КУАЙТ ИМПОССИБЛ — СОВЕРШЕННО НЕВЕРОЯТНО.

В Петрозаводске Файну дали самые неопределенные сведения о состоянии Мурмана и бездну инструкций: сделать то-то, то-то и то-то.

От Петрозаводска Файн ехал в обледенелом вагончике одного из редких сборных поездов, и назывался уже не Файном, а подпоручиком Фокиным, цели же поездки подпоручика на Мурман были весьма расплывчаты: тут была и кооперация, и интересы частных владельцев, касающиеся какого-то инвентаря и какой-то рыбы, и еще что-то другое.

Покряхтывая и простаивая часами на полустанках, «максим» добрался до Кандалакши, но здесь стало ясно, что дальше ехать не придется.

Во-первых, снежные заносы, во-вторых… советские поезда на север вообще как будто не шли.

Слухи в засыпанной снегом Кандалакше передавались самые разнообразные: где-то совсем близко финны с германцами, с другой стороны англичане не хотят движения немцев на Мурман и что-то предпринимают, наконец, — и это самое главное, — на лицах железнодорожников определенно читалось настойчивое ожидание Советской власти.

В продрогшей, ослепшей на ревущую пургу одним ледяным окошечком будке Файн уже вполне конспиративно получал маршрут дальнейшей поездки: на полустанке таком-то у стрелочника Иваныча пересесть на собак, на собаках 120 верст к Николаю Петровичу в землянку, от Николая Петровича на собаках же или к линии, или до самого Мурманска.

Был конец марта, и дни прибывали, но все еще почти целый день лежали сумерки. Файн проехал несколько перегонов на паровозе. За один перегон от станции, где находился нужный Файну стрелочник, пришлось высадиться.

Ждать неопределенное время или пройти оставшийся перегон пешком. Файн выбрал второе и в обществе ехавшего на Мурман норвежского капитана и какого-то совсем случайного купчика бодро зашагал по полотну.

Незнакомая суровая страна, окаменелое молчание тайги, замороженные дали, то серебряные в часы недолгих рассветов, то зеленые от северного сияния, все это вливало в него прилив свежих бурлящих сил.

Не изумила и довольно неожиданная встреча: замерзший паровоз, а на нем трое — финский разведчик, английский офицер и русский в погонах капитан. Машинист и кочегар бежали, заморозив их посередине перегона, интервентам пришлось довольно туго.

Файн прекрасно вошел в свою роль: мигом сговорился с белогвардейцем, хлопнул англичанина по плечу: «Типерери!», выкурил с финном пару угрюмых трубок. Тут же предложил такой план: нарубить в лесу дров, затопить паровоз и двинуться к Мурману. Но белогвардейцы ждали с минуту на минуту прибытия подмоги. Только англичанин, особенно спешивший, после недолгого спора, зашагал вместе с Файном до следующего полустанка.

Был это добродушный розовый канадец. Страшно радовался, что встретил знающего английский язык… Засыпал вопросами о Советской России. Файн излился целым потоком ругани на большевиков и «бошей» и постепенно завоевал полное расположение канадца.

Попутно Файн нащупал нечто интересное. Простодушный канадец, не стесняясь, хлопал по полевой сумке: ого, здесь что-то есть. И Файн догадывался: что-то имеющее отношение к петрозаводским сообщениям. Две-три английских фамилии, известных в Петрозаводске, сказали ему многое. Он же с своей стороны бросил, как бы мимоходом, несколько русских фамилий, дал понять о некотором касательстве к русской контрразведке и, наконец, выяснил: канадец вез перехваченный план связи Петрозаводска с Мурманом и данные о мурманских большевиках. Файн уже подумывал о том, как бы всадить ему пулю в затылок, но мешали спутники.

На полустанке канадец с унылым видом забился в углу мерзлого барака. Ждать неопределенное время! Файн отыскал стрелочника. Обмерзшее усатое лицо смотрело заботливо и серьезно.

— Моментом собаки будут! Повезет лопарь надежнейший! Книжечек-то не привезли?

Файн поделился с Иванычем и сведениями об англичанине.

— А как же его избыть?

— Трудное дело.

— Вот разве уговорить ехать с собой на собаках, да и привезти к Николаю Иванычу, а там засадить в виде заложника. Это сделать можно, сани на троих.

Файн с восторженным видом ворвался в барак, где мерз канадец.

— Капитан, все устраивается, собаки, едем!

— Собаки? В чем дело?

Файн объяснял: чертовски повезло, нашелся лопарь, предлагает везти до встречи с поездом или хоть до самого Мурманска, очень недорого.

Канадец колебался. Подсыпался норвежец, но Файн разводил руками: ах, так жаль, сани на троих. Да едем же, капитан, едем.

— Годдем — чорт возьми! Я слишком многим рискую, — канадец хлопал по полевой сумке.

— Капитан. Май армур эдо май ляйф! — мое оружие и моя жизнь! С англичанами до последней капли крови.

— Ладно. Едем.

Собаки уже звенели бубенчиками. Тайга и вечная тьма непроницаемой стеной охватили троих. Куда-то в знакомую бескрайную тьму уносились легкие санки. Лопарь порой что-то напевал. Лес молчал. Высыпали крупные звезды.

Канадец и русский отогревались под оленьими шкурами, потягивали уиски, переговорили обо всем, о чем можно было переговорить, играли в шахматы, не глядя на доску, выкурили сотую трубку настоящего кепстена.

Но надо было действовать!

Англичанин дремал.

Проще и целесообразнее было бы всадить ему сейчас же пулю, но… здесь, под немым шатром пустыни, поднять руку на единственное понимавшее его живое существо, спавшее под одним одеялом с ним…

Файн этого решительно не мог сделать.

Беспощадная классовая вражда, железная необходимость человеческих жертв. Но есть еще другая борьба — борьба с природой. Здесь в леденящем воздухе севера этот человек грел его своим телом. Розовый, почти мальчуган, три года со скамьи колледжа.

Он носит запятнанный кровью мундир британской армии, но этого еще мало. Вреден не он, вредны его бумаги. Рискнем немножко. Риск и невелик. Малодушие, сантиментальность или… Закон жизни?

При первой возможности щадить врага!

И Файн выбрал более мягкое средство.

Сперва тонким ремешком прикрутил руки англичанина к саням, потом ноги. Лопарь обернулся и при свете звезд одобрительно осклабился: да, да. Файн срезал с канадца маузер, драгоценную полевую сумку. Туго прикрутил все тело ремнями.

Теперь, когда момент ужасного колебания прошел, Файну стало особенно весело и бодро. Хотелось шутить. Канадец уже открывал глаза, пробовал повернуться, изумлялся: в чем дело? Посыпался град английских слов. Канадец не знал, шутить или угрожать.

— Капитан, вы так крепко спали, сани так неслись, вы бы непременно упали.

— Да, но отвяжите меня, я буду держаться!

— Зачем? Вы же можете прекрасно спать. Спите.

Канадец ненадолго замолкал.

Потом опять начинались просьбы.

— Капитан, я не потому вас связал. Капитан, в России есть обычай: кого очень любят, того связывают ненадолго. Это знак любви. Серьезно. Очень древний обычай. Связывали иногда и царей, из чувства почтения.

— Ничего не понимаю. Странный обычай!

Канадец возмущался. Сани летели, тайги уже не было: бежала низкорослая карликовая поросль. Проступали очертания ледяных гор. Обжигающее дыхание бесконечных равнин и океана заставляло с головой прятаться под шкуры. Канадец шутил все реже:

— Поручик, я нахожу это неприличным, шокинг, дальнейшие шутки неуместны. Бросим это!

Файн заливался смехом:

— Ну, дорогой мой, ну потерпите еще немного! Это так забавно.

— Не понимаю, что тут забавного?

Файн вкладывал в рот британца трубку, приставляя бутылку уиски к губам, смешил все новыми анекдотами.

В один из бесконечных часов, затерянных между двумя трехчасовыми днями, часов без качала и конца, санки оставили последние чахлые кустики и потерялись в безграничной тундре. Открывались необозримые горизонты.

Во время небольшой стоянки Файн выскочил из саней и бегал по равнине, разминая ноги.

Случайно он остановился и не то от радости этого сказочного простора, не то, чтобы просто прочистить горло, стал выкрикивать в морозном воздухе отдельные митинговые фразы.

Увлекшись, он стал среди ледяной пустыни произносить целую увлекательную речь, обращаясь к мурманским рабочим, о торжестве великой революции, и вдруг залился звонким смехом, уловив на себе внимательные взгляды… собак. Распряженные для минутного отдыха, не слышавшие должно быть никогда длительной непрерывной человеческой речи, собаки теснились вокруг Файна. И еще одна пара глаз внимательно следила за ним: глаза англичанина из саней.

Файн совсем развеселился. Он стал в позу и на английском уже языке громким голосом начал речь: гулльские и эдинбургские докеры, грузящие оружие для подавления русской революции, вы, корнуэльские рудокопы, не затягивайте же войну, которая выпьет из вас последние соки, не идите в армию, бастуйте, образовывайте Советы!.. Смерть капиталу, смерть военной клике!

Случайно остановился и стал выкрикивать отдельные митинговые фразы.

В бесконечных тундрах севера связь между животным и человеком, равно затерянными слабыми единицами среди огромных морозных просторов, особенно велика, животное особенно чувствует свою зависимость и быстро схватывает настроение человека. Собаки, сбившиеся вокруг Файна, глухо заворчали и вздыбили шерсть навстречу невидимому врагу.

Файн катался от смеха. Англичанин злобно процедил сквозь зубы:

— В России и собаки митингуют!

Попробовал улыбнуться, но улыбка — не от 50° ли мороза? — конвульсией застыла на губах. Вдруг сделал бешеную попытку подняться и вне себя от ужаса и бешенства выкрикнул:

— Вы большевик… я вижу, вы большевик!

Файн спокойно и твердо сказал:

— Да, я большевик, а вы мой пленник!

Лицо канадца передернулось молнией ужаса: от полной непостижимости происшедшего и сознания отчаянной беззащитности среди ледяной пустыни.

Файн сказал:

— Вам не угрожает смерть, вы являетесь заложником за наших братьев, задержанных в Мурманске.

Англичанин недоумевал.

— Но почему же меня везут не туда — он показал в сторону России, а к моим же соотечественникам?

— Потому, что надо ваших соотечественников отсюда, вот так. — Файн сделал кулаком энергичный жест в сторону севера.

Собаки уловили движение и опять зарычали, лопарь залился хохотом, канадец начал ругаться.

Вперед!

Сани стрелой мчались по равнине.

Русский и англичанин опять лежали рядом. Чертенок веселости опять завозился в Файне:

— А может, капитан, это все шутки, я не большевик, и сейчас мы помиримся?

Но глаза англичанина не шутили. Он только язвительно пробормотал:

— Большевистские лозунги вполне доступны пониманию собак.

В тон ему Файн ответил:

— Истинно человеческое сердце легче находит путь к животному, чем к офицеру британской армии.

Англичанин озлобленно кинул:

— Шутки бошей!

Но лопарь уже показывал куда-то вперед.

Файн ничего не видел.

Вдруг навстречу с лаем понеслись собаки и показалось маленькое черное отверстие в снегу.

Потом сани с размаху зарылись и снег. Около саней стоял весь утопавший в меху Николай Петрович и вопросительно смотрел на незнакомца в санях и на связанного английского офицера.