Глава 4. Двойная борьба за жизнь.

Несмотря на то, что киовы считались нашими союзниками, их поведение внушало нам немало опасений. Поэтому, прежде чем снова лечь спать, мы расставили стражу, которую решено было сменять до утра каждый час. Само собою разумеется, эти меры предосторожности не ускользнули от внимания краснокожих и настроили их еще более враждебно.

Наконец наступило утро, и киовы с новым рвением принялись за поиски следов, на которые им не удалось напасть ночью. Не прошло и получаса, как они нашли их: следы вели к тому месту, где апачи накануне оставили своих лошадей. Очевидно, Инчу-Чуна и Виннету, выбрав из табуна двух коней, ускакали на них за подкреплением.

Так как возвращения Инчу-Чуны с целым войском апачей следовало ожидать уже в ближайшие дни, то нельзя было терять ни минуты, и мы немедленно взялись за измерения. До самого полудня работа у нас кипела, но затем ко мне пришел Сэм и сказал:

– Мне очень жаль, что я помешал, сэр, но должен вас предупредить, что киовы собираются произвести расправу с пленниками.

– Вот как! Что же они хотят с ними сделать?

– Думаю, что они привяжут апачей к столбам пыток, чтобы отправить их на тот свет.

– Когда это произойдет?

– Весьма скоро, в противном случае я не пришел бы сразу к вам. Из сделанных киовами приготовлений можно заключить, что расправа произойдет через несколько часов.

– Этого никак нельзя допустить! Где сейчас находится Тангуа?

– Среди своих воинов.

– В таком случае мы должны как-нибудь отвлечь его. Сэм, я поручаю это вам.

– Но как это сделать?

Я оглянулся и увидел, что киовы расположились на опушке росшего среди прерии лесочка. Среди них находился также и Рэтлер со своими подчиненными, в то время как Стоун и Паркер сидели недалеко от меня. Между киовами и тем местом, где я стоял, рос густой кустарник, не позволявший киовам видеть того, что происходило на нашей стороне. Это было нам на руку, и я ответил Сэму:

– Скажите ему, что мне нужно кое-что ему сказать, но что я не могу оторваться от работы. Вот увидите, он сразу же согласится прийти сюда.

– Будем надеяться. Ну а что мы сделаем, если он возьмет с собой нескольких воинов?

– В таком случае я поручу их вам, Стоуну и Паркеру. С вождем расправлюсь сам, приготовьте только ремни, чтобы можно было связать их. Мы должны действовать быстро, но спокойно, и по возможности не производить шума. Поняли?

– Да! Хоть я и не знаю, насколько хорош ваш план, но так как мне сейчас не приходит в голову ничего лучшего, то пусть будет по-вашему.

Я отлично понимал, что не имел права втягивать в это рискованное дело Дика и Виля, не рассказав им об опасности, и поэтому решил заручиться их согласием, прежде чем начать действовать. Однако Стоун, не дав мне даже высказаться, перебил меня:

– Что вам в голову взбрело, сэр! Неужели вы принимаете нас за подлецов, способных покинуть друга в опасный момент? Кроме того, мне кажется, это будет презанятная проделка, а поэтому нам крайне интересно будет принять в ней участие! Не так ли, Виль?

– Конечно, – ответил Паркер. – Мы вчетвером отлично справимся со всеми двумястами индейцами. Я заранее предвкушаю удовольствие полюбоваться, как они с дикими воплями явятся за нами, и все же ничего не смогут нам сделать.

После нашего разговора я снова усердно принялся за работу и оторвался от нее только после того, как услышал возглас Сэма:

– Приготовьтесь, сэр! К нам идет вождь кнобов. Услышав это, я обернулся и увидел приближавшегося к нам вместе с Сэмом Тангуа. За ним следовали еще трое краснокожих.

– Пусть каждый из вас возьмет на себя по одному индейцу, – сказал я. – Я займусь вождем. Вы же хватайте остальных сразу за горло, чтобы они не могли кричать. Только ждите, когда я начну. Ничего не предпринимайте раньше!

Я медленно пошел навстречу Тангуа. Стоун и Паркер последовали за мной. Мы встретились недалеко от кустарника, который загораживал нас от киовов. У вождя было весьма недовольное лицо, и он в высшей степени недружелюбно заявил мне:

– Бледнолицый, именуемый Разящей Рукой, позвал меня сюда. Но разве он забыл, что я глава всех киовов?

– Я помню об этом, – ответил я спокойно.

– Ты должен был сам прийти ко мне, вместо того чтобы звать меня сюда! Но так как я знаю, что ты только недавно попал в нашу страну и еще не успел выучиться вежливости, то я прощаю твою ошибку. Что же ты хотел сказать мне? Говори, но только кратко, так как у меня нет времени долго слушать тебя.

– Что же заставляет тебя так торопиться?

– Мы хотим заставить взвыть этих собак апачей!

– Когда?

– Сейчас.

– Почему так скоро? Я думал, что вы отведете пленных в свои селения и там замучаете их в присутствии своих жен и детей.

– Сначала мы так и хотели, но в таком случае апачи были бы для нас лишней обузой в походе. Поэтому мы решили сегодня же прикончить их.

– Но я прошу тебя не делать этого!

– Не твое дело просить!

– Не можешь ли ты говорить повежливее, так же, как я разговариваю с тобой? Ведь я выразил только просьбу, другое дело, если бы я приказал тебе. Тогда у тебя было бы, пожалуй, основание говорить мне грубости.

– Я не собираюсь выслушивать от тебя ни просьб, ни приказаний и, конечно, не изменю своего решения из-за какого-то бледнолицего.

– Разве вы имеете право убивать пленных? Впрочем, мне не нужен твой ответ: я заранее знаю его и не хочу спорить. Однако не забывай, что одно дело убивать человека сразу и безболезненно, как это бывает в сражениях, а другое – долго мучить и истязать его перед смертью. Мы не допустим, чтобы это последнее случилось в нашем присутствии!

В ответ на это Тангуа вытянулся во весь рост и презрительно заявил:

– Не допустите? Скажи мне, кем ты себя мнишь? Ты нападаешь на меня, словно жаба на медведя Скалистых гор! Пленники – моя собственность, и я поступаю с ними, как мне заблагорассудится.

– Ты ошибаешься, они попали в ваши руки только благодаря нашей помощи, поэтому мы имеем на них не меньше прав, чем вы, и мы желаем, чтобы вы не лишали их жизни.

– Желай себе, что угодно, белая собака, мне наплевать на твои слова!

Сказав это, он плюнул в мою сторону и хотел уйти. Недолго думая, я с силой ударил его кулаком по голове, так что он сразу свалился наземь. Однако у него оказалась крепкая голова. Он не потерял сознания от моего удара и даже попытался снова подняться на ноги. Чтобы помешать этому, я наклонился и нанес ему второй удар. При этом я на несколько секунд потерял из виду своих товарищей. Когда мне удалось оглянуться, я увидел, что Сэм сидел верхом на одном из сопровождавших Тангуа краснокожих и крепко держал его за горло. Стоун и Паркер справлялись со вторым индейцем, однако третьему удалось спастись. Он бежал, крича что есть сил, к своим соплеменникам.

Я поспешил на помощь Сэму, и через несколько минут оба киова были крепко связаны.

– Вы совершили большую оплошность, – сказал я Сэму и его товарищам. – Почему выдали третьему индейцу возможность удрать?

– Потому что я схватил индейца, которого наметил также и Стоун, – ответил Паркер. – Произошла заминка, которой было достаточно, чтобы прозевать этого негодяя.

– Не беда! – попробовал утешить нас Сэм Хоукенс. – Разница только в том, что вся эта музыка начнется немного раньше. Однако из-за этого не стоит корить себя, через несколько минут здесь появятся краснокожие, и нам нужно приготовиться к встрече.

Мы поспешно связали лишившегося чувств вождя и оттащили всех трех пленников подальше от кустарника. Бэнкрефт с остальными землемерами последовал за нами.

Вскоре послышался яростный рев киовов, и через несколько мгновений мы увидели их возле того кустарника, который все время служил нам прикрытием.

Сэм смело пошел им навстречу, делая руками знаки, чтобы они остановились. В то же время Стоун и Паркер приподняли пленного вождя и я угрожающе занес над ним нож. Испуганные индейцы отчаянно завыли. Тогда Сэм вступил с ними в переговоры.

Тангуа, открыв глаза, смотрел на нас, стараясь понять, что с ним случилось. Придя окончательно в себя, он удивленно воскликнул:

– У! У! У! Разящая Рука повалил меня, но кто осмелился меня связать?

– Я, – был мой ответ.

– Приказываю тебе снять с меня ремни!

Вместо того чтобы выполнить приказ, я приставил к его груди нож. Он понял, что находится в нашей власти и что я могу привести свою угрозу в исполнение. Наступила продолжительная пауза, в течение которой он, казалось, хотел уничтожить нас своими метавшими искры глазами. Наконец, обуздав усилием воли свой гнев, он спокойно обратился ко мне:

– Чего же ты хочешь от меня?

– Не лишай жизни апачей.

На некоторое время опять водворилось молчание. Затем вождь сказал:

– Пусть будет по-твоему! Я обещаю тебе больше, если ты согласишься на мое предложение.

– Что же ты хочешь мне предложить?

– Мы вовсе не убьем этих собак, если ты согласишься ради их спасения принять бой.

– С кем?

– С одним из моих воинов.

– И каким оружием мы должны биться?

– На ножах! Если он тебя заколет, мы убьем всех апачей, если ты заколешь его, то апачам будет дарована жизнь.

– И ты освободишь их?

– Да.

Хоть я и подозревал, что у него была какая-то задняя мысль, все же без колебания ответил:

– Согласен. Только сговоримся об условиях и выкурим трубку клятвы. После этого устроим бой.

Мы решили начертить на находившейся недалеко от нас просторной песчаной площадке восьмерку. Затем каждый из противников должен был стать в одну из петель восьмерки, и не выходить за ее пределы вплоть до окончания боя. Одному из нас, конечно, предстояло погибнуть, о пощаде не могло быть и речи. Что касается мести за убитого, то враждующие стороны обязывались не применять ее к победителю.

Когда было достигнуто соглашение, мы сняли с вождя ремни, и я выкурил с ним трубку клятвы. Затем мы освободили остальных пленников, и все трое отправились к своим соплеменникам, чтобы предупредить их о предстоящем состязании.

Воспользовавшись уходом киовов, старший инженер и землемеры набросились на меня с упреками за мой легкомысленный поступок. Однако я не обращал на них никакого внимания. Сэм, Дик и Виль тоже были недовольны, но они, по крайней мере, не бранили меня.

Между тем краснокожие приблизились к нам. Из их среды выступил воин поистине геркулесовского сложения. Он снял, за исключением ножа, все имевшееся при нем оружие и разделся до пояса. Всякий, кому пришлось бы увидеть эти неприкрытые одеждой мускулы, испугался бы за мою участь. Тангуа вывел силача на середину площадки и уверенным в победе голосом провозгласил:

– Вот стоит Метан-Аква (Молниеносный Нож), самый сильный воин киовов. До сих пор еще никому не удавалось отразить удары его ножа. Он вступит в бой с бледнолицым, получившим прозвище Разящей Руки.

Я последовал примеру противника и также разделся до пояса, хотя это и не было оговорено условиями. Никто не должен был подумать, что в одежде я искал защиты от удара ножа противника.

Затем рукояткой томагавка была начерчена на песке довольно большая восьмерка, после чего Тангуа предложил нам занять места. Метан-Аква окинул меня презрительным взглядом и хвастливо заявил:

– Эту белую собаку я прикончу с первого же удара!

– Смотри, чтобы я тебя раньше не укокошил! Нечего бахвалиться, тебя неправильно окрестили: вместо Метан-Аква ты должен бы называться Аватья.

– Аватья! Этот смердящий волк осмеливается ругать меня. Пусть коршуны сожрут твои внутренности!

Мой противник совершил, однако, большую оплошность, произнеся эту угрозу, теперь мне уже нетрудно было догадаться, каким ударом он собирался победить меня. Он упомянул внутренности. Очевидно, он намеревался раскроить мне ножом живот, вместо того чтобы вонзить его в сердце.

Итак, направление предполагаемого удара мне ужебылоизвестно, оставалосьтолько не прозевать того момента, когда Метан-Аква приведет угрозу в исполнение. Вдруг я заметил, что зрачки противника расширились, и в то же мгновение он замахнулся ножом, чтобы со всего размаху вонзить его мне в живот. Если бы я не догадывался об этом, то моя участь была бы решена. К счастью, я знал его замыслы и отпарировал выпад, с быстротой молнии вонзив свой клинок ему в руку.

– Ах ты, паршивая собака! – взревел он, отдергивая руку и уронив от боли нож.

– Нечего лясы точить! Надо драться! – ответил я и, широко замахнувшись, всадил ему в сердце клинок по самую рукоятку. В тот же момент я выдернул нож. На меня брызнул фонтан горячей крови. Великан покачнулся, хотел еще вскрикнуть, но испустил только глубокий вздох и упал мертвым на землю.

Индейцы подняли яростный вопль, один только Тангуа хранил глубокое молчание. Он подошел к убитому, наклонился над ним, ощупал его рану и, снова выпрямившись, окинул меня злобным, но вместе с тем боязливым и восхищенным взглядом, которого я долго не забуду. Затем вождь киовов хотел было молча удалиться, но я остановил его:

– Видишь, я все еще стою на своем месте, а Метан-Аква лежит вне своего круга. Кто же из нас победил?

– Разумеется, ты! – злобно ответил вождь и направился к своим воинам, но, не пройдя и пяти шагов, он вернулся, подошел ко мне и прошипел:

– Мы не убьем этих собак апачей, но не наша будет вина, если они умрут с голоду и от жажды раньше, чем я смогу отпустить их на волю!

– Мерзавец! – бросил я ему в лицо.

– Собака, скажи еще одно только слово, и я…

Он вдруг остановился и выпучил на меня глаза, испугавшись, очевидно, выражения моего лица. Я, в свою очередь, продолжил прерванную им фразу:

– И я повалю тебя, постыдного лгуна, наземь! Тангуа моментально отпрянул назад, выхватил нож и пригрозил:

– Посмей только приблизиться ко мне, и я сразу же убью тебя!

– То же самое говорил Метан-Аква, и видишь, что с ним стало. С тобой не хуже могу расправиться! А относительно того, как поступить с пленными апачами, я поговорю с моими белыми братьями. Если ты посмеешь тронуть хотя бы один волосок на их голове, участь киовов будет решена! Ты ведь знаешь, что мы можем всех вас поднять на воздух.

Припугнув таким образом вождя, я направился к Сэму, которому из-за криков краснокожих не удалось расслышать мой разговор с Тангуа. Я повторил ему угрозу вождя, и она так его рассердила, что он сразу же пошел переговорить с ним. Однако вернулся он сильно раздосадованный и заявил:

– Этот подлец действительно не хочет сдержать своего слова! Он собирается уморить пленников голодом. А между тем мерзавец говорил, что «не убьет» их! Ну да мы будем зорко следить за ним, и, если не ошибаюсь, еще покажем ему, где раки зимуют, хи-хи-хи!

Вдруг с той стороны, где находились пленники, раздалось пронзительное «и-и-и-и-и», воинственный клич апачей. Очевидно, Инчу-Чуна и Виннету против всякого ожидания уже успели вернуться и напали на лагерь киовов.

– Только не убивайте, ради бога, ни одного апача! – едва успел я крикнуть Сэму, Дику и Вилю. Затем вокруг нас завязалась жаркая битва. Мы вчетвером не принимали в ней участия, но старший инженер и трое землемеров упорно защищались и были, в конце концов, убиты. Так как все мое внимание было приковано к этому ужасному зрелищу, я не видел происходящего за моей спиной. Между тем, на нас напала сзади целая армия апачей и разъединила нас. Правда, мы кричали нападавшим, что мы их друзья, но все было напрасно. Они бросились на нас с ножами и томагавками, и мы волей-неволей принуждены были защищаться. Нам удалось повалить прикладами нескольких апачей, и остальные, в конце концов, оставили нас в покое. Я тотчас же воспользовался этим и поспешно оглянулся по сторонам. Вокруг меня стойко оборонялись киовы, имея каждый против себя по несколько апачей. В тот же момент раздалось приказание Сэма:

– Живей, ребята! Прячьтесь в кусты.

Он указал на кустарник, который скрывал нас перед тем от киовов, и побежал к нему. Дик и Виль последовали за ним, я же замешкался на несколько мгновений, ища глазами землемеров. Они были моими коллегами, и я хотел помочь им, однако было уже слишком поздно: моя помощь не могла им больше понадобиться. Поэтому я решил также направиться к кустарнику и почти уже добрался до него, как вдруг навстречу мне выскочил Инчу-Чуна.

Они с Виннету находились в отряде, который должен был напасть на лагерь и освободить пленников. Когда с этим было покончено, вожди направились к главному отряду, которому было поручено расправиться с нами. Инчу-Чуна при этом значительно опередил сына. Обогнув кусты, он столкнулся со мной.

– Это ты! Тот самый бледнолицый, который ворует чужую землю! – воскликнул он и набросился на меня, нанося мне удары прикладом своего серебряного ружья. Я старался объяснить ему, что не был враждебно настроен к апачам, но он ничего не слушал и с удвоенной силой продолжал колотить меня. Я стал сопротивляться, иначе он мог изувечить и даже убить меня. Улучив удобный момент, когда он замахнулся на меня, я поспешно отбросил в сторону мешавшее мне ружье, схватил апача левой рукой за горло, а правой нанес ему сильный удар в висок. Он уронил ружье, захрипел и свалился на землю. В этот момент за моей спиной раздался торжественный голос:

– Да ведь это Инчу-Чуна, глава всех апачей! Я должен содрать скальп с этой собаки!

Обернувшись, я узнал Тангуа, вождя киовов, почему-то следовавшего за мной. Он сбросил с плеча винтовку, вытащил из-за пояса нож и наклонился к лишившемуся чувств апачу, собираясь скальпировать его. Однако я ловко схватил его за руку и приказал:

– Руки прочь! Я победил Инчу-Чуну, и поэтому он мой пленник, а не твой!

– Молчи, белый пес! С какой стати я должен еще спрашивать тебя? Вождь принадлежит мне! Отпусти меня сию же минуту, а не то…

Он ударил меня ножом в кисть левой руки. Но я не хотел убить его и, оставив свой нож за поясом, набросился на вождя киовов, стараясь оттащить его от Инчу-Чуны. Так как мне эта попытка не удалась, то я схватил Тангуа за горло и держал до тех пор, пока он не перестал двигаться. Затем я наклонился над Инчу-Чуной, которому при этом капнуло на лицо несколько капель крови из моей раны. В этот момент я услышал позади себя шорох и поспешно обернулся. Это движение спасло мне жизнь, так как в тот же миг я почувствовал сильнейший удар в ключицу, который, собственно, был направлен в мою голову. Если бы Виннету случайно не промахнулся, этот удар размозжил бы мне череп.

Как я уже сказал, он немного отстал от своего отца. Повернув за кустарник, он увидел меня, склоненного над Инчу-Чуном, без движения лежавшим на земле. Виннету, не долго думая, решил убить меня прикладом, но, к счастью, удар пришелся по плечу, а не по голове. Увидя это, Виннету отшвырнул винтовку, вытащил нож и бросился на меня.

Хуже моего тогдашнего положения трудно себе представить! Я получил сильный удар, парализовавший мне руку. Мне очень хотелось объяснить Виннету, в чем было дело, но у меня не было на это времени. Он уже занес надо мной нож, который через мгновение вонзился бы мне в сердце, если бы я не успел немного отклониться в сторону. Удар пришелся по моему левому боковому карману, клинок ножа скользнул вверх по жестянке, в которой хранились мои заметки, и, проткнув нижнюю челюсть, вонзился мне в язык. Затем Виннету схватил меня за горло и выдернул нож, готовясь нанести второй удар. Страх смерти удвоил мои силы; хотя я владел только одной рукой, мне удалось схватить его правую руку и так сильно сжать ее, что он от боли выронил нож. Затем я изо всех сил стиснул ему возле локтя левую руку, и он вынужден был отпустить мое горло. В тот же момент, сделав отчаянный прыжок, я повалил его на землю и, не дав опомниться, уселся ему на спину.

Однако я отлично понимал, что это еще не была победа, и если бы ему удалось вскочить на ноги, то мне не миновать смерти. Налегая одним коленом на ноги, другим на левую руку, я крепко стиснул ему затылок, в то время как он свободной рукой шарил по траве, ища оброненный нож. Это была поистине смертельная борьба! Мне пришлось бороться с человеком, обладавшим стальными мускулами и змеиной изворотливостью, которого ни раньше, ни после того никому не удавалось победить. Как ни хотелось мне объяснить свои поступки Виннету, я не мог этого сделать. Кровь ручьями текла у меня изо рта, а язык был так искалечен, что вместо слов получался непонятный лепет. Между тем Виннету напрягал все свои силы, чтобы сбросить меня, но я не поддавался. Вскоре он начал стонать и хрипеть, но я до тех пор продолжал сдавливать ему горло, пока у него не прервалось дыхание. В мои планы не входило задушить его, я разжал на несколько мгновений пальцы, и молодой вождь сразу же поднял голову. Это помогло мне осуществить свое намерение. Последовали два-три удара в висок, и Виннету лишился чувств. Мне удалось победить непобедимого!

Я глубоко и облегченно вздохнул, тщательно остерегаясь при этом захлебнуться кровью, заполнявшей мне рот. Из наружной раны также вытекала обильная струя теплой липкой жидкости. Наконец я решился встать на ноги, но в тот же миг за моей спиной послышался гневный окрик индейца, и кто-то ударил меня прикладом по голове. Удар оказался такой сильный, что я тотчас же лишился чувств.

В сознание я пришел уже только вечером.

– Он пошевелился! Слава богу, он пошевелился! – услышал я голос Сэма.

– Да, да! Я тоже это заметил, – сказал Дик.

– А вот теперь он даже открыл глаза. Он жив, жив! – воскликнул Виль Паркер.

Он был прав. Я действительно открыл глаза, и моему взору представилась далеко не утешительная картина. Мы находились на том же месте, где происходило сражение. Вокруг нас горело штук двадцать костров, между которыми бродили более пятисот апачей. Многие из них были ранены. В двух местах лежали убитые. Киовы потеряли тридцать, а апачи двенадцать воинов. Невдалеке от нас я увидел пленных киовов, крепко связанных ремнями. Никому из них не удалось улизнуть, и сам вождь Тангуа находился среди пленников.

Немного поодаль я заметил несчастного Рэтлера: у него были переломаны кости, и его туловище было изогнуто в колесо, как это делали во времена инквизиции, когда жертву мучили при помощи «испанских сапог». Он испускал жалобные стоны, и сердце сжималось от боли при виде его мук. Остальные вестманы были перебиты во время схватки. Рэтлера же апачи пощадили, чтобы предать его потом медленной и мучительной смерти за то, что он убил Клеки-Петру.

Что касается меня, Виля и Дика, то апачи крепко стянули нам ремнями руки и нога. У Сэма левая рука была оставлена свободной, чтобы он, как я потом узнал, мог оказывать мне необходимую помощь.

– Слава богу, что вы очнулись, дорогой сэр! – сказал, ласково проведя рукой по моему лицу Сэм. – Как же это случилось, что вас ранили?

Я собирался ему ответить, но не смог, так как мне мешала кровь во рту.

– Выплюньте! – сказал мне Сэм.

Я последовал его совету, но едва удалось мне пробормотать несколько невнятных слов, как рот мой снова наполнился кровью.

Я потерял много крови, очень обессилел и опять лишился чувств.

Когда я очнулся, услышал лошадиный топот и поспешно открыл глаза. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что лежу на шкуре убитого мною медведя. Из нее было устроено нечто вроде гамака, который был прикреплен к седлу двух лошадей, шедших рядом. Я лежал в глубине этой шкуры и не мог ничего видеть, кроме неба и загривков несших меня коней. Солнце неимоверно пекло, и жара, словно расплавленный свинец, растекалась по жилам. Мой опухший рот был набит комками запекшейся крови, я пытался выплюнуть их, но у меня не поворачивался язык.

– Воды, воды! – хотелось мне крикнуть, я испытывал мучительную жажду, но не мог издать ни звука. – Это приближается смерть, – подумал я и в третий раз потерял сознание.

Затем я сражался с индейцами, буйволами и медведями, скакал с головокружительной быстротой по сожженным засухой степям, плыл в течение долгих месяцев через безбрежные моря… Это была лихорадка, чуть было не унесшая меня в могилу. То я слышал откуда-то издали голос Сэма, то видел устремленные на меня темные бархатистые глаза Виннету.

Потом я словно умер: меня положили в гроб и похоронили. Я слышал, как комья земли застучали о крышку гроба, а затем я долго-долго, целую вечность лежал в земле и не мог шевельнуться. Наконец однажды крышка гроба бесшумно поднялась, взвилась на воздух и исчезла. Я увидел над собой ясное небо, между тем как края могилы словно опустились. Неужели все это было на самом деле? Разве это могло случиться? Я провел рукой по лбу и…

– Ура! Ура! Он восстал из мертвых! – услышал я ликующий голос Сэма.

Я повернул голову.

– Смотрите, он двинул рукой, а теперь даже повернул голову! – воскликнул мой друг.

Он склонился надо мной. Его лицо буквально сияло от радости, я это сразу заметил, несмотря на густую бороду, почти скрывавшую его физиономию.

– Видите ли вы меня, дорогой сэр? – спросил он. – Вы открыли глаза и двигались, – значит, вы живы. Скажите только, видите ли вы меня?

Я хотел ответить ему, но не мог этого сделать: во-первых, я был очень слаб, во-вторых, язык мой все еще напоминал кусок свинца и не ворочался во рту.

Я опять закрыл глаза и продолжал спокойно лежать, на этот раз в объятиях не смерти, но блаженной усталости: хотелось навеки остаться в таком состоянии. Вдруг раздались незнакомые мне шаги. Чья-то рука потрогала мою голову, и я услышал голос Виннету:

– Не ошибся ли Сэм Хоукенс? Неужели Разящая Рука действительно очнулся?

– Да, мы все трое ясно видели это. Он даже кивками головы отвечал на мои вопросы.

– В таком случае совершилось великое чудо! Однако лучше было бы, если бы он вовсе не приходил в себя! Ведь его все равно ожидает смерть. Мы убьем его вместе с вами.

– Он – лучший друг апачей!

– Однако чуть не отправил меня на тот свет.

– Он вынужден был так поступать.

– Ничего подобного!

Почувствовав прикосновение руки Виннету, я хотел было взглянуть на него, однако все еще не мог поднять век. Только при последних словах молодого апача мне удалось открыть глаза, и я увидел его совсем рядом. На этот раз на нем была легкая полотняная одежда, он был без всякого оружия и держал в руках изящный томик, на котором золотыми буквами было написано «Гайавата».

Итак, этот индеец, отпрыск «дикого» племени, не только умел читать, но обладал к тому же чутьем и пониманием возвышенного. Знаменитая поэма Лонгфелло в руках у апача! Мне бы этого и во сне не приснилось!

– Он опять открыл глаза, – воскликнул Сэм. Между тем Виннету, подойдя ко мне и взглянув в лицо, спросил меня:

– Можешь ли ты говорить?

Я отрицательно покачал головой.

– Чувствуешь ли ты где-нибудь боль?

Тот же ответ.

– Будь откровенен со мной. Человек, который воскрес из мертвых, не смеет говорить неправду! Разве вы вчетвером собирались спасти нас?

Я два раза кивнул головой.

Он сделал презрительный жест рукой и возмущенно воскликнул:

– Это ложь! И ты осмеливаешься лгать на краю могилы! Если бы ты признался во всем, я мог бы надеяться, что ты станешь лучше, и попросил бы своего отца Инчу-Чуну даровать тебе жизнь. Но я вижу, ты не достоин этого, и тебе придется умереть!

На это Сэм возразил:

– Мы же доказали тебе, что были на вашей стороне. Ведь киовы собирались подвергнуть вас пытке, а Разящая Рука сражался с Метан-Аквой, чтобы избавить вас от этого. Он рисковал своей жизнью ради вас, а вы хотите в награду за это убить его!

– Вы ничего не доказали мне, так как ваш рассказ тоже был ложью.

– Если ты нам не веришь, то спроси Тангуа, вождя киовов, который еще находится в ваших руках.

– Я уже спросил его.

– Что же он сказал тебе?

– Что ты лжешь. Метан-Аква вовсе не сражался с Разящей Рукой, его убили наши воины при нападении на киовов. Ну а теперь ступайте за мной, больной не нуждается больше в вашей помощи. Я укажу вам место, которое вы не должны покидать.

– Только не это, ради бога, только не это! – умолял его Сэм. – Я не в силах расстаться с Разящей Рукой!

– Ты должен это сделать, я приказываю тебе. Все будет так, как я хочу!

– Прошу тебя, по крайней мере…

– Молчи! – сурово прервал его апач. – Пойдете ли вы со мной, или же мои воины должны связать и унести вас?

– Мы находимся в вашей власти, и поэтому принуждены повиноваться. Но скажи, по крайней мере, когда мы снова увидимся с Разящей Рукой?

– В день вашей и его смерти.

– Не раньше?

– Нет.

– В таком случае дай мне проститься с ним, прежде чем мы последуем за тобой.

Взяв мою руку, Сэм поцеловал меня в лоб. Паркер и Стоун сделали то же самое. Затем они вместе с Виннету удалились, и я долгое время оставался один. Наконец пришли несколько апачей и куда-то понесли меня. Я был так слаб, что не мог поднять век, чтобы посмотреть, куда меня несут, и по дороге заснул.

Не знаю, как долго длился этот сон, во всяком случае, он подкрепил меня, и, проснувшись, я уже смог открыть глаза и не чувствовал себя таким слабым, как раньше. Я мог даже немного шевелить языком, и мне удалось засунуть палец в рот, чтобы очистить его от гноя и запекшейся крови.

К моему немалому удивлению, я очнулся в четырехугольном помещении, напоминавшем комнату. Мое ложе находилось в самом отдаленном углу. Оно состояло из сложенных друг на друга медвежьих шкур, а сверху я был прикрыт роскошным сантильским одеялом. В углу возле двери сидели две индеанки, очевидно, приставленные ухаживать за мной, а заодно и стеречь меня. Одна из них была старуха, другая – совсем юная девушка. Старуха была безобразна, как большинство старых женщин у краснокожих. Очевидно, это происходило вследствие того, что на женщин ложится всегда самая тяжелая работа, между тем как мужчины занимаются только войной и охотой, в остальное же время бездельничают. Что же касается девушки, то прежде всего поражала ее миловидность и простота одежды. Она была одета в голубой балахон, плотно обхватывавший шею и подхваченный в талии пояском из змеиной кожи. На ней не было ни стеклянных бус, ни дешевых побрякушек и монет, которыми очень любят обвешивать себя индеанки. Ее единственным украшением были прекрасные волосы, заплетенные в две черные с синеватым отливом косы, доходившие почти до колен. Они были очень похожи на волосы Виннету. Черты лица этой девушки также напоминали молодого вождя. На вид ей можно было дать лет восемнадцать, и я пошел бы на любое пари, что она сестра Виннету.

Обе женщины были заняты вышиванием красными нитками арабесок по белому кожаному поясу.

Я приподнялся на локте, и мне это уже не показалось таким трудным. Услышав, что я шевельнулся, старуха взглянула в мою сторону и воскликнула, указывая на меня:

– У! У! Агуан инта-хунта!

В переводе это означало «он проснулся». Девушка устремила на меня глаза и, увидев, что я уже могу сидеть, встала и подошла ко мне.

– Ты уже проснулся, – сказала она, к моему изумлению, на довольно правильном английском языке. – Есть ли у тебя какое-нибудь желание?

– О, да, я желаю… Даже… Очень многого…

– Говори тише, или же объясняйся знаками, – сказала она. – Ншо-Чи видит, что тебе больно говорить.

– Ншо-Чи – это твое имя? – спросил я.

– Да.

– Ты должна быть благодарна тому, кто дал тебе его. Думаю, трудно было бы найти тебе более подходящее имя. Ведь ты прекрасна, как весенний день, когда благоухают первые цветы года.

На языке апачей Ншо-Чи означает «прекрасный день». Она слегка покраснела и напомнила мне:

– Ты хотел сказать мне о своих желаниях.

– Скажи сперва, находишься ли ты здесь ради меня?

– Да, мне приказано ухаживать за тобой.

– Кто приказал тебе?

– Мой брат Виннету.

– Я так и думал, что он твой брат. Ты очень похожа на этого отважного юношу.

– Которого ты собирался убить!? – воскликнула она, взглянув мне пытливо в глаза, точно желала проникнуть в мою душу.

– Никогда, – возразил я.

Она опять посмотрела мне в лицо и сказала:

– Он не верит тебе, а ведь я его сестра. Ну что, болит ли еще у тебя язык?

– Сейчас – нет.

– Можешь ли ты уже глотать?

– Попробую… Не дашь ли ты мне воды?

– Разумеется, – и не только чтобы попить, но и чтобы умыться. Сейчас принесу.

Она вышла вместе со старухой и вскоре вернулась с глиняной чашкой, наполненной до краев ключевой водой.

Утолив жажду, я сразу же почувствовал себя гораздо бодрее. Это, должно быть, не ускользнуло от внимания Ншо-Чи, так как она заметила:

– Вода тебя освежила… Потом я принесу тебе чего-нибудь поесть, ведь ты, вероятно, очень голоден? Ну а теперь мы уйдем. Если тебе что-нибудь понадобится, позови нас, мы будем недалеко.

При этих словах она вынула из своего кармана маленькую глиняную трубку и сунула ее мне в рот. Затем они удалились.

Оставшись наедине, я глубоко задумался надо всем происшедшим. Разве положение, в котором я очутился, не было своего рода трагикомедией? Несмотря на то что я был на волосок от смерти, меня старательно лечили, чтобы после выздоровления отправить со всевозможными пытками на тот свет. Поражало также и то, что человек, настаивавший на моей казни, поручил уход за мной своей сестре вместо того, чтобы предоставить меня попечению неряшливой старухи. Однако серьезно думать о своей смерти я уже не мог. Напротив, во мне крепла уверенность, что я останусь жив. Ведь у меня в руках было неоспоримое доказательство моей невиновности, локон Виннету, отрезанный мною, когда я освобождал его.

Чтобы проверить, не отняли ли его у меня апачи, я исследовал свои карманы и с радостью отметил, что все, кроме оружия, находилось при мне в целости и сохранности. В банке из-под сардинок по-прежнему лежали мои заметки, а между ними спасительный локон. Это меня успокоило, и я сразу же после ревизии карманов крепко уснул.

Состояние моего здоровья с каждым днем заметно улучшалось. На руках у меня снова появились мускулы, а опухоль во рту понемногу спала. Ншо-Чи, уверенная в близости моей смерти, была по-прежнему ласкова со мной. Вскоре я заметил, что она бросала на меня исподтишка грустные и вместе с тем пытливые взгляды, когда думала, что я не смотрю на нее. Мне казалось, что она жалела меня и как будто боялась за мою судьбу.

Последнее обстоятельство вызывало во мне некоторые опасения. Правда, я полагался на то, что меня спасет локон Виннету, но ведь мои надежды могли и не оправдаться, а в таком случае приходилось рассчитывать только на силу собственных мускулов.

Между тем я настолько поправился, что мог целыми днями расхаживать по своему дому. Чтобы восстановить свою прежнюю силу, я попросил Ншо-Чи принести мне какой-нибудь камень, мотивируя эту просьбу тем, что мне не на чем сидеть. Она сказала об этом Виннету, и он прислал мне несколько штук на выбор. Самый большой из них весил, должно быть, около центнера. С этими камнями я упражнялся всякий раз, как только оставался наедине.

По прошествии двух недель мне уже нетрудно было поднимать несколько раз подряд самый тяжелый из них. Несмотря на это, я все еще представлялся немощным и больным. В конце третьей недели я почувствовал себя окончательно окрепшим.

Однажды в прекрасное осеннее утро, когда Ншо-Чи по обыкновению принесла мне завтрак, и я принялся уплетать его, она внезапно подсела ко мне. Меня это очень удивило, так как Ншо-Чи за последнее время никогда ни одной лишней минуты не оставалась в моей комнате. Но в этот раз она долго и ласково смотрела на меня, и я заметил, что у нее по щеке скатилась слезинка.

– Ншо-Чи, что с тобой? Отчего ты плачешь? – спросил я. – Что тебя так огорчает?

– Сегодня киовы получат свободу и отправятся домой. Их племя прислало в прошлую ночь выкуп.

– И это так огорчает тебя? Но ведь ты же должна радоваться, что твое племя получит богатую добычу.

– Безумец, ты сам не знаешь, что говоришь, и не подозреваешь, что тебя ожидает! В честь отъезда киовов наши воины хотят устроить праздник, на котором тебя и трех твоих белых братьев подвергнут пытке.

Хотя я давно уже приготовился к этому известию, все же мурашки пробежали у меня по спине. Итак, через несколько часов должна была решиться моя судьба, и, может быть, еще до заката солнца мне предстояло умереть! Все же, несмотря на эти мрачные мысли, я старался не показывать своего волнения и с кажущимся равнодушием продолжал есть. Когда я закончил, девушка молча забрала посуду и отправилась к выходу. Но затем она еще раз подошла ко мне, протянула руку и сказала, не будучи в состоянии удерживать слезы:

– Прощай, Разящая Рука! Я говорю с тобой в последний раз. Крепись и будь мужествен, когда будешь смотреть смерти в глаза. Ншо-Чи будет очень огорчена твоей смертью, однако для нее будет немалым утешением, если ты умрешь без криков и стонов. Доставь мне эту радость.

Сказав это, она поспешно удалилась. Я направился к выходу, чтобы посмотреть ей вслед, но в тот же момент на меня обратились дула ружей моих часовых. О бегстве нечего было и думать. К тому же я не был знаком с окружающей местностью. Оставалось покорно вернуться в место своего заключения.

Потянулись тяжелые, почти невыносимые часы ожидания. Был уже полдень, и все еще не происходило ничего такого, что подтверждало бы слова индейской девушки.

Наконец я услышал чьи-то приближающиеся шаги, и вскоре вошел Виннету в сопровождении пяти апачей. Я продолжал лежать как ни в чем не бывало. Молодой вождь бросил на меня испытывающий взгляд и произнес:

– Пусть Разящая Рука скажет мне, здоров ли он теперь.

– Не совсем, – отвечал я.

– Но говорить ты можешь?

– Да.

– И бегать?

– Полагаю.

– А учился ты плаванью?

– Немного.

– Это тебе пригодится… Помнишь ли ты, в какой день предстояло тебе меня увидеть?

– В день своей смерти.

– Да, ты не забыл! И день этот настал… Встань теперь, тебя сейчас свяжут.

Я встал и протянул руки, их тотчас крепко связали. Мои ноги также опутали ремнями, так что я мог передвигаться лишь очень медленно. После этого меня вывели на террасу пуэбло. Отсюда вела лестница на следующую террасу, расположенную ниже. Трое краснокожих стали по ней спускаться, я последовал за ними, с трудом передвигая опутанные ремнями ноги. Два индейца сопровождали меня сзади. Так спускались мы все ниже с террасы на террасу пирамидообразного пуэбло. На всех его уступах толпились женщины и дети, они с любопытством рассматривали меня, и многие из них отправлялись за нами следом. Когда мы спустились вниз, вокруг нас собралась уже большая толпа, жаждавшая зрелища казни.

Пуэбло было расположено в узкой боковой ложбине, которая тут же недалеко выходила в широкую долину Рио-Пекос. Меня повели в эту сторону. Рио-Пекос – довольно мелководная река, особенно летом и осенью, но в ней есть отдельные глубокие места даже в самое жаркое время года. Здесь по берегам имеется обильная растительность и хорошие пастбища, привлекающие индейцев. Мы вышли как раз к такому месту на берегу Рио-Пекос. По обе стороны речной долины возвышался лес, а перед ним тянулись зеленые полосы лугов. Прямо перед нами была большая прогалина, продолжавшаяся и на том берегу, а в месте соединения обеих долин у самой реки простиралась песчаная полоса, шириною приблизительно в 500 шагов. Точно такая же полоса виднелась и на противоположном берегу реки, так что получалась как бы светлая черта, наискосок пересекавшая зеленую долину Рио-Пекос. На этой песчаной полосе не было видно никакой растительности, за исключением громадного кедра, возвышавшегося на том берегу. Это дерево стояло на значительном расстоянии от воды и, согласно решению Инчу-Чуны, должно было сыграть известную роль в событиях рокового дня.

На этом берегу реки было заметно большое оживление. Я заметил тут же нашу запряженную волами повозку, также захваченную апачами. По ту сторону песчаной полосы паслись лошади, предназначенные киовами для обмена на пленных. Недалеко были разбиты палатки, и выставлено всевозможное оружие также для обмена. Между палатками расхаживал Инчу-Чуна со своими людьми, которые оценивали все эти предметы. Тангуа также был с ними, ибо и он, и его воины были уже освобождены. Бросив взгляд на пеструю толпу краснокожих, я определил число апачей примерно в шестьсот человек.

Заметив наше приближение, апачи образовали широкий полукруг около повозки, к которой меня подвели. Воины киовов тоже присоединились к толпе зрителей. Вблизи повозки я увидел Хоукенса, Стоуна и Паркера, которые были привязаны к столбам, крепко вбитым в землю. Меня тотчас же прикрутили к такому же столбу. Эти столбы пыток, у которых нам предстояло погибнуть мучительной смертью, были поставлены в ряд на таком расстоянии друг от друга, что мы свободно могли переговариваться. Рядом со мной находился Сэм, далее Стоун и, наконец, Паркер. Тут же поблизости лежали связки сухого хвороста, так как, подвергнув всевозможным мучениям, нас предполагалось сжечь на костре.

Судя по упитанным лицам моих товарищей, им тоже неплохо жилось в плену, но настроение и у них было не из веселых. Нам никто не мешал разговаривать, ибо Виннету, не обращая на нас внимания, стоял в стороне со своим отцом и вождем киовов Тангуа, тогда как апачи, которые сопровождали меня к месту казни, были заняты наведением порядка в окружавшей нас толпе индейцев.

В центре ее сидели дети, за ними женщины и девушки. Среди последних находилась и Ншо-Чи, которая (я заметил это) почти не сводила с меня глаз. Далее виднелись юноши и взрослые воины.

Наконец Инчу-Чуна, который стоял в промежутке между нами и зрителями, возвысил голос и сказал так громко, что все присутствующие могли его ясно слышать:

– О мои краснокожие братья, сестры и дети, а также вы, воины племени киовов, слушайте!

Он сделал паузу и, заметив, что внимание всех обращено на него, продолжал:

– Бледнолицые – враги краснокожих. Среди них редко можно встретить человека, взор которого дружески направлен на нас. Самый благородный из этих немногих бледнолицых явился к народу апачей, чтобы стать его другом и отцом. Поэтому мы и дали ему имя Клеки-Петра, что значит «белый отец». Все мои братья и сестры знали его и любили. Пусть они подтвердят это.

– Хоуг! – одобрительно пронеслось в толпе. Вождь продолжал:

– Клеки-Петра был нашим наставником во всем, чего мы раньше не знали, но что могло быть нам полезно. Но пришли эти белые, чтобы отнять у нас наши земли и истребить нас. Мы разговаривали с ними мирно. Мы сказали им, что земля эта наша и им не принадлежит. И они ничего не могли возразить, они должны были признать это. Но когда мы потребовали, чтобы они отказались от своих притязаний и ушли, не вводя огненного коня на наши пастбища, они не исполнили требования и убили Клеки-Петру, которого мы любили и почитали. Пусть мои братья и сестры подтвердят, что я говорю правду.

– Хоуг! – громко и единодушно прозвучало ему в ответ.

– Мы привезли сюда труп убитого и хранили его до наступления дня отмщения, теперь этот день наступил. Сегодня мы похороним Клеки-Петру и вместе с ним того, кто убил его. Вместе с убийцей мы захватили в плен и тех, кто сопровождал его, когда совершилось злое дело. Это его товарищи, и они-то выдали нас киовам, хотя и отрицают свою вину. Если бы они находились в руках других краснокожих, то всего, что мы знаем о них, было бы достаточно, чтобы предать их мучительной смерти. Но мы последуем учению нашего «белого отца» и будем справедливыми судьями. На совете старейшин было принято решение, что мы загоним предателей в воду, заставим бороться друг с другом и потом предадим их огню. Однако Разящая Рука, самый молодой из них, произнес слова, в которых слышится мудрость преклонных лет. Да, они заслужили смерть, и все же, по-видимому, они не были так преступны, как мы это думали. Бледнолицый, которого зовут Разящей Рукой, самый благородный из них. Предоставим ему решить это дело, но пусть исход борьбы зависит от знатнейшего из нас. А таков я, Инчу-Чуна, вождь апачей.

Крик одобрения пронесся по рядам краснокожих. Но в то же время апачи были удивлены, что он сам решил вступить в единоборство со мною. Он мог уклониться от опасности, которая, несомненно, угрожала и ему, поручив состязание кому-либо другому. Чтобы рассеять недоумение, он продолжил свою речь:

– Честь Инчу-Чуны и Виннету задета тем, что достаточно было удара кулаком бледнолицего, чтобы сбить их с ног и оглушить. Они должны смыть это пятно, вступив в борьбу с этим бледнолицым. И Виннету должен уступить мне, ибо я старший и знатнейший вождь апачей. Он дал на это согласие и, умертвив Разящую Руку, я восстановлю и свою честь, и честь своего сына! Мы освободим Разящую Руку от веревок и заставим его войти в реку и плыть, но оружия мы ему не дадим. Я последую за ним, захватив томагавк. Если Разящая Рука выйдет невредимым на берег и доберется до кедра, который растет там, на поляне, он будет спасен, как и все его спутники. Тогда они могут уйти, куда им вздумается. Но если я убью его прежде, чем он достигнет того кедра, то всех его спутников также ждет смерть. Однако мы не будем пытать их и не сожжем, а расстреляем. Пусть все находящиеся здесь воины подтвердят, что слышали и поняли мои слова и одобряют мое решение.

Единогласное «хоуг» прогремело в ответ.

Состязание было очень опасным. Как бы я ни плыл по реке: прямо, вкось или зигзагами, – меня неизбежно настиг бы томагавк вождя и я был бы убит. Оставалась, в сущности, только одна возможность спасения: я должен был нырять, а в этом искусстве я, к счастью, далеко не был слабаком, каковым, очевидно, меня считал Инчу-Чуна.

Однако на одно только ныряние я не мог положиться: мне пришлось бы подниматься на поверхность воды, чтобы запастись воздухом, и в эти моменты моя голова представляла бы удобную цель для томагавка. Нет, я вовсе не должен выплывать наверх, по крайней мере, в поле зрения краснокожих. Но как это сделать? Я осмотрел берег по обе стороны и не без удовольствия отметил, что условия местности были благоприятны.

Если я прыгну в воду и не покажусь снова на поверхность, меня сочтут утонувшим и будут искать мое тело вниз по течению, следовательно, спастись я мог, только двигаясь в противоположном направлении, то есть вверх по реке. Тут я приметил одно место, где река подмыла берег, который от этого нависал над водой, представляя удобное убежище. Далее по течению вода нагромоздила у берега целые кучи сломанных и вырванных с корнем деревьев, за которыми я также мог бы укрыться, когда мне придется нырнуть. Сообразив это, я решил притвориться, что побаиваюсь предстоящего испытания, этим я рассчитывал обмануть бдительность краснокожих.

Скинув одежду и оставшись в легких индейских штанах, Инчу-Чуна заткнул за пояс свой томагавк (предварительно освободившись от других мешавших ему предметов) и сказал:

– Можно начинать. Прыгай в воду!

– Нельзя ли мне сначала измерить глубину? – спросил я нерешительным тоном.

По лицу вождя скользнула бесконечно презрительная усмешка. Он приказал подать копье. Я взял его и опустил в воду, но не достал до дна. Это обстоятельство было для меня выгодно, но я сделал вид, что еще более удручен, присел на корточки у воды и смочил себе лоб, как бы опасаясь апоплексического удара при неожиданном погружении головой в воду. Я услышал позади себя насмешливые замечания и смех, это было верным признаком того, что я достиг своей цели. Виннету тоже презрительно улыбался, ему было явно неловко, что он когда-то принял некоторое участие в моей судьбе. Сестра его опустила глаза и не решалась взглянуть на меня.

– Я готов, – крикнул мне Инчу-Чуна. – Что же ты медлишь? Быстрее в реку!

– Разве это так необходимо? – спросил я, заикаясь. – Неужели нельзя решить дела по-иному?

Оглушительный хохот раздался в толпе индейцев.

– Иди в воду! – вторично крикнул Инчу-Чуна и дал мне пинка ногой пониже спины. Только этого я и ждал. Беспомощно растопырив руки, я испустил испуганный вопль и шлепнулся в воду. Но уже в следующий момент я оставил притворство. Достигнув дна, я затем несколько поднялся и поплыл, конечно, под водой, вверх по течению, держась вплотную у берега. Вскоре я услышал позади шум, это Инчу-Чуна прыгнул за мной в воду. Впоследствии я узнал, что первоначально он хотел дать мне возможность немного отплыть, и только тогда броситься в реку, чтобы погнать меня к тому берегу и там поразить топором. Однако, увидав мою «трусость», он отказался от этого намерения и кинулся тотчас же за мною, дабы убить меня, как только я покажусь на поверхность.

– С такой «бабой», – думал он, – не стоит долго возиться!

Между тем я достиг того места, где берег выдавался над водой, и высунул голову из воды. Здесь никто не мог бы меня увидеть, кроме Инчу-Чуны, который плыл по реке. К моему счастью, он повернул голову в противоположную сторону. Я набрал воздуха, снова опустился в воду и поплыл дальше, до нагроможденных у берега деревьев, где опять вынырнул, чтобы запастись воздухом. Ветви настолько скрывали меня, что я мог подольше остаться над водой. Отсюда мне хорошо было видно вождя апачей, который осматривался по сторонам, как хищный зверь, подстерегающий добычу. Теперь мне оставалось проплыть последнюю наибольшую часть всего расстояния, отделявшего меня от опушки леса на том берегу, где заросли спускались к самой воде. Я благополучно достиг и этого места и под прикрытием кустарника вышел на берег.

Здесь я спрятался и увидел к своему удовольствию, что многие краснокожие попрыгали в воду и стали копьями шарить в реке, разыскивая мертвое тело Разящей Руки. Я мог бы преспокойно направиться к кедру и выиграть таким образом состязание, но я не сделал этого: мне не улыбалось достичь победы простой хитростью, я хотел дать урок Инчу-Чуне и обязать его благородством.

Он все еще плавал взад и вперед по реке, не догадываясь даже посмотреть в сторону кустов, служивших мне прикрытием. Тогда я снова вошел в воду, лег на спину таким образом, что только нос и рот торчали из воды и, делая слабые движения руками, чтобы не пойти ко дну, отдался течению. Никто не заметил меня. Когда же я поравнялся с тем местом, где стояла толпа индейцев, я опять нырнул, переплыл под водой реку и, показавшись на поверхности, громко крикнул:

– Сэм Хоукенс, Сэм Хоукенс, мы выиграли, мы выиграли!

Краснокожие увидели меня и подняли страшный гам: казалось, тысячи чертей завопили изо всей мочи. Кто хоть раз в жизни слышал подобный вой, не забудет его никогда. Заметив меня, Инчу-Чуна, сильно взмахивая руками, поплыл в мою сторону, но я не мог подпустить его слишком близко и, выждав некоторое время, повернул к берегу и вышел на него. Здесь я остановился и услышал голос Сэма:

– Бегите прочь, сэр! И добирайтесь поскорее до кедра!

В этом уже никто не мог мне помешать, но мне хотелось проучить Инчу-Чуну, и поэтому я двинулся не раньше, чем увидел его на расстоянии сорока шагов от себя. Тогда я пустился бегом к дереву.

Будь я еще в воде, ему, вероятно, удалось бы поразить меня томагавком, но теперь я был убежден, что он сможет воспользоваться своим страшным оружием, лишь достигнув берега.

До дерева было около трехсот шагов. Пробежав большими прыжками половину этого расстояния, я остановился и посмотрел назад. В этот момент вождь апачей вылез на берег. Он готов был попасть в поставленную мною ловушку. Догнать меня он уже был не в силах, только его томагавк мог бы настичь меня. Он тотчас же вытащил его из-за пояса и помчался вперед. Я все еще стоял на месте. Подпустив его настолько близко, что положение стало опасным, я обратился в бегство и то лишь для виду. Я знал, что он не метнет томагавка, пока я стою не двигаясь, ибо увидев летящий топор, я всегда успею увернуться, тогда как, сохраняя оружие, он сможет нагнать меня и зарубить. Поэтому следовало предположить, что он швырнет в меня томагавк, когда я побегу и, значит, не буду видеть приближающегося удара. Итак, я бросился было бежать, но, сделав около двадцати прыжков, неожиданно остановился и снова посмотрел назад.

Мой расчет оказался правильным. Инчу-Чуна приостановился, чтобы вернее прицелиться, и замахнулся топором. Как раз в тот момент, когда я снова увидел его, он метнул в меня томагавк. Я быстро отскочил в сторону, топор пролетел мимо и вонзился в песок.

Только этого мне и нужно было. Я мгновенно схватил томагавк, но вместо того, чтобы бежать к дереву, спокойным шагом пошел навстречу вождю апачей. Он завопил от гнева и бросился в мою сторону. Я поднял над головой томагавк и угрожающе крикнул ему:

– Берегись, Инчу-Чуна! Ты опять обманулся в Разящей Руке! Разве ты хочешь, чтобы твой собственный топор полетел тебе в голову?

Он приостановился и закричал:

– Собака! Как ухитрился ты уйти от меня в воде? Злой дух опять помог тебе!

Я видел по его глазам, обращенным на меня, что он задумал какую-то военную хитрость, и крикнул ему в ответ:

– Я вижу, ты хочешь врасплох напасть на меня, но знай: это будет стоить тебе жизни! Я вовсе не собираюсь причинять зло ни тебе, ни Виннету, ибо вы мне дороги. Но если ты нападешь на меня, я буду вынужден защищаться. Ты знаешь, что я сильнее тебя. К тому же у меня томагавк… Поэтому будь осторожен и…

Я не смог продолжать. Он был так разъярен, что потерял способность владеть собой. Судорожно простирая руки, он бросился ко мне. Но я ловко увернулся, и сила направленного в меня удара свалила его самого. Я тотчас же подбежал к нему, встал коленями на его руки, схватил его левой рукой за горло, взмахнул томагавком и крикнул:

– Инчу-Чуна, просишь ли ты о пощаде?

– Нет.

– В таком случае я раздроблю тебе голову.

– Убей же меня, собака! – прохрипел он, тщетно пытаясь приподняться.

– Нет, ты отец Виннету и будешь жить, но я должен обезвредить тебя на время. Ты вынуждаешь меня к этому.

Я ударил его плоской стороной томагавка по голове. Раздался хрип, его тело резко содрогнулось и вытянулось. С того берега реки, где стояли краснокожие, можно было подумать, что я убил его. Оттуда донесся еще более ужасный вой, чем слышанный мною недавно. Я немедленно связал поясом руки вождя и перетащил его к кедру. Мне пришлось проделать этот путь уже потому, что по условию, я должен был достичь указанного дерева. Оставив там бесчувственного Инчу-Чуну, я поспешил к берегу, ибо заметил, что множество индейцев во главе с Виннету бросились вплавь через реку. Положение вещей могло стать роковым как для меня, так и для моих спутников, если бы апачи решили не считаться с данным ими обещанием. Поэтому, подбежав к берегу, я громко крикнул:

– Поворачивайте назад! Ваш вождь жив, я не причинил ему вреда. Но если вы выйдете на берег, я убью Инчу-Чуну. Пусть только Виннету плывет сюда, я готов говорить с ним.

Краснокожие, однако, не обратили внимания на мое предостережение. Тогда Виннету приподнялся на мгновение над водой, чтобы все могли его видеть, и сказал несколько слов, которых я не мог разобрать. Апачи повиновались ему и повернули назад, а он направился в мою сторону. Я ждал его и сказал ему, когда он взобрался на берег:

– Ты хорошо поступил, отослав своих воинов, ибо твоему отцу грозила опасность.

– Ты ранил его томагавком?

– Нет. Но я должен был оглушить его, так как он не хотел сдаваться.

– Но ведь ты мог убить его! Он был в твоей власти.

– Я неохотно убиваю своих врагов, и тем более не хотел умертвить человека, который мне дорог, ибо он отец Виннету. Вот, возьми его оружие. Ты решишь, кто из нас одержал верх, и следует ли исполнять обещание, данное мне и моим спутникам.

Он взял томагавк и посмотрел на меня долгим пристальным взглядом. Выражение его глаз постепенно смягчалось. Я прочел на его лице восхищение, когда он воскликнул:

– Что за удивительный человек Разящая Рука! Кто мог бы его понять?

– Ты научишься понимать меня…

– Но ведь ты отдал мне этот топор, еще не зная, сдержим ли мы слово. Между тем ты мог бы им защищаться. Разве ты не понимаешь, что теперь ты в моих руках?

– Я не боюсь тебя, ибо в моем распоряжении моя сила и кулаки. К тому же я знаю, что Виннету не лжец, что он благородный воин, никогда не изменяющий данному им слову.

Он протянул мне руку и ответил с блеском в глазах:

– Ты прав! Ты свободен, как и другие бледнолицые, за исключением того, имя которого Рэтлер. Ты доверяешь мне, и я хотел бы так же доверять тебе.

– Ты будешь доверять мне, как я доверяю тебе. А сейчас пойдем к твоему отцу.

– Да, пойдем, я должен осмотреть его, ибо удар Разящей Руки может причинить смерть, хотя бы он этого и не хотел.

Мы направились к кедру и развязали руки вождю апачей. Виннету осмотрел его и сказал:

– Он жив, но очнется нескоро и с сильной головной болью. Я сам не могу остаться здесь, но пришлю сюда несколько воинов. Пусть брат мой Разящая Рука отправится со мною.

Так Виннету в первый раз назвал меня «братом». Впоследствии я часто слышал из его уст это слово и знаю, что он всегда произносил его с искренним чувством любви и преданности.

Мы подошли к берегу и переплыли реку. Краснокожие поджидали нас с напряженным вниманием. Увидав, что мы мирно плывем рядом, они не только поняли, что мы стали друзьями, но и, несомненно, должны были убедиться и в том, что сами были неправы, сделав меня предметом своих насмешек и издевательств. Когда мы вышли на берег, Виннету взял меня за руку и сказал громким голосом:

– Разящая Рука одержал победу! Он сам и трое его спутников свободны!

В толпе апачей раздались одобрительные возгласы. Но Тангуа был мрачен. Мне предстояло еще посчитаться с ним, ибо его лживые выдумки, его старания добиться нашей смерти не могли остаться безнаказанными. При этом я думал не столько о себе, сколько о тех белых, которые в будущем могли иметь дело с этим негодяем.

Вместе со мной Виннету прошел мимо него, даже не удостоив его взглядом. Он подвел меня к столбам, к которым были привязаны три моих спутника.

– Аллилуйя! – воскликнул Сэм. – Мы спасены! Нас не укокошат! Человек, дружище, муж, юноша и грингорн, как вы все это устроили?

Виннету дал мне свой нож и сказал:

– Разрежь ремни, освободи их, сделай это сам, ты заслужил это.

Как только я освободил их, они втроем бросились ко мне и чуть не задушили меня в объятиях. Сэм даже поцеловал мне руку, причем слезы обильно текли из его маленьких глазок в густую, как лес, бороду.

– Сэр! – сказал он. – Если я когда-нибудь забуду вашу услугу, пусть первый же встреченный медведь проглотит меня вместе с потрохами! Как же вы это сотворили? Вы ведь совсем исчезли. Вы так трусили, и все сразу же решили, что вы утонули.

– Разве я не сказал, что если утону, то мы будем спасены?

– Неужели он говорил это? – воскликнул Виннету. – Значит, все это было притворством?

Я утвердительно кивнул головой.

– Мой брат знал, что делает. Он поплыл вдоль этого берега вверх по течению и потом переплыл через реку, чтобы вернуться вдоль того берега. Не так ли? Мой брат не только силен, как медведь, но и хитер, как лисица. Его враги должны опасаться его!

– Ты тоже был моим врагом, Виннету.

– Что было, то прошло.

– Значит, ты веришь теперь мне, а не лжецу Тангуа?

Он опять посмотрел на меня испытующим взглядом, протянул руку и сказал:

– У тебя хорошие глаза и честное лицо. Я верю тебе.

Я успел уже одеться и теперь вынул из кармана охотничьей куртки коробку из-под сардин.

– Мой брат Виннету, – сказал я, – стоит на правильном пути. Я сейчас докажу это. Узнает ли он это?

Я вынул из коробки прядь волос, развернул ее и показал Виннету. Он протянул было руку, но потом в удивлении отступил на шаг и воскликнул:

– Это волосы с моей головы! Кто дал их тебе?

– Разве Инчу-Чуна сегодня не рассказывал, как вы были привязаны к деревьям и великий добрый дух послал вам незримого спасителя? Да, он был невидим, ибо не смел показаться киовам. Но теперь ему нечего скрываться. Итак, ты видишь, что я не враг тебе, а наоборот, всегда был твоим другом.

– Так это ты освободил нас! Тебе мы обязаны свободой и, может быть, жизнью! – воскликнул он, будучи не в силах скрыть свое волнение. Он снова взял меня за руку и повел к тому месту, где стояла его сестра, все время внимательно наблюдавшая за нами. Виннету подвел меня к ней и сказал:

– Ншо-Чи видит перед собой храброго воина, который тайком освободил меня и отца, когда киовы привязали нас к стволам деревьев. Пусть и Ншо-Чи поблагодарит его!

Сказав это, он обнял меня и поцеловал в обе щеки, а сестра его подала мне руку и произнесла одно лишь слово: – Прости!

– Тангуа стоял поблизости и не скрывал своей злобы. Я подошел к нему и сказал, глядя на него в упор:

– Тангуа, вождь киовов! Ты жалкий лжец, ибо не ты ли говорил, что готов сражаться со мною, а между тем…

Он, по-видимому, струсил, так как ответил нерешительно, явно желая увильнуть:

– Я не помню этих слов… Разящая Рука не так понял меня.

– Виннету – мой свидетель, – воскликнул я.

– Да, – подтвердил молодой вождь. – Тангуа хотел посчитаться с Разящей Рукой и хвастал, что охотно вступит с ним в единоборство и поразит его.

– Итак, ты говорил это, – продолжал я. – Готов ли ты сдержать свое слово?

– Ты этого требуешь?

– Да. И ты сам можешь выбрать оружие. Я уверен, что останусь победителем.

– Нет, тебе не победить меня, – сердито возразил вождь киовов. – Не думаешь же ты, что я выберу кулачный бой, в котором, я знаю, ты мастер, или бой на томагавках, ибо этим оружием ты владеешь не хуже, чем Инчу-Чуна?

– Что же в таком случае?

– Поединок на ружьях. Мы будем стрелять друг в друга, и моя пуля пронзит тебе сердце.

– Прекрасно! Я согласен. Пусть моя победа докажет твою лживость! Разве не ты отрицал, что я спас пленных апачей от столба пыток?

– Я – лжец? – в негодовании воскликнул Тангуа. – Ты заплатишь за эти слова жизнью! Мы тотчас же начнем поединок, и я застрелю тебя как бешеную собаку!

Он воинственно потряс своим ружьем. Виннету немедленно послал одного из апачей в пуэбло за моей винтовкой и патронами. Вскоре все было на месте. Тогда Виннету обратился ко мне со словами:

– Пусть бледнолицый брат скажет, на каком расстоянии произойдет поединок, и сколько может быть сделано выстрелов.

– Мне безразлично, – ответил я. – Пусть это решает тот, кто выбрал оружие.

– Хорошо – сказал Тангуа. – Расстояние – двести шагов и стрелять до тех пор, пока один из нас не свалится с ног и не сможет более подняться.

– Идет, – согласился Виннету. – Я буду наблюдать за поединком. Вы будете стрелять по очереди, и если один из вас нарушит это условие, я всажу ему пулю в лоб. Но кто выстрелит первым?

– Конечно, я! – вскричал вождь киовов. Виннету неодобрительно покачал головой и заметил:

– Тангуа хочет иметь все преимущества. Пусть Разящая Рука стреляет первым.

– Нет! – возразил я. – Он может сделать первый выстрел, если ему этого так хочется. Потом выстрелю я, и конец.

– Ну нет! – сказал Тангуа. – Мы будем стрелять до тех пор, пока один из нас не будет сражен.

– Несомненно, ибо после первого же моего выстрела ты протянешь ноги.

– Жалкий хвастун!

– В сущности, тебя следовало бы убить, – ответил я. – Но я этого не сделаю. Я только искалечу тебя, и это будет весьма скромным наказанием за твою низость. Я раздроблю тебе правое колено. Запомни это!

Расстояние было отмерено, и мы встали на конечных пунктах. Я по обыкновению сохранял полное спокойствие, тогда как Тангуа продолжал осыпать меня бранью и насмешками. Виннету стоял в стороне, как раз на середине разделявшего нас расстояния.

– Пусть вождь киовов замолчит, – обратился он к Тангуа, – теперь не время разговаривать. Внимание! Я буду считать до трех, и, когда я скажу «три», может последовать выстрел. Кто разрядит свое ружье, не дождавшись команды, получит от меня пулю в лоб.

Присутствующие с большим напряжением следили за поединком. Зрители образовали две стены по обе стороны дуэльной дистанции, получился широкий проход длиною в двести шагов. В одном конце его стоял я, в другом – вождь киовов. В рядах зрителей царила глубокая тишина.

– Предводитель киовов может начать, – сказал Виннету. – Раз… Два… Три!

Я стоял неподвижно. Тангуа начал старательно целиться уже при первых словах Виннету и по команде спустил курок. Пуля просвистела над моим ухом. Толпа продолжала безмолвствовать.

– Теперь очередь за Разящей Рукой, – произнес Виннету.

– Стой! – прервал я его. – Я стоял прямо и не шевелился, когда в меня целился Тангуа. А он вертится, как вьюн, и все норовит повернуться ко мне боком.

– Это – мое право! – сказал тот. – Кто может мне это запретить? Ведь мы не договаривались, как будем стоять!

– Хорошо! – заметил я. – Тангуа может стоять, как ему угодно. Он поворачивается ко мне боком, думая, что так мне труднее будет попасть в него, но он ошибается: я не промахнусь. Я мог бы выстрелить без всякого предупреждения, но предпочитаю играть в открытую. Моя пуля должна поразить его только в правое колено, но это возможно лишь в том случае, если он повернется ко мне лицом. Если же он будет стоять боком, то я раздроблю ему оба колена. В этом вся разница. А теперь он волен стоять, как ему вздумается. Я предостерег его!

– Стреляй не словами, а пулей! – насмешливо произнес мой противник (он продолжал стоять боком, не обратив внимания на мое предостережение).

– Разящая Рука стреляет! – воскликнул Виннету. – Раз… Два… Три!

Я выстрелил. Тангуа испустил громкий вопль, выронил ружье, раскинул руки, пошатнулся и рухнул на землю. Со всех сторон послышались возгласы удивления, и зрители бросились к раненому. Я направился туда же, и все почтительно расступались передо мною.

– В оба колена, в оба колена! – раздавалось вокруг меня.

Когда я подошел, Тангуа яростно стонал, лежа на земле. Виннету склонился над ним и осматривал его раны. Увидав меня, он сказал:

– Пуля прошла как раз так, как сказал мой белый брат: оба колена раздроблены. Тангуа никогда не сможет вскочить на коня, чтобы красть лошадей других племен!

Как только раненый увидел меня, из его уст посыпался град проклятий.

Виннету взял меня за руку и увел прочь. Выйдя из толпы, мы увидали Инчу-Чуну, который возвращался в сопровождении воинов, посланных за ним его сыном. Виннету пошел им навстречу, а я присоединился к Сэму и его спутникам.

Через некоторое время к нам подошли Виннету и Инчу-Чуна. Вождь взглянул на меня в упор (что напомнило мне пристальный взгляд его сына) и сказал:

– Я слышал обо всем от Виннету. Вы свободны и, надеюсь, простите нас. Ты храбрый и находчивый воин, ты победишь еще многих врагов. Умно поступает тот, кто становится твоим другом. Я предлагаю тебе выкурить с нами трубку мира.

– Охотно сделаю это, ибо хочу быть вам другом и братом.

– В таком случае пойдемте вместе с моей дочерью Ншо-Чи в пуэбло. Я укажу своему победителю достойное его жилище. А Виннету останется пока здесь, чтобы проследить за порядком.

И уже в качестве свободных людей мы отправились в то пирамидальное пуэбло, которое я недавно покинул пленником, идущим на казнь.