Немолодой специалист-3.

"А бывало вообще такое – полный коридор очереди и врач встаёт и уходит, мол прием окончен… кто не успел в рабочее время – не проблемы врача!" _{https://72.ru › 2022/02/02 › comments}

Итак, господа присяжные заседатели! Столь длинная прелюдия про моего алкаша-смежника написана лишь для того, чтобы вернуться к основному вопросу – как уйти с приёма, если под дверью кабинета ещё сидят больные? Я начал со своих "green years”, как помните. “Это было в степях Херсонщины"… это действительно происходило где-то на Херсонщине. Но тогда, в степях этой самой Херсонщины, я был молод, горяч, неискушён, необуздан… и больные у меня под дверью сидели исключительно из-за этого. Чуть оперившись, я начал с лёгкостью избегать неудобных ситуаций, когда приходится оправдываться перед быдлом за бесплатно полученное образование и клятву Гиппократа – позиция изначально слабая и абсолютно проигрышная.

Неприметная дверь из "подсобки" на лестницу выручала меня в течение многих лет. Но теперь, когда ещё через много-много лет я засел на новый приём, в новой поликлинике, близ Мытищ… которые близ Москвы… дверь из моего кабинета осталась только одна – та самая дверь, под которой сидели больные. Да и не вела она к свободе, а прямо в осиное гнездо, так как я выходил в коридор в халате и хирбелье. Требовалось зайти за угол, где теперь располагалась "подсобка", точнее, раздевалка, открыть ещё одну дверь и войти внутрь, переодеться там "в гражданское", а потом уже покидать территорию ЛПУ.

Когда больные у меня под дверью не сидели, то я проделывал это беспрепятственно. Но, если сидели, то начинали чинить существенные препятствия моему исходу.

– Доктор, а вы что, уходите уже?

– Ну да, 15.00. Рабочий день закончен!

– Ой, а как же мы? Три часа сидели…

– Завтра уже приходите!

– Завтра мы не можем!

– Четыре часа сидим! Хоть бы предупредили!

"Чего вас предупреждать, вот же написано на двери крупными буквами…"

К тому же, я однажды пытался по-хорошему предупредить, но из этого ничего хорошего не вышло (см. "Молодой специалист").

– Рабочий дёнь закончен, – твердил я, как попугай и шёл в направлении раздевалки. – Приходите завтра, я с 8.00 начинаю приём… всех приму, не волнуйтесь…

Человека два на этом отсеивались, но остальные поднимались с мест и шли за мной (даже на костылях, очень драматично и пафосно), на ходу взывая к совести и порядочности:

– Доктор, ну вы уходите, а нам что делать?

– Неужели нельзя задержаться на пять минут, нас принять, а потом уходить?

– В регистратуре нам сказали, что вы нас примете!

– У меня больничный по сегодня, что мне-то делать, завтра на работу выходить?

– Паспорт РФ, полис РОСНО действительный… будьте добры оказать мне медицинскую услугу!

– Да что с ним разговаривать! надо идти к заведующему!

Ну, что ещё тут можно было ответить? Всё вот это и были больные Валерона, которых тот бросил на полприёме и ушёл, как усталая подлодка. Сам он больным ничего не сообщил, со мной никак не договаривался, администрацию в известность не поставил. Даже своей медсестре инструкций не дал! Что им отвечать – "ваш доктор в очередном запое, когда выйдет, неизвестно?" Из тех 25-30, что сидели под его дверью, та (медсестра) десяток уже "отпустила", подсунув мне больничные на продление или закрытие. Всё это были пустые формальности, которые я быстренько уладил. Пяток "нормальных" больных, оценив обстановку, просто ушли, чтобы уже никогда к нам не вернуться. Оставались 10-15 самых "упоротых", которые считали, что раз пришли, то им… их тут "должны", точнее, "обязаны". Поскольку врач, к которому они сидели, ушёл в 11.00, (хотя по расписанию должен был принимать до 15.00, как я), они просто перешли к тому, который "сидит", уверенные, что "сидящий" их примет {обслужит, накормит, напоит, спать уложит).

Поэтому мой уход по окончании рабочего дня был ими воспринят как катастрофа на "Титанике" (в целом) и как неслыханной борзости поступок (в частности).

И это ведь не все, 10—15, а примерно половина. Другая половина как раз "подтянется" к 15 часам.

По идее, сразу после того, как М. бросил приём, его медсестра обязана была поставить в известность администрацию. Но его медсестра ставила в известность меня, а я ставил в известность заведующего хирургическим отделением. Это был абсолютно незаметный и безвредный кадр, кандидат медицинских наук и бессрочный инвалид II группы.

– Что, М. уже принял и ушёл? На грудь? И сколько сегодня он принял, 0.5 или 0.7? – спрашивал тот со смехерочками.

– Алексей Кондратьевич, к Валерью Васильевичу ещё 23 повторных записано сегодня,– сухо отвечал я. – Это, не считая первичных. Регистратуру мы уже предупредили, что один травматолог остался… но их предупреждай, не предупреждай – первичные как шли, так и идут, вот две новые карточки мне сейчас положили. "Скорая" как к нам везла, так и везёт. Ещё и по направлениям идут, по цыто, от невропатолога идут с ЧМТ, чтобы я их на рентген черепа направил своей мозолистой рукой… ибо не царское это дело. Плюс, у меня повторных ещё 16 человек запланировано! С приёмного отделения, с травмпункта вчерашние идут, кто по дежурству ночью обращался, проспались, за больничным приходят. А у меня приём строго до 15.00, и это не моя прихоть – мне в 16.00 в Ящеровке надо быть, где я внешним совместителем на полставки, у меня там приём начинается!

– Глаза боятся, а руки делают, – наставительно изрекал КМН и исчезал. Что он там руками делал, непонятно, так как меньше больных у меня под дверью (которая открывалась и закрывалась теперь в 2 раза чаще) не становилось, а в 14.00 и сам Алексей Кондратьевич испарялся как сон, как утренний туман… как инвалиду II группы, ему положен был сокращённый рабочий день, хотя он был оформлен на 1.0 ставки заведующего отделением и 1.0 ставки амбхирурга. Но он, в основном, ходил с внеземным видом по вверенному ему хиротделению и со смехерочками околачивал груши в различных кабинетах, заодно высматривая и вынюхивая, кто где плохо сидит, в смысле, каких больных из очереди можно себе забрать. В этом смысле "глаз был алмаз" у него.

Могла прийти наша старшая, но лишь затем, чтобы узнать, что там делает Валерон, на каком он этапе к полной и безоговорочной деградации. Наверняка она "стучала" более высокому начальству, но то хоронилось хранило молчание.

Я имею виду завполиклиникой, который "начните с себя". Поставь я его в известность, он бы немедленно распорядился ни шагу назад! ни в коем случае не уходить, всех принять "ввиду сложившейся ситуации". То, что никакой "ситуации" не сложилось, просто у Валерона очередной, плановый запой, "озвучивать" нельзя было, ибо:

– Доктор, прежде, чем критиковать кого-нибудь, начните с себя! А то все мы знаем, как кому-то надо себя вести, а как себя надо вести, мы не знаем… я поговорю завтра с Валерием Васильевичем! А пока примите всех его пациентов.

А завтра Валерон вообще не приходил и никто с ним не говорил.

Тот аргумент, что мне сейчас надо ехать в Ящеровку на приём, завполиклиникой только раздражал:

– Ваши подработки – это ваше личное дело! В Ящеровке – отдельная поликлиника и свой главврач, пусть он и решает эту проблему! Доктор, у вас основное рабочее место – Шишкино! Сперва здесь всё закончите, а то наоставляете хвостов, а они потом жалобы пишут, что их не приняли. Придётся мне с вас объяснительную брать, отписываться…

Валерон, счастливчик, ещё ни разу не писал объяснительных, которых никто с него не требовал.

Поэтому у меня оставалась только одна опция – матерясь сквозь зубы, слушая, как грозно шумят непринятые больные за дверями раздевалки, переодеться в "гражданку", выйти в коридор, и не взирая на угрозы и проклятия, которыми меня усиленно осыпали, пройти к выходу… идти надо было с мордой топором, строго прямо, быстро и уверенно, не поддаваясь на провокации, перешагивая через умирающих пациентов, твёрдо и брезгливо, как через свеженаблёванные пятна на снегу (шампанское+водка+шуба+оливье) после новогоднего дежурства. Иначе немедленно почувствуют слабину и напишут столько жалоб на то, что "врач категорически отказался принять", сколько их там сидеть осталось…

Разумеется, ни о каком человеческом достоинстве, да и просто о чём-то человеческом, в такие минуты и речи не было.

Побывав пару раз в подобных переделках, я решил отработать тактику элегантного ухода на будущее. Проблема усугублялась тем, что непринятые валероновы пациенты были ужасно агрессивны. Я уже писал, что тот сидел пьяненьким "вжопу", под фейс-пальмой, из-под листвы которой выглядывал безумный глаз. Больные вроде бы ничего не замечали, но не заметить нельзя было, поэтому страшное напряжение от того, что в кабинете принимает "с утра пьяный" врач, передавалось безмолвно с каждым больным и наэлектризовывало очередь, так, что над ней аж искрило! Вот с этой звенящей электростатикой они и обсаживали мою дверь после скоропостижного ухода своего врача. Если и я ушёл бы, их не приняв, меня просто убило атмосферным электричеством, как Георга Рихмана, сподвижника Ломоносова…

Техника элегантного ухода была такая:

I. Я приходил теперь не к 8.00, а к 7.45 и переодевался не в раздевалке, а прямо в кабинете. Кабинет был маленьким, угловым, 3х3м. Свою одежду я вешал в шкаф, прикрытый от дверей ширмой. Там ещё стояли умывальник и тумбочка – распивочный уголок Валерона. Места, чтобы переодеться, было очень мало, но при наличии соответствующей мотивации, достаточно.

II. Валерон приходил к 8.00 (он никогда не опаздывал, если решил прийти). В 8.05 он, уже облачённый в хирбельё, бледный, как моль, появлялся у меня:

– Привет! Слышь, у тебя есть? А то жена утром все деньги из карманов выгребла. Вот, только сотню мне оставила на автобус.

Проезд от Патрикеевки, где жил Валерон, до Шишкино в рейсовом автобусе стоил 46 рублей в один конец. Сотня! Да, с такой женой не забалуешь…

Я с готовностью открывал верхний ящик стола, в котором у меня теперь всегда было.

– Поругались, что ли?

– Да… бабы, дело такое… ни х… они не понимают! Не, не, зачем ты мне целую бутылку даёшь? я только 50 грамм…

III. В 8.15. он появлялся снова и выписал за ширмой ещё 50 грамм, закрывая бутылку (эрзац-коньяк "Старый Кенигсберг") пробкой и благородно возвращал её мне, чтобы я спрятал в ящик надпитую, подальше и Шарикову больше не наливал.

IV. В 8.30 он снова появлялся, я молча кивал на ширму – там, там стоит, на тебя смотрит. Что происходило между 8.35 и 11.00 я не очень следил, так как был плотно занят приёмом. Но в 11.00 в тумбочке уже стояла пустая бутылка 0.5 "Старого Кенигсберга".

V. В 10.40-11.15 приходила Лариса Сергеевна, медсестра Валерона.

– Валерий Васильевич уже ушёл! Все больные к вам пересели! Вот, эти закройте, а эти продлите…

То, что М. ушёл, было понятно по начавшейся склоке под дверью, когда одна очередь сливается с другой очередью. Приоткрывалась дверь снаружи без спроса и в щель засовывались чьи-то губы.

– Доктор, а вы нас принимать будете? Наш доктор ушёл!

– Как "ушёл"? Почему ушёл? Куда это он ушёл? У него приём до 15.00!

– Так вот, собрался и ушёл куда-то… а нас вы примете?

– Буду, куда я денусь! Слышали про "клятву Гиппократа"?

– Ух ты… здорово! А как, по живой очереди, или как?

VI. в 11.30 появлялся блаженный Кондратьич. Весь в белом, в сиянии кандидата медицинских наук.

– Что, М. ушёл уже?

– А то! Напринимался и ушёл, фигли нам, быкам… Слушайте, Алексей Кондратьевич, этот алкаш меня уже утомил. Снова мне всех его больных принимать?! Я, между прочим, уйду ровно в 15.00 – у меня приём в Ящеровке!

– Ну, если надо, уходите, как закончите.

– А больные? Там человек 50 вместе с моими, я их за оставшееся время не приму!

– Ну, не надо, не прибедняйтесь! Доктор вы опытный, принимаете быстро. Глаза боятся, а руки делают…

Больше я Кондратьича сегодня не видел. Он, если кого из очереди к себе уводил, то только тех, кто пришёл "на внутрисуставную инъекцию". Этих КМН намётанным глазом мигом вычислял и, как корова языком, слизывал.

VII. В 11.50 вплывала старшая. Несмотря на то, что её кабинет был на нашем этаже, появлялась Тамара Петровна там только с утра, а так целый день сидела в кабинете главной медсестры или у завполиклиникой – стучала, перемывала кости и точила лясы.

– Что тут у вас? Где М.? А, понятно. Лариса Сергеевна, вы с ним только 12 талонов сегодня подали. Маловато, подайте ещё десяток…

VIII. С 12.00 до 14.30 я непрерывно принимал, втянувшись в ритм, задававшийся удвоившейся очередью и тем, что у меня теперь было две медсестры, моя – Таня и валеронова Лариса Сергеевна. Человек 30 мне удавалось принять за это время.

IX. В 14.30 я начинал понемногу собираться. Сперва снимал за ширмой хирштаны и надевал брюки и белый халат, возвращался за стол и принимал ещё одного больного. Потом снова уходил за ширму, снимал хирблузу и снова надевал халат, чтобы не заметно было, что я переодеваюсь. Возвращался, принимал ещё одного больного. Потом поднимался и переобувался, меняя хиртапки на ботинки. Возвращался, принимал.

X. 14.45. Приоткрывалась дверь и в щель засовывались чьи-нибудь губы из очереди.

– Доктор, а там спрашивают, вы сегодня всех нас примете?

Ответ тут возможен был только один.

– Да, конечно, всех приму.

– Нас там ещё ещё 20 человек сидит. А увас на двери написано, что вы до 15.00…

– Это ничего. Слышали про клятву Гиппократа? То-то…

– Там говорят, что вы всегда в вовремя уходите…

– Не волнуйтесь, товарищи! Всех обслужим в лучшем виде!

Честно говоря, даже за деньги я был уже не в состоянии принимать после такой бешеной нагрузки. 30 рыл норма, 40 ещё куда ни шло, но 50 – это уже запредельно. И ведь "принять", это значит не просто выслушать жалобы и взглянуть на колено. А заполнить амбкарту, а провести ЭВН, а продлить (закрыть) ЛН чертёжным шрифтом чёрной гелевой ручкой (исправления не допускаются!!!), а написать эпикриз на ВК после 15 дней ВУТ, а если это посыльной во МСЭ, а если менты из СИЗО привезут цепных гастарбайтеров с фингалами «на освидетельствование на предмет возможности содержания под стражей в ИВС», а если "Скорая" припрёт ушибленную рану волосистой части головы, ФУА ("дали по голове бутылкой у пивного ларька")? А заполнить "Акт медосвидетельствования призывника" по направлению от военкомата? А написать выписку в страховую компанию застрахованному по законченному случаю? Меня спасала только "сотка" виски "Джим Бим", 0.5 "плоскарь" которого я держал для таких случаев в другом ящике. А ещё ехать в Ящеровку и там всё то же самое, на протяжении 3 часов, за 20 000 рэ в месяц…

"Усталый верблюд стремится к караван-сараю".

XI. 14.58. Воспользовавшись тем, что очередной, неизвестно какой по счёту, больной выходил, я прятался за ширму и торопливо, не сразу попадая в рукава, надевал куртку.

– Подождите!– требовала Таня, когда в кабинет вбегал "следующий!!"

Полностью одетый, я выходил из-за ширм.

– Ну, вроде, закончили, 15.00. Я сейчас в Ящеровку, а завтра как обычно. Что там Валерий Васильевич, не звонил? Выйдет он завтра?

– Кто ж его знает. Что захочет, то и сделает. Пока своё всё не выжрет, толку что от него?

– Эт верно. Ну, я пошёл…

– Ой. Ща такая жесть будет…

Я открывал дверь ведущую в коридор прямо в осиное гнездо. Измученные ожиданием и руганью с теми, кто "лезет без очереди", больные плотно её обсели, полные решимости умереть, но быть принятыми сегодня, сейчас. Навскидку, тут их было гораздо больше 20, и откуда только пёрли… Все грозно молчали – переодетым, никто меня сразу не узнал, а если кто узнал, то просто онемел от моей наглости.

Ни на кого не глядя, я шнырял вправо, низко опустив голову, и, повернувшись к очереди спиной, семенил "на полусогнутых" в направлении выхода, до которого по коридору было 65 шагов. Десяток я успевал сделать, ускоряя и ускоряя шаг, когда меня догоняло:

– Доктор!!! Куда вы?! А мы как же??

И прочий крик людей, лишенных последней надежды, крик людской боли и отчаяния.

Я переходил на спортивную ходьбу (перейти на бег мешал высокий статус врача) и в считанные секунды достигал лестницы, быстро соскакивал по ступенькам вниз и прошмыгивал в двери поликлиники, в которых, как везде у нас, открытой была только одна створка. Малейшая задержка могла стать гибельной, поэтому я не церемонился, расталкивая встречных и поперечных. Там, за пределами поликлиники, я смешивался с толпой и мог, наконец, воспользоваться не только правом на труд, но и правом на отдых, дарованными мне Конституцией…

Подобный приём работал всегда. Как правило, мне удавалось "чисто" уйти, так, что наутро всё было нормально, морду мне бить никто не приходил, никто мне даже ничего не говорил, объяснительных писать не заставлял и про клятву Гиппократа не напоминал. Валерон два – три дня не выходил, но это уже было несколько проще. К концу дня никого сверхнормативных под дверью не оставалось, и я снайперски успевал принять последнего в 14.59…