Судьба Жана Морена.

I.

В тот день, — а было это в конце сентября, и с тех пор минуло уж много лет, — у особняка вице-адмирала, коменданта тулонского гарнизона, остановился роскошный экипаж. Из него вышел крепкого сложения, простоватый мужчина лет сорока и вместе с визитной карточкой передал для вице-адмирала рекомендательные письма от весьма влиятельных особ. В результате аудиенция,[1] которую он испрашивал, была незамедлительно ему предоставлена.

— Значит, я имею честь беседовать с господином Бернардоном, знаменитым судовладельцем из Марселя? — поинтересовался вице-адмирал.

— Совершенно верно, — ответил посетитель.

— Прошу садиться, — пригласил комендант. — Я полностью к вашим услугам.

— Спасибо, адмирал, — поблагодарил господин Бернардон, — что касается моей просьбы, то она, думаю, не относится к разряду невыполнимых.

— О чем же идет речь?

— О разрешении посетить каторжную тюрьму.

— Действительно, нет ничего проще, — согласился вице-адмирал, — излишне было запасаться для этого рекомендательными письмами. Человеку с вашим именем достаточно лишь предъявить паспорт.

Судовладелец поклонился, повторно выразил свою признательность и осведомился о необходимых формальностях для получения пропуска.

— Их не существует, — прозвучал ответ. — Разыщите генерал-майора, передайте ему эту записку — и ваша просьба будет тотчас удовлетворена.

Гость откланялся, его проводили к генерал-майору, и тот без промедления выписал разрешение на вход в пределы военного порта. Далее судовладельца отвели к комиссару каторжной тюрьмы, который вызвался сопровождать господина Бернардона, но господин Бернардон, любезно поблагодарив, отказался.

— Как вам будет угодно, сударь, — сказал комиссар.

— Скажите, можно прогуляться по территории?

— Разумеется.

— Я вам не создам никаких неудобств, если, к примеру, осмелюсь заговорить с заключенными?

— Никаких! Унтер-офицеры предупреждены. Позвольте, однако, спросить, что привело вас в столь безрадостное место? Простое любопытство или иная цель? Может быть, филантропия?

— Да-да, филантропия,[2] — торопливо бросил в ответ гость.

— Прекрасно! — обрадовался комиссар. — Мы привыкли к такого рода визитам и приветствуем неустанные заботы властей об улучшении положения каторжан. И ведь многое уже сделано!

Судовладелец безразлично кивнул, как человек, которого нисколько не интересует тема беседы. Однако комиссар, пользуясь удобным случаем, решил выразить свое мнение по данному вопросу.

— В таких делах нелегко оставаться до конца объективным, — продолжал он. — Следует оберегать себя от несправедливых нападок критиканов, забывающих о том, что есть преступление, как только речь заходит о наказании. И все же здесь мы всегда помним: правосудию надлежит быть менее суровым.

— Подобные суждения делают вам честь, — рассеянно похвалил хозяина господин Бернардон, — и если мои замечания вас интересуют, то, осмотрев тюрьму, я почел бы за удовольствие сообщить их вам.

Собеседники расстались, и марселец, получив пропуск, оформленный по всем правилам, направился к тюрьме.

Территория тулонского военного порта делилась на две большие зоны, ограниченные с северной стороны причалом. Одна, имевшая название Новая гавань, располагалась к западу от другой, Старой гавани. Порт представлял собою не что иное, как продолжение городских фортификационных сооружений.[3] Его окружали довольно широкие молы, на которых размещались длинные постройки — механические мастерские, казармы, флотские склады с боеприпасами. В каждой из гаваней — а они существуют и по сей день, — с южной стороны имелись проходы, достаточно широкие, чтобы пропускать военные корабли. Гавани можно было бы использовать под доки,[4] если бы уровень Средиземного моря менялся, но, поскольку здесь не бывает приливов и отливов, надобности закрывать проходы не возникало.

Во время событий, о которых пойдет речь, с запада к Старой гавани примыкали склады с боеприпасами и артиллерийский парк, а с юга, с правой стороны от входа, ведущего к небольшому рейду, — бараки для каторжников (теперь эти убогие жилища уже снесены). Бараки соединялись между собой под прямым углом. Один из них, — тот, что находился перед механической мастерской, выходил фасадом на юг, другой — на Старую гавань; чуть дальше располагались казармы и госпиталь.

Кроме упомянутых строений, существовало еще три плавучих тюрьмы для осужденных на более короткие сроки; а приговоренные к пожизненной каторге селились на берегу.

Если и есть на свете место, где полностью попрано всякое равенство, так это, вне всякого сомнения, каторга. Принимая в расчет тяжесть преступлений и учитывая степень развращенности умов преступников, в систему наказаний следовало бы ввести сословные и социальные разграничения. В действительности все обстояло по-иному. Здесь позорно сосуществовали узники всех возрастом и сословий. В такой ужасающей тесноте не могли не возникать уродливые формы отношений, основанные на коррупции, а зараза, именуемая злом, постоянно находила свои бесчисленные жертвы.

В тот год на тулонской каторге насчитывалось около четырех тысяч заключенных. Из них три тысячи работали в порту: на судовой верфи, гражданском складе, в артиллерийском парке, а также на строительстве гражданских объектов, где каторжникам были уготованы самые изнурительные работы. Те же, кому не нашлось места на этих объектах, закачивали и выкачивали корабельный балласт либо использовались как бурлаки при буксировке кораблей; а то перевозили мусор, выгружали и загружали суда боеприпасами и продовольствием. Некоторые работали санитарами или даже состояли на специальной службе. Были здесь и заключенные, закованные в двойные цепи, — за попытки к бегству. Впрочем, подобных событий тут давно не отмечалось — ко дню посещения каторги господином Бернардоном сигнальная пушка в тулонском порту молчала несколько месяцев.

И вовсе не потому, что в сердцах заключенных погасла любовь к свободе, хотя отчаяние сделало их цепи еще более тяжелыми. Просто комиссар выгнал надсмотрщиков, уличенных в халатности или измене долгу, оставшиеся же строго несли охрану, почитая свою службу делом чести. Начальство, восхищенное таким результатом, пребывало в обманчивом состоянии успокоенности, словно забыв, что с тулонской каторги бежать легче, нежели с любой другой.

Башенные часы в порту пробили половину первого, когда марселец достиг оконечности Новой гавани. На причале не было ни души.

За полчаса до его визита каторжане по звону колокола возвратились в бараки с работ, начинавшихся с самой зари. Каждому выдали по пайке. Пожизненно осужденные вставали на скамью, и надзиратель заковывал их в цепи, тогда как другие могли свободно расхаживать по баракам. По свистку унтера все расположились на корточках у своих котелков с похлебкой, традиционной бурдой из сушеных бобов.

Через час предстояло вновь идти на работы, которые заканчивались лишь к восьми часам вечера. Тогда несчастных препровождали назад в бараки, где они, забывшись на несколько часов тяжелым сном, могли наконец не думать о своей участи.

II.

Воспользовавшись отсутствием каторжан, господин Бернардон принялся обследовать территорию порта. Однако непохоже было, что это занятие его увлекает; заметив унтера, он быстро подошел к нему и как бы невзначай спросил:

— Сударь, в котором часу заключенные возвращаются в порт?

— В час дня, — ответил унтер.

— А как они работают — все вместе?

— Нет. Часть трудится под началом мастеров в слесарных и литейных мастерских, часть плетет канаты — тут нужны определенные навыки, и у нас, надо сказать, есть отменные умельцы.

— Значит, каторжане могут заработать себе на жизнь?

— Разумеется.

— И сколько они получают?

— По-разному. За час или день — от пяти до двадцати сантимов. Если же работать сдельно, можно получить и все тридцать.

— Имеют ли они право тратить свои гроши?

— Ну, конечно. — Унтер даже обиделся. — Им разрешается покупать табак, несмотря на правила, запрещающие курить. За несколько сантимов они получают порцию мясного рагу с овощами.

— А платят всем одинаково?

— Никак нет! Осужденные пожизненно забирают свои деньги полностью. У других треть удерживают до окончания срока, чтобы по выходе с каторги они не остались ни с чем.

— Ах, вот как… — заметил господин Бернардон и погрузился в раздумья.

— Право, сударь, — продолжал между тем унтер, — не такие уж они несчастные. Если бы вели себя смирно и не пытались бежать, порядки вообще были бы мягче, и сетовать на судьбу им пришлось бы не больше, чем городским рабочим.

— Значит, когда кто-то пытается бежать, — спросил марселец сдавленным голосом, — ему продлевают срок?

— Не только! Еще избивают и заковывают в двойные кандалы.

— Избивают?..

— Ну да, лупят по лопаткам — пятьдесят или шестьдесят ударов канатом, пропитанным гудроном;[5] в зависимости от тяжести проступка.

— После такой экзекуции бежать уже невозможно? Да еще в двойных кандалах!

— Практически невозможно, — согласился унтер. — Каторжников приковывают к ножкам скамеек, и они уже никогда не покидают барак.

— Выходит, легче всего бежать во время работ?

— Ну да. Ведь работать приходится попарно и, хотя за каждой парой следит надзиратель, некоторая свобода передвижения все-таки есть. Но какая у этих парней сноровка! Представьте: за считанные минуты они способны разорвать самую прочную цепь. Если натяжной клин в подвижном болте припаян намертво» кольцо не трогают, а рвут первое звено в цепи. Многие, работающие в слесарных, без труда находят нужный инструмент, например, железную пластинку, на которой выбит их номер. А уж ежели удается раздобыть пружину от часов, то жди выстрела сигнальной пушки! Да что там говорить: есть тысяча способов бежать, и ни один заключенный никому не продаст свой секрет.

— Но где им удается все это прятать?

— Везде и нигде. В складках рубища, под мышками. Особенно ловко припрятывают у нас маленькие стальные пластины. Совсем недавно у одного отобрали корзину, так что бы вы думали, — в ней оказались лезвия и пилки. Ах, сударь, нет ничего невозможного для тех, кто мечтает вновь обрести свободу.

Раздался бой часов: полдень. Унтер-офицер отдал гостю честь и возвратился на пост. Каторжане выходили из тюрьмы: некоторые — по одному, другие — скованные попарно. Надзиратели не спускали с них глаз. Вскоре порт заполнился шумом голосов, лязгом железа и грубой бранью стражников.

Марселец меж тем внимательно читал вывешенный в артиллерийском парке перечень наказаний:

«Приговаривается к смертной казни всякий осужденный, ударивший надзирателя или убивший товарища, а также участвовавший в бунте или являвшийся зачинщиком такового. К трем годам двойной цепи приговаривается осужденный пожизненно за попытку к бегству. К трем годам, дополнительно к основному сроку, приговаривается временно осужденный, совершивший аналогичное преступление. К дополнительному сроку заключения, определяемому трибуналом, приговаривается всякий, укравший сумму свыше пяти франков.

Подвергается телесным наказаниям осужденный, сумевший освободиться от цепей или использовавший какие-либо иные средства с целью побега, переодевшийся в гражданское платье, употребивший спиртное, игравший в азартные игры, куривший на территории порта, продавший или снявший с себя свое платье, писавший без разрешения, а также тот, у кого найдена сумма свыше десяти франков, кто ударит товарища, откажется от работ или проявит неповиновение».

Да, тут было над чем подумать… Тем временем порт пришел в движение — распределяли работы. То тут, то там раздавались грубые окрики мастеров:

— Десять пар па Сен-Мандрие!

— Пятнадцать «носков» на канаты!

— Двадцать пар на рангоут!

— Еще пять «красных» в док!

Каторжники отправлялись по рабочим местам, подгоняемые бранью и страхом перед палочными ударами унтеров. Судовладелец внимательно приглядывался к проходившим мимо. Одни впряглись в тяжело груженные повозки; другие переносили на спине доски, складывая их штабелями; третьи тянули на канатах корабли.

Все были одеты в красные куртки, того же цвета фуфайки и штаны из грубой серой ткани. Осужденные пожизненно носили зеленые шерстяные колпаки. Этих несчастных, даже совсем слабых, определяли на самые изнурительные работы. Заключенным, находившимся под подозрением, — за порочные наклонности или за то, что пытались бежать, — полагались зеленые колпаки с красной полосой. А временно осужденным — колпаки красного цвета с собственными номерами на жестяных бирках. Вот эти самые бирки и разглядывал господин Бернардон. Бирки и цепи.

Некоторые каторжане были попарно скованы цепями от восьми до двадцати двух фунтов весом. Цепь, начинавшаяся от ноги заключенного, крепилась у него на поясе и затем — на поясе и ноге другого. Этих несчастных в шутку называли «кавалерами гирлянды». Некоторые носили по кольцу и по половине цепи в девять-десять фунтов или только одно кольцо под названием «носок», весившее от двух до четырех фунтов. Кое-кто, признанный особо опасным, таскал на ноге железную «плетку» треугольного плетения; углы ее, запаянные намертво, распилить было невозможно.

Опрашивая каторжников и надзирателей, судовладелец сумел осмотреть все участки в порту. Перед ним предстала картина, способная растрогать даже каменное сердце. Однако наш филантроп ничего не замечал вокруг, кроме каторжников в красных колпаках. Его пытливый взгляд устремлялся то в одну сторону, то в другую; он всматривался в каждого, пытаясь выискать в толпе того единственного, который никак не ждал посещения. Поиски казались тщетными.

Но вдруг марселец, уже потеряв надежду, буквально застыл на месте — его взгляд остановился на заключенном, тащившем в упряжке с другими бушприт.[6] Номер каторжника — две тысячи двести двадцать четыре — был виден отлично. Этот человек оказался тем самым, которого искал господин Бернардон.

III.

Носивший номер две тысячи двести двадцать четыре был крепкий мужчина, лет тридцати пяти, отличного сложения. Глаза его горели жизненной энергией и решительностью, открытое лицо выражало ум и смирение, но не покорность скотины, а разумное подчинение человека роковому стечению обстоятельств.

Скованный цепью с каким-то жестоким и злобным стариком, номер 2224 резко от него отличался, ибо был благороден, если можно так сказать о каторжанине.

Шла сборка мачты на недавно построенном корабле. В такт движениям хриплые голоса выкрикивали песню о «вдовушке»-гильотине[7] — вдовы для тех, с чьих плеч она сносила головы:

Ох! Ох! Ох! Жан-Пьер, ох! Наряжайся поскорей! Вон! Вон! Брадобрей! Ох! Ох! Ох! Ох! Жан-Пьер, ох! Вон стоит колымага! А! А! А! Полетит твоя голова!

Господин Бернардон терпеливо дождался перерыва. Интересовавшая его пара воспользовалась передышкой, чтобы немного передохнуть. Старик растянулся прямо на земле, а молодой мужчина продолжал стоять, опершись на лапы якоря.

Марселец подошел ближе.

— Друг мой, — молвил он, — мне бы хотелось поговорить с вами.

Пытаясь приблизиться к собеседнику, номер 2224 натянул цепь, что сразу вывело старика из дремы.

— Эй, ты! — крикнул он. — Не можешь постоять спокойно? Или вздумал якшаться со стукачом?

— Брось, Ромен! Нам нужно поговорить. Потрави цепь со своего конца.

— Еще чего! Это моя половина.

— Ромен!.. Ромен!.. — негодующе повторил номер 2224.

— Ну ладно! Давай разыграем, — буркнул старик и достал из кармана замусоленную колоду карт.

— Идет, — ответил молодой.

Цепь, которой они были скованы, состояла из восемнадцати звеньев по шесть дюймов в диаметре. На каждого, таким образом, приходилось по девять дюймов, что предоставляло беднягам строго ограниченную свободу передвижения.

Господин Бернардон шагнул к Ромену.

— Я покупаю вашу половину цепи, — сказал он.

— Сколько дадите?

Торговец достал из кошелька пять франков.

— Целых пять франков!.. — восхитился старик. — По рукам!

Схватив деньги и тут же куда-то их спрятав, Ромен потравил свою половину цепи и улегся на прежнее место, подставив спину солнцу.

— Что вам нужно? — спросил номер 2224.

Марселец, пристально взглянув на него, произнес:

— Если не ошибаюсь, Жан Морена, приговоренный к двадцати годам каторги за убийство и кражу. Половину срока вы уже отбыли.

— Все верно.

— Вы сын Жанны Морена из деревни Сент-Мари-де-Мор.

— О, моя бедная матушка! — печально вздохнул заключенный. — Что с ней? Она умерла?

— Девять лет назад.

— Правда? Но, сударь, откуда такая осведомленность?

— Какое это имеет значение? — уклонился от разъяснений господин Бернардон. — Главное сейчас — то, что я хочу спасти вас. Слушайте и не перебивайте. Через два дня будьте готовы к побегу. От моего имени заплатите вашему напарнику за молчание. Когда приготовитесь, я скажу, что делать дальше. До встречи!

Оставив заключенного в полном недоумении, марселец продолжал спокойно осматривать порт. Он еще немного прошелся по территории, заглянул в мастерские, а через некоторое время уже сидел в экипаже, и лошади рысью уносили его прочь.

IV.

За пятнадцать лет до того дня, когда между господином Бернардоном и заключенным под номером 2224 состоялась короткая беседа на тулонской каторге, семья Морена, вдова и двое ее сыновей — Пьер, которому в ту пору исполнилось двадцать пять лет, и Жан, пятью годами моложе, счастливо жили в деревне Сент-Мари-де-Мор.

Молодые люди столярничали, работы хватало как в родной деревне, так и в соседних селах. Оба хорошо знали дело, и спрос на их труд был одинаково велик. Что же касается личного уважения, то люди относились к ним по-разному, и недаром. Младший брат, старательный и спокойный, нежно любил мать и в этом смысле мог служить примером для всех сыновей в деревне. Старший — вспыльчивый и раздражительный, частенько напивался и становился зачинщиком ссор, даже драк. Но, пожалуй, больше всего ему вредил его язык. Пьер то и дело, не стесняясь, прилюдно, проклинал свою жизнь в этом маленьком, затерянном в горах уголке, говорил, что отправится в дальние страны, где можно с легкостью сколотить целое состояние, чем вызвал настороженность у крестьян. Вот почему к Жану относились с симпатией, Пьера же считали сумасбродом, способным как на хорошее, так и на дурное.

А в общем-то в семье Морена царили мир и покой. Оба парня как сыновья не заслуживали упреков, а как братья всем сердцем любили друг друга. Любой забияка в округе знал: тронь он одного из них — сразу будет иметь дело с двумя.

Первым несчастьем, потрясшим семью, стало исчезновение старшего брата. В день своего двадцатипятилетия, он, как обычно, отправился на работу в соседнюю деревню и пропал. Напрасно в тот вечер мать и брат ждали возвращения Пьера: он не вернулся.

Что же случилось? Может, по привычке задира ввязался в какую-нибудь драку? А может, стал жертвой несчастного случая или преступления? Или просто сбежал? Ответа па эти вопросы так никто и не узнал.

Безутешным было горе матери. Однако постепенно, поддерживаемая любовью второго сына, тетушка Морена хоть и с печалью в сердце, но покорилась судьбе. Младший сын стал для нее единственной опорой и отрадой. Так прошло пять лет. А на шестой год, когда Жану исполнилось двадцать пять, другая, еще более страшная беда, обрушилась на и без того жестоко пострадавшую семью.

Неподалеку от домика Морена родной брат вдовы Александр Тиссеран держал единственный в деревне постоялый двор. У дядюшки Сандра, как обыкновенно называл его Жан, жила его крестница Мари, взятая в дом еще девочкой после смерти родителей. Мари с радостью помогала своему благодетелю и крестному вести хозяйство в скромном пристанище для путников. Ей было восемнадцать, когда Жану исполнилось двадцать пять. Из неуклюжего подростка Мари превратилась в нежную, красивую девушку, и вот настал день, когда юноша полюбил как невесту ту, к которой до сих пор относился как к сестре. Он влюбился со всем жаром благородной души, не переставая при этом, конечно, горячо любить и почитать мать.

Однако Жан хранил молчание и ни с кем ни словом не обмолвился о своих чувствах: он видел, что страсть его безответна. Отношение девушки к нему не изменилось. Если его дружеское расположение переросло в любовь, то сердце Мари оставалось таким же, как прежде. Как всегда, глаза ее спокойно смотрели на друга детства, и в их голубизне нельзя было прочесть ни намека на женскую нежность.

Итак, Жан молчал, к глубочайшему сожалению дядюшки Сандра, который испытывал к племяннику самое искреннее уважение и был бы счастлив вверить ему судьбу крестницы, а в придачу небольшое состояние, накопленное за сорок лет неустанных трудов. Впрочем, дядюшка не отчаивался: Мари была еще совсем юной, так что все могло измениться. Став постарше, она наверняка оценит достоинства молодого Морена, а тот, набравшись смелости, сделает ей предложение, которое, даст Бог, будет с благодарностью принято.

Возможно, все так и произошло бы, если бы нежданная трагедия не потрясла Сент-Мари-де-Мор. Однажды утром дядюшку Сандра нашли мертвым: он лежал рядом с конторкой, из ящика которой исчезли все деньги до последнего су. Кто совершил убийство? Правосудию пришлось бы потратить немало времени на поиски убийцы, если бы сама жертва не указала на него. В судорожно сжатой руке покойного обнаружили скомканный клочок бумаги, на котором, перед тем как испустить последний вздох, Александр Тиссеран успел нацарапать три слова: «Это мой племянник…» На большее у него не хватило сил…

Впрочем, и трех слов оказалось вполне достаточно. У Тиссерана в деревушке остался лишь один племянник, так что никаких сомнений по поводу того, кто убил, у полиции не возникло.

Накануне вечером на постоялом дворе не оставалось ни души. Следовательно, убийца мог проникнуть в дом лишь с улицы, причем жертва должна была его знать, поскольку сама отворила дверь. Следствие смогло установить, что преступление произошло под утро: Александра Тиссерана нашли одетым. Судя по тому, что на конторке лежали не до конца заполненные счета, он как раз подсчитывал выручку, когда нагрянул нежданный «гость». Направившись к двери, хозяин машинально захватил с собой карандаш, которым потом и написал три, столь важные, слова.

Убийца же, переступив порог, тут же схватил жертву за горло и повалил наземь. На месте преступления не осталось следов борьбы, да и Мари, находившаяся у себя в комнате, расположенной, правда, довольно далеко от входной двери, не слышала никакого шума.

Решив, что хозяин мертв, преступник опустошил ящик конторки, затем перерыл всю спальню, о чем свидетельствовали сдвинутая с места кровать и раскрытые шкафы. Найдя то, что нужно, он, никем не обнаруженный, поспешил удалиться.

Негодяй, однако, просчитался: тот, кого он полагал мертвым, был еще жив и находился несколько минут в сознании. Александр Тиссеран нашел в себе силы, чтобы указать на убийцу. К несчастью, предсмертная агония оборвала запись.

Вся деревня пришла в ужас. Жан Морена, славный работник и примерный сын!.. Тем не менее пришлось признать очевидное — жертва назвала убийцу, и сомнений на сей счет ни у кого не возникло. По крайней мере, так решило правосудие. Невзирая на протесты Жана, его арестовали, судили и приговорили к двадцати годам каторги.

Эта чудовищная трагедия оказалась последним ударом для старушки. На глазах у всех она стала день за днем угасать. Год спустя, даже меньше, несчастная последовала в могилу за своим убиенным братом. И тут, едва на гроб была брошена последняя горсть земли, в родных местах объявился ее старший сын.

Откуда он взялся? Чем занимался шесть долгих лет? В каких побывал странах? С чем вернулся в родную деревню? Он так никому ничего про себя и не рассказал, и, хотя любопытство односельчан не ведало границ, в конце концов, не добившись от Пьера ни слова, они перестали докучать ему вопросами.

А он въехал в дом матери, полученный по наследству, но обитал в основном на постоялом дворе, у Мари. После трагической смерти крестного она успешно управлялась с хозяйством с помощью единственного слуги. Своим прежним столярным ремеслом Пьер занимался от случая к случаю. Судя по всему, он возвратился в деревню не с пустыми руками. И потому в основном бездельничал, лишь изредка отлучаясь в Марсель по делам, как сам говорил.

Спустя некоторое время между молодыми людьми возникла некая идиллия. То, чего не смог добиться спокойный и добрый Жан, сделали краснобайство и напористость Пьера. Мари влюбилась в него, и через два года после смерти вдовы Морена, через три — после убийства дядюшки Сандра сыграли свадьбу.

Шли годы. У молодой четы появилось на свет трое детей; последний ребенок родился за полгода до того дня, с которого мы начали наше повествование. Мари смело можно было называть счастливой женой и матерью: она прожила в браке семь безоблачных лет.

Но как бы омрачилось ее счастье, если б она прочла то, что творилось в душе мужа, проникла бы в его воспоминания о бродячей жизни, которую вел он шесть лет, занимаясь хищениями, грабежом, мошенничеством, самым обыкновенным воровством, а главное, — если бы знала, какую роль сыграл Пьер в судьбе ее крестного.

Александр Тиссеран сообщил правду, обвинив племянника, однако предсмертная агония парализовала его сознание и руку, помешав с точностью указать на того, кто стал виновником его ужасной смерти! Им действительно был племянник, но не Жан, а Пьер.

Не имея возможности свести концы с концами, впав в крайнюю нищету, Пьер возвратился в ту ночь в Сент-Мари-де-Мор с намерением украсть сбережения дядюшки. Его жертва оказала сопротивление — и вот он стал убийцей.

Повалив хозяина постоялого двора на пол, он обшарил весь дом, после чего скрылся в ночи. О смерти дядюшки, также как об аресте и осуждении брата, Пьер ничего не знал: он думал, что дядюшка просто потерял сознание. Вот почему через год как ни в чем не бывало убийца вернулся в родные места, не сомневаясь, что легко добьется прощения.

Страшные его ждали известия! Две смерти и Жан на каторге! Старшего Морена стали одолевать нестерпимые муки совести. Но что было делать? Рассказать правду, выдать себя и занять место невинно осужденного? Нет, только не это!

Со временем совесть Пьера немного успокоилась. Любовь оказалась неплохим лекарем.

Но едва его семейная жизнь потекла по спокойному руслу, как вновь вернулось раскаяние — горячее, искреннее и еще более мучительное, чем прежде. В памяти то и дело воскрешалось детство, подробности дружбы с любимым братом, и вот настал день, когда Пьер Морена принялся размышлять над тем, как освободить Жана. Ведь он, Пьер, уже не был нищим оборванцем, как тогда, когда покидал Сент-Мари-де-Мор в поисках призрачного счастья. Теперь жалкий бедняк превратился в хозяина, самого богатого в деревне, и нужды в деньгах не испытывал. Может, деньги-то и помогут ему освободиться от угрызений совести?

V.

Жан Морена не сводил глаз с приезжего. Он с трудом понимал, что происходит. Откуда этот человек столько знает? Поистине неразрешимая загадка. Но как бы то ни было. Следовало принять предложение незнакомца. И Жан стал готовиться к побегу.

Прежде всего нужно сообщить о своем намерении напарнику. Иного выхода нет: их сковывает одна цепь, и порвать ее так, чтобы не заметил другой, невозможно. Не исключено, что Ромен тоже захочет воспользоваться удобным случаем и бежать вместе с ним. Тогда шансов на успех станет гораздо меньше.

Поэтому Жан напомнил старику, что греметь кандалами тому осталось всего полтора года, так стоит ли рисковать? Ведь если их поймают, срок увеличат вдвое. Ромен и сам это прекрасно понимал, как понимал и то, что появился шанс хорошо заработать. Он решительно отказался держать в секрете планы товарища. Вымогателю пришлось пообещать тысячу франков сразу и такую же сумму по выходе с каторги. Ромен мгновенно сделался сговорчивым и перестал мешать напарнику.

После этого оставалось продумать, как лучше всего бежать. Главное — покинуть территорию порта, не попавшись на глаза часовым и стражникам. Оказавшись где-нибудь в сельской местности, еще до того, как поднимут — по тревоге жандармов, можно договориться с крестьянами о помощи: были бы деньги! Ромен же, конечно, не откажется от возможности получить вторую тысячу франков. Он будет заинтересован в удаче.

Морена решил бежать ночью. К счастью, его держали не на старой посудине, перестроенной под плавучую тюрьму, а в одном из бараков, расположенных на берегу. Выйти из барака незамеченным было довольно трудно, так что следовало просто не заходить туда вечером. В эти часы рейд обычно безлюден, и можно перебраться вплавь через акваторию порта. А когда Жан вновь окажется на суше, к нему на помощь придет его покровитель.

Но что посоветует незнакомец? И выполнит ли обещание, данное Ромену? Время тянулось медленно, нетерпение росло с каждой минутой.

Своего таинственного друга Жан снова увидел лишь через день.

— Ну-с?.. — поинтересовался господин Бернардон.

— Все улажено, сударь. Смею вас заверить, что обстоятельства складываются как нельзя лучше.

— Что вам понадобится?

— Две тысячи франков для моего напарника — вторую он получит, когда выйдет с каторги…

— Держите, вот золото, — сказал господин Бернардон, вручая старику монеты, которые тот немедленно куда-то спрятал. — А вот хороший напильник. Им можно распилить кандалы?

— Да, сударь. Где я увижу вас снова?

— На Коричневом мысе. Найдите меня на берегу бухты Пор-Межан. Знаете такую?

— Знаю.

— Когда думаете бежать?

— Сегодня вечером. Вплавь.

— Вы хорошо плаваете?

— Неплохо.

— Прекрасно! Значит, до вечера.

— До вечера!

Господин Бернардон расстался с каторжниками, и те снова приступили к работе. Для отвода глаз марселец еще некоторое время прогуливался, беседуя то с одним, то с другим заключенным, после чего, никем не замеченный, покинул территорию порта.

VI.

Жан Морена изо всех сил старался казаться спокойным. Но, даже собрав в кулак всю свело волю, он не мог побороть лихорадочного нетерпения. Куда подевалась присущая ему безропотность, за которой, безвинно осужденный, десять лет прятался, как за броней, стараясь уйти от отчаяния? Теперь же сердце его бешено колотилось, и внимательный наблюдатель поразился бы возбужденности каторжанина.

А тому меж тем пришла в голову мысль: уговорить кого-нибудь занять его место на другом конце цепи, чтобы стража хватилась беглеца не сразу. Каторжник, по кличке «Носок», прозванный так потому, что носил на ноге легкое кольцо, за три золотых согласился подменить Морена. «Носку» оставалось лишь несколько дней до освобождения, и его расковали — так что все складывалось как нельзя более удачно.

В семь вечера Жан воспользовался паузой в работе и принялся распиливать кандалы. Напильник оказался отменным, и, несмотря на то, что скоба особой закалки поддавалась с трудом, каторжник быстро справился с этим делом. Перед возвращением в бараки «Носок» занял место беглеца, а Морена спрятался за штабелем досок.

Там он увидел огромный котел, водруженный на станину. Жан бесшумно скользнул внутрь, прихватив с собой небольшой деревянный брусок, и поспешно смастерил что-то вроде колпака, просверлив в нем несколько дырок. Затем стал напряженно ждать.

Наступила ночь. Небо заволакивали тяжелые тучи, что было на руку беглецу. Полуостров Сен-Мандрие, расположенный по ту сторону рейда, погружался во мрак.

Скоро порт опустел. Каторжник покинул убежище и осторожно, ползком, стал пробираться к сухим докам. Порой он настораживался и прижимался к земле: по территории порта еще расхаживали унтер-офицеры.

Наконец Морена добрался до морского берега — туда, где, неподалеку от выхода на рейд, находился причал Новой гавани, и, не выпуская из рук деревянный колпак, по веревке опустился под воду.

Всплыв на поверхность, он нахлобучил на голову свой чудной головной убор с просверленными для глаз отверстиями и стал, таким образом, совершенно неуязвимым для часовых. Его вполне можно было принять за буек, сорвавшийся с якоря.

Прогремел выстрел из пушки.

«Это всего лишь сигнал к закрытию порта», — с надеждой подумал Жан.

Но раздались еще залпы: второй, третий… Стража обнаружила исчезновение заключенного — ошибки быть не могло.

Стараясь держаться как можно дальше от кораблей, беглец плыл вдоль рейда. Море слегка штормило, но отважный пловец чувствовал в себе силы победить стихию. Одежда сковывала движения, и Жан сбросил ее, оставив лишь кошелек с золотом, который висел у него на груди.

Вот и середина рейда. Там, ухватившись за железный буй, или пустотел, как его еще называли. Морена снял с головы защитный колпак и отдышался.

«Уф! — вырвалось у него. — Этот заплывчик — лишь часть удовольствия, которое мне предстоит вкусить. В открытом море нечего опасаться, но нужно еще проскочить вход в гавань, а там полно шлюпок, снующих от Большой башни до форта Игольного. Там могут заметить… Ну, ладно, пока надо сориентироваться, чтобы не угодить по глупости в волчью пасть».

По расположению порохового склада в Лагурбане и форта Сен-Луи Жан определил, где находится, снова надел свой колпак и поплыл дальше.

Колпак сковывал движения, к тому же приходилось двигаться медленно, не спеша: буек не может нестись по воде, как стрела. Шум ветра усилился, и это мешало слышать посторонние, таившие опасность звуки.

Так прошло полчаса. По расчетам где-то рядом уже должен был находиться фарватер, как вдруг слева раздался плеск весел. Жан тут же остановился.

— Эй! — выкрикнул кто-то из шлюпки. — Что там у вас?

— Ничего, — ответили справа, с другой лодки.

— Эдак нам его никогда не поймать!

— А верно, что он убежал морем?

— Конечно! Ведь выловили одежду.

— Не видать ни зги! Как назло…

— Ну-ка, наляжем на весла!

Шлюпки разошлись. Беглец подождал, пока они окажутся на значительном расстоянии, сделал несколько мощных гребков и быстро поплыл к выходу из гавани. Но чем ближе он был к фарватеру, тем больше становилось шлюпок — они сновали, как челноки, держа под особым наблюдением проход. Жан продолжал плыть изо всех сил, решив, что лучше утонет, нежели попадется стражникам. Живым он не сдастся!

Вскоре перед ним выросли очертания Большой башни и форта Игольного.

Люди, вооруженные факелами, шныряли по молу и берегу; жандармские команды были подняты по тревоге. Беглец отдался на волю волн, и западный ветер понес его в открытое море.

Вдруг свет факела упал на волны, и Жан заметил, что лодки обступают его со всех сторон. Он замер на месте, держась в воде вертикально.

— Эй!.. На шлюпке! — послышался чей-то оклик. — Как там у вас?

— Ничего!

— А что это там такое?

— Где?

— Во-о-он, черная точка.

— Должно быть, сорвало с якоря буй.

— Ну-ка, выловите его!

Жан приготовился нырнуть. Но раздался свисток старшего матроса.

— Греби, ребята! Есть дела поважнее, чем вылавливать деревяшки… Вперед!..

Весла с шумом ударили по воде, и мужество вернулось к несчастному. Надежда придала сил. Морена поплыл дальше, к форту Игольный, возвышавшемуся впереди гигантской стеной…

И вдруг кромешная мгла накрыла его: какой-то неожиданно возникший впереди предмет закрыл вид на форт. То была огромная шлюпка. Она шла на приличной скорости и с глухим ударом наскочила на Жана. Один из матросов перегнулся через борт.

— Это буй, — раздался его голос.

Шлюпка двинулась дальше. К несчастью, весло снесло с головы колпак, беглец не успел нырнуть. Бритая голова мелькнула на поверхности.

— Вот он! — крикнул матрос. — Греби туда!..

Жан торопливо нырнул и, пока разбросанные по гавани шлюпки собирались по свистку в одно место, ему удалось проплыть под водой небольшое расстояние вдоль отмели, преграждавшей вход в Карантинную гавань. Отмель пролегала с правой стороны от подхода к главному рейду, а Коричневый мыс лежал слева. Но, надеясь сбить преследователей с толку, беглец продолжал плыть в направлении, ему не нужном.

Он должен был во что бы то ни стало добраться до места, на которое указал марселец. Проплыв несколько саженей в противоположную сторону, Морена снова взял прежний курс. Шлюпки продолжали сновать по морю; то и дело приходилось нырять. В конце концов, ловко маневрируя, Жан сбил преследователей с толку и отплыл от них на безопасное расстояние.

Но, может, уже поздно? Измотанный борьбой с людьми и стихией, несчастный чувствовал, что слабеет. Силы покидали его; глаза закрывались; стала кружиться голова; руки несколько раз безвольно опускались, а отяжелевшие ноги тянули в бездну…

Каким чудом выбрался он на берег? Непонятно! Ноги вдруг коснулись земли. Жан встал, сделал несколько неуверенных шагов, вышел из воды и упал без чувств; но волны уже не достигали пловца.

Придя в себя, беглец увидел человека, склонившегося над ним; тот прижимал к его губам флягу с водкой.

VII.

Местность к востоку от Тулона, покрытая лесами, пересеченная горами, оврагами, реками и ручьями, давала хорошие шансы на спасение. К тому же Морена был уже на твердой земле и мог надеяться, что свобода распахнет перед ним свои врата. Вместе с надеждой вновь пробудилось любопытство: кто этот благородный человек, его покровитель? Может, марсельцу для какого-нибудь сомнительного дела нужен именно каторжник: отважный парень, готовый пойти на все? В таком случае он ошибся: Жан не преступник.

— Вам уже лучше? — спросил господин Бернардон, выждав некоторое время. — Идти в силах?

— Да, — приподнялся Жан.

— Тогда надевайте вот это крестьянское платье. И — в путь! Нельзя терять ни минуты.

Было одиннадцать вечера. Два человека двинулись вперед по холмистой местности, избегая проторенных троп. Когда царившая вокруг тишина нарушалась шумом шагов или скрипом колес повозки, они тут же бросались в овраг или в лес. Хотя, переодевшись, беглец стал неузнаваемым, он тем не менее опасался внимательных взглядов: одежда у него была явно с чужого плеча.

К тому же премия, которую власти всегда назначали за поимку каторжника, делала глаза крестьян более зоркими, ноги — быстрыми, а руки — цепкими. Любого беглого, несмотря на маскировку, можно было узнать без труда: свыкшийся с кандалами, он чуть заметно волочит одну ногу, а на лице лежит извечная печать тревоги.

После трех часов ходьбы по знаку господина Бернардона путники остановились. Марселец достал из сумки, висевшей через плечо, немного еды, которую они с жадностью уничтожили, устроившись посреди густого кустарника.

— Теперь укладывайтесь спать, — сказал марселец. — Путь далек, следует набраться сил.

Ему не пришлось повторять приглашение: растянувшись прямо на земле, Жан забылся тяжелым сном.

Было уже светло, когда господин Бернардон разбудил его. И они сразу двинулись дальше. Теперь эти двое шли спокойно. Им уже не приходилось скрываться — нужно было просто не попадаться на глаза; не требовалось избегать посторонних взглядов — следовало только не выставлять себя напоказ.

К полудню беглецу почудился где-то сзади конский топот. Жан поднялся на пригорок и стал всматриваться в даль, однако дорога петляла и заметить что-либо не представлялось возможным. Тогда Морена лег и приложил ухо к земле. В тот же миг на него набросился его спутник и ловко связал несчастного, заткнув ему кляпом рот.

Скоро показались двое жандармов на лошадях. Они поравнялись с господином Бернардоном, крепко державшим ошеломленного пленника.

— Эй, приятель! Что это значит? — спросил один из жандармов.

— Беглый каторжник, господин жандарм. Я его только что захватил, — ответил господин Бернардон.

— Ну и ну!.. — вырвалось у жандарма. — Уж не того ли, что сбежал сегодня ночью?

— Может быть. Во всяком случае, не упущу!

— Вас, приятель, ожидает награда.

— Не откажусь. Но это не считая платья. На нем одежда крестьянина, а не каторжника. Думаю, получу и ее.

— Не нужна ли помощь?

— Право же, нет! Сам управлюсь.

Жандармы поскакали дальше, и путы с Жана Морена были сброшены.

— Вы свободны, — сказал незнакомец. — Теперь идите туда. — Он показал на запад. — Смелее, и никого не бойтесь. К ночи будете в Марселе. Найдете в старом порту трехмачтовый барк «Мария Магдалина», отплывающий в Чили на Вальпараисо. Капитан в курсе дела и возьмет вас на борт. Ваше имя теперь Жак Рено — вот документы и золото. Попытайтесь начать жизнь сначала. Прощайте.

Жан Морена не успел ничего ответить: господин Бернардон скрылся за деревьями, оставив беглеца одного на дороге.

VIII.

Жан долго стоял неподвижно, потрясенный развязкой своего таинственного приключения. Почему покровитель, устроивший ему побег, бросил спасенного одного? Что заставило незнакомца проявить такое участие в судьбе заключенного, не представлявшего никакой ценности? А он, неблагодарный, даже забыл спросить имя своего спасителя!

Ну что ж, значит, так тому и быть! Какое теперь это имеет значение? Главное — больше не придется таскать кандалы, которые стерли до костей ноги. Остальное прояснится позже или никогда. Сейчас же ясно одно: его оставили на краю пустынной дороги, с карманами, набитыми золотом, с документами в руках, и он может полной грудью вдыхать пьянящий воздух свободы.

Морена двинулся на запад, в Марсель. Но, сделав несколько шагов, остановился.

Марсель, «Мария Магдалина», Вальпараисо, Чили, начать новую жизнь — какой вздор! Неужели он мечтал о свободе лишь для того, чтобы провести жизнь в дальних странах? Нет, нет! За долгие годы каторги он грезил только об одном месте на всем белом свете — о Сент-Мари-де-Мор и о единственном человеке на земле — Мари. От этих воспоминаний каторжные работы казались непосильными, а кандалы — неподъемными. И теперь он уедет, не побывав в родных местах и не повидавшись с Мари?! Как бы не так! Уж лучше снова на каторгу — под палки надзирателей!

Еще раз взглянуть на родные поля, пасть ниц пред могилой матери и самое главное — увидеть Мари — вот что ему нужно! Он ей все объяснит, докажет свою невиновность, найдет в себе храбрость, которой раньше недоставало. Ведь Мари уже взрослая. Может, теперь-то она полюбит его? И, если это случится, он убедит любимую последовать за ним. Какое прекрасное будущее их ожидает! Если же Мари останется по-прежнему равнодушной, тогда он уедет — чему быть, того не миновать!

И Жан пошел на север, по знакомым с детства тропам. Теперь он знал: желанная цель близка, до Сент-Мари-де-Мор часа два пути. Но вдруг повстречаются жандармы? Значит, нужно прийти в деревню ночью.

А пока беглец зашел на постоялый двор, где основательно подкрепил силы и выспался, и лишь с наступлением сумерек решительно двинулся дальше.

Пробило девять, когда он достиг окраины Сент-Мари-де-Мор. Было уже совсем темно. Тихими безлюдными улочками, никем не замеченный, Морена добрался до дома дядюшки Сандра.

Но как проникнуть внутрь? Через дверь? Разумеется, нет. Ведь неизвестно, что его ждет: вдруг там уже не Мари? За столько лет хозяйство вполне могло перейти в чужие руки.

К счастью, существовала другая возможность.

В деревнях южной Франции распространены дома со многими потайными входами, чтобы можно было входить и выходить незамеченным. Такие хитро устроенные «секреты» придумали, чтобы скрываться от врагов в эпоху религиозных войн, когда повсюду полыхали пожары и лилась кровь.

Секрет постоялого двора дядюшки Сандра, о котором совершенно не подозревал бывший хозяин, Жан с Мари обнаружили случайно, когда играли здесь еще детьми. Гордые своим открытием, они никому ничего не сказали, а потом и сами о нем забыли. Теперь Жан надеялся, что сумеет отыскать потайной ход и воспользоваться им, механизм, даст Бог, окажется исправным.

Секрет заключался в том, что отодвигалась задняя стенка камина. Как и в других деревенских домах, камин был огромен, хотя сам очаг, расположенный по центру, занимал не так много места. Задняя его стенка состояла из двух чугунных плит, между которыми оставалось пустое пространство. Плиты отодвигались с помощью рычага, и всякий, кто знал секрет, мог незаметно выйти из дома на улицу или наоборот.

Жан обошел дом и, проведя рукой по стене, нащупал плиту. Он быстро нашел рычаг и повернул его в нужном направлении. Да, все здесь осталось прежним. Рычаг поддался, и плита с глухим скрежетом отошла в сторону.

Жан протиснулся в узкую щель и, задвинув за собой плиту, перевел дух.

Следовало вести себя как можно более осторожно. Через зазор между внутренней плитой и стеной дома проникал тусклый свет, из гостиной доносились голоса: на постоялом дворе еще не спали. Интересно, что за люди находятся в доме?

Однако напрасно Жан пытался хоть что-то увидеть: ему так ничего и не удалось разглядеть в щель. Наконец он решил рискнуть и приоткрыть внутреннюю плиту…

В тот же момент в гостиной раздался грохот падающей мебели и душераздирающий вопль: то был крик умирающего, взывавшего о помощи. Затем послышались хрипы и прерывистое дыхание, похожее на гудение кузнечных мехов.

Поколебавшись какое-то мгновение, Жан нажал на рычаг. Плита отошла в сторону — и он увидел то, что происходило в гостиной.

В ужасе отпрянул Морена назад, в глубину камина, и, окутанный дымом от тлевших в очаге веток, застыл на месте.

IX.

За огромным столом сидел человек, за ним стоял еще кто-то; этот «кто-то» душил сидящего. Закричал, должно быть, первый, когда его схватили за горло; затем он захрипел. А из груди душителя вырывалось прерывистое дыхание, какое бывает у атлета, свалившего наземь противника. На полу валялся стул, ножками вверх.

Перед сидевшим стояла чернильница и лежала почтовая бумага: он, верно, что-то писал, когда на него набросился злоумышленник. Чуть дальше, на расстоянии вытянутой руки, валялась раскрытая дорожная сумка, полная каких-то бумаг.

Сцена продолжалась несколько минут и близилась к завершению: человек, сидевший за столом, больше не сопротивлялся — слышно было лишь тяжелое дыхание убийцы. Однако от крика жертвы дом пришел в движение. Со второго этажа, обрамленного деревянным балконом, куда можно было попасть по лестнице прямо из гостиной, до Жана донесся тяжелый топот босых ног по каменному полу. Вот-вот распахнется дверь и вбежит свидетель.

Убийца отпустил жертву — ее голова безжизненно упала на стол; он запустил руки в сумку и вытащил оттуда, сжимая в кулаках, пачку банкнот. Вслед за тем неизвестный подался назад и скрылся за маленькой дверцей, ведущей на лестницу в погреб.

На какой-то миг яркий свет упал на лицо убийцы. И этого было достаточно, чтобы потрясенный Морена узнал его. Да, это был тот, кто помог безвинно осужденному освободиться от кандалов, дал ему золото и, оберегая, довел до места, расположенного всего в нескольких километрах от Сент-Мари-де-Мор. Он снял фальшивую бороду и парик, изменив свою внешность, но глаза, лоб, нос, рот и фигура остались прежними — Жан не мог ошибиться.

Но самое страшное было даже не это. В убийце, обретшем наконец свой естественный облик, в своем спасителе Жан с ужасом узнал Пьера, давно пропавшего любимого брата, с которым они не виделись целых пятнадцать лет!

По какой же причине его спаситель и брат был един в двух лицах? Как могло случиться, что Пьер Морена оказался на постоялом дворе дядюшки Сандра именно сейчас? В качестве кого пришел сюда? Почему местом преступления избрал именно этот дом?

Все эти вопросы беспорядочно проносились в голове Жана. Ответ на них он получил очень скоро.

Едва убийца успел скрыться, как дверь на втором этаже распахнулась.

На деревянном балконе появилась молодая женщина; вокруг нее суетилось двое ребятишек в ночных сорочках; на руках она держала третьего, еще совсем маленького. Бог мой. Мари!.. Так у нее уже есть дети!.. Значит, любимая отреклась от него, забыла невинно осужденного, который там, на каторге, испытывал неимоверные страдания? И тут несчастный понял, сколь тщетны его надежды.

— Пьер!.. Пьер!.. — позвала женщина, и голос ее задрожал от страшного предчувствия.

Заметив тело, рухнувшее на стол, она прошептала:

— О Боже!.. — и стала быстро спускаться с младенцем на руках; двое детей, плача, семенили за ней следом.

Мари подбежала к задушенному, приподняла его голову и с облегчением вздохнула: убитый не был ее мужем.

А в дверь с улицы уже громко стучали, снаружи доносился шум голосов. Опасаясь Бог весть чего. Мари отпрянула назад, к лестнице, подобно зверю, рвущемуся к своему логову в предчувствии опасности, и замерла на первой ступеньке. Дети ухватили ее за подол; она судорожно прижимала к груди младенца.

Дверца, ведущая в погреб, приоткрылась, и из нее показалось искаженное животным страхом лицо Пьера. Жуткая картина! Мертвец, Мари с детьми, прижавшаяся к стене, Пьер в страхе от неминуемого возмездия… Мысли водоворотом кружились в голове у Жана. И вдруг все стало ясным: прошлое, настоящее, будущее, присутствие Пьера в доме, страшное злодеяние, то, давнее, убийство.

Человек, ставший убийцей сегодня, был им и раньше — невиновный брат расплачивался за виновного! Тогда, после первой драмы, Пьер вернулся в деревню, сделал все, чтобы Мари полюбила его, и тем самым нанес второй удар брату — тому, кто приходил в отчаяние от каторжной жизни под суровым оком надзирателей. Но нет! Этому должно положить конец! Стоит сказать лишь слово, и цепочка, сплетенная из лжи и бесчестья, разорвется — он будет отомщен за все свои беды. Лишь слово?.. Можно и не говорить ничего. Просто молчать и бесследно исчезнуть: убийце все равно не выбраться из западни. Скоро и он узнает, что такое каторга…

Ну а потом?

Вопрос Жан услышал отчетливо, ясно, словно кто-то шепнул его на ухо. В самом деле, что потом?.. На Пьера наденут кандалы каторжника… Станет ли Жан тогда хоть сколько-нибудь счастливее? Увы! Разве сможет Мари разлюбить того, кто сейчас унизительно трепещет от страха? Ведь она его любит всем своим существом, эта несчастная женщина. Как она звала Пьера! Ее голосом кричала сама любовь. Да, любит и сейчас, когда стоит, прижимая к себе детей, будто хочет оградить свой очаг от неведомой, но грозной опасности.

А раз так, зачем нужна месть? Разве может она сделать Жана счастливым? Спасти себя — значит, принести несчастье Мари! Не лучше ли сохранить благополучную жизнь для той, которую он возлюбил в мечтах, а себе оставить боль, всю боль, с которой — увы! — за долгое время свыкся? Какая горькая участь! На пути Жана преграда, и надеяться не на что. За что же в таком случае отдать никому не нужную жизнь, как не за спасение другого — того, кто однажды разбил его сердце?

Тем временем с улицы продолжали ломиться в дом. Дверь не выдержала и поддалась. На пороге появились четверо. Крестьяне устремились к жертве и приподняли ей голову.

— Бог ты мой! — воскликнул один из них. — Да ведь это же мэтр Клике!

— Нотариус! — вырвалось у другого.

Они осторожно уложили мэтра на стол. Его грудь распрямилась, изо рта вырвался глубокий вздох.

— Слава Богу! — произнес кто-то. — Он жив!

Лицо нотариуса опрыснули холодной водой; глаза открылись. Жан печально вздохнул. Жертва осталась жива — значит, преступника ждет каторга. А он предпочел бы эшафот.

— Что произошло, мэтр Клике? — спросили нотариуса.

Тот недоуменно пожал плечами: ведь нападавшего он не видел.

— Давайте поищем! — решили крестьяне.

Долго искать бы им не пришлось: преступник находился рядом.

Рассчитывая воспользоваться создавшимся замешательством и, таким образом, скрыться, Пьер широко распахнул дверцу, за которой прятался, и уже поставил ногу на каменный пол, готовясь бежать. Его бы тогда, вне всякого сомнения, схватили. А кроме того, ему предстояло пробежать мимо Мари, застывшей на месте, словно мраморное изваяние. Она бы, конечно, обо всем догадалась.

Нет, этого нельзя допустить ни за что! Стоило ли спасать жизнь преступнику, если вместе с ней невозможно спасти счастье Мари? Нужно, чтобы она ничего не узнала, продолжала любить того, кому себя отдала… А вдруг уже поздно? Почему она побледнела? Не зародилось ли в ее душе ужасное подозрение?..

Жан рванулся вперед и вышел из тени, отбрасываемой каминным навесом. Все сразу узнали его: Пьер с Мари, не отрывавшие от беглеца изумленных глаз, крестьяне, на чьих лицах были написаны противоречивые чувства — прошлая симпатия и нескрываемое отвращение: ведь перед ними стоял каторжник.

— Не ищите, — произнес Жан. — Это сделал я.

Никто не проронил ни звука. Не потому, что в преступление нельзя было поверить. Напротив, признание казалось правдоподобным: ведь он уже убил однажды… Но каторжник появился так внезапно, что все обомлели.

Пьер вышел из-за двери — никто не обратил на него внимания — и подошел к Мари, которая, казалось, его не замечала. Она выпрямилась, ее лицо излучало счастье, — страшные подозрения рассеялись, — потом покривилось от ненависти: перед ней стоял преступник и не сводил с нее глаз.

— Негодяй!.. — крикнула Мари, сжав кулачки.

Жан ничего не ответил и вытянул вперед руки, словно призывая надеть поскорее на них наручники.

Распахнутая настежь дверь зияла черным прямоугольником. Жан пристально всматривался в него. Там, в ночи, его взору до мельчайших деталей предстала жестокая и вместе с тем удивительная по красоте картина. Под голубым безоблачным небом вырисовывался залитый солнцем причал… По причалу, согбенные под тяжестью ноши, сновали люди — их ноги были закованы в кандалы… а над ними в ослепительном ореоле сиял образ молодой женщины с младенцем на руках.

Крестьяне грубо схватили беглеца за руки. Не отрывая взгляда от сияющей женщины, он шагнул за порог и исчез в ночи.

Конец.

Примечания.

1.

Аудиенция — официальный прием у лица, занимающего пост.

2.

Филантропия — помощь неимущим, благотворительность.

3.

Фортификационные сооружения — постройки для укрытия и наиболее эффективного применения оружия в бою, для защиты поиск и населения.

4.

Док — портовое сооружение для ремонта судов.

5.

Гудрон — черная смолистая масса, остаток после отгонки из нефти топлива и масла.

6.

Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, выступающий вперед с носа судна; служит для вынесения вперед носовых парусов.

7.

Гильотина — орудие для обезглавливания осужденных на казнь, введенное во Франции во время Великой французской революции по предложению врача Ж. Гийотена.