Звезда.

С благодарностью всем тем, кто уговорил меня написать этот роман и терпеливо ждал, когда я его закончу: старым друзьям Александру Сидоровичу и Андрею Черткову и любимой жене Елене Первушиной. Автор также хотел бы сказать отдельное «спасибо» первым читателям романа, которые помогли исправить неизбежные ошибки: Александру Железнякову и Михаилу Коркину.

ПРОЛОГ.

1 сентября 1983 года, остров Сахалин, СССР

Для подполковника Геннадия Осиповича это было самое обычное дежурство – еще одно в длинной череде дневных и ночных дежурств пилота-перехватчика, несущего службу на самом краю огромной державы. Наверное, только одно отличало это дежурство от многих прочих – сегодня с утра Осипович не вернется, как обычно, в свою офицерскую квартиру и не завалится спать до вечера, а сразу поедет в школу – классная руководительница дочери-восьмиклассницы попросила выступить на Уроке Мира и нужно было подготовиться в спокойной обстановке, чтобы никто не отвлекал, не мешал… Предстать перед школьниками с красными глазами и помятым лицом Геннадий Николаевич не опасался – под утро всегда можно ухватить пару-тройку часов и преотлично выспаться.

Итак, вечером тридцать первого августа подполковник Осипович занял свое старое продавленное кресло в домике дежурных пилотов авиабазы «Сокол» и, поскольку из присутствующих офицеров он был старшим по званию и занимаемой должности, то принял на себя обязанности «ответственного за выпуск», о чем и было доложено на КП полка. Взяв тетрадь в клеточку и шариковую ручку, Геннадий Николаевич решил набросать тезисы, чтобы не сбиться во время выступления и не ляпнуть чего-нибудь лишнего – совсем не предназначенного для детских ушей.

Покусывая ручку, он задумался, а о чем вообще можно и нужно рассказывать детям на таком занятии, как Урок Мира. В голову лезли только лекции о международном положении, с которыми периодически выступал замполит. Если судить о происходящем по официальным сообщениям ТАСС, то внешне этот год и это лето выглядели куда спокойнее, чем, например, лето прошлого года. Год назад Великобритания и Аргентина сцепились друг с другом в войне за Фолклендские острова, и аргентинская хунта позорно сдалась на милость «железной леди» Маргарет Тэтчер – замполит называет это «империалистической войной за колониальные владения». Израиль вторгся в Ливан, и за две недели евреи наголову разгромили хваленые воинские формирования Организации Освобождения Палестины. При этом изрядно потрепали и части сирийской регулярной армии – оказалось, наши союзники на Ближнем Востоке совершенно не умеют драться. Эта война, вылившаяся в продолжительную блокаду Бейрута и в кровавую резню в лагерях палестинских беженцев, всё же закончилась и не переросла в более масштабный конфликт, который, кто знает, в свою очередь мог бы привести и к Третьей мировой войне… К счастью, ничего подобного не случилось, и в текущем году международная напряженность вроде бы пошла на убыль. Вот и Саманта Смит с визитом приехала, и переговоры о сокращении наступательных вооружений ведутся… А с другой стороны, многое еще остается на том же уровне, что и год назад. Рейган объявил программу СОИ и в очередной раз призвал к «крестовому походу» против коммунизма и «империи зла». Не видно конца-края ирано-иракской войне. И в Афганистан мы, похоже, влезли надолго…

Всё это можно рассказать детям, но добавит ли хоть что-нибудь сухое повествование о международном положении к тому, что они уже знают? Ведь живут-то они не в глухой деревне, затерянной на просторах Советского Союза, а на самом краю, там, где кипит невидимая битва нескончаемой войны – Великой Войны Нервов.

Казалось, что в последнее время «война нервов» достигла своего пика. Разведчики «RC-135», «SR-71» и противолодочные самолеты типа «Orion» постоянно крутились возле границ, а в апреле звено палубных истребителей «F-14» снялось с авианосца «Энтерпрайз» и, нарушив советское воздушное пространство, пятнадцать минут совершало облет острова Зеленый, едва не спровоцировав боевое столкновение. Потом этот инцидент расследовала специальная комиссия Министерства обороны, и выводы ее были неутешительны: дальневосточные части не готовы к отражению внезапной агрессии. Осипович (да и многие другие офицеры) мог бы поспорить с таким заключением, однако нет худа без добра – после того унизительного случая командование приняло давно назревавшее решение: обновить парк истребителей-перехватчиков, заменив устаревшие машины на более современные.

Разумеется, информация об инциденте, о комиссии и решениях, принятых в Министерстве обороны, была засекречена, но разве можно что-либо утаить в военном городке, где все, без исключения, связаны или узами дружбы, или родственными отношениями? Здесь даже самые малые дети в курсе того, когда последний раз американский самолет-разведчик подходил к границе, и кто из офицеров летал на его перехват, – они живут «войной нервов», привыкли к ней и вряд ли им будут интересны патетические слова об угрозе американского империализма, о необходимости защищать рубежи, о гонке вооружений и разрядке…

Подполковник пожевал кончик шариковой ручки и огляделся вокруг. В комнате летчиков, кроме него, находились офицеры дежурной пары: лейтенант Астахов и старший лейтенант Николаев. Первый сидел на койке и, поминутно заглядывая в прошлогодний выпуск журнала «Наука и жизнь», пытался собрать кубик Рубика – в журнале был изложен алгоритм, позволяющий, как утверждалось, заметно сократить время решения этой головоломки, однако лейтенанту он пока не давался. Второй офицер сидел за письменным столом и крутил ручку старого радиоприемника, надеясь поймать какой-нибудь развлекательный канал, – наконец что-то такое удалось нащупать, и из динамика полились такты популярного в этом году шлягера группы «Земляне»: «…И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева, а снится нам трава, трава у дома – зеленая, зеленая трава…».

– Слушайте, мужики, – сказал Осипович, дождавшись, когда «Земляне» закончат петь, – чего вы мне посоветуете?

– В смысле? – уточнил Астахов, вертя в руках свой кубик.

– Завтра Урок Мира в нашей школе – что посоветуете рассказать?

Лейтенанты переглянулись.

– Э-э… расскажите о сложном международном положении, товарищ подполковник, – предложил Николаев.

– Что я могу рассказать о международном положении? Общие слова…

– А вы не говорите общих слов. Возьмите какой-нибудь пример из жизни.

– Тогда какой?

– Ну я не знаю…

– Я знаю, – поднял руку Астахов. – Помните, весной активно писали о программе СОИ? Вот, Геннадий Николаевич, вы и расскажите о ней. Мол, программа «звездных войн», предложенная президентом Рейганом, – это зловредная попытка американского милитаризма поставить космос на службу военно-промышленному комплексу. А мы в ответ развиваем мирную космонавтику, исследовательскую…

По всему, песня «Землян» о траве у дома произвела на Астахова неизгладимое впечатление, изменив направление его мыслей.

– Тема интересная, – подумав, согласился Осипович. – С этой стороны программу Стратегической оборонной инициативы я как-то и не рассматривал.

– А с какой ее можно рассматривать? – удивился лейтенант.

– Да блеф всё это, чепуха. Любому ясно, что Рейган бредит. Чтобы такую систему развернуть, лет двадцать нужно, а за это время у нас что-нибудь новенькое появится. Вспомните, на чем в пятидесятые летали, и на чем мы теперь летаем…

– Во-во, – поддержал старшего по званию Николаев. – Думаю, адекватный ответ у нас уже готов.

– Серьезно? – Астахов отложил кубик и привстал с койки. – Откуда такие сведения?

– Летние учения прошлого года. Говорят, там не только баллистические ракеты запускали, но и кое-что посерьезнее, – Николаев понизил голос. – Какие-то боевые космические аппараты. Понятно вам? У американцев еще только собираются, а у нас уже есть!

– Заливаешь! – уверенно сказал лейтенант. – У нас космонавтика мирная!

– Мирная, – согласился Николаев. – Но наш бронепоезд стоит на запасном пути!

– Даже если это и правда, – вмешался Осипович, – ты поосторожней с оценками. Всё-таки наша космонавтика прежде всего преследует мирные цели. Когда-нибудь мы полетим на Луну, на Венеру, на Марс… Но если понадобится, конечно, то будем и в космосе воевать.

– Идеальная тема для выступления на уроке, – подытожил Николаев.

– В самом деле, – удивившись, сказал подполковник и потянулся к своей тетради.

Больше у него затруднений не возникало. И к полуночи, с перерывом на ужин, он закончил тезисы. Перечитал, удовлетворенно кивнул, спрятал тетрадку и осмотрелся вокруг. Астахов оставил кубик с журналом и посапывал на койке. Николаев ушел в столовую – пообщаться с официантками. В общем никаких неожиданностей не предвиделось, ночь обещала быть спокойной, и подполковник, полистав старые «Крокодилы» и посмеявшись над забавными карикатурами, притомился и задремал прямо в кресле.

В половине пятого утра Осипович проснулся – словно его кто-то толкнул. Койку теперь занимал Николаев, а Астахов клевал носом за столом. Подполковник сладко потянулся всем телом так, что хрустнули косточки, и выбрался из кресла.

– Пойду – подышу воздухом, – сказал он Астахову.

Тот ничего не ответил, осоловело глядя перед собой, – час стоял такой, что даже закаленные офицеры не выдерживали, отдаваясь искусам Морфея. И тут грянул громкий резкий звонок. Лейтенант протянул руку, снял трубку, послушал, ответил вяло:

– Принял.

Потом повернулся к Осиповичу:

– Товарищ подполковник, вам – готовность номер один.

В самом факте объявления «готовности номер один», когда дежурный летчик должен спешно занять место в своем истребителе, не было ничего необычного. При той напряженной обстановке, которая складывалась вокруг Курил, подобный приказ мог поступить в любую минуту и действительно время от времени поступал. Осипович удивился другому: логичнее было бы послать на «рулежку» одного из лейтенантов дежурного звена, а не старшего офицера, принявшего на себя обязанности «ответственного за выпуск». Тем не менее споры и сомнения в данной ситуации совершенно неуместны, и подполковник быстро пошел к своему шкафчику, а через десять минут уже бежал к истребителю «Су-15» с бортовым номером «805», стоявшему на дежурной площадке. Там уже возились техники, и взревывал двигатель аэродромного «пускача». Подполковник кивнул им и взобрался по стремянке в кабину. Пристегнулся к креслу, проверил показания приборов. Потом, включив радио, связался с КП полка. Там распоряжался подполковник Герасименко, замещавший комполка Александра Балезина на время его отпуска. Объяснять Герасименко ничего Осиповичу не стал, а только подтвердил свой прежний приказ – оставаться в истребителе в готовности номер один.

Время шло. Минута истекала за минутой, а новых указаний с командного пункта не поступало. Другой бы на его месте занервничал, но Осипович умел ждать и всегда был готов к тому, что вылет отменят без объяснения причин. Вот и сейчас он спокойно смотрел на работу техников, и озадачился только, когда они принялись готовить к вылету еще один истребитель. Для провокаций со стороны американцев было рановато – потенциальный противник предпочитал солнце и ясную погоду.

Наконец в пять тридцать шесть утра Герасименко дал команду на взлет. Осипович подтвердил, что понял, и на малом газу поехал в начало взлетно-посадочной полосы. Поставив машину на тормоза, Осипович поднял тягу двигателя до максимального значения, потом отпустил тормоз, позволил истребителю набрать разбег и потянул рукоятку управления самолетом на себя. «Су-15» легко отделился от полосы, земля осталась внизу, а Осипович убрал шасси и вновь вышел на связь с командным пунктом. Доложился по форме, и тут инициативу перехватил офицер наведения, сидящий с боевым расчетом у локатора:

– Восемьсот пятый, это Депутат. Вижу вас на экране…

Получив первое целеуказание, Осипович направил истребитель в сторону Охотского моря, на высоте восьми с половиной километров. Поднявшись над облаками, подполковник больше не сомневался: это учения, приближенные к боевым, у границы крутится наш собственный военно-транспортный самолет, экипаж которого получил конкретное задание: изображая противника, уйти от противодействия сил ПВО. Выполнят – благодарность им, ПВО по шапке. Не выполнят – наоборот, им по шапке, ПВО благодарность. Потому и послали именно его, Осиповича, а не молодого Астахова – молодежь недостаточно опытна, повадок и хитроумных приемчиков ветеранов, играющих за «условного противника», не знает, а значит, находится в заведомо проигрышном положении.

Однако Осипович поспешил с выводами. Через восемь минут полета офицер наведения внезапно объявил:

– Впереди – цель! Самолет-нарушителъ режима полета. Идет встречным курсом.

Далее посыпались сухие данные: азимут-удаление-высота, азимут-удаление-высота, азимут-удаление-высота…

На переднюю полусферу цели перехватчик Осиповича почему-то наводить не стали, пришлось полковнику совершить разворот в воздухе и лечь на догонный курс.

В шесть часов три минуты по местному времени поступила команда:

– Восемьсот пятый, здесь Депутат, готовность радиолокатора!

– Докладывает восемьсот пятый: есть готовность радиолокатора.

Это уже серьезно. Не всякий раз во время учебных вылетов приходится задействовать бортовые системы радиолокационного наведения – чаще обходятся без них.

Наконец Осипович увидел цель – впереди на фоне светлеющего неба нарисовалась двухсантиметровая черта, на которой подмаргивали огоньки – бортовые мигалки. Очень похоже на гражданский лайнер. Что ж, нарушитель – это всегда нарушитель. Помнится, в апреле 1978 года «Боинг» южнокорейской авиакомпании KAL, летевший в Париж, отклонился от курса и над Кольским полуостровом был вполне обоснованно обстрелян нашими перехватчиками. Получил повреждения и сел на покрытое льдом озеро. Мораль этой истории такова: нечего от трасс отклоняться и изображать идиота, потому как прием этот старый и хорошо всем известный – прикрываясь пассажирами, провести «вскрытие» чужой системы ПВО, узнать, на каких частотах работают станции, насколько оперативно действуют службы, как быстро поднимутся в воздух истребители… Сволочи, конечно, но что с них, капиталистов, взять?..

Осипович испытал даже некоторый азарт. Опытные инструкторы, старые летчики годами передавали ему свои знания и умения, и ведь для того только, чтобы сегодня нарушитель не смог безнаказанно войти в воздушное пространство Советского Союза и так же безнаказанно уйти, выполнив свою шпионскую миссию. Кто-то скажет: разве это может быть смыслом жизни? Но мы ответим: может – потому что на западе раскинулась огромная страна, там миллионы людей со своими смыслами, и мы обязаны сделать всё, чтобы они жили в покое и мире, чтобы им не приходилось чем-то жертвовать и чем-то поступаться, лишь бы не услышать вой вражеских бомбардировщиков над головой…

Скорость самолета-нарушителя была под тысячу километров в час. У «Су-15» больше. Пришлось уравнивать. Закончив эту несложную процедуру на расстоянии в тринадцать километров от нарушителя, Осипович доложил на КП:

– Цель – в захвате. Иду за ней. Что делать?

И тут вдруг офицер наведения задал совершенно идиотский вопрос:

– Депутат запрашивает. Цель наблюдаете или нет?

– Наблюдаю.

– Наблюдаете? Сообщите курс и высоту цели.

Подполковник мысленно чертыхнулся. Похоже, офицер наведения потерял цель и теперь пытается исправить положение за счет перехватчика.

Новый вопрос:

– Восемьсот пятый, вы можете определить тип самолета?

– Не совсем, – признался Осипович, – но он летит с мигалками.

Полет продолжается. На земле явно пребывают в замешательстве и не могут принять единственно возможное решение. Но подполковнику уже всё ясно, и он готов выполнить любой приказ.

– Восемьсот пятый, ненадолго включите свои огни, – распорядился Депутат. – Заставьте его сесть на нашу полосу.

– Понял. Выполняю.

Осипович сблизился до восьми километров и включил свои опознавательные огни. Но нарушитель никак не отреагировал на сигналы.

– Депутат, они не реагируют.

– Восемьсот пятый, дайте предупредительные очереди.

– Есть!

Это просто. Подойти еще ближе и выпустить очередь из пушки ГШ-23Л. Так Осипович и сделал, практически опустошив зарядную коробку, рассчитанную на 250 снарядов. Ноль реакции.

Хотя нет – реакция с небольшой задержкой, но последовала. Нарушитель начал заметно сбрасывать скорость – до четырехсот километров в час. Тоже маневр знакомый: более массивный самолет играет на «сваливание» противника в штопор, зная, что для истребителей типа «Су-15» четыреста – нижний предел скорости. Пришлось Осиповичу проскочить вперед.

Внизу уже была земля Сахалина, и наконец поступил долгожданный приказ:

– Восемьсот пятый, цель нарушила государственную границу. Цель уничтожить!

– Не могу, – нервно отозвался подполковник. – Я впереди нарушителя.

– Восемьсот пятый, прибавьте скорость.

– Прибавляю скорость.

Офицер наведения явно запутался в ситуации, но всё пишется на ленту, и, если не выполнить даже нелепый приказ, потом на разборе пилоту вставят фитиль…

– Восемьсот пятый, вы сказали, цель увеличила скорость? – спохватился офицер.

– Снизила! – сердито отвечал Осипович.

– Восемьсот пятый, открыть огонь по цели! – повторил КП.

– Раньше надо было думать! – огрызнулся подполковник в совершеннейшей ярости. – У меня срыв захвата! Я же впереди цели!

– Вас понял. По возможности занять огневую позицию.

Осипович начал снижать тягу двигателя, лихорадочно соображая. Снарядов в коробке практически не осталось, ракеты навести не успею – таранить его прикажете?

Пока он думал, истребитель «провалился» на два километра и разом отстал от нарушителя. Осиповича осенило: он задрал нос «Су» и поводил им из стороны в сторону. «Умные» головки ракет средней дальности «Р-98» захватили цель, в подтверждение чему на приборной доске зажглись две лампочки «ЗГ».

Подполковник еще раз взглянул на нарушителя. Уже совсем рассвело, и с удаления в пять километров был хорошо виден огромный самолет, очертаниями чем-то напоминающий «Ту-16». Осипович знал силуэты практически всех летательных аппаратов разведывательного и военного назначения, но этого нарушителя в его списке не имелось – похоже, это все-таки был гражданский лайнер. Но почему тогда он вторгся в воздушное пространство СССР? Почему не отвечал на сигналы и играл на «сваливание»?..

Подполковник не колебался, и рука его не дрогнула. Одна за другой ракеты сошли с пилонов.

– Пуск произвел, – сообщил Осипович в эфир, потом после паузы добавил: – Цель уничтожена. Выхожу из атаки…

Было 6 часов 26 минут по местному времени.

8 сентября 1983 года, остров Сахалин, СССР

Через неделю на базу «Сокол» прибыла комиссия во главе с маршалом авиации Петром Семеновичем Кирсановым. Командир полка Александр Балезин, прервавший ради такого случая свой отпуск, вызвал подполковника Осиповича в штаб.

– Собирайся, Геннадий, – сказал он, – полетишь в Москву. Будет пресс-конференция…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СПАСИТЕ «КОЛУМБИЮ»!

16 января 2003 года, мыс Канаверал, США

Подготовка к запуску шаттла «Колумбия» шла полным ходом, приближаясь к завершающей стадии, когда руководитель пресс-службы Центра имени Кеннеди вызвал Дэйва Адамски к себе и поручил ему «ответственное задание», а именно: опекать русского журналиста, представителя газеты «Московские новости», пишущего серию очерков об американской космической программе. Работа – всегда работа, Дэйв пригладил непослушную шевелюру и отправился в досмотровую комнату, где томились в ожидании назначенных сопровождающих представители СМИ.

Всего лишь полтора года назад столь «внимательное» отношение к прессе было трудно себе представить, но после террористических актов 11 сентября никакие меры по обеспечению безопасности не казались чрезмерными. И если американские журналисты отделались всего лишь заполнением подробной анкеты, то иностранцев обязали присылать заявку за десять суток до старта, проходить процедуру личного досмотра и перемещаться по Центру исключительно в сопровождении сотрудника пресс-службы.

Входя в помещение, Адамски рассчитывал увидеть своего давнего приятеля – Сергея Деревяшкина, но вместо него навстречу двинулся совершенно незнакомый человек – плотный, среднего роста, с суровыми чертами лица, в новеньком костюме от кутюр. На груди незнакомца красовался бэдж с надписью: «Igor Marinin, Moscow News, To Be Escorted Only». Впрочем, Дэйв не растерялся, улыбнулся новичку, протянул руку:

– Здравствуйте, – сказал по-русски. – Добрый день. Как поживаете?

– Всё отлично, – отозвался Маринин, потом изобразил веселое удивление: – Вы говорите по-русски?

– Немного, – подтвердил Адамски. – Мои предки – русские. Адамовы. Уехали в Америку из Харбина. В годы революции. Я совершенствую свое знание русского языка.

– Замечательно, – сказал Маринин. – Очень хорошо.

Они всё-таки перешли на английский, и Адамски поинтересовался:

– А где господин Деревяшкин?

– О, он заболел и попросился в отпуск. Теперь вашу замечательную космическую программу буду освещать я.

– Понимаю, – кивнул Дэйв. – А позвольте спросить, насколько хорошо вы разбираетесь в космических технологиях и конкретно в проекте «Спейс Шаттл»?

– Достаточно хорошо, – заверил Маринин. – Однако, если вас не затруднит, расскажите мне о шаттлах так, будто бы перед вами дилетант. Вам приходилось читать лекции дилетантам? Туристам? Правительственным чиновникам?

– Да, разумеется.

– Вот и я хотел бы услышать такую же обзорную лекцию, какую вы обычно читаете туристам и конгрессменам…

Адамски пожал плечами:

– Как будет угодно.

«Наверное, этот шпион меня проверяет», – подумал он.

В том, что Игорь Маринин на самом деле является офицером русской разведки, Дэйв не сомневался ни минуты: гражданских лиц, по его мнению, сюда из Москвы не присылали. Даже милейший человек Сергей Деревяшкин был офицером и шпионом, а что уж говорить об остальных… Не стоило бы пускать этих деятелей на Мыс, но мы же все-таки живем в открытом обществе, да и русские нынче – наши союзники по борьбе с всемирным терроризмом…

– Куда мы направляемся? – спросил Маринин, шагая рядом и искоса поглядывая на своего сопровождающего.

– Пожалуй, с этого и стоит начать, – сказал Адамски. – Сейчас мы находимся в Visitor Complex – в зоне для посетителей Космического Центра имени президента Джона Фицджеральда Кеннеди. Помимо зоны для посетителей, Центр Кеннеди включает в себя десятки сооружений по обслуживанию космических кораблей и космодром. Кстати, второе название космодрома – Восточный испытательный полигон. Отсюда стартовали все типы ракет: от модификаций немецких «Фау» до «Сатурнов», доставивших астронавтов на Луну. Сейчас мы с вами сядем в автобус и поедем к стартовому комплексу номер тридцать девять, откуда взлетали «Сатурны». Сегодня этот комплекс переоборудован для запусков космического корабля многоразового использования «Спейс шаттл». Там же расположена специальная площадка для представителей средств массовой информации.

– А это неопасно?

– Никакой опасности нет. Шаттлы взлетают на восток, в сторону океана. А площадка находится к западу от комплекса. Кроме того, мы можем сесть на Большой Трибуне – она хорошо защищена.

«Странный какой шпион, – подумал Адамски о подопечном, – боится старта… А зачем тогда согласился на свою шпионскую работу?».

– Итак, продолжим, – сказал Дэйв вслух. – Космодром Кеннеди позволяет осуществлять запуски космических аппаратов на орбиты с наклонением от двадцати восьми градусов до пятидесяти четырех без маневра на активном участке траектории. С маневром возможны пуски на приполярные орбиты. Что такое наклонение орбиты и маневр на активном участке траектории, вы, надеюсь, знаете?

– Разумеется, – Маринин кивнул.

– Хорошо. Теперь я немного расскажу о системе «Спейс Шаттл». Первая рабочая группа по проекту была сформирована еще в 1969 году. Однако официальной датой начала работ по проекту считается 5 января 1972 года, когда президент Никсон утвердил эту программу НАСА. Конструктивно «Спейс Шаттл» состоит из двух спасаемых твердотопливных ускорителей, и орбитального корабля с тремя маршевыми кислородно-водородными двигателями и подвесным топливным баком. При этом топливный бак является единственным одноразовым элементом системы – всё остальное мы спасаем. Программой полетов предусматривается двадцатикратное использование твердотопливных ускорителей, стократное – орбитального корабля, а кислородно-водородные двигатели рассчитаны на пятьдесят пять полетов. Всего было построено пять шаттлов: «Колумбия», «Челленджер», «Дискавери», «Атлантис» и «Индевор».

– А я еще слышал про «Энтерпрайз»…

– «Энтерпрайз» только похож на шаттл. Это был атмосферный аналог, на котором отрабатывались элементы конструкции, полет в атмосфере и приземление. Сегодня мы будем присутствовать при запуске старейшего из шаттлов, известного под названием «Колумбия». Именно этот корабль совершил 12 апреля 1981 года самый первый полет на орбиту…

– Ага, понимаю, в День космонавтики. А называется ваш шаттл так в честь великого мореплавателя Колумба, открывшего Америку?

Дэйв, приостановившись, взглянул на подопечного: издевается или действительно не знает? Тот выглядел невозмутимым. Ладно, допустим, что не знает.

– Нет, старейший шаттл назван в честь первого американского корабля, совершившего кругосветное плавание. «Колумбия» будет выполнять автономный исследовательский полет по программе миссии STS-107, запланированной еще пять лет назад. Это будет двадцать восьмой полет этого корабля. Впрочем, подробности вы можете услышать на брифинге.

– Я с радостью воспользуюсь вашим советом, – пообещал вежливый Маринин. – Но мне интересна и ваша лекция. Вдруг вы скажете что-нибудь такое, о чем забудут сказать на брифинге. Какую-нибудь важную деталь, которая украсит мой первый очерк…

«Надеется, что я выболтаю какой-нибудь секрет, – неприязненно подумал Адамски. – Зря надеется. Сотрудники пресс-службы отродясь никаких секретов не знали…».

Корреспондент «Московских новостей» и его сопровождающий подошли к автобусному терминалу. Охранник проверил ручных сканером их бэджи и уступил дорогу, пропуская в автобус. Не прошло и пятнадцати минут, как эти двое уже поднимались на Большую Трибуну, откуда открывался отличный вид на стартовый комплекс LC-39A, на котором была установлена «Колумбия».

– Как вы понимаете, – продолжил свою лекцию Дэйв Адамски, – в Центре имени Кеннеди любой объект имеет свою историю. Большая Трибуна тоже имеет историю. В пятидесятые доступ на мыс Канаверал и остров Меррит был закрыт. Поэтому репортеры и журналисты наблюдали за секретными запусками с пляжей Коко-Бич. Впервые пресса была допущена на мыс перед запуском сателлита «Авангард». Но, как вы знаете, сенсации не получилось – ракета рухнула на старте. Тем не менее прецедент состоялся, и руководство полигона стало допускать представителей СМИ на мыс, чтобы они могли освещать запуски в своих изданиях. Поскольку ракетами в те годы распоряжались только военные, на СМИ были наложены некоторые ограничения в распространении информации о запусках. Нельзя было писать об экспериментальных ракетах военного назначения. Нельзя было писать об отсрочках в процессе подготовки ракет. Сами ракеты и стартовые сооружения накрывались кожухами, чтобы журналисты до последнего момента не могли увидеть их форму, а значит, определить общую компоновку… Проще стало после основания НАСА – это произошло осенью 1958 года. Национальное управление по аэронавтике и исследованию космоса является гражданской организацией и всегда считало своим долгом находиться в контакте с представителями СМИ. Уже программа «Меркурий», все ее нюансы подробно освещались в печати, на радио и на телевидении. Потом была программа «Джемини» – связи между Управлением и средствами массовой информации еще более окрепли. Количество аккредитованных журналистов росло день ото дня, и администрация Центра Кеннеди решила построить Большую Трибуну для СМИ в непосредственной близости от стартового комплекса тридцать девять. Первоначально здесь могли разместиться не более трехсот пятидесяти журналистов. Но оказалось, что этого недостаточно, – Трибуна неоднократно перестраивалась, обросла вспомогательными сооружениями: телестудиями, кабинками радиокомментаторов, корреспондентскими пунктами… В истории Большой Трибуны есть свои рекорды. При запуске «Аполлона-11» аккредитацию попросили три с половиной тысячи человек – фактически журналисты сидели на коленях друг у друга, такая была давка. Однако абсолютный рекорд поставил запуск шаттла «Дискавери» в сентябре 1988 года – с просьбой об аккредитации в НАСА обратились более пяти тысяч журналистов.

– А что такого замечательного было в запуске «Дискавери»? – невинно поинтересовался Маринин.

И снова Дэйв не понял, насколько же компетентен его подопечный. Не знает или изображает незнание?

– Это был первый старт американского космического корабля после двухлетнего перерыва, вызванного гибелью шаттла «Челленджер».

– Понимаю… И чем вы объясняете такую… э-э-э… активность журналистской братии?

Адамски объяснял такую «активность» однозначно: втайне каждый из корреспондентов надеялся, что и «Дискавери» взорвется – так же, как взорвался «Челленджер». Все они, журналисты, на одно лицо: их прежде всего интересуют взрывы и пожары, а нормальная работа на Земле и в космосе им скучна. Но так говорить было нельзя, а потому Дэйв увел беседу в сторону:

– Слава богу, все наши проблемы позади, и теперь запуски проходят штатно…

Тут Адамски прервал свою лекцию, чтобы предоставить московскому журналисту возможность послушать короткое сообщение официального комментатора Центра Кеннеди, передаваемое через громкоговорители, установленные над Большой Трибуной:

– Дамы и господа! Члены экипажа корабля «Колумбия» заняли свои места в кабине: Рик Хазбанд, Уильям МакКул, Дэвид Браун и Калпана Чаула – на верхней полетной палубе, а Илан Рамон, Майкл Андерсон и Лорел Кларк – на средней палубе. До старта осталось восемьдесят шесть минут. Отсчет времени продолжается…

– Больше часа осталось, – подытожил Маринин.

– Да, – подтвердил Адамски. – И за это время команда обеспечения запуска должна успеть проверить все системы корабля. Стартовое окно при запуске «Колумбии» больше, чем обычно, но всё равно следует поторопиться – если они не уложатся в отведенный срок, запуск придется перенести, а всю процедуру подготовки и заправки повторить.

– Больше, чем обычно? – переспросил Маринин. – А что значит обычно?

– В настоящее время шаттлы обслуживают Международную космическую станцию, а окно выхода на рабочую орбиту станции составляет десять минут.

– Из ваших слов следует, что «Колумбия» не обслуживает станцию. Это так?

– Совершенно верно. «Колумбия» – не только самый старый из шаттлов, но и самый тяжелый. Использовать его в качестве транспортного корабля снабжения невыгодно, а потому «Колумбии» доверяют только автономные полеты – например, починку телескопа «Хаббл». Скажу больше, на этом корабле нет стыковочного модуля.

– То есть в случае чего он не сможет пристыковаться к орбитальной станции?

Адамски посмотрел на Маринина с искренним недоумением:

– Я не понимаю, о каком случае вы говорите. Но если имеется в виду нештатная ситуация, которая может возникнуть при космическом полете, то это станет серьезной проблемой. «Колумбия» не только лишена возможности стыковки с МКС – она не сможет подняться до опорной орбиты, для нее это слишком высоко. Не забывайте еще и о разнице в наклонениях орбиты шаттла и орбиты станции. Изменение наклонения для столь тяжелого корабля – вообще невыполнимая задача. Членам экипажа «Колумбии» приходится рассчитывать только на себя, и наша главнейшая обязанность здесь, на Земле, состоит в том, чтобы не допускать возникновения нештатных ситуаций, предотвращать их в зародыше.

– И всё-таки какие-то системы спасения для экипажа предусмотрены?

– Разумеется. Неужели вы думаете, что мы отправляем на орбиту камикадзе?

Адамски больше не испытывал сомнений: этот русский журналист прекрасно разбирается в американской космической программе, но старательно изображает профана. Зачем он это делает – другой вопрос, но не Дэйву Адамски, скромному работнику пресс-службы, искать на него ответ.

– Какие же средства по обеспечению безопасности предусмотрены на случай сбоя?

– О! Целый набор средств. Фактически весь орбитальный корабль является таким средством. Просчитаны и опробованы несколько схем прекращения миссии и спасения экипажа. Шаттл может прекратить разгон на этапе выведения и вернуться на взлетно-посадочную полосу Центра Кеннеди. Шаттл может выйти на орбиту, совершить виток и нормальный сход в атмосферу. Шаттл может выйти на опорную орбиту, где экипаж ликвидирует неисправность…

– А если при старте или при посадке, – упорствовал Маринин, – шаттл получит такие повреждения, которые не позволят ему вернуться на Землю? Что тогда?

Адамски ответил легко:

– Для атмосферного участка полета разработана специальная схема покидания шаттла. Сначала пиропатроны отстреливают люк. В люк опускается направляющий шест. По шесту члены экипажа сползают в воздушный поток и прыгают вниз. Шест позволяет им избежать столкновения с крылом, а парашюты сделают всё остальное.

Дэйв предусмотрительно умолчал о том, что эта схема была предложена после гибели «Челленджера» и фактически являлась отпиской на требования конгрессменов усилить меры безопасности. На самом деле ни администрация НАСА, ни астронавты, ни даже сами разработчики столь экзотической схемы не верили, что в случае какой-либо аварии на атмосферном участке полета экипаж сумеет воспользоваться шестом и парашютами. Но это нужно было сделать, чтобы шаттлы вновь летали в космос. И это было сделано.

– Шест? Парашюты? – переспросил Маринин, искусно изображая полную неосведомленность. – Как странно… Простите, конечно, но мне почему-то кажется, что такая сложная процедура не гарантирует спасение экипажа.

– Всё зависит от уровня подготовки, – уклонился от комментария Адамски.

– А почему бы не сделать отделяемую герметичную кабину? – предложил Маринин. – У наших «Союзов» спускаемый аппарат с экипажем отстреливается на любом этапе выведения. По-моему, это логично…

– Такой проект существовал, – быстро сказал Дэйв. – Но отделяемая кабина сильно утяжеляла всю конструкцию шаттла, проект терял привлекательность по весовым характеристикам, и от катапультируемого модуля отказались.

– То есть в экстремальной ситуации экипаж «Колумбии» обречен?

Адамски тяжко вздохнул. Становилось понятным, куда клонит русский журналист. Он хочет во что бы то ни стало добиться признания: мол, космическая система многоразового использования «Спейс шаттл» не обеспечивает элементарной безопасности, а значит, никуда не годится в сравнении с тем же «Союзом». Но нет! Ухватить работника пресс-службы НАСА за язык ему не удастся! Тем более что очень удачно всеобщим вниманием вновь овладел официальный комментатор:

– Дамы и господа! Мы продолжаем внимательно наблюдать за подготовкой космического корабля «Колумбия» к старту. Внешний бак корабля заполнен кислородом и водородом. Экипаж находится на своих местах и осуществляет последнюю проверку всех систем. Люки задраены, и команда, обслуживающая стартовый комплекс, уже покидает его. Всё идет по графику. Никаких замечаний ни от экипажа, ни от стартовой команды не поступало. Хочу напомнить вам, что контроль за подготовкой шаттла к запуску осуществляется не только в Центре имени Кеннеди, но и в Центре имени Джонсона в Хьюстоне, и в Центре Маршалла в Ханствилле, и в Штаб-квартире НАСА в Вашингтоне. Огромные расстояния, разделяющие специалистов НАСА, не являются препятствием. Ведь мы – Управление по космонавтике, не так ли? А в космосе расстояния куда больше, чем на Земле…

Собравшиеся на Большой Трибуне журналисты вяло похлопали остроте комментатора, и тот, выдержав паузу, продолжил:

– Командир экипажа полковник Рик Хазбанд попросил меня рассказать вам, как будет происходить запуск двигателей и отрыв шаттла от стартового комплекса. Дело в том, что это занимает всего несколько секунд, человеческое восприятие не способно угнаться за программой – и когда наступит этот великий момент, ни вы, ни я не успеем отследить все нюансы, мы увидим только столб огня и дыма, на котором наши смелые астронавты вознесутся к звездам… Вот сейчас полковник Хазбанд подсказывает мне, что я слишком увлекаюсь и не говорю о главном. Итак, дамы и господа, очень скоро на электронных часах компьютера Центра управления полетом в Хьюстоне появится отметка зеро. Но за шесть секунд до этого во внутренние цепи шаттла поступит сигнал зажигания трех маршевых двигателей. Жидкий водород и жидкий кислород из внешнего топливного бака по трубопроводам устремятся в камеры сгорания. Топливо воспламенится, и все три двигателя, один за другим, выйдут на режим максимальной тяги в триста семьдесят пять тысяч фунтов, что примерно соответствует шести с половиной миллионам лошадиных сил. При этом каждый из двигателей потребляет в минуту сорок семь тысяч галлонов жидкого водорода и семнадцать тысяч галлонов жидкого кислорода. В момент старта воспламеняется твердое топливо двух ускорителей. Стартовые ускорители шаттла – вы можете видеть эти белые колонны справа и слева от внешнего бака – являются самыми большими ракетами на твердом топливе в мировой истории. Но самое главное – они могут быть использованы многократно. Менее чем за полсекунды твердотопливные ускорители выходят на рабочий режим горения, развивая суммарную тягу в пять миллионов двести тысяч фунтов! Под воздействием объединенной ракетной мощи трех маршевых двигателей и двух ускорителей «Колумбия» оторвется от Земли и начнет набирать скорость и высоту. Ускорители работают всего две минуты, и в эти, самые напряженные, минуты общая тяга составляет шесть миллионов триста двадцать пять тысяч фунтов, что примерно соответствует ста десяти миллионам лошадиных сил. Только вдумайтесь в эту цифру! Сто десять миллионов лошадиных сил!.. Однако с набором высоты тяга снижается. На высоте пятидесяти километров ускорители опустеют и отделятся, и дальнейший путь до орбиты «Колумбия» совершит на маршевых двигателях… Но не будем спешить. Запуск еще не состоялся. До старта осталось пятьдесят восемь минут. Отсчет времени продолжается…

Когда комментатор закончил, Адамски вновь повернулся к Маринину, показывая, что готов и дальше поддерживать беседу, а потому ждет новых вопросов. Однако русский журналист, видимо, почувствовал скрытое недовольство сотрудника пресс-службы и поспешил объясниться:

– Понимаете, Дэйв, я неслучайно спрашиваю вас об аварийных системах шаттла. В журналистских кругах в последнее время циркулируют какие-то невнятные слухи. Мол, космические корабли этого типа не оправдали возложенных надежд. Износ наступил гораздо раньше, чем рассчитывали. Любая подготовка сопровождается многочисленными поломками, из-за которых приходится откладывать запуски. Вероятность крупного сбоя нарастает, но ничего не делается для того, чтобы предотвратить близящуюся катастрофу… Я, конечно, подобным слухам не верю, но мне всё-таки хотелось бы получить опровержение из первых рук…

– И не верьте! – горячо сказал Адамски. – Все эти разговоры ведут дилетанты, не понимающие сути решаемых нами проблем.

– Но всё-таки проблемы есть? Что вы можете сказать о поломках? Я слышал, например, что в июне были обнаружены какие-то трещины в шаттлах – из-за них все полеты были отложены до октября. Потом сломался транспортер, который вывозит ваши корабли на старт…

И вновь Маринин показал, что ему известно куда больше, чем он говорит. И вновь он показал это так, будто бы и на самом деле является дилетантом, который впервые оказался на космодроме и который судит о космической технике по куцей ленте новостей и смутным слухам, распространяемым журналистами.

Так оно было или иначе, но русский попал в точку – в самое что ни на есть больное место. В июне прошлого года при штатном осмотре основной двигательной установки корабля «Атлантис» были обнаружены небольшие трещины в металлических «ламинизаторах потока» – специальных вставках в трубопроводе, связывающем водородный резервуар внешнего бака с одним из маршевых двигателей. Разрушение этих вставок на активном участке взлета могло привести к возникновению турбуленции в потоке жидкого водорода, запиранию канала и, как следствие, к отключению двигателя. Или – к отрыву фрагментов «ламинизаторов», попаданию их в турбонасос с неизбежным возгоранием двигателя. Хотя любой из шаттлов мог продолжать полет даже с двумя отключенными двигателями, такая ситуация считалась аварийной и вела к прекращению миссии. Дополнительные исследования выявили наличие похожих трещин на «ламинизаторах потока» трех других кораблей и даже в трубопроводе стенда для наземных испытаний двигателей.

НАСА пришлось официально объявить о возникновении проблем и отложить запланированные полеты до сентября. Более значительная отсрочка поставила бы Управление в очень неприятное положение: ведь шаттлы обслуживали Международную космическую станцию, в буквальном смысле отвечая за ее жизнь или смерть, и если они перестанут летать, МКС придется законсервировать. В этом случае был бы скандал и страшный позор, а потому решение требовалось отыскать в самые короткие сроки.

Казалось бы, что может быть проще? Организовать специальную группу из опытных инженеров и техников, поставить перед ними четко сформулированную задачу, дать денег, и любая, самая сложная, проблема будет решена. Но что-то прогнило в королевстве датском – менеджеры среднего звена, коих в НАСА в последние годы развелось видимо-невидимо, очень не любили брать на себя хоть какую-то ответственность, вопрос затерялся в офисах столичной штаб-квартиры, и только к августу руководство выдавило из бюрократических недр Управления документ за подписью руководителя программы «Спейс шаттл» Рона Диттмора, в котором сообщалось, что причиной образования трещин является усталостное разрушение металла под воздействием циклических нагрузок, ремонт – сварка и полировка – начнется в ближайшие дни, а запуск «Атлантиса» состоится на исходе сентября.

Всё хорошо, шаттлы вполне успевали навестить МКС до критического срока 31 января 2003 года, но тут случилась новая напасть. Отказал гусеничный транспортер номер два, который должен был доставить собранный шаттл «Атлантис» из Здания вертикальной сборки на площадку стартового комплекса. Причиной поломки стала всё та же усталость металла, но на этот раз треснули сферические подшипники гидроцилиндров. И в этом случае пришлось проводить дополнительные исследования, изучать транспортер номер один и выпускать официальные коммюнике, которые запутывали ситуацию еще больше, поскольку их авторы оперировали самыми разными данными, рисуя противоречивую и лишенную смысла картину происходящего.

Адамски, хоть и не считал себя семи пядей во лбу, а в технике разбирался на уровне рядового бакалавра, но и он отчетливо понимал, что вся эта сумятица неспроста. Пятилетний план трещал по швам, конгрессмены могли чувствовать себя обманутыми, а значит, и в следующем году будет сокращение бюджета, тысяча специалистов получат расчет, какие-то программы модернизации окажутся прикрыты, от каких-то обязательных ранее процедур придется отказаться, безопасность эксплуатации систем снизится, риски увеличатся.

Но даже не это было главной проблемой. Маринин прав: космическая система «Спейс шаттл» старела намного быстрее, чем предполагали ее создатели. Обслуживание шаттлов вместо того, чтобы становиться дешевле за счет увеличения количества коммерческих запусков, дорожало год от года. Всплывали проблемы, о которых не подозревали разработчики, и каждый раз НАСА лихорадило. Руководство не было готово признать существование кризиса, а потому любой вопрос обсуждался долго и мучительно, ежедневно выпускались циркуляры и коммюнике, меморандумы и отчеты. За всем этим словоблудием угадывалось желание спрятать голову в песок, закрыться от вала проблем, сделать вид, будто ничего особенного не происходит. Ведь другой космической транспортной системы с грузоподъемностью в 30 тонн у США всё равно нет и в ближайшее время не появится; нужно пользоваться тем, что дано, и очень не хочется думать о том, что будет, если погибнет еще один шаттл и президент наложит запрет на дальнейшие запуски. Фактически руководство Управления жило текущим моментом, избегая смотреть в будущее. И получалось, что вся программа «Спейс шаттл» обречена…

Всё это Адамски знал и мог бы рассказать Маринину. Однако, будучи сотрудником пресс-службы, он не имел права раскрывать местные тайны постороннему лицу без согласования с руководством, а особенно – если этот посторонний родом из России. Поэтому Дэйв во второй раз за сегодняшний день попытался увести разговор в сторону от обсуждения кризиса в НАСА.

– Да, вы совершенно правы, – сказал он Маринину, – некоторые проблемы действительно имели место в прошлом году. Для этого вам не нужно пользоваться слухами – достаточно запросить наш пресс-центр, и вы получите все необходимые материалы и данные.

– Но как вы лично оцениваете эти сведения?

Адамски вдруг понял, как отвязаться от назойливого русского.

– Вы не будете меня цитировать? – спросил он, заговорщически понизив голос.

Глаза Маринина заблестели, и он тоже понизил голос:

– Нет. Если вы просите…

Дэйв изобразил задумчивость, потом сказал так:

– Я считаю, что трудно предсказать, как поведет себя сложная система, состоящая из десятков тысяч деталей. Любая из этих деталей может выйти из строя и стать причиной катастрофы. Вы же знаете, отчего погиб «Челленджер»? Из-за морозной ночи. Материал уплотнителя на ускорителе потерял эластичность – в результате произошло возгорание в районе стыка и взрыв. Но кто мог предсказать эту морозную ночь? Кто мог учесть эти изменения в уплотнителе? Астронавтика, полеты в космос связаны с риском. Мы стараемся снизить этот риск, но нельзя предугадать и предотвратить все опасности, подстерегающие астронавтов на этом пути…

Маринин, видимо, догадался, что его элементарным образом надули. Он отстранился и поджал губы.

– А я слышал, что в НАСА нашлись люди, которые предупреждали об опасности изменения структуры уплотнителя. Но их уволили, и старт всё-таки состоялся.

Маринин перешел всяческие границы. Его следовало поставить на место, но со всей вежливостью – неизвестно, сколько еще им придется работать вместе.

– Все совершают ошибки, – заявил Адамски суровым тоном. – Вы, русские, тоже их совершаете. Владимир Комаров, затем – Добровольский, Волков, Пацаев. Они погибли, потому что кто-то в вашем руководстве не пожелал прислушаться к рекомендациям специалистов…

– Четверо, – подтвердил Маринин, но тут же добавил: – А вы потеряли семерых.

– Арифметика здесь неуместна! – сердито отрубил Дэйв. – Если уж говорить с позиций статистики, то могу напомнить, что у вас произошло две катастрофы, а у нас – одна! Как вам такая арифметика?

Оба замолчали. Маринин с независимым видом принялся озирать постепенно заполняющуюся Большую Трибуну, а Адамски стал смотреть на электронное табло, на котором сменяли друг друга цифры обратного отсчета. В тот момент они показывали тридцать семь минут до старта, и Дэйв вздохнул. Он довольно хорошо представлял себе, что происходит на двух палубах «Колумбии» и какие переговоры ведет экипаж с Центром контроля запуска, расположенном здесь же, на острове Меррит, и с ЦУПом в Хьюстоне, но самому ему, по вполне понятной причине, еще ни разу не довелось присутствовать в кабине шаттла за полчаса до старта. И, наверное, не доведется. Желающих попасть в отряд астронавтов всегда было более чем достаточно, а он не имел даже законченного технического образования и мог в лучшем случае рассчитывать на роль космического туриста. Впрочем, чего-чего, а самомнения Адамски хватило бы на десятерых, и молодой сотрудник пресс-службы верил, что когда-нибудь пробьет и его час, звезда его взойдет, и он взглянет на Землю с орбиты.

Прошло двадцать минут, и Дэйв несколько оттаял. Похоже, Маринин тоже сообразил, что перегнул палку. Они взглянули друг на друга, и русский журналист (или всё-таки шпион?) сказал:

– Наверное, я зря настаивал на вашем ответе. И вообще это плохая примета – говорить о катастрофе перед стартом. Прошу меня извинить, господин Адамски.

Дэйв кивнул, принимая извинения. Маринин продолжил:

– А на самом деле мне нравится американская космическая программа. Ведь ваши астронавты прогулялись по Луне, а мы так и не собрались этого сделать. Да и программа «Спейс шаттл» хороша. Она, как вы знаете, послужила толчком для инициации нашей программы создания системы многоразового использования «Энергия-Буран»…

– Разумеется, я знаю это, – подтвердил Адамски вполне благожелательно.

И не соврал. При случае он интересовался, как обстоят дела у русских, но, по правде говоря, считал их национальную космическую программу устаревшей, не имеющей перспективы развития. Они, кажется, собираются на Марс? Ха-ха, только не в XXI веке!

– Я пока еще не разбираюсь во многих вопросах, – говорил Маринин. – Но обязательно разберусь. Например, меня интересует чисто экономическая эффективность систем многоразового использования в сравнении с одноразовыми…

Они поговорили и на эту тему, а потом вновь ожили громкоговорители Большой Трибуны:

– Дамы и господа! Космический корабль «Колумбия» полностью готов к взлету. В настоящий момент Центр контроля запуска начал отводить вертикальный блок доставки экипажа. Если возникнет аварийная ситуация и потребуется срочная эвакуация астронавтов, этот блок можно вернуть на место в течение пятнадцати секунд. До старта осталось семь минут…

Адамски затаил дыхание. Вместе с ним и другие наблюдатели, расположившиеся на Большой Трибуне, прекратили разговоры и приготовились увидеть запуск. Многие извлекли из сумок бинокли.

Для Дэйва, кстати, это был не первый, а уже шестой старт шаттла, при котором он лично присутствовал. Первый состоялся 1 марта 2002 года, и попасть на Большую Трибуну Центра Кеннеди было даже сложнее, чем сейчас. Дело в том, что в тот день стартовала опять же «Колумбия», но с редкой миссией – ее экипаж отправлялся ремонтировать орбитальный телескоп «Хаббл». Желающих поучаствовать при том запуске было больше, а меры безопасности в связи с терактами 11 сентября стали жестче. К счастью, Адамски той зимой проходил стажировку при пресс-службе, и ему по статусу было положено присутствовать на Большой Трибуне…

С тех пор прошло много времени, однако как и в тот, самый первый, раз у Дэйва перехватило дыхание, а пальцы невольно сжались в кулаки. Он переживал ничуть не меньше тех, кто находился в кабине шаттла, и в эти минуты попросту забывал, кто он, где он и как сюда попал.

– Дамы и господа! – включился официальный комментатор. – В настоящий момент Центр контроля запуска проводит последнюю проверку маршевых двигателей шаттла. Эти три двигателя устанавливаются с помощью шарнирных устройств в предпрограммное положение, а в конце проверки они займут стартовое положение. До старта осталось четыре минуты…

И Адамски, и Маринин, да и все остальные, собравшиеся на Большой Трибуне, вперили нетерпеливые взгляды в черно-белый орбитальный корабль, висящий на коричневом внешнем баке, подпертом двумя белыми колонами твердотопливных ускорителей. На их глазах сдвинулась огромная стрела стартового комплекса, удерживавшая внешний бак сверху.

– Дамы и господа! – в голосе комментатора послышалось плохо скрываемое возбуждение. – Только что закончилась герметизация резервуара с жидким кислородом. В бассейн под стартовым комплексом пошла вода. Многие считают, что это необходимо для защиты комплекса от пламени двигателей. Но на самом деле вода поглощает акустическую волну – попросту говоря, рев двигателей. До старта осталось две с половиной минуты…

Адамски вспомнил, что практически все астронавты, хоть раз летавшие на орбиту, говорили о том, как долго тянутся эти две последние минуты перед запуском. Оно и понятно – в эти минуты нервы натянуты до предела, все чувства обострены, и время отстает от восприятия.

– Компьютер Центра управления полетом в Хьюстоне начал предстартовый отсчет. Сейчас будет отведен заправочный аппарат жидкого водорода. Все системы в норме, и ожидается, что этот запуск пройдет без каких-либо проблем. Пожелаем нашим астронавтам счастливого пути. И да хранит их Господь! Предстартовый отсчет продолжается. Осталось сорок секунд… Тридцать пять… Тридцать секунд… двадцать пять… Двадцать… Пятнадцать… Десять… Девять… Восемь… Шесть… Пять… Четыре… Три… Два… Один… Ноль!.. Зажигание! Пуск!..

– Поехали, – пробормотал Маринин, но его услышал один Адамски.

16 января 2003 года, мыс Канаверал, США

Всё произошло именно так, как описывал официальный комментатор.

Сначала заработали маршевые двигатели. Из них вырвалось алое пламя, которое тут же сменило свой цвет на ярко-голубой – прозрачный и бездымный, – именно так сгорает водород в кислороде. Температура в этом пламени достигала 3500 градусов по шкале Цельсия. Шаттл при этом чуть наклонился. Рукав, через который до последнего момента отводились пары жидкого водорода, пополз в сторону. Дренажные клапаны закрылись, герметизируя резервуар с горючим. И тут же миниатюрные двигатели зажигания воспламенили твердое топливо ускорителей. Вниз, в бассейн с водой, ударили два столба густого желтого огня, на фоне которого голубые факелы маршевых двигателей совершенно потерялись. Ускорители вышли на рабочий режим за каких-то полсекунды.

На четвертой секунде с момента «зеро» под воздействием колоссальной суммарной тяги шаттл оторвался от стартового стола и, легко срезав восемь массивных фиксирующих болтов из нержавеющей стали, устремился в ясное безоблачное небо.

– Бог мой! – воскликнула астронавт Лорел Кларк, для которой это был первый космический полет.

– Хьюстон, – сказал командир экипажа Рик Хазбанд, обращаясь к ЦУПу, – «Колумбия» начинает выполнение программы…

На часах было 10 часов 39 минут по местному времени Флориды или 15 часов 39 минут – по времени Гринвича.

16 января 2003 года, где-то над Атлантикой, США

На пятьдесят седьмой секунде полета, находясь на высоте в десять километров, «Колумбия» попала в сильный порыв бокового ветра. Датчики гироскопов отметили крен вправо, который был тут же устранен системой контроля вектора тяги твердотопливных ускорителей. Вследствие неожиданного крена и действий системы контроля возникли низкочастотные колебания во внешнем баке – жидкий кислород как бы всплеснул, и энергия этого всплеска передалась стенам бака. Амплитуда колебаний достигла максимума на семьдесят пятой секунде.

На восемьдесят второй секунде полета с внешнего бака шаттла, от рампы левой стойки переднего крепления орбитального корабля, сорвался крупный кусок полиуретановой пеноизоляции. С огромной скоростью этот кусок ударил по передней кромке левого крыла орбитального корабля и разбился на мелкие фрагменты.

Углерод-углеродный композитный материал, покрывавший фюзеляж и крылья шаттла и отлично справлявшийся с задачей защиты от перегрева и прожига, не был способен выдерживать сильные удары. В итоге после столкновения с куском пеноизоляции в секции теплозащиты левого крыла образовалась полуметровая дыра и множество мелких трещин. Это, однако, никак не повлияло на дальнейший полет «Колумбии». Ни экипаж корабля, ни наземные службы ничего не заметили.

В дальнейшем полет шаттла на активном участке выведения протекал по намеченной программе. Через сто тридцать секунд после старта на высоте сорока пяти километров произошло отделение стартовых ускорителей, которые с помощью шести парашютов приводнились в двухстах километрах от стартового комплекса.

Через восемь с половиной минут «Колумбия» вышла на начальную орбиту.

Отделение внешнего топливного бака прошло без замечаний из Центра управления полетом.

На сорок первой минуте командир экипажа Рик Хазбанд и пилот Уильям МакКул включили двигатели системы орбитального маневрирования и вывели корабль на опорную круговую орбиту с высотой в перигее – 270,8 километра и высотой в апогее – 289,3 километра.

16 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

По заведенному порядку первый день полета шаттла бывает коротким и малоинтересным. Экипаж, освободившись от страховочных ремней, пробует себя в состоянии невесомости, потом приступает к рутинной работе по консервации тех систем орбитального корабля, которые нужны во время выведения, и запускает аппаратуру, обеспечивающую полет по орбите.

В рамках миссии STS-107 экипажу «Колумбии» предстояло провести больше сотни научных экспериментов. На работу отводилось две недели, а потому время было расписано буквально по минутам. Трудиться астронавтам предстояло круглые сутки, и еще на Земле экипаж разделили на две смены: «красную» дневную и «синюю» ночную. Но сначала командир Хазбанд поздравил новичков с тем, что они стали самыми настоящими астронавтами, и предоставил им возможность полюбоваться на захватывающее зрелище Земли и космоса сквозь иллюминаторы верхней полусферы шаттла.

Когда восторги поутихли, а новички приноровились к жизни в невесомости, поступила команда к началу работ. В 17 часов 36 минут по Гринвичу (то есть через 1 час 57 минут с момента старта) были открыты створки грузового отсека – это нужно для нормального функционирования системы терморегулирования корабля. Потом астронавты «синей» смены: Уильям МакКул, Дэвид Браун и Майкл Андерсон – отправились спать, хотя, например, командир Хазбанд с трудом представлял себе, как можно заставить себя уснуть всего лишь через три часа после выхода на орбиту.

«Красная» смена осталась на вахте. Командир Хазбанд перевел шаттл в режим орбитального полета: запарковал элевоны, отключил системы выведения, включил системы ориентации. Затем, используя малые двигатели, установленные в носу корабля, повернул «Колумбию» так, чтобы провести два эксперимента, связанные с изучением Солнца и атмосферы Земли.

Специалисты Калпана Чаула, Лорел Кларк и Илан Рамон открыли люки в лабораторный блок «Спейсхаб», расположенный в грузовом отсеке «Колумбии» и начали его расконсервацию. Илан Рамон, только что ставший первым астронавтом Израиля, но до поры отбросивший любые мысли об этом, занялся настройкой научного компьютера. Лорел Кларк развертывала комплект медицинской системы. А Калпана Чаула взяла на себя экспериментальный биореактор, в котором планировалось вырастить культуру раковых клеток.

Скучный первый день продолжался…

16–17 января 2003 года, США

А на Земле в это время происходили события, которые позднее назовут «историческими».

Сначала причин для беспокойства не было. Через два часа после успешного выхода «Колумбии» на орбиту сотрудники НАСА, работающие в Межцентровой фотогруппе и анализирующие данные, которые поступают с двухсот кино – и видеокамер, записывающих старты шаттлов с космодрома на мысе Канаверал, закончили просмотр первых пленок и пришли к выводу, что полет шаттла на активном участке прошел без сбоев. И спокойно завершили рабочий день.

Однако утром 17 января их коллеги из такой же группы, но базирующиеся в Центре космических полетов имени Маршалла в Ханствилле сообщили по SPAN, специализированной компьютерной сети НАСА, что заметили падение какого-то обломка на крыло «Колумбии».

Еще через час после этого тревожного сообщения и сотрудники фотогруппы в Центре имени Кеннеди получили из проявочной лаборатории высококачественные кадры, снятые телескопическими камерами с высокой разрешающей способностью. Они подтвердили наблюдение, сделанное в Центре Маршалла. Инженеров встревожили и большие размеры обломка, и скорость его падения, однако они испытывали трудности в оценке возможных последствий удара. Дело в том, что из трех телескопических камер, способных снять сам момент удара, одна потеряла «Колумбию», вторая была не в фокусе, а третья снимала верхнюю сторону крыла.

Тогда же возникла идея провести съемку «Колумбии» на орбите. Это мог сделать один из многочисленных спутников оптико-электронной разведки, с помощью которых различные секретные службы и ведомства США вели наблюдение за «вражескими» территориями.

Согласившись с доводами подчиненных, руководитель фотогруппы Роберт Пейдж обратился с этой идеей к менеджеру программы «Спейс Шаттл» по предстартовой интеграции Уэйну Хейлу, который имел допуск к секретным каналам и знал процедуру оформления подобных запросов.

Во второй половине дня Хейл уведомил о происшествии старшего менеджера программы «Спейс Шаттл» Рональда Диттмора и руководителя Группы управления полетом Линду Хэм.

Был составлен соответствующий отчет Межцентровой группы, который направили Группе управления полетом, Группе оценки миссии, компаниям «Юнайтед Спейс Альянце» и «Боинг», участвовавшим в подготовке запуска «Колумбии».

Экспертам и инженерам оставалось только горестно вздыхать. Длинный уик-энд, включавший 18–19 января и праздничный День Мартина Лютера Кинга 20 января, был безнадежно испорчен.

17 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

В три часа ночи по времени Гринвича «красная» смена отправилась отдыхать в спальное помещение на средней палубе. Вместо нее на работу вышли МакКул, Браун и Андерсон.

МакКул и Браун закончили расконсервацию лабораторного модуля, включили и проверили холодильник, собрали бортовую компьютерную сеть. Андерсон запустил образовательные эксперименты, придуманные и подготовленные студентами различных учебных заведений. Постороннему они показались бы забавными, если не смешными. Например, любознательные слушатели австралийского Колледжа Глена Уэйверли задались целью выяснить, какой формы будет паутина в невесомости, для чего на орбиту отправились восемь пауков Eriophora biapicata. А студентов Токийского технологического института волновал вопрос о развитии в условиях космоса мальков пескарей медака, которым предстояло народиться из четырех живых икринок, помещенных в специальный контейнер. Самый интересный эксперимент придумали ученики Средней школы Фаулера американских Сиракуз: они предложили запустить в космос целую колонию муравьев, чтобы посмотреть, как изменятся строительные и социальные навыки этих трудолюбивых насекомых.

Впрочем, и сами астронавты экипажа «Колумбии» больше всего напоминали трудолюбивых насекомых. Отвлекаться, задумываться, шутить не было времени. К моменту заступления на дежурство «красной» смены большая часть научного оборудования была включена, и астронавтам оставалось сновать между печками, биореакторами и прочей аппаратурой.

Не обошлось и без мелких проблем. Барахлил запасной канал внутренней связи, соединяющий кабину с лабораторным модулем. Не сразу включился один из двух нагревателей в кислородном баке номер семь системы электропитания. Не удавалось получить данные с системы мониторинга топливных элементов…

На Землю через спутник-ретранслятор переправлялся настолько мощный поток данных, что телевизионщикам, привыкшим получать ролики о любом космическом полете в режиме реального времени, пришлось подождать. Лишь после полуночи астронавты снизошли до земных проблем и показали десятиминутный сюжет.

18 января 2003 года, США

Между тем дискуссия между сотрудниками НАСА продолжалась.

Ознакомившись с отчетом фотогруппы, отдельные управленцы космического агентства выступили с заявлением, что даже если в результате падения куска пены теплоизоляция крыла получила повреждение, оно не может представлять опасности для шаттла. При этом они ссылались на прежние инциденты с повреждением теплоизоляции. Так, в полете «Атлантиса», состоявшемся в декабре 1988 года, на 85-й секунде был зарегистрирован удар по теплозащите большого обломка абляционного покрытия с правого ускорителя. На второй день полета по просьбе Центра управления в Хьюстоне командир Роберт Гибсон осмотрел место удара и обнаружил одну выбитую плитку и множественные повреждения по правой нижней части фюзеляжа. Однако, невзирая на эти повреждения, посадка прошла успешно. Изучению последствий падения кусков покрытий на фюзеляж орбитального корабля была посвящена отдельная исследовательская работа, которую закрыли летом 2000 года с формулировкой «приемлемый риск».

И всё же в соответствии с нормативными документами следовало образовать спецгруппу для расследования происшествия. Так появилась Группа оценки последствий удара DAT, руководство над которой принял главный инженер по системе теплозащиты Родни Роча.

В распоряжении специалистов DAT имелась только простая компьютерная модель повреждения теплозащиты шаттла, названная «Кратер». По своей сути это была хитроумная формула, связывающая глубину повреждения плитки с размерами и плотностью попавшего по ней предмета, скоростью и направлением его движения. И предназначалась она для оперативной оценки возможных повреждений при столкновениях с микрометеоритами. Но даже при этих «облегченных» условиях программа показала, что плитки теплозащиты будут пробиты насквозь. Инженер компании «Боинг», работавший с программой всего лишь третий раз в жизни, испугался результата и в своем заключении написал, что модель имеет тенденцию переоценивать ущерб, что нижний слой плитки обладает повышенной прочностью, а потому в реальности теплоизоляция разрушена не будет.

Никто из экспертов, работавших над оценкой степени повреждения шаттла, не знал да и не мог знать, что радиолокационные станции Стратегического командования США зафиксировали полуметровый объект, отделившийся от «Колумбии» после двух ее разворотов на орбите. Под воздействием торможения в верхних слоях атмосферы объект быстро тормозил, спускаясь всё ниже и ниже. Это была выбитая ударом панель теплозащиты левого крыла.

18 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

Ночью на свою вторую вахту вышла «синяя» смена.

МакКул и Браун взялись за прибор, позволяющий фиксировать распределение пыли в атмосфере Земли. Объектами съемки стали Средиземное море к северу от залива Сидра и районы Атлантики. Зарегистрировать атмосферную пыль помешала сильная облачность, но зато астронавты убедились, что аппаратура работает как надо.

Продолжались медицинские исследования. Астронавты по очереди сдавали кровь, слюну и мочу МакКулу, который работал с клиническим анализатором.

«Красная» смена начала день с тестирования новой системы регенерации воды. Ближе к вечеру выдалась «свободная минутка», и астронавты в первый раз за полет отвлеклись от научных исследований и ответили на вопросы тележурналистов информационных каналов Си-Эн-Эн, Си-Би-Эс и «Фокс».

– «Колумбия» – превосходный корабль, – заявил командир Хазбанд, улыбаясь во весь рот. – Эксперименты идут очень хорошо.

Специалист полета Лорел Кларк посетовала на загруженность и отметила, что в невесомости работается медленнее, чем на Земле.

Особый интерес у тележурналистов вызвал первый израильский астронавт Илан Рамон. В коротком выступлении он, в частности, сообщил, что к своей радости совершенно не чувствует симптомов «космической болезни». На вопрос, отметил ли он приход субботы, Илан с сожалением признался, что был занят и пропустил приход важного для иудеев дня. Тем не менее он продемонстрировал серебряный кубок для освящения субботы, который взял с собой на орбиту.

На вопрос, понимает ли он, какое значение имеет его «прорыв в космос», Рамон сообщил, что пока не размышлял на подобные отвлеченные темы, добавив:

– Я уверен, у меня будет такой шанс в будущем…

На самом деле в будущем его и других членов экипажа «Колумбии» ожидал настоящий кошмар…

19 января 2003 года, США

Информация о куске пены, оторвавшемся от внешнего бака и, возможно, повредившем крыло шаттла, распространилась среди сотрудников Центра управления полетом в Хьюстоне очень быстро – уже на второй день ее знали все, а на третий она стала основной темой для пересудов.

Разумеется, каждый сотрудник стремился показать коллегам свои невероятные познания по этому вопросу. При этом коллектив ученых и технических работников разделился на два лагеря: на тех, кто считал, что инцидент может иметь серьезные последствия, и тех, кто верил в надежность системы. Понятно, что первые выступали за немедленные и решительные действия, которые предотвратят неизбежную катастрофу, а вторые, наоборот, советовали успокоиться и не мутить воду. А скоро события понеслись вскачь.

Инженеры Центра Джонсона Родни Роча и Ламберт Остин независимо друг от друга, но по предварительному сговору обратились к старшему менеджеру программы «Спейс Шаттл» Рональду Диттмору с просьбой организовать съемку «Колумбии» в космосе, но получили категорический отказ.

В тот же день Уэйн Хейл, руководивший тридцатью посадками шаттлов в должности сменного руководителя полета в ЦУПе-Х и переведенный в декабре 2002 года в Центр Кеннеди на должность менеджера стартовой интеграции, сделал неофициальный запрос в Военно-воздушные силы о съемке нижней части «Колумбии» через представителей Стратегического командования при Центре Кеннеди. В Стратегическом командовании к просьбе отнеслись с полным пониманием и сообщили о готовности использовать имеющиеся у них средства оптико-электронной разведки для обследования шаттла. Однако в соответствии с межведомственным соглашением между военными и НАСА им нужно было получить запрос по официальному каналу – от оператора по динамике полета смены ЦУПа-Х или непосредственно от сменного руководителя полета шаттла. Так уже делалось 12 апреля 1981 года, во время самого первого полета корабля, – в тот раз «Колумбия» тоже не имела манипулятора, и астронавты физически не могли осмотреть нижнюю сторону корпуса и крыла, а потому эта задача была возложена на спутник-шпион серии «KH-11». Однако ситуация не повторилась: вместо подтверждения поступили извинения за «ложную тревогу», противостояние между двумя партиями внутри НАСА углублялось, и никакие разумные доводы больше не принимались в расчет.

Теперь уже не установишь, чем закончился бы этот конфликт, если бы в рядах НАСА не нашелся один решительный человек, презревший субординацию во имя правды.

19 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

Утром 19 января «красная» смена экипажа «Колумбии» была разбужена тактами «Песни печали», написанной на стихи израильской поэтессы Рахели: «Различишь ли зов из дали, различишь ли зов, как ни страшна даль?..» в исполнении вокальной группы «Ха-халонот ха-гво'им». Когда песня закончилась, на связь с ЦУПом вышел Илан Рамон и поблагодарил свою супругу, подобравшую эту музыку, за приятный сюрприз.

После этого Чаула и Рамон продолжили эксперимент, начатый «синей» сменой и посвященный изучению процессов горения в невесомости. В сюжете для телевидения Калпана показала, как израильтянин проводит этот эксперимент.

Продолжалась серия медицинских опытов. Андерсон вновь собирал кровь.

Астронавты совсем обвыклись в новой среде обитания и с удовольствием поглощали космические обеды из специальных туб, уже даже не вспоминая лекции о правилах потребления пищи на орбите, выслушанные ими в Хьюстоне. Работы было много, но члены экипажа «Колумбии» пребывали в уверенности, что сделают все в срок.

20 января 2003 года, Хьюстон, США

Инженер Космического Центра имени Джонсона Кевин МакКлуни был уже довольно зрелым и в каких-то вопросах очень опытным человеком. Он состоялся как специалист и семьянин, занимался любимой работой, исправно оплачивал кредиты, неизменно дружелюбно общался с друзьями и родственниками, и у него была только одна мечта – стать лучшим специалистом в своей области. На изучение теплозащиты космических кораблей он тратил не только рабочее, но и практически всё свободное время. Его завораживала эта проблема. Он написал и продолжал совершенствовать собственную программу, позволяющую оценивать тепловую нагрузку на элементы летательного аппарата произвольной формы при его скоростном движении в атмосфере, и уже добился хорошей сходимости результатов моделирования с натурными данными, получаемыми при посадках шаттлов. Рядом трудились большие коллективы, посвятившие себя решению задачи оптимизации схем теплозащиты, но у них, по мнению Кевина, было чрезвычайно мало шансов на успех.

Любой коллектив забюрократизирован, полагал он, любая живая мысль подавляется в группе, которая наполовину состоит из менеджеров. Но если раньше приходилось мириться с их засильем, поскольку именно менеджеры регламентировали доступ к специализированным библиотекам и вычислительным мощностям, то теперь персональные компьютеры и сети, подобные SPAN, делают возможным существование эрудированных индивидуалистов, способных пойти дальше и заглянуть глубже. Времена подлинных мастеров, подобных Роберту Годдарду, сумевшему в одиночку создать управляемую ракету на жидком топливе и запустить ее раньше немецких конкурентов, возвращаются. И кто знает, быть может, именно он, Кевин МакКлуни, станет новым Годдардом.

Вот, например, в последнее время много пишут о проектах частных пассажирских ракет – наверняка тем, кто будет их строить, понадобятся рекомендации по теплозащите, а он в этом вопросе может выступить вполне достойным конкурентом целому агентству…

Долгое время МакКлуни полагал, что никакие потрясения не смогут изменить его в целом оптимистичный взгляд на жизнь. Но случилось 11 сентября, и каменные обломки Всемирного Торгового Центра в Нью-Йорке похоронили его младшую сестру. Сначала он испытывал лишь печаль и тоску, потом гнев на террористов, которые посмели совершить массовое убийство, но позже – когда началась война с талибами в Афганистане, а на страницах газет появились первые статьи с правдивыми описаниями того, как погибали люди в горящих небоскребах и каким беспомощным оказалось в эти страшные минуты американское правительство, – он понял вдруг, что система управления, созданная за последние десятилетия, пробуксовывает не только в космическом ведомстве, но и в масштабах всей страны, и никто из американцев не может чувствовать себя в безопасности, пока малообразованные люди с непомерными амбициями занимают ключевые посты. Горько было сознавать, что Штаты катятся в пропасть, что разум и ответственность подменяются звериной корыстью и пустейшим самомнением, что миллиарды долларов, которые могли бы послужить улучшению жизни простых людей, выбрасываются на ветер или, что более вероятно, оседают на счетах корпораций, жирующих с правительственных заказов: шутка об армейских унитазах из чистого золота не вчера появилась на свет…

Наверное, МакКлуни следовало заняться политикой, вступить в какую-нибудь партию, общественной работой и взносами попробовать что-то изменить в окружающей действительности. Но он чувствовал, что тогда не сможет в полной мере посвящать себя любимому делу, а значит, жизнь станет менее интересной и спокойной, чем сейчас. МакКлуни готов был поступиться совестью, лишь бы не менять привычный образ жизни.

Однако жизнь человеческая устроена таким образом, что сама подбрасывает испытания – особенно, если стараешься их избежать. Остаться в позе страуса Кевину не дали. Во время ленча, случайно оказавшись за одним столиком с инженером дежурной смены Ламбертом Остином, он узнал о запросе на орбитальную телесъемку «Колумбии» и об отказе Рональда Диттмора прислушаться к аргументам специалистов по поводу опасности, которую представляют повреждения теплозащиты левого крыла. МакКлуни знал Диттмора как неплохого инженера-двигателиста, съевшего собаку на реактивном управлении шаттлов, но кроме того ему было известно и о карьере этого человека, согласившегося обменять «железо» на кресло менеджера. С 1985 года Диттмор занимал различные кабинеты, перескакивая с одной руководящей должности на другую, а значит, давно утратил малейшие представления о том, как работают машины, что такое пределы прочности и насколько меняется тепловая нагрузка при прохождении космического корабля через атмосферу, – не было ничего удивительного в том, что он не захотел принять мнение двух простых инженеров, ведь это мнение есть попытка оспорить право Диттмора на руководство программой.

МакКлуни не хотел вмешиваться во все эти дрязги, но рассказ коллеги задел его за живое. И он потерял сон. Освободившись по окончании смены, Кевин отправился домой и всю ночь провел над вычислениями.

Сначала он наметил приблизительное место столкновения куска пены с крылом шаттла. И получил, что, скорее всего, удар пришелся на секцию восемь или девять композитной теплозащиты передней кромки крыла.

Зафиксировав это, МакКлуни двинулся дальше. Для определения степени ущерба, нанесенного куском пены теплоизоляции крыла, он использовал элементарную формулу из учебника физики. Отверстие получалось довольно изрядное, и Кевин поделил результат на два. Затем внес эти исходные параметры в свою программу оценки тепловой нагрузки, и когда программа закончила работу, вывел таблицу с данными на экран. Не поверил своим глазам и повторил расчет. Уменьшил размер отверстия, но распределение температур практически не изменилось. Вывел на экран промежуточные данные и, кажется, понял причину.

Дело в том, что на секции номер девять пересекаются две ударные волны и возникают наиболее высокие температуры. Отверстие или трещина в любой из выбранных секций привели бы к проникновению к переднему лонжерону раскаленного воздуха, а это – прогар фюзеляжа и последующая гибель шаттла!

По всему получалось, что при входе в атмосферу на высоте около сорока миль крыло «Колумбии» прогорит, оторвется, из-за чего шаттл придет в беспорядочное вращение, попадет в плоский штопор и развалится на куски, раздираемый потоками раскаленного воздуха.

До самого утра Кевин менял исходные условия задачи. Виртуальное отверстие уменьшалось, но итог повторялся раз за разом – если секция восемь или девять повреждены, прогара не избежать, «Колумбия» обречена.

Утром МакКлуни, с красными от недосыпа глазами, отодвинулся от компьютера и задумался. Что-то нужно предпринять. Но не просто раструбить о своем открытии на весь свет – сколько говорилось об опасности террористических актов, а потом грянуло 11 сентября! Если же идти по обычным каналам, через НАСА, то его запросы заблокируют так же, как заблокировали запросы других инженеров. Написать письмо президенту? Станет ли он читать это письмо?..

Воспоминание об 11 сентября вернуло подзабытую уже боль утраты. Кевин вспомнил суматоху, которая началась в Центре Джонсона, когда пришли сообщения о нападении на небоскребы-близнецы Всемирного Торгового Центра, вспомнил о траурной церемонии, о похоронах сестры, точнее того, что от нее осталось… От членов экипажа «Колумбии», пожалуй, останется еще меньше…

Все эти мысли, воспоминания и соображения переплелись в один клубок, и вдруг пришло озарение. Инженер потянулся к клавиатуре компьютера, запустил текстовый редактор и начал быстро писать.

Максимально доходчивым языком он изложил предысторию ситуации, свои соображдения по поводу крыла шаттла и анализ полученных расчетных данных. Подумав, добавил пояснение, почему астронавты «Колумбии» не могут самостоятельно произвести осмотр нижней стороны крыла и зачем в этом деле требуется помощь разведывательного спутника.

В заключение МакКлуни написал, что гибель шаттла может стать причиной закрытия всей космической программы США, что представляет явную угрозу национальной безопасности.

К письму Кевин приложил рисунок – смоделированный программой вид крыла «Колумбии» с небольшим повреждением на кромке.

Перечитав свое послание и убедившись, что всё правильно, он отправил его по факсу в приемную Томаса Риджа – руководителя Управления внутренней безопасности, созданного по приказу президента после событий 11 сентября 2001 года.

20 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

Работа на «Колумбии» продолжалась. Шел эксперимент по изучению горения в невесомости. Правда, облачная погода вновь помешала запланированным наблюдениям распределения пыли в атмосфере, но зато Илану Рамону удалось заснять спрайты и эльвы – необычайно красивые электрооптические явления, возникающие выше грозовых облаков в стратосфере и мезосфере.

Ориентацию шаттла по ходу экспериментов выполняли пилот МакКул и командир Хазбанд, а потом свои силы попробовала Калпана Чаула.

И вновь случились мелкие неполадки. Ночью заметили утечку воды в лабораторном модуле «Спейсхаб» из подсистемы, выполняющей задачу сбора образующегося в воздухе водяного конденсата. Протекающий первый осушитель пришлось отключить. Второй осушитель продолжал работать без замечаний до семи часов вечера, когда в нем произошел скачок напряжения. В итоге оба осушителя системы жизнеобеспечения модуля оказались неработоспособны. Пришлось в срочном порядке бросить дела и подручными средствами доработать клапан в кабине шаттла так, чтобы прохладный воздух из корабля шел прямиком в «Спейсхаб». Хазбанд и Чаула, предложившие такой выход из положения, надеялись, что при этом температура в лаборатории станет ниже того уровня, при котором требуется собственная система охлаждения и сушки, однако это не помогло, и позднее пришлось проложить по переходному туннелю воздуховод для закачки прохладного воздуха.

20 января 2003 года, Вашингтон, США

Несмотря на то что вся страна отмечала общенациональный праздник, глава Управления внутренней безопасности нашел несколько минут в плотном графике визитов, чтобы посетить свой кабинет в западном крыле Белого дома и ознакомиться с «Ранней птахой» – очередным номером малотиражного издания, которое выпускал секретариат президентской администрации для высших правительственных чиновников. Основным содержанием «Ранней птахи» были наиболее интересные и значимые вырезки из утренних газет.

Полистав «Птаху», Ридж вызвал секретаря и поинтересовался, не поступало ли каких-либо срочных сообщений. Секретарь подал тонкую папку. Ридж, не ожидавший сегодня чего-то особенного, начал просматривать ее, а потом взгляд его задержался на странном рисунке:

– А это что такое?

– Это пришло сегодня утром. Факс из Хьюстона. Мне показалось, что информация, которую сообщает… э-э-э… господин МакКлуни, важна и должна быть проверена.

Руководитель Управления внутренней безопасности прочитал письмо более внимательно.

– Что ж, – сказал он раздумчиво, – это нужно проверить. Всё-таки речь идет о национальной безопасности. Не так ли, Джерри?

Секретарь смиренно кивнул.

– Соедини меня со Штабом Космического командования ВВС, – распорядился Ридж.

20 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

Проходя в двухстах километрах от «Колумбии», американский спутник-шпион серии «КН-11», фигурирующий в каталогах под обозначением USA-129, подчиняясь команде с Земли, запустил микродвигатели ориентации и направил свой телескопический объектив в сторону шаттла. Через несколько секунд снимки с разрешением шесть сантиметров в пикселе поступили на компьютер оператора в Штабе Космического командования ВВС США в Колорадо-Спрингс.

20 января 2003 года, Вашингтон, США

Еще через полчаса они легли на стол Томаса Риджа, который специально задержался в своем кабинете и даже отменил пару малозначительных встреч, чтобы увидеть их. Руководитель Управления внутренней безопасности не был, конечно, специалистом в области космических технологий, но совпадение рисунка, сделанного компьютером по числовой модели, с изображением, переданным спутником-шпионом, поразило его.

– Черт! Черт! – выругался Ридж и тут же схватился за трубку телефонного аппарата прямой связи с президентом.

21 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

В этот день астронавты по-прежнему большую часть времени потратили на эксперименты с горением. На Землю ушел промежуточный отчет о росте раковой ткани в биореакторе. Пилоты меняли ориентацию «Колумбии» для измерений солнечной постоянной, уровней озона и средиземноморской пыли.

Осушители в «Спейсхабе» все еще не работали, но пилоты с помощью экспертов ЦУПа регулировали температуру и влажность путем «тонкой настройки» систем корабля и научного модуля.

Еще в этот день экипаж впервые узнал о том, что во время старта их шаттла имели место некоторые проблемы. В новостном форуме сети SPAN, посвященном обзору полета «Колумбии», американский историк космонавтики Джеймс Оберг задал два невинный вопроса: «Кто в экипаже STS-107 подготовлен для выхода в открытый космос? Есть ли на борту SAFR?».

SAFR (или SAFER) – это реактивная установка автономного перемещения астронавта. Ее можно использовать для полетов вблизи космических аппаратов с целью их осмотра или ремонта. Само упоминание этого устройства в контексте первого вопроса заставляло задуматься. С орбиты Обергу ответили, что к выходу в открытый космос подготовлены только два астронавта из всего экипажа: Майкл Андерсон и Дэвид Браун, а вот реактивных установок SAFR в комплекте нет. Тут же был задан встречный вопрос: «А в чем дело?» Историк честно ответил: «Здесь беспокоятся об ударе куска пеноизоляции внешнего бака по крылу во время запуска, но сейчас, кажется, признано, что это не представляет угрозы…».

Администрация ЦУПа-Х отреагировала очень быстро. Сменный руководитель полета Стивен Стич послал командиру Хазбанду два электронных письма. В первом он заверял, что угрозы для теплозащиты нет, аналогичные прецеденты показывают, что шаттл вполне может совершить посадку с вмятинами и трещинами на композитном материале, а также просил экипаж быть готовым отвечать в том же духе журналистам, которые наверняка докопаются до этого происшествия и «раздуют сенсацию». Ко второму письму был прикреплен цифровой видеоролик с записью отрыва пены. Командир Хазбанд подтвердил, что получил оба послания и вполне доверяет мнению ЦУПа.

21 января 2003 года, Вашингтон, США

На то, чтобы собрать всех заинтересованных лиц, понадобилось почти восемнадцать часов. За это время Томас Ридж успел провести необходимые консультации, переговорил с МакКлуни (специально прилетевшим из Хьюстона с расчетами и графиками) и даже успел неплохо выспаться – а потому явился в штаб-квартиру НАСА во всеоружии, готовый «продавить» уже принятое решение.

Организационно совещание высших чиновников США было оформлено как внеплановое заседание Национального Совета по космосу. Этот правительственный орган был учрежден в апреле 1989 года вместо Высшей межведомственной группы по космосу и осуществлял планирование работ по реализации политики США в области освоения космического пространства. Далеко не всегда задачи, которые ставил Совет перед НАСА и другими агентствами, были мирными, научно-исследовательскими. Поэтому в его состав входили: вице-президент США, помощник президента США по национальной безопасности, министр обороны, директор НАСА, госсекретарь, министр торговли, министр транспорта, директор административно-бюджетного управления, директор ЦРУ, руководитель аппарата сотрудников Белого дома, а теперь вот – и глава УВБ.

Когда высшие правительственные чиновники Америки расселись по своим местам в круглом конференц-зале штаб-квартиры НАСА, вице-президент Дик Чейни сразу же предоставил слово Риджу.

– Господа, – обратился тот к присутствующим, – вы уже знаете, что проблема, которую мы должны сегодня обсудить, имеет значение для национальной безопасности. От того, как мы решим ее, зависит будущее нашей страны!

Выдержав небольшую, но эффектную паузу, Ридж продолжил:

– Инженер НАСА с большим стажем работы прислал мне письмо, в котором утверждается, что руководство этого Управления скрывает от нас серьезное происшествие, способное привести к гибели шаттла «Колумбия» и семи астронавтов, членов его экипажа. Расчеты инженера доказывают, что при возвращении на Землю – а произойдет это уже первого февраля – «Колумбия» сгорит в атмосфере.

Присутствующие повернулись к директору НАСА Шону О’Кифи, который сидел ни жив ни мертв, с посеревшим лицом. Однако Ридж еще не закончил, ему казалось, что члены Совета недостаточно прониклись серьезностью угрозы:

– Это будет не просто катастрофа. Это будет сильнейший удар по престижу США в глазах мировой общественности. Это будет национальный позор. Не следует забывать, что среди членов экипажа «Колумбии» находится первый израильский астронавт. Мы допустили полковника Рамона до участия в этой миссии еще и для того, чтобы поддержать дружественное нам государство в трудные для него дни, когда фактически решается вопрос о самом существовании Израиля. Это знак всему миру, что мы на стороне израильтян. Как же будет выглядеть наш стратегический союз, если полковник Рамон погибнет?.. Таким образом, благополучное возвращение экипажа «Колумбии» на Землю имеет еще и политическое значение. Я уж не говорю, что придется на долгое время отложить любые космические рейсы и эвакуировать астронавтов, находящихся на Международной космической станции. Убытки составят десятки миллиардов долларов, и это, без сомнения, будет поставлено нам в вину на ближайших выборах.

Наступило тягостное молчание, но тут спохватился директор НАСА:

– Прошу прощения, но пока мы не увидели никаких доказательств тому, что шаттлу угрожает какая-либо опасность. Всё это слова… Если бы мои сотрудники располагали подобной информацией, они представили бы ее мне. Чрезвычайная ситуация требует чрезвычайных мер, и тогда…

О’Кифи сбился, потому что совершенно не был готов к обсуждению этой острой темы.

– Я поддерживаю господина директора, – вмешался «главный шпион Америки» Джордж Тенет. – Нам не представили доказательств.

Ридж с пониманием кивнул и знаком показал своему секретарю ввести в зал главного свидетеля и обвинителя в одном лице – Кевина МакКлуни.

– Перед вами тот самый инженер, о котором я говорил, – сообщил глава УВБ. – У него за плечами двадцать лет беспорочной службы в качестве специалиста по теплозащите. Сейчас он вам опишет, как погибнет «Колумбия».

Тихонько загудел лазерный проектор. Даже не взглянув на своего начальника, МакКлуни вышел к экрану и начал спокойный неторопливый рассказ, словно выступал на защите дипломной работы. И выбранный им тон производил куда большее впечатление на членов Совета, чем любые истерические крики в духе: «Катастрофа! Нас ждет катастрофа!».

– Космическая транспортная система многоразового использования «Спейс шаттл» имеет ряд конструктивных недостатков, – говорил МакКлуни. – Один из них связан с тем, что внешний топливный бак является источником постоянной угрозы. При стартах с него осыпается целый град мелких обломков изоляции, которые ударяют по теплозащите орбитального корабля. До сих пор нам это сходило с рук. Было проведено исследование, по итогам которого признали, что риск серьезного повреждения теплозащиты мал. Но бесконечно это продолжаться не могло. Теория вероятности подсказывает: однажды удар будет достаточно силен для того, чтобы пробить теплозащиту насквозь. Это и произошло шестнадцатого января, во время взлета «Колумбии»… – инженер нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и проектор вывел на экран первый кадр с видами стартующего шаттла. – Камеры наблюдения зафиксировали падение большого обломка на левое крыло орбитального корабля. Элементарный расчет показывает, – теперь на экране появилась формула с несколькими переменными, – что энергии удара хватило для разрушения теплозащиты на всю ее глубину… Чем это может грозить шаттлу? Попробую объяснить наглядно. Допустим, первого февраля Центр управления полетом даст разрешение на посадку «Колумбии». Экипаж законсервирует оборудование и займет места в креслах на верхней и средней палубах орбитального корабля. Почти весь путь через атмосферу «Колумбия» должна пройти под управлением автопилота, и лишь за три минуты до приземления, на высоте пятидесяти тысяч футов, Рик Хазбанд должен взять управление на себя и повести корабль к посадочной полосе Космического центра Кеннеди. Подчиняясь автопилоту, «Колумбия» достигнет условной границы атмосферы на высоте триста девяносто пять тысяч футов. При этом она будет иметь скорость, превышающую скорость звука в двадцать пять раз. Через четыре минуты скоростной напор достигает два фунта на квадратный фут. Корабль окутает облако яркой плазмы. Через пять минут начнется управление «Колумбией» в замкнутом режиме. Плазма мешает связи, и бортовые компьютеры не полагаются на информацию, поступающую с Земли. Они введут «Колумбию» в запланированный правый крен. Стандартный профиль посадки шаттла предусматривает четыре таких крена: два правых и два левых. Они служат для правильного гашения скорости, обеспечения заданной дальности полета и бокового смещения. После первого крена «Колумбия» окажется в зоне очень интенсивного обтекания с сильным нагревом поверхности. Под воздействием плазмы окажется и трещина в теплоизоляции крыла. Передний лонжерон левого крыла прогорит примерно через восемь минут после входа в атмосферу, – на экране возникла очередная схема. – Сначала отверстие образуется в верхней части лонжерона, а затем будет расширяться и углубляться. Плазма начнет пережигать провода. Рост температуры зафиксируют датчики… От «Колумбии» начнут отваливаться куски обшивки. Из-за прогара изменится аэродинамика левого крыла – оно будет оказывать потоку более сильное сопротивление, чем правое. Бортовой управляющий компьютер увидит, что корабль пытается уйти влево, и скомпенсирует этот уход. Командир экипажа попытается связаться с Хьюстоном по поводу тревожной сигнализации и получить совет, как действовать дальше. Но «Колумбию» всё сильнее потянет влево. Компьютер попытается вывести корабль из левого крена и заложить правый. Но даже двигатели не смогут удержать корабль на курсе. На исходе пятнадцатой минуты на Землю перестанут поступать телеметрические данные. В этот же момент произойдет потеря управляемости. Крыло прогорит и оторвется. На высоте в двести тысяч футов и на скорости восемнадцати звуковых «Колумбия» войдет в штопор. Взорвутся шины шасси. Корабль загорится и развалится. На шестнадцатой минуте произойдет отделение и разгерметизация кабины. После этого семеро астронавтов погибнут…

Если во время рассказа МакКлуни о том, как будут реагировать датчики температур на нештатную ситуацию, некоторые из членов Совета заскучали и принялись озираться по сторонам, то упоминанием о страшной гибели экипажа инженеру вновь удалось привлечь их внимание. Закончив доклад, Кевин положил пульт дистанционного управления на стол и сдвинулся в сторону, чтобы присутствующие могли еще раз увидеть застывшее на экране изображение – смоделированный с использованием компьютерной графики вид горящего и разваливающегося на части орбитального корабля.

Некоторое время члены Совета хранили молчание, а потом слово взял директор НАСА:

– Все это фантазии! Измышления! – заявил он. – Каждый раз, когда мы запускаем шаттл, находятся люди, которые кричат, что он не вернется на Землю. Я не понимаю, почему Совет должен тратить свое драгоценное время на обсуждение этой мистификации. Сегодня не «день дураков» и…

– Прошу прощения, господин О’Кифи, – вмешался Ридж, – но члены Совета собрались здесь по моему настоянию. И это – не мистификация. Существуют два снимка. Один из них я получил от господина МакКлуни. Он создал его, используя математическую модель повреждения крыла. Другой снимок передал с орбиты спутник оптико-электронной разведки – по моему приказу он сфотографировал «Колумбию». Картинки совпадают, и в этом главная причина, почему я доверяю господину МакКлуни. Если он сумел предсказать, как будет выглядеть повреждение шаттла, значит, умеет предсказать и то, как будет выглядеть катастрофа…

Глава СВБ снова кивнул, и инженер вывел на экран последнюю картинку – на ней модель была совмещена с реальностью, и совпадение казалось изумительным.

– Это скандал! – почти простонал министр транспорта Норман Минета.

– Скрыть такое невозможно, – сказал директор ЦРУ.

Присутствующие разом заговорили, перебивая друг друга, и вице-президенту Дику Чейни пришлось призвать коллег к порядку. Потом он предоставил слово помощнику президента США по национальной безопасности Кондолизе Райс:

– Господа, – обратилась она к членам Совета, – в обсуждении вопросов такого уровня мы должны исходить из наихудшего варианта развития событий. Я понимаю господина О’Кифи – он «болеет» за свою организацию и готов с порога отвергнуть любое предположение о том, что шаттл не вернется. Но если существует хоть малейшая возможность того, что ситуация будет развиваться по сценарию господина МакКлуни, мы не имеем права считать, что все закончится хорошо. В этом суть нашей нынешней политики, и она касается любых аспектов деятельности: будь то антитеррористическая операция или космическая программа. Поэтому я призываю не останавливаться на обсуждении того, насколько вероятна гибель «Колумбии», а сразу приступить к выработке мер по ее спасению. Это вообще возможно, господин О’Кифи?

Директор НАСА воспользовался случаем, чтобы вновь отстоять свое мнение. Он уже оправился от потрясения и, вперив в Кевина тяжелый ненавидящий взгляд, начал быстро говорить тоном, не терпящим возражений:

– Выводы господина МакКлуни скоропалительны! К тому же он действовал вопреки существующему порядку. Прежде всего о своих сомнениях он должен был сообщить руководителю Группы управления полетом и старшему менеджеру программы «Спейс Шаттл». Затем была бы создана специальная комиссия для анализа его расчетов. И только ее заключение мы имели бы основания принять и обсуждать. Дилетантство здесь неуместно, но господин МакКлуни – дилетант! Кто он такой? Специалист по теплозащите? Но шаттл – это не только теплозащита. Это сложный аппарат, спроектированный так, чтобы обеспечить максимальную надежность. Подчеркиваю, максимальную!

О’Кифи был грозен, но МакКлуни и Ридж хорошо подготовились к этому заседанию Совета.

– Ответьте на простой вопрос, – повернулся глава Службы внутренней безопасности к директору НАСА. – Сколько времени «Колумбия» может оставаться на орбите?

– Крайняя дата – пятое февраля, – быстро ответил О’Кифи. – Срок пребывания шаттлов в космосе ограничен количеством капсул с гидроксидом лития, который поглощает выдыхаемый астронавтами углекислый газ.

– Итак, в нашем распоряжении шестнадцать суток. А сколько времени уходит на подготовку шаттла?

– Расчетное время подготовки – 160 часов. Но на самом деле мы тратим куда больше времени… К тому же запуск зависит от многих внешних факторов: от готовности стартового комплекса, от погодных условий…

– Итак, минимальное время подготовки – шесть или семь суток? Но вы в этом не уверены, так?

– Позвольте мне связаться с менеджером программы «Спейс Шаттл», – сказал О’Кифи, – и я смогу точнее ответить на поставленный вопрос.

– Это будет очень хорошо, если вы точно ответите на мой вопрос, – на самом деле взгляд Риджа не сулил ничего хорошего. – Потому что от вашего ответа зависит, успеем мы снять наших астронавтов с «Колумбии» или не успеем. У нас нет времени на обсуждение соответствия модели господина МакКлуни. У нас не осталось времени на обсуждение шансов шаттла выполнить благополучную посадку. После пятого февраля люди на борту «Колумбии» умрут, и мы не должны терять драгоценные минуты на препирательства между чиновниками, на создание комиссий, аналитических групп и так далее – мы должны начинать работу. Немедленно!

22 января 2003 года, околоземная орбита, высота 280 километров

Седьмой рабочий день на орбите был объявлен выходным. Экипаж, правда, протестовал, но Келли Бек, занимавшая должность ведущего руководителя полета, сообщила, что это делается по прямому распоряжению директора НАСА. Командир Хазбанд поинтересовался, чем мотивировал директор свое распоряжение.

– Пока объяснений не поступало, – ответила Бек. – Мы ждем, как и вы. Возможно, в программу полета будут внесены существенные изменения, и вам придется задержаться на орбите. Старайтесь жить экономно, поменьше двигайтесь…

Командир Хазбанд был умным человеком, а кроме того, еще совсем недавно возглавлял Отделение безопасности полетов Отряда астронавтов. Поэтому он сразу понял, что дело нечисто.

– Это как-то связано с ударом по теплозащите? – спросил командир.

Бек замешкалась. Она тоже участвовала в затянувшемся споре между разными группами внутри специализированной сети, но связывать неожиданное распоряжение О’Кифи с проблемой удара по теплозащите ей и в голову не пришло. Подумав, он ответила так:

– Возможно, да. Возможно, нет. У нас мало информации, командир. Но вы всё узнаете в свое время…

Хазбанд не стал настаивать, понимая, что Земле виднее, какую информацию сообщать экипажу. Впрочем, объявленный выходной был принят астронавтами с благодарностью: напряженный труд в течение целой недели вымотал бы и более закаленных людей, а тут представилась возможность расслабиться, пообщаться друг с другом, развлечься на телесеансе, демонстрируя любознательным школьникам и студентам, какие паутины плетут присланные ими пауки, как развиваются китайские шелкопряды и мальки японских пескарей, как роют свои ходы американские муравьи и пчелы из Лихтенштейна.

Очень скоро бездеятельность станет основным занятием экипажа «Колумбии»…

22 января 2003 года, Вашингтон, США

Работа в штаб-квартире НАСА кипела всю ночь. Шон О’Кифи хоть и пытался убедить членов Национального совета по космосу в том, что опасности для шаттла нет, в душе был на стороне оппонентов. Ему совсем не нравилась перспектива войти в историю космонавтики в качестве директора НАСА, который знал о смертельно опасной проблеме, но не сделал ничего, чтобы ее предотвратить.

В первую очередь он связался с главным инженером по системе теплозащиты Родни Рочем, который уже несколько дней работал в Группе оценки последствий удара DAT, и переслал ему выкладки МакКлуни. С самим МакКлуни он никаких дел иметь не захотел и отстранил его от работы в Центре Джонсона в наказание за вопиющее нарушение субординации. Кевин не протестовал: он был согласен и с таким вариантом решения своей дальнейшей судьбы, тем более что Томас Ридж успел сделать ему довольно соблазнительное предложение, на которое куда проще было согласиться, будучи «вольной птицей», а не штатным инженером ЦУПа.

Удостоверившись, что группа DAT прочувствовала серьезность ситуации и принялась за работу, О’Кифи переключился на выяснение возможностей спасения астронавтов «Колумбии». Им была учреждена Комиссия по выживанию экипажа, в состав которой вошли: Уильям Редди как заместитель директора НАСА и руководитель Управления пилотируемых полетов, Рональд Диттмор как старший менеджер программы «Спейс Шаттл», Линда Хэм как руководитель Группы управления полетом и Лерой Кейн как руководитель стартовой и посадочной смен Центра в Хьюстоне. Все они принадлежали к той самой партии внутри НАСА, которая считала, что удар пены не мог существенно повлиять на теплозащиту «Колумбии». Однако при этом они были весьма исполнительными людьми, держали нос по ветру и моментально включились в работу.

Пять часов в течение ночи проходило совещание. Его участники были отделены друга от друга сотнями миль, но это совсем не мешало им обсуждать ситуацию и даже видеть друг друга, используя технологию видеоконференции. Разумеется, каждый из членов Комиссии был не просто чиновником сам по себе, но и являлся главой некоторого объединения людей, которые выполняли «черную» работу по обеспечению своих руководителей информацией и претворению приказов в жизнь. Эта невидимая для участников совещания работа шла всё время, а поскольку ситуация была объявлена чрезвычайной, то и задержки между вопросом и ответом получались минимальными.

В самом начале приняли два принципиальных решения.

Первое – выполнение научной программы, запланированной в рамках миссии, следует остановить. Экипажу «Колумбии» приказать перейти в режим экономии ресурсов, поменьше двигаться, побольше спать, время от времени проводить телеконференции для школьников и журналистов.

Второе – засекретить информацию о проблемах миссии. Все сотрудники, участвующие в работах по спасению экипажа, должны дать подписку о неразглашении. Утечки всё равно не избежать, но нужно оттянуть момент, когда пресса и телевидение сорвутся с цепи и начнут охоту за «сенсационными» подробностями.

Выработали «легенду», которую предполагалось скармливать ненасытной журналистской братии, если возникнут вопросы. Мол, в процессе выполнения миссии экипаж столкнулся с трудностями в виде отказа научного оборудования. Команда Хазбанда пытается решить проблему своими силами, но до окончания ремонтных работ какие-либо выводы о течении миссии делать рано. Предположение о связи удара пены по крылу шаттла с проблемами на борту решено было отвергать на всех уровнях как безосновательное.

Затем перешли к обсуждению возможных вариантов спасения «Колумбии» или хотя бы ее экипажа. При этом эксперты из подчиненных групп тут же садились за компьютеры, готовя виртуальные модели для оценки вероятностей благополучного исхода и выбора оптимальной схемы. Дело это, конечно, небыстрое, но главное – начать.

В ходе прений остановились на трех вариантах: снижение веса шаттла, ремонт крыла на орбите и спасательная экспедиция.

Вариант со снижением веса предложил Лерой Кейн. Прикидочный расчет показал, что массу «Колумбии» можно уменьшить примерно на 31 тысячу фунтов (больше 14 тонн), если отстрелить лабораторию «Спейсхаб» и другую аппаратуру, находящуюся в грузовом отсеке. Потом, во время двух или трех выходов в открытый космос, можно выбросить за борт всё лишнее из кабины, включая часть электронных блоков. А в заключение – слить топливо бортовой двигательной установки, воду и аммиак системы терморегулирования до минимума, обеспечивающего приземление с одной-единственной попытки, без резервирования. Было понятно, что при входе в атмосферу более легкий шаттл испытывает меньшие тепловые нагрузки. Однако точно сказать, насколько они снизятся, оказалось невозможным. Вариант Кейна отложили, поручив провести все необходимые вычисления Калвину Шомбургу – эксперту по плиточной теплозащите из Технического директората Центра Джонсона.

Второй вариант с ремонтом крыла на орбите выдвинула Линда Хэм. Она полагала, что двух астронавтов, прошедших подготовку для работы в пустоте, вполне достаточно, чтобы заделать отверстие в теплоизоляции крыла. Ее помощники подсказывали, что поскольку возможности для изготовления «затычки», точно соответствующей изломам трещины, на орбите не существует, нужно использовать пластичный материал. Таким пластичным материалом может служить обыкновенная вода. Андерсон и Браун, надев скафандры, выходят в открытый космос и по створке грузового отсека добираются до крыла. В пробоину Андерсон вкладывает пакет с водой, закрепляет его тефлоновой пленкой. После возвращения астронавтов на борт пилоты разворачивают шаттл так, чтобы заплата оказалась в тени и вода замерзла. Затем можно начинать сход с орбиты.

На вопрос, как долго продержится ледяная заплата, Хэм ответить не смогла – для этого тоже требовались расчеты. Кроме того, сама процедура ремонта нуждалась в тщательной поэтапной проработке с «натурными» испытаниями на модели шаттла в гигантском бассейне Центра имени Маршалла.

Посовещавшись, члены Комиссии по выживанию остановились на соломоновом решении: объединить оба варианта в один и в кратчайшие сроки выпустить заключение о шансах «Колумбии» на благополучную посадку после снижения ее массы и установки ледяной заплаты в месте повреждения крыла.

Третий вариант с эвакуацией экипажа напрашивался сам собой, и пока не поступило новых данных по первым двум, О’Кифи предложил считать его основным.

При обсуждении этого варианта Комиссия затребовала всю имеющуюся в Центре Кеннеди информацию о степени готовности шаттла «Атлантис», который 1 марта должен был стартовать к Международной космической станции. Однако даже введение режима экономии на борту «Колумбии» позволяло ее экипажу протянуть на имеющихся запасах максимум до 15 февраля. Получалось, что так и так процедуру предстартовой подготовки «Атлантиса» следует ускорить, отказавшись от части испытаний и поверив, что инцидент с ударом пены по крылу не повторится. Чтобы увеличить шансы благополучного исхода, спасательный корабль нужно запустить не позднее 10 февраля. Через сутки после старта «Атлантис» с экипажем из четырех опытных астронавтов должен сблизиться с «Колумбией» до расстояния в 15 или 20 метров. С использованием страховочных фалов два астронавта «Атлантиса» переходят в открытый грузовой отсек терпящего бедствие шаттла, доставив страждущим контейнеры с водой и капсулы с гидроксидом лития. После того, как экипаж «Колумбии» основательно подготовится к выходу в открытый космос, эти двое должны помочь им перебраться по фалам на борт «Атлантиса». Затем «Колумбия» по команде из ЦУПа сводится с орбиты и затапливается в Мировом океане.

Этот вариант выглядел словно сценарий голливудского фильма, и существовало множество опасностей, из-за которых все могло сорваться, а оба корабля погибнуть. Достаточно всего одной ошибки, и страшная катастрофа в пустоте надолго, если не навсегда, сбросит американскую космонавтику с тех высот, которые она ценой неимоверных усилий достигла.

Тем не менее О’Кифи склонялся именно к последнему варианту – возможно, ему уже виделся фильм, который обязательно снимут в Голливуде, если всё пройдет гладко, и который сделает его не просто еще одним директором НАСА, но исторической фигурой, сродни Вернеру фон Брауну. К тому же часть ответственности за жизни экипажа «Колумбии» перекладывалась на плечи астронавтов-спасателей, которым предстоит выполнить самую тяжелую часть работы.

Кстати, о спасателях. Комиссия присвоила этой внеплановой миссии обозначение STS-300, и теперь следовало подобрать экипаж для «Атлантиса», состоящий из двух пилотов и двух специалистов, имеющих опыт работы в открытом космосе. Почти сразу было признано, что лучше всего экипаж для STS-300 комплектовать из астронавтов, летавших на «Колумбии» в марте 2002 года ремонтировать орбитальный телескоп «Хаббл». Во-первых, они хорошо знали терпящий катастрофу шаттл. Во-вторых, провели в пустоте околоземного пространства уникальную операцию и, соответственно, получили ни с чем не сравнимый опыт, который всё еще оставался свежим, не стертым участием в новых программах. Учитывая эти обстоятельства, командиром миссии спасения был предварительно назначен Скотт Альтман, имевший за плечами три полета и возглавлявший экспедицию к «Хабблу», пилотом – Дуэйн Кэрри, специалистами – Джон Грунсфелд и Рик Линнехан; они работали на орбите в паре и хорошо знали сильные и слабые стороны друг друга. Утром этим четверым сделают предложение (не прикажут – в таком деле нельзя приказывать), и они, разумеется, согласятся, потому что от участия в таком деле не отказываются…

22 января 2003 года, штат Флорида, США

Дэйва Адамски разбудил телефонный звонок. Он сел на разворошенной постели, слепо пошарил вокруг и схватил трубку:

– Слушаю.

– Доброе утро, господин Адамски, – произнес смутно знакомый голос с акцентом. – Извините за беспокойство, но я не могу ждать. Это Маринин.

– Сколько сейчас? – поинтересовался Адамски, зевая.

– Уже шесть, – сообщил корреспондент «Московских новостей» деловито. – Не могли бы мы встретиться на континенте? Например, через час, в кафетерии «У роз»?

– Бог мой! Что за срочность?

– Я всё объясню при встрече.

И Маринин положил трубку.

Проклиная «русских шпионов» и их «шпионские манеры», Адамски тем не менее поднялся и пошлепал в душ. Будучи человеком бессемейным, он жил в гостинице для сотрудников Центра Кеннеди, и часа ему вполне хватило, чтобы умыться-побриться, вывезти машину из подземного гаража и добраться до «континента» – то есть до города Орландо, находящегося в сорока минутах езды по шоссе номер 50.

Маринин действительно ждал его за столиком в кафетерии «У роз» – довольно непритязательной забегаловке на окраине, имевшей только одно достоинство: кофе здесь наливали круглые сутки.

– О’кей, – сказал Адамски, присаживаясь на свободный стул. – Надеюсь, были причины вытащить меня из постели в несусветную рань?

– Мне казалось, настоящие американцы никогда не спят, – без малейших признаков иронии заявил Маринин. – А причины у меня были. Вам кофе заказать?

– Не надо, – Адамски поежился, потому что по утрам во Флориде было довольно зябко. – Выкладывайте.

– После запуска «Колумбии» я собирался вернуться в Вашингтон. Но мое начальство… э-э-э… в Москве попросило задержаться еще на несколько дней. А этой ночью ко мне пришло письмо по электронной почте. В нем мне приказали оставаться в Центре Кеннеди до тех пор, пока не разрешится кризис…

– Кризис? – удивился Дэйв. – Какой кризис?

– Кажется, «Колумбии» угрожает серьезная опасность. Хазбанд и другие могут погибнуть.

– Что за чушь? Программа миссии выполняется в полном объеме…

– Уже не выполняется! – остановил собеседника Маринин. – Думаю, вам вскоре сообщат об этом. Однако я вызвал вас по другой причине. И это нельзя рассказывать по телефону.

Адамски всё еще не перекипел от обрушившейся на него новости, но больше от возмущения тем обстоятельством, что московский журналист знает больше, чем сотрудник пресс-службы Космического Центра, а потому принял новое высказывание Маринина в штыки:

– Уж не думаете ли вы, что у нас прослушивают телефоны? Здесь вам не Россия!

– Не Россия, – согласился Маринин. – Но предосторожность не помешает. Видите ли, Дэйв, я не хочу мутить воду в этой непростой ситуации. Зачем вашему руководству лишняя головная боль?

– Тогда зачем вам я? – сварливо осведомился Адамски.

– Я довольно слабо разбираюсь в американской космонавтике, – в который уже раз признался Маринин. – Но отечественную космонавтику знаю неплохо. Более того, у меня много друзей среди тех, кто работает в отрасли. Если ваше начальство не сумеет найти выход из кризиса, вспомните обо мне, Дэйв. Я буду в Орландо и постараюсь сделать всё, от меня зависящее, чтобы помочь установить нужные контакты.

– У нас и так неплохие отношения с Россией, – гордо сказал Адамски. – К чему эта игра?

Маринин, подумав, ответил так:

– Я опасаюсь только одного, Дэйв. Я опасаюсь, что руководство НАСА исчерпает все возможности решения кризиса и отдаст приказ, который неизбежно приведет к гибели «Колумбии». Потом придумают убедительную версию, почему так произошло. Но правда будет сокрыта. И никто не поверит тем, кто будет утверждать, будто «Колумбию» можно было спасти…

– Это бред!

– Надеюсь, что это бред. Однако обстоятельства таковы, что заставляют задуматься: а готовы ли высшие менеджеры НАСА признать свои ошибки и обратиться за помощью к другим космическим корпорациям? Ведь они уже засекретили информацию о проблемах миссии. Что будет дальше?

Адамски не нашел, что ответить на этот убийственный аргумент. Он только насупился еще больше.

– И я прошу вас по-дружески, – продолжал Маринин. – Вспомните обо мне в нужный момент. И если представится случай, намекните своему начальству, что русские знают о проблемах «Колумбии» и о мерах по спасению экипажа. И не станут молчать.

– Но почему я? – вскинулся Дэйв. – Почему именно я? Ко мне никто не прислушается – я недавно работаю в пресс-службе.

– Почему-то думаю, что прислушаются, – твердо сказал Маринин. – Ведь вы работаете с русскими, это профессия… В любом случае решать вам. Я не собираюсь ограничивать вашу свободу выбора.

– И на том спасибо, – отозвался Адамски по-русски, даже не пытаясь скрыть сарказм.

22 января 2003 года, мыс Канаверал, США

Сарказм Дэйва просуществовал недолго – до совещания, назначенного руководством пресс-службы Центра имени Кеннеди на девять часов утра.

Сразу бросалось в глаза, что глава пресс-службы чем-то озабочен. Он хмурился и всё время поглядывал на Роя Бриджеса – директора Центра имени Кеннеди, зачем-то явившегося на это заседание. Когда все собрались, а дверь закрылась, Рой Бриджес встал и, поприветствовав присутствующих, обратился к ним с краткой речью:

– Я уполномочен сообщить вам, что миссия STS-107 прервана по техническим причинам. Вышло из строя научное оборудование. Возможно, мы потеряем «Спейсхаб» – его придется выбросить в открытый космос. Однако астронавты не оставляют надежды спасти лабораторию. До выяснения всех обстоятельств официальная позиция НАСА такова. У нас есть проблемы, но они не угрожают безопасности экипажа «Колумбии». Не нужно поднимать шумиху из-за неполадок. Дайте команде Хазбанда возможность спокойно работать, и они спасут «Спейсхаб».

Рой Бриджес сел, а по рядам сотрудников прокатился осторожный шепоток.

– Задавайте вопросы, – разрешил глава пресс-службы, глядя на подчиненных исподлобья.

Первым поднял руку Лео Розенблюм, работавший с представителями израильских СМИ.

– Прошу вас, господин Розенблюм.

– То, что вы сказали, это действительно так? – спросил тот. – Или нам предстоит придерживаться легенды? Что если на наш комментарий журналисты скажут, что знают больше? Как тогда быть?

Глава пресс-службы сделался мрачнее тучи, но за него снова ответил Рой Бриджес:

– Это не легенда. У нас проблемы на орбите. Мы ускорили подготовку «Атлантиса». Но это делается на случай непредвиденной ситуации. Скорее всего, внеочередного запуска не потребуется. Я хочу еще раз подчеркнуть, у команды Хазбанда есть всё, чтобы справиться с проблемами. Лишняя шумиха вокруг этого дела может только помешать им и тем специалистам, которые будут помогать экипажу с Земли. Поэтому мы вводим особый режим работы Центра. Экскурсии будут продолжаться, но экскурсионный маршрут мы планируем изменить. Кроме того, всем посторонним лицам, без исключения, будет закрыт доступ в Здание вертикальной сборки, в ЦУП, в административный и жилой корпуса. Контакты с сотрудниками, занятыми в обеспечении STS-107, должны быть сведены к минимуму…

– Да и еще очень важный момент, – вмешался вдруг глава пресс-службы. – Тех, кто работает с иностранными изданиями, я прошу быть особенно осторожными. Прошу также докладывать обо всех странных вопросах и гипотезах, которые могут высказать иностранцы… Особенно это вас касается, господин Адамски!

Дэйва словно ударили наотмашь по лицу. Он вздрогнул и выпрямился, вперив изумленный взгляд в своего начальника. Неужели он знает об утренней встрече с Марининым? Неужели телефоны на Мысе действительно прослушиваются?

– Да-да, господин Адамски. Вы работаете с русскими, и вам нужно быть очень внимательным. Я даже попросил бы вас… – глава пресс-службы как-то странно подморгнул и оглянулся на Бриджеса, – я бы попросил вас присылать мне ежедневный отчет о контактах с русскими.

Адамски окончательно растерялся. За всё время его работы в Центре имени Кеннеди, глава пресс-службы впервые обратил внимание на молодого сотрудника, отвечавшего за русских журналистов, и от этого внимания отчетливо попахивало временами маккартизма и охоты на коммунистических «ведьм».

Поскольку обращались к нему, он приподнялся и, почувствовав, что краснеет, промямлил:

– Да, безусловно… Я буду информировать вас, сэр!

Бриджес посмотрел на молодого сотрудника заинтересованно. А глава пресс-службы смерил подозрительным взглядом.

– О’кей, господин Адамски. Я рассчитываю на вас.

Дэйв сел. Его раздирали сомнения. С одной стороны, он должен был немедленно доложить начальству о своем утреннем разговоре с Марининым. С другой стороны, ему очень не понравилось, что информацию о проблемах «Колумбии» скрывают не только от посторонних лиц, но и от штатных сотрудников пресс-службы. Значит, действительно кризис. Значит, действительно всё может обернуться катастрофой. И, значит, руководство действительно подстраховывается на случай провала.

Подумав, Адамски решил выждать. В конце концов встреча с русским журналистом произошла раньше, чем непосредственное начальство распорядилось бдить и доносить, и он не сказал Маринину ничего такого, что можно было бы использовать против НАСА или Америки…

22 января 2003 года, Хантсвилл, США

К полудню был извещен и скомпонован основной экипаж миссии спасения STS-300.

Командира экипажа, коммандера Скотта Альтмана, весть о подготовке новой экстраординарной миссии застала в Центре космических полетов имени Маршалла. Здесь уже несколько часов работала группа специалистов, которые по распоряжению Линды Хэм готовили гигантский бассейн к предстоящим испытаниям – на дне бассейна установили макет шаттла в натуральную величину, и теперь шла настройка вспомогательного оборудования. Доступ в здание бассейна был ограничен до предела, и Альтману (члену отряда астронавтов! старшему офицеру! ветерану НАСА!) пришлось подождать, когда ему выпишут новый пропуск. Когда бумажная волокита была закончена и коммандер прошел в здание, он был ошеломлен размахом работ. Альтман тут же попытался выяснить у одного из менеджеров, к чему конкретно готовят бассейн:

– Что мы будем репетировать?

Менеджер не понял вопроса.

– Мы будем репетировать эвакуацию?

– Нет, мы будем репетировать ВКД с ремонтом крыла.

Альтман не первый год работал в НАСА и понял, что имеет место конфликт интересов. Не вступая в дискуссию, он направился в кабинет заместителя директора Центра Дэвида Кинга.

– Я и сам в растерянности, – оправдывался Кинг. – Но таково распоряжение. Мы отрабатываем внекорабельную деятельность, включающую выход двух астронавтов, инспекцию крыла и его ремонт.

– А когда мы будет отрабатывать процедуру эвакуации?

– Когда поступит соответствующее распоряжение. Извините, господин Альтман, но другого макета у нас нет…

23 января 2003 года, околоземная орбита, высота 279 километров

Рассказывал Илан Рамон:

– …Я был тогда офицером навигации в эскадрилье. И было мне без малого двадцать семь лет. Молодой холостой пилот – самое обычное дело…

– Не самое обычное, – вдруг перебил командир Хазбанд. – Ты скромничаешь, Илан. Я читал твое досье. Он, друзья мои, удивительный человек, – обратился Хазбанд к другим астронавтам. – Настоящий супермен! В одном из учебных полетов у его машины отказала система управления – наш Илан и его инструктор катапультировались. Приземляясь, Илан сломал ногу, попал в госпиталь. Понятно, что его должны были отчислить из летной школы. Но Илан сражался и со своим недугом, и с недоверием медицинской комиссии. И победил, окончил школу с отличием. Поэтому в том, что Илан находится здесь с нами, нет случайности – он действительно лучший из лучших.

Астронавты похлопали в ладоши.

– Спасибо, командир, – поблагодарил слегка порозовевший Рамон, – но вы преувеличиваете мои скромные достижения. Я продолжу, если никто не возражает?..

Никто не возражал.

– Итак, я был штатным навигатором в одной из эскадрилий израильских ВВС. Единственная, но важная особенность. Наша эскадрилья занималась освоением «F-16». Эти машины стали со временем ударной силой нашей военной авиации. Потому мы считались элитой, и когда речь зашла об «Опере», так называлась эта акция, то выбор пал на нас… Главной боевой задачей, которую мы должны были выполнить в рамках «Оперы», стало уничтожение иракского ядерного реактора. Наше правительство не верило пропагандистам Саддама Хусейна, что атомная станция, которая строилась в Озираке, предназначена для выработки энергии. Дело в том, что Ирак обладает огромными запасами нефти. Это дешевая и очень качественная нефть. На месте Саддама логичнее было бы строить обычную тепловую станцию, которая использует в качестве источника энергии мазут. Но он предпочел другое. Эксперты предполагали, что электростанция Озирака будет производить оружейный плутоний. А если Саддам получит достаточное количество плутония, он сможет создать настоящую атомную бомбу. А если он создаст атомную бомбу, то применит ее против Израиля.

– Извини меня, Илан, но почему именно против Израиля? – удивилась Лорел Кларк. – Насколько мне известно, Саддам всегда считал своим главным врагом Соединенные Штаты.

– Не всегда, – поправил ее командир Хазбанд. – Когда-то мы считали Саддама отличным парнем. Но, к счастью, быстро поняли свою ошибку.

– Да, – кивнул Рамон. – А Израиль всегда был врагом Ирака. Во все времена. К тому же мы ближе, и первую свою бомбу Саддам наверняка сбросил бы на нас. Или угрожал бы сбросить, шантажируя наше правительство и добиваясь политических уступок. Так мы считали. И чтобы устранить эту угрозу, решили нанести превентивный удар – уничтожить реактор в Озираке до того момента, как он будет построен и запущен в эксплуатацию. Разумеется, все детали операции были строжайшим образом засекречены – только командный состав был в курсе подробностей «Оперы». Ну и я – как офицер навигации. Когда дошла очередь до распределения ролей, я, конечно же, претендовал на членство в группе. Молодой был, холостой. Горячий. Сейчас, наверное, раз пять подумал бы, прежде чем лететь, а тогда… Опыта боевых вылетов у меня не было, и наш командир вначале уперся: в эскадрилье хватало проверенных в деле парней. Но и я был непрост – доказывал, что вылет наш уникален, совершить его мы можем только один раз, повтора не будет, а потому всё должно пройти без осечек. И мне, как автору карт и маршрута операции, позарез нужно быть в гуще событий – чтобы лично удостовериться, что всё прошло как надо, задача выполнена в полном объеме и честные граждане Израиля могут спать спокойно. Наш спор дошел до вышестоящего командования, и в конце концов меня утвердили восьмым номером в строю. Я должен был идти замыкающим и произвести фотосъемку реактора уже после бомбометания. С одной стороны – ничего сложного. С другой стороны – если я где-то ошибся и просмотрел зенитно-ракетный комплекс, мне может достаться его залп… Но всё обошлось. Вылетели в назначенный срок, сбросили шестнадцать бомб. Я заснял результаты, сделал вираж влево со снижением и ушел в точку сбора. Иракцы пытались стрелять из зенитных пушек, а затем на перехват поднялся «МиГ-23», но, видно, не рискнул вступить в бой с группой… Хорошо помню черную тучу, которая поднялась над зданием энергоблока, и какие-то ярко-алые вспышки в глубине этой тучи. До сих пор не понимаю, что там могло так гореть… Позднее проводили разбор. Четырнадцать бомб упали прямо на реакторный зал. Две из них не взорвались. Одна бомба попала в лабораторию. И одна – затерялась. Решение атаковать в воскресенье оказалось правильным – персонал был на отдыхе и не пострадал. Нас, разумеется, заметили, опознали, и реакцию в мире этот налет вызвал неоднозначную… И всё же «Опера» прошла на удивление гладко. Тут сработало несколько факторов: тщательная подготовка, согласованная работа армии, ВВС, спецслужб, последовательная решимость правительства довести это дело до конца…

– О, я, кажется, вспоминаю подробности этой операции! – сказал Майкл Андерсон. – Только она в наших отчетах почему-то называлась «Вавилон».

– Как любая секретная военная акция, «Опера» имела прикрытие, – охотно объяснил Рамон. – «Вавилон» – это именно прикрытие.

– Понятно, – кивнул Андерсон. – Операция действительно уникальная. Но, насколько мне известно, она вызвала осуждение со стороны мировой общественности.

– Этого мы ожидали, – израильский астронавт улыбнулся. – Через две недели после уничтожения реактора нас осудил Совет Безопасности ООН. Ведь мы покусились на главный принцип – неприкосновенность границ нейтральных государств. Только Война в Заливе всё расставила на свои места. Представьте, как выглядели бы боевые действия девяносто первого года, если бы у Саддама была в наличии атомная бомба…

Астронавты, внимательно слушавшие Рамона, закивали в полном согласии. Все эти проблемы – иракское атомное оружие и давно закончившаяся Война в Заливе – были бесконечно далеки от них, однако неспешные разговоры с воспоминаниями позволяли отвлечься от беспокойных мыслей по поводу дальнейшей судьбы «Колумбии». В конце концов бывали ситуации и похуже, и каждый из них может вспомнить, как уже выкарабкивался из глубокой ямы невзгод, в которую столкнула его жизнь. А значит, надежда на благополучный исход есть, и не нужно предаваться панике. Всё будет хорошо…

24 января 2003 года, США

Специалисты НАСА, работавшие над проблемой на Земле, тоже верили в благополучный исход. Хотя режим секретности, введенный руководством, мешал им привлекать к консультациям коллег со стороны, они делали всё возможное, чтобы спасти «Колумбию» и ее скучающий экипаж.

Ударными темпами были завершены расчеты, окончательно подтвердившие вывод Кевина МакКлуни: без посторонней помощи шаттл не сможет вернуться на Землю – разрушится и сгорит в атмосфере на высоте, которая еще не позволяет воспользоваться системой аварийного покидания корабля по выдвижному шесту.

Группа Линды Хэм предварительно отработала процедуру ремонта и теперь составляла поэтапную инструкцию, которую предполагалось проверить в бассейне Центра имени Маршалла и переслать экипажу «Колумбии» по электронной почте.

Параллельно в Здании вертикальной сборки Центра имени Кеннеди, без перерывов и обедов, круглосуточно, шла подготовка шаттла «Атлантис» к скорейшему старту. К счастью, распоряжения О’Кифи по миссии STS-300 поступили в тот момент, когда «Атлантис» уже стоял в Здании, и к нему были присоединены топливный бак и два ускорителя. Оставалось провести испытания систем всего «пакета» в сборе и установить пиротехнические устройства, участвующие в запуске. Кажется, просто. Но в том-то и дело, что длина одних только кабелей в шаттле составляет десятки километров, а есть еще многочисленные воздухо – и масловоды. Требуют тестирования тысячи электронных плат, многочисленные датчики, другое специальное оборудование. Под особый контроль была взята теплозащита – группа специалистов осматривала приклеенные уже плитки, заполняя отдельный протокол по каждой из них. В итоге на выдвижных площадках Здания вертикальной сборки в свете ярких ламп и прожекторов круглосуточно копошились сотни людей – будто сотни муравьев, облепившие жирную гусеницу. Они делали свою работу уже не в первый раз, и единственное, что выбивало их из привычного ритма и донельзя нервировало, – это отчетливое ощущение гонки за собственной тенью – когда ты не можешь быть уверен, успеешь к назначенному сроку или нет, и по сумме обстоятельств ты не должен успеть, но постараться надо, потому что от того, успеешь ты или нет, зависит жизнь семи человек, застрявших на орбите, а по большому счету – и судьба всей американской астронавтики. И люди работали, выполняя ежедневно тысячи процедур, необходимых при подготовке. Их предшественники, когда-то спасавшие команду «Аполлона-13», были бы довольны: новое поколение сотрудников НАСА не уронило честь агентства.

24 января 2003 года, США

И всё же люди – всегда и везде люди. И у сотрудников НАСА тоже есть семьи: жены, дети, родители и подруги. Члены семей, конечно, привыкли к тому, что их мужья, отцы, отпрыски и бой-френды проявляют профессиональную сдержанность и не любят распространяться о причинах сверхурочных работ в агентстве. Но в конечном итоге сверхурочные работы, сорванные уик-энды и отложенные отпуска начали вызывать вопросы, а многие люди просто не умеют врать. Утечка была неизбежна, и она произошла.

К вечеру 24 января информация о серьезных проблемах на «Колумбии» поступила в центральный офис газеты «Нью-Йорк таймс». Выпускающий редактор прочитал черновой вариант статьи, присланной одним из штатных корреспондентов, работавших в Хьюстоне, и почувствовал сильнейший прилив адреналина. Руки сразу затряслись, и редактор позволил себе выкурить сигарету, хотя боролся с никотиновой зависимостью уже целый год.

Такого не было давно, очень давно. По масштабам это, конечно, не сравнимо с Трагедией 11 сентября, но зато более привлекательно как актуальный материал. Репортажи о падении башен-близнецов Всемирного Торгового Центра будили страх, но обывателя нельзя пугать непрерывно, его психика не выдерживает, и он утрачивает интерес к новым «страшилкам». Репортажи о грядущей катастрофе «Колумбии» будут из другой оперы – кому-то (но не тебе) грозит смертельная опасность, и очень интересно с сочувствием наблюдать, как другой (но не ты) выпутывается из критической ситуации. Можно прийти в ночной бар и, спокойно потягивая пиво, порассуждать о шансах астронавтов на спасение, выслушать мнение других, покивать с важным видом или даже сделать ставку, как на исход чемпионата по бейсболу…

Если всё, изложенное в статье, – правда, на три недели рекордные тиражи обеспечены. Главное – опередить конкурентов. Банк сорвет тот, кто раньше других сообщит весть о драме, разыгравшейся в космосе. Однако имеется нюанс – информация должна быть абсолютно достоверна, чтобы у чиновников НАСА не было ни малейшего повода потащить газету в суд. Всё нужно проверить и перепроверить. А разобраться, что правда, а что вымысел, может помочь только независимый эксперт.

Докурив сигарету, выпускающий редактор снял трубку телефона и приказал секретарю:

– Найдите мне Джеймса Оберга. Неделю назад он выступал на Эн-Би-Си с рассказом о перспективах космической программы…

25 января 2003 года, Вашингтон, США

Утро десятого дня полета шаттла «Колумбия» началось с нового заседания Национального совета по космосу. На этот раз слово взял директор НАСА Шон О’Кифи. Он доложил высокому собранию о ведущихся работах по реализации двух вариантов спасения «Колумбии». По тому, как он строил доклад, стало ясно, что сам директор НАСА склоняется к варианту эвакуации экипажа шаттла с помощью «Атлантиса».

– Мы укладываемся в намеченные сроки, – заверил он присутствующих. – Десятого февраля «Атлантис» стартует, согласно плану спасательной миссии.

– Какой у вас запас по времени? – поинтересовалась Кондолиза Райс.

– Мы снизили активность на борту «Колумбии» до минимума. Большую часть суток астронавты проводят на спальных местах. Поэтому проблемы с восстановлением воздушной среды начнутся только после пятнадцатого. Пять дней более чем достаточно для того, чтобы эвакуировать экипаж на «Атлантис». В любом случае сначала мы доставим на «Колумбию» новые капсулы с гидроксидом лития, что позволит продлить время пребывания экипажа на орбите.

– На какой срок?

– До месяца. Или даже до двух месяцев…

Помощник президента по национальной безопасности сплела пальцы:

– Мистер О’Кифи, вы, надеюсь, понимаете, что к моменту старта «Атлантиса» вся правда о наших проблемах выплывет и станет предметом всеобщего обсуждения? Месяц или два газеты будут ворошить грязное белье агентства и администрации – выдержать такой прессинг будет очень непросто. Нельзя ли ускорить процедуру эвакуации?

– Мы сделаем всё возможное для этого, – директора НАСА выпад Райс ничуть не смутил. – Мы тоже заинтересованы в том, чтобы наши астронавты вернулись на Землю как можно скорее…

– А вот меня, честно говоря, беспокоит другое, – вмешался Томас Ридж. – А что если при старте «Атлантиса» произойдет то же самое, что случилось с «Колумбией»? Если снова отвалится какой-нибудь кусок с топливного бака и повредит теплоизоляцию? Тогда мы получим два шаттла на орбите без возможности возвращения назад. Принимаются ли какие-либо меры на этот счет?

О’Кифи помедлил с ответом, но заявил с уверенностью:

– Повреждение крыла «Колумбии» – это исключительный случай. По-видимому, оно вызвано неблагоприятным стечением обстоятельств, – пояснил он. – Скорее всего, ничего подобного больше не повторится. После расследования всех обстоятельств инцидента мы выработаем ряд рекомендаций по предотвращению подобных катастроф. Однако сейчас мы просто не успеваем этого сделать. Нам нужно подготовить «Атлантис» по существующему регламенту – вносить изменения в него означает затянуть подготовку на неопределенный срок. Мы идем на этот риск во имя спасения экипажа «Колумбии».

– Ваше рвение похвально, – признал Ридж, – но на самом деле вы не ответили на мой главный вопрос. Что ваше агентство будет делать в случае, если на орбите застрянут два шаттла?

Директор НАСА не нашелся, что сказать. Было видно, как его скуластое лицо краснеет – но не целиком, а пятнами. Директора выручил министр транспорта Норман Минета:

– Мистер О’Кифи не может отвечать за ошибки предшественников, – сказал он. – Из представленных материалов хорошо видно, что порочна сама идея подвесного бака, с которого на орбитальный корабль могут сыпаться различные фрагменты изоляции. Но эту ошибочную концепцию утвердили задолго до того, как господин О’Кифи возглавил агентство. Решение принималось тридцать лет назад! Сейчас мы не можем изменить эту концепцию, и другого космического корабля у нас нет. Мы должны дать астронавтам шанс на спасение, а потому «Атлантис» полетит, невзирая на возможный риск…

Когда Минета закончил свое краткое выступление, в зал заседания вошел секретарь Кондолизы Райс. Он передал ей папку, Райс прочла содержащийся там документ, ее брови взлетели, и она подняла руку, прося всеобщего внимания:

– Господа! Только что вышел экстренный выпуск «Нью-Йорк таймс». Проблемы «Колумбии» больше не являются секретом!..

25 января 2003 года, Вашингтон, США

Пресс-центр штаб-квартиры НАСА в Вашингтоне был переполнен. Здесь собрались представители всех более или менее значимых информационных агентств мира – почти тысяча человек. Все были возбуждены и изнывали от нетерпения.

Наконец в пресс-центре появились директор НАСА Шон О’Кифи, его заместитель Уильям Редди и руководитель Группы управления полетом Линда Хэм. Когда они расселись по своим местам, корреспонденты выстроились в очередь к микрофонам, и руководитель пресс-центра начал конференцию.

Вопросы посыпались, как горох из корзины. Разумеется, представителей средств массовой информации прежде всего интересовало, что случилось с шаттлом и какие меры принимаются для спасения экипажа. Хотя «Нью-Йорк таймс» довольно подробно осветила эти аспекты в подборке статей спецвыпуска, каждый из пишущей братии стремился получить информацию из первых рук, чтобы потом придать ей вид эксклюзива, на который вынуждены будут ссылаться все остальные информационные агентства, компании, издания и каналы.

За всех отдувался Уильям Редди. Иногда словечко вставляла Линда Хэм. Шон О’Кифи хмуро отмачивался, глядя в пространство над головами корреспондентов.

– Мы просим вас не спешить с выводами, – призывал Редди. – Дайте нам спокойно работать. И тогда НАСА решит проблемы миссии, а наши астронавты благополучно вернутся на Землю.

– Можно ли связаться с экипажем «Колумбии»? – спрашивал представитель агентства «Ассошейтед пресс».

– Нет, – Редди покачал головой. – Поймите нас правильно. Каждый такой сеанс не принесет новой информации, но увеличит расход ресурсов, а они и без того ограничены. Поэтому мы выходим на связь только для того, чтобы дать соответствующие технические инструкции.

– Предоставляете ли вы астронавтам возможность поговорить с родственниками?

– Я повторяю! Подобные сеансы обойдутся очень дорого. Это трата ресурсов шаттла. А от ресурсов зависит жизнь наших астронавтов. Представьте, чем закончилась бы миссия «Аполлона-13», если бы терпящий бедствие экипаж постоянно беседовал с родственниками, а не занимался исправлением ситуации. Конечно же, проблемы «Колумбии» – это не проблемы «Аполлона-13». Не нужно проводить параллели. В отличие от наших предшественников, работавших над обеспечением полетов в семидесятые, мы располагаем многочисленными средствами для спасения экипажа «Колумбии».

– Но электронная почта работает? – уточнил представитель британского еженедельника «Обсервер». – Родственники могут писать письма астронавтам?

– Да, конечно же.

– А я могу написать?

– Пишите, – великодушно разрешил Редди. – Но я не могу гарантировать, что вы получите ответ.

Представитель «Обсервера» понимающе ухмыльнулся. Он, как и многие другие из присутствующих в зале, прекрасно знал, что НАСА перлюстрирует всю корреспонденцию, поступающую на имена работающих в космосе астронавтов, отсекая большую часть посланий.

– Вопрос к господину директору НАСА, – к микрофону придвинулся маленький изящный японец из агентства «Киодо Цусин». – Какую именно форму спасения экипажа предпочтет ваше руководство?

О’Кифи, последние две минуты прятавший лицо за ладонью, вынужден был положить руки на стол и посмотреть на корреспондента.

– Мы сделаем всё возможное для спасения астронавтов и шаттла, – сказал директор. – Следующий.

– Позвольте я расскажу? – вмешалась Линда Хэм.

О’Кифи молча кивнул и снова спрятал лицо, а руководитель Группы управления полетом взяла инициативу в свои руки:

– Мы рассчитываем спасти не только экипаж, но и шаттл! – заявила она, зная, что ее выступление вызовет несомненный интерес у журналистов. – Прямо сейчас, когда мы разговариваем с вами, тысячи инженеров НАСА разрабатывают беспрецедентную операцию по ремонту поврежденного крыла «Колумбии».

По рядам «акул пера» прокатился шепоток.

– Могу ли я понимать, что ремонт и благополучное возвращение шаттла возможен? – спросил японец; от волнения голос представителя агентства «Киодо Цусин» дрогнул, и в нем четко прорезался акцент.

– Да. И еще раз да.

Линда Хэм поднялась из-за стола и вышла к трибуне. При этом она встала так, чтобы телеоператоры и фотокорреспонденты могли запечатлеть ее в полный рост. Руководитель Группы управления полетами была уже немолода, но следила за своей внешностью, рассчитывая предстать перед публикой в самом выгодном свете. Черный деловой костюм с короткой юбкой должен был подчеркнуть не только ее фигуру, но и статус высшего менеджера одной из самых влиятельных организаций в мире. Где-то в глубине души она надеялась, что кризис, вызванный повреждением крыла «Колумбии», при благополучном разрешении поспособствует ее карьере. О’Кифи, без сомнения, слетит. Пошатнутся и кресла его заместителей. Возникнет много вакансий там, где обычно всё занято профессиональными управленцами, знающими что почем и уничтожившими на своем пути к вершине власти сотни (если не тысячи) конкурентов. Кризис с «Колумбией» давал Линде Хэм шанс обойти всех разом, и она намеревалась этим шансом воспользоваться.

– Мы планируем, – начала она свой рассказ, зная, что уже через час ее слова растиражируют по всему миру, – беспрецедентную операцию, которую не знала история астронавтики. Два члена экипажа покинут «Колумбию» и через шлюз выйдут в открытый космос. Затем при помощи подручных средств они спустятся к крылу шаттла и заделают пробоину. Мы рассчитываем, что этот ремонт поможет восстановить защитное покрытие крыла нашего корабля и обеспечит его благополучное возвращение на Землю.

– Сколь велики шансы благополучного возвращения? – спросил японец.

– Кризисная ситуация всегда подразумевает риск, – подчеркнула Хэм. – Но мы постараемся снизить риск до минимума…

25 января 2003 года, Хантсвилл, США

Скотт Альтман, командир экипажа миссии спасения, наблюдал за пресс-конференцией в прямом эфире по спутниковому каналу НАСА-ТВ. Услышав, что говорит Линда Хэм, Альтман тихо выругался. Тут же его мобильный телефон запиликал, и коммандеру пришлось отвлечься, чтобы ответить на звонок.

Звонившим оказался Джон Грунсфелд – астронавт-исследователь, физик по образованию, чинивший на орбите телескоп «Хаббл», а теперь назначенный в основной экипаж миссии спасения.

– Я не понимаю, Скотт, мы летим или нет? – спросил он прямо.

– Ясно. Ты тоже смотришь пресс-конференцию.

– Разумеется. И мне не понятно, какие планы у наших боссов. Может, ты знаешь больше?

– Я попробую это выяснить, – пообещал Альтман.

Он выполнил свое обещание, но с задержкой – до директора НАСА ему удалось дозвониться не сразу, а ближе к вечеру. К тому времени Альтман уже кипел от накопившейся злости, а потому начал разговор прямо и резко, без обычных расшаркиваний:

– Шон, мы летим?

– Конечно, Скотт. У миссии спасения высший приоритет. Вы отравляетесь десятого.

– Тогда почему нас не пускают в бассейн? Почему там работает группа Хэм?

– Этого не может быть! – по голосу было слышно, что О’Кифи искренен; он действительно не знал, что «ремонтная» группа Линды Хэм перехватила инициативу.

– Но это так, – подтвердил Альтман. – Мы простаиваем, Шон. Прими наконец какое-то решение…

– Я исправлю ситуацию, – пообещал директор НАСА и отключился.

25 января 2003 года, Вашингтон, США

Ближе к ночи собралась Комиссия по выживанию. О’Кифи, председательствовавший на заседании, заслушал доклады групп, после чего устроил разнос персонально Линде Хэм.

Он говорил о том, что не потерпит такого развития ситуации, при котором отдельные члены Комиссии считают, будто они умнее всех остальных, и принимают самовольные решения без согласования с вышестоящим руководством. Времени остается очень мало, а подобное нарушение субординации не способствует решению задач подготовки миссии спасения. Посему О’Кифи как глава НАСА и руководитель Комиссии по выживанию экипажа «Колумбии» официально уведомляет всех заинтересованных лиц, что приоритетным был и остается запуск «Атлантиса», а вовсе не «акробатические трюки в невесомости». Более того, он официально запрещает Линде Хэм считать свою тему приоритетной, хотя и не возражает против продолжения разработки процедуры ремонта – это может понадобиться в будущем, ведь этим злосчастным полетом программа освоения околоземного пространства не заканчивается.

Линда Хэм проглотила пилюлю стоически. На гневную тираду Шона О’Кифи она не ответила ни словом, ни звуком. А когда директор перешел к другим вопросам, не попыталась вернуться к обсуждению вариантов ремонта крыла – всё было ясно, тирада О’Кифи не давала возможностей для двоякого истолкования.

26 января 2003 года, околоземная орбита, высота 279 километров

Рассказывал Рик Хазбанд:

– …Русские – парни крутые. Мы их недооцениваем. У многих сейчас иллюзии возникают. Говорят, армия у них ослабела. К серьезному противостоянию, как было десять лет назад, она не готова. Но на самом деле не так всё просто. Есть у русских козырной туз в рукаве. И лучше с ними дружить, чем ссориться. В этом я убедился самолично. В двухтысячном году меня пригласили в качестве офицера-посредника на учения «Рэд флэг», которые проходили в Неваде. Впервые там появились русские – пригнали два своих серийных истребителя: «флэнкер» и «фалькрэм». Эти машины и раньше нам доставались, и воевать с ними приходилось, но впервые они прилетели прямо из России и под управлением русских летчиков. Был велик соблазн подключить их непосредственно к учениям и посмотреть, на что они способны в бою, когда шансы сторон примерно равны. Русские пилоты не возражали. Тот, который летал на «флэнкере», даже вызвался встретиться в бою с двумя «иглами». Наши, конечно, не поверили. Во время войны с Ливией и с Ираком, в реальных боевых условиях, русские истребители удавалось успешно сбивать. Посчитали, что русские бахвалятся по своей привычке. Но потом пришлось взять свои слова обратно… Конечно же, прямое боевое столкновение никто планировать не стал. На авиабазе Неллис имеется специальный наземный пункт наведения «агрессоров». Если кто не знает, поясню, что «агрессорами» в учебном центре называют шестьдесят пятую эскадрилью, которая летает на «тайгерах», изображает из себя «красных». Теоретически этот пункт мог бы осуществить поддержку для русских самолетов, однако это требовало бы особой подготовки, перенастройки систем. А потому решили ограничиться совместным патрулированием с имитацией боевого маневрирования. Хотели просто показать, что русские не смогут «держать хвост», а значит, окажутся в проигрышном положении…

Итак, взлетели. «Флэнкер» и два «игла». По плану «флэнкер» должен был сначала висеть на хвосте у ведомого «игла», а потом сам стать ведущим тройки. И вот они выходят на высоту, и наш «игл» сразу дает форсаж, чтобы показать, что на догоне он легко оторвется от противника и не даст ему запустить ракету в заднюю полусферу. Я в этот момент был на «вышке», в командном центре, и всё отчетливо видел. «Флэнкер», играючи, догнал «игл» и продолжал выдерживать дистанцию. Прошло минуты две. Когда стало ясно, что русский пилот не собирается сбрасывать скорость, командующий учениями распорядился прекратить гонку – на этих режимах «подсаживается» двигатель и требуется серьезный профилактический осмотр. На втором этапе охотник и жертва поменялись местами. «Флэнкер» врубил форсаж и начал уходить от «игла» с набором высоты. «Иглы» полетели следом. И тут мы увидели такое, чего, буду откровенен с вами, никак не ожидали увидеть. Наши летчики выжимали из машин всё, что только можно выжать, но «флэнкер» оторвался на пять миль, перестроил эшелон, выполнил полтора полных разворота и оказался в хвосте у нашей пары. Пришлось признать поражение – выход в заднюю полусферу подразумевает возможность запуска ракеты на траектории догона, что означает безусловное превосходство со стороны игрока…

Вот тогда-то я взглянул на русских по-новому. Как объяснить, что их техника лучше нашей, ведь мы богаче? Как объяснить, что их военные пилоты демонстрируют мастерство на грани невозможного, ведь наша армия сильнее и лучше организована? Откуда в этой тоталитарной стране такие высокие профессионалы? Я попытался получить ответы на эти вопросы у самих русских пилотов. В конце концов мне представилась уникальная возможность поговорить с бывшими противниками без дипломатических уверток и задних мыслей, напрямую, в доверительном тоне. Они вообще-то оказались парнями не слишком разговорчивыми, но после двух пинт пива языки развязались, наши подначивали, слово за слово, беседа пошла. И вот что выяснилось. Они считают, что мы слишком много болтаем. Да-да, именно так! Так они и сказали: вы, американцы, слишком много болтаете. Вы из каждой проблемы, сказали они, делаете еще десяток проблем. Вы на производство любой вещи затрачиваете больше усилий, чем потребно для ее производства… Я, естественно, возмутился: ведь любому известно, что американская продукция высшего качества и конкурентоспособна на мировом рынке. Это только вам, американцам, кажется, что она высшего качества и конкурентоспособна, сказали они. Но вы так верите в свое качество и свою конкурентоспособность, что почти сумели убедить в этом остальной мир. Если же начать сравнивать аналогичную продукцию – американскую и, скажем, европейскую – то выяснится, что при прочих равных условиях европейская всегда надежнее и дешевле…

– Все это ерунда какая-то! – не сдержался Майкл Андерсон. – Почему тогда я нигде не вижу европейских товаров?

– Я тоже это спросил, – кивнул Хазбанд. – А они выпили еще по кружке и ответили так. В современной торговле, сказали они, главное – не качество и даже не стоимость, а вера в то, что ты правильно вложил деньги. Если убедить большое количество людей, что американский товар всегда лучше европейского, покупать его патриотично и выгодно, люди будут покупать этот товар. Реклама – двигатель торговли, разве не так? Но если реклама опирается на национальную гордость, противостоять ей практически невозможно. Конечно же, всегда найдется какое-то количество людей, которые вопреки болтовне будут искать тот товар, который их устраивает или стоит дешевле, но таких – незначительное меньшинство, их в даже в расчет не берут…

– Честно говоря, не вижу связи, – сказал Андерсон. – При чем тут превосходство «флэнкеров»?

– Вот тут-то самое интересное и началось, – поспешил заверить скептиков Хазбанд. – Русские стали рассказывать, в чем они видят разницу между своим и нашим подходом. Они заявили буквально следующее. В России не привыкли болтать, там привыкли работать. Это кажется невероятным, но это так. Русские – очень трудолюбивый народ. Если поставлена задача, ее нужно решать. Хорошо ли, плохо ли, но нужно. Когда задача решена, нужно приступать к следующей задаче, а не пытаться создать из решения новую проблему или новую задачу. Когда-то перед русскими инженерами была поставлена задача: сделать лучший истребитель в своем классе. Они выполнили эту задачу, сделали много истребителей, из которых потом выбрали лучший. Такая же задача стояла, очевидно, и перед американскими инженерами. Но они не пожелали ограничиться только этой задачей – они были настолько уверены в своих силах, что решили сделать истребитель, который покорит мир. А это совсем другой уровень. И проблема совсем другого порядка. Американские инженеры сделали хороший истребитель – хороший, но не лучший. Лучшим его сделали рекламщики и писатели, а потому в глазах большинства покупателей он был и остается лучшим. Возникает иллюзия, очень опасная иллюзия, сказали нам русские. Но с какого-то момента создатели этой иллюзии становятся ее заложниками. Они сами начинают верить во всемогущество техники с репутацией рекордсмена из книги Гиннеса. Для увеличения объемов продаж иллюзия – вещь благоприятная. Всегда легче продавать товар, если уверен в его исключительности. Однако в какой-то момент иллюзия окажется разбита, и тогда последствия могут оказаться очень тяжелыми. Русские знают, что их продукция не исключительна, а потому просто стараются делать надежные вещи, которые не подведут в сложной ситуации. А соображения продаж и извлечения немедленной прибыли их совершенно не занимают…

– Понятно, почему русской продукции на рынке совсем не видно, – позлорадствовал Андерсон.

– Да, – согласился Хазбанд, – но только потому, что мы на этот рынок не ходим. Русскую продукцию, в том числе самолеты, покупают те, кто недостаточно богат, чтобы приобретать лучшие американские вещи. Это именно тот покупатель, который предпочитает поискать, а не слушает зазывал из рекламного бизнеса… Русские подтвердили, что на их продукцию особый спрос и особенный покупатель…

– Варварские режимы! – Андерсон фыркнул.

– И это тоже правда. Но русские приводили и другие примеры. Возьмем простой русский электрический чайник. Он сделан из нержавеющей стали и по стоимости почти не отличается от пластмассового чайника фирмы «Атланта». Русский чайник очень примитивен – емкость с крышкой и спираль внутри. Американский чайник хорош. Настоящее чудо современных технологий. У него прозрачная стенка и диск нагревательного элемента вместо спирали. Специальное устройство следит за уровнем воды и сопротивлением фильтра. Понятно, что чайник «Атланты» лучше, чем русский чайник. Он привлекательнее. Его купят в любой развитой стране. Однако не нужно забывать, что такой чайник удобен только в условиях мегаполиса с современным уровнем быта. Стоит этому чайнику оказаться в поселке на окраине мира – там, где вода грязна, где скачки напряжения в электросети, – этот чайник сгорит там. Продукция русских лучше не потому, что качественнее и совершеннее. Она лучше, потому что отвечает самым разным условиям существования. Автомат Калашникова будет стрелять там, где не будет стрелять ни один другой автомат. «Флэнкер» будет летать там, где не сможет взлететь ни один другой истребитель. Понимаете? Русские только кажутся слабее, потому что не выглядят ни современными, ни развитыми. Но они сильнее, потому что могут работать и драться там, где никто другой не может…

Хазбанд замолчал, и астронавты, слушавшие его рассказ, переглянулись. Продолжения не последовало, и Лорел Кларк, улыбаясь, сказала:

– Теперь я понимаю, командир, откуда происходит ваш девиз.

Полковник улыбнулся в ответ:

– Да, именно с той встречи я взял девиз «Меньше болтай, больше делай!» Кстати, раз уж мы заговорили об этом, всё сказанное относится и к русской астронавтике. Она только кажется примитивной, как русский электрочайник. Но на самом деле во многом более надежна, чем наша. И рассчитана на более неприхотливые условия эксплуатации.

– Уж конечно, – усмехнулся Андерсон. – Великое ли дело – залить в трубу керосина и отправить парочку камикадзе на низкую орбиту?! Да, в космос русские еще летают, но ведь на Луне побывали американцы, нет? И на Марсе первым будет американец, тоже не приходится сомневаться. До дальнего космоса на трубе не долетишь!

– С этим трудно поспорить, Майкл, – согласился Хазбанд. – Но в том-то и дело, что русские не болтают, а работают. Они заявили о том, что собираются на Марс. Мы не слышим никаких других заявлений. Но молчание русских вовсе не означает, что они не готовятся к этому полету. Вспомните Спутник. Вспомните Гагарина. Тогда мы тоже были уверены, что Советы ничего не успеют. Думали, что они отстали от нас на десятки лет. А потом оказалось, что на десяток лет отстали мы сами… Вообще мне иногда кажется, что космос – это идеальная среда для раскрытия потенциала русских. Именно здесь может быть востребована холодная жестокость этого народа в достижении поставленной цели. Только здесь может пригодиться их умение побеждать в самой невыносимой ситуации. Поэтому закономерно, наверное, что первым в космосе был Юрий Гагарин – русский человек, красный офицер, гражданин Советского Союза…

С летной палубы на среднюю приплыла Калпана Чаула, дежурившая на пульте связи. С целью экономии энергии все терминалы были отключены, и сеансы связи с Землей проводились непосредственно с летной палубы – астронавты «Колумбии» по очереди сидели там, ожидая новых сообщений или указаний из ЦУПа.

– Командир, – обратилась Чаула к Хазбанду, – вас вызывает по личной связи руководитель Группы управления полетом. Кажется, Центр принял какое-то решение.

– Отлично! – воскликнул Хазбанд, отстегивая страховочные ремни и вылезая из кабинки спального места.

Он действительно был человеком действия и терпеть не мог, когда его заставляли ждать.

26 января 2003 года, Вашингтон, США

Линда Хэм воспользовалась своим правом прямого и внеочередного доступа к каналу связи с «Колумбией». Она знала, что дежурный администратор сервера просмотрит раньше или позже ее переписку с шаттлом (здесь не было и не могло быть исключений), но пошла на риск разоблачения в надежде на то, что Рик Хазбанд поймет ее правильно и сделает всё так, как задумано, поставив руководство перед свершившимся фактом.

Вернувшись в отель – здесь, в столице, Хэм была гостем, – руководитель Группы управления полетом подсоединила свой ноутбук к сотовому телефону и вошла в корпоративную сеть американского космического агентства SPAN. Немного подумав, она отправила на почтовый ящик командира Хазбанда короткое письмо, в котором пригласила его обсудить варианты спасения экипажа «Колумбии», которые разрабатывает НАСА. Хазбанд откликнулся через пятнадцать минут – ровно столько ушло у Чаулы на то, чтобы прочитать письмо и пригласить командира к пульту связи.

Полчаса Хазбанд и Хэм вели довольно оживленный диалог. Руководитель Группы управления полетом сжато и по-деловому обрисовала ситуацию, сложившуюся вокруг проблемы эвакуации экипажа «Колумбии». Разумеется, при этом она в самых светлых тонах описала достижения своей группы, добавив для усиления эффекта критический выпад в адрес конкурентов, готовивших «Атлантис» к старту, и напомнив командиру, что хороший шторм может сорвать ответственный запуск и лишить астронавтов «Колумбии» последнего шанса на спасение. Хазбанд откликнулся быстро, почти не раздумывая: что вы предлагаете, Линда? Хэм ответила: я вышлю инструкцию, а вы попытаетесь выполнить процедуру ремонта. Хазбанд поинтересовался: что дальше? Хэм ответила: если всё пройдет гладко, мы потребуем от О'Кифи разрешения на посадку, мы спасем «Колумбию» вместе, вы вернетесь на Землю героями. Хазбанд спросил: а если не вернемся? Хэм ответила: вернетесь, всё просчитано, командир. Хазбанд написал: мне нужно посовещаться с экипажем, в любом случае высылайте инструкцию, мы ее посмотрим, обсудим и примем решение. Хэм предупредила: только не нужно обращаться к О'Кифи – он сейчас занят STS-300 и не захочет слушать ваши аргументы, лучше сделать, а потом говорить. Хазбанд подытожил: жду инструкцию.

На перекачку файлов инструкции по ремонту крыла со всеми диаграммами и рисунками ушло еще двадцать минут. Получив от сервера подтверждение, что комплект файлов «перекачан» на ящик Хазбанда, Линда Хэм вышла из сети, отключила ноутбук и направилась в ванную комнату – ей нужно было принять душ и хорошо выспаться перед новым днем.

26 января 2003 года, околоземная орбита, высота 278 километров

Дискуссия на орбите получилась горячей. Командир Хазбанд пересказал сетевую беседу с Линдой Хэм и предложил астронавтам изложить свои соображения по этому поводу. Мнения сразу разделились. Офицеры Уильям МакКул, Дэвид Браун и Майкл Андерсон высказались за то, чтобы воспользоваться инструкцией Хэм и попробовать починить крыло шаттла. Женщины оказались более осторожны: и Лорел Кларк, и Калпана Чаула высказались против, утверждая, что нельзя действовать через голову директора НАСА, ведь тот в буквальном смысле отвечает головой за успех или провал миссии спасения. Подумав, к женщинам присоединился Илан Рамон.

– Я голосую за дисциплину! – объяснил израильский астронавт.

Получилось, что решающий голос остался за самим командиром. Он мог бы, конечно, воспользоваться им, и тогда получилось бы, что большинство экипажа проголосовало за идею Хэм, однако в критической ситуации основополагающие принципы демократии не очень-то востребованы. Ведь речь шла о личной безопасности, а значит, не имело значения, большинство выступает за вариант Хэм или, наоборот, меньшинство. Кислород и энергия на шаттле были общими, и любой из членов экипажа вправе рассчитывать на то, что принадлежащую ему долю не будут перерасходовать вопреки его воле и естественному желанию вновь ступить на Землю.

Хазбанд понял, что если он хочет попробовать реализовать план Линды Хэм, ему следует убедить всех членов экипажа – до последнего сомневающегося.

– Друзья, – сказал он, обращаясь в основном к той половине экипажа, которая выказала недоверие, – послушайте меня и попытайтесь понять. Я знаю, что если мы вместо того, чтобы рассказывать друг другу истории из своей жизни, примемся за работу, мы вызовем перерасход воздуха, будем выделять больше углекислого газа и в результате сократим время пребывания на орбите до предельно допустимого. Я также знаю, что, скорее всего, у нас ничего не получится. Ремонт на орбите – не такое простое дело, чтобы его можно было провести подручными средствами. Но! И я обращаю на это ваше внимание! Никто потом не сможет сказать, что мы сидели и тупо ждали, когда нас спасут. Мы – астронавты! Мы – офицеры! Мы – люди дела, а не болтовни! Мы попробуем починить крыло. Если не получится, мы скажем всему миру, что не получилось. Но если получится, мы поставим мир перед фактом и попросим разрешения спасти «Колумбию». Мы не имеем права бросать этот великолепный корабль на гибель, словно мы не экипаж, а банда наемников, которым важнее собственная шкура, чем достоинство первопроходцев!

Хазбанд замолчал, ожидая реакции женщин и присоединившегося к ним израильского астронавта. Илан Рамон сдержанно похлопал в ладоши и, кривя улыбку, спросил:

– А кто сказал, что это нужно – спасать корабль?

Командир Хазбанд повернулся к нему:

– Что вы имеете в виду, господин полковник?

– Результаты не равны, – пояснил Рамон. – Мы можем спасти и себя, и корабль. Но, вероятнее, погубим и себя, и корабль. Взгляните на эту проблему со стороны налогоплательщиков. Они знают, что есть шанс спасти экипаж, пожертвовав кораблем. Они ждут, что агентство сделает всё, чтобы спасти экипаж. Потом им сообщают, что агентство потеряло и экипаж, и корабль. Что будет думать налогоплательщик? Взгляните на эту проблему со стороны будущего развития астронавтики! Кто после такой катастрофы даст денег НАСА? Кто будет летать в космос, если будет известно, что агентство ценит астронавтов меньше, чем свои корабли? Я не трус, вы все знаете это. И у меня нет потребности доказывать кому-либо свою мужественность. Но вопрос нашего спасения больше не является нашим личным вопросом. На кону – будущее НАСА и мировой астронавтики, а потому мы не имеем права рисковать. Мы должны сделать всё, чтобы агентству было проще спасти нас. Так мы спасем астронавтику.

Рик Хазбанд кивнул, в глазах его читалось одобрение:

– Я понимаю вас, Илан. Ваши намерения благородны. Но если мы будем сидеть и ждать, когда нас спасет агентство, это с неизбежностью уменьшит шансы на благополучный исход. Подчеркиваю – не увеличит, а уменьшит! Согласитесь, Илан, два плана всегда лучше, чем один. Альтернатива всегда лучше, чем ее отсутствие. Что касается спасения «Колумбии», то я не призываю вас и других членов экипажа рисковать своими жизнями. Когда прибудут спасатели, вы все отправитесь на «Атлантис». А я попробую посадить шаттл!

Астронавты, не ожидавшие ничего подобного, заволновались.

– Но это невозможно, командир! – вскричала Калпана Чаула. – Это же не Голливуд!

Хазбанд засмеялся, но его смех не успокоил подчиненных.

– На мой взгляд, это вполне реально, – заявил он, посерьезнев. – И здесь не Голливуд, Калпана, а чистый расчет. Поверьте, я не сумасшедший. На Земле меня ждет семья! Вы же помните моих сыновей? Между прочим, отличные парни!

– Тогда объяснись, Рик! – потребовал Браун.

– Если мы залатаем крыло и достаточно облегчим «Колумбию», то можно будет попробовать совершить посадку. Но Хэм не права в одном – нет смысла рисковать всем экипажем. Вы эвакуируетесь на «Атлантисе», а я посажу шаттл в одиночку. Думаете, это невозможно? Ошибаетесь. Я это уже делал. И не один раз. Вы, наверное, помните, что до Миллениума я занимал должность представителя Отдела астронавтов по перспективным проектам в Центре Джонсона. Меня подключили сразу к двум проектам: к спасательному кораблю «Икс-38» и к работам по модернизации шаттла. И так получилось, что нашлась область пересечения этих двух проектов – тема под названием «Безумный Макс». Если вкратце, то речь там шла о возможности аварийной посадки шаттла под управлением одного пилота – причем шаттл должен был отстыковаться от орбитальной станции, перейти на низкую орбиту, совершить маневры торможения и входа в атмосферу. Сначала мы разработали подробную схему эволюций шаттла, а потом я опробовал ее в кабине имитатора, пока не добился удовлетворительных результатов. Посадить шаттл в одиночку оказалось непросто, но возможно, особенно если провести соответствующую подготовку – облегчить корабль до предела и подкорректировать программу. Я лично сажал все наши шаттлы, – точнее, цифровые модели – десятки раз. И, кстати, именно эта работа принесла мне медаль агентства «За групповые достижения»… Сегодня, когда Хэм изложила мне свою идею, я понял, что наша работа над «Безумным Максом» была не просто очередным проектом, которых много в НАСА, но – шансом «Колумбии» на благополучное возвращение! Я посажу ее с закрытыми глазами!

Честно говоря, Хазбанд не собирался посвящать экипаж в свои планы. Решение созрело сразу, как только его инициатива встретила сопротивление. Но сейчас командир видел: это правильно, откровенность вдохновила астронавтов, у них загорелись глаза, и теперь на его стороне не численное большинство, а весь экипаж целиком. Общее мнение выразил Рамон:

– Что ж, командир, тогда стоит попробовать. Я – с вами!

– Меньше болтай, – добавила Лорел Кларк. – Больше делай!

26 января 2003 года, околоземная орбита, высота 278 километров

Только двое из всего экипажа «Колумбии» могли провести ремонт крыла – они прошли соответствующую подготовку по работе в открытом космосе. Майкл Андерсон, подполковник ВВС США, уже принимал участие в операции мелкого ремонта на орбите. Дэвид Браун, капитан первого ранга ВМС США, приобрел соответствующие навыки в гидробассейне и пока еще в космос не выходил. Потому Хазбанд счел разумным, чтобы команда «ремонтников» сначала потренировалась, выбравшись наружу, добравшись до крыла и осмотрев его.

Такая возможность была предусмотрена – на борту шаттла имелось два скафандра для выхода в открытый космос. Дело в том, что астронавты используют разные виды скафандров. Наиболее распространенные из них – скафандры экипажа ACES, предназначенные для спасения астронавтов в случае внезапной разгерметизации корабля при взлете или при посадке, и скафандры EMU, специально созданные для выхода в космос и для продолжительной работы там. Именно скафандры второго типа должны были послужить экипажу «Колумбии» для воплощения плана Линды Хэм в жизнь.

На сбор Андерсона и Брауна ушло больше трех часов. Сбор проходил на средней палубе. Астронавты влезали в скафандры, проверяли заправку ранцев системы жизнеобеспечения, водяных баков и аккумуляторов. В качестве инструмента для рекогносцировки, согласно инструкции Хэм, должна была использоваться съемная лестница, облегчающая переход с полетной на среднюю палубы. Вооружившись лестницей, астронавты должны были пройти через внутреннюю шлюзовую камеру шаттла в туннельный адаптер, соединяющий кабину «Колумбии» с лабораторным модулем, который сейчас был отрезан от обитаемой части корабля и обесточен. В туннельном адаптере конструкторы предусмотрели люк, позволяющий выбраться наружу – в грузовой отсек. Далее им предстояло подняться на открытую створку грузового отсека и пройти по ней к левому крылу, придерживаясь за специальные поручни. В непосредственной близости от поврежденного крыла Браун должен был зафиксировать свой страховочный фал на поручне и опустить лестницу, а Андерсону предстояло спуститься по этой лестнице, внимательно осмотреть повреждение и затем в подробностях описать его экипажу, поскольку в комплекте бортового оборудования «Колумбии» не имелось специального цифрового фотоаппарата, приспособленного для человека в скафандре.

В пять часов утра по времени восточного побережья США Андерсон и Браун перешли в шлюзовую камеру. Закрыли за собой входной люк, после чего разгерметизировали туннельный адаптер. Дождались пока упадет давление – на это ушло ровно две минуты – и выбрались наконец в открытый космос.

Еще перед началом операции члены экипажа «Колумбии» договорились проводить ее в режиме радиомолчания. Переговоры во время выходов в открытый космос фиксировались бортовой аппаратурой шаттла и сбрасывались на Землю – дежурный оператор мог заметить неладное и доложить руководителю смены. ЦУП Хьюстона потребовал бы объяснений, и время было бы безнадежно упущено.

В напряженном ожидании прошло пятьдесят минут. Командир Хазбанд всё это время провел на полетной палубе, на кормовом посту, приникнув к задним иллюминаторам с видом на грузовой отсек. Иногда он громко комментировал происходящее для тех членов экипажа, которые оставались на средней палубе.

Наконец Андерсон и Браун вернулись в шлюзовую камеру и включили наддув. Мокрые от пережитого стресса, они сняли с себя скафандры и попросили апельсинового сока. Утолив жажду, Андерсон стал рассказывать:

– Пробоина не так велика, как думают на Земле. Повреждена нижняя половина секции номер восемь. Размер пробоины – полтора фута.

– Она сквозная? – уточнил Хазбанд.

– Да, хорошо виден передний лонжерон.

Хазбанд обратился к своему ноутбуку, быстро нашел нужную страницу описания.

– Чёрт! – выругался он. – Это самое опасное место. Допустимый размер пробоины для этой секции теплозащиты – полдюйма!

– Не повезло, – отметил Браун, тяжко вздохнув.

– Мы может ее заткнуть! – заявил Андерсон уверенно. – Именно так, как написано в инструкции. Взять мешок из фольги, забить его лишними инструментами, титановыми пластинами из ремонтного комплекта. Потом взять водяные контейнеры – думаю, двух хватит – вставить их и заполнить водой черед брандспойт. За три-четыре выхода мы справимся.

– Нужно всё тщательно продумать, – сказал Хазбанд. – Нам не нужен лишний риск. Жаль, я не могу выйти!

– Я справлюсь, сэр, – пообещал Андерсон. – Я справлюсь, можете положиться на меня.

26 января 2003 года, Вашингтон, США

– Прошу вас! – сказал секретарь. – Президент ждет вас.

Директор НАСА Шон О’Кифи и директор Управления внутренней безопасности Томас Ридж прошли в Овальный кабинет.

Президент Соединенных Штатов Америки Джордж Буш ждал их, сидя в кресле за огромным рабочим столом. На столе перед президентом лежал свежий выпуск «Вашингтон пост», который через час должен был поступить в продажу. О’Кифи похолодел – он знал, что написано в передовице. Там была статья Майкла Томаса, старейшего обозревателя космических программ из Чикаго, под названием «Русский рецепт». Томас прислал ее еще вчера в пресс-центр НАСА, чтобы все заинтересованные лица ознакомились с содержанием. Разумеется, никаких советов или пожеланий он при этом не просил – знал, что реакция агентства будет крайне негативной, а потому и не стоит к нему прислушиваться. Проблема была не в этом – О’Кифи рассчитывал, что никто из руководства государства не заметит эту статью – мало ли кто сейчас пишет о космонавтике и шаттлах в связи с проблемами «Колумбии», – но оказалось, что администрация всё видит и всё знает.

– Садитесь, джентльмены, – пригласил президент.

Несмотря на специфику ситуации, которая вполне могла привести к его отставке, О’Кифи не мог не заметить, что президент сильно сдал за последнее время – как-то разом постарел, стали видны морщины, и кожа на лице приобрела нездоровый оттенок. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – США вели войну с терроризмом по всему миру, забот и проблем хватало; администрация в последние месяцы работала на износ, а теперь еще и кризис в НАСА…

– Вы знаете, что пишут в «Вашингтон пост»? – спросил президент, но сам же ответил на свой вопрос: – В «Вашингтон пост» пишут, что Национальное космическое агентство исчерпало ресурсы и не может спасти наших храбрых парней, застрявших на орбите. «Вашингтон пост» советует обратиться к русским. И чем быстрее, тем лучше. Я вам почитаю…

Буш придвинул к себе газету:

– «Чиновники НАСА постоянно говорят нам: русские отстали в космической гонке. У них нет ни гроша в кармане. Что бы русские ни делали, они ничего не способны сделать вовремя. Эти неумехи Иваны понятия не имеют о высоких технологиях: они только и умеют, что склепать пару канализационных труб, залить туда керосин, посадить сверху парочку астронавтов и запустить всё это к сараю на орбите под названием „Мир“.

Но на самом деле это неправда. Русская космическая программа – более безопасна и надежна, чем наша. Русские действуют по принципу: все гениальное просто. Они впервые запустили корабль „Союз“ в 1967 году. У него отказал парашют и космонавт погиб. Еще три космонавта погибли в 1971 году, когда при спуске произошла разгерметизация кабины. Но после этого все пилотируемые полеты в СССР обходились без жертв. „Шаттл“ же стал могилой для семи астронавтов и, не дай Бог, станет могилой еще для семи. Катастрофа „Челленджера“ приостановила американскую космическую программу на два года и обошлась в миллиарды долларов. Во сколько долларов и лет нам обойдутся проблемы „Колумбии“?

Русские же тем временем просто летают в космос. Они разработали эффективную базовую конструкцию и остаются ей верны. Американцы создали куда более сложный в техническом отношении корабль, и сегодня, почти четверть века спустя, всё еще не понимают, как он работает. Для запуска кораблей на орбиту русские используют ракету „Союз“, сконструированную еще в 1960-е годы. Она стала „рабочей лошадкой“ их космической программы: на счету „Союза“ более 1000 запусков, он доставлял на орбиту всё, что угодно – от военных спутников до космических туристов. Такую ракету конструкторы называют „простой как топор“. На ум сразу приходит пикап „Шевроле“ 1967 года – он пробежал уже 245000 миль, насквозь проржавел, но всё равно заводится с первого раза. Вот и русские ракеты надежны, как скала.

Десятки лет эксплуатируя одну и ту же систему, вы изучите ее как облупленную, и сможете устранить любые неполадки. Вы гарантированы от неожиданных „ударов в спину“ из-за прогоревших уплотнительных колец или отвалившихся пластинок теплозащиты. А если сбой и произойдет, вы сможете быстро выяснить и устранить причину. В 2002 году, когда „Союз“ с автоматическим кораблем взорвался на старте, русские быстро поняли, что это не связано с конструктивными дефектами, и меньше чем через месяц успешно осуществили новый пилотируемый полет. Сравните это с нашими задержками по любому поводу.

Русские потратили не одно десятилетие, чтобы свести к минимуму возможность любых неполадок космических систем, а мы всё это время двигались в противоположном направлении. Если бы мне пришлось лететь, я бы выбрал „Союз“, а не „шаттл“. Я скорее доверюсь Ивану с разводным ключом, чем выпускнику Калифорнийского Политехнического с его научной степенью и компьютером.

„Союз“ к моменту первого полета „шаттла“ верой и правдой служил своим создателям почти 15 лет, и будет служить и дальше – после того, как последний „шаттл“ встанет на вечную стоянку в Смитсоновском музее авиации и космонавтики. В отличие от „шаттла“, „Союз“ вечен.

Так не пора ли переступить через национальную гордость и обратиться к этим „неумехам“ Иванам с просьбой о помощи? Только они, похоже, могут гарантировать, что терпящие бедствие астронавты „Колумбии“ вернутся живыми и здоровыми на Землю…».

Когда Джордж Буш закончил чтение, наступила томительно тягучая пауза. Поскольку никто из гостей Овального кабинета не решился нарушить молчание, президент продолжил:

– Как это понимать, джентльмены? Почему обозреватели не верят в осуществимость операции спасения? Всё ли вы продумали хорошо? А может, и в самом деле стоит обратиться к русским?

Ридж посмотрел на О’Кифи, явно давая понять, что отвечать на столь «специальные» вопросы должен именно директор НАСА. Тот вымучил из себя улыбку и сказал:

– Мы ожидали появления подобных статей, господин президент. Всегда найдется человек, который считает, что лучше знает, как поступать политикам, бизнесменам или государственным чиновникам. Спасение «Колумбии» – вопрос национального престижа. Мы должны показать всему миру, что мы умеем это делать. Привлекать русских к организации миссии спасения будет серьезной стратегической ошибкой. К тому же мы не знаем, насколько готовы русские к участию в этой миссии. У них своя космическая программа, свои планы. Вряд ли они захотят перекраивать их в угоду нам, даже с учетом того, что мы сейчас сотрудничаем с ними по широкому кругу вопросов.

Президент не улыбался. Наоборот, взгляд его потемнел, что не предвещало ничего хорошего.

– А вы не могли бы спросить у самих русских: готовы они или не готовы, захотят или не захотят?

– Я не могу этого сделать!

– Почему?

– Потому что это политическое решение. Если я начну вести открытые переговоры с русскими, меня спросят: почему я это делаю и на каких основаниях? Поддержит ли меня в таком случае администрация? Если же я буду вести секретные переговоры с русскими, то буду лишен возможности обсуждать серьезные вопросы и привлекать независимых экспертов. А если произойдет утечка информации, то мне не останется ничего другого, как подать в отставку. Вы вольны приказать мне, господин президент, но я уверен, что переговоры с русскими, открытые или закрытые, только навредят нашему делу. Мы справимся без участия «иванов». Мы отправим «Атлантис» в запланированные сроки и спасем экипаж «Колумбии».

Последняя фраза прозвучала, как восточная мантра, – уж слишком часто директор НАСА ее в последнее время повторял. Буш некоторое время размышлял, глядя поверх голов гостей Белого дома. Потом повернулся к Томасу Риджу:

– Вы, господин Ридж, тоже уверены, что нам нечего бояться и не нужно обращаться к русским за советом или помощью?

– Я вполне доверяю НАСА, – заявил Ридж. – Однако дополнительные консультации не помешают. В кризисной ситуации необходимо использовать все возможные и даже невозможные варианты. Что касается формата переговоров, то я позволю себе напомнить вам Карибский ракетный кризис. Администрация президента Кеннеди не могла без потери лица согласиться на условия Хрущева. И тогда сработала неофициальная дипломатия. Первый шаг к разрешению кризиса сделали журналисты. Встреча русского разведчика Феклистова и американского журналиста Скали стала отправным моментом в снижении напряженности. Эти люди сумели найти компромиссное решение там, где их не сумели найти политики. Я предлагаю сделать следующее. В вашем агентстве, господин О’Кифи, в пресс-службе наверняка найдется толковый журналист, работающий с русскими. И наверняка у него есть хорошие друзья среди аккредитованных в США русских журналистов. А как мы знаем, большинство из русских, работающих здесь под дипломатическим прикрытием, являются кадровыми разведчиками. Может быть, нам стоит попробовать воспроизвести опыт Феклистова и Скали?

Президент одобрительно кивнул:

– Вот видите, джентльмены, решение всегда можно найти. Я одобряю этот план. Мистер О’Кифи, вам поручается найти журналиста, который работает на НАСА и имеет контакты с Москвой. Пусть он, как это говорится, прощупает почву – мы должны знать, чем располагают русские, если вдруг нам понадобится их помощь. Удачного дня, джентльмены!

26 января 2003 года, мыс Канаверал, США

После того, как правда о «Колумбии» стала известна широким массам, Дэйв Адамски узнал, что такое настоящий кризис. В одиночку отвечая за русский сектор в пресс-службе мыса Канаверал, Адамски оказался буквально завален запросами от разных русскоязычных изданий не только Старого, но и Нового света. Всё это следовало сначала адекватно перевести на английский язык, занести в специальный файловый архив, написать официальный ответ от имени пресс-службы и снова перевести его на русский. Работка не пыльная, если запросов не больше двух-трех в сутки. А если две сотни? А если три сотни? Тут уже требуется секретарь, а лучше секретарша – с длинными тонкими ногами, в маленькой, почти невидимой, юбочке, и так далее – но кто ему, молодому, еще не набравшему авторитета, журналисту даст в такой запарке секретаря или секретаршу в юбочке? Никто не даст. Вот и приходится вертеться самостоятельно, обгоняя белку в колесе.

Поэтому, когда глава пресс-службы Центра имени Кеннеди вызвал Адамски к себе в кабинет, тот не ждал ничего хорошего. В компьютере и на столе валялись еще около сотни непросмотренных запросов, а шеф мог дать Дэйву только одно – подкинуть еще работы.

– Чем вы занимаетесь, господин Адамски? – спросил шеф без обычной приветливости, глядя на Дэйва поверх очков в тонкой оправе.

– Отвечаю на запросы русскоязычных информационных агентств и средств массовой информации, – ответил Адамски, хотя шеф и так хорошо знал, кто и чем занимается в его пресс-службе.

– Бросайте это! – приказал шеф. – Хотя нет! Передайте материалы Банахевичу.

– Но он же поляк, а не русский!

– Какая разница? – удивился шеф. – Короче, господин Адамски, вы мне нужны на другом направлении. Вам поручается персональное задание. Найдите этого вашего… э-э-э… Маринина и переговорите с ним…

Шеф внезапно замолчал и, подождав с полминуты, Дэйв позволил себе уточнить:

– О чем я должен переговорить?

Шеф словно бы очнулся, свел брови и сказал так:

– Нам хотелось бы знать, что думают московские космические конструкторы о наших проблемах. Ваш Маринин вхож в разные круги. Пусть он узнает.

– Но я не могу ему приказывать, – ошеломленно пролепетал Дэйв.

– А вы не приказывайте, – шеф еще больше насупился. – Вы попросите. По-дружески. Вы ведь друзья?

– Нет. Мы совсем недавно познакомились.

– Так станьте друзьями! Мне нужно, чтобы вы наладили канал связи. Частный, так сказать, канал связи. На основе частных взаимоотношений. Вам понятно?

Дэйв даже не знал, что сказать. Отказаться? Но для этого нет никаких причин. С Марининым всё равно придется работать. А кроме того, русский журналист, помнится, уже намекал, что готов «по-дружески» оказать поддержку в случае возникновения серьезных проблем. Вот они – серьезные проблемы. Похоже, где-то наверху решили, что ситуация выходит из-под контроля и уже надо устанавливать контакты с русскими – пока вот на таком «неформальном» уровне. Но на самом деле никто не желает брать на себя ответственность за принятие подобного решения, и в результате за всё будет отвечать он, Дэйв Адамски. В случае провала его ждет позорное увольнение и, возможно, суд. В случае успеха – все лавры заберет себе шеф. Та еще перспектива!

– Что конкретно я должен выяснить? – Адамски очень не хотелось принимать на себя всю меру ответственности за интриги руководства, поэтому он решил подстраховаться.

– Всё, что сможете! – отрезал шеф. – Опирайтесь на опыт и здравый смысл. И помните, каждый вечер я жду вашего отчета!

Только выйдя из кабинета, Адамски смог отдышаться и прикинуть свои шансы.

Шансы были так себе. Этот Маринин, конечно же, – русский шпион. Но вряд ли он захочет раскрывать перед случайным знакомым свои карты. Наоборот, желание руководства НАСА общаться столь странным образом, через сотрудников низового звена, может оскорбить его. А дальше возможны варианты: либо Маринин начнет гнать дезинформацию, либо потребует открытого разговора – и тот, и другой исход, как понимал Адамски, руководство НАСА не устроит.

Посидев у себя за перегородкой и подумав, Адамски набрал номер мобильного телефона Маринина.

Тот откликнулся сразу:

– Доброе утро, Дэйв, я ждал вашего звонка. Вы хотите что-то сообщить?

– Я хотел бы и встретиться и поговорить.

– Отлично! Место вы знаете, время… через час. Устроит?

– Кофе «У роз»? Да, я буду там через час.

26 января 2003 года, околоземная орбита, высота 278 километров

Андерсон и Браун хорошо выспались, отдохнули, плотно позавтракали.

Их товарищи по несчастью всё это время собирали «затычку» – мешок с ненужными больше инструментами и титановыми пластинами из ремонтного комплекта. Второй мешок, с водой, предполагалось использовать во время следующего выхода в открытый космос.

Астронавты понимали, что своей активной деятельностью расходуют невосполнимый ресурс – не кислород даже (кислорода-то вполне хватало на две такие экспедиции), – а гидроксид лития, поглощающий выдыхаемый углекислый газ. Но убежденность командира Хазбанда и Андерсона в том, что пробоину в теплоизоляционном покрытии крыла можно заделать, внушала надежду, что всё получится, и этот роковой для «Колумбии» рейс на орбиту завершится благополучно к радости всех, кто следит за развитием кризиса и сочувствует астронавтам НАСА.

Пока командир Хазбанд беседовал с ЦУПом, убеждая Землю, что на борту «шаттла» всё спокойно, а экипаж ждет новостей от группы по организации миссии спасения, Андерсон и Браун приготовились к новому выходу.

Помимо лестницы они тащили с собой «затычку». Выйдя в открытый космос и придерживаясь за поручни грузового отсека, астронавты добрались до крыла. Задача, которую они перед собой на этот раз поставили, была посложнее простого осмотра. Чтобы дотянуться до пробоины им не хватало двух метров – согласно инструкции Линды Хэм, требовалось возвести «космическое тросовое сооружение»: стойки лестницы двумя фалами прикреплялись к поручням, затем по лестнице взбирался (или опускался – в космосе нет верха или низа) Андерсон и дожидался Брауна, которому предстояло послужить опорой. Браун в свою очередь фиксировал себя на последней перекладине и должен был держать Андерсона за ноги, давая тому возможность работать над крылом. Вся эта эквилибристика была бы совершенно невозможна на Земле, в условиях нормальной силы тяжести, но невесомость давала определенные преимущества, чем и предлагали воспользоваться головастые ребята из группы Хэм.

Первый этап не вызвал трудностей. На втором этапе возникла заминка. Браун никак не мог справиться с карабинами, и Андерсону пришлось десять минут висеть над бездной, прижимая к груди мешок. Земля висела у него над головой, и подполковник невольно залюбовался видом огромной синей чаши Тихого океана, кое-где приукрашенной белыми мазками облаков. Земля была так близко, что хотелось протянуть руку и прикоснуться пальцами к нашей планете, словно к школьному глобусу. Однако Андерсон знал, что это иллюзия, порожденная атмосферой, которая выступает в качестве линзы, увеличивая и делая особо выпуклым и контрастным то, чего нельзя разглядеть с высоты. Когда-то ученые считали, что детали земной поверхности нельзя будет увидеть с орбиты – всё смажут расстояния. К счастью, эти теории оказались неверными, и их сразу опроверг первый космонавт планеты Юрий Гагарин.

Когда-то, изучая историю полетов в космос, Андерсон прочел запись переговоров Гагарина с советским ЦУПом. Там были и такие слова: «Наблюдаю Землю. Красиво, красота». За этим выражением чувств Андерсон увидел нечто большее, чем просто слова счастливого человека, переживающего звездный час своей жизни, – нет, Гагарин в двух словах выразил то, зачем все люди до него тянулись к звездам. Он выразил исконное желание найти в небесной выси красоту, которой так не хватает на Земле. Но в то же время он сказал о самом главном, он сказал, что в целой Вселенной нет ничего прекраснее, чем наша родная Земля.

«Для того, чтобы понять это, мы улетаем в космос, – подумал Андерсон. – А когда понимаем, возвращаемся…».

26 января 2003 года, штат Флорида, США

Маринин ждал Адамски на старом месте. Дэйву даже показалось, что русский журналист и не покидал ресторанчик «У роз», настолько Маринин не изменился с последней встречи, но отогнал эту мысль как глупую, несущественную.

– Слежу за развитием кризиса, – сообщил Маринин, потягивая томатный сок. – Очень непросто будет спасти астронавтов «Колумбии».

– Мы знаем это, – заявил Адамски. – Но молим Бога, чтобы нам повезло.

Маринин усмехнулся чему-то своему, а потом сказал:

– У нас говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Похоже, вас прислали обсудить со мной возможные варианты развития событий?

Адамски, который почему-то полагал, что именно он, а не русский журналист (или всё-таки русский шпион?), будет направлять беседу, растерялся. Инициатива ускользала из рук, и он ничего не мог с этим поделать.

Дэйв смущенно кашлянул и ответил на этот, вполне риторический, вопрос:

– Не совсем так, господин Маринин. События развиваются, согласно нашему плану. Мы сделаем всё для спасения «Колумбии». Но вы правы в одном – мы обсуждаем любые варианты. И обсуждаем их с теми, кто хочет помочь нам в этом деле.

Получилось достаточно дипломатично – шеф одобрил бы.

К Адамски подошел официант, и он заказал минеральную воду. Дождавшись, когда Дэйв освободится, Маринин заметил:

– Получается, вы уверены, что я могу чем-то помочь… Что ж, вы не ошиблись. Я действительно могу помочь. Я могу заверить и вас, и ваше руководство, что в случае необходимости наше космическое агентство способно организовать спасательную экспедицию и забрать экипаж «Колумбии» с орбиты.

Адамски не поверил своим ушам.

– Но как?! – вскричал он, потом смутился и добавил гораздо тише: – Я не очень хорошо знаю вашу космическую программу, но, насколько мне известно, у вас был всего один корабль, который способен выполнить подобную миссию. Это «Буран», а он сейчас не летает в космос.

Маринин как-то так подвинулся, что взгляд его оказался направлен не на собеседника, а на рекламную панель, установленную у поворота на автостоянку. Это было не совсем вежливо, но Адамски быстро понял, почему русский журналист не хочет смотреть ему в глаза – разговор предстоял непростой и, выходит, сам Маринин находился в затруднении, не зная, какие слова подобрать, чтобы не сказать больше, чем это возможно, но в то же время не навредить, не разрушить установившееся доверие.

– «Буран» не летает, – признал русский журналист. – Он красив, но слишком дорог и не отвечает современным задачам развития пилотируемой космонавтики. Если бы мы продолжили делать шаттлы, то подозреваю, раньше или позже столкнулись бы с теми же проблемами, которые встали перед вами сегодня. Мы предпочитаем другой путь. И на этом пути добились уже немалых успехов… Не уверен, помните вы или нет, господин Адамски, но у вас когда-то был такой неплохой писатель – Мартин Кэйдин. И у него был неплохой роман «В плену орбиты». Его издавали в Советском Союзе лет сорок назад. Не помните? Жаль, хороший роман. И вот в этом романе описывается, как на орбите застревает капсула «Меркурия» с астронавтом. Отказала тормозная установка. И ему на помощь готовят к старту находившийся тогда на стадии конструкторской проработки корабль «Джемини». Ситуация не совсем совпадает с нынешней, хотя в пророческом даре Кэйдину не откажешь. Случилась всё-таки такая чертовщина, – Маринин помолчал, разглядывая рекламный плакат. – Но оригинальность не в этом. Оригинальность в другом. Первым на помощь «Меркурию» приходит не американский коллега на «Джемини», а советский космонавт на «Востоке». То есть совершенно неожиданно и втайне от всего мира СССР запускает новый корабль с целью спасения иностранного гражданина, попавшего в беду. В те времена, если вы помните, программа «Восток» имела военное значение и была засекречена, но я могу гарантировать, что в случае такой вот трагической ситуации советское правительство поступило бы именно так, как описывает Кэйдин. Очень часто мы, русские, и вы, американцы, становимся врагами, но небу над головой, – Маринин для наглядности поднял руку и пошевелил пальцами, – до наших разногласий нет никакого дела. Оно просто смотрит и ждет. И если мы не научимся ладить, если не сумеем вытаскивать друг друга из передряг, когда-нибудь оно уничтожит нас.

– Я не понимаю, – пробормотал Адамски в растерянности. – Я не понимаю, о чем вы говорите. Почему оно уничтожит нас?

– Потому что время жизни любой цивилизации ограничено, – пояснил Маринин терпеливо, словно с ребенком разговаривал. – Хотите конкретики? Ну свалится завтра комета – и нет нас с вами. Это неважно, важно другое. Мы люди, Дэйв, и мы должны помогать друг другу при любых обстоятельствах. А уж когда речь идет о таком деле, как завоевание неба, то и подавно. Так вот, я не могу, просто не имею права, сейчас рассказывать вам подробности, но обещаю, что если НАСА или Белый дом прямо и недвусмысленно обратится к нашему правительству с просьбой о помощи, мы рассекретим одну нашу очень перспективную разработку.

Адамски почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он сжал кулаки и даже привстал со своего места:

– Черт возьми! А почему бы вам этого не сделать прямо сейчас? Если у вас есть возможность снять наших ребят с орбиты, сделайте это прямо сейчас!

Маринин вздохнул, отвернулся от плаката и ответил очень раздельно, очень спокойно:

– Потому что мы всё еще думаем, что у вас получится. Может получиться…

26 января 2003 года, околоземная орбита, высота 278 километров

Браун подергал Андерсона за штанину, и тот понял, что на любование красотами Земли больше нет времени и пора приступать к работе.

Он чуть присел, оттолкнулся и медленно поплыл от лестницы вниз (или всё-таки вверх?) к пробоине в крыле и к Земле, занимавшей всё обозримое пространство над головой.

Браун следил за полетом и в нужный момент ухватил спутника за ноги, давая ему опору. Андерсон повис в пространстве между створкой грузового отсека и крылом, в руках у него была «затычка». Казалось бы, что проще – сунул мешок в пробоину, подоткнул, распределяя набитые детали внутри крыла, между лонжеронами, и можно возвращаться за мешком с водой. Однако сила действия равна силе противодействия, что в космосе особенно ощутимо, а потому надо рассчитывать каждый свой жест, каждое телодвижение.

Андерсон осторожно вытянул руки и стал заталкивать мешок в пробоину. Теперь он видел пластины теплозащиты вблизи – вплоть до мельчайших деталей. Обратил внимание на сеть трещин, покрывающих соседние с пробоиной пластины, – если они рассыплются при снижении в атмосфере, шаттл не спасет даже чудо. И всё-таки Андерсон продолжал работать, потому что на него надеялись друзья, его ждали на Земле родные и сослуживцы – он очень хотел вернуться к ним.

Мешок застрял. Андерсон посмотрел себе под ноги. Шлем Брауна хорошо отражал свет, и вместо лица товарища подполковник увидел самого себя. Впрочем, к подобным эффектам он давно привык, и просто сделал рукой характерный жест, показывая Брауну, куда нужно отклониться, чтобы обеспечить устойчивость на следующем этапе работы. Тот немного поменял позу, и теперь у Андерсона появилась возможность прилечь на крыло и затолкнуть упрямый мешок.

«Затычка» не поддалась и со второго раза, и с третьего.

– Дьявол! – пробормотал Андерсон.

Ему становилось жарко. Скосив глаза, он взглянул на панель контрольных приборов, но те показывали норму – система водяного охлаждения работала, как часы. Значит, ощущение жары было чисто психологическим. Оно и понятно – работа такого свойства не располагала к расслабленному состоянию души. Ведь Андерсон не только заталкивал мешок в пробоину, но и отталкивался от этого мешка с равным усилием. Чуть переборщишь и улетишь, кувыркаясь, в бездну – ровно настолько, насколько хватит страховочного фала.

Наконец, после пяти минут беспорядочной «толкотни», астронавту удалось забить мешок в пробоину. При этом левый рукав в районе локтевого сгиба оказался зажат между мешком и зазубренным краем на сколе теплозащиты. Андерсон дернул руку на себя, но рукав не поддавался. В раздражении подполковник уперся правой свободной рукой в мешок и дернул сильнее, но, видимо, переборщил – мир вдруг завертелся, и Андерсон понял, что улетает в открытый космос. С удивлением астронавт увидел, что его окружает белесый туман, инстинктивно опустил глаза и увидел, что от левой руки тянется бахрома из разрезанных и отслоившихся тканей защитной оболочки скафандра.

«Углерод-углерод, – подумал подполковник. – Как бритвой».

Он потянулся, чтобы зажать отверстие, но не успел.

Взрывная декомпрессия. Резкий удар в грудь. Выдох с хрипом и кашлем. Помутнение сознания.

«Мы не вернемся», – скользнула последняя мысль.

Еще через секунду Майкл Филлип Андерсон умер.

26 января 2003 года, Гринбелт, США

Джон МакМахон явился в свой офис на третьем этаже здания 28 Центра космических полетов имени Годдарда позже обычного. Из-за кризиса с «Колумбией» все сотрудники НАСА набирали сверхурочные, и многие ночевали на рабочих местах, забравшись в спальном мешке под стол. Однако МакМахон очень ответственно относился к своему здоровью и, когда почувствовал, что сдает и не может уже видеть бесконечные строчки исходных файлов, то выпросил у начальства отпуск на сутки. Он был уверен, что ничего страшного за его отсутствие в Центре не произойдет, поскольку рабочий процесс по обслуживанию был налажен очень давно, выверен до мелочей и не требовал слишком уж пристального внимания.

А занимался Джон тем, что в качестве помощника администратора управлял частью информационной сети НАСА, связывающей отдельные офисы Центра Годдарда друг с другом. Работа была достаточно интересная, а временами – веселая, поэтому МакМахон не жаловался. Единственное, что по-настоящему портило настроение – это кризисы, которые случались в НАСА чаще, чем того хотелось бы. И дело было не только в проблемах на орбите – кризис такого масштаба, какой вызвала «Колумбия», Джон еще не переживал, – просто у НАСА хватало врагов и в правительстве, и в неправительственных организациях, хватало проблем, связанных как с техникой, так и с «человеческим фактором». А сеть, даже такая узкокорпоративная, какой является SPAN, очень уязвима именно в периоды больших и малых кризисов, когда все сходят с ума одновременно и пытаются в едином порыве извлечь из несчастных коаксиальных и оптоволоконных кабелей решение всех своих проблем. Но бывало и так, что кризисы создавала сама сеть…

Поздоровавшись с коллегами и бросив под стол дорожную сумку, МакМахон уселся в кресло и просмотрел электронную почту. Отсортировал письма по степени срочности и уже начал писать ответ на первое из них, как промурлыкал звонок обычного внутреннего телефона. Звонил один из физиков, трудившихся в здании номер 20.

– Я не могу войти в сеть, – сообщил он. – Что делать?

– Программа-броузер работает стабильно? – спросил МакМахон, продолжая отвечать на письмо.

– Да.

– Почтовый клиент?

– Да.

– Запустите тест «железа»…

– Уже запускал. Всё в норме.

– Перезагрузите компьютер с выключением и попробуйте протестировать его еще раз.

– О’кей, попробую.

Не успел МакМахон положить трубку, как его консультация снова потребовалась. На этот раз звонил менеджер по кадрам из головного офиса Центра:

– У меня проблемы, Джон! Я не могу войти в нашу базу.

– Компьютер работает нормально?

– Нормально.

– Пароль не менялся?

– Нет.

– Сейчас я проверю со своего узла.

– О’кей, жду.

И снова МакМахон не успел положить телефонную трубку на стол. Третий вызов ошарашил его. Звонил Тод Батлер из Центра космической науки, управлявшего всей сетью SPAN.

– Джон! – Батлер почти кричал. – У нас – червь!

В одно и то же время на всех компьютерах и компьютерных терминалах НАСА, непосредственно подключенных к сети, начались одни и те же проблемы. Пользователи не могли войти в сеть, переслать или получить данные. При перезагрузке компьютеров эти, обычно послушные, машины переставали реагировать на команды и манипуляции пользователей, а начинали лихорадочно уничтожать рабочие и архивные файлы на всех своих жестких дисках.

Сеть SPAN рушилась на глазах, и никто не мог остановить этот неумолимо катастрофический процесс…

26 января 2003 года, Вашингтон, США

Экстренное заседание Национального Совета по космосу было назначено на полдень.

К этому времени в круглом конференц-зале собрались почти все члены Совета, задерживался только директор НАСА Шон О’Кифи. Он появился с пятиминутным опозданием и сразу прошел к своему месту за длинным столом. Было видно, что директор подавлен последними новостями, он осунулся и смотрел в пол.

– Начнем наше заседание, – предложил вице-президент Чейни. – У меня пока только один вопрос: что произошло на самом деле? Кто ответит? Вы, господин О’Кифи?

Директор НАСА посмотрел на вице-президента взглядом человека, которому вынесли смертный приговор.

– Это ужасно, – сказал О’Кифи. – Это трагедия. Астронавты пытались заделать пробоину в крыле и… Подполковник Андерсон погиб… Геройски погиб…

Директор всхлипнул и вдруг, закрывшись руками, расплакался, как ребенок.

Повисла пауза.

Тогда слово взял Томас Ридж – директор Управления внутренней безопасности:

– Я вижу ситуацию по-другому, – заявил он резко. – Преступная халатность! Вот как это называется. Отсутствие дисциплины. Отсутствие согласованности в действиях. Весь высший менеджмент космического агентства надо судить. Подполковник Андерсон погиб. Это трагедия. Его будет оплакивать вся Америка… Нет, весь мир! Но завтра случится трагедия еще большего масштаба. Мы потеряем весь экипаж «Колумбии».

– Что это значит? – удивился вице-президент. – Я полагал, что работа над миссией спасения продолжается.

– Информация только что поступила в мой аналитический центр, – заявил Ридж. – Но вечером она будет доступна любому ребенку. Сеть НАСА разрушена новым и очень опасным компьютерным «червем». Большая часть работ по миссии спасения остановлена. У агентства нет другого плана, а значит, очень скоро мы будем вынуждены объявить на весь мир, что ничем не можем помочь терпящим бедствие астронавтам. Не буду здесь живописать, что последует за этим. Возможно, всех нас ждет скорая отставка.

– Я не понимаю, – поднял руку министр торговли Дональд Эванс. – Что значит «червь»? Как он мог уничтожить сеть НАСА?

– «Червь» – эта такая маленькая компьютерная программа, – терпеливо принялся объяснять Ридж. – Она автономна. Не прикрепляется к письму или пересылаемому файлу, а двигается по сети самостоятельно. Когда «червь» проникает в компьютер, он может совершить некое действие – например, оставить свою вредоносную копию среди миллионов файлов. А потом двинется дальше. Это очень опасное оружие компьютерных взломщиков. Насколько мне известно, программисты НАСА уже выявили «червя», но локализовать его и восстановить управление сетью еще не сумели. Когда им удастся это сделать, не могут сказать даже наши эксперты.

– Но кто запустил «червя» в сеть НАСА? Зачем это было сделано?

– На эти вопросы пока тоже нет ответа. Насколько я понимаю ситуацию, «червь» был запущен задолго до кризиса с «Колумбией» – иначе он просто не успел бы охватить все двести тысяч компьютеров НАСА. Кто это мог сделать? Кто угодно. Зеленые. Антиглобалисты. Арабские террористы. Горцы…

– Что за горцы? – встрепенулась Кондолиза Райс, помощник президента по национальной безопасности.

Ридж посмотрел на нее снисходительно:

– Горцами называют себя американские белые националисты, отвергающие Конституцию США. Но на самом деле автором червя может быть одиночка – юный и гениальный хакер с экстремистскими наклонностями. Это еще предстоит выяснить.

– Итак, – перехватил инициативу вице-президент Чейни. – Мы потеряли астронавта, а теперь еще и НАСА. Выхода нет? Вы собираетесь отвечать на вопросы, господин О’Кифи?

Директор НАСА больше не рыдал. Он убрал руки от лица и сказал окрепшим голосом:

– Я подаю в отставку.

Чейни покачал головой:

– Президент не примет вашу отставку. Вы создали кризис. Вам и искать выход из него. Всё остальное – потом. Что, у вас совсем нет предложений? Неужели в целом космическом агентстве, запустившем человека на Луну, не найдется ни одной светлой головы, которая предложила бы выход из кризиса?

– Может быть, всё-таки попробовать ремонт крыла? – предложил Норман Минета, министр транспорта. – На «Колумбии» остались астронавты. После гибели товарища они будут действовать осторожнее…

– Это исключено, – сказал О’Кифи; он, казалось, пришел в себя. – Андерсон повредил скафандр для работы в открытом космосе. Запасных рукавов в комплекте нет. Никто не предполагал, что астронавтам «Колумбии» предстоит выход в открытый космос.

– Что скажут военные? – Чейни повернулся к министру обороны Дональду Рамсфелду.

– У нас нет решения этой проблемы, – откликнулся тот, заметно хмурясь. – Космос принадлежит НАСА. Все независимые проекты военных пилотируемых кораблей свернуты.

Чейни не сдержал раздражения, хлопнул ладонью по столу:

– Самая сильная страна в мире! Самая могущественная страна в мире! Самая богатая страна в мире! И мы ничего не можем сделать?!

Томас Ридж поднял руку.

– Пора обратиться за помощью, – сказал он. – К Советам…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КРАСНАЯ «ЗВЕЗДА».

1.

Жизнь проходит мимо…

Иногда, в минуты темной депрессии, Юрий Москаленко размышлял о том, правильный ли путь он выбрал в этой жизни. Не стоило ли воспользоваться давним советом и демобилизоваться сразу по выслуге, благо армию сокращали и никто не стал бы чинить препятствий. С тем количеством освоенных машин и почти рекордным налетом Юрия взяли бы в любой аэроклуб и сейчас он занимался бы любимым делом, а не просиживал сутками в загроможденном отсеке макета, пялясь в экраны учебного терминала, словно какой-нибудь школьник, помешавшийся на почве электронных войнушек. А главное – он находился бы в гуще событий и сам участвовал бы в круговерти больших и малых дел, которые на глазах преобразовывали страну, превращая ее в нечто большее, чем просто Союз республик – в державу будущего, по образцу которой когда-нибудь будет перекроен весь мир.

И действительно, день проходил за днем, неделя проходила за неделей, месяц проходил за месяцем – а он только и делал, что рылся в многотомных описаниях, вникал в бесчисленные блок-схемы, протирал штаны в аудиториях и в тренажере да вертелся на всевозможных «турниках», придуманных садистами из Института медико-биологических проблем. Жизнь – яркая и необычная, если судить по выпускам новостей и по тому, как быстро менялся облик Москвы, – проходила мимо, и Юрий всерьез начинал опасаться, что если не сложится и в один прекрасный день он услышит: «Сдайте пропуск!» – то не сможет вернуться в Большой Мир, потому что будет чувствовать себя там настоящим инопланетянином, который просто не понимает происходящего вокруг, не понимает мотивов, движущих окружающими, не понимает, что есть хорошо, а что есть плохо.

К счастью, периоды депрессии были кратковременными, природное жизнелюбие брало свое, и, когда над Звездным вставало солнце, Юрий, обрядившись в спортивный костюм, выбегал из общежития на асфальтовую дорожку, присоединяясь к группе таких же жизнелюбов и фанатиков спорта, как он сам, после чего всё вставало на свои места, обретая ясный и чистый, словно раннее утро, смысл.

Да, служба у него однообразная и порой скучная до зевоты. Но мало кто на этой планете может похвастаться, что у него такая служба!

Да, на протяжении уже двух лет он видит одни и те же лица, знает их всех по именам-отчествам, сидит с ними в столовой, треплется в курилке общежития, сдает вместе с ними зачеты и экзамены, прыгает вместе с ними на волейбольной площадке, гоняет шары в бильярдной, парится в сауне… Но кто эти лица? Это же лучшие люди страны, а если вдуматься – элита нашего мира, передовой отряд человечества. И просто находиться рядом с ними, уже означает принадлежать к элите! А он не рядом, он – один из них!

Да, монотонные, расписанные по часам дни и повторяющиеся тесты-тренировки кого угодно доведут до исступления. Но ведь в конце концов Звездный – это не сурдокамера! Здесь есть куда пойти вечером, есть с кем отдохнуть и с кем поговорить по душам. А кроме того, если уж совсем невмоготу, можно воспользоваться выходными днями или положенным двухнедельным отпуском – выйти на платформу станции Чкаловская и уехать электричкой в Москву, в гости к старшему брату. Или вообще – махнуть из Шереметьево в Крым – благо, проезд по всей стране бесплатный, – а там «дикарем» пройти по побережью, останавливаясь в маленьких кооперативных гостиницах.

В общем, жаловаться Юрию на самом-то деле было решительно не на что. Он и не жаловался. Наоборот, всегда ходил орлом, а особенно топорщил перья в кабинете у штатного психолога и в компании с офицером по воспитательной работе – бывшим подполковником КГБ Александром Бугаевым. Кстати, Бугаева в Отряде недолюбливали и побаивались, но при этом признавали: похоже, подполковник нашел свое призвание и справляется с новой работой отменно…

Но иногда что-то такое находило, и Юрий никак не мог остановить поток воспоминаний, которые вызывали в нем грустные мысли о своей оторванности, ненужности, об одиночестве. Одиночества Москаленко боялся больше всего на свете – даже больше приказа: «Сдайте пропуск!».

2.

Жизнь менялась как-то исподволь, но с каждым годом все стремительнее.

Для обыкновенного московского школьника Юры Москаленко, бредившего авиацией, история нового Советского Союза началась в сентябре 1983 года, когда его семья вернулась в Москву после месячного отдыха на Черном море.

Отец работал тогда в должности старшего диспетчера трамвайно-троллейбусного парка и «выбил» из начальства путевку в Геленджик – удивительное и странное всё-таки было время до эпохи ПЭР, путевки не покупали, а «выбивали»! И даже элементарную обувь или там мебель не покупали, а «доставали»! Впрочем, речь сейчас не об этом. Отец «выбил» путевку, и они всем скопом впервые за много лет отправились «на юга». Школьник Юра сразу влюбился в этот небольшой город на берегу черноморской бухты. Здесь всё было рядом и казалось каким-то небольшим, уютным, домашним. Словно городок в табакерке – когда-то давным-давно Юра прочитал сказку про такой сувенирный городок, и его юное, но пылкое воображение нарисовало потрясающие картины, взятые прямиком из ярких фантастических снов: непривычного вида игрушечные домики, маленькие оконца, составленные из разноцветных стекол, причудливые наличники и флюгеры. Нет, город Геленджик ничем не походил на городок в табакерке – но он вызывал то же сокровенное и очень приятное чувство особенного комфорта, которое приходит к нам только в детстве, когда грань между снами и реальностью еще очень тонка, и мы еще верим, что есть где-то в мире места, созданные специально для нас и специально под нас – остается только отыскать их. А ведь, кроме ощущения комфорта, в Геленджике было самое настоящее море. А еще там проводились слеты планеристов. А еще там прямо в бухту садились большие гидросамолеты, что неизменно вызывало щенячий восторг у всей приезжей детворы.

Но всё когда-нибудь кончается – и отпуск, и каникулы, пришла пора возвращаться в Москву, за парту, и там Юру ждала ошеломляющая новость.

1 сентября – в день, который все советские школьники любили за то, что хотя преподаватели и считали его первым учебным, но учиться при этом никого не заставляли – далеко, над Сахалином, истребитель-перехватчик сбил вражеский самолет. Разумеется, первого числа Юра об этом не узнал, не до того ему было, да и официального сообщения об инциденте ни по радио, ни по телевидению не появилось. Однако уже второго числа, на утренней политинформации, классная руководительница вместо обычного рассказа о трудном положении негров в ЮАР включила радио, и все новоиспеченные семиклассники средней школы № 11 в Новогиреево услышали, как диктор зачитал заявление Советского правительства:

– …Самолет-нарушитель вошел в воздушное пространство над Камчаткой, – сухо читал диктор, но его слова, будто военный набат, эхом отзывались в притихшем классе, – в районе, где размещена важнейшая база стратегических ядерных сил СССР. В то же время в этом районе близ советской границы на той же высоте находился другой подобный ему самолет-разведчик ВВС США «РС-135». В воздух было поднято несколько самолетов-перехватчиков. Один из них контролировал действия американского самолета «РС-135». Второй вышел в район нахождения самолета-нарушителя, сигнализируя ему, что он вторгся в воздушное пространство СССР. Предупреждение игнорировалось… На подходе к острову Сахалин самолет-нарушитель вновь был перехвачен истребителями ПВО. И здесь с ним попытались войти в контакт, в том числе и с помощью известной сигнализации общего вызова на международной аварийной частоте. На самолете-нарушителе эти сигналы должны были быть приняты, но он на них не отвечал, в том числе и на другие сигналы и действия советских истребителей. Советскими службами радиоконтроля засекались периодически передаваемые короткие кодированные радиосигналы, обычно применяемые при передачах разведывательной информации. Командование ПВО района, тщательно проанализировав действия самолета-нарушителя, его маршрут, пролегавший и в районе Сахалина над военными базами, окончательно пришло к выводу, что в воздушном пространстве СССР находится разведывательный самолет, выполняющий специальные задачи…

Юрий на всю жизнь запомнил, как в этот момент у него учащенно забилось сердце, и дальнейшее он воспринимал как будто сквозь туман, выхватывая из пространства лишь отдельные фразы.

«…Отдан приказ открыть огонь на поражение…».

«…Получив повреждения, самолет-нарушитель совершил вынужденную посадку на территории СССР…».

«…Продолжается эвакуация пассажиров…».

«…Начала работу Специальная международная комиссия по расследованию летного происшествия…».

«…Правительство Союза Советских Социалистических Республик выражает официальный протест…».

«…Действия провокаторов, разжигателей войны получат адекватную оценку со стороны мировой общественности…».

«Вещь!» – только и подумал Юра, когда диктор закончил чтение и пошли обычные новости.

Москаленко-младший действительно обожал всё, что связано с авиацией и космонавтикой. Он собирал книги и альбомы на эту тему, клеил модели из картона и уже не второй год ходил в секцию военно-прикладного многоборья, готовясь сразу после десятилетки поступать в авиационное училище. Как-то по случаю сунулся даже в ближайший аэроклуб, но места ему тогда не нашлось – велели подождать и подрасти.

Из-за своей пристальной внимательности ко всему, что происходит в современной авиации, Юра знал и о той напряженной обстановке, которая царила сейчас на границах Советского Союза и стран Варшавского Договора – заокеанские «стервятники» устраивали провокации, пытались проникнуть в наше воздушное пространство, разведать государственные тайны или устроить диверсию. К счастью, советские «соколы» были на страже рубежей, и не всякому «стервятнику» удавалось после встречи с ними вернуться к себе на заокеанскую базу. Однако даже газета «Красная звезда», подшивку которой можно было взять и изучить в лекционной комнате секции военно-прикладного многоборья, довольно скупо рассказывала о происках «стервятников» и подвигах «соколов». Выжать из этих, часто косноязычных, статей подробности – так волнующие молодую поросль – было очень непросто. Понятное дело, что государственная тайна, но разве это аргумент для юного пытливого разума?..

Фильмов на эту тему тоже было до обидного мало – по телевизору в основном показывали старые, хотя и очень хорошие, ленты о летчиках Великой Отечественной войны, а в кинотеатрах шли либо комедии для взрослых, либо французские боевики с Бельмондо и Делоном. Ну не считать же серьезным или познавательным фильмом «Случай в квадрате 36–80»?..

Единственным утешением для Юры оставался журнал «Техника – молодежи», в котором всегда находилось место для рассказов о современной авиации и космонавтике, но журнал-то был ежемесячным, а не ежедневным!

И вот, слушая диктора, Юра вдруг понял, что теперь всё изменится. Заокеанские агрессоры перешли последнюю черту – они использовали для своих хищнических целей невинных граждан чужой страны, употребив их в качестве живого щита. И только благодаря мастерству и мужеству советских летчиков-истребителей, удалось предотвратить грандиозную провокацию, после которой с неизбежностью началась бы Большая Война. А значит, дальневосточные пилоты становятся героями дня – о них будут писать во всех газетах, о них будут рассказывать по радио и телевидению. Скорее всего, они приедут в Москву, и тогда появится реальная возможность увидеть их, оказаться рядом.

Самое удивительное, что ожидания юного любителя авиации вполне оправдались. Константин Москаленко, отец семейства, выписывал всего три газеты: «Известия», «Труд» и «Комсомольскую правду». Для юноши с пылким воображением, каким всегда был Юра, некоторый интерес представляла лишь последняя из перечисленных газет, да и та не вся целиком, а только в пределах знаменитой рубрики «Клуб любознательных». Но теперь, возвращаясь из школы, Юра вынимал из почтового ящика всю пачку газет и бежал в «детскую» комнату, в которой они обитали вместе с братом, чтобы немедленно просмотреть актуальные материалы.

Материалов было много. Казалось, ведущие газеты стараются перещеголять друг друга в подаче самой подробной и самой сенсационной информации о недавнем инциденте. Везде материалы шли под шапкой «Журналистское расследование», везде приводились фотографии злосчастного «Боинга», растерянных пассажиров, еще более растерянных южнокорейских пилотов и, конечно же, главного героя – полковника Геннадия Осиповича, который запуском всего-то двух ракет предотвратил войну.

Впервые Осиповича показали по первой программе 4 сентября. Летчик не производил впечатление какого-то лихого супермена, типа Грегори Пека из «Золота Маккены». Простой такой мужик в «парадке» офицера ВВС, но в нем чувствовалась уверенность, суровая мощь ветерана, повидавшего многое и знающего себе цену. Осипович рассказывал о своем историческом перехвате, о том, какая ситуация сложилась на Дальнем Востоке и почему ему пришлось сбить гражданский «Боинг» с пассажирами. Потом он отвечал на каверзные вопросы западных журналистов и отвечал достойно – не дал себя запутать. На следующий день «Известия» вышли спецвыпуском, и Юра жадно прочитал и запись выступления Осиповича, и материалы международной пресс-конференции в Кремле.

7-го в Москву привезли ошалевших от всего произошедшего пассажиров «Боинга» – их тоже показывали и о них тоже рассказывали, потому что это были очень важные свидетели. Многие из них получили травмы при посадке подбитого самолета на гладь безымянного лесного озера и, как оно положено капиталистам, спрашивали, кто за всё это безобразие заплатит. А платить, похоже, предстояло американцам. Ведь, благодаря показаниям свидетелей, выяснилось, что с рейсом KAL-007 было далеко не все так просто, как могло кому-то показаться вначале. Например, выяснилось, что перед самым отлетом из Анкориджа на борт поднимались какие-то подозрительные люди в штатском – они осматривали самолет и долго беседовали с экипажем, из-за чего вылет уже заправленного и подготовленного «Боинга» задержался на полчаса. Потом разведка доложила, что за две недели до злосчастного рейса самолет проходил якобы плановый осмотр, но не в ремонтном отделении компании «Боинг», а на военной базе Эндрюс. Там на самолет было установлено специальное «шпионское» оборудование, которое южнокорейский экипаж уничтожил сразу после вынужденной посадки. Факт шпионской деятельности косвенно подтверждало и то обстоятельство, что американские службы управления воздушным движением прекрасно видели, куда направляется «Боинг», но не сделали ничего, чтобы предотвратить его вторжение в воздушное пространство СССР.

14 сентября по первой и второй программам выступил маршал Николай Васильевич Огарков. Это было первое выступление одного из высших руководителей СССР, которое Юра Москаленко прослушал от начала до конца, нигде не заскучав. Обычно он не любил все эти разговоры о пленумах и съездах, о построении коммунизма и об интернациональном долге – это были большие дела больших людей, а у него находились занятия поинтереснее. Но на этот раз маршал говорил о вещах действительно важных и понятных даже подростку.

Из той речи – она продолжалась около получаса – Юрию запомнился один многозначительный пассаж:

– …Президент Рональд Рейган, – говорил Огарков, – назвал нашу страну «империей зла». Однако сегодня мы видим, кто в современном мире на самом деле является «империей зла». Если американское правительство считает возможным и даже непредосудительным посылать граждан чужой страны на смерть во имя своих военно-политических амбиций, это означает, что от американского правительства можно ожидать любых провокаций и подлостей… Да-да, подлостей. Оставим дипломатию дипломатам. Скажем прямо: Соединенные Штаты Америки совершили подлость! Если мы, как они считают, «империя зла», то они – «империя подлости»!.. – маршал сделал паузу и продолжил с нажимом, повышая голос: – Всем известно, что Советский Союз – миролюбивая страна. Мы выступаем за сокращение как ракетно-ядерных, так и обычных вооружений. Мы считаем, что времена, когда вопросы политики решались силой оружия, давно в прошлом. Но мы должны реально оценивать обстановку. Если мы имеем на карте мира непредсказуемую страну с непредсказуемым правительством, способным на любые подлости, мы должны быть готовы к отражению агрессии. Чтобы продемонстрировать нашу готовность Коммунистическая партия и Правительство Советского Союза приняли решение в этом октябре провести масштабные учения Советской армии с использованием самых новейших видов вооружений…

Юра слушал выступление Огаркова вместе с матерью: отец еще не пришел со смены, а старший брат шлялся где-то со своими приятелями. Повернувшись от экрана, Москаленко-младший вдруг заметил, что мать плачет. Это его так изумило, что он даже испугался:

– Ты что, мама, ты что?

– Война будет… – невпопад отозвалась мать; она старалась глядеть в сторону. – А вас у меня только двое…

– Не будет, мама! – заверил Юра. – Не решатся они, вот увидишь.

С этого момента Москаленко-младший еще больше уверился, что его призвание – армия, военно-воздушные силы.

3.

После инцидента с южнокорейским самолетом всё как-то оживилось. Рассказывать про армию, про авиацию, про рубежи Родины вновь стало модно. В телевизионной программе появилась новая часовая передача «Советское небо», что сделало Юрия совершенно счастливым. Кстати, в этой передаче подробно освещались и масштабные учения, обещанные Огарковым в октябре. Посмотреть было на что. Танковые дивизии шли по равнине, с ходу форсируя реки. Десантные полки парашютировались вместе с техникой, выпрыгивая из грузовых отсеков тяжелых транспортных самолетов. Межконтинентальные баллистические ракеты стремительно взлетали из шахт, унося в космос блоки с разделяющимися боеголовками. Стратегические бомбардировщики совершили дальний перелет, поразив учебные цели в Индийском океане. Эскадрильи истребителей разыграли натуральное воздушное сражение, демонстрируя великолепную слаженность и пилотаж самого высокого уровня. Советская армия сумела показать миру, что находится на пике своей боеспособности и сумеет остановить любую агрессию, направленную против СССР и стран Варшавского Договора.

Но случилось и удивительное. Обычно по итогам учений сообщалось, что они прошли практически идеально, что была продемонстрирована высокая выучка боевых частей и подразделений, что советские воины, следуя заветам Великого Октября, в очередной раз доказали свою готовность защитить социалистическое Отечество. Всё было так же, кроме небольшой детали, – в завершение, после многочисленных репортажей об учениях «Спектр-83», с открытым докладом выступил маршал Огарков. В своей новой речи, воздав должное мужеству солдат и мастерству офицеров, начальник Генерального штаба заявил, что в ходе учений были выявлены «серьезные недостатки, обусловленные устаревшими представлениями о тактике ведения боевых действий с использованием оружия нового поколения». Для устранения этих недостатков, утверждал Огарков, необходима глубокая реорганизация вооруженных сил. В чем будет заключаться эта реорганизация, маршал прямо не сказал, но намекнул, что прежде всего она затронет сухопутные войска.

Разумеется, Юра пропустил эти слова мимо ушей – будучи очень способным мальчиком, он пока еще не научился понимать, что стоит за подобными «намеками» высших должностных лиц Советского Союза. Понимание пришло к нему гораздо позже, когда, став кадровым офицером, он увидел результаты начавшейся в 1983 году реорганизации.

4.

7 ноября, «красный» день календаря, выпал на понедельник.

Делать в этот день было решительно нечего. Школа № 11 в Новогиреево традиционно не участвовала в праздничных шествиях по улицам Москвы – во избежание лишней сутолоки на московских улицах приглашение на участие в праздничных демонстрациях получали только центральные школы. В итоге, после утренней пионерской «линейки», Юра Москаленко был предоставлен самому себе. Погода стояла промозглая – было холодно, моросил мелкий противный дождь, гулять совершенно не хотелось. Дворец пионеров Новогиреева был закрыт, а секция военно-прикладного многоборья собиралась по вторникам. Юра понял, что день пропадает зря, и пошел домой – смотреть праздничную демонстрацию по телевизору.

К его удивлению, дома было не протолкнуться от гостей. Отец привел своих приятелей с работы – редкое событие, потому что Москаленко-старший недолюбливал шумные застолья. Но на этот раз, видно, поддался настроению момента, и теперь их крохотную кухню заняли пятеро водителей из парка: дядя Женя, дядя Валя, дядя Костя, дядя Витя и дядя Отар. Юре пришлось зайти на кухню и поздороваться с гостями – он увидел, что кухонный стол буквально ломится от всевозможных угощений: лежали по тарелкам порезанные тонкими ломтиками сервелат и салями, нежно светилось настоящее украинское сало, громоздился желтым утесом сыр «Голландский», ожидала своей участи сельдь пряного посола. Разумеется, тут же на столе высилась бутылка водки «Столичная», а рядом пристроилась парочка «Жигулевского». Гости уже были слегка навеселе, но держались еще твердо, а потому душевно приветствовали Юру и угостили его большим бутербродом с салом – сало принес дядя Женя, он был украинцем, из-под Харькова, и ему деревенские родственники присылали «бандерольки» с проводником. Затем Юра ушел в комнату смотреть телевизор, а мужики продолжили прерванный разговор.

Некоторое время Москаленко-младший смотрел демонстрацию, но потом ему это наскучило, он переключился на вторую программу, на третью, ленинградскую, – но там тоже показывали праздничные мероприятия, и невольно Юра стал прислушиваться к голосам, доносящимся с кухни. Говорили приятели громко, языки у них развязались, и темы пошли забористые.

– Слышали, мужики? – вопрошал дядя Валя, самый сведущий из компании, поскольку водил не троллейбус, а машину директора. – Борьбу за трудовую дисциплину сворачивают!

– Это как? – изумились мужики.

– А вот так! Эксперимент признан неудачным. Типа народ не понял смысла и задач эксперимента.

– Чего ж тут непонятного? – дядя Костя хохотнул. – Что я вас, лодырей, не знаю? Держать вас надо во как – в кулаке!

– Типа тебя не надо? – подначил дядя Валя.

– И меня надо! Да, и меня. Во – в кулаке! Иначе коммунизм не построишь!

– Да херня это была, а не борьба! – вмешался в дискуссию дядя Женя. – Тоже придумали: по баням, по ателье шукать. Будто от этого дисциплина вырастет. По-другому это надо…

– Да уж, – согласился дядя Валя. – А помните, как мы в парной прятались? И ты еще, Женька, дверь держал! Вот ведь, блин, приключение!

Приятели засмеялись чему-то своему. Потом разлили водку по стопкам и выпили.

– Да, я тоже слышал чего-то такое, – поддержал разговор Москаленко-старший. – Игнатьев рассказывал. Сдавал на днях теорию. Он, шельма, в кресло зама метит. Так вот, преподаватель у них тоже говорит: непонятки какие-то, круто курс будут менять. Мол, в июле был Пленум по идеологии, и там уже ясно стало: назревает какое-то решение…

– Небось, еще больше гайки закрутят, – предположил дядя Женя. – Генсек у нас нынче крутой, из безопасности. Лёня нам не нравился, а теперь наплачемся.

– Так и надо, – сказал дядя Костя. – Нельзя вечно в бардаке…

– Чего-то я тут не понимаю, – признался Москаленко-старший. – Если он крутой, то почему борьбу отменяют? Почему водка дешевая появилась? Да и староват генсек для крутых поворотов… Рассказывают, больной совсем. Вон сегодня его даже на параде не было.

– Кстати, да, – подтвердил дядя Валя. – Не было. Я тоже удивился. Лёня всегда выходил, а сегодня – только члены правительства. Не уважает он народ совсем.

– Дело не в уважении, уверен, – сказал Москаленко-старший. – Генсек вообще не любит появляться на публике. Говорят, у него диабет в серьезной стадии, – отец понизил голос. – За ним якобы целую машину возят.

– Фигня, – сказал дядя Костя. – Американская пропаганда. Главное, чтобы мозги варили. А у него варят! Слыхали, как он с мафией расправился. Директора Елисеевского прижали – раз! Медунова к ногтю – два! Щелокова на пенсию – три! У Романова Ленинград отняли – четыре! Хапуги, ворье… Давно пора.

– Тут я согласен, – сказал Москаленко-старший. – Круто забирает генсек. Вон в Геленджике только и говорили, что о деле Железной Бэллы.

– Это кто такая? – заинтересовались водители.

– Да была у них такая. Общепитом руководила. Тащила под себя всё, что плохо лежит. Рефрижераторами мясо воровала. Короче, арестовали. Был обыск, суд. Приговорили к вышке.

– Ох ты! – не сдержал восклицания дядя Валя. – Круто!

– У нее полтора миллиона нашли. Статья – хищения в особо крупных размерах. Заслуженно пулю получила. По ее же делу начальника местного ОБХСС взяли – в Геленджике ждут, когда его тоже к стенке поставят.

– Давно пора… – проворчал дядя Костя.

Мужики еще выпили, и Москаленко-старший продолжил:

– Но это всё не главное. Понятно, что если генсек из КГБ, то будут со швалью, с ворьем разбираться. Раньше безопасность были кто? Исполнители. А теперь к рулю встали. Будут чистить. Главное – другое. Я вот всё думаю, что они будут с идеологией делать? Неужто опять культурная революция? Как в тридцатые? Тогда всем слабо не покажется.

– Глупости, – нахамил дядя Костя. – Восьмидесятые – не тридцатые, Андропов – не Сталин. Я думаю, всё сделают правильно. Шваль посадят, а нам зарабатывать дадут.

– Откуда такие сведения? – усомнился дядя Валя.

– А вот такие сведения, – сказал дядя Костя. – Реформы будут, ясно вам? Идеология им – тьфу! Экономику будут поднимать! От каждого по способностям, каждому – по труду! Ясно вам? По труду…

– Хотелось бы, – в голосе дяди Вали ясно слышалось сомнение. – Очень хотелось бы. Но у нас всё больше обещают, а потом ничего не делают. Болтовня одна. Болтовней и закончится…

Мужики как-то разом притихли, а потом дядя Валя спросил у дяди Отара:

– А ты чего молчишь, геноцвале? Что думаешь, скажи.

– А чего тут скажешь? – отозвался дядя Отар, говорил он с легким акцентом. – Как вы, русские, решите, так и будет. Нас никто не спросит.

– Ох, Отар, вечно у вас самомнение. Вот помню в Тбилиси…

Тут собутыльники переключились на обсуждение Грузии, начали вспоминать, кто там бывал и когда, и Юра быстро потерял интерес к разговору. Но от того, что он услышал, стало ему тревожно и как-то очень неуютно – даже в родном доме. Это чувство сохранилось на целый день, и, уже собираясь спать, Москаленко-младший попытался успокоить сам себя: «Ну ничего страшного, трепались мужики, всё будет как раньше, всё будет хорошо…» Однако самогипноз не помогал, сон не шел, а пылкому воображению рисовались какие-то чудовищные картины. Юра не знал еще тогда, кто такой Сталин, – на уроках истории об этом советском руководителе почему-то совсем не рассказывали; упоминали только, что он руководил партией и страной в период Великой Отечественной войны. Но Москаленко-младший не был бы истинным поклонником военной авиации, если бы не изучил ее историю по старым книгам, энциклопедиям, и он уже знал, что в истории Советского Союза был очень мрачный период – когда тех же летчиков или выдающихся авиационных конструкторов за мнимые грехи бросали в тюрьмы и расстреливали. Юра не мог узнать больше, ведь он принадлежал к обычной советской семье – в ней не было принято хранить и читать запрещенную к распространению литературу, но и от того, что стало ему известно, хватило для осознания черного ужаса, от которого когда-то цепенела вся страна. И этот ужас никуда не делся – он присутствовал здесь и рядом, и старшие ничего не делали, чтобы избавиться от него. Наоборот, похоже, они ждали, что времена ужаса вернутся, потому что дальше так жить нельзя, потому что «давно пора»…

А за стеной веселились, отмечая праздник, соседи, и магнитофонный Высоцкий надрывался хрипло: «Ты уймись, тоска, сердце мне не рань. Если это присказка, значит, дело – дрянь!..».

5.

Через десять дней после праздника произошло еще одно значимое событие, запомнившееся Юре на всю жизнь.

Поскольку событие широко освещалось и советскими газетами, и телевидением, Москаленко-младший узнал все подробности. В тот день впервые прозвучали два слова, которые повторялись в последующие годы всё чаще. Первым словом было «терроризм», вторым – «Альфа».

12 ноября 1983 года из аэропорта Тбилиси в Ленинград должен был вылететь «Ту-134». Но на борт проникли вооруженные бандиты. Через полчаса после взлета они расстреляли троих пассажиров, приняв их за сотрудников милиции, стюардесс избили, а экипаж попытались захватить в заложники. Однако решительные действия штурмана помешали жестокому замыслу – в перестрелке ему удалось убить одного из бандитов и ранить еще двоих. Запершись в кабине, экипаж поменял курс, и самолет отправился назад, в столицу Грузии. Бандиты пришли в ярость и открыли пальбу в салоне, ранив еще шестерых пассажиров. В Тбилиси их уже ждали. Грузинская милиция вступила в переговоры с бандитами, а в это время из Москвы вылетела группа из тридцати восьми бойцов спецподразделения 7-го управления КГБ СССР, фигурирующего в документах под обозначением «Альфа». Бандиты требовали заправить самолет и позволить им покинуть СССР, обеспечив воздушный коридор до Турции. В случае отказа они угрожали расстрелять пассажиров и взорвать «Ту-134». На борту бандиты продолжали издеваться над пассажирами: запрещали всем вставать со своих мест, оказывать помощь раненым, пользоваться питьевой водой и туалетом… Ночью «Альфа» начала штурм. Действия этой группы были столь молниеносны и эффективны, что никто из живых пассажиров не пострадал, а бандиты были обезврежены.

И вновь пресса оказалась на высоте: о злодеяниях бандитов (нет, теперь их называли «террористами») писали в подробностях, ничего не скрывая. В то же время газеты восхвалили мужество спецназовцев и утверждали, что на счету славного подразделения «Альфа» числятся и другие подвиги: освобождение заложников, предотвращение диверсий, операции по захвату особо опасных преступников – почему средства массовой информации не рассказывали об этом раньше, оставалось загадкой. Разумеется, имена-фамилии офицеров спецподразделения оставались секретом; в газетных материалах они фигурировали под довольно своеобразными псевдонимами: майор Черный, подполковник Серый, капитан Белый, лейтенант Синий, что тут же породило волну подражаний среди подростков – пацаны со двора провозгласили себя кто Черным, кто Белым, кто Серым, и начали пачками «изничтожать» злобных террористов, которых против своей воли изображали дети помладше. Эта вполне невинная игра стала особо популярной после того, как в январе по первой программе показали художественный пятисерийный фильм «Альфа», снятый известным режиссером Говорухиным на основе материалов следствия по делу о захвате «Ту-134». Киноэпопея была сделана на скорую руку, однако производила неизгладимое впечатление: офицеров спецподразделения играли такие известные актеры, как Олег Янковский, Александр Абдулов, Леонид Филатов и Валерий Приемыхов, что добавляло фильму значимости в глазах телезрителей.

6.

Впрочем, январь нового, 1984-го, года ознаменовался не только всесоюзной премьерой телевизионного фильма «Альфа» с участием популярных актеров. Сбылось пророчество Москаленко-старшего. Померещилось, что действительно наступают суровые времена.

25 января в программе вечерних новостей «Время» сообщили об арестах в магазине «Автомобили» на Южнопортовой. Оказалось, что в Москве действовала мощная преступная группа, наживавшаяся на махинациях с отечественными и импортными авто. Юра не обратил бы на это сообщение никакого внимания – он никогда не интересовался криминальной хроникой, а во второй половине января был вообще озабочен и озадачен: «классная» поручила готовить к 23 февраля большую общешкольную газету, посвященную Советской армии, и Венька Бейшан, главный редактор стенгазеты, чтобы не перетруждаться, разбросал задания по членам Совета пионерской дружины. Юре, о котором все знали, что он любитель военной авиации, поручили сделать большую статью о ВВС с иллюстрациями, и теперь он мучился, выбирая, написать ли ему о подвиге Осиповича, сбившего шпионский «Боинг», или о новейших фронтовых истребителях «МиГ-29», первые материалы о которых буквально на днях появились в «Красной звезде». Однако обратить внимание пришлось, потому что на следующий вечер водители из парка снова собрались на кухне квартиры Москаленко, чтобы обсудить животрепещущую тему: арест дяди Отара, который, как выяснилось, состоял в преступной группировке, занимавшейся махинациями в магазине «Автомобили».

На это раз приятели говорили громко и не стеснялись в выражениях. Юра так и не понял почему, но мужики выступали в основном за дядю Отара, и только дядя Костя уверял, что всё «фигня» и что разберутся – отпустят.

– Мафия, твердят, мафия, – злобно бурчал дядя Женя. – Какая ж они – мафия? Где теперь машину нормальную купишь? В очереди десять лет стоять? Нормальное дело, между прочим, делали. А теперь их к стенке?

– Дело ему нормальное! – кипятился дядя Костя. – Ворье. А Отар, дурень, захотел «мерседес». Говорил я ему: купи чего-нибудь попроще, «волгу» там подержанную, если деньги есть. Ну он же у нас – гордый орел! Ничего, разберутся – выпустят. Не сажают у нас за спрос!

Но дядю Отара не выпустили – в ходе следствия выяснилось, что он был не простым покупателем, а посредником, обеспечивавшим «левыми» машинами родственников и друзей в Грузии. Когда успевал обычный водитель троллейбуса проворачивать такие махинации, осталось за кадром этой истории.

Впрочем, на этом ошарашивающие новости не заканчивались. В самом конце месяца, на утренней политинформации, классная руководительница выступила с сообщением, что в настоящее время проводится серьезная проверка в республиканских руководящих органах. Были выявлены серьезные злоупотребления, в том числе и связанные с использованием бесплатного труда несовершеннолетних на сельскохозяйственных работах, – когда, скажем, узбекские школьники по три месяца вместо учебы трудились на сборе хлопка. В связи с этим советское правительство выпустило специальное распоряжение, категорически запрещающее использование труда школьников при проведении сельхозработ.

Само по себе сообщение, что теперь никого не будут «тягать на картошку», радовало. Однако намеки учительницы, что это решение правительства появилось как результат некоего серьезного расследования напомнили Юре недавний спор на кухне, и он задумался. Получалось, что не зря он испытывал страх перед будущим – как-то всё менялось не в лучшую сторону. Выяснялось, что мир вокруг состоит не только из сплошных удовольствий и радостей – за изнанкой этого радужного мира старшие устраивают настоящие бои друг с другом, а в заложниках (это слово тоже стало модным после телефильма «Альфа») часто оказываются дети. Юра попробовал представить себе, что же такое происходит в Узбекистане, но у него не хватило воображения. Куда ближе находилась проблема дяди Отара – вот был человек, очень тихий и очень вежливый; приходя в гости, всегда приносил какой-нибудь подарок для семьи, – а теперь его нет, потому что кто-то из больших начальников решил, что дядя Отар является преступником. Мир менялся, и это очень не нравилось Москаленко-младшему. Ему хотелось назад – в уют и предсказуемость. Но в то время Юра ничего не решал…

7.

Февраль 84 года запомнился сильными, почти невероятными, морозами и ощущением какой-то неявной угрозы, которое висело в воздухе, но так и не разразилось грозой.

Впервые Юра услышал о смерти Андропова 10-го числа – на перемене между уроками об этом шептались одноклассники. Главным спецом по части слухов в их классе выступал всегда Венька Бейшан – у его родителей имелся хороший сильный приемник, и они постоянно слушали радио «Свобода». Хотя Юра и был московским мальчиком с довольно широкими взглядами на жизнь, зарубежным радиостанциям и, соответственно, Веньке Бейшану он не слишком-то доверял. Знал, что и радиостанции, и Венька в равной примерно степени любят приврать, и после их пересказа отличить, где в той или иной информации правда, а где вымысел, было решительно невозможно. Слухи, почерпнутые на радио «Свобода», Венька распускал не через свою стенгазету, что понятно, а через «предбанник» мужского туалета, где собирались на время перемен любители покурить и поговорить. Вот и теперь Бейшан сидел на подоконнике и, делая круглые глаза и понизив голос до конспиративного шепота, рассказывал, что об этом сейчас болтают по всем каналам, что информация проверенная и что сегодня-завтра следует ждать обращения правительства и некролога. Каломейцев и Серков, топтавшиеся тут же у окна, внимали Веньке, развесив уши. Юра прошел мимо них к писсуарам, потом вымыл руки и постоял, посмеиваясь.

– И что говорят? – спрашивал Серков с горящими глазами. – Из-за чего он откинулся?

– Почки отказали, – авторитетно разъяснял Бейшан. – Без почек, сам знаешь, жить нельзя. Теперь неизвестно, что будет. «Голоса» говорят, что вся наша армия приведена в боевую готовность. Будто к войне готовимся.

– Что за чушь?! – фыркнул Юра, чем сразу привлек к себе внимание. – Армия-то тут при чем?

– Мало ли… – Бейшан еще понизил голос. – Говорят, что генсек перед смертью приказал бомбить американские города!

Выдав этот перл, Венька победно огляделся. Да, новость была высший класс! Обубенная новость! Только вот выглядела она не просто сомнительно, а откровенно лживо – как «штамп» вражеской пропаганды, пытающейся изобразить Советский Союз «империей зла». Юра понял, что апелляция к разуму и здравому смыслу присутствующих здесь не сработает. Поэтому предпочел отшутиться:

– Похоже, тебе, Венька, уже повестка пришла. Пора в поход на Оклахомщину.

Серков засмеялся и дружески хлопнул Юру по плечу. Каломейцев и Бейшан юмор не оценили.

– Вот увидите, – пообещал Венька зловеще. – Умер ваш Андропов и завещанья не оставил. Трындец теперь будет полнейший.

– Херня! – радостно заявил Серков, которого слова Юры успокоили и раззадорили. – Лучше скажите, мужики, есть у кого-нибудь кассета с «Кино»? Лишь бы там «Алюминиевые огурцы» были…

Разговор сам собой свернул на новый музыкальный альбом ленинградской рок-группы «Кино», Серков с заговорщическим видом вытащил из кармана пачку «Космоса», и присутствующие немедленно забыли и о судьбе генсека, и о том, что по этому поводу думает радио «Свобода».

Однако день проходил за днем, а нервическая атмосфера ожидания чего-то страшного только сгущалась. Юра Москаленко вдруг заметил, что по телевидению вместо обычных фильмов и познавательных передач стали показывать определенный набор: консерватория сменялась филармонией, опера сменялась балетом, филармония – консерваторией, балет – оперой, и так далее по кругу. Потом вдруг, без малейшего повода и предупреждения, по первой программе запустили «Семнадцать мгновений весны», а по второй – «Мертвый сезон» и «Адъютант его превосходительства». С некоторым опозданием в процесс включилась и третья ленинградская программа, начав демонстрацию «Щита и меча». В другое время Юра был бы рад этим телесериалам – он вообще обожал фильмы про советских разведчиков и вражеских шпионов, а «Семнадцать мгновений» был готов смотреть раз за разом с неиссякаемым удовольствием, – однако теперь эти показы выглядели зловеще. Все помнят, откуда генсек произошел, где служил и что возглавлял? То-то! В церкви, из классиков знаем, покойника принято отпевать. Похоже, это и есть отпевание!..

Обстановка прояснилась только 20 февраля. Утром того дня Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов появился на экранах телевизоров – выглядел он измученным и слова выговаривал с трудом, однако был вполне жив и смог зачитать официальное заявление ЦК, опровергающее «слухи о готовящейся агрессии Советского Союза против стран Запада» и о «недееспособности главы государства».

Вечером того же дня состоялась двухчасовая пресс-конференция, которую, нарушив сетку вещания показала в прямом эфире первая программа. В течение всей пресс-конференции Андропов довольно бодро и без подсказок со стороны помощников отвечал на вопросы советских и иностранных журналистов, остроумно высмеял панические настроения, царившие все эти дни на Западе, раскритиковал репортеров, которые в погоне за сенсациями запугивают свой народ, напомнил историю о «летающих тарелках», которые взбудоражили общественное мнение в конце сороковых и вызвали эскалацию гонки вооружений. Среди других высказываний по поводу происходящего в мире, обратило на себя внимание одно, весьма многозначительное, – Андропов заявил, что Советский Союз намеревается расширять свое сотрудничество с западными странами во всех сферах жизни, и первым шагом к этому станет участие советских спортсменов в Олимпиаде, которая вскоре состоится в Лос-Анджелесе.

Выступление Андропова мигом развеяло мрачную давящую тучу, нависшую над столицей, – москвичи сразу повеселели и больше не вспоминали о странном феврале, о своих подозрениях и траурных ожиданиях…

8.

Разумеется, жизнь Москаленко-младшего не складывалась исключительно из наблюдений за происходящим в стране. Он, хоть и был членом совета пионерской дружины и сразу по достижении четырнадцати лет собирался вступать в комсомол, всё равно придавал очень мало значения тому, какие политические решения принимаются в Кремле. Время от времени ход жизни подбрасывал ему тему для размышлений – например, арест дяди Отара, однако Юра в основном интересовался совсем другими вещами.

Главным увлечением для него во все времена была авиация. На втором месте – космонавтика. На третьем – остросюжетные приключенческие книги и фильмы. Еще он следил за новинками популярной музыки, но не слишком активно – в отличие от большинства сверстников, не «фанател», за магнитофонными кассетами не охотился, в обменах участвовал только, когда предложат. Но знал, конечно, что есть в Ленинграде такие команды, как «Аквариум», «Кино», «Алиса» и «Зоопарк», что народ реально тусуется и процесс идет. Иногда ему перепадали кассеты, и он их слушал на магнитофоне старшего брата, когда того не было дома, получая большое удовольствие от немного странной, но заводной музыки, и от странно завораживающих текстов. Однажды он услышал композицию группы «Зодиак» и, несмотря даже на то, что там совсем не было слов, влюбился в творчество этой группы без памяти – уж больно эта электронная музыка соответствовала духу времени, уж очень бодрила, звала вперед и вверх, а там… Но потом вдруг снова охладел – не было, наверное, у Юры меломанской жилки и потому ему всегда казалось смешным и бесполезным часами сидеть под звуки музыки, таращась в потолок. Музыка нужна где? Правильно, на концерте или на дискотеке – а дома лучше книжку почитать, если уж совсем заняться нечем.

А вот старший брат Сергей «фанател» по-настоящему, но не от ленинградского рока или, скажем, от электронных композиций в стиле «Зодиака», а от «тяжелого металла» – бронебойной давящей музыки западных групп и исполнителей. К счастью, он хотя бы не носил куртки с заклепками, как это делали московские «металлисты» (да и отец выбросил бы такую куртку без лишних разговоров), но увлекался этим делом на полную катушку и даже состоял в каком-то подпольном клубе. Из-за этого клуба у Сергея и начались серьезные неприятности, которые куда больше касались персонально Юры Москаленко, чем даже самые значительные политические решения руководства страны.

Как уяснил для себя Юра из тихих бесед родителей и крикливых стычек Сергея с отцом, старший брат познакомился в клубе с ребятами из центра, что для жителя Новогиреево было большой редкостью, – пацаны из престижных районов города очень не любили сверстников из «новостроек», вошедших в состав столицы по причинам ее расширения; дружить с «провинцией» считалось «западло»; «провинциалы» отвечали взаимностью, а потому можно сказать, что дружба Сергея с парнями из центра была тем самым редким исключением, которое подтверждает правило.

Юра видел одного из новых друзей Сергея (его, кажется, звали Гена) всего пару раз – это был высокий стройный парень, он брил голову и носил ту самую куртку «металлиста», за которую можно было легко схлопотать от Москаленко-старшего. Кроме того, у Гены был собственный мотоцикл – «японец с прибамбасами», на котором парень вытворял черт знает что, как всамделишный рокер. Юра никогда ему не завидовал – он любил более сильные и красивые машины, чем японский мотоцикл, и знал, что лучшие такие машины делают не где-нибудь на Западе или на Востоке, а у нас, в Советском Союзе, поэтому довольно равнодушно отнесся к появлению Гены во дворе, у детской песочницы. Однако других пацанов заезжий рокер заинтересовал, они столпились вокруг, разглядывая мотоцикл и обмениваясь восхищенными репликами, пришлось подойти и Юре. Гена, собственно, лясы долго точить не собирался – он ждал Сергея, который заскочил домой переодеться и за кассетами. Но перекинуться парой слов всё-таки пришлось. Уже тогда Юра обратил внимание на безмерное высокомерие Гены – далеко не все парни из центральных районов столь явно демонстрировали свое превосходство над «провинциалами». Похоже, новый друг Сергея был из «мажоров», из тех московских парней, у кого родители – «большие шишки», работают в ЦК или в МИДе, имеют доступ в «Березки» и снабжаются по особому кремлевскому списку, о котором в обычных семьях ходили легенды. У «мажоров» было всё, о чем только может мечтать простой московский пацан: любая, самая современная, электроника, модная одежда, мотоциклы, а у некоторых даже – личные автомобили! Они свободно говорили на двух-трех иностранных языках, прекрасно разбирались во всём, что происходит на Западе и, по окончании престижных институтов, намеревались покинуть Родину, осев где-нибудь в дипмиссии или в торгпредстве. «Мажоры» осознавали свое превосходство, а превосходство порождало презрение к тем сверстникам, которые не имели такой возможности – получить всё сразу и без малейших усилий. Многие пацаны завидовали «мажорам», открыто и неприязненно, но Юре, например, было на это наплевать: он выбрал такую стезю, куда «мажоры» не совались, ведь они видели высшей целью своей жизни получение государственной квартирки где-нибудь в Париже или Лондоне, а он собирался получить в свое распоряжение всё необъятное небо. Среди военных летчиков и космонавтов не было места «мажорам» – в этом Юра был абсолютно уверен! Поэтому «прибамбасы» Геннадия не произвели на него того впечатления, на которое они были рассчитаны. А высказывания покоробили.

– Тухлая у вас жизняга, караси, – заявил Гена, цыкнув сквозь зубы. – Бедная. Натуральный отстой.

«Караси» вместо того, чтобы дать «мажору» в зуб, слушали его, раскрыв рты.

– Ты особо не выступай, – не сдержался Юра. – Не на Арбате.

Гена окинул его оценивающим и слегка презрительным взглядом:

– Типа крутой? А на джинсу нормальную предки не накопят?

Юра нахохлился. С джинсами была вечная проблема – нормальные, техасские, появились в продаже, но стоили атомно, стольник. Уговорить отца, который распоряжался бюджетом семьи, на такую покупку было совершенно невозможно – он считал, что штаны должны стоить ровно столько, сколько должны стоить штаны, а потому и Юра, и старший брат Сергей ходили в индийской подделке за двенадцать рублей.

В ответ на реплику Геннадия нужно было сказать что-нибудь резкое, а там вполне могло завязаться и «махалово», но тут вернулся Сергей, и легкая пикировка не получила развития.

Однако «мажора» на мотоцикле Юра запомнил и поэтому не сильно удивился, когда его имя снова прозвучало в негативном контексте. В тот день Сергей поцапался с отцом по-настоящему, и отец избил его до крови. Подобное в семье Москаленко случалось редко – отец распускал руки только по делу, в наказание за большие провинности, мог хлопнуть по уху или сильно толкнуть, но чтобы избить кулаками, чтобы шла кровь из носа, а потом остались синяки – Юра видел отца в такой ярости первый и, к счастью, в последний раз.

Из криков и воплей, которыми сопровождалась стычка и последовавшая за ней моментальная экзекуция, Юра сумел извлечь не слишком много информации. Какие-то пояснения дала затем мать, что-то Москаленко-младший сам сообразил, а в результате получилась стройная, но при этом и достаточно неприглядная картина. Выяснилось, что в клубе «металлистов», который посещал Сергей, не только слушали бронебойную музыку и читали провезенные через таможню рок-журналы, но и баловались «видео». У Гены, как у любого уважающего себя «мажора», был «видик» и кассеты. Смотрели американские боевики, всякие ужастики и даже порнографию – какую-то «Греческую смаковницу» (наверное, от слова «смак»). Поначалу Гена показывал фильмы бесплатно: по-дружески, по-братски, – но когда увидел, что пацаны уже без этого кино жить не могут, как заядлые курильщики без сигарет, решил трясти с них деньги за сеанс. А Сергей, будучи парнем со стороны, стал у него заместо кассира: собирал деньги (по рублю с каждого страждущего) и следил, чтобы за экраном не было халявщиков – за это Гена отстегивал ему пятую часть выручки. В конце концов в подвале «металлистов» появилась милиция, и весь бизнес накрылся медным тазом. Видик и кассеты конфисковали. Против Гены и Сергея возбудили уголовные дела сразу по трем статьям: занятие запрещенными видами индивидуальной трудовой деятельности, изготовление и сбыт порнографических предметов, изготовление или распространение произведений, пропагандирующих культ насилия и жестокости. Обоим, несмотря на то, что «малолетки», светило по три года колонии. Вот за это отец Сергея и побил – испугался за сына по-настоящему, а потому не сумел сдержаться.

Вообще с видеомагнитофонами в Москве творилась полная мура. Их привозили из-за границы, подключали к обычным телевизорам, что было очень даже непросто и требовало определенных навыков. Набирали кассет с западными фильмами через друзей или друзей друзей. А потом – тряслись, ожидая, что вот придут из милиции или КГБ, отберут, арестуют. Венька Бейшан, который знал всё и обо всех и по каждому вопросу имел свое уникальное мнение, рассказывал зловещим полушепотом, что у органов есть специальные машины, которые патрулируют по ночам столицу, перехватывают особое излучение, идущее от «видиков», и точно устанавливают, кто, где и что смотрит. А потом в КГБ решают, где можно (или даже нужно!) провести конфискацию, а где – пусть их.

Юра в эти сказки, конечно, не верил. Завистливых людей всегда хватает, а потому никакая специальная машина с радаром не нужна – позвонят куда надо и всё о соседях расскажут. Но то, что Сергей влез в это дело и попался на уголовщине, напугало Юру не на шутку. Разговаривать с братом было бесполезно – он закрылся в их комнате и не выходил часами, слушал свою «металлическую» музыку. Мать только плакала, а отец возвращался затемно – злой, как черт.

Но эта проблема разрешилась как-то сама собой. Помогло, видимо, высокое положение отца Геннадия. Сначала, как понял Юра из обрывочных объяснений, «череп» Гены попытался представить ситуацию таким образом, что его мажорное чадо попутал именно Сергей: придумал всё это и втянул «доверчивого младенца» в свой преступный бизнес. Оказалось, впрочем, что так просто спрыгнуть с поезда не получится. У Москаленко-старшего тоже имелись связи, и не в ЦК, а в прокуратуре – как же в столице без связей? Пришлось ему поднажать, и «череп» быстро понял, что либо Сергей идет в колонию вместе с Геннадием, либо вообще никто никуда не идет.

Так или иначе, но уголовное дело к маю было прекращено, а все обвинения с Сергея сняты – его даже не поставили на учет! А в мае, после того, как всё закончилось, отец принес в дом новенький видеомагнитофон «Электроника ВМ-12». Он поставил огромную коробку на журнальный столик и сказал вышедшим навстречу сыновьям:

– Не думайте, что это поощрение. Ты, Сергей, вполне заслужил то наказание, которое тебе по Уголовному кодексу полагалось. Просто знаю, что тебя толкнуло. Ты думаешь, мы хуже всех, если у нас чего-то нет. Ты думаешь, нужно держаться тех, у кого всё есть. Потому что если ты будешь им полезен, они поделятся. Но они не поделятся, запомни это, Серега. Не для того они рвались к деньгам, жратве и шмоткам, чтобы делиться. Используют и выбросят. Вы думаете, ребята, то, что вам по телевизору и на уроках рассказывают о капитализме западном – это всё ерунда и вранье? Нет, не ерунда и не вранье. Так и есть. Кто там в люди выбился, отставшему руки не подаст. Потому что считает, что отставший сам виноват. А то, что кроме воли, желания и трудоспособности, еще и обстоятельства нужны, удача, там не считается… И ведь удача удаче – рознь. Ты, Серега, думал, что самый хитрый, сумел заработать и кино смотрел бесплатно. Удачно, думал, всё складывается? А вот оказалось, что это не удача, а наоборот. И теперь ты неудачник, оступившийся – что будешь делать?..

Сергей, насупившись, молчал.

– То-то и оно, – продолжил, вздохнув, отец. – Использовали тебя и выбросили. Поэтому не нужно на смекалку и удачу рассчитывать. Живи спокойно, ровно, работай честно – всё у тебя раньше или позже будет. А чтобы ты по ерунде всякой не тосковал и голову себе не забивал, вот возьми, – отец постучал пальцами по коробке с видеомагнитофоном. – Наша новинка, советская. Смотри свои фильмы сколько хочешь. Только чтобы никакой порнухи и никаких платных сборищ, ясно?

И отец ушел, оставив сыновей разглядывать обретенное сокровище.

Это было что-то невероятное – «ВМ-12» только появился в продаже, был в огромном дефиците, на него записывались на полгода вперед, и вот дефицит стоял перед ними. Где его взял отец, сколько переплатил спекулянту, осталось загадкой. Однако свой королевский подарок сыновьям он сделал.

Май прошел для Юры, как в полусне. У Сергея сохранились связи по клубу, и он приносил каждый вечер по две-три кассеты, чтобы утром вернуть. Фильмы смотрели ночью. «Греческих смаковниц» среди них не было (старший брат твердо помнил наказ отца), но и того, что прошло через семью Москаленко, хватало с избытком: «Конан-варвар», «Коммандо», «Рокки», «Рэмбо», «Яростный кулак», «Возвращение Дракона», «Кошмар на улице Вязов», «Чужой», «Звездные войны», «Безумный Макс» – всё это захватывало юное воображение, потрясало, увлекало. Ведь ничего подобного Юра не видел – куда там «Золоту Маккены» и похождениям Бельмондо до этих ярких быстрых фильмов! Качество передачи цвета и изображения было, конечно, ни к черту, да и гнусавый переводчик, путающийся в словах, не добавлял положительных эмоций, однако всё искупала легкость, с какой голливудские кинозвезды решали возникающие проблемы. Разумом Юра понимал, что это ерунда, это постановка, но чувства были на стороне супергероев, противостоящих мрачному и такому реалистичному злу. Юра перестал высыпаться, приходил в школу с головной болью и воспаленными глазами, чуть не завалил три контрольные за четверть. Мать ругалась. Отец посмеивался. Он откуда-то знал, чем всё закончится. И действительно всё закончилось очень быстро – через полтора месяца ночных бдений Юра понял, что ему надоело. Он устал от бесконечной стрельбы и отчаянных воплей с экрана. Брюс Ли, Сталлоне и Шварценеггер больше не вызывали щенячьего восторга. Хотелось чего-то более интересного, нового, необычного. Н ничего такого не было. Наоборот, всё интересное, казалось, они с братом посмотрели в самом начале – те же «Звездные войны», например, – а теперь пошли какие-то нелепые комедии с юмором ниже пояса, старые глупые вестерны, фильмы про копов и гангстеров, под которые Москаленко-младший засыпал. С какого-то момента Юра перестал просматривать приносимые фильмы подряд, до упаду, а стал придирчиво выбирать. А кроме того, стал записывать с телевизора интересные передачи с документальной хроникой, впервые занявшись составлением собственной фильмотеки. В итоге Юра выправился и год закончил без «троек».

9.

Кстати, именно из-за «видика» у Юры с Сергеем произошел серьезный конфликт. В начале лета, когда расправившись со всеми школьными делами, Москаленко-младший находился в предвкушении большого отдыха и собирался вновь поехать в аэроклуб договариваться о приеме в группу начальной летной подготовки, Сергей принес кассету с новым фильмом «Рэмбо-2». Раньше Сильвестр Сталлоне Юре нравился, но потом тоже надоел – какой-то он был тупой и однообразный, да и не верилось уже, что один человек, даже очень ловкий и натренированный, способен громить целые армии. Но поскольку ничего другого под рукой не было, сели смотреть «Рэмбо-2».

Поначалу фильм был вполне на уровне: полуголый мускулистый Сталлоне (он же Джон Рэмбо) вкалывает в исправительно-трудовой колонии в наказание за то, что навел порядок в своем маленьком американском городке. В гости к Сталлоне приезжает его бывший командир, полковник разведки, и предлагает сделку: типа мы тебе объявляем полную амнистию, а ты за это вытащи из Афганистана наших парашютистов, которые попали в плен к русским оккупантам. Тут Юра забеспокоился – эта идея ему не понравилась, поскольку он прекрасно помнил, как в американских фильмах изображают советских людей: среди кассет, которые приносил Сергей, обнаружились и «Москва на Гудзоне», и «Красный рассвет», – более глупых и тенденциозных фильмов Москаленко-младший в жизни своей не видел. Самые мрачные его подозрения оправдались в полной мере. Очень скоро на экране появились лохматые, бородатые и пьяные мужики в странной униформе с красными погонами на плечах и с красными звездами на ушанках – авторы фильма, видимо, не сомневались, что русский всегда ходит в ушанке, даже если на улице сорокоградусная жара. Эти страшные мужики, разумеется, всячески издевались над афганцами, пытали и расстреливали их, подбрасывали детям заминированные игрушки – в общем звери, а не люди. Уже к середине фильма Юра начал громко возмущаться, однако Сергей только посмеивался. Больше всего Юру разозлил отряд советских спецназовцев, который голливудские режиссеры явно снимали под впечатлением от сериала «Альфа», – по крайней мере, в фильме фигурировали знакомые псевдонимы: майор Черный, подполковник Серый и так далее. Только вот исказили голливудцы всё и вся до полной неузнаваемости – вместо поджарых сильных ловких бойцов братья увидели необъятных увальней с заплывшими от жира глазками, которые даже бегать толком не умели, а не то чтобы драться или кого-то побеждать. Понятно, что Сталлоне справился с таким спецназом одной левой и вытащил своих парашютистов из советского плена на радость афганским партизанам и Пентагону. Юра не выдержал, вскочил и выключил «видик», не дожидаясь финальных титров. Сергей расхохотался.

– Ты чего смеешься? – обиделся Юра. – Это же чушь полная!

– Это не чушь, – отозвался Сергей, он вдруг посерьезнел. – Тебе-то что, ты еще щегол, а я в Афган загремлю. И меня там убьют.

– Ты что, дурак? – изумился Юра. – Кто тебя в Афган пошлет? Совсем сдурел!

– Возьмут и пошлют, – огрызнулся Сергей. – Тебя не спросят. Никого не спросят…

Тема Афганистана всегда звучала зловеще. И чем дальше, тем больше. На политинформациях об этом не говорили, а пресса сообщала о том, что там происходит, очень сдержанно – будто бы никакой проблемы и вовсе не существует. Зато по Москве ходили мрачные слухи. Афганцы вместо того, чтобы смириться с присутствием ограниченного контингента советских войск, которые поддерживали в этой пустынной стране порядок, начали вооруженную борьбу. Западные разведки через Пакистан присылали партизанам оружие и военных инструкторов. Благодаря этой поддержке, партизаны собирались в воинские подразделения, устраивали засады на дорогах, похищали солдат, а затем подбрасывали к нашим частям их изуродованные и заминированные тела, научились даже сбивать низколетящие вертолеты. Всё это пугало, потому что это была самая настоящая война, без дураков. Рассказывали, будто бы из Афганистана везут «цинки», то есть цинковые гробы с убитыми восемнадцатилетними солдатами, и называется это «груз двести». Рассказывали, будто бы те родители, которые требовали вскрыть гроб, находили внутри какую-то человеческую требуху: одну руку и три ноги или, наоборот, два туловища без рук и без ног. Рассказывали, что эти самые «цинки» хоронили в обстановке особой торжественности, при большом скоплении народа и со всеми воинскими почестями, но похоронную процессию всегда сопровождали «люди в штатском», а представители Минобороны, генералы, советовали безутешным женам не впадать в истерику, иначе «возьмут на заметку и сделают выводы». Рассказывали, что в Москве уже появились объединения ветеранов с той далекой войны – ветеранам было по двадцать, но они прошли через ад, видели смерть друзей и воспринимали мирную жизнь не так, как раньше. Эти ветераны (их называли по-простому «афганцами» или более экзотически – «шурави») добавляли к мрачным рассказам об Афганистане еще более мрачные подробности, гасившие последнюю искорку надежды на скорое завершение военного конфликта. О ветеранах еще рассказывали, что война сильно поменяла их, они стали злее и нетерпимее, они очень болезненно воспринимают мелкие несправедливости, которые иногда допускаются в нашей жизни, и готовы бороться за наведение порядка, даже если их действия вступают в противоречие с законом. Ветераны уже попадали в неприятные истории, но пока на их выходки смотрели сквозь пальцы, учитывая заслуги перед Родиной. Впрочем, всякая снисходительность имеет пределы, и Венька Бейшан пророчил большие проблемы в случае, если милиция займется ветеранскими клубами всерьез.

Так или иначе, но ничего позитивного от этой темы никогда не исходило, и Юра вполне мог бы понять чувства Сергея, который через год заканчивал десятилетку, – ведь его призовут в армию и, возможно, пошлют в Афганистан. Однако Сергею не стоило выступать на стороне голливудских деятелей, изобразивших советских солдат (а особенно – спецподразделение «Альфа») в виде пьяных тупых уродов, получающих садистское удовольствие от издевательств над детьми и военнопленными. Даже если советская армия несет в Афганистане серьезные потери, даже если оттуда возвращаются ветераны, искалеченные физически и морально, нельзя вставать на позицию врага. Даже если тебе страшно и больно, даже если ты не уверен в себе, в своих родителях, в своей стране и в ее правительстве, даже тогда нельзя вставать на позицию врага. Потому что это предательство. А раз предав, невозможно остановиться – одно предательство потянет за собой другое. И самое отвратительное в этой отвратительной ситуации, что никто этого предательства не оценит, в том числе и враг: никто не любит предателей. Юра прочитал достаточно книг о Великой Отечественной войне, чтобы хорошо это понимать. А вот Сергей, похоже, из-за своего страха всё позабыл. Нужно ему напомнить.

– Ты дурак! – крикнул Юра. – Изменник дерьмовый! Они же наших убивают! А ты за шкуру трясешься!

Сергей встал и, скривившись, угрожающе замахнулся кулаком. Он был выше и сильнее Юры, но тот совсем не испугался. И Сергей отступил – опустил кулаки, вытащил кассету с Рэмбо из видеомагнитофона и ушел из дома. Вернулся он поздно вечером. Две недели братья не разговаривали…

10.

В стране тем временем что-то подспудно вызревало.

Вдруг приняли поправки к Трудовому кодексу и разрешили создание небольших кооперативов в сфере услуг и общественного питания.

Как-то внезапно, словно за одну ночь, на каждом углу в Москве появились мини-пекарни, в которых продавался горячий, с пылу-жару, хлеб и огромные восхитительные «французские» булки. Мама теперь вставала пораньше и, несмотря на очереди, каждое утро приносила теплую, наполненную сладким духом, булку, чтобы порадовать сыновей на завтрак аппетитными бутербродами. Интересным новшеством в мини-пекарнях были анкеты, выдававшиеся вместе с покупками. В этих анкетах, которые можно было заполнить дома и бросить в специальный ящик при следующем посещении магазина, предлагалось указать, какой хлеб потребитель хотел бы видеть на прилавке мини-пекарни – таким образом дирекция кооператива хотела определить размеры спроса на хлебобулочные изделия в данном районе и приоритеты потенциальных покупателей. Это было так необычно – желание выявить спрос само по себе, – что семейство Москаленко (правда, без участия Сергея) как-то целый выходной день посвятило обсуждению своих вкусов и заполнению таких анкет, получив от сей процедуры странное и ни с чем не сравнимое удовольствие.

После мини-пекарен в городе появились кооперативные мастерские по мелкому ремонту бытовой техники. Работники этих мастерских занимались в основном самым востребованным в столице видом частной предпринимательской деятельности – подключением импортных «магов» и «видиков» к советским телевизорам, к колонкам и звукоусилителям. Мастерские скупали радиотехнический хлам, производили ремонт или собирали из нескольких старых магнитол одну, вполне работоспособную, после чего выставляли ее на продажу. Спрос на такие услуги был очень высок, и зарплаты, которые получали обычные работники в этих мастерских, были сопоставимы со ставкой профессора.

Юра узнал об этом от дяди Вали, который заходил к отцу на чашку чая и хвастался, что его «старший» устроился после техникума в одну такую мастерскую, пропадает на работе по двенадцать часов, но уже хорошо приоделся, купил подержанный мотоцикл с коляской и решил копить на свою собственную «тачку».

– Я его спрашиваю, – рассказывал дядя Валя с довольным смехом. – Где ты ее держать-то будешь? Гараж у нас один! А он мне так серьезно отвечает: свой куплю. А потом – куртку на плечи и на работу.

– Буржуй просто, – изумлялся Москаленко-старший, покачивая головой.

Дядя Валя вдруг обиделся за сына:

– Ничего он не буржуй. Вкалывает, как проклятый. Мы так никогда не вкалывали. Имеет право работать и зарабатывать.

– Я всячески за, – тут же отыграл назад отец. – Молодец! Что еще скажешь? Правильно, значит, решил себя поставить. Молодец!..

Потенциальные возможности нового вида кооперативных услуг Юра оценил осенью, когда у него сломался программируемый калькулятор «Электроника Б3-34» – еще один подарок отца, предмет зависти со стороны одноклассников. Юра кое-что понимал в современной электронике, изучал основы, зная, что в летной школе ему это пригодится, а потому очень хорошо представлял свои возможности по починке такого рода техники и сам под корпус не полез – предпочел доверить дело специалисту. Будучи юношей гордым, Юра понес свой калькулятор сначала в специализированное ремонтное ателье, хотя оно и находилось у черта на куличках. В ателье поломанную машинку приняли без энтузиазма и посоветовали зайти через месяц.

– Почему так долго? – недоумевал Москаленко-младший.

– Заказов много, – лениво отозвалась толстая приемщица. – Очередь большая.

Юре пришлось ей поверить на слово. Однако и через месяц «Электроника» еще не была готова. Только через два с половиной месяца разъяренный от бессмысленных ожиданий Москаленко-младший получил свое сокровище назад: за всё это время мастера ремонтного ателье сделали только одно – обмотали «Электронику» резинкой, под которую засунули серую бумажку. Из бумажки следовало, что сломанный калькулятор восстановлению не подлежит по причине отсутствия на складе необходимых деталей.

Умерив свою гордость, Юра пошел к «буржуям» – в ближайшую кооперативную мастерскую. На приемке там сидел парень лет двадцати в джинсовой спецовке и в футболке с надписью «МММ» на груди. Юру он встретил приветливо, повертел калькулятор в руках, потом быстро заполнил какой-то бланк и попросил клиента подождать в углу. Юра присел на диван, заметил на журнальном столике какие-то журналы – оказалось, что это свежие выпуски «Изобретателя и рационализатора» и «Радиотехники», – полистал их, нашел статью о радиолокаторах, используемых в воинских частях, и углубился в чтение…

Ремонтная мастерская располагалась в помещении на первом этаже обычной окраинной «хрущевки» – что здесь было до вселения кооператоров, Юра, может, и замечал, но забыл. «Буржуи» устроились со вкусом: отремонтировались, достали где-то хорошую польскую мебель, развесили по стенам внушительные производственные плакаты тридцатых годов – где только достали?

Не успел Юра дочитать статью о радарах, как приемщик вернулся и позвал его:

– Всё готово!

– Уже? – Москаленко-младший не поверил своим ушам.

– А чего тянуть? – приемщик подал Юре заполненный бланк через стол. – Здесь распишись. Гарантия на ремонт – год.

Форменная грабиловка, конечно! «Буржуи» содрали с Юры пять рублей – бешеные деньги за десять минут работы! Однако после двух с половиной месяцев мытарств и расчетов в столбик Москаленко-младший был готов выложить и червонец.

– А что такое «МММ»? – спросил Юра, расплачиваясь с приемщиком.

– Машины и механизмы Мавроди, – отозвался парень, пересчитывая мелочь. – Мастера и мастерские Мавроди. Каждый переводит по-своему. А на самом деле – просто МММ. Запоминается.

– А кто такой Мавроди? – не отставал любознательный Юра.

– О! – молодой приемщик закатил глаза. – Сергей Мавроди! Это великий человек! Когда-нибудь он станет первым советским миллиардером!

– Как Корейко? – не сдержался Юра, вспомнив фильм «Золотой теленок»; знаменитую книгу он в то время еще не прочитал.

– Ха! – приемщик нисколько не смутился и не обиделся. – Лучше! Много лучше! И я тоже когда-нибудь стану миллиардером!

Юра скептически хмыкнул, вспомнив исторический монолог отца, обращенный к сыновьям.

– С чего это вдруг? Если ваш Мавроди станет миллиардером, зачем ему с вами делится?

– Потому что я не просто работник! – с гордостью заявил приемщик. – Я – партнер!

Юра ушел из мастерской в задумчивости. А калькулятор, кстати, починили качественно – он проработал без замечаний еще три года, и Москаленко-младший забрал его с собой, когда уезжал поступать в Оренбургское авиационное училище.

11.

Вообще вторая половина 1984-го и первая треть 1985 года запомнились как время необычайной суматохи. Кооператоры словно бы разворошили старый муравейник, и все сразу забегали, засуетились. Помимо мини-пекарен и ремонтных мастерских, возникли МЖК – Молодежные жилищные кооперативы.

Поначалу идея выглядела просто блестяще: молодой человек, мечтающий о своей собственной квартире, записывался в МЖК и в свободное от основной работы время участвовал в строительных и отделочных работах при возведении новых микрорайонов на окраине города. За эту работу (фактически – сверхурочную) он денег не получал, но зато через два-три года имел право на квартиру в этом микрорайоне. Идея казалась блестящей до тех пор, пока не выяснилось, что большинство добровольных строителей не слишком-то стремятся работать сверхурочно – наоборот, они стараются под тем или иным удобным предлогом покинуть рабочее место и потрудиться лишний час на стройке. Как говорится, своя квартира ближе к телу. Пришлось вводить административный контроль за бригадами МЖК, потом разрешили специальные недельные отпуска для особо нетерпеливых. А осенью 85-го ввели прямое трудоустройство по контракту на объекты жилищных кооперативов, позволив самым увлеченным и опытным «совместителям» участвовать в строительстве на правах привилегированных пайщиков, зарегистрировавших на себя две или три квартиры, – по окончании строительства избыток недвижимости можно было или подарить родственникам, или тупо продать, оформив сделку через агентство МЖК. Появилась возможность за три-четыре года хорошо заработать прямо в Москве, без командировок на Дальний Восток или на Крайний Север, и многие инициативные ребята, имеющие крепкую семью за спиной и желающие ударно потрудиться без квалификации, но с перспективой решения своих жилищных и финансовых проблем, записывались в очередь на участие в кооперативном строительстве. Московский опыт быстро переняли Ленинград, Свердловск, Новосибирск, Мурманск и республиканские столицы, и за год, как с гордостью докладывала программа «Время», объемы жилищного строительства выросли в четыре раза.

Другой приметой нового времени стали кооперативные пошивочные ателье. И раньше в Москве люди с достатком считали необходимым иметь своего знакомого портного, который следил за модой и обшивал целую семью. Однако позволить себе подобный сервис мог далеко не всякий москвич, а кроме того, помимо костюмов для «выхода в свет», требовалась и практичная одежда для повседневности – те же джинсы, например. Хорошие импортные штаны стоили дорого, а индийские или вьетнамские подделки хоть и казались прочными и носкими, но на самом деле не выдерживали на наших широтах и двух сезонов. Поэтому когда в Таллине появился крупный кооперативный трест «Народная мода», заключивший при поддержке государства контракты с ведущими европейскими кутюрье на разработку новой повседневной одежды и развернувший сеть своих ателье во всех крупных городах Советского Союза, это стало приятным сюрпризом. В 1984 году в моду входил спортивный стиль, и новая сеть поначалу занималась только этим, но потом ассортимент расширился и клиенты получили возможность не просто выбирать, но и делать индивидуальные заказы. Поскольку швейные машины и ткани поставлялись непосредственно из Европы, а все работники проходили обучение или переподготовку под руководством опытных западных мастеров, продукция «Народной моды» отличалась высоким качеством при сравнительно низкой цене и быстро завоевала сердца москвичей. Пижоны и фарца продолжали выкладывать уйму денег за «монтану», но нормальные пацаны просекли фишку, и с какого-то момента появиться на улице в джинсовом костюме или в кожаной куртке с лейблом «NM» стало чем-то само собой разумеющимся.

К концу года проснулись профсоюзы. Дядя Костя, который числился помощником профорга и получал за свой статус даже какую-то прибавку к зарплате, вдруг столкнулся с необходимостью реально отрабатывать эти небольшие деньги. Руководство профсоюза водителей общественного транспорта потребовало от него «ударников».

Кампания агитации за ударный труд началась практически одновременно с борьбой за дисциплину – потом борьба ушла в прошлое, а «ударная» кампания осталась: в программе «Время» постоянно рассказывали о новых трудовых рекордах, о донецких шахтерах и ивановских ткачихах, сумевших перевыполнить план добычи и производства в несколько раз, а потому получивших большие премиальные и прочие блага от дирекции. Постоянно вертелась одна и та же фраза: «Какой в забое уголек, такой и дома кошелек», однако ни Юра, ни его отец даже представить себе не могли, что какие-то ударники могут появиться в троллейбусном парке – работа на общественном транспорте подразумевала размеренность и экономию сил. К осени, когда кооператоры обрели нешуточный размах, пошел отток квалифицированных кадров во все эти мелкие ателье по ремонту и пошиву – даже в парке началось брожение, ведь кооператорам были нужны опытные водители, а зарплата, которую предлагала дирекция кооперативов, заметно превышала любые, самые высокие, заработные платы на государственных предприятиях. Агитация за ударный труд должна была вернуть интерес к работе на государственных предприятиях – ударники не только получали стабильный доход выше среднего и большие премиальные, но и награждались медалями, о них писали статьи и снимали телерепортажи, они получали квартиры вне очереди и избирались депутатами. Однако ударниками не рождаются, и уж тем более ударника невозможно родить по приказу, а значит, все, даже самые благие, пожелания по резкому увеличению их числа были обречены на провал.

По этому неутешительному поводу отцовские приятели из парка вновь собрались на 7 ноября, и дядя Костя громко и на плачущей ноте жаловался, что взять ему ударников неоткуда, а тот, кто спустил ему такое указание, наверное, сошел с ума. Отец и дядя Валя как могли уговаривали дядю Костю: мол, ничего страшного, напишите в профкоме план по повышенным обязательствам, отправьте наверх, про вас и забудут. А дядя Женя молчал-молчал, а потом выдал: надо на кооперацию парк переводить, тогда и ударники появятся. Это произвело ошеломляющее впечатление, и приятели на некоторое время замолчали. Такая простая идея почему-то не пришла им в голову.

– Ты соображаешь, чего сам сказал-то? – поинтересовался дядя Витя. – Да если у нас буржуев посадить, парк вообще встанет!

– Почему тогда ателье не встают? Вон у Валентина там сын работает – больше отца уже башляет. И нам надо включаться. Мужики мы или где?

– А ведь Виктор прав, – задумчиво сказал отец. – Одно дело штаны шить или там телевизоры ремонтировать, другое дело – парком управлять. Это ведь не два пальца. У нас объемы перевозок – ого-го! А сколько убыточных маршрутов считал кто-нибудь? А кооператоры сразу посчитают. И закроют сразу. Зачем им убыточные маршруты? И что тем, кто в этих районах живет, делать? Удавиться? Так что, лучше будет, если мухи отдельно, а котлеты отдельно. Пусть буржуи штаны шьют, а в серьезные дела не лезут!

Очевидно, к этой, достаточно здравой, мысли пришло со временем и правительство…

12.

Вообще же экономические реформы и все сопутствующие разговоры мало занимали Юру. Уже тогда он начал «выпадать» из текущей жизни, занимаясь совершенно посторонними вещами. Он вступил в комсомол. Затем его приняли в группу начальной летной подготовки при Тушинском аэроклубе. Оказалось, что учеба в клубе посложнее, чем в обычной школе. На Москаленко-младшего тут же обрушились спецпредметы: от аэродинамики до материальной части самолетов. Он снова перестал высыпаться и даже немного захандрил – слишком тяжелым показалось ему тратить всё свободное время на обучение летному искусству. Но тяга к небу помогла превозмочь трудности, и очень скоро Юра впервые поднялся в небо с инструктором. Случилось это в марте, до самостоятельного полета было еще очень далеко (к таким полетам допускались только достигшие семнадцатилетнего возраста), но восторг, который испытал Москаленко-младший, поднявшись в небо в двухместной кабине новенького «Як-52», был столь велик, что искупал все нудные часы, затраченные на изучение формул аэродинамики.

Москаленко-старший был рад услышать гордый рассказ сына о его первом полете, и тут же предложил сходить в «Новый универсальный магазин», открывшийся в прошлое воскресенье, и прикупить там «чего-нибудь авиационного». Оказалось, за своими делами-заботами Юра чуть не пропустил главное событие последних дней – открытие кооперативного торгового комплекса, построенного на территории старого овощного склада. Оказалось, что чуть ли не все жители Новогиреева уже побывали там и теперь делились друг с другом восторгами по поводу сделанных покупок.

Юра, впрочем, был не в восторге от идеи посещения магазина – ему претили мещанские радости, да и большие торговые залы всегда отпугивали неумолчным гвалтом, бессмысленной толчеей у прилавков и большим наплывом иногородних, которые приезжали в столицу не для того, чтобы посмотреть памятники и посетить музеи, а чтобы прикупить московской колбасы. Можно подумать, колбаса в одной только Москве продается!

Но желание отца сделать подарок следовало уважить. Юра в пять минут собрался, и они поехали.

На это стоило посмотреть. На месте серых плоских коробок овощного склада высились модерновые серебристые павильоны, навевающие мысли о космических ангарах, в которых хранятся мощные ракеты-носители или даже межпланетные корабли. Высокие решетчатые ворота павильонов были открыты нараспашку, а у дверей толпились молодые ребята с повязками «Новый универсальный магазин» на рукавах. Всем входящим ребята раздавали рекламные листки с уже знакомой анкетой: какие товары вы хотели бы видеть в нашем ассортименте? Дальше уже толпились покупатели, а, пройдя вглубь павильона, Юра почувствовал, что у него кружится голова. Чего здесь только не было! Одежда любая, от самой престижной дорогой до дешевой ширпотребовской, электроника из кооперативных мастерских «МММ», сувениры московские и ленинградские, грампластинки и магнитофонные бобины с записями Высоцкого и рок-музыкантов, венгерские консервы и гэдээровские авиамодели, плакаты с голливудскими суперменами и девушками в купальниках, всевозможные мелочи для дома, для семьи и книги – огромные развалы дефицитных изданий!

Народу в павильоне было, конечно, не протолкнуться, однако Юра сразу заметил, что покупают у стоящих за прилавками кооператоров редко. Объяснение было простое: цены кусались. И очень больно кусались! Всё стоило раза в три-четыре выше, чем в магазинах. Однако в том-то и дело, что в государственных магазинах всего этого изобилия не увидишь, а если увидишь, то не факт, что тебе хоть что-нибудь достанется…

Сначала Юра думал, что книжные развалы вряд ли его удивят, – он предпочитал книги об авиации и космонавтике, а уж эти издания редкими или дефицитными назвать было трудно – новинки регулярно появлялись в московских магазинах, и что-то не видно было, чтобы профессиональные собиратели книг очень уж стремились их приобрести в свою библиотеку. Но потом Юра пригляделся и понял, что заблуждается. Здесь можно было найти знаменитую книгу Цихоша «Сверхзвуковые самолеты» и справочник «Военно-воздушные силы» за прошлый год, рядом лежали два тома Шаврова и роскошные немецкие альбомы о «МиГах», подшивка «Зарубежного военного обозрения» и новинка из новинок – совсем свеженькая «Энциклопедия космонавтики» в массивном красном коленкоровом переплете с серебряным теснением.

Отец всё тянул и тянул Юру к стойкам с одеждой – он выбрал ему кооперативную куртку, пошитую под малый размер, но по образцу настоящей пилотской куртки, – однако Москаленко-младший уперся и не хотел уходить от обнаруженных им сокровищ. В конце концов отцу пришлось уступить, и в качестве подарка Юра получил Цихоша и восхитительно пахнущую свежей краской «Космонавтику».

К хорошему быстро привыкаешь, а потому Юра довольно скоро перестал обращать внимание на кооперативные ателье и магазины, пользовался их услугами по мере необходимости и если были деньги. Семейный бюджет, конечно, затрещал, но тут отец пошел на повышение и стал получать зарплату, сопоставимую с заработками кооператоров. Главное – теперь не приходилось унижаться, доставать по связям дефицит. Пошел к кооператорам и всё купил…

13.

Однако менялись не только правила торговли. Не прошло и полгода, как правительство всерьез взялось за армию.

Глобальная «чистка» армейских рядов началась летом, которое вошло в московский фольклор как «жаркое». Лето было действительно жаркое – как в прямом, так и в переносном смысле. Особенно жарко стало генералам.

О «чистке» Юра услышал краем уха в аэроклубе, а потом об этом открыто заговорили по телевизору.

Еще в мае «Юность» напечатала повесть известного писателя Юрия Полякова «Сто дней до приказа». Москаленко-младший эту повесть не читал, ему и без повестей хватало литературы, но Венька Бейшан рассказывал о ней всякие ужасы: типа в повести показана страшная «дедовщина», которая царит в нашей армии, показано, как там унижают и убивают новобранцев, а офицеры наживаются на солдатах, заставляя их строить дачи вместо боевой подготовки.

Юра, конечно, и раньше слышал о «дедовщине», но воспринимал ее как должное – опытные солдаты должны учить молодых, а слухи о страшных массовых избиениях и диких ритуалах «посвящения», о «дембельском поезде» преувеличены. Юра был уверен: в ВВС, где он собирался служить, такого нет и никогда не будет. И вдруг выясняется, что все слухи – правда.

Газеты как с цепи сорвались. «Комсомольская правда» посвятила проблеме целый разворот, дискуссионные материалы опубликовали и «Труд» с «Известиями». Кое-кто из участников дискуссии высказывался в том духе, что «Сто дней до приказа» – это поклеп на Советскую армию, а потому повесть надо запретить. Другие, наоборот, радовались, что тема «дедовщины» стала предметом обсуждения, потому что только через открытый разговор советское общество может решить эту проблему.

Позиция КПСС в этой дискуссии стала ясна после того, как издательство «Правда» выпустило повесть Полякова отдельным изданием и миллионным тиражом. Теперь ее можно было найти везде – даже в киосках «Союзпечати». Прочитал ее и Москаленко-старший, хотя почти не интересовался беллетристикой, отдавая предпочтение газетам. Удивился, сказал: «Странно, а в наши времена ничего похожего не было», и на этом дискуссия в семье Москаленко завершилась, не начавшись.

В июле в армии произошли аресты – об этом москвичи узнали из новой передачи «Час суда», появившейся в вечернем эфире второй программы. Передача была интересна тем, что в ней показывали реальные уголовные дела и то, как с ними работает суд. Задачей передачи было определено «юридическое просвещение советских граждан», и действительно многие выпуски были очень интересны, давая материал для живого обсуждения. И вот – таким материалом стала пресловутая «дедовщина».

Юра видел только один такой выпуск, но он потряс его. Перед судом предстали два сержанта, избивавшие новобранцев и в конце концов убившие одного из них, а также их командир – полковник, пытавшийся скрыть преступление. Показывали фрагменты судебного заседания, плачущих родителей убитого новобранца и хмурых солдат из подразделения, дававших показания. Приговор поразил своей необычайной жестокостью: сержанты получили по десять лет колонии строго режима, а полковник – высшую меру наказания!

Оказалось, что это не единственный приговор такого рода. Всего в то лето к разным срокам заключения за «неуставные взаимоотношения, приведшие к тяжким последствиям», были осуждены больше сотни «дембелей» и три десятка офицеров, потворствовавших беззаконию. Семеро из осужденных были приговорены к расстрелу.

Быстрота и беспощадность судебного преследования по фактам «дедовщины» произвела эффект. Много позже, уже будучи курсантом, Москаленко узнал от старших товарищей, служивших тем летом на срочной, что, во-первых, следствие было проведено грамотно: заподозренные в «разгуле дедовщины» части посетили с негласной инспекцией представители военной прокуратуры и Третьего Главного управления КГБ, были собраны неопровержимые доказательства, а потом выдвинуты обвинения, – а во-вторых, после открытых процессов над «дедами» и проштрафившимися командирами был выпущен циркуляр, в котором говорилось, что подобные инспекции будут проводиться и впредь. Старшие офицеры призадумались и решили не доводить дело до того, когда их поставят к стенке. В частях были приняты самые радикальные меры по пресечению «дедовщины» – за малейшее подозрение рядовых, сержантов и даже лейтенантов, командиров взводов, отправляли на гауптвахту. Прибывающих новобранцев поселяли отдельно, чтобы разрушить криминальную традицию. Усилили боевую подготовку, чтобы не было солдат, слоняющихся без дела. А командиры, не уверенные в своих подчиненных, дневали и ночевали в казармах.

Всё это наложилось на первые шаги по глубокому реформированию советских вооруженных сил. В Политбюро ЦК КПСС давно обсуждали вопросы реформирования и модернизации армии, а к лету 1985 года созрела вполне ясная программа. Аналитики из Генерального штаба указывали в своих докладах, что война XXI века будет «дистанционной» войной, когда противники не видят друг друга, а используют высокоточное оружие и боевые роботизированные системы. Танк и мотопехота в этих условиях становились малоэффективными – превращаясь в идеальную цель для летающих роботов, вооруженных ракетами. Таким образом таковые армии с мотопехотой в новых условиях могли выполнять свои функции только на оккупированных территориях. Изменение общей стратегии, направленной на укрепление обороны, требовало отказа от танковых армий – в течение трех лет было решено сократить их общую численность с шести тысяч машин до одной тысячи. Эту группировку предполагалось держать на западном направлении, поскольку использование бронетехники было бы оправдано только на европейском театре военных действий. Поскольку танки являются одним из инструментов поддержки мотопехоты, сокращению должны были подвергнуться и пехотные части. На первом этапе их предполагалось сократить на двести тысяч человек, однако в конечном итоге за десять лет они были сокращены на полмиллиона солдат и офицеров. За счет высвободившихся средств в Политбюро решили усилить ВВС, ВМФ и стратегические войска.

Время показало правоту лидеров Советского Союза, решившихся на трудоемкий процесс преобразования вооруженных сил. Когда началась война в Персидском заливе, СССР был готов отстоять свои интересы в этом регионе. И доказал свою готовность действием.

14.

Серьезные изменения в структуре социалистической экономики раньше или позже должны были обрести силу закона через новую программу коммунистов.

25 февраля 1986 года начался XXVII съезд КПСС. Центральным выступлением на съезде, как и ожидалось, стал политический доклад Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова. Руководитель коммунистов читал его четыре часа, ни разу не сбившись. Вся страна, затаив дыхание, четыре часа слушала этот доклад.

Юра Москаленко наверняка пропустил бы выступление Андропова, ведь был обычный вторник – школьный день. Но учителя, которые хотели ознакомиться с докладом через прямой эфир, договорились с директором, перенесли три телевизора в актовый зал и пригласили туда всех школьников старших классов. В результате Юра и его одноклассники прослушали доклад от начала до конца.

В первую очередь Андропов дал характеристику предыдущему периоду развития страны, назвав семидесятые годы «эпохой застоя». Он доказал на примерах, что развитие Советского Союза на этом этапе замедлилось, наше государство начало отставать от передовых капиталистических держав прежде всего в плане повышения жизненного уровня средних граждан.

Среди причин торможения в развитии СССР Андропов назвал неадекватную экономическую политику. Строить экономику на продаже природных ресурсов, говорил он, означает, зависеть от цен на эти ресурсы в других, порой враждебных, странах. Таким образом можно «залатать дыры в бюджете», но при этом теряется стратегическое преимущество. Необходимо отказаться от продажи невосполнимых ресурсов – точнее, эти ресурсы нужно перенаправить в собственную экономику.

Попытки решить экономические проблемы за счет приобретения импортных товаров народного потребления также подверглись острой критике со стороны Генерального секретаря. Продавая ресурсы и приобретая готовые вещи, говорил Андропов, мы обедняем нашу экономику, отдавая всю добавочную стоимость капиталистическим странам. Именно их рабочие и капиталисты получают вознаграждение за квалифицированный труд, а мы, несмотря на высокое развитие науки и техники, выступаем на мировом рынке подобно слаборазвитым африканским странам. Тенденцию к скатыванию в состояние африканских экономик можно остановить только одним путем: отказаться от закупки готовых товаров, а закупать только станки, материалы, краски и так далее, развертывая производство уже здесь, в Советском Союзе, или в странах СЭВ.

Понятно, говорил Андропов, что крупные предприятия не способны гибко реагировать на изменение спроса – они выполняют трудоемкие государственные заказы. Поэтому мелкосерийное производство в легкой и пищевой промышленности необходимо доверить кооператорам, разрешив частную собственность на недвижимость и средства производства. Государство должно помочь кооператорам встать на ноги, однако во избежание возникновения в СССР класса капиталистов, необходимо четко регламентировать предпринимательскую деятельность частных лиц.

Необходимо искать новые решения, говорил Андропов. Необходимо отказаться от стереотипов, которые тянут нас в прошлое. В этом суть и смысл Политики экономических реформ, которую провозглашает Коммунистическая партия Советского Союза.

Развивая мысль о стереотипах, Андропов плавно перешел к вопросам идеологии. Радикальная модернизация экономики не может быть осуществлена без глубинной модернизации идеологии. Одной из главных ошибок Леонида Брежнева и других высокопоставленных коммунистов было непонимание того, что марксизм-ленинизм – это живое учение, которое развивается независимо от желания или нежелания отдельных людей. Мир меняется, и живое материалистическое учение должно меняться вместе с ним. А в эпоху застоя, говорил Андропов, марксистко-ленинское учение превратили в мемориал, которому следует поклоняться вопреки объективной реальности. Настоящие коммунисты никогда не согласятся с тем, чтобы их мировоззрение было возведено в догму, потому что именно их мировоззрение в полной мере соответствует происходящим процессам. Настоящие коммунисты никогда не станут прятать голову в песок, отрицая существование проблем, которые порождает быстро изменяющаяся реальность.

Современная реальность демонстрирует нам изменения в общественных отношениях, говорил Андропов. Во многих западных странах борьба профсоюзов за права трудящихся привела к тому, что средний уровень жизни пролетариата значительно вырос. Передовой отряд рабочего класса уже не хочет революций. Наоборот, он все чаще выступает на стороне реакционных империалистических кругов, обещающих еще большее повышение качества жизни. Мы не должны закрывать глаза на то, что Советский Союз перестает быть лидером в глазах мирового пролетариата. Мы должны вернуть утраченный авторитет. Сделать это можно только повысив качество жизни среднего советского человека. Если мы будет продолжать отказываться от благ цивилизации, от комфорта ради торжества мировой революции, мы проиграем битву двух политических систем. В этих условиях выполнение интернационального долга становится слишком обременительным для Советского Союза. Нам следует решительно отказаться от разбазаривания сил и средств, направив их на совершенствование советской общественной системы внутри страны. Мы должны стать примером для тех развивающихся стран, которые еще не решили, какой общественный строй им выбрать на пути в будущее. Никакая пропаганда, никакие финансовые вливания не заменят того простого наблюдения, что сегодня наш советский моряк выглядит в африканских портах менее богатым и благополучным, чем моряки развитых западных стран. Нам необходимо изменить идеологию в самом важном пункте – в отношении к советскому человеку!

Долгие годы руководство партии пренебрежительно относилось к советскому человеку, говорил Андропов. По мнению Сталина, Хрущева, Брежнева, гражданин Советского Союза выступал лишь пешкой в борьбе за мировую революцию. За это он должен был стать первым коммунистическим человеком. Однако коммунизм все откладывался, а советский человек продолжал бороться за него, отказывая себе в элементарных потребностях, в элементарном комфорте. Время отказов прошло. Мы должны признать, что условия изменились – в битве между социализмом и капитализмом победит та система, которая сделает обеспечение комфортабельной жизни для всех своих граждан сверхцелью. Мы, настоящие коммунисты, знаем, что советский человек не скатится к дикому бесконтрольному потреблению – ценности советского человека лежат в духовной сфере, в сфере самосовершенствования, в области познания и преобразования окружающего мира. Однако мы должны сделать всё, чтобы советский человек ни в чем не нуждался. Мы, настоящие коммунисты, должны признать, что советский человек – это наш единственный и верный союзник. Поэтому он заслуживает особого отношения и особого уважения. Фактически советский человек – это переходная стадия между революционным пролетариатом и человеком коммунистического будущего. Сохранив этого человека, мы построим коммунизм!

Проведение Политики экономических реформ в жизнь требует открытого, откровенного разговора с людьми, говорил Андропов. Мы не вправе скрывать от советских людей правду о том, что происходило и происходит в нашей стране. Советский человек сам разберется, что хорошо, а что плохо. Мы, настоящие коммунисты, должны доверять советскому человеку. Поэтому Политика экономических реформ должна сопровождаться гласностью. Мы расскажем всё о нашей истории и на основе этого рассказа сделаем выводы, чтобы избежать ошибок в будущем. Возродить откровенный разговор между Коммунистической партией и советским народом – вот наша задача!..

Половину из того, о чем говорил Андропов, Юра Москаленко просто не понял.

Генеральный секретарь использовал в своей речи некоторые очень сложные категории – политический доклад предназначался взрослым, а не школьникам, хотя бы и старших классов. Однако кое-что Юру зацепило: во-первых, он осознал (хотя и не поверил сразу), что в СССР вновь появится частная собственность, а во-вторых, ему стало совершенно ясно, что очень маленький и уютный мир, в котором он привык жить, вскоре будет разрушен, «точка возврата» пройдена, и следует готовиться к новым чудесам – к жестоким ли, к приятным, покажет время.

Полтора года назад Москаленко-младший уже испытывал похожее состояние, – это когда мужики из троллейбусного парка пугали друг друга репрессиями, – однако сегодня за предчувствием перемен пришла не депрессия, а спокойная уверенность, что так и должно быть, что всё устроится в лучшем виде, Андропов с правительством знают, что делать, и вытащат страну из того «болота», в которое она попала при Брежневе.

В возрасте пятнадцати лет нет повода для горьких размышлений в духе Экклезиаста, надежды переполняют, гормоны бурлят, и кажется, что вся Вселенная создана ради тебя и под тебя. А потому Юра мог только приветствовать реформы, о которых говорил Андропов, ведь любые новшества расширяли поле возможностей, а значит, давали надежду на осуществление самой сокровенной и самой необычной мечты. Однако в 1986 году Москаленко-младший даже представить себе не мог, куда на самом деле приведут его эти реформы…

15.

Кстати, в пятнадцать лет появляются не только новые возможности, но и новые потребности.

1986 год запомнился Юре еще и тем, что он по-новому стал смотреть на девчонок. Конечно, о настоящей любви говорить пока не приходилось, но томление молодой плоти стало заботить Москаленко-младшего довольно рано.

Юра считал себя целеустремленным человеком и воспринимал происходящее как досадную помеху. В то же время он упорно не понимал, как девочкам может нравиться ухаживание мальчиков, – если бы за ним, за Москаленко-младшим, вдруг начал ухаживать мальчик, то этот мальчик немедленно получил бы в зуб. Эта нормальная для подростка экстраполяция собственных ощущений и представлений на противоположный пол сильно затрудняла общение Юры с одноклассницами и могла вырасти в серьезный психологический комплекс. Всё осложнялось еще и тем, что Юра очень давно, с детского сада, знал, в чем состоит физиологическая разница между мальчиками и девочками и в какой капусте на самом деле находят детей. Но поверить, что девочки добровольно и с охотою согласятся, чтобы в них запихивали вот эти вот предметы, он почему-то не мог. Сказывалось воспитание? Ведь в семье Москаленко тема секса была под негласным, но строгим запретом – ни отец, ни мать даже не попытались ее как-то с сыновьями обсуждать, а сыновья и сами были с усами: зачем спрашивать, если и так всё давно известно? В итоге сексуальным воспитанием Юры занимался Венька Бейшан.

Делал это Венька совершенно непроизвольно, по ходу жизни, как и всё остальное, что он делал. Как-то раз Бейшан принес в школу целую пачку цветных порнографических картинок. Где взял, почему принес, осталось загадкой. Долго тряс этими картинками на переменах в туалете, давал по очереди рассматривать, потом бережно собирал в конверт и прятал до следующей перемены. Просмотрел эти картинки, выстояв очередь, и Юра. Ничего особенного. Картинки как картинки. Голая девушка с парнем. Девушка с двумя парнями. Две голые девушки. Две девушки и один парень. Голая старушка и два парня. Что вытворяли друг с другом запечатленные на порнокартинках парни, девушки и старушка не поддавалось описанию, но при этом у них на физиономиях было написано одинаковое блаженство – ясно, что процесс доставлял им немыслимое удовольствие. Короче, ничего особенного – и без того старшеклассники, похваляясь своими воображаемыми победами, уверяли, что это дело покруче любой выпивки или «травки». Юру поразило другое: неужели какая-нибудь девушка (со старушками всё ясно!), будучи в здравом уме, позволит, чтобы с ней вытворяли такое безобразие, да еще когда партнер действует не в одиночку, а вдвоем?!

Бейшан уверял, что это – обычное дело. Девушкам даже нравится, когда партнеров много. Но Венькины рассказы и заверения всегда надо было делить на двадцать – и девятнадцать частей отбрасывать как заведомо ложные. Так что, поверить ему было трудно. Будем считать, что эти девушки снимались для порнокартинок не по доброй воле, а ради денег. Что поделаешь, мир чистогана!

История имела продолжение. Бейшан еще два раза приносил в школу наборы порнокартинок, пока его кто-то не заложил. Завуч устроил налет, Веньку на глазах у всего класса обыскали, вывернув карманы и портфель, – картинки обнаружили и конфисковали. Впрочем, отделался Бейшан сравнительно легко – вызвали родителей, проработали в кабинете у директора, порнокартинки, ясное дело, не вернули, и вообще они быстро затерялись, что очень возмущало Веньку: он считал, что это его собственность, и никто не имеет права отнимать ее у него без решения суда.

В другой раз Бейшан принес старенький фотоаппарат «Весна» и коробку с пленкой фирмы «Свема». Коробка была какая-то необычная – длинная и с ярко-красным ободком. В мужском туалете Венька объяснил заинтригованным одноклассникам, что сумел достать секретную «красную» пленку, которую используют сотрудники КГБ и подпольные порнографы. Якобы если заснять с помощью этой пленки одетого человека, на фотокарточке он получится совершенно голым. Все парни, а особенно Кирилл Серков, немедленно возжаждали зарядить пленку в фотоаппарат и заснять всех девочек в классе «а», и если еще останутся кадры, то самых красивых девочек в классе «б». Однако Бейшан мялся и сопротивлялся. Мол, пленка всего одна, тратить ее на девок нецелесообразно, надо подумать, как использовать ее с большей выгодой: например, подстеречь и заснять весь педсовет оптом, чтобы по приколу растиражировать потом по школе. Серков настаивал на своем варианте. А Юра сразу понял, что рассказ о «красной» пленке – это очередная липа, придуманная Бейшаном для собственного развлечения.

Неизвестно, чем закончился бы спор Бейшана с Серковым, поскольку в процесс самым неожиданным образом вмешались одноклассницы. Они где-то прослышали о секретной «красной» пленке и о ее магических возможностях, шушукались весь день, а потом подстерегли Веньку на выходе из школы и навалились на него всей толпой. Девчонки в классе «а» оказались очень боевыми – Бейшан был избит основательно, ему порвали одежду, изодрали портфель, фотоаппарат раскокали, а таинственную пленку засветили. Венька еще долго ходил с распухшим носом и синяками, но подробности о своей стычке с одноклассницами скрывал, что было на него совсем не похоже. Наверное, посчитал, что будет выглядеть глупо.

Москаленко-младший, хотя и принимал просветительскую деятельность неутомимого Бейшана с подчеркнутым равнодушием, всё же нет-нет да задумывался на вечные темы: а вот и вправду неплохо было бы как-нибудь увидеть Маринку-отличницу, а лучше – Галку из класса «б», совсем без одежды. И если было бы можно, то даже обнять ее такой вот, голенькой, и… поцеловать. О большем Юра не смел даже мечтать…

Эти фантазии беспокоили Москаленко-младшего, однако он никому не признался бы (а особенно – Маринке с Галкой!), что именно его беспокоит. Даже мысль об этом казалась бредовой.

Но куда от фантазий денешься, когда гормоны буквально закипают в крови?!

А тут еще, на волне перемен, в программу девятого класса вдруг ввели курс «Личная и семейная гигиена» – полистав новенькую, выданную в начале учебного года, книжку, Юра с некоторым смущением понял, что этот учебник посвящен в основном рассказу о том, как правильно заниматься сексом, какие контрацептивы использовать, как правильно надевать презерватив и как отличить сифилис от гонореи. В смущение учебник вогнал и учителей, однако делать нечего и скрепя сердце «биологичка» взялась за ведение этого подрывного курса. Хотя и опасалась, наверное, подначек и шуточек со стороны класса, но подначек, как ни странно, не было – даже прирожденный провокатор Бейшан и недалекий Серков смолчали, когда «биологичка» начала рассказывать о правильном сексе. Только девчонки похихикали, да и то быстро прекратили. Потому что и впрямь было интересно и очень полезно.

Венька потом рассказывал, что курс ввели из-за эпидемии СПИДа. Дескать, в Америке и в Европе завелась страшная и неизлечимая венерическая болезнь – ее даже называют «чумой ХХ века». Якобы на закрытом заседании Политбюро решили принять строжайшие карантинные меры, закупить диагностическое оборудование и брать на анализ кровь всех иностранцев и советских граждан, бывающих часто за рубежом. Если анализ будет положительным, то иностранцев просто не пустят в СССР, а наших граждан, подхвативших «чуму», будут лечить в специализированных клиниках, организованных по типу режимных оборонных объектов, – человеку с улицы туда будет не попасть. Но это еще полдела. Вторая половина принятой программы по борьбе с распространением СПИДа на территории Советского Союза предусматривает усиление разъяснительной работы среди школьников и молодежи по вопросам сексуальных взаимоотношений. Ранее запретные темы становятся теперь открытыми для обсуждения, больше того в скором времени следует ожидать появления специальных телевизионных передач по типу «Здоровья», в которых будут рассказывать именно и только об этих вещах.

В кои-то веки, но Венька оказался прав. Вскоре действительно началась активная пропагандистская кампания, нацеленная на просвещение молодежи по половым вопросам. Появилась передача «Семейные ценности», которая шла после одиннадцати, но которую всё равно смотрела вся Москва, – вел ее молодой, но очень энергичный журналист Влад Листьев, который за словом в карман никогда не лез и поднимал острые вопросы: обсуждались там не только презервативы как средство борьбы против СПИДа, но и допустимость распространения порнографии, западные «секс-шопы» (можно ли разрешить кооператорам организовать такие у нас?) и даже «греческие смаковницы» (нужно ли снимать такое кино у нас?).

Юра сам не заметил, как его восприятие темы секса изменилось, – он стал воспринимать ее как должное, словно так было всегда и никакого общественного запрета на эту тему никогда не существовало. А главное – он заметил, что и девочки ничего не имеют против обсуждения таких интимных вопросов, наоборот, они смущаются куда меньше парней и даже готовы развивать обсуждение, заводя его в какие-то уже совсем непонятные простому мальчугану дебри.

Это вдохновляло. Это настраивало на фривольный лад. Если уж девочки всё знают и понимают, значит, прав Венька, когда говорит, что им нравится процесс, может быть, даже больше, чем юношам. Надо будет попробовать и как-нибудь подкатить к Галке из девятого «б». В кино ее, что ли, пригласить? С этого, вроде, начинают?..

Получилось так, что пока Юра размышлял о Галине, его самого пригласила одноклассница Марина – но не в кино, конечно, а на празднование собственного дня рождения. Москаленко-младший удивился: до сих пор девчонки не приглашали его на дни рождения. Он, разумеется, дал согласие, но пребывал в растерянности, поскольку не представлял себе, как это вообще будет, что нужно подарить имениннице и как себя вести на празднике.

Подумав, Юра решил обратиться за советом к родственникам. Смущение он уже научился преодолевать, а потому без труда обрисовал ситуацию сначала отцу, затем маме и под конец – старшему брату. Отец посоветовал купить в качестве подарка цветы и торт, мама – хорошую книжку, брат Сергей посмеялся и предложил купить в качестве подарка пластинку со свежим альбомом группы «Модерн токинг» – его только что выпустила кооперативная фирма грамзаписи «Синтез», которую основал Александр Кутиков, бас-гитарист из «Машины времени». Юра еще некоторое время поразмышлял, а потом, прикинув возможности своего, более чем скромного, бюджета, остановился на пластинке от фирмы «Синтез» – благо, стоила она всего четыре рубля.

И разумеется – промазал! Марина, что понятно, пригласила на свой день рождения не только Юру, но и десяток других одноклассников. Кто-то принес цветы и открытки, кто-то – книги, но больше всего Марина почему-то обрадовалась бутылке итальянского вина, которую припер недалекий Серков, и подшивке модных британских журналов, которую подарила одна из подруг. Грампластинку она приняла, но без малейшей благодарности – фыркнула и сказала, что этот альбом у нее уже есть на кассете, и вообще Томас Андерс и Дитер Болен – это пошлость, и немецкая «попсня» устарела, едва появившись на свет. Юра подумал, что надо бы обидеться и уйти, но не обиделся и не ушел – если сам облажался, то неча на подругу стрелку переводить. Впрочем, настроение было уже испорчено, все фантазии (а Москаленко-младший нафантазировал себе уже на полнометражную «смаковницу») испарились и пришлось вместо честного веселья и отдохновения изображать веселье и отдохновение.

Сначала перекусили. Салат «оливье», бутерброды с ветчиной, икрой и сыром. Потом Серков с ленцой сказал, что пожирать бутерброды без выпивки скучно, и все вдруг сразу воодушевились, и на столе – благо, родителей Маринкиных дома не было, – появились бутылки со спиртным, в основном – портвейн, но была и водка, и бутылка коньяка. Юра понял, что промахнулся во второй раз. Однако ему и в голову не могло прийти, что одноклассники так любят спиртное – сам он еще ни разу не пробовал и, в общем, пробовать не собирался. Зачем затуманивать себе мозги? Да и пьяницы выглядят глупо и отвратительно. Будешь пить, не станешь ни летчиком, ни космонавтом!

Юра сначала хотел даже отказаться, но Марина открыла принесенное Серковым итальянское вино и налила себе большой бокал, и Москаленко-младший понял, что будет выглядеть глупо. Не способствовало стойкости и испорченное настроение. В итоге Юра всё-таки выпил – Серков, подмигнув, наплескал ему водки. Водка Москаленко-младшему резко не понравилась. Он чуть не поперхнулся. В голове сразу зашумело, а Серков уже придвигал вторую стопку.

Поставили музыку. Юра предполагал, что Марина выберет что-нибудь медленное, танцевальное – например, Джо Дассена. Однако именинница поставила концерт новой рок-группы «ДДТ», о которой Москаленко-младший раньше даже не слышал.

Композиции «ДДТ» поразили Юру – на несколько минут он совсем потерялся в собственных ощущениях, позабыв, где он находится, – сидел дурак дураком, раскрыв рот. Резкий хрипловатый голос солиста не слишком привлекал, однако музыка и тексты били наотмашь – из них выпирала правда новой эпохи, жесткой и бескомпромиссной, порождающей чудовищ и героев; даже экстремальная «Алиса» выглядела на фоне «ДДТ» бледно. Особенно брала за душу одна песня под названием «Время». Неведомый солист с хрипловатым голосом пел:

– Время играет с нами в детство. Детством мы рождены! Время пылает с нами в юности, Юность – долой штаны! Время собирает нашу зрелость, У кого высок урожай? Наше время сулит безмятежную старость, Кефир, и видео-рай. Нас время по темечку лупит лопатой Сомосовских палачей. Высунув лик из-под грима плакатов, Пугает больных сыновей. Эмансипацией насилует женщин, Водкою глушит мужчин. А подохнуть от рака у нас шансов не меньше, Чем от военных морщин! И всё в кайф! Всё в кайф! И всё в кайф! Всё в кайф, родная, Всё просто отлично, пусть бесятся наши Штампованные враги, Мы тоже не будем излишне тактичны На нашем тернистом пути!..

Компания тем временем борзо напивалась, словно заправские алкаши на площади перед кинотеатром. Алкоголь способствовал раскрепощению, и когда Марина вспомнила, что у нее еще есть торт и фрукты в сливках, оказалось, что все уже расселись попарно, причем, Серков нацелился облапать конкретно именинницу. Еще час назад Юра такие поползновения воспринял бы в штыки, но теперь отнесся равнодушно: то ли водка подействовала, то ли «ДДТ», а скорее всего – он был еще сердит на Маринку за то, с каким презрением она отнеслась к его подарку. Серков, конечно, – урод, но была бы охота связываться!

Маринка отправилась на кухню за тортом, Серков вызвался ей помочь, и они надолго пропали. Москаленко-младший чувствовал, что пьян, – ему никак не удавалось сфокусировать зрение, комната плыла и раскачивалась в такт ударам сердца. «Пора, наверное, уходить, – подумал он. – Как бы не насвинячить…».

Тут он обнаружил, что к нему подсела Надька – одноклассница и подруга Маринки. Надька была толстенькая, рыженькая и некрасивая. Наверное, именно поэтому осталась в одиночестве – никто из приглашенных парней на нее, бедную, не позарился. Юра посмотрел на нее сурово: чего, мол, надо? – но отодвигаться не стал.

– Слышь, Юра, – обратилась Надька, жеманно улыбаясь, – а ты уже решил, куда после школы пойдешь?

– Я? В летное училище! – отозвался Москаленко-младший гордо. – Хочу быть летчиком!

– Да ты что?! – изумилась Надька. – Сейчас же другое главное.

– И что же у нас главное? – поинтересовался Юра.

– Бизнес теперь главное! – ответила Надька уверенно. – Я бы хотела замуж за пэра выйти!

– За кого? – обалдел Юра.

– Ты чего, не знаешь? – Надька недоверчиво покосилась на него. – Так теперь деловых называют… ну кооператоров. Политика экономических реформ – пэр. Здорово, правда?

– Вот уж не знаю, чем тебе… пэры нравятся, – Юра продолжал этот бессмысленный разговор, скорее, по инерции, чем по желанию. – Мне их, например, жалко – не нашли себе в жизни призвания, вот и мучаются со своими лотками и магазинами.

– Зато они богатыми будут! – заявила Надька. – А ты кем будешь? Солдафон! – в голосе ее было столько презрения, что Юре впору было пойти и удавиться.

Но Юра только хмыкнул.

– Всё в кайф, родная! – сказал он небрежно.

В тот вечер Москаленко-младший решил, что с «бабами» больше дел иметь не будет, как бы ему того не хотелось. Он, конечно, преувеличивал. Впереди его ждала не только большая жизнь и интересная работа, но и настоящая любовь.

16.

В мае 1986 года Коммунистическая партия обратилась к советскому народу с предложением провести в рамках развития гласности всесоюзную дискуссию на исторические темы.

Сначала в газете «Правда», в журналах «Огонек» и «Коммунист» были опубликованы серии статей, в которых впервые откровенно рассказывалось о репрессиях сталинского периода и о тайных эпизодах Великой Отечественной войны. Авторы статей писали, что при проведении глубоких реформ, направление которых определил XXVII съезд КПСС, необходимо обратиться к прошлому, чтобы выяснить для себя, что было сделано правильно, а что только казалось правильным, мешая развитию страны. Вновь зазвучали зловещие фамилии: Сталин, Берия, Ежов, Ягода. «Огонек» взял и опубликовал страшные «Колымские рассказы» Варлама Шаламова.

Москва удивилась. Москва не поверила.

Потом Москва убедилась и включилась в дискуссию.

Всё это напоминало недавнюю кампанию против «дедовщины». Оказывается, и по поводу сталинского периода у московской интеллигенции есть что сказать: писатели и публицисты словно бы ждали команды и разом навалились на предложенную тему.

Юру Москаленко дискуссия не сильно волновала, однако в нее оказались втянуты и московские старшеклассники. Учительница истории по распоряжению завуча устроила мероприятие, громко названное «конференцией», – всем девяти – и десятиклассникам было предложено выступить на ней с докладами о сталинской эпохе, а потом принять участие в обсуждении. Тема доклада выбиралась произвольно, по желанию, и Юра, получив это задание, понял, что заметно отстал от жизни. Однако у него возникла хорошая идея.

Вернувшись домой, Москаленко-младший залез на антресоль, куда отец забрасывал прочитанные им журналы и газеты. Периодически, когда школьную пионерскую организацию охватывал макулатурный раж, Юра обращался к антресоли и без труда сдавал положенный минимум в пять килограммов. В последнее время кампании по сбору макулатуры почему-то не проводились, а потому антресоль оказалась забита под завязку. Порывшись в журналах, Юра обнаружил несколько тощих книжек в мягких обложках, – он вспомнил, как их читал вечерами отец, однако своего мнения Москаленко-старший по поводу прочитанного не высказывал, а только хмурился и устало потирал переносицу. Просмотрев содержание и аннотации, Юра понял: это то, что нужно!

Усевшись в свое любимое кресло напротив телевизора, юноша углубился в чтение. Начал он со сборника «Лучшая публицистика», изданного «Книжной палатой». Под обложкой обнаружилось два десятка статей с громкими заголовками: «Административная система Сталина», автор – Гавриил Попов; «Сталин и политические убийства», автор – Федор Бурлацкий; «Хрущев против Сталина: разоблачение культа личности», автор – Отто Лацис; «Оскверненные сталинизмом», автор – Андрей Нуйкин; «Сталин против коммунистов», автор – Юрий Карякин; «Железные наркомы», автор – Виталий Коротич; «Маршал Тухачевский, враг Сталина», автор – Борис Соколов; «Кровавый путь Лаврентия Берия», автор – Эдвард Радзинский.

Глаза разбегались. Бери любой заголовок – тема есть! – и пиши. Но Юра не торопился. Начав читать «лучшую публицистику», он понял, что для него это слишком сложно. Если таинства аэродинамики и звездной навигации еще имело смысл постигать, невзирая на известное сопротивление материала, ведь это открывало путь к небу, – то вникать в перипетии событий, которые произошли давным-давно и, по большому счету, не имели сегодня никакого значения, Юре, честно говоря, не хотелось. Что изменится, думал он, перелистывая страницы, если я узнаю о том, в чем была разница между Сталиным и этим… как его?.. Троцким? Что изменится, если я узнаю, почему Сталин предал заветы Ленина и приступил к истреблению ленинской гвардии? Да, Сталин был гад, бяка-бука, но он ведь уже умер! И он уже разоблачен! Вот написано, что его еще Хрущев разоблачил. И случилось это давным-давно – еще в пятидесятые! Чего теперь кости ворошить и вспоминать то, о чем уже никто и не помнит?..

Юра загрустил. Даже статья о Тухачевском, которая больше других привлекла его внимание, оказалась скучна до зевоты. Этот самый Соколов уверял читателей, что если бы Тухачевский не пал жертвой репрессий, то Красная армия встретила бы гитлеровские орды достойно и сразу погнала бы их к Берлину. Юру учили по-другому: Красная армия в принципе не была готова к вероломному нападению, кто бы ее ни возглавлял, разгром 41-го был неизбежен. Поэтому Москаленко-младший не совсем понимал, какую ценность имеют все эти рассуждения в стиле «если бы да кабы».

«Лучшая публицистика» его разочаровала. Он отложил книжку и взял следующую. Вторая брошюра в коллекции называлась «Архипелаг Солженицына – правда и ложь в книге о ГУЛАГе». Кто такой Солженицын, Юра еще не знал, но быстро узнал. В брошюре приводились обширные цитаты из напечатанной за рубежом книги «Архипелаг ГУЛАГ». Прочитав их, Москаленко-младший был очень заинтригован – в «Архипелаге» рассказывалось о системе концентрационных лагерей, созданных Сталиным при помощи НКВД, и о том, как «голубые фуражки», словно садисты, издевались над невинно осужденными людьми. Солженицын писал так ярко, так захватывающе эмоционально, что Юра даже подумал: а неплохо было бы сделать доклад именно по «Архипелагу». Потом юноша добрался до комментариев, и снова затосковал. Из комментариев, написанных Эдвардом Радзинским, следовало, что этот самый Солженицын, используя исторический материал, довольно сильно привирал, искажал факты: завышал, например, масштабы репрессий, выдавал за подлинную информацию уголовную мифологию и так далее.

«Невзирая на все эти недостатки, – писал Радзинский в комментариях, – книга Солженицына все же заслуживает внимания и уважения как документ эпохи. Солженицын является, безусловно, врагом всего советского, однако он сделал полезное дело для нас, написав эту книгу. Настоящие коммунисты, думающие о процветании своего социалистического Отечества, должны почаще обращаться к книге Солженицына, чтобы четко понимать, какое представление о Советском Союзе и его гражданах складывается за рубежом. Мы должны знать, к каким методам прибегают наши враги, чтобы опорочить нашу политику. Мы должны уметь опровергать измышления наших врагов. Лжи мы противопоставим правду. Только так победим!».

То, что Юре показалось наиболее интересным и важным, обнаружилось чуть ли не в самом низу стопки книжек. Это тоже была дешевая брошюра, но в ней, в отличие от остальных, имелись черно-белые иллюстрации – как оказалось, зарисовки с натуры одного из участников описываемых событий. Автором очередной книги с непонятным названием «Туполевская шарага» был Г. Озеров (вот так – без имени, без отчества). Оказалось, что это перепечатка немецкого издания 73 года. Едва Юра начал читать, как сразу почувствовал дрожь в руках. Такого он никак не ожидал, и книга стала для него настоящим открытием.

Оказывается, перед самой войной и во время войны в стране существовали так называемые «шараги» – секретные конструкторские бюро, в которых трудились инженеры, обвиненные во «вредительской деятельности» и приговоренные к большим срокам заключения. Фактически это были тюрьмы, но в них хотя бы можно было работать по специальности, создавая оружие для обороны Родины.

С огромным удивлением Юра узнал, что в «шараге» сидел не только знаменитый конструктор бомбардировщиков и пассажирских самолетов Андрей Николаевич Туполев, но и другие выдающиеся деятели: «отец» советской космонавтики Сергей Павлович Королев, создатель реактивных двигателей Борис Сергеевич Стечкин, авиаконструкторы Мясищев, Петляков, Черемухин. А сколько выдающихся конструкторов не попало в «шарагу»? Сколько их погибло в лагерях? И сколько они успели бы сделать, если бы не эта бессмысленная борьба с «вредителями», придуманная Сталиным? И сколько людей остались бы живы и здоровы, если бы оружие, которое могли создать погибшие инженеры, попало на поле боя?

Только теперь, читая суховатые воспоминания работника «шараги», Москаленко-младший вдруг осознал, что времена Сталина – это не далекое прошлое, о котором лучше забыть. Это настоящее. Это реальность. Потому что многие проблемы, которые есть сейчас и еще будут, родом оттуда – из эпохи Сталина. Может быть, если бы не было борьбы с «вредительством», не было бы лагерей и «шараг», не было бы и разгрома 41 года, а сегодня мы жили бы в богатом государстве, ездили бы все на своих машинах, питались бы в ресторанах, а наши космические корабли летали бы на Луну и на Марс.

Эта ясная в своей прозрачности мысль показалась Юре очень важной – он тут же уселся за письменный стол, который они делили со старшим братом, достал тетрадь и начал писать тезисы будущего доклада. Свои соображения он подкреплял пространными цитатами из «Шараги Туполева». Немного наивная, почти детская, вера Москаленко-младшего в возможности научно-технического прогресса придала докладу своеобразную интонацию, которая удивила самого Юру. Получалось, что так оно и есть – борьба с мнимыми врагами, рецидивы которой встречаются до сих пор, мешает развитию общества, причем те, кто начинает создавать врагов и бороться с ними, полагая, что это выгодно, должен брать на себя всю полноту ответственности за будущие жертвы и проблемы. Можно сколько угодно рассуждать, прав или не прав был Сталин, существовала или не существовала альтернатива его политике, – но нельзя отрицать очевидное: даже посмертно этот тиран должен нести ответственность за принятое им решение, которое убило сотни хороших талантливых людей и искалечило судьбы еще десяткам тысяч; он должен нести ответственность за поражения 41-го и за то, что наша страна так и не сумела победить капитализм в честном экономическом соревновании; он должен нести ответственность за то, что мы не летаем на Луну и на Марс, и за то, что мы сегодня отказались от расширения советского образа жизни в мировых масштабах…

Вот к такому выводу пришел Юра в своем докладе. Он так увлекся, что не заметил, как наступил вечер, и понял это, только когда мама позвала ужинать.

Утром, благо была суббота и в школу идти не надо, Москаленко-младший перечитал свои тезисы с цитатами из «Шараги», и еще раз удивился тому, как складно у него получилось. Однако и засомневался при этом: не слишком ли категоричны выводы, не очень ли он много на себя берет, вынося от имени современников приговор деятелям прошлого?

Тут стали подходить старые приятели отца из троллейбусного парка, и Юра решился сделать такое, чего он раньше и представить себе не мог: выступить перед мужиками со своим докладом!

Мужики приняли по одной, и сразу заинтересовались оригинальным предложением. А выступление выслушали, вопреки опасливым ожиданиям Юры, с полным вниманием, без смешков и подначек.

– Во как загнул, троим не разогнуть! – с улыбкой подытожил дядя Костя, когда Москаленко-младший закончил.

Но никто из водителей не засмеялся.

– Ну, что скажете? – спросил Москаленко-старший у приятелей.

Дядя Валя пожал плечами:

– Хороший доклад. Умный. Смелый. Я вообще удивляюсь, какие все смелые стали! Мы таких докладов в школе не делали.

– Угу, – сказал дядя Костя. – Вы вообще много чего не делали. Все сидели и молчали. Если бы не Андропов, сидели б до сих пор!

– Не знаю, куда всё это заведет, – признался Москаленко-старший. – Лучше, вроде, стало. Зарплату повысили, разгильдяев поувольняли, кооперативы опять же… Вопрос только один: куда идем? Что впереди?

– Тебе ж сказали, – откликнулся дядя Костя, разливая по стопкам водку, – всё для советского человека, всё во имя его, аминь!

– Было это уже… Было. При том же Сталине. Так и писали: всё во имя человека! А делали что? Юра это хорошо в своем докладе показал. Говорили одно, а сами хороших ученых сажали и расстреливали. Какое-то мракобесие, ей богу! Вот и теперь говорят, а что сделают? Не знаю… не знаю… Будем посмотреть.

– Вот для этого-то и нужен честный разговор, – решил вставить свое словечко дядя Валя. – Чтобы ясно было, что плохо в нашей истории, а что было хорошо и правильно. Вот были же гиганты: Туполев, Королев. Правильное дело после них осталось. Самолеты, ракеты… А когда они жили? В то же время, что и Сталин, жили. Он их убивал, а они строили. Значит, не всё было плохо, если были такие люди.

– Ты это к чему? – спросил дядя Костя.

– Я к тому, что вы, блин, раскудахтались: что делать, кто виноват! Да, Сталин виноват. Юра, молодец, нам это хорошо показал. Но ни Туполев, ни Королев на Сталина не жаловались. И не ждали от него щедрот. Работали и всё! Вот и нам нужно работать и всё. И тогда всё наладится… А чтобы бодяга эта не повторилась, чтобы второй Сталин не пришел, мы должны говорить об этой опасности – прямо и открыто. Да, прямо и открыто!

– Ты никак уверовал в новый курс? – с ехидцей поинтересовался дядя Костя. – Может, статейку накропаешь для нашей многотиражки?

– Статейки пусть пишут другие. Я думаю дело открыть!

– Ого! – изумились приятели. – В пэры уходишь?

– Так ты ж коммунист? – спросил Москаленко-старший. – Партийные в пэры не идут – им после Пленума официально запретили.

– Положу билет, если надо! – заявил дядя Валя решительно. – Сейчас собственное дело – главное. Подняться можно, если руки и ум есть. А то представляете: мне сын на день рождения полного Брокгауза с Эфроном подарил, первое издание – тысяч пять выложил, не иначе! Заработал, представляете? За свою квартиру уже расплатился почти. А что мне ему на день рождение подарить? Такое же, чтобы не считал отца нищим?

Мужики замолчали, морща лбы, но дядя Валя не стал испытывать их терпение:

– Хочу путевку через профсоюз купить. В Болгарию. На Золотые Пески. Чтобы вместе семейством съездить, отдохнуть – на целый месяц!

– И что тебе мешает?

– Знаешь, сколько это стоит? Даже с профсоюзными скидками? Тысячи две – не меньше! И с собой что-то взять нужно. Чтобы не жаться, не трястись над каждым долларом…

– Ну хорошо, – сказал Москаленко-старший. – Уйдешь ты в пэры? А что ты умеешь, кроме как «баранку» крутить?

– Это пока секрет, но вам скажу, – оживился дядя Валя. – Шеф в райком зачастил, ну и рассказал мне по случаю. Будут делать при парке кооперативную мастерскую. Заниматься будут отделкой салонов. Дерьмо же салоны из Латвии гонят. Вот он и хочет благоустроить троллейбусы. Отказываемся от латышской продукции, делаем сами на польских материалах. Но такой переход можно только через кооператив.

– И ты хочешь его под себя прибрать?

– А почему нет? Сколько нищим ходить? Кредит под кооператив сейчас в сберкассе взять можно… Пойдете ко мне в мастерскую работниками?

– Ишь ты, капиталист выискался! Эксплуататор! Уже работников себе подбирает!

Юра понял, что новых комментариев по поводу своего доклада от мужиков не дождется – их захватила новая и более актуальная тема, – а потому быстро ретировался.

В воскресенье, еще раз обдумывая тезисы доклада и разговор между приятелями отца, Москаленко-младший пришел к выводу, что, пожалуй, дядя Валя прав – нельзя во всем винить прошлое, ведь и тогда жили очень достойные люди и они не жаловались на свою плохую жизнь, не пошли по пути предательства из ненависти к тирании Сталина. Наша задача сегодня – сделать так, чтобы продолжить хорошие дела, не дать результатам большой работы пропасть впустую. Ведь именно на нас, на потомков, на наше бережное отношение к результатам их труда и надеялись те, кто вкалывал в нечеловеческих условиях, в грязи и крови, создавая новую реальность, благодаря которой и в которой мы все появились на свет.

Подправив выводы, Юра прочитал свой доклад на школьной конференции и получил оценку «отлично».

17.

А с Сергеем, старшим братом, случилась новая беда. И на этот раз он «залетел» серьезно.

Неизвестно, то ли на него подействовала выволочка отца, то ли, обжегшись на одной крайности, он в силу своего беспокойного характера, немедленно бросился в другую. Так или иначе, но Сергей оказался «на подхвате» в неформальном молодежном объединении, которым руководил инвалид-«афганец». Бывший солдат срочной службы вернулся из Афганистана без ноги и, очевидно, обиделся на весь мир. Он зарегистрировал кооператив «Силач», снял подвал и стал якобы давать уроки спортивной атлетики для подростков. На самом же деле он обучал их основам уличной драки и создал боевую группу, целью которой поставил «уничтожение капиталистов и спекулянтов», которыми считал всех «пэров» без разбора. «Афганец» долго готовился, а потом устроил набег на павильоны «Нового универсального магазина». Прежде чем приехала милиция, его ребятки разгромили лотки и киоски кооператоров, один из павильонов подожгли, а некоторым из торговцев даже нанесли серьезные увечья. На месте милиция повязала девятерых, еще семеро, включая «афганца», были арестованы позже. Среди них – Сергей Москаленко.

Дело было действительно серьезное. Расследование обстоятельств массового погрома в «Новом универсальном магазине» взял под личный контроль главный прокурор Москвы. Членам группы инкриминировались статьи 77 («Бандитизм»), 108 («Умышленное тяжкое телесное повреждение»), 149 («Умышленное уничтожение или повреждение имущества»). Самой суровой, разумеется, была первая статья, и совершеннолетним участникам «боевой группы» светило до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

В квартирах подследственных провели обыски, санкционированные прокурором. Искали оружие и «подрывную литературу». Юру обыск шокировал: он впервые в жизни стал свидетелем того, как чужие люди бесцеремонно врываются в его дом, роются в личных вещах, задают каверзные вопросы, и всё это – на глазах у соседей, которые вызвались быть понятыми. Ничего сотрудники угрозыска, конечно же, не нашли, но Юрины видеокассеты, на которые тот записывал документальные фильмы по истории авиации и космонавтики, зачем-то конфисковали.

Отец был в ярости. Его всего трясло, и он орал на маму и Юру благим матом, а когда не орал, то ходил из угла в угол, повторяя: «Какой позор! Какой позор!».

Потом отец взял себя в руки и развил бурную деятельность, исчезая на целые сутки или на двое. Мама собирала передачи Сергею, который сидел в КПЗ, и всё время плакала. Уютное семейное гнездышко оказалась разорено, а жизнь пошла наперекосяк.

В конце концов отец нашел хорошего адвоката, и старшему брату изменили меру пресечения на подписку о невыезде. Это, однако, не спасало его от необходимости постоянно встречаться со следователем и от будущего суда.

Отец собрал совет из старых друзей. И это помогло.

От сурового наказания Сергея спас дядя Витя. Этот водитель, самый старший по возрасту среди приятелей, постоянно участвовал в посиделках на кухне, но высказывался крайне редко – реже даже, чем несчастный дядя Отар. Из-за этого Юра почти ничего не знал, чем же дядя Витя знаменит и чем он занимается в свободное от работы в парке время. И вдруг, на совете, дядя Витя взял инициативу в свои руки.

– Слышь-ка, – сказал он, – у меня военком в приятелях. Давай отправим твоего Серегу в армию.

– Ему еще два месяца до восемнадцати, – с горечью в голосе сказал Москаленко-старший. – Он в институт собирался поступать.

– Неча ему в институте делать, – отрезал дядя Витя. – Подследственных и с судимостями, видишь-ка, в институт не берут. А с военкомом я договорюсь – забреют и в семнадцать.

– Кто ж его выпустит из города? Подписка же о невыезде! – отец буквально стонал.

– Не боись, – успокоил дядя Витя. – Забреют твоего пацана и отправят подальше. Это, понимаешь-ка, надежно.

– А ведь верно! – поддержал дядя Валя. – А этот твой адвокат… как его?.. Барщевский… легко его отмажет. Ведь его где взяли? Не на рынке. И не в подвале. Дома его взяли. И ничего противозаконного не нашли. Главное, чтобы Серега твой тут не ошивался и лишних показаний не давал. Вряд ли они поедут его из армии выколупывать – и так подследственных хватает, есть кого по нарам сажать. А Барщевский твой потом скажет, что Серега хотя и ходил в подвал, но в разгроме не участвовал. А оговорил себя под нажимом следствия…

Как решили, так и сделали.

«Отвальную» справляли тихо, без гостей и без пьяного веселья. Старший брат, уже подстриженный наголо и очень мрачный, сидел во главе стола, но старательно избегал встречаться глазами с родственниками. Не настаивал на общении и отец. Он, похоже, испытывал чувство вины перед Сергеем, а потому разрешил сыновьям выпить сегодня, в виде исключения, и сам выставил бутылку хорошего армянского коньяка.

Когда Сергей уехал, Юра вздохнул с облегчением. Он совсем не понимал старшего брата, не понимал его тяги к асоциальным поступкам и дружбе с разными подонками. Кроме того, от Сергея исходила отчетливая неприязнь ко всему семейству Москаленко – в последние годы он словно бы стал совсем чужим человеком, не интересовался домашними делами, отцу грубил, мать беспричинно обижал, учился средне, при этом собирался поступать в институт, хотя так и не определился, в какой именно. Про таких говорят, что армия исправит. И Юра очень на это надеялся.

18.

В школе тоже всё менялось.

Пришло сообщение, что упростился прием в вузы. Теперь достаточно было сдать два письменных экзамена, а отличникам – один, по их выбору. Хотя школа в Новогиреево не считалась самой лучшей и престижной школой Москвы, ее преподавательский состав был достаточно профессионален и настроен на то, чтобы как можно больше выпускников поступили в институты.

Появились новые предметы. Например, «Информатика и электронно-вычислительная техника». Своего электронно-вычислительного класса в школе не было, но директор договорился с каким-то пэром, бывшим аспирантом матмеха, и тот согласился совершенно бесплатно по понедельникам пускать десятиклассников в принадлежащий ему «компьютерный клуб» – так кооператор громко называл обычную квартиру на первом этаже нового дома, переоборудованную под вычислительный центр. Там Юра впервые увидел и руками пощупал гордость отечественной электроники – персональную ЭВМ «Агат», управляемую новейшей программной системой МОС, которая «загружалась» с небольшого гибкого диска.

До сих пор Москаленко-младший почему-то думал, что настоящие ЭВМ должны занимать огромные площади – это шкафы и шкафы, набитые электроникой, огромные панели с индикаторами и огромные экраны, – а увидел совсем другое. На аккуратных столах располагались средних размеров телевизоры (это «видеомонитор»), к которым были подключены металлические коробки размером со школьный портфель (это «системный блок»), к которым в свою очередь были подключены устройства, отдаленно напоминающие портативную пишущую машину (это «блок клавиатуры»).

Раньше Юра очень гордился своим программируемым калькулятором «Электроника Б3-35» – он считал его маленькой ЭВМ, сам составлял программы для решения математических задач или брал готовые из журнала «Техника – молодежи». Однако, усевшись впервые за стол с «Агатом», Юра понял, что «Б3-35» по сравнению с новой вычислительной машиной смешна и безнадежно устарела.

Первый урок провел сам владелец «компьютерного клуба», которого директор представил как «товарищ Матвеев». Новоиспеченный пэр рассказал десятиклассникам, что в мире существует несколько направлений развития персональной вычислительной техники, рассчитанной на неподготовленного пользователя. Одно из направлений – компьютеры «Эппл», второе – «Ай-би-эм-Пи-си», третье – «Зет-Икс-Спектрум».

– У нас есть самые современные компьютеры всех трех типов, – похвастался товарищ Матвеев, – однако класс мы оборудовали «Агатами». Вы спросите: почему? Отвечу: потому что это выгодно. «Эппл» и «Ай-би-эм-Писи» дороги, «Зет-Икс-Спектрум» сравнительно дешев, но ограничен в возможностях, капризен в эксплуатации, и пока еще не налажено снабжение запасными частями для него. Но главное – это отсутствие совместимости между программным обеспечением, создаваемым для всех этих трех западных компьютеров. Мы выбрали «Агат», который серийно изготавливается на Лианозовском электромеханическом заводе, потому что это первый компьютер, архитектура которого позволяет использовать так называемые «эмуляторы» – программы, имитирующие компьютер другого типа. Появляется возможность совместимости. Изначально «Агат» создавался как советский аналог «Эппл», но разработчики быстро убедились, что «Эппл» – не идеальный образец для копирования. Концепция была пересмотрена, и тот «Агат», который вы видите здесь, на этих столах, – это совсем новая машина. И это универсальная машина. Благодаря системной шине со стандартными слотами, вы можете произвольно менять ее конфигурацию, подключая разнообразные устройства. Кроме того, многопользовательская операционная система МОС с открытым кодом, продукт Московского университета, позволяет нам на ходу подстраиваться под загружаемые программы, обеспечивая совместимость систем. Не всё еще до конца налажено, не всё работает, как хотелось бы, но проблемы решаемы, когда за них берутся серьезные специалисты, а над «Агатом» и МОС трудятся лучшие ученые Москвы. Мы надеемся, что когда-нибудь «Агат» завоюет мир, потеснит устаревшие «Эпплы» и «Спектрумы»!

На этой мажорной ноте товарищ Матвеев завершил вступление и перешел к рассказу о том, как работает «Агат». В типовой конфигурации (еще одно новое словосочетание!) «Агат» работает под управлением МОС, которая размещена на НГМД (а это что за зверь?!). Кроме МОС в стандартный пакет входит текстовый редактор «АЯ» (это понятно), электронная таблица «Унибаза» (это менее понятно), графический пакет «Шпага» (еще менее понятно) и интерпретатор языка Бейсик (совсем непонятно!). Все персональные ЭВМ в «компьютерном клубе» были связаны друг с другом в электронную сеть «Академия». Понимая, что за сорок пять минут учебного времени, нельзя преподать даже элементарные основы работы на «Агате», товарищ Матвеев, управляя настольными машинами через сеть, показал, на что в принципе способны персональные ЭВМ.

Оказалось, они умеют не только производить расчеты, подчиняясь заложенной в них программе. Юра с восторгом наблюдал, как «Агат» строит изящные графики сложнейших функций; как он рисует всевозможные «векторные» и «пиксельные» картинки; как, обрабатывая школьный журнал, он выдает рекомендации учителю, на кого из учеников обратить особое внимание и какие предметы этому ученику следует «подтянуть». Под конец товарищ Матвеев показал некоторые игры, созданные специально для «Агата». Там был лабиринт, в котором бегал смешной монстрик, был космический корабль, расстреливающий летящие в него астероиды, и электронный конструктор, и разные головоломки. Но больше всего Юре понравилась игра «Посадка на Луну» – там нужно было взлететь с Луны и мягко посадить ракету, обладающую ограниченным количеством топлива, обратно на лунную поверхность.

Кстати, очень быстро выяснилось, что товарищ Матвеев – не такой альтруист, как о нем рассказывал директор. Возможности-то он показал и обещал, что уроки по информатике будут проводиться в этом классе, для чего существует специализированный программный пакет «Школьница», но если кто-то хочет «потренироваться» в работе на других пакетах, в том числе игровых, пусть приходит вечером, когда открывается «компьютерный клуб», – час работы стоит пятьдесят копеек. Короче, заманивал.

Удержаться было выше человеческих сил, и в тот же вечер Юра явился в «клуб», желая попробовать себя в электронных баталиях. Однако нового всеохватного увлечения, вроде былого многомесячного бдения над «видиком», из этого не выросло. Во-первых, Юра оказался не один такой умный, в «клуб» выстроилась большая очередь. Во-вторых, примитивные игры «Агата» ненадолго захватывали внимание, и уже через час Юре стало скучно. В-третьих, сидя за персональной ЭВМ и наблюдая, как в очередной раз на Луну падает рисованная ракета, Юра вдруг понял, что он сейчас находится перед выбором, от которого зависит вся его дальнейшая жизнь. Эта картинка на мониторе, эти системные блоки, программы и сети могут сожрать его целиком, не оставив места ничему другому. А ведь он мечтал не о том, чтобы всю жизнь провести в кресле перед мерцающим экраном, – он мечтал о небе. Стоило ли тратить столько сил на занятия спортом, на изучение основ аэродинамики и материальной части самолетов, на чтение книг по авиации и космонавтике?.. Стоило – если доведешь начатое дело до конца и коснешься неба! Но для этого нужно сосредоточиться и совершить последний рывок, не отвлекаясь на иллюзорные, хотя и очень привлекательные вселенные, каждая из которых – лабиринт без выхода!

Персональные ЭВМ – это соблазн, наркотик. Хуже алкоголя. Возможно, те программисты из МГУ, которые пишут операционные системы и пакеты, получают удовольствие от раскрытия своего творческого потенциала, а какое удовольствие заставляет подростков забывать о времени, часами пялясь в экран? Игра? Неужели не доиграли? А время уходит, и понимаешь, что от того, сколько раз ты посадишь рисованную ракету на Луну или сколько раз не посадишь, в мире ничего не изменится, реальная Луна не приблизится ни на сантиметр, зато останется сожаление о бесцельно и бесполезно потраченных минутах…

Юра встал и ушел из клуба. Чтобы больше не возвращаться.

Раз и навсегда он решил для себя, что будет заниматься реальными делами в реальном мире.

19.

Выпускные экзамены Юра сдал без троек. Оценку «отлично» ему поставили за математику, физику, английский язык, начальную военную подготовку и физкультуру. Такой аттестат вполне способствовал поступлению в любое летное училище, благо, кроме школьных экзаменов, Юра получил и все положенные зачеты в группе начальной летной подготовки аэроклуба. Осталось сходить в военкомат, выписать направление, получить у медкомиссии справку о годности и – можно ехать.

Хотя инструктор аэроклуба, который учил Москаленко-младшего летать, советовал идти в гражданскую авиацию: работа спокойная, меньше износ, дольше годность по медицинским показателям, – свою карьеру Юра решил начать в Оренбургском высшем военном авиационном училище летчиков имени дважды Героя Советского Союза Полбина. Он много читал об этом училище. Больше того, ему повезло встречаться с некоторыми из выпускников – летающих офицеров, которые приезжали в клуб, чтобы рассказать молодежи о своей службе. В регулярных соревнованиях по пилотажу принимала участие и парадная шестерка из Оренбургского училища – они вытворяли в небе такое, чего другим не снилось, и почти всегда уезжали к себе с кубками и медалями. Пилотажная группа из Оренбурга вызывала у Юры смешанные чувства: с одной стороны, он восхищался ими, как любой мальчишка, который любит, чтобы ему «сделали красиво», с другой стороны, понимал, что пилотаж – это спорт, а не реальное дело; реальным же делом он считал боевые вылеты навстречу врагу и безумную круговерть воздушной схватки. Другим реальным делом он согласился считать работу испытателей перспективной техники. Кроме того, Юра знал, что «пилотажники» летают на специальных машинах, которые только внешне напоминают боевые, – на самом деле они облегчены и лишены вооружения. То есть опять – «показуха», опять реальность подменяется иллюзией. Так что о карьере в группе «пилотажа» Москаленко-младший даже не думал, хотя и признавал, что у этих «спортсменов» есть чему поучиться.

Итак, собравшись с духом, Юра отправился в районный военкомат, к которому был приписан. Военкомат располагался в новом доме, занимая практически всё здание, поэтому Москаленко-младший едва не заблудился в его длинных коридорах, крашеные стены которых были обклеены плакатами, изображающими образцовых солдат и офицеров. Суматоха военкомата слегка обескуражила Юру, но он всё-таки отыскал нужную ему комнату, у которой тоже образовалась очередь желающих поступать в училища. Выстояв в ней час, Москаленко-младший был наконец-то допущен к капитану Мамонтову, который встретил его достаточно радушно:

– Еще один в летное? – зычным голосом осведомился капитан. – Эт’ хорошо! Эт’ правильно! Мы усиляем с’час нашу ВВС. Но много вас в летное. Мож’т, лучше в десантники, а? Или в ПВО?

– Хочу в летчики, – сказал Юра, несколько озадаченный странным подходом капитана.

– В истребители? В бомберы?

– В истребители.

– Смотри, – сказал капитан. – В десантниках лучше! Бушь здоровым и красивым.

– Я хочу быть летчиком, – настаивал Юра.

Делать нечего – капитан выписал ему направление, и юноша пошел на медкомиссию. Там он испытал острое чувство стыда – дело в том, что ему приказали раздеться донага, а затем прогнали через ряд столов, за которыми сидели в основном усталые женщины в белых халатах. Юра краснел, страдал и всё норовил прикрыть рукой свое мужское достоинство, но дежурный офицер его постоянно окрикивал: «Руки по швам!» В конце концов пришлось смирить стыд и вытерпеть эту пытку. Главное – он получил большую красивую справку, на которой значилось: «Годен к летной работе без ограничений».

Последнюю неделю перед отъездом Юра ни с кем не встречался и «проставок» не устраивал – те одноклассники, с которыми он находился в приятельских отношениях, были озабочены вопросами поступления в вузы, готовились к экзаменам, ходили на подготовительные курсы и к репетиторам. Однажды, слоняясь по улице, Юра повстречал Веньку Бейшана – тот с озабоченной физиономией торопился куда-то.

– Привет!

– Привет! – Венька приостановился.

Перекинулись парой фраз. Выяснилось, что Венька собирается стать журналистом, но поскольку знает, что в Москве ему ничего не светит, образование не дотягивает, собирается уехать в какую-нибудь из прибалтийских столиц: в Ригу или в Вильнюс, – где конкурс пожиже и требования пониже. Юра посмеялся, напомнив Бейшану, что тот даже школьную стенгазету довести до ума не сумел, – как же он будет работать в настоящей? Венька насупился и, быстро попрощавшись, убежал. Интереса к выбору Юры он не проявил. «Тоже мне журналист», – подумал Москаленко-младший. Он почему-то был абсолютно уверен, что никогда больше не встретится с Бейшаном…

Проводы тоже были скромными – ведь еще неизвестно, станет Юра летчиком или уже в июле вернется домой. Мама накрыла на стол, отец принес коньяк, побеседовали о том, о сем. Отец, разумеется, велел не забывать, писать почаще. Вот Сергей пишет о своих буднях армейских, и ты пиши – нам всё интересно. Мама при этих словах заплакала, а отец посмотрел на нее с суровостью: «Чего ты ноешь? Думала, они всегда при юбке будут, что ли? Пора уже нашим соколам лететь!» Но ясно было, что и он едва сдерживается, что ему тоже тяжко и страшно – отправлять последнего сына в Большую жизнь, не зная, чем всё это закончится, будут ли его дети счастливы вне дома, найдут ли работу по душе и смогут ли преодолеть неизбежные проблемы, или, наоборот, покатятся по наклонной плоскости, всё ниже и ниже, покрывая позором себя и саму фамилию Москаленко.

На следующий день они поехали на вокзал. Дядя Валя отвез их на собственной машине и помог донести чемоданы до поезда. Потом скромно удалился, пожелав всего наилучшего. Юра впервые отправлялся в столь дальнюю поездку без родителей, но почему-то совершенно не волновался. И в самом деле, что может случиться с таким парнем – взрослым и самостоятельным? Отец пытался изображать радость и воодушевление, но глаза его хмурились.

– Да всё будет нормально, пап, – сказал ему Юра. – Как приеду и устроюсь на месте, отзвонюсь по межгороду.

Отец глубоко вздохнул и посмотрел на сына искательно, словно бы разом уменьшившись в росте и плечах.

– Я горжусь тобой, Юра, – шепнул он так тихо и смущенно, словно боялся, что другие пассажиры поезда услышат его и поднимут на смех. – Ты будешь летчиком, я верю. Нет, не верю – знаю. А потом и космонавтом станешь… Так и будет… – отец помолчал, потом продолжил: – Только об одном тебя прошу, когда это случится, и будешь ты знаменитый, не сильно зазнавайся, и маму помни… И помогай ей по мере сил.

– Ты чего, пап? – изумился Юра. – А ты что же?

– Всякое может случиться, – неопределенно отозвался отец. – Я же старше матери на тринадцать лет. Здоровье уже не то. Если вдруг выпаду в осадок… вы уж с братом, правда, не забывайте…

Юра не знал, что и сказать на эти слова. Настроение быстро портилось.

– Да ладно, – морщины на лице отца вдруг разгладились, и он улыбнулся. – Держи пять, Юрий. Я в тебя верю. Уезжай, летай – всё у тебя получится!

Поезд тронулся, и Юра быстро забыл это странное прощание. Вспомнил он его только через четыре года – в августе 1991-го. Из Москвы пришла телеграмма: «Отец умер. Приезжай проститься». Позднее лейтенант Юрий Москаленко узнал подробности: отец пришел, как обычно, на работу, сел в кресло за пульт в диспетчерской и умер. Инфаркт миокарда. Первый и, говорят, не самый страшный инфаркт. Но рядом не оказалось никого знающего и спасти не сумели. Может, отец уже тогда предчувствовал свою смерть – такую простую и такую страшную?

Шла телеграмма долго – почти пять дней. Ведь отправлена была в Оренбург, а лейтенант Москаленко в это время тренировался на секретном полигоне «Нитка», что в Крыму. Хоронить отца пришлось старшему брату Сергею…

20.

Юра был уверен, что проверок, которые он уже преодолел, будет достаточно для того, чтобы его допустили к вступительным экзаменам в училище. Но это оказалось ошибочным представлением.

По приезду в Оренбург он попал не в светлые аудитории с высокими потолками и не на аэродром, а в так называемый «войсковой приемник», который представлял собой обнесенный забором военный лагерь. Все прибывающие кандидаты тут же разделялись на взводы и роты и начинали жить по Уставу внутренней службы. К взводам прикреплялись командиры из числа опытных солдат и сержантов, которые учили вчерашних школьников азам воинской службы. Форма и погоны пока не выдавались, и кандидаты ходили в том, в чем приехали из дома. Однако ритм их жизни значительно изменился – теперь они должны были просыпаться по команде, по команде строиться и по команде же шествовать колонной в столовую. Кормили кандидатов средне: кашей, салом, квашеной капустой. У Юры поначалу от такой еды разболелся живот, а проклятое сало (оно совсем не походило на то, которое присылали украинские родственники дяди Жени!) вставало комом в горле. Но со временем Москаленко-младший привык и к этой еде – мечта о небе и самолетах позволила перебороть протесты желудка.

А вот кое-кто из кандидатов приспособиться к новым для себя условиям не сумел. Скверная еда, жизнь по распорядку под контролем грубоватых солдат срочной службы, муштра на плацу, духота и кислая атмосфера дощатых бараков, которые заменяли в лагере казарму, – оказались непреодолимым испытанием для тех, кто привык к домашнему комфорту. Кто-то из них уехал на второй день, кто-то – позже. Провожали сломившихся без злорадства и без подначек – уезжают и уезжают, их проблемы, чем меньше народа, тем больше кислорода. Но тех, кто остался, ждали новые испытания.

Для начала пришлось пройти новую медкомиссию. Авиационные врачи обращались с кандидатами куда более сурово, чем военкоматовские. Не только пересчитывали зубы и заглядывали в зрачки, но и прогоняли через систему тестов на специальных турниках. На этом этапе часть кандидатов отсеялась и покинула «приемник». Однако конкурс всё равно был велик – восемь человек на место, что чрезвычайно удивило и расстроило Юру, который не считал свое образование чем-то выдающимся, а потому опасался вылететь на первом же экзамене. Убивало еще и то, что большинство кандидатов давно перевалили через двадцатилетний возраст, отслужили в армии, а некоторые приехали поступать во второй-третий раз и знали все «подводные камни» – соперничать с этими «старожилами» казалось безнадежной затеей.

Однако, пожив некоторое время в казарме, Юра понял, что у него есть кое-какие шансы. Те, кто уже служил в армии, считали себя взрослыми парнями, которым доступны всякие удовольствия взрослых парней – выпивка, сигареты и даже «план» (это слово в его особом значении Москаленко-младший впервые услышал как раз в «приемнике»). Потребление алкоголя и «плана» было строжайшим образом запрещено, а на никотин командование, казалось, смотрит сквозь пальцы – многие старшие офицеры курили и кандидатам дорогу к «курилке» не закрывали, – но Юра очень быстро заметил, что отношение к заядлым курильщикам несколько другое, чем к остальным, – на медкомиссии их осматривали с особой придирчивостью, а на экзаменах прямо-таки «валили». Хорошо, что Юра не успел обрести вредных привычек и не стремился выглядеть взрослее, чем он есть, – это, как оказалось, имело значение при том огромном конкурсе.

И всё же он очень остро ощущал свою неполноценность – ведь в «приемнике» хватало ребят без вредных привычек, но с гораздо большим жизненным опытом, чем Москаленко-младший. Среди кандидатов были, например, парни, отслужившие в наземном обеспечении ВВС. Были настоящие летчики, освоившие две-три машины в аэроклубе. Были спортсмены, увешанные значками, как елка игрушками. Были прожженные эрудиты, которые, казалось, знают об авиации всё и даже больше. И все они хотели летать – чаще, быстрее, выше и дальше.

Из-за специфики заведения и огромного конкурса вступительные экзамены сдавали по полной, а не по сокращенной программе, как в обычных вузах. Юра предполагал, что если его не завалят на медкомиссии, то главной проблемой будет физика – он знал ее хорошо, намного лучше, чем бывшие одноклассники, тут группа начальной летной подготовки помогла, но именно потому, что Москаленко-младший изучал физику более широко, он понимал, что знает пока очень мало. И опасался, что завалится на каком-нибудь глупом вопросе. Например, на электромагнетизме. Или на ядерном распаде. Мало ли вопросов может придумать хитроумный преподаватель?

Тем не менее экзамены Юра сдал без труда, но чуть не завалился на собеседовании.

Об этом мероприятии кандидата никто не предупредил. Намотавшись за день, Юра решил отдохнуть в казарме, поваляться на койке, но тут его окликнул дневальный и велел идти в штаб. В высокой штабной палатке Москаленко-младшего дожидалась целая комиссия: один врач, три пожилых офицера, замком «приемника» и какой-то хмырь в штатском, с некрасивым, словно бы помятым, лицом. Этот последний Юре сразу не понравился – когда хмырь смотрел на кандидата своими чуть навыкате глазами, то возникало ощущение, будто он смотрит не на человека, а куда-то мимо, за него. Очень неприятный тип! Позднее Юра узнал, что хмырем этим был майор Скворцов из Пятого управления КГБ, расформированного осенью 86-го по решению Политбюро. Офицеров «пятерки» не стали увольнять из органов, а разбросали по воинским частям в помощь замполитам. Кто-то из них нашел себе в этом службу по душе; кто-то, оскорбившись, уволился сам и ушел искать счастья в личной жизни; кто-то озлобился на весь мир, начал выпивать и мучить других людей. Так вот, майор Скворцов принадлежал к этой, к самой распоследней, категории бывших сотрудников Пятого управления. Особенное удовольствие он получал от измывательств над кандидатами, отлично понимая, что в период поступления в училище те не могут «качать права», требуя к себе какого-то особого уважения или внимания.

Поначалу Юра ничего плохого не заподозрил – с чего бы вдруг? Доложился по всем правилам, уселся на предложенный стул, а потом его засыпали вопросами. Спрашивали, почему он решил стать военным летчиком, почему не захотел пойти в гражданскую авиацию, уверен ли, что справится с тяготами службы, что не сбежит через полгода домой, к мамочке. Юра отвечал уверенно, а по поводу гражданской авиации от себя добавил, что хочет летать не только в небе, но и в космосе, и знает, что эта цель станет ближе, если он будет летать именно в ВВС, а не на самолетах «Аэрофлота».

– А есть разница? – удивился замком «приемника». – В смысле между небом и космосом? – поправился он.

Тут Юре представилась возможность щегольнуть эрудицией, благо почву для этого подготовил еще Михалыч – инструктор аэроклуба, любивший повечеру, после уроков и полетов, порассуждать на отвлеченные темы, благо благодарных слушателей у него хватало.

– Небо, – ответил Юра, – это пространство у нас над головой. Это атмосфера, воздушная оболочка. На самом деле она искажает наше восприятие того, что находится дальше… точнее, выше неба. Небо – это изображение космоса, а не сам космос. Звезды мерцают, потому что с земли мы видим не звезды, а свет звезд. Он прошел через атмосферу, а атмосфера рассеяла и исказила его. А космос он существует сам по себе, вне нашего восприятия, вне нашего неба. Его невозможно исказить.

– Умно, – сказал один из пожилых офицеров, с уважением посмотрев на юного философа.

– Не умно, а заумно, – сказал хмырь Скворцов, смерив Москаленко-младшего презрительным взглядом. – Не то спрашиваете, товарищи! Этот наглец нам прямо говорит, что летчиком-пилотом быть не хочет. А хочет быть космонавтом. Космос он хочет познавать. А если все в космос полетят, кто, млин, рубежи Родины защищать будет?

Юра забеспокоился, сообразив, что допустил ошибку.

– И в самом деле, – согласился с доводами хмыря один из пожилых офицеров. – Нам ведь здесь летчики нужны, а не космонавты. Хотя, конечно, в Оренбургском кто только не учился. Юрий Алексеевич Гагарин, между прочим… Но ты осознаешь, кандидат Москаленко, что в космонавты берут лучших из лучших? Ты понимаешь, что можешь никогда не стать космонавтом?

– Понимаю, – ответил Юра. – Я мечтаю стать космонавтом, но это для меня очень отдаленная цель. Прежде всего я хочу стать хорошим летчиком. А стать хорошим летчиком можно только в Оренбургском училище. Я буду очень горд, если вы меня примете.

Пожилой офицер покивал, потом посмотрел на хмыря в штатском и спросил, обращаясь к нему:

– У вас еще есть вопросы к кандидату, товарищ майор?

Хмырь мотнул головой и набычился. А потом задал новый вопрос, который поставил Юру в тупик:

– А вот скажи мне, кандидат, как ты считаешь – реформы, которые проводит партия, – это закономерный ход исторического развития? Или это временные меры для того, чтобы преодолеть кризис?

Замком «приемника» открыто хохотнул. А Юра призадумался. В десятом классе ввели новый школьный предмет под названием «Социология и общественные отношения» – вести его взялась «историчка», но утвержденных планов по предмету не было, потому Алевтина Анатольевна, опираясь на методические указания, рассказывала на уроках «Социологии» исторические анекдоты. Считалось, что на примерах Великой французской революции и Великого перелома, организованного Сталиным, молодежь сумеет понять, как развиваются социумы, какие законы ими управляют, почему происходят реформы и революции. Сколько не напрягал Юра свою память, но ничего на ум не приходило. А о причинах и движущих силах современных реформ он как-то не задумывался – не до того ему было.

– Мы ждем, – напомнил о себе хмырь в штатском, когда пауза между вопросом и ответом стала затягиваться.

В голосе хмыря не было ничего иезуитского, но вел он себя именно как иезуит.

– Мне кажется, – сказал Юра осторожно, – реформы – это результат исторического развития социализма. Они основываются на высоком уважении к советскому человеку, к его нуждам и запросам. Реформы были начаты для того, чтобы сделать жизнь советского человека более комфортной, более устроенной.

– Ты хочешь сказать, кандидат, что до реформ она была неустроенной?

Юра понял, что его топят. Но собирался держаться на плаву до последнего.

– Для многих она была вполне себе устроенной, – отозвался он, насупившись. – Для меня, например, она была очень даже устроенной. Но нужно стремиться к лучшему. И людям, и государству. Еще не всем гражданам Советского Союза комфортно жить. Ведь наша страна пережила войну, репрессии сталинского периода. Много людей погибло, много городов было разрушено. Потому мы отстали от тех стран, которые меньше всего пострадали в войне. От Америки, например. Нам нужно нагонять. А нагнать и обогнать можно только через реформы. Через такие реформы, которые сделают жизнь каждого советского человека лучше…

– Достойный ответ, – заметил пожилой офицер.

Но хмырь Скворцов был неумолим.

– Я о другом спрашивал, – сказал он небрежно. – Я, млин, спрашивал, являются современные реформы объективным историческим процессом или нет? У Маркса и Энгельса что-нибудь сказано о наших реформах? А у Ленина? Может, они считали, что лавочников нужно поддерживать и кооперацию развивать? А может, они все-таки считали, что пролетариат сможет построить новое общество без лавочников и кооператоров? А так, глядишь, еще пара лет пройдет и армия, млин, кооперативной станет!

Замком «приемника» аж закашлялся.

Юра не знал, что ответить. Наверное, ему надо было больше интересоваться политикой, но он пропускал велеречивые доклады мимо ушей, потому что это никак не помогало юному мечтателю приблизиться к заветной цели – к небу. И вот оказалось, что интересоваться надо было!

Москаленко-младший лихорадочно рылся в памяти, но на ум ничего не приходило. И вдруг – как вспышка, как озарение! Он вспомнил слова из слышанного очень давно и успешно забытого доклада генерального секретаря Андропова. Там что-то было о том, что марксизм – это не монумент, а живое учение, которое меняется, если меняются реалии. В самом деле, возьмем, к примеру, персональную ЭВМ «Агат» – ведь не было же этих самых ЭВМ во времена Маркса или Ленина. Кем является человек, который работает с «Агатами», пишет для них программы? Уж не рабочим и не крестьянином – точно! Творческой интеллигенцией? Да, конечно. Но не об этом ли мечтали вожди мирового пролетариата, когда придумывали коммунизм? Не о тех ли рабочих будущего, которые создадут умные машины, передоверят им монотонный нетворческий труд, а сами станут интеллигенцией – пролетарской интеллигенцией. И таких людей должно становиться всё больше. А кроме того – всё больше их становится и в капстранах. Ведь и там появляются умные машины, и там формируется новый класс образованного пролетариата. Эти новые люди обладают совсем другим кругозором и совсем другими потребностями, чем пролетарии начала ХХ века. Значит, необходимо изменить марксизм с учетом новых реалий, с учетом новых людей. Если же оставить всё как есть, то эти новые люди окажутся как бы без внимания тех, кто занимается политикой, и могут быть вовлечены врагами социализма в свои структуры. Программист вместо того, чтобы осознавать свой статус передового отряда пролетариата будущего, будет работать на капиталиста или, хуже того, на американскую военщину. Ведь любое дело можно повернуть и так и этак: на благо будущему или, наоборот, на борьбу с будущим.

Примерно так и описал Юра свое видение проблемы членам уважаемой комиссии. Когда он закончил, то боялся посмотреть в сторону хмыря Скворцова – догадывался, что ничего хорошего не увидит.

– Очень интересно, – сказал пожилой офицер.

Замком «приемника» с отрешенным видом чего-то черкал в блокноте. Похоже, рисовал всяких страшилищ.

– Млин, – сказал хмырь. – Хватает у тебя, кандидат, тараканов в голове… Товарищи, – он повернулся к замкому, – у меня больше нет вопросов к кандидату Москаленко.

Замком оживился и милостиво отпустил Юру.

Москаленко-младший вернулся в казарму в расстроенных чувствах. Он чувствовал острый стыд за то, что не сумел адекватно ответить на вопросы коварного хмыря, и за то, что растерялся, дал себя запутать и увести от главного, что можно и должно было сказать перед лицом приемной комиссии. Но шанс упущен, и рвать волосы бесполезно.

Юра уже представлял себе, какими взглядами будут провожать его другие кандидаты из взвода: кто-то с равнодушием, кто-то с сочувствием, а кто-то, может, и со злорадством, потому что считает себя умнее, способнее, достойнее… Еще Юра с ужасом думал, как же ему теперь возвращаться домой? Мама, конечно, будет только рада, а вот отец… Он ведь так надеялся, что у младшего сына всё получится, если уж у старшего жизнь не заладилась. А теперь? Честно говоря, Юра даже не представлял, а как быть дальше, чем заняться, если небо закрыто, – ведь он уже настолько свыкся с однажды сделанным выбором, что не мог думать ни о чем другом. Пойти в простое военное училище? Вот глупость! Маршировать в колонне, бегать с автоматом и ездить на танке, в то время как у тебя над головой настоящие люди штурмуют небо? Увольте! Сами бегайте и ездите! Пойти в простые инженеры, чтобы получить диплом и просиживать где-нибудь на заводе за сто двадцать рублей? Еще скучнее. В вольные пэры податься? Совсем не в кайф, родная!

Юра чувствовал, что не сможет стать кем-то значительным без авиации. Придется всю оставшуюся жизнь кому-то подчиняться и следовать за кем-то – за более удачливым, кому повезло найти себе дело по душе и стать настоящим мастером. Было так обидно, что хоть волком вой. И наверное, это его состояние заметил Артем Анисимов – бесшабашный кандидат, деливший с Юрой двухъярусную койку.

Анисимов как раз валялся на этой самой койке, смотрел в дощатый потолок и перебирал струны старенькой гитары, с которой никогда не расставался. Прапорщик при заселении кандидатов в казарму пытался ее отобрать, но Артем уперся, дело дошло до начальства, и замком, переговорив со строптивцем, лично распорядился оставить музыкальный инструмент владельцу. Анисимов действительно играл на гитаре, как бог. Знал назубок весь репертуар ленинградских команд: «Аквариума», «Алисы», «Кино». Хорошо исполнял Высоцкого – подражая узнаваемой хрипотце знаменитого барда.

Заметив Юру и его перекошенное печальной думой лицо, Артем отложил гитару и сел на койке:

– Чего случилось? Куда ходил?

Москаленко не хотел рассказывать другим кандидатам о своем фиаско, но в тот момент его отчаяние достигло критической отметки, нервы сдали, и он, торопясь, сбиваясь и повторяясь, выложил Артему всё, что видел, слышал, запомнил и прочувствовал.

Анисимов, надо отдать ему должное, выслушал с вниманием, не перебивая. А потом хмыкнул и опять водрузился на койку.

– Забей! – посоветовал он.

– Как это? – изумился Юра, который под конец своего рассказа чуть ли не плакал.

– А так! Забей и всё! – отозвался Анисимов, он снова взял гитару в руки и подергал струны: – Если друг оказался вдруг…

Юра присел на тумбочку рядом и положил пальцы на гриф гитары, мешая Артему играть:

– Нет уж! Ты уж скажи, почему я забить должен. Ты скажи!

Место отчаяния стремительно занимала ярость. А поскольку других субъектов для выплеска негативных эмоций, кроме Анисимова и дневального, поблизости не наблюдалось, то Артем мог готовиться к худшему. Юра и подраться был сейчас не прочь, хотя и сильно уважал соседа по койке.

Впрочем, серьезного конфликта не получилось. Анисимов приподнялся и поманил Юру пальцем, а потом едва слышно произнес:

– Всех, кто медкомиссию прошел и экзамены сдал, зачислят. Информация проверенная, будь спок.

– Откуда знаешь? – Юра быстро остыл и, оглянувшись на дневального, тоже перешел на конспиративный шепот.

– Состав ВВС увеличивают вдвое, – объяснил Артем. – Пришла команда брать всех, кто проходит. Конкурса, считай, в этом году нету.

– А зачем меня на собеседование тягали? – всё еще не верил своему счастью Москаленко.

– А хрен их разберет, – Артем пожал плечами. – Может, для порядка? А может, у приемной сомнения были? Еще раз говорю: забей! Будем мы с тобой летать! Будем!

Артем Алексеевич Анисимов, будущий дважды Герой Советского Союза, оказался прав. В рамках программы реформирования армии было принято решение о создании нового вида вооруженных сил – Авиакосмических войск. При решении всего комплекса задач, которые возлагались на новый род войск, возникла необходимость в резком увеличении личного состава ВВС. Юре и другим кандидатам, поступавшим в летные училища в 1987 году, повезло – военная авиация нуждалась в пополнении и конкурс был временно отменен.

21.

О зачислении в училище кандидатам объявили буднично на утренней поверке, словно речь шла о событии самом рядовом, типа предстоящего похода в баню. Но надо было видеть счастливые лица новоиспеченных курсантов, чтобы понять: для них – это событие первой величины.

Юра Москаленко до последнего момента не верил, что его всё-таки приняли, и только заслышав свою фамилию в списке, понял, что Артем не обманул: они все будут летать, а собеседование – просто начальственная подстраховка.

Одного сообщения о приеме в число курсантов Оренбургского летного Юре было вполне достаточно, чтобы стать на этот день абсолютно счастливым. Однако выяснилось, что праздник только начинается. К середине дня в войсковом «приемнике» началась немыслимая суета: сержанты и прапорщики погнали новоиспеченных курсантов на уборку территории, собирать бумажки и окурки, обновлять дорожки кирпичной крошкой, мыть с мылом плац, чистить сортир. Приехали три грузовика, из которых младшие офицеры выгрузили ящики с выпивкой и продуктами. Тут же подняли и натянули тент, под ним установили столы, и две продавщицы из военторга, руководя нарядом по кухне, начали предбанкетную подготовку.

Причина всей этой суеты выяснилась довольно быстро – начальство войскового «приемника» прослышало о том, что в Оренбург прибыла какая-то шишка из Минобороны, летчик в больших чинах, и собирается посетить «приемник» без всякого предупреждения, свалившись на местное командование, как снег на голову. К снегу и готовились.

Шишка действительно прибыла, и в тот вечер Юра впервые увидел генерал-полковника Джохара Мусаевича Дудаева – новоиспеченного командующего Авиакосмических войск. Как приехали командующий и его свита, Москаленко, разумеется, не заметил – вместе с другими кандидатами (нет, уже курсантами!) занимался уборкой в казарме и приводил личную одежду в порядок. Зато потом прозвучала команда дневального, всех курсантов как ветром вынесло на плац, и генерал показал себя во всей красе, неспешно пройдя вдоль строя будущих пилотов, время от времени останавливаясь и беседуя с некоторыми из них. Рядом с Дудаевым шли «порученцы»: два майора и подполковник. А позади семенил сам начальник «приемника» – полковник Вертепов, – прижимавший к необъятному животу кипу папок с личными делами.

Юра стоял, вытянувшись в струнку, и боялся дышать. Он знал, конечно, что до принятия присяги еще не может считаться полноценным солдатом, а потому, если его внешний вид или осанка не понравятся командующему, то негативных последствий для будущего курсанта не будет. Но так не хотелось ударить лицом в грязь – в этот, самый светлый, день!

Командующий подошел и остановился, разглядывая Москаленко. Вблизи генерал-полковник показался Юре маленьким и чернявым и неожиданно напомнил одного из вечно пьяненьких мужичков, толпившихся у ближайшего к юриному дому пивного ларька. Тут Москаленко встретился с командующим глазами, сморгнул, и ложное постороннее впечатление немедленно исчезло, потому что Юра увидел прямой, пронзительный, жесткий, воистину орлиный, взгляд генерала Дудаева. Перед будущим курсантом стоял человек, который многое повидал в своей жизни и который, благодаря этому, научился одним взглядом отличать ложь от правды, плохое от хорошего, подлость от доброго дела. Вряд ли пьяница у пивного ларька способен на такое же.

– Кто такой? – спросил Дудаев, разглядывая Юру.

– Юрий Москаленко, – доложил полковник Вертепов, сверившись со своими записями. – Из Москвы.

– Понятно, – сказал Дудаев. – Как ты, курсант? Готов летать высоко и красиво?

– Так точно, товарищ генерал-полковник! – по-уставному откликнулся Юра. – И как можно выше!

– Слышал, – произнес загадочную фразу Дудаев. – Будешь летать.

И двинулся дальше.

Юра с облегчением перевел дыхание.

Потом новоиспеченных курсантов пригласили за накрытые столы. Сразу выяснился казус. Начальство войскового «приемника» почему-то сочло, что командующий Дудаев не захочет выпивать и закусывать с новобранцами, а предпочтет офицерское общество, но ошиблось. Об ошибке сообщил сам командующий, а потому вместо запланированного марша в сторону казарм кандидаты были приглашены к столу. Конечно же, завезенных деликатесов на всех явно не хватало, но как-то устроились. И Юра впервые, после прибытия в «приемник», отведал и хорошего мяса, и приличной колбасы. Это был уже полный восторг, за пределами всех желаний. И командующий тоже сидел за одним из этих длинных деревянных столов и тоже ел колбасу вместе со всеми.

Потом начались курсантские будни.

Начались они с того, что курсантам выдали солдатскую форму, и они стали служить уже по-настоящему, включившись в программу так называемого «курса молодого бойца». Этот курс сводился в основном к зубрежке уставов, к хождению в наряды, к изучению личного оружия и армейской иерархии. Вскоре они приняли присягу и из войскового «приемника» перебрались в курсантскую казарму училища. Там их стали кормить гораздо приличнее, почти как офицеров. Но и нагрузка увеличилась многократно. На новоиспеченных курсантов свалилась и высшая математика, и аэродинамика, и радиотехника, и навигация, и материальная часть самолетов. Хорошо, что основы этих предметов Юре преподали в аэроклубе, – иначе совсем беда. Еще Юра очень долго не мог привыкнуть к тому, что все эти сложные предметы приходится изучать коллективно, только в специально отведенных помещениях и в строго определенное время – в Москве он любил взять книгу или инструкцию домой, посидеть с ней в тишине и уюте, полистать, попить чаю с бутербродами, разглядывая при этом картинки и таблицы. Из-за этого у него выработался своего рода запоминательный рефлекс, связанный с определенными ритуалами, и переключиться первое время было сложно. А ведь еще приходилось сдавать личные тетради «секретчику» и получать их на лекции под роспись…

Кроме теоретической подготовки, курсанты изучали основы марксистско-ленинской философии, документы пленумов и съездов КПСС, тексты докладов Генерального секретаря ЦК КПСС. Это было разумно, ведь все курсанты давно получили комсомольские значки и собирались вступать в партию, а значит, не могли отставать от новостей внутренней политики.

Например, подробно освещался состоявшийся в Москве Пленум ЦК КПСС, который одобрил основные положения доклада Юрия Андропова, с которым тому предстояло выступить 2 ноября на торжественном заседании, посвященном 70-летию Октябрьской революции 1917 года. В докладе, озаглавленном «Октябрь и реформы: революция продолжается» утверждалось, что, очистившись от догматизма и ориентируясь на идеалы строительства советской демократии, социализм будет способен доказать свою экономическую и социальную эффективность в соревновании с капитализмом. Доклад призывал к более решительному реформированию экономической и политической системы СССР.

Внимательно следили курсанты и за международной обстановкой. Причем им ее давали в сплаве с анализом изменений в военно-политическом балансе, что было гораздо интереснее. Особенно привлекали внимание лекции по составу вооруженных сил западных держав. Было интересно послушать, какие танки и самолеты принимаются на вооружение, какие снимаются, какие перспективные разработки ведутся. Из этого курса курсанты узнали, что в декабре состоялась встреча Генерального секретаря Андропова с президентом США Рейганом. Кульминацией встречи стало подписание договора о ликвидации ядерных ракет средней и меньшей дальности. Уничтожению подлежали все советские и американские ракеты наземного базирования с дальностью действия от 500 до 5500 километров. Подписание такого договора позволило снизить напряженность в Европе. А в начале 1988 года руководство СССР по согласованию с правительствами ГДР и Чехословакии решило вывезти с территории этих стран советские ракеты, не дожидаясь ратификации вашингтонского договора.

Курсанты тревожились: уж больно очевидна была уступка – тем более что Рейган в своих выступлениях постоянно возвращался к программе Стратегической оборонной инициативы, которую журналисты и комментаторы давно окрестили программой «звездных войн». Программа эта уже поросла мхом и плесенью, но демагогия Рейгана продолжала действовать на неокрепшие умы. Старшие офицеры, лекторы, подшучивали над теми курсантами, которые высказывали свои опасения по поводу «звездных войн».

– Гонору у америкосов больно много, – говорил майор Андрей Платонович Плешаков, который вел у курсантов занятия по политинформации, – а сесть и мозгами пораскинуть, ума не хватает! Это ведь додуматься надо – делать дорогущую технику, которую сбить можно одним гвоздем.

Как обычно, увидев непонимание со стороны курсантов, Плешаков тут же пустился в энергичные объяснения:

– Формулу Эйнштейна, надеюсь, все помнят? Типа где е равно масса на ц в квадрате?.. Помните? Так вот гвоздь маленький, но энергии в нем на целую ц в квадрате! А закон сохранения энергии все помнят? Так вот, товарищи курсанты, эта энергия из гвоздя никуда не девается. Она в гвозде и сидит. И чем быстрее мы с вами этот гвоздь разгоним, тем больше он энергии выделит при столкновении. В идеале его до скорости света следовало бы разогнать. Тогда такая энергия выделится! И что тогда сделается с дорогим и хрупким американским спутником?.. – тут Плешаков с победным видом оглядел аудиторию. – А то, что этот спутник превратится в пар! А сколько стоит гвоздь? Ничего не стоит. Их можно в сторону этих спутников посылать ящиками! Чтоб не промахнуться, чтоб с гарантией. И спутники эти хваленые тут же в решето превратятся. Во! С гарантией! Потому что думать надо головой, а не задним местом!

Тут Юра не выдержал и поднял руку:

– Разрешите обратиться, товарищ майор?

– Ну давай, обращайся.

– А сколько стоит доставить гвоздь на орбиту?

– Кхм-м-м, – майор Плешаков изобразил неудовольствие, но за ответом в карман не полез. – Это, товарищ любознательный курсант, в любом случае стоит дешевле, чем доставить на орбиту спутник весом в десять тонн. В этом и есть суть нашего ассиметричного ответа! Это вам ни какие-нибудь там «звездные войны». Это дешево и сердито! Е-эм-це в квадрате оно и Африке е-эм-це в квадрате!

Несмотря на своеобразный стиль, Андрей Платонович был вполне вменяемым мужиком. Он, кстати, почти сразу отметил Юру – как-то пригласил к себе в кабинет на собеседование, предложил сесть, угостил чаем с какими-то экзотическими травками и долго молча наблюдал за тем, как Москаленко пьет. Это пристальное наблюдение смутило, Юра внутренне сжался, ожидая какого-нибудь разноса и перебирая в памяти, чего он такого успел натворить за неполные две недели пребывания в училище. Но разноса не последовало. Плешаков после паузы спросил:

– Скажи-ка, товарищ курсант, ты с Одессой как-нибудь связан?

– Я москвич! – сообщил Юра не без гордости.

– Да ясно мне это, – отмахнулся майор. – Ну твои родители, к примеру, отец, он не из Одессы будет?

– Нет, – Юра покачал головой. – У меня отец из Подмосковья, а мама из Тамбова.

– Никаких связей, да? Ни дядя, ни тетя?

– Да о чем вопрос, товарищ майор? – осмелел Москаленко, которому надоело гадать, куда клонит Плешаков. – Вы мне прямо скажите, зачем вам Одесса, а я отвечу…

– Понятно, – сказал майор. – Значит, к Сергею Павловичу ты ничего не имеешь?

– К Сергею Павловичу?..

Майор вдруг засмеялся – очень дружелюбно и, как показалось Юре, с облегчением.

– А чего ты написал в заявлении, что хочешь стать космонавтом? – спросил он.

– Я хотел бы стать космонавтом, – ответил Юра. – Так и написал.

– У нас выскочек не любят, – сказал Плешаков с легким осуждением в голосе. – Мы космонавтов в училище не готовим. Только летчиков. Летчики в войсках нужны, а мечтатели – нет.

Юра смутился, поняв свою ошибку. Однако этот юношеский просчет обошелся без последствий, и майор никак не выказывал Москаленко пренебрежения. Наоборот, заметив, что курсант обладает аналитическим складом ума, он поручал молодому человеку готовить доклады по международному положению.

В мире происходили серьезные геополитические изменения, менялась вся структура международных отношений, и даже такому молодому человеку, каким являлся Москаленко в то время, было совершенно очевидно, что именно сейчас, на рубеже десятилетий, определяются черты будущего – возможно, черты всего XXI века.

Помимо значительного сокращения наступательных сил в Европе, не могло остаться без внимания такое важное событие как подписание в апреле 88 года Женевского соглашения об урегулировании ситуации вокруг Афганистана. Опасения старшего брата не оправдались – советское правительство твердо решило вывести части ограниченного контингента с афганской территории до 15 февраля следующего года и уже приступило к осуществлению поэтапного плана этого вывода. Согласно Женевскому соглашению, Советский Союз оставлял за собой право на помощь афганскому правительству с целью поддержания порядка в этой стране и осуществления крупных инфраструктурных проектов, начатых еще при прежнем правительстве. В обмен на очевидную внешнеполитическую уступку Пакистан обязался в рамках соглашения ликвидировать базы по подготовке боевиков, которые переходили границу и нападали на военные городки и автоколонны.

Курсанты при обсуждении доклада Юры, посвященного аспектам вывода войск из Афганистана, снова высказывали сомнения в оправданности такого решения. Многие из них всерьез рассчитывали по окончании училища отправиться в боевые части ВВС, оказывающие поддержку ограниченному контингенту с территории Узбекистана. Им хотелось летать на штурмовиках, набитых оружием, зарабатывать ордена и новые звездочки на погоны, им хотелось побольше адреналина в кровь, новых впечатлений и приключений. Однако майор Плешаков быстро осадил их, сказав, что войны ведутся не для того, чтобы потешить самолюбивых юнцов, а для того, чтобы решать реальные проблемы и предотвращать угрозы. До введения советских войск Афганистан представлял угрозу, однако теперь эта угроза сведена на нет, Афганистан имеет право на независимость и на построение социализма своими силами. Хватит на ваш век войн, товарищи курсанты, сказал Плешаков.

Наверное, он был прав. Но и доля истины в сомнениях курсантов тоже имелась. Москаленко, следивший за новостями с напряженным вниманием, заметил, что всё чаще появляются скупые сообщения о беспорядках – то там, то здесь. Всё более модным становилось чуждое для социалистического лагеря словосочетание «националисты и сепаратисты различных мастей». Откуда повылазила вся эта сволочь (а другого слова для них Юра подобрать не мог), оставалось неясным. Москаленко, впрочем, склонялся к мнению, что некто значительный в этом мире вообразил, будто бы Советский Союз, выводя войска из Афганистана и сокращая наступательные вооружения в Европе, демонстрирует свою слабость и готов к дальнейшим уступкам. Даже если готовность к уступкам была кажущейся, этот виртуальный некто мог полагать, что испытать противника на прочность будет совсем нелишним. В этом суть военной стратегии – искать, находить и использовать уязвимые места в обороне. И побеждать еще до начала войны.

Так, разумная и злая воля чувствовалась в событиях, произошедших в Братиславе. Несколько тысяч местных жителей вышли на запрещенную властями демонстрацию «памяти борцов за свободу», и полиция разогнала собравшихся. Ответ пришлось держать академику Андрею Дмитриевичу Сахарову, который по личной просьбе Андропова уже больше года возглавлял «Фонд человека», занимавшийся защитой прав человека на международном уровне. Будучи проездом в Чехословакии, академик был в буквальном смысле атакован западными корреспондентами, агрессивно потребовавшими разъяснений по вопросу, не является ли разгон демонстрации прямым нарушением прав граждан, пожелавших проявить свое уважение к памяти тех, кто боролся за независимость Чехословакии. Возможно, ожидалось, что Сахаров, известный своей чисто человеческой мягкостью, выкажет недовольство действиями властей, и это вызовет международный скандал. Однако ожидания не оправдались – академик довольно резко высказался против проведения несанкционированных шествий и митингов, заявив, что знает в подробностях о том, под какими лозунгами собирались выступать жители Братиславы и что лозунги эти прямо позаимствованы из пропагандистских клише Геббельса, а значит, речь идет вовсе не о борцах за независимость, а о тех, кто мечтает вернуть свободную демократическую Чехословакию во времена нацистов. Характер шествия был явно провокационным, о чем немедленно написали советские журналисты. В Европе, однако, единства мнений по поводу Братиславы не наблюдалось, что настораживало, хотя, конечно, и не пугало. Куда больше волновало Юру Москаленко, что национализм с сепаратизмом дают всходы там, где он меньше всего ожидал их проявления, – на территории его родной страны, в СССР.

Если о Братиславе писали много и часто, то, например, о волнениях в Сумгаите сообщалось очень сдержанно – небольшими сводками, похожими на сводки Совинформбюро периода Великой Отечественной войны: только информация, без обычных в таких случаях комментариев. А в Сумгаите происходило страшное. В Сумгаите происходило то, чего, казалось, в принципе не могло произойти в Советском Союзе – в многонациональной стране, граждане которой с детства воспитывались в духе интернационализма, терпимости, уважения к соседям…

28 февраля 1988 года огромная толпа местных азербайджанцев учинила самый настоящий погром. От рук погромщиков погибли десятки местных армян, среди которых были старики, женщины и дети, – многих захватили и убили в их собственных квартирах, ночью, спящими или едва проснувшимися. Два дня в Сумгаите царили хаос и анархия. Милиция и местная госбезопасность не сумели остановить насилие. По решению Политбюро и приказу министра обороны в Сумгаит были введены войска. В ответ начались волнения в Кировобаде и даже в самом Баку – лавина национализма грозила накрыть одну из самых богатых и развитых республик СССР.

Армянское население Азербайджана отреагировало на погромы соответственно. С начала года в Нагорном Карабахе – автономной области в составе Азербайджана с преобладающим армянским населением началось массовое движение за воссоединение с Арменией. Сессия Верховного Совета Армянской ССР выразила согласие на вхождение Нагорного Карабаха в состав Армении. Через три дня Верховный Совет Азербайджанской ССР заявил о неприемлемости перехода Нагорного Карабаха из состава Азербайджана в состав Армении. На территории Советского Союза возникла угроза войны между двумя социалистическими республиками!

Было непонятно, почему медлит и чего дожидается Кремль. Это очень беспокоило Юру. Тем более что дальние отголоски конфликта докатились даже до Оренбургского училища. Курсантов, приехавших из Азербайджана и Армении, стали часто вызывать к замполиту и его помощникам из «пятерки» для проведения профилактических бесед. Им было официально объявлено, что письма, приходящие из республик будут вскрываться. Курсанты из числа армян и азербайджанцев ходили невеселые, но стычек между ними не случалось – они, очевидно, понимали, что если начнут выяснять межнациональные отношения здесь, то вылетят из училища в два счета.

Только один из курсантов не сдержался. Сардарян, армянин из Карабаха, проходивший обучение на втором курсе и славившийся большим ростом и зычным голосом, сорвался как-то ночью в бега да так и исчез, растворившись в многолюдье на переломе эпох…

Кремль вмешался в ситуацию в конце июня – когда курсанты вовсю уже занимались в летних лагерях. События развивались так. Помощник замполита по воспитательной работе пригласил свободных от полетов и нарядов курсантов в «ленинскую» комнату, где стоял единственный на весь лагерь телевизор. С заявлением выступал сам Андропов. Он чеканил каждую фразу, глядя на телезрителя в упор сквозь линзы очков в тонкой блестящей оправе. Андропов говорил о том, что эскалация насилия в Нагорном Карабахе достигла апогея, что враждебные антисоветские силы инспирировали конфликт там, где не было никогда почвы для конфликта, что дальнейшее развитие ситуации создает угрозу целостности Союза, а потому необходимо предпринять экстраординарные меры по нормализации обстановки. Юра тогда еще подумал, что националистам не поздоровится. Он не ошибся.

В Азербайджанской ССР и Армянской ССР на всё лето было введено чрезвычайное положение. Воинские подразделения, имеющие опыт боевых действий и выводимые из Афганистана, тут же направлялись и расквартировывались в Нагорном Карабахе и в тех городах, где было выявлено националистическое подполье. Да-да, оказалось, что за последние десять лет в республиках на базе диссидентского движения взросло самое настоящее подполье: с явочными квартирами, с тайными арсеналами, с системой «троек» и «пятерок». Оказалось, что даже погромы не были случайным делом – они были частью большого плана по дестабилизации республик, а погромщики разоряли конкретные квартиры, вырезая семьи по заранее составленным спискам. Националистическое подполье всё же не могло бы чувствовать себя столь вольготно, если бы его деятельность не поддерживалась некоторыми из руководителей местных партийных органов и местной госбезопасности. Все они были разоблачены, арестованы, а многие – приговорены к расстрелу за измену Родине.

Националистический мятеж коснулся Москаленко и с другой стороны. Старший брат Сергей прослужил на полгода дольше положенного – его часть перебросили в Нагорный Карабах, в зону боевых действий, и демобилизовался он только глубокой зимой, перед самым Новым годом. Вернулся домой «злой и веселый» (как охарактеризовал его состояние отец), сразу пошел устраиваться в Школу милиции – и уже на следующий день щеголял в новенькой форме, так и не примерив гражданский костюм. Объяснил свой выбор так. Не хочу, мол, дожидаться, когда эта шваль в Москве бучу поднимет. Чтобы не пришлось, мол, хоронить детей. Железный аргумент!

Юра очень обрадовался тому, что старший брат вернулся из армии таким обновленным и с правильными идеями в голове. Но его одолевали собственные заботы и времени думать о Сергее совсем не было.

Кстати, поначалу Юра писал домой не реже раза в неделю. И не реже раза в неделю получал из дома ответ от отца и мамы – обычно они вкладывали свои послания в один конверт. Но потом стал писать всё реже, и не потому, что как-то охладел к родителям, он продолжал их любить, но потому что, с одной стороны, жизнь в училище была довольно однообразна и писать о хождении в бесконечные наряды не выглядело слишком умным; а с другой стороны – в этой жизни попадались настолько яркие эпизоды, что Юра просто боялся доверить свои впечатления бумаге. Ну как в самом деле опишешь оглушающее состояние свободы, которое охватывает тебя при каждом полете – с инструктором ли, самостоятельном ли? Какие слова способны вместить чувства, производные от ощущения скорости, которое дарует тебе эта стремительная крылатая машина, построенная на земле для неба и… для тебя? Как передашь бумаге, мятому листку в клетку, ту эйфорию, которая держит тебя и не отпускает, даже когда всё уже закончилось и ты идешь по «бетонке» на подгибающихся от перенесенного напряжения ногах?.. Никак не передашь. А потому и стараться не стоит. Зачем? Родители и так догадаются, что если он давно уже выбрал для себя профессию летчика, то, наверное, что-то имел в виду и, наверное, получает удовольствие от процесса. Потому Юра довольно скупо писал всегда о своих учебных вылетах, вообще о самом ярком и интересном в своей жизни, а об остальном, малоприятном или рутинном, писалось еще короче – и письма выходили совсем маленькие. И совсем редко получалось у Москаленко писать после переезда в летний лагерь.

Случилось это в начале апреля, когда снег уже почти везде стаял, а по обочинам провинциальных дорог, узких и колдобистых, с продавленной до осей колеей, зазеленела свежо и ярко молодая трава. К отъезду готовились долго, с томлением и подсчетом дней, а выехали в такой спешке и неразберихе, будто бы в Оренбург входили вражеские танки. Сорок километров курсантов везли на крытых грузовиках, а потом высадили в открытом поле, которое и оказалось летним лагерем. Настоящих зданий в лагере было совсем немного: длинный барак с частоколом антенн на покатой крыше (штаб и офицерская казарма), большой дощатый сортир на десяток посадочных мест и кирпичная (что удивительно!) баня. Жилья для курсантов не наблюдалось – только отрытые ячейки для палаток. Пришлось сразу впрягаться – под команды офицеров и при активной помощи инструкторов по летному делу, которые приехали в лагерь еще на заре, курсанты начали ставить большие брезентовые палатки, настилать досками полы.

С задачей справились до сумерек, потом пошли ужинать. В столовой, занимавшей одно из крыльев штаба, оказалось довольно уютно: вместо привычных длинных столов были расставлены небольшие ресторанные столики на четырех человек, накрытые чистыми белыми скатертями и сервированные по всем правилам ресторанной науки. Курсанты, честно говоря, давно отвыкли от такого сервиса и очень смущались, садясь за столики в заляпанной грязью и в провонявшей потом форме. Ужин поразил еще больше – официантки принесли огромные тарелки с двойной порцией обжаренной картошки и свиными отбивными, к этому можно было взять еще и бутерброды с сыром или ветчиной, а вместо компота здесь полагались натуральные соки. Оказалось, что именно так и выглядит «летная норма» – стандартная кормежка летчиков, отличающая их особый статус перед другими родами войск. Наелись до отвала, после чего всех повели в растопленную баню, где курсантов окончательно разморило. Юра даже не сумел запомнить, как в тот вечер добрался до своей койки, но уснул он совершенно счастливым…

Следующим утром состоялось первое построение курсантов на аэродроме. Без обычной и ставшей привычной зарядки их вывели на взлетно-посадочную полосу, где разбили на звенья, а звенья – на экипажи. Там же и тогда же Юра Москаленко познакомился со своим летным инструктором и с первым «своим» самолетом – «L-39 Aero» чехословацкого производства. В этот день Юра стал самым настоящим летчиком. Начался его личный, долгий и трудный, путь в небо.

22.

«L-39», «Элка» – хорошая, надежная машина. Недаром ее используют в качестве самолета первоначального обучения в большинстве авиационных училищ Советского Союза.

Как и положено, на первом этапе курсанты изучают ее материальную часть, сдают экзамен. Затем – зачетные прыжки с парашютом, изучение азов летной и штурманской дисциплины. И наконец – первый полет на «спарке» (двухместный учебный самолет) со «шкрабом» (инструктором по летному делу).

С изучением материальной части и экзаменом курсанты справились без проблем – они уже изучали «Элку» в стенах училища, прекрасно знали расположение и назначение любых клапанов, переходников и трубопроводов – и хотя многие считали эту науку избыточной (ведь они собирались стать летчиками, а не механиками), но вникали в нее с большим прилежанием – всё-таки это была первая машина, которую им предстояло обуздать и вписать в свою летную книжку. Да и офицеры, преподававшие матчасть, старались как можно доступнее донести информацию до курсантов, рассказывая не просто о клапанах, зазорах, материалах, оборотах двигателя, температурных деформациях, ударный нагрузках и так далее – но и поясняя на примерах из богатой практики, что сделается с самолетом или курсантом, засорись этот клапан или случись на этом кронштейне деформация под воздействием ударной нагрузки. Примеры из практики внушали уважение, а ко всему прочему офицеры часто проводили практикумы по матчасти в виде игры, обрисовывая курсантам различные гипотетические ситуации и требуя ответа, какая именно неисправность могла к такой ситуации привести, – так чисто теоретический курс превратился в весьма познавательное и увлекательное действо.

Подготовка к прыжкам и сами зачетные прыжки с парашютами прошли на удивление буднично, словно курсанты занимались ими каждый день. Прыгали группами по девять человек. Если кто из курсантов и боялся прыжка, то старался этого не выказывать – страх опозориться перед однокурсниками оказался посильнее страха высоты. Да и смешно летчику бояться высоты!

Юра Москаленко шел во второй группе, и ему весь процесс показался совсем простым и практически безопасным. Загрузились в самолет, инструктор оставил открытой дверь и даже сел на краю, свесив ноги вниз. Потом, после команды, инструктор освободил проем, встал рядом и помог каждому курсанту перешагнуть через край и прыгнуть вниз. Юра чувствовал себя совершенно отстраненным, словно всё это происходило не с ним, а с каким-то другим человеком. Он подошел к люку, выпрыгнул, оттолкнувшись ногами, полетел грудью вперед, увидел внизу распаханное поле, в центре которого лежал резиновый круг с белым крестом – «мишень» для парашютистов. А потом парашют раскрылся, стропы натянулись, полет вниз сразу сделался медленным и плавным. Точнее, это сверху казалось, что он медленный и плавный, а на самом деле он был довольно стремительным, и Юра, который всерьез готовился «поиграть» стропами, как учил инструктор, и даже попасть в резиновый круг, увидел вдруг, что земля совсем рядом, налетает снизу и сбоку, и времени остается только на то, чтобы сгруппироваться и не удариться больно.

На земле Москаленко оправился и уже вполне осознанно собрал и уложил парашют. Потом сходил к командиру полка и доложил о совершении первого парашютного прыжка. Комполка поздравил курсанта и с улыбкой пожал ему руку. За Юрой к комполка потянулись и остальные курсанты. Позднее выяснилось, что первый прыжок имеет и материальную составляющую – всем курсантам к их скромному жалованию выплатили по десять рублей премиальных. А за последующие прыжки полагалось по пять рублей, и скоро появились любители этого дела, соревновавшиеся на точность приземления и тем самым разорявшие финчасть.

Казалось, полеты начнутся вот-вот, тем более, что «шкрабы» уже вовсю гоняли машины над полем и дальше. Но начальство не спешило выпускать птенцов в небо. Пошли более формальные (а значит, более скучные!) занятия, состоявшие в изучении множества документов, инструкций и наставлений по производству полетов, по штурманскому делу и так далее. Несмотря на заверения старших офицеров, что каждая строка в этих инструкциях «написана кровью», курсанты засыпали на занятиях – уж очень трудно было пересилить себя и одолеть огромные тома, целиком состоящие из нормативных документов и написанных в стиле устава караульной службы: это разрешено, это запрещено. Имея хорошую память, можно было зазубрить все эти «разрешено-запрещено», но реальных знаний от такой зубрежки не прибавлялось. Только через много лет и на собственной шкуре нынешние курсанты убедились, что в этих томах действительно нет случайных слов – каждая инструкция имеет смысл, и лучше не выпендриваться, а делать то, что написано, и именно так, как написано.

Всё когда-нибудь кончается. Закончилась и «пытка» инструкциями. Наступил ясный и очень тихий день. На небе ни облачка, ветер – не больше метра в секунду.

– Погода на заказ, – сказал инструктор по летному делу капитан Павел Семенович Ромашов. – Повезло тебе, курсант Москаленко. Не дрейфь. В такую погоду не бьются.

Но Юра не дрейфил. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы бояться его. Все переживания были уже пережиты – давно, еще за порогом училища. Впереди, Юра не сомневался, его ждало чистое наслаждение высотой и скоростью.

Он буквально впорхнул в кабину, а потом делал всё, что ему говорил «шкраб». Нажатием кнопки запустил двигатель, отчитался об оборотах и температуре, доложился на командно-диспетчерский пункт, получил разрешение на взлет и, двинув рычаг управления двигателем до положения «малый газ», поехал на взлетно-посадочную полосу. «Шкраб» Ромашов отдавал четкие громкие указания, и это оказалось очень уместным, потому что все инструкции и нормативы вылетели у Москаленко из головы, как только он сел в кресло пилота. Капитан дал курсанту немного порулить, а потом взял управление в свои руки, осуществив плавный разгон и взлет. Юру охватил такой восторг, что в упоении полетом он не сразу отреагировал на резкие команды.

– Курсант! Внимание! – окрикнул Ромашов. – Где аэродром?! В какой зоне мы находимся?! В какую зону направляемся?! Курсант!

Москаленко спохватился, сразу всё вспомнил и правильно ответил, сориентировавшись по радиокомпасу, чем очень удивил инструктора.

– Тогда держи направление сам, – распорядился «шкраб», отдавая управление курсанту.

И Юра впервые в своей жизни получил возможность управлять современным реактивным самолетом. Впервые он почувствовал, что это такое – когда большая тяжелая машина подчиняется движениям твоих рук и ног, когда ты весь, от пяток до затылка, становишься ее мозгом, а она – продолжением тебя. Если бы Юра Москаленко читал американские комиксы, то, наверное, вообразил бы себя трансформером – человеком, который способен усилием воли превращаться в гигантского робота. Однако во времена молодости Юры американские комиксы в СССР еще не печатались, а потому это сравнение ему в голову не пришло. Зато в те минуты, когда он повелевал самолетом, перед его мысленным взором пронеслась целая вереница образов – от легендарных небесных витязей Первой мировой войны до космонавтов, раздвигающих границы нашей Вселенной. И пришло ощущение сопричастности с блистательным миром героев, сумевших подняться над обыденностью и сделать необозримое пространство над головой новой средой обитания.

Первый полет на «Элке» занял меньше двадцати минут, но заполнимся на всю жизнь. Потом были и другие полеты, с инструктором и без, но первый остается первым, как ни крути. Можно полюбить женщину и остаться мальчишкой, но, слетав однажды в свой первый самостоятельный полет, навсегда уже становишься мужчиной, до самой смерти.

Программа дальнейшего обучения предусматривала поэтапную подготовку. Сначала «шкраб» убедился, что Юра в совершенстве овладел навыками взлета, ориентирования в воздухе и посадки. Потом прошло три полета по простой схеме, при котором инструктор не давал команд, а только наблюдал за процессом. Потом Москаленко взлетел в одиночку, а капитан Ромашов следил за ним с земли и остался в целом доволен, поставив за вылет «четверку». Потом «шкраб» вернулся на свое место в кабину и начал учить Юру основам высшего пилотажа, то есть выполнению таких воздушных трюков, как «петли», «полупетли», «бочки» и многократные «бочки», «пикирование-горка» с углом в шестьдесят градусов, вираж на форсаже, боевой разворот по спирали. Москаленко сначала опасался, что организм не выдержит таких встрясок, помноженных на нагрузки, потому готовился к полетам с пилотажам особенно тщательно – крутился на турниках, доводя себя до полного изнеможения. Но оказалось, что организм его вполне терпимо переносит воздушные кульбиты, и Юра лишний раз убедился, что сделал правильный выбор, пойдя в авиацию с перспективой стать космонавтом.

Кстати, за свои четко выраженные устремления (да и имя подходящее) Юру сначала прозвали «наш Гагарин», а позднее более общо – «космонавт».

Был на первом курсе еще один парень, который интересовался космосом и всем, что с ним связано. Звали его Семецкий и приехал он из Вологды. По внешнему виду это был такой «шкаф» – плечистый и огромный, один из самых высоких курсантов училища. По этому параметру его легко могли отбраковать, поскольку традиционно в авиацию набирали людей среднего или небольшого роста, худощавых и подвижных. Семецкого спасло изменение в правилах приема, вызванное к жизни реформами в армии и созданием Авиакосмических войск. Нельзя сказать, чтобы Семецкий стал другом Москаленко, у них были разные характеры и взгляды на жизнь, но интерес к космонавтике сближал, и они часто болтали на эту тему. Например, обсуждали новую ракету-носитель «Энергия» и появившиеся в прессе описания крылатого космического корабля «Буран». Поскольку один «космонавт» в училище уже был, то второго прозвали «космонавтиком», что расшифровывалось как «сочувствующий космонавтике». Семецкий, правда, не терпел ни прозвища, ни его интерпретации, и если бы кто-нибудь из курсантов его так назвал, то тут же получил бы по физиономии. Он вообще был очень резким человеком – этот Семецкий, и Юра Москаленко подозревал, что, быть может, именно эта резкость и стала причиной гибели молодого пилота.

Это случилось в самый разгар самостоятельных полетов – когда курсанты уже без «шкрабов» учились делать простейшие воздушные маневры, типа «горки» или боевого разворота. «Элка» довольно капризна при штопоре – настолько капризна, что обучение пилотированию при управляемом штопоре запрещено инструкцией. Семецкий попал именно в штопор – как это получилось, осталось загадкой. Возможно, он слишком резко завершил маневр и потерял управление. Возможно, его что-то напугало, и курсант запаниковал. Однако обойти блокировку триммерами не так-то просто, а значит, на самом деле виноват в катастрофе был не только «человеческий фактор» в лице Семецкого, но и стечение неблагоприятных обстоятельств.

Так оно, кстати, в авиации чаще всего и бывает – к гибели самолетов приводит не один сбой, а их сочетание. Нарушение летной дисциплины может не обернуться катастрофой, а пройти как «воздушное хулиганство», но если это «хулиганство» наложится на плохие метеоусловия, то вероятность трагического исхода резко увеличивается.

Семецкий разбился во время обычного летного дня при нормальных метеоусловиях. «Элка» воткнулась в землю в пяти километрах от аэродрома. Поскольку никаких показаний к катастрофе не было, с ходу решили, что виноват самолет, и вызвали представителей фирмы-производителя. При этом полеты отменять не стали – только устроили проверку техникам, обслуживающим машины. Комиссия по расследованию, которую возглавлял заместитель командующего округом, допросила всех, кто имел причастность к злосчастному вылету, включая свидетелей из числа местных жителей, однако установить, в чем ошибся Семецкий и вообще ошибся ли он, ей не удалось. Чехи, осматривавшие обломки самолета, разводили руками – согласно их вердикту, машина была в идеальном состоянии.

Смерть приятеля повлияла, конечно, на Юру. Смерть человека, с которым еще вчера болтал о том о сем, вообще очень впечатляет молодых людей, не привыкших пока еще к тому, что любой, даже очень близкий тебе, человек может умереть в любую минуту и по тысяче причин. Но произвело впечатление и то, что офицеры, хоть и волновались, хоть и матерились, но к самой смерти курсанта отнеслись достаточно равнодушно. «Всякое бывает», – сказал «шкраб» Ромашов, и это было единственное, что услышал от него Юра по поводу внезапной гибели курсанта. Позднее Москаленко не один раз убеждался, что в военной авиации лишние слова не нужны и только отвлекают от главного – от подготовки к полетам и от самого полета. Несчастный Семецкий погиб, но был он далеко не первым и не последним в длинном ряду летчиков, отдавших жизнь за мечту о небе. Как там писал Максим Горький? «Рожденный ползать летать не может»? Может летать, может. Но за очень высокую цену – за цену жизни. И летчики давно свыклись с этой мыслью. Как свыкаются врачи с мыслью, что не могут спасти всех пациентов. Как свыкаются солдаты с мыслью, что придется убивать и умирать ради идей, очень далеких от сиюминутных желаний и потребностей…

Комиссия по расследованию летного происшествия пришла к выводу, что Семецкий разбился из-за отсутствия опыта: слишком резкий маневр, самолет попал в штопор, справиться с ним курсант не мог, потому что не умел. На этом расследование завершилось, комиссия и представители фирмы-производителя уехали восвояси, а цинковый гроб с Семецким отправился в Вологду.

Когда первый шок миновал, Москаленко подумал о том, что теперь ему будет скучнее учиться. Ведь с «космонавтиком» можно было поговорить о перспективах, о будущем, а подавляющее большинство ребят предпочитало авиацию, реальное дело по охране воздушных границ. Разговоры о космосе и о полетах на Луну вызывали порой и насмешки. К Юре в училище относились уважительно, и ему совсем не улыбалось обрести статус шута горохового. Поэтому он постарался смирить амбиции, вернувшись на общий уровень притязаний и, как выяснилось, сделал это зря. Потому что Авиакосмические войска, в которых ему и его сокурсникам предстояло служить, активно развивались, обрастая новыми подразделениями и традициями. Целые воздушные армии переходили под командование генерала-полковника Дудаева, и с этим следовало считаться. Поэтому умные курсанты сами стали интересоваться публикациями на космическую тематику и частенько задавали Юре вопросы, которые профану показались бы каверзными. А особый интерес к проблемам и перспективам космонавтики возрос после того, как на Байконуре состоялся давно ожидаемый запуск ракеты-носителя «Энергия» с космическим кораблем многоразового использования «Буран» – пока беспилотный. Было ясно, что эту новую космическую систему собираются использовать не только в научно-исследовательских, но и в военных целях, а значит, вполне возможно, те, кто учится сегодня летать на «Элках», завтра поведут огромного крылатого красавца на орбиту, чтобы сцепиться в бою с американскими шаттлами. Представления курсантов о возможностях «Бурана» были во многом наивны, и Юре пришлось объяснять, что корабль имеет совсем другое назначение – снабжение орбитальной станции, обслуживание тяжелых спутников и так далее. Это извозчик, а не истребитель. И если есть у нас космические истребители, то выглядят они совсем по-другому.

Впрочем, все эти разговоры начались осенью, а пока курсанты продолжали обучение в летнем лагере. Когда они освоили основы пилотажа, их начали учить летать парами. В пару к Москаленко назначили Артема Анисимова – главного балагура первого курса. Юра обрадовался, поскольку они сдружились еще в те времена, когда делили двухъярусную койку. С Анисимовым было легко, он никогда не задавался, имел ровный характер. Когда говорили: «Будешь ведомым!», не спрашивал: «А почему не ведущим?». Анисимов получал чистое искреннее удовольствие от полетов и, в отличие от других, никогда не жаловался на трудности первого года службы, на муштру, на инструкции, на строгости дисциплины. Всегда у него под рукой была гитара, и Артем постоянно наигрывал что-нибудь, подбирая мелодии к новым песням. Специально для Москаленко он выучил «Траву у дома» и «На пыльных тропинках далеких планет», но исполнением их не злоупотреблял, очень тонко чувствуя, когда это уместно, а когда нет. Короче, дружить с ним было просто и необременительно, сплошное удовольствие. Более надежного напарника – ведущего или ведомого – трудно было сыскать.

В начале сентября курсанты уже летали строем, что означало скорое завершение программы первого курса. Они почувствовали свою силу, установили пределы своих возможностей и знали точно, кто и чего на самом деле стоит.

В конце сентября были сданы последние нормативы, и курсантам дали двухнедельный отпуск. Собрались быстро. Юра скооперировался еще с двумя москвичами, и они, получив отпускные, по приезде в Оренбург загрузились в поезд. Денег накопилось много, тратили они их без сожаления, а потому дорога не показалась долгой – с непривычки ребята брали и «намешивали» всё подряд: пиво с водкой, вино с коньяком. Вскоре всю троицу настигло справедливое возмездие в виде тяжелого похмелья, которым они промучились до самой столицы.

Когда трое новоиспеченных летчиков вышли на перрон Казанского вокзала, то сразу попрощались и, словно незнакомые друг другу люди, разошлись – каждый в свою сторону.

Дома Москаленко ждали накрытый стол, семья в полном составе и приглашенные на семейное торжество старшие товарищи из троллейбусного парка. Опять пришлось выпивать, однако под хорошую закуску Юру даже не развезло. Потом пошли разговоры. Разумеется, Москаленко-младшего все хвалили, а его сбивчивые рассказы о полетах на «Элках» с инструктором и без привели гостей в телячий восторг. Однако уже тогда, в первый свой день в родном доме после годичного отсутствия, Москаленко-младший почувствовал, что отдаляется от общего течения жизни. Столица бурлила, всё менялось на глазах, и Юра уже просто не понимал, о чем говорят коллеги отца. Они все ждали какого-то «валютного указа» и постоянно это обсуждали, вклиниваясь в промежутки между байками из жизни летного училища. При этом брат Сергей, бритый наголо, словно только что вернулся из армии, почему-то надсмехался над приятелями отца и говорил, что они «рано раскатали губу», потому что цель другая – не валюту вводить, а электронные деньги, которые скоро станут универсальной валютой. Дядя Валя горячился и доказывал, что до электронных денег еще дожить надо, а валюта сейчас нужна, потому что переплачивать приходится, ставка Сберегательного банка высока, много заменителей на рынке, в итоге – спекулянты жиреют, а простой пэр корячится. «Недолго осталось жиреть», – усмехался брат Сергей, но усмешка у него при этом выходила такая кривая, что Юра понимал: раз говорит, то значит, действительно недолго кому-то жиреть осталось. Вообще старший брат и вправду сильно изменился – раздался в плечах, стал этаким крепышом, состоящим из одних мускулов, а еще Юра заметил у него некрасивый шрам у основания шеи, который Сергей и не думал прятать от посторонних взглядов. Голос у старшего брата стал очень грубым, а интонации – уверенными. Он явно чувствовал в себе достаточно силы и опыта, чтобы разговаривать с приятелями отца на равных и даже поучать их, на что Москаленко-младший пока не решился бы. Набычившись, Сергей сидел за столом, пил водку, почти не закусывая, и говорил, строго глядя на отца, дядю Валю и дядю Колю: «Пэры пусть место знают. Им не для того дали частным сектором управлять, чтобы они законы свои принимали и нам навязывали. Обойдутся без валюты!» «Да я запчасти спокойно не могу купить к иномаркам, – жаловался дядя Валя. – А без них работа стоит. Так я заплатил бы прямо партайгеноссе в Берлине и имел бы поставки без перебоев». «Вот будет у вас карточка, тогда и будет без перебоев», – спокойно отвечал брат Сергей. Юра смотрел на обоих – и узнавал, и не узнавал одновременно. Они вдруг показались ему какими-то инопланетянами, говорящими на непонятном инопланетном языке. А может, наоборот, они-то были и оставались землянами, а вот он прилетел со звезд?

Потом компания переключилась на обсуждение новых законов и на тему возвращения Советам всей полноты власти. Юра, слышал, конечно, об этом решении Политбюро, но не думал, что в Москве кипят такие страсти. Оказалось, в депутаты выдвигаются не только коммунисты, но и самые разные люди: от дворников до священников – и это, понятное дело, вызывает пересуды и чуть ли не подозрения в том, что партия хочет привести страну к анархии. Сергей был спокоен и по этому поводу, он считал, что армия и милиция в любом случае анархии не допустят, а к управлению государством давно надо привлечь самых активных представителей народа. А вот мнения «стариков» разделились. Москаленко-старший поддерживал Сергея, но с поправкой, что надо бы ввести проверку профессиональных качеств: а то новые депутаты, может, только глотки драть умеют, а сами даже юриспруденцию толком не знают. Дядю Колю это предложение чрезвычайно рассмешило. «Чтоб юриспруденцию знать юристы нужны! – сообщил он со смехом. – А депутаты должны отражать чаяния народа. Поэтому во! Больше депутатов хороших и разных!» Ну и так далее.

Короче, было видно, что летные байки никого здесь по-настоящему не интересуют, а маме не расскажешь – пугается. Вот и получается, что между ним, Юрой Москаленко, и старым миром семьи, в котором он жил до отъезда в Оренбург, теперь существует незримая пропасть, и, похоже, с годами эта пропасть будет только увеличиваться в размерах, пока окончательно не разорвется пуповина, связывающая его с домом. Юре еще предстояло обдумать, насколько это хорошо или плохо, но изменить что-либо он даже не попытался. А зачем? Пора признать, что выбор сделан. Нельзя жить вдалеке от семьи и участвовать в ее делах, решать ее проблемы – это невозможно да и нелепо. Не для того мы порхаем в большой мир, чтобы возвращаться в гнездо. Если попросят о помощи, то да, конечно, нужно всё бросить и помочь, в этом долг всякого отпрыска, но если не просят, если справляются, то зачем?..

Юра еще раз укрепился в своем мнении, что служба вдалеке от дома ведет к разрыву казавшихся прочными связей, когда на следующий день, надев гражданское, вышел прогуляться на улицу.

Он и не ожидал, что так изменилось всё вокруг. Словно грибы после дождя, на углах и у автобусных остановок появились киоски, в которых торговали всякой мелочью: от спичек до кожаных ремней, от консервов до видеокассет. Цены были вполне умеренные, а продукция, похоже, пользовалась спросом. Однако предприимчивость доморощенных капиталистов, которых все уже называли просто «пэрами», не обрадовала Юру: киоски показались ему уродливыми, они мешали проходу и вообще с их появлением новые микрорайоны Москвы стали выглядеть, как огромный рынок. Вот не сиделось им в павильонах, подумал Юра с раздражением. Кроме киосков, обнаружилось огромное количество мелких магазинчиков – бывало, что в одном полуподвальном помещении, разгороженном деревянными щитами, ютились три-четыре магазина. На взгляд Москаленко-младшего, продавали они сущее барахло, – он не понимал, неужели всё это пользуется спросом? Ну джинсы хорошие еще куда ни шло, ладно, но вот эти протертые до дыр вельветовые штаны – они-то на кой?

Москаленко побродил по городу и понял, что уже скучает по училищу и взлетно-посадочной полосе. Чтобы как-то развеяться, отыскал старую записную книжку и стал обзванивать приятелей. Оказалось, что все они заняты: у кого-то начался семестр, кто-то уехал в другой город или был призван в армию, кто-то пошел в частную лавочку, к пэрам в работники. Удалось перехватить только Веньку Бейшана – Юра уговорил его на пару кружек пива в ближайшем баре. Однако и Бейшан был озабочен и всё поглядывал на часы. Он всё-таки поступил на журфак, и они там затеяли независимую газету, посвященную (кто бы мог подумать?!) интимным взаимоотношениям мужчин и женщин.

– Это типа вражеского «Плейбоя»? – поинтересовался Юра.

– «Плейбой» отдыхает! – Венька пренебрежительно повел плечом. – У нас будет круче импортного барахла. Но при этом дешевле!

– Неужто вам позволят? – не поверил Москаленко.

– Уже позволили, – с дерзкой ноткой отвечал Бейшан. – Мы ведь не порнуху издавать собираемся, а будем обучать молодежь правилам безопасного и семейного секса. СПИД, знаешь ли, не спит! Мы так и газету решили назвать… «СПИД-Информатор»! Чтобы было понятно, против чего боремся!

– Хм-м-м, – усомнился Юра. – А не отпугнет такое название?

– Не отпугнет, – пообещал Венька. – Мы рекламой хотим первый канал загрузить… А это – вся страна и окрестности. Привыкнут быстро.

– Что значит первый канал?

– Первая программа, – поправился Бейшан. – Теперь их каналами называют, потому что по одной частоте могут два или три канала идти, а у каждого своя программа. Чтобы путаницы не было.

– Это как? – Юра впервые слышал о таком новшестве.

– А вот так! До одиннадцати вечера идет государственное вещание, а после одиннадцати – частное. Которое на рекламу живет. А после трех, например, полугосударственное, но там полную халтуру показывают, для любителей авторского кино. Но ничего. Думаю, еще полгодика и начнут новые частоты появляться. Будет как на Западе. Давно, кстати, пора…

– Ясно, – Москаленко кивнул, хотя и сильно удивился.

Тут Бейшан снова взглянул на часы и заторопился. Ему явно хотелось сбежать к своим корешам-журналистам – делать газету «СПИД-Информатор». Юра, сообразив, что и здесь его пилотские байки никому не нужны, милостиво отпустил бывшего одноклассника. В итоге, сердитый и на столицу, и на самого себя, Москаленко-младший зашел в книжный магазин, купил пачку новых книг (благо, навыпускали их за последний год преизрядное количество названий) и провел свой октябрьский отпуск за чтением, сопровождаемым потреблением сытных маминых обедов.

В училище он вернулся без задержки и без сожаления. У Юры теперь был новый дом, новая семья, новые приоритеты в жизни. Зачем сожалеть о том, чего уже не существует?..

Когда Юра Москаленко вернулся в Оренбург, он узнал, что второй курс будет экспериментальным – всех курсантов сразу пересаживают на новейший истребитель «Су-27», при этом их будут готовить как пилотов палубной авиации!..

23.

В октябре 1993 года лейтенант Юрий Москаленко получил свидетельство нового образца, из которого следовало, что он является летчиком второго класса, освоившим восемь летательных аппаратов, способным выполнять боевые задачи как в составе Авиакосмических войск, так и в составе авиации Военно-морского флота. На самом деле эти два вида войск управлялись из единого Штаба, однако армейский и флотский порядки столь различались, что о каком-то слиянии их не могло идти и речи. Впрочем, всех это устраивало, и генералы вовсе не стремились стать адмиралами.

Экспериментальному курсу пришлось очень тяжело. Отсев составил шестьдесят процентов. Понятно, что тех, кто сломался, не выбрасывали на улицу. Им находилось место во вспомогательной авиации: почту тоже надо кому-то возить. Они уходили, а остающиеся смотрели на них с завистью. Но написать рапорт и перевестись не позволяла гордость. Ведь с самого начала второму курсу было сказано, что времени осталось очень мало, что нужно как можно скорее завершить перевооружение армии и пополнить личный состав молодыми офицерами, имеющими значительный летный опыт. А потому горючее и нервы – не жалеть. «Весь нос в крови», как говаривал майор Плешаков, но молодое пополнение придет в войска в рекордно короткие сроки.

План был бы выполнен в срок, ведь «Су-27» или «Журавль», как его прозвали в войсках, был очень хорошей, послушной и надежной, машиной. Однако пилотов учили не просто на новый самолет, их учили садиться в этом самолете на узкую палубу авианосца – то есть готовили к тому, к чему многие из курсантов не были готовы психологически.

Авианосцы вошли в состав флота как-то сразу, без предупреждения. Вот их не было, а вот они есть! Точнее – раньше в составе ВМФ имелись авианесущие крейсера, на которых базировались истребители вертикального взлета «Як-38». Но теперь на воду спустили два тяжелых авианосца классического типа с полетной палубой и трамплином – «Рига» и «Тбилиси». На этих авианосцах предполагалось использовать самолеты «Су-27К» (для осуществления боевых операций в составе авианесущей группировки) и «МиГ-29К» (для осуществления задач ПВО авианесущей группировки), а требуемого количества подготовленных летчиков ВВС выставить просто не могли. Само существование авианосцев в такой ситуации теряло смысл. Без летчиков они превращались в большие неповоротливые и очень уязвимые корабли. Но если нет летчиков, их нужно подготовить. И никого в Министерстве обороны, и в Генеральном штабе не интересовало, потянут курсанты или нет. Скидок на возраст, образованность, характер не делалось. У вас не получилось? До свидания, легкомоторный самолет вас уже ждет. Тех, кто собирался пройти все круги ада, от начала до конца, и получить-таки заветное свидетельство, ждали тяжелые годы непосильного труда.

К курсу первоначального обучения добавили изрядно часов налета. Курс инженерной подготовки увеличился по материалу, но количество часов не претерпело изменений, а значит, в целом увеличилась интенсивность занятий. Чтобы адекватно понимать, о чем идет речь на инженерной подготовке, приходилось изучать и массу других связанных предметов: аэродинамику и динамику реактивных самолетов, материаловедение и основы промышленного производства. Уплотненный график экспериментального курса привел к тому, что вместо шести часов лекций и практических занятий в день приходилось заниматься по десять, а то и по двенадцать часов! После такого дня у любого голова загудит, а сил останется только на то, чтобы добраться до койки и упасть на нее без задних ног. Курсанты любили спорт, но тут уже стало не до спортивных состязаний. Потом в училище завезли новенькие тренажеры, сделанные на платформе персональных ЭВМ «Томас», выпускаемых в Прибалтике. Курсант садился в самую настоящую кабину истребителя «Су-27К», надевал шлем и начинал работу: руление, взлет, пилотаж и посадка. При этом окружающее пространство и данные индикатора на лобовом стекле отображались на шести дисплеях. Курсанты сразу оценили новую игрушку, благо система обмена данными позволяла объединить тренажеры и «летать» парами и даже в составе группы. Учеба пошла веселее.

Весной всех опять отправили в лагерь – но на этот раз не в область, а прямиком в Крым, в авиационную часть при учебном комплексе «Нитка», построенном вблизи Саков. Особенностью комплекса было то, что на его территории располагалась точная копия летной палубы авианосцев типа «Тбилиси» – ее еще доводили до ума, а потому курсанты, и это было логично, пока еще не отрабатывали процедуру взлета с палубы и посадки на нее, а осваивали навыки работы с самим истребителем. Матчасть изучили ударными темпами, потом начались полеты с инструкторами на двухместной учебной модификации «Су-27УБ». Истребитель был довольно удобен в управлении, а его характеристики выглядели настоящей фантастикой – у американцев не было ничего подобного.

К началу следующего учебного года экспериментальный курс сократился на треть. Это был самый большой отсев в истории училища, но командиры оказались готовы к этому, главное – выдержать темп. Юра Москаленко прошел на следующий курс почти без проблем, как один из отличников боевой подготовки. Вроде бы всё было хорошо, но Юру сильно беспокоило одно соображение: если их так усиленно готовят к выполнению боевых задач в качестве пилотов ВМФ, то значит, собираются использовать именно в составе авианесущих группировок. Вообще-то Москаленко-младший не собирался всю жизнь летать в качестве офицера ВМФ. Он надеялся, что если станет одним из лучших в выпуске, ему помогут с направлением в Школу летчиков-испытателей, откуда – прямая дорога в Отряд космонавтов. Но если даже не сложится, даже если дорога к звездам ему заказана, служба испытателем куда интереснее и перспективнее, чем в обычной авиачасти. Но с переходом в авиацию ВМФ все планы на будущее приходилось похоронить – даже не имея практического опыта в этой сфере, Юра догадывался, что первый экспериментальный выпуск будет нарасхват, и от выпускников потребуют полной выслуги лет. Складывалась безвыходная ситуация – для того чтобы приблизиться к мечте своей жизни, Юре Москаленко необходимо было выйти из числа отличников, наделать ошибок при пилотировании и отправиться в обычную группу. Однако при таком исходе был бы нанесен серьезный ущерб его репутации – человек, не справившийся с трудностями учебы, вряд ли мог рассчитывать на место в Отряде космонавтов, для которых трудности являются частью профессии. А справившийся автоматически попадал на авианосец…

Расписанный на годы вперед план дал трещину. И это, конечно же, волновало Юру. Он никогда не выказывал своего возмущения, старался выглядеть бодрячком и даже занимался с большим усердием, чем прежде. Но на душе было муторно.

С другой стороны, Москаленко не мог не признать, что командование в своем праве. Оно не имело возможности учитывать пожелания отдельного курса – тем более что в мире творилось черт знает что!

Немцы ГДР, в основном жители Восточного Берлина, устроили самое настоящее восстание в стремлении объединить две Германии. Очевидно, кто-то в ФРГ решил, что сокращение советского военного пребывания дает возможность к изменению политического строя в Германской Демократической Республике. Кто-то из руководства СЕПГ, правящей партии ГДР, по глупости или из злого умысла заявил по Центральному телевидению, что границ между Германиями не существует, что «западные» и «восточные» немцы вольны ездить друг другу в любой момент и по своему желанию. Разумеется, это была неправда и провокация – для тех, кто готовился к восстанию, слова об отсутствии границ стали сигналом. Ночью сто тысяч берлинцев вышли на улицу и двинулись к стене, отделяющей Западный Берлин от Восточного. На одном из пограничных пунктов толпа смела ограждение, и берлинцы побежали на западную сторону. Подобное могло произойти и в других местах, что в условиях взаимного сдерживания в Европе было бы воспринято как начало вторжения. Чтобы предотвратить войну, пришлось вмешаться советским войскам, которые остановили разгоряченную толпу, не дав ей разрушить пограничные укрепления. К счастью, обошлось без жертв. Так или иначе, но вопрос о дальнейшей судьбе разделенной Германии надо было решать, и уже через две недели после инцидента в Брюсселе прошли переговоры представителей стран НАТО и Варшавского Договора. На них были приняты решения о постепенном выводе армий из Германий и о последующем объединении страны. Была назначена и дата референдума по вопросу объединения. Главное требование, которое на переговорах выдвинуло руководство СССР, – превращение объединенной Германии в демилитаризованную зону. Страны, участвующие в переговорах, под давлением европейских пацифистов, правозащитников «Фонда человека» и доводов министра иностранных дел Шеварднадзе согласились с этим требованием…

Саддам Хуссейн, иракский диктатор, вдруг взял и оккупировал Кувейт. За два дня иракская армия полностью взяла под контроль эту маленькую ближневосточную страну, в которой, правда, добывалось изрядное количество нефти. Все ведущие державы мира немедленно выступили с осуждением агрессии. Советский Союз, США, Япония и крупнейшие государства Европы ввели торговые санкции против Ирака, предусматривающие в том числе и блокаду его сухопутных и морских границ, чтобы предотвратить ввоз сырья, вооружения и техники. Собрался Совет Безопасности ООН, который принял резолюцию с требованием к иракскому руководству немедленно вывести войска из Кувейта. Хуссейн проигнорировал требование и попытался собрать Арабскую Лигу, чтобы получить от нее одобрение своим действиям. Если бы у него это получилось, положение в Персидском заливе резко осложнилось бы, но Саддам не успел – советская дипломатия сработала, как часы, и Арабская Лига собралась с большой задержкой и приняла резолюцию, переписанную почти слово в слово с резолюции ООН. Агрессор остался один на один против всего остального мира, но отказался вывести войска из оккупированной страны. Война стала неизбежной.

Уже через три недели после вторжения, в конце августа 1990 года, советский министр обороны маршал Соколов и новоизбранный американский президент Майкл Дукакис, объявили о мобилизации резервистов. Было очевидно, что это начало подготовки к войне с иракским агрессором.

Комментаторы всех мастей, и на Западе, и на Востоке, захлебывались от восторга: впервые, со времен Второй мировой войны, две мощнейшие державы, союзники по антигитлеровской коалиции, выступали плечом к плечу против нового диктатора, который противопоставил себя мировому сообществу. Реклама грядущей кампании возымела эффект: на Западе вдруг вошло в моду всё советское. Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов, по опросам, стал популярнее рок-звезд и голливудских актеров. За право проинтервьюировать его передрались богатейшие и старейшие информационные агентства, журналы и телеканалы. Но популярностью пользовался не только глава государства – западный мир вспомнил, что существует великая русская литература и достойный кинематограф. Секретариат Союза писателей, театры, киностудии, научные учреждения оказались засыпаны приглашениями на участие в различных конференциях, симпозиумах и съездах – все хотели услышать мнение «русских» по целому ряду вопросов. Целых три месяца самым ходовым товаром в США были матрешки и майки с надписью «USSR» и портретом Андропова.

Но войны не начинаются сразу – пришлось подождать до следующего года, пока союзники сконцентрируют на границах Ирака достаточную военную мощь. Только 17 января в три часа ночи по местному времени воздушные силы союзников приступили к локальным операциям против Ирака, составлявшим часть широкомасштабной операции «Буря в пустыне». В течение первого дня американские, советские, французские, британские и саудовские самолеты совершили свыше тысячи вылетов и нанесли удары по промышленным объектам Ирака, пунктам ПВО, аэродромам, учреждениям военного командования и коммуникаций.

Курсанты Оренбургского летного училища получали информацию о военно-воздушной операции практически без задержек. Анализировались как действия многонациональных сил в целом, так и действия отдельных подразделений: советских, американских, европейских. Давалась оценка и действиям иракской авиации, хотя она, в основном, состояла из устаревших советских самолетов в экспортной модификации, а потому представляла собой идеальную мишень для современных истребителей «Су-27» и «F-15». Уже на второй день американцы сбили четыре «МиГа-23», вылетевших на перехват бомбардировщиков, идущих к Багдаду, и очень хвастались по этому поводу. И вот что интересно, умом оренбургские курсанты понимали, что американцы в этой войне – союзники, но в душе переживали за наши «МиГи», которые были хоть и старенькие, но свои. Получалось, что американцы опять обскакали нас, продемонстрировав всему миру подавляющее превосходство американской военной авиации над советской. И ведь можно сколько угодно объяснять, что «бичеватель» (так называли «двадцать третий» в НАТО) – это вчерашний день для советских ВВС, что ее снимают с вооружения и скоро можно будет увидеть только в музее. Но кому всё это интересно? Профаны в подробности не вникают, для них важен факт: американский истребитель сбил в воздушном бою советский! Полегче стало, когда уже советские «Су-27» завалили парочку вражеских «бичевателей» и один из французских «Миражей», стоявших на вооружении ВВС Ирака и считавшихся наиболее «продвинутыми» из всех боевых самолетов противника. Теперь можно было расслабиться – счет побед сравнялся, и любому неангажированному наблюдателю становилось ясно: в войне против Ирака нахлебников нет, все воюют, как могут, и получается у них неплохо, а значит, боеспособность на высоте и победа не за горами.

Однако самая потрясающая операция в той войне была проведена еще позже – в начале марта, сразу после того, как сухопутные войска союзников по антииракской коалиции освободили территорию Кувейта и остановились у оборонительного вала, возведенного иракской армией на границе. Президент Дукакис сомневался, нужно ли входить в Ирак, продолжив войну до захвата Багдада и ареста Хуссейна. Ведь если освобождение Кувейта заняло чуть больше трех недель, то война в Ираке против отмобилизованной и хорошо вооруженной армии могла затянуться на месяцы – денег у американской администрации, и у ООН на такую войну пока не было. Но там, где пасует наемная армия, куда как эффективнее оказывается армия народная, и эту простую истину лишний раз подтвердила первая крупномасштабная операция, которую провели Авиакосмические войска в Ираке.

Ранним утром 2 марта 1991 года советские десантные дивизии на «экранопланах» (так называются особые скоростные суда, использующие для движения над поверхностью воды аэродинамический экран) пересекли акваторию Черного моря, высадились в малонаселенном районе Турции, выгрузили бронетехнику, прошли всю Турцию целиком, вторглись в Ирак и, практически не встретив сопротивления (все потенциальные зоны сопротивления незадолго до этого были подавлены массированными бомбардировками), вошли в Багдад. Вся операция была спланирована таким образом, чтобы к моменту вступления первых отрядов в столицу Ирака вторжение было поддержано воздушным десантом. Так оно и получилось, и к вечеру 4 марта Багдад находился под контролем советских оккупационных войск. Разумеется, после этого иракская армия сразу же капитулировала, и союзникам оставалось только доехать по хорошей дороге до столицы. К сожалению, Саддаму Хуссейну и его ближайшему окружению удалось сбежать от международного суда. Простые же иракцы встречали советских солдат как освободителей, сбрасывали монументальные фигуры диктатора с постаментов, вывешивали красные флаги на своих домах. Десантники Авиакосмических войск сразу же вязли под охрану важные городские объекты, банки и музеи, не допустив их разграбления мародерами, – достояние республики таким образом было сохранено.

Блестящая операция, проведенная с минимальными потерями, произвела эффект на весь мир. Даже самым далеким от военной проблематики наблюдателям стало очевидно, что операция по стремительному захвату столицы Ирака – это не просто демонстрация мощи Советской армии, обновленной в ходе глубоких реформ, это демонстрация новых методов ведения войны, которые станут отныне стандартом для развитых стран, если они собираются воевать и побеждать в XXI веке.

Разумеется, учащиеся экспериментального курса в войне против Ирака не участвовали. Но они в подробностях изучали опыт этой кампании и, как все прочие, были потрясены лихостью, с которой Советская армия захватила чужую столицу. При этом все уже были мальчики достаточно умные, с некоторым запасом соображений за спиной, а потому немедленно пошли разговоры о том, что, очевидно, этот несомненный успех повлияет на направление дальнейшего реформирования армии. Получается, что исход войны в новом веке не будут решать танковые армады или авианосцы вкупе с подводными лодками – нет, похоже, будущее за Авиакосмическими войсками, за скоростными «экранопланами», за десантными дивизиями и ракетами сверхточного наведения. В этом направлении и будет перестраиваться вся система советских вооруженных сил, как то и обещали руководители КПСС и Министерства обороны.

Но если предположения курсантов верны, то какое место в структуре обновленных вооруженных сил займут авианосцы? Ведь авианосец не может действовать сам по себе – он сражается в составе мощной авианесущей группировки. Но такая группировка – это инструмент военно-политического давления на слаборазвитые или развивающиеся страны. Если у потенциального противника имеются ударные средства авиакосмического базирования, то авианосцы ни к чему – они становятся уязвимы, как танки перед штурмовыми вертолетами. Следовательно, Советскому Союзу авианосцы нужны для тех же самых целей, для чего они нужны США, – то есть для проведения своей политики по всему миру. Однако это противоречило новой военной доктрине СССР, в основе которой лежал отказ от вмешательства во внутренние дела других стран. Эпоха, когда советские люди верили в Мировую Революцию и скорое торжество коммунизма в развитых странах, уходила в прошлое – во внешней политике возобладал прагматизм, что появлялось в более взвешенном подходе к использованию армии за границами СССР. Против кого можно выставить авианосец? Кто или что угрожает интересам советских граждан в Южной Америке, например? Или в ЮАР? Или в Антарктиде? То-то и оно. Если американцам нравится выбрасывать миллиарды долларов на обеспечение своего присутствия в «горячих точках» планеты, – это их выбор и их проблемы. Повторять американский опыт в этой области вряд ли стоит. Зачем нам еще один Афганистан? А проблемы с агрессорами можно решать кавалерийским наскоком, какой продемонстрировали десантные части, преодолев акваторию Черного моря, высадившись в Турции и за сутки пройдя тысячу километров по чужой территории, по пересеченной местности, подавив по пути уцелевшие при бомбардировке очаги сопротивления. Для осуществления поддержки такого десанта тяжелые авианосцы с истребительной авиацией не нужны – достаточно двух-трех вертолетоносцев для уничтожения танковых групп и эвакуации раненых.

Так и этак получалось, что авианосцы Советскому Союзу не нужны. Возможно, не случись вторжения Ирака в Кувейт, последующей войны и блистательной победы, то авианосцы еще послужили бы делу укрепления мощи ВМФ, однако в Генеральном штабе не могли не задуматься.

Опасения курсантов подтвердились в полной мере. Когда они заканчивали четвертый курс и готовились к полетам с посадкой на палубу «Тбилиси», о проблемах с авианосцами говорили уже не только в курилках. Советская армия менялась, в моду входила концепция «дистанционной» войны, подразумевавшей использование авиации дальнего действия и крылатых ракет с управлением через спутниковую группировку. Поговаривали также, что нынешнее поколение летчиков будет последним – скоро будут воевать только роботы.

Что касается последнего тезиса, то Юра Москаленко воспринимал его скептически, будучи уверенным, что опытного пилота никакая машина заменить не может. Противник – тоже не дурак и быстро придумает, как обмануть тупого робота. А вот судьба авианосцев, по мнению Москаленко, была незавидной. Он много читал о «Тбилиси» и «Риге», собирал вырезки и одним из первых на курсе узнал, что у «Тбилиси» обнаружились проблемы с силовой установкой. Подробности не сообщались, но упоминалось, что из-за них едва не случилась катастрофа. Выяснилось также, что это не случайность, а конструкторская ошибка, которая показала себя и на «Риге». Оба авианосца вернулись на завод, в Николаев, и, похоже, надолго.

Москаленко не знал даже, радоваться ему по этому поводу или нет. Кажется, теперь экспериментальный выпуск Оренбургского летного будет флоту не нужен, а значит, появится повод проситься к испытателям или в Противовоздушную оборону, точнее – в Авиакосмические войска, которым нынче были переподчинены части ПВО. Однако жалко было сами авианосцы. И «Тбилиси», и «Рига» были прекрасными кораблями, которые радовали глаз и будили гордость одним только своим видом. Длинный корпус, надстройка и палубный трамплин – раз увидишь, на всю жизнь запомнишь. Сколько энергии, труда, интеллектуальных усилий (о деньгах умолчим) было потрачено на то, чтобы спустить эти два прекрасных корабля на воду! А теперь над ними нависла угроза длительной консервации или даже отправки на металлолом. Над подлинной красотой, воплощенной в этих хозяевах морей и океанов, нависла смертельная угроза. И Юра не хотел, чтобы «Тбилиси» и «Рига» оказались уж совсем не нужны советскому флоту. Он надеялся, что старшие товарищи что-нибудь придумают. Такого же мнения был и напарник Анисимов. Однако в самом училище все вздохнули с облегчением, когда выяснилось, что набор в авиацию ВМФ значительно сокращают, до необходимого минимума, и нет нужды рвать жилы, готовя совсем еще молодых пилотов к сложной работе в морской авиации.

Впрочем, всё, определенное программой, экспериментальный курс получил. Так, Юра Москаленко совершил четыре тренировочные посадки на палубу и четыре взлета с нее. Участвовал и в воздушных баталиях Липецкого Центра боевой подготовки летного состава ВВС. И с успехом закончил училище – в числе лучших.

Получив звание лейтенанта и значок пилота второго класса, Юрий Москаленко, взрослый и самостоятельный человек, был тем не менее вынужден дожидаться распределения. Другие «старики» суетились, обсуждали днями напролет, где хотели бы служить и какие перспективы при этом вырисовываются. А Юрий, который раньше обожал поточить лясы на эту тему, сейчас вел себя сдержанно и никаких предпочтений не выказывал. Словно передумал стать испытателем, а потом – летчиком-космонавтом. Лучших выпускников командование уговаривало остаться в училище «шкрабами» – инструкторами по летной подготовке. Это и понятно: экспериментальный курс прошел жесткий отбор и умел многое, что недоступно обычному «шкрабу». Освоена новейшая машина «Су-27К», освоена посадка на авианосец в условиях дня и ночи, освоен воздушный бой в одиночку и в составе группы – есть чем гордиться. Подходили с предложениями остаться и к Москаленко, но он их вежливо отклонил. Что неудивительно – мало кто желает остаться в стенах, где проходил обучение. Молодость требует новых впечатлений, простора, смены обстановки. Об училище можно вспоминать с ностальгией, но остаться здесь навсегда? Увольте!

Юрий чувствовал себя готовым к любой службе. Но приобретенный опыт подсказывал, что сейчас нельзя выстраивать какой-то определенный план на будущее. Всё менялось очень быстро. И еще ускорилось после смерти Юрия Николаевича Андропова и прихода нового Генерального секретаря – популярного в Москве коммуниста Бориса Николаевича Ельцина. Новый генсек был сравнительно молод и энергичен, он выступал за укрепление социалистического строя путем планомерной модернизации, без потрясений и с гарантией сохранения всех завоеваний социализма. Таким образом, он продолжил курс реформ, но приостановил расширение политико-экономических связей с Западным миром, переориентировав внешнюю политику на Восток. Скорее всего, это должно было привести к очередному пересмотру военной доктрины, а следовательно – к новым изменениям в армии…

Наконец пришли списки, и Юрий Москаленко узнал, где ему предстоит служить ближайшие пять-семь лет. Командование училища определило его в одно из лучших подразделений советских ВВС – в 33-й истребительный авиаполк, входящий в состав 16-й гвардейской истребительной Свирской Краснознаменной авиадивизии. Авиадивизия только по давнему происхождению была из Свирска, а на самом деле уже много лет базировалась в ГДР. Теперь ее выводили из Германии и размещали – в Литве, в Шяуляе, на базе военно-транспортной авиации. При этом перетряхивался весь личный состав, кого-то отправляли в запас или на пенсию, кто-то пожелал поменять место службы. Полк пришлось доукомплектовывать, и Юра Москаленко получил прямое назначение в летающие офицеры.

В полку его встретили без особой приветливости. Там царил настоящий кавардак. Если самолеты прилетели своим ходом, то обслуживающая техника, лаборатории, оснастка и вооружение прибывали из Германии эшелонами. Как это часто бывает, по дороге что-то потерялось, уехав не туда, куда было отправлено. Сбежал солдат срочной службы. При проверке не досчитались снарядов для авиапушек. Грузовик, приписанный к полку, свалился в реку под Варшавой. И так далее, и тому подобное. Из Ленинграда чуть ли не ежедневно приезжали проверочные комиссии, вникали в бумаги и в малейшие подробности. Все командиры и замкомы были на взводе, и молодым пополнением никто не занимался. К прочим проблемам добавлялось то, что Шяуляйский военный аэродром не был подготовлен для истребительной авиации, а потому график полетов существовал только на бумаге. Прибыв в часть, Юрий Москаленко познакомился со своим самолетом, с механиками и вдруг оказался не у дел. Как летающего офицера его не могли отправить перебирать бумажки или обучать призывников строевой подготовке, общественной работой в полку тоже пока никто не занимался, а потому молодой пилот был предоставлен самому себе.

Москаленко понял, что служба будет скучная. Он, однако, скучать не привык. Накупил опять книг, выписал пачку журналов, вступил в футбольную команду. Воспользовавшись вынужденным бездельем, решил восполнить пробелы в образовании – изучить персональные ЭВМ, на которые в стране царил настоящий бум. Взрослый человек, не умеющий обращаться с «эвемкой» (это словечко закрепилось прочнее, чем иностранное «компьютер»), воспринимался с удивлением, хотя еще пару лет назад «эвем»-клубы были большой редкостью даже в Москве и Ленинграде. Нынче же достаточно было приехать в центр любого города, с населением побольше двадцати тысяч, чтобы найти там магазин под вывеской «Академия» или «Relcom», в любом из которых продавец предложит на выбор несколько моделей «эвемок». Там имелись машины серий «Томас» и «Одесса», импортные «Эй-би-эм», «Макинтош», «Спектрум». К ним поставлялось программное обеспечение, бесплатное и платное, а также – различные устройства: печатная машинка, дисплей, дисководы и магнитофоны. Если требовалась редкая модель с высокими параметрами, то ее можно было заказать по каталогу.

Но Москаленко ничего заказывать не пришлось – в полку имелся свой электронно-вычислительный центр, и начальник центра, капитан Обухович, еще будучи в Германии, оборудовал его по последнему слову. В центре имелось шесть рабочих мест с персональными ЭВМ, соединенными в общую сеть с выходом в мировые электронные сети. Юрий был наслышан об этих сетях – ребята в училище рассказывали после отпусков, какая это удобная штука, – но сам работал с ними впервые. Оказалось, что действительно удобно. Электронные сети связывали множество различных «эвемок» и позволяли операторам обмениваться любой информацией: письмами, записями, файлами (еще одно новое и модное словечко!) вне зависимости от того, в каком конце света находится оператор. Сетей разных было много, но в СССР наибольшей популярностью пользовалась сеть «Relcom», созданная для обмена информацией между Московским университетом и Новосибирскими научными городками. После полугода работы выяснилось, что можно не только обмениваться данными экспериментов и расчетов, но и просто писать друг другу личные письма, устраивать сетевые конференции по широкому кругу вопросов, организовывать сетевые электронные библиотеки с равным доступом для всех желающих и так далее. «Relcom» пошла в народ.

Москаленко пользовался уже достаточно развитой системой, охватывавшей сотни городов и десятки тысяч ЭВМ. Пользоваться ею было одно удовольствие. Подключаешься через телефон или выделенный кабель к ближайшему зарегистрированному узлу, вносишь свои данные, получаешь сетевое имя и пароль, и – пожалуйста, пользуйся!

Юрий зарегистрировался в двух десятках конференций, посвященных обсуждению истории, актуальных вопросов и перспектив развития авиации, – там он быстро стал пользоваться уважением как авторитетный специалист, прекрасно разбирающийся в авиации. Помимо этого, Москаленко читал, что пишут о программном обеспечении и новом оборудовании для персональных ЭВМ, задавал вопросы, просил порекомендовать литературу. Он полагал, что за электронными сетями – будущее, ведь с ними люди получают инструмент, который не только позволяет живо обсуждать самые серьезные темы, но и становится новым форматом связи, его можно использовать в военном деле, в авиации, в космонавтике – да где угодно! А главное – для сетевого общения нет границ, что облегчает взаимопроникновение культур, и позволит в будущем решать любые конфликты между странами и народами путем открытого сетевого обсуждения.

За новым увлечением лейтенант Москаленко проморгал, что прямо у него под носом, в Литве и по всей Прибалтике, происходят события, которые потенциально могли привести к разрушению Советского Союза. Национализм, зародившийся в Закавказье и выведенный там почти под корень, проник в западные республики СССР, всегда отличавшиеся более высоким уровнем жизни. Перед глазами у местных сепаратистов был пример Германии, которая получила внеблоковый статус и освободилась наконец от присутствия чужих войск, остававшихся там с окончания Второй мировой войны, – они надеялись, что смогут добиться для себя таких же уступок, каких добилась Германия. Они, очевидно, не понимали разницы. А может быть, им кто-то объяснил, что разницы просто нет и, если они единым фронтом выступят за «национальную независимость», то Запад и правозащитники их поддержат – и тогда через структуры ООН удастся выторговать внеблоковость и заставить Советскую армию уйти вглубь Союза. А там уже можно будет требовать перезаключения Союзного Договора и референдума по вопросу нахождения в составе СССР – процедуру за год до событий разработал Совет народных депутатов.

Понятно, что все эти подводные течения не были доступны взгляду обыкновенного войскового лейтенанта, однако Москаленко часто выходил в город, в одиночку и в компании, – и мог бы обратить внимание на то, с какими лицами его встречают и провожают местные жители. Традиционное прибалтийское дружелюбие сменилось настороженностью на грани страха. При появлении офицеров смолкал смех, улыбки превращались в гримасы. А однажды Москаленко спас русского студента, который возвращался поздно вечером в общежитие и нарвался на компанию сумрачных бритоголовых парней. Разбираться, кто прав, кто виноват, Юрий не стал, а быстро отмутузил главаря бритоголовых, обратив всю гоп-компанию в паническое бегство. Студент поблагодарил, но при этом пожаловался, что, наверное, уедет во Псков или в Ленинград, потому что жить в Прибалтике русскому человеку становится опасно для жизни. Москаленко похлопал его по плечу и легкомысленно сказал, что бояться тут нечего: обычное дело, гопников и в Ленинграде хватает, от них не бегать надо, а учиться бить.

Юрий и в самом деле полагал, что проблемы никакой нет, а есть отдельные эксцессы. А почему бы ему полагать иначе? Политика экономических реформ дала самые бурные всходы именно в Прибалтике. Здесь давно забыли, что такое дефицит – прилавки магазинов ломились от отечественных и импортных товаров, купить можно всё что угодно. Ну где еще в Союзе есть магазин, который торгует исключительно экзотическими яйцами: страусиными, перепелиными, полиплоидными (обычными куриными, но с двумя желтками)? А в Шауляе такой магазин расположился прямо в центре города. Цены здесь, конечно, были несколько выше, чем в среднем по Союзу, но и зарплаты не выглядели унизительными. Кроме того, Прибалтика находилась в списке приоритетных регионов по размещению заводов электронно-вычислительной продукции. Год назад была принята правительственная программа по тотальной информатизации страны. Как рассказывали на сетевых конференциях знающие ребята, должен был появиться новый универсальный носитель информации – «лазерный единый диск» или просто ЛЕД. Его уже окрестили «ледышкой», но самое интересное, что на Западе эта технология еще только начинала развиваться, а у нас ленинградский академик Жорес Алферов сумел наладить серийное производство дешевых «ледышек». По прогнозам Госплана, ЛЕД должны были занять рынок информационных носителей в течение ближайшего года, вытеснив капризные дискеты и магнитофонные ленты. Чтобы обеспечить потребительский спрос, на уровне Совета министров и Политбюро было решено развернуть глобальное государственное строительство – создать бесперебойные производства дисков в европейской части СССР и в странах СЭВ. Прибалтике в этой программе отводилась ключевая роль, здесь предполагалось сосредоточить главные заводы и органы управления – что означало повышение средней занятости, заработков и строительство новых городов с градообразующими предприятиями. Чему тут жаловаться?

И еще из положительных моментов. В Прибалтике издавалась масса литературы на самых разных языках: газеты, журналы, книги. Такого количества названий Москаленко не видел больше нигде. Имелись даже американские центральные газеты: «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнал», – которые в той же Москве днем с огнем не сыщешь. То есть советские прибалтийцы жили куда как устроеннее и интереснее, чем, например, поляки, – однако почему-то продолжали оставаться недовольными, любили порассуждать за кружкой пива о независимости и том, как им хорошо будет жить после ее обретения. Это было странно, это было непонятно – тем более что любому очевидно: в современном мире нельзя быть абсолютно независимым, все страны зависят друг от друга в той или иной степени, современное государство не способно обеспечивать возросшие потребности своих граждан, находясь в изоляции. Только Северную Корею можно назвать более независимым государством, чем все остальные, – но там взрослые и вполне работоспособные люди живут впроголодь и ходят в обносках. Неужели прибалтийцы мечтали о таком – голоде и обносках? Наверное, нет. Наверное, они всё-таки надеялись, что вместо СССР вступят в какое-нибудь другое политико-географическое объединение: например, в формирующийся Европейский Союз или даже… в НАТО! Очевидно, это была иллюзия (вряд ли ЕС и НАТО захотели бы принять в свой состав социалистические государства), но иллюзия вредная – ведь она внушала надежду на лучшее будущее, которое предполагалось строить за счет других.

В общем, Москаленко, который привык считать окружающих разумными и ответственными людьми, не верил, что всё это всерьез. И очень удивился, когда в авиаполку отменили отпуска и увольнительные, а на недоуменные вопросы замполит отвечал, что в Литве очень тревожно, в Вильнюсе проходит многодневный митинг с требованием независимости и появились группы вооруженных людей, которых никто не контролирует. Потом пошла информация по Центральному телевидению и в сети – оказалось, что на стороне митингующих выступили местные власти.

Это продолжалось очень долго – день за днем, неделей за неделей: литовцы митинговали, офицеры, запертые в части, тихо зверели, Москва не предпринимала активных действий, словно ее это совсем не касалось.

И вот в одну тихую ночь военнослужащих авиаполка подняли по тревоге, выдали всем автоматы из арсенала. Было ощущение, что началась война. Однако в случае войны летающие офицеры должны быть в воздухе, а их вместо этого вооружили и, как обычных солдат срочной службы, рассадили по грузовикам. Потом долго и без объяснений куда-то везли. Остановились и полночи продержали в незнакомой местности. Вдалеке шел бой. Слышались выстрелы, а потом заухал миномет. В темноте лица товарищей были почти совсем неразличимы, но Москаленко чувствовал общее напряжение, охватившее их отряд, – казалось, что вибрирует воздух. Серый промозглый рассвет офицеры встретили усталыми, голодными и продрогшими до костей. Грузовики стояли на въезде в Вевис, что под Вильнюсом. Городок впереди выглядел вымершим – пустые мокрые улицы, не слышно даже птиц. Потом, ближе к полудню, появились местные жители – поглядывая с опаской, они проходили мимо, шептались между собой, но видно было, что никаких агрессивных намерений у них нет. К часу дня из штаба поступил приказ – колонна развернулась и направилась обратно.

Позднее Москаленко и другие офицеры узнали, что произошло той ночью. Пока шел многодневный митинг, националисты из движения «Саюдис» создали боевые отряды и получили доступ в армейский арсенал. Действуя быстро и решительно, они взяли под контроль ряд значимых объектов, в том числе – телецентр, откуда немедленно пошла трансляция выступлений лидеров «Саюдиса» с призывами к вооруженному восстанию. У телецентра собралась огромная толпа молодежи, автоматическое оружие раздавали любому желающему. Сначала в Москве решили ввести в Вильнюс войска, но вовремя одумались: неподготовленная войсковая операция могла привести к бойне с огромными жертвами. И поэтому поднятые по тревоге армейские подразделения остановили на подходах к городу, а в саму столицу Литовской ССР вылетели два самолета с бойцами легендарного подразделения «Альфа», деятельность которого уже была воспета в книгах, пьесах, в фильмах и телесериалах. И в очередной раз «Альфа» подтвердила свой высокий статус лучшего спецподразделения в стране – бойцы прошли сквозь разгоряченную и вооруженную толпу, не сделав ни единого выстрела, ворвались в телецентр и захватили операторскую, пленив находившихся там лидеров и боевиков «Саюдиса». Обнаружив, что инициатива ускользает, националисты пошли на штурм – началась перестрелка, был подожжен первый этаж телецентра, однако «альфовцы» отбивали атаку за атакой, пока на помощь не подошли десантники Авиакосмических войск и полк внутренних войск МВД. Лишенные руководства националисты были рассеяны, в Вильнюсе ввели чрезвычайное положение и комендантский час.

Почти год после этого в Литве шли судебные процессы. В антисоветском заговоре оказались замешаны руководители местных коммунистов и даже высшие офицеры литовской госбезопасности. Как и в случае с Азербайджаном и Арменией, реакция Москвы была жесткой – Борис Николаевич Ельцин показал, что тоже может бороться с сепаратизмом на национальных окраинах страны. Было арестовано свыше десяти тысяч человек, около тысячи приговорены к высшей мере наказания за измену Родине и попытку государственного переворота.

И вот тут руководство страны проявило гуманизм. Тем, кто получил самый страшный приговор, расстрел заменили на длительное тюремное заключение. Тем, кто состоял в «Саюдисе», снизили сроки и отправили в колонии общего режима с правом на досрочное освобождение. Те, кто оказался втянут в беспорядки под воздействием агитаторов и провокаторов, но не был замечен за совершением актов вандализма и бандитизма, были полностью амнистированы и отпущены по домам. Правда, все, прошедшие через суды по делу о Вильнюсском антисоветском мятеже, навсегда потеряли возможность избираться в Советы и занимать должности в структурах власти, – но это была малая плата за то, что они совершили или еще могли совершить.

Потери «Альфы» были, к счастью, невелики. Во время боев за телецентр погибли трое офицеров. Разумеется, их оплакивала вся страна, они удостоились звания Героев Советского Союза, а их имена были увековечены в названиях улиц и новых городов, строящихся вокруг Байкало-Амурской магистрали. Популярный автор-исполнитель Александр Розенбаум выпустил в «Мелодии» пластинку «Кровь солдата», посвященную подвигу «альфовцев».

Похожие события назревали и в Латвии. Однако на этот раз спецслужбы, наученные горьким опытом, сумели подавить националистический мятеж в зародыше, арестовав организаторов и не дав им вывести простых людей на улицы. Планировавшийся на 9 мая митинг, который должен был перерасти в столкновения с милицией, закончился пшиком. На него пришли два десятка жителей Риги и десяток иностранных корреспондентов. Как пришли, так и разошлись.

Запад не поддержал националистов – там всё еще находились под впечатлением от блистательной победы в Персидском заливе и сочли действия советских властей правомочными. Уровень благосостояния советских граждан неуклонно рос, начался экономический бум, работы хватало для всех, и скоро разговоры о независимости и отделении от СССР сошли на нет. Больше того, они стали восприниматься как нечто непристойное.

24.

А в целом служба в Литве была скучноватой.

Когда из Германии наконец-то перевезли всю технику и удалось наладить регулярные полеты, оказалось, что все умения Юрия Москаленко не больно-то нужны. На западном направлении шла полным ходом разрядка. Германия переживала трудный этап объединения. Под сокращение пошли стратегические и обычные вооружения в Европе. Всё это немедленно сказалось на службе – уменьшалось количество потенциальных целей, а войсковые учения проводились без былого «огонька». В частях авиации ПВО было повеселее – со стороны Финляндии иногда залетали самолеты-разведчики и воздушные «хулиганы». Чтобы не портить хорошие отношения, которые складывались между СССР и европейскими странами, руководство решило не сбивать нарушителей, а принуждать к посадке. Это было намного сложнее, но зато интереснее. Офицеры 33-го авиаполка читали сводки не без зависти – им тоже хотелось отличиться, и в Германии у них была такая возможность, а теперь все награды и почести доставались обыкновенным летчикам из Ленинградского военного округа.

Хуже того – армия продолжала сокращаться. Согласно Договору об обычных вооруженных силах в Европе, подписанному Ельциным в Австрии, предполагалось уменьшить истребительную авиацию в три с лишним раза. Это означало, что отдельные подразделения буду ужиматься, а пилоты будут переводиться в резерв и на гражданку. Ходили слухи, что Советская армия скоро вообще будет состоять из одних только офицеров – а солдат срочной службы начнут призывать на добровольной основе.

Так или иначе, но в полку было беспокойно – всех томила неопределенность. Москаленко был уверен, что его возможное сокращение не коснется. С чего бы? Он молод, здоров, имеет большой налет и числится одним из лучших пилотов авиаполка, никогда не хулиганит в воздухе и вообще на хорошем счету у командования.

Правда, периодически возникали соблазны. Появились группы высшего пилотажа на боевых истребителях: «Витязи» и «Стрижи». Они ездили за границу представлять отечественную технику на выставках, им требовались хорошие пилоты, они их вербовали по всей стране. Сделали предложение и Юрию, но он, подумав, отказался. Под Ленинградом построили новый Центр боевой подготовки и переучивания летного состава – там возникла острая нужда в опытных инструкторах. И снова Москаленко пытались пленить и переманить, живописуя, какая у него будет интересная жизнь. Но он был тверд и отклонил новое предложение.

Соображения у него по этому поводу были самые простые: такая работа (да-да, очень интересная!) сожрет его целиком и не оставит места мечте о космосе. А космонавтикой он увлекался всё больше и больше. Благо, к этому имелись предпосылки.

Советский корабль многоразового использования «Буран» совершил уже четыре полета: три беспилотных и один пилотируемый. На орбиту вывели базовый блок станции «Мир-2». В связи с этим представители космической отрасли вполне официально заявили, что новая станция необходима для развития орбитальной инфраструктуры и будет в перспективе использоваться как база для сборки и запуска межпланетных кораблей. В течение ближайших двадцати лет предполагается осуществить высадку советского космонавта на Луну, затем начнется подготовка пилотируемой экспедиции на Марс.

Всё это преподносилось так буднично, словно конструкторы собирались запустить реактивный самолет по маршруту Москва-Ленинград. Поэтому слова космонавтов и конструкторов, которые рассказывали о перспективах лунной программы СССР, поначалу вызывали скептицизм. Москаленко, читавший по своей тематике не только советские журналы, замечал, с каким ехидством всевозможные эксперты комментируют «планы Советов по завоеванию Луны». Большинство из них были убеждены, что это блеф, у СССР нет реальной технологии для осуществления полета на Луну или на Марс, а значит, обещания останутся обещаниями.

Нашелся, правда, один эксперт, некто Оберг, бывший сотрудник НАСА (его статью перепечатал журнал «Авиация и космонавтика»), который призвал коллег более взвешенно относиться к заявлениям советских специалистов. Когда-то считалось, что Советы не смогут создать атомную бомбу, писал Оберг, Советы создали бомбу. Когда-то считалось, что Советы не смогут запустить человека в космос. Они не только запустили Юрия Гагарина, но и сделали это намного раньше США. Следовательно, Советы способны сделать больше, чем мы можем себе представить. То, что они так и не смогли высадить в конце шестидесятых своего человека на Луну, вовсе не означает, что они не могут этого сделать сегодня. Наоборот, за прошедшее время советские космонавты, работавшие на орбитальных станциях «Салют» и «Мир», накопили огромный и совершенно уникальный опыт по длительному пребыванию в условиях космического пространства. Доступны архивы программы «Аполлон». Следовательно, советские специалисты сегодня подготовлены к освоению Луны куда лучше американских, работавших в шестидесятые. Скептикам также следует обратить внимание на то, что у «русских» уже имеется инструмент для реализации их амбициозных планов – сверхтяжелая ракета-носитель «Энергия», которая доказала свою высокую работоспособность и надежность, четырежды доставив на орбиту шаттл «Буран» и запустив автоматическую межпланетную станцию «Циолковский» к Юпитеру. Немаловажно и то, что при создании станции «Циолковский» использовались принципиально новые для космонавтики узлы и агрегаты, в частности – электроракетный двигатель, который может послужить прототипом при создании двигателей пилотируемых межпланетных кораблей. Таким образом, Советы куда ближе к достижению Луны и других планет, чем были США в середине шестидесятых. Главное же, что они могут не спешить. Пресловутая «гонка» в космосе с целью достижения спортивных приоритетов оставалась в прошлом – современная космонавтика подразумевает планомерное и экономически обоснованное освоение космического пространства, без излишнего риска и с четким пониманием, куда и зачем летим. Теперь давайте сравним, чем располагают на сегодняшний день Соединенные Штаты Америки. Начато строительство Международной космической станции «Фридом» – доставлен на орбиту первый блок, масса и габариты которого ограничены грузовым отсеком корабля «Спейс Шаттл», а значит, он значительно меньше базового блока станции «Мир-2». Соответственно, и возможностей у астронавтов будет меньше, чем у космонавтов. Поскольку единственным средством доставки экипажей на орбиту является опять же «Спейс Шаттл», а другого корабля у НАСА нет, то в промежутках между полетами шаттлов станция, очевидно, будет законсервирована. Неясно пока, насколько глубоким будет участие в развитии станции «Фридом» европейских и японских партнеров – их проекты остаются на бумаге. В то же время переориентация программ НАСА на строительство «Фридом» привели к тому, что сворачиваются перспективные программы исследования Марса и дальних планет. Даже запуск «Галилея» – готового аппарата, который должен был изучить систему спутников Юпитера, – продолжают откладывать год за годом, а после отлета «Циолковского» эта миссия вообще теряет смысл. Советская космическая программа на этом фоне выглядит куда более продуманной и перспективной. У «русских» (ну почему они всегда называют советского человека русским?! это далеко не синонимы!) имеются сегодня не только шаттлы, эксплуатируемые в щадящем режиме, но и трехместные и проверенные в деле «Союзы». Этот маленький, но очень надежный корабль, хотя и считается устаревшим, но способен выполнять гораздо больше задач, чем американский «Спейс Шаттл», – например, задачу быстрой эвакуации с орбиты. Да что там говорить – «Союз» некогда создавался, чтобы облететь Луну, «Спейс Шаттл» никогда на это не будет способен! Таким образом, поле возможностей у Советов шире, а ведь наверняка существуют проекты, о которых советские специалисты по заведенной традиции молчат до получения первых результатов. Думаю, писал Оберг, Советы еще не раз удивят всех нас.

Ознакомившись со статьей, Москаленко признал, что американец умен и сумел разглядеть многое из того, что ускользает от поверхностного взгляда людей, далеких от проблем советской космонавтики. Единственное, что добавил бы Юрий к разбору Оберга, – это упоминание о том, какой популярностью пользуется космонавтика в СССР. После некоторого спада интереса к ней в середине восьмидесятых сегодня космонавтика переживала поистине золотые дни. Выходила масса альбомов в прекрасной полиграфии, издавались книги, мемуары, стали открываться архивы, и в жанр сразу потянулись новые авторы: приходя в книжный магазин или просматривая новинки электронных библиотек, Москаленко поражался, сколь много новых имен появилось: Железняков, Лукьяненко, Громов, Дивов, Березин, Зорич, Байкалов, Синицын – всех, извините, не перечислишь! Кроме научно-популярных книг, выходила масса фантастики на темы космических полетов – редакция издательства «Молодая гвардия», которую уже несколько лет возглавлял известнейший фантаст Аркадий Стругацкий, выпускала даже отдельную серию, названную просто: «Хроники космической эры».

Большим успехом пользовались фильмы о космосе. Появились и телесериалы – пилоты 33-го авиаполка особенно любили смотреть сериал «Высокая орбита», сценарий к которому писал Ярослав Голованов. В приключенческом телесериале рассказывалось не только о многочисленных проблемах, которые приходилось решать космонавтам, после того как станция столкнулась на орбите с искусственным объектом инопланетного происхождения, но и про их прежнюю жизнь на Земле. Один из космонавтов, роль которого исполнял молодой, но очень талантливый актер Владимир Машков, был по сюжету выходцем из летчиков-истребителей, а потому его вымышленный жизненный путь вызывал повышенный интерес у реальных летчиков. Второго космонавта играл Евгений Миронов, тоже неплохой актер, но он по сценарию был физиком, а потому всеобщим сочувствием не пользовался…

Москаленко не знал, как с этим делом обстоит у них в Америке, но в Советском Союзе реклама космических достижений давала свои плоды: согласно опросам, которые регулярно устраивала молодежная передача «Взгляд», никто из советских граждан уже не сомневался, что нужно обязательно слетать на Луну, воткнуть советский флаг на Марсе и подумать, как двигаться дальше – к звездам. Многие молодые люди выказывали желание пойти служить в Авиакосмические войска, но теперь это было не так-то просто сделать – без профильного образования или военного училища за спиной брали только в десантники, а там требовалось недюжинное здоровье, острый глаз и феноменальная реакция.

Москаленко радовали эти тенденции. Но опять пришли подзабытые за давностью сомнения. Он обладает отменным здоровьем, числится одним из лучших пилотов «Су-27», умеет и знает многое. Но достаточно ли этого, чтобы стать космонавтом? Ведь желающих, очевидно, будет очень много…

Невеселые мысли преследовали Москаленко. Помог ему случай. Есть такая передача «Этот фантастический мир». И ведет ее заслуженный космонавт Георгий Михайлович Гречко. В связи с ростом интереса к космонавтике, передача организовала конкурсы детских рассказов и рисунков о космосе. В течение года на телевидение приходили письма с рассказами и рисунками, после чего из них отбирались лучшие, и 12 апреля, в День космонавтики, проходили торжественные конференции и вручения призов – каждый раз в новом городе. На этот раз выбор пал на Вильнюс, и в столицу Литвы приехал сам Гречко.

На встречу с заслуженным космонавтом пригласили и пилотов 33-го авиаполка – разумеется, не всех, а только по представлению командования. Ясно, что Юрий Москаленко попал в список первым, – он и здесь пользовался репутацией человека, активно интересующегося космонавтикой, а потому имел все основания познакомиться с Гречко.

Перед тем как быть представленным космонавту, пришлось, однако, поучаствовать во всех мероприятиях, которые подготовили организаторы этого шоу. То есть посидеть с детьми в наполненном зале местного драматического театра, похлопать победителям конкурса и пережить детский концерт. Затем Гречко атаковали юнкоры, и на некоторое время он стал недоступен. Только к вечеру пилотов пригласили наконец в банкетный зал, где собрались представители города, авиационных частей и аэроклубов, чтобы уже нормально, по-взрослому, отметить День космонавтики. Гречко сидел во главе стола, но его хватило и на то, чтобы познакомиться с каждым, кто пришел на празднование.

Заслуженный космонавт очень понравился Юрию. Он и раньше восхищался Георгием Михайловичем, знал многое о его жизни и о его полетах, смотрел телепередачи и фильмы с его участием. Но личное знакомство ничем не заменишь – Гречко обаял Юрия с первой минуты. Космонавт был улыбчив, не скован в общении, относился к окружающим одинаково дружелюбно и с искренним интересом. Когда Юрия представили, Георгий Михайлович прищурился с хитрой улыбкой:

– Москаленко? Неужто родственник Сергея Павловича?

Юрий смутился:

– Нет, не родственник.

– А я о вас слышал, – вдруг сообщил Гречко. – Вы ведь собираетесь стать космонавтом?

Не успев удивиться, Юрий ответил утвердительно.

– А почему не подаете рапорт?

Москаленко смутился, оглянулся на комполка, который стоял рядом.

– Я не уверен…

– Это зря, – сказал Гречко. – Нам нужны уверенные в себе люди. Такие, которые готовы полететь в космос во что бы то ни стало. Наберитесь уверенности.

На этом короткая беседа завершилась, и Москаленко вернулся на свое место за длинным столом. Просидели часа три. Гречко вызывал симпатию – легко, с юмором, рассказывал об орбитальном быте, о розыгрышах, которыми космонавты любили испытать друг друга, о том, как контрабандой возили на орбиту коньяк, рассказывал о проблемах, которые возникают там, наверху, и о проблемах, которые приходится решать здесь. Его истории завораживали и смешили, и не верилось, что этот небольшого роста плотный крепыш с седыми подстриженными бобриком волосами сумел жить и выжить в мире, где нет никакой жизни, а только пустота и убийственное излучение. И тем не менее, веришь ты или нет, но это было правдой – русский человек побывал там, а значит, мы все чего-то стоим, значит, не просто так коптим небо, пьем, ругаемся, сжигаем нервы, подрываем здоровье – значит, всё это не зря, если мы умеем делать то, чего почти никто в этом мире не умеет…

Утром следующего дня Юрий Москаленко написал рапорт на имя командующего Авиакосмических войск с просьбой о переводе в Отряд космонавтов.

Комполка принял рапорт с понимающей усмешкой:

– Что, решился-таки? Ну теперь точно станешь космонавтом. Волосатая лапа у тебя в Звездном уже есть.

Шутка не получилась смешной, но Юрий и вправду надеялся, что Гречко не из вежливости сказал о том, что слышал раньше о Москаленко и удивляется, почему тот до сих пор не стал космонавтов.

Ответа пришлось подождать два месяца. Юрий уже стал подзабывать о рапорте, когда его снова вызвал комполка.

– Поздравляю, – сказал он, вставая и протягивая руку над столом. – Здесь направление в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь. С припиской: «для прохождения амбулаторного обследования на предмет зачисления кандидатом в отряд космонавтов»… Ну что тут сказать? Лети, сокол! Вспоминай нас, когда ступишь на Луну!

– Так точно! – отозвался Москаленко и отдал честь.

25.

Многие люди наивно думают, что попасть в Отряд космонавтов просто. И что главная трудность – добиться разрешения руководителей отрасли. Но на самом деле это не так. Чтобы попасть хотя бы в число кандидатов, нужно пройти систему проверок, на любом из этапов которого вылететь в «брак» проще простого.

Сначала – первичный отбор. Он проводится сотрудниками Центрального научно-исследовательского авиационного госпиталя в специализированной поликлинике. К такому осмотру пилоты привыкли – получив медицинскую карточку, они обходят кабинет за кабинетом, в каждом не задерживаясь больше чем на десять минут. Врачи практически не останавливают внимание на деталях, зная, что направленным к ним летчикам еще предстоит не раз и не два стоять голышом перед специалистами. Здесь отбирают по внешним данным: рост, вес, наличие или отсутствие патологий в физическом развитии. Дольше всех Юрия Москаленко продержал хирург, обнаруживший шрам под коленной чашечкой – рана, полученная еще в детстве, – но и он записал в карточку: «Годен!».

На втором этапе – амбулаторное обследование в стационаре госпиталя. Это уже не на одну неделю. Москаленко получил койко-место, листок с перечнем процедур и включился в цикл испытаний на прочность. Разумеется, в самом начале длинного пути пришлось сдать анализы: кровь, мочу, кал. Затем пришлось опять пройти специалистов общего профиля: хирурга, окулиста, невролога, венеролога, психиатра – но теперь осмотры были продолжительнее, выглядели как настоящее научное исследование.

Пройдя и этот отбор, Москаленко попал в руки к «мучителям» – специалистам по пробам-нагрузкам. В ходе проб воспроизводятся отдельные факторы космического полета. Например, на центрифуге имитируются перегрузки, которые действуют на космонавта в процессе запуска ракеты и при торможении в атмосфере. В барокамере испытывается способность пилота переносить резкие перепады давлений и кислородное голодание. Для проверки вестибулярного аппарата используются два простых, но надежных приспособления: кресло Барани и качели Хилова. Кресло Барани – это обычное вращающееся кресло, но попробуй усиди в нем и встань нормально, когда тебя вертят минуту за минутой. А качели Хилова – это широкие качели, на которых тебя раскачивают десять-двадцать-тридцать минут, пока содержимое желудка не начнет проситься на волю. Есть еще испытания в термокамере, на вращающемся столе, на велоэргометре, проба длительного стояния, проба с воздействием отрицательного давления на нижнюю часть тела – всего 25 пунктов! Но Юрий Москаленко все эти испытания прошел без сучка без задоринки, лишний раз убедившись, какой крепкий организм ему достался от родителей.

Самым тяжелым для него, как ни странно, стало психологическое обследование. Москаленко, честно говоря, не любил и не привык, когда ему лезли в душу. Потрепаться на отвлеченные темы, выступить за космонавтику или внешнюю политику СССР – это всегда пожалуйста. Но расспросы о том, как он переживал плохие отметки в школе и ладилось ли у него с одноклассницами, утомляли – хотелось нагрубить спрашивающему, встать и уйти. Юрий тогда еще не догадывался, что это тоже проба – на эмоциональную устойчивость.

Но вот все подписи и печати в медицинской карте собраны. Оставалась еще неделя до получения результата. Ее Юрий Москаленко провел у себя дома, на квартире в Новогиреево. Старший брат был несказанно рад приезду младшего, но Юрий все предложения отметить это дело твердо отклонил – он опасался, что в любой день его могут вызвать для прохождения какого-нибудь дополнительного теста, а он окажется к этому не готов, будучи пьяным или страдая от похмелья. У каждого опытного летчика припасены на такой случай житейские хитрости, но Москаленко решил не рисковать – пройдя «мучителей», грешно провалить дело из-за глупого желания повеселиться.

Брат Сергей, увидев настрой Юрия, спросил только:

– Неужели?

– Шансы велики!

– Тогда потом отметим, – сказал Сергей, нисколько не обидевшись. – Какой повод, черт возьми!

Чтобы как-то скрасить вынужденное безделье, Юрий съездил к матери. Летом она выбиралась на дачу – так они по традиции называли небольшой дом-пятистенок, который купил Сергей в области, в часе езды на электричке. Места там были обжитые, хотя еще и не слишком захламленные цивилизацией: озеро, лес, грибы, живность всякая, рыбалка. Чтобы оставаться на связи – вдруг госпиталь вызовет, – Москаленко подумал и купил радиотелефон производства компании «Радиотехника». Это была довольно дорогая и массивная игрушка (в карман не спрячешь!), однако средства позволяли, а плюсы этой новинки советской торговли были очевидны: теперь Юрий мог звонить и принимать звонки в любом месте и в любое время, не бегая в поисках будки с телефоном-автоматом.

На даче он неплохо отдохнул, развеялся и вернулся в столицу к началу работы Мандатной комиссии, которая, проанализировав информацию о кандидатах, должна была определить, кто из них попадет в Отряд космонавтов и переедет на ближайшие годы в Звездный городок, а кто отправится восвояси.

И вот наконец-то – решающий день. В просторном помещении госпиталя собрались высшие офицеры Авиакосмических войск, занимавшиеся вопросами формирования Отряда космонавтов. Приехал и сам Дудаев, недавно получивший звание маршала. Заседание продолжалось четыре часа, затем начали приглашать кандидатов. Вошел по приглашению и Юрий Москаленко. Маршал сидел вполоборота к входящим и просматривал какие-то бумаги. Незнакомый Юрию полковник задал несколько вопросов, в частности, поинтересовался, не собирается ли Москаленко жениться в ближайшее время, а, получив отрицательный ответ, благосклонно покивал. Наконец-то Дудаев завершил чтение, повернулся к Юрию, встал и объявил:

– Старший лейтенант Москаленко, вы зачислены слушателем в Отряд космонавтов Авиакосмических войск!

Юрий так долго шел к этому, что воспринял объявление как должное. Вздохнул, улыбнулся и сказал просто:

– Спасибо, товарищ маршал!

Если он думал, что всё самое трудное позади, то ошибался. Теперь за него взялись всерьез специалисты из Центра подготовки космонавтов имени Юрия Гагарина.

В первую очередь необходимо было одолеть курсы общей подготовки, включавшие восемь дисциплин: теория полета космических аппаратов, космическая навигация, системы управления пилотируемых космических аппаратов, основы вычислительной техники, ракеты-носители, пилотируемые космические аппараты и орбитальные станции, основы наук исследования Земли из космоса и проведения экспериментов в космических полетах, бортовые системы пилотируемых космических аппаратов и орбитальных станций, стартовый комплекс. Каждый курс состоял из цикла лекций, практикумов, индивидуальных занятий, работы с литературой и просмотра учебных фильмов. Объем информации, которую предстояло усвоить, поражал воображение. Сильно помогало то, что Москаленко пришел в Отряд не с пустой, как у студента первого курса, головой, а обладая некоторым запасом знаний по космической тематике. Оказалось, что он неплохо разбирается и в космической баллистике, и в навигации. Хуже обстояло дело с вычислительной техникой и стартовым комплексом, – но эти дисциплины Москаленко быстро наверстывал, вспоминая беседы в электронной сети.

Помимо теоретической подготовки, слушателей Отряда постоянно испытывали на многочисленных тренажерах, повышая их устойчивость к возможным космическим нагрузкам и стрессам. Кандидаты крутились на центрифугах, сидели в термокамере и барокамере. Состояние невесомости имитировалось во время полетов на специальном самолете «Ил-76», в гидробассейне и на подвесках.

На этом этапе труднее всего Юрию далась сурдокамера. Он привык всегда быть с людьми и в непрерывном контакте с ними – жил в семье, потом в училище, в авиаполку ему тоже не приходилось скучать. А тут на целый месяц его закрыли в изолированном от всех звуков помещении и даже радио не давали слушать. Считается, что так, через сурдокамеру, у будущего космонавта вырабатывается сопротивляемость к клаустрофобии, к изоляции в условиях космического пространства, которое, как известно, не проводит шумы. Многие из кандидатов, честно говоря, считали это глупостью и перестраховкой – ведь человек на борту космического корабля не находится в изоляции, он постоянно общается с Центром управления полетами, с десятками специалистов, которые сменяют друг друга на постах круглые сутки. Кроме того, на кораблях и орбитальной станции работают десятки устройств – одна только система принудительной вентиляции шумит так, что в прошлые времена это считалось куда большей проблемой, чем изоляция, – но тоже как-то обошлось без серьезных эксцессов.

К числу тех, кто считал сурдокамеру перестраховкой, относился и Москаленко. При этом он полагал, что в самом испытании нет ничего страшного – наоборот, сплошные плюсы: вырвать из плотного графика подготовки неделю-другую, посидеть, почитать в полной тишине, осмыслить свой новый статус. Но оказалось, что всё не так просто. Первые два дня в тишине прошли вполне нормально, а потом Москаленко начал понимать, почему сурдокамеру в Звездном называют «комнатой психов». Самое ужасное, что врачи настаивали: никаких книг, только блокнот для записей. Впору было задуматься, но Москаленко решил, что переживет. А потом начались ягодки – его ввели в так называемый «перевернутый» график работы, когда день начинался в 23 по Москве, а заканчивался в 13 часов следующего дня. При этом работа сводилась к тому, что он готовил себе обеды, клеил на себя медицинские датчики и разглядывал свою обрастающую щетиной физиономию в зеркале. На третий день Москаленко понял, что сходит с ума. Он, конечно же, преувеличивал – медики не отмечали каких-либо значительных сдвигов в его психофизиологическом состоянии. Но сам он чувствовал себя всё хуже и хуже. Он действительно привык к тому, что его постоянно окружают люди, что он получает информацию извне. Больше всего в ситуации с сурдокамерой его бесило, что он не может работать, – таким образом, время пропадало зря.

В конце концов он нашел себе занятие, блокнот просился в руку, и Москаленко начал писать… роман о полете советских космонавтов на Марс. Он никогда не думал, что когда-нибудь напишет художественное произведение, это казалось ему бессмысленным, – но теперь от безделья затея не выглядела слишком нелепой. Ему даже показалось, что он сумел придумать оригинальный сюжет: экспедиция к Марсу готовится втайне, но не потому, что советские конструкторы хотят что-то скрыть от мировой общественности, а потому, что сделано страшное открытие: на марсианском спутнике Фобос начались извержения метана (откуда он там взялся, автор скромно умолчал), маленькая планетка тормозится и вскоре упадет на Марс, нанеся катастрофические разрушения; от этого удара кора Марса треснет, и Солнечная система наполнится огромными каменюками, которые не только затруднят космические полеты на много столетий, но и будут угрожать Земле. Поэтому по договоренности с другими державами СССР готовит экспедицию спасения Фобоса, а в тайне она проводится для того, чтобы не вызвать панику во всемирном масштабе, которая может помешать постройке межпланетного корабля, а главное – особого двигателя для разворота и поднятия марсианского спутника на более высокую орбиту. Чтобы сделать сюжет более динамичным, Москаленко ввел в повествование могущественную организацию нацистов, которая пытается помешать осуществлению экспедиции в надежде, что хаос на Земле даст ей возможность захватить власть и возродить Третий рейх.

Создание романа оказало положительный терапевтический эффект – Москаленко сразу успокоился, а эпизоды с описаниями этапов подготовки и осуществления фантастической экспедиции помогли ему разобраться в новой, полученной в Звездном городке, информации, систематизируя ее и очертив два круга вопросов: на которые он уже получил ответы и на которые еще собирался получить.

Получившийся текст даже на взгляд неискушенного в литературный делах человека не дотягивал до права на публикацию и заинтересовал только врачей, которые всё это время вели за Юрием наблюдение и даже просили его зачитывать по внутренней связи особо значимые, на его взгляд, фрагменты.

Если же подвести итог, то можно сказать, что и это испытание Москаленко с честью прошел, определив для себя раз и навсегда, что будет делать, оказавшись в ситуации изоляции от окружающего мира, – а будет он писать романы, без надежды на публикацию, плохие и графоманские, но оказывающие, как выяснилось, столь благотворное влияние на психику.

Помимо тренажеров, развивающих устойчивость к стрессам космического полета (их, кстати, называют «экзогенными»), Москаленко и другие слушатели много работали на тренажерах, созданных для отработки профессиональных навыков управления космическими аппаратами. Фактически – это были макеты кабин реальных космических кораблей серии «Союз», подключенные к ЭВМ, имитирующей работу систем при выходе на орбиту, в космосе и при возвращении на Землю. Понятно, что процедуры отрабатывались до полного автоматизма, – при этом учитывались не только штатные, но и всевозможные аварийные ситуации.

Разумеется, хватало и чисто летной подготовки. Снова понадобилось сдавать зачеты по парашютным прыжкам – по обычным, по затяжным, на точность приземления. Входили в программу обучения и основы высшего пилотажа на реактивном самолете, но для пилотов, решивших стать космонавтами, это было настолько привычным делом, что не стоит о нем и говорить.

В ходе подготовки в Звездном городке Москаленко познакомился со многими интересными людьми.

Ему, например, особенно импонировал Сергей Константинович Крикалев – глава отряда Авиакосмических войск. Он уже побывал на станции «Мир» и участвовал в первом пилотируемом полете «Бурана» в качестве гражданского специалиста. Потом перешел в АКВ, его попросили возглавить военный отряд – была идея, что опытный гражданский космонавт справится с группой бывших офицеров ВВС лучше, чем их коллега. И Крикалев справлялся блестяще. Москаленко видел, что Сергей Константинович – настоящий «зубр» во всем, что касается космоса. А кроме того – прекрасный спортсмен, пилот экстра-класса, полиглот. При этом Крикалев никогда не кичился, не изображал перед подопечными какого-то особенного гения, которому одному только доступна наука полета в космос. Хвалил, когда мог похвалить. Ругал, когда был повод отругать. Решал по мере необходимости и житейские проблемы, возникающие у слушателей Отряда. Однако всегда соблюдал дистанцию, показывая, что он всё-таки начальник и по статусу не может вести себя панибратски с нижестоящими чинами. А то появятся любимчики, закадычные друзья и – пиши пропало, ровные отношения между всеми сменятся перетягиванием каната, и заложником в этой борьбе станет он сам, Крикалев. Словом, идеальный командир.

Вообще было очень интересно учиться и жить в городке, где живут и работают такие знаменитости. Действующие космонавты приезжали сюда часто, трудились на тренажерах, проходили положенные тесты. Периодически устраивались небольшие конференции, на которых члены и слушатели Отряда обсуждали с учеными перспективы лунной и марсианской программ, приводили свои расчеты, спорили до хрипоты о «весах» и «энергетике». Именно на конференциях Москаленко впервые услышал, что Марс – это не столь отдаленная цель, как полагают дилетанты и американцы. Собрать блоки межпланетного корабля на орбите с использованием ракеты «Энергия» можно хоть завтра, однако есть серьезная проблема: советский космонавт еще ни разу не был на поверхности чужой планеты. Значит, нужно сначала слетать на Луну, но пока к этому не были готовы. Хоть тресни, а не были готовы! Чудеса случаются только в сказках, а в реальности необходимо создать специальный посадочный корабль, который способен доставить космонавта с орбиты на поверхность, а потом вернуть его обратно. И не только создать, но испытать в деле. И как раз проверенного в деле посадочного корабля у СССР не было.

Попадались среди молодых спецов и «горячие головы», которые предлагали обойтись без промежуточного полета на Луну, а сразу отправить экспедицию к Марсу. По их плану, межпланетный корабль должен был стать долгоживущей обитаемой станцией на околомарсианской орбите; три космонавта вели бы с нее наблюдения за поверхностью, а также управляли бы армией роботов, непосредственно изучающих красную планету. Станцию можно было бы снабжать, запуская к ней небольшие ракеты с грузом. План обещал большую перспективу – кроме научных данных, Советский Союз завоевывал приоритеты по целому ряду направлений, ведь на фоне такой экспедиции полет американцев на Луну выглядел бы жалкой прогулкой во дворе собственного дома. Но и этот проект не получил одобрения со стороны старших товарищей из Научно-производственного объединения «Энергия», конструкторы которого как раз и занимались проработкой элементов будущей марсианской экспедиции. Они на цифрах демонстрировали, что в целом он окажется дороже двухэтапной программы, когда сначала осуществляется высадка на Луну, а затем, после обретения опыта, – на Марс. Средства будут затрачены огромные, а результат получится сомнительным. Западные критики сразу скажут, что если высадки на красную планету не было, то и приоритеты не имеют существенного значения. Больше того, все приоритеты будут утрачены в тот самый момент, когда американский астронавт (достаточно одного!) ступит на Марс…

Таким образом, жизнь Москаленко была более чем насыщенной. И он всё больше замечал, что не успевает следить за текущими событиями, отставая от общества и эпохи. Сначала Юрий не придавал этому значения, но когда подошел к концу второй год обучения в Звездном, он забеспокоился. Командование тянуло с решением о переводе слушателей в число космонавтов, пошли разговоры о том, что грядет новая реформа и структуру Отряда будут менять, отдавая большую часть вакансий гражданским специалистам. Москаленко не сомневался в том, что может стать прекрасным космонавтом, но теперь от него совсем ничего не зависело, и он мог оказаться за воротами Центра подготовки в любой момент и без объяснения причин. Такое в Отряде случалось. Редко, но случалось. И отчисленный кандидат потом долго и мучительно пытался сообразить, что же пошло не так. А Москаленко понимал, что окажись он в такой ситуации, за воротами, то будет выброшен не просто из Отряда, а за борт самой жизни – у него почти совсем не было привязанностей в большом мире, а жить без привязанностей и цели, поднявшись однажды на самую вершину, казалось нелепым. А действительно – зачем тогда жить?..

И снова судьба (или нечто большее, чем просто судьба?) оказалась к нему милостива. В течение нескольких дней с ним произошли события, которые изменили жизнь Юрия в гораздо большей степени, чем даже зачисление в Отряд космонавтов.

26.

Брат Сергей служил в столичном ГУВД и дослужился уже до звания майора, заняв должность заместителя начальника Отдела по борьбе с преступностью в области частного предпринимательства и торговли. Зарабатывал он очень неплохо – согласно указу, принятому четыре года назад, за выявление нарушений в экономической сфере всем сотрудникам полагались значительные премиальные, размер которых напрямую зависел от суммы выявленных хищений. Однажды группе Сергея Москаленко крупно повезло – они выяснили, что под прикрытием одной из государственных компаний, которую возглавлял некто Чубайс, осуществляются довольно запутанные аферы с перепродажей высокооктанового бензина, который шел на бумаге под видом нефти-сырца из Чечено-Ингушетии. Два года ушло на то, чтобы внедрить агента, вскрыть все схемы, взять банду Чубайса с поличным и отправить ее под суд. Оказалось, что там воровали не миллионами даже, а миллиардами. При этом деньги сразу переводились во Внешторгбанк, где орудовали подельники Чубайса, а там уже – на счета в Швейцарию. Когда установили размер возвращенных в казну средств, то в Счетной комиссии прослезились от зависти: всем сотрудникам Отдела после получения премиальных впору самим было становиться миллионерами. Заплатили действительно очень щедро – Сергей купил огромную квартиру в жилом комплексе «БАМ», ближе к центру, поменял машину, хорошо отдохнул в Греции и, вернувшись, снова окунулся в работу. Не мог он без работы и получал чистое искреннее удовольствие, хватая всяческих ловкачей, которые пытались разорить Родину, набив карманы за государственный счет. Сейчас он занимался изготовителями «левого» спирта, но, пока идет дело, не посвящал младшего брата в подробности, строго помня заветы оперативного работника: утечка секретной информации может произойти где угодно и как угодно, при всей любви и доверии лучше перестраховаться.

В первый год Юрий навешал брата редко, на второй год – чаще, поскольку освоил ритм Отряда и научился выкраивать больше свободного времени. Обычно, по выходным дням, они брали десятилитровую бочку чешского или немецкого пива, сыр, ветчину, садились в «кинозале» (так называл Сергей вторую по размерам комнату в своей шестикомнатной квартире), напротив огромного, во всю стену, панельного телевизора «Разноцветье» польского производства, и начинали смотреть фильмы – часами, подряд, как в старые добрые времена, когда отец купил им видеомагнитофон. Беседовали, конечно. О том, как оно всё идет. Рассказывали друг другу смешные истории из своей жизни. Обменивались мнениями о телеведущих и участницах конкурса «Девушка Советский Союз». О прошлом почти не говорили – мало их что связывало в прошлом. Только однажды, во время очередной трансляции отборочных туров «Девушки», Юрий разглядел в жюри очень важного, но мало изменившегося Веньку Бейшана. Вспомнили его, посмеялись, поудивлялись его пронырливости – надо же, до «девушек» добрался! И это был единственный разговор о прошлом за всё время! Даже на могилу отца и к матери на дачу ездили без лишних обсуждений.

Смотрели в основном современные советские сериалы – очень их Сергей любил. Отдельные серии показывали по будним дням, вечерами, когда майор был на службе, а потому он просто записывал трансляцию на лазерный диск, и, собрав записи за месяц, наслаждался на полную катушку. Было очень много сериалов о работе милиции (самый популярный – «Убойный отдел», который делало ленинградское телевидение), но как раз ими Сергей пренебрегал, отдавая предпочтение более свободной тематике. Например, он просто обожал сериал «Бригада» о молодых ветеранах Иракского Броска, которые, демобилизовавшись, вернулись в родной город и организовали строительную кооперативную бригаду, чтобы дать жителям дешевое хорошее жилье и назвать новую улицу именем погибшего в Ираке боевого товарища. У них, разумеется, тут же появились недоброжелатели в лице местных чиновников и недобросовестных конкурентов.

Другой сериал, который Юрий смотрел вместе с Сергеем, назывался «Потерянный остров». Летела себе группа советских туристов, возвращалась из Австралии, и вдруг самолет потерпел катастрофу – в результате почти пятьдесят человек оказались на необитаемом острове, по которому бродит какое-то огромное, но невидимое существо, убивающее людей. Потом вдруг появились посторонние товарищи, пытавшиеся выдать себя за таких же туристов, но оказавшиеся враждебно настроенными местными жителями. Потом выяснилось, что остров – это не совсем остров, а искусственное сооружение, пронизанное туннелями, полигон, на котором очень давно, в конце пятидесятых, американская военщина разрабатывала оружие принципиально нового типа. Что это за оружие, авторы сериала пока скрывали, а потому мнения братьев разделились: Сергей считал, что это особый вирус избирательного действия, а Юрий, который был более начитан, утверждал, что, скорее всего, Пентагон разработал микророботов, невидимых невооруженным глазом, но весьма смертоносных. Похоже, это оружие поубивало экспериментаторов, а местные жители, маскирующиеся под туристов, появились на «потерянном» острове позднее и научились использовать фантастическое оружие в своих интересах.

Третий сериал, любимый Сергеем, был уже совершенной фантастикой. Он назывался «Сталкеры: Темная зона» и снимался по мотивам старого романа Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине». Здесь сюжет тоже был достаточно необычен. Где-то в Канаде существует город, который подвергся нашествию загадочных инопланетян. После нашествия образовалась Зона – странное и очень мрачное место, в котором невозможно жить, потому что осталась система ловушек, познать которую землянам не дано. В то же время в Зоне находится большое количество ценных артефактов, за которыми охотятся наемники «сталкеры». Они всё время ходят по лезвию бритвы, имеют проблемы с полицией, от такой гнилой жизни пьют и бедокурят. Но при этом они, словно космонавты, каждый божий день встречаются с Неведомым, пробираясь сквозь кордоны в Зону и возвращаясь назад, таща на плечах мешок с очередным изделием чуждой цивилизации. И это захватывало. Неудивительно, что сериал о «сталкерах» пользовался успехом не только в СССР, но и на Западе.

– Как они так быстро хорошие телефильмы научились снимать? – удивлялся Юрий. – А главное – умные, с отличными актерами…

– Чего это быстро? – возразил Сергей. – Какая школа была, какие люди за спинами новых стоят! А «Семнадцать мгновений весны»? А «Место встречи изменить нельзя»? Это что – на Западе снимали? Нет, дорогой, если такая школа за спиной, снимать хуже просто нельзя!

Однако в тот душный летний вечер, когда Юрий познакомился с Павлом Кошкиным, накопленных серий «Бригады», «Острова» и «Сталкеров» оказалось совсем немного, а потому братья просмотрели их быстро, не успев прикончить и трех литров пива.

Традиционно перед телевизионными каникулами (а все создатели сериалов уходили на летние каникулы) показывали серии, которые настраивали на лирический лад. Вот и на этот раз Рэд Шухарт, главный герой «Сталкеров», вернулся домой после очередной тюремной отсидки, побыл немного в кругу семьи, получил предложение от «коллег» принять участие в очередном походе в Зону и лирически задумался, на кой ляд ему это всё сдалось. Постоянным зрителям, впрочем, было уже понятно, что в следующем цикле серий Шухарт примет-таки предложение и пойдет в Зону, но до этого цикла нужно было еще дожить.

После того, как прошли заключительные титры, Сергей выключил свой лазерный «видик» и еще прогулялся по телеканалам, пользуясь «баклушей», – пультом дистанционного управления.

На первом канале демонстрировали фильм о подготовке к празднованию восьмидесятилетия Великого Октября. В частности, рассказывалось о работе над четырехсерийным крупнобюджетным фильмом «Пламя», который снимали братья Михалковы и который должен был стать главным событием киногода, поскольку к его созданию подключились крупнейшие студии мира.

Второй канал показывал довольно глупую передачу для женщин, в которой опытные домохозяйки делились секретами своей кухни. Вел передачу малоизвестный актер Филипп Киркоров, державшийся в кадре очень неуверенно.

Третий канал всю сетку вещания отводил под научно-популярные фильмы – снималось их сейчас очень много, и порой было что посмотреть, но сегодня шел фильм о каменном веке, и, взглянув на Юрия, Сергей нажал кнопку.

По четвертому каналу транслировали переводной телерепортаж о знатном советском пэре Борисе Березовском. Бывший профессор математики, поверив в новую экономическую политику, покинул кафедру и отказался от партийного билета, чтобы дать каждому советскому гражданину личный автомобиль. За десять лет его заводы выпустили двенадцать миллионов дешевых семейных автомобилей модели «Береза-1» и «Береза-2» и около ста тысяч машин представительского класса «Революция-Б». Благодаря программе «Народный автомобиль», пэр Березовский стал одним из богатейших деловаров Европы.

Все это корреспондент британского канала Би-Би-Си выпалил скороговоркой, а потом пошли кадры чистеньких заводских цехов. Еще через секунду на экране появилась круглая и курносая, но при этом чрезвычайно фотогеничная физиономия молодого рабочего из сборочного цеха.

«Как вы думаете, почему господин Березовский при всем его богатстве остается в СССР? – спросил корреспондент. – Почему бы ему не переехать в Европу, в Лондон, например? Очень многие богачи предпочитают жить в Лондоне…».

«Я думаю, потому, – отвечал рабочий жизнерадостно, – что товарищ Березовский работает не только на себя, но на нас. Для всей нашей страны. Для него благосостояние советских людей – не пустой звук…».

Сергей повертел пульт, но на другой канал переключаться не стал. «Короткометражки» западных каналов, которые НТВ показывало в промежутках между фильмами, обычно не продолжались больше пятнадцати минут, и был шанс дождаться чего-нибудь интересного. Он только сделал потише и вновь повернулся к брату. Лирическое настроение требовало выхода, и Сергей спросил:

– Когда жениться собираешься?

Юрий хлебнул пива и ответил со смешком:

– Только после тебя!

– Ну у меня-то есть, ты знаешь. Думаю, в сентябре свадьбу сыграем.

Юрий действительно знал, что у старшего брата есть зазноба – молодая вдова с ребенком. Муж ее работал оперативником и был убит при исполнении. Сергей с ней встречался уже целый год и пару раз предлагал заехать в загс, но вдова почему-то колебалась. Подумав, Юрий признал, что понимает ее: пенсии за погибшего мужа ей хватало с избытком, а идея второй раз выйти замуж за милиционера, который завтра может погибнуть в схватке с бандитами, вряд ли приводила в восторг. И всё же, болея за брата, Юрий надеялся, что когда-нибудь она примет решение и в один прекрасный день ответит согласием на предложение руки и сердца.

– Ну и? – настаивал брат. – Я слышал, у вас в Звездном очень-таки симпатичные девушки есть.

Юрий легкомысленно пожал плечами:

– Симпатичные есть. Зачем же сразу жениться?

– Возраст потому что, – сказал Сергей. – В возраст ты входишь, дорогой. Если до тридцати не женишься, коситься начнут. Да и жалко – такой конкретный парень без женской руки пропадает.

– А что, обязательно женскую руку иметь над собой?

– Без женской руки мужчина перестает ценить жизнь, – важно заявил старший брат. – В космос лететь хочешь? То-то! Никто тебя не отпустит в космос холостяком. Как и беспартийным. Если уж мужик к тридцати годам с таким несложным делом, как женитьба, не справился, то нечего ему дорогую технику доверять.

Юрий засмеялся:

– Простые у вас, у народа, всё-таки представления о космонавтике.

– Простые, – согласился Сергей. – Думаю, у тех, кто будет тебя в полет определять, они будут еще проще. Беспартийный? Неженат? Подождем. Так что, подумай. Приглядись к девчонкам…

Тут грянул звонок домашнего телефона, и старший брат со вздохом встал и вышел в соседнюю комнату. Он всегда так делал, чтобы Юрий случайно, против своей воли, не подслушал важный рабочий разговор.

Вернулся хмурым. Сообщил скупо:

– Вызывают. Опять у них геморрой образовался. Без меня никак. Вернусь только завтра. Посиди, если хочешь. Или прогуляйся.

Юрий поскучнел, но перечить не стал: работа есть работа.

Когда Сергей уехал, Юрий посидел у открытого окна, выпил еще пива. И подумал: а почему бы действительно не прогуляться?

Он надел свой гражданский костюм, спустился из квартиры во двор и, обходя машины, попал в самую гущу мальчишеской свалки.

Дрались четверо. Точнее, трое избивали одного – мелкого и белобрысого. Казалось бы, шансы неравны, но мелкий и белобрысый оказался парень не промах: ловко уворачивался и сам наносил удары.

– Ну-ка, пацаны, прекратили!

В два движения Москаленко развел драчунов.

– Кошак подлый! – орал один из троицы нападавших, отличавшийся расквашенным носом.

– Стоп! – гаркнул Москаленко. – Что не поделили?

– Пусть уйдет! – орал расквашенный нос.

– Сами пошли, – отозвался мелкий и белобрысый.

При появлении взрослого он сразу остановился, отодвинулся, спрятав руки в карманы. Смотрел прямо и с вызовом. Хотя выглядел смешно – как задиристый воробей. Трое успели подбить ему глаз и раскровянить губы, но, похоже, это его не слишком трогало.

– Это наш дом! Наш двор! – затараторил расквашенный нос. – А он! Кошак проклятый! И отец у него – алкаш!

– Ладно-ладно, – отозвался мелкий и белобрысый. – Видали, – и сплюнул под ноги.

– Молодые люди, – сказал Юрий, сообразив, что к разуму тут взывать бесполезно, – а вас в школе не учили, что втроем на одного нападать нельзя? Что это плохо?

Это замечание смутило троицу.

– Никто Кошака не звал, – пробурчал расквашенный нос.

– Пусть нападают, – вмешался вдруг мелкий и белобрысый. – Все получите, ясно?

– Ты где живешь? – спросил его Москаленко.

– Вам какое дело? – нагрубил мелкий.

– Я тебя провожу, – сказал Юрий. – А вы, молодые люди, идите и подумайте над своим поведением. Пионеры ведь, небось? Куда только пионерская организация смотрит? – он вздохнул.

– Мы-то пионеры, – признал расквашенный нос. – А вы кто?

– А я космонавт, – просто ответил Москаленко.

Пацаны притихли, уставились с недоверием.

– Не врете? – протянул мелкий.

Юрий вытащил свое удостоверение, но раскрывать «корочки» не стал – всё было видно по обложке. Вещественное доказательство принадлежности Москаленко к Отряду космонавтов произвело впечатление. Задиристые подростки сразу утратили пыл и отошли, перешептываясь.

– Пойдем, – сказал Юрий мелкому. – Кстати, как тебя зовут?

– Павел, – представился тот и шмыгнул носом.

– А фамилия?

– Кошкин.

Мелкий тут же насупился, ожидая, видимо, насмешки, но Юрий давно вышел из того возраста, чтобы иронизировать над фамилиями.

– Хорошая фамилия, – сказал он. – Благородная. Так звали конструктора лучшего танка в истории. «Т-34». Слышал?

– Ага, – Павел явно смягчился по отношению к взрослому. – А они дураки не верят.

– Что?

– Что так звали конструктора.

– А ты не родственник?

– Нет, – Павел помотал головой. – Но я всё равно горжусь.

Они пошли вместе, и Москаленко заметил:

– Отделали тебя. Больно? Может, в аптеку заглянем?

– Да нет, – Павел махнул рукой и впервые улыбнулся. – Я же Кошкин. На мне всё, как на кошке, заживает.

– Хочешь тогда мороженого купим?

Павел покосился с подозрением:

– А чего это дядя космонавт хочет мне мороженого купить?

– Хочет и всё. Кстати, меня Юрий зовут.

– Как Гагарина?

– Ага.

– Здорово!

– Сам знаю.

– А ты… вы, дядя Юра, куда уже летали?

Москаленко засмеялся:

– Пока еще никуда.

– Как это? Вы же космонавт! – в голосе Павла послышалось разочарование.

– Видишь ли, Павел, космонавты разные бывают. Есть космонавты, которые учатся. Я именно такой космонавт. Меня готовят к полету. Но когда-нибудь я обязательно полечу, – пообещал Юрий. – Следи за новостями!

– Ясно, – сказал Павел и снова повеселел. – Дядя Юра, а какие космические корабли бывают?

Они остановились у большого и яркого павильона, торгующего мороженым и прохладительными напитками. Москаленко купил юному собеседнику мороженого с вишневым соком, а себе – бутылку кваса. Двинулись дальше через сквер.

– Корабли тоже разные бывают, – отвечал на заданный вопрос Москаленко. – У нас есть корабль «Союз». Он позволяет летать на орбиту и к Луне. На нем могут летать три космонавта. Есть корабль «Буран». Он летает только на орбиту, потому что очень тяжелый. На нем можно разместить шесть человек экипажа и еще десять – в грузовом отсеке. Но прокормить такую ораву на орбите сложно, поэтому обычно летает не больше пяти-шести человек. У американцев есть космический корабль «Спейс Шаттл». Он похож на «Буран», но на самом деле это очень разные корабли. «Спейс Шаттл» может возить на орбиту семь человек. И это всё. Других космических кораблей у человечества нет.

– А я думал больше! – удивлялся Павел. – А военные корабли бывают?

– Ничего не слышал о таких, – признался Москаленко с улыбкой.

– А я вот слышал! – Павел тут же надулся от гордости. – И даже название знаю. «Звезда» называется.

– Это откуда же? – с иронией поинтересовался Юрий. – У тебя отец – шпион?

Очевидно, он допустил ошибку, упомянув об отце. Мальчишка сразу сник, перестал улыбаться, да и к мороженому утратил видимый интерес. Пошли молча. Москаленко лихорадочно соображал, как снова развеселить и заинтересовать парня. Очень его было жалко – этого растрепанного задиристого воробья, которого, похоже, жизнь попинала куда больнее, чем Юрия в свое время.

– А я ведь совсем этого района не знаю, – сказал он, чувствуя, что пауза затягивается, а пропасть отчуждения растет. – Мой брат старший переехал сюда недавно. Вроде, здесь неплохо жить-то?

– По-разному, – уклончиво отозвался Павел. – У кого бабок много, те живут.

Москаленко сразу понял, что его опять затягивает в опасную зону, но важный момент был обязан выяснить.

– Я, честно говоря, уже и заблудился. Тут, смотрю, магазины сплошные. А куда мы идем?

– Не бойтесь, – серьезно сказал Павел. – Не заведу. В приют мы идем.

– В приют?

Кажется, Москаленко начал понимать, почему Павел так себя ведет. Он детдомовец? Вроде, непохож. Видели мы детдомовских. Да и «расквашенный нос» что-то про отца кричал.

– Есть тут приют, – нехотя сказал Павел. – Имени Корчака. Туда всегда прийти можно, если домой лень.

О такой форме воспитательного процесса Москаленко слышал впервые. И, конечно же, заинтересовался.

– А мне с тобой можно? Или туда только молодых людей пускают?

– Можно, – буркнул Павел. – Рады будут познакомиться. Вы ж космонавт!

Они свернули с прогретого солнцем бульвара в переулок и вышли к невысокой кованой ограде. За ней Москаленко увидел большой красивый дом, построенный в современном стиле со стеклянным фасадом. Рядом с домом располагалась обширная игровая площадка, на которой сейчас резвилась стайка девочек в спортивных костюмах. Юрий с Павлом приблизились к проходной. Там сидел здоровый усатый парень в полевой форме десантника ВДВ, но без знаков различия – читал журнал «Наука и жизнь». При появлении визитеров он отложил журнал и встал в проходе.

– Так-так, – сказал он, улыбаясь. – Павел Кошкин. Рад видеть. Проходи. А вы кто, товарищ?

Пришлось Москаленко снова лезть за «корочками».

– Старший лейтенант Москаленко. Отряд космонавтов Авиакосмических войск.

– Уважаю, – сказал охранник, изучив удостоверение. – Военный билет тоже должен быть?

Юрий удивился, но билет достал и показал.

– Строго тут у вас.

– А как же? – сказал охранник, внимательно изучая билет. – С детьми работаем. Вы в гости? К кому?

– Ко мне он в гости, – вмешался Павел.

– Хорошо, – охранник вернул документы и посторонился: – Добро пожаловать, старший лейтенант. У нас космонавты часто бывают. Присоединяйтесь. Ребятам интересно послушать.

– Спасибо, – сказал Москаленко и, не удержавшись, съязвил: – Я обязательно воспользуюсь вашим любезным предложением.

Охранник нисколько не обиделся, а улыбнулся еще шире и даже подмигнул.

Юрий и Павел вошли на территорию «приюта».

– Он нормальный, – заступился за охранника Павел, когда они уже подходили к главному корпусу. – А строгий, потому что инвалид. У него ноги на самом деле нет. Правой. В Ираке потерял. На мине. Страдает очень. Потому и в строгости держит.

– Вот как? – спросил Москаленко, но сочувствием к охраннику почему-то совсем не проникся.

Еще несколько шагов, вращающаяся стеклянная дверь, и Юрий с Павлом оказались в холле, который более приличествовал бы какому-нибудь очень роскошному и очень дорогому отелю для интуристов. На входе, за стойкой, заваленной детскими иллюстрированными журналами, сидела симпатичная стройная девушка с ярко-рыжей копной волос, одетая очень просто – в джинсы и майку. Майка, правда, оказалась не абы что, а фирменной – спереди на ней был изображен плюшевый медвежонок, которого окружала надпись: «Приют для несовершеннолетних имени Януша Корчака». Еще на стойке имелась табличка «Старший воспитатель приюта Надежда Арсенева».

– Здравствуйте, Надежда! – сказал Павел. – Вот космонавта привел.

Москаленко присмотрелся к «старшему воспитателю». И не поверил своим глазам:

– Надька?

– Юра?!

Когда первое потрясение прошло, Надька (какая тебе Надька? Надежда!) засуетилась и позвала пить чай в помещение за стойкой. Однако разглядела опухшую губу и синяк под глазом у Павла и тут же переменила планы. Юрий на некоторое время был забыт, на свет извлечена аптечка, а самого Павла потащили к умывальникам, в душевую комнату первого этажа.

– Ох ты, горе горемычное, Паша, опять тебя угораздило подраться! – причитала Надежда.

Задиристый воробей как-то сразу растерял всю свою задиристость и теперь выглядел обычным малышом с глазами на мокром месте. Но его быстро отмыли, причесали, подлечили, поменяли грязную рубашку на свободную майку с фирменным медвежонком, и, вынеся всё это, он стал похож на человека.

– Теперь быстро в столовую, – распорядилась Надежда. – Ираклий тебя накормит.

– Да не хочу я! – уперся Павел. – Меня дядя Юра мороженым угостил.

Надежда обдала Москаленко презрительным взглядом:

– Балуем детей?

– Я не хотел, – быстро сказал Юрий, но тут он перехватил презрительный взгляд Кошака, и так же быстро поправился: – Точнее, хотел, но я же не знал! Можно же детям мороженое?!

– Ну ладно, – смягчилась Надежда. – Всё равно иди, Павел. Даже слушать ничего не хочу! Тебе понравится, отвечаю. Сегодня курочка с овощами. И фрукты не забудь взять. Совсем отощал, а туда же!

Ворча и косясь, Павел ушел в столовую.

– Ну вот, – Надежда вздохнула с облегчением. – Теперь можно и чаю попить.

Они вернулись в холл, к стойке, и Надежда включила электрический чайник, который вместе с другим кухонным оборудованием и чайными принадлежностями, был спрятан в небольшом помещении, вроде кладовки.

Юрий разглядывал Надежду и отказывался верить своим глазам. Ведь он когда-то ее и за человека не считал. Одноклассница, толстенькая, некрасивая, веснушчатая – куда что девалось? Сегодня перед ним предстала молодая женщина с правильными формами, подтянутая, энергичная и, похоже, отлично знающая себе цену.

– Рассказывай, – сразу же потребовала она. – Как твои дела? Где работаешь? И вправду, что ли, космонавтом? Реализовал мечту?

Москаленко даже растерялся от такого напора.

– Да, – сказал он. – Реализовал. Космонавт я теперь.

– Здорово! – одобрила Надежда. – У нас часто космонавты бывают. Гречко. Ты с ним знаком?

– Знаком немного.

– Любит он с детьми общаться. Настоящий педагог. А ты как? Выступишь с лекцией?

– Ну, если надо… У начальства разрешения спрошу.

Москаленко мямлил, потому что всё еще не верил, что перед ним та самая Надька. Нелегко было привыкнуть.

– Спроси, – Надежда тряхнула головой, и внутри у Юрия всё забурлило от вида ее свободно распущенных ярко-рыжих и словно светящихся волос. – Ты уже летал?

– В каком смысле? – тупо спросил он, не в силах отвести глаз от этого янтарного свечения.

– В космос летал?

– Нет еще. Но еще полечу. А вообще я летаю много. На самолетах. Люблю летать.

Переход к знакомой теме приободрил Юрия. И он решил, что самое время перехватить инициативу:

– А ты-то? Ты-то как? Ты как здесь оказалась? Старший воспитатель! Приют имени Корчака! Я даже в первый раз о таком заведении услышал. Да ты же не собиралась никогда детей воспитывать. Ты же за пэра богатого собиралась выйти!

– Дура была, – призналась Надежда без малейшего смущения. – Все мы по молодости дуры. Но время учит. Маринка выскочила за пэра – теперь воет. Он из нее домохозяйку сделал, никакой личной жизни!

Так, под чайную церемонию, завязался разговор. Надежда не жеманилась, рассказывала о себе честно и прямо, как старому другу. Выяснилось, что сначала она никак не могла себя найти, поступала туда-сюда, везде провалилась, хотела пойти в секретарши в частную фирму, но подруга ее отговорила и предложила устроиться на правах ученицы в программу Дольто.

– Что такое Дольто? – спросил Москаленко, со стыдом осознавая свою безграмотность.

– Не что такое, а кто такая, – назидательно поправила Надежда. – Француаза Дольто. Она разработала новую педагогическую систему. Но нигде в мире ее даже не пытались реализовать. Только у нас. Потому что мы воспитываем нового человека. А такое воспитание требует новых методов. Жизнь сейчас стала неоднозначная, соблазнов много. Да и родители все сплошь загнанные, не до детей. А ребенку, любому, внимание и забота требуются. И место, куда он может на время сбежать и где найдет убежище. Место, откуда его никогда не прогонят. Таким местом и стали наши приюты. Здесь он может отдохнуть и от школы, и от родителей. Здесь его всегда накормят. Всегда полечат. Всегда дадут комнату. У нас есть хороший сетевой центр с электронными играми. Свой кинотеатр. Свои спортивные залы. Свой бассейн. Хорошая библиотека. Всё, что захочешь… Жаль, в наше время такого не было.

– Но как-то немноголюдно, – заметил Юрий.

– Не сезон, – объяснила Надежда. – Сейчас же лето. Кто-то уехал в пионерский лагерь или в санаторий. Кого-то родители забрали в поездку с собой. Да и наши воспитатели проводят экскурсионные туры: по Золотому Кольцу, по Волге, по Черноморскому побережью, по Кавказу. Много интересного. Страна большая. Ребята должны знать свою страну.

– И правда, – сказал Москаленко. – Жаль, что в наше время такого не было.

Прояснились за разговором и подробности биографии Кошака. Оказалось, что он из неблагополучной семьи. Поздний ребенок у несчастных родителей. Отец когда-то был токарем высшей квалификации, работал на оборонном предприятии. А потом начались экономические реформы, и он решил, что со своими «золотыми» руками сумеет больше частным порядком заработать. Уволился, открыл мастерскую. Но не сложилось. Потому что такие мастерские для штучной продукции и при предприятиях появились – но там оборудование лучше, и, соответственно, качество выше. Прогорел. А пэр, который его кредитовал, в суд подал. Хорошо, сейчас государственный фонд поддержки мелких предпринимателей есть – выкупили работника. Даже предложили обратно на родное предприятие вернуться, только на две категории ниже. Обиделся, не пошел. Запил. Так и пьет уже два года. Сидит на шее у жены, которая на трех работах, как белка в колесе вертится.

– А в лечебно-трудовой профилакторий его отправить? – кровожадно предложил Москаленко.

– Нельзя теперь в ЛТП, – печально сказала Надежда. – Только если сам вылечиться хочешь. Добровольно. А теперь пить не запрещается. Водка везде круглые сутки продается. Хоть упейся. А я бы запретила.

– А у нас, в Звездном, сухой закон, – похвастался Юрий. – Нельзя ничего, крепче светлого пива!

– Хорошо у вас, – оценила Надежда.

Потом они перешли к обсуждению быта космонавтов. Тут Москаленко подробнее рассказал о себе, о службе в авиации, о посадках на авианосец, о том, как познакомился с Гречко и решился-таки на самый важный шаг в своей жизни, о тренажерах и всевозможных испытаниях, которые ему пришлось преодолеть на пути к космосу. Засиделись заполночь. Приходил послушать Павел, сидел, моргал сонно, пока Надежда не погнала его спать. Приходил одноногий охранник, тоже слушал с уважением.

Расставаться с Надеждой совсем не хотелось. В кои-то веки Москаленко чувствовал себя полностью раскрепощенным. Ему хотелось общаться с этой женщиной и получать удовольствие от общения. Это было совсем по-другому, чем общаться с братом или с приятелями по Отряду. Потому что у нее был совсем другой взгляд на любую тему, и словно возникал стереоскопический эффект, Москаленко сам начинал видеть обсуждаемое чуть по-другому, легко отделяя иллюзии от реальных достижений, – он становился взрослее.

Во втором часу ночи Юрий засобирался.

– Можно я еще зайду? – спросил он Надежду.

– Конечно, – слегка устало улыбнулась она. – Заходи обязательно. Не забывай. И лекцию ты обещал прочитать.

– А как насчет… э-э-э… сходить куда-нибудь вечерком? – поинтересовался он, слегка смущенный.

– Не наглейте, товарищ космонавт, – отозвалась Надежда вполне благожелательно. – Не все девушки легкодоступны. А если серьезно, то почему нет? Через три недели я ухожу в отпуск. Так что, действуй, Юра!

Москаленко вернулся в Звездный городок окрыленным.

27.

В понедельник всех слушателей Отряда космонавтов Авиакосмических войск собрал Сергей Крикалев и сказал следующее:

– Итак, товарищи офицеры, ваше обучение в качестве слушателей подходит к концу. Поздравляю. Скоро вы получите прямое назначение и станете полноправными членами Отряда. Но перед этим с вами хотел бы познакомиться наш Генеральный конструктор. Прошу вас, проходите в зал.

Встреча с Генеральным состоялась в Информационном центре Звездного, построенном специально для проведения многолюдных конференций. В нем еще пахло деревом и краской, а на отдельных помещениях висели таблички с предупреждающими надписями.

Двенадцать слушателей расположились в первом ряду малого конференц-зала, и через несколько минут в помещение вкатился (другого слова не подобрать!) веселый розовощекий крепыш. Генеральный конструктор НПО «Энергия» Дмитрий Ильич Козлов.

– Здорово, ребятушки! – поприветствовал он и уселся в предложенное Крикалевым кресло, лицом к лицу с кандидатами.

Наступила небольшая, чуть неловкая, пауза. Будущие космонавты разглядывали Козлова, а он разглядывал космонавтов.

Дмитрий Ильич смотрелся импозантно. В сером костюме, но без галстука. Широкий, жизнерадостный, с блестящим лбом и умными глазами. Москаленко читал о нем. Знал, что Козлов был соратником и заместителем Сергея Павловича Королева и долгое время возглавлял так называемый Филиал № 3 ОКБ-1, базировавшийся в Куйбышеве. В этом филиале было налажено производство ракет «Союз», а Козлов выступал ведущим конструктором этой ракеты, еще когда она называлась «Р-7». Именно эта ракета вывела на орбиту и первый спутник, и первого космонавта. Легендарный человек легендарной эпохи.

В настоящее время Козлов по настоянию правительства переехал из Куйбышева в Москву и занял кресло Королева, фактически возглавив всю советскую космическую программу. Конечно же, не он решал, кто из космонавтов полетит, а кто останется на Земле, но и от его слова и мнения многое зависело. Слушатели притихли, затаили дыхание.

– Ну что, ребятушки, в космос собираетесь?

– Да, да, конечно, так точно, – нестройно отозвались кандидаты.

– А на чем думаете лететь? На «Союзе» или «Буране»?

– Как Родина прикажет!

Козлов заливисто рассмеялся.

– Мы для вас, ребятушки, приготовили новый корабль. Такого вы еще не видели.

Генеральный кивнул Крикалеву. Тот вышел из зала и через минуту вернулся с большим макетом. Водрузил модель на стол.

По первому впечатлению Москаленко мог бы сказать, что корабль напоминает «Союз», но корпус более вытянут, а спускаемый аппарат (не может быть!) находился над орбитальным отсеком, а не наоборот. Сам орбитальный отсек был не круглым, а цилиндрическим – за счет этого корабль и казался больше. На спускаемом аппарате была нарисована красная пятиконечная звезда с длинным треугольным хвостом. И еще – у корабля не было солнечных батарей.

– Это, ребятушки, очень хорошая вещь, – сообщил Козлов доверительным тоном. – Наш новый корабль. Мы назвали его «Звезда»…

«Эге! – подумал Юрий. – А ведь Кошак-то действительно более информирован, чем я!».

– Рассчитан на двух космонавтов, – продолжил Генеральный. – Но вмещает трех. Может находиться на орбите до тридцати суток. Может маневрировать. Может менять наклонение орбиты в широких пределах. Он тяжелее «Союза», но новая ракета «Союз-У» легко его вытащит. Из принципиальных новинок. Смотрите, ребятушки. От солнечных панелей мы отказались – все системы корабля питаются от двух радиоизотопных термоэлектрических генераторов. Они находятся в защищенных капсулах вот здесь на выносных кронштейнах, – Козлов показал на два небольших цилиндра, которые действительно располагались на выносных кронштейнах, на нижнем, приборно-агрегатном, отсеке корабля. – По окончании работы они сбрасываются и плавно на парашютах спускаются на Землю, чтобы избежать загрязнения космоса и окружающей среды. Далее спускаемый аппарат, он сверху, соединен люком с орбитальным отсеком. Люк этот вызывал вопросы. Не прогорит ли при посадке, ведь именно на днище спускаемого аппарата приходится максимальная тепловая нагрузка. Испытания убедили нас: выдержит люк. Так что, не беспокойтесь ребятушки. Здесь есть и обычный люк, через который можно выйти в открытый космос и вернуться обратно. На «Союзе», как вы знаете, такой люк имеется в орбитальном отсеке, но мы решили сделать свой люк универсальным. Так и так получается, что на спускаемом аппарате должен быть верхний люк. Сверху, на длинной штанге – пеленгатор. Здесь смотрите, ребятушки, на носу корабля установлена пушка. Ее разработал Нудельман для авиации, а мы доработали для космоса. Может делать до тысячи выстрелов в минуту. Снаряды весят двести граммов. Прошьет любой вражеский спутник. И мигом превратит его в металлолом.

Козлов сделал паузу, чтобы перевести дух, и тогда Москаленко поднял руку:

– Разрешите обратиться, товарищ Генеральный конструктор?

– Обращайтесь, товарищ старший лейтенант!

– Если на «Звезде» есть пушка, получается, это военный корабль?

– Вы догадливы, товарищ старший лейтенант, – Козлов посмотрел с одобрением. – Да, это военный корабль. И это наш ответ на американскую сою, – он так и сказал «сою». – Пусть вешают свои лазеры. И пусть знают, что у нас есть надежное средство эти лазеры отыскать и уничтожить. Вы будете нашей гарантией, ребятушки, если захотите.

– Захотим?

Тут вперед выступил Крикалев:

– Товарищи кандидаты, «Звезда» – это корабль нового типа. Нам его еще предстоит освоить. Это довольно длительный процесс, и у нас нет уверенности, что когда-нибудь возникнет нужда запускать «Звезду» в космос. Этот корабль – то самое оружие, которое лучше держать в кобуре. Как атомная бомба. Поэтому формируется специальный отряд космонавтов, первый такой отряд в Центре подготовки. Если вы согласитесь стать его членами, вас засекретят. Если программа по каким-то причинам закроется, вы будете уволены в запас, и никто никогда не узнает, что вы были космонавтами. Больше того, с момента, как вы подпишете рапорт о переводе в специальный отряд, вам будет запрещено говорить где-либо, кроме наших стен, о космосе и космонавтике. Учтите это. Сегодня Генеральный конструктор рассказал вам о «Звезде» в самых общих чертах. Он не расскажет вам больше, пока вы не войдете в специальный отряд. На размышления дается неделя!

– Спасибо за внимание, ребятушки, – сказал Козлов. – Надеюсь, еще встретиться с вами. Думайте. Окончательное решение всё равно остается за вами…

28.

Встреча с Генеральным конструктором совершенно выбила Москаленко из колеи. Он продолжал учиться, но делал это, скорее, по инерции.

Его вновь, как в прежние времена, раздирали сомнения.

Он привык к мысли, что космонавт – это не только интересная профессия, но и всенародная слава. Человек, который сумел преодолеть все трудности, подняться к звездам, заслужил того, чтобы о нем писали в прессе, показывали его по телевидению, интересовались его мнением по самым разным вопросам. Вот, например, Георгий Михайлович Гречко – слетал и заслужил. Кто теперь не знает Гречко? Про Гагарина даже не будем вспоминать, он давно – не человек, а один из символов Советского Союза и ХХ века.

Ранее Москаленко думал, что не честолюбив, но когда его поставили перед выбором, понял вдруг, что это не так. Честолюбие жило в нем. Он шел не только к космосу, но и к славе. Потому что слава – это честная плата за упорство, за верность выбранной цели, за отказ от обычной жизни среди обычных людей.

Потом Юрий задумался: а есть ли у него выбор? Что ему предлагают? Потрясающе интересную работу по освоению новой техники под покровом абсолютной секретности или?.. А что, собственно, или? Ни Крикалев, ни Козлов не сказали, какой выбор есть у слушателей. Вспомнились разговоры о реструктуризации. Неужели, если он не согласится с предложением Козлова, от него потребуют: «Сдайте пропуск»? Да нет, быть такого не может! В него как в специалиста вложено уже довольно много сил и средств – просто так не отмахнешься, в мусор не выбросишь. Назначат в один из экипажей посещения «Мира-2», а может, переведут в отряд пилотов «Бурана». Найдут занятие. А те, кто согласится на «Звезду», исчезнут. То есть он будет их встречать в коридорах Центра подготовки космонавтов, пожимать руку, спрашивать, как дела, как жизнь, а они будут отвечать общими словами, потому что дали подписку о неразглашении и не могут ее нарушить. Кстати, а любопытство не замучает?..

Казалось бы, вопрос решенный. Возьми и откажись. Но к среде Москаленко начал думать, что это будет признаком малодушия. Это ж надо – славы захотел! Так, вы, товарищ, сюда приехали за космосом или за славою?

Наверное, Гагарин и не догадывался, какая его слава ждет. Поначалу точно не догадывался. А потом сумел принять ее с достоинством. А где у тебя достоинство? Почему ты не желаешь просто работать, просто стать первым в чем-то? Полетишь на «Союзе» – ты станешь еще одним, кто слетал на «Союзе». Полетишь на «Буране» – ты станешь еще одним, кто слетал на «Буране». А тут есть шанс первым слетать на «Звезде»! Стать первым, как Гагарин!

Но, с другой стороны, какой смысл в звании «первый», если об этом нельзя сообщить даже ближайшим родственникам?..

К пятнице Москаленко окончательно запутался в собственных рассуждениях. А потом его осенило. Нужно изложить ситуацию и попросить совета. Обращаться с такой просьбой к начальству или к офицеру по воспитательной работе было глупо. К брату? Брат и вникать не станет, сразу скажет, чтобы принимал решение сам и не вел себя, как последний кретин. К маме? Мама примет любое его решение. Оставалось… Да! Очень удачно, что Надька нарисовалась на горизонте, – пусть даст совет: да или нет.

Москаленко едва дождался субботы. Впрыгнул в полуденную электричку, доехал до города, купил на вокзале букет цветов, не торгуясь, сразу же направился в приют. Позвонил с радиотелефона по дороге, чтобы ждали и встречали, но в голосе Надежды ему послышалась тревога, и Москаленко ускорил темп.

Войдя, он понял, что ничего не светит. Надежда была осунувшаяся, с кругами под глазами, явно чем-то расстроена. Цветы приняла, слабо улыбнулась и сказала:

– Юра, наш Кошкин пропал.

– Пашка, что ли? – удивился Москаленко и сразу насторожился. – Как пропал?

– Так и пропал. Мать его звонила. Выясняла, не у нас ли сидит. Третий день дома не появляется. А у нас его тоже три дня не было. Я и в школу уже… Его там тоже не видели. Пропал.

– В милицию заявили?

– Заявили. Говорят, рано почему-то. Может, говорят, у друзей засиделся.

– Вот черт! – сказал Москаленко.

Он вытащил радиотелефон и набрал номер старшего брата. На том конце прозвучал гудок и металлический голос сообщил, что аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

– Так, – Юрий повернулся к Надежде. – Садись, рассказывай.

– Что рассказывать-то? – она чуть не ревела. – Пропал ребенок. Никогда такого не было. Я три года его веду! Пропал!

– Ладно, ладно. Кто-нибудь заходил? Кошкина спрашивал?

Надежда вдруг остановилась, раскрыв рот.

– Заходил. Точно заходил! Но это четыре дня назад было. Да, четыре. Я его еще видела. Я еще удивилась… чего вы косяком поперли?..

– Что значит косяком? Ничего не понимаю! Надька! Объясни толком!

Надежда выпрямилась в кресле и, похоже, взяла себя в руки:

– Серков заходил. Помнишь его?

– Серков?

Щелчок! И Москаленко вспомнил своего одноклассника – хулиганистого верзилу недалекого Серкова. Да, был такой. Цапались с ним неоднократно. Но потом как-то примирились, нашли точки соприкосновения. При чем тут Серков?

– А! Тогда понимаю. Так ты его тоже сто лет не видела? А тут ты, потом – я. Понимаю.

– Нет, ты не понял. Он заходит постоянно. У него какие-то дела с нашим физкультурником. Они служили вместе в Узбекистане. Там Серков глаз потерял. А теперь он пэр, но, правда, мелкий. Сначала спортивным оборудованием торговал, а потом два киоска журнальных на Ленинградском вокзале поставил. С них и живет.

– А почему тогда косяком? Почему ты так сказала?

– А он тоже про Кошкина спрашивал. До этого никакого интереса к нему не проявлял. А тут вдруг…

– И что?

– Я Пашу вызвала. Они отошли. Как старые друзья отошли. Поговорили. Потом Паша вернулся.

– Не нравится мне всё это, – подытожил Москаленко. – Случайные совпадения, конечно, случаются. Но редко-редко.

Он снова взял в руку радиотелефон, однако старший брат всё еще находился вне зоны действия сети.

Хорошо, пойдем другим путем. Москаленко набрал номер подполковника Александра Бугаева, который занимался в Отряде воспитательной работой. У Бугаева был прямой доступ к правительственным массивам данных, а значит, он мог серьезно помочь.

– Александр Васильевич? Это Москаленко. Очень неотложное дело. Да, почти государственной важности. Поищете, пожалуйста, в массиве личных дел данные на Кирилла Серкова. Мой ровесник. Москвич. В армии служил… Должен быть… Ага, это он! Что-нибудь на него противоправное? Совсем ничего? Замечательно! Это замечательно! А где он сейчас живет? Ага, понял. Спасибо большое, Александр Васильевич! С меня причитается!..

Сложив радиотелефон, Юрий посмотрел на Надежду.

– Поедешь? – спросила она.

– Поеду, – просто ответил он. – Надо разобраться, что их связывает.

– Береги себя, – сказала Надежда на прощанье. – Вдруг там что-то страшное.

Серков тоже переехал из Новогиреево и жил теперь поблизости от Ленинградского вокзала. Москаленко сорвался к нему прямо как был. Но всё же при этом он оставался человеком разумным, а потому попытался дозвониться до брата. Наконец одна из попыток увенчалась успехом.

– Москаленко у аппарата, – откликнулся Сергей.

Юрий сбивчиво изложил ему ситуацию.

– Кошкин? Серков? – переспросил брат. – Почему не знаю?

– Вот я и прошу выяснить. У вас на Серкова ничего нет?

– У нас нет, – ответил Сергей. – Могу навести справки у соседей.

– Наведи, – попросил Юрий. – А я пока поговорить к нему еду.

– Под какой легендой?

– Сам ты легенда! Я ж бывший одноклассник. Дружбан детства!

– Хорошая легенда, – одобрил старший брат и отключился.

Серков жил в старом доме, до которого еще не добрались руки ремонтников. Угнетал обшарпанный фасад, грязные стекла окон. Москаленко оглядел окрестности и вошел в подъезд. Поднялся на третий этаж и вдавил кнопку звонка. Он совершенно не представлял, что нужно говорить в подобных ситуациях. Надеялся, что кривая вывезет, а Серков сам ему подскажет.

Дверь, обычная деревянная, открылась. Серкова узнать было трудно. Хотя и не труднее, чем Надьку. Он еще вырос и раздался в плечах. Черты лица загрубели. В волосах уже пробивалась ранняя седина. На носу – темные очки, сквозь которые невозможно было разглядеть глаза. Прячет инвалидность, догадался Юрий.

– Привет! – сказал Серков без приветливости.

– Не узнаешь? – спросил Москаленко с нажимом.

Серков помолчал, присматриваясь.

– Нет.

– Я Москаленко. Юрий. Твой одноклассник.

– Ага, – сказал Серков. – Ну и чего надо, одноклассник?

– Решил заглянуть на огонек. Навестить старого друга.

Вместо того, чтобы посторониться и пустить Юрия внутрь квартиры, Серков выдвинулся навстречу и осмотрел лестничную клетку: бросил взгляд вверх и взгляд вниз.

– Один пришел?

– Как перст! Встреча выпускников перенесена на сентябрь.

– Какая встреча?

Москаленко показалось, что Серков пьян. Отвечал бывший одноклассник замедленно и растягивал слова. Правда, от него не пахло.

– Короче, – обратился он к Серкову подчеркнуто громко. – Перетереть с тобой можно? А как насчет пивусика?

– Какого пивусика?

– Пиво будешь? Так я сбегаю.

– Не, не надо пива.

Он всё-таки отодвинулся, впуская Москаленко в квартиру. Как и ожидал Юрий, обиталище Серкова было захламлено до крайнего предела, в основном – бумагой. Валялись пачки газет, подшивки журналов, какие-то коробки. Похоже, бывший одноклассник использовал квартиру под склад. А что? Экономично!

Серков сел на одну из коробок, а Москаленко стул не предложил. Тогда Юрий сам взял несколько газетных пачек и соорудил из них импровизированное седалище.

Посидели. Помолчали.

– Ну говори, – предложил Серков. – Зачем пришел?

– Увидеться. Встретить старого друга.

– Врешь, поди? Да точно врешь. Дело, наверное. А ты от кого?

– Хм-м-м, – Москаленко замешкался. – От Корчака.

– От какого, блин, Корчака? – Серков явно начинал злиться.

– От Януша.

Наступила пауза.

– Не знаю, блин, Корчака, – Серков опять начал тянуть слова. – Многих пацанов знаю, а Корчака не знаю. От каких твой Корчак?

– От польских, – ляпнул Москаленко.

И это тоже привело Серкова в замешательство. Юрий понял, что разговор окончательно уползает в сторону от интересующей его темы. Пока он тут развлекается, Кошаку где-то очень плохо.

– Ладно, – сказал Москаленко. – Пошутили и хватит. Тебя недавно в приюте видели. Ты, говорят, туда часто заходишь?

– Я? В приюте? – Серков вдруг вздрогнул всем телом. – Бываю. А тебе чего, блин?..

– С детишками общаешься?

– Отвали, блин. Не колышет тебя, понял? Говори, от кого пришел, или катись.

– Павла Кошкина знаешь? Малец такой.

– Не врубаюсь, чего ты гонишь. Какой малец?

Серков больше не растягивал слова, и это Юрию очень не понравилось.

«Пора бы стукнуть его пару раз, – подумал Москаленко. – Для острастки».

Но тут у Юрия зазвонил радиотелефон. Он вытащил его из чехла, нажал кнопку и услышал голос старшего брата:

– Юра, слушай меня внимательно. Я еду к тебе. Наши тебя видят. Вставай и уходи. Слышишь? Немедленно вставай и уходи.

И тут Москаленко допустил ошибку. Мог бы сообразить, что брат не будет просто так звонить и требовать «вставай и уходи». Значит, надо слушаться. А вместо этого он резко сказал:

– Никуда я не пойду!

В следующее мгновение всё переменилось. Серков быстрым движением руки выхватил пистолет. И тут же грянул выстрел.

Еще через мгновение Москаленко обнаружил, что лежит на полу, опрокинув свой газетный трон. Сверху брызнуло стекло, а по полу заскакал стальной цилиндр, распространяющий белый удушливый дым.

Еще один выстрел. Совсем рядом вжикнула пуля.

С грохотом вылетела входная дверь, и в комнату ворвались бойцы в камуфляжной форме и противогазах. Сразу стало тесно. Но Юрию было не до бойцов, и не до тесноты. Дым ослепил и удушил его. Москаленко на ощупь пополз к выходу. Но тут его подхватили и с силой заломили руки за спину.

В себя он пришел только во дворе. Там стояли милицейские «уазики», грузовик спецназа и «береза» брата. Сергей страшно ругался, а Юрий сидел на скамейке, куда его прислонил спецназовец, и тупо кивал. Из глаз всё еще градом катились слезы, но дышать уже было полегче.

Потом в дверях появился Павел. Он был растрепанный и бледный, как смерть.

– Пашка! Кошак!

Юрий сделал над собой усилие, встал и поковылял к мальчишке:

– Что ж ты, Кошак?!

– Дядя Юра!

Подросток хотел уже подбежать и, может быть, обняться, но остановился на полушаге и насупился, как тогда, при первой встрече.

– Не надо, дядя Юра. Я плохой… А вы космонавт. Вам не надо.

– Дурак ты, Пашка, – сказал Москаленко. – Потом поймешь, какой дурак. Домой давай скорее! Мать там с ума сходит.

– Доставим, – пообещал угрюмый спецназовец.

Москаленко протянул руку Павлу. И тот, пряча глаза, ее пожал.

Они разошлись, а Юрий вернулся на скамейку.

– Ну что у вас там? – поинтересовался он у брата.

– Отдел по борьбе с наркоторговлей давно их пас, – сообщил он. – Наркота шла от поставщика из Узбекистана. Здесь сбывалась. Твой Серков у них типа профессионального убийцы был. Зачистки в случае чего устраивал. С конкурентами опять же разбирался. Ну и детишек пас.

– Дети-то тут при чем? – с тоской спросил Юрий.

– Они товар сбывали. Малолеткам срок за сбыт наркотиков не предусмотрен. Взятки гладки. Выбирали тех, кто из бедных семей, кто не устроен. Потому и паслись рядом с приютом.

– Так… кхе-кхе… Пашка – наркоторговец?

– Соображаешь. Но взбрыкнул, похоже. Потребовал чего-нибудь. А у этих пацанов ничего требовать нельзя. Себе дороже выйдет. Они его и взяли.

– А что собирались с ним сделать? – спросил Юрий, чувствуя себя полным идиотом.

– Не знаю я, что они собирались с ним сделать, – ответил Сергей и добавил, недобро усмехнувшись: – Но обязательно узнаю…

29.

В приют Юрий Москаленко вернулся к полуночи.

Надежда нервно подпрыгивала на крыльце, хотя уже знала, что он едет.

– Ты герой сегодня, старший! – одобрительно сказал одноногий охранник.

– Чего ж ты их пускал, уродец? – Москаленко был зол и на себя, и на весь этот мир, поэтому грубить не боялся.

– Извини, старший, херня вышла, – тут же повинился охранник. – Свой же, вроде, парень. Тоже, понимаешь, покалечился на службе. За Родину пострадал. Кто ж знал?

– Может, он не на службе покалечился? Может, ему кореша глаз выдавили?

– Может, конечно, – понурился охранник.

– Ладно, живи, – разрешил Юрий и пошел к Надежде.

Увидев Москаленко, она побежала навстречу и порывисто обняла. Прижалась.

– Молодец! Какой же ты молодец, Юра!

– Да ладно, – Москаленко было приятно, но виду он решил не подавать. – Ничего особенного.

– Да мне уж звонили. Уже всё рассказали. В тебя стреляли! Что ж ты под пули-то полез, дурак?! Я же просила тебя!

Всё-таки женщины обладают рядом уникальных, присущих только их полу, способностей. Одна из них – мгновенная смена настроения. Только что Надежда обнимала Юрия и, надо думать, готова была целовать, но тут же он увидел яростное сверкание глаз и чуть не заработал по физиономии. Пришлось уйти в полный отказ, и всё отрицать.

– Да никто там не стрелял. Врут они. Пугач был. Но у меня за спиной рота спецназа стояла.

Кое-как Надежду удалось успокоить. Они вошли в холл и снова достали электрочайник. К ним с этажей спустились воспитательницы дежурной смены. Послушали рассказ Надежды, поцокали языками, повздыхали и потихоньку ретировались.

Юрий и Надежда остались вдвоем. Москаленко понял, что момент настал. Оттягивать бессмысленно, и он спросил:

– Надя, ты можешь мне ответить на один вопрос. Он не очень важный. Просто вопрос.

– Могу, конечно. Задавай.

– А вот скажи, если бы у тебя был любимый человек, космонавт, а потом его уволили бы из Отряда и не дали бы слетать в космос, ты продолжала бы его любить так же, как прежде?

– Тебя увольняют?! – вскинулась Надежда.

– Я не о себе говорю. Это гипотетическая ситуация. Но мне нужно знать твое мнение по этому вопросу.

– Глупость гипотетическая! – резко высказалась девушка. – Человека любят не за то, что он космонавт или слесарь, а совсем за другое. Если речь идет о настоящей любви.

– А если бы он изменился после этого? Стал бы нелюдимым? Запил бы, как отец Пашки?

– Уж пьющего точно любить нечего, – отрезала Надежда. – Много чести!

– Хорошо. Уже ближе. А если бы ты знала, что он на самом деле космонавт, что он остается в Отряде, но никогда и никому нельзя будет рассказать об этом? Нельзя будет сказать даже матери: я люблю и любима космонавтом.

– А любима космонавтом – это правда? Это входит в условия твоей игры?

– Да.

– Тогда какая разница?

Москаленко вздохнул с облегчением. Ответ был получен.

– Спасибо, – поблагодарил он.

– И это всё? – сухо осведомилась Надежда.

– А что еще? – встрепенулся Юрий.

– Это и в самом деле был мысленный эксперимент? Или некое зашифрованное послание бедной девушке?

Она была права. Он вел себя по-свински.

– Знаешь, – сказал Юрий, – я ведь совсем не умею говорить комплименты. Я и не догадывался, что мой вопрос можно истолковать двояко. А теперь ты спросила, и я подумал: а почему нет? Может быть, это и есть послание от меня к тебе. Только я слишком зашифровал его. И сам запутался в шифре. Любима?.. Я еще не знаю. Так мало времени, черт!.. Но я потрясен. Я захвачен тобой. И я буду приходить сюда, пока окончательно не пойму, почему я потрясен и захвачен… И пока ты будешь принимать меня…

Они посмотрели друг на друга.

Молча и долго смотрели.

– Смешно, – сказал он.

– Смешно, – сказала она. – Когда одна и та же мысль приходит двум людям одновременно – это смешно.

– Мы взрослые люди, – сказал он. – Можно времени не терять.

– Дети спят, – сказала она. – А вдруг кто-нибудь проснется? Или позвонят?..

– Пять часов утра, – сказал он, – это самое время для сна. Никто не позвонит и не проснется.

– А где? – сказала она.

Он помедлил.

– Давай по-студенчески? – сказал он.

– Давай, – сказала она.

Они встали и пошли обнявшись. И заперлись в душевой комнате…

30.

…Через два месяца Юрий Москаленко и Надежда Арсенева поженились.

А еще через месяц Москаленко, получившего к тому времени звание капитана, вызвал к себе Сергей Крикалев и сообщил:

– Юрий, твой рапорт принят. Ты зачислен в специальный отряд космонавтов!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЗИМНЯЯ ОРБИТА.

30 января 2003 года, где-то над территорией США

Всё произошло очень быстро.

Только что Дэйв Адамски считал себя неудачником, который оказался между молотом и наковальней в самый ответственный момент своей карьеры, как она, карьера, резко пошла в гору.

Сначала его вызвал глава пресс-службы НАСА и, без вступлений, сообщил, что сегодня вечером Адамски отправляется в Москву как официальный представитель пресс-службы. Дэйв едва поверил своим ушам.

– Но я не готов, – пролепетал он.

– А кто готов? – спросил шеф грозно. – Назовите мне имя этого человека. И он полетит в Москву вместо вас!

– Что я там буду делать?

– Главное – не задавать идиотских вопросов! – взъярился шеф. – Хватит ныть, Адамски! Русские обещают всё быстро оформить. Кроме того, за вас поручились.

– Кто?

– Ваш подопечный. Этот… как его?.. Маринин! Дерзайте, Адамски. Это ваш единственный шанс увидеть, как стартует новый русский корабль! С Богом!

Сразу после того, как ошарашенный Адамски вышел из кабинета, ему позвонил Маринин.

– Летим, Дэйв? Билеты уже забронированы. Полетим с двумя пересадками, но, думаю, успеем. Сколько вам нужно времени, чтобы собрать вещи?

– Что за спешка? Куда мы летим? Что происходит?

– Спешка потому, что нам надо успеть. Летим мы в Москву, в советский ЦУП. А происходит спасение «Колумбии».

На несколько секунд Адамски утратил дар речи. Потом взял себя в руки:

– «Колумбию» спасут? Кто?

– Советские космонавты, Дэйв. Первый аппарат будет запущен первого февраля.

Адамски импульсивно схватил себя за волосы и подергал. Немного, но помогло.

– Мне нужно хотя бы полчаса, – сказал он.

– О’кей, – отозвался Маринин. – Я жду вас на автостоянке. Мою машину вы знаете.

Вот так, в один миг, Дэйв Адамски оказался вырван из привычной повседневности в фантастический мир, о существовании которого он до сей поры даже не подозревал.

До Международного аэропорта Орландо они добрались без каких-либо проблем. Как и предсказывал Маринин, билеты на рейс до Нью-Йорка были для них забронированы, хотя терминал аэропорта буквально кишел людьми. Можно подумать, в мире что-то случилось и всем вдруг срочно понадобилось в Нью-Йорк. Впрочем, в мире действительно кое-что случилось – и Дэйву несказанно повезло, что он оказался в этой ситуации не на отшибе, а в самой гуще событий. О чем еще может мечтать честолюбивый журналист, работающий в пресс-службе НАСА?..

Когда «боинг» оторвался от взлетно-посадочной полосы Международного аэропорта, Адамски наконец-то получил возможность получить ответы на самые животрепещущие вопросы.

– Всё очень просто, – сказал Маринин. – Мое правительство с самого начала знало о кризисе с «Колумбией». НАСА, конечно, умеет хранить секреты, но кое-что можно выяснить обходными путями. Очень быстро нам стало понятно, что вы не справляетесь с кризисом. «Атлантис» готовился с нарушением графика, а такая сложная система, как шаттл, не должна готовиться с нарушениями. Мы предполагали, что у вас что-то сорвется на стадии предстартовой подготовки. Либо погода изменится таким образом, что «Атлантис» не сможет стартовать. Тогда советское правительство распорядилось начать подготовку спасательной операции с использованием наших космических средств. Разумеется, при этом мы ждали предложений от вашего правительства по поводу сотрудничества в миссии эвакуации астронавтов с орбиты. Однако предложений не поступало. И мы начали опасаться, что ваше руководство – уж извините, Дэйв, за такие подозрения, – предпочтет пожертвовать экипажем, но не захочет расписаться в собственном бессилии изменить ситуацию к лучшему. И тогда мы начали по разным каналам продавливать идею, что сотрудничество неизбежно. И если экипаж «Колумбии» погибнет, то весь мир узнает, что существовала реальная возможность его спасти, но американское правительство пренебрегло этой возможностью.

– А такая возможность действительно существует? Или это коммунистическая пропаганда?

– Вы мыслите штампами холодной войны, Дэйв. Мы давно не занимаемся пропагандой в чистом виде. Мы еще в прошлом веке убедились, что реальное дело весомее во сто крат самых красивых слов. Мы спасем экипаж «Колумбии», и вы лично будете присутствовать при этом – в зале московского ЦУПа.

– Но почему я?

– А вы попробуйте догадаться, – улыбнулся Маринин.

– Не понимаю, – Адамски развел руками.

– Мы вместе провожали «Колумбию», – серьезно сказал Маринин. – Вместе будем встречать ее экипаж.

Адамски чувствовал себя польщенным.

– Но что за средство спасения, о котором вы всё время говорите? – продолжил он допрос. – Это ваш советский шаттл? «Буран», кажется?

– Нет. «Буран», как вы могли заметить, не летает уже больше года. Мы не планировали использовать его в ближайшее время, а потому все наши шаттлы законсервированы. «Союзы» тоже не подходят – они не могут поменять наклонение орбиты так, чтобы выйти в точку рандеву с «Колумбией». Есть только одно решение – новый корабль.

Адамски вспомнил слова шефа и едва не чертыхнулся. А ведь верно! Он говорил о новом корабле. Неужели у Советов есть новый корабль? Но почему о нем ничего не известно?

– Этот корабль называется «Звезда», – продолжал рассказ Маринин. – Скажу прямо, «Звезда» создавалась для решения военных задач в ближнем космосе. Поэтому весь проект от начала до конца был засекречен. Однако уникальные возможности «Звезды» как военного корабля делают его идеальным средством спасения на орбитах. Он сравнительно дешев, подготовка его к запуску не превышает суток. Предусмотрен почти одновременный старт трех кораблей «Звезда» с интервалами в три часа между запусками.

– Это что-то невероятное вы мне рассказываете, – заявил ошарашенный Адамски, для которого слова Маринина были вовсе не пустой звук. – Если вы располагаете такими возможностями, почему об этом ничего не известно? И, кстати, почему вы посвящаете меня в подробности секретного проекта?

– Потому что после спасения экипажа «Колумбии» этот проект перестанет быть секретным! – прямо ответил Маринин. – И это в наших интересах.

– В ваших интересах?

– Совершенно верно. Сохранить проект в тайне было тактическим ходом. Предать его огласке – стратегический ход, рассчитанный на дальнюю перспективу. Судите сами, Дэйв. Ваш президент Рейган объявил программу СОИ. Многие наши эксперты сомневались, что эта программа будет когда-нибудь реализована, ведь она очень дорогая и малоэффективная. Рассчитана, скорее, на обывателя. Чтобы поразить его воображение. Огромные лазеры на высоких орбитах, орбитальные перехватчики, противоракеты – это производит впечатление. Мы воспринимали программу «звездных войн» скептически, но вы начали тратить на нее чудовищное количество денег и с такой спешкой, что нам пришлось задуматься. Возникла прямая и явная угроза, и Советскому Союзу пришлось волей-неволей изыскивать ответ на нее. Поскольку мы видели все недостатки вашей программы, не было смысла создавать симметричный ответ. В условиях экономических реформ и модернизации промышленности это разорило бы нас вчистую. В конце концов остановили выбор на проекте создания пилотируемого военного корабля, который мог действовать на орбите достаточно продолжительный срок без связи с наземными командно-измерительными пунктами. Такой корабль должен был находить ваши орбитальные платформы и уничтожать их микроракетами или выстрелами из пушки. Считается, что любой военный конфликт между сверхдержавами в современных условиях не продлится больше месяца. На полет в течение месяца и рассчитана «Звезда». Вообще-то этот корабль был разработан еще в конце шестидесятых. Нам повезло, что живы те люди, которые принимали участие в его создании. Оставалось только собрать их вновь, дать им молодых помощников, поменять в проекте отдельные узлы и агрегаты на новые, созданные на основе современной вычислительной техники. Пять лет, и корабль готов. Потом наступил период летно-конструкторских испытаний…

– Как?! – поразился Адамски. – Вы даже запускали «Звезду» на орбиту? И никто этого не заметил?

– Шесть раз с разных космодромов в беспилотном режиме под видом научно-исследовательских спутников серии «Космос». Два раза в пилотируемом режиме с космодрома Байконур под видом кораблей «Союз». Один раз в грузовом отсеке «Бурана». Цель последнего полета – возможность совместного запуска и маневрирования «Звезды» и «Бурана». Именно в течение этого уникального полета мы отработали все этапы сближения «Звезды» с терпящим бедствие «Бураном» и процедуру эвакуации экипажа. Кстати, после выполнения программы полета «Звезда» вернулась в грузовой отсек и совершила вместе с нашим шаттлом благополучную посадку.

– Боже мой! – простонал Адамски. – Это невероятно. Такого не бывает!

– Бывает, – заверил Маринин. – Вы скоро сами всё увидите. В «Звезде» мы уверены. Она не подведет. Но оставалась проблема. У нас появилось орбитальное оружие, которое ставит крест на программе СОИ. Но чтобы остановить эту вашу военную программу, необходимо как-то сообщить мировой общественности о «Звезде» и ее потенциале. Устроить утечку информации? Можно. Но никто не поверит. Решат, что это дезинформация для запугивания. Когда-то ведь не верили, что у нас есть ракеты, способные доставить ядерный заряд до Штатов. Устроить демонстрацию на орбите? Уничтожить один из своих спутников? Можно. Но поднимется крик, и нас обвинят в милитаризации космоса. В итоге мы потратим кучу денег, раскроем карты, но добьемся прямо противоположного эффекта, чем тот, на который мы рассчитывали. Спасение «Колумбии» дает нам уникальный шанс сообщить миру о новом корабле, продемонстрировать его потенциальные возможности и выглядеть после этого героями, а не злодеями. Когда стихнут овации, ваши эксперты, без сомнения, проанализируют всю полученную информацию. И, мы надеемся, убедят ваше руководство закрыть программу СОИ. Так что, наши мотивы, скорее, прагматические, нежели романтические.

– Прагматика – это хорошо, – кивнул Адамски. – Но в чем ваша выгода? Не лучше ли было бы спокойно дожидаться, пока мы не потратим кучу денег, чтобы вывести свои орбитальные лазеры, а потом обезоружить нас демонстрацией возможностей «Звезды»?

– В плане стратегии противоречия тут нет, – заверил Маринин. – Приведу два довода, хотя их больше. Первый. Мы действительно выступаем за то, чтобы в космосе никогда не было оружия. Тем более такого оружия, которое угрожает безопасности целых стран. Мы собираемся развивать космическую инфраструктуру с целью продвижения к Луне и Марсу. И мы опасаемся, что в вашей системе СОИ случится какой-нибудь сбой, и она атакует наши ракеты-носители и космические корабли. Вероятность подобного сбоя с течением времени будет только возрастать, и когда-нибудь всё это обернется глобальной катастрофой. Второй довод. Ваши траты разоряют не только вас, но и весь мир. На протяжении полувека мировая экономика строилась под вашим руководством так, что Соединенные Штаты Америки стали главным банкиром и главным потребителем ресурсов. Помните, кризис августа девяносто восьмого года? Из-за провокационных действий ваших биржевиков пострадали десятки стран. Пострадал бы и Советский Союз, не имей мы на тот момент самого большого золотовалютного резерва в истории. В итоге часть мировой экономики потеряла в цене. То есть ваша проблема оказалась проблемой для всего человечества. Мы все снова подешевели, а ведь израсходованные ресурсы уже не вернешь. Мне страшно представить, в каком кризисе окажется мир, если СОИ разорит вас. В такой же ужас приходят и наши экономисты. Нам чрезвычайно невыгодно разорять вас. Нам было бы выгодно, если бы вы пользовались своим исключительным положением мирового банкира во благо, а не во вред. Миру – мир! И под этим лозунгом готовы подписаться не только пацифисты.

– О’кей, – сказал Адамски. – Я всё понял. Прагматизм, тактика, стратегия. И я, признаться, благодарю Бога за то, что русские наконец-то стали прагматиками, и у нас есть теперь возможность спасти «Колумбию». Но нельзя ли поподробнее рассказать о миссии спасения, которую вы разработали? Мне нужно будет понимать, что я вижу, когда мы прибудем в Москву.

– Пожалуйста, – Маринин извлек блокнот, авторучку и набросал схему. – Взгляните, Дэйв. Корабли «Звезда» рассчитаны на двух членов экипажа, но спускаемый аппарат сконструирован на основе спускаемого аппарата «Союза», а значит, туда легко влезут трое. Мы облегчили корабль, сняли с него разведывательное оборудование и пушку. Не смотрите на меня так – пушка входит в стандартную компоновку «Звезды», это военный корабль. Радиопеленгатор оставили, чтобы точно выйти на цель. За счет облегчения корабля удалось улучшить его маневренные способности. Мы пока такой маневр не совершали, но баллистики уверяют, что никаких сложностей в переходе с орбиты наклонением в пятьдесят один градус на орбиту наклонением в тридцать девять градусов не возникнет. Первая «Звезда» стартует в ночь с тридцать первого января на первое февраля с космодрома Дальний. Слышали о таком?

– Да, что-то слышал. Это ваш новый космодром. Его открыли в девяносто четвертом. На Дальнем Востоке?

– Совершенно верно. Свободненский район Амурской области.

– Он, кажется, используется для запуска спутников?

– Мы дважды запускали с него «Звезду» в беспилотном варианте под обозначением «Космос». И всё прошло идеально. На борту первой «Звезды» будет самый опытный космонавт Отряда. Он освоил всю процедуру сближения и эвакуации экипажа терпящего бедствие корабля во время совместного полета с «Бураном». Этот человек умеет многое, и сейчас безвылазно тренируется в Центре подготовки космонавтов на специальном тренажере. В компьютер тренажера заложены тысячи ситуаций, которые могут возникнуть при спасении «Колумбии». Ракета «Союз-У» выведет «Звезду» на опорную орбиту высотой в двести тридцать километров. Затем «Звезда» совершит два маневра: доворот с изменением наклонения орбиты и маневр увеличения высоты орбиты. По расчетам, у космонавта уйдет восемь часов, чтобы добраться до «Колумбии». Он доставит на борт шаттла капсулы с гидроксидом лития и решит таким образом главную проблему вашего корабля – проблему поглощения углекислого газа. Затем он заберет женщин и уведет «Звезду» на траекторию снижения с таким расчетом, чтобы спускаемый аппарат приводнился в Тихом океане, где его подберут наши или ваши корабли.

– А почему женщин?

Маринин непонимающе взглянул на Адамски, потом до него дошло:

– Ах да, у вас же трудовое равенство. Объясню. На «Титанике» сначала спасали женщин и детей. На «Колумбии», к счастью, детей нет. Поэтому сначала будем спасать женщин!.. После благополучного возвращения первой «Звезды» в космос отправится вторая. Потом третья. Таким образом, весь экипаж «Колумбии» в течение двух-трех суток вернется на Землю.

– А если бы Майкл Андерсон был жив?

– Отправили бы четвертую. Нет проблем.

– Великолепно! – восхитился Адамски. – Такая трудоемкая миссия, а вы говорите о ней так просто.

– Вы не поверите, Дэйв, но самым сложным для нас было изготовить ложементы. Дело в том, что они должны быть идеально подогнаны под тело космонавта – иначе он покалечится при посадке. На то, чтобы узнать параметры членов экипажа «Колумбии», мы потратили довольно много времени. Их, знаете ли, нет в доступных электронных сетях. Если бы ваше правительство сразу и открыто обратилось бы к нам за помощью… Потом мы потратили время на изготовление самих ложементов. Это, кстати, серьезный недостаток нашей программы. Следует его учесть и разработать универсальный ложемент под широкий диапазон параметров.

– Я слушаю вас, Игорь, и удивляюсь, – признался Адамски. – Получается, что в СССР существует сразу несколько космических программ. Программа гражданского освоения космоса с использованием кораблей «Союз». Программа строительства орбитальной станции «Мир-2». И военная программа «Звезда». Я уж не говорю о том, что вы недавно запустили «Циолковского» и собираетесь долететь до Луны.

– Кстати, программа достижения Луны называется «Гагарин», – рассеянно добавил Маринин. – Юрий Алексеевич должен был ступить на Луну, но не сложилось… Так что вы хотите спросить по этому поводу?

– Всё это стоит сумасшедших денег! Откуда они берутся?

– Вы знаете, Дэйв, до начала девяностых, до экономических реформ, мы тратили на космонавтику намного меньше вашего. Если брать реальный курс рубля к доллару в тот период, то мы тратили в двадцать раз меньше! И то, что мы делали, согласитесь, тоже было неплохо. Мы запускали спутники и космические корабли, сделали «Буран», а по орбитальным станциям вообще впереди планеты всей. Мы посылали аппараты на Луну, на Марс, на Венеру. Кстати, только советские аппараты добрались до поверхности Венеры и сумели передать телеснимки оттуда. У нас был колоссальный задел, а тут еще и финансирование заметно улучшили. При таком подходе впору говорить о звездолетах и прикладных аспектах межзвездной навигации. Между прочим, Дэйв, а что вы думаете о звездолетах?

И они переключились на тему звездолетов.

30 января 2003 года, где-то над Атлантическим океаном

В Международном аэропорту имени Кеннеди города Нью-Йорка их дожидался «Боинг-777» авиакомпании «Эйр Франс». От терминала № 1 летали и самолеты «Аэрофлота», но оператор, составлявший маршрут, учел пожелания клиентов и посчитал, что «французом» с пересадкой в Париже можно будет долететь быстрее.

В аэропорту Нью-Йорка Адамски с Марининым пробыли всего полтора часа, в течение которых успели пообедать и затовариться свежими газетами. После этого они прошли на посадку.

– Смотрите, Дэйв, – сказал Маринин, листая экстренный выпуск «Нью-Йорк таймс». – Все пишут о новом советском достижении. О! Они даже раскопали где-то фотографию макета «Звезды»! Потрясающая оперативность. А мы ведь еще не выпустили официальный пресс-релиз.

Адамски посмотрел.

– Черт возьми! – проворчал он. – По этой фотографии всё равно ничего нельзя понять. Ваша «Звезда» здесь напоминает патрон от крупнокалиберного пистолета.

– Да, пропорции несколько искажены, – согласился Маринин. – На самом деле она больше напоминает патрон от винтовки.

– И всё-таки мне трудно поверить, что это реальность, – сказал Адамски. – Вот мы говорили о звездолетах. Ваши рассуждения изящны, но планы представляются утопией. Нет такой национальной экономики, которая потянула бы подобный груз.

– На самом деле, Дэйв, всё зависит только от темпов роста. Подсчитано, что можно построить звездолет, если ваш экономический рост будет не меньше четырех процентов. А Советский Союз уже десять лет демонстрирует темпы экономического роста от двенадцати до пятнадцати процентов. Ничего несусветного, но можно смотреть в будущее с оптимизмом. А ведь еще вчера мы были на грани экономического коллапса.

– Неужели? Не верится… Впрочем, я не специалист.

– Я тоже, но мне рассказывали в подробностях. Дело было так. К концу восьмидесятых в советской экономике наметились негативные тенденции. Высокие зарплаты в малопроизводительной сфере. Низкая производительность труда во всех сферах. Колоссальные затраты на обеспечение пакета социальных гарантий. Колоссальные затраты на оборону. Колоссальные затраты на помощь развивающимся странам. И самое опасное – чудовищный внутренний долг государства перед населением. Выражался этот долг в том, что у населения накопилась безналичная масса денег на счетах в Сберегательном банке СССР. Наша история в ХХ веке представляла собой череду войн: Гражданская война, Великая Отечественная война, холодная война. У населения просто не было возможности нормально тратить свои деньги. И государство, будем честны до конца, привыкло злоупотреблять этим. И вот наступили мир, разрядка. И люди захотели жить в достатке, тратить честно заработанные деньги на товары народного потребления, на предметы роскоши, на самообразование. Вот по этим-то направлениям и появился дефицит. Парадоксально, но факт: в те годы с трибун съездов непрерывно звучали призывы бороться с бюрократией, сократить и дальше сокращать аппарат чиновников, а на самом деле чиновников, то есть толковых грамотных управленцев, катастрофически не хватало. Ведь в условиях государственного планирования всего и вся нужно посадить на управление миллионы человек, которые не будут ничего производить, кроме тонн исписанной бумаги. Таким образом, экономические реформы должны были решить две важные задачи: снизить до минимума внутренний долг в виде безналичных денег и вывести сферу производства товаров народного потребления и предметов роскоши из-под государственного регулирования, доверив ее рынку. И советское правительство справилось с этой задачей. Самым простым путем было бы отпустить цены на товары и разрешить приватизацию мелких предприятий. Но уже тогда экономисты показали, что это приведет к экономическому коллапсу. Люди бросятся снимать деньги со счетов, переводя безналичные рубли в наличные, а поскольку внутренний долг составлял сотни миллиардов рублей, пришлось бы запустить денежный печатный станок, что неизбежно спровоцировало бы дикую инфляцию, рост цен и обнищание. Получилось бы, что правительство просто ограбило людей, отняв у них то, что они зарабатывали на протяжении десятилетий. Обнищание не позволило бы провести достойную приватизацию. То есть предприятия оказались бы не у тех, кто способен ими управлять, а у тех, кто ловчее и хитрее. Поэтому было решено идти по пути мягких реформ, осуществляемых под постоянным контролем государства и Коммунистической партии. Для нейтрализации безналичной массы денег использовали изящную схему. Населению предлагалось приобрести свои квартиры в вечную наследуемую собственность за безналичный расчет через кассы Сбербанка. Участие в кооперативном строительстве, приобретение личного автомобиля вне очереди так же подразумевало безналичные расчеты. При этом суммы там фигурировали заметно выше среднего. От прямой приватизации так же отказались. Крупным предприятиям позволили создать кооперативные филиалы. А если вы захотели бы создать чисто коммерческое частное предприятие, то есть уйти в рыночную экономику, то вам пришлось бы начинать с нуля. Взять кредит или воспользоваться своими сбережениями, зарегистрироваться, снять помещение и развернуть производство. При этом налоги для начинающих были минимальными, близкими к нулю. А вот для сферы услуг и торговли налоги определили чрезвычайно высокими. Стимулировалось именно мелкосерийное производство, а не спекуляция. Тогда же, на первом этапе, был создан реестр предприятий, не подлежащих приватизации. Они сегодня составляют стратегический сектор советской экономики. Коллапса удалось избежать. Спрос стал расти очень стремительно, но удовлетворялся в рыночном секторе. Главное, что мы быстро поняли преимущество нашего экономического уклада.

– Какое же?

– Близкое к идеалу соотношение цена-качество.

– Не понимаю, – признался Адамски. – Не специалист.

– Приведу простой пример, – сказал Маринин. – У нас делают очень простые электрические чайники. Они очень дешевы и надежны, изготовлены из нержавеющей стали, грубые классические формы. Да, он некрасивы. Немцы, в отличие от нас, делают очень красивые электрочайники. Из огнеупорного пластика, прозрачные, видно, как вода кипит. Но в том-то и дело, что по соотношению цена-качество немецкий чайник – предмет роскоши. Он стоит сто долларов, а радует глаз потребителя два-три года. Потом прогорает. Наш чайник стоит пять долларов, но может работать десять-пятнадцать лет в самых диких условиях. Его можно даже в лесу над костром повесить и использовать как обычный походный чайник, а потом вернуться домой и снова воткнуть в розетку. Наши экономисты давно заметили, что без всякой рекламы наши чайники хорошо идут в развивающихся странах. Потому что там люди не гонятся за предметами роскоши – им нужен дешевый и надежный в эксплуатации продукт. И мы поняли, какой сектор рынка безраздельно принадлежит нам. Мы увеличили стоимость чайника до пятнадцати долларов, два доллара потратили на рекламу, и за год продали пятьдесят миллионов чайников по всему миру. И до сих пор каждый год столько же продаем. То же самое и с другими товарами: часы, игрушки, туалетные принадлежности, электрооборудование, строительные материалы и многое-многое другое. Мы там, где не желают переплачивать за красивую безделушку. Мы там, где соотношение цена-качество имеет значение. И знаете, что выяснилось? Выяснилось, что в развитых капиталистических странах потребитель тоже не любит переплачивать. Так что, объемы поставок чайников в Германию у нас сейчас выше, чем в Индию.

– Но ведь это не самый значительный сектор экономики, – вставил словечко Адамски. – Объемы розничной торговли всегда невелики.

– Конечно, – Маринин кивнул. – И поначалу было трудно. Нам никак не удавалось развернуть нормальную внешнюю торговлю. Мешали санкции, мешало отсутствие разветвленных связей. Оказалось, что мировой рынок давно поделен, и крупные корпорации совсем не радуются, когда у них появляется новый конкурент. Нас избивали, как детей. Но мы выстояли. Всё-таки всемерная поддержка государства многого стоит. В особенно тяжелые годы, это девяносто первый и девяносто второй, нас спасло то, что случилась война с Ираком и резко возросли цены на нефть и газ. Вышел на полную мощность наш газопровод с Западной Европой. Но сейчас доля углеводородов в экспорте снижается. Нам невыгодно торговать ресурсами. И думаю, я не раскрою большого секрета, если скажу, что очень скоро правительство собирается объявить бессрочный мораторий на расширение добычи углеводородного сырья. Придется европейцам поискать его в другом месте.

– Всё это прекрасно, – оценил Адамски. – Но я одного не понимаю. Как всё это согласуется с коммунистической идеологией?

– Очень хорошо согласуется, – Маринин усмехнулся. – Нужно только понимать, что идеология служит интересам людей, а не наоборот. Люди продуцируют идеологию. Когда пришло время, коммунистическая идеология изменилась. Для нас теперь превыше всего интересы отдельного советского человека. Именно этим интересам служит наше государство. Советский человек должен чувствовать себя выше других людей, потому что он человек будущего. Если он не нарушает законы, он должен пользоваться комфортом и защитой. Он должен принимать участие в делах управления и нести ответственность за совершенные ошибки. Он свободен во всем, что не нарушает права других людей. В этом наша коммунистическая идеология сходна с вашей американской. Но есть и принципиальная разница. Мы никогда не признавали и не признаем, что мерилом состоятельности человека являются деньги. И мы всегда даем второй шанс…

30 января 2003 года, где-то над СССР

Перелет через Атлантику утомил Дэйва, и несколько часов после Парижа он поспал. Разбудила его стюардесса.

– Мистер Адамски, – сказала она на хорошем английском, – пожалуйста, заполните этот бланк.

Дэйв, щурясь спросонья, взял бумагу, повертел ее так и этак.

– Что? Зачем?

Но стюардесса уже ушла.

– Это ваше обязательство перед советским правительством, – объяснил Маринин, он сидел рядом и читал книгу в мягкой обложке.

– Мы пересекли границу, и вы должны подписать обязательство. Там нет ничего страшного, Дэйв. Вас эти пункты не касаются. Но всё равно прочитайте внимательно. И подпишите.

– А если не подпишу? Меня не пустят в страну?

Маринин вздохнул.

– Пустят. Но тогда вас везде будет сопровождать сотрудник КГБ. Вам это надо?

Адамски прочитал. Глаза его округлились.

– Это же дискриминация! – заявил он.

– Где? – устало спросил Маринин.

– Ну вот, – Дэйв нашел один пункт и зачитал с выражением: – «Я обязуюсь не вести религиозную пропаганду на территории Советского Союза».

– А вы собираетесь вести религиозную пропаганду?

– Нет. Я агностик. Но вот если бы я был религиозным человеком и мне захотелось бы поговорить с религиозным человеком, что тогда?

– Разговор двух религиозных людей не есть пропаганда. Это ваши внутренние дела. Послушайте, Дэйв, мы летим в Советский Союз. СССР – это не просто светское государство. СССР – это государство атеистов. Мы не запрещаем религию. Более того, мы разрешили представителем различным конфессий избираться в Советы народных депутатов. Мы вернули церкви ряд культовых сооружений, в которых до последнего времени размещались музеи. Мы разрешили торговлю религиозной литературой и создание страниц в электронных сетях. Но проникновения в нашу страну всевозможных сектантов мы не допустим. Мы это уже проходили в начале девяностых. Когда границы открылись, к нам хлынули не только бизнесмены и музыканты, но и агрессивные проповедники. Они использовали самые изощренные методы промывки мозгов. Сразу возникли кружки. Туда потянулась молодежь. Пришлось действовать очень жестко, чтобы избавиться от этой заразы. И с тех пор в этом обязательстве появился такой пункт. Вы же знаете прекрасно, что такое секты. Помните, что устроили давидиане в Техасе? Помните, что устроили последователи «Аум Синрикё» в Токио? Может, вам, американцам, подобные кровавые шоу доставляют удовольствие. Нам – нет. Травить нашу молодежь завиральными идеями мы не позволим.

– Ну хорошо, – согласился Адамски. – А вот это что? «Я обязуюсь не распространять порнографическую литературу и порнографические видеоматериалы на любых носителях»?

– Вы дальше еще прочитайте.

– «Я обязуюсь не распространять литературу и видеоматериалы религиозного содержания. Я обязуюсь не распространять литературу и видеоматериалы, пропагандирующие насилие».

– Что такое порнография вы, надеюсь, знаете? И что такое религиозная литература?

– Да. Но что такое литература, пропагандирующая насилие?

– Это то, что вы называете «трэш». У нас есть четкое определение такой литературы в Уголовном кодексе. Но на самом деле речь не об этом. Дэйв, Советский Союз – одна из немногих стран, где можно купить любую печатную продукцию, какую только захотите. Любую порнографию, любой трэш, любую муть. Да-да, не удивляйтесь. Я же вам говорил, что для нас интересы и запросы советского человека превыше всего. Советский человек имеет право на потребление всяческой экстремальной макулатуры. К тому же мы помним историю и знаем, что стандарты морали изменчивы. То, что считалось порнографией в начале двадцатого века, считается мягкой эротикой в начале двадцать первого и публикуется в респектабельном «СПИД-Информаторе». Но сегодня установлены вполне конкретные границы морали и нравственности. Эти границы регулирует большинство. Если вы эксгибиционист и выставляете свои причиндалы на всеобщее обозрение, то не удивляйтесь, что кто-нибудь пожалуется и вас потащат в психушку. А для нудистов есть отдельные пляжи и они не должны выходить за черту, иначе станут эксгибиционистами. Чувствуете разницу? Нельзя расширять свою свободу за счет свободы других людей. Поэтому распространение перечисленной литературы и видеоматериалов у нас строго регламентируется. Например, чтобы купить порнокнигу или порнофильм, вы должны дать письменное свидетельство, что эти материалы не увидят дети. Если вы нарушите это обязательство, вы понесете уголовную ответственность.

– А кто определяет, что является порнографией, а что нет?

– А кто у вас определяет, какой фильм относится к категории А, а какой к категории Б? У нас этим занимается Специальная комиссия при Министерстве культуры.

– А если комиссия допустит ошибку? Если великое художественное произведение сочтут порнографией или трэшем?

– Ничего страшного, – Маринин пожал плечами. – Вы же всё равно сможете его купить. И даже прочитать. Только следите, чтобы это великое художественное произведение не попалось на глаза детям!

Они помолчали.

– Ну а что распространять можно? – спросил Адамски.

– Всё, что не входит в список. Если сомневаетесь, можно по электронной почте запросить комиссию. Официальный ответ вышлют в течение суток… Но я на вашем месте поостерегся бы. Ведь ко всему прочему, Советский Союз – одна из немногих стран, где очень строго соблюдаются авторские права. Были тут деятели, привозили эмигрантские журналы для распространения. Оказалось, что они авторам не платят. Больше того, многие авторы с удивлением узнали, что их произведения опубликованы в этих журналах. Пострадали деятели. Выплачивают теперь штрафы за контрафактное издание и компенсацию за моральный ущерб.

– Даже так?

– Даже так!

Адамски взял авторучку и поставил на обязательстве размашистую подпись.

31 января 2003 года, Москва, СССР

Ближе к Москве Адамски вдруг сообразил, что в России сейчас зима, а значит, мороз, а значит, сугробы по пояс и злые медведи на улицах. А одет он был для такого климата сравнительно легко – деловой костюм и куртка без воротника.

– А в Москве сейчас холодно? – спросил он у Маринина.

– Минус двадцать, – отозвался тот. – Но зато ясная погода. «Мороз и солнце – день чудесный», – продекламировал он по-русски.

– А шубу в аэропорту можно купить?

Маринин засмеялся.

– Привезут вам шубу, Дэйв.

Он оказался прав. Их встречала целая делегация, и Адамски сразу получил роскошную шубу и пушистую шапку. Однако примерить обновку у него не получилось. Их сразу посадили в длинный черный «лимузин», который на большой скорости понесся по шоссе. Пока Маринин беседовал со своими коллегами, Адамски пытался хоть что-то разглядеть сквозь стекло. Но было очень темно, автомобиль мчался по окраине, и Москва оставалась столь же недостижима и непостижима, как и сутки назад, когда он сидел в своем офисе.

Наконец приехали. Маринин попросил Адамски держаться поблизости, и вместе они миновали пост охраны, прошли длинным коридором, потом оказались в кабинете, который им открыл высокий улыбчивый парень в голубом костюме с множеством эмблем на груди и рукавах.

– Здесь будет ваш штаб, Дэйв, – объявил Маринин. – Здесь телефон. Здесь компьютер. Там санузел. Можете привести себя в порядок. Вот магнитная карточка и бэдж. С ними вы можете ходить по ЦУПу, где угодно. Но умоляю, через час загляните в малый зал управления. Пройдете дальше по коридору, потом по лестнице на второй этаж, помещение номер двенадцать. Обратный отсчет уже запущен. Не опоздайте.

Казалось бы, час – это очень много. Но после того, как Дэйв умылся, сменил белье и набрал пару электронных писем: маме и шефу – оказалось, что время вышло. Адамски нацепил бэдж на лацкан пиджака, поправил перед зеркалом галстук, схватил магнитную карточку и побежал.

В ЦУПе, несмотря на позднее время, было многолюдно. Аварийная ситуация не всякий день случается. А уж миссия спасения и того реже. По коридорам сновали туда-сюда молодые люди и девушки. Проходили серьезные военные.

Вспоминая указания Маринина, Адамски добежал до искомой двери и открыл ее своей магнитной карточкой. За дверью обнаружилась просторная комната, одна стена которой была стеклянной. Вдоль другой стояли простые деревянные стулья. За стеклом был виден ярко освещенный зал, перегороженный стойками. На стойках стояли компьютеры. Операторов там собралось очень много – по двое на компьютер. Дальнюю стену зала занимал огромный дисплей, на котором была изображена земная поверхность в меркаторской проекции. Всё было так знакомо, что Адамски на секунду почудилось, будто бы он находится не в Советском Союзе, а приехал в Хьюстон на стажировку.

К Дэйву подошел Игорь Маринин.

– Пойдемте, Дэйв, я представлю вас.

У стеклянной стены стояло несколько человек. Все – весьма импозантные люди.

– Это Дэйв Адамски, – представил Маринин. – Представитель пресс-службы НАСА. Он – единственный, кого мы успели оформить на первый запуск.

– Очень приятно, – откликнулся сухопарый мужчина с цепким взглядом.

– Сергей Крикалев, – представил Маринин. – Командир Отряда космонавтов. Он руководитель межведомственной главной оперативной группы. Фактически он будет руководить всей операцией по спасению экипажа «Колумбии»… Это Георгий Гречко. Наш заслуженный космонавт. Он выступает наблюдателем от Верховного Совета СССР. Это маршал Джохар Дудаев. Министр обороны Советского Союза. Он выступает наблюдателем от правительства.

– Очень ответственная операция, – сказал Дудаев. – Мы спасем ваших соотечественников, товарищ Адамски.

«Ну и компания! – подумал Дэйв потрясенно. – Если сюда войдет президент СССР, не удивлюсь».

Он совсем забыл, что президента в Советском Союзе нет. Чувства переполняли Адамски.

– Товарищ маршал, – обратился Крикалев к Дудаеву, – до старта осталось семнадцать минут. Пока всё идет по графику. Замечаний нет.

– Очень хорошо, – одобрил министр обороны. – Продолжайте.

– Мистер Адамски, – Крикалев повернулся к Дэйву. – На связи экипаж «Колумбии». Не хотите поговорить с ними?

– Это возможно?

– Пожалуйста.

Они прошли в зал.

– Мы управляем операцией из малого зала, – объяснял по дороге Крикалев. – Большой зал управляет полетом станции «Мир-2». К сожалению, у нас совсем не было времени, и мы не успели наладить полноценную связь с ЦУПом в Хьюстоне и с «Колумбией». Но мы работаем в этом направлении, и, надеюсь, ко второму запуску всё будет нормально. Углекислый газ вынуждает нас торопиться… Это здесь.

Они остановились у стойки оператора связи, а сзади подошел Маринин. Адамски увидел, что на экране компьютера отображается кабина шаттла, а в фокусе видеокамеры находится Рик Хазбанд. Крикалев подал Дэйву наушник с микрофоном.

– Командир Хазбанд! – Адамски широко улыбнулся и старался говорить как можно бодрее. – На связи Дэйв Адамски. Я сотрудник пресс-службы НАСА. И я в России.

– О! Дэйв! Рад слышать тебя, – откликнулся с орбиты Хазбанд. – Как там у вас, в России? Зима? Мороз? Снег? Медведей видел?

– Нет, командир Хазбанд, – Адамски совершенно искренне рассмеялся. – Здесь много снега и мороза, но медведи мне пока не попадались.

– О’кей! Рад за тебя.

– Тут всё в порядке, командир Хазбанд. Они обещают вытащить вас в течение пары суток.

– Мы очень рассчитываем на это, Дэйв. Спасибо русским, что они сумели построить такую технику. Вы уже знаете подробности?

– Знаю, сэр. Это нечто фантастическое!

– «Тысячелетний сокол»?

– Лучше, сэр! Намного лучше.

– Надеюсь, ты прав.

– Скоро запуск «Звезды», сэр. Они называют это «Звезда».

– Мы очень удивлены, Дэйв. И обрадованы. Мы ждем «Звезду». И встретим космонавта… как это у русских говорится… хлебом с водкой?

– Хлебом с солью, сэр.

– Роджер, Дэйв. Хлебом с солью!

– Пора заканчивать, – сказал Крикалев. – Осталось десять минут.

– Мне говорят, осталось десять минут, – перевел Адамски. – Желаю вам удачи, командир Хазбанд. Мы молимся за вас!

– А мы молимся за космонавта, Дэйв! Удачи!

– Так-так-так, – сказал Маринин, когда Адамски отцепил наушник. – А вот это и есть религиозная пропаганда.

Дэйв улыбнулся ему. Он знал, что это шутка.

1 февраля 2003 года, космодром Дальний, СССР

Космонавт Юрий Москаленко сидел на самой вершине пятидесятиметровой ракеты и тихонько насвистывал. Ему было радостно. Он отправлялся в космос.

Вообще-то это был его третий полет. Первый раз он взлетал на «Звезде» с космодрома Байконур в качестве командира экипажа. Тот полет был организован как экспедиция посещения орбитальной станции «Мир-2». «Звезду» в прессе назвали «Союзом», а участники экспедиции фигурировали под псевдонимами. Фотографии, опубликованные в прессе и в сети, не имели к реальным участникам секретного полета, никакого отношения. Спецы из группы информационного обеспечения навострились лепить такую «дезу», что Москаленко иногда задавался вопросом: а в своем ли он уме? Может, он просто придумал себе полет в космос? А летали на самом деле вот эти ребята с фотографий?

Второй полет состоялся через год после первого и вымотал Юрия до предела. На этот раз «Звезду» вместе с Москаленко погрузили в грузовой отсек «Бурана», на орбите вытащили манипулятором и отправили в свободный полет. Через восемнадцать часов он вернулся, произвел маневры сближения, уравнял скорость и перешел через открытый космос в грузовой отсек «Бурана». Потом совершил обратный переход с Иван Иванычем – габаритно-весовым макетом космонавта в скафандре.

За оба полета Москаленко получил звание Героя Советского Союза и Золотую Звезду на грудь, но, кроме министра обороны и руководства специального отряда космонавтов, об этом никто не узнал. Надежде он, конечно, похвастался втихаря, что получил правительственную награду, но уточнять, за что и какую, не стал. Жена не обижалась – они всё давно обговорили.

«Когда-нибудь наступит и твой час, – уверенно сказала она. – Будешь ты еще знаменитым».

И ведь не ошиблась. Она вообще редко ошибалась…

Москаленко вспомнил жену и девочку Иринку, которые ждали его сейчас в Москве, и запел громче. Утром они увидят его лицо по всем каналам. То-то удивятся!

– Журавль! – окликнула пультовая. – На связи Восход-один. Слышим, у вас весело. Приступайте к проверке скафандра!

– Вас понял. Приступить к проверке скафандра… Проверку скафандра закончил.

– Вас понял, Журавль. Отлично. Продолжайте работать.

Да, он побывал в космосе уже дважды. Но каждый раз это происходит по-новому. И запоминается всё – до мельчайших деталей.

Процесс начинается с обязательного ритуала, который космонавты принесли с Байконура на Дальний. Просмотр «Белого солнца пустыни». Бутылка шампанского как подарок врачам, выполнявшим предполетный осмотр. Подпись на двери номера в гостинице. Выход под «Траву у дома». Остановка на полпути к стартовому комплексу, чтобы помочиться на заднее колесо автобуса…

После отдания дани традициям запускается новая последовательность действий – за которую отвечает боевой расчет Авиакосмических войск, расположившийся в бункерах вокруг стартового комплекса, числом семьсот человек. Ракету заправляют, проверяют все системы, а космонавт в это время сидит и старается не думать о том, что прямо под его седалищем находится почти триста тонн легковоспламеняющегося топлива. Впрочем, бояться нечего – ракета-носитель «Союз» очень надежна, а особенно надежна система аварийного спасения: еще ни один из космонавтов не погиб при запуске «Союза».

– На связи Донбас-два, – услышал Москаленко приглушенный расстоянием голос Крикалева. – Как чувствуете себя, Журавль?

– Самочувствие хорошее, Донбас-два.

– Обстановка в кабине?

– Давление единица. Влажность шестьдесят пять процентов. Температура восемнадцать градусов. Как поняли?

– Понял вас отлично, Журавль! У нас всё идет нормально.

Позывной «Журавль» Юрий выбрал себе сам. Долго ходил и думал, а потом осенило. Ведь его любимым самолетом был и оставался «Су-27» – «журавль». Так и сделался Москаленко «Журавлем».

– Говорит Восход-один, – снова вмешалась пультовая. – Как слышите, Журавль?

– Слышу вас отлично!

– Проверьте удобства пользования памяткой и видимость кодовой таблицы. Как поняли?

– Понял вас, Восход-один, проверяю… Пользование памяткой и возможность считывания сигналов проверил, всё нормально.

– На связи Донбас-два. Журавль, тебе привет от всех наших ребят. И отдельный привет от Гречко.

– Понял вас, Донбас-два. Большое спасибо вам. Передайте им самый горячий привет от меня…

Самое удивительное, что никто из них не заартачился. Все двенадцать слушателей Центра подготовки космонавтов после встречи с Козловым выразили желание стать членами Специального отряда. Все отказались от славы ради возможности работать на новой технике. Не все они дошли до финишной прямой, четверо по разным причинам уволились. Но те, кто остался, по праву считали себя лучшими и самыми опытными космонавтами Советского Союза…

– Журавль, на связи Восход-один. Объявляю часовую готовность.

– Есть часовая готовность.

– Продолжайте осмотр оборудования, Журавль.

– Продолжаю осмотр оборудования.

Еще час ждать. Это всегда нервирует, когда остался еще час.

На этот час голова становится пустая-пустая. Связных мыслей не остается, а потому самое лучшее – расслабиться и обозревать приборы, как и советует пультовая.

– На связи Донбас-два. Как вы там, Журавль? Маршал интересуется.

– Самочувствие хорошее, Донбас-два. Настроение хорошее. К полету готов. Привет маршалу.

Крикалев засмеялся.

– Передам. Рады за вас, Журавль. Там наверху только на вас и надеются. Вам привет от командира Хазбанда.

– Передайте командиру Хазбанду, что скоро буду. Пусть накрывают поляну.

– Хе-хе, Журавль, передам.

– Журавль! На связи Восход-один. Займите исходное положение для регистрации физиологических функций.

– Понял, – сказал Москаленко вытягивая руки. – Исходное положение для регистрации физиологических функций занял.

– Слышим вас отлично, Журавль. Оставайтесь в этом положении.

Чтобы немного успокоить нервы, Юрий начал вспоминать «Белое солнце пустыни». Любой советский человек знал этот фильм наизусть, но смотреть его не надоедало. Вот ведь удивительный феномен: сюжет примитивный, персонажи банальные, реплики дурацкие – а оторваться невозможно. Наверное, что-то такое есть в этом фильме. Наверное, через образы Сухова и Верещагина приоткрывается на самую чуточку русская душа, и, глядя этот фильм, мы ощущаем родство душ и начинаем понимать, зачем нам этот космос и эти звезды…

– На связи Восход-один. Сейчас будут отводить установщик. Как поняли, Журавль?

– Вас понял. Отводится установщик.

– Стрела установщика отошла нормально. Как поняли?

– Понял вас. Стрела установщика отошла нормально.

– Команда предстартовой подготовки уходит со старта в бункер. Вы теперь один там, Журавль.

– Понял вас. Готов к запуску.

– Всё нормально. Сейчас отводим фермы. Всё идет по графику, Журавль. Машина отвечает хорошо.

– Понял вас.

– …

– На связи Восход-один. Пятнадцатиминутная готовность. Как поняли?

– Вас понял, Восход-один. Пятнадцатиминутная готовность. У меня всё нормально.

– Вас понял, Журавль.

– Объявлена десятиминутная готовность. У вас гермошлем закрыт, Журавль? Закройте гермошлем, доложите.

– Вас понял, Восход-один. Объявлена десятиминутная готовность. Гермошлем закрыл. Всё нормально, самочувствие хорошее.

– Вас понял, Журавль.

Вот теперь уже почти всё. Теперь уже ничего нельзя изменить. Да и не надо. Ведь это самый ответственный полет за всю историю космонавтики. И ты, Юрий Москаленко, выполнишь его идеально. Ради этого, очевидно, ты и родился на свет. Ради этого ты прошел через испытания и сомнения. Не для того, чтобы стать военным космонавтом и разрушать вражеские спутники. А для того, чтобы спасти тех, кто умирает на орбите.

– На связи Восход-один! Как самочувствие, Журавль? Готовность пять минут. Поставьте громкость на полную.

– Вас понял, Восход-один! Самочувствие отличное! Объявлена пятиминутная готовность, поставить громкость на полную… Ввел полную громкость.

– Здесь Донбас-два! Счастливого пути, Журавль!

– Спасибо, Донбас-два! Встретимся на Земле!

– На связи Восход-один! Минутная готовность. Как слышимость?

– Вас понял, Восход-один! Минутная готовность.

– Во время запуска можете не отвечать. Ответьте, как появится возможность.

– Вас понял, Восход-один. Отвечу, как появится возможность.

– Ключ на старт! Дается продувка.

– Понял вас.

– Ключ поставлен на дренаж.

– Понял вас.

– Дренажные клапана закрылись.

– Понял вас. К старту готов.

– Отлично, Журавль.

– Идут наддувы. Отошла кабель-мачта. Всё нормально.

– Понял вас. Слышу работу клапанов.

– Хорошо.

– Дается зажигание…

– Понял вас. Дается зажигание.

– Предварительная ступень… Промежуточная… Главная… Подъем!

– Поехали, – привычно шепнули губы.

1 февраля 2003 года, околоземная орбита, высота 230 километров

Вывод космического корабля на орбиту занимает девять минут. За этот короткий промежуток времени происходит много интересного.

На 114-й секунде после старта происходит сброс системы аварийного спасения. Если теперь что-то случится, то головной блок будет спасать себя сам, отстрелившись от носителя с помощью двух твердотопливных ракет.

На 118-й секунде после старта отделяются и падают вниз блоки первой ступени ракеты-носителя – знаменитые «боковухи». При этом космонавта ощутимо встряхивает первый раз.

На 158-й секунде происходит сброс головного обтекателя. И если взлетаешь днем, то в кабине корабля сразу становится светлее.

На 288-й секунде отделяется вторая ступень – центральный блок ракеты. Космонавта встряхивает второй раз.

На 525-й секунде выключаются двигатели третьей ступени. Перегрузка резко сменяется невесомостью, а шум и вибрация стихают.

На 529-й секунде корабль отделяется от третьей ступени и начинает свободный полет по орбите.

– Восход-один, – обратился Москаленко в эфир, после того как «Звезда» вышла на орбиту. – На связи Журавль. У меня всё нормально. Самочувствие отличное. В иллюминатор вижу Землю. Очень красиво. Как обычно.

– На связи Восход-один. Слышим вас отлично, Журавль. Продолжайте полет.

– Понял вас. Продолжаю полет.

– Произведите осмотр приборов. Бортовая ЭВМ отработала программу?

– Понял вас. Произвожу осмотр приборов. ЭВМ выдает сигнал готовности к маневру.

– Вы выходите из нашей зоны, Журавль! Передаем вас Восходу-два.

– Понял вас. Выхожу из зоны. Меня ведет Восход-два.

В первые минуты полюбоваться на красоты Земли и космоса нет никакой возможности. Проверка приборов. Принятие решения на экстренное возвращение. Отмена решения. Доклады ЦУПу… Зато потом, когда контрольно-измерительные пункты начинают передавать корабль друг другу, возникают сладостные паузы, в течение которых можно пялиться в иллюминатор, забыв обо всем на свете. Особенно хорошо выглядит первый восход. Огненно-красный диск начинает подниматься над горизонтом, спектральные полосы расстилаются по темно-фиолетовому краю, а над Солнцем на короткое мгновение вспыхивает необычайный по красоте ореол. Еще несколько секунд, и Солнце становится золотым…

– На связи Донбас-два. Мы видим и слышим вас, Журавль. Орбита близка к круговой. Высота двести тридцать. Всё идет отлично. Доложите готовность к маневру доворота.

– Понял вас, Донбас-два. Машина работает хорошо. Полет проходит успешно. Чувство невесомости нормальное. Самочувствие хорошее. К выполнению маневра готов.

В такие минуты хочется петь. Громко-громко. Но петь нельзя, потому что есть работа. Много работы.

– Маршал очень доволен, Журавль. Тебя ждет повышение в звании.

– Сплюньте через плечо, Донбас-два!

– Даю обратный отсчет на включение двигательной установки. Десять… девять… восемь… семь… шесть… пять… четыре… три… два… один… Пуск!

Всё-таки работа космонавта сильно отличается от работы летчика. Последний постоянно чувствует машину, при маневрах, она буквально давит ему на плечи: на правое плечо, на левое плечо. А вот в космическом корабле движение ощущается только в те секунды, когда работает двигательная установка. И перегрузка может прийти с любого направления. Так и в этот раз – она пришла справа и снизу. Москаленко чуть сжался, но легко перенес резкое, как удар, утяжеление.

– Восход-два, на связи Журавль. Докладываю. Двигательная установка завершила работу.

– На связи Донбас-два. Мы видим и слышим тебя! Ты справился, Юрий! Корабль вышел на новую орбиту. Твои параметры совпадают с расчетными. Поздравляем, Юрий! Мы все тебя поздравляем.

– Спасибо, Донбас-два, – поблагодарил Москаленко. – Всем вам спасибо. Передавайте привет Георгию Михайловичу. Благодаря ему я здесь!

– Передадим, Юра. Он тебе тоже здоровья желает.

– Понял вас, Донбас-два.

– Тут в ЦУПе твоя семья, Журавль. Жена, дочка, брат. Что-нибудь скажешь?

У Москаленко учащенно забилось сердце. Он не ожидал, что Крикалев привезет семью. Значит, правда. Значит, пробил час славы. И он это заслужил.

– Передайте им… – горло перехватило, но Москаленко быстро справился с собой: – Передайте, что я их люблю. Надя, Иринка, Сергей, я вас люблю! Вы – мой экипаж!..

1 февраля 2003 года, околоземная орбита, высота 277 километров

«Колумбию» Юрий нашел без проблем. Система пеленгации была рассчитана на поиск замаскированных спутников и боевых платформ, а уж летящий по известной орбите на известной высоте шаттл обнаружить проще простого.

На расстоянии двадцати километров от шаттла Москаленко взял управление на себя. Он четко видел американский корабль на жидкокристаллическом экране системы наведения, которая в иной ситуации управляла бы пушкой. Но теперь «Звезда» служила мирным задачам.

Работая с ювелирной точностью, Москаленко подвел корабль к открытому люку грузового отсека, как когда-то подводил к «Бурану». Теперь корабли отделяла узкая полоска пустоты шириной в пять метров. Убедившись, что относительная скорость по всем трем координатам равна нулю, Москаленко доложил ЦУПу, что готов к выходу. Миновало три минуты, и выход разрешили.

Юрий отстегнул ремни, всплыл и открыл люк. Воздух выветрился в пустоту, и в проеме открылась Земля – огромная и голубая, с белыми разводами облаков. Она очень красива, когда смотришь на нее с орбиты. Такой красоты никогда не увидишь, если ты не космонавт.

Москаленко прицепил фал и аккуратно выбрался наружу. Он постоял на краю люка, привыкая и оглядываясь. Слева был шаттл. С такого расстояния он казался очень большим, огромным, закрывал половину Земли и половину космоса. В отсеке, у шлюза жалась фигурка в скафандре. Это астронавт Браун.

– Эй! – крикнул Москаленко и помахал Брауну рукой.

Американец его услышал. Трансляция между скафандрами осуществлялась через контрольно-измерительные пункты на Земле, но задержки почти не ощущалось.

Оставалось сделать последний шаг. Он делал этот тысячи раз на тренировках. Москаленко оттолкнулся и полетел к «Колумбии». Он летел медленно и чувствовал себя рыбой, плывущей в самом центре Мирового океана. Он и был рыбой – но рыбой, научившейся плыть среди звезд.

Расчет оказался верным. Юрий опустился в двух шагах от астронавта и уцепился за поручень. Слыша прерывистое дыхание Брауна в наушниках гермошлема, Москаленко произнес заранее придуманную, выверенную и хорошо заученную фразу:

– Knock, knock! Shall we go home?

ЭПИЛОГ.

15 февраля 2003 года, Москва, СССР

Вернувшихся с орбиты чествовали в Кремле.

Сначала под аплодисменты Председатель Совета министров СССР Сергей Юрьевич Глазьев наградил командиров космических кораблей «Звезда», сумевших осуществить беспрецедентную спасательную операцию на орбите, орденами Ленина и медалями Золотая Звезда. Спасенные американские астронавты, хотя и не ожидали каких-то особых почестей, тем не менее получили по ордену «Дружба народов» и диплому членов Отряда космонавтов. Согласно Уставу Отряда, любой человек, побывавший в космосе, на борту советского космического корабля, становится почетным членом Отряда. Астронавты выглядели немного смущенными. Но разобрались, что к чему, и очень скоро засияли широкими белозубыми улыбками, позируя телеоператорам и фотографам.

Дэйв Адамски тоже поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Ему казалось глупым, что его ставят рядом с астронавтами «Колумбии», словно он имел какое-то отношение к их спасению. Но Игорь Маринин, подойдя, сказал шепотом по-русски: «Не дичись!», после чего Адамски тоже заулыбался и начал позировать.

Потом всех присутствующих пригласили в банкетный зал. Там были накрыты столы, и стояли вышколенные официанты. Впрочем, официального, по протоколу, банкета не получилось. После поднятия обязательных тостов за здоровье вернувшихся, за космонавтику, за Советский Союз гости начали вставать со своих мест, собираться в группы, обсуждая и отпуская шуточки, – и кремлевское мероприятие превратилось в неформальную встречу друзей.

Дэйв Адамски поискал, к кому бы присоединиться, но Маринин был занят разговором с Глазьевым, и Дэйв решил, что лучше им не мешать. Тут он обратил внимание на одного из героев сегодняшнего вечера – на молодого космонавта с тремя золотыми звездами на груди. Юрий Москаленко, кажется? Интересное имя. Интересная фамилия. Он, кажется, был первым, кто полетел к «Колумбии»? Да, точно!

Космонавт сидел с женой, но они почти не общались. Только поглядывали друг на друга с нежностью. Адамски подумал, что они еще успеют друг на друга насмотреться, и подошел.

– Извините, – обратился он по-русски. – Я хотел бы выпить с вами. И хотел бы поблагодарить за спасение наших людей с орбиты.

Москаленко, прищурившись, посмотрел на бэдж Адамски.

– Очень приятно, Дэйв. Но благодарить нужно не только меня, а всю нашу страну, весь Советский Союз. Без нашей страны у меня ничего не получилось бы. Она меня вырастила. И она доверила мне этот прекрасный корабль.

– Понимаю, – сказал Адамски. – Выпьем?

– Выпьем!

И они выпили.

Тут к ним присоединился еще один гость – очень жизнерадостный господин с окладистой бородкой.

– Венька?! – вскинулся Москаленко. – Ты?

– Ага, – ответил гость. – Это я! Куда ж вы без меня?

– Вениамин Бейшан, – представил его Москаленко. – Мой одноклассник. И… э-э-э… известный журналист.

– Ага, – сказал Бейшан и зачем-то подмигнул Дэйву.

– Я тоже журналист, – сказал Адамски. – Работаю в НАСА.

Но Бейшан не обратил на его последнюю реплику внимания.

– Поздравляю с правительственной наградой, – сказал он космонавту.

– Спасибо, – поблагодарил тот. – Я рад, что ты здесь и всё видел.

– А это подарок лично от меня, – с хитрой улыбкой сказал Бейшан, подавая Москаленко пухлый конверт.

– Что это? – удивился Москаленко.

– Сэр Пол Маккартни приезжает с концертом, – пояснил Бейшан. – Будет выступать на Красной площади. Ожидается что-то с чем-то. Здесь билеты для тебя и для Нади.

– А мне можно билетик? – попросил Адамски искательно. – Это мечта моей жизни – послушать «Back in the USSR» в Москве, на Красной площади…