АРОМА-ТЕЛЛЕ.

Земля лопская…

Снова неумолчный частый топ оленьих копыт в ушах, шорох о снег, скользящие тени по снегу, чуть выплывающие контуры ледяных пиков вдали, двухчасовое солнце.

— Вот и уезжаю!

Рога оленя перевязаны зелеными ленточками. С большим ящиком, привязанным в санях, с адресами и именами всех московских участников Мурман-Памира в блокноте, Файн не заезжая в Мурманск, летел прямо на советскую сторону. Начались уже леса. Тяжелые лапы елей смыкались порою над головой остроконечной кровлей. Вечером остановились у лопарского зимнего погоста: десяток низеньких закоптелых туп. Из одной вышел старик лопарь.

— Страннику дал — на промысле в десять раз взял!

Старик, мешая русские слова с лопарскими, приглашал Файна в тупу. Решил заночевать. В тякуве (род камина) на тлеющих углях бурлила какая-то жидкость, наполняя комнатку томительным запахом оленьего жира. Все, казалось, было пропитано этим жиром: он ощущался на языке, на пальцах, на шкурах.

Глаза Файна смыкались. Совершенно непьющему человеку за последние дни приходилось все время поддерживать себя на морозе спиртом. Он лежал в этой жирной духоте, испытывая странное томление. Вертел в руках что-то резное, из кости.

Гобдас, собрание фигур. Солнце и ветер, земля и море, четыре страны света. Но среди фигур с удивлением Файн разбирал грубые подобия англичанина, солдата, чиновника, людей в косоворотках. Старик, оказывается, сам занимался выделыванием гобдасов. И, не оставаясь узким ремесленником, приносил в старинные представления о мире некоторые черты происходящих событий.

Теперь старик сидел перед огнем, вырезывая что-то и бормоча себе под нос, полунапевая, на смешанном языке — лопарском, и русском, порою хитро взглядывая в сторону гостя.

Дремота пригибала голову Файна к шкурам. Но бормотание лопаря было так интересно, что против своей воли Файн прислушивался.

Между незнакомыми звуками лопарской речи он улавливал русские и начинал схватывать постепенно связь между ними.

…Скачет, скачет Арома-Телле, горный дух, охотится. Ростом десять старых сосен, собаки каждая с быка величиною. Гонится за оленем. Олень бел, голова черная, золотые рога.

…Скачет уже много веков, да никто из русских людей и из лопарских никогда его не видит. А кто увидит, глохнет и помирает.

…Вот он бросил первую звезду в оленя. Слышу: земля трясется, горы расселись, выбрасывают огонь. Озера иссякнут, море оскудеет, высохнет.

…Стой! Не шелохнись! Уже он вторую звезду бросает. Хватила она в лоб оленя. Горе! Огонь охватывает всю землю, горы кипят как вода, на месте моря стали другие горы и горят как факелы.

…Вдруг вонзил Арома-Телле в сердце оленя нож. Звезды разом попадали. Луна потухла. Солнце утонуло. Старики сказывают: конец свету.

…Выдь на Мончь-тундру, на норвежскую сторону, на Трифонову вараку. Только станет восходить солнце, слушай: заговорят все камни.

…Что же да что говорят камни?

…Прибегали по морю черные олени, рога до небес, один рог белый, другой черный. Раздвинет олень губы, зубы белые как огонь, и на берегу сыпется огонь и железо. Тут вышли на берег люди, на пуговицах нездешний зверь — хвост вьется кольцом, привезли сколько хочешь водки.

…Потом разрезали землю лопскую пополам железным ножом, нельзя лопарю на другую сторону ни пройти, ни оленя перевести. И стали бегать от самого моря железные оленята, передний черный, за ним красные, а бегут быстрее самого быстрого оленя.

…Что-то будет, что-то будет?.. Не стало малого попа-исправника в Кандалакше, не стало и большого попа-губернатора в Архангельске. Стали одни солдаты, делают, что хотят. И горы закипели уже около Святого Носу, расселись, выбросили всюду красные платки.

…Тут старики сказали: несите колдунам, что добудете на промыслах за три дня. Не видите: море выбросило железо, Арома-Телле скачет, конец миру…

…Все старики врут.

…Пусть и олени, и рыба, и водка за морем будут наши, кому от этого горе?

Файн стал прислушиваться особенно внимательно. Ему начинало казаться, что речь идет о нем самом.

…Скачет, скачет русский от Студеного моря, рога оленя перевиты зеленой ленточкой. А недаром они перевязаны зеленой ленточкой. Везет русский большой, большой ящик, в ящике том все счастье людей из-за моря. Привезет ящик в Питер, там поставят ящик на огонь и он сгорит.

…Разом пропадут все люди с заморскими зверями на пуговицах, некому будет стрелять и забирать оленей, останутся одни лопари. Тут везде повесят красный ситец, все намажутся оленьим жиром, а реки потекут рыбьим жиром.

…Ой недаром перевязаны рога оленя зеленой ленточкой.

…И утром, и как только солнце спряталось, и еще раз заходил большой начальник, спрашивал: кто перевязал рога оленя зеленой ленточкой?

…Скачет, скачет большая райда (олений поезд). Один, два, три, четыре, десять оленей и еще десять. В санях люди с ружьями, смотрят, где олень, рога-зеленые ленточки, близко уже они, за пригорком.

…Правду говорили старики.

…Стрелять оленю промежду рогов, он упадет на колени, звезды упадут с неба. Вонзят русскому нож в сердце, станут рассекать и делить землю лопскую, и лопарей, и оленей, и собак, и морские промыслы, и озерные, и лесные. Будут люди с желтыми пуговицами и в Коле, и в Кандалакше, и в Архангельске, и в Питере.

Дремота почти соскочила с Файна.

— В чем дело?

Тряс лопаря за плечо. Тот разводил руками, смотрел хитро подслеповатыми глазами.

— Где, где?

Старик сделал знак молчать, вышел на порог и стал прислушиваться. Потом кивнул головой и показал пальцем: там. Файн ничего не слышал. Но времени терять нельзя было. Револьвер приставлен ко лбу лопаря.

— Запрягай сейчас же самого быстрого оленя и вези меня на русскую сторону.

Лопарь засуетился. Вдруг и Файн стал различать какой-то нарастающий смутный шум. Из-за ближайшего леса доносилось скрипенье полозьев, топот оленьих копыт, фырканье. Неслись не одни санки, несся целый десяток их. Опасность надвигалась. В полной темноте лопарь метался, как угорелый. Руки не попадали в петли, ремни не слушались. Олень топтался.