Звери.

…Млекопитающие обладают памятью, некоторой долей рассудительности и чувствительности. Они обладают способностью различать предметы, имеют представления о времени, месте, о цветах и звуках; умеют узнавать и припоминать прежде виденное, наблюдают и до некоторой степени даже рассуждают… Альфред Брем. «Жизнь животных»

Дмитрий Колодан. Вся королевская конница.

Погода не заладилась с самого утра. Метеосводки давно предупреждали о приближающемся циклоне, но обещали его не раньше середины следующей недели. Сейчас была только суббота, а небо до горизонта затянула серо-рыжая пелена, сочащаяся мелкой моросью. И дождем-то не назвать, а выйдешь без зонта – вымокнешь до нитки. В случае же с Памеллой Льюис и этой защиты недостаточно: при ее размерах любой зонт был бы слишком мал.

Памелла дождь не любила; не из-за водобоязни, а потому, что в плохую погоду весь день приходилось сидеть дома. Особых планов на эту субботу у нее не было, но все равно Памелла думала прогуляться по городу, выпить чашечку кофе, быть может, покормить белок в городском парке… Да мало ли радостей у одинокой женщины? Но вместо этого ей досталось заточение в четырех стенах, под ужасающие звуки, доносящиеся со стороны соседского дома.

Время едва приблизилось к полудню и текло медленно, словно густое варенье. Памелла сидела в огромной гостиной, перебирая клавиши рояля. Хотя на дворе стояла середина мая, Памелла играла «Осеннюю песню» Чайковского. Октябрьская мелодия как раз совпадала с ее настроением – те же хмурые и беспросветные тучи.

Играла она громко, но музыка не могла заглушить врывающиеся с улицы взвизгивания и скрипы. За оконным стеклом, крапчатым от мелких капель, Памелла прекрасно видела соседский дом. Кинетический Дом Хокинса – нагромождение башенок, которые жались друг к другу, точно свечки в праздничном торте столетнего старца. Картина станет более полной, если представить, что торт угодил в ураган. За подтеками воды башенки дрожали и раскачивались из стороны в сторону.

В любом другом случае Памелла решила бы, что ей кажется. Преломление света на влажном стекле… Но башенки двигались на самом деле, не важно, шел дождь или нет. Хитроумная система блоков и противовесов приводила дом в движение сразу во всех направлениях. Словно в одном месте собрались с десяток кукол-неваляшек и затеяли шумную драку.

Чудовищные звуки были половиной беды, Кинетический Дом еще и выглядел уродливо. Если архитектура – это музыка, застывшая в камне (а в случае Хокинса – в дереве, стекле и железе), то Кинетический Дом был мелодией для шарманки. Столь же безыскусный и аляповатый, не имеющий ни малейшего отношения к настоящему искусству. Каждую из движущихся башенок Хокинс сделал непохожей на остальные, не думая о том, как они будут смотреться вместе. Он смешивал сельскую готику с конструкциями в духе иллюстраций к «Изумрудному городу», а финальным аккордом украсил свое творение разнообразным хламом – от битой посуды и резиновых пупсов до блестящих колесных дисков и гипсовой садовой жабы. Хокинс тащил в дом все, что попадалось под руку. Подобные выходки характерны для сорок и галок, но никак не для разумного человека. Вывод напрашивался сам собой.

В окно Памелла видела вырезанное из фанеры круглое улыбающееся лицо размером с купальный тазик – вместе с раскачивающейся башенкой оно то приближалось, то удалялось, будто огромный пухлощекий младенец заглядывал в окно и презрительно отстранялся. Он не мог не раздражать. Хокинс это знал наверняка – башенку с лицом он построил исключительно с целью подшутить над соседкой. С юмором у него всю жизнь были проблемы.

Все жалобы Памеллы в муниципалитет, полицию, социальную службу и прочие организации, призванные бороться с подобным беспределом, натыкались на стену непонимания. Бюрократия, ничего не попишешь. Хокинс хоть и был полным психом, но при том оказался скользким, как угорь. Памелла еще только писала первую кляузу, подбирала слова, живописуя свое бедственное положение, а сосед подсуетился и зарегистрировал Кинетический Дом как городскую достопримечательность. Памятник архитектуры! Конечно, Памелла воздерживалась от голословных обвинений – доказательств-то никаких, – но в том, что Хокинс не поскупился на взятки, она не сомневалась.

Два года назад Хокинс отбыл в мир иной, но с тех пор ничего не изменилось. Дом перешел в муниципальную собственность с правом пользования, тем самым сильно поколебав надежду от него избавиться. Если в войне лично против Хокинса имелись шансы, против городской администрации Памелла была бессильна. Но сдаваться она не собиралась. Всегда оставалась возможность съехать, перебраться на другой конец города, а то и вовсе бежать в Сан-Бернардо. Благо, счет в банке позволял провернуть это практически без потерь. Но, черт возьми, Льюисы жили здесь вторую сотню лет! Как она будет смотреть в глаза деда на пожелтевших фотографиях?

Сейчас в Кинетическом Доме жила дочь Хокинса – девица с глупым именем Теннесси. Еще одна капля в давно переполненной бочке терпения. Памелла честно пыталась наладить контакт, выстроить добрососедские отношения (втайне лелея надежду уговорить соседку остановить Кинетический Дом), но все пошло прахом. Сама виновата – надо лучше продумывать стратегию. Может, не стоило столь яростно доказывать, что девушке не подобает расхаживать в мешковатом джинсовом комбинезоне вместо платья, с руками по локоть в машинном масле. Но разве вина Памеллы, что при сильном волнении ее голос срывался на истеричный визг?

Теннесси до сих пор ее сторонилась, но пару раз Памелла краем уха слышала, как та назвала ее «сумасшедшей толстухой». Про себя она отвечала тем же, придя к выводу, что девица ничем не лучше своего отца. Теннесси, девушку стройную, «толстухой» называть было глупо, но Памелла нашла подходящее слово и именовала ее не иначе как «этой штучкой».

Себя же Памелла никогда, даже в мыслях, толстухой не называла. Когда вес переваливает за сотню, отрицать его уже нельзя, но все-таки она предпочитала слово «дородная» – в нем было куда больше обстоятельности, положенной даме ее возраста. В конце концов, не так много она и ела, причем только здоровую пищу; просто такой у нее обмен веществ. А поводов считать ее сумасшедшей и вовсе не было. Не из-за кошек же – каждый имеет право на любовь к животным.

Ее белоснежные кошки – общим числом двенадцать – спали по всей гостиной. Их выдержке можно было позавидовать: скрипов Кинетического Дома они не замечали. Зато чутко реагировали на игру хозяйки. К глубочайшему сожалению Памеллы, Рахманинова кошки недолюбливали. Всякий раз, когда она бралась за любую из двадцати четырех прелюдий для фортепьяно, кошки принимались вопить, словно им разом отдавили хвосты. Они снисходительно терпели Чайковского или Сибелиуса, но в своем консерватизме предпочитали музыку, написанную не позднее восемнадцатого века.

Жаль, Памелла не знала мелодии, которой смогла бы ответить Теннесси. Но должен же быть свой Рахманинов и для соседок?

Пальцы пробежались по клавишам в простейшей гамме… неожиданно оборвавшейся на ноте «фа» громким «шмяк!», донесшимся от окна. Удар был мягким, но сильным, словно в стекло с размаху швырнули мокрую тряпку. Кошки мигом спрыгнули на пол и, не скрывая возмущения, уставились на хозяйку. Тут же зашевелились их товарки. Однако в кои-то веки Памелле стало не до любимцев.

На мгновение почудилось, что рухнула одна из башенок Кинетического Дома. Упала на крышу и того и гляди ворвется в гостиную, ломая хрупкие перекрытия. От одной мысли Памеллу прошиб холодный пот. Но не прошло и секунды, как на смену испугу пришло крайнее удивление.

Башни пока оставались на месте. В окно действительно что-то бросили, чудом не выбив стекло. А вернее, кого-то: в стекло впечатался толстый зверь, размером чуть больше кошки, похожий на мохнатый бочонок песочного цвета. Памелла успела заметить безумно вытаращенные глаза; когтистая лапка заскребла по гладкой поверхности, безуспешно пытаясь уцепиться… Пугающе медленно зверек сполз вниз, прочертив мохнатым брюхом широкую дорожку среди дождевых капель. В дикое мгновение озарения, когда растерянность вдруг сменилась кристальной ясностью мысли, Памелла поняла, с кем имеет дело. Это был… сурок?!

Зверек упал на карниз и скатился на землю. Памелла вскочила со стула и бросилась к окну, но сурка и след простыл.

Памелла с усилием проглотила вставший поперек горла ком. Сурки ведь не летают? Даже после хорошего пинка… В привычной и устоявшейся картине мира наметилась изрядная трещина. В груди зашевелилось неприятное чувство, нарастая снежной лавиной и вот-вот грозя обрушиться.

Противно взвизгивая, башня Кинетического Дома склонилась над окном. Фанерный младенец ехидно ухмылялся и разве что не хихикал. Памелла уставилась в огромные круглые глаза и совсем не удивилась бы, если б младенец подмигнул ей в ответ. Мысленно прочертив предполагаемую траекторию полета, Памелла с ужасом поняла: зверек выпал из Кинетического Дома. Прямо изо рта жуткого младенца.

В мире существовало не так много вещей, способных вывести Нортона Филберта из себя. Однако грузовик-дальнобойщик, проносящийся мимо и сворачивающий чуть в сторону для того, чтобы окатить его водой из лужи, точно входил в их число. И самое мерзкое, что за последний час это был третий грузовик, откалывающий подобный номер. Если это и есть та стабильность, к которой, по слухам, стремится Вселенная, то Нортон обеими руками за хаос. А еще за прижигание мозга – другого способа избавить водителей от такого чувства юмора он не видел.

Тот, кто впервые назвал дорогу в дождь хорошей приметой, был неисправимым оптимистом. Или ему никогда не приходилось крутить педали под разверзнувшимися небесными хлябями, когда нельзя лишний раз вдохнуть, не наглотавшись холодной воды. Нортон тщетно утешал себя тем, что могло быть и хуже. Тропические ливни, ураганы, грозы и цунами – да мало ли на свете ситуаций, по сравнению с которыми нынешнее положение – отдых на солнечном пляже? Вот только все они существовали исключительно теоретически, Нортон же мок под колючей моросью сейчас. Купленная на распродаже ковбойская шляпа – хорошая защита от дождя, но при одном условии: тот должен лить сверху, а не идти одновременно во всех направлениях, нарушая законы физики и здравого смысла. Нортона мучили сильные подозрения, что вода уже добралась до костей. Если так пойдет дальше, то скоро он превратится в медузу. Безрадостная перспектива. В кармане куртки хлюпал размокший бутерброд, который ему дали в дорогу. Страшно представить, до каких глубин дошла диффузия хлеба и сыра. Рискнуть и проверить Нортон не решался, хотя живот слегка сводило от голода.

Ночь он провел в трейлерном поселке рядом с сорок третьим шоссе. По сути, это была давно выродившаяся коммуна хиппи, доживающая последние годы. На крошечном пятачке жались друг к дружке два десятка хлипких трейлеров, вросших в землю так, что не было видно колес. Половина домиков пустовала, скалилась битыми окнами, точно беззубые собаки над обглоданной костью. Может, когда-то, еще до рождения Нортона, поселок и странствовал по побережью – от одного музыкального фестиваля к другому или просто по интересным местам. Но времена эти канули в Лету безо всякой надежды на возвращение.

Идея блуждающих городков Нортону была по душе куда больше, чем оставшееся унылое поселение. Не стоило им прекращать движение… В мире все просто: чуть замешкаешься – и законы вселенской энтропии не упустят шанса. А итог один – запустение.

Не сказать, что это была худшая ночь в его жизни, но на место в десятке она явно претендовала. На жесткой койке, в душной комнатушке, где даже стеновые панели насквозь пропахли травкой, сложно выспаться и при самой сильной усталости. Трейлер не отапливался, а тонкое лоскутное одеяло не спасало от холода и сырости. В соседнем домике почти до рассвета на полную катушку крутили диски «Перл Джем». И хотя Нортону удалось задремать, сон был зыбким, точно утренний туман, и полным разных несуразностей про уток. Под утро его разбудил хозяин домика, лохматый старец с рыжей от табачного крошева бородой: он решил, что пять часов – самое подходящее время, чтобы распить бутылочку местного самогона, и искал компанию.

Так или иначе, но из поселка Нортон выбрался затемно. Тогда еще ничто не предвещало беды; небо было чистым, не считая молочной россыпи звезд да тонкого росчерка месяца. Но с первыми красками рассвета пришли тучи, а с ними короткий ливень, выродившийся в бесконечный мелкий дождь. В грязно-серой пелене облаков не было ни малейшего просвета и ни малейшей надежды на то, что он скоро появится. Самый отвратительный день за все время путешествия по побережью. Вдвойне обидно, ведь до цели оставалось всего ничего.

Неделю назад Нортон увидел прелюбопытнейший сюжет в теленовостях. Рубрика называлась «Курьезы» – пять минут о диковинках, которые можно найти на побережье. Нортон ждал сюжета про своего дядю Барни – ту еще диковинку, но вместо этого показали Кинетический Дом Хокинса, гордость туристического департамента Санта-Риты. И хотя сам дом показывали куда меньше, чем корреспондента, того, что Нортон успел заметить, оказалось достаточно. На одной из раскачивающихся башен сидела гипсовая садовая жаба… Нортону хватило одного взгляда, чтобы понять: именно такой не хватает в его коллекции. Во всяком случае, всю дорогу он убеждал себя, что целью путешествия была именно жаба, а вовсе не девушка, хозяйка странного дома, у которой брали интервью.

Дорожный указатель почти издевательски сообщил, что до Санта-Риты осталось десять километров. Нортон подналег на педали. Если подумать, – не много, даже с учетом коэффициента «плохой дороги».

Давно и не им подмечено – дорога занимает тем больше времени, чем противнее она кажется путешественнику. И от расстояния это не зависит. Нортон не знал, думал ли об этом Эйнштейн, разрабатывая Теорию Относительности, но, следуя логике, путешествие на околосветовых скоростях обещало быть приятным и комфортным. К несчастью, он совершенно не представлял, как разогнать велосипед до подобной скорости. К тому же резко возрастала вероятность проскочить нужное место, а наматывать круги по меридиану не хотелось. За спиной пронзительно загудел очередной дальнобойщик. Нортон вздохнул и сжался, готовясь к новому душу. К его удивлению, на грязном тенте грузовика было написано «Всем стихиям назло».

Когда Нортон добрался до цели, его можно было выжимать, как губку. Одежда липла к коже, по спине ползли тоненькие струйки воды, а пресловутый бутерброд дошел до состояния жидкой каши – небось придется вычерпывать из кармана ложкой. Громкие скрипы Кинетического Дома Нортон услышал с конца улицы: надрывный звук, будто кто-то пытался распилить бензопилой пианино. Соседям не позавидуешь! Нортону довелось жить рядом с автослесарной мастерской – те дни он до сих пор вспоминал как страшный сон.

Сквозь морось раскачивающиеся башни выглядели кривыми, будто ветви прибрежных сосен, изломанных бесчисленными штормами. Кинетический Дом и в самом деле напоминал небольшую рощицу. Правда, Нортону прежде не доводилось видеть, чтобы в одном месте росло столько непохожих друг на друга растений. Будто по соседству с тсугой выросла пальма, а рядом с эвкалиптом – юкка. Разноцветная краска облупилась и лохматилась влажными струпьями, похожими на наросты лишайника. Нортон попытался пересчитать башенки, но дважды сбился со счета.

Соседний дом, словно для контраста, оказался правильным и строгим. Двухэтажный деревянный особняк в классическом итальянском стиле – подобные здания нередки в маленьких провинциальных городках. Их владельцы кичились тем, что среди предков обязательно был кто-то из отцов-основателей города, проявляя поразительную забывчивость к тому факту, что две трети городков на побережье основаны бродячими золотоискателями, беглыми преступниками, клоунами, охотниками на тюленей и прочими личностями с крайне сомнительной репутацией. Из особняка доносилась фортепьянная музыка. Моцарт, кажется, но исполняемый с такой экспрессией и яростью, что любая рок-звезда искусала бы локти от зависти.

Нортон оставил велосипед у живой изгороди и осторожно прошел во двор. И тут же испуганно отпрянул: сложно сохранить самообладание, когда навстречу несется деревянная махина, украшенная головами кукол Барби.

Достигнув угла, достойного Пизанской, башня громко лязгнула и начала выпрямляться. Обратный путь давался ей гораздо сложнее. У Нортона засосало под ложечкой. Прежде он никогда не жаловался на приступы морской болезни, но, видно, пришла пора ее прочувствовать. Небось в Кинетическом Доме любой завтрак превращался в схватку с законами гравитации за то, чтобы удержать кофе в чашке.

Нортон пошел вокруг дома. Ощущение было странным – он никак не мог избавиться от мысли, что Кинетический Дом вот-вот развалится. Лопнет трос или случится что похуже. Но каким-то чудом все держалось. Башни склонялись к Нортону, точно рассматривали, собирались вместе – посовещаться, и вновь склонялись.

Он нашел взглядом садовую жабу – вот она, красавица, сидит на подоконнике… Вблизи она выглядела совсем не так привлекательно, как с экрана телевизора. Одна лапка откололась, краска местами стерлась. Обычно у садовых жаб на морде написано выражение глубинного спокойствия и довольства устройством мира. Эта же выглядела так, словно ее вот-вот стошнит. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – Нортон очень живо представил себя на ее месте.

– ЭЙ! – Нортон вздрогнул, оборачиваясь на крик.

За спиной стояла худенькая рыжеволосая девушка. Из-за скрипов Кинетического Дома Нортон не слышал, как она подошла, и потому ее появление оказалось для него полной неожиданностью. Будто девушка была привидением и попросту материализовалась из дождя. Чуть болезненная бледность лица и глубокие серые глаза свидетельствовали в пользу именно этой версии. Ей бы чертовски пошло длинное платье, но она была одета в мятый рабочий комбинезон и клетчатую рубашку с закатанными рукавами. Руки были заляпаны машинным маслом, а поперек лба протянулась черная полоса. Из кармана комбинезона торчал тяжелый разводной ключ – девушка держала на нем ладонь, как на рукоятке револьвера. В другой руке у нее было жестяное ведерко, из которого выглядывали пучки моркови, репа и прочие корнеплоды.

Нортон проглотил подкативший к горлу комок. Странная все-таки штука этот телевизор. Если жабу он заметно приукрасил, то с девушкой обошелся прямо наоборот. Будь воля Нортона, за подобные выходки оператора мигом бы вышвырнули с работы без выходного пособия. Девушка, которую показали по телевизору, конечно, была симпатичной, но та, что стояла перед ним, была просто красавицей. Если верить подписи в теленовостях, ее звали Теннесси, и ей очень шло это имя – мягкое и в то же время крепкое, как виски.

– Вы читать умеете? – безо всяких приветствий спросила она. – По субботам мы туристов не принимаем. Профилактика. На вывеске все написано!

Нортон так увлекся Кинетическим Домом, что вывески не только не читал, но и не видел. А теперь ему и вовсе было не до вывесок. Он жалобно покосился на раскачивающуюся жабу в надежде на поддержку, но в выпученных глазах прочитал лишь легкое осуждение.

– Э… – начал он. Больше слов не нашлось, потому он добавил еще одно «Э» и замолчал. Разговор явно не клеился.

Девушка нахмурилась. Эффект был потрясающий – если бы сейчас разверзлась земля, пробежал кролик в жилете, а рядом грохнулась летающая тарелка, Нортон бы этого просто не заметил.

– Что-то вы не слишком похожи на туриста… – сказала Теннесси, поставив ведро с овощами на землю.

Нортон поспешил ухватиться за соломинку.

– Э… Наверное, потому, что я не турист?

Едва ли эта новость обрадовала девушку. Меж бровей залегла острая морщинка. Нортон смущенно оглядел себя. Конечно, он не похож на туриста! Помятый, мокрый и растрепанный, как кошка, задремавшая в стиральной машине. Бродяга бродягой. Если таким видом он рассчитывал произвести впечатление, то это была глупейшая из его идей.

– Тогда что… – начала Теннесси, но договорить не успела.

Ведро с грохотом опрокинулось. Нортон непроизвольно опустил взгляд и, выпучив глаза, уставился на длинную редьку, которая быстро ползла в сторону Кинетического Дома. Лишь мгновение спустя он сообразил, что овощ тащит толстый рыжий зверек.

– Держи его! – крикнула Теннесси. Она бросилась вслед за улепетывающей редькой, но споткнулась, пролетела вперед и врезалась плечом в стену Кинетического Дома. Только схватившись за нее обеими руками, ей удалось устоять на ногах. Башня тут же начала подниматься, будто хрупкая девушка обладала недюжинной силой и согнула ее как тростинку.

– Да держи его, уйдет ведь!

Зверек, словно издеваясь, остановился, перехватил овощ поудобнее. Склонив округлую мордочку, он посмотрел по очереди на Теннесси и Нортона и пронзительно свистнул. Нортон прыгнул, даже не надеясь достать вора – слишком далеко тот сидел.

От удара грудью о землю перебило дыхание. В глазах потемнело, но Нортону удалось схватиться за шерсть на круглом огузке. Однако она оказалась настолько скользкой, что зверь с легкостью освободился и вперевалочку продолжил свой путь. Нортон на коленях быстро пополз за ним, ругаясь сквозь зубы и вытягивая руки. Бессмысленно пытаться поймать зверя – все равно вырвется, а вот отнять овощ можно попробовать. Собрав силы, Нортон рванулся вперед и каким-то чудом умудрился ухватиться за пучок ботвы.

Он дернул его на себя, вырывая у зверя добычу, и в этот момент что-то ударило по ребрам. Вскрикнув от боли, Нортон упал на бок. С нескрываемым удивлением он уставился на крупную желтую репу, покатившуюся по траве. Животное, громко зашипев, юркнуло в щель под домом. Нортон так и остался лежать, сжимая в руках многострадальную редьку.

– Ради бога, простите! – донесся испуганный голос Теннесси.

– Ничего страшного, – сказал Нортон, глупо улыбаясь. Он сел, потирая ушибленный бок. – Не по голове же…

Впрочем, признался он себе, даже если бы Теннесси попала в висок, он бы ничуть не расстроился. Редкие вещи помогают справиться с неловкостью так, как кидание овощами.

– Я целилась в сурка, – извинилась Теннесси. Она погрозила кулаком норе под домом.

– Я так и подумал, – сказал Нортон. Он поднялся и протянул девушке редьку. – Вот… Это ваше…

Конечно, отнимание овощей у сурков – не поединок с огнедышащим драконом, но общая схема та же? А такие вещи обычно производят впечатление на девушек. Во всяком случае, Нортон очень на это надеялся. Жаль, обошлось без глубоких и кровавых ран – для полноты эффекта. Измазанные в траве и грязи джинсы малость недотягивали.

– Сбежал, – вздохнув, сказала Теннесси. – Теперь вовек не выманишь. Слишком уж они пугливые…

Она пнула валяющуюся у ног репу так, что та отлетела далеко в сторону.

– Но все равно спасибо. – Она улыбнулась. – Вы уж извините, что так вышло, но я предупреждала – у нас сегодня профилактика. Впрочем, могу предложить вам чашечку кофе…

Отказываться было в высшей степени глупо. Нортон подмигнул жабе и вслед за Теннесси пошел к Кинетическому Дому.

Памелла Льюис не считала себя вспыльчивой женщиной. С ее комплекцией разогнаться трудно, пусть даже и эмоционально. Но, разогнавшись, остановиться было и того сложнее.

Несчастный сурок не давал покоя. То, что соседка дошла до швыряния вещей в ее окна, Памеллу не удивляло. Хокинс был психом, вот и дочка пошла по кривой дорожке. С наследственностью не поспоришь. Но до какой степени безумия надо дойти, чтобы использовать для этих целей животное?

Зверей Памелла любила с сюсюкающей нежностью, доступной только одиноким женщинам на склоне лет. Практически всех, за исключением гиен и бородавочников. Она исправно платила взносы в Общество Спасения Китов, Комитет Охраны Слонов и еще в десяток организаций подобного толка. Даже в фонд «Спасем попугая какапо!», хотя очень смутно представляла себе, что это за птица.

Фонда Защиты Сурков среди них, к сожалению, не нашлось. Играя Allegro Моцарта, Памелла напряженно думала, что же теперь делать. Писать жалобу в полицию на жестокое обращение с животными? Бессмысленно. Сколько сурков пострадает, прежде чем у бюрократов дойдут до нее руки?

Памелла знала: одним зверьком дело не ограничится. Если человек начал швыряться сурками в соседей, то сам он этого не прекратит. Ее дядя по материнской линии страдал чем-то похожим – кидал в домочадцев посуду и цветочные горшки всякий раз, когда бывал не в духе.

Она обернулась к окну и погрозила кулаком ухмыляющемуся младенцу. Бедные зверьки! Почему всякий раз, когда кто-то слетает с катушек, страдают самые беззащитные? Кто-то должен за них заступиться! И если не она, то кто же?

Памелла с грохотом захлопнула крышку рояля, не обращая внимания на поднявшийся возмущенный мяв. Подошла к окну, посмотрела на Кинетический Дом… и увидела Теннесси. Сильно размахнувшись, девушка бросила что-то маленькое и рыжее.

Памелла в ужасе отшатнулась. Сердце вдруг заколотилось, точно отбойный молоток. Маленькое и рыжее… Белка?! Теперь эта штучка швыряет белок? Кто следующий? Ее кошки? Все к тому и шло.

Пришла пора брать дело в свои руки. Она должна раз и навсегда покончить с этим безумием. Вряд ли девица станет слушать, но Памелла знала способ сделать любые слова весомее.

От деда, завзятого охотника и рыболова, ей достался в наследство целый арсенал. Восхитительная коллекция антикварных ружей сейчас пылилась в шкафу – Памелла и подумать не могла, что придется ею воспользоваться. Но, похоже, час пробил. Когда всему, что ты любишь, грозит опасность, даже самый миролюбивый человек обязан взяться за оружие.

– Со временем ко всему привыкаешь, – сказала Теннесси. – Это как жить на корабле. Поначалу – мучаешься, а потом не замечаешь…

Они сидели на нижнем этаже одной из башенок и пили кофе, горячий и крепкий. Лучшее средство от простуды, как заверила Нортона Теннесси. Пить действительно было сложно. И дело не в том, что кофе то и дело норовил выплеснуться на брюки. Просто от качки Нортона слегка мутило. Сравнение Кинетического Дома с кораблем было верным. Правда, девушка забыла упомянуть, что судно угодило в непрекращающийся шторм. Хорошо еще, что они сидели внизу. Как было на верхних этажах, где амплитуда качки чудовищно возрастала, Нортон боялся представить.

Хокинс, как мог, постарался облегчить жизнь в Кинетическом Доме. Ножки стального стола он привинтил к полу, та же участь постигла и пару мягких кресел. Вся посуда – пластиковая, с магнитами на донышках. К столу она прилипала намертво, без усилий не отдерешь. Громко шебурша, по полу из угла в угол каталось несколько стеклянных шариков. Заметив взгляд Нортона, Теннесси пояснила:

– Что-то вроде гироскопа. Отслеживать крен. Ничего хорошего не будет, если башни начнут врезаться друг в друга. Все развалится, как карточный домик.

– Ясно, – кивнул Нортон. Мысль о том, что Кинетический Дом несет семена собственного разрушения, и все держится только на полудюжине стеклянных шариков, показалась ему забавной. – И часто крен случается?

Теннесси печально вздохнула.

– Да постоянно. Не здесь, так там что-то отклоняется или выходит из строя. За этим домом нужен глаз да глаз, иначе и оглянуться не успеешь – бабах! – и тебя откапывают из-под обломков. Слишком сложная система, чтобы работать без сбоев.

Нортон покосился на катающиеся шарики – не отклонились ли? Перспектива откапывания из-под обломков не прельщала. Теннесси тем временем продолжила:

– Этот дом – как Шалтай-Болтай. Сидит себе на стене, качается, но стоит зазеваться, и все, свалился во сне. Я же, получается, вроде той королевской конницы, которая должна его собрать. Но если дом сломается, то починить мне не хватит ни сил, ни таланта. Вот и приходится следить за тем, чтобы он не упал… А еще эти сурки… Кстати, вы так и не сказали: что вас привело сюда?

Она улыбнулась краешком губ. Нортон хотел сказать, что целью поездки было всего лишь узнать, нет ли у нее планов на сегодняшний вечер. Однако ляпнул нечто совершенно иное:

– Да так, ничего особенного. Я просто коллекционирую садовых жаб… Случайно мимо проезжал и увидел на одной из башенок… Ну и это… решил посмотреть поближе. Как-то так… В общем, я приехал из-за жабы…

– Из-за жабы? – переспросила Теннесси, с некоторым сомнением в голосе.

– Ну да, – ответил Нортон.

Идиот и придурок. Теннесси, чуть склонив голову, некоторое время изучала лицо Нортона. По тому, как внимательно она смотрела, Нортон решил, что сейчас его лицо светится. Ровным красным светом.

– А! – наконец сказала Теннесси. – А я чуть было не подумала, что из-за меня.

– Нет-нет… Так что там с сурками?

Идиот и придурок. Мало того, что сравнил ее с жабой… Он спешно отхлебнул кофе, чтобы еще чего-нибудь не ляпнуть. Поперхнулся, закашлялся… Если бы в тот момент башня склонилась, конец был бы печальным, нелепым и заслуженным.

– Это дом… – Теннесси пнула ножку стола. – Он их приманивает. И все из-за Генератора.

– Генератора?

– Ага, – кивнула Теннесси. – Знаете, я привыкла относиться к дому как к живому. Не поймите неправильно – с креслами или окнами я не разговариваю. С другой стороны, он все-таки двигается, ему нужен постоянный уход… Так вот. Как и у всякого живого существа, у него есть сердце. Сурковый Генератор Хокинса.

– Сурковый? – переспросил Нортон. – Он делает сурков?

Едва ли можно было покраснеть больше, однако Нортон совершил невозможное. Мысленно он дал себе зарок молчать – он и без того превысил все допустимые нормы глупости. Если до сего момента у Теннесси и были сомнения по поводу его умственных способностей, он сделал все, чтобы развеять их окончательно. Девушка, впрочем, виду не подала.

– Это сложная штука, – усмехнулась она. – В нее тяжело поверить, а представить и того труднее.

Нортон только с наигранной непринужденностью махнул рукой.

– Сталкивался я с такими штуками, рядом с которыми любая чепуха разумна, как толковый словарь.

– Слышали про темную энергию?

– Это физика?

– Почти, – сказала Теннесси. – На самом деле в ней больше зоологии. Семьдесят пять процентов массы Вселенной не удалось найти. А ученые? Списали все на темную энергию и думают – достаточно. Знаете, как они это называют? Скрытая масса. Что же там скрыто – молчат, будто воды в рот набрали. И главная заслуга моего отца не в том, что он построил дом, а в том, что он нашел эти недостающие семьдесят пять процентов.

Она перевела дух, и Нортон не нашел ничего лучшего, кроме как спросить:

– Где?

Теннесси пожала плечами.

– Понятия не имею. Не это главное; главное – какими оказались эти недостающие проценты. – Она глубоко вздохнула. – Я знаю, прозвучит глупо, но в мире встречаются и не такие глупости. Утконосы, например… Так вот, вся недостающая масса Вселенной хранится в сурках.

Молчал Нортон минимум пару минут. Теннесси, очевидно, понимая, что не так просто сразу справиться со столь решительным изменением картины мира, дала ему время все обдумать.

– А почему именно в сурках? – наконец спросил он. – Почему не в белках, например?

Теннесси наградила его взглядом, полным искреннего сочувствия.

– Потому что сурки тяжелее. Хранить материю в белках совершенно нерационально. Да и разбегутся – в белках нет постоянства. А здесь нужна стабильность.

Следующий вопрос Нортона касался того, почему тогда не в китах или слонах – они-то тяжелее сурков. Он решил, что задавать его не стоит. Ответ наверняка будет столь же логичный, сколь и нелепый.

– На самом деле Вселенная плоская, словно лист бумаги. И искажения, искривления пространства, повороты и петли – это проявления гравитации. Все равно как взять тот лист и смять. Основная же гравитация задается именно скрытой массой…

– Сурками, – кивнул Нортон.

– Именно. – Теннесси улыбнулась его понятливости. – Вот отец и подумал: чего зря добру пропадать? И построил генератор, работающий на неучтенной энергии. Получается почти вечный двигатель. Настоящий переворот в науке.

Она задумчиво отхлебнула кофе.

– Конечно, это опытный образец. Сбои неизбежны. То и дело вместо энергии сурков эта машина тащит самих зверьков… Не знаю, как у нее получается. Ученые пытаются поймать частички скрытой массы, а здесь она выбирается постоянно. Приходится следить, отлавливать и отправлять обратно. Если оставлять здесь, то рано или поздно весь дом будет забит сурками. Сначала дом, потом город, а там, глядишь, и вся планета. Вселенной-то чего – она не заметит. Миллиард сурков – туда, миллиард – сюда. А вот на Земле станет очень тесно… Отец сделал очень опасную игрушку. С учеными такое случается: сами не ведают, что творят, а остальным потом расхлебывай.

Это был глупейший конец света, о котором Нортону доводилось слышать. В другом случае он бы наверняка рассмеялся, услышав подобную теорию. Его дядя Барни сочинял такие по десятку за день. Впрочем, Нортон твердо знал одно: в этом мире или не стоит ничему удивляться, или нужно удивляться всему. Особой разницы нет – по сути, две стороны одной монеты. Да и Теннесси он не мог не поверить.

Ему стало немного не по себе. Жить в мире, где шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на сурка, совсем не хотелось. Сегодня он уже имел счастье столкнуться с представителем их племени – бок до сих пор побаливал.

– Беда в том, что сурки тянутся друг к другу. Как магниты – все-таки коллективные животные. Появляется один, и глазом моргнуть не успеешь – их уже пять. Потом десять… Генератор сделал дыру в ткани пространства, вот они и лезут… Приходится раз в неделю устраивать профилактику и отлавливать тех, что пробрались.

– Так это что, – встрепенулся Нортон, – получается, я отвлекаю вас от спасения мира? Сидим и пьем кофе, а тем временем, того и гляди, сурки захватят Землю?

Он с опаской посмотрел на Теннесси. Девушка выждала полминуты и рассмеялась.

– Ну, в общем – да.

– Тогда чего же мы ждем?

Прячась за живой изгородью, Памелла Льюис пробиралась к Кинетическому Дому. Приклад старинного винчестера больно упирался в живот. Ружье оказалось удивительно тяжелым – во всяком случае, дрожь в руках Памелла списывала именно на вес оружия. Она ведь совсем не нервничает. Памелла вздрогнула, но заставила себя расправить плечи. Не нервничает. Да и отступать уже поздно – Льюисы никогда не отступали.

В то же время винчестер придал ей ту уверенность, о которой она и не мечтала. Ствол ружья был черным и блестящим. Капельки дождя на металле сверкали, точно бриллианты на фамильном колье. Не зря дед так любил оружие, он знал толк в красивых вещах. Черт… И почему она ждала столько лет? Давно пора было выйти на тропу войны и разом покончить со всеми бедами.

Кошки не оставили ее. Вереница белых созданий шествовала за спиной, как солдаты за своим командиром. Памелла хохотнула. Что ж, сегодня день их славы.

Сидя на корточках, Нортон напряженно всматривался в щель под Кинетическим Домом. Разглядеть что-либо в густой темноте не получалось. Вода стекала по лбу и щипала глаза.

– Он точно там?

Теннесси пожала плечами.

– Обычно они там прячутся. Темно, тепло и сухо. Самое место для маленького пугливого зверька.

Тот сурок, с которым Нортон уже встречался, совсем не подходил под это определение. Но спорить он не стал и помахал перед щелью морковкой.

– Цып-цып-цып… – слава богу, хватило ума заткнуться. Теннесси прыснула.

– Не думаю, что он на это клюнет, – сказала девушка, садясь рядом.

Нортон вздохнул.

– Прежде мне как-то не доводилось охотиться на сурков. Что они любят?

– Петь, – сказала Теннесси. – Сурки очень музыкальные животные. Почти как канарейки.

– Да? – изумился Нортон.

– Ага, – кивнула Теннесси. – Мелодию запоминают с первого раза, особенно если песня хорошая. Вот смотрите…

Склонившись над щелью, Теннесси улучила момент между скрипами дома и громко просвистела несколько первых тактов «Help!». Спустя некоторое время из темноты донесся ответный свист, в точности повторив мелодию. Теннесси ослепительно улыбнулась.

– Хорошая песня и зверю приятна. Они «Битлз» любят, а еще «Дайр Стрейтс». Встречаются, конечно, и уникумы… Однажды мне попался зверек, которого удалось выманить, только просвистев два альбома Дэвида Боуи. Но самое красивое – они и потом их насвистывают, там у себя, в мире скрытой массы… Слышали выражение – музыка сфер? Так это оно и есть.

– Здорово, – искренне восхитился Нортон. Вселенная, где мириады сурков в такт насвистывают «Битлз» и «Дайр Стрейтс», а в особых случаях еще и Боуи, была ему по душе.

Он помахал морковкой и тоже просвистел «Help!». Впрочем, со слухом у него было далеко не так хорошо, как у Теннесси. Даже сурок фальшивил меньше. К счастью, девушка помогла – вместе они минут пять свистели «Битлз», едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Пять минут, за которые Нортон окончательно уверился в полном совершенстве мира.

Сурок все-таки клюнул на уловку. В темноте блеснули влажные глазки, и зверек наконец выбрался на свет. Выглядел он растрепанным и сонным, словно только что пробудился от спячки. Впрочем, Нортон читал, что сурки спят практически всю жизнь, лишь изредка выползая из нор, чтобы подкрепиться да полюбоваться на собственную тень. Зверек почесал лапкой брюхо и широко зевнул, сверкнув резцами.

– Осторожно, – одними губами прошептала Теннесси. Нортон кивнул и медленно протянул к сурку руку. Вот сейчас… Схватить за загривок, пока не опомнился…

Дом надрывно завизжал. Сурок встрепенулся, на морде отразилось суровое недоумение. Он озадаченно посмотрел на людей и попятился.

– Проклятие! – Нортон прыгнул, упал и подмял зверька. Теннесси вскочила на ноги.

– Поймал?!

– Кажется, да. – Сурок яростно ворочался. Нортон мигом вспомнил когти, которыми роют норы, и едва удержался, чтобы не вскочить на ноги. Раны ранами, трогательные перевязки и прочее, но все же распоротый живот совсем не входил в его планы. – Проклятие! Вылезает. Справа…

Теннесси ловко перехватила сурка, пока тот не успел снова убежать. Зверек пару раз дернулся у нее в руках и обмяк.

– Ну-ну. – Теннесси потрепала его по загривку. – Мы тебя не обидим. Просто проводим домой…

Нортон встал и попытался отряхнуться от грязи. Без толку. Одежду теперь можно выкидывать – отстирывать ее себе дороже. Во время прыжка он пребольно ударился коленом о какой-то спрятавшийся в земле камень. Теперь нога противно ныла, и Нортон боялся даже подумать, как будет крутить педали.

– Спасибо, – сказала Теннесси, разом оправдав все его мучения, сегодняшние и будущие.

– А! Пустяки…

Они обошли вокруг башни и направились к дощатому сараю, прилепившемуся сбоку Кинетического Дома. Из крыши сарая торчала толстая жестяная труба, мятая и покрытая пятнами ржавчины. Стыки блестели свежей спайкой, но оставались щели, из которых с тихим свистом вырывался пар. Извиваясь между башнями, труба терялась в глубинах механических сочленений Кинетического Дома.

Теннесси толкнула ногой дверь и посторонилась, пропуская Нортона вперед. В сарае было темно и парно, как в бане. Кроме распахнутой двери, единственным источником света оказались щели между досками. Воздух пропах сырым деревом и горелым машинным маслом. А еще мокрой шерстью.

Глаза тут же заслезились, и Нортон остановился на пороге. Теннесси прошла к дальней стене. Так толком и не освоившись во влажном полумраке, Нортон поспешил следом.

– Вот он, – сказала Теннесси. – Сурковый Генератор Хокинса…

Генератор действительно впечатлял. Это оказался старый «форд», снятый с колес и установленный на деревянных чурках. Откинутая крышка капота являла взору черный от масла и сажи двигатель. Мотор работал, пыхтя клубами дыма и пара. Куда вели ременные передачи, Нортон не понял. Место, где полагалось быть сиденьям, занимали огромные бутыли из толстого стекла и круглые аквариумы, соединенные друг с другом блестящими гофрированными шлангами. Большинство сосудов были пустыми, запотевшими от капелек конденсата, в остальных лежали опилки или пучки влажной соломы. То и дело по сосудам и трубам проносились струи густого пара и исчезали в неведомых глубинах. Так могла бы выглядеть передвижная лаборатория особо безумного ученого.

Сурок на руках у Теннесси снова заворочался и засвистел «Help!».

– Ну ладно, ладно, – успокоила его девушка. – Пора домой, там напоешься.

Теннеси дернула торчащий сбоку генератора рычаг. Двигатель машины в ответ возмущенно хрюкнул.

– Обратный ход, – пояснила девушка. – Здесь трехступенчатая коробка передач.

Она выдвинула один аквариум и бережно опустила сурка на травяную подстилку. Зверек потоптался на месте и плюхнулся на бок. Теннесси постучала пальцами по стеклу.

– Счастливого пути, – сказала она. – Передавай привет своим приятелям…

– НЕ СМЕЙ!

От неожиданности Нортон подпрыгнул. Истеричный визг ворвался в сарай и заметался меж стен. Нортон и не предполагал, что человеческое горло способно на подобные частоты. Если бы крик продлился еще несколько секунд, стеклянные емкости Суркового Генератора попросту полопались бы.

Нортон обернулся, готовый ко всему, вплоть до оперной дивы в костюме валькирии. В мире, где гравитация задается сурками, возможно всякое.

Он почти не ошибся. На пороге сарая действительно стояла огромная толстая женщина в длинном и пышном платье. Волосы были собраны в плотный пучок на затылке, широкое лицо перекосилось в жуткой гримасе. У ног женщины вертелось не меньше десятка упитанных белых кошек.

– НЕ СМЕЙ! – снова выкрикнула она, срываясь на хрип.

Женщина задыхалась. Огромное тело ходило ходуном, как желе под ураганом. Но стояла она твердо, уперев в колышущийся живот приклад антикварного винчестера.

Первой пришла в себя Теннесси. Она шагнула в сторону от генератора, не спуская глаз с нацеленного на нее ружья. «Сумасшедшая», – прочитал по губам Нортон.

– Добрый день, госпожа Льюис, – тихо сказала девушка. В ответ толстуха громко фыркнула.

– Не позволю! – провизжала она.

Теннесси виновато посмотрела на Нортона. Хотя она знала гостью, такие выходки с оружием были для нее в диковинку.

– А в чем, собственно, дело? – спросил Нортон, стараясь, чтобы голос прозвучал грозно. Или хотя бы не дрожал.

Ствол ружья повернулся к Нортону. Ощущение не из приятных. Когда он думал о схватках с чудовищами, он совсем не рассчитывал, что этим все и обернется. В следующий раз стоит быть поосторожнее с желаниями. Если, конечно, этот следующий раз будет. Нортон выпрямился и шагнул навстречу толстухе, заслоняя Теннесси.

Губы женщины скривила злая усмешка. Черт… Она держала ружье неумело и брезгливо, будто оружие было мерзким гадом, мохнатым пауком, например. Не похоже, что ей часто приходилось им пользоваться. Слабое утешение: с расстояния, что их разделяло, не промахнется и ребенок. Даже в парном полумраке сарая.

– Только не волнуйтесь, – поспешил сказать Нортон, разводя руки. – Без паники. Все можно решить…

Дама не услышала – пуча глаза, она смотрела на Сурковый Генератор. Бледные губы беззвучно двигались, точно мыслям, которые сталкивались в голове у толстухи, было тесно, и они яростно рвались наружу.

– Вот оно как, – наконец процедила она. – Оказывается, вы тут опыты ставите… Я же знала, все не просто так…

– Памелла, – предприняла еще одну попытку Теннесси. – Успокойтесь…

– Вивисекторы! – взвизгнула толстуха, подпрыгнув на месте. Вслед за метнувшимся вверх стволом ружья подскочило и сердце Нортона. Проклятие! Одно движение – и она даже не заметит, как нажмет на курок.

– Нет, вы неправильно…

– Немедленно отпусти животное, – рявкнула Памелла. – Я не позволю его мучить… Бедняжка!

Нортон вздрогнул. Любая ситуация имеет склонность развиваться от плохого к худшему, и данный случай не стал исключением. Толстуха, похоже, оказалась из «зеленых»… По поводу защитников природы у Нортона было особое мнение. Опасные люди. Обычный человек десять раз подумает, прежде чем нажать на курок, у этих же в голове напрочь отсутствует планка. Ради мнимого счастья животных они готовы пойти на любые жертвы. Говорят, Чингисхан был одним из них, и его походы затеяны исключительно ради того, чтобы бедным лошадкам было побольше места, где пастись.

Он прикинул разделявшее их расстояние. Метров пять, не больше. Может, воспользоваться замешательством? Перехватить ружье. Успеет ли толстуха выстрелить? И решится ли? Нортон поежился. Даже не помедлит – она уже перешла границу.

Нортон быстро взглянул на Теннесси. Девушка напряглась, как перед прыжком в холодную воду. А ведь о том же думает…

– Не стоит, – остановил ее Нортон. Теннесси едва заметно кивнула.

– Вивисекторы, – вновь зашипела толстуха. – Сумасшедшие чудовища. Ставите свои мерзкие опыты на беззащитном животном, которое и ответить не может! Нет, слишком долго я терпела, давно было пора покончить с вашим притоном.

– Успокойтесь, – сказала Теннесси. – Мы не причиним сурку никакого вреда. Он и сам будет рад…

– Ха! Все вы говорите одно и то же… Норкам совсем не больно, когда с них сдирают шкуры на шубы, а коровы просто умоляют, чтобы их порезали на бифштексы. Отпусти животное. Немедленно!

– Да ради бога, – вспылила Теннесси. Она вынула озадаченного сурка из аквариума и протянула толстухе. – Если вам надо – забирайте…

К подобному повороту Памелла оказалась не готова. Сурок же был совсем не рад. Он задергался в руках у девушки и возмущенно заверещал. К некоторому раздражению Нортона, в взвизгиваниях сурка прекрасно угадывалась мелодия «Help!»… Черт! Как бы толстуха не приняла это как руководство к действию…

Кошки с хозяйским видом разбрелись по сараю, с любопытством принюхиваясь и осматривая темные углы. Одна направилась к генератору – спина напряглась, уши плотно прижаты к голове. Небось учуяла добычу, вот и вообразила себя на охоте. Сурок на руках у Теннесси забеспокоился, хотя был заметно крупнее и массивнее.

Памелла шагнула к девушке.

– Теперь опусти его, – приказала она, кивнув на сурка. Девушка замотала головой.

– Он боится ваших кошек, – сказала Теннесси.

В ответ Памелла только фыркнула.

– Чушь. Нечего мне зубы заговаривать. Мои девочки и мухи не обидят.

– Они хищники, – попыталась объяснить Теннесси. – Страх перед хищником в крови у любого грызуна. И не важно, мышь это или сурок…

– Ха! – только и сказала Памелла, подтвердив тем самым давно известный факт, что защитники природы ничего в природе не смыслят.

Сурок прижался к девушке, всем видом показывая, что расставаться с ней не собирается. В отличие от Памеллы, Нортон его прекрасно понимал. Зверек продолжал испуганно верещать «Битлз». В ответ то одна, то другая кошка принималась громко вопить. Нортон не знал кошачьего языка, но и без того понял, что им не пришелся по душе репертуар сурка. Его выводы подтвердила и толстуха. Она отрешенно оглядела своих питомцев и покачала головой.

– Бедняжки… Они не любят современную музыку, – сказала Памелла. – Им нравится Моцарт.

Сурок не сдавался. Живи он в шестидесятые, у него были бы все шансы занять место в пантеоне легендарных хиппи-диссидентов.

Одна из кошек заскочила на крыло автомобиля-генератора, огляделась и прыгнула к открытому аквариуму. Долю секунды она балансировала на краю, решая, куда лучше падать, но в итоге нырнула внутрь.

В аквариуме ей совсем не понравилось. Кошка с яростью набросилась на солому, потом с силой ткнулась в стенку. Аквариум качнулся на креплениях и плавно встал на место. Генератор оглушительно чавкнул… и кошка исчезла. Растаяла, будто ее и не было.

– ЛЮСИ!!! – взвыла Памелла.

Сердце Нортона сжалось. Вот и все – такого толстуха точно не простит. Сурок сурком, но любимая кошка… Сейчас или никогда.

Он бросился вперед, налетел на Памеллу и толкнул ее к стене. Сбить с ног не получилось – с тем же успехом он мог бы двигать гору. Обеими руками Нортон схватился за ружье. Винчестер рявкнул, но Нортон успел отвести ствол в сторону от Теннесси. Кисти едва не вырвало из запястий – он и подумать не мог, что у ружья окажется такая отдача.

Пуля попала в генератор, во все стороны брызнули осколки стекла. С громким шипением на свободу вырвалась струя пара. Теннесси вскрикнула.

Нортон рванул ружье на себя, выкручивая его из рук толстухи. Но та, похоже, и забыла об оружии. Выпустив винчестер, она оттолкнула Нортона, так что тот покатился по земляному полу. Приклад впился под ребра, кисть вывернулась под неестественным углом. Боль отдалась во всей руке – ее точно пронзили раскаленным штырем. Нортон попытался подняться, но с первого раза не получилось.

Памелла подскочила к Сурковому Генератору и заколотила кулаками по бутылям.

– ЛЮСИ!!!

Прежде Нортон не видел столь глубокого отчаяния. Ему стало жалко несчастную женщину, но куда больше его озадачила Теннесси. Девушка прижалась спиной к стене. Ее трясло, на лице ни кровинки… Даже когда толстуха направила на него ружье, Нортон и вполовину так не испугался. Он на карачках подполз к девушке, волоча за собой винчестер.

– Что случилось?

– Кошка. – Теннесси проглотила ком в горле. – Генератор на обратном ходу… и кошка попала к суркам. Это конец…

– Успокойся! – Нортон взял ее за плечи и слегка тряхнул. – Ну что может сделать эта кошка?

Теннесси подняла голову и Нортон невольно отпрянул от дикого взгляда.

– Что?! – выдохнула она. – Она же хищник!

– Кошке не справиться даже с одним сурком. Здесь же семьдесят пять процентов массы Вселенной…

– Вот именно! Ты не понимаешь. Сурки коллективные животные. При малейшей опасности испуг передается всей колонии, и они разбегаются во все стороны. Цепная реакция. Семьдесят пять процентов массы Вселенной разбежится незнамо куда. Искажение гравитации, и точка. Вселенная станет плоской, как блин. Если ее не разорвет на части…

– Люси! – продолжала надрываться Памелла. Она повернулась к Теннесси: – Где она? Верните мне мою кошку!

Девушка и сама с радостью выполнила бы желание толстухи, если бы знала как. Памелла грузно шагнула в их сторону. В глазах смешались мольба и ярость, лицо пылало гневом. Нортон подумал: будь у нее сейчас ружье, она бы выстрелила, не помедлив и секунды. Впрочем, если Теннесси права, смерть от пули сумасшедшей – не самый плохой конец. Всяко лучше, чем быть разорванным на молекулы гравитацией испуганных сурков и растянуться по плоскости Вселенной.

Он приподнялся, заслоняя Теннесси и выставив перед собой ружье. Нервы звенели как перетянутые струны. К счастью для Памеллы, она остановилась. Сурок в руках Теннесси совсем очумел и свистел «Help!» что было мочи. Оставшиеся кошки, не вынеся издевательства над своим утонченным слухом, поспешили убраться из сарая. Бежали, как крысы с тонущего корабля. Вот только от растягивающейся Вселенной никуда не убежать…

– Люси, – проскулила Памелла. – Бедняжка моя. Когда я играла Бетховена, она ложилась у ног и мурлыкала в такт. Где она?

Люси в небе… Нортон нашел в себе силы усмехнуться. Опять «Битлз». Кошке, которая так любила Бетховена и Моцарта, должно быть обидно.

Моцарта?

Нортон посмотрел на сурка. Проклятие! Почему бы и нет? Терять-то нечего, а ждать бессмысленно. Уже сейчас Вселенная растягивается. Быть может, им остались считанные секунды. Теннесси ведь говорила, что сурки свистят в такт – им только дай мелодию. На кошку это должно подействовать. С ее вкусами она сбежит оттуда сломя голову. Шансов, конечно, один на миллиард, но все-таки есть вероятность, что сработает.

Нортон выхватил из рук девушки верещащего «Битлз» зверька. Сил и слов ответить на изумленный взгляд не хватило. Доковыляв до генератора, он бросил сурка в аквариум, в котором исчезла кошка. Двигатель чавкнул, и зверек пропал. Громко засвистел вырывающийся пар, заглушая звон бьющегося стекла. Один за другим бутыли и аквариумы лопались, рассыпаясь в блеске осколков. Острый кусочек стекла впился в руку. Оставалось только надеяться, что все это следствие выстрела Памеллы, а не растяжения Вселенной.

Нортон схватился за рычаг.

– Как переключить? – крикнул он и, не дожидаясь ответа, дернул рычаг в противоположную сторону.

Громко хрустнув, рычаг сломался и остался в руке. Нортон, растерянно моргая, уставился на бесполезную железяку. Черт бы побрал эти старые «форды» с их трехступенчатой коробкой…

За стенами сарая раздался оглушительный грохот. Нортон невольно обернулся. Из клубов пара и пыли в сарай вкатилась гипсовая жаба и замерла, лежа на боку, с видом изумленным и глупым. Проклятие! За грохотом удара следующей рухнувшей башни он не услышал крика Теннесси. Сердце Кинетического Дома лопалось, и он разваливался. Шалтай-Болтай свалился во сне…

Нортон вцепился в огрызок рычага и навалился всем весом, пытаясь сдвинуть. До крови прикусив губу, он пытался еще и еще… Сзади подскочила Теннесси, но и вместе у них ничего не вышло. Нортон обернулся на Памеллу. Толстуха так и продолжала стоять, тупо качая головой как болванчик. Помощи от нее ждать бессмысленно.

– Ружье! – крикнула Теннесси. – Плечо рычага…

Второй раз повторять не потребовалось. Идиот. Мог бы и сам догадаться. Схватив винчестер, Нортон прижал дуло к остаткам рычага и нажал что было сил. Рычаг с хрустом сдвинулся.

Мотор взвыл, заглушая прочие звуки. И все же краем уха Нортон услышал далекий свист. «Help!»… Музыку сфер. А может, ему только померещилось.

Раздался громкий хлопок, и на травяную подстилку упала пропавшая кошка. Выглядела она ужасно, будто вернулась из ада. Каждая шерстинка стояла дыбом, а глаза вываливались из орбит. Страшно подумать, что ей пришлось пережить. Нортон понял одно: если бы кошка могла хихикать, она бы хихикала.

Аквариум гулко лопнул, и кошка покатилась по полу.

– Люси! – взвизгнула Памелла.

Она бережно подняла обезумевшую кошку и прижала к груди. Та лишь поскуливала. Памелла зашептала что-то ей на ухо и, не оборачиваясь, направилась к выходу.

Генератор сорвался на тонкий визг. Нортон схватил Теннесси за руку.

– Быстрее, – крикнул он. – Пока…

Договаривать не пришлось. Держась за руки, они побежали, у самого выхода налетев на Памеллу. Толстуха явно не ожидала удара со спины – им удалось оттолкнуть ее достаточно далеко.

Как раз вовремя. От взрыва земля под ногами вздрогнула, и в то же мгновение на сарай обрушилась одна из башен, в падении разваливаясь на части. Нортон и Теннесси, не сбавляя хода, бежали прочь от сарая, пока не врезались в живую изгородь.

Развернувшись, Теннесси сползла на землю, прижимаясь спиной к кустам олеандра. Дышала она тяжело и громко. Сердце рвалось из груди – девушка прижала ладонь, словно пытаясь его удержать.

Нортон рухнул рядом, жадно глотая воздух. Легкие пылали, готовые разорваться. Он посмотрел на руку, отрешенно отметив, что та вся в крови от многочисленных порезов. Теперь еще долго придется выковыривать осколки стекла…

Нортон взглянул на девушку. Несмотря на то, что у нее на глазах разрушался ее дом, Теннесси радостно улыбалась.

– Ловко, – сказала она. – Если ты не заметил, ты только что спас мир…

– Бывает, – улыбнулся в ответ Нортон. – Такая штука этот мир. Вселенная тоже как Шалтай-Болтай. И за ней тоже нужно присматривать. Иначе вся королевская конница…

Сотрясая землю, рухнула последняя башня. Круглое фанерное лицо покатилось, точно огромное колесо, подскакивая на ухабах. Теннесси помахала ему на прощание.

– Да, кстати. – Нортон глубоко вдохнул. – Мне показалось, или сегодняшний вечер у тебя не занят?

Карина Шаинян. Жираф в шарфе.

– Я буду Жирафом-в-шарфе.

Ривера не был похож на жирафа в шарфе. Он был похож на тореро – гибкий, резкий и опасный, сумрачно-красивый – уже не мальчишка, еще не мужчина. Он писал злые стихи, полные дымящейся крови и звона стали, – мы тоже писали стихи, кто их не писал, и отчаянно хвастались друг перед другом; но рядом с лезвийными строками Риверы наши слова казались фальшивым мычанием. Он чуть что, лез в драку и однажды на спор вскарабкался из окна на крышу ратуши – все думали, что он убьется, но он не убился. Он добрался до острого конька и стоял там, бледный, на трясущихся ногах и с кривой ухмылкой смотрел в небо. Он круглый год не вылезал из черной куртки и смотрел на мир исподлобья, хмуро и насмешливо. У него даже не было шарфа. Но кто стал бы спорить с Риверой? Я не стал. И Луис не стал – даже когда Ривера назначил его Свиньей-Копилкой.

Я был – Печальная Лошадь.

А Эме просто была, маленькая Эме с прозрачными серыми глазами, оливковой кожей и высоким птичьим голосом.

Мы – карандашные наброски на желтой бумаге, точные скупые штрихи, незаполненные контуры. Наш мир – такой же набросок. Он сгущается вокруг нас, как того требует сюжет; его границы размыты, штрихи там становятся реже, а потом и вовсе сходят на нет, оставляя лишь шершавую бумажную поверхность, белый шум, готовый стать фоном для новой части истории.

Когда Ривера разузнал, что на танцплощадке в парке приезжие молодцы продают грибы из Ибарры, он, конечно, не устоял. Он с таинственным видом зазвал нас с Луисом в гости и, подливая горький кофе с имбирем, долго рассуждал о том, что жизни не хватает объема, нового измерения – уже привычная нам телега. Луис ехидничал. Я зевал, особо не скрываясь. Наконец Ривера остановился, покусал губу и, глядя в сторону, небрежно сказал:

– Я вчера был на танцах…

– Что это ты делал на танцах? – с подозрением перебил Луис, но Ривера лишь раздраженно дернул плечом: не важно, мол, не сейчас. А я промолчал. Накануне вечером я звонил Эме, чтобы пригласить ее куда-нибудь; трубку взяла одна из ее сестренок и, подхихикивая, сказала, что я опоздал – Эме вот только сейчас вышла, а вернется поздно. Так что я не спрашивал. Я просто молча смотрел, как Ривера вытаскивает из кармана газетный сверток.

Он развернул бумагу и показал нам горсть темных перекрученных веревочек. Шляпок почти не было – то ли поотваливались, то ли рассыпались в труху.

– Я все разузнал, их надо заливать кипятком, – сказал Ривера.

Я подцепил одну уцелевшую шляпку ногтем – на нем осталась сухая пыль, пахнущая прелой листвой.

– Похоже на шапки дохлых эльфов, – сказал я, и Ривера одобрительно заржал.

– И что будет? – спросил Луис, с отвращением глядя на грибы.

– Будет интересно, – пообещал Ривера.

Тогда он все и придумал. Мне легче считать, что в случившемся виноваты грибы из Ибарры. С кем не бывает; просто для одних проходит бесследно, а другим… Просто нам повезло, а Ривере – нет.

– Скучно, – говорил Ривера. – У нас скоро отрастет брюхо – у Луиса уже отросло. Ты впариваешь домохозяйкам механическую дребедень, Эме учит сопляков, что дважды два – четыре, я, – он с отвращением сплюнул, – верчусь в мастерской. Лу и вовсе перебирает бумажки в папашиной конторе… Это жизнь? Что за дурацкий мир… Что за дурацкие люди кругом… Нажраться и поржать. И не думайте, что вы лучше других!

– Да мы не думаем, – улыбнулся я, но Ривера не слышал – как всегда, когда его несло.

– Думаешь, раз каждый вечер торчишь в библиотеке, можешь воображать себя Борхесом? Черт возьми, – Ривера ткнул пальцем в Луиса, – что ты сделал за последнее время?

– Я написал сонет, – важно ответил Луис.

– О-о-о! Сонет! – Ривера иронически зааплодировал, и толстые щеки Луиса покраснели. – Так прочитай нам его!

– Не буду. Это личное, – сказал Луис и покосился на Эме. Она не подняла глаз, и он со вздохом перевел взгляд на Риверу. – К тому же вы все равно его не поймете, – нахально добавил он.

Ривера коротко хохотнул и повернулся ко мне. Я развел руками и скорчил рожу.

– Понятно, – хмуро сказал Ривера. – Думаешь, я не знаю, как ты втирал Эме про башню из слоновой кости? Пошляк…

Это было предательство. Луис побагровел. Я, задыхаясь, посмотрел на Эме – но она с непроницаемым лицом глядела в окно: следила за проезжавшей по улице тележкой торговца кукурузой с таким вниманием, будто от него зависела жизнь. Мне захотелось ее ударить. Или заплакать. Или убить Риверу. Вместо этого я сказал:

– Ну и что ты предлагаешь?

– По-моему, ты чушь несешь, – сказала Эме. – Выдумки – это одно. А жизнь – совсем другое. Одно дело – писать истории, совсем другое – их жить. И тем более – жить стихи. Это плохо кончится.

– Где мы были, если бы лучшие из нас не смешивали выдумки с жизнью? – меланхолично заметил Луис.

– Женщина, чего ж ты хочешь, – пожал плечами Ривера.

– Осел, – ответила Эме и ушла. А мы с Луисом остались. Не потому, что нам нравилась затея, или мы что-то особое поняли – просто Ривера был нашим другом. Не знаю, что думал Луис, но, судя по веселой ухмылке и напряженному взгляду, он уже подводил под идеи Риверы философскую базу и вот-вот готов был разразиться очередным псевдоинтеллектуальным манифестом. А я думал, почему бы не поприкалываться за компанию? Игры в поэзию давно мне надоели, я продолжал их лишь для того, чтобы не обижать Риверу… ну и из-за Эме, конечно. А здесь что-то новенькое.

– И как мы это сделаем? – спросил я Риверу.

Вот тогда он и сказал:

– Я буду Жирафом-в-шарфе.

– Комикс! – выкрикивал Ривера, расхаживая по комнате и размахивая руками. – Сериал, где на нить нанизываются маленькие истории…

– А говорил – стихи, – не удержался я.

– Жизнь такая дурацкая, что ничего лучше тупого комикса из нее все равно не слепишь, – немедленно отреагировал Ривера.

– По ходу разберемся, – ответил Луис. – Это будет соответствовать…

– Избавь нас от теорий! – Ривера сложил руки в комической мольбе и снова заходил из угла в угол. – А нить будет такая: мы станем каждый вечер ходить на вокзал к прибытию скорого. – Ривера остановился и победно оглядел нас.

– На фига? – спросил я, не выдержав театральной паузы.

– Чтобы встретить того, кто нас нарисовал, когда он приедет, – сухо пояснил Ривера.

Луис крякнул. Мне идея показалась бредовой, но на всякий случай я сделал вид, что напряженно над ней размышляю.

– И что ты ему скажешь, когда он приедет? – наконец спросил я.

– Я скажу: сделай наш мир выпуклым, – ответил Ривера неожиданно серьезно, и мне стало немного не по себе. – Я скажу: мне тесно, старик!

Я уже тогда должен был понять: Ривера втягивает нас в свою историю, потому что боится. Если безумие сделать явным, оно на какое-то время превращается в игру. Если явное безумие разделяют друзья – игра может даже показаться безобидной… Я должен был понять, но не захотел. Мне хотелось, чтобы всем было весело. Три эксцентричных поэта, забавный ритуал на философской подложке – я почти любовался нами. Но мы играли, а Ривера жил свои стихи задолго до того, как сказал об этом вслух. Вряд ли мы могли помочь ему, Эме; и прости за то, что мы не захотели ему помочь. Да и ты сама не позволила бы нам; ты ведь все понимаешь, Эме, хотя и ненавидишь нас…

* * *

И мы стали ходить встречать вечерний скорый. Мы приходили минут за пять до прибытия и ждали у выкрашенной в ярко-синий цвет ограды, отделяющей перрон от путей там, где останавливался тепловоз: здесь был единственный выход к вокзалу и дальше в город, и все приехавшие пассажиры проходили мимо нас, как на суетливом параде. Ривера требовал, чтобы наши лица были исполнены печальной надежды – и мы старались, хотя меня разбирал смех, а Луис все время порывался разглагольствовать. Только Ривере стараться не приходилось.

Вместе с поездом в грохоте и искрах налетал теплый, почти горячий ветер, и сумерки оживали. Я вдруг начинал замечать то, чего не видел раньше: дрожащий ореол мотыльков у фонаря, травинку, пробившуюся между бетонными плитами перрона, кружевной истлевший лист, прилипший к железной трубе парапета. В эти странные моменты я был счастлив, что могу каждый вечер приходить на вокзал и ждать того, кто все нарисовал и кто рано или поздно обязательно приедет. Я почти верил, что мир может стать выпуклым, если мы попросим об этом.

Поезд останавливался, проводники спускали скрипящие лесенки, обтирали поручни черными от дорожной пыли тряпками, и перрон наводняла гортанно гомонящая, остро пахнущая толпа. Я ловил себя на том, что невольно всматриваюсь в лица, будто и правда жду, что вот-вот среди них появится тот, кто все нарисовал, – почему-то я не сомневался, что мы его узнаем. Злясь на себя, я начинал смотреть на Риверу – но смотреть на него в такие моменты было страшно и стыдно, и тогда я переводил взгляд на Луиса. Его круглое лицо слегка заострялось, и он делался похож на ребенка, которому пообещали целую груду прекрасных, сверкающих красками игрушек – и который не верит в такие обещания. Тогда я переставал смотреть в лица и глядел лишь на свои ботинки, стараясь не думать ни о чем.

Когда поток пассажиров истаивал, Ривера поправлял невидимый шарф и говорил, растягивая слова:

– Наверное, в следующий раз…

И мы шли пить кофе, а потом расходились по домам, с каждым поездом все раньше. Нить тянулась, но никаких историй на нее не нанизывалось, и нам с Луисом было скучно и страшно рядом со все больше мрачнеющим Риверой.

Поток приезжих схлынул, поезд, душераздирающе крикнув и грохоча сцепками, сдвинулся с места и снова остановился, дожидаясь последних пассажиров. Ривера поправил невидимый шарф, но я не стал дожидаться ритуальной фразы.

– Не едет что-то, – сказал я, усмехнувшись. Я вдруг подумал, что если бы ушел прямо сейчас, то мог бы позвонить Эме, и она наверняка оказалась бы дома, раз Ривера здесь. Я тряхнул головой, отгоняя картину смеющегося лица Эме и ее сияющих, влюбленных глаз, глядящих на меня.

– Ну да, – говорил тем временем Ривера. – Все правильно. Это и есть история: мы ждем и ждем, а он все не едет… а мы все приходим на вокзал встречать поезд, а жизнь идет…

– Так вот о чем ты плакал? Тогда, под грибами? – неожиданно понял я.

– Я не плакал, – медленно и жестко ответил Ривера. – Я смеялся.

Луис, засопев, вдруг двинулся к вагону.

– Ты куда? – окликнул я, уже догадываясь.

– Поеду я отсюда… – Луис на мгновение обернулся, посмотрел на меня, на Риверу, криво улыбнулся. – Тесно…

– Ты свихнулся, – холодно сказал Ривера.

– «Неожиданное путешествие – это танец, предложенный Богом», – ответил Луис, наставительно подняв палец, но в его глазах стыла растерянность.

– У тебя хоть деньги есть? – безнадежно спросил я.

Луис порылся в кармане, вытащил горсть смятых банкнот и уставился на них, задрав брови.

– На билет хватит, – наконец сказал он. – На пару дней в городе – тоже. А там, глядишь, работа подвернется…

– Свинья-Копилка, – усмехнулся Ривера.

Луис снова печально улыбнулся в ответ и грузно поднялся на подножку вагона.

* * *

Этим вечером мы долго кружили по городу, молча и бессмысленно, переполненные горечью и злостью друг на друга настолько, что никак не могли разойтись – казалось, что пока мы с Риверой шагаем рядом, эта ядовитая жижа внутри не может расплескаться, но как только мы расстанемся, она прольется и прожжет нас насквозь. В конце концов мы забрели в какие-то трущобы, где пахло помойкой, под ногами блестели тухлые лужи, и огромная желтая луна заливала обшарпанные стены домов. Я даже не знал, что в нашем городе есть такие места; мне хотелось поскорее выбраться отсюда. Но Ривера, похоже, твердо решил, что история должна двигаться дальше, и теперь лишь искал случая, и случай вскоре представился.

В переулке в окружении теней стоял огромный, лоснящийся автомобиль. Ривера расплылся в широкой улыбке.

– Какая тачка! – шепнул он. – Какой антураж! Сразу ясно, что внутри сидит главный злодей, да? И тут наши герои случайно… – Он не договорил, хмурясь и ухмыляясь одновременно. Мы уже почти прошли темный зев переулка, когда Ривера резко свернул и зашагал прямо на машину. Теперь я мог рассмотреть, что вокруг нее стоят три человека. Один, высокий и тощий, тихо говорил, наклонившись к раскрытому окну машины. Еще двое мрачно следили за нами из-под надвинутых на самые глаза шляп, загораживая его спинами, но я успел заметить, как в окно просунулась бледная рука, держащая целую пачку банкнот. Мне захотелось ускорить шаг.

– Не самое подходящее место для добрых католиков, а? – громко сказал Ривера. – Интересно, чем они здесь занимаются? – с деланным любопытством спросил он.

Высокий быстро бросил в машину какую-то сумку; автомобиль, мягко заурчав мотором, сорвался с места и скрылся за углом. Мужчина тщательно затолкал деньги в карман и медленно двинулся на нас.

– А ведь нас сейчас будут бить, – сказал мне Ривера. – А может быть, даже убивать…

Я с ужасом различил в его голосе нотки удовольствия, но тут он изо всех сил дернул меня за рукав, и ступор прошел. Оскальзываясь на лужах, мы рванули в ближайший переулок, – следом затопотали, но мы были моложе и быстрее. Ривера несся, как летучая мышь, легко огибая повороты и ориентируясь по только ему известным приметам, и мне оставалось лишь держаться за ним. Через длинную арку мы выскочили на улицу – пустынную по позднему времени, но чистую и почти светлую. Над мостовой нависал горбатый пешеходный мост, построенный скорее для красоты, чем по необходимости. Мы перебежали улицу под ним, пригибаясь и прижимаясь к опорам. Одинокое такси свирепо рявкнуло на нас, но мы уже нырнули за угол и остановились, задыхаясь от бега. Ривера едва не приплясывал – кулаки сжаты, глаза горят. Надо было уводить его скорее, пока нас не нашли, пока он не влез в драку, но мои легкие горели, и я едва мог говорить. А потом Ривера возбужденно толкнул меня локтем в бок и показал на мост.

– Это те самые парни из Ибарры. Похожи на драных котов, а? – радостно прошептал он. – Коты, играющие в орлянку пробками от пивных бутылок… вокруг темнота и помойка, и случайным прохожим не поздоровится…

Силуэты четко выделялись на фоне темно-синего неба. Они и правда были похожи на мультяшных помойных котов, вставших на задние лапы – тощие, угловатые, в шляпах, надвинутых на глаза. Чернильные пятна с резкими, изломанными контурами и отточенными до комичности движениями. Ривера начал выламываться, изображая, как коты крадутся и осматриваются в поисках жертвы. Меня разобрал смех, и я зажал рот ладонью. А потом один из них перегнулся через парапет, приставив руку козырьком и всматриваясь вниз, – я закатился пуще прежнего и вдруг осекся, поняв, что этот нелепый жест полон издевки: нас заметили и теперь играли, тоже играли – вполне возможно, с ледяным ужасом подумал я, в ту же самую игру.

– Бежим, – сдавленно шепнул я Ривере и потянул его за руку, но он оттолкнул меня, выпрямился во весь рост и медленно, почти лениво шагнул навстречу перелезавшей через ограду троице.

Сразу стало тесно. Меня быстро сбили с ног – в отличие от Риверы, я никогда не умел и не любил драться. Я попытался откатиться в сторону. Увидел в странном ракурсе джинсы Риверы, полосу бордюра, широкие брюки игроков, трещину между булыжниками, чьи-то ботинки, застрявший на сточной решетке смятый картонный стакан и снова ботинки. Я прикрыл голову, успев еще заметить у перекрестка подолы цветастых платьев и несколько пар полных ног, обтянутых блестящим в свете вывески подвального кафе нейлоном, в удобных туфлях на низких каблуках. Какие-то кумушки возвращаются из кино, отвлеченно подумал я и заорал от ужасного удара в живот. Рядом страшно зарычал Ривера, ухо резанули женские визги и вопли, и я отключился на мгновение, а когда очнулся, все было кончено. Я лежал, блаженно прижимаясь щекой к прохладному асфальту, и слушал топот убегающих ног: похоже, троица вовсе не хотела иметь дело с полицией.

Наконец я приподнялся и взглянул на Риверу. Он сидел на тротуаре, тяжело дыша и держась за бок; его глаз полностью заплыл, из носа текла сукровица.

– Псих! – сказал я, еле ворочая разбитыми губами.

– В комиксе должны быть злодеи, как же иначе? – пожал плечами Ривера и скривился. – Дурновкусие! Сплошной китч! Что может быть пошлее жирафа в шарфе? Разве что свинья-копилка…

– Не нравится сюжет? – ехидно спросил я.

– Почему же, нравится, – ответил Ривера и сплюнул красным. – Динамично… Но шутки плоские!

– А чего ты хочешь? Это же комикс. Бумага. Ей положено быть плоской. Это ты так захотел…

Ривера бешено взглянул на меня, сунул руки в карманы и почесал вперед, не оглядываясь. Он болезненно горбился и то и дело сплевывал – и я знал, что могу проследить его путь по пятнам крови на мостовой и что путь этот будет недолгим.

– У него сломано три ребра, – ледяным голосом сказала Эме, когда я позвонил ей на следующий день. – Ты что, не мог его остановить?

– Не мог.

– Не звони мне больше, – сказала Эме. – И ему не звони. Хватит.

Я и не стал. Пусть Ривера играет один; хватит, Эме, хватит с меня, думал я; какими бы мы ни были друзьями, сходить с ума и нарываться на неприятности за компанию – это уже перебор. А Эме… Было бы подло уводить девушку у лучшего друга, правда?

Через несколько месяцев я получил письмо от Луиса. Свинья-Копилка умудрился накопить немало, просиживая штаны в библиотеке: толстяк поступил в университет. Подумать только, наш Луис всерьез изучает литературу! Я пришел в автомастерские и долго бродил среди железного грохота, выискивая Риверу. Когда тот наконец вынырнул из капота блестящего синего седана, столкнувшись со мной нос к носу, мне показалось, что он не сразу меня узнал.

– Вот увидишь, он еще начнет писать сюжеты для комиксов, – равнодушно сказал Ривера, когда я пересказал ему письмо.

– А ты все еще… – Я не знал, как спросить. Играешь ли? Ходишь ли встречать вечерний поезд? Танцуешь ли с Эме? Я осекся под взглядом Риверы. Его руки были перепачканы машинным маслом, и под грязью угадывались ссадины на костяшках. Он дышал пивом и слушал меня с вежливой скукой, переминаясь с ноги на ногу: Ривера явно ждал, когда я уйду. Тогда я впервые подумал, что у меня тоже нашлось бы, о чем поговорить с тем, кто все это нарисовал.

– Я уезжаю, – сказал я.

Ривера кивнул.

– Слушай, у меня сейчас срочная работа, – сказал он, не глядя на меня. – Выпьем вечером?

– Конечно, – сказал я. – Извини, что отвлек.

– Ничего, я рад, что ты зашел. – Ривера хлопнул меня по плечу и отвернулся к машине. – Я тебе позвоню, – сказал он, зарываясь в промасленные автомобильные потроха.

Конечно, он не позвонил.

Год спустя я решил провести отпуск дома. Признаться, мне было страшновато выходить из вечернего скорого – я боялся увидеть Риверу, стоящего у синей оградки и поправляющего невидимый шарф, и еще больше боялся обнаружить рядом тени Свиньи-Копилки и Печальной Лошади. Страхи не оправдались: если какие-нибудь призраки и ждали поезд, то я их не заметил. Зато первым, кого я встретил в городе, была Эме: совсем не похожая на привидение, все такая же маленькая и звонкоголосая, она распекала у перекрестка какого-то карапуза лет семи – должно быть, нашкодившего ученика. Я остановился поздороваться, и мальчишка, воспользовавшись тем, что учительница отвлеклась, немедленно удрал. Как-то само собой вышло, что мы тут же засели в ближайшей кофейне, словно не было ни разлуки, ни ее злых слов, ни моих глупостей. Эме подурнела и осунулась; я подумал, что, может быть, она беременна или больна. Я знал, что они с Риверой поженились, но только сейчас задумался над тем, счастлива ли она. Глядя в ее бледное лицо, я вдруг понял, как сильно любил ее – и продолжал любить, когда потерял всякую надежду, – еще отчаяннее и прочнее. Мы болтали о всяких пустяках, старательно обходя все, что могло причинить нам боль, но оживление от встречи проходило, паузы становились все длиннее, и в конце концов Эме совсем умолкла и лишь тихо позвякивала ложечкой, бессмысленно мешая кофе.

– Как поживает Ривера? – наконец принужденно спросил я.

И тут она заплакала. Совсем тихо – просто из глаз вдруг покатились огромные слезы. Я растерялся. Я не понимал, почему она плачет, – если бы с Риверой случилось что-нибудь серьезное, мне бы написали, и, значит, дело было в чем-то, во что нельзя лезть – никому нельзя, а мне – тем более. Хотелось обнять Эме и баюкать, как ребенка, но мне казалось, что она закричит, если я дотронусь до нее. Даже взгляд был бы сейчас слишком грубым. Я сидел, тупо разглядывая стол: едва заметные царапины на белом пластике и сухой трупик раздавленного муравья на самом углу. Она все всхлипывала едва слышно, а я думал, когда же принесут кофе, и что нос у Эме наверняка распух и покраснел, и откуда здесь муравей. Когда я все же решился поднять глаза, оказалось, что она перестала плакать, так же неожиданно и тихо, как и начала – остались только мокрые дорожки на щеках и чуть порозовевшие ноздри. Я протянул платок, но Эме как будто не заметила его.

– Он строит самолет, – сухо сказала она, глядя в сторону.

* * *

Ривера сколотил ангар на окраине пустыря – Эме пожаловалась, что на аренду этой никчемной земли ушла куча денег. Ворота сарая распахивались прямо на взлетную полосу – Ривера прошелся по полю, выкорчевывая кусты, торчащие на пути самолета, да пооткидывал в сторону ржавые, невесть кем и когда брошенные железки. Я вошел внутрь. Здесь было полутемно, пахло стружкой, резиной и машинным маслом; из-под нелепо громоздкого самолета, похожего на скелет, доносилась сдавленная ругань и удары металла о металл. Я тихо окликнул Риверу, готовый к тому, что он впадет в ярость, прогонит меня, или – хуже – обольет равнодушным презрением, как чужого праздного зеваку. Но Ривера шумно обрадовался мне – он бросился хлопать меня по плечам, радостно восклицать, удивленно присвистывать, – куча действий, положенных старым приятелям после долгой разлуки и именно поэтому ненужных и фальшивых. Это было неожиданно и слегка пугало. Это был новый Ривера – говорливый, покрасневший, раздавшийся в плечах. Он принялся посвящать меня в какие-то технические детали – я слушал вполуха, глядя на лысые шины от грузовика и пытаясь найти нужные слова.

Все было готово. Я боялся, что смотреть на запуск сбежится полгорода, однако ошибся. Пустырь, заросший сухими метелками травы, среди которых поблескивали осколки битого стекла, был пуст. Проводить Риверу пришли лишь Эме и два ее кузена, мрачноватых типа, неприятно похожих на торговцев грибами из Ибарры, – они были здесь скорее чтобы присмотреть за сестрой, чем из симпатии к ее мужу. Горячий ветер гонял рваные пластиковые пакеты, они облепляли редкие кусты душными разноцветными коконами, и я подумал, что если один из них намотается на винт, самолет, наверное, не сможет взлететь, и все обойдется.

Ривера обнял Эме, пожал руки ее кузенам, отпустил и обернулся ко мне. Он вдруг снова стал прежним – худым, угловатым, с резкими движениями и злым, острым взглядом.

– Так куда ты собрался? – безнадежно спросил я.

– Надрать бездарю бороду, – ответил он, смеясь.

– И что ты ему скажешь? «Мне тесно, старик»?

– Это ты ему скажешь, когда он приедет, – ответил Ривера. – Помнишь, как я лазал на ратушу? – помолчав, спросил он. Я кивнул. – Ну и вот…

Ривера махнул рукой и вскарабкался в кабину, сколоченную из фанеры, и нетерпеливо уставился в поцарапанное ветровое стекло, снятое с древнего автомобиля. Крылья самолета – куски парусины, натянутые на деревянный каркас, – обвисали под собственной тяжестью, и братья Эме с брезгливо-недоуменными физиономиями поддерживали их с краев, чтобы рамы не задевали землю. Взвыли винты, и кузены поспешно отскочили в стороны. Самолет медленно сдвинулся с места, чиркнул крыльями по кустам и побежал по пустырю, легко подскакивая на сухих кротовинах. Это дурацкое сооружение из фанеры и парусины не могло, не должно было взлететь, но на всякий случай я скрестил пальцы. Надо будет потом напиться, думал я. Напою Риверу до беспамятства, а на следующий день опять напою – и пусть Эме пилит нас, сколько хочет, потом поймет… Главное, чтобы не взлетел, сказал я себе. Что за чушь, Ривера ничего не понимает в самолетах, угробил кучу денег на глупую выходку, только зря жену напугал. Самолет подпрыгнул в последний раз и резко ушел вверх, а я все думал, что, наверное, нужно было его остановить, что мы смогли бы его остановить и что Эме теперь никогда не будет моей – как если бы она сама сидела в нелепой машине. А потом из-под крыльев повалил дым, самолет нырнул, клюнул верхушки деревьев, изменяя их форму, будто на мгновение превратился в огромный карандаш, задрал нос и вертикально взмыл в небо.

За моей спиной кричала и билась в руках кузенов Эме, а я уходил все дальше от пустыря. Я думал о том, что увидел Ривера: кружевные шары древесных крон, складки холмов, желоба рек, трещины каньонов. Выступы гор и впадины морей, и как земля заворачивается за горизонт и горбится под брюхом самолета, и дальше – башни и слои облаков, и дальше… Я не стал думать о том, что увидел Ривера дальше. Трава запахла креозотом и ржавчиной, и под ботинками захрустел гравий железнодорожной насыпи. Тогда я свернул и, с болезненным вниманием вслушиваясь в оглушительный треск кузнечиков, зашагал по шпалам к деревьям, за которыми скрывалась станция. Я знал, что опоздал, что все мы опоздали, но должен же был кто-то его встретить?

Поезд уже ушел, но он ждал на перроне, маленький сгорбленный человечек в рыжеватом пальто и длинном сером шарфе, намотанном до самой клочковатой бородки. У его ног притулился потертый чемоданчик, а под мышкой была зажата большая картонная папка.

Он, скорбно задрав брови, смотрел в небо, где таял уходящий вверх дымный след, и мне нечего было сказать ему.

Дмитрий Колодан, Карина Шаинян. Жемчуг по крови.

Мотор «Панчо В.» пыхтел в ночи, светлой от луны и тумана. В густой воде гавани сонно ворочались железные туши танкеров, и по нависшим над катером бортам прыгало фыркающее эхо мотора. Маслянистый отблеск керосиновой лампы, подвешенной на корме, пробегал по влажным бокам кораблей и таял в молочной тьме.

Луч маяка скользнул по палубе, как прожектор по тюремному двору, осветив нечесаную бороду, резкое обветренное лицо, серебряного осьминога на кокарде. Дрогнул боливийский флаг, выхваченный светом. Громко щелкнул тумблер. Помехи ударили шершавой волной, и дядюшка Гаспар невольно пригнулся: в любой момент шум мог обернуться воем патрульного катера. Крупный шимпанзе отскочил от радиолы, гримасничая. Взахлеб забормотал диктор.

– …охватившей Сиам, запрещен ввоз…

– Балобо!

– …мешают работе ветери…

Щелчок – рубка погрузилась в тишину. Гаспар настороженно оглядел ближайший корабль – не привлек ли катер внимания матроса, скучающего на вахте? Танкер казался вымершим, и «Панчо В.» благополучно проскользнул мимо. Балобо забился в угол, испуганно поглядывая на Гаспара, но тот был слишком занят: на выходе из бухты столпились баржи, ожидающие досмотра, и он еле успевал маневрировать между гигантами, выплывающими из тумана.

Наконец «Панчо В.» выбрался в открытое море. Налетела волна, и катер запрыгал по лунной дорожке. Придерживая штурвал, Гаспар достал из нагрудного кармана мятую самокрутку и коробок. Пожевал конец сигареты, чтобы табак не лез в рот, чиркнул спичкой о рукав ветровки и на пару секунд залюбовался пламенем. Хорошая боливийская спичка горит даже под водой – капитан Кусто носил с собой запас на случай, если в батискафе возникнет течь и придется разжечь последнюю трубку.

Сигарета трещала, от сырой бумаги несло типографской краской. Гаспар закашлялся в кулак, содрогаясь всем телом. Пахнущий водорослями дым окутал долговязую фигуру и развеялся порывом ветра. Дядюшка довольно вздохнул, ехидно покосился на Балобо: шимпанзе тянул из руки хозяина кисет, виновато посмеиваясь. Черные пальцы скрутили бумагу, чиркнула спичка, и Балобо тем же, что и Гаспар, жестом спрятал огонек в ладонь, спасая сигарету от брызг.

Ван Фэнь ждал. Огни на джонке были погашены, к благовониям подмешивался легкий запах навоза. Иногда из-за тонкой переборки доносилось хрюканье, и внутреннее пламя, глодавшее Фэня, разгоралось сильней. Ван Фэнь раздувал ноздри, губы дергались: в темноте не нужно было следить за лицом. Пальцы перебирали нефритовые четки. Днем корабельный гадальщик обещал денежные неприятности – Ван Фэнь коротко глянул, и бедняга вышел с восковым от ужаса лицом. Другое дело Ван Фэнь отложил бы, но сейчас медлить было нельзя. Нетерпение пожирало его, возможность неудачи обдавала гневным потом. Перевозчик опаздывал. Слепая жадная луна заглядывала сквозь жалюзи. Гладкие камешки щелкали в руке все быстрее.

В каюту постучали. Ван Фэнь выпрямился, тяжелые веки притушили алчный огонь. В дверь просунулся босой матрос с масляными от опия зрачками.

– Господин… гость прибыл.

Ван Фэнь поддернул рукава халата, огладил висячие усы. Зажег фонарь, обтянутый бледной бумагой, и вышел на палубу. «Панчо В.» уже пришвартовался к джонке, и Ван Фэнь почувствовал облегчение.

– Очень рад видеть тебя, – поклонился он. Гаспар кивнул. Рядом темнела обезьянья тень – мерзкое животное, приносящее несчастья, ни на шаг не отходило от хозяина. – Благополучен ли был твой путь?

– Туман, – бросил Гаспар.

Ван Фэнь поднял фонарь, давая сигнал. Джонку залил мягкий свет, засуетились матросы, переговариваясь птичьими голосами. Стукнули сходни, луна качнулась меж прутьями решетки, и на палубу спустилась первая клетка. Балобо сунул палец и тут же отдернул, удивленно вскрикнув. В клетке хрюкнули.

– Свиньи?! У меня что, хлев?!

– Сиамские свинки, – объяснил Ван Фэнь. Вновь накатил нетерпеливый гнев. Краснорукий верзила разглядывал свиней с хмурым любопытством, и Ван Фэнь добавил: – Для ресторана с экзотической кухней. Я бы не стал вас беспокоить, но этот глупейший запрет… – Он развел руками.

На корме «Панчо В.» стало тесно. Решетчатая темнота клеток походила на густые заросли тростника. Точно вокруг озера подле задушенного джунглями храма, где Ван Фэнь искал главное сокровище, – пока недальновидные повстанцы отступали, нагруженные обломками проклятой статуи, и дряхлый сторож, сваленный ударом приклада, умирал на каменных ступенях. Так же возились свиньи в полосатой лунной тьме, и так же вскипал ледяной ком в груди Ван Фэня, требуя хватать, не упустить – и не торопиться, чтобы не спугнуть священных животных.

Запыхтел мотор, труба «Панчо В.» плюнула паром, засветившимся под луной, и Ван Фэнь вцепился в фальшборт. Расстаться с добычей даже на сутки казалось невыносимым. Возможность потери терзала Ван Фэня драконовыми когтями. Воображение услужливо рисовало патруль и громил из санитарного надзора, пускающих свиней под нож. Возможно, не внушить истинную ценность животных было ошибкой… Но что, если перевозчик знает? Ван Фэнь пропустил усы через пальцы, стирая с лица следы яростного ужаса.

– Гадальщика ко мне, – бросил он. Слуга тенью метнулся к каютам.

Под сухой треск стеблей тысячелистника Ван Фэнь смотрел вслед катеру и представлял, что сделает с Гаспаром, если тот попытается предать его. Губы растягивались в змеиной улыбке. Рядом трясся в обморочном страхе гадальщик.

Угловатые очертания джонки растаяли, и взгляд Ван Фэня перестал наконец сверлить спину. Луна зашла, небо сделалось темно-синим. Из невидимой бухты наплывал слоистый туман. С кормы донесся взвизг, и Гаспар поморщился. Работа есть работа: сегодня перевозишь партию краденых венецианских масок, а завтра – галапагосскую черепаху для подпольного зоопарка. Но свиньи – это слишком. Да и никакой ресторан не станет сейчас покупать контрабандную свинину. Впрочем, дело Гаспара – перевезти свиней. Рябое лицо Ван Фэня выглядело бы слащавым, если б не бешенство в глазах – из-за него вопросов задавать не хотелось.

Балобо прижался лицом к решетке, рассматривая свинок. Они с сопением зарывались в отруби: перед тем как «Панчо В.» отчалил, сиамцы, едва не кланяясь, поставили в клетки по расписанной золотыми драконами плошке, исходящей паром. Только идиот будет так носиться с животными, которых собирается пустить на мясо.

Пробравшись через сонную гавань, «Панчо В.» свернул за брошенный док, отмечающий границу порта, и пошел вдоль обрывистого берега. Здесь неряшливой россыпью построек кончался город. Мелькнул багровый огонь свалки, и берег расступился, открыв узкий пролив – изъеденные скалы смыкались наверху, образуя карстовый грот. «Панчо В.» проскочил линию прибоя и принялся раздвигать носом слой мусора, покрывавшего стоячую воду. Стук мотора рассыпался по сводам пещеры, дробясь и усиливаясь. Гаспар повернул штурвал, и катер нырнул в боковой проход. Известняк остался позади, сменившись кирпичными стенами подземных каналов, и Гаспар задудел в бороду простенькую мелодию. Туннелей и переходов под городом было больше, чем дырок в швейцарском сыре, – в вахтенном журнале дядюшки Гаспара было шесть карт катакомб, взаимоисключающих и в то же время истинных. Найти в этом лабиринте маленький катер было практически невозможно, а туман укрывал «Панчо В.» плотной завесой, надежно пряча от случайного взгляда. Гаспар причалил к узкой бетонной набережной, и Балобо с канатом в руке перепрыгнул на прибитую к стене ржавую лестницу. Вытягивая из кармана кисет, Гаспар прошел на корму.

Маленькие свинки в шоколадной шерсти, усеянной золотистыми пятнышками, были удивительно знакомы, будто Гаспар видел их на старой гравюре. Золотые свиньи Сиама, вдруг вспомнил он. Свернул сигарету, рассыпая табак и роняя листки папиросной бумаги. Уникальный нюх позволял сиамским свиньям чуять металл даже сквозь многометровую толщу земли, а инстинкт побуждал искать золото, как олени ищут соль. Священные животные, живущие при храмах, тщательно охранялись – мало кому довелось видеть их. Сиамские свиньи затерялись на страницах книг в кожаных переплетах, между жабой с жемчужиной в черепе и бескрылой птицей киви, обросшей шерстью, и казались бредом европейца, истерзанного азиатскими джунглями. И вот удивительных свиней тайно привозят в город…

Гаспар почесал бороду. О сокровищах Вандердайса, зарытых в катакомбах, знали все. Когда осенняя вода размывала русла подземных рек, на берег выносило испанские монеты и обточенные песком обломки украшений, сорванных с жертв пиратов. За триста лет клад успел обрасти невероятными слухами. Лишь дети да наивные чудаки верили, что поиски оказались бесплодными потому, что найти золото суждено именно им. Большинство незадачливых кладоискателей заканчивали дни в глубинах подземных лабиринтов. Но Ван Фэнь при всем своем мистицизме был законченным прагматиком, и раз уж взялся за дело – значит, игра стоила свеч.

Гаспар затянулся едким дымом и заходил по палубе, косясь на ряды клеток.

Утренний свет струился в мохнатую от ржавчины решетку водостока. Отблески косых лучей добирались до «Панчо В.», вспыхивали в надраенной меди болтов и гасли в тумане, упругом и тяжелом, как китовая шкура, – истории о летающих рыбах, обитающих в его зыбкой плоти, куда правдивей, чем думают многие.

Дядюшка Гаспар дремал в кресле-качалке на баке. У ног тихо играла радиола, настроенная на волну Парижа. Сквозь шипение пробивались звуки аккордеона и грубый голос незнакомой певицы. Гаспар слушал вполуха, отдаваясь полусонным видениям.

Дядюшке Гаспару снился Гонконг. По узким каналам скользили симпаны и джонки – сотни, тысячи глазастых кораблей с рифлеными парусами. С них на Гаспара смотрели непроницаемые физиономии Ван Фэня, и каждый держал в руке толстого карпа. Крупная чешуя переливалась каплями ртути. Гаспар не заметил, как, повинуясь странной логике сна, оказался на борту одной из джонок. Сиамец требовательно протянул рыбу. Гаспар отпрянул, поняв, что стоит взять дар, и он сам превратится в очередного Ван Фэня.

– Спасибо, спасибо… – пробормотал Гаспар, пятясь вдоль низкого борта и путаясь в каких-то веревках. Ван Фэнь не отставал.

– Мы очень рассчитываем на вас, господин Гаспар, – лопотал сиамец, тыча в лицо карпом. – Вы ведь не подведете нас, правда?

Морщась, Гаспар отодвинулся и перевернулся на другой бок. Сиамец не сдавался и настырно совал карпа прямо в ухо. Защищаясь, Гаспар замахал руками. Рыба в руках Ван Фэня прохрипела по-французски про жесткость воды.

Гаспар открыл глаза. Песня кончилась; двое мужчин обсуждали новое поколение стиральных машин. Перегнувшись через подлокотник, дядюшка принялся вертеть ручку приемника. Пекин разразился пламенной речью. Гаспар нахмурился, пытаясь уловить хоть одно знакомое слово, и щелкнул тумблером, переключаясь на местную волну.

– …ловам министра национальной безопасности Линчао, ситуация находится под контролем. Напомним – на севере Сиама правительственные войска блокировали крупную группировку боевиков так называемой Народной Освободительной Армии. Эта группировка несет ответственность за нападение на храмовый комплекс Шан-Лао, в результате которого была уничтожена легендарная статуя Золотого Будды… И опять о Сиаме. Число госпитализированных с диагнозом «лихорадка Уайта» достигло двадцати шести человек; в восьми случаях зафиксирован летальный исход. Эффективного лекарства до сих пор не найдено. По требованию санитарного контроля ввоз продуктов и товаров из Сиама запрещен. Старший санитарный инспектор Алоиза Буллен сообщила, что ее ведомство делает все возможное, чтобы не допустить проникновения болезни в город. Лихорадка Уайта приводит к критическому изменению состава крови и влияет на функции печени. Переносчиком заболевания предположительно являются домашние животные и птицы. Фактов, подтверждающих, что вирус способен передаваться от человека к человеку, пока не обнаружено, но…

Диктор захлебнулся в белом шуме. Гаспар стукнул кулаком по крышке радиолы, покрутил ручку, но так и не смог поймать новостную волну. Зато удалось настроиться на Будапешт. Венгры пели хором. Гаспар с полминуты ошарашенно слушал заунывный мотив, затем выругался и выключил приемник.

Тяжелая тишина укрыла «Панчо В.». Гаспар закурил и откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок туннеля. Дым вился над головой, вплетаясь в тугие петли подземного тумана. Итак, он все-таки вляпался в историю… На волне истерии по поводу лихорадки от санитаров можно ожидать чего угодно. Дядюшка Гаспар прислушивался, не раздастся ли гул мотора, но безмолвие нарушали лишь плеск воды да фырканье свинок.

– Облава под городом согласовывается, – бубнил чиновник, пряча глаза. – Я прошу прощения, но это трудно, нужно привлекать полицию, а никаких особых причин волноваться нет, все суда проходят дезинфекцию и карантин, гавань патрулируется…

– Я вас уволю, – процедила Алоиза Буллен и широко зашагала по кабинету. Под злостью на нерасторопного помощника плескался страх. Далекая и экзотическая эпидемия поначалу казалась подарком судьбы, поводом привлечь внимание к санитарному надзору, вечно затмеваемому таможней и полицией. Однако после утренних отчетов Алоизе показалось, что карьерными мечтами она выпустила джинна из бутылки. Она представила, что произойдет, если лихорадка Уайта проникнет в город, и в отчаянной ярости рубанула ладонью воздух.

– На рейде всю ночь простояло судно из Сиама, принадлежащее известному контрабандисту, а вы все согласовываете!

– Таможенники ничего подозрительного не…

– Таможенники мышей не ловят! – взорвалась Алоиза и схватила телефонную трубку. – Господина комиссара полиции, – пропела она, отвернувшись.

Четверть часа спустя трое дюжих ветеринаров уже садились в юркий катер, набитый полицейскими.

Балобо всхрапывал, развалившись на дощатой палубе. Толстые губы вздрагивали, словно во сне шимпанзе пытался что-то сказать. Он был похож на мохнатую морскую звезду. Дядюшка Гаспар переступил через обезьяну и приник к решетке. Из глубин клетки выплыл пятачок – темное пятно разделило его на половинки, этакий поросячий инь-ян. Хлыстик хвостика замолотил по стенкам. Гаспар поскреб поросенку нос, и крошечные глазки довольно сощурились.

Дядюшка не без уважения смотрел на свинку. Решив, что вкусненького не дождаться, она обиженно ворчала в дальнем углу клетки. Гаспар открыл дверцу и достал поросенка. Тот оказался увесистым, но вел себя спокойно. Дядюшка аккуратно поставил свинку на палубу. Капельки воды сверкали на шкуре россыпью жемчужин. Свинка принюхивалась, морщила пятачок и близоруко оглядывалась.

– Ищи! – приказал Гаспар. – Давай ищи!

Обманывать Ван Фэня он не собирался – себе дороже: Гаспар слышал про сиамские пытки. Однако проверить способности свинок можно. Вдруг найдется кофейник, потерявшийся пару лет назад?

Цокая копытцами, свинка направилась к рубке. Балобо сонно заворчал, уставился вслед удаляющемуся поросячьему заду и, прикрыв глаза ладонью, сдавленно застонал.

– Мы ищем клад, – объяснил дядюшка Гаспар. Во взоре обезьяны мелькнула глубокая тоска.

– Может, кофейник найдем…

Балобо перевернулся на бок с грацией свежевыбитого ковра и захрапел.

Свинка носом подтолкнула дверь рубки и протиснулась внутрь. Раздался металлический грохот, и поросенок вышел, весьма довольный собой.

В пасти что-то блеснуло. Поросенок открыл рот, по палубе широкой дугой покатилась монета. Гаспар поднял ее – золотой дублон, липкий от слюны, лег в ладонь приятной тяжестью. Дядюшка подбросил его, поймал и подмигнул льву, скалящемуся на аверсе.

Гаспар прекрасно знал монету: года три назад он нашел ее в одном из туннелей на юго-западе и с тех пор носил на счастье. Стоило догадаться, что свинка принесет ее, а не пропавший кофейник. Монету из сокровищ Вандердайса…

Гаспар почесал свинку за ухом и поспешил посадить обратно в клетку, пока животное не продолжило поиски. Фальшборт у «Панчо В.» низкий, легко и не заметить. Если поросенок свалится за борт, его судьба решена. Здешние воды кишат крокодилами-альбиносами и гигантскими электрическими угрями – мало ли какая тварь решит полакомиться свежим окороком?

Дядюшка еще раз подкинул монету и облизал пересохшие губы. Проклятье! У него в руках ключ к сокровищам. Почему он должен отдавать его сиамцу? Закрыв глаза, Гаспар увидел кованые сундуки, горы золотых монет и слитков, бриллианты…

Закружилась голова. К горлу подступила желчь, Гаспар закашлялся. Ноги подкашивались; чтобы не упасть, он вцепился в холодный леер. Гаспар затряс головой – ее словно выпотрошили и набили ватой. Золотые горы расплывались в неясное пятно. Кашель резанул легкие, и Гаспар сплюнул мокроту, ощутив на губах терпкий привкус крови.

Когда Ван Фэнь, облаченный в черного шелка халат, спускался с оскверненной джонки, из трюма несся заячий визг гадальщика: он очень огорчил Ван Фэня, сообщив, что удача придет только в следующем году. Сидя в шлюпке, сиамец брезгливо сжимал свернутый в трубку бланк, отпечатанный на серой шершавой бумаге. Ван Фэня тошнило. После дезинфекции джонка воняла, как скопище заразных больных – европейцы сгоняли их в госпитали, вместо того чтобы дать достойно умереть в своих постелях. Сиамец вдыхал влажный воздух, отрешенно любуясь смягченным пастельной дымкой городом, но отвратительные испарения, казалось, навсегда застряли в легких.

Ван Фэнь не выпускал из рук четки – нефрит сейчас был единственной защитой. Сердце билось с перебоями. Ван Фэнь со стыдливым гневом вспоминал, как едва не потерял лицо, поняв, что джонке не позволят причалить еще десять дней – именно это означало лающее слово «карантин», которое так часто произносили чиновники из санитарного надзора. Ван Фэнь трижды перебрал четки, оглаживая каждую бусину и шепча заклинания на счастье.

Шлюпка уткнулась в обросший ракушками пирс. Ван Фэнь прошелся по набережной, рассеянно разглядывая портовые краны, похожие на богомолов. Расспросил про дорогу у фотографа, скучавшего перед щитом с нарисованным в героической позе пиратом с дырой вместо лица. Преодолев квартал скучных офисных зданий, Ван Фэнь вошел в вестибюль санитарного надзора и глубоко поклонился выпучившему глаза гардеробщику.

Горький дым сигареты немного взбодрил, и дядюшка Гаспар нашел в себе силы сесть на палубу. Неожиданный приступ продолжался почти четверть часа. Гаспар встретился взглядом с блестящими глазками свинки, полными холодного сочувствия. Лихорадка Уайта… Переносчики – домашние животные и птицы… Ввоз товаров из Сиама…

В вирусы дядюшка Гаспар не верил, как не верил в атмосферное давление и радиацию. Он был реалистом и не видел разницы между этими «невидимыми явлениями» и историями о духах и демонах. Люди ленятся думать, вот и верят первому попавшемуся объяснению. Когда Гаспар впервые услышал, что большинство людей считает источником болезней неразличимых глазом букашек, он был неприятно удивлен. Ребенку известно, что простуда – результат реакции между кровью и холодным влажным воздухом, а малярия – отравление комариным ядом. Смысла впутывать в эти простые истины всяческих микробов и вирусов Гаспар не видел. С лихорадкой Уайта дело обстояло так же. Надо только докопаться до настоящей причины.

Среди кухонного мусора и грязных кофейных чашек Гаспар нашел банку из-под маринованных овощей. Пыльное стекло было покрыто подтеками. Из банки дохнуло застоялым запахом пикулей. Гаспар кинул на дно монету, поставил банку на ящик с инструментами и достал нож. Плюнув на лезвие, протер его рукавом. Что там говорили? Влияет на состав крови?

Гаспар чиркнул загрубелым пальцем по лезвию. Морщась, выдавил несколько капель крови – она тонкими дорожками перечертила монету и собралась лужицей на чеканной шее неведомого короля. Вздулся крошечный пузырек, лопнул, тут же появился следующий. Кровь быстро распадалась на фракции. Желто-розовая жидкость расползалась в стороны, оставляя после себя крошечные красные бусинки. Они переливались и блестели.

Гаспар нахмурился. Только жадность и лень могли заставить людей ополчиться на животных. Лихорадка Уайта! Вирусы! Гаспар фыркнул. Простой эксперимент – и сразу ясно, что дело в золоте. Если б Гаспар искал клад – он бы позаботился, чтоб сокровище никому не принесло вреда, а вот Ван Фэнь уже отравил весь Сиам, разграбив старинный храм.

Свинки бросились навстречу Гаспару, радостно повизгивая. Пряча глаза, он открыл ближнюю клетку и ухватил поросенка за щетинистый загривок. Пятна на шоколадной шкурке походили на монеты. Перед глазами качнулся сундук, набитый дублонами. Гаспар отпустил свинку и захлопнул дверцу. Он не садист, чтобы скармливать таких симпатичных животных крокодилам. В голове зашумело. Опасаясь нового приступа, Гаспар доковылял до кресла-качалки, завернулся в одеяло и погрузился в размышления.

Кровь молотом стучала в ушах. Сквозь дрему казалось, что пульсация доносится извне, словно в тумане бьется огромное сердце, запертое в сундуке. Гаспар явственно видел его перламутрово-блестящие очертания. Ровное биение становилось все громче, к нему примешивался металлический скрежет – пульсирующая жемчужина выбивала полосы меди; вот-вот трухлявые стены развалятся, и все вопросы разрешатся сами собой.

Вскрикнул Балобо и затряс хозяина за плечо. Гаспар открыл глаза и, выругавшись, бросился в рубку. К «Панчо В.» быстро приближался стук чужого мотора. Патруль это, или Ван Фэнь торопился забрать свой груз, – проверять Гаспар не собирался. Двигатель фыркнул, включаясь, но тут из тумана вынырнул хищный нос катера, и «Панчо В.» оказался зажат между стеной тоннеля и бортом патруля. Что ж, тем лучше. Протаранить гладкую посудину и скрыться в лабиринте – скорее всего, на него наткнулись случайно. Гаспар вцепился в штурвал.

– Стоять! – заметался под сводами тоннеля усиленный мегафоном голос, и Гаспар инстинктом старого контрабандиста почуял: патруль слишком напуган, чтобы играть в кошки-мышки среди подземелий. Его просто расстреляют, как только «Панчо В.» сдвинется с места. Гаспар выключил мотор и, держа руки на виду, вышел из рубки.

– Проверка в связи с опасностью эпидемии, – обратился один из санитаров к Гаспару, – нам нужно досмотреть судно… – Он осекся, заметив Балобо; вялое, чуть рыбье лицо побледнело. Шимпанзе исподлобья рассматривал полицейских.

– Животное на борту… – протянул санитар. – Документы!

Гаспар кивнул и вошел в рубку. Санитар протиснулся следом и оперся на штурвал, наблюдая, как Гаспар выдвигает пыльный ящик. Полицейские рассыпались по палубе – топот ног, пробиваясь сквозь тяжелые удары крови, казался ватно-глухим. Дядюшка Гаспар рылся в столе, оттягивая время. Бежать? Тогда все пропало – свиньи достанутся санитарному надзору. Гаспар бессмысленно перебирал карты. Пожелтевшая бумага казалась золотистой.

– Да тут целый свинарник! – донесся с кормы радостный голос. Гаспар протянул санитару засаленный паспорт – тот небрежно пролистал его и усмехнулся.

– Это будете показывать в полиции. – Он вернул паспорт Гаспару. – Меня интересуют документы на животных. Нет? Я так и думал.

Он вышел из рубки. Гаспар поплелся следом. Его снова тошнило. При мысли, что свиней конфискуют, в жилах вскипала ярость, побуждая броситься в драку, и оседала, оставляя после себя лишь слабость. Скольких он сможет отправить за борт? Троих? Остальные скрутят его или вовсе убьют.

– Контрабандные свиньи в разгар эпидемии! Перчатки не забудьте – животные наверняка заразны, – повернулся санитар к помощникам.

– Это не контрабанда, – сказал дядюшка Гаспар в спину санитара. Тот резко обернулся.

– Конечно, вы держите их для собственных нужд, – усмехнулся он.

– У вас есть собака? – задушевно спросил дядюшка Гаспар. – Мабель, ух ты моя радость! – Он вытянул губы трубочкой и почесал влажный пятачок. Свинка удивленно хрюкнула и попятилась.

– Домашние любимцы? – лицо санитара перекосил брезгливый страх.

Гаспар молча смотрел, как перетаскивают клетки.

– Обезьяну заберите, – бросил ветеринар полицейским. Балобо ухватился за штанину Гаспара.

– Э! – воскликнул Гаспар, – он-то причем?!

– Бумаги есть? Нет, – ответил ветеринар и кивнул. Двое полицейских несмело двинулись к Балобо. «Ну, ну», – неуверенно забормотал один. Балобо крепко обхватил дядюшку Гаспара за ногу и оскалил зубы. Полицейские переглянулись.

– Посадите обезьяну в клетку, – потребовал санитар.

– Вот еще, – ответил Гаспар, уселся в качалку и закурил. Санитар потянулся к кобуре, и Балобо с визгом бросился за кресло. Дядюшка Гаспар вскочил, на нем повисли, хватая за локти и шею. Он рванулся, раскидывая жарко дышащих в затылок полицейских, и застонал: раздался негромкий хлопок, Балобо осел на палубу. В широкой груди покачивался шприц. Маленькие глазки сделались сонными. Балобо вздохнул и растянулся на досках. Раздался мощный храп.

– Тяжелый, гад, – крякнул полицейский, подхватывая шимпанзе под мышки. Другой, поигрывая наручниками, подтолкнул Гаспара.

Хозяйка кабинета вся состояла из плоскостей и прямых углов – строгая блуза, плотная твидовая юбка, очки в квадратной оправе. Ван Фэнь, давя отвращение, отвесил глубокий поклон.

– Мне посоветовали обратиться к вам, госпожа Буллен…

– Слушаю вас, – устало ответила женщина.

– Двое мудрых всегда договорятся. – Ван Фэнь снова поклонился. – Мое судно задерживают, и это печалит меня больше, чем я могу себе позволить.

Чиновница раздраженно дернула углом рта.

– Карантин, – подсказал Ван Фэнь.

– Ничем не могу помочь, – пожала плечами Алоиза. – Пока существует опасность эпидемии, все суда из Азии должны проходить карантин.

– Может, небольшой подарок развеет ваши сомнения?

Алоиза уставилась на Ван Фэня, приоткрыв рот.

– Вы предлагаете мне взятку?!

– Даже малая часть сокровищ, скрытых под городом, навсегда избавит вас от нужды…

Алоиза моргнула и неуверенно улыбнулась.

– Вы пытаетесь подкупить меня кладом Вандердайса?! Вы сумасшедший. – Она засмеялась было, но осеклась под взглядом Ван Фэня. Сиамец впился в стол, нависая над Алоизой. Он задыхался. Весь гнев готов был излиться на эту некрасивую и наглую женщину, освобожденный ее дерзким смехом.

– Советую подумать над моим предложением, – прошипел Ван Фэнь, наклоняясь к очкастому лицу. Алоиза отпрянула, и в этот момент в кабинет просунулась лысая голова охранника. Ван Фэнь выпрямился и сладко улыбнулся.

– Госпожа Буллен, – заговорил охранник, – в лабораторию только что привезли животных… азиатские свиньи. Вы просили доложить после облавы…

– Я должна идти, – неторопливо, чтобы не выдать испуга, встала Алоиза. Сумасшедший посетитель снова опирался на стол. Рябое лицо походило на кусок несвежего сыра.

– Не переживайте так, – смягчилась Алоиза. – Правила есть правила.

Сиамец судорожно огладил усы и, пошатываясь, побрел к выходу.

Как Гаспар ни доказывал, что десяток свиней – его лучшие друзья и старые домашние любимцы, санитары стояли на своем. В их глазах явно читалось желание отправить Гаспара в полицейский участок, но доказательств контрабанды не было. Осмелев, Гаспар попытался вызволить хотя бы Балобо – но и его вернуть отказались. С сильно полегчавшим после штрафа кошельком Гаспар вывалился из кабинета.

Мысль подкупить сторожа он отбросил – санитарный надзор до одури напуган эпидемией. Гаспар вдруг понял, что все складывается на редкость удачно: проникнуть в виварий через какой-нибудь коллектор вполне реально, а Ван Фэню об этом знать совсем не обязательно. Конфискация – не кража, сиамцу придется смириться. Дядюшка Гаспар спустился в вестибюль.

Навстречу шел Ван Фэнь. Полы халата развевались, как крылья летучей мыши. Заметив Гаспара, он прикрыл глаза, раздувая ноздри. Гаспар широко улыбнулся.

– Это всего лишь свиньи, мой друг, – развел он руками.

– Я уверен, вы сделали все возможное, чтобы не огорчить меня, – приторным голосом ответил Ван Фэнь. Скрюченные пальцы хватали невидимое горло.

– Ничего не попишешь, – вздохнул Гаспар. – Придется ресторану обойтись без сиамской свинины.

– Я очень надеюсь, что ваша неудача случайна, – проклекотал Ван Фэнь. – Мне грустно думать, что вы пожелали заработать обманом… – Он уставился в глаза Гаспару, подавшись вперед. Губа приподнялась, обнажив желтые зубы.

– Аванс я, конечно, верну, – полез в карман Гаспар. Ван Фэнь зашипел и, оттолкнув Гаспара, зашагал прочь.

– Совсем контрабандисты обнаглели, – проблеял старичок-гардеробщик, – прямо здесь сговариваются! Правильно, госпожа Буллен, вы их к ногтю взяли…

Алоиза смотрела, как безумный сиамец разговаривает с крепким стариком с резким профилем и насмешливыми глазами.

– Контрабандисты? – рассеянно переспросила она.

– Вот этого длинного на облаве поймали, – охотно объяснил гардеробщик. – Если ты честный, зачем в канализации прячешься? Десять свиней, обезьяна, а документов нету. Такие чуму и разносят.

Казалось, сиамец сейчас с воем бросится на собеседника. Алоиза хотела кликнуть охрану, но тут сиамец, взмахнув широким рукавом, метнулся к выходу. Алоиза накинула пальто и вышла следом, подчеркнуто не обращая внимания на контрабандиста, озиравшегося с деловитым любопытством. С наглеца станется заново обивать пороги кабинетов и требовать, чтобы ему вернули свиней.

Воздух в лабораторном корпусе резал глаза – запахи реактивов и обреченных животных мешались в тошнотворный коктейль. Ветеринар склонился над препаратами. Лаборантка, присев на корточки, заглядывала под стол. Услышав шум двери, она вскочила и одернула халат. Глаза у нее были красные.

– Добрый день, – прошептала она.

– Что-то потеряли, Кристина? – спросила Алоиза. Лаборантка кивнула, сглотнув.

– Эти свиньи – азиатские эндемики, – возбужденно встрял ветеринар, оборачиваясь от микроскопа, – посмотрите сами!

Он распахнул дверь в виварий, и в лабораторию ворвалось суматошное хрюканье.

– Что за шум? – подняла бровь Алоиза.

– С тех пор как кровь взяла, никак не успокоятся, – ответила лаборантка. – Может, испугались?

Алоиза прихватила из коробки пару перчаток и, морщась, прошла в виварий. От мокрого бетонного пола тянуло хлоркой. Вдоль прохода извивался резиновый шланг; из наконечника вытекала вялая струйка и исчезала в широкой решетке стока. Синеватый свет ламп заливал ряды пустых вольеров; лишь в одном сидела такса. Она подняла на Алоизу безнадежные глаза, стукнула хвостом и вздохнула.

Клетки со свиньями составили у дальней стены. Животные возбужденно метались, тычась в прутья любопытными носами. Рядом был заперт меланхоличный шимпанзе. Ближайшая свинья, просунув пятачок наружу, изо всех сил тянулась к щели между его вольером и полом. Свинка трясла головой, рыла опилки и вновь пыталась протиснуться сквозь частую решетку.

Под вольером блестело. Алоиза натянула перчатки и сунула руку в щель. В спину влажно засопела свинка. Пальцы обхватили гладкое и холодное, и по ладони прокатилась неожиданная тяжесть. Алоиза отдернула руку, зацепившись за выступающий гвоздь. Тонкая резина порвалась, и на пальце проступили капельки крови – под холодным светом они походили на розовый жемчуг, усыпавший найденное кольцо. Алоиза отстраненно подумала, что, возможно, только что заразилась лихорадкой Уайта.

Она повертела украшение. Судя по весу и блеску – белое золото. Изящное плетение, легкая асимметрия – кольцо явно очень дорого. Алоиза вдруг поняла, что всегда мечтала о таком, но позволить себе не могла, несмотря на удачную карьеру. Откуда здесь такая драгоценность? Прямо сокровища Вандердайса какие-то. При мысли о легендарном кладе сладко забурлила кровь, вскипая переливчатыми пузырями, и горячо запульсировал оцарапанный палец. Странно, что животные так бурно реагировали на кольцо… Перед глазами встал безумный сиамец, беседующий в вестибюле с владельцем свиней. Щеки Алоизы пошли красными пятнами, и она приложила к ним тыльные стороны ладоней. Резина перчаток неприятно скользнула по коже, разгоняя фантазии. Сжав кольцо в руке, Алоиза вышла в лабораторию.

– Кристина, вы…

Лаборантка оторвалась от мытья пробирок. Алоиза рассматривала девушку: тощенькая, с бледным испуганным лицом, русые волосы собраны в хвост. Таким не дарят драгоценности. В царапину снова тяжко толкнулась кровь. Кольцо – только начало, маленький знак судьбы, поняла Алоиза и незаметно опустила его в карман.

– Все пробы мы взяли, – заговорил ветеринар, – никаких следов вируса. Надо забить и посмотреть печень…

– Нет!

Ветеринар непонимающе уставился на начальницу. Алоиза сжала в кармане кольцо и выдавила улыбку.

– Вы даже не определили вид, – сухо сказала она. – А если это редкие животные? Обойдитесь анализом крови. Если не найдете вирус… – Алоиза заколебалась. Конфискованных животных положено сдавать на бойню, но она не отдаст этих свиней, пока не убедится, что находка была случайной. – Подержим на карантине и сдадим в зоопарк. Это поднимет репутацию санитарного надзора в глазах города.

Алоиза вышла, вбивая каблуки в пол.

– Что это с ней? – спросил ветеринар Кристину, когда дверь закрылась. Лаборантка дернула плечом.

– Не представляю, что ему скажу, – вздохнула она.

– Ну завела опять шарманку… найдется твое кольцо.

«Панчо В.» встал на якорь у наклонно уходящего вверх стока. Из дыры в стене тянуло хлоркой и нечистотами, но на всякий случай дядюшка Гаспар еще раз сверился с картой. Посмеиваясь, сгреб в карман монету из клада – все-таки талисман: в таком рисковом деле удача может оказаться важнее обдуманных планов. Подвесил на пояс потайной фонарь и ломик. На секунду скрестив пальцы, протиснулся в коллектор и, дыша ртом, на четвереньках пополз вверх.

Ржавые болты, крепившие решетку стока, поддались легко, и Гаспар, оскальзываясь в грязи, выбрался на пол вивария. Вопль шимпанзе, казалось, должен был перебудить всю охрану. Гаспар сердито цыкнул и чуть приоткрыл задвижку фонаря. Узкий луч выхватил блестящие глазки и радостно оскаленные зубы Балобо. Ломик легко взломал дужку; Гаспар подхватил замок и бесшумно опустил на пол. Балобо прижался к хозяину, бормоча и вскрикивая.

– Сбежим подальше, приятель, – сказал Гаспар, – а со свиньями пусть разбираются санитары.

Балобо одобрительно заворчал и с готовностью нырнул в сток. Дядюшка Гаспар шагнул следом и остановился, позвякивая мелочью в кармане. Среди легких монет и крошек табака брякал неуместный дублон. Гаспар вытащил самокрутку и принялся жевать, жалея, что оставил спички на катере: боялся, что, задумавшись, машинально закурит и выдаст себя табачным дымом. Балобо наполовину высунулся из дыры и нетерпеливо ухнул.

– Погоди-ка, – отмахнулся Гаспар и вновь уставился на клетки. Свинки совали пятачки сквозь решетки, будто просили забрать их с собой. Если оставить их здесь, Ван Фэнь сможет похитить животных так же, как Гаспар похитил Балобо; глупо надеяться на глупость противника. Гаспар поспешно отогнал видение сверкающих сундуков Вандердайса. Достаточно того, что свиньи могут достаться Ван Фэню. Гаспар покачал ломик на ладони и шагнул к ближайшей клетке.

Алоиза жадно пила воду из графина и снова принималась расхаживать по кабинету. Каблуки гулко отзывались в опустевшем здании. Руки покрылись волдырями и чесались – похоже, ударная доза антибиотиков вызвала аллергию. Алоиза уже не сомневалась, что заражена. Желудок скручивали спазмы, к горлу подкатывала горечь. Усталые ноги ныли, но присесть было страшно: казалось, стоит остановиться, и болезнь захватит окончательно, превращая кровь в сухую россыпь розовых жемчужин.

Алоиза в сотый раз вынула из кармана кольцо. Оно не прошло дальше первой фаланги мизинца – так распухли пальцы. Блеск золота завораживал и придавал силы. Кольцо подмигивало, уговаривая воспользоваться шансом. Но Алоиза не верила в чудеса, и мысль об умеющих искать золото свиньях сводила ее с ума. «Это просто совпадение», – напомнила она себе. Совпадение и разыгравшаяся от жара фантазия.

Алоиза замерла, пораженная ужасной мыслью: что, если сейчас бесшумные сиамцы выносят клетки из вивария? Она схватилась за телефон, набрала несколько цифр и бросила трубку. Не стоит беспокоить службу безопасности. Свиньи – не предметы искусства, усиленная охрана вызовет вопросы, пойдут нездоровые слухи, а там недалеко и до паники. Лучше воспользоваться дежурным баркасом и переправить животных в надежное место. Алоиза сможет сделать это сама, лишь бы хватило сил перетащить клетки в машину. Кажется, в виварии есть тележка. А как избавиться от охранника и вахтенных с баркаса, подскажут обстоятельства.

Жар сменился щекочущим ознобом. Судорожно сжимая челюсти, Алоиза достала из сейфа связку ключей и вышла из кабинета.

Ван Фэнь сидел на корточках под окном вивария. Дружное сопение, доносившееся сквозь зарешеченное окно, звучало музыкой. Ван Фэнь прислушивался к ней, со спокойным наслаждением ожидая кульминации. В пение свиней вплетались слабые крики охранника. Краснорожему глупцу повезло: от призрака жертвы, задушенной в свете луны, избавляться долго и муторно, а у Ван Фэня и так хватало забот. Он обошелся простым заклинанием, насылающим кошмары.

Громко заскрипел металл. Радостно завопила обезьяна и тут же затихла, перейдя на нежное ворчание. Ван Фэнь прижал лицо к пыльному стеклу. В виварии копошились тени, вспыхивал маслянистый луч фонаря. Рядом с долговязой фигурой приплясывал безобразный силуэт обезьяны. Вновь заскрежетало железо, и первая свинка пробкой выскочила из клетки.

Ван Фэнь довольно кивнул. Пусть верзила делает черную работу. Уйти ему не удастся – духи подскажут, где ждать катер. Гадальщик не посмеет ошибиться. Дядюшка Гаспар привезет свиней прямо к борту джонки, и тогда Ван Фэнь побеседует с ним о своих неудачах. Представив Гаспара в трюме, Ван Фэнь с улыбкой причмокнул и неслышно отступил от окна.

Ошалевшие свинки метались по виварию. Кастаньетный цокот копыт безжалостно вспарывал тишину. Гаспар пытался загнать свиней в коллектор, но животные выворачивались из-под ног. Изловчившись, Гаспар схватил поросенка и попытался запихнуть его в сток – тот пронзительно завизжал, брыкаясь. Остальные отступили подальше от страшной дыры.

Дядюшка Гаспар пошарил в кармане. Достал монету и помахал ею перед ближайшей свинкой. Она замерла, шумно принюхиваясь, и несмело шагнула вперед.

– Держи, – шепнул Гаспар, протягивая монету Балобо. Шимпанзе сжал ее двумя пальцами. Вокруг столпились дрожащие от возбуждения свинки. Балобо со вздохом нырнул в сток. Свинки подвинулись ближе, и первый поросенок робко шагнул в скользкий туннель.

Когда Алоиза подъехала к лабораторному корпусу, охранник, прислонившийся к фонарному столбу, даже не поднял головы. Алоиза заковыляла к служебному входу, вытягиваясь на цыпочках. В виварии стоял несусветный шум. Прямо из-под двери доносилось громкое сопение, прерывавшееся дробным цокотом. Нужный ключ все не находился. Собравшись с духом, Алоиза вернулась к фонарю и принялась перебирать связку, косясь на охранника. Ключ от вивария нашелся сразу – огромный, с грубой бородкой. Рука нетерпеливо дернулась, и связка с грохотом упала на асфальт. Охранник по-моржовьи всхрапнул и открыл глаза.

– Забыла важные документы, – сказала Алоиза, поднимая ключи. Колени ходили ходуном. Охранник с ужасом смотрел на начальницу и никак не мог прийти в себя.

– Черти ходят, – попытался оправдаться он, – морды круглые, одеты не по-людски…

– Да вы пьяны, – не удержалась Алоиза.

– Ни капли! – воскликнул охранник. – Черти заколдовали! – Он уронил голову на грудь.

Алоиза отвернулась. Безобразное состояние охранника вернуло самоуверенность. Алоиза, стуча каблуками, подошла к двери. Ключ повернулся в скважине, в нос ударил запах дезинфекции и почему-то – горячего железа. В темноте шла какая-то возня. Алоиза прикрыла дверь и потянулась к выключателю.

Услышав шаги, Гаспар прикрыл заслонку фонаря и метнулся к дыре. Дверь распахнулась, на пороге возник угловатый женский силуэт. Лампы дневного света дрогнули, погасли и вновь загорелись зыбким синюшным светом. Зажмурившись, дядюшка Гаспар отвесил пинок последней свинке – потеряв равновесие, она покатилась по стоку, сшибая товарок и пронзительно вереща. В унисон ей завизжала женщина.

Дядюшка Гаспар с ужасом узнал Алоизу Буллен. От неожиданности он замялся, не решаясь нырнуть следом за свиньями: мысль, что стальная баба могла узнать его, парализовала. Санитарша неуклюже устремилась к Гаспару. В ее молчании была пугающая целеустремленность.

Перед глазами мелькнули наманикюренные ногти. Гаспар увернулся и схватил женщину за руки. Она яростно вырывалась, на губах вскипали розовые пузыри, лицо походило на дьявольскую маску. Дядюшка Гаспар отшвырнул озверевшую санитаршу и сунулся в сток. Длинные ногти вцепились в икру, Гаспар лягнул; за спиной коротко екнуло, но пальцы не разжались. Гаспар почувствовал, как санитарша протискивается в узкий коллектор. Острый локоть ткнул в ребра, отпихивая Гаспара к скользкой стене. Дядюшка крякнул, рванулся и покатился по грязному полу. За спиной затопотали ботинки охранника, злобно взвизгнула Алоиза. Встав на четвереньки, дядюшка Гаспар бросился догонять свинок.

Алоиза всхлипывала и сжимала кулаки. Одно дело – представлять похитителей, и совсем другое – лично нарваться на бородатого контрабандиста и увидеть хвост последней свиньи, уходящей в катакомбы. Алоиза вцепилась зубами в запястье, болью развеивая марево шока. Из провала донесся звук мотора. Порыв броситься сломя голову в туннель вспыхнул и исчез, мозг снова работал четко и логично. Даже если успеть попасть на катер – что она, слабая женщина, сможет сделать с жилистым моряком? Не слушая лепета оправдывающегося охранника, Алоиза бросилась к машине и, визжа шинами, рванула к служебному причалу.

«Панчо В.» летел сквозь влажную темноту катакомб в глубины подземелий. Впереди на четыре километра – прямой как стрела туннель. Спрятаться негде. Но это дорога к центральному коллектору, а туда выходит столько проходов, что Гаспара уже вовек не сыщут. Только бы «Панчо В.» выдержал.

Погони пока не было видно, но она появится. Как бы Гаспар ни гордился своим кораблем, у санинспекторов техника лучше. Вот если бы за ним гнался Ван Фэнь… Гаспар вздрогнул, представив десятки джонок с красными крестами на парусах и сиамцев в белых халатах.

Свинки суетливо бегали по палубе. Одна, покачиваясь, вошла в рубку и потерлась о ногу Гаспара. Скосив взгляд, дядюшка заметил в ее пасти подозрительный желтый отблеск.

– Иди отсюда. – Он легонько пнул свинью. Смотреть, что она принесла, Гаспар не собирался – себе дороже.

Свинка обиженно взвизгнула. Гаспар покачал головой. Несчастные животные не ведают, что творят. Неспроста их прятали в храме. С человеческой алчностью такие свинки – истинное проклятие, и теперь ответственность за них лежит на плечах Гаспара. Он выпрямился и усмехнулся. Не самая легкая ноша, но он справится.

Несмотря на толстый прорезиненный плащ, Алоизу Буллен трясло. Она стояла на носу баркаса, всматриваясь в туман. Своды туннеля наваливались, не давая вздохнуть. Лодка словно плыла по внутренностям древнего чудища. Казалось, стены пульсируют; меж темных кирпичей чудились багровые дорожки артерий. Подкатила тошнота, и Алоиза закашлялась, закрыв рот ладонью. Взглянув на руку, она увидела капельки крови, круглые, как жемчужные бусинки.

Алоиза крепко сжала в кулаке кольцо. Мягкое тепло золота понемногу расползалось по телу. Алоиза глубоко вздохнула. А если бы отдала кольцо девчонке? Загнулась бы прямо здесь, на палубе? Единственное лекарство от лихорадки Уайта – золото. Алоиза попыталась вспомнить прослушанный четверть века назад курс химии, чтобы объяснить эту связь. Активные анионы? Они создают неблагоприятную для вируса среду, их же чувствуют свинки, когда ищут золото…

Может, Кристина сейчас так же корчится, кашляя кровью? Алоиза с легкостью отбросила эту мысль. Не время для сантиментов. Если упустить свинок, последствия будут ужасны. Когда же она найдет сокровища Вандердайса, с лихорадкой Уайта будет покончено раз и навсегда. Свинки принесли болезнь, и они же приведут к лекарству. Извечный дуализм природы.

Сзади подошел громила-санитар. Рукава белого халата были закатаны по локоть.

– Вы засекли их? – обернулась Алоиза.

– Радар барахлит. Он под землей плохо… Ну из этого туннеля они никуда не денутся. Тут негде сворачивать, скоро догоним.

– У вас есть дети?

Громила проглотил вставший в горле ком.

– Да. Две девочки…

– На случай, если мы их не догоним, хочу напомнить, что лекарства от лихорадки Уайта нет. Вероятность летального исхода – более семидесяти процентов. Мы не просто жулика ловим. Этот человек ради наживы рискует жизнью ваших детей. Вам все ясно?

Санитар попятился. Баркас прибавил ходу, неся Алоизу Буллен к ее золоту.

Преследователи появились, когда «Панчо В.» прошел уже две трети пути до спасительного коллектора. Сначала Гаспар услышал ровный гул чужого мотора, а спустя пять минут из тумана появилась и сама лодка. Сирена взревела, как сивуч, мигая синим глазом. Черный, словно ладья Харона, баркас саннадзора походил на акулу: тощий и стремительный, он всем своим видом вопил, что сбежать от него невозможно.

– На катере – немедленно остановитесь! – Мегафонный голос отдавал металлом и электричеством. – Повторяю: немедленно остановитесь!

Мотор «Панчо В.» застучал победным маршем. Гаспар отхлебнул из бутылки – дрянной ром обжигающей волной скользнул по горлу. Дядюшка спешно затянулся сигаретой и вцепился в штурвал так, что побелели костяшки пальцев. Горячка бегства захлестнула его.

– Вы нарушаете закон! – напомнили с баркаса. – Вы вынуждаете нас…

– Да знаю я, – буркнул Гаспар и включил приемник.

– …с китайцем братья навек, – захрипела радиола. – Видят китайцы сиянье…

Гаспар раздраженно пнул ящик: хватит с него азиатов. Видят сиянье! Уж он-то знает, что это за сияние и чем оно обернется. Радиола хрюкнула и разразилась героическими переливами аккордеона. Картавый голос затянул песню о ткаче из Лиона. Самое то! Гаспар заломил фуражку и до упора отжал рычаг скорости.

Ван Фэнь нервно расхаживал по палубе джонки. Сырой ветер трепал полы халата; шарик опиума под языком не приносил спокойствия. У мачты на корточках сидел бледный гадальщик. Перед ним на циновке в беспорядке лежали костяшки от маджонга, монеты с отверстиями и нефритовые фигурки божков. Руки гадальщика мельтешили над циновкой, переставляя предметы. Остальная команда спряталась в трюме, спасаясь от гнева своего господина.

– Далеко еще? – спросил Ван Фэнь.

Гадальщик сжался, словно от удара.

– Меньше мили, господин, – пискнул он. – Они быстро приближаются…

Он передвинул маленькую жабу. Ван Фэнь рассмотрел сложившийся рисунок и кивнул.

– Откуда?

Гадальщик вздрогнул и жалостливо огляделся. Джонка стояла посреди подземного озера, в которое впадало не меньше дюжины протоков. Откуда появятся трижды проклятые свиньи, он не знал. Духи молчали. Взгляд Ван Фэня впивался в кожу раскаленной иглой.

– Кажется, из того туннеля, – рискнул гадальщик, наугад выбрав самый большой проход.

– Кажется? – процедил Ван Фэнь. В угольных глазах полыхали все огни ада.

– Господин, – залепетал гадальщик. – Духи земли здесь слишком сильны и молчаливы… Духи ветра боятся…

– Откуда? – повторил Ван Фэнь.

Гадальщик закрыл глаза. Если повезет, он успеет прыгнуть в воду. Говорят, здесь водятся рыбы-каннибалы. Все лучше ста сорока сверл Ван Фэня.

– Из этого большого туннеля.

Ван Фэнь слабо улыбнулся.

– Готовьте пушку, – распорядился он. – И мои инструменты… Мне будет с кем поговорить.

На палубу выкатили бронзовую пушку, украшенную драконами и журавлями. Ван Фэнь, не мигая, смотрел в темный провал. Гадальщик подполз ближе к фальшборту.

– Быстрее! – прохрипела Алоиза.

Катер контрабандиста был в десятке метров от баркаса. Алоиза задыхалась. По палубе прохаживались свиньи в цилиндрах, фраках и блестящих ботинках. Они ухмылялись, скаля слюнявые пасти, полные золотых зубов. Алоизе хотелось прыгнуть за борт и побежать прямо по воде. Почему лодка такая медленная?

За спиной санитар выхватил пистолет и дважды выстрелил вслед удирающему катеру.

– Не стрелять! – взвизгнула Алоиза. Санитар испуганно опустил оружие.

– Но, госпожа Буллен… уйдет! Из центрального коллектора…

– Не стрелять… – повторила Алоиза, хватаясь за фальшборт. Мышцы не справились. Алоиза осела на палубу, стукнулась подбородком и не почувствовала удара. – Нельзя… Вы попадете в…

Кольцо выпало из руки и покатилось по палубе. Собрав последние силы, Алоиза поползла к золоту.

* * *

Впереди виднелась арка выхода из туннеля, но Гаспар опасался, что коллектор его уже не спасет. Толку от переходов, если он не успеет спрятаться? Он обернулся, и в этот момент с лодки раздалось два выстрела. Гаспар сжался. На баркасе истерично завизжала женщина: «Не стрелять!» Гаспар облегченно вздохнул. Он еще поборется. Надо задержать баркас… Радиола пела о бульварах Марселя. Подхватив приемник, Гаспар вышел на корму.

– Немедленно остановитесь! Оказывая сопротивление властям, вы…

Гаспар погладил радиолу и, стиснув зубы, швырнул в преследователей. Баркас дернулся в сторону и чиркнул бортом по кирпичным стенам. Снова завизжала женщина. Баркас подал назад, разворачиваясь. Над головой мелькнула арка.

«Панчо В.» выскочил в озеро и на полной скорости устремился прямо к ажурной громаде джонки. Бумажные фонарики на бортах сияли, как светлячки. Кто-то с диким воплем спрыгнул с джонки и поплыл прочь от корабля, донеслась ругань на сиамском. Гаспар бросился к штурвалу.

Из туннеля выскочил санитарный баркас, и в этот момент на джонке рявкнула пушка. Рядом с баркасом взметнулся столб воды. Лодку швырнуло в сторону и опрокинуло на бок. Покачиваясь, как кит, она продолжала плыть по инерции. На днище вскарабкался санитар, испуганно оглядываясь и явно не понимая, что же произошло.

Катер несся прямо на корабль Ван Фэня. Гаспар навалился на штурвал, но было поздно. Круглый нос «Панчо В.», с треском ломая деревянные рули, погрузился в корму джонки.

От мощного удара джонка содрогнулась. Ван Фэнь схватился за канат, едва устояв на ногах. Развернувшись на откатных тросах, пушка опрокинулась на бок, тяжелый ствол слетел с лафета и покатился по палубе, сшибая бочонки и ящики. Матросы бросились врассыпную, и Ван Фэнь зарычал от ярости.

Один из сиамцев с факелом отпрыгнул к мачте, споткнулся и упал. Сорвалась горящая пакля, разбрызгивая по сторонам шипящие ошметки. Парус вспыхнул как спичка – языки пламени карабкались наверх, пожирая извивающихся драконов. Кто-то закричал про порох. Ван Фэнь выпрямился. Огонь уже перекинулся на соседний парус. Джонка распускалась дрожащими хризантемами. Цветы осени. Ван Фэнь глубоко вдохнул раскаленный влажный воздух и улыбнулся.

Матросы с криками бегали по палубе, сбрасывая за борт все, что попадется под руку. Тюки и доски покачивались на волнах вперемешку с мусором. С сухим треском обломилась мачта и упала поперек палубы. Лоскутья пылающего паруса хлестнули по воде, и корабль окутали клубы вонючего пара.

Ван Фэнь закрыл глаза и представил лицо Гаспара. Вот острое лезвие скользит над переносицей… Надрез неглубокий, правильный треугольник, чтобы снять кожу…

Кто-то дернул его за халат.

– Господин! – взвизгнул матрос. – Бежать! Надо бежать!

Ужас выгнал из бедняги остатки опиумного дурмана. Ван Фэнь ударил матроса по лицу.

– Пошел прочь!

Матрос упал на колени и, скуля, уполз. Ван Фэнь достал из-за отворота длинный нож и, дернув щекой, зашагал к корме.

Ругаясь во всю глотку, Гаспар рванул рычаг заднего хода. «Панчо В.» натужно пыхтел и ворочался. Под винтами бурлила вода. Дядюшка заклинил штурвал и, схватив багор, бросился на нос корабля.

Выскакивая из рубки, он споткнулся об одну из свинок. Балобо, словно преданная наседка, прижимал к себе животных, но на всех не хватало даже его длинных рук. Свинки терлись пятачками о мохнатую грудь и тихо похрюкивали. Балобо бубнил, поглаживая щетинистые загривки. Что за слова находил шимпанзе, чтобы утешить поросят, Гаспар не представлял, но твердо решил, что, если они выберутся из передряги, купит обезьяне бутылку лучшего рома и хорошую сигару.

Над джонкой взметнулось пламя. До Гаспара донесся яростный треск огня и дикие крики сиамцев. Дядюшка подскочил к увязшему носу катера. Пробоина в борту джонки была похожа на гротескно распахнутую пасть. Гаспар всем весом навалился на багор. Тонкая доска сиамского корабля с треском обломилась; о фальшборт «Панчо В.» ударился сброшенный сверху ящик и разлетелся на части. По палубе покатились блестящие апельсины. Гаспар подцепил багром следующую доску-зуб, и тут же резкий рывок чуть не отправил его в воду. Дядюшка еле успел отскочить. Багор так и остался торчать в деревянной пасти, словно гигантская зубочистка. «Панчо В.» задним ходом уходил прочь. Дядюшка поспешил в рубку, пока катер на всех парах не врезался в стену коллектора.

На корме джонки возник Ван Фэнь. Гаспар помахал ему рукой. Сиамец не ответил и лишь судорожно сжал в руке нож, но в черных глазах вспыхнуло пламя. Отсветы с горящей джонки, решил Гаспар и крутанул штурвал, разворачивая «Панчо В.» к дальнему туннелю.

– Всего хорошего! – крикнул он.

Не изменившись в лице, Ван Фэнь широко раскинул руки и шагнул за борт.

– Псих, – вздохнул Гаспар.

Полы халата взметнулись. В лицо дядюшке дохнуло влажным жаром. Выпучив глаза, Гаспар смотрел, как Ван Фэнь летит к «Панчо В.». Туфли сиамца коснулись палубы; скользящим, почти неторопливым шагом он приблизился к контрабандисту.

– Жаль, что ты подвел меня, Гаспар! – тихо сказал Ван Фэнь, глядя на дядюшку из-под тяжелых полуопущенных век. – Я так на тебя рассчитывал!

Сильные пальцы сомкнулись на шее дядюшки, и лезвие ножа полыхнуло оранжевым.

Волны сомкнулись над головой Алоизы. Плащ облепил тело, стиснул горло и камнем тащил в бездну, но ледяная вода привела ее в чувство. Духота лихорадки отступила, оставив лишь страх и неуемное желание дышать. Алоиза замолотила руками, стремясь наверх. Чудом ей удалось вынырнуть – ровно на долю секунды, чтобы сделать вдох. Одежда снова потянула ко дну.

Еще вдох. Путаясь в застежках, она стянула плащ. Сбросить резиновые сапоги оказалось легче. Внизу скользнула длинная белая тень крокодила. Алоиза отчетливо разглядела ребристые гребни вдоль спины, широкую плоскую голову… Сапог ударил рептилию по носу. Пасть распахнулась, и огромные конические зубы впились в розовую резину. Меж пластинами белесой шкуры что-то сверкнуло. Желтый блеск манил, звал за собой, как свет ночника – мотыльков и летучих мышей. Алоиза нырнула следом за чудовищем.

Крокодил медленно погружался в темноту. Алоиза рванулась следом, пальцы заскребли по шершавой коже. Крокодил дернулся. Ломая ногти, Алоиза шарила у него по спине. Легкие разрывались, кровь колоколом стучала в ушах, но опасность казалась пустой и несущественной. Ужас потери держал крепче, чем цемент – незадачливого гангстера.

Теплый кусочек металла скользнул в ладонь. Кольцо… Ее кольцо! Если бы не вода, Алоиза бы рассмеялась. В пару гребков она выплыла на поверхность. От зажатого в кулаке золота по телу расползалось тепло и уверенность.

Джонка сиамца полыхала, расплескивая рыжие блики. Оглядевшись, Алоиза нашла пузатый кораблик контрабандиста и хихикнула. Алоиза Буллен своего никогда не упускала. Неумело дергая ногами, она поплыла к катеру.

Гаспар задыхался, изо всех сил удерживая руку с ножом, но она неумолимо приближалась к горлу. Несмотря на щуплость, Ван Фэнь оказался чудовищно сильным. Ноги Гаспара подкашивались, перед глазами плыли радужные пятна, сплетаясь с отсветами горящей джонки. Дядюшка попытался пнуть сиамца, но запутался в халате, поскользнулся и упал спиной на штурвал. «Панчо В.» дернулся. Колесо бешено завращалось. Ручка штурвала схватила Гаспара за воротник и грубо вырвала из лап сиамца, швырнув на стену. Гаспар ударился плечом, откатился в сторону, сшибая полку с утварью. В ту же секунду рядом вонзился нож.

Гаспар ударил Ван Фэня в живот, схватил первое, что попалось под руку, и бросил в сиамца. Половник выбил стекло; Ван Фэнь замешкался, и Гаспар выскочил из рубки. Ван Фэнь вышел следом.

– Как жаль, что ты огорчил меня, – повторил он, сладко улыбаясь.

– Пошел ты к черту, – огрызнулся дядюшка и бросил в сиамца апельсином. Балобо сжался у стены, свинки визжали. Ван Фэнь поднял лезвие к глазам, его лицо стало почти печальным.

– Мне придется сделать семьдесят восемь надрезов, чтобы кровь…

Что случится с кровью, дядюшка так и не узнал. Страшный крик заставил его обернуться. Через борт на палубу лезло нелепое чудище. Существо выбралось на палубу и распрямилось. Водоросли опутали лицо и волосы, к плечу прилип драный пакет. Одежда висела грязными лохмотьями.

– Где свиньи? – провыло существо, дико вертя головой.

Ван Фэнь обернулся. По бледному лицу скользнула досада.

– Госпожа Буллен? – ошарашенно спросил Гаспар.

Не обращая на него внимания, женщина шагнула к Балобо и его подопечным, с хохотом протянула руку. На раскрытой ладони лежало золотое кольцо. Балобо вскочил на ноги и дико заверещал. Никогда дядюшка Гаспар не видел шимпанзе в таком гневе. Схватив выкатившуюся из рубки железную кастрюлю, Балобо с размаху швырнул ее в голову Алоизы. Женщина рухнула как подкошенная. Шимпанзе победно ухнул и, скаля клыки, повернулся к Ван Фэню. Сиамец, не сводя глаз с обезьяны, торопливо подул через плечо и попятился к борту.

Огромная белесая туша рванулась из глубины. Мощные челюсти сомкнулись на полах халата. Гаспар дернулся вперед, пытаясь удержать врага. Ван Фэнь замолотил руками, но крокодил уже всей массой рухнул в воду, увлекая за собой чудовищного сиамца. Гаспар, открыв рот, смотрел на расходящиеся круги.

– Ну хоть будильник остался, – только и смог сказать он.

* * *

Гаспар поворошил сырой плавник, шипящий в костре, и приложился к бутылке. «Панчо В.» покачивался у кирпичного берега. Канал заканчивался тупиком, на котором кто-то соорудил железный причал. Дальше начинались неизведанные земли, царства телефонных кабелей, бомбоубежищ и заброшенных веток метро. Выложенные серым камнем арки туннелей обросли водорослями, и где-то за ними ждали своего часа сокровища Вандердайса. Свинки бегали по пирсу, возбужденно повизгивая.

– Искать! – приказал Гаспар. – Сокровища там, искать!

Он махнул рукой. Одна из свинок шагнула вперед, шумно втягивая воздух, и торжествующе взвизгнула. Остальные ответили довольным похрюкиванием. Веселой гурьбой они поспешили к своей цели. Дядюшка помахал им рукой. Балобо всхлипнул.

– Может, еще встретитесь, – утешил его Гаспар. – Катакомбы – штука такая, всегда приходится возвращаться… С этой-то что делать будем?

Он кивнул на лежащую у костра Алоизу. Женщина все еще была без сознания. Гаспар встряхнул бутылку и приложил горлышко к приоткрытому рту. Хороший ром и мамонта поднимет на ноги, а уж плохой и подавно.

Алоиза закашлялась и села, озираясь. Наконец ее взгляд остановился на Гаспаре. Из горла вырвалось бульканье, перешедшее в кашель.

– Выпейте рома, – предложил дядюшка. – Дрянь, конечно, но от простуды самое то…

Алоиза уставилась на него пустыми глазами.

– Где свиньи? – прохрипела она.

Дядюшка пожал плечами.

– Ушли. Я говорю – выпейте рому. Или вот могу предложить сигарку. Вы курите?

– ГДЕ СВИНЬИ?

Гаспар вздохнул.

– Где-то там, – он махнул рукой. – Я же говорю – ушли.

Алоиза, покачиваясь, поднялась на ноги. Не оглядываясь, она побрела за ушедшими свиньями. Дядюшка смотрел вслед, пока ее фигура не растворилась во мраке подземелий.

Где-то с четверть часа он любовался огнем, отхлебывая из бутылки. Балобо сидел напротив и, опустив голову, пыхтел сигаркой. Молчание прервалось тихим перестуком копытец. Первая свинка выступила из туннеля и вопросительно посмотрела на дядюшку Гаспара; за ней в темноте возбужденно толклись остальные. Пятачок вздрогнул, ловя запахи; поросенок радостно всхрюкнул, и свинки выскочили на пирс. Принюхиваясь к земле, свинки обошли Гаспара, а затем уверенно затрусили вслед за Алоизой Буллен.

Гаспар усмехнулся и выпустил им вслед колечко дыма.

Карина Шаинян. Отдай моих тигров!

На улице Блюхера жили тигры. Они скрывались в лабиринтах сараев и старых двухэтажных домов, от которых пахло прелым деревом и канализацией. Бродили среди сугробов и натеков льда; фонари тускло светились оранжевым, и в их лучах всегда метался снег. Там, на самой короткой и страшной дороге от библиотеки до дома, жили они – и зимними вечерами появлялись из своих убежищ, гибкие и опасные, и перед ними по пустынной улице волнами катился ужас.

Ходить вечером по улице Блюхера категорически запрещалось. Поэтому Катя возвращалась только по ней.

Она шла скользящей походкой; ранец с книжками ненадежно прикрывал спину, в коленях стыла ватная пустота, и часто-часто билось сердце. Если ставить ногу по-особому, снег не заскрипит под валенком, и тигры не услышат. Иногда впереди сквозь пургу мелькала тень, и Катя замирала в обморочном страхе, но порыв ветра утихал, тень превращалась в дворнягу или ворону, и Катя шла дальше, пружиня и стараясь не оставлять следов.

Кабинет Главного Библиотекаря – в дальнем тупике, затерян в шелестящей полутьме, замаскирован изгибами проходов между стеллажами. Катя всегда выходила на него неожиданно, заплутав между полками и лесенками, заблудившись в нагромождениях старой бумаги. Комната всегда была заперта, и замочная скважина под медной ручкой походила на золотистый глаз. Иногда Катя бросала листать книги и подкрадывалась к двери. Из щели над полом лился жаркий свет, пахло сухой травой и кофе. Говорили, Библиотекарь слеп, носит за пазухой кинжал и не боится времени. Говорили, что когда-то в его кабинете безумолчно стрекотала пишущая машинка, но уже много лет там царит тишина. Это было неправдой: порой до Кати доносились голоса, быстрые и горячие речи и обрывки танго; но чаще было слышно, как вздыхает и жалуется на незнакомых языках Библиотекарь. Временами бормотание становилось разборчивее, скрипели половицы под тяжелыми шагами, и Катя опрометью бросалась туда, где с холодным весельем мигали лампы дневного света, а полки пестрели обложками детских книжек. Она отбирала стопку и робко подходила к столу, уставленному ящичками с карточками абонементов.

– Ты опять взяла «Маугли», – укоризненно улыбалась ей женщина, вечно закутанная в пуховый платок. Катя молча кивала в ответ. Маугли – ее талисман, лучший друг и защитник. С ним не так страшно было идти домой.

Катя совала книжки в ранец, за спиной хлопала тяжелая и толстая, обитая дерматином дверь. С воем набрасывался буран. Катя прикрывала лицо шарфом и ныряла в переулок, ведущий на улицу Блюхера.

Буйствовал снежный январь, катилась по городу эпидемия гриппа, и Катя то пряталась с головой под одеяло, то отбрасывала его, отбиваясь от температурных теней. Приходила мама, приносила стакан воды с лимоном. Подкладывала на батарею новую ватку, пропитанную пихтовым маслом, ставила градусник и грустно качала головой. Ночник отбрасывал теплый свет, медленно шевелились розы, оплетающие шпалеры, на обоях, и стена Катиной комнаты превращалась в фасад двухэтажки на улице Блюхера: штукатурка обвалилась, обнажив деревянную решетку и куски пакли, хлопает под ветром жесть на козырьке подъезда. Квадрат света превращался в окно, и сквозь щель в шторах Катя видела развешанные на светлых обоях детские рисунки: солнце, траву и тигров. Она замирала, и между спиной и ранцем протискивался холод. К окну подбегал смуглый мальчик с тетрадью в руке и прижимал к стеклу первую страницу. «Царь леса», – читала Катя. Мальчик вдруг начинал трясти кулаком, из его глаз катились злые слезы, и окно гасло. Розы превращались в деревья, и только вдалеке светился фонарь. Катя бежала к нему, но тело не слушалось, а потом становилось понятно, что это не фонарь, это огонь костра в ночном лесу… нет, это тигр, похожий на пламя. Он надвигался на Катю, от него несло дымом, силой и почему-то псиной, когти походили на ножи, а в рычании слышался гитарный звон. Лес заливало солнцем, становилось жарко, и тропинка превращалась в улицу. Пахло кровью, пролитой на горячий асфальт, кофе, потом. Двери сараев распахивались, выворачивая нутро темных кабачков – там пили вино, тянули из серебряных трубочек горький мате и танцевали танго. Черноволосые парни выходили на улицу плечом к плечу, и у каждого за пазухой ждал нож. Здесь не было места ни страху, ни холоду. Катя благосклонно улыбалась и расправляла плечи, обмахиваясь веером. Прекрасная северянка с улицы Серрано, тайная причина многих и многих дуэлей, лучшая танцовщица окраин, она привыкла к блеску злой стали и жару в крови. Подкатывала повозка, запряженная храпящими тонконогими конями, лихие гаучо увозили сеньориту Катерину в пампу, где текли воды рыже-свинцовой реки, и оставляли наедине с солнцем и травой.

Катя стояла на берегу, и к ней сплошным потоком шли тигры. Они сливались в еще одну реку, черно-рыжую, и были они прекрасны, и шли к ней в объятия, и Катя любила их, а они – ее; тигры падали в реку, и Катя падала в реку, но одно было неизменно: к ней бесконечным потоком шли тигры. Где-то на другом краю света плакал смуглый мальчик, похожий на слепого старика, и просил их вернуться. Но лишь бесформенные уродцы, лишенные страсти и силы, едва стоящие на ногах, похожие на чучела тени с холодной и темной улицы Блюхера оборачивались на его зов, и Катя заливалась счастливым смехом: их ли она боялась потревожить скрипом снега под ногой?

Приходила мама, подбирала презрительно отброшенного «Маугли», осторожно касалась горячего лба, и в уголках ее губ появлялись морщинки. Но постепенно Катя выздоравливала, жар спадал, глуше звучали гитары, и огненные полосы на тигриных шкурах выцветали – царственные звери все больше походили на нелепо огромных и головастых палевых собак. В глубине души Катя чувствовала, что теперь все тигры – лишь внутри нее, и немного стыдилась, что не оставила ни одного для пампы: без них бесконечные травяные просторы казались безжизненными. Над улицей Серрано нависала печаль, и под ее туманным пологом Катю настиг последний кошмар.

Сеньорита Катерина, прогуливаясь с соседскими девушками, встретила слепого старика. В его глазах застыли тысячи потерянных миров и непридуманных книг, пиджак лоснился на локтях, вытертых о сотни столов и кафедр. «Вот ученый человек, который доживает в бедности, – сказала Катерине одна из подруг, – вся слава досталась другому с тем же именем». Она подала ему монетку, но старик не взял денег. Он обратил невидящие глаза на Катерину.

«Это чужой сон, – сказал он и слепо зашарил руками. – Отдай моих тигров и уходи». – Когтистые пальцы впились в рукав платья. Катя испуганно вскрикнула и бросилась прочь из сна. «Отдай моих тигров!» – кричал вслед слепец, но Катя уже проснулась, чувствуя, как тесно в ее душе громадным полосатым зверям.

– Далеко не убираю, – с улыбкой сказала женщина в пуховом платке, откладывая «Маугли» в сторонку.

– Я больше не буду его брать, – сердито ответила Катя, – надоело. Поищу что-нибудь новое.

Плутать среди сумрачных стеллажей не пришлось – первый же поворот вывел к кабинету Библиотекаря. Из-под двери по-прежнему бил свет, но Кате показалось, что его золото потускнело. Она прислушалась: в комнате стояла мертвая тишина, и было слышно, как бесконечно далеко, за лабиринтом из тысяч полок с книгами, покашливает женщина в платке. Катя почувствовала внимательный и укоризненный взгляд, проникший через толстые резные доски двери, и гордо вскинула голову: сеньорите Катерине не к лицу жаться на пороге. Она толкнула протяжно заскрипевшую створку и вошла, насмешливо кривя губы.

Пахло кожей, пылью и кофе. Солнечный свет пробивался сквозь щели в плотных шторах, ложился широкими полосами на стол черного дерева, заваленного картами, старинными книгами с медными застежками и оборванными на середине строчки рукописями. Библиотекарь неподвижно сидел в тяжелом кресле: морщинистое лицо обращено к стоящим на каминной полке песочным часам, рука сжимает чашку, исходящую густым ароматным паром. Скрежет двери стих, и Кате стало слышно, как шуршит песок, пересыпаясь в нижнюю воронку, – звук сливался с тихим, шелестящим дыханием Библиотекаря.

– Это не твой сон, – сказал наконец он.

Катя молча кивнула. Дрогнули солнечные лучи, и по комнате потек тигр. Литые мышцы перекатывались под блестящей шкурой, и глаза горели вечным пламенем. Тигр покосился на Катю – она снова кивнула, – прислонился огромной лобастой головой к пергаментной щеке Библиотекаря и тихо, нежно заурчал. Упала последняя песчинка в часах, и Катя вышла в холодный лабиринт стеллажей. Постояла, прислушиваясь. За дверью часто и сухо трещало, и Катя не сразу поняла, что это стучат клавиши пишущей машинки.

Тонкая книжица в рыжей, истертой до ворсистости обложке упала с полки и раскрылась посередине. Катя прочитала последнюю строчку. Опасливо оглянувшись, сунула книгу за пазуху. Прокралась в раздевалку, накинула пальто и, не застегиваясь, выскочила из библиотеки.

Бураны наконец закончились, стало морозно и ясно, и маленькая зеленоватая луна в рыжем ореоле была похожа на глаз. По опустевшей улице Блюхера далеко разносился громкий скрип снега под ногами. Катя больше не боялась тигров, и не боялась, что они уйдут навсегда. Ее власть была безграничной.

Дмитрий Колодан, Карина Шаинян. Затмение.

Июль слоновьей тушей навалился на город, дыша в лицо зноем. На боках переполненных трамваев, завязших у светофора, вскипало солнце. Перекресток взрывался гудками и руганью, металлический скрежет больно отзывался в ушах; над улицей плыл запах горелой резины. Теодор шел прогулочным шагом, и поток прохожих болтал его, как морская зыбь буек. Лысина побагровела, горячие подтяжки врезались в плечи, раскаленный костюм, казалось, весил целую тонну. От едких капель пота щипало глаза и запотевали очки, но Теодор упрямо продолжал ежедневную прогулку к порту.

У входа в Морской Банк, из которого в одуряющую жару улицы волнами вырывалась прохлада, Теодор прислонился к блестящим перилам и отер лоб. Ожидая, когда дыхание уймется, он рассеянно поглядывал на людей, проходящих в стеклянные двери. Помахал рукой швейцару – тот вежливо поклонился в ответ, но в его кивке Теодору почудилось неодобрение. Без всяких приемов чтения мыслей он знал, о чем думает этот усач в галунах: вот человек, который мог бы сделаться даже помощником директора, если бы постарался, да вот несчастье со сбежавшей невестой подкосило. Ни должности, ни семьи, лишь казенная квартира да сварливая домработница. Швейцары всё знают, с досадой подумал Теодор. Тридцать лет безупречной службы и слабое здоровье – достаточный повод выйти на пенсию. Зачем примешивать Алису? Он потер вспотевшую грудь, прислушиваясь к суматошным ударам сердца, и покосился на швейцара.

Что-то однообразно и беспокойно зудело в ухе – в грохот улицы вплеталось тихое бормотание. Теодор заворочал головой и расплылся в изумленной улыбке. Под каменной стеной банка, у лужицы, натекшей из кондиционера, сидела белая собака в колпаке с обтрепанным помпоном. Теодор не мог взять в толк, как не заметил ее раньше. На собачьей шее болтался замусоленный гофрированный воротник, бок перепачкан мазутом и тиной. Капли конденсата оставили темные дорожки в густой шерсти, пожелтевшей от пыли. Рядом стояла коробка, оклеенная обрывками афиш.

– Дайте монетку, дайте монетку! – бубнила собака, уставившись в асфальт и мерно раскачиваясь.

Теодор сделал пару шагов в сторону и застыл посреди людского потока, склонив голову и рассматривая собаку с видом знатока. Его тут же сильно толкнули в плечо.

– Извините! – воскликнул Теодор, прижимая пухлую ладонь к груди и пытаясь увернуться от нового столкновения.

– А, ч-черт… Ничего-ничего, – пробормотал прохожий на бегу. Проходя мимо собаки, не глядя швырнул монету. Собака не отреагировала – лишь колыхнулся помпон на колпаке. Теодор поддернул брюки и грузно нагнулся, уперев руки в колени. Он разглядывал пса, пытаясь сообразить: кукла перед ним или настоящее, идеально выдрессированное животное. «Дайте монетку, дайте монетку», – бормотала собака: глаза прикрыты белесыми ресницами, голова качается, как у китайского болванчика. Теодор выпрямился, растирая поясницу, и огляделся в поисках хозяина.

На всей улице нашелся один-единственный человек, спокойно стоящий на месте, – швейцар, ни капли не похожий на владельца циркового пса. Теодор прошелся по тротуару, высматривая афиши, и вернулся ко входу в банк. Стараясь выглядеть праздно, поднялся по широкой лестнице и остановился у дверей.

– Ох, и духота сегодня, – сказал он, – весь взмок. Швейцар солидно кивнул:

– Говорят, это какие-то пятна на Солнце. Затмение скоро, вот и жарит.

– Хоть из кожи выскакивай, – заметил Теодор. – Нам еще хорошо, а как собакам, например?

– А, заинтересовались собачкой? – усмехнулся швейцар. – Давно сидит, гнал – не уходит… Хотел полицию вызвать, да все-таки Божья тварь, пусть себе…

– А хозяин где? – с напускной безразличностью спросил Теодор.

– Не видел. Сама пришла, с коробкой в зубах. Так и торчит здесь – не кормлена, не поена. Таких хозяев в кутузку! – сплюнул швейцар. – Хотя, может, там и сидит, за бродяжничество…

Теодор покачал головой. Он не сомневался, что имеет дело с ловким и скрытным чревовещателем. Представив, как фокусник хихикает в кулак, глядя на суету вокруг собаки, Теодор покраснел и улыбнулся. В душе мешались стыд, восторг и восхитительное чувство причастности – в конце концов, он хотя бы знал принципы, на которых строился трюк.

Изнывая от любопытства, Теодор вернулся к собаке в надежде разобрать, что написано на обрывках афиш на коробке. Осторожно протянул руку.

– Хорошая собачка, хорошая собачка, – приговаривал он. Аккуратно потрепал горячие уши – собака продолжала бубнить, будто не замечала его. Теодор потянулся к коробке. Собака замолкла, черные губы приподнялись, обнажив клыки – чистые и белые, как на рекламе зубной пасты. В зверином горле зарокотало, и Теодор отступил.

В полном расстройстве он вытащил из кармана часы и решительно уставился на циферблат. Бесплодная возня с собакой отняла слишком много времени. В порт уже не успеть: Агата не простит опоздания на обед.

Вентилятор сухо клацал в пыльной духоте гостиной. Пластиковые лопасти потрескались, грязь глубоко въелась в решетку. Теодор поймал себя на том, что считает обороты: шестьдесят, и прошла еще одна минута. В лучах солнца стайки пылинок сплетались в причудливые спирали. Легкий бриз топтался на пороге, как неумелый коммивояжер, не решаясь предложить свой скромный товар – запахи бензина, лета и морской соли. Щелк, щелк…

Теодор с тоской обозревал бледные обои в цветочек. На кипящих жизнью улицах творятся чудеса, а он по-прежнему сидит и ждет, сам не зная чего. Просто трусит, как много лет назад, когда ему не хватило смелости догнать Алису.

Воспоминание отозвалось щемящей болью. За десять лет Теодор так и не смог смириться с потерей. Не помогла даже добросовестная работа в Морском Банке – наивная попытка задавить тоску бумажным однообразием. Аргентина, Австралия, Китай – он убеждал себя, что это лишь слова. Но, читая на бланке «Гонконг», он видел Алису на крошечных, переполненных людьми площадях, бесстрашно входящую в клетку с хищниками. Лима, Пуэрто-Рико… Нет ничего глупее, чем сбежать с бродячим цирком и стать ассистенткой дрессировщика; но в глубине души Теодор восхищался Алисой. Что осталось ему? Квартира в центре города да индивидуальная пенсия за отличную работу; на мемуары хватит и тетрадного листка. Но, похоже, судьба дала еще один шанс. Теодор ждал его всю жизнь – сделать шаг и, может, он снова встретит Алису?

Теодор ковырялся в овощном супе. Агата, его домработница, всегда готовила одно и то же: суп, овсянка, слабый чай. Теодор уже смотреть не мог на рыхлую цветную капусту и бледные звезды моркови. Он гонял по тарелке разварившуюся луковицу, похожую на дряхлую медузу. По бульону расползались белесые кружочки остывающего жира.

Перед Теодором, подпертая солонкой, стояла «Всемирная история чудес» Гиббсона и Кара – настольная книга любого иллюзиониста. Теодор раз пять прочел ее от корки до корки, избранные главы мог пересказать дословно, но постоянно возвращался к засаленным страницам.

Книга была раскрыта на главе «Чревовещатели». Египетские жрецы, говорящие камни и статуи, веселый король Эдуард Седьмой и нерадивые придворные – Теодор медленно погружался в историю древнего и невероятного искусства. На арену чревовещание вышло в конце восемнадцатого века, вместе с Чарлзом Эльворти и его знаменитой куклой Мистером Боксом. Животных использовали редко: научить зверей сложной артикуляции почти невозможно. С той собакой работал настоящий профессионал. Теодор не мог придраться: пасть она открывала вовремя, слова явно звучали из собачьей глотки, а то, что не было видно самого чревовещателя, говорило о высочайшем мастерстве. Такие не работают в одиночку – Теодор не сомневался: в город приехал цирк.

Из кухни выплыла Агата с дымящейся тарелкой овсянки.

– Вы ведь знаете, что читать за столом вредно, – на остром лице застыло осуждение.

Теодор попытался ответить, не раскрывая рта, – вдруг у него тоже есть задатки чревовещателя? Способности, может, и были, но отсутствие тренировок сделало свое дело. За хрипами, гудением и кряхтением он и сам не понял, что сказал, смутился и замолчал.

– Простите? – переспросила Агата. Поставила перед Теодором кашу и поморщилась, забирая суп. – Пожалуйста, не надо говорить с набитым ртом, не дай бог, подавитесь.

– Нет-нет, – поспешил успокоить ее Теодор. – Я… это дыхательная гимнастика, знаете, очень полезно для сердца.

Агата покосилась на раскрытую книгу: полполосы занимала фотография знаменитого Элиаса Шангале.

– Когда я была маленькой, ходила на его выступление. Дыхательная гимнастика, ну-ну…

– Давайте я покажу вам фокус? – поспешил сменить тему Теодор. – Это быстро… Я много тренировался, и мне хотелось бы услышать ваше мнение.

Агата вздохнула и с показным смирением присела за стол. Теодор торопливо, пока она не передумала, открыл книгу. Загнутый уголок страницы отмечал номер, над которым он сейчас работал. Теодор проделывал фокус десятки раз и отлично помнил порядок действий, но решил подстраховаться. Как любой артист, он нуждался в зрителе и в тоже время боялся его – боялся, что собьется и опростоволосится. Под суровым взглядом Агаты это было легче легкого.

– Номер называется «Исчезающие предметы». Суть его в том, что предметы… э… исчезают. Для примера возьмем вот эту ложку, – Теодор протянул ее домработнице. – Можете осмотреть и убедиться: это самая обыкновенная ложка, из тех, что вы используете на кухне.

– Знаю, – сказала Агата. – Эту ложку я мою три раза в день уже восемь лет.

– Ну да, – смутился Теодор. – Понимаете, так положено говорить, всегда находятся люди, которые сомневаются. Сейчас эта давно известная вам ложка таинственным образом испарится. Смотрите внимательно…

Теодор сжал ложку двумя пальцами и принялся выводить вокруг нее пассы. Главное – отвлечь зрителя, ослабить внимание. Теодор не сводил глаз с лица женщины, высматривая малейшие признаки рассеянности. Сквозь вежливый интерес явно читалось: «Ну и долго это будет продолжаться?». Ничего, если он собирается достичь успеха, надо уметь работать с любой публикой.

– Ой! Что…

Как только взгляд Агаты метнулся в сторону, Теодор разжал пальцы. Сталь скользнула по ладони. Ложка зацепилась за манжету, на миг замерла и, вместо того чтобы провалиться в рукав, грохнулась в тарелку. Теодор попытался поймать ложку-предательницу и вместо этого с размаху хлопнул по краю тарелки – та подскочила и сорвалась со стола. Овсянка шмякнулась на ковер. Теодор замер с раскрытым ртом, не находя слов от стыда и досады.

– Это все? – уточнила Агата. Дожидаться ответа она не стала. – Как я погляжу, исчезла ваша каша. Суп вы не доели… Прикажете снова готовить?

Теодор сглотнул и виновато улыбнулся.

– Простите… Не надо готовить, я не голоден, спасибо. Я сам все уберу, и…

Агата покачала головой. Лицо ее смягчилось.

– Ничего страшного, я сварю кашу еще раз. Пропускать обед нельзя – для вашего желудка это вредно. И, мой вам совет: бросайте вы эти фокусы, всю эту мумбу-юмбу. В вашем возрасте как-то не солидно. Придумайте более спокойное хобби. Вы никогда не думали коллекционировать марки?

Щелк, щелк… Еще одна минута вентиляторного времени. Теодор побарабанил пальцами по столу.

– Знаете, в город приехал цирк, – заговорил он. – Настоящий бродячий цирк-шапито. С тиграми и слонами, цветными шатрами и акробатами…

– Ничего подобного, – Агата мотнула головой, словно пыталась отбросить саму мысль о цирке. – С чего вы взяли? Я читаю все утренние газеты, и разговоры там только о грядущем затмении да о том, как оно повлияет на здоровье. Про слонов ни строчки. Афиш по городу я не видела, а без рекламы они как без рук. Вам надо прекращать утренние прогулки – жара и солнце плохо на вас влияют. Похоже, вы просто перегрелись. Может, вызвать врача?

К счастью для Агаты, тарелка с кашей лежала на полу, иначе бы Теодор не сдержался и запустил ее прямо в тощую физиономию. Как иллюзионист, аристократ арены, он с предубеждением относился к клоунаде, но сейчас можно было пойти на смешение жанров.

– Спасибо, я прекрасно себя чувствую, – сухо ответил он. Агата покачала головой.

– Все-таки вам лучше полежать, прийти в себя. Все проклятое затмение – в газетах так и пишут, что для метеочувствительных людей эти дни опасны. Протуберанцы и солнечный ветер; говорят, там какая-то буря и нужно быть очень осторожным. Я добавлю вам в чай успокоительных капель.

На следующий день Теодор вышел из дома пораньше, сбежав от Агаты сразу после завтрака. Надо было найти цирк хотя бы ради того, чтобы угомонить домработницу: ее заботливость приняла угрожающие размеры. Собаке необязательно сидеть под афишами – место, где их расклеили, могло оказаться неудобным или их сорвали хулиганы, а газеты… Всем известно, как дороги нынче объявления в газетах!

Теодор выкатился из трамвая у Морского Банка и разочарованно вздохнул: собаки не было. Сгорая от нетерпения, он прошелся по улице, снова оглядывая стены и афишные тумбы, вернулся по другой стороне и поднялся ко входу.

– Вчера не дошли до порта? – первым заговорил швейцар.

– Не успел, – ответил Теодор. – А что, собака сегодня не появлялась?

– Какая собака?

Теодор сердито взглянул на швейцара, но усатое лицо выражало искреннее недоумение. Не помнит ни загадочного пса, ни вчерашних эволюций Теодора, за которыми следил с такой насмешкой! Неужели чревовещатель – еще и гипнотизер? Но оба искусства требуют долгих тренировок, вряд ли можно достичь мастерства в обоих разом. Наверное, швейцар вчера перегрелся, да и жуткая пробка действовала на нервы… Куда теперь? В парк?

– А вы бы сходили, прогулялись по набережной, – продолжал швейцар. – В такую погоду морской ветерок – милое дело. Я бы сам с удовольствием…

Теодор уже не слушал его. Как он не догадался! В порту найдется если не цирк, то хотя бы люди, видевшие его прибытие. Не попрощавшись, Теодор бросился к остановке, и вскоре маршрутка везла его в порт.

* * *

По набережной прогуливались люди принаряженно-официального вида, и Теодор вспомнил, что сегодня отмечают юбилей Морского вокзала. Огибая закованных в пиджаки менеджеров, он зашагал вдоль причалов, сосредоточенно оглядывая мощные обводы пассажирских лайнеров.

Один корабль пришвартовался совсем недавно – по трапу спускалась стайка пассажирок. Теодор скользнул по ним взглядом, даже не надеясь, что меж кисеи и зонтиков мелькнет лицо Алисы. Она должна вернуться на том корабле, что и сбежала; Теодор ждал, когда на рейде бросит якорь «Великолепный», на котором проклятый Просперо увез все его мечты и надежды. Давным-давно он прочел в газетах, что пароход пропал без вести во время шторма, однако окутанная блестящей дымкой полоска горизонта и бередящие душу гудки были убедительнее газетных строчек.

На краю причала курил пожилой моряк. Его красная физиономия располагала к доверию, и Теодор подвинулся ближе.

– Извините, не могли бы вы сказать… – Моряк вынул изо рта сигарету и выжидающе посмотрел на Теодора. Тот помялся и, собравшись с духом, выпалил: – Вы не знаете, в порт не прибывал цирк?

– Цирк? – задумался моряк. – Нет, не видал. Да вы не там ищете. Вам вон куда надо, – он кивнул туда, где городская набережная упиралась в причалы для грузовых судов и склады.

Но среди барж, ржавых каботажных посудин и остро пахнущих рыбой сейнеров не нашлось ни «Великолепного», ни другого корабля, на котором мог бы прийти цирк. Отчаявшись, Теодор попытался проникнуть в доки, где звенел металл и орали озверевшие от жары механики, но его выгнали, не пожелав и слушать.

Теодор доковылял до набережной и присел на чугунную скамью. Тоскливо взглянул на гавань, куда входила баржа, груженная блестящими цистернами, и хлопнул себя по лбу: можно попытаться найти груз, принадлежащий цирку! На контейнерах наверняка есть маркировка – Теодору отчетливо представилось схематичное изображение слона. Не отдышавшись толком, он заспешил к складам.

Застоявшийся воздух в узких проходах между контейнерами походил на воду в нечищеном аквариуме. Под ногами хлюпали тухлые лужи, покрытые радужной пленкой, грязные обрывки пеньки и шпагата цеплялись за ботинки. Меж пышущих жаром стен стояла вязкая тишина, изредка нарушаемая приглушенным говором порта. Похоже, поиск циркового багажа оказался пустой затеей: Теодор и не думал, что портовые склады так огромны. Он остановился, не представляя, как выбираться из этого лабиринта.

Над головой нависал гигантский дощатый ящик; дерево посерело и обросло понизу зеленоватыми ракушками, но еще пахло опилками. Теодор с удовольствием вдохнул смолистый аромат и услышал тихие, мягкие шаги. Доски показались вдруг совсем тонкими. В ноздри ударил острый звериный запах, и низкий гул отозвался дрожью в диафрагме. Гудение перешло в грохочущий рокот, эхом прокатившийся по лабиринту. Со всех сторон разом донеслось громовое фырканье, и наступила тишина – лишь тонко звенела полоска жести.

Теодор задохнулся. Рядом – клетка с тигром! Он снял очки и приник к узкой щели между досками, но увидел темноту. В досаде Теодор хлопнул ладонью по дереву, и в ответ снова зарокотало – но тихо-тихо, издалека. Теодор опрометью бросился на звук, под ногами зачавкала грязь, заглушая рычание. Он застыл и прислушался.

Снова отчетливый рык – теперь справа. Теодор ринулся в боковой проход и тут же услышал, что рычат уже впереди. Слабый ветерок завонял кошачьей мочой. Издали неслось громыхание кранов, крики портовых рабочих, но для Теодора существовал только лабиринт контейнеров, по которому катился, дразня и убегая, тигриный рев. Сердце трепетало в горле. Дневной свет померк и стал синевато-холодным, будто в небе вместо солнца подвесили тусклый прожектор. Потеряв голову, Теодор кидался во все стороны, на секунду уверяясь, что звери совсем близко, но рычание затихало; вдруг вновь появлялся сильный дух зоопарка и развеивался, сменяясь запахом машинного масла или щекочущим ароматом специй. Рычание доносилось все реже и вскоре стало совсем тихим, заглушенное чьими-то криками. Очки запотели, и Теодор метался вслепую, оскальзываясь и задыхаясь в погоне за призрачным звуком.

Голоса становились все ближе, и Теодор счастливо всхлипнул: между контейнерами сверкнуло яркое и блестящее. Хватая ртом воздух, он вывалился на площадку перед причалами. Ноги не держали. Он прислонился к горячей стенке контейнера. Руки тряслись от нетерпения, пока Теодор протирал очки. Заранее улыбаясь, он водрузил их на нос и не смог удержать разочарованного крика. Среди луж и куч мусора стоял алый лимузин. Теодор знал эту машину: она принадлежала начальнику порта. Из салона в открытое окно вилась струйка сигарного дыма.

Рядом разгружали баржу. Портовый кран полз по ржавым рельсам. На талях раскачивался оранжевый контейнер; он кренился, готовый выскользнуть из толстых цепей. Порывы ветра раскачивали его, как огромный маятник. Снизу смотрели несколько угрюмых грузчиков. Они передавали по кругу сигарету и то и дело начинали кричать, размахивая руками. Теодор сомневался, что крановщик слышит их указания, скорее, грузчики красовались перед начальником порта.

Рельсы заканчивались рядом с лимузином. Вздрогнув тоннами железа, кран остановился. Контейнер качнулся, надрывно взвыли блоки, опуская груз. Он с грохотом ударился о крышу такого же железного ящика и на секунду замер. Раздался предупреждающий крик. Контейнер с диким скрипом начал сползать в сторону. Одно из звеньев не выдержало, цепь лопнула. Стальной хлыст звонко ударил по железным бортам: так дрессировщик подстегивает тигра к прыжку. Контейнер сорвался и обрушился на автомобиль.

«Кранты начальничку», – прошептал кто-то в наступившей тишине. Очнувшиеся грузчики бросились к машине, но из-за груды железа появился директор порта. Его щеки побелели, обтянутое потной рубашкой брюхо ходило ходуном, – но он был цел и невредим. Директор слабо улыбался столпившимся вокруг рабочим. По лицу пробегали остатки пережитого страха, глаза походили на кружочки застывшего жира. Они постепенно оттаивали; растерянная улыбка сползла с губ, и в голосе зарокотал начальственный гнев.

Теодор в полуобмороке смотрел на дверцу контейнера: ее украшал затертый рисунок улыбчивого слона, стоящего на шаре. Крякнули грузчики, сдвигая контейнер с крыши машины, железо застонало и ударилось об асфальт. Стенки не выдержали, и через щели в лопнувшем железе на землю посыпались блестящие пачки чая. Теодор поднял одну. Чай как чай, такой можно купить в любом супермаркете. Теодор подбросил пачку, поймал и тихо рассмеялся.

– Ваш груз? – раздался за спиной суровый голос.

Рядом, уперев руки в бока, стоял начальник порта. Его подбородки тряслись, в глазах сверкали молнии. Не дожидаясь ответа, он продолжал:

– Это грубейшее нарушение техники безопасности! Ваш контейнер не был закреплен надлежащим образом! Вы знаете, сколько стоит эта машина? Я буду требовать возмещения морального и материального ущерба в трехкратном размере.

– Извините, это не мой, – залепетал Теодор. – Я совершенно случайно оказался рядом.

Начальник порта пристально посмотрел на Теодора.

– Случайно? – переспросил он. – Тогда что вы здесь делаете? А, ясно! Шли на юбилей вокзала и решили сократить дорогу через склады? Зря, здесь нечего делать посторонним. – Он отвернулся к искалеченной машине.

– Я не… – начал Теодор и смолк. Почему бы и нет? После бессмысленных блужданий, страхов и поисков официозная скука будет лучшим лекарством. – Да, хотел побыстрее и немного заплутал, – угодливо улыбнулся он.

– Вам надо идти прямо, – буркнул толстяк и покосился на часы. – Церемония начинается через полчаса.

Солнце плясало в стеклянных стенах Морского вокзала. Яркие блики резали глаза, под веками щипало от слез. Сквозь стену открывался вид на главный причал. Мраморная набережная выгибалась широкой дугой, обнимая залив. Вдалеке над зелеными волнами словно парил утес с башенкой маяка. Этот пейзаж, растиражированный на открытках, был визитной карточкой города. Танкеры и сухогрузы никогда не подходили сюда, здесь было место для белоснежных круизных лайнеров. Плавные обводы причудливо преломлялись в стекле, и корабли казались нереальными, будто прибыли прямо из Зазеркалья.

– И что их сюда тянет? – бормотал Теодор, пока протискивался сквозь толпу оживленных клерков. – Прошу прощения… Скучнейшее же мероприятие. Извините… Заранее заготовленные речи по бумажкам. Вы не позволите?

Вокзал украсили воздушными шарами и цветными лентами. Чуть в стороне, на драпированном красной тканью помосте сидел духовой оркестр. Над залом гремел гимн города. Бравурная мелодия взмывала к ажурным перекрытиям и металась в стекле и металле, словно птица в силках.

Начальник порта вышел к микрофону, и толпа взорвалась аплодисментами и одобрительными выкриками. Рыхлое лицо начальника светилось уверенностью и силой; а ведь полчаса назад он чуть не погиб. Он широко улыбался, дожидаясь, пока стихнет шум. Постучал по микрофону, и оркестр замолчал.

– Здравствуйте, дорогие друзья! Мы рады приветствовать вас на торжественном праздновании юбилея Морского вокзала! В этот день десять лет назад впервые открылись двери, не побоюсь этого слова, шедевра архитектурной мысли. И я горжусь тем, что…

Начальник порта говорил вдохновенно, но в какой-то момент Теодор обнаружил, что совершенно не понимает, о чем идет речь. Слова кружились, не давая ухватиться. Уже мерещилось, что он видит их – маленьких разноцветных рыбок, скользящих в густом воздухе. Теодор тряхнул головой, гоня наваждение.

– Нельзя недооценивать тот грандиозный вклад, который внес Морской вокзал в развитие структуры…

Теодор огляделся. Толпа замерла, боясь пропустить хоть слово. Клерки, их жены и дети с обожанием смотрели на толстяка. У некоторых на глазах блестели слезы. Похоже, они даже дышали в такт голосу начальника.

– Но не будем забывать и о тех людях, без которых мы никогда бы не увидели…

Кто-то едко хихикнул. Теодор обернулся на звук, но лица, обращенные к толстяку, были абсолютно серьезны. Смех зазвучал снова – колючий и звонкий, он просыпался на толпу, как горсть ракушечных осколков. Толстяк сбился, проглотив конец фразы, и откашлялся.

– Может, кому-то это и кажется смешным, но этот грандиозный проект…

Теодор вытянул шею, высматривая шутника. На краю помоста с оркестром сидел клоун. На набеленной щеке чернела клякса слезы. Колпак сползал на глаза. Клоун корчился, держась за живот и тыча пальцем в начальника порта. Музыканты его не замечали. Клоун то и дело вцеплялся то в одного, то в другого клерка и шептал ему на ухо. Люди расплывались в улыбках, но спустя мгновение на лица вновь наползала серьезность.

Теодор дернул за рукав соседа.

– Прошу прощения, – спросил он. – Вы тоже видите… В водянистых глазах сверкнуло раздражение.

– Что? – зло спросил клерк, и Теодор отпрянул.

– Нет, извините, я не хотел…

Клерк отвернулся. Теодор взглянул на клоуна. Тому, похоже, наскучили бесплодные попытки расшевелить публику. Он так сокрушался, что Теодору стало искренне жаль его. Заметив взгляд, клоун печально развел руками, и Теодор едва не рассмеялся от нахлынувшего счастья. Он не заметил, как в руках клоуна появились черные мячи – они взмывали над головой, кружились невероятными петлями. Один в воздухе, два, все три… Клоун вскочил на ноги.

– Уважаемая публика! Мы страшно рады, что вы почтили вниманием наше представление! Самый невероятный номер за всю историю цирка! Ему рукоплескали зрители пяти континентов!

Клерки оборачивались, и недоумение сменялось улыбками. В задних рядах рассмеялся ребенок и захлопал в ладоши. Толстяк замолчал и беззвучно шевелил губами, как рыба. Его лицо побагровело. Дрожащей рукой он указал на клоуна:

– Что за фиглярство, черт возьми? Вызовите охрану…

– Почтенная публика, капельку терпения! Сейчас на ваших глазах произойдет чудо! Номер называется «Возмездие»! Оркестр, туш!

Музыканты вскочили, грянули трубы. В воздухе вспыхнуло, запахло жженой серой. Над клоуном закружились яркие огоньки, и три бомбы тускло блеснули вороненой сталью. Короткие фитили брызгали искрами. Клоун перехватил первую бомбу и швырнул ее в президиум. Вторая и третья полетели следом. Толстяк рефлекторно выставил руки, пытаясь поймать брошенный предмет, и в это мгновение ухнул взрыв.

Горячая волна ударила в Теодора. Его отбросило на какого-то клерка, и они вместе рухнули на пол. Уши заложило; он не слышал новых взрывов – только два оранжевых сполоха мелькнули в клубах едкого дыма. Не понимая, что делает, Теодор рванулся, но на него упали, и по лицу хлестнуло теплым и липким. Теодор истерично забился, пытаясь сбросить навалившееся тело. Ему удалось выбраться, а клерк так и остался лежать. От резкого запаха горелого дерева и мяса к горлу подступила тошнота. Едва сдерживая спазмы, Теодор на карачках пополз вперед.

На полу сидела женщина с окровавленным лицом; у ее ног валялся искореженный микрофон. Кто-то плакал.

– Почтенная публика застыла в восхищении! Но я не слышу аплодисментов! Пролейте же бальзам на сердце артиста…

Клоун раскланивался. К ужасу Теодора, раздались хлопки – один, другой, и зал разразился овациями, заглушившими стоны. Оркестр заиграл марш.

– На этом позвольте попрощаться!

– Держите его, – прохрипел Теодор, но никто не услышал. Клоун смотрел прямо на него.

– Хватайте…

Клоун подмигнул, еще раз поклонился, сорвал с помоста гирлянду воздушных шаров и вприпрыжку направился к выходу. Теодор побежал за ним и врезался во все еще аплодирующих людей. Клоун, казалось, тек сквозь толпу: перед ним расступались, никто не пытался его остановить, Теодора же все толкали и пихали. Клоун задержался лишь на мгновение: перед маленькой девочкой он достал из рукава бумажный цветок, вручил, потрепал ребенка по белокурой головке и вышел на улицу.

– Уйдет ведь! – выдохнул Теодор.

Он оттолкнул вставшего на пути долговязого клерка. За спиной завизжали. Теодор ударил в дверь плечом и выскочил наружу.

Клоун стоял на площади перед вокзалом, словно ждал Теодора. Легкий бриз колыхал воздушные шары. Теодор шагнул к клоуну, сжав кулаки.

– Вы чудовище! Как можно… – Теодор зарычал, не находя слов. Нарисованные брови клоуна взметнулись вверх. Он попятился, всем видом показывая, как испугался.

– Стой! – заорал Теодор.

Клоун хихикнул и, семеня, отступил еще на несколько метров. Порыв ветра дернул шары вверх, и огромные ботинки оторвались от мостовой. Покачиваясь, клоун взмыл над площадью, и Теодор задрал голову, не веря своим глазам. Клоун приставил к носу руку с растопыренными пальцами и показал Теодору язык.

Злость придала сил. Теодор ринулся следом, не обращая внимания на предательские колики в боку. Ветер нес клоуна над центральной улицей. Казалось, шары летят медленно, однако Теодору с трудом удавалось просто не отставать. Но рано или поздно клоуну придется спуститься, и тогда…

Навстречу мчались кареты «скорой помощи» и пожарные машины. Вой сирен, яркие огни мигалок, крики и гудки для Теодора уже не существовали. Он видел только болтающиеся в воздухе красные ботинки и гнусную ухмылку на белом лице. Слеза на щеке! Грубая насмешка над всеми, кто остался лежать в зале, истекая кровью. Надругательство над воспоминаниями об Алисе – ведь она ушла не ради убийц и террористов.

Из-за угла вынырнул трамвай и затормозил, пропуская стаю полицейских машин, черных и поджарых, как пантеры. Клоун завис над выпуклой крышей и неспешно опустился. Выругавшись, Теодор прибавил скорости. Клоун уселся, по-турецки сложив ноги, и выжидающе смотрел на Теодора. В глазах застыл вежливый интерес. Взгляд показался Теодору до боли знакомым. Он хорошо помнил это выражение – именно так банковские клерки смотрят на клиентов. Неужели клоун на самом деле – обыкновенный служащий, вымазавший лицо гримом и напяливший костюм? Теодор вдруг понял, что они несколько лет проработали в одном отделе.

Трамвай зазвонил. Теодор рванулся из последних сил и успел схватиться за поручень. Ботинки заскребли по асфальту. Он подтянулся, протиснулся в узкий проход и рухнул животом на горячую резину. Пассажиры выпучили глаза и отступили. Теодор немного прополз вперед, чтобы ноги не торчали из вагона – наверное, со стороны это выглядело забавно, но ему было не до смеха. Грудь разрывало на части, каждый удар сердца болью отдавался во всем теле – скорей бы уж выпрыгнуло. Как же его звали? Тибальт? Или Гораций?

– Мне нужно на крышу! – прохрипел Теодор, приподнимаясь на руках. – Остановите немедленно трамвай!

Волоча ноги, подошел кондуктор в темно-синей униформе. Его щеки исполосовали дорожки грязного пота.

– Оплатите проезд, – выдавил он.

Теодор оперся о деревянное сиденье и встал на колени. Трамвай дернулся, поворачивая, и Теодор снова упал.

– Вы что, не видите? – запричитала какая-то старушка. – Человеку плохо! Ему нужен свежий воздух. Остановите трамвай!

– Не имеем права, – буркнул кондуктор. – Скоро остановка у парка, там свежий воздух… Оплатите проезд.

Теодор вытащил из кармана горсть мелочи и протянул кондуктору. Тот старательно отсчитал монетки и вернул остаток вместе с шершавым розовым билетиком. Цепляясь за поручень, Теодор поднялся. За окном плыла чугунная ограда, кусты шиповника и барбариса.

– Городской парк! – крикнул кондуктор.

Теодор, пошатываясь, вывалился из трамвая. Клоун сидел на прежнем месте. Увидев Теодора, он соскочил с крыши. Налетевший ветер понес его к воротам в парк. Теодор прыгнул следом и чудом умудрился схватить клоуна за ботинок.

– Попался!

Клоун дернул ногой, освобождаясь от обуви. Теодор остался стоять, сжимая в руках нелепую добычу. Клоун-Гораций перелетел ограду и на мгновение замер. Теодор заковылял к воротам, размахивая ботинком. Клоун захихикал и снова показал язык. Не в силах больше терпеть издевательства, Теодор запустил башмак в белую физиономию. Клоун дернулся, задрыгал ногами и погрозил Теодору пальцем. Новый порыв ветра поднял шары над кронами и понес в глубь парка.

– Гораций! – крикнул Теодор вслед улетающему клоуну.

В ответ тот помахал рукой, и шары исчезли за каштанами. Теодор в сердцах топнул и побрел к ближайшей скамейке.

* * *

Он отдувался и утирал пот, бездумно прислушиваясь к крикам детей. «Теперь моя очередь дрессировщиком!» – донеслось с площадки. Теодор приоткрыл глаза и скривился: яркие ребячьи одежки напоминали воздушные шары. Он надел очки и обмер: по дорожке неторопливо бежала собака в клоунском колпаке. Она взглянула на Теодора и быстро отвернулась. Уголки черных губ оттянулись – будто животное еле сдерживало издевательскую ухмылку. Протрусив мимо, собака приостановилась и оглянулась через плечо. На морде была написана столь явная насмешка, что Теодор вскочил. В глазах собаки мелькнуло одобрение, и она зарысила дальше. Теодор двинулся за ней, даже не думая угнаться, – он еле ковылял на подгибающихся, стертых до волдырей ногах, – но надеясь хотя бы не упустить ее из виду.

На развилках собака садилась, высунув язык и часто дыша, – казалось, она трясется от сдавленного смеха. Все реже встречались коляски, детские крики затихли, приглушенные деревьями, и только изредка навстречу проносился велосипедист или проходил собачник с намотанным на руку поводком. Красноватый гравий сменился асфальтом, а потом покрытие и вовсе исчезло. Теодор шел по тропинке, усыпанной листьями и обломками сухих ветвей. Собака вдруг заторопилась и теперь мелькала далеко впереди, то и дело исчезая за орешником.

Тропинка нырнула в бурно разросшуюся сирень. Теодор протиснулся сквозь кусты и замер в изумлении. На огороженной зеленью поляне стоял шатер – мрачная клякса на цветной бумаге летнего дня. Бурый бархат, еще сохранивший в складках глубокую синеву, был расшит потускневшим золотом. Изнутри доносился надтреснутый голос – бессмысленное жужжание постепенно складывалось в заунывную мелодию со сбивчивым ритмом. Теодор огляделся в поисках звонка или колокольчика, ничего не нашел и громко откашлялся.

– Прошу прощения, – проговорил он, – вы не позволите войти? Мелодия стала отчетливей и оплетала дремотой, на дне которой колыхалось предчувствие кошмара. Собравшись с духом, Теодор отодвинул засаленный полог и на мгновение ослеп – переход между солнечным светом и полумраком шатра оказался слишком резким. В нос ударил запах кофейной гущи и пудры, Теодор чихнул, и песня оборвалась.

– Кто здесь? – раздался тревожный старческий голос. Теодор шагнул вперед, растопырив руки. Пальцы въехали в мягкое и мохнатое, и он вскрикнул.

– Кто здесь? – снова спросили его.

– Я хотел узнать… – выдавил он, но договорить не успел.

– Ви-ижу… – завыли из глубины шатра. Глаза постепенно привыкали к темноте, из сумрака проступали отдельные предметы. Россыпь лоснящихся подушек на полу. Хлам на почерневшем столике: карточные колоды, перья, чашки тончайшего фарфора, изуродованного черными потеками; камешки, грязные стопки бумаг. В углу на груде древних попон лежала собака. Хозяйку Теодор увидел последней – иссохшая старуха, закутанная в цветные лохмотья, тонула в резном кресле. Прозрачный венчик волос окружал раскрашенное лицо. На запястьях позвякивали медные браслеты. Казалось, старуха сейчас рассыплется зеленоватым прахом.

Наверху что-то качнулось, задев лысину Теодора. Он шарахнулся, пригибаясь, и поднял глаза. С потолка свисали связки замызганных помпонов, какими украшают костюмы клоунов. Они неуловимо напоминали трофеи охотников за головами – особенно страшными казались темные пятна, от которых слиплись пушистые нити. Теодора передернуло.

– Я ищу… – заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал грозно. Старуха вскинула когтистую руку, будто приказывая замолчать. Она всматривалась в мутный стеклянный шар, неподвижная, словно ящерица на горячем камне. Тишина засасывала, как трясина, и в голове зудела диковинная мелодия. Пауза затягивалась; казалось, гадалка заснула. Теодор кашлянул, напоминая о себе, – звук вышел приглушенный, почти робкий.

– Давно мы здесь не были, истосковались вы по нам, – сказала старуха, не поднимая глаз. – Но слышишь? – она ткнула в потолок костлявым пальцем и склонила голову к плечу. Будто принесенные ветром, налетели обрывок бравурного марша и шелест аплодисментов. «Самое грандиозное представление в мире!», – прокричал сорванный голос.

– Господину шпрехшталмейстеру тяжело, тяжело, – шептала гадалка, – устал, бедный. Но ничего, скоро, скоро уже на покой, смена идет…

Изнывая от смутной тревоги, Теодор на цыпочках шагнул к стене – на ней поблескивала свежей краской афиша. Сверху свисали яркие платки, будто извлеченные из цилиндра фокусника. Теодор прищурился, разбирая строчки:

«…акробаты, жонглеры, клоуны!

Просперо и его дрессированные тигры!

Впервые на арене – Великолепный Теодор и полет на солнце!

Только один сеанс! Все зрители сидят в первом ряду!».

Теодор почувствовал мимолетную зависть к своему тезке, и тут же испуганно застучало сердце.

– Все зрители сидят в первом ряду, – прошептал Теодор. Косясь на старуху, отодвинул платки, чтобы прочитать верхнюю часть афиши, – волоски на запястье встали дыбом, тонкий шелк жадно облепил руку и громко зашуршал. Теодор повернулся к гадалке, инстинктивно прижимаясь спиной к стене. Бархат предательски прогнулся, Теодор взмахнул руками, выдираясь из душных складок, и чуть не рухнул на столик, в последний миг сохранив равновесие. Старуха вышла из транса, сморщенные веки поднялись, и Теодор облился холодным потом: в его лицо уставились мертвенные бельма.

– Вижу, – снова провыла старуха. – Дайте монетку, дайте монетку, – забубнила она. – Всю правду расскажу, всю правду покажу, будущее, прошлое, тайное и скрытое! – она провела ладонью по шару, такому же безжизненному, как ее глаза. Мгла заклубилась, собираясь к центру. Теодор разглядел человека в красном фраке и блестящем цилиндре – тот стоял посреди арены, вскинув руку. Вместо лица циркача дымился клочок тумана.

Предсказательница снова провела по шару. Сквозь мутную пелену проступил девичий силуэт. Очертания ловкой фигуры были томительно знакомы, и Теодор почти уткнулся носом в стекло, боясь и желая поверить сам себе. Девушка, затянутая в белое трико, стояла к нему спиной. Она чуть подалась вперед, будто готовясь сделать сальто. Теодор присмотрелся и еле сдержал подкатившую к горлу тошноту: в каштановых волосах, скрученных в узел, копошился белесый краб-паук – он все дергал, дергал ломкой ногой, силясь освободиться из шелковой ловушки. Теодор отшатнулся, давя крик брезгливого ужаса, и девушка исчезла, на прощание улыбнувшись через плечо.

– Алиса! – закричал Теодор, хватая шар. Стекло выскользнуло из рук и с тяжелым грохотом покатилось по ковру. Взметнулся багровый рукав, холодные когти предсказательницы впились в руку.

– Дайте монетку, дайте монетку, – снова забормотала она. Не помня себя, Теодор выхватил деньги и швырнул их гадалке. Старуха зашарила по столу и вцепилась в покрытый пятнами листок бумаги – от него несло соленой сыростью. В одном углу еще сохранились виньетки – это была истлевшая цирковая программа.

– Всю правду скажу, никак не обману, – прошелестела гадалка, слепо глядя в расплывшиеся строчки. – О чем мечтаешь, то и сбудется, а выступать тебе в третьем отделении…

– Я вас не понимаю, – Теодор еле шевелил онемевшими губами.

– Господин шпрехшталмейстер устал. Час близок…

Веки снова поднялись, но теперь вместо белесых бельм на Теодора смотрели пустые провалы глазниц. Из черноты черепа высунулся сердитый рак-отшельник, похожий на пожилого усатого униформиста. Стены шатра покачнулись и приблизились, над бархатом взлетели клубы ядовитого праха, забивая глаза и легкие. Теодор рванулся, запутался в тяжелых складках и закричал. Заложило уши, под веками поплыли огненные кольца. Сквозь них проносились гибкие молнии, оседали где-то в уголках глаз и превращались там в тигров.

Ноги Теодора подогнулись, и он осел на ковер. За спиной, шипя и булькая, захихикала старуха, что-то скользнуло по лодыжке. Теодор замычал от ужаса и пополз, руша на себя груды пыльной ткани. Мимо прокатилась тумба – виден был только торец, блестящий золотистый ободок вокруг черной пустоты. Из нее вынырнула тигриная морда. Сверкнули оскаленные клыки, Теодор вдохнул густой запах сырого мяса и потерял сознание.

* * *

Он очнулся на скамейке. Голова гудела, как после многих часов в душной конторе. Полумрак шатра казался дурным сном. Чего только не случится из-за жары! Теодор улыбнулся, захваченный утешительной мыслью. Сверху донесся тихий смех. Теодор поднял голову и почувствовал отвратительную слабость в коленях. К океану летели грозди разноцветных шаров, и на фоне побелевшего от жара неба четко виднелись силуэты циркачей.

Добравшись до дома, Теодор несколько минут сидел, бессильно вытянув измученные ноги, и наконец заворочался в кресле, пыхтя и постанывая.

– Агата, будь добра, завари мне чаю! Ответом была непривычная тишина.

– Агата! – снова позвал Теодор, добавив жалобных ноток, и прислушался. Ни звона тарелок, ни запаха супа – мертвое безмолвие царило в квартире.

– Агата! – уже испуганно крикнул Теодор. Заглянул в кухню, обошел комнаты – Агаты не было. Теодор бросился к телефону. Выслушав серию тоскливых гудков в квартире домработницы, собрался с духом и позвонил ее племяннику – развязному молодому человеку, который однажды в случайно подслушанном разговоре назвал Теодора «наш шарик». Племянник ничего не знал; в его голосе сквозило веселое недоумение. Теодор с досадой повесил трубку. Необъяснимо и возмутительно, но Агата исчезла – без предупреждения, без договоренности… Мелькнула мысль, что надо обзвонить больницы, и пропала, задавленная наконец проснувшимся голодом.

До ближайшего кафе всего полквартала, но, представив, каково будет натягивать ботинки на стертые до крови ноги, Теодор застонал. Волдыри и свинцовая усталость – достаточные причины; признаваться в том, что выйти на улицу попросту страшно, Теодор не собирался. Он даже немного радовался, что Агаты нет: необходимость готовить ужин отвлекала от переживаний.

На кухне нашлись свежий хлеб и кусок вареного мяса. Соорудив гигантский бутерброд, Теодор щедро намазал его горчицей, налил в большую кружку крепчайшего чаю с лимоном и машинально потянулся за «Всемирной историей чудес». Спохватившись, посмотрел на книгу с мрачным подозрением. Чудес на его долю сегодня выпало более чем достаточно. Но потертый бордовый переплет выглядел так уютно, и золотые буквы на обложке подмигивали так заманчиво, обещая привычное, спокойное удовольствие. «Подобное подобным», – пробормотал Теодор. В пустой квартире голос звучал странно, и он, смутившись, поспешно откусил от бутерброда.

«Всемирная история» сама собой раскрылась на статье об Элиасе Шангале, и Теодор удивленно заметил, что на страницах нет ни пометок, ни жирных пятен от супа, – как будто он, годами перечитывая книгу, избегал этой главы. Пожав плечами, Теодор с головой погрузился в восхитительно обстоятельные попытки Гиббсона и Кара раскрыть секреты гениального чревовещателя. Описания номеров, история карьеры – от ученичества до собственной труппы. Дрессированные животные, создающие полное впечатление говорящих… Аншлаги, гастроли и вершина – личный цирк. Постаревший, но все еще бодрый Элиас берет на себя роль шпрехшталмейстера: номера объявляют то слон, то собака. И катастрофический закат – всего пара сухих строчек: «Из-за конфликта с властями был вынужден покинуть город под предлогом мировых гастролей. Спустя год судно, на котором Элиас Шангале и его труппа пересекали Атлантику, попало в шторм. Гениальный чревовещатель пропал без вести». Теодор нахмурился и захлопнул книгу.

Алиса тогда от корки до корки прочитывала газеты – история задела ее за живое. Гигантский шатер, окруженный россыпью подсобных построек, стоял там, где буквально через месяц после закрытия цирка принялись строить Морской вокзал. Земля понадобилась под новое здание, Элиас переезжать отказался. «Как они не понимают, – всплескивала руками Алиса, – он же гений!» Теодор посмеивался над ее горячностью. На цирк обрушились проверки, Шангале обвинили в уклонении от налогов, Морской Банк, напуганный перспективой закрытия цирка, потребовал срочного возврата старого кредита.

Поклонники Элиаса сбились в комитет защиты цирка, и Алиса стала его секретарем. Тогда она и познакомилась с Просперо. Теодор видел его лишь мельком, и дрессировщик показался ему грубым и самодовольным типом. Его неожиданная дружба с Алисой представлялась Теодору немного странной, но несущественной. Если бы он знал…

Алиса обращалась во все газеты, собирала подписи под петицией мэру. Пыталась подсунуть бумагу Теодору, но он ответил: «Что изменится от одной подписи? Малышка, я вот-вот жду повышения, а шеф и так рвет и мечет от этой возни. Ты же не хочешь мыкаться по съемным квартирам, когда мы поженимся?». А потом Шангале объявил, что цирк уезжает в гастрольное турне по всему миру, и Алиса поднялась на борт «Великолепного» рука об руку с Просперо.

В комнате сгущались сумерки, но Теодор, погруженный в воспоминания, не спешил включать лампу. «Алиса, Алиса», – пробормотал он, но перед мысленным взором появилась не скромная девушка в элегантном платье, а гибкая циркачка в трико.

Теодор дернулся, как ужаленный. Строчки афиши, предсказание гадалки… Зажмурившись, Теодор помотал головой и отхлебнул из остывшей кружки. Мечтал выступить хотя бы на любительском представлении и вдруг получает ангажемент у самого Элиаса Шангале! Это преступники, напомнил он себе. Старуха морочила ему голову, чтобы дать уйти убийцам. Теодор вдруг обнаружил, что стрижет и без того короткие ногти, чтобы сделать руки чувствительнее – прием, вычитанный в главе о Гудини.

Отшвырнув ножницы, он заходил по комнате. Порывшись в шкафу, извлек старый, потрепанный цилиндр в потеках желтка – как-то Теодор попытался повторить знаменитый фокус с сырыми яйцами, а потом засунул шляпу подальше, надеясь, что мерзкие яичные разводы станут не так заметны, когда засохнут. Следом на столе оказался остальной реквизит – мешочек с крючком, чтобы привешивать его под рукав, зеркальца, плотный черный платок…

Теодор сделал круг перед воображаемыми зрителями, показывая, что внутри цилиндра пусто. Взмахнул рукой и принялся вытаскивать целые каскады разноцветных шелковых платков. «Браво!» – крикнул чей-то бас в голове, щекам стало горячо, и Теодор раскланялся, растерянно улыбаясь. Среди его реквизита таких платков никогда не было. С неприятной тяжестью под ложечкой он затолкал платки обратно и хлопнул шляпой о стол. Перевернул – платки исчезли. Теодор отодвинул цилиндр и застыл, нервно потирая грудь. Потом, усмехнувшись, сходил на кухню и вернулся с ложкой. Встал лицом к невидимой публике и принялся выделывать пассы. Он немного отвлекся, вспоминая порядок действий, и вздрогнул, почувствовав между пальцами холодящую пустоту. Ложка исчезла. На лбу Теодора выступил пот.

Нежный девичий голос пропел: «У него прекрасно получается, правда? Попробуй еще, милый!». По комнате пробежали отсветы цирковых прожекторов. Чувствуя, что сходит с ума, Теодор накрыл цилиндр платком, напустил на себя загадочно-мрачный вид и щелкнул пальцами. Откашлялся – в горле стоял ком.

– А теперь, уважаемая публика… – прокаркал он в пустую комнату, замялся, не зная, что сказать дальше, и просто выкрикнул: – Алле!

Платок упал с цилиндра. Теодор с опаской заглянул внутрь. На дне сидел белый кролик и смотрел на Теодора красными глазами. Он потрогал зверька пальцем – кролик был живой, теплый и пушистый; к круглому задку прилипла веточка кружевных водорослей. Держа цилиндр на вытянутых руках и стараясь не дышать, Теодор подкрался к шкафу, сунул шляпу в самый дальний угол и захлопнул дверь. Со скрежетом провернулся большой медный ключ. Теодор метнулся к выключателю, и комнату залил электрический свет.

На столе грудой лежал хлам, совсем не похожий на цирковой реквизит. Теодор был уверен, что цилиндр, запертый в шкафу, абсолютно пуст, – настолько уверен, что даже не стал проверять. На полу валялась ложка. Теодор представил, как качает головой Агата, и, озабоченно хмурясь, отправился в постель.

Выключать свет он не стал.

Тревога за Агату всю ночь не давала сомкнуть глаз. Вдруг домработница пошла на юбилей Морского вокзала, а теперь лежит в муниципальной больнице и умирает от потери крови? Теодор ворочался, мучаясь от духоты, простыни насквозь пропитались потом.

Солнце едва тронуло крыши розовой акварелью, а Теодор уже вышел из дома. Придется начинать с худшего: списки погибших и пострадавших от взрывов наверняка уже опубликовали. Если же имени домработницы там не будет… Что ж, он проверит все больницы и морги, но найдет ее. Теодор направился в сторону порта.

Часы над входом в банк показывали без четверти семь. В распахнутые двери втекали сонные клерки. Теодор печально улыбнулся, вспомнив, как сам тридцать лет подряд так же спешил занять свое место. Сейчас это показалось смешным и глупым и захотелось крикнуть офисным теням: давно пора бросить ерунду и заняться чем-нибудь стоящим. Жаль, шляпа осталась дома – вот бы показать им фокус с кроликом! Теодор запнулся: прежде он не замечал за собой таких желаний. Мысль была такой неуместной, будто кто-то шепнул ее на ухо.

Вместо швейцара у дверей банка стоял невысокий толстяк. Монокль в левом глазу поблескивал на солнце, словно передавал зашифрованное послание. Теодор узнал этого человека сразу: старший комиссар службы безопасности Морского Банка, бывший начальник полиции города. Он механически кивал проходящим мимо людям, на губах застыла официальная улыбка. За спиной неподвижно, как манекены, стояли два охранника в темных очках.

«Какая смешная игрушка, – снова услышал Теодор чужие мысли, – будто заводная кукла. Ну разве не смешно?».

Теодор усмехнулся: «А комиссар действительно похож на куклу!» – и потряс головой. До сих пор Теодор с уважением относился к начальнику полиции. Тот навел в городе порядок, полностью избавил от бродяг. А сейчас вышел лично поддержать сотрудников банка, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Мельком взглянув на лица клерков, Теодор насторожился: в уголках тонких губ разгорались злые улыбки.

– Хо-хо-хо! – полетело над толпой. – Замечательная публика собралась сегодня! Я так рад всех вас видеть!

Теодор метнулся к лестнице и укрылся за перилами. Серый камень еще хранил прохладу ночи. Теодор прижался к нему щекой и осторожно посмотрел меж балясин. Неужели снова Гораций?

Клерки оглядывались, не понимая, что происходит. Растерянность появилась и на лице комиссара.

– Хо-хо-хо! Сейчас мы повеселимся! Вы готовы хохотать до упаду?

Из проулка появился клоун. Толстенький и невысокий, он с лихвой компенсировал свой рост ходулями. В петлице клетчатого пиджака полыхал алый цветок. Крошечный котелок съехал на затылок и чудом не падал.

Комиссар шепнул одному из охранников. Тот кивнул и зашагал к клоуну, на ходу вытаскивая из-за пояса пистолет. Второй загородил начальника широкой спиной и тоже потянулся к оружию.

– Здравствуйте, все здравствуйте! – хохотал клоун. – Чудесно работать перед столь отзывчивой публикой! Вы рады видеть меня?

Ответом ему было смущенное: «Да!». Охранник, грубо расталкивая служащих, пробирался вперед. Клоун наклонился на ходулях, и его лицо оказалось на одном уровне с темными очками.

– Какой серьезный молодой человек! Вы хотите автограф? Как же я могу вам отказать? Хотите, подарю вам цветок?

Охранник ткнул пистолетом в размалеванную физиономию.

– Покиньте территорию.

– Какой образованный юноша! – изумился клоун. – Ваша матушка наверняка гордится тем, что ее сыночек знает такие умные слова! Ой! А что это у вас?

В дуле пистолета с громким хлопком появился бумажный цветок.

– Ух ты! – обрадовался клоун. – И как он здесь очутился?

На лице громилы застыла счастливая улыбка. Он взмахнул пистолетом-цветком, и клерки вокруг одобрительно зашумели.

– Вы тоже хотите цветы? – спросил клоун.

– Да! – на этот раз в хоре не было ни капли нерешительности. Второй охранник подпрыгивал от нетерпения, размахивая оружием.

– Будет, будет! – заверил их клоун. – А теперь нечто совершенно иное!

В руках у него появился пистолет – огромный, ярко-желтый, с дулом-раструбом.

– Сейчас прямо на ваших глазах я попаду в самую сложную цель этого города! Лучшие стрелки пытались поразить эту мишень, но до сих пор это никому не удавалось! Поговаривают, что она заговорена от пуль… Но ведь мы не боимся рискнуть! Как вы думаете, попадем?

– ДА!!!

– Бегите! – заорал Теодор, вскочив. Комиссар дернулся, обернулся на крик, но было поздно.

– Пиф-паф!

Выстрел прозвучал, как хлопок петарды. Клоуна окутало облако дыма, закружилось конфетти. Публика зааплодировала.

Комиссар лежал лицом вниз. Сколько покушений он пережил? Наверное, не один десяток. И все нелепо оборвалось ранним утром выстрелом сумасшедшего клоуна. Комиссар приподнялся на руках и пополз, цепляясь ногтями за скользкий мрамор. Перевернулся на спину. По белоснежной рубашке размазалось багровое пятно. Вытянув руку, комиссар указал на кривляющегося клоуна.

– Он убил меня, – хихикнул он. – Вы только посмотрите, он убил меня!

Комиссар сбился на кашель и, харкая кровью, откинулся назад. Тело изогнулось, ноги дрожали, но он продолжал выдавливать смех вперемешку с мокротой и кровью.

– Я нечаянно! – плаксиво крикнул клоун. – Ой! Ой! Ой! Какое горе!

Из глаз струями хлынули слезы. Дружно расхохотались клерки. Клоун раскланивался, раздавая бумажные цветы. Теодор перелез через перила и подбежал к комиссару. Оба охранника веселились вместе с остальными служащими, и никому не было дела до умирающего у них на глазах человека.

Теодор рухнул на колени перед комиссаром. Лицо полицейского стало бледнее зимней луны, пухлые щеки обвисли, как лопнувший воздушный шарик. Рот был вымазан кровью и выглядел страшной пародией на улыбку клоуна.

– Все будет хорошо, – сказал Теодор, кладя руку на плечо комиссара. Тот едва повернул голову. – Скоро приедет врач, и все будет хорошо. Потерпите немного…

– Какой смешной, правда? – комиссар вцепился в рукав Теодора.

– Вам нельзя говорить, – сказал Теодор. – «Скорая» уже едет. Не двигайтесь.

– Я тоже хочу цветок! Почему мне не дают? – голос переполняла детская обида. Комиссар снова закашлялся и обмяк.

Теодор зажмурился. Руки заскользили в воздухе, выписывая сложные пасы. Пальцы задели жесткую проволочку, торчащую из рукава. Не думая, Теодор резко потянул ее вверх. Тонкая бумага зашуршала, и в руке распустилась белая лилия.

– Вот…

Комиссар пустыми глазами смотрел на бесполезный цветок. Теодор положил лилию ему на грудь. Бумажные лепестки медленно краснели, впитывая кровь.

– Браво!

Теодор поднял голову. Клоун смотрел прямо на него и аплодировал.

– Господин шпрехшталмейстер будет в восхищении!

– За что? – спросил Теодор, поднимаясь.

– Не догадался? – ухмыльнулся клоун.

– Закон о бродяжничестве?

– За все приходится платить, а в море было холодно, – клоун отсалютовал ему пистолетом. – До скорой встречи, фокусник.

Теодор молча смотрел, как он пробирается сквозь толпу «белых воротничков», похожий на нелепую длинноногую птицу. Клоун нырнул в проулок, и оттуда донесся пронзительный смех.

Держась за перила, Теодор спустился. Его мутило. Вокруг пересказывали друг другу шутки клоуна, надрываясь от хохота. Кто-то попытался изобразить умирающего комиссара, – это вызвало такой взрыв смеха, что Теодор не выдержал. Грубо оттолкнув вставшего на пути клерка, он побежал вниз по улице.

Через два квартала Теодор остановился. Прижавшись спиной к стене, он озирался, готовый к тому, что из-за угла в любой момент появятся акробаты или жонглеры, карлики или силачи, а может, и сам таинственный шпрехшталмейстер Элиас Шангале. Значит, «Великолепный» все-таки не утонул? Наверное, шторм выбросил корабль на пустынное побережье где-нибудь в Африке или Южной Америке. Сколько лет циркачи прожили там, выступая перед мартышками и попугаями?

Мимо, громыхая тележкой с горячей едой, проковылял торговец-китаец в широкой тростниковой шляпе. Из распахнутых лючков валил густой пар, и до Теодора долетел резкий запах жареной рыбы и специй. Голод до боли сжал живот. Теодор поспешил за торговцем и догнал его у поворота в узкий проулок. Купил два сэндвича с тунцом и стаканчик растворимого кофе и набросился на еду с таким наслаждением, словно голодал месяц.

– Не хотите сахарной ваты? – предложил китаец.

– Простите? – удивился Теодор.

– Сахарная вата, – повторил торговец. – Помните? Выходишь из шатра на солнце и чувствуешь аромат…

– Из какого шатра? – Теодор попятился. Китаец мечтательно закатил глаза.

– Нет, вы не можете отказаться! – он достал из тележки розовое облако на палочке. – Держите!

Китаец вложил вату в руку Теодора и, улыбаясь чему-то своему, поковылял дальше. Теодор с раскрытым ртом смотрел вслед. Цирк пропитывал город – даже уличные торговцы начали сходить с ума. Может, и Агата решила податься в гимнастки? Образ домработницы в блестящем трико, раскачивающейся на трапеции под куполом цирка, подействовал как холодный душ. Теодор чуть не забыл, ради чего вышел из дома!

В утренней газете не нашлось ни строчки об убийстве начальника порта, не говоря уж о списках погибших и пострадавших. Первую полосу занимала статья о слоне в городском парке. Автор совсем не удивлялся появлению животного, зато взахлеб рассказывал, сколько радости слон принес детворе. Теодор швырнул в газету в урну и направился к Морскому вокзалу.

На площади акробаты строили живую пирамиду. Вокруг стояли служащие порта и грузчики со складов. Теодор подошел к стеклянным дверям, но они оказались заперты. Внутри виднелись раскуроченные остатки президиума, по полу катались цветные шары, но тел не было. Теодор повернулся к одному из «белых воротничков».

– Где я могу найти списки?

– Списки? – переспросил служащий. – Какие списки?

– Погибших и пострадавших от взрывов.

– Каких взрывов? – удивился клерк. – Надо же, как ловко! Браво! Бис!

На вершине пирамиды, опираясь на голову усатого крепыша, на одной руке стояла девушка-акробатка. Рыжие волосы развевались на ветру, словно знамя. Понуро опустив голову, Теодор пошел прочь.

До позднего вечера он метался между больницами и клиниками, но не нашел ни следа своей домработницы. Дважды заходил к ее племяннику: в первый раз тот сказал, что понятия не имеет, где Агата; во второй – вышел в клоунском колпаке и захохотал. Теодор убежал.

Солнце спряталось за крышами. Теодор сидел за столиком уличного кафе и изо всех сил старался не смотреть на выступление карликов-мимов. В кафе было почти пусто, лишь за дальним столиком высокая блондинка потягивала текилу. На красивом лице нелепо торчал фиолетовый нос на резинке.

Теодор спрятался за газетой; ему удалось найти выпуск двухдневной давности, где не было ни строчки о цирке. Он читал сухие банковские сводки, постановления, отчеты о проделанной работе – скука цифр и эвфемизмов казалась единственной защитой от безумия мира. Карлики и не думали уходить. Теодор дочитал газету до конца; остался только список прибывших в порт кораблей. Раньше он никогда не читал этот раздел, но сейчас? Теодор впился в газету.

Первым номером значился «Великолепный». Теодор моргнул, еще раз перечитал короткую строчку. Побарабанил пальцами по столу, нервно улыбаясь. Вскочил и направился к порту.

Карлики, перешептываясь, смотрели ему в спину.

Ночь пахла ржавчиной и нефтью. Над портом катилась луна, похожая на огромный желтый глаз. Он хищно выглядывал из-за клочковатых облаков, высматривая жертву. Хотелось бегом броситься домой, забиться под одеяло и не высовывать носа, пока не рассветет.

Маслянистый свет едва проникал в проходы между контейнерами, и Теодор шел практически на ощупь. Под ногами чавкало. Стены железного лабиринта наваливались, сжимали невидимыми тисками. Теодору казалось, что он топчется на месте, а вокруг все движется и меняется, словно в центре огромной китайской головоломки, которую как раз начали собирать. Прямо сейчас кто-то огромный и страшный переставляет контейнеры, будто игрушечные кубики, выстраивает их рядами, подчиняясь сложным правилам неведомой игры. Теодор боялся обернуться и увидеть за спиной сплошную железную стену.

Он шел, ориентируясь на бормотание океана. Лабиринт искажал звуки – берег казался то ближе, то дальше, и определить истинное расстояние было невозможно. Теодор даже не был уверен, что выбрал правильное направление, но убеждал себя, что если пойдет, не сворачивая, рано или поздно выберется к пирсам. Все должно кончится там, где началось – где он Алису потерял, там и найдет.

Расчет оказался верен. Теодор не заметил, как вышел на причал. Океан встретил порывом ветра и горстью соленых капель в лицо, приводя в чувство. Луна плясала на мелких волнах; от воды поднимался едва заметный пар. Узкий луч маяка пробежал по облакам, расплылся в тумане и погас.

Стоящие на рейде корабли походили на призраков. Ни на одном не горел свет. Теодор пошел вдоль причалов, всматриваясь в изломанные ночью силуэты. Из-под ног метнулось светлое пятно и скрылось, пахнув псиной. Невдалеке мелькнул огонек. Теодор прижал очки к переносице, пытаясь разглядеть, что скрывается за густой темнотой. Снова вспышка – холодный флуоресцентный отблеск. По позвоночнику скользнули мурашки, но Теодор все же шагнул на свет, как рыбка на огонек удильщика.

Корабль стоял у развалившегося причала, у которого, наверное, лет двадцать не швартовалось ни одно судно. Это был «Великолепный». За годы он ничуть не изменился – пузатый пароходик с низкой осадкой и трубой, похожей на бочонок. Выходить на таком в открытый океан было чистым самоубийством.

Трап оказался спущен. Теодор заколебался – вдруг стоит ступить на борт, и корабль погрузится в пучину вод? Может, он и вернулся для того, чтобы забрать его с собой? Теодор потрогал ногой гнилые доски. Сырое дерево отозвалось всхлипом – того и гляди, развалится на части. С фальшборта свисала плеть бурых водорослей. От парохода тянуло сыростью и гниением.

Собрав все мужество, Теодор шагнул на трап. Доски угрожающе стонали, но вскоре он, опираясь на ржавый леер, выбрался на палубу и нерешительно огляделся. Корабль был пуст, лишь в лужице под ногами копошилась пучеглазая каракатица. Дряблое тельце вспыхнуло голубым и тут же погасло. Всего лишь светящийся глубоководный моллюск.

Хотя… Теодор невольно отпрянул. Как каракатица попала на борт? Ведь они живут в океанических впадинах, в царстве вечного холода и мрака. Теодору стало жутко – из каких глубин вернулся «Великолепный», раз привез такого пассажира? И какие чудища скрываются в темных трюмах?

Луна выползла из-за облаков, заливая «Великолепный» серым светом. Теодор быстрым шагом направился к корме. Прошел мимо покосившейся рубки, в которой за задраенными иллюминаторами плескалась вода и шевелились тени. На стене висел разбухший от влаги спасательный круг, обросший гроздьями морских уточек.

Теодор вскарабкался по маленькой лесенке и вышел на бак. Посреди широкой площадки птичьей лапой торчали остатки пляжного зонта, под которыми стоял шезлонг. Сидящая в нем сгорбленная фигура в высоком цилиндре не шевелилась, и Теодор решил, что незнакомец спит.

– Прошу прошения, – окликнул Теодор. Набежавшая волна качнула корабль. Голова человека дернулась, и на Теодора уставились пустые глазницы. Вечная улыбка скелета сверкнула в лунном свете. От неожиданности Теодор взвизгнул.

Человек в кресле был мертв, и мертв давно. Плоть истлела, кости покрывала зеленоватая плесень, и они слабо светились. В руке скелет держал бокал с темной жидкостью.

– Доброй ночи, господин фокусник! – скелет приветственно взмахнул бокалом. – Пришли обсудить гонорар за завтрашнее представление? Смею заверить: вы останетесь довольны. В моем цирке все по высшему разряду.

Теодор попятился, задыхаясь от ужаса. Спустя мгновение он несся прочь с проклятого корабля. Он не оборачивался, но был уверен, что слышит за спиной пощелкивание костей, мерное и сухое, как щелчки вентилятора.

Теодор промчался по пирсу и устремился в спасительную темноту лабиринта контейнеров. Оставалось пробежать совсем чуть-чуть, когда он споткнулся о железную балку, замахал руками и упал в лужу. В ноздри ударил запах гнилой воды и мазута.

– Свет!

Фонарь на маяке вспыхнул с невероятной силой. Луч прожектора осветил Теодора, барахтающегося на земле, как упавший на спинку жук. Он поднялся, щурясь от яркого света. Казалось, из темноты на него глядят сотни жаждущих глаз. Несмотря на дрожь в коленях, Теодор невольно поклонился. Он ждал, что сейчас к нему выйдет скелет, но секунды тянулись, а никто не появлялся. Теодор попятился к контейнерам. Луч прожектора пополз следом. Не выдержав, Теодор рванулся и едва успел остановиться, увидев, что ждет его впереди.

В узком проходе возвышалась тумба, и с нее скалил клыки белый тигр. Утробный рык громовым раскатом заметался в железных стенах. Тигр потянулся, выгнув спину, и шагнул к Теодору.

– Рад снова встретиться! – раздалось над головой.

На крыше контейнера стоял Просперо. Лицо дрессировщика тонуло в полумраке, мускулистые руки масляно блестели. Он поигрывал длинным хлыстом.

– Здравствуйте, – прохрипел Теодор.

Тигр обошел его по кругу. Теодор чуть не вывихнул шею, стараясь не упустить животное из вида. У тигра были синие глаза.

– Зигфрид! – Просперо щелкнул кнутом, и зверь, глухо ворча, отступил. – Не бойтесь, он совершенно ручной и своих не трогает. Ведь вы с нами, господин фокусник?

– Простите? – обмяк Теодор.

– Мы наслышаны о вашем невероятном номере. Правда, Зигфрид?

Тигр зарычал, соглашаясь.

– Конечно, я с вами! – заискивающе улыбнулся Теодор хищнику.

– Вам будет нужна ассистентка. Могу предложить свою бывшую. Вы знакомы и прекрасно сработаетесь. Себе я нашел новую. Госпожа Агата!

Из темноты выступила еще одна фигура. Вечно недовольное лицо Агаты сейчас лучилось таинственностью. Красный костюм сверкал блестками. В руках она держала обруч. Домработница кокетливо улыбнулась Теодору.

– Госпожа Агата, покажите господину фокуснику, чему вы научились.

– С превеликим удовольствием! – томно произнесла Агата.

Она подняла над головой обруч, и на ободе заплясали оранжевые язычки пламени. В центре огненного кольца желтым бельмом висела луна. Агата улыбалась.

– Алле-оп!

Удар хлыста. Зигфрид прыгнул, устремившись к луне, как к мишени. Белая молния прочертила небо. Тигр взмахнул лапой, ударил по светилу, и – Теодор был готов поклясться – на луне появились четыре темные полосы. В ту же секунду Зигфрид приземлился по ту сторону обруча.

– Завтра мы собираемся повторить этот трюк на новом уровне, – Просперо хохотнул. – Но он ни в какое сравнение не идет с вашим номером! А теперь позвольте раскланяться, нас ждут репетиции. Желаем удачи!

Свет погас.

Когда глаза вновь привыкли к темноте, рядом никого не было. Теодор побрел по причалу. Возвращаться домой не хотелось. Что его там ждет? Шляпы, полные кроликов, да порхающие по квартире голуби? Вскоре он нашел вытащенную на берег рыбацкую лодку и забрался под брезент. Лежа на жестких мотках сетей, Теодор думал о завтрашнем затмении.

Его разбудило солнце – время шло к полудню; отвесные лучи проникли под брезент и затанцевали на веках. Теодор потянулся и дернулся, ощутив вместо мягкой постели жесткие борта. Затекшее тело ныло, в спину врезалось что-то угловатое, и голова казалась тяжелой, словно пушечное ядро. Он сел, и вчерашний день навалился на него вместе с отсыревшим за ночь брезентом. Теодор испуганно посмотрел на солнце – оно ровно сияло в прозрачном небе. Как Теодор ни старался, он не мог разглядеть признаков затмения. Мелькнула надежда, что все обойдется, и тут же исчезла: порыв ветра принес с набережной карнавальный гул. Город по-прежнему сходил с ума. Теодор выдернул из-под себя что-то жесткое и жалобно вздохнул: в руке оказался старый цилиндр, и не нужно было искать потек желтка, чтобы узнать его. Теодор оглядел себя и обомлел: вместо привычного коричневого костюма на нем оказался невообразимый фрак – алая ткань металлически блестела, пуская веселые зайчики.

Захрустела галька под ногами идущего вдоль берега клоуна. Фигура и походка показались Теодору знакомыми.

– Гораций! – крикнул он.

Клоун оглянулся и расплылся в радостной улыбке. Остановился, поджидая Теодора.

– Гораций… ты… зачем?! – только и смог пропыхтеть тот.

– Ай-ай, – ответил клоун, и жирно намалеванные брови взлетели вверх. – Какая жалость! Вы меня с кем-то спутали, молодой человек.

– Тебе не поможет грим, Гораций, – сердито ответил Теодор. – Перестань валять дурака.

– Грим? Не понимаю, о чем вы, – хихикнул клоун.

Рассвирепев, Теодор схватил его за грудки. Тело Горация неожиданно подалось, как тряпичная кукла. Бессвязно вскрикивая, Теодор подтащил его к воде. Повалил на гальку, сунул лицом в мелкие волны и принялся оттирать краску. Клоун хихикал и подергивался, слабо дрыгая ногами.

– Ай-я-яй, какой сердитый юноша, – пробулькал он.

Теодор оттолкнул его и уселся на землю, обхватив голову руками. Клоун так и остался лежать – он вывернул шею, обратив лицо к Теодору, и посмеивался. Половина рта и один глаз скрывались под водой, щеки по-прежнему покрывали белила, и весело кривился огромный рот – море не смыло грим. Теодор взглянул на промокший рукав – ткань испачкалась краской. Забыв о клоуне, он поднялся и побрел к набережной.

* * *

Цирковая толпа несла Теодора в центр города. Под ногами шуршало – асфальт почти скрылся под слоем растоптанных бумажных цветов и опилок. Пахло карамелью и потом, ванилью и порохом. Машины исчезли с улиц, и все шли, как заблагорассудится, не шарахаясь от ревущего и гудящего железа. На перекрестке жонглировали гантелями силачи в полосатых трико. В небо взлетали гроздья разноцветных воздушных шаров. Люди стекались отовсюду, и было невозможно разобрать, где зрители, а где артисты – каждый готов был выкинуть коленце. Теодор затерялся среди этой оравы. Ради маскировки он иногда взмахивал цилиндром – из него то бил цветочный фонтан, то, потешно подскакивая, выбегал кролик. Теодора хлопали по плечу. Из-под ног вывернулась маленькая девочка и писклявым голосом попросила автограф – Теодор, улыбаясь, извлек из воздуха полосатую ручку, открытку со слоном на шаре и вывел размашистую подпись. Шевельнулась робкая гордость – Элиас не зря пригласил, публика узнает.

Озабоченный униформист с охапкой булав в руках пребольно ткнул Теодора в бок, и он очнулся. Единственный нормальный человек в этом безумии, он должен сохранить здравый смысл. Пожилой матрос с медным кольцом в ухе вдруг подпрыгнул и повис на трапеции вниз головой. Теодор посмотрел вверх и обмер: на солнце быстро наползала тень. Затмение началось.

По толпе прокатился восторженный гул. Люди доставали припасенные заранее закопченные стекла и тут же отбрасывали, смотрели на солнце незащищенными глазами, даже не щурясь. Серебристый серпик мигнул и погас, проглоченный тенью. На город опустились призрачные сумерки; с моря налетел порыв холодного ветра, и пахнуло гнилыми водорослями. По небу покатилось колесо солнечной короны. Тяжко толкнулось сердце, будто придавленное огромной ногой, и сквозь гомон толпы и визгливый смех клоунов Теодор расслышал глухие удары, словно швыряли на асфальт мешки с опилками. Задребезжали окна. От мягкой и тяжелой поступи заложило уши, и из сумрачного переулка выдвинулся слон.

Крутой лоб, прикрытый мишурой и бархатом, плыл вровень с третьими этажами. На спине покачивался красно-зеленый паланкин. Шторы отдернулись, и на макушку слона выпрыгнул Элиас Шангале. Долговязая фигура ни капли не походила на скелет, лишь в движениях шпрехшталмейстера проскальзывала угловатая разболтанность. Слон пронзительно затрубил, и улицу захлестнули аплодисменты. Элиас вскинул руки.

– Вот и мы, уважаемая публика, вот и мы! – в руках Элиаса не было мегафона, но его звучный голос легко заглушил шум. – Наш цирк вернулся, чтобы дать самое грандиозное представление в мире – для вас, дорогие зрители!

Ему ответили вопли восторга и свист. Теодор вдруг понял, что кричит и хлопает вместе со всеми, орет во все горло, размахивая шляпой. Он испуганно замолчал. Цирк вцепился в него, как гигантский спрут: Теодор отсекал щупальца наваждения, но взамен появлялись новые, затягивая во всеобщее безумие. А может, не надо сопротивляться? За что он держится? За пустую квартиру, мерзкую овсянку да остывший суп? А здесь его все любят, здесь кипит настоящая жизнь, полная чудес и волшебства…

Теодор встретился взглядом с шпрехшталмейстером. Элиас улыбался – широко и чуть снисходительно. Он поклонился Теодору и обвел рукой веселящуюся толпу, приглашая присоединиться. Вспыхнула римская свеча. Лицо Элиаса исчезло за веером цветных искр, но в последний момент Теодор успел увидеть оскаленную ухмылку скелета.

Неслышно подошел Просперо, поигрывая хлыстом. За его спиной стояла Агата с обручами.

– Вот она, наша цель! – дрессировщик вскинул хлыст, указывая на солнце. – Мои тигры будут первыми, кто прыгнет сквозь этот обруч!

Теодор посмотрел на пылающее в небе огненное кольцо. Просперо выбрал лучшую мишень; это действительно величайшее представление в мире. Безумие прервется лишь с первыми лучами – но солнце не спешило выходить из тени, и Теодор с ужасом понял: затмение будет длиться столько, сколько нужно для шоу.

Сверху грянул хриплый рев. Над входом в Морской Банк сидел белый тигр. Просперо щелкнул бичом, снова прокатился рык – еще два хищника сжались в пружины на козырьке подъезда в доме напротив. В воздухе вспыхнули огненные круги, тигры прыгнули навстречу друг другу, и над толпой поплыл запах паленой шерсти. Громадные звери метались над улицей в диком танце; Агата швыряла все новые и новые обручи, пока тигры и огонь не слились в единое целое.

Новый щелчок бича – обручи рухнули на асфальт и погасли. В небе остался лишь серебристый солнечный ободок. Пробежали лучи прожекторов, в охватившей улицу тишине раздалась барабанная дробь – и прервалась выкриком Просперо. Три тигра молниями взмыли в небо. Теодор явственно, словно в замедленной киносъемке, увидел, как тигриные морды впиваются в лунную тень. Дрогнули ставшие отчетливыми протуберанцы, по толпе пронесся протяжный вздох, и тигры пронзили солнечную корону насквозь.

– А теперь наш главный номер! – разнесся над улицей голос Элиаса. Теодор вдруг понял, что должно произойти дальше. Сердце ушло в пятки; он пригнулся и, пихаясь локтями, начал пробиваться сквозь толпу в подворотню.

– Позвольте, – бормотал он, – извините… я страшно спешу.

Хлопнула петарда, и взмокшее лицо облепили кружочки конфетти. Перед глазами заплясала раскрашенная физиономия клоуна и с хохотом провалилась в темноту. Теодор лез вперед, не обращая внимания на оттоптанные ноги. Спасительный проулок был совсем близко, но толпа отхлынула, и Теодор оказался в центре пустого, ярко освещенного круга. Толстый слой опилок пружинил под ногами, и от этого тоскливо тянуло в коленях. Теодор понял, что стоит на арене – одинокий и беспомощный под взглядами нетерпеливой публики. А ведь он так толком и не репетировал, да еще и растерял в давке весь реквизит. От ужаса засосало под ложечкой – перед мысленным взором встало укоризненное лицо Элиаса, слезы Алисы… Он, Великолепный Теодор, не может провалиться! Лучшие иллюзионисты мира обходились без всяких инструментов, чем он хуже? Горячая щекотка куража овладела Теодором.

Он взмахнул цилиндром, и из раструба вырвался шлейф ярких бабочек. Они закружились над головой; Теодор щелкнул пальцами, и бабочки осыпались облачком конфетти. Толпа взревела от восторга. Теодор поклонился. Между пальцев вспыхивали крошечные искорки, словно его окутало мощнейшее электрическое поле. Теодор достал изо рта яйцо, показал его зрителям и раздавил в кулаке. Когда он разжал ладонь, на палец прыгнула желтая канарейка.

– А сейчас номер, которого мы все так ждем! Великолепный Теодор и полет на Солнце! – загремел шпрехшталмейстер.

В центре манежа возникла пузатая пушка, сверкающая медью. Короткий ствол целился в застывший обруч солнца. Из дула торчал плотно обмотанный корабельным канатом толстяк в колпаке с помпоном – виднелись только голова и плечи. Багровая лысина потно блестела. Толстяк замычал, и на Теодора повеяло бумажной пылью – будто он вновь оказался в офисе, погребенный под квитанциями и счетами. Он рефлекторно сорвал с головы цилиндр и поклонился.

– Извините, господин директор, – прошептал он, – что вы здесь делаете?

Банкир снова застонал. Его рот был заткнут жонглерским мячиком. Теодор бочком подскочил к пушке, торопясь вытащить кляп, и остановился, счастливо улыбаясь: на арену гимнастическим шагом вылетела Алиса. В ее руке шипел и трещал огромный бенгальский огонь. Алиса изящно раскланялась и протянула его Теодору. Тот недоуменно принял свечу. Присмотрелся к пушке – из нее торчал бикфордов шнур. Банкир закричал сквозь кляп; щеки стали сизыми от напряжения, глаза безумно ворочались. В глазах Алисы мелькнуло нетерпение.

– Ты же всегда мечтал это сделать, – шепнула она.

– Я… – замялся Теодор. Разве этого он хотел?

– Чего ты ждешь? Твои мечты перед тобой – протяни руку и возьми. В моем цирке все по высшему разряду!

– Но это же живой человек!

– Такая маленькая цена! Посмотри на эту жирную рожу – кто он такой? Мешок, набитый деньгами. Пустышка. Тень.

Алиса обняла Теодора за шею.

– Теперь все будет хорошо! – зашептала она ему на ухо. – Навсегда! Целый мир лежит перед нами…

Из толпы вышла белая собака в гофрированном воротнике.

– Дайте монетку, монетку для глаз! Алиса подтолкнула Теодора к пушке.

– Твой ход! Сделай же это! Ради меня…

Теодор шагнул вперед. Рука застыла над фитилем. Бенгальский огонь разгорелся ярче, колючие искры щипали кожу. Теодор взглянул на дрожащее лицо банкира. По щекам толстяка катились слезы. Он умоляюще затряс головой.

– Монетку для глаз…

Нет, не тень, не пустышка?

Теодор повернулся к публике. Копперфилд как-то заставил исчезнуть товарный поезд – а кто такой Копперфилд по сравнению с ним?

– Номер называется «Исчезающие предметы», – голос не дрожал. – Сейчас на ваших глазах исчезнет…

Он выдержал драматическую паузу.

– Мешок с деньгами! – ухнула толпа.

– Цирк!

Слон угрожающе затрубил. Элиас вскочил на ноги. От элегантного шпрехшталмейстера не осталось и следа – на спине слона дергался скелет.

– Не смей! – завизжала Алиса.

– Дайте монетку…

Теодор печально улыбнулся и взмахнул плащом. Мир исчез за всплеском красной ткани. Теодор поднял цилиндр, накрыл его полой, и стало тихо. Ни криков, ни аплодисментов, ни рева животных… Слыша лишь глухие удары собственного сердца, Теодор сдернул с цилиндра покрывало плаща. Шляпа была пуста.

Теодор огляделся. Не осталось ни чудовищного шпрехшталмейстера, ни Просперо с его тиграми, ни говорящей собаки, ни Алисы. Вокруг стояли растерянные люди. Обычные клерки, зачем-то вырядившиеся в карнавальные костюмы.

Луна дернулась, и небо перечертил тонкий серп солнца.

– Смотрите, затмение! – крикнул кто-то, и ему ответили возгласы удивления.

Теодор повертел в руках цилиндр, грустно усмехнулся и надел на голову. Повернулся к хлюпающему носом директору банка, присел на корточки и принялся снимать тугие веревки.

– Господин Теодор! – раздалось за спиной. – Господин Теодор!

Он обернулся. К нему, шатаясь, шла Агата – красное трико болталось нелепыми складками. Теодор освободил руки банкира, поднялся и шагнул навстречу. Агата остановилась и неодобрительно оглядела Теодора с ног до головы.

– Вам не кажется, что красный фрак – это немного эксцентрично? – спросила она и разрыдалась. Теодор обнял ее за острые плечи.

– Пойдемте домой, Агата, – устало сказал он. – Пойдемте домой. Вам надо выпить успокоительных капель.

Он взял ее под руку и поправил цилиндр.