Глава 5. «Прекрасный день».

Только теперь, когда мы приблизились к пуэбло, я смог разглядеть, какое это было величественное сооружение. Поднимаясь по лестницам, мы достигли третьей террасы. Здесь находились самые лучшие дома, где жил Инчу-Чуна с сыном и дочерью и где теперь предстояло жить нам.

Когда моя «гостиная» была окончательно приведена в порядок, «Прекрасный День» принесла мне трубку мира удивительно тонкой работы и запас табака. Она набила трубку и зажгла ее. После того как я несколько раз затянулся, Ншо-Чи сказала:

– Эту трубку прислал тебе мой отец Инчу-Чуна. Он сам добыл камень для нее из священных скал, а я вырезала ее. Из нее никто еще не курил, она твоя, вспоминай о нас, когда будешь курить ее.

– Вы очень добры, – сказал я, – и я не знаю, как вас отблагодарить.

– Ты и так сделал много для нас, ибо неоднократно спасал жизнь Инчу-Чуны и моего брата Виннету. Сегодня ты мог по праву убить моего отца, но ты не сделал этого. Поэтому наши сердца расположены к тебе, и ты будешь нашим братом, если позволишь воинам апачей так называть тебя.

– Это будет исполнением моего заветного желания! Инчу-Чуна – знаменитый вождь и воин, а Виннету я полюбил с первой встречи. Для меня великая честь быть их другом и братом! Я хотел бы только, чтобы и моим спутникам было хорошо среди вас… А где теперь Рэтлер, убийца Клеки-Петры?

– Его привязывают к столбу пыток.

– И об этом я узнаю только сейчас? Почему же меня до сих пор оставляли в неведении?

– Так хотел Виннету.

– Но почему же?

– Он думал, что ни глаза ни уши твои не вынесут того, что готовится.

– Вероятно, он не ошибался, и тем не менее я и увижу, услышу, если только мне позволят.

– Где произойдет пытка?

– Внизу у реки, Инчу-Чуна увел вас оттуда, ибо ваше присутствие нежелательно.

– Какие муки для него придуманы?

– Все те, которым обыкновенно подвергаются пленники.

Когда я вышел с ней на террасу, мы увидели там Сэма Хоукенса, курившего свою короткую трубку.

– Ну что, сэр, – сказал он, ухмыляясь, – обстоятельства изменились? Да, быть важным барином или жалким пленником далеко не одно и то же! Как вам живется в новых условиях?

– Благодарю вас, хорошо, – ответил я.

– И мне живется неплохо. Вождь самолично нас угощал, а это, если не ошибаюсь, считается особым почетом.

– Где сейчас Инчу-Чуна?

– Ушел снова к реке.

– А вы знаете, что там сейчас происходит? Там пытают Рэтлера!

– Пытают Рэтлера? А нас уводят сюда? Нет, я должен быть там! Идемте, сэр, мы сейчас же спустимся вниз!

– Не торопитесь. Разве вы в состоянии увидеть такого рода зрелище и не бежать тотчас же в ужасе?

– Бежать в ужасе? Какой вы, однако, грингорн, любезный сэр. Поживите немного подольше на Западе и не будете больше думать об ужасах. Парень заслужил смерти, и его казнят на индейский манер. Вот и все!

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться ускорения его смерти.

– Не советую! Во-первых, он не заслужил этого, а во-вторых, ваши усилия будут тщетны. Клеки-Петра был учителем, духовным отцом племени, его смерть незаменимая утрата для апачей, к тому же убийство было совершено без всякого повода. Добиться у краснокожих снисхождения поэтому совершенно невозможно.

– Я, тем не менее, попытаюсь.

– Безуспешно!

– В таком случае я пущу Рэтлеру пулю в сердце.

– Чтобы прервать его мучения? Ради бога, оставьте эту затею! Вы навлечете вражду всего племени. Выбор наказания – их неотъемлемое право, и если вы лишите их этого права, то недавно заключенной дружбе тотчас же настанет конец! Итак, идете вы со мной?

– Да.

– Отлично. Не натворите, однако, глупостей. Я позову Дика и Виля.

Он скрылся в своем жилище и вскоре вернулся вместе с товарищами. Мы спустились по ступеням террасы. Ншо-Чи, опередившая нас, успела уже скрыться от наших взоров. Когда мы из боковой ложбины вышли в главную долину Рио-Пекос, киовов уже не было видно: они ускакали со своим раненым вождем. Инчу-Чуна послал им вслед лазутчиков, так как киовы легко могли вернуться, чтобы отомстить за случившееся. Увидев нас, Виннету подошел к нам и сказал серьезным тоном:

– Почему мои белые братья не остались наверху в пуэбло? Или им не нравятся жилища, которые мы им указали?

– Они нам нравятся, – ответил я, – и мы благодарны за заботу. Мы вернулись, так как мы слышали, что Рэтлер должен умереть. Так ли это?

– Да.

– Но я его не вижу.

– Он лежит в телеге рядом с трупом убитого.

– Какой род смерти ожидает его?

– Пытка.

– Это решено окончательно?

– Да.

– Мои глаза не вынесут такого зрелища!

– Поэтому Инчу-Чуна, мой отец, и увел вас в пуэбло. Почему вы вернулись? Зачем ты хочешь увидеть то, чего ты не можешь видеть?

– Я надеюсь, что, присутствуя при его смерти, мне не придется испытывать ужаса.

Говоря так, я думал, что мне удастся добиться у своих новых друзей смягчения участи Рэтлера. Заметив мое волнение, Виннету оставил меня одного и вскоре вернулся в сопровождении своего отца. Я решился сказать им о том, что Клеки-Петра, религия которого требовала прощения врагов, не потерпел бы жестокостей.

Мои слова произвели впечатление. Обменявшись с сыном многозначительным взглядом, Инчу-Чуна обратился ко мне:

– Итак, слушай, что я тебе скажу: мы хотим узнать, жива ли еще в этом человеке хотя бы самая малая искра добра. Если тебе удастся склонить Рэтлера к тому, чтобы он, как твой враг, перед пыткой попросил у тебя прощения, он умрет без мучений.

– Могу я сообщить ему об этом?

– Да.

Начались приготовления к пытке. С телеги был снят покров, и мы увидели в ней напоминающий гроб продолговатый предмет, к которому был привязан человек. Недалеко от того места, где боковая ложбина примыкала к главной долине, поднималась скала. Перед ней находился сложенный из больших камней и открытый спереди четырехугольник. Кроме того, повсюду лежали камни, сваленные в беспорядочные груды. Снятый с телеги гроб был выставлен у четырехугольника. В связанном человеке я узнал Рэтлера.

– Знаете ли вы, для чего здесь свалены эти камни? – спросил Сэм.

– Для того, чтобы из них соорудить могилу?

– Правильно… Двойную могилу.

– Чтобы в ней поместился и Рэтлер?

– Да. Убийцу хоронят вместе с его жертвой. Впрочем, так следовало бы поступать при всяком убийстве, если бы это было возможно.

Между тем гроб поставили вертикально, так что Рэтлер мог стоять на ногах, и человека вместе с гробом привязали крепкими ремнями к каменной стене. Зрители приблизились к месту пытки и образовали вокруг него полукруг. Царила глубокая напряженная тишина. Наконец вождь обратился к собравшимся с речью:

– Воины апачей собрались здесь для суда, ибо тяжелая утрата постигла племя, утрата, которую виновник ее должен искупить смертью!

Далее Инчу-Чуна со свойственной индейской речи образностью говорил о Клеки-Петре, о его характере и деятельности, а затем подробно описал обстоятельства, при которых было совершено убийство. Он рассказал о том, как был схвачен Рэтлер, и, наконец, объявил, что убийца будет замучен до смерти и похоронен вместе с мертвым в том же положении, в котором он привязан к гробу.

Инчу-Чуна подал мне знак, и я подошел к Рэтлеру. Он встретил меня дикой руганью и наотрез отказался согласиться на условие, поставленное ему Инчу-Чуной для облегчения его участи. Все мои попытки уговорить его оказались напрасными.

Печальная сцена началась. Вначале я думал удалиться, но, так как никогда не видел подобного зрелища, решил остаться до тех пор, пока это будет возможно.

Зрители сели. Несколько молодых воинов с ножами в руках выступили вперед и выстроились приблизительно в пятнадцати шагах от Рэтлера. Они целились в него ножами, но старались не причинить ему вреда, и лезвия, все до одного, вонзались в доски гроба, к которому он был привязан. Первый нож вонзился справа, второй слева от ступни, слегка ее касаясь. Цель следующих ножей была намечена выше, и так продолжалось до тех пор, пока обе ноги не были тесно обрамлены четырьмя рядами острых лезвий.

До этого момента Рэтлер держался довольно сносно. Но когда ножи стали втыкаться все выше и выше, становясь в ряд вдоль очертаний его тела, его обуял ужас. Всякий раз, когда нож направлялся в него, он испускал вопль, и эти вопли становились тем сильнее и тем отчаяннее, чем выше целились индейцы.

Наконец очередь дошла до головы. Первые два ножа вонзились в гроб по обе стороны шеи, следующие несколько выше, и так вплоть до макушки.

В конце концов, вокруг головы не осталось больше места ни для одного лезвия. Тогда ножи вытащили, а юноши, метавшие их, расселись по своим местам. Оказалось, что завершившаяся часть зрелища была не более чем вступлением, задуманным как своего рода испытание, чтобы молодые люди могли показать свое умение точно попадать в цель.

Затем Инчу-Чуна вызвал более зрелых мужчин племени для метания ножей на расстоянии тридцати метров. Он подошел к Рэтлеру и, указывая на определенное место в верхней части его правой руки, скомандовал первому из приготовившихся к метанию воинов:

– Бей сюда!

Брошенный нож попал точно в указанное место и, пробив мускул, воткнулся в крышку гроба. Положение становилось серьезным. Рэтлер почувствовал боль и завыл, думая, что уже настала его последняя минута. Второй нож вонзился в мускул другой руки, и вой усилился. Третий и четвертый ножи были направлены в ноги, попадая и здесь точно в обозначенные вождем места. Крови не было видно, так как Рэтлер был в одежде, и индейцы целились только в те части тела, ранение которых не было связано с опасностью для жизни и не влекло за собою сокращения времени зрелища. Если Рэтлер до того, может быть, надеялся, что пытка не угрожает ему смертью, то теперь он должен был убедиться в обратном. Еще несколько ножей пробили ему руки и ноги, и крики его превратились в один непрерывный вопль.

Слушатели ворчали, шикали и различными другими способами выражали свое презрение. Дело в том, что индеец ведет себя на пытке совершенно иначе. Как только начинается зрелище его смертельных мук, он затягивает предсмертную песню, в которой восхваляет свои подвиги и издевается над мучителями. Чем сильнее причиняемая ему боль, тем язвительнее те оскорбления, которые он бросает в лицо своим врагам, но ни жалоб, ни крика никто от него не услышит. Когда наконец наступает его смерть, враги восхваляют его славу и хоронят со всеми принятыми у индейцев почестями, ведь то обстоятельство, что они послужили причиной его славной смерти, делает честь и им самим.

Иначе обстоит дело, когда пытают труса, который кричит и воет при малейшем ранении или, чего доброго, даже просит о пощаде. Мучить такого труса не доставляет почета, пытка становится скорее позором для мучителя, поэтому, в конце концов, не находится ни одного бравого воина, который пожелал бы продолжать ее, и труса убивают.

Также поступили и с Рэтлером. Его столкнули в реку, после чего двум мальчикам было отдано приказание выстрелить по нему из ружья. Обе пули попали в голову, и он тотчас же скрылся под водой.

Презрение индейцев к Рэтлеру было столь велико, что дальнейшая судьба трупа их совершенно не интересовала, и, когда мертвое тело, уносимое течением, поплыло вниз по реке, они не удостоили его даже взгляда. Может быть, он был не убит, а только ранен. Может быть, он только притворился пораженным насмерть и нырнул под воду, чтобы в безопасном месте вновь появиться на поверхности, – заниматься им дольше не стоило труда.

Инчу-Чуна подошел ко мне и спросил:

– Доволен ли теперь мною мой молодой бледнолицый брат?

– Да. Благодарю тебя.

– У тебя нет причины меня благодарить. Даже если бы я не знал твоего желания, я поступил бы так же. Эта собака не стоила того, чтобы быть умерщвленной во время пытки.

Тогда я обратился к нему со следующим вопросом:

– Что думают теперь предпринять апачи? Похоронить Клеки-Петру?

– Да.

– Будет ли мне и моим товарищам дозволено принять участие в похоронах?

– Да. Если бы ты не обратился ко мне, я сам попросил бы вас присутствовать. Ты разговаривал с Клеки-Петрой, когда мы ушли, чтобы привести лошадей. Обычный ли это был разговор?

– Нет, это был разговор очень серьезный, важный как для него, так и для меня. Я расскажу вам, о чем мы тогда говорили.

Я употребил множественное число, так как к нам подошел Виннету.

– Говори.

– Когда вы ушли, мы уселись рядом. Оказалось, что у нас общая родина, и мы стали разговаривать на нашем родном языке. Он многое пережил, многое перенес и рассказывал мне об этом. Он сказал, что очень полюбил вас и желал бы иметь возможность умереть за Виннету. Несколько минут спустя великий дух исполнил его желание.

– Почему он хотел умереть за меня?

– Потому что он любил тебя и еще по другой причине, которую я назову тебе после. Он думал, что смерть его будет искуплением.

– Когда он, умирая, лежал у меня на груди, он говорил с тобою на языке, которого я не понимал. Что это был за язык? – спросил Виннету.

– Это был наш родной язык.

– Говорил ли он также обо мне?

– Да.

– Что он сказал?

– Он просил меня сохранить тебе верность.

– Сохранить… Мне… Верность? Но ведь ты меня тогда еще совсем не знал!

– Я тебя видел, а кто видит Виннету, тот знает, с кем имеет дело, к тому же он мне рассказывал о тебе.

– Что же ты ему ответил?

– Я обещал исполнить его просьбу.

– Это было его последнее желание. Ты стал его наследником. Ты обещал ему остаться верным мне, ты охранял и щадил меня, в то время как я преследовал тебя как врага. Удар моего ножа принес бы всякому другому смерть, но твое крепкое тело вынесло его. Я кругом в долгу у тебя. Будь моим другом!

– Я уже давно твой друг.

– Будь моим братом!

– Я желал бы этого от всей души!

– Тогда мы заключим наш союз у его могилы. Да будет моя кровь твоей кровью, и твоя кровь моею! Я буду пить твою кровь, а ты – мою. Инчу-Чуна, великий вождь апачей, мой родитель, даст мне на это свое разрешение.

Инчу-Чуна простер к нам свои руки и сказал:

– Разрешаю. Вы будете не только братьями, но одним мужем и воином в двух телах. Хоуг!

Мы отправились к месту, выбранному для могилы. Краснокожие сидели вокруг еще не достроенного сооружения и пели свои монотонные, глубоко захватывающие траурные песни.

Вскоре после того как работа была закончена, появилась Ншо-Чи. Она вернулась из пуэбло с двумя глиняными чашами, которые наполнила у реки водою, а затем поставила на гроб. Назначение этих чаш скоро выяснилось.

Наконец все было подготовлено к совершению обряда.

Заставив знаком руки умолкнуть песни, Инчу-Чуна приблизился к могиле и медленно и торжественно произнес надгробную речь:

– Клеки-Петра ушел от нас, но его тело осталось для того, чтобы мы вспоминали любимого доброго белого отца, который был нашим учителем. Он постоянно о нас думал, постоянно о нас заботился. Покидая нас, он послал нам бледнолицего, который, замещая его, должен был стать нашим другом и братом. Вы видите здесь Разящую Руку, белого мужа, происходящего из той же страны, из которой пришел к нам Клеки-Петра. Он знает все, что знал тот, он еще более сильный воин, чем тот. Он убил ножом серого медведя, и ударом кулака он сбивает с ног любого врага. Не раз судьба Инчу-Чуны и Виннету находилась в его руках, но он не убил нас, а даровал жизнь, потому что он друг краснокожих и любит нас. Не так ли?

– Хоуг!

– В своем последнем слове умирающий Клеки-Петра высказал пожелание, чтобы Разящая Рука сделался его преемником у апачей, и Разящая Рука обещал исполнить его желание. Поэтому он должен быть принят в племя апачей и считаться вождем. Все должно происходить так, как будто он краснокожий и родился среди нас. В подтверждение заключенного братства ему следовало бы выкурить трубку мира со всеми взрослыми воинами племени, чего, однако, не требуется, так как он будет пить кровь Виннету так же, как Виннету будет пить его кровь: тогда он будет кровью от нашей крови и плотью от нашей плоти. Согласны ли воины апачей?

В ответ раздалось троекратное радостное «хоуг!».

– Да предстанут Разящая Рука и Виннету пред гробом, чтобы их кровь потекла в воду братства.

Итак, предстоял обряд кровного братания, о котором я так часто читал в книгах. Этот обряд встречается у многих диких и полудиких народов. Он заключается в том, что немного крови обоих братающихся смешивается в общем сосуде, а затем ими выпивается, или же каждый из будущих братьев пьет кровь другого, не смешивая ее предварительно со своею. Заключившие такой союз сливаются теснее и прочнее, чем если бы были братьями от рождения.

При моем братании с Виннету я должен был пить его, а он мою кровь. Мы встали по обе стороны гроба. Инчу-Чуна взял руку Виннету и, обнажив ее по локоть, сделал на ней маленький надрез. Несколько капель крови потекли в одну из приготовленных чаш с водой. Ту же операцию он произвел и с моей рукой, причем капельки крови с нее упали в другую чашу. Виннету была подана чаша с моей кровью, а я получил ту, в которой находилась кровь Виннету. Мы выпили содержимое: несколько капель крови, разбавленных водой Рио-Пекос. Затем вождь подал мне руку и сказал:

– Теперь ты равен Виннету, сыну от моей плоти и воину нашего народа. Слава о твоих подвигах в скором времени распространится повсюду, и ни один из воинов не превзойдет тебя. Ты станешь вождем апачей, и все племена нашего народа будут тебя почитать соответственно твоему сану.

Таким образом, неожиданно для самого себя я сделал блестящую карьеру. Недавно еще я был домашним учителем в Сан-Луи, затем стал землемером, а теперь я был возведен «дикарями» в сан вождя. Но я должен признаться, что «дикари» нравились мне значительно больше, чем те белые, с которыми мне в последнее время приходилось иметь дело. Когда Инчу-Чуна закончил свою речь, все апачи, в том числе и дети, поднялись со своих мест и в подтверждение его слов звучно прокричали «хоуг!».

Когда закрывали могилу, снова раздались звуки надгробного плача. Обряд похорон закончился лишь тогда, когда последний камень был водворен на свое место. Настало время трапезы. Инчу-Чуна пригласил меня разделить с ним еду.

Он занимал самый обширный дом уже упомянутой террасы. Помещение было убрано довольно просто, если не считать висевшей на стенах богатой коллекции индейского оружия, привлекшей мое внимание. «Прекрасный день» прислуживала нам за едой, и я нашел, что индейские блюда, которыми она нас угощала, были приготовлены с истинным мастерством. Во время еды почти не было разговоров. Краснокожие вообще охотно молчат, а в этот день уже много было сказано, поэтому решили отложить на будущее время все то, что еще осталось необсужденным.

На следующий день возвратились разведчики, преследовавшие киовов. Они донесли, что последние удалялись, не делая остановок в пути, и таким образом не выказывали намерения предпринять враждебные действия в ближайшее время. Затем наступили дни покоя, но для меня это было время, полное забот. Сэму, Дику и Вилю понравилось гостеприимство апачей, и они основательно отдохнули. Единственным занятием, которому предавался Хоукенс, были его ежедневные верховые прогулки на Мэри, которая, как он сам выражался, обучалась «тонкостям искусства» и привыкала к особенностям его езды.

Я, однако, не сидел сложа руки. Виннету взял меня в «индейскую школу». Мы часто уезжали на целый день, совершая далекие поездки, во время которых я должен был упражняться во всем, что касалось войны и охоты. Мы много блуждали по лесам, и благодаря этому я стал хорошим следопытом. Часто Виннету прятался от меня и давал мне задание отыскать его. Он делал все возможное, чтобы замести свои следы, а я усердно старался их найти. Как часто скрывался он в густом кустарнике или стоял в водах Рио-Пекос под прикрытием свисающих ветвей, наблюдая, как я его разыскиваю. Он обращал внимание на мои ошибки и показывал на своем примере, как я должен поступать, что делать и чего избегать. Это было великолепное обучение, в котором он участвовал с такой же охотой, с какой я был его учеником. К тому же ни одна похвала не сорвалась с его уст, как не коснулось моего слуха и то, что мы подразумеваем под «порицанием». Мастер ловкости и проворства, столь необходимых в жизни, он был также мастером преподавания.

Как часто я приходил домой разбитый и усталый, но и тогда мне не было покоя. Я хотел выучить язык апачей и брал в пуэбло уроки. Ншо-Чи обучала меня наречию мескалеров, Инчу-Чуна – языку ланеров, а Виннету – диалекту наваев. Так как все эти языки были родственными и не отличались обилием слов, то мое обучение проходило весьма успешно.

Когда мы с Виннету уходили недалеко от пуэбло, случалось, что и Ншо-Чи участвовала в наших вылазках. Она искренне и горячо радовалась, когда я хорошо выполнял свои задания.

Однажды, находясь в лесу, Виннету велел мне куда-нибудь удалиться и вернуться обратно по прошествии трех четвертей часа. Вернувшись и не найдя их на старом месте, я должен был найти Ншо-Чи, которая очень хорошо умела прятаться.

Итак, я отошел на значительное расстояние, обождал там назначенное время и возвратился назад. Следы обоих ушедших были вначале довольно ясны. Но затем отпечатки ног индеанки внезапно потерялись. Я, правда, знал, что у нее исключительно легкая походка, но земля была мягкая, и, безусловно, должен был сохраниться след. И все же я не находил ровно ничего, ни одного помятого или сорванного растения, хотя как раз на этом месте были обильные заросли нежного мха. Только следы Виннету были ясно видны. Но на них я не обращал внимания, так как должен был искать не индейца, а его сестру. Он наверняка находился вблизи, чтобы втайне наблюдать за сделанными мною ошибками.

Я снова и снова кружил в поисках, но не находил никаких примет.

Это было странно. Я еще раз обдумал: непременно должны были остаться следы, так как здесь ни одна нога не могла коснуться земли без того, чтобы мягкий мох не выдал ее присутствия. Коснуться земли? А что если Ншо-Чи ее совсем не касалась?

Я исследовал следы Виннету, они были глубоко вдавлены, гораздо глубже прежнего. Не перенес ли он свою сестру на руках? Таким образом, с задачей, которую он поставил передо мной, и которая, на его взгляд, была очень сложной, я справился, предположив, что Виннету перенес сестру на руках.

Благодаря ноше его следы стали глубже. Итак, мне надо было установить, в каком направлении скрылась индеанка. Но искать ее по следам на земле более не имело смысла, и я обратил внимание на другие признаки. Если Виннету проходил по лесу один, то руки его были свободны, и он без труда пробирался через кустарник. Если же при этом он нес свою сестру, то на его пути должны оказаться поломанные ветви. Я шел по следам индейца, но главное внимание обращал не на них, а на окружавшие меня заросли. И в самом деле, проходя по лесу вместе со своей ношей, он не мог отстранять ветви с дороги, Ншо-Чи тоже не догадалась этого сделать, и я постоянно находил поломанные кусты и смятые листья. Всего этого я не замечал раньше, в тех местах, где Виннету шел один.

Следы вели к лесной поляне и пересекали ее. По ту сторону поляны, вероятно, спрятались они оба, втайне довольные тем, что мне невозможно будет выполнить задание. Я мог бы просто перейти полянку, но решил застать их врасплох. Поэтому стал осторожно пробираться вокруг поляны, все время оставаясь закрытым от их глаз.

Миновав поляну, я принялся снова отыскивать следы Виннету. Если он направился дальше, то след обнаружится, если же я ничего не найду, то станет ясно, что он спрятался вместе с Ншо-Чи. Я лег на землю и бесшумно пополз вперед, стараясь при этом находиться под прикрытием кустов и деревьев. На земле не было видно ни малейшего отпечатка ноги. Следовательно, они спрятались, и скорее всего у того самого края поляны, где кончались следы, по которым я шел до сих пор.

Тихо, совсем тихо пополз я к тому месту. Я должен был соблюдать необыкновенную осторожность, так как малейший шум мог достичь их тонкого слуха. Это удалось мне лучше, чем я ожидал: я сразу увидел их обоих. Они сидели рядом спиной ко мне посреди кустов дикой сливы, и, очевидно, ожидали увидеть меня с противоположной стороны. Они разговаривали шепотом, и слова я не мог разобрать.

Я подполз ближе, чрезвычайно радуясь тому, что застал их врасплох. Они были настолько близко от меня, что я мог дотронуться до них рукой. Уже собираясь вытянуть руку, чтобы схватить Виннету, я был внезапно остановлен его словами:

– Не пойти ли мне за ним?

– Нет, – ответила Ншо-Чи, – он придет сам.

– Он не придет.

– Придет!

– Моя сестра ошибается. Он усвоил все очень быстро. Но твои следы идут по воздуху, как сможет он их найти?

– Он найдет их! Брат мой Виннету сказал мне, что Разящую Руку невозможно больше ввести в заблуждение. Почему же теперь брат мой говорит обратное?

– Потому что сегодня ему предстоит выполнить самое трудное задание. Его глаза могут отыскать любой след, твои же следы можно прочесть только мыслью, а этого он еще не умеет.

– Но он все-таки придет, потому что он может все, что захочет.

Она прошептала эти слова, но в ее голосе слышалось столько доверия и уверенности, что я мог этим гордиться.

– Да, я не знал еще человека, который обладал бы такой находчивостью! Есть только одно, перед чем он теряется, и это причиняет Виннету боль.

– Что же это?

– Желание, которое имеется у каждого из нас.

Как раз в этот момент я хотел обнаружить свое присутствие, но Виннету заговорил о желании, и это заставило меня выждать. Какое желание этого человека я не исполнил бы с удовольствием? Они чего-то желали и не говорили мне об этом, думая, что я не исполню его. Может быть, я сейчас услышу, в чем оно заключается… Поэтому я решил молчать и слушать.

– Говорил ли уже с ним об этом мой брат Виннету? – спросила Ншо-Чи.

– Нет, – ответил Виннету.

– И отец наш Инчу-Чуна тоже не говорил?

– Нет. Он хотел сказать, но я не позволил.

– Не позволил? Почему? Ншо-Чи очень любит этого бледнолицего, а она дочь главного предводителя апачей.

– Да, каждый из бледнолицых и индейских воинов был бы счастлив назвать своей невестой мою сестру. Только Разящая Рука исключение.

– Как может знать это мой брат Виннету, если он не говорил с бледнолицым?

– Мне это известно, потому что я знаю его. Он не такой, как все белые, он стремится к более высокому, чем они. Он не возьмет в жены индеанку.

– Говорил ли он это?

– Нет.

– Может быть, его сердце принадлежит белой?

– Тоже нет.

– Ты в этом уверен?

– Да. Мы говорили о белых женщинах, и я понял из разговора, что его сердце до сих пор молчало.

– Но со мной оно заговорит.

– Пусть моя сестра не обольщается надеждой! Мысли и стремления Разящей Руки направлены на другое. Если он выберет себе невесту, то она должна быть такой же среди женщин, какой он среди мужчин.

– Но разве я не такая?

– Да, среди краснокожих женщин тебе нет равной. Но что ты видела и слышала, и чему ты училась? Тебе хорошо известна жизнь краснокожих, но ты ничего не знаешь из того, что должна знать белая женщина. Разящую Руку не привлекает ни блеск золота, ни красота лица. Он стремится к другому, чего ему не найти у краснокожей девушки.

Она, молча, опустила голову. Виннету ласково погладил ее по щеке и проговорил:

– Мне больно причинять горе своей любимой сестре, но Виннету привык говорить правду, даже если она печальна. Но, быть может, он знает, каким путем Ншо-Чи может достичь цели, к которой она стремится.

Она быстро подняла голову и спросила:

– Каким же путем можно достичь этого?

– Побывать в городах бледнолицых.

– Ты думаешь, мне следует поехать туда?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы научиться всему тому, что ты должна знать, когда тебя полюбит Разящая Рука.

– Тогда я отправлюсь туда как можно скорее! Не исполнит ли мой брат Виннету одно мое желание?

– Какое?

– Скажи об этом нашему отцу Инну-Чуне. Попроси его отпустить меня к бледнолицым. Он не откажет, потому что…

Больше я ничего не услышал, так как бесшумно пополз обратно. Я чувствовал себя виноватым, так как подслушал разговор брата с сестрой. Только бы они этого не заметили! В какое смущение это привело бы как их, так и меня! Теперь, возвращаясь, мне следовало быть гораздо более осторожным, чем раньше. Самый легкий шум, малейшее неловкое движение могло обнаружить, что мне известна тайна Ншо-Чи. В таком случае я был бы вынужден немедленно покинуть своих краснокожих друзей.

К счастью, мне удалось выбраться незамеченным. Удалившись от них на значительное расстояние, я поднялся с земли и быстро обошел поляну, чтобы отыскать прежние следы. Найдя их, я пошел по тому направлению, откуда ждала меня Ншо-Чи, сделал два-три шага по просеке и закричал:

– Пусть брат мой Виннету выйдет ко мне. Ничто не шевельнулось. Тогда я продолжал:

– Пусть мой брат выйдет, потому что я его вижу. Но он не появлялся.

– Он сидит в кустах дикой сливы. Разве я должен его вывести?

Тогда зашевелились ветви, и появился один Виннету. Он не мог больше скрываться, но убежище своей сестры хотел еще оставить в тайне и спросил меня:

– Нашел ли брат мой Ншо-Чи?

– Да.

– Где же?

– Там, в кустарнике.

– В каком кустарнике?

– К которому привели меня ее следы.

– Разве ты их видел? Вопрос был полон недоумения.

Он не мог поверить, что я говорю неправду. Но так как он ничего не знал о виденных мною следах, то склонился к убеждению, что я ее еще не нашел. По его мнению, я просто ошибался, будучи чем-то введен в заблуждение.

– Да, – ответил я, – я их видел.

– Но моя сестра была настолько осторожна, что ее следы совсем незаметны.

– Ты ошибаешься, я их заметил.

– Нет!

– Они незаметны на земле, но их видно на растениях. Ншо-Чи не касалась земли, когда ты нес ее, но ты оставил за собой сломанные ветви и помятые листья.

– Уф! Я ее нес?

– Да.

– Кто это тебе сказал?

– Твои следы. Они внезапно стали глубже, когда ты поднял свою ношу. Веса своего ты не мог изменить, а ноша сделала тебя тяжелее. Это была твоя сестра, нога которой, по моим наблюдениям, не касалась мха.

– Уф! Ты ошибаешься. Возвратись обратно и поищи снова.

– Это был бы совершенно излишний труд, потому что Ншо-Чи сидит там же, где был ты. Я пойду и приведу ее.

Я пошел прямо через поляну, но Ншо-Чи сама вышла из кустарника и обратилась к брату со словами, полными удовлетворения:

– Я говорила тебе, что он найдет меня, и я была права.

– Да, моя сестра говорила справедливо, а я заблуждался. Мой брат Разящая Рука может читать человеческие следы с помощью не только глаз, но и мысли. Больше почти ничего не осталось, что он мог бы еще узнать.

– О нет, нет! Осталось еще много, очень много! – ответил я. – Мой друг Виннету незаслуженно хвалит меня. Но то, чего я еще не знаю, я изучу с ним.

Это была первая похвала, сорвавшаяся с его уст. Признаюсь, что я был так же горд ею, как раньше бывал польщен похвалой какого-нибудь профессора. Вечером того же дня Виннету принес мне хорошо сшитый охотничий костюм из белой кожи, который был украшен алой индейской вышивкой.

Вечером следующего дня я по обыкновению ужинал вместе с Инчу-Чуной и Виннету. Последний удалился сразу после еды. Я тоже собрался уходить, но вождь апачей завел со мной разговор о приключениях Сэма и перешел затем на обсуждение браков между белыми и индеанками. Я понял, что он хочет узнать мое мнение.

– Мой младший брат Разящая Рука допускает ли подобные браки? – спросил вождь.

– Я не вижу в этом ничего дурного, если брак заключен священником и если индеанка перешла в христианство, – ответил я.

– Значит, брат мой никогда не взял бы в жены краснокожую девушку такой, как она есть?

– Нет.

– А очень трудно стать христианкой?

– Нет, совсем нетрудно.

– Может ли после этого такая женщина почитать своего отца, если он не христианин?

– Да. Наша религия требует от каждого ребенка уважения и почитания родителей.

– Какую же невесту предпочел бы мой младший брат, белую или краснокожую?

– Не знаю, здесь решает лишь голос сердца. А когда говорит сердце, то его слушается каждый, не обращая внимания на то, какого цвета избранник. Перед великим духом любви все люди равны, и предназначенные друг для друга рано или поздно должны встретиться.

– Хоуг! Встретятся те, кто предназначены друг для друга. Брат мой сказал совершенно правильно. Он всегда говорит разумно и справедливо.

Я надеялся, что этим вопрос был исчерпан, ведь совершенно точно сказал, что индеанка должна перейти в христианство, раз она хочет стать женой бледнолицего. Я был очень расположен к Ншо-Чи, дочери благородного краснокожего воина и вождя, но не для того приехал на Дикий Запад, чтобы найти себе краснокожую жену. Впрочем, я никогда не мечтал и о белой девушке. Мой жизненный план совершенно исключал женитьбу. Последствия своего разговора с Инчу-Чуной я узнал на другой день. Он повел меня в нижнее помещение, где я еще никогда не был.

Там в особом маленьком ящике лежали наши землемерные инструменты.

– Посмотри, все ли вещи в целости, – сказал Инчу-Чуна.

Я пересмотрел вещи и нашел, что все было в порядке. Заметны были лишь некоторые повреждения, требовавшие незначительного ремонта.

– Младший бледнолицый брат может забрать эти вещи, они снова принадлежат ему.

Я стал благодарить его за такой милостивый подарок, но он, отклонив благодарность, объяснил мне:

– Все эти вещи были твоими, но мы отняли их, считая тебя врагом. Теперь мы знаем, что ты наш брат, и мы должны вернуть все, что тебе принадлежало. Итак, благодарить не за что. Что ты будешь делать с этими предметами?

– Уходя отсюда, я возьму их с собой и возвращу людям, давшим их мне.

– Где они живут?

– В Сан-Луи.

– Я слышал про этот город и знаю, где он расположен. Мой сын Виннету был в нем и рассказывал про него. Итак, ты хочешь покинуть нас?

– Да, хотя и не сразу.

– Это опечалит нас. Ты был воином нашего племени, и я готов был дать тебе все могущество и честь предводителя апачей. Мы надеялись, что ты навсегда останешься здесь, как Клеки-Петра, не разлучавшийся с нами до самой смерти.

– Но его намерения были иные.

– Разве они тебе известны?

– Да. Он рассказал мне все.

– В таком случае ты пользовался у него большим доверием! Ведь он видел тебя впервые.

– Но мы оба родом из одной страны.

– Это не единственная причина. Перед своей смертью он говорил с тобой. Я не знаю языка, на котором вы с ним говорили, и не мог понять ваших слов. Но ты передал нам ваш разговор. По желанию Клеки-Петры, ты стал братом Виннету, а теперь ты хочешь его покинуть. В этом есть противоречие.

– Нет. Братья не обязаны быть всегда вместе. Они разлучаются, если им приходится выполнять в жизни разные назначения.

– Удастся ли вам еще встретиться?

– Да. Вы меня еще увидите, потому что сердце мое будет стремиться к вам.

– Моя душа рада это слышать. Каждое твое посещение будет для нас великой радостью. Мне очень грустно, что ты говоришь о каком-то другом назначении. Разве ты не можешь здесь с нами выполнить его так же успешно?

– Этого я не знаю. Я слишком короткое время жил здесь, чтобы ответить на этот вопрос. Из двух птиц, сидящих на дереве, одна питается его плодами и остается надолго, другая же питается иным, она не задерживается на ветвях дерева и улетает прочь.

– Но веришь ли ты, что ни в чем не будешь у нас нуждаться?

– Я знаю это. Но, говоря о пище, я имел в виду не ту, которая питает тело.

– Да, вы, бледнолицые, разумеете какую-то духовную пищу, о которой я узнал от Клеки-Петры. Среди нас ему недоставало этой пищи. Поэтому он бывал иногда очень печален, хотя старался никому не показать своей грусти. Ты моложе его, и поэтому сильнее будешь стремиться прочь. Иди, но мы просим тебя когда-нибудь вернуться. Быть может, ты переменишься и тогда сможешь жить с нами. Но мне очень хотелось бы знать, чем займешься ты, возвратившись в город бледнолицых?

– Я еще не знаю этого.

– Останешься ли ты с белыми, которые строят путь огненного коня?

– Нет.

– И ты поступишь правильно! Ты был братом краснокожих, и тебе не следует вместе с бледнолицыми лишать нас земли и имущества. Но там, куда ты отправляешься, ты не в состоянии будешь жить одной охотой. Там тебе нужны будут деньги, а Виннету говорил мне, что ты беден. Ты мог бы стать богатым, если бы мы на вас не напали. Поэтому мой сын просил меня предложить тебе награду. Хочешь золота?

При этом он посмотрел на меня таким проницательным взглядом, что я не решился ответить «да». Он хотел испытать меня.

– Золота? – сказал я. – Вы его у меня не брали, значит, мне нечего от вас получать.

Это был самый дипломатичный ответ, не говоривший ни «нет», ни «да». Я знал, что многим индейцам известны местонахождения благородных металлов, но ни одному белому они не выдавали своей тайны. Конечно, Инчу-Чуна тоже знал такие места и поэтому спросил меня, хочу ли я золота. Кто из белых ответил бы ему безусловным «нет»?

Я никогда не ценил сокровищ, которые могли стать добычей ржавчины и моли, но золото имело для меня значение как средство для достижения благих целей. Я не хочу этого отрицать, но такое отношение к золоту было бы непонятно вождю краснокожих.

– Да, мы у тебя ничего не отобрали, – ответил он, – Но из-за нас ты не приобрел того, что намеревался получить, за это я хочу вознаградить тебя. В горах лежит много золота. Краснокожие знают места, где его можно найти, нужно только пойти туда и взять. Хочешь, я принесу тебе золота?

Сотни других, конечно, приняли бы это предложение, будучи на моем месте, и ничего бы не добились.

Я прочел в его глазах особенное, напряженное выражение и ответил:

– Благодарю тебя! Но богатство, приобретенное без труда, не приносит удовлетворения. Только то имеет истинную ценность, что создано собственными руками. Если я теперь и беден, то нет основания думать, что, возвратясь к бледнолицым, я умру с голода.

Тогда напряженное выражение исчезло с его лица. Он подал мне руку и заговорил сердечным, дружественным тоном.

– Эти слова говорят мне, что мы в тебе не ошиблись. Драгоценная пыль, к которой стремятся белые золотоискатели, – пыль смерти. Погибает тот, кто ее случайно находит. Не добивайся ее, потому что она умерщвляет не только тело, но и душу. Я только хотел испытать тебя. Золота я не дал бы тебе, но деньги ты получишь, те деньги, на которые ты рассчитывал.

– Это невозможно.

– Я так хочу, и поэтому так будет! Мы поедем в те места, где вы раньше работали. Ты окончишь прерванный труд и получишь обещанное вознаграждение.

Я удивленно смотрел на него, не говоря ни слова. Не смеялся ли он? Нет, так не стал бы шутить индейский вождь. Или это означало новое испытание? Но и такое предположение казалось невероятным.

– Мой молодой белый брат ничего не отвечает, – продолжал он, – разве мое предложение неприемлемо?

– Нет. Оно вполне приемлемо. Но я не могу поверить, что это говорится серьезно.

– Почему?

– Как же смогу я окончить то, из-за чего мои товарищи были наказаны смертью? Совершить дело, которое ты так строго осудил при нашей первой встрече.

– Ты работал тогда без разрешения того, кто владеет страной. Теперь же это будет тебе позволено. Это предложение не мое, а моего сына Виннету. Он сказал, что нам не повредит окончание прерванной работы.

– Это ошибка. Дорога будет построена, и белые придут сюда.

Инчу-Чуна мрачно потупился и после короткой паузы добавил:

– Ты прав. Мы не можем препятствовать ограблению, сначала они высылают небольшие отряды вроде вашего, которые мы можем уничтожать. Но это не меняет дела. Потом они придут толпами, и мы должны будем отступить, чтобы не быть раздавленными. Но и ты не сможешь изменить дела. Или ты думаешь, что они не придут, если последует твой отказ измерить этот участок?

– Нет, я не думаю. Мы можем поступать как угодно, прекратить или продолжать дело, все равно огненный конь промчится через эти земли.

– Так прими мое предложение! Ты много выгадаешь и ничего не потеряешь. Я говорил с Виннету. Мы поедем с тобой – он и я – в сопровождении тридцати воинов. Этого числа достаточно, чтобы охранять и помогать. Затем они проводят нас на Восток до тех пор, пока мы не найдем верного пути и не сможем поехать в Сан-Луи, пользуясь паровой лодкой.

– Что говорит краснокожий брат? Верно ли я его понял? Он стремится на восток?

– Да! С тобой отправятся Виннету, Ншо-Чи и я.

– Как? И Ншо-Чи?

– Да, моя дочь тоже поедет. Она очень хочет посмотреть места больших поселений бледнолицых. Она останется там, пока не сделается похожей на белую женщину.

При этих словах я не мог не выразить удивления, и поэтому он прибавил, улыбаясь:

– Молодой белый брат, кажется, поражен. Разве он имеет что-нибудь против того, чтобы мы его сопровождали? Он мог бы об этом прямо сказать.

– Наоборот, я очень рад. Сопровождаемый вами, я благополучно возвращусь на восток. Уже поэтому ваше предложение должно быть мне по душе. Кроме того, со мной останутся те, кого я полюбил.

– Хоуг! – облегченно воскликнул он. – Ты окончишь свою работу и затем отправишься на восток. Когда будет готов к отъезду молодой брат?

– В любое время, когда вам будет угодно.

– Так не будем мешкать, потому что теперь уже поздняя осень, скоро наступит зима. Краснокожий воин не нуждается в долгих приготовлениях даже для такого далекого путешествия. Итак, мы можем выступить уже завтра, если ты приготовишься к этому времени.

– Я готов. Нужно только выяснить, что мы возьмем с собой, сколько лошадей и…

– Об этом позаботится Виннету, – перебил меня вождь, – он уже обо всем подумал, и моему молодому белому брату не о чем беспокоиться.

Мы возвратились наверх. Перед самым входом в мое жилище меня встретил вышедший оттуда Сэм Хоукенс.

– Я хочу сообщить вам нечто новое, сэр, – радостно сказал он, – если не ошибаюсь, вы будете страшно удивлены.

– Чем?

– Новостью, которую я вам скажу. Или вам уже все известно?

– Скажите сначала, что у вас на уме, милый Сэм.

– Уходим, уходим отсюда!

– Ах вот что. Я это уже знаю.

– А я хотел было обрадовать вас своим сообщением, но, как видно, опоздал.

– Я только что узнал об этом от Инчу-Чуны. Кто сказал вам?

– Виннету. Я встретил его внизу, у источника, где он отбирал лучших лошадей.

Утром я проснулся не сам, меня разбудил Хоукенс, который сообщил, что все готово к походу. День едва начинался, было утро поздней осени, и его холодок ясно говорил, что путешествие нельзя дольше откладывать.

Мы быстро позавтракали, после чего нам подали лошадей. В наш отряд вошло также немало вьючных животных, из которых некоторые несли мои инструменты, а остальные были нагружены провиантом и необходимыми вещами.

Порядок, в котором мы двигались, установился сам собой. Инчу-Чуна, Виннету, его сестра и я ехали впереди. За нами следовали Хоукенс, Паркер и Стоун, а за ними шли тридцать апачей, которые по очереди сменялись, сопровождая навьюченных лошадей. Ншо-Чи сидела на своем скакуне верхом, по-мужски. Теперь я окончательно убедился в том, что она была превосходной наездницей. Столь же хорошо владела она и оружием. Если бы кто-нибудь встретил нас, не зная, кто она, он принял бы ее за младшего брата Виннету, и только опытный глаз мог бы заметить женственную мягкость черт лица и стройность фигуры. Несмотря на мужской костюм и мужскую манеру ездить, она была прекрасна.

Первые дни нашего путешествия прошли без приключений. Как известно, апачам потребовалось пять дней на прохождение пути от места нападения до пуэбло у Рио-Пекос. Скорость передвижения тогда сильно задерживалась перевозкой пленных и раненых. Мы же уже через три дня достигли того места, где Клеки-Петра был убит Рэтлером. Апачи сложили здесь несколько камней для возведения незатейливого памятника. Виннету был настроен серьезнее, чем обыкновенно. Я рассказал ему, его сестре и отцу, что мне поведал Клеки-Петра о своей прошлой жизни.

На другое утро мы достигли местности, где нападением индейцев были внезапно прерваны наши землемерные работы. Там еще стояли наши столбы, и мы могли бы тотчас же начать измерения, но пришлось это отложить и заняться более необходимым делом. Оно возникло из-за того, что апачи не пожелали после битвы похоронить убитых киовов и белых и оставили их трупы валяться, где попало. Коршуны и хищные звери совершенно растерзали их. Кругом лежали обглоданные кости, иной раз с уцелевшим лоскутом мяса. Мне, Сэму, Дику и Вилю предстоял ужасный труд собрать эти останки и закопать их в общей могиле. Апачи, конечно, не приняли участия в погребении.

Только на следующее утро я принялся за работу. Кроме воинов, оказывавших мне необходимую помощь, особенно помогали мне Виннету и его сестра, почти совсем не отходившая от меня.

Это была совсем иная работа, чем раньше, когда мне приходилось действовать среди враждебно настроенных людей. Не занятые делом краснокожие бродили по окрестностям и приносили по вечерам свои охотничьи трофеи.

Само собой разумеется, я очень быстро выполнял свою работу. Несмотря на неудобства окружавшей местности, мне удалось в течение трех дней достичь ближайшего участка, и требовался еще лишь один день, чтобы закончить все чертежи и наблюдения. Наконец все было готово, и как раз вовремя, потому что быстро надвигалась зима. Ночи стали настолько холодны, что приходилось до самого утра поддерживать огонь.

Виннету и его отец помогали мне во всем с истинно братской предупредительностью, а Ншо-Чи по глазам угадывала каждое мое желание. Она исполняла их прежде, чем я их высказывал, и ее заботливость обо мне распространялась на такие мелочи, о которых другой бы и не подумал. С каждым днем я чувствовал к ней все большую благодарность. Она была очень тонким наблюдателем и внимательной слушательницей, и к своему удовлетворению и радости я заметил, что, намеренно или нет, я стал ее учителем, у которого она брала уроки с большой охотой. Когда я говорил, она не спускала глаз с моих губ, и когда я что-нибудь делал, она повторяла мои действия, даже если они противоречили обычаям ее расы. Казалось, она существовала только для меня и заботилась о моем здоровье и удобствах гораздо больше, чем я сам. К вечеру четвертого дня я закончил свою работу и уложил землемерные принадлежности в привезенные для этого ящики. Мы сделали необходимые приготовления и на следующее утро отправились в дорогу, избрав при этом тот самый путь, которым Сэм привел меня сюда.

По прошествии двух дней мы встретили группу белых. В это время мы находились на пологой равнине, покрытой обильной травой и зарослями кустарника. Здесь не было никаких препятствий для глаза, а возможность далеко видеть очень ценится на Западе. Неизвестно, кто встретится в пути, и поэтому важно издали заметить приближающегося человека.

По направлению к нам ехали четыре всадника. Они, должно быть, заметили нас и остановились, как бы раздумывая, продолжать ли путь прямо, или объехать наш отряд. Встреча с тридцатью краснокожими не может быть приятна белым, которых к тому же всего лишь четверо, а если неизвестно, к какому племени принадлежат индейцы, то положение еще больше обостряется. Однако, заметив нас среди туземцев, они оставили свою нерешительность и продолжали двигаться в прежнем направлении. Всадники были одеты как ковбои и вооружены револьверами, ножами и ружьями. На расстоянии двадцати шагов они остановили лошадей, держа по обычаю ружья наготове, и один из них закричал в нашу сторону:

– Добрый день, господа. Следует ли приготовиться к стрельбе?

– Добрый день, джентльмены! – ответил Сэм. – Уберите-ка ваши самопалы. У нас вовсе нет намерения сожрать вас. Можно узнать, откуда вы едете?

– Со старой Миссисипи.

– И куда же?.

– Мы держим путь в Новую Мексику, а оттуда в Калифорнию. Мы слышали, что пастухам там лучше платят.

– Вы правы, сэр! Но вам предстоит еще очень долго ехать, прежде чем вы доберетесь до места. А мы направляемся в Сан-Луи. Скажите, свободна ли дорога?

– Да. По крайней мере мы ничего плохого не видели. В конце концов, вам нечего бояться: ваш отряд довольно многочислен. Или краснокожие джентльмены с вами далеко не поедут?

– Только эти два воина с их дочерью и сестрой, Инчу-Чуна и Виннету, вожди апачей.

– Что вы сказали, сэр?! Краснокожая леди едет в Сан-Луи? Можно узнать ваши имена?

– Почему бы нет? Эти имена честны, и их нет основания скрывать. Если не ошибаюсь, меня зовут Сэм Хоукенс. Эти двое мои друзья, Дик Стоун и Виль Паркер, а это Разящая Рука, который убил ножом серого медведя и самого сильного человека кладет на землю ударом кулака. Теперь будьте добры сообщите ваши имена.

– Охотно! О Сэме Хоукенсе мы кое-что слышали, но о других джентльменах пока нет. Меня зовут Сантер, и я не такой знаменитый охотник Запада, как вы, а простой бедный ковбой.

Он назвал имена трех своих спутников, которые я пропустил мимо ушей, задал еще несколько вопросов относительно дороги, и, наконец, они поехали дальше. Когда они были уже далеко от нас, Виннету спросил Сэма:

– Зачем брат мой дал этим людям такие точные сведения?

– А разве я не должен был делать этого?

– Нет.

– Почему? Нас спрашивали очень вежливо, и полагалось столь же вежливо ответить. Сэм Хоукенс так и поступил.

– Я не верю вежливости бледнолицых! Они были учтивы, потому что нас было в восемь раз больше. Мне очень не нравится, что ты рассказал им, кто мы.

– Почему? Или ты думаешь, что мы из-за этого пострадаем.

– Да.

– Каким образом?

– Это будет видно. Эти бледнолицые мне не понравились. Глаза говорившего с тобой человека не внушают доверия.

– Я не заметил этого. Люди эти не причинят нам никакого вреда. Они едут в противоположную сторону, и им никогда не придет в голову вернуться и побеспокоить нас.

– Мне все же хочется узнать, что они намерены делать. Вы будете медленно продвигаться дальше, а мы с Разящей Рукой вернемся и проследим за бледнолицыми. Я должен удостовериться, действительно ли они поехали дальше или же задумали что-либо иное.

Вместе с Виннету мы отправились обратно по следу четырех всадников, в то время как остальные продолжали свой путь. Я должен сказать, что этот Сантер и мне не понравился, его три спутника внушали тоже мало доверия. Но я не знал, чем они могли нам повредить. Пусть они принадлежат к людям, имеющим привычку смешивать чужое добро со своим, но что могло бы прельстить их среди нас? – спрашивал я себя. Ведь если даже они рассчитывают на богатую добычу, то все же невероятно, что они осмелятся выступить против тридцати семи хорошо вооруженных людей. Когда я сказал об этом Виннету, он ответил:

– Если они воры, они не нападут открыто. Они будут втайне преследовать нас, чтобы уловить момент, когда намеченное лицо окажется в стороне от своих спутников.

– Как же они определят, кто им нужен? Они совсем не знают нас.

– Они наметят того, при ком будет золото.

– Золото? Но как они узнают, у кого в настоящую минуту хранится золото?

– Они должны только подумать, чтобы определить этого человека. Сэм Хоукенс был неосторожен и рассказал им, что мы вожди и направляемся в Сан-Луи. Это все, что им надо знать.

– Теперь я понимаю, о чем думает краснокожий брат. Раз индейцы идут на восток, им нужны деньги. Не имея чеканенных монет, они берут с собой золото. Если они к тому же вожди, то значит, у них много с собой золота.

– Мой брат Разящая Рука угадал. Мы, вожди, обратили на себя внимание белых. Но у нас они ничего не найдут.

– Не найдут? Но вы же хотели взять золото.

– Мы возьмем его только завтра. Зачем нам носить с собой золото, если оно не может пригодиться в дороге? В нем появится необходимость, когда мы будем заходить в форты, лежащие на нашем пути. Нам придется тогда позаботиться о золоте, и возможно, это случится уже завтра.

– Значит, неподалеку от нас находятся залежи золота?

– Да. Здесь есть гора, которую мы называем Горой самородков, людям, не знающим про лежащее в ней золото, она известна под другим именем. Сегодня вечером мы достигнем ее и запасемся золотом.

Мною овладело удивление, смешанное с завистью. Эти люди, чуждые привычек цивилизованного человека и не умеющие использовать силу золота, знают, где находятся богатые залежи этого металла. Они не носят с собой ни кошельков, ни денежных сумок, но всюду, куда бы они ни пришли, лежат тайники, готовые в любую минуту наполнить золотом их карманы. О, если бы этими сокровищами владели другие, не живущие простой жизнью индейцев!

Мы должны были продвигаться весьма осторожно, чтобы Сантер не заметил преследования. Каждый холмик, каждый куст служил им прикрытием. Приблизительно через четверть часа мы увидели четырех всадников. Они ехали рысью, не останавливаясь: видимо, они спешили вперед и совсем не думали о возвращении. Мы остановились. Виннету наблюдал за ними, пока они не скрылись, и затем произнес:

– У них нет никаких злых намерений, и мы можем быть спокойны.

В этот момент мы не подозревали, как сильно он ошибался. У этих молодцов был совершенно определенный план, но они были необыкновенно хитры, как я это узнал впоследствии. Они знали, что мы можем проследить за ними, и поэтому сделали вид, что очень спешат дальше; через некоторое время повернули лошадей и помчались за нами. Мы быстро догнали своих спутников и продолжили путь. Только вечером мы сделали привал у источника.

Соблюдая правила осторожности, вожди тщательно исследовали местность, прежде чем позволили нам расположиться на отдых. Травы для лошадей было достаточно, и так как место лагеря было окружено деревьями и кустарником, то никто не мог заметить издали нашего яркого костра. К тому же Инчу-Чуна поставил двух сторожевых и, казалось, было сделано все возможное для нашей безопасности.

Тридцать апачей расположились в некотором отдалении от нас, чтобы съесть при свете костра свою порцию сушеного мяса. Мы всемером уселись под кустами вокруг костра, густой кустарник защищал нас от прохладного ветра, поднявшегося к вечеру.

После ужина мы всегда имели обыкновение беседовать, тем же занялись и сегодня. Между разговором Инчу-Чуна сказал, что завтра нам придется отправиться в путь позднее обыкновенного, только к обеду. На вопрос Сэма о причинах такой задержки, предводитель ответил откровенно, о чем я глубоко жалел впоследствии:

– Это тайна, но моим белым братьям я могу доверить ее, если они пообещают не пытаться узнать больше.

Взяв с нас слово, он продолжил:

– Нам нужны деньги. Поэтому завтра рано утром я уйду отсюда со своими детьми за золотыми самородками, и мы вернемся лишь к обеду.

Со стороны Стоуна и Паркера послышались возгласы удивления, а Хоукенс осведомился:

– Значит, золото находится поблизости?

– Да, – ответил Инчу-Чуна. – Но никто не подозревает об этом, даже мои воины. Я узнал об этих залежах от своего отца, которому в свою очередь поведал тайну мой дед. Все это хранится в величайшем секрете и передается от отца к сыну. Этой тайны не доверяют даже лучшему другу. Сейчас я рассказал вам, в чем дело, но самого местонахождения золота никто не увидит, и тот, кто осмелится последовать за нами, чтобы выследить это место, будет немедленно убит.

– Ты умертвил бы даже нас?

– Даже вас! Я оказал вам доверие, и, обманув его, вы заслуживаете наказание смертью. Но я уверен, что вы не тронетесь с места, пока мы не вернемся.

Последние слова его прозвучали предостерегающе. Затем разговор принял другое направление. Инчу-Чуна, Виннету, Ншо-Чи и я сидели спиной к кустам, Сэм, Дик и Виль расположились по другую сторону костра.

Среди разговора Хоукенс внезапно вскрикнул, схватился за ружье и выстрелил в кусты. Выстрел, разумеется, произвел переполох во всем лагере. Индейцы повскакали с мест и бросились к Сэму. Мы тоже быстро поднялись, чтобы узнать о причине тревога.

– Я видел глаза, смотревшие из кустов за спиной Инчу-Чуны, – объяснил Сэм.

Краснокожие выхватили из костра горящие головни и бросились в кустарник, но их поиски были тщетны. Понемногу мы успокоились и снова уселись на землю.

– Сэм Хоукенс ошибся, – сказал Инчу-Чуна. – При свете костра всегда может что-нибудь померещиться.

– Я уверен, что видел два глаза.

– Вероятно, ветер повернул два листа, мой белый брат видел их нижние, светлые, стороны и принял их за глаза.

– Возможно. В таком случае я застрелил листья, хи-хи-хи-хи!

Он рассмеялся про себя по своему обыкновению. Однако Виннету случай этот не показался таким забавным, и он сказал серьезным тоном:

– Мой белый брат Сэм допустил ошибку, которой он должен избегать в будущем.

– Ошибку?

– Он не должен был стрелять.

– В кустах прячется шпион, я имею, если не ошибаюсь, право всадить ему пулю в лоб.

– А разве известно, что подглядывавший имел враждебные намерения? Он увидел нас и спрятался для того, чтобы узнать, кто мы такие. Может быть, потом он хотел открыться и приветствовать нас.

– Гм… Это правда, – согласился Хоукенс.

– Выстрел этот может быть очень опасен для нас, – продолжал Виннету. – Если Сэм ошибся и не видел ничьих глаз, то выстрел был излишен и мог привлечь внимание врагов, находящихся где-нибудь поблизости. Если же там действительно находился человек, глаза которого Сэм увидел, то опять-таки стрелять было незачем: можно было предвидеть, что Сэм промахнется.

– Ого! Сэм Хоукенс – меткий стрелок. Хотел бы я знать, кто помнит за мной хоть один промах.

– Я тоже умею стрелять, но и я не попал бы в цель. Подглядывающий видит, что я целюсь в него, он понимает, что его заметили, и спешит увернуться от выстрела. Пуля летит в пустоту, а человек исчезает в ночной темноте.

– Да, это верно, но что сделал бы на моем месте краснокожий брат?

– Я прибег бы к выстрелу с колена или незаметно удалился бы и, обойдя шпиона стороной, напал бы на него сзади.

Выстрел с колена считается самым трудным. Многие вестманы, известные как отличные стрелки, не могут его освоить. Раньше я этого не знал, но Виннету обратил мое внимание на такой способ стрельбы, и впоследствии я усердно в нем упражнялся.

Тщетно обыскав кустарник вокруг лагеря, все успокоились, но Виннету продолжали мучить сомнения. Через некоторое время он поднялся и отправился сам на поиски. Прошло более часа, пока он вернулся обратно.

– Никого нет, – сказал он. – Сэм Хоукенс, конечно, ошибся, ему просто показалось.

Несмотря на это, вместо двух сторожевых он поставил четырех, приказав им быть как можно более внимательными и почаще обходить дозором лагерь.

Затем мы легли спать.

Мой сон был неспокоен. Я часто просыпался и, засыпая, видел короткие, но неприятные сны, в которых главную роль играл Сантер со своими тремя спутниками. Все это было следствием нашей дневной встречи с ним, но, проснувшись утром, я понял, что придаю большое значение этому человеку и не могу избавиться от предвзятых мыслей. Опытом доказано, что лицо, виденное нами во сне, начинает играть для нас гораздо большую роль, чем до своего появления в сновидении.

После завтрака, состоявшего из мяса и мучной похлебки, Инчу-Чуна с сыном и дочерью собрались в дорогу. Прежде чем они удалились, я попросил разрешения отправиться сопровождать их на небольшое расстояние.

Чтобы они не думали, что я делаю это с намерением узнать путь к золоту, мне пришлось рассказать им о своих предчувствиях относительно Сантера. Мне самому казалось чрезвычайно странным, что, не имея никаких оснований, я все же подозревал и даже более, был убежден в возвращении Сантера и его людей. Наверно, причиной всему был мой сон.

– Моему брату не следует об этом беспокоиться, – ответил Виннету. – Для его успокоения я еще раз поищу следы. Мы знаем, что он не стремится к золоту, но если он пройдет с нами хоть небольшой участок пути и начнет догадываться о местонахождении металла, золотая лихорадка охватит его, та лихорадка, которая манит к смертоносной пыли и которая не покидает бледнолицых до тех пор, пока не сведет на нет и тело, и душу. Не из-за недоверия, а из-за любви и осторожности мы просим его не ходить с нами.

Я должен был уступить. Виннету еще раз исследовал местность, не найдя, однако, никаких следов. После этого вожди удалились. Из того, что они не поехали верхом, можно было сделать вывод о близости залежей золота.

Сам я тем временем растянулся на траве, запалил трубку и завел разговор с Сэмом, Диком и Вилем для того, чтобы, беседуя, избавиться от дурных мыслей. Но беспокойство не проходило. Что-то подмывало меня уйти. Наконец я захватил ружье и отправился вопреки рассудку проверить дорогу. Инчу-Чуна покинул лагерь в южном направлении, я же пошел на север.

Приблизительно через четверть часа, к своему большому удивлению, я набрел на следы трех проходивших здесь людей. Они были обуты в мокасины. Я различил две большие, две средние и две маленькие ступни. Отпечатки были свежие. Несомненно, это был Инчу-Чуна с Виннету и Ншо-Чи. Они, значит, сначала удалились на юг, а потом повернули на север.

Это было сделано, конечно, для того, чтобы ввести нас в заблуждение и заставить предполагать местонахождение золота к югу от лагеря.

Мог ли я идти дальше по их следам? Разумеется, нет! При возвращении они могли обнаружить мои следы и подумать, что я тайком наблюдал за ними. Однако мне не хотелось возвращаться в лагерь, и я пошел в восточном направлении.

Спустя некоторое время я снова остановился, так как набрел на новые следы. Рассмотрев их, я узнал, что здесь прошли четыре человека в сапогах со шпорами. Тотчас же мне вспомнился Сантер. Следы исчезли в том же направлении, куда скрылись оба вождя. Начинались они от расположенного неподалеку кустарника с одиноко торчащими стволами сосен. Я поспешил туда. Расчет оказался правильным: пробравшись в заросли, в которых терялся след, я нашел там четырех привязанных лошадей, принадлежавших Сантеру и его спутникам. На земле были все признаки того, что всадники провели здесь ночь. Стало быть, они вернулись. Зачем? Конечно, у них были намерения, про которые мне говорил Виннету. Сэм Хоукенс вчера не ошибся. Он действительно заметил, что кто-то подсматривал, но разведчик исчез раньше, чем раздался выстрел. Итак, мы были обмануты. Сантер наблюдал за нами, выжидая момент, когда можно будет захватить намеченную жертву. Но ведь место привала было так далеко от лагеря! Каким образом он мог нас видеть?

Я осмотрел деревья. Они были очень высокие, но взобраться на них было нетрудно.

На одном из стволов ясно были видны царапины, оставленные шпорой. Было очевидно, что кто-то лазал наверх и с высоты мог следить, если не за лагерем, то за всеми, покидавшими его. Ужасная мысль пришла мне в голову. О чем разговаривали мы в тот вечер, когда Сэм заметил шпиона? О том, что Инчу-Чуна с детьми должен покинуть нас, чтобы принести золото. Это подслушал злодей. Сегодня с раннего утра он дежурил, взобравшись на сосну, и, увидев трех ожидаемых путников, сразу же пошел со своими сообщниками вслед. Итак, Виннету в опасности. Ншо-Чи и Инчу-Чуне грозит несчастье. Я должен был как можно скорее догнать негодяев. О возвращении в лагерь и поднятии тревоги не могло быть и речи. Быстро отвязав одну из лошадей, я вывел ее из кустарника, сел верхом и помчался галопом по следами обеих проходивших здесь групп.

В то же время я старался определить, где следует искать золото в случае, если потеряется след. Виннету как-то говорил об одной горе, называя ее Наджет-циль. Наджеты – это самородки разных размеров. «Циль» на языке апачей означает «гора». Таким образом, Наджет-циль значит «гора самородков». Во всяком случае это место должно было лежать высоко. Я окинул взором местность, по которой мчался. На севере от меня, как раз по направлению следов, возвышались большие, поросшие лесом горы. Одна из них и была горой самородков. В этом я теперь не сомневался.

Старая лошадь, на которой я скакал, была недостаточно быстрой. Вырвав из куста прут, я принялся нахлестывать ее. Это помогло, и она помчалась во весь опор. Вскоре равнина кончилась, и моим глазам открылся горный ландшафт. Следы шли между двумя склонами и вскоре терялись, стертые множеством камней, гонимых горным потоком. Все же я не слез с лошади, так как решил, что нужные мне люди пошли дальше долиной.

Скоро я попал в боковое ущелье с каменистым дном. Мне предстояло выяснить, каким образом они пробрались через него. Я спрыгнул с седла и принялся исследовать ущелье. Отыскать следы было нелегко. Но я все-таки нашел их, они шли по самому дну. Вскочив на лошадь, я снова поехал по следам. Скоро дорога разветвлялась, и мне пришлось снова сойти с лошади. Я привязал ее к дереву и пешком продолжил путь в этом направлении, куда вели следы.

Страх гнал меня вперед по скалистому безводному ущелью. Я бежал так быстро, что захватывало дыхание. На одном из каменных выступов я остановился, чтобы отдышаться, а затем опять устремился дальше, пока следы не свернули влево, по направлению к лесу. Деревья, росшие плотной стеной на опушке, становились все реже, и, пробираясь под ними, я увидел перед собой открытую полянку. Едва успев достичь ее, я услышал несколько выстрелов. Затем раздался крик, словно ударом шпаги пронзивший меня: это был предсмертный крик апачей.

Тогда я бросился вперед уже не бегом, а огромными прыжками, как хищный зверь, кидающийся на свою добычу. Еще выстрел, еще… Это была двустволка Виннету, я узнал ее по звуку. Слава богу! Он еще жив, ведь мертвые не стреляют. В несколько прыжков я очутился на поляне и остановился под деревом: то, что я увидел, приковало меня к месту.

Посреди небольшой поляны лежал Инчу-Чуна со своей дочерью. С первого взгляда я не мог разобрать, живы ли они. Недалеко от них находился обломок скалы, за которым прятался Виннету. В эту минуту он заряжал ружье. Налево от меня притаились за деревом два злодея с ружьями в руках, готовые стрелять, как только Виннету выглянет из-за утеса. Справа от меня осторожно крался третий, намереваясь обойти поляну и напасть на Виннету сзади. Четвертый лежал около меня на земле с простреленной головой.

Те двое были опаснее для молодого вождя, чем третий. Я схватил свой штуцер и убил их обоих наповал, затем не заряжая ружья, бросился вслед за третьим. Тот услышал выстрел и быстро обернулся. Увидев меня, он прицелился и спустил курок, я отскочил в сторону, пуля пролетела мимо. Тогда, видимо решив, что его дело проиграно, он устремился в лес. Я поспешил за ним. Это был Сантер, и я во что бы то ни стало хотел его догнать. Расстояние между нами было очень велико. Покинув поляну, он тотчас же скрылся в лесу. Я должен был отыскивать следы и не мог преследовать его с достаточной быстротой. Поэтому мне пришлось вернуться, тем более что Виннету мог нуждаться в помощи.

Он стоял на коленях перед телами своего отца и сестры и искал в них признаки жизни. Увидев меня, он встал. Я никогда не забуду выражения его глаз, невыразимый гнев и боль светились в них.

– Брат мой Разящая Рука, видишь ли ты, что случилось? Ншо-Чи, прекраснейшая из девушек апачей, не пойдет в город бледнолицых, в ней еще теплится жизнь, но скоро она навеки закроет глаза.

Я не мог произнести ни слова, да и о чем было говорить? Я видел все собственными глазами.

В луже крови лежали они оба, Инчу-Чуна с простреленной головой и «Прекрасный День» с пробитой грудью. Вождь был уже мертв, Ншо-Чи еще дышала, тяжело и хрипло. Прекрасная бронза ее лица становилась все более тусклой. Щеки ввалились, и печать смерти проступила на дорогих мне чертах.

Внезапно она шевельнулась, повернула голову к мертвому отцу и медленно открыла глаза. Увидев лежащего в крови Инчу-Чуну, она, видимо, испугалась, хотя это мало отразилось на ее безжизненном лице. Очевидно, она сначала ничего не могла сообразить, но постепенно мысли ее прояснились, она поняла окружающее и тихо положила руку на сердце. Почувствовав теплоту бьющей оттуда крови, она тяжело вздохнула.

– Ншо-Чи, дорогая, единственная сестра, – воскликнул Виннету с таким отчаяньем, которое невозможно передать словами.

Она подняла на него свой взор.

– Виннету… Брат мой… Отомсти… Отомсти за меня… – Затем она перевела взгляд на меня, и короткая, но радостная улыбка тронула ее побледневшие губы.

– Разящая… Рука… – прошептала она. – Это ты!.. Теперь я умру так…

Больше мы не услышали ничего. Жестокая смерть заставила ее замолчать, сомкнув навеки прекрасные уста. Мое сердце готово было разорваться от горя, я вскочил на ноги и испустил громкий вопль, который повторило эхо в соседних горах.

Виннету поднялся медленно, как будто его давила многопудовая тяжесть. Он обнял меня и сказал:

– Они мертвы! Величайший и благороднейший вождь апачей и Ншо-Чи, сестра моя, отдавшая тебе душу. Она умерла с твоим именем на устах. Не забывай этого, не забывай ее, любимый брат!

– Никогда, никогда я ее не забуду! – вскрикнул я.

Его лицо приняло вдруг совершенно иное выражение, и голосом, гремящим, как далекие раскаты грома, он спросил:

– Слышал ли ты ее последнюю просьбу?

– Да.

– Месть! Я должен отомстить, и я отомщу так, как ни одна смерть еще не отмщалась. Знаешь ли ты, кем были убийцы? Видел ли ты их? Это были бледнолицые, которым мы не сделали ничего дурного. Куда ни ступит нога бледнолицего, всюду ожидает нас гибель. Плач пойдет по всем племенам апачей, и яростный крик мести найдет отклик у каждого принадлежащего к нашему племени. Глаза всех апачей устремлены на Виннету, все хотят видеть, как отплатит он за смерть отца и сестры. Пусть брат мой Разящая Рука выслушает обет, который я произнесу у их тел. Клянусь, что с этого дня каждого встречного мною белого я убью оружием, выпавшим из мертвой руки моего отца…

– Постой! – прервал я его с содроганием, зная, что он не отступит от данного слова. – Подожди! Брат мой Виннету не может давать клятву.

– Почему? – спросил он почти сердито.

– Клятву следует давать, будучи спокойным душой.

– Моя душа спокойна, как могила, в которую я опущу мертвых. Но как земля не вернет их никогда, так я не возьму назад ни одного слова из данной мною кля…

– Замолчи! – вторично перебил я его. Сверкнув глазами, Виннету воскликнул:

– Разящая Рука препятствует мне в исполнении моего долга? Что же, позволить старым бабам плевать в себя и быть изгнанным своим народом за неуменье отомстить должным образом врагу?

– Вовсе нет! Я сам хочу наказать убийцу. Трое из них понесли заслуженную кару, четвертый скрылся, но и он не уйдет от нас.

– Как мог бы он уйти? – продолжал Виннету. – Но я буду иметь дело не только с одним. Он сын белой расы, несущей гибель, и она отвечает за все, чему научила его. Я заставлю ее ответить, я, первый и главнейший вождь всех апачских племен!

Виннету гордо выпрямился. Несмотря на молодость, он чувствовал себя королем индейцев. К тому же он был человеком, который может выполнить все, что захочет. Конечно, ему удалось бы объединить вокруг себя краснокожих воинов всех племен и начать борьбу с белыми, борьбу с заранее предрешенным концом. Следствием ее были бы сотни тысяч жертв на равнинах Дикого Запада.

Я взял Виннету за руку и сказал:

– Ты должен сделать и сделаешь то, что хочешь. Но сначала выслушай мою просьбу, может быть, последнюю! Скоро ты не услышишь больше голоса твоего брата и друга. Здесь перед тобой Ншо-Чи. Ты сам сказал, что она любила меня и умерла с моим именем на устах. Она любила меня как друга, а тебя как брата, и ты отвечал ей такой же любовью. Перед этой нашей общей любовью прошу тебя: не произноси клятвы раньше, чем сомкнутся могильные камни над славнейшей девушкой апачей!

Виннету строго посмотрел на меня. В глазах его сверкнул мрачный огонь. Потом он перевел взгляд на мертвую. Я видел, как смягчилась суровость его черт. Наконец он снова поднял на меня взор и молвил:

– Брат мой Разящая Рука обладает большой властью над сердцами людей, с которыми имеет дело. Ншо-Чи охотно исполнила бы его просьбу, поэтому и я согласен совершить требуемое. Только тогда, когда глаза мои не будут больше видеть этих трупов, решится судьба народов. Только тогда станет известно, придется ли Миссисипи с ее притоками уносить в море кровь белых и краснокожих воинов. Это все. Я кончил. Хоуг!

Слава богу! Мне удалось предотвратить большое несчастье. С благодарностью пожав ему руку, я ответил:

– Краснокожий брат сейчас увидит, что я не прошу милости для виновника. Я хочу, чтобы он понес заслуженное наказание. Надо позаботиться о том, чтобы он не успел скрыться. Пусть Виннету скажет мне, что следует предпринять.

– Мои ноги связаны, – ответил молодой вождь. – Обычай моего народа повелевает мне пребывать возле близких мне умерших, пока они не будут погребены. Только тогда смогу я вступить на путь мести.

– А когда состоится погребение?

– Этот вопрос я должен обсудить со своими воинами. Мы похороним их здесь же или перевезем в пуэбло, где они жили в кругу своих близких. Но даже в том случае, если похороны состоятся здесь, пройдет немало дней, прежде чем будут совершены все обряды, соблюдаемые при погребении великих вождей.

– Но тогда убийца наверняка уйдет!

– Нет. Если Виннету и не сможет его преследовать, это должен сделать другой. Пусть брат мой расскажет, как попал сюда.

Теперь, когда дело касалось обыденных вещей, к нему вернулось спокойствие. Я рассказал Виннету обо всем, что ему хотелось знать, после чего молодой вождь погрузился в задумчивость. Вдруг мы услышали тяжелый вздох, донесшийся оттуда, где лежали оба негодяя, которых я считал убитыми. Мы поспешили туда. Один из них был ранен в сердце навылет, другой был еще жив и только что пришел в сознание. Он бессмысленно смотрел на нас и бормотал что-то непонятное. Я нагнулся к нему и громко сказал:

– Очнитесь! Знаете ли вы, кто говорит с вами?

Он старался, по-видимому, вспомнить все происшедшее. Глаза его прояснились, и он прошептал:

– Где… Сантер?

– Бежал, – ответил я. – Скажи, из каких он мест?

– Не… знаю…

– Действительно ли его зовут Сантером?

– У него… много… имен.

– Куда вы направлялись?

– Никуда… Туда, где золото… Добыча…

– Вы хотели узнать место, где апачи добывают золото?

Он закрыл глаза и не отвечал на мой вопрос.

– Или вы только хотели напасть на них при возвращении оттуда, чтобы…

Но тут меня прервал Виннету:

– Брат мой не должен больше спрашивать этого бледнолицего, ибо он мертв. Белые собаки, конечно, хотели выведать нашу тайну, но они пришли слишком поздно. Мы уже возвращались, когда они услышали наши шаги. Тогда они спрятались за деревья и открыли пальбу. Инчу-Чуна и «Прекрасный День» были сражены, а мне пуля лишь пробила рукав. Я выстрелил в одного из нападавших, однако он успел спрятаться за дерево, и я промахнулся, но следующая моя пуля на месте уложила другого. Тогда я притаился вот за этим камнем, но он не спас бы мне жизни, если бы вовремя не появился мой брат Разящая Рука. Двое негодяев нападали с этой стороны, а третий направился в обход, чтобы напасть на меня сзади, где не было прикрытия. Я должен был погибнуть от его пули. Но в этот момент я услышал мощный голос штуцера Разящей Руки и был спасен. Теперь мой брат знает все, и я скажу ему, что следует предпринять, чтобы настичь Сантера.

– Кому выпадет эта задача?

– Разящая Рука найдет следы беглеца.

– Без сомнения. Но пока я буду искать его, пройдет очень много времени.

– Нет, тебе надо найти только их лошадей, ясно, что негодяй направился к ним. На том месте, где они провели ночь, растет трава, и по ней ты узнаешь, в какую сторону он держит путь.

– А потом?

– Потом пусть мой брат возьмет с собой десять воинов, которые помогут ему поймать и связать злодея. Остальные двадцать воинов пусть придут ко мне, чтобы начать наши погребальные песни.

– Я это сделаю. И надеюсь, что сумею оправдать доверие, оказанное мне краснокожим братом.

– Я знаю, что Разящая Рука поступит так, как поступил бы я сам, будучи на его месте. Хоуг!

Он протянул мне руку, я пожал ее, поклонился еще раз обоим умершим и поспешил к своему лагерю. Но прежде я разыскал место стоянки Сантера. Три лошади стояли в кустах. Отвязав их, я сел на одну из них, взял двух других под уздцы и поскакал к нашему лагерю. Там я созвал всех апачей, которые в мое отсутствие разбрелись по лесу, и поделился с ними новостью о смерти Инчу-Чуны и его дочери. После этого кругом воцарилось молчание. Люди словно не верили моим словам: известие казалось слишком невероятным. Тогда я еще раз обстоятельно рассказал о происшедшем, и тотчас же в ответ раздался дикий вопль, разнесшийся на много миль кругом. Краснокожие яростно потрясали своим оружием, и лица их искажались в бешеной злобе. Только через некоторое время мне удалось перекрыть их крики голосом.

– Пусть замолчат воины апачей! – властно сказал я. – Крик ни к чему не ведет! Мы должны пуститься в погоню, чтобы изловить злодея.

– В погоню, да, да, в погоню! – заревели они, вскакивая на лошадей.

– Тише! – раздался мой приказ. – Мои братья не знают, что им предстоит сделать. Я сейчас все поясню.

Краснокожие с такой быстротой устремились ко мне, что чуть было не пришлось обороняться от них, чтобы не быть растерзанным. Будь здесь Сантер, они разорвали бы его на куски! Хоукенс, Стоун и Паркер стояли молча, в отдаленьи. Новость ошеломила их.

Скоро десять воинов выехали в горы по направлению к западу, в то время как мы вчетвером отправились к месту стоянки Сантера. Я выбрал место на земле, где глубже и яснее отпечатался след лошади, на которой я ехал. Этот отпечаток я точно отметил на куске бумаги. Затем мы пришпорили коней и поскакали через прерии, так что роковые горы находились по левую сторону от нас. Мы держались более мягкой почвы, чтобы были заметнее следы, которые мог бы оставить конь. Поэтому глаза наши были прикованы к земле, и чем быстрее мы ехали, тем внимательнее и осторожнее становились, отыскивая след.

Так прошел час, затем еще полчаса. Мы почти объехали горы, когда заметили наконец темную черту, вьющуюся по траве. Это был след одного всадника и, вероятно, именно того, кого мы искали. Я сошел с лошади и принялся искать достаточно ясный отпечаток копыта. Когда мне удалось найти его, я сравнил с ним сделанный мной рисунок. Отпечатки оказались настолько схожими, что не оставалось больше никакого сомнения в том, что здесь проезжал Сантер.

Мы решили, что Сантер был здесь два часа тому назад. Все охотно погнались бы за ним, не медля, но необходимо было дождаться воинов апачей. К сожалению, нам пришлось ждать три четверти часа. По прибытии апачей, я послал одного из них к Виннету с известием, что след найден. Этот воин должен был остаться с вождем. После этого мы поскакали дальше уже по направлению к востоку. Когда стало темнеть, мы спешились, чтобы легче было видеть следы, которые трудно было различить всаднику. Таким образом мы продвигались до тех пор, пока темнота не остановила нас. К счастью, мы находились в местности, обильно покрытой травой, и поэтому корма для лошадей было достаточно. Мы завернулись в одеяла и заснули богатырским сном.

Утренняя прохлада заставила нас подняться еще до рассвета, и мы снова пустились в путь по следам. Иногда мы на короткое время давали передохнуть лошадям, а потом снова мчались дальше, чтобы до вечера во что бы то ни стало догнать негодяя. К обеду мы вновь попали в полосу зеленеющих прерий. Внимательный осмотр следов показал, что человек проезжал здесь всего лишь за полчаса до нас. Впереди чернела темная кайма леса.

– Беда! – сказал Сэм. – Мне сдается, что мы натолкнемся на приток какой-нибудь захудалой речонки. Эх, если бы дорога шла все время прериями, нам это было бы на руку!

Сэм оказался прав. Скоро мы увидели небольшую реку. Вернее, это были углубления, наполненные стоячей водой, без каких-либо признаков течения. По берегам росли кусты и деревья, не образуя, однако, сплошного леса. Достигнув опушки, я увидел, что следы вели в обмелевшее русло реки. Это задержало меня: я хотел поделиться открытием со спутниками и, поджидая их, исследовал русло.

Сделав несколько шагов, я увидел картину, заставившую меня тотчас повернуть обратно и спрятаться в зарослях. В пятистах шагах от меня около леса, росшего по ту сторону реки, пасся табун индейских лошадей. Видны были воткнутые в землю копья, к которым были привязаны ремнями куски мяса. Я слез с лошади и показал подошедшим спутникам.

– Киовы! – сказал один из апачей.

– Да, киовы, – согласился с ним Хоукенс.

Сэм выглядел сегодня иначе, чем обыкновенно. Возбужденный смертью прекрасной «краснокожей мисс», он жаждал мести.

Привязав лошадей, мы сели отдохнуть до наступления темноты. Наблюдение за киовами показало мне, что они чувствовали себя в полной безопасности. Они перебегали с места на место по открытой поляне, громко окликали друг друга и вообще вели себя так, точно находились не на временной стоянке, а в хорошо охраняемом селении.

– Пусть только стемнеет! Тогда проберусь и все высмотрю. А там уж посмотрим, что делать. Сантер от меня не уйдет, – думал вслух Сэм.

– Я отправлюсь с вами, дружище! – сказал я.

– Совершенно излишне!

– А по-моему это необходимо.

– Когда Сэм Хоукенс идет на разведку, он не нуждается в помощниках. Нет, я не возьму вас с собой.

Солнце уже закатилось, на землю опускались сумерки, и в лагере киовов зажглось несколько огней. Это не вязалось с обычно осторожным поведением индейцев, и у меня все более и более крепло подозрение, что вся эта инсценировка устраивалась для того, чтобы заманить нас в засаду. Киовы хотели сделать вид, что не подозревают о нашем присутствии. Если бы мы, обманутые этим, напали на них, весь наш отряд попался бы в ловушку. Во время этих размышлений я услыхал позади себя шорох. Такое шуршание могло исходить только от трения шипов друг от друга, и это обстоятельство сразу указало мне, где надо искать источник подозрительных звуков. Как раз за моей спиной между тремя рядом стоящими деревьями разросся куст ежевики, в котором и происходило движение, привлекшее мое внимание. Я встал со своего места и медленно удалился. Пройдя несколько шагов, я лег и тихо пополз к кустарнику. Вскоре живая стена ягодных кустов была передо мной, за нею просвечивало пламя костров киовов.

Шорох явственно раздался еще раз: он исходил не из середины кустов, а с их края. Я тотчас же поспешил туда, и то, что я увидел, оправдало мои подозрения.

В кустах прятался человек. Это был индейский воин, уже выполнивший задание и теперь намеревавшийся скрыться. Он прокрадывался между растениями, избегая малейшего шелеста. И все же тихий, чуть слышный треск раздвигаемых ветвей я услышал, так как лежал совсем близко. Трудный маневр удался индейцу, он почти выбрался из-за колючей изгороди.

Я подполз к нему так, что оказался за его спиной, встал на колени, схватил его левой рукой за горло, а правым кулаком ударил два-три раза по голове, после чего он беззвучно растянулся на земле.

Затем вместе с подоспевшим Сэмом мы решили прокрасться к лагерю киовов, чтобы наблюдать за их действиями. Я оставил свой штуцер на месте стоянки, Сэм тоже не взял с собой своей старой «Лидди». Он сразу же отправился через речное русло, очевидно, желая приблизиться к киовам сверху. Это казалось мне неправильным и непредусмотрительным: ведь киовы знали, что мы расположились вверх по течению, и, конечно, все свое внимание обратили в ту сторону.

Поэтому я отправился по нашему берегу вниз, стараясь, однако, держаться на таком расстоянии, чтобы меня не достигал свет костров, разведенных на том берегу. Под прикрытием леса мне удалось незаметно выйти к руслу реки и перебраться на тот берег. Вскоре я лег и стал продвигаться ползком.

В лагере киовов горели восемь костров. Индейцы сидели группами в тени деревьев и держали ружья наготове. Плохо пришлось бы нам, если бы мы дали провести себя! Но ловушка была устроена так глупо, что только очень неопытные люди могли бы попасться в нее!..

Я охотно послушал бы разговор краснокожих. Хорошо было бы пробраться к той группе, в которой находился вожак. Таким образом я смог бы получить наиболее важные сведения. Но как найти вожака? Наверно, он в той кучке, где Сантер, решил я про себя. В надежде увидеть последнего, я начал медленно пробираться между деревьями.

Наконец я увидел его. Он сидел между четырех индейцев, но ни на одном из них не было видно знаков отличия, носимых предводителями индейских племен. Впрочем, это было не так уж существенно, ибо по обычаям краснокожих старейший из них почитается вожаком. К сожалению, вокруг не было достаточного прикрытия, и я не мог приблизиться к ним настолько, чтобы разглядеть всех.

Но, к счастью для меня, краснокожие говорили довольно громко: они и не подозревали, что кто-нибудь из нас мог их слышать или видеть.

Я слышал все, что говорил Сантер. Он рассказывал о горе Наджет и требовал от индейцев, чтобы они отправились с ним на поиски сокровища, спрятанного в ней.

Вдруг я услышал резкий крик нескольких человек. Вожак вскочил и прислушался, навострив уши, затихли и остальные киовы.

К лесу приближалась группа из четырех индейцев, они тащили с собой белого. Он отбивался, но безуспешно. Не будучи связан, он все же должен был повиноваться: ему угрожали четыре направленных на него ножа. Этот белый был не кто иной, как мой неосторожный Сэм! Я сразу же принял твердое решение: ни в коем случае не допущу, чтобы ему причинили вред, даже если бы это стоило мне жизни.

– Сэм Хоукенс! – крикнул ему Сантер. – Добрый вечер, сэр! Вам, вероятно, и в голову не приходило, что вы меня увидите здесь опять?

– Негодяй, разбойник, убийца! – вскричал бесстрашный малый и бросился душить Сантера. – Хорошо, что я тебя встретил, теперь ты получишь по заслугам!

Тот оборонялся как мог. Краснокожие бросились на Сэма и оттащили его. Все это вызвало небольшой переполох, которым я поспешил воспользоваться. Выхватив оба револьвера, я выбежал к индейцам.

– Разящая Рука! – закричал Сантер, испуганно отступая.

Я дважды выстрелил в него, но промахнулся, затем дал еще несколько выстрелов по краснокожим, которые отступили, и крикнул Сэму:

– Следуй за мной!

По-видимому, краснокожие были настолько поражены, что потеряли способность двигаться. Я схватил Сэма за руку и увлек за собой. Не больше, чем через минуту после моего нападения, мы были уже у реки.

Наконец я выпустил его руку, еще раз скомандовал:

– Следуй за мной, – и побежал вниз по речному руслу. Мы все еще находились на расстоянии ружейного выстрела от наших врагов и должны были спешить.

Только теперь одуревшие от страха краснокожие вышли из столбняка. Они подняли такой вой, что я даже перестал слышать шаги бежавшего за мной Сэма. Раздались дикие вопли, грохотали выстрелы, это был настоящий ад.

Я побежал не вверх по реке, по направлению к нашему лагерю, а в совершенно противоположную сторону. Этим маневром нам удалось обмануть краснокожих: они не догадались, что мы выберем именно этот путь, и бросились в погоню вверх по реке. Мы находились теперь почти в безопасности. А до лагеря можно было добраться и кружным путем.

Наконец я решил остановиться. Где-то вдали еще слышался вой краснокожих.

– Сэм! – крикнул я приглушенным голосом. Ответа не последовало.

– Сэм, слышишь меня? – крикнул я несколько громче. Он не отвечал. Куда же он пропал? Ведь я был убежден, что он следует за мной. Может быть, он упал и поранился. Я бежал по сухому потрескавшемуся илу, по пути попадались довольно глубокие расщелины, наполненные водой.

Я вынул патроны из-за пояса, вновь зарядил револьверы и медленно пошел в обратную сторону. До меня все еще доносились адские вопли киовов. Вскоре я дошел до того места около лесочка, где предложил Сэму следовать за мной. Но его и здесь не было видно. Он, вероятно, решил действовать по-своему и, не послушавшись меня, выбрался на противоположный берег. Там он должен был попасть в полосу света, отбрасываемого кострами, и легко мог быть замечен киовами. Мне опять стало страшно за его участь. Я пошел прочь и начал кружным путем пробираться к нашему лагерю.

Там я застал всех в большом возбуждении. Меня обступили мои товарищи. Дик Стоун сказал мне с упреком в голосе.

– Сэр, почему вы запретили нам следовать за вами, даже если бы раздались выстрелы?

– Где Сэм? Здесь ли он? – спросил я.

– Здесь? Да разве вы не знаете, что с ним произошло? Когда вы ушли, мы долго ждали вас. Наконец послышались крики краснокожих, затем опять наступила тишина. Вдруг прогрохотало несколько револьверных выстрелов и раздался дикий вой. Затем затрещали ружейные выстрелы, и мы увидели Сэма.

– Где?

– Около леска, на том берегу реки.

– Я так и думал! Сэм сегодня ужасно неосторожен. Что было дальше!

– Он побежал в нашу сторону. За ним следовало множество краснокожих. Они нагнали его и схватили. Костры горели ярко, и мы отлично видели всю сцену погони. Мы решили помочь ему, но прежде чем мы успели добежать до речного русла, они уже скрылись в тени деревьев. Нам очень хотелось погнаться за индейцами и освободить Сэма, но мы вспомнили ваш запрет и остались здесь.

– Вы поступили очень умно. Вас только одиннадцать человек, и вам все равно не удалось бы справиться с ними.

– Что же нам делать, сэр? Ведь Сэм в плену!

– Да, к сожалению, он все же попался им в руки.

Я рассказал им все, что произошло. Когда я кончил, Виль Паркер сказал:

– Вы ни в чем не виноваты, сэр. Он по собственной глупости опять попался к ним в лапы. Но все же мы должны освободить его!

– Но теперь его труднее освободить, чем в первый раз. Я уверен, что киовы удвоят бдительность.

Я задумался над планом освобождения Сэма. За свою жизнь я не боялся. Но мог ли я рисковать ради Сэма жизнями апачей? Следовало придумать какую-нибудь хитрость, чтобы с большей легкостью и по возможности без риска добиться своей цели. Но все это должно было выясниться позднее. Чтобы быть ко всему готовым, я решил захватить с собою апачей. Может быть, придется напасть на киовов, если это не будет слишком опасно.

Но нам следовало немного обождать, потому что на неприятельской стороне было заметно слишком большое оживление. Вскоре стало спокойнее. Тишину нарушали лишь резкие, далеко разносящиеся удары томагавков. Краснокожие рубили сучья деревьев, по-видимому, они решили поддерживать огонь до самого утра.

Наконец смолкли и удары топоров. Звезды показывали полночь, и нам следовало приступить к исполнению нашего замысла. Сперва мы позаботились о том, чтобы лошади, которых мы не могли взять с собой, были крепко привязаны и не могли вырваться.

Затем я еще раз проверил, хорошо ли связан пойманный нами киов. Затем мы покинули место стоянки и направились по тому же пути, по которому я прежде пробрался к руслу реки.

Когда мы вошли в лесок, я приказал апачам остановиться и ждать меня, по возможности избегая всякого шума. Оставив их под предводительством Дика Стоуна, я вместе с Вилем Паркером начал тихо пробираться между деревьями. Добравшись до берега, мы легли и стали прислушиваться. Кругом царила ничем не нарушаемая тишина. Мы медленно поползли вперед. Вдали все еще ярко горели восемь костров.

По-видимому, в огонь было набросано много ветвей и хвороста. Это поставило меня в тупик. Мы пробирались все дальше и дальше. Кругом не было видно ни души. Наконец мы убедились, что весь лесок пуст: в нем не было больше ни одного киова!

Мы вернулись к ждавшим нас апачам и поспешили в наш лагерь, где за это время не произошло никаких перемен. Но киовы могли еще появиться, поэтому мы вскочили на коней и помчались в прерию. Отъехав на некоторое расстояние, мы расположились лагерем. Если киовы доберутся-таки до нашего прежнего места стоянки и нас там не застанут, им придется ждать рассвета, чтобы отправиться в погоню. Пленника мы, конечно, захватили с собой.

Теперь и нам ничего другого не оставалось, как ждать утра. Кто мог спать, тот спал, кому не спалось, тот бодрствовал на страже. Так прошла ночь. Когда забрезжило утро, мы вскочили на коней и поскакали к месту нашего прежнего лагеря.

Там мы никого не застали и, следовательно, нам не имело смысла покидать его, но наша предусмотрительность ничему не повредила. Затем мы двинулись через реку к лесу. Костры уже потухли, и на их месте остались только груды пепла.

Мы принялись исследовать следы краснокожих. Они шли от того места, где я вчера видел коней киовов, отсюда они удалились по направлению к юго-востоку. Для меня стало ясно, что они отказались от борьбы с нами, которая была бы для них бесполезной, потому что они уже не могли напасть врасплох. Но что будет с Сэмом? Они захватили его с собой. Это особенно удручало Дика Стоуна и Виля Паркера. Да и мне было жаль славного товарища, и я бы с удовольствием прибег к любому, более или менее разумному средству для его освобождения.

– Если мы не вызволим его из беды, они его посадят на кол, – говорил Дик Стоун.

– Ну нет, – утешал я его, – ведь у нас тоже есть заложник.

– Но знают ли они об этом?

– Безусловно! Сэм не дурак и, конечно, сам рассказал им, что мы забрали в плен одного из них.

– Нам следует пуститься вдогонку за краснокожими.

– А куда они ускакали?

– Я думаю, они сделали вид, будто намереваются возвратиться в свое селение. Это заставит нас, по их мнению, отказаться от погони. Они, по всей вероятности, решат, что мы повернули обратно, к Виннету. И если они направятся к юго-востоку, к ним, возможно, присоединится еще несколько отрядов краснокожих. Тогда в надежде застигнуть нас врасплох и перерезать они повернут к горе Наджет, где мы, по их мнению, должны теперь находиться. Весьма вероятно, что именно это замыслил Сантер, собираясь таким путем получить золото. Я убежден, что все произойдет, как он предложил.

Через полчаса наш отряд был уже в дороге. Нельзя сказать, чтобы мы были удовлетворены результатами нашей поездки. Вместо того чтобы изловить Сантера, мы потеряли Сэма Хоукенса. Но это ведь произошло по его собственной вине. Впрочем, если мои предположения верны (а я был убежден в этом), нам удастся освободить Сэма и захватить Сантера.

В погоне за последним мы принуждены были, конечно, все время ехать по его следам, и поэтому нам пришлось сделать довольно большой крюк, ибо он отклонился в сторону от избранного направления и ехал, описывая дугу. Тогда я решил срезать угол, и уже к полудню следующего дня мы добрались до ущелья, над которым находилась та самая прогалина, где произошло нападение и двойное убийство.

Оставив наших лошадей в долине под присмотром одного апача, мы поднялись вверх и увидели часового, который безмолвно приветствовал нас легким движением руки. Нас поразило, с каким рвением готовились эти двадцать апачей к погребению своего вождя и его дочери. На земле лежало несколько срубленных деревьев, приготовленных для возведения помоста. Несколько индейцев перетаскивали камни и складывали их в кучу. К ним тотчас же присоединились апачи из нашего отряда. По-видимому, погребение должно было состояться в ближайшие дни. В стороне была возведена временная постройка, в которой лежали тела обоих умерших. Около них находился Виннету. Ему сообщили о нашем приходе, и он вышел к нам навстречу. До чего он изменился!

Он всегда был очень серьезен, и лишь в редких случаях его лицо освещалось слабой улыбкой. Я никогда не видел его смеющимся. Но раньше в мужественно-прекрасных чертах его лица было много доброты и благорасположения, и сколько дружелюбия и теплоты исходило из его темных бархатных глаз! С какой любовью и чисто материнской нежностью глядели они на меня прежде! Теперь от всего этого не осталось и следа. Его лицо окаменело, и глаза глядели мрачно. В движениях появилась медлительность. Он устало пожал мою руку и так посмотрел, что у меня все в душе перевернулось.

– Когда мой брат возвратился? – спросил он меня.

– Только что.

– Где убийца?

– Ускользнул от нас.

Должен сознаться, что при этом ответе я низко склонил голову. Мне было стыдно за эти слова! Виннету уперся взором в землю. Как мне хотелось в этот момент проникнуть в его мысли! После долгой паузы, он спросил меня:

– Мой брат потерял след?

– Нет. Я знаю, куда ведут следы. Он сам явится сюда.

– Да расскажет мне все Разящая Рука.

Он уселся на большой камень. Я последовал его примеру и принялся рассказывать. Он выслушал мое подробное донесение, не проронив ни слова. Затем помолчал с минуту и спросил:

– Итак, мой брат не вполне уверен в том, что его пули поразили убийцу?

– Я думаю, что не попал в него.

Он молча кивнул головой, пожал мне руку и сказал:

– Да простит меня брат мой за то, что я спросил его, не потерял ли он из виду следа. Разящая Рука сделал все, что было в его силах, и поступил мудро. Сэм Хоукенс будет весьма сожалеть о своей неосторожности, но мы простим его и освободим из плена. Я согласен с моим братом: киовы придут сюда, но они ошибутся в своем расчете, ибо им не удастся напасть на нас врасплох. Пленнику не следует причинять вреда, но необходимо зорко следить за ним. К завтрашнему дню будут готовы могилы для Инчу-Чуны и Ншо-Чи. Будет ли брат мой присутствовать при погребении?

– Мне будет больно, если Виннету откажет мне в этой чести.

– Не только не отказываю, прошу тебя! Может быть, твое присутствие избавит многих сыновей бледнолицых от смерти. Закон крови требует смерти многих белых людей, во твое око подобно солнцу, растапливающему лед и превращающему его в освежительный родник. Ты знаешь, кого я потерял. Так будь же мне отцом и сестрою! Я прошу тебя об этом, Чарли!

В его глазах блеснула слеза. Ему стало стыдно за нее, и он поспешил к хижине, где лежали мертвые. Сегодня впервые он назвал меня по имени, и с тех пор всегда обращался ко мне так.

Теперь я должен был бы рассказать о погребении, которое состоялось со всей торжественностью, требуемой индейским ритуалом. Я отлично знаю, что описание погребальных торжеств могло бы многих заинтересовать, но, как только я вспоминаю об этом печальном событии, и теперь еще мной овладевает глубокая скорбь, словно все это произошло вчера.

Поэтому я вынужден отказаться от повествования, которое было бы осквернением, но не могил, которые мы воздвигли тогда у Наджет-циля, а памяти, которая навсегда останется в моем сердце, как святыня.

Тело Инчу-Чуны было привязано к лошади, которую стали засыпать со всех сторон землей. Когда она была лишена возможности двигаться, ей пустили пулю в голову. Затем насыпь увеличили и обложили камнями.

Ншо-Чи по моей просьбе похоронили иначе. Мне не хотелось, чтобы ее засыпали землей. Мы поместили ее в сидячем положении у подножия дерева и затем воздвигли над ней прочную полую пирамиду, из вершины которой выходила макушка дерева.

Впоследствии я несколько раз бывал с Виннету у Наджет-циля и посещал могилы. Мы каждый раз находили их нетронутыми.