Глава. 4.

Зилла мечтала только об одном: лишь бы Маркус наконец унялся. Он не спал уже две трети артского дня и почти весь литский, и это утомило бы любого ребенка его возраста, а Маркуса даже не клонило в сон — он только капризничал. Все возможности игрушек из мешка были давно исчерпаны. Комната, в которой они сидели, тоже ничем не радовала. Нет, это была не совсем камера, но с каменными стенами и крайне скудно обставленная. Поскольку свет падал сквозь единственное зарешеченное окно, расположенное довольно высоко, Зилла заключила, что они в полуподвале, хотя по пути сюда вроде бы не было никаких лестниц. Дверь была прочная и крепко заперта. Вот как раз сейчас Маркус в нее колошматил. Зилле страстно хотелось, чтобы он перестал и немного поспал или по крайней мере дал ей время подумать.

Ей надо было подумать о том, что сказала госпожа Марсения. За приторными словами этой женщины наверняка скрывалось что-то такое, что позволило бы ей обратить эту безнадежную ситуацию себе на пользу. Но Зилла ни о чем не могла думать, пока Маркус молотил в дверь. Кроме того, она понимала, что должна волноваться за Фило и Джоша и думать о Тоде — что она в некотором смысле обязана всегда ругать себя за то, что от нее всем вокруг одни неприятности, — но и на этом было не сосредоточиться. В сущности, место в голове оставалось только для одной мысли, которая, несмотря на все отвлекающие маневры Маркуса, казалась ей исключительно бредовой: Зилла была счастлива. Счастлива и спокойна. Здесь Геррель. Он придет. Надо только подождать.

Она твердила себе, что это полная чушь, но безрезультатно. Свет, падавший сквозь решетку, окрасился в вечерние тона. С тех пор, как их заперли в этой комнате, никто так не появился, даже поесть не принесли. Надежда давно угасла бы, только это была не надежда — это была вера. И все равно, поскольку Маркус нервничал отчасти от голода, пора было задуматься, чем его отвлечь.

Зилла встала с шаткой койки:

— Послушай, Маркус. Не надо стучать в дверь, зайчик. Давай построим домик на полу.

Маркус повернулся и просиял:

— Бом!

Они разобрали на дощечки всю скудную мебель. Маркус был просто мастер все расчленять. Он бодро и весело превратил шаткую койку в кучку палочек и планок. На некоторое время он отвлекся — ведь ему разрешили делать то, что так часто запрещали, — но снова раскапризничался, когда Зилла попыталась уговорить его сложить из палочек домик. Зилла настояла на своем. Они построили шалашик Иа-Иа, очень похожий, — и тут открылась дверь и в комнату вальяжно вошел Геррель.

Маркус кинулся к нему с шумными изъявлениями дружеских чувств.

— Бом, бом, бом, бом! — вопил он, тыча пальцем в сторону шалашика и колотя по полу оставшейся планкой от койки.

Геррель скривился:

— Что бом-бом, то бом-бом. Хочешь завести свинью?

— Бом! — повторил Маркус, решив, что его не поняли.

— Да, я знаю, что это дом, дружок. — Геррель подхватил Маркуса с пола вместе с планкой и прошел с ним по всей комнате, да не просто так, а сначала по стене у окна до потолка, а потом через весь потолок вверх тормашками и вниз по противоположной стене.

Маркус решил, что это просто чудесно, и в восторге размахивал планкой. Выделывается, подумала Зилла. Развлекает меня фокусами, как на вечеринке. А может, показывает мне, каков он на самом деле. Эти бесстрастные мысли отнюдь не вредили ощущению чистого счастья. Геррель пришел. Она верила не напрасно.

— Исё! — скомандовал Маркус, когда Геррель опустил его на пол.

— Как пожелаешь, — согласился Геррель и еще раз бросил вызов тяготению и обошел с Маркусом на руках всю комнату, но на этот раз вдоль — вверх по двери, вниз по дальней стене, — отчего Зилле пришлось попятиться к окну. Она смотрела на его угловатую фигуру шута, когда она прошла мимо вниз головой, едва не зацепив макушкой домик Иа. Джокер, Шут, Висельник. Геррель все это ей втолковывал. Вероятно, при этом еще и окружал комнату какой-то защитой. Она отметила, что он не говорил ничего важного, пока не спустился обратно и не выпрямился на том месте, где раньше была койка.

— Кентавр еще в роще, — сказал он. — Никак не могут его выманить. А маленький гвальдиец исчез.

— Фил… то есть Амфетрон? — спросила Зилла.

— Било! — заорал Маркус на руках у Герреля.

Геррель легонько похлопал его ладонью по губам:

— Эй ты, помалкивай. Не умеешь ты тайны хранить, и мама твоя не умеет, правда? Если не умеешь хранить тайны, в Лите тебе крышка. Так вот, гвальдиец. Некоторое время назад матушка послала к нему нашу прелестную Аликию. Я думаю, она решила начать с воплощения доброты и робости, но поскольку эта девица не сумела выманить кентавра из рощи, ума не приложу, как она собиралась соблазнить гвальдийца. Впрочем, ей и случая не представилось. Примчалась обратно, вопя как резаная: мол, в комнате никого нет. Ну, теперь на него облава, все силы брошены. У тебя есть какие-нибудь соображения? Матушка послала спросить тебя. Все думают, что я допрашиваю тебя с пристрастием.

Все это Геррель сказал легко, со смешком в голосе, да и обращался как будто по большей части к Маркусу. Зилла попыталась перехватить его взгляд, но оказалось, что это очень трудно. Геррель в основном смотрел в макушку Маркуса.

— Он говорил мне… ну, Фи… Амфетрон, что у него нет вообще никаких дарований, — произнесла Зилла. — Его родственники считают, что он выродок.

Говорить о Фило такие унизительные вещи было скверно, но иначе ему было не помочь. Пусть Марсения решит, что от него мало толку, и не станет искать его слишком усердно, — может, тогда ему удастся спастись. Зилла очень хотела придумать, как помочь Джошу.

— Неужели они хотят оставить его на племя?

— Ну, он же гвальдиец, пусть и выродок, — легкомысленно отозвался Геррель. — Нам всегда нужны гвальдийцы на племя, и они всегда пытаются сбежать. Вроде бы считают, что это бесчестье. Забавная мысль. Те, кому удается улизнуть, потом, похоже, считают себя изгоями и не приближаются к другим гвальдийцам — по крайней мере, мне так говорили. А те, кого ловят, всегда кончают с собой.

— Ужас! — вырвалось у Зиллы.

— Да-да, — сказал Геррель. — Я сам видел, как мой отец перерезал себе глотку.

Тут он все-таки посмотрел на Зиллу. Лицо у него сморщилось в небрежную улыбку, но за ней Зилла увидела другое лицо — не Марка, а подлинного Герреля, совсем не такого, как улыбавшийся ей шут с бородкой, — и лицо это кричало. Ему удавалось проявиться только в глазах Герреля. Эти глаза молили Зиллу о помощи.

— Мне тогда было примерно столько же, сколько нашему дружочку, — добавил Геррель и ласково покачал Маркуса. — Зилла, зачем ты здесь?

Она жаждала обнять его вместе с Маркусом и сказать, что все хорошо, что все муки уже позади. Но она смотрела на него поверх дурацкого шалашика — и был он так далеко, что и не достать.

— Я же тебе сказала, — выдавила она и все-таки сумела обнять его, не физически, но сильно и уверенно, сделать так, чтобы он ощутил, как ее сущность обволакивает его, хотя и стоял по ту сторону шалашика. — Мне было очень нужно. Я была в Арте и видела тебя, ну, в зеркале, ты говорил с Верховным главой.

— В Арте? — удивился Геррель. — А что ты делала в Арте? Там, где ты жила, тебе ничего не грозило! Ты же бросила меня… Марка… его. Я был даже рад, честно говоря. Я старался быть благодарным.

— Благодарным? — воскликнула она. — Это был такой кошмар, что я сбежала с Земли!

— И при этом, представь себе, освободила меня… его… потому что сбежала. Как так вышло, сам не понимаю, может быть, дело в том, сколько сил мне пришлось потратить, чтобы матушка о тебе не узнала, но как только ты сбежала, он превратился практически в свободную сущность. И я решил, что ему, пожалуй, стоит чуточку разгрести свинарник в этом вашем мире, и отпустил его на волю, но с указанием, чтобы он сообщил Иномирью, как мы его, Иномирье то есть, эксплуатируем. Она только что обнаружила, что он сделал. И изо всех сил старается его примерно наказать. Потому-то я и здесь. Зилла, почему ты бросила меня… его?

Лицо его по-прежнему улыбалось ей, но она не обратила на него внимания и заговорила прямо с тем лицом, которое за ним скрывалось.

— Он… Марк… был такой… ну, плоский, что ли… И это пугало. Потом однажды ночью у меня было что-то вроде видения — он… ты… На дне глубокого колодца и женщина, которая тобой питалась. Я думала, это Поли, но, конечно, это была не она. А я была беременна и решила, что ничего не могу поделать. Я знала, что это безнадежно. Это… это и для меня было просто ужасно. Ты… он… даже не пытался меня разыскать.

— Еще бы, дураков нет, — шутливо бросил Геррель. — Тебе чем дальше от него, тем безопаснее. Но если бы я знал… как зовут нашего дружочка?

— Маркус.

— Баркис, — сонно подтвердил Маркус.

— Я бы научил тебя, Маркус, что нельзя ни в коем случае приближаться к нам… К нему. — Улыбка наконец сошла с лица Герреля. — Зилла, ты понимаешь, что стоит ей узнать, кто такой Маркус, — и мы с тобой трупы? Понимаешь, да? Теперь она знает, что я… что Марк сделал, и не станет тратить на меня время. Маленький ребенок, ее плоть и кровь, гораздо, гораздо податливее.

— Значит, не узнает. — И Зилла плотнее укутала чарами Маркуса и Герреля тоже. — Геррель…

Он склонил голову набок и разглядывал ее.

— О Богиня, — сказал он. — Самое странное, что я во плоти, почитай, и не касался тебя.

В каменной комнате стало тесно от тоски.

— Верни Марка, — сказала Зилла. — Без него ты пропадешь. Не бросай его, не дай ей его наказать.

— Я же тебе говорю, я не знаю как. Весь обряд был в полной отключке.

Зилла взорвалась:

— Должен знать! Ты… это же чутье! Он же и есть ты!

Геррель снова улыбнулся, спрятав кричащее лицо.

Зилла в ярости продолжила:

— А я готова спорить, она разделила вас твоей же силой! И все время тебя ест! Да как только ты позволил так себя поработить?!

— А я и не позволял. — Геррель держался совсем как раньше — шутливо и легкомысленно. — Я же тогда был как Маркус. И был обряд, очень красивый и величественный, и меня обрезали, а она съела мою крайнюю плоть.

— Фу, гадость! — Гнев у Зиллы мгновенно сменился слепящим отвращением. — Все-таки ведьмовство — это так мерзко! Я, наверное, поэтому и… Слушай, Геррель, это чушь какая-то. Каждые семь лет у человека обновляется треть всех клеток. Прошло больше двадцати одного года — ей уже вообще нечем тебя держать!

Геррель засмеялся и попрыгал с Маркусом на руках. Он будто и не слышал Зиллу.

— Ладно, — сказала Зилла. — Если она все-таки еще держит тебя, значит и ты ее держишь точно так же. Должно быть так, правда?

— Может, Маркус решит эту задачку? — Геррель с улыбкой повернул голову. — Ну как, матушка, годится? Полное признание обоих виновных.

— Да, спасибо, милый. Славно, славно.

К нему по чему-то вроде просторной каменной террасы подошла госпожа Марсения — на сей раз в бордовом бархате. Ее шлейф мягко волочился по плиткам за спиной.

— Твою часть я прекрасно слышала, Геррель, и мне очень досадно. Но, вижу, ты забрал ребенка. За это я, быть может, и прощу тебя. Неси его сюда, милый. Все готово для обряда.

«Почему я даже не удивлена? — подумала Зилла. — И не возмущена. Просто онемела».

Ее окружили женщины — все нарядные. Их платья сияли в оранжево-рубиновом свете заката, заполонившего небо за деревьями на дальнем конце лужайки. Значит, комната, в которой они сидели, была просто морок? Зилле стало так стыдно, что даже онемение прошло. Выходит, они с Маркусом полдня болтались по прямоугольному участку открытой террасы. Как глупо! Но думать об этом сейчас было бессмысленно. Лужайка — на фут ниже террасы — была освещена тремя треножниками, в каждом пылал ослепительный огонь. Посередине стоял низкий стол. На нем сверкали ножи — отливали цветами пламени и заката.