венаск стояли у балюстрады в отчаянии и недоумении. На одном из холмов они увидели силуэт большого серого диска на высоком стержне: не было сомнения — перед ними стоял какой-то аппарат, сделанный интеллигентными существами. Это было ясно, как дважды два. Но они не успели обменяться по этому поводу никакими соображениями. Сейнтрас бросился в каюту, пролепетал только цепенеющими губами: «Что же делать теперь?», и заснул. Венаск последовал его примеру.

VIII.

Венаск проснулся и не мог сказать, сколько времени он спал. Вернее, он не спал, а находился в летаргическом состоянии. Сейнтрас еще храпел. На лбу у него были глубокие морщины. Его сон был населен, очевидно, кошмарами. В толстые хрустальные окна каюты проникал фиолетовый свет — значит, был уже день.

Венаск вышел на галерею и увидел, что балкон покоится на земле, а мотор не действует, потому что иссякла эссенция.

Шар несколько сплющился, но стоял в воздухе, словно подпираемый стойками; ничто не было испорчено. Он хотел выровнять шар, слегка сдвинув его с места, и не мог. Каюта с мотором стояла на продолговатом прямоугольном темном камне.

Сойдя на землю с карабином в руке, Венаск понял, что он и его товарищ находятся во власти каких-то таинственных интеллигентных существ, и что дирижабль попал в ловушку. В кустах кактусов и папоротников что-то прошуршало. Венаск выстрелил и грохотом выстрела разбудил Сейнтраса, который выскочил на галерею.

— Ну, хорошо ты спал?

— Плохо. Точно под хлороформом.

— И я тоже.

— Черт знает что! Мне снилось, что меня ощупывали какие-то твари своими щупальцами.

— И меня тоже. Только сознание не совсем потухало.

— Вот, вот, я же и говорю, как под хлороформом.

— Что же ты намерен делать, Сейнтрас?

— Не знаю, а там посмотрим.

Он сделал несколько шагов и вспрыгнул на желтый продолговатый камень. Но на нем он не мог сделать и двух шагов, как упал. Венаск бросился к товарищу на помощь и стал его стаскивать с камня.

— Беги, куда глаза глядят! — закричал Сейнтрас.

— Что ты с ума сошел!.. Лучше сбрось сапоги. У тебя ботинки на стальных гвоздях. А ведь это магнит, понимаешь? Это мне сейчас пришло в голову.

Сейнтрас послушался и благополучно сошел с камня. От отчаяния он быстро перешел к необузданной радости.

— Фю, фю, фю! Они хотели поймать нас магнитом! Господа неведомые, пожалуйте-ка сюда. Прощайте, полярные привидения, дьявол бы вас побрал!

— Хорошо, Сейнтрас, но следует обратить внимание на баллон! Как мы его стащим?! Кажется, эта штука будет потруднее.

— Обрежем вот это, выбросим балласт, и шар взлетит, как голубь — прямо к зениту. Пускай тогда ищут ветра в поле.

Нет, не беспокойся! А вот что, голубчик-повар, — смертельно есть захотелось!

Воздухоплаватели уселись за завтрак, и, при свете фиолетового дня расположившись на папоротниках, на берегу реки цвета потемневшего серебра, распили бутылку шампанского.

IX.

Они сделали около полумили вниз по течению реки, вытекавшей из туманов и исчезавшей за цепью голубоватых холмов. В низеньких рощицах порхали птички с длинными клювами и с лазурными крыльями. Странные цветы с мясистыми венчиками там и сям покрывали землю. В одной пещере Сейнтрас палкой убил животное, похожее на летучую мышь, но со змеиной головой и длинным клювом. При ближайшем рассмотрении животное оказалось птеродактилем или пальцекрылом — существом, которое вымерло в остальных частях света еще в геологические эпохи.

Сейнтрас и Венаск повернули назад, разыскивая еще птеродактилей. Им хотелось поймать живого зверька, который длиною был не больше двадцати сантиметров. Но вдруг Сейнтрас стал кричать.

— Что это значит? Где моя тень?

— Тени нет и у меня, — сказал Венаск.

— Моя тень, моя тень! — кричал Сейнтрас и вертелся во все стороны.

— Зачем ты дурачишься? — сказал Венаск. — Таково свойство этого света, что он проникает собою воздух, и теней вообще нет в этом странном и страшном пейзаже.

Сейнтрас понурил голову.

— Какая-то феерия… Ноги цепенеют.

Подойдя к реке, Сейнтрас наклонился и стал пить воду.

— Теперь мне стало лучше, — сказал он. — До баллона еще далеко, посидим и отдохнем.

— Ну, как тебе кажется, — начал Венаск: — обмануло меня предчувствие или нет?

— Признаюсь, то, что я увидел, сбило меня совершенно с толку. Когда я убил в пещере птеродактиля, я подумал, уж не летучие ли мыши проделали все эти фокусы и посадили нас на магнит? Но нет, тут народ похитрее. Может быть, они окружают нас, а мы их не видим. И от этой мысли у меня сейчас встали волосы на голове.

Венаск в волнении зашагал по берегу.

— Смотри, — закричал он, — дверь!

— Где?

— В скале. Видишь — углубление и металлическая плоскость. Я стучу по металлу. Слышишь, гудит?

— Дверь, в самом деле дверь! — вскричал Сейнтрас, подбегая, и тоже ударил по металлу.

— Войдем.

— И погибнем, что ли?

— Все возможно, — сказал Венаск, — но эти неведомые нам жители полюса интеллигентны и даже цивилизованны… А с умными существами всегда можно найти какое-нибудь соглашение. Хотя тебе и кажется, что легко освободить наш дирижабль, но я полагаю, что это уже в их власти, а не в нашей. Они располагают такими силами природы, какими мы не располагаем. Получить свободу мы можем, только познакомившись с неведомыми.

Сейнтрас подумал и согласился с Венаском. Дверь не шелохнулась под их натиском. Она была заперта магнетическим током. Сейнтрас посвистал.

Венаск, запыхавшись, стал строить планы сближения с неведомыми.

— Конечно, они материальны. В их невидимость я не верю. Надо будет завладеть кем-нибудь из них и сделать его заложником. Вот тогда можно будет с ними поторговаться!

— Но, Венаск, что это за следы на прибрежной глине?

— Следы двуногого существа, но с хвостом вроде кенгуру.

— Кажется, канальи ходят босиком!

— Ноги у них имеют форму листа плюща, — продолжал Венаск. — Стой, стой! Да это лапы ископаемого игуанодона!..

— Игуанодона? Что за зверь такой?

— Тоже современник птеродактиля.

— Что же, может быть, это стадо игуанодонов, которое пасут неведомые?

— Почем знать?!

— Но следов других существ не видно. Прячутся бестии! Так разговаривая и пытливо глядя себе под ноги, Венаск и Сейнтрас дошли до баллона.

Каково же было их удивление, когда они увидели, что самые существенные части мотора отвинчены с удивительным искусством и унесены.

Сейнтрас осмотрел мотор и целую минуту молчал. Вдруг идиотский смех сорвался с его губ, и, обратившись к товарищу, он проговорил, подмигивая:

— Я сделаю сани, запрягу игуанадонов, и мы уедем отсюда!

Заложив руки в карманы, он стал беспечно напевать парижскую песенку.

Венаск ничего не возразил ему. Он понял, что Сейнтрас сошел с ума.

X.

— «А что, если и я сойду с ума?» — с тоской стал думать Венаск.

Положение его было ужасно: один с заболевшим товарищем на северном полюсе, в какой-то проклятой стране, в плену у неведомых. Что делать?.. Что предпринять?

Сейнтрас, впав в веселое возбуждение, шумел, кричал и пил. Вскоре вино его свалило и он заснул в каюте блаженным сном.

Фиолетовый свет, не дававший теней, и, может быть, магнетизм раздражали Венаска, и тоска его возрастала. По временам он лишался воли, и самые странные мысли вихрем проносились в его мозгу. Что-то вроде галлюцинации возникало перед ним. То ему казалось, что из-за воздушного корабля выбежали белые лебеди, превратились в танцовщиц и пропали в тумане. То звезды попарно приблизились к нему и с холодным любопытством рассматривали его. Вне себя он схватил бутылку с коньяком и едва мог налить рюмку — так одеревенели его пальцы. Но когда он осушил полбутылки, оцепенелость исчезла, ему стало легко, и чувство личности восстановилось в нем.

Он еще раз пошел осмотреть искалеченный мотор, нагнулся к резервуару, и из-за баллона выглянула белая фигура с белоснежным лицом, на котором пылали два ярких, умных глаза!

Это было смешное и страшно уродливое лицо с выдающимся лбом, который был весь в складках и совсем без подбородка, с коротким носом; оно напоминало что-то человеческое, но до ужаса противное и тошнотворное.

Венаск сделал движение — фигура пропала. Но слышно было, как что-то заволновалось в папоротниках, и раздался явственный членораздельный шепот с присвистом и причмокиванием. Через некоторое время из-за папоротников показалось белое пятно, которое вдруг рассыпалось. Он вспомнил движущийся снег: это были они.

Дрожа, Венаск заперся в каюте, прислушиваясь. Свистящий шелест стал приближаться. У самых дверей каюты что-то зашевелилось. Венаск внезапно открыл дверь и вытянул руку. Белое пятно мелькнуло в воздухе… Они двигались со страшной быстротой.

— Я просто напился коньяку, — сказал себе Венаск… На другой день Сейнтрас все утро прохныкал. По-видимому, безумие его слегка рассеялось.

— Я плачу, — объяснял он, — потому что сегодня ночью они меня обнюхивали.

— Кто «они»?

— Белые дьяволы.

Венаск сделал над собою усилие и весело рассмеялся.

— Скажи лучше — белые слоны.

— Но ты не станешь отрицать, что мотор развинчен? — произнес Сейнтрас и снова залился слезами.

Прошло несколько дней. Мало-помалу Сейнтрас хотя и не выздоровел окончательно, но пришел в такое состояние душевной развинченности, когда Венаск мог пользоваться его товариществом. Вместе они стали ходить на охоту: стреляли птиц и ловили в реке рыбу, которая оказалась розовая, жирная и вкусная.

На успокоившейся физиономии Сейнтраса Венаск по временам наблюдал выражение необыкновенной тоски и приближающейся душевной бури.

— Зачем ты от меня скрываешь? — начинал Сейнтрас: — ты их, наверное, видел?!

— Видел, не видел, а факт тот, что они утащили нашу машину.

Однажды Венаск попал пулей в металлическую дверь в скале. Он сделал это нарочно. Но пронзительное, острое эхо прокатилось звенящей волной в фиолетовом воздухе. Под землей что-то закопошилось, загудело и застонало. Река, которая имела быстрое течение, потекла еще быстрее, словно закипела, и на несколько секунд свет стал так ярок, что пришлось зажмурить глаза. А когда Венаск раскрыл их, он увидел, что весь воздух наполнен огненными зелеными струйками, Сейнтрас же лежал на берегу и бормотал невероятный вздор.

— Что это за подземная работа? — со страхом спросил себя Венаск, когда все пришло в порядок: — как же мы отобьем назад свой мотор?

Фиолетовый свет стал меркнуть и скоро совсем погас.

Венаск привел Сейнтраса в чувство несколькими каплями алкоголя, поднял на ноги и пошел по направлению к баллону. Вынув электрический фонарик, он вдруг осветил окружающий мрак. Послышался свистящий шепот, шорох, задвигались белые призраки, выхваченные лучом света, и разбежались.

— Сейнтрас, успокойся, одумайся хорошенько, будь умницей и обрадуйся, — факт тот, что они боятся нас. А у нас еще есть средства нападения почище пороха. Хорошенько осмотревшись, мы начнем кампанию и добьемся своего. Нам нечего терять надежды.

Сейнтрас в ответ бессмысленно засмеялся.

— Я убью хоть одну штуку, — промычал он, — задушу своими руками, только попадись мне в лапы!

XI.

Сейнтрас еще спал, когда Венаск, взяв с собою флакон коньяку, сошел по лесенке на землю и направился к скалистой гряде. То, что было так необычно вначале, теперь уже примелькалось. Он смотрел на странный пейзаж и напрасно делал моментальные снимки: теней не было, и на пластинках почти ничего не выходило. Такие картины природы можно было передать только акварелью. Он думал об этом и подвигался вперед.

В нескольких саженях от таинственной двери он остановился под прикрытием папоротника и затаил дыхание. Дверь была открыта, и на пороге стояла белая фигура, с задумчивыми, ярко-человеческими глазами, похожая на ящерицу, ставшую на задние лапы. Фиолетовый свет вырывался из-под свода и освещал фигуру, как уродливое изваяние.

Венаск не сводил с чудовища глаз. Было что-то необычайно свирепое и отвратительно жестокое в чертах этого ужасающего лица. Можно было привыкнуть к фиолетовому дню и к пейзажам без теней, но нельзя было привыкнуть к такому уродству. Череп был непомерно развит, и местами точно его распирало от излишка мозга.

Вдруг это существо повернуло голову и воззрилось в Венаска. С какою-то тайною грустью, но без всякого удивления, оно, не мигая, долго смотрело на него. Держалось оно на задних лапах и опиралось на длинный хвост, а передние лапы, или руки, выходили прямо из груди и похожи были на щупальца. В одной руке блестел какой-то металлический цилиндр.

Венаск обомлел, но старался не уронить своего достоинства и, тоже не мигая, глядел на неведомое существо.

На этом странном жильце полюса был надет белый плащ из хорошо выдубленной кожи или, может быть, плотной ткани, и части тела, которые были видны, были так голы и мясисты, как ободранный задок телятины. Из широких ноздрей шел пар. А множество мелких и острых зубов не покрывались роговыми губами, и неподвижная, свирепая улыбка играла на лице существа, которое следовало отнести к породе пресмыкающихся, хотя и высоко одаренных. Поразительны были глаза: они смотрели пристально и были почти прозрачны; свет сознания наполнял их.

Пять страшных минут, по крайней мере, протекло во взаимном созерцании. Наконец, Венаск не выдержал взгляда и закрыл глаза. А когда он открыл их, «белый дьявол» уже сделал несколько шагов вперед и, раскрыв пасть и наморщив лоб, тихонько засвистал. Он был выше Венаска на целую голову. Венаск почувствовал на себе влагу его дыхания.

Венаск не мог преодолеть себя. Нестерпимый приступ ярости овладел им, и он с отвращением ударил чудовище в грудь прикладом карабина. «Белый дьявол» издал жалобный крик, повернулся на хвосте и быстро прыгнул в подземелье, в дверь, которая плотно закрыла собою вход.

— Какую я сделал глупость! — упрекнул себя Венаск. — Какая несвоевременная нервность! Теперь нужно опять ждать неделю или две другого случая. Чудовище не имело никаких враждебных намерений. Ему просто хотелось ближе рассмотреть меня. И за кого оно приняло меня? Наверно, за существо низшей расы!

Ругая себя, вернулся домой воздухоплаватель и застал Сейнтраса сидящим верхом на балюстраде и со слезами бесконечно созерцающим фиолетовый пейзаж.

XII.

Однако, Венаску пришлось недолго ждать другого случая. Едва вспыхнул фиолетовый день, как ему пришло в голову обратить на себя внимание «белых дьяволов», подложив сильный патрон экстро-динамита под камень, который находился в нескольких стах шагах от баллона и тоже имел правильную форму. Раздался страшный треск, куски камня полетели в разные стороны. В то же время произошла какая-то перемена с магнитным камнем, к которому был прикреплен баллон. Его сила ослабела, и, может быть, теперь стоило бы только открыть резервуар сгущенного водорода и зарядить мотор, чтобы тронуться с места и улететь.

Обрадованный Венаск побежал в каюту и стал рассказывать проснувшемуся Сейнтрасу о том, что случилось. Чары словно спали с Сейнтраса.

— Да, — сказал он, — я чувствую, забилось сердце в нашем дирижабле, и я сам ожил!

— Господи, как я рад, что ты на себя стал похож! — вскричал Венаск.

— Нечего радоваться, мотора все-таки нет, а лучше взгляни, вон «белые дьяволы» мчатся.

Чудовища прыжками приближались к баллону. Их было, по крайней мере, сотня. Конечно, они были встревожены и сначала окружили взорванный камень, перешептываясь и сюсюкая. Иногда из их толпы вырывались хрюкающие стоны. Потом они окружили баллон. Каждого из них отлично можно было рассмотреть. Были и молодые, и старые, высокие и маленькие.

Между чудовищами был только один с золотым цилиндром в руке, тот самый, которого ударил прикладом Венаск. Может быть, это был начальник страшного народа, ученый, или их царь. Цилиндр состоял внутри из ряда концентрических полукругов, которые, вертясь, издавали нежный звон. Может быть, он командовал этим звоном. Может быть, это была какая-нибудь машинка, дававшая ему силу и материальную власть над себе подобными. Его слушались, по-видимому, беспрекословно.

Построив в каре все свое стадо, высокий «белый дьявол» подошел к самому баллону и остановился в незначительном от него расстоянии.

Чудовища были страшны, но все же, пока они были кошмарны, они были страшней. Венаск убедился уже, что они робки по натуре.

— Разбирает меня злость, — сказал Сейнтрас, — так бы и врезался с ножом и искрошил бы проклятую сволочь!

— Они зароются в землю, и тогда пиши пропало, — проговорил Венаск, — у меня была встреча с этим субъектом, и я по себе знаю, что легко сойти с ума в самый нужный момент… Поэтому, Сейнтрас, воздержись, пожалуйста, и хоть на этот раз не сходи с ума.

— Я их нисколько не боюсь, — со смехом вскричал Сейнтрас. — Милостивые государи, «белые дьяволы», — возвысил он голос, — великая французская республика объявляет вашу страну включенною в состав ее колоний, а я имею честь представиться: ваш генерал-губернатор, и мне принадлежит исполнительная власть. Вам, как представителям одного из прекраснейших народов севера, считаю необходимым прежде всего даровать автономию, но помните, что мы шутить не намерены и требуем от вас возвращения украденных у нас частей дирижабля, для чего даем вам час сроку, по истечении которого мы сделаем с вашей столицей, — он указал на холмы, — то же самое, что сделали с этим камнем.

Новый угрозительный жест.

Речь его показалась Венаску не особенно здравой. Но жест был исполнен такого красноречия, что чудовище с золотым цилиндром замахало им в разные стороны и свистнуло, на что все подчиненные его ответили каким-то жалобным возгласом.

Сейнтрас сбежал с лесенки и очутился лицом к лицу с начальником. Но свирепый вид оскаленного чудовища не испугал его, и он галантно взял его руку к себе под локоть и потащил его за собой. Тогда и Венаск спустился. Чудовище, по-видимому, только и искало дружбы. Оно повернуло назад свою страшную голову и, кажется, пригласило подчиненных не покидать его и быть настороже. Толпа почтительно что-то прошипела.

— Понял или нет этот идиот что-нибудь из моей речи? — произнес Сейнтрас и подвел его к мотору.

Свободной рукой он несколько раз показал на недостающие части аппарата, и интеллигентное существо должно было, наконец, понять, чего от него требуют. Оно осклабилось и опять повернуло голову к своей свите. Язык его, — потому что ясно, это была членораздельная речь, — напоминал собою весеннее кваканье лягушек и полосканье горла борной кислотой. Несколько чудовищ мелькнули в воздухе и с такой же быстротой вернулись, неся под мышкой металлические рычаги, винты и прочие части.

— Ну, молодец «белый дьявол»! — похвалил Сейнтрас. — Я представлю вас к ордену Почетного Легиона. Видишь, Венаск, как подействовала моя речь, — с важностью заявил он. — Еще раз ты прав: с умными существами, действительно, можно спеться в конце концов.

Чудовища сели на корточки и мигом свинтили мотор. Но Сейнтрас заметил, что прежних клейм на рычагах нет. И так как у одного из посланцев остались лишние винты, то стало ясно, что в подземной кузнице чудовищ с точностью были воспроизведены все украденные части мотора.

— Ясно, ясно. Потому они и утащили их, что хотели поучиться у нас!

— Любознательные ящерицы, — проговорил Сейнтрас и похлопал по плечу начальника.

Воздухоплаватели ввели чудовище в каюту. Оно уселось на койке, но внимательно все осмотрело. Дотронулось оно и до каждой рукоятки и пуговицы своими быстрыми, мягкими пальцами, развернуло дневник, который вел Венаск, и сразу поняло его назначение.

Сейнтрас поставил бутылку шампанского, а Венаск нарезал несколько ломтей ветчины. «Белый дьявол» пожевал ветчину и выплюнул, но шампанское ему понравилось. Он как будто стал шутить и, с упреком посмотрев на Венаска, слегка ударил его мягким кулачком в грудь, после чего сейчас же ткнул его роговым рылом в щеку. Венаск улыбнулся и полюбопытствовал узнать, что за цилиндр держит в руке «белый дьявол». Тот протянул цилиндр, но дотронуться до него не могли ни Венаск, ни Сейнтрас. Это был какой-то чрезвычайно сильный электромагнитный аккумулятор.

В окна каюты смотрели белоснежные морды с тоскливыми, умными глазами. А один «белый дьявол» забрался под пол и выглядывал из люка.

XIII.

«Белые дьяволы» целый день трудились над разрушенным камнем и восстановили его. А ночью с Сейнтрасом повторился один их самых страшных его припадков. Пришлось пожертвовать целой бутылкой спирта, которую он выпил и все-таки кричал:

— Если они не пригласят нас к себе в гости и не покажут нам своих женщин, за которыми я, может быть, хотел бы поухаживать, то не видать этому «белому дьяволу» Почетного Легиона.

— Сейнтрас, нам надо поскорее улететь, пока они опять не обокрали нас. Существа добродушные, но из любознательности они могут навеки задержать нас у себя. Поверь, им самим хочется научиться строить дирижабли.

— Есть у них театры, балет? Понимают ли они толк в разных тонких удовольствиях? Веруют ли они в какого-нибудь Бога? Или они выше религии? Я до тех пор, — неистово кричал Сейнтрас, — останусь здесь, пока не женюсь. Я хочу жениться на его дочери.

— У него, может быть, и дочери нет. Сейнтрас, голубчик, приди в себя!

Венаск уговаривал Сейнтраса, а сам начинал уже чувствовать на себе наваждение. Только еще алкоголь поддерживал его силы. Наконец, к утру, он подложил два патрона под исправленный камень и от страшного взрыва таинственный магнит, действовавший индуктивно на тот камень, на котором стоял дирижабль, рассыпался вдребезги.

* * *

Через несколько минут баллон надулся и, освещенный фиолетовым утром, высоко поднялся в воздухе. Сейнтрас и Венаск стояли на галерее и смотрели вниз на «белых дьяволов», которые высыпали из своего таинственного подземного жилища и на этот раз не могли удержать в плену величественный дирижабль.

Венаск задумчиво смотрел вниз на отдалявшуюся землю. Фиолетовая заря была уже далеко и занимала только часть горизонта.

— Знаешь что, — сказал Венаск, — а жаль «белых дьяволов». Мы, слава Богу, улетели от них, потому что на первых порах неведомое всегда пугает. Но они мирные и, видно, очень интеллигентные машиностроители, наслаждающиеся по-своему какою-то непонятною для нас жизнью. Мы их не тронули. Но по следам нашим станут летать другие аэронавты и, в конце концов, уничтожат оригинальнейшую цивилизацию. Какие-нибудь англичане настроят себе дач на северном полюсе, и хорошо еще, если не будет потерян секрет производства фиолетового света.

— Венаск! Никогда я не был так несчастлив, как на северном полюсе.

— А впереди, Сейнтрас, разве не ожидает тебя слава, к которой ты так стремился и о которой так мечтал?

— Ничего не имею против славы, — сказал Сейнтрас, раскупоривая одну из последних бутылок шампанского, — лишь бы только нам поверили!

Уильям Л. Олден. Недостающее звено.

I.

— Если бы только удалось кому-нибудь отыскать недостающее звено, — заметил профессор авторитетным тоном: — то кончились бы все сомнения относительно происхождения видов. И я глубоко убежден, что придет время, когда оно будет найдено.

— Кажется, несколько лет тому назад была даже снаряжена для этого специальная экспедиция? — спросил молодой Гортон. — Насколько я помню, в Борнео, или куда-то в те края.

— Да. Но, очевидно, дело было плохо организовано, потому что начальник экспедиции пропал без вести, — ответил профессор.

Мы сидели в «курилке» одного из дуврских отелей, в ожидании, чтобы шторм стих и позволил нашему пароходику выйти из гавани. Общество состояло из двенадцати путешественников различного типа и возраста, но профессор (который, кстати сказать, не имел этого ученого звания, но которого невольно называли «профессором» все без исключения) завладел общим вниманием своими курьезными суждениями. Когда речь зашла о теории Дарвина, и профессор» привел упомянутые выше истины, один из слушателей — по наружности матрос американского торгового флота — вынул изо рта сигару и проговорил спокойно:

— Я бы ничего не имел против того, чтобы найти «недостающее звено». Но когда само звено вас находит — это не всякому понравится.

— Я вас не совсем понимаю, — довольно сухо заметил профессор.

— Может быть; хотя я не загадками говорю: я сказал, что не особенно удовлетворительно себя чувствуешь, когда оказываешься в положении человека, найденного «недостающим звеном». И говорю по опыту, потому что это со мной самим случилось. Если джентльмены интересуются, я могу рассказать все свое знакомство с этим самым «недостающим» звеном», о котором только что говорил господин профессор.

Несколько голосов выразило полную готовность выслушать рассказ, и молодой моряк начал без дальнейших предисловий.

II.

Шесть лет тому назад я вышел из Ньюкэстля матросом на четырехмачтовом «купце», направлявшемся в Шанхай. Но, добравшись до Сингапура, так был недоволен и работой, и командой, что, сойдя на берег, не нашел нужным возвращаться; пока пароход не ушел, я держался в тени. Но, оставшись на полной свободе, я скоро пожалел, что остался: мне нечем было платить за еду и за комнату, и хозяин вытолкал меня на свежий воздух; оставалось клянчить пищу у туземцев, так как работы не было решительно никакой.

Ну-с, кое-как я перебивался уже вторую неделю, когда вдруг приезжает в Сингапур какой-то ученый — надо полагать, тот самый, о котором только что говорили: он отправлялся внутрь страны, чтобы отыскать «недостающее звено между человеком и обезьяной», и подыскивал себе белого спутника. Нечего и объяснять, с какой охотой я воспользовался случаем, потому что это обеспечивало мне готовую еду, возможность спать в палатке и двадцать долларов в месяц.

Кроме меня и Бутлера, в составе экспедиции не было белых; трое малайцев были наняты в качестве стражи и для переноски багажа. Мы должны были пересечь полуостров в северо-восточном направлении и выйти на противоположный берег. Эту местность никогда еще не посещали европейцы, и мы думали, что встретим много тигров, дикарей и проч. Но Бутлер больше всего думал о своей цели: он слыхал от туземцев, что где-то внутри страны живет большая обезьяна, ростом выше человеческого и имеющая больше сходства с человеком, чем с обезьяной; хвост у этого зверя будто бы так мал, что о нем и говорить не стоит, а умен он настолько, что строит себе хижины и убивает животных дубиной. По объяснению Бутлера, это существо должно представлять переходную ступень от зверя к человеку — недостававшее до сих пор звено; и тому, кто отыщет его и доставит в Европу, предстоит слава и богатство.

Я ни на грош не поверил этим научным бредням и даже не обратил на них внимания. Мне важно было только пристроиться к чему-нибудь ради пищи и заработка, а искать какие-то недостающие звенья или убирать палубу представляло одинаковый интерес.

Мы тронулись в путь в отличном настроении: но каждый, имеющий понятие об экспедициях по джунглям, имел бы право назвать нас круглыми дураками: у каждого из нас был револьвер, у Бутлера кроме того ружье да еще запас всякой амуниции — достаточно на шесть месяцев для небольшой армии; но пищи у нас стало в обрез с самого начала: Бутлер решил брать как можно меньше, рассчитывая на добычу ежедневной охоты, а «на всякий случай» прихватил с собой лишь коробочку «мясных пилюль», вполне заменявших, по его мнению, мясную пищу. Воды у нас было с собой только по бутылке на человека и одна бутылка коньяку на всю компанию, так как сам Бутлер принадлежал к обществу трезвости.

III.

Дело пошло плохо на первых же порах. Только в начале пути попадались нам кое-где туземцы, бывшие довольно снисходительными, за исключением одного, которого пришлось, для примера прочим, подстрелить за дерзость. Заросли пошли такие густые, что мы вынуждены были держаться исключительно тропинок, едва-едва проложенных туземцами; потом и их не стало: туземцы совсем исчезли с горизонта, и в чаще остались только следы зверей; по степени удобства они ничем но отличались от «туземных» тропинок, но, к несчастью, извивались во все стороны без малейших признаков здравого смысла, так что, следуя по ним, можно было шагать целый день и очутиться к вечеру на том же месте, откуда вышел.

Дичи было немного: едва-едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду. Приблизительно на десятый день тигр стащил у нас одного из малайцев; мы успели его пристрелить, но от малайца в несколько минут почти ничего не осталось. Еще через три дня двое остальных малайцев сбежали ночью, захватив с собой оружие. Мы с Бутлером остались одни, но он нисколько не упал духом; набив карманы оставшимися зарядами, мы отправились дальше.

По мнению Бутлера, вокруг нас лежала уже та часть полуострова, в которой мы должны наткнуться на «недостающее звено»; но пока не заметно было никаких признаков. По утрам и по вечерам мы шагали с сравнительным комфортом, но днем приходилось останавливаться и сидеть в чаще зарослей от жары. Запас нашего табаку (т. е. моего, потому что Бутлер не курил) вышел весь в начале второй недели, и это лишение огорчало меня больше, чем недостаток в пище. Костер мы зажигали очень редко, так как спичек с собой было лишь несколько коробок, и мы их берегли. По ночам мы, конечно, караулили поочередно, чтобы не попасться врасплох какой-нибудь зверюге; но, исключая того тигра, который стянул малайца, мы их больше не видали; я думаю, заросли в этих краях слишком густы для крупной дичи, но зато мелочь там кишмя кишит: нигде не встречал я столько всякой ползающей, неприятной, шуршащей скотины, как в этих краях. Змей было видимо-невидимо, всевозможных цветов и видов, хотя Бутлер утверждал, что все это «безвредные породы». Он лучше бы сделал, если бы верил в них поменьше!

Ночью, бывало, сидишь, караулишь, и такая жуть охватывает. Бутлер спит, а вокруг тебя, в темноте, между деревьями и промеж кустов, всякие шорохи так и ходят… Над головой, по полоске неба, видимой между верхушками зелени вдоль над тропинкой — звезды горят… Я не раз чувствовал себя одиноко на пароходах, во время ночной вахты, когда все спят, и только канаты да цепи покрякивают; но в этих джунглях ощущение такое, словно вас одного оставили на целом свете… Удивительно странное явление: ни ветра нет, ни одного зверя поблизости, а вот дышит кто-то над самым ухом! Не могут же звери беззвучно подкрадываться по хворосту и валежнику, да и немного бы от меня осталось, если бы они надо мной подышали! Земля, что ли, дышит после дневного жара, Бог ее ведает.

Прошагали мы так, в общем, недели четыре, когда Бутлера ужалила змея, и через шесть часов он умер. Храбрый он был малый, хотя и плохой исследователь: умирал так спокойно, словно спать ложился. Я ему ничем не мог помочь, потому что у нас не было с собой никаких снадобьев, да если бы и были, то разве от них бывает польза? Я заставил его выпить коньяку, но он не согласился сделать более одного глотка. Несмотря на страдания, он разумно говорил со мной до последней минуты: советовал взять компас и держаться все время северо-востока, пока я не достигну берега, где наверное найду себе работу; он передал мне свои деньги — около трехсот фунтов стерлингов — и просил поглядывать по сторонам, не встретится ли где «недостающее звено»; и если встретится, то непременно взять его и добраться до европейского парохода. В конце концов Бутлер взял с меня обещание не хоронить его (что мне было легко исполнить, потому что у меня не было никаких инструментов, кроме перочинного ножа); он заметил, что дикие звери позаботятся о его останках — «и решительно все равно, каким способом!» Может быть, он был и прав.

IV.

Когда Бутлер скончался, я оттащил его немного в чащу и прикрыл ветками и листьями. Мы не были товарищами: — я простой матрос, которого он нанял за деньги; но скажу вам, что, оставшись без него, я почувствовал, как будто солнце вдруг ушло за громадную серую тучу, по морю пошли черные волны, и ветер завыл и застонал, как безумный… Мне казалось, что эти непроглядные заросли душат меня. Очевидно, мне предстояла в лучшем случае голодная смерть.

Я шел весь день, до самого вечера, усталый и голодный и к ночи свалился с ног, в отчаянии мечтая о том, как хорошо было бы умереть от голода в Сингапуре, среди людей!..

Проснувшись от яркого солнечного света, я увидел над собой — как показалось с первого взгляда — огромного орангутанга; он стоял в двух шагах от меня на задних лапах, рассматривая со всех сторон мое ружье, которое держал в руках. Я живо вскочил, но он схватил меня за шиворот, прежде чем я успел выпрямиться. Его рука впилась в мое тело, как клещи паровой машины. Ясно было, что вырываться — глупо; он меня поймал, и мне оставалось покорно ждать, что из этого выйдет.

Мы двинулись по тропинке: он вел меня впереди, направляя вытянутой рукой, не отпускавшей моей шеи. Мне видны были только его ступни, когда он делал большие шаги, и я заметил, что пальцы на них необыкновенно длинные.

Вдруг я догадался, что это — Недостающее Звено! Бутлер не раз говорил, что на нем должна быть шерсть, и пальцы ног должны отличаться необыкновенной длиной, но во всем остальном оно будет очень похоже па человека. Существо, которое вело меня за шиворот, соответствовало этому описанию как нельзя лучше; это не был ни человек, ни обезьяна, а действительно нечто среднее! И передо мной предстал весь курьез положения…

Как я уже сказал, пришлось покориться неожиданной неволе в руках Недостающего Звена. Около получаса вел он меня вперед по тропинке, потом свернул в сторону, где кусты были пожиже, и мы очутились на маленькой полянке: тут стоял шалаш из воткнутых в землю молодых деревьев, связанных наверху лианами. Мы остановились, и господин Звено выкрикнул что-то на своем наречии; в ответ на это из шалаша появилось другое существо — по всей видимости, его супруга. Оба затараторили что-то, рассматривая меня и ружье, и, очевидно, решили, что находка интересная. «Господин Звено» подвел меня наконец к дереву, привязал лианами, а сам ушел, прихватив с собой дубину.

Нечего говорить, что я почувствовал себя неважно. Без ружья я был беспомощен, а снова овладеть им не представлялось возможности. «Господин Звено» привязал мои руки к стволу с опытностью старого моряка. Из того, что он взял с собой дубину, я заключил, что меня они не считают подходящим для пищи (насколько мне известно, обезьяны мяса не едят); но, с другой стороны, от этих созданий, представлявших середину между человеком и обезьяной — можно ожидать и человеческих вкусов!.. Может быть, сочтя меня за животное, они решат попробовать и этот сорт мяса?!..

«Госпожа Звено» уселась на земле около меня и начала глазеть довольно-таки восторженным взглядом. Я и думаю себе: «Влетел, милый мой Джек Андерсон! Остается тебе извлечь из этой истории все, что возможно; значит, прежде всего следует тебе подружиться с этими «Звеньями»! — и я улыбнулся ей самым очаровательным образом:

— Очень рад с вами познакомиться, душенька!

Это сразу подействовало: улыбнуться она не могла — по строению своей, с позволения сказать, морды, но зачавкала и захихикала каким-то горловым звуком с очевидным удовольствием; потом встала и потрепала меня по щеке.

Я постарался удержать свою улыбку и начал говорить приятным и почтительным тоном.

Конечно, я знал, что она не понимает ни одного слова, но рассчитывал на чутье женской породы, которое должно было подсказать ей, что я восторгаюсь ее наружностью и преклоняюсь перед характером. Женщина есть женщина — даже если она «Звено». И я не ошибся.

V.

Ее супруг вернулся сравнительно скоро и принес убитого кролика. Они немедленно уселись завтракать, не имея, очевидно, понятия о костре: просто разрывали кролика руками и зубами и ели сырого. Через несколько минут «Госпожа Звено» выбрала хороший кусочек и бросила его мне. Я поглядел на нее с упреком, как будто говоря: «Как же вы хотите, чтобы я ел со связанными руками?» Она поняла, потому что сказала что-то своему мужу, и он подошел и развязал меня. Не медля ни минуты я уселся между ними и с приятной улыбкой принялся уписывать сырого кролика так, словно это был пудинг.

Добродушный они были народ; и, прежде чем мы кончили завтракать, было, видимо, решено, что я безвредное существо, и что меня интересно будет оставить — в роли домашнего животного.

Я не буду вам описывать каждого часа, проведенного в этом «доме». Скажу в общем, что приблизительно четыре недели пробыл я у них, и все это время они обращались со мной ласково, даже баловали: спал я в их шалаше, постель из листьев сделали они для меня вдвое толще своей, и когда заметили, что сырым мясом я, в сущности, не увлекаюсь, то стали кормить меня какими-то огромными, вкусными орехами. Только ружья не отдавали и из дому не пускали; «Господин Звено» и с собой меня в лес не брал и одного не отпускал, так что я постоянно оставался дома, вдвоем с его супругой.

У них несомненно существовал свой язык — и я даже начал понимать несколько слов, но потом забыл.

Так вот мы с нею много разговаривали, когда оставались вдвоем; я по-своему, а она по-своему; и — уж не знаю почему ей это доставляло удовольствие.

Я для них сделал кое-что действительно полезное: увеличил и улучшил их шалаш — так что они своим глазам не верили; сделал им из шипов вилки и испытывал большое искушению познакомить их со спичками; но у меня была в кармане только одна коробка, и я должен быль беречь ее — на случай, если вырвусь на свободу. О существовании этой коробки они не подозревали, как не подозревали о существовании самих карманов: за все время моего пребывания у них я ни разу не снимал одежды, и им и не снилось, что она снимается: по их мнению, очевидно, она представляла особый видь шерсти, и я родился в готовом виде — в голубой фланелевой рубашке и изодранных брюках. Раз как-то «Госпожа Звено» обратила особенное внимание на протертое колено, приняла это, должно быть, за ссадину и принялась любезно растирать больное место каким-то растительным клеем, за которым тут же слазила на дерево. Словом, эта парочка обращалась со мной самым любезным образом.

«Госпожа Звено», надо сказать правду, сделала на меня изрядную стойку! Пожалуйста, заметьте, что я отношусь к ее характеру и нравственности с полным уважением: эти «Звенья» были вполне достойными супругами; но новость и таинственность моего существа, очевидно, внушили ей платонические чувства, и за это упрекнуть ее никак нельзя. Она всегда выбирала для меня лучшие куски, приносила воду в какой-то шелухе, выкапывала какую-то съедобную репу и никогда не уставала трепать меня но щеке. Ее супруг не ревновал ни капельки.

Между тем я продолжать стремиться всеми моими помыслами к ружью. Я не знал, куда они его запрятали и что о нем думали; может быть, находили в нем что-нибудь недостойное приличного дома.

Мне совестно признаться, что я овладел моим ружьем посредством хитрости, познакомив «Госпожу Звено» с искусством целоваться.

Я не раз объяснял ей, что прошу отдать мне ружье, и она наверное понимала — но ружья не приносила. Тогда, в один из наших tete-a-tete, я обнял ее за талию и поцеловал. Это произвело на нее поразительное впечатление; она пришла в неописанный восторг и научилась нашему тонкому искусству в две минуты. Я сейчас же прекратил урок. Когда мы опять остались одни, она начала оживленно объяснять знаками, чтобы возобновить это новое занятие; но я делал вид, что ничего не понимаю, и упорно требовал свое ружье. Тогда она вскочила и убежала в чащу; я думал — рассердилась, но нет: через несколько минут приносит мне ружье. Тут я ее поцеловал самым искренним образом и, говоря по правде, почувствовал даже нежность, хотя физиономия у нее была отвратительная.

Я спрятал ружье под свою постель — что она, очевидно, одобрила: значит, взяла для меня ружье из потайного места не без риска разгневать своего супруга. Ночью, когда они оба крепко уснули, я выскользнул из шалаша.

Мне совестно было уходить таким образом, без прощанья, не сказав дружеского слова, — но, конечно, это было невозможно. Чтобы хоть чем-нибудь выразить свою благодарность, я оставил подле постели «Госпожи Звено» осколок зеркала, который носил в кармане. Надеюсь, это ее вознаградило за разочарование.

Почти всю ночь я бежал, так что к утру между нами было миль пятнадцать. Потом прилег заснуть, а когда проснулся, солнце было уже высоко, и сквозь чащу блестело что-то голубое: я добрался до моря!..

На мое счастье, не очень далеко от берега проходил пароход; я начать делать всякие знаки и около полудня был уже среди европейцев.

Ну, а теперь, джентльмены — верьте или не верьте, это ваше дело, но «Недостающее Звено» живет где-то у восточных берегов Индостана: мне это доподлинно известно, хотя и не я нашел его, а он меня. Я никому этого раньше не рассказывал, потому что не хочу, чтобы меня приняли за репортера; но если бы вы видели мое ружье, то без труда разглядели бы на нем следы зубов, потому что мои любезные хозяева его основательно пробовали на вкус. И это доказываете одно из двух: или на свете есть человек, который может почти насквозь прокусить литую сталь; или этот человек есть «Недостающее Звено», которое так желал бы отыскать господин профессор.

Сергей Семенов. Тайна ископаемого черепа.

Научно-фантастический рассказ.

Иллюстрации С. М. Мочалова.

I.

Просторный, тепло натопленный кабинет профессора Венедиктова. Предметы застыли в объятиях изумрудного тумана, изливающегося от большой электрической лампы в глухом зеленом колпаке.

Еще молодой ученый-антрополог сидел в глубоком кожаном кресле у стола. Он тоже застыл, с головой, откинутой назад. Глаза были закрыты. Руки лежали на мягких подушках кресла. Изредка открывая глаза, но не меняя позы, поворачивал он их в сторону какого-то блестящего предмета на столе, под стеклянным колпаком. Высоко приподнятые брови и складки на лбу говорили, что он напряженно и мучительно думал.

Пять месяцев настойчиво бился молодой исследователь над объяснением этого удивительного предмета, представляющего собою не что иное, как отполированный череп ископаемого человека. Бессонные ночи, напряженно-деятельные дни — все было отдано в жертву этому загадочному носителю давно потухшего разума.

Череп найден лишь полгода назад на Урале. Но за это короткое время он успел произвести необычайную сенсацию в научном мире. Жрецы не только таких близких к антропологии наук, как биология, зоология, палеонтология, но и историки культуры, психологи и даже философы Европы и Америки были глубоко взволнованы изумительной находкой русского ученого.

Надо сказать — волнение было вполне основательно. Как внешние признаки самого черепа, так и условия, при которых он был найден, оказались совершенно неожиданными. Они разрушали целый ряд прочно сложившихся взглядов о происхождении и древности человека. Палеоантропология готовилась рухнуть до самого основания.

Строение черепа носило исключительный характер. Ни первобытный, ни современный человек не обладали такими формами. Это не было даже нечто среднее между ними. Но все же череп был несомненно человеческий. Он носил на себе печать высоко развитого разума. Некоторые ученые готовы были признать в нем представителя некой, давно исчезнувшей, сверхчеловеческой расы.

Высота черепной крышки, емкость мозговой полости, тонкие линии подбородка и всей нижней челюсти, величина и форма глазниц, прекрасные, цвета слоновой кости зубы свидетельствовали о необычайной природе этого ископаемого человека.

Наиболее поразительным фактом было не столько внешнее строение, сколько внутреннее содержимое. При вскрытии, в полости черепа обнаружили окаменевший мозг. Случайные геологические условия сохранили его от разложения. Частотой извилин и глубиной борозд он далеко превосходил мозг современного человека. Наряду с этим изумляли феноменальным развитием лобные доли мозга — центры мыслительной деятельности. Судя по всем признакам древний обладатель мозга был вооружен непостижимой силой ума. Это было какое-то сверхгениальное существо, до сих пор не известное на земле.

Череп был найден, к величайшей неожиданности ученых, в слоях Юрского периода, в геологических отложениях конца первой половины Мезозойской эры.

Наука встала в тупик. Ей был нанесен сокрушительный удар. Кто мог думать об этом? Высокоразумный человек — в эпоху гигантских пресмыкающихся!.. Цвет мира млекопитающихся — в царстве примитивных чудовищных созданий? Что после этого думать о теории эволюции, о дарвинизме? Разве можно верить утверждениям, что человек произошел от обезьяноподобного существа, раз он жил еще в то время, когда не было даже простейших млекопитающихся?

Вот целый ряд вопросов, которыми закидали несчастных эволюционистов. Устои естествознания заколебались.

Понятно, что анти-дарвинисты не замедлили воспользоваться растерянностью противников. Для них находка была на руку. Она служила неопровержимым доказательством неживотного происхождения человека.

Какая-то американская антропологическая школа, с теологическим уклоном, выпустила целое воззвание по поводу непреложности священного писания о творении человека. Вслед за этим в некоторых штатах дарвинова теория была изгнана из преподавания. Учителям естествознания вменили в обязанность при объяснении природы человека ссылаться только на текст Библии.

В Англии, некий ученый-аббат даже высказал мысль, что по всем признакам череп должен принадлежать не кому иному, как самому праотцу человеческого рода, старику Адаму.

Но, как и всегда бывает, шумиха скоро улеглась. Верные адепты эволюционного учения сначала злосчастную находку подвергли сомнению, а затем и категорически отказались верить в ее существование. Противоположный лагерь тоже успокоился. Он окончательно удовлетворился одержанной победой. В научном мире все снова потекло по прежнему руслу. Только немногие не отдались общему настроению. Они замкнулись в кабинетах и целиком погрузились в работу.

Профессор Венедиктов только что возвратился из Академии Наук. Он там сделал доклад и теперь размышлял над результатами диспута.

Ему, тоже воспитавшему свой ум на теории постепенного развития органической жизни, трудно было допустить, что многие сотни миллионов лет назад могло жить существо, превосходившее человека. Ведь никаких следов за все время существования науки не было найдено. Человек, по всем ископаемым данным, появился поздно. Временем его зарождения считают только начало четвертичного периода, которому не более миллиона лет. Причем первичного человека нельзя назвать разумным. В начале четвертичного периода мы имеем только Homo primigenius'a, стоящего почти на одной ступени с высшими обезьянами.

Однако, какой бы нелепой ни казалась мысль о человеке Юрского периода, — факт был налицо, а перед фактом должна была склониться теория. К такому выводу постепенно приходил профессор Венедиктов.

— Но, тем не менее, все же чрезвычайно странно! — рассуждал он. — Если действительно, существовал такой глубоко разумный человек, то почему ничего не было найдено вместе с ним?.. Ведь, судя по психо-физиологическим способностям, он должен был обладать величайшей культурой. Невозможно допустить, что от техники ничего не могло уцелеть. Точно так же было бы очень наивно думать, что его высокое умственное развитие происходило без всякой техники…

— Впрочем, — и сомнение стало овладевать ученым, — может быть, носитель черепа вовсе не обладал тем развитием, какое показывают психометрические измерения?.. Может быть, это было обыкновенное животное, случайно напоминающее человека?..

Волнуемый этим вопросом, профессор Венедиктов поднялся с кресла и с любопытством подошел к стеклянному колпаку.

Череп неподвижно стоял, заключенный в прозрачный сосуд. Глубокие, темные глазницы смотрели куда-то вдаль. На красивой лобной кости, на тонком подбородке играли зеленоватые отблески лампы. В его мертвом взоре зияла грустная пытливость, словно в той дали, куда он смотрел, была только одна пустота. Даже подобие широкой улыбки от обнаженных челюстей и зубов не уменьшало этой грусти. Здесь было нечто от взгляда «Мефистофеля» Антокольского и «Демона» Врубеля, вместо взятых. Казалось, такой пространственный взгляд никогда и ни на чем не останавливался: были ли перед ним предметы или их не было совсем.

Профессор Венедиктов глубоко задумался. Потом достал из шкафа два черепа: гиббона и современного человека, поставил рядом с ископаемым и стал всматриваться, сравнивая между собой.

В черепе гиббона не было никакого выражения, это была совершенно глупая и бессмысленная гримаса животного. На мертвом костяке лежала печать одного дикого инстинкта. Целая пропасть разделяла обезьяний череп от черепа современного человека. У последнего уже была видна мысль. Общий облик светился разумом. В нем глядел человек в полном смысле этого слова, отражалась близкая и понятная нам жизнь.

Но, насколько была велика разница между черепом гиббона и человека, почти настолько же череп последнего отличался от ископаемого. В застывших чертах обыкновенного человека сквозило беспомощное, теряющееся в бесконечных загадках мира, выражение. Широко раскрытые глазные впадины бессильно стремились объять необъятное, разгадать неведомое окружающее. Удивленно и жадно глядели они.

В выражении человека ископаемого не было никаких желаний. Оно излучало сияние нечеловеческого спокойствия и величия. Какая-то внутренняя невысказанная сила запечатлелась на нем. От того ли, что для него не было тайн, или потому, что не было дано приложения этой силе, спокойствие оттенялось дымкой печали.

Изумленный сравнениями, профессор Венедиктов снова опустился в кресло. Ему не раз приходилось сравнивать эти три черепа, но то были чисто анатомические, количественные измерения. Теперь он впервые взглянул на них с другой стороны. Не оставалось никаких сомнений, что череп принадлежал какому то высшему существу.

Продолжая раздумывать над сопоставлением, ученый глубоко ушел в цепь догадок и соображений. Кабинет по-прежнему спал зеленым сном. Неясными линиями предметы прорезались через полусвет.

Только когда часы глухо пробили девять, профессор Венедиктов встрепенулся и пришел в себя. Он вспомнил, что в этот час ожидал посещения известного немецкого психофизика Людвига Вейса, прибывшего в Россию с целью изучения мозга ископаемого человека.

Для Венедиктова этот приезд не являлся ничем особенным. В течение пяти месяцев русского ученого непрерывно навещали представители самых разнообразных наук Европы и Америки. Глубоко заинтересованные, но в то же время бессильные помочь профессору Венедиктову, они уезжали обратно, недоумевающе пожимали плечами. Наученный грустным опытом, он и от сегодняшнего визита не надеялся получить что-либо существенное.

II.

Через четверть часа маленький, нервный в движениях человечек, в темных выпуклых очках, сидел в кабинете. Между учеными шел приподнятый волнением разговор.

— Я охотно соглашаюсь, — говорил профессор Венедиктов, — с теорией о зрительных отпечатках на мозговых клетках, но никакого практического приложения этой идеи не мыслю. Даже, если эти следы носят физический характер и подобны микроскопическим фотографиям, то все же извлечь их на божий свет, чтобы установить все виденное человеком, мне кажется пока еще неосуществимой мечтой.

— Да! — тихо, но убежденно произнес психо-физик, — зрительные отпечатки на мозговых частицах носят физический характер. Уже одно анатомическое строение глаза говорит за это. Его поразительное сходство с фотографическим аппаратом устраняет всякое сомнение. Что же касается воспроизведения и увеличения снимков, заключенных в клетках мозга…

— Простите, Негг Вейс! — с увлечением перебил молодой антрополог, — но одного внешнего сходства еще недостаточно, чтобы делать окончательный вывод. Как объяснить, в таком случае, тот факт, что многие виденные мельком картины и предметы внешнего мира не вспоминаются совершенно?.. А ведь они, несомненно, попадают в поле зрения. Мы помним только сильно поразившие нас объекты. Все мало нас интересующее исчезает без следа.

— Уважаемый коллега! — улыбаясь глазами, мягко возразил немец. — Все!.. Все без исключения, попавшее в поле зрения, остается в мозгу. Психоаналитические работы школы Фрейда в области сновидений и опыты гипнотизеров над сомнамбулами показали это с неопровержимой достоверностью.

Профессор Венедиктов молча вынул из-под стеклянного колпака ископаемый череп. Снял блестящую черепную крышку и обнажил окаменевший мозг. Серо-желтоватая масса, изрезанная глубокими бороздами и бесчисленной сетью мелких извилин, блеснула перед глазами ученых. Круто вздымавшиеся бугры и доли больших полушарий казались упругими и живыми телами. Нездешней мощью веяло от этого вместилища неведомого гения.

— Следовательно здесь, — сказал он, протягивая череп Вейсу, — в этом мозгу, заключено все, что видел его обладатель за всю свою жизнь?

Вместо ответа психо-физик бережно принял череп и с благоговением стал всматриваться, осторожно ощупывая мозг.

— Но каким же образом, — продолжал с легкой усмешкой профессор Венедиктов, — вы рассчитываете вырвать из этого камня его тайну? Скрытые в нем, в течение многих миллионов лет, картины жизни, мне кажется, никогда не раскроются перед нашими глазами.

С этими словами он утомленным движением откинулся на спинку кресла и, не скрывая добродушного удивления, стал следить за странными манипуляциями немца.

Последний не заметил иронии, и даже не слышал обращенного вопроса. Он дрожащими руками поворачивал череп и разглядывал мозг. Вынул из кармана фарфоровый флакон, обмакнул туда маленькую кисточку и слегка мазнул ею мозг. Раздалось едва слышное шипение. Обожженное место окрасилось в синий цвет.

Черты психо-физика внезапно задергались. Казалось, по лицу пробежала болезненная радость. Губы зашевелились, но не произнесли ни звука. Когда кисточка вторично коснулась мозга, с тем же эффектом, он медленно опустил череп на стол. Нервно вскинул темные очки на профессора Венедиктова и тихо, едва подавляя волнение зашептал:

— Реакция есть!.. Вы видели реакцию?.. Все химические составные части мозга сохранились. Окаменение не разрушило всей нервной ткани. Оно лишь произвело некоторые изменения, но они не отразились на многих следах зрительной деятельности.

Помолчав несколько секунд, добавил:

— Остается только испытать действие моего аппарата.

— Как! — взволнованно воскликнул антрополог. — Вы совершенно серьезно намерены. Вы хотите проникнуть в недра этого каменного мозга?..

Он с опасением окинул <взглядом> маленькую фигуру психо-физика. Тревожно перевел глаза на темные очки, словно хотел убедиться в порядке ого собственного мозга.

— Я далек от всякой шутки, и. — Вейс хотел что-то добавить, но на несколько мгновений остановился. Достал из чемодана какой-то тяжелый металлический предмет, напоминающий волшебный фонарь, поставил на стол и продолжал:

— Если «лучи Фрама» окажутся достаточно сильны, чтобы разложить известковые слои, сковывающие мозг, мы проникнем в тайны этого черепа. Мы увидим картины жизни ископаемого человека. Перед вами — графобиоскоп. Он мною сконструирован на основе действия лучей Фрама, открытых недавно английским физиком.

— Это невероятно!.. Невозможно!.. — внезапно вскричал вскочивший с кресла профессор Венедиктов. — Мы будем видеть, что было сотни миллионов лет назад?!.. Здесь?.. В этой комнате?.. Сегодня?.. Да мыслимо ли это?!.

— Через несколько минут, — спокойно ответил Вейс. Неуловимый, бесформенный вихрь пронесся в сознании русского ученого. Предметы закачались, запрыгали перед глазами. Он нервно схватил чудесный аппарат, повертел дрожащими руками. Взгляд его был бессмыслен и дик.

Тем временем психо-физик расправил складной треножник и стал устанавливать посредине комнаты. Осторожно принял графобиоскоп и укрепил винтами.

Антрополог смотрел, не веря глазам.

— Прежде всего нам необходим световой экран, — заметил немец и соединил комнатный электрический провод с аппаратом. Из маленького рефлектора графобиоскопа вырвался яркий сноп лучей и залил ослепительным светом всю стену кабинета. Все бывшие на ней предметы исчезли. Сама стена нырнула куда-то в пространство. Осталась только прозрачно-белая, напоминающая зеркальную, поверхность.

Видя растерянное недоумение на лице антрополога, он пояснил:

— Соединение электрических лучей с лучами Фрама. — Затем взял со стола череп, поместил внутри аппарата и закрыл герметически прилегающей дверкой.

Когда было все готово, он выключил свет из лампы. Повернул рычажок в аппарате и быстро опустился в кресло рядом с профессором Венедиктовым.

III.

Сначала от графобиоскопа по кабинету потекли волны теплого воздуха. Внутри его происходил какой-то сильный процесс. Комнатный вентилятор звонко запел, увлекая нагретую атмосферу. Потом пение перешло в тонкий писк комара и стало едва слышно. На экран упали неясные тени каких-то очертаний. Через пять секунд — стали ярче. Через минуту — внезапно превратились в живую красочную картину.

На протяжении всего экрана раскинулась часть огромного озера. С двух сторон оно окаймлялось фантастическим лесом. Мутно-зеленая поверхность воды была совершенно неподвижна. Густые испарения серого тумана поднимались у берегов. Через желто-синюю пелену неба на озеро глядел мрачно-красный диск солнца. Вдали, за куском высокого утесистого берега, вздымал черные клубы дыма и красные языки огня величественный конус вулкана.

Перед зрителями был пейзаж юрского периода.

Вдруг картина изменилась с кинематографической быстротой. Перед изумленными глазами ученых осталась небольшая часть озера. Рядом развернулось низкое болотистое пространство. Невиданная растительность покрывала болото. Кошмарно-яркие краски и уродливые формы дышали жуткой и непонятной жизнью.

Первыми бросались в глаза багрово-красные, желтые, темно-синие тюльпаны в сорокаведерную бочку. Как огромные вазы из разноцветных камней, они неподвижно возвышались над болотом. Казалось не росли эти цветы, а вечно сидели на своих толстых черных стеблях. Неуклюжий, кряжистый, как оленьи рога кустарник, густой чашей окружал их со всех сторон. Вместо листьев на его ветвях торчали большие коричневые шишки.

Ни зеленой травы, ни мелких цветов, что украшают наши болота, здесь не было. Это было царство каких-то болотных исполинов. Везде во множестве змеились длинные лианоподобные растения. Они перекидывались с одного куста на другой, обвивали стебли цветов и ползли по воде.

Местами на кочках огромными спрутами сидели какие-то неописуемые исчадия растительного мира. Длинные щупальца были опущены в воду. Их серые тела грязными пятнами раскидывались по болоту. Иногда щупальца поднимались из воды с каким-нибудь маленьким животным. Тело жадно присасывалось к ним, а щупальца снова погружались в воду. Но это не были животные. Они скорее походили на плотоядные растения. Двигались только щупальца. Тела неподвижно сидели на одном месте.

В болоте и над болотом кишело великое множество самых невероятных по форме животных и насекомых. С одного цветка на другой перелетали черные бабочки в виде огромных летучих мышей. Крылатые змеи взвивались из воды и гонялись за ними. На лианы выползали страшные, утыканные иглами черепахи, в зубах торчали еще живые змеи. Они их медленно и равнодушно жевали.

Только немногие из этих пресмыкающихся питались растениями. Большей частью они пожирали друг друга. Крупные поедали мелких, последние — еще более мелких и слабых. Нередко мелкие собирались полчищами, набрасывались на больших и разрывали.

В воздухе царили гигантские паукообразные чудовища, с длинными перепончатыми крыльями. Слегка колебля крылья, они висели над болотом. Завидя добычу, с молниеносной скоростью кидались на нее, схватывали, и опять замирали в воздухе.

Временами над равниной, расправив могучие крылья, как тени проносились летающие ящеры.

Неожиданно картина снова сдвинулась. Часть озера исчезла. Осталось только одно болото.

— Атлантозавр! — вскричал профессор Венедиктов.

Ученые вздрогнули и прижались к креслам. По болоту двигалось титаническое страшилище. Даже на картине оно внушало безотчетный ужас. Это была целая гора. Чудовище неуклюже и тяжело ползло, то поднимая страшную голову на десятисаженной шее, то опуская ее вниз. Оно что-то разыскивало. Зеленые, выпуклые глаза рыскали темным светом по болоту. Необыкновенной длины и толщины хвост тащился вслед. Короткие крокодиловые ноги увязали в болоте по самое туловище. Вдруг атлантозавр остановился. Мгновенно кинул голову вниз и вырвал спрутообразное растение. Когда оно исчезло в необъятной глотке, он двинулся дальше.

— Смотрите!.. Смотрите!.. Хищники!.. — воскликнул Вейс.

— Где?.. Какие хищники?.. — спросил профессор Венедиктов. — А!.. Действительно! Это мегалозавры — тигры юрского периода. Они, как видно, хотят напасть на атлантозавра.

Высоко подпрыгивая, хищники быстро приближались к чудовищу. Их было около десятка. Они были несравненно меньше атлантозавра, но ужаснее его. Одетые в твердый панцирь, эти животные походили на огромных аллигаторов, но на длинных и гибких ногах. Кроваво-красные глаза горели огнем ненасытной алчности.

Атлантозавр вздрогнул всей массой тела. Длинная шея сократилась. Голова с раскрытой пастью повернулась навстречу хищникам.

Но — вот передний остановился в двадцати метрах. Откинулся назад и взвился в воздухе дугой. Атлантозавр с такой же быстротой выпрямил исполинскую шею и метнул навстречу страшную голову. Но промахнулся. Хищник упал ему на спину. Кривые мечи когтей врезались в основание шеи. Из-под челюстей брызнули струи черной жидкости и потекли в болото.

Вслед за первым на атлантозавра свалились еще два хищника. Один впился в хребет, а другой высоко подпрыгнул и вцепился в самую середину шеи.

Атлантозавр рванулся вперед, пытаясь стряхнуть <хищников>. Потом изогнул кольцом шею и раскрошил одного пополам. То же последовало и с другим. Но сидящего на шее он не мог достать. Напрасно, как стальную пружину, он сгибал и выпрямлял свою могучую шею. Хищник только глубже врезался в нее, вместе взлетая в воздух.

Остальные семь — уже сидели на спине. Клочья кожи, куски мяса летели в болото. Их тут же пожирали сотни мелких тварей.

Снова огромная голова взметнулась два раза. Двое хищников далеко упали бесформенной массой. Но на третий раз голове не удалось схватить нового врага. Она с раскрытой пастью бессильно откинулась назад.

Вместе со зверем, шея медленно разогнулась, высоко поднялась к небу и застыла, как каменный обелиск, в неподвижности. Истерзанное туловище извергало потоки крови.

Наконец, голова качнулась и вместе с шеей стала, судорожно вздрагивая, опускаться вниз. В то же мгновение на кровавую арену, как гарпия, упал крылатый ящер. Он подхватил одного хищника и исчез в высоте. Остальные соскочили с умирающего чудовища. Тревожно подняли окровавленные головы к небу. Затем длинными прыжками рассеялись по болоту. Атлантозавр издыхал.

— Какой ужас! — глухо проронил профессор Венедиктов. Психо-физик молчал. Он был подавлен зрелищем жизни юрского периода.

Когда профессор Венедиктов снова взглянул на экран, ни умирающего гиганта, ни болота там уже не было. Мелькали какие-то неуловимые картины. Клочья непонятных пейзажей сменялись безднами то темно-синего, то голубого неба, то клубами серо-желтого тумана.

— Что это значит? — удивленно спросил профессор Венедиктов.

— Мозговые клетки потревожены. Вероятно, окаменением сделано много повреждений, — ответил Вейс.

IV.

Через три минуты мелькание прекратилось. На экране распростерлось ровное безжизненное плато. Его окружали высокие вершины гор с белыми снеговыми шапками. Ясное голубое небо с ослепительно белым солнцем покрывало горную равнину. Плато было пустынно.

Далеко из-за гор, сливаясь с голубым небом, к плато приближался отливающий серебром шар. Он быстро летел по прямой линии. С каждой секундой увеличивался.

— Как жаль! — прервал напряженное внимание Вейс, — что мы не можем видеть и никогда не увидим того, кто ожидает прибытия этого шара. Ведь это и есть обладатель нашего черепа!

Шар вдруг брызнул длинным зеленым лучом на плато. Как метеор пролетел по косой линии и упал вниз. На его блестящей поверхности открылся круглый люк. Оттуда, с необычайной грацией и легкостью, выскочили две человеческие фигуры. На них не было почти никакой одежды. Тела облегали только короткие полупрозрачные туники, собранные на груди тонким золотым поясом. По формам тела — это были еще юные мужчина и женщина. Их тела, точно выточенные из перламутра, были прекрасны. Лица светились каким-то извечным внутренним огнем.

— Настоящие Амур и Психея! — не стерпел восторженный профессор Венедиктов. — Неужели — это люди Юрского периода?

Юные существа отошли на несколько шагов от шара. Остановились. Затем почтительно склонив головы, замерли в ожидании. К ним кто-то приближался. Но его не видно было. Это было заметно по тому, как их фигуры увеличивались. Словно они сами двигались все ближе и ближе к экрану.

Наконец, они подняли головы и, улыбаясь, стали что-то говорить. Лица их были обращены в сторону кабинета с ископаемым черепом. Казалось, что они вели беседу с ним, неслышную и непонятную очарованным и изумленным ученым.

— Herr Вейс!.. Herr Вейс! — умоляюще воскликнул профессор Венедиктов. — Они с нами говорят!.. Обращаются к нам!.. И мы ничего не можем ответить!.. Милые, прелестные существа!.. Как жалок ваш аппарат, Вейс! — Его голос звучал отчаянием и тоской.

— Нет, — едва слышно ответил психо-физик. — Они не к нам обращаются, а к черепу. То есть обращались и говорили много миллионов лет тому назад, когда этот череп был облечен в живое тело.

— Но неужели мы его не увидим? — не унимался профессор Венедиктов. — Кто он такой?.. Может быть, их отец?.. Как они попали сюда?..

Психо-физик не отвечал. Сам ничего не знал.

Картина изменилась. На экране оказалась внутренность небольшой комнаты, наполненной розоватым светом. Ни окон, ни ламп не было. Свет струился из какого-то скрытого источника. У стен стоял ряд блестящих аппаратов из бледно-фиолетового металла. Аппараты имели коническую форму. По бокам было множество черных рычажков. Между ними поднимались до самого потолка бронзовые цилиндры. Серебряный ажур маленьких стрельчатых арок соединял цилиндры друг с другом.

Посредине комнаты, на высокой подставке, находился большой прозрачно-синий шар. На его поверхности мерцали подобно звездам золотые точки. Шар тихо вращался на оси.

Часть одной стены внезапно исчезла. В комнату вошел юноша. Он приблизился к ближайшему аппарату и нажал рычаг. На противоположной стене появилось огромное зеркало, в котором отразилась вся прежняя картина. Ученые увидели пустынное плато, а на нем белый шар.

— Это что такое?.. — Я ничего не могу понять! — с недоумением пробормотал профессор Венедиктов. Но в ту же секунду он увидел в зеркале, как шар оторвался от плато и устремился вверх.

— А-а!.. Да это каюта в самом шаре! — догадался он.

— Совершенно верно! — подхватил Вейс. — А в зеркало отражается его полет. Смотрите! Плато уже исчезло. Кругом какие-то горы. С помощью этого удивительного зеркала, они, очевидно, ориентируются в пространстве.

Тем временем юноша подошел и прикоснулся к синей поверхности шара. В прозрачной глубине вспыхнул слабый свет. Золотые точки потухли. Шар превратился в копию какой-то планеты.

— Не Земля ли это? — подумал профессор Венедиктов.

— Herr Вейс! — мне кажется, это глобус нашей Земли в Юрский период. Огромные пространства воды. Мало суши. У полюсов — только маленькие темные пятнышки. Вы как полагаете?

— Да! Должно быть она — в пору своего юного расцвета. Наш молодой аэронавт, вероятно, определяет место нахождения шара. Видите? По глобусу ползет белая точка. Она движется по океану к какому-то материку. Это и есть шар! Теперь взгляните на зеркало.

Профессор Венедиктов посмотрел на чудесное стенное зеркало. Там серебряный шар несся со страшной быстротой над бурлящими водами океана. Материка еще не видно было. Гигантские волны, как живые горы, ходили по необъятному пространству, одеваясь в белую пену. Черные тучи косматой непроницаемой завесой закрывали небо. Десятки смерчей в бешеной пляске гонялись один за другим. Как чудовищные винты, они сверлили и рвали океан.

Шар летел низко. Его непрерывно обхватывали тучи, со злобными порывами набрасывались смерчи. Но шар неуклонно летел вперед. Он то исчезал в черных тучах, то снова появлялся. По временам шар пронизывал бесконечно длинным, зеленым лучом беснующийся мрак, как бы прокладывая себе путь.

Ученые не отрывались от грандиозной картины. Юноша тоже смотрел туда задумчивым взором.

Шторм стал постепенно успокаиваться и редеть. Шар вылетел из его мятежной стихии. Темная сплошная масса туч разорвалась. Как клочья истерзанных крыльев, она трепалась страшными порывами ветра. Смерчи исчезали.

Вдали показался берег материка. Шар замедлил полет. Он скоро летел над исполинским сумрачным лесом, окутанным в серо-желтый саван испарений.

Вдруг ученые громко и тревожно ахнули. Из леса вынырнула масса какого-то чудовища и устремилась за шаром. Его можно было сравнить только с мифическим драконом. Блестя черной чешуей панциря, чудовище хищно змеилось в воздухе. Несколько пар узких могучих крыльев двигались с изумительной быстротой.

— Оно пытается настигнуть шар!.. — испуганно прошептал профессор Венедиктов.

Юноша с улыбкой посмотрел на дракона. Потом слегка надавил рычаг.

Шар метнулся вперед. Дракон остался позади. Но вдруг он вытянулся и стрелой погнался за шаром. Крыльев почти не видно было.

— Какое совершенное чудовище! — воскликнул Вейс. — Даже трудно поверить, что оно существовало в действительности. Ведь палеонтологии о нем ничего не известно!

— Он настигает!.. Настигает!.. О, ужас! — со страхом шептал профессор Венедиктов.

Дракон быстро приближался к шару. Юноша с улыбкой продолжал смотреть. Его видимо, забавляла эта погоня. Чудовище почти касалось шара. Улыбка на его лице исчезла. Рука поднялась к бронзовому рычагу на стене, но в это время в дверях каюты появилась воздушная фигура девушки. Юноша изменил свое решение. Рука снова легла на рычаг аппарата. Шар, со скоростью пушечного ядра, устремился вперед. Кругом все слилось в прозрачно-серую мглу.

Когда шар опять замедлил полет, — первобытного леса не было. Вокруг, как и прежде, расстилался необъятный простор океана. Огромный багровый диск солнца, наполовину погрузившись в океан, изливал море ослепительного пурпура. Шар остановился. Вместе с кровавыми отблесками заката стал медленно опускаться вниз. И сел на зеркало воды. Ровные круги расступились и поплыли по океану, мерно увеличиваясь.

— Прекрасное зрелище! Что за чудная панорама! — произнес профессор Венедиктов, мечтательно глядя на океан.

— Да!.. Картина прекрасна! — задумчиво протянул и психо-физик. — Но я все же не в состоянии во всем этом разобраться. Здесь какая-то тайна! Кто эти существа? Мы видели только природу Земли, ее чудовищных обитателей. Никаких признаков человека, ни малейших следов техники нет. Шар и его прелестные пассажиры — с кем-то еще третьим — не принадлежат к этому миру. Но откуда они?.. Быть может, с какой-нибудь иной планеты?..

Психо-физик умолк. Оторвал взгляд от экрана, и задумался над неожиданной догадкой.

— С другой планеты? — недоверчиво повторил профессор Венедиктов. — Но тогда зачем они здесь, на этой первобытной и дикой Земле?..

Не получив ответа, он стал смотреть на экран.

Солнца уже не было. Оно утонуло в глубине океана. Осталась длинная кайма оранжевой зари. По синему небу выплывала полная луна. Такой луны антрополог никогда не видел. Он несколько раз намеревался обратить внимание Вейса, но не в силах был оторвать очарованного взора. Словно окутанная бриллиантовой мантией, луна струила в океан лучи неописуемого света. Она искрилась разноцветными огнями и плыла, как ночная царица. Чудный лик был опоясан ореолом фиолетовых, желтых и зеленых кругов.

V.

Молодая чета снова появилась в каюте. На них не было прежних полупрозрачных туник. Тела были задрапированы в длинные белые одежды. Головы украшались высокими сапфировыми тиарами. Они подошли к синему шару. Юноша прикоснулся к оси шара. Вращение прекратилось. Внутри вспыхнул синий свет. Прежние очертания Земли исчезли. Из синей глубины всплыл ярко-белый шарик и стал расти. Он напоминал маленькую Луну.

— Смотрите! Что это?.. Что такое с Луной? — громко закричал профессор Венедиктов, указывая на зеркало. С Луной происходило нечто невероятное. Она быстро увеличивалась в размерах. Казалось, что Луну притягивала некая непреодолимая сила.

По мере приближения Луны, в синем шаре происходило соответствующее увеличение ее маленького отражения.

Психо-физик долго и пытливо смотрел то на шар, то на зеркало. Потом неожиданно подскочил на мягком кресле. Вытянул голову к профессору Венедиктову и тихо спросил:

— Вы понимаете?..

— Нет! Ничего не понимаю! — грустно ответил антрополог, не отрывая глаз. Но тут же нерешительно добавил:

— Может притяжение только оптическое?..

— Ну, конечно! — радостно и уже громко проговорил Вейс. — Зеркало, очевидно, обладает, кроме катоптрических и телескопическими свойствами. Но весь секрет, кажется, в этом чудесном синем шаре.

Луна все увеличивалась. На ней ясно вырисовывались замкнутые окружности горных цепей. Видны были морские бассейны и материки. Скоро Луна заняла все зеркало. Она распростерлась во всю величину неба. Закрыла своим безграничным телом весь горизонт, океан и мириады звезд. Несказанно грандиозным зрелищем она развернулась перед глазами подавленных ученых. В зеркале умещалась уже только незначительная часть планеты. Какой-то одной точкой она приближалась, раскрывая картины таинственного мира.

Ученые уже отчетливо различали обширную долину. Посредине, у зеркальной поверхности озера, виднелись величественные сооружения какого-то города. Во все стороны от него тянулись длинные ровные каналы. Целые караваны блестящих тел, эллипсоидной формы, двигались по каналам. В воздухе носились в разных направлениях белые серебряные шары!

Никакой растительности нигде не было. Всюду сверкали разноцветные металлы. Ими отливали причудливые формы огромных дворцов, высоких цилиндрических башен со стеклянными куполами. Скрещивались и извивались линии легких арок и мостов, перекинутых с одного сооружения на другое.

От сочетания металлических цветов и архитектурных форм веяло недосягаемой красотой и совершенством. Растительный мир казался бы немыслимым нарушением гармонии. Это был особый мир. Его создал какой-то высоко развитой разум.

— Ну, а где же живые существа, обитатели?.. — думал профессор Венедиктов, тщетно пытаясь отыскать глазами хоть одного лунного жителя.

— Herr Вейс! Ведь это — какой-то мертвый город-механизм! Где же селениты?

И действительно, обитателей в лунном городе не видно было. Глухие, замкнутые тела шаров и эллипсоидов двигались подобно частям одного гигантского механизма.

Весь город был залит прямыми лучами яркого солнечного света. Отсутствие теней и режущий блеск металла указывали на нестерпимый зной, царящий над городом. Он казался раскаленным миром. Стройные линии каналов и поверхность озера кидали ослепительные отблески расплавленного серебра.

Вдруг приближение прекратилось. Но это произошло так неожиданно, что у ученых даже вырвалось единодушное восклицание. Словно они вместе с кабинетом упали в центр лунного города. Но в то же мгновение на экране снова замелькали неясные тени.

— Не ошиблись ли мы? — обратился к психо-физику профессор Венедиктов. — Не был ли то обратный полет шара на Луну? Ведь они, кажется, оттуда?!..

Психо-физик снял свои темные очки. Тщательно протирая их носовым платком, спокойно ответил:

— Не думаю!.. Если бы это было так — мы ничего не увидели бы. Обладатель нашего черепа, — по-видимому — третий пассажир, — благополучно возвратился бы на Луну. Несомненно, общение с Луной было только оптическое! Оно носило, быть может, чисто отчетный характер об этой экспедиции селенитов на Землю…

Но он не успел окончить. На экран опять упала картина каюты с юными путешественниками. В зеркале был виден океан с шаром на поверхности. Серебристо-розовый диск быстро удалялся.

— Вы видите?!.. — изумленно встрепенулся Вейс, указывая рукою на синюю бездну океана. — Чем это объяснить?..

Из темной глубины, поблескивая лунным светом, появлялись и исчезали какие-то черные тела. Их было несметное множество. Вся видимая часть океана казалась сплошь живой массой.

— Мозазавры!.. — воскликнул профессор Венедиктов, когда у самого шара из воды вынырнуло исполинское змееобразное чудовище. Свернувшись в воздухе кольцом, чудовище скрылось в глубине. За первым взлетело второе, третье, четвертое… Вся поверхность океана запрыгала, заволновалась.

— Вот еще, еще! Смотрите!.. Плеозавры, ихтиозавры! — кричал профессор Венедиктов, испуганный жутким зрелищем. Из бездны выплывали все новые чудовища. Океан пенился, и бурлил от их бешеной пляски. Каскадами брызг и пеленами пены он одевал обезумевшие тела.

Внезапно весь горизонт окрасился ярко-багровым пламенем. Чудовища со страшной стремительностью замотались, извиваясь и взлетая в воздух. Они как бы пытались уйти из ужасных глубин океана. Бешено накидывались друг на друга, сплетались в фантастические клубки. Разрывали чужие и свои собственные тела под властью какого-то безотчетного ужаса. Кровавое зарево охватило все небо.

Из глубины океана поднялся вулкан. Чудовища заметались, взвиваясь и взлетая на воздух…

Океан вздымал столбы и горы воды. Вдруг, на мгновение, океан замер и ровным светом отразил на себе пламенеющее небо. Потом дрогнул и всей бездной поднялся к небу, стремясь залить его безграничное пространство. Но тут же рухнул вниз и бессильно затрепетал в смертельной агонии. Как могильный памятник, из его глубин выросла черная громада конической огнедышащей горы. Море черного дыма сковало небо непроницаемым мраком. Только раскаленная пасть горы разрезала тьму тусклым столбом пламени. Но это продолжалось два-три мгновения. Вулкан вдруг дыхнул только одним огнем. Хаос снова озарился мертвящим светом. Но жерло раскололось, не выдержав внутреннего напора. Вся гора распалась на две части и исчезла в недрах земли, увлекая трепещущий океан.

Черный, непроглядный мрак снова поглотил все, но уже вместе с экраном. Он долго не рассеивался. Когда исчез — остался только прозрачно-белый и пустой экран.

Вейс пришел в себя первый. Он выключил работу аппарата и осветил кабинет зеленой лампой. Открыл металлическую дверку графобиоскопа. Изнутри на ученых глянул обугленный, обезображенный лик черепа. Почерневшие орбиты глазниц укоризненно смотрели из глубины.

Профессор Венедиктов испуганно выхватил его и приподнял пережженную черепную крышку. Под ней зияла черная и пустая полость. Мозга не было.

Он громко ахнул и взглянул на Вейса с горестным изумлением. Череп выпал из рук. Глухо ударился об пол и распался на множество мелких осколков.

Чарльз Робертс. На рассвете времен.

Появление человека.

Это было тоже на рассвете времен, но позже, позже, может быть, на две, на три сотни тысяч лет. Теперь по свежей, зеленой, юной земле, до того могучей, что она залила даже полюсы тропической роскошью цветов и деревьев, бродили чудовищные млекопитающие.

Царство исполинских ящериц окончилось.

Немногие представители их породы, колоссальные и все еще ужасные, ютились в обширных, одетых туманом, и покрытых тростниками саваннах, сохранившихся еще от предыдущих веков.

И страшным казался исполин, теперь поднявший свою огромную трирогую голову над покрытой лилиями поверхностью стоячей заводи. Он медленно двинулся к берегу. Там он остановился. Постояв, колосс вытряхнул дождь брызг из впадин своей громадной, странно защищенной головы.

Его холодно бешеные глаза, сидевшие в похожих на очки роговых выпуклостях, осматривались во все стороны; казалось, он чувствовал присутствие врага. Его исполинский нос, загнутый, точно клюв попугая, высоко поднялся, нюхая воздух. Потом гигант открыл свой страшный рот и закричал; раздался вой, похожий на рев аллигатора и на рыкание тигра, но гораздо громче.

И вот, в ответ на этот вызов из заросли бамбуков вышло огромное черное животное и остановилось, глядя на короля ящериц, динозавра, своими маленькими, злыми свиньи-ми глазами. Старый мир столкнулся с новым. Титанический представитель исчезавшей расы динозавров встретился с одним из тех млекопитающих, которых природа пробовала создавать.

Окружающая картина казалась подходящей рамкой для их встречи. Отдаленный берег заводи частью представлял болото с густыми зарослями, частью саванну, поросшую тростником и цветущими травами, которые поднимались на пятнадцать, двадцать футов. Ближайший — покрывала земля, смешанная с песком и одетая короткой золотисто-зеленой травой; ее усеивали островки бамбука, юбы, и манговых деревьев с примесью колючих акаций, снабженных страшными шипами.

Король ящериц — динозавр, имевший двадцать футов длины и около восьми высоты, был одет мощной броней и тяжело ступал на колоннообразные ноги. Его коричневую с желтым кожу вдоль шеи и плеч усеивали остроконечные роговые выпуклости. Его громадный мясистый хвост, длиной футов в семь и при основании толщиной фута в два, постепенно суживался к концу и волочился по земле. Страннее всего в динозавре была его чудовищная и страшная голова. Начиная от конца жесткого клюва, голова эта постепенно расширялась и во лбу достигала пятифутовой ширины; общая ее длина была более семи футов. На ней сидели три рога, — один на носу, другие два как раз над глазами; страшно толстые при основании, они были остры на концах.

Шею и плечи чудовища защищали роговые пластины, похожие на щиты гигантской черепахи.

Противник динозавра был не так странен, зато еще плотнее. Он имел не более двенадцати футов в длину, и его короткий хвост походил на какую-то завитую подвеску. В высоту он достигал только семи футов. Его слоновые ноги, казалось, могли действовать с изумительной ловкостью. Голова животного служила его самой характерной чертой. Длинная, массивная, с плоским носом, она была вооружена не только шестью рогами, сидевшими попарно, но и убийственными клыками, в роде моржовых, но гораздо короче и острее их. Первые два рога животного помещались на конце его широкого носа; это были просто костяные наросты, и с их помощью оно только выкапывало коренья, как свинья, которая отыскивает трюфели. Вторая пара рогов, сидевшая на середине длинной морды, над глазами, имела около восемнадцати дюймов длины и служила страшным оружием; третья пара была не менее страшна; она возвышалась на черепе, как рога антилопы. Маленькие впалые глаза страшилища злобно поблескивали.

Несколько минут оба чудовища смотрели друг на друга с инстинктивной ненавистью. Динозавру казалось, будто новый пришелец ворвался в его владения; кроме того, его раздражал неприятный кисловатый запах животного, сильно отличавшийся от острого мускусного аромата его собственной породы.

В свою очередь динотерий был в хроническом состоянии злобы. Он жил одиноко; остальные товарищи выгнали его из стада за дурной нрав. Видя, что противник не двигается, он страшно захрюкал; так могло бы хрюкать целое стадо рассерженных свиней. Потом, опустив вооруженную морду в траву, он быстро подбросил целый фонтан промокшей земли.

Королю-динозавру это показалось невыносимым оскорблением. С жестоким ревом он двинулся вперед, перекачиваясь и сотрясая землю. С новым хрюканьем и втрое быстрее пресмыкающегося черный динотерий кинулся ему навстречу, опустив голову, как нападающий бизон. Они сшиблись, — но не голова с головой, как надеялся динозавр, который тогда победил бы наверно. Черный незваный гость был хитер: в последнее мгновение он отскочил, быстро повернулся, с ловкостью, невероятной для создания его сложения, и ринулся на плечо исполина с яростным движением кабана. Однако, динотерий ударил в край той непроницаемой брони, которая защищала динозавра. И его удар пропал даром. Громадное тело, твердо стоявшее на широко расставленных колоннах-ногах, слегка качнулось, динозавр кашлянул и наклонился, чтобы подставить свои ужасные рога под второй удар. Черный противник отступил. Он стоял, взрывал почву и визжал от злобы.

На странный поединок смотрели два зрителя. На вершине ближайшего дерева сидела странная птица, ростом с нашего фазана и покрытая голубыми и розовыми перьями. Ее длинный суставчатый хвост походил на хвост ящерицы; по два плоских красных пера сидело, одно против другого, под прямыми углами на каждом его суставе. На концах плечевых сочленений ее крыльев виднелись хватающие, рукообразные когти, как у летучих пресмыкающихся. Ее прямой, сильный клюв был вооружен острыми зубами. Птица открывала и закрывала его с большим волнением и пронзительно кричала, точно призывая всех прийти посмотреть на бой.

Другой зритель совсем не волновался. Это был скорее крупный, обезьянообразный человек, чем человекообразная обезьяна.

Загадочное существо сидело на ветке, как раз над сражающимися, и одной из могучих, волосатых рук держалось за сук над головой. Все его тело покрывали густые коричневые волосы, похожие на шерсть; только на голове они казались настоящими волосами, длинными и волнистыми. Плечи странного существа были массивны, а руки так длинны, что, когда оно стояло, они доходили до его колен. Человек имел короткие, толстые, сильно согнутые ноги. Кисти его рук покрывали волосы вплоть до второго сустава пальцев, но они походили на человеческие, а не на обезьяньи, потому что толстый первый палец был противопоставлен остальным своим собратьям, а не сидел параллельно с ними. Плоская голова человека с низким узким лбом, с очень острым лицевым углом походила на обезьянью; переносица его плоского, широкого носа с большими ноздрями почти не выдавалась; массивные челюсти выступали вперед. Глаза же под тяжелым лбом смотрели с выражением, совсем не похожим на холодный механический взгляд динозавра или на мерцающий взгляд его черного противника.

Человек наблюдал за сражающимися задумчиво и немного презрительно. Свободной рукой он держал ветку акации, усаженную громадными шипами и потрагивал острые кончики колючек, точно раздумывая, какое употребление он мог бы сделать из них. Он не сочувствовал ни одному из бойцов: оба были его врагами.

Динозавр остановился, поворачиваясь головой к своему быстрому противнику, который кружил около него, надеясь выбрать минуту, чтобы сбоку наброситься на врага. Это надоело хладнокровному наблюдателю на дереве. Сломав громадную ветку, чело век изо всей силы кинул ее прямо в морду динозавра. Король ящериц принял это за новое оскорбление со стороны черного врага и с воем кинулся на него, надеясь пригвоздить противника к земле и затоптать его до смерти.

Это дало черному динотерию удобный случай. Точно кабан, он бросился вперед и ударил динозавра в бок между плечом и задними ногами. Тот остановился, покачнулся, — однако, не упал. Черный враг заметил, что его рога не могли пробить защищенной броней кожи. Он отступил и ударил своими страшными, острыми, как кинжалы, клыками в ребра чудовища. Но бивни не могли разрезать тела ящера, как обычно; они засели в его мясе, и пока динотерий старался освободиться для нового нападения, чудовищный колосс оправился. Его черный враг забыл о массивном и страшном хвосте исполина. Внезапно он взвился и ударил динотерия по ногам с силой паровой бабы, обрушив на них тяжесть в полтонны, ноги подогнулись, и раньше чем динотерий успел подняться, динозавр вонзил все свои три рога в его горло и грудь. Хлынула кровь; динотерий издох. Исполин освободился и пошел через свою мертвую жертву, похожий на катящуюся гору. Он не стал есть кровавого мяса, а только понюхал его; для травоядного создания этот запах был нестерпим. Подойдя к деревьям, король ящериц опустил голову и принялся чистить клюв о жесткую траву, как птица.

Это движение открыло складки незащищенной кожи на задней стороне его шеи, что и заметил молчаливый наблюдатель-человек. Ему захотелось попробовать, не может ли он ранить такого исполинского и так хорошо защищенного врага. Свесившись на ногах и на одной руке, он с силой бросил колючий сук акации во впадину кожи.

Исполин пришел в бешенство: со страшным ревом, спугнувшим синюю птицу, он стал отчаянно трясти головой, потом принялся кататься на спине, надеясь освободиться от колючек, проникших под его щит; но, это только еще глубже вгоняло в тело шипы. Движения динозавра были так страшны, что человек из предосторожности поднялся повыше.

Вдруг чудовище, опустив голову как можно ниже, кинулось к стоячему болоту и через несколько мгновений с громким всплеском исчезло под поверхностью, потом снова всплыло и быстро двинулось к заросли на противоположном берегу, вероятно, надеясь там найти какой-нибудь старый пень, который помог бы ему избавиться от мучения. На краю заросли его встретил такой же ящер, только поменьше, и они вместе исчезли в спутанной чаще высоких болотных растений.

Человек вышел из своего убежища с обломком громадного сука в руке. Вдруг до его слуха донесся громкий зов. Он повернулся и увидел свою подругу с ее маленьким на руках; она стояла под деревом и знаками звала его к себе. Заметив, что он ее понял и подходит, она быстро поднялась в ветви. Он вскарабкался вслед за ней на самую верхушку дерева, поднимавшегося выше всех окружающих; с него открывался вид на низины и луга, лежавшие позади заводи. Она показывала на пастбища; их усеивали большие, черные рогатые животные, такие же, как то, которое было убито при нем. Это были бродячие стада динотериев.

С неудовольствием увидел их человек.

Он сам недавно пришел на берега большой лагуны, и место понравилось ему: тут было много плодов и, к тому же, он не нашел здесь ни следа своих самых страшных врагов: исполинских и неумолимых черных пещерных львов и рыжих медведей. Решив, что это хорошее место, человек выстроил убежище для себя и для своей семьи на высоком дереве. Из перевитых ветвей он устроил грубую, но прочную, площадку и усыпал ее довольно мягкими, тонкими ветками и побегами. Такая же, но более легкая, площадка над головой служила крышей и не пропускала воды; густая листва заменяла боковые стены.

Несколько дней два динозавра не показывались, а стада динотериев оставались на лугах, где животные паслись и пили воду из медленного источника, пересекавшего луга. Она была лучше солоноватой воды лагуны.

Но раз коричневая мать, держа ребенка на руке, собирала плоды на берегу, в то время, как человек вдали осматривал границы своих новых владений. Подняв голову, женщина увидала над собой ужас — динозавра; его холодные, безвыразительные глаза неподвижно смотрели на нее из роговых рамок. Она повернулась, чтобы бежать, и натолкнулась на товарку чудовища, которая была поменьше, но такая же страшная. Позади женщины стояла непроницаемая стена колючих акаций. Оставалось одно убежище — ближайшее дерево, правда, слишком маленькое, но достаточно высокое, чтобы она могла очутиться вне доступа ужасных рогатых, неподвижных морд. С ловкостью обезьяны женщина взобралась на деревцо и скорчилась в букете его листьев. Тонкий ствол качался под ее тяжестью. Прижимая коричневого ребенка к сердцу, она пронзительно кричала. Человек услышал этот зов и крикнул в ответ, а потом побежал молча, чтобы не тратить дыхания. Но до приюта матери и ребенка было далеко, а подруга динозавра, особенно злобная, терлась о дерево; оно качалось, но не сразу подалось. Тогда оба исполина стали подрывать его корни рогами; они часто делали это, чтобы добыть плоды, слишком высокие для них. Дерево наклонилось, его верхушка коснулась земли.

Коричневая мать перепрыгнула через страшные рога; она думала, что освободилась, но исполинский хвост ударил ее; она упала без чувств. Второй удар и — большая нога самки динозавра раздавила женщину и плакавшего ребенка.

Человек увидел конец трагедии и сразу понял, что все окончено. Он хрипло простонал… и замолк, но слепо бросил свою палицу в ближайшее чудовище. Один из ее острых сучков попал в глаз подруги динозавра и разбил его. Она закричала от боли, и оба чудовища двинулись на человека.

Он медленно побежал; его отчаяние превратилось в холодную ненависть и решение отомстить. Он вел их за собой, ощущая горячее зловонное дыхание. Он давал почувствовать динозаврам, что они сейчас нагонят его и таким образом манил их до окраины луга. В этом месте, утомленный необычным усилием, король ящеров внезапно мрачно остановился. Сделав прыжок вперед, человек схватил две пригоршни песка и гравия и изо всех сил бросил их в холодные глаза динозавра. Средство подействовало; полуослепленный исполин забыл об усталости и помчался вслед за своей подругой.

Эти исполины были тупы; они воображали, что поймают человека, а между тем он ловко лавировал между группами кустов и тростников.

Динозавры проломились через последнюю кайму кустов и листвы и выбежали на покрытый короткой травой луг, а человек все еще был перед ними совсем близко; они снова бешено погнались за ним.

Стадо динотериев внезапно перестало щипать траву. Посмотрев на двух исполинов, мчавшихся к ним, динотерии пришли в движение. Двуногого они почти не заметили: он показался им таким незначительным.

Человек сразу увидел, что стадо двигалось в известном порядке, готовясь к встрече с опасностью. Крупные защитники-самцы вышли вперед. Матери, собрав всех детенышей в одно стадо позади себя, образовали второй ряд, что-то вроде резерва; они были не так массивны и не так сильны, как самцы, но их одушевляла непобедимая материнская ярость.

Человек бесстрашно пробежал через первую линию, потом повернул вправо и, обогнув передний ряд динотериев, остановился.

Два сердитые динозавра потеряли из виду свою жертву и остановились в глупом изумлении. Только тут они заметили наступление черных животных, и это снова возбудило их неразумную злобу. Перекачиваясь, они побежали им навстречу. Человек увидел это и засмеялся.

В следующую секунду рогатые черные животные наступили на противников. Динозавры наносили страшные удары вправо и влево, разрывали тела врагов, топтали их ногами. Со своей стороны, динотерии с хрюканьем и безумным визгом резали бока исполинов острыми бивнями. Динозавры, стесненные с обеих сторон, размахивали своими страшными хвостами и сбивали целые ряды израненных жертв, пролагая таким образом путь к линии защитниц.

Черные матери сплотились, кинулись на страшные рога, свалили динозавров, давя чудовищ, поглощая их в груде своих тел. А самцы динотерии тем временем резали и били бока врагов. Оба динозавра исчезли для человека. Несколько минут страшная гора исполинских животных билась конвульсивно, потом стадо черных матерей раздалось, и яркое солнце осветило то, что осталось от двух колоссальных властителей прежнего мира. Раненые динотерии разошлись, чтобы оправиться или умереть по воле природы. Матери вернулись к детенышам. Уцелевшие динотерии нюхали лежавшие горы мяса. Удостоверившись, что победа полная, они принялись пожирать добычу. Обыкновенно питавшиеся травами и корнями, они, как свиньи, крысы и люди, не держались определенного образа питания и, по-видимому, считали, что мясо динозавра может отлично идти рука об руку с травой.

Человек стоял шагах в пятидесяти и смотрел. Он не боялся. Он знал, что ему без труда удастся спастись от этих животных. Как ни был он незначителен и мелок перед ними, он все же презирал этих исполинов и чувствовал себя их господином. Он перехитрил двух властелинов ранней эпохи, завел их в ловушку и отомстил им, а динотерии послужили ему только оружием.

Человек повернулся к ним спиной, уверенный, что тонкий слух даст ему знать, если одно из этих созданий захочет преследовать его, и пошел к лесу. Но он постарался оставить свое дерево в стороне. Ему не хотелось подходить к пустому дому. Он решил вернуться в области за лагуной туда, где жили рассеянные члены его рода. Там он найдет другую подругу.

На опушке леса он снова обернулся и посмотрел на черное стадо, послужившее ему орудием мести.

В эту минуту в нем родилось желание иметь сыновей. Смутное сознание неисчислимых будущих задач шевельнулось в его уме. Но он не испугался. Он решил, что будет так воспитывать своих детей, чтобы они, наконец, отыскали средство побеждать даже силу пещерного льва и хитрость огромного бурого медведя…

Харлей Альдингер. Среди динозавров.

Могучее дерево в великих первобытных джунглях Мезозойской эры колыхнулось в сторону с такой же легкостью, с какой я или вы могли бы отстранить от себя ивовую ветку, и из чащи высунулась страшная голова Кайно, тираннозавра, царя джунглей.

Его маленькие, краснокаемчатые, холодные, змеиные глаза светились ненавистью и угрозой, потому что Кайно в этот день вторично отправлялся за кровавой поживой, и горе встречным зверям, какой бы ни отличались они величиной и силой! Кровожадная жестокость и жадность Кайно не знали пределов.

Вышедший из-за дерева старый, покрытый рубцами, вояка имел страшный и грозный вид. Он высился на целых сорок футов от земли, огромные, крепко посаженные в массивной голове четырехфутовые челюсти были вооружены шести или семидюймовыми клыками, а могучие задние ноги позволяли ему в случае надобности делать большие прыжки и скачки со скоростью экстренного поезда. Он был снабжен массивным хвостом в сорок футов длиною, гигантски широким у основания и постепенно заострявшимся к концу; в хвосте была дикая разрушительная сила. Недаром тираннозавр считается самым страшным хищником, какой когда-либо существовал. Сравнительно небольшие передние лапы Кайно были вооружены острыми когтями.

Он шествовал среди исполинских деревьев, наклонившись корпусом вперед примерно под углом в сорок пять градусов, и небольшие глаза его злобно выискивали противника, на которого он мог бы обрушить силу своих мускулов и разрушительных приспособлений, которыми снабдила его природа. Огромная его пасть была полуоткрыта, и по временам он изрыгал громоподобное рычанье, вызывая противника на бой.

Все остальные животные знали по этим признакам, что могучий царь отправился промышлять и что он жаждет крови, поэтому все живое спешило убраться с его пути.

Сделавшись похитрее, хотя и не умерив своей дикой и беспощадной кровожадности, Кайно прекратил рычанье и пошел по джунглям, крадучись, мягко ступая как кошка.

Вскоре он увидел в каких-нибудь ста футах громадного птеродактиля — большую крылатую рептилию с кожистыми, без перьев, крыльями, с четырьмя ногами, на концах которых было по четыре пальца; один из пальцев был прикреплен к крыльям. Отсюда и название их — «пальцекрылые». У него была короткая голова и клюв, утыканный внутри острыми как иголки зубами. Кайно видел, как птеродактиль нырнул книзу и, подхватив с земли небольшое млекопитающее величиной с барана, впился своим могучим клювом в основание затылка барахтавшегося животного. Млекопитающее издало пронзительный крик и замерло в крылатых пальцах птеродактиля.

Обремененное значительной ношей, пресмыкающее летело грузно, почти наравне с вершиной деревьев. Оно не успело пролететь и ста футов, как вдруг над деревьями мелькнула могучая голова, разверзлась могучая пасть, и большая птица-ящерица вместе с своей добычей была измолота челюстями хищника.

Позавтракав, Кайно отправился на поиски дальнейших приключений. Ему не пришлось долго высматривать.

На небольшую поляну вышло животное, похожее на движущуюся крепость. Оно шло на всех четырех ногах, но так как его задние конечности были вчетверо длиннее передних, то морда его почти касалась земли. В бедрах его высоту можно было определить в шестнадцать футов, и все оно, за исключением брюха, было покрыто твердыми костистыми пластинками, составлявшими надежный панцирь. От затылка, вдоль всей спины и до середины хвоста шел двойной гребень из таких же костистых пластин высотой от двух-трех дюймов до трех футов, с краями острыми как бритва и заостренных кверху. Голова была очень небольшая, треугольная, с маленькими глазами и с ртом, разрез которого кончался сзади глаз. Его чудовищный хвост был единственным его средством нападения или защиты. Колоссальный у основания, — целых десять футов в диаметре, — он понемногу суживался по всей двадцатипятифутовой длине и оканчивался почти тупым обрубком. А там, где на средней части хвоста оканчивались костистые острые пластины, на смену им шли четыре пары крайне острых, конических стержней двухфутовой длины. Ударяя врага своим колючим хвостом, стегозавр как бы отбивался доской, усеянной большими гвоздями.

Вот какого чудовищного противника облюбовал себе тираннозавр. В другое время, если бы можно было выбрать более доступную добычу, он прошел бы мимо, потому что остальные динозавры так же смотрели на «панцирного ящера», как современные хищники — на дикобраза. Но Кайно был не в таком настроении, чтобы не воспользоваться случаем вступить в любую схватку.

И вот он с неистовым ревом кинулся на броненосного динозавра, замахнувшись передней лапой в голову противника. Но тот, предусмотрев этот выпад втянул в себя голову, как черепаха, так что удар только скользнул по непроницаемой спинной чешуе.

Так лавировали они некоторое время; тираннозавр старался все время держаться возле головы противника, чтобы тот не мог захлестнуть его своим разрушительным хвостом, а стегозавр все ловчился быстро повернуться кругом и переломать кости врагу ударом своего колючего придатка.

Но старый царь не случайно пережил уже столько боев. Он прибегнул к хитрости. Он нанес замедленный, как бы нерешительный удар в сторону головы противника в расчете, что неповоротливый гигант огрызнется. Тот так и сделал, и лишь только показалась вся голова, коварный монарх хлестнул по ней когтями, содрав всю правую сторону морды и глаз «броненосного динозавра».

С ошеломляющим воплем стегозавр встал на дыбы. Как раз то, чего Кайно так давно добивался! Скакнув вперед, он схватил обеими передними лапами шею противника. Затем, подпирая себя хвостом, он быстро распотрошил брюхо жертвы своими огромными задними ногами. Могучий хвост стегозавра продолжал судорожно извиваться в течение нескольких секунд и замер. Хищник пообедал сытно…

Удовлетворив свой голод, но не жажду крови, Кайно отправился дальше и вышел на небольшую поляну. Невдалеке, возле большого камня, стоял громадный бык трицератопс и с бешеным сопеньем разрывал копытом землю.

Трицератопс имел одиннадцать футов росту, считая у бедер, где как и у стегозавра, у него была наивысшая точка. Но передние ноги у него не были в такой степени короче задних. Подобно стегозавру он был покрыт твердыми костистыми пластинами и шишками, которые служили ему защитой. Кроме того у него был костистый ошейник, в виде складок, что придавало ему сходство с римским гладиатором. Его хвост, огромный у основания, постепенно суживался к концу — характерный признак динозавров. Три рога и клюв как у попугая — и портрет его готов. Один рог на носу в полтора фута длиной, а два другие, над каждым глазом, — в четыре или пять футов. И все три были остры как иглы. Такое чудовище было достойным противником гиганта Кайно.

Бросившись на поляну с ревом, тираннозавр прыгнул на спину «трехрогого» и попытался вонзить свои клыки сквозь непроницаемую броню. Но его усилия были тщетны. Трицератопс нетерпеливо тряхнул всем своим мощным корпусом и швырнул не могшего за него уцепиться тираннозавра о камень. И быстро повернувшись, тотчас вонзил свой короткий рог в тираннозавра.

Старый монарх в отчаянии схватил передними лапами два длинных рога своего противника и пригнув его голову книзу, сделал его беспомощным.

Трицератопс, бешено мыча, продолжал колоть и рвать мясо тираннозавра в клочки своим носовым рогом и крючковатым клювом, но не был в состоянии нанести смертельную рану. А тираннозавр, несмотря на страшную боль, продолжал пригибать книзу огромную голову врага. Вот она коснулась земли. Тогда с ревом торжества он вонзил свои клыки в незащищенную больше шею и вгрызался в нее, пока ему не удалось перекусить позвоночник. Рогатый гигант упал мертвым к его ногам.

Но старый царь не вышел безнаказанным — кровь сочилась у него из двадцати ран. Поэтому, убедившись в смерти своего противника, он поспешил к знакомому пруду зализывать и мыть свои раны. Плоть была обуздана, но не дух, и предыдущие две битвы только еще сильнее разожгли огонь в его крови.

Потратив около часу на купанье и лизанье ран, Кайно еще раз отправился искать приключений и вышел наконец на песчаный морской берег.

Гигантский бронтозавр, растянувшись во всю длину на отмели, грелся на солнце. Представьте себе чудовище около семидесяти пяти футов в длину и шестнадцати футов в вышину (опять-таки считая по берцовой кости). Весил он около сорока тонн. У него не было никакой наступательной или оборонительной системы, кроме длиннейшего хвоста, имевшего восемь футов толщины у основания и тянувшегося на шестьдесят или семьдесят футов. У него была ненормально длинная шея, заканчивавшаяся крошечной головой, которая казалась продолжением шеи. Вот на какое существо накинулся теперь Кайно.

Чудовище с пронзительным воплем подпрыгнуло кверху в воздух. Оно тщетно кусало толстую шкуру тираннозавра своими маленькими, хрупкими зубами и хлестало его своим тяжелым хвостом. Последний, впрочем, дал себя почувствовать. Кончик хвоста, как бич, исполосовал спину тиранозавра до крови, но колоссальный ящер не мог хлестнуть своего противника самой тяжелой частью хвоста, иначе песенка Кайно была бы спета.

В отчаянии чудовище кинулось в воду, где оно было гораздо подвижнее, чем на суше. Неистовым усилием бронтозавр добрался до глубокой воды и принялся подминать противника под себя. Но в этом он не успел. Как раз в эту минуту клыки Кайно добрались до своей цели и бронтозавр перевернулся брюхом кверху, мертвый.

Страшно изуродованный, но все еще победоносный царь, удостоверившись в смерти врага, медленно поплыл к берегу. Но до берега он не доплыл.

В это мгновение ихтиозавр, тридцатифутовый, с пилообразными челюстями морской динозавр, вынырнул из глубины и всадил половину своей пилы в тело Кайно. Гигантский ящер в бешенстве повернулся и откусил голову ихтиозавра; но тут всплыл целый выводок кровожадных рыб-ящеров, и тираннозавр исчез в кипящем, кровавом аду.

Таким образом царственный Кайно закончил свое житейское поприще и, как всякий динозавр, нашел судьбу, постигающую рано или поздно каждую кровожадную тварь.

Сергей Соломин. Предки.

Фантастический рассказ.

Рисунки А. Шпира.

Профессор Чижов только что захлороформировал крупную водяную лягушку и распял ее животом вверх на деревянной дощечке для вскрытия.

Лапки были приколоты большими булавками, белое брюшко подымалось и опускалось от дыхания, прекрасные, огромные глаза смотрели печально, подернутые дымкой наркоза.

— А ведь она совсем похожа на человека, — с оттенком жалости сказал один из учеников-лаборантов.

Чижов расхохотался.

— В старину существовал какой-то чудак, уверявший, что в эпоху завров, птеродактилей и зубатых птиц люди плавали в воде в виде лягушек. Я сейчас вам покажу, насколько внутренние органы лягушки отличаются от человеческих.

Профессор взял скальпель и, попробовав его острие на ногте, готовился совершить кровавое дело — заживо вскрыть беспомощное животное.

— Можно войти? — раздался голос за дверью лаборатории.

— Входите! — крикнул Чижов, узнавая говорившего. Редель был высокого роста, худой, сутуловатый, со взглядом исподлобья.

Когда он входил, хотелось спросить: «Убил ты кого-нибудь или только собираешься убить?».

Но после первого мрачного впечатления всякий убеждался, что этот насупившийся господин в сущности бесконечно добрый, отзывчивый человек, который не обидит и мухи.

— Ну, как ваши работы по палеонтологии? — спросил Чижов, дружески пожимая руку Ределю.

— Как всегда! Брожу в потемках и только изредка вижу просветы. Сделано так много, а в результате мы не можем ответить на самые простые вопросы.

— Например?

— Да вот хотя бы вопрос о происхождении человека. Дарвин наградил нас обезьяноподобным предком. Эта гипотеза подтвердилась находкой неандертальского черепа. Следовательно, во главе человеческого родословного древа — обезьяна. Одна из пород стала прогрессировать умственно и постепенно сложился человеческий тип — homo sapiens.

Но вот нашли гейдельбергский череп, и теория рухнула. Есть полное основание думать, что предок наш был человеком, существом интеллигентным, а обезьяна — продукт одичания и вырождения. Это соответствует и взглядам дикарей, которые убеждены, что обезьяны — одичавшие люди. Мне приходилось слышать от одного псаломщика негодующую речь: «Человек не может происходить от обезьяны, ибо обезьяна есть карикатура и больше ничего». И представьте, он, оказывается, прав.

— Хорошо, но ведь это только прогресс науки. Вы сами себе противоречите, так как даете на вопрос прямой ответ.

— Допустим. А откуда взялся человек — общий предок прогрессирующей человеческой породы и регрессирующей обезьяньей? Вопрос стал еще запутаннее.

Чижов только покачал головою:

— Вы, кажется, научный фантазер, мой милый, а я старый позитивист и с вашего разрешения приступлю к вскрытию лягушки.

Редель только сейчас обратил внимание на распростертое тело земноводного и протянул руку, словно защищая его от профессорского ножа.

— Нет, оставьте! Пожалейте! Посмотрите, какие у нее печальные глаза. Она смотрит чисто по-человечески.

— То же самое говорит мой ученик. Он утверждает даже, что лягушка очень похожа на человека.

Редель вздрогнул и пробормотал странным голосом:

— И он прав!

— Я не хочу присутствовать при вскрытии, — сказал он громко, — я пойду и подожду вас в кабинете. Не мучьте ее слишком, бедную.

Провожая его глазами, Чижов не удержался бросить ученикам:

— Вот чудак-то! Расчувствовался над лягушкой!

Через полчаса оба ученых сидели в кабинете за бутылкой золотистого хереса с бисквитами.

— А знаете, я не ожидал от вас такой сентиментальности. Положим, вы возитесь с костями давно умерших животных, но ведь должны же вы были изучать и живые, современные экземпляры.

— Я и изучал.

— И делать вскрытия, производить вивисекции?

— Я и производил, и произвожу.

— Но как же понять вашу защиту лягушки? Редель долго не отвечал.

— Не знаю сам, — начал он наконец, глухим голосом, — почему вы мне внушаете особое доверие и я готов вам рассказать то, что хранил до сих пор в тайне от всех. Впрочем, лучше я пришлю вам мою рукопись, дневник. Можете его оставить у себя навсегда. Но читая, не утешайтесь мыслью, что я или мистификатор, или сумасшедший. Все до последнего слова только правда, ни тени выдумки.

Через два дня Чижов получил рукопись и так увлекся ею, что читал два дня, ничем более не занимаясь. Встретив Ределя, он сказал:

— Коллега, я прочел все. Самое лучшее, если мы никогда не будем говорить об этом. Но вы достигли своей цели: я не буду больше резать лягушек.

Редель крепко пожал ему руку.

С тех пор прошло много лет. Умерли оба ученых, и рукопись Ределя купил я на аукционе вещей в квартире Чижова.

Дневник очень объемист, и я сделал из него экстракт, который я отдаю на суд читателей.

Рукопись д-ра Ределя.

I.

В 25 лет я был одержим страстью к путешествиям, у меня были хорошие средства, но, что еще важнее, непочатые молодые силы и цветущее здоровье.

Мне удалось найти двух товарищей с такими же вкусами и стремлениями, как и мои.

Мы объездили множество стран, совершая длинные путешествия пешком и подвергаясь иногда страшным опасностям от стихий, хищных зверей и дикарей.

Однажды, бродя в области Скалистых гор, мы заночевали в одной долине, окруженной с трех сторон гигантскими каменистыми стенами.

В долине бежал ручеек и росли какие-то кустарники. Таким образом, мы имели все для лагерной стоянки. Развели костер и зажарили убитую днем дичь. Наевшись, мы легли спать, причем по обыкновению один из нас сторожил, сменяясь с товарищем через каждые три часа.

Моя вахта наступила под утро. Было прохладно, над долиной стоял туман, и я возобновил костер, чтобы согреться.

Легкая дремота то и дело овладевала мною, и я с огромными усилиями боролся с нею. Обыкновенно принято думать, что самое тяжелое дежурство — ночное. Это неправда. Именно утром у здорового человека сон хотя и не так крепок, как с вечера, но, если можно так выразиться, особенно навязчив. Словно липнет что-то к тебе, словно чья-то рука то и дело закрывает глаза и не успеешь оглянуться, как уже находишься во власти легких утренних видений.

В одну из таких минут до моего слуха донеслись странные, стонущие звуки, я быстро очнулся и стал прислушиваться. Кругом царила тишина, и стоны надо было отнести, по-видимому, к сонному обморачиванию.

Чтобы не поддаваться больше дреме, я закурил трубку. Туман начал розоветь, и его плотная пелена под горячими стрелами солнца задымилась, пошла волнами и заклубилась.

Местами уже обозначались просветы. Скоро надо было готовить завтрак.

Вдруг опять раздался стон. Он несся, по-видимому, от истока ручья, и я весь насторожился. Мое охотничье ухо различало хорошо крики и голоса различных животных.

Но теперь в этих странных звуках я не различал ни плаксивого голоса гиены, ни стонов некоторых пород птиц, обманывающих неопытных полным сходством с плачем ребенка.

Стон повторился. Теперь я уловил переливы человеческого голоса. Несомненно, кто-то страдает там, вверху ручья, нуждается в моей помощи.

С порывом молодости я, схватив ружье, бросился бежать вдоль ручья. Туман почти рассеялся, и солнце заглянуло во все закоулки долины.

Стоны усиливались, и я уже не сомневался, что они принадлежат человеку. Я почти добежал до стены, которой заканчивалась долина, но ничего не видел.

Остановившись, чтобы перевести дыхание, я стал внимательно смотреть кругом. Ничего. А стоны, как нарочно, прекратились. Наконец, около одного куста я увидел что-то белое и бросился туда.

Что это? Не продолжаю ли я спать у костра и воображение мое создает чудовищные химеры?

Где найду слова, чтобы описать необычайное существо, судя по ослабевшему голосу, доживавшее последние минуты!

Оно было ростом не более полутора аршина и общим видом напоминало человеческую фигуру. Но вглядываясь ближе, я не мог признать его одной породы со мной.

Оно лежало на спине, и солнце ярко освещало большой белоснежный живот, такого же цвета грудь с довольно неопределенными женскими формами и большое выпятившееся горло, находившееся в постоянном движении. Раскинутые руки и ноги очень походили на человеческие, хотя бедра были гораздо толще и длиннее. Пальцы были очень длинны и соединялись между собой плавательной перепонкой.

Но изумительнее всего была голова. Шея совершенно отсутствовала. Нижняя челюсть была поднята вверх, сильнее, чем если бы мы закинули назад голову. Огромный рот тянулся почти до ушей. Нос маленький, приплюснутый. Но глаза! Я никогда не забуду их страдальческого выражения. Величиною с яблоко, они были темно-синего цвета, и в них выражались, несомненно, и человеческие чувства, и признаки человеческого разума.

Я нагнулся и дотронулся до диковинного существа. Кожа скользкая, влажная, но не холодная, как у гадов, что указывало на внутреннюю животную теплоту.

Не зная, что предпринять, я решил вернуться к товарищам и втроем обсудить это необычайное происшествие.

В это время надо мною вдруг потемнело, послышался взмах могучих крыльев, и на землю опустился громадный горный орел. Он быстро закогтил странное существо, уже не подававшее признаков жизни, и поднялся с ним на воздух.

Растерявшись от неожиданности, я не успел выстрелить, и орел скрылся со своей добычей за зубчатым краем скалы. Надо было спешить в лагерь. Товарищи могли проснуться каждую минуту, и я мысленно уже слышал их брань и воркотню по поводу неприготовленного завтрака.

Но тут внимание мое обратило одно необъяснимое на первый взгляд обстоятельство. Ручей у истоков был так же широк и глубок, как и ниже, а до каменной стены оставалось всего сажень десять.

Я решил исследовать, откуда берется поток воды, и дошел до стены. Здесь сразу все объяснилось.

Внизу стены находилось большое отверстие аркой, из которого вода и устремлялась наружу с довольно значительной силой. Очевидно, подземный ручей пробил себе здесь дорогу на поверхность земли.

II.

Я ничего не сказал товарищам о виденном мною странном существе. Они бы, конечно, не поверили и только посмеялись надо мною. Да и самому мне через два дня все это показалось совершенно невероятным, и я готов был с натяжкой признать, что просто спал у костра и видел необычайный сон, навеянный дикой природой Скалистых гор.

Мы продолжали свое странствование, и на ночь обыкновенно останавливались в одной из многочисленных долин, удивительно похожих друг на друга.

Но через неделю мы набрели на долину гораздо большую, далеко уходящую в глубь гор и раскинувшуюся цветущей поляной с рощицами и небольшим озером.

Все сулило большую охоту, и мы остановились здесь на несколько дней. Даже устроили шалаш из ветвей на берегу озера под сенью трех громадных деревьев.

В два дня мы настреляли столько дичи, что могли бы питаться целых две недели. Имея в виду, что при дальнейшем путешествии нам придется пройти почти бесплодную местность, решено было заняться копчением и вялением.

Я проявил к этому делу очень мало способностей и продолжал бродить по долине.

Однажды я зашел очень далеко и не заметил, как стало темнеть. Возвращаться назад в темную безлунную ночь было трудно, к тому же я порядочно устал.

Я стал отыскивать для ночлега какое-нибудь углубление в скале, но долго ничего не находил.

Стены шли гладким уступом. К концу долины строение горы, однако, значительно изменилось, и я уже готов был остановиться на одной неглубокой пещерке, но там весь пол был засыпан острыми камнями, а расчищать себе ложе было слишком большой работой.

Я пошел дальше и натолкнулся сразу на широкий вход аркой. Войти можно было не сгибаясь. Это был узкий коридор, приведший меня в большую пещеру. Я засветил электрический фонарик, но его света было недостаточно, чтобы разогнать мрак, по-видимому, очень высоких сводов.

Мне пришло в голову, что я здесь внутри могу развести костер и заняться приготовлением убитой утки.

Собрать несколько охапок сухих веток и разжечь большой огонь было делом всего получаса.

Костер осветил гораздо больше пространства, но все же я не мог составить себе понятие об истинных размерах пещеры.

За ужином рассуждал вслух сам с собою и хвастался, что сделал замечательное открытие.

Наверно, эту пещеру назовут моим именем. Пещера Ре-геля! Завтра с товарищами мы произведем подробное исследование и составим описание. Может быть, найдем что-нибудь замечательное.

Я радовался, как дитя, своей находке и заснул среди образов, созданных фантазией. Если бы я знал, что меня ожидает впереди, я бежал бы из этого проклятого места, откуда вернулся поистине чудесным образом!

О том, что наступило утро, я узнал по потоку света, вливавшегося через коридор в пещеру.

Правда, наверху все еще густился мрак, но был освещен пол и противоположная стена.

Пещера оказалась действительно громадной, но составляла, очевидно, лишь часть лабиринта, потому что виднелся вход во второй коридор.

Съев остатки утки и запив горячим чаем, я поспешил к товарищам.

Мы составили настоящий военный совет, на котором было решено запастись в изобилии провизией, наполнить все имеющиеся сосуды водой и произвести полное расследование пещеры.

Для факелов мы нарубили смолистых ветвей. Кроме того, у каждого был электрический фонарь.

На следующий день утром мы углубились в толщу гор и в трепетном ожидании чудес прошли второй коридор. Он привел нас в пещеру меньших размеров, но изумительной красоты, благодаря отложениям известковых солей, сверкавших при свете факелов, как драгоценные камни.

После четырех последовательных зал мы попали в пещеру необъятной величины и, сделав несколько шагов, убедились, что находимся на берегу подземного озера.

— Эх, если бы у нас была лодка! — вырвалось у одного из товарищей.

Пришлось озеро обойти кругом. По дороге мы сделали остановку и плотно поели. Неподвижная гладь озера, освещенная красным пламенем костра, таинственный мрак недр земли, странное эхо наших голосов подействовали на меня удручающе, и, подчиняясь тяжелому предчувствию, я стал звать товарищей и предложил им дальнейшее расследование отложить на следующий день.

Мое предложение было встречено смехом и упреками в трусости, мы пошли дальше. Большая арка указала нам путь в неизвестное.

Коридор был очень высок, но вскоре он раздвоился, и мы остановились в недоумении на распутье.

Что предпринять? Какого направления держаться?

Мне пришла несчастная мысль разделиться. Бросили жребий, и мне досталось идти одному. Мы сердечно попрощались, разделили провизию и запасы воды и бодро двинулись: я — по правому коридору, они — по левому…

Больше мы не видели никогда друг друга в жизни!

III.

Через четыре часа мы должны были вернуться к распутью.

Я быстро справился со своей задачей.

Правый коридор привел меня в пещеру, из которой, по-видимому, не было другого выхода. Весь пол был усеян костями огромных допотопных животных. Я тогда был слаб по палеонтологии, но теперь могу с уверенностью сказать, что это были скелеты гигантских ящеров.

Осмотр занял все-таки много времени.

Прошло с лишком четыре часа.

Товарищи, верно, меня ждут.

Но никого не было. Я просидел часа полтора, нервно куря трубку, но они все не показывались. Дело становилось серьезным. Я пробовал кричать. Выстрелил из револьвера. Звуки с страшным грохотом, отражаясь тысячу раз, понеслись вглубь.

Все смолкло.

Наконец ожидание стало невыносимым, и я решил пойти навстречу товарищам. Левый коридор сначала ничем не отличался от правого, и я шел, тревожно вглядываясь в темноту, едва освещаемую маленьким фонарем. Факелы все догорели.

Сколько времени я шел так?

Вероятно, не менее двух часов. Часы мои остановились, но я сужу по страшной усталости, которую испытывал.

Краткий отдых не дал мне облегчения.

Воздух был пропитан сыростью, и температура его была не меньше 25° по Цельсию. Это напоминало атмосферу оранжереи.

Я решил вернуться.

И опять шел долго-долго, до полного изнеможения сил.

Казалось, я должен был достигнуть распутья, но коридор тянулся все по-прежнему то по прямой линии, то изгибаясь вправо и влево. Воздух становился все жарче и душнее.

Наконец, я понял, что заблудился. Жестокое отчаяние овладело мною. Я плакал, бился головою о стену, кричал до хрипоты и зачем-то стрелял…

Несколько часов провел я в беспамятстве, а очнувшись, поддержал свои силы едою и выпил последнюю воду. Необходимо было искать выход. Жажда вскоре начала томить меня…

Были минуты, когда я готов был застрелиться. Я уже приставлял револьвер к виску, но жажда жизни каждый раз побеждала.

Наконец, я упал, и мне казалось, что сейчас наступит смерть…

Странный шум, напоминавший морской прибой, долетел до моего уха. Все же это было что-то новое, и я употребил последние силы, чтобы встать и идти.

Коридор круто заворачивал влево.

Шум усилился, но нечто другое заставило меня радостно вскрикнуть. Впереди через небольшое отверстие виднелся свет, и лица моего коснулась легкая струя воздушного тока.

Я побежал, спотыкаясь о груду камней, добрался до отверстия, заглянул и весь замер от изумления.

Это было окошко в другой мир, который еще никогда не отражался в глазах человека.

Я увидел обширное море, по которому ходили волны, разбиваясь о берег.

Вверху клубились густые облака. Освещение было желтовато-красное, так же, как бывает иногда у нас при закате солнца.

Справа чернел высокий лес.

Я решил во что бы то ни стало выбраться наружу. Один вид воды приводил меня в безумие. Раскидать камни, увеличить отверстие было бы нетрудно, но я страшно ослаб и только силой воли победил все затруднения.

Вылезши, я бросился к морю. Вода оказалась горько-соленой. Я разделся и выкупался, что сразу меня освежило, и поспешил к лесу, где надеялся найти какую-нибудь пищу.

Вид растительности привел меня в новое изумление. Я видел такие деревья только на картинах. Гигантские папоротники и хвощи, внизу лишаи, мхи, грибы, все в преувеличенных, сказочных размерах. Я видел улитку, длиною около аршина, и жука ростом с сенбернарскую собаку. Громадные черви, которых я сначала принял за змей, ползали в гнили и сырости леса.

Мучимый голодом и жаждой, я попробовал есть молодые побеги хвощей. Большинство имело водянистый вкус, но я напал и на мучнистые, сладковатые, которыми мог утишить терзания желудка.

Я старался не удаляться от моря и держался в виду его. Сильный шум заставил меня оглянуться на водную гладь. Там вспенилась волна, и из нее показалась отвратительная, чудовищная голова.

Она поднялась на длинной шее, изогнулась в форме лебединой и вдруг поднялась высоко вверх. Казалось, поднялся целый столб, увенчанный головой крокодила.

Голова метнулась и схватила одну из больших птиц, стаей носившихся над морем. Послышался лязг челюстей, птица исчезла в пасти, а чудовище успело схватить уже другую. Остальные разлетелись с пронзительным криком, а голова вновь опустилась в морскую бездну.

Я продолжал путь.

Судьба столкнула меня с другим чудовищем.

Этого я знал по учебнику геологии. Оно принадлежало к сухопутным ящерам и шло, ломая на пути деревья гигантской тушей и волоча за собою длинный хвост. Маленькая сравнительно голова и тонкая шея совершенно не соответствовали грузному туловищу. Чудовище срывало побеги с деревьев побеги и пожирало их. Оно мирно паслось, как пасутся наши коровы.

Я все же поспешил уйти подальше.

Дорогу мне пересекла довольно широкая речка. Вода в ней оказалась превосходного качества, и я совершенно утолил жажду.

Переплыть речку я не решился и пошел вдоль ее берега.

Она вскоре расширилась, образуя большую заводь.

Удивительные звуки заставили меня остановиться и прислушаться.

Из кустов слышался целый хор голосов, не лишенный некоторой стройности.

— А-а-а-а-а… у-у-у-у… И потом резко:

— Э-э-э-э-э-э!

Я пробрался через гигантские мхи и заглянул, старательно прячась сам.

Мне представился большой залив, по-видимому, неглубокий, так как местами со дна поднимались моховые кочки и сама вода заросла высокими травами.

Повсюду на берегу, на кочках, наполовину высунувшись из воды, сидели огромные лягушки. Некоторые достигали высоты двух аршин. Все они были увлечены концертом, и их белые горла находились в постоянном движении.

Я невольно вспомнил о странном существе, выброшенном ручьем в долине. Но то гораздо более походило на человека, эти же отличались от лягушек только большим ростом.

Вскоре я разобрался в звуках и понял, что это к этому грубому хору примешивается другой, более нежный, несущийся с правой стороны залива.

Осторожно пробираясь по берегу под защитой мхов, я наконец нашел и вторую группу артистов.

Эти сидели на берегу около целого городка хижинок, грубо слепленных из ветвей и грязи.

Я сразу узнал странные существа, одно из которых унес на моих глазах орел Скалистых гор.

Люди, похожие на лягушек, или лягушки, похожие на людей.

Сидели они так же, как и настоящие земноводные, с согнутыми под острым углом ногами, между которыми помещались передние конечности.

Но ходили на двух ногах. Ходили тяжело, грузно, часто падая и переходя в лягушечьи прыжки. Их пение напоминало человеческий голос и было мелодично и заунывно, хотя основной мотив остался тот же…

Я не нахожу этих существ безобразными. У них такие прекрасные синие глаза, такое детское, жалобное выражение глаз.

За два дня, проведенных мною около залива, я имел возможность наблюдать этот странный народ. Их нравы произвели на меня самое лучшее впечатление. Они никогда не не дерутся, не обманывают друг друга и очень любят детей, маленьких, смешных человеко-лягушат.

Старики и старухи отличаются огромными отвисшими животами, не в состоянии ходить на двух ногах.

По-видимому, эти существа не лишены дара слова и обмениваются друг с другом особыми разнообразными звуками, состоящими почти из одних гласных.

Я заметил также, что лягушкоподобные относятся с долей презрения к настоящим лягушкам и не входят с ними в общение, держась отдельно.

Люди-лягушки нуждаются в частом купаньи и, говоря по совести, плавая в воде, мало отличаются от настоящих лягушек.

Я видел их общественное собрание.

Да, несомненно, они обсуждали совместно общие вопросы. Рассаживаются на берегу. Один, старейший, мурлыкает особым образом, другие слушают внимательно. Потом начинают отвечать, иногда в одиночку, иногда хором.

В одно из таких собраний случилось ужасное несчастье. Налетела стая огромных птиц, в раскрытых клювах которых виднелись ряды острых зубов.

Все бросились к землянкам, но птицы успели унести троих взрослых и нескольких детей.

Когда хищники улетели, народ вышел опять на берег и затянул жалобную песню:

— А-а-а-а-а…

Скорбный стон окончился душу раздирающей трелью, и мне показалось, что эти существа способны плакать. Они утирали лапками свои прекрасные синие глаза.

Я крайне жалею, что не мог подробнее наблюдать жизнь и обычаи людей-лягушек. На третий день я углубился в лес в поисках пищи, устал и решил выкупаться в каком-то ручье.

Но едва я опустился в прохладные воды, меня подхватило и понесло стремительное течение. Я боролся изо всех сил, но пенистый поток увлекал меня все дальше, ударил о камень, и я потерял сознание.

Очнулся я на берегу ручья, протекавшего по долине.

Совершенно без одежды, оружия и припасов, я едва не погиб, но, к счастью, меня спасла партия промышленных охотников за козами.

Я не смею делать каких-либо выводов из того, что видел, но иногда мне приходит в голову, что человек был счастливее, когда был лягушкой…

Передо мной на короткий миг открылся мир прошлого, и занавес вечности опустился вновь над тем, чего, быть может, не должен видеть человеческий глаз.

Василий Ян. Загадка озера Кара-Нор.

Иллюстрации Б. Шварца.

От редакции.

Урянхаем раньше называлась плодородная долина в верховьях Енисея, замкнутая с севера Саянскими горами, с юга — хребтом Таннуола, за которым начинается Монголия. Теперь Урянхай является независимой Народной Республикой Танна-Тува. Население республики — около 100 000 человек, из них большая часть танна-тувинцы, иначе называемые «сойоты» или «урянхи», и около 18 000 русских переселенцев. Танна-тувинцы — тюркского происхождения, говорят на языке, близком киргизскому и татарскому. Они носят одежду, заимствованную у монголов, и китайские косы, причем до Революции были в религиозном подчинении у невежественных буддистских монахов-лам, совершенно не заботившихся о просвещении народа. Коренные реформы при новом строе должны вызвать быстрый расцвет юной республики.

Нижеследующий рассказ написан автором со слов партизан, вернувшихся из Монголии после боя с белыми на Улясутайской дороге в 1921 году. Желательно, чтобы лица, бывавшие в том районе, помогли разгадать описанное в рассказе странное явление и выяснить, имеет ли оно под собой какую-нибудь реальную почву.

I. У партизанского костра.

Под деревьями на берегу Енисея горело несколько костров. Вспышки красного пламени озаряли обветренные лица, желтые полушубки, шапки с наушниками. Блестки играли на темных дулах ружей. Партизаны пили баданный чай, пересмеивались, чинили сбрую и одежду. В нескольких шагах от костров было уже темно. Там стремительно неслась бурная и мрачная река.

— Эй, гвозди! — хриплый голос покрыл шум разговоров. — Укладывайся на боковую. Парома, видно, не дождаться. Завтра чуть свет начнем плавить коней.

— Ладно, Турков, дай уздечку справлю. Коли она не выдюжит — коня потеряю.

Из-под лохматой папахи торчал непослушный белокурый завиток. Молодое лицо Кадошникова склонилось над сыромятными ремнями. Ловко работало шило, всучивалась дратва.

Рядом с ним на черном изогнутом корне корявого тополя сидела синяя монгольская шуба. На широкой груди, расшитой черным плисом, распласталась рыжая борода. В голубых глазах прыгали искры костра. Заскорузлая пятерня доставала из розового ситцевого мешка сухарные крошки, сыпала в деревянную миску, поливая мутным чаем из прокоптелого жестяного чайника. Огонь костра и тихая ночь располагали к мечтательности.

— Ядреная страна наш Урянхай! — говорил, расчесывая пальцами бороду, Колесников. — Сколько землицы и какого только зверя здесь нет. Какая птица! А рыбы всякой в Енисее сколько хошь.

— Только достань сперва ее, — буркнул мрачно парень, не отрываясь от уздечки.

— И достану! Все крестьянин могит достать, надо только, чтобы смекалка была в черепушке.

— А вот достань рыбу из нашего озера Джагатай1, если рыба-то сверху вниз ушла.

— Поглубже невод спустить, дно зачерпнуть…

— А если у нашего озера дна нет?

— Дна нет? А на чем вода держится?

— У нашего озера подземный ход под хребтом Таннуолой к другому озеру, что в Монголии. Говорят урянхи, что рыба кочует из того озера в это и назад. Буря подымется, воду всколыхнет, рыба к берегу всплывает, мы ее тогда неводами и подтягиваем. А дна у озера нет, сколько ни спускали мы бечеву с камнем, никак не достает, и кто-то вроде как перетирает бечеву. Вроде как зубом.

— Это ты, паря, брешешь. Кто же это бечеву будет в озере перетирать? Поди, цепляется за дно.

Кадошников поднял ремни в руках, потянул их, зацепив ногой в мягком бродне, и взглянул на рыжего:

— А ты не слыхал про черного гада, что сидит в монгольском озере?

Колесников закатил глаза к небу, показав белки, и помотал головой.

— Это, поди, тоже брехня.

— Спроси Хаджимукова. Своими зенками он видел. Вот он. Эй, Хаджимуков!

У соседнего костра стоял высокий партизан, весь зашитый в бараньи шкуры. За спиной болталась винтовка с подогнутой сошкой.

— А ежели он видел, почему не притащил на аркане? Крестьянин все должен использовать. Коли увидел черного гада, взял бы его живьем и послал в Москву. Пусть видят, какие звери в Урянхайском краю водятся.

— Такого подлого гада в Москве кормить не станут. Перетопить его на сало, красноармейцам сапоги мазать.

Хаджимуков подошел; глаза раскосы, скулы выдаются, борода жесткая, что из конской гривы — татарин.

— Что, брат, Кадка рябая? В дорогу ехать, так шорничаешь?

— Коня мне Турков такого монгольца дал, что узда сразу надвое. А завтра его надо через Енисей переплавить.

— Поди, утопишь. Чего меня кликал?

— Садись, Хаджимука. Колесников не верит, что ты гада видел, говорит: «брешет косоглазый».

— Я-то не видел? А это что? — и Хаджимуков сунул к носу Колесникова нагайку. К деревянной ручке был прикреплен четырехгранный ремень толщиной в палец.

Колесников взял нагайку, пощупал ремень пальцами, попробовал на зуб. Кадошников тоже впился глазами и ткнул ремень шилом.

— Это от какого же зверя будет? Неужто от гада?

— Сказал — от гада! Это только от сосунка евонного. А с самого гада шкуры не снять, если и всех наших шорников сгомонить.

— А и врешь ты! Все вы, абаканские татары, путаники! — рассердился Колесников.

— Садись, садись! Не серчай! Расскажи толком, — Кадошников схватил за полу владельца диковинной нагайки. — Садись, на, кури! — он сунул ему кисет с табаком.

Хаджимуков, чувствуя, что достаточно убедил партизан, сел к костру и набил табаком длинную самодельную трубку из кизилового сучка.

II. За Монгольский хребет.

— Помните, прошлым летом, когда отряд Бакича наступал из Монголии, прискакал, как вот и сейчас, гонец от Туркова и взгомонил всех партизан собираться на белобандитов. «Торопитесь, — говорит. — А то перевалит он хребет, бои пойдут на наших хлебах, поселки сожгут. Какая нам корысть! Надо их ухватить, пока они в Монголии, по дороге к нам наступают». Мы, конечно, на коней, у кого коня не было, отобрали у старожилов — и марш маршем под хребет. Дальше дорога на Улясутай2 торная, поди, каждый из нас туда пробирался. Командиром избрали Кочетова3. Он не повел по прямой дороге. «Это, — говорит, зря сунемся им в лоб. Расшибемся об их пулеметы». А повел он наших парней по-за сопками, сойотскими тропами. Главная сила пошла слева от дороги, а нас, человек с десяток, Кочетов послал справа, пошарить по сопкам, не злоумышляет ли Бакич ту же обходную уловку. Вот тут-то и начался наш переплет.

Наш десяток ехал не скопом, а разбился по тропам. Мне с Бабкиным Васькой пришлось переваливать через гору Сары-яш. Сперва мы ехали по ущельям, между отрогами, что чащей поросли. Потом стали подниматься голым таскылом4. Там дорога стала идти бомами5 по-над обрывами. Внизу сажень6 на десять поблескивает ручей. А кругом него болото, мшаники, буреломом завалено — самое медвежье место. Переезжать через такие ручьи — самое последнее дело: лошади вязнут по брюхо. Мы и подались кверху, к вершинам, где пошли кедрачи. А троп много, потому зверья уйма, всюду видны следы. То вдавилась медвежья треугольная пятка, то кусты объедены — лось проходил, то промелькнет между деревьями желтый бок маралухи.

Повременить бы там, мы бы без охоты не вернулись. Но нас общество послало, мы торопим коней, вздымаемся в гору и наконец видим монгольское «обо»: камней много навалено кучей, хворост сверху, и цветные тряпочки понавешаны на ветках. Это монголы и сойоты, как дойдут до самой вершины хребта, камень на «обо» подкидывают — подарок ихнему богу, что гору стережет.

Мы обрадовались, что добрались до перевала. Сошли с коней, табачок раскуриваем, а Шарик мой лай поднял в кустах. Увязался Шарик со мной от самого дома. Как видит, что винтовку беру, ничем его не удержишь. Я с ним завсегда белковать ходил. Лает Шарик, заливается. Думаю: будь ты неладен! Кто там в кустах хоронится?

Только подумал, выходят из кустов три сойота. Два бедных, шубы на них рваные, винтовки самодельные, кремневые на вилках. А один похозяйственнее, шуба крыта синей талембой7 и обшита бархатом, на голове шапка с плисовыми отворотами. А винтовка в руках настоящая аглицкая. Мы ничего, честь честью поздоровкались:

— Мен-ду!

— Мен-ду!

Табаком их угостили. Сели они рядком, посмотрели мы ихнюю аглицкую винтовку, а они наши. Объяснили сперва, что охотятся на горных козлов — дзеренов, а потом признались, что ихний начальник — «нойон» — послал этот перевал сторожить — пойдут ли на Урянхай белые или кто другой — и донести.

Мы им тут набрехали, что нас дюже много, что за нами сотни три партизан подтягиваются, и просим растолковать нам дальше дорогу. Тут они нам все и выложили.

— На Монгольской стороне, — говорят, — за хребтом Таннуолой идут щеки, глубокие да узкие, с трясинным дном, где конь наверняка утопнет. Потому надо идти по хребтинам. Из этих щек сбегают ручьи в большую речку Тэс, вьется она, как уж между скалами, и вливается в большое озеро — Упса-Нор. Вокруг озера собралось много монголов с баранами, быками и верблюдами. Пришли и урянхи. Там и аулы их, где они помаленьку хлеб подсевают: просо, ячмень, а также арбузы и мак для курева. Не доходя до Упсы-Нора, повыше к хребтам, тоже есть озеро, но помельче. Раньше около тех озер монголы и урянхи стояли, но только все враз оттуда разбежались.

— А почему, — спрашиваю я, — разбежались?

— А потому, — говорят, — что там в одном озере большой гад завелся, никто его убить не может: уж больно гад хитер, умнее человека. Все из воды видит, высматривает, а на берег не лезет. Если бараны или телята пойдут на водопой, гад схватит за ногу или за морду и утащит под воду. А озеро называется Кара-Нор — Черное озеро, и дна в нем нет, трубой уходит неведомо куда под хребет.

Тут мы с Бабкиным переглянулись и подмигиваем. Васька и говорит:

— Вот бы, паря, нам к этой Карьей норе попасть и гада взять на мушку.

Я тоже говорю, что медведей я без счету бивал, рысей, лосей, марала, а про гада водяного никто у нас и не слыхивал. То-то будет разговоров по всему Урянхаю и Абаканской степи8, что мы гада подшибли. Тогда сразу собьем славу нашим охотникам — Турову, и Нагибину, и самому Цедрику9.

Расспросили мы еще сойотов, как до Кара-Нора добраться, отдали они нам от доброго сердца окорок козла, на огне подкопченный, и тронулись мы с Бабкиным дальше. Тут нас взяло сомнение: зачем сойоты сидели на перевале, не подосланы ли белыми следить за тропами? Бабкин и говорит:

— Меня не то беспокоит, а не посылают ли они нас нароком на Карью нору, потому что там, может, этот самый отряд Бакича засел? Оттого-то монголы во все стороны и разбежались, потому Бакич самый гад и есть, а на озере никакого гада и нет.

Все же мы решили ехать на озеро Кара-Нор, — у сойот тоже, поди, совесть человеческая, к тому же ребята артельные, козлятины нам дали по-хорошему.

III. Озеро, от которого все убегают.

Дня через два мы озеро нашли. Как урянхи говорили: длинное, километров на восемь, вначале узкое, а посередине шириной километра на два. На высоких берегах — осина, березняк и кусты. Один край берега чистый, засыпан мелкой галькой, хорошо с него скотину поить. Мы еще издалека, как его завидели, коней за горой в лощинке к деревьям привязали, меж кустами хоронимся, ползем, скрадываем, как зверя.

Тихо на озере. Малость рябит от ветерка. Вода черная, блестящая, что смола. Шарика на ремне держу, и он чего-то смекает, уши насторожил, не рвется, а глядит вперед и носом поводит — дух, что ли, чует какой. Подобрались ближе. Никого, все тихо. Утки пролетели над озером, снизились, да будто их шибануло, опять поднялись и дальше перелетели. Сели, головки подняли, вертят по сторонам. Видно, что-то их тревожит.

Бабкин меня подталкивает: гляди, значит, в оба, чего-то на озере есть! А чего — не видать. Мы на высоком берегу в кустах, а озеро под нами, как в миске. Кругом сопки, на них листвяк, рябина, елки. А в монгольскую сторону сопки снижаются и далеко, километров за двадцать, опять высокие хребты с таскылами. Те горы Кукэй прозываются, высоченные, и на них снег под солнцем блестит.

Тут мы видим, будто кто-то в малиннике на том берегу ширеперится. Ветки шатаются, а кто — не понять. Бурый бок виден — то ли медведь, то ли бык. Я бы его снял в два счета, да не к чему раньше времени тревогу подымать. Потом кусты затихли, видно зверь отошел подальше.

Подождали мы маленько, поползли вдоль берега. Видим — поляна, мелким щебнем и кругляком усыпана. За ней откос, на нем сосны и под деревьями избенка, низкая, вся в землю ушла, только крыша высунулась, из бревен связанная. Окошечко в четверть, чтобы зверь не влез, а винтовку оттуда высунуть.

Смотрим: не выйдет ли кто? И вот из избы вылезает на кукорках баба в синей монгольской рубахе. Дверь, видно, тоже махонькая, в шубе и не пролезть. Вскочила она, в одной руке туесок берестяной, а в другой топор. Спустилась по откосу, побежала к ручью, зачерпнула туеском и бегом назад, кругом оглядывается. Вползла опять на кукорках в сруб и дверкой хлопнула.

Бабкин мне шепчет на ухо, сам позеленел и глазами косит:

— Верно, здесь медведи табунами ходят, коли баба так в избе прячется и по воду с топором ходит. Кабы зверь наших коней не задрал. Давай шить с этого места!

— А ты, что ли, медведей не видал? — говорю. — Сами, кажись, своей охотой сюда зашли. А коли баба здесь, значит и мужик имеется — без него одна баба жить побоится.

Повременили малость, поползли дальше. Стали петлять, задумали избенку обойти и к тому месту выйти, где в кустах зверь ширеперился. Большой круг мы дали и вышли опять к озеру. Тихое, гладкое, ничего на нем не приметно. Залегли в кустах, малину и белую смородину подъедаем. Глядим: человек спускается между валунов, и совсем голый. Спекло его на монгольском солнце, так что бурый стал, как аржаной каравай. А волосы на голове стоят копной, что у туранского10 попа, и борода в лохмах до пояса. Совсем одичал человек. На плече тащит пеструю кабаргу11 удавленную. Подошел близко к воде, поднял высоко кабаргу, покликал: «менду, менду» и бросил в воду. Тут по озеру волна пошла, точно большая рыба стаей пронеслась.

В это время около нас выскочили две здоровые собаки, шерсть в клочьях, и напустились на нас. Храпят, давятся, а подойти боятся.

IV. Одичавший старатель.

Голый человек насторожился и бросился бегом к нам. В руке у него, видим, топор-колун на длинной рукоятке. Я встаю и иду открыто к нему, чего мне бояться: у нас винтовки, а у него топор. А он как увидел меня, взбеленился и начал крыть почем зря:

— Чего вы сюда пришли, острожники?! Здесь места меченые, застолбованные. Монгольские управители мне документ выдали. Убирайтесь отсюда, а то я на вас моих гадов спущу, они вам глотки перегрызут.

Смотрю я на него, дивлюсь, а он прыгает на камне, топором машет, кричит, слова сказать не дает. Вся морда шерстью заросла, только серые гляделки словно проколоть хотят. И думаю я: где я рыжую башку раньше видел? Говорю ему:

— Карлушка Миллер, немецкая душа, не ты ли это? Как сюда попал?

Остановился он меня честить, разглядывает, а все поднятый топор держит.

— А ты кто такой? И откуда меня знаешь? А тебе я не Карлушка, а Карл Федорович Миллер.

— Неужто забыл, Карлушка Федоровна, как мы с тобой на речке Подпорожной12 золотишко мыли и ничего не намыли, а последнее, что имели, проели?

— Теперь я вас припоминаю, камрад Хаджимуков. Мы в самом деле на Подпорожней золото мыли, и даже, как честный человек скажу, что я вам остался должен за полфунта пороха и сто пистонов. Только если вы пришли долг спрашивать, то пороха здесь ближе, как в Улясутае, не достать. А если хотите золотишком промышлять, так милости просим — откатывайте на другие озера, а здесь все позанято, и я никого не пущу.

— Полно дурака валять, Карлушка! Мы к тебе с доброй душой пришли, никакого мне долга не надо. Ты только расскажи толком, какие здесь кругом люди живут, показываются ли белые и далеко ли монголы?

— Ничего я ни про кого не знаю, — говорит. — Я человеконенавистник. Живу один вместе с солнцем, лесом и озером, и очень рад, что не встречаю ни одной человеческой рожи. Люди всегда меня обманывали. Как только найду я где золотую жилу, налетят все, как галки, меня оттеснят, нажиться им поскорее надо. Оттого я и ушел от них в дикие места. До свиданья!

— Постой, Карлушка, — говорю, — ведь мы с тобой приятели были, калачи вместе ломали. И хотя ты гостей принять не хочешь, а все же мы против тебя ничего не имеем и вертаем назад. Только ты скажи нам последнее слово: правда ли, что в этом озере гад живет и баранов за морду таскает?

— Здесь обитает животное, очень древнее, в других местах его больше нет, иштызаврус называется. Других людей и зверей, это верно, он хватает, а мы с ним дружны. Если бы не он, сюда бы народу прикочевало сколько, и меня бы отсюда опять вытеснили. А я этого гада подкармливаю и через два дня в третий приношу ему кабаргу или другую дохлятину. Для того я в тайге засеки13 навалил и петли в проходах повесил.

— Значит, — говорю, — коли ты это животное кормить не будешь, оно тебя съест?

— И вас съест, камрад Хаджимуков, если вы в озере купаться вздумаете. Я очень извиняюсь, что больше не могу разговаривать с вами, потому я человеконенавистник.

— Не крути, Карлушка, не всех же ты ненавидишь. Там, в срубе, не твою ли жену мы видели, монголку?

— Как вы могли подглядывать в чужой дом? Фуй, как вам не стыдно! Больше я с вами не разговариваю. До свиданья. Смотрите: если только вы будете близко подходить к моему дому, я буду стрелять картечью. — Кликнул Карлушка своих собак и побежал в кусты, волоса по ветру треплются. Овчарки кинулись за ним, и все стихло.

Колесников ударил ладонями по коленям, прервал рассказ Хаджимукова:

— Дивные дела! Чего только не бывает! А я ведь Карлушку хорошо знаю. Далеко же он от нас подался! Я его давно заприметил, еще когда он на Усу на Золотой речке золото мыл. Чудной был немец, вроде у него ум за разум зацепился. В круглой соломенной шляпе ходил, сам ее из камыша сплел. Ученый человек был, — гимназию, говорит, в Риге кончил, латынские слова знал и занятно рассказывал про всякие камни, зверей и звезды. Слух ходил, будто он на родине тещу убил самоваром, — очень она ему досаждала, в семейные дела мешалась. Его на каторгу сослали, и он с другими острожниками строил Усинскую дорогу14. Оттуда через тайгу к нам в Урянхай прибежал спасаться. Все хвалился, что найдет главную золотую жилу, с которой золотой песок смывается. Возле него и жались разные старатели, думали от него поживиться. А теперь, поди ж ты, в Монголии, у Карьей норы объявился. Не иначе как там золотую жилу раскопал… Ну, Хаджимука, валяй дальше! Что еще с вами было?..

V. Глаз в воде.

— Поговорили это мы с Бабкиным, — продолжал Хаджимуков, — чего же дальше делать? Озеро как озеро, ничего в нем не видать. Купаться в озеро пойти — боязно. Может, и впрямь в нем гад ползает и за ноги в воду стащит. Пошли мы малость дальше берегом и увидали около воды большие камни-кругляки. Тут мы осмелели и спустили лайку, чтобы кругом пошарила. Шарик встряхнулся, завертел рыжей метелкой и забегал по берегу, камни обнюхивает. Потом спрыгнул к самой воде и стал лаять.

— Зря спустили его, — ворчит Бабкин.

Стали мы подзывать к себе Шарика, но тот заливается, тявкает как на лисью нору, лезет в воду, а шерсть вздыбилась, и зубы оскалил.

Вдруг выбросилась из воды лошадиная морда с острыми щучьими зубами, вытянулась кверху на зеленой гусиной шее, изогнулась да как схватит Шарика за спину. Взлетел Шарик на воздух, трепыхнул лапами, взвизгнул в последний раз и шлепнулся в воду. Покатились во все стороны светлые круги, а Шарика мы больше так и не видели.

Посмотрели мы с Бабкиным друг на дружку.

— Что же это такое? — говорю.

— Самый этот гад и был. Чего зевал? Надо было палить. Теперь твоему Шарику каюк! Уйдем-ка отсюда подобру-поздорову.

— Нет, — говорю, — шалишь! Партизан, да чтобы гада испугался? Не может этого быть: Колчака мы свалили, Унгерна колотим, Бакича ловим, — нет, так я не уйду! Давай-ка приляжем за камень.

Положили мы винты перед собой и стали следить за озером. А солнце уже садилось за елки, скоро и заворачивать надо.

И замечаю я на воде глаз — большой, темный, навыкате, как у вола. Лежит глаз на темной воде и смотрит на меня сторожко так да умно. Потом серое веко затянуло глаз, он опять открылся, прищурился и передвинулся поближе.

— Гляди, черная точка на воде, — шепнул я Бабкину.

— Где, где? — всполошился он.

Стал я наводить винтовку на глаз, а Бабкин уже заметил и шепчет:

— Постой, мы ему другую штучку покажем.

Отцепил он с пояса гранату, наставил ее и спустился ниже к воде. Тихо, чтобы не вспугнуть, поднял гранату и бросил ее в темный глаз.

Граната на тихом озере взорвалась, точно чебултыхнулось на нас самое небо. Гром пошел, и во всех горах застукало. Вода забурлила, выкинулись зеленые лапы, захлопали, пену взбивают. Круглое брюхо, пегое с бурыми подпалинами, выпучилось над водой, перевернулось. Показалась злобная морда, нос разодран, весь в крови, на макушке петуший зеленый гребень. Колесом покатился гад по озеру, волны будоражит, длинный зубчатый хвост подбрасывает. Потом скрылся под воду, еще раз показался, хлестнул хвостом и нырнул в последний раз.

— А если в озере еще такие звери остались? — говорит Бабкин. — И он поплыл на дно звать себе на подмогу? Давай-ка сматываться отсюда к лешему.

Думаю: время к вечеру, пока доберемся до лошадей — совсем стемнеет. Быстро пошли знакомой дорогой. Кони на своем месте. Развели огонь. Ночью не спалось. С озера шел какой-то рев. То ли гад кричал, то ли Карлушка по своем дружке панихиду служил, али медведь ревел, — кто разберет, что в тайге слышится.

Хаджимуков замолчал, набивая трубку табаком. Партизаны наблюдали за ним, ожидая продолжения рассказа.

— Ну, и дальше что? — спросил Колесников.

— Мы к озеру больше не вертались. Проехали кружным путем к реке Тэсу, встретили там юрты монголов. Они нам поведали все, что знали про белых, и я с Бабкиным через несколько дней стрелись с нашей главной партизанской силой на Улясутайском тракте. Ребята ехали уже с песнями, — они навалились врасплох на белобандитов, когда те стояли лагерем и не снилось им, что с сопок и сбоку и сзади начнется стрельба. Посадили они на автомобили своих барынь — и ходу назад, в Монголию. Все, кто мог, — и на конях и пешие бежали, побросав лагерь. Большую добычу мы забрали: и палатки, и оружие, пулеметы, серебро…

Колесников, прищуря недоверчивые глаза, прервал Хаджимукова:

— Это мы знаем, слышали, да и многие сами участвовали. А вот что мне сумлительно. Ты вот сказывал, что плетка твоя из сосунка гада. Где же ты ее подобрал?

— Где? Мне Карлушка ее подарил. Утром ведь он разыскал нас на другой день — нюх у него стал звериный. «От лошадей, — говорит, — дух я почуял». И пришел он к нам в портках и соломенной шляпе. Принес он мне эту нагайку и объясняет: «За порох и пистоны, что я должен остался, я вам, камрад, такую плетку дарю, какой во всех Европах ни у кого нет. У этого иштызавруса сосунок был, молоком его кормился. Подох он, и к берегу его ветром прибило. Я из шкуры его ремней накроил, петель наделал, чтобы в засеках кабаргу ловить. Так матка все приплывала, в сосунка носом тычет и мычит, — думала, что очнется. А потом волки мясо объели, одни кости остались. Я с того места подальше перебрался и тот сруб сложил, где вы мою супругу-монголку видели».

Последние огни облизывали раскаленные вишневые угли. Черная ночь все затягивала своей бархатной полой. Партизаны подбросили в костер хворосту и стали укладываться. Становилось холодно, и в оранжевом свете вспыхнувших сучьев было видно, как нагольные полушубки и приклады ружей покрылись матовым налетом серебристого инея.

Колесников бормотал:

— И чего только немцу с голодухи не придет на ум. Сперва обезьяну выдумал, а теперь, поди ты, с гадом подружился. Не зря говорят: немец без уловки и с лавки не свалится!..

Комментарии.

Произведения, включенные в книгу, публикуются по оригинальным изданиям с исправлением очевидных опечаток; за некоторыми исключениями, сохранены особенности орфографии и пунктуации.

М. Редклиф. Охранитель долины.

Впервые на русском яз.: Мир приключений, 1912, № 12.

Деремп. Белые дьяволы.

Впервые на русском яз.: Огонек, 1908, № 7. Видимо, перевод с франц. либо стилизация под таковой.

С. 24. …Центральную школу — Имеется в виду Центральная школа искусств и промышленности в Париже, учебное заведение университетского уровня для подготовки инженеров, основанное в 1829 г.

С. 25. …Сантос Дюмон — А. Сантос-Дюмон (1873–1932), пионер авиации, уроженец Бразилии, живший во Франции. В 1989–1905 гг. разработал и построил управляемый воздушный шар, а также множество дирижаблей. В 1906 г. совершил первый в Европе публичный полет на аэроплане 14-bis собственной конструкции; разработал моноплан «Демуазель» и внес ряд важных нововведений в конструкцию самолета.

С. 26. …химерическую затею Андрэ — Шведский воздухоплаватель С. А. Андре (1854–1897) намеревался в 1897 г., стартовав со Шпицбергена, пролететь на воздушном шаре над Северным полюсом. Его воздушный шар «Орел» быстро потерял водород и разбился во льдах через два дня после вылета. Как выяснилось впоследствии, Андре и два его молодых спутника погибли на о. Белом в Шпицбергенском архипелаге; последний лагерь экспедиции был случайно обнаружен лишь в 1930 г.

С. 32. …крайнего пункта, до которого дошел Нансен — Во время марша к полюсу в 1895 г. норвежский полярный исследователь Ф. Нансен (1861–1930) и его спутник Я. Йохансен были вынуждены повернуть назад, находясь примерно в 400 км. от цели.

Уильям Л. Олден. Недостающее звено.

Впервые под назв. «Found by the Missing Link», The Saturday Evening Post, 1903, 2 May. Также в The Harmsworth London Magazine, 1902, Vol. 8, February-July. На русском яз. впервые: Нива, 1906, №№ 29–30 под именем В. Ольден.

Уильям Л. Олден (1837–1908) — американский журналист, юморист, писатель, дипломат. В 1860–1866 гг. занимался юридической практикой, затем переключился на журналистику, писал для различных журналов, был сотрудником редакции и колумнистом «Нью-Йорк Таймс». В 1885–1890 гг. консул США в Риме, позднее жил в Париже и Лондоне. Известен также как энтузиаст гребли на каноэ и основатель первого соответствующего спортивного клуба в США. Сочинения Олдена пользовались в свое время большим успехом, в частности, его высоко ценил М. Твен.

C. 63. …tete-a-tete — уединение вдвоем, свидание (франц.).

Сергей Семенов. Тайна ископаемого черепа Впервые: Мир приключений, 1927, № 7.

С. 70. …Homo primigenius'a — «Человека первобытного» (лат.). Это наименование с последней четверти XIX в. использовалось рядом ученых для обозначения неандертальца.

С. 78. …Атлантозавр — Название апатозавра (бронтозавра) по Э. Коупу, в современной классификации не используется.

С. 89. Плеозавры… — Т. е. плиозавры, группа короткошеих плезиозавров. Достигали в длину 10–12 м.

Чарльз Робертс. На рассвете времен. Появление человека.

Отрывок из романа Ч. Робертса «In the Morning of Time» («На заре времен», «На рассвете времен», отд. англ. изд. 1919). Впервые на русском яз.: Природа и люди, 1912, № 48 с подзаг. «Научный рассказ».

Сэр Чарльз Г. Д. Робертс (1860–1943) — выдающийся канадский писатель и поэт. После окончания университета работал школьным директором, журналистом, с 1885 г. университетским преподавателем. В 1897–1905 гг. жил в Нью-Йорке, затем в Париже и Мюнхене и в 1912–1925 гг. в Лондоне. Во время Первой мировой войны служил в британской армии, дослужившись до капитанского звания. В 1925 г. вернулся в Канаду. Робертс оставил обширное литературное наследие, включая более десятка прославивших его книг о животных; он считается первым канадским писателем, завоевавшим всемирное признание, и основоположником канадской поэзии.

Харлей Альдингер. Среди динозавров.

Впервые под назв. «The Way of A Dinosaur», Amazing Stories, 1928, April. На русском яз. впервые: В мастерской природы, 1928, № 9 с подзаг. «Научно-фантастический рассказ».

Харлей С. Альдингер — американский писатель, автор трех научно-фантастических рассказов, опубликованных в 1928–1932 гг.

Сергей Соломин. Предки.

Впервые: Аргус, 1913, № 2. Также: Всемирный следопыт, 1928, № 1, за подписью Л. А. Черняк (иллюстрации к рассказу взяты из этой публ.).

С. Я. Соломин (наст. фам. Стечкин, 1864–1913) — русский писатель, публицист, журналист. Родился в дворянской семье, во время учебы в Петровской земледельческой и лесной академии увлекся народовольческими идеями. В 1887–1890 годах провел три года в ссылке в Холмогорах. С 1894 г., живя в Одессе, начал сотрудничать в различных газетах и журналах, позднее перебрался в Петербург. В 1907 г. издавал журнал «Пережитое»; в 1907–1913 публиковал фантастические рассказы и повести в различных журналах и альманахах. После ссылки за Урал в 1910 г. болел и работал урывками; подготовил к изданию сборник рассказов «Разрушенные терема» (1913).

Судьба рассказа «Предки» сложилась любопытно. В 1928 г. его под девизом «Путь» прислал на конкурс журнала «Всемирный следопыт» некий Л. А. Черняк, выдавший рассказ за собственное произведение. Черняк внес в рассказ небольшие изменения (в том числе изменил имена действующих лиц). Наиболее существенные из них коснулись финала, откуда начисто исчезло рассуждение о счастливом бытии людей-лягушек. В публикации «Всемирного следопыта» имелось также «научное» послесловие:

Что говорит наука?

Рассказ доктора Рейдаля может показаться читателям плодом болезненной фантазии. Продолжительные блуждания по подземному лабиринту, крайняя усталость, жажда и голод действительно могли вызвать у Рейдаля бредовое состояние, в котором он видел людей-лягушек.

Весьма неправдоподобным на первый взгляд кажется описание пещеры: неизвестный источник света, ветер и волнующееся подземное море. Однако при очень больших размерах пещеры всегда возможны нарушения равновесия атмосферы вследствие местного повышения или понижения температуры, а следовательно, и образование воздушных течений. Труднее объяснить источник света. Не следует, впрочем, забывать, что далеко не все световые явления объяснены удовлетворительно наукой. Много ли мы знаем, в сущности, о природе северного сияния или зодиакального света?

В низших слоях атмосферы наблюдаются иногда странные световые явления, например, огни св. Эльма, появляющиеся на корабельных снастях, огни Кастора и Поллукса, всегда состоящие из двух огненных языков и долго держащиеся над шпилем высокой башни или колокольни. Принято относить эти явления к электрическим феноменам. Однако до сих пор остается необъяснимым, почему в данном месте появились именно такие, а не другие огни, а в очень многих местах никогда не появляется таинственных огней. В пещере Рейдаля могли быть светящиеся облака, скопившиеся под высокими сводами.

Что же касается главного, т. е. людей-лягушек, необходимо пояснить следующее: биология установила, что все животные произошли от первичной клетки путем ее постепенного развития под влиянием внешних условий и борьбы за существование. Для доказательства этой теории существует два пути: палеонтология и эмбриология — наука о развитии зародыша.

Наука об ископаемых пытается установить непрерывную цепь форм между существами, населявшими Землю в различные эпохи, и современными. К сожалению, сохранились кости лишь немногих первобытных животных. Науке удалось, однако, установить связь между ящерами и птицами через промежуточные типы.

Сложнее обстоит дело с происхождением человека. Однако теоретически на вопрос: существовал ли предок человека, современник завров и древовидных папоротников? — Мы должны ответить положительно. Предок этот, по тогдашним условиям жизни на Земле, был, несомненно, земноводным животным. Принимая во внимание, что потомки сделались людьми, вполне допустимо, что и предок был не лишен некоторой разумности.

Напомним, кстати, что в преданиях каждого народа упоминается о чудовищах, драконах и химерах. Вероятно, в мозгу земноводных предков запечатлелся образ чудовищных ящеров, и память о них передалась потомкам.

Второй путь доказательства теории эволюции дает эмбриология. Как известно, зародыш человека в течение девяти месяцев утробной жизни повторяет всю историю развития человека. Сперва он напоминает низшие одноклеточные существа, потом — многоклеточные. Затем он уподобляется моллюскам и слизнякам и в некоторый момент своего развития даже является двуполым. Но самое замечательное — это то, что в известный период зародыш человека имеет признаки жабр.

Если мы сравним постепенное развитие зародыша человека и лягушки, мы найдем много сходных черт, например: лягушка, как и человек, дышит только легкими, а головастик имеет жабры…

Действительно ли видел Рейдаль мир прошлого или это лишь фантастический бред, но рассказ его не так противоречит науке, как кажется на первый взгляд.

Рассказ «Предки» получил 8-ю премию в размере 150 руб. и был опубликован в № 1 за 1928 г. Однако уже в 3-м номере за тот же год появилась следующая заметка:

Конкурсный плагиат.

На второй литконкурс «Всемирного Следопыта» (1928 г.) был прислан между прочими рукописями фантастический рассказ «Предки», который членами жюри был признан заслуживающим премирования. Ему была присуждена 8-я премия в размере 150 рублей. По вскрытии конверта, приложенного к рукописи, оказалось, что автором рассказа является Леонид Андреевич Черняк, живущий в г. Киеве, на Пироговской улице, в д. № 12, кв. 4.

Рассказ был напечатан в № 1 «Следопыта». Как только номера с этим рассказом были разосланы подписчикам, редакция получила от своих друзей-читателей несколько писем, в которых с возмущением рассказывалось о том, что редакция «Следопыта» введена в заблуждение гр. Черняком, целиком переписавшим этот рассказ со страниц журнала «Аргус» за 1913 год, где он был напечатан под тем же заголовком, и принадлежал перу покойного ленинградского писателя Сергея Соломина. Скоро в редакцию поступили и экземпляры этого номера «Аргуса», и редакция могла воочию убедиться в том, что она стала жертвой плагиата.

Конечно, члены редакции и жюри не могут знать содержание всех прежних журналов, и только у некоторых из наших многочисленных друзей-читателей могли случайно сохраниться номера «Аргуса».

Поступок гр. Черняка с рассказом «Предки» относится к категории литературного мошенничества. Хорошо что, он не успел еще получить премии в 150 руб. и, конечно, получит не ее, а нечто совсем другое: редакция подала на него жалобу киевскому прокурору, обвиняя его по ст. 169 Уголовного кодекса, ч. 1, в заведомом мошенничестве. Да будет неповадно другим непорядочным личностям совершать подобные проделки и тем самым вселять у редакции недоверие к рукописям неизвестных ей авторов, присылаемым нам с периферии, — недоверие тем более неприятное, что «Следопыт» не делает ставки на известные литературные имена, а старается находить и выдвигать даровитых молодых писателей из гущи жизни.

Самым веселым во всей этой невеселой истории является «поэтический» девиз, под которым Черняк прислал украденный им рассказ, а именно:

«И если б даже в самом деле На ложном я стоял пути, — Но этот путь, однако ж, с честью Я до конца хочу пройти…»

Счастливого пути, гр. Черняк! Его вам укажет киевский прокурор…

Из № 10 за 1928 г. заинтригованные читатели могли узнать, какая кара постигла мошенника. Отделался он, согласно редакционной заметке, сравнительно легко:

От редакции.

В № 3 «Всемирного Следопыта» нашим читателям сообщалось о факте литературного воровства гр. Черняка, приславшего на литературный конкурс «Следопыта» в 1928 году рассказ «Предки», списанный полностью с журнала «Аргус» за 1913 год и принадлежавший перу покойного писателя Сергея Соломина. Рассказ этот был напечатан у нас. Как уже сообщалось раньше, дело для расследования было передано киевскому прокурору. На днях от народного судьи г. Киева получено сообщение о том, что обвиняемого гр. Черняка народный суд приговорил к лишению свободы сроком на 6 месяцев без строгой изоляции. Но принимая во внимание, что степень социальной опасности осужденного не требует изоляции от общественности, суд считает этот приговор условным на испытательный срок три года.

Гонорар в размере 150 рублей, причитающийся автору рассказа «Предки», своевременно задержанный выдачей гр. Черняку, передан редакцией в фонд самолета «ЗИФ».

С. 113. …гейдельбергский череп — Точнее, челюсть, найденная в 1907 г. близ Гейдельберга в Германии; этот ископаемый вид людей, считающийся предшественником неандертальца, получил название «Гейдельбергский человек» (Homo heidelbergensis).

Василий Ян. Загадка озера Кара-Нор.

Впервые: Всемирный следопыт, 1929, № 7. Публикуется по этому изданию. В журнальной публ. рассказу предшествовало редакционное предисловие, сохраненное нами в тексте.

В. Г. Ян (наст. фамилия Янчевецкий, 1874/75-1954) — русский советский писатель, прославившийся как автор исторических романов, особенно трилогии «Нашествие монголов». Бурная жизнь Яна до 1928 г. включает путешествия по России, Средней Азии, работу военным корреспондентом во время русско-японской и Первой мировой войн, а также в походной типографии армии Колчака, службу в Средней Азии, организацию одного из первых отрядов российских скаутов, пребывание за границей (Англия, Турция, Румыния) и т. д. С 1928 г. жил в Москве, занимаясь литературным трудом.

1.

Озеро Джагатай находится на юге Урянхая (Здесь и далее постраничные прим. авт.).

2.

Улясутай — первый город на пути в Монголии, в 500 километрах от границы.

3.

Кочетов — начальник урянхайских партизан, из крестьян.

4.

Таскыл — скалистая, безлесная вершина горы.

5.

Бомы — карнизы.

6.

Сажень (старая русская мера длины) — около 2,13 метра.

7.

Талемба — китайская дешевая материя вроде ситца.

8.

Абаканская степь — западная часть Минусинского уезда, Енисейской губернии, примыкающая к Урянхаю. Населяют ее абаканские татары, из которых многие переселились в Урянхай.

9.

Известные урянхайские охотники.

10.

Туран — большой поселок в северной части Урянхая.

11.

Кабарга — маленькая пестрая газель; представляет ценность благодаря так называемой «струе» (особая железа), покупаемой китайцами дли изготовления лекарств. Кабарга крайне пуглива, и ловится обычно петлями и силками.

12.

Подпорожная — приток верхнего Енисея в Урянхае, около больших порогов.

13.

В глухой тайге охотники устраивают заборы из наваленных деревьев, оставляя узкие проходы, где вешаются петли. Засеки тянутся иногда до 2–3 километров, перегораживая путь зверю. Охотничьими законами засеки запрещаются.

14.

Большая шоссейная дорога от Минусинска в Урянхай, построенная действительно «каторжным трудом» каторжников, проложивших ее в вековой тайге через Саянский хребет.

Пещера чудовищ.

Чарльз Робертс. На рассвете времен.

Мир до человека.

На стоячей воде точно плавала спокойная голова с лошадиной мордой, с широким носом, с бугорками, вместо ушных раковин, и громадными круглыми глазами, кроткими, но немного тревожными.

И немудрено, что животное беспокоилось. Оно недавно попало в этот затон, и в нем появились незнакомые ему, страшные создания. Но мели поросли здесь так густо, а стоячая вода так нравилась ему, что пришельцу не хотелось уходить.

Время от времени, когда в виду появлялось новое чудовище, неуклюжая голова с удивлением поднималась на десять или пятнадцать футов, покачиваясь на длинной шее, похожей на столб, чтобы лучше рассмотреть новоявившегося, потом медленно опускалась на воду.

Вода была почти свежа, потому что этот залив наполнялся большой медленной рекой, которая текла из сердцевины континента. На противоположном плоском берегу виднелся только бесконечный бледно-зеленый лес исполинских тростников, ближайший же берег окаймляла стена отвесных утесов. Отмель между берегом и этими утесами одевали громадные древесные папоротники, тростники и пальмы. Там и сям на скалах сидели большие странные существа с удивительными зубчатыми спинами, похожие на тех птиц, которые снятся в кошмарах. Одно из этих созданий медленно летело со стороны моря; его крылья в восемнадцать футов в размахе не были крыльями птицы; скорее они походили на крылья летучей мыши. На сгибах сидели страшные когти; его ноги были ногами ящерицы.

Голова поднялась из воды и с любопытством посмотрела на ящерицу-птицу, впрочем, без большого страха.

А между тем это летучее создание было страшно: оно махало крыльями судорожно и резко. На высоте футов двадцати над стоячей водой летучая ящерица остановилась. Ее громадные, круглые глаза, казалось, не заметили странной головы, наблюдавшей за ней с поверхности воды; вдруг с хриплым отрывистым криком она покачнулась в воздухе и бросилась на гигантскую голову, лежавшую на воде.

Как ни было быстро это неожиданное нападение, но нападающий ударил только вспененную воду. Голова исчезла с быстротою молнии. Громадная птица-ящерица или была слишком рассержена, или недостаточно умна, чтобы объяснить это явление. Она снова взлетела на воздух, скрипя своими, похожими на клюв, челюстями, и стала кружить над поверхностью, ожидая нового появления, по-видимому, безобидной головы.

И действительно, голова не только снова поднялась на большой высокой шее цвета кожи, но и взвилась высоко в воздухе. Теперь ее большие спокойные глаза сверкали злобой. Плоские лопатообразные челюсти широко раскрывались. Голова ухватила врага за начало хвоста и, несмотря на его крики и быстрое биение крыльями, потащила вниз. На поверхности воды началась судорожная борьба, широкие крылья ушли под воду.

Несколько минут вода кипела и пенилась, маленькие вол-ночки набегали на отмель, а владелец, по-видимому, безобидной головы, тащил своего врага и давил его среди водяных трав, там, на дне. Мало-помалу пена слегка окрасилась в багровый цвет и измятое изуродованное тело большой птицы-ящерицы всплыло. Владелец странной головы ее не съел: он питался только нежными травами. Тело все еще содрогалось; громадные, темные сломанные крылья в легких судорогах распростерлись на поверхности.

Но недолго они оставались здесь. Кругом закипела вода, и множество внимательных зрителей борьбы, кипевших кругом, толпой накинулось на добычу. Жадные рыбообразные чудовища, полу-дельфины, полу-аллигаторы раздирали жертву, дрались, поедали друг друга.

Как только началась эта борьба, мрачные фигуры, сидевшие на красных скалах, заволновались: они поднимали высокие плечи, наполовину распуская жесткие драпировки своих крыльев. Увидев, что их товарищ обессилен, летучие ящерицы с резкими криками закружились над зелеными вершинами пальм и перистых каламарий. Кружась, они собрались над местом страшной последней борьбы, и то одна, то другая из них падала и кусала череп или морду озабоченных рыб-хищников своим режущим клювом. Многие из водяных хищников, обессиленных этими ударами, были разорваны своими же товарищами.

А на расстоянии футов пятидесяти ближе к берегу лежала на поверхности безобидная голова, вызвавшая кровавую расправу, смотря недовольными, удивленными глазами. Медленно поднялась она снова футов на десять над водой, точно желая лучше рассмотреть бой, потом опять опустилась и исчезла в воде.

И вот сильно возмущенная вода на протяжении сотни футов начала двигаться к берегу; скоро поднялась целая гора — спина цвета кожи; наконец, колоссальная фигура, перед которой слон показался бы крошкой, вылезла на отмель.

Тело этого изумительного создания было раза в четыре больше тела самого большого слона. Оно опиралось на громадные ноги, похожие на колонны, и наклонялось к передним лапам. Его шея походила на шею жирафы, но длиной была более двадцати футов и сливалась с маленькой головой; хвост, чудовищно толстый в основании, мало-помалу сужался и кончался тоненькой веревочкой. Он тянулся футов на пятьдесят.

Выйдя на берег, животное подобрало этот колоссальный хвост, свернуло его полукругом на боку, может быть, для того, чтобы его нежный конец не сделался добычей какого-нибудь незначительного, но ловкого мародера.

Несколько времени колосс (это был один из динозавров, или страшных ящериц, известных под названием диплодоков) стоял на всех четырех лапах, вытягивая извилистую шею во все стороны. То тут, то там он срывал охапки нежной травы, покрывавшей пространство между стволами папоротников и пальм. Место нравилось ему; оно было удобно. Правда, целые рои свирепых насекомых-москитов невероятного размера и чудовищно больших жалящих мух, стремившихся положить яйца в его мягкую кожу, беспокоили великана. Но своей длинной, жирафообразной шеей он защищался от них и легким движением хвоста беспрестанно сгонял насекомых с любого места своего громадного тела.

Между тем на воде все затихло. Птицы-ящерицы улетели. В тишине раздался страшный треск ветвей, который смешивался с криками. Изумленный диплодок сел на задние лапы, как кенгуру, опираясь на корень своего хвоста. В таком положении его голова, поднятая на сорок футов над уровнем земли, смотрела сверху на все, за исключением самых высоких деревьев. Он смотрел, увидел нечто — и в его круглых глазах, похожих на блюдечки, мелькнула тревога.

Пролагая себе дорогу между деревьями, ломая древовидные папоротники, мчалось животное, похожее на него самого, но вполовину меньше и с более короткими шеей и хвостом. Оно было в ужасе; его преследовал, прыгая как исполинский кенгуру, динозавр, с хвостом, как у ящериц, с такими же задними ногами, с четырехугольной сильной головой, с челюстями, усаженными клыками, со страшными, раздирающими когтями на передних коротких лапах.

Это было существо другого вида, чем травоядный диплодок. Животное принадлежало к страшной семье динозавров, плотоядных. Массивный игуанодон, несшийся перед ним и бывший в три раза больше его, имел основание бояться хищника, как корова боится волка.

Через мгновение преследователь и намеченная жертва выбежали на открытое пространство недалеко от диплодока. Страшным скачком, с свирепым криком, преследователь кинулся на шею игуанодона, повалил его на землю, где он распростерся с хриплым воплем, нелепо размахивая своими кожистыми отростками на неуклюжих лапах. Победитель перегрыз ему горло.

Диплодок смотрел сверху на эту сцену. Правда, животные были незначительны по размеру, но в меньшем из них чувствовалась такая лютость, которая ужаснула его тупое сердце. Внезапно слепая злоба охватила маленький, неразвитой мозг диплодока. По-прежнему с полу-свернутым хвостом он наклонился; его тело задрожало; и потом, как пущенная стрела, кинулось вперед. Хвост (а он весил, по крайней мере, тонну) ударил и победителя и жертву уничтожающим ударом, подтянул к ногам колосса.

Исполин наступил на них, с яростью начал давить лапами и скоро превратил оба тела в бесформенную массу. Потом стал медленно пятиться к воде, ушел туда, где росли самые густые водоросли, и опять весь спрятался под поверхность, оставив наружу только свою маленькую голову.

Но недолго картина оставалась мирной. Ужасная раздавленная масса, вся кровавая, привлекла живых существ. В разных местах послышался треск, появилось множество прыгающих кенгуруобразных плотоядных. Тут были и побольше, и поменьше — футов от десяти до восемнадцати-двадцати; все динозавры переглядывались враждебно, с завистью. Однако при виде достаточного количества пищи, они с хриплыми криками накинулись на добычу.

Над этой кишащей толпой появились две большие тени, постояли с мгновение вверху, потом две ящерицы-птицы упали в самую середину груды; с дикими криками, с полуприподнятыми крыльями они раздавали удары страшными клювами и, наконец, завладели пиршеством. Другие непрошеные гости выскочили из чащи — и скоро от угощения осталось только два скелета, отчасти разбитые и уничтоженные. Во время окончательной свалки погиб и был уничтожен один из меньших застольных товарищей.

По окончании пира все разбежались. На месте остались только две летучие ящерицы. Они молчаливо били по костям скелетов своими железными клювами, пожирая остатки пира.

Когда все стихло, диплодок пошел снова пастись. Нужно было много пищи, чтобы наполнить этот большой желудок. Когда же исполин наелся, он спокойно пошел спать, совершенно скрывшись под водой и положив голову на маленький островок из истлевших камышей.

Когда колосс проснулся от своей дремоты, солнце уже было на половине пути к закату, и отмель ярко горела в послеполуденном свете. Все погрузилось в тяжелое молчание. В сонном мозгу диплодока мелькнула мысль, что ему нужно пойти и покупаться в восхитительной теплоте. Но едва он двинулся, как его бдительный взгляд снова уловил движение в лесу; он опять поспешил спрятаться под воду.

На берегу показалось животное еще необыкновеннее его самого. Новый пришлец был тридцати пяти футов в длину, и его тяжелое тело опиралось на такие короткие и согнутые ноги, что он полз, почти касаясь животом почвы. Его маленькая голова, опущенная к земле, походила на голову ящерицы с плоским черепом; его рот заходил дальше глупых глаз. От затылка начиналась оборонительная броня. По всей громадной арке спины до задних ляжек и до половины толстого хвоста бежал ряд громадных стоячих плоских роговых пластин с остроконечными концами и заостренными краями. Самые большие из этих пластин прикрывали центр спины, поднимались каждая на три фута и были почти такой же ширины. Там, где меньшие пластины кончались — на середине хвоста, они заменялись восемью громадными, заостренными в иголки шипами, сидевшими попарно; главная пара имела около двух футов длины. Кожа чудовища была покрыта чешуей и роговыми выпуклостями, ярко окрашенными в черный, желтый и зеленый цвет; благодаря этому, его странное тело было мало заметно среди резких теней и пятен света в зарослях папоротников, служивших его жилищем.

Исполин диплодок нервно задвигался и попятился от него, когда новый пришлец, казалось, решил подойти к воде.

Но и новый посетитель не был спокоен… Его тревога скоро объяснилась. Огромными прыжками за ним неслись два динозавра, которые не нравились наблюдателю, лежавшему среди тростников. Они появились по обеим сторонам пятнистого стегозавра, который остановился, напряг все мышцы и так втянул голову в широкие складки кожи на шее, что только из-под первой чешуйки брони выставлялся его острый кусающий клюв. Один из двух нападающих грозил ему с фронта, другой поспешно и ловко кинулся на его заднюю дугообразную ногу, стараясь выдернуть ее наружу и уронить врага на бок.

В то же мгновение застучала кожа, покрытая пластинами, и вооруженный хвост взмахнулся с изумительной быстротой… Один из нападающих взвизгнул: три из гигантских шипов стегозавра вонзились в него.

Он царапался, извивался, стараясь освободиться, а его товарищ смело кинулся ему на выручку, ударив на незащищенный бок стегозавра. С ужасным ворчанием великан упал на бок. В то же время его толстые передние лапы сжали нападающего и до такой степени давили и разрывали его, что он был рад, когда вырвался.

С отрывистым звуком, вроде кашля, он отскочил подальше, а его товарищ, сошедший с зубцов, уныло потащился по берегу к лесу, оставляя позади себя длинную кровавую полосу. Второй динозавр мрачно последовал его примеру. Торжествующий стегозавр тяжело перекачнулся, снова стал на ноги, сердито хрюкнул, потряс своими бронями, помахал страшным хвостом, точно желая убедиться, что все в порядке, и пошел в другую сторону леса, очевидно забыв о воде.

Между тем колосс-диплодок, наблюдавший за битвой, вылез на берег, подвернув под себя бесконечный хвост и лег погреться на знойном солнце. Он начинал осваиваться с новым местом, в котором поселился, начинал верить в свою силу. Его глаза прикрылись пленчатыми веками, и еле глядели на колышущиеся заросли на поверхность воды, которая время от времени вскипала от быстрого движения какого-нибудь невидимого исполина — акулы или ихтиозавра.

В тяжелой жаре полуденного зноя, юный мир затих. Летучие ящерицы закутались в свои крылья и, немые, неподвижные сидели на стенах из красных скал.

Слышался только легкий шелест тростников, да внезапное жужжание больших насекомых, случайно проносившихся вверху.

За отмелью там, где древесные папоротники и каламарии росли особенно густо, листва бесшумно раздвинулась на высоте двадцати футов от почвы, и оттуда выглянула страшная голова. Ее челюсти были длинны, массивны и вооружены громадными зубами, изогнутыми, как турецкие сабли. Над пылающими глазами свешивались костистые пластинки, и на морде поднимался один длинный и острый рог. В течение нескольких минут страшное существо смотрело на спящего колосса; потом прокралось бесшумно к отмели.

В общем, это чудовище походило на других кровожадных динозавров, отличие составляли только рог на храпе да броня над глазами. Зато он был гораздо больше, достигал длины тридцати пяти футов, и его сложение казалось крепче. Бесшумно, но, по-видимому, неуклюже покачиваясь, подняв хвост кверху, чтобы он не тянулся и не двигал камни, хищник подкрадывался к дремавшему диплодоку…

В уме мирно спящего колосса зашевелилось смутное предчувствие опасности. Он боязливо поднял голову. Рогатый гигант весь сжался и двумя громадными прыжками подскочил к нему. Хвост колосса страшно бичевал воздух, но нападающий миновал его, вскочил на плечи жертвы и запустил свои страшные клыки в основание ее колоннообразной шеи.

В первый раз колосс потерялся от ужаса. Из его пасти вырвалось пронзительное, тонкое мычание, до нелепости тонкое при такой гороподобной фигуре. Он изогнул шею в змеиные складки и стал судорожно бить кольцами хвоста. Но челюсти врага не ослабевали, и железные когти по-прежнему не выпускали его тела.

Несмотря на многопудовую тяжесть, давившую плечи диплодока, он поднялся на задние лапы и постарался перекинуться на тело врага. Но мародер ловко из бежал ушиба и при этом не отпустил жертвы. Весь окровавленный, диплодок опять закричал, разбудив дремавших летучих ящериц, быстро кинулся в воду и унес с собой своего страшного противника, который вместе с ним скрылся под окровавленной пеной.

Рогатый гигант, сам отличный пловец, в воде был как дома; однако, в этом отношении он не мог состязаться со своей добычей. Отказавшись разжать лапы, он был унесен в глубину: там колосс стал быстрым, ловким и сумел умно опрокинуться на врага. Принужденный разжать когти, динозавр нанес диплодоку удар рогом, погрузил его в бок исполина, потом выскользнул из-под него.

Динозавру пришлось подняться на поверхность воды, чтобы дохнуть воздухом. Он колебался, не желая бросить борьбы, но и не желая подвергаться новой боли в глубине. И вот, на расстоянии футов сотни от себя, он увидел кроткую маленькую голову колосса, по-видимому, плывшую по течению, устремив на него тревожный взгляд. Но она мгновенно исчезла и внезапное страшное волнение, а потом водяной след, уходивший с необыкновенной быстротой, показали ему всю бесплодность преследования. Он отправился к берегу.

Жестоко раненый диплодок плыл, оставляя за собою кровавый след. Наконец, на середине залива, далеко от обоих берегов, далеко от ужасов, ютившихся в лесах папоротника, тянулось несколько акров залитой низины, поросшей высокими зелеными тростниками.

Диплодок торопливо двигался по болоту то вплавь, то по колени в воде, считая, что это удобный для него приют и отличное пастбище. Но раны его жестоко болели. Вот он завидел продолговатый, узкий островок и вылез на него. Его ноги вязли в мокром песке; когда же он остановился, то почувствовал, что предательская мель медленно засасывает его.

В ужасе диплодок стал биться, чтобы вернуться к воде, но его усилия еще глубже заставляли погружаться бедного колосса. Он поднялся на задние ноги — и немедленно провалился в песок до бедер. Он упал вперед, — передние лапы его погрузились до лопаток.

Судорожно колотя песок хвостом, гигант поднял голову и жалобно закричал.

Его усилия привлекли страшных мрачных птиц; они спустились и скоро покончили с ним. Песок медленно поглощал изумительно громадный скелет погибшего диплодока, заключая его в свои недра на полмиллиона лет.

А. Романовский. Слоновий «дедушка».

Рассказ-быль.

Рисунки В. Щеглова.

I. Первые следы.

Пароход словно в прятки играл с дальним городом, скрываясь в речных излучинах и забегая за дубовые рощицы. Сож, как и все малые реки, вертляв и поэтичен: то над самым омутом свиснет сочно зеленая шапка леса, то в реку врежется желтый нож косы, и на ней, сонно нежась, застынут цапли и аисты, то широким фартуком округлится песчаная отмель с паутиной просушивающихся сетей и рыбачьими биваками. И оттого, что берега были близко и на палубу доносилось мычание коров и голоса береговой жизни, на пароходе казалось уютнее. Да и сам пароход вел себя немного по-домашнему: возьмет, да и ткнется кормой прямо к обсыпающейся береговине. Капитан кричит: «Живо!», и неизвестно кому: причальщикам ли, матросам или пассажирам, суетливо пробегающим по перекинутой доске. А на берегу — пестрые толпы встречающих и любопытствующих. Мальчишки-шутники после отвала подхватят конец причальной веревки и потянут ее вперед, на толпу, подрезая и сваливая людей. Гомон, взвизги, смех…

Мы со спутником сидели наверху, на открытой палубе. Рядом с нами, на скамье примостился смоленский бородач с мешком и плотничьими инструментами, лезвия которых были закручены соломой и тряпками. Он ехал очевидно на заработки. Уж несколько раз, жмурясь от воды и солнца, он порывался заговорить с нами. На его озабоченном лице без слов был написан вопрос: «А что слышно про заработки?» Наконец, поправляя мешок, он как бы вскользь спросил:

— Далече едете, товарищи?

— Да вот куда охота заведет, — говорю я.

— По бекасу али по утям ходите? — допытывается он.

— Нет, мы за мамонтом, — улыбаюсь ему. Он недоуменно глядит.

— Это где же он — спод Киевом али на низу?

— Нет, дядя, он в земле. Тысячи лет в земле лежал, — объясняю я.

Бородач смотрит на меня долгим испытующим взглядом, потом надвигает картуз, отворачивается и недоверчиво косит глазами, словно хочет сказать: «Чудные люди! То ли в глаза смеются, то ли взаправду чудят. А толку от них пожалуй ни на грош». — И он отодвинул от нас свой мешок.

К вечеру пароход добежал до Днепра. Впереди, на полыхающем фоне заката четко обозначилась линия высокого правого берега. Горным гнездом наверху сгрудилась кучка домиков. Это Лоев. Пароход словно обрадовался большой воде: загудел, задымил, встрепенулся и весело нырнул в вечерние речные дали, навстречу кое-где мерцающим сигнальным огонькам.

Спустилась ночь, и берега утонули во мраке. Мир упростился: над головой была бездонная чернь с бисером звезд, под ногами — площадка, уходящая вперед, а в теле — одно чувство мягкого движения. После разнообразия дня не хотелось расставаться с этим полудремотным ускользающим ощущением. Неожиданно справа, из темноты донеслись слова, которые вмиг расшевелили потухавшие мысли. Как на охоте, внимание сразу обострилось, и слух не проронил ни одного звука.

— Мы и отвозили эти самые кости в Киев, — слышалось оттуда. — В шестнадцатом году было. Я тогда в матросах служил. Почитай, ящиков с десять погрузили, а были из них такие, что длиной с телегу. Вот это зверь был! И как только мать сыра-земля носила таких? Мало-мало не с пароход. Уж и шуму он тогда понаделал! Каждым пароходом подвозили мы к Табурищу десятка по четыре — по пять пассажиров: тут и профессора, и студенты, и военные. Только и разговору на палубе: «Мамон, мамон!» А в народе слушок пошел, будто там клад нашли, потому от приезжих и отбою нет. Люди тоже пустились копать. Начали с запорожских могил. Один солдат нашел золотого оленя. Офицер узнал, отнял у него оленя, а самого послал на фронт. Много тогда кое-чего болтали в народе. Еще вот сказывали, что мамон тот в Днепре застрял и отвел реку почитай километров на пять вбок…

Неторопливо и размеренно лился из темноты негромкий сказательский говорок. Мы притаились, напав на след зверя. По сторонам в потемках неясно вставали сутулые очертания холмов и обрывов, будто неслышно проходили по берегам древние ожившие чудовища. И долго еще в тот вечер мы «охотились» за невиданным зверем.

II. В гостях у «дедушки».

«Дедушка» живет теперь в Киеве, в одном из зданий современного кубически-бетонного стиля. Когда мы вошли в вестибюль, нас встретил маститый старец с белоснежной бородой — сторож, достойный своего тысячелетнего жильца. Он показал нам на стеклянную запертую дверь. Позвонили. Где-то во внутренних покоях продребезжал звонок. К нам вышел человек с землистым и будто пропыленным цветом лица и повел нас широким светлым коридором. По сторонам выстроились застекленные этажерки и столики с минералами. Кругом стояло безмолвие кладбища. Наконец слева перед нами открылась дверь. Мы перешагнули порог и остановились…

— Вот он, — сказал человек с серым лицом. — Обыкновенный мамонт является предшественником современного слона, а этот — предшественник позднейшего мамонта. Его условно можно назвать дедом современного слона. Это единственный в мире полный экземпляр, и над которым мы тут и работаем1.

Вся комната была тесно уложена костями. Они лежали прямо на полу. Могучий костяк! Вот берцовые кости, как обрубки жердей, бивни по два с половиной метра длиной, громадная челюсть с зубами, ребра, лопатки… Подумать только — десятки, а может быть и сотни тысяч лет назад эти разъятые кости были живым существом! Земляной музей отлично сохранил эту древнюю тайну, а вот человеческие музеи едва не погубили ее. Впрочем людям в эти годы было не до мамонтов, а больше до Мамонтовых и Деникиных. Увидевший свет в 1916 году костяк этот начал скитания из учреждения в учреждение, из музея в музей, со склада на склад. Его спасла только хорошая упаковка. Теперь он нашел свою резиденцию — геологический музей — и заботливые руки. Нежнее чем няня из консультации к ребенку, наклонился серый человек к метровой костище и поднял ее на руку. С улыбкой, смахнувшей пыль с его лица, он сказал: — Вы видите?

Мы ответили утвердительно. И он так же заботливо опустил кость на пол. Потом, обведя глазами комнату, набитую костями, и будто угадывая наши мысли, он продолжал:

— Наука, граждане, великая очистительница умов. Даже при помощи этого мусора она восстанавливает истину. Известно например, что в средние века кости мамонта считались остатками титанов, когда-то якобы населявших землю. Греки одну кость мамонта приняли за кость своего древнего героя Аякса. А позднее преклонялись перед скелетом другого мифологического героя — Ореста, который оказался четырехметровым ископаемым верзилой. Этим невежеством как всегда воспользовалась церковь. В храме Христофора в Валенции зуб доисторического животного с человеческий кулак долго выдавался за зуб святого. А в Вене еще недавно остатки мамонта переданы из церкви Стефана в музей Венского университета.

Человек с серым лицом преобразился: его глаза засверкали, речь убыстрилась, и даже пергамент лица слегка заалел.

— Находки необычайных костей на Западе почти всегда сопровождались шарлатанством, а на Востоке — курьезнейшими легендами. Если угодно, я познакомлю вас с парой документов. — И ученый повернулся к шкафу, отыскивая какую-то книгу.

— Вот… — продолжал он через минуту, — вот как говорится о мамонте в одном китайском сочинении: «Животное, называемое тиен-чу, называется также фин-чу, что значит: «мышь, которая прячется». Это животное, обитающее в подземных пещерах, походит на мышь, но величиной с буйвола или быка… Фин-чу посещает темные и уединенные места. Он умирает, как только его коснется луч солнца или луны… Животное это глупо и лениво». А вот что рассказывает русский путешественник конца семнадцатого столетия: «Об этом звере говорят разное. Язычники в Якутске, тунгусы и остяки, сказывают, будто мамонты2 постоянно или только в суровые морозы живут в земле и ходят там взад и вперед. Сказывали также, будто часто видели, как земля приподнимается, когда зверь этот ходит в болоте. Видели также, что когда он пройдет, земля на том месте опускается, и остается глубокая яма. Еще говорили те язычники — если мамонт подойдет столь близко к поверхности мерзлой земли, что почует воздух, он немедленно умирает. Вот почему так много этих зверей попадается мертвыми в высоких обрывах рек, куда они нечаянно вышли из-под земли». Вы понимаете: огромный зверь, блуждающий под землей? Что может быть наивнее этого образа? — И ученый, улыбаясь, взглянул на нас. Он вправе был гордиться победой науки, которую она одержала лет сто назад, когда на смену мамонтовым легендам пришли строго научные факты.

Из комнаты с костями нас провели в маленькую лабораторию. Здесь стояли корыто и ведро с клеем. Чтобы закрепить трухлявые кости, их опускали в клей, а потом высушивали. На полу был разложен могучий позвоночник. Тысячелетние кости отогрелись в клее и обдавали тошнотворной затхлостью. Глотая густой зловонный воздух, мы внимательно осмотрели музейную «кухню».

Когда костяк будет проклеен, его скрепят пластинками и поставят в одном из вестибюлей здания. Нам показали то место. Это будет достойное стойло для гиганта. Четыре белых колонны возвышаются по сторонам. У одной из них уже стоит старший собрат мамонта — окаменелый кряж третичного дерева.

III. Мамонтоискатели.

Однажды великий Кювье3 обрадовался как ребенок: ему прислали из России грубый рисунок скелета мамонта, который полностью подтвердил его гипотезу. Этот научный праздник имел перед собою длинную вереницу будней. Ученые того времени не знали мамонта и считали его кости слоновыми. В подтверждение своей догадки они ссылались на римские легионы, которые-де заводили своих слонов не только в Германию и Францию, но случалось и в Англию. Кювье, имевший в своем распоряжении отдельные кости мамонта, утверждал, что это древнее животное никак нельзя отождествлять с современным слоном. Шли годы.

Тем временем на крайнем севере далекой Сибири медленно подготовлялись события. Однажды летом скромный тунгус-охотник Шумахов после неудачной охоты в устье Лены переехал на Тамутский полуостров. Бродя по берегам озера Онкуля, он заметил в глыбах льда какую-то бесформенную массу. Охотник заинтересовался и ежегодно заглядывал в эти места. Прошло два года и из обтаявшей глыбы стали выступать бок зверя и клык, а еще через два года вся туша свалилась на прибрежный песок. Это был мерзлый мамонт. Шумахов впоследствии взял из него самое ценное — бивни, а тушу бросил на месте. Между тем мамонт продолжал обтаивать. Доисторическое мясо так хорошо сохранилось в сибирском леднике, что было даже съедобно: охотники-тунгусы в глухие голодные месяцы не раз кормили мамонтом своих собак. Не брезговали им и белые медведи, волки, лисицы. Вся туша была разворочена, кругом валялись клочья шерсти, и во все стороны расходились тысячи звериных следов.

И только в 1806 году, через семь лет после первого прихода Шумахова, в эти места приехал сотрудник Академии Наук Адамс. Он нашел вместо туши вонючие следы многолетнего пиршества. Тем не менее трофеи Адамса были ценны: он увез почти целый скелет животного и кожу, покрытую густой шерстью и настолько тяжелую, что десять человек едва дотащили ее до места погрузки.

Слух о находке прокатился по всей Европе, а через некоторое время в музее Академии Наук встал трехметровый гигант. Кювье торжествовал, а мамонт, как особь, получил полное признание…

* * *

Перед вечером мы сидели с приятелем на вековых киевских горах. Внизу дымили заводы Подола. За ними струился голубой конвейер Днепра. И дальше — курчавые сгустки зелени, огромные посуды и поля, поля… Находясь под впечатлениями дня, мы старались вообразить себе то время, когда в этих местах бродили мамонты. Это почти не удавалось. Мы только что вспоминали историю онкульского мамонта. Внезапно меня осенила соблазнительная мысль. Я начал осторожно:

— Послушайте. У каждого мамонта есть своя история…

— Пожалуй, — согласился приятель. — Но что вы хотите сказать?

— Ничего особенного… — отступил я на шаг, а помедлив немного, спросил: — Вас удовлетворил музей и эти кости?

Мой спутник замялся. Тогда я пошел в атаку.

— А вероятно и табурищенский мамонт при втором рождении на свет имел свою историю.

Приятель сделал вопросительное лицо. Я пошел напрямик:

— А не махнуть ли нам на его могилу?

— В Табурище?

— Да, в Табурище.

Мы недолго размышляли. И не успели на Подоле загореться цепочки огней, как решено было продолжить длинный ряд мамонтоискателей еще двумя фигурами. Предстояло спуститься вниз по Днепру километров на триста.

И вот на другой же день мы снова сидели на палубе. На этот раз она в несколько рядов уставлена корзиночками с клубникой. В воздухе носится сладко-пряный аромат слегка закисающей ягоды. Днепр солнечно ясен. У берегов, медлительные и трудолюбивые, скрипят колеса-самокаты. Это кустарные мельницы и сукновалки. Обгоняем плоты. Их мокро-убогий обиход весь как на ладони. Вот двое повисли на загребном весле, третий сидит около соломенного шалаша и внимательно ищет в снятой рубахе. Пучок подмокшего сена, какая-то рванина, разбухшие лапти, скучающий пес… Суровый быт тяжелого труда! Но нередко на плотах красуются кокетливые фанерные домики. Это — забота Украинлеса. Целыми караванами тянутся плоты вниз, на Днепрострой. Там, за порогами — лихорадка, борьба и напряжение. А здесь — мирные речные картины. И кажется, будто около этих плотов и колес-самокатов даже время идет по-иному: медлительнее, с развалкой и ленцой.

Километрах в пятнадцати от Кременчуга из Днепра вылезают первые каменные клыки — предвестники порогов. Здесь-то, против острова Пеньщикова, на правом берегу и раскинулось село Табурище. Около него, как цыплята около клуши, сгрудились поселки: Городеи, Черноморивка и Скубиивка.

Пароход остановился в полукилометре от села. Надо было пройти каменистый пустырь. Какой-то «дядько» с мешком за плечами и связкой железных труб спереди оказался нашим попутчиком. Он «чичеронил»:

— Оце наша скала! У Днепропетровски будет первий гранит, а у нас — вторий.

И в самом деле, на пустыре из-под верхнего покрова тут и там выпирали замшелые граниты. В одном месте подземная скала была разворочена и вынута по кускам, получилась огромная каменная яма. А кругом по полю были разбросаны гранитные бруски, одни из них были еще бесформенны, другие наполовину уже приняли изящные геометрические очертания. В строгих серых тонах и простых линиях угадывались составные части будущего городского ландшафта: обтесанные плиты лягут в мосты, фундаменты, облицуют дома, бордюром обведут дороги. На каменоломне было тихо — праздновали.

«Дядько» повернул влево, а нам показал вперед, на бугор:

— Оце сельрада!

У сельрады был суматошный день. Весь пригорок за хатами заставлен был подводами. Шел ветеринарный осмотр. Мы едва протискались в комнатушку председателя. Он глянул на нас пристальными ярко-голубыми глазами. Но серьезный, с морщинкой на лбу, взгляд никак не вязался с белокурым молодцеватым вихром, который задорно выпрыгивал из-под фуражки. Мы сказали, что ищем могилу мамонта, и просили у председателя содействия и указаний. Его лицо постепенно расплывалось в улыбку, которая откровенно говорила: «Ах, вот что! А я думал, что у вас что-нибудь серьезное». И он крикнул:

— Семен, коли у нас було це… с мамутом?

— А як дорогу строили — послышалось из толпы.

— Хто бачив його?

— Та дядька ж Прокопий знае, вин був там.

— Слышь, Семен. Кажи ему, щоб пришев сюда.

После этого вся толпа начала деятельно обсуждать вопрос о мамонте, строя догадки и давая советы. А вскоре к нашему общему удовольствию явился Прокопий Конько, и мы отправились. Прокопий был подвижной и болтливый мужичонка. Несмотря на жару, он был одет в поддевку и огромные сапоги. То обгоняя нас, то оборачиваясь, то заходя с одной стороны, то с другой, он, не переставая, болтал.

— Мамут! — восклицал он. — Ох, як же тогда було: и на коних и з пароплаву сила народу понаихало. Мы ж вси тогда робили на дорози. О-о, за цим горбуком вина. Степан и копав його. Вин знае усе.

Прокопий егозил, и мы не знали, куда он нас ведет: к Степану или к мамонтовой могиле. Село растянулось километра на два. Мы шли из улицы в улицу. По сторонам уткнулись в зелень хатки-белянки. Около некоторых красовались вместо плетня гранитные пояски и скамейки. У оград томились белена и дурман. За хатами и плетнями переплетались вишенники и шелковицы. Каждый уголок выглядел игрушечным, опрятным и уютным. Иногда широкая улица от края и до края преграждалась необъятной лужей, и тогда нам приходилось, цепляясь за плетень, виснуть над разводьем.

Наконец мы остановились около одной хаты. Прокопий скрылся за углом. А через минуту он привел к нам Степана. Это был молодой крестьянин, красавец, гоголевский Левко. Горячие глаза, щеки как спелые персики, и тонкие, будто шелковые шнурки, усы. Но в разговоре он был скуп на слова, холодноват и серьезен. Мы быстро сговорились. Перед отходом он зазвал нас выпить чаю. Приветливо встретила нас молодайка. Горница была прибрана рушниками и шитьем. Пахло вялыми травами, которыми был усыпан пол. Неожиданно мы услышали московскую песню — зашумел примус.

— Та у нас в кажной хати примус, — отозвалась хозяйка на наше удивление. — Приидешь из степу — не до пичи, а його загорнуешь — скоришенько зваришь.

Начались разговоры про крестьянство, про труды и думы. И словно пепел сдуло с угольков — загорелся Степан.

— Ще циим литом ладили, як лучше. Хлиб на степу сием, за пьятнадцать километрив.

— Что же вы думаете сделать? — спросил я.

— В гурток4 треба, в культурно дело! — убежденно отозвался Степан. — Взять ба и горку пид сад…

И он начал развивать перед нами свой план. А когда мы все вместе выходили из хаты, Степан коротко, как бы про себя, закончил:

— К тому литу уйду в обще дело.

Он сказал это негромко, но так решительно, что трудно было не поверить.

IV. По древнему дну.

Мы вышли из села на широкую низменную луговину. Сначала тянулись проплешины обнаженных песков, а дальше пошли более темные наносы, затянутые мелким дерном и промокшие от недавней грозы. Луговина упиралась в крутые склоны высокой террасы, которая тянулась параллельно Днепру, километрах в трех от него. Было очевидно, что эта терраса и представляет собой древний, матерой берег Днепра. С веками река уклонилась вправо, но возможно, что она просто усохла. Мощные ледники, отступая к северу, давали начало величайшим рекам дилювиальной (ледниковой) эпохи, и кто знает, быть может и эта низменность, и село Табурище, и нынешний Днепр, и за ним правый берег вплоть до такого же уступа — все это представляло собой единое русло грандиозной реки! По этим береговым возвышенностям разгуливали тогда гигантские бескрылые птицы, подходили к воде мегатерии — исполинские млекопитающие-тихоходы — и семиметровые мамонты… По мере того как мы вникали в окружающий ландшафт, старушка-Земля рассказывала нам увлекательнейшие были из своих тысячелетий.

Мой спутник просто и умело говорил о прошлом Земли, путешественниках, мамонтах и расшевелил у наших проводников жилку интереса.

— В Сибири, товарищи, есть места, где находят огромное количество мамонтовых костей. Целые мертвые стада! Например — на островах Новой Сибири и Ляховых. Там даже мамонтовый промысел завелся. И плохой год, если не соберут по всей Сибири сотен трех бивней. Раньше в Туркестане продавали их прямо на базарах. А вот недавно во Франции была выставка — так там были наши изделия из мамонтовой кости. Чтобы мамонты так сохранялись, нужен суровый климат с вековечной мерзлотой в почве. Часто людям даже не верится, что зверь пролежал в земле десятки тысяч лет. А это несомненно так. Был например такой случай с одним путешественником…

Рассказчик приостановился, будто припоминая что-то. Наши проводники превратились в слух. Прокопий даже споткнулся, потому что неотрывно глядел в рот моему приятелю. А тот неторопливо продолжал:

— Лет восемьдесят пять назад некий Бенкендорф занимался исследованиями в устьях Лены и Индигирки, недалеко от моря. Лето было жаркое. Солнце пекло почти круглые сутки. И реки вздулись небывало. Индигирка хлынула в тундру и разлилась целым морем. Она, видимо, так увлеклась весенней беготней, что забыла даже, где ее русло. Поэтому, когда вода стала спадать, Индигирка очутилась совсем в другом месте, далеко от прежнего пути. Бенкендорф и его спутники, заинтересованные этим явлением, отправились на новые берега. Воды еще клокотали. Река рвала целину, углубляя и расширяя свое ложе. Размокшая тундра не сопротивлялась: громадными глыбами она отваливалась в реку и раскрывала свои тысячелетние недра. Вдруг один из команды Бенкендорфа вскрикнул. Все повернулись к нему и увидели недалеко от берега чудовищную массу, похожую на груду деревьев. Груда хлюпала в воде, производя какие-то движения, но вперед не подвигалась. И каково же, товарищи, было удивление людей, когда они увидели в воде огромную слоновью голову с хоботом и бивнями. Животное, когда-то выбиваясь из сил, закатило глаза и делало хоботом судорожные движения, будто искало выхода из бурной воды. Один из охотников, присмотревшись, крикнул: «Мамонт! Сюда! Скорее цепь!».

А животное все сильнее раскачивалось вверх и вниз. Всем стало ясно, что мамонт держался только на задних ногах. Люди быстро опутали его цепями и веревками и закрепили их на берегу. Река не заставила себя долго ждать: вскоре она окончательно подмыла мамонта, и его вытащили на берег. Это было чудовище метров пяти длиной. Его дикий вид, открытые глаза и длинная шерсть произвели на людей жуткое впечатление. Когда-то, в незапамятные времена мамонт очевидно вышел из лесной полосы в тундру. Случайно он попал на зыбкое место. Верхний покров не выдержал огромной тяжести и раздался. Мамонта засосало в торфяное болото, а вскоре и сковало льдом. Быть может первое же половодье принесло на это место слой песку, который не дал оттаять болоту, и оно погрузилось в вечную мерзлоту. Вы знаете, сохранился даже последний завтрак этого мамонта. Когда у животного вскрыли желудок, то в нем оказались молодые побеги ели и сосны и пережеванные еловые шишки. Вы понимаете? От тех времен, когда люди были еще похожи на обезьян!

Но Индигирка очевидно спохватилась, что выдала людям слишком много тайн. Она незаметно подмыла берег, и мамонт вместе с глыбой земли ухнул в воду. Люди едва успели отскочить на несколько шагов. У них в руках остались только бивни, которые они незадолго перед тем отрубили. Вы видите, товарищи, сколько интересного находится у нас под ногами, в земле! — И мой приятель повел глазами на своих слушателей.

Степан по натуре был молчалив, его выдавали только глаза, которые говорили об упругих мыслях и внутреннем горении. Прокопий же не сводил глаз с рассказчика. Из его рта непроизвольно вылетали отрывочные слова:

— Та як же вин?.. Мабуть це… Ой же який!..

Вообще Прокопий, несмотря на свою болтливость и хаотичность, оказался тоже незаурядным мужиком. Обо всем-то он подумал, многое взвесил, осмыслил по-своему окружающий мир и составил на все свои оригинальные суждения. Поэтому, когда разговор перекинулся на вопрос о начале Земли и всего живого, он развил свою теорию.

— По-моему Адамив було не один, а много, — размахивал руками Прокопий. — Исть на земли арапи, исть китайцы, японцы… Як же так? Значить був и черный и желтый Адам? Исть ласточки, а то щурки. Породи разные! И у каждой породи свой Адам був.

У Прокопия выходило как-то так, что вся живая природа — и ласточки и китайцы — представляли собой одну большую семью, происшедшую от родных братьев — Адамов. В этом любовном отношении ко всему живому было много наивного, трогательного и человечного.

За разговорами мы незаметно подошли к откосу. Нам не сразу пришлось подниматься на крутой склон: дорога пролегала по дну широкого оврага, буйно заросшего зеленью. При входе стояли две хатенки, рядом желтело пшеничное поле; такие засеянные площадки встречались и выше по оврагу. Человек хотел построить здесь свое благополучие на водяном стоке, но овраг жестоко мстил ему. Через все посевы шла широкая полоса смятой и размытой пшеницы, будто по ней проехал вал дорожной трамбовки и вмял колосья в глину. Это были следы недавней грозы. Вода с высокой береговины ринулась в овраг, сметая все на своем пути. Говорят, бывали случаи, когда после ливней находили в низине кавуны и копны хлеба.

Дорога медленно шла вверх. Бузина, калина, дубки и липы теснились по сторонам, словно радуясь укромному местечку. Овраг был полон ароматами цветов и трав: тут и лобода выкидывала свои желтые свечи и красноголовый будяк стоял словно сторож, медово благоухали синяки, мерцали чернобривки и красавки. У Прокопия ни одна травка не была забыта: каждой — имя, каждой — внимание. Он шел впереди, немного закинув голову, так что клочки его сивой бороденки отлепились от шеи. Видимо ему приятно было подставить лицо встречным струям ветра. Время от времени он взмахивал руками, будто хотел обнять душистую зелень. И шаг его был легок, несмотря на его огромные сапоги. В Прокопии чувствовался большой природолюб. И природа очевидно платила ему тем же: она наделила его веселым нравом и острыми чувствами.

Между тем овраг мелел и наконец совсем сгладился: мы поднялись на матерой берег. Прямо перед нами виднелась низинка, которую пересекала железнодорожная насыпь со сквозной гранитной трубой для проточной воды. Мы повернули влево, к тому месту, где линия дороги упиралась в холмистую гряду.

V. К мамонтовой могиле.

Железная дорога прокладывалась здесь во время европейской войны. Она была почти закончена: оставалось только положить шпалы и рельсы, но постройка была почему-то заброшена. И странно было видеть железнодорожную насыпь, по которой пролегала колесная дорога и росли цветы. Возвышенность, пересекавшая путь дороге, была прорезана выемкой, похожей на овраг. Мы вошли в эту расщелину. По мере нашего продвижения стены по бокам росли. По более отлогим местам пополз кустарник. На обрывах обнажились породы, среди которых четко выделялся дилювиальный пояс — желтовато-бурая железистая полоса, которую оставила органическая жизнь эпохи. На самом дне этих отложений, в шести метрах от теперешней поверхности гряды и найден был скелет мамонта. Мы сели у его могилы и слушали рассказ Степана. Восемнадцатилетним парнем он работал на дороге и первый наткнулся на костяк. Дело происходило приблизительно так.

Однажды к вечеру, перед самым окончанием работ Степан устало накладывал последнюю тачку земли. Вдруг заступ уперся во что то твердое. Степан сначала не обратил на это внимания — камни часто попадались в земле. Он только поглубже вогнал ногой лезвие и, нажав на заступ, хотел приподнять камень. Но заступ скребнул обо что-то неподвижное. Степан начал окапывать место. И вот из земли постепенно вылезла кость, похожая на заточенную жердь. Это окончательно озадачило Степана. Он окликнул соседей и показал им на диковинку, торчавшую из земли. Подошедшие тоже недоумевали и строили догадки. Одни говорили:

— Это, Степа, отметка на кладу — ты запорожскую могилу откопал.

Другие предлагали еще более легендарное объяснение:

— Нет! В земле, в середке живет козерог, он давно хочет пробиться на белый свет — душно ему там и жарко. Вот он и пробивает землю рогом. Самому бы ему еще долго трудиться, а Степан ему и помог.

Старики решили сразу:

— Люципирь! — и, чураясь этого места, отошли поскорее прочь.

Пришли техники, инженер. Они осмотрели находку и на два дня велели прекратить работу около этого места.

Тем временем сумерки наполнили выемку до краев. Надо было идти домой, а Степана словно цепью приковало к находке. Взбудоражила его догадка товарищей: «А вдруг это указка на кладу?» Молод был, быстрого счастья хотелось. Вышел Степан из выемки, боком-боком — и в кусты. Пополз на бугор и смотрит с откоса. Внизу пусто — последние расходятся. Только дед Стуконож что-то захромал, трет ногу, отстает от других. Вот присел, перематывать лапти начал на ночь глядя. Да в дальнем углу выемки какой-то усердный продолжает копать — напала охота не ко времени. Но Степан думает: «Все равно пережду».

Стемнело. Из-за дальних бугров луна выглянула огневым лицом. «Это хорошо, — думает парень, — светлее будет копать». Подождал еще немного и поднялся. Идет вниз, пригибается. Сердце колотится воробьем. Нашарил заступ в кустах, окинул взглядом окрестность… да так и замер на месте. На противоположной стороне выемки тоже кто-то шел, крадучись по-за кустами. Мелькает в бледном свете лохматая голова… «А ведь это дид Стуконож! — всполошился Степан. — Ах старый бис! И не хромает». А дед тоже пригнулся за кусты.

Взглянул Степан вправо и… что за наваждение! — внизу, прячась за тачку, мелькает красный глазок папироски. «Это тот ретивый копарь», — негодует Степан и в отчаянии смотрит налево. И кажется ему в неверном свете, что из-за насыпи перед бугром лезет еще чья-то голова.

А луна уже заглянула в яму. Вот сейчас и место с кладом осветится. «Теперь бы только копать да копать», — скрипит зубами Степан. Но только он поднимет голову — зашевелится в кустах напротив дед Стуконож, вспыхнет папироска справа и голова лезет из-за насыпи. Все, мол, тут — видим… «Ах ты, нечистая сила!» — ругается Степан.

Так и просидели до свету, глаз не смыкая. Когда стали собираться копари, Степан окольными путями пробрался к себе домой, завалился спать, на работу не вышел.

К вечеру надвинулись ленивые тучи, заморосил дождь. Степан радуется — в такую ночь только и копать! Поднимается оврагом — зги не видать. Решил подойти к месту не по насыпи, а сверху, с бугра: были там на срезе ступеньки понаделаны. Прислушался — тихо. Только дождик легонько шепчет в кустах. Нащупал Степан первую ступеньку, потянулся ногой, да не рассчитал. А ступеньки — глинистые, оплыли от дождя. Поскользнулся Степан да со всего откоса кубарем вниз и отмерил. А на дне во что-то ткнулся, кто-то крякнул около него. Закружилась голова у Степана, ничего не соображает. Вскочил как полоумный и ринулся куда-то в темноту. А по сторонам — топот, стук, одышка… Сорвался Степан в какую-то яму и что-то потянул за собою. Над ним загрохотало и навалилось на него всей тяжестью. Лежит он ни жив, ни мертв, проклятый клад ругает.

Прошло полчаса, потом час. Утро уже сереть начало. Опомнился Степан, ощупал вокруг себя, видит — тачкой накрылся. Выглянул из ямы — обомлел. Под самыми ступеньками у откоса дед Стуконож сидит и по-настоящему ногу растирает. Из-за тачек и из канав еще две-три головы показались. Вылез Степан и, не глядя ни на кого, отправился восвояси.

А в обед того же дня приехали сведущие люди. Понаехало много и любопытных из Кременчуга и Новогеоргиевска, кольцом стояли они около находки. Сгрудились вокруг и рабочие. Степану с товарищами велели окопать это место и осторожно углублять канаву. Он работал усердно и молча, не отрывая глаз от заступа. Получилась огромная глыба земли, вся насыщенная костями неожиданного пришельца из отдаленных эпох. Смерть гиганта очевидно была мучительна, потому что его костяк был скрючен и бивни торчали кверху.

* * *

… Давно, еще за много тысячелетий до исторического рассвета, из Скандинавии поползли ледники и закрыли пол-Европы. На льду жить нельзя, все живое сгрудилось в южной половине: и носороги, и пещерные медведи, и мамонты, и человек-гориллоид. Стало тесно, стал обезьяноподобный враг донимать. И потянулось зверье на восток. Пошел и наш «дедушка». Был он стар. Кожа на его голове будто просмолилась и походила на кору старого дуба. Шуба была изношена: почти до земли свисала редкая черная шерсть, из-под нее виднелся свалявшийся и пролысевший красновато-бурый подшерсток. Шел он через горы и леса, гонимый судьбой. Летом питался травами и дикими бобами, а зимой наклонял могучими бивнями деревья и общипывал мелкие побеги и кору. Леса стояли под небо — можно было укрыться. Но вот старик вышел на высокую береговину. Перед ним бушевала река и скалила навстречу зверю подводные каменные клыки. Понял «дедушка», что не те годы, что не сладить ему с бурным течением, не дотянуть до другого берега, который стлался впереди синей лентой. И стал он одиноко бродяжить у берега. А обезьяноподобный враг уже выслеживал его, строил козни, но встречи избегал и прятался от зверя в свои пещеры.

И вот однажды на заре обычной своей тропой старик понуро плелся на водопой. Север дышал холодными струями. Суровым, мрачным строем остановились на берегу дубы и ясени. От века они глядели на речные просторы. Уж мелькнул впереди просвет, сейчас тропа пойдет вниз, к воде. И вдруг совершилось непонятное. Земля расступилась под «дедушкой», и передние ноги ухнули вниз. Но он успел зацепиться бивнями за корни у противоположного края и, вытянувшись, начал карабкаться передними ногами. Но в этот момент сорвались задние, и старик рухнул вниз. Яма была глубокая и тесная. «Дедушка» сидел на заду, а хоботом делал отчаянные движения. Он попробовал упереться в стенку, но земля была плотна. А вверху виднелись далекие просветы в лесном шатре. Почуял старик свой конец и, вытянув хобот, взревел трубой.

Но не пришли люди на этот зов, не осыпали злосчастного пленника градом камней и кремневыми копьями, — видно и их звериную судьбу настигла какая-нибудь беда. Через несколько дней «дедушка» весь, скрючился и затих. А вскоре прошла жестокая буря и натворила много беспорядков в девственных пущах. Огромный дуб, который стоял около ямы, вывернуло с корнем и глыбой земли навсегда закрыло мамонтову могилу…

* * *

После осмотра люди начали постепенно разбирать мамонта и складывать его кости по соседству с ямой. Потом их запаковали в ящики и увезли на трех подводах.

Старики не верили, что это зверь, и впоследствии доказывали:

— Хиба ж це не люципирь? Лег поперек дорози — так усю и загородив. С циих пор ее и забросили…

Прокопий со своей жилкой натуралиста конечно не мог пройти мимо такого исключительного явления, не объяснив его.

— Это вин потому оказався тут… — размахивал он руками. — Як Ной пистроив коучег, посадив туда всякой твари по пари, а мамут не вместився. Так вин и остався и погиб от потопу. Его и скрючило…

Мы поднялись. Закат обвел края оврага кровавым бордюром. Дилювиальный пояс потух, посерел. По низу поползла сырость. Я на минуту оглянулся и подумал: «Вот тут, в двух шагах от нас, в тяжелом смертном одиночестве когда-то умирал мамонт…» Но ни умом, ни чувством почти невозможно было преодолеть тысячелетия, которые отделили от нас глубокую древность земли.

Б. Сотник. Ха из стаи Хоу.

Научно-фантастический рассказ.

Иллюстрации С. Лузанова.

Стая Хоу бедствовала.

Целую неделю дожди мешали ей зажечь охотничий степной пожар, а вчера был залит ливнем ее последний единственный костер. Напрасно стая рылась целые сутки в сыром сером пепелище, стараясь найти хотя бы искорку пламени, хотя бы одну чуть тлеющую головешку. Напрасно самки наносили груды самого отборного сухого сена и тонкого мха на скорчившихся кусочках древесной коры. Напрасно старый Хоу и самцы стаи с пучками этого сена и мха ползали на четвереньках по влажному пеплу, раздувая его так, что целые головешки перепрыгивали через их согнутые спины. Костер потух безнадежно.

Вымазанный мокрою сажей, мудрый Хоу казался еще страшнее, чем всегда. Седовато-бурая шерсть, покрывающая его голову, плечи, спину и грудь, слиплась от пота и грязи в клочья, которые казались колючками, торчащими отовсюду из его тела. Злой поднялся он с земли, выпрямился, зарычал сердито на остальных, дал здоровенного тумака подвернувшемуся ему под ноги Гам-Хи и медленно пошел к ближайшему дереву леса. Отряхнувши с себя остатки пепла и грязи, тщательно прочистивши свой широкий холодный нос, он забрался по сучьям на дерево, как можно выше, пока ветви не стали гнуться в дугу и трещать под его тяжестью.

Долго протяжными-протяжными глотками втягивал он в себя через широкие ноздри приносимый оттуда ветром воздух. Ничего!

Нигде не видно дымящейся, бросающей огонь, вершины вулкана, такой знакомой и родной, такой успокаивающей и надежной в обычное время; нигде не заметно тонкой струйки дыма, подымающейся от костра степных охотников обезьян, так ясно говорящей, где может быть зажжен охотничий степной пожар. Ни откуда не доносится сладкий запах гари, обещающий всегда обильную и вкусную пищу изголодавшемуся желудку.

Ничего! Лишь далеко на западе видны в траве темные пятна пасущегося стада быстроногих лошадей, о которых теперь, без огня, и мечтать нечего, да с сырого пепелища иногда доносится унылый запах погасшего костра, неприятный, тоскливый, тревожный запах.

Он видел, как медленно на запад подвигался по своим голубым степям, там, наверху, этот удивительный Ха (так обезьяны звали огонь), зажигающийся утром и погасающий вечером где то в горах, в лесах, в степи. Туда же на запад, за ним, верхним Ха, бежали серые и белые стан лохматых облаков. Туда же; на запад, медленно передвигалось пасущееся вдалеке стадо лошадей.

Куда идти? Обезьяны внизу внимательно следили за Хоу. Это но мешало им однако же постоянно шарить в траве и в кустах, выискивал все, чем можно было бы заглушить терзающий их голод. Слизняк, улитка, суетящийся в граве кузнечик, выползший из-под коры жук, а то и просто молодые побеги ближайшего куста или свалившийся с дуба желудь становились добычей цепкой руки, раздроблялись и разжевывались сильными, крепкими челюстями.

Хоу слез с дерева. Набив обе щеки, насколько они могли выдержать, желудями, он что-то хмуро буркнул и двинулся вдоль опушки леса на запад. Стая гуськом заскользила за ним.

Они шли несколько часов. Тени сделались длиннее и отсветы солнца на листьях и стволах деревьев уже перестали быть такими блестящими, что на них больно смотреть. Уж напоенный запахом цветов и болотной прели воздух не колебал в своих струях очертаний противоположных опушек лесной прогалины и далеко стоящих отдельных деревьев. Стало не так жарко. Со степи подул ветерок.

Хоу вдруг остановился. Рыжеволосая Гиги, обладающая острым обонянием, заворчала и опасливо подалась к ближайшему дереву.

Старый вожак осторожно раздвинул ветви куста, отделяющего от него степь, и стал пристально во что-то вглядываться. Раздуваемые степным ветерком, клочья длинной шерсти на плечах и груди тихо колыхались, обнажая по временам то здесь, то там грязновато-белые полосы кожи. Лоб его наморщился и волосы на затылке и шее иногда поднимались дыбом, а правое ухо начинало шевелиться, напряженно к чему-то прислушиваясь. Прошло несколько мгновений. Хоу, крадучись, повернул к высокому дубу, глухо и грозно ворча, забрался в зеленый переплет ветвей и притаился. Один за другим, вся стая последовала его примеру.

За группой деревьев, зеленым мысом вдающихся далеко в степь и протянувших теперь по тихо шелестящей траве вечерние длинные тени, двигались какие-то темные силуэты. От них мигали и потухали просветы между блестящими на солнце стволами дубов, берез и вязов. По временам оттуда доносился треск и глухое рокотанье. Вот из-за дрожащей узорчатой сетки переднего дерева выдвинулась огромная, коричневатая масса, и на солнце сверкнули две белых полоски. От них взметнулся вверх гибкий отросток и змеей обвился вокруг пучка зеленых ветвей. Мгновенье — дерево встрепенулось, зеленый пучок оторвался с треском и исчез между двумя блестящими остриями.

Слоны! Стая Хоу следила за ними, притаив дыханье. Ах, если бы желтый и горячий Ха был с ними! Медленный, никому не уступающий дорогу, слон заботливо охраняет своего детеныша и не спешит уходить от степного пожара. Сколько раз он становился жертвой своей неторопливости и чадолюбия, сколько раз на много-много дней стая получала благодаря ему запасы вкусного, сочного мяса.

И теперь, при виде появившихся гигантов, обезьяны судорожно двигались, шевелились. Им хотелось кричать, бегать, размахивая тлеющими сучьями, бросаться сыплющими искры головешками. Но огня не было, и Хоу оставался неподвижным. Он лишь глухо ворчал, зорко переводя взоры со слонов на гущи кустарников, вздрагивая каждый раз от треска сломавшейся, ветви или от шороха заколебавшихся сучьев. Видя это, стихла и вся стая.

Надо было быть осторожным. Там, где пасется слон, там обыкновенно таится в кустах и кровожадный махайрод. Вот и сейчас, хоть и не колышется нигде, расступаясь под плавной походкой, трава, хоть и не змеится нигде гибкая полоска бурой спины хищника, острый нюх обезьяны улавливает терпкий запах опасного врага, изощренный ее слух отгадывает шелест сухого стебля, смятого когтистой лапой крадущегося тигра.

Стадо слонов неторопливым шагом продвигалось вперед, поворачивая от опушки леса глубже в степь.

Вдруг, около одного из них, несколько отбившегося в сторону, мелькнула тень. Великан покачнулся и затрубил. Его рокотанье смешалось с громким рыканьем тигра, оказавшегося у него на загорбке. Когтями и зубами махайрод рвал со спины добычи клочья кожи и краевого мяса.

Стадо остановилось. Вожак и несколько самцов грозно заурчали и двинулись на выручку пострадавшего товарища. Их хоботы воинственно поднялись вверх и угрожающе тянулись к врагу. Тигр соскочил со спины своей жертвы, ловко увернулся от ее тяжелых ног, пытавшихся его растоптать, и отступил. Саженными, плавными скачками он понесся вдоль опушки леса. К нему присоединилась вынырнувшая откуда-то его подруга по охоте.

Отбежавши на безопасное расстояние, оба степные разбойника остановились. Им не хотелось покидать своей добычи, которая, казалось, билась уже у них в когтях. Разъяренные неудачей и запахом свежепролившейся крови, еще капающей с челюстей и груди самца, они выразили свою досаду в таких мощных и гневных звуках, что повернувшие было за ними слоны остановились. Ответивши дружным и грозным рокотаньем, гиганты опять повернули в степь и двинулись, прикрывая собою раненого, в глубь зеленого моря травы.

Обезьяны сидели, не шелохнувшись. Уйдут они или не уйдут, эти две могучие зубастые кошки, заметят они или не заметят обезьян?

Махайрод, самец, продолжал следить сверкающими глазами за уходящим стадом слонов, слизывая с груди и лап остатки крови и разражаясь время от времени гневным рыканьем. Самка повернула к лесу и, медленно покачивая концом хвоста, замерла, прислушиваясь к чему-то и внимательно осматривая лесную опушку.

Стая Хоу окаменела. Обезьяны почти слились со стволами деревьев, где они сидели.

Наклонивши голову вниз, почти к самой траве, самка фыркнула, сердито тряхнула седыми бакенбардами и скользящей походкой направилась к высокому дубу, где притаились обезьяны, шедшие в самом хвосте стаи.

Учуяла! Хоу злобно заворчал. Ах, если бы них был огонь! Разве осмелились бы эти два степных злодея напасть на горячее яркое пламя костра? Разве бы трусливо они не побежали перед желтыми языками степного охотничьего пожара?

Махайрод, самец, насторожил уши, потянул носом и в несколько быстрых сильных прыжков перегнал свою подругу.

Хоу не видел, как он вспрыгнул на дерево. Он услышал только отчаянный визг, хруст ломавшихся ветвей и довольное урчанье тигра. Быстро шарахнувшись, почти свалившись с дерева, на котором он сидел, с громким криком «Хоу», старый вожак пустился бежать насколько позволяли его силы, бежать, ныряя под густыми сводами свисающих с деревьев ветвей, туда, на запад, куда глядели глаза. Стая беспорядочно неслась за ним, злобно урча время от времени и испуганно перегоняя друг друга, когда сзади раздавался внезапный вопль настигнутой тигром новой жертвы.

Сделалось совсем темно, когда перепуганные обезьяны остановились. Если бы не река, водою которой они утолили жажду, может быть они бы еще долго не прекращали своего бега, еще долго неслись бы вперед, шарахаясь в сторону от топорщившегося в зарослях валежника или от взлохмаченной среди зеленых побегов горбины пня.

Обезьяны разместились по окраине молчаливой, подернутой дымкой тумана поляны. Среди густо переплетающихся друг с другой сучьев Хоу выбрал укромный уголок на толстой ветви дуба и задремал, чутко настораживая уши при каждом подозрительном шорохе, при каждом всплеске и хлюпании, донесшемся со стороны недалекой реки.

Усталых обезьян мучил голод. Нет-нет то одна из них, то другая затевала возню в своем убежище, принимаясь ломать ближайшие веточки, обрывать желуди, каштаны, сдирать подвернувшиеся под руку кусочки свежей коры. Особенно голоден был Бам, сильный, крепкий юноша, младший сын Хоу и старой Гра.

Не переставая вглядываться в ночную мглу, Бам смутно мечтал охватить что-нибудь живое и теплое и чувствовать на губах капли горячего сока и свежего мяса. Руки его безостановочно скользили вдоль сучьев, ощупывая каждую выпуклость, каждую шероховатость. Жадными глазами он следил за мелькавшими время от времени тенями ночных птиц. Когда которая-нибудь из них пролетала от него особенно близко, заставляя вздрагивать от взмахов своего крыла листву скрывающих его ветвей, пальцы его судорожно сжимались, рот наполнялся слюной, а зубы стучали друг о друга.

При свете поднявшейся полной луны, почти на середине поляны, в траве он заметил что-то белое. Что это? Кролик, заяц, коза, опаленная степным пожаром, или раненая степной охотой коза, каких ему не раз удавалось приканчивать одним ударом тяжелого камня?

Бам бесшумно скользнул с дерева, поднял подвернувшийся под ноги валун и неподвижно замер, разглядывая загадочное бледное пятно. Тысячи смутных запахов тянулись к нему с поверхности лесной поляны, иногда знакомых и понятных, иногда незнакомых и тревожных. И от этого белого пятна тоже чем-то пахло, но чем?

Лунный свет и поднявшаяся от земли туманная дымка испарений закутывали все в дрожащие, колеблющиеся очертания. Все казалось шевелящимся, дышащим и двигающимся. Бам тихо стал подкрадываться к белому предмету.

Да, это лежит коза. Вон виден один рог, темный и кривой, чуть покачивающийся, потому что она лижет подогнутую иод себя ногу. Ближе! Бам еще раз понюхал воздух. Нет, это не коза. Это кролик и еще что-то. Вот он поднял уши и прислушивается, вот опять их опустил и исчез, должно быть, прижался к чему-то такому же белому, как он сам. Еще два шага! Ого, там кто-то шевелится темный, с сверкающими глазами. Сверкнул, посмотрел и повернулся куда-то. И пахнет… чем пахнет?

Теперь совсем близко. Бам не выдержал дольше и сильным взмахом руки бросил камнем в загадочное пятно. Что-то шарахнулось, захлопало крыльями, вылетело и скрылось в мгле тумана.

Стая обезьян зашевелилась и злобно зафыркала и заурчала. Разве можно поднимать такой шум на месте стоянки ночью? Разве можно, когда нет огня, привлекать на стаю внимание всего леса со всеми его страшными обитателями?

Но Бам ничего этого не замечал, ничего не слышал. Изумленный, он стоял неподвижно перед белым пятном. Он видел одно: от его удара по этому белому из него брызнули искры великого, желанного, желтого Ха.

Вопросительно проурчав «Хе», Бам наклонился к белому, щупая и обнюхивая его поверхность. Это был холодный, беловатый осколок скалы, каких много он видел раньше. Но около него чувствовался легкий запах гари. Великий Ха был где-то близко, но где — Бам не знал. Бам поскреб даже около этого странного камня песок и вырвал несколько кустиков сухой травы. Может быть, она загорится?

Нет, Ха пропал и даже запах гари куда-то исчез. Раздосадованный Бам схватил осколок валуна, разбившегося от его удара, и снова ударил им белый камень.

Стая опять злобно зафыркала, заурчала. Сердитый Хоу оставил свое уютное место, слез с дерева и с грозным видом направился к Баму, чтобы примерно наказать его за безрассудное нарушение ночной тишины.

Бам не обращал ни на что внимания. С криками «Ха! Ха! Ха!» он лег па белый камень, щупал его, нюхал, лизал, засыпал сухой травой и усиленно дул на него с разных сторон.

Когда Хоу подошел к Баму, он вскочил на ноги, схватил осколок валуна и в третий раз ударил им загадочный камень.

На этот раз сам Хоу не мог удержаться. Сам Хоу издал вопросительное «Хе», так как он ясно видел, сам видел брызги искр, посыпавшихся от удара по камню.

Хоу даже позабыл наказать Бама за его дерзкое поведение. Он присел к белому камню и с наслаждением, с тихим урчаньем нюхал, нюхал то место, куда пришелся удар Бама, так как там он ясно ощущал восхитительный, манящий, многообещающий запах гари.

Перебирая осколки валуна, разбившегося от удара, он ясно чувствовал пальцами, как постепенно исчезало из них откуда-то появившееся в них тепло. Заглянув за камень, обнюхавши и облизавши каждый возбуждающий сомнение выступ, перещупавши руками каждую впадину и выпуклость, каждый осколок, лежащий возле, попробовавши дуть на темные места и на клочья сухой травы, поцарапавши возле землю, Хоу забеспокоился: он чувствовал, как мелькнувший совсем близко великий, теплый Ха опять куда-то прятался, куда-то исчезал.

Поднявши осколок валуна, еще раз внимательно его осмотрев и обнюхав, Хоу подул на него и поднес к своему уху: не затрещит ли там запрятавшийся внутрь, в эту каменную головешку, Ха, не затрещит ли он там весело, как он трещит, когда подложивши хвороста и сухой травы на горячие уголья, на них сильно подуть? Ничего не получилось. Камень оставался холодным и беззвучным.

Прижавши осколок валуна к груди, чтобы немножко его отогреть, Хоу поднял с земли осколок белого камня.

Может быть Ха перескочил сюда, в этот другой кусок каменной головешки? И этот кусок был такой же холодный, молчаливый и темный. Хоу покрутил им в воздухе, как покручивал тлеющим сучком, чтобы ярче разгорелись на нем искры великого Ха. Нет, не помогло.

Может быть, Ха так глубоко забрался под крепкую кожу этих головешек, что нужно сначала снять, стрясти с них эту кожу и тогда он, Ха, опять засверкает и ярко загорится? — Хоу сильно тряхнул осколками и ударил одним по другому.

— «Хе»?

Он ясно увидел, как с крал одного сорвалась искра, мелькнула и погасла. Хоу ударил еще раз. Ничего. Еще раз. Ого, целый сноп искр.

— «Ха»!

И он принялся ударять куском железной руды по кремню, беспрерывными, осторожными ударами, наслаждаясь видом скачущих от этого искр, втягивая в себя носом рождающийся от этого давно не испытываемый, желанный запах гари.

Он трепетал от удовольствия, когда вспыхивающие пылинки горячего Ха скакали ему на руки и грудь, вонзаясь в них слабыми уколами ожога. От радости и счастья ему становилось больно в груди, когда, дотрагиваясь пальцами до края камня, куда наносились удары, он чувствовал веющую от него теплоту.

Собравшаяся кругом стая видела это, шелестела и восторженно стрекотала. Самки рвали сухую траву и мох и совали его в руки Хоу. Самцы натаскивали сучьев и обломков ветвей. А Хоу?… Хоу понял. Он сидел на белом камне, чиркая друг о друга первое огниво и первый кремень и бессвязно бормотал и скулил не печально, не тоскливо, как всегда, а грозно и торжественно.

Нюхая давно неслышанный запах гари, Хоу стремился передать отдельным обезьянам и всей стае рой смутных образов, теснившихся в его голове, для описания которых у него не хватало слов.

Он хотел рассказать, что великий светлый Ха был постоянным их помощником в опасностях и охоте; желтый и теплый Ха согревал их тело во время холодных ночей. Он, этот могучий Ха, вздымал стеной пламя, когда обезьяны подпаливали степь. Он, могучий Ха, желтыми, дымными кольцами гнал перед собой и окружал своими объятиями их врагов и добычу — махайродов и львов, слонов и носорогов, быстроногих лошадей и лохматых зубров. Этот великий Ха, такой же, как тот, который гуляет там, наверху, по голубым степям над головами, оказывается, прячется иногда глубоко, глубоко под черную скорлупу, в этот камень, как тот, верхний — в землю, в горы, в степь. Как с добычи, подпаленной степным пожаром, можно достать сочное вкусное мясо только тогда, когда отдерешь верхнюю твердую шкуру и снимешь ее большими лохмотьями; как у ореха, чтобы добраться до его ядра, нужно счистить сначала его скорлупу, так и для того, чтобы достать горячее желтое мясо Ха, спрятавшееся в этом камне, нужно легкими и искусными постукиваниями ударять камень о другой, нужно искусно счищать с Ха его скорлупу.

Это хотел сказать Хоу, но слов у обезьян тогда достаточно не было. И он только бессвязно, торжественно лепетал непонятные и странные звуки, прорывающиеся не то рыданьем, не то смехом, урчал и ворчал на все лады, безостановочно выбивая искры из кремня, пока подносимые самками пучки сена и сухого мха, раздуваемые усердно дружными усилиями стаи, не затлелись и не вспыхнули яркими языками пламени.

Утром стая передвинула костер на опушку леса. Самки разожгли его так, как никогда еще он не пылал, и самцы с Хоу во главе подпалили густые заросли кустарника.

Зажигая охотничий степной пожар обезьян, Хоу не расставался с кусками найденных камней. Таская их с собой, он бережно прижимал их к груди и нежно по временам поглаживал.

Вечером исследовали тлеющие еще заросли. Нашли в них обгорелый труп носорога. Раздувшийся живот лопнул от жары, и от вывалившихся кишек поднимался легкий пар. Обезьяны с помощью камней и сучьев пробили толстую кожу и отдирали от ее лохмотьев, от обнажившихся костей теплые куски сочащегося кровью мяса. Когда наелась стая и когда трудно стало добывать мясо из непробитых еще кусков толстой кожи, труп носорога обложили сучьями и разожгли здесь новый костер.

Как приятно было Хоу слушать треск огня, видеть столб дыма и чувствовать запах пожара и горелого мяса. Он грозно урчал на шумящих кругом костра обезьян. Он указывал им на трещавший и шипевший в огне остов носорога и что-то лепетал, а когда его не слушали, сердился и больно ударял не слушающих по лицу и груди. Испуганная его сердитым видом стая стихла.

Тогда Хоу вынул свои два камня, показал их обезьянам и с торжественностью, на какую только оказался способным, произнес: «Ха». Бормоча те немногие слова, которые к тому времени были понятны для всех членов стаи, он сумел выразить лишь приблизительно такую мысль:

— Ха стан Хоу, ешь, насыщайся! Бери твою долю.

И он взял большой сучок, отогнул им обрывок кожи носорога так, чтобы пламя костра могло лизать обнажившиеся внутренности и кости с кусками красного мяса, и долго держал его в таком положении.

Обугливающаяся кожа стала морщиться и трещать. От внутренностей повалил пар и с костей стал капать на пылающие угли жир. Чад смешался с дымом и густой белой пеленой окутал стихшую стаю.

А Хоу торжественно стоял, смотря на огонь, и опять заскулил странными, непонятными звуками, прерываемыми но то хохотом, не то рыданьями. Может быть в этих странных звуках впервые рождалась песнь, и в лице Хоу впервые появлялся на земле поэт, актер и певец, объединяясь в то же время с первым жрецом, изобретателем культа, совершающим первый ритуал первого жертвоприношения.

Обезьяны не знали и не думали об этом. Они с любопытством и страхом смотрели на необычайное поведение их вожака, смутно вспоминая происшествие ночи, пережитые раньше опасности и чувствуя приятную уверенность от близости теплого огня и вкусной пищи. Некоторые из них, заражаясь торжественностью вида Хоу, начинали подражать ему и, размахивая руками, то жалобно, то грозно ворчали и скулили.

А Хоу сурово смотрел кругом, творя свое первое жертвоприношение, бил сучком по рукам обезьян, в которых запах чада будил желание полакомиться еще кусочком мяса, и продолжал изобретать свою песнь, свои новые слова и новые движения. В его голове опять теснились ряды образов из пережитого за всю его не очень долгую, но суровую жизнь. Об этой жизни он и хотел говорить, своему самому близкому другу, самому родному и любимому существу, теплому, желтому, трещащему «Ха», таинственно прячущемуся под темную скорлупу камней, «Ха», которого он отыскал ночью и которого он сейчас кормил мясом захваченной сообща с ним добычи. И он говорил этому Ха:

— Ты — нашей стаи, теплый и желтый Ха! Поэтому ешь мясо нашей общей добычи. Когда ты с нами, нам тепло и радостно. Никакие свирепые жители степи нам не страшны. Когда ты с нами, мы знаем, что у нас будет мясо и наши детеныши будут весело кричать и бегать кругом. Когда ты с нами, исчезает темная ночь и мы видим так же хорошо, как тогда, когда по голубым полям идет высокий Ха, твой брат, такой же теплый и блестящий, как ты. Ешь мясо нашей добычи, Ха, скрывающийся в каменную скорлупу, ешь, потому что ты Ха нашей стан.

Вот о чем пел, скулил и рыдал старый Хоу.

И только тогда, когда все внутренности носорога, все куски красного мяса его и бело-розовые острия костей, которые обнажились поело первого обеда обезьян, были облизаны пламенем и потемнели, когда Хоу увидел, что нет такого места, к которому великий желтый Ха не прикоснулся бы и которого он, этот горячий Ха, не отведал бы, только тогда Хоу разрешил всем, кто этого хотел, доставать из костра горячие куски свежего мяса и утолять ими вновь просыпающийся голод. Он был уверен, что теплый Ха из стан Хоу теперь наелся.

Хитрым и мудрым самцом был старый Хоу, так как много пришлось ему видеть и испытать во время своих скитаний по степи со стаями степных обезьян, охотящихся с помощью зажигаемых ими степных пожаров.

Ирвинг Крамп. Осажденные черепахами.

Из жизни доисторических людей.

I.

Весь мир превратился в воду. И этот водяной мир стремился перевернуться. По крайней мере, так казалось Огу и Ру. Бревно, за которое они держались и цеплялись руками, колыхалось, вздымалось и переворачивалось, ежеминутно угрожая сбросить их в воду. Глаза волосатых мальчиков расширились от ужаса. Они насквозь промокли, продрогли и измучились. Зуб на зуб не попадал от холода. Им нужно было собрать всю силу тела и души, чтобы справиться с новой опасностью, повстречавшейся на их пути.

Опасность надвинулась на них совсем неожиданно, — из недр ночи. Много раз закатилось солнце и снова вставало с тех пор, как они плыли вниз по широкой реке на бревне, от которого они обломали все ветви. Они пустились в путь из своего селения, чтобы поискать удобного места для переселения племени волосатых людей, которое со времени нападения на них стада горилл боялось вернуться в насиженное место среди скал.

И вот, все племя рассеялось по большим пещерам позади старого вулкана, где пряталось в ожидании, что Ог и Ру, отправившиеся на поиски, найдут новые утесы с удобными пещерами.

Юноши плыли вдоль болот и не могли найти твердого берега, к которому бы можно было пристать. Нигде по пути не встречалось высокого дерева, в ветвях которого можно было бы спрятаться на ночь. Повсюду берега покрыты колыхающейся травой, над которой выступала вода. И что хуже всего — река разделилась на много мелких рек.

Три раза заходило и всходило солнце, а им все не удавалось пристать к берегу и раздобыть себе пищу. В последний день на них обрушилась худшая из бед: Ог обнаружил, что в этой стране они лишены даже свежей воды для питья.

Томимый жаждой, Ог зачерпнул ладонью воду, но, глотнув, поспешно выплюнул и зарычал от отвращения. Вода была горькая и соленая. Так как Ог ничего не знал о свойствах морской воды, то очень встревожился и огорчился. Жуткая страна! Когда с наступлением ночи они с Ру, прижавшись друг к другу, пытались заснуть, их охватил невыразимый страх. Им казалось, что они идут навстречу верной смерти. А когда наступил рассвет, их пробудило от сна странное и неприятное движение бревна. Оно начало колыхаться, вздыматься, опускаться и поворачиваться так, что перепуганные юноши открыли глаза; они увидели вокруг себя огромную поверхность движущейся синей воды, уходящей в бесконечность… Ог ясно видел, что они приближаются к краю света. Он виднелся там, где небо сходилось с водой; и если бы они дошли до этой границы, они наверное бы провалились в пропасть.

Позади расстилались огромные пространства саванн, через которые юноши пришли, но справа и слева врезались в водяное пространство низкие длинные отмели, песчаные и поросшие пальмовыми деревьями. Впереди — устрашающая и угрожающая поверхность воды. Волны катились, вздымались и разбивались. Море сердилось. Боязливо прижимаясь к бревну, Ог задавал себе вопрос: не на них ли сердилось море за то, что они отважились к нему приблизиться?

Когда из устья реки юноши выплыли в открытый океан, волны стали больше и злее; бревно заколыхалось и закачалось угрожающим образом. Несколько раз их сбрасывало в воду, и они с трудом всплывали.

Скоро волны стали выше и сильнее; нырять пришлось еще чаще. Они потеряли свои копья и весла. Раз Ог при резком движении бревна погрузился в темно-зеленые бурлящие глубины. Инстинкт подсказал ему, что надо удерживать дыхание; отбиваясь руками и ногами, прокладывал он себе путь к поверхности воды. Тем временем бревно успело отплыть на некоторое расстояние, а Ог, почти не отдавая себе отчета в том, что он делает, бил и рассекал воду изо всех сил, с безумными усилиями пробиваясь к бревну, И когда ему удалось снова забраться на бревно, он мог только дивиться своему неожиданному уменью. Обдумывая все случившееся, он не менее удивлялся, чем Ру. Его страх перед водой отчасти исчез, и он уже не так перепугался, когда захлестнувшая волна снова сбросила его с бревна. Он успокаивал Ру, рассказывая ему, как легко удержаться на поверхности воды. Когда, наконец, им стало не под силу справляться с бревном, оба решили соскользнуть в воду, придерживаясь одной рукой за бревно, и пустились вплавь. Ударяя одновременно и в одном и том же направлении, они могли приводить бревно в движение, несмотря на злобное сопротивление волн, подбрасывающих его с безумной силой.

Волны относили их в направлении одной из песчаных отмелей, и как ни ослабли, как ни устали изголодавшиеся мальчики, они чувствовали, что спасение возможно, и изо всех сил продвигали бревно вперед. Они подвигались к одной из длинных поросших пальмами отмелей, и вскоре почувствовали под ногами твердую почву. Тогда, выпустив бревно, они добрались до берега и упали навзничь изнеможенные, но радостные.

II.

Ог первый пришел в себя настолько, что присел и огляделся вокруг. Внимательно вглядевшись в деревья, окаймлявшие берег, он издал радостный крик и вскочил на ноги, приглашая Ру последовать его примеру. Они поднялись на берег; достигнув ближайшей высокой пальмы, Ог остановился и с вожделением устремил взор вверх. Среди листвы он обнаружил кисть зеленых плодов, которых он сразу признал за странные пустые внутри орехи, которые ему случалось есть до того. Он вспомнил также, что плод этот был наполнен сладкой жидкостью, которая могла утолить томившую их жажду.

На земле под одним из деревьев он обнаружил несколько сорванных ветром плодов и, набросившись на них, живо разбил их оболочку при помощи каменного молотка, который висел у него за поясом. Затем, к удивлению Ру, он освободил от скорлупы орех и, приложив его к губам, стал сосать; томимый жаждою, Ру увидел, как он глотает жидкость, капающую из ореха. Ру последовал его примеру, и скоро оба принялись высасывать кокосовые орехи, пока не почувствовали, что жажда утолена. Тогда Ог разбил один из орехов и принялся жадно есть твердую белую массу.

Когда жажда и голод были утолены и когда солнышко их подсушило, они начали исследовать берег. Из всего вооружения них сохранились только каменные молотки, крепко засунутые за пояс. Но не успели они пройти нескольких сотен шагов, как им уже пришлось пожалеть о том, что у них осталось так мало оружия; на мягком песке повыше той черты, до которой достигла при приливе вода, они обнаружили следы лап.

Это были круглые следы страшного тигра. Но были еще и другие следы. Ог напал на след гиены и увидел знаки от плоской ступни чудовищного пещерного медведя. Были также следы более мелких зверей, и следы копыт целого табуна трехпалых лошадей, которые, по-видимому, совсем недавно промчались вдоль берега.

А затем на своем пути они повстречали следы, которые их особенно перепугали и удивили. Они ничего подобного не видали: это были следы от лап самой странной формы и далеко расставленные. Между ними обнаруживались знаки, оставленные, по-видимому, тяжелым телом, которое волокли по песку.

Ог и Ру внимательно разглядывали и наблюдали эти следы, так как их было много на берегу. Изучая их, они с удивлением обнаружили, что следы начинались и кончались у черты прилива, — это указывало на то, что странное животное вышло из воды и в воду же вернулось. Неужели это какое-нибудь морское чудовище?

Одни следы привели их довольно далеко, и вглядевшись в них, они убедились, что животное вырыло в песке яму и снова ее прикрыло. Полные любопытства Ог и Ру стали раскапывать песок, чтобы посмотреть, не вышло ли странное существо на берег, чтобы зарыть там что-нибудь. Разрывая песок, они обнаружили массу яиц: непривычного вида. Находка заставила их на время забыть о существах, которые положили сюда свои яйца, — они радостно набросились на добычу и стали ее есть. Им было так хорошо на солнышке, что они растянулись на спине во всю длину и почти немедленно заснули.

III.

День близился к концу. Большой, красный диск солнца скрылся за краем леса. Опустился розовый полумрак вечера, а они все еще продолжали спать. Между тем, вокруг них стали твориться странные дела.

Над поверхностью моря, которое с наступлением вечера стало спокойным и тихим, показалась большая некрасивая голова. Из-под тихо колышущейся воды появилась широкая, покрытая щитом спина, и огромная черепаха начала медленно протаскивать на берег свое неуклюжее туловище. Показалась следующая голова, и еще одно покрытое щитом туловище всплыло над поверхностью воды. Еще и еще; весь берег покрылся сплошь вылезающими из воды черепахами. Они ползли бесконечными рядами, тысячами громоздясь друг на друга, чтобы достичь черты прилива. Были среди них большие, были и маленькие черепахи — некоторые втрое грузнее, чем Ог и Ру. Их щиты ударяли один о другой, они злобно толкали друг друга, быстрыми змеевидными движениями вытягивали свои длинные шеи и обнаруживали отвратительные крупные челюсти, в борьбе за место и песок, где бы они могли класть яйца.

Скоро шум от тысячи движущихся и сталкивающихся тел разбудил наших путников. Когда мальчики поняли, что они со всех сторон окружены отвратительными чудовищами, когда услышали скрип и стук их щитов и челюстей, они испытали невообразимый ужас.

Мальчики схватились за свои каменные молотки, — единственное их оружие, но оба почувствовали, что как бы мужественно ни сражались, исход борьбы был предрешен: мальчикам грозила ужасная смерть от беспощадных челюстей отвратительных чудовищ.

Когда черепахи выползли на берег, они избегали человеческих существ, растянувшихся на песке, и оставляли вокруг них свободное пространство. Но круг становился все уже, и когда черепахам пришлось вступить в яростную борьбу друг с другом за место для кладки яиц, они стали продвигаться все ближе и ближе к волосатым мальчикам. Ог и Ру заметили, как быстро стал сокращаться круг, в котором они стояли. Они ясно поняли, что скоро страшные существа сомнут их, сбросят на землю и раздавят под тяжестью своих тел или же разорвут на части своими ужасными челюстями. Вот одна черепаха почти задела Ога за ногу. Ог замахнулся своим каменным молотком, чтобы убить или по крайней мере отогнать ее.

Молот с глухим стуком ударился о покрытую щитом спину и, к великому удивлению и разочарованию Ога, отскочил от него, словно Ог ударил по камню. Он ударил снова с таким же результатом. В кисти руки и плече он почувствовал ноющую боль, которую не раз случалось ему испытывать, когда он бил молотом по твердому предмету. Когда Ог понял, как хорошо защищены эти чудовища, он пришел в отчаянье. Как спастись от этих ужасных исчадий океана? Убить их, по-видимому, не было никакой возможности. Маленькая черепаха, раздраженная ударами по ее щиту, толкнула Ога и ударила его по ноге. Ог вскочил в сторону и нанес ей удар по голове. Каменный молот со всего размаха ударил между глаз черепахи. С великой радостью Ог заметил, что у чудовища есть уязвимое место, так как молот разбил тонкую роговую оболочку черепа и пробил в ней широкое отверстие. Черепаха сделала судорожное движение всеми членами и вытянулась неподвижно. Две другие подвигались к Огу. Он прыгнул к одной из них, крикнув в то же время Ру:

— В голову, Ру! Бей только по голове! Ее тело из камня, но голова слабая.

И Ру, набравшись смелости, вместе с Огом стали действовать молотом. Они убили несколько черепах, напиравших на них, но их успехи не произвели никакого впечатления на медлительных чудовищ. Они стали еще злее и мстительнее. Крупные черепахи здесь и там поднимали голову и пристально смотрели на мальчиков тяжелым мрачным взглядом змеи, высматривающей добычу. А одна огромная черепаха стала неуклюже, но воинственно подвигаться к Огу и Ру. Ее огромные лапы тянулись по песку, а тяжелое тело приподнималось и снова падало с глухим шумом. Огромная голова с мрачными желтыми глазами возвышалась над длинной чешуйчатой шеей, а мощные челюсти готовы были схватить руку или ногу врага.

Ру сделал шаг вперед и нанес удар. С быстротой молнии черепаха спрятала голову под щит, но в то же мгновенье почти подпрыгнула вперед и нанесла Ру жестокий удар в живот, сбив его с ног. Мальчик оказался под черепахой, приподымавшей на лапах свое грузное туловище. Так он лежал, сознавая, что опасения нет.

Все же Ру из всех сил боролся, пытаясь стать на ноги, освободиться из-под придавившего его чудовища. Но прежде, чем ему удалось встать хотя бы на колени, тяжелое туловище черепахи придавило ему ноги, и Ру почувствовал себя бессильным под этой тяжестью. Не далее двух футов от его лица он видел высунувшуюся из-под щита голову с угрожающими челюстями.

Все это произошло настолько быстро, что Ог стоял, окаменев от ужаса, и молча смотрел, как черепаха стала выдвигать из-под щита голову и открыла безобразный рот. Внезапно, поняв всю опасность, угрожавшую его товарищу, он испустил свирепый крик негодования и, занеся над головой каменный молот, ударил по чудовищу из всех сил.

Молот засвистел в воздухе и, раздробив тонкую черепную крышку, погрузился в мозг чудовища.

Ог попытался освободить молот для второго удара, но черепаха в смертельной судороге подняла свою окровавленную голову с торчащим из нее молотом. Она подняла и свое грузное тело и освободила Ру. Не обращая внимание на страшные лапы, Ог почти подполз под чудовище и вытащил из-под него придавленного, почти лишившегося чувств товарища.

А затем, так как черепахи теснее сгрудились вокруг них и почти не оставили для них места на земле, ловким прыжком Ог вскочил на спину раненой им черепахи и, втащив Ру на щит, сам начал наносить удары, пока судороги не сменились полной неподвижностью.

Но это было лишь временное убежище. Со всех сторон стали надвигаться черепахи, стараясь вскарабкаться на щит убитого чудовища и сбросить оттуда мальчиков. Ог, держа на руках Ру, поднялся на ноги. Отмель обратилась в море покрытых щитами спин и высовывающихся из-под них голов. Оставалось одно спасение, — добраться до пальмовых деревьев. Ог на это решился. Перекинув через плечо тело товарища, он перескочил со щита убитой черепахи на щит ближайшей, затем, прежде чем до его ног могли добраться злобные челюсти, успел прыгнуть дальше, еще дальше. Прыгая, спотыкаясь, а порою почти падая под тяжестью товарища, он пробирался по спинам взбешенных черепах.

Наконец, он достиг до кокосовых пальм. Не спуская Ру с плеч, он вскарабкался на дерево под защиту ветвей. Там в течение ночи Ог и Ру залечивали свои раны и при свете полной луны наблюдали за тем, как тысячи черепах ползли по отмели.

Но из-за шума передвигающихся черепах доносились более страшные звуки. В зарослях деревьев они слышали смеющийся крик гиены, злобное рычание большого пещерного леопарда, а время от времени джунгли оглашались ревом тигра. Прислушиваясь к этим звукам, Ог понимал, что все эти страшные звери следили за стадом черепах, следили радостно, с нетерпением. Но никто из них не отваживался выйти на отмель. Все ждали и следили, спрятавшись в джунглях, пока не наступил рассвет, и черепахи ушли обратно в море.

Тогда они вышли на берег и принялись разрывать песок, куда черепахи зарыли миллионы яиц. Звери пожирали яйца, дрались из-за них, пока не настал день, загнавший их снова под прикрытие джунглей.

Ог и Ру решили слезть с дерева. Прежде всего они разыскали свои каменные молоты. Ру нашел свой молот там, где он его уронил, а Ог извлек свой из черепа убитой черепахи. Затем они устроили пиршество из вкусных черепашьих яиц.

Покинув отмель, они углубились в джунгли, чтобы там найти пристанище для ночлега.

Н. Павлов. Птенцы.

Фантастический рассказ.

Иллюстрации П. Староносова.

Птицевод-любитель.

— Иван Семенович, с новосельем!

— А, пожалуйте, пожалуйте, Петр Андреевич, — выскочил навстречу гостю пожилой мужчина. — А я вожусь с хозяйством. Вы пройдите пока в комнаты: я через пять минут освобожусь — и к вам.

— Что за церемонии! Я хочу посмотреть, как вы устроились, и поговорить. Вы чем заняты? Не секрет?

— Закладываю яйца в инкубатор. Но я уже кончил.

— Как, у вас инкубатор? Покажите. Я никогда не видел.

Хозяин повел гостя в низкий бревенчатый домик в глубине двора. Посреди большой комнаты стояли 3 закрытых ящика, возле которых была укреплена целая система термометров, регуляторов, реостатов.

— Батюшки, как у вас солидно! Целая электрическая станция. Я представлял это проще.

— Это мое изобретение. Но это все не так сложно. Вот, посмотрите.

Иван Семенович начал показывать.

— И что же, много цыплят вы выводите?

— Ну, я за количеством не гонюсь. Промышленное разведение цыплят меня не интересует. Я занимаюсь опытами. Сейчас, например, я изучаю влияние электрического света на зародыши яиц. Я провожу аналогию с растениями.

Известно, что электрическое освещение очень благоприятно действует на прорастание и развитие растений. Отчего не допустить такое же действие электричества и на зародыши яиц?

— Да вы стали настоящим ученым!

— Ну, до ученого мне далеко. Но я работаю и кое-чего достиг. Мне удалось воздействием электрического света вдвое сократить срок насиживания куриных яиц. При этом выведенные таким способом цыплята растут необыкновенно быстро. Да пойдемте, я вам покажу свой первый ускоренный выводок.

И он потащил гостя в пристроенный к домику сарай.

— Вот цыплята, выведенные в течение двенадцати дней. Они вылупились из яиц 3 дня назад и — посмотрите — уже оперяются.

Петр Андреевич с удивлением смотрел на рослых, как будто месячных цыплят.

— Это поразительно. И неужели это действие электричества?

— Найдите другое объяснение.

— А знаете, у меня есть интересный материал для ваших опытов. Я недавно на охоте выкопал в земле 6 штук каких-то больших яиц. Хотите, я привезу их? Может быть, вы из них что-нибудь и выведете. Они сохранились прекрасно. Я расскажу, как я их нашел. Мы шли лесом, по краю небольшого глубокого оврага. Под нами обвалилась земля, и вместе с собаками мы съехали сажени на 3, на лежавший на дне оврага снег. Когда мы поднялись, я увидел, что собаки лижут остатки каких-то яиц, раздавленных нашим падением. Тут же в обнажившемся благодаря обвалу песчаном пласту я и нашел яйца.

— Чем же вы объясняете, что они так хорошо сохранились?

— Я думал над этим и, кажется, нашел объяснение. Яйца лежали в сухом песчаном пласту. От зимних морозов их защищало положение пласта, лежавшего на такой глубине, где земля не промерзает. От летнего жара их предохранял снег, который в лесных оврагах лежит круглый год. Таким образом в хранившем яйца пласте держалась постоянная и довольно низкая температура. Когда я выкапывал их, у меня, несмотря на жаркий день, зябли руки.

Температура была что-нибудь около нуля.

— Г-м… Низкая и, главное, ровная температура… Условия хорошие. Что же, давайте сделаем опыт. Может, что-нибудь и выйдет. Принесите. Во всяком случае эти яйца интересно даже посмотреть.

Ископаемые яйца.

Ровно через неделю Петр Андреевич явился с большой корзиной, в которой лежали 6 больших яиц с шероховатой скорлупой, необыкновенно толстой и слоистой.

— Ну, как вы думаете — можно рассчитывать на успех?

— Почему же нельзя? Семена растений сохраняют способность прорастания невероятно долго. Можно допустить такую же выживаемость и у зародышей животных. Консервированы яйца хорошо. И я вполне допускаю успех.

— А что может вывестись?

— Этого нельзя сказать. Несомненно, что яйца доисторического происхождения и принадлежат ящерам. Значит, мы можем вывести и кого-нибудь из многочисленных видов динозавров — гигантских ящеров, и телеозавров — предков наших крокодилов, и птерозавров — летающих ящеров… Но, — перебил себя Иван Семенович — вместо того, чтобы гадать, давайте заложим яйца. Когда придет срок, все узнаем.

Он осмотрел инкубатор, проверил все лампочки, термометры, регуляторы, реостаты. Затем, наполнив ящик сухим песком, приятели положили в него яйца. Иван Семенович включил ток и установил рефлекторы.

— Ну, все сделано. Будем ждать.

Необычайный выводок.

Дней через 20, перекладывая утром яйца, Иван Семенович заметил в одном из них шорох. Как будто кто-то изнутри сверлил скорлупу.

Не веря себе, он положил яйцо обратно и минуты через две снова послушал. Поскребывание слышалось отчетливо.

Иван Семенович надколол толстую скорлупу снаружи.

Скорлупа раздалась, и из отверстия показался кончик толстого трехгранного клюва. У Ивана Семеновича замерло сердце…

Клюв задвигался, разламывая скорлупу во всех направлениях. Иван Семенович хотел помочь «птенцу», но побоялся вместо помощи повредить, и остался наблюдателем.

Около 5 минут энергичных усилий, и верхняя часть скорлупы была разбита. Новорожденный показался на свет.

Иван Семенович увидел длинную, заполнявшую все яйцо, серую голову с узкой, вытянутой, как у ящерицы, мордой, оканчивавшейся роговым клювовидным наростом. Громадный, растянутый до шеи рот был усажен в задней части крупными, острыми зубами. Большие выпуклые глаза, затянутые какой-то мутноватой пленкой, были окружены желтыми кольцевидными ободками. Из-под закрывавшей всего птенца головы снизу виднелись костистые ноги с длинными цепкими пальцами. А вверху выглядывали с обеих сторон еще по 3 крючковатых костистых пальца.

Птенец был так отвратителен, а его громадные немигающие глаза дышали такой злобой, что Иван Семенович едва не бросил яйцо на пол.

— Вот уж действительно — «гад», — проворчал он.

Новорожденный скоро совсем освободился от скорлупы, начал расправляться. Неожиданно птенец оказался очень большим, он как будто вырос за пять-восемь минут, прошедших с появления его на свет. За спиной у него протянулись темные перепончатые крылья. Между ног вытянулся длинный голый хвост с каким-то расширением на конце.

Ему стало тесно в ящике, вмещавшем около 40 штук цыплят, и было странно вспомнить, что он только что вышел из яйца, которое теперь было в несколько раз меньше его. Птенец, помогая себе крыльями, пытался подняться на слабых ногах, но тотчас же снова падал.

Иван Семенович пересадил его в большой ящик и побежал к телефону порадовать Петра Андреевича.

Тот бросил все дела и через час был у инкубатора. Ивана Семеновича он застал за возней уже с четвертым птенцом, которого освобождал от плена.

— Покажите, покажите, что у вас. Что за птички?

Но, увидев чудовищно безобразных «птичек», отшатнулся.

— Это чудовища какие-то… Но кто это? Как они называются?

Иван Семенович5 принял торжественный вид.

— Позвольте представить — единственные в мире живые представители вымерших еще в доисторические времена летающих ящеров — птерозавры Мезозойской Эры.

— Ну, а могут такие древние животные жить в наших условиях?

— Кто знает! Ведь сумели же мы их посредством электричества вызвать к жизни. На долгое существование их, на размножение, конечно, рассчитывать нельзя. Но меня это особенно не огорчает. Я счастлив уже тем, что нам удалось увидеть своими глазами то, чего не видел ни один человек. Пусть они проживут только до завтра… Для науки будет большим торжеством уже одна возможность исследовать их трупы.

— Но вот вопрос: чем их кормить, где найти для них подходящую пищу?

— Это меня не затрудняет. Вы видите их клювы? Они великолепно приспособлены для отыскивания пищи в земле. А наш дождевой червь? Он ведет родословную дальше Юрской эпохи и, несомненно, был знакомой пищей и для предков наших птенчиков. Давайте сейчас накопаем им червей. Берите лопату.

Набрав большую банку червей, приятели взялись за кормление.

Как и предполагал Иван Семенович, дело пошло хорошо. Сначала ящеры сопротивлялись, но после 2–3 порций уже сами стали раскрывать рты.

Новый вид.

Окончив кормление, приятели вспомнили, что в инкубаторе осталось 2 выведшихся яйца. Петр Андреевич волновался.

— Отчего это? Неужели эти два яйца погибли?

— Подождите отчаиваться, — успокаивал его Иван Семенович. — Небольшая задержка, и только. Вероятно, оставшиеся яйца или другой носки, или принадлежат другим животным. А вот я сейчас их подгоню, и к вечеру у нас будут еще воспитанники.

Иван Семенович вырыл яйца из наполнявшего инкубатор песку и положил сверху, направив на них рефлекторы электрических ламп.

Весь день «ящероводы» провозились с птерозаврами. Неуклюжие, малоподвижные в первое время ящеры с каждым часом крепли и росли.

Теперь им было тесно и в большой коробке. К тому же они были совершенно не приспособлены для сидения на гладком полу. Пальцы на передних конечностях указывали, что их предки привыкли отдыхать, подвесившись к ветвям деревьев, за отсутствием которых пришлось сделать подвесные жерди под потолком.

Эта работа и беспрестанное кормление ненасытных ящеров заняли время до самого вечера.

Сколько раз они за это время смотрели насиживавшиеся яйца — трудно сосчитать.

Но только под вечер, когда они уже теряли надежду, Иван Семенович заметил на одном из яиц трещину и услышал поскребывание внутри яйца.

Он слегка расколупал яйцо, из которого вылезла голова такого же урода, щелкая громадными широкими челюстями, усаженными до конца острыми трехгранными зубами.

— То же самое… — несколько разочарованно протянул Петр Андреевич.

— Нет, совсем не «то же самое», — возразил Иван Семенович. — Видите — нет клюва, челюсти более плоски, зубы заполняют весь рот, нет хвоста. Дальше — посмотрите на кожу: она не гладкая, как у наших старших, а чешуйчатая. Все это говорит, что перед нами другой вид летающего ящера — птеродактиля.

Не успели как следует устроить птеродактиля, как уже стало наклевываться последнее яйцо, из которого вылупился второй такой птенец.

Пересадив птеродактилей, оказавшихся и крупнее и крепче птерозавров, в ящик, выдержали их там часа 2, а потом подвесили на жердь, рядом с первым выводком.

Было уже за полночь, когда Иван Семенович со своим гостем могли пойти спать.

Доисторическая картинка.

После суматохи дня приятели утром проснулись неожиданно поздно — около 8 часов.

Сейчас же, не умываясь, побежали в инкубаторную.

Еще не входя внутрь, они сквозь окна увидели там необычайную суматоху. Темные полотна крыльев реяли, носясь по комнате, во все стороны.

— Что там такое? Что за переполох? — сказал Петр Андреевич.

— Вероятно проголодались. Пойдемте посмотрим, как они выглядят, и потом покормим.

В домике, действительно, был переполох. Хлопая крыльями, с хриплым шипением, ящеры носились по комнате, то и дело задевая за что-нибудь. Они, как будто что-то отыскивая, метались взад и вперед по комнате, вытянув вперед громадную голову, распустив необъятные крылья и маневрируя напряженным хвостом, как рулем. Но все время они возвращались к одному углу. Присмотревшись, вошедшие немного разобрались в обстановке. Шел бой.

Два птеродактиля, прижавшись к углу, висели на жерди, а птерозавры нападали на них. С раскрытой пастью и горящими глазами, вытянув хвост с растянутой на конце перепонкой, они, хрипло шипя, как змеи, с размаху налетали на птеродактилей. Те не отступали и, освободив одну руку, с ответным шипением встречали нападающих двумя рядами оскаленных зубов и ударами сильного крыла, часто сбивавшего противника на пол. Тесный угол не давал птерозаврам возможности использовать численное превосходство. Они должны были нападать по очереди, а птеродактили неизменно отбивали нападение.

Несмотря на то, что бойцы не издавали кроме шипенья никаких звуков, в комнате «стон стоял» от свиста и хлопанья крыльев, падения задеваемых предметов, щелканья зубов и шума схватывавшихся и падавших ящеров.

Сегодня ящеры имели не тот вид, что вчера.

Из слабых птенцов они за одну ночь превратились в больших страшных драконов.

Темные кожистые крылья, горящие страшной злобой, как будто огненные глаза, скелетообразные ноги и руки, голые крысиные хвосты, оскал бесчисленных зубов… Все это, при громадных размерах ящеров, производило сильное впечатление и вызывало уже не отвращение, а страх.

Чем-то фантастическим веяло от разъяренных в азарте боя птерозавров. Как будто призраки давно погибших доисторических эпох встали в этой комнате, и казалось, что вот-вот, раздвигая стены, поднимется могучий игуанодон или бронтозавр…

Охваченные этим чувством, Иван Семенович и Петр Андреевич остановились, с опаской поглядывая на своих питомцев.

— Как они выросли за ночь! — прошептал Петр Андреевич. — Ведь эти птеродактили будут по развернутым крыльям больше сажени. Что с ними делать, если они и дальше будут так расти?

— Но поглядите, какой бой! — сказал Иван Семенович. — Мы неосторожно сделали, поместив рядом два различных вида…

— Кто мог думать? Ведь им нет суток.

— Я должен был принять во внимание действие освещения.

— Надо сейчас же их разогнать, — сказал Петр Андреевич.

— Ни в каком случае, — остановил его Иван Семенович. — Не трогайте их. Будьте осторожнее. Раздражать их опасно.

— Но старшие убьют молодых — их два против четырех.

— Ну, трудно сказать кто кого. Птерозавры и меньше и слабее. Птеродактили держатся гораздо лучше. Но бой надо как-нибудь прекратить. Попробуем принести им корму, они вероятно голодны.

Опасные питомцы.

Они уже подошли к двери, как шум у ящеров вдруг усилился и послышался какой-то хрип.

Иван Семенович оглянулся и не выдержал. Один из птеродактилей зубастой пастью захватил, стараясь перегрызть, клюв птерозавра. Тот хрипел, отбиваясь крыльями и ногами, с клюва капала кровь.

— Да они действительно перебьют друг друга! — закричал он и с лопатой бросился к дерущимся ящерам.

Ударами лопаты он заставил птеродактиля выпустить противника. Выпустив противника, ящер раскрыл окровавленную пасть, секунды две горящими глазами смотрел кругом и вдруг, сорвавшись с жерди, камнем бросился на Ивана Семеновича. За ним соскочил другой птеродактиль.

Прежде, чем Иван Семенович успел сообразить в чем дело, на него посыпались удары жестких крыльев, и острые зубы рвали в клочья пиджак.

— Петр Андреевич, дверь, дверь! — закричал он, отбиваясь лопатой.

Но Петру Андреевичу некогда было слушать: на него напали птерозавры.

Отыскивая, чем защититься от ободравших его в кровь ящеров, Иван Семенович набросил на себя крышку стоявшего рядом инкубатора и попытался пробраться к двери. Но ящеры, словно понимая его намерения, перенесли фронт в другую сторону и заставили его отступить.

— Под стол, Иван Семенович. Под стол!

Он взглянул: Петр Андреевич, забившись под стол, защищался лопатой и советовал ему то же. Но другого стола рядом не было.

«Убьют, — мелькнуло в голове. — Выбьешься из сил и загрызут, как вампиры. Что делать? Кричать — не услышат». И только теперь пришло в голову: — Огонь — одно спасенье.

Прекратив на секунду защиту, он вытащил из кармана спички.

На полу были разбросаны обрывки газет. Сдвинув свой щит назад, чтобы закрыть спину, Иван Семенович бросился на пол и, подобрав несколько кусков бумаги, зажег.

Пылающая бумага заставила ящеров отступить. Увеличив свой факел, Иван Семенович кинулся на помощь к Петру Андреевичу.

Размахивая импровизированным факелом, друзья добрались до двери и выскочили вон.

Гибель птенцов.

— Сказать правду, я перепугался, Петр Андреевич. У этих чертенят был такой вид, что я думал — они нас не выпустят. Если бы вы не догадались зажечь бумагу, могло кончиться очень плохо.

— Ну, и сейчас кончилось не очень хорошо.

— Но что мы будем делать с ними дальше? Как их кормить и где держать? Их необходимо разделить.

— Придется от них избавиться. Как ни интересно иметь допотопных животных, но делать у себя из дома зверинец и постоянно рисковать быть искалеченным… На это я не пойду.

— Но что же делать? Не убивать же их?

— Кто про это говорит! Их нужно сдать в Зоопарк.

— Ну, если передавать — давайте скорее, а то они или перегрызутся, или подохнут с голоду.

Не успели друзья дойти до решетки, как со двора донесся неистовый крик.

— Пожар… Горим…

Иван Семенович схватился за голову.

— Это я поджег… Что же с птерозаврами…

Он бросился во двор.

Инкубаторная была вся в дыму. С одной только мыслью о ящерах, Иван Семенович подскочил к двери, но навстречу ему выбросило такой сноп пламени, что он должен был отступить.

Сухое строение запылало сразу со всех сторон. Ничего нельзя было сделать.

Прискакавшие пожарные нашли только догоравшие головешки.

Все было кончено.

С. Красновский. Катастрофа пространства.

Фантастический рассказ.

Иллюстрации Н. Кочергина.

Конец XIX и начало XX века ознаменовались целым рядом новых открытий, произведших так называемую «революцию в науке». Успели астрономии, расширившие мир до множества гигантских скоплений, галактических систем, с радиусом, вычисляемым от 14 000 — 60 000 световых лет, содержащими каждая 100 000 000 солнц, разбросанных на сотни тысяч и миллионы световых лет друг от друга каждая, успехи химии, открывшей в атоме микро-космос, мир электронов и протонов; радиоактивный распад вещества, опрокинувший прочность и постоянство химических элементов, и дополнивший эволюционную теорию развития вселенной; наконец, теория относительности Эйнштейна, с се выводами о кривизне пространства и его замкнутости; «неэвклидова геометрия» величайших математиков Лобачевского и Римана, поставившая вопрос о многомерности пространства, и расширившая горизонты в бесконечные дали новых возможностей и грядущих открытий. Во вселенной совершаются великие перемены. Геология знает величайшие изменения нашей планеты в прошлом и, надо полагать, в будущем. Астрономы наблюдали гибель целых миров при возгорании новых звезд и образование новых. Фабула настоящего рассказа затрагивает совершившуюся грандиозную катастрофу самого пространства, в результате которой временная протяженность прошлого пересекает протяженность настоящего, вследствие чего живые существа четверичной формации Земли появляются в наши дни. АВТОР

1. Причина плохого настроения профессора Брукса.

Мисс Джеральдс, высокая, сухопарая дева лет 36, ведущая хозяйство мистера Брукса, профессора физико-математического отделения О-го университета, подавая ему, по обыкновению, ровно в 9 часов вечера стакан крепкого, черного кофе и свежий помер вечерней газеты, могла заметить, что мистер Брукс находится в весьма плохом настроении. Профессор нервно ходил взад и вперед по своему кабинету, бурча себе что-то под нос. Листки чистой бумаги лежали неисписанными па письменном столе. Заметив ее с подносом в руках, резко сказал: «поставьте», и когда мисс Джеральдс, пожелав «спокойной ночи», немного задержалась, чтобы перемолвиться парою-другою фраз, профессор совсем грубо указал ей рукой на дверь, пробормотав что-то вроде: «идите вы ко всем чертям», на что мисс Джеральдс, как благовоспитанной девице и уважающей себя особе, оставалось лишь молча повернуться и уйти.

В глазах мисс Джеральдс мистер Брукс всегда был грубым, невоспитанным человеком, но в последнее время он совсем по ее мнению «спятил с ума». Впрочем шедший непрерывно уже вторую неделю дождь и холодный северный ветер также могли играть в этом некоторую роль.

Мнение же самого профессора было на этот счет совершенно иное. Дело в том, что мистер Брукс был уязвлен, ущемлен, оскорблен. То, что происходило теперь в университете, могло бы быть названо скандалом, шокирующим как университет, так и его неотъемлемую часть, самого профессора Брукса.

Но еще хуже было то, что его коллеги, собратья по науке, вместо того, чтобы вынести суровый приговор и исключить виновника всего случившегося — немца профессора Шнейдерса, — вместо того увлеклись его теориями, гипотезами, т. е. вернее глупыми фантазиями, как на это смотрел сам мистер Брукс.

35 лет он мог гордиться тем, что, занимая кафедру математики и физики, вел преподавание так, что вечные, незыблемые постулаты, непоколебимые, установленные раз навсегда фундаменты науки оставались неизменными. Вместо этого какой-то молокосос, выскочка из молодых ученых, даже не англичанин, имел смелость дерзать кощунственно посягать на святое святых всего здания науки. Теория Эйнштейна следовала за математикой Лобачевского, Римана и Минковского, в явления физики, химии, электричества и магнетизма вторгалось 4-х мерное пространство, 4-е измерение6.

Вместо неизменяемой материи, лежащей в мире трех измерении, т. е. в пространстве, и течения ее по времени или «становления», проповедовалось о «бытии» вещей во времени и пространстве. Какая чепуха!.. И профессор нервным глотком выпил кофе, взял газету, перешел в спальню, разделся и лег в постель.

Профессор всегда перед сном читал. Развернув печатный лист и ознакомившись с новостями дня, мистер Брукс хотел уже выключить свет, как вдруг его внимание привлекла следующая, напечатанная жирным курсивом —

2. Заметка в вечернем выпуске «Нашей Газеты». — Необычайные происшествия на ферме мистрис Хоу.

«Наш собственный корреспондент из округа графства В. сообщает о следующих необычайных событиях, происшедших с 13-го но 29-oe с/м и имевших место на ферме мистрис Хоу. Мистрис Хоу, — вдова небезызвестного подполковника Хоу, служившего в колониальных войсках в Африке, участвовавшего в воине с бурами и убитого и стычке с туземцами при местечке Т. По смерти мужа мистрис Хоу помимо пенсии получила, согласно оставленному и заверенному в нотариальном порядке завещанию, около тысячи фунтов стерлингов. На эти деньги она приобрела у отъезжающих в Австралию бывших владельцев Г. ферму, на которой и поселилась, занявшись разведением домашней птицы и свиньи. Дела ее шли хорошо, как вдруг необычайное событие, происходящее на ее ферме, всполошило весь округ, лишив ее духовного спокойствия. В воскресенье 13-го числа, мистрис Хоу возвращалась из церкви в некотором раздумье, вполне понятном после проповеди пастора Л., известного своим красноречием, и приближалась к своему дому, устремив свой взгляд на небо. Сначала она ничего не видела, кроме неземного, навеянного словами Л., но постепенно ее внимание начали привлекать какие-то точки, линии, очертания, появляющиеся на голубом небе. Мистрис Хоу протерла неоднократно свои глаза, — как она потом рассказывала, — но явление не пропадало. В религиозном экстазе не видит ли она перед собою предвозвещенных пастором ангелов? Она в умилении хотела опуститься на колени, как внезапно сверху посыпался целый град птиц. Породу птиц мистрис Хоу назвать затрудняется, но говорит, что это были весьма крупные, большие экземпляры. Птицы имели вид откормленный и сильный, но вместе с тем казались как бы чем-то чрезвычайно испуганными и ошеломленными, так что без труда дали собрать себя. Вместе с работником мистрис Хоу притащила их на ферму; всего оказалось девятнадцать штук, но водворить их вместе с другой птицей не удалось потому, что, опомнившись, они оказались весьма злобными и чуть было не причинили убытка ферме, перебив часть индюшек и гусей.

В следующие дни ничего особенного не происходило, за исключением, как мистрис Хоу казалось, появляющихся на небе весьма странных очертаний. Впрочем, небо было не совсем ясно и рассмотреть что-либо было невозможно. Никому о происшедшем мистрис Хоу ничего не рассказала, боясь недоверия, а с другой стороны, — вздорных слухов; к тому же новоявленной птице пришлось все-таки свернуть шею за ее чрезвычайно дикий и злобный нрав и, следовательно, доказательств никаких не было. О падении же птицы с неба мистрис Хоу читала неоднократно в отделе «Смесь» воскресных журналов, как о действии особых смерчей и ураганов, захватывающих ее из других мест. Но в следующее воскресение явление повторилось опять, причем выпало около шестидесяти штук, и затем начало повторяться ежедневно с определенной последовательностью: с часа дня приблизительно в небе показывались смутные очертания чего-то весьма странного, и дело оканчивалось выпадением птиц. Их выпадало от 5-17 штук. На какой высоте виднелись фигуры, мистрис Хоу не могла рассказать, так как казалось, что это было и чрезвычайно далеко, и в то же время близко. Но в четверг, 24-го, явление приняло иной характер. В тот день стоял сильный туман. Мистрис Хоу приходилось неоднократно выходить из дому, и ей казалось, что вокруг происходит что-то странное. Туман принимал удивительные формы и порой ей казалось, что она видит не то целый иной мир, не то обломки хаотически перемешанных скал, чудовищ, живых существ и неодушевленных предметов. Последние, казалось, готовы были принять материальную форму и появиться реальными перед мистрис Хоу. Но в час дня неожиданно перед ней из тумана выпрыгнул не то кабан, не то вепрь огромных размеров, и со сверкающими глазами и с ревом, пошатываясь, промчался мимо ошеломленной, присевшей от ужаса мистрис Хоу.

Еле живая от страха, она добралась до фермы, где заперлась и просидела вместе с работником, дрожа от страха. По словам мистрис Хоу, ее форму осаждали тысячи ужасных зверей, и лишь следующее утро и ветер, разогнавший туман, позволили отправиться в местечко. Ее вид достаточно свидетельствовал о перенесенном ею, но все же только с большим трудом ей удалось убедить нескольких, в том числе пастора и местного судью, отправиться к ней на ферму. Туман рассеялся, выпадения птицы также не происходило, но, по словам отправившихся, действительно на фоне неба вырисовывались чрезвычайно удивительные очертания. В рассказе же мистрис Хоу, как женщины солидной и всеми уважаемой, сомневаться не приходилось, тем более, что в двух фермах были найдены растерзанными овца и корова с распоротым животом. Диких животных в округе графства В не водилось.

После совещания решено было сообщить в Лондон для затребования специальной комиссии по расследованию, прибытие которой ожидается со дня на день.

Примечание от редакции. Ферма мистрис Хоу находится в вышеупомянутом округе графства В., в 25 милях расстояния от нашего города. Примечание от редакции. Несмотря на всю необычайность событий, сообщаемых нашим корреспондентом, мы вполне отвечаем за всю правдивость сообщаемого. Остается допустить, что мы имеем дело с каким-то чрезвычайно загадочным феноменом природы. Со своей стороны питаем надежду, что разгадка не заставит себя ждать и последует в ближайшее время».

Профессор Брукс дочитал до конца, скептически сложил газету и, пробормотав «что за чепуха», зевнул несколько раз, выключил электричество, повернулся на бок и заснул.

3. Небывалый каталог цен на битую птицу.

Мистер Брукс хорошо выспался. Ему снился посрамленный и уничтоженный немец Шнейдерс. В 9 часов, покончив с завтраком и обдумывая разгром в сегодняшней лекции своего противника, профессор собирался уже уходить, как перед ним предстала мисс Джеральдс с взволнованным видом, который несколько озадачил профессора.

— Послушайте только, мистер Брукс, на один шиллинг — дюжина, только по одному шиллингу дюжина! — и лицо ее выражало красноречиво предел всякому недоумению и негодованию. — Да где же это видано, чтобы битую птицу продавали дюжинами, да еще но одному шиллингу… Иду я это с рынка, где купила, что надо, как вдруг, подходя к дому, вижу: стоит наш поставщик овощей. Я спрашиваю, что есть у него хорошего из зелени? А он мне: «из зелени ничего, мисс Джеральдс, нет, а вот гусей, индюшек, уток у меня целый воз, да еще воз стоит у гостиницы». «Как, говорю, вы вздумали торговать теперь птицей?». А он в смущении отвечает: «Приходится». «То есть, как это приходится?». «Да, так, говорит, досталась случайно дешево большая партия». «А ну-ка, посмотрим!» Вижу птица крупная, откормленная, только вид какой-то у нее странный, индейка не индейка, гусь не гусь. — «Видно привозное, здесь такую не разводят». «Да, так оно и есть». «Почем?» «Собственно — и немного уже опоздал, приехал-то поздновато, базар кончился, да теперь думаю, куда бы все продать, а то бы я дешево продал». «А ну, как?». «Да 10 пенни7 штука». Вижу, что совсем задаром, в такое время особенно, когда птица начинает нестись, наши ее не бьют и на базаре ее мало. Однако, из-за принципа, стала еще торговаться. А парень сразу и спустил цену до 5 пенни. Мне-то, собственно говоря, птица не была нужна, все что надо я уже купила, да вижу, что очень дешево, можно и про запас взять пару-другую… а он и отвечает: «Так возьмите дюжинки две, тогда я за дюжину возьму по два шиллинга»8. Совсем что — то несуразное, ведь этакую птицу не то что перепродавать, а и купить-то партии не найдешь. Думаю: пьян он. Опомнится после, придет назад требовать, а я до скандалов не охоча. Да и у пьяного покупать не буду. Ну, и изругала его, как следовало; говорю — «пойди, проспись сначала, а потом продавай. Знаю, женатый человек, вот тебе жена задаст, как все деньги проторгуешь». А он взбеленился совсем: «Не хотите и не надо, вовсе я и не пьян», тронул воз, «не хотите за два шиллинга покупать, так за эту цену и две дюжины другому отдам».

И мисс Джеральдс, проговорив все это без передышки и закатив глаза в потолок, демонстративно развела руками.

— Мисс Джеральдс, хотя все это и странно, но я вам неоднократно уже замечал, чтобы вы с вашим хозяйством и всеми вопросами, к нему относящимися, ко мне не обращались! И не мешайте мне… И профессор, нахлобучив цилиндр на глаза, вышел из дому, оставив экономку одну.

4. Мнение зоолога Римма о породе птиц из «Лавки свежей дичи».

Профессору сегодня положительно везло. Прежде пустовавшая аудитория теперь была полна. Студенты, привлеченные выпадами профессора против его врага, немца Шнейдерса, с хохотом и хлопками одобрения встречали каждое ядовитое замечание. В 12 часов мистер Брукс покинул университет для доклада в «Обществе изучения физических и естественных наук», где, пользуясь отсутствием противника, с успехом провел свои доклад «о незыблемости физических принципов». Потом, в превосходном настроении возвращаясь домой с одним из немногих коллег, с которым он был дружен, зоологом Риммом, для которого были безразличны как старые, так и новые течения в физике, благосклонно выслушивал воззрения Римма на фауну ледникового периода. Его гордостью был его научный труд — исследование о птицах четверичной эпохи.

По дороге зоолог вспомнил наказ жены купить гуся для следующего дня. Это заставило его погрузиться в целую сеть глубокомысленных рассуждений об отличии анатомического строения, оперения и т. п. Anseridae, или гусей времени оледенения земли, от современного нам вида. Поравнявшись с витриной лавки свежей дичи, профессора зашли в нее.

Хозяин, знавший хорошо покупателей, предложил любезно «на выбор». Но едва зоолог взял первого висевшего гуся, как с видом необычайного изумления застыл на месте. Профессор побледнел, затем покраснел. Лицо у него выражало полнейшее недоумение и растерянность. Наконец, он вынул платок, вытер пот, выступивший каплями на лбу, поправил съехавшие очки и, прищурив глаза, неестественно сдавленным голосом произнес, обращаясь к хозяину: «Мистер, послушайте, будьте добры сказать, сколько лет этой птице, т. е. извините, — конечно, — это чучело из перьев… к чему вы держите эту древность… позвольте узнать, из какого музея вы приобрели этот удивительный экземпляр».

По мере того, как он это произносил, хозяин постепенно приходил в величайшее негодование, принимая все за насмешку: «Мистер Римм, я думаю, вы меня очень хорошо знаете, и полагаю, с хорошей стороны, как добросовестного продавца; я думаю, что это может подтвердить и мистер Брукс, как и все мои остальные покупатели. К чему же такие слова?.. Если вам не нравится, то можете не брать, лучше ни у кого не найдете. А таких слов я еще ни от кого не слышал. Этакая крупная, жирная, упитанная птица, да «чучело из музея!». Вы понюхайте только, совершенно свежий товар, а вы: «сколько тысяч лет, как убита?» Ну, мистер Римм, и обидели вы меня, выбор большой, смотрите любую».

Зоолог снял очки, тщательно протер их и глаза отвел в сторону, вновь посмотрел со вниманием на гуся, лежащего перед ним, потрогал нерешительно его кончиком пальца, как будто он сомневался, что перед ним нечто реальное, затем проговорил: «я очень извиняюсь перед вами, я не так выразился, вы меня не поняли, я хочу знать, не можете ли вы мне сказать, откуда у вас эта птица, где вы купили или достали эту партию?.. Это прямо удивительно, — прибавил он затем вполголоса, — но не может же быть, не может же быть!».

— Если вы хотите знать, где я ее достал, то домашнюю птицу я покупаю у здешних фермеров, ну, а другая идет из Лондона, привозная. Что же касается именно этой, ее мне продал сегодня один крестьянин-фермер. По правде сказать, чудак большой он, раньше овощами торговал, теперь взялся не за свое дело. Привез целых два воза, когда базар кончился, хранить негде… он пьян немного был, навеселе, ну, и уступил цену… — на этом месте хозяин вежливо замолк. — Ну, раз деньги получил, все остальное меня не касается. И что птица, но виду, не здешняя, действительно. Здесь такой не разводят, надо полагать, привозная издалека… но за свежесть только я ручаюсь. Сегодня у меня все берут нарасхват, да хвалят!..

Зоолог Римм повернулся неожиданно к профессору Бруксу и многозначительно произнес: — «это… это непостижимо! Я или ничего не понимаю совершенно в зоологии, или схожу с ума! Этот гусь принадлежит к виду жившему в эпоху начала оледенения земли, т. е. 500 тысяч лет назад по самым скромным подсчетам, и безвозвратно исчезнувшему… я решительно ничего не понимаю!!!».

Мистер Брукс окинул скептическим взглядом зоолога, взял осторожно своего коллегу под руку, повел ошеломленного профессора к выходу и, обращаясь к хозяину и многозначительно указывая на зоолога, похлопал себя по лбу.

— Дорогой мистер Римм, позвольте я вас провожу до дому. По-видимому, вы сегодня чересчур переутомились. Ваши усиленные занятия сильно расшатали вашу нервную систему. Я вам давно советовал взять отпуск. Выпейте сегодня порцию брома и очень, очень не мешает показаться врачу. За вами уже давно наблюдался, извините меня, ряд странностей.

И, невзирая на сопротивление зоолога, Брукс довел его до дому, позвонил и передал на руки супруге.

5. Рассказ фермера Джильбертса.

Вслед за свихнувшимся зоологом дома ждал профессора новый сюрприз. (Была еще только середина дня, и мистер Брукс не думал, что это только начало того, что ему преподнесет дальнейшее).

У входа стояла лошадь в деревенской запряжке. На звонок никто не отвечал. Когда, наконец, Брукс с силой принялся стучать кулаками и рванул дверь, она свободно подалась, оказавшись незапертой.

Это было верхом забывчивости, рассеянности, халатности, небрежного отношения к своим обязанностям со стороны экономки, мисс Джеральдс.

Собираясь по этому поводу прочесть длинную нотацию, профессор как был, в пальто и галошах, прошел в столовую, где надеялся застать мисс Джеральдс. Навстречу ему слышался мужской голос, что-то повествующий, чередовавшийся с возгласами: «ох, ой, да что же это такое, наконец», — самой экономки профессора.

Увидя профессора, экономка вместо того, чтобы вспомнить свои обязанности или представить гостя, устремила на Брукса бессмысленный, непонимающий взгляд.

Молодой человек, по виду крестьянин, как он оказался и на самом деле, поспешил представиться сам. Это был племянник экономки, фермер Джеральдс. Профессор уже ранее слышал о нем.

Фермер Джеральдс поспешил сообщить сущность события, уже отчасти известного читателям из вечерней газеты и из эпизода с продажей дичи.

— Видите ли, мистер Брукс, меня послал в О-д пастор Л., более было некому, а я как раз попался ему на глаза. Лошадь у меня хорошая, «катай, говорит, живей», да просил еще письмо передать. А по дороге я заехал к моей тетушке и к вам. Вам судья просил поклон передать, а письмо я сейчас отвезу.

Чудные дела у нас творятся… вот сегодня от нас парень с дичью приехал… Такая небывальщина, что просто ужас…

Только вчера еще сказывал судья, пошло много жалоб от крестьян, что во всем округе появилось, — откуда и принесло — прямо чудо, — множество диких зверей. Там пропадает у одних домашняя птица, где растащены запасы зерна какими-то неведомыми зверками-грызунами, у других убиты овцы, у тех свиньи, и все в том же роде. Вот он написал письмо к местному синдику, просит как бы поступить ему, а меня просил свезти. Да еще и вам поклон, мистер Брукс, передать.

Профессор иронически выслушал весь рассказ и, обращаясь к своей экономке, сказал: «А вы все-таки будьте добры в следующий раз, мисс Джеральдс, запирать входную дверь за посетителями, когда они у нас бывают, и спускаться на звонок, не задерживаясь здесь различными деревенскими баснями!».

6. События разрастаются.

По величине Ок-д принадлежал к числу небольших городков. Это было не более, как одно из местечек, ставшее или, вернее, выбранное для местного провинциального административного центра. За исключением студенчества, вынужденного в нем пребывать по местонахождению своего высшего учебного заведения, население его, за немногим исключением, состояло из тех же осевших бывших фермеров, выбравших ту или иную из немногочисленных профессий маленького города, затем профессуры, и местной администрации. Каждый гражданин мог почти наверняка перечесть, не рискуя обсчитаться, всех более или менее уважаемых жителей.

Однако, Ок-д не был чужд социальных течений, партий, слоев общества. Ряд лиц замыкались в группы, где каждый входящий чувствовал себя на равной ноге с другими по крайней мере по убеждению и взглядам. Часто отдельные группы вступали между собой в ожесточенные споры и диспуты но вопросам подчас самого странного характера и свойства.

Так было и в данном случае. Стоило профессору немцу Шнейдерсу начать проповедь теории Эйнштейна, как это послужило к образованию вокруг него группы, включившей вскоре и целый ряд других вопросов, совсем к науке не относящихся.

Профессор Брукс не нашел ничего лучшего, как перейти к другой группе, и так как выбор лиц, с которыми можно было вести духовное общение, был весьма ограничен, то ему остались лишь синдик, судья, нотариус, начальник полиции и прочие, главным образом из администрации города, не примкнувшие к «немецкому» блоку.

В четвертом часу, пообедав, профессор расположился на отдых в кресле с сигарой во рту, когда мисс Джеральдс доложила о приходе городского головы и мистера Кобса, начальника местной полиции. Синдик держал в руке письмо, привезенное Джеральдсом, и был явно взволнован.

— Что вы думаете по поводу всего этого? — задал вопрос начальник полиции.

— Что я думаю насчет всей этой чепухи, басни деревенских олухов, галиматьи, сообщенной корреспондентом для развлечения таких же городских болванов?! — профессор весь покраснел от негодования. — Я думаю, что это чепуха, чепуха с самого начала и до конца!

— Но не можете же вы игнорировать самые факты, сообщаемые мистером Джонсоном, судьей из Т. Насколько я знаю, это вполне порядочный, добросовестный человек, — заметил синдик.

— Факты, сообщаемые судьей! Ваш судья такой же идиот и олух, как и все прочие!

— Но не может же быть, чтобы здесь не было никакого правдоподобия.

— С самого начала и до конца здесь нет ни капли правды!

— Хорошо! Но чем тогда объяснить самый факт появления птицы на ферме мистрис Хоу, затем вблизи фермы огородника Г., наконец, целый ряд появлений множества птиц, зверьков, среди которых есть и хищные, — задал вопрос Кобс.

— Чем объяснить! Скажите, неужели вы для объяснения столь простых явлений должны заражаться галлюцинациями какой-то истерички Хоу? Разве вам не известно, что очень нередко временами происходят от различных причин, не всегда могущих быть установленными, целые переселения животного мира…

— Положим, что все это так, но как объяснить выпадение птиц, усеявших собой целую площадь земли на ферме Г.?

— Но почему же, раз теперь вы трезво стали смотреть на вещи, не можете видеть здесь просто падения ослабленных, изголодавшихся птиц из стаи?

— …Гм, это как-то не соответствует действительности, птица, судя по сообщению, имела вид чрезвычайно сильный и откормленный! — вставил синдик.

— Слушайте, я вам категорически, понимаете, — категорически заявляю, что я не признаю, не хочу признать возможность чего либо неестественного, абсурдного! Не хотите ли уж вы, мистер Джонсон и мистер Кобс, признать здесь нечистую силу вместе с мистрис Хоу?!

— Хорошо, хорошо, мистер Брукс, — замял разговор сконфуженный полицейский, — но не считаете ли вы нужным дать знать в Лондон по начальству?

— Я не считаю не только нужным, но считаю, что они бы подняли вас на смех.

— Да, кажется, вы правы, я могу себя этим скомпрометировать перед начальством.

— Не беспокойтесь, мистер Кобс, судя по тому, что сообщает «Наша Газета», это в местечке Т. уже сделали и сообщили в Лондон. Я думаю, теперь у центральной прессы немало будет материала посмеяться над местными простофилями. Во всяком случае, что касается реальных мероприятий против появления множества вредных зверей и т. п., следует обойтись своими силами и передать это нашему «Обществу Любителей Охоты».

Вечерний выпуск «Нашей Газеты» не содержал в себе ничего более интересного, кроме сообщений собственного корреспондента из округа графства В. и целого ряда писем в редакцию от местных фермеров о небывалом появлении множества самой разнообразной дичи, причем везде резко отмечалось, что наряду с мелкими зверьками и птицами появлялись также неизвестные крупные хищники.

Но следующий выпуск газеты содержал следующее сообщение, заставившее профессора почти подпрыгнуть на месте от изумления:

СЕНСАЦИОННОЕ ОТКРЫТИЕ. «Нашим уважаемым согражданином, д-ром естественных наук, профессором Ок-го университета зоологом Римм, известным в научном мире своим первоклассным трудом «О птицах четверичной эры», при несколько странных обстоятельствах, о которых скажем ниже, обнаружен существующий в окрестностях Ок-да новый вид Anseridae т. е. гуся, считавшийся давно вымершим, и принадлежащий к распространенному в эпоху оледенения Земли. Некоторыми научными педантами (От редакции: к сожалению, еще занимающими профессорские кафедры в нашем знаменитом университете, врагами ученого профессора и между прочим общепринятой теперь повсюду теории Эйнштейна) высказаны были сомнения (Замечание от редакции: Не наоборот ли?) насчет умственных способностей ставшего отныне знаменитым проф. Римма. Упавшее с дерева яблоко позволило Ньютону высказаться о бессмертном загоне всемирного тяготения, кипящий чайник дал Уатту идею паровой машины, качающаяся лампада в соборе навела Галилея на мысль о законе маятника. В данном случае, почтенный зоолог, будучи добропорядочным семьянином и покупая по просьбе жены к обеду гуся в лавке, торгующей птицей, к несказанному своему удивлению и обнаружил новооткрытый вид. В беседе с нашим сотрудником, который был любезно принят зоологом, последний сказал, что намерен дать (Замечание от редакции: какое редкое благородство и бескорыстие!) новооткрытому виду имя нашего города и тем самым сделать О-д бессмертным, увековечив его в мировой науке. От «Нашей Газеты» первые приносим скромное поздравление славному деятелю знания, уважаемому профессору нашего университета и гражданину города Ок-да зоологу Римм! Да здравствует зоолог Римм! Да здравствует новооткрытый вид гуся имени города Ок-да! Да здравствуют граждане города Ок-да и читатели и подписчики нашей газеты! Долой наших врагов, противников теории Эйнштейна, консерваторов в науке».

Статья была, по-видимому, написана если не самим профессором Шнейдерсом, то, во всяком случае, кем-то из его близких сторонников.

Профессор в бешенстве смял газету и провел всю ночь, проворочавшись на постели, без сна.

7. «О-во Любителей Охоты».

После университета гордостью Ок-да было «О-во Любителей Охоты».

Туда входили самые уважаемые и почетные лица: местный судья, нотариус С., викарий городского собора Д., директор местного учебного заведения, школьный учитель математики, хозяин одной из двух гостиниц, профессор истории древней Греции и прочие самые именитые лица города.

Было весьма жаль, что студенты разъезжались летом на вакации, иначе означенное об-во пополнилось бы множеством отважных молодых людей.

Мы забыли упомянуть о самом главном члене, знаменитом мистере Дэвис-Дохерти, председателе названного учреждения. Невысокий, жилистый, военной выправки человек, в сапогах выше колен, во френче защитного циста, всегда тщательно выбритый, в тропическом шлеме, повязанном белой кисеей, и в дымчатых очках от солнечных лучей (несмотря на туманный английский климат), он производил непередаваемое впечатление, когда принимался рассказывать о своих приключениях в Индии, в его бытность там на службе, когда он собственноручно убил на охоте, устроенной индусским раджей, тигра. Шкура его, великолепного бенгальского тигра, была разложена в приемном зале названного об-ва, где устраивались торжественные обеды; она демонстрировалась наиболее уважаемым посетителям.

Обыкновенно, каждый раз, когда Дэвис-Дохерти начинал рассказывать свои приключения, он принимался уснащать их все новыми и новыми подробностями своей неисчерпаемой фантазии, так что жителям О-да никогда не надоедало их выслушивать в многосотый раз.

Второй достопримечательностью О-ва любителей охоты была громадная охотничья библиотека, вмещавшая более шести тысяч экземпляров по всем вопросам охоты. Переплетенные в роскошные переплеты, выставленные стройными рядами за зеркальными стеклами, книги производили внушительное впечатление на всякого, даже приезжего из Лондона.

Третьим и последним «гвоздем» была удивительная коллекция охотничьего оружия, из-за которой многие даже специально делали крюк, чтобы ее осмотреть. Она была составлена из разного рода охотничьего оружия, начиная от лука и копья индейца, рогатины русского зверолова, духового ружья кафра, стреляющего отравленными стрелами, бумеранга австралийца и кончая китайской пушкой и современной дальнобойной винтовкой для стрельбы разрывными пулями по слонам и крокодилам. Экспонаты были тщательно занумерованы, в отличном порядке развешаны по стенам и снабжены примечаниями, поясняющими значение их и употребление.

Каждую неделю по пятницам, не считая особых, так называемых, охотничьих банкетов, члены O-ва, числом 18 человек, собирались в главном зале, уставленном набитыми чучелами птиц и зверей, и располагались на разостланных шкурах, все в охотничьих костюмах, увешанные оружием. Специальный повар готовил охотничьи блюда. Ели из походных столовых приборов, запивая вином из охотничьих фляжек.

Тут велись нескончаемые охотничьи рассказы, повести и споры на специальные темы, затягивающиеся далеко за полночь.

В день св. Петра, этот избранный день охотников всего мира, все члены сообща отправлялись на охоту. Это было днем торжества и для города. Впереди ехал оркестр музыки и, когда охотничьи группы в 3–5 человек проезжали по улицам, отовсюду слышались приветствия толпящихся жителей. Член Об-ва, директор местного среднего учебного заведения, даже требовал, чтобы в этот праздничный день его ученики собирались около училища и, стоя правильными шпалерами по обе стороны улицы, кричали приветствия, пока мимо них не продефилируют все группы.

Этот день был также днем хорошей торговли для всех торговцев дичью, ибо, сказать по секрету, в ближайших местах (а далеко охотники и не ездили), не только совершенно не водилось крупных животных, но было затруднительно найти даже зайца, кролика или бекаса.

Выехав за город, наши герои, после сытного обеда и поистощив все охотничьи рассказы, по звуку рожка расходились и разные стороны и уже лишь к вечеру возвращались поодиночке, с разных сторон города, с сумками, набитыми услужливыми хозяевами лавок до отказа всякой свежей дичиной.

Охотничий сезон в этом году еще не наступил, как вдруг члены «Об-ва любителей охоты» были встревожены необычайными, уже известными читателю событиями. Кроме газеты был получен целый ряд сообщении непосредственно и секретарем Об-ва о необычайном массовом появлении птиц и мелких, и крупных разнообразных пород животных, причиняющих вред фермерам.

Решено было мобилизовать все силы и, по просьбе Окского синдика, начать охоту ранее назначенного срока. Небывалое оживление охватило членов Об-ва. Уже обсуждались все подробности охотничьей экспедиции, вооружение, костюмы.

В разгаре споров внезапно было получено сообщение о появлении необычайного чудовища, напоминающего исполинского медведя, слухи шли и значительно далее. Это несколько озадачило Ок-ских приключенцев, но так как сообщение было слишком невероятно, а быть героем слишком заманчиво, все наперебой рисовали себя вступающими в единоборство с хищником глаз на глаз.

Всем было известно сообщение газет о мнении зоолога Римма о породе птиц, водящихся в окрестностях города, и профессор стал популярнейшей личностью. Когда поэтому профессор Римм сам явился на собрание Об-ва и изъявил желание участвовать и предполагаемой экспедиции, то его заявление было встречено шумом одобрения и тотчас же единогласно он был избран первым почетным членом Об-ва.

Решено было не откладывать поездки. Сроком был назначен следующий день.

8. Пещерный медведь.

Согласно тщательно выработанному плану, охотничья поездка должна была занять несколько дней. Охотники направлялись в округ графства В., откуда исходили тревожные слухи. По дороге они должны были сделать остановку милях в пяти от города и посвятить первый день охоте за мелкой, в изобилии теперь появившейся, дичью.

Не будем описывать торжественных проводов, устроенных гражданами Ок-да бравым охотникам. Было уже за полдень, когда им удалось выбраться из города. Разместившись по 2–4 на деревенских тележках, запряженных свежими, крепкими лошадьми, члены «О-ва любителей охоты» быстро двигались по не совсем еще просохшей весенней дороге.

Настроение было чрезвычайно приподнятое. Каждый заранее мнил себя героем ожидаемой охоты. Зоолог Римм ехал вместе с председателем Об-ва Дэвис-Дохерти, избранным предводителем. Уже невдалеке от города стало заметно необычайное оживление на дымящихся, теплых, желтых еще от прошлогодней травы, лугах. То там, то здесь, вспугнутые шумом, несшимся с дороги, вспархивали отдельные птицы, путь перебегали маленькие зверьки, вдалеке на синеющем горизонте неслись большие стаи неизвестных птиц.

Несмотря на отделяющее их расстояние, зоолог то и дело привскакивал с места, открывая все новью и новые виды. Впрочем, у всех еще сильно шумело в голове от выпитого вина, чтобы они могли серьезно отнестись к возгласам профессора.

Спустя два часа охотники прибыли на ферму, лежащую несколько в стороне от дороги, где их встретил заранее извещенный хозяин. Отсюда должно было состояться первое выступление. Так как сейчас дело шло о мелкой дичи, решено было разойтись всем в разные стороны, чтобы лишь к заходу солнца опять всем вместе сойтись.

Первый день протек успешно. Изобилие дичи было таково, что всякий, умеющий держать ружье и руках, настрелял бы гораздо больше, только не наши охотники. Напичканные всякими правилами, поучениями и теориями для охотника, охоты и стрельбы, они долго раздумывали и совещались, прежде чем выстрелить, в то время, как дичь вылетала или выскакивала с шумом из-под ног. Все же результаты были таковы, что, вернувшись на ферму, охотники могли состряпать из убитой ими дичи великолепный ужин.

Следующий день они провели в поездке на дальний конец своей цели. Разошедшиеся в своих мечтах о «настоящей охоте» на тигров, львов и пантер, они, не доезжая до места своего назначения, были остановлены взволнованными рассказами крестьян о бродящем здесь чудовище. Судя по сообщениям, это было что-то вроде необыкновенных размеров медведя, с косматой шерстью, кинжаловидными когтями, злобного и свирепого.

Им показали только этой ночью распоротую корову. Ее труп, страшно изуродованный, с вывалившимися внутренностями, еще лежал там, где произошло нападение. Всего более странным казался тот факт, что хищник совершенно не боялся человека и появлялся даже днем, на виду у всех.

Зоолог Римм поспешил осмотреть почву, думая найти отпечатки следов, но крестьяне так затоптали прилегающую местность, что это оказалось совершенно безнадежным.

Кто это мог быть? Сообщения крестьян были слишком неопределенны и фантастичны. Чем более члены «Об-ва любителей охоты» наслушивались того, что им передавали жители, тем более расхолаживались их охотничьи инстинкты. Дэвис-Дохерти собрал экстренный совет. Надо было устроить облаву на зверя. Крестьяне однако идти с ними и оказывать им помощь в самой охоте категорически отказались, ссылаясь на неимение оружия. Так они были напуганы.

Окинув всех своих товарищей горящим взглядом, председатель вдруг увидел вокруг себя множество бледных лиц, с плохо скрываемым испугом… После вялых, нерешительных предложений, решено было устроить в полумиле от деревни засаду с искусственной приманкой.

Однако, чем ближе дело было к вечеру, тем быстрее, под влиянием деревенских рассказов, падало настроение. Первым, ссылаясь на неотложную требу в соборе, поспешил вернуться и город викарий Д. Вслед за ним заторопились, непрестанно поглядывая па часы, нотариус С. и хозяин гостиницы, — первый ссылаясь на не терпящие отлагательства дела с двумя клиентами, второй — на необходимость дать инструкции повару и прочей прислуге гостиницы относительно новых постояльцев.

Несмотря на все прилагаемые сверхчеловеческие усилия председателя Дэвиса-Дохерти, число остающихся быстро редело, и уже к концу дня из 19 человек оставалось только 7, считая и зоолога.

Молчаливый ответный блеск глаз, плотно сжатые бледные губы, красноречивее всяких слов свидетельствовали о героическом решении оставшихся докончить начатое дело. Растроганный Дэвис-Дохерти крепко пожал всем руки, и все отправились на место засады.

Крестьянин-подросток притащил на веревке блеющего и отчаянно сопротивляющегося козла и быстро удалился назад, опасливо поглядывая по сторонам. Место, где расположились охотники, представляло собой поляну с возвышающимися двумя-тремя сосенками, затем на некотором расстоянии шла мелкая поросль кустарника и небольших деревьев, переходящая затем в лес. Козел был привязан на длинной веревке, позволяющей ему свободно разгуливать по поляне.

Сами охотники должны были расположиться под соснами, но прежде решено было собрать хвороста для больших костров. Вскоре огромные горы сухого валежника возвышались кругом.

Несмотря на то, что солнце еще не садилось и было светло, Дэвис-Дохерти ради предосторожности велел развести большой огонь. Огромный костер в виде полукруга с оставленным промежутком для прохода, внутри которого засели с ружьями наготове охотники, запылал ярким пламенем, посылал в еще светлое небо тучи искр и клубы черного смолистого дыма.

Решено было разделиться на две смены, по три человека каждая, не считая самого председателя, который объявил категорическое намерение дежурить всю ночь. Один в каждой смене должен был следить за костром, двое других — быть на страже с винтовками.

Первая часть ночи прошла вполне благополучно. Незаметно дух охотников поднялся. Постепенно вновь развязались языки. Несмотря на установленный порядок смен, никто не спал. Лишь под самое утро первая смена растянулась в предрассветном холодке у пригревающего костра.

Зоолог, учитель математики и профессор истории древней Греции попали во вторую смену. Разговоры уже истощились. Дул холодный ветер. Зоолог, которому выпало следить за костром, подбросил в огонь большую охапку хвороста. Дэвис-Дохерти вскарабкался на сосну, где устроил наблюдательный пункт. Под ним, сложив два здоровых сука верхушками накрест и воткнув их в землю, учитель математики положил на этот самодельный прицел знаменитую винтовку для стрельбы по слонам и крокодилам и, прислонясь к дереву, принялся вычислять в уме кубичный корень из 17 897 356.

Профессор истории, после тщетных попыток найти общую тему с зоологом, сел поодаль, погрузившись в размышления о древнем Олимпе.

Товарищи первой смены сладко похрапывали у костра. Кругом стояла тишина. Незаметно дремота стала сковывать глаза стоящих на страже.

Одному лишь зоологу загадка хищника не давала покоя… Вдруг он увидел каким-то путем уцелевшие при их возне с костром отпечатки огромных лап, по виду медвежьих. Отпечаток был неясен, но далее ясно виднелись следы, уходящие к лесу.

После истории открытия ледникового гуся, он ничто не считал более невозможным. Оглянувшись по сторонам и на спавших товарищей, он осторожно вышел на поляну, но и там следы были отчасти затоптаны, но далее опять становилось как будто яснее. Римм вернулся для того, чтобы подбросить в костер топлива, и погрузился в изучение следов. Это были несомненно следы медведя с огромными заостренными когтями. Судя по глубине следа, можно было заключить об огромной тяжести и величине их обладателя.

Зоолог удалялся все далее и далее. Вот клок шерсти, приставший к кустарнику. Римм осторожно снял его и, тщательно рассмотрев, положил в записную книжку. Незаметно профессор очутился в лесу. Наступающее утро великолепно позволяло все видеть. На содранной коре дерева были ясно видны следы когтей. Исполинские размеры особенно поразили профессора. Вот след бешеной злобы зверя, — вырванная с корнем елочка, сломанная и исковерканная. Необычайная догадка озарила зоолога. Он понял, что перед ним следы ни кого другого, как ужаса и грозы первобытного человека, — «пещерного медведя»… И в тот миг, как профессор вообразил себе картину встречи этого хищника с нашим предком, он увидел перед собой его.

Роскошное сновидение между тем озаряло голову председателя. Дэвис-Дохерти видел себя в Индии. Среди тропической природы джунглей, во главе пышной вереницы охотников, восседал он на слоне рядом с индусским раджей и величаво покачивался, готовый к встрече с бенгальским тигром. Вдруг сбоку, из зарослей бамбука, слышится предостерегающий шорох, слон настораживает уши, и в воздухе несется стальным броском огромное пестрое тело тигра. Слон схватывает хоботом хищника, Дэвис-Дохерти вскидывает винтовку, но мелькающий живой клубок затрудняет верный прицел, и… он просыпается.

Все охотники, и том числе и часовые, вместе с тихо прикорнувшим невдалеке козлом, сладко спали, похрапывая у погасшего костра, а впереди, среди мелкой заросли кустарника, отчаянно вопя, несся зоолог. Зоолог, но в каком виде!

Брюки висели клочьями, позволяя видеть нижнее белье тоже все в клочьях; на животе висела оборванная цепочка от часов, за профессором, болтаясь в воздухе, летел на резиновом шнурке котелок, а вслед за зоологом, четко вырисовываясь на предрассветном фоне деревьев своей исполинской грязно-бурой громадой, подняв кверху лапы с кинжаловидными когтями и сверкая маленькими, близко посаженными глазками, шел исполинский медведь.

Председатель хотел крикнуть, встревожить всех, но понял, что нужно действие решительное, молниеносное действие. И это время профессор добежал до погасшего костра и растянулся почти перед настигнувшим его чудовищем. Еще полминуты промедления — и зоолога более не существовало бы. Дэвис-Дохерти сделал быстрое движение слезть, и увы… сук дерева медленно стал подламываться, и председатель, сопровождаемый целым ворохом сухих сучьев, свалился прямо на голову учителя математики.

Момент, и последний спросонья дернул курок установленной на прицел винтовки. Пронесшись над головой упавшего зоолога, заряд угодил целиком в тушу медведя. Это спасло Римма.

Медведь взревел, попятился назад, затем повернул к лесу и медленно заковылял, оставляя за собой кровавый след.

Охотники, разбуженные всем происшедшим, и со сна не понимая в чем дело, подняли беспорядочную стрельбу, козел жалобно блеял, зоолог продолжал еще вопить о помощи, председатель стонал на земле, вывихнув слегка ногу…

Спустя полчаса крестьяне были свидетелями героических результатов охоты. Медведь, очевидно, серьезно раненый, более не решится беспокоить деревню. Однако, о дальнейшем преследовании не могло быть и речи, так как вывих председателя Об-ва внушал опасения. Зоологу помогли переодеться и, сопровождаемые радостными кликами всей деревни, охотники покинули ее, направляясь в Ок-д. Римм перед отъездом захватил с собой тщательно срезанные пласты глинистой почвы, на которой отпечатались следы исполинского медведя.

9. Теория профессора Шнейдерса.

Известие о возвращении охотников мгновенно облетело весь город. Слухи, переходя от одного жителя к другому, непрерывно росли, разукрашивались множеством вымышленных подробностей и принимали невероятный характер. Возвратившиеся охотники были героями дня. Вышедший экстренный выпуск вечерней газеты сообщал все детали необычайного приключения. Кроме того газета приводила интервью о профессором Риммом. Не оставалось ни малейшего сомнения, что дело идет о появлении давно исчезнувших видов, долженствующем взволновать и поколебать весь мир.

На следующий день утренний выпуск сообщал новую сенсацию: профессор Шнейдерс собирался сделать публичный доклад в «Обществе изучения физических и естественных наук», где обещал дать исчерпывающую теорию необыкновенных явлений.

Все эти сообщения взволновали весь город и еще задолго до начала огромная толпа осаждала здание общества. Негодованию мистера Брукса не было предела. Однако, он поспешил очутиться в ряду присутствующих.

Стрелка часов показывала ровно восемь, нетерпение и зале достигло высшего предела. Наконец, президиум общества занял свои места. Встреченный громом аплодисментов, профессор Шнейдерс начал говорить.

Слегка коснувшись взглядов прошлого на природу космоса, он перешел к новым воззрениям. Обрисовал прогресс современного знания и остановился на «неэвклидовой» геометрии, новой математике многомерного пространства. Уяснив ее смысл, он перешел затем к теории Эйнштейна, ее опытному подтверждению и остановился на событиях, происходящих в окрестностях Ок-да. Во время его речи стояла глубокая тишина. Один лишь Брукс едва сдерживался, готовый прервать своего противника выпадом раздражения.

Профессор говорил между тем:

«…Представьте себе, мы имеем геометрическую точку. Эта точка идеальна, т. е. не имеет никакого измерения. Предположим, что эта точка движется и оставляет след за собою; мы имеем тогда прямую линию. Прямая линия имеет одно измерение — ее длину.

Предположим далее, чти эти линия двигается перпендикулярно самой себе, мы тогда будем иметь оставленный ею след — геометрическую плоскость. Плоскость имеет уже два измерения — ширину и длину.

Еще далее предположим, что и эти идеальная плоскость совершает движение также перпендикулярно сама себе. Мы уже будем иметь пространство с его тремя измерениями — длиной, шириной и высотой.

Ну, а далее — мы условились брать идеальные геометрические тела — далее мы можем предположить, что и трехмерное пространство может двигаться, так сказать, перпендикулярно само себе, оставляя свой след уже четырехмерного протяжения геометрического тела.

Это кажется сначала весьма странным, но вот простой показательный пример. Мы имеем две линии. Одну из них условимся считать В — неподвижной, другую же — будем около одной из точек О — вращать. Как вполне понятно, эти линии пересекутся. Мы можем даже сделать чертеж. Вот линии АВ, вот А В. АВ оставим неизменной, а А В поворачиваем около точки О, но таким образом, что АВ все более и более приближается, чтобы стать параллельной А В. И вот, мы видим, что вместе с этим точка пересечения, назовем ее М, сначала помещается на доске, затем отходит вбок, вот уже она будет где-то далеко на стене; я поворачиваю еще, и точка М отойдет куда-то на улицу, в город, наконец, за город. Чем более и более становится параллельною А В линия АВ, тем дальше и дальше отходит пересечение M. При очень малой разнице от параллельности, точка М будет лежать где-то вне пределов Земли, наконец, вне пределов солнечной системы, даже в других звездных системах. Наконец, мы сделаем А В и АВ совершенно параллельными. Где же они пересекутся? Мы говорим, что направление линии пересекается в бесконечности. Вполне, я думаю, ясно для всех, это видно из примера, что это возможно, если пространство само по себе — замкнутое тело! Пространство имеет кривизну!..

…Для первого взгляда, вернее — для непривычного взгляда, — это не вяжется как будто с общепринятыми представлениями. Но напомню вам следующее. Вы все, конечно, изучали геометрию, где имели ли дело с известными прямыми линиями, фигурами. Природа же не знает таких! В природе нет прямых линий, нет идеально ровных плоскостей. То, что мы принимаем за таковые, лишь кажущееся. Положим, вы взяли очень ровный лист бумаги и начертали на нем ряд прямых отрезков. Действительно ли они таковы? Конечно, нет. Сама поверхность Земли круглая, и лежащая на ней бумага также имеет совершенно незаметный изгиб, изгиб поверхности земного шара!.. Следовательно, и наш чертеж вогнутый!!

Два математика, первые, независимо друг от друга, разработали так называемую неевклидову геометрию, — их имена — Лобачевский и Риман, вслед за ними множество других: Бальяи, Болиай и прочие. Я не буду здесь останавливаться на ней, скажу лишь, что, усомнившись в кажущихся самоочевидных геометрических истинах, математики путем сложных построений вывели новую геометрию, — геометрию многомерных пространств.

Укажу, что «Эвклидова» геометрия, всем вам известная, у них является лишь частным случаем, где пространство принимается за трехмерное.

Вначале большинству это казалось лишь жуткой «забавой для ума». Но вот многие явления физики, явления магнетизма, электричества потребовали для своего объяснения допущения четырехмерного протяжения. Таковы гипотезы об электромагнитных волнах и вихрях. Однако, все это были лишь гипотезы. Но вот Эйнштейн создает на одном весьма простом физическом факте, именно на невозможности обнаружить абсолютное движение Земли через предполагаемый эфир (солидаризируемый с абсолютным пространством) свою «теорию относительности»…

Выводы ее таковы, что, допуская время одним из измерений, получаем вместо прежнего «становления вещей» единое «Бытие».

Прошлое, настоящее, будущее, если можно так сказать, выражаясь условно, существует вечно, постоянно.

На опытных данных последнего времени по отношению света, он получает полное подтверждение своей теории о предполагаемой кривизне пространства.

Принимая найденную среднюю кривизну, Эйнштейн отсюда вычисляет размеры всей вселенной.

Таким образом вселенная является своего рода 4-мерным континуумом, находящимся в 5-м пространстве. Приняв время за 4-ю координату, мы превращаем физику не во что иное, как геометрию движения. Геометрия — это статика точек»… профессор Шнейдерс остановился немного, затем начал далее:

«Геология знает на Земле огромные катастрофы, целые острова, материки исчезали в волнах океана. Океаны меняли свои места. Земная кора подвергалась гигантским катаклизмам.

Астрономия наблюдает еще более великие, гигантские события. Целые солнечные миры возникают на глазах вселенной. Наблюдали возгорание новых звезд, происходившее или от грандиозного столкновения двух солнц, или от радиоактивного взрыва элементов, их составляющих…

Взгляд, что все вечно во вселенной и постоянно, принадлежит прошлому. Энергию порождает материя, материя, как дали последние открытия Нернста, превращается, например, в верхних частях атмосферы Солнца — в энергию…

Почему бы, я задаю свой вопрос вам: почему?! И самому пространству не испытать частично катастрофу?!..

События последних дней с неопровержимой очевидностью показали нам, — если не допускать сверхъестественного чуда, во что, я думаю, никто из вас не верит, — что в окрестностях Ок-да появилось множество животных, принадлежащих прошлому Земли. Ни о каких переселениях животных из других мест не может быть и речи по той простой причине, что эти виды на поверхности Земли не существуют более 500.000.000 лет. Единственно, откуда они могли взяться — это другие точки временного протяжения.

По-видимому, в пространстве случилась катастрофа. Возможно, что явление носит ограниченный, местный характер и протекает лишь у нас, так сказать, в одной точке протяжений.

Я уже вам показал, что можно мыслить геометрические контуры, как одномерные, так и трехмерные, в отдельности. Следовательно, четырехмерный контур Бытия, вследствие неизвестных причин, «где-то распался», и одномерный контур времени в точках «прошлое» пересек трехмерный контур реальностей материи.

Бесплотные образы прошлого во времени, попав в пересечение с пространственной протяженностью, стали материальны, осязаемы, стали настоящим! Вот моя точка зрения на происходящие события».

Профессор Шнейдерс кончил.

Громоподобный, несмолкаемый взрыв аплодисментов раздался в зале. В течение 10–15 минут ничего нельзя было ни сказать, ни сделать из-за овации теснящейся толпы.

Профессор Шнейдерс стоял, не в силах сойти с кафедры, вследствие непрерывного, напоминающего морской прилив, движения к нему.

10. Проф. Брукс и проф. Шнейдерс.

— Чушь! Чушь! Ахинея! Дикая, несуразная, абсурдная фантазия! Бред помешанного, сумасшедшего!!.. — раздался, покрывая гром оваций, голос профессора Брукса.

— Не теория, а бред идиота, кретина! — продолжал орать Брукс, покрывая негодующий рев, свистки, неодобрительные выкрики, шиканье толпы по его адресу и, невзирая ни на что, взошел и стал рядом с Шнейдерсом…

— Многоуважаемые мистрис и мистеры! Только сейчас я, присутствуя здесь, мог убедиться, как некий, по чрезвычайному недоразумению, имеющий знание ученого Великого Здания Точных Наук, математики и физики, на самом же деле не что иное, как шарлатан, имел возможность беспрепятственно здесь перед гражданами, моими соотечественниками, свободными подданными великого государства Великобритании, одурачить всех дикими бредовыми идеями.

К сожалению, недостаточность требуемой в данном случае большой математической подготовки, позволила без труда убедить вас всех принять дикие, нелепые сказки за научные доктрины…

Галлюцинации какой-то мистрис Хоу послужили ловкому корреспонденту материалом дать сообщение в газету для жадной на самые необычайные сенсации, непритязательной толпы. В погоне за увеличением тиража, газета не задумалась раздуть слухи, пущенные умелой рукой.

К величайшему и горестному сожалению, в этом вопросе оказался замешанным и наш старый профессор, зоолог Римм. Усиленные занятия расшатали здоровье профессора и позволили ему стать жертвой массовой галлюцинации. Факт появления медведя объясняется весьма просто: последний мог бежать из зверинца бродячей группы циркачей… В данном случае, я стараюсь объяснить дело более или менее просто, но возможно, что оно обстоит иначе, и даже скорее, что все происходящее здесь является делом сторонников немца Шнейдерса, противника установленных в Ок-ском университете порядков, т. е. делом партии «немца», позвольте подчеркнуть это слово, потому что Шнейдерс — германский подданный!!!..

Буря, шум пронеслись в зале. Брань, свистки, шиканье, хлопки, стук ногами, трескотня стульев об пол, ругательства достигли своего апогея. И зале оказались среди присутствующих сторонники двух враждующих партий. Вверх летели котелки, цилиндры, трости, страшные слова, угрозы… Момент — и в зале началась потасовка.

Напрасно президиум общества старался нанести порядок, напрасно председатели стучал, звонил, кричал… Все было напрасно.

Потребовалось бы вмешательство полиции, когда председателю пришла гениальная мысль. Сложив руки рупором, вскочив на стол, он обратился к обоим профессорам, стоящим за кольцом своих сторонников и мечущим молниеносные, уничтожающие взгляды:

— Предлагаю ради науки, ради установления Великой Истины, отправиться лично уважаемым профессорам, мистеру Бруксу и мистеру Шнейдерсу, обоим, на место удивительных происшествий в округе графства В. и самим удостовериться в правдивости или лживости газетных сообщении! Тем самым тот или иной признает свою ошибку и публично должен будет принести извинение перед другим! Сейчас же предлагаю временно вспомнить о науке, соединяющей всех великих ее служителей, и подать друг другу руку примирения!..

Брукс и Шнейдерс взошли оба на кафедру. В зале воцарился постепенно порядок.

Председатель подошел к обоим и, взяв их руки, вложил их одна в другую.

— Завтра два доблестных ученых отправляются ради великой цели, подвергая свои жизни опасностям, в место появления хищников и прочих удивительных явлений. Вы уже слыхали о том, что пришлось перенести нашим согражданам, членам «Общества любителей охоты». Теперь же два мирных исследователя, горя великим огнем установления правильного научного мировоззрения, бесстрашно едут, невзирая ни на что, туда же, чтобы внести новую славную страницу в Великую Книгу Знания и тем прославить еще более наш знаменитый университет и город! Да здравствуют оба профессора, Брук и Шнейдерс!!

Позабыв только что происшедшую потасовку, граждане О-да подхватили с криками «ура» обоих профессоров и вынесли их на улицу.

11. Беженцы.

Еще до восхода солнца, чтобы избежать лишних проводов, профессора Брукс и Шнейдерс выехали за город. Серый автомобиль гоночного типа профессора Шнейдерса, — последний был большим спортсменом, — легко шел по хорошо укатанному, тянувшемуся ровной лентой шоссе.

Под впечатлением быстрой езды оба, отдавшись охватившему их настроению радостного весеннего утра, молча созерцали величественный восход солнца. Ничто не напоминало им о цели поездки.

Уже зеленеющие луга быстро мелькали, расходясь по обе стороны от мчащейся машины. Из-под колес то и дело вылетали целые стаи усевшихся на дороге птиц.

Спустя некоторое время, они свернули на проселочную дорогу. Минуты через четыре они въехали в лежащую по дороге деревню. Обоих сразу удивило царившее в ней возбуждение. У домов стояли телеги, уложенные домашним скарбом, по улице преграждали им путь целые вереницы запряженных лошадей, стада коров, овец, свиней и других животных.

Машину окружили жители, забросав рядом вопросов о какой-то опасности. Оба профессора с трудом могли понять, в чем дело. Уяснив, что приезжие сами ничего не знают, им сказали, что, по слухам, из ближайших сел появились гигантские гороподобные чудовища, ломающие и топчущие все встречающееся, уже разрушено несколько деревень, жители их частью убиты, частью разбежались, побросав все.

Шнейдерс многозначительно посмотрел на Брукса. Жители здешней деревни, по примеру соседних, собрав все, что можно, готовились уходить. Задав несколько вопросов о направлении, откуда шли слухи о появлении гигантских чудовищ, Шнейдерс, с трудом проехав деревню, дал машине возможно большую скорость. Однако, условия дороги не позволили машине ехать быстро. Спустя полчаса они прибыли в следующую деревню. Она оказалась пуста. Все указывало на неожиданное бегство и ужас крестьян. Наугад пустив машину, они миновали несколько невдалеке лежащих отдельных ферм, и потом неожиданно въехали в еще спокойное село. Их вопросы вызвали только изумление, а вслед затем и тревогу.

Оставив село, автомобиль понесся далее, завернув сильно вправо. Проколесив по беспорядочно пересекающимся дорогам, они опять въехали на шоссе, идущее в местечко Т. Почти тотчас же им стали попадаться как отдельные повозки, так и обозы жителей целых поселков, бегущих со своим скарбом в город. Возбужденные, панически настроенные жители не обращали ни малейшего внимания на шедший им навстречу автомобиль. В воздухе стояли крики, шум, восклицания торопящихся двигаться, как можно быстрей. Попадались и отдельные пешие люди с узелками за плечами. Оказалось, что поток беженцев двигается еще с ночи, направляясь частью в Ок-д, частью на ближайшую станцию железной дороги.

Усилив возможно скорость, Шнейдерс и Брукс миновали бегущих. Впереди расстилалась пустынная даль, позади скрывались в облаках пыли окрестные беженцы.

12. Брукс и Шнейдерс удирают на гоночном автомобиле от взбешенного стада мамонтов.

Оба профессора обменивались односложными замечаниями. Неожиданно небо затянулось густой пеленой облаков, закрывших солнце. Подул ветер, в воздухе стала чувствоваться приближающаяся гроза. Показались мрачные, черные тучи, послышались раскаты грома первой весенней грозы и хлынул сильный ливень.

Остановив автомобиль, Шнейдерс поднял брезентовый верх. Однако новые потоки дождя при ветре забрасывали капли воды за воротники, затуманивали стекла впереди, а вскоре шоссе обратилось в месиво грязи.

Из-за дождевой завесы вынырнул встречный кабриолет. Все время погоняя и без того взмыленных лошадей, на передке сидел пастор Л. из местечка Т. Узнав знакомого ему профессора Брукса, он приостановил экипаж и, отчаянно махая руками, крикнул, чтобы они возвращались назад. Огромный, исполинский гигант, вышедший из самого ада… сейчас там, в местечке Т. Не дождавшись ответа, пастор принялся бешено нахлестывать лошадей и скрылся, подпрыгивая и покачиваясь на неровностях размокшей дороги.

Брукс, приблизив губы к уху Шнейдерса, крикнул только: «вперед!..».

Наконец они достигли местечка Т., отмеченного корреспондентом «Нашей Газеты».

Они въехали на одну из трех улиц. Оставив машину, они думали порасспросить сначала у местных крестьян, но первый дом, как и следующие, оказался пуст. Жители, по-видимому, бросили все неожиданно, разбежавшись в разные стороны. Шнейдерс предложил переждать дождь и грозу в одном из домов. Однако, дождь и не думал переставать. Вода потоками стекала с обоих коллег. Брукс, не задумываясь, растопил камин приготовленным, наверное, как раз для топки углем. Веселый огонек загорелся, бросая тепло. Сняв верхнюю одежду, они подсели к огню. Вскипятив кофе, они позавтракали брошенным на столе сыром, ветчиной, маслом и хлебом.

Оригинальность обстановки расположила их к беседе.

— Что вы теперь думаете обо всем этом? — первым задал вопрос Шнейдерс.

— То же, что и раньше. Я более чем уверен, что это не что иное, как массовая галлюцинация. История знает такие вещи, вроде морских змеев, драконов…

Страшный треск в соседнем доме не дал ему докончить фразы. Глазам выскочивших на улицу профессоров представилась казавшаяся из-за дождя еще большей туша мамонта (Elephas primigenius). Животное в бешеной злобе разносило постройку. Маленькие черные глазки злобно поблескивали. Огромные веерообразные уши нервно вздрагивали. Стоя на своих бревнообразных ногах, покрытый длинными космами шерсти, спадающими до земли, с загибающимися саженными клыками, он с урчанием хоботом разбрасывал крышу дома… Вслед за ним из-за покрова дождя вынырнули еще две исполинские фигуры.

Даже Шнейдерс не ожидал этого. Оба продолжали сидеть, широко расставив ноги и раскрыв рты. Они не верили своим глазам.

Неожиданно профессор Брукс снял свои очки, для чего-то положил их в карман и направился к мамонтам. Первым опомнился профессор Шнейдерс.

— Вы с ума сошли?!..

— Нет, я хочу его потрогать — это галлюцинация! Между тем животное заметило их. Удивительная фигура вся в черном, с головой, оканчивающейся черной трубой, блестящей от дождя, видимо, озадачила даже мамонта.

Но это продолжалось недолго. Момент, — и, подняв хобот, он затрубил и бросился на нового противника.

Отличавшийся силой Шнейдерс схватил поперек тела брыкающегося профессора и юркнул с ним обратно под крышу, выбежав с другой стороны. Момент… и грохот разрушаемого дома показал им, что они вовремя выбежали из него.

Втиснув Брукса в автомобиль, Шнейдерс быстро завел машину и, вскочив сам, с большой скоростью пустил ее.

Мамонт, видя, что противники его уходят столь странным образом, огласил окрестность паровозообразным ревом и, подняв хобот вверх, загалопировал за автомобилем. Вскоре за ним оказалось целое стадо.

Картина была удивительная. Грозовое мрачное небо, непрестанные вспышки молнии и раскаты грома, окрестность в пелене дождя, мчащаяся со скоростью шестидесяти миль в час гоночная машина, управляемая Шнейдерсом, сзади сидящий и держащий обеими руками свой цилиндр Брукс во фраке… И вслед за автомобилем, вереницей, тринадцать туш доисторических мамонтов, мчащихся, как экспресс.

Шнейдерс перепутал дорогу, и автомобиль несся в противоположную сторону… За завесой ливня разобрать направление было трудно. То и дело автомобиль подбрасывало на крутых поворотах, уклонах. Впереди показался шлагбаум, к счастью открытый. Железнодорожный сторож, вышедший на шум, в ужасе захлопнул дверь будки, когда перед ним, как в сказке из 1001 ночи, промчался бешено несущийся автомобиль, а вслед за ним тринадцать один за другим галопирующих фантастических чудовищ…

Вдруг дождь перестал, как и сразу начался. Ветер расчистил небо и солнце осветило окружающую местность.

Вдалеке, на противоположной стороне, виднелся Ок-д. Неизвестно почему, издав трубные звуки, мамонты неожиданно остановились. Возможно, что непривычный вид города испугал их. И так же быстро, как они мчались за автомобилем, они скрылась обратно вдали, уходя от города.

13. Тревожное положение.

На следующее утро Брукс встал с сильной головной болью, в подавленном, тяжелом настроении. После испытанного приключения он был потрясен гибелью своей веры в непоколебимость всего здания науки, ради которой он жил, которой отдал всю свою жизнь, труд, силы.

Все в городе уже знали о происшедшем с ними, но уже было не до сенсаций. На улицах, площадях расположились сотни беженцев, — крестьян, фермеров. Две гостиницы давно уже были переполнены до отказа, как и все свободные комнаты. А беженцы все прибывали.

На улицах горели костры, расположились телеги со скарбом, пожитками, домашней утварью, которую сумели или успели захватить.

Опасность могла угрожать и самому городу, и члены городского совета экстренно обсуждали меры безопасности от нападения диких зверей. Должны были быть созданы добровольческие вооруженные дружины.

К экономке Джеральдс зашла ее возмущенная соседка Стоу.

— Я не понимаю, что думает синдик города и начальник полиции, допуская вывешивать такие глупые воззвания. Неужели мой муж должен брать ружье, чтобы стрелять в каких-то пришедших из прошлого чудовищ?!.. К чему у нас английские законы? Для чего же стоит на углу полисмен?.. Во всяком случае, моя милая мисс Джеральдс, я не должна пускать своего мужа и заранее дала полисмену на чай и сказала, чтобы в случае чего он при первой же опасности спешил к нам!..

Между тем часть жителей, главным образом студентов и прибывших фермеров, вооружилась имеющимся оружием и чем попало. По улицам и на заставах города установили вооруженные пикеты. Окраинные дома забаррикадировались, вокруг города рыли насыпь со рвом, усеянным острыми кольями. На улицах, идущих от застав, сооружались баррикады.

Мистер Брукс остановился на улице, беседуя с синдиком города, когда к ним подошел вспотевший от ходьбы, с смятой шапкой толстяк, местный начальник полиции.

— Вот смотрите! — и он, весь красный от злости, показал им скомканное в руке письмо. — Смотрите, хорош ответ, как вам нравится! — и, непрестанно откашливаясь и останавливаясь, он принялся читать:

«Уважаемый, дражайший тесть, благодарите всевышнего, что ваша телеграмма не попала по своему назначению, в руки шефа, иначе бы вам не пришлось более пребывать на вашем посту начальника полиции города Ок-да. На ваше счастье, я как раз дежурил по управлению, когда была доставлена эта злосчастная телеграмма с ее удивительным сообщением. Советую вам впредь быть более воздержанным в употреблении крепких напитков и более внимательным к исполнению своих обязанностей. А самое нужное, что можно вам посоветовать, это хорошенько проспаться после изрядной, надо полагать, выпивки (это все между нами). Жалею, что сам не мог участвовать и кутнуть вместе с вами! Ваша телеграмма была мною прочитана и разогнала надолго сон во время дежурства Я сам лично видел не раз зеленых чертей, но до пещерных медведей и мамонтов еще не дошел! То же самое и наш здешний лихой парень парень по части выпивки, Джон Брант… Телеграмму, конечно, уничтожил. Остаюсь и впредь вашим любящим другом. Ваш зять».

И, пустив по адресу любящего друга проклятие, начальник полиции удалился на телеграф, где дал одну за другой две телеграммы с просьбой об экстренной помощи.

14. Первобытный человек на улицах города Ок-да и…

В ответ на новую телеграмму начальника полиции в Лондон, сначала последовал ответ, состоящий из ряда междометий, выражающих степень удивления и вопросы, затем второй:

«Получили, шлем войска с артиллерией. Лондонское центральное управление полицией Великобритании».

Однако с ближайшим поездом (город находится в стороне от железной дороги) явилась лишь армия репортеров и фотографов центральной прессы. Ок-д стал центром внимания мира.

В это время на окраине города стояли двое известных уже нам — зоолог Римм и председатель «О-ва любителей охоты», подружившееся со времени приключения с пещерным медведем.

Неожиданно взгляд Дэвиса-Дохерти заметил на горизонте странные движущиеся точки. Фигуры стали ближе и, наконец, можно было рассмотреть ужасную картину. Двигаясь частью бегом, частью скачками, приседая, опускаясь иногда на руки, — полупокрытые мелкой шерстью мужчины, вооруженные дубинами, каменными топорами, женщины, навьюченные пожитками, с грудными детьми за спиной, со спадающими космами волосами, одетые в звериные шкуры, сопровождаемые детьми, бегущими за ними — племя первобытных людей — быстро приближалось к ним.

По-видимому, неизвестная опасность угрожала им и заставляла их торопиться. Отдельные люди приостанавливались и оглядывались, оглашая воздух дикими криками, затем все вновь спешили вперед.

Зоолог и председатель «О-ва любителей охоты» с трепетом волнения рассматривали пришельцев из далекого прошлого.

— Я полагаю, они относятся к типу, стоящему промежуточно между так называемым Тринильским Pithecanthropeus erectus, т. е. прямо стоящим обезьяно-человеком и Неандертальским ледниковым человеком, — заметил Римм.

Между тем первобытные люди были совсем близко, приближаясь с угрожающими криками.

Дэвис-Дохерти взял на прицел винтовку, намереваясь уложить первых из них.

— Не стреляйте, ведь это же человек!.. — и подтолкнутый рукой зоолога выстрел прозвучал мимо.

— Ну, тогда удирайте! — и председатель, а вслед за ним зоолог пустились наутек…

Первобытные люди, пораженные громом, сначала остановились, но видя, что это не приносит вреда, устремились вперед.

Дом профессора Брукса расположен был почти на окраине. Мистер Брукс готовился как раз приняться за обед, когда внизу, в дверь, раздался сильный удар. Недовольный, что его отрывают от еды, профессор попросил мисс Джеральдс отпереть дверь. Но страшный треск разбиваемой двери заставил ее остаться у стола. И неожиданно перед Бруксом и его экономкой, во всем своем величии, полуприкрытый звериной шкурой, с дубиной в руке предстал первобытный человек.

Слова вместе с куском непроглоченной еды застряли в горле у профессора. Мисс Джеральдс, вся красная, закрыв лицо руками, могла только сказать: «но он же почти совсем не одет!..».

A праотец праотцов человечества и славной английской расы поднял дубину и обрушил ее с радостным воем на голову профессора.

15…пробуждение мистера Брукса.

…Весь в холодном поту Брукс проснулся у себя на кровати. Лучи утреннего солнца освещали комнату. Перед ним стояла испуганная экономка, тщетно стараясь заставить профессора очнуться от сна.

С удивлением, медленно приходя в себя, профессор оглянулся вокруг. Среди разбросанных подушек, опрокинутого столика, на полу валялся смятый выпуск вчерашней вечерней газеты, помеченной 31-го марта, с заметкой:

«О необычайных событиях на ферме мистрис Хоу».

Привстав, Брукс стал медленно одеваться. В памяти еще вставали сцены пережитого сновидения. В поданной ему мисс Джеральдс утренней «Нашей Газете» красовалось:

«Поздравляем наших читателей с первым апрелем, и просим извинения за помещенную вчера вечером шутливую заметку об удивительном выпадении птиц и появлении чудовищ на ферме мистрис Хоу».

Морис Ренар. Пещера чудовищ.

Рисунки худ. В. Силкина.

Приступая к своему повествованию, я прежде всего заявляю, что не намерен писать научного исследования. Я не ученый, а простой служащий торгового дома Браун и K°, торгующего швейными машинами на Севастопольском бульваре. Заявляю это во избежание недоразумений. Я не хочу, чтобы ученые увидели в моих скромных заметках неуместные претензии, а люди рядовые приняли бы их за научный труд, недоступный их пониманию. Я случайно сделался свидетелем изложенных здесь событий и рассказываю их, как умею.

I. Неожиданное приглашение.

25 марта 19.. года утром, одеваясь в своей холостой квартире, помещавшейся над магазином, я думал о том, как мне сообщить неожиданную новость моему хозяину, Брауну, помещавшемуся рядом со мной, в соседней комнате.

— М-сье Браун, — сказал я, входя в его комнату, — я приглашен одним из моих друзей провести у него летние каникулы. — С этими словами я протянул ему полученное утром письмо, в котором стояло:

«Дорогой друг! Отвечая на мое декабрьское письмо, вы признались мне в своем пристрастии к сельской жизни. Почему бы вам не приехать ко мне в «Вязы»? Рассчитываю на вас и не приму отказа. Разумеется, я жду вас на весь сезон, если можете. Погода будет прекрасная. Приезжайте теперь же. Я вас жду. До скорого свидания. Ваш Р. Гамбертен».

Прочитав письмо, Браун с усмешкой посмотрел на меня.

— Кто этот Гамбертен? — спросил он.

— Друг детства. Мы потеряли друг друга из вида по выходе из колледжа. Он был богат и много путешествовал, а теперь разорился и живет в своем имении. Что он там делает, я не знаю. По всей вероятности, ничего. Он приглашает меня, конечно, для того, чтобы не быть одиноким.

— Идите укладываться, Дюпон. Я счастлив, что могу доставить вам удовольствие. Вы, конечно, имеете право на шесть месяцев отпуска, — за вами двадцать лет службы. Поезжайте сегодня же.

Я пытался отказаться, но Браун не захотел меня слушать. Дело в том, что мне вовсе уж не так хотелось ехать. Внезапная свобода заставила меня почувствовать какую-то пустоту. На пороге своего полугодового отпуска я чувствовал себя, как у порога пустыни. Но Браун решительно выпроводил меня за дверь, не слушая моих доводов.

Войдя к себе в комнату, я принялся шагать без смысла и цели по всем направлениям, пока ко мне не вошла мадам Гренье, присматривавшая за нашим хозяйством.

Ее появление заставило меня взять себя в руки.

— Мадам Гренье, — сказал я, — я уезжаю. Это вышло совершенно неожиданно. Завтра я сделаю кое-какие покупки, а во вторник — в дорогу. Если бы вы были настолько добры, что от времени до времени заглядывали бы в мою комнату…

— Хорошо, мосье. А куры?

Куры! Что мне делать с моими курами? У меня их было двадцать пять штук различных редких пород, — развлечение моей холостой жизни. И тем не менее я оставил их, как будто какой-то сильный магнит тянул меня в Вязы.

Во вторник я уже сидел в вагоне поезда, который вез меня к цели моего путешествия. Я чувствовал себя ошеломленным этим крушением своих долголетних привычек, как головастик, ставший вдруг лягушкой.

Чтобы скоротать время, я принялся читать номер журнала «Куроводство», где нашел интересные сведения о новом инкубаторе9 так называемой египетской системы. Другого чтения у меня не было, — я забыл купить газеты, — и я не торопился и читал со вниманием. Я дочитал последнюю страницу журнала как раз, когда поезд остановился на станции, где мне нужно было пересесть в другой.

Вечером я достиг цели своего путешествия. Поезд остановился на совершенно пустынной станции. Старик-крестьянин, говоривший на местном наречии, подхватил мой чемодан и усадил меня в расшатанную, запыленную бричку — настоящую музейную редкость. Старая лошадь дремала в оглоблях.

— Но, Шоран! — крикнул на нее старик.

Мы тронулись. Погруженная в сумерки земля не встретила меня с тем весенним ликованием, которого я ожидал. Было тепло, были цветы, но унылая цепь серых гор, видневшаяся на горизонте, омрачала пейзаж.

— Но, Шоран!

«Странное имя, — подумал я, — вероятно, это местная кличка».

Между тем, после двадцати лет безвыездного пребывания в Париже и десяти часов вагонной тряски, окружающая тишина сильно действовала на меня, охватывая душу блаженным ощущением покоя.

— Но, но, Шоран!

— Что значит это имя? — спросил я старика.

— Что значит «Шоран»? Неужели вы этого не знаете у себя в Париже?

И он весело рассмеялся.

Прислушиваясь к ею произношению, я пришел, наконец, к выводу, что слово это нужно было произносить «Сорьен», т. е. «Ящерица».

Я не мог долго говорить с моим возницей. Его ужасное наречие утомило меня. Я узнал, что он служил в Вязах садовником и кучером и что его звали Фомой Дидим.

Было уже темно, когда мы, выехав из леса, внезапно очутились перед белым фасадом большого дома.

Мы с Гамбертеном пристально смотрели друг на друга.

Этот сухопарый пятидесятилетний человек, лысый и желтый, — неужели это Гамбертен?

Гамбертен, со своей стороны, делал, по-видимому, подобные же наблюдения. Но это длилось всего секунду. Когда мы пожали друг другу руки, то стали прежними друзьями.

После обеда Гамбертен повел меня в библиотеку, наполненную редкостями, вывезенными им из разных стран. Там он в беглых чертах рассказал о своей богатой приключениями жизни.

— Да, вот скоро шесть лет, как я вернулся, — говорил он. — Я нашел свой старый дом сильно одряхлевшим, но теперь мне уже не на что исправлять его. Земля тоже была запущена. Арендатор умер. Теперь я сдал землю крестьянам.

— Мне кажется, — перебил я его, — что вам доставило бы огромное удовольствие самому обрабатывать ее. Это было бы хорошим развлечением для вас в этом одиночестве…

— О, у меня нет недостатка в занятиях, — сказал Гамбертен с жаром. — У меня их больше, чем нужно, до конца моей жизни… Если бы я мог предвидеть… — Он не договорил и принялся нервно шагать по комнате.

Я бросил взгляд на книжный шкап, где вместе со старыми книгами стояли целые ряды новых. На стенах висели географические карты.

— Вы увлеклись наукой?

— Да. Удивительная наука… Захватывающая… Я знаю, вы сейчас думаете о том, что в детстве я не отличался любознательностью. Так знайте, что я теперь стал любознателен. Проскитаться столько лет, не зная отдыха, вопрошать все места планеты, чтобы найти, наконец, цель жизни у себя дома и найти ее в момент ухода из жизни, став стариком и разорившись совершенно!.. И подумать только, что целые поколения Гамбертенов прошли, насвистывая, с арбалетом10 или ружьем на плече, мимо этих сокровищ. Дорогой мой, я копаю, копаю лихорадочно…

И, вдруг остановившись, он торжественно произнес:

— Я занимаюсь палеонтологией.

Но выражение моего лица не отразило при этих словах того восторга, на который он рассчитывал, и он внезапно умолк. Забытое мудреное слово почти ничего не сказало моему уму, и я только из вежливости ответил:

— А, черт возьми!

— Вот как это вышло, — начал он опять. — Я вам расскажу все, если это вас интересует. Однажды я шел и споткнулся о какой-то камень. Так, по крайней мере, я предполагал тогда. Я остановился и стал вырывать его из земли. Это оказалась кость, друг мой, череп животного, допотопного животного… Этих окаменелых костей там оказался целый слой. Вырыть их, вычистить, изучить — отныне это моя задача.

Скажу откровенно, восторг Гамбертена не заразил меня. Я всегда считал чудачеством страсть раскапывать всякую падаль среди благоуханного великолепия матери-природы. К тому же я устал после долгого путешествия, и сон одолевал меня.

Видя все это, Гамбертен провел меня в приготовленную для меня комнату во втором этаже.

— Я люблю жить повыше, — сказал он. — Тут лучше дышится и шире вид. Моя комната недалеко. Я не поместил вас рядом, чтобы не мешать вам спать. Я встаю очень рано.

II. Я становлюсь палеонтологом.

Солнечный луч, проникший через окно, не прикрытое ставнем, разбудил меня. Я бросился к свету и широко раскрыл свое окно навстречу заре.

Дом был окружен лесом из платанов и вязов и находился в четырехстах метрах от опушки. Прямо перед ним вырубленные деревья открывали широкую покатую просеку, которая, постепенно расширяясь, переходила в луга. Налево, под косогором, виднелись красные крыши бедной деревушки, а дальше, насколько хватал глаз, расстилалась нежно-зеленая равнина. Вдали горы поднимали свои обнаженные склоны.

Гамбертен уже вышел. Дверь его комнаты стояла полуоткрытая.

Дом казался необитаемым. Я встретил только старую ворчливую служанку, мадам Дидим, и узнал от нее, что «мосье работает». Я отправился гулять.

Здание было похоже на полуразвалившиеся казармы. В трещинах камней росла трава. Позади строений я увидел остатки аллей, и по изяществу рисунка дорожек и группам деревьев я мог представить себе былое великолепие парка.

По бокам дома, фасадом к лесу, стояли два длинных здания, по-видимому, амбары. Одно из них было до половины надстроено, наверху были окна, а прежние окна нижнего этажа заложены камнями. Другое здание примыкало к постройкам разоренной фермы. Стены всех этих зданий плотно обросли лишайником. Посреди двора находился бассейн с зеленой стоячей водой.

Кругом царила невозмутимая тишина. Только в конюшне, построенной на тридцать лошадей, гулко отдавались шаги одинокого Сорьена, ходившего дозором, точно призрак былого.

Я прошелся по лесу, который оказался не так густ, как я думал, глядя на него издали. Там и сям виднелись остатки разрушенной ограды. Чем-то печальным веяло от этих остатков прежнего великолепия. Я вышел в поле.

Там все было полно жизни, везде кипела работа. Вместе со свежим ветерком до моего слуха доносился стук наковальни, пение крестьян, мычание коров. Луга кишели маленькими светлыми пятнышками, — это бродили стада прожорливых свиней.

Я гулял, пока не услышал рычания Фомы, приглашавшего меня вернуться.

Мы направились вместе к запущенной постройке, над главным входом в которую, среди полустертых украшений, можно было разобрать слово: «Оранжерея».

Оранжерея оказалась музеем. Здание освещалось через крышу. Вся левая сторона его, с одного конца до другого и от пола до стропил, была занята гигантским скелетом невероятного вида. Вдоль другой стены тянулся ряд других костяков, четвероногих и двуногих, не таких огромных, но таких же нелепых. В стены были вмазаны обломки камней неправильной формы с отпечатками каких-то странных растений. Всюду валялись выбеленные и занумерованные кости.

Гамбертен в рабочей блузе стоял, прислонившись спиной к станку, как мне показалось, слесарному. Я смотрел на него с любопытством.

— Объясните-ка мне все это, — сказал я, наконец. — Вот этот, например… Его позвоночник мог бы служить шпицем для собора. Что это такое?

— Это, — с торжеством ответил Гамбертен, — это атлантозавр.

— Но сколько же в нем длины?

— Тридцать метров двадцать два сантиметра. Мои предки хорошо сделали, построив эту длинную оранжерею, а еще лучше сделали фермеры, надстроив ее для сеновала..

— А это что, вот этот, с маленькой головкой?

— Бронтозавр. А рядом — гипсилофодон.

Я был подавлен. Названия внушали мне почтение.

— Вот два аллозавра, вот мегалозавр, но сборка его еще не закончена. Нет передних лап.

— А это тоже мегалозавр? — спросил я, не подумав.

— Да нет же, это игуанодон. Если бы черепа не были так высоко, вы увидели бы, какая громадная между ними разница.

— Неужели вы сами восстанавливаете этих животных? — удивился я.

— Да, мы с садовником. Если у вас сердце лежит к этому занятию…

— Ну, конечно, — воскликнул я в восторге. — Я непременно буду помогать вам. Это очень интересно.

— Не правда ли! Я так и думал, что вы этим кончите. И вы увидите, мы с вами переживем множество интересных моментов, воссоздавая жизнь первых веков мироздания. Но сегодня вы пришли слишком поздно. Мы идем завтракать.

С этой минуты я отдал себя во власть приподнятого возбуждения, которое продолжалось до самого моего отъезда. Я заболел лихорадкой исследования.

После завтрака мы с Гамбертеном отправились гулять. Широким жестом указав на равнину, он сказал:

— Было время, когда вся эта страна была дном первобытного океана. Тогда Центральное плоскогорье поднималось из недр его в виде острова. Постепенно вода ушла, и остались болота. С тех пор равнина существенно не изменялась. На ней лишь медленно скапливались отложения органической жизни. Оглянитесь. Берег океана, тогда еще почти всемирного, проходил вдоль этих лесов, но не со стороны Вязов, а у подножья горы.

— Она имеет печальный вид и похожа на лунную гору, — заметил я.

— Она была лучезарна и выбрасывала огонь, — это потухший вулкан. Он возник в ту эпоху, когда равнина была болотом. Он возник среди древних сланцевых пород; его возвышенное положение предохранило его от действия вод, пришедших после тех, которые его образовали.

Извержение увеличило его высоту, выбросив на поверхность массу лавы, которая покрыла часть сланцевых пород.

Эти сероватые вершины покрыты лавой. Они всюду окружены сланцевой породой, и не соприкасаются с дном исчезнувшего моря; только здесь, на узкой полоске, обе породы встречаются; это очень редкое сближение вулканических пород с юрскими пластами. Это произошло благодаря обвалу остывших глыб после извержения. У меня есть веские основания утверждать это: эти кратеры, такие близкие с виду, на самом деле слишком удалены, чтобы добросить свою лаву до края болота, и вы увидите, что та порода, о которой мы говорим, очутилась здесь в форме обломков скал, а не в виде расплавленной массы.

— А животные? — спросил я.

— Подождите. Мы дойдем и до них. Вы, наверное, знаете, что земная кора состоит из девятнадцати слоев, не считая подразделений.

Вы видели на примере сланцев, что поднятие почвенных пород каждой эпохи оставляет иногда часть современной почвы на возвышенных местах, которые спасают ее от уничтожения. Иногда, наоборот, наводнения щадят ту или иную область. Весь юго-запад Франции был когда-то под водою, за исключением пространства, занятого Вязами. Но вам легче будет уяснить это себе по моим геологическим картам. Итак, земная кора состоит из девятнадцати слоев, из которых каждый представляет эру.

Но не все эти слои содержат ископаемые; те из них, которые не знали жизни, не могли и сохранить ее в своих недрах. Жизнь появляется лишь в четвертом слое от центрального огня, т. е. во втором слое водного происхождения. Два первых слоя, — сыны не воды, а огня, состоявшие из лавы и гранита, — и третий, отложенный кипевшей водой, не соответствовали требованиям жизни. И вы не нашли бы никаких следов так называемых допотопных животных ни в этих горах лавы, ни в их непосредственной близости. Но здесь, — и Гамбертен топнул ногой по земле, — какая фауна и какая флора!

— И все ваши ископаемые принадлежат к одной и той же эпохе?

— Да, они жили во вторичную эпоху; земные слои, располагаясь по три, разделяются на биологические эпохи: первобытную, первичную, вторичную и т. д.

Он рассказал мне историю земли, сначала туманности, оторвавшейся от солнца, затем раскаленного ядра, которое стало постепенно отвердевать. Ядро окружено парами, которые падают в виде дождя, чтобы вновь подняться вверх, в виде пара. Ядро остывает, покрывается водой; возникают континенты с страшной болотистой поверхностью; земля содрогается; наконец, в недрах теплых морей зарождается жизнь.

Жизнь развивается, начинаясь ничтожным бесформенным, студенистым веществом; она завершается человеком, пройдя через водоросли, растения, моллюсков, рыб, пресмыкающихся, млекопитающих…

— А где же находится место ваших раскопок? — спросил я Гамбертена.

— Довольно далеко отсюда, по ту сторону леса, на берегу древнего моря, в месте соединения лавы и юрских формаций. Там я споткнулся о кость, которая мне все открыла. Можно было бы начать раскопки и в других местах и, может быть, удалось бы найти гигантских пресмыкающихся. Но я ищу, главным образом, динозавров, вы потом поймете, почему. Эти животные, название которых означает «страшные» или «ужасные» ящерицы, лишь наполовину приспособлены были к плаванию. Они водились почти исключительно на берегах вод и у болот, где они рылись в грязи в поисках морских трав и рыб. Вода в то время оставалась элементом, дающим и поддерживающим жизнь, но уже появлялись существа, которые не постоянно плавали в ней, а ступали ногами, лишенными перепонок, по твердой земле.

Мы в это время дошли до оранжереи, и Гамбертен распахнул ее дверь.

Я рассматривал чудовищ с видом знающего человека, но моя гордость мгновенно растаяла от восклицания Гамбертена.

— Но сколько еще неизвестного во всем этом! Известны только кости. А какое тело было у них, какие мускулы, какие внутренние органы? Все это мы можем только предполагать.

III. В пещере чудовищ.

В начале второй недели моего пребывания в Вязах наш маленький караван, состоявший, кроме нас с Гамбертеном, из Фомы и четырех дюжих парней да Сорьена, тащившего телегу, с зарей тронулся в путь, через лес, по направлению к месту раскопок.

Мы двигались не спеша. Был еще только апрель, а жара стояла тропическая.

Я приближался к унылой горе не без страха. Мне казалось даже, что и в лесу, несмотря на его весенний наряд, было что-то зловещее. Чего-то не хватало, присущего весенней картине, но чего — я не мог определить.

Наконец, я понял. В лесу не слышно было щебетанья птиц. Я сообщил о своем наблюдении Гамбертену.

— Так всегда бывает в вулканических областях, — ответил он мне. — Животные боятся сейсмических волнений и угадывают места, где они возможны.

Дорога шла в гору и вскоре вывела нас на лужайку, которая впереди была ограничена отвесными скалами, помешавшими дальнейшему наступлению леса. В скале зияла пещера, как ужасная разинутая пасть. Огромные глыбы, несшиеся когда-то страшной лавиной, опередив другие, усеивали теперь лужайку.

Мы вошли в пещеру с зажженными факелами, все, не исключая и Сорьена с телегой.

— Обратите внимание, — сказал мне Гамбертен, — что наклон почвы все время продолжается. Мы все еще идем по дну древнего моря, очень слабо повышающегося к берегу.

Скалы, нагромождаясь друг на друга, оставляли между собой случайные пустоты, — мы сейчас двигаемся по одной из них.

Наконец, мы достигли громадной круглой залы, дно которой было все изрыто; черневшие по бокам отверстия свидетельствовали о наличии дальнейших разветвлений пещеры.

— Однако, ваш грот не отличается прохладой, — сказал я, вытирая пот со лба.

— Еще бы. Ведь мы двигаемся по направлению к ходу закрытого кратера. Прохлады здесь не может быть…

— Гамбертен! Неужели вы говорите правду?

— Разумеется. Но бояться вам нечего. До кратера целых пятнадцать километров.

Гамбертен принялся было за свои объяснения, но я перебил его.

— Тише. Я слышу журчание ручья…

— Ну, так что же. Я знаю. А откуда же, по вашему, текут ручьи? Ну, полно вам дурачиться. Пора за работу.

Я с радостью схватился за кирку и принялся действовать ею, как умел, чтобы заглушить тревожное чувство, не покидавшее меня с тех пор, как мы очутились в молчаливом лесу, и усиливавшееся от сознания, что я не сумел бы найти выход из этой мрачной пещеры чудовищ.

— Смотрите сюда, — сказал мне Гамбертен. — Вот эта кость, часть которой еще погружена в землю, служит признаком присутствия большого скелета. Я уже вижу целое ребро. Мы определим пространство, которое он занимает, а затем разделим всю глыбу на части, занумеруем их и будем переносить на телегу. А дома я буду восстанавливать из этих частей целое. После этого нам останется только соскоблить покров и обнажить хрупкий костяк. Чтобы кости не рассыпались в прах, мы покроем их спермацетом.

Не прерывая лекции, Гамбертен копал с усердием крота. При свете факелов его силуэт напоминал гнома. И вдруг он радостно воскликнул.

— Что такое? — спросил я.

— Это, вероятно, вы принесли мне счастье. Перед нами птеродактиль порядочных размеров. А я так боялся, что это опять игуанодон. Их тут целое стадо. Они, вероятно, спасались от наводнения и увязли в болоте.

— Хорошо, — согласился я, — пусть это будет птеродактиль, — но скажите, что это за скотина?

— Я вижу по вашему тону, что вы уже успокоились. Это очень хорошо. Не стыдитесь. Я тоже прошел через это. А что касается птеродактиля, так это первое летающее существо, воздушная ящерица, конец игуанодона и начало летучей мыши.

Мы ходили в пещеру чудовищ каждый день в течение целого месяца, приблизительно до двенадцатого мая. После этого нам пришлось прекратить работу из-за палящей жары, когда воздух был горяч даже ночью. Ежедневные путешествия в пещеру становились слишком утомительными. Температура в пещере тоже поднималась изо дня в день, а сырость все увеличивалась. Гамбертен объяснял это вспышкой гнева старого вулкана.

В один из последних дней работы я отправился с факелом из круглой залы в одно из черневших в ее стене отверстий. И вдруг удар грома заставил меня вернуться. Я даже обрадовался этому предлогу, потому что, не скрою, в узком коридоре мне было жутко.

— Слышали вы грозу? — спросил я.

Послышался новый продолжительный раскат, заставивший крестьян радостно засмеяться в надежде, что пришел конец разорявшей их засухе.

Мы побросали работу и выбежали освежиться на дождь. Но никакого дождя не было, и на голубом небе не видно было ни одного облачка.

Новый, едва слышный раскат грома послышался из отверстия пещеры, и мне вдруг показалось, что у меня под ногами точно прошла волна. Я даже покачнулся. Остальные, как по команде, произвели такое же нелепое телодвижение. Гамбертен остался спокоен.

— Землетрясение, — возвестил он.

Все четверо крестьян обратились в бегство.

Но сотрясение больше не повторялось.

Проработав еще неделю без наших четырех помощников, мы тоже покинули пещеру и принялись за сборку в оранжерее одного из чудовищ.

IV. Таинственный ночной посетитель.

Прошел целый месяц без каких-либо выдающихся событий. Жара все усиливалась и превратилась в настоящее бедствие. Все задыхалось. В полях, пыльных и растрескавшихся, прекратились работы, слишком изнурительные, да и бесполезные. Кто упорствовал, падал от солнечного удара. Были случаи безумия. Все искало тени. Стада свиней бежали в леса и рылись во мху.

Чудовище, скелет которого мы собирали, постепенно принимало свою форму. Но оранжерея, расположенная на солнце, так накалялась, что мы вскоре должны были прекратить свои занятия.

Мы читали с Гамбертеном статьи по палеонтологии, закрыв в библиотеке окна и опустив шторы. В самый разгар жары мы уходили на погреб и читали там при свете фонаря.

В сумерки наступала относительная прохлада, и мы спешили насладиться ею, так как после этого краткого перерыва жара опять свирепствовала всю ночь. Этим временем пользовались и животные. Во время небольших прогулок, которые мы совершали, мы встречали даже змей, выползавших, забыв всякую осторожность, на дорогу, в поисках воды.

Но это было еще не все. Поднялся знойный, все опустошавший сирокко. Крестьяне молились, ожидая конца мира. Фома продолжал поливать остатки парка. Несмотря на палящий зной, он ходил со своими лейками к крану, устроенному в оранжерее, и наполнял их все более скудно бежавшей водой.

Однажды утром Фома явился к Гамбертену и в отчаянии заявил, что появилась саранча и съела листву на некоторых деревьях. Горожанина всегда интересуют события сельской жизни. Я отправился взглянуть на беду, а Гамбертен предпочел остаться в холодке.

На попорченных деревьях от всей богатой листвы остались лишь небольшие пучки на самой верхушке. Оголенные ветви напоминали рыбьи кости.

— Почему они не сожрали все, собаки, дьяволы, — бранился Фома.

Я вернулся к Гамбертену.

— Ну, что же? — спросил он.

— Что? Парк похож на сушильную печь…

— Да. Климат, которым мы сейчас наслаждаемся, принадлежит жаркому поясу, как во вторичной эпохе. Термометр показывает 50°. В ту эпоху нынешняя температура экватора распространялась по всей поверхности земного шара без смены времени года…

Он увлекся. Я с величайшим наслаждением слушал его, и мы забыли о саранче.

А насекомые эти продолжали свое разрушительное дело, с безнадежной правильностью следуя какому-то странному методу.

В десять ночей десять платанов были лишены своих нижних листьев, но с каждым разом разрушение поднималось все выше, и одиннадцатое дерево, наконец, было съедено все.

Заинтересованный этим явлением, Гамбертен решился, наконец, перейти лужайку и осмотреть место действия.

Оказалось, что саранча, прилетевшая из Африки вместе с сирокко, сначала оставляла у листьев жилки, висевшие в виде пучков, а потом стала объедать и их. Это заинтересовало Гамбертена, и он решил исследовать явление ближайшей ночью.

Когда он предложил мне сесть с ним ночью в засаду, признаюсь, я этому не очень обрадовался. Вязы казались мне беспокойным местом, где дела не шли нормальным порядком, и я начал подумывать о возвращении в Париж. Я согласился только из вежливости.

— Бедные листочки, — сказал Гамбертен, — бедные листочки, которые не умеют защищаться.

В это время к нам подошел встревоженный Фома.

— Мосье. Цистерна на дворе пуста. Я хотел почерпнуть там воды, потому что в кране ее тоже нет. Но цистерна пуста, в ней нет ни капли воды. Ума не приложу, с чего бы это?

— От жары.

— Но на прошлой неделе она была полна до краев. Нет такого солнца, чтобы в одну неделю вычерпать до дна такую кадку. К тому же, она с полудня в тени.

— Может быть, это саранча, — попробовал я пошутить. Гамбертен пожал плечами.

— Я же вам говорю, что это от жары. — И он ушел домой.

Я пошел за ним, но ржание Сорьена привлекло меня к конюшне.

Я зашел туда, чтобы приласкать старую лошадь, и с удивлением увидел, что она вся в поту. Я высказал Фоме свои сомнения в том, что лошадь была чищена, но он с таинственным видом сообщил мне о том, что вот уже с неделю, как он застает лошадь по утрам в таком виде.

— С неделю! — воскликнул я. — Опять с неделю. Да что же здесь происходит, наконец, в эту злополучную неделю?

Суеверный страх наполнял мою душу. За это время в Вязах произошло несколько событий, не имевших, по-видимому, между собой никакой связи. Общего у них было только то, что все они были необъяснимы. Я вспомнил о саранче и решил непременно принять участие в ночной страже.

Обед прошел в молчании. Гамбертену так и не удалось вывести меня из моей озабоченности. Я ждал ночи, надеясь, что она принесет с собой разрешение загадки.

Когда мы кончали свой обед, отдаленный шум заставил меня напрячь слух. Гамбертен взглянул на меня.

Шум возобновился. Это был пронзительный скрип колес вагона, заторможенного на рельсах.

— Что это за шум? Откуда он? Разве сюда доносится шум поезда?

— Успокойтесь, милый мой. Может быть, действительно, ветер дует со станции… Свисток…

— Нет. Это не свисток.

— Ну, еще что-нибудь. Равнина полна звуков.

— Нет. Этот звук доносился со стороны гор. Я бы допустил, что это эхо поезда, но…

— Но — вы трус. Выпейте вина и помолчите. Я так и сделал.

Три часа спустя лунная ночь застала нас спрятавшимися за кустами, недалеко от платанов, еще не тронутых саранчой.

Было жарко, как в печке. Мы не сводили глаз с неба, чтобы заметить появление саранчи. Звезды сияли.

Мы разговаривали шепотом. Гамбертен рассказал мне о дальнейших разрушениях жары. Пропало несколько свиней. Грозил неурожай и голод.

Несмотря на эти невеселые темы, мы медленно поддавались очарованию ночи и звездного неба.

Вдруг треск в ветвях позади нас заставил нас вскочить на ноги, но наши ослепленные глаза, полные сияния звезд, не различали под деревьями ничего, кроме густой тьмы. Треск удалялся и, наконец, затих.

— Черт возьми, Дюпон. Ведите же себя прилично. Я слышу, как стучат ваши зубы. Виновник этого шума, вероятно, один из сбежавших поросят.

— Вы думаете?

— Ну, конечно. Кто же иначе это может быть?

— Да, к т о? Проклятый вопрос, который все время повторяется.

Мы замолчали и продолжали сторожить.

Я не мог оторвать глаз от звезд. Напряжение нервов доходило до галлюцинации. Я видел серебряную ночь, всю сиявшую черными точками. Когда рассвело, я был весь в поту, как… Сорьен.

Мы произвели исследование. Слегка помятые кусты не выдали нам своей тайны.

На следующую ночь мы поместились в коридоре у окна, через которое был виден сад. К несчастью, луна поднималась из-за леса как раз против нас и мешала нам видеть стволы платанов, которые казались нам черными силуэтами на фоне неба. Таинственное существо выбрало именно это время, чтобы явиться, но не обнаружить себя вполне. Сначала мы заметили, как закачалась верхушка одного из деревьев, и решили, что кто-то трясет его ствол. Мы убедились только в том, что платаны объедала не саранча.

Гамбертен размышлял, нахмурив лоб.

— А все-таки, — сказал я ему, — вчерашний шум поезда, помните?

— Ну, и что же?

— А что, если это был крик?

— Крик? Нет. Я слышал на своем веку много всяких криков. Однако, идемте спать. Я засыпаю на ногах.

Но Гамбертен не ложился. Я долго слышал его шаги, лежа и размышляя обо всем пережитом.

С рассветом я поспешил к платанам и тщательно их осмотрел.

Я нашел следующее:

Листва платана была объедена на этот раз начисто. Кора на стволах носила следы царапин на половине их высоты, на расстоянии выше метра от земли.

Какой вывод сделать из этого? Я уселся на опушке леса, под платаном, чтобы спокойно обсудить положение вещей. Один из нижних листьев платана привлек мое внимание, и я поспешно сорвал его. Он был липкий, смазанный чем-то вроде слюны, и носил на себе след чего-то, имевший вид римской пятерки с волнистыми линиями.

Этот отпечаток не был вполне незнаком мне. Но где я мог видеть его? Ага, помню. Гамбертен рисовал его на стене. Это был… Нет, невозможно.

Я отправился в оранжерею и сличил отпечаток с наброском Гамбертена. Сходство было полное. Несомненно, что кончик клюва, похожего на клюв игуанодона, держал этот лист в зубах.

Когда Гамбертен вошел в оранжерею, я, запинаясь, сообщил ему о своем открытии.

— Это безумие, — воскликнул он, — живой игуанодон. Но это недопустимо, — твердил Гамбертен.

Тем не менее по искрам, пробегавшим в его глазах, я видел, что этот маньяк пламенно желал того, что он отрицал.

— Но каким образом могло это животное дожить до наших дней?

Я молчал.

— И почему жилки листьев раньше не были съедены, а теперь съедены? — продолжал он. — И на коре видны следы когтей. И эта слюна — слюна жвачного. Дюпон, мне кажется, что у меня ум за разум зашел. С этим проклятым солнцем все возможно. Необходимо поговорить с разумным человеком, и спросить его, не сошли ли мы с ума!

V. Воскресшие чудовища11.

«С разумным человеком», — сказал Гамбертен. Но на четыре мили кругом не было других разумных и образованных людей, кроме сельского учителя. К нему мы и решили отправиться. Он жил в соседней деревушке. Его звали мосье Ридель.

Однако, на другой день произошли совсем необычные события. Началось с того, что к вечеру пошел дождь, который прекратился только к утру. Оживилось все кругом: и природа, и звери, и люди. Но больше всех благословляли дождь мы с Гамбертеном, потому что он помог нам сделать важные открытия.

Стараясь не возбудить подозрений Фомы и его жены, мы с самым беспечным видом подошли к роще платанов. Наше внимание привлек один из платанов. Его ветви были лишены листьев до той же высоты от земли, а на коре ствола обозначались характерные царапины. Под деревом на сырой земле мы увидели отпечатки гигантских лап. Я с ужасом думал о грифе Синдбада-Мореплавателя12 и предложил проследить, куда шли следы дальше.

Местами след терялся, как будто после прохода животного кто-то протащил по земле тяжелый мешок.

— Не след ли это хвоста? — сказал Гамбертен. — Он не должен быть глубоким; игуанодоны не ходили, опираясь на хвост, как кенгуру. Что за головоломка?

Случай пришел на помощь.

Сваленный ветром тополь наклонился и уперся своей верхушкой в дуб, образовав род свода. Животное прошло под этим сводом; и там, среди других следов, виднелся дважды отпечатанный след плоской руки с большим пальцем, очень длинным и тонким. Принужденное наклониться, животное сделало два шага на четырех лапах.

Мы больше не сомневались. Ночным гостем был не кто иной, как игуанодон. Мы не произнесли ни слова, но уверенность, хотя и предвиденная, потрясла меня. Я сел от волнения прямо в грязь.

— Нельзя ли без этого, Дюпон, — сказал Гамбертен с досадой. — Мы теперь пойдем по следам чудовища до самой его берлоги.

Гнев вернул меня к сознанию.

— Что вы выдумываете! Вы хотите помериться силами с этим аллигатором, у которого по сабле на каждом большом пальце. И с какой целью? Ведь ясно, что эти следы направляются к горе и даже прямо к пещере чудовищ. Оно вышло из пещеры, ваше гнусное животное, оно вышло из вашей проклятой пещеры, слышите вы? А теперь вернемся домой — и живо. Я не желаю встречи.

Гамбертен, пораженный моим гневом, позволил увести себя без сопротивления.

Как ни ужасна была истина, я чувствовал себя более спокойным, когда тайна разъяснилась. Но что касается нетронутых макушек деревьев, признаюсь, я здесь ничего не понимал. Вдруг меня осенила мысль.

— Скажите, Гамбертен, это животное очень большое для своего вида?

— Нет. Судя по его следам, оно не больше скелета в оранжерее.

— Итак, — вывел я, — наш сосед… молод…

— Действительно… Черт возьми!

— Это объяснило бы оставленные лучки листьев на вершине деревьев. Оно было мало и не доставало до верху, а потом выросло.

— Это — решение, но оно противоречит гипотезе, которая возникла в моем уме.

— Какой? — спросил я.

— Я думал о жабах, которых, по рассказам, нашли полными жизни в середине булыжника. Ящерицы — братья бесхвостых гадов; эти пресмыкающиеся удивительно долговечны, и я заключил отсюда, что наш игуанодон находился запертым в скале, разбитой недавним землетрясением. Но он должен был выйти оттуда взрослым, значит громадным; разве только малые размеры его тюрьмы могли помешать его росту, или же недостаток пищи и слишком разреженный воздух остановили его совсем…

— Подождите минутку, — воскликнул я. — Мне кажется, что я нашел что-то.

И я вылетел из библиотеки, как ураган, а через минуту вернулся с номером «Куроводства» в руках.

— Прочтите, — сказал я, указывая на статью «Египетский инкубатор».

Гамбертен внимательно прочел ее.

— Э-э, — ответил он, дочитав до конца, — я, действительно, начинаю видеть свет. Давайте рассудим спокойно. Основываясь, с одной стороны, на истории египетских хлебных зерен, которые произросли, как говорит заметка в этом журнале, после долгого инертного состояния, с другой стороны, на отдаленном сходстве растительного зерна и животного яйца, какой-то гражданин изобрел аппарат, устроенный таким образом, что куриные яйца в нем могут сохраняться в течение трех месяцев, не подвергаясь никаким изменениям. Посмотрим, как. Хлебные зерна, найденные в пирамиде, лежали там четыре тысячи лет или около этого:

1) без света,

2) в постоянном контакте с большой массой воздуха,

3) при постоянной температуре, более низкой, чем наружная,

4) в сухом месте, предохраненном толстыми стенами от сырости, причиняемой разливами Нила.

Аппарат должен лишь следовать примеру пирамид.

И, действительно:

1) он почти абсолютно темен,

2) в нем можно освежать воздух (яйцо, которое не дышит в течение более пятнадцати часов, умирает),

3) он имеет грелки и термометры, и в нем всегда можно поддерживать температуру +30˚, т. е. ниже температуры, необходимой для высиживания; более низкая температура могла бы убить зародыш, более высокая могла бы заставить его развиваться,

4) он снабжен сосудами с едким кали, который поглощает сырость из атмосферы.

Итак, зерно в пирамиде и наше яйцо в аппарате в состоянии просуществовать некоторое время, не изменяясь, глухой, сонной жизнью, бездеятельной, но зато не требовательной. Что же нужно, чтобы обусловить пробуждение, дать толчок к настоящей жизни, к рождению? Свет? Он не обязателен. Наоборот, зерно в земле и яйцо под курицей в нем не нуждаются. Воздух? Не больше того, что они уже имеют. Надо побольше тепла, — яйцо требует даже своей определенной температуры. Что же касается влажности, то, бесполезная при нормальном высиживании яйца, она требуется в большом количестве в случае высиживания запоздавшего, так как тогда зародыш высушен. Зерно же при всяких условиях требует влаги для прорастания.

— Теперь нам остается, — заключил Гамбертен, — только применить к нашему случаю эту остроумную и, признаюсь, совсем новую для меня теорию. Допустим, что жизнь хлебного стебля, выросшего из зерна, длится около года и что нам удалось задержать эту жизнь на четыре тысячи лет — установленный возраст пирамиды, — мы, следовательно, задержали его существование на срок, в четыре тысячи раз превышающий его продолжительность. Для куриного яйца, по причине их несходства, цифры значительно падают, — на пять лет нормального существования три месяца задержки. Но в данном случае мы имеем игуанодона, т. е. яйцеродное животное, по организации своей еще в некотором роде близкое к растениям и существовавшее в равном по времени расстоянии и от нашей эпохи и от эпохи первобытной протоплазмы. Из этого следует, что он наполовину более близок к растениям, чем животные наших дней.

Итак, устанавливая это различие по степени удаленности от общего предка, мы допускаем, что яйцо игуанодона может проспать промежуток времени не в четыре тысячи раз, а лишь в две тысячи раз превышающий нормальное существование животного. Сколько же лет жили ящеры? Эти животные, втрое более крупные, нежели слон, вероятно, и жили втрое дольше. Есть толстокожие, век которых достигал двухсот лет. С другой стороны, ящеры принадлежат к классу пресмыкающихся, долговечность которых, как я вам говорил, парадоксальна. Я думаю, что не ошибусь, утверждая, что ящеры могли бы жить лет 500 — три века слонов, — но, будучи пресмыкающимися, они могли жить и дольше, скажем, 700 лет. Исходя из этого, мы можем задержать пробуждение к жизни их яйца на срок, в 2.000 раз превышающий их век, т. е. на 1. 400. 000 лет.

— Достаточно ли этого? — сказал я, пораженной цифрой.

— Это даже слишком. Вторичная эпоха отстоит от нашей всего лишь на 1. 360. 000 лет13. Яйцо нашего игуанодона попало в такие условия, что не погибло. Яйцо спаслось чудом, потому что оно ведь было без скорлупы. В глубине галерей, благодаря соседству потоков лавы, поддерживалась постоянная температура и сухость. Там было темно, воздух освежался, благодаря многочисленным проходам. Совершеннейший инкубатор.

— Ну, а как оно вылупилось?

— Очень просто. Расплавленная лава несколько недель тому назад произвела небольшое извержение. Вы помните, как тогда в пещере стало сыро и температура поднялась и стала более высокой, чем снаружи, а затем она осталась постоянной, около 50°. Яйцо сначала подверглось действию увеличившегося тепла, а затем эта постоянная температура с помощью испарений ручья пробудила к жизни это животное зерно или, если хотите, растительное яйцо.

Гамбертен продолжал свои рассуждения:

— Игуанодон проживет до первых холодов, лето вышло для него удачное, но он любит болота, засуха повредила бы ему, если бы затянулась. Ему нужно много воды, но он найдет ее в подземном ручье. Теперь я понимаю, куда девалась вода из нашей цистерны и почему Сорьен был каждое утро в поту, — он видел чудовище и боялся его. Оно показывается только по ночам, потому что глаза его не выносят яркого солнечного света.

— Но почему же игуанодон не остался вблизи пещеры?

— Он искал листьев понежнее для своего молодого клюва.

— Гамбертен, — сказал я нерешительно, — а что, если их несколько?

— Он один, — спокойно и уверенно произнес Гамбертен. — Слушайте внимательно. Если бы та же самая участь постигла не одно, а несколько яиц, то все игуанодоны, руководимые одинаковыми инстинктами, пришли бы сюда.

Я охотно поверил в доводы Гамбертена, — мне самому очень хотелось, наконец, успокоиться.

К тому же, неугомонный Гамбертен уже развивал дальнейшие планы действий. Надо было заманить игуанодона в пустую ригу и взять его живьем. Каждые десять минут он придумывал что-нибудь новое, чтобы затем сейчас же его отвергнуть.

20-го июля, около полуночи, стоя у окна, в коридоре второго этажа, мы увидали игуанодона. Животное переходило поляну, направляясь, вероятно, к цистерне.

Он шел медленно и тяжело, торжественной смешной поступью, волоча за собой хвост. Его ноги двигались совсем, как наши, и казались слишком короткими для такого огромного туловища, руки как-то глупо висели, точно у чучела. Он был огромный, глупый и смешной.

И вдруг Гамбертен ни с того, ни с сего начал дурачиться.

— Ксс, ксс, — позвал он, точно манил кошку.

Я зажал ему рот рукой. Чудовище остановилось, глядя на нас и выставив вперед свои длинные когти. Затем, круто повернувшись, оно убежало, переваливаясь с ноги на ногу, как пингвин, размахивая руками, как птица машет крыльями, если они даже обрублены.

— Смотрите, смотрите, — воскликнул Гамбертен. — Это желание лететь. Это желание вытянет его пальцы, а его сыновья будут парить.

— Гамбертен, зачем вы это сделали?

— Я хотел пошутить. Стоит ли бояться травоядного?

— А его когти?

— Он не достал бы до меня.

Послышался пронзительный крик, неслыханной силы и ярости. Это было то самое скрипение колес о рельсы, которое однажды так взволновало меня.

Мы ждали, что крик повторится, но все было тихо.

— Никак не ожидал, что горло игуанодона способно на такие фокусы, — сказал Гамбертен. — И ведь ясно было, что он гневается. Но я, право, хотел только пошутить. Надо быть осторожнее.

Наши нервы были так натянуты, что шум открывшейся двери заставил нас вздрогнуть. Фома и его жена вбежали в коридор в одних рубашках.

Я, как умел, успокоил их, убедив, что кричали сбежавшие свиньи и что не следует ходить в лес, так как они, вероятно, бешеные.

Фома и его жена ушли, наконец. Но с Гамбертеном происходило что-то неладное. Когда я пытался увести его спать, он вдруг ударил меня в ногу концом своего сапога и стал осыпать оскорблениями за то, что я не умел придумать ловушки для игуанодона.

Я успокаивал его, уверяя, что план ловушки у меня уже есть и что я завтра объясню ему все, лишь бы идти сейчас спать. Он, наконец, успокоился.

VI. Трагедия в Вязах.

На другой день я не отходил от Гамбертена и старался удерживать его дома, опасаясь действия солнечных лучей. Мы все время говорили об игуанодоне, но спокойно, и я начал постепенно убеждаться, что вспышка безумия у моего друга была случайной и бесследно прошла.

Прошло несколько дней. Игуанодон не то исчез, не то умер. Мне было жаль, что мы не воспользовались случаем рассмотреть поближе это чудовище, и я предложил Гамбертену отправиться на разведки в окрестности пещеры чудовищ. Но Гамбертен отговорил меня, и это убедило меня еще больше в том, что он совсем здоров.

— Подождите до осени, — говорил он. — Как только настанут холода, игуанодон умрет, и мы с вами примемся за дело.

В конце августа, когда мы, успокоенные и отдохнувшие, были уже вполне уверены в смерти животного, Гамбертен надумал пригласить к обеду сельского учителя.

— Теперь уже, наверное, нет никакой опасности проходить мимо леса, — сказал он. — Пойдем и пригласим его к обеду.

Обед прошел весело и оживленно. В одиннадцать часов вечера, когда мы провожали своего гостя, я вдруг заметил, что Гамбертен сразу переменился в лице.

Он открыл гостю дверь, и я заметил, что ночь была совсем черная. Собиралась гроза. Гамбертен уговаривал Риделя остаться, но тот не соглашался. Тогда Гамбертен вдруг разгорячился.

— Вы не уйдете, — заявил он решительно. — Я вас не отпущу. Вы переночуете в комнате для гостей, а завтра утром вернетесь к себе.

Учитель больше не отказывался, так как дождь хлынул, как из ведра, в то время, когда мы стояли около двери.

Гроза разразилась с ужасной силой. Никто из нас не мог спать. Каждую минуту молния освещала небо, дождь бешено хлестал в стекла. Когда весь этот грозный шум, наконец, утих, я вдруг услышал в тишине звук, заставивший меня содрогнуться.

— Ксс… Ксс…

Звук шел с лужайки. Я бросился к окну. На дворе было еще совсем темно, но при свете отдаленной молнии я увидал на лужайке игуанодона, ставшего теперь ростом с наш дом и пристально смотревшего в нашу сторону.

— Ксс… ксс…

Я открыл свое окно, стараясь шуметь как можно меньше, и шепотом стал уговаривать Гамбертена бросить шутки. Он высовывался из окна внизу.

— Чего вы боитесь? — ответил он. — Ведь эта тварь вроде коровы, жвачное, травоядное. Я много их видел в джунглях. К тому же я не могу… Эй, ты! Ксс… ксс…

В ту же минуту продолжительная молния осветила гиганта, и то, что я увидел, заставило меня застыть от ужаса. Руки чудовища не были руками игуанодона, на них не было когтей-кинжалов. Целый вихрь ужасных мыслей завертелся у меня в голове… пропавшие свиньи, неубедительные доводы Гамбертена о том, что чудовище могло быть только одно, самое отсутствие игуанодона, этого Авеля, ставшего, вероятно, жертвой Каина — мегалозавра…

— Берегитесь, Гамбертен. Это мегалозавр!

Я оторвался от окна и бросился на помощь к своему другу. Когда я выбегал из комнаты, я услышал снаружи какой-то короткий шум, точно ставень ударился об стену.

— Гамбертен, Гамбертен! — звал я его, стоя на пороге комнаты.

Но Гамбертен по-прежнему свешивался из окна и не желал слушать ни моих приказаний, ни просьб. — Не наклоняйтесь так, Гамбертен, — умолял я. Но Гамбертен не двигался.

Вдруг я попятился от раскрытой двери к другой стене коридора. Гигантская голова мегалозавра ощупывала несчастного, а он продолжал лежать неподвижно. Ударом своей зеленоватой морды чудовище опрокинуло Гамбертена на пол. Тогда я понял значение сухого треска — чудовище обезглавило его.

Голова мегалозавра, тупая голова громадной черепахи, заполняла окно и вдруг просунулась в комнату вся целиком. Опрокидывая мебель, чудовище катало труп во все стороны, пока ему не удалось ухватить полу куртки. Его роговые, негибкие губы с трудом справлялись с своей задачей, но когда они захватили одежду, чудовище быстрым движением поглотило бедное тело моего друга. Раздался слабый, но ужасный хруст переламываемых костей, звук страшного глотания… и комок опустился в дряблый зоб чудовища.

Тогда оно заметило меня.

Я стоял, прикованный к месту любопытством и страхом. Но когда мегалозавр устремил на меня свои отвратительные фосфорические глаза, я не мог сдвинуться с места уже потому, что его взгляд пригвождал меня к месту, как змея привораживает птичку.

Голова приближалась… И вдруг дикая радость охватила все мое существо. Дверь оказалась мала. Животное пыталось просунуть голову боком, — напрасно. Но оно не оставляло своего намерения, и мы находились друг против друга: я, прижатый к стене, в полутора метрах от его пасти, упиравшейся справа и слева в наличник двери, и животное, старавшееся добраться до меня. Зверь начал пыхтеть, как будто задыхаясь от усилий, и дверь глухо затрещала… Я чувствовал, как вся кровь бросилась мне в голову.

К счастью, животное скоро отказалось от своего намерения, считая, вероятно, стену слишком прочной. Ужасное положение. Самый пустяк, небольшой шаг в сторону спас бы меня, а я стоял, безвольный, холодный, неподвижный и не мог оторвать взгляда от глаз чудовища. Я чувствовал, что еще немного, и повелительный взгляд моего врага заставит меня самого пойти навстречу смерти.

Вдруг я почувствовал, что к моему телу прикоснулось что-то липкое и шероховатое, — мегалозавр пытался притянуть меня к себе языком. Добравшись до моей шеи, язык просунулся между нею и стеной и нагнул мою голову. Этого было достаточно, чтобы вывести меня из оцепенения. Я отскочил в сторону и забился в темный угол коридора, а обманутый в своих надеждах мегалозавр испустил резкий ужасный крик, от которого вдребезги разлетелись все стекла в доме.

Я не был в обмороке, но то чувство крайней усталости, которое охватило меня, было не многим лучше. Я чувствовал, как учитель отнес меня на постель, как в комнату вбежали совершенно ошеломленные Фома с женой.

— Он ушел? — спросил я.

— Кто?

— Me… животное?

— Да, да. Успокойтесь.

— Гамбертен тоже ушел, — сказал я.

И я разразился рыданиями, которые облегчили меня.

Мой мозг начал работать, и я спрашивал себя, каким образом мы с Гамбертеном могли так ошибиться. Почему мы, понимая, каким образом могло сохраниться одно яйцо, не допускали, что их могло сохраниться несколько. Для этого совсем не нужно было никакого чуда. Надо было только, чтобы в том месте, а, следовательно, и в тех же условиях, оказалось не одно яйцо, а несколько. Это было даже гораздо вероятнее. Затем, факт исчезновения свиней должен был навести нас на мысль о существовании хищника. Наконец, исчезновение самого игуанодона было третьим основанием.

Когда я совсем оправился, учитель заявил, что нам необходимо поговорить серьезно о деле. Я уверил его, что в состоянии рассуждать, как вполне разумный и здоровый человек.

— В таком случае, — сказал он, — знайте, что я считаю первым и главным нашим долгом уничтожение чудовищ.

— О, — воскликнул я, — игуанодона уже не существует. Чудовище одно.

— А это мы увидим, — ответил учитель. — Во всяком случае, мегалозавр знает теперь вкус человеческого мяса. Что, если он каждую ночь будет приходить, чтобы… Это не может быть терпимо, в особенности, в виду суеверия крестьян. Его надо уничтожить сегодня же. Но каким образом?

— Устроить облаву, — сказал я, — созвать народ….

— Ни в коем случае. Если народ узнает о том, что случилось, страна опустеет в один день.

И учитель взял с Фомы и его жены обещание пока молчать обо всем случившемся.

— Как же быть, — сказал Фома, бледнея, — нас только трое…

— Ну, хорошо, пусть будет только двое, ты не пойдешь с нами.

— Ридель, — сказал я, обращаясь к учителю, — мне кажется, что я придумал план, надежный и безопасный. Я полагаю, что чудовище с наступлением рассвета вернулось в свою пещеру. Нам надо подстеречь сегодня ночью, когда оно будет выходить оттуда. Мы поместимся с вами на утесе, над самым входом в пещеру… Фома, у мосье Гамбертена были ружья?

— Сколько угодно, — ответил Фома.

Мой план был одобрен и принят. Ружья из коллекции покойного Гамбертена были хороши: одно из них было американское, для охоты на крупных хищников, другое — винчестер.

Около половины шестого, сделав большой обход, необходимый, чтобы скрыть свое предприятие от глаз случайных наблюдателей, мы шли, вооруженные ружьями и ножами, по сухому склону горы, вдоль ее гребня, т. е. по краю пропасти.

Вскоре я узнал по неясному следу тропинки, что мы достигли высоты пещеры. Мегалозавр был тут, под нашими ногами. Свернув с тропинки, мы пошли к краю обрыва. Ридель лег на землю и пополз, я последовал за ним.

— Стой! — сказал я. — Вот он.

Наш враг — мегалозавр — лежал неподвижной горой на траве, у входа в пещеру.

— Он спит? — прошептал Ридель.

— Он издох, — сказал я, увидя, что его зеленоватый глаз был открыт. — Но все-таки выпустим в него по две пули, это будет безопаснее.

Раздались выстрелы, но исполинская дичь осталась неподвижной. Мегалозавр несомненно был мертв.

Возле его трупа, среди свиных костей, лежал обглоданный остов игуанодона.

Итак, опасности больше не было. Мы отползли от края, стали на ноги и медленно направились к лужайке.

— Я оказался прав, — сказал я, испытывая странную радость, — игуанодон был убит своим коллегой. Гневное рычание, которое я тогда слышал, означало их поединок.

Но почему околел мегалозавр?! — вот что занимало нас с Риделем.

Когда мы подошли к чудовищу, Ридель быстро принялся за дело. Он вынул свой охотничий нож и разрезал зоб мегалозавра.

— Это неподходящая гробница для ученого, — сказал он. — Помогите мне. Какие странные волокнистые ткани у этого животного.

Мы извлекли из внутренностей чудовища тело Гамбертена в изуродованном виде.

Покончив с этим, Ридель предался с восторгом научному исследованию трупа мегалозавра.

— Где же желудок? — удивлялся он. — Странно… Слизистая оболочка так мало эластична. Но где же все-таки желудок? Я нахожу только какой-то изъеденный комок выхода желудка в кишечнике.

— Гамбертен говорил мне, что им нужно много воды. Этому ее здесь не хватало, это несомненно. Он слишком вырос и не мог пролезать в боковые галереи к источникам.

— Это очень важно, — сказал Ридель, — но что они ели в свое время?

— Кажется, главным образом, рыбу.

— Отлично. Хрупкая полурастительная ткань, ослабленная неподходящей средой и неподходящим питанием… недостаток воды, сухость… отсутствие рыбы, недостаток фосфора. Пищеварительный аппарат пострадал более всего. Он не мог сразу приспособиться… Но почему этот разрушенный желудок и кишечник в язвах? Что он ел? Ага, свиней. Теперь я все понимаю.

— Что же именно?

— Вот что. Мегалозавр ел свиней, ел целиком, съедал и желудки. Вы знаете, надеюсь, что желудочный сок свиней особенно богат пепсином, принадлежащим, кроме того, к числу наиболее активных. Это сильно действующее вещество чрезмерно усилило вялый желудочный сок мегалозавра и придало ему такую интенсивность, что ткани, по природе непрочные и истощенные в силу ненормальных условий, не выдержали его химического воздействия. Животное погибло от небывалого случая расстройства пищеварения, оно само себя переварило…

Два дня спустя мы проводили тело Гамбертена на кладбище.

Я взял очки Гамбертена себе на память. Стекла их стали тусклые, но я никому не рассказываю, что за кислота произвела на них это действие. Я боюсь, что мне не поверят.

Василий Афанасьев. Страна великанов.

Палеонтологическая фантастика.

Иллюстрации В. Силкина.

От редакции.

Среди населяющих Патагонию племен кочевников-тагуэльчей, равно как и у живущих ближе к Андам потомков чилийских арауканцев-монсанеросов существует предание о народе великанов. Первые сведения о мифических патагонских великанах мы находим у самых ранних путешественников, посетивших Южную Америку, как, например, Педро де-Сиеца (1541 г.), а в особенности — в мемуарах и донесениях миссионеров-иезуитов Стробля и Кордиеля, живших в Южной Америке (и, в частности, в Патагонии) в 1746 г. Местом пребывания народа великанов предания называли страну к югу от реки Рио-Санта-Крус до Пунта-Аренас; однако ученые исследователи Патагонии, интересовавшиеся «народом великанов» — в том числе Чарльз Дарвин — не обнаружили никакого племени гигантов. Надо заметить здесь же, что среди патагонских кочевников нередко встречаются индивидуумы, имеющие рост до 1,8 метра (по Ратцелю), а это обстоятельство, при свойственной патагонскому населению низкорослости (патагонец — от испанского слова «patagos» — коротконогий), быть может, немало способствовало возникновению легенды о великанах…

В своем дневнике («Путешествие на "Бигле"») Дарвин сообщает, что ему удалось обнаружить на берегу реки Рио-Тересро (в Аргентине) череп гигантского mylodoria, причем кости были так свежи, что, по анализу Рикса, содержали 7 % жировых веществ, и потому весьма вероятно отнести смерть животного к самому недавнему времени (Дарвин посетил Патагонию в 1832 году).

Несколько лет назад в одной из патагонских пещер на побережье Великого океана было найдено до двадцати скелетов mylodoria вперемежку с человеческими. Вообще же эта своеобразная пещера, очевидно, служила жильем для людей, у которых гигантские милодонты жили на положении домашних животных, о чем свидетельствуют, хотя бы, остатки сена, подстилки, перемешанной с хорошо сохранившимся пометом милодонтов, расколотые кости этого животного, по-видимому, вываренные при изготовлении пищи. В пещере, кроме домашней утвари и других предметов обихода ее бывших обитателей, под тонким слоем песка обнаружено также много кусков кожи милодонта, покрытой буро-зеленым мехом, а с мездряной стороны — имеющей костяные бляшки особой формы. Кожа была сухая; но, намоченная в воде, она издавала запах разлагающегося вещества. Между прочим, проф. А. А. Борисяк (в своем переводе книги Э. Рей Ланкастера «Вымершие животные», где приводится вышеуказанное открытие) пишет: «…Возможно, хотя это и кажется невероятным, что милодонт еще и до сих пор существует в таких пещерах этой местности, куда не попадали культурные люди..». (проф. А. А. Борисяк: Э. Рей Ланкастер, «Вымершие животные». ГИЗ, Ленинград, 1925 г., стр. 118–121).

На основании этих данных автор рисует фантастическую картину сохранившегося в кратере потухшего вулкана первобытного оазиса — и приключения в этом замкнутом мирке героя рассказа, украинца Лавро Бригиды…

I. Фонда Дель-Варто14.

Фонда синьоры Амелии Дель-Варто — излюбленное пристанище матросов, грузчиков, рабочих-эмигрантов, кутящих гаучо (скотоводов), разных личностей без определенных занятий, даже просто портовых воров, — вообще того пестрого разноязычного сброда, который в поисках работы, либо сомнительных афер и легкой наживы наводняет зловонные переулки прибрежной части шумного Буэнос-Айреса — столицы богатой земледельческой Аргентины.

Посетители фонды, промелькнув через прокуренные, грязные «залы» гостеприимного заведения, тают в бездонной тьме южно-американской ночи. Их заменяют новые посетители, галдящие на всех мировых языках.

Пожилая жирная креолка, донна Амелия, как изваяние богини Кали в индийской пагоде, неподвижно восседает за высоким прилавком буфета, и лишь ее черные мышиные глазки профессиональной кабатчицы с неподражаемой быстротой шныряют по всем углам и закоулкам фонды, вовремя подмечая: то подозрительные симптомы в поведении двух гринго15, очевидно, намеревающихся удрать, не заплатив по счету, то закипающую ссору за столиком крепко подвыпивших ранчеро16, то появление нового, оглушенного гамом, посетителя, робко разыскивающего в тумане сигарного дыма и адского кухонного чада свободное местечко…

Соответствующий приказ глазами или легкий кивок в нужном направлении — и налаженные рычаги кабацкого механизма, в лице трех-четырех поблекших, ярко раскрашенных кельнерш и такого же количества неряшливых официантов с пробритыми проборами на лоснящихся от жирной помады черных головах, — уже юрко пробираются в соответствующем направлении, как ловкие щупальца гигантского осьминога. Изредка, при невозможности мирно уладить возникший конфликт, или угомонить расходившегося буяна, опять-таки по безмолвному знаку «богини», на сцену появляется внушительная фигура «ливрейного» швейцара Чарли, одноглазого негра, кулачная слава которого известна далеко за пределами заведения Дель-Варто и прилегающих переулков…

Сегодня к группе кутящих гаучо17 присоединились два «гостя»: портовый вор дон Коранчо, жилистый проворный человечек, чрезвычайно вычурно и крикливо, по последней моде, одетый, и еще какой-то новый в кабачке субъект, по внешности и платью не то арриеро18, не то конный пастух-вакерос, а быть может, степной охотник.

Компания лениво выковыривает из блюда полуостывший жирный фидео19 и усердно тянет анизет, — так в заведении торжественно именуется обыкновенная аргентинская водка-кана, сильно сдобренная анисом и сахаром.

Хмель и духота сковывают языки подвыпивших степняков, и только неугомонный дон Коранчо, умышленно длинно, поминутно гадко хихикая, рассказывает скабрезные истории, рассчитывая завлечь компанию в какой-нибудь портовый вертеп и там обобрать…

Странный контраст с костюмом аргентинского ковбоя, с коричневым тропическим загаром представляют голубые глаза, коротко стриженые белокурые волосы и длинные, опущенные вниз, усы другого «гостя» веселящейся компании. Кажется, перенеси это характерное лицо за тысячи километров в захолустье колоритной украинской деревеньки, с ее белыми хатами и черешневыми садами, — и вместо прожженного южно-американского атторонте20 перед зрителем явился бы какой-либо мирный, флегматичный Остап или Ничипор. Впрочем, имя этого человека Лаврентий или Лавро Бригида. Он — подольский крестьянин, когда-то, много лет назад эмигрировавший в Аргентину, застрявший здесь, а теперь представляющий ту подозрительную, даже опасную с точки зрения аргентинского виджилянте21 личность, которую во славу порядка и законности надо ловить и водворять либо в свинцовые рудники, либо на осушку болот океанского побережья. Вообще — «изолировать»…

Неожиданное происшествие надолго прекратило разглагольствования дона Коранчо: сосед Бригиды, наклонившись за оброненной трубкой, вдруг уставился на широкий кожаный пояс украинца и заорал:

— Вот так штука! Из какого, черт побери, барана ты сшил свой тирадоре?

Бригида, самодовольно посмеиваясь в усы, неторопливо расстегнул пряжки и небрежно бросил пояс на стол.

— Держу сто пезо22 против одного, — сказал он позевывая, — что ты не видел и никогда не увидишь такого «барана».

Пояс переходил из рук в руки. Он был сшит из одного куска толстой шкуры, на внутренней стороне которой вросли костяные шишки оригинальной формы, а на лицевой кое-где сохранился густой, зеленый с проседью мех.

— Что же это за зверь? Тапир? Бизон?.. Да говори же, черт!

Бригида махнул рукой и упрямо отвернулся: не стоит, мол, рассказывать…

Однако, компания с пьяным упорством накинулась на украинца, и после долгих пререканий он согласился рассказать историю диковинного пояса, заявив тут же, что вряд ли ему кто-нибудь поверит.

Потребовали еще «анизет» — и Бригида начал повествование.

II. Рассказ охотника.

Лавро говорил довольно хорошо на испорченном испанском языке аргентинских креолов, говорил сначала как-то нехотя, но постепенно вспышки воодушевления стали все чаще оживлять его лицо, а когда в воспоминаниях возникали особенно ярко картины пережитых приключений, в сухую трескотню галльских словосочетаний проскальзывали тягучие переливы украинских слов, иногда целые фразы, которые он не трудился переводить, ибо слушатели, увлекаясь рассказом не менее Бригиды, угадывали смысл сказанного… Даже дон Коранчо, этот трусливый мелкий плут, дитя грязной помойки огромного международного порта, и тот минутами терял мину презрительной недоверчивости и с живым вниманием следил за похождениями странного атторонте.

Чувствовалось, что этот светлый, твердый взгляд не раз в дебрях девственной пампы23 — скрещивался с взглядом притаившейся золотисто-пепельной пумы, что эта сухая мускулистая рука бронзовой статуи не могла дрогнуть в смертельной борьбе за жизнь, а шрамы и рубцы на теле получены именно при тех жутких обстоятельствах, о которых так просто повествовал рассказчик.

Восемнадцатилетним робким увальнем, не видевшим ничего, кроме родной Кушпыровки да соседнего торгового местечка в глухом захолустье Подольской губернии, Бригида попал в Аргентину, соблазненный рассказами родственника-односельчанина, неоднократно ездившего на заработки в Южную Америку.

Как во сне, перед очарованным взором простодушного юноши замелькали невиданные картины: шумная, нарядная Одесса, огромный океанский пароход «Отавия», сказочные бело-кружевные дворцы Босфора, цветущие острова Архипелага, изменчивая бирюза Средиземного моря, и вдруг — мрачная, жуткая громада Атлантического океана обступила со всех сторон пароход, надолго закрыв сушу от испуганных взоров тоскующего парня. Животный ужас сковывал его члены, когда, уцепившись за толстые медные перила бортовой решетки, с замирающим сердцем, жмурясь и вздрагивая, он отдался могучим вздохам, плавно колебавшим необъятно широкую грудь водяного гиганта. Много дней и ночей длилось это путешествие Бригиды, который невольно чувствовал себя жалкой сухопутной букашкой, уносимой потоком на обломке ветки.

Ступив, наконец, на твердую почву, хотя и чужого и страшного города, он даже смеялся, радостно чувствуя, что пол под ним не рушится в бездну, что зеленый глаз иллюминатора не подмигивает злорадно, зарываясь в волну, и кругом все стоит прочно на месте, не пошатываясь и не поскрипывая от ужаса.

С первых же дней парню не повезло на чужбине: его покровитель, родственник-односельчанин, как раз накануне отъезда артели на работу был на смерть задавлен трамваем, и осиротевший Лавро вместе с артелью, оставшейся без руководителя и «старосты», отправился в далекое западное имение. Впрочем, с этим первым местом службы соединялись хорошие воспоминания: привычная работа в поле, здоровые условия жизни. Минутами можно было даже чувствовать себя как бы дома, на Кушпыровской ниве: кругом слышалась родная речь, мелькали знакомые лица, на черноземах привычно колосилась пшеница, но… стоило взглянуть на буланых рослых быков с черной полосой вдоль спины, запряженных «не по-нашему» — восьмериками в многолемешные плуги, на широкополую шляпу и пестро-расшитую куртку карреро24, подъезжавшего в полдень к рабочим на высокой скрипучей повозке с бочками воды, либо взглянуть влево, где, закрывая горизонт, лиловели в тумане, блестя белыми шапками, неприступные Анды, — и снова остро колола тоска, хотелось «до дому»…

Не выдержав этой тоски, Бригида через год оставил место и отправился на родину. В поезде его дочиста обокрали — и с этого момента начались его многолетние скитания по Южной Америке.

Вот они — эти невеселые страницы жизни: тяжелый труд сезонного рабочего на молотилках, на прокладке железнодорожных линий, на дренажных каналах, в промежутках — скитания по дорогам, в вечном страхе перед недремлющим оком степных жандармов, устраивавших охоты за бродячим людом… Потом — знакомство с бандитами — суровая школа той среды людей-хищников, где ножевая расправа применяется по всякому поводу, где надо спать и есть в «запас», вообще — приспособить свой организм и образ жизни к привычкам шакала… Потом несколько месяцев кошмара аргентинской каторги… Свинцовые рудники, где голод, надрывная работа, «отдых» в зараженных казармах и ежечасные жестокие побои в полгода превращают здорового, смелого парня в трусливую, жалкую собаку, дрожащую от окрика стражника. Бригида и другой каторжник, голландец Питер Ван-Флит, убили стражника и, забрав его оружие, бежали в Чилийские Анды, некоторое время бродили в горах, а когда миновала опасность погони, спустились на равнину…

Был август — начало лета в тех местах. Пампа роскошно цвела, вытягивая из жирной, шоколадной, вязкой земли огромные, в рост всадника, стебли сочных трав, исступленно сплетшихся в борьбе за солнце для своих сочных листьев и до головокружения пахучих цветов… Приходилось прорубаться ножами в этом растительном хаосе или пользоваться попутными звериными тропами, все время напрягая внимание, чтобы не быть застигнутым врасплох нападением пумы или змеи.

Питались яйцами, даже птенцами особенно многочисленных диких уток «намо», гнезда которых усеивали побережья ручьев и болот. Стрелять без крайней необходимости было опасно, — напуганные беглецы, даже в дебрях этого «кампо вирген»25, считали себя досягаемыми для пронырливых жандармов.

Наконец, замученные полчищами москитов и свирепых древесных клещей, стосковавшиеся по костру, жареной дичи и, главное, по крепкому, спокойному сну, бродяги решились оставить заросли пампы и вступили в лесистые предгорья Андов. Здесь Лавро лишился спутника: голландец, мучимый припадком малярии, был оставлен Бригидой у костра, а когда, через несколько часов, нагруженный свежей дичью Лавро вернулся к лагерю, он нашел лишь груду окровавленного тряпья и обглоданные, растасканные кости товарища. Наскоро отыскав среди этих жутких остатков кровавого пира пумы револьвер, которым несчастному Ван-Флиту, очевидно, не удалось воспользоваться, Лавро поспешил покинуть опасное место и продолжал один трудный путь к югу.

III. Зеленый гигант.

Ранним утром с неразлучной винтовкой за плечом Бри-гида брел по глубокому ущелью, прорытому в скалах небольшой, быстрой патагонской речкой. Вчера он выследил стадо гуанако, но животные чуяли его по ветру и все время уходили к югу. Лавро спустился в ущелье, думая опередить стадо и подкрасться к нему против ветра.

Бригида, из рассказов опытных, бывалых охотников знал, что гуанако — так называемый «верблюд нового света» — является диким представителем давно прирученных человеком остальных представителей того же семейства: ламы, пако (или алпака) и викуньи. На всем протяжении Анд — от Перу до Огненной Земли — и, главным образом, в Южной Патагонии, охотники встречают это своеобразное, красивое животное, покрытое на спине, груди и боках густым руном, переходящим на голове и остальной части туловища в более короткую шерсть, черную на хребте, буро-коричневую на боках и светло-песочную, даже белую на животе, груди и внутренней стороне ног.

Охотники рассказывали Лавро, что патагонцы охотятся на гуанако обычно верхом, так как на ровном месте лошадь без труда настигает бегущее стадо. Выследив стадо, патагонцы оцепляют определенный район веревкой, перевитой яркими лоскутьями и укрепленной на вбитых в землю кольях. Затем, вооружившись «болла»— тяжелыми чугунными ядрами на длинных ремнях, — всадники атакуют стадо, стараясь загнать его в оцепленный район. Окруженные конными охотниками и пестреющим всеми цветами радуги веревочным барьером, внушающим стаду ужас, гуанако собираются в одном месте, при чем вожак и другие самцы стада пытаются защищаться, брыкаясь задними и передними ногами, или плюются, подобно верблюдам старого света. И тут начинается кровавая бойня. Охотники методически, не торопясь убивают все стадо, разбивая «болла» головы животных, а затем прирезывая их ножами.

Этот зверский способ охоты возбуждал в Бригиде отвращение и негодование. Как истый охотник, он любил состязаться с дичью, перехитрить ее и вообще смотрел на охоту, как на искусство, сравнительно мало ценя предоставляемые ею материальные выгоды.

Предстоящая охота волновала и увлекала его. Лавро знал, что пешему охотнику-одиночке очень трудно подойти к стаду, потому что животные необыкновенно осторожны и пугливы, и подбираться к ним приходится поэтому с величайшими предосторожностями. Он охотился на гуанако не первый раз и знал применяемые туземцами-патагонцами уловки. Подойдя достаточно близко, охотник ложится на землю и начинает поднимать вверх то ногу, то руку, то винтовку — вообще, производит какие-нибудь странные телодвижения. Гуанако чрезвычайно любопытны: заметив на своем пути странно двигающийся предмет, все стадо, вслед за вожаком, вытянув вперед головы, с бессмысленно выпученными глазами, напряженно поматывая поднятыми хвостами, крадется к интересному явлению, совершенно забывая про опасность.

Лавро был убежден, что, придерживаясь такой тактики, он не только может выбрать для выстрела любое животное, но и успеет сделать не менее пяти выстрелов, прежде чем гуанако сообразят, что попали в ловушку. Думая об этом, он по временам, выбрав удобное место, взбирался на плоскогорье и, осторожно выглядывая из-за низкорослых, стелющихся по земле кустов, зорко всматривался вдаль. Унылая, типичная для Патагонии местность, пересеченная низкими холмами, покрытая кое-где лишь чахлыми кустами и грубой травой, расстилалась, насколько хватал глаз, а с северо-запада окаймлялась далекими горами. По грязно-голубому небу мчались клочковатые грузные облака, гонимые однообразно-ровным, «ноющим» ветром — тем постоянным ветром Патагонии, который, как говорят, мешает вырастать высоким деревьям и клонит с упорной настойчивостью все растения в одну сторону — к северо-востоку… Бригида, привыкший за многие годы скитаний по степи к одиночеству, все же испытывал неприятное чувство от унылой картины, а главное — от надоедливого, ровного зудения холодного ветра. Внизу, в ущелье было веселее: высокие отвесные стены скал защищали речку от ветра, и она, хлопотливо ворча и булькая среди огромных, сточенных глыб камня, то рассыпалась тысячами сверкающих в луче солнца улыбок, то мрачно хмурилась, когда солнце пряталось в налетевшее облако. Множество мышей с тонкими ушами и нежным мехом, совершенно не пугаясь человека, деловито суетились по обрыву, очень забавно приседая на задние лапки, что-то высматривали и вынюхивали, задрав вверх острые мордочки, охорашивались или дрались, гоняясь друг за другом.

Бригида присел на камень, чтобы отдохнуть и закусить. Большой слепень пулей налетел на охотника и стал выбирать место, куда бы он мог вцепиться своим обжигающим жалом. Зная по опыту неприятные последствия такого укуса, охотник живо вскочил и, сдернув с головы войлочную шляпу, стал обороняться от насекомого. В тот момент, когда, сбитый ударом шляпы, слепень закружился в песке, а торжествующий Бригида раздавил назойливого летуна, странный, похожий на птичий, скрипучий звук поразил слух охотника. Это не было ржание патагонского ибиса или глубокий утробный клекот грифа. Это было не то хрюканье, не то стрекотание. Звуки приближались. Бригида, хорошо знавший немногочисленных патагонских птиц, ни одной из них не признал в этих странных звуках. Схватив ружье, он осторожно побежал к тому месту, где река круто поворачивала на север. Он был уже почти у поворота, как вдруг…

Как вдруг из-за полукруглой вершины большого валуна, закрывавшего песчаную отмель берега, неожиданно вынырнула голова гигантского невиданного зверя. И зверь и человек замерли в недоумении, рассматривая друг друга.

Зверь, выпучив круглые, блестящие как бусы, янтарно-желтые глаза, с шумом втягивал в себя воздух, причем влажный черный кончик его мягкого носа слегка шевелился, подрагивая белыми усами, а темно-зеленая с проседью шерсть медленно вздыбилась на затылке, открыв розовые, просвечивающие края маленьких ушей. В следующий момент Бригида со всех ног мчался вдоль берега от опасного места, не решаясь остановиться и судорожно сжимая обеими руками винтовку. Когда в полукилометре от камня, охотник принудил себя замедлить бег и оглянуться — все было спокойно. Так же гулко ворчала река, так же суетились мышиные полчища по обрыву, а по небу неслись хороводы облаков, сталкиваясь и разрываясь в причудливом танце. Лавро перевел дух… Полно, не померещилось ли ему? Не сон ли он видел?

Но разве мог присниться ему такой зверь? Как ни коротко было мгновение, когда над камнем показалась эта гигантская голова, все же зоркий взгляд охотника с точностью фотографического аппарата запечатлел все ее невиданные детали. Сомневаться было трудно. Но что же это за зверь? Медведь?.. Лев?..

Бригида видел в зверинце Буэнос-Айреса и медведей и львов, а со всеми животными Южной Америки — от тропиков до холодного юга — ему приходилось неоднократно сталкиваться во время многолетних скитаний, но такого огромного зверя он никогда и нигде не видел и ни от кого не слыхал, что такие где-либо водятся. Судя по высоте камня у речной излучины и по величине головы, животное могло иметь около четырех метров высоты. Каковы же должны быть его лапы, его корпус, пасть, зубы, и какое ружье нужно для боя с таким чудовищем?

Лавро с презрением взглянул на свою скорострельную винтовку, вытащил обойму, высыпал на ладонь пули и усмехнулся: даже если влепить все семь пуль в этого гиганта, то вряд ли такие детские игрушки причинят ему вред… Он постепенно успокоился и задумался. Инстинкт охотника толкал его назад, к загадочному камню, но благоразумие человека, видавшего виды, советовало поскорее убраться подальше.

Однако жажда неизведанного приключения превозмогла благоразумие, а мысль, что зверь не бросился на него и даже не пытался преследовать, убедила Лаврентия, что при всей своей силе и громадных размерах, животное или трусливо, или добродушно, а быть может, то и другое вместе. Так или иначе, охотник решил возвратиться. Осторожно подкрался к камню, все время придерживаясь теневой стороны обрыва, и, не доходя до речной излучины, взобрался вверх по крутому склону.

За поворотом река снова извивалась по дну ущелья, уходя вдаль к высоким, окутанным туманом, горным громадам. Нигде, ни внизу, ни на плоскогорье, не видно было загадочного зверя, и не слышалось никакого подозрительного шума, похожего на его скрипучее хрюканье.

IV. По таинственному следу.

Лавро осторожно спустился вниз, по ту сторону огромного валуна, над которым он увидел голову зверя. Нет, ему не приснилось это чудовище. На сыром, гладком песке, кое-где испещренном разноцветными камушками и раковинками, вдавились тяжелые, огромные следы невиданной формы. Очевидно, животное ходило на задних ногах. В каждом следу спереди явственно отпечатались три огромных когтя. В одном месте зверь, по-видимому, присаживался, так как приблизительно в полутора метрах от следа песок сильно вдавился тупым овалом: без сомнения, то был отпечаток короткого твердого хвоста, не прикасавшегося при ходьбе к песку.

Бригида, тщательно исследуя побережье, все более убеждался в том, что гигантское животное, прошедшее здесь каких-нибудь полчаса назад, было не похоже ни на одно из виденных им, что это животное, несмотря на свои размеры и соответствующую им силу, было мирного, даже, пожалуй, трусливого нрава, что встреча с охотником заставила эту неуклюжую тварь обратиться в стремительное бегство, о чем свидетельствовали глубокие рытвины в песке, оставшиеся от мощного бега, при котором трехкоготные лапы не касались пятками почвы. Только на расстоянии километра от камня бегущий след постепенно переходил в отпечатки всей ступни, то есть в более спокойный шаг; тут же, невдалеке, зверь снова присаживался на корточки, однако не рискнул возвратиться и продолжал отступление вверх по течению речки. Украинец, увлеченный желанием во что бы то ни стало поохотиться за неслыханной дичью, последовал в том же направлении, забыв и про стадо гуанако и про давно миновавший час завтрака.

Неутомимо преследуя зеленого гиганта, делая короткие остановки лишь для сна и попутной охоты, чтобы утолить голод, Бригида на пятый день похода почти достиг конца ущелья и тех огромных отвесных скал, с которых, по всей вероятности, брала начало речка, о чем свидетельствовал приближавшийся с каждым шагом рев водопада и усиливавшаяся мощь течения. Рокочущие струйки воды, пенясь и закручиваясь злыми змейками, долбили углубления встречных камней, извивались, следуя причудам русла, прихотливо сворачивавшего то вправо, то влево. Хотя у берега было очень мелко, но приходилось обходить обломки скал, преграждавшие иногда песчаную отмель, так как не было возможности, даже придерживаясь за скалы, сделать хоть шаг против течения. Кое-где смятые и как будто срезанные верхушки прибрежных низких кустарников свидетельствовали о том, что прошедший здесь недавно гигант пытался утолить голод, но, очевидно, растительность ущелья не была ему по вкусу. Сорванные и изжеванные ветки обильно устилали землю.

Но вот обойден последний извив причудливой речки. Стены скалистого коридора раздались и обступили небольшую котловину, прегражденную с противоположной стороны, как стенами гигантской крепости, могучим горным массивом.

Из середины этого грандиозного барьера, через глубокую щель, не более 20–30 метров в ширину, с высоты приблизительно 150 метров ринулся вниз седой растрепанной лавиной, весь в колеблющемся перламутровом тумане бесчисленных радуг, каскад воды, образуя под собой неистово клокочущее овальное озеро. От рева водопада в этом каменном мешке стоял такой потрясающий гул, что Бригида, выйдя из ущелья, остановился ошеломленный. Через мгновение, почувствовав, что он промок до костей от насыщавшей воздух мельчайшей водяной пыли, охотник поторопился заткнуть ствол винтовки и оглянулся.

Песчаная отмель узкой белой лентой окаймляла берег озера, упираясь в отвесные скользкие скалы, кое-где поросшие мокрым мохом и лишаями. Но идти по этому зыбкому узкому бордюру было невозможно, потому что края размокшего песка, расползаясь под ногой, стремительно съезжали в мчавшийся водоворот озерной пучины. Да и к чему идти вперед, если очевидно, что не только тяжелый гигантский зверь, но даже небольшая, ловкая и легкая собака не могла бы пройти по краю озера: значит, не этой дорогой пошел зверь, если, конечно, он не свалился в озеро, мигом разбившее даже его могучее тело в этой чудовищной водяной мельнице.

— Пошукаем!26 — пробормотал Лавро и внезапно, инстинктивно почувствовал, что где-то рядом, быть может, в ревущей у ног водяной бездне, или в изгибе мокрых скал, но близко, близко притаилась неминуемая смертельная опасность…

Он не был трусом, но любил жизнь, и эта любовь к жизни вызывала в нем сейчас ту сковывающую движения жуть, которую он не раз испытывал под взглядом невидимой в заросли, притаившейся перед прыжком пумы… Сердце короткими сильными ударами молотом стучало в груди, за ушами давил звенящий напор крови, а все мускулы оледенели в судорожном напряжении…

Страшный удар по голове свалил украинца с ног… В быстро сгущавшемся мраке перед глазами мелькнула огромная волосатая туша и навалилась на грудь… Лавро потерял сознание…

V. В стране великанов.

Быстро бежит голубой прозрачный Буг, закручиваясь ямками мелких водоворотов. Налево у плотины хлопотливо шлепают вальки моющих белье баб, скрипит телега и звонко в неподвижном воздухе раздается высокий тенор, покрикивающий на волов:

— А..ття! А. ття! Дурный! Псс…со! Пссо!

Старик Прокоп лениво тянет сверкающий канат ветхого парома, а на пароме сгрудилась белым пятном группа косарей… За Бугом, по склону крутого обрыва ласточкиными гнездами прилепились белые хатки Кушпыровки, лениво попыхивающие в прозрачное небо желтыми дымками из труб. Оттуда вкусно пахнет горячей паляницей и поджаренной копченой грудинкой…

Лавро открыл глаза. Он лежал на мягкой сочной траве, и первое, что бросилось ему в глаза, был ползущий на четвереньках совершенно голый смуглый ребенок, казавшийся несообразно огромного росту. Равнодушно, точно в полусне, следя за движениями ребенка, Лавро повел глазами вправо — и сразу очнулся. Невдалеке, присев на корточки, с аппетитом уплетали траву два гигантских темно-зеленых с проседью зверя. Короткие, согнутые в коленях задние ноги поддерживали массивный суживающийся к плечам корпус. Передние лапы с обезьяньими пальцами, кончавшиеся длинными ногтями, были в постоянном движении: они то загребали охапку травы, то почесывали в разных местах огромное тело, то шевелились бесцельно в воздухе, делая преуморительные движения. Тяжелые челюсти, чавкая, быстро и непрерывно жевали под шевелившимся седоусым черным носом. Не меняя положения корпуса и не переставая жевать, зверь то и дело вертел головой, озираясь во все стороны равнодушным взором янтарно-желтых, блестящих, неподвижных как бусы глаз, и при этом густая короткая грива на затылке дыбилась, открывая розовые кончики маленьких ушей. Короткий голый обрубок черного глянцевитого хвоста крючился и вилял из стороны в сторону от явного удовольствия, доставляемого зверю процессом пищеварения.

Оба гиганта производили впечатление самых миролюбивых тварей… Вот один сделал два-три грузных переваливающихся шага, приблизился к другому вплотную и потянулся к нему мордой, не переставая жевать и тяжко вздыхая от трудов праведных; другой, хрюкнув, отстранился корпусом и выставил вперед одну переднюю лапу: «Не подходи, мол, я страшно занят!».

Первый вильнул хвостом, недоуменно оглядываясь, почесал спину и вдруг, выкинув из огромной пасти длинный, липкий, оранжевого цвета язык, деловито стал облизывать свою черную ладонь. Эта сцена была так забавна, что Бри-гида расхохотался, но тупая ноющая боль сдавила затылок, луг со зверями и огромным младенцем закачался перед глазами, а в ушах зашумели тысячи оглушительных колес… Через минуту, придя в себя, Лавро ощупал голову: она была плотно обвязана мокрой повязкой из грубой ткани. Он попытался встать, но, чувствуя страшную боль в голове и звон в ушах, с величайшим трудом мог лишь приподняться на локте и медленно оглянулся.

Впереди, за широкой полосой цветущего сочного луга тянулась полоса леса, а за лесом туманным амфитеатром громоздились далекие скалы. Сзади, шагах в двадцати, в отвесной гранитной стене чернел вход в пещеру. Около пещеры, на длинной каменной скамье с высеченным странного рисунка орнаментом, сидел удивительный человек. Это был великан, даже в сидячем положении превышавший рост взрослого мужчины. Тело его, едва прикрытое темно-зеленой звериной шкурой, было коричнево-красного цвета. Жесткие седые волосы и борода окаймляли львиной гривой довольно привлекательное лицо с небольшими, живыми, близко к переносице сидящими глазами.

Старик строгал кусок дерева каким-то странным снарядом — не то ножом, не то напилком, сделанным, как показалось Лавро, из латуни. Заметив, что охотник шевелится, старик поднялся. Да, это был настоящий великан — двух с лишним метров высоты — с прекрасной, сухой, мускулистой фигурой, несколько сгорбленной от старости, но еще гибкой и могучей. Подойдя к Бригиде, он наклонился над ним и не по росту тихим и странно тонким голосом спросил что-то на непонятном языке, в словах которого, очевидно, преобладали согласные буквы.

— No comprende!27 — ответил Бригида на аргентинском наречии, затем, в свою очередь, задал старику несколько вопросов: где он, что с ним сделали, почему у него болит голова?.. Повторил вопросы на ломаном французском, английском и немецком языках, даже, подумав, заговорил по-украински, но убедился, что его не понимают.

Дружелюбное поведение великана ободрило Лавро. Он знаками объяснил, что ему хочется пить, что у него очень болит голова и лежать неудобно, а хочется сесть. Все это старик, очевидно, понял, так как, сходив в пещеру, принес большую глиняную чашку, украшенную теми же орнаментами, что и скамья перед пещерой. В чашке была ледяная вода и плавали неизвестные Лавро мягкие коренья приятного запаха, но горькие на вкус. Когда охотник напился, старик из той же чашки намочил обвязывавшую его голову ткань, затем осторожно и легко поднял его под мышки, отнес к пещере, посадил на скамью. Сам сел рядом и с видимым любопытством искоса стал разглядывать Лавро, в особенности — его платье. Даже потрогал большим коричневым пальцем алапаргаты28 и толстые ботинки конской кожи, в которые был обут охотник.

И Бригида рассматривал своего соседа. Внимание украинца привлек предмет странной формы — камень с продолбленным вверх ушком, висевший на шее старика на тростниковой бечевке. Когда Лавро протянул было руку к этому предмету, великан вдруг вскочил и, яростно замахнувшись огромным кулаком на испуганного охотника, быстро проговорил какую-то длинную фразу. Тотчас же успокоившись, он снова сел, но зажал в кулак висевший на шее камушек и, подняв вверх большой палец свободной руки с выражением торжественной важности, даже слегка зажмурившись, произнес одно слово:

— Аталдатл!

Ребенок, между тем, ползал за двумя пасшимися зверями и весело смеялся, когда неуклюжие твари при его приближении переваливались, издавая скрипучее хрюканье, и уходили в глубь луга. Сбоку, из-за поворота скалистой гранитной стены несся непрерывный шлепающий треск, принятый Лавро в полусознании за звук бабьих вальков на родном Буге. Боль в затылке постепенно уменьшалась, Лавро почувствовал голод и объяснил это знаками. Старик снова вошел в пещеру, вынес большую круглую лепешку («Совсем вроде нашей мамалыги!» — подумал Лавро) и огромный ломоть жареного мяса. Все это было пресно и, как ни объяснял Лавро, что «треба посолыты», — старик ничего не понял. Пришлось есть пресную тягучую лепешку и пресное, жирное, довольно грубое мясо с неприятным привкусом.

Поев и напившись воды, Бригида попробовал встать и сделать несколько шагов. Это, несмотря на головокружение и боль в затылке, удалось. Ему захотелось заглянуть в пещеру, по-видимому, служившую жилищем старику. Но великан повелительным жестом остановил его, объяснив знаками, что туда ходить не разрешается.

Тогда Лавро пошел по направлению к лугу. Старик последовал за ним на некотором расстоянии. Кроме виденных двух зверей, на этом лугу вдали паслось еще много таких же созданий. За выступом гранитной стены открывался вид на большое озеро. Вдоль озера тянулась широкая каменная набережная, окаймленная отвесной стеной гранитных утесов. В утесах темнели кое-где входы в такие же пещеры, какую занимал старик.

В полукилометре от места, где стоял Бригида, скалы выступали наподобие высокой башни, украшенной странными изваяниями и орнаментами, между которыми сквозило множество больших и малых отверстий, похожих на окна или, вернее, балконы, — все отверстия выходили на плоские выступы, вроде каменных платформ. Против этого природного гранитного небоскреба на озере виднелось неуклюжее сооружение, сложенное из грубых глыб камня, и от сооружения неслись через водную гладь те шлепающие звуки, на которые Бригида уже раньше обращал внимание.

Дальняя сторона озера терялась в туманной заросли, ограниченной теми же высокими скалами.

По набережной бегало и играло много огромных детей, очевидно, различного возраста. Мысленно прикинув расстояние, Лавро решил, что двое-трое таких малюток могли бы здорово поколотить его, сильного со стальными мускулами мужчину. Несколько взрослых великанов, очевидно, занятых работой, поспешно переходили от здания на озере к пещерам и обратно, перенося на плечах какие-то тяжелые предметы. Все они были одеты в такой же меховой костюм, как и старик.

— Гм! — проворчал Лавро. — Дитей богацько, та де ж бабы заховалыся?29.

Он попытался объяснить свои недоумения старику, и притом столь выразительными приемами, что тот, наконец, догадался и, ткнув пальцем по направлению к гранитному небоскребу, произнес все то же слово:

— Аталдатл!

— Чудно! — подумал украинец. — Неужели все их жинки и дивчата живут в той башне? А кто же занимается хозяйством — шьет, обед варит?

Старик не позволил Лавро идти дальше по набережной, и тот понял, что он пленник, что старик приставлен к нему сторожем, что странный народ великанов, населяющий эту местность, считает почему-то его, Лавро Бригиду, «поганым». Иначе он не мог объяснить себе запрещение старика войти в его пещеру и даже приближаться к жилищам прочих соплеменников.

До вечера в положении Лавро не произошло никаких перемен. Пить и есть старик давал ему сколько угодно, относился к пленнику со своеобразным благодушием, но не разрешал далеко отходить от пещеры и почему-то воспротивился желанию Лавро снять повязку и промыть рану на затылке.

К вечеру воздух засвежел, от озера поднялся молочный туман.

Со стороны луга раздалось многоголосое скрипучее хрюканье, и земля задрожала от приближавшегося топота. В вечерних сумерках мимо пещеры потянулась вереница медленно, вперевалку выступавших зверей. Стадо было велико и проходило долго. За последними животными шел пастух-великан, вооруженный толстой, заостренной на конце дубиной, которой он колол мохнатые спины отставших гигантов. Те, хрюкая, почесывали уколотое место передними лапами и прибавляли шагу, но некоторые принимались артачиться: падали на четвереньки, брыкаясь задними ногами, или, широко разевая пасть, издавали частое стрекотание и, размахивая передними лапами, лезли грудью на пастуха. Тот, нисколько не смущаясь, без всякой пощады снова колол их в брюхо, в грудь, куда попало, либо изо всей силы колотил увесистой дубинкой по голове, и мохнатые буяны быстро смирялись.

Когда топот стада замер вдали, а в небе зажглись сияющие звезды, старик вынес из пещеры охапку сена, бросил ее на скамью, потом притащил тяжелую огромную шкуру зеленого зверя и знаками приказал пленнику лечь спать и укрыться шкурой.

Несмотря на необычайную обстановку и неприятный запах, распространяемый тяжелой звериной шкурой, Лавро почти мгновенно заснул.

VI. Могила великанов.

Лаврентию снилось, что он, лежа на шкуре зеленого зверя, летает по воздуху над озером. Солнце ярко светило в глаза странным колеблющимся светом, но вдруг приплыли черные тучи, подул сильный ветер, и шкура стала принимать вертикальное положение, резко поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Крепко вцепившись в зеленый мех, охотник каждое мгновение рисковал сорваться со страшной высоты в воду, то вниз головой, то, наоборот, вниз ногами, мысленно решая, что падать лучше вниз ногами… Потом ветер стих, шкура низко спустилась над мрачными шумящими волнами озера, стало очень холодно, и Бригида проснулся.

Ни зеленого луга с пасущимися зверями, ни пещеры, ни старика-великана — ничего из окружавшей вчера охотника картины…

Встревоженный Бригида, не обращая внимания на боль в затылке, вскочил и оглянулся: сзади была скалистая стена, иссеченная странными орнаментами, с полукруглым вверху отверстием двери посредине. Сама дверь, сколоченная из необтесанных толстых бревен, была заперта. Скалистые стены имели форму вогнутого полукруга и окаймляли обширную площадку, или террасу. Впереди, за краем площадки, с того места, где стоял охотник, ничего, кроме неба, не было видно, а когда он шагнул вперед, неожиданно развернулся вид на необъятное пространство моря.

Недоумевая все больше и больше, Лавро осторожно подошел к самому краю площадки и, невольно вздрогнув, отшатнулся: на страшной глубине, внизу, среди черных точек прибрежных скал метался грозный седой прибой, доносясь до верха чуть внятным рокотом. Долго смотрел пленник в эту непрерывно двигавшуюся бездну, стараясь разгадать, для чего новым хозяевам-великанам понадобилось засадить его в эту воздушную тюрьму?

Он только смутно догадывался, что эта площадка является частью гранитного небоскреба, выходившего, очевидно, передним фасадом на набережную и озеро, а задним фасадом, — так сказать, «черным ходом» — обращенного к морю.

Значит, эта водяная необъятная ширь — Великий океан! В этом не могло быть сомнений: злополучная речка, заведшая его в эти дебри, прорезала Патагонское плоскогорье в направлении с северо-запада на юго-восток.

Он проникся невольным уважением к тем титаническим усилиям, вероятно, многих поколений великанов, которые продолбили в скалах все эти муравьиные ходы и полукруглую огромную террасу над океаном.

— Вот так Аталдатл! — проговорил Лавро, вспомнив слово, которое старик-сторож связывал с этой частью города великанов.

— Аталдатл… — ответил откуда-то тихий голос, заставив Бригиду вздрогнуть от неожиданности. При беглом осмотре террасы ему показалось, что он здесь один. Однако он ошибся: на террасе были еще живые существа: в углублениях или нишах задней стены сидели два великана — взрослый и юноша, почти мальчик, показавшийся Лавро не в пример прочим великанам слабого сложения, с узкой грудью, худыми руками и ногами. Лица обоих поражали странным сходством — не черт, а выражения той мертвенной неподвижности, которую охотник много раз замечал на лицах умирающих… Без сомнения, эти люди умирали, несмотря на то, что на их телах не было ран или других признаков смертельных повреждений…

Бригида робко приблизился к сидевшим, пробовал заговорить с ними, даже потряс юношу за плечо — напрасно: великаны были немы и неподвижны, и только дыхание, колебавшее на груди меховую одежду, доказывало, что они еще живы.

Необъяснимый страх постепенно овладевал Лавро, запертым в этой воздушной тюрьме в обществе двух шевелившихся трупов… Как безумный кинулся украинец на массивную дверь и, до крови обдирая руки, силился сломать толстые бревна, кричал, бранился, но все было неумолимо тихо, и только из необъятной глубины глухо рокотали волны океана… Устав от неистовых движений, чувствуя тупую боль в голове, Бригида, наконец, свалился на каменный пол и впервые за много лет разрыдался, как ребенок.

Потом его охватило непонятное оцепенение…

Мимо него, по площадке, ровным, спокойным шагом шла женщина. Это была первая женщина-великан, которую он видел так близко. Ростом она была несколько ниже мужчин своего племени, но все-таки на голову выше Бригиды (среди обыкновенных людей считавшегося высоким мужчиной). Она была одета не в шкуру, а в какую-то рубаху из серой грубой ткани, стянутую в талии тростниковым кушаком, концы которого оканчивались плоскими металлическими бляхами. Длинные черные волосы, схваченные у затылка бечевкой, того же вида, как и пояс, спадали на плечи и спину. Она была безусловно красива, несмотря на свойственное ее племени близкое к переносице расположение продолговатых темных глаз.

В руках женщины дымилась глиняная чашка с каким-то питьем. Она направилась к двум сидевшим великанам и положила руку на косматую голову старшего. От этого прикосновения мертвое лицо великана исказилось судорожной гримасой.

Женщина поднесла к его запекшимся губам чашку. Несчастный жадно глотнул несколько раз, потом вздрагивавшей рукой снял с шеи и протянул женщине каменный амулет. Женщина надела его на шею и направилась к юноше.

Жутко было смотреть на его лицо: оно подергивалось в конвульсивных гримасах! Глаза, устремленные на приближавшуюся фигуру, все расширялись, отражая ужас, тоску, мольбу… Лаврентий отвернулся. Он слышал лишь лязг зубов о края чашки и понял, что юноша пил, а когда мимо проплыла тихой тенью женщина, он заметил на ее шее два амулета… Прежде чем Бригида опомнился и бросился вслед за ушедшей, дверь со стуком захлопнулась, — все опять смолкло.

Солнце торжественно тонуло в кровавом хаосе облаков, край площадки узкой раскаленной полоской выделялся на темно-лиловом фоне моря…

Бригида то смотрел на эту красивую черту-границу, то озирался на окутанный уже густой вуалью вечерней тени угол площадки, где скорее угадывались, чем виднелись две скорченные фигуры. На сердце было смутно-тревожно, голова кружилась от обрывков бесформенных догадок…

Вдруг одна из фигур отделилась от стены и пошла вперед. Это был взрослый великан. Он подвигался ритмическим, напряженным шагом лунатика с простертыми вперед руками, с закинутой назад головой… Чуть трогал ласковый ветерок его длинные волосы, и весь этот огромный лиловый силуэт, обрамленный багровым закатом, производил жуткое, потрясающее впечатление. Красная черта-граница медленно подползала к безостановочно двигавшимся ногам. Лавро приковался зачарованным взглядом к этим огромным голым ногам, на пальцах которых тускло поблескивали ногти… Ему показалось, что эти ноги и весь великан, как призрачная птица, взлетели вверх и бесследно растаяли в воздухе. Впереди быстро тускнела зловещая, красная черта…

Рядом с собой Лавро услышал надрывное дыхание загнанной лошади и, вздрогнув, оглянулся. Юноша-великан с низко опущенной головой, спотыкаясь, бежал к тускневшей черте, руки его беспорядочно болтались во все стороны. Лавро попытался догнать его, удержать, крикнуть, но не мог: странная слабость сковывала члены, а язык онемел.

Добежав до края, великан точно опомнился, конвульсивно прянул назад, покачнулся — и с жалким криком рухнул в бездну… А через минуту потемнела и угасла кровавая граница страшной могилы… Надвинулась ночь…

Лавро понял, что на глазах его только что совершалась по приказу неведомого деспота неслыханно-жестокая казнь… Казнь, где приговоренный к смерти сам казнил себя, вопреки воле, вопреки горячему протесту жаждавшего жизни здорового, сильного тела. И мысль, что над ним, Бригидой, совершится сегодня или завтра этот же бессмысленный приговор, пронизывала все существо охотника невыразимым ужасом.

VII. Неожиданное спасение.

Не спалось в эту ночь Бригиде. События последних дней поколебали даже его закаленные нервы многолетнего бродяги. Положение представлялось до того безнадежным, что не раз в голову приходила мысль ринуться вниз со скал по собственной воле, а не томиться, ожидая жестокого приказа неизвестного судилища.

Тоскливо бродил пленник по своей странной тюрьме, смотрел на равнодушно мигавшие звезды, думал о далеком любимом Подольском захолустье и о судьбе, так безжалостно исковеркавшей его жизнь мирного хлебороба, забросившей его в эту страну, где он должен носить несвойственную ему маску бродяги.

Бригида сел недалеко от края платформы, подпер голову кулаком и запел:

Стоит гора высокая, А пид горою гай…

Сильный красивый голос украинца, отраженный гранитными скалами, широко лился в загадочную тьму бездны, отвечавшей грустному напеву далеким рокотом прибоя…

А молодость не вернется Не вернется вона…

Продолжал певец и, услыхавши сзади чуть слышный шорох, быстро оглянулся. На террасе, прислонясь к стене, стояла женщина — вестница смерти, а в открытой двери неясно вырисовывалось еще несколько фигур. Женщина знаком приказала Лавро не двигаться с места и продолжать прерванное пение.

В уме хитрого украинца мигом созрел план воспользоваться неожиданным преимуществом, которое, очевидно, доставляло ему пение. Он отрицательно покачал головой, указывая вниз на дно пропасти, и с грустным видом отвернулся, украдкой наблюдая за результатами маневра. Женщина приблизилась к открытой двери, отвесила почтительный поклон, быстро и горячо заговорила, очевидно, в чем-то убеждая лицо, находящееся внутри здания. Когда она кончила, наступила пауза, потом голос — тоже женский — ответил:

— Аффа харм…

Женщина вошла в дверь и, тотчас же вернувшись к охотнику, улыбаясь, протянула ему каменный амулет на тростниковой бечевке, знаками объясняя, чтобы он надел его на шею и был спокоен за свою участь. Сопоставив то, что у приговоренных к смерти великанов отбиралось это шейное украшение, а ему, наоборот, приказывали надеть этот предмет, что старик-великан относился к шейному камню с особой бережностью, Лавро понял, что ему даруется жизнь, и произнес в форме вопроса знакомое слово:

— Аталдатл?

— Аталдатл, аффа харм! — улыбаясь ответила женщина и закивала головой.

Лавро выразил, как умел, свою благодарность и продолжал пение, причем заметил, что большее впечатление на слушателей производят печальные песни: «Виют витры» и другие в этом роде.

VIII. Законы Аталдатл.

С этой ночи Бригида сделался полноправным гражданином страны великанов, причем впоследствии, когда научился понимать их язык, узнал, что он — первый из иностранцев, удостоившийся такой чести. Все его предшественники (а их было несколько), проникшие в это замкнутое царство, погибли по велению строгих, непоколебимых законов, которыми управлялась эта странная община.

В одной из зал гранитного дворца-храма — резиденции божественной Аталдатл — были собраны вещи, оставшиеся от казненных пришельцев: тут находились средневековые испанские шлемы, шпаги, кремневые громадные пистолеты, быть может, некогда украшавшие воинственных головорезов из предприимчивых отрядов Пизарро; были полуистлевшие латинские молитвенники и грубые коричневые сутаны монахов-миссионеров. Последним по времени «экспонатом» своеобразного музея была лакированная круглая шляпа и принадлежности костюма английского моряка начала прошлого столетия, и тут же были сложены вещи самого Бригиды, впоследствии ему возвращенные.

Предание народа великанов гласило, что некогда «отец света» Ванифалиту, дал дочери своей — мудрой Аталдатл — определенное число каменных амулетов черного цвета для мужчин и красного — для женщин, приказав ей раздать эти амулеты детям своим, населявшим страну. «Лишних» сыновей и дочерей владыка света брал к себе, причем жить в стране Аталдатл имели преимущественное право только безукоризненно развитые, физически сильные или приносившие пользу, способные люди. Поэтому при недостатке «каменных паспортов» Ванифалиту, при посредстве Аталдатл, всегда призывал к себе всех старых, болезненных, получивших увечья на работе, или, наконец, так или иначе провинившихся против законов великанов. Единственным исключением в этом подборе был отец царствовавшей верховной жрицы, который имел право жить в стране или до своей естественной смерти, или до смерти дочери.

Должность Аталдатл была пожизненна: каждая верховная жрица назначала при жизни преемницу, которая впоследствии должна была заменить умершую, приняв ее имя — Аталдатл — и все ее права. Эта вторая жрица, так сказать, престолонаследница, была единственным звеном, соединявшим Аталдатл с народом. Через нее народу сообщались все веления великого «отца света», через нее же отбирались каменные амулеты у приговоренных к смерти и через нее же они раздавались юношам и девушкам, достигшим брачного возраста и признанным на ежегодном «смотру» достойными стать гражданами страны великанов.

Гигантские звери — единственное домашнее животное народа — охранялись как дар владыки, с особой тщательностью. Кроме мяса, служившего питанием для всего племени, они доставляли мех, из которого изготовлялись одеяния для мужчин-великанов, ковры, устилавшие каменный пол пещер, постельные принадлежности (одеяла, подушки). Необыкновенно прочная шкура зверей находила широкое применение в первобытной технике великанов: из нее выделывались ремни, дверные петли и другие предметы домашнего обихода, а вытапливаемый из туши и костей жир употреблялся для освещения внутренних помещений дворца Аталдатл. «Мужские пещеры», равно как и служебные помещения храма, освещались в случае надобности факелами из смолистого хвойного дерева.

Самовольно убивший зверя или нанесший ему тот или иной вред, немедленно призывался на суд «отца», то есть на закате солнца бросался со скал в море. Так умер на глазах Бригиды пастух стада, по недосмотру которого одно из гигантских животных, случайно открыв тайную дорогу из страны великанов, пробралось (на глазах пастуха) через скалы и совершило известную читателю прогулку вдоль патагонской речки, побудив своим появлением Лавро пуститься в рискованное приключение, кончившееся его пленом у великанов.

Каждый день, утром и вечером, при выходе из гранитного храма-дворца, вторая жрица, в присутствии пастуха, пересчитывала зверей, и только по ее приказу ежедневно для питания племени убивалось несколько животных. Кроме мяса зверей, едой великанам служил хлеб, изготовляемый из кукурузы, плантации которой тщательно возделывались на огромном участке земли, защищенном каменной оградой от случайного вторжения прожорливого стада гигантов.

Великаны-мужчины выполняли все работы в стране. Они трудились в кукурузных полях, запасали сено для зимнего кормления стада, рубили лес, распиливали на части стволы деревьев, сваленных стадом, перетаскивали гигантские бревна к пещерам; они же работали в строении, расположенном напротив каменного храма, — фабрике, где для потребностей всего племени изготовлялась мука и прочая пища. Все женщины племени жили в каменном дворце-храме, нижний этаж которого состоял из логовищ-конюшен для зверей и складов топлива и сена, служившего зверям пищей в зимнее время.

Каждый год, после сбора урожая, при наступлении холодной погоды, когда стадо переставало выходить из берлог, по велению все той же всемогущей Аталдатл, заключались браки — вернее, «назначались» брачные пары по выбору жрицы. «Назначенный» мужчина переселялся в храм, где ему и его временной жене отводилась особая квартира. С началом рабочей поры, мужья должны были покидать свои недолговечные «домашние очаги», а дети, явившиеся результатом этих браков, по миновании грудного возраста, который в стране исчислялся в три года, или оставались при матерях, если ребенок был девочка, или переходили на жительство в пещеру отца, если ребенок был мальчик. Кроме воспитания потомства, женщины занимались выделкой ткани, служившей им одеждой. Мужчины сами изготовляли себе платье из меха зверей.

Власть верховной жрицы была неограниченна; ее веления исполнялись беспрекословно, а неисполнение какого-либо приказа каралось судом «отца света». Каков этот суд, конечно, великаны не знали; им было лишь известно, что, перешагнув роковую черту на террасе смерти по определенному ритуалу, каждый призванный на суд попадает во власть загадочного Ванифалиту и никогда обратно не возвращается.

Впоследствии Лавро узнал, как удалось ему избавиться от путешествия на суд владыки: когда обнаружилось исчезновение зверя, в погоню за ним был послан старик — отец Аталдатл, так как только он, сама Аталдатл и ее преемница были посвящены в тайну безопасного выхода из страны. Старику не удалось настигнуть зверя, и тот благополучно отправился в свою дальнюю прогулку, закончившуюся встречей с Лавро и бегством зверя в обратном направлении.

Старик решил выждать возвращения зверя, — он знал, что, не найдя себе достаточно пищи, гигант недолго побродит в чужом мире. Так и случилось: зверь вернулся через несколько дней и так ослабел, что не смог преодолеть крутого подъема на тайную тропинку, сорвался в озеро под водопадом и погиб. Неожиданное появление Бригиды помогло старику с честью выйти из затруднительного положения. Он оглушил невиданного, странно одетого карлика и принес его с собой, сообщив дочери все подробности приключения.

Аталдатл велела объявить народу, что вместо провинившегося зверя «великий отец» прислал к ней странного карлика, который должен возвестить ей волю Ванифалиту относительно пастуха стада. Жрице нужно было время, чтобы обдумать судьбу несчастного пастуха: уничтожить его, узнавшего, хотя и невольно, тайну выхода из страны, предписывало благоразумие и закон, но было трудно сразу найти ему заместителя, так как звери требовали особых приемов. К тому же разгар рабочей поры не позволял взять в пастухи кого-либо из мужчин, без ущерба для общей пользы.

Закон повелевал также уничтожить и нового пришельца, — однако неожиданные таланты «карлика» дали мыслям жрицы новое направление. Горячее заступничество за пленника молодой Фарунх, преемницы и помощницы Аталдатл, решило участь Бригиды.

Народу была сообщена воля «владыки света»: прежний пастух призывается в Страну Отца, а вновь присланный карлик назначается по повелению Ванифалиту хранителем стада; посему даются ему все права гражданина страны великанов, и подобает относиться к нему с должным уважением, как к слуге «отца света».

Такова была страна, где Лавро приходилось начинать новую жизнь…

IX. Новые обязанности.

Когда новая покровительница Бригиды — жрица Фарунх объяснила ему пастушеские обязанности, украинец был в большом смущении, он боялся не справиться с несколькими сотнями гигантских зверей, из которых каждый мог убить его «легким» ударам лапы. Очевидно, понимая его тревогу, Фарунх дала ему нужные указания: объяснила жестами, даже целыми немыми сценами, как нужно обращаться со стадом в разных случаях, как надо колоть дубинкой упрямящихся гигантов или колотить их по голове толстым ее концом. К зверям надо подходить всегда смело, решительно, впрочем избегая попасть им под ноги, не тревожить их во время сна и во время первой вой еды, когда они голодны; никогда не бить вожака стада, старого громадного самца, так как, несмотря на присущую этим зверям доброту, вожак может быть очень опасен, если его разозлить, например, не позволив вести стадо туда, куда он захочет.

В заключение Фарунх дала Бригиде горшок с мазью, к запаху которой звери привыкли, и велела охотнику намазать этой мазью тело, а затем заменить свое платье одеждой великана, что было довольно затруднительно, так как «костюмы» мужчин племени были все велики для Лавро. Только костюм подростка, сшитый из шкурки молодого животного, оказался впору. Когда переодевание было закончено, Фарунх объявила, что первое время будет сопровождать нового пастуха, помогая ему постигнуть «тонкости обращения» со зверями, и указала при выходе из каменного храма нишу, стоя в которой надо ожидать появления зверей из берлог.

Вооруженные тяжелыми копьями-дубинами из крепкой пальмы, Фарунх и Бригида взобрались в нишу и стали ждать. Ждать пришлось недолго. Как только выходное отверстие храма побледнело в первых лучах зари, из берлог, откуда распространялось удручающее зловоние, послышалось дружное многоголосое хрюканье и стрекотание; потом раздался топот тяжелых шагов — и гигантскими меховыми шарами в полумраке стали выкатываться звери, следуя за важно выступавшим впереди вожаком. Когда вышли последние животные, Фарунх спрыгнула вниз и пошла за стадом, Бри-гида последовал за ней.

Вожак во главе своей неуклюжей армии с быстротой, трудно вязавшейся с громадными размерами тварей, устремился вдоль набережной, миновал изгиб скалы и повернул к лесу. Пройдя район, где деревья были частью поломаны, частью смяты, — очевидно, место пастбища в предшествовавшие дни, — вожак первый накинулся на толстое высокое дерево. Гигант обхватил его передними лапами и, упираясь грузными задними ногами и хвостом в землю, стал гнуть к себе роскошную крону. Однако, дерево было крепко и плохо поддавалось. Голод, близость еды и сопротивление дерева приводили зверя в ярость. По временам, разевая пасть, он испускал короткое гневное стрекотание и так тряс дерево, что ломались огромные листья и дождем сыпались куски коры. От этих титанических раскачиваний у подножья дерева образовались огромные бугры. Наконец, с оглушительным треском лопнули корни, и дерево стало валиться. Гигант отскочил в сторону с удивительной легкостью и, когда завтрак рухнул, с жадностью набросился на сочную крону. Тем временем остальные звери атаковали другие деревья.

Фарунх объяснила, что, когда взрослые звери наедятся, надо выгнать стадо из зарослей, нельзя позволять молодежи зря баловаться и ломать молодые деревья, ибо леса становится все меньше, что сильно тревожит правительницу.

Трудно было Бригиде в первый раз справиться со стадом. Лавро запыхался, даже подумывал присесть отдохнуть где-нибудь в холодке, но, взглянув, как ровно и спокойно дышит Фарунх, как бодро выступает вслед за стадом — устыдился. Не доходя до полосы лугов, вожак присел на корточки, затем грузно повалился на бок и растянулся, лениво вылизывая брюхо, очевидно, готовясь спать. Стадо последовало его примеру, причем некоторые звери, покряхтывая, стали кататься по земле, выгоняя из густой шубы паразитов и древесных клещей, а другие, подойдя к озеру, пили, плеща длинными оранжевыми языками и очень забавно чихая, когда брызги попадали им в ноздри.

Бригида и Фарунх присели в тени деревьев, на опушке заросли. Жрица пояснила знаками, что теперь стадо проспит до второй половины дня и, таким образом, пастух может отдохнуть довольно продолжительное время. Она попросила украинца снова спеть что-нибудь, и, пока он пел, внимательно следила за его ртом, горлом и дыханием. Несколько раз Фарунх пыталась сама запеть, но это ей не удалось: из горла ее выходило лишь весьма неприятное хрипение. При очевидном наличии сильного и приятного тембра голоса, жрица совершенно не имела понятия о том, как придавать звукам, выходящим из гортани, форму отдельных нот, слагающихся в мелодию.

Лавро с величайшим старанием принялся обучать свою покровительницу пению, но из первого урока толку не вышло — быть может, потому, что сам учитель не уяснял себе механизма пения, а пел бессознательно, как поют птицы.

Покончив с уроком пения, Лавро не без успеха стал обучаться языку великанов: он указывал жрице разные предметы вокруг себя, прикасался к глазам, носу и пр., производил жевательное движение, изображавшее понятие «есть», «пить», «глотать», затем вопросительно взглядывал на Фарунх, а та называла нужное слово, причем часто ее ответы приводили Лавро в веселое настроение. Так, например, узнав, что «по-великански» нос называется «баубл», Бригида расхохотался до слез, повалившись навзничь на траву и, к немалому изумлению собеседницы, снова и снова принимался хохотать, повторяя:

— А и що ж то за умора… Який же ж це у биса «бубл»!

Фарунх, в конце концов, с беспокойством схватила себя за нос, чем вызвала у охотника новый взрыв хохота.

Вообще в этом странном языке было много слов с окончаниями на слоги «овл», «катл», даже «ритл» и «митл»…

Веселый урок кончился тем, что Лавро стал учить жрицу по-своему, по-украински, но и тут дело не обошлось без курьезов, так как Фарунх не могла повторить многих слов и вообще все слова украинские коверкала на свой «бублый» лад, так что из «журыться» (грустить) у нее получилось какое-то нелепое слово. Так или иначе, но время до полудня пролетело весело и незаметно. В полдень пастух и жрица пообедали лепешками, а затем вздремнули, проснувшись вместе со стадом, уходившим под предводительством вожака к лугам «на ужин».

Вечером первого дня пастушества, Лавро так устал от беготни за стадом и от таскания увесистой дубины-копья, изрядно понамявшей ему плечи, что еле добрался до каменной комнаты в храме и заснул так крепко, что на другой день Фарунх пришлось довольно энергично будить его.

X. Загадка озера.

Неделя за неделей, месяц за месяцем жил Бригида в стране великанов и, несмотря на то, что с ним все обращались почтительно, что жилось ему в общем легко и беззаботно, все не мог привыкнуть к новой обстановке.

Когда однажды Фарунх объявила ему, что по воле великой Аталдатл в ближайшее «свадебное время» ему, Бри-гиде, предстоит честь стать мужем Фарунх, это известие не только не обрадовало, но встревожило украинца. Не мог он при всем желании смотреть на окружающее серьезно. Великаны, звери, даже сильно нравившаяся ему «невеста» Фарунх — все представлялось Лавро сном, мечтой, а мысль как-нибудь удрать из этого диковинного царства в тот мир, где мятется тревожная, трудная, но понятная, обыденная жизнь людей-карликов, — не оставляла охотника ни на минуту. Из разговоров с жрицей он узнал о существовании тайной тропинки, соединявшей эту замкнутую со всех сторон страну-тюрьму с остальным «обыкновенным» миром. Но где она, эта заветная тропинка?

Фарунх тщательно обходила этот вопрос, уверяя, что не смеет открыть тайну Бригиде, так как боится навлечь на себя гнев «отца света», который призовет ее неумолимо на суд, несмотря на то, что она, Фарунх, второе лицо в государстве великанов. А в чем заключался этот суд — жрица отлично знала, как знала «неофициальную» версию появления в стране великанов Бригиды и вообще все закулисные стороны управления деспотии «божественной» Аталдатл.

Не помогли делу даже соблазнительные рассказы охотника о том, как интересно живут его собратья-карлики, как ездят они по морю на гигантских кораблях, а по земле — на лошадях, поездах, автомобилях, по воздуху на аэропланах и под водой на субмаринах; как одеваются, как строят гигантские дома из железа и камня, какие красивые наряды носят женщины, и как все эти люди-карлики восхищались бы красотой Фарунх, если бы она согласилась покинуть с Лавро эту скучную, мрачную, грубую страну.

Фарунх очень внимательно выслушивала интересные рассказы, но от совместного бегства тоже категорически отказалась. Ее пугал этот неведомый мир людей-карликов. Она не могла представить себе жизнь вне привычных для себя условий.

Пришлось Бригиде искать тайную тропинку самостоятельно.

Он уже давно освоился с управлением стадом. В те дни, когда Фарунх, теперь сопровождавшая его исключительно для собственного развлечения, была занята в храме, он мог на свободе заниматься исследованиями, тем более, что однообразные привычки зверей этому не препятствовали. Украинец попросту предоставлял вожаку управление стадом, а сам забирался далеко в заросли полутропического леса или переносил наблюдения на озеро, особенно привлекавшее его внимание, как очевидный источник той речки, которая в свое время завела его в эту страну.

В озере существовало какое-то течение и притом довольно сильное, судя по скорости, с какой плыли брошенные в воду ветки, устремлявшиеся к городу великанов. Ввиду того, что ветки, даже большие, трудно было наблюдать на далеком расстоянии, Бригида однажды с великим трудом подкатил и бросил в воду большое дерево, вывернутое с корнем одним из зверей. Дерево медленно поплыло к середине озера, по направлению к гигантским стенам дворца Аталдатл. Несколько часов наблюдал охотник за импровизированным огромным поплавком, пока он не исчез в тени фасада водяной фабрики, стоявшей напротив храма на озере, невдалеке от набережной, и соединявшейся с ней каменным мостом.

Вечером Лавро проходил за стадом мимо фабрики. Он увидел на набережной мокрое вытащенное из воды дерево, а Фарунх упрекнула его в том, что он, очевидно, плохо смотрел за молодыми зверями, которые, играя, сбросили его в озеро, едва не испортив механизм фабрики. Пользуясь благоприятным предлогом, Лавро попросил разрешения осмотреть устройство фабрики, а Фарунх обещала исполнить его просьбу в первый же день, когда на фабрике не будет работы.

На следующий день, в часы, когда стадо отдыхало, жрица повела Бригиду в каменное здание на озере. Оно состояло из двух отделений: одно, побольше, было занято гигантскими, конической формы, жерновами, перемалывавшими кукурузные зерна в муку, из которой тут же в громадном очаге пеклись лепешки; другое отделение, поменьше, заключало двигатель, представлявший обыкновенное мельничное колесо, лопатки которого днем и ночью, без устали шлепаясь по воде, производили те звуки, которые привлекли внимание охотника еще в первый день его появления в стране великанов.

Вода падала на колесо через широкий пролом в стене — стены здания были, очевидно, возведены на подводной скале, продолбленной водой. По ту сторону мельничного вала вода с шумом крутилась в водовороте и уходила куда-то вниз. Вероятно, это было начало подземного ручья или потока, но так как скалы, куда устремлялись воды озера, являлись продолжением набережной и дворца-храма, то, следовательно, вода из озера вытекает не в патагонскую речку, а куда-то в направлении к Великому океану и, таким образом, все догадки Бригиды опрокидывались. Надо было искать тайную тропинку где-то в другом месте. Но где?

XI. Бунт зверей.

Однажды ночью Лавро был разбужен чудовищным гамом и ревом, несшимся из нижних этажей храма со стороны звериных берлог. Спустившись вниз, он увидел Фарунх и еще нескольких женщин, толпившихся с зажженными факелами над центральным вестибюлем. Отсюда явственно слышалось многоголосое скрипучее стрекотание и хрюканье, сопение, визг детенышей и топот: стадо было чем-то взволновано или раздражено, но до утра ничего нельзя было узнать, так как никто не решился бы войти в берлоги ночью, да еще при таком смятении.

Возня и шум, то ослабевая, то нарастая, продолжались в берлоге всю ночь, а на рассвете, когда наступило время выхода стада на пастбище, не раздалось обычного призыва вожака, и звери из пещер не вышли. Фарунх догадалась, что вожак ночью околел — это и было причиной волнения гигантов. Необходимо было насильно выгнать зверей из берлог, так как, находясь там, они не сумеют наметить себе нового предводителя. Фарунх приказала принести несколько больших факелов и, сделав Бригиде знак следовать за ней, скользнула по боковому коридору куда-то вниз.

Чем дальше, тем все круче спускался ход; повеяло холодной сыростью, и послышалось журчание воды. Миновав несколько поворотов, они вышли в обширную пещеру, по дну которой с шумом несся широкий поток, вырываясь из-под скалистой стены и уходя вглубь под арку широкого подземного коридора. Один берег потока, расширяясь, образовывал площадку, и в глубине этой площадки Бригида увидел груду наваленных друг на друга огромных деревьев. Фарунх направилась к этой баррикаде и попросила Лавро помочь ей разобрать ее. Рискуя быть придавленными поминутно грозившей обрушиться грудой мощных стволов они, после долгих усилий, разобрали верхушку баррикады, которая, как оказалось, закрывала арку прохода.

Из получившегося отверстия их обдало теплом и отвратительным зловонием берлог, а издали послышался рев взволнованного стада, и Лавро понял, что они вошли в звериные пещеры со стороны, противоположной входу. Фарунх зажгла принесенные факелы, часть взяла сама, часть передала Бригиде и с криком, размахивая пылавшими смолистыми ветками, побежала вперед. Лавро последовал за ней, ежеминутно спотыкаясь и скользя в жидкой зловонной грязи, покрывавшей дно берлоги. Впереди смутной громадой колыхался живой мохнатый комок столпившегося стада. Фарунх, а за ней Лавро налетели на эту живую стену с протянутыми вперед охапками факелов. Передние ряды зверей дрогнули и, напирая на задние, попятились. Через несколько мгновений стадо со страшным шумом и ревом, колыхаясь, повалило к далекому выходному отверстию берлог.

Вожак, вытянув громадное тело, лежал мертвый на своем месте у входа в пещеры.

Когда звери были выгнаны и нестройно, в беспорядке, повалили к лесу, несколько крупнейших и сильнейших самцов, яростно расталкивая и давя остальных, протиснулись вперед и пошли во главе стада, тесно прижимаясь друг к другу, стараясь занять первое место, которое оспаривали прочие претенденты. Обычно добродушные и флегматичные, звери были сильно возбуждены, особенно самки с детенышами; то и дело на ходу возникали драки, шлепали увесистые затрещины, слышался визг, и вообще вся эта толпа куда-то торопилась, «переругиваясь» и толкаясь, как пассажиры бесплацкартного поезда, стремящиеся поскорей занять места в вагонах.

Достигнув опушки леса, головная группа самцов вдруг с ревом сплелась в один чудовищный мохнатый ком и заметалась перед взволнованно стрекотавшим стадом.

Страшно было смотреть на сплетшиеся в борьбе за первенство гигантские торсы. Через мгновение огромная площадь поляны была изрыта и взбуерачена, словно ураганным артиллерийским обстрелом; в воздухе мелькали громадные комья дерна, клочья окровавленного меха, и сквозь рев дравшихся временами слышался жуткий хруст могучих костяков. Наконец, над бесформенным комком стала настойчиво вылезать одна гигантская голова с бессмысленно выпученными глазами-бусами. Напрягая богатырские мышцы, зверь постепенно освободился от ослабевших соперников и, наградив их двумя-тремя прощальными увесистыми шлепками, весь окровавленный, мокрый и взъерошенный, но с величайшей важностью, прихрамывая, поплелся вперед, а стадо шумно потянулось за ним, топча оставшихся на месте раненых или задушенных насмерть участников потасовки. В продолжение всего дня новый вожак то и дело сражался с другими крупными самцами, закрепляя свой незыблемый авторитет главы и хозяина убедительнейшими оплеухами.

XII. Разгаданная загадка.

Хотя наблюдение за битвой зверей очень развлекало Бри-гиду, однако мысль о подземной реке и втором входе в берлоги не давала украинцу покоя. Ему казалось, что существует какая-то связь между фабрикой на озере, где вода исчезала вдруг в толще скал, и тем широким потоком, который, выходя из-под скалы позади звериных берлог, несется по дну пещеры под арку подземного коридора. Мало того, если предположить, что тем входом в берлоги, каким воспользовались сегодня ночью Фарунх и Лавро, в свое время воспользовался зверь-путешественник, то становится ясно, откуда начинается патагонская речка и откуда, следовательно, надо исходить в поисках тропинки, ведущей к спасению.

Как только наступила ночь и все в храме-дворце смолкло, Бригида тихонько прокрался к тому коридору, по которому провела его ночью Фарунх, и, миновав несколько поворотов, рискнул раздуть спрятанный из предосторожности под меховым плащом тлеющий факел.

Он быстро достиг пещеры и потока и увидел, что сваленные им и Фарунх ночью пни снова подперты бревнами. «Это, верно, работа старика!» — догадался Лавро и пошел вдоль бурлящего потока.

Коридор, по которому неслась вода, был широк и имел просторные берега. Это лишний раз убедило украинца, что зверь ушел именно этой дорогой. В эту ночь Лавро не уходил далеко, опасаясь, что погаснет его единственный факел и что, быть может, Фарунх, Аталдатл или старик вздумают проверить, не догадался ли пленник о значении случайно открытой ему дороги.

Выждав несколько дней и убедившись, что его ни в чем не подозревают, Лавро постепенно перетащил в пещеру запас факелов и несколько ночей подряд тщательно исследовал течение подземной реки, все расширяя свои экскурсии. Однако как далеко ни пробирался он вдоль коридора, ему не удавалось достигнуть конца, то есть того места, где река выходила из-под скал. Постепенно он обдумал план, дававший ему возможность сэкономить драгоценное время. Ночных часов было, очевидно, недостаточно, чтобы пройти до конца подземного туннеля, — и Лавро решил воспользоваться течением реки. Выбрав несколько бревен, он связал их вместе и, подтащив импровизированный плот к воде, отважно пустился в путь, направляя ход своего корабля длинной жердью. Через несколько часов плавания, в конце туннеля стало намечаться туманно-светлое пятно, и вскоре украинец достиг того места, где туннель переходил в обширный, высокий, озаренный голубым лунным сиянием грот. Дальше поток расширялся и протекал в живописных, поросших лесом, берегах, направляясь к туманным громадам скал.

Загадка была разгадана: очевидно, эта река, где-то впереди, через расщелину скал, образуя водопад, свергалась в горное ущелье, по которому несколько месяцев назад Лавро преследовал зеленого гиганта, а если гигант прошел по этим берегам, — значит, есть путь, доступный для человека, путь, по которому можно бежать из царства Аталдатл.

Охотник пустил судно по течению и поторопился возвратиться, так как до момента пробуждения стада надо было пройти, даже пробежать несколько километров туннеля.

XIII. Бегство.

Бригида решил бежать в один из первых дней зимней спячки зверей, когда его исчезновение может быть обнаружено великанами не раньше полуденного — обеденного часа. С величайшими предосторожностями он перетащил на берег потока запас провизии и оружие, недавно по его просьбе возвращенное ему при содействии Фарунх; затем, в течение нескольких ночей соорудил довольно прочный плот с рулем, сделанным из длинного ствола молодого дерева.

Становилось, между тем, все заметнее приближение холодного времени; полевые работы великанов спешно заканчивались; набивались сеном и дровами огромные склады в нижнем этаже; фабрика на озере работала днем и ночью, а стадо стало выходить на пастбище все позднее, причем самки с детенышами совсем перестали покидать логова. Наконец, наступил день, когда звери совсем не вышли из пещеры. По приказу Фарунх толпа великанов натаскала груды сена в ближайшую ко входу часть звериных берлог. Жрица сообщила Лавро, что он теперь свободен от присмотра за стадом, и что через три дня наступит свадебное торжество. Коварный Лавро постарался встретить известие с радостным видом, но тут же решил, несмотря на некоторые укоры совести, бежать этой же ночью, и поэтому сказал Фарунх, что ближайшие три дня посвятит отдыху от сильно утомивших его пастушеских обязанностей и просит не будить его рано.

В сильном волнении украинец дожидался вечера, когда стихнет шум внутри дворца и можно будет начать осуществление опасной экспедиции… «Только бы, — думал он, — добраться до винтовки и плота, а там легко убежать даже в случае погони, так как по берегу невозможно догнать мчащийся плот».

Наконец наступила желанная минута. С тревожно бьющимся сердцем охотник прокрался к подземной гавани, сбросил меховой костюм, взяв на память только «вот этот самый», сшитый им собственноручно пояс, оделся в обычное платье, захватил оружие и провизию и — мигом столкнул в воду плот, направив его на середину потока, где течение было особенно сильно. Пук факелов на носу плота освещал его путь по извилистому туннелю, стены которого в красном свете огня искрились миллионами рубинов. Но вот, обогнув несколько торчавших из-под воды скал в устье туннеля, плот стремительно выплыл в обширный грот, а из грота — на середину многоводной реки, протекавшей в лесистых крутых берегах.

Бригида решил проплыть по реке еще немного, чтобы увеличить расстояние между собой и возможными преследователями. Очень долго отдаваться воле течения было опасно, так как впереди уже довольно отчетливо вырисовывался горный кряж, где река свергалась вниз. Направив плот ближе к берегу, охотник стал высматривать, где бы причалить. Он все время держался левого берега: по его соображениям зверь, убежав из берлог, вероятно, шел именно по этому берегу, потому что вряд ли рискнул бы переплыть поток. И действительно, в одном месте на берегу валялось вывернутое с корнем дерево с пожелтевшей кроной, а дальше уныло торчало несколько обглоданных кустов: очевидно, недавно здесь закусывал зеленый гигант.

Пристать к берегу не удавалось. Плот сносило течением к середине, и Бригида с величайшим трудом удерживал его вблизи берега. Несшийся между тем навстречу, нарастая, гул падавшей воды являлся грозным предупреждением. Отчаявшись пристать, Лавро изо всех сил налег на длинную рулевую жердь и направил судно так, чтобы оно неслось под свешивавшимися над водой ветвями деревьев. Издали наметил ветку и, когда плот проносился под ней, повис над бурлящей водой, а затем осторожно добрался до берега, изрядно поранив руки.

Дальнейший путь охотника тянулся вдоль реки и намечался деревьями, обломанными зверем, и попадавшимися в топких местах его следами и следами старика-великана.

Во второй половине дня, утомленный длинным, безостановочным переходом, Бригида, наконец, достиг горного барьера, через который река, проложив себе узкую щель, яростно вырывалась на свободу из мрачной страны гигантов.

Охотник оглянулся — и не мог удержаться от радостного восклицания. Влево по крутому горному склону вилась неширокая дорога, несомненно проложенная человеческими руками. Бригида, после короткого отдыха, стал быстро взбираться по горному склону и, обогнув огромную скалу, увидел под собой и бушевавший водопад и в фиолетовых сумерках вдали ущелье патагонской речки.

Тропинка зигзагами спускалась к скале, нависшей над устьем ущелья, к тому месту, где когда-то стоял Лавро, впервые увидавший перед собой клокочущий водопад. Опасная экспедиция его близилась к концу, как вдруг сверху послышался крик. Лавро вздрогнул и оглянулся — над ним, высоко на повороте горной тропинки стояла Фарунх.

Несколько мгновений ее гордая, величественная фигура, четко выделяясь на фоне темневшего неба, сохраняла неподвижность бронзовой статуи. Потом, протянув руки к охотнику, Фарунх стала звать его. Бригида отрицательно покачал головой и, указывая по направлению к ущелью, знаками стал предлагать жрице присоединиться к нему.

Неожиданно девушка наклонилась и, когда снова выпрямилась, в руках у нее был зажат большой камень. Она ступила несколько шагов вперед и замахнулась, а Лавро инстинктивно зажмурился. Когда, через минуту, он взглянул вверх, Фарунх быстрым твердым шагом взбиралась вверх по крутой тропинке и, ни разу не оглянувшись, исчезла за скалой…

…Через месяц Бригида работал в качестве «эскаладоре»30 в большом степном ранчо и, как странный сон, вспоминал свою жизнь в стране великанов. В самом деле, трудно было себе представить в сравнительно близком расстоянии от прозаических построек обширного промышленного владения «бараньего короля», этого важного торгаша Альваро ди Каруна, — другое, сказочное царство Аталдатл с людьми-великанами, с гигантскими невиданными зверями, гранитным храмом-лабиринтом.

Фарунх… Что стало с ней? Неужто, по таинственному приказу свыше, она тоже отправилась на суд в «страну отца света»?.. И часто перед мысленным взором украинца возникала одна и та же волнующая картина… Мрачная терраса дворца Аталдатл, окутанная вечерними тенями… Впереди сверкает кроваво-красная черта, отделяющая жизнь от смерти… И к этой черте обычным решительным, спокойным шагом идет молодая жрица, вопреки жестоким законам своего народа пощадившая жизнь пленника…

Неистово зазвонивший колокольчик возвещал о закрытии заведения Дель-Варто. Было уже совсем светло, и к гавани с грохотом тянулись вереницы грузовых авто, нагруженных серыми мешками с красными трафаретами фирменных марок и клейм…

Генри Де Вер Стэкпул. Из глубины глубин.

I. Выход в Японское море.

Произошло повреждение на линии Владивосток — Нагасаки.

Кабель Владивостока-Нагасаки пролегает в шести тысячах футах от бухты Петра Великого и на глубине десяти тысяч футов проходит около 42-ой параллели северной широты, южнее ее.

Японское море, к югу от 42° северной широты, имеет форму громадного блюда в триста миль ширины и четыреста миль длины, простираясь от северной части Матсу-Шима до той широты, на которой находится самая южная бухта всей сибирской территории — залив Поссьета.

И вот, пароход франко-датской телеграфной компании «Президент Гирлинг», зайдя для ремонта в Гонконг, получил там известие об этом повреждении и, одновременно, приказ произвести починку кабеля.

«Президент Гирлинг» имел турбинный двигатель и был последним словом техники, начиная с заслонок и переборок и кончая грапнелем31, — бреймовским патентованным грапнелем с клещами из цельной стали, изобретатель которого был главным кабельным инженером на том же самом «Президенте Гирлинге».

Известие пришло на борт судна в 11 часов утра, и капитан Грондааль получил его в тот момент, когда выходил на палубу из рубки кают-компании. Он сейчас же отправился отыскивать главного корабельного инженера Брейма, занятого в это время работой на носу.

Перед капитанским мостиком помещалась электрическая станция, а за нею подъемный аппарат, состоявший из громадного барабана, вокруг которого вился намотанный на него канат. Рядом стояла машина, вращавшая этот барабан. Окрашенные в красный цвет буи так и горели под ярким солнцем, заливавшим палубу, устланную канатами от них; их разбирали, чтобы обнаружить перетертые места, и огромный плечистый Брейм стоял тут же, наблюдая за работой. Капитан Грондааль подошел к нему, держа в руках только что полученную от главной конторы компании каблограмму.

— К вечеру надо будет выйти в море, — сказал он. — Хорошо еще, что все нужное снабжение у нас на борту.

Брейм взял у него каблограмму и медленно прочитал ее. Там указывалось, что место повреждения не было выяснено электриками-специалистами в Нагасаки, иначе сказать, повреждение надо было искать… на протяжении всей длины кабеля! Но все же были и кое-какие указания, позволявшие начать поиски не с самого берега.

— Это, вероятно, немножко севернее места наибольшей глубины, — сказал Брейм. — Скверное, покрытое кораллами дно.

— Да, там или около того места, — согласился с ним Грондааль. — У вас все готово?

— Да, да, — ответил Брейм. — У меня все готово.

Оба они были люди, не тратившие лишних слов. Грондааль через минуту уже отправился в помещение электрической станции, чтобы предупредить электриков, а Брейм пошел говорить со старшим по кабельной команде — Стеффансоном.

Беловолосый гигант-ирландец Стеффансон был опытным моряком, с пятидесятилетним стажем по ловле трески и по кабельной службе, и до своего поступления в франко-датскую компанию он работал в копенгагенской компании Ларссен. Некогда он плавал шкипером в ирландской рыболовной флотилии и провел сезон на консервных заводах на Аляске. О нем даже можно было сказать, что он, собственно, всегда был рыболовом, потому что работа по исправлению повреждений в кабелях по существу на три четверти является специальной работой кабельного мастера, а на девять десятых это то же, что и работа рыболова.

Как Стеффансон был правой рукой Брейма, так и у него самого была правая рука — датчанин Андерсен, на котором лежал главный надзор по управлению подъемным аппаратом.

Эти трое людей составляли как бы одно собирательное целое, и каждый из них представлял собой, так сказать, часть единого трехсильного механизма. Когда приходилось поднимать поврежденный кабель и начинали работать барабан и подъемный аппарат, то Брейм становился у бимсов32, Стеффансон у барабана, а Андерсен, положив руку на верхнюю часть машины, следил за общим ходом работы аппарата; исполняя ту же роль, что играют клеточки нервных узлов, контролирующие наши сложнейшие мускульные движения. И достаточно бывало одного знака, одного слова Брейма, а порою даже одного помысла его — как это уже мгновенно воспринималось его помощниками, и перевоплощалось в ту или иную тонну энергии.

В их власти были не только румпель и подъемный аппарат, но и турбинные двигатели главной машины: стоит Стеффансону сказать только слово стоящему на мостике Грондаалю, и судно сейчас же будет сдвинуто назад или пущено вперед, повернуто влево или вправо; а стоит только Андерсену кивнуть головой, как тотчас же придет в движение барабан и станет разматывать или наматывать накрученный на нем канат. А как поймают кабель, так заведут с ним целую игру, ни дать, ни взять — рыболов с попавшим на крючок лососем.

Брызжущий здоровьем Брейм носил в крови наклонность к спорту, унаследовав ее от своих предков англичан. Не раз он мысленно сравнивал барабан подъемного аппарата с катушкой спиннинга (рыболовного удилища). Да, в сущности, это было одно и то же, потому что в основу как того, так и другого был заложен один и тот же принцип. Как леску удочки вы можете распустить или закрутить, сматывая и наматывая ее на катушку, так и машина, управляемая Андерсеном, производила ту же самую работу, но была только лучшим патентованным усилителем ее. Ведь, вся разница состояла только в размерах: с одной стороны — крюк, представляющий огромную тяжесть, а с другой стороны — крючок в несколько гранов весом; с одной стороны — сплетенный из проволоки канат, выдерживающий сопротивление в двадцать тонн, с другой стороны — веревочка в двадцать ниток.

По правде говоря, рыболовный спорт отрывал Брейма от его настоящей работы по кабельной специальности и, конечно, тянула его на эту работу только его страсть к спорту. Однажды он выловил акулу на рыболовную удочку, а еще как-то раз в течение целого часа и пятнадцати минут он забавлялся со скумбрией в семь с половиной пудов33, прежде чем посадить ее на острогу. Но попросите его сказать вам откровенно, какой спорт ему больше нравится, ловить акул или ловить кабели, и он вам ответит, что — ловить кабели.

Около пяти часов пополудни все до одного матросы были уже на судне, и, когда заходившее солнце стало опускаться над китайским берегом, раскинув вокруг себя точно набранную из цветных стекол панораму, «Президент Гирлинг» начал поднимать якорные канаты.

Обратившись кормой к золотисто-розовому сиянию запада, он снялся с якоря.

II. Ловля подводного кабеля.

Плывя в этом жемчужном и розовом свете вечерней зари, «Президент Гирлинг» прошел Пескадорские острова, потом достиг Тунг-Хай-Си и вошел через Корейский пролив в Японское море.

Теперь перед ним лежал прямой путь вперед, навстречу противному ветру, и предстояла борьба с неприветливым морем.

У Японского моря много своих фокусов. Начиная от Сахалина и до самых Курильских островов, от него добра не жди, — отсюда идет почти всякая непогода на Японском море. Громадная равнина Манчжурии посылает сюда целые полчища бурь и ветров, и даже сама Япония, этот барьер перед Тихим океаном, не представляет настоящей преграды на пути этих ураганов.

Грондааль хорошо знал это море, знал, чего можно ждать от него, и потому непогода не могла застать его здесь врасплох. В бурной воде работа над кабелем невозможна, и «Президенту Гирлингу» не раз случалось задерживаться здесь на целые недели, не приступая к работе из-за ненастья на море. Капитан не падал духом и теперь, предрекая, что вся эта непогода не более, как последние остатки уже заканчивающегося периода бурь.

И Грондааль оказался прав. На рассвете, когда они достигли цели своего плавания, Японское море лежало гладкое, словно поверхность огромного сапфира, и такое спокойное, каким бывает только в мертвый штиль.

Перед самым восходом солнца судно остановилось. Брейм стоял у решетчатых люков и следил за работой кельвиновского аппарата для измерения глубины моря: с катушки трехмильного провода спускали лот. Тут же находился Стеффансон, готовясь сделать отметки о глубине.

Раздался шум машины, пущенной в ход, чтобы выбросить лот. Лот показал глубину в одну милю с четвертью и явные признаки того, что дно было каменистым.

Тут взялся за дело Брейм и начал установку первой отметки буем. Буй был закинут при помощи грибовидного якоря с канатом, длиною свыше мили с четвертью. Потом судно отошло в сторону и, пройдя милю к востоку, выкинуло второй буй. Оба буя были снабжены лампочками на случай, если бы работу не удалось окончить до наступления темноты. Кабель должен был находиться на дне морском, где-нибудь между этими двумя буями.

Стоя на носу, у бимсов, Брейм отдавал оттуда нужные распоряжения, пока с якорного каната спускали в море грапнель — весь сплошь из стали, бреймовский, патентованный, никогда не отпускающий пойманный кабель грапнель. Канат, выдерживавший напряжение в двадцать тонн, разматываясь с барабана, проходил через динамометр, так что можно было в любой момент видеть степень его напряжения. С корабля он свешивался через особое колесо на бимсах, между брашпиль-бимсами34, установленное в том же месте, где обыкновенно приходится бугшприт.

Когда грапнель достиг глубины, громыхающий барабан, наконец, прекратил свое вращение. Брейм поднял руку, в машинном отделении зазвенел сигнал, и «Президент Гирлинг» медленно, совсем неслышным ходом стал продвигаться назад, по направлению к первому отметному бую.

Грапнель, тащась по морскому дну в поисках за кабелем, задевал на своем пути решительно за все, — и за скалы, и за коралловые рифы, — и все одолеваемые им на ходу препятствия отмечались на громадном циферблате динамометра подпрыгиванием стрелки. В спокойном состоянии стрелка имела постоянное указание на двух тоннах напряжения: это была тяжесть каната, взвешенного в морской воде.

Было восемь часов утра. Грондааль вместе с электриками и со старшим офицером судна спустился завтракать, оставив Брейма одного на его посту около бимсов, на носу, и поручив третьему офицеру вахту на мостике.

Кают-компания была уютная, просторная, красиво обставленная комната с длинным, человек на двадцать, столом посредине. В это утро, вся купаясь в ярких лучах солнца, она казалась особенно красивой, а Грондааль был особенно хорошо настроен. Ведь это же он напророчил хорошую погоду, и сияющий день доставлял ему необычайное удовольствие.

За едой разговаривали о море.

— Я вот уже двадцать лет, как работаю в этом деле, — говорил старший офицер Джонсон, — а еще никогда не видал, чтобы за грапнель зацепился хоть какой-нибудь из затонувших обломков кораблекрушений. Возьмите количество кораблекрушений за один год, помножьте это число на двадцать, и вы получите представление о том, что полегло на дне моря за последние двадцать лет. Ведь это дно, можно сказать, вымощено обломками кораблей. Так уж, казалось бы, должны же они нацепляться на грапнель. А на самом деле, что получается? А? Что вы скажете?

Хардмут, второй специалист-электрик, человек с круглым, наивным лицом, с аккуратной белокурой бородкой, с открытыми, чистыми, как у ребенка, глазами, все время очень внимательно слушавший, вмешался, наконец, сам в разговор.

— Насчет обломков кораблекрушений я ничего не могу сказать, — заговорил он, — но вот несколько лет тому назад я сам видел, как грапнель вытянул нечто гораздо более странное, чем обломок кораблекрушения: он вытащил колесо.

— Рулевое? — спросил Грондааль.

— Нет, колесо от экипажа, бронзовое колесо…

— А позвольте полюбопытствовать, где это оно было вытащено?

— На Красном море.

Хардмут был не только вторым электриком на судне, но и корабельным вралем. А в этот день, несколько позднее, ему представился случай поистине убедиться, что действительность порою бывает куда фантастичнее, чем какая угодно выдумка.

III. Таинственная добыча.

Нагасакский конец кабеля к двум часам пополудни был уже пойман и поднят. А ровно без десяти три начали охотиться за владивостокским концом.

Погода, действительно, переменилась. Барометр держался устойчиво, температура поднялась, а от равнин Манчжурии шла влажная, жаркая полоса и легкой дымкой расстилалась по всему Японскому морю. Линия горизонта совсем потерялась вдали за дымкой влажной полосы, а солнце, слегка умерив свое сияние, смягчило и остроту своей знойности; ветер же совсем затих, точно его никогда и не бывало.

Брейм, скинув пальто, смотрел за работой, стоя на своем обычном посту. И, хотя дело шло великолепно, он все-таки все время был не в духе из-за жары и, кроме того, он испытывал напряженное состояние человека, гонящегося за призом большого кубка. Если только ему удастся поймать и выловить на борт владивостокский конец кабеля, положим, хоть к пяти часам, то, значит, вся работа закончится в один день, а это уж будет поистине неслыханно славным делом.

Грапнель был спущен в море, и наполовину уже было закончено первое испытание дна, когда указатель на динамометре, определявший до того напряжение в две тонны с четвертью, вдруг одним махом перескочил на восемь тонн, продержался так с секунду и опять, сразу же, упал до шести…

Затем стрелка прыгнула на десять тонн, через пять секунд взвилась до пятнадцати, потом упала до семи, снова поднялась, показала двенадцать и снизилась до пяти.

Стоявший у барабана Стеффансон, человек вообще малоразговорчивый, как только увидал все эти скачки динамометра, сейчас же окликнул Брейма и спросил его, что это могло бы значить.

Если бы был пойман кабель, то на динамометре это отразилось бы медленным, но устойчивым подъемом показателя напряжения. Если бы грапнель попал на скалу или на подводные растения, то стрелка могла бы, действительно, сделать скачок, но, как только грапнель освободился бы, она сейчас же упала бы до своей нормальной высоты.

Могло бы, конечно, случиться и так, что грапнель, тащась по морскому дну, встретил бы последовательно на своем пути несколько препятствий и одно за другим преодолел бы их, но тогда стрелка, в конце концов, все-таки водворилась бы на линии нормального напряжения, а не скакала бы подряд, то на шесть тонн, то на семь, то на пять.

— В чем тут дело? — спрашивал Стеффансон. Брейм ничего не ответил ему. Он сначала остановил двигатель, потом на несколько оборотов снова пустил его в ход.

Он наклонился и приложил ухо к канату. По звуку в канате он всегда мог распознать, на что наткнулся грапнель, — на скалу или на кабель. Но то, что он услышал сейчас, было для него совершенно новым: заглушенные, отрывистые звуки, словно биение какого-то гигантского сердца, слышное издалека.

Этот канат был точно стетоскоп35, передающий смутный намек на биение сердца самого мира. Брейм выпрямился.

— Рыба! — крикнул он Стеффансону. — Мы напали на рыбу. Вот увидите…

— Рыба? — переспросил Стеффансон. — Что же это за рыба длиною больше мили?

Но Брейм, по-видимому, не расслышал вопроса.

— Сколько еще каната у нас на барабане? — крикнул он.

— Не больше полумили, — был ответ.

— Скажите Джонсону, — чтобы он подкатил еще две мили каната и чтобы скрепил его с этим! — крикнул Брейм. — Андерсен, станьте-ка у машины. Стеффансон, следите хорошенько, чтобы барабан вертелся ровно. Чтобы никаких зацепок не было.

Едва успел он это договорить, как закинутый в море канат вдруг подался вперед и, став под острым углом к воде, взбурлил вокруг себя кольцо расходящихся волн. Гигантская ли рыба или что-то другое, словом, то, что было там, внизу, теперь ринулось куда-то вперед.

— Разматывайте понемногу! — крикнул Андерсену Брейм, и, едва только заслышались звуки громыхающего пустого барабана, как он буквально в два прыжка очутился уже на палубе, перебежал ее, и взвился по лесенке на капитанский мостик.

Отсюда он мог следить сразу и за динамометром и за канатом впереди него. Здесь у него под рукой было управление главной машиной, и с этого места он легко мог давать Андерсену распоряжения о подъемном аппарате. На этом месте он был полным хозяином всего механизма, а в то же время у него, как у рыболова, были в руках и удилище и катушка лески. И, как ни сильны были в нем инстинкты спортсмена, однако, двигала им в это время вовсе не его охотничья страсть. Сейчас ему просто хотелось прежде всего спасти канат, так как он хорошо видел, что внизу совершается что-то далеко не шуточное и что канат может лопнуть, а ведь он знал, что полторы мили свитого из стальной проволоки каната стоят хороших денег.

Канат с барабана разматывался медленно, напряжение его измерялось всего пятнадцатью тоннами, а между тем, нагнувшись над бортом, можно было заметить, что с канатом делалось что-то странное. Ясно было, что кто-то вел судно на буксире, совершенно так же, как попадает иной раз на буксир баркас рыболовов, охотящихся за семгой, когда семга начинает вырываться, натягивает со всех сил леску и пригибает удилище. Только порывы чудовищной добычи, которая зацепилась на грапнеле, были, пропорционально ее величине, гораздо медленнее:

И чем бы ни было это существо, пойманное грапнелем, во всяком случае два факта были уже налицо: несомненно, что это было нечто очень громадное и нечто очень неповоротливое. И, как только Брейм уяснил себе оба эти факта, он почувствовал (как он описывал впоследствии), что у него «сердце повернулось на месте».

IV. Борьба с неведомым врагом.

Как раз в это время на капитанский мостик поднялся Грондааль. Происшествие еще не успело наделать шуму на пароходе. Никто еще ни о чем не знал, кроме самих участников кабельной работы. Ничего не подозревал и Грондааль, когда взбирался на мостик, и потому был очень удивлен, застав там Брейма. Он сразу же увидел, как страшно натянулся канат, закинутый в море, и некоторое время ему казалось, что они идут, но вслед за тем он понял, что это неверно: пароходный винт не работал, а барабан разматывал канат…

— Что такое? В чем дело? — спросил изумленный Грондааль.

— Мы идем на буксире, — ответил Брейм.

— Как на буксире? Что там такое на грапнеле?

— Там что-то живое, — отозвался Брейм. — Какой-то прапрадед всех китов, насколько я могу понять… Эй, Стеффансон! Призадержите-ка барабан! Дайте-ка посильнее напряжение!

Стеффансон повиновался, замедлил ход барабана, и указатель на динамометре спокойно поднялся сначала до восемнадцати тонн, потом до девятнадцати и до девятнадцати с половиной.

— Убавьте напряжение! — крикнул Брейм.

Барабан стал понемногу вращаться быстрее, и указатель опустился до семнадцати тонн.

— Так держать! — скомандовал Брейм.

— Ничего себе, черт возьми! — пробормотал Грондааль. Брейм рукавом сорочки вытер себе потный лоб.

— Ну, а что же остается делать? — спросил он. — Надо либо тащится, либо рубить канат. А мыслимо ли обрубать, раз мы весь канат выпустили?

— А, может быть, еще удастся и высвободить его, — заметил Грондааль. — Ведь если это был кит и если бы грапнель попал ему за челюсть, так ведь он начал бы кататься, как бревно, и весь запутался бы в канате. Эти его повадки я отлично знаю.

— Нет, это не кит, — сказал Брейм. — И чего я больше всего боюсь, так это какого-нибудь внезапного толчка. Вы же знаете эти проволочные канаты: стоит ему только удариться обо что-нибудь, он сейчас же отскочит и тут же весь в куски разлетится… Да вот, смотрите, пожалуйста. Видите, как он там зацепился за бимсы. Отойдите! Отойдите подальше от каната! Вы совсем здесь не у места! Встаньте вот сюда, за барабан!

Грондааль взглянул на компас.

— Мы теперь на Владивосток идем, — сказал он. — И таким ходом мы, пожалуй, к Рождеству доберемся туда. Холодное это место в такое время года. У вас меховое пальто есть?

Брейм рассердился.

— Ну что же? Прикажете топоры в ход пустить? Ну, рубите, — заворчал он. — Ведь вы же хозяин на судне.

— Нет, не я, — ответил ему Грондааль. — Пока идет кабельная работа, хозяином на судне является главный кабельный инженер. А потому делайте, как сами знаете.

— Ну, так я не брошу возиться с этой штукой. Вот видите: один конец каната там внизу, где мой грапнель захватил эту самую штуку, а другой конец его здесь, наверху, где стою я, сам Брейм. И я уже сумею проучить эту паршивую бестию… А то — рубить! Да я скорее руку себе дам отрубить…

Он весь так и горел, охваченный пылом работы. Но медленность, с которой шло дело, отношение Грондааля, жаркий день и, наконец, сознание, что хозяином положения сделалось то «нечто», что зацепилось там, внизу, — все это вместе выводило его из себя, и он то решал бросить все, разрубив канат, то заставлял себя так или иначе выдержать характер и работать дальше. И вот снова уже раздавалась его громкая команда, и снова он звонко хлопал ладонью по поручням капитанского мостика… И вдруг динамометр внезапным скачком упал до двух тонн.

— Сорвалось! — воскликнул Грондааль.

Брейм крикнул Андерсену, чтобы сматывали канат. Машина дрогнула, барабан начал вращаться в обратную сторону. Напряжение каната сейчас же ослабло, и он стал сматываться. Однако, все это было лишь какой-нибудь момент, а затем стрелка динамометра снова прыгнула и остановилась на четырнадцати тоннах. А в это же время нос корабля медленно изменил свое направление, и игла компаса дала колебание.

— «Он», видите ли, переменил курс… Только и всего, — вставил свое замечание Грондааль. — Насколько кажется, «он» теперь идет на залив Поссьета… А, послушайте, не можете ли вы как-нибудь поторопить «его»?

Брейм не ответил. Он весь ушел в свои размышления. Высшей степенью сопротивления каната считалось двадцать тонн, но он знал, что на самом деле канат может выдержать и большее напряжение. Самое же скверное, что могло случиться, это — разрыв каната. И Брейм задумал прибегнуть к решительным мерам.

Перегнувшись через перила капитанского мостика, он отдал распоряжение всем отодвинуться назад и встать так, чтобы оставить между собой свободный проход. Само собой разумеется, что это распоряжение не относилось ни к Стеффансону, ни к Андерсену. Стеффансону он дал особый приказ употребить все силы, чтобы удержать на месте тыльную часть барабана.

Затем он велел прекратить разматывание каната. Напряжение сразу поднялось до девятнадцати тонн. Тогда он приказал Андерсену дать барабану два оборота назад. Стрелка динамометра подскочила на двадцать тонн. Какова была действительная сила напряжения, узнать было совершенно невозможно. Брейм полагал, двадцать пять. Он приказал дать барабану еще один оборот.

Вместо ожидавшегося звука выстрела от разрыва каната получилось следующее: на динамометре произошел новый скачок, стрелка сначала упала до нормального положения, а потом поднялась на две тонны.

Очевидно, произошло одно из двух — либо, натягивая канат, грапнель сорвали с того, за что он зацепился, либо добыча сама поднялась в воде настолько высоко, что напряжение каната упало до двух тонн.

— Тащите вверх! — заорал Брейм.

Барабан загромыхал, и ослабнувший канат метр за метром с шумом полез наверх.

— А ведь у вас сорвалось, — сказал Грондааль.

— Кажется, что так, — сказал Брейм упавшим голосом.

Он был прямо в отчаянии. Охотничьи инстинкты рыболова так и клокотали в нем. Из всех рыболовов мира судьба выбрала его, и ему одному отпустила этих инстинктов столько, что он мог бы поймать хоть самого левиафана36. И, кроме того, в его распоряжении вместо удилища было целое судно в полторы тысячи тонн, а вместо катушки с леской — барабан с длиннейшим проволочным канатом, и вот все-таки его рыбка ушла.

Вдруг сердце у него екнуло.

Ослабнувший было канат внезапно с треском натянулся, и поверхность моря под ним вздыбилась целым каскадом радужных брызг. Андерсен, не дожидаясь команды, быстро выключил машину, а Стеффансон, тоже по собственной инициативе, отпустил тормоз барабана. И канат, вместо того, чтобы лопнуть, ринулся вперед.

Брейм знал, что случилось там, внизу, под водой. Туда ушло около четырехсот метров каната. Это означало, что добыча там, внизу, сначала прыгнула на четыреста метров вверх, а теперь опять бросилась вглубь.

Несколько минут он предоставил канату опускаться, а затем, совершенно точно зажимающий леску рыболов, налег на ручку барабана. Канат не лопнул, он только вытянулся под острым углом к поверхности моря и вскружил волны вокруг себя. Ясно было, что добыча не сорвалась, а стремилась уйти и сделала уже около четырех узлов. Такое же расстояние прошло и судно, за вычетом лишь той доли его, что приходилась на длину очень медленно распускавшегося каната. По приказанию Брейма, барабан теперь вращался без контроля тормоза. Брейм работал, уже совершенно не сверяясь с динамометром. Он всецело полагался на свое чутье рыболова. И это было сплошь — вдохновение художника и азарт охотника.

Он затеял теперь настоящую игру с тем, что было поймано там, внизу, то подымая, то отпуская напряжение каната. А через час он уже решил про себя, что добыча должна быть не глубже полумили под поверхностью моря.

Но что, с одной стороны, положительно приводило его в недоумение и, с другой стороны, окрыляло его надеждой, — так это медленность в движениях, проявлявшаяся добычей, совершенно непропорциональная ее размерам. А об этих размерах ее не могло быть двух мнений. Если бы скорость ее движений была пропорциональна ее величине, то канат должен бы был непременно лопнуть.

Теперь уже все судно жадно следило за происходящим. Офицеры и электрики взобрались на капитанский мостик, а команда толпилась в проходах на палубе. Хардмут сбегал даже вниз за своей камерой, чтобы сфотографировать первый момент извлечения добычи.

Что касается самого Брейма, то он не обращал ровно никакого внимания на публику кругом себя. Ему было решительно безразлично, был ли на капитанском мостике кто-нибудь из тех, кого он знал и ценил, или никого не было, он всей душой и всеми помыслами ушел в эту борьбу с добычей и жил только этим.

Однако, по виду это, в сущности, мало походило на борьбу, не было ни возбуждения, ни суматохи, все ограничивалось только тем, что напряжение каната или медленно увеличивали, усиливая работу барабана, или же ослабляли, прекращая на время движение машины.

А с динамометром случилось что-то неладное. От непривычки ли к сильному напряжению или к такому неровному обхождению с ним, или от чего другого, но только он окончательно сдал, и стрелка его показывала на максимум даже тогда, когда канат был совсем ослаблен.

V. Чудовище из глубины глубин.

До заката оставалось всего каких-нибудь полчаса, когда Брейму удалось, наконец, выгнать свою добычу на расстояние четверти мили от поверхности воды. По крайней мере, он сам так думал.

Опущено было каната на одну милю длиной, а добыча, по его предположениям, находилась в трех четвертях мили от судна, считая это расстояние по поверхности моря.

При этом в своих вычислениях он принимал во внимание и глубину моря в данном месте, и весь тот канат, что не был натянут, и угол выпущенного каната с поверхностью воды, или, другими словами, направление между точкой отхождения каната от носа судна и тем пунктом, где он входил в воду. Но если добыча и была, действительно, всего на четверть мили под уровнем моря, то и до заката ведь оставалось всего полчаса. Восхода же луны раньше наступления полной темноты ждать было нечего. А разве не будет жалеть весь мир, если великое «Невиданное» извергнемся из моря под покровом тьмы! Да, кроме всего прочего, это могло быть даже и не совсем безопасным.

Хардмута это, волновало еще больше, чем самого Брейма. Он ждал со своей мерой наготове. Хардмут — страстный фотограф, а не только корабельный враль и насмешник, а это, всякий понимает, кое-что да значит.

Нижний край солнечного диска уже коснулся линии моря, когда великое событие свершилось. Прямо на востоке от судна и в одной миле расстояния от носовой части штирборта вода вдруг всколыхнулась.

— Смотрите! — вскрикнул Брейм.

Над морем поднялся какой-то рог, какая-то темная колонна, заостренная вверху, живая, но, словно червь, безглазая. Он поднялся, упорно вздымаемый какой-то силой, поднялся и стоял, подобно рогу Иблиса37, возвышаясь колонной в тридцать метров высотой, с выпуклостью у основания, темный, точно весь из черного дерева, и с отливом солнца вокруг своих очертаний.

И, казалось, будто от самых глубин своих взволновалось море. И ярким светом сияли лучи солнца на этом чудовище, освещая того, для которого еще никогда они не светили.

Впечатление еще усиливалось благодаря необычайной, полной тишине, внезапно водворившейся на всем судне.

Впоследствии, когда среди судовой команды начался обмен впечатлениями от этого момента, то оказалось, что у всех в тот миг была одна и та же леденящая сердце мысль: не столько дивили размеры чудища, не столько поражало и самое появление его, сколько то, что оно было живым.

Некоторым оно показалось в полумилю высотой, другим оно представлялось в более правдоподобную величину, но не было ни одного, кто бы не был положительно сражен тем, что оно живое. И сознание этого становилось особенно острым при воспоминании о его неповоротливости, о том, с какой спокойной неподвижностью оно появилось и как оно поднялось над водою.

Таковы были впечатления команды, а у самого Брейма прямо голова пошла кругом от хлынувших на ум соображений.

Ведь он же извлек из глубины глубин это чудовище; он знал, что оно принадлежало к миру, давно уже исчезнувшему с лица земли, и, если оно в тот момент, с биологической точки зрения, и было живо, то, с точки зрения исторической, оно все-таки не существовало теперь. А все эти неповоротливые, медленные движения, — разве они не были проявлением борьбы, и борьбы на жизнь и смерть!.. Давление, под которым это чудовище жило и приняло вид рога, было, как бы то ни было, одним из условий его существования, а вот теперь, когда это условие нарушено, оно должно умереть.

Да, верно, уж и умирает…

Тишину, царившую на капитанском мостике, прорезал какой-то слабый звук… Это Хардмут щелкнул затвором своей камеры. Фотограф первый из всех пришел в себя от оцепенения.

И при звуке этом, точно он был сигналом, живая колонна медленно нагнулась и затонула, как тихо погружаемый в воду меч.

Закат блеснул последними лучами на волнах неспокойного моря, и жаркий день угас. Окружающее чуть вырисовывалось в сменивших дневной свет туманных сумерках. И какие-то звуки пронеслись над морем: будто где-то, о какой-то далекий берег, ударилась волна… А потом несколько раз подряд слышалось что-то, похожее на бульканье гигантской бутыли, опускаемой в воду…

Но людям на борту «Президента Гирлинга» некогда было прислушиваться.

Брейм, стоя на мостике, орал во всю глотку. Канат совсем ослаб. Явно было, что добыча высвободилась с крюка даже еще до момента своего появления над водой. Барабан, сматывавший канат, заработал вовсю и своим громыханьем заглушал все другие звуки. Но чего он не мог заглушить, — это запахов, а они наполнили, собою весь стоячий безветренный воздух. Пахло илом и тиной, с примесью еще чего-то, напоминавшего запах грязи тропического берега.

Понадобилось больше получаса, чтобы смотать канат. Когда грапнель вытащили на борт, его подставили под свет дуговой лампы и подвергли тщательному обследованию. Но обнаружить на нем не удалось ничего, за исключением зацепившегося у основания одного из грапнельных крюков какого-то крошечного кусочка, похожего на лоскуток черной кожи… Да еще на конце самого каната оказались какие-то царапины.

И как раз в то время, когда Брейм производил этот осмотр, воздух потряс какой-то звук, похожий на раскат грома, а вдали, над морем, в полутьме блеснуло что-то белое, как будто полоса упавшей вниз белой пены.

Грондааль крикнул с мостика Брейму:

— Нам пора убираться отсюда!

Он дал звонок в машинное отделение, и судно закружилось на месте, словно испуганный зверь, а потом дрогнули винты, и оно, взяв новый курс, пошло полным ходом. Оно прошло уже милю расстояния, когда раскат повторился снова, но на этот раз был уже слабее.

Они прошли мимо фонарика, горевшего на буе, которым отметили местонахождение нагасакского конца кабеля, предоставив ему одиноко светить над водой.

А потом, когда они уже умерили ход, они снова слышали звук того же грома вдали, — звук был совсем уж слабый, и раздался он в последний раз…

Поднялась луна, и под ее светом люди на палубе всю ночь напролет все прислушивались и все сторожили, но море расстилалось кругом, как ни в чем не бывало. И когда они на следующее утро подошли вплотную к месту происшествия, то не было заметно ничего особенного, только поверхность воды слегка подернулась зыбью под мягкой дымкой тумана, предвещавшего, что нарождающийся день будет тоже жарким.

В одиннадцать часов из темной комнаты, где происходило проявление необычайной пластинки, наконец, вышел Хардмут.

И, словно та пена, что вздымают за собой винты корабля, было бело лицо его.

Он присел на ящик спасательного буя, точно хотел перевести дыхание. Бывший невдалеке от него Брейм подбежал к нему, выхватил у него из рук пластинку и стал разглядывать ее на свет.

На ней был снимок уголка одного из копенгагенских садов. Бедный Хардмут, относясь с презрением ко всяким кодакам, употреблял только сверх-великолепную односнимочную камеру и второпях всадил в нее кассетку с уже использованной пластинкой.

Говорят, что с той поры Хардмут никогда не лгал, никогда не насмешничал, — по крайней мере, на борту «Президента Гирлинга».

Комментарии.

Произведения, включенные в книгу, публикуются по оригинальным изданиям с исправлением очевидных опечаток; за некоторыми исключениями, сохранены особенности орфографии и пунктуации.

Ч. Робертс. На рассвете времен. Мир до человека.

Отрывок из романа Ч. Робертса «In the Morning of Time» («На заре времен», «На рассвете времен», отд. англ. изд. 1919). Впервые на русском яз.: Природа и люди, 1912, № 35 с подзаг. «Научный рассказ».

Сэр Чарльз Г. Д. Робертс (1860–1943) — выдающийся канадский писатель и поэт. После окончания университета работал школьным директором, журналистом, с 1885 г. университетским преподавателем. В 1897–1905 гг. жил в Нью-Йорке, затем в Париже и Мюнхене и в 1912–1925 гг. в Лондоне. Во время Первой мировой войны служил в британской армии, дослужившись до капитанского звания. В 1925 г. вернулся в Канаду. Робертс оставил обширное литературное наследие, включая более десятка прославивших его книг о животных; он считается первым канадским писателем, завоевавшим всемирное признание, и основоположником канадской поэзии.

А. Романовский. Слоновий «дедушка».

Впервые: Всемирный следопыт, 1929, № 12.

С. 20. …к Табурищу — Табурище (Таборище) — старинное село, часть современного Светловодска (Украина). Кости мамонта, обнаруженные здесь, можно видеть, в частности, в местном краеведческом музее. В целом находки останков мамонтов на территории современной Украины достаточно многочисленны.

С. 21. …предшественник позднейшего мамонта — Т. е. так называемый «степной мамонт» или трогонтериевый слон (Mammuthus trogontherii), живший в Евразии в среднем плейстоцене. Являлся одним из крупнейших хоботных всех времен, достигал в плечах до 4.7 м и веса до 10 тонн, с бивнями, достигавшими 5 м.

Б. Сотник. Ха из стаи Хоу.

Впервые: Мир приключений, 1928, № 2, за подписью Б. С. Сотник.

Ирвинг Крамп. Осажденные черепахами.

Впервые на русском яз.: В мастерской природы, 1925, № 5, за подписью Ирвинч Кремп.

И. Крамп (Crump, 1887–1979) — американский писатель. В общей сложности четверть века редактировал бойскаутский журнал Boys' Life. Известен в основном серией рассказов и романов об отважном и изобретательном неандертальце Оге.

Н. Павлов. Птенцы.

Впервые: Знание-сила, 1928, № 6.

Ряд деталей рассказа (инкубатор, особое освещение, ускоряющее рост птенцов, появление из яиц «чудовищ» и нападение их на «творца») со всей очевидностью выявляет его непосредственный источник — повесть М. А. Булгакова «Роковые яйца» (1924–1925), которая в свою очередь восходит к «Пище богов» Г. Уэллса (1904).

С. Красновский. Катастрофа пространства.

Впервые: Мир приключений, 1928, № 9 с послесловием известного революционера и ученого Н. А Морозова (1854–1946) «"Многомерности" и "кривизны" пространства».

С. 111. …Бальяи, Болиай — Так в тексте. Я. Бойяи (Больяй, 1802–1860) — венгерский математик, один из основоположников неевклидовой геометрии. При жизни опубликовал лишь одну работу, но оставил тысячи страниц математических рукописей.

С. 112. …Нернста — В. Г. Нернст (1864–1941) — немецкий химик, известный трудами в области физической химии. Лауреат Нобелевской премии 1920 г. за работы по термодинамике.

Морис Ренар. Пещера чудовищ.

Впервые на русском яз.: Всемирный следопыт, 1926, № 8, с подзаг. «Фантастический рассказ». На русском яз. публ. также как «Каникулы господина Дюпона».

Морис Ренар (1875–1939) — виднейший французский фантаст первой половины XX в., автор многочисленных научно-фантастических, оккультных и неоготических произведений. В 1900-х гг. выступал также как теоретик НФ, которую называл «научно-чудесной» литературой. Первым ввел в НФ множество оригинальнейших идей, на десятилетия опередив других западных фантастов. Особую известность получили романы «Доктор Лерн, полубог» (1908), «Голубая опасность» (1911), фантастический детектив «Обезьяна» (1925), написанный в соавторстве с А. Жаном, и классическая, несколько раз экранизировавшаяся кн. «Руки Орлака» (1920).

С. 133. …атлантозавр …бронтозавр — Устаревшие названия апатозавра. В свое время считалось, что атлантозавр, бронтозавр и апатозавр являются различными видами.

Василий Афанасьев. Страна великанов.

Впервые: Всемирный следопыт, 1927, № 10.

Как можно предположить, толчком к написанию этого произведения послужила работа над научно-популярным очерком «Ящеры-гиганты», опубликованным в том же журн. с рис. автора в 1926 г.

С. 167. …тирадоре — От tirador, кожаный пояс гаучо (исп.).

Генри Де Вер Стэкпул. Из глубины глубин.

Впервые на руском яз.: Всемирный следопыт, 1926, № 12, за подписью Де-Вер-Стэкпул, с подзаг. «Фантастический морской рассказ».

Генри Де Вер Стэкпул (De Vere Stacpoole, 1863–1951) — весьма плодовитый ирландский автор, писавший приключенческие романы, триллеры, детективы, фантастические и научно-фантастические произведения. Наибольший успех выпал на долю его неоднократно экранизированной кн. «Голубая лагуна» (1908). Более 40 лет Стэкпул прослужил судовым врачом и отлично знал природу и нравы туземцев на островах южной части Тихого океана, которые часто описывал в своих книгах. Последние три десятилетия жизни провел на о-ве Уайта.

1.

Латинское название более близкого к нашей эпохе мамонта — elephas primigenius, а более древнего, о котором здесь говорится, — elephas trogontherii (Здесь и далее постраничные прим. авт.).

2.

Предполагают, что название «мамонт» произошло от татарского слова «мамма», что значит «земля».

3.

Ж. Кювье (1769–1832) — знаменитый естествоиспытатель, основоположник сравнительной анатомии, палеонтологии и естественной системы животных.

4.

Гурток — колхоз.

5.

В тексте опечатка — «Семен Иванович» (Прим. ред.).

6.

Лобачевский Николай Иванович, великий математик, один из творцов неэвклидовой геометрии (1792–1856). — Минковский (Minkovsky) Герман (1864–1909) дал смелую математическую формулировку принципу относительности (работа Raum und Zeit). Был профессором в Бонне, Кенигсберге, Цюрихе и Геттингене (Здесь и далее прим. авт.).

7.

Пенни — 4 копейки.

8.

Шиллинг — 46 копеек.

9.

Инкубатор — аппарат для искусственного выведения цыплят из яиц (Здесь и далее прим. из оригинального русского изд.).

10.

Арбалет — старинный французский самострел.

11.

Русский автор, В. Гончаров, в своем романе «Век гигантов» (Изд. «Земля и Фабрика», стр. 368, цена 1 руб.), пользуется обратным приемом: переселяет наших современников — в доисторическую эпоху.

12.

Один из героев восточных сказок Шахерезады «Тысяча и одна ночь».

13.

По мнению весьма многих современных палеонтологов и геологов, было бы вернее считать 4–5, даже 8 миллионов лет. — Ред.

14.

Фонда — гостиница, при которой обычно имеется кафе-ресторан (Здесь и далее прим. из первой журнальной публ.).

15.

Гринго — иностранец.

16.

Ранчеро — помещик, владелец ранчо. Здесь разумеются мелкие собственники небольших хуторов, которые, по свойственной аргентинским креолам хвастливости, торжественно величаются «ранчеро».

17.

Гаучо — скотовод.

18.

Арриеро — горный проводник.

19.

Фидео — нечто вроде макарон, изготовляемых на сале со всякими пряностями.

20.

Атторонте — бродяга.

21.

Виджилянте — жандарм.

22.

Приблизительно 1 руб. 80 коп. на наши деньги.

23.

Пампа, пампасы — обширные равнины Аргентины.

24.

Карреро — возчик.

25.

«Кампо вирген» — девственная степь.

26.

По-украински — «поищем».

27.

«Не понимаю».

28.

Алапаргаты — кожаные гамаши.

29.

По-украински — «детей много, но где же женщины попрятались?».

30.

Эскаладоре — стригальщик овец. Весенний сезон (апрель южного полушария Земли соответствует нашему октябрю) такие «овечьи парикмахеры» странствуют по всей Патагонии.

31.

Своеобразная «кошка» для нащупывания и захвата извлекаемого подводного кабеля (Здесь и далее редакц. примеч. из оригинальной журн. публ.).

32.

Бимсы — деревянные или железные балки, соединяющие борты корабля.

33.

Мы знаем черноморскую скумбрию — небольшую рыбу из семейства макрелевых. В Тихом океане водится рыба тунец, из этого же семейства, достигающая 7–8 пудов веса.

34.

Брашпиль-бимсы поддерживают брашпиль, горизонтальный ворот на носу судна, приводимый в действие обычно паром. Брашпиль служит для вытаскивания якоря, грапнеля и т. п.

35.

Стетоскоп — докторская трубка для выслушивания больных.

36.

Легендарное морское чудовище.

37.

Иблис — падший ангел магометанской мифологии.

Великий зверь Кафуэ.

Джульен Джозефсон. Грегозавр из Черного озера.

Ли Сум скатал еще комок, Видений потянул дымок… «Сны в трубке»[1]

Года три назад правительство Соединенных Штатов поручило моему старому другу и бывшему наставнику в колледже, профессору Уортону, поиск костей ископаемых животных в области Черного озера[2] в юго-западном Орегоне. Мне выпала честь сопровождать профессора в качестве личного секретаря и ассистента.

Должен объяснить, что этот район расположен среди суровых и труднопроходимых гор; чтобы добраться до Черного озера, необходимо пересечь пешком, ведя в поводу вьючных лошадей, около ста пятидесяти миль непроторенной и дикой местности. Поскольку ни я, ни профессор никогда прежде там не бывали, нашей первой заботой стал поиск надежного и физически крепкого проводника. И здесь мы неожиданно столкнулись с серьезными трудностями: хотя многие искусные охотники и трапперы, зарабатывавшие на жизнь преимущественно как проводники, предлагали нам свои услуги — все сейчас же отказывались от места, стоило им узнать, что мы намерены исследовать окрестности Черного озера.

Профессора Уортона одновременно раздражало и ставило в тупик их непонятное поведение. Наконец он прямо спросил у одного из охотников:

— Почему вы все отказываетесь нас сопровождать, как только мы говорим, что направляемся к Черному озеру? Вот вы, к примеру, человек опытный, в горах не впервые. Неужели такое путешествие кажется вам слишком трудным или долгим?

Старый, загорелый, седой охотник покачал головой и криво улыбнулся.

— Вы, как я вижу, в этих местах чужак, иначе не спрашивали бы, — мрачно отвечал он. — Знайте, сэр, вы ни одного белого не убедите идти на Черное озеро, даже если предложите целую тысячу долларов!

Не успели мы выслушать странное замечание и приступить к дальнейшим расспросам, как охотник был таков.

После долгих и малоприятных поисков мы в конце концов нашли человека, который согласился провести нас к Черному озеру. Это был индеец из племени кламат, по имени Поджи; индеец заверил нас, что окрестности Черного озера ему хорошо знакомы, так как он нередко охотился там на оленей-вапити. Не стоит и говорить, как возбуждено было наше любопытство отказом белых охотников сопровождать нас к озеру; мы спросили Поджи, известна ли ему причина их необъяснимого страха.

Услышав вопрос, старый Поджи широко улыбнулся, показав все свои редкие, пожелтевшие передние зубы. Затем он на ломаном английском поведал нам, что примерно лет двадцать тому к Черному озеру отправилась партия из четырех золотоискателей. Трое из них назад так и не вернулись. Единственный выживший, по словам Поджи, рассказал невероятную историю о громадном чудовище, обитавшем в большой пещере у верховьев озера; оно-то якобы убило и сожрало его компаньонов. Рассказу золотоискателя никто не поверил. Все решили, что пережитые беды и страдания свели несчастного с ума и он просто-напросто вообразил, что видел чудовище.

— Но с тех пор, — завершил свое повествование старый Поджи, — ни один белый и близко не подходил к Черному озеру.

Мне его история показалась любопытной. Конечно, я не принял на веру ни слова, и все-таки что-то в ней меня встревожило. Что же до профессора, то он лишь весело улыбнулся и осведомился:

— И как выглядело это чудовище?

Поджи посерьезнел.

— Дед отца моего отца видел чудовище, — торжественно провозгласил он. — Белый человек не был безумцем, он говорил правду! Это жуткое существо — с головой змеи, телом огромного быка и хвостом, как у громадной ящерицы. Наш народ издавна называет его «Иджват» — Иджват, пожиратель людей!

Я внимательно наблюдал за профессором, стараясь оценить воздействие рассказа. В какой-то момент мне почудилось, что профессор побледнел; возможно, я ошибался. Как бы то ни было, он выслушал Поджи и только спросил:

— Так что же, белые люди верят в дурацкие россказни о чудовище?

— Это правда! Отцы моего народа не лгут! — упрямо возразил Поджи.

— Ерунда! — воскликнул профессор и, понизив голос, обратился ко мне:

— Животное, которое описал Поджи — грегозавр, существо, вымершее по меньшей мере пять тысяч лет назад. Предания о нем, вероятно, передавались с древнейших времен. С другой стороны, — он помедлил, задумавшись, и продолжал, будто разговаривая сам с собой, — история племени кламат не может насчитывать более двух тысяч лет. Странно, очень странно!

Впрочем, грегозавр или нет, у нас наконец-то появился проводник. Два дня спустя, отобрав вьючных лошадей, мы начали долгое путешествие к Черному озеру.

Отбор вьючных лошадей.

С самого начала его и вплоть до того дня, когда мы ступили на берега Черного озера, нам пришлось нелегко. На протяжении первых пятидесяти миль к нашим услугам были проселки и тропы. Но чем дальше мы поднимались в горы, тем быстрее исчезали тропинки. Мы оказались в местах, где никогда, вероятно, не ступала нога белого человека. Не раз нам приходилось браться за топоры и рубить густой кустарник, освобождая путь для каравана вьючных животных. С приближением к центральной части этой скалистой местности окрестный пейзаж становился все более диким. Со всех сторон, окружая нас, громоздились высокие, как горы, нависающие скалы. Мы с трудом пробирались сквозь темные дубовые и сосновые чащобы или густые заросли калины и орешника. Олени, испуганные непривычным зрелищем людей и лошадей, то и дело шарахались прочь и с треском ломились сквозь кусты. Как-то мы заметили большого бурого медведя; он с секунду недоуменно глядел на нас, затем повернулся и помчался со всех ног. И наконец, на исходе двадцатого дня пути, мы разбили палатку на берегу Черного озера.

Черное озеро.

Мы с Поджи чувствовали себя усталыми и подавленными, но профессор казался воплощением энтузиазма. К тому времени, как мы поужинали, ночной воздух повеял холодом. Мы развели у палатки небольшой костер и с удобством расположились вокруг. Чуть позднее, по предложению Поджи, мы вычистили и заново зарядили наши ружья и револьверы.

Покончив с этим занятием, профессор внезапно обернулся к Поджи.

— Поджи, — добродушно сказал он, — я не думаю, что ты действительно веришь в существование чудовища, которое называешь Иджватом. А если веришь, почему пошел с нами, рискуя жизнью?

— Иджват здесь! — произнес старый индеец так внушительно, что я невольно огляделся по сторонам. — Я пошел, потому что стар и мне все равно скоро умирать!

Грегозавр, однако, предпочел не устрашать нас в ту ночь своим появлением. Мы отлично выспались, рано проснулись, позавтракали и, следуя за Поджи, приступили к поискам костей. В то утро мы ничего не нашли. Но в послеобеденные часы, когда мы начали осматривать большую пещеру в верховьях озера, я внезапно услышал ликующий возглас профессора, который тем временем успел углубиться в темные коридоры. Миг спустя он направился ко мне, неся на плече огромную кость и пошатываясь под ее тяжестью.

— Это грегозавр! — кричал он. — Грегозавр! Единственные когда-либо найденные останки грегозавра. Одна эта кость окупает все наши невзгоды!

Я бросился к нему на помощь и мы вместе вытащили колоссальную кость на свет. Поджи смотрел на нас с любопытством и некоторым испугом. Мы осторожно опустили драгоценную ношу на песок. Профессор достал лупу и принялся разглядывать находку. С минуту он изучал ее, глядя в свое мощное увеличительное стекло, — и вдруг выронил лупу, побледнел и вскочил на ноги, озираясь с самым диким видом.

— Господи, помоги нам! — хрипло воскликнул он. — Индеец прав! Этой кости нет и пятидесяти лет. Грегозавры жили парами. Самец, должно быть, еще жив и скрывается в пещере!

Я содрогнулся, услышав его слова, и заметил, что Поджи тоже дрожит. Однако профессор мгновенно обрел привычное спокойствие, что быстро привело нас с Поджи в чувство. Мы инстинктивно повернулись к Уортону в ожидании мудрого совета.

— Нам нужно немедленно выбираться отсюда! — торопливо и решительно сказал профессор. — Если грегозавр в самом деле здесь, он не учуял нас по одной причине — он спит! В состоянии бодрствования грегозавр способен чувствовать запах добычи на огромном расстоянии. Будем надеяться, что наши пули смогут его убить. Тогда нам ничего не грозит. Если пули окажутся бесполезны, спасти нас сможет только Бог…

Мы помчались к выходу. Но едва мы выскочили наружу и пробежали сотню шагов, как из глубин пещеры донесся ужасный, оглушительный рев, словно исходивший из окованной медью глотки.

— Грегозавр! — выдохнул профессор, оглядываясь через плечо. — Бежать бессмысленно, — твердо продолжал он. — Будем защищаться!

Мы резко остановились и повернулись к пещере. Зев ее находился сейчас не более чем в ста пятидесяти ярдах от нас. Мы расстегнули кобуры револьверов, взяли ружья на изготовку и стали ждать появления чудовища. Спустя несколько мгновений Существо медленно выбралось из пещеры. Оно с любопытством взглянуло на нас большими, налитыми кровью глазами, жутко ощерив громадные желтые клыки. Затем, длинными неуклюжими прыжками, оно с невероятной быстротой ринулось на нас.

— Стреляйте в голову! Цельтесь точнее! — предупредил профессор, прицеливаясь и держа ружье твердой, как камень, рукой. Один за другим быстро последовали два выстрела. Буквально в тот же миг мы с Поджи послали в бегущее чудовище две хорошо выверенные пули. Грегозавр издал оглушительный рык боли и на секунду остановился. Мы понимали, что эта секунда — наш единственный шанс спастись. И потому, тщательно целясь в припавшее к земле чудовище — оно было теперь менее чем в пятидесяти шагах от нас — мы продолжали стрелять. Гигантская пасть грегозавра обагрилась кровью; он подпрыгнул высоко в воздух и с глухим тяжелым ударом рухнул на землю. Но вдруг он вскочил на ноги и устремился к озеру. Он плыл, оставляя за собой длинную полосу крови — и внезапно ушел под воду. Больше мы никогда не видели грегозавра Черного озера.

* * *

Чудовище было убито, и мы смогли полностью исследовать пещеру. В ней мы обнаружили множество костей грегозавров, но все они, вне сомнения, были очень древними. Что же касается нашего рассказа о живом грегозавре, то ученые сперва опровергали наши слова и поднимали нас на смех. Но когда мы показали им огромную и сравнительно свежую кость, они быстро изменили свое мнение. Весь научный мир гудел от волнения. На Черное озеро, в надежде найти останки убитого нами грегозавра, была направлена экспедиция, включившая лучших ученых страны. Все озеро прилежно прочесали, дно его внимательно осмотрели опытные водолазы — но никаких следов животного выявить не удалось. Вероятно, его тело глубоко ушло в податливый густой ил, устилавший дно Черного озера.

Величайшие ученые не смогли ответить на вопрос, как и почему грегозавры продолжали существовать спустя пять тысяч лет после своего предполагаемого вымирания. Читатели, таким образом, могут строить по этому поводу любые гипотезы.

Жорж Дюпуи. Чудовище Партридж-Крик.

Г-н Жорж Дюпуи, известный французский писатель и путешественник, не раз исследовавший полярные регионы, рассказывает ниже о поразительном случае, происшедшем с ним в замерзших степях Аляски. Г-н Дюпуи, чья добросовестность не подлежит сомнению, берет на себя всю ответственность за этот необычайный рассказ, который, следует заметить, не противоречит известным научным фактам. Сопровождающие его рисунки были выполнены в соответствии с набросками и описаниями, представленными г-ном Дюпуи.

Нижеследующая история никак не является выдумкой. Мне хотелось бы прежде всего заверить читателей, что я отнюдь не пытаюсь злоупотребить их доверчивостью. В отношении удивительного события, которое я намерен описать, я намерен придерживаться фактов и только фактов, какими бы ошеломляющими и невероятными они ни показались с первого взгляда; я расскажу о том, что видел собственными глазами — а зрение у меня отличное — и что видели трое моих товарищей (все они люди белые), не считая пяти индейцев из племени клаякук[3], чьи становища находятся на берегах реки Стюарт.

Привожу имена трех свидетелей, видевших все самолично и готовых подтвердить достоверность моего рассказа. Первый из них — мой многолетний компаньон по охоте, мистер Джеймс Льюис Батлер, банкир из Сан-Франциско; второй — мистер Том Лимор, горняк с реки Мак-Квестен[4] на территории Юкон; и наконец, преподобный Пьер Лаванье, канадский француз и миссионер в индейской деревне Армстронг-Крик неподалеку от р. Мак-Квестен.

За десять лет путешествий по четырем концам света мне довелось столкнуться с множеством самых поразительных вещей, и странное событие, о котором я говорю, превратилось лишь в яркое воспоминание. Однако несколько дней назад, 24 января 1908 года, я получил в Париже следующее послание, подписанное отцом Лаванье, который проводит жизнь со своей дикарской паствой в шестистах милях к северо-западу от Клондайка. Привожу его письмо дословно:

Армстронг-Крик.

1 января 1908 г.

Любезный мой духовный сын,

«Торговец с берегов Мак-Квестен только что остановился здесь со своими собаками и санями. Ему выпало нелегкое путешествие из Доусона через Барлоу, Флэт-Крик и Доминьон. Я ожидаю получить от него через две недели свежую провизию и новости из внешнего мира. Сегодня первый день Нового Года, и мне хотелось бы выразить в этом письме самые теплые пожелания здоровья и счастья. Надеюсь, наступивший год подарит мне удовольствие принять Вас под своей скромной крышей на другом краю земли. Не верится, что Вы позволите старому другу с Великого Севера препоручить свои останки индейцам (которые рано или поздно опустят их в плетеный гроб), не повидавшись с ним еще раз.

Я получил Вашу книгу и с величайшим наслаждением ее прочитал. К слову, Вы ошиблись, рассказывая об этом бедняге, Джоне Шпице. Увы! он больше не почтальон района Дункан. Бедолага умер в Игл-Кэмпе вскоре после Вашего отъезда, не оправившись от ран, полученных при стычке с „лысомордым“[5], о которой Вы, безусловно, помните.

Поскольку речь зашла о свирепых животных, поверите ли Вы, если я скажу, что десять моих индейцев и сам я в канун Рождества снова видели этого ужасного зверя из Партридж-Крик. Он ураганом пронесся по замерзшей реке, выламывая задними ногами огромные глыбы льда из ее грубого покрова. Шерсть серебрилась от инея, а маленькие глазки сверкали, как огоньки в сумерках. Зверь держал в пасти нечто, показавшееся мне карибу.

Зверь держал в пасти нечто, показавшееся мне карибу.

Он мчался со скоростью более десяти миль в час. Температура в тот день упала до минус сорока пяти градусов. Несомненно, это был тот же зверь, которого мы видели раньше. Вместе с вождем Стинешейном и двумя его сыновьями я прошел по следам, что в точности походили на виденные нами — Лимором, Батлером, Вами и мной — в грязи той „лосиной поилки“[6]. Шесть раз мы измеряли на снегу отпечатки гигантского тела, и величина его была такой же, как прежде, вплоть до двадцатой доли дюйма. Мы шли по следам до самой реки Стюарт целых две мили, но затем начался небольшой снегопад и скрыл следы».

При чтении письма мне живо вспомнилась собственная встреча с чудовищем — так убедительно подтвержденная отцом Лаванье — и я решил рассказать о ней.

История моего друга Батлера.

Стоянка Мак-Квестен, этот далекий уголок дивного Юкона, где восемь месяцев в году царит жесточайшая зима, а короткое лето отличается чудесной красотой, четырежды на протяжении восьми проведенных на севере лет служила мне местом отдыха. Мой друг из Сан-Франциско, мистер Батлер, приехал в Доусон-Сити с целью приобретения концессий на разработку золотых приисков и обещал присоединиться ко мне для совместной охоты. В один прекрасный день, когда я пил после обеда кофе на веранде хижины отца Лаванье, я услышал чей-то свист с противоположной стороны реки. Там в тени деревьев шло вверх по течению выдолбленное из древесного ствола каноэ, где сидели два индейца с веслами. С ними был и Батлер.

— Старина, — сказал он, с улыбкой пожимая мне руку и стараясь скрыть явное волнение, — я просто обязан рассказать тебе кое-что очень странное. Известно ли тебе, что доисторические чудовища все еще существуют?

Место, где автор встретился со своим другом Батлером (с фотографии).

Я покатился со смеху, и мы пошли по тропинке к дому отца Лаванье. Батлер снял заляпанные грязью сапоги, уселся в удобном кресле и начал:

— На озере Грейвел я оказался во вторник вечером и оттуда направился к устью Клир-Крик, зная, что именно там меня будут ждать присланные тобой люди. Дорога была мерзейшая — сорок миль по болотам. Наконец, уже в темноте, я спустился с холма и с радостью увидал освещенные окна хижины Гранта. Грант был дома и накормил меня отличным ужином. Рано утром, то есть вчера, Грант по обыкновению тихо и спокойно сообщил мне, что за плоскогорьем Партридж-Крик мирно пасутся три превосходных лося. Мы наскоро проглотили завтрак и вчетвером — Грант, два твоих человека и я — тронулись в путь. Мы пошли в обход и очутились на вершине холма, где притаились, растянувшись на земле. Отсюда была хорошо видна «поилка» в долине; рядом три огромных лося безмятежно объедали мох и лишайники. Внезапно все трое подскочили и один из самцов издал громкое мычание, которое у этих животных служит сигналом появления преследователя или смертельного ранения. После все три лося безумным галопом унеслись на юг.

— Что случилось?

— Мы решили приблизиться к месту, где лоси так сильно чего-то испугались. Поилка имела шестьдесят футов в длину и пятнадцать в ширину. Там мы увидели в грязи, почти на уровне воды, свежий отпечаток тела колоссального зверя. Брюхо оставило в грязи вмятину более двух футов глубиной, тридцати футов в длину и двенадцати в ширину. По обеим сторонам и чуть сбоку от главного отпечатка мы нашли четыре вмятины поменьше, длиной в пять и шириной в два с половиной фута, оставленные гигантскими лапами; когти длиной больше фута заканчивались остриями, глубоко погрузившимися в глину.

Мы двинулись по долине и миль пять или шесть шли по следам чудовища, но в ущелье Партридж-Крик — горняки называют такие места «вымоинами» — следы вдруг, как по волшебству, оборвались.

Как мы повстречали чудовище.

На следующий день, в пять утра, отец Лаванье, Батлер, Лимор (спешно вызванный нами горняк, живший по соседству), я и пятеро индейцев пересекли в двух каноэ реку Стюарт. Ни один из двух проводников, а также сержант конной полиции, который довольно скептически отнесся к нашему рассказу, и местный почтальон не согласились нас сопровождать.

Весь день мы безуспешно прочесывали долину небольшой речки Мак-Квестен, плоскогорье Партридж-Крик и местность между Барлоу и величественными, увенчанными снеговыми шапками горами.

Мы двинулись по долине и миль пять или шесть шли по следам чудовища.

К вечеру мы совершенно вымотались от этого хождения по болотам и разожгли костер над каменистым ущельем. Солнце садилось. Лежа у огня, мы лениво смотрели на поблескивающую поверхность болот, где только что без толку бродили.

Чай закипел и все как раз собрались по очереди погрузить в котелок оловянные кружки. Но неожиданный шум осыпающихся камней и странный, резкий, пугающий рев заставили нас всех вскочить на ноги.

Зверь, на которого мы охотились — черное, колоссальное животное — медленно и тяжело взбирался по противоположной стене ущелья. В пасти у него было какое-то кровавое месиво, челюсти что-то пережевывали; из-под ног существа скатывались вниз большие валуны!

Отец Лаванье, Лимор и я в ужасе пытались вскрикнуть, но ни единый звук не вырвался из наших пересохших ртов. Мы невольно схватили друг друга за руки. Пятеро индейцев уткнулись лицами в землю и дрожали, как осенние листья. Батлер уже спускался с холма.

— Цератозавр! — цератозавр[7] Северного полярного круга! — пробормотал отец Лаванье, выбивая зубами дробь.

— Цератозавр! — цератозавр Северного полярного круга! — пробормотал отец Лаванье, выбивая зубами дробь.

Чудовище остановилось едва ли в двадцати шагах от нас, улеглось на громадное брюхо и уставилось, не шевелясь, на красный диск солнца, окрашивавший все вокруг таинственным светом.

Целых десять минут, прикованные к месту какой-то странной, необоримой силой, мы рассматривали это ужасное видение.

Мы, однако, всецело владели своими чувствами и ни тогда, ни теперь ни на миг не сомневались, что оно было явью. Перед нами было живое существо, не иллюзия и не призрак.

Цератозавр повернул огромную шею, но нас, похоже, не заметил. От земли до холки было не меньше восемнадцати футов. Длина тела, от раскрытых челюстей с торчащим над ними, как у носорога, рогом и до кончика хвоста, составляла по крайней мере пятьдесят футов. Шкура с жесткой серовато-черной щетиной напоминала шкуру дикого кабана. Брюхо было покрыто толстым слоем грязи.

Батлер вернулся к нам и шепнул, что по его оценкам животное весило около тридцати тонн.

Цератозавр внезапно задвигал челюстями, пережевывая толстый ком какой-то вязкой пищи, и мы услышали звук, похожий на хруст мелких костей. Затем он резким движением поднялся на задние ноги, испустил рычание — неописуемый, гулкий, ужасающий звук — с неожиданным проворством развернулся и гигантскими прыжками, похожими на движения кенгуру, стал спускаться в ущелье.

24-го числа мы с Батлером, отдохнув два дня, отправились в Доусон-Сити, собираясь вытребовать у губернатора пятьдесят вооруженных людей и мулов.

На этом мой рассказ завершается. Весь город с месяц потешался над нами, a «Dawson Daily Nugget»[8] опубликовал обо мне статью, в одно и то же время лестную и сатирическую, под заголовком «Подражатель Эдгара По»[9].

Фотография когтистой лапы динозавра из нью-йоркского музея.

Уиллис Кнапп Джонс. Ужас юнгас[10].

— Страх? — переспросил исследователь, быстрой и нервной рукой отставляя в сторону стакан с шербетом. — О, думаю, я робел не меньше любого другого… но со временем страх отступает, я полагаю.

Некоторые из гостей, присутствовавшие на званом обеде, выказали не более чем вежливый интерес, но дебютантка Грейс Демминг, дочь хозяйки дома, глядела на виновника торжества с восторгом, как будто тот был сверхчеловеком.

— И вы никогда не боялись, мистер Винслоу? — спросила она чарующим контральто, не сводя с гостя широко расставленных серых глаз.

— Я никогда и близко не испытывал такого страха, как любят описывать в романах — знаете, когда ледяное дыхание ужаса пробирает героя до глубины души… хотя… однажды…

Миссис Мейсон, величественная пожилая вдова, сидевшая рядом с ним, быстро вмешалась, словно ожидая услышать пикантную сплетню.

— Что-то жуткое? — спросила она. — О, нам-то вы смело можете рассказать. Едва ли случай настолько неприличен, как те, о которых мы ежедневно читаем в газетах.

— В нем нет ничего скандального, — ответил путешественник. — Я не хотел создать у вас такое впечатление. Собственно говоря… сказать по правде, я пытался изгнать все это из памяти, но воспоминание возвращается снова и снова, а никакого объяснения я найти не могу.

Серые глаза мисс Демминг глядели на него с мольбой. Весь вечер он невольно чувствовал на себе ее неотрывный, испытующий взгляд.

Теперь ему почудилась в девушке странная отчужденность: она была точно отрезана от всего мира. Инстинкт исследователя побуждал его узнать ее ближе. Как-то он отправился в Афганистан лишь потому, что услышал рассказ о храме в Мангфу, где некий занавес скрывал таинственный предмет — из видевших его выжили только двое. Ему хотелось сорвать покров тайны.

— Боюсь, я вас разочарую, — снова заговорил Винслоу. — Что вызвало страх, я и сам не знаю, да и подробности изложить не смогу: дело в том, что меня потрясло выражение ужаса в глазах другого человека, — он махнул рукой, будто отгоняя теснившиеся в сознании воспоминания. — История не самая приятная. Мне кажется, лучше будет о ней просто забыть.

Слова Винслоу лишь разожгли любопытство гостей. Все просили его продолжать — все, кроме мисс Демминг; но именно ее полуоткрытые губы и загадочные глаза заставили его нехотя приступить к рассказу.

— Это случилось в Боливии — Боливии, неисследованной стране, где может произойти что угодно. Я жил тогда в Ла-Пасе и изучал наследие инков. До меня стали доходить удивительные слухи о каком-то неведомом животном, которое якобы видели индейцы департамента Бени[11]. Столичные ученые пытались убедить всех, что описание соответствовало диплодоку либо какому-нибудь похожему на него ископаемому животному.

Гости с недоумением переглянулись, и Винслоу понял, что большинство из них ровно ничего не знали о диплодоке.

— Диплодок, — поспешил объяснить он, — это огромное существо высотой от десяти до пятнадцати футов и длиной около сорока футов, жившее многие тысячелетия назад, в эпоху плейстоцена. Затем явились тираннозавры и покончили с ними. Вероятно, вы видели в музеях скелеты и изображения диплодоков — они походили на кенгуру с длинным, сужающимся к концу хвостом. Как бы то ни было, эти индейцы из джунглей уверяли, что видели существо, вымершее 25,000 лет назад или того раньше!

Признаюсь, я и не думал верить в подобную чушь и решил, что дикари окончательно спятили от жевания листьев коки. Но газеты с радостью печатали такие выдумки, как было с существом, позднее замеченным в Аргентине. Кончилось тем, что дома члены комитета прочитали эти сообщения и телеграфировали мне, велев их расследовать. Я не возражал. Я люблю Боливию. На свете нет более интересной для иностранца страны, теперь же мне представлялась возможность посетить отдаленные области Боливии, где я никогда не бывал.

Мне нужны были еще несколько понго — индейцев-носильщиков, способных поднять и нести на плечах даже толстый ствол дерева. В поисках их я натолкнулся на Маньона, точнее, он натолкнулся на меня. Никто не мог сказать о Маньоне ничего определенного. Он был молчалив и целыми днями ничего не делал, только грелся на солнце, посиживая на площади перед зданием Конгресса, а с наступлением холодных сумерек скрывался в своем пансионе. Поговаривали, что он не в своем уме. Он появился в Ла-Пасе несколько месяцев назад, причем никто не знал, откуда. В Боливии немало беглецов из других стран, и люди привыкли не задавать слишком много вопросов, но временами я начинал подозревать, что Маньон и сам мало что знал о себе. У него была масса неприятных привычек. В его череп, например, была вделана серебряная пластинка: впадая в задумчивость, он начинал постукивать по ней пальцами. Это напоминало мне стук ключа беспроводного телеграфного аппарата. Может, он пытался с помощью постукиваний привести свои мысли в порядок.

Маньон никогда не рассказывал, как и где обзавелся серебряной пластинкой — или хромотой. Как-то раз, во время путешествия, я заметил на его теле шрамы. Он объяснил, что с кем-то, кажется, повздорил и ему хорошенько намяли бока; словом, не объяснил ничего.

Но в целом он был человеком симпатичным и мог заменить моего секретаря, который слег с дизентерией. Я согласился дать ему работу. Маньон обладал каллиграфическим почерком, держал носильщиков в узде и оказался мне очень полезным.

В день отъезда из Ла-Паса он предстал передо мной в выцветшем и поношенном комбинезоне летчика с двойными крылышками на груди. Извинившись, он пояснил, что другой полевой одежды не нашел и не хотел беспокоить меня просьбой выдать ему аванс. Позже он проговорился, что служил в эскадрилье «Лафайет»[12], но это была откровенная ложь. Я видел списки летчиков эскадрильи — там не было ни одного похожего имени.

Будь я суеверен или наделен пророческим даром, мы ни за что не тронулись бы в путь; к сожалению, человек не может знать, что его ждет впереди. Не стану описывать наше путешествие. Утомительные дни тянулись один за другим. Все краски палитры живописца бледнели перед великолепием джунглей, и все пытки инквизиции казались ничтожными в сравнении с нашими муками. Иногда мы часами брели по колено в траве, а сквозь завесу дождя приходилось в прямом смысле слова продираться силой. Когда дождь переставал, жгучее солнце в мгновение ока превращало джунгли в парную баню, и мы начинали задыхаться. Но несмотря на все испытания, Маньон напевал не переставая. Думаю, он знал только одну песню — но когда мы, измотанные до предела, с трудом тащились вперед, его пение помогало.

Он, очевидно, никогда прежде не бывал в джунглях. Все казалось ему чудесным. Помню, я шел, думая только о том, как заставить себя сделать еще два-три шага, а Маньон вдруг останавливался и начинал расспрашивать меня о какой-то незнакомой ему птице, сидевшей на ветке змеиного дерева.

В стрельбе из револьвера он не знал равных. Никогда не видел, чтобы кто-либо так быстро выхватывал револьвер и стрелял с такой точностью. Однажды, — Винслоу содрогнулся, — с ветки над тропой свесился боа-констриктор и молниеносным броском свернул шею одному из наших индейских носильщиков. Я шел следующим, но не успел я потянуться за револьвером, а эта похожая на таран голова отпрянуть, как Маньон всадил в змею три пули. Затем, как ни в чем не бывало, он перезарядил револьвер. Любопытства ради я сосчитал его пульс — он бился безмятежно, как у ребенка, руки ничуть не дрожали. Да, нервы у моего спутника были стальные. Вот почему случившееся так чудовищно…

Исследователь вновь замолчал, глотнул воды и чуть дрожащей рукой поставил стакан на стол. Затем он продолжал:

— Маньон, не моргнув глазом, пристрелил двадцативосьмифутового удава![13] Я привез шкуру, и вы можете увидеть ее в музее. Маньон хотел забрать и продырявленную голову — пули легли так кучно, что три отверстия под лобной костью можно было прикрыть четвертаком — но носильщиков у нас было маловато, и от этого плана пришлось отказаться.

Путешествие в края, где обитал — по заверениям проводников — загадочный зверь, оказалось долгим; местность лежала далеко в стороне от изведанных троп. До нас белые люди так далеко не заходили. Маньон, Дженкинс (ботаник и геолог) и я, единственные белые в отряде, вызывали удивление и страх у немногих встречавшихся индейцев. Когда мы разыскали племя, чьи охотники видели животное, мои познания в языках аймара и кечуа не смогли ничем нам помочь; Дженкинс, считавший себя знатоком диалектов Бени, также был вынужден развести руками. Даже наш проводник с трудом объяснялся с ними, но все же выяснил, что совсем недавно индейцы снова видели доисторического зверя. Вскоре нас отвели на нужное место.

Если — заметьте, я говорю «если» — на земном шаре имеется уголок, где могли бы сохраниться до наших дней существа из миоцена и плейстоцена, то эта долина им и была. Площадью в двадцать или тридцать квадратных миль, она раскинулась в низине и кишела растительностью, покрывавшей землю, вероятно, во времена диплодоков — ибо диплодоки питались исключительно травой. Вы все знаете, как расположен Ла-Пас: во впадине, в тысяче футов ниже окружающей местности. Долина в этом смысле чем-то напоминала Ла-Пас, но из нее не было выхода, не вытекало ни одной реки, по склонам не вились тропы — кругом только высокие, обрывистые скалы. Попытка выбраться скорее всего стала бы для обитателей долины непосильной задачей, а человек или зверь, сорвавшийся с обрыва, был бы мертв раньше, чем помыслил о бегстве. Обходя долину поверху, мы проделали три четверти пути, прежде чем нашли место, где скалы были пониже и не такие крутые. Там мы стали лагерем.

По правде говоря, сперва мы собирались разбить лагерь в самой долине. Индейцы сплели из лиан трехсотфутовую лестницу. Но когда мы приказали им спускаться, начался бунт. Не говорите мне, что языка жестов не существует. Мы не рассказывали носильщикам о цели нашего путешествия, они не владели языком этой местности, однако все до одного прекрасно знали, что под лесным пологом долины могут таиться какие-то жуткие звери.

Они боялись даже оставаться поблизости от долины. Я уверен, что если бы мы, трое белых, выполнили свой план и разбили лагерь внизу, они сбежали бы, бросив нас в джунглях на произвол судьбы. Маньон подал удачную мысль — двое из нас будут днем обследовать долину, а третий останется наверху с носильщиками.

Во время путешествия по джунглям Дженкинс хворал, а теперь его состояние внезапно ухудшилось. Трясясь в лихорадке, он бессильно лежал в самом маленьком из шалашей. Нам с Маньоном пришлось самим разворачивать и укреплять лестницу.

Когда мы закончили работу, было почти темно. Мы так волновались, что просто не могли ждать рассвета и спустились в долину. Не знаю, что мы надеялись найти — может быть, отпечатки каких-то следов на влажной почве. Но наш краткий осмотр ничего не дал; вокруг совсем стемнело, и я предложил вернуться в лагерь.

Маньон, однако, не желал уходить. Он решил провести ночь в долине, надеясь что-то услышать. Дженкинс был болен, индейцы весь день нервничали и беспокоились, так что я никак не мог составить ему компанию. И все же мне не хотелось оставлять Маньона в одиночестве. А он стал подшучивать над моими страхами: дескать, у него два револьвера и он ничего и никого не боится. Наконец я сдался, заручившись его обещанием устроиться на ночь поблизости от лестницы и, если понадобится, отступить наверх.

Взбираясь по сплетенной из лиан лестнице, я оглянулся. Это мгновение запечатлелось у меня в памяти навсегда. Заросли на западном краю долины казались черными; нетрудно было представить себе таинственных зверей, прячущихся в лесной чаще. Я видел, как Маньон расчищал себе место для ночлега, и окрикнул товарища. Поднимаясь все выше, я слышал, как он напевал свою привычную песенку.

В ней звучало что-то тревожное; я никогда не слыхал ее от кого-либо другого. Если не ошибаюсь, она называлась «Красотка Элоиза», а пел ее Маньон на мотив…

Прозвучал возглас, похожий на крик раненой птицы. Грейс Демминг побледнела как смерть и наклонилась вперед, сжимая руками край стола. Ее стакан перевернулся, вода медленно растекалась по скатерти. Никто не шевелился.

— Джимми! — простонала она. — Значит, он не погиб во Франции!

Последовало мгновенное замешательство. Некоторые гости начали доказывать, что мисс Демминг ошибается — ведь Джимми никак не мог очутиться в Южной Америке. В шуме голосов мисс Бердсли шепнула исследователю, что мисс Демминг была обручена с убитым на войне авиатором. Могло ли случиться, что он выжил и ранение в голову сыграло дурную шутку с его памятью? Предположение казалось натянутым, но мисс Демминг была убеждена в своей правоте.

— Это был Джимми, — настаивала она. — Что-то в вашем рассказе заставило меня подумать, что это он. Потом вы упомянули каллиграфический почерк, а сейчас и единственную песенку, которую он любил напевать. Погодите!

Она выбежала из комнаты. Мать последовала за ней. Миг спустя мисс Демминг вернулась с фотографией молодого человека в пилотском комбинезоне. Сомнений не оставалось: Маньон и Джимми Кент были одним и тем же лицом. Путешественник сразу узнал на фотографии Маньона.

— Где он? — восклицала девушка. — Скажите мне, где он?

Винслоу с грустью посмотрел на нее.

— Мне жаль, мисс Демминг, — мягко проговорил он. — Он мертв.

Шепот гостей словно эхом повторил его слова. Девушка схватилась за горло, побелев, как кружева на воротнике ее платья. Серые глаза умоляли Винслоу продолжать.

— Да, это так… Маньон — то есть Кент — вернулся на следующее утро. Он был уверен, что нас кто-то мистифицировал, а животное существовало лишь в воспаленном воображении местных индейцев. Мы направились обратно в Ла-Пас, однако Джимми успел подхватить где-то в низинах тяжелую форму малярии; быть может, это произошло в тот вечер, когда мы бродили по болотистой долине. Мы ухаживали за ним, как могли, но спасти его не удалось. Он умер в полном сознании, не испытывая боли. Жаль, что вы не можете увидеть то райское местечко, где мы похоронили его под высокой пальмой и на прощание усыпали могильный холмик цветами орхидей.

Со всех сторон зазвучали вопросы.

— Вы видели животное? — спрашивали гости.

Исследователь отрицательно покачал головой.

— Как можно увидеть животное, вымершее много тысячелетий назад?

— Я все-таки не понимаю смысла вашего рассказа, мистер Винслоу, — произнес лысый старик, сидевший рядом с мисс Демминг. — В чем заключался ужас, о котором вы упоминали?

— Разве я не сказал? Этот ужас… был написан на лицах индейцев. Когда мы сообщили им, что собираемся разбить лагерь в долине, их лица выразили такой суеверный страх, что и самый отважный человек задрожал бы. Правда, мне трудно их винить. Их пугала неизвестность… Я был рад оставить джунгли и индейцев позади и возвратиться к цивилизации. И все же я порой думаю, не испытывают ли цивилизованные люди такие же суеверные страхи?

Беседа перешла на другие предметы. Вскоре гости поднялись из-за стола и перешли на веранду, где подали кофе.

Путешественник устал, ему хотелось остаться одному. Он незаметно проскользнул в дом и замер у окна, глядя на отсвет фар автомобиля, поднимавшегося по горной дороге. В эту минуту он ощутил чье-то присутствие. Позади него стоял мистер Демминг.

— Кто-то, возможно, поверил вашему рассказу, кто-то нет. Но Кент был помолвлен с моей дочерью. Его самолет упал за линией немецких позиций. Точных доказательств его гибели не было. С тех пор Грейс сама не своя — все надеется, что когда-нибудь он вернется. Мне нужна правда, мистер Винслоу.

Исследователь утомленно кивнул.

— Это ваше право, — отрешенно сказал он. — Не стоило мне начинать рассказ. Я снова и снова пытаюсь стереть тот ужас из памяти, но раз за разом он возвращается, как случилось сегодня.

— Так в вашем рассказе все же было зерно истины? Прошу вас, ничего не скрывайте.

— Не стану, мистер Деминг. К сожалению, я рассказал правду — вплоть до той минуты, когда мы с мальчиком расстались. Обо всем остальном я не рассказывал ни единой душе. Порой, по ночам, мне так хотелось с кем-то поделиться…

Я говорил, что Маньон вернулся утром. На самом деле он не вернулся. Поднявшись в лагерь, я оставил для него сложенное одеяло и немного еды, развел костер и прилег в шалаше. Внезапно я услышал крик. Я узнал голос Джимми. Было слишком темно, я ничем не мог помочь, не мог спуститься вниз… Я все звал его по имени, но мне отвечало только эхо — и вопли летучих мышей-кровососов. Всю ночь я дрожал и ждал, ждал, ждал… С первыми лучами солнца я взял ружье и спустился в долину. Сначала я ничего не увидел. Затем я заметил его следы: шаги были широкими, он петлял, оступался, словно в страхе от чего-то убегал. Причина этого страха оставалась для меня непонятна, пока я не увидел в грязи отпечаток гигантской лапы. В десяти футах поодаль я нашел еще один отпечаток, а между ними тянулся след тяжелого хвоста.

Дальше я увидел утоптанную площадку, окруженную густой кустистой растительностью. Следы были немым свидетельством трагедии. Безумная погоня, петляющий по лесу человек и громадное существо, топчущее кусты и деревья…

И наконец, под растоптанными кустами, я нашел мертвое тело Маньона. Его лицо! Смертельный испуг прочертил на нем страшные складки; остекленевшие глаза выражали ужас и отвращение. А на теле не было ни единой царапины или синяка — лишь зеленая слизь на руке, точно животное склонилось над ним, пуская слюну.

Я увидел это и все понял, и все вокруг завертелось. Я пришел в себя лишь на исходе дня. Маньон лежал там же, где и раньше, в мертвых глазах застыли видения ада. Я поспешно похоронил его, как уже говорил, у подножия пальмы и украсил холмик орхидеями.

Я вернулся в лагерь. Дженкинс трясся от лихорадки и возбуждения. Носильщики бросили нас, похитив большую часть провизии. Нам следовало уходить немедленно, если мы хотели спастись. Мои нервы были в ужасном состоянии, Дженкинс был почти беспомощен, но нам чудом удалось вернуться в Ла-Пас.

— И вы бросили тело Джимми там, чтобы его выкопало и съело это… животное?

Путешественник покачал головой.

— Нет… Вы упомянули о том, что заставляет меня поверить в невероятный факт. Маньон был хладнокровным, опытным стрелком, но умер от страха, окаменев при виде неизвестного чудовища. У зверя была в запасе вся ночь… Слизь на руке доказывала, что зверь обнюхал тело, но следов укусов на было. Известно ли вам какое-либо современное животное Южной Америки, которое отказалось бы от такого пиршества? Мне — нет. Зато я знаю, что диплодоки были травоядными. Они питались одной травой. Поэтому я думаю, что Маньон повстречался с тем самым животным, что описывали индейцы. Не знаю… Если я скажу, что верю в существование диплодока, меня сочтут сумасшедшим. Но когда-нибудь я вернусь в Боливию. В те ночи, когда я начинаю вспоминать Маньона, я не могу уснуть. Я должен вернуться и увидеть тот ужас, что высосал из него жизнь и оставил печать на его лице. И может быть… кто знает?

Франц Герман Шмидт. Доисторические чудовища амазонских джунглей.

Слухи о неведомых гигантских животных, обитающих в недоступных внутренних областях Центральной Африки, Южной Америки и даже в индийских джунглях, ходили задолго до того, как ученые получили неопровержимые доказательства в виде окаменевших останков чудовищных рептилий. Эмиас Лейк, ранний исследователь громадной области Мату-Гросу в Аргентине и Боливии, добравшийся до верхних притоков Ориноко, пересказывает множество сообщений о громадных земноводных существах. Фон Гумбольдт также слышал о них.

Ученые склонны относиться к утверждениям, что те или иные выжившие виды древних динозавров могли сохраниться в гигантских тропических болотах к востоку от Анд, с некоторым доверием, поскольку условия влажности, температура и т. д. там сегодня почти такие же, какими были в доисторические эпохи.

Майор Джордж У. Фосетт, член Королевского географического общества, путешествовавший по южной части Амазонки с целью исследования обширной области Акри и картографирования границы по поручению бразильского правительства, описывает много открытых им видов рыб и животных; ему часто приходилось слышать рассказы о гигантских ящерах; которых индейцы видели к северу от указанных мест. Полковник Юлиус Д. Такер, покойный консул Соединенных Штатов на Мартинике, проник в область Какуэта дальше любого белого; верховные вожди Какуэты заверили его, что в южном направлении водятся ужасные земноводные рептилии.

Американский инженер, художник и писатель Чарльз Джонсон Пост, который несколько лет назад пересек континент в самой широкой его части, слышал такие же рассказы, видел ряд примечательных следов и твердо верит, что там существуют какие-то колоссальные животные. Пять лет назад Адриано Порталес, агент «Торговой компании Итапу», опубликовал в бразильской газете статью, где говорилось, что индейцы показывали ему найденную ими голову мертвого чудовища.

Нижеследующий отчет принадлежит не ученому; автор его, как сам говорит, просто рассказывает о виденном. Это наиболее точный и детальный рассказ из всех когда-либо опубликованных. Франц Герман Шмидт состоит на службе в «Гамбургско-Американской компании» с главной конторой в Манаосе. Его рассказ кажется невероятным, но приводимые им сведения через несколько лет вполне могут стать общеизвестным фактом.

Многие бразильские друзья упрашивали меня поведать публике о пережитом; но столь многие в Соединенных Штатах и Германии посмеивались над моим рассказом, что долгое время я не решался снова упоминать о случившемся. Всякому неприятно, когда его, пусть беззлобно, называют выдумщиком, даже если сам человек знает, что говорит правду, хоть и не может это доказать. Если боа-констрикторы толщиной с дерево и длиной более 100 футов встречаются относительно часто и существование их признается, не вижу причин, почему бы публике, никогда не бывавшей в наших краях, не поверить в то, что создания, которых я видел в тех же местах, действительно существуют.

Поэтому мне хотелось бы с самого начала заметить, что недоверчивые читатели могут сами отправиться на Амазонку и, вооружившись достаточным терпением, увидеть то, что видел я; если же их не привлекают тяготы путешествия, они могут найти достаточно доказательств, предоставленных им не только мной, но и другими. Стоит добавить, что университетских профессоров и прочих скептиков будет ждать немало сюрпризов, когда джунгли Амазонии, Айеро и Мату-Гросу станут более доступными.

Восьмого октября 1907 года капитан Рудольф Пфленг, известный мореплаватель и торговец, и я сам находились в Боготе (Колумбия), пытаясь заручиться рядом концессий в области Ориноко. В связи с неспокойной политической обстановкой переговоры не увенчались успехом; в указанный день мы решили немедленно отправиться во внутренние районы и по ту сторону водораздела спуститься по какой-либо реке до границы судоходства на одном из притоков Амазонки. По пути мы надеялись обнаружить богатые золотом речные берега, многообещающие скопления каучуковых деревьев либо неизвестные леса дикорастущего какао. В Колумбии мы старались держать наше присутствие и задуманную миссию в секрете; если бы мы выбрали прибрежный путь, о наших планах вскоре проведали бы все и каждый.

Мы вышли из Боготы в сопровождении отряда носильщиков-индейцев, пересекли горы в направлении Томеки и оттуда двинулись на Сан-Мартино; местность становилась все более и более дикой. В Консепсьон-де-Арамо нам пришлось сменить носильщиков; к счастью, мы нашли двенадцать человек, которые раньше работали на сборе каучука и знали не одни только территории собственных племен. Небольшое знакомство с миром значительно расширяет кругозор примитивного индейца, как и донельзя цивилизованного белого человека.

О лучших спутниках в предстоящем нам трудном путешествии нельзя было и мечтать. Любой из них мог идти целый день с двухсотфунтовым грузом на плечах, поддерживаемым тряпкой или повязкой на голове; каждый умел расчищать дорогу мачете с искусством и неутомимостью, свойственным лишь индейцам тропических лесов.

Снаряжение отряда.

На вторую неделю мы достигли лесов дикорастущего какао, по которым шли день за днем; плоды на десятки миллионов долларов бесполезно гнили вокруг. Мы решили тщательно распределить продукты и расходовать их экономно, пока не дойдем до реки Ариари; к взятой с собой провизии мы почти не прикасались, питаясь обезьянами, большими серыми ящерицами с нежным розовым мясом и всевозможными плодами и растениями, собранными индейцами. Из одного похожего на артишок растения, которое они называли «менна», получалась лучшая подделка под томатный суп-пюре, какую я когда-либо пробовал. Несколько раз оно служило нам главным обеденным блюдом. Добыча обезьян для нашего стола была, надо признаться, нелегким делом. У каждого из нас было по два ружья, в целом же мы располагали маузером 30.30, легкой магазинной винтовкой Марлина и двумя тяжелыми ремингтонами, годными для стрельбы по дичи, защиты лагеря и прочих нужд. Их-то мы и использовали на болотах, о чем я расскажу ниже.

Достигнув Ариари, мы разбили лагерь на высоком сухом утесе и задержались, чтобы выбрать подходящее дерево для изготовления долбленого каноэ, способного вместить четырнадцать человек и все припасы отряда.

Поиски золота принесли нам одни разочарования. Хотя в песке на дне протоков попадались редкие золотые крупинки, мы повсюду видели следы индейских золотоискателей, которые в минувшие века, несомненно, добыли здесь огромное количество золота. Думаю, что в те времена, когда индейцы приносили испанцам полные плетеные корзинки золотого песка в обмен на цветастые ткани, они успели извлечь большую часть самородков и песка в окрестностях.

Спускаясь по Ариари, мы встретили отряд охотников за каучуком и узнали, что железнодорожный проект Мадейра-Маморе[14], за которым стоят Персиваль Фаркхар[15] и еще какой-то американский миллионер, продвигается весьма успешно; мы решили проникнуть в район, где пройдет железная дорога — там мы надеялись присмотреть подходящие концессии, а затем приступить к переговорам о них в Рио-де-Жанейро. Поэтому мы поднялись по Гуайяберо до пересечения с Убийей и затем направились на юг к Макайе, пересекая водораздел. Путь кажется кружным, но на деле он был самым быстрым и легким; мы следовали за зигзагами протоков, преодолевали перекаты или обходили их, когда приходилось двигаться вверх по реке.

Наземный переход от Гуайяберо был худшим в моей жизни, а я-то считал, что знаю все о местах, где деревья стоят так густо, что буквально каждое врастает в другое; где гигантские лианы опутывают и душат тысячи древесных стволов; где можно идти часами, не ощущая под ногами твердую почву, за исключением балок или берегов каких-нибудь речушек. Почти постоянно приходилось орудовать мачете и справляться с компасом, чтобы не сбиться с пути, поскольку нас часто заставляли сворачивать с прямой дороги абсолютно непроходимые участки или топи, пересечь которые возможно было лишь по островкам густой болотной растительности.

Леса и змеи.

Не раз иного выхода не оставалось; оступившись, человек проваливался сквозь зеленую массу в невидимую воду. Время от времени нам попадались участки, где верхний слой почвы оказывался по какой-то причине бесплоден и был не в состоянии питать кусты и травы. Однако здесь процветали большие деревья. Я вспоминаю один лес с деревьями, похожими на эвкалипты; мы шли по нему долгие часы, лавируя между стволами — деревья росли так густо, что между ними едва можно было протиснуться; шедший первым старательно выбирал такие места, где можно было пронести самый широкий из наших тюков. Под ногами в подобных лесах, куда никогда не проникает солнце, расстилается сплошная масса мха и грибов; нога при каждом шаге проваливается по колено.

Я много раздумывал об этих джунглях и понял, что они могут таить в своих дебрях что угодно, от затерянного города до горы отчеканенных из золота монет. Несколько лет назад один из моих друзей подписал контракт на заготовку твердой древесины и потерпел финансовый крах: на участке (далеко не таком густом, как те, что пришлось преодолевать нам) деревья росли настолько плотно, что в среднем ему понадобилось валить семь деревьев ради одного годящегося для продажи ствола.

Так продолжалось до самой реки Солимоэс и Табатинги, где путь сделался легче. Передвижение по воде позволило нам отдохнуть перед вторым броском в леса, который мы предприняли только из-за рассказов, услышанных нами в Табатинге. За нами простиралась зеленая пустыня: людей в ней не было, а немногочисленные животные теснились на открытых местах.

Бывали часы, когда мы не слышали пения птиц или шелеста их крыльев, не видели ни единой змеи, скользящей в укрытие. Окрестности водопадов или речные откосы, тем не менее, изобиловали животными и птицами. В одном из таких уголков мы столкнулись с самой крупной из виденных нами змей. День выдался чрезвычайно жарким; когда солнце уже клонилось к западу, мы вышли к красивому водопаду шириной около десяти футов; вода низвергалась в расположенный примерно пятьюдесятью футами ниже бассейн, откуда вытекала ручьем, через который мог бы свободно перепрыгнуть сильный взрослый человек.

Там, где ручей вытекал из озерца, лежал упавший коричневый ствол большого дерева, образуя природный мостик. Один из индейцев как раз хотел пересечь его и собрать на другой стороне сухие ветки для костра, как вдруг издал испуганный крик и бегом возвратился обратно. Я увидел, что Пфленг поднял ружье, и последовал его примеру. Индеец повел нас за собой и объяснил свою ошибку. Древесный ствол оказался громадным спящим боа-констриктором. Ужасное существо поймало у озерца какое-то животное, проглотило его — о чем свидетельствовало вздутие приблизительно на трети длины туловища — впало в сонливость и осталось лежать на солнце, протянувшись через ручей.

Сперва мы решили, что змея мертва, но, подойдя поближе, заметили, что ее бока вздымаются не то от дыхания, не то от переваривания пищи. Я хотел было всадить пулю-другую в видимые части тела, но Пфленг отговорил меня. Змея нам была ни к чему, а будучи ранена, начнет биться и убьет кого-нибудь из нас, если мы вовремя не заберемся на деревья или убежим. Ее практически невозможно убить сразу, говорил он — так зачем же причинять себе неудобства ради забавы, результатом которой станут лишь несколько дырочек в теле ее змеиного величества?

По крайней мере, нам представилась возможность внимательно рассмотреть змею. Она пролежала там с полчаса, а затем, когда на нее надвинулась тень, медленно поползла вперед и через десять минут исчезла в джунглях. Я сравнил на глаз толщину ее тела с лежавшим рядом камнем; размеры в точности совпадали. Камень имел двадцать два дюйма в ширину, однако тело змеи было посередине еще шире. Змея оставила на земле отпечаток чешуйчатого хвоста, когда начала ползти; расстояние от места, где лежала голова, до этого следа составляло сорок четыре фута; учитывая два или три витка тела, мы оценили ее полную длину в шестьдесят пять или семьдесят футов.

Покинуть более легкий речной путь и вновь углубиться в леса нас заставили рассказы индейцев. Здесь проживают племена кокама, ипурина и манотери; все они жмутся к берегам рек и похожи друг на друга, как две капли воды, так что я не видел необходимости учитывать какие-либо племенные различия. Индейцы уверяли, что прямая дорога на юг приведет нас к прекрасным лесам какао и каучуковых деревьев, но предупредили, что в болотах водятся огромные животные, в сравнении с которыми боа-констриктор покажется игрушкой.

Не менее двадцати из встреченных нами индейцев в различное время видели это колоссальное животное или животных. Мы с Пфленгом подробно расспрашивали глупых дикарей и к своему удивлению нашли, что описания размеров и мест обитания существ значительно расходились между собой, хотя все индейцы одинаково описывали их внешность и повадки. Они указывали места, отстоящие друг от друга, должно быть, миль на двести, но в целом лежавшие в южном направлении.

Царство буйной растительности.

В этом месте моего повествования я должен сказать, что не разбираюсь в естественных науках и не знаю имен этих животных; не думаю, что знал их и Пфленг, делавший вид, что понимает, о чем идет речь. Мы просто решили, что попробуем рассмотреть и подстрелить одно из животных, если оно нам встретится; возможно, это какой-то новый вид гигантского аллигатора или какая-то громадная разновидность водяной змеи. Так или иначе, цель охоты представлялась достойной. Мы наняли на берегу трех проводников, и они оставались с нами на протяжении шестнадцатидневного путешествия — почти такого же трудного, как то, какое я только что описал.

На двенадцатый день мы спустились в долину; в центре ее находилось пространство шириной примерно в три и длиной в девять или десять миль, где поблескивали участки открытой водной поверхности шириной ярдов в сто или более. Это было мелководное озеро, буквально задушенное растительностью. В верховьях озера приток воды усиливался благодаря нескольким бурным горячим источникам, издававшим тошнотворный запах; на вкус вода была еще хуже. Даже в этом царстве буйной растительности мне никогда не приходилось видеть такие невероятные заросли, как в верховьях озера; мне кажется, что к этому каким-то образом причастна вода из источников.

В остальном долина походила на многие другие, попадавшиеся нам по пути, и мы обошли бы болото, если бы Пфленг, осматривая его в бинокль, не заметил на берегу два или три громадных участка с примятой растительностью, похожих на то, о чем рассказывали нам индейцы. По суше мы добраться к ним не могли — только по воде.

Мы срубили дерево, изготовили грубую долбленую лодку, вырезали весла и на второй день спустили наше судно на воду на открытом участке в верховьях озера. Нам сразу же бросилось в глаза, что нигде не было видно ни единого аллигатора или игуаны, не попадались и какие-либо крупные водяные змеи. Все это само по себе было странным. Болото кишело плавучими островками: вокруг упавших в воду подгнивших стволов или больших ветвей постепенно начинали скапливаться водные растения и создавали подобный островок, на котором могли расти даже небольшие деревья.

Мы огибали эти островки или пробирались между ними; часто приходилось прорубать дорогу в спутанной массе водных растений, и тогда один из индейцев, устроившись на носу лодки, начинал размеренно взмахивать мачете, а мы медленно гребли веслами. Наконец мы очутились на открытой воде; отсюда к берегу вел канал, куда мы и направили лодку.

Невозможно было сомневаться, что канал проделало какое-то гигантское животное, протащившее свое тело по болотной растительности и грязи к сухому месту на берегу, где виднелось на солнце огромное округлое углубление. Вода захлестнула растения вокруг на два фута выше обычного, высокие и толстые стволы на берегу были сломаны и втоптаны в грязь, принесенный на себе колоссальным телом ил засыхал на растоптанных растениях.

Подобные следы мог бы оставить очень большой слон или гиппопотам. В воду животное вернулось приблизительно в ста футах восточнее; небольшая прибрежная полоса, включая росшие на ней невысокие деревья, была вся истоптана — очевидно, вес животного составлял много тонн. Зверь, оставивший такие следы в минуты мирного отдыха, был во гневе, надо думать, совершенно ужасен.

Индейцев в лодке охватывал все более сильный страх, да и я, должен признаться, при виде следов стал глядеть на воду и прислушиваться к доносящимся с берега и островков звукам с возросшей тревогой.

Покинув это место, мы медленно двинулись дальше и вскоре нашли островок, явно служивший любимым пляжем огромных зверей; вся растительность на нем была раздавлена и измазана донным илом. Мы долго пробирались по заболоченному рукаву шириной около полумили и только на исходе дня оказались у противоположного берега; там мы обнаружили еще три лежбища неизвестных земноводных животных — одно большое и два примерно вполовину меньше.

Было понятно, что в озере обитает несколько существ. Здесь мы заметили еще кое-что, чего не видели раньше: листья пальм, нежные зеленые побеги и широкие участки зарослей тростника были объедены. Мне доводилось видеть места, где паслись стада слонов, и все это выглядело очень похоже. На одном из деревьев, на высоте четырнадцати футов над землей, темнело пятно ила.

Встреча с пуленепробиваемым чудовищем.

Мы заторопились назад той же дорогой, однако дважды останавливались — и мне, и Пфленгу отчетливо послышались тяжелые всплески за островками на востоке. Индейцы настаивали, что нам следует немедленно уходить, а вечером сбились в кучку; нетрудно было понять, что они обсуждали, стоит ли оставаться в таком опасном месте. Они были страшно испуганы. В ту ночь мы впервые выставили часовых; мы с Пфленгом, каждый в паре с одним из индейцев, дежурили по очереди. Думаю, индейцы сбежали бы, если бы мы оба заснули.

После завтрака мы снова тронулись в путь в нашей лодке, взяв с собой крупнокалиберные ремингтоны и добрый запас патронов. Двигаясь вдоль южного берега, мы осматривали участки, наиболее подверженные влиянию горячих источников; почва на берегах становилась все более твердой, и к полудню мы начали находить новые лежбища. Потом мы обнаружили большую вмятину; животное в этом месте выбралось на берег и возвратилось в воду — а может, все еще находилось на берегу. Мы осторожно подобрались поближе и я ощутил дрожь волнения: грязь на стеблях тростника и водных растениях была еще влажной. Мы настигли добычу.

Со всей осторожностью, бесшумно действуя веслами, мы приблизились к берегу. Покинуть лодку означало бы погрузиться по пояс в жидкую грязь; но с лодки мы не видели ничего, кроме зеленых зарослей. Мы шепотом посоветовались и Пфленг заявил, что намерен пойти по следам на берег, даже если это будет стоить ему жизни. Неожиданно показалась стая обезьян, собиравших иссиня-черные ягоды с ветвей росших на болоте деревьев. Только мы их разглядели, как они внезапно разразились громкими криками. Между ними поднялось что-то большое и темное, полускрытое ветвями, и суматоха достигла предела.

Один из индейцев в страхе начал быстро грести, и не успели мы его остановить, как оказались в сотне футов от берега. Теперь мы ничего не видели, а индейцы решительно отказывались вновь приближаться к берегу. Мы с Пфленгом не отваживались опустить ружья и взяться за весла. Зеленая стена заволновалась, послышались звуки, похожие на шлепанье громадных лопастей; они смешивались с воплями обезьян, мчавшихся в разные стороны. Несколько раненых или запутавшихся в ветвях обезьян пронзительно верещали поблизости, затем их крики утихли. Минут на десять повисла полнейшая тишина — а затем мы увидели, что к озеру движется жуткое чудовище, которое я опишу ниже.

Голова его возвышалась над кустами в десяти футах от земли. Она была величиной с бочонок из-под пива и по форме напоминала голову тапира с приспособленным для рытья или хватания хоботом. Маленькие тусклые глазки походили на глаза аллигатора. Животное было покрыто полузасохшим илом, но мы все же сумели разглядеть змееподобную, хотя и довольно толстую чешуйчатую шею; чешуя была грубой, как на боках аллигатора, однако не такой толстой, как на спине последнего.

Животное, по всей видимости, не сочло нас достойными внимания или не заметило и продолжало приближаться, пока не очутилось не более чем в ста пятидесяти футах от нас. Мы видели часть тела шириной около восьми или девяти футов в плечах, если только можно употребить это слово ввиду того, что вместо передних ног у зверя были большие, украшенные длинными когтями ласты. Как и шея, они были защищены чешуей. Индейцы совершенно одеревенели и даже не пытались отогнать лодку подальше.

Я предпочел бы немного подождать, но Пфленг вскинул ружье и прицелился в голову животного. Я уверен, что пуля попала между глаз и отрикошетила от какой-то костяной либо роговой, во всяком случае, очень прочной поверхности — я видел, как с дерева над головой зверя посыпались сбитые ею листья. Я выстрелил, целясь в основание шеи, и одновременно еще раз выстрелил Пфленг.

До сих пор животное стояло неподвижно. Оно опустило голову к тому месту, куда угодила моя пуля и, кажется, лизнуло его, но не было ни крови, ни каких-либо других признаков серьезной раны. Со всей возможной быстротой мы послали в животное еще семь пуль и все они, думаю, попали в цель. Похоже было, что наши выстрелы лишь обеспокоили существо, не причинив ему никаких ранений. Индейцы пришли в себя и чуть не перевернули лодку, гребя прочь, и мы с Пфленгом пропустили момент, когда животное нырнуло в воду. Я очень хотел разглядеть, есть ли у него задние ноги и какие они, но успел заметить только кончик тяжелого тупого хвоста, усеянного грубыми ороговевшими наростами. Голова еще виднелась, но туловище скрыли брызги воды. Оно промелькнуло лишь на миг; судя по этому беглому впечатлению, длина существа составляла тридцать пять футов, из которых не менее двенадцати приходились на голову и шею.

Бегство.

Через три секунды видны были только расходящиеся по заболоченной воде круги, качающаяся стена растений и обезьяна с бессильно повисшими задними ногами, которая пыталась забраться на верхушку дерева. Пока индейцы отчаянно гребли, я решил избавить бедняжку от мучений и всадил в нее пулю. Мы успели отплыть всего ярдов на сто, когда Пфленг окрикнул меня и указал направо.

Из воды на расстоянии одной восьмой мили от нас показалась голова чудовища. Вероятно, оно нырнуло и проплыло под лодкой. Чудовище высунуло шею, несколько секунд оглядывалось по сторонам и затем направилось к нам. Зная, что пули не смогут его остановить, мы заработали веслами. За одним из островков мы потеряли существо из виду и были весьма этим довольны.

Было очевидно, что наши ремингтоны, способные уложить на месте разъяренного слона или льва, не могли защитить нас от подобных животных. Следы заставляли предположить, что в озере водятся и особи покрупнее; следовательно, самым удачным решением представлялось как можно скорее покинуть озеро и вернуться с пулеметом или другим подходящим оружием. Кроме того, индейцев невозможно было заставить снова сесть в лодку даже под угрозой расстрела.

Вернувшись в Мадейру, мы повстречали группу белых, занятых на строительстве железной дороги. Почти все они оказались молодыми инженерами, канадцами и новичками в джунглях. Они вежливо выслушали рассказ о наших приключениях, но вскоре мы узнали, что некоторые из них записали нас в лжецы, другие решили, что мы выжили из ума от болотной лихорадки или по какой-то причине пытались их надуть.

Таков был мой первый малоприятный опыт. Расставаясь с Пфленгом в Паре, мы договорились, что забудем о случившемся и больше никому не станем об этом рассказывать. Пфленг умер от лихорадки в Розарио 4 марта 1909 года. Как я обещал в самом начале, я изложил все, как было — читатели же вольны сами решать, что им думать по этому поводу.

Должен добавить, что меня попросили указать район, где мы встретили чудовище, и я попытался это сделать со всей доступной мне точностью. Местность находится в четырех градусах тридцати минутах южной широты и семидесяти градусах пяти минутах западной долготы; добраться до нее будет легче всего, если плыть вверх по течению реки Солимоэс[16].

Ричард Дехан. Великий зверь Кафуэ[17].

Дело было на нашей ферме, на границе с юго-восточной Родезией и в семидесяти милях от концессии Тули, спустя года три после войны.

Бушевала сентябрьская гроза; широкие зеленые листья табака волновались, как волны океана, который я дважды пересек, вначале уехав в дождливую и печальную Ирландию, страну моей покойной матери, а после вернувшись на землю отца, деда и прадеда.

Акации, молочай и верблюжьи деревья, росшие по берегам протоков и оросительных каналов, весь день заламывали свои ветви-руки, как женщины макалака на туземных похоронах. Наступила ночь: деревянные ставни были закрыты, окна с частым переплетом заперты на защелки, и тем не менее они продолжали дрожать и сотрясаться, словно какие-то злоумышленники пытались проникнуть в дом извне. С больших потолочных балок и поперечных стропил кухни хлопьями осыпалась штукатурка, ложась белыми горстками пыли на крепкий стол из коричневой древесины паркии, где лежала раскрытая голландская Библия отца. В черных волосах его склоненной над Писанием массивной головы также виднелись серебристо-белые нити и прожилки, вот только их, в отличие от известки, невозможно было стряхнуть рукой.

Он пал в начале войны, этот белый снег скорби, окрасивший тяжелые завитки грубых черных волос. Моя молодая красавица-мать, ирландка с севера, была убита в женском лагере Гельдерсдорпа во время осады[18]. Отец мой служил тогда в государственной артиллерии[19] — и теперь вы понимаете, отчего ужасные сомнения согнули его могучие плечи и осыпали черные волосы пеплом горя.

Вообразите и меня, в курточке и коротких домотканых штанишках: я сижу на скамеечке в тени стола и гляжу на мрачную сильную фигуру в кресле с плетеным сиденьем.

Отец и не думал ложиться спать в ту ночь. Вода уже захлестывала дамбу, и новые потоки, мчащиеся по промоинам с холмов, могли вот-вот снести высокую стену из скрепленных глиной обтесанных валунов или затопить дамбу и уничтожить труд многих лет. Крышу, разрушенную снарядом британской пушки, давно починили, но мастера пошли не те, что когда-то. Отец лишь качал головой, поглядывая на новую кладку, а штукатурка продолжала осыпаться, будто подтверждая его грустные выводы.

Я упросил отца позволить мне остаться — не хотелось лежать одному на огромной кровати в его комнате. Я клевал носом, борясь со сном, и американским перочинным ножиком с двумя лезвиями вырезал из куска дерева маленькое каноэ, которое собирался завтра же отправить в плавание по лужам. Отделывая нос каноэ, я вспомнил рассказ, услышанный предыдущим вечером.

Его поведал нам состоятельный приезжий, управляющий угольной шахтой, направлявшийся в Булавайо. Он провел ночь под нашим кровом, а утром уехал в Тули. Я восполнил пропущенное им, с запинками прочитав английскую газету трехнедельной давности, забытую гостем.

Я строгал, и вспоминал, и крошечное каноэ вдруг выросло и раздалось у меня в руках. Я нес его на спине через лес тростника и высоких трав, раздвигая стебли толщиной в руку, и соленый пот стекал мне в глаза… Потом я очутился в каноэ и, гребя единственным веслом, пересекал в своем хрупком капризном суденышке стоячие заводи черной воды, поросшие широкими колючими листьями болотных кувшинок с чудесно окрашенными цветами посередине. К носу каноэ было прислонено дедовское ружье-слонобой, инкрустированное оружие с дулом из потускневшей стали, ромбовидным ложем и блестящим затвором, которое моим детским глазам представлялось самым желанным и великолепным из всего, чем только мог обладать взрослый.

Из зарослей тростника с шумом взлетела большая птица[20], но разве станет охотник бить птицу из слонобоя? В черных заводях плавали утки. За двадцатифутовой стеной тростника и травы послышался плеск: из воды выпрыгнула и плюхнулась обратно большая рыба. Я поднял глаза. С неизмеримых высот чистейшего ужаса на меня глядела Тварь из рассказа и газеты.

Я выронил маленькое каноэ и вцепился в ногу отца.

— Что с тобой, mijn jongen?[21].

Он тоже будто пробудился от сна наяву. Представьте, как его широко раскрытые, словно выгоревшие серые глаза печально выглянули из темных провалов под косматыми бровями, утратили глубокую задумчивость и остановились на моем детском лице…

— Тебе привиделся великий зверь долины Кафуэ, и ты хочешь спросить меня, дам ли я тебе отцовское ружье, когда ты подрастешь, чтобы ты смог выследить и убить зверя. Верно я говорю?

Отец охватил огромной коричневой мозолистой рукой свою длинную черную бороду, превратив ее, по обыкновению, в косичку. Он перевел взгляд с моего пухлощекого лица на старомодное ружье восьмого калибра с патронами на дымном порохе, висевшее на стене на леопардовой накидке, и что-то похожее на улыбку тронуло его скорбно сжатые губы под кустистыми черно-седыми усами.

— Ружье ты получишь, малыш, когда подрастешь, а может, 450-й манлихер или 600-й маузер, лучшее, что продают к северу от Трансвааля, с патронами на кордите и разрывными или коническими пулями. Но прежде, чем я потрачу деньги на такое ружье, ты должен пообещать мне, что никогда не станешь убивать того зверя. Дай мне слово!

Мысль о торжественном соглашении, что запретит мне охотиться на полумифического дракона из болот Верхней Родезии, даже моему затуманенному детским тщеславием сознанию показалась фантастической, если не абсурдной. Однако отцовские глаза не смеялись, они приказывали, и я выпалил обещание:

— Nooit, nooit — я не буду убивать зверя! Пусть он лучше убьет меня!

— Ты сын своей матери и не нарушишь клятву! Иначе ты, плоть от плоти моей, сделаешь своего отца клятвопреступником!

Сильный голос отразился от потолочных балок, соперничая с ревом рвавшегося в дом ветра, и затих на овечьей шкуре у огня, сложив крылья и переводя дыхание.

— Почему… почему ты дал клятву, отец?

Я в страхе умолк, глядя на массивную бородатую фигуру в домотканой куртке, грубых вельветовых штанах и veldschoens[22], и вновь подумал, что он похож на заросшего волосом Исава, Исава с истерзанным лицом Саула.

Отец сурово произнес:

— Спроси я о таком своего отца, будучи вдвое старше тебя, он спустил бы мне ремнем всю кожу со спины, и поделом. Но я не могу поднять руку на сына твоей матери, пускай даже Господь накажет меня за слабость… В тебе живет дух охотника, как и во мне. То, что видел я, однажды можешь увидеть и ты. И зверя, которого я мог убить, ты пощадишь во имя отца и его клятвы… Почему я дал эту клятву, спрашиваешь ты? Но как сумеет дитя это понять? Что ты сказал? Видел ли я, на самом деле видел ли я зверя? О да, Богом клянусь! — задумчиво сказал отец. — Я его видел. И единожды увидевший великого зверя больше никогда его не забудет. Что ты хотел спросить?

Путаясь в словах, запинаясь, я поспешно сказал:

— Но… но ведь английский путешественник говорил, что зверя, кроме охотника-машона[23], видел лишь один белый человек. И в газете так написано.

— Natuurlijk[24]. И этим белым человеком был я, — прогрохотал низкий голос.

Я помедлил.

— Отец, с тех пор, как посадили табак, ты не уходил с фермы. А газете всего три недели…

— Dat spreekt[25], но случилась эта история много раньше, mijnjongen. В третий раз поминают ее в «Buluwayo Courant», приправляя ложью, дабы изменить вкус — так поступают с мясом любители потешить желудок. Но я и есть человек, видевший великого зверя Кафуэ, и рассказывают они мою историю!

Я почувствовал, как загорелось мое лицо. Немало чудесного знавал я за отцом, но эта повесть обещала стать самой чудесной из всех.

— Я охотился тогда на Замбези, — начал отец, — и было это спустя три месяца после того, как Commandaants армии объединенных республик встретились в Клерксдорпе для обсуждения условий мирного договора…

— С английскими генералами, — вставил я.

— С англичанами, как я и сказал. Тебя отослали к твоей — к ее родне в Ирландии. Не думал я тогда, что стану отстраивать ферму — ибо пали не только камни дома, и не одни лишь тысячи акров земли пришли в запустение…

Куда направлялся я? Ik wiet niet[26]. Я бродил op en neer[27], как злобный дух в Писании, — большая жилистая рука захлопнула книгу, протянулась к чадящему в плошке с жиром кривому фитилю и со злостью швырнула его почерневший кончик на докрасна раскаленные угли. — Я искал покоя и не находил, и не знали отдохновения стопы моих ног и душа в моем теле. И поныне я ощущаю во рту горечь, как если бы проглотил отравленный корень болотной лилии. Я не чувствую вкуса пищи, а ночью, когда я ложусь в постель, что-то ложится со мной, и вместе со мной встает, и весь день пребывает рядом.

Я схватился за ножку стола, не осмеливаясь обнять ногу отца: его глаза меня больше не видели, на бороде, спускавшейся на широкую грудь темным водопадом с пятнами белизны, дрожал клок пены. Он продолжал, и я едва отваживался дышать…

— Да разве не ведомо мне, что это я убил ее? Что в тот проклятый день, как с первого дня осады, я был на посту? И разве не осколок снаряда, выпущенного из пушки Максима-Норденфельдта[28] с восточной позиции, повинен…

На лбу отца выступили большие капли пота. Его огромное тело дрожало. Сжатая в кулак рука на столе также дрожала, сотрясая стол, и ножки стола, и меня, цеплявшегося с неистово бьющимся сердцем за одну из ножек — и что-то холодное заползало под мои кудри.

— Сперва, припоминаю, со мной охотился один человек. С ним было много слуг-кафров, четверо охотников-машона, а еще фургоны, запряженные крепкими бесхвостыми волами, отличные ружья и дорогие палатки, множество припасов и таблетки лекарств в пузырьках с серебряными крышками. Но он захворал, несмотря на весь свой хинин, и бесхвостые волы заболели и пали, как любые звери с хвостами; а кроме того, он боялся макваква и машенгва с их тонкими отравленными дротиками из тростника. Кончилось тем, что он повернул назад. Я продолжал путь.

Наступило молчание. Странные, серо-стальные, выгоревшие глаза глядели вдаль, сквозь меня, а после низкий дрожащий голос повторил, сменяя прошлое время на настоящее:

— Я продолжаю путь на запад. Жизнь моя никому не нужна. Мальчик… но он с ее родней. Увижу ли я его когда-нибудь снова под своей крышей, прочту ли свой приговор на его лице, когда он узнает, что это я убил его мать? Нет, нет, лучше не останавливаться!

Молчание было таким долгим, что я зашевелился. И тогда отец взглянул на меня, как смотрят не на ребенка, но на мужчину.

— Я продолжал путь, пересекая притоки на плотике из надутых козлиных шкур и высушенных тыкв. Я держал отцовское ружье и патроны сухими, поднимая их в воде высоко над головой. Еда! Ею служили колючие оранжевые огурцы с зеленой мякотью. Изредка туземки в краалях делились со мной козьим молоком и лепешками из маиса. Я охотился и убивал носорогов, и слонов, и гиппопотамов, и львов. Но потом вожди машенгва сказали, что этот зверь — их божество, и убийство его навлечет на племя моровую язву, и я перестал убивать львов. Однажды я подстрелил самку бегемота с детенышем, и она стала кормить своего уродливого малыша, в то время как вместе с кровью из нее по капле вытекала жизнь… Больше я не убивал. Я мог довольствоваться малым: огурцами с зеленой мякотью, земляными орехами и тому подобным.

Он с шелестящим звуком смял в кулаке свою длинную бороду.

— Так я очутился в долине Верхней Кафуэ с ее огромными, поросшими травой топями. Тогда еще не было железной дороги, что бежит из Булавайо, извиваясь, точно стальная змея, к тамошним серебряным копям.

Шестидневный переход от копей — шел я всегда пешком, так и знай! — шесть дней от копей до слияния реки Луэнгве с Кафуэ, где чуть повыше расстилается, по словам баданга, «большая вода».

Это озеро, правильнее будет сказать, два озера — они не круглые, а чуть вытянутые, как деревянные ложки; берега из черной, твердой как камень засохшей глины и ила, и такой же перешеек между озерами, так что вместе они похожи на цифру 8.

Большим волосатым пальцем правой руки отец начертил цифру на слое усыпавшей стол известки.

— Вот каковы эти озера, и баданга говорят, что дна у них нет, а выловленная в них рыба остается живой и свежей даже на горячих углях кухонной печи. Народ они ленивый и грязный, питаются змеями, жабами, личинками жуков и рыбой. Они накормили меня и рассказали, частью словами родного моего языка, которые где-то выучили, частью жестами, что в двойном озере, населенном духами их предков, обитает Великий Зверь.

Мое сердце комком поднялось к горлу, кровь билась толчками, по спине бегали мурашки. Я ждал продолжения.

— Даже при смерти в человеке пробудится охотничий дух, услышь он о звере, какого не одолел ни единый живущий на земле охотник. Баданга рассказывали мне о нем — сказки, истории, легенды! Заостренными палками они рисовали зверя на широких зеленых листьях или в золе своих очагов. Я видывал немало больших зверей, но, voor den donder![29] не такого!

Я сжал скамеечку обеими руками.

— Я попросил баданга отвести меня к логову зверя, пообещав отдать им все деньги, что были при мне. Они боялись оскорбить духов своих предков, от золота отказались, но ради старых карманных серебряных часов готовы были рискнуть. Старик, нарисовавший существо, меня отведет. Сейчас январь, и в это время года зверь поднимается из глубин и ревет, ревет, как двадцать буйволов весенней порой, призывая подругу восстать из бездонных вод к воздуху и солнцу!

Там было два зверя! Ни путешественник, ни газета, ни отец прежде не обмолвились об этом ни словом.

— Телица намного меньше, и у нее нет рогов. Это разъяснил мне старик, изобразив ее на ровном слое глины острием гарпуна. В последний раз, когда старик ее видел, она была очень больна. Ее большие, как луны, глаза потускнели, из пасти стекала зловонная пена. Она бессильно покачивалась на волнах, что вздымал ее бык, и ее длинная чешуйчатая шея лежала на маслянистой черной воде, как мертвый питон. Старик считал, что уже тогда она была при смерти. Я спросил, как давно это было. Двадцать раз цвели голубые водяные лилии, лилии со сладкими семенами, из которых баданга пекут хлеб, вот как давно это было. Дважды слышали, как ревел зверь, но никто его с того времени не видел.

Отец сложил на груди громадные руки, прижав к домотканой рубахе черно-белый водопад бороды, и продолжал:

— Двадцать лет! Быть может, думаю я, старик мне солгал! Последний день пути близится к концу. Старик жестами показывает, что мы приближаемся к озерам. Я забираюсь на высокую мафуру, цепляясь за дикую смоковницу, которая сплелась с нею в смертельном объятии.

Отец сплюнул на раскаленные угли.

— Не далее чем в миле я вижу двойные озера, окруженные поросшими высокой травой топями. Черные блестящие воды пригрели на груди новую январскую луну, и голубую звезду под ее серпом, и на воде нет ни ряби, ни следа зверя, большого или маленького… И я презираю себя, сына честных буров, обманутого лживыми словами черномазой обезьяны. Я спускаюсь вниз, и вдруг в ночи слышится долгий, гулкий, громоподобный, ревущий рык, не похожий на голос любого известного мне зверя. Трижды звучит он, и старик-баданга, сидя на корточках меж корнями мафуры, кивает своей лысой морщинистой головой, щурится на меня и спрашивает: «А теперь, baas[30], когда ты слышал — вернешься или пойдешь туда?».

«А1 recht uit!»[31] — отвечаю я. Во мне пробуждается охотничий дух. В ту ночь я перед сном прилежно чищу и заряжаю отцовское ружье.

Я хотел что-то спросить, но слова застряли у меня в горле.

— На рассвете мы подошли к озерам, — продолжал отец.

— Высокие травы и тростники далеко уходят в воду, а затем черный каменный берег обрывается в неведомые бездны.

Тот, кто писал в газету там, в Булавайо, говорит, что озеро было когда-то вулканом, а крошащийся черный камень — это лава. Может быть. Но вулканы — это дыры на верхушках гор, а озеро лежит в долине, и тот, кто писал в газету, там никогда не бывал, иначе знал бы, что озер два, а не одно.

На следующую ночь мы расположились лагерем на каменном поясе, что разделяет два озера, но ничего не услышали. Мы поужинали поджаренными зернами и личинками — у старика был с собой маленький мешочек. Огня мы не зажигали: духи мертвых баданга любят греться у костра. Они отравили бы нас своим ядовитым дыханием. Так сказал старик, и я подчинился. Моей мертвой не нужен был костер — она пребывала со мной всегда…

Весь день и всю ночь мы ничего не слышали и не видели. Но наутро, когда царило полное безветрие, по верхнему озеру, имевшему в ширину около полутора миль, прошла высокая волна; тростник на берегу был до половины залит водой, словно мимо проплыл пароход, на спокойной воде появились маслянистые пятна накипи, каждое с амбарную дверь, а в воздухе повис странный холодный запах, но больше ничего…

Ничего — до заката следующего дня. Я стоял посередине каменного пояса, между двумя озерами, повернувшись спиной к кроваво-красным чудесам неба на западе и, заслоняя глаза рукой, смотрел туда, где что-то накануне разделило воды, как пахарь разваливает землю плугом. Я почувствовал, как сзади на меня упала тень, обернулся… и увидел… Almachtig![32].

Я затаил дыхание. Наконец-то, наконец-то!

— Я не трус, — произнес отец своим низким гулким басом, — но то, что я увидел, было ужасным. Старик-баданга ринулся прочь, как антилопа. Я слышал, как он ломился сквозь сухой тростник. Рогатая голова зверя была размером с фургон; она подрагивала на змеиной шее, и шея та была выше всех растущих на топях мафур, а глаза словно высматривали крошечное человеческое существо, пытавшееся спастись бегством.

Voor den donder! О, как взлетают столбы водяной пыли, когда великий зверь бьет по волнам крокодильим хвостом! И голова его похожа на голову крокодила с рогами носорога, а тело как шесть бегемотов, сложенных вместе. Он покрыт броней из чешуи, желто-белой, как чешуйки проказы, ласты у него, как у черепахи. Господь всемогущий, что за зверь! Я забываю о ружье, которое держу у бедра, я могу лишь стоять и смотреть. В ноздри втекают холодные плотные облачка зловонного мускуса, перепонки в ушах разрываются от рева зверя. Ах! он вздымает волны, с ног до головы окатывая меня водой пополам с клейкой слизью и маслянистой пеной.

Почему существо не заметило меня? Я не пытался спрятаться от этих громадных желтых глаз с чешуйчатыми веками и полукруглыми зрачками, я застыл, как каменный идол. Возможно, это и спасло меня. Быть может, я был слишком мал и недостоин такой великой ярости. Знает лишь Он, Тот, кто в начале дней создал подобных зверей, дабы бороздили они воды. Тот, кто оставил одного из них жить, дабы узнал наш мир, мир пигмеев, какими были создания прошлого. Я не знаю. Я оглох от рева и громовых ударов гигантского хвоста по воде, я весь промок от летевшей из пасти пены, меня душило зловоние. Но я не сводил глаз со зверя, изливавшего свою ярость, и мало-помалу я начал понимать.

Трудно видеть такую боль, такие страдания. Другой на моем месте так бы и подумал. Когда он наконец успокоился и недвижно лег на вспененную черную воду, хватило бы одной пули, одной пули из слонобоя в его маленький глупый мозг за громадными, как луны, глазами, и все было бы кончено…

Но я не выстрелил!

* * *

Казалось, прошли часы, прежде чем отец вновь заговорил, хотя минутная стрелка на часах с кукушкой сдвинулась лишь восемь раз.

— Нет! Я не стану стрелять! Я не избавлю зверя, динозавра, бронтозавра или как там еще зовут это создание, от мук, что обречен терпеть я. Меня от них никто не избавил!

«Пусть живет! — сказал я. — Пусть ищет ее в безднах, что не промерить никаким лотом, лишенный утешения, лишенный надежды! Пусть год за годом поднимается к солнцу и весеннему ветру сквозь мили и мили черной воды, и не находит ее вплоть до скончания мира! Пусть тщетно зовет ее в одинокие ночи, пока День и Ночь не сольются воедино в гласе трубы Страшного Суда и Время не перестанет существовать!»

Бах!

Огромная рука грохнула по массивному столу из паркии, развеяв чары, что заставили меня онеметь.

— Я… я не понимаю, — услышал я свой детский голос. — Почему Великий Зверь был так печален? Кого он звал?

— Свою умершую подругу. Ее кости торчали на мелководье в нижней оконечности второго озера, как побелевшие доски разбитого корабля. Они, Он и Она, были последними в своем роду на земле, и потому он познал одиночество, и не избудет его, пока смерть не принесет забвение и покой. Ветер утих, мой мальчик, дождь перестал, и тебе пора спать.

На поиски динозавров Африки.

Иоганнесбург, Южная Африка.

«Глубоко в сердце таинственной Африки, на берегах дрожащего, склизкого, вязкого болота шириной в сотни миль, рядом с зарослями тростника и фантастически извивающимися кустами с тусклыми, умирающими листьями, чьи корни уходят на тридцать футов в глубину, лениво ворочается гигантское чешуйчатое тело последнего в мире бронтозавра, последней живой особи чудовищного зверя, который бродил по каменноугольным лесам Пенсильвании 50,000,000 лет назад».

Подобные поразительные истории украдкой, хоть их и встречают презрительным смехом, добираются до городов южного континента из экваториальных джунглей.

Два десятилетия назад группа белых поселенцев в пробковых шлемах впервые прорубила путь сквозь колючий кустарник и баобабы к землям, лежащим к северу от Родезии. Длинная процессия черных как смоль, голых, улыбающихся дикарей взвалила на плечи тщательно отобранный багаж пионеров — особые палатки, предназначенные выдерживать экваториальные ливни (пять дюймов осадков за полчаса), ружья для охоты на слонов, хинин или другие лекарства от тропических заболеваний и скрипящие ящики с амуницией — и двинулась по узким, извивающимся кафрским тропкам в кишащие крокодилами долины. Туземцы пели странные песни на мелодичном языке краалей.

— Приближается Великий, — распевал седеющий старший носильщик, который шел впереди исследователей, выискивая в джунглях оставленные слонами просеки.

— Приближается, — отвечали молодые дикари позади. — Земля трясется под ногами зверя.

Загоревшие на солнце, потные европейцы, шагая в высокой траве буша, поднимали бородатые лица, много недель не знавшие бритвы, и в недоумении переглядывались.

— О чем это они? — спросил молодой человек, покинувший Америку в поисках приключений в стране кафров.

Старый белый охотник, возглавлявший отряд, остановился, пропуская последнего носильщика к внезапно открывшемуся вельду. Среди семифутовой травы бродил носорог и медленно вытаптывал полянку орхидей, каждая из которых стоит в Филадельфии тысячу долларов.

— Вы видели здесь много странных животных, не правда ли? — спросил старший из путешественников, указывая дулом ружья на неуклюжего зверя. Американец кивнул, заметив, что похожее на локомотив тело, рог над мордой и двухдюймовая шкура безусловно выглядят необычно.

— Так вот, друг мой, — воскликнул охотник на слонов, — все носороги, тапиры, киты и броненосцы в мире покажутся вам доброй старой фермерской коровой в сравнении с существом, о котором поют машона.

Быстро надвинулись сумерки, и на поляне под пальмами были поставлены палатки. Туземцы разожгли огромный костер, чтобы отпугивать львов от импровизированной колючей изгороди, охранявшей в темноте лагерь путешественников, и стали готовить на огне свой маис. Отложив старые номера английских и американских журналов, путешественники заговорили о песне туземцев.

— Что такое «Великие»? — спрашивали те, что помоложе, смазывая свои ружья.

— Бог их знает, — пожал затянутыми в хаки плечами старый охотник, который утверждал, что пробирался на север в такие места, где не бывал ни один европеец. — Но можете мне поверить: хотя ни один белый и не видел этих животных, все туземцы о них говорят и твердо верят, что они существуют.

«Великие» оказались подходящим предметом для беседы под аккомпанемент шакала, лаявшего далеко в темноте на Южный Крест. Пионеры прошли сотни миль на север, к неведомым землям у экватора, где побывали, оставив лишь скудные описания, Стенли и Ливингстон. Последние поселения белых остались далеко позади тропы, протоптанной носильщиками в буше. Забытые финикийские золотые копи, заросшие громадными столетними деревьями, кафрские краали с соломенными хижинами, горные цепи, населенные бабуинами, прерии, на коричневой траве которых едва можно было разглядеть львов — бесконечный Африканский континент поворачивался к ним все новыми гранями.

Гром в дрожащих пальмовых лесах, огромное белое облако, поднимающееся на тысячу футов в голубое тропическое небо, миля в ширину и 450 футов в высоту: путешественники достигли чуда, известного всему миру даже в те дикие времена под названием водопада Виктории. Повсюду на глинистых берегах грелись гиппопотамы и крокодилы, а величественная река Замбези спешила мимо окаймленных пальмами заливов к пропасти на своем пути к далекому морю.

Экспедиция приближалась к землям Великих. Крошечное поселение белых у водопада, где жили топографы, занятые на строительстве железной дороги Кейптаун-Каир[33], не задержало исследователей надолго.

Баротсе[34] с пучками густых волос на голове, напоминавшими подстриженную садовую изгородь, забрали тюки у верных носильщиков-машона, певших песни о Великих. А те зашагали домой, позвякивая зажатым в кулаках драгоценным серебром (в бусах кафров нет карманов); до родного крааля им оставалось пройти всего ничего, около 600 миль.

Однажды вечером молодой американец подошел к костру и под звуки барабанов сказал:

— Парни, это существо — старина бронтозавр, последнее доисторическое чудовище, дожившее до наших дней. Представьте себе, какая будет сенсация, если мы поймаем одного. Мы должны попытаться.

— Ты слышал о больших зверях, что водятся там? — спросил молодой путешественник, указывая на отдаленную полосу глухого леса, к которому направлялся караван.

Старший кафр улыбнулся, показав остро подпиленные зубы, потряс большими медными кольцами в ушах и с волнением ответил:

— Большие звери — да, большие как никакой зверь. Тело как слон, маленькие ноги как крокодил, шея как жираф, рот… — две черные руки раскинулись во влажном воздухе, показывая огромный зияющий провал.

В ту ночь носильщики-баротсе вновь пели об ужасе Великих. Пионеры дошли до самых дальних уголков джунглей и наконец увидели крутые скаты крыш крааля, где правил вождь баротсе с незапоминаемым именем.

Толстый, лоснящийся черный Король сидел под пальмовым деревом. С его толстой шеи свисали бусы и кости; любимая жена обмахивала его рыхлое потное лицо опахалом из обезьяньих хвостов. Исследователи миновали хижины и вышли на открытую утоптанную площадку.

— Я приветствую белых людей, — пробормотал вождь. — Что надобно им?

— Мы ищем Великих, — ответил старый охотник.

— Далеко, вверх по реке Кафуэ, обитают они. Мой индуна (советник) отведет вас туда.

Путешественники забрались в узкие, шаткие каноэ. Голые черные гребцы взялись за весла, распевая песню, и лодки понеслись по бурной широкой реке. Порой из воды выглядывала зловеще оскаленная морда крокодила. Европейцы смотрели на проносящийся мимо них по обеим сторонам реки лес и прислушивались к его шорохам и эхо, надеясь увидеть длинную чешуйчатую шею и стеклянные глаза чудовища, жившего 50,000,000 лет назад.

— Дальше я не поплыву, — воскликнул храбрец, которого вождь назначил проводником. За изгибом реки лодки со звуком «рррррп» вылетели на покрытый галькой и илом берег; черные носильщики радостно соскочили на скользкую, но твердую почву, подальше от крокодилов. Путешественники достигли громадных и таинственных болот Кафуэ.

Блестящие зеленые топи, поросшие тростниками, уходили на север. На поверхности стоячих вод цвели лилии. Змеи извивались между зловонными тропическими растениями. Гниющая трава сбилась в плотные, как войлок, плавучие островки. На отмелях между кустами дремали бегемоты; их плотные шкуры блестели на солнце.

— Осторожней!

Предприимчивый американец чуть не угодил в податливые и предательские зыбучие пески Кафуэ.

Много недель исследователи шли по краю болота, рубя обвивавшие мертвые стволы лианы, выбрасывая в грязь лишний груз и зажигая большие костры, чтобы отпугнуть животных, чьи сверкающие глаза жутко глядели из ночной тьмы. Однажды утром старшина носильщиков пошел за съедобными орехами. Он не вернулся. Трава на берегу болота была запятнана кровью, на мягкой глине в нескольких ярдах от воды виднелся отпечаток лапы — длиной в пять футов.

— Ошибки нет, — сказал старый охотник. — Когти, широкие чешуйчатые лапы, длинная полоса раздавленных тростников шириной в двадцать футов, уходящая во внутренние таинственные области Кафуэ.

— Могу поклясться, что это след бронтозавра, — отозвался американец, и ему ответили из леса испуганные голоса баротсе, торопившихся покинуть землю Великих.

Исследователи дальше не пошли. Туземцы тряслись от ужаса, зловонные болота грозили болезнями, припасы были на исходе после многих дней пути — и охоту пришлось прекратить. Экспедиция повернула назад, к далеким селениям. Каноэ летели вниз по реке, ужасные болота Кафуэ таяли вдали, и все радостней пели баротсе.

Толстый вождь по-прежнему сидел под пальмовым деревом, словно не двигался с места с тех пор, как экспедиция покинула крааль.

— Я знал, что вы не увидите великих, — произнес он. — Но вы видели их следы. Теперь белые люди поверят.

Но не все белые люди поверили. Многие африканеры посмеивались над рассказом исследователей. «Увидели углубление в глине и назвали следом», — говорили они. Другие склонны были поверить. Картографы доставали из шкафов свои карты и измеряли линейками белое пятно, означавшее неизведанные границы болот Кафуэ. Тысячи неисследованных квадратных миль. Слизь, воды и растения, которые, не исключено, появились на свет, когда угольные залежи были еще лесами. По всей Африке шли громкие споры о бронтозавре. Свое мнение высказал знаменитый американский геолог:

— Вполне возможно, что в тех краях водятся доисторические чудовища. Известно, что они жили в болотах. Так почему бы не в болотах Кафуэ?

А затем случилось нечто удивительное.

Вымершее животное, известное науке лишь по окаменелостям, было найдено живым в Центральном Конго экспедицией немецкого герцога Мекленбургского[35].

Этот любопытный зверь под названием «окапи», наполовину лошадь, наполовину зебра, был привезен в заморские зоопарки. Как видите, наш приятель бронтозавр, о котором рассказывают кафры, не так уж невероятен.

Вы можете спросить, были ли исследованы болота Кафуэ. Африка забывает быстро. Несколько попыток — а затем вечный поиск золота, алмазов, угля и других полезных ископаемых заставил людей забыть о таинственных болотах.

Родезия пересечена железными дорогами, водопад Виктория — мокрым от брызг мостом, в буше гремят механизмами глубокие шахты, и лишь Баротселенд остается почти таким же, каким был до прихода белого человека. И далеко, далеко вверх по реке поблескивают таинственные белесые болота с их болезнетворным климатом, труднодостижимыми берегами и кипящим варевом растений. Они выглядят так же, как в те времена, когда история еще не началась, а человек, возможно, еще не существовал, как в те дни 50 миллионов лет назад, когда бронтозавр или его собратья-чудовища с жуткими зубами и ороговевшей шкурой ужасали угольные леса.

Генри Френсис. Последнее логово динозавра.

Майское солнце ярко освещало самую большую из комнат квартиры в одном из оксфордских колледжей. По ней расхаживал взад и вперед человек лет пятидесяти, время от времени поглядывая на висевший на стене рисунок. Он изображал какое-то допотопное существо, наполовину рептилию, наполовину животное, название и описание которого, безусловно, невозможно было найти ни в одном современном труде по естественной истории.

Рисунок был выполнен согласно всем доступным источникам и представлял живого динозавра таким, каким он вставал в воображении художника.

Оуэн Гриффит, художник и обитатель квартиры, университетский профессор медицины, был в свое время хорошим стрелком и конным охотником и прекрасным спортсменом. Но он также с большим увлечением раскапывал землю, извлекая из нее сведения о птицах, зверях и рыбах, живших в далекие эпохи, когда человека, вероятно, еще не существовало.

Дверь комнаты открылась, и вошел молодой человек по имени Лайал Сомерс. Он только что получил диплом, с отличием закончив научный факультет, и пришел обсудить с профессором предполагаемую экспедицию в Южную Африку. Они собирались искать окаменелые останки давно вымерших животных, а также надеялись привезти, если повезет, шкуру и скелет одной очень редкой антилопы, которую вскоре могли уничтожить дальнобойные винтовки европейских охотников.

Профессор и его ученик когда-то быстро подружились: оба, каждый по-своему, были атлетами и питали неутолимую страсть к научной работе.

Они решили отплыть из Англии в июне на пароходе, направлявшемся в Кейптаун, и провести в путешествии шесть месяцев, взяв с собой ружья, припасы и все прочее, что необходимо для длительной экспедиции по центральной Африке, затеянной ради их любимых занятий — геологических исследований и спорта.

Плавание к Мысу Доброй Надежды прошло без каких-либо примечательных происшествий, и в начале июля они высадились в Карру, в Капской колонии. Здесь они исследовали скальные слои, нашли немало окаменелостей вымерших животных и, к своей величайшей радости, узнали от зулусов и прочих, что в области к северу от Кхамы имеется место, где «каменные кости», как называют их готтентоты, во множестве лежат в каждой пещере, а дичь водится в изобилии.

Путешественники, не задерживаясь долго, выступили к этому раю геологии и спорта. Оба они были людьми крепкими, и их не страшили тяготы пути. Каждый был ловок и силен для своего возраста, оба мечтали о новых открытиях. Оуэн Гриффит не брился с тех пор, как покинул Оксфорд, но Сомерс оставался предан бритве и отрастил лишь усы над верхней губой. Они были одеты в спортивном стиле, вооружены винтовками и необходимым запасом амуниции; правда, профессор не расставался со своей мягкой войлочной шляпой.

Пройдя через Мафекинг и территорию Кхама[36], они оказались в изрезанной, холмистой местности; судя по всему, она находилась недалеко от истоков реки Вааль[37]. Здесь они обнаружили крааль старого африканского вождя, который отнесся к англичанам с чрезвычайным дружелюбием. Он обещал помочь им добраться до мест с многочисленными окаменелостями и обильной дичью, но настаивал на том, что следует избрать обходной путь, так как прямой лежит через долину, населенную демонами и духами необычайных видов и форм. Спастись от демонов и духов, убивавших все живое вокруг, не мог ни один человек.

Дружелюбный старый вождь выделил экспедиции носильщиков-негров, еще раз напомнил путешественникам о необходимости избегать «Долину смерти» и обитающих там жутких чудовищ и попрощался с англичанами.

Июль в Южной Африке — время зимнее, и два спортсмена наслаждались охотой. Окрестности кишели дичью, к тому же днем им удалось добыть образчик редкой антилопы, о которой они мечтали, тем самым выполнив одну из задач экспедиции.

Вечером они разбили лагерь у ручья и пересчитали свой отряд. Англичане привели с собой двух зулусов из Карру, а старый вождь выделил им старшину и двенадцать носильщиков; таким образом, отряд состоял из семнадцати человек. По пути они застрелили нескольких канна, бубалов, спрингбоков и других антилоп, и в этот поздний час по всему лагерю разносился манящий запах жареной дичи.

Поужинав, Гриффит и Сомерс растянулись с подветренной стороны костра: дым немного спасал от москитов. Молодой человек спросил своего спутника:

— Что вы думаете, профессор, по поводу рассказа старого вождя о необычайных и опасных животных?

— Не знаю, что и думать, — ответил профессор. — Я весь день размышлял о его словах. Он сказал, что этот зверь, дух или демон (ведь он называл его многими именами) передвигается быстро, прыжками, словно кенгуру, однако способен перепрыгивать через деревья — что, конечно, является естественным в таких случаях преувеличением. Динозавры доисторических времен, вероятно, передвигались таким же способом, о чем говорят глубокие отпечатки их задних ног в песке и глине, ставшими песчаником. Однако эти ящеры жили очень давно и уже много веков как вымерли.

— Но почему? — возразил Сомерс. — Как я понимаю, они должны были во всем походить на дракона, которого убил святой Георгий не так много столетий назад. Вы сами об этом говорили.

— А вы считаете, Сомерс, что святой Георгий когда-либо существовал? — насмешливые губы профессора чуть изогнулись, выражая недоверие.

— Легенда о святом Георгии, по всей вероятности, правдива. Скульптурные и живописные изображения вымерших «драконов» можно найти в половине музеев мира, — воскликнул Сомерс.

— Покажите мне ископаемые останки святого Георгия, и я дам вам определенный ответ, — с надменным видом ответил Гриффит, в промежутках между словами выпуская изо рта табачный дым.

— Ладно! Некоторые без ума от окаменелостей. Не скажу, что вы один из них, но у вас на уме одни динозавры. Для некоторых, опять же, они создания ума, то есть вымысла. Но если мы исходим из того, что подобные животные существовали, почему бы им не сохраниться в неисследованных областях земного шара? Недаром говорят, что на Мадагаскаре может все еще прятаться птица додо.

— Я в это не верю, — важно прервал профессор.

— Не вы ли как-то сказали, что в морском змее нет ничего невероятного? — парировал Сомерс.

— Но это совсем другое дело — совершенно другое! — оживленно вскричал профессор, сев на любимого конька. — На земле некогда водились чудовищные звери, гигантские создания, плотоядные и травоядные. Это доказывают их кости, которые мы находим по всему миру. В море также могли водиться и могут до сих пор жить гигантские чудовища; беда в том, что мы не можем спуститься на дно моря, чтобы это подтвердить. Условия жизни на суше и в море разнятся. Кости наземных животных сохранились под слоями песка, глины, камня или вулканического пепла. Но вода — иное дело. Океаны не хоронят своих обитателей, останки морских змеев и чудовищ не найти в воде. По моему мнению, все свидетельства говорят в пользу того, что они существуют и поныне.

— Пойду-ка я спать, — сонно пробормотал Сомерс и вскоре забыл и о чудовищах, и обо всем прочем. Профессор подбросил веток в костер и последовал его примеру.

На следующее утро отряд приготовился продолжать путь. Путешественники решили было держаться берега речки, на которой стоял лагерь, но сразу же столкнулись с непредвиденными затруднениями. Большинство носильщиков старого вождя отказались тронуться с места, уверяя, что эта дорога ведет прямиком в «Долину смерти», откуда еще никто не возвращался. Подобно дружелюбному вождю и почти в тех же словах, они описывали какое-то отталкивающее, яростное, прожорливое существо, чудовище размером с дом, чье логово находилось где-то в долине, прямо там, куда несла свои воды река.

Англичане заспорили, указывая на свои чудесные ружья; Сомерс красноречиво ссылался на двухунцевый дульнозарядник, с помощью которого накануне, к восторгу туземцев, уложил канну с расстояния в 800 ярдов — но все было напрасно. Лишь четверо согласились идти в долину вместе с нашими спортсменами; было решено, что остальные обогнут окружавшие долину холмы и встретят англичан там, где река вытекает из этого обиталища ужаса и жутких тварей.

В последний момент один из негров передумал, и маленькая кавалькада, сопровождавшая путешественников, сократилась до трех человек. Они двинулись гуськом — впереди проводник, за ним два оксфордских джентльмена, а позади два носильщика с одеялами и походной кухней. Несколько миль дорога шла вдоль реки, по голой, лишенной деревьев и поросшей чахлой травой местности; затем отряд приблизился к узкому ущелью между двумя холмами. Через некоторое время ущелье внезапно расширилось, и удобная дорога закончилась. Речка, вдоль плавных излучин которой они шли, низвергалась здесь со скал сверкающим каскадом и падала в расстилавшуюся внизу широкую долину. Предстоял трудный и опасный спуск с крутого утеса.

Предстоял трудный и опасный спуск.

Но вид, открывшийся глазам путешественников, был по-истине чудесным. Долина тонула в великолепии тропической растительности. Тут и там виднелись зеленые травянистые саванны; посреди их текла река, а вокруг этих природных лугов и до самых скалистых утесов, обрамлявших пейзаж, темнели первобытные леса с такой плотной и густой листвой на деревьях, что солнечные лучи не в силах были проникнуть в их чащи. В голубеющей дали вырисовывалось обширное озеро, дымившееся от полуденного зноя; оно раскинулось на самой границе поля зрения, указывая, что там или где-то поблизости река вытекала из долины.

Путешественники стали медленно спускаться с утеса. Босые туземцы уверенно ставили ноги на камни, но обутым в походные ботинки европейцам приходилось вести себя с большой осторожностью: иначе легко было поскользнуться и покатиться вниз по гладкому склону, где зацепиться оказалось бы не за что.

В конце концов они достигли дна и, усталые после спуска и дневного перехода, поставили свою маленькую палатку на полянке у подножия утеса. Сомерс вскипятил чайник и начал готовить ужин, а Гриффит, вооружившись ружьем, отправился на разведку. Он вернулся и сообщил, что в долине, очевидно, водится какое-то крупное животное: отпечатки его ног напоминали следы слона, а на дне протока и вдоль берегов, параллельно реке, видны были вытоптанные животным тропки.

— В сумерках я не мог различить следы на дне, но если здесь бродит слон-отшельник, он скорее всего устроил засаду у воды и убивает всякого, кто приближается к реке. Это может объяснить истории о чудовищах.

В ту ночь в лагерный костер положили большие поленья; люди легли спать ногами к огню. Ночь прошла спокойно. Все было тихо, не считая криков какого-то животного далеко в лесу и журчания небольшого водопада.

Ближе к утру один из негров потянулся и привстал, собираясь подбросить дров в костер, как вдруг его схватило и потащило в лес какое-то дикое животное.

Одного из негров схватило какое-то дикое животное.

Негр отчаянно звал на помощь, разбудив весь лагерь.

— Что это? Что случилось? — воскликнул Гриффит, вскакивая и нашаривая в палатке ружье. Сомерс был уже снаружи. Двое оставшихся негров спрятались за спинами белых.

Было понятно, что один из чернокожих пропал. В лесном тумане растворялась, пробираясь к воде, какая-то большая и темная масса. Слышались лишь крики и стоны несчастной жертвы и хруст веток на пути загадочного чудовища. Путешественникам оставалось только дожидаться, когда станет светлее.

Затем они пошли по следам. Они вели к лесной прогалине, где глазам исследователей предстало ужасное зрелище. На скале, нависшей над протоком примерно в двухстах ярдах от них, рвало на куски и пожирало их убитого товарища ужасное чудовище с телом колоссальной крысы, хвостом крокодила, змеиной шеей и головой питона.

Ужасное чудовище.

Сомерс тщательно прицелился и выстрелил в существо, которое лишь подняло голову на шум. Будто негодуя, оно сжало в зубах тело несчастного негра и соскользнуло со скалы, погрузившись в заводь у ее основания.

— Какой жуткий зверь! — ахнул Сомерс, побледневший от тревоги и волнения. — Его туловище больше, чем у слона!

— Это динозавр, хищный динозавр, — чуть не задохнувшись от научного восторга, вскричал профессор. — Не может быть никаких сомнений. Внешний вид во всех деталях соответствует описаниям и рисункам динозавров в музеях Америки и Европы.

Профессор еще долго продолжал бы восторгаться открытием, но молодой человек прервал его.

— Мы должны убить эту тварь! Мне все равно, как она выглядит. Давайте лучше подумаем, как с нею покончить.

Они посоветовались и решили выследить существо, подобраться к нему поближе и стрелять с близкого расстояния.

— Полагаю, пуля из моего ружья чуть позади плеча решит вопрос, — заметил Сомерс, перезаряжая оружие. — Это никакой не демон, не сверхъестественное создание, а существо из плоти и крови. Мы сумеем его убить, стоит лишь захотеть.

И они приступили к поискам динозавра. Внимательный осмотр реки не помог обнаружить зверя, и путешественники предположили, что он, наевшись, прячется в какой-либо подводной пещере или в темной чаще леса.

После бесплодных поисков они вернулись в лагерь и развели огромный костер. Проведя беспокойную ночь и наскоро позавтракав, спортсмены вскинули на плечи ружья и направились к реке, готовые следовать по берегу до самого озера, если проклятый хищник скрывается так далеко.

Больше по привычке, чем по необходимости, на несколько ярдов впереди отряда шел один из негров. Отряд осторожно пробирался по долине. Местность отличалась чарующей красотой. Над берегами порхали дивные птицы и бабочки, показывая разноцветные крылья и перелетая с куста на куст. Зеленые перья бамбука и широкие листья диких банановых деревьев смыкались друг с другом. Но сама река служила свидетельством жестокой натуры полурептилии, облюбовавшей этот райский уголок. Существо, очевидно, устраивало засады на животных, приходивших на водопой, и пожирало их; речные отмели часто напоминали окровавленные полы скотобойни.

Отряд долго двигался вдоль реки, вниз по течению, но следы динозавра так и не были обнаружены. Решили возвращаться; шли опять по берегу, так как джунгли отступали от воды и идти здесь было не в пример легче. Когда они поравнялись с каменистой насыпью, поросшей кустарником и травой, динозавр вдруг выскочил из-за нее; изогнув шею, как змея, он одним гигантским прыжком покрыл невероятное расстояние по меньшей мере в двадцать ярдов, набросился на негра, шедшего впереди, мгновенно охватил голову несчастного челюстями и раздавил череп зубами. В тот же миг профессор выстрелил из ружья, заряженного высокоскоростной пулей, целясь в глаза и голову чудовища; зверь бросил негра и ринулся к Гриффиту, и тот снова выстрелил. Тем временем Сомерс выпалил из обоих стволов в бок чудовища, но пули отскочили, словно шкура существа была стальной.

Однако выстрелы профессора, как видно, не прошли для динозавра даром — зверь опустил голову и одновременно дохнул из пасти таким жутким, гнилостным и удушающим зловонием, что обескураженные спортсмены сочли за лучшее поспешно отступить. Оставшийся в живых негр со всех ног побежал за ними.

Отбежав на триста-четыреста ярдов, англичане с облегчением остановились и вдохнули чистый воздух, вымывая из легких отравленное дыхание рептилии. После они поторопились перезарядить свои ружья.

— Нужно снова атаковать существо, — сказал профессор. — Стрелять в туловище бесполезно. Кажется, я попал в глаз, если не выбил его, но ваши пули отскочили от спины зверя: несмотря на весь шум, я расслышал, как они просвистели в воздухе. Я всегда считал, что шкура на боках этих животных была особенно толстой и…

— Сейчас это не так важно, Гриффит, — буркнул Сомерс. — Оставьте рассуждения для университетской лекции. Давайте решим, куда и как стрелять — и будем придерживаться плана. Предлагаю держаться поближе к боку динозавра. Я выстрелю из обоих стволов в туловище, в то место за маленькими передними ногами, где у всех животных кожа тоньше. Когда он вскинется, всадите скоростную прямо в пасть. Я заметил, что он все время держал пасть открытой — и в прыжке, и когда схватил беднягу чернокожего.

Обсудив план действий, они вернулись обратно по своим следам. Динозавр не двинулся с места: придавив передней частью тела труп негра, он размахивал головой и терся поврежденным правым глазом о землю.

Сомерс, шедший впереди, решил этим воспользоваться и очень медленно и осторожно стал подбираться к существу, забирая вправо. От динозавра исходила ужасающая гнилостная вонь, но спортсмены, преодолевая тошноту, постепенно продвигались вперед. Наконец Сомерс оказался так близко, что почти мог притронуться к шкуре динозавра дулом ружья. Молодой англичанин тут же выстрелил из обоих стволов. Отдача отбросила его назад, однако динозавр успел быстро обернуться и вскочить на задние ноги; изгибая длинную шею, он с тупым звуком обрушил челюсти на голову Сомерса. К счастью, тропический шлем спортсмена был проложен изнутри сталью, наподобие охотничьей шляпы; хотя зубы животного прошли сквозь сталь и причинили Сомерсу серьезные ранения, в зубах у выпрямившегося чудовища остался один только шлем. Гриффит, не медля, выстрелил по глазам чудовища. Динозавр выплюнул шлем и возобновил атаку. Он был тяжело ранен, но все же снова дернулся вперед, изогнул шею и схватил профессора пастью за правое плечо. Кости Гриффита хрустнули в зубах рептилии, ружье выпало у него из рук. Но в эту, хоть и краткую, секунду Сомерс успел оценить положение. Он подхватил упавшее ружье, приблизил дуло к левому глазу динозавра и нажал на спуск. Зверь выпустил руку профессора, с пугающим шипением взвился в воздух, упал в поток и медленно поволок свое тело по дну к озеру в устье долины.

Правая рука Гриффита была выведена из строя, Сомерс также был ранен, однако путешественники двинулись за динозавром. Вода в потоке была красной от крови, вытекавшей из ран в боку чудовища.

— Он получил четыре унции доброго свинца в сердце или в легкие, — мрачно произнес Гриффит, когда они на минуту остановились, глядя на лужу пенистой крови в том месте, где динозавр недолго отдыхал на берегу.

Профессор не ответил. Он ослабел от ран, нанесенных зубами рептилии, голова у него кружилась. Спортсмены устало плелись за своей добычей. Кровавый след в конце концов вывел их в к озеру, которое они видели с утеса. Следы динозавра обрывались на берегу: там он бросился в озеро и исчез.

Обессилевшие от ран и преследования спортсмены повалились на землю, не в силах пошевелиться.

Они были совершенно обессилены.

Вскоре к ним присоединился и последний негр с выпученными от страха глазами. Англичане не могли встать на ноги и послали его вперед за носильщиками, ждавшими их где-то поблизости. Он вернулся со старшиной; любезный посланец старого вождя предварительно разыскал в багаже флягу с бренди. Несколько глотков оживили страдальцев, и они молча кивнули, показывая, что готовы покинуть долину.

В надлежащий срок путешественники, оставив на время поиски окаменелых останков динозавров, возвратились в Кейптаун, а оттуда в Оксфорд, где поправили изображение динозавра, висевшее на стене в комнате профессора.

Сэмюэль Хопкинс Адамс. Летучая смерть.

Документ № 1.

Письмо Гарри Хайнса, сотрудника «Новой эры» в Нью-Йорке, посланное им редактору во время нахождения своего в отпуске.

Монтаук. 20 сентября 1910 г.

Любезный мистер Клер!

Предоставляю следующий случай на ваше личное усмотрение. Поместить его в настоящее время в газетах или каком-нибудь журнале нельзя, ибо к нему отнесутся, как к нелепой выдумке. Но если и вы придете к тому же заключению и притом сочтете меня жертвой острого помешательства, то я могу представить вам двух вполне достоверных свидетелей, которые лучше меня докажут вам наличность невероятного факта. Свидетели эти — профессор Равенден, известный энтомолог, а затем Стенфорд Кольтон, сын старика Кольтона из Петтон-Треста, студент-медик, кончающий в этом году курс медицинских наук. Профессор Равенден занимается в настоящее время наблюдением над превращениями одного редкого вида маленьких, небесно-голубых бабочек, которые водятся здесь.

Мы трое составляем полный комплект запоздалых дачников дома № 3 и, вероятно, пять процентов населения этой покрытой травой местности в сорок квадратных миль; остальные люди — или служащие в обществе спасения жизни, или хозяева домов №№ 1, 2 и 3 или, наконец, рыбаки, поселение которых находится на южной окраине.

Вечером — т. е. вчера для большей точности, так как теперь уже за полночь — мы все трое отправились гулять. На возвратном пути нас застиг частый и мелкий дождь, который бил нам прямо в лицо, мешая хорошо рассмотреть окружающий нас ландшафт. Немудрено заблудиться в такой стране, где все холмы точно вылупились из одного и того же яйца, а дубовые кустарники проросли из одного и того же желудя. Целый час или около этого бродили мы кругом и когда, наконец, услышали шум прибоя, то вышли на верхушку песчаных холмов, которые возвышаются на восемьдесят футов над взморьем. Когда прошел дождь и туман, мы увидели в пяти шагах от подошвы холмов и несколько далее к востоку от нас тело человека, лежавшее на песке.

В беспорядочном положении тела было нечто, сразу бросавшееся в глаза и наводившее на мысль о насилии. Хотя с первого взгляда можно было бы предположить, что тело выброшено на берег водой, но я почему-то вообразил, что не волны были причиной смерти несчастного. Там, где мы стояли, холмы кончались почти отвесным обрывом, и нечего было думать о спуске, но против того места, где лежало тело, они были ниже и более отлоги и, кроме того, там находился овраг, который врезывался в глубину холмов, образуя прямой угол со взморьем. Частью падая, частью скользя по поверхности крутого склона, спустились мы ко входу в овраг, который совсем почти был закрыт огромным камнем, и очутились на мягком, покрытом кремнистыми голышами взморье всего в несколько футов ширины, твердая песчаная поверхность которого тянулась вплоть до отливавших в ту минуту волн.

Мы спустились в овраг.

Не успели мы добраться до входа, как из-за восточного края холмов показался человек, который, увидев тело, бегом пустился к нему. Кольтон также было бросился в ту сторону, но я позвал его обратно. Я не хотел, чтобы на песке остались его следы. Придерживаясь окраины холмов, мы двинулись навстречу бегущему человеку, который окликнул нас тотчас же, как только добежал до места, откуда шум прибоя не мог мешать нам слышать его.

— Как давно уже лежит это тело здесь?

— Мы только что увидели его, — отвечал Кольтон. — Его, вероятно, выбросило приливом на берег.

— Я береговой сторож со станции Боу-Гилль, — сказал человек.

— А мы жильцы из дома № 3, — сказал я. — Надо сейчас же разузнать, в чем тут дело.

— Идемте тогда, — отвечал он.

Мы находились в нескольких шагах от тела, голова которого была обращена к морю. Береговой сторож вдруг остановился и вскрикнул:

— Да это Павел Сердгольм! — затем бросился вперед и прибавил: — Его убили!

— О, нет! Не убили, — с некоторым раздражением в голосе сказал профессор. — Он утонул и…

— Утонул! — прервал его береговой сторож. — А почему у него тут рана на затылке? Он служил сторожем в Санд-Спиге, в двух милях отсюда. Три часа тому назад я видел его вон там на утесах. Неужели он с тех пор все ходил между этим местом и станцией? И… — он так быстро повернулся к нам, что профессор даже отскочил от него, — на что он тут наткнулся?

— Он мог удариться об острый конец камня, — заметил я.

— Нет, сэр! — отвечал самоуверенно береговой сторож. — Прилив ни разу в месяц не достигает такой высоты. Это убийство, вот что!.. Гнусное убийство! — и он склонился над мертвым.

— Он прав, — сказал Кольтон, внимательно тем временем осмотревший тело. — Здесь не может быть и речи о том, что он утонул. Его чем-то ударили, и он моментально умер. Не был ли он вашим приятелем? — спросил он у сторожа.

— Нет! У Павла Сердгольма не было приятелей, — отвечал сторож. — Не далее, как на прошлой неделе, мы поссорились с ним.

Он замолчал и взглянул на нас.

— Как давно, думаете вы, он умер?

— Всего несколько минут тому назад.

— Подите туда наверх и посмотрите, — сказал я. — Убийца, надо полагать, скрылся в ту сторону. Сверху хорошо видно всю эту местность. Да держитесь подальше отсюда; неужели вы не можете обойти кругом?

— Что вы хотите делать? — с любопытством спросил меня Кольтон.

— Остаться здесь и сделать кое-какие наблюдения, — отвечал я ему шепотом. — Через полчаса вы и профессор встретитесь со мной в Санд-Спите. Сторож! Если вы ничего там не увидите, то через четверть часа идите сюда обратно. — (Он видимо колебался). — Я лет десять имел дело с разными случаями убийства, — прибавил я. — Если вы исполните все, что я вам скажу, мы в несколько минут покончим с этим делом.

Только когда товарищи мои скрылись за холмами, приступил я к разрешению задачи. Твердая часть поверхности взморья тянулась внутрь страны от того места, где лежало тело. Никто из нас не ходил между телом и мягким песком у подошвы холмов. В мягкой массе кремнистого щебня следы не могли быть ясными. Зато в всяком другом месте они должны были выделиться, как чеканка монеты. Когда мы подошли сюда, я заметил, что к востоку не было никаких следов. Со стороны же моря видно было множество слабых следов птиц, которые тянулись вплоть до самой воды. Я снял сапоги и пошел по следам убитого. Они шли к западу. Так я прошел шагов сто. Параллельно с ними я не встретил никаких следов. Желая убедиться, не напал ли на него убийца с этой стороны, я внимательно исследовал, нет ли еще следов, покрывающих следы убитого. Ни одного не оказалось. Три стороны, следовательно, надо было исключить. Мой первый взгляд на песок между телом и холмами ничего мне не показал. Но должны же они быть где-нибудь! Держась в стороне от тела, я направился по твердой поверхности взморья.

На песке, в том месте, откуда все мы трое бросились, чтобы начать поиски, песок повыше тела убитого был глубоко вдавлен нашими следами. Но других, более поверхностных следов там не было. Только когда я очутился на прямой линии между телом и входом в овраг, нашел я ключ к разгадке. На ровной поверхности виднелись очертания огромной птичьей лапы с пятью пальцами и когтями и ясно вдавленная выпуклость внутренней ее стороны. Немного впереди, но по одной линии, я увидел такой же след, только в обратном направлении. Шаг за шагом с широко открытыми глазами и с невольным содроганием в душе высматривал я следы. Скоро я увидел вторые следы того же существа, перепутанные с первыми. Второй след, ясный в самом начале, сливался с первым, но затем снова расходился с ним. Пальцы во втором ряду были обращены к холмам. Начиная от тела и до мягкого песка шла непрерывная линия этих следов. Нигде на расстоянии нескольких ярдов не было других указаний. Песок лежал везде гладкий, как лист чистой бумаги, и в уме моем возникла ясная и неотвязная мысль, что по направленно от убитого берегового сторожа к холмам не проходило ни единого живого существа, кроме того, которое ходит на таких чудовищных лапах. Теперь, конечно, вы понимаете, мистер Клер, что о таких вещах нельзя сразу телеграфировать, не подготовив предварительно к их восприятию.

Первою моею мыслью было сохранить эти следы в неприкосновенном виде, чтобы затем их можно было лучше исследовать. Я собрал поспешно несколько плоских камней и прикрыл ими ближайшие следы к мягкому песку, когда услышал, что меня зовут. Я не желал, чтобы другие знали о том, что я нашел; мне хотелось хорошенько обдумать все увиденное мною и без постороннего вмешательства составить свою собственную теорию на этот счет. Я поспешно вернулся к тому месту, где снял сапоги, и стал надевать их, когда береговой сторож (его звали Шенк) — вышел из оврага.

— Ничего и никого не видели? — спросил я.

— С северной стороны ничего. А вы нашли что-нибудь?

— Ничего определенного, — отвечал я. — Не ходите здесь по песку. Идите пониже. Мы отправимся в Санд-Спит, надо донести о случившемся.

Сторож не отвечал; он всматривался в следы, видневшиеся по другую сторону моих каменных покрышек.

— Это что еще такое? — сказал он, указывая на непокрытый след. — Бог мой! Точно след птицы! И все они идут прямо к телу, — крикнул он так, что я даже вздрогнул.

— Это что еще такое? — сказал сторож, указывая на следы…

Но когда затем он стал пристально всматриваться в темноту, ежась и приподымая плечи с таким видом, как будто опасался, что кто-нибудь нанесет ему удар, я вышел из себя. Вскочив на ноги, я схватил его за руку и пристально взглянул ему в глаза.

— Не делайте глупостей, — сказал я. — Держите это про себя. Я не имею никакого желания, чтобы толпа всяких идиотов налетела сюда на эти следы. Поняли? Вы донесете об убийстве, но ничего не скажете о том, чего вы не знаете. Позже мы снова этим займемся.

Сторож казался очень удивленным. Он шел совсем рядом со мной, и мне не особенно приятно было чувствовать, как он вздрагивал по временам от слишком сильного волнения. Мы почти уже подходили к станции, когда увидели шедших к нам навстречу профессора Равендена и Кольтона. Нового они ничего нам не сказали. Мы не дошли еще до станции, как мне, к великому удовольствию своему, удалось разъяснить еще один пункт.

— Человека этого убили не палкой, а застрелили, — сказал я.

— Жизнь свою готов прозакладывать, что это не огнестрельная рана, — перебил меня Кольтон. — Я много видел огнестрельных ран. Пуля никогда не оставляет таких дыр в голове человека. Она была нанесена острым орудием, брошенным чьей-то сильной рукой.

— В свою очередь, и я присоединяюсь к мнению мистера Кольтона, — сказал профессор Равенден.

— Можете вы выступить в качестве эксперта? — спросил я довольно резко. Нервы мои были слишком возбуждены, и я чувствовал себя, кроме того, крайне удивленным самоуверенным тоном молодого человека.

— Когда я находился в области реки Ориноко, где занимался наблюдениями над одной из разновидностей бабочек, — отвечал он совершенно покойно, — нашу экспедицию атаковали индейцы, живущие вблизи этой реки. Нам удалось оттеснить их, и обязанность ухода за ранеными выпала на мою долю. Я имел, таким образом, случай изучить раны, сделанные их метательными копьями. Рана, с которой мы имеем дело в настоящее время, имеет разительное сходство с теми ранами, которые я видел тогда. Могу прибавить, что образчики бабочек мне удалось сохранить в целости, тогда как мы потеряли большую часть наших съестных припасов.

— Вблизи этого места не было ни одного человека, который мог бы нанести такой удар, — отвечал я. — Здесь имеются только наши следы и следы убитого. Других здесь нет. Несчастный был убит кем-то, кто лежал в овраге или на верхушке холмов.

— Пари на пятьсот фунтов пятидолларовых монет[38], что результаты вскрытия не дадут вам никакой пули, — крикнул Кольтон.

Я согласился, и мы решили, что он будет присутствовать при вскрытии и затем напишет отчет о нем. Из разговора своего с некоторыми из живущих на станции я вывел заключение, что обстановка этого убийства крайне необычайна, а потому придется поработать очень основательно, чтобы найти ключ к выяснению загадки. Результаты, добытые мною, были очень скудны. С одной стороны, я узнал, что Сердгольм пользовался всеобщим нерасположением, ибо отличался раздражительным и скрытным характером, да к тому же никто не знал, откуда он появился. С другой стороны, никто и ничего серьезного не имел против него. Четыре вывода, сделанных мною из полученных сведений, заключались в следующем:

I. Неделю тому назад Сердгольм вернулся из Амагансета с разбитым лицом. Он подрался на улице с тамошним бродягой, который напал на него в пьяном виде. Один из бывших там в то время фермеров рассказывал, что сторож здорово избил бродягу, который грозил ему местью. Сведения, добытые по телефону, говорят, что бродяга находился сегодня в Амагансете часов до пяти пополудни.

II. Два месяца тому назад Сердгольм обвинял местного рыбака в том, что тот украл у него табак. Затем ничего больше не было слышно об этом.

III. Три недели тому назад сюда приходил фокусник, он же и паяц, и обратился за помощью к Сердгольму, говоря, что он его двоюродный брат. Сердгольм отправил его вон на следующий день. Тогда он собрал зрителей и показал им за деньги несколько фокусов. Сердгольм, рассерженный тем, что родственник его вздумал служить потехой для людей, бросил в него тяжелую палку и сшиб его с ног. Когда фокусник оправился настолько, что мог ходить, он ушел отсюда со слезами. С тех пор его никто не видел.

IV. Этот пункт самый важный для разрешения загадки. Береговой сторож Шенк (человек, встретившийся с нами на месте убийства), поссорился с покойным из-за дочери фермера, которая любит больше Шенка. Они вступили в драку, но их успели развести. Шенк подбил глаз Сердгольму. Сердгольм грозил ему, что потом сведет с ним свои счеты. Шенк не может доказать своего «alibi». Поведение его показывает, между тем, что он человек ни в чем не повинный. Нож, найденный у него, слишком мал и не мог нанести той раны, которая была причиной смерти Сердгольма. Но как мог Шенк — или другой — убить человека и не оставить следов на песке? Вот она, та непроницаемая стена, сквозь которую, мне не пробиться, несмотря ни на какие предположения.

Профессор Равенден, Шенк и я, — отправились обратно: мы в дом № 3, а Шенк с себе на станцию. Кольтон остался ждать следователя, который прислал сказать, что прибудет тотчас же, как только ему доставят лошадь. Когда мы уходили, Шенк сказал:

— Джентльмены, боюсь, что дело это навлечет на меня большие неприятности.

— Весьма возможно, — отвечал я, — что вас даже арестуют.

— Богу известно, что я не думал убивать Сердгольма, да и никого другого. Я, правда, был сердит на него и, как на беду, находился недалеко от того места, где его убили. Единственное свидетельство, говорящее в мою пользу, это те странные следы.

— Я прослежу за ними, пока они не приведут меня к чему-нибудь, — сказал я. — Я и сам, Шенк, не верю тому, чтобы вы участвовали в этом преступлении.

— Благодарю вас, — отвечал сторож. — До свиданья!

Когда мы входили уже в дом, профессор Равенден обратился ко мне:

— Простите, пожалуйста, мое естественное любопытство. Так ли я понял, будто на песке оказались следы, которые могут считаться важным указанием?

— Профессор Равенден, — отвечал я, — это дело окружено самыми необъяснимыми обстоятельствами. Пройдите, пожалуйста, ко мне наверх и я представлю вашему суждению один факт из естественной истории.

Когда мы уселись по местам, я обратился к профессору с следующим вопросом:

— Может ли кочующий страус или какая-нибудь другая большая птица, убежавшая из зоологического сада, жить здесь?

— На основании науки это возможно. Могу я узнать значение такого вопроса? Неужели следы, о которых говорил сторож, были следами какой-нибудь птицы о двух пальцах…

— О двух пальцах? — воскликнул я с полным разочарованием. — Неужели в семействе страусовых нет ни одного вида, у которого было бы больше пальцев?

— В настоящее время нет. В течение эволюции мира лапы страуса, подобно крыльям ого, постепенно…

— Нет ли какой-нибудь огромной птицы с большими когтями и настолько сильной, чтобы она в состоянии была убить человека одним ударом клюва?

— Нет, сэр! — отвечал профессора. — Я не знаю ни одной птицы, которая решилась бы атаковать человека, за исключением страуса, эму или казуара; орудие защиты, употребляемое этими птицами, нога, а не клюв. Простите, пожалуйста, если я позволю еще спросить вас…

— Профессор Равенден, одно только существо приближалось к убитому Сердгольму — и ноги у него оказались вооруженными пятью пальцами с большими когтями. — Я наскоро набросал на бумаге изображение виденного мною следа. — Вот следы, — сказал я, пододвигая бумагу к профессору.

Трудно представить себе более точного, хладнокровного и ученого до мозга костей человека, чем профессор Равенден, а между тем при виде моего рисунка глаза у него засверкали, на щеках появился легкий румянец; он приподнялся на стуле, взглянул на меня и сказал голосом, дрожащим от внутреннего волнения:

— Вы уверены, мистер Хайнс, вы совершенно уверены, что рисунок этот правилен?

— Если и есть какая-нибудь неточность, то разве в каких-нибудь мелочах. В главных и существенных частях своих рисунок этот представляет точный снимок со следов от входа в овраг до того места, где мы нашли тело.

Не успел я договорить, как профессор выбежал уже из комнаты. Он вернулся почти тотчас же назад, держа в руках довольно тяжелый плоский камень. Он положил его на стол и, взяв мой рисунок, сравнил его с оттиском, вдавленным глубоко в камень. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы узнать оттиск, настолько сильно запечатлевшийся в моем мозгу, что я мог бы так далеко увидеть его, как далеко могли видеть мои глаза.

— Тот самый, — воскликнул я со всем пылом восторга от сделанного мною открытия. — Птица, с ноги которой сделан этот слепок, и есть то существо, которое убило Сердгольма!..

— Мистер Хайнс, — сухо отвечал мне энтомолог, — это не слепок.

— Не слепок? — с удивлением спросил я. — Что же это такое?

— Это осколок камня мелового периода.

— Это осколок камня мелового периода…

— Камня? — повторил я. — Какого периода?

— Мелового… Существо, оттиск ноги которого вы видите перед собой, ходило по этому камню еще в то время, когда он был мягкой тиной. Это могло быть десять или сто миллионов лет тому назад…

Я взглянул на камень и почувствовал, как мурашки пробежали по телу.

— Где вы нашли это? — спросил я.

— Это кусок каменного забора хозяина Стретона. Он, вероятно, достал эти камни на своем пастбище. Тот, кем сделан этот след, жил когда-то на этом острове, где мы теперь находимся с вами. Этот остров отделился от материка еще в незапамятные времена…

— Как называлась эта птица? — спросил я.

— Это была не птица, а ящер. Наука зовет его «птеранодоном».

— Мог он убить человека клювом?

— Первый человек появился много миллионов лет после него… так, по крайней мере, думают ученые, — сказал профессор. — Существуй, однако, в то время человек, он, не зная еще никакого орудия, легко мог бы сделаться добычей такого громадного животного, как это. Птеранодон принадлежал к хищным животным. Руководствуясь тем, что нам удалось восстановить по найденным остаткам, можно сказать, что распростертые крылья этого ящера, сходные с крыльями летучей мыши, равнялись в поперечнике двадцати и более футам; клюв этого чудовища имел в длину четыре фута и действовал, как штык. Он был, бесспорно, таким же владыкой воздуха, каким на земле был его родственник — динозавр…

— Не хотите ли сказать мне этим, что это летающее чудовище, которое существовало биллион лет тому назад, вынырнуло вдруг из тьмы веков и явилось сюда в 1910 году[39], чтобы убить несчастного берегового сторожа, находившегося в каких-нибудь ста милях от Нью-Йорка? — воскликнул я.

Профессор ничего подобного не говорил мне. Я и не желал, чтобы мне говорили такие вещи, я желал, чтобы меня разуверили в этом.

— Я не говорил ничего подобного, — отвечал энтомолог. — Но если ваш рисунок правилен, мистер Хайнс… если он вполне точен… я должен вам сказать, что нет ни одной птицы в мире, которая могла бы оставить нарисованный на нем след, ибо науке неизвестны пятипалые птицы, и ни у одной из них нет такого ужасного клюва, чтобы убить человека. Единственное существо, которое, по научным данным, могло бы оставить такой след и убить человека, то есть было бы могущественнее человека, — это тигр воздуха, птеранодон. Я предполагаю, однако, что ваше волнение, вполне естественное в таких случаях, ввело вас в заблуждение, и ваш чертеж поэтому не верен.

— Желаете пойти со мной и посмотреть? — спросил я.

— Весьма охотно. Попрошу вас только помочь мне нести этот камень. Сначала поужинаем… Это будет, я думаю, лучше.

Ужин подан был на скорую руку. Мы зажгли фонарь, взяли с собой камень и направились к берегу, а затем повернули к западу. Приближаясь к холмам, мы увидели вдали огонь и услышали голос Кольтона, звавший нас. Он возвращался домой, но, увидев нас, присоединился к нам. Я поспешил рассказать ему о следах на песке, о чертеже и следах ископаемого.

— Профессор Равенден заставит нас, пожалуй, поверить, что Сердгольм был убит клювом чудовища, которое жило десять, сто или тысячу миллионов лет тому назад, — сказал я, стараясь казаться равнодушным. — Немного больше или меньше лет, это все равно.

— Вот что я скажу вам, — отвечал мне Кольтон серьезным и деловым тоном. — Он не был убит пулей. Рана нанесена ударом ножа с широким лезвием или чем-то в этом роде, — ножа, который с силой был брошен в него. Вскрытие трупа подтвердило это. Вы проиграли пари, Хайнс! Так вот, если вы действительно пришли к такому заключению, то нет ничего невозможного в том, что рана была нанесена тяжелым, острым клювом. Но… но… птеранодон… да неужели? О! черт возьми! Я думал, что птеранодоны все вымерли и погребены еще до того времени, как зародилась протоплазма, положившая начало появлению нашего праотца Адама.

— Наука предполагает, что они давно уже вымерли, — сказал профессор. — Но научные предположения считаются действительными лишь до тех пор, пока не будут опровергнуты новыми фактами. У нас до сих пор еще встречаются представители геологических эпох, пережившие своих предков. Так, в наших реках водится рыба, род щуки, ничем не отличающийся от своих предков, живших пятнадцать миллионов лет тому назад. Водяное животное пережило всю эту эпоху, почему не могло пережить ее и пернатое существо?

— О, подите! — сказал Кольтон. — Возможно ли, чтобы оно существовало и не было открыто?

— На северном полюсе, может быть, или на южном, — отвечал профессор. — В глубинах неисследованных островов или внутри земного шара. Географы привыкли говорить, что земля — открытая книга. Отбросив в сторону исключения, о которых я упомянул, нам остаются внутренние части земли, неизвестные и таинственные. Весьма возможно, что обширные подземные пещеры наделены всеми необходимыми условиями, при которых птеранодон и его страшные современники нашли подходящую для себя обстановку еще много лет тому назад.

— Как же он вышел оттуда?

— Сильные вулканические перевороты этого года могли открыть им выход.

— О, это уж слишком! — протестовал я. — Я был на Мартинике — и верьте мне, ничто не могло выйти живым из этого моря пламени и кипящих скал…

— Вы не поняли меня, — спокойно прервал меня профессор. — Я имел намерение указать вам на то, что извержения эти производят сильные землетрясения, вследствие которых образуются обширные трещины во многих отдаленных частях земли. Я допускаю возможность выживания птеранодона лишь как в высшей степени интересную вероятность. Сам же я лично, мистер Хайнс, просто думаю, что рисунок ваш неверен.

— Посветите-ка сюда, — отвечал я, опускаясь на землю и снимая камень, прикрывавший след. — Я хочу убедить вас, что я не ошибся.

Я снял камень, покрывавший след.

Профессор поднес фонарь — и громко вскрикнул от удивления. Он стал на колени и сравнил след, сделанный сегодня, со следом на куске камня, сделанным много миллионов лет тому назад. Дыхание его сделалось более шумным и учащенным. Не могу сказать, чтобы и я дышал так же спокойно, как всегда. Когда же он поднял голову, лицо его нервно подергивалось, но голос звучал ровно.

— Прошу извинения, мистер Хайнс! — сказал он. — Рисунок ваш верен. Следы одни и те же.

— Но что это значит, ради самого Бога? — воскликнул Кольтон.

— Это значит, что мы находимся накануне величайшего открытия нашего времени, — сказал профессор. — Ученые до сих пор еще с презрением отвергают предположения, выведенные из упорно циркулирующей легенды о грифе[40] и из универсального учения индейцев Северной Америки, несмотря на то, что легенда о некоторых крылатых чудовищах, совершенно отличных от каких бы то ни было существующих и признанных всеми животных, подтверждается многими убедительными доказательствами. В 1844 г. на севере Англии найдены были после снежной ночи, как показывают достоверные свидетели, следы какого-то животного с висячим хвостом, которое летало над домами и другими зданиями, оставляя следы, сходные с теми, которые мы имеем перед собою. Существуют еще и другие примеры того же рода. Ввиду настоящего обстоятельства я сказал бы, что это был бесспорно птеранодон или несколько измененный потомок его, но все же довольно крупный экземпляр, так как следы его были значительно больше следов его ископаемых предков. Джентльмены, позвольте мне поздравить вас с открытием, которое, смело могу сказать, составит эпоху в науке!

— И вы надеетесь, что человек в здравом уме поверит такой вещи? — спросил я.

— Не думаю, — сказал Кольтон. — Но ввиду такого вещественного доказательства трудно не поверить этому.

— Слушайте, однако, — заметил я, чувствуя все время, что верчусь в каком-то круге, из которого не могу выбраться, — если это летающее животное, как объяснить тогда следы, которые тянутся к телу Сердгольма и в обратном направлении от него?

— По своему устройству, — отвечал мне профессор, — птеранодон не может быстро подыматься от земли. Он или ищет какого-нибудь крутого обрыва или скалы, с которых сразу бросается вперед, или быстро бежит по земле и, подскочив сразу вверх, расправляет широко крылья и летит. Спустившись вниз, он сперва пробегает некоторое пространство и затем уже останавливается. На основании этого мы можем предположить следующее: птеранодон находился на краю обрыва, собираясь совершить свой вечерний полет; внизу появляется человек; в птеранодоне пробуждается хищная натура его; он бросается вниз, быстро подбегает к человеку, бьет его своим ужасным клювом и возвращается, чтобы взобраться на гору и начать оттуда полет.

Я держал в это время один из более мелких камней в руке; я бросил его в сторону оврага и, повернувшись к профессору, сказал:

— Будь бы берег покрыт этими следами, я поверил бы этому. Это…

Мне не суждено было кончить своей сентенции. Откуда-то из темноты донесся до меня хриплый крик. В воздухе раздалось хлопанье тяжелых крыльев, и я почувствовал, что мною овладевает панический ужас… Как безумный бросился я под защиту обрыва, а за мною Кольтон. Только один профессор остался на своем месте, хотя голос его дрожал, когда он крикнул нам:

— Это обыкновенная болотная или короткоухая сова из рода Asio… Здесь она нередкое явление. Нам сегодня нечего больше здесь делать и, к тому же, мы до некоторой степени подвергаемся опасности в виду того, что птеранодон — животное несомненно ночное.

Сконфуженные, вернулись мы к нему. Всю дорогу домой я, вопреки своему здравому смыслу, находился под давлением невероятного ужаса при мысли о чудовище, парящем где-то там в темноте над нами.

Вот тот случай, который я старался изложить вам насколько мог яснее. Времени у меня будет достаточно для окончательного исследования его, ибо никто не может мешать мне заниматься этим делом, — ввиду уединенного положения места, ввиду того, что относительно следов птеранодона никому неизвестно, кроме нас троих.

Теперь 4 часа утра, и я спешу отослать письмо свое с первым дилижансом, который отправляется в город. Затем я посплю часа два, после чего отправлюсь к месту происшествия, чтобы застать следы еще нетронутыми. Может пойти дождь и смыть их, за исключением тех, надеюсь, которые я прикрыл камнями. Профессор Равенден пишет в настоящее время монографию о потомке птеранодона, пережившем своих предков. На основании этого можно составить хорошую статью для газеты. Если он находит возможность подтвердить тожество, почему мы не можем сделать того же?

Настоящий, право, кошмар… бесформенный, неосязаемый. Могу себе представить, что вы подумаете теперь. Не воображайте только, пожалуйста, будто я потерял весь свой здравый смысл. Я в трезвом уме и памяти, также как Кольтон, и, по всей вероятности, наш профессор Равенден. Факты в точности описаны мною. Жизнью своей готов пожертвовать, если окажется, что следов нет. Все сводится к следующему, мистер Клер: птеранодон или не птеранодон, — но так же верно, как и то, что меня зовут Хайнс, существо, убившее Павла Сердгольма, никогда не ходило на человеческих ногах.

Искренне преданный вам Гарри Хайнс.

P. S. Завтра я пошлю купить себе ружье и, если здесь живет где-нибудь странное летающее существо, я постараюсь убить его.

Документ № 2.

Телеграмма. Монтаук, 8 час. у. Сент. 21. 1910. Джону Клеру, редактору-издателю «Новой эры», Нью-Йорк.

Хайнс убит таинственно на взморье сегодня утром. Удар нанесен в область сердца. Пришлите инструкции.

Проф. Равенден.

Стенфорд Кольтон.

Документ № 3.

Извлечение из письма Кольтона к отцу в Нью-Йорк.

Сентября 21.

Спешу, дорогой отец, познакомить тебя с историей о птеранодоне. Тебе, как человеку деловому, все это, пожалуй, покажется достойным смеха. Ты, я думаю, ни на один цент не держал бы пари за существование птеранодона, поверив на слово ученому идеалисту-теоретику, который основывает свое предположение на странных следах, найденных на взморье. Ты прав, так по ступил бы и я. Тем не менее, я перетрусил и бросился бежать, как безумный, когда из оврага вылетела сова. Не думаю, чтобы и ты не потащил нас за собою, будь ты здесь вместе с нами.

Вернемся, однако, к Хайнсу. Я последний человек в мире, говоривший с ним. Я спал очень беспокойно, а потому слышал, когда он в шесть часов утра прошел через комнату мимо меня.

— Это вы, Хайнс? — спросил я.

— Да, — сказал он. — Я иду на взморье.

— Подождите минуть пятнадцать и я пойду с вами, — сказал я.

— Если вам не особенно хочется идти, Кольтон, то лучше не ходите. Я хочу сначала отправиться туда один. После завтрака я не прочь, чтобы вы пришли и присоединились ко мне.

— Хорошо, — отвечал я. — Вы вправе поступать, как хотите. Всего лучшего! Да погодите же минуту! Получили вы ружье?

— Нет! — отвечал он.

— Возьмите тогда мой револьвер, — сказал я.

— Вы видели, должно быть, худые сны, — засмеялся он. — Зато я хорошо отдохнул, и крепкий сон выгнал из моей головы фантастическую птицу профессора. Не думаю, во всяком случае, чтобы револьвер мог помочь мне против такого чудовища… Не правда ли? Премного обязан вам, Кольтон.

Я встал тем временем и подошел к дверям.

— Желаю вам успеха! — сказал я и вслед за этим, побуждаемый каким-то странным чувством, выбежал за дверь и крепко пожал ему руку.

Он с удивлением взглянул на меня, точно смущенный какою-то мыслью, и затем сказал:

— Часа через два мы увидимся с вами.

С этой минуты сон не существовал больше для меня. Я пробовал заснуть, но не мог. Семья Стретона замерла от удивления, когда в семь часов утра я появился к завтраку. Полчаса спустя я вышел, чтобы отыскать Хайнса, и направился прямо па взморье. По следам я видел, что Хайнс шел здесь передо мной. Что-то тяжелое было в неподвижной атмосфере этого утра: густой туман мешал, казалось, не только видеть, но и слышать. С тяжелым сердцем и как-то неохотно двигался я вперед. Когда я подошел к тому месту, откуда начинался поворот в сторону от холмов, открывавший вид на весь берег, я окликнул Хайнса, но ответа не получил. Я крикнул еще раз — и снова не получил никакого ответа; мною овладело томительное ощущение страха при мысли, что я один, и я ускорил шаги. Я обошел холмы и взглянул вперед…

То, что я увидел перед собой, сразило меня, как громовой удар. На том самом месте, где мы нашли Сердгольма, лежал скорчившись человек. Хотя лицо его было скрыто, я сразу узнал, что это Хайнс.

Лицо его было скрыто…

Во мне сначала заговорило дурное чувство; я бросился бежать и пробежал несколько шагов, прежде чем сознал весь стыд такого поступка. Благодарение Богу, я пришел в себя и остановился. Повернувшись назад, я споткнулся ногой о камень. Хотя оружие это было не из важных, но я решил, что лучше что-нибудь, чем ничего. Я поднял его и направился к лежавшему телу.

Я поднял камень…

Хайнс был убит против оврага. Орудие, которым его убили, было с невероятной силой брошено сзади и прошло сквозь ребра. Десяток неверных, беспорядочных следов указывали, откуда он бросился вперед, прежде чем упасть. Рана была нанесена в сердце, и он умер, надо полагать, почти вслед за ударом. Последние шаги его были бессознательные — инстинктивное желание избежать смерти. Тот, кому приходилось видеть такие вещи, не мог ошибиться, что удар нанесен сзади. Хайнс был убит, как и Сердгольм. За что? Какой мотив руководил убийцей, когда он убивал этих двух человек, которые никогда не знали друг друга, и были так противоположны друг другу! Нет, общих мотивов здесь не могло быть; тут была только жажда крови, страсть к убийству. У меня сразу мелькнула в голове мысль о птеранодоне, как его описал нам профессор. Я подбежал к тому месту, откуда Хайнс бросился вперед. Начиная отсюда, шла двойная линия следов пальцев с когтями… Кругом песок был чистый и нетронутый.

Мною овладел такой ужас, что я потерял всякую способность соображать. Я почувствовал вдруг инстинктивное стремление к воде; войдя в нее по самое колено, я опустился на четвереньки и не только окунулся с головой, но выпил даже несколько больших глотков соленой воды. Это вызвало сильную рвоту, благодетельно подействовавшую на мой мозг. Ко мне вернулась способность владеть собою, и я отправился к телу Хайнса. С невероятным отвращением всматривался я в небо, думая увидеть там крылья; я стал карабкаться на верхушку утеса, чтобы лучше осмотреть окрестности, и колени мои три раза подгибались, пока я наконец не свалился обратно в овраг. Ничего решительно не было видно. Я снова вернулся к телу… Теперь я еще больше овладел собою. Осмотрев тело, я убедился в том, что Хайнс умер приблизительно час тому назад. Мне ничего не оставалось больше делать, как вернуться домой, что я и сделал с возможною для себя скоростью.

Не нахожу нужным говорить о последовавших за этим формальностях. Скажу только, что я считал необходимым придерживаться метода Хайнса и решил поэтому навести справки о поведении Шенка, берегового сторожа, в это утро. Оказалось, что с шести часов утра до восьми он был на станции. «Alibi» его было вполне установлено. В убийстве бедного Хайнса он не принимал никакого участия. Это еще более подтверждало непричастность его к делу Сердгольма. Оба преступления совершены были, несомненно, одним и тем же лицом.

Профессор Равенден вполне убежден теперь, что птеранодон или какой-то другой, хотя и несколько измененный потомок последнего, совершил эти убийства. Я употребляю все силы свои, чтобы не верить этому, и несмотря на это, в глубине всех моих предположений копошится, против желания моего, мысль о существовании такой гнусной штуки. Одно только я знаю, что ничто не заставит меня выйти на взморье сегодня вечером. Завтра утром я отправлюсь туда с профессором, который написал сегодня монографию о пережившем своих предков птеранодоне. Она поразит весь ученый мир. Не беспокойся обо мне, пожалуйста! Я приму завтра все предосторожности.

Преданный тебе сын Стенфорд.

P. S. Отец, не можешь ли ты сделать что-нибудь для семьи Хайнса? Не по части финансов — я не думаю, чтобы она нуждалась в этом. Если все члены его семьи походят на него, они не согласятся принять что-нибудь. Пойди только навестить их и скажи, как много сожалеем мы о нем здесь, скажи, что он умер в поисках истины. Я писал им, но ты больше моего можешь сделать на месте.

Документ № 4.

Показание Кольтона по делу о преступлении, совершенном 22 сентября 1910 года.

Пишу по просьбе профессора Равендена, который хочет присоединить это показание к отчету о трагедии в Монтаук-Пуанте. Утром, на следующий день после убийства Хайнса, я отправился на взморье против оврага. Было семь часов, когда я подошел к тому месту, где были найдены оба трупа. Профессор Равенден должен был сопровождать меня. Он вышел, когда я сидел еще за завтраком, вследствие недоразумения относительно назначенного часа. Он отправился в обход и прибыл на место только после моего прихода, как это будет видно из его отчета. Я же направился прямо к берегу. За поясом у меня торчал сорокапятикалиберный револьвер.

Придя на место, я тщательно осмотрел песок. Он весь был покрыт следами людей, приходивших вчера за телом Хайнса. По направлению к мягкому песчаному взморью и ко входу в овраг следы не были уничтожены, несмотря на то, что прошел небольшой дождь. Первым делом моим было хорошенько осмотреться, нет ли поблизости какой-нибудь опасности. Довольный тем, что мне ничто не угрожает, я занялся исследованием песка. Нигде не было свежих следов. Пятипалые следы были во многих местах почти так же ясны, как и накануне. Благодаря незначительному населению и медленному распространению новостей, сюда являлось очень мало посетителей, да и те были так осторожны в своих движениях, что нисколько не затоптали следов.

Чтобы ближе рассмотреть их, я стал на четвереньки. Тут была разгадка тайны, умей я только прочитать ее. Следы были во всех отношениях сходны с рисунком Хайнса и отпечатком на камне профессора Равендена. Я простоял на четвереньках минуты две-три, ломая голову над разными предположениями. Затем я встал и в то время, как я стоял и смотрел вниз, у меня в голове блеснула вдруг разгадка. Я бросился ко второму следу и в эту минуту услышал свист позади себя. Я сразу догадался, что это какой-то летящий предмет, догадался, что мне грозит гибель и наступает пора взглянуть в лицо смерти. Вслед за этим я почувствовал страшный, болезненный удар; из глаз у меня посыпались искры…

Я упал — и все погрузилось во тьму.

Я почувствовал болезненный удар…

Документ № 5.

Объяснение профессора Равендена о событиях сентября 20, 21 и 22, 1910 г., сопровождавших смерть Сердгольма и Хайнса и покушение на убийство Кольтона.

Отчет о событиях трех дней сентября 20, 21 и 22 в Монтаук-Пуанте, в который входит описание и собственного моего приключении в этот день, я пишу с глубоким прискорбием и полным порицанием поведения своего, которое считаю недостойным человека с хорошо уравновешенным интеллектом. Тяжело рассказывать мне о том, какие сильные страсти овладели мною в самый момент развязки: горе, страх, ужас и в конце концов зверское бешенство, которое навсегда оставило постыдное воспоминание в душе моей. Но довольно об этом. Все, что дальше здесь следует, рассказано с наивозможною для меня точностью и с должной оценкой всех событий, без лишних комментариев по поводу моих чувств и теорий.

После смерти моего уважаемого молодого друга мистера Хайнса, я произвел самый тщательный осмотр всего места вблизи его тела. Здесь я нашел следы того же существа, которое незадолго до того убило Сердгольма. Не только размер и глубина выемок, но и промежутки между ними с поразительной точностью соответствовали замеченным при первом исследовании. Тот факт, что науке неизвестны пятипалые птицы, заставил меня принять во внимание других крылатых животных, так как, во всяком случае, нельзя сказать, чтобы предположение мое о возможности выживания птеранодона не оправдывалось никакими научными данными.

Сопоставив мои исследования с обстоятельствами, сопровождавшими смерть мистера Хайнса, я вернулся в дом и занялся составлением монографии о замечательных событиях. На это произведение я употребил время после обеда и вечер, за исключением небольшого промежутка времени, посвященного мною письму к огорченной семье мистера Хайнса, в котором я, желая успокоить ее, упомянул, что он умер, стоя на страже научных исследований. Преследуя задуманное нами намерение, мы с мистером Кольтоном решили посетить на следующий день рано утром место, где разыгрались две трагедии. Вследствие недоразумения относительно плана действий, я вышел из дому несколько раньше, думая, что он уже ушел. К месту происшествия я отправился, придерживаясь направления холмов, а не по взморью. Не успел я выйти из дому, как из травы, по которой я шел, вылетел вспугнутый мною чудный экземпляр бабочки Аргус, разновидности которого я изучаю в настоящее время. Сетка моя была, само собою разумеется, со мною, я рассчитывал на нее, кроме того, как на орудие защиты, так как палка, к которой она привязана, довольно массивна.

Последующие события показали мне, насколько я был виновен, заинтересовавшись предметом, который заставил меня уклониться в сторону и не исполнить таким образом данного слова встретиться с мистером Кольтоном. Побуждаемый инстинктом, я бросился преследовать насекомое. Хотя виды эти, как давно уже известно, обладают необыкновенной силой полета и в состоянии продержаться на воздухе дольше всех чешуекрылых, я все же надеялся, что мне скоро удастся поймать его ввиду довольно прохладного утра. Как бы поддразнивая меня, насекомое спускалось время от времени, но всякий раз, когда я приближался к нему, снова взлетало на воздух. Оно заставило меня таким образом описать большой полукруг и уклониться на целую треть мили внутрь страны, прежде чем мне удалось, наконец, поймать добычу. Положив его в банку с цианкали, которая висела у меня через плечо, я поспешил обратно, втайне упрекая себя за свое увлечение. Спешить приходилось еще более в виду того, что с юга надвигались целые облака тумана. Направляясь к ближайшей границе холмов, я пришел туда раньше надвигавшегося тумана. Первое, что мне бросилось в глаза сквозь промежуток среди холмов, было распростертое тело Кольтона, лежавшее на том месте, где были убиты Сердгольм и Хайнс…

Я должен сказать, нисколько не преувеличивая, что в первую минуту совершенно окаменел. Затем ко мне вернулось прежде всего сознание своей вины и ответственности. Как безумный, бросился я бежать вдоль линии холмов, спустился в углубление между ними, где взморье скрылось на время у меня из виду, затем поднялся вверх и очутился на верхушке обрыва, несколько восточнее от оврага. Туман между тем быстро надвигался, и когда я добрался до окраины холмов, он, подобно серой мантии, скрыл от меня лежавшее тело. Я был уже на вершине оврага, когда увидел какую-то чудовищную, непонятную мне фигуру, которая медленно двигалась по песку… сетка выпала у меня из рук, и громкий крик вырвался из груди.

Я увидел чудовищную фигуру.

Среди серых облаков тумана фигура эта принимала самые невероятные образы. Вдруг она, к великому удивлению моему, свернулась вдвое, образовав плотную массу, перевернулась — и глазам моим представился человек самого ужасного вида, но во всяком случае человек, с которым, следовательно, можно было бороться. В следующую за этим минуту я увидел на песке, непосредственно почти под Кольтоном, большой нож с необыкновенно длинным лезвием и огромной рукояткой. К этому ножу и направлялся неизвестный, когда крик мой донесся до его слуха. Он вдруг остановился против того места, где я стоял, широко открыв глаза и, как зверь, оскалив зубы.

Времени нельзя было терять, ибо о спуске через овраг нечего было и думать. Ничего не оставалось больше, как спуститься через обрыв; если Кольтон был еще жив, то единственное средство спасти его было добраться к нему раньше, чем неизвестный схватит нож. Не успела у меня мелькнуть эта мысль, как я бросился вниз, почувствовав невыразимый ужас, когда очутился в воздухе среди тумана. К счастью для себя — ибо кости хрупки в шестьдесят лет — я упал на мягкий песок. Быстро поднявшись на ноги, я бросился вперед, гонимый страхом, несясь по склону к тому месту, где был неизвестный. На лице его и в глазах ясно было видно, что он страдает манией убийства. Но теперь, когда он повернулся ко мне, лицо его приняло вдруг выражение испуганного зверя. Я крикнул еще раз, чтобы привлечь на себя его внимание. Моим единственным желанием было добежать к нему раньше, чем он доберется до ножа и Кольтона.

Маньяк присел на корточки, увидев, что я бегу к нему. Считаю долгом признаться, что мною овладел дикий восторг, когда я заметил, что на стороне его нет преимуществ ни в росте, ни в силе. Хотя я человек невысокого роста, но должен сказать, отличаюсь мускулистым, сильным сложением благодаря почти постоянному пребыванию на чистом воздухе, а потому я не чувствовал особенного беспокойства относительно исхода дела. Мы сошлись. Но когда я испробовал на себе силу мускулов своего противника, я понял вдруг, что имею дело с силою человека безумного. С минуту мы оставались неподвижны, причем я придумывал, как бы мне схватить его так, чтобы заставить подняться на ноги, — как вдруг он с громким криком потянулся к моему плечу и так впился зубами в мое тело, что сразу прокусил его до самой плечевой кости.

Весьма возможно, что это спасло мою жизнь и жизнь Кольтона, ибо вслед за этим нападением мною овладело такое же безумное бешенство, как и моим противником, и я, всю свою жизнь придерживавшийся строго научного воздержания от всяких волнений жизни, превратился, к стыду своему, в дикого зверя. Кровь закипела во всех моих жилах, и сила превратила мускулы мои в стальные веревки. Схватив за горло своего противника, я пытался оттащить отвратительное лицо его от своего плеча. Правая рука моя, которую я откинул назад, собираясь нанести удар, нащупала веревку с привязанной к ней банкой. С громким криком схватил я это довольно тяжелое орудие и стал наносить им противнику удары по голове. Он выпустил меня из рук. Я отскочил от него, затем набросился на него и повалил его на землю. Банка разбилась; в припадке своего зверского экстаза я забыл об образчике Pseudargiolus, который вместе с осколками упал в песок.

Я продолжал держать в руке остатки бутылки. Голова моя закружилась… Я пошатнулся и упал, но у меня настолько сохранилось еще сознание, чтобы понять, что состояние мое происходит от действия смертоносных испарений циана, — и я отбросил остатки последнего подальше от себя. Мозг мой покрылся каким-то туманом, и я не мог ничего сообразить. Увидев сидевшего Кольтона, я подумал, что это галлюцинация. Кольтон умер, Кольтон умер, твердил дух убийства в моей голове. Мне остается убить его убийцу. Все заходило кругом меня… я стал на четвереньки и пополз к противнику. Видя, что Кольтон вскочил и бежит ко мне, я пришел в еще большее бешенство. Я боялся, что он помешает мне, прежде чем я кончу свое дело. Все лицо моего противника было покрыто кровью, его кровью и моей, — когда я схватил его за горло. Еще минута — и на душе моей было бы убийство человека. Но чья-то рука схватила меня, и я услышал голос, говоривший мне:

— Ради самого Бога, профессор, не убивайте этого несчастного!

— Ради Бога, профессор, не убивайте этого несчастного!

Рука моя разжалась. В следующую минуту я почувствовал, что лежу на спине и вижу над собой бледное лицо Кольтона. Я сказал, вероятно, что-нибудь, потому что Кольтон обратился ко мне, как бы отвечая на мои вопросы:

— Все благополучно, профессор! Нет здесь ни Pseudargiolus’a, ни птеранодона, и ничего подобного. Полежите минуту покойно.

Тут я вспомнил, что потерял свою драгоценную находку.

— Пустите меня, я хочу встать! — крикнул я. — Я потерял ее… Она упала, когда бутылка с ядом разбилась.

— Полно, полно, — сказал он ласковым голосом, каким успокаивают обыкновенно больных, — погодите…

— Я говорю о моем образчике Pseudargiolus’a, — сказал я. Туман в голове моей начинал проясняться и ко мне вернулись смутные воспоминания о случившемся. — Птеранодон? — спросил я, озираясь кругом.

— Вот он! — засмеялся Кольтон, указывая на покрытую кровью фигуру, лежавшую на песке.

— Но следы ног! Следы! Отпечаток ног ископаемого на камне!

— Следы ног на камне? Это следы рук!..

— Рук? — повторил я. — Расскажите мне все пояснее. Я дошел до такой степени отупения, к которому совсем не привык.

— Ничего удивительного, сэр! Вот в чем дело: я понял все до того, как мне нанесли удар. Этот человек паяц, двоюродной брат Сердгольма. Он несколько помешался после удара, нанесенного ему последним, и все время, вероятно, поджидал случая убить Сердгольма. Он спрятался за этим большим камнем у входа в овраг и ждал его. Вы видели, конечно, как мечут ножи клоуны в цирке… таким-то именно способом он убил Сердгольма. Несмотря на свое помешательство, он понял, что следы могут его выдать, а потому, вспомнив свои подвиги в цирке, прошел на руках за ножом… Весьма возможно, что его навели на эту мысль следы бекасов и куликов, которые видны везде кругом.

— Но мистер Хайнс? И вы сами?

— Не знаю, почему он задумал убить нас; может быть, боялся, что мы узнаем его тайну. Я избавился от смерти лишь благодаря тому, что бросился бежать в сторону, когда он метнул нож… Брошенное неверно орудие перевернулось, и тяжелая рукоятка его, ударив меня по лбу, оглушила меня.

Тут послышался стон клоуна, и мы занялись тем, чтобы привести его в чувство.

В настоящее время он находится в больнице и есть надежда на его выздоровление. Мистер Кольтон также оправился после своего приключения; я также, хотя у меня осталось не особенно удобное затвердение мускулов в том месте правого плеча, где оно было укушено. Я действую теперь левой рукой, когда является необходимость пускать в ход сетку для ловли насекомых. После долгих поисков мне все же удалось найти остатки образчика Pseudargolius’a с одним почти нетронутым крылом. Он еще может быть объектом при изучении строения этих видов. Моя монография о птеранодоне не была, само собою разумеется, напечатана. Но тем не менее я считаю нужным подтвердить, что существование этого животного все же возможно в границах научных предположений.

Проф. Равенден.

Карл Грунерт. Яйцо археоптерикса.

В кабинете старого профессора Дилювиуса по-прежнему ярко горела настольная лампа.

За плотно закрытыми жалюзи первые лучи утреннего рассвета уже осветили окрестности. Тем не менее, старый профессор продолжал работать. Какая-то редкая и чрезвычайно интересная находка, видимо, заставила ученого совершенно забыть об окружающем мире и о себе самом.

Профессор Дилювиус был директором палеонтологического отделения Музея естествознания. Его исследования ископаемой фауны, в особенности же касавшиеся динозавров, были признаны в нескольких областях эпохальными…

Настоящий кабинет профессора располагался на первом этаже музея, и только самые необычные обстоятельства могли подвигнуть его заняться обработкой палеонтологической находки у себя дома.

Да, чудесное, необычайное ископаемое лежало сейчас перед ним, и руки профессора — все еще искусные и уверенные, несмотря на преклонный возраст ученого — прилежно высвобождали его из камня.

Профессор, меняя подобные резцам инструменты, работал над плитой литографического известняка неправильной формы, добытой близ Айхштета. Осторожно и очень бережно, начав с края, он удалял один за другим слои известняка, пока не достиг отмеченного карандашной окружностью места.

Что за странное, допотопное существо покоилось, окаменев, в отложениях известкового сланца?

Целая гора каменных осколков уже громоздилась перед профессором, и все-таки он не давал отдыха усталым пальцам и горящим глазам — снова и снова атаковал плиту, то и дело применяя новые инструменты.

Граухен, великолепная серая кошка, уютно разместившись в кресле, удивленно наблюдала за непонятной ночной деятельностью хозяина. Она досталась профессору от покойной жены, которая когда-то нашла в прихожей беспомощного маленького котенка, полумертвого от голода. Кошка всеми силами пыталась привлечь внимание профессора: сперва мурлыкала, затем тихо мяукала, но все было напрасно; наконец, досадливо помаргивая, она закрыла глаза.

Где-то рядом пробили часы. Профессор Дилювиус прислушался и внимательно сосчитал удары.

— Четыре утра! — произнес он. — Я тружусь уже двенадцать часов и, кажется, самая грубая часть работы закончена. Теперь нужно быть вдвойне, втройне осторожным!

Он вновь начал царапать и долбить плиту, и каменные осколки, вылетавшие из-под резца, становились все меньше и меньше. Теперь он действовал с помощью стальных инструментов самого малого размера.

В полнейшей сосредоточенности он проработал таким образом почти два часа. Внезапно острие резца откололо сравнительно крупный фрагмент камня…

— Вот оно! — вскричал профессор Дилювиус.

Над плитой показалась верхушка яйцевидной окаменелости…

— Приветствую тебя, радостный дар миллионов ушедших лет! — ликовал старый профессор, в восторге хлопая в ладоши и подскакивая то на одной ноге, то на другой.

— Приветствую тебя, подарок rara avis![41] Колумбово яйцо и — даже яйцо Леды — лишь тень в сравнении с тобой!

Он поднес камень ближе к лампе и высоко поднял зеленый абажур.

— Каким невзрачным оно кажется! Как любая вещь, чья ценность сокрыта внутри, а не вовне! — Серо-зеленое с черными крапинками! — Кто мог бы предположить, что яйцо это было снесено в те времена, когда на нашей планете еще не появились люди… отложено созданием, что было ящерицей и — мечтало стать птицей!

Он вновь поспешно взялся за инструменты и начал извлекать предмет из известковой гробницы. И пусть первый взгляд на долгожданную находку вдохновил и потряс его до глубины души, руки продолжали работу с железным спокойствием и хладнокровием, направляемые осторожным, взвешивающим взором острых серых глаз, пока округлый предмет не появился в целости и сохранности перед ним — яйцо первоптицы, археоптерикса! — И только после этого ученый позволил себе отвлечься и еще раз перечитать сопроводительное письмо, которое направил ему вместе с ценной палеонтологической находкой молодой друг и бывший ученик, доктор Финдер[42].

Письмо гласило:

Айхштет, 5 июля 19.. г.

Дорогой и достопочтенный господин профессор!

Посылаю Вам с этим письмом находку, которая, как представляется в настоящий момент, сможет занять уникальное место в собрании нашего музея: окаменевшее яйцо, каковое, судя по месту его обнаружения (оно было найдено здесь, в известняковом карьере на Блюменберге), вероятней всего, принадлежит Archaeopteryx lithographica. Исследование посредством новых Y-лучей показало лишь, что внутри сланцевой плиты находится прекрасно сохранившееся яйцо. Я отметил местонахождение находки карандашом на верхней и нижней сторонах плиты, что по крайней мере даст некоторое указание на ее расположение в камне.

К сожалению, наиболее трудную работу, связанную с извлечением яйца, мне придется предоставить Вам, глубокоуважаемый профессор. Вы знакомы с моей работой в местных известняковых карьерах и знаете, что она не оставляет мне времени для столь непростого дополнительного труда. Однако, Ваши искусные руки справлялись в прошлом с гораздо более трудными задачами. Надеюсь, со своей стороны, что любовь и уважение, которые я питаю к Вам, не останутся незамеченными Вами, несмотря на то, что подарок мой еще скрывает каменная упаковка.

Ваш благодарный ученик, доктор Финдер.

P. S. Как жаль, что невозможно «высидеть» это яйцо! — Полагаю, однако, что оно для этого недостаточно «свежее»?!

Глаза старого ученого вновь и вновь возвращались к этому постскриптуму. Невероятная мысль пришла ему на ум: не может ли шутка о «высиживании» яйца обернуться правдой?

Шум у двери прервал его размышления. Вошла Паулина, пожилая экономка профессора. Пораженная, она выронила ведро и швабру и в ужасе воздела руки над головой.

— Но… профессор, профессор! Если бы только ваша покойница-жена это видела! Вы все еще сидите над своим куском камня? И до сих пор даже не ложились? Ах, дорогой профессор, когда человеку за семьдесят…

— Да-да, вы правы, дражайшая Паулина! Но бывают исключения — вот почему я нынче работал всю ночь. Прошу вас, проявите благоразумность и больше меня не попрекайте — а лучше принесите мне самую большую чашку превосходного кофе, какой только вы умеете варить, Паулина!

Подхватив ведро и швабру и покачивая головой, старая, преданная экономка удалилась.

Профессор Дилювиус вновь обратился к необычайной находке. Он бережно взял в руку яйцо археоптерикса и начал разглядывать его при свете настольной лампы. Яйцо отличалось равномерной непрозрачностью, как если бы скорлупа его была толще и плотнее, чем у яиц современных птиц. Профессор вспомнил крестьянское средство и поднес драгоценное яйцо к губам — сперва одним концом, после другим.

В восторге и страхе он чуть не выронил яйцо из рук.

Один конец показался ему теплее другого!

Кровь затрепетала в его висках от внезапного волнения. Неравно теплые половины! Быть может, это галлюцинация…

Утро мерцало в щелях жалюзи. Профессор поднял их и погасил свет в комнате. Затем он несколько раз прошелся взад и вперед, открыл окно и глубоко вдохнул душистый весенний воздух. Он должен был снова овладеть собой, вновь полностью подчинить себе все чувства, прежде чем приступить к решающему исследованию находки.

Паулина вернулась и принесла ароматный утренний напиток. Вид ее доброго, несколько простоватого лица и глоток коричневой влаги успокоили профессора. Быстро решившись, он протянул экономке драгоценное яйцо первоптицы.

— Проверьте-ка, дражайшая Паулина, свежее ли это яйцо. Представьте себе, что держите яйцо курицы. Только, прошу вас, осторожно, осторожно!

Паулина подвергла яйцо тому же испытанию, что и профессор несколько минут назад — с той разницей, что простая кухарка обладала куда большим опытом.

— Еще свежее, господин профессор! Сварить его вам? Это какое-то экзотическое лакомство, не так ли?

Обеими руками престарелый профессор схватил чудесное сокровище.

— Нет! О, нет! Бога ради, Паулина! Это яйцо подобного птице существа, которое жило на земле много, много тысячелетий назад.

— Но яйцо еще свежее, ручаюсь вам в этом, господин профессор! А теперь позавтракайте и приведите себя в порядок, если не собираетесь ложиться!

С этими словами Паулина вышла из комнаты.

Профессор опять взял в руки яйцо. Последняя проверка.

Никаких сомнений! Один его конец определенно теплее другого. Паулина была права: яйцо «еще свежее». По весу оно едва превосходило куриное яйцо средней величины — по некоей непонятной причине, следовательно, содержимое не могло быть окаменевшим! Вероятно, мельчайшие частицы известкового ила юрского моря герметически закупорили все поры скорлупы; бактерии, вызывающие разложение, не смогли проникнуть внутрь и содержимое сохранилось, словно в консервной банке…

Но тогда! — Тогда можно поместить яйцо на созревание в инкубатор! И это также означает, что белок еще жизнеспособен, в силах развиться — невзирая на непредставимо долгое время, что яйцо пролежало в окаменевшем известковом иле Айхштета! Мысли в голове профессора снова забегали с безумной быстротой…

Тогда его ожидает неописуемое счастье: он увидит, как из чудесного яйца вылупится живая первоптица, настоящий археоптерикс во плоти!

На счастье, Паулина давно ушла и не увидела индейский танец, который профессор принялся выплясывать среди чинной меблировки кабинета. Должно быть, Граухен, чей мирный сон был вновь потревожен, удивилась еще больше — но хранила молчание.

Несколько часов спустя профессор Дилювиус, воспользовавшись услугами служителя палеонтологического института, раздобыл инкубатор, установил аппарат и бережно поместил внутрь драгоценное яйцо археоптерикса. Первоптицы юрского периода, вероятно, сами не высиживали яйца, так как обладали сравнительно редким оперением, но предоставляли это нашей всемогущей матери — солнцу; поэтому точное соблюдение температуры инкубации было невозможно даже в природе. Следовало только не превышать предельный уровень температуры (около 60°), потому что иначе белок начнет сворачиваться. Заранее установленная максимальная температура инкубатора, обогреваемого лампой, регулировалась с помощью автоматического механизма. Когда температура достигала предельно допустимого уровня, аппарат либо подавал наблюдателю сигнал тревоги, либо же автоматически ограничивал приток тепла и тем самым снижал температуру. Последний метод применялся чаще. Профессор Дилювиус, однако, доверял себе намного больше, чем самому современному автоматическому устройству; вследствие этого, он переключил аппарат на «тревогу», собираясь регулировать температуру вручную, если она превысит допустимый уровень. Он с тревогой и страхом думал о ночных часах, когда придется доверить драгоценное сокровище автоматическому механизму инкубатора. На мгновение ему пришла в голову мысль установить круглосуточное дежурство и, покуда яйцо созревает, делить его с Паулиной — но он не осмеливался предложить нечто подобное старой, преданной экономке, хотя сам охотно наблюдал бы за инкубатором все ночные и даже половину дневных часов.

Необходимо было, однако, посвятить Паулину в некоторые секреты работы инкубатора. — Профессор позвал экономку и вкратце разъяснил ей принцип действия механизма. Недоверчиво улыбаясь, усердная Паулина глядела на странный ящик — и ее улыбка становилась даже немного насмешливой, когда она посматривала на престарелого профессора, пылко излагавшего таинственный план.

— И птенец без всякой наседки вылупится из яйца?

Профессор кивнул.

— Кто же проклюнет дыру в скорлупе, когда яйцо созреет, господин профессор?

Профессор развеял ее опасения и к своей радости убедился, что она усвоила методы, посредством которых температура поддерживалась на нужном уровне.

— Долго ли жестяная курица будет высиживать цыпленка? — спросила она, уходя.

— Подождем и увидим, Паулина. Но надеюсь, не дольше, чем курица из мяса и перьев!

С тех пор профессор Дилювиус жил только ради археоптерикса. Поглощенный мыслями о предстоящем «радостном событии», он забывал о еде, питье и сне.

Старая Паулина была вне себя от отчаяния. Напрасно она готовила хозяину самые вкусные блюда, напрасно уговаривала его, в память о «покойной госпоже профессорше», позаботиться о дряхлеющем теле и хоть немного отдохнуть.

Три дня и три ночи подряд профессор Дилювиус просидел перед «жестяной курицей». На письменном столе лежала раскрытая книга с превосходным изображением Archaeopteryx lithographica («Палеонтологические труды» Дамеса и Кайзера, т. 2, вып. 3, 1884).

— Какой чудесной находкой является даже этот великолепной сохранности отпечаток из сланцевых карьеров Зольнхофена! — бормотал он. — В те дни германская империя выложила 26,000 марок за плиту с археоптериксом — но я, если счастье мне улыбнется, окажусь единственным в мире обладателем живого экземпляра! Как мне будут завидовать! Мои дражайшие и недоверчивые коллеги сбегутся со всех концов света, чтобы посмотреть на фантастическую птицу! И что только мне не предложат за нее! Но никаких денег в мире не хватит! Не хватит всего золота земли!

Этим горделивым утверждением старый ученый завершил свой дифирамб первоптице, которая постепенно развивалась в яйце под воздействием живительного тепла.

Негромкое мурлыканье зазвучало в кабинете и одновременно профессор почувствовал, что о его ноги трется Граухен. Лаская кошку, он гладил рукой ее спинку, пытаясь немного искупить прежнее невнимание. Затем, однако, он сказал:

— Придется тебе привыкнуть на какое-то время к жизни на кухне, дражайшая Граухен! Хотя ты и очень благовоспитанная кошечка, под твоей мягкой, восхитительной шерсткой все-таки таится хищник, и более того, хищник, который очень любит маленьких птенцов!

Граухен хотела было запрыгнуть к нему на колени, занять место, принадлежавшее ей годами, но профессор отмахнулся от нее, встал и открыл дверь, собираясь прогнать кошку прочь.

В этот момент на пороге появилась Паулина.

— Дражайшая Паулина, кошку некоторое время нельзя будет пускать в кабинет. Думаю, у вас на кухне она будет в надежных руках.

— Конечно, профессор — как пожелаете! — Профессор, я хотела спросить, справитесь ли вы сами несколько часов; мне хотелось бы ненадолго отлучиться к родным…

— Ступайте, Паулина, ступайте! Но к вечеру вы, я смею надеяться, вернетесь…

— Непременно. До свидания, господин профессор!

Подхватив Граухен на руки, она вышла из комнаты.

Паулина, эта добрая, заботливая душа, не знала, что и делать. Нынче случилось самое невероятное: профессор даже не притронулся к любимому блюду — фрикасе из курицы! Нет, ничем хорошим это не кончится! И все из-за злополучного яйца!

Паулина направилась не к родственникам, а к семейному врачу профессора, доктору Гартману, советнику медицины. Она излила перед ним свое старое, преданное сердце, поведала все свои горести, рассказала о том, как несколько дней назад профессор получил по почте большую каменную плиту, как работал над нею резцами день и ночь, высвобождая скрытое в камне яйцо, как не спал последние три дня и три ночи и ни кусочка не проглотил (не притронувшись даже к любимому блюду!), как изгнал из кабинета красивую серую кошечку, которая, как известно господину советнику, была памятью о покойной жене — и все ради того, чтобы добыть птенца из яйца проклятой птицы, каковое он поместил в нагретую жестяную коробку! — Свой рассказ Паулина завершила горючими слезами и настоятельной просьбой к господину советнику наставить ее хозяина на ум, пока еще не поздно!

— Хорошо, хорошо, фрейлейн Паулина, будет сделано! Возвращайтесь домой; я вскоре последую за вами. Часы посещения больных уже истекли; профессор должен считать, что я пришел к нему с визитом вежливости, как старый друг, а не как семейный врач.

Отворив дверь в кабинет старого друга, советник медицины доктор Гартман тотчас услышал короткий прерывистый звон сигнала тревоги.

Он вошел; следом вошла Паулина, которая также услышала звонок.

И — там, за столом, крепко спал старый профессор, и его растрепанная седая голова покоилась на вышеупомянутом изображении археоптерикса. Он заснул беспробудным сном и не услышал тревожный сигнал инкубатора.

Одним взглядом советник медицины оценил положение.

— Пожалуй, я пришел как раз вовремя! — пробормотал доктор Гартман.

Он задумчиво взглянул в лицо спящего, сосчитал пульс профессора и сказал:

— Не беспокойтесь, фрейлейн Паулина, я хорошо знаком с его конституцией! Он наверстает все упущенное во сне. Давайте устроим его здесь, на раскладном кресле; завтра, к этому же часу, он полностью восстановит свои силы — и, не исключено, станет вести себя более благоразумно!

Затем престарелый советник приблизился к инкубатору… здесь также предстояло немало дел…

Приблизительно двадцать четыре часа спустя профессор Дилювиус проснулся.

Пораженный, он осмотрелся и понял, что лежит на кресле, обложенный со всех сторон подушками и одеялами.

Профессор был озадачен и на мгновение потерял нить своих мыслей. Затем его взгляд упал на инкубатор, стоявший на письменном столе.

Ловко, как юноша, профессор вскочил на ноги и поспешил к аппарату.

Яйцо было внутри — неповрежденное, и термометр показывал предписанную температуру инкубации! Профессор вызвал звонком Паулину.

Паулина, как видно, ждала звонка, ибо мгновенно появилась в дверях.

— Добрый день, дражайшая Паулина! Долго же я проспал, полагаю?

— О, совсем немного, дорогой господин профессор! Вы на минутку прикорнули на раскладном кресле; я принесла вам подушек. Когда я вернулась от родственников, вы так крепко спали, что я не решилась вас будить. С инкубатором все было в порядке и…

— Верно, верно, Паулина — я только что заметил, что перевел механизм на «автоматическую регуляцию» вместо «тревоги». Надо полагать, я ощутил сильную усталость и вовремя повернул выключатель. Слава Богу, механизм работал без перебоев. Машина все же надежней человека. — А теперь, милая Паулина, принесите мне что-нибудь поесть! Скажите-ка, осталось ли у вас еще немного фрикасе?

— Конечно, конечно, дорогой господин профессор! Сейчас же подам!

И, сияя от радости, она бросилась на кухню.

Поскольку старый профессор вновь наслаждался фрикасе, Паулина больше за него не беспокоилась. Что же до профессора, то он превозмог пароксизмы минувших дней, так как удостоверился, что механизм автоматической регуляции инкубатора работает надежно и исправно.

Внешне он казался прежним решительным и вдумчивым ученым, но его внутренний мир был озарен восходящим солнцем великой надежды!

Дни проходили спокойно, размеренно… Дни слагались в недели…

Во второй половине двадцать четвертого дня профессор Дилювиус сидел в кабинете. День выдался душный, и пылающий жар июльского солнца навеял на профессора сонливость.

Он грезил в полудреме, с открытыми глазами. Увешанные коврами стены кабинета словно раздвинулись — бесконечная даль как будто распахнулась перед ним, тропа под ногами вела в обширную зеленую долину. Неведомые растения с причудливо искаженными формами, произраставшие в изобилии, точно в теплице, нависали над головой, вились и стелились под ногами. В чаще девственного леса копошились, прыгали и бегали неведомые, фантастические существа.

Внезапно скользящая тень упала на тропу.

Воздушное создание перелетало с одного странного и причудливого древесного ствола на другой.

Его оперение, в особенности длинный хвост, подобный пальмовому листу, сверкало металлически-зеленым блеском. Вот необычайное существо пронеслось совсем низко над путником и повисло на одном из стволов, расходившихся в стороны ветвями, как канделябры.

Оно висело и покачивалось, сложив крылья и вцепившись в дерево длинными острыми когтями, которые выступали из гущи маховых перьев рядом с сочленениями. Существо разинуло клюв, собираясь проглотить схваченную добычу, и стали отчетливо видны острые белые зубы.

— Археоптерикс! — бессознательно прошептал ученый.

И вдруг в последние мгновения грезы вторглось громкое звяканье, словно где-то разлетелось на куски стекло!

Профессор Дилювиус резко выпрямился. В этот миг перед его полузакрытыми глазами промелькнула быстрая тень.

Стала ли греза волнующей явью? Он подбежал к инкубатору — в нем лежала разбитая яичная скорлупа, сброшенная вылупившимся существом. — Но где же, где же оно? — Как удалось ему пробить стеклянное окошко инкубатора?

В лихорадочной поспешности он осмотрел все углы и закоулки кабинета — бесполезно!

Забрался в камин и заглянул в дымоход — ничего!

Поставил стул на письменный стол и исследовал пустое пространство над верхними крышками шкафов и складки тканевых занавесок — все впустую!

Там — под креслом — шорох!

Он молниеносно сжал руки…

И в дрожащих руках профессора оказалась… оказалась… Граухен, серая домашняя кошка, незаметно прокравшаяся в кабинет.

Она все еще облизывала окровавленную мордочку…

На миг профессор Дилювиус застыл недвижно, как статуя. Его седые локоны взвились, как волосы Медузы, вкруг мраморно-бледного чела. Но тотчас он пришел в чувство. Его серые глаза метали молнии! В слепой ярости он схватил злоумышленницу за загривок! И, словно помешанный, принялся метаться по комнате.

— Паулина! — возопил он хриплым от волнения голосом. — Паулина!

Охваченная ужасом, Паулина возникла на пороге кабинета.

— Эта бестия — прокралась сюда — разбила окошко инкубатора — и — сожрала — моего — только что — вылупившегося — археоптерикса!

Он с трудом, по отдельности выкрикивал слова.

И, едва не обезумев от разочарования и обиды, профессор добавил:

— Я убью коварную мерзавку и вскрою ее, чтобы спасти, по крайней мере, измельченные останки драгоценной первоптицы!

Он яростно встряхнул Граухен, безуспешно пытавшуюся высвободиться из железной хватки профессорских рук.

— О, чудовище, проклятая, лицемерная гадина!.. Ты за это заплатишь! Заплатишь!

Паулина, сложив на груди руки, стояла перед разъяренным ученым.

— Господин профессор, дорогой мой, добрый господин профессор…

— Здесь и ваша вина, Паулина! Почему вы получше не присматривали за этой позора достойной тварью? Мой археоптерикс, мое вдохновение, моя мечта, моя надежда — венец всех забот и трудов минувших недель! Дар неисчислимых тысячелетий, ниспосланный мне благим промыслом судьбы — съеден — кровожадной кошкой!

Он подошел к инкубатору.

— Там покоятся осколки моего счастья! Тысячи людей позавидовали бы мне, узрев мое сокровище — и теперь…

— Господин профессор…

— Только подумать, ископаемое существо пробудилось от вековечного сна, вылупилось, жило! И я даже не увидел его живым! Даже не увидел живым! Ах, мой археоптерикс!

— Господин профессор, дорогой мой, добрый господин профессор, — снова начала Паулина, и по щекам преданной служанки покатились слезы. — Послушайте: в жестяной курице созрело яйцо совсем не вашего зверя, чье имя я не могу и выговорить…

Профессор Дилювиус выпустил из рук кошку и пристально уставился на экономку широко раскрытыми глазами.

— Господин профессор, — продолжала Паулина, — яйцо раскололось три недели назад, в тот день, когда вы так крепко заснули! Вас посетил тогда господин советник медицины. Он сказал, что температура в жестяном ящике чересчур повысилась. Но он опасался, что горечь утраты будет для вас слишком болезненна. Поэтому он взял другое яйцо, нарисовал на нем чернилами пятна и поместил это яйцо в инкубатор. И сегодня из него вылупилась — утка!

Эден Филлпотс. Бесконечная история.

I.

Стоял прекрасный день кембрийского периода, и яркое солнце заливало лучший из пейзажей, каким могла похвастаться старушка Земля в те далекие времена. Громадные илистые топи простирались на тысячи миль во все стороны, а между ними блестели мелководные океаны. Скромная растительность тянулась к солнцу, и над всем висел тяжелый, густой как пар воздух. Благородно посверкивали радуги — вероятно, самое красивое явление эпохи кембрия.

Царила полнейшая тишина. Ни единое перо не пело в небе, ни единый плавник не разрезал водную гладь; и никакие звери, никакие стада не бродили по суше: одним словом, ничто не нарушало поразительную монотонность этой доисторической картины.

Но вот на горячую илистую корку болота выбралось маленькое, смахивающее на лобстера существо с многочисленными члениками и большими глазами. У челюстей, как бакенбарды, топорщились разнообразные щупики. В существе было двадцать дюймов длины, и держалось оно с безукоризненным достоинством, хотя в болотной грязи сохранить достоинство способен разве что трилобит. Наш трилобит — ибо им-то он и был — задумчиво оглядел кембрийский полдень, глубокомысленно свернул усики и расправил на солнце свои сверкающие членики. Вскоре появилась трилобитиха и безмятежно растянулась рядом.

— Когда я гляжу на этот вид, — сказал трилобит, — когда я вспоминаю, что в мире нет никого, кроме нас, я часто склонен думать…

И он поднял выпуклые глаза в зенит.

— Думать? Но о чем? — спросила его жена. — Мир принадлежит тебе по праву, как господину творения. Не забывай, ты самый чудесный обитатель ила; ты умеешь ходить и разговаривать; а главное — ты живой, ты живое существо, ты шедевр Природы.

— Думать так легко и приятно, — размышлял вслух трилобит, — но иногда, в редкие минуты скромности, мне начинает казаться, что я отнюдь не самое совершенное творение Природы. Порой я даже представляю себе нечто крупнее, сильнее, прекраснее трилобита. Мысль жутковата, но я ничего не могу с собой поделать.

— Это ерунда и чепуха, дорогой. Ты напрашиваешься на комплимент? Крупнее? Святые небеса! в тебе двадцать дюймов: разве этого недостаточно? Лучше? Ты хороший муж и отец: можно ли требовать большего от трилобита? Что же до красоты, то я в жизни не вышла бы за тебя замуж, не будь ты самым привлекательным джентльменом, какой когда-либо украшал собою болота. Природа никогда не создаст ничего прекраснее трилобита. И знаешь почему? Потому что она не может. Возможно ли представить себе что-то иное? Существо с более удобными конечностями, более изящными члениками, более развитыми клешнями, лучшим зрением, чувствами, манерами и самоуважением? Тебе отлично известен ответ.

— Я не могу вообразить такое существо, но не исключаю саму возможность его появления.

— Чушь! — отрезала миссис Трилобит. — Мы лучшие и самые совершенные, и точка. Мир создан для нас.

За ней, как всегда, осталось последнее слово. Трилобит пожал плечами и вразвалку заковылял к своему семейству. В глубине души он испытывал некоторые сомнения.

II.

Прошли миллионы миллионов лет, и мы оказываемся в мезозойской эпохе в компании добродушного и гигантского динозавра — Brontosaurus Excelsus.

Ясный день перевалил за полдень. Чудовище, несмотря на приятные климатические условия, пребывало не в духе. Бронтозавр сидел на задних лапах, качал вправо и влево огромной шеей и безразлично пережевывал кроны шести высоченных пальм.

Раздался громкий шум, вода в реке закипела, словно у его ног взорвалась торпеда, и появилась жена динозавра, громадное существо, очень похожее на мужа, только поменьше.

— Ах, моя малышка, ты вернулась? — воскликнул он и, давя пальмы, как кочаны капусты, плюхнулся в воду рядом с ней.

— Ты чем-то огорчен, мой милый Бронто, — заметила она с милой заботливостью новобрачной.

— Не огорчен, а всего лишь задумчив, любовь моя. Этот прекрасный мир — реки и озера, деревья и рощи плаунов — все это, я иногда думаю, вряд ли было создано для нас.

— Не для нас?!

— Мир был создан не только для нас и наших друзей. Возможно, настанет время, когда здесь будет пастись, плавать в реках и греться на солнце нечто мудрее, величественней и совершенней Brontosaurus Excelsus.

— Какие глупости, дорогой! Величественней тебя? Кто может быть длиннее ста футов? Весить больше пятидесяти тонн? А насчет остального — кто лучше меня знает твою доброту и мудрость? Нет-нет, ты слишком скромен, милый мой. Ты первый и лучший — шедевр Природы, ее радость, ее несказанное торжество.

— Но есть еще Атлантозавр, — с сомнением произнес Бронто.

Его жена нахмурилась, и ее громадные глаза ящера затуманились.

— О да, есть еще Атлантозавр, — признала она, — это громоздкое, кровожадное, низменное животное! Негодяй, пожирающий других живых существ — испорченная и деградировавшая ветвь нашего семейства, каннибал! Природа краснеет, думая о нем и его собратьях; но мы, мы далеки от него, мы едим зеленую траву, сочный тростник, молодые побеги и сочные плоды пальм, и мы…

Тень заслонила солнце. Высоко над деревьями поднялась страшная голова с глазами, как велосипедные колеса, и окровавленными блестящими зубами.

— Это Атланто! Бежим!

Два одновременных всплеска воздвигли над мезозойской рекой громадный столб воды. Бронтозавр и его лучшая половина исчезли.

III.

Снова в вечной процессии Времени прошли миллионы миллионов лет. Профессор Джебвей, член Королевского научного общества и т. д. и т. п., уныло сидел за столом, перечитывая рецензию на свой последний монументальный труд.

Рецензент не имел и понятия о маловразумительном предмете, которому была посвящена книга профессора Джебвей, а потому мудро изливал потоки восхищения на протяжении четырех журнальных колонок, объявляя, что подобных вершин человеческий разум не знал со времен колоссальных достижений Дарвина.

Миссис Джебвей принесла чай и критически взглянула на профессора.

— Напрасно ты сидишь с таким мрачным видом, — сказала она. — Автор растекается, как елей. Если журнал имеет вес, это пойдет тебе на пользу. Я прочитала вчера.

— Не в том дело. Ни хула, ни похвала этого господина не имеют никакого значения. Я просто задумался сегодня над собственной ограниченностью. Хотел бы я жить в будущем, когда раздвинутся границы человеческих познаний…

— Никто и никогда не познает больше нас. Человечество и так знает чересчур много благодаря таким людям, как ты. Об этом сказано в Писании.

— Нет, мы только в начале пути. Человек — такой несовершенный, неполноценный, бесплодный, кратковременный механизм! Проблеск новых чувств в негодной, жалкой оболочке…

— Ничего подобного! Лучше выбрось эти глупости из головы, больше гуляй и время от времени читай Библию вместо Гексли и прочих…

— Тщедушная оболочка, в которой нет ничего ценного! Если бы прошли миллионы миллионов лет, и я воскрес…

— Не знай я тебя, — сказала она, — я возмутилась бы. Мнение жены учитывается? Человек, во всяком случае, венец творения — первое создание Природы, осознающее себя живым, ее шедевр. Ничто величественней человека не возникнет на этой планете. Запомни мои слова и чаще читай Библию. А теперь пей чай и перестань говорить глупости о жалких оболочках. Ты — хорошо упитанный и хорошо выглядящий ученый, зарабатывающий тысячу в год. И если Природа сотворила когда-либо человека лучше, мудрее и добрее — я хотела бы на него взглянуть.

Профессор Джебвей вздохнул и взял чашку.

— Грядет нечто лучшее, — сказал он. — Нет, тебя никто не превзойдет, дорогая, это невозможно… но вот меня…

IV.

Миновал еще миллион лет. Перед нами ППП (Последний Писк Природы).

ППП сидел в своем стеклянном жилище и путем чистейшего ментального усилия беседовал с другими существами, обмениваясь с ними мыслями, как мы общаемся сегодня с помощью беспроводного телеграфа. ППП был мягким и розовым, а его голова напоминала непомерно разросшийся кабачок. Мозг занимал внутричерепную полость, возвышавшуюся на три фута над лицом. Глаза сверкали, как алмазы. Дышал он жабрами; рудиментарный рот был ему ни к чему, так как питался он запахами. На спине дрожали слюдяные крылья. При движении крылья становились невидимы, и он кротко порхал в воздухе.

Откуда-то вплыла жена ППП, и их глаза и мысли вступили в разговор.

— Почему природа не торопится? — сказал ППП. — Я теряю терпение, а она так медлительна. Ни в ком из наших детей я не вижу признаков улучшения и прогресса.

— Надеюсь, она не станет торопиться! — телеграфировала в ответ его жена. — Девочки в точности похожи на меня, а мальчики на тебя — и слава Богу! «Улучшение», скажешь тоже! Они самые прекрасные детки на свете, лучше не найти!

— Но я надеялся, что они…

— Эх ты, старый фантазер. Мы вершина, гребень волны, триумф Творения, мы самые-самые — мы само Совершенство!

Но ППП покачал своей громадной головой.

— Я сомневаюсь, — передал он жене.

Комментарии.

Д. Джозефсон. Грегозавр из Черного озера.

Впервые: Western Field, 1905, Vol. 6, № 3, апрель, под назв. «The Gregosaur of Black Lake». Пер. В. Барсукова.

Д. Джозефсон (1881–1959) — писатель, в 1914-43 гг. голливудский сценарист, автор сценариев многочисленных немых и звуковых кинофильмов. Был известен адаптациями театральных произведений для немых кинолент, номинирован на премию «Оскар» за сценарий кинофильма «Дизраэли» (1929). Описанный в рассказе Орегон был хорошо знаком Джозефсону как уроженцу этого штата.

Ж. Дюпуи. Чудовище Партридж-Крик.

Впервые: Je sais tou, 1908, № 39,15 апреля, под назв. «Le monstre de „Partridge Creek“»; The Strand Magazine, 1908, Vol. XXXVI, № 211, июль. Пер. М. Фоменко.

Ж. Дюпуи (Dupuy, ?-1911) — французский литератор, журналист, путешественник, энтузиаст автомобилизма, в нач. XX в. продвигал планы «вторжения» американских автомобилей на европейский рынок.

Рассказ вызвал в свое время некоторый ажиотаж в прессе. Газеты писали, к примеру, что 2-й герцог Вестминстерский заключил с Дюпуи «щедрый контракт <…> на организацию экспедиции и в том числе фрахт 4,000-тонного трампового судна, которое должно привезти прямо в Лондон живое чудовище весом в 80 тонн и даже более!» Сообщения о новой экспедиции на поиски «арктического цератозавра» вновь стали всплывать в крупных американских газетах в конце 1927 — нач. 1928 г., причем связывались с недавним (1926) открытием хребта Черского, «настоящего дома» динозавра; высказывались предположения, что цератозавр регулярно путешествует между Аляской и Сибирью «по Берингову проливу, когда лед достаточно крепок», выжил же потому, что регулярно, после недолгих периодов бодрствования впадает на 10 лет в спячку. В наши дни рассказ часто цитируется криптозоологами, которые справедливо считают цератозавра Севера полнейшей выдумкой (что не относится, безусловно, к обнаруженным палеонтологами останкам арктических и антарктических или т. наз. «полярных» динозавров).

У. К. Джонс. Ужас юнгас.

Впервые: Weird Tales, 1927, сентябрь под назв. «The Beast of the Yungas». Пер. В. Барсукова.

Уиллис Кнапп Джонс (1895–1982) — американский профессор, специалист по латиноамериканской литературе, переводчик. С 1920 г. преподавал в различных университетах США, Англии, Чили, Эквадора и Уругвая. В 1920-30-х гг. опубликовал ряд приключенческих и фантастических произведений.

Ф. Г. Шмидт. Доисторические чудовища амазонских джунглей.

Впервые: New York Gerald, 1911. 29 января, под назв. «Prehistoric Monsters in Jungles of the Amazon», с подзаг.: «Поразительный рассказ исследователя, описывающего динозавра, которому не смог причинить вред ливень пуль из ружей для охоты на слона». Пер. В. Барсукова.

Рассказ «Франца Германа Шмидта», являющийся не столько газетной уткой, сколько художественным вымыслом, тем не менее привлек пристальное внимание криптозоологов, которым предсказуемо не удалось обнаружить никаких следов путешественника с таким именем. Между тем, чересчур легковерного читателя должны были насторожить первые же строки, где упоминается Эмиас Лейк (Amyas Leigh) — герой популярнейшего романа Ч. Кингсли Westward Но! (1855) о британском корсаре. Словно и этого мало, далее переврано имя П. Г. Фосетта (см. выше), а 100-футовые (т. е. 40-метровые) удавы именуются научным фактом.

Р. Дехан. Великий зверь Кафуэ.

Рассказ (под назв. «The Great Beast of Kafue») вошел в сб. автора Under the Hermes, and Other Stories (New York, 1917). Пер. A. Шермана.

P. Дехан — псевдоним ирландской писательницы, драматурга, журналистки Клотильды Грейвс (1863–1932). Дочь ирландского офицера и воспитанница католического монастыря, Грейвс шокировала лондонское общество короткой стрижкой, «мужскими» манерами и публичным курением. Изучала изобразительное искусство, работала в Британском музее, играла в театре, позднее публиковалась в журналах. В 1887–1913 гг. шестнадцать ее пьес были с успехом поставлены в Лондоне и Нью-Йорке. Первый роман под псевдонимом «Ричард Дехан», посвященный англобурской войне («The Dop Doctor») вышел в свет в 1910 г. С тех пор Грейвз публиковалась как под псевдонимом, так и под собственным именем, выпустила более 20 книг, вкл. романы и сборники рассказов.

Сообщения о живущем в болотах и озерах Центральной Африки динозавре начали распространяться в конце XIX в. и продолжали появляться на протяжении большей части XX в. Существо нередко описывали как бронтозавра (апатозавра); рассказ Р. Дехана и следующий ниже рассказ Г. Френсиса «Последнее логово динозавра» следуют этой традиции. Прочие описания существа, которое иногда называли «чипекве» («чудовище» на языке бемба), резко варьировались — от создания меньше бегемота до полудракона, «пожирателя гиппопотамов», превышающего размерами слона. В начале XX в. особый вес этим сообщениям придали упоминания о чипекве в вышедших в 1909–1910 гг. книгах К. Гагенбека «Звери и люди» и Г. Шомбургка «Дикие животные и дикари в сердце Африки». В 1911 к данной теме обратился русский фантаст М. Первухин (1870–1928) — см. его рассказ «Зверь из бездны» в нашем сб. «Бог пещер» (2014).

На поиски динозавров Африки.

«Searching for Saurians in Africa», The Fresno Bee, 1928, 18 февраля (вероятно, синдицированный материал филадельфийской Public Ledger), с подзаг.: «Можно ли в малоизвестных областях Черного континента обнаружить потомков доисторических чудовищ, некогда топтавших землю? Жители джунглей рассказывают охотникам странные истории о таинственных животных, ведущих первобытный образ жизни в неизведанных дебрях». Сокращенный пер. В. Барсукова.

Данный текст, продолжающий тему «африканского бронтозавра» — образчик газетной прозы 1920-х гг., когда, по удачной формулировке криптозоолога Л. Колмана, «казалось, что в любую минуту в Африке или Южной Америке может быть обнаружен живой динозавр». В переводе опущена небольшая заключительная часть, где говорится о нанди-бэре и других африканских криптидах.

С. X. Адамс. Летучая смерть.

Впервые: The Strand Magazine, 1903, Vol. XXV, №№ 147–148, март-апрель, под назв. «The Flying Death», с подзаг. «История в трех письмах и одной телеграмме». Русский перевод: Мир приключений, 1911, № 3. Публикуется по указанному изд. с исправлением некоторых устаревших особенностей орфографии и пунктуации. Имена и топонимы оставлены без изменений.

Сэмюэль Хопкинс Адамс (1871–1958) — американский журналист и литератор, прославившийся разоблачительными журналистскими расследованиями. Работал в New York Post, McClure's Magazine, Collier’s. Автор более 400 рассказов и статей, ряда романов (многие из них так или иначе связаны с миром журналистики). Под псевдонимом «Уорнер Фабиан» опубликовал в 1920-х гг. два откровенных по тем временам романа о сексуальных похождениях молодых женщин «эпохи джаза», ставших сенсационными (Flaming Youth и Unforbidden Fruit, оба экранизированы). Публикуемая новелла была переработана автором в роман, вышедший в 1908 г.

К. Грунерт. Яйцо археоптерикса.

Рассказ (под назв. «Das Ei der Urvogels») вошел в авторский сборник Der Marsspion und andere Novellen (1908). Пер. М. Фоменко.

Карл Грунерт (1865–1918) — немецкий поэт, драматург, писатель-фантаст. Работал гимназическим учителем. Автор ряда забытых сборников стихов и пьес. В истории фантастической литературы остался благодаря 33 «новеллам о будущем», частично вошедшим в прижизненные сборники «По ту сторону мира» (1903), «Люди завтрашнего дня» (1905), «Враги во Вселенной?» (1907) и «Шпион с Марса» (1908).

Эден Филлпотс. Бесконечная история.

Рассказ (под назв. «А Story Without An End») вошел в авторский сборник Fancy Free (London, 1901).

Эден Филлпотс (1862–1960) — английский писатель, поэт и драматург, друг Агаты Кристи, регулярно гостившей в его доме. Жил в Дартмуре, которому посвятил популярный «дартмурский цикл» из 18 романов и двух томов рассказов; долгое время возглавлял Общество сохранения памятников Дартмура. По его комедии «Жена фермера» А. Хичхок поставил в 1927 г. одноименный немой кинофильм.

Примечания.

1.

Ли Сум скатал еще комок… — Источник эпиграфа не установлен.

2.

…Черного озера — реально существующее небольшое озеро в национальном лесном заповеднике Маунт-Худ (Орегон).

3.

…племени клаякук — Возможно, имеется в виду индейский народ квакиутл, проживающий в США и Британской Колумбии (Канада).

4.

…реки Стюарт… реки Мак-Квестен — Стюарт — река на Юконе, в описываемое время место небольших золотых приисков, р. Мак-Квестен — приток реки Стюарт.

5.

Лысый или коричный медведь — бурый медведь Арктики (Здесь и далее прим. авт.).

6.

Сернистый источник, редко замерзающий зимой, куда животные приходят на водопой во все времена года.

7.

Цератозавр! — Цератозавр, хищный динозавр юрского периода, был описан в 1884 г. О. Маршем и хорошо известен публике. В английском варианте существо названо просто «динозавром».

8.

…«Dawson Daily Nugget» — букв. «Доусонский ежедневный самородок» (англ.).

9.

…«Подражатель Эдгара По» — в английском варианте текст звучит куда более лестно: «Соперник Эдгара По».

10.

Юнгас — район восточных предгорий Анд с влажными тропическими лесами в Боливии, Перу и Аргентине.

11.

Бени — северо-восточный департамент Боливии, центр древнейшей доколумбовой культуры Льянос-де-Мохос и одно из мест, с которым связывались легенды об Эльдорадо.

12.

…эскадрилье «Лафайет» — Эскадрилья «Лафайет» — легендарное истребительное подразделение французских ВВС в годы Первой Мировой войны, в котором служили в основном американские летчики-добровольцы.

13.

Двадцативосьмифутового удава — Т. е. длиной в 8,5 метров, что значительно превышает длину известных науке боа. Описания гигантских змей Южной Америки стали общим местом приключенческих романов и часто встречаются в рассказах путешественников; длина этих змей, как правило, во много раз превышает длину известных экземпляров. Так, знаменитый исследователь Персиваль Гаррисон Фосетт (1867–1925?) сообщал о 62-футовой анаконде.

14.

…железнодорожный проект Мадейра-Маморе… — построенная в 1907–1912 гг. и заброшенная с 1972 г. железная дорога в бразильском штате Рондония. Прозвана «Дорогой дьявола», т. к. во время ее строительства погибли тысячи рабочих.

15.

…Персиваль Фаркхар — Персиваль Фаркхар (Farquhar, 1864–1953) ^- американский предприниматель, чьи деловые интересы распространялись на Южную Америку и Россию.

16.

…в пяти градусах тридцати минутах южной широты и семидесяти градусах пяти минутах западной долготы — Указанные координаты (5°30′ S, 70°5′ W) соответствуют местности на западе бразильского штата Амазонас, к югу от стыка границ Бразилии, Колумбии и Перу.

17.

Кафуэ — старое название Северной Родезии (ныне Замбия), по имени р. Кафуэ.

18.

…в женском лагере Гельдерсдорпа во время осады — В период англо-бурской войны англичане бросили в концентрационные лагеря десятки тысяч мужчин, женщин и детей-буров, где тысячи из них погибли от голода и болезней. Под названием «Гельдерсдорп» в произведениях автора выведен Мафекинг, город в современной ЮАР на границе с Ботсваной, который буры безуспешно осаждали с октября 1899 по май 1900 г.

19.

…в государственной артиллерии — Государственная артиллерия (Staatsartillerie) — артиллерийские войска буров, за исключением полиции единственные регулярные и имевшие отличительное обмундирование части в бурских вооруженных силах.

20.

…большая птица — У автора paauw, букв, дрофа.

21.

…mijn jongen — мальчик мой (голл.).

22.

…veldschoens — тяжелые рабочие или походные ботинки (искаж. голл.).

23.

…охотника-машоны — Машона (шона) — народ, проживающий в современных Зимбабве и Мозамбике. Включает множество подгрупп.

24.

Natuurlijk — разумеется, конечно (голл.).

25.

Dat spreekt — Здесь: правильно (голл.).

26.

Ik wiet niet — я не ведаю (голл).

27.

…op en nеег — здесь: вверх и вниз по течению (голл.).

28.

…пушки Максима-Норденфельдта — Имеется в виду малокалиберная автоматическая пушка, изобретенная в 1883 г. американским инженером X. С. Максимом.

29.

…voor den donder! — здесь: разрази меня гром! (голл.).

30.

…baas — хозяин (голл.).

31.

Al recht uit! — Все в порядке (голл.).

32.

Almachtig! — Боже всемогущий! (голл.).

33.

…железной дороги Кейптаун-Каир — Незаконченная железная дорога, которая должна была соединить британские владения в Африке; строительство ее началось в конце XIX в.

34.

Баротсе — также лози, народ, в основном населяющий область Баротселенд в современной Замбии.

35.

…было найдено живым в Центральном Конго экспедицией немецкого герцога Мекленбургского — Окапи, о котором идет речь, был фактически открыт будущим губернатором Уганды Г. Джонстоном на рубеже XX в.; африканская экспедиция герцога Адольфа Фридриха Мекленбургского (1907–1909) привезла лишь несколько шкур и скелет.

36.

…территорию Кхама — Имеется в виду центральный район современной Ботсваны.

37.

…Вааль — река в Южной Африке, главный приток р. Оранжевой.

38.

Пари на пятьсот фунтов пятидолларовых монет… — Ошибка переводчика, у автора: «Ставлю пятьсот долларов против пяти».

39.

…явилось сюда в 1910 году — В оригинале здесь и далее указан 1902 г., когда и был, очевидно, написан рассказ.

40.

…упорно циркулирующей легенды о грифе — В классической мифологии гриф — существо с телом льва и головой и крыльями орла.

41.

…rara avis — «редкая птица», в переносном смысле — нечто редкое, исключительное (лат).

42.

…доктор Финдер — букв, «искатель», «первооткрыватель» (нем.).

Интервью о морском змее.

Сергей Колбасьев. Интервью о морском змее.

Ознакомившись с помещенным в 21–22 номере вашего журнала очерком о морском змее, я счел своевременным передать вам имеющиеся в моем распоряжении материалы по этому вопросу[1].

О морском змее я говорил, конечно, со старым моряком. Он был с рыжей бородой и прокуренной трубкой, — словом, такой, какой полагается для роли рассказчика морских историй.

Приведенные им научные мотивировки выглядели вполне убедительно. Как полагается, он окутался табачным дымом и сказал:

— Морской змей? Знаю. Сам видел. — Подумав, добавил: — До завтрака. — «До завтрака» на его языке означало: в бесспорно трезвом состоянии.

— Стояли мы у одного из островков севернее Борнео в хорошей бухточке.

Ему очень не хочется выглядеть выдумщиком. Поэтому он напирает на точность и подробность описания. Говорит чрезвычайно осторожно.

— Бухта почти круглая, с узким входом. В двадцати-тридцати шагах от берега — сплошной лес. Понятно?

Я соглашаюсь, что понятно, и он продолжает:

— Мы стоим на берегу прямо против входа в бухту. Нас — пять человек различного возраста, но отнюдь не склонных к галлюцинациям, и вот что мы видим: из-за деревьев левого берега в море появляется предмет вроде телеграфного столба, наклоненного под углом в сорок пять градусов. На конце он снабжен не то набалдашником, не то треугольной головкой. Он быстро движется вправо и через полторы-две минуты исчезает за лесом противоположной косы. Вот все… Понятно?

Этот вопрос звучит почти вызывающе.

— Совершено понятно! — успокаиваю я. — Вполне отчетливо, но слишком схематично. Давай подробности. Какого он был цвета? Какой величины?

— Подробностей у него не было. Он был совсем гладким. Цвет тускло-серый, а насчет размеров утверждать ничего не буду. Расстояние до него было неизвестно и мы могли только гадать. Гадали, конечно, по-разному. Молодые настаивали на двухстах футах, я больше чем на восемьдесят не соглашался… Впрочем, много о нем не говорили. Не хотелось.

— Еще бы хотелось, — соглашаюсь я. — Перетрусили?

Он пожимает плечами и нарочито медленно раскуривает трубку.

— Ты не понимаешь. Он даже в наклонном положении был выше береговых пальм. Молча появился и молча исчез. Конечно, страшно… Это все. Врать не собираюсь… Впрочем, расскажу еще. — И, поискав с чего начать, говорит: — Я был в Стокгольме, знаешь?

При тамошнем французском посольстве был некий капитан второго ранга. Звали его не то Деларош, не то Делакруа и в свое время он командовал канонеркой в Сайгоне[2]. Там он и налетел на морского змея, с виду такого же, как мой. Увидел его в каком-то проливе и попробовал преследовать, но не смог. Команда у него почти полностью была туземная. Европейцы не любят климата. Дохнут. Так вот эта самая команда забастовала. В полном составе полегла на животы, закрыла головы и запела. Змей оказался ихним богом.

Я не удивлен. Подобные рассказы всегда кончаются ничем. Если бы француз змея пристрелил, он должен был бы представить хоть маленький кусок его шкуры. Нужно дать змею уйти, нужно придумать средство остановить канонерку, и средство придумывается:

— Хорошо рассуждаешь, — улыбается он снисходительно. — Придумать можно что угодно, только морского змея придумывать не приходится… Сергея Захарыча помнишь?

Покойный Сергей Захарович Б. был самым легендарным из всех российских капитанов двадцатого века. Такого забыть нельзя.

Он плавал вахтенным начальником на «Наварине» и однажды в Тихом океане, снаружи Японии, сразу после утренней приборки справа по носу увидел морского змея. Не то, чтобы очень большого, но во всяком случае, не ниже труб. Срочно вызвал командира и попросил разрешения выстрелить в змея из пушки. Командир, не помню, как его звали, — ни за что! «Не разрешу, — говорит. — Во-первых, нельзя снаряды тратить, а во-вторых, — ну его ко всем чертям. Еще полезет на броненосец»… Так и отпустили змея… И между прочим, правильно сделали. Стрелять по нему в самом деле не к чему. Он сам издыхает на поверхности, а потом все равно тонет.

— Жизнь и привычки морского змея? — говорю я. — Неизданное сочинение Брема?

— Неостроумно, — отвечает он. — Слушай! Есть у меня приятель-швед. Ученый и работает в библиотеке Упсальского университета. Я познакомился с ним в том же Стокгольме и как-то рассказал ему о змее. На следующий же день он заявился ко мне с каким-то зоологом. Тот сперва записал мои показания, а потом вынул альбом. «Такой?» — спрашивает и показывает серию портретов моего змея… Портреты, конечно, приблизительные. Только карандашные контуры, однако на иных зарисовках змей около самой воды расширяется, как будто шея кончается плечами… Потом показал карту: красным обозначены места, где наблюдался змей — все у Зондского архипелага, Японии, Алеутских островов. Понимаешь, что это значит? Не понимаешь? А вот это — вулканическое кольцо Тихого океана. Змей — животное исключительно глубоководное и на поверхность попадает только в результате каких-нибудь подводных извержений, которые выбрасывают его наверх. От резкой перемены давления он, конечно, дохнет, а подохнув, сразу тонет, потому что тело его имеет большую плотность.

— Благоразумно тонущее вещественное доказательство! — говорю я, но он не замечает.

— Зоолог этим змеем занимается всерьез, но материал поступает туго. В прежнее времена змея видели чаще.

— Люди были более или менее испорчены, крепче верили в бога и змея. Так?

Он совершенно спокоен:

— Нет, не так. Проще: тогда было больше парусников.

— Скучное плавание? Больше потребление рома?

— Места нахождения змея лежат в стороне от пароходных линий, а парусники шатаются более или менее повсюду… Он читал мне показания различных очевидцев. Если убрать прикрасы и ужасы, то получается примерно одно и то же: огромный зверь, видимо, слепой, иной раз бросается прямо на скалы.

— Жаль, что он там не остается.

— Конечно, жаль… Зверь, а не змей. Я оговорился не случайно. Зоолог считает пририсованные на уровне воды плечи более чем вероятными. Иначе шея с головой не могла бы так высоко торчать, не стояла бы под таким крутым углом. Следовательно, получается зверь с туловищем и длинной змеевидной шеей. Может быть, вроде плезиозавра. Слепой, потом у что в его глубоководной жизни зрение все равно не нужно.

Я долго вспоминал и наконец вспомнил:

— Кто-то из вас начитался Киплинга, — ты или твой зоолог. Как раз у Киплинга[3] морские змеи сделаны плезиозаврами и слепыми, выбрасываются на поверхность каким-то подводным вулканом и сразу же дохнут.

— Правильно… Но заметь: таким же изображен змей и у де-Вэр Стэкпула[4].

— Что же это доказывает?

Он пожимает плечами:

— Ничего особенного. Просто то, что английские писатели обычно знают свой материал.

Читатель, не прими моего друга — старого моряка за вымышленное лицо. Он существует в действительности и живет в Ленинграде, на улице Некрасова. За все сведения о морском змее отвечает он, а не я.

Эразм Батенин. Морской змей мистера Уолша.

«Когда автор рассказывает истину, ему не следует превращать свой рассказ в игрушку с сюрпризами». Бальзак. История тринадцати.

— Фрак! Фрак! Иначе я вас не впущу, мистер Уолш. Ведь вы в Европе! Впрочем, вы можете надеть и смокинг…

Когда стихли эти насмешливые восклицания, я расслышал ответное бормотание, в котором было скрыто, — мне так показалось, — смущение и послушание еще не совсем прирученного зверя. Слов я не разобрал, но произнесены они были по-русски с сильной американской акцентацией.

Немного погодя, в купе протиснулась массивная фигура моего спутника по дороге Москва-Берлин. Я уже знал, что фамилия его Уолш, что зовут его Чарли, что он мультимиллионер и что он влюблен.

Уолш виновато взглянул на меня и, протянув могучую руку к вагонной сетке, снял с нее большой саквояж черной лакированной кожи, обвитый ремнями, и так снял, словно в нем ничего не было.

Раскрывая его, он чуть покраснел. Лицо его изображало досаду.

— Очень капризная дама, сэр, — словно извиняясь, сказал он, глядя как-то вбок своими голубыми выпуклыми глазами… И замолчал, роясь в вещах.

— Вы говорите про нашу соседку? — спросил я скорее для того, чтобы продолжить разговор, — я почувствовал к Уолшу симпатию в первый же момент нашего недавнего знакомства, — чем заинтересовавшись происшествием, которое ввергло американца в такое смущение.

— Про нее… — ответил он, чуть вздохнув.

— Вы давно ее знаете?

— О, да! Девять недель.

На мой вопросительный взгляд Уолш добавил без всякого недовольства:

— Самому умному человеку достаточно и одной недели знакомства с ней, чтобы безнадежно поглупеть на всю жизнь.

— Любовь?.. — задал я вопрос, стараясь вежливостью тона сгладить всю его неловкость.

— Хуже, — ответил он мрачно, разглядывая вынутый из саквояжа фрак, слегка крутившийся на его поднятом пальце, похожем на кран грузоподъемника.

Я сразу не понял, что он хотел этим сказать и замолчал, задумавшись о том, что может быть для мужчины хуже, чем любовь к капризной женщине?

— В ее глазах всегда холод… — сказал он тихо.

Эти слова вывели меня из задумчивости. Я утешил его мало подходящей к случаю сентенцией.

— Глаза — зеркала, в них только чужие отражения..

— Простите, сэр. Я должен буду переодеться.

Я покосился на человека, раздраженным тоном извинявшегося за то, что он должен был снять удобный дорожный костюм и надеть фрак в совершенно неурочное время, в совершенно неподходящем месте, и занялся чтением.

Но вы знаете, что такое купленный наспех для вагонного чтения роман. Из него все время выпадали плохо сброшюрованные листы, — в конце концов все они перемешались, и я окончательно потерял нить повествования. Я отложил роман в сторону и взялся за книжку своего любимого литературно-художественного журнала «Красное северное сияние», в котором на этот раз меня заинтересовала статья «О ловле сельди по мурманскому способу». К сожалению, я слишком поздно обратил внимание на стихи Джиги Клеточкина, сурово призывавшего.

«Уйти от ржавых книг к простым сердцам…»

Я послушался поэта, и взгляд мой снова упал на Уолша.

Было время, когда я вращался в хорошем обществе и вполне усвоил то, что подразумевается под «хорошей манерой» человека, конечно, не смешивая ее с так называемыми «хорошими манерами». Да. Я-то уж знаю, что это не одно и то же. Поэтому я был крайне удивлен, увидев среди бела дня человека безусловно хорошей манеры, нарушившего все законы хороших манер: мистер Уолш стоял передо мной в светло-серых брюках в полоску, срезанном белом жилете и фраке. Я давно не видал фрака, но сразу же понял всю фальшь такого туалета.

— Он плохо кончил, когда разорился, — проговорил вдруг Уолш.

Я сделал вопросительное лицо.

— Я говорю про молодого Блистона. Он был моим давнишним другом, даже компаньоном одно время… Впоследствии, когда его дела стали совсем плохи, он поступил к Силли — лучшему портному Нью-Йорка, чтобы шить без подчеркнутости. Он знал в этом толк, и Силли это оценил.

— Без подчеркнутости? — переспросил я.

— О, европейское влияние заметно в Соединенных Штатах прежде всего в области туалета. Не только американки, но ни один уважающий себя американец не станет оригинальничать в этом вопросе.

— Однако! — невольно вырвалось у меня при виде его удивительного простодушия, — вы сами-то, по видимому, предпочитаете законодательствовать, а не подчиняться традиции?

Уолш самодовольно улыбнулся.

— Это вы насчет отворотов? — он самодовольно дотронулся до лацканов фрака. — Дело в том, сэр, что у нас строго отличают статских от военных. Я — полковник, я хочу сказать, что я служил добровольцем. Носить на фраке отвороты смокинга — моя привилегия после мировой войны.

— И при фраке серые брюки? — спросил я чудака, в котором так странно сочеталась глупость лощеного европейца-бездельника с умом прожженного американского дельца.

Уолш посмотрел на свои ноги и схватился за голову.

— Я потерял с ней остатки здравого смысла! — воскликнул он горестно.

Пока фрак менялся на смокинг, а я раздумывал о стабилизации фрачных отворотов, знакомый серебряный голос звонко раздался в наших ушах. Несомненно, для Уолша он прозвучал особенно мелодично.

— Мистер Уолш, вы готовы?

Я ответил за него:

— Нолли! Мы вас ждем к себе, иначе туалет мистера Уолш растянется еще на добрых полчаса.

— Пусть он идет, как есть. Я буду кормить его с рук…

Уолш расхохотался.

— Вот видите! Для Нолли наш вагон — маленький зверинец!

Нолли я знал давно.

Конечно, это была опасная женщина. Прежде всего она была опасна тем, что всегда играла.

Но игра эта так въелась в ее существо актрисы, — на сцене она была пять лет, — что казалась органически с ним слитой.

Носила ли она маску? Не думаю. Диапазон ее настроения, всегда отраженного на лице, был так велик, что измерить его колебания хотя бы на протяжении одного часа не представлялось никакой возможности.

В двенадцать лет она сводила с ума гувернантку, в четырнадцать — двоюродного брата, в шестнадцать она приступила к тому, что сейчас, на тридцать первом году своей жизни, называлось ею «тренировкой», от чего сходили с ума все, кто имел неосторожность подойти к ней на слишком близкое расстояние. В сущности говоря, победой похвалиться не мог никто, но тренировки этой было так много, что бактерии сплетни находили пищу для размножения и размножались так, что имя «Нолли» вызывало снисходительную улыбку у безвременно угасших сердец и гримасу у тех, кто считал ее самой страшной конкуренткой в призе элегантности и красоты. Ее одаренности после «Разбойницы» никто, впрочем, не отрицал.

Но бесцельно описывать женщину. Женщина утром — одна, ночью другая, и утра и ночи у ней не бывают схожи. Возьмем наудачу какую-нибудь внешнюю черту женщины. Скажем — рост.

Ну, что можно сказать о росте Нолли? Если ее измерить сантиметром — она будет считаться, пожалуй, маленькой женщиной. Когда Нолли стоит рядом с Уолшем — совершенно очевидно, что она крохотное создание. Между тем сама по себе она не производила такого впечатления, со сцены же казалась прямо большой. Я так и не разгадал секрета этого явления, может быть он был скрыт в той изумительной гармонии, которой дышало все ее тело во всяких положениях, особенно же в движении. Ее волосы, например, были определенно плохи. Ей приходилось частенько вынимать тончайшие черепаховые шпильки и закручивать косичку узлом над своим чудесным затылком.

— Они вылезли у меня не от старости, — говорила она при этом, — хотя тридцать один год — не шутка.

Но кто на это обращал внимание! Когда она остриглась по-мужски, как того потребовала мода, соперничавшая с ней в капризах, то не стала от этого лучше, но не стала и хуже. Прямо удивительно, как все шло к этому существу, обладавшему, казалось, секретом вечной юности. Все же я слышал однажды, как пристала она к Уолшу с требованием достать ей тертой кожи гиппопотама — лучшего, как ей сказали, средства для сохранения цвета лица.

Бедный Уолш, кажется, телеграфировал об этом к себе в Америку.

Но что мне нравилось в Нолли больше всего, — так это, не скрою, ее уши. Я твердо уверен, что осмотр человека следует, вообще говоря, начинать именно с ушей.

Как бы ни были вы влюблены в женщину — не спешите. Разглядите ее уши, — они могут иной раз с первого вашего взгляда вернуть вам хладнокровие. Не делайте ошибки, успокаивая себя тем, что это мелочь!

Уши! Вот где вы видите женщину всю, целиком, нагую. Проверьте меня на любой женщине. Они все время закрывали свои уши! Они приучили мужчин не обращать внимания на эту важнейшую часть своего тела.

Пишут, например: «В ее фигуре чувствовался спокойный вызов»… Или что-нибудь в этом роде. Следовало бы писать уточненно: «Спокойный вызов чувствовался в ее ушах»…

Но я уклонился в сторону. Это бывает всегда, когда делу помешает женщина.

Не успели мы с Уолшем войти в купе Нолли, как она заставила американца поднять вверх палец, намотала на него прядь своих волос и приказала сидеть молча, «пока они не высохнут».

— Хотя всю ночь. Я мыла голову, — строго произнесла она, оглядывая, к моему удивлению, с головы до ног не его, а меня.

Осмотр, по-видимому, доставил ей удовольствие.

Уолш это заметил, но добродушие его было, кажется, безгранично.

— Чарли, — сказала она, — мне всегда с вами скучно, хотя вы и внушаете страх… Молчите, говорю вам, — прикрикнула она на разинувшего было рот Уолша.

— Нолли, почему вы так жестоко обращаетесь с мистером Уолшем? — задал я вопрос.

— О! — быстро начала она скороговоркой, — во-первых, он капиталист. Терпеть их не могу: в них нет никакого зажигания! Кроме того, он дурно обращается с неграми…

— У меня нет негров-служа…

В тот же момент рот Уолша был заткнут маленьким комком ее носового платка.

— Вы были на стороне южан! — произнесла она безапелляционным тоном.

Бедному Уолшу так и не пришлось объяснить, что она ошибается на добрых полвека.

— Скажите, — обратилась Нолли ко мне, — может ли мешать жизни двух людей, которые любят друг друга, разница в их политических взглядах?

Уолш пытался освободиться от своей душистой затычки, чтобы ей ответить, но он успел только кивнуть в знак отрицания головой, как она сама освободила его.

— Ну?

— Нет.

— Да.

Эти ответы вырвались у нас одновременно.

— Для вас же хуже, если вы так думаете, — проговорила она серьезно, в упор смотря на великана.

Уолш принялся горячо отстаивать свое мнение. Нолли внимательно слушала.

Когда Уолш кончил, она неторопливо произнесла:

— Я только тогда могу играть, если у меня установилось на сцене интеллектуальное общение с партнером. Оно так слаживает игру! А в жизни ведь это еще нужней.

Я поддержал Нолли. Но Уолш крепко стоял на своем.

— Есть и эмоциональная связь, — этим все начинается, с этим все и кончается, — утверждал он.

Она парировала его слова совсем по-женски:

— Эмоциональная связь? Конечно, я, например, боюсь, когда вы до меня дотрагиваетесь. Я испытываю около вас холод, словно я попадаю в сырую тень после жаркого солнца.

— Пожалуй, это — хороший признак, — подумал я с некоторым огорчением.

— Из Берлина вы едете в Стокгольм? — задала мне вопрос Нолли. — А вы, Уолш?

Мне нужно было побывать в Берлине, в Географическом обществе, а затем ехать в Швецию, где я должен был по приглашению Стокгольмского университета прочитать несколько лекций по специальному вопросу, который я разрабатывал. Уолш ехал к Нансену по делам не то благотворительным, не то коммерческим. Он собирался вложить огромный капитал в ирригационное строительство, — в Армении, кажется.

Мы объяснили все это Нолли.

Какая-то тень прошла по ее лицу, но вскоре его озарила обычная лукавая усмешка, которая делала таким привлекательным ее рот.

— Русские женщины не придают значения деньгам, — вдруг произнесла она.

Фраза эта, ни в малейшей степени не связанная с предыдущим разговором, сама по себе вызывала протест. Но мне удалось схватить то, что заставило Нолли ее произнести в присутствии богатого иностранца, в нее влюбленного, и я промолчал.

Уолш вздохнул на этот раз особенно грузно.

— Вы вздыхаете, как испорченная фисгармония, Чарли. Лучше скажите, куда мне в вашей Европе ехать после Парижа?

— В Ниццу…

— А потом?

— Виши, Довилль, Биарриц, Сан-Себастиан…

— Ну, так я вернусь из Парижа прямо в Москву, — заявила она.

Я понял, что именно она хотела сказать этими упрямо произнесенными словами, но Уолш, расстроенный своей любовной неудачей, не понял ничего. Это было заметно по его глазам. Ей, поглощенной сценой, в ореоле начинающейся славы, было не до модных курортов, да и натура ее, в основе более глубокая, чем это казалось с первого взгляда, нуждалась не в пряной остроте летнего европейского отдыха. Уолш был для нее новым человеком, — своеобразная мощь его, будя любопытство, постепенно заполняла те трещинки ее существа, которые образуются у каждой женщины, почему-либо лишенной семьи. Отсюда проистекало то внимание, которое она ему оказывала и которое его огорчало своеобразием своей формы.

Надо сказать, что я сам когда-то был в плену у Нолли. Но однажды она коротко, но вежливо сказала:

— Я предпочитаю двух двадцатипятилетних одному пятидесятилетнему.

Мне исполнилось тогда пятьдесят три, и я не обиделся.

Доверчиво-добродушный голубоглазый американец молчал. Молчала и Нолли. Мой возраст научил меня ценить молчание, и я его не прерывал. Но когда оно все-таки прервалось — вот тут-то и началось то, о чем собственно я хочу рассказать.

— Чарли! Существуют морские змеи или нет?

Что навело ее на этот вопрос? Раскрытые ли страницы лежавшего около меня журнала со статьей о сельдях? Но изображенные там рыбы всякого вида и возраста как будто нисколько не напоминали своих далеких родственников. Или ее воображение, как в сновидении, только бессвязно играло образами? В тот момент я не мог подыскать объяснения. Оно пришло значительно позднее. Впрочем, Нолли всегда напоминала мне энциклопедический словарь: открытый на каком-нибудь слове, он логично и до конца развивает всю мысль, вложенную в это слово, и замолкает с тем, чтобы перейти к теме соседней, — соседней столько же, сколько соседствует со словом «я» — «яичница».

— Ну, Чарли, отвечайте же!

Окрик Нолли вывел меня из задумчивости.

Чарли, которому трубка в присутствии Нолли была запрещена, — папирос он не любил, — перестал двигать челюстями, словно жевавшими табак, и ответил с поспешностью, что он этого с точностью не знает, но что его самого вопрос этот занимает, можно сказать, с детских лет. Эрудиция, с какой привел он ряд фактов, меня до некоторой степени удивила.

— Во-первых, заявил он, — в столь солидном источнике, как «Известия Географического общества», заключено достоверное свидетельство одного голландского купца, что гигантский морской змей был дважды замечаем в Атлантическом океане, хотя впоследствии это сообщение и пытались опровергнуть. Древний норвежский писатель Олаф Магнус[5] говорит о большом морском змее, как о явлении самом обыкновенном. Но его описанию, тело змея покрыто чешуей, он поднимает голову с двумя как уголь горящими глазами над водой, показывая гребень гривы; часто нападает на парусники у скандинавских берегов и уносит с палубы юнг. Правда, и по этому поводу имеется возражение: Гартвиг, например, со свойственной всем немцам педантичностью, проработал над вопросом двадцать лет и признал достоверным во всей этой истории только то, что какой-то норвежский юнга был однажды сброшен с палубы в море хвостом рыбы огромных размеров.

Нолли всегда любила все необыкновенное, из ряда вон выходящее. Она слушала Уолша с блестящими глазами, словно ожидая, что вот-вот он скажет ей что-то самое для нее необходимое, самое важное.

— Гренландский миссионер Эгеде, — продолжал Уолш, — описал в своем путевом журнале 1734 года под 6 июля: «Мы видели сегодня фантастически огромное, страшное до ужаса морское чудовище. Несомненно, это был морской змей. Его голова пришлась на высоте мачты, когда он поднялся из воды. На длинной острой морде виднелась пасть; кожа, покрытая чешуей, была в морщинистых складках. Когда змей погрузился в воду, он кинул спиралью вверх свой хвост». Этот рассказ зоологи приписали единогласно «разгоряченной фантазии, которую следовало бы потушить», и только один голос прозвучал иначе, — он принадлежал самому Эгеде, просившему принять во внимание, что его возраст — гарантия того, что у него давно уже все потухло, в том числе и фантазия.

При этих словах Уолша Нолли взглянула на меня и лукаво улыбнулась. Не вспомнились ли ей мои «фантазии»?

— Из ряда свидетельств первой половины XIX века — Понтоппидана, Граниуса, Маклеана, Мухея — я остановлюсь лишь на последнем, — докторальным тоном продолжал между тем повествовать Уолш. — Первые писали исключительно по слухам, Мухей же, капитан английского корабля «Дедал», лично видел морского змея в Южном океане 6 августа 1848 года под 24 градусом южной широты и 9 градусом восточной долготы.

И, тем не менее, профессор Овен на том основании, что нигде никогда не были найдены скелеты этих чудовищ, позволил себе иронически воскликнуть нечто вроде того, что легче-де доказать существование привидений! Он указывал, между прочим, будто гривой могла быть сочтена простая перистость на спине, и что главная двигательная сила плавающих заключается в задних плавниках и хвосте, почему поднимаемый рыбой водоворот легко можно принять за продолжение ее тела. Во всяком случае, — говорил он, — разложившийся труп того чудовища в семнадцать метров длины, который в 1875 году видели у берегов острова Кука под стаей крикливых морских птиц, «с гривой от плеча до хвоста», принадлежал акуле неимоверной длины, — и только!

Уолш честно приводил данные за и против.

Нолли продолжала слушать рассказ, как дети сказку. Признаться, мне самому было интересно убедиться, — хотя и на несколько фантастическом примере, — в том, как осторожно наука оперирует с поставленными перед ней вопросами.

— Но недра океанов полны тайн, — думалось мне. — Они скрывают целый мир, который натуралист знает только поверхностно. Только теперь великолепные водолазные приборы с киноаппаратами позволяют спускаться на казавшиеся недоступными глубины. Но все же, как мы еще мало знаем жизнь их! Даже жизнь сельди, самой обыкновенной сельди, покрыта мраком и тайной. Вопросы: откуда она идет? куда идет? почему внезапно пропадает на целые годы? — доныне остаются без ответа. Под влиянием этих размышлений, вызванных статьей из «Красного северного сияния», — этот журнал всегда вызывает размышления, — у меня вырвались слова, которые рассердили Уолша. Я сказал, отвечая в сущности самому себе на свои собственные мысли:

— Вы говорите, знаменитейшие зоологи часто ошибались и еще чаще вовсе не могли объяснить явления. Действительно… Вот, например, петухи… Отчего они кричат «ку-ку-ре-ку»? И с закрытыми глазами, во сне, хлопают крыльями, все поголовно, в одно и то же время? Ни один ученейший зоолог не смог бы разобраться в этом вопросе.

О чем кричат и знают петухи Из курной тьмы? Что знаменуют темные стихи, Что знаем мы?[6]

Я не успел докончить первой строфы, как Уолш, чуть покраснев, зло заметил, что он знал в Америке одного сумасшедшего, который никогда в жизни не видел ни одного петуха и тем не менее ежедневно к пяти часам утра тоже с закрытыми глазами, тоже во сне, хлопал себя руками по бокам и звонко кричал петушиное «ку-ку-ре-ку».

Я принял было слова Уолша на свой счет, мне даже пришло в голову, не мое ли поведение дало ему повод к такой реплике, но затем понял, что столь далеко в своем возмущении Уолш не зашел. Я задумался над вопросом поэта, ставшим, благодаря словам Уолша, как будто еще запутаннее для решения, над ученой гордостью, мнящей о всезнании… Зоология! Вон там летит в свое гнездо птица… Представим себе на минуту, что она изучила бы историю своего индивидуального развития и занялась бы исследованием строения человека. Не оказалось бы в ее ученом труде следующего: «В зародышевом состоянии эти двуногие животные имеют много сходства с нами. Кости черепа у них также не сращены; клюва нет, так же как и у нас в первые пять дней высиживания. Конечности почти одинаковы и приблизительно той же длины. На всем теле нет ни одного настоящего пера, — лишь тонкие голые стержни, так что мы уже в яйце стоим выше по развитию, чем они в конечной фазе его. Кости их не хрупки и, подобно нашим в юности, не содержат воздуха. Воздушных полостей у них нет совершенно, и легкие не стоят в связи с скелетом, как у нас в самом раннем периоде. Зоба нет вовсе. Железистый и мышечный желудок более или менее слились в один общий мешок. Все это — черты строения, у нас быстро исчезающие. Когти у большинства двуногих столь же неудобно плоски, как у нас перед вылуплением. Способностью летать обладают из млекопитающих только летучие мыши, которые и представляются наиболее совершенным видом из всех них. И эти-то животные, которые так долго после появления на свет не в состоянии сами добывать себе пищу, в своих зоологических трактатах заявляют претензию на организацию высшую, чем наша!».

Моя ненависть к зоологии явилась причиной того, что я не смогу передать ничего связного из дальнейшего рассказа Уолша. Я только помню, как в ответ на несколько насмешливые вопросы Нолли, Уолш жалобно клялся, что лейтенант Жиль Марше, в прошлом году посадивший из-за морского змея миноносец на коралловый риф, был аттестован начальством, как выдающийся офицер, что ром пьют на крейсерах, а не на миноносцах, что это древняя строго соблюдающаяся во флоте традиция.

Не знаю, убедилась ли Нолли в существовании морского змея. Я помню только, как она спросила меня, не видел ли я когда-нибудь живого морского змея и, не успел я качнуть головой в знак отрицания, как она с самым серьезным видом заявила:

— Когда Уолш вытягивает шею — он настоящий морской змей!

На следующий день рано утром мы прощались. На скорую руку Уолш передал мне свою визитную карточку, испещренную адресами. Протянув руку, голосом ласковым, как у жалующегося ребенка, он попросил моей помощи. — «На всякий случай», — как он выразился. Из его несколько сбивчивых слов я понял, что Нолли издевалась над ним до последней минуты, заявив в конце концов, что выйдет за него замуж, если он сумеет доказать ей существование морского змея.

— Но я ведь не ученый! — воскликнул он, грозя кулаком в пространство.

— Я поговорю с Нолли и сделаю все, что смогу, — твердо ответил я. Но по совести сказать, зная ее характер, я отчетливо сознавал, что сделать тут ничего не смогу, и что Уолша бесцеремонно в этом отношении обманываю. Но он был так, бедняга, огорчен!

С некоторой боязливостью положил я свою руку на его раскрытую ладонь. Он протянул мне последнюю тем примитивным жестом, с каким, вероятно, протягивал ее человек каменного века в доказательство того, что в ней не зажат камень. Но когда пальцы Уолша сжались, я почувствовал то прочное и вместе нежное рукопожатие, которым обменивается взрослый с ребенком. Когда он говорил мне прощальные слова последнего привета, взгляд его скользнул по головам публики, спешившей к выходам перрона… Среди нее была Нолли.

Я почувствовал жалость к этому гиганту, у которого большое сердце что-то уж слишком учащенно билось под тугим полотном все еще надетой фрачной сорочки. Это было заметно по лицу, тем местам его, сбоку под глазами, которые как-то особенно меняются при волнении, — преимущественно у женщин, каким бы самообладанием они ни отличались.

Женщины! я выдаю ваш секрет, ибо наблюдение над этим свойством вашего лица — единственный точный способ, которым можно определить, говорите ли вы нам правду.

Это свойство придавало лицу Уолша нечто женственное, чуть беспомощное.

Но —

«Надо удалиться и жить Или оставаться и умереть».

Это сказал еще Ромео. Уолш выбрал первое.

— Вы долго пробудете в Париже? — спросил я Уолша.

Но мой вопрос не сразу дошел до его сознания.

Вздохнув, он с чисто американской фамильярностью положил руку на мое плечо и устало произнес:

— Нет! Думаю, мне нечего делать в Европе…

Я приподнял шляпу, и мы расстались.

Мне и в голову не приходило, что я еще когда-нибудь увижусь с моим влюбленным американским мукомолом, да еще при столь необыкновенном стечении обстоятельств. Во всяком случае, он испарился из моей памяти вместе с ароматом неизвестного мне благоухания, которое оставалось при мне еще некоторое время после памятной беседы в купе моей милой соотечественницы.

Не задерживаясь, я проехал в Стокгольм.

Старые связи в ученом мире помогли мне быстро наладить работу в минералогическом музее, и не прошло суток, как я уже сидел в специально отведенном для меня небольшом круглом зале университета над перелистыванием старинных изданий по геологии. Пожелтевшие листы, плотные, чуть шуршащие, доверчиво раскрывали перед моим взором, как постепенно проникал человек в тайну мироздания. Я прекрасно помню бессолнечное и, однако, не тусклое утро, когда скандинавское небо показалось мне, северянину, родным. Я сел за свой библиотечный стол с тем легким чувством, которое обыкновенно испытываю в древнем храме, в музее или среди развалин.

Перевернув страницу, я вздрогнул.

Ландшафт рисунка книги, — это была знаменитая «Палеонтология» Кределя, изданная в 1626 году приложением к геологии Вормса, — поразил меня своим видом.

Как будто подсознательно ощутил я связь вида, изображенного в книге, с видом, открывавшимся передо мной из огромного венецианского окна. За мелким переплетом оконных рам уходил вглубь, закрываясь невдалеке ровной линией гребня возвышенности, точно такой же ландшафт, какой был изображен неизвестным художником на лежавшем перед моими глазами рисунке.

Я почти онемел. Сходство было поразительное до деталей. Те же скалы из гранитов громоздились влево, так же ввысь уходили их остроконечные шпицы, словно зубчатая крепостная стена… Та же мягкая зелень ковра, будто в складках сползшего с возвышенности напротив… Даже небо в легких перистых облаках было копией того, которое глядело на меня со страниц книги, где яркость краски соперничала с живой природой. Но что самое удивительное — так это наличие воды в правом фасе картины. На мертвом рисунке это был океан, в окне же — лишь небольшой ручеек в пологих берегах.

Чем больше вглядывался я — тем аналогия казалась ощутительнее.

Но вот глаз заметил и различие. На том берегу потока, ясно видимого из окна, мирно покачивала кудрявой головой столетняя ива, тогда как на иллюстрации в этом пункте, среди ряби океана, виднелась голова… морского змея!

Звук открывшихся за мной дверей и шаги нескольких человек заставили меня обернуться.

То, что я увидел, само по себе заслуживало внимания.

Надо сказать, что белый круглый зал, в котором я занимался, был совершенно непосещаемой частью музея. Полуциркульные отвесные скалы примыкали к самым стенам, и только прямо впереди виднелась ровная, возвышающаяся к горизонту покатость плато, о котором я говорил. На этом плато я не видел ни одного живого существа. Если бы не трепетавшая на ветру ива — единственный живой здесь предмет — ландшафт казался бы живописью в раме окна. Очарованный этой невозмутимой тишиной, я несколько удивился, когда в двери стали входить незнакомые мне люди, один за другим. Старшему на вид было лет под восемьдесят, но двигался он бодро и уверенно, как и тот, который казался моложе его лет на двадцать. Третий был лет тридцати пяти. Четвертый, пятнадцатилетний мальчик, вошедший последним, ростом равнялся с остальными. Я бегло схватил по их лицам, что это несомненно одна семья. И действительно, незнакомцы оказались прямым нисходящим поколением Олафа Хэрста, главного университетского библиотекаря. Словом, ко мне вошла вся библиотечная династия, без ее главы. Этот визит, как я потом узнал, был традиционным актом вежливости в отношении иностранного гостя. Но перейду к сути рассказа.

Младший — Рандольф — объявил мне, что прапрадед, шеф, явиться к сожалению не может, так как вечером должен состояться торжественный банкет. Дело в том, что университет праздновал трехсотлетие своего существования. Галантно раскланиваясь, будущий наследник библиотечного престола заявил, что он уполномочен пригласить меня на этот банкет. Поблагодарив университет в лице праправнука, правнука, внука и сына Олафа Хэрста за приглашение, я пригласил их сесть.

Надо было начать разговор, но, по присущей мне не-светскости, он не клеился. И только когда самый древний из моих посетителей, по-видимому, сын Хэрста, бросил взгляд на раскрытый том с иллюстрацией, изображавшей так поразивший меня ландшафт, разговор оживился.

— Господин профессор читает Вормса? Но знает ли господин профессор, где Вормс написал свою книгу? Он написал ее здесь, в этом самом кресле. Да! Он был, по-видимому, прекрасным рисовальщиком, этот Вормс… Посмотрите в окно… Не этот ли ландшафт вы через него видите?

Старик пояснил мне, что записи, хранящиеся в архивах библиотеки, с точностью это устанавливают, и затем, переглянувшись с остальными, жестом пригласил меня к окну.

— Круглое здание, в котором мы находимся, появилось в 1620 году, — сказал он. — На шесть лет раньше суб-инкунабулы Вормса. Обратите внимание на то, что крылья здания построены в упор к боковым скалам. Река, которую вы видите, изгибается за эту возвышенность, — он показал на поднимающееся плато, — она естественная преграда для окрестных жителей. Мне семьдесят семь лет, — продолжал он, — но я не видел еще из этого окна ни одного живого существа.

И с подвижностью, столь не гармонировавшей с его возрастом, он вспрыгнул на подоконник, а с него — на землю. Рандольф тотчас же оказался возле него.

— Я покажу ему это? — вопросительно произнес Рандольф.

Старик, улыбаясь, молча кивнул головой.

И вот здесь-то я впервые услышал палеонтологическую лекцию, во время которой мне демонстрировали натуральную природу эпохи до первого оледенения земли, эпохи, уходящей в седую древность. Я знал, что это только минута в истории жизни земли, эра, называемая новой, хотя ей свыше пятидесяти тысяч лет; что деревья, чудеснейшее из украшений земли, предки вот этой самой ивы, колеблющей невдалеке свои ветви, появились задолго до этой эры, одновременно с теми гадами, чудовищные размеры которых нам так сейчас непонятны. Я знал, что человек проник отчасти в тайны времен зарождения жизни, так как не обнаружил в древнейшей из известных ему эпох, насчитывающей сотни миллионов лет, ни ископаемых животных, ни растений…

В конце концов мы все оказались за окном.

Карабкаясь вправо по скале, в направлении к реке, мы спустились затем в глубокий каньон.

Совершенно замкнутая котловина имела дикий неприветливый вид, словно она была одним из тех кругов ада, который забыл описать Данте.

Мы шли, спотыкаясь, по огромным валунам, пока не достигли задней скалы, преграждавшей доступ. И здесь… Но буду рассказывать по порядку, в той последовательности, в какой все это произошло.

— Вы наш гость, пребывание которого мы очень ценим, — заявил мне один из двух дотоле молчавших шведов.

Я молча поклонился, не зная еще, к чему ведет это вступление. Он добавил:

— Мы будем жалеть, если утомим вас.

Другой взял меня под руку, и, улыбаясь, произнес:

— Не советую только вам никому рассказывать о том, что вы сейчас увидите… Вы испортите свою ученую репутацию. Впрочем, вам все равно никто не поверит…

Рандольф, между тем, несся вперед. Я едва поспевал за ними.

Когда мы подошли вплотную к скале, старик опустился на колени и стал отваливать камень. Справившись с нашей помощью с этой работой, он поднялся на ноги и спросил, лукаво на меня глядя:

— У вас карандаш с собой?

— Я не захватил записной книжки, — ответил я.

— И прекрасно. Видите ли, отец запретил здесь что-либо зарисовывать.

С этими словами он, как тень, скользнул в узкую щель под камнем и пропал из наших глаз. Один за другим спускались мы, скользя на руках, ногами вперед, по крутому, усыпанному щебнем склону. Спуск был труден и продолжителен. Я ощущал влажный, чуть нагретый воздух. В полутемном гроте, в который я попал, едва освещенном верхним отверстием, сначала было трудно что-нибудь различить, но затем я несколько освоился с обстановкой. Ноги мои дрожали от непрерывного напряжения…

Рандольф это заметил и, взяв за руку, подвел меня к плоскому камню, словно к креслу. Я опустился на него в полном изнеможении. Моим провожатым, наоборот, прогулка эта далась без особого утомления. Изредка они перебрасывались восклицаниями на шведском языке, которого я не понимал. Смех Рандольфа гулко раздавался под сводами.

— Эоцен! Эпоха первых приматов, эпоха вымирания древних пресмыкающихся!..

Это сказано было по-немецки и несомненно относилось ко мне. Я встал.

— Я не сумею рассказать вам историю этого фантастического животного, изображенного на скале, с такими подробностями, как мой отец, — произнес с некоторой торжественностью сын Олафа Хэрста.

— Отец детально изучил эпоху, когда впервые появилось на земле отдаленное подобие человека, научившееся истреблять этих гигантских гадов.

Я тщетно пытался разглядеть доисторическое животное, о котором он говорил, но глаза мои ничего не улавливали. И только позже я, наконец, увидел ту поразительную картину, которая, как живая, стоит и сейчас перед моими глазами.

Швед говорил:

— До нашей эпохи млекопитающих существовала эпоха ящеров, свободно живших не только в воде и на суше, но и в воздухе. Заметьте это… В те времена в океанах плавал рыбоподобный тринадцатиметровый ихтиозавр! Кровожадное, прожорливое чудовище, почти игра природы, с мордой дельфина, с глазами, равнявшимися каждый вашей голове, с зубами крокодила, с позвонками и хвостом рыбы, с плавниковыми перьями кита. Мозазавр, в двадцать четыре с половиной метра, — представляете себе такую длину? это побольше фаса нашего университета, — с головой еще более феноменальной, оспаривал у ихтиозавра свою пищу — плезиозавров, страшилищ в три раза меньших, беспомощно погибавших в его пасти. Холодный взгляд мозазавра, в присутствии которого трепетало все живое, видел в темноте! И горе тому, кто попадал на его усеянные острыми зубами челюсти, раскрывавшиеся наподобие ворот. Животное превосходно плавало благодаря сжатой клинообразной форме тела и вертикальному хвосту.

Но, господин профессор! То, что вы видите на этой стене, — он поднял руку, — только жалкий экземпляр своих предков, своего рода Рандольф того времени…

Шутка не рассмешила меня. Я увидал нечто такое, отчего вздрогнул…

Между тем, своеобразная лекция продолжалась.

— Змееобразный плезиозавр, с маленькой головой на гибкой лебединой шее, был слабейшим, как я сказал, из серии этих чудовищ. Он медленно плавал на небольших сравнительно глубинах, ловя под водой добычу ловкими упругими движениями. Словно порожденное самой разнузданной фантазией, это морское диво осуществило в действительности легенды о баснословных гидрах и химерах древних поэтов. В общем он был похож на нынешних нильских крокодилов, хотя огромнейший из них перед плезиозавром — невинное создание, которого тот проглотил бы сразу, — ведь его зубы равнялись половине длины вашей руки! Проглотил бы так же, как его самого проглатывал ихтиозавр.

Рассказ воскрешал к жизни животное, подобие которого я, наконец, разглядел на стене. А голос из полутемноты продолжал:

— Но сам ихтиозавр — ничто перед своим двоюродным братом — диплодоком. Самая маленькая из этих ящериц имела двадцать пять с половиной метров длины! Да, двадцать пять с половиной, самая маленькая… Это, несомненно, огромнейшее из когда-либо живших существ. Массивные слоновые ноги, крохотная головка, длиннейший хвост, кожа гладкая, как у змеи, — вот его портрет. Большую часть времени диплодок проводил в глубоких реках и озерах, невероятно длинная шея позволяла ему срывать листву с прибрежных деревьев. Именно Олафу Хэрсту, — с самодовольством заметил сын знаменитого ученого, — выпала честь доказать, что диплодок любил соленую воду и установить, таким образом, тот отныне неоспоримый факт, что вода первобытных морей, пополнявшаяся дождями, была пресной, и что соли приносились в моря реками. Вам известна эта теория, господин профессор?

Я промолчал. К стыду своему, я ровно ничего не слышал об этой теории. В детстве я был твердо уверен, что вкус морской воды зависит от того, что в ней плавают сельди. Отказавшись от такого объяснения, я остался вовсе без точки зрения на вопрос. Словом, я счел более удобным промолчать.

— Отец предполагал, что эти исполинские травоядные ящерицы размножались посредством кладки яиц. Американская экспедиция 1924 года в Монголии[7], нашедшая двадцатисантиметровые яйца, подтвердила это предположение.

Говоривший умолк. Я подошел к стене, и рука моя невольно протянулась к беловатым, в натеках, линиям, намечавшим рисунок исполинских частей скелета на словно полированной поверхности скалы. Когда я дотронулся до углублений, меня охватило невольное возбуждение.

* * *

— Знакомы ли вы с палеоэмбриологией? — спросил меня старик.

— О нет, — отвечал я, — о развитии доисторических животных я знаю еще меньше, чем о них самих.

— Слой в один метр отлагается в течение семи тысяч лет. Толщина всех осадочных слоев земной коры равна пятидесяти четырем километрам. Вы можете рассчитать, сколько лет потребовалось для их отложения. Четыреста миллионов лет, господин профессор! Вот какими цифрами приходится оперировать, глядя на этот великолепный экспонат. В этих слоистых горных породах — великий геологический музей природы!

Рассматривая баснословное страшилище, я размышлял: завязло ли его тело в иле и тине первобытного моря, которые сохранили нам рисунок его костяка? Или один из моих предков, может быть, поклонявшийся чудовищу, как божеству, каменным топором выбил его изображение?

— На возвышенном плато, которое видно из окна библиотеки и простирается почти на полтора километра, падая к реке отвесным обрывом, когда-то велись обширные работы в течение десятков лет. В пункте, где мы сейчас находимся, недра прорезаны обширными галереями. Судя по преданию, о странных линиях, находящихся на этой скале и в совокупности, как видите, представляющих как бы рисунок, впервые рассказал университетскому сторожу некий шахтер, Томазий Мен. Какая-то катастрофа погубила впоследствии смельчаков, работавших в месте находки, и она надолго исчезла из вида и даже из памяти. Еще два года тому назад вода заполняла этот грот, — по-видимому, тут есть подземная река. Отец сам работает над вопросом. В будущем году он начнет здесь копать, если только позволят средства, — нужны масса рабочих, подрывные работы… А рекламно вести дело, разгласить его ради денег, конечно, невозможно. Отец рассчитывает найти окаменелости…

Как молния прорезала мой мозг мысль об Уолше.

— Уолш! Он-то не поскупится. И во всяком случае будет молчать.

Но до знакомства с Олафом Хэрстом я решил с предложением выждать.

— Рисунок, запечатленный на скале, не принадлежит ни плезиозавру, ни мозазавру, ни тем менее диплодоку, — продолжал старик. — Рандольф залил эти углубления краской. В иных местах отец восполнил недостающие части туловища, так что в рисунке есть, пожалуй, кое-что и произвольное. Изображение сделано на древнем красном песчанике в шесть метров толщины, перекрытом угленосными отложениями следующей геологической эпохи. Красный песчаник содержит следы железа, выделившего путем вековых химических процессов тонкую черную пленку. Когда эта природная лакировка была отбита, под ней-то и обнаружилось изображение.

Посмотрите сюда! Вот здесь, например, совсем отчетливо видны трехпалые лапы с когтями. Эти когти, между прочим, чрезвычайно смущают отца; тем не менее, он утверждает, что мы видим перед собою не что иное, как легендарного морского змея! Термин этот уже принят геологией, хотя зоология его применяет пока лишь к найденным в океанах угревидным рыбам в какие-нибудь три-четыре метра. По мнению отца, здесь изображен единственный водяной экземпляр змея из полусотни видов, принадлежавших к наземным и летающим.

— Может быть, «дракон» Августина, Элиана, Плиния, Лукана, — ведь все их описания сходятся, — и есть один из видов вашего морского змея?

— Вероятно, — ответил Хэрст. — Выводы отца — плод долголетних изысканий, но я, признаться, разделяю его соображения, по которым он так ревниво оберегает тайну, ничего не опубликовывая. Вы прекрасно знаете, как были бы встречены наукой недостаточно проверенные данные. А тут еще эти когти!

— Позвольте, позвольте! — воскликнул я. — На Малайских островах водится рыба, которая вылезает из воды и поднимается на стволы прибрежных пальм навстречу скатывающимся с них дождевым каплям. Одни предполагают, что она цепляется плавниками, другие говорят о когтях!

Здесь я окончательно убедился, что «Красное северное сияние» действительно представляет собою изумительный источник точного знания. Надо было видеть выражение лица Хэрста при этом замечании, основанном на прочитанном мною исследовании о мурманских сельдях.

— Где, где вы прочли это?!

Я скромно назвал источник, в котором было опубликовано столь важное для палеонтологии сообщение.

— Но у нас нет более никаких доказательств того, что этот рисунок не случайность, не простая игра природы, а что он высечен, и высечен не в наше время! Ведь и Рандольф мог бы выбить долотом то, что вы видите. Беда в том, что университетские записи, где значилось об открытии Томазия Мена, погибли сорок лет тому назад при пожаре библиотеки…

— Неприятное препятствие, — проговорил я из соболезнования.

Он помолчал.

— Конечно то, что может появиться на страницах газет, родившись в головах моряков и фантазеров, еще не для науки! Надо доказать! Правда, сам Гетчинсон говаривал не раз отцу, что если морские змеи не существуют, то существовали. Но отец, видите ли, хочет найти подтверждения теперешнего существования их.

— Происхождение морского змея от ящериц несомненно. Ящерицы убедились, что, изгибая тело и опираясь на ребра, двигаться легче и — превратили ноги в парные плавники, как у рыб.

Говоривший усмехнулся, взглянув на меня. Затем он несколько саркастически добавил:

— Вашему соотечественнику, господину Бергу[8], так яростно напавшему на Дарвина, придется пересмотреть свои взгляды. Знаменитая теория было зашаталась под его ударами, но ее, как видите, спасает морской змей!

Пришел мой черед улыбнуться, но из вежливости я сдержался. Я только спросил:

— По закону эволюции низшие виды вытесняются высшими. Но почему же гигантские морские звери вымерли окончательно, а крокодилы, например, сохранились до наших дней? Ваша теория не отвечает на этот главный вопрос!

Я хотел было продолжить замечания, но, к счастью, вовремя вспомнил свое «ку-ку-ре-ку».

Чуть-чуть недовольным тоном старик немедленно возразил:

— Я уже сказал вам, что Олаф Хэрст ищет доказательств существования змея в наше время.

Мы вернулись в библиотеку тем же путем. Образ водяного гиганта невольно сопрягался в моем воображении с образом другого гиганта, которого Нолли прозвала одинаковым именем. Я чуть было не уступил желанию дать депешу, но снова решил выждать знакомства с Хэрстом, которое должно было произойти вечером.

Наконец этот желанный момент наступил.

* * *

Свободный от всяких забот, я мирно наслаждался на банкете общением с выдающимися представителями науки, искусства и литературы. Мои давнишние связи с университетом позволили быстро установить превосходные отношения с интимным кружком старой профессуры. Олаф Хэрст принадлежал к нему.

Столетний шеф библиотеки, всемирно известной своим палеонтологическим отделом, оказался сравнительно бодрым человеком, принявшим знакомство чрезвычайно радушно. Мы долго говорили с ним о Москве и нашей новой жизни. Он покачивал головой, но слушал настороженно-внимательно и в конце концов сказал:

— Как только я закончу свою последнюю работу, — вы знаете, какую? — я приеду в вашу страну. Я хочу увидеть собственными глазами все то, о чем вы мне рассказываете.

И, помолчав, он добавил:

— Замечательно!.. У нас тоже была революция. Давно. Когда революционеры бросились к парламенту с оружием в руках, им встретилась на пути футбольная площадка с травой. Они были вынуждены остановиться перед надписью: «Здесь ходить воспрещается!» и двинулись в обход; но тем временем с другой стороны подоспела полиция…

Я удивился юношеской восприимчивости этого старца, — он пожал мою руку, и мы стали друзьями.

Нужно ли говорить, что учена я профессия не могла нам помешать выпить одну-другую замороженную бутылку шведского пунша. Признаться, это была крепкая жидкость, от которой забурлила кровь и у Олафа Хэрста. Мы кончили нашу беседу далеко за полночь. Когда я прощался, Хэрст фамильярно взял меня под руку:

— Постойте! Вы сегодня осматривали мою достопримечательность… Рандольф рассказал мне. Но вы видели еще не все, молодой человек!

И он увлек меня с такой живостью в глубь коридора библиотеки, в читальном зале которой происходил банкет, что я ему позавидовал.

Мы долго шли мимо тяжелых желтых книжных шкафов, стекла которых поблескивали под светом ламп. Сделав несколько поворотов и пройдя ряд зал, мы остановились перед дверью. Я полагал, что мы пойдем дальше, но Хэрст указал мне рукой на кресло и, ничего не говоря, взял ручную лестницу и приставил ее к дверному косяку. Затем он влез на нее, вынул из кармана ключ и открыл узкий, вделанный в стену шкафчик. Из него он с трудом стал извлекать огромный фолиант, переплетенный в кожу; на железных застежках висели замки. Мне пришлось помочь ему спустить вниз тяжелый предмет. Опустив его на стол, он неторопливо надел очки и, самодовольно потирая руки, воскликнул:

— Я покажу вам сейчас кладбище морских змей!

* * *

Я не понял его. Но если бы понимать все, что делается на свете, то утратилась бы, может быть, главная прелесть жизни — таинственность и неожиданность. Не знаю, первого или второго было у меня больше за этот день. Морской змей! Собственно говоря, я всегда довольно-таки безучастно относился к открытиям зоологии, палеонтологии и тому подобных наук. Причина этого коренилась, вероятно, в пагубной привычке моей молодости — увлечении поэзией.

Из всех живых существ, не имеющих человеческого облика, меня интересовала разве только одна бенаресская саламандра. Что за удивительное существо, которое не тонет в воде и не горит в огне, как утверждали поэты всех времен и народов. Как я хотел бы стать саламандрой! Моя поэма о саламандре… Впрочем, о своих неудачных поэтических опытах в наше время расцвета истинной поэзии я не люблю вспоминать. Но именно с тех пор, как я узнал из зоологии, что «огненная саламандра» — лживая фантастика поэтов и ничего больше, — я стал питать недоверие и к страховому от огня обществу «Саламандра», где было застраховано мое имущество, и к поэтам, и с холодным безразличием отношусь к зоологии, меня с ними разлучившей.

Разве не Гёте предвосхитил идеи Дарвина? Конечно, обман обману рознь. Когда, например, англичане на своей бенаресской фабрике печатают в пять красок обои с изображением туземных идолов, и бедный индус, покупая нужный ему кусок, обзаводится за безделицу целой коллекцией почитаемых богов, — то это обман дурного сорта. Но моя бенаресская саламандра! В этом положительно ничего не было предосудительного, если бы не зоология.

Одним словом, я приготовился выслушать Хэрста с чрезвычайно сдержанным чувством. Но то, что он мне показал, быстро рассеяло мое недоверие. С одной стороны, все, что я увидел, являлось чудесным поэтическим вымыслом, облеченным в форму точного сухого научного документа, с другой…

Но судите сами.

Когда Хэрст раскрыл фолиант, на первом листе его я не увидел ничего, кроме нарисованного телеграфного столба, даты, очень давней, и подписи: «Капитан Мориссон с корабля „Вега“». Вверху листа была обозначена географическая широта и долгота, что повторялось и на всех последующих листах, заключавших в себе разного рода изображения подобного же телеграфного столба, к которому изредка рисовальщик приделывал верхушку в виде крохотного языка, иной раз ставя зачем-то столб в воду. Но вскоре все стало разъясняться. На седьмом, — как сейчас помню, — листе ясно различалось очертание не столба, а животного, какого-то исполинского змеевидного существа, которое на морском просторе поднимало на высоту мачты рыболовного судна шею, увенчанную крохотной стреловидной головой, как бы для того, чтобы запастись воздухом. В голове замечалось что-то общее с осетром. Пунктиром была обозначена длина шеи и радиус ее размаха. Небольшой рисунок внизу листа изображал момент, когда чудовище погружало в воду свое гигантское туловище.

— Не меняя положения, морской змей может исследовать вокруг себя воду на тринадцать метров глубины, — сказал Хэрст.

Мы переворачивали лист за листом, где были документированы очевидцами все случаи встречи в океанах и морях с морским змеем. Почти каждый лист отмечал глубины. Каждый лист был подписан; иной раз подписывалось какое-либо другое лицо вместо неграмотного рыбака, свидетельствовавшего свою историю. От листа к листу образ морского змея становился все ясней и ясней. Если один давал вид общий, — другой отмечал деталь и, в конце концов, в воображении выступал весь зверь с своей окраской, в состоянии и покоя и движения. Я помню прекрасно в одном месте надпись, которая гласила, что змей плавал почти на поверхности! Значит, он мог управлять своим огромным внутренним давлением, чтобы не разорваться подобно пузырю, поднявшись вверх! Это положительно путало все мои представления о тех рыбах-чудовищах, которые живут на таких глубинах, где давление водяного столба способно было бы моментально расплющить их в стебель водоросли, не будь этого внутреннего давления.

Хэрст перевертывал лист за листом.

Тело зверя, сжатое с боков, не имело никакой чешуи. Хвост был похож на весло, поставленное ребром. Глаза с круглыми зрачками смотрели чуть вверх. Добыча глоталась, очевидно, целиком, благодаря способности глотки раздуваться.

— Но почему же вы не опубликовали этого? — воскликнул я.

Он повел плечами и, подняв очки на лоб, молча посмотрел на меня, — мне показалось, с некоторым состраданием.

Последний лист фолианта заключал сводку всех описаний и рисунков. Этот общий рисунок был точной копией доисторического рисунка на стене грота.

В шесть часов утра я дал депешу:

«Срочно. Лондон. Экспорт-банк, Уолшу. Немедленно выезжайте Стокгольм. Морской змей найден».

Не знаю, что подумали обо мне директора Экспорт-банка, но телеграфный чиновник рассматривал меня несколько дольше, чем это полагалось бы. Я утешил себя мыслью, что «Морской змей» мог быть, ведь, и названием какого-нибудь пропадавшего корабля.

Как бы то ни было, на третий день Уолш прибыл. Я не могу сказать, чтобы он изменил своей обычной манере вести дела. Морской змей был для него таким же делом, как и отправка муки на Данциг, от которой я его оторвал своим вызовом.

— Кто, где, что и когда?

Я ответил на все его вопросы.

— Я дам вашему Хэрсту семь тысяч восемьсот долларов. Большей суммой кредитовать его сейчас не могу. Как только определятся результаты, я возмещу все расходы. Это — часть суммы, уже мной ассигнованной в качестве премии тому ученому, который докажет существование морского змея. Моя публикация, однако, не вызвала пока никакого отклика. Очень вам признателен.

Я уехал из Стокгольма через неделю. Уолш там оставался. Не могу в точности сказать, чем он, собственно, был занят. Знаю только одно, что все время он проводил с Хэрстом. Они рылись в гроте и устраивали проволочных морских змей, много писали… Я простился с ним в начале августа, а пятнадцатого ноября он коротко извещал меня: «Защитил диссертацию о морском змее. Поздравьте доктором палеонтологии».

Нолли узнала об этом тогда же, но я никак не ожидал финала, который произошел. Я всегда думал, что Уолш ей все-таки нравится.

Я сам передал Нолли письмо Уолша и его диссертацию, отпечатанную в «Известиях Стокгольмского университета»; я рассказал также о том, чему был свидетелем.

Гневная и красная от волнения, почти возмущенная, она наотрез отказалась от чтения «всякого вздора», и только мои настойчивые просьбы прочесть хотя бы письмо заставили ее это сделать.

В письме Уолш очень настойчиво и любезно приглашал нас совершить небольшое путешествие на его яхте «Эклипс». Он писал, что оно продлится месяца три и что он сделает все возможное, чтобы мы могли провести время наилучшим образом. Не скрою, что, сразу же решившись принять это предложение, я почти насильно вынудил Нолли дать свое согласие. Она тем более упрямилась, что начался театральный сезон. Но контракт еще не был подписан… Словом, мы телеграфировали Уолшу, что приедем.

Ах, эти незабвенные дни, чудесные ночи на «Эклипсе»! Уолш сдержал слово: поездка была восхитительной. На «Эклипсе» я понял знаменитые слова Горация, сказанные им о самом себе: «Я чувствую себя свиньей из стада Эпикура». В этом образе нет, ведь, ничего предосудительного: из домашних животных свинья наиболее родовита, так как известна со времен ледникового периода.

Я ел, пил, спал и мечтал. Что за блаженство! Да! Ироническое замечание Цицерона насчет того, что нельзя предполагать, будто свинья способна написать «Андромаху», если она способна, разрывая рылом землю, начертить букву А — погашено Марксом.

Не сказал ли он: «Даже слепая свинья может найти желудь»? Я нашел свой желудь на «Эклипсе». Что ж! A chacun sa part[9]. Зрячий осел, например, желудя не найдет. Для репутации достаточно одного этого.

Все шло хорошо до Филиппин. Нолли, казалось, забыла обо всем на свете. Уолш взял себя в руки и даже на вопрос, не обижен ли он тем, что Нолли не прочла его диссертацию, — сухо ответил:

— Нолли говорила о живом морском змее, — о нем в моей диссертации не говорится ни слова. Она права, я проиграл свое дело.

Бедный Уолш! Для него любовь тоже была делом.

Отмечаю, что Нолли приняла такое отношение Уолша к проигрышу почти как оскорбление. Но затем все снова наладилось.

В январе, когда у нас снег и морозы, мы находились в двухстах двадцати километрах к юго-востоку от Токио.

Что может сравниться в рассказе по трудности с началом? Разве только конец.

Мы подходим к концу.

Шестого января в два часа дня «Эклипс» шел полным ходом. Уолш утром сказал нам, что мы приближаемся к самому значительному по глубине вод пункту на земном шаре. Насколько помню, он говорил, что высочайшая вершина мира — Эверест, помещенная здесь на дне океана, ушла бы в глубь полностью.

Мы находились в каюте за завтраком. Подали сигары. Вдруг яхту качнуло, — сильный толчок опрокинул мой стакан. Голос в рупор скомандовал тревожное: — Все на палубу! Яхта стала.

Уолш, серьезный, чуть побледневший, первым быстро вбежал наверх. Ничего не понимая, я старался успокоить Нолли. Ведь не могло же произойти ничего страшного на безукоризненно оборудованной яхте, среди бела дня, когда на море нет ни облачка, когда барометр абсолютно спокоен.

На палубе я увидел следующую картину. Уолш стоял, опершись на спасательный круг. Не скажу, чтобы он был похож на бурного Аякса, среди молний и перунов восклицавшего, грозя небу: «Я спасусь наперекор богам!». Он стоял молча, держа в руках бинокль. Штурман и команда были заняты своим делом.

Нолли подошла к Уолшу, но вдруг слабо вскрикнула и схватилась за него обеими руками. Столь фамильярное обращение сбило меня совсем с толку. Я посмотрел по направлению ее взгляда и увидел…

И я сам чуть не закричал от страха.

На сияющей поверхности воды, разрезая ее, словно масло ножом, на «Эклипс» неслось с поразительной скоростью что-то страшное, неестественное, нелепое в своей громадности. Я сразу узнал чудовище доисторических океанов. Широким, сжатым с боков хвостом оно било вправо и влево, очевидно, борясь с течением, очень сильным в этих широтах. По величине зверь в полтора раза превосходил яхту. По скорости движения, как я различил потом, когда он стал описывать вокруг нас круги, постепенно суживая их, «Эклипс», выигравший первенство паровых яхт «Атлантик-Клуба», был в сравнении с ним совершенно беспомощен.

Чудовище шло то зигзагообразно, то вращаясь на одном месте, оставляя по себе воронку с пенящимся водоворотом. В случае столкновения наша гибель была несомненна. Смешно было бы говорить о том, что одна мысль о пасти, в которой мы ежеминутно рисковали очутиться, приводила нас в трепет. Я горько пожалел, что не йог и что не знаю их искусства очаровывать зверей, что я, наконец, не тибетец, — у тех есть, по крайней мере, свой бог путешественников, выручающий их из беды.

Уолш по-прежнему стоял невозмутимо, заложив руки за спину. Весь его вид как бы говорил, что смерть презрительно отворачивается от того, кто ищет случая попасть под ее удары. Команда занималась своим делом, но было заметно, что она как будто волновалась.

Морской змей подплыл почти к самому борту. Стрелять в него мы не могли: на яхте не было никакого оружия.

Нолли от страха повисла на груди Уолша, прижавшись к нему всем телом, словно ища защиты у этого монументального человека, остававшегося бесстрастным. Он только поднял руку, словно защищая любимую женщину от ярости нападавшего страшилища.

Я не поседел в эти минуты только потому, что уже давно был седым.

Когда Нолли несколько пришла в себя, змей отплыл от нас на сравнительно далекое расстояние.

— Нолли! Вы сейчас спуститесь в каюту и наденете ваш купальный костюм. Вы поняли меня? Ваш купальный костюм. Это необходимо. Все может случиться.

Нолли боязливо оглянулась, измерила глазами расстояние до винтовой лестницы в каюты и тихо сказала Уолшу:

— Я боюсь без вас.

— Не бойтесь ничего и никого, пока я жив, но не могу же я, Нолли…

Глаза Уолша блестели, как у волка, загнанного собаками.

Не возражая больше, побледневшая и оттого ставшая еще прекраснее, Нолли почти побежала переодеваться.

Она вернулась не более, как через две минуты. Думаю, это — рекорд для женщины.

Бедная Нолли! Я всегда вспоминаю ее в эти мгновения, как она, лишившись воли и трепеща от ужаса, явилась в своем черном обтянутом трико, к которому была прикреплена пышная желтая юбка, не доходившая ей до колен. Ее подкашивавшиеся ноги выходили из нее, как стебель выходит из чашечки речной лилии.

Словно в пространство, Уолш бросил слова:

— Или теперь, или никогда…

— Знаете, Нолли, морской змей, по-моему, гораздо больше похож на вас, чем на меня, — проговорил вдруг Уолш. И покраснел.

Нолли почти присела на корточки от такого оскорбления.

— Во всяком случае, характером! — добавил он хладнокровно, обмахиваясь носовым платком.

Она пыталась что-то сказать, но глаза ее беспокойно следили за чудовищем, которое снова приближалось к «Эклипсу».

Хотя я весь обратился в зрение, но слух мой отчасти улавливал разговор.

— Чарли! Я отчаянно боюсь. Милый Чарли! Спасите меня…

Она повторяла имя Уолша с лаской и с незабываемой нежностью, обвив своими руками его шею.

Уолш, казалось, издевался над бедняжкой.

Поглядывая на этого проклятого зверя, который, по-видимому, решил-таки нас захватить живьем, он жестко сказал:

— Вы чудесно ведете себя, Нолли, в минуту опасности. Я предпочел бы, чтобы вы всегда так держались со мной.

В этих словах звучала явная насмешка.

Несколько возмущенный, я сделал шаг по направлению к Уолшу, как вдруг она, осыпая его поцелуями и почти лежа в его объятиях, воскликнула:

— Чарли! Вы всегда хотели, чтобы я была вашей женой. Чарли, я буду вам верной, послушной женой, только спасите меня…

Уолш, вероятно от изумления, поднял обе руки. Нолли, потеряв равновесие, чуть не упала на свернутые канаты.

Не знаю, как держались бы на ее месте женщины другой национальности, — вероятно, одинаково, разве только испанка произнесла бы свое надменное: «corazon de mоntеса» — «сердце из сливочного масла!». Но то ведь испанка, с ее воспитанием на корриде! Что касается меня, то мое сердце действительно превратилось в масло, растаявшее масло.

Я видел эту сцену краем глаз, наблюдая поведение бесновавшегося около яхты зверя, но внезапно он снова повернулся к нам спиной и столь же стремительно умчался вдаль. Вскоре он почти скрылся из глаз. Может быть, он был сыт?

Уолш отнес Нолли в каюту на руках.

Когда он вернулся, я понял по его глазам, что он безропотно согласится даже быть съеденным морским змеем, лишь бы его в эти минуты оставили в покое. Он ушел на корму, и там, засунув руки в карманы, стал насвистывать «Джонни — горячие ладони».

Байрон сказал, что никто не любит быть обеспокоенным во время обеда или любви. Я могу к этому прибавить, что поцелуй — нечто вроде землетрясения: сила его измеряется не только продолжительностью.

Вынув записную книжку, — в ней заключено сердце ученого во время путешествия, — я принялся набрасывать для Хэрста изображение змея, отмечая его размеры. Я так погрузился в свое занятие, что не заметил, как на мое плечо опустилась рука Уолша, и его голос прозвучал над самым ухом:

— Вы понимаете, я не идиот, и как бы я ни любил Нолли, я не мог тогда забыть про то, что у меня на руках пятьдесят четыре дела. И все-таки целый год я был занят этим проклятым морским змеем. Теперь я, наконец, свободен… Поздравьте меня. С сегодняшнего дня Нолли — моя невеста.

С опаской поглядывая на горизонт, я сжал его руку. В моей груди шевельнулось было забытое чувство горечи, но морской змей его заглушил.

— На этот раз я поставил на своем! Я показал ей живого морского змея!

— По-видимому, женщину надо испугать, чтобы поставить на своем, — ответил я меланхолически.

Это была единственная колкость, сказанная мною Уолшу.

— Да, очевидно, это последнее средство, — простодушно подтвердил он.

И прибавил, помолчав:

— Это средство стоит мне пятьдесят тысяч долларов, а вместе с диссертацией… — Он махнул рукой.

Я изумленно посмотрел на него.

— Разве только я сумею продать за четверть цены эту дьявольскую машину какой-нибудь кинофабрике… Помните, я рассказывал вам про своего разорившегося друга Блистона, сшившего мне тот самый фрак…

Уолш передернул плечами.

— Блистон заработал на этом крокодиле чистоганом тридцать тысяч, хотя самая идея принадлежит мне одному. Зато смастерил он его превосходно, — не правда ли? А как мой змей слушался команды! Стоило мне поднять руку — он уходил, я вынимал платок — он приближался. Теперь Блистон пустит поперек него рекламу, — это Блистон поставил условием. Реклама в портовых городах даст ему еще сто тысяч долларов. Да, Блистон тоже сделает на морском змее хорошее дело…

Мой рассказ подошел к концу. В сущности, из-за моей симпатии к Уолшу, из-за того, наконец, что мой герой — американец, — а у американских героев, как известно, в финале всегда все благополучно, — я должен был бы кончить примерно таким образом:

«Нолли узнала правду только тогда, когда у нее родился сын. Он так и рос под именем „Морского змееныша“. Она не простила Уолшу одного: купального костюма. Кроме того, у них постоянные стычки из-за времени, которое Нолли тратит на одевание. В этих случаях Уолш хладнокровно напоминает ей известный момент из ее жизни.

Она стала знаменитой киноактрисой и особенно прославилась в фильме „Морской змей“, где ее проглатывает чудовище.

Уолш по-прежнему занимается коммерческими делами пополам с филантропией. На визитной карточке его теперь значится: „Чарльз Уолш. Полковник и доктор палеонтологии“».

Но я так кончить не могу. Я обещал именем Бальзака не превращать истину в игрушку с сюрпризами. Нолли не вышла замуж за Уолша. Она действительно снималась в парижской фильме «Морской змей». Роль занимала ее еще в ту памятную поездку, когда я познакомился с Уолшем. Она обдумывала ее, пока Уолш занимался своими раскопками в Стокгольме, она ее играла вскоре после нашей поездки на яхте, — и, говорят, играла бесподобно.

Уолша я видел этой зимой. На мои недоуменные вопросы он с некоторым упреком жаловался, что на обещания русской женщины нельзя полагаться, что нет никакой возможности вести с ней дела! Он добавлял, впрочем, что, может быть, в этом именно и заключается главное ее очарование — для американца, по крайней мере.

Я последовательно передал все события так, как они произошли. Ученому невозможно изложить их с подобающей живописностью, ибо ученый, как известно, обязан быть в передаче фактов только точным и достоверным. Возможно, конечно, что я упустил какие-нибудь детали, могущие представить существенный интерес для палеонтологов, но я с удовольствием дам нужные справки по телефону. Мой номер 4-21-00, от пяти до шести по средам. Если кому-нибудь захочется проверить меня в основных данных, того я прошу съездить за границу, — это так легко сделать, — в Стокгольм, на улицу Трех Лип, где помещается палеонтологический отдел знаменитой университетской библиотеки.

Хэрст еще жив. Он писал мне. В приписке к письму значилось:

«Я всегда говорил, что лучшие палеонтологи — американцы».

В адрес Нолли он прислал подарок — старинную книгу из своей библиотеки — «О качествах женщины со времен Евы до наших дней». На заглавном листе, под рисунком, изображающим нагую женщину, рука которой, дотронувшаяся до яблока, висящего на древе познания, превращается в змия, было написано:

Femina, altum sapere noli[10].

Передавая ей книгу, я предложил перевести этот текст, столь мудрый, но столь запоздалый в наш век эмансипации.

Нолли снисходительно улыбнулась и ничего не ответила.

Людмила Опочинина. Путешествие внутрь Земли.

О чем будет рассказано в этой книжке.

Книжка эта описывает одно удивительное путешествие. Такого путешествия на самом деле не было. Его придумал тот, кто написал эту книгу, ее автор. Однако, несмотря на выдумку, прочесть эту книжку стоит. В ней есть много правды. То, что в ней говорится про разных невиданных зверей, которые давным-давно вымерли на земле, — истинная правда. Такие звери действительно когда-то жили на земном шаре. Было это в незапамятные времена, в такие давние, когда и людей на земле еще не было.

Как же могли люди узнать о таких давних временах? Узнали они не сразу, а после долгой и трудной работы, которую делали десятки и сотни ученых. Работа эта вот какова. При раскопках глубоких слоев земли иногда находят удивительные вещи. Попадаются, например, огромные зубы, величиной с человеческую голову, а весом в полпуда и больше. Другой раз выкопают диковинные кости или чешую или раковины, твердые и тяжелые, как камень, и другие необыкновенные вещи. Находки эти делают иногда на такой глубине, куда раньше рука человеческая не проникала, например, в глубоких шахтах, при добывании песка из больших ям, в каменоломнях и других подобных местах.

Есть особые учреждения, в которых собирают такого рода находки. Эти учреждения называются музеями. В них работают ученые люди, разбирая и изучая эти находки. Из найденных костей собирают они целые скелеты и сравнивают их со скелетами теперешних животных. Тогда делается ясно, чем выкопанное животное отличалось от нынешних, и на кого из них оно больше всего похоже. Так, например, огромные зубы, о которых мы говорили, похожи на зубы теперешних слонов, по во многом от них отличаются: у теперешних слонов никогда зубы не бывают такими большими. Нередко вместе с этими зубами находят и другие кости тех же огромных животных: их длинные загнутые бивни (клыки), кости ног, хребет, череп и так далее. По всем найденным костям можно восстановить внешний вид этих животных. К счастью, оказалось, что кое-где в мерзлой земле Сибири сохранились в замороженном виде целые трупы этих огромных слонов. Они пролежали в мерзлой почве тысячи лет, и на них уцелело мясо, осталась шерсть, а в зубах застряли остатки пищи. Одного такого слона (мамонта) выкопали в Сибири и привезли в Петербург в 1902 году. Его мясо было таким свежим, что собаки ели его. Теперь чучело этого мамонта стоит в большом зале в Ленинградском музее при Академии наук, и его могут видеть все желающие.

О других животных минувших времен узнали подобно тому, как о мамонте. Были найдены кости диких быков, пещерных медведей, пещерных львов, саблезубых тигров и множества других исчезнувших зверей. В этой книжке рассказано лишь о некоторых из них. Вместе с остатками животных находят нередко и остатки прежних растений, а в каменноугольных копях разрабатывают и извлекают на свет дневной целые окаменевшие леса минувших времен. Изучив эти остатки, можно восстановить всю картину прежней жизни. По таким картинам и ведется рассказ в этой книжке. Здесь названы и описаны только такие животные, которые на самом деле водились когда-то на земле, кости которых были хорошо исследованы учеными и о которых мы многое можем сказать с достоверностью.

Те из наших читателей, которые захотят побольше узнать о минувших временах и их жизни, найдут много любопытных сведений в других книжках, изданных Государственным издательством.

Мы советуем достать и прочесть следующие:

Гремяцкий, Первые люди на земле. Цена 12 к.

Лебедев, В шесть ли дней сотворен мир? Цена 15 коп.

Малинко, Сколько лет матери-земле. Цена 10 коп.

Малинко, Животный мир минувших времен. Цена 12 коп.

Опочинина, Огонь. Рассказ из жизни первобытного человека. Цена 15 к.

Все эти книги можно достать в избах-читальнях и библиотеках или купить в почтовом отделении или кооперативе. Можно также выписать прямо из Государственного издательства. Москва, Ильинка.

Хорошо также прочесть (взяв из библиотеки) более толстую книжку: Обручев: «Плутония»; в ней подробно рассказано о прежней жизни.

I. Неизвестная страна.

Бледное солнце крайнего севера освещало неоглядные ледяные поля. Все было тихо и безмолвно. Лишь изредка около скал кричали какие-то северные птицы да ворчали белые медведи.

Но вот послышался какой-то странный, похожий на жужжание, шум и на бледном северном небе показалась темная точка. Она все росла и росла, и вот наконец уже невысоко показался огромный аэроплан «Пионер» и, прокатившись на колесах, остановился на льду. Двое суток назад русские путешественники вылетели из Мурманска[11], направляясь к северному полюсу[12].

Вначале все шло хорошо, но на третье утро летчик Павел Алексеевич Корнеев заявил товарищам, что дальше лететь нельзя: мотор не в порядке и может случиться несчастье.

— Нам остается только одно, — решительно сказал он, — спуститься на лед и ждать помощи. Провизии дней на пять хватит, а там и наши подоспеют.

— Экая досада, право, а я-то уж воображал, как мы пролетим над полюсом и покажем иностранцам, что русские самолеты тоже чего-нибудь да стоят! — проговорил один из пассажиров, геолог[13] Борис Петрович Торопов.

Остальные пассажиры, зоолог[14] Дмитрий Николаевич Глинский и приятель Корнеева летчик Белкин, тоже были очень недовольны. Всем хотелось довести до конца путешествие, и порча мотора была некстати. Однако пришлось спуститься.

Очутившись на льду, все с интересом осматривались вокруг.

— Черт бы побрал этот проклятый мотор, — ворчал молодой механик Смирнов, — ведь осматривал я его в Мурманске, все было как будто в порядке, а тут вот тебе на, — сиди теперь на льду.

— Не ворчи, Коля, — шутливо отозвался Белкин, — будь благодарен, что не сломал себе шею. Еще немного, и мы все могли бы очутиться на льду, только не в стоячем, а в лежачем положении.

— Что это там на скалах виднеется? — сказал Глинский, всматриваясь вдаль.

Он взял подзорную трубу и долго что-то разглядывал.

— Знаете, Борис Петрович, — воскликнул он радостно, — а ведь там на скалах белые медведи, значит, и земля недалеко, белые мишки любят ютиться около земли.

— Мы сейчас находимся на 79 градусе северной широты[15], — ответил Торопов. — Насколько я помню, здесь никто еще не бывал. Кто знает, может быть, нам посчастливится открыть новую землю. Ну, тогда я, пожалуй, не буду жалеть о нашей неудаче.

Путешественники решили немного отдохнуть и подкрепиться, а потом с новыми силами добраться до скал и посмотреть, что видно дальше.

— Своего «Пионера» я смело могу оставить здесь на льду, никому он не нужен, разве только белые медведи захотят на нем покататься, — смеялся Корнеев, собираясь в путь.

Минут через двадцать вся компания зашагала по направлению к видневшимся вдали ледяным уступам. Несмотря на начало апреля, в этих далеких северных местах повсюду лежал толстый слой льда и было не меньше 10 градусов мороза.

— А хорошо здесь, тихо и дышать легко, — говорил идущий позади всех Смирнов, — только немного тоскливо: все лед да лед кругом.

До ледяных гор оказалось добрых версты полторы, но вот наконец добрались и до них.

— А мишек больше не видно, должно быть, нас испугались, — сказал Глинский, подходя к плоской ледяной скале.

— Вы как хотите, товарищи, а я должен взобраться на эту гору и посмотреть, что видно дальше, — объявил Топоров и полез наверх по ледяным выступам.

С трудом взобравшись но скользкому льду, он очутился на новой ледяной площадке и осмотрелся вокруг.

— Знаете что, — крикнул он вниз, — а ведь лед-то здесь кончается, и дальше идет снежное поле. Что хотите, а по-моему, это плоский берег какой-то новой, неизвестной земли.

Его слова так раззадорили остальных, что они один за другим также взобрались наверх.

В самом деле, внизу расстилалось огромное снежное поле, а вдали виднелись новые ледяные скалы.

— Вот так земля! Снег да лед! Ничего больше не видно, — недовольно произнес Смирнов. — Нечего сказать, стоило лезть сюда!

Однако остальные не согласились с ним, а, наоборот, решили спуститься вниз и немного пройти по полю вперед, если только снег не глубок и можно пройти, не увязнув.

Белкин и Глинский первыми спустились на снег. Оказалось, что это довольно твердый наст и идти по нему легко.

Путники довольно быстро подвигались вперед, немного отклонившись вправо. Вдруг зоркие глаза Белкина заметили на снегу полосу, напоминавшую след от полозьев.

— Товарищи, а ведь здесь был кто-то раньше нас! — с удивлением вскричал он. — Вот уж не подумал бы, что здесь можно встретить людей! А все-таки это след от нарт[16], а вот и собачьи следы. Они были малозаметны на льду, вот мы их раньше и не разглядели.

Все остановились и рассматривали следы.

— Одно удивительно, — заметил Глинский, — как могли люди попасть сюда, мы ведь не встретили ни одного аэроплана.

— Кто знает! — возразил Торопов. — Они могли приехать по воде, оставить корабль там, где еще не было сплошного льда, а дальше пробираться на собаках. Не забудьте, что мы могли не заметить корабля, когда летели ночью.

— А может быть, это здешние жители. Скажите, Борис Петрович, как вы полагаете, они не могут быть людоедами? — испуганно спросил Смирнов.

Все засмеялись.

— Не бойся, Коля, — успокоил его Белкин, — нам они не страшны, у нас есть револьверы: выстрелим раз, так все разбегутся, подумают — колдовство какое.

— Ну, товарищи, теперь я ни за что не отступлю, во что бы то ни стало пойду вперед, очень уж интересно, что это за люди, — решительно заявил Торопов. — Следы свежие, они не так давно проходили тут, может быть, мы их нагоним.

— Как же так, Борис Петрович, — обеспокоился Смирнов, — мы по этим следам можем далеко уйти, а тем временем наши вышлют другой самолет из Мурманска разыскивать нас. Что же тогда будет?

— Да, действительно, — отозвались остальные, — это может кончиться плохо.

Немного поспорив, решили наконец дойти до следующей ледяной стены, а потом повернуть обратно. На этот раз все шли молча; Торопов и Глинский немного сердились на летчиков. В кои-то веки удалось добраться до неизвестной земли, и вот теперь возвращайся!

— Там на скалах опять что-то шевелится, верно, какая-нибудь большая птица, — сказал Белкин. — Дайте-ка мне бинокль[17], Борис Петрович. Товарищи, да ведь это человек!

Все по очереди стали смотреть в бинокль. Действительно, на верху уступа ясно виднелась фигура человека.

На верху уступа ясно виднелась фигура человека.

Он стоял, обернувшись спиной к ним, и, по-видимому, всматривался вдаль. Вот он обернулся и посмотрел в их сторону.

— По-моему, он тоже смотрит в бинокль, — проговорил Белкин, внимательно разглядывая человека. — Ну, чего же ты боялся, Коля, это, должно быть, тоже какие-нибудь путешественники, — у дикарей биноклей нет. Интересно узнать, что это за люди и как они сюда попали?

Человек долго стоял на одном месте, а потом снова повернулся к ним спиной. Теперь они были уже настолько близко, что можно было разглядеть его и без бинокля. Это был высокий и крепкий мужчина, одетый так же, как и они, в меховую куртку, оленьи сапоги и меховую шапку с наушниками. Он стоял и махал руками, видимо, зовя наверх товарищей. Скоро на уступ взобралось еще четверо людей.

— Смотрите, Павел Алексеевич, такой там мальчик хорошенький, вон этот, что стоит сбоку, направо! — говорил, обращаясь к летчику, Смирнов.

Наконец путники вплотную подошли к уступу и начали взбираться наверх. Незнакомцы всячески помогали им, переговариваясь между собою.

— Они говорят по-английски, — понял Торопов, знавший немного этот язык, — должно быть, англичане или американцы.

Но вот русские стояли уже на площадке скалы. Незнакомцы действительно оказались американцами, они пожимали русским руки и всячески приветствовали их. Торопов служил переводчиком и вот что он рассказал товарищам о новых знакомых.

Три месяца назад американская экспедиция[18], снаряженная обществом изучения полярных стран[19], покинула Америку.

Во главе экспедиции стоял профессор геологии Чарльз Бедфорд, который первым и увидел наших путешественников. Выйдя в Ледовитый океан, они проплыли до вечных льдов, а потом, оставив корабль в безопасном месте и забрав большие запасы провизии, отправились дальше на нартах. Нарты и собак они привезли с собой на корабле, и Бедфорд рассказывал, как страдали бедные животные, непривычные к плаванию по воде. Американцев очень удивила неожиданная встреча. Спутники Бедфорда: его племянник Генри Райт, доктор Джон Флит и друг Генри Джордж Конрой, особенно радовались знакомству с русскими. Они так много слышали о Советском Союзе и о новой русской жизни, что даже собирались при первой возможности проехаться туда.

— А вот это ваша соотечественница, — сказал Бедфорд, знакомя Торопова и его товарищей с красивым молоденьким мальчиком, смущенно стоявшим в стороне.

«Хорошенький мальчик», на которого обратил внимание Смирнов, оказался женщиной, да еще русской. Меховой костюм, оленьи сапоги и шапка с ушами не позволяли угадать в ней женщину.

Екатерина Владимировна Мельникова вскоре разговорилась со своими соотечественниками и рассказала им свою историю.

Ее отец еще студентом бежал из России вскоре после революции 1905 года. Ему грозила смертная казнь, и он избежал ее лишь при помощи товарищей, собравших денег на дорогу. Кое-как устроившись в чужой стране, он в конце концов закончил прерванное образование и женился на дочери старого русского эмигранта[20]. С Бедфордом он подружился еще в студенческие годы, а после смерти жены даже переселился с дочерью в дом профессора.

— Знаете, — рассказывала Катя своим новым знакомым, — после Октябрьской революции мы с отцом совсем уже было собрались ехать в Советскую Россию, да не повезло ему — умер за месяц до отъезда. Зато я обязательно вернусь туда, ни за что не останусь в Америке.

— Разве вам худо живется? — спросил ее Белкин, — мне кажется, профессор Бедфорд очень привязан к вам?

— Худо? Конечно, нет! — с жаром возразила ему девушка. — Семья профессора — моя родная семья, но я хочу видеть новую советскую жизнь, хоть и боюсь, что очень соскучусь о своих. Особенно о «дяде». — И Катя нежно посмотрела на Бедфорда.

Она была очень дружна со своим приемным отцом, неоднократно принимала участие в его далеких путешествиях и часто помогала старому профессору, переписывая его работы и статьи. На этот раз она также отправилась вместе с ним, несмотря на просьбы и даже слезы своей приемной матери.

Увидев русских, Катя не помнила себя от радости. Она никогда не забывала родного языка, читала русские советские газеты и не раз говорила профессору и его жене, что намерена вернуться в СССР. И вдруг такая неожиданная встреча! Катя не могла наговориться с земляками, обо всем их расспрашивала, все хотела знать и особенно подружилась с Белкиным. Он, казалось ей, больше других знал новую советскую жизнь, сам участвовал в революционной работе, и на все ее вопросы отвечал ясно и разумно.

Русские спустились вниз со своими новыми знакомыми, хорошо пообедали вместе с ними, курили американские сигаретки и даже немного выпили.

— Что же, товарищи, — обратился Торопов к своим, — вот профессор Бедфорд предлагает нам пройти вместе с ними в глубь этой незнакомой земли. Как же вы решите? А?

— Я обязательно пойду, Борис Петрович, — отозвался Глинский и даже вскочил от волнения, — очень уж интересно, что там дальше. Может быть, наткнемся на каких-нибудь зверей.

— Пойдемте, Андрей Григорьевич, пойдемте с нами, — упрашивала Белкина Катя, но тот все еще не решался, боясь оставить товарищей.

— Не знаю, право, как тут быть, всем нам идти никак нельзя: наши прилетят на выручку, найдут пустой самолет и решат, что все мы погибли.

Больше всех волновался Смирнов. Порядочный лентяй от природы, он не особенно любил беспокойную жизнь и не раз пожалел, что согласился лететь так далеко.

«А все Белкин виноват, — думал он про себя, — полетим да полетим! Можно было найти и другого механика! А теперь, пожалуй, согласится идти неизвестно куда! Нет уж, дудки — скажу Корнееву, что ни за что не пойду».

Но тот и сам отказался принять участие в путешествии, говоря, что никак не может оставить аэроплан.

Наконец решили, что Торопов, Глинский и Белкин пойдут дальше, а летчик и Смирнов возвратятся назад.

— Что же, скоро можно и в путь, — обратился Бедфорд к русским, — провизии у нас хватит на всех, а я только рад попутчикам.

— Мы готовы, — отозвались те и, простясь с товарищами, присоединились к американцам.

Через несколько минут обе партии разделились и направились в разные стороны.

У американцев, к счастью, нашлось несколько пар запасных лыж, и наши путешественники бодро зашагали вперед. Снег оказался довольно глубоким, и без лыж они бы пропали. Собаки тащили тяжелые парты с поклажей, доктор, Генри и Джордж Конрой шли рядом с ними, Бедфорд беседовал с русскими учеными, а сзади всех шли Катя с Белкиным.

II. В глубь Земли.

— Скажите, пожалуйста, — спрашивал Торопов своего нового друга, — почему вы пошли именно в эту сторону, разве вы знаете, что здесь находится земля?

Бедфорд как-то странно усмехнулся в ответ и сказал, немного подумав:

— Я увидел белых медведей и птиц на скалах и решил, что земля недалеко. Ведь также и вы попали сюда, заметив этих зверей. А почему я вообще отправился в это путешествие, вы, может быть, когда-нибудь узнаете. Я уверен, что нам придется увидеть много странного и необыкновенного на этой новой земле. Ну, да об этом после.

Торопов был очень заинтересован. Ясно было, что американец что-то скрывает, но пока на их пути не попадалось ничего особенного.

Шли все время по компасу[21] на север и, хотя кругом лежал снег, в воздухе стало как будто теплее. Было не более 5–6 градусов. Снежное поле кончилось, перед ними опять выросли ледяные скалы, сплошной стеной загораживая путь. Стена была высокая, отвесная и скользкая; путники в раздумье остановились перед ней.

— Влезть наверх невозможно, — сказал наконец Бедфорд, — да и собак с нартами нам туда не поднять. Придется пройти немного вдоль стены и поискать, нет ли где прохода.

Так и сделали. Белкин пошел на разведки и через несколько минут объявил, что нашел большую трещину, через которую можно провести нарты и собак. К несчастью, трещина оказалась очень узкой, и нарты никак не могли пройти в нее, — они застряли посредине прохода, и путешественники с большим трудом смогли протащить их обратно. Сначала все очень огорчились и не знали, что делать дальше и каким образом переправить нарты через узкий проход.

— Да о чем же я думаю? — воскликнул вдруг Бедфорд. — Ведь у меня среди поклажи есть кирка и небольшой топор. Можно сколоть лед по сторонам и таким образом расширить отверстие.

Так и сделали: разгрузили нарты, нашли нужные орудия, и доктор с Белкиным усердно взялись за работу. Им пришлось немало потрудиться, но зато в конце концов все обошлось благополучно, и собаки смогли протащить сани через узкое отверстие.

Было уже девять часов вечера и решили дальше не идти, а заночевать около ледяных скал. Ночь была теплая, тихая и светлая; американцам, непривычным к северным ночам, казалось, что все еще день. Утомленные долгой дорогой, все скоро заснули, забравшись в нарты. Не спалось только Белкину. Он не захотел стеснять товарищей и улегся прямо на снегу, неподалеку от нарт, говоря, что ему так удобнее. Глядя в ясное светлое небо, Белкин вспоминал всю свою жизнь и невольно думал о сегодняшней встрече. Таких девушек он никогда еще не встречал, да и вообще мало общался с женщинами, — все было как-то не до того. Белкин рано лишился отца, служившего механиком на одном из московских заводов. Пришлось бросить учение и самому взяться за работу. Вскоре умерла и мать. Война с Германией застала его девятнадцатилетним мальчиком. В 1915 году забрали в солдаты, затем произошла революция, а потом началась и гражданская война. После Октябрьского переворота ему удалось поступить в школу летчиков и в последние годы гражданской войны он уже отличался как смелый и решительный защитник революции. Вся одинокая жизнь вспоминалась ему сейчас. Эта девушка так ласково говорила с ним, он чувствовал себя с нею так просто и легко. «Какая она простая и хорошая!» — думал он, засыпая.

Утром снова отправились в путь. Снежная равнина кончилась, и теперь они шли или, вернее, быстро катились на лыжах по покатой обледенелой горе. Ледяные скалы часто загораживали путь, и они с трудом пробирались через узкие проходы между огромными глыбами льда. Особенно трудно было провозить нагруженные парты; часто приходилось помогать собакам вытаскивать их на открытое место. Больше всех доставалось доктору Флиту. Обладая необыкновенной силой, он часто тянул на себе нарты и в конце концов совершенно измучился.

— Удивительно! — сказал Торопов, обращаясь к американцам. — Мы все время куда-то катимся. Не понимаю, что это значит!

— Ваша правда, мы именно катимся вниз. Вот посмотрите на барометр[22]. Если хотите знать, так мы сейчас спустились уже на 125 метров ниже места нашей ночевки, — спокойно ответил Бедфорд, быстро катясь на лыжах по обледенелой горе.

Спуск все продолжался; к вечеру ртуть в барометре стояла еще выше. За день спустились метров на 200. Для ночлега выбрали место поудобнее, поставив нарты между двумя глыбами льда. Утром заметно потемнело, тучи заволокли небо, было похоже, что пойдет мокрый снег или даже дождь. Идти становилось все труднее и труднее: снег прилипал к лыжам и был очень неглубок. Подвигались вперед медленно. Вдали показалась какая-то темная гряда.

— У вас зоркие глаза, Андрей Григорьевич, — обратился к летчику Торопов, — может, вы рассмотрите, что там такое чернеется?

— По-моему, это горы, — ответил тот, наводя бинокль, — только не ледяные, какие мы встречали до сих пор, а просто какие-то холмы, кое-где покрытые снегом.

— Знаете что, — сказал Бедфорд, посмотрев на барометр, — мы спустились еще на 75 метров. Интересно знать, долго ли мы будем катиться вниз!

— Во всяком случае, на лыжах мы не сможем долго идти, — заметил ему племянник, — смотрите, снег кончается, кое-где видна уже земля.

Действительно, с лыжами приходилось проститься: чем ближе они подходили к холмам, тем тоньше становился слой снега.

— Да ведь и нарты нам не провести по земле, — сказал доктор, все время помогавший собакам тащить тяжелые сани. — Что же делать, неужели возвращаться назад? Какая досада! Я уверен, что за этими холмами начнутся самые интересные места.

— Тут так тепло, — отозвался Глинский, — никак не более 1 градуса мороза. При такой температуре могут жить многие животные, обидно поворачивать назад, когда можно столкнуться с каким-нибудь зверем.

— Кто о чем, а вы, Дмитрий Николаевич, только и думаете о зверях, вас хлебом не корми, а дай полюбоваться на всяких страшилищ. Я помню, как в Московском зоопарке[23] вы возились со змеями и прочей мерзостью, — шутя поддразнил его Торопов.

— Мерзость! Вот тоже сказали! — обиженно возразил зоолог. — Совсем это не мерзость. Если б вы знали, какие это замечательные животные!

— Вот что, товарищи, — предложил Белкин, — нам все-таки следует серьезно подумать, как быть с нартами и лыжами. Дальше идти совсем невозможно.

Все согласились с ним. Неподалеку от холмов сделали привал и обсудили, как лучше поступить. О возвращении назад никто не хотел и слышать: слишком обидно было поворачивать, пройдя с таким трудом через ледяные скалы и потратив столько сил на перевозку нарт.

Оставалось одно: двум из компании остаться на месте, стеречь нарты, кормить собак и дожидаться возвращения товарищей.

Но тут вышло другое затруднение: всем хотелось идти вперед. Чтобы разрешить спор и добиться чего-нибудь определенного, Бедфорд бросил жребий и сказал, обращаясь к племяннику:

— Что делать, Генри! Тебе с Джорджем придется остаться и ждать нас здесь, мне очень жаль, но, видишь, жребий пал на вас.

Генри тяжело вздохнул и грустно посмотрел на Катю. Еще мальчиком он часто гостил в доме Бедфорда и был очень привязан к молодой девушке. С годами дружба перешла в любовь, но только с одной стороны. Катя и не думала об этом. Для нее Генри был другом детства, веселым и милым товарищем, но не больше.

Выложив поклажу из нарт, путники нагрузили часть на себя, а часть оставили товарищам.

— Ох, однако, тяжело будет тащить! — крякнул доктор Флит, взваливая на плечи складную палатку (вторую палатку оставили Генри и Джорджу, точно так же как и меховые мешки для спанья)[24].

— Нам они не понадобятся, — сказал Бедфорд, — совсем не холодно и без них можно обойтись. Вот ружья и прочее снаряжение так придется взять, мало ли что может случиться!

Запасливые американцы привезли целых пять ружей и достаточное количество патронов, так что хватило на всех. Три ружья взяли с собою, а два оставили товарищам. Провизию также поделили, хотя Генри отказывался брать так много, говоря, что надеется добыть что-нибудь охотой. Вот настала и минута прощанья. Молодой человек долго глядел вслед удалявшимся товарищам, горько жалея о своей печальной судьбе.

Миновав холмы, путешественники вышли на открытую равнину, поросшую мхом и лишайником[25].

— Настоящая северная тундра[26], — заметил Глинский, рассматривая жалкую растительность.

Теперь они уже не катились вниз, а все время поднимались на невысокие мшистые холмы.

«Вероятно, и барометр покажет иное», — подумал Торопов и подошел к Бедфорду, внимательно разглядывавшему высоко стоявший столбик ртути.

— Что же это такое? Решительно ничего не понимаю! — вырвалось у него при взгляде на барометр.

Бедфорд молча пожал плечами. Оказалось, что ртуть все время подымалась, несмотря на более высокую местность.

— Вот так штука! Дмитрий Николаевич! Товарищ Белкин! Доктор! Да посмотрите же! — сзывал всех Торопов, показывая на барометр.

Никто ничего не понимал: все знали, что при более высокой местности столбик ртути должен понижаться, здесь же было как раз наоборот. Только Бедфорд все время почему-то улыбался, но отказывался объяснить причину непонятного случая.

Весь день прошел в дороге. Погода была пасмурная, но не холодная, солнце не показывалось, впереди лежала печальная холмистая равнина.

«Пока мало интересного, — думал Глинский, устало и как бы нехотя плетясь за товарищами, — нет никаких животных, кругом одна скучная тундра».

Как раз в этот момент доктор Флит остановился и проговорил взволнованным голосом:

— Смотрите, смотрите, видите — там, на холме!

Зоолог взял бинокль и направил его в указанную сторону. Его глазам представилось странное зрелище: какие-то огромные туши медленно передвигались по холмам. Бедфорд, Катя и Белкин также остановились и смотрели вдаль.

— Надо подойти поближе и посмотреть, что там такое, пойдемте, доктор, только ружье не забудьте, — звал Белкин, на всякий случай заряжая ружье пулей крупного калибра.

— И я пойду, и я пойду с вами, — вскричал Глинский, догоняя товарищей, — что, если это какие-нибудь звери!

Пройдя несколько минут, все трое остановились и опять посмотрели в бинокль. Зоолог так и замер на месте. У подножия небольшого холма, в полуверсте от них, бродили огромные животные, напоминавшие слонов, по покрытые длинной, рыжевато-бурой шерстью.

— Что же это такое? — воскликнул Глинский, — сплю я, что ли? Да ведь ото же мамонты!

Доктор Флит и Белкин удивленно посмотрели на него.

— Да, уверяю вас, товарищи, — волнуясь, говорил тот, — это мамонты, мамонты, которые вымерли на земле пятьдесят тысяч лет тому назад!

Куда же это мы попали? Уж не с ума ли я сошел? Пойдемте скорее, я хочу поближе посмотреть их.

Наконец, расстояние между людьми и животными настолько уменьшилось, что можно было простым глазом разглядеть огромных слонов.

Мамонт.

Это были какие-то громадины, действительно очень напоминавшие слонов, только много выше и шире их, покрытые шерстью и с изогнутыми огромными бивнями. Они мирно бродили по холмам, не подозревая о приближении человека. Доктор Флит не выдержал, вскинул ружье и прицелился. Раздался выстрел. В ответ послышался невероятный рев, похожий на звук огромной трубы, и люди увидели, как четыре туши метнулись в сторону и скоро скрылись за холмами.

— Что вы наделали! — упрекал доктора Глинский. — Ну зачем было стрелять, все равно ведь не попали, да, я думаю, что если б и попали, нам бы не поздоровилось. Эти великаны могли бы растоптать нас! Жаль, что вы их спугнули, мне хотелось получше разглядеть их. Не могу понять, как могли мамонты сохраниться здесь?

Возвратившись к остальной компании, они рассказали о встрече с мамонтами. Все очень удивились и сильно жалели, что им не удалось посмотреть огромных животных.

Только Бедфорд сначала сильно задумался, а потом сказал, обращаясь к Глинскому:

— Ничему не удивляйтесь, нам, вероятно, придется встретить не одних только мамонтов. Через несколько дней, а может быть и раньше, я, наверное, смогу многое объяснить вам.

Глинский и на самом деле был очень поражен. Разные мысли мелькали у него в голове. Вспоминался бесконечный спуск, все время вниз и вниз, непонятная история с барометром, затем наконец эти животные, давным-давно исчезнувшие с лица земли! Подойдя к Торопову, он долго беседовал с ним, но тот сам ничего не понимал, и они решили спокойно продолжать путь, надеясь на обещание американца все объяснить через несколько дней.

Близилась ночь, и дальше решили уже не идти. Набрав сухого мха и веток, развели костер, разогрели мясные консервы и мирно уселись ужинать.

— Как-то наши проводят время? — сказал Белкин, сидя рядом с Катей. — Благополучно ли добрались до аэроплана? Только бы недолго пришлось им ждать помощи, а то запасов у них маловато. Я, знаете, беспокоюсь за Колю — он мальчик славный, только с ленцой немного, ну, да это пройдет. У нас в Советском Союзе ленивым не место.

— Вы, Андрей Григорьевич, должно быть, всех любите и обо всех беспокоитесь, — сказала девушка, ласково глядя на него.

— Ну, не совсем это так, — возразил Белкин, вспоминая годы гражданской войны. — Я не добр, когда нужно для дела!

Слова Кати обрадовали летчика: значит, он ей нравится, если она так думает о нем. И при этой мысли Белкину стало как-то радостно и весело.

Ночь прошла совершенно спокойно. Утром Торопов проснулся первым, вылез из большой складной палатки, которую обыкновенно тащил на себе доктор Флит, и с удивлением увидел, что все вокруг залито каким-то странным, удивительно ярким светом, от которого было больно глазам.

«Это еще что за новость? — подумал он. — Откуда здесь на севере такое яркое солнце? Да что же это? Где же оно?» И геолог напрасно смотрел на небо, нигде не видя солнечного шара, хотя все вокруг сияло от яркого света. Не веря своим глазам, Торопов бросился будить товарищей. Те тотчас же вскочили и были удивлены не менее его.

— В самом деле, где же солнце? — с беспокойством сказал Глинский, — куда оно девалось? Да, по-моему, это совсем и не солнечный свет, а какое-то сияние, происходящее неизвестно откуда. Ой, как больно глядеть! — И он невольно закрыл глаза, не в силах вынести яркого света, лившегося сверху. — Вообще, надо сказать, что я ничего не понимаю, окончательно путаюсь и просто начинаю сходить с ума!

Бедфорд старался всех успокоить, говоря, что скоро постарается объяснить, в чем дело, и просил пока не волноваться понапрасну.

— Вот посмотрите, разве она не молодец! — указывал он на Катю. — Женщина, а крепче вас: ничего не боится и не волнуется даром.

— Я верю вам, дядя, — отвечала девушка, привыкшая с детства звать «дядей» своего приемного отца. — Да и что же волноваться, по-моему, так только интересно, что здесь светит какое-то новое солнце, которого мы не можем видеть.

Понемногу все успокоились и даже стали привыкать к необычному яркому свету. За день прошли не менее двадцати верст, но ничего нового пока не встретилось.

«Хоть бы звери какие попались!» — мечтал доктор Флит, вспоминая свой неудачный выстрел при встрече с мамонтами. Он был завзятый охотник и нарочно ездил из Северной Америки в Южную, чтобы пострелять разных зверей. Белкин также был не прочь поохотиться, но до сих пор не попадалось никакой дичи.

Часы показывали уже восемь вечера, хотя все вокруг по-прежнему было залито ослепительным светом. Путники уже готовились к ночлегу, как вдруг неподалеку послышался звук, напоминавший глухое мычание, и из-за невысоких кустов низкорослой березы показалось несколько больших темно-бурых рогатых животных. Они напоминали наших быков, но были гораздо больше и выше, а рога росли у них, как-то странно загибаясь вверх.

«Должно быть, дикие быки», — подумал Белкин и, зарядив ружье, пошел потихоньку по направлению к животным.

Доктор Флит бросил на землю свою ношу и также последовал за ним. Все остальные с интересом наблюдали за охотниками. Через несколько минут они услышали два выстрела, глухое мычание и топот. Четыре быка с жалобным ревом пронеслись мимо них, взрывая землю сильными ногами, а пятый, молодой бычок, остался на месте. Охотники недаром потратили заряды, им досталась хорошая добыча.

Белкин с доктором с торжеством притащили убитого быка и все долго его рассматривали.

Дикий бык.

— Такие быки жили на земле в одно время с мамонтами, — объявил Глинский, внимательно осмотрев убитое животное. — Кто знает, может быть, мы встретим здесь и других давно исчезнувших зверей. Я больше ничему не удивляюсь, слишком много непонятного на этой странной земле.

Однако на следующее утро зоолог снова вышел из себя и настойчиво просил Бедфорда как-нибудь объяснить непонятные явления. В продолжение двух последних дней они все время поднимались вверх, идя по довольно высоким и крутым холмам, но барометр показывал дальнейший подъем ртути. Кроме того, все чувствовали какое-то удушье, хотя было всего несколько градусов тепла. Местность сильно изменилась: все чаще и чаще попадались кустарники и даже деревья — ели, пихты, низкорослые березы и ольха. Под ногами зеленела редкая невысокая травка, какая бывает у нас в Сибири в весеннюю пору.

Проходя мимо густой ольховой заросли, путники были испуганы сильным треском и шумом: казалось, кто-то ломился к ним, все сокрушая на своем пути. Треск все усиливался, послышалось фырканье, и на лужайку выскочил огромный неуклюжий зверь, покрытый длинной сероватобурой шерстью. Маленькие глазки злобно сверкали, а на конце морды торчали два рога: один довольно длинный, а другой покороче. Сначала все остолбенели, а Глинский совсем обезумел:

— Носорог! Сибирский носорог! — кричал он в восторге. — Он также жил в одно время с мамонтами и дикими быками и вымер много тысяч лет тому назад, а мы видим его живым! Да что же это такое? — И неосторожный зоолог, забыв об опасности, чуть было не бросился навстречу зверю.

Шерстистый носорог (сибирский).

А между тем носорог сначала остановился, а потом, злобно фыркая, кинулся прямо на Белкина, стоявшего впереди всех. Катя слабо вскрикнула и побледнела, но в эту минуту раздалось два выстрела, и носорог грузно повалился набок. Доктор Флит и Бедфорд вовремя заметили опасность и выручили товарища.

— Хорошо, что ружья у нас заряжены крупной пулей, — сказал доктор, подходя к издыхающему зверю, — а то плохо бы вам пришлось!

— Да, неважно, — ответил летчик, разглядывая страшные рога животного.

— Вы как хотите, а рога я беру себе, — решительно заявил Глинский, — ведь только подумать, — древний ископаемый[27] носорог!

Вечером, сидя около костра, все только и говорили об этом происшествии. Белкин горячо благодарил американцев, спасших ему жизнь, а Катя радостно смотрела на него, и от этого взгляда ему делалось тоже весело и радостно.

Несмотря на позднее время (было уже около одиннадцати часов вечера), кругом не делалось темнее, казалось лишь, что свет немного потускнел и сделался менее ярким.

— Что же это? Неужели так и не будет ночи? Неприятно, однако, спать при таком освещении, так и кажется, что все еще день! — говорили друг другу путешественники, собираясь ложиться спать.

— Не могу я этого вынести! Как угодно, профессор, а вы должны наконец сказать нам, что вы об этом знаете, — пристал к Бедфорду Торопов. — Все здесь не по-настоящему, это какая-то странная земля. Мы идем в гору, а давление воздуха не понижается, а все время повышается, водятся давно вымершие звери, солнца здесь не видно, а откуда-то исходит ослепительный свет, ночи никогда не бывает и на ясном небе никогда не показывается луна. Наконец, я нашел сегодня обломок камня, совершенно похожий на те, из которых люди делали когда-то свои каменные ножи и топоры[28]. Мне и приходит в голову, что мы находимся не на земле, а под землей, где вся жизнь идет по-другому. Недаром мы три дня катились в какую-то бездну.

— Наконец-то вы договорились до дела, — отвечал ему американец, — я нарочно не хотел объяснять вам. Мы на самом деле находимся не на земле, а спустились внутрь земного шара, где живыми сохранились животные, когда-то обитавшие на поверхности земли. Я не знаю, откуда идет этот свет, но греет и светит он не хуже солнца, — иначе здесь не было бы животных и растений.

— Но как же вы узнали, что можно попасть сюда? — опять спросил Торопов.

— Ну, об этом после, сейчас долго рассказывать. Я обещаю все объяснить вам по возвращении на землю, — ответил ему старый профессор.

Геолог передал товарищам слова Бедфорда и его обещание рассказать обо всем по окончании путешествия.

— Теперь я понимаю, теперь все ясно! — весело говорил Глинский. — Можно ожидать, что далее мы встретим еще более древних животных, существовавших на земле еще до появления человека. А вот будет забавно, если нам встретятся и люди, жившие в одно время с мамонтами и сибирскими носорогами!

Однако в следующие дни им не попалось никаких древних животных, если не считать огромных диких кабанов, на которых доктор с Белкиным устроили настоящую охоту, доставив всем к ужину хорошее кушанье.

Последняя охота была особенно интересна. В Белкине проснулся старый охотник: вспомнились леса Минской губернии, где ему приходилось бить кабанов.

— Знаете, — рассказывал он Торопову, — охотился я там с двоюродным братом. Гостил как-то раз у них в деревне. Большие там кабаны, а все не чета этим, тех я не боюсь, ну а этих, признаться, немного струсил.

Да и было чего испугаться. Доктор Флит неудачно подстрелил огромного кабана, и раненое животное, рассвирепев, кинулось на Белкина, не успевшего даже спустить курки. Летчик спасся только тем, что вовремя выхватил охотничий нож и всадил его в сердце зверя раньше, чем кабан успел распороть ему живот своими острыми клыками.

— У нас в Минской губернии, — рассказывал он товарищам, — охотники, идя на кабана, надевают на живот особенный широкий и толстый пояс, кабан все не так скоро проколет клыками. При мне один так от смерти спасся.

Белкин недаром вспомнил леса Минской губернии. Многое напоминало ему о них. За последние дни они далеко ушли вперед и очутились теперь в лиственном лесу. Со всех сторон поднимались высокие дубы, буки, клены и вязы; земля была покрыта мягкой и сочной травой. Лес часто сменялся лужайками, где путешественники встречали целые стада красивых коричневых козочек и небольшие табуны низкорослых диких лошадей. Доктор с Белкиным не раз пытались поймать такую лошадку, но это им никак не удавалось. Пугливые животные не подпускали человека приблизиться к себе и моментально убегали, почуяв малейшую опасность. За охотой и разговорами время шло быстро. После их отправления прошло уже около трех недель. В воздухе становилось все теплее и теплее. Нередко было до 20 градусов тепла, и путешественники не разбивали палатки, а часто ночевали под открытым небом. Как-то вечером они сделали небольшой привал неподалеку от ручейка, протекавшего рядом, и мирно беседовали, закусывая свежеподжаренным мясом козы. Вдруг на лужайку прямо против них выбежал великолепный большой олень с удивительно красивыми развесистыми рогами. Олень, видимо, был чем-то испуган и быстро несся вперед. Все привстали и, бросив еду, следили за красивым животным. Но вот послышалось мяуканье и злобное ворчанье и вслед за оленем на лужайку выскочил невиданный зверь, похожий на тигра, но цветом шерсти скорее напоминающий льва. Из полуоткрытой пасти животного торчали два огромных страшных клыка. В несколько прыжков хищник настиг свою добычу и начал расправляться с ней.

Но охотники не дремали. Белкин с доктором, скрываясь за деревьями, подкрадывались к свирепому зверю. Тигр увлекся едой и ничего не замечал. Но вот сразу грянули два выстрела, и зверь, зарычав от боли, бросил добычу и кинулся на врага. Он летел так быстро, что охотники не успели еще раз выстрелить и очутились лицом к лицу со страшным зверем. Когти тигра впились в плечо доктора и глубоко поранили его, но, к с частью, в эту минуту раздался новый выстрел, и зверь повалился на землю с кровавой пеной у рта.

Бедфорд, беспокоясь за охотников, поспешил к ним на выручку и поспел как раз вовремя. Доктор Флит, бледный, как полотно, зажимал руку носовым платком и тихо стонал от боли.

— Вот так зубы! Прямо кинжалы какие-то! — шутил Белкин, немного оправившись от испуга. — Не особенно приятно попасть в лапы к такому зверю. Я никак не думал, что у тигров бывают такие длинные зубы, да и шерсть у него не полосатая.

— Правда ваша! — сказал подбежавший зоолог. — Только это не простой тигр, такие теперь не водятся у нас на земле. Это — давно исчезнувший саблезубый тигр. Ученые зовут его «махайрод».

Я, помню, читал о нем, как о самом большом разбойнике древних лесов. Теперь мы на деле убедились, что это так. Вот радость! Я возьму себе его страшные зубы. По крайней мере, будет чем похвастаться!

Саблезубый тигр (махайрод).

Полюбовавшись на шкуру убитого зверя, охотники подошли к растерзанному оленю.

— Вот рога, так рога! — восхищался Белкин. — Скажите, Дмитрий Петрович, таких больших оленей у нас ведь тоже теперь не водится?

— Да, ответил Глинский, — по-моему, этот олень жил в одно время с махайродом. — Это — олень-великан.

III. Невиданные звери.

Еще два дня прошло в дороге. Погода была теплая и ясная; на пути попадалось так много интересного, что невольно забывалась усталость и трудности путешествия. Все весело и бодро шагали вперед. Только Бедфорд беспокоился за Катю и часто спрашивал, не очень ли она утомилась.

— Что вы, дядя! — отвечала та. — Да разве можно устать, когда кругом такая прелесть! Вон, посмотрите, какие красивые полосатые лошадки пасутся там на лужайке. Да это, кажется, зебры!

Действительно, на лужайке бродило несколько красивых полосатых животных.

— Да, это зебры, — сказал Торопов. — Смотрите, вон еще подходят. Как их тут много!

— Нет, это не зебры! — вскричал подошедший Глинский. — Это вовсе не зебры, у них меньше полос, да и вообще они больше похожи на ослов.

Как раз в это время один ослик, чего-то испугавшись, бросился в сторону и пробежал совсем близко от них.

— Да ведь это трехпалая лошадь! — в восторге кричал зоолог. — Я успел разглядеть, что у нее на ногах целых три копыта, а у зебры только одно. «Гиппарион» — очень древнее животное. Одно время ученые считали его родоначальником нашей лошади, но это но совсем так. Правда, у предков лошади тоже когда-то было целых три копыта, потому что было три пальца. Потом от них остался лишь один средний; на один ей легче опираться и удобнее бегать. Но «гиппарион» скорее похож на осла, а не на лошадь.

Трехпалые лошади.

— Кто знает, может быть, нам удастся увидеть еще более древних зверей. Чем дальше мы идем, тем больше встречаем разных никогда не виданных, давно вымерших животных, — ответил ему Бедфорд и прибавил, смеясь: — А все же, я думаю, что все очень устали и не прочь повернуть обратно.

— Меня только силой можно потащить назад! — горячо возразил зоолог. — Я так давно мечтал побывать в Англии и Америке и посмотреть в музеях богатые собрания скелетов когда-то живших древних зверей, а сейчас я вижу их живьем, как же тут не радоваться!

Предсказание старого профессора скоро исполнилось. Чем дальше шли путешественники, тем чаще и чаще стали попадаться им разные невиданные звери. Однажды во время стоянки Белкин пошел немного побродить и неожиданно наткнулся на большого страшного зверя, вырывавшего из земли корни какого-то растения. У зверя была длинная острая морда, острые торчащие уши, неуклюжее, покрытое шерстью тело и очень сильные когтистые лапы, которыми он ловко работал, разрывая твердую землю. Летчик долго наблюдал за ним и видел, как животное с удовольствием пожирало выкопанные корни и обрывало зелень на кустах. Вернувшись к своим, Белкин передал Глинскому о своей встрече.

— По-моему, это очень древний зверь, — сказал тот, подумав, — жаль, что я не был с вами.

В тот же день Торопов и Бедфорд, сильно подружившиеся за последнее время, заговорились и немного отстали от других. Вдруг Бедфорд остановился и сказал, показывая направо:

— Смотрите, Борис Петрович, что это там за деревьями?

— По-моему, это слон, — ответил Торопов, — видите, вон и второй.

— Слон-то слон, — продолжал американец, — да только какой слон, разглядите его хорошенько!

И в самом деле, вглядевшись, Торопов увидел очень странного слона. Туловище было очень длинное, хобот необыкновенно толстый и короткий, а по бокам с каждой стороны торчало по два толстых бивня.

— Это что-то вроде древнего мастодонта, родоначальника теперешних слонов, — сказал он наконец. — Видите, у них по четыре клыка.

— Странные вещи бывают на свете! Ведь мастодонты жили на земле несколько миллионов лет назад. Прямо как в сказке: видим наяву давным-давно исчезнувших зверей.

Между тем мастодонты мирно ощипывали короткими хоботами зелень на деревьях и, по-видимому, чувствовали себя прекрасно.

Мастодонты.

Только когда Бедфорд нечаянно громко чихнул, они подняли головы, посмотрели своими маленькими глазками и вдруг пустились бежать, ломая на своем пути кусты и молодые деревья.

— Эти громадины совсем не опасны, — проговорил американец, глядя вслед убегавшим великанам, — разве только задавить могут, если попадешься на дороге, но я боюсь, что скоро нам может прийтись плохо от других зверей. Надо устроить ночные дежурства, а то, пожалуй, утром можно недосчитаться одного из товарищей.

— Вы правы, — согласился Торопов, вспомнив о встрече с саблезубым тигром, — нам, наверно, попадутся и другие хищники.

Догнав товарищей, они застали их в большой тревоге. Особенно волновалась Катя. Все слышали сильный треск в лесу и, не видя Бедфорда с Тороповым, боялись, что на них напал какой-нибудь страшный хищник.

Ночью в первый раз устроили дежурства. Первым вызвался сторожить доктор. Рука его немного зажила, и он уже был в состоянии держать ружье. Однако против ожидания ночь прошла совершенно спокойно, только раз поблизости послышался неприятный, похожий на хохот крик, и доктор заметил двух гиен, подкрадывающихся к лагерю.

«Видно, почуяли падаль, подлые твари!» — подумал доктор, вспомнив, что неподалеку валялись шкура и кости убитого ими дикого осла.

И он не ошибся: три противных остромордых зверя, с торчащими ушами и довольно длинной полосатой шерстью, подкрались, стащили кости и убежали глодать их в более укромное место.

Гиены.

Продвигаясь все дальше и дальше, путешественники вскоре стали очень страдать от жары, так как никогда не чувствовалось прохлады. Вместо перелесков с лужайками начался настоящий лес с большими красивыми деревьями. Тополя, лавры, кипарисы и другие вечнозеленые деревья, встречающиеся у нас в Крыму, на Кавказе и в других жарких местах, заменили здесь дубовые и буковые рощи. Попадались красивые высокие папоротники в рост человека и выше, цепкие лианы[29] обвивали стволы деревьев.

— Так и кажется, что мы в какой-то южной, жаркой стране, смешно даже подумать, что еще так недавно мы пробирались через вечные льды, — говорил Кате Белкин.

Та согласилась с ним. За время путешествия их дружба все росла и росла. Летчик сильно нравился девушке. Он был совсем другой, непохожий на тех, кого она встречала раньше. И жизнь у него была такая интересная. Больше всего нравилась ей его смелость и твердость. «Этот ни перед чем не отступит и не струсит перед опасностью, — думала она, смотря в спокойные серые глаза летчика. — У него взгляд такой смелый и решительный, на такого человека можно положиться!».

А между тем этот человек, такой спокойный и смелый на вид, смущался и робел перед красивой молодой девушкой, так ласково и приветливо обращавшейся с ним. Он чувствовал, что начинает сильно привязываться к ней и боялся этого чувства. Возможность любви со стороны Кати казалась Белкину невероятной: она выросла совсем иначе, там у них, в Америке, иная жизнь; конечно, она русская, и сама говорит, что любит Россию, ну а все же лучше не думать об этом.

Старый профессор тоже замечал, что Катя с Белкиным очень подружилась, и думал про себя: «Ну, что же, вырастил ее, воспитал, а скоро, пожалуй, придется и расстаться. Он человек хороший, такие теперь нужны в России, не размазня какая-нибудь!» — И Бедфорд невольно вспоминал своего умершего ученика и друга, которому так и не пришлось вернуться на родину. Его размышления прервал Торопов, в эту минуту подошедший к нему.

— Посмотрите, профессор, какой там урод пробирается, — проговорил он, указывая на довольно большого зверя с тупой вытянутой мордой, длинными передними и короткими задними ногами, пробиравшегося через заросли лиан. — А как он забавно работает!

Зверь встал на задние лапы, передними, как руками, нагнул к себе молодое деревце и начал объедать сочную зелень.

— Это родственник того, что встречался раньше, — объяснил всем Глинский, — только этот еще древнее, его зовут…

— Мы бы совсем без вас пропали, Дмитрий Николаевич, — засмеялся Торопов, — всех-то вы зверей знаете. Как только у вас в голове помещается!

— Нечего смеяться, — обиделся тот, — я ведь не смеюсь, когда вы с профессором рассматриваете разные камни и глину. Каждому свое, батюшка!

— Ну, вот и обиделся! — огорчился Торопов. — Смотрите как покраснел! Да будет вам, не сердитесь!

Глинский действительно рассердился. Его бледное лицо покраснело, близорукие голубые глаза смотрели сердито и недовольно. Ему надоели постоянные шутки товарища, он так любил всяких животных и не понимал, над чем тут смеяться.

— Ну, не буду больше, — извинялся Торопов. — Я ведь просто так, не хотел вас обидеть. Вы так любуетесь всеми зверьми, что мы с Бедфордом боимся за вас. Что же с вами будет, если мы пройдем дальше и увидим еще каких-нибудь новых чудовищ. Вы от радости, пожалуй, совсем помешаетесь!

Эти слова рассмешили зоолога, и ссора была забыта. К вечеру того же дня опять встретились с мастодонтами. На этот раз удалось довольно долго наблюдать их. Огромные животные с наслаждением пили воду из небольшого лесного озерка.

— У этих хобот еще короче, — заметил Торопов, приглядевшись к животным.

— Да, по-моему тоже, — согласился с ним Бедфорд. — Спросим у Дмитрия Николаевича, он рад будет поговорить о зверях.

Глинский и в самом деле был рад поговорить. Он совершенно забыл о насмешках товарища и долго рассказывал всем, что эти мастодонты древнее виденных раньше, поэтому и хобот у них короче.

— Видите, какие у них длинные бивни, хобот много короче, и им очень неудобно рвать им листья и другую зелень, бивни все время мешают. Постепенно из рода в род хобот у этих животных вытягивался да вытягивался, пока не стал таким длинным, как у теперешних слонов, а одна пара бивней выпала, — закончил он свои объяснения. — Так из мастодонтов произошли слоны.

Так из мастодонтов произошли слоны.

Предок слонов.

IV. Озеро чудовищ.

Идя рядом с Белкиным, Катя невольно любовалась огромными папоротниками с красивыми вырезными листьями, стройными финиковыми пальмами и другими никогда не виданными деревьями и растениями. Из зарослей папоротника нередко слышалось шипение и показывалась противная змеиная голова, а по деревьям прыгали небольшие обезьяны разных пород и при виде людей быстро исчезали в ветвях. Было очень жарко и душно. Все казалось раскаленным под ослепительно яркими лучами невидимого палящего солнца.

— Вот жара-то! — проговорил Белкин. — Парит, словно перед дождем.

— Да, особенно когда тащишь такую тяжесть, — в первый раз пожаловался доктор Флит.

До сих пор он безропотно тащил на себе складную палатку и запасы провианта, а каждый из путешественников нес только свои собственные теплые вещи, которые были совсем не нужны в этой жаркой стране.

— А право, кажется, будет дождь, — заметил Торопов, поглядев на потемневшее небо. — Смотрите, вон какая туча!

И в самом деле, стало темнее, и путешественники с радостью заметили, что небо подернулось дымкой. Поднялся ветер, деревья закачались и зашумели. Они разбили палатку под ветвями большого дерева и решили переждать дождь. Вскоре послышался страшный шум, и палатка закачалась от ветра.

— Вот так ливень! — говорил Глинский. — Пожалуй, и нашу палатку пробьет. Слышите, как шумит, словно все рушится вокруг!

Но ливень был непродолжительным: через несколько минут небо очистилось, откуда-то снова полились яркие лучи света и быстро обсушили землю. Все же дышать стало легче, и вся компания с новыми силами отправилась в путь.

— Знаете что, — сказал вдруг доктор, заведовавший провиантом, — а ведь провизии у нас осталось мало, пожалуй, не хватит на обратный путь, да и дичи, как назло, почти не попадается. Что ж будем делать? Придется поворачивать назад.

Все запротестовали и решили лучше сократить дневную порцию и питаться фруктами (бананами и финиками)[30], но все-таки продолжать путь. Прошло еще несколько дней. Лес сильно поредел, большие деревья попадались реже, зато было много огромных папоротников и хвощей.

Жара была страшная, и путники подвигались вперед медленно.

— Ах, хорошо бы выкупаться! — мечтал Белкин.

— Да, неплохо, — согласились с ним остальные, — ведь уж сколько дней нам не встречалось ни одного озерка!

Весь день промучились на нестерпимой жаре, но зато к вечеру перед ними открылось огромное озеро с мутноватозеленой водой. По берегам росли различные кустарники, а в воде виднелось много водорослей.

— Это что-то вроде большого болота, — сказал Торопов. — Смотрите, какая топкая почва, ноги так и вязнут. Не очень-то приятно здесь купаться, — на дне, наверно, много ила.

— Ах, какие красивые цветы, напоминают наши речные лилии! — воскликнула Катя, указывая на большие белые цветы, растущие неподалеку от берега.

— Хотите, Екатерина Владимировна, я достану вам эти цветы, — вызвался Белкин и, не раздеваясь, вошел в воду.

Вдруг вода заволновалась, и на поверхности показалась страшная разинутая пасть. Катя в ужасе вскрикнула, а Белкин тотчас же вылез на берег. Между тем чудовище нырнуло обратно в воду, и через несколько минут его страшная морда показалась уже несколько дальше от них.

— Ну нет, здесь купаться нельзя! — сказал Глинский, обращаясь к товарищам. — Это что-то вроде крокодила. Я полагаю, их тут немало. Эти хищные гады любят ютиться в таких топких местах. Да вон, смотрите! — указал он на какое-то зеленовато-серое бревно, видневшееся неподалеку от берега.

— Что вы, Дмитрий Николаевич, да ведь это просто ствол дерева! — возразил ему Белкин.

— Попробуйте влезть в воду рядом с этим стволом, так узнаете, что это такое! — ответил ему зоолог и, подняв камень, бросил его в «бревно». — Видите теперь, какой это «ствол дерева»! — смеялся он над летчиком. — Я попал метко, крокодил сразу уполз в воду.

— Смотрите, смотрите, вон еще! — вскричала Катя. — Вон этот, какой смешной, как неуклюже поворачивается!

Действительно у берегов озера, в зарослях болотной травы и водорослей, нередко показывались длинные зеленовато-серые крокодиловые морды.

— Неспокойное здесь место, — заметил Бедфорд, — лучше поскорее убраться отсюда, того и гляди попадешь в пасть этим чудовищам.

Все согласились с ним, только Глинский недовольно заворчал, говоря, что ему хотелось бы побродить по берегам озера.

— Подумайте только, — убеждал он товарищей, — ведь мы сейчас находимся в самых интересных местах: такие крокодилы водились на земле в незапамятные времена, вместе с огромными черепахами и другими интересными животными. Как не понять, что мне хочется увидеть их живьем!

Страшные животные, водившиеся в древние времена раньше крокодилов и огромных черепах.

Рыбы-змеи, водившиеся в еще более древнее время.

— Ну хорошо, будь по-вашему! — согласился Бедфорд. — Мы можем побыть здесь еще денек, только нужно подальше отойти от озера.

Так и сделали. На ночлег расположились довольно далеко от берега, раскинув палатки в тени саговых пальм[31].

Утром, пока все еще спали, Глинский вышел из палатки и направился к озеру. Он шел задумавшись, вспоминая все виденное в пути и мечтая о встречах с новыми невиданными зверями. Вдруг послышался какой-то шорох. Зоолог невольно насторожился и прислушался. Шорох послышался уже ближе, и вдруг из соседних кустов прямо на него вылезло какое-то чудовище, напоминавшее огромную черепаху. Оно приближалось к оторопевшему зоологу, перебирая короткими толстыми лапами. «Гигантская хищная черепаха! — мелькнуло у него в голове. — Надо удрать, а не то будет плохо!» — И Глинский, повернувшись, бросился назад к палатке.

— Что с вами, Дмитрий Николаевич? — с удивлением спросил его Торопов. — Что вы так запыхались?

— Да, запыхаешься! — ответил тот, еле переводя дух. — Едва удрал от огромнейшей хищной черепахи.

— Вот как! И вам досталось! Все мечтали о встречах с разными чудовищами, поделом вам, не будете больше просить подольше оставаться в этих местах, — издевался над ним Торопов.

— Жаль, что меня не было, — заметил доктор Флит, — я вам бы подстрелил ее, хорошее было бы жаркое!

— Вы не видели, — ответил Глинский, — у нее такой толстый щит, что, пожалуй, и пуля не возьмет. А голова маленькая и очень противная. Глаза злые… Мне так и представляется, как она бросилась за мной!

— Вы так и не знаете, куда она делась? — спросил его Белкин.

— Нет, я так испугался, что даже и не оглядывался назад, очень уж неприятно погибнуть от такого противного животного, — ответил зоолог, вспомнив о вертящейся голове черепахи.

Посмеявшись над приключением Глинского, путешественники понемногу успокоились и начали обсуждать, что делать дальше.

— Знаете что, — сказал Бедфорд, — как ни жаль, а придется повернуть назад. Провизии мало, да и идти дальше трудно, почва болотистая, того гляди завязнешь.

Все согласились с ним, а зоолог возразил:

— Ничего не значит, что здесь сыровато, дальше, наверно, будет суше, как-нибудь проберемся.

— Как? Неужто вам не довольно? — спросил его Торопов. — Еле спасся от страшной черепахи, бежал так, что только пятки сверкали, а туда же — идти вперед!

Глинский не на шутку рассердился.

— Мало ли что! — сказал он обиженно. — Я уверен, что и вы испугались бы не меньше, а все же мне хочется идти дальше.

Белкин и Катя молчали. Им было решительно все равно — идти дальше или же вернуться назад, лишь бы только не расставаться. Они ничего не сказали друг другу о своей любви, но оба чувствовали себя удивительно счастливыми и не думали о том, что будет дальше.

Несмотря на протест зоолога, было решено отдохнуть немного и с новыми силами пуститься в обратный путь.

— Знаете что? Надо побродить поблизости и поискать, нет ли где хоть маленького ручейка, — предложил Белкин, — очень уж хочется выкупаться, а угодить в пасть крокодилам не особенно приятно. — И с этими словами он вышел из палатки.

Прошло с полчаса. Вдруг неподалеку послышался выстрел.

— А ведь это Белкин стреляет, — заметил Торопов. — Видно, наткнулся на какого-нибудь зверя.

Доктор Флит также насторожился и, схватив ружье, быстро пошел в сторону выстрела. Катя встревожилась. «А что, если с ним случилось несчастье, — думала она с беспокойством, — мало ли здесь всяких чудовищ!».

Но опасения ее были напрасны. Через некоторое время оба охотника входили уже в палатку, таща с собой добычу. Это было странное небольшое животное, величиной с жеребенка, с длинной мордой, маленькими стоячими ушами и тремя пальцами на сильных крепких ногах.

Это было странное небольшое животное.

Носороги развились постепенно из небольших животных.

— Что это за зверь? — спросил Торопов зоолога, внимательно рассматривавшего убитое животное.

— Это очень странное животное, — ответил Глинский.

— Судя по морде, это — дальний родственник носорога, хотя и не похож на него. Нам пришлось видеть только сибирского, а ведь их было очень много. Жаль, что мы не встретили других носорогов, живших в разные времена и развивавшихся постепенно из небольших животных.

— Вот и жаркое обеспечено! — радовался доктор Флит.

— Удачно вы его подстрелили, Андрей Григорьевич!

— А я ведь нашел небольшое озерко, — объявил летчик.

— Перед обедом можно будет выкупаться.

Все обрадовались и решили, покинув опасные места, перенести палатку поближе к маленькому озерку.

День провели великолепно; выкупались, сытно пообедав, устроились на ночлег и спокойно заснули, забыв о страшных крокодилах и черепахах.

V. В обратный путь.

Утром опять выкупались, закусили жареным мясом и, набравшись новых сил, собрались в дорогу.

«Как-то наши поживают? — думал старый профессор, вспоминая оставшихся товарищей. — Бедный Генри, ему так не хотелось оставаться, да оно и понятно. Тяжело ему будет узнать, что его названная сестра не вернется в Америку».

Во время стоянки Катя сказала Бедфорду о своем будущем браке с Белкиным. Она очень благодарила приемного отца за его заботы, но иначе поступить не могла. Ее давно тянуло в СССР, а теперь ее ждала там жизнь с любимым человеком. Летчик долго не решался признаться ей, хотя за последнее время был почти уверен, что она также его полюбила. Но вот однажды, когда вся компания проводила время за мирной беседой, он позвал Катю немного пройтись.

— Так как же, Екатерина Владимировна, через день тронемся обратно, в дороге время пролетит, а там скоро придется нам и расстаться. Когда-то еще увидимся! Я не особенно верю, чтобы вы приехали в СССР: там у вас, в Америке, другая жизнь, не захочется ехать в нашу страну!

Катя покраснела и молча смотрела на него. Ее красивые карие глаза наполнились слезами, и она не могла выговорить ни слова.

— Нет, Андрей Григорьевич, — наконец произнесла девушка, — я не намерена возвращаться в чужую мне страну. Я решила ехать в СССР и работать над строительством новой жизни. В СССР люди нужны, нужнее, чем в Америке. У меня есть кое-какие знания, не думайте, что я белоручка, я тоже умею работать, да и кроме того… — Тут ее голос оборвался и она чуть было не расплакалась.

Договаривать было не нужно: Белкин понял ее волнение, понял, что она хотела сказать.

— Значит, вместе, Катя, вместе! — повторял он, не помня себя. — Значит, вы меня любите, да? А я ведь мечтать не смел о таком счастье! Да полно, уж не спится ли мне? Право, все это словно сон: наша встреча, эта удивительная страна, страшные невиданные животные, наконец, такое невероятное счастье! Так и кажется — проснешься и ничего этого нет!

Возвращались весело. Торопов и Бедфорд записывали все приключения и встречи с интересными животными и собирали обломки камней, а Глинский ловил разных невиданных жуков и других насекомых. Он часто жаловался на усталость и просил товарищей помочь тащить тяжелую ношу.

— Ну, вот еще! — издевался над ним Торопов. — Набрал всякой гадости, а теперь жалуется. Охота вам тащить клыки саблезубого тигра и разные другие штуки! Я еще понимаю, что вы тащите его шкуру, ну а остальное можно и бросить.

Зоолог сильно обижался на подобные насмешки, сразу замолкал и, кряхтя, тащил по жаре свои сокровища. Однако с каждым днем идти становилось легче. Снова увидели они густой лес, кишащий зверями и насекомыми, и нашли прохладу в тени зеленых ветвей.

— Приятно здесь идти, — говорил Белкин, — зелень-то, зелень какая! Красота!

— Да, — отозвался Глинский, — здесь, конечно, красивей, но зато там интересней — что ни шаг, то новое чудовище!

— Помните, как вы от черепахи убегали? — поддразнил его Торопов.

— Ну, на этот счет здесь не безопасней, — возразил ему Бедфорд. — Помните, какую страшную змею встретили мы вчера?

— А странно будет снова увидеть землю и особенно настоящее земное солнце после этого палящего ослепительного света, — заговорил опять Торопов. — Мы ведь уже третий месяц путешествуем. Тогда начиналась весна, а теперь уже июль, самый разгар лета. Раньше поздней осени домой, пожалуй, не добраться.

Каждый думал о своем. Белкина волновали другие мысли. «Как-то с машиной? — думал он, вспоминая оставленный аэроплан. — Интересно знать, когда прилетели наши и удалось ли ее починить, или же она до сих пор стоит там на льду».

Вот наконец без особых приключений миновали и тропический лес.

— Смотрите, как места изменились! — радовался Торопов. — Да и свежее стало, идти гораздо легче. Вот уж и деревья пошли знакомые: дубы, вязы, совсем, как у нас в западных губерниях. Ну, товарищи охотники, миновали голодные места! Что, доктор, довольны, вы теперь?

Доктор только смеялся в ответ. Он без устали охотился на разную мелкую дичь: красивых ланей, зайцев и птиц. Голодовка совсем позабылась. Но однажды охота чуть было не кончилась весьма печально. По обыкновению, доктор с Белкиным, отстав от товарищей, решили подстеречь какую-нибудь дичь покрупнее. Они только что встретили стадо оленей, идущих на водопой, и уже приготовились стрелять, как вдруг вожак стада насторожился, видимо, почуяв опасность. За ним встревожились и остальные. Охотники не понимали, в чем дело, но через минуту увидели, что животные испугались недаром: на поляне показался огромный медведь. Олени бросились бежать, но зверь и не думал о погоне; он повел носом во все стороны, повернулся и быстро пошел по направлению к людям. Доктор с Белкиным испуганно переглянулись: они не рассчитывали на такую встречу и боялись, что ружья заряжены слишком легкой пулей. Бежать было поздно — зверь мог нагнать их. Оставалось одно — подпустить его поближе и сразу выстрелить из двух ружей. Медведь был уже близко.

— Стреляйте! — прошептал Белкин и спустил курок.

Раздался выстрел, но, к удивлению и ужасу охотников, только один, а не два: ружье летчика дало осечку.

«Пропали!» — подумал он и увидел, как какая-то темная масса двинулась прямо на них.

Снова раздался выстрел, кусты затрещали, что-то больно ударило Белкина по голове, и он потерял сознание. Очнулся он в палатке и сначала никак не мог понять, что случилось. Милое личико Кати с беспокойством склонилось, над ним.

— Пришел в себя, значит, жив будет, — раздалась рядом английская речь.

Летчик хотел повернуть голову, но почему-то не мог, ему стало очень больно, и он тихо застонал. Доктор Флит, Глинский и Торопов подошли к нему. Он снова открыл глаза и спросил, что все это значит.

— Ничего, Андрей Григорьевич, — шутливо отозвался Торопов, — мишка вас немного погладил по голове. К счастью, он лишь слегка ободрал ваш череп да немного ушиб вас. Могло кончиться гораздо хуже.

Тут он все вспомнил. Охотник заговорил в нем, несмотря на слабость.

— Где же он, где? ушел? — спрашивал он в волнении.

— Нет, не ушел, доктор заколол его, — ответил Глинский. — Ваше счастье, что он такой сильный, ему пришлось-таки побороться с медведем.

Оказалось, что доктор Флит убил медведя своим большим охотничьим ножом.

— Ну и велик же он! — восхищался Торопов. — Вот поправитесь, так увидите.

Болезнь Белкина заставила всех задержаться на несколько дней. Однако летчик поправлялся быстро и на пятый день мог уже идти вперед, хотя и с забинтованной головой. Он долго любовался великолепной шкурой зверя, говоря, что никогда не видал такого огромного медведя.

— Так ведь это не простой медведь, а «пещерный», — объяснил ему Глинский. — Видите, какой он огромный! Это тоже очень древний зверь. Такие давным-давно вымерли.

Это приключение еще более сблизило Белкина с Катей: она так заботливо ухаживала за ним, так беспокоилась, когда ему было хуже. Наконец рана совсем зажила, и только несколько шрамов осталось на голове летчика.

— Это — память о нашем путешествии, — часто шутил он, вспоминая о неудачной охоте.

По дороге опять встретились с «махайродом» и наблюдали за его охотой. На этот раз страшный зверь преследовал стадо коз и так был занят погоней, что даже не заметил людей. Попались снова и мастодонты; завидев этих огромных животных, доктор Флит не выдержал и решил во что бы то ни стало достать себе клыки одного из них. Белкин был еще слаб и американцу пришлось охотиться одному. Товарищи слышали несколько выстрелов, затем страшный топот и треск, а через несколько минут доктор явился перед ними очень грустный и недовольный. Оказалось, что ему удалось лишь слегка ранить молодого мастодонта, который от боли бросился бежать и чуть было не растоптал его.

Через несколько дней лес кончился; попадались лишь небольшие перелески, остальное же время шли по степи, только теперь уже не зеленой и цветущей, а пожелтевшей и поблекшей. Как-то вечером путники расположились на ночевку неподалеку от небольшого ручейка. Белкин взял дорожную фляжку и пошел зачерпнуть воды. Через несколько минут он вернулся сильно взволнованный и сказал, обращаясь к товарищам:

— Там, у ручья, я видел человеческий след!

— След? Какой след?

— Да может ли это быть! — вскричал Глинский и тотчас же бросился к ручью.

Бедфорд и Торопов последовали за ним.

В самом деле, на влажной земле виднелся ясный отпечаток босой человеческой ноги. Зоолог долго его разглядывал и наконец сказал:

— Если это человек, то, во всяком случае, мало похожий на нас, это скорее след обезьяны, а не человека. Хотелось бы мне повидать это творение. Вдруг, на счастье, мы встретимся с ним!

Весь этот вечер прошел в разговорах о возможной встрече с существом, след которого отпечатался на мокрой земле. Глинский долго не мог успокоиться и рассказывал Белкину о когда-то живших людях, которые охотились на мамонтов и диких лошадей и более походили на обезьян, чем на теперешнего человека.

— Этот след, однако же, не может принадлежать такому человеку. Если даже здесь и обитают люди, то, по-моему мнению, они еще древнее и еще больше похожи на обезьян, — закончил он свой рассказ.

Но ожидание зоолога оказалось напрасным. Им так и не удалось повстречаться с этим странным человеком.

— Узнаете места? — спрашивал Бедфорд, указывая на видневшиеся вдали холмы. — Помните, неподалеку отсюда мы встретили мамонтов? Теперь уже недолго, еще несколько дней и мы встретимся с нашими. Все ли у них благополучно? Как они прожили эти месяцы без нас?

Стало заметно холоднее; небо часто заволакивалось тучами; приближение полярной страны чувствовалось во всем.

Однажды утром все с удивлением увидели, что ночью выпал первый снег и покрыл землю красивым белым ковром.

— Ничего нет удивительного, ведь уже конец сентября, — говорил товарищам Торопов. — А правда, странно вспомнить, что только два месяца назад мы изнывали от жары и путешествовали по тропическому лесу?

— А все-таки нам удалось повидать много удивительного и интересного, — сказал Глинский, вспоминая пройденные места. — Кстати, профессор, мы так до сих пор и не знаем, каким образом вам стало известно, что можно попасть сюда? Кто мог бы подумать, что можно спуститься внутрь земли!

— Подождите, теперь уже недолго, скоро все узнаете, — отвечал ему американец: — я все объясню вам, как только мы дойдем до наших.

К вечеру выпавший снег растаял, снова потеплело, накрапывал мелкий осенний дождик. Впереди расстилалась унылая равнина, кое-где поросшая невысокими кустами, а вдали виднелись холмы.

— У этих холмов мы встретили мамонтов, — вспомнил Белкин. — Как я тогда удивился, никак не мог понять, откуда они взялись.

— Дядя не сказал никому из нас, что мы спустились внутрь земли, — сказала Катя. — Я помню, как мы все время катились куда-то вниз, даже лыжи трудно было удержать, мне казалось, что мы катились в какую-то пропасть.

— Да, многое можно будет порассказать о нашем путешествии! — задумчиво произнес Глинский. — По приезде в СССР я постараюсь, чтобы была снаряжена новая экспедиция и обязательно опять отправлюсь сюда.

— Вам, видно, еще мало, Дмитрий Николаевич, — смеясь, заметил Торопов, — верно, хочется опять встретиться с хищной черепахой?

— А разве вы не поедете, если будет новая экспедиция? — спросил его зоолог. — Подумайте, как много интересного можно здесь добыть для наших научных музеев! У меня уже сейчас есть шкура «махайрода», его клыки и другие сокровища!

— Нет, с меня довольно, я на все уже насмотрелся, пусть едут другие. Да меня и жена не отпустит, если узнает о всех чудовищах и зверях, которых мы здесь повстречали, — ответил Торопов, сильно соскучившийся по семье за время долгого путешествия.

Так за беседой время шло быстро, и путники не заметили, как подошли к холмам.

— Смотрите, вон и мамонты! — вскричала Катя, указывая на видневшиеся налево огромные туши. — Тут, должно быть, любимое их место, мы в прошлый раз тоже здесь их встретили.

В последний раз полюбовавшись на огромных животных, снова пустились в путь и к вечеру наконец дошли до следующей цепи холмов, где их должны были встретить Генри и Джордж.

— Вон и холмы виднеются, а вон и палатка наших! — сказал Бедфорд весело. — Они, верно, заметили нас, видите, кто-то идет.

Через несколько минут все радостно здоровались с товарищами. Рассказам не было конца. Генри с Джорджем горько жалели о своей несчастной судьбе и решили обязательно еще раз приехать сюда и самим повидать страшных зверей.

— Мы здесь также видали мамонтов, — рассказывал Генри, — и никак не могли понять, откуда они взялись. Видели также северных оленей и не раз охотились на них. Без охоты мы бы пропали, тоска была страшная, особенно последнее время.

День прошел необыкновенно весело и радостно. Только Генри, такой веселый вначале, снова загрустил и не принимал участия в общих разговорах. Бедфорд все рассказал ему, и молодой человек еще не мог оправиться от неожиданного горя. Он давно любил Катю и часто собирался сказать ей об этом, но ее дружеское обращение всегда останавливало его. «Я для нее только брат, — часто думал он, вспоминая детские годы, — она никогда меня не полюбит!».

И вот теперь это сбылось: незнакомый русский будет ее мужем, она никогда не вернется в Америку, ее ждет новая жизнь!

За ночь подсыпало снегу, утром подморозило, установился хороший лыжный ход, отъевшиеся собаки бежали быстро и ровно. Все чаще и чаще попадались льды, но пока еще не было тяжелых переходов. Но вот начался крутой подъем. Пришлось снять лыжи и кое-как карабкаться вверх. Особенно доставалось собакам: бедные животные с трудом тащили тяжелые нарты; доктор Флит, Белкин, Генри с Джорджем взялись за упряжку и всячески помогали им. Так бились они целые сутки. Наконец остался только один тяжелый переход.

— Легко было катиться, да не так легко выбираться отсюда, — сказал Белкин, изнемогая от усталости, — придется нам здесь заночевать, собаки не в силах бежать дальше.

Так и сделали. Ночью поднялась метель, ветер крутил снежные хлопья и заносил нарты. Собаки беспокоились и жалобно подвывали.

— Невеселая сегодня ночь! — говорил Торопов. — Холодно, метет, невольно вспомнишь город, теплую квартиру. В такую погоду хорошо сидеть дома!

К счастью, утром метель поутихла, и ветер не так уже бешено крутил снег. Откопав занесенные нарты и накормив собак, снова отправились дальше. Последний переход оказался особенно трудным.

— Здесь как будто не было столько льда, когда мы спускались сюда, — с удивлением сказал Торопов. — Странно, неужели за эти летние месяцы намерзли новые ледяные горы?

С трудом протащив нарты через ледяные ущелья, путешественники выбрались наконец на открытое место. До океана оставалось всего каких-нибудь три версты. Ветер совсем утих, разъяснило, и вдруг все озарилось солнечным светом.

— Солнце, настоящее солнце! — радостно вскричал Белкин.

Всем приятно было увидеть на небе настоящее земное солнце, правда, совсем нежаркое в этой местности, но всем знакомое и родное.

— Как легко дышится здесь! — обратился к товарищам Глинский. — Только теперь, совершенно выбравшись из этой дыры, поймешь, что такое настоящий свежий воздух. Там внутри все время что-то давит и не дает свободно дышать.

Остальную часть пути прошли очень быстро: собаки бодро бежали по гладкому, запорошенному снегом льду, люди не отставали от них.

— Вот здесь мы оставили наш самолет! — вспомнил Белкин, когда путники миновали последние ледяные скалы. — Интересно знать, что-то думают о нас в России, наверно, считают погибшими?

— Почему же? — спросил его Бедфорд. — Ведь ваши товарищи знают, что вы отправились с нами.

— Да, правда, мы ведь сказали, что недолго пробудем здесь, а теперь прошло уж четыре месяца.

— Ну, профессор, теперь вы должны все объяснить нам, — обратился к американцу Торопов, когда вся компания расположилась на отдых посреди неоглядного ледяного поля.

— Хорошо, — согласился тот, — послушайте, если не скучно. Вы, вероятно, знаете, — обратился он к русским, — что некоторые ученые, жившие еще в древности, были уверены, что земля внутри пуста и наполнена воздухом. Позднее, даже в наше время, из-за этого велись большие споры. Я сам долго работал и много думал об этом. Наконец, полгода назад я убедился, что внутри земли, кроме твердой массы, разных металлов, действительно должен быть воздух, а может быть, и жизнь, то есть там могут быть растения и животные. Вы знаете, что на нашу землю падают иногда метеориты?[32]. Вот я и предположил, что такой метеорит, конечно огромных размеров, упал и пробил отверстие, которое ведет внутрь земли. У нас в Северной Америке есть глубокая впадина, вероятно, пробитая таким метеоритом. Летя по воздуху, метеорит должен был страшно раскалиться; внутри земли, наверное, было очень жарко, так как там в то время еще не было настоящего воздуха, а все было наполнено раскаленными парами. Там метеорит расплавился и смешался с раскаленными парами, наполнявшими внутренность земли. Вот откуда этот ослепительный свет, который мы видели в продолжение последних месяцев.

Я, конечно, не знал, где может находиться отверстие, ведущее внутрь. До сих пор оно не было открыто, и вот я решил, что искать его надо в далеких полярных странах, где еще не бывали люди. Я до сих пор никому еще не рассказывал об этом. Вы первые слышите об этой тайне. Теперь мы все убедились, что я был прав и что внутри земли действительно существует жизнь. Вы помните мамонтов, махайродов и других огромных животных, виденных нами в этой удивительной стране; помните, что чем дальше мы шли, тем чаще попадались нам разные давно вымершие звери. Ведь эти громадные звери и черепахи жили на земле много миллионов лет назад. Что же все это значит? Каким образом попали все эти животные внутрь земли и как могли они сохраниться там? Я думаю, что смогу объяснить вам это. Метеорит упал на землю очень, очень давно. В то время наши моря и озера также кишели всякими чудовищами, а на суше бродили страшные сухопутные крокодилы. Вот все эти чудовища и переселились тогда понемногу внутрь земли. Климат там жаркий и им живется привольно.

Но у нас на земле происходили перемены: стало много холоднее, многие животные вымерли, а на смену им возникли другие. Эти новые животные также попали внутрь земли; таким образом, там можно встретить разных зверей, живших раньше на поверхности земли. Холодные ветры, дующие здесь, попадали внутрь, но не могли проникнуть очень далеко, поэтому холодно только вблизи отверстия, а чем дальше, тем теплее. Было время, когда значительная часть земли была покрыта льдом почти круглый год. Иногда он таял, и некоторые места покрывались травой и зеленью, иногда снова становился толще и покрывал целые страны. Так продолжалось несколько сот тысяч лет. В это холодное время в наших местах могли кормиться лишь такие животные, как мамонт, шерстистый сибирский носорог и другие звери, не боящиеся холода. Наконец лед на земле растаял, снова потеплело, но здесь, где мы находимся сейчас, он остался лежать навсегда. Льды загородили проход, и никто не знал о существовании отверстия, по которому мы спустились внутрь. Мы, наверное, также не попали бы сюда, если бы я случайно не увидел белых медведей на скалах. Ну, теперь я все сказал вам, надеюсь, что наше путешествие окончится благополучно и что в недалеком будущем мы снова сможем отправиться сюда.

— Теперь я все понимаю, — сказал Глинский, — и обязательно опять поеду сюда. Мы с Борисом Петровичем постараемся об отправке новой экспедиции не позднее будущей весны.

Поговорив еще немного, снова покатили вперед.

Бедфорд предложил русским вместе дойти до бухты, где стоял американский корабль, а затем довести их до Мурманска. Так и сделали. Через несколько дней вся компания весело проводила время в теплых каютах «Ледокола», вспоминая интересное путешествие в подземную страну.

Доехав до Мурманска, пришлось разделиться. Тяжело было Кате расставаться с приемным отцом. Да и ему было не легче. Генри также сильно грустил и всю дорогу не говорил с ней ни слова. Зато русские весело возвращались домой. Глинский с Тороповым мечтали о новом путешествии, а Белкин был так полон своим счастьем, что даже позабыл написать товарищам о своем возвращении.

— Пишите мне обо всем, Дмитрий Николаевич! Как только я узнаю, что вы опять отправляетесь на север, я тотчас же займусь снаряжением новой экспедиции. Мы условимся встретиться в Мурманске и дальше поедем уже вместе, — говорил, прощаясь, старый профессор.

Заключение.

Быстро прошла зима. Был снова май, когда новая русская экспедиция прибыла в Мурманск.

Из знакомых нам людей поехал только Глинский, остальные же отказались принять участие в опасном путешествии. Не было также и американцев. Так и не удалось старому ученому еще раз побывать в открытой им подземной стране: Бедфорд умер за три месяца до отправки новой экспедиции. Все его бумаги, чертежи и планы остались у его жены, а она передала их Генри, который должен был отправиться на север вместо умершего дяди.

Незадолго до отправки Генри, забрав все бумаги, поехал навестить своего друга Джорджа, надеясь уговорить его принять участие в путешествии. Курьерский поезд, в котором он ехал, потерпел ужасное крушение, слетев под откос на всем ходу. Большинство пассажиров погибло; та же участь постигла и бедного Генри: он был задавлен упавшим вагоном. С ним вместе погибли и бумаги. Никто не мог сказать, куда они девались, но при умершем их не оказалось. Все вычисления и планы Бедфорда исчезли бесследно, и экспедиция не состоялась.

Русским пришлось ехать наудачу. Добравшись до 79 градуса северной широты, они пошли по компасу на север и так же, как и в первый раз, наткнулись на ледяные скалы. Глинский был уверен, что не ошибся и все время говорил, что узнает место.

Снова пришлось пробираться через сплошные ледяные горы, но на этот раз их оказалось много больше. Путешественники выбились из сил, прокладывая проходы между массами льда, поднимавшимися со всех сторон. Чем дальше шли они, тем труднее становилось пробираться через лед, и вот наконец перед ними выросла огромная ледяная стена, высотою в несколько метров. Как ни мучились они, стена не поддавалась. Сплошные льды загородили проход в подземную страну и скрыли ее от глаз человека.

Кирилл Скалон. Необыкновенное приключение Кима.

Пошел раз Ким в палеонтологический музей. Видел там много интересного и даже немножко страшного. Узнал, какая раньше была земля, когда еще на ней и человека не было, какие на земле росли леса и какие в тех лесах жили звери.

Теперь от этих зверей только кости сохранились.

Ученые эти кости из земли вырыли, собрали, приладили одну к другой, и получились целые скелеты разных животных.

И стоят теперь эти скелеты в музеях.

Смотрит Ким и дивится: какие это когда-то жившие звери были громадные! Крупнее, чем слоны. Вот, например, игуанодон. Стоит он на задних лапах и похож на исполинского кенгуру. Своими громадными зубами он мог бы перетереть бревна так же легко, как лошадь сено. А вот — бронтозавр. Длина его 18 метров. Внутри его, как в хорошем хлеву, легко поместилось бы несколько быков.

У бронтозавра — длинная-длинная шея, с маленькой головкой на верхушке. Туловище его оканчивается мощным хвостом и покоится на четырех толстых ногах, способных выдержать на себе всю двадцатитонную тяжесть колоссального тела.

Всех этих зверей называют ящерами, или «динозаврами». Они населяли некогда большую часть земли. Их остатки находят и в Европе, и в Азии, и в Африке. Эпоха, в которую они жили, называется «мезозойской эрой».

Одни динозавры были травоядными животными, другие же — страшными хищниками. Многие из них ходили, подобно птицам, на двух ногах.

Были и такие ящеры, которые летали по воздуху, как гигантские летучие мыши. Они назывались птеродактилями.

В водах древних морей обитали не менее страшные чудовища — рыбо-ящеры: плезиозавры и ихтиозавры. Их скелеты и рисунки также увидел Ким в музее.

Очень понравился Киму палеонтологический музей! Идет он домой и все думает, как бы хорошо было увидать всех этих зверей, но только не в виде скелетов на подставках, а живыми!

Дома его ждала радость: папа купил ему ружье. Теперь можно будет стрелять воробьев и бить в саду бутылки!

Ким пошел за город поохотиться. Долго бродил по полям, по лесу, наконец, подошел к речному берегу. Река блестит, как зеркало, и в ней отражается небо с белыми облаками.

Прилег Ким на травку, вытащил завтрак, который дала ему на дорогу мать. Жарко! А от реки веет приятный холодок… На тоненькой ветке, над самой водою, увидел он зимородка. Тот сидел и высматривал в воде рыбешку.

Вдруг зимородок испуганно пискнул и, пулей сорвавшись с ветки, полетел над рекою, блестя своими голубыми и алыми перьями.

А вода под ивой вскипела, пошла крупной волной, и в нескольких шагах от Кима вынырнула огромная змеиная шея, а на ней вертелась утиная голова с глупыми глазами величиной с блюдце, и с зубами, способными, казалось, сразу откусить полберега…

Мальчик тотчас же узнал зверя — это был плезиозавр. Ким остолбенел: откуда взялось здесь это чудовище? Каким образом сохранилось оно незамеченным до сих пор? Плезиозавр — в речке, недалеко от большого города, где трамваи и театры, заводы и фабрики! Чудеса, да и только!

Но тут плезиозавр вдруг всплеснул своими четырьмя ластами, ударил хвостом и исчез под водой. Только крупной рябью покрылась река, да закачались потревоженные кувшинки…

Ким протер глаза. Показалось, что ли? Или, может быть, сейчас снова вынырнет?

Крепко сжав в руках ружье, Ким осторожно пошел вдоль берега, внимательно всматриваясь в воду.

Но все было спокойно.

У реки, на заливном лугу, паслось стадо коров.

Вдалеке краснели крыши пригородного совхоза.

Все было так обычно, что Ким усмехнулся, почти уверенный в том, что вынырнувшее из воды чудовище только почудилось ему.

Но тут коровы, как по команде, вдруг повернули головы, все — в одну сторону… Но не в сторону Кима, а по направлению к лесу. Затем, взревев и подняв хвосты, они бросились во всю прыть от берега.

Ким не успел опомниться, как увидел выскочившее из камышей что-то большое, полосато-зеленое… Два-три прыжка — и задняя, самая крупная корова с громким мычаньем падает на землю под ударом тяжелой лапы…

Длинные когти зверя мгновенно распарывают ей живот, клыки впиваются в спину, и бедная симменталка, как мышь в зубах кошки, повисает во рту страшного ископаемого хищника — мегалозавра. Два прыжка — и хищник исчез в лесу со своей добычей.

Нет, это уж не сон, не плод воображенья!

Вот примятая трава, а вот и огромные трехпалые следы, похожие на куриные… Не прячется ли где-нибудь другое такое же чудовище?

Первым движением Кима было вскинуть ружье к плечу и взвести курок… Но что значит пуля, да еще мелкокалиберная, для такой громадины?

Ким остановился в нерешительности. Вдруг сзади, со стороны реки, послышалось громкое бульканье. Ким обернулся. Посредине реки, стоял… бронтозавр! Почти такой же, как его изображают на картинках. Только живой. Он пил воду.

По временам чудовище отрывалось от питья, и высоко подняв свою змеиную шею с крошечной головкой, внимательно осматривалось по сторонам.

Ким заметил, что бронтозавр был весь вымазан в тине. Видимо, гигантский ящер любил поваляться в грязи, подобно нашей свинье. К круглым бокам его пристали болотные растения.

Напившись, бронтозавр сорвал с воды несколько приглянувшихся ему кувшинок с их длинными, похожими на резиновые трубки стеблями, затем медленно повернулся и, волоча длинный хвост, вышел на берег и удалился.

Теперь Ким знает, что ему делать! Прежде всего — надо поскорее сообщить в город о появлении чудовищ.

Для этого надо найти поблизости лодку, переплыть на ту сторону реки, добежать до совхоза и оттуда сообщить обо всем по телефону. В городе узнают и тотчас же устроят облаву. И страшные динозавры попадут в музей или в зоологический сад. Вот-то будет замечательная коллекция!

Разве не интересно добыть животных, живших миллионы лет назад? Какую услугу науке окажет он, Ким Беспалов!

«Ким Беспалов, ученик 8-й средней школы, первый обнаружил в окрестностях нашего города живых ископаемых чудовищ», — так напишут в газетах.

Ким сбежал к реке. Если не попадется лодка, он переберется через реку вплавь. Но вдруг сердце у него ёкнуло. Под водою выросла какая-то длинная тень. Затем вода вспенилась, вверх взлетел столб брызг, и на поверхности реки показался большой треугольный плавник, а затем и голая, блестящая спина.

Еще секунда — и из воды высунулась страшная, зубастая пасть, в десять раз больше и страшнее, чем пасть крокодила. Мелькнула — и скрылась под водой…

То был ихтиозавр, лютый хищник, безжалостный истребитель рыб, чудовище в 12 метров длиною. Нет, пожалуй, ему, Киму, придется отказаться от переправы на тот берег, — в речке что-то много завелось всяких страшных тварей! Не успеешь и на середину выплыть, как проглотят…

Надо поискать помощи где-нибудь поблизости. Наверно, в поле или на лугу он встретит колхозников из пригородных сел.

Вскинув ружье за плечи и часто оглядываясь, Ким запылил по дороге. Благополучно пройдя с полкилометра, он снова увидел чудовищ: впереди паслось стадо рогатых трицератопсов.

«Ну, эти не тронут», — подумал наш герой, видя, как мирно пощипывали они траву. А между тем, звери могли бы внушить большой страх. Представьте себе животное величиной со слона, с крокодильим хвостом и двумя огромными рогами на голове.

Между взрослыми животными ходило несколько детенышей — смешных, пузатых, головастых существ на тоненьких ножках. Но эти «малыши» все- таки были уже с корову…

Вдруг трицератопсы заволновались. Вожак издал тревожный рев, похожий на фабричный гудок, и звери, согнав в середину своих детенышей, двинулись вперед. Оглянувшись, Ким увидел приближающихся большими скачками мегалозавров, один из которых недавно, на глазах у Кима, загрыз на лугу корову.

Присев за кустом, Ким видел, как трицератопсы остановились и, встав вкруг, мордами наружу, выставили вперед свои длинные рога. Звери мычали и грозно трясли тяжелыми головами.

Покрутившись около и, видимо, не рассчитывая прорвать кольцо рогатых голов, мегалозавры с недовольным рычаньем повернули назад и медленными скачками скрылись за лесом.

Лишь только исчез из виду последний из хищников, — трицератопсы нарушили свой боевой строй и разошлись по лугу. Ким находился в затруднении: стадо подвигалось прямо на него.

Кругом же, кроме нескольких кустов, не было никакого другого укрытия. Только в некотором отдалении пересекал поле длинный песчаный овраг. Пока Ким колебался — что ему предпринять: оставаться ли в кустах или бежать на виду у стада к оврагу, передние трицератопсы уже зашли вперед, и мальчик очутился окруженным со всех сторон огромными животными.

Вокруг него торчали длинные рога, волочились толстые хвосты, переступали слоновые ноги. Куст, за которым притаился Ким, вдруг затрещал и исчез: один из трицератопсов с аппетитом сжевал его, и наш герой очутился на открытом месте, прямо перед крючковатым, похожим на клюв попугая, носом ящера.

Ким считал себя уже погибшим. Но трицератопс посмотрел на мальчика своими маленькими свиными глазками, добродушно хрюкнул и… занялся травой. Для него мальчик представлял не больше интереса, чем для коровы тушканчик…

Ким с легким сердцем, хотя и соблюдая большую осторожность, выбрался из стада и направился к железнодорожному полотну, обозначенному ровной линией телеграфных столбов.

За поворотом пути он увидел железнодорожную будку. Может быть, там есть люди? Быстро перейдя переезд, он поднялся на крылечко. Толкнул дверь и вошел в комнату. Хозяев не было дома.

Вдруг над головой его послышался какой-то шум. По крыше словно кто-то ходил. Железо гремело. Ким осторожно выглянул из окна и увидел, что из-за угла дома тянется по земле что-то вроде огромной, толстой змеи. Он сразу догадался, что это торчит кончик хвоста какого-то нового чудовища.

Но тут хвост исчез за углом, а вместо него Ким увидел морду, похожую на голову нашей обыкновенной ящерицы, только увеличенную в тысячу раз. За головой начиналась горбатая спина с целым забором вертикально стоящих пластин, вроде огромных петушиных гребней.

Зверь, в котором Ким узнал травоядного стегозавра, опустился на короткие передние лапы и просунул голову в окно. Наличники затрещали. Ким прижался к противоположной стене комнаты.

Зверь пытался протиснуться дальше, но плечи и спинной гребень не позволяли ему влезть в комнату. Ким ощутил на своем лице горячее и кислое дыхание чудовища.

Зверь сопел и принюхивался. Видимо, он хотел поближе познакомиться с Кимом… Но Киму совсем не улыбалось такое знакомство.

Он бросился в сенцы. Поспешно влез в погреб, опустил за собою люк и очутился в темноте. Снаружи слышалось пыхтенье зверя. Стены домика дрожали. Ким услышал, как упал поваленный стол. Видно, ящер поддел его мордой.

Вдруг начался дикий гам: козлиное блеянье вперемешку с хриплым и густым лаем.

Толкаемый любопытством Ким выбрался из погреба.

В это время дом содрогнулся от страшного удара. Будто бросили в стену со всего размаху огромное бревно. Посуда на полке звякнула. Оконные стекла зазвенели. Посыпались осколки.

Подбежав к окну, Ким увидел, как боролись два страшных чудовища. Нападал мегалозавр, защищался стегозавр. Палисадник около сторожки был повален и обращен в груду щепок, кусты акации сломаны, трава втоптана в землю.

Ящеры были почти одинаковой величины, только стегозавр на своих толстых слоновых ногах выглядел погрузнее и был не столь поворотлив, как его хищный противник.

По шее стегозавра уже текла кровь. Он злобно блеял, пучил большие глаза, разевал пасть с тупыми зубами, вообще, старался казаться пострашнее.

Его маленькая головка вертелась во все стороны. А враг прыгал вокруг, стараясь подскочить ближе и поранить стегозавра зубами и когтями.

Вот мегалозавр снова прыгнул. В тот же момент стегозавр припал на свои короткие передние лапы. Спина его выгнулась горбом, как у рассерженной кошки.

Хвост, вооруженный четырьмя парами роговых шипов, взметнулся в воздух навстречу нападающему.

Мегалозавр не успел увернуться, и шипы, как острые грабли, процарапали на теле хищника длинную и глубокую рану. Мегалозавр взвыл от боли и, забыв всякую осторожность, бросился напролом.

Но стегозавр подставил ему свой острый зубчатый горб и в то же мгновение нанес хищнику еще более страшный удар под самое брюхо.

Смертельно раненый хищник взревел и заковылял в сторону от места боя. Отойдя немного, он свалился. Стегозавр с минуту постоял на месте, повертел во все стороны своей маленькой головкой, торжествующе проблеял, а затем, перебрался через железнодорожное полотно и скрылся за выемкой.

В этот момент Ким услышал, как скрипнули ступеньки крылечка. Кто-то хлопнул дверью. Мальчик вспомнил, что забыл накинуть крючок, и замер в испуге, ища глазами, куда бы спрятаться.

Но в комнату вместо чудовища шагнул человек. У его пояса висел футляр для флажков. Это был дорожный сторож.

Заикаясь от волнения, Ким начал было рассказывать ему о случившемся.

— Знаем уже, — спокойно отвечал сторож.

И он сообщил, что еще утром, увидав зверей, он отправил жену и ребят с ремонтным поездом в город, а сам остался на посту.

— Поезда-то ведь надо встречать!

— А как же с обходом пути? — спросил Ким. — Динозавры-то ведь ходят!

— Ходят, оно, конечно! — согласился сторож. — Так я и берегусь. Увижу какую зверюгу — в канаве отсиживаюсь, под щитами прячусь, за кустиком хоронюсь. Путь беречь надо! Ну, да скоро их изловят всех.

Оба вышли на крыльцо.

— Слышишь? — сказал сторож.

Ким прислушался. За поворотом дороги нарастал шум. Через минуту ясно донесся металлический лязг и звон, и из-за выемки полотна показалась колонна тракторов. Стальные машины не спеша шли по грунтовой дороге, поднимая за собою клубы густой, серой пыли.

Позади тракторов Ким увидел несколько автомашин, груженных длинными бревнами. Сзади всех двигался паровой гусеничный кран. Вытянув свою ажурную шею, он покачивался над пыльной дорогой, словно высматривая, что бы зацепить… Не доезжая сторожки, грузовики и тракторы свернули к реке.

Минутой позже к сторожке подъехал еще один автомобиль. В кузове грузовика лежала огромная сеть, сплетенная из толстого каната.

Шофер высунулся из кабинки и окликнул сторожа:

— Ефим Степаныч, ссуди водички!

Сторож вынес ковш холодной колодезной воды.

— На рыбную ловлю собрались? — спросил он шофера.

— Эге, — отозвался тот, подливая воды в радиатор.

Тут Киму стало ясно, зачем везут та кую большую сеть.

Наверно, ею будут вылавливать из реки рыбо-ящеров. Вот бы посмотреть!

Словно угадав мысли мальчика, Ефим Степанович сказал шоферу:

— Вася, подвези мальца до речки… Пусть поглядит!

— Ну что ж, пусть садится, — ответил шофер. Ким быстро юркнул в кабинку, грузовик покатил по дороге.

Впереди показались какие-то постройки. Блеснула излучина реки.

Переехав новый деревянный мост через широкий овраг, грузовик очутился на главной улице села. Около сельсовета шумела толпа.

— Сеть привезли, сеть привезли! — кричали ребята, обступив машину.

— Где Никанор Тимофеевич?! — крикнул с крыльца пред-сельсовета, — пусть ведет ловецкую бригаду!

— Тут я! — ответил бригадир. — Сейчас идем! Не беспокойся, Василий Васильевич. Всякую рыбу на своем веку лавливали. Небось, выловим и допотопную!

— А тракторы?

— Уж у реки!

Река была близко. Огромную сеть сняли с грузовика и растянули во всю длину. Затем человек двадцать подняли сеть на плечи и понесли к берегу. Тут их ждала большая лодка. Все соблюдали тишину. Ловля предстояла серьезная: «рыбка» была немаленькая!

С противоположного берега просигналили флажками, что ихтиозавр сейчас находится тут, у трех старых ветел, и что зверь не то спит, не то отдыхает.

Три старых ветлы находились совсем близко.

Гребцы сели за весла. Лодка стала выходить на середину реки, таща сеть за собою.

Один конец невода был привязан к стоящему поблизости трактору. Лодка достигла противоположного берега и затем стала двигаться вдоль него, заводя сеть все круче и круче к трем ветлам.

Вот лодка, сделав большой полукруг, снова приблизилась к берегу.

Ловцы выскочили на прибрежный песок и потянули за собой конец невода. Затем этот конец был привязан ко второму трактору.

Никанор Тимофеевич махнул рукой трактористу. Трактор затарахтел мотором и пошел от реки.

Наступил решительный момент. Люди пододвинулись к самому берегу, всматривались в воду. Сеть была уже совсем близко от берега, когда ихтиозавр, видимо, почувствовал какую-то опасность.

Вода под обрывом вспенилась и закрутилась водоворотом.

Невод вдруг сразу натянулся струной, отбросив придерживающих его людей в стороны, тракторы сбавили ход.

— Пускай на первую! — закричал Никанор Тимофеевич. Тракторы заревели во весь голос. Звенья их гусениц глубоко ушли в землю.

Под берегом, среди беспорядочных волн и каскада брызг, мелькал огромный хвост запутавшегося в сети рыбо-ящера; и вот, весь опутанный сетью, ихтиозавр был выволочен на сушу.

Чудовище сразу сделалось беспомощным. Тяжесть собственного тела приковала его к земле. Мокрый и грязный, ихтиозавр лежал, как пласт, лишь изредка раскрывая длинную крокодилью пасть, да пучил свои и без того огромные глаза.

Тут наступило время действовать крану. Тяжелая машина подошла к лежащему на земле чудовищу. Стрела подцепила своим крюком сеть и поволокла невиданную добычу к грузовику. Затем кран вежливо и осторожно уложил ихтиозавра в машину. В кузове грузовика поместилась только часть туловища ихтиозавра, хвост же пришлось растянуть на специальном прицепе.

В это время из села показалась новая партия колхозников с кирками и лопатами.

Во главе колонны шел предсельсовета.

— А ну-ка, кто еще поработает?! — крикнул он. — Айда на загон!

Никанор Тимофеевич со своими рыбаками сейчас же присоединился к колонне. Ким отправился вместе с ними.

Не прошло и десяти минут, как они достигли большой поляны, посреди которой стоял частокол из толстых, глубоко врытых в землю столбов.

Постройка загона подходила уже к концу. Рабочие ставили последние столбы.

— Загон на славу, для любых слонов годится, — заметил Никанор Тимофеевич, — только вот как устроить, чтобы зверюги наверняка сюда вошли?

— Загоним, да и все! — сказал один из колхозников.

Предсельсовета с сомнением покачал головой.

— По-моему, можно, и очень просто!.. — вдруг выпалил Ким. Окружающие обернулись к мальчику. Ким смутился.

— Очень просто? — переспросил предсельсовета. — Это любопытно. Каким же образом?

— У вас в колхозе найдутся огурцы, помидоры? — в свою очередь спросил Ким. Предсельсовета удивленно поднял брови.

— Ну да! — немножко обиделся наш герой. — Привезите воза три-четыре разной зелени и разбросайте здесь на лугу дорожкой, вон, скажем, от тех кустов и до самых ворот загона и, конечно, внутри ограды. Травоядные динозавры с удовольствием будут есть приманку и, постепенно продвигаясь, войдут сами в загон.

— Вот так малец! — в восхищении воскликнул Никанор Тимофеевич. — Что удумал!

Предсельсовета рассмеялся:

— Идет, попробуем!

В эту минуту над загоном показался самолет. Он сбросил вымпел. В донесении предупреждалось о скором появлении стада динозавров. Ящеры уже двигались по направлению загона. Из села приехала машина с грузом огурцов, недозрелых помидоров и зеленых яблок.

Скоро широкая огуречно-помидорная и яблочная дорожка протянулась с луга до самого загона. Внутри загона приманка была разбросана еще более щедро.

Люди разместились в землянке с потолком из бревенчатого наката.

Отсюда, не пугая зверей, можно было вести наблюдение.

А Ким забрался на старый развесистый клен, удобно устроившись на его толстых сучьях.

Но вот послышался вдали шум моторов, лязг и звон металла.

Иногда к этим звукам примешивалось басистое мычанье, более тонкое блеянье и густой рев. Казалось, приближалось стадо исполинских быков и овец. Сидя на дереве, Ким еще издали увидел картину необыкновенной облавы.

По полю большим полукругом медленно двигались шестнадцать тракторов и несколько пожарных автомобилей.

Впереди машин шло стадо допотопных ящеров, штук шесть-семь трицератопсов, пара стегозавров и бронтозавр.

Вся эта травоядная компания, несмотря на свою огромную величину и устрашающий вид, вела себя довольно спокойно.

Звери понемногу отступали перед напором машин.

Стадо иногда даже останавливалось, чтобы немного попастись, пока слишком громкий шум, лязг и непривычный запах керосина не заставляли животных снова идти дальше.

Если кто-либо из зверей пытался свернуть в сторону, тракторы ускоряли ход, сходились теснее и тем давали понять животным, что путь здесь для них закрыт.

Раза два-три люди пускали в ход пожарные машины, окатывая какого-нибудь хвостатого упрямца мощной струей воды из брандспойта.

Ошарашенный этим зверь отряхивался, как собака, и спешил обратно к стаду.

Однако все же случилось небольшое происшествие. Самый крупный трицератопс сильно отстал от стада, и один из тракторов слегка придавил ему кончик хвоста своей гусеницей.

Трицератопс взревел, в бешенстве повернулся к трактору, наклонил рога и стал взрывать землю передней ногой. Земля и куски дерна летели во все стороны.

Остальные звери заволновались и тоже остановились, посматривая то на своего товарища, то на трактор, словно выжидая, чем все это кончится.

Но рассерженный трицератопс неожиданно бросился вперед. Люди, наблюдающие со стороны эту сцену, невольно закричали. Трактор был меньше зверя, короче и ниже его.

В следующее мгновенье зверь и машина столкнулись. Трактор зазвенел и содрогнулся от страшного удара… Столкнулся первобытный зверь с машиной, первобытная силища с умом человека…

И машина, управляемая человеком, победила.

Трицератопс упал на колени от силы собственного удара. Один рог его оказался сбитым, вся морда была в крови. Жалобно мыча, он поднялся на ноги и, шатаясь, пошел прочь от машины. Он признал себя побежденным.

Тракторы загудели, загрохотали, и звери более поспешно, чем раньше, двинулись к загону.

Вот стадо уже на лугу, где рассыпаны по траве помидоры, огурцы и яблоки.

Один зверь наклонил голову, почуяв запах съедобного.

Травоядному пришлись по вкусу разбросанные овощи и фрукты. Он облизнулся и стал искать еще… И все трицератопсы с довольным хрюканьем принялись за угощение. Их примеру последовали стегозавры, опустившись для этого на короткие передние лапы. Незаметно для себя стадо все ближе и ближе подходило к воротам загона.

Вот звери уже в воротах. Вот они уже внутри самого загона. Ворота захлопнулись, и звери очутились в плену.

Снова в воздухе загудел мотор. И на луг перед загоном сел самолет. Летчик доложил, что в осиновой роще обнаружен мегалозавр. Это близко, не более трех километров. Тракторы снялись с места и вереницей пошли к указанному пункту. Самолет ушел в воздух.

Ким решил тоже пройти к осиновой роще. Шел по дороге, среди моря созревающей пшеницы. Усатые колосья наклонялись под дуновеньем слабого ветра… Ничто кругом не напоминало о странных чудовищах.

Он совсем забыл об осторожности. А по шоссе, совсем как давеча, уже бежало с громким ржаньем несколько лошадей; они спасались от преследовавшего их кровожадного хищника.

Вот лошади резко свернули с дороги в поле. Мегалозавр остановился. Бока его вздрагивали. Видно было, что он устал, долго гоняясь за своей добычей. Хищник присел на длинные задние ноги и, опершись на крепкий хвост, замер. Только его свирепая голова медленно поводила носом из стороны в сторону. И вдруг мальчик с ужасом заметил, что налитые кровью глаза чудовища остановились на нем.

Он замер, прижавшись к стволу придорожного дерева. Гигантский зверь снова повел носом, раскрыл страшную пасть, фыркнул и осторожно потянулся к дереву, обнюхивая его ветви. Прямо перед мальчиком мелькнула отвратительная морда допотопного зверя. Между частоколом зубов показался красный язык…

И вот этот язык захватывает нашего героя, как корова захватывает пучок травы…

«Погиб!» — проносится в голове Кима. Но мегалозавр вдруг опускает свою жертву на траву. Стоит и смотрит на лежащего мальчика. Ким чувствует, что он насквозь промок от слюны зверя.

Ким в ужасе закрывает глаза. Но исполинский зверь не трогает его. Он только толкает его в бок. Толкает все сильнее и сильнее и, наконец… говорит человеческим голосом:

— Да вставай же, молодой человек! Ведь уже промок!

Ким вздрагивает и… просыпается!

Перед ним стоит пастух. Недалеко мирно пасутся коровы, видны красные крыши совхоза. Идет мелкий дождик.

— А бронтозавры? — спрашивает Ким.

— Чево?

Ким опомнился: так это был сон!

— Сколько времени?

— Да часов семь…

Ким встает. Промокший костюмчик прилип к телу. Холодно, неприятно. Ким поглядел на реку. Вода пузырится от дождевых струй. Кругом серо.

Но Киму вовсе не грустно. Он вспоминает сон и улыбается.

— Спасибо, что разбудили… а то бы совсем промок! — говорит он на прощанье пастуху.

— Ну как же, — смеется тот, — вижу, человек под дождем спит… Надо же разбудить!

Ким шагает быстро, чтобы согреться.

Дождь перестал. Небо очистилось от туч, и на землю брызнули прощальные лучи заходящего солнца. Над горизонтом встают огромные ворота многоцветной радуги…

…Вот и город. Как красиво блестят под солнцем мокрые крыши его домов! Ким ускоряет шаги, напевает веселую песенку:

— «Мы все узнаем, поймем и откроем, Мы молодые хозяева земли!»

Приложение.

С. Ефимов. «Морские змеи».

О «морских змеях» разговоры идут уже несколько столетий и до сих пор наука ничего не может сказать об этом и не сможет до тех пор, пока не поместит живую или мертвую морскую змею в аквариуме или в зоологическом музее. Пока же приходится довольствоваться спорными свидетельствами «очевидцев».

Чуть не ежегодно капитаны кораблей, бороздящих Атлантический океан, сообщают о появлявшихся на поверхности моря огромных существах, напоминающих собою гигантских змей, но ни разу подобное существо не было поймано. В настоящее время размеры этих предполагаемых «змей» неуклонно уменьшаются: километры превращаются в сотни метров, сотни — в десятки. Американец д-р Барш полагает, что «морские змеи» — не что иное, как гигантские спруты, осьминоги.

«Это было в 1909 году, — пишет Барш. — Я крейсировал на маленьком ботике у берегов острова Борнео. Море было совершенно спокойно. Вдруг мой помощник вскрикнул от испуга и изумления. Я вперил взор туда же, куда и он, и также замер на месте. На поверхности воды, ясно освещенные тропическим солнцем, извивались петли гигантской змеи. Я схватился за бинокль и убедился, что это была стая дельфинов, выпрыгивавших из воды, как бы догоняя друг друга. Профан или впечатлительный человек, конечно, примет эту вереницу за змею».

Издали щупальца гигантского осьминога напоминали «морскую змею»…

Впечатление извивающейся змеи может дать и морское чудовище осьминог. Величина его действительно внушительна. Имеются совершенно точные данные об осьминоге, который обладал телом длиной в 18 фут. и щупальцами в 60 фут. длиной. Может быть, существуют и еще большие экземпляры. Плавая на поверхности моря, шевеля своими щупальцами, гигантский осьминог может сойти вполне за морскую змею.

«Руки» осьминога снабжены присосками, дающими впечатление обросшей волосами морды, за какую и принимались они раньше.

Дальнейшее подтверждение гипотезы об осьминоге можно видеть в том, что «змею» видят обычно в тех же местах, где живут и осьминоги, — это северные широты Атлантического океана.

Встречу с гигантским осьминогом прекрасно описывает член Лондонской академии наук Эрик Понтокнизан в «Естественной истории Норвегии» в 1755 году. Рассказ идет от лица миссионера Эджеда в Гренландии. «В 1734 г. 6-го июля, — пишет миссионер Эджед, — около нашего бота появилось на поверхности моря страшное чудовище, поднявшее свою голову до высоты наших мачт.

Морское чудовище подняло голову до высоты мачты…

Оно имело плоскую морду и брызгало водой, как кит. Тело его, покрытое чешуей, было морщинисто и угловато и задняя часть длинная и тонкая. Вскоре чудовище кувыркнулось в воду, высоко подняв хвост. Погода в этот вечер была очень тихая. Все присутствовавшие при этом зрелище остолбенели. Большинство отметило, что у чудовища было два длинных плавника, толстое тело и узкая голова. Длиной оно было около кабельтова. Говорят, что эта змея имеет прекрасное обоняние и очень не любит бобров, почему моряки и стараются держать у себя на судне этих животных, чтобы не подвергаться нападению такого страшного врага».

В этом рассказе действительность перепутана с вымыслом. Конечно, 100 кабельтов длины — фантазия, плавники — тоже, боязнь бобров — также. Всего вероятнее то, что Эджед и его товарищи видели гигантского осьминога.

Летопись моря засвидетельствовала и в наше время несколько случаев встречи с осьминогами, из которых иные были размерами до 120 футов. Зарегистрированы случаи нападения их на суда, правда лишь тогда, когда они бывали потревожены. Последнее произошло в Португальской бухте «Концепсион». Два вышедшие в море рыбака заметили на поверхности какой-то серый предмет, вроде плавающего паруса или утонувшего остова судна. Подплыв к нему, они ткнули его острогой. Парус вздрогнул, взволновал воду, из воды высунулся громадный, как у попугая, клюв, которым осьминог ударил шлюпку и качнул ее набок. Затем два огромных щупальца выбросились из воды и стали обвивать шлюпку. Один из рыбаков схватил топор и стал рубить их, после чего животное поспешно нырнуло в глубину. Отрубленное щупальце рыбаки привезли на берег и оно попало в музей Сен-Джонса. Длина его равнялась 19 футам, цвет был бледно-розовый; оно было очень крепко и гибко.

Мировую известность в литературе имеет прекрасное описание борьбы человека с исполинским фантастическим осьминогом в романе Виктора Гюго — «Труженики моря».

Комментарии.

С. Колбасьев. Интервью о морском змее.

Впервые: Вокруг света (Л.). 1930, № 24–25, 7 сентября.

С. А. Колбасьев (1899–1937/8 или 1942) — военный моряк, поэт, писатель-маринист, дипломат. С детства владел рядом европейских языков. Выпускник Морского кадетского корпуса, участник Первой мировой и Гражданской войн. В начале 1920-х гг. — участник литературной группы «Островитяне». Работал в издательстве «Всемирная литература», переводчиком в советских дипмиссиях в Афганистане и Финляндии. Отличался разносторонними интересами и дарованиями (моделист, радиолюбитель-изобретатель, энтузиаст джаза). В 1931-32 гг. проходил стажировку как штурман, позднее флаг-связист дивизиона эсминцев, в 1937 г. получил звание интенданта 3-го ранга. Автор сб. стихов «Открытое море» (1922), романа-игры «Факультет кругосветного путешествия» (1926), повестей, рассказов и др. произведений. Был арестован в апреле 1937. Сведения о его гибели противоречивы (от расстрела до смерти от холода на лесоповале).

Э. Батенин. Морской змей мистера Уолша.

Впервые в авторском сб. Авантюрные рассказы (М.: Изд. автора, 1929) под псевдонимом «Эр. Батени».

Э. С. Батенин (1883–1937) — офицер-кавалергард, позднее советский научный работник, военный специалист, литератор. Наиболее известен как автор приключенческого романа «Бриллиант Кон-и-Гута» (1926,1928). После второго ареста в 1935 г. был приговорен к пятилетнему заключению на Соловках, в 1937 г. последовал смертный приговор и расстрел.

Л. Опочинина. Путешествие внутрь Земли.

Впервые отдельным изд. (М.-Л., Государственное издательство. 1929).

Л. Е. Опочинина (ок. 1900? — после 1937) — писательница, популизатор науки. В конце 20-х годов училась в аспирантуре Тимирязевского (Биологического) института АН СССР в Москве. В 1920-х гг. опубликовала ряд научно-популярных книг, частью оформленных как небольшие научно-фантастические повести.

К. Скалон. Необыкновенное приключение Кима.

Впервые отдельным изд. (Воронеж, Воронежское областное кн-во, 1941).

Биография автора точно не установлена. Наиболее вероятный кандидат К. Скалон (ок. 1920 — после 1957), инвалид от рождения, участник воронежского литкружка, живший после Второй мировой войны во Львове в доме инвалидов.

С. Ефимов. «Морские змеи».

Впервые: Вокруг света (Л.), 1930, № 21–22, 7 августа.

* * *

Все включенные в книгу произведения публикуются по первоизданиям с исправлением некоторых устаревших особенностей орфографии и пунктуации.

Примечания.

1.

Речь идет об очерке С. Ефимова «Морские змеи» в № 21–22 журнала «Вокруг света» (Л.) за 1930 г. См. приложение к настоящему изданию (Прим. изд.).

2.

…командовал канонеркой в Сайгоне — Канонеркой во время Гражданской войны командовал сам автор; с нынешним Вьетнамом связаны эпизоды службы таких чрезвычайно популярных в России в 1910-20-х гг. авторов, как французские писатели-моряки П. Лоти и К. Фаррер.

3.

…Как раз у Киплинга морские змеи сделаны плезиозаврами и слепыми, выбрасываются на поверхность каким-то подводным вулканом и сразу же дохнут — Речь идет о рассказе Р. Киплинга «А Matter of Fact» (1892).

4.

…де-Вэр Стэкпула — Генри Де Вер Стэкпул (1863–1951) — плодовитый ирландский автор, писавший приключенческие романы, триллеры, детективы, фантастические и научно-фантастические произведения. Наибольший успех выпал на долю его неоднократно экранизированной кн. «Голубая лагуна» (1908). Более 40 лет Стэкпул прослужил судовым врачом и отлично знал природу и нравы туземцев на островах южной части Тихого океана, которые часто описывал в своих книгах. Перевод его рассказа о морском змее «Из глубины глубин» был опубликован в журн. Всемирный следопыт в 1926 г. (см. нашу антологию «Пещера чудовищ», 2013).

5.

Древний норвежский писатель Олаф Магнус — Шведский писатель, церковный деятель, картограф Олаф Магнус (1490–1557) лишь путешествовал по Норвегии. Описал морского змея в своем знаменитом труде Historia de gentibus septentrionalibus («История северных народов», 1955).

6.

О чем кричат и знают петухи… — Цитируется стих. М. Кузмина «О чем кричат и знают петухи…» (1924).

7.

Американская экспедиция 1924 года в Монголии, нашедшая двадцатисантиметровые яйца — Речь идет о первой находке яиц динозавров (овираптора) экспедицией под руководством Р. Ч. Эндрюса (1884–1960); эта находка была сделана, однако, летом 1923 г.

8.

Вашему соотечественнику, господину Бергу, так яростно напавшему на Дарвина… — Речь идет о русском и советском биологе и географе Л. С. Берге (1876–1950), авторе антидарвинистической концепции «номогенеза».

9.

A chacun sa part — Каждому свое (фр.).

10.

Femina, altum sapere noli — Женщина, не возгордись (лат.). В изречении обыгрывается им героини, которое, соответственно, можно понять как «Гордячка».

11.

Город Архангельской губернии близ Северного ледовитого океана.

12.

Самая северная часть земной поверхности, куда еще до тех пор не могли попасть люди.

13.

Геология — наука о земле: о строении земной коры и ее истории. Геолог — человек, занимающийся ею.

14.

Зоология — наука о животных. Зоолог — человек, занимающийся этой наукой.

15.

Чтоб удобно было показать, где какое место лежит на земле, ученые делают так. Они представляют, будто весь земной шар покрыт особыми кругами, как бы тончайшими кольцами, нанизанными на него. Посредине, между двумя полюсами, в самом широком месте земного шара его охватывает самый большой из этих кругов. Он называется экватор. К северу и к югу от него идут все более узкие кольца (круги) до самых полюсов. Ученые считают, что от экватора до полюса лежит 90 таких кругов, или девяносто градусов (слово градус значит шаг, ступень). Счет градусам ведут от экватора к полюсам. Так как есть два полюса — северный и южный, — то есть и двоякий счет градусов: северная широта — на север от экватора и южная широта — к югу от него. Чем ближе место к экватору, тем меньше градусов широты на этом месте. Так, Москва лежит на 56-м градусе северной широты, Ленинград — на 60-м, а Баку на Кавказе — на 40-м градусе.

16.

Нарты — запряженные собаками сани, на которых ездят в северных странах. В такие сани обыкновенно запрягают больших сибирских «лаек».

17.

Небольшая двойная зрительная трубка, приставляемая к обоим глазам.

18.

Отряд ученых, отправившийся для изучения какой-нибудь страны.

19.

Стран, лежащих недалеко от полюса.

20.

Человек, выселившийся из родной страны.

21.

Прибор для определения севера и юга. В нем подвешена магнитная стрелка, которая показывает на север. С таким прибором работают и землемеры.

22.

Стеклянная трубка, запаянная с одного конца, наполненная ртутью и опущенная другим концом в сосуд с ртутью. От давления окружающего воздуха ртуть в трубке держится на известной высоте, которая и показывает давление воздуха. При подъеме на гору ртуть опускается, и при спуске вниз подымается.

23.

Зоопарк — это большой сад, где содержат много диких зверей, как наших, так и привозных.

24.

В таких мешках проводят ночи на севере, когда приходится спать на открытом воздухе.

25.

Растения, встречающиеся в холодных странах, например у нас в Сибири.

26.

Поля с вечно мерзлой землей, встречающиеся на севере.

27.

Ископаемые животные — животные, давно исчезнувшие, кости которых находят в земле.

28.

Много тысяч лет тому назад люди в Европе делали оружие из камня (они еще не знали железа и других металлов).

29.

Вьющееся растение.

30.

Банановые и финиковые деревья растут в жарких (тропических) странах; их плодами питаются тамошние жители.

31.

Саговые пальмы и теперь растут в жарких странах. Из их сердцевины берут мякоть, которая у нас известна под названием «саго».

32.

Каменные или железные массы, падающие на землю из небесного пространства.

Двадцать тысяч лет подо льдом.

I. Покинутый матрос.

В честь наших знаменитых путешественников к Северному полюсу было дано в обеих столицах нашего соединенного государства Австро-Венгрии несколько торжественных пиров.

На последнем из них один из чествуемых, под влиянием разверзающего сердце и уста виноградного сока, сознался, что на оставленном в полярных льдах корабле «Тегетгоф» был нечаянно покинут матрос по имени Пьетро Галиба, родом венгерец.

Дело произошло следующим образом.

Пожелав поскорее утишить боль в отмороженных руках и ногах, Пьетро Галиба так обильно натер их наркотическим бальзамом нашего славного соотечественника доктора Кепнеса, что заснул, должно быть, как камень в каком-нибудь углу корабля.

К несчастью, на следующее утро корабль уже двинулся в обратный путь, и при перекличке никто не обратил внимания на то, что одним человеком отозвалось меньше.

Недостающего человека хватились лишь на шестой день, и то только благодаря следующему обстоятельству.

У начальника экспедиции был запас колбасы длиною ровно в метр. Эту колбасу делили между матросами таким образом, что каждому из них позволялось откусить по куску от нее. Откусить сразу более четырех сантиметров никто не смел; поэтому, при известном числе матросов, одной колбасы должно было хватить без остатка на всех. Так всегда и было на «Тегетгофе»; но, когда пересели на лодки, капитан стал замечать, что от колбасы каждый раз оставался кусок в четыре сантиметра. Вот этот-то плюс колбасы и привел к открытию минуса человека.

После продолжительного совещания об этом обстоятельстве, пришли к заключению, что возвращаться назад из-за забытого матроса будет совершенно бесполезно. Ведь в течение пяти суток он неминуемо должен был уже умереть от голода и жажды, так как на корабле не было оставлено никаких припасов.

Решили объявить Пьетро Галибу умершим и назначить его вдове пенсию. Так и было сделано по возвращении в отечество.

Вдова бедного матроса, сделавшегося жертвой злоупотребления наркотическим веществом, так обрадовалась пенсии, что даже не полюбопытствовала узнать, когда именно, отчего и как умер ее муж.

Тем бы, казалось, и делу конец, но… Впрочем, это до следующей главы.

II. Таинственные рукописи.

Всем известно, что дикие гуси имеют удивительную страсть к путешествиям. Эти пернатые существа шныряют буквально по всему свету, не исключая и обоих полюсов, с чисто гусиным упорством преодолевая всевозможные препятствия.

Недель шесть тому назад один буканиец, в квебекской провинции, застрелил дикого гуся. Принявшись ощипывать свою добычу, он очень изумился, заметив, что все хвостовые перья птицы были с двойными стволами. Он снял верхний ствол и увидал в нем тонкую, свернутую трубочкой пленку грязновато-коричневого цвета.

Убежденный, что имеет дело с гусем особого рода, добросовестный буканиец снес его в Квебек и подарил живущему там знаменитому естествоиспытателю, доктору Смоллису.

Наш славный ученый тотчас же понял, что этот гусь играл роль почтальона и что пленки, находившиеся в верхних, свободно насаженных стволах хвостовых перьев, представляют собою тоненькие листочки коллодиума, покрытые сильно уменьшенными фотографическими снимками с какой-то рукописи.

Не теряя даром времени, доктор Смоллис немедленно же воспроизвел эти снимки на белой бумаге, для чего послужил ему солнечный микроскоп, увеличивающий в две тысячи раз.

Но кто опишет отчаяние почтенного ученого, когда он открыл, что рукописи были написаны на языке, не похожем ни на один из известных ему языков цивилизованных народов!

Первые строчки изображали собою следующее: «Питилитиетелететрополото Гаталаталитилитибаталас» и т. д….

Это могло быть написано, вероятно, на языке индийцев: только в Восточной Индии и употребительны такие непомерно длинные слова!

Лишь с большим трудом удалось доктору Смоллису найти человека, который, за сравнительно громадную плату, взялся переписать непонятную рукопись. Эту копию знаменитый ученый скопировал, в свою очередь, и послал один экземпляр ученому обществу в Калькутте, а другой — обществу языкознания в Рио-де-Жанейро.

Но оба эти общества не добились никакого толка от этих бумаг, а потому послали их на рассмотрение академии в Иедо и в Пекин.

Тут тоже долго возились с загадочными рукописями, но тоже безуспешно. Одни из глубоко ученых языковедов уверяли, что они написаны по-санскритски, а другие утверждали, что это какое-нибудь иное, еще не известное наречие.

Как бы то ни было, но никто не понял ровно ничего из этих бумаг.

Тогда их отправили в Санкт-Петербургскую академию. Та решила, что это язык бисбариба и передала рукописи в Гельсингфорскую академию, откуда они, в силу родства финского языка с венгерским, и были препровождены в Будапешт, в Венгерскую академию наук.

Там они будто бы пролежали три года. То есть они пролежали всего месяц, но, для придания этому делу большей важности, после говорили, что, мол, с этими рукописями возились лучшие светила венгерской науки ровно три года!

Наконец, желая покончить со спорными документами, послали их в классы языковедении.

Оттуда они и попали в наши руки. Достаточно налюбовавшись на них, мы выставили их в редакции нашей газеты, рассчитывая на то, что, может быть, кто-нибудь из публики и поймет язык, на котором они составлены.

Однако, сколько ни являлось языковедов, даже таких, которые свободно разбирали и понимали и рунные письмена, и клинообразные каракули, — никто не мог понять того таинственного языка!

Но вот однажды полюбопытствовал взглянуть на эту тарабарщину, причинившую почти всем ученым мира столько головоломки, наш Стефан, игравший в редакции роль человека на все руки: он и сапоги нам чистил, и мелкие поручения наши исполнял, и заведовал отоплением и освещением редакции, готовил нам выпивку и закуску, а в свободное время успевал и репортерством заниматься.

Этот самый Стефан, как взглянул на рукописи, так и захохотал во все свое здоровое горло.

— Эх, господа ученые! — сказал он, когда хохот у него поулегся. — А ведь это написано на птичьем языке!

— Как на птичьем языке?! — изумились мы. — Да разве существует такой язык? И ты понимаешь его?

— Конечно, существует, если на нем написано, и, стало быть, я понимаю его, если могу перевести вам эту рукопись, — с сознанием своего превосходства над нами объявил Стефан.

Он перевел нам интересную рукопись построчно. Автором этой замечательной рукописи оказался оставленный на Северном полюсе Пьетро Галиба. Почему ему пришла фантазия написать свои интересные записки не на человеческом языке — это осталось его тайной. Обработав перевод Стефана настолько, чтобы сделать его годным к печати, мы теперь имеем честь и удовольствие поделиться <им> со своими читателями.

III. Укрощение белых медведей.

Проснувшись, — пишет Пьетро Галиба, — я увидал, что нахожусь один на корабле.

Я звал своих товарищей, доктора, капитана, но никто не отвечал мне.

Нет более сомнения — я покинут один на Северном полюсе!

В глубоком отчаянии я бродил по всему кораблю, обшаривая все его углы и закоулки — нигде ни одного сухаря, ни одной жестянки с мясными консервами, даже ни одной капли вина.

Я подвергался двойной опасности: умереть от недостатка пищи и получить цингу за неимением вина, стало быть — опять-таки смерть.

Кроме того, они изволили забрать с собою и все огнестрельное оружие, которым я мог бы защищаться против диких зверей и добыть себе пропитание.

Положим, остались пушки; но не могу же я стрелять в медведей из пушек!

Однако оно, пожалуй, и недурно, что пушки остались, я выстрелю из них всех по очереди. Может быть, мои товарищи еще не успели отплыть далеко, то есть не настолько далеко, чтобы не услыхать пушечного выстрела. Ведь в этой местности звук разносится гораздо дальше, чем там… Быть может, услышат мою пальбу и возвратятся за мною.

Занятый этой заманчивой мечтой, я вошел в пушечное отделение.

Но там ожидал меня такой сюрприз, что мое почтение!

Когда я отворил дверь, меня встретил громадный медведь.

Полагаю, что он проник на корабль сквозь бойницу…

Это была великолепная белая медведица, с которой я уже раньше имел честь познакомиться.

Неделю тому назад я убил ее детеныша. В то мгновение, когда моя пуля уложила медвежонка, горящий пыж от заряда упал на спину матери и прожег там, в белой шкуре, дыру. По этому клейму я и узнал ее.

Я съел сыночка этой неуклюжей четырехлапчатой дамы; теперь она съест меня. Это очень естественно, но, тем не менее, очень скверно!

Я был совершенно беззащитен и безоружен.

Не помня себя, я кинулся в находившийся против меня физический кабинет и поспешно заложил за собой дверь всем, что только попадалось мне под руку.

Но этим путем мудрено было спастись. Медведица одним взмахом своей могучей лапы разобьет дверь, и тогда я погиб.

Да, я погиб; неоткуда мне ждать спасения!

Ну, пусть так!.. Однако, постараюсь хоть облегчить предстоящую мне мучительную смерть. Но каким образом?.. А вот как: попробую применить то самое средство, которым доктора усыпляют своих пациентов перед болезненной операцией. Благо, это средство тут… Да, я буду вдыхать хлороформ. Запаса здесь хватит на целую армию…

Только что я успел пропитать большую губку этим опасным усыпительным снадобьем, как медведица уже изволила продавить верхнюю доску двери, просунуть в образовавшееся таким образом отверстие громадную голову и оскалить зубы по направлению ко мне.

«Э! — подумал я. — Зачем же я-то стану вбирать в себя эту гадость?.. Лучше я угощу ею госпожу медведицу!».

Сказано — сделано. Губка полетела прямо в нос лохматому чудовищу.

В то же мгновение медведица лишилась чувств, замерев в крайне неудобном положении: голова и передние лапы находились по эту сторону двери, а остальное туловище с задними лапами обреталось на той стороне.

Она точно заснула и видела интересные сны, судя по улыбающемуся выражению ее морды и по движениям лап, которыми она как будто гладила кого-то.

— Вот видишь! — проговорил я, подойдя к ней в упор. — Я мог бы теперь преспокойно перерезать тебе горло, стянуть с тебя шкуру и заготовить впрок твое мясо, которого хватило бы мне месяца на два. Но я этого не сделаю.

Не сделаю, потому что я венгерец. Я крепко сижу здесь, хотя и не приведен сюда нашим родоначальником Арпадом, и мы с тобою поневоле стали земляками. Оба мы живем на земле Франца-Иосифа, и потому должны дружить… Ведь если я теперь съем тебя, то явится сюда вся твоя шайка, а так как я составляю меньшинство, то и меня живо съедят. А это будет очень скверно!.. Вот поэтому мы с тобою лучше войдем в мирное соглашение. Ты меня не трогай, а я тебя не трону, и мы совместно поищем третьего, которым оба и насытимся. Поняла?

Знаменитый укротитель лошадей Рарей обладал секретом, после него ставшим достоянием всех и каждого. Он умел превращать в какие-нибудь десять минут самую дикую лошадь в кроткую, послушную овечку. Весь секрет состоял в том, что он давал животному нюхать хлороформ. Этим оно мгновенно усыплялось, а пробудившись, снова становилось неузнаваемым и позволяло делать с собою все что угодно, пока слышало запах хлороформа.

Этот самый способ и я применил к медведице.

Пользуясь ее бесчувственным состоянием, я надел ей на передние лапы и крепко привязал две громадные кожаные рукавицы, употреблявшиеся матросами при маневрах.

Теперь она не могла пустить в дело свои когти — и то хорошо.

Мой опыт удался как нельзя лучше.

Когда хлороформированная медведица пришла в себя, она более не напоминала дикое чудовище, каким явилась предо мной. Открыв глаза, она начала потихоньку тявкать, как делают собаки, когда просят впустить их, а когда я подошел к ней, она лизнула мою руку, протянула мне лапу и терлась носом о мое колено.

Я даже не удивился этому. Если можно превратить страшного кабана в ручную свинью, то отчего ж не сделать из дикого медведя тоже ручного?

Я уже предвижу в недалеком будущем, как мой способ укрощения медведей произведет переворот во всем мире. Представляю себе такую картину. Прекрасные медведи стадами пасутся в лесах, а вечером, под звуки барабана и флейты, они будут возвращаться домой, по деревням, ласково поглядывая на своего любимого пастуха. Летом им будут остригать шерсть, а зимой станут откармливать их картофелем и пшеном. В «Пештском Ллойде» введут постоянную рубрику, в которой будет значиться: «Первострижная медвежья шерсть в спросе. Медвежий жир — в сильном повышении. Медвежьи шкуры — в большом требовании…» И в экипажи можно будет впрягать их. Настоящим солидным помещиком будет считаться только тот, который приедет в город на четверке белых медведей. А скотницы будут доить медведиц…

Ба, какая мысль!.. Какая мысль, в самом деле! Отчего бы и мне, бедному, брошенному в ледяной пустыне матросу, не покормиться медвежьим молоком?

Я сделал опыт, и он отлично удался: медведица охотно позволила мне воспользоваться ее молоком.

Белая медведица приняла меня на место своего детеныша — такого волшебного действия хлороформа еще никто никогда не представлял себе!

Однако, укрощен-то только один медведь. Что же я поделаю со всеми остальными, которые ревут, как сумасшедшие, там, на льду, вокруг корабля?.. Я слышу, они уже на палубе и обрабатывают опускные двери.

Моя медведица трепещет. Она, очевидно, боится за мою жизнь.

Я на скорую руку прозвал ее «Бэби» и сказал:

— Успокойся, Бэби! Авось, я как-нибудь полажу и с твоими соплеменниками.

Бэби кинула мне взгляд, полный искреннего сочувствия.

Я действительно надеялся, что полажу хоть с целой сотней белых медведей.

В нашем кабинете редкостей стоял длинный ряд больших стеклянных сосудов с широкими отверстиями. Все они были доверху полны спиртом. В некоторых плавали различные препараты и редкости, которые наши ученые собирали для европейских музеев, да, очевидно, забыли здесь впопыхах вместе со мной.

Между прочим, тут находился и розовый тюлень, о котором шло столько толков в научном мире.

Я взял две большие корзины, наполнил их банками и прикрепил к спине Бэби. Сам же я окутался шкурой белого медведя, несколько времени тому назад убитого одним из моих товарищей, опрыскал ее хлороформом, завязал себе нос и рот платком, пропитанным уксусом — без этой предосторожности я бы сам унаркотился до степени осла — и отворил дверь на палубу, показывая Бэби знаками, чтобы она двинулась вперед.

Она покорно пошла наверх.

Я рассчитывал, что медведи тотчас же завладеют корзинами, то есть, главным образом, банками с их лакомым содержимым. При этом я надеялся узнать их короля. Ведь, по всей вероятности, он выберет себе самый лучший кусок, то есть розового тюленя; этим он выдаст свое достоинство, и я поспешу подружиться с ним.

Остальных тогда нечего будет бояться.

Действительно, все произошло так, как я предвидел. Корзины, принесенные Бэби на палубу, мгновенно были опустошены.

Могучий медведь, 7 1/2 футов вышины, первым выбрал себе львиную долю. Несколько других, немного поменьше его — очевидно, приближенные — присвоили себе другие лакомства, а то, что было похуже — разные крысы и мыши, — досталось на долю обыкновенным медведям. Штук двадцать из них с громким ворчанием забрались на такелаж, выражая тем свое неудовольствие. За это оставшаяся внизу партия стала швырять в них пустыми банками и разной валявшейся у них под лапами мелочью.

Наконец, когда все было съедено и выпито, медвежий король начал что-то нежно ворчать моей Бэби, которая, в свою очередь, еще с большею нежностью лизала ему голову, слегка сжимая, в знак любви, лохматую шкуру зверя зубами.

Я понял, что Бэби была супругой великого могола медвежьего царства!

Вот так штука! оказывается, я позаимствовался молоком у самой королевы полярных медведей!

IV. Провиантский склад северного полюса.

Медвежьему королю, очевидно, казались чрезвычайно подозрительными рукавицы, надетые на лапы его супруги. Он долго косился на них и сердито бурчал что-то. Бэби пустила в ход все свойственные женскому полу уловки, которыми они стараются успокоить расходившихся мужей, но ничто не помогало. Убедившись в этом, она подбежала к двери, из-за которой я делал свои наблюдения, и закивала головой, очевидно, желая, чтобы я вышел к ней.

Я смело шагнул на палубу. Завернутый в опрысканную хлороформом медвежью шкуру, я ничего не боялся.

Дикие бестии кинулись ко мне со всех сторон, но, очутившись возле меня, все повалились, как снопы, не причинив мне ни малейшего вреда.

Ужаснувшись при виде этого низкопоклонства со стороны своего придворного штата, медвежий король поднялся в свою очередь и замаршировал ко мне с очевидным намерением немедленно же истерзать мою особу собственными зубами. Но, приблизившись ко мне, он тоже зашатался и грохнулся бы на пол, если б верная и любящая супруга не подхватила его в свои могучие объятия.

Возле главной мачты лежал сверток якорного каната. Королева опустила на него тело супруга и положила его благородную голову к себе на колени.

Я поспешно достал лежавшую у меня в кармане пастушечью свирель и заиграл на ней грустный напев, зная, что медведи — большие любители такой музыки. Не прошло и нескольких минут, как усыпленные медведи начали пробуждаться при звуках свирели. Король, которого я прозвал «Марципаном», сперва задрыгал ногами и зашевелил ушами в такт музыке, а потом вскочил и заплясал на задних лапах, очень изящно размахивая передними.

Его пример подействовал заразительным образом и на остальных медведей. Все они вскочили на задние лапы, закружились и завертелись не хуже любых столичных плясунов.

Когда я кончил играть, все подошли ко мне, очевидно, изъявляя пламенное желание познакомиться и подружиться со мною. Будь у них хвосты, они, наверное, замахали бы ими.

Медвежий король простер свое благоволение ко мне до того, что даже обнял меня, причем затрещали все мои ребра. Хлороформ уже улетучился, и потому меня можно было безнаказанно обнимать, обнюхивать и даже облизывать.

После этого он пригласил меня сесть между ним и Бэби на импровизированном троне — канатном свертке.

Но я вовсе не жаждал подобных отличий. В голове у меня была совершенно другая мысль.

Я соображал следующее: на Северном полюсе обитает, наверное, несколько десятков тысяч медведей — не живут же они одним воздухом! Такие же животные, которые годятся им в пищу, очень редко попадают в эту страну. Три месяца в году они, положим, обеспечены, так как китоловы оставляют им все мясо убитых китов, годное в пищу лишь одним медведям; но чем же питаются они в остальные девять месяцев?

Природа, одинаково заботящаяся о всех своих детях, наверное, устроила для них где-нибудь неистощимый запас. Быть может, есть громадная ледяная пещера, в которой допотопные животные целиком сохранились до сего времени между ледяными пластами.

Красноречивым подтверждением моего мнения служит огромный скелет мамонта, хранящийся в Петербургском естественно-историческом музее. Этот мамонт также был открыт белыми медведями в одной из сибирских ледяных пещер. В то время он еще весь был покрыт мясом. Медведи успели съесть его только наполовину, когда люди увидали это чудовище. Говорили, что мясо этого гиганта было совершенно снежно, как у только что убитого животного.

«Постараюсь, — думал я, — так приручить всех этих медведей, чтобы они привели меня в пещеру, где хранятся их запасы». До сих пор целым поколениям медведей приходилось добывать себе эти запасы из-подо льда лишь с большим трудом. Я же, имея в своем распоряжении топоры, ломы и несколько бочек пороха, несравненно легче буду доставать провизию и для них и для самого себя; запаса, наверное, хватит нам до скончания века, да и другим еще останется.

Да, призрак голодной смерти навсегда был бы изгнан с земли Франца Иосифа (конечно, только с той, которая находится у Северного полюса; прошу не смешивать ее с одноименной землей, заключенной между Дунаем и Тисой), если только удастся открыть кому-либо еще доступ в эту допотопную кладовую.

Медведи обязательно должны провести меня туда.

А может быть, они даже снесут или свезут меня?

Разве не попробовать ли мне запрячь их в сани?

Эти сильные звери домчат меня скорее и лучше всякой железной дороги, и вдобавок, за это путешествие мне не придется заплатить ни гроша.

Я приступил к выполнению своего замысла с тонкостью настоящего дипломата.

Когда имеешь дело с медведями, необходимо уверить их, что делаешь им то или другое предложение исключительно для споспешествования общему благу, но отнюдь не для личных своих целей.

Сообразно с этой великой истиной я и стал поступать.

Прежде всего, я нагрузил большие сани, в которых наши ученые совершили свою двухмесячную экспедицию, всем, что могло мне пригодиться. На корабле была оставлена масса всевозможных инструментов, новоизобретенных приспособлений, химических составов, снадобий и т. п.

В моих хлопотах немало мешало мне любопытство новоприобретенных друзей, которые страшно были заинтересованы каждым новым предметом.

Король Марципан во что бы то ни стало хотел разгрызть зубами репетиционный теодолит[1], принятый им за орех. Когда же я притащил большой телескоп, все почтительно отошли от меня. Король Марципан от ужаса и страха даже собственнолично забрался на марс. Бэби хотела было последовать за ним, но не могла, так как этому препятствовали рукавицы на передних лапах.

Когда все нужное было уложено, дошла очередь до вопроса, как бы мне теперь впрячь господ медведей.

«Тегеттоф» стоял на вершине громадной ледяной горы вышиною с знаменитый Блоксберг[2]. С поднятым кверху носом, корабельная палуба образовала наклонную плоскость вроде катка, по которому сани легко могут скользить. От этого катка шел другой, по самой горе, очень гладкий, некрутой и удобный.

Сани, очевидно, пойдут сами собой, — надо только кому-нибудь сидеть на передке и управлять ногами.

Я знал, что у медведей сильно развиты любопытство и страсть к подражанию, чем они удивительно напоминают обезьян. Поэтому я был уверен, что как только спущусь в санях с корабля, то мои почтенные товарищи тотчас же последуют за мной и займут сани.

Так и случилось. Едва добравшись до нижнего борта корабля, сани уже были набиты битком седоками.

Его медвежья светлость сидел за мной, положив мне голову на плечо. Рядом с ним помещалась Бэби, которая визжала от удовольствия, когда сани с быстротою стрелы полетели по гладкой наклонной поверхности.

Однако вдруг сани остановились и но хотели двигаться далее. Его светлость вообразили, что сопутствующие нам его подданные препятствуют дальнейшему движению, и поспешил прогнать их с саней несколькими ударами лапы.

Я не раз имел случай заметить, что стоять на стороне сильного и помогать ему, когда он гневается на кого-нибудь и наказывает его, — дело самое благодарное.

Схватив одного медведя из наиболее поколоченных его светлостью, я придержал его за ухо и начал изо всех сил обрабатывать его арапником.

Когда медведь, весь дрожа и не смея ни пошевельнуться, ни пикнуть, весь съежился в комок, я накинул ему на шею недоуздок и впряг его в сани.

Точно так я поступил и с пятью другими его товарищами.

Составилась великолепная медвежья шестерня. Я сел на передок, махнул арапником — и мы снова помчались по льду с быстротою ветра.

Его светлость ревел от радости и восторга, между тем как Бэби томно потявкивала, грациозно вытянувшись во всю длину саней. Быстрая езда, очевидно, кружила ей голову.

Остальные медведи рысью бежали за нами, как и подобает настоящей свите.

Мой расчет был совершенно верен; медведи должны были прямо привезти меня к себе домой. Где-нибудь да жили же они! По всей вероятности, в одной из тех ледяных пещер, о которых я уже упоминал.

С быстротою двадцати английских миль в час приближались мы к мысу Цихи и прибыли в медвежью столицу при чудном северном сиянии. Около нее пришлось втащить сани на довольно порядочную высоту, и я добросовестно спешу заявить, что моя оригинальная шестерня выполнила эту трудную задачу мастерски.

Взбираться вверх по скользкой поверхности только и можно было с помощью когтей полярных, привычных ко льду зверей; всякое же другое животное неминуемо сломало бы себе тут шею.

Наконец, мы добрались до ледяной скалы, в которой зияло полукруглое отверстие едва в вышину человека, как раз такого размера, что сани могли пройти в него.

Дорога, ведущая к этому месту, подтверждала мое мнение, что тут живет весь медвежий народ, а взгляд на разветвляющуюся отсюда долину доказал, что я нашел именно то, чего искал.

Вся эта долина была густо усеяна вытащенными из пещеры костями допотопных животных. Я узнал между ними скелеты зубра и лося.

Прежде, чем ввести уважаемых читателей в пещеру, я постараюсь объяснить, каким образом могла очутиться тут ледяная пещера со своими мертвыми обитателями.

Что в ледяных горах Северного Ледовитого моря находятся мамонты — это факт, не подлежащий никакому сомнению. Но, так как этот допотопный слон может обитать только в жарком поясе и питаться лишь травой не ниже бамбукового тростника, здесь же имеется только лед вместо какой бы то ни было травы, то само собой является вопрос, как мог попасть в лед мамонт или как мог образоваться лед вокруг мамонта.

Вот как я решил этот замысловатый вопрос.

В периоде плиоцена (Plyocene)[3], как известно, поверхность земли попеременно то поднималась, то опускалась, почему на земле происходили большие изменения.

Еще в сравнительно недавнее время был случай, когда наблюдали изменение поверхности остывшей земной коры: храм Юпитера Сераписа в Пуццуоле сначала совершенно погрузился в море, а потом снова поднялся из него на большую высоту, чем прежде. Вгнездившиеся в стены и колонны храма модиолы, раковины фола (Phola) и прочие штофаги доказывали, как глубоко он сидел в море.

При подобных волнообразных движениях земной коры все живое в паническом ужасе спешило убраться с места катастрофы и инстинктивно забиралось в мрак пещер.

Ну, а как они попали именно в ледяные пещеры или как попал к ним в пещеры лед?

А вот как.

Одновременно с волнообразными движениями земной коры некоторые слои ее местами трескались и отрывались. Из глубоких трещин вырывалось пламя горевшего внутри земли огня, между тем как морские воды наполняли образовавшиеся провалы и углубления. Последствием этого явилось массовое испарение воды. По закону же физики, при мгновенном переходе жидкого тела в газообразное состояние связывается много теплоты и развивается много холода.

Кто желает в этом удостовериться, тот пусть посетит завод, где производится искусственный лед посредством жарко натопленных печей.

Таким образом, вследствие внезапно наступившего испарения сразу образовался лед. Под трещинами поднимавшейся вверх земной коры просочившаяся вода превращалась в лед.

Когда же, через некоторый промежуток времени, поднявшийся было слой снова вдруг опадал, то пещеры мгновенно наполнялись водой и обитатели их тонули.

Раньше же проникнувшая под этот слой вода уже была превращена в лед. Как известно, лед, благодаря своему весу, не может опускаться ни под каким давлением. В силу этого, образовавшийся во время растрескивания земли лед в свою очередь поднялся вверх со всем находившимся на нем слоем, и таким образом создался плавучий остров, покоящийся на льду.

Известно, что и у моря есть течение, стремящееся с юга к северу. В те давние времена это течение было гораздо сильнее настоящего. Доказано, что Флоридские острова, обязанные своим происхождением беспрерывной деятельности кораллов, понемногу дали заливу другое направление.

Это течение овладело плавучим островом и привело его к ледяным горам Северного Ледовитого моря, между которыми он и застрял.

Таким путем вот и очутились тут мамонты вместе с своим убежищем — пещерой.

Я уже ранее был убежден, что наша твердая земля покоится тут на ледяном фундаменте, под которым находится настоящее море; мнение мое блестяще оправдалось последующими событиями.

Пред входом в пещеру сторожил старый медведь. При нашем появлении он испустил короткий, отрывистый звук — сигнал тревоги, за которым последовал страшный рев как изнутри, так и снаружи.

Навстречу выбежали с десяток медвежат. Узнав, очевидно, в сидящей в санях парочке своих родителей, они от радости начали кувыркаться друг через друга.

Я остался один в санях и начинал слегка тревожиться относительно исхода моего рискованного предприятия.

В пещере так и кишело медведями — дикими, неукрощенными чудовищами… Дело плохо!

Но вот моя шестерня, как бешеная, помчалась со мной в пещеру. Остановить ее не было никакой возможности. К сожалению, я не догадался продеть им в нос кольца.

В то мгновение, когда я уже окончательно считал себя погибшим, у меня явилась блестящая мысль. Я достал лампу, устроенную по системе Друммонда и, приводя в действие механизм, зажег ее и с триумфом влетел в пещеру при ослепительном электрическом освещении!

Результат вышел поразительный. Моя великолепная шестерня, ошеломленная внезапным ярким сиянием, разом упала на колени, а все обитатели пещеры вдруг замолкли и, съежившись, ползком спешили попрятаться по тенистым углам.

Но и сам я был очарован представившимся мне зрелищем.

Я находился как бы в громаднейшем соборе, выше базилики св. Петра в Риме; весь он со своими стенами, сводами и колоннами состоял изо льда. При свете кислородной лампы все кажется сделанным из чистого серебра, а тени мерцают цветами изумруда. Повсюду виднеются ультрамариновые фантастические украшения. Сверху спускаются роскошные сверкающие фестоны. Сквозь целый ряд разнообразных арок виднеется боковая пещера…

Там, в высоте, тянутся смело перекинутые через пространство галереи с изящной балюстрадой, а над зияющей по самой середине пещеры пропастью тянется «чертов мост» из прозрачной, как кристалл, ледяной массы.

С задней стены спускается как будто громадная белая завеса, прикрывающая титанический церковный орган, образовавшийся из ледяных сосулек, не уступающих в длине самым высоким соснам.

Там же, в глубине пещеры, возвышается точно жертвенник, а пред ним — гигантский призрак, идол, — снежно-белый, блестяще-отполированный зубами животных скелет стоящего на задних ногах мамонта.

Очевидно, медведи могли только счистить мясо с этого скелета, но растащить его самого они были не в состоянии.

Над ним же, примороженное к блестящему своду, как бы реет в воздухе чудовищных размеров художественное создание: сажен в двадцать длиной плезиозавр, то есть одетый в природный панцирь крокодил с длинной лебединой шеей, страшными зубами в разинутой пасти и с чешуйчатым хвостом. Лед покрыл его всего серебряной корой, так что, глядя на него, невольно вспоминается мифический левиафан.

Я вовсе не удивился, что эта картина произвела такое потрясающее действие даже на медведей. До сих пор они работали тут в темноте, и потому знали свои сокровища лишь по чутью.

Какие же еще неисчерпаемые сокровища находятся в этой пещере?

Повсюду обрисовывались сквозь лед очертания первобытных зверей допотопного мира, зверей, еще не разобранных на виды и классы. У некоторых виднеются только одни чудовищные головы удивительно странных форм. Остальные же части скрыты подо льдом.

И мясо всех этих животных, хранившись двадцать тысяч лет подо льдом, вполне съедобно!

То, что до сих пор было истреблено медведями, не составляло заметной убыли в этих громадных запасах. Но каждый кусочек доставался бедняжкам лишь с величайшим трудом: им приходилось слизывать лед с добычи.

А так как этот лед очень толст, то слизывать его понемногу составляет труд чисто каторжный. Ну, теперь дело пойдет несравненно скорее: я в несколько минут сделаю им то, на что у них тратились целые часы.

Господа медведи только что занялись было вылизываньем тучного мастодонта из массивного льда. К счастью, они еще не добились своей цели, а то бы мне не спастись никакими фокусами. Ведь даже домашние животные злятся и рычат на своих лучших друзей, когда те мешают им во время еды. Самое же дикое животное, между тем, становится податливым, когда видит, что его хотят накормить.

Прежде всего, я оградил свои сани от нападений, поставив в них треножную сковороду с горящими угольями. Огонь держал здешних граждан ледяного царства в почтительном отдалении.

Затем я взял топор и лом, повесил себе лампу на спину и принялся за освобождение мастодонта из ледяного пласта. Благодаря моим крепким и острым орудиям, мне было нетрудно пробить брешь во льду и достать ногу чудовища.

Двухсотвековой окорок!

Зная, что самый вкусный кусок у слоновых пород составляет подошва, я отпилил ее для себя. Одна она весила по крайней мере двадцать пять фунтов.

Ломом я отделил бедро. Мясо, действительно, было совершенно красное, свежее и сочное.

Вся медвежья шайка расположилась вокруг меня, с благоговейным страхом глядя на мои действия и уже заранее облизываясь в ожидании лакомой трапезы.

Ждать им пришлось-таки довольно долго. Когда я замечал в них признаки нетерпения, я наводил на них луч лампы, и они сразу успокаивались. Сосредоточенный яркий свет укрощает даже самое дикое животное.

Сначала я попробовал крохотный кусочек подошвы. Вкус был недурен, но мясо напоминало своею жесткостью каучук. Убедившись таким образом, что мне неудобно будет столоваться заодно со здешними почтенными обитателями, я отдал подошву королевской медвежьей чете.

Потом я отрезал столько больших кусков мяса, сколько было уже укрощенных медведей.

Особенно щедро наделил я свою шестерню, желая вполне привязать ее к себе. Кожаные недоуздки оставили заметные следы вокруг их шеи, и поэтому я отлично узнавал их в громадной медвежьей стае.

Оставшееся было отдано «черни». Одной ноги мастодонта с избытком хватило на всех.

Пока медведи насыщались, я спокойно мог привести в исполнение задуманный мною во время работы план.

Благодаря врожденной смелости, мне раньше всегда удавалось выходить целым и невредимым из опасности. Но тут, посреди нецивилизованного варварского племени, нужна была особая изворотливость ума, чтобы удержаться на высоте положения.

Не мог же я серьезно полагаться на шаткую дружбу этих грозных владык северных льдов! Каждую минуту кому-нибудь из них могло прийти в голову неодолимое желание снести с меня череп и живьем содрать шкуру. Примеру же одного наверняка последовали бы все его собратья.

План мой состоял в следующем.

Посреди пещеры, как я уже говорил, зияла глубокая пропасть. Над нею тянулся сводообразный, солидный ледяной мост.

С большими усилиями втащил я сани на этот мост, любуясь на роскошные прозрачные пилястры, местами тянувшиеся вверх из пропасти.

У меня был, между прочим, захвачен с собой аппарат вроде того приспособления, которым городские каменщики снаружи поднимаются до верхних этажей зданий.

Этот аппарат я прикрепил, посредством вбитой в лед железной полосы, к середине моста, и затем, собрав с собой часть своих пожитков, сам спустился в бездну.

Я хотел прежде всего отыскать себе, для постоянного местопребывания, укромное, недоступное для других местечко.

В пещере было теплее, чем где-либо. На «Тегетгофе», когда перестали отапливать его, мороз доходил до 28 градусов. На открытом же воздухе доходило до 32 градусов, а в пещере термометр показывал всего 12. Когда же я спустился во вторую пещеру, оказывалось только 8 градусов.

Это очень удивило меня. Обыкновенно теплый воздух всегда стремится вверх, здесь же было как раз наоборот. Причина этого странного явления выяснилась впоследствии.

Я начал искать себе подходящее помещение.

Две наклоненные одна к другой ледяные плиты образовали прекрасный шатер, под которым я и уложил все, что было в санях.

Для этого я должен был раз двадцать подниматься и спускаться на аппарате.

Наконец, все благополучно было доставлено вниз и убрано.

Теперь я в буквальном смысле слова мог сказать, что все мое предприятие основано на льду или, вернее, во льду.

Второй главный вопрос состоял в том, как бы мне наготовить себе мясных консервов.

У меня был папинский паровар, в котором даже самые жесткие кости превращаются в мягкую кашу. Паровар имел крепкие широкие ножки, так что я мог поставить его на любом месте ледяной поверхности и безопасно раскладывать на нем огонь.

Но откуда же мне взять топливо? О, его тут сколько угодно! Небольшой напас дров и каменного угля, имевшийся у меня, должен был служить для растопки, а настоящим топливом могло прекрасно служить допотопное мясо.

Наиболее пригодные в пищу части мяса я буду варить, а все остальное пойдет на топку.

Захватив лампу, я пошел осматривать мясные запасы.

Пещера, представлявшая невообразимо обширную залу, имела полом совершенно гладкую и ровную ледяную поверхность.

Под этой зеркальной поверхностью скрывался необозримый музей допотопных зверей, нагроможденных друг на друга безобразными массами. В каком положении застигла их вода, ворвавшаяся в пещеру во время геологического переворота, в таком они и остались на вечные времена.

Целый хаос разнообразных чудовищ представился тут моим изумленным взорам при ярком свете лампы!

Бесформенные, неуклюжие массы с птичьей головой и туловищем крокодила, уродливые произведения природы: толстокожие, чешуйчатые, покрытые панцирями чудища, великаны весом в четыреста центнеров, с двухсаженными клыками и громаднейшими рогами, образуют целые горы. Вперемешку с ними таинственные двойные существа животного мира, летавшие по воздуху и карабкавшиеся по деревьям, бывшие птицами и имевшие четыре ноги; <они> были покрыты шкурой, с густой шерстью и, кроме того, обладали крыльями. Тут же виднелись змеевидные чудовища с рогами на голове и копытами на передних ногах, черепахи с длинными хвостами и лягушки с челюстями, вооруженными острыми зубами.

Меня интересовало, собственно, не это собрание редкостей, но богатейший выбор различного рода мяса, представившийся мне в этом складе.

О самых крупных животных я нисколько не заботился; я знал заранее, что мясо динотерия и англотерия может быть разжевано разве только медвежьими зубами; мне же, быть может, пригодится детеныш этих великанов, если он попадется. Положим, этот детеныш, даже в самом нежном возрасте, будет величиной с нынешнего взрослого вепря.

После некоторого колебания я выбрал себе наиболее жидкое и стройное животное — допотопного оленя. Для удаления толстой ледяной коры я пустил в ход порох и бикфордские патроны.

Когда олень, наконец, попал мне в руки, я вырезал кусок из его груди. Голод погонял меня.

Спеша обратно в свой ледяной шалаш, я невольно должен был остановиться, заинтересовавшись новым открытием — подо льдом виднелся замечательный экземпляр птеродактиля. Нельзя сказать, чтобы он обладал привлекательной наружностью. У него птичья голова, но клюв его снабжен зубами, напоминающими зубы крокодила. Шея у него длинная, туловище голое, как у йоркширской свиньи, а четыре ноги вооружены птичьими когтями и связаны между собой перепонками. Это чудовище пернатое и, кажется, оно — единственный представитель вида допотопных животных, имевших жир. Без жира же, как известно, не может быть хорошего жаркого.

Я достал его из-подо льда. Уже одно ощупывание пальцами доказывало, что оно было приспособлено к образованию жира. Кожа у него была тонкая и поддавалась обыкновенному ножу. Вся спина представляла из себя толстый слой чистого жира. Я попробовал его. Вкус напоминал отчасти рыбий жир, отчасти же прогоркшее масло. Может быть, при варке будет немного вкуснее.

Теперь уж я без оглядки поспешил к своей кухне, желая поскорее насладиться своей стряпней из мяса двухсотвековых животных.

Я разрубил оленью грудь на части. Что было похуже, пошло в огонь, а что получше — в котелок, вместе с нарезанным тонкими ломтями жиром птеродактиля.

В качестве топлива моя добыча оказалась превосходной, но в пищу она не годилась.

Когда я, спустя некоторое время, открыл котелок, из него вырвался такой сильный, одуряющий запах мускуса, что я чуть не лишился чувств. Это был специфический запах допотопного жаркого. Но какой отвратительный, тошнотворный запах!

Я зажал нос и попробовал проглотить кусочек. Насильно спроваженный в желудок, он, однако, и там еще протестовал против нежелательного для него водворения, а второй кусок так и не удалось мне одолеть.

В эту минуту со мною было то же самое, что с потерпевшими кораблекрушение: они лучше умрут от жажды, нежели согласятся выпить хоть каплю морской воды.

Кстати сказать, мясо всех допотопных животных отдает мускусом. Только полярный медведь и может есть его.

Надо было поискать в музее какую-нибудь птицу. Положим, в допотопные времена было очень мало птиц, но и те немногие отличались особенно прекрасными свойствами.

Если бы мне удалось найти динорниса, его хватило бы на год. В лондонском хирургическом музее есть скелет этой «птички» вышиной в восемнадцать футов!

Долго я бродил по моему новоприобретенному царству, не находя ничего подходящего. Я уже начал думать, что птичья порода была храбрее других и потому во время земных катастроф не пряталась в пещеры, но я вскоре убедился в неосновательности моей догадки.

Я увидал подо льдом яйцо.

Но какое яйцо!

Оно было во много раз больше страусового яйца, с красновато-коричневым острием и зелеными пятнами на тупом конце.

Да, это «яичко» превосходило размерами даже находящееся в парижском музее яйцо эпиорниса, хотя и последнее заключает в себе шестьсот обыкновенных куриных яиц!

Я недоумевал, как это яйцо, наверное, принесенное водой издалека, не разбилось.

Само яйцо разрешило мое недоумение, когда я достал его из-подо льда. Для того, чтобы вскрыть его скорлупу в четыре миллиметра толщиной и вдобавок еще эластичную, надо было изо всех сил рубить ее топором.

Содержимое яйца составляла твердая сыровидная масса, которую я тотчас же попробовал. Оно было недурно и вкусом напоминало свежеизготовленный сыр. Правда, оно немного отзывало мышью, но это еще была не беда. Мы знаем, что китайцы считают лакомством только такие яйца, которые пролежали в земле три года и превратились в сыровидную массу. Лакомство это даже так дорого, что доступно лишь богачам.

Я старался утешить себя этим сведением.

Одного этого яйца могло хватить мне на три месяца!

Но раз тут очутилось яйцо, то недалеко должна быть и птица.

Я продолжал свои поиски.

Мне пришла в голову мысль приблизиться к гигантскому ледяному органу, стоявшему в глубине пещеры. Действительно, когда я стал озарять моей лампой эту массу сверкающих и переливающихся всеми цветами радуги гигантских пилястров и труб, мне бросился в глаза вытянувшийся во весь рост динорнис мрачным, но величественным призраком.

Птица эта была вышиной в три сажени!

Короткокрылая, с массивными ногами, она поспешила укрыться от внезапно надвигавшейся массы воды на возвышенном месте и, пребывая там неподвижно, дождалась того, что ее со всех сторон охватил лед.

Это был прекрасный экземпляр. Верхняя часть его вооруженных тремя когтями ног имела толщину мужского бедра; все туловище покрывалось черной щетиной, жесткой и толстой, как проволока, а голова и шея украшались белыми перьями. Над клювом находился толстый мясной нарост, простиравшийся, подобно шлему, до головы.

Более всего заинтересовала меня грудь птицы, шириной в пять футов: из нее можно было нарезать роскошнейшие куски для жаркого.

Однако, добраться до птицы было далеко не легко.

Трогать ледяной орган можно было лишь с величайшей осторожностью. Он напоминал собой построенную в готическом стиле соборную башню вершиной вниз, а основанием вверх.

Стоило стронуть лишь один из пилястров, чтобы разрушить все здание. Тогда бы и я, в свою очередь, мог прождать десятки веков, прежде чем меня откроют подо льдом.

Порох отнюдь нельзя было тут употребить в дело, а следовало с помощью лома и молотка пробить брешь во льду, чтобы добраться до груди динорниса и вырезать из нее пробный кусок. Надо же было предварительно узнать, годится ли еще это мясо, прежде чем трудиться доставать всю птицу.

Когда я ударял молотком по ледяным столбам, они издавали звуки, подобные звону с колокольни Ивана Великого в Москве. Во время этого торжественного гула, отражавшегося сводами пещеры, у меня было такое ощущение, точно мозг и сердце сжимались железными тисками.

Наверху все умолкло. Медведи оставили пещеру.

Но вот предо мной открытая грудь динорниса. Мясо его было не так волокнисто, как у допотопных млекопитающих, — мягкое, коричневого цвета.

С яйцом динорниса и куском его мяса я пошел обратно в свою кухню.

Я выполоскал папинский котелок, — воду я, конечно, приготовлял себе изо льда, — разрезал мясо динорниса на мелкие кусочки и поставил на огонь, разведенный мной снова из оленьего мяса.

Когда предполагаемое кушанье должно было, по моим расчетам, увариться, я снова открыл котелок и со страхом стал втягивать в себя струи поднимающегося пара. Запах оказался прекрасным, возбуждающим аппетит, а навар казался обыкновенным хорошим мясным бульоном.

Достав ложку и заранее наслаждаясь, я принялся пробовать новую многообещающую стряпню.

Но едва успел я проглотить один глоток, как вскочил на ноги и завертелся, точно дикарь в пляске, судорожно подергиваясь всем телом. Суп мой по вкусу был сварен как будто из исландского мха с сильной порцией хинина.

Запах хотя и был хорош, но вкус прямо невозможен.

Нет, и из этого мяса нельзя было делать консервы, по крайней мере для моего употребления.

Из всего добытого мною годилось лишь яйцо динорниса и жир птеродактиля. Часть мяса птеродактиля издает отвратительный запах лягушки, а часть его отзывает рыбьим жиром, и потому оно могло бы понравиться разве только эскимосу.

Если весь животный мир допотопного периода был вроде попробованных мною экземпляров, то неудивительно, что современные им люди придерживались вегетарианства. Впрочем, может быть, в то время и желудок наших предков был совершенно другой.

Последний опыт я сделал с первобытным медведем, ursus palans. Мясо этих животных, а в особенности подошвы, считаются и теперь лакомствами.

Огромная медвежья нога, разрубленная на мелкие части, тоже отправилась в папинский котелок, где она и разварилась буквально в кашу. По крайней мере, это мясо не было противно, не внушало отвращения, и потому я спокойно мог положить его в жестянки, которые тут же и запаял.

Но какая же, собственно, была у меня причина принимать такие предосторожности и готовить впрок? Ради чего старался я обеспечить свою горемычную жизнь посреди полярных льдов и диких полярных животных? Ведь мне мог предстоять длинный ряд годов такого жалкого прозябания, и чего же можно было ждать в конце этого ряда? Какая надежда была у меня? Какой инстинкт руководил мной?

Инстинкт потерпевших кораблекрушение. Я надеялся, что мои друзья благополучно вернутся домой, что рассказы их возбудят в другом желание снарядить новую полярную экспедицию, которая и отыщет затертый во льдах «Тегетгоф». Наверное, тогда найдут бутылку с письмом, в котором я написал, что еще жив, а не погиб, как того можно было ожидать. Понятно, что тогда бросятся искать меня, найдут и… о, сколько еще хорошего могло быть для меня в будущем!

Теперь же, прежде всего, я хотел жить и видеть то, что много веков было недоступно человеческому взору.

V. Медвежьего короля нельзя съесть.

Я и не предвидел, какую возбужу беду своим пароваром.

Из всех хищных зверей медведь обладает наиболее тонким чутьем. Он чует на расстоянии нескольких миль, где работают китоловы, приготовляя ему добычу. Понятно, что он должен был совсем взбеситься, слыша, как я, так близко от него, готовлю такие соблазнительные обеды, разящие мускусом да рыбьим жиром на весь полярный полюс.

Предаваясь усиленной деятельности на пользу человечества, единственным представителем которого являлась тут моя хотя и ничтожная, но тем не менее крайне дорогая мне особа, я вдруг заметил, что наверху вспыхнул бунт между медведями.

Пока каждый из них в отдельности должен был сам в поте своей морды промышлять себе ежедневную пищу, они были смирны и покорны своей судьбе; но раз их накормили без всякого труда с их стороны, и они заметили, что есть надежда на постоянное, так сказать, даровое угощение, они вдруг оказались неспособными к поддержанию в своей среде общественного порядка.

Мне бы вовсе не следовало волноваться по поводу медвежьего бунта. Ко мне бунтовщики не могли пробраться живьем. Пропасть, отделявшая их от меня, была глубиной в пятьдесят метров, а стены этой пропасти были совершенно отвесны и снабжены остриями.

Тем не менее, мне почему-то понадобилось попытаться усмирить моих расходившихся сограждан. Я вообразил, что буду в состоянии восстановить между ними прежний порядок с помощью хлороформа, лампы и того же мяса.

Под влиянием этой дерзкой уверенности, я поднялся вверх до моста. Однако, достигнув его и увидав то, что творится там, наверху, я понял, что мне лучше и не вмешиваться.

Сотни белых медведей отчаянно дрались, а под их ногами вертелось множество наглых песцов. Кавардак был страшный. Укрощенные мной медведи являлись опять в своей первобытной дикости и неистовствовали не хуже остальных.

Лились потоки крови, летела клочьями шерсть, слышалось неумолкаемое бешеное рычание. Всюду — искаженные зверской злобой морды, налитые кровью глаза и оскаленные зубы.

Свет лампы уже не производил на них прежнего действия. Брошенные мною куски оставались без внимания, — медведи всецело были поглощены жаждой хорошенько помять друг друга.

Но одна особа из числа медвежьего племени все-таки узнала меня. Это была бедная Бэби.

Она не могла принять участия в свалке, так как этому препятствовали рукавицы, и спряталась за высокой глыбой льда, на вершине которой стоял сам храбрый король Марципан, отражая взбиравшихся к нему мятежников.

Увидав меня, Бэби вышла из своей засады и окольной дорогой, скользя по самому краю пропасти, поспешила ко мне.

Заметив это, Марципан пустился вслед за нею. Бунтовавшие граждане кинулись, в свою очередь, за ними, и таким образом все медвежье общество столпилось вокруг моста.

«Эге! — подумал я. — Это может окончиться очень худо. Лучше всего мне убраться восвояси».

И я поспешно спустился вниз.

Но не успел я пролететь еще и пяти метров, как Бэби жалобно замычала наверху. Оглянувшись, я увидал ее склонившейся над пропастью и глядевшей на меня такими молящими глазами, что я невольно остановился и позвал ее к себе.

Она радостно тявкнула и прыгнула ко мне, причем я добросовестно помогал ей, видя, что мешают рукавицы.

Ну, теперь надо было спускаться как можно поспешнее. Попади на мой аппарат хоть еще один медведь, канат не выдержал бы этой тяжести, и мы разбились бы вдребезги. Нетрудно было предвидеть, что найдутся подражатели отважного прыжка Бэби.

От угрожавшей мне опасности спасла, однако, геройская самоотверженность Марципана, чем он, на мой взгляд, вполне заслуживал титула медвежьего короля.

Увидав, что Бэби воспользовалась случаем укрыться от мятежников в бездну, он стал на мосту и один против всех стал защищать этот пункт.

Вытянувшись во весь свой громадный рост на задних лапах, он во все стороны наносил тяжеловесные удары своими могучими передними лапами.

Мост был так узок, что нападающие могли подойти к нему только спереди, а он лишь медленно уступал их соединенному натиску.

Заметив, что враги уже были близки к тому месту, где виднелся укрепленный мною канат аппарата, Марципан с геройской решимостью сам накинулся на них. Он обхватил одного из них лапами, вцепился зубами в горло другого и вместе с ними кинулся в бездну, подобно славному Титу Дюговицу.

Продолжая еще во время падения ожесточенную борьбу, скатившаяся в один чудовищный клубок масса трех медведей промчалась мимо меня.

Бедный, мужественный Марципан!

Он помог моему побегу. Только что я очутился внизу, как слетели канаты аппарата, перегрызенные вверху рассвирепевшими зверями. Случись это минут на пять раньше, я неминуемо сломал бы себе шею.

Таким образом, путь вверх быль мне навсегда отрезан.

Положим, запас вполне пригодной и даже лакомой пищи образовался сам собой у меня под рукой в виде трех разбившихся насмерть медведей. Двое из них весили по двести килограммов, а в короле Марципане было даже на сотню больше.

Вот, наконец, было и свежее мясо. Приготовив его впрок, я мог питаться одним им в течение трех лет.

Я тотчас же приступил к делу.

Мне и в голову не пришло, что может встретиться препятствие в лице Бэби.

Когда верное животное узнало между мертвыми соплеменниками своего супруга, оно легло возле него и с жалобным визгом начало облизывать ему голову.

При моем приближении к нему Бэби сердито рычала и скалила зубы.

Надо было уважить ее горе. Бэби права: медвежьего короля нельзя съесть. Я должен почтить память героя, самоотвержению которого обязан своим спасением.

Я оттащил в сторону двух других, снял с них шкуру и разделил их на части но всем правилам искусства.

С этой минуты я зажил без горя и забот в своем ледяном царстве. В доме погибшего короля я, конечно, не решался предложить <Бэби> мясо ее соотчичей и родственников. Не дикарь же я!

Я угощал Бэби лучшими кусками первобытного оленя, птеродактиля и динорниса. Все равно же я сам не мог есть их.

Но как только я подносил убитой горем вдове избранное допотопное лакомство, она сейчас же тащила все мертвому супругу и ожидала, чтобы он отведал их, не решаясь сама без него приступить к трапезе.

Я стал опасаться, что она умрет с голоду.

В этом ужасающем одиночестве я был рад даже обществу животного, которое, очевидно, привязалось ко мне и могло хоть слушать меня, когда я говорил, да и отвечать по-своему, конечно. Я так дрожал за ее жизнь, точно она была мне ближайшей и дорогой родственницей.

Для того, чтобы положить конец ее тревоге, я усыпил ее снова хлороформом и во время ее сна кое-как стащил труп Марципана к отвесно стоявшей ледяной плите, под которой я выдолбил просторный саркофаг.

Уложив туда медведя, я подрыл снизу плиту, так что она прикрыла собой вплотную медвежью гробницу.

Когда Бэби очнулась и после долгих поисков убедилась, что ее супруга более не видно нигде, она подняла горестный вой. Я тихо взял ее за загривок и повел к гробнице. Сначала она попробовала сдвинуть лапами плиту, но, видя, что ей это не удается, она легла на нее и долго не отводила глаз от ясно видневшегося сквозь прозрачную массу льда трупа. При этом она все время раздирающим душу голосом визжала, выла и стонала.

Я погасил лампу. Оставался только огонь в папинском кухонном аппарате, но его не хватало туда, где покоился вечным сном бедный Марципан.

Когда он стал невидим для Бэби, она пришла ко мне и уж без дальних околичностей воспользовалась моим угощением.

Пищи она более не стала таскать Марципану. Она только по временам посещала его гробницу, которую облизывала со всех сторон.

Ко мне она привязалась буквально как собака. Когда я ложился, она растягивалась возле меня, что мне было очень приятно, так как она посреди вечных льдов служила мне источником тепла.

VI. Тюрьма нового образца.

Никто еще никогда не примирялся с мыслью быть заключенным пожизненно. Каждый заключенный день и ночь думает лишь одну неотвязную думу: как бы ему пробить стены своей тюрьмы и вырваться на свободу. Один приступает к делу с разбитой подковой, другой с подпилком, а третий так просто-напросто с кусочком хрупкого стекла в руках.

У меня к услугам всевозможного рода орудия, но стены моей тюрьмы помассивнее других; да если я и выберусь из них, то куда же мне держать путь?

Времени для обдумывания было много. Авось, и додумаюсь до чего-нибудь дельного.

Огонь я поддерживал мясом, так что он не горел только во время моего сна.

Бэби я приучил быть мне полезной кое в чем. Она притаскивала нагруженные мясом сани, доставала лапами из груды этого необычайного топлива по куску и аккуратно подбрасывала в огонь.

После нескольких дней мне стоило только сказать ей, чтобы она привезла топлива и следила за огнем, — все исполнялось ею вполне добросовестно.

Пока она возилась с этим, сам я ходил на разведку.

Надежды мои открыть путь к выходу из пещеры на вольный воздух основывались на бесчисленном множестве ледяных сосулек, спускавшихся со сводов пещеры.

Для того, чтобы могли образоваться ледяные сосульки, лед должен таять; а для того, чтобы он таял, температура должна быть выше нуля. Теплый воздух проникает откуда-нибудь извне, чем и объясняется то явление, что в нижней пещере на четыре градуса теплее верхней, между тем как, по законам природы, должно быть наоборот.

Я решил, что теплый воздух пробирается в пещеру из-за органа.

Есть ледяные пещеры и в Венгрии. В них интересно то, что лед держится только летом, зимой же, растаивая, совершенно исчезает. Тут же лед вечен, но вместе с тем постоянно тает.

Спускающиеся сверху сосульки, разнообразнейшей длины и толщины, представляют собой поистине фантастический вид. Местами они образуют целые своды, как будто из бесчисленных острых трубочек, которым соответствует внизу одинаковое количество тонких столбиков. От медленного таяния верхнего слоя льда отростки одинаково увеличиваются как сверху, так и снизу. В конце концов они встречаются, — и вот готов ряд легких, воздушных, но тем не менее очень крепких колонн.

Я то и дело прибегал к самому тяжелому молотку, чтобы проложить себе путь посреди этой ледяной колоннады.

Наконец, случай натолкнул меня на то, чего я искал.

Лед проломился подо мной, и я свалился в углубление. К счастью, все обстоятельства, сопровождавшие мое падение, были благоприятны, а то иначе я бы расшибся в пух и прах. Во-первых, вокруг меня была обвязана веревка, прикрепленная другим концом к ледяному столбу; во-вторых, стенки провала, куда я попал, были не отвесны, а отлоги, так что я скорее скользил по ним, чем летел, да вдобавок еще на них не было никаких выступов или расщелин с острыми краями; лучше же всего было то, что я не имел при себе друммондовской лампы, которая несомненно разбилась бы. Вместо нее у меня висела на поясе лампа по системе Дэви, так как я имел в виду, что могу попасть в область взрывчатых газов. Кроме нее, я захватил два фунта магниевой проволоки, которая светит не хуже лампы Друммонда и требует меньше приспособлений.

Мягкий воздух доказывал, что я нахожусь во входе в туннель, ведущий в третью пещеру, расположенную несравненно ниже второй. При свете лампы Дэви я мог рассмотреть, что узкое отверстие усажено вверху сталактитовыми формациями.

Веревка мешала моему дальнейшему спуску, и потому я вскарабкался по ней обратно наверх.

Пока мне было достаточно знать, что существует сообщение с другой пещерой и, как я успел заметить, уже не ледяной, но обыкновенной горной.

Эта пещера может быть очень обширной и длинной, как, например, пещера Гумород-Алмазер в Зибенбюргене, которая тянется на две мили. В виду этого мне следовало запастись для обозрения ее провизией и различными орудиями.

Бэби я ничего не сообщил о своем предприятии, но она, тем не менее, так глядела на меня своими зеленоватыми глазами, точно хотела сказать: «И ты можешь покинуть меня здесь?».

Но я надеялся возвратиться к ней, потому что я оставлял под ее охраной все свое имущество и вообще — свою главную квартиру.

Я привязал обитые железными гвоздями подошвы, вооружился топором и ломом, обвязался веревочной лестницей и при входе в туннель сбросил свой меховой костюм.

Затем я начал осторожно спускаться по отлогой стенке шахты, причем держался за прикрепленную вверху веревку.

Когда спуск кончился, я очутился пред входом в коридор, упиравшийся в меловую скалу. Вдоль этого коридора тянулся молочно-белый ручей. Это был продукт таяния верхней пещеры, смешанный с мелом. Рудокопы называют это горным молоком.

Меловой поток исчезал в боковом отверстии, где почва поднималась опять отлого вверх. Я направился туда и открыл там по стенкам наслоения силурийских формаций.

В этом месте мой термометр показывал уже восемь градусов выше нуля.

Согласно указанию магнитной иглы, этот ход шел на северо-запад, по направлению к долине возле мыса Цихи.

Чем было объяснить это сильное повышение температуры? Действуют ли тут причины химические или какие другие? Ведь центральный земной огонь тут уж не может иметь влияния.

Пока я ломал себе голову над этими интересными вопросами, ход кончился.

Передо мной открылось обширное, неопределенной формы пространство, которого моя лампа не была в состоянии осветить всего, а под моими ногами зияла бездна, очевидно, очень глубокая.

Я зажег магниевую проволоку и при ее ярком сиянии заметил, что нахожусь в ограниченном со всех сторон пространстве, имевшем в продольном разрезе форму буквы Д, а в поперечном — воронкообразную. Левую черту Д образовала стена диоритовой скалы, местами выказывавшей присутствие сланца и сернистой окиси.

С другой стороны я увидал ход в новую пещеру. Полукруглая стена над этим отверстием представляла волшебный вид. Она вся состояла как будто из искусно подобранной мозаики, составленной горными духами для своего короля.

Основанием служили слои сланца, покрытого белым алебастром и зелеными малахитовыми пластинками. Там и сям сланец, однако, прерывался уже целыми громадными глыбами великолепнейшего, испещренного жилками малахита, весом в несколько сот центнеров. Одна из этих глыб на простой глазомер была в три раза больше знаменитого монолита, вывезенного из нижнетагильской малахитовой шахты и весившего шестьсот центнеров. Она одна могла бы доставить материал на целую часовню.

Как будто с целью еще более выделить красоту этих драгоценных каменных глыб, вокруг них лег бархатистым слоем густой осадок темно-синей медной лазури. А эта бархатная рамка усеяна сверкающими звездообразными крапинками красной меди, мерцающими жилками висмута и нежными кобальтовыми розетками персикового цвета.

В одном месте тянется серебристая лента асбеста; там и сям сияют чудные кристаллы меди, поражающие прелестью своих очертаний, образуя фантастические деревья и кусты.

В глубине этой роскошной тронной залы стоит и сам трон подземного короля — массивная глыба красной меди, вышиной в двадцать, а шириной в девять метров, превосходящая размерами найденную в Англии гигантскую глыбу того лее металла. Да эта, на которую теперь любовался я, и гораздо ценнее той, потому что по ее темно-красному, местами отливающему всеми цветами радуги основанию вьются прихотливые темно-синие арабески чистого серебра и белые, розоватые завитушки чистой же селенистой меди.

К этому трону ведут ступеньками нагроможденные друг на друга малахитовые глыбы, весом от десяти до двадцати центнеров.

Предо мною находились сокровища ценностью в несколько сот миллионов!

Будь гора Цихи на пятнадцать градусов ближе к экватору, то лет двадцать спустя на простиравшейся над моей головой долине появился бы город с златоглавыми церквами, какой был выстроен возле Тагила под названием Нижнетагильска — предков нынешней русской княжеской фамилии Демидовых-Сан-Донато. В этом городе кормится работами, связанными с горным промыслом, 25 000 человек, а потомки его основателя имеют многомиллионное состояние. Все это сделалось благодаря только тому, что Демидов случайно попал в такую же пещеру, в какой находился я.

Но я вовсе не радовался этим неисчерпаемым сокровищам. Для меня эта пещера представлялась только новой тюрьмой.

Интересовало меня во всем этом волшебном дворце лишь то отверстие в стене, которое могло быть началом хода куда-нибудь, откуда бы можно было выбраться на поверхность земли.

Я вступил в саму залу и начал обходить ее кругом. Прозрачные массы колчедана уступами вели к красивой полукруглой каменной галерее. Во многих местах колчедан образовал точно виноградные кисти; в других он был перемешан с агатом.

Полукруг легко было обойти. Я взобрался сперва на малахитовую глыбу, потом на медную, но попасть в расщелину стены никак не мог.

Посреди воронкообразного пространства было озеро, через которое надо было переправиться, чтобы достигнуть расщелины.

Это озеро отличалось темно-синим цветом. В неподвижном воздухе и при сиянии магниевой проволоки оно представлялось громадным черным зеркалом. Когда я бросил в него камень, кверху поднялись брызги точно расплавленного сапфира, между тем как все более расширявшиеся на поверхности его круги сверкали чудной синевой.

Я убедился, что смело могу перейти озеро вброд, так как погружусь в него только до бедер. Все оно состояло из цельного купороса.

Но мне не хотелось выкраситься на долгое время в синий цвет. К тому же, я хотя и знал, что купорос не обладает ужасными свойствами серной кислоты, но все-таки не вполне доверял ему.

Надо было заняться постройкой какой-нибудь лодки или, еще лучше — плота.

Но из чего же я сделаю то или другое? Дерева тут не было. Есть камни. И я отважусь пуститься на каменном плоту по озеру? Отчего же и нет? Ведь в этом озере не вода, но купорос, на поверхности которого плавает как пробка даже глинистый сланец.

VII. Каменные светляки.

Необходимость делает изобретательным.

Открытие асбестового слоя навело меня на прекрасную мысль. Где есть каменный шелк, поддающийся прядению, там бывают и другие виды асбестовых кристаллов. Каждый из этих видов представляет род тремолита. Один из этих видов называется горной пробкой; он так легок, что отлично плавает на воде.

Я отправился на поиски.

Мной оставлялись без внимания великолепные амиантовые наслоения, мягкие, как шелк. Из них можно делать роскошные несгораемые платья; может быть, со временем и займусь этим. Рядом с амиантом был какой-то слой, покрытый тонкой малахитовой корой.

Я снял эту кору и увидал раковинный известняк, весь состоящий из миллиардов милиотолитов — крошенных раковинок. Между ними были прекрасные прялковидные церитии и шапковидные, островерхие турбы, на которых местами сиял перламутр. Посреди раковинного известняка лежала плотными слоями родственная асбесту горная пробка.

Я высвободил ее топором из мягкого известняка, что было не трудно. За известняком следовал слой глины серовато-голубого цвета, богато усеянной раковинками.

Весь поглощенный радостью по поводу открытия горной пробки, я упустил из виду необходимую при таких работах осторожность. Донельзя увлеченный интересным делом, я принялся изо всех сил обрабатывать глину топором. Последствием этого было то, что моя лампочка мгновенно погасла, и сам я, точно пораженный ударом, без чувств свалился с ног.

Так, вероятно, я и остался бы на вечные времена, если б ко мне не подоспела неожиданная помощь.

В перемешанной с раковинами глине образовалось значительное количество угольной кислоты. Когда открывается выход этой кислоте, то неосторожный рабочий, находящийся близ него, лишается сознания на более или менее продолжительное время, а то и совсем может умереть.

Когда я немного очнулся, то мне представилось, что я нахожусь в своей обычной домашней обстановке на родине. Какой-то самозваный цирюльник, вероятно, из числа бродячих кузнецов, отделывал мне лицо ни более ни менее, как терпугом, и по временам потрясающим образом чихал мне прямо в глаза. Когда нее мне удалось окончательно очнуться, я убедился, что я вовсе не у себя на родине, а лежу себе на дне пещеры, и что надо мною возится вовсе не цирюльник, а моя Бэби, язык которой играет роль терпуга, производя одинаковое с ним ощущение. Не будь Бэби так расположена ко мне, и при этом расположении не будь у нее такого, можно сказать, железного языка, да не умей она вдобавок еще чихать так ужасно, — жизнь моя была бы окончена. Удушающий воздух, вследствие своей тяжести, опускается вниз, но такой могучей натуре, вроде Бэби, не может повредить. В ней он вызвал только чиханье и фырканье, спасшие мне жизнь, так как она этим отделяла от меня вредный газ.

Умное и мягкосердечное животное, соскучившись обо мне, отправилось искать меня и таки разыскало.

Я вскочил, откашлялся и отчихался в свою очередь, потом бросился к Бэби на ее толстую шею и поцеловал ее за ухом, за что она так усердно принялась облизывать мне шею, что содрала кожу, и у меня потекла кровь.

Но как же я мог видеть все это? Ведь я давеча сказал, что моя лампа погасла. Да, она действительно погасла, но несмотря на это было светло.

Оказалось, что повсюду светились одиночные камни. Свет был слабый, вроде того, какой испускается гнилушками или светляками, летающими у нас летом, но тем не менее его было достаточно для того, чтобы различать окружающее.

Эти камни носят название световых магнитов; к ним принадлежат болонские кремни, которые, пробыв хоть несколько минут на солнце, потом светятся в темноте. Это свойство возбуждается в них, однако, не только солнечным светом, но и искусственным. Им лишь нужно, так сказать, пропитаться светом, а каким именно — это безразлично. Мое магниевое освещение было причиной того, что находившиеся в этой подземной пещере камни начали мерцать. Для меня в данную минуту эти светящиеся магниты были ценнее всяких брильянтов и изумрудов, потому что без них я ни за что не ориентировался бы в окружавшем меня непроницаемом мраке и не нашел бы моего верхнего платья и ранца, заключавшего, между прочим, мои приспособления для добывания огня. Все это было сложено где-то мной перед началом работы. Теперь же я взял в руки большой светящийся кремень, нашел, при его мерцании, свои пожитки и тогда вновь зажег лампочку.

Бэби очень обрадовалась свету.

Она весело оскалила все свои страшные зубы и, в порыве неподдельного восторга, изо всех сил начала тыкать меня носом в ребра, так что я с трудом удержался на ногах.

Но вот у нее начался новый усиленный припадок чиханья и фырканья. Поняв, наконец, что это действует так возбуждающе на ее дыхательные органы непривычная ей атмосфера, в которую она попала, моя умница забралась на малахитовую глыбу и с ее вершины следила за моими действиями. Выходило великолепное гигантское пресс-папье: полярный медведь, весом в три центнера, на подставке тяжелее в три с половиной раза!

Обогащенный опытом, я возобновил работу уже осторожно. Взяв два лома, я ими широко раздвигал слои глины; при этом вырывавшийся наружу газ лишь постепенно опускался и, вместо того, чтобы сгущаться внезапно внизу, понемногу смешивался с наличной атмосферой.

После шестичасовой работы мне удалось освободить шесть кусков горной пробки, стиснутой между глиной и известняком. Каждый кусок был диаметром в полтора метра, а толщиной в двадцать пять сантиметров.

Сначала я произвел опыт с небольшим кусочком, величиной в ладонь. Я бросил его в озеро, но он, чуть-чуть погрузившись, немедленно поднялся на поверхность и поплыл.

Теперь оставалось только составить из шести плиток плот. Веревки у меня были, багор тоже имелся — более ничего и не требовалось.

Сам-то я, конечно, мог отлично переправиться через озеро на этом плоту, но я сомневался, вынесет ли он еще тяжесть тех орудий, которые я хотел взять с собой.

Когда плот был устроен, я выбрал на берегу отлогое место и с него спустил мое произведение; оно тихо раскачивалось на синей поверхности, не выказывая ни малейшего поползновения опуститься на дно.

Когда я сложил на плот свои пожитки, которые могли весить около двадцати пяти килограммов, он погрузился в жидкость на семь сантиметров. Я вместе с топором и ломами весил килограммов семьдесят пять — эта тяжесть заставит плот погрузиться настолько, что на поверхности останется его всего шесть сантиметров. Это немного, но все же достаточно.

Бэби я никак не мог взять с собой. Я объяснил ей, что скоро возвращусь, и попросил терпеливо ожидать меня. Она поняла меня, проворчала что-то и, улегшись поудобнее, сунула голову между передних лап.

Призвав имя Божье, я пустился в путь.

Надо было проплыть метров триста, по крайней мере.

Будь у меня руль, дело было бы пустячное. С помощью его я погнал бы плот прямо поперек озера и остановился бы как раз против расщелины. Но имея под рукою только багор, я должен был окружить весь берег, цепляясь за его выступы, причем следовало соблюдать величайшую осторожность, чтобы не перевернулся плот.

Лишь с большим трудом скользил я этим путем, по временам наталкиваясь на выдающиеся из жидкости массивные куски красной меди.

Моя маленькая лампочка освещала лишь небольшое пространство, а зажигать магниевую проволоку мне не хотелось.

После долгих усилий я, наконец, достиг того места, где виднелась прельщавшая меня горная расщелина. Под нею находился выступ, шириною приблизительно в пятьдесят сантиметров. По нему я надеялся докарабкаться до отверстия. Плот я спокойно мог оставить: не было ни ветра, ни течения, которые могли бы унести его от берега.

Поднявшись на выступ, я оглянулся. Волшебная тронная зала вся была окутана мраком; лишь там и сям виднелось мерцание самосветящихся камней, этих звезд подземного мира. Все они отражались в зеркально-гладкой поверхности темно-синего озера.

Взвалив на плечи весь свой багаж, я прошептал молитву и проворно взобрался в расщелину.

Предо мною, как я и ожидал, была новая пещера.

Я смело двинулся по ней вперед, но, не успев сделать и десяти шагов, остановился как вкопанный. До моего слуха донеслось глухое рычание, и вслед за тем я увидал какое-то чудовище, идущее ко мне навстречу…

Смело полагаю, что ни один человек никогда еще не видал такого рода животных и потому он не удостоился еще чести попасть на страницы ученых сочинений Кювье, Бюффона или Окена. Чудовище это было вышиной 6 1/2 футов, и шкура его отличалась великолепнейшим васильковым цветом! Зверь поистине баснословный! Может быть, это царь подземных гномов, и для него устроена та роскошная тронная зала?..

Ворча и рыча, это страшилище приближалось ко мне, крепко прижимаясь к стене.

Ужас и изумление совершенно сковали меня. Неподвижно устремив глаза на чудовище, я вытянул пред собой руку с лампочкой, точно эта маленькая штучка могла спасти меня от страшной опасности! Оружия у меня не было с собой, а мои ломы этот дикий зверь наверняка перешибет лапой с одного удара. Яркого света лампы он тоже нисколько ни боится — преспокойно продолжает подвигаться ко мне все ближе и ближе…

Вот это ужасное чудовище приблизилось ко мне почти вплотную… Холодный предсмертный пот выступил у меня на лбу и лице… Я закрываю глаза и поручаю душу свою Богу… И вдруг слышу радостный визг, а затем чудовище толкает меня в бок носом…

Я открываю глаза и… узнаю свою милую Бэби!

Точно желая помочь мне разрешить загадку относительно цвета ее шкуры, она отряхивается, так что в мою физиономию летит целый ливень купоросных брызг.

Появление ее объяснилось очень просто.

Заметив, что я стремлюсь к противоположному берегу, бедная медведица прыгнула в купоросное озеро, переплыла его прямым путем и потому обогнала меня. Вот она и очутилась тут так неожиданно предо мною, выкрашенная в чудный васильковый цвет. Странно только, что я вовсе не слыхал шума, когда она барахталась в озере!

Должно быть, ей было стыдно своего нового, непривычного для нее наряда, почему она и терлась возле стены, надеясь, очевидно, стереть с себя эту прелестную краску. Ну, да трись — не трись, а от этой краски не скоро избавишься!

Но как мне теперь ответить перед природой за то, что по моей милости животный мир обогатился новым видом? Ведь теперь, пожалуй, может развестись племя медведей василькового цвета!

Бедная Бэби! Ее привязанность ко мне была просто даже трогательна!

VIII. Рождение базальта.

Подземный коридор, открывшийся предо мной, образовался из двух лежащих одна над другой каменных пород — диорита и дилорита; последний, видимо, старался вытеснить первый. Пока что, соединение этих двух минералов образовывало тот коридор или, вернее, длинную узкую пещеру, тянувшуюся горизонтально, но со множеством извилин.

Эта пещера то и дело прерывалась поперечными пещерами разных величин. Некоторые из них шли вглубь, так что мне в моем движении вперед приходилось то опускаться, то вновь подниматься.

Дружба Бэби приходилась мне и вообще-то очень кстати, а тут и подавно. Утомившись прыганьем и лазаньем, я сел к ней на спину и указывал ей направление.

С замечательной быстротой и ловкостью карабкалась она со мной на скалы, спускалась с них опять вниз и перепрыгивала глубокие пропасти. Все время я освещал путь магниевой проволокой.

Таким образом она в час промчала меня через такое пространство, которое я пешком одолел бы только в день.

Наконец я захотел отдохнуть и поесть. Мы устроили привал.

Бэби отказалась есть. Быть может, она поняла, что мои консервы состоят из медвежьего мяса!

Известно, что медведи едят сразу помногу, а потом могут голодать долгое время: их питает собственный слой жира в несколько центнеров весом. Это — верблюды ледовитых пустынь и прямо были бы незаменимы при путешествиях по их холодному царству.

В промежуточных пещерах я не видел ничего особенно интересного.

Одно только поражало меня: чем дальше я подвигался вперед, тем сильнее опускалась ртуть в термометре. Наконец, она стала показывать только четыре градуса над нулем.

Я объяснил себе это явление тем, что теплота в малахитовой пещере образовывается вследствие беспрерывных химических процессов, происходящих в купоросном озере. По мере же удаления от этого источника тепла, сжатый между двумя льдами слой земли постепенно поглощал теплоту.

Я очень жалел, что не взял с собой меховой одежды. Спасибо, хоть Бэби грела меня, сколько могла.

Пропутешествовав еще несколько времени, я заметил новую странность: моя магнитная игла, с помощью которой я отыскивал направление по извилистому пути, вдруг перестала действовать. Она запрыгала во все стороны, нахально утверждая, что север внезапно стал обретаться в любом пункте.

Я понял, что вблизи должны находиться или железная руда, или же базальтовые массы.

Окружающие меня скалы состояли из долорита, который хотя и является составной частью базальта, но все же не обладает магнитной силой.

Дальше мне стали попадаться на глаза сверкающие кристаллы лабрадора, тоже входящего в состав базальта.

Я остановился, чтобы достать себе один из этих кристаллов, прельщавших меня роскошью своих цветов.

Плоскости кристалла лабрадора отсвечивают зеленым, красным, голубым и желтым цветами, а ребра отливают черным. Иногда же, при перемене направления падающих на них световых лучей, плоскости являются черными, ребра же сверкают всеми цветами радуги.

Я путешествовал, выключая время отдыха, уже третьи сутки, как вдруг заметил, что дальше некуда будет двинуться.

Опять я очутился в громадной пещере. Она была не особенно высока, но очень длинна и широка. В ней царствовал положительно непроницаемый мрак. Стены ее состояли из магнитного железняка и авгита, казавшегося издали зеленым, но вблизи радужным. Свод был весь из долорита.

Все дно пещеры занимало озеро, гладкое и неподвижное, как зеркало.

Несмотря на яркий свет магниевой проволоки, я только после двухчасовых поисков открыл в черной железной стене отверстие. Это отверстие можно было счесть за продолжение того подземного входа, по которому я добрался сюда.

Вокруг озера шли выступы скалы. Между некоторыми из них расстояние было очень велико, и вообще, прыгать по гладкому железняку представлялось крайне неудобным. Путь этот был очень рискованный, а между тем, другого не было. Или возвращайся назад ни с нем или скачи с выступа на выступ по самому краю озера, может быть, бездонного, — и только при этом условии можно рассчитывать попасть в видневшееся отверстие, ведущее Бог весть куда.

Я стал совещаться с Бэби, как нам быть.

Не лучше ли будет попытаться переплыть озеро? Раз Бэби не задумалась переправиться через купоросное озеро, то отчего бы ей не переплыть и это? Конечно, она теперь должна будет взять меня с собой и избавить этим от необходимости сооружать новый плот.

Бэби, очевидно, соглашалась.

Я сел на нее и предложил ей показать свое искусство в плавании.

Она стала на один из выступов и пристально начала всматриваться в озеро.

Не знаю, что заговорило в ней — женское ли тщеславие, что ей вдруг жаль стало перекрашиваться из василькового цвета в черный, или инстинкт, часто оказывающийся вернее всяких человеческих расчетов, — но только Бэби не хотела спускаться в озеро.

Положим, вид его вызывал и во мне ужас своей мертвенной неподвижностью и чернотой, но отдаться совсем этому ребяческому чувству мне не хотелось.

Как я ни убеждал Бэби прыгнуть в озеро, она не соглашалась. Она энергично мотала головой; но видя, что это не помогает, то есть не избавляет ее от моих понуканий, взяла да и села на задние лапы. На, мол, вот: буду тут сидеть хоть до скончания века, а в озеро ни за что не полезу.

Делать нечего! Пришлось покориться. Но если не угодно ей плыть, то, быть может, она соблаговолит доставить меня к месту назначения сухим путем?

Я повернул голову Бэби по направлению к ущелью и предложил ей переправиться туда по выступам стен пещеры.

С этим она вполне была согласна, и мы отправились в путь.

Это путешествие, вернее — прыганье с одной глыбы железняка на другую — было невообразимо трудно. Бэби должна была напрягать все свои силы, чтобы вместе со своим всадником делать громадные прыжки и успевать вцепиться когтями в следующую глыбу.

Она прекрасно сознавала трудность своей задачи и отдыхала после каждого прыжка.

На полпути она начала задыхаться и высунула язык.

Я достал фляжку с водой и уксусом и дал несколько глотков своей доброй, храброй и умной подруге. Она точно ожила после этого и снова энергично продолжала свои сальто-мортале.

Но вот вдруг прекратились выступы, а между тем, до ущелья оставалось приблизительно метров пятьдесят.

Бэби опять уперлась глазами в озеро; она, очевидно, соображала, уж не пуститься ли ей вплавь.

Но нет. Пошевелив некоторое время ушами, она вдруг с дрожью отвернулась от озера, затявкала, глядя на крутую стену перед собой, и попробовала, не удастся ли ей вскарабкаться на нее.

Я угадал ее мысли.

Сняв с себя веревочную лестницу, я обвязал концы ее вокруг Бэби и знаками показал ей, чтобы она взбиралась наверх.

Бэби была удивительно ловким гимнастом. Просто завидно было смотреть, как она карабкалась, точно муха, по гладкой скале, пользуясь незаметными для человеческого глаза трещинами!

Наконец она добралась до верха.

Теперь мне осталось только подниматься вслед за ней по лестнице, привязанной к ней. Бояться было нечего. Опора была надежная: ведь в прелестной Бэби было веса не менее пятисот килограммов!

Взобравшись в свою очередь, я очутился на довольно большой площадке, ведущей прямо к ущелью.

Несмотря на низкую температуру, я весь был мокрый. Это произошло не столько от усилий, сколько от страха во время наших перелетов через бездны.

Достигнув нового коридора, я захотел немного подкрепиться.

Кое-как мне удалось уговорить мою Бэби полакомиться жиром птеродактиля. Она совала лапу в банку и потом, свернув ее в комочек, преграциозно облизывала.

В том и состоял ее обед.

Потом мы улеглись спать и проспали подряд часов десять.

Затем мы продолжали свою экскурсию.

Но меня ожидало горькое разочарование: коридор оказался очень коротким и оканчивался тупиком. Авгитовые и долоритовые скалы кончались поперечной стеной слюдистого сланца.

В этой стене уж не было никакого прохода дальше. Тонкие слои слюдистого сланца свободно лежали друг над другом, точно карты в колоде.

Между этим сланцем могло быть пустое пространство только в том случае, если в нем образовался так называемый погреб из горного кристалла.

Рудокопы открывают эти погреба тем, что, наткнувшись в сланцевых образованиях на кварцевую жилу, начинают стучать молотком по стене и слушают, не раздастся ли ясного, гулкого звука.

Некоторые из этих погребов заключают в себе сокровища ценой в несколько сот тысяч.

Но стены моей тюрьмы издавали только глухие, тупые звуки. Следовательно, предо мною находилась сплошная стена, Бог весть во сколько метров толщиной.

Таким образом, наши громадные усилия с Бэби попасть сюда оказались бесплодными.

Я наконец озлобился, решив, что навсегда остался пленником в этом подземном царстве, и что мне остается только пробраться обратно в мою ледяную пещеру и просуществовать в ней столько времени, насколько хватит у меня запасов.

Выйдя опять из ущелья и очутившись снова на краю проклятого черного озера, я взял валявшийся у меня под ногами камень и сердито швырнул его в эту зеркальную поверхность.

Тут случилось нечто, для описания чего нет соответствующих выражений на человеческом языке, даже на самом богатейшем.

Это озеро оказалось огромным скопищем базальта в мягком состоянии, но уже настолько насыщенного, что он был готов к кристаллизации.

Недоставало лишь падения ничтожного камешка в эту массу, чтобы совершилась кристаллизация. Быть может, этот камешек ожидался уже много веков!

Когда брошенный мною камешек коснулся поверхности озера, пещера внезапно наполнилась ослепительным сиянием, которое всегда предшествует кристаллизации; а когда оно угасло, раздался страшно оглушительный грохот.

Он звучал безостановочно, все постепенно усиливаясь и разрастаясь, как бывает перед вулканическими извержениями.

Через секунду перед моими изумленными глазами внезапно поднялись из бездны новые великаны, которых я невольно вызвал к существованию. Это были шестиугольные колонны окружностью в два метра с лишком. Все они были одинаковой величины и возникали одновременно густыми, тесно сплоченными рядами.

Не останавливаясь перед сводом, базальтовые колонны пробили его с такой силой, какая не поддается человеческому вычислению.

Только что родившийся базальт полминуты тому назад представлял из себя совершенно мягкую массу вроде студня, а теперь прорезал твердый и массивный каменный слой с такой же легкостью, с какой острый нож режет бумагу.

Вероятно, это новообразование теперь уже красовалось на поверхности мыса Цихи в виде гигантского гребня или чего-либо подобного.

Вследствие громадного трения и давления, вся масса долорита, через которую проложил себе путь базальт, раскалилась докрасна, а там, где базальт еще соприкасался с долоритом, он тоже пламенел. Наконец, все колонны, в свою очередь, засияли огнем и сделались точно прозрачными. Вся пещера казалась наполненной пламенем.

Вдруг сделалась такая адская жара, что все живое тут неминуемо должно было погибнуть. Положим, единственными представителями всего живого были только мы с Бэби.

Когда жидкое тело переходит в состояние кристаллизации, то уже само собой, вследствие освобождения скрытой теплоты, является сильное повышение температуры. Тут же, от невообразимо страшного трения, жар сделался настоящий вулканический.

Я и моя верная спутница уцелели лишь благодаря новому геологическому перевороту, бывшему последствием описанного новообразования.

Оба мы полетели кувырком. Хорошо еще, что я попал на медведицу, а не наоборот, а то бы от меня и следа не осталось. При падении у меня было такое ощущение, точно меня крутило вихрем. Вместе с тем, мне казалось, что я вижу звуковые волны, как видят искры, выскакивающие из электрической машины. Эти волны так и мелькали перед моими глазами, как будто разноцветное сияющее море.

В следующую секунду я как бы ослеп и оглох.

Недоставало лишь мне изжариться живьем!

Но этого, к счастью, не случилось.

Страшное давление воздуха откинуло меня на несколько метров в тупик, и там вдруг подуло на меня холодной струей, точно морозным ветром.

И этот ветер сопровождался ужасным ревом. Откуда брался он?

Я не мог пошевельнуться, хотя и был в полном сознании.

Меня сковывало любопытство.

Мне хотелось еще поглядеть на величественное зрелище, не предназначавшееся для глаз смертного; хотелось подсмотреть падающий с свода огненный дождь, расплавленные, вероятно, уже обратившиеся в яшму каменные обломки; подсмотреть, как начнут гнуться возникшие последними базальтовые колонны и будет трескаться их поверхность, причем каждая трещина, при своем возникновении, издаст такой звук, точно бросаются в море гигантские колокола.

Бэби, однако, схватила меня за ворот и оттащила еще глубже в проход.

Но, однако, пребывание в этом коридоре было тоже не особенно приятно.

Когда я захотел подняться на ноги, это оказалось невозможным.

Поднимаясь спиной к базальтовой пещере, я падал навзничь; желая подняться лицом к ней, я летел ничком. Какая-то непонятная сила тянула мою голову к югу, а ноги — к северу.

Этой силой оказалось двойное воздушное течение. Из пещеры несся сирокко в восемьдесят градусов тепла, а из прохода тянулся борей в четыре градуса холода.

Наконец, я догадался лечь на спину Бэби, где оба течения сравнительно уравновешивались.

Но и могучая Бэби должна была собрать все силы, чтобы противостоять напору ветра.

Моя лампочка каким-то чудом не погасла.

Но откуда же брался холодный ветер? Ведь этот проход был тупой.

На этот вопрос скоро получился удовлетворительный и радостный для меня ответ.

Сила базальтового превращения совершила большие перемены и в заслонявших мне путь сланцевых наслоениях.

Аккуратно нагроможденные одна на другую сланцевые плиты теперь лежали в хаотическом беспорядке, с обращенными друг к другу острыми ребрами и краями.

В одном месте, между поднявшимися горизонтально плитами, образовалось треугольное, метра в три вышиной, шатровидное отверстие, откуда проникал холодный воздух, который превращался в настоящий ураган при встрече с горячей атмосферой, которая неслась из базальтовой пещеры.

Из всего этого я вывел заключение, что за сланцем должно находиться свободное пространство, непременно обширное, судя по силе давления воздуха.

IX. Лабиринт и его обитатели.

Но здесь меня ожидало новое разочарование.

Горный обвал хотя и проломил поперечную сланцевую стену прохода, но не в прямом, горизонтальном направлении, а лишь так, что беспорядочно разбросанные плиты составляли разветвляющийся лабиринт.

Направо и налево, вверху и внизу зияли передо мной отверстия, когда я дошел до конца тупика. У меня не было иного путеводителя, кроме ветра: из малого пустого пространства он дул тише, из большого — сильнее.

Отверстия были так малы, что нам с Бэби приходилось проползать в них на четвереньках.

Медведица ползла впереди. В качестве пещерной жительницы, она отлично видела в темноте.

Пробираясь наудачу туда, откуда дует ветер, изображая из себя своеобразную пару пресмыкающихся, мы с Бэби рисковали застрять в этом каменном хаосе. Ведь могло случиться, что, чего доброго, и назад уж не найдем дороги, да и вперед некуда будет двинуться.

Но мы, как истинные герои, не унывали.

Вдруг Бэби испустила громкий рев ужаса и стала задом ретироваться через меня.

Но я мужественно продолжал ползти вперед и очутился, так сказать, лицом к лицу с призраком, так испугавшим Бэби.

Меня он не испугал. Я преспокойно осветил его лампочкой и признал в нем скелет прекрасного чудовища, уже знакомого мне.

— Иди назад, Бэби, — уговаривал я мою верную спутницу. — Эта особа теперь не причинит тебе никакого вреда. Это только кости самого удивительного гигантского животного, жившего во дни оны под землей. Известен еще только один экземпляр его. Да, это пресловутый мозазавр, первый представитель которого был открыт ученым Гофманом и назван в честь его мозазавром Гофмана.

Скелет стоял в длинном узком пространстве, стены которого были усеяны кристалловыми формациями.

Мозазавр — ящерица в двадцать пять метров длиной, с громадной головой, глазными впадинами с большую тарелку и спинным хребтом в сто тридцать позвонков. Хвост изумительного устройства: он имеет вид широкого корабельного руля с обращенным вверх краем и продолжается гигантской пилой вдоль спины. Конечно, и от ног остались лишь одни кости, но по отпечаткам на камне, бывшем еще мягким в то время, когда его тут замуровало, видно, что они были снабжены плавательными перепонками.

Когда же было это время? О, задолго еще до потопа, положившего конец существованию мамонта!

И это сокровище теперь мое. К сожалению, я не могу взять его с собой. Оно даже мешает мне, заграждая путь, и по его милости я должен искать себе другого выхода из лабиринта.

Наконец, я стал слепо полагаться на тонкий инстинкт моей лохматой спутницы, которая зашныряла тут что-то уж очень самоуверенно.

Нам опять заградила дорогу хелония титанических размеров. Это — черепаха с длинной змеиной шеей. Панцирь ее и посейчас покрыт баланами.

Из обломков третьего хода выделялась только голова игуанодона, очевидно, родоначальника крокодила. Кроме двух рядов страшных зубов, у него еще два длинных прямых рога на передней части головы.

Мы то и дело наталкивались на разных чудовищ. На раскиданных сланцевых плитах виднелись ясные оттиски листьев, ветвей, жуков и стрекоз допотопного мира. Попадались окаменевшие рыбы, птицы и ящерицы.

Кто снес сюда эту необозримую коллекцию? Кто смешал ее в такой пестрый хаос? Как попали бок о бок обитатели суши, пресной воды и морского дна? Каким ветром занесло растения, птиц и стрекоз? Кто разрешит эти вопросы?

Слюдистый сланец часто хранит в себе и благородные металлы. Во многих местах я натыкался между слоями и на богатые серебряные жилы. В них были целые полосы чистого серебра. Раз мне попались на глаза даже массивные слитки чудного золота, ярко обрисовывавшиеся на черном фоне.

Но я отвертывался и от серебра, и от золота.

Я искал воздуха и воды.

X. Пещера горного кристалла.

Наслоения слюдистого сланца не содержат в себе воды, а в моей, хотя и объемистой, фляжке оставалось уж очень мало живительной влаги. Я ведь не рассчитывал, что так долго буду «в дороге», и вначале обходился очень расточительно со своими запасами.

Ну, где я тут найду водяную жилу? Ведь надо мной, на поверхности того места, где я находился, не бывает осадков. Образоваться тут ручьям и источникам не из чего: нет дождя и вечные льды не тают.

А все-таки я надеялся наткнуться на воду. Производит же теплота медного рудника осадки из ледяной пещеры; тем более от высокой температуры, образовавшейся вследствие прорыва базальта, должна была так раскалиться часть скалы, что лежавший на ней лед не мог не таять. А раз произойдет таяние льда, то, конечно, появится и вода.

Да мне только и осталось надеяться на это. Я бы мог возобновить свой запас воды, возвратившись назад в ледяную пещеру, но этому возвращению мешала теперь базальтовая пещера. Пройти через это раскаленное докрасна пространство не было никакой возможности. Надо переждать, когда она прохладится струями холодного воздуха, проникавшего из других пещер.

Ну, а когда еще дождешься этого? Лучше всего продолжать путь вперед.

Один из новообразовавшихся ходов между развороченными слоями сланца шел сначала отлого вниз, потом постепенно делался все круче и круче, так что, наконец, его стены стали совершенно вертикальными и, вдобавок, гладкими.

Видя, что мне не за что будет цепляться при спуске по этому ходу или, вернее сказать, по этой трубе, я опять обвязал Бэби веревочной лестницей. Пока я спускался по лестнице, медведица неподвижно стояла наверху, а потом медленно следовала за мной, искусно пользуясь когтями вместо тормозов.

Если придется возвратиться назад, она взберется впереди меня вверх и потащит за собой лестницу.

Вообще, мне с ней было очень удобно. Она выручала меня во всех затруднительных случаях.

Всего более возни было мне с моим багажом, который иногда только с трудом протискивался в узкие расщелины.

Пока я спускался вниз по трубе метров в двадцать длиной, мне все дул навстречу холодный ветер. Когда же я очутился на дне новой пещеры, движение воздуха вдруг прекратилось.

Мы с Бэби попали в пространство до того узкое, что едва могли двигаться по нему.

Выхода оттуда нигде не было видно.

Бэби боязливо глядела на меня, навострив и выгнув вперед уши.

— Не бойся, Бэби, — сказал я, постучав молотком по стенам скалы: все благополучно. Слышишь, как гулко тут звучит? Избавление близко. Мы проломим эту стену, будь покойна, Бэби, и тогда будем спасены. Только предварительно мы отдохнем. Ведь мы не спали уже целых тридцать шесть часов.

Итак, мы сделали привал.

Ночь была тройная — в силу сна, в силу подземного мрака и в силу того, что Северный полюс в это время находился как раз в периоде полугодовой ночи.

Первая ночь, наконец, прошла; я проснулся бодрым и оживленным.

Моя спальня, показывавшая во время моего прибытия в нее всего два градуса тепла, теперь показывала 10. Это я приписал испарениям ночлежников — меня и Бэби.

Между тем, и воздух сделался удушливее, так как во время сна наши легкие поглотили весь наличный кислород.

Надо было поспешить с расширением нашей темницы.

Однако, это было несравненно легче сказать, чем сделать.

При постукивании молотком в поперечную стену слышался звонкий гул, что доказывало существование за ней пустого пространства.

Когда же я начал проламывать ее топором, топорище при каждом ударе хватало меня по руке, точно я обрабатывал кремни. Из этого я заключил, что за сланцем следует слой кварца.

Я проработал подряд несколько часов, чтобы проломить такое отверстие, в которое было бы можно просунуть руку.

Нет, очевидно, топором и ломом ничего путного не добьешься. Надо было прибегнуть к более сильным и действенным мерам.

У меня были нитроглицериновые патроны. Один из них я и вложил в проломанную мною брешь.

Патрон был снабжен часовым механизмом и мог взорваться только в определенное время.

Между тем, я спрятался с Бэби в каменной трубе, чтобы избежать последствий взрыва.

Раздался звук, точно от ружейного выстрела, а за этим последовал сильный, долгий и протяжный гул и невообразимый грохот распадавшейся горной массы.

Я вышел из трубы. Дым от патрона тянулся не в нее; значит, он нашел себе другой исход.

Я зажег магниевую проволоку и осветил ею образовавшееся круглое отверстие, окружностью метра в два с половиной.

То, что я увидал, живо напомнило мне знаменитую сказку из «Тысячи и одной ночи».

Передо мной находилось совершенно круглое, шарообразное пространство — «кристалловый погреб». Он превосходил своим богатством и роскошью те погреба этого рода, которые открыты при Курте, под Монбланом и в ледниках Тетро и при Наносе в Верхнем Валлисе.

Верхний свод был ослепительно белый и весь усеянный маленькими, тоже белыми кристаллами, происходившими, вероятно, от испарений кварцевой жилы. Чем ниже, тем свод гуще был усажен шестиугольными кристаллами, сверкавшими, как алмазы. На боковых же стенах виднелись группы призм длиной в 50 сантиметров. Дно же все состояло из скопища кристалловых столбиков, шестиугольных пирамид и двойных конусов длиной в 4–5 метров, а шириной в метр.

Во многих местах эти кристаллы, принадлежавшие к самым драгоценным породам, были раскиданы в пестром, живописном беспорядке. Кое-где две колонки скрещивались, составляя одно целое. На крупных кристаллах лепились мелкие.

Вся пещера так и сверкала, мерцала, сияла и переливалась миллиардами разноцветных искр. Радужные лучи перекрещивались во всех направлениях. Нигде не видно было ни малейшего темного пятнышка.

Картина была поистине волшебная!

Тут нет никаких побочных каменных или металлических пород. Здесь царит только кристалл, пользующийся названием единственного. И к нему не примешивается ни одного зернышка цветных видов: ни желтого цитрина, ни коричневого топаза, известного под именем дымчатого, ни черного кориона. Нет, кроме совершенно бесцветного, прозрачного, как вода, кристалла, тут нет ничего.

Диаметр, этой пещеры был но меньшей мере в сто метров.

Я вошел в эту чудную сокровищницу с таким благоговением, точно вступал в храм божества. Да и не было ли это, в самом деле, храмом, превосходившим своим великолепием все те соборы и храмы, созданные руками человеческими? Никогда смертным существам не создать ничего подобного!

Посреди пещеры, прямо против устроенного мной входа, шла галерея. На ней стоял точно церковный орган, как в моей ледяной пещере, а за ним шли снизу вверх четырнадцать гигантских колонн.

XI. Первобытный человек в кристалле.

Я прикрепил магниевую проволоку к одному из сверкающих конусов и пошел обозревать пещеру во всех подробностях.

Колонны, заинтересовавшие меня грандиозностью своих размеров, были выше самого высокого человеческого роста и толщиной в полтора обхвата.

Я подошел к ним и залюбовался их прямизной и безукоризненностью линий.

Обойдя кругом одну из этих колонн, я приблизился к другой, задней, и вдруг в сильнейшем испуге отскочил: в середине кристалловой призмы стоял… человек!

Как в маленьких кристаллах и кусках янтаря часто попадаются допотопные жуки, кузнечики и стрекозы, так и в этой громадной призме был заключен допотопный человек, стоявший во весь рост!

Да, это было не четверорукое существо, не допотопная обезьяна, но настоящий homo primogenius, первобытный, допотопный человек.

Человек этот, мужчина почти шести футов ростом, стоял с немного приподнятыми руками и сжатыми кулаками.

У него был высокий гладкий лоб, поражавший тем, что представлял во всей фигуре единственное место, не покрытое растительностью.

Известно, что первобытный человек снабжался природным одеянием до тех пор, пока он не выучился убивать животных и прясть шерсть. А будучи травоядным, он очень долго не имел повода учиться убийству, по крайней мере, с утилитарными целями.

То, что в настоящее время является на человеческом теле лишь в виде пушка или едва заметных волосиков, прежде составляло пушистую шерсть, защищавшую от непогод.

Грудь, шея, плечи, руки, и ноги — все было покрыто шерстью. Это было животное, только с человеческими формами, с высоким выпуклым черепом, большим выгнутым носом и с подбородком, образующим с профилем прямую линию.

Это был старик, судя по белизне его курчавых волос, бороде и всей его шерсти.

Как попал этот человек в кристаллическую массу?

Да так же точно, как попал бы и я в базальтовую колонну, если б инстинкт животного не превосходил человеческий разум. Только Бэби избавила меня от этой опасности!

Вероятно, и этот человек, спасаясь от страшной катастрофы, перевернувшей часть земного шара (а может быть, и весь), попал в пещеру как раз в то время, когда все дно ее было покрыто готовившейся к кристаллизации кварцевой кислотой.

Эта кислота показалась ему водой. Быть может, он хотел переплыть ее, а то просто пожелал напиться, и в тот момент, когда он коснулся ее поверхности, родился кристалл.

Какой роскошный гроб создала ему природа! Самородный, цельный кристалл, предохранивший его даже от разложения. В этот великолепный гроб не мог проникнуть ни один из деятелей, производящих разрушение органического тела. И смерть и заключение в гроб произошли одновременно, что тоже способствовало сохранению тела.

Образование горного кристалла не вызывает тех явлений, которые сопровождают рождение базальта: не было ни трения, ни прорыва, а потому не было и каления. Ведь попадись я в базальт, то не только испепелился бы, но из моего праха образовался бы, при данных условиях, какой-нибудь новый минерал или металл!

Рождение горного кристалла могло разве только вызвать такую степень тепла, которая не могла допустить человеческой крови спуститься ниже нуля в течение неисчислимого ряда тысячелетий. Температура эта должна была сохраниться на вечные времена в кристалловой коре, служащей, как известно, самым дурным проводником тепла.

— Здравствуй, праотец! — проговорил я, почтительно обнажая голову перед этой своеобразной антикварной редкостью.

Он не отвечал. Очевидно, он не был знаком с венгерским языком. А в самом деле, на каком же языке говорили тогда?

Я стал продолжать обход. Быть может, я найду еще несколько его современников в подобном же положении.

Но не все колонны оказались такими прозрачными. Да и этот гроб был с двух сторон покрыт слоем мелких кристаллов, не позволявших глазу проникнуть внутрь. Некоторые из колонн сплошь были одеты такой непроницаемой корой. Я пробуравливал окошечки и смотрел в них.

Мной руководило при этом особого рода соображение: где есть мужчина, там должна быть и женщина. У этого Мафусаила, наверное, были внучки; быть может, он одну из них и привел с собой…

Но вот я дошел до призмы, пять сторон которой были покрыты толстым слоем маленьких кристалликов, но шестая совершенно прозрачна. Чистая, ровная поверхность сильно преломляла лучи, переливавшиеся в ней всеми цветами радуги. И в этой чудной призме лежала… нет — стояла молодая, вполне сохранившаяся женщина.

У нее было гладкое лицо оливкового цвета, как будто малайского типа, овальной формы. Выпуклый лоб, тонкий красивый нос, прелестно очерченный рот.

В момент катастрофы, когда образовывавшийся кристалл обхватывал ее, она в ужасе подняла вверх руки.

В таком положении она и осталась. Ладони рук были сложены как бы для молитвы… Как долго она молится!.. А почему она не была измята кристаллической массой? О, кристалл очень бережно обходится с попавшими в него посторонними телами; даже тоненькие крылышки стрекозы в нем сохраняются так, как будто они живые, и шелковистые волосики попавшего в него эпидота даже не покороблены.

У этой женщины не было такой природной женской одежды, как у старика, но, тем не менее, она не была и обнажена. Это хотя и странно, но все-таки верно. Она имела золотисто-рыжеватые волосы, и они своей массой совершенно покрывали ее.

Вы видали, как тоненькие корни некоторых растений выбиваются из глиняного горшка и покрывают его весь? Точно так же, и у этой допотопной красавицы волосы не только покрывали ее, но прямо заткали тело с головы до пят. Казалось, она вся, за исключением лица и рук, была плотно завернута в золотистую ткань.

Судя по этому, волосы у нее не переставали расти с момента заключения ее в кристалловый гроб, то есть в течение двухсот веков. А из этого следует, что допотопная девица (мне сдается, что она девица: уж очень молода она) должна жить и по сие время!

Положим, говорят, что волосы обладают способностью расти и после смерти. Может быть, и так, но не думаю, чтобы этот рост мог продолжаться до бесконечности, а уж в кристалле они никак не могли бы расти на мертвом организме.

Кристалл плотно обхватывал все тело: кожа мертвеца суха и тверда. Значит, волосы могли расти в этом футляре лишь при условии, чтобы кожа была мягка и эластична, как в живом состоянии, то есть могла бы поддаваться напору волос.

Если же волосы могли так оплести тело, то не только жили волосы, но жило и само тело.

Неужели же в этих допотопных людях до сих пор тлеется искра жизни!

Что же в этом необычайного?

Не находили разве в каменном угле живых лягушек? А ведь каменный уголь — это такой земной продукт, для образования которого нужны сотни тысяч лет!

Каким же образом сохранилась в нем жизнь? Таким, что она не могла исчезнуть: не происходило никакого испарения.

Между индийскими факирами есть такие, которые морят себя голодом, затем их зарывают живыми в могилу. После нескольких недель их откапывают и пробуждают снова к жизни.

Отчего же не могло произойти того же самого с этими допотопными людьми?

Кристалловая масса в одну секунду одела их герметическим покровом.

Дыхание, тепло и электричество — все условия жизни моментально были отрешены от внешнего мира, но тело не успело отрешиться от них.

С тех пор кристалловая оболочка отдаляла от тела все факторы того прекращения обмена веществ, который мы называем смертью. Кровь не могла застыть в жилах, но и не могла больше циркулировать; нервы ослабли, мозг заглушался, каждая часть тела в отдельности и все вместе прекратили свои действия, поры кожи более не способствовали выделениям, но… все-таки жизнь не исчезла, а только… заснула.

И эту жизнь можно было снова возбудить.

При подобных мыслях меня попеременно бросало то в жар, то в холод.

Я радовался неописуемой радостью, когда додумался до того, что вот я, заброшенный на краю света человек, могу вызвать себе из скалы сотоварищей, — существ, подобных мне, которые разделят мое одиночество. Радовался тому, что снова услышу голоса людей и увижу глаза, в которых горит сознание и сочувствие человека к человеку…

Да, эти люди доисторических времен или выучатся моему языку или же научат меня своему. И сколько они порасскажут мне о тех давным-давно канувших в вечность периодах, следы которых сохранились только в раковинах, глине, песчанике, сланцевых слоях и меловых отложениях — в виде различных остатков и оттисков, а иногда в виде целых первобытных форм!

Дороже всех сокровищ, хранящихся в земле, были бы мне люди, которые могли бы в понятных мне звуках передать о том, что происходило несколько десятков веков тому назад. Я бы узнал, какой вид имела тогда земля, какое положение занимал на ней человек и что вообще делалось в те времена.

Да, я бы узнал то, чего никогда не постигнут ученые всего мира, и поведал бы этому миру о всех тех тайнах, если б угодно было Богу возвратить меня снова на землю из недр ее.

Но меня охватывал и трепет ужаса, когда я спрашивал себя, дозволено ли смертному вмешиваться в великое дело восстания из мертвых, — дело, присущее только одному Творцу? Смею ли, дерзну ли я отворять гробы и пробуждать людей, спящих в них целые тысячелетия и в этом вековом сне дожидающихся суда Божия, и сказать им: «Живите снова до следующей смерти»?

И что, если эти люди взглядами и словами спросят меня: «Где же мир? Раз ты пробудил нас к жизни, то возврати нам наш мир! Где наши поля, над которыми простиралось светящееся и ночью небо? Где источники света и тепла? Где наши обильные плодами леса? Где те деревья, из коры которых тек мед, и внутренность которых заключала в себе сладкую муку, а корни давали молоко? Где те деревья, с листьев которых лился ароматный, освежающий напиток? Где четвероногие великаны, расчищавшие нам дорогу в наших первобытных лесах и спасавшие нас от гиен? Где те могучие птицы „моа“, которых мы отгоняли камнями, чтобы взять их громадные вкусные яйца? Где вечнозеленая трава, в которой мы строили себе гнезда, подобно птице „латами“? Где же, где тот мир, в котором были только две смены года — весна и осень, вечные и нераздельные?..» И я поведу их на поверхность земли, укажу им на настоящий мир и скажу: «Вот он, мир! Тут вечные льды, вечные снега и вечная ночь! А северное сияние — вместо утренней зари!..».

XII. Двадцатитысячелетняя невеста.

Сомнения мои основывались не только на метафизических и психиатрических соображениях, смущали меня затруднения и чисто физического свойства.

Если я оставлю в стороне все соображения высшего порядка, а последую лишь своим, так сказать, инстинктивным побуждениям, то как я, прежде всего, открою эти гробы?

Вскрыть кристалл в полтора обхвата толщиной — не то, что взломать какие-нибудь гнилые доски!

Не без причины кристалл называется вечным камнем.

Кристалл — продукт гидрохимический, возникший из химических процессов воды. Но он никогда, ни при каких условиях, не может опять сделаться тем, чем был, — растворенной в воде студенистой массой.

Положим, я мог бы его разбить. Надо только сильно ударить молотком по вершине кристалла, там, где сходятся все грани, чтобы он распался на большие куски. Но такой удар подействовал бы на заключенного внутри кристалла человека так, как будто бы я его самого хватил по темени. Если он еще и жив, то неминуемо должен умереть от этого.

Есть, впрочем, и еще одно средство разрушить кристалл.

Если тереть ту поверхность кристалла, которая покрыта шероховатой кварцевой корой, другим куском кристалла, то вся призма наэлектризовывается, накаляется и начинает светить. Тут следует сразу полить его ледяной водой, и тогда весь он начнет трескаться по всем направлениям, так что отдельные куски распадутся от легких ударов чем-нибудь металлическим. В то время, когда производятся трещины, кристалл звенит и поет, точно цитра.

Да, это все прекрасно, но откуда же я возьму воду?

Этот вопрос особенно смущал меня.

Если я пробужу этих людей от их векового сна, то сделаю большую глупость, хотя бы только по тому одному, что мне нечего дать им есть и пить.

Запас воды у меня истощается, а пища моя состоит из проперцованного медвежьего мяса. Допотопных же людей мне пришлось бы поить молоком, как новорожденных младенцев. Пожалуй, и уход за ними понадобится такой же, как за теми пискунами…

Нет, лучше спите с Богом!

Вам ведь безразлично, какое бы время ни заключалось между вчера и завтра. Ведь для вас существует только одна длинная, вечная ночь!

Мне же нужно найти выход отсюда.

Я был уверен, что из этой пещеры можно пробраться прямо на волю. Сообщение с внешним миром должно было, по моим расчетам, находиться сзади кристалловых гробов.

Кристаллизация совершилась в то мгновение, когда оба эти человека коснулись жидкой кварцевой кислоты. Откуда-нибудь да пришли же они. Вход мог быть только со стороны, противоположной той, откуда спустился я по новообразовавшемуся пути.

Наверное, этот вход закрылся мгновенно возникшей кристалловой массой, но его можно будет найти посредством постукиванья молотком: звук выдаст его.

Возле гроба женщины лежал какой-то круглый предмет. При ближайшем осмотре он оказался скорлупой яйца динорниса.

Эта птица-великан жила еще в прошлом столетии и составляла на острове Новозеландии единственную пищу маорисов. Съев последнюю птицу, они стали съедать уже друг друга.

Первобытные люди могли овладеть только яйцами динорниса: гигантская птица устраивала настоящие правильные сражения даже тогда, когда люди начали нападать на нее уже с оружием в руках.

Скорлупа яйца динорниса, наверное, служила допотопным людям сосудом для сбережения пищевых продуктов.

Я хотел перевернуть яйцо, но это оказалось невозможным: оно сплошь было покрыто кристалловой корой, слившейся с дном пещеры.

Я уже говорил, что в одном месте грота шла галерея, на которой и помещалось то дивное сооружение природы, походившее на церковный орган.

Вся эта галерея тоже была покрыта кристалловым ковром, белым как снег и сверкавшим радужным блеском бриллианта. Местами, однако, виднелись группы кристаллов цвета ржавчины, разветвлявшиеся в обе стороны.

Я понял, что это были следы человека, принесшего на ногах грязь, содержавшую железо. Это-то железо и дало некоторым из кристаллов ржавую окраску.

Почему же остались следы только одною человека, когда тут оказывалось двое? Вероятно, дед нес сюда свою утомившуюся внучку на руках.

Быть может, она была его любимицей или последним отпрыском его рода, который он хотел спасти во что бы то ни стало, когда все гибло вокруг.

Чем более я всматривался в эту молодую красавицу, тем тоскливее сжималось мое сердце.

О, если бы я мог вдохнуть ей жизнь!..

Да, если я сам останусь жив, то непременно вернусь к ней, и тогда из-за нее поспорю со смертью.

Я тут же обручился с двадцатитысячелетней, но тем не менее такой молодой девушкой и обещался никогда не любить другую ни под землей, ни на земле.

Мне показалось, что она при этом улыбнулась.

Бедная, добрая Бэби! Заметив, с какой грустью я всматривался в прелестную мертвую или, вернее, спящую красавицу, она принялась старательно облизывать кристалловый гроб, в том предположении, что это лед, который можно слизать языком!

И вот я стал женихом допотопной красавицы! Самая богатая фантазия не могла бы предвидеть ничего подобного.

Если бы мне кто-нибудь предсказал подобную вещь, я бы счел его за сумасшедшего. А между тем, это была правда, это был факт.

Да, у меня редкостная невеста, — одних лет с горным кристаллом и динорнисом…

И я мог еще шутить при таких грустных обстоятельствах?

А разве я шутил?

Нет! Напротив, я относился ко всему крайне серьезно.

Я хочу жениться на этой девушке, с которой так неожиданно столкнула меня судьба.

Да, но для этого мне необходимо предварительно озаботиться, чтобы я мог не только прокормить ее, но и доставить ей всевозможные удобства, чтобы она не пожалела о своем пробуждении от многовекового сна.

Будем же продолжать нашу экскурсию, Бэби! Быть может, мы и найдем все то, что нам нужно.

До свидания, обворожительная допотопная девица!..

А вдруг это царская дочь? Да — наверное, так: у нее такое благородное лицо.

Ах, как страстно хотелось мне, чтобы она открыла глаза!

XIII. Дворец кита.

Я пошел по кристалловым следам, и они привели меня к новой группе колонн; основания их вместе со стеной составляли острый угол, что заставило меня призадуматься.

Осветив лампочкой эти углы, я увидал, что за ними скрывается узкий проход; это-то мне и нужно было.

Кое-как протиснулись мы с Бэби сквозь это отверстие и попали в новый коридор, состоявший тоже из долоритовых и железняковых масс.

При первых же шагах меня радостно поразило присутствие… грязи.

Где есть грязь, там обязательно должна быть вода.

Значит, в этих скалах есть водяные жилы!

Да, со стен бежали тонкие нити воды. Бэби останавливалась и с наслаждением лизала их.

Ход круто спускался вниз. Согласно показаниям моего барометра, мы находились не выше двадцати метров над уровнем моря.

Мы беспрерывно двигались вперед уже три часа. Наконец, ход начал расширяться. Он становился все выше и просторнее. По временам встречались глубокие пропасти и боковые гроты.

Еще немного — и мы очутились в обширной пещере, метров полтораста в окружности, сплошь выложенной простым коричневым камнем.

Невзрачная это была пещера, а между тем, она заключала в себе неоцененное сокровище.

Посреди нее находилось озеро, беспрерывно пополнявшееся тонкой струйкой воды, бившей из противоположной стены.

Вокруг озера шла широкая галерея. Без галереи не обходится тут, очевидно, ни одна пещера.

При своих постройках люди многое могли бы позаимствовать у мудрой природы!

Плеск воды был для моего слуха прекраснейшей музыкой.

Наконец-то я нашел воду, настоящую воду!

Я кинулся с фляжкой к озеру. Бэби предупредила меня и жадно принялась лакать воду, вступив в нее передними лапами.

Но после двух-трех глотков она вдруг отскочила назад, повесила голову и гневно зарычала, глядя на меня.

— Что такое, Бэби? — с испугом спросил я. — Разве вода нехороша?

Я сам отведал воды…

Бррр! да это горькая вода! Та самая, которая употребляется при расстройстве желудка.

Но у нас с Бэби вовсе не расстроены желудки, и мы нуждаемся не в лекарствах, а только в чистой, хорошей воде.

Я начал было роптать на судьбу, так жестоко обманувшую нас, но вдруг мне пришла одна мысль.

— Стой, Бэби! — воскликнул я. — Может быть, для питья годна та струйка, которая падает прямо из скалы. Вероятно, вода делается горькой только в этом бассейне от свойств его дна… Пойдем, Бэбешечка, попробуем.

Моя умная спутница поняла меня.

Я опять сел к ней на спину, и она перетащила меня через озеро прямо к той стене, из которой струилась вода.

— Слава Тебе, Господи! — закричал я, едва помня себя от восторга, когда глотнул прямо из струи. — Вот это уж, действительно, чистая, настоящая вода!

Пока я наполнял мою объемистую фляжку, Бэби утоляла свою жажду.

Вода, обильно насыщенная кислородом, была совершенно прозрачна, свежа и холодна до того, что просто жгла руки.

Наполнять фляжку мне пришлось очень долго. Узким отверстием было очень трудно ловить струю, а Бэби ни минуты не стояла спокойно, чем еще более затрудняла эту процедуру.

Покончив, наконец, с этим важным делом, я велел Бэби перенести меня обратно на тот берег.

Вода была; теперь следовало поесть. Меня давно уже морил голод. Может быть, и Бэби теперь не откажется составить мне компанию в еде.

Достигнув берега, я хотел достать банки с консервами… Увы! моего багажа более не оказалось: он исчез, испарился как туман.

Но как это могло случиться? Я отлично помнил, что оставил его на берегу, вместе с моими железными орудиями, которые тоже пропали.

Что это значит? Разве тут бродят горные духи?

Бэби угадала мое горе. Скорее моего додумалась она и до причины исчезновения вещей.

Она, очевидно, не останавливалась на предположении о существовании горных духов, а смотрела вверх, обнюхивая воздух, потом с тихим, успокаивающим рычаньем толкнула меня носом в бок.

Я посмотрел, куда глядела она, и увидал на вершине глыбы в пять метров вышиной все мое движимое имущество, включая и орудия.

Но как попало оно туда? Сам я не мог этого сделать, если бы даже и захотел. Ставши на цыпочки и вытянув руки, насколько было возможно, я все-таки не мог достать до такой высоты.

Кто же снес туда мои вещи?

Никто не сносил: я сам положил их на глыбу, а потом очутился на пять метров ниже ее.

Но как же это случилось? Кто произвел такое чудо? — отлив, вот кто!

Пока я стоял в озере, наполняя фляжку водой, уровень озера опустился на пять метров.

Но в таком случае, это озеро должно составлять часть свободного моря. Вот почему и вода в нем такая горько-соленая, настоящая морская.

Мое предположение оказалось совершенно верным: тут под материком находится еще слой льда, а под ним — море.

Ледяной слой держит землю на поверхности моря.

Впоследствии эта моя догадка подтвердилась еще более.

Я стал ломать себе голову над решением интересного вопроса, как бы мне теперь достать мои вещи.

Бэби постыдно покинула меня. Она возвратилась в озеро и там что-то все нюхала и фыркала.

Кое-как я один вскарабкался на глыбу, достал консервы и принялся утолять свой голод.

В течение двух лет я был лишен свежей воды, и теперь я пил ее с таким наслаждением, точно это был райский напиток.

Благодаря этому и обед показался мне удивительно вкусным…

Но Бэби и на этот раз не разделила моей трапезы: она ела что-то в озере, отчаянно чавкая и по временам повизгивая от удовольствия.

Я вгляделся и понял, какое она нашла себе угощенье.

Из озера выступала небольшая серая скала, и она сплошь была усажена большими тарелковидными раковинами.

Эти слизняки очень вкусны, но лепятся так крепко к камню, что их с трудом можно снять.

Впрочем, Бэби, как знакомая с морскими обитателями, очень ловко и быстро снимала их когтями.

Закусив хорошенько, я спустился к озеру и сам достал себе пару раковин.

Съев их, я захотел достать еще про запас. Для этого мне надо было пройти немного дальше.

Дорогой я наткнулся на большие куски какой-то зеленоватой массы.

Это оказалось амброй, тем драгоценным благовонным веществом, которое находится только во внутренности кашалота.

Как попало оно сюда? Ведь амбра никогда не опускается на дно воды, но всегда плавает на поверхности. Странно!

Ну да ладно, доберусь и до этого. Главное то, что у меня теперь есть вода, есть и устрицы, хотя и не те, которыми объедаются наши великосветские лакомки. Быть может, найдутся в воде и циприноды — маленькие белые рыбки. Их очень много в североамериканской Мамонтовой пещере, находящейся на глубине двенадцати метров под землей и состоящей из нескольких отделений.

Да, это очень интересная пещера. Одно из ее отделений называется Залой гигантов, вследствие ее громадных размеров, другое — Залой привидений, потому что в нем содержится множество мумий ацтеков.

Там же есть большое озеро, названное Мертвым морем; в нем-то кишмя кишат белые циприноды, что, в сущности, сильно противоречит его названию «мертвого».

Все это я рассказал Бэби, которую начинающий вновь прилив погнал обратно ко мне.

Она вполне насытилась раковинами и потому, спокойно расположившись у моих ног, внимательно слушала мои геологические замечания.

Волны прилива сильно ударялись о берег. Подземное озеро волнуется… Вот это для меня ново!

Обыкновенно такие озера лежат тихо и неподвижно, как зеркало. А это шумит и плещется!..

Наверное, в наружном море бушует буря и отзывается здесь, в этом мрачном подземелье.

Я решил лечь спать, а проснувшись, предполагал опустить в озеро рыболовную сеть, — может быть, и попадутся рыбы, если они водятся здесь.

Нужно сознаться, что, кроме ципринодов, я ни на что не рассчитывал, а между тем, судьба послала мне такую рыбку, что мое почтение!

Долго ли я спал — не знаю, но вдруг мой сон был нарушен таким ужасным храпеньем, что я вскочил, пораженный ужасом…

Правда, Бэби тоже имела обыкновение прилежно храпеть во сне, но она тотчас же прекращала эту музыку, как только я ударю ее но носу.

В данную же минуту храп производился не моей спутницей, да по-моему, даже и сто медведей не могли бы храпеть так сильно. Мало того, пожалуй, и целый полк самых усердных солдат не мог бы испускать таких поразительных звуков!

Казалось, что в течение нескольких минут грохочет гром, который прерывается затем, чтобы возобновиться еще с большей силой! Сначала втягивался воздух, потом выпускался. В первом случае напоминало начинающуюся бурю, во втором — свирепствующий ураган. По временам мотив этой чудовищной музыки изменялся вставкой нескольких более высоких нот, которые оканчивались невообразимой какофонией… Что ж это значит?..

Уж не попали ли мы в пещеру Полифема? Только этот сказочный великан и мог так храпеть.

Перед сном я всегда тушил лампу, чтобы не сгорало зря масло.

Тем не менее я мог все видеть.

Вода светилась. Сквозь волны пробивался фосфорический свет, образуя на гребешках их сплошное, хотя и слабое сияние. Брызги, летевшие на берег, казались огненными искрами.

Посреди этого светящегося маленького моря лежала какая-то громадная бесформенная масса… Это был кит!

Я рассчитывал найти крохотных рыбок, и вдруг судьба мне послала целого кита!

В нем было по меньшей мере сорок метров. Да, такого размера бывают дунайские пароходы!

Голова его наполовину выделялась из воды. Волны свободно переливались по огромной пасти. Под густыми рядами гигантских зубов, доставляющих так называемый китовый ус, виднелся могучий жирный язык. Глаза были полузакрыты. Кит изволил почивать и при этом своим богатырским храпом потрясал все своды пещеры…

Оказывается, что я попал в спальню кита!

Вернее сказать, это была китиха, судя по тому, что на хвосте этого чудовища покоился детеныш — прелестная миленькая крошка… величиной превосходившая взрослого буйвола! Но этот буйвол, по понятиям господ китов, был маленькое, хрупкое и беспомощное существо…

Двумя плавниками, которые, подобно человеческой руке, были снабжены пятью пальцами, этот прелестный китеночек крепко обхватил материнский хвостик и качался на нем, как в люльке.

— Вот бы нам с тобою, Бэбушечка, лакомый кусочек жаркого! — шептал я медведице.

Она разинула пасть и облизалась в предвкушении роскошного блюда.

— Нет, погоди! Нечему еще радоваться! — продолжал я, щелкая ее по носу.

Она заворчала: ей не понравились мои слова или же обидел незаслуженный щелчок по носу.

— Что делать, немного потерпи, дружок! — уговаривал я ее. — Нам не следует причинять этому киту никакого вреда: это важный капиталист, которым надо пользоваться умело и осторожно. Понимаешь, Бэби?

Но она ничего не поняла и продолжала сердито ворчать.

Впрочем, это мало смущало меня. Я знал, что мне было нужно.

Придумав план действия, я начал вычищать и выполаскивать мои банки для консервов.

Я мог бы очень легко убить кита.

Случайно у меня было с собой несколько китоловных острог, из тех, которые начинены взрывчатым веществом. Эти остроги или выпускаются из ружей, или же прямо рукой бросаются в кита. Как только они проникнут в его шкуру, патрон взрывается и убивает животное на месте.

Ведь этот гигант, в котором будет, пожалуй, около полутора тысяч центнеров, обладает очень слабой жизненной силой. Он труслив, как щенок, и достаточно маленькой раны, чтобы убить его.

Мне не хотелось этого делать уже потому, что труп его никак не мог бы быть съеден одной Бэби (мясо кита только и годится в пищу медведям), а стал бы гнить и распространять такой смрад, что мне пришлось бы раньше времени бежать из этой пещеры.

Между тем, храп мало-помалу прекращался… Началось сопение и фырканье.

Из ноздрей кита поднимались кверху две струи, вернее — столба воды. При этом так шумело, как будто выпускали пар из пароходного котла!

Затем китиха зевнула и зашевелила хвостом и разбудила китенка.

«Крошка» очнулся, спустился с своего ложа и неуклюже завертелся вокруг матери, которая издавала что-то вроде нежного хрюканья. Потом эта «счастливая мама» высунула бочкообразный язык. Китенок крепко обхватил его, мать втащила сынка на языке в свою пасть и опять вытолкнула его, не роняя, однако, в воду. Это повторилось несколько раз подряд. Вероятно, таким образом производилось утреннее умывание молоденького кита.

Этим способом мать очищала своего детеныша от впившихся в него баланов — морских пиявок. Не производи она этой процедуры, баланы пробрались бы под кожу китенка и там преспокойно угнездились бы.

Теперь настала очередь действия, которое я давно уже ждал.

Как известно, киты выбирают самые укромные места, чтобы кормить детенышей. Они не любят, когда им мешают в этом важном деле.

Кормление у этих млекопитающих сопряжено с большими хлопотами. У самки на каждой стороне брюха есть по одному вымени, которые отстоят одно от другого метра на два.

Так как молодое животное не может держать голову в воде во время сосания, то мать должна ложиться на спину и таким образом кормить детеныша.

Подсмотреть эту картину редко кому удается… Когда настает время кормления, китиха прячется в безопасное место по той причине, что, лежа на спине, она должна держать голову под водой. В таком неудобном положении самка, конечно, не может ни видеть, ни слышать, и тогда любой из многочисленных сухопутных и морских врагов кита может легко справиться с великаном.

Только благоприятный случай помог мне наблюдать вблизи это редкостное зрелище.

Впрочем, я должен сознаться, что вовсе не был расположен ограничиваться одной скромной ролью наблюдателя.

Когда китиха перевернулась и стала ловить хвостом китенка, чтобы поднять его до вымени, я обратился к чудовищной, но не лишенной приятности «крошке» со следующей речью:

— Не угодно ли вашей морской светлости благосклонно выслушать меня? Я полагаю, вам совершенно безразлично: исполнится ли ваше совершеннолетие годом раньше или годом позже. У вас мог бы быть братец-двойничок, и тогда вам пришлось бы делиться с ним материнским сладким молоком. Почтительнейше прошу вас уступить мне один из имеющихся в вашем распоряжении источников жизни.

Проговорив все это самым вежливым и успокоительным тоном, я взял большое ведро и подплыл с ним к китихе. Добравшись как можно осторожнее до молочного источника, я улегся рядом с китенком.

Молодой морской барин немного поворчал, но прогнать меня не мог; когда он замахивался на меня хвостом, я толкал его ногой. Это продолжалось до тех пор, пока он серьезно не поверил, что я ему братец.

При этом я преспокойно вытягивал каучуковой трубочкой (на всякий случай прихваченной мной из лаборатории) молоко из второго вымени.

Ведро наполнилось наполовину.

Я окончил свое дело раньше китенка. Он еще продолжал сосать, а я уже давно находился на берегу.

Дележ совершился великолепно. У меня оказалось восемь литров вкусного жирного молока, превосходящего питательностью коровье.

Большую часть я вылил в жестянки, которые опять герметически закупорил.

Бэби не обратила никакого внимания на молоко: она жаждала только мяса кита.

Я сказал ей, что она напрасно предается обманчивой надежде: кит будет жить, чтобы заменить мне корову.

— Впрочем, — добавил я, — быть может, судьба поблагоприятствует и тебе. Если из открытого моря попал сюда кит, то очень вероятно, что могут пожаловать к нам и тюлени, и морские кони. Ты ведь умеешь ловить их без всяких приспособлений, — значит, дело будет за тобой.

Когда китиха накормила своего детеныша, она опять перевернулась на брюхо, втянула его вместе с водой в пасть и исчезла под водой.

Если бы эта солидная дама вздумала пожаловать сюда еще несколько раз, я бы мог запастись молоком чуть не на целый год.

У меня было медвежье мясо и китовое молоко.

Охотники говорят, что кто питается мясом полярного медведя, тот быстро седеет, принимая цвет этого животного.

Я этому не верил, а если бы и верил, то не огорчался бы такими пустяками.

Китиха возвращалась через ровные промежутки в шестнадцать часов. Каждый раз производилась кормежка, и я не пропускал случая воспользоваться роскошным молоком.

Наконец, у меня набралось его столько, что больше девать было некуда. Тогда я решил делать из него сыр, но предварительно хотел вернуть к жизни мою невесту с ее дедом. Затем я возвратился бы в ледяную пещеру за остальными моими хозяйственными предметами, между которыми находились и приспособления для выделки сыра.

Милая, прелестная китиха! Ты — настоящая царица моря, потому что носишь в себе источники жизни!

XIV. Борьба великанов.

Пещера, в которой я нашел воду и молоко, сделалась моим любимым местопребыванием.

Запас осветительного материала быстро шел к концу. Приходилось обходиться с ним очень бережно и экономно.

Спасибо еще, что озеро светилось в определенные периоды. Должно быть, это электрическое сияние воды находилось в связи с северным сиянием над поверхностью земли.

Было еще одно явление, доказывавшее общение «моего» озера с открытым морем: в озере температура никогда не бывала ниже нуля, — все время стояла одним градусом выше.

Это холодно, но я уже свыкся с такой температурой. Во время бодрствования я постоянно находился в усиленном движении, а спать ложился возле Бэби, которая своим огромным телом представляла для меня настоящую печку. Она испускала тепло во сто градусов по Фаренгейту.

За последнее время Бэби стала очень много спать, предчувствуя приближение зимней спячки.

Я мог разбудить ее теперь единственно тем, что изо всех сил кричал ей в ухо.

Впрочем, я редко прибегал к этому: мне не было особенной надобности тревожить мирный сон моей подруги…

Однажды случилось событие, которое доставило мне большое развлечение и надолго заняло меня.

Озеро вдруг засветилось необыкновенно ярким блеском. Вместе с тем начался усиленный прибой волн, всегда служивший предвестником приближения могучей морской царицы.

На этот раз озеро волновалось гораздо сильнее обыкновенного, точно по нему хлестала буря…

Это явление скоро объяснилось.

Из взбудораженных водяных масс вдруг показалась голова китихи. В пасти у нее сидел детеныш… И следом за моей «кормилицей» на поверхности озера появился другой кит — кашалот.

Это то самое чудовище, из которого добывается амбра.

Говорят, что кашалот — родственник кита.

Замечательные родственники, которые не имеют почти ничего общего!

Между тем, как обыкновенный кит — самое безобидное существо в мире, питающее свое громадное тело исключительно одними слизняками и летающими улитками, его родственник, кашалот, питается мясом и особенно предпочитает акулу и кита.

Когда кашалот нападает на акулу, она от ужаса прячется в тину или выскакивает на берег.

Как акула может одним ударом зубов разрезать пополам человека, так точно кашалот сразу убивает акулу, обхватывая ее поперек челюстью.

Вообще, кашалот — самый страшный враг акулы и кита. Последнего он убивает единственно ради его языка, которым очень любит лакомиться. Так поступает он с большими китами, а маленьких съедает целиком, и потому ожесточенно гонится за ними.

У кита нет настоящих зубов; в его пасти — пластинки, которыми он даже не может кусать. Кашалот же обладает сорока восемью зубами; все они сидят в нижней челюсти, а в верхней есть соответственное количество отверстий. Эти зубы расположены правильным полукругом; спереди самые длинные, а затем по бокам все меньше и меньше. Своей формой они напоминают огурец; самый маленький зуб кашалота весит килограмм, а большой — вдвое.

Одним этим рядом зубов кашалот может раздробить большую парусную лодку.

Кашалот наполовину меньше простого кита, но голова у него почти одинаковой величины с последним и составляет третью часть всего его тела.

На спине у него горб; шкура его напоминает черный бархат с зеленым и синим отливом. Язык кровяного цвета и хорошо виден, когда он открывает пасть…

Это настоящий дьявол!

Кит — животное чувствительное, пожалуй, даже нежное. Малейшее повреждение, причиненное ему, бывает для него смертельно. Удар пикой, часто едва заметный для человека, моментально убивает кита.

Кашалот же, напротив, уязвим только в двух местах: где голова соединяется с туловищем, возле восьмого шейного позвонка, и в брюхе.

Череп его крепок, как булыжник, и когда он злится, то может проломить им бок корабля.

Вот это-то чудовище и напало на мою китиху, желая воспользоваться ее детенышем, а кстати, если удастся, и ее собственным языком.

Несчастная мать в испуге кинулась в свое тайное убежище. Но кашалот последовал за ней и туда, пролетая сквозь ледяные пещеры и каменные туннели.

Таким образом, в «моей» скромной пещере, на ограниченном пространстве, готовился смертельный бой!

Китиха в ужасе фыркала и хрипела; из ноздрей ее густыми столбами валил пар.

В общем, она приняла довольно выгодное оборонительное положение, спрятав свою большую голову в узкое ущелье, так что с этой стороны враг не мог коснуться ее.

У кита нет другого оружия, кроме хвоста; но это единственное оружие поистине ужасно.

Кто интересуется знать, какие подвиги кит совершает хвостом, тот пусть читает записки китоловов. Лодку с двенадцатью людьми он швыряет хвостом на воздух как простую щепку и одним ударом хвоста перешибает пополам небольшое судно.

Когда кашалот приближался к китихе с явным намерением распороть ей брюхо своими чудовищными зубами, она хвостом отбрасывала его к противоположной стене.

Но враг ни на йоту не смутился такой пощечиной; его ребра и шкура могли вынести и не такой шлепок. Не задумываясь ни на секунду, он храбро продолжал нападение.

— Вставай, Бэби! — кричал я в ухо медведице, ударяя ее при этом по носу. — Вставай! У нас дело плохо! Если кашалот убьет нашу «коровушку», то конец и нашей молочной экономии.

Пока Бэби проснулась и пока принялась соображать, по какому случаю я прервал ее сладкий сон, я быстро зажег магниевую проволоку и достал мои взрывчатые остроги, намереваясь решительно ввязаться в борьбу морских гигантов. Что это была за грандиозная морская дуэль!

Теперь только, при полном освещении, я в первый раз имел удобный случай подробно разглядеть мою милую «коровушку».

Яркий свет нисколько не смущал сражающихся; киты вообще обладают очень слабой зрительной способностью.

Моя китиха отличалась коричневой спиною и белым брюхом. Вокруг краев пасти шли тоже широкие белые полосы; пластинки, занимающие место зубов, все были черные. От шеи до брюха шкура была в толстых складках, отливавших в глубине цветом крови. При быстрых движениях животного эти ярко-красные полосы удивительно красиво змеились на снежно-белом фоне. Вообще, я думаю, эта китиха слыла между своими «красавицей»…

Однако, борьба между великанами не прерывалась ни на одну минуту. Движениями своих хвостов они устраивали настоящий ливень; вокруг них поднимались волны метров в 20 вышиной, и соленая вода ежеминутно заливала мне все лицо.

Но вот китиха не выдержала — начала реветь, как свинья под ножом, но в тысячу раз сильнее. Кашалот же только отчаянно фыркал и отдувался, но когда противник ударял его хвостом по голове — раздавалось нечто вроде громовых раскатов.

А китиха все время не выпускала из пасти своего детеныша.

— На помощь, Бэби! — кричал я. — Если мы победим, то нам надолго хватит жаркого!

Мне уговаривать долго не пришлось. К таким случаям медведи привыкли вековой практикой, переходящей из рода в род. Они отлично плавают, ныряют и убивают, например, моржа даже под водой.

Бэби тотчас же кинулась в озеро и, хорошо поняв свою роль, стала выжидать, когда кашалот будет увертываться от хвоста кита и постарается зайти с другой стороны. Я видел по глазам умной медведицы, что она рассчитывала на мою помощь. Ей, конечно, уже не раз приходилось участвовать в бое китов с китоловами.

Между тем, кашалот ловким маневром приблизился к голове китихи — гибель моей «коровушки», кажется, была близка.

Но в эту минуту Бэби, сидевшая на подводной «устричной» скале посреди озера, одним могучим прыжком очутилась на спине кашалота. Вонзивши все свои острые когти в его тело, она сразу прокусила ему горло там, где у него позвонки тонки как бумага.

Да, Бэби отлично умела справляться с морскими чудовищами!..

Теперь настала очередь кашалота трепетать за свою жизнь. Он понял, что его ранили в самое чувствительное, а потому и наиболее опасное место.

Из раны вдруг брызнула густая струя драгоценного масла, составляющего главную ценность кашалота. В сгущенном состоянии это масло известно под названием «спермацета».

Дальше я увидал собственными глазами то, что я до тех пор считал выдумкою моряков: кашалот прыгнул из воды на высоту пятнадцати метров и вслед за тем кинулся назад, перевернувшись на спину.

Этим мгновением надо было воспользоваться. Я быстро швырнул острогу и попал чудовищу прямо в брюхо. От взрыва патрона животное должно было умереть.

Но тут произошло нечто неожиданное.

Чудовище судорожно забилось и наполнило всю пещеру густым облаком мелкой водяной пыли, охватившей меня с головы до ног.

Когда я открыл глаза, кашалот уже исчез под водой. Но вместе с ним пропала и моя бедная Бэби!

Я уже думал, что умирающий кашалот убил мою верную спутницу. Однако через несколько минут я увидал над водой ее умную голову, напоминавшую овчарку; она быстро приближалась ко мне.

Взобравшись на берег, Бэби долго неподвижно смотрела в воду, поводя ушами и нюхая воздух.

Борьба была кончена.

Теперь моя «коровушка» спокойно лежала на поверхности озера. Ее глаза, усаженные ресницами, как у человека, глядели на меня — как показалось мне — с благодарностью. Быть может, она поняла, что я вполне был на ее стороне.

Наконец, она даже заплакала (киты ведь тоже могут плакать).

И вслед за тем китиха, измученная борьбой, заснула сладким сном.

XV. Путешествие в ките.

Прошло с полчаса, и вот на поверхности воды показался неподвижный и мертвый кашалот.

— Ну, теперь он наш! — сказал я Бэби, указывая на гигантский труп, качавшийся на волнах.

Я сел на спину Бэби и подплыл к чудовищу.

Кашалот был метров 20 длиной, и на него, даже мертвого, страшно было смотреть.

Самые большие из его зубов были длиной в десять сантиметров, следовательно, длиннее ужасных клыков кабана; притом, они имели окружность в восемь сантиметров и отличались гладкостью слоновой кости.

Самая ценная часть кашалота — его голова; в ней между шкурой и костями есть особые углубления, в которых и заключается спермацет.

Я оставил голову напоследок; для меня важнее всего было туловище, потому что, если оставить его невскрытым хотя на день, то жир у него начинает портиться и затем лопается сам собой, распространяя страшное зловоние, невыносимое даже для самого крепкого обоняния.

Я обвязал челюсти кашалота толстой веревкой, и таким образом мы с Бэби втащили его на берег, где мне, конечно, удобнее было возиться с ним.

Прежде всего, я вспорол шкуру; снять ее могла и Бэби.

Верхняя шкура кашалота вполне годится для устройства подошв, непромокаемых палаток и т. д. Под ней находится вторая, гораздо тоньше, похожая на полотно; из нее гренландские девушки шьют себе сорочки.

Я невольно подумал о своей допотопной невесте, отпарывая и складывая это посланное мне Богом полотно. Она сошьет себе из него всю одежду: индузий, тунику и пеглий.

Но вот я добрался и до жира, лежащего на спине кашалота слоями толщиной от десяти до двадцати сантиметров. Я нарезал его большими ломтями и побросал в озеро, откуда легко будет достать их.

Под жиром находилась твердая, как бы костяная ткань, сравнимая разве только с мышечными связками ноги индюка. Она облегала все тело настоящим панцирем, до того плотным, что самый острый топор едва мог разрубить его. Весь этот панцирь состоит из крепко переплетенных между собой перекрещивающихся костяных связок.

Под этой сеткой у кашалота находилось красное мясо, тогда как у обыкновенного кита мясо черное.

Бэби до такой степени обрадовалась доставшейся на ее долю богатой добыче, что даже забыла о своей спячке.

Теперь дошла очередь и до головы кашалота.

Но прежде, чем вскрыть костяные коробки, сотообразно сидящие в голове и заключающие в себе столько масла, что его можно черпать целыми ведрами, — надо было озаботиться о том, куда бы слить эту драгоценную жидкость.

Для этой цели всего пригоднее желудок и кишки самого кашалота.

Но, чтобы добраться до этих вместилищ, следовало войти в кашалота. Это было нетрудно: пасть у него такая широкая, что хоть в экипаже проезжай через нее.

Нижняя челюсть длиной и шириной с хорошую доску; особенно она кажется широкой от торчащего кверху ряда гигантских зубов. В этой челюсти лежит кроваво-красный язык с зубчатыми краями. Просоленный и прокопченный, он составляет прекрасное лакомство.

Я намеревался заняться им впоследствии.

Под сводчатым нёбом взрослый человек свободно может пройти, не сгибаясь. Все оно усажено густой щетиной.

Ноздри, соединяющиеся снаружи в одно отверстие, находятся в прямой связи с легкими, а горло ведет прямо к той каучукообразной твердой массе, которая издает ревущие звуки, когда кашалот сражается с другими, или же когда он… влюблен.

А разве кашалот способен влюбляться? О, несомненно! Его сердце в величине может поспорить с моей спиной; яйцевидное отверстие в него всегда открыто.

Из пасти, сквозь горло, есть проход, по которому (немного сгорбившись) можно пройти в первый желудок.

Первый желудок у кашалота, снабженный множеством железок, служит лишь подготовительным органом: выделения железок делают проглоченную пищу годной для дальнейших процедур.

Не раз замечали, что кашалот снова выбрасывал проглоченную добычу; это означает, что первый желудок еще не может справиться с ней, и потому надо пережевать ее хорошенько. Так, например, один кашалот, на глазах изумленных китоловов, раз проглотил, выплюнул и опять проглотил целую акулу!

Войдя во внутренность кашалота, я должен был пользоваться магниевым освещением.

Температура в первом желудке доходила до пятидесяти восьми градусов по Фаренгейту.

Желудок был совершенно пуст; из этого я заключил, что кашалот был голоден и долгое время гнался за китихой, не имея времени заняться более мелкой добычей.

Узкое отверстие, по которому я мог пробраться лишь ползком, вело во второй желудок — химическую лабораторию кашалота.

В этом желудке лежала масса мелких каракатиц и остатки акулы, еще не переваренные настолько, чтобы попасть в третий желудок.

Второй желудок находился в непосредственной связи с печенью. Отдельного желчного пузыря нет у кашалота.

Третий желудок представляет из себя настоящую двигательную силу.

Он самый маленький из всех. Его круглые стенки сплошь усажены живыми, подвижными шероховатыми связками и чашечками. Эти приспособления вполне перерабатывают предоставленные им пищевые вещества до тех пор, пока они не будут окончательно превращены в кашицу.

Просунув голову в третий желудок, я немедленно с испугом отдернул ее назад…

И вообще-то атмосфера в этом чудовище была не из особенно приятных, но из этого отделения несло таким резким аптечным запахом, да вдобавок еще смешанным с обыкновенным зловонием от разных отбросов, что я не в состоянии был войти в него.

Пришлось удовольствоваться освещением его снаружи, чтобы, по крайней мере, рассмотреть все хорошенько.

Этот желудок, по-видимому, продолжал еще жить и работать: бесчисленные нервные пучки двигались, и всасывающий аппарат еще обрабатывал находившуюся в нем большую бесформенную массу.

Распоров подряд все желудочные мешки, я вытащил через пасть эту массу и узнал в ней огромного полипа, способного задушить и человека своими гигантскими, усаженными неисчислимым множеством сосков разветвлениями, которых у него восемь. Но каков кашалот? Значит, он в состоянии проглотить даже такое почти неуязвимое чудовище!

Положим, проглотить полипа еще можно, но переварить его в себе очень трудно, потому что в нем находятся очень твердые составные части, не поддающиеся никакому желудочному соку.

(От этого-то непереварившегося полипа и происходило, главным образом, страшное зловоние).

Я наполнил третий желудок камнями и опустил его на дно, и тогда можно было продолжать работу.

Но затем я побросал в воду сердце и селезенку, которые никуда не годились.

Почки же я оставил; они имели форму виноградных кистей и были очень вкусны. Печень я тоже оставил.

Почки я нашел в четвертом желудке в конце «двенадцатиперстной» кишки.

Моя взрывчатая острога проникла как раз сюда, в четвертый желудок, и причинила смерть разрушением части главной артерии.

Четвертый желудок самый поместительный. Его стенки чисты и гладки; здесь пункт распределения химической сортировки; отсюда идут к местам своего назначения пищевая кашица, вода, отбросы и твердые части.

В желудке кашалота производится еще одно вещество, которое не принадлежит ни к одной из вышеперечисленных категорий.

Я говорю об амбре, являющейся только в желудке кашалота. Это — самое ценное благовоние и вместе с тем врачебное средство; унция его продается в Англии по восьми фунтов стерлингов.

Я нашел в желудке кашалота кусок этого вещества фунтов в 50! Оно приросло к стенке желудка и было обтянуто тонкой пленкой.

Я предположил, что амбра производится желудком кашалота из остатков каракатиц, тоже не вполне перевариваемых им. Это мое мнение подтверждалось тяжелым запахом, свойственным амбре в сыром состоянии и напоминающим запах именно каракатиц. Превосходный аромат приобретается амброй лишь в сухом виде.

Я вытащил слиток амбры ценой в шесть тысяч фунтов стерлингов и положил его на берег для просушки.

Из отпоротых желудков я устроил вместилища для масла. Необыкновенно длинные и толстые кишки вполне могли служить для той же цели. Мышцы я думал употребить для выделки веревок.

Совершенно вычистив внутренность кашалота, я освободил громадное пустое пространство.

Все описанные мной действия заняли много часов. О днях я уже не говорю: время делилось единственно на часы работы и отдыха. Обыкновенно я работал подряд шесть часов, а отдыхал два часа.

Пока я возился с кашалотом, моя «коровушка» все продолжала являться в определенные промежутки для кормежки своего «дитяти».

Работа, производимая мной над ее страшным врагом, нимало не смущала китиху. Это объясняется очень просто тем, что киты видят плохо, слышат еще хуже, а обоняния у них совершенно нет никакого.

Я перестал пользоваться магниевым освещением, вследствие чего китиха и не могла ничего видеть. О том же, что у нее в этой пещере происходила битва со страшным врагом, она, кажется, совершенно забыла. Память у китов тоже весьма слабая. Мозг в их громадной голове не более коровьего.

Поэтому я совершенно спокойно мог черпать из костяных коробок головы кашалота драгоценное масло. Источник этого вещества казался неистощимым. Вычерпаешь все до последней капельки, глядишь — через шесть часов все коробки опять полнехоньки.

Причина этого на первый взгляд странного обстоятельства заключается в том, что спермацет вырабатывается из каждого атома этого гигантского тела. Из головы до самого хвоста идет нерв в виде толстого рукава, разветвляющегося во все части тела. По этому рукаву масло и доставляется в коробки черепа.

Из головы мне понадобились еще глаза. Они у кашалота больше, чем у обыкновенного кита, и равняются величиной шестифунтовому пушечному ядру. Они имеют продолговатый зрачок и снежно-белую сосудистую оболочку с зелеными и синими жилками.

Эти глаза могут служить чашами, завидными даже для богача.

Кроме того, я достал из воды и челюсти. Они представляли собой прекрасную лестницу в двадцать четыре ступени, которой хватало как раз до верха узкого отвесного ущелья, сообщавшегося с кристалловым гротом.

Почти во все время моих работ Бэби пировала.

Она оставляла свою лакомую добычу единственно для того, чтобы попить. Наглотается свежей холодной струи, бившей из скалы, и снова за еду.

Кашалота хватило бы ей на целый год, если бы только он оставался на месте. Но по мере исчезновения слоя жира он все глубже погружался в озеро, чем я был очень доволен ввиду того, что он начал уже распространять смрадный запах.

В одну прекрасную минуту тяжелый труп весь исчез под поверхностью. Это чрезвычайно огорчило Бэби, которая никак не ожидала, что так внезапно лишится своего запаса.

Ну, да она лакомилась им в течение целого месяца, и в ней за это время прибыло центнера два весу!

Я теперь на вечные времена был обеспечен осветительным материалом. Спермацета, почерпнутого мной из головы кашалота, было двенадцать кварт. Вместе же с растопленным жиром набралось столько, что я мог бы наполнить сорок бочек.

К сожалению, у меня не было достаточно вместилищ для всей этой массы. Да и растапливать такое громадное количество жира не в чем было.

Но нужда делает людей изобретательными.

Я отыскал на берегу углубление, сообщавшееся узеньким желобком с озером.

В этом углублении я положил ломти жира крестообразными слоями, в виде костра, и разложил под ними огонь из тонко нарезанных кусков шкуры.

Вскоре весь костер разгорелся гигантским пламенем.

К счастью, дыму был полный простор в обширной и высокой пещере, а то бы я неминуемо задохся.

Вот была иллюминация! Пламя поднималось до самого свода пещеры; там снова разгорался столб дыма, и таким образом создавалось огненное море.

Растопленный жир ручьем лился в озеро.

Я был настолько благоразумен, что не трогал его в горячем состоянии. Зная, что он тут не пропадет, я спокойно давал ему остыть на поверхности воды.

Из сложенной вшестеро кашалотовой шкуры я устроил себе плот, на котором мог разъезжать по озеру и собирать остывший жир, разлившийся по всей поверхности, вследствие чего исчезла даже малейшая рябь воды.

Меня очень интересовало, как отнесется госпожа китиха ко всему этому — не испугается ли она костра и жира.

Но нет! Иллюминация нисколько не удивила ее, а разлившийся по воде жир даже прямо понравился ей. Должно быть, она приняла его за специально изготовленный для нее бульон: сама с видимым наслаждением поела его и заставила своего маленького принца отведать, а затем начала от удовольствии кувыркаться по озеру… Впрочем, виноват: кувыркаться ей при ей внушительных размерах было, конечно, не совсем удобно, и она только перевертывалась с боку на бок.

Лишив меня таким образом части жира, она вознаградила меня тем, что в следующий раз дала мне двадцать семь литров молока, из которого я приготовил сыр.

В моих заметках я написал под рубрикой «Хозяйство» следующее: «Если желаешь, чтобы кит давал много жирного молока, то корми его рыбьим жиром».

Растапливание жира принесло мне еще и ту выгоду, что вся пещера постепенно нагрелась до шестнадцати градусов Реомюра, что было совершенно достаточно.

При свете костра я шил различные принадлежности дамского туалета из тонкой, почти прозрачной кожи, вынутой мной из кашалота.

Да, кто захочет, тот и собственными руками, из самим же добытых материалов может сшить своей невесте приданое.

Целые дни я кроил и шил сорочки и пеплумы. Впрочем, в последних очень мало шитья: все дело в кройке.

А во время этой работы с иглой я мечтал, мечтал и мечтал, строя всевозможные заманчивые планы!

XVI. Воспламенение вулкана.

Между прочим, я мечтал вот о чем.

В моем уме гнездились два предположения.

Первое предположение состояло в том, что материк, на котором я обретался, покоится на громадной ледяной массе, принесшей его сюда. Стало быть, что было принесено, то может быть и унесено обратно.

Появление китов в пещере поддерживало меня в этом предположении. Они могли пожаловать или из Гренландского океана, или же из открытого Пареем Северного ледовитого моря, которые, по всей вероятности, недалеко отсюда.

Материк сдерживается лишь расположенным кругом льдом. Если ему удастся прорвать это кольцо, он уплывет дальше.

Но куда и как далеко может он уплыть?

Он может переправиться через Северный полюс в Америку. Морское течение снесло бы его этим путем.

А что могло бы помочь материку освободиться?

Помогло бы великое землетрясение!

Но как же устроить этот выход из ледовитых масс?

Вот над этим-то вопросом я и ломал себе голову.

В данном случае я вполне сходился в намерениях с Наполеоном III, когда он, в сопровождении одного орла, отправлялся на покорение Франции, или с графом Беньовским, пожелавшим с одной только пушкой занять остров Мадагаскар.

Да, я носился с мыслью сдвинуть с места част земли!

Ведь я был тут наместником с неограниченной властью, и смело мог сказать про себя: «L’etat c’est moi!» (государство — это я!). Я и народ и государь почти в одном, по крайней мере, человеческом лице. Я обладаю неисчислимыми сокровищами под землей, и у меня нет ни копейки государственных долгов. Я с успехом вел войны как на суше, так и на море. Побежденный враг всегда платил мне военную контрибуцию. Подданных у меня немного — двое: одного из них я мог оседлать, другого доить. Кроме этого, я обручен с царской дочерью. Я уверен, что девица в кристалле — дочь допотопного царя.

Второе предположение основывалось на том обстоятельстве, что в пещере очутились первобытные люди.

Раз они попали сюда с поверхности земли, то должен быть и выход обратно на землю.

Этот выход я уже давно искал. Побочных пещер, служивших продолжением той, в которой я находился, было много. Вопрос был в том: в которую из них мне направиться? Одна вела вверх, другая — вниз.

После долгих размышлений, я однажды собрался и прошел во вторую.

Это была, впрочем, не пещера, а только узкая щель, едва-едва позволявшая двигаться по ней. Сначала она шла сквозь слои сланца, смешанного с песчаником, но потом стал преобладать один песчаник.

Щель — или шахта, как хотите — спускалась все более и более вглубь. В одном месте сильно запахло вонючим камнем.

Во мне блеснул луч надежды: где есть вонючий камень, там неподалеку должен находиться каменный уголь, а где каменный уголь, там и нефть.

Теперь надо было двигаться с крайней осторожностью: в каменноугольных залежах всегда развиваются смертоносные газы.

При одном повороте шахты до ушей моих вдруг донеслись звуки, точно от живых существ.

Что это такое? — пчелиное жужжание?!.. Тут, под землей?! Тут, выше восемьдесят пятого градуса северной широты, где уже нет никаких насекомых, и вдобавок еще — в каменноугольной залежи, в эпоху образования которой, говорят, еще и не было вовсе летающих насекомых?!

А пчела так и гудела впереди меня, как бы желая предупредить, чтобы я не шел далее, а то она ужалит меня.

Это не сон, не галлюцинация слуха: когда я закрываю уши, жужжания не слышно, а когда открою, оно снова ясно раздается.

Я все-таки двинулся далее. Стало звучать так, как будто пчела запуталась в ткани паука и тщетно бьется, чтобы освободиться. Жужжание было такое болезненное, отчаянное.

Я стал светить вокруг себя лампой, желая узнать, в чем дело.

Но вот, вдруг, жужжание превратилось в пронзительный крик совы. Проволочный цилиндр дэвийской лампы наполнился синим пламенем и накалился докрасна.

Теперь я понял, что это была за пчела! Если бы она ужалила меня, я бы живо очутился на том свете.

Откуда-то струился нефтяной газ — вероятно, из крохотного, тонкого, как игла, отверстия в скале. Это-то и производило такое грустное жужжание.

Тут нехорошо оставаться!

Запах нефти становился очень ощутительным.

Моя лампочка могла лишь указать мне опасность, но не предохранить от нее.

Я остановился, как вкопанный.

Какая, однако, могла быть причина тому, что воздух в цилиндре лампы воспламенился только тогда, когда я уже подошел к опасному отверстию? Стоило нефтяному газу выходить из незаметного отверстия в течение лишь одной ночи, чтобы наполнить весь проход, и тогда лампа должна была указать мне это еще в самом начале, а унылая песенка нефтяного газа звучала тут, вероятно, уже десятки тысяч лет, — значит, он находил же себе исход наружу…

Я не стал возвращаться назад.

Сам же я искал то, что здесь так напугало меня.

Я поставил лампу на дно пещеры, — она перестала пылать.

Затем я попробовал двинуться вперед, насколько хватало ее света.

Мною руководило какое-то предчувствие.

Однако, я удалился гораздо дальше света и тщетно бродил ощупью в темноте.

Вдруг у меня появился новый путеводитель: своеобразный шум, как будто от подземного водопада.

С каждым моим шагом вперед шум становился все сильнее и сильнее.

Передо мной должна была находиться большая пещера, в которой струилась вода.

Но отчего же это вода, будучи сжатой с двух сторон ледяными слоями, сама не превращается в лед? Не могла же сюда проникнуть теплота, возбужденная новообразованием базальта? Конечно, нет.

Я инстинктивно продолжал идти дальше.

Наконец появился еще и третий путеводитель — свет.

Да, в отдалении как будто начинало рассветать!

Рассвет! Луч неба, находящегося над землей! Положим, это небо в течение целого полугодия не посещается солнцем, а все же оно светлее сводов подземелья!.

Избавление было, по-видимому, близко.

Я уже не двигался более ощупью, не шел, а летел на крыльях надежды.

Я уже не чувствовал окружающего меня тяжелого запаха, но видел только все усиливавшееся впереди мерцание. Вместе с тем рос и шум водопада.

Но вдруг я должен был остановиться: проход, медленно поднимавшийся вверх, был пересечен глубокой отвесной пропастью. А немного дальше, в вышине, было разодранное зубчатое отверстие, в которое и проникало загадочное мерцание… А, вот оно и само небо!.. Небольшой клочок его виднеется сквозь расщелину, а на этом клочке сияет луна!

Луна светила мне в глаза!

Да, но это была не та луна, которую мы все привыкли видеть и которая всегда так апатично-спокойна и величественно-неподвижна в несущих ее волнах эфира. Нет, эта луна была совсем другая, какая-то удивительно странная и смешная. Она прыгала там, вверху, и скакала то направо, то налево, взад и вперед. Ее круглое лицо то вытягивалось в длину, принимая выражение печали и грусти, то раздавалось в ширь, точно ухмыляясь. Края ее находились в беспрерывном волнообразном движении, а иногда казалось, что она разрывалась на два полушария, которые через мгновение снова соединялись в одно.

Что же это такое?

Я скоро нашел объяснение и этому необычайному явлению.

В освещенной мерцанием бездне (там точно прыгала и паясничала вторая луна) я разглядел каменноугольные наслоения, составлявшие стену метров в тридцать вышины. В одном месте этой черной блестящей стены вырывался поток, привлекший меня сюда своим шумом.

Поток этот был совершенно черен, а там, где он падал стремглав в бездну, образовывалась широкая лента пузырчатой, вздутой пены тоже черного цвета.

Этот поток был смешан с горным маслом!

Очевидно, часть воды и горного масла проходит где-нибудь в открытое море, часть же летучей нефти испаряется. Вот в этой-то беспрерывной струе газа, идущего волнистыми линиями, и преломляется изображение луны, искажаясь до неузнаваемости.

Предо мной находился нефтяной вулкан, еще не воспламенившийся. На дне бездны пузырился асфальт, происходящий из нефти.

Одна пустячная спичка могла бы произвести здесь катастрофу, способную перевернуть все вверх дном!

Я твердо решил вызвать эту катастрофу, оградив себя, конечно, от ее последствий. Взрыв вулкана поопаснее акта формировки базальта!

Но что же я выиграю от катастрофы?

Выиграю то, что взрыв громадного скопления нефти даст материку такой сильный толчок, вследствие которого он непременно должен будет оторваться от связывавших его ледяных масс.

Это еще не все.

Неизмеримое количество горного масла, уходившее в продолжение незапамятных времен в море, должно и посейчас оставаться во льдах, так как масло остается на поверхности воды, а лед препятствует испарению.

Когда вспыхнет вся эта разлившаяся кругом под ледяным слоем масса нефти, то ледяная кора будет разбита и обломки ее вышвырнутся на далекое расстояние в открытое море, где они, снизу пропитанные горным маслом, будут продолжать гореть на поверхности моря.

Огненное море соприкоснется с ледяным! Увидим, кто окажется сильнее: огонь или лед!

Я же проплыву между обоими враждующими элементами.

А как мне устроить эту сцену? И как я сам уберегусь от опасности?

Первое было нетрудно. Я принес с собой нитроглицериновых патронов, снабженных бикфордским зажигателем, и двести метров серной нити.

Этими слабыми на вид орудиями я и надеялся взорвать на воздух ледяные горы!

Я прикрепил динамитный патрон к серной нити, а последнюю привязал к выступу под бездной, так что патрон спускался на один метр в глубину.

Потом, постепенно отступая назад по ущелью, я развернул весь свой запас нити.

Так я дошел опять до того места, откуда исходил грустный пчелиный звук. Нити хватало еще шагов на сто. Я прошел и их. Теперь конец натянутой нити был у меня в руке.

Но я не решился прямо зажечь ее даже на таком большом расстоянии от вулкана.

У меня был еще один патрон, употребляющийся для воспламенения пороховых мин; в нем есть часовой механизм, который можно поставить так, чтобы взрыв произошел лишь в определенное время.

Ведь мне надо же было успеть отыскать себе безопасное убежище.

Взрыв будет так силен, что перебудоражит все на расстоянии десяти миль в окружности. Со сводов подземных пещер оторвутся громадные глыбы камня, которые погребут под собой все, что очутится вблизи них.

Вполне безопасно будет лишь в кристалловом гроте. Он весь шарообразный, состоит из кристаллизованного кварца и не поддастся никаким влияниям.

Земля может вся разрушиться, а этот кристалловый шар останется цел и самостоятельно будет двигаться вокруг солнца, подобно настоящей планете.

Следовало поспешить укрыться туда.

Бэби уже искала меня и прибежала вслед. Затем, когда я позвал ее, она визжала, ворчала и выла, предчувствуя, что готовится что-то недоброе.

Я сам трепетал, вдумываясь в ту страшную операцию, которую задумал с такой дерзостной отвагой.

Ведь я — ни много, ни мало — покушался нарушить права дремавшего духа земли!

XVII. Чудесное пробуждение.

Метр зажженной серной нити горит четверть часа. Следовательно, у меня оставалось полных пятьдесят часов для обратного переселения из пещеры кита в кристалловый «погреб», или грот.

Понятно, я хотел перетащить туда и все свои вещи и запасы: воду, рыбий жир для освещения и те части кашалота, которые годились в дело.

Воды надо было брать как можно более: ее требовалось очень много для вскрытия кристалловых гробов.

Переселение продолжалось подряд тридцать часов. За все это время я не отдыхал ни одной минуты.

Положим, в кристалловой пещере и негде было предаваться отдыху: вся она, включая и дно, была усажена острыми призмами, на которых мог бы сесть или лежать разве только один анахорет.

Перебравшись в нее окончательно, я устроил себе постель из шкуры кашалота, мягкой, как бархат и очень толстой. Наполненные воздухом тонкие кишки послужили прекрасными подушками.

Такой роскошной спальни нет даже у китайского императора! Стены ее целиком составлены из кристалловых призм ценой в много тысяч таэлов, и в ней распространяет чудное благовоние кусок амбры весом в пятьдесят фунтов, за который сингапурский магараджа охотно заплатил бы мне пятьсот лакрупий. Отдал же он такую сумму за гораздо меньший кусок китолову, капитану Гукслею!

Оставалось еще двадцать часов.

И это время я не спал: напряженное ожидание рокового события, предуготовленного мной, отогнало от меня сон.

Даже Бэби не давал покоя инстинкт, говоривший ей, что в скором времени должно произойти нечто необычайное, страшное, еще, вероятно, небывалое на ее глазах.

Она. как маятник, безостановочно двигалась взад и вперед, из одного места в другое. Видимо, ей хотелось забиться куда-нибудь в угол, за колонну, но ни один из углов ей не нравился. Испуская отрывистый, беспокойный рев, она все возвращалась ко мне, точно спрашивая у меня защиты.

Да мне, впрочем, и некогда было спать. Немногие оставшиеся мне часы были слишком драгоценны, чтобы напрасно тратить их. Не самому мне следовало спать, а разбудить других от векового сна.

Начну же свое отважное предприятие!

Мой первый опыт состоял в том, что я начал тереть свободно лежавшим на дне куском кристалла поверхность большой призмы, заключавшей в себе девушку. Этим я хотел возбудить в призме электричество.

Опыт удался. Трением возбудилось электричество до такой степени, что вся она начала светиться, и из вершины ее стали выскакивать искры.

Зато вторая часть опыта оказалась неудачной. Поливание наэлектризованной призмы холодной водой не оказывало ни малейшего действия. На зеркально-гладкой поверхности не появилось даже и следа трещины.

Надо было попытаться сделать по-другому.

Где не действует вода, там может подействовать огонь.

Я достал один из тех толстых, крепких нервов, которые тянутся у кашалота от головы до хвоста, разрезал его пополам и обвязал этими двумя концами в основании обе призмы, в которых лежали люди.

Потом я облил их, тоже внизу, рыбьим жиром и заткнул промежутки между ними пучками несгораемого асбеста.

Затем я зажег жир.

Голой рукой я следил за тем, чтобы жар от горящего жира не слишком раскалял верхнюю часть гробов. Пока могла терпеть моя рука, не было опасности и для почивавших.

Кристалл — плохой проводник тепла; пока нижняя часть его накаливается, верхняя может оставаться надолго совершенно холодной.

Когда жир почти совершенно сгорел, я быстро облил нагревшиеся места холодной водой.

Вслед за тем раздались нежные певучие звуки, точно от нескольких цитр — и кристаллы дали трещины во всех направлениях.

Да, удивительные звуки издавали гробы первобытных людей!

Я поспешно стер копоть с одной из колонн и с очень смешанным чувством рассматривал результат моих стараний.

Кристалл, бывший до сих пор прозрачным, вдруг сделался матовым, не пропускающим лучей света. Мерцая, точно черный опал, покрытый сетью мелких трещин, он представлялся глыбой каменной соли. Фигуры, скрытой в кристалле, я уже не мог разглядеть.

Следовательно, я всеми своими операциями достиг только того, что лишился возможности лицезреть свою невесту.

То же самое было и со вторым кристалловым гробом: он переливался всеми цветами радуги, но заключенной в нем фигуры человека не было видно.

Я попытался отколоть несколько кусков от растрескавшейся поверхности второй призмы — той, в которой лежал старик; в случае чего, — думал я, — пусть лучше пострадает он, нежели моя невеста. Но это был напрасный труд. Трещины не шли вглубь, и кристалл все-таки продолжал оставаться сплошной, неделимой массой.

Казалось, никакая человеческая сила не в состоянии сладить с этой твердой массой.

Но ведь я обладал более чем человеческой силой!

От пятидесяти часов оставалось всего около часа!

Открыв крышку своего хронометра, я сел возле гробов и стал следить за минутами.

Серная нить должна была догорать. Как только огонь дойдет до выступа, вокруг которого обмотана нить, тяжесть висящего патрона оборвет ее…

Наступали последние минуты!

Того и гляди, сгорит последний вершок нити, динамитный патрон полетит в бездну, взорвется при первом ударе о какой-нибудь острый край скалы, и в то же мгновение вспыхнет нефть; загорится подо льдом и все необъятное пространство, залитое горным маслом; обратятся в пламень миллионы миллионов гектолитров этого масла; распадутся земля, скалы и ледяные глыбы; разразится страшный ураган; перевернется кверху дном море, а я так покойно слежу за минутной стрелкой!

Но нет, чем ближе наступала роковая минута, тем беспокойнее билось мое сердце, тем сильнее давила меня тяжесть сознания, что я дерзновенной рукой вмешиваюсь в дело Творца.

А может быть, я, следуя инстинктивному желанию, служу лишь орудием для совершения Его воли?

Может быть, и так, а все-таки мне становилось страшно. Я готов был бежать к бездне и погасить нить, от которой теперь зависела судьба целой части Северного полюса. Но — увы! — было уже поздно.

Смертельный ужас смешался у меня с тем безумным желанием, которое, собственно, и побудило меня на это страшное дело.

Я прижался к холодной призме, заключавшей в себе женщину, и воскликнул:

— Если суждено мне сейчас умереть, то пусть я буду погребен вместе с тобой!

Каждая секунда стала казаться мне вечностью.

Бэби свернулась у моих ног и даже не решалась более визжать. Она вся трепетала, глаза ее беспокойно бегали и уши стояли настороже.

Я тоже, притаив дыхание, напряженно вслушивался.

Может быть, серная нить погасла? Может быть, испортился зажигательный механизм в патроне, и взрыва не произойдет?

Но вот кристалловый грот вздрогнул.

Сотрясение сообщилось сюда скорее звука взрыва.

Удар следовал за ударом, все усиливаясь и учащаясь.

Меня брала одурь.

Сообразить я уже ничего не мог и лишь механически воспринимал внешние впечатления.

От толчков все звучало вокруг меня. Звуки были тихие, необъяснимые, призрачные, если можно так выразиться. Они напоминали тот странный нежный звон, который слышится иногда при северном сиянии и издается, при восходе солнца, колоннами Мемнона в Египте; звуки отчасти походили и на свист, предшествующий буре, и на шум полета больших птиц.

Эти звуки исходили из пробуждавшихся к жизни мертвых кристаллов; каждый в отдельности был бы незаметен, подобно шелесту одинокого листика, но все вместе они постепенно разрастались в громкую и грозную музыку.

Через несколько мгновений эта музыка заглушилась страшными громовыми раскатами сверху и снизу.

Наверное, вспыхнула вся масса нефти в каменноугольной пещере, и поднявшийся вверху из отверстия кратера огненный столб оспаривает первенство у северного сияния и в одну секунду растопит горы вечного льда. Образовавшиеся потоки польются на низменные места, вынесут на поверхность остатки допотопных животных и затем снова перетасуют их, как было и прежде при каждом земном перевороте.

Весь материк должен был задрожать от подземных ударов. Пещера кита, понятно, наполнилась доверху морской водой; ледяные массы разносятся в осколки, и твердая земля отделяется от сковывавшего ее в течение многих веков кольца.

Нефть горит на воде, разрушая ледяные дворцы и крепости с их зубчатыми стенами и башнями — эти чудные создания не рук человеческих, а самой природы. Все трещит, грохочет, гудит и летит в море, возмущая его до самого дна и заставляя яростно подбрасывать к небу горы волн.

Нефтяной вулкан воет, пещеры ревут, море бушует, лед и базальтовые массы с гулом трескаются и осыпаются.

Сжатые между огнем и льдом моржи и киты тоже ревут в смертельном ужасе, а кристалловые призмы гудят и звенят.

Известно, что от сильных звуковых волн иногда лопается стекло, в особенности, если оно перед тем внезапно было охлаждено.

Но вот вдруг и кристалловая призма, в которой спала моя невеста, распалась целым дождем искрящихся и звенящих мелких осколков.

Я расставил руки и на лету подхватил выкинутую силой сотрясения из осколков кристалла девушку. Она была цела и невредима, то есть в том виде, в каком она, двести веков тому назад, заснула в кристалле.

Я забыл все, что происходило вокруг меня, забыл о гигантской работе разнузданных сил природы и всецело предался восторгу, вызванному во мне удачей моего безумного предприятия и подтверждением моих догадок.

Девушка, действительно, была не мертвая, судя по гибкости ее тела.

Да, эта девушка, заснувшая здесь до начала всемирной истории, была еще жива!

Я подумал, что старик, спавший рядом, быть может, не кто иной, как патриарх Ламек, а та, с которой я обручился без ее ведома — Нагама, дочь прекрасной Циллы.

Так я и прозвал их Ламеком и Нагамой.

Древние венгерцы верили в существование дев, возвращавшихся с того света.

Вот одна из таких дев и была теперь у меня на руках.

Я снес ее на мою постель.

К счастью, у меня было средство, которым еще в древние времена пробуждали мнимоумерших. Это средство — амбра.

Уже халдеям она была известна в качестве вещества, служащего для продолжения жизни.

Маги не раз возвращали, посредством амбры, к жизни людей, считавшихся умершими.

Таким образом была пробуждена спавшая целый год мертвым сном дочь Югурты.

Барух Гагеб боялся, что брат Сейм овладеет его троном, и потому приказал заживо похоронить Сейма. Маги, однако, только усыпили его на продолжительное время, а по смерти Баруха Гагеба выкопали из могилы, пробудили амброй и посадили на трон.

При осаде Сцигетвара улемы амброй же оживили мертвого султана Солимана, чтобы ободрить его видом оробевшее войско.

Клеопатра была обязана своей вечной молодостью амбре.

Ришелье до последних дней своей жизни ежедневно съедал по нескольку пастил из амбры; оттого он так долго и прожил, несмотря на его болезнь.

Вообще, амбра увеличивает жизненную силу и возрождает к новой жизни все то, что хотя и кажется мертвым, но еще не перешло в разложение и не лишилось, следовательно, скрытой жизненной энергии.

Употреблять амбру, в качестве жизненного эликсира, могут только очень богатые люди. Для натирания взрослого человека потребно не менее четырех унций амбрового масла, а это количество добывается лишь из ста унций амбры.

У меня же, как я уже говорил не раз, было под рукой это драгоценное вещество в количестве восьмисот унций. Одним легким давлением пальца я мог выжать масла, сколько было нужно.

Прежде, чем натереть лежавшее передо мной тело, я должен был распутать окутывавшие его волосы.

Я сделал это не без труда. Обнажилась как будто античная статуя, но статуя, облаченная мягкой, бархатистой кожей.

Сначала я, по правилам искусства, принялся натирать подошвы ног.

После усиленного трения они покраснели и приняли жизненный цвет.

Понемногу я добрался до головы и лица.

Под влиянием амбры я не чувствовал усталости, хотя и напряг сразу все свои силы. Без этого средства я скоро утомился бы.

Между тем, вокруг меня все начало изменяться.

От беспрерывных сотрясений кристаллы наэлектризовались и стали издавать свет. Всеобщее лучеиспускание миллиона кристалловых призм стало образовывать радужные концентрические круги, все более и более расширявшиеся. Из вершин кристаллов выскакивали молнии, а посреди этой ослепительной игры света и радужных сияний медленно плыло белое облако — дым сгоравшего жира, то поднимавшийся, то опускавшийся, не находя себе выхода, попеременно притягиваясь и отталкиваясь стенками наэлектризованного и намагнетизированного кристаллового шара.

А музыка кристаллов все продолжалась, — музыка таинственная, грустная, полная неизъяснимой гармонии, но едва выносимая для слабого смертного.

По временам все еще раздавались из недр вулкана громовые раскаты, до того ужасные, что я сам, вызвавший их, невольно трепетал как осиновый лист.

Все тайны вековых работ природы раскрылись предо мной уже не в теории, а на практике — как тут было не трепетать! Прежде я только знал из книг, как все делается, а теперь увидал все воочию.

— Пробудись! — вне себя кричал я спящей красавице. — Открой глаза и взгляни на чудеса мира!

Я прижался ухом к левой стороне груди девушки, и мне показалось, что я слышу как бы слабый отголосок биения сердца.

Когда я натер ей лицо и веки амбровым маслом, она вдруг открыла немного рог.

Так раскрывается почка розы под жгучим дыханием солнца.

Я громко вскрикнул от восторга.

Продолжайте свою таинственную музыку, кристаллы! Грохочите, громы подземные и надземные — человек победил!

Я продолжал натирание поднятых кверху рук, после чего они тихо опустились — как раз на мою склоненную голову.

Восторгу моему теперь не было границ!

Минута эта была так торжественна, что даже горы, казалось, перестали трястись в своей бессильной злобе, точно любопытствуя узнать, как просыпается жизнь после многовекового сна!

Я прижался губами к губам девушки, чтобы вдохнуть в ее легкие воздух и возбудить понемногу дыхание, и вместе с тем приложил руку к сердцу.

Вот забилось и сердце.

Дрогнул первый ясный удар!

Не доверяя руке, я снова приложил к груди ухо.

Еще удар.

Я стал считать минуты. После пяти минут новый удар.

Каждые пять минута по удару!

Сложенные как бы для молитвы руки теперь спокойно лежали у нее на груди.

Губы все более и более раскрывались, вбирая воздух; грудь начала слегка подниматься и опускаться.

Я растворил немного амбры в воде со спиртом и влил девушке в рот, положив се на бок, чтобы язык не препятствовал прохождению жидкости в горло.

Немного спустя она медленно открыла глаза. Это были большие темно-голубые глаза с сильно расширенными зрачками. Пока еще они смотрели бессознательно, — очевидно, не видя ничего перед собой.

Левой рукой я приподнял ей голову, а правой продолжал тереть грудь.

Она опять закрыла глаза, но зато начала еще заметнее дышать.

Тело стало делаться теплым, хотя и оставалось все еще недвижным.

Мне осталось прибегнуть еще к одному средству.

Я обмочил руку в холодной воде и брызнул ей в лицо.

Это подействовало, подобно гальваническому току. Руки и ноги спящей зашевелились. Она вторично открыла глаза и окончательно проснулась от векового сна. Лицо ее чуть-чуть порозовело, и инстинктивным движением она накрылась своими роскошными волосами.

Вслед за тем она задрожала с головы до ног и моментально свернулась клубочком — она уже озябла.

Я поспешно устроил над ней балдахин, растянув кусок кашалотовой шкуры на вершинах двух кристалловых призм, и потом приказал Бэби лечь возле нее.

Медведица, видимо заинтересованная пробуждением красавицы, ласково проворчала что-то на своем языке и обвилась вокруг нее, согревая ее и одним прикосновением передавая ей часть своей теплоты.

О, Бэби была умница и очень добра! Потихоньку потявкивая и что-то ворча и осторожно облизывая только что ожившее существо, она добилась полного доверия моей Нагамы, которая признала в ней кормилицу и воспользовалась ее молоком.

Этого я и ожидал. Одно только молоко, непосредственно извлеченное из организма, и могло годиться ей; всякая же другая пища убила бы ее снова — и уже навсегда.

Глядя на эту дружбу, я подумал, что до изобретения Тубалкайном — старшим братом Нагамы — оружия, люди и животные, наверное, не враждовали так, как враждуют теперь, и я вполне поверил легенде о волчице, вскормившей Ромула и Рема.

Насытившись молоком своей ласковой кормилицы, На-гама зарылась головою в ее пушистую шерсть и заснула.

А кристаллы снова загудели и зазвенели.

Я же сидел и думал: на каком языке заговорит моя невеста?!

XVIII. Тесть в кристалловом гробу.

Нагама была удивительное существо: смесь новорожденного младенца, робкой девушки и дикого животного. В ной выражались совместно и доверие, и пугливость, и кротость, и дикое упрямство.

Я мог сделать из нее и злое, гадкое животное и прелестную, послушную и разумную женщину.

Говорить она долго не могла, а выражала все свои желания, ощущения и капризы плачем, хныканьем и визгом.

И все это я должен был стараться понять! Задача нелегкая, но все-таки я кое-как справился с ней.

С Бэби она освоилась очень быстро, ласкалась к ней и подражала ее звукам.

Когда же я приближался к своей новорожденной невесте, она в первое время делала сердитое лицо и не хотела слушать меня.

Зато я сильно возбудил ее любопытство.

Иногда я ложился с другого бока Бэби и притворялся спящим. Тогда Нагама осторожно перегибалась через медведицу и долго смотрела на меня.

Раз я зажег спичку. Увидав, как мгновенно вспыхнул в моих руках огонь, она кинулась передо мной ничком. Должно быть, она приняла меня за какое-нибудь высшее существо.

Я дал ей поиграть моими железными и медными инструментами, а сам заиграл веселую песенку на флейте. То и другое понравилось ей, и она засмеялась.

Прошло уже несколько недель <после> ее возвращения к жизни.

Провизии было много: сыра, копченого языка, консервированных почек, но Нагама все еще кормилась исключительно одним молоком Бэби.

Выйти из кристаллового грота было еще опасно, судя по продолжавшимся подземным толчкам, хотя слабым и редким.

Постепенно Нагама привыкла ко мне настолько, что позволяла мне брать себя за руки и даже остричь ее ногти, превратившиеся в течение веков в когти ужасающих размеров.

Надо было занять ее чем-нибудь так, чтобы соединить для нее приятное с полезным.

Я достал амиант (асбест) и показал ей. Роскошный блестящий каменный шелк, являющийся в сыром виде пучками ниток, заслужил ее благосклонное внимание.

Потом я сделал из костей кашалота прялку и веретено и научил Нагаму прясть.

Работа понравилась ей, и она в несколько дней спряла весь мой запас.

Тогда я устроил из китового уса пять спиц и научил ее вязать чулки.

Кстати, мы все (считая и спавшего еще старика) сильно нуждались в асбестовых чулках.

Когда подземные толчки стали уменьшаться, я вышел из грота, чтобы посмотреть, не отрезал ли я сам себе все пути по внутренностям гор.

Проходы между сланцевыми слоями стали многочисленнее и шире, так что я достиг базальтовой пещеры кратчайшим и более удобным путем.

Наверху образовалось большое отверстие, в которое проникал снаружи холодный воздух. Несмотря на это, базальтовая масса все еще не охладилась настолько, чтобы по ней безнаказанно мог пройти человек.

Между тем, часть колонн разрушилась от сотрясения и легла мостом поперек пещеры. Для того, чтобы пройти через эту пещеру, необходимо нужно было перебраться по вновь созданному мосту, а это было возможно разве только Бэби, едва касавшейся почвы лапами. Люди же, имеющие обыкновение крепко надавливать ступней, обязательно прожгли бы себе ноги.

Предохранить от этого могли единственно асбестовые несгораемые чулки.

Поэтому-то я и выучил Нагаму вязать их.

Мне было очень жаль, что старый Ламек все еще продолжал лежать в своем кристалловом гробу.

Я употребил все силы, чтобы заставить и этот гроб распасться, как распался первый, но ничто не помогало.

«Значит, не судьба», — думалось мне.

Так прошло еще с месяц.

Однажды, когда мы все трое преспокойно заснули, послышался новый подземный удар, до такой степени сильный, что вся наша пещера пришла в колебательное движение и нас буквально разбросало во все стороны.

Когда мало-помалу все поуспокоилось, я зажег свою лампочку, желая удостовериться, не поврежден ли наш кристалловый шар.

Картина, представившаяся мне при свете, превзошла все мои ожидания.

Призма, заключавшая в себе старого Ламека, переломилась пополам, и на месте перелома я увидел старика, но уже не стоящим, как прежде, и не лежащим, а сидящим.

К сожалению, распалась не вся призма, а лишь ее верхняя часть, превратившаяся в мелкие осколки. Нижняя же половина так и осталась цельным куском, в нем старик сидел, как в капкане, не будучи в состоянии освободить из него ног.

— Смотри! — сказал я Нагаме, указывая ей на старика.

Она пронзительно вскрикнула и кинулась к старику. Схватив его сжатые в кулак руки, она покрыла их поцелуями и со слезами начала кричать какие-то непонятные мне слова. Судя по тону, я догадался, что она выражает радость свидания со стариком, хотя он и не подавал признаков жизни.

Я подошел к ней и спросил, поясняя слова жестами:

— Хочешь, я оживлю его?

Она поняла меня и обхватила мои колени.

— Хорошо, так помогай мне, — сказал я, поняв ее в свою очередь.

Спеша обрадовать Нагаму, я даже не подумал, какую сделаю глупость, если пробужу к жизни человека, которого, быть может, никогда не удастся вполне высвободить из кристалла.

Я опять прибегнул к амбре. На этот раз я стал применять уже не масло ее, но всю ее, растворенную в спирту. В таком виде она лучше могла проникнуть сквозь шкуру, которую, впрочем, для большего успеха, <я> еще проколол во многих местах булавками.

Влив старику часть раствора в рот, я стал поднимать и опускать его руки, чем хотел вызвать процесс кровообращения и дыхания.

В конце концов я облил его голову холодной водой.

Я обращался с ним не так бережно и деликатно, как с Нагамой; употреблял более грубые и сильные приемы, но результаты получились те же, хотя и видоизмененные.

Старик начал чихать и чихал без конца.

Пока он таким образом доказывал свое возвращение к жизни, Нагама поклонилась мне в ноги и принялась целовать меня всего: руки, плечи, лицо и голову.

От волнения она вся дрожала и плакала, как говорится, в три ручья.

Наконец-то я вполне угодил ей!

XIX. Сватовство по допотопному образцу.

Воскресший патриарх сразу заговорил, хотя и настоящим замогильным голосом: слабым, хриплым, похожим на воронье карканье.

— Амхаарец! — произнес он, глядя на меня.

Я обрадовался этому слову. Оно доказывало мне, что эти допотопные люди говорят на знакомом мне отчасти языке. Когда-то я был в университете, готовясь к ученой карьере, и там я усвоил кое-что из древнего еврейского языка.

Слово амхаарец было именно древнееврейское и означало дурак.

Как видите, господа, обращение далеко не лестное, но тем не менее, оно привело меня в восторг.

Но этим не ограничилось.

Не успел старик хорошенько отрешиться от своего мумиеобразного состояния, как тотчас же начал выказывать свои прежние наклонности человека, очевидно, привыкшего повелевать. Он так и сыпал ругательствами. Между прочим, он называл меня нессиерим (раб) и кераим (неверный).

Раз даже прохрипел слово мамссер, что было уже очень крупным оскорблением. Вперемежку с бранью, он колотил себя кулаками в грудь и говорил, что он коген. Слово это означало, вероятно, правоверный.

Должно быть, соображал я, он так гневается на меня за то, что со мною обращается так дружески его дочь.

Наконец, она уже пришла мне на помощь.

Положив одну руку на мое плечо, а другой указывая на мой лоб, она проговорила:

— Горе деа! (ученый).

— Шад! — каркнул старик в ответ.

— Эд! (свидетель) — продолжала девушка, указывая на себя.

— Маккот-мардот! — с озлоблением кинул патриарх те роковые слова, которые в старину говорились только непослушным девушкам. Оно означает угрозу высечь розгами.

— Маккот-мардот! — прохрипел он вторично.

Девушка нагнулась, подняла кусок китового нерва и покорно хотела подать ему, чтобы он наказал ее. Я взял у нее этот предполагаемый бич и сам подал старику, но отвел, однако, Нагану в сторону.

В бессильной злобе старик принялся колотить кристалл, в котором сидел. Этому я не препятствовал — колоти, сколько хочешь!

Я захотел показать, что знаю его язык и, указывая на себя, сказал:

— Неах! (князь).

Взяв за руку девушку, я добавил:

— Же кохта! (хочу жениться на ней).

— Меахссов! — быстро сказала Нагана, крепко сжимая мою руку.

— Алманат! — бормотал старик.

— Меахссов! — настойчиво повторила она.

— Алманат!

Раз пять или шесть перебрасывались они этими словами, которыми определяется свадьба немедленная и свадьба отдаленная. Меахсхов значит «с сего дня», алманат же — «после».

Наконец, у почтенного патриарха разыгрался настоящий допотопный гнев.

Я подошел в упор к старику и с храбростью человека XIX века взглянул ему в глаза.

Он злорадно усмехнулся, скривив все лицо, и хрипло процедил сквозь зубы:

— Катланнет!

Услыхав это страшное слово, Нагама упала на колени, несколько раз ударила себя рукой по лицу и разразилась горькими слезами и жалобами.

Катланнет — значит девушка, имевшая уже несколько женихов, которые все умерли до свадьбы. Буквальный перевод этого выражения — «убийца мужчин». Заклейменная этим названием не может более обручаться.

— Что мне за дело, умирали твои прежние женихи или нет, — сказал я на своем родном языке Нагаме, поднимая ее с колен. — Мы тут только вдвоем. Для нас здесь нет допотопных законов и обычаев. Я желаю жениться на тебе и женюсь, если только ты согласна.

Должно быть, и Нагама, и старик догадались, что я говорю. Нагама сквозь слезы улыбнулась мне и закивала головой. Патриарх же, в свою очередь, заплакал чисто по-ребячески и, ударяя рукой по кристаллу, повторил несколько раз подряд:

— Галош! (плен).

Смысл этого слова был тот, что Нагаме нельзя выходить замуж, пока глава семьи находится в плену.

Бедный старикашка! Он боялся, что я покину его заключенным в кристалле, когда женюсь.

Я поспешил успокоить его.

Принеся молоток и лом, я показал ему эти орудия и отколол ими маленький кусок кристалла, чем желал доказать свое желание освободить его окончательно, если он согласится на нашу свадьбу.

Это тронуло его, и он благословил меня словами: Боар гетибб (радостная весть), дававшими согласие на брак.

Нагама подошла ко мне и, вся сияя радостью, положила мне руку на плечо.

Пользуясь тем, что мы стояли близко к нему, старик схватил Нагаму за руку, усадил рядом с собою на край призмы и прошептал:

— Кессуба!

Кессуба! Вот тебе и раз! Я воображал, что люди до потопа были не так алчны, как нынешние, а тут оказывается другое.

— Кессуба! Кессуба! — повторял патриарх, протягивая мне открытую ладонь и энергически потрясая головой.

Он потребовал выкупа невесты.

Я разыскал в своих вещах прекрасный лабрадоровый кристалл и дал ему.

Он, видимо, обрадовался подарку и крепко сжал его в руке.

Достаточно налюбовавшись на кристалл, он сначала сказал:

— Каимли!

«Ого! — подумал я. — Раз тебе известно это понятие, то ты, по-моему мнению, вовсе не допотопный человек. Слишком уж, я вижу, ты просвещен!».

Каимли — говорится, когда желают оставить лично себе полученный в обмен за невесту дар.

Однако, немного погодя, старик с присвистом выговорил и парнасса, — значит, он решился уступить драгоценный кристалл Нагаме.

И действительно, он завернул его в край хламиды невесты, но зато обратился ко мне со словами секуким.

Час от часу не легче! Теперь он требовал уж серебра.

Что мне было делать? Кроме серебряной часовой цепочки, у меня не было ничего подходящего. Я снял ее с себя и надел старику на шею.

Он радостно улыбнулся, поглядел на цепочку, подробно оценил все ее достоинства и потом одним быстрым движением снял ее и обмотал вокруг руки девушки.

Все-таки хорошее начало брало в нем верх над дурным.

Вслед за этим он потребовал от меня устройства балдахина, без которого у евреев немыслимо совершение брачного обряда.

Сделать это было нетрудно и недолго, имея под рукой кашалотовую шкуру и созданные самой природой роскошные колонны.

Я быстро выкроил ножницами из шкуры кашалота что было нужно и устроил балдахин. Вид этого полезного орудия (ножниц) и способ их употребления очень удивили старика и девушку.

При прежней жизни этого патриарха, очевидно, еще не знали употребления ножниц; поэтому и волосы моей невесты остались целы.

Но вот старик совершил над нами брачную церемонию, назвал нас мужем и женой — и я сделался членом древнейшего рода на земле.

Теперь я должен был напоить своего тестя.

«Понятно, он захочет пить только из собственного сосуда, — думалось мне. — Ведь так всегда водилось в древние времена».

Ввиду этого, я ломом отбил приросшую ко дну пещеры скорлупу яйца динорниса и стал очищать ее внутренность. В ней находилась масса коричневых зерен, похожих на булавочные головки. Думая, что это какая-нибудь негодная дрянь, я высыпал ее, не подвергая даже расследованию.

Однако, Нагама подбежала и терпеливо собрала все эти зерна в подол своей одежды.

Я наполнил скорлупу свежей водой, примешав немного китового молока и амбры, разведенной в спирту, и поднес старику.

Он жадно выпил все, обращая благодарные взоры к тому месту в «потолке», в котором надлежало быть небу.

Потом я должен был выпить за здравие его и Нагамы, а затем я вторично наполнил ему чашу. Осушив ее до дна, он с силой швырнул ее об «пол», исполняя и этим обычай, сохранившийся от первобытных времен еще и до наших дней.

К счастью, скорлупа яйца динорниса не бьется, подобно нашей стеклянной посуде, а то бы мне не из чего более было поить моего многоуважаемого тестя.

К моей оловянной посуде он питал неодолимое отвращение, так же, как и к моей пище. Сколько я ни предлагал ему медвежатины, кашалотового языка, китового сыра из молока китихи, он только брезгливо отмахивался и плаксиво твердил:

— Парперот!

Это слово означало традиционную растительную пищу, без которой у ветхозаветных людей не справлялось ни одной свадьбы. По их убеждению, без парперота не будет благополучным супружеский союз; из него возникнет безбожное потомство, и в семье будет вечный раздор.

Но откуда же мне было взять парперот? Я даже не знал, какого он вида, а если бы и знал, то ведь все равно в моем царстве не было никакой растительности, за исключением мха и папоротника, да и те находились, конечно, не в пещерах.

«Э! — думалось мне. — Если ты будешь упорствовать в вегетарианстве, то умрешь вторично — с голоду!».

А между тем, старик выказывал все признаки нетерпения. Должно быть, он некогда действительно был царем, и для него не существовало понятия о невозможном.

Он бранился, угрожал всеми карами небесными и земными и отчаянно размахивал бичом.

К нашему счастью, он так крепко был пригвожден к своему сиденью, что не мог сойти с него.

Нагама молча подняла небьющуюся чашу, наполнила ее вполовину водою, взяла щепотку того, что я определил негодной дрянью, и взболтала в воде.

Я с удивлением смотрел, как крохотные зерна постепенно начали разбухать. Достигнув величины обыкновенного ореха, они всосали в себя всю воду и, наконец, превратились в прозрачную массу голубоватого цвета.

Став на колени, Нагама обеими руками поднесла старику чашу, улыбаясь так приветливо и ласково, как умеют улыбаться только женщины, когда захотят.

Патриарх радостно потряс бородой, зажмурился от наслаждения и с благодарностью принял поднесенную ему пищу.

Это была манна!

Да, теперь я узнал этот студень.

Манна (ессапога osculenta) покрывает все откосы Арарата, и бур я уносит с собой громадные массы ее семян в отдаленные пустыни. Крохотные зерна разбухают в сыром воздухе и уже в виде студня падают на землю, где и находит ее голодный путник.

Да, это и есть небесная манна!

Ученый Тенар, в одном из заседаний Парижской академии наук, недавно еще читал доклад о том, что и до сего времени целые полосы земли покрываются этой ветхозаветной пищей.

И мы, современные люди, оставляем без внимания этот продукт, одной горсти которого вполне достаточно для насыщения целого корабельного экипажа!

Я попробовал эту знаменитую манну. Вкус у нее довольно приятный, хотя немного горьковатый.

Не без благоговения насытился я этой пищей, которую Провидение сохранило в кристалловой пещере в течение двухсот веков.

XX. Свадебная поездка под землей.

Современный обычай требует, чтобы молодые тотчас же после свадьбы совершали путешествие.

Я был вполне согласен с этим, но не мог же покинуть в таком беспомощном положении одинокого старика.

Надо было возобновить попытку окончательно высвободить его из кристалла.

— Вот видишь, старик, — говорил я, возясь около него с молотком и ломом, — я приношу тебе большую жертву, стараясь освободить тебя из плена. Ведь если бы мне когда удалось возвратиться в обитаемые страны, то, показывая тебя сидящим по колени в кристалловой массе, я дал бы неопровержимое доказательство правдивости моего рассказа, и все бы убедились, что ты настоящий первобытный человек, сохраненный мудрой природой в виде образца. Теперь нее, если я освобожу тебя, ученые скептики прямо признают мой рассказ пустой болтовней, и мне нечем будет доказать, что вы с Нагамой происходите из допотопного периода, что, следовательно, моя жена принадлежит к древнейшему роду, и что не может подлежать никакому сомнению все то, что вы сообщите о допотопном состоянии земли.

После долгих усилий мне удалось раздробить настолько кристалл, что можно было извлечь из него старика.

Во внутренности кристаллового обломка ясно отпечатлелись следы ног — могло бы и это послужить красноречивым доказательством.

Старик, однако, был так слаб, что не мог идти, и мы решили, что он будет разъезжать на спине Бэби.

Кстати сказать, он долго боялся нашей доброй и услужливой Бэби, которую почему-то считал за иевама (соперника).

Необходимо нужно было возвратиться в ледяную пещеру, где была оставлена мной большая часть моих запасов и откуда я мог бы выбраться опять на поверхность земли.

Моя надежда основывалась на устройстве ледяной пещеры.

Вследствие вулканического взрыва ледяные массы, спускавшийся там с верхней части пещеры, неминуемо должны были свалиться вниз. Ледяной орган, со всеми его фантастическими украшениями, наверное, разрушился, и его обломки расположились так, что нам, с помощью Бэби, было теперь можно пробраться на верхнюю галерею.

Я был уверен, что медведи все до одного покинули пещеру. Землетрясение согнало их, должно быть, даже вовсе с материка, и они удалились на ледяные поля.

Интереснее всего мне было также узнать, что сделалось с «Тегетгофом».

Если материк оторвался от льдов, то остался ли корабль на том же месте, где находился, или был увлечен льдом?

Мы отправились в путь.

Когда мы выступали из пещеры, старик запел благодарственный гимн. Пение его нельзя было назвать приятным для слуха, так как он, очевидно, лишился голоса еще до потопа.

Судя по одеянию, в котором я нашел патриарха с Нагамой, следовало предположить, что они попали в кристалловую жидкость еще в те времена, когда эта полоса земли составляла часть жаркого пояса.

Если у них сохранилась память, то как они должны удивиться при виде незнакомой им зимней картины и отсутствию солнца!

В ледяной пещере оставались две медвежьи шубы — они должны были спасти мое новое семейство от замерзания.

До самой пещеры не было необходимости в шубах: на пути туда было прямо жарко благодаря работе вулкана.

Когда я посадил старика на спину Бэби, он пробормотал что-то о саббате. Конечно, благочестивый еврей не должен путешествовать по субботам, но я кое-как растолковал ему, что в здешних местах полгода тянется ночь, а полгода день; следовательно, суббота бывает только раз в семь лет, и что сегодня был еще только четверг.

Это астрономическое объяснение, по-видимому, успокоило его, и наш караван продолжал путь.

Впереди шла Бэби, таща вцепившегося в нее обеими руками патриарха. За ней следовала Нагама с чашей из яйца динорниса, а затем и я со всем своим багажом.

Проход до базальтовой пещеры был гораздо удобнее прежнего. Плотно сжавшиеся слои сланца образовали такие широкие и высокие коридоры, что мы могли двигаться по ним совершенно беспрепятственно.

По мере приближения к базальтовой пещере температура поднималась все выше и выше.

Немного не доходя до пещеры, мы остановились отдохнуть и закусить.

Бэби служила нам всем диваном.

Крепко заснув, я видел во сне, что нахожусь в раю. Пробудившись, мы стали собираться перейти через базальтовую пещеру.

Это было не так легко.

Расколовшиеся пополам колонны легли в виде моста над нижней галереей. Но это был настоящий чертов мост. Местами зияли глубокие и широкие промежутки, через которые надо было перескакивать.

Нагама могла перескочить по своей легкости. Перескочил бы и я, благодаря своей силе и навыку к гимнастическим упражнениям, но мне препятствовал багаж.

Мы устроили так: сперва перепрыгнула Нагама, потом я бросил ей веревку, по которой она перетаскивала к себе багаж, а затем перебрался и я сам.

Базальт еще имел температуру полуостывшего железа, и асбестовые чулки хотя и предохраняли ноги от ожога, но все-таки не могли избавить от ощущения нестерпимой жары.

Перед самым выходом из пещеры нам преградила путь щель шириной в семь метров.

Перепрыгнуть через нее нечего было и думать. На такой скачок мог отважиться разве только кровный английский скакун.

Обойти кругом тоже было нельзя.

Бэби давно уже перемахнула через зияющую бездну и, оглянувшись, поняла наше безвыходное положение.

Недолго думая, она сбросила с себя патриарха и вернулась обратно к нам.

Между мной и Нагамой возник спор — кому первому воспользоваться услугами Бэби. Я желал, чтобы первой переправилась Нагама, она же предоставляла это преимущество мне.

Бэби, наконец, вышла из терпения. Стоять на жгучей почве на одном месте было трудно и ей, тем более, что на ее ладах не было асбестовых чулок.

Она положила конец спору тем, что сзади просунула голову между моих колен, подняла меня таким образом вместе с багажом на спину, в одно мгновение перенесла через пропасть и продолжала скакать галопом вдоль следующего за пещерой прохода.

Этого я не ожидал. По моему мнению, она должна была остановиться по ту сторону пропасти и там вежливо ссадить меня.

Нагама испустила пронзительный крик, гулко отразившийся многоголосым эхо со сводов пещеры.

Я крикнул ей обождать Бэби, которая явится и за ней.

Но бедняжка не в шутку вообразила, что я изменнически хочу покинуть ее на произвол судьбы.

Не слушая моих увещаний, она с разбега перелетела через бездну и пустилась вслед за мной.

Многие ли из нынешних благородных дам отважились бы на такой подвиг, чтобы не отстать от мужа?

Она бежала так быстро, что догнала меня в конце прохода.

Здесь она начала громко смеяться своим чудным серебристым смехом.

Когда Бэби, наконец, соблаговолила остановиться и я спустился с нее, жена принялась осыпать меня поцелуями, твердя, что я и злой и хороший.

Я хотел побранить ее за излишнюю смелость, но не мог, глядя на ее сиявшее торжеством лицо.

Мы направились к малахитовой пещере, где жара была чисто африканская.

Бэби опять посадила на себя патриарха и рысцой побежала с ним впереди. Старик почти всю дорогу дремал, между тем, как мы с Нагамой взаимно совершенствовались друг у друга в языкознании.

Я очень удивлялся, что на всем протяжении нашего шествия было почти так же жарко, как в базальтовой пещере.

Причину этого я понял лишь по достижении входа в малахитовый грот.

Синего озера там уже не было видно.

Все громадное количество купороса, составлявшего озеро, во время сотрясений сразу окристаллизовалось и теперь покрывало стены или в виде больших синих плит или же почкообразных голубых кремней. Последнее видоизменение произошло от примеси посторонних веществ.

Дно бассейна уже покрылось белой корой благодаря действию жары, между тем, как выступы берега были на одной стороне покрыты точно зеленым бархатом, на котором сверкали небольшие ярко-красные кристаллы.

Местами на дне пещеры виднелись большие сероватые пятна; я знал, что это означает присутствие смеси сернокислого кали с купоросом, которые взорвутся при малейшем прикосновении к ним, и потому направлял караван в обход этих опасных пятен.

Новообразовавшиеся кристаллы, возникшие из соединения хлора, красной меди и аммониака, сами собой распадались снова, издавая шипение вроде того, когда поливают водой раскаленное железо.

Вследствие процесса кристаллизации температура малахитовой пещеры поднялась на двадцать четыре градуса.

Процесс этот продолжался на наших глазах. Несколько маленьких кристаллов соединялись в один большой. Крупные кристаллы глотали маленькие, иногда даже и совсем не сродственные им. Победивший «мертвый» камень моментально перерабатывал побежденный, так что от него не оставалось и следа, а попадись в него крылышко крохотного насекомого или тоненький листочек золота, он оставил бы их неприкосновенными!

В глубине пещеры, где кристаллы создавались густыми слоями, жара была всего сильнее. На верхней галерее, конечно, было немного прохладнее. Туда я и предполагал забраться.

Малахитовые скалы и глыбы красной меди остались неприкосновенными, но зато была другая перемена, сильно поразившая меня.

Я хотел устроить здесь шатер для моего семейства и затем отправиться, в сопровождении одной Бэби, в ледяную пещеру.

Нагаму я не мог взять с собой, за неимением у нее теплой одежды.

Подождав, когда она заснула (старик и так почти все время спал), я ощупью, при слабом мерцании одних светящихся камней, выбрался в следующий коридор, где зажег свою лампочку.

Я был уверен, что весь спуск из ледяной пещеры был завален свалившимися ледяными глыбами, но вместе с тем рассчитывал на проникавшую из малахитового грота жару, вследствие которой лед настолько обтаял, что по нему смело можно будет подняться вверх.

Но меня ожидал непредвиденный сюрприз.

Не лед встретился мне, но вода. Там, где прежде журчал тоненькой струйкой ручеек, пробивавшийся из-под ледяных масс, теперь шумела и бурлила целая река.

Она низвергалась широким каскадом сверху, из пещеры, и наполняла нижний проход по крайней мере на метр глубины.

Очевидно, эта река образовалась именно в ледяной пещере, но как, под влиянием чего? Это было для меня необъяснимой загадкой. Не настолько же уж сильно тянул жар снизу, чтобы произвести такой переворот!

Как бы там ни было, но мне оставалось только отступить ввиду этой неожиданной преграды.

Я победоносно боролся с огнем, со скалами, с взрывчатыми газами, но с бурной рекой справиться не в состоянии. На это у меня не хватало ни знания, ни умения.

Решив переждать, когда вся вода стечет из верхней пещеры, я возвратился к своему семейству и начал делать вычисления.

Сколько выйдет гектолитров воды из растопившейся ледяной площади длиной в 500 метров, шириной в 400, а толщиной в 150? Сколько килограммов даст такое количество гектолитров? Сколько гектолитров может, при давлении стольких-то килограммов, протечь сквозь отверстие в 100 сантиметров вышиной и 75 шириной? Сколько надо часов, дней, чтобы стекла такая масса воды? И главное, насколько времени хватит моей провизии?

Вывод моих вычислений был тот, что сыра, мяса, языка и даже манны далеко не хватит до того времени, когда сбежит вода.

Нагама с любопытством смотрела на каракули, которыми я наполнял бумагу, и захотела узнать, что они означают.

Я растолковал ей, что при помощи этих каракулей я убедился в неизбежности для нас голодной смерти.

Но она рассмеялась, поцеловала меня и, пока что будет, стала работать.

Далеко не весь асбест был связан на чулки. Нагама сама устроила себе из китовых костей и уса ткацкий станок с челноком и принялась ткать шелковое полотно. По окончании его, она сделала из него роскошное длинное одеяние старику.

Когда она облекла патриарха в это красивое изделие своих рук, он радостно захлопал в ладоши и наградил ее поцелуем.

Как изворотлива женщина, даже допотопная, несмотря на всю свою первобытность!

Приведя своим подарком старика в хорошее настроение духа, она до тех пор ласкалась и увивалась вокруг него, пока не выманила одну важную тайну, известную лишь ему.

Еще немного поухаживав за ним, она подбежала ко мне и с торжеством шепнула:

— Есть другой выход!

— Он сказал тебе, да? — спрашивал я. — Но где же?

Она лукаво улыбнулась, положив мне руку на голову, и сказала:

— Ты ведь у меня ученый. Угадай сам!

— Он не хочет сказать?

— Не смеет.

— Кто же может запретить ему?

Нагама приложила палец к губам. Это означало, что имя запрещавшего нельзя выговорить.

«Хорошо, старик! — подумал я. — Я докажу тебе, что я действительно ученый. Если только существует другой выход из этой пещеры, то я сам найду его. Будь в этом уверен».

XXI. Могила Каина.

Я принялся соображать.

Если есть другой выход отсюда, то мне укажет его термометр. В натопленной комнате термометр всегда показывает меньше у окон и дверей, чем в середине помещения.

Я помещал термометр в различных местах, надеясь, что где-нибудь да упадет же ртуть, но везде она стояла на одинаковом уровне.

Видя безуспешность моих изысканий, старик величаво злорадствовал.

Конечно, такой благочестивый патриарх охотнее уморит и себя и других голодом, чем изменит тайне, которую хранит в силу фанатизма.

При каждом неудачном опыте с моей стороны он затягивал своим дребезжащим голосом какой-то гимн, а когда уж окончательно не хватало голоса, он только шипел, как обозлившийся кот.

А Бэби, между тем, посиживала себе на малахитовой скале и облизывала свои лапки. Теперь она представляла еще более красивое пресс-папье — синий медведь на зеленой подставке!

Раз как-то, когда я проходил мимо, она зевнула во всю пасть. Должно быть, она соскучилась в продолжительном бездействии.

«Ах, да! не толкнуться ли к этой скале? — подумал я, внезапно осененный счастливой мыслью. — Она хотя и стоит совсем отдельно, но все же не мешает справиться у нее».

Я поставил термометр у подножия гигантской глыбы и сам стал возле него на колени.

Минут через пять я вскочил, вне себя от восторга: ртуть значительно опустилась!

— Тут наше спасение, тут! — кричал я, ударяя ломом о скалу.

Старик испустил резкий визг, постепенно перешедший в львиное рычанье.

Значит — я открыл его тайну.

Нагама поспешила успокоить старика своими ласками, между тем, как Бэби соскочила с глыбы, начала тявкать и прыгать вокруг меня и, наконец, ожесточенно стала царапать малахит, оставляя на нем следы своих могучих когтей.

Я уперся ломом в глыбу, надеясь сдвинуть ее.

— Ха-ха-ха! — захохотал старик, видя тщетность моих усилий.

В этой глыбе было по меньшей мере полторы тысячи килограммов, и сдвинуть ее могли разве только десять сильных людей.

Лом гнулся, а глыба не трогалась с места.

— Ха-ха-ха! — продолжал смеяться старик, удерживая Нагаму, рвавшуюся помочь мне. — Пусть он сам попытается сдвинуть скалу, которую поставили сюда двенадцать человек! — злорадствовал старик.

Но я недаром был сыном XIX века, и потому не сомневался в своей победе.

Взобравшись на вершину малахитовой глыбы, я продолбил в ней отверстие, на что потребовалось несколько часов, так как эта горная порода крайне тверда, — и спустил в нее динамитный патрон.

Не зная, что именно я хочу сделать, патриарх все смеялся своим глухим старческим смехом. Ведь эту глыбу не разобьешь ломом и в целый год!

Погоди, старик, все сделается в одну минуту! Уложив патрон, поставив зажигатель и засыпав края отверстия мелкими осколками камня, я прыгнул с глыбы, бросился к моей семье и потащил ее в безопасное место. Там я вынул часы и стал следить по минутам.

Старик глядел на меня с изумлением, Нагама же доверчиво прижималась ко мне.

Вот промелькнула последняя минута. Я велел жене и старику не трогаться и крикнул:

— Скала, распадись!

Раздался страшный грохот, и малахитовая масса распалась на две части. Поднимавшееся из ее середины белое облако медленно потянулось вверх.

Патриарх упал ниц. Он счел это за нечто сверхъестественное. Посреди обломков скалы зияло отверстие в горный проход.

— Встань, старик, и иди за мной, — сказал я, трогая его за плечи.

Патриарх признал мое превосходство и покорно последовал за мной, так же, как и Нагама.

При свете лампы мы все спустились в отлогий коридор, постепенно ведший вниз. Температура в нем была гораздо ниже, чем в пещере.

Сначала стены шахты состояли из красноватого туфа. Это тот сухой, рыхлый, редко встречающийся минерал, в котором высечены римские катакомбы. Он известен под именем «пуццоланского туфа».

Шахта, напоминавшая широкую трещину, какие бывают в массах лавы, привела нас, наконец, в круглое пространство, походившее на окаменевший пузырь.

Весь этот грот был красный, тусклый и мрачный.

В середине его стояли, на расстоянии двух метров друг от друга, четырнадцать гигантских чаш.

Эти чаши были произведением не рук человека, а самой природы. Их находят в море, и это ни более ни менее, как обратившиеся в кварц губки, имеющие чашевидную форму и достигающие иногда размера человеческого роста. Моряки называют их чашами Нептуна.

Каждая из этих чаш была накрыта четырехугольной, оранжевого цвета каменной плитой, тоже в природном виде. Древние итальянцы называли эти плитки Capis quadratus (четырехугольным камнем).

Взяв Нагану за руку, патриарх подвел ее к одной из чаш и сказал:

— Надунъя (твое приданое).

Я сгорал любопытством узнать, что скрывается в этих чашах.

Старик знаком попросил меня помочь снять с них плиты.

В первой чаше оказалась пшеница, не та пшеница, которая культивируется теперь, но белая и прозрачная, яйцевидная и трехгранная, похожая на находимую в египетских гробницах, только еще крупнее.

В настоящее время этот вид пшеницы совершенно пропал, но сотни две-три дет тому назад торговцы еще вывозили ее из Таганрога, называя grano duro (твердым зерном).

И все остальные чаши были наполнены образцами семян первобытных злаков, произраставших без особого ухода со стороны человека.

Тут были семена «небесной росы» (festuca fluitans), «кровавого проса» (digitaria sanguinalis), «слез Иова» (coix lacryma Iobi), «болотного риса» (zizania palustris) и «священной каши» (clymus).

Одна из чаш была полна маленькими луковицами травовидного корнеплода. Много было и еще зерен, семян и луковиц, совсем мне неизвестных и теперь нигде не встречаемых. В последних чашах находились опять знакомые мне по описаниям образцы: зерна luzula, известного под названием заячьего хлеба, маковые зерна «нунуфары», из которых египтяне пекли хлеб в давно прошедшие времена, крупные, величиной с вишню, бобы «голубой нунуфары» и шарики роскошной «тамары», росшей в болотах и считавшейся египтянами священным растением.

Наконец попались и мучнистые клубни индийского «тикора» (maronta), клиновидные семена «кардамона» и то растение «ensete edula», в середине которого образовывалась мука, заменявшая в Египте хлеб, пока не открыли пшеницу.

О «кардамоне» скажу, кстати, что он рос только на лесных пожарищах. Для добывания этого питательного растения часто сжигались целые девственные леса, и кардамон рос сам собой в изобилии до тех пор, пока не вырастал новый лес.

Семена могут сохраниться вечно, лишь бы только к ним не проникала сырость.

В туфовой пещере не было сырости, и все найденные нами семена казались совершенно свежими.

И все это принесла мне в приданое моя жена!

Теперь мы на много лет были обеспечены от голода и чувствовали себя владыками земли.

В порыве радости и благодарности я поцеловал морщинистую щеку старого патриарха.

XXII. Новое небо.

Я усердно искал дальнейшего пути из этой пещеры, надеясь найти его и без помощи старика.

Здесь был целый ряд катакомб, созданных могучими руками природы в туфовых наслоениях.

Люди, наверное, освещали себе чем-нибудь дорогу. Идти ощупью по этому мрачному лабиринту было немыслимо.

И действительно, в одном из шахтовидных проходов я нашел остатки брошенных факелов.

В древние времена факелами служили стебли белого камыша (calamus albus).

При трении друг о друга двух таких сухих стеблей являются искры. Огонь первоначально и был открыт такой игрой этим тростником. Внешняя кора его состоит из кремневой массы и потому очень тверда, сердцевина же смолистая и горит ярким пламенем. Когда огонь доходит до колена тростинки, раздается сильный треск, и пламя гаснет. Ввиду этого факел всегда составлялся из трех тростинок.

Наконец, я добрался до оконечного выхода из туфовых пещер. Он был закрыт несколькими наваленными друг на друга громадными камнями.

Устранить эту преграду мне было далеко не трудно, но стоило ли?

Я и так знал, что всегда могу выйти на свободу, сообразуясь с расположением гор снаружи и внутри, но что же мы будем делать «наверху», где царит страшный холод?

Мой тесть и моя жена, привыкшие к высокой температуре, сейчас же замерзнут.

Шубы мои — в ледяной пещере, на мне самом только теплая куртка. Надо постараться пробраться на «Тегетгоф», где остался еще большой запас всякого платья. Меня домчит туда Бэби. Она своим тонким чутьем отыщет корабль и найдет дорогу обратно.

На «Тегетгофе» я иногда пробовал ходить без шубы, и потому не боялся замерзнуть.

Да, надо немедленно отправиться. Старик молится и плачет, Нагама крепко спит… Идем, Бэби!

Я все воображал себе удивление моей семьи, когда она увидит такую картину природы, о какой раньше и понятия не имела: небо без солнца и с незнакомыми созвездиями; по временам пламенеет «северное сияние», способное возбудить лишь страх в робких умах. Земля покрыта каким-то странным белым блестящим песком; повсюду возвышаются прозрачные, сверкающие горы. Царствующий повсюду холод тоже неизвестен допотопным людям, и они сначала не поймут производимого им ощущения. «Что это за странный воздух — он режет нас!» — наверное, скажут они.

Когда же я, наконец, сам вышел на поверхность земли, моему собственному удивлению не было границ, — до такой степени велика была перемена, происшедшая во время моего пребывания во внутренности гор.

Прежде всего, меня поразило то обстоятельство, что термометр показывал выше нуля.

А какое небо было надо мной — совершенно отличное от прежнего! Ни одной звезды не было видно. Весь небесный свод сиял ярко-красным отблеском и был покрыт кровавыми облачными массами, двигавшимися волнообразно; по временам из-за них несмело выглядывал бледный, тусклый диск луны.

Теплота происходила именно от этих облаков. Но откуда взялись они? Отчего у них такой необычайный цвет?

И вот вдруг пошел дождь. Да, это дождь, а не снег. Весь горизонт запылал пожаром. На одной стороне горизонта ясно обрисовывался мыс Цихи, а немного пониже поднимались столбы огня и дыма из нефтяного вулкана.

Одно это вулканическое извержение не могло произвести повышения температуры в целой области. Вероятно, загорелись со всех концов каменноугольные залежи. От такого количества теплоты, конечно, может нагреться и воздух на большое расстояние.

Со временем прогорит, значит, весь этот материк, — со временем, но не скоро. Дудвейдорские каменноугольные копи горят уже полтораста лет, а между тем, на поверхности их все еще живут. На раскаленной почве даже произрастают великолепные тропические растения и производятся роскошные плоды. Немедленной опасности, следовательно, нет, а что будет впереди, о том мне нечего беспокоиться.

Но этот пожар имеет еще одно последствие: горящие берега материка отталкивают лед, заставляя его отступать все далее и далее.

Наверное, и у моря есть течение, которое может унести с собой плавучую землю. На той части острова, где горит вулкан, воздух должен редеть от поднимающейся кверху жары; более же сгущенный воздух противоположной части погонит землю вперед, причем горы окажут услугу парусов.

Что же, между тем, случилось с землей? Какие перевороты были произведены тут на ней воспламенением нефти и каменного угля?

Когда в знаменитой нефтяной долине в Пенсильвании открывают новый источник, то предварительно во всей окрестности гасят все огни, так как летучие газы моментально выделяются из насоса артезианского колодца и с быстротой молнии распространяются но окрестностям.

Однажды, при открытии такого источника, забыли погасить огонь в кузнице, отстоявшей от источника на расстоянии двухсот метров. Вследствие этого произошло воспламенение газа, и в одну минуту все загорелось вокруг на целую английскую милю. Сгорело двести человек, и на всем этом протяжении не осталось ни одного дерева, ни одной травинки, ни одного живого существа.

Там взрывчатый газ проходил на поверхность только сквозь трубу, имевшую в поперечнике не более двадцати сантиметров. Зажженный же мной вулкан имел жерло в несколько метров. Значит, из него вырывалось несравненно большее количество газа.

От действия первого взрыва исчез весь лед с гор и долины наполнились водой.

Когда я видел горы в последний раз, они были белые; теперь они представились моим глазам уже черными. Повсюду змеились точно потоки расплавленной лавы, и с гор низвергались целые огненные каскады. Но это была только вода, в которой отражалось пылающее небо.

В отдалении я узнал базальтовое новообразование, возвышавшееся метров на двадцать над прежними скалами.

Происходивший на моих глазах процесс таяния льда объяснил мне и причину появления потока, низвергавшегося из бывшей ледяной пещеры.

Понятно, на всем этом острове не осталось более ни одного животного, кроме спасенной мной медведицы.

Те, которых взрыв нефтяного газа застал снаружи, превратились в уголь; находившиеся же посреди льдов или снега, в зимней спячке, погибли от давления воздуха.

Единственными представителями живых существ остались только мы четверо.

Я был вполне уверен теперь, что взрыв вулкана помог материку оторваться от ледяного кольца.

Что же могло случиться с «Тегетгофом»?

Южная часть острова была окутана густым серым туманом. Надо было пойти туда.

Найду ли я «Тегеттоф»? Путь от него в горы был совершен мною в течение двадцати часов. Расстояние не близкое. Если я заблужусь, то мы все погибнем.

В глубоком раздумье я опустился на каменную глыбу, не зная, что предпринять.

Бэби убежала вперед и испускала какой-то странный, точно боязливый рев.

Вдруг поднялся сильный ветер с юга. Вместе с тем усилилось извержение вулкана, краснота неба стала ярче, и туман начал понемногу рассеиваться.

Но что же это? Уж не обманывает ли меня зрение?

Предо мной стоял «Тегетгоф»!

Да, совсем близко, на расстоянии пушечного выстрела, возвышается покинутый корабль. Я не сплю и ясно вижу трубы, мачты, такелаж и бойницы.

Через минуту туман снова сгустился в непроницаемую массу, и корабль скрылся из виду.

Вероятно, заметила его и Бэби. Она галопом возвратилась ко мне и, как бешеная, принялась визжать и вертеться вокруг меня.

Вдоволь навизжавшись и навертевшись, она распростерлась у моих ног, как бы приглашая меня сесть на нее.

Я последовал этому любезному приглашению, и Бэби стрелой помчала меня по направлению к «Тегетгофу».

XXIII. «Тегетгоф».

Дорога, по которой несла меня Бэби, была, очевидно, прежняя, но очень видоизменилась. Ледяные поля сделались рыхлыми, половина прозрачных гор стаяла. Местами загораживали путь довольно глубокие реки, местами же высились ледяные глыбы, которых прежде там не было.

И вот вдруг мы очутились перед самым «Тегетгофом».

Он все еще стоял на той самой ледяной горе, на которой его бросили наши путешественники.

Но, Боже, какая жизнь, какой шум царствовали на нем! Даже в свои наиболее счастливые времена «Тегетгоф» не видал такого оживления.

Целые тысячи альбатросов, пингвинов и других птиц шныряли по палубе, сидели на бруствере, выглядывали из окон и качались в такелаже.

Очевидно, на корабле воцарилось целое птичье племя.

Но как попал Тегетгоф на материк?

Взрыв вулкана и воспламенение находившегося подо льдом несметного количества петролеума дали части плавучего материка, помещающегося на ледяном фундаменте, такой толчок, что он нырнул и протискался уже под нижний слой льда. При этом ветер и течение моря понесли эту часть острова к северу.

«Тегетгоф» только одной половиной стоял на материке, а другой — на воде, образовавшейся от таяния льда и представлявшей собой целый уже залив.

И залив этот весь был покрыт птицами.

Вступив на палубу корабля, я стал на колени и поцеловал его, точно это была родная земля. Потом я обнял дымовые трубы и мачты, как будто они были дорогие мне живые существа.

Кроме птиц, никого не было на корабле. Они уже успели свить себе гнезда и снести множество яиц. Особенно обрадовался я яйцам диких гусей и набрал их целую сотню.

Намереваясь перевести на «Тегетгоф» свою жену с ее прапрадедом, я устроил все для их приема.

Потом я нагрузил маленькие сани несколькими шубами, оставленными моими бывшими спутниками, и набрал еще материала на костюмы жене.

Что это был за роскошный материал! В капитанской каюте нашлись флаги всех государств, — их-то я и решил взять жене на платье. Из флага соединенной монархии Австро-Венгрии выйдет прелестная юбка. Из испанского флага, составленного из пятнадцати цветов и украшенного множеством больших и малых орлов и львов в разных положениях, можно сделать тунику. Британский флаг послужит на кофту, а датский — на башлык. Такого великолепного туалета еще никогда не бывало ни у одной женщины, и Нагама, наверное, очень обрадуется ему.

Когда я собрался в обратный путь, на «Тегетгофе» вдруг все затрещало, запищало и завизжало. Это была своего рода жалобная речь, из которой я ясно понял, что кораблю предстоит в самом скором времени грустный конец.

Под ним должен подломиться лед, на котором он держится одной стороной; тогда он соскользнет в воду и будет засыпан обломками льда.

Но это было бы крайне нежелательно.

Я стал придумывать, как бы предотвратить катастрофу.

Задняя часть корабля была высоко приподнята, нос же его сидел глубоко во льду. Следовало разом освободить его и целиком спустить на воду, не дожидаясь, пока лед сам обломится под ним.

Это было нетрудно сделать. Я намеревался взорвать ледяную баррикаду в несколько метров толщины, для чего послужила мне торпеда с электрическими приспособлениями.

Ожидая, что корабль от сильного толчка погрузится сначала глубоко в море, я привязал себя перед рулем к скамейке.

Бэби поняла, что опять предстоит опасность, и с визгом поспешила забраться на марс.

Через минуту «Тегетгоф» опять должен был выплыть на поверхность. Воду, которой зальет его, можно будет выкачать насосами. Не будь меня у руля, корабль унесло бы далеко от материка, но я надеялся воспрепятствовать этому, давая ему нужное направление.

Но я сам мог погибнуть при этом новом отважном предприятии.

Оглушительный удар потряс весь корабль. На палубу его с треском взлетели громадные глыбы и осколки льда. Волны зашумели и забурлили, поднявшись стеною с обеих сторон.

Ледяные зеленые стены с белыми верхушками соединились надо мной в виде свода, и «Тегетгоф» быстро пошел ко дну.

Моим первым инстинктивным движением было броситься вплавь, но связанные ноги мешали этому. Тогда я стал править кораблем под водой.

Не выпуская из рук руля, я считал секунды.

Более ста двадцати секунд не выдерживает под водой и самый опытный пловец.

Я насчитал сто двадцать. Перед закрытыми глазами носилось кровавое облако, в висках стучало, дыхание захватывало.

Пора было освободить ноги и выплыть на поверхность. Однако, я решил лучше погибнуть вместе с кораблем, чем вторично бросить его.

Я начинал терять сознание и уже готовился к смерти, когда вдруг надо мной прояснилось и я вновь увидал красное, сияющее небо.

Весь мокрый, дрожа от холодного купанья, я напряг последние силы и благополучно направил «Тегетгоф» сквозь льдины к очистившейся от льда части острова.

Пострадал немного один нос корабля, все остальное было цело.

Опустив два якоря, я позвал Бэби.

Она была совершенно суха, просидев все время на марсе, остававшемся над водою.

Убедившись, что я остался невредим, она тотчас же бултыхнулась в воду и закувыркалась от удовольствия.

XXIV. Новая часть света.

Я поспешил в катакомбы; Бэби везла меня на санях.

К счастью, я вернулся вовремя, иначе Ламек сделал бы непоправимое зло.

Желая принести Богу благодарственную жертву, он вознамерился было сжечь всю пшеницу.

С большим трудом удалось мне уговорить его не делать этого и растолковать ему, что его прекрасное само по себе намерение не достигнет цели. Ведь главное условие подобного жертвоприношения состояло в том, чтобы дым возносился прямо к небу, в пещере же ему не было выхода, и он только стлался бы по ней облаком.

Старик вполне утешился, когда я надел на него отличную медвежью шубу. Она так понравилась ему, что он пожелал не расставаться с ней более.

Не менее того обрадовалась и Нагама флагам. Особенно пришелся ей по вкусу американский, — самый простой из всех, — и она живо устроила себе из него платье.

Когда я надел на нее поверх нового костюма шубу из чернобурых лисиц, она выглядела настоящей допотопной царицей.

Затем я вывел обоих «наверх».

Вид неба нисколько не поразил их. Из этого я заключил, что небо в те дни ужаса, когда Ламек с Нагамой попали в пещеру, было точно такое же — покрытое облаками, отсвечивавшими отблеском вырывавшегося из-под земли огня.

Зато Ламек положительно был поражен видом корабля. Он дрожал всем телом, когда мы вступили на палубу, кишмя кишевшую птицами.

Сначала Ламек вообразил, что птицы и принесли с неба на землю это странное, небывалое еще на его глазах здание.

Потом он пошел расспрашивать: что это за удивительные трубы? К чему громадная железная игрушка (машина)? Зачем крылатые деревья (мачты с парусами)? Что это вообще за постройка на воде? Для чего она? Что за удивительная утварь стоит в деревянных разукрашенных домиках (каютах)? Почему это люди удваиваются, когда подходишь к ровной блестящей дощечке (зеркалу)?

Наконец, старик вывел из всех моих объяснений то заключение, что я — какое-то особенное высшее существо, создавшее эту плавучую крепость лично для себя.

Я оставил его вместе с Нагамой на корабле, а сам возвратился на санях (лошадью, конечно, опять была Бэби) в пещеру за нашим имуществом.

Между прочим, я перевез и весь хлебный запас. Чаши все оставил в пещере, за исключением лишь одной; ее я присоединил к собранию редкостей на «Тегетгофе».

На корабле была ручная мельница; на ней мы и могли молоть хлеб.

Птицы служили нам для обогащения нашего стола. Они были так глупы, что мы могли брать их руками.

Едва мы устроились на корабле, как у нас со стариком возник спор.

Он придерживался того мнения, что нужно сжечь часть хлеба в виде благодарственной жертвы; я же, современный человек, уверил, что лучше жертвовать птицей.

Мной, понятно, руководил в этом споре тот простой расчет, что птицы-то много, а хлеба сравнительно мало и взять его будет неоткуда, когда выйдет весь наш запас.

Но старик не сдавался на мои доводы. Не желая огорчать Нагаму, я должен был уступить упорному патриарху.

Однако, я вовсе не хотел помогать ему в его затее, но прямо хотел перехитрить его.

Он сам навел меня на эту мысль, выбрав для своего первого жертвоприношения зерна «нунуфары». Они очень походили на мак, а вместе с тем и на порох.

Жертвоприношение, по учению Моисея, считается тогда лишь угодным Небу, когда дым от него поднимается прямой струей кверху.

При насыщенной парами атмосфере, окружавшей нас, такого результата при обыкновенном дыме не могло быть.

Седой патриарх пришел в отчаяние, когда масляный чад от горевшей нунуфары потянулся по всему кораблю вместо того, чтобы стремиться вверх.

— Погоди, батюшка, — сказал я. — Теперь попробуем моего мака.

Я бросил на раскаленную сковороду щепотку пороха, — дым, конечно, с треском взвился прямо к небу.

С этой минуты старик убедился, что я человек вполне надежный, так как жертва моя сразу достигла своей цели, и он ежедневно стал жертвовать по щепотке моего «мака».

Восторгу его не было границ, когда он видел, что и его жертвоприношение принимается благосклонно.

Конечно, лучше употреблять порох с такой целью, чем убивать им ни в чем не повинных людей.

Как только мой «дом» был приведен в возможный порядок, я пожелал подробно исследовать совершившуюся с нашим островом перемену и для этого устроил себе на северо-западной оконечности мыса Цихи подобие обсерватории и перенес туда с корабля все геометрические аппараты, телескопы, секстанты и астролябию.

Первый же взгляд с возвышенного пункта доказал мне, что то, что принято было считать материком, было в действительности только островом.

На северной части его возвышался вулкан, находившийся все еще в полном действии. На восточной и западной сторонах пылало море огня; южная же сторона была свободна от него.

Я ясно видел, как весь остров медленно двигался на север, пролагая своим горящим носом путь между ледяных гор.

Отлично. Я с кораблем могу направиться вперед, а земля поплывет за мной. Великолепная движимая собственность!

Однако, я вызвал сильную-таки пертурбацию в природе, так что понемногу вокруг все должно измениться.

Начало уже было положено. Солнечный свет заменяется тем, что весь небесный свод был как бы в пламени. Постоянно возобновляющиеся облачные массы не допустят преобладания холода; они являются результатом подземного пожара, который произведет в конце концов равномерную тропическую жару.

Разогревшаяся земля скоро начнет испускать испарения; образуются болота, а в них зародятся новые формы животных и растений. Ведь в самой почве скрыто множество зародышей, и стоит лишь смочить их водой и пригреть хорошенько, чтобы вызвать к жизни.

Весь остров превратится в громадную оранжерею. На нем не будет разных времен года. Не будет даже ветра, потому что скользящая по воде земля идет по ветру, и чем ближе мы подойдем к самому крайнему северу, тем тише станет в атмосфере. Тогда мы понесемся только морским течением.

Новая растительность покроет сперва само болото, а потом его края. Из глубины ручьев поднимутся те удивительные цветы, которые сами срываются с ветвей, чтобы отыскать свою пару и снова спуститься с ней на дно воды. На краю болота массами появятся ананасы, точно грибы после дождя. Горы покроются пышной зеленью.

А потом зародятся и животные. Но какие именно? Будут ли они походить на бывшие уже на земле виды или представят совершенно новые формы?

Все это крайне интересно было бы проследить.

XXV. Новое творчество.

Новотворческая деятельность земли, вызванная мной, должна была, главным образом, сосредоточиться в той части острова, где работал вулкан.

Приблизиться к тому месту не было никакой возможности. От таяния льда и снега образовалась такая топь, через которую нельзя было пробраться.

В ней были груды остатков первобытных растений и животных, скрытых раньше подо льдом.

Решившись переждать, когда пообсохнет, я усердно занялся преподаванием своего родного языка старику и Нагаме.

Оба они были довольно понятливы, особенно Нагама, и месяца через два я уже мог рассказать им все, что есть и делается на свете.

Они слушали меня с глубоким вниманием и выражали желание посмотреть все собственными глазами.

Старик находил, что это дело вполне возможно, и даже обещал прочесть в венгерской академии наук лекцию о допотопном состоянии земли.

Под влиянием насыщенного амброй спирта, мой патриарх выказывал замечательную память.

Между прочим, он рассказал мне, какие водились при нем растения на «Земле Франца-Иосифа», называвшейся тогда Надом.

На открытых полях процветала «шитта», весенняя пшеница, «буссемет», род репейника, два вида лука, «ацалия» и «шассир». Посреди них вился «фол», бобовидное растение. Далее были: «шумим» со своим сладким корнеплодом, «сора», усаженная шестью рядами колосьев, «гефен», вившийся по деревьям и отличавшийся сладкими гроздьями, из которых выжимали опьяняющий сок. На высохшем болоте произрастал род дыни «дудейм», покрывавший все своими завитушками и усиками. «Шикмиш» доставлял фиги, «шакед» — миндаль. Душистые цветы представляли собой «кимош» (лилии) и «шабацелет» (нарциссы). Толстые листья «шалдамута» шли на любимое кушанье, называвшееся парперотом, между тем, как сладкие стебли «дохана» доставляли мед. Быть может, этот «дохай» не что иное, как нынешний сахарный тростник. Склоны гор сплошь были покрыты вечноцветущими кипарисами — «деревом гозен».

Он припоминал и отдельные долины и, наконец, после долгих усилий памяти, мог указать мне и древнюю тропинку, по которой можно было пройти, обходом через горы, к вулкану.

Я решил воспользоваться его указанием, чтобы пробраться туда и посмотреть, что там теперь делается. Запасшись провизией и простившись с Нагамой и ее пращуром, я отправился в путь с не отстававшей от меня верной Бэби.

Дорога была очень утомительна. То и дело приходилось то карабкаться вверх, то сползать вниз, то переправляться через пропасти, ущелья и горные ручьи. Спасибо Бэби, которая помогала мне одолевать все эти препятствия, один же я ничего бы не поделал!

После двадцатичасового пути я, наконец, очутился вблизи нефтяного вулкана.

Вулкан этот составлял последний отросток горной цепи. У подножия вулкана тянулась обширная котловина, занятая озером — ярко-красным, не только оттого, что в нем отражалось красное небо, но и от другой причины.

Когда я приблизился к краю озера, на меня пахнуло тропическим зноем. Сама грязь возле озера была уже горячая, едва терпимая для ног.

Вокруг еще все было мертво; ни травки, ни насекомого — ничего. Интересно бы подсмотреть, что возникнет сначала: животное или растение? Фауне ли флора обязана своим возникновением или наоборот, — это до сих пор неразрешимый вопрос для ученых!

Чисто тропическая жара в этом месте делалась положительно неприятной. Можно себе представить, как страдала от нее Бэби, приспособленная только для сильного холода.

Она побежала вперед и кинулась в озеро, спеша выкупаться. Однако, через две-три минуты она снова выскочила на берег. Очевидно, и вода была теплая, если не горячая.

К великому моему изумлению, бедняжка превратилась из голубой в ярко-красную. Впрочем, когда она отряхнулась, то снова оказалась голубой. Это доказывало, что красный цвет воды происходил не от красящего вещества.

Я зачерпнул в стакан воды и рассмотрел ее под увеличительным стеклом.

Оказалось, что ее необычайный цвет происходит от инфузорий. Каждая капля воды заключала в себе целый мир маленьких чудовищ, преследовавших и поглощавших друг друга.

Разнообразие форм было поразительное: виднелись змеи, веретена, колеса, вилы, шары, пряжки, гребешки, кошачьи когти, цилиндры, петушьи шпоры, звезды, солнца, полумесяцы, лебединые шеи, слоновые хоботы, бутылки, бусы, усаженные волосиками, почтовые рога, колокольчики, зигзаги, узлы, восьмерки, завитушки, щипчики, единороги, короны, двухколески, епископские жезлы, зонтики, гиацинты, акулы с хватальцами и рыболовными сетями. Словом сказать, почти все предметы на свете имели тут, в микроскопическом виде, своих представителей. И все это жило и двигалось!

Следовательно, мир животный возник прежде мира растительного.

Мне очень захотелось спать, и я прилег под выступом скалы. Бэби забралась на самый верх этой скалы, где было попрохладнее.

Когда я проснулся, поверхность воды оказалась уже не красной, а зеленой.

В течение моего шестичасового сна все озеро покрылось водяной ряской (lemma). Стало быть, она и есть прародительница растений.

Набрав снова воды в стакан, я убедился, что инфузории почти все исчезли. Посреди тонкой зелени плавал длинный нитевидный красный червячок — наида (nais proboscidex).

Это был первый видимый простым глазом живой организм, следовавший вслед за водяной ряской.

Наида проглатывала всех инфузорий. Через восемь часов вода стала от наид еще краснее, чем была раньше; казалось, что вся вода превратилась в червяков.

После наиды стали появляться один за другим всевозможные виды слизняков и гадов.

Все озеро и края его заполонились крохотными шарами и змейками, безголовыми или безглазыми существами, плававшими без ног, вращавшимися, подобно колесам, с быстротой молнии и казавшимися кусочками студня.

В то же время, возле берегов стада появляться осока. К водяной ряске присоединилась водоросль. Склоны гор начали порастать длинной травой, достающей до воды.

Сутки спустя около корней осоки появился владыка всех слизняков и водяных гадов — полип.

Это странное необъяснимое существо, открытое только в прошлом столетии, обязательно появляется там, где есть слизняки и гады. У него нет ни головы, ни глаз, ни желудка, ни сердца, но тем не менее, он все схватывает, глотает и перерабатывает в себе.

При первом своем появлении из жизнетворного болота он — не больше первого сустава человеческого пальца и своим видом напоминает перчаточный палец. Но при этом полип может вытягиваться почти до бесконечности. На одном конце этого животного есть щупальцы; к ним и пристают гады, мгновенно проглатываемые им, хотя у него, как сказано, и нет желудка. Полипа можно вывернуть наизнанку, и тогда наружная его оболочка превращается во внутреннюю, переваривающую все проглатываемое. Если разрезать его вдоль на две части, то из каждой части образуется самостоятельное животное. Если же разрезать его поперек, то передняя часть с одного конца закрывается и снабжается щупальцами, — следовательно, опять образуются два целых полипа.

Иногда случается, что два полипа схватят с разных концов одного и того же червяка и глотают его до тех пор, пока оба не сойдутся на середине. Тогда тот, который посильнее, преспокойно проглатывает слабейшего вместе с добычей. Однако побежденный, прободав бок своего победителя, срастается с ним в одно целое. Таким образом возникают полипы о двух ртах.

Чем более полип пожирает, тем более он растет. Наконец он становится толщиной в мужскую руку и набрасывается уже на больших рыб и проглатывает их. Благодаря прозрачности полипа, кажется тогда, будто осталась одна рыба, лишь обтянутая тонкой кожей. Однако, эта тонкая прозрачная кожа убивает рыбу, вытягивает из нее все соки и выкидывает из себя лишь ее кости и верхние покровы.

Полип не имеет пола. Он размножается тем, что по бокам его произрастают новые рты, которые все работают для себя, но вместе с тем способствуют питанию и общего организма.

Я наблюдал целые дни деятельность этих ненасытных чудовищ. Глотая массы наид, они сами окрашивались в красный цвет. Вместе с тем вода, становилась все светлее и начинала терять тяжелый гнилостный запах, распространявшийся от нее сначала.

Теперь на поверхности озера стали показываться широкие листья нелумбия и водяных лилий.

Бэби начала купаться.

Однажды она после такого купанья примчалась ко мне громадными прыжками, как бешеная завертелась, запрыгала и заплясала вокруг меня, по временам кидаясь на землю, но не издавая ни одного звука.

Внимательно вглядевшись в бедную медведицу, я понял причину ее волнения. На морде и голове ее была надета, вроде мешка, какая-то блестящая кожа. Это оказался громадный полип, пожелавший скушать мою слишком уж доверчивую Бэби.

Отверстие полипа было стянуто вокруг горла Бэби. Злополучная медведица вдруг лишилась возможности дышать и никак не могла понять, что именно ее душит. Не догадайся она прибежать ко мне, она скоро задохлась бы.

Я взял нож и разрезал опасный мешок пополам и освободил голову Бэби. Не успел я, как говорится, и глазом моргнуть, как мешок снова сросся и, в отместку мне за лишение его добычи, обтянул мою ногу, точно чулком, производя в ней нестерпимо давящее ощущение.

Новообразовавшийся живой чулок я разрезал уже на четыре части — и вот явилось четыре полипа! Поняв, что им, пожалуй, и несдобровать со мной, они поспешили убраться в воду.

Между тем, творческая сила земли начала свою деятельность и за пределами воды.

На склонах гор лежали массы гниющих остатков допотопной растительности и животных. Эти массы вдруг ожили. На месте этих остатков появились громадные, величиной с бочку, грибы со множеством наростов, ветвей и клубней. Я их попробовал: они были очень сочны и вкусны. Рядом с ними возникали зловонные заплесневелые растения с прямыми стекловидными стеблями и дрожащими красными шляпками. Вперемешку с ними красовался древовидный крапчатый папоротник. Рост их положительно можно было наблюдать, и в первое время своего появления они испускали целые облака плодотворной пыли.

Быстрый рост замечался и у последовавших за тем растений высшего порядка.

Канна индика вырастала на метр в час. Ее сладкий сок давал очень приятное питье. Орхидеи начинали цвести уже <через> десять часов после выхода их из земли. Здесь только я убедился, что ароновый цвет развивает в своих чашечках теплоту. Это единственный цветок, наглядно свидетельствующий, что и растения живут и чувствуют.

Необычайно быстрый рост новых растений объяснялся благоприятностью нескольких совместных условий: пропитанная кислотами земля, подогревающий снизу огонь, воздух, насыщенный аммониаком и теплыми парами, — все это, вместе взятое, способствовало крайнему, граничившему с чудовищностью, развитию растительности. В несколько недель создавалось то, что при обыкновенных климатических условиях производится лишь годами.

В этом же скрывается ключ к разгадке того странного обстоятельства, что допотопные люди жили по семи, восьми и даже девятисот лет. У них год состоял не из зимы, весны, лета и осени, как у нас. У них было вечное лето, а года определялись сбором плодов и злаков. Одна жатва или один сбор плодов представляли собою по году. В течение же астрономического года в то время производилось десять жатв. Следовательно, наш год равнялся десяти ихним.

В восточной Индии сейчас есть деревья, дающие плоды четыре раза в год, и ежегодно два раза поспевает рис. Только «святое хлебное дерево» переходит за границы календарного года: ему необходимо пятнадцать месяцев на образование плода из цветка и три месяца на созревание этого плода. Это то самое дерево, которое слыло в раю за древо познания добра и зла.

Я продолжал наблюдать изумительное творчество природы.

Через неделю возле озера и по склонам вулкана уже зеленела густая непроходимая чаща.

Постоянное освещение не давало растениям спать, что сильно ускоряло их рост.

Животных высшей организации пока еще не было. Один полип неограниченно царствовал в воде.

Тварь эта казалась невредимой и неистребимой. Большие рыбы хотя иногда и проглатывали полипа, но вскоре же целиком выбрасывали его вон. Ястребы тоже часто схватывали его и поспешно бросали назад в воду. Взаимно эти чудовища тоже никак не могли истребить друг друга.

Проснувшись однажды после довольно продолжительного сна, я был поражен новым видом озера.

Посредине его плыла длинной цепью флотилия тех удивительно красивых таинственных водяных животных, известных у моряков под названием морской акалефы.

Это животное очень напоминает мыльный пузырь: оно так же тонко, прозрачно и переливает всеми цветами радуги. Оно тихо движется по воде, окруженное длинными, тонкими и шелковистыми завитушками.

Этими-то прелестными завитушками оно и убивает.

Когда акалефа хочет ускорить свои движения, она наполняется воздухом и плывет в виде розоватого чепчика.

Все, до чего ни коснется это загадочное существо, обречено смерти. Обхватит ли оно своими тоненькими нитями даже большое животное, — последнее все равно забьется в смертельной агонии и потом умирает. Когда человек тронет его рукой, оно обожжет руку, как огнем, и вся кожа на ней покроется пузырями.

Рыбаки избегают его даже мертвого, и если оно случайно попадется в сеть вместе с рыбами, то последние все начинают «чихать».

Акалефы истребили полипов в течение суток.

С живым любопытством следил я за этой борьбой.

Как только акалефа касалась полипа, он тотчас же умирал. В один день все полипы превратились в жидкообразную массу — так называемую «пристелепскую материю», которая всасывалась листьями водяных растений.

Наконец-то это всепобеждающее чудовище нашло и себе достойного врага!

И вот пока владычицей озера сделалась акалефа.

Этот слизняк тоже очень враждебно относится ко всем остальным живым существам. При нем ничто не может жить. Где он появляется, там более мелкие рыбы умирают в громадном количестве.

Но вот однажды красивые, сверкающие всеми цветами разрушители сами лежали мертвыми на берегу. Ни одного пузыря не осталось в живых.

Что же их убило? — личинки крохотных насекомых, прозванных учеными «cuclicon pediculus». Они напали на блестящие пузыри и просверлили в них тысячи отверстий. Всех других животных сжигало одно прикосновение к акалефе, личинки же были так малы, что им она не могла причинить никакого вреда.

Через несколько часов тучи маленьких однодневных мух поднялись из озера, оставив на его поверхности желтые личинки, и притом в таком количестве, что вся вода казалась теперь желтой.

Это было первое крылатое насекомое, появившееся на Земле.

Творчество природы совершалось на моих глазах с поразительной быстротой.

Лягу спать, просплю несколько часов и, проснувшись, вижу перед собою все новые и новые формы животного или растительного царства.

Между растениями долгое время преобладали тайнобрачные: различного рода мхи величиной с кусты, студенистовидная, дрожащая морская трава, вздутые грибы, высокие крапчатые папоротники; между ними роскошно окрашенные растительные паразиты, для которых окружающие условия были особенно благоприятны.

Были и орхидеи и кальцеолярии с цветами в форме бабочек и жуков. Исполинская вафлезия, вполовину гриб, вполовину цветок, окружностью почти в метр, вдруг выскакивала из-под земли, не предпосылая ни ростков, ни листиков.

Одновременно с тем появились на краях озера травы. И что за роскошные травы: в один день они достигали высоты роста человека, а на другой день уже колосились. Осока, переплетаясь с вьющимися растениями в одну сеть, представляла непроходимые чащи.

Там, где почва уже успела высохнуть, образовались сводчатые трещины и расщелины, как бы предупреждая о скором возникновении из них какого-нибудь царя растений. Быть может, появится юкка, а пожалуй, даже и сама исполинская в самом зародыше кокосовая пальма.

Не отстает от растительного и царство животное. Горячее болото производило все новые и новые виды: червяки с красной кровью, жаждущие другой крови, пиявки, трубковидные голотурны, трепанги, употребляющиеся китайцами в еду, звездовидные слизняки, медузы и пр. Между ними вдруг появился рак. Он одной ступенью выше перечисленных водяных жителей и потому отваживается выходить на сушу.

Рождение этих более совершенных видов уже более не происходит явно. Дно озера совсем скрыто от глаз наблюдателя. Там, где кончается стена осоки, бамбукового и сахарного тростника, закрывают поверхность воды широкие листья нимф и кувшинчиков, а за ними тянется желтовато-красный ковер из цветов уртикулария. Свободна лишь самая середина, где озеро достигает наибольшей глубины.

Все происходящее теперь там, под водой, — тайна. Но вдруг до моего уха долетает первый звук из нового животного мира: кваканье лягушки.

Не успели замелькать в воздухе первые мухи, как уже начали сверкать на траве серебристые паутинки, а вокруг засуетились муравьи, собирая семена про запас.

Чу! раздается какое-то странное щелканье — из-под земли неуклюже выползает своеобразная тварь длиной и толщиной в руку. У нее гладкое, голое, черное тело, местами украшенное красными пятнами. Она похожа на змею с тупым хвостом. Под самой головой две ноги, а с боков головы — висячие розовые уши.

Что это за животное? Саламандра, тритон, сирена, амфибия или смесь всего этого вместе?

Это загадочное существо является всегда только в одиночку. Никогда не видывали его парой и не находили его яиц. Оно вполне безобидно, и никто не знает, откуда оно берется, чем живет и как размножается.

Каждый день представлял мне что-нибудь новое.

Однако, воздух начал все более и более переполняться миазмами от разлагавшихся организмов, и пребывание в нем становилось для меня опасным.

Положим, я находился более всего на горе, где атмосфера была чище, но тем не менее, в конце концов, я стал чувствовать себя так, как будто меня всего исколотили; голова сделалась тяжелее всего тела, а ноги совершенно отказывались исполнять свою обязанность.

Несмотря на это, я еще не хотел возвращаться на «Тегетгоф». Я готов был лучше умереть, нежели отказаться досмотреть до конца тайну творения.

Вода в озере вся испарилась от влияния подземного огня, и осталась одна трясина. Посреди озера, на свободном месте, собралась густая дегтевидная масса, попеременно то вздувавшаяся, то снова опадавшая.

Что же возникнет из нее?

Мной все сильнее овладевала болотная лихорадка, так что я совсем уже не мог более двигаться. Цветы эквизетума и ликоподий испускали невыносимо одуряющий запах. Из болота налетали на меня целые тучи жалящих жуков, и оттуда же выползали и пробирались ко мне отвратительные земноводные — змеи и ящерицы.

Я не двигался с места и продолжал смотреть на пузырившуюся черную кашу: мне очень хотелось видеть, что из нее появится.

Бэби не отходила от меня. Помочь мне в моей болезни она не могла, но зато отгоняла от меня гадов и лапой сметала с моего лица жуков.

Черная каша все более и более сохла. Поверхность ее уже покрылась корой, под которой, однако, все продолжало шевелиться. Казалось, точно невидимые руки месят там тесто.

Понемногу посреди этого волнующегося скопища разных жизнетворных веществ стали обрисовываться очертания исполинской фигуры. Я видел длинное туловище, круглую голову и четыре оконечности — быть может, руки и ноги.

Кого еще создавала природа? исполинскую ящерицу или то отвратительное, возбуждающее ужас чудовище, тритона гигаса, напоминающего отчасти ящерицу, а отчасти человека?

Все сильнее трясла меня лихорадка, и все яснее мог я видеть развитие очертаний гигантского болотного порождения.

Я чувствовал, что начинаю сходить с ума, и у меня вдруг блеснула страшная, безумная мысль:

«Я умираю, а чудовище нарождается… Если теория о переселении душ верна, то эта гадина может поглотить мою душу при отлете ее из тела. Это будет возмездием за все мои вольные и невольные прегрешения. Я буду обитать в этом безобразном исчадии зловонного болота и стану истреблять всех, кто попадется мне на глаза. Сначала я проглочу верную Бэби, потом старого Ламека, доберусь, наконец, и до Нагамы!».

Мысль эта привела меня в невыразимое отчаяние.

— О, Нагама! — бессильно прошептал я.

— Я здесь! — ответил мне ясный звонкий голос, и надо мной склонилось прелестное лицо моей жены. У ног же моих стоял на коленях Ламек с поднятыми кверху руками, воссылая к небу благодарственную молитву за то, что меня нашли еще живым.

Обеспокоенные моим долгим отсутствием, они пошли искать меня, как только окрестности пообсохли и сделались проходимыми.

Поняв, чем я болен, патриарх отыскал между травами такие, какие обладали свойством исцелять лихорадку.

Напоив меня соком этих трав, Ламек и Нагама привязали меня на спину Бэби, и мы двинулись в обратный путь.

Не имея сил говорить, я только указал рукой на волнообразно двигавшееся тесто.

Ламек взглянул туда — и в ужасе отпрянул назад, закрывая лицо руками.

— Это «Великан»! «Великан»! — крикнул он не своим голосом и, схватив Нагаму за руку, бросился бежать с чисто юношеской бодростью. Бэби помчала меня вслед за ними.

Остановились мы только у «Тегетгофа».

Быстрая езда и более чистый воздух благодетельно подействовали на меня, вызвав сильную испарину, так что по прибытии на корабль я чувствовал себя почти здоровым.

Я лег спать с неотвязчивой мыслью о том таинственном исполинском существе, которое зарождалось в болоте.

XXVI. Довольно!

Когда я лег спать на «Тегетгофе», термометр показывал двадцать градусов тепла. Проснулся же я от ощущения режущего холода.

Нагама была укутана в шубу и разводила огонь в камине.

Я вскочил и кинулся к термометру — он показывал теперь двенадцать градусов мороза.

Что же такое случилось?

Надев тоже шубу, я поднялся на палубу, где наткнулся на молившегося с распростертыми руками Ламека.

Вокруг снова царствовала настоящая полярная ночь!..

Что же случилось, в самом деле? А вот что: морское течение перевернуло весь остров, так что нефтяной вулкан очутился на другой стороне. Горящее море осталось позади, вода, ворвавшаяся в каменноугольные залежи, вполовину погасила их, и сам вулкан горел уже не ярче маяка.

Красная облачная завеса спала с неба; на ее месте появились снежные тучи, и вокруг нас уже все было покрыто густым слоем снега.

Но вот засверкали и звезды, а над самыми нашими головами запламенел огненный венок правильным кругом, из которого исходят во все стороны желтые, красные и зеленые пучки лучей.

Это — северное сияние!

Обыкновенно люди видят только одну половину его, так же, как и полной радуги еще никто не видал; мы же могли наблюдать весь круг северного сияния.

Мы очутились на самом северном полюсе. Над нами отвесно стоит Полярная звезда, магнитная стрелка неопределенно качается во все стороны.

Все, что только зародилось было на моих глазах, снова умерло.

При сиянии снега и полярного света я, в сопровождении моей семьи (включая, конечно, и Бэби), еще раз прошелся по острову, подвергшемуся таким удивительным превращениям.

Роскошная растительность вся была погребена под снегом. Замерзший тростник представлял своей растрепанностью и безжизненностью противный вид.

Только посреди котловины, в замерзшем месте, еще виднелись из-под густого слоя снега исполинские очертания чудовищной фигуры: широкая голова, позвоночник, руки и ноги.

Жизнь была убита раньше, нежели успела вполне развернуться.

Когда, наконец, погасло чудное сияние и на небе всплыла полная луна, я увидел, что все было покрыто нежным розовым цветом. Я нагнулся и поднял горсть снега — он тоже был розовый.

Это были не спорыньи маленького растения, названного wedoniralis (красный снег), которые, по описанию капитана Росса, иногда покрывают на севере морской берег, — нет, на этот раз снег окрасился прелестным розовым цветом совсем по другой причине. Это был продукт доведенной до точки кипения каменноугольной смолы, вступившей в соединение с кислотами морской воды. Испарения этих химических соединений поднимались кверху, смешивались с облаками и падали на землю в виде роскошно окрашенного снега.

Так и плыл по синему океану никем не виданный ранее розовый остров!

* * *

Птицы покинули нас. Остался только один дикий гусь.

С этим гусем я и пошлю в свет описание всего виденного мной на глубоком севере.

Быть может, гусь и доставит в верные руки мои записки. Быть может, вследствие этого явятся за нами люди… Впрочем, где же искать нас?! Ведь мы мчимся неизвестно куда!..

Писано в вечную ночь на девяностом градусе северной широты.

Этим и закончены удивительные рукописи.

* * *

Роман Мора Йокаи «20 000 лет подо льдом» (другое название «К Северному полюсу») был впервые издан на немецком и венгерском языках в 1875–1876 гг.

Русский перевод Л. А. Мурахиной увидел свет в Москве в издательстве И. Д. Сытина в 1895 г.

Текст публикуется по указанному изданию с исправлением очевидных опечаток. Орфография и пунктуация приближены к современным нормам; также исправлены некоторые устаревшие обороты. Иллюстрации взяты из украинского издания романа в пер. И. Чендея и О. Маркуша (Київ: Дитвидав, 1959).

Примечания.

1.

Теодолит — прибор для землемерных работ, в сложенном виде имеющий форму шара. (Здесь и далее прим. пер.).

2.

Блоксберг — гора в Германии.

3.

Т. е. в период образования земной коры.

Гробница времени.

ГЛАВА I.

Вторая экспедиция в Пещеру команчей принесла мне глубокое разочарование как ученому, и тем не менее я вернулся домой счастливейшим человеком. Благодарить за это приключение следует не кого иного, как моего друга Роджера Энсона. Роджер был одним из тех богатых и влиятельных наших сограждан, что постоянно финансируют самые различные инициативы во имя научного прогресса. Говоря по правде, его любительский энтузиазм был так велик, что Роджер, следуй он всегда собственным наклонностям, мог бы принести больше вреда, чем пользы. Моя должность помощника куратора Колорадского музея западной и индейской культуры позволила мне в свое время завязать с ним знакомство. Он был старше меня на пятнадцать лет, но настаивал, чтобы я называл его просто по имени. Если верить Роджеру, я всегда выглядел старше и умудренней его, а он-то уж без сомнения казался Томом Сойером, который никогда не состарится.

Когда в то солнечное июньское утро его впустили ко мне в кабинет, я сразу же понял, что затевается какой-то новый проект, и был готов ко всему — от охоты за сокровищами в южных морях до путешествия к эскимосам, сопряженного с поисками останков Руаля Амундсена. Роджер был невысоким, румяным и на вид довольно упитанным, но на самом деле весь состоял из крепких мускулов и мог бы оставить позади многих гораздо более молодых людей, если бы те вздумали повторить его смертоубийственные эскапады во всех уголках дикой природы мира. Сейчас он был вне себя от волнения, которое едва скрывал, а значит, напоминал электрический двигатель, готовый вот-вот взорваться. Его проницательные голубые глаза, никогда не нуждавшиеся в очках, положительно сверкали. Он уселся в резное кресло из буйволиного рога и оглядел кабинет, заваленный причудливыми трофеями и диковинками — атрибутами моей профессии.

— Боб, — начал он, — прекрасные новости, и я не могу держать их при себе. Вы помните, что я никогда не был доволен результатами наших первых исследований Пещеры команчей. Мне все время казалось, что мы осмотрели ее недостаточно тщательно, и теперь Эд Стратерс и Чарли Ван Мар вернулись из охотничьей поездки в Миддл-Парк и подтвердили мои подозрения.

— Надо понимать, они побывали в пещере?

— Да.

Роджер сменил позу с тем затаенным нервным нетерпением, что всегда предшествовало у него вдохновенной вспышке красноречия.

— Я ведь один из лучших друзей Стратерса, своего рода духовник. Он рассказал мне то, о чем никогда бы не поведал кому-то, кому не доверял бы абсолютно. Кроме того, Ван Мар клятвенно заверил, что все это полная правда, и оба были трезвы, как судьи.

— Вы хотите сказать, что они нашли новые залы, которые мы не нанесли на карту?

— Возможно… да, помимо прочего… — он подался вперед, и я понял, что через секунду последует настоящее откровение. — Но меня заинтересовало не это. Они утверждают, что в зале, названном нами Гамлет-холл, слышали какие-то звуки — звуки, похожие на человеческий голос. Более того, они обнаружили след, схожий со следом человека. Должно быть, мы его не заметили. Погодите возражать: я понимаю, что само по себе это ровно ничего не значит. Если бы дело было только в этом, я первым сказал бы, что там прошел современный индеец. Но, по словам Стратерса, тот след был лишь частично человеческим и представлял собой отпечаток, сохранившийся на твердом камне, что говорит о его древнем происхождении. Думаю, это ключ к забытому прошлому, если такой ключ вообще существует.

— Любопытно, — согласился я, — но вряд ли след может принадлежать доисторическому человеку. Вы же знаете, что у нас мало или совсем нет свидетельств существования первобытных людей в Северной Америке.

— А как насчет черепа из Калавераса?[1] — выпалил он в меня давним аргументом. Не успел я ответить, что в отношении черепа из Калавераса не меньше «против», чем «за», как он продолжал:

— Это стоит исследовать, Боб. Если мы сможем найти следы первобытного человека, мы опровергнем множество научных догм, распространенных в Соединенных Штатах. Вас будет ждать слава. Поймите, Стратерс не из тех, кто легко обманывается, а Ван Мар немного разбирается в геологии. Я чувствую, что в их рассказе о следе достаточно данных, чтобы оправдать еще одну экспедицию. И вдобавок ко всему — те голоса. Стратерс и Ван Мар так и не разобрались, откуда они исходили. Как вы помните, Гамлет-холл обладает свойствами огромного вогнутого резонатора. Звуки, издаваемые под землей, часто отдавались эхом или резонировали в тонких слоях этого места, и в то же время мы доказали, что никакие наружные звуки не слышны так глубоко в пещере.

— Вы уверены, что в пещере никто не заблудился? — поспешил предположить я.

— Вот теперь вы добрались до сути, — мгновенно ответил Роджер. — Стратерс уверен, что в голосе было нечто человеческое и вместе с тем неестественное, то есть он отличался от любого звука, который на памяти Стратерса когда-либо исходил из горла человека. Стратерс и Ван Мар принялись кричать, но говоривший не смог дать внятный ответ. Он просто лепетал или причитал, как я понимаю. Они попытались выяснить, откуда он там взялся, но потерпели полную неудачу. В последний раз голос прозвучал словно бы глубоко из-под толщи земли. Сами понимаете, что в таких обстоятельствах два наших сыщика-любителя чувствовали себя не в своей тарелке. Они решили ничего не говорить остальным о том, что услышали. До сих пор они не рассказывали об этом ни единой живой душе, кроме меня, и очень не хотят, чтобы эта история стала известна, так как боятся прослыть парочкой суеверных простофиль.

— Может быть, кто-то из друзей подшутил над ними? — высказал я новое предположение.

— Нет, остальные, то есть проводник и двое других, отправились на охоту, и оба, Стратерс и Ван Мар, уверены, что те не приближались к пещере. Собственно, проводник отказался войти в пещеру из суеверного страха, а другие охотники опасались заблудиться под землей. Они пробовали отговорить и Ван Мара со Стратерсом. Что касается кого-нибудь еще, кто мог оказаться рядом с пещерой, то вы знаете, какое это уединенное место. Даже охотники или трапперы не забредают туда чаще раза в год. Я считаю, что мы должны совершить еще одну поездку в пещеру и изучить этот след, а также углубиться в проходы, которые вы в прошлом году посчитали малозначительными.

— Ну… я мог бы поехать, конечно, — задумался я, — но вы же видите, сколько у меня работы… Вот около пятисот образцов из раскопанных нами курганов близ Оленьей реки, которые мне предстоит классифицировать.

В старых и вечно молодых глазах Роджера загорелся озорной огонек.

— Кстати, Боб, — мягко сказал он, — Уилла безумно хочет поехать со мной.

Я смущенно рассмеялся. Роджер хорошо знал, что я уже давно испытывал особый интерес к его дочери и вряд ли отказался бы сопровождать Уиллу в приключении, которое отдалит ее от всех моих соперников. А их было немало, и не только по причине будущего наследства — Уилла была очаровательна. В ее компании я был готов на любую авантюру, и Роджер это отлично понимал.

— Я подумаю, мистер Эн… Роджер, — поправился я. Несмотря на его протесты, я никак не мог привыкнуть называть его по имени. — Но боюсь, куратор потребует, чтобы я остался, пока эта работа не будет закончена.

— Чушь. Я оплачу все экспедиционные расходы. Этот аргумент всегда на него действует.

Роджер вскочил на ноги, собираясь уходить. Он был в крайнем волнении и так выпячивал бочкообразную грудь, что пуговицы на жилете трещали.

— Я отправлю припасы в Антлерс, — решительно сказал он. — Пакуйте свое снаряжение, Роберт.

— Из-за вас классификация образцов начинает казаться мне совершенно пресной, — сказал я, провожая его к двери. — В любом случае, Уилле поездка понравится вне зависимости от того, присоединюсь я к вам или нет. Она ведь обожает походы. Будь она мужчиной, я сказал бы, что яблоко от яблони недалеко падает.

Роджер рассмеялся и хлопнул меня по спине.

— С тех пор, как умерла ее мать, она стала больше напоминать сына, чем дочь. Остается надеяться, что вы, Боб, не позволите ей вернуться в райское состояние, когда Адам еще не потерял ребро.

— Звучит так, словно это вы ухаживаете за ней, а я — ее отец, — пробормотал я ему вслед. Из-за двери вновь донесся дружелюбный смех Роджера: уходя, он бросил какую-то шутку секретарше.

Все мои планы работы над коллекцией находок с Оленьей реки были полностью разрушены визитом Роджера Энсона. Я никак не мог сосредоточиться, и причиной был не столько рассказ о следе и потусторонних голосах в Пещере команчей, сколько Уилла. Я обладал достаточным опытом полевых исследований и привык с подозрением относиться к сообщениям непрофессионалов. Мне доводилось сталкиваться с таким количеством диких слухов, основанных на самых тривиальных фактах, что я никак не мог разделить энтузиазм Роджера и поверить, будто пещера действительно таила что-то необычное. Но одна мысль о долгой экспедиции в дебри Скалистых гор бок о бок с Уиллой Энсон придавала этому проекту в моих глазах несказанную важность.

Все еще вздыхая по Уилле и задаваясь вопросом, смогу ли я когда-нибудь преодолеть свой комплекс неполноценности и попросить богатую наследницу стать женой скромного ученого, я зарылся в свои папки и извлек карты Пещеры команчей, а также ящичек с образцами, собранными в прошлом году, когда Роджер Энсон финансировал мои первые исследования этого места.

Согласно карте, к Гамлет-холлу вел лишь один проход, который мы окрестили Радужным проспектом. Я вспомнил Гамлет-холл, колоссальную полость со стенами, почерневшими от окиси марганца; мрачное величие каверны и подсказало Роджеру Энсону ее название.

Я подобрал в пещере кремневые орудия, скребки и каменные топоры, но все они были обнаружены вдалеке от Гамлет-холла, находившегося в несколько сотнях футов под землей и более чем в двух милях от входа в пещеру. Тем не менее, я был склонен думать, что след, о котором сообщили охотники, принадлежал индейцу современной эпохи. Вероятно, его нога соскользнула, когда он ступал по не окончательно отвердевшей грязи, и оттого отпечаток был смазанным и выглядел несколько непривычно.

Я углубился в описание Пещеры команчей и взволнованно вздрогнул, когда зазвонил телефон и голос Уиллы Энсон отозвался на мое ленивое «алло».

— Папа позвонил и сказал, что на следующей неделе мы отправляемся в Пещеру команчей, — сказала она со своей обычной обезоруживающей прямотой.

— Я пытаюсь как-то избавиться от работы по классификации находок с Оленьей реки, — ответил я. — Вы знаете, что я хочу поехать, Уилла, но, честно говоря, не из-за этих россказней о следах и мистических голосах.

Она восхитительно рассмеялась.

— В вас можно читать, как в раскрытой книге, Боб. Мы проведем в горах лучшее время в нашей жизни. Верю, вы сможете убедить старину Тэлбота, что дело важное и что от такой возможности отказываться нельзя. И последнее: решайте поскорее, мистер Роберт Лэнгтри, потому что, если вы не поедете, я упрошу папу пригласить с нами Джима Шелдона.

Шелдон, молодой инженер, уже некоторое время пытался ухаживать за Уиллой. Денег у него было не больше моего, но одно упоминание этого имени стало для меня сигналом смертельной опасности. Я поспешно и бесповоротно решил отправиться в Пещеру команчей с Роджером Энсоном и его единственной дочерью, даже если это будет стоить мне должности, что вызвало взрыв мелодичного смеха на другом конце провода. Затем Уилла положила трубку.

Полчаса спустя я позвонил куратору по телефону, как мог преувеличил важность планируемой экспедиции в Пещеру команчей и договорился, что для классификации находок с Оленьей реки вызову одного из наших полевых исследователей. Снаряжение для путешествия в горы лихорадочно собирал уже не муж науки, а влюбленный. Я не испытывал ни малейшего предчувствия, что впереди меня ждет величайшее приключение, когда-либо дарованное человеку богами случая и сокрытых тайн земли.

ГЛАВА II.

К тому времени, как мы упаковали и отправили наш багаж в Антлерс, ближайшую к пещере железнодорожную станцию, я успел позвонить Стратерсу и Ван Мару. Я хотел узнать подробности об их находке из первых рук. У меня было смутное подозрение, что эти спортсмены затеяли какой-то розыгрыш, однако их искренность не вызывала сомнений. Пещера, по их мнению, таила секрет, граничащий с чем-то сверхъестественным. Их рассказы не только совпадали в целом, но и отличались теми нюансами впечатлений, которые всегда характерны для явления реального, но воспринятого с двух разных точек зрения. Было и дополнительное доказательство того, что Стратерс и Ван Мар говорили правду — оба просили меня никому не рассказывать о причине новой экспедиции в Пещеру команчей; Роджер и Уилла уже пообещали им держать язык за зубами.

Мы выехали из Денвера, не побеседовав ни с кем из репортеров, так как не были уверены в разумности нашего предприятия и не имели никакого желания публично признать неудачу по возвращении из экспедиции на поиск «голосов духов» и предполагаемого сатанинского следа в Пещере команчей.

Ближе к вечеру мы добрались до Антлерса, где без особого труда нашли подходящих вьючных и седельных лошадей, а также надежного проводника или, скорее, конюха — ведь дорогу к пещере мы прекрасно могли найти и без него. Роджер заявил, что сам присмотрит за упаковкой вьюков, и мы с Уиллой до темноты гуляли под широкохвойными соснами в лесу, окружавшем городок. Когда мы снова встретились в Роджером в большом бревенчатом здании гостиницы, где нам предстояло провести последнюю ночь в цивилизованном мире, он все еще кипел энтузиазмом.

— По-моему, мы наняли того же проводника, что и партия Стратерса и Ван Мара, — сообщил Роджер. — Стоило мне упомянуть о Пещере команчей, как он посмотрел на меня круглыми глазами и сказал, что это «чертовски хорошее место, чтобы держаться от него подальше, Богом клянусь».

Утром, к окончанию завтрака, наша кавалькада была готова. Семь лошадей ждали во дворе под присмотром проводника, которого Роджер со своей обычной невозмутимой фамильярностью уже называл «Питом». Желтозубая ухмылка Пита и стройная, изящная Уилла в костюме для верховой езды цвета хаки не могли не привлечь внимания, тем более что Антлерс и так бурлил от любопытства благодаря таинственным и, вероятно, опасным на вид инструментам, торчавшим из нескольких вьюков. Я захватил с собой для использования в пещере несколько специально изготовленных электрических фар или налобных фонарей и хорошую камеру для работы со вспышкой. Кирки, лопаты, динамит и месячный запас провизии были погружены на трех вьючных лошадей, прочее разместилось в наших седельных сумках.

Как мы определили во время предыдущих поездок, до Пещеры команчей было около пятидесяти миль — и едва ли хоть один фут пути находился на уровне земли. Весь первый день мы медленно, но неуклонно продвигались вперед и к вечеру достигли отрога, откуда открывался великолепный вид на Миддл-Парк и Передовой хребет[2]. Здесь мы спустились к берегу быстрого горного ручья и разбили лагерь. За день мы проделали половину пути к пещере и почти не чувствовали усталости после этой долгой прогулки верхом, однако две лошади зашибли ноги о камни и хромали.

На следующий день мы продвигались еще быстрее, хотя нам пришлось с некоторым риском подниматься по узким тропам среди утесов. В полдень мы увидели гору с тремя вершинами, отмечавшую окрестности Пещеры команчей. Громадные леса, подпорченные огнем и топором, то исчезали, то поднимались со всех сторон, и дикий, суровый ландшафт постоянно менялся, как огромная и бесконечно разнообразная кинолента.

Роджер уже начал хвастаться нашей необычайной удачей, когда на последнем крутом подъеме одна из вьючных лошадей споткнулась и упала, скатившись к подножию склона. Несчастное животное почти не пострадало, но двести фунтов провизии рассыпались вокруг. Лишь в сумерках мы покончили с вьюком и двинулись по извилистому ущелью и последнему отрезку тропы к хижине; там нам предстояло оставить лошадей и дальше идти пешком.

Хижину мы нашли в хорошем состоянии. В ней зимовал какой-то траппер, но оставил все внутри лишь самую малость грязнее, чем прежде. К югу от небольшой полянки сквозь редкие заросли красных елей поблескивали тихие воды Буш-Крик. Мы были почти в миле от пещеры, которая находилась по другую сторону почти вертикальной стены на западе.

После десяти часов сна в несравненной атмосфере Западного Колорадо мы были готовы к любому начинанию. Уилла настояла на том, чтобы взять на себя часть работы по укладке вещей, и к десяти утра мы уже карабкались вверх по склону к Пещере команчей, нагруженные провизией. Мы оставили лошадей стреноженными в ущелье внизу, сложив наши пожитки в хижине, где крепкие дубовые стены обезопасили их от любопытных медведей и волков — единственных мародеров, которых стоило бояться.

Два часа спустя, несколько утомленные долгим восхождением, мы начали спускаться по западному склону большого хребта к известняковому пласту, под которым простиралась Пещера команчей. Уилла первой заметила пещеру — видимо, потому, что несла самый легкий рюкзак и могла уделять больше времени и энергии наблюдениям.

— Боб, я вижу пещеру! — крикнула она.

Мы остановились. Склон был такой крутой, что приходилось чуть ли не ложиться на спину из опасения упасть грудью вперед.

— Это ложный вход, — сказал я, проследив за движением ее пальца. Уилла указывала на огромную, заросшую кустарником впадину на склоне ущелья. Однако главный вход в пещеру находился прямо под нами, где осыпь, по которой мы спускались, переходила в небольшое плато. Теперь мы находились в бассейне реки Колорадо. К югу от нас лежали горы Васкес, а почти прямо к западу — знаменитое Красное ущелье.

Через несколько минут мы, шатаясь, выбрались на широкую, выложенную песчаником площадку у входа в пещеру. Сарай, что мы с Роджером построили год назад для хранения наших припасов, оказался даже в лучшем состоянии, чем хижина по другую сторону утеса, так как ни один траппер до нее не добрался. Правда, Роджер обнаружил мешок из-под муки и несколько пустых ружейных гильз, оставленных, как он предположил, охотничьим отрядом Стратерса и Ван Мара. Я не стал спорить. В тот момент меня самого поразило, как мало я интересовался практическими делами экспедиции. Рядом с Уиллой я чувствовал себя, как во сне.

Отдохнув в тени карликовых сосен, усеивавших небольшое плато — будущую штаб-квартиру нашей подземной деятельности — я повел Уиллу к главному входу в Пещеру команчей. Вся местность на уровне выходов известняка обнаруживала следы подземных пустот, и я по возможности подробней описал общую протяженность и расположение галерей, которые пронизывали гору с севера и востока. Свод у входа был довольно низким; чтобы войти в пещеру, приходилось нагнуться. Но ширина отверстия достигала почти пятидесяти футов, и в нескольких ярдах от склона горы пол круто уходил вниз, в то время как потолок оставался относительно ровным. Я объяснил все это Уилле, поскольку она прежде не бывала в пещере.

В наше отсутствие Пит взял на себя обязанности лагерного повара и, когда мы вернулись, нас уже ждала горячая еда. К часу дня мы вновь начали подниматься к Буш-Крик, направляясь за второй и последней в тот день партией груза. Пит высказывал все больше сомнений относительно пещеры и наших планов ее исследования.

— Я не полез бы в эту дыру и за миллион долларов, — признался он, вытирая свой загорелый лоб шейным платком в минуту отдыха.

— Ну, я не собираюсь предлагать тебе два миллиона, так что держись от нее подальше, — раздраженно сказал Роджер. Он растер ногу, на стопе вздулся болезненный волдырь, и походка Роджера больше напоминала игривые движения танцовщицы, пляшущей между обнаженными мечами.

В течение следующих трех дней мы переносили к пещере припасы и инструменты. Большая часть провизии осталась у Буш-Крик: Пит должен был доставить припасы, когда они нам понадобятся. Как-то раз, когда нас не было, лошадей, по всей видимости, напугал медведь. Три лошади сорвались с привязи, но Пит оседлал одну из оставшихся и вскоре пригнал беглянок обратно к ручью, где мы без особых затруднений их поймали. В остальном во время этой кропотливой подготовки к настоящей работе в Пещере команчей нам сопутствовала удача.

По мере того, как мое увлечение Уиллой Энсон росло, мой интерес к подземному приключению угасал. Все, что привело нас сюда, казалось мне плодом распаленного воображения и страхов двух исследователей-дилетантов. Мнение Роджера было прямо противоположным, да и Уилле не терпелось увидеть загадочный след в Гамлет-холле. Мне подумалось, что жалкий дикарь, вероятно, оставивший этот след несколько веков назад, и представить себе не смог бы, что его физическим или духовным наследием будет интересоваться такая красавица.

На следующий день после того, как последняя часть груза была перенесена к пещере и Пит остался один с лошадьми, мы с Уиллой совершили короткую экскурсию в пещеру, захватив с собой кирку и электрический фонарь. Нога Роджера болела так сильно, что он решил отдохнуть перед спуском в Гамлет-холл.

Как я и предполагал, Уилла была несколько разочарована своей первой вылазкой во внешние коридоры и залы Пещеры команчей. Она сказала, что мысленно сравнивала ее с пещерой Уайандот в Индиане, в которой побывала в качестве туристки, и что последняя показалась ей гораздо более замысловатой и живописной, чем Пещера команчей или, по крайней мере, осмотренный участок.

— Подождите, пока мы не доберемся до внутренних залов, — подбодрил я Уиллу на пути к выходу и залитому солнцем склону горы. — Вы увидите некоторые достопримечательности, ничем не уступающие пещере Уайандот и даже Мамонтовой пещере[3]. А если мы вдобавок услышим таинственные голоса Стратерса, то испытаем такой трепет, что волосы дыбом встанут. Знаете, между нами говоря, не очень-то весело услышать нечто подобное в полумиле под землей, когда от чернейшей ямы ада тебя отделяют лишь несколько спичек и маленькая батарейка.

Уилла вздрогнула.

— Я не против темноты, — сказала она, — но избавьте меня от этих голосов.

И я подумал, что если бы она всегда так шла рядом, почти касаясь меня, я с радостью бросил бы вызов всем колдуньям Аэндора в самом сердце зачарованных катакомб Ламии[4].

ГЛАВА III.

Мы сошлись на том, что крики, которые слышали охотников, могли исходить от кого-то, заблудившегося в пещере; и хотя мы не могли рассчитывать, что человек этот до сих пор жив, мы все-таки чувствовали себя обязанными обыскать все проходы, прежде чем сосредоточить свое внимание на Гамлет-холле.

К воскресенью воспаленная нога Роджера практически пришла в норму, и мы провели весь выходной, занимаясь снаряжением. Неприятно было думать, что где-то в непроглядно темных пустотах под горой мы можем обнаружить труп, но даже Уилла не выказывала брезгливости по этому поводу. Что касается Роджера, то он был совершенно уверен, что источником таинственных звуков никак не являлся какой-нибудь заблудившийся путник.

Тем не менее, за завтраком в холодное утро понедельника мы представляли собой довольно мрачную троицу искателей приключений. Роджер, вопреки обыкновению, редко отпускал шутки, а Уилла, как мне показалось, порой вздрагивала. Сам я был более или менее спокоен. Пока мы прилаживали и застегивали многочисленные ремни, мне удалось вытянуть из Роджера несколько острот, и к тому времени, как мы нырнули под каменную полку у главного входа в пещеру, все пришли в веселое и уверенное расположение духа.

Мы с Роджером несли два больших фонаря. Батареи располагались у нас на спине, а лампы были укреплены на лбу специальными ремешками. Кроме того, у нас были с собой кирка и лопата, несколько динамитных шашек с запалами и капсюлями, а также шагомер. В рюкзаке Уиллы поместилась фляга и провизия на два приема пищи; туда же мы положили моток тонкой, но прочной веревки и большой карманный фонарик. Если не считать альпенштоков, руки у нас оставались свободны. В преддверии опасного спуска мы заранее надели на носки и каблуки ботинок острые кошки. В особо угрожающих местах мы собирались идти в связке, сцепившись короткими тросами, которые пристегивались к кольцам на поясах. Для защиты от бродячих животных, которые могли встретиться в подземных переходах, мы прихватили крупнокалиберные пистолеты.

Пещера Команчей находится на территории, где преобладает команчская геологическая система, от которой она и получила свое название. Однако, благодаря сдвигам пород, сами полости в основном расположены в сером известняке — остатке нижнего карбона. Пройдя через западный вход и углубившись в этот лабиринт гротов и туннелей, путешественник погружается в стигийскую тьму. Далее путь ведет вниз по крутому склону, усыпанному валунами и веками накапливавшимися здесь останками диких животных. Кристаллические образования на стенах и потолке вспыхивают и мерцают в свете факела исследователя, в то время как кажущаяся бездонной пропасть впереди постоянно отступает назад. Запустение и глубина этого громадного провала подсказали мне название, помеченное на карте — Врата Ада.

Внизу, у подножия Врат Ада, тянется ровный слой азотистой почвы, весь покрытый старыми и новыми следами. Неосторожный исследователь, дивясь игре света на куполе над головой и обманутый нетронутым на вид участком почвы, легко может встретить свою смерть в прямоугольной яме глубиной более двухсот футов по прямой линии. Эта расселина обозначена на карте как Дыра Люцифера. Проходя мимо, мы с Роджером крепко держали Уиллу за руки, опасаясь, что она может подойти слишком близко и потерять равновесие на краю. Предосторожность оказалась не лишней, поскольку миг спустя Уилла произнесла:

— Я ощущала какое-то ужасное очарование этой дыры. Меня словно затягивало в нее.

— Конечно, — мрачно отозвался я. — Мы с Роджером чувствовали то же самое, когда впервые побывали здесь.

От зала с Дырой Люцифера ответвляются несколько коридоров. Мы задержались у каждого, но, не получив никакого ответа на свои крики, продолжали путь по главному туннелю, намереваясь сперва добраться до Гамлет-холла и уже затем приступить к утомительному исследованию боковых проходов. Мы были не более чем в двухстах ярдах от Дыры Люцифера, когда в луче лампы Роджера внезапно блеснули глаза какого-то дикого зверя, приближающегося к нам. Был ли это медведь, волк или дикая кошка, мы так и не узнали: зверь свернул, кинулся в боковой коридор и исчез, прежде чем мы успели выхватить пистолеты. Проходя мимо черного прохода, где скрылся зверь, мы услышали вдалеке топот его ног, невероятно усиленный акустическими свойствами пещеры.

— Будь этот бедолага так же испуган, как я, он не сумел бы убежать, — пошутил Роджер, когда мы поспешили к стене тьмы, все приближавшейся под лучами наших фонарей.

Постепенно спускаясь на несколько сотен ярдов, центральный коридор вдруг резко уходит вниз. В этом месте скопление белых как мел сталактитов и сталагмитов создает впечатление огромных челюстей и зубов в зияющей пасти, громадной, как у кита.

Прежде, чем спуститься по предательскому склону, мы привязались друг к другу тросами и, еще не достигнув дна, услышали низкий рокот Ревущей реки. Со всех сторон нас окружали сталактиты, наши гигантские изломанные тени танцевали позади, и мы чувствовали, что словно находимся в ином мире. Это ощущение усиливалось нарастающим ревом подземного потока.

За еще одним крутым поворотом коридора мы протиснулись через проход, заставленный массивными белыми колоннами, и вошли в Черное ущелье, по дну которого текла Ревущая река. Грохот несущейся воды стал таким громким, что мы могли только перекрикиваться. Свет фонарей потускнел, лучи их рассеивались пленкой влаги, осаждавшейся на стеклах. Держась на безопасном расстоянии от брызг, которые то и дело вылетали из пропасти, мы прошли по правому берегу ущелья к природной алебастровой арке, перекинутой через поток. Арка была округлой и скользкой, и даже с кошками на ботинках, крепко цепляясь руками, мы с трудом сохраняли равновесие. Само сознание опасности и вид этого угольно-черного, клубящегося пеной ущелья были достаточным испытанием для самой сильной воли.

Я вздохнул с облегчением, когда мы достигли огромного известкового выступа на другой стороне ручья, а Роджер провел рукой по лбу, покрытому капельками пота.

— Это единственное опасное место во всей пещере, которое все еще пугает меня, — признался он.

— Куда течет эта река? — вздрогнула Уилла, испуганно оглядываясь назад.

— Никто не знает, — ответил я. — Вода падает в пропасть в нескольких сотнях ярдов от арки. Поток, вероятно, впадает в каком-нибудь каньоне в один из притоков реки Колорадо.

Мы никак не могли прийти в себя, пока грохот Ревущей реки не сменился слабым журчанием далеко позади и в качающемся свете ламп не замерцали красоты цветных скал и геликтитов[5]. По сторонам, над головой и под ногами снова начали открываться бесчисленные провалы и коридоры и, хотя я был убежден в безнадежности этих попыток, Роджер настойчиво кричал в каждую щель. Странные акустические фокусы, которые пещера проделывала с нашими голосами, иногда забавляли и часто поражали. Помню, Роджер склонился над одной глубокой расселиной; затем мы прошли еще некоторое расстояние, и вдруг его голос с ужасным уханьем загремел позади из темноты.

После Храмового свода, как мы назвали полость в самом центре пещеры, галерея сворачивала почти прямо назад, и мы долго шли, прежде чем добрались до Радужного проспекта, единственного известного прохода в Гамлет-холл. Путь был чрезвычайно труден, ведя через ряд террас, чередовавшихся с узкими расщелинами. Провалы и сталактиты постоянно преграждали дорогу, и часто мы были вынуждены прыгать на несколько футов вниз с террасы на террасу или перескакивать через глубокие трещины, иногда спускаясь с помощью веревок там, где перепад высоты не позволял спрыгнуть. Серые, шерстистые летучие мыши, несясь в своем сверхъестественно чувствительном полете, часто задевали наши лица, и мы дважды оказывались в кавернах, буквально кишевших светло-коричневыми сверчками. В одном месте Роджер упал, и его лампа погасла; мой фонарь погас почти одновременно, когда я попытался удержать его. На несколько секунд мы погрузились в чуть ли не осязаемую тьму — ощущение, которое невозможно в полной мере испытать, не оказавшись в полумиле под землей, в таком тесном и узком коридоре, что возникает безумное чувство, будто тебя похоронили заживо.

Наконец, едва не валясь с ног от усталости, мы достигли Радужного проспекта. Для видящего ее впервые эта прекрасная галерея безусловно оправдывает все тяготы пути. Громадные гипсовые балки и арки из переливающихся кристаллов поддерживают своды длинного прямого коридора, постепенно уходящего вниз. На протяжении тысячелетий природные кислоты вырезали в известковых отложениях необыкновенные фигуры, и повсюду виднеются сказочные павильоны, розетки, горгульи и прихотливые скульптуры из алебастра.

На полпути к Гамлет-холлу проход расширяется и превращается в овальную сводчатую полость дымчато-фиолетового цвета. Сюда просачиваются воды подземных источников, и в углублениях пола стоят удивительно прозрачные и неподвижные лужи. По зеркалам этим бассейнов, как причудливые камеи, разбросаны странно изъеденные розовые и ярко-желтые островки, напоминающие коралловые рифы в глубинах океана.

Мы немного промокли, прежде чем пересекли Зачарованный грот, как назвал это место Роджер. Если не считать испуганного крика Уиллы, подцепившей носком ботинка слепого рака, мы преодолели последний участок Радужного проспекта без происшествий, и через полчаса углубились в темную сеть коридоров в южной оконечности Гамлет-холла. Никакие известковые образования не нарушали здесь гнетущую монотонность темноты. Блестящие поверхности вулканических пород со всех сторон и под разными углами отражали свет наших фонарей, и мы вздрагивали и уворачивались, как будто на нас под облачным ночным небом летел поток автомобилей.

Из-за искаженных отражений света и многочисленных галерей вход в Гамлет-холл представляет собой настоящий лабиринт. Мы очень медленно и осторожно продвигались по ответвлениям коридоров, опасаясь неожиданно потерять дорогу. Компас был бы в пещере бесполезен по причине магнитного воздействия минеральных отложений.

Только когда мы добрались до южной части длинного мрачного склепа, я понял, что проголодался. Взглянув на часы, я обнаружил, что была уже половина первого. Мы пробыли под землей почти пять часов, и наши остановки у боковых коридоров и крики в темноту заняли больше времени, чем я предполагал, поскольку обычно мы добирались до Гамлет-холла за два часа.

Покричав еще и лишь наполнив зал беспорядочными звуками, мы съели холодный ленч, запили его водой и двинулись к северному краю Гамлет-холла. Это была самая глубокая часть пещеры, известная нам с Роджером. Она находилась почти в двух милях от входа и более чем на шестьсот футов ниже поверхности земли. Здесь мы были ближе к уровню моря, чем в любой доступной точке в этой части Скалистых гор. Однако циркуляция воздуха по Радужному проспекту поддерживала в зале приятную прохладу, и мы, не испытывая никаких неудобств, начали осматривать пол в поисках следа, о которым сообщили охотники.

— Возможно, нам придется разделить Гамлет-холл на участки и обыскать пол дюйм за дюймом, — сказал я наконец, устав от безуспешных поисков. Но уже в следующую минуту удивленный крик Роджера заставил нас броситься к западной стене зала. Сведя вместе лучи наших фонарей, мы с безмолвным изумлением смотрели на замечательный отпечаток в толще камня — несомненно, след, который так взволновал Стратерса и Ван Мара.

Отпечаток, запечатленный в слое затвердевшего ила, должно быть, принесенном много веков назад потопом, воды которого позже отступили, отличался необычайным совершенством в деталях. Пятка, безусловно, была похожа на человеческую, но пальцы были заострены, как когти, и соединены чем-то напоминавшим широкие перепонки, чьи внешние края, хоть и с трудом, можно было различить при ближайшем рассмотрении. Я никогда не видел ничего, даже отдаленно схожего с таким следом, и не мог припомнить ни одного современного или доисторического животного, которое могло бы его оставить.

— Вы и теперь скажете, что Стратерс суеверен, как индеец? — торжествующе воскликнул Роджер.

— Я такого не ожидал, — признался я.

— Мне кажется, это след гигантской лягушки, — сказала Уилла. — Похоже, она ушла прямо в эту скальную стену.

Я направил луч лампы влево и обнаружил, что Уилла была права. Стена зала располагалась менее чем в ярде от следа, и пальцы на отпечатке были направлены в ее сторону.

— Завтра мы захватим фотокамеру, — сказал я, стараясь подавить волнение. — И немного гипса для отливки: это стоит того, чтобы сделать слепок. Судя по форме пятки в сочетании с перепончатыми пальцами и когтями, след мог оставить предок человека, находившийся на рептильной стадии эволюции.

— Амфибия, значит? — фыркнул Роджер, который не мог скрыть своего ликования по поводу нашей находки. — Ну-ка, скажите теперь, чем объясняется шум? Как видите, охотники не солгали насчет отпечатка ноги и, следовательно, были не так далеко от источника голоса.

— Могу заверить вас в одном, — с профессиональным достоинством ответил я. — Существо, оставившее этот след, уже миллион лет не издает ни звука. Оно умерло еще в мезозойскую эру.

— В мезозое! — воскликнула Уилла. — Да ведь это был век рептилий.

— Верно, — подтвердил я. — Величайшая эпоха рептилий И из всех ее периодов самые крупные формы жизни мы обнаруживаем среди окаменелостей команчской системы. Мы действительно наткнулись на странный ключ к прошлому.

Роджер встал, направив фонарь на стену зала.

— Боб, следы не проходят мимо, — объявил он. — Это существо куда-то ступило, и следующий отпечаток должен находиться по другую сторону этой стены.

С этими словами он ударил по стеклянистому, испещренному прожилками камню, и мы вздрогнули от глухого эха.

— Это ничего не значит, — поспешил сказать я. — Залы пещеры изменились с тех пор, как были оставлены следы. Нет даже одного шанса из миллиона, что мы когда-нибудь найдем парный отпечаток. Чудо, что этот сохранился.

Поразительное свидетельство в виде следа неведомого существа потрясло меня больше, чем я готов был признать. Я едва осмеливался задуматься о том, к какому пересмотру научных теорий могло привести такое открытие. Несколько раз я начинал подозревать, что зрение мне изменяет, но удивительный контраст между пальцами рептилии и почти совершенной антропоидной стопой и пяткой был налицо. Не успел я закончить измерение следа — он оказался немногим длиннее обычной человеческой ступни, хотя и гораздо шире в пальцах — как Роджер и Уилла начали колотить по стенам зала, прислушиваясь к глухим отзвукам.

— По ту сторону этой стены есть еще что-то, кроме твердого камня, — без обиняков сказал Роджер.

Не отвечая, я ударил альпенштоком по полу в том месте, где глазурованная порода была свободна от слоя затвердевшего ила. Я был удивлен, услышав тот же глухой звук, который исходил при ударе от некоторых участков стены. Простукивая пол в разных местах, я обнаружил несколько мест, где каменная прослойка, видимо, была чрезвычайно тонкой.

— Вы правы, — сказал я. — Гамлет-холл, должно быть, похож на ячейку в пчелиных сотах. Но я думаю, что нам следует вести себя осторожнее. Наши удары могут вызвать обвал.

Мое предостережение произвело должное впечатление на Роджера и Уиллу. Они перестали стучать по камням и молча стояли, пока я помощью кирки сгребал в кучу каменные осколки, отмечая место, где был найден след.

Через несколько минут мы вернулись на Радужный проспект и двинулись к поверхности. Мы твердо решили вернуться на следующее же утро и запечатлеть наше открытие посредством камеры и гипсовой отливки. Важность находки несколько уменьшило наш интерес к поискам гипотетического заблудившегося путешественника; тем не менее, мы сочли себя обязанными исследовать как можно больше боковых проходов. Наконец стрелки часов сообщили нам о приближении ночи.

Окольный путь через юго-восточную часть пещеры оказался неимоверно удачным для науки, так как нам суждено было сделать еще одно ценное, если не чудесное открытие. Мы находились тогда, судя по шагомеру, на расстоянии 1320 футов от главного коридора, в широком и низком зале с причудливыми папоротниковидными образованиями, которые напомнили нам в свое время о тропическом болоте Эверглейдс во Флориде. Уилла направила луч фонарика на маленькую нишу справа, и ее испуганное восклицание заставило нас с Роджером броситься к ней.

— Тело! — только и произнесла она, когда мы осветили внутренность ниши.

Человеческий скелет лежал лицом вверх на полу, ногами к нам, сверкая белизной под мощным светом. На первый взгляд, все кости были на месте. Скелет наполовину ушел в известняковые наслоения; череп, как я увидел, принадлежал к аборигенному типу.

Оценив глубину конкреции, в которую были вмурованы кости[6], я обернулся к Роджеру и Уилле.

— Лет пятьсот назад это решило бы загадку плачущего голоса, — сказал я. — Останки, несомненно, принадлежат индейцу. Если бы мы раскопали здесь пол, то скорее всего нашли бы очень хорошие кремни шошонов.

Пока Уилла и Роджер зачарованно наблюдали за происходящим, я осторожно извлек череп и прикрепил его к поясу обрезком шнура. У ниши я оставил еще одну пирамидку из каменных осколков, чтобы отметить это место для будущей фотосъемки.

На закате мы выбрались из Врат Ада и погасили фонари. Лучи заходящего солнца успокаивали взгляд после многочасового напряжения глаз под землей, но мы не сознавали всю степень нашей усталости, пока не увидели лагерь. До нас донесся запах горячего кофе.

— О, Ява! Ароматы Явы! — в восторге воскликнул Роджер, ускоряя шаг.

Аромат кофе вскоре нашел объяснение: из сарая вышел Пит, явно обрадованный тем, что мы остались в живых. Он сказал, что принес груз провизии, включая четверть медвежьей туши. Он продолжал рассказывать, как тревожился за нас, а я тем временем развязал шнур и поднес череп к его лицу.

— Что скажешь об этом трупе, Пит? — спросил я.

Он в ужасе всплеснул руками.

— Боже всемогущий! Откуда вы взяли этот череп?

Я драматически указал вниз.

— Он лежал как раз у тебя под ногами или самую малость в стороне, — безжалостно заявил я. — Этот индеец был уже мертв, когда Колумб открыл Америку.

Моя приятная шутка возымела неожиданные последствия. Пит, как оказалось, был очень оскорблен моими представлениями о смешном. Я рассыпался в смиренных извинениях, но он отказался и слушать, не стал дожидаться ужина и сразу направился обратно к Буш-Крик. Последним, что я от него услышал, было невнятное замечание, что-то вроде:

— У этих ученых нет души.

Итак, мы в одиночестве приготовили и съели сытный ужин, состоявший из медвежьих бифштексов и поджаренного хлеба — жаль только, некому было оценить наши соображения относительно Пещеры команчей и чудесных находок. Наконец мы завернулись в одеяла, не переставая раздумывать о пещере. В моем случае, по крайней мере, это было именно так: даже любовь к Уилле Энсон и волнующие мечты когда-нибудь открыться ей на время уступили место размышлениям о том, куда вели странные следы и чем мог объясняться таинственный голос в подземном мире.

ГЛАВА IV.

На следующее утро мы и думать забыли о чувствительности и суевериях Пита. Едва ночная роса начала таять под лучами солнца, как мы уже стали спускаться в бездну Врат Ада, добавив к своему снаряжению камеру.

По пути к Эверглейдс мы прошли через большую часть коридоров, на осмотр которых у нас не хватило времени накануне. Но у нас не осталось ни малейшей надежды найти останки заблудившегося путника. Если у голоса, услышанного охотниками, и существовало объяснение, искать его следовало в Гамлет-холле.

Нога Роджера снова давала о себе знать, однако продвигались мы на сей раз гораздо быстрее. К десяти часам мы сфотографировали скелет в Эверглейдс и углубились в проходы, ведущие к Радужному проспекту. Мы отдохнули и пообедали в Зачарованном гроте и вошли во внешние галереи Гамлет-холла вскоре после полудня.

— Сделаем несколько хороших снимков отпечатка, исследуем оставшуюся часть пола и посмотрим, не сможем ли мы найти парный след, — вслух планировал я.

— К черту парный след, — нетерпеливо сказал Роджер. — Я хочу увидеть, что скрывается за стеной. А след пробыл там миллион лет и никуда от нас не денется.

— Верно, — согласился я. — Но, когда мы начнем долбить стены, камни могут обрушиться и похоронить под собой пол пещеры. Необходимо хорошенько запечатлеть отпечаток, прежде чем мы рискнем уничтожить Гамлет-холл. Я думаю, понадобится динамит, чтобы пробить стену.

Немного погодя мы добрались до Гамлет-холла. При мысли о его странной тайне мы погрузились в благоговейное молчание. Я долго возился с фокусировкой камеры и стойкой для вспышки — пришлось очистить целый участок пола, чтобы установить ее ровно. Удары моей кирки звенели и отдавались в зале потусторонним эхо. Затем я перенес камеру на новое место, чтобы сделать снимок с другого ракурса; это вновь потребовало расчистки пола. Мы все уверены, что именно удары кирки послужили непосредственной причиной случившегося. Я вставлял в камеру новую пластинку, когда раздался звук, заставивший нас троих окаменеть.

Казалось, он доносился слева, из полости, примыкающей к Гамлет-холлу и расположенной чуть ниже. Сперва это был просто лепет, как будто ребенок что-то напевал себе под нос, но потом он быстро перешел в вой, похожий на завывания койота, а вскоре в странный шлепающий звук.

— Боб! — воскликнула Уилла, схватив меня за руку.

— Тише! — предостерег я, едва сознавая, что говорю. Звук раздался снова, теперь немного ближе, как будто что-то подошло к стене. Снова пронзительная трель, затем демонический смех. Завывания зазвучали диким тремоло, внезапно понизились до глухого басовитого ворчания, последовал тот же шлепающий звук — предвестник полной тишины.

Я приблизился к стене, за которой завывал пленник, и постучал кулаком по камню, скрывавшему за собой, как мне показалось, пустое пространство.

— Эй! — крикнул я. — Эй! Кто вы?

Я прислушался, затаив дыхание и прижав ухо к резонирующей каменной поверхности, но не расслышал за стеной никаких признаков движения. После голос зазвучал снова, словно удаляясь и уходя вниз. На сей раз мы услышали только воющий смех или отголоски вокального припадка, напоминавшие хохот. Мы слушали, пока звук не затих где-то под нами.

Я вновь забарабанил по стене, продолжая кричать, но ответа не было.

Я обернулся к Роджеру и Уилле и увидел, что они в оцепенении уставились на черную стену. Их налобные фонари освещали участок, за которым звучал голос.

— Должно быть, какой-то акустический феномен, — пробормотал я, едва ли веря собственным словам.

— Феномен моей бабушки! — воскликнул Роджер, внезапно оживая. — Вот что слышал Стратерс. Вот что оставило этот след. Давайте пробьем стену.

Он двинулся вперед с киркой наперевес, но я преградил ему путь.

— Еще рано, — сказал я. — Нужно во всем разобраться. Мы можем оказаться на пороге чего-то невообразимого. Если мы станем действовать опрометчиво и совершим ошибку, то всю жизнь будем сожалеть об этом.

Уилла уже подошла к стене и внимательно осматривала ее с помощью налобного фонаря, очевидно, выискивая признаки отверстия. Камера и след были тут же забыты, и мы последовали примеру Уиллы. Но, хотя голос звучал так отчетливо, словно доносился из щели, мы не нашли в этой части зала никаких трещин. Мы вернулись к фотоаппарату и устроили серьезное совещание. Все мы еще не вполне оправились от ужаса, в который повергли нас необъяснимые звуки.

— Это не могло быть вызвано акустическими трюками пещеры, — запротестовала Уилла, будто отрицая то, во что поневоле приходится верить. — Наши голоса не могли так исказиться, чтобы произвести подобный шум.

— Думаю, вы правы, — согласился я, точно так же не желая верить. — Что бы ни издавало эти звуки, оно было живым и даже очень живым.

— Вы имеете в виду, что за стеной находится живое существо, — уточнил Роджер. — Только не говорите мне в этой своей высокомерной профессиональной манере, что оно жило миллион лет назад.

— Если оно не мертво, то ему полагается быть мертвым, — в отчаянии возразил я. — Говорю вам, я предпочел бы иное объяснение. Предположение о живом существе сводит меня с ума. Но, чем бы оно ни являлось, мы должны помнить, что можем оказаться в опасности, если выпустим его. Вокруг нет проходов, и эти стены могут стать для нас смертельной ловушкой.

— Нельзя ли их взорвать? — предложила Уилла.

— Я уже думал об этом, — сказал я. — Хорошо было бы найти какое-нибудь безопасное место, чтобы переждать там и оценить последствия взрыва. Предположим, Гамлет-холл не будет полностью разрушен, но мы должны быть готовы к тому, что существо, которое издавало эти звуки, вырвется на свободу. Судя по завываниям, его вряд ли можно назвать совершенно безобидным.

— Собственно говоря, у нас нет никаких доказательств, что за стеной только одно существо, — вставил Роджер, начавший уже понимать, что необходимо проявлять осторожность. — Существо вышло из глубин пещеры и вернулось обратно в глубины. Возможно, Стратерс и Ван Мар слышали голос совсем другого создания.

— И откуда нам знать, что виновником сегодняшнего шума было лишь одно существо? — подхватила Уилла. — Лично мне кажется, что там завывал целый хор сумасшедших, пытавшихся превзойти друг друга.

— Все может быть, — сдался я, совершенно не зная, что и думать, поскольку это открытие бросало вызов научным воззрениям, служившим мне мерилом почти всего на свете. — Во всяком случае, нам лучше запастись парой винтовок, прежде чем мы взорвем стену, и мы сможем изготовить что-то вроде бомб, приладив к динамитных шашкам короткими запалами. Пока что я предлагаю оставить все как есть. Нам лучше обсудить это при свете дня. Поверьте, у меня нервы натянуты до предела.

— Я чувствую то же самое, — поддержала меня Уилла. — Не стоит действовать необдуманно.

Один только Роджер стоял на том, что нужно немедленно пробить стену и встретить любую опасность пистолетными выстрелами и динамитом. Но мы с Уиллой были в большинстве, и в конце концов мы оставили камеру и значительную часть снаряжения в боковом коридоре, пометили его и поспешили обратно к Вратам Ада и благословенному свету дня. Вне пещеры мы вновь обрели хладнокровие, представили себе тысячи самых немыслимых возможностей и окончательно отказались от каких-либо непосредственных и решительных шагов. Остаток дня и вечер мы провели за подготовкой к походу. Нас ждало либо долгое путешествие под землей в том случае, если мы откроем залегающую под Гамлет-холлом сеть галерей — либо кровопролитное сражение, если мы вдруг обнаружим себя в логове опасного животного.

ГЛАВА V.

Не думаю, что кто-нибудь из нас хорошо спал в ту ночь. Задолго до рассвета меня разбудили шаги Уиллы: она собирала провизию из расчета на несколько дней пути. Выругав нас за то, что мы вскочили в такую рань, Роджер выбрался наружу вслед за мной и помог нам со сборами.

Хоть мы и оставили большую часть снаряжения в Гамлет-холле, груз, включавший винтовки, дополнительные динамитные шашки и весь наш запас тросов и веревок, оказался довольно весомым. Спускались мы с необычайным трудом, так как почти не выспались, но возбуждение подгоняло нас, и мы проделали весь путь за два часа, совершив несколько безрассудных прыжков через расщелины Радужного проспекта и рискуя вывихнуть лодыжки.

Добравшись до Гамлет-холла, мы оставили большую часть нашего снаряжения все в том же коридоре и предприняли еще одну попытку воззвать к голосам за стеной. С полчаса мы кричали и стучали в стену, но не дождались никакого ответа, кроме эха поднятого нами бедлама. Оставалось только взорвать стену динамитом.

С немалыми усилиями я с помощью захваченного с собой небольшого бура провертел дыру в стене близ того места, где мы слышали голоса. К моему удивлению, бур так и не прошел насквозь, хотя я углубился почти на фут; однако стена в этом месте бесспорно отвечала на удары глухим звуком. Я решил, что дело в свойствах породы и контурах каверн, а не в какой-то особой узости каменного слоя.

Я утрамбовал в отверстии динамит и приготовил трехминутный запал. Тем временем Роджер и Уилла вернулись и сообщили, что стены коридора, где мы сложили снаряжение, показались им достаточно прочными. Убрав инструменты, я зажег фитиль и мы все бросились к нашему укрытию.

У нас порядком заложило уши, когда прозвучал взрыв, и после в голове еще долго раздавался оглушительный звон. Мы напряженно ожидали страшного обвала размолотых на куски стен, но камни быстро перестали падать, и мы успокоились. Только эхо взрыва глухо гремело в дальних коридорах пещеры и в воздухе висела мелкая пыль.

Мы прокрались обратно по коридору к месту взрыва. Уилла и Роджер сжимали винтовки. Я держал в руке динамитную бомбу и был готов поджечь запал и швырнуть ее в любое привидение, которое появится из глубин.

В зале мы с удивлением обнаружили, что взрыв не причинил особого ущерба — лишь несколько трещин разбегались по стене от его эпицентра. Мы даже не подозревали, как опасно близки мы были к катастрофе. Однако заряд проделал в стене большую дыру; осторожный осмотр показал, что не более чем в трех футах от Гамлет-холла находилась еще одна полость. Вещество перегородки под магматической глазурью оказалось пористым и хрупким, что, вероятно, и объясняло ее резонирующие свойства.

Направив фонари на дыру, мы отошли немного в сторону и стали ждать в напряженном молчании, держа наготове бомбу и винтовки. Я пытался убедить себя, что за стеной не могло прятаться никакое живое существо, но таинственный голос оставался фактом. Если внимание обитателя пещеры не привлекли наши крики и стук, взрыв уж точно должен был пробудить его любопытство.

Мы прождали, вероятно, минут десять или больше, не сводя глаз с дыры, прежде чем Уилла нарушила молчание.

— Господи, что это за вонь? — вдруг воскликнула она.

— Твое обоняние острее моего, — отозвался Роджер. — Я чувствую только запах динамита и пыли.

— Нет, запах другой — пахнет мертвечиной или каким-то гниением, — настаивала Уилла.

— Теперь я тоже чувствую, — вмешался я. — Полагаю, за стеной болото или грязевая воронка. К счастью, это не болотный или углекислый газ, как я опасался.

— Судя по всему, динамит спугнул нашего приятеля из глубин, — заключил Роджер. — Давайте проберемся в отверстие. Вероятно, мы найдем заблудившегося койота либо какую-нибудь склизкую ящерицу.

Вскоре стало окончательно понятно, что тайну было не разгадать, наблюдая за дырой. По нашей просьбе, Уилла отправилась за снаряжением, в то время как мы с Роджером остались на страже. Мысль взять с собой все наше снаряжение оказалась счастливой ввиду ожидавшего нас рокового происшествия, и мы впоследствии не раз благодарили себя за эту предосторожность.

Спустя несколько минут я просунул в дыру голову с налобным фонарем, вполз следом за лучом и сообщил, что нам ничего не угрожает.

Полость, в которой я очутился, была не очень велика и изрядно загромождена известняковыми образованиями. Гамлет-холл, по-видимому, представлял собой запечатанную в результате вулканической деятельности каверну, находившуюся в самом центре лабиринта галерей каменноугольного периода. На твердом полу не было заметно никаких следов, однако моя лампа осветила несколько влажных пятен, которые, казалось, были оставлены здесь недавно ногами какого-то животного.

Затем Уилла и Роджер присоединились ко мне, и последний обнаружил важную улику.

— Вот откуда оно взялось, — крикнул он нам.

Перед Роджером был вход в некий природный известняковый колодец, который, казалось, вел вниз, к залегавшей более глубоко террасе каверн. Наши лампы не сумели осветить дно, но было очевидно, что исключительно сильное существо с острыми когтями могло без особого труда подняться по колодцу.

Я достал свой отвес и бросил его в колодец. Шестьдесят футов лески размотались прежде, чем грузило встретило препятствие. Оно свободно раскачивалось, а значит, под нами была большая впадина.

— Вам придется спустить меня на веревке, — сказал я. — Во время спуска я буду светить фонарем вниз. Если на меня нападут, тащите изо всех сил. Здесь слишком тесно и не удастся применить бомбу — я лишь взорву сам себя. Но я могу использовать винтовку.

Мы обвели трос вокруг ближайшего сталагмита, что позволило Роджеру и Уилле начать медленно спускать меня в шахту. Трос был пристегнут к моему поясу; дуло винтовки и фонарь смотрели вниз. Неприятен был этот спуск в глубины горы, где, как мы имели все основания предполагать, обитали опасные формы жизни. Но я беспрепятственно достиг пола нижней каверны и встал на ноги в тишине, казавшейся могильной. Трос тянулся вверх серебряной нитью. У края колодца, как чудовищный злобный глаз, сверкал фонарь Роджера.

— Можете отправить Уиллу вниз, — крикнул я, оглядевшись. — Пока что я не вижу никакой опасности.

Уилла спустилась, перебирая руками, как моряк. Роджер немедленно последовал за ней по тросу, скользившему вокруг сталагмита наверху, тогда как мы потихоньку травили свободный конец. Снова собравшись вместе в нижней каверне, мы оставили оба конца троса болтаться в колодце в ожидании нашего возвращения в Гамлет-холл.

Роджер и Уилла ждали моих предложений по поводу дальнейших действий, поглядывая на призрачные известковые формы, уходившие со всех сторон во тьму. Мы были, вероятно, первыми из людей, ступившими в эту каверну, хотя жизнь, несомненно, существовала здесь и до нас.

— Мы обнаружили не нанесенную на карту галерею Пещеры команчей, если не что-то большее, — объяснил я, обращаясь скорее к самому себе, чем к Роджеру Энсону и его дочери. Мой голос эхом отразился от стен, как звон колокольчиков. — Мы должны быть очень осторожны, иначе мы заблудимся. Нам придется продолжать путь в связке, и без предварительной договоренности лучше не отстегиваться. Если эта галерея так велика, как я думаю, в ней можно за пять минут потерять друг друга из виду и не найти обратный путь к колодцу.

— Как мы будем отмечать дорогу? — спросила Уилла.

— Я как раз к этому подхожу, — ответил я. — Есть несколько способов, но я думаю, что нам лучше всего подойдут каменные пирамидки. Будем складывать их на каждом повороте — так, чтобы от одной в свете наших фонарей была видна другая.

— Будьте осторожны, — сказала Уилла, когда мы пристегнули тросы к кольцам на наших поясах, и я готов был поклясться, что в ее сияющих глазах промелькнула не просто безличная забота.

— Не волнуйтесь, — отозвался я. — Если мы заблудимся, моей вины в том не будет.

С оружием на изготовку мы двинулись вперед; я шел первым, Роджер замыкающим. Каверна постепенно сужалась, превращаясь в длинный коридор, круто уходивший вниз. Сложив у входа пирамидку из камней, мы спустились к новому лабиринту туннелей. Вся эта формация, казалось, была испещрена ямами и трещинами. Удар моего альпенштока по стене вызвал с десяток крошечных лавин. Мы то и дело останавливались и прислушивались, но лишь наши голоса и движения нарушали тишину галерей. Мы склонны были думать, что издававшее крики существо обитает на значительном расстоянии от Гамлет-холла, хотя, конечно, оно могло прятаться в одном из меньших боковых коридоров, мимо которых мы проходили, бросая на них подозрительные взгляды.

— Странно, что существо не появляется, — пробормотал Роджер, когда мы остановились у развилки коридоров и начали складывать пирамидку. — Даже не выглянуло — а ведь шум, что мы подняли, должен был его привлечь.

— Взрыв, должно быть, испугал его, — ответил я, возясь с пирамидкой.

В тот же миг из правого коридора донесся самый ужасный вопль, какой я когда-либо в жизни слышал. Мое сердце на секунду замерло. Уилла и Роджер побледнели, как сама смерть. Не успели мы пошевелиться, как услышали в темноте за кругом света нашей лампы грохот разбросанных обломков, за которым последовали удаляющиеся звуки — звуки, похожие на шарканье и шлепанье ног человека, обутого в расстегнутые и слишком большие галоши.

— Ах, — выдохнул я, — кажется, наш друг дал о себе знать.

Прежде, чем я успел вмешаться, Роджер вскинул винтовку и выстрелил в коридор. Грохот выстрела был оглушительным, и мы услышали звон бесчисленных падающих кристаллов.

— Что-то мне подсказывает, что я еще добуду в этой дыре дракона, — пробормотал Роджер.

В течение нескольких минут после выстрела мы прислушивались, но животное больше не издало ни звука, а шаги его давно затихли вдали.

В молчании я закончил складывать пирамидку, и мы вошли в правую галерею, куда отступило существо. Мы двигались осторожно, как охотники, подбирающиеся к выводку куропаток. Вскоре я почувствовал, что почва под ногами стала податливей и, глянув вниз, с удивлением увидел, что в луче фонаря поблескивает влажная поверхность. Мы наткнулись на грязевой слой; где-то рядом из-под камней, видимо, просачивалась вода.

Я уже собирался окликнуть Роджера и Уиллу, как новая находка заставила меня опуститься на колени прямо в грязь.

— След ноги! — только и смог я сказать, когда Роджер и Уилла склонились надо мной.

И там был не одиночный отпечаток: впереди мы увидели самую невероятную цепочку следов, какую когда-либо доводилось видеть современному человеку. Перед нами, по полу галереи в сотнях футов под землей, тянулись следы, во всем напоминавшие отпечаток из Гамлет-холла — следы существа, считавшегося вымершим миллион лет назад.

— Отныне я смело могу верить в драконов, — сказала Уилла, когда я снова поднялся на ноги и уставился вперед, в черноту, куда уходили следы. Там, во тьме, как мы теперь убедились, таились существа, что были гораздо ужасней легендарной Медузы.

Я мрачно повернулся к Уилле.

— Вы уверены, что хотите идти дальше?

— Конечно, хочу, — с негодованием ответила она. — Оставьте ваше рыцарство при себе, сэр Боб. Я не сомкну глаз, пока не увижу это чудовище.

— Вперед! Пристрелим дракона! — воскликнул Роджер и вскинул винтовку. — Эта крошка охотилась на львов и гигантских питонов. Думаю, она не отступит перед первобытной тварью.

— Что ж, хорошо, — согласился я, глубоко вздохнув. Для проверки я несколько раз щелкнул сигарной зажигалкой, которую держал в руках, чтобы в случае необходимости поджечь фитиль динамитной бомбы.

Мы прошли по следам до поворота коридора. Здесь следы исчезали в новом колодце, круто изгибавшемся влево. Угол наклона колодца не позволял использовать отвес, а свет наших ламп не достигал дна, так как мешала кривизна стен. Обломок камня, брошенный нами в колодец, беззвучно упал вниз, свидетельствуя о значительной глубине.

Я считал, что должен войти первым, но входное отверстие было довольно узким и мне было бы очень трудно защитить себя, столкнись я в колодце с нашей добычей.

— Лучше бросьте в эту дыру динамитную шашку, прежде чем лезть туда, — посоветовала Уилла. — И вообще, я запрещаю вам спускаться, пока вы этого не сделаете.

— Я опасаюсь обвала, — возразил я. — Стены галерей не кажутся слишком прочными. В основном это просто тонкие перемычки. Плохо будет, если обвал отрежет нас от Гамлет-холла.

— Как насчет нескольких пуль? — предложил Роджер.

— Мы рискуем только ранить его, — ответил я. — Я предпочел бы лишний раз не раздражать эту тварь. Судя по глубине следов, существо достигает размеров гризли. Я спущусь в колодец без всякой канонады. Что скажете?

— Нет никакой необходимости идти на такой риск, — нетерпеливо воскликнула Уилла. — Динамитная шашка наверняка не вызовет особых разрушений. Бросьте туда бомбу. Если что-то случится — я отвечаю.

Я рассмеялся и повернулся к Роджеру.

— Действуйте, — сказал он. — Да падет наша кровь на голову женщины.

Мы отступили ярдов на пятьдесят от колодца, к месту, где стены и потолок выглядели довольно прочными. Здесь я отстегнул свой трос и в одиночку приблизился к колодцу с динамитной бомбой в руках. Короткий запал, согласно предыдущим опытам, оставлял мне в запасе около пяти секунд; даже если я промахнусь, я успею отбежать достаточно далеко от взрывной волны. Хоть я и нервничал, бросок вышел удачным, и шипящий снаряд нырнул прямо в отверстие колодца. Я повернулся и стремглав бросился к Роджеру и Уилле.

От взрыва, казалось, земля приподнялась под ногами. Каменные осколки летели с такой силой, что жалили меня сквозь одежду. Когда я добрался до своих спутников, повсюду уже рушились вниз обломки известняка и сталагмитов.

— Хороший бросок! — воскликнул Роджер, перекрикивая шум падающих обломков.

Я собирался ответить, но внезапно где-то далеко позади, в коридорах террасы, раздался оглушительный грохот, за которым последовал гулкий, леденящий кровь рев и тяжелый удар. Земля дрогнула, как при землетрясении. Рев, казалось, удвоился и утроился, с ужасающей силой прорываясь к нам сквозь недра земли. Мой желудок свело, сердце похолодело — я понимал значение этого звука.

— Обвал! — закричал я и в вихре пыли отскочил назад, волоча за собой Роджера и Уиллу. Как видно, я бессознательно, даже не осознавая необходимость в этой мере предосторожности, успел пристегнуться к связке.

Мы добрались до того места, где спустились по крутому коридору на нижнюю террасу. Дальше проход закрывала стена искореженных сталактитов. Путь к колодцу, ведущему в Гамлет-холл, был отрезан.

Уилла в ужасе вскрикнула. Страх, должно быть, пробрал до мозга костей даже безрассудного Роджера. Лучи наших фонарей нервно метались, не находя ни малейших признаков прохода в руинах разрушенных стен. Мы стояли, оцепенев от ужаса, и слышали, как вокруг, далеко и близко, с глухим грохотом обрушивались от сотрясения почвы другие коридоры и галереи. Мои колени дрожали, словно у человека, стоящего у стенки перед расстрельной командой.

— Мы похоронены заживо! — раздались первые внятные слова, и издала их Уилла. — И все это — моя вина. Это я посоветовала бросить бомбу.

Страх и сожаление, звучавшие в ее голосе, странным образом успокоили меня. Я внезапно рассудил, что может быть смерть и похуже, чем оказаться похороненным заживо вместе с Уиллой Энсон.

— Ну, мы ничего не выиграем, если впадем в панику, — сказал я с поразившим меня самого спокойствием. — Наверняка есть и другие пути отсюда. А если мы не найдем естественного прохода, у нас хватит динамита, чтобы взорвать половину горы.

Но настоящим успокоительным средством послужил невозмутимый юмор, с каким встретил беду Роджер.

— Право же, дети мои, — торжественно произнес он, — я чувствую, что уже привык ко всему и могу спокойно спать на любом кладбище по эту сторону Стикса.

ГЛАВА VI.

— Из этой галереи должен выходить еще один колодец, — спокойно высказал Роджер наше общее мнение после того, как обвалы прекратились и в разрушенных кавернах воцарилась глубокая тишина. — Думаю, нам следует поискать проход, прежде чем использовать этот проклятый динамит, не то мы можем сами себе навредить.

В ту минуту ничто не могло заставить меня рискнуть еще одним взрывом в таком тесном и шатком коридоре. Уилла продолжала корить себя за то, что заставила меня бросить бомбу, вызвавшую катастрофу. В угрюмом молчании мы решительно отвернулись от заваленного прохода, который вел когда-то в Гамлет-холл, и приступили к систематическому осмотру всех коридоров. Существо, оставившее следы, пред лицом большей опасности на время утратило свое значение; мы оставались начеку, но перемещались уже не так осторожно, как до катастрофы.

Оставляя за собой каменные пирамидки, помеченные разноцветными мелками, мы со всей возможной быстротой исследовали коридоры, но снова и снова оказывались в тупике. Час шел за часом, но выход все не обнаруживался, и наше нервное напряжение росло. Попался лишь один многообещающий колодец, однако после почти часового спуска путь нам преградила сплошная стена известняка.

В шесть мы вернулись к исходной точке наших долгих поисков и были вынуждены признать, что очутились взаперти. Оставался единственный способ добраться до верхних галерей до наступления ночи — взрыв. Учитывая наше тяжелое положение, динамит уже не казался таким опасным. Бомба, вызвавшая все наши беды, казалось, навсегда успокоила странного обитателя горных глубин: мы больше не слышали ни звука и не видели ничего, кроме мертвенно-белых стен и колонн того, что на долгие часы обещало стать нашим мавзолеем.

Решившись на отчаянные меры, мы снова направились к горе каменных обломков, преграждавшей дорогу к Гамлет-холлу. Тщательный осмотр этой баррикады, плотно примыкавшей к потолку, показал, что шансов пробить достаточно большое отверстие было мало. Однако в надежде, что случится какое-нибудь чудо, я соорудил из обломков сталагмита козлы и начал энергично работать буром.

Незадолго до восьми я наконец поджег фитиль, и мы побежали в заранее найденное укрытие. Взрыв, в отличие от первого, не вызвал масштабной катастрофы, поскольку самые непрочные стены уже развалились, а просто разрушил значительный участок потолка. Когда пыль осела, мы обнаружили, что вместо отверстия сумели лишь увеличить завал. Казалось, вся масса камней медленно скользила к нам из верхней галереи.

— Должно быть, обвалилась вся терраса вокруг Гамлет-холла, — в отчаянии сказал я, водя фонарем по каменной баррикаде. — Наша бомба только увеличила размеры завала. Стало еще хуже, чем раньше.

— Почему бы нам не перенести эти валуны в другие проходы? — спросила Уилла, проявлявшая, несмотря на ужасные обстоятельства, удивительную стойкость духа.

— Ну, это уж последнее средство, — заговорил Роджер, вытирая лоб и словно пытаясь избавиться от какой-то неприятной мысли. — Работы здесь не на часы, а на целые дни. Думаю, нам лучше заложить еще несколько зарядов в самых верхних коридорах этой террасы. Возможно, нам удастся прорваться наверх.

Нам ничего не оставалось, как последовать совету Роджера, поскольку новые взрывы вряд ли могли ухудшить наше положение. Мы просверлили стены и заложили еще три динамитных заряда в верхних коридорах, но взрывы лишь вызвали грандиозные обвалы, полностью засыпавшие камнем проходы, где мы работали.

Усталые и измученные, охваченные нарастающим отчаянием, мы — трое несчастных узников подземелья — возвратились к завалу, отделявшему нас от колодца, что вел в Гамлет-холл. У нас все еще оставалась возможность расчистить проход вручную, но мы были слишком слабы и едва ли могли надеяться разобрать руками всю эту гору камня.

Мы молча отдыхали и были не в силах найти никаких поводов для оптимизма. Время ужина давно миновало, но есть нам не хотелось и мы ограничивались редкими глотками воды из фляги, даже не вспоминая о еде.

— Пока нет нужды беспокоиться, — наконец набрался храбрости Роджер. — Мы только начали. Воздух здесь, похоже, чистый, провизии и воды у нас много. Давайте найдем подходящее место для ночлега и попытаемся немного поспать. Утром все будет выглядеть по-другому.

Я заметил, что Уилла не слушала. Она повернула голову вправо и вглядывалась куда-то во тьму. Мои волосы встали дыбом от инстинктивного страха, когда она внезапно вскрикнула и указала в темноту. Сначала я не мог разглядеть ничего определенного, но вскоре различил еще более темное пятно у выступа стены на стыке двух коридоров. В свете фонарей блеснули два круглых выпученных глаза. Мы с Роджером выхватили пистолеты, но тень исчезла прежде, чем мы успели выстрелить; и снова из дальних коридоров донесся странный топот неведомого существа, сопровождаемый протяжным, печальным воплем и взрывом смеха, похожим на кудахтанье гигантской курицы.

Мы расслабились и убрали пистолеты. Думаю, мы все были рады, что существо опять сбежало. В нашем положении мы хотели только одного — чтобы нас оставили в покое.

— Видимо, мы не нуждаемся в чьем-либо обществе, — хмуро заметил я.

— А мне почему-то даже нравится, что кто-то находится сейчас рядом с нами, — пробормотала Уилла. — Наверное, несчастье любит компанию.

— В крайнем случае, мы можем последовать за существом, — воодушевился я. — Кто знает, возможно, обнаружится и выход.

Немного погодя мы двинулись по коридору к широкой и гладкой нише в стене, где могли чувствовать себя защищенными от любого ночного нападения. После скудного ужина, который мы съели с большим аппетитом, чем могли ожидать, мы по настоянию Уиллы бросили жребий, чтобы решить вопрос о ночном дежурстве. Первая вахта досталась Роджеру, вторая Уилле и последняя — мне. Я счел, что мне не повезло: мне было нечего делать почти до самого утра, так как долго спать никто из нас не собирался.

Как ни странно, призрачное существо больше не посещало нас на протяжении той бесконечной ночи. Мы спали урывками, ворочаясь на наших жестких каменных постелях. Казалось, я едва успел забыться тревожным сном, когда Уилла разбудила меня — пришел мой черед сторожить. Я уселся у фонаря, установленного на краю ниши; мои глаза горели, с трудом привыкая к непроглядной темноте вокруг.

Завтрак был печальной формальностью. Наши нервы были на взводе после бессонной ночи, и мы осознавали, конечно, что можем никогда не выйти на поверхность и погибнуть в пещере. Едва скрывая беспокойство, мы подступились к завалу и начали переносить валуны и обломки камня в соседние коридоры.

Мы мрачно работали на протяжении пяти часов и почти заполнили один из проходов камнями. Но каменная гора всякий раз оседала вниз, закрывая каждое проделанное нами отверстие, и вскоре стало очевидно, что мы только зря тратили силы.

К полудню, после долгого отдыха и жалкого ленча, мы чувствовали себя все такими же изможденными и разбитыми. Не хотелось и думать о продолжении бесконечного осмотра галереи в надежде найти какой-нибудь незамеченный коридор или колодец, что выведет нас в безопасное место. Батарея Роджера начала садиться, и мы выключили его лампу, оставив лишь мою. Унылый день клонился к вечеру, и мы все же решили вновь обойти все коридоры и исследовать самые незначительные щели, но выхода так и не нашли.

И снова наши часы показали, что наверху наступила ночь. Мы слишком устали и ничего разумного сказать друг другу не могли. Нашим убежищем опять стала та же скальная ниша. Чтобы не жечь ночью фонарь, мы соорудили высокую баррикаду из валунов, полностью перекрывавшую нишу. Дежурить решено было в прежнем порядке.

Во время первых двух вахт ничего из ряда вон выходящего не происходило, но едва я заступил на пост, как услышал в коридоре шорох и шарканье. Уилла, очевидно, сразу же уснула рядом с Роджером, и я не стал их будить.

Напряженно ожидая в непроницаемом мраке и держа руку на выключателе фонаря, я услышал приближающиеся шаги. Разбойники, судя по всему, явились по меньшей мере вдвоем.

Они осторожно подошли к баррикаде, а я крепко сжал пистолет, готовясь выстрелить в просвет между валунами. Затем я резко нажал на выключатель налобного фонаря, заливая карниз светом, и приник к щели. Я успел заметить лишь блеск скользкой кожи и выпученных, словно стеклянных глаз — существа отпрыгнули в темноту и исчезли.

С облегчением убедившись, что сражения удалось избежать, я выключил фонарь, не потревожив Роджера и Уиллу. В этот момент я понял, чем нам следует заняться утром. Нужно направиться по следам этих тварей вниз, в более глубокие тайники пещеры. Я почему-то чувствовал, что существа выведут нас в более приспособленные для выживания места, если не на поверхность.

За завтраком я рассказал Роджеру и Уилле о своих наблюдениях и предложил поискать выход в нижних галереях. Они охотно согласились. Как и я, они считали, что все лучше, чем изнурять себя неравным поединком с каменными глыбами, преграждавшими путь в верхние галереи.

— Полагаю, это наш последний шанс, — смиренно сказал Роджер, тщательно дожевав последние кусочки крекеров и холодного мяса. — Пройдут недели, прежде чем сможет прийти помощь извне. Питу еще несколько дней, а может, и недель будет невдомек, что мы заблудились. Нужно было заранее договориться, что он должен поднять тревогу, если мы не появимся в течение какого-то времени.

Впервые за сорок восемь часов подземного заточения мы проявили настоящее рвение, собирая снаряжение и направляясь к колодцу, который, как нам казалось, служил убежищем для странных существ, так долго игравших с нами в прятки. Я бросил в отверстие еще одну динамитную шашку, что было чревато новым оползнем. К счастью, ущерб был минимальным, мы же теперь могли быть уверены, что никакое животное не поджидает нас у выхода.

Я первым двинулся в колодец; Уилла и Роджер следовали за мной по пятам. Первые несколько ярдов мы были вынуждены ползти на спине ногами вперед — таким узким был проход. Но стены вскоре раздвинулись в стороны, и наконец мы смогли встать на ноги. Несколько раз я, казалось, замечал впереди уродливые фигуры, шарахавшиеся от света моего фонаря. Я быстро обнаружил, что мне было не к чему винить свое воображение: тут и там на полу виднелись пятна грязи со вдавленными свежими следами.

Затем мы вышли к длинному и ровному участку голого гранита, ощущая все более сильный и безошибочный запах гниющей растительности. Именно этот запах привлек внимание Уиллы в Гамлет-холле. Стены коридора, чей потолок поднялся на высоту почти сотни футов, состояли уже не из известняка. Прожилки хризолита и полевого шпата блестели в свете моей лампы, и все известковые образования исчезли.

— Вы чувствуете, что становится теплее? — внезапно спросила Уилла.

— Я думал, дело в физическом напряжении, — ответил я, с удивлением глядя на ее залитое потом лицо.

Позади нас Роджер вытирал лицо носовым платком. Я провел рукой по собственному лицу, и мои пальцы стали мокрыми.

— Не будь вокруг этих стен, я сказал бы, что мы попали в африканские джунгли, — выпалил Роджер. — Запахи и жара напоминают мне бассейн реки Конго.

— Жара может объясняться глубиной, — рассуждал я вслух, пока мы продвигались во мрак быстро расширяющегося прохода. — Мы находимся, я полагаю, на глубине нескольких сотен футов под поверхностью земли, и с каждым шагом спускаемся все глубже.

Усталость и тревога не способствовали долгим разговорам о чудесах огромной бездны, куда мы проникли. Если не считать темноты, возникало впечатление, что мы пересекали дно глубокого речного каньона. Малейшие шорохи и звуки шагов многократно усиливались, отдаваясь эхом далеко впереди. Почва становилась все более скользкой от слизи и поросли каких-то грибов, и ступать приходилось так осторожно, что мы и не заметили, как темнота постепенно начала рассеиваться.

— Вряд ли мы можем приближаться к выходу, — тяжело дыша, сказал Роджер, который успел закатать рукава и расстегнуть рубашку, чтобы найти хоть какое-то облегчение в этой удушливой жаре.

— Но где-то впереди есть свет, — отозвался я. Надо признаться, что явление света на такой глубине не слишком впечатлило меня, так поражен я был необъятностью черного ущелья.

Несколько минут мы молча спускались по крутому склону, напрягая глаза и всматриваясь в сереющий сумрак. Наши тени, огромные и искаженные на стене позади, становились все менее четко очерченными, и все более отчетливо проступали по сторонам влажные склоны монументальных гранитных утесов.

Затем перед нами предстало и первое объяснение загадочного свечения. Это было светлое пятно высоко на изгибающейся стене впереди. По мере того, как мы спускались, пятно быстро увеличивалось в размерах. Оно горело и мерцало по краям, как угли в огромном костре. Мы подошли ближе и справа от первого заметили второе пятно. За поворотом открылась длинная полоса желтых огней. К тому времени в гранитном ущелье стало так светло, как бывает в полнолуние на поверхности, и я всерьез подумывал выключить фонарь, чтобы сберечь батарею.

— Самородная сера! — воскликнула Уилла, чье острое обоняние уловило запах, ускользнувший от нас с Роджером.

— Фосфоресценция, — уточнил я, задыхаясь не только от жары, но и от возбуждения.

Мы остановились прямо под источником света, глядя на крутой гранитный склон, усеянный светящимися пятнами. Наши потные лица блестели в мерцающем свете, как будто были смазаны жиром, кожа отливала мертвенно-желтым цветом. В изумлении, не веря своим глазам, мы поспешили обогнуть длинный изгиб подземного каньона. Стена резко повернула направо; в жутком сиянии фосфоресцирующих отложений, которые виднелись теперь повсюду высоко над нами, вырисовался еще один крутой спуск. Мы уже видели подножие склона, когда внезапно остановились: из глубины налетел порыв влажного теплого ветра, принесший с собой резкие запахи экваториальных джунглей, смешанные с несомненным соленым запахом моря.

— Боже правый, что там впереди?! — воскликнул Роджер.

— Пойдем, — только и смог я сказать, спускаясь вниз по мерцающему склону и жадно вдыхая странный освежающий бриз, насыщенный запахами чужого, невообразимого края.

ГЛАВА VII.

Этот необъяснимый «морской бриз» вырвался из бездны, когда мы находились, должно быть, более чем в тысяче футов под поверхностью земли. Гранитные стены подземного каньона вздымались на невероятную высоту, и похожие на залежи радия отложения на куполе и откосах, принимая форму миниатюрных солнц и прожилок багрового огня, испускали быстро усиливающийся и неописуемо странный свет.

Все это, в сочетании с неведомыми ароматами ветра, заставило нас совершенно забыть об усталости и опасностях, которые могли угрожать нам в логовищах существ, по следам которых мы пришли сюда из Гамлет-холла. Даже мысль о подземной тюрьме перестала нас тревожить, ибо свежий ветерок на лицах и простор тускло освещенной каверны даровали нам успокоительное ощущение свободы.

Я по-прежнему шел впереди, и мой альпеншток сопровождал каждый шаг странным, гремящим эхом. Вдруг я заметил что-то зеленое и лиственное. У меня перехватило дыхание.

— Во имя всего… — пробормотал я, резко остановившись. Затем я бросился вперед, позабыв, что Уилла и Роджер шли со мной в связке и чуть не опрокинув обоих.

Предмет, который привлек мое внимание, оказался скоплением папоротников, росших на мягкой почве у выхода источника. Папоротники были необычными, не поддающимися классификации, и мне оставалось только отнести их к очень древнему виду. Пораженные открытием достаточно высокоорганизованного растения на такой глубине, мы столпились вокруг и несколько минут глядели на папоротники, притрагиваясь к влажным и жестким листьям, чтобы убедиться в их реальности. В этом растении было что-то неестественно живое, как будто мы столкнулись со случаем воскресения из мертвых.

— Поразительно, — заявил Роджер. — Я никогда не видел ничего подобного во всем северном умеренном поясе за пределами теплицы.

— Может быть, это вымершая разновидность? — изумлялась Уилла.

— Я уж и не знаю, что предположить, — ошарашенно ответил я, рассматривая губчатый ковер водорослей у корней папоротников. — Возможно, мы все станем умнее, когда увидим больше этих растений. Если, конечно, здесь растут и другие.

Приготовившись к любым неожиданностям, мы двинулись дальше, пробираясь через широкие илистые болота. Покров водорослей в несколько дюймов толщиной, несомненно, скрывал под собой предательские глубины зыбучих песков. Не успев отойти на сотню шагов от первого растения, мы обнаружили еще несколько в покрытой слизью впадине. Это было ошеломляюще. Земля словно частью вывернулась наизнанку в какую-то первобытную эпоху, сохранив примитивные формы жизни в естественной теплице. Каждый лист, каждый стебель этих странных растений обнаруживал грубость и чудовищность растительной жизни в эпоху дымящихся болот и кипящей грязи. Все они отличались болезненно-зеленым оттенком, характерным для растений, развивающихся в условиях недостатка света.

Прозрачные и холодные источники становились все многочисленнее, болота было все труднее пересечь или обойти. По изрытой почве бежали в разные стороны крошечные ручейки, одни кристально чистые, другие коричневато-красные. В некоторых местах вода втекала и вытекала из любопытных пор, напоминавших миниатюрные фумаролы[7]. Окунув пальцы в несколько лужиц, скопившихся в более глубоких впадинах, мы обнаружили, что вода была тепловата, а в некоторых случаях неприятно нагрета; это было особенно заметно, поскольку рядом текли холодные как лед ручейки. Удивительная растительность быстро превращалась во все более густые заросли. Ветер, обдувавший наши лица, казался теперь более сильным и холодным.

Едва причудливая растительность и переменчивая температура источников и бассейнов перестали нас изумлять, как мы начали замечать пушистые клочья тумана, плавающие в своде над головой. Сначала мы подумали, что это мог быть дым от далекого лавового потока, но быстро пришли к правильному заключению, когда почувствовали на лицах мелкие капли дождя. Пары над нами были настоящими облаками: они дрейфовали по ветру от точки испарения и вновь осаждались водой, попадая на высоте в более холодные воздушные слои ущелья.

В середине неглубокого, тепловатого пруда мы увидели настоящую саговую пальму[8] двадцати футов высотой. Это помогло нам безошибочно определить возраст растительности. Густая, сильно пахнущая чаща, сквозь которую мы пробирались, была почти так же стара, как сама Земля. Какая-то причуда стратификации похоронила здесь остатки древнего мира.

Начиная от того места, где мы обнаружили цикас, путь стал чрезвычайно трудным. Мы тяжело дышали от перенапряжения и волнения, но даже не думали об отдыхе или возвращении назад. Впереди было объяснение тайны, величайшей загадки из всех — нечто, как мы подозревали, странное и ужасное, но тем не менее с непреодолимым очарованием манившее нас к себе.

Свод над ущельем превратился в купол высотой в сотни футов, в настоящее небо в глубинах земли. Его солнца, луны и звезды, таинственные раскаленные массы, непрерывно светились и мерцали сквозь сгущающиеся завесы тумана. Шел прерывистый моросящий дождь, перед нами качались мягко сплетающиеся листья гигантских папоротников и серповидные ветви пальм, и все чаще и чаще мы находили перепончатые следы существ, заманивших нас в величественный и ужасный подземный мир, словно живые блуждающие огоньки.

Внезапно тропа оборвалась и мы, тяжело дыша, выбрались из спутанных зарослей папоротника на широкую полку или плато из покрытого язвинами гранита. Пространство перед нами было так огромно, что наши глаза на миг ослепли. Не произнеся ни слова, мы разом остановились. Когда наши глаза наконец привыкли к фантастическим миражам, вызванным игрой колеблющегося света вдалеке, мы поняли, что достигли источника дождевых облаков и ветра. Перед нами расстилалось внутреннее море, размеры которого мы не могли себе даже представить — море, на протяжении неисчислимых веков отделенное от бурлящих стихий земной поверхности миллиардами тонн гранита.

— Боб! — хрипло воскликнул Роджер Энсон. — Я что, сошел с ума?

Его голос казался далеким и незначительным. Не знаю, что я пробормотал в ответ. Я не мог оторвать глаз от изумительной панорамы волнующейся воды, от облаков, неуклонно надвигающихся на нас, от купола, теряющегося в высотах, недоступных для человеческого взора.

Морской простор был усеян странными скалистыми островами с коронами роскошной растительности. Откуда-то слева доносился глухой рокот бурунов, и мне показалось, что я различил далекий звук, похожий на трубный призыв слона.

Мы стояли на утесе над треугольной бухтой, обрамленной справа и слева густыми джунглями, росшими у подножия крутого обрыва — стояли в переменчивом сиянии светящихся масс на склонах и огромном небесном куполе над облаками. Здесь, я был уверен, и находилась родная обитель созданий, существование которых до сих пор доказывали лишь следы и странные крики.

— Смотрите! — воскликнула вдруг Уилла. — Там, посреди залива!

Она еще не успела договорить, как я заметил волнение в воде под нами. Какое-то тяжелое тело, казалось, поднималось из глубины. Волны затихли на много ярдов вокруг, вода странно кружилась и вздымалась. И вот, с обескураживающей внезапностью, на поверхность вырвалась зеленовато-коричневая масса, похожая на гряду покрытых мхом валунов. Я мельком заметил ряд колоссальных позвонков. Массивная змеиная голова с огромными челюстями и глазами поднялась в фонтане брызг на шее, похожей на тело питона. Существо вряд ли нас увидело, но все же озиралось с явной настороженностью, вытягивая шею над водой, как гигантский гусь. Движение широкого плавника у основания шеи подсказало мне, какого рода чудовище мы созерцали. Перед нами, на расстоянии всего нескольких сотен ярдов, был живой потомок плезиозавра, чудовищного обитателя мезозойских морей. Мы действительно обнаружили неведомую страницу в книге эволюции Земли.

Пока мы смотрели, затаив дыхание, огромный зверь, наполовину черепаха, наполовину рыба, наклонил голову и схватил челюстями что-то похожее на угря. Затем он стал неторопливо пожирать свою добычу, держась на одном месте благодаря медленным взмахам огромных ласт. После он снова с непонятной подозрительностью оглядел окруженный джунглями берег и медленно скрылся из виду, как подводная лодка, оставляя за собой мешанину пузырей и пены.

Рука Уиллы стиснула мою руку с такой силой, что мне стало почти больно.

— Боб! О, Боб! — в отчаянии воскликнула она.

Я похлопал ее по руке без особого сочувствия. Я был слишком ошеломлен, чтобы испытывать что-либо, кроме благоговения и инстинктивного страха.

— Мы можем о себе позаботиться, — сказал я с плохо наигранной уверенностью. Мой голос звучал сдавленно и напряженно. — Бояться нечего — пока что.

— Бояться! Кто говорит о боязни? — яростно выпалил Роджер. — Да ведь мы совершили величайшее открытие в истории геологии! Мы исследуем это озеро, найдем выход из пещеры и подарим миру величайшую страну научных чудес, когда-либо открывавшуюся человечеству! Кстати, касательно геологических эпох…

Пылкая речь Роджера была внезапно прервана звуком, донесшимся из джунглей внизу и заставившим нас замолчать: как будто ледяные руки внезапно зажали нам рты. Это были голоса безымянных существ, за которыми мы следовали от самого Гамлет-холла. Здесь, в родной твердыне, в их голосах слышалась угроза, которую мы раньше не замечали. Их детский лепет становился все громче и громче и снова переходил в раскаты дикого, безудержного смеха. Теперь мы уже не могли сомневаться, что в этом хохоте звучал издевательский вызов. Должно быть, где-то в густых зарослях у подножия обрыва прятались десятки тварей.

Когда шум затих и существа, как нам показалось, разбежались, я повернулся к Роджеру.

— Вот более красноречивый ответ, чем все, что я могу сказать, — произнес я. — Если мы сумеем вынести на поверхность доказательство существования погребенного мира, это будет таким же чудом, как и сам этот мир.

Роджер даже не пытался протестовать против моих пессимистических выводов.

ГЛАВА VIII.

После открытия подземного моря мы испытывали лишь непреодолимую усталость и голод. Напряженное ожидание, в котором мы пребывали с момента обвала под Гамлет-холлом, казалось, разрядилось внезапной вспышкой, оставив нас настолько измотанными, что мы были не в силах раздумывать о чудесах этой затерянной страны. Сбросив рюкзаки и отложив альпенштоки, мы опустились на камни, уверенные, что на плато нам будет куда безопаснее, чем где-нибудь в зловещих джунглях, простиравшихся внизу до самой кромки залива.

Когда мы немного пришли в себя и распределили еду, было уже почти два, и Уилла напомнила, что путь к подземному морю занял свыше четырех часов. Мы находились по меньшей мере в десяти милях от любого известного входа в Пещеру команчей и, если память нам не изменяла, почти три дня не видели солнечного света. Мне казалось, что прошли годы, а не дни: восприятие времени под землей было искажено, а реальный мир виделся туманным и похожим на сон.

Еда и отдых первыми сказались на Роджере, и он вновь пришел в приподнятое настроение. Пока мы с Уиллой обессиленно лежали, растянувшись на камнях, он начал осматривать подземный ландшафт с помощью небольшого полевого бинокля, который всегда носил в кармане куртки.

— Ну же, дети, — настаивал он, — не позволяйте отцу быть душой отряда. Только подумайте, мы участвуем в маленькой драме, что заинтересовала бы самого старика Гомера.

— Оставь меня в покое, — простонала Уилла. — Мне все равно, даже если ты увидишь здесь Цирцею со стадом свиней. Я устала.

Я молча согласился с ней, но Роджер упорно продолжал громогласно делиться с нами своими наблюдениями. Именно он вскоре обнаружил неожиданную угрозу, быстро приближавшуюся со стороны тускло освещенной небесной тверди погребенного мира.

— Вставайте, быстро! — закричал он, и мы с Уиллой вскочили на ноги, дрожа от страха.

— Что случилось? — воскликнул я.

— Вон там… по эту сторону вон того облака, как раз над тем большим островом. Да смотрите же! — кричал Роджер, вскидывая винтовку.

Уилла схватила свою винтовку, я вооружился динамитной бомбой — и только тогда мы поняли, что так встревожило Роджера. Призрачное подобие огромной птицы тяжело летело к нам из движущегося тумана, окутывавшего дали подземного мира.

— В коридор! — крикнул я.

Не успело чудовище подлететь на расстояние выстрела, как мы уже отступили ко входу в галерею, по которой добрались до уступа. Прячась за растениями, мы осторожно выглянули на плато, готовые дать бой, если чудовище попытается проникнуть в наше убежище.

Громадное птицеподобное существо, должно быть, заметило нас прежде, чем мы нашли укрытие. Оно летело прямо через залив к плато, вырастая в размерах и словно заслоняя собой все небо. Огромный размах его крыльев был удивителен и ужасающ; их взмахи обдавали нас порывами ветра, и мы ощущали тошнотворный запах, подобный тому, что издают почти все рептилии.

Когда отвратительная птица или, скорее, зверь уселся на скальную полку, мы увидели, что он напоминал гигантскую летучую мышь, хотя шея у него была длинная, а клюв, несомненно, птичий. Очевидно, он намеревался исследовать брошенное нами в спешке снаряжение.

— Не стреляйте, пока эта тварь не попытается добраться до рюкзаков, — сказал я и вытащил пистолет, решив приберечь динамитную бомбу на крайний случай.

— Цельтесь ему в грудь, — посоветовал Роджер. — Там нет чешуек. Откроем огонь по моей команде.

Мы прицелились и стали ждать.

Сложив крылья, похожие на колоссальные зонтики, чудовище заковыляло на когтистых лапах к нашим рюкзакам; оно вертело во все стороны своей длинной чешуйчатой шеей, словно разыскивая нас. Его голова напоминала голову крокодила, за исключением клюва, однако крылья были тонкими и перепончатыми, как у летучей мыши. Тело было частично покрыто чешуей, частично же странными, пестрыми и остроконечными перьями.

Чудовище раскрыло пасть над камерой, сердито царапая камни и расправляя крылья. Команды Роджера не потребовалось, и в тишине оглушительно громыхнули две винтовки и пистолет. Промахнуться на таком близком расстоянии мы не могли и, видимо, задели жизненно важные органы — судя по ужасному карканью и громоподобному хлопанью крыльев, существо было тяжело ранено. Чудовище попыталось взлететь, взметнув тучу пыли и мелких камней, но в конце концов рухнуло обратно на гранитные плиты и грузно осело, судорожно раскрывая и закрывая челюсти.

Убедившись, что в небе нет других подобных существ, мы выбрались из укрытия и двинулись к своей добыче, готовые выстрелить снова, если она проявит хоть малейшее поползновение напасть. Рептилии умирают медленно, но эта птицеящерица, как мы удостоверились, была практически мертва.

— Похоже на птеродактиля, — объявил я, когда мы начали осматривать тушу. Под чешуйчатой кожей существа все еще дрожали и сокращались мышцы.

— Эта штука наполовину ящерица, наполовину птица, а в целом зверь, — нервно сказал Роджер. — Посмотрите на эти когти. Тварь могла бы подхватить нас троих и сбросить в море.

Уилла, очень испуганная, еще не пришла в себя и попыталась меня удержать, когда я склонился над отвратительным телом.

Я измерил крылья с помощью отвеса. В них было почти тридцать футов от кончика до кончика, ширина же у самой длинной из костей, обтянутой перепончатой кожей, составляла более пятнадцати футов. На каждом крыле, в суставе, эквивалентном локтю, выдавался вперед чудовищный коготь, одного удара которого было бы достаточно, чтобы выпотрошить человека.

— Ужасное существо, — пробормотал я, закончив осмотр и смахивая пот со лба. — Судя по всему, это нечто среднее между европейским птеродактилем и американским археоптериксом. Зубы явно принадлежат плотоядному животному. Оно бы нами даже не насытилось.

— Зловоние просто убийственное, — пробормотала Уилла, зажимая нос.

Опасаясь, что туша может привлечь внимание других воздушных драконов, мы с большим трудом перетащили ее в устье ущелья, где убитое существо невозможно было заметить с неба. После этого, по предложению Роджера, я достал камеру и сфотографировал существо; я надеялся, что снимок получится четким, хотя и не знал, какой диафрагмы и выдержки требовал изменчивый свет.

Мы знали теперь, что опасности грозили нам отовсюду — с неба, моря и суши. Вернувшись на плато, мы устроили краткое совещание и решили, что немедленно двинемся в путь и попытаемся обойти подземное море по берегу. Мы не сомневались, что столкнемся с чудовищами, но были хорошо вооружены и чувствовали, что сможем защитить себя от любого из неуклюжих обитателей пещерного мира. Но если мы хотели вернуться на поверхность до того, как наши припасы иссякнут, нам следовало торопиться. Конечно, мы могли добыть здесь дичь или плоды, но не знали, насколько они окажутся съедобны и приятны на вкус, да и найдутся ли поблизости, когда понадобятся.

Взвалив на плечи рюкзаки, мы спустились по склону и вошли в полосу джунглей, отделявшую нас от берега. Не успели гигантские папоротники сомкнуться за нами, как ветер полностью стих. Мы задыхались в жарком стоячем воздухе, который становился все невыносимее из-за запахов гниющей растительности и падали. Пот заливал глаза, подлесок был так густ, что видели мы не больше чем на ярд вперед. Безусловно, мы оказались бы в незавидном положении, вздумай какое-нибудь существо на нас напасть; к счастью, полоса зарослей вскоре закончилась и мы с облегчением выбрались на берег, чувствуя дуновение прохладного бриза на мокрых от пота лицах.

Узкая полоска белоснежного пляжа окаймляла кромку воды. На берег с тихим плеском набегали маленькие волны. Шум далекого прибоя был здесь слышен более отчетливо, доносясь откуда-то с севера или с той стороны, где, по нашим расчетам, должен был находиться север. Острова, замеченные нами ранее, оказались гораздо дальше от берега, чем можно было предполагать, и мы были потрясены, когда обнаружили, что залив представлял собой лишь незначительную часть водоема протяженностью в несколько миль. Попробовав воду на вкус, мы убедились, что она была соленой и горькой, как в Мертвом море; тысячелетиями набегала она на берега этой великой гробницы, и только отсутствие солнечного света уберегло ее от превращения в смертельный яд.

— Вот и опять следы наших друзей, — сказал Роджер, опускаясь на колено и рассматривая какие-то отпечатки на влажном белом песке. — На сей раз они словно вошли или прыгнули прямо в воду.

— Вероятно, следы оставили те самые существа, чьи крики мы слышали в джунглях, когда вышли из каньона, — заметила Уилла, когда мы с ней присоединились к Роджеру.

— Следы достаточно свежие, — согласился я. — А перепонки указывают на то, что они проводят много времени в воде, хотя, кажется, дышат воздухом.

Я оглянулся на темную и хмурую линию джунглей. В нас начинала проявляться инстинктивная настороженность первобытных людей, окруженных опасностями, и я подметил, что Роджер и Уилла стали часто оглядываться через плечо.

Надеясь наконец увидеть существ, которые так успешно ускользали от нас до сих пор, мы двинулись влево по берегу. Джунгли впереди длинной дугой уходили в воду, отмечая косу или мыс. Мы шли настороженно, готовые отразить неожиданное нападение из джунглей или с моря и не забывая о небе. Далеко на востоке на фоне светящегося купола реяли три тени, показавшиеся нам птеродактилями. Летающие драконы держались достаточно далеко, однако нас порядком испугала огромная рыба, которая вдруг выпрыгнула из воды у самого берега и упала обратно, подняв фонтан брызг.

Грохот бурунов внезапно стал громче, и мы не удивились, когда, обогнув мыс, увидели великолепную панораму побережья. Менее чем в полумиле от нас огромные волны накатывали на скалистый берег, вздымаясь зеленоватыми гейзерами у стены изъеденных непогодой утесов. От кромки воды нас отделяли несколько акров ровного пляжа, усеянного корягами и большими ракушками. Но больше всего нас заинтересовали сверкающие ребра выбеленного водой скелета размером с корабль. Это были кости морского чудовища, выброшенные на берег во время шторма или волнения на море.

Мы начали было выкапывать череп из песка, что помогло бы классифицировать животное, но из джунглей вдруг показалась кучка странных фигур. Пока мы наблюдали за ними с винтовками на изготовку, они спустились на берег и приблизились к кромке воды. Хотя их было не меньше дюжины, они, казалось, очень боялись нас, так как держались тесной толпой. Очевидно, только непреодолимое любопытство и возможность безопасного отступления побудили их подойти к нам на открытом месте. Существа эти чем-то напоминали людей; мы были словно пришельцы из двух миров, встретившиеся впервые.

— Если это не те бездельники, что играли с нами в прятки, то считайте меня рыжим китайцем, — вполголоса заявил Роджер.

— В них есть что-то человеческое, — прошептала Уилла. — Разве вы не видите, какими разумными они выглядят? Смотрите, один из них даже перешептывается с другим.

Действительно, сходство было неоспоримым и стало еще более разительным, когда вся группа остановилась в тесном строю и те, что оказались позади, попытались протиснуться вперед. Физически, однако, они напоминали гигантских лягушек, стоящих на задних лапах. Их короткие руки казались совершенно бесполезными, длинные же, согнутые в коленях и очень длинные и мускулистые ноги были, судя по всему, приспособлены для быстрого плавания, так как от икр отходил плавниковидный отросток, похожий на половинку рыбьего хвоста. Круглые светло-серые животы этих существ заметно выдавались вперед, а большие, вздернутые вверх рты полностью скрывали выпуклые глаза, за исключением тех случаев, когда они поворачивали головы из стороны в сторону, чтобы лучше видеть.

— Эй! — в качестве эксперимента крикнул я, размахивая руками.

Мой голос и движения дали немедленные результаты. Существа, как нам показалось, начали совещаться между собой, делая диковинные жесты своими пухлыми короткими ручками и громко болтая. Поскольку они не выказывали никаких враждебных намерений, а мы не сомневались, что сможем разнести весь их отряд на куски с помощью винтовок и динамита, мы подошли немного ближе, и наконец их голоса, которые заглушал шум прибоя, сделались слышнее. Они напоминали стайку школьниц, хихикающих над каким-то забавным девичьим секретом. Не будь звери так отталкивающи, я бы громко расхохотался.

— Амфибии, — прошептала Уилла, когда мы снова остановились, опасаясь их спугнуть, так как они уже начали отступать к воде.

Теперь мы могли видеть, что спины у них были коричневато-зелеными и испещренными черными пятнами; этот окрас вместе со светлыми брюшками придавал им еще более заметное сходство с гигантскими лягушками. Время от времени одно из существ глубоко вздыхало и раздувало горло, как хамелеон. Мы снова услышали шлепающий звук, который так озадачил нас несколько часов назад — видимо, он происходил от всасывания воздуха в глотку.

Я вновь замахал руками, вызвав очередной приступ хихиканья. Затем одно из самых крупных существ (меньшее из них немного превосходило ростом среднего мужчину) подошло к нам чуть ближе и принялось шаркать ногами в своеобразном танце, в то время как остальные внимательно наблюдали, склоняя головы из стороны в сторону. Плавники на ногах танцора издавали странное хлопанье — тот самый звук, что мы слышали в пещере непосредственно перед обвалом.

— Должно быть, этот дьявол пытается нас заколдовать, — прошептал Роджер, следя за невиданным танцем. — Чем не африканский знахарь?

— Это так по-человечески… и в то же время не по-человечески, — выдохнула Уилла. — Что это может означать?

— Они разумны, — отозвался я. — И может быть, даже в большей степени, чем мы предполагаем. Только посмотрите, как пляшет этот парень!

— Это может быть своего рода приветствием, — предположила Уилла.

Затем Роджер испортил все веселье, разрядив винтовку в воздух. Танцор остановился, как будто пуля попала в него, и с внезапностью, заставшей нас врасплох, вся стайка подпрыгнула в воздух. Существа изящными длинными дугами взмыли над водой и погрузились в море почти без всплеска.

— Ну вот, теперь они скрылись, — разочарованно сказал я, глядя на волны.

— О, мы еще их увидим, — с уверенностью ответил Роджер. — Я просто хотел дать им понять, что не стоит слишком фамильярничать.

В течение нескольких минут мы обводили глазами море; после в нескольких сотнях ярдов от берега начали появляться темные головы. Некоторое время они подпрыгивали вверх и вниз, легко держась на воде и, несомненно, наблюдая за нами. Наконец Роджер выстрелил еще раз поверх голов, и существа исчезли.

Беглый осмотр их следов не выявил ни тени сомнения в том, что именно этих существ мы слышали в проходах под Гамлет-холлом. Мы пришли к выводу, что некоторые из числа наиболее предприимчивых созданий, вероятно, имели привычку бродить по ущелью и выбираться через колодец на террасу каверн под Гамлет-холлом. Там они случайно услышали голоса группы исследователей, то есть нас; они возвращались снова и снова в попытке разгадать тайну и в конце концов заманили трех людей с поверхности в подземную страну чудес.

Мы уже двинулись по берегу к линии утесов, когда внезапно и совершенно неожиданно все джунгли слева словно разлетелись на куски. Раздался хор леденящих кровь воплей и криков — звучали они так, будто орда дикарей собиралась выйти на тропу войны. Не успели мы обменяться хоть словом, как берег был наводнен сотнями амфибий, которые прыгали и кричали, точно сошли с ума.

Винтовка Роджера быстро загремела, и мой пистолет начал изрыгать свинец — динамитную бомбу я в замешательстве уронил и не мог ею воспользоваться. Уилла тоже начала стрелять, но вскоре мы осознали, что существа вовсе не собирались нападать на нас. Они бежали мимо нас в море. Первая группа, должно быть, была всего лишь разведывательной партией, и теперь основной отряд, испуганный первыми выстрелами Роджера, бежал из джунглей, очевидно, не считая их достаточно безопасным укрытием.

Несколько секунд берег кишел ныряющими в море амфибиями. Но вот, так же внезапно, как они появились, последнее существо исчезло под водой и поплыло к остальным. Мы ошеломленно озирались, едва осознавая, что вышли из переделки живыми — и не совсем понимая, что произошло. Затем мы увидели, что один из людей-лягушек не сумел убежать. Он неподвижно лежал на песке. Один из наших беспорядочных выстрелов попал в цель.

ГЛАВА IX.

Если бы амфибии показали зубы, а не пятки, наше исследование затерянного мира, вероятно, закончилось бы прямо там, на берегу. Теперь же мы были уверены, что посеяли ужас среди этих полузверей и что отныне они будут либо вести себя с почтительным дружелюбием, либо так старательно нас избегать, что мы их больше не увидим, по крайней мере в опасной близости.

Десятки странных вытянутых голов покачивались на волнах к северу от берега, когда мы приблизились к убитому человеку-лягушке. Мы не могли точно сказать, насколько хорошо существа могли разглядеть берег на таком расстоянии, но надеялись, что они ничего не узнают. Смерть своего товарища они видеть не могли, так как он был убит во время их панического бегства в море.

— Если что-то и может сделать их опасными врагами, то только это, — с тревогой сказала Уилла, когда мы склонились над телом.

— Мы можем закопать его в песок, — ответил я. — Если они еще не знают, что произошло, то, возможно, никогда не узнают.

Осмотр тела выявил не так много нового. Кожа была липкой и эластичной, как у всех амфибий, проводящих много времени в воде. Раздвинув челюсти, мы с огромным облегчением увидели плоские, тупые зубы вегетарианца. Во всяком случае, мы могли не слишком опасаться, что их привлечет наша плоть; однако, как заметил Роджер, многие травоядные не прочь полакомиться самым нежным мясом. В других обстоятельствах я произвел бы вскрытие, хотя бы для того, чтобы определить размер и сложность мозга. Но я не забывал, что амфибии значительно превосходили нас численностью, и ничто не заставило бы меня подступиться с ножом к телу, в особенности на виду у наблюдателей с моря.

Роджер уже отстегнул от рюкзака лопату и начал рыть песок.

— Они следят за нами, — остановил я его. — Погодите, я посмотрю, не смогу ли отпугнуть их еще одним выстрелом.

— Я думал об этом, — ответил Роджер, — но и так растратил чересчур много патронов.

Пистолетных зарядов оставалось еще достаточно, и я поднял пистолет и, взяв низкий прицел, выстрелил в направлении голов. Пуля прыгала с волны на волну, эхо выстрела раскатывалось в утесах — и почти все головы скрылись. Но несколько наиболее смелых существ отказались нырять даже после второго выстрела, а больше тратить заряды я не хотел. Пришлось копать могилу у них на глазах; правда, мы были почти уверены, что предосторожности ни к чему и амфибии не осмелятся напасть на нас, как бы мы их ни провоцировали.

Нам потребовалось всего лишь несколько минут, чтобы скатить тело в неглубокую траншею, которую мы выкопали, и засыпать его ровным слоем песка и гравия. Если бы амфибии из любопытства вернулись на берег, им было бы нелегко обнаружить могилу.

— Это будет хорошей проверкой их интеллекта, — сказал Роджер, когда мы закончили маскировать могилу, для верности разбросав сверху несколько ракушек. — Вернемся попозже и посмотрим, найдут ли они тело.

— А если найдут? — не отставала Уилла. — Это будет что-либо означать?

Роджер принужденно рассмеялся.

— Может быть, и нет. Надеюсь, что нет.

Он бросил на меня странный взгляд, и я пожал плечами. Думаю, мы все с неприятным чувством осознали, что, несмотря на всю обширность подземного мира, мы все еще оставались пленниками — пленниками в сердце охотничьих угодий полуобезьян, полурептилий-дикарей, чья истинная природа и возможности были нам неизвестны.

Несколько амфибий все еще покачивались на длинных гладких волнах к югу от утесов, когда мы покинули пляж, но к тому времени, когда мы поравнялись с первой из огромных скал, высившихся над береговой линией, все они исчезли. Осмотр местности с плато не выявил никаких признаков жизни в пределах видимости, не считая темного пятна на горизонте, которое мы приняли за отдыхающего после охоты в глубинах плезиозавра. Теперь Роджер вновь осмотрел окрестности в бинокль и затем заявил, что видел, как несколько амфибий выбрались на берег лесистого острова примерно в полумиле от берега. Он не исключал, что мог принять за амфибий склоняющиеся к воде пальмовые листья, но сама мысль о том, что существа могли жить на островах, была довольно любопытна, и лишь после долгого обсуждения мы решили оставить загадки амфибий на будущее, поскольку и без того неблагоразумно вмешались в их жизнь.

Рев прибоя тем временем стал таким громким, что нам приходилось перекрикиваться, карабкаясь по скользким камням сквозь туман брызг. Гранитные скалы слева так далеко отступили от берега, что мы и не заметили бы, если бы в них открылось устье каньона. Высокие пышные пальмы и хвойные деревья первобытных джунглей почти совершенно скрывали подножие утесов. Не верилось, что затянутое облаками небо было каменным, а бескрайние на вид просторы моря ограничены колоссальными нагромождениями гранита в нескольких милях друг от друга. Воздух оставался чистым, хотя ветер изменил направление и вместо освещающего морского аромата приносил теперь запахи испарений далеких илистых болот. Светящиеся массы изливали на стены и купол ровный немигающий свет. Мы были убеждены, что в этой стране неизменного прошлого никогда не наступала темнота; стоит ли говорить, как мы этому радовались!

Неподалеку от скопления скал мы наткнулись на громадное логово существ, похожих на летучих мышей. Они вылетали из расщелин и трещин бесчисленными стаями и на миг так плотно окружили нас, что мы стали буквально задыхаться, и нам пришлось отмахиваться от них, прежде чем мы смогли продолжить путь. Эти создания были так любопытны и глупы, что садились нам на плечи и головы, как волопасы на спины коров. Я без труда поймал одно из них. Зубастый клюв и колючий хвост обнаруживали явное сходство с рептилией — еще одно доказательство древности этого первобытного затерянного мира.

Потребовался целый час и немалые усилия, чтобы преодолеть остававшийся участок каменистой полосы. Наконец грохот прибоя остался позади, и мы, выйдя на ровный берег, присели отдохнуть на краю высокой плиты, откуда открывался вид на джунгли и пляж. Слева огромные леса доисторической растительности восходили естественными террасами к туманным гранитным утесам; не будь справа от нас водного пространства, могло бы показаться, что мы очутились посреди океана тропической зелени.

Мы некоторое время осматривали эту дикую местность, прежде чем я заметил в лесу движение, которое не мог приписать ветру. То, что сперва показалось мне искривленным стволом пальмы, извивалось и клонилось в разные стороны вне всякой связи с шевелением листьев и ветвей кругом. Порой загадочный ствол замирал в полной неподвижности, в то время как соседние листья и ветви продолжали раскачиваться и кивать.

— Вот загадка для ваших окуляров! — крикнул я Роджеру. — Видите тот странный ствол у края террасы, как раз по эту сторону большой лиственницы с голой веткой?

Он немедленно навел бинокль на указанное место, а я ненадолго отвернулся, чтобы дать отдых глазам.

— Очень забавный ствол, — сообщил через минуту Роджер. — Если это дерево, то его ветви скрыты за листвой гигантского папоротника, что едва ли возможно. Возьмите бинокль, Боб. У меня уже все расплывается перед глазами.

Пока я наводил бинокль на фокус, Уилла тоже заинтересовалась нашим открытием и стала пристально вглядываться в джунгли. Не понадобилось и секунды, чтобы понять, что передо мной вовсе не ствол дерева — предмет со змеиной гибкостью изогнулся у вершины и начал сворачиваться, как огромный удав. И все же я не был готов увидеть на верхнем конце движущегося ствола колоссальную голову. Она смотрела прямо на меня поверх ветвей папоротника и выглядела в окулярах такой близкой, что я, казалось, мог дотянуться рукой до громадных треугольных челюстей, из которых свисала груда листьев.

Я невольно вскрикнул, отведя от глаз бинокль. Уилла и Роджер и без слов поняли, что нам встретился еще один страшный обитатель пещерного мира. Теперь, когда его голова возвышалась над листьями, обмануться было нельзя.

— Динозавр! — воскликнула Уилла.

— Он похож на гигантского безволосого жирафа! — вскричал Роджер. — Клянусь небесами, зверь, кажется, нас заметил!

Я так и не успел что-либо сказать — в то время, как мы рассматривали голову и длинную шею животного, из-за деревьев под нами послышался громкий треск, и чьи-то тяжелые ноги принялись топтать и размалывать в порошок лианы и папоротники. Верхушки деревьев внезапно пришли в движение, и из зарослей высунулась огромная рогатая голова. Она висела так высоко над землей, что казалась подвешенной на невидимых канатах. За головой потянулась длинная шея; поводя ею вверх и вниз и из стороны в сторону, чудовище осматривало окрестности. Когда оно добралось до более низкого подлеска, стали видны короткие и четырехпалые передние лапы, как у кенгуру; но полностью тело так и не показалось, таким оно было длинным и массивным. Лишь благодаря тому, что мы находились на высокой скальной площадке, приходившейся немного выше глаз рептилии, мы нашли в себе мужество остаться на месте и удовлетворить свое любопытство.

— Этого парня можно остановить только динамитом, — выдавил Роджер.

В сравнении с чудовищным зверем наши винтовки действительно казались игрушечными пневматическими ружьями. Я нагнулся за бомбой. На сей раз я решил держать ее наготове и не мешкать, как во время столкновения с убегавшими амфибиями.

Но никакой срочной необходимости в обороне, похоже, не было, и я не собирался открывать военные действия против этого колосса. Чудовище, чуть присев на громадных задних лапах, неловко выпрыгнуло из густого подлеска в поросшее кустарником болотце прямо под нами, волоча за собой огромный, сужающийся к концу хвост. Теперь уже не оставалось сомнений, что мы столкнулись с гигантским динозавром, повелителем мезозойских лесов. Мы, однако, и не подумали о бегстве: глупость и неуклюжесть этого существа были очевидны с первого взгляда.

Чудовище, казалось, смутно ощущало присутствие чужаков поблизости — вероятно, оно учуяло наш запах. Но зрение динозавра было настолько несовершенным, что он не мог отличить нас от замшелых валунов, на фоне которых мы стояли. Он продолжал мотать длинной шеей из стороны в сторону и порой наклонял голову к земле, на что ему требовалось немало времени из-за огромного роста, составлявшего, насколько можно было судить, более сорока футов. Зверь издал несколько хриплых гортанных звуков, чем-то напоминавших многократно усиленное хрюканье свиньи. Затем он внезапно выпрямился на мощных задних лапах, используя хвост как опору, причем его голова оказалась даже выше нашей площадки. Уилла отшатнулась.

— Не бойтесь! — воскликнул я. — Он не сможет добраться до нас, если только не начнет карабкаться на камни. А в этом случае я угощу его бомбой.

— Да посмотри на него хорошенько, — поддержал меня Роджер. — Он туп, как овца. Боб всегда успеет снести ему голову динамитом, если он вздумает причинять неприятности.

Уилла едва успела успокоиться и снова занять свое место между нами, как динозавр повернул голову в нашу сторону и раскрыл пасть. Должно быть, он наконец нас заметил, так как немедленно повернулся к джунглям, и его невыразительная морда отразила даже некоторое возбуждение. Сделав глубокий вдох и раздувая чешуйчатые бока, динозавр издал протяжный гнусавый рев, тот самый звук, который я слышал вдалеке несколько часов назад и уподобил трубному призыву слона.

Мы посмотрели в сторону леса, где увидели первого динозавра. Теперь он был в движении и приближался к нам, словно по зову своего собрата или брачного партнера. Вскоре первый динозавр издал ответный рев, и шум, порождаемый его неуклюжим бегом, начал быстро нарастать. Вдруг прозвучал резкий крик Роджера. Он размахивал руками, предупреждая нас, что рев динозавров вызвал неожиданный и более опасный отклик. Мы увидели, как на востоке вынырнули из облаков два птеродактиля, видимо, поднявшиеся со своего гнезда на одном из дальних островов. На мгновение парализованные этим зрелищем, мы отступили от края плиты.

— Заберемся в расселину! — воскликнул Роджер, когда мы стали искать укрытие. — Бежать уже поздно, они могут нас заметить.

Неподалеку от нас лежали близко друг к другу два огромных валуна. Мы бешено рванулись к камням и втиснулись в щель между ними, порядком ободрав руки и ноги. Расщелина была такой узкой и глубокой, что птеродактили не смогли бы добраться до нас и в то же время оказались бы во власти наших винтовок и динамита. Кроме того, из расселины мы могли видеть все происходящее.

Пока мы спасались бегством, первый динозавр выскочил из-за деревьев и присоединился к своему товарищу в зарослях кустарника. Оба они, должно быть, обнаружили птеродактилей слишком поздно, чтобы избежать столкновения, либо же были готовы сражаться с ними. Во всяком случае, к нашему великому облегчению, птеродактили увидели динозавров и ринулись к ним, пикируя вниз, как два фантастических моноплана.

Последовавшая за этим внезапная вспышка визга и рева показалась нам почти такой же ужасающей, как если бы добычей стали мы сами. Громоподобный плеск крыльев и топот ног сливались с воплями чудовищ в ужасающей какофонии. Птицеящеры пикировали, атакуя динозавров. Огромные зубы сверкали и скрежетали, раздирая ороговевшую плоть, жуткие когти царапали спины и бока. Две расы чудовищ, вероятно, были смертельными врагами — так яростно они нападали друг на друга. В течение нескольких секунд бьющиеся крылья птеродактилей заслоняли от нас поле боя, но вскоре стало очевидно, что динозавры потерпели поражение, несмотря на преимущество в весе и твердую опору под ногами.

Первый птеродактиль вцепился когтями в спину одного из динозавров по обе стороны позвоночника, пытаясь помешать врагу бежать в джунгли и молотя по воздуху своими мощными крыльями. Другой динозавр сумел скрыться под сень высоких деревьев, где его противник оказался в затруднительном положении и задевал крыльями за ветви. Кончилось тем, что оба птеродактиля решили сосредоточиться на динозавре, все еще остававшемся на открытом месте. Казалось, ужасная дуэль завершится трагедией. Но динозавр, отбиваясь изо всех сил и разрывая когтистыми лапами кустарник и дерн, медленно отступил в лес, увлекая за собой противников.

Птеродактили еще долго не отставали от динозавра, пытаясь подцепить его когтями и поднять в воздух. Но после того, как один из них запутался в деревьях и оставил в зубах динозавра большой кусок крыла, птицеящеры были вынуждены отступить. Они взмыли над джунглями, издавая леденящие кровь вопли; с их когтей капала кровь, а зловоние разъяренных рептилий вызывало тошноту.

— Кстати, о битвах, — сказал Роджер, когда мы выбрались из расщелины и оглядели истоптанный, окровавленный подлесок. — Думали ли вы, что когда-нибудь увидите такое? Рядом с ними бешеные львы покажутся игривыми котятами!

— Слушайте! — внезапно воскликнула Уилла.

Мы замолчали, наблюдая за джунглями. Деревья раскачивались и потрескивали, отмечая путь раненого динозавра. Звуки, что привлекли внимание Уиллы, несомненно исходили от пострадавшего гиганта. Его крики странно напоминали стоны раненых людей на поле боя; учитывая размеры и свирепость рептилии, эти стенания звучали необычайно жалобно и печально.

— Он зовет своего спутника, — предположила Уилла.

Она была не единственной, кто сочувствовал динозаврам — с самой первой встречи мы стали ненавидеть и бояться дьявольских птеродактилей.

Убедившись, что все чудовища скрылись и не могли нам навредить, мы сейчас же спустились вниз, обогнули изгибающуюся кромку джунглей и вышли на пляж. Но далеко мы не ушли: усталость снова взяла свое, и мы разбили лагерь посреди широкого участка ровного песка, где никакой враг не смог бы подобраться к нам незаметно.

Огромное количество плавника, большая часть которого была сухой, как трут, позволило нам развести костер — первый за много часов. Хотя мы не нуждались ни в свете, ни в тепле, огонь был самым бодрящим зрелищем с тех пор, как несчастный случай с бомбой заключил нас в подземную тюрьму. Потрескивающий костер казался утешительным подтверждением того, что где-то наверху, над жуткими атавизмами доисторического века, все еще существует цивилизованный мир. Хотя вечер был очень теплым, Уилла даже вздрогнула и протянула руки к пламени. Сидя на корточках по-индейски вокруг нашего костра, мы словно отгораживались от глубокого ужаса, охватившего нас при виде битвы динозавров.

К счастью, не пробыв в лагере и получаса, мы услышали шум на краю джунглей и, осторожно подобравшись к деревьям, обнаружили несколько рептилий размером не более оленя, которых мы отнесли к небольшим травоядным динозаврам. Думаю, их привлек запах дыма от нашего костра. Мы подстрелили одну из безобидных рептилий, решив проверить съедобность мяса на месте и установить, есть ли у нас шансы выжить в подземном мире после того, как закончатся запасы провизии.

Несколько минут спустя мы жарили бифштексы из мяса динозавра на раскаленных углях, слегка вспотев, но наслаждаясь пикантным ароматом свежего жаркого и надеясь, что оно будет таким же вкусным, как и запах.

Мясо оказалось вполне приемлемым, а любителю морских продуктов оно даже показалось бы деликатесом. По вкусу динозавр напоминал морскую черепаху. Роджер с Уиллой сравнили его мясо со стейком из игуаны, который они отведали в тропиках во время одной из своих охотничьих поездок. Впервые со дня катастрофы мы поужинали так сытно.

— Если эти карликовые динозавры водятся здесь в изобилии, нам не придется беспокоиться о мясе, — радостно заявил после ужина Роджер. — Мы сможем прожить здесь всю оставшуюся жизнь, если понадобится.

Мы с Уиллой, услышав это невинное замечание, обменялись многозначительными взглядами, и мое сердце екнуло: я понял, что беда очень сблизила нас. Здесь, за пределами цивилизации и всего с ней связанного, богатство Энсона казалось препятствием смутным и несущественным. Сколько бы я ни утверждал, что несчастье — не лучшее подспорье для влюбленного, я знал, что не смогу удержать при себе свои чувства, если только мы вскоре не выберемся из этой гробницы затерянных веков.

ГЛАВА X.

Странна была наша первая ночь в затерянном мире, но мы едва это заметили. Нервное напряжение в конце концов уступило потребности во сне, и в девять вечера по времени вечно сумеречного пещерного мира мы с Уиллой разошлись по нашим песчаным постелям, оставив Роджера в одиночестве расхаживать по берегу: Уилла настояла на том, что обычный порядок дежурств должен сохраняться без всяких поблажек для нее самой.

Опасаясь привлечь гостей поопасней, чем карликовые динозавры, мы потушили костер, радуясь, что были хотя бы избавлены от темноты, которая усложнила бы наше положение. Берег казался нам всем самым безопасным местом. Здесь мы могли с наибольшей выгодой использовать наши глаза, ноги и оружие; и пока один из нас стоит на страже, нам нечего страшиться неожиданного нападения с суши, моря или воздуха.

Вскоре после полуночи, в начале вахты Уиллы, выстрел ее ружья пробудил меня от глубокого сна. Роджер так и не проснулся — после утомительного дежурства он свалился, как мертвый. Вскочив на ноги и схватив динамитную бомбу, я увидел, что из джунглей к западу от лагеря вышел гигантский ящер и теперь изучал нас, медленно покачивая головой. Перед динозавром решительно, как Ариэль перед Калибаном[9], стояла Уилла со своей винтовкой.

Я не стал тратить время на попытки разбудить Роджера, а кинулся прямо к Уилле, поджег фитиль и бросил бомбу в голову чудовища. Взрыв окутал зверя огромным облаком песка, но, похоже, не произвел серьезного эффекта. Я уже готов был в отчаянии бросить еще одну бомбу, когда гора плоти вдруг развернулась и заковыляла прочь по берегу, пережив взрыв, который и слона сбил бы с ног. Длина чудовища, по моей оценке, доходила до ста футов, включая огромный хвост. Оно оставило на песке большие и глубокие, бочкообразной формы следы. Видимо, это был бронтозавр, один из самых крупных динозавров. Он передвигался на четырех слоновьих ногах, голова же у него была широкая и круглоносая, как у тритона.

Пока мы с Уиллой, не в силах поверить в нашу удачу, смотрели вслед существу, примчался разбуженный взрывом и тяжело дышащий Роджер. Он как раз успел увидеть, как бронтозавр неуклюже свернул в джунгли.

— Не хотелось бы мне повстречаться с этим ящером, когда он голоден, — заметил я.

В ушах у меня по-прежнему звенело от взрыва, а Уилла все еще оставалась бледна. Было ясно, что, несмотря на всю ее необычайную храбрость, пережитые испытания начинали на ней сказываться.

— Пусть лучше Боб подежурит вместо тебя, — предложил Роджер.

Но Уилла была твердо намерена играть роль мужчины и храбреца.

— Ложитесь спать, цветы рыцарства, — царственно приказала она нам. — Любой из вас испугался бы на моем месте. Я пустилась в эту авантюру ради приключений, не так ли? Что ж, приключений у нас достаточно, и мне это нравится.

Роджер быстро покинул поле боя, оставив Уиллу хозяйкой положения, а я вскоре сдался. Втайне я восхищался ее стойкостью, но знал, что льстить ей не стоит. Притворившись, что собираюсь еще поспать, я без сна лежал на песке, прислушиваясь к нервным шагам Уиллы Энсон и раздумывая, какие еще опасности уготовила судьба той, кто была для меня дороже жизни. Мне и в голову не приходило, что мы можем не пережить наши беды и никогда вновь не увидеть внешний мир. Моя любовь к Уилле отвергала всякое уныние. Я решил, что больше не буду спать в эту ночь: пусть Уилла думает, что стоит на часах одна. Кажется, я начал размышлять, не стоит ли мне встать и поговорить с ней, сославшись на бессонницу — но тут я крепко заснул и проснулся лишь в три, когда вахта Уиллы закончилась и она принялась меня тормошить.

— Все в порядке, — торжествующе сообщила она. — И кого же нам за это благодарить?

Пока я глядел на Уиллу, протирая глаза, мне очень хотелось сказать, что я готов всю жизнь оказывать ей подобные услуги. Но вместо этого я лишь глупо изрек:

— Надеюсь и впредь быть полезным.

Уилла дернула за козырек моей кепки, надвинув ее мне на глаза, пробормотала что-то вроде «надо же, какой степенный» и быстро устроилась в углублении, которое я вырыл в песке. Засыпая, она помахала мне тонкой загорелой рукой. Даже столь ничтожное выражение растущей близости бальзамом пролилось на мои изголодавшиеся чувства и, расхаживая по берегу, я пошатывался, как пьяный. У меня возникло дикое, необъяснимое желание забарабанить кулаками в грудь и вызвать всех гигантов подземного мира на смертельную схватку; но, к счастью, мой экстаз быстро сменился холодными размышлениями о путях и способах бегства из отравленной страны чудес, где любовь обещала расцвести вдалеке от священников и обетов.

Так прошел почти час, и вдруг, повернувшись лицом к джунглям, услышал легкий всплеск у берега. Я быстро обернулся и вздрогнул, увидев трех амфибий, которые плыли по волнам в сотне ярдов от берега. Стоя очень тихо, я заметил, что они медленно загребали задними ногами, стараясь держаться на месте. Не приходилось и думать, что они попали сюда случайно, и в их появлении бесспорно было нечто зловещее. Для пробы я вскинул винтовку и прицелился в них. К моему удивлению, рептилии тут же ушли под воду и вынырнули несколько дальше от берега и на большем расстоянии друг от друга. Я опять вскинул винтовку, и они вновь мгновенно и с какой-то пугающей предусмотрительностью погрузились в воду. Без сомнения, они уже поняли, как действует огнестрельное оружие. Мысль о том, что они в течение последних часов наблюдали за нами издалека, с моря или с одного из островов, приводила меня в еще большее замешательство, но я отбросил дурные предчувствия и, когда амфибии вынырнули в третий раз, не стал пугать их оружием.

Вскоре после шести проснулся Роджер — он всегда был ранней пташкой. Я указал ему на шпионов-амфибий: они пристально смотрели на нас круглыми, выпученными глазами, пошевеливая в воде задними ногами.

— Ага, сюжет усложняется! — воскликнул Роджер, когда я рассказал ему, как восприняли амфибии винтовку. — Сегодня мы первым делом вернемся к могиле. Если они откопали тело, ждите неприятностей. Их страх перед ружьем может ничего не значить: возможно, они просто запомнили пугающий грохот и давку на берегу. Но если они хоронят своих мертвецов, берегитесь. Единственное млекопитающее, которое так поступает — это человек.

Значило ли это, что амфибии были промежуточным видом антропоидов, эволюционировавшим на протяжении миллиона лет в затерянном в бездне пещерном мире? Заключение, мягко говоря, тревожное — но все свидетельства, казалось, его подтверждали. Тем не менее, мы старательно не обращали внимания на шпионов, решив, что лучше будет не проявлять перед ними наше беспокойство.

Мы развели новый костер подальше от спящей Уиллы и принялись жарить основательную часть туши динозавра с целью пополнить нашу переносную кладовую. Пока мы трудились у огня, переворачивая мясо, Роджер завел разговор о наших дальнейших действиях, обрисовав план, который вынашивал уже некоторое время. Нужно, сказал он, построить плот из легкого и прочного дерева, вынесенного волнами на берег; из курток и рюкзаков мы соорудим парус, а в отсутствие ветра будем грести самодельными веслами.

— Морским путем мы покроем гораздо больший отрезок побережья и сделаем это в два раза быстрее, чем по суше, — доказывал он. — И если мы собираемся выбраться отсюда в ближайшее время, придется немного пошевелиться. Мне кажется, шансы на то, что спасательный отряд доберется до нас хотя бы через несколько месяцев, крайне малы. Обнаружив обвал в Гамлет-холле, спасатели скорее всего решат, что мы погибли. А кроме того, держу пари, что Пит до сих пор спокойно ждет нашего появления из пещеры. Он сделает несколько ходок через хребет и только тогда заподозрит неладное. А после этого пройдут недели, прежде чем нас попытаются откопать — если вообще попытаются.

— Короче говоря, посмотрим фактам в лицо: от нас зависит, выберемся ли мы отсюда живыми, — подытожил я. — Одно можно сказать наверняка: прорыть шахту от Гамлет-холла до той системы коридоров, по которой мы сюда добрались, будет огромным инженерным подвигом. Гамлет-холл, вероятно, обрушился по всей своей длине, и понадобится дюжина пробных шахт, чтобы найти последнюю из наших пирамидок, если только мы не найдем способ связаться со спасателями.

— Ну, на Эда Стратерса мы можем рассчитывать в любом случае, — подбодрил меня Роджер. — Он поймет, что произошло, как только узнает, что мы пропали. В Ван Маре я также не сомневаюсь. Ни один из них не успокоится, пока нас не найдут живыми или мертвыми. О боги, если бы они только знали, куда завел нас этот проклятый след!

Мы тут же решили построить корабль и выйти в море.

Уилла все еще спала, когда мы сняли ботинки и носки, закатали штанины и принялись за работу, перетаскивая бревна на мелководье и связывая их вместе на толстых поперечинах с помощью запасного троса. Стук походного топора разбудил Уиллу, которая пришла в большой восторг, когда узнала, чем мы занимаемся.

Искусные руки Уиллы оказались не лишними, и вскоре мы завершили постройку палубы и киля нашего неуклюжего судна. Я несколько лет прослужил на флоте и немного разбирался в парусных судах, в то время как Роджер был опытным яхтсменом. Тем не менее, мы зашли в тупик, когда дело дошло до мачты — возможности у нас были довольно ограниченные, не говоря об инструментах. Затем Уилле пришла в голову счастливая мысль закрепить под плотом бревно в качестве опоры для мачты, которую мы пропустили сквозь отверстие в палубе. Роль мачты играл грубо обтесанный шест, укрепленный между короткими бревнами на деревянных колышках; последние мы вбили в отверстия, проделанные в палубе буром.

Мачта, привязанная ко всем четырем углам плота остатками троса, стояла нерушимо, и мы убедились, что ничто, кроме урагана, не могло затопить наш корабль.

Три амфибии по-прежнему наблюдали за нами, когда мы устроили перерыв для позднего ленча. За все утро они почти не изменили своего положения. Но успех нашего морского предприятия интересовал нас куда больше, чем странные существа из подземного мира и, отдохнув, мы занялись парусом.

Гиком послужил длинный и твердый обломок дерева, очищенный от коры. Между ним и мачтой мы натянули лоскутное полотнище. Плот с провисшим парусом напоминал бедное рыбацкое суденышко, и мореходные качества этого сооружения пока оставались сомнительными. Но вот мы сдвинули гик, морской ветер наполнил парус и под радостные крики наше судно скользнуло в море, вскоре став носом к ветру; тогда мы привязали его к врытой в песок колоде. Пловучесть плота объяснялась легкостью бревен, которые напоминали пробку и сидели в воде очень высоко. Нам не терпелось испытать корабль в настоящем плавании, и мы поспешно погрузили на борт наши припасы и выплыли на мелководье. Здесь Уилла разбила о нос наполненную водой морскую раковину и, заручившись единодушным согласием команды, окрестила наше судно «Бродягой».

— Йо-хо-хо! — пропел Роджер, когда ветер наполнил наш импровизированный парус и тяжеловесное судно начало двигаться без помощи весел.

Я повернул гик и услышал, как Уилла пробормотала:

— И никаких сундуков мертвецов и Дэви Джонса![10].

Роджер был за рулевого, используя вместо румпеля весло, Уилла же играла на палубе роль марсового. Мы вышли в море довольно споро, хотя плот часто отваливался от ветра из-за отсутствия подходящего киля, что вполне оправдывало имя «Бродяги». Сомневаюсь, что амфибии когда-либо видели такое чудовищное морское существо, как наш плот: когда мы проплыли мимо них, они нырнули, долго оставались под водой и вынырнули уже вдалеке.

В полумиле от берега, ободренные неожиданной маневренностью и устойчивостью плота, мы повернули к тому месту, где накануне похоронили человека-лягушку — с попутным ветром за кормой и большими надеждами в груди.

ГЛАВА XI.

— Три узла в час! — ликующе воскликнул Роджер, когда мы поравнялись с небольшой группой островов.

Он не объяснил, как пришел к этой явно преувеличенной оценке нашей скорости, и я счел ее не более чем догадкой. У островов нас подхватило сильное северное течение, увлекая плот вперед; парус раздувался, и мы и мечтать не могли о лучшем начале нашего странного морского круиза в глубинах земли.

Вскоре после того, как острова остались за кормой, на нас накатила волна, но вода была такой теплой, что мы не особенно жаловались, тогда как наше снаряжение было надежно защищено от влаги. Мы начали перекладывать руль и парус, чтобы избежать нового потопа, когда Уилла сообщила о морском чудовище, приближающемся к нам с запада — предположительно, ящере. Глядя в полевой бинокль, она сказала, что зверь движется очень быстро. Хотя ящер оставался пока невидим для нас с Роджером, мы приготовились к стычке. Однако, не успел я нарезать сухих фитилей для нескольких динамитных шашек, как напряжение спало: чудовище, по словам Уиллы, повернуло на юг и с бешеной скоростью понеслось по волнам. Как видно, оно нас не заметило или же, наоборот, нашло для себя более привлекательную добычу.

Менее чем через полчаса мы миновали каменистый берег, который накануне пересекли пешком. Описав в море дугу из опасения разбиться о подводные рифы, мы направились к пляжу, где похоронили амфибию. Как только скалы остались позади, Уилла крикнула, что видит скелет морского чудовища рядом с могилой.

— У могилы что-то движется, — нервно добавила она. — Похоже, несколько этих маленьких динозавров.

— Амфибий не видно? — спросил Роджер.

— Возле могилы их нет, — мгновение спустя отозвалась Уилла. — Но в воде напротив скелета виднеются какие-то темные предметы, возможно, головы. Да, это головы амфибий! Одно существо только что вынырнуло из воды, как черепаха. А сейчас они все нырнули.

Я на время потерял интерес к наблюдениям Уиллы, обнаружив, что течение, которое помогало нам до сих пор, теперь угрожало унести плот далеко от того места, где мы намеревались высадиться. Я как можно резче привел гик к ветру, убавил парус, закрепил гик и принялся работать веслом. Роджер пришел мне на помощь, и мы несколько минут гребли, как троянцы, пока мы наконец не вырвались из лап течения; парус вновь расправился, и плот послушно двинулся к берегу.

Вскоре мы закачались на волнах прибоя, и возглас Уиллы заставил нас с Роджером вздрогнуть.

— Могилу действительно вскрыли, — вскричала она. — Я вижу груды песка на том месте, где мы похоронили тело.

Животные, которых мы видели издалека, оказались карликовыми динозаврами, как и предполагала Уилла, но все они исчезли в джунглях к тому времени, когда днище плота заскрежетало о песок на мелководье в сотне ярдов от могилы. Теперь мы и без бинокля видели, что могила была раскопана. Убедившись, что поблизости нет никаких врагов, я сбросил ботинки и побрел к берегу. Состояние мертвого тела, котором мы так долго раздумывали, внезапно приобрело для меня первостепенное значение.

Надеясь, что могилу не разграбило никакое существо разумней хищной рептилии, я поспешил к кучам песка, в то время как Роджер и Уилла прикрывали меня с винтовками. Наконец я добрался до могилы, и мой пытливый взгляд встретила зияющая пустотой яма. В ней не было ни единого обломка кости или лоскута кожи, что могло бы свидетельствовать о визите плотоядного грабителя. На песке вокруг отчетливо виднелись следы многочисленных амфибий, вплоть до отпечатков их пухлых рук на стенках ямы и в грудах песка.

Я повернулся и пошел обратно к плоту, встревоженный этим доказательством разумности наших врагов. Вид у меня, надо полагать, был такой мрачный, что Роджер и Уилла без слов прочитали недоброе известие на моем лице и, когда я снова оказался на борту, не стали задавать никаких вопросов.

— Значит, отныне мы в состоянии войны с амфибиями, — заключил Роджер. — Но нам повезло: мы заранее узнали, чего можно ждать от этой шайки. Теперь мы, по крайней мере, можем обращаться с ними, как с дикарями из нашего мира, что означает — осторожно. Эй, это еще что такое?!

Уилла, тяжело дыша, отпрянула назад, глядя на воду за нашими спинами.

— Амфибии! — воскликнула она.

Мы обернулись.

— Где? — воскликнул я, поначалу не видя ничего, кроме волн.

— Под водой! — крикнула она в ответ. — Их сотни — как тени. Видите, один из людей-лягушек метнулся влево?

Потом я все-таки увидел, и Роджер тоже — жуткое зрелище. Десятки амфибий, смутно различимых в прозрачной воде, собрались на мелководье, словно стая гигантских рыб. Они парили над дном, как рой мстительных духов моря. Едва понимая, что делаю, я поджег фитиль динамитной бомбы и швырнул ее в воду.

Взрыв окатил нас огромным фонтаном соленой воды и ила. Когда последние брызги опали, я насчитал восемь амфибий, качающихся брюхом вверх на волнах. Остальные отступили в глубину или пытались прийти в себя. Их отвратительные тела странно подергивались.

— Зачем вы это сделали? — укоризненно воскликнул Роджер, едва мы оправились от довольно-таки ошеломляющих последствий взрыва.

— Не знаю, — неуверенно ответил я. — Это была своего рода паническая реакция. В любом случае, мы преподали им урок, который они не скоро забудут.

Уилла, напротив, нашла оправдание для моего импульсивного поступка.

— Я рада, что вы это сделали, — сказала она. — Мы не знаем, что замышляли эти потусторонние существа. Они могли бы стащить нас с плота и… — голос Уиллы затих в шепоте ужаса, когда перед ней предстало видение того, что могли сотворить с нами люди-рептилии.

Ее испуг заставил меня осознать, на какой серьезный риск мы пошли.

— Я за то, чтобы оставить плот здесь и сейчас, пока мы можем его покинуть, — объявил я. — Более того, я думаю, нам лучше будет вернуться в галерею под Гамлет-холлом. Мы можем ждать там помощи извне, а не воевать с этими дикарями-полурептилиями. Здесь не место для… — я хотел произнести «женщины», но осекся… — человека.

Роджеру даже не понадобилось возражать — за него все высказала Уилла.

— Вы боитесь за меня, Боб! — с отвращением бросила она. — Я этого не потерплю. Мы продолжим исследование этой полости. Ни шагу назад к Гамлет-холлу, пока мы не убедимся, что отсюда нет выхода.

Я почувствовал облегчение: к лучшему или к худшему, вопрос был решен, и мне оставалось лишь уступить напору Энсонов и помочь им выйти в море. Одно утешало — моя динамитная бомба показала амфибиям, что наше оружие способно достать их и под водой, и отныне они подумают дважды, прежде чем приближаться к плоту.

В полной мере воспользовавшись глубоководным течением, мы еще быстрее обогнули мыс и довольно весело начали пересекать горловину залива — с утеса над ним мы впервые увидели подземное море и спустились в подземную страну. Внезапно с плато на утесе взмыли три птеродактиля, повергнув нас в кратковременную панику. Чудовища, должно быть, обнаружили на плато спрятанный нами труп своего убитого соплеменника: ведь запах мы скрыть были не в состоянии.

— Пусть плот дрейфует по течению, — крикнул Роджер, хватая винтовку. — Сейчас мы устроим этим падальщикам теплый прием. Будем отстреливать их по одному, а если они налетят одновременно, прыгайте за борт. Мы можем добраться до берега и вплавь.

Мы собрались в центре плота и, приноравливаясь к качке, стали ждать нападения птицеящеров. Они, без сомнения, заметили нас и теперь кружили над заливом, готовясь спикировать на плот. Пока они находились в воздухе, мои динамитные бомбы были практически бесполезны, и я вытащил пистолет.

Издав скрежещущий визг, передний птеродактиль начал кругами спускаться вниз, раскрыв челюсти и показывая свои зазубренные клыки. Когда до зверя оставалось не более двухсот ярдов, Роджер хладнокровно отдал команду и мы дружно выстрелили в гигантскую грудь. Чудовище страшно закричало, резко понеслось к воде и рухнуло головой вперед в море. Его огромные бьющиеся крылья вспенили волны с грохотом артиллерийской канонады.

Гром наших выстрелов и падение первого птеродактиля на миг отпугнули остальных. Наш второй залп, произведенный с большего расстояния, был не так удачен, как первый; однако и в этот раз мы сосредоточили наши выстрелы на ближайшем звере, тяжело ранив его. Низко кружа над водой, чудовище тяжело пролетело в опасной близости от плота, и мы дали по птеродактилю еще один залп, когда он отклонился в сторону. Третий и последний птицеящер, увидев, что один хищник беспомощно плывет по морю, а другой лишь слабо хлопает крыльями, поднялся выше и в конце концов улетел на северо-восток, уступив победу нам.

— На некоторое время это послужит им уроком, — ликовал Роджер. — Кстати, о крупной дичи: я уже предвкушаю охотничий рассказ!

— Если мы выживем, — вставила Уилла, — и осмелимся рассказать.

Вновь заняв свои посты рулевого, вахтенного и дозорного, мы отплыли из бухты, но не раньше, чем с ужасом увидели, как неведомое морское чудище утащило мертвого птеродактиля в глубину. Нам пришла в голову мысль о том, что и «Бродягу» может постигнуть та же участь; однако мы надеялись, что бревна обманут морских хищников и те решат, что плот — просто болтающаяся по волнам коряга.

Мы проплыли почти два часа в юго-восточном направлении, прижимаясь к берегу, чтобы в случае крушения иметь возможность доплыть до суши. В стенах огромного купола не было заметно никаких проходов, которые оправдали бы высадку на берег. В четыре мы пересекли южную оконечность подземного моря, приблизившись к северо-восточному изгибу берега. Джунгли здесь были несколько более редкими, прибрежная зона состояла в основном из упавших сверху камней и тонн намытого морем песка. Стены подходили так близко к воде, что несколько раз мы подплывали к ним на расстояние фарлонга. Затем ветер вдруг с силой погнал нас к берегу, и почти одновременно мы заметили над джунглями зев большой пещеры.

— Что скажете, если мы привяжем здесь плот и заглянем в этот проход? — предложил Роджер. — Фляги, в любом случае, практически пусты. Нам нужно пополнить запас пресной воды.

Я хорошо помню, что никаких амфибий не было видно, когда мы пришвартовали плот к полузатопленному древесному стволу у берега. Тем не менее, мы взяли с собой наше снаряжение, вплоть до камеры и двух налобных фонарей, так как не хотели рисковать тем, что оно будет уничтожено или унесено хитрыми созданиями.

Пещера, поманившая нас, оказалась сплошным разочарованием. Через четверть мили густой темноты она быстро уменьшилась до узкой щели, куда мы не смогли протиснуться. Но родниковая вода текла здесь в изобилии, и мы даже попали под миниатюрный ливень, прежде чем вернулись в сумерки пещерного мира и внутреннего моря.

Выбравшись из чащи как раз над тем местом, где мы пришвартовали «Бродягу», мы с удивлением увидели, как с берега в море поспешно бросились амфибии. Их было около дюжины. Поспешив к плоту, мы обнаружили, что вернулись как раз вовремя: швартов был наполовину прогрызен. Задержись мы хоть на минуту, и наш драгоценный корабль уплыл бы в море, подгоняемый четырехпалыми руками и перепончатыми ногами.

Мы снова взобрались на борт, свернули парус и двинулись по мелководью против ветра, отталкиваясь шестами или гребя веслами в более глубоких местах. Мы уже собирались где-нибудь пришвартоваться и разбить лагерь на ночь, когда ветер внезапно задул судорожными порывами и через несколько секунд перешел в резкий бриз с юго-востока. Мы снова подняли парус и вышли в море, отклоняясь все дальше и дальше от берега, несмотря на все наши усилия держаться прямого курса. К шести часам мы увидели большую группу островов и, приблизившись к ним в поисках подходящего места для ночлега или отдыха, заметили какие-то странные образования, маячившие среди рогозов и саговых пальм, густо росших у самой кромки воды.

— Они похожи на муравейники, — заметил Роджер, когда мы свернули парус и стали грести к берегу.

Здесь мы нашли узкий рукав, полускрытый поникшими пальмовыми листьями, и поплыли по нему. К нашей радости, плот вскоре оказался в небольшой лагуне, шириной примерно в фарлонг и вдвое длиннее. Привязав наше судно к берегу и внимательно оглядев темные заросли, мы отправились на исследование того, что видели с моря.

Не далее чем в пятидесяти шагах от лагуны мы наткнулись на странного вида холмик высохшей грязи, поверхность которого, казалось, была разглажена водой. Осторожно обойдя его, мы заинтересовались еще больше, так как не обнаружили никаких признаков входа. Я уже собирался ударить по стене топором, когда Роджер обратил наше внимание на еще один такой же холмик в дюжине футов от первого, наполовину утонувший в колючей поросли неизвестных сорняков. За пять минут мы обнаружили дюжину других курганов различных размеров — от пяти футов в диаметре до гигантского сооружения, имевшего более двадцати футов в высоту и сорок футов в диаметре. Кладбищенское запустение джунглей усугубляло зловещую странность курганов. Мы не нашли вокруг ни одного живого червяка или улитки, а те немногочисленные следы, что попадались здесь и там, нельзя было назвать свежими.

— Похоже на «Покинутую деревню» Голдсмита[11], переписанную Эдгаром Алланом По, — шутливо заметил Роджер.

— Мне кажется, это скорее кладбище, — возразила Уилла. — Как вы считаете, что там внутри?

— Думаю, мы легко сможем это выяснить, — сказал я.

Поддавшись соблазну неразгаданной тайны, мы уже не могли сдержать свое любопытство. Что это — муравейники? Гробницы? Выбрав небольшой купол, мы атаковали его с киркой и топором. Твердые и толстые стены словно были выстроены гигантскими осами. Через несколько минут мы добрались до внутренней полости. В ту же секунду наружу вырвался зловонный газ, едва не задушив нас, прежде чем мы успели отступить.

— Пахнет сероводородом и еще чем-то, — сказал я, оправившись от приступа кашля. — В закрытом помещении этот газ быстро бы нас убил.

Однако на свежем воздухе газ быстро рассеялся, и мы осторожно принялись расширять отверстие в стене. Проделав дыру размером с треть площади купола, мы обнаружили, что насыпь служила всего лишь крышей большой ямы, наполовину заполненной морской водой. Я посветил туда фонарем и увидел низкий и частично затопленный туннель, который вел в сторону лагуны.

Опустив в яму свой альпеншток, я сумел коснуться дна и, поводя рукояткой из стороны в сторону, наткнулся на какое-то препятствие. Надеясь разгадать тайну курганов и убедившись, что газ уже выветрился и не мог представлять серьезной опасности, я спустился на выступ из глины и камней, устроенный прямо над водой. Через несколько минут, пошарив в воде, я вытащил череп амфибии. Я бросил находку Роджеру и Уилле, попросив их осмотреть череп. Вскоре выяснилось, что на дне ямы лежали и остальные кости скелета. Затем я прощупал рукояткой альпенштока боковой туннель и нашел второй скелет, лежащий головой к яме.

— Может быть, это кладбище амфибий? — спросила Уилла, когда я выбрался из ямы.

— Может быть, — ответил я. — Но если это так, то они, похоже, не очень тщательно клали тела в могилы. И зачем столько места для одного или двух тел? Да еще глинобитная полка вдоль стен… Мне кажется, это что-то вроде кровати. Я нашел остатки сгнивших листьев и морских водорослей, которые могли служить подстилкой или пищей.

— Вот что я вам скажу, — вмешался Роджер. — Эти курганы когда-то были жилищами амфибий.

— Когда-то? — возразила Уилла. — Но они вряд ли оставляли мертвых в своих домах.

— Конечно, нет, — поспешил ответить Роджер. — По какой-то причине они бросили свои жилища — например, из-за этого газа. Многие из них могли погибнуть, прежде чем они поняли, в чем дело. Спасшиеся больше не возвращались в этот город и были вынуждены бросить своих мертвецов. А скелет в туннеле может быть останками того, кто пытался добраться до тел после катастрофы.

Объяснение Роджера было не хуже любого другого. После того, как мы вскрыли другой купол и нашли еще три скелета — они лежали вместе в воде, как будто умерли обнявшись, — мы пришли к заключению, что смертоносные газы, образовавшиеся в тесных камерах и проходах, либо полностью уничтожили обитателей города, либо навсегда изгнали из него тех немногих, кто остался жив.

Можно было с достаточной уверенностью сказать, что полки вдоль стен служили ложами, на которых амфибии ночевали рядом со своей драгоценной морской водой, не страшась чудовищ неба, земли и моря. Похожие на ульи насыпи, похоже, служили для защиты от птеродактилей или же от сильных ветров и бурь, возможных в такой обширной полости, где возникали разнонаправленные воздушные потоки. По подводным туннелям или коридорам существа могли добраться до лагуны, не подвергая себя опасности, в то время как ни одно морское чудовище, достаточно крупное, чтобы на них охотиться, не смогло бы пробраться в их дома.

Мы решили, что меньшие курганы были частными жилищами, а большое центральное строение — чем-то наподобие зала собраний, где жители города могли совещаться в полной безопасности. Продолжая исследования, мы наткнулись на круглую площадь, которая была вымощена плотно утрамбованной глиной и только начинала зарастать сорняками. Вспомнив странный танец одного из людей-лягушек, мы догадались, что площадь служила своего рода театром под открытым небом или церемониальной ареной. Глина еще до высыхания была расчерчена глубокими кругами, и почва внутри нескольких таких площадок была истерта, как нам показалось, бесчисленными ногами, ступавшими по ней в течение длительного периода времени.

Зачарованные тайной покинутого города, мы уже направились к плоту, когда Уилла отстала, чтобы поправить ремень рюкзака. Ее пронзительный крик заставил нас резко обернуться. Она смотрела направо, в джунгли, с таким видом, словно узрела привидение. Мы с Роджером подбежали к ней, и гогочущий смех амфибий, пробирающихся сквозь кусты, заставил нас похолодеть от ужаса. Мы замерли, прислушиваясь. Несколько тел с шумом бросились в воду на западной стороне острова. Пока мы были поглощены исследованием курганов, существа, должно быть, вылезли из моря, откуда они следили за каждым нашим движением.

— Двое из них были так близко, будто собирались прикоснуться ко мне, — рассмеялась Уилла, отгоняя страх. — И их большие рты, казалось, ухмылялись, как будто они знали, как я испугаюсь, когда увижу их.

Хотя я ни с кем не поделился своими мыслями, у меня вдруг зародилось страшное подозрение. Неужели амфибии больше интересовались Уиллой, чем мной и Роджером? Пока мы гребли из лагуны в море в поисках менее опасного места для ночлега, я все еще вызывал в воображении ужасные и, как я надеялся, беспочвенные видения будущего.

ГЛАВА XII.

Ночь мы провели на крошечном островке более чем в миле от пустынного города амфибий. Нам противостояли разумные существа, и мы могли с уверенностью ожидать, что они попытаются отомстить нам за динамитный взрыв на берегу, если не за случайный и смертоносный выстрел из винтовки. Мы вытащили плот на каменистую отмель и всю ночь по очереди, как обычно, стояли на часах. Амфибии ничего не предпринимали и лишь наблюдали за нами издалека, оставаясь в море. Думаю, все мы предпочли бы открытую атаку, пусть и кровавую, этому напряженному ожиданию, которое только усиливало наши подозрения относительно коварства людей-рептилий.

Ближе к утру, во второй половине моей вахты, воздушные потоки пещерного мира внезапно пришли в бешеное движение от резкого перепада температур в верхних воздушных слоях; причину его я не мог объяснить. Неслыханная бур я ревела и бушевала над нашим лагерем на острове, словно сам разъяренный Посейдон пытался втоптать нас в землю. Громадные, как горы, волны грохотали со всех сторон, порой застывая почти вертикально в мгновенном затишье лишь для того, чтобы в следующую минуту обрушиться и разлететься каскадами брызг в новом циклопическом ударе короля бурь. К счастью, я крепко принайтовил наш драгоценный парус к гику, иначе он был бы разорван в клочья в первые же мгновения подземной бури.

Невероятный шторм длился почти час. Роджер и Уилла, разбуженные первыми порывами урагана, присоединились ко мне на берегу островка, и мы вместе глядели на буйство пучины, единодушно благодаря нашу счастливую звезду за то, что шторм не застиг нас в море. Затем ветер внезапно стих и на море воцарилось глубокое, гнетущее спокойствие.

После страшной бури никто больше не мог уснуть. Мы рано позавтракали и, дожидаясь, пока волны окончательно улягутся, занялись усовершенствованием «Бродяги». Мы построили вокруг палубы планшир и придумали достаточно крепкий и действенный руль, а также снабдили судно широкими выносными планками для увеличения устойчивости. Свой корабль мы называли теперь «джонкой» из-за сходства с китайским судном под таким же названием; кроме того, он напоминал творение мальчишек, имеющих доступ к городской свалке[12].

Шторм имел и более серьезные последствия, чем прерванный сон. Еще не успокоившиеся волны выбросили на остров гигантское морское чудовище, похожее на ламантина. Израненное, оно все еще представляло опасность и могло разнести в щепы наш плот в своей циклопической агонии; поэтому я бросил динамитную бомбу в его разинутую и напоминавшую пещеру пасть. Не успели мы оправиться от ужасного происшествия с морским чудовищем, как на берег вынесло трех мертвых амфибий — печальное свидетельство того, что произошло с группой шпионов, застигнутых ночным ураганом во время наблюдения за нашим лагерем.

Вскоре после полудня море настолько успокоилось, что мы рискнули спустить плот на воду. Поднявшийся ветер дул не в самом благоприятном направлении, но мы все же двинулись вперед, лавируя, как могли, с помощью весел и медленно продвигаясь на север вдоль восточного берега.

Глядя в бинокль, Уилла доложила, что несколько амфибий плывут за нами, оставаясь, как обычно, вне пределов досягаемости винтовок. Позже двое людей-рептилий набрались смелости и заплыли под плот. В последний момент мы поняли, что что-то не так. Сделав несколько пистолетных выстрелов в щели между бревнами палубы, мы убили одного и отпугнули другого. Сказать, что мы достигли этого благодаря нашему спокойствию или смелой тактике значило бы приписать нам больше мужества и стойкости, чем было у нас на самом деле. После этой стрельбы снова начался оживленный спор о том, стоит ли продолжать плавание. И вновь все мои осторожные доводы были опрокинуты упрямой решимостью Роджера и Уиллы. В обычное время случилось бы противоположное, но в глубине души я не был искателем приключений — вот почему я корпел над книгами и увеличительными стеклами, в то время как Роджер Энсон и его дочь охотились на крупную дичь в Африке.

Ближе к вечеру капризный ветер снова сделался попутным; мы плыли по неестественно спокойному морю мимо бесконечных первобытных лесов, высившихся между водой и утесами, и нигде не находили проходов, достойных осмотра. Однако мы увидели множество динозавров различных видов, а также большого угря или морского змея, который извивался в опасной близости от плота, но погрузился в глубину, как только динамитная шашка взорвалась возле его головы.

К пяти часам стало заметно теплее. Душная, угнетающая жара сопровождалась необычайно высокой влажностью. Мы пересекали многочисленные пояса тепловатой воды, похожие на миниатюрные Гольфстримы. Странные струйки пара поднимались в воздух перед нами, исчезая по мере приближения, как фантастические миражи. Купол пещерного мира постепенно опускался, и мы уже могли различить пульсацию светящихся масс, которые отбрасывали свое жуткое сияние на затерянное море. Ветер оставался попутным, но стало невыносимо жарко, облака совершенно исчезли и воздух наполнился испаряющейся влагой. Морось поднималась в верхние слои и на глазах превращалась в пар.

Наконец наше внимание привлекло отдаленное шипение, которое мы не смогли ни объяснить, ни определить. Роджер утверждал, что это гейзер, и за неимением лучшей теории мы с Уиллой согласились с ним.

Осознание того, что мы приближались к северной оконечности подземного моря, вытеснило все мысли об отдыхе и еде. В шесть часов мы все еще плыли на север; мы заметили время лишь потому, что вычисляли пройденное расстояние, умножая скорость плота на время пути — метод, конечно, крайне неточный. Но это было лучше, чем ничего, так как давало нам ощущение господства над нашим странным кораблем и еще более странными водами, по которым мы плыли.

Мы все чаще пересекали горячие подводные течения и заключили, что впереди находится некая раскаленная субстанция. Холодные водные пояса стали такой же редкостью, как и теплые, и во многих местах невозможно было, не обжегшись, долго держать руку под водой. Давешнее слабое шипение переросло в низкий рев, перемежавшийся с чудовищным бульканьем, как если бы откуда-то вырывался под большим давлением пар. Время от времени из глубин поднимались массы воздушных пузырей и лопались на поверхности, обдавая лицо и руки жгучими горячими каплями. Где-то внизу, как мы догадались, морское дно кипело, и мы быстро приближались к источнику ужасного жара.

Расстояние между восточной и западной стенами заметно сокращалось, пока оба берега не стали отчетливо видны. Далеко впереди сквозь сумеречное сияние пробивался красноватый отблеск, разливавшийся по всему горизонту на северо-западе. Гигантские белые формы, очерченные багрянцем, возникали и исчезали на красноватом фоне, постоянно меняясь и отбрасывая чудовищные тени на море и окружающие стены. Они появлялись в сопровождении рева, и мы вскоре поняли, что это были столбы пара, поднимающиеся из моря.

Вся растительность к этому времени исчезла с берегов, остались только голые скалы и выброшенные морем водоросли, сползавшие вниз с нависающих над водой гранитных валов. Излишне говорить, что мы уже давно миновали зону обитания живых существ; никакая водная жизнь не могла бы существовать в дымящихся глубинах, никакие животные не нашли бы пропитания на пустынных, раскаленных берегах. Мы хорошо сознавали, какая опасность ждет нас впереди, но были так зачарованы ужасной бездной, что не могли повернуть назад. Перед нами, как воплощенная фантазия Данте, вставали над кипящим морем великие и ужасные чудеса земного ядра. Наша жизнь, да и вся жизнь в целом — все казалось ничтожным в сравнении с этим видением того, что спало в глубинах многие тысячелетия.

— Вулкан! — крикнула Уилла со своего поста у мачты, глядя в бинокль.

— Может, вернемся? — спросил я с носа, безуспешно отирая залитое потом лицо.

— Нет, поплывем дальше, — настаивала она. — Кажется, я вижу северный край моря или узкий пролив. Чуть выше уровня воды есть пещеры — их десятки. Должно быть, это старые лавовые жерла.

Игра паровых фонтанов на северо-западе видна была теперь более отчетливо, а взрывные звуки кипящей воды заставляли нас кричать, когда мы обменивались редкими замечаниями. Судя по всему, непосредственно за краем моря на северо-западе находилось огромное озеро или кратер с расплавленной лавой. Ручейки пламенеющей лавы переливались через край или вырывались наружу в легких конвульсиях, вызывая извержения пара, в то время как глубинные эманации тепла порождали воздушные пузыри, которые поднимались и лопались вокруг нас. По пути мы внимательно осматривали восточные стены, обнаруживавшие теперь безошибочные признаки вулканических воздействий. Мы миновали несколько небольших кратеров, по-видимому, погасших, чьи края спускались к самой кромке воды.

Ветер, перешедший в шквальные порывы, и бурлящие потоки кипящей воды делали дальнейшее продвижение невозможным. Мы посадили плот на мель на склоне небольшого кратера и, пришвартовав судно к валуну, двинулись пешком мимо кратеров на восточном берегу.

Мы не могли оценить глубину этих пропастей, и я даже не останавливался, чтобы воспользоваться отвесом, так как догадывался, что моя леска не достигнет дна и самой маленькой из них.

Обогнув лабиринт фумарол, уходивших в море слева, мы наконец подошли к огромному кратеру, жерло которого при значительном разрушении кромки могло бы поглотить все подземное море. Стоя на краю этой мрачной ямы, мы зачарованно вглядывались в темноту. Я почувствовал паническое желание броситься головой вниз в глубину, и мой болезненный порыв, должно быть, разделили Роджер и Уилла, потому что мы все молча и поспешно двинулись дальше.

Пробираясь мимо спекшихся склонов малых кратеров, мы раздумывали о возможности подземного толчка, который прорвет естественные дамбы и погонит морские воды в пасть кратера. Сама мысль о таком катаклизме была ужасна. Затем, обогнув утес, мы увидели северные стены моря и остановились в немом изумлении перед этой удивительно красивой сценой. Далеко слева мы видели многоцветный изгиб утесов, что склонялись, как пизанские башни, к куполу пещерного зала; их массивные гордые склоны зловеще мерцали в газовом сиянии вулкана. Раскачиваясь взад и вперед, падая, кружась, распыляясь, огромные тени извержений гейзеров плясали на воде и стенах демонической пантомимой под громогласную симфонию вздымающегося пара и кипящей воды.

— Преддверие Аида, — хрипло пробормотал Роджер, оглядываясь на пропасть, которую мы только что миновали. — Я бы не удивился, увидев здесь Харона с его ладьей, готового отвезти нас прямо к дьяволу.

Но пещеры или лавовые жерла, пронизывающие утесы прямо перед нами, вскоре увлекли нас дальше. Наконец мы почувствовали, что находимся на пути к проходу, ведущему к какой-то горной расщелине или малозаметной полости. Мы даже с надеждой ожидали увидеть подземный поток, который по какой-то удивительной случайности мог выходить на поверхность в глубоком каньоне одного из притоков реки Колорадо.

Войдя в одну из самых больших пещер, мы вскоре оставили позади тусклый свет пещерного мира, неуклонно спускаясь вниз, пока наши фонари внезапно не осветили глубокую пропасть. О прыжке через такой широкий провал нечего было и думать, а обойти его оказалось невозможно. Мы были вынуждены повернуть назад и выбрать другой коридор, но, пройдя небольшое расстояние и все время спускаясь, вновь оказались на краю пропасти — похоже, той самой, что остановила нас в первый раз. Однако, третий проход, находившийся в отдалении от этих тупиковых ходов, повел нас вверх; пройдя несколько сотен ярдов и перебравшись через множество крошечных ручьев, то теплых, то ледяных, мы вышли к медленно текущей и вполне судоходной подземной реке — будь мы на плоту, мы могли бы поплыть по ней. Но мы не собирались рисковать и плыть сломя голову в черноту неведомого русла; сперва следовало проверить, не выведет ли нас на поверхность один из коридоров.

Уступив в конце концов усталости и голоду, мы вернулись на плот, решив на следующий день продолжить осмотр фумарол. Мы так страдали от жары и изнеможения, что даже не стали выбираться из области горячих течений, а наугад пришвартовались и дошли пешком до места, куда долетал прохладный свежий бриз с далеких вод на юге. Хотя мы оставили корабль в получасе ходьбы, нападения амфибий мы могли не опасаться: горячая вода помешала бы им приблизиться к плоту по морю, а на узкой береговой полосе под утесами мы бы их сразу заметили.

В течение двух дней мы безуспешно осматривали вулканические проходы в поисках выхода из пещеры. Мы не были обескуражены: предстояло исследовать еще немало коридоров, а продержаться в пещере мы могли неопределенно долгое время, питаясь мясом карликовых динозавров и довольно вкусными корнями, найденными в джунглях.

На седьмой день после того, как мы вошли в пещерный мир, мы решили вернуться к оползню под Гамлет-холлом и выяснить, предпринимаются ли какие-либо усилия для нашего спасения, что мы надеялись выяснить по звукам взрывов или бурения. Мы возвратились к южным утесам без всяких приключений. Под плато, где мы подстрелили первого птеродактиля, мы высадились на берег и вытащили на сушу нос нашего корабля. Это было все, чем мы могли защитить плот от амфибий, поскольку вполне можно было ожидать, что до нашего возвращения они попытаются повредить судно — если мы вообще когда-либо вернемся. Мы, однако, спустили парус и вновь превратили его составляющие в куртки и рюкзаки.

В приподнятом настроении мы двинулись вверх по ущелью и через несколько часов дошли до выхода из узкого колодца, откуда мы впервые спустились в ущелье. К своему ужасу, мы обнаружили, что произошел новый обвал и колодец был полностью засыпан. В отчаянии мы потратили три динамитные шашки из нашего скудеющего запаса — и только лишний раз убедились в том, что никогда не сможем выбраться из ущелья.

И только когда последний взрыв разбросал камни над раздавленным телом амфибии, мы заподозрили, что дело неладно. Без сомнения, люди-рептилии были причастны к нашему последнему и величайшему несчастью.

ГЛАВА XIII.

Рано утром, на следующий день после обнаружения заваленного колодца, мы вернулись по подземному ущелью в бездну забытых веков, решив либо найти путь на поверхность через пещеры на северной оконечности моря, либо погибнуть в попытках спастись. Как мы и предполагали, «Бродяги» на месте не оказалось. Не приходилось также сомневаться, кто был повинен в этом злодеянии. Повсюду на песке были видны следы наших врагов и глубокие продольные полосы там, где они столкнули судно в воду.

Пропавший плот, правда, мы нашли достаточно быстро. Двигаясь на север вдоль берега, мы увидели его на мели близ пляжа, где впервые столкнулись с амфибиями. Мы с Уиллой держались в воде лучше Роджера и вызвались снять плот с камней. После опасного получаса борьбы с прибоем «Бродяга» был освобожден; подведя его к берегу, мы обнаружили, что судно почти не пострадало от нападения и вскоре завершили необходимые ремонтные работы.

И снова мы вышли в море в сумеречном тумане подземной бездны. Мы поздравляли себя с тем, что вновь сумели перехитрить наших ловких врагов и спасли плот, который, как мы полагали, они спустили на воду, чтобы лишить нас возможности передвигаться по морю. Но когда дюжина из них выскочила из волн, как обычно, вне пределов досягаемости пуль, мы уже не испытывали такого ликования, ибо было что-то безусловно зловещее в их неусыпной бдительности и неоднократных попытках сорвать наши планы. Ветер был неблагоприятным, и мы много часов ползли в крутом бейдевинде, если можно так выразиться; в результате мы почти не продвинулись на север и, направившись наконец в поисках ночлега к группе островов, представляли собой самую несчастную троицу мореплавателей.

Именно во время этих поисков подходящего для высадки берега мы совершили неожиданное открытие. На одном из самых больших островов, как оказалось, находилась деревня амфибий. Сквозь гигантские пальмы и папоротники мы разглядели несколько невысоких серых куполов, похожих на те, что были в покинутом городе, исследованном нами несколько дней назад. Но на этот раз мы были уверены, что курганы окажутся обитаемыми, вздумай мы их осмотреть; разумеется, мы этого не сделали и даже прошли мимо нескольких удобных пляжей поблизости от островной деревни, прежде чем подвели «Бродягу» к берегу.

За ужином мы только и говорили о пещерах на севере и надеждах найти в одной из них выход на поверхность. Близость деревни не возбуждала в нас особого страха перед ее жителями: мы были убеждены, что их враждебные действия ограничатся мелким воровством и трусливым подсматриванием издалека.

Я так устал, что рухнул на свою песчаную постель и отказался встать, когда Роджер крикнул, что с моря за нами наблюдают десятка два амфибий. Последним, что я запомнил, было завораживающее видение Уиллы Энсон, готовящейся отойти ко сну, как какой-нибудь первобытный кочевник на рассвете человеческой эволюции.

Не знаю, что именно разбудило меня через несколько часов. Я проснулся и сел, дрожа от ужаса. Я был уверен, что сквозь пелену сна слышал какой-то странный звук. Тревожно оглядевшись, я увидел рядом спящего Роджера и наполовину вытащенного из воды «Бродягу». Уиллы, однако, нигде не было видно.

Посмотрев на часы, я увидел, что до конца ее вахты оставался еще час. Согласно нашим правилам, она должна была оставаться поблизости от лагеря и непременно на виду. Все еще вздрагивая от внезапного пробуждения, я встал и принялся искать Уиллу.

Ветер стих, и вокруг острова лениво, словно залитые маслом, качались неторопливые волны. Никогда прежде гробовая тишина пещерного мира так не угнетала меня. Сырой воздух словно вибрировал от ужасного чувства обреченности.

Когда я осматривал внутреннюю часть острова, легкий всплеск позади заставил меня резко обернуться. Не далее чем в пятидесяти ярдах от берега по воде расходились круги от быстро нырнувшего тела. Я не сомневался, что это был один из дикарей-амфибий, осмелевший благодаря отсутствию нашего часового. Еще дальше в море я разглядел три плавающие точки, отчего у меня возникло неприятное ощущение, что за каждым моим движением следят.

Я снова повернулся к джунглям, приблизился к густым зарослям и тихо, чтобы не разбудить Роджера, позвал Уиллу. Я тщетно пытался убедить себя, что с ней ничего не случилось, что она скоро выйдет из джунглей и поднимет на смех мои дурные предчувствия.

Я снова позвал ее, на сей раз громче. И снова никакого ответа, кроме шипящего плеска волн о берег.

Пробравшись немного дальше в подлесок, я закричал во весь голос, и мое сердце заледенело, когда мне ответила только жуткая тишина пещерного мира.

Я разразился дикими воплями, которые разбудили бы и мертвого. Когда я на миг перестал кричать и прислушался, я различил позади тяжелое дыхание Роджера.

— Она исчезла! — выдохнул я, прежде чем он успел заговорить. В немой агонии мы уставились на ядовитые заросли, покрывавшие внутреннюю часть острова.

Мой взгляд поймал в этих зарослях тусклый блеск металла, рассеявший завесу ужаса. Мы с Роджером бросились в чащу, и я споткнулся о винтовку Уиллы. Приклад и магазин были покрыты грязью и раздавленными листьями, как будто оружие с силой отбросила в сторону чья-то могучая рука.

Не более чем в дюжине шагов от первой жуткой улики мы нашли шляпу Уиллы, вдавленную в илистую почву грузной ногой. Мы опустились на четвереньки, и наши подозрения вскоре подтвердились: рядом мы нашли несколько перепончатых следов. По-видимому, произошла короткая борьба — глубокие следы ботинок уходили в заросли и на этом отрезке беспорядочно смешивались с отпечатками ног амфибий. Далее в джунглях видны были только следы рептилий, и мы не могли не заключить, что они унесли Уиллу.

Идя по ясно видимым следам через густые заросли, мы быстро достигли противоположного берега острова, чья площадь составляла не больше акра. На краю берега выяснилось самое худшее — следы уходили прямо в воду. Ужасный вывод напрашивался сам собой: люди-рептилии утащили свою пленницу в море.

С мгновение Роджер смотрел на зеленоватые волны подземного моря и затем опустился на песок, закрыв лицо руками. Но я не был готов принять очевидное.

— Еще не все потеряно, — в отчаянии настаивал я. — Они очень хорошо плавают. Они могли бесконечно долго удерживать ее голову над водой. Помните ту колонию, что мы видели прошлым вечером по пути сюда? Если они забрали ее с острова, мы найдем ее там — живую или мертвую. И она обязана быть живой. Ну же!

Взяв себя в руки, Роджер помог мне тщательно обыскать остров, однако никаких новых свидетельств похищения Уиллы мы не нашли. Истина все более ярко запечатлевалась в нашем измученном сознании, и я думаю, что мы предпочли бы найти мертвое тело Уиллы, чем теряться в жутких догадках относительно ее судьбы.

Тяжело дыша, спотыкаясь в отчаянной тревоге, мы бросили бесплодные поиски в джунглях. Выбежав на берег, мы погрузили снаряжение на борт «Бродяги» и отчалили. На воде к югу от острова мы заметили более двух десятков амфибий — еще одно доказательство того, что о случившемся с Уиллой они знали гораздо больше нас.

Точно не помню, как мы добрались до острова, где видели серые купола колонии. И все же я вполне владел собой и оставался хладнокровен, пока мы искали вход в лагуну; затем мы провели плот сквозь нависающие листья в крошечный залив, почти полностью окруженный сушей.

С моря мы успели разглядеть несколько курганов. Между этой колонией и покинутой деревней, которую мы видели ранее, существовало лишь одно заметное различие: по берегам лагуны были отчетливо видны наполовину затопленные водой выходы из туннелей, ведущих к ямам. У некоторых темных отверстий вода шла рябью — там наверняка стояли на страже часовые.

— Если Уилла жива, то они держат ее в одном из этих гнезд, — крикнул я Роджеру, когда мы уперлись шестами в дно и остановили «Бродягу».

— Там нам ждет верная смерть, — простонал он. — Под водой они легко с нами расправятся.

Затем он мрачно пробормотал:

— А впрочем, какая разница, умереть сейчас или позже. Если мы не найдем Уиллу, мне все равно.

— И мне тоже, — от всего сердца заверил его я. — Но я пойду один. Вы должны присматривать за выходами и следить, чтобы амфибии не скрылись с Уиллой, пока я буду находиться под землей. Если я потерплю неудачу, придется попробовать вам.

Роджер вздрогнул, когда я начал подталкивать плот к одному из темных туннелей с глинобитными стенами. Я знал, что он рисует в воображении ужасные картины, но не оставил ему времени для лишних размышлений и стал готовиться к походу в катакомбы колонии.

Моя единственная реальная надежда на успех заключалась в том, что враг боялся нашей взрывчатки. В такой тесноте я не осмелился бы воспользоваться динамитом, но амфибии этого не знали. Кроме того, с пистолетом Роджера и моим собственным я был не так уж беспомощен — и, наконец, свет фонаря должен был ослепить рептилий.

Когда я сошел с плота у входа в сводчатый туннель, Роджер схватил мою руку в свои и, запинаясь, произнес несколько ободряющих слов. Это могли быть последние человеческие слова, что я слышал в своей жизни, но с мужеством, граничившим с безумием — мужеством потерявшего возлюбленную человека — я нырнул в сумрак и двинулся вперед, по пояс в темной неподвижной воде, напомнившей мне стоячую воду в корабельном трюме.

ГЛАВА XIV.

Луч фонаря зловеще поблескивал на влажных стенах похожего на тюремное подземелье туннеля, пока я брел в этой стигийской тьме. Дышалось с трудом — сырой воздух был насыщен запахом газа, словно вытекавшего из прохудившейся трубы. Идти приходилось буквально на ощупь, следя за любым повышением уровня воды; пистолеты я держал наготове на случай внезапного нападения амфибий. По крайней мере, я мог быть уверен, что на меня не нападут сзади, так как Роджер не позволит существам последовать за мной в туннель. Пробираясь по туннелю, я мог думать только об одном — где-то там, в грязных гнездах амфибий, томится Уилла Энсон, беспомощная пленница людей-зверей, чью истинную природу мы не ведали.

Я прошел около пятидесяти ярдов по почти прямому каналу в такой глубокой тишине, что слышал стук собственного сердца. Я уже начал опасаться, что вся колония сбежала, унося с собой Уиллу, когда негромкий всплеск в темноте далеко впереди дал мне понять, что враг приближается. Едва я остановился, приготовившись к схватке, как на маслянистой поверхности воды появилась движущаяся полоса пузырьков и устремилась прямо на меня. Существо собиралось напасть из-под воды!

Я дважды выстрелил в изогнутую линию ряби — как раз перед тем, как она достигла меня. Холодные, сильные руки вцепились мне в ноги, когда я попытался отпрыгнуть в сторону. Но пистолетные выстрелы достигли цели. Едва пальцы существа сомкнулись на моей ноге, как руки расслабились, и огромный серый живот мертвой амфибии всплыл на поверхность рядом со мной.

И снова из темноты впереди вырвалась полоска ряби, и я вновь выстрелил в голову этой водяной змеи. По всему лабиринту подземных ходов разнесся заунывный вой, и на поверхность вынырнуло второе существо, чье изрешеченное пулями тело окрашивало воду темной кровью.

Прижавшись к скользкой стене, я ждал новой атаки, но ее не последовало. Врага ужаснул таинственный грохот пистолетов; выстрелы, должно быть, гремели подобно взрывам динамита в узких, усиливающих каждый звук туннелях катакомб.

Когда я снова двинулся вперед сквозь окровавленную воду, мне показалось, что где-то далеко позади раздался слабый крик Роджера.

Больше я не встретил никакого сопротивления и благополучно добрался до первой из крытых глиняными крышами нор. Страшный визг и вой перепуганных обитателей становились все слабее и слабее по мере того, как они углублялись, отступая, в сеть водных путей, соединявших норы.

Направляя лучи лампы на стены похожего на колодец углубления, в котором я очутился, я увидел множество признаков недавнего пребывания существ. Трое забытых младенцев, похожих на чудовищных угрей с рудиментарными ногами, лежали в массе морских водорослей на глинобитной полке или кровати, нависшей над водой. Я уже готов был отказаться от поисков следов Уиллы, когда наткнулся на отпечаток маленького ботинка в сырой грязи. Я был на правильном пути. Ее провели через этот туннель!

При виде этого благоприятного знака я с ликованием сложил ладони рупором и изо всех сил закричал в уходивший вправо туннель:

— Уилла! Уилла!

Я ждал ответа, затаив дыхание. Замерло гулкое эхо моих криков, и воцарилась зловещая тишина. Мое сердце упало. Я в отчаянии бросился в сводчатый проход, который вел вглубь острова, напоминавшего своими туннелями и норами пчелиные соты. Возможность заблудиться меня не тревожила, поскольку я знал, что смогу пробиться на поверхность через крышу любого из гнезд.

Часто останавливаясь и зовя Уиллу, я пробрался в зловонный коридор. Выключив фонарь, я по слабому фосфоресцирующему свету понял, что приближаюсь к еще одному гнезду. Амфибии, похоже, использовали светящуюся субстанцию пещерного мира для освещения своих мрачных логовищ. Где-то поблизости громко закричали амфибии, и я услышал громкие всплески, когда они нырнули в воду.

Затем, в ответ на мой зов, до меня донесся звук, от которого волосы встали дыбом. Это был пронзительный крик — женский крик, внезапно оборвавшийся, словно придушенный. Уилла ответила. Она была жива!

Я заторопился, оскальзываясь и взбаламучивая ногами доходящую до пояса илистую воду. Снова и снова я подбадривал Уиллу, стреляя из пистолета, чтобы запугать охранявших ее амфибий.

Крики и пистолетные выстрелы подействовали даже лучше, чем ожидалось. Ворвавшись наконец в гнездо, я увидел лишь двух амфибий. В руках у них билась Уилла Энсон, которую рептилии пытались затащить в один из туннелей.

Я не решился выстрелить, боясь попасть в Уиллу, но прыгнул на существ, держа пистолеты рукоятками вперед, как дубинки. Разинув свои громадные рты и издавая ужасные крики, они отпустили Уиллу и бросились мне навстречу. Это мне и было нужно. Уилла больше не находилась на линии огня, и я выстрелил в упор, чувствуя, как по мне пробегает дрожь чистейшего ужаса. Один из дикарей упал посреди ямы, другой рухнул, когда уже тащил меня под воду.

Вырвавшись из ужасных, скованных смертью рук, я подбежал к Уилле, в изнеможении лежавшей на глинобитной скамье чуть выше уровня воды. К тому моменту, как я приподнял голову Уиллы, прерывистым голосом вознося хвалу небесам за то, что она не пострадала, вой амфибий в более глубоких туннелях сделался вдвое громче.

— Боб! Боб! — простонала она, открыв расширившиеся от ужаса глаза. — Я думала, вы никогда не…

— Мы не можем здесь оставаться! — воскликнул я, сунув ей в руку один из пистолетов, когда она пришла в себя. — Стойте на страже, пока я буду пробиваться через крышу ямы. Они могут наброситься на нас толпой в любую минуту.

Я достал свой походный топор и атаковал крышу. Тем временем отдаленный вой обитателей колонии заметно приблизился. В голосах врагов звучали зловещие нотки, но это был не совсем страх. Их вопли походили на рев обезумевшей толпы, которая черпает храбрость в своей численности, собираясь отомстить за какое-то преступление против общества.

— Они идут! — в отчаянии вскричала Уилла. — Скорее, скорее!

Я удвоил удары по глинобитной крыше. Осколки летели вокруг, с плеском падая в мутную воду под полкой, на которой мы стояли. Казалось, невозможно было пробиться сквозь этот толстый глиняный свод, напомнивший мне о жилище бобра. Но в конце концов лезвие топора прошло насквозь, и я начал лихорадочно расширять щель.

Грузные всплески тел амфибий, нырявших в неглубокую воду туннелей и выпрыгивавших назад, уже раскатывались эхом по всей яме. Наконец я проделал достаточно большую дыру, чтобы позволить нам выбраться, в мгновение ока подтолкнул Уиллу вверх и вперед и выполз вслед за ней, с безграничным облегчением вдыхая свежий воздух джунглей.

— В какой стороне плот? — крикнула Уилла, пока мы оглядывались по сторонам в окружении поросли гигантских рогозов и папоротников.

Я так же недоумевал, как она, но это продлилось лишь миг. Слева раздался гулкий взрыв — Роджер Энсон бросил динамитную бомбу, — и мы побежали на этот звук, продираясь сквозь густые заросли и огибая серые купола гнезд. Позади, подгоняя нас, зазвучал яростный визг амфибий, пытавшихся выбраться из норы, откуда мы бежали.

Выбежав из джунглей на краю лагуны, мы увидели Роджера. Он стоял на корме «Бродяги» с динамитом и зажигалкой в руках, готовый к смертоносному броску. Повсюду вокруг плота плавали мертвые тела врагов. Они, очевидно, набросились на Роджера, когда высыпали после моего вторжения из катакомб на пути к морю.

Радостный крик Роджера при виде нас с Уиллой навсегда запечатлелся в моей памяти как кульминация самых страшных событий. Но поздравлять себя было некогда. Джунгли кишели разъяренными существами, которые в любой миг, охваченные общим безумием, могли утратить страх перед нашей взрывчаткой и сокрушить нас числом.

Когда мы с Уиллой, разбрызгивая воду, подбежали к плоту, Роджер уже налегал на шест. Мы поспешили на помощь — и прежде, чем первые амфибии появились на берегу, наш корабль достиг выхода из лагуны. Но мы забыли, что земноводные существа обладали в воде неоспоримым военным преимуществом. Невидимые для нас, десятки амфибий выплывали из туннелей в лагуну. Пока мы торопливо поднимали парус, «Бродяга» вдруг сильно накренился и остановился как вкопанный — люди-рептилии ухватились за днище плота.

— Ложись! — крикнул Роджер, все еще державший в руке динамитную шашку.

Мы с Уиллой упали ничком на палубу, а Роджер опустился на колени и зажег короткий фитиль. Бомба упала рядом с планширом, взорвалась близко к поверхности и окатила нас морской водой. Оглушенные, мы с трудом поднялись на ноги. Вокруг плавали мертвые тела нескольких врагов, а плот свободно покачивался на воде.

К счастью для нас, во время нападения на колонию с юга задул сильный бриз. Парус раздулся, и плот, подгоняемый ветром и нашими шестами и веслами, быстро оставил остров позади, направляясь к вулкану на севере и горячим поясам воды, куда амфибии не могли за нами последовать.

Мы уже были почти в полумиле от внешней границы группы островов, когда вновь увидели врага. Море позади нас внезапно покрылось пятнами качающихся голов: амфибии всплыли из глубины.

— Они пытаются нас окружить! — воскликнул Роджер мгновение спустя, когда правое и левое крылья морской орды начали охватывать нас с двух сторон, образуя расширяющийся полумесяц. — Если мы хотим добраться до вулкана прежде, чем они нас схватят, нам нужно плыть быстрее.

— Но мы можем отбиваться от них до скончания века с помощью динамита, — крикнул я.

— Нет, не можем, — послышался обескураживающий ответ. — Я использовал последнюю шашку там, в устье лагуны!

ГЛАВА XV.

Через полчаса после нашего бегства из островной колонии сумеречное море пещерного мира кишело странными округлыми головами бесчисленных амфибий. Они разворачивались быстро, с почти военной точностью, смыкая огромный круг; правый и левый фланги быстро сближались впереди, оставляя за собой вереницу воинов. Казалось, все рептилии подземного моря горели желанием отомстить нам за вторжение в их колонию и освобождение Уиллы Энсон.

Мы никогда раньше не видели такое количество этих существ, да еще настроенных так решительно и враждебно. Без динамита мы едва ли сумели бы отразить атаку, стоило им только преодолеть свой страх перед винтовками и пистолетами и броситься на нас всей массой. Однако амфибии не могли знать, что у нас кончился динамит, и это давало нам надежду благополучно добраться до разогретых вод близ вулкана, где врагам придется либо повернуть назад, либо последовать за нами по суше, испытывая на себе весь жар пылающего кратера.

Перезарядив ружья и пистолеты и обрасопив парус — нам так необходимо было сейчас каждое дуновение драгоценного бриза! — мы уселись на палубе в мрачном бдении. В любою минуту отряд амфибий мог поднырнуть под плот и опрокинуть нас или задержать судно, позволяя другим запрыгнуть на борт и стащить нас в море.

Пока мы оглядывались по сторонам, молясь, чтобы ветер усилился, Уилла тихим, напряженным голосом рассказала, как рано утром углубилась в джунгли, услышав какие-то странные звуки. Прятавшиеся в зарослях существа схватили ее, прежде чем она успела поднять тревогу. Зажимая Уилле рот, существа понесли ее к морю, а затем сильные пловцы переправили ее в островную колонию. Только собственное умение хорошо держаться на воде позволило ей пережить это дикое плавание на плечах амфибий.

— Не знаю, что было бы, не приди вы за мной вовремя, — дрожа, закончила свой рассказ Уилла. — Эти люди-звери способны на все.

Я ободряюще сжал ее руку и почувствовал быстрое ответное пожатие. Даже гордая и независимая натура Уиллы была потрясена ужасными переживаниями, и в любой другой ситуации я бесспорно тут же признался бы ей в любви.

Но у нас не было времени на сентиментальные излияния, не могли мы и радоваться удачному бегству из колонии, когда орды врагов были так близко. Завороженные страшным зрелищем кольца смерти, смыкавшегося вокруг «Бродяги» вне пределов досягаемости наших пуль, мы притаились за планширом и ждали решающего сражения, которое, казалось, вот-вот должно было начаться.

Острова людей-рептилий медленно исчезали из виду в светящихся, движущихся туманах на юге. Наконец амфибии сомкнули широкий кольцевой строй вокруг плота. Они без особых трудностей держались вровень с нами, не нарушая строй. Единственным объяснением их маневра могла быть близкая атака, но время тянулось, а военные действия все не начинались. Казалось, враги по-прежнему испытывали сильный страх перед динамитом и огнестрельным оружием — и однако, вскоре мы убедились, как сильно в этом отношении ошибались.

Восточный и западный берега уже начали сближаться, указывая на близость узкой бухты в северной оконечности моря, как вдруг качающиеся на воде головы издали громкий крик. Горла их раздувались в этом зловещем лепечущем вопле, и наконец вся армия рептилий разразилась квакающими нотами дикой боевой песни.

— Теперь мы в деле, — хрипло крикнул Роджер с кормы плота, привязывая руль к планширу.

Он сжал винтовку, готовясь к смертельному бою. Мы с Уиллой последовали его примеру, каждую секунду ожидая толчка и рывка подводных рук. Амфибии могли попытаться нас остановить, и тогда пришлось бы стрелять сквозь щели между бревнами, или пойти на абордаж. «Бродяга», однако, безмятежно плыл вперед, и сколько мы ни рассматривали строй врагов невооруженным глазом и в бинокль, мы не замечали уменьшения их численности, что означало бы приближение подводного отряда.

Возбужденные крики амфибий постепенно затихли. С огромным облегчением мы увидели, что они, оставаясь в отдалении, начали расширять свое кольцо. Обрадованные этим и тщетно гадая, что означали их крики, мы достигли первого пояса горячей воды, увидев далеко впереди, на северной оконечности затерянного моря, красный отблеск озера расплавленной лавы.

По мере того, как температура воды повышалась, ряды врагов расходились перед нами; когда плот оказывался вровень с ними, амфибии поворачивались и плыли к берегу. Затем мы углубились в бутылочное горлышко залива между потухшими кратерами на востоке и действующим вулканом на северо-западе. Тем временем рептилии одна за другой выбирались на берег и бежали по суше, перекрикиваясь и причудливо жестикулируя.

— Теперь вы нас никогда не поймаете! — ликовал Роджер, потрясая кулаком в сторону отвратительных фигур, чьи крики заглушало шипение гейзеров на краю вулкана.

Массивные природные арки и колонны, нависающие над вулканом, вырисовывались все отчетливее. Почти все амфибии выбрались на сушу и лишь немногие оставались в воде позади нас. По какой-то неизвестной нам причине большая часть рептилий собралась на западном берегу, который вел к полуразрушенной стене, сдерживающей кипящую лаву. Мы ожидали, что вражеская орда в любую минуту повернет назад, не дожидаясь встречи с обжигающими волнами жара из жерла кратера, но рептилии решительно бежали вперед, размахивая короткими руками и визжа с такой яростью, что их голоса иногда доносились до нас сквозь рев гейзеров и треск лопающихся водяных пузырей.

Мы приготовили весла; ветер стих из-за сильной жары, и мертвый штиль опустился на дымящееся море. Держась на полпути между берегами и подальше от толп разъяренных врагов, мы упорно гребли, надеясь высадиться у входа в пещеры, которые исследовали два дня назад. Хотя кипящая вода уже начинала бурлить и брызгать на нас горячими каплями, мы предпочли легкие ожоги рукам беснующихся врагов и продолжали держаться в центре пролива. Мы все еще были уверены, что амфибии вскоре повернут назад, поскольку жара становилась все более невыносимой. В тот момент мы не могли понять, почему люди-рептилии не напали на нас до того, как мы достигли горячих вод: ведь казалось, что они преодолели свой страх перед взрывчаткой. Три выстрела из верной винтовки Роджера и столько же убитых ничуть их не остановили.

Но не мы с Роджером, а Уилла в конце концов заметила, что собирались делать амфибии. Толпы существ на западном берегу начали взбираться по почерневшим от огня утесам пещерного мира, ползя вдоль каждого выступа и трещины к раскаленному добела озеру кратера. Мы не сразу поняли, что именно они задумали и, охваченные невольным ужасом, беспомощно сидели на веслах, наблюдая за карабкающимися по склонам врагами, а плот медленно вращался при каждом всплеске на горячем морском дне.

Все больше и больше существ взбирались на крутые склоны, пока мы дрейфовали в агонии неизвестности. Скалы ожили от извивающихся тел, тускло поблескивающих в мерцающем свете вулкана. Они продвигались по шатким камням и осыпям все ближе и ближе к пылающей горловине кратера. Когда мы наконец осознали, в чем состоял их план, я понял, что именно об этом они вопили там, в более прохладных водах, когда мы были так уверены, что сможем от них спастись.

Затем авангард взбирающейся орды достиг края кратера, преодолевая порывы жара, облака пара, ливни горячей воды и грязи с почти человеческой решимостью отомстить или умереть.

На протяжении веков действие ужасного жара расшатывало и постепенно разрушало огромные участки купола и стен вокруг кратера. На этих крошащихся массах и сосредоточили свои усилия амфибии. Они втискивались в каждую щель, залезали друг на друга, а их серые животы смыкались, как переполненные гнезда червей. Все новые рептилии карабкались по склонам, пока скалы не захлестнула живая волна напряженных тел.

Пораженный ужасом, я увидел, как камни изъеденной жаром вулканической стены задвигались, кренясь вперед, потом назад, потом снова вперед над краем горловины. Движение скальных масс над жерлом кратера распространялось все дальше и дальше, а враги удваивали и утраивали свои усилия и численность. Если им удастся выкорчевать эти тонны крошащегося камня и лавовых корок, думал я, результат может быть только один. Озеро лавы снесет низкий край кратера и огненным потоком устремится в море, выбрасывая огромное количество пара и кипящей воды. А мы находились менее чем в четверти мили от кратера! «Бродягу», возможно, даже опрокинет и уничтожит вулканический взрыв.

— Гребите назад! Гребите назад!

Отчаянный голос Роджера прорезал рев гейзеров, выводя меня из паралича ужаса.

Я механически потянулся за веслом, понимая, что бежать уже поздно. Мы не смогли бы выбраться из опасной зоны на самом быстром моторном катере, не говоря уже о неповоротливом плоту в мертвом штиле. Наш единственный шанс состоял в том, что дьявольский замысел амфибий окажется не столь смертоносным, как они планировали.

Под объединенными усилиями амфибий первая каменная масса рухнула в жерло вулкана. Поднялась пыль, скрывая ужасную орду и раскачивающиеся каменные башни. Вслед за глухим эхо раздались резкие взрывы от удара каменной лавины о расплавленную лаву. На краю кратера заметались сине-багровые струи огня. Море в считанные секунды превратилось в лес брызгающих водой и паром гейзеров, которые окатили нас мелким жгучим дождем.

На мгновение надежда вспыхнула вновь. Первая небольшая лавина не смогла вызвать серьезное извержение или заставить лаву выступить из берегов. Но затем с внезапностью, заставшей врасплох даже людей-рептилий, огромный участок расшатанных стен рухнул в вихре пыли и вулканического пепла. Склоны начали оседать вниз, осыпаясь с оглушительным ревом. Ужасающие крики амфибий, всецело повинных в этих колоссальных разрушениях, слились с грохотом падающих камней, и из облака пыли и пара вырвались громадные огненные потоки.

Морская поверхность сотряслась в грандиозном спазме. Инстинктивно я подхватил Уиллу на руки и толкнул ее под планшир, прикрывая ее тело своим. Ослепляющие волны жара и облака пыли обрушились на «Бродягу». Даже камешек, брошенный в вулкан, как известно, способен вызвать извержение, и падение половины западной стены в заполненную лавой пропасть не могло закончиться ничем иным, кроме как страшной катастрофой. Мы были пойманы, как крысы в ловушку; подобно Самсону в противоборстве с филистимлянами, враг обрушил на нас храм и уничтожил сам себя.

Взрыв за взрывом прорывались сквозь шум и визг гейзеров. Грудь моря вздымалась кипящим потоком, поднимая плот и неся его головокружительными кругами. Мы задыхались, хватая ртами воздух. Посыпались камни. Шипение расплавленной породы, падающей в море, походило на пулеметные очереди. Где-то далеко позади я слышал грохот падающих стен — даже вековечный гранит сотрясался и падал от титанических конвульсий пробудившегося вулкана.

Не знаю, как мы пережили первый смертоносный поток лавы. Осколок камня, вылетевший из скрытого паром купола, на миг оглушил меня. Придя в себя, я услышал Роджера: он кричал во весь голос, что мы с невероятной скоростью несемся на север. Быстрое течение, вызванное волнением моря, подхватило нас и повлекло через ад извержения. Когда я с трудом поднялся на колени, ощущая слабость и тошноту, плот качнуло назад, и я упал на безвольное тело Уиллы Энсон. Леденящий страх на мгновение пронзил меня, когда я подумал, что она мертва. Потом я почувствовал, как она зашевелилась и застонала.

— Держитесь! Приливная волна слева! — раздался в хаосе крик Роджера. Тупо глянув вверх, я увидел, как в клубящихся облаках пара вздымается серая стена воды. Не успел я пошевелиться, чтобы защитить Уиллу или себя, как волна накатила на нас, отбросив меня к правому борту и сметая все с палубы. Ожога я не ощутил — волна была ледяной; по крайней мере, так мне показалось, когда вода соприкоснулась с моей покрытой волдырями кожей. То был поток с юга, еще не разогретый кипящим котлом вулкана.

Вместе с волной на нас обрушился ужасный порыв ветра. Завеса пара мгновенно исчезла — словно чья-то быстрая рука отдернула занавеску. Слева сверкающие вспышки огня освещали склоны потухших кратеров, чьи огромные пасти зияли, как провалы вечности. Берег оказался теперь ниже уровня моря; бурлящая вода поднималась над краями кратеров и потоками, как сотня Ниагар, изливалась в бездонные пропасти.

Уилла закричала от ужаса. Не помня себя от страха, я смотрел на катаклизм, происходящий прямо у меня на глазах. Казалось, нас непременно должна была увлечь за собой эта лавина морской воды, стекавшая в недра земли. Но плот оказался во власти мощного течения, которое унесло нас прочь от огромных водопадов.

Течение увлекало плот на север, вулкан же постепенно отступал на юго-запад. Затем воздушные вихри вновь рассеяли пелену пара над нами, и нас снова ужаснуло зрелище происходящих вокруг разрушений.

Не верилось, что мы когда-нибудь снова вдохнем глоток свежего воздуха. Шипящее, обжигающее море, казалось, готово было поглотить последний вздох жизни. Сознание лихорадочно путалось. Мне показалось, что где-то вдалеке я услышал рев динозавров. После над бортом плота на мгновение поднялась склизкая масса, и «Бродяга» сотрясся от столкновения с мертвым морским чудовищем; в следующий миг труп канул в огромную воронку илистого водоворота. Помню еще, как из адского бульона на меня уставились остекленевшие глаза амфибии и снова исчезли в потоке белой обжигающей пены.

И снова волны пара на короткое время рассеялись. Впереди мы увидели испещренные отверстиями, как соты, стены на северной оконечности моря. Течение несло нас к пещерам, выходившим к подземной реке. Справа были проходы, ведущие в подземный каньон, а за ними — кратеры, куда изливалось море, опустошая само себя.

Туннели, что вели в каньон, означали для нас верную гибель в потоках морской воды, и мы в безумном страхе схватились за весла, силясь повернуть плот. Но все наши усилия были напрасны. Мельничные жернова бушующего моря несли нас, куда хотели. Наша судьба была в руках Провидения.

Все ближе и ближе подплывали мы к хмурой стене. Море поднялось на много дюймов, заливая каверны пепельно-серыми потоками и наполовину заполнив проходы, ведущие к подземной реке. На мгновение я испугался, что нас бросит на скалы между входами в пещеры, но потом увидел, что течение несет плот и неисчислимые массы обломков прямо в зияющую фумаролу. Удача снова улыбнулась нам: я узнал туннель, который мы ранее исследовали — он проходил под стеной пещерного мира и вел к руслу подземной реки.

Плот сильно накренился, днище заскрежетало о подводную скалу. Завертевшись, он поплыл бортом вперед и затем медленно выровнялся в потоке бурлящей пены. Я почувствовал дуновение прохладного воздуха, когда свод фумаролы сомкнулся над нами. Темнота окутала нас, как черное облако сажи. Грохот падающих скал и шипящей лавы начал отступать, превращаясь в приглушенный басовитый рокот.

ГЛАВА XVI.

Мало-помалу мы очнулись от потрясения. Гром извергающегося вулкана и рушащихся стен пещерного мира сменился негромким плеском потока воды, бьющегося о невидимые стены пещеры. Течение вынесло нас по длинной, головокружительной кривой в подземную реку, которую мы опознали, опустив пальцы в воду и затем лизнув их. Надежда на спасение уже не казалась такой невероятной: наши шансы выйти живыми из подземного мира удвоились, когда мы избавились от самой значительной угрозы. Течение, превращенное волнением моря в бурный поток, мог вынести нас к выходу на поверхность или в какую-нибудь неизвестную галерею каверн, которая приведет нас в безопасное место.

— Боб! Уилла! — раздался из давящей со всех сторон темноты хриплый голос Роджера Энсона.

— Я в порядке, — послышался тихий ответ Уиллы. Я в свою очередь сообщил, что ощущаю в себе признаки жизни, хотя и очень слабые.

Мы собрались у мачты «Бродяги» и подползли ближе друг к другу, набираясь храбрости от соприкосновения наших тел и стараясь держаться как можно дальше от темных вод, которые журчали и пенились вокруг потрепанного остова — всего, что осталось от нашего корабля.

«Бродяга» то и дело упирался в мокрые стены подземного канала, пятился назад, медленно вращаясь на месте, и снова несся в бесконечные просторы тьмы. Воздух и вода становились все холоднее. Чем дальше мы уплывали от рушащегося пещерного мира, тем меньше ощущался в воде солоноватый привкус. Тишина, свежий воздух и неуклонный напор течения, которое несло нас к гибели или спасению, казались раем после урагана лавы и грохочущего моря. Я невольно гадал, что случилось с амфибиями и чудовищами суши. Неужели все они погибли? Неужели затерянное море полностью исчезло в гигантских жерлах кратеров, куда оно изливалось, пока нас уносило к подземной реке? Сумели ли сейсмографы далекого верхнего мира уловить эхо катастрофы, извергнувшей нас из пасти ада?

Мы продолжали плыть в бездонном мраке. Течение постепенно замедлялось, хотя все еще оставалось быстрым и сильным; однако опасность столкновения с невидимыми препятствиями уменьшилась. И все же мы боялись, что река в любой момент может гигантским водопадом обрушиться в пропасть. Перед нами была тайна, но позади мы оставили верную смерть и были рады попытать счастья в неизвестности.

В те нескончаемые часы страшного путешествия по подземной реке я рассказал Уилле обо всем, что до сих пор так мужественно скрывал. Безумно счастливый, я узнал, что и она полюбила меня. Все мы, включая Роджера Энсона, чуть не разрыдались — так походило все это на предсмертную исповедь с Роджером в роли священника. Мы торжественно поклялись, что если когда-нибудь доберемся до верхнего мира живыми, никакие деньги никогда не встанут между нами. После всех опасностей, которые мы пережили вместе, моя прежняя сдержанность исчезла: действительно, глупо было так переживать из-за богатства Энсонов.

Мы полностью вверили себя в руки судьбы и дремали на скользкой палубе, когда Роджер заметил впереди проблеск света. Его радостный крик заставил нас привстать. Мы едва могли поверить в то, что видели. Сероватое сияние быстро распространялось вокруг, таинственное, божественно прекрасное для наших изголодавшихся по свету дня душ. Над головой смутно виднелся свод речного канала, поверхность которого блестела, как нефритовое зеркало.

Пошатываясь, мы встали на колени, услышав низкий рев воды, несущейся по камням. Пещеру заливал теперь рассеянный тусклый свет. По мере того, как мы приближались к источнику этого света, подземная река становилась все шире и шире, а свод опускался так низко, что едва не задевал нашу мачту.

Тогда мы поняли, где оказались. Это было дно глубокого каньона, одного из бесчисленных ущелий в системе реки Колорадо.

Изорванные, перепачканные грязью, с бледными, осунувшимися лицами глядя на свет, мы выплыли в узкую, глубокую речку, свод которой представлял собой не мрачную твердыню гранита, а полосу залитого солнцем неба, окаймленную зубчатыми скалами и уступами. Дневной свет!

Плот понесся вниз по длинному каскаду крутых порогов. Напрягая все силы, мы бешено отталкивались веслами от скал. Казалось, конца не будет этой борьбе со стремительным течением. Но наконец стены каньона расступились, и мы увидели неподвижное пространство воды у широкой, низкой песчаной косы. В последней отчаянной схватке мы посадили плот на мель и, шатаясь, в полном изнеможении ступили на нагретый солнцем песок.

Не помню, как долго мы там пролежали. Но в конце концов мы достаточно оправились, чтобы заняться осмотром самих себя и нашего судна.

Если не считать нескольких синяков и легких ожогов, мы были целы и невредимы. Но больше у нас не осталось ничего. Все снаряжение было смыто с плота — камера, фонари, винтовки, лопаты, тросы. Исчез даже парус: с мачты свешивались лишь обрывки веревок. У нас были только лохмотья вместо одежды и пистолеты за поясом.

Через несколько минут мы выбрались из каньона в совершенно незнакомый нам дикий горный район. Весь остаток дня мы шли пешком и карабкались по скалам в поисках путеводного луча. К вечеру мы оказались в нескольких милях от каньона, откуда вышли и, все еще не понимая, где находимся, улеглись спать на пустой желудок в каком-то ущелье.

Ближе к вечеру следующего дня мы заметили ориентир на тропе, ведущей к Пещере команчей. К тому времени мы потеряли всякое представление о местоположении каньона, в который нас занесло подземным потоком. Но в те часы нам было все равно, вспомним ли мы когда-нибудь прошлое: главным казалось вновь увидеть людей и оживленные городские улицы.

Оборванные, изголодавшиеся, в рассохшихся ботинках, едва не падая с ног, мы добрели до Антлерса. Нас встретили с восторгом: за несколько дней до этого Пит сообщил о нашем исчезновении, и была организована поисковая экспедиция. Излишне говорить, что мы умолчали о наших открытиях в Пещере команчей. Без фотоаппарата и снимков мы ничем не могли подтвердить свою историю, которая казалась слишком дикой и требовала более существенных доказательств, нежели просто слова.

Мы вернулись в Денвер, решив ничего не рассказывать о затерянном мире. И потому та версия нашей одиссеи, что мы поведали друзьям и прессе, была далека от истины, хоть ее и восприняли как таковую.

Когда-нибудь, возможно, мы вернемся в Пещеру команчей и попытаемся найти доказательства подземных чудес или удостовериться, что пещерный мир был до основания разрушен извержением. Но почему-то мы не очень туда спешим. Что касается Уиллы и меня, то мы вполне довольствуемся приключениями, которые можно найти в верхнем мире, и даже упрямый Роджер, любитель рискованных предприятий и ныне мой тесть, никогда не заговаривает о возвращении в ужасные каверны подземных глубин.

Нам не верится и самим, что мы пережили подобное, и мы сочли бы, что воспоминания обманывают нас, не будь одного любопытного и неоспоримого факта. Осторожно наведя справки, мы выяснили, что в день нашего ужасного обратного путешествия из глубин материка сейсмографы всего мира зарегистрировали отчетливые подземные толчки. Как было установлено, эпицентром их являлась местность Миддл-Парк в Скалистых горах.

Опустошило ли себя затерянное море, изливаясь в жерла потухших кратеров во время катаклизма в пещерном мире? Была ли огромная пещера с ее странными пульсирующими огнями и доисторическими чудовищами заполнена выброшенной вулканом лавой? Неужели хитроумные амфибии, эти недостающие звенья эволюционного древа человека, пытаясь уничтожить нас, навлекли погибель на себя и были заживо погребены в древней гробнице времени?

Ответы на эти вопросы я должен оставить на будущее — если, конечно, они когда-нибудь будут найдены. А тем временем любовь, которую мы с Уиллой Энсон нашли в глубинах Пещеры команчей, должна возместить утраченное наукой чудесное открытие, как и мои утраченные надежды совершить переворот в геологии.

ОБ АВТОРЕ.

Ричард Тукер (Tooker, 1902–1988) — американский писатель-фантаст и редактор. Первую НФ-новеллу написал в возрасте 15 лет и опубликовал через семь лет в переделанном виде. С середины 1920-х и до начала 1940-х гг. печатался в «палп»-периодике (Weird Tales, Amazing Tales, Wonder Stories, Mystery Adventure Magazine, Astounding Science-Fiction и др.), работая во многих поджанрах от историй о вампирах и зомби до палеофантастики, космической оперы и «твердой» НФ. Фантастическое наследие Тукера сравнительно невелико и состоит из трех романов и ряда повестей и рассказов. Объясняется это тем, что в 1930 г. в связи с Великой депрессией и семейными обязательствами писатель был вынужден открыть литературное агентство, занимавшееся редактурой и подготовкой к печати рукописей других авторов; выступал Тукер и как «литературный негр». После Второй мировой войны как фантаст вышел из моды (хотя и сумел в 1953 г. напечатать новеллу в Science Fiction Plus) и работал в других жанрах.

Повесть Гробница времени (The Tomb of Time) была впервые опубликована в мартовском номере Amazing Stories за 1933 г. с илл. Л. Мори (на фронтисписе). Затем автор переработал и расширил повесть — что едва ли пошло произведению на пользу — и в 1936 г. опубликовал новую версию как роман Inland Deep.

Примечания.

1.

Этот череп был обнаружен профессором Дж. Д. Уитни в округе Калаверас (штат Калифорния) в 1886 году; по мнению Уитни, череп свидетельствовал, что в Новом Свете до индейцев жили более древние первобытные люди (Здесь и далее, помимо отдельно означенных, прим. автора).

2.

Хребет в Южной части Скалистых гор (Прим перев.).

3.

Эти две пещеры в США с XIX в. служат туристическими достопримечательностями; Мамонтова пещера в Кентукки является частью самой длинной в мире пещерной системы Мамонтова-Флинт-Ридж (Прим. перев.).

4.

Аэндорская колдунья — в Библии волшебница, вызвавшая дух пророка Самуила для предсказания судьбы царя Саула (I Цар. 28); Ламия — в древнегреческой мифологии возлюбленная Зевса, превращенная в пожирающее детей чудовище, позднее соблазнительный кровожадный призрак и т. п. (Прим. перев.).

5.

Причудливые кристаллические образования в карстовых пещерах в виде ветвящихся палочек, пластин и т. д. (Прим. перев.).

6.

Ученые подсчитали, что некоторые пещерные образования растут со скоростью.0254 см в год, благодаря чему иногда можно определить возраст подземных доисторических останков.

7.

Отверстие в земле в вулканическом регионе, откуда выходят пар или испарения.

8.

Пальма, из нескольких видов которой получают саго, крахмалистый продукт, используемый в качестве пищи.

9.

Персонажи пьесы Шекспира «Буря» (ок. 1610–1611), соответственно воздушный дух и чудовище или получеловек-получудовище. Сравнение объясняется также тем, что роль Ариэля до XX в. обычно исполняли женщины (Прим. перев.).

10.

Дэви Джонс — морской дьявол, злой дух моря в фольклоре британских моряков (Прим. перев.).

11.

Поэма (1770) англо-ирландского прозаика и поэта О. Голдсмита (1728/30-1774) о брошенной обитателями деревне (Прим. перев.).

12.

Игра слов: англ. «junk» — и «джонка», и «мусор» (Прим. перев.).