Начало новой карьеры zyablikova.

У меня болезнь очень похожая на вашу. Пять лет назад я мог спать только на правом боку, пройти мог не более 150 шагов и т.п. Самое сложное в этом деле найти хорошего врача. По своему опыту могу сказать, что 90% врачей в этой области халтурщики. Через год лечения у таких специалистов, причем многие их них работают в раскрученных московских центрах, я уже не мог даже доехать на работу на машине. (с мед.форума)

В.И. Ленин настоятельно призывал молодёжь «учиться, учиться и учиться».

В соответствии с призывами Ильича, в 1997 году (год 80-летия Великой Октябрьской социалистической революции) zyablikov (бывший член ВЛКСМ) прошёл 4-х месячную дополнительную первичную специализацию по нейрохирургии, которую он сам себе «выбил» за счёт больницы. Напомню, что zyablikov по основной специальности был ортопедом-травматологом, и, надо понимать, вполне востребованным… «только этого мало»… да, были тогда среди наших периферийных врачей такие вот амбициозные личности, желающие объять необъятное… В «родной» больнице он с трудом, мытьём и катаньем, «выбил» себе 0.5 ставки нейрохирурга и гордился собой безмерно. Казалось, карьера его, наконец, состоялась! И zyablikov, млея, рисовал в своём воображении операции на позвоночнике, интерляминэктомии при грыжах межпозвонковых дисков и сдавлениях корешков… на освоение которых (ассистенцию) он потратил массу времени, в ущерб непрерывным попойкам с коллегами, мужского и женского пола, чем все нормальные врачи и занимаются на подобных курсах.

Но, как и всё лишнее или избыточное, доп.специализация zyablikovy в жизни не пригодилась!

Ибо на уровне ЦРБ вся нейрохирургия свелась лишь к трепанациям черепа при ЧМТ, которые приобретали характер ритуальных, так как после протокола операции ему приходилось писать посмертный эпикриз… Иногда писать сразу, иногда недели через две, но число посмертных эпикризов у него практически равнялось количеству операций, за очень небольшим исключением! Каждый раз, «идя на трепанацию», zyablikov вспоминал историю медицины – как в раскопках времён Древнего Египта находили черепа с округлыми дефектами костей свода, свидетельствующими о том, что за несколько тысяч лет до нашей эры люди уже вполне владели подобными технологиями, проделывая прижизненное отверстие в черепе умирающего и выпуская на волю душу его…

Мастерство хирурга (а zyablikov – хирург довольно сносный) на исходы практически не влияло – как правило, одно удаление внутричерепной гематомы на фоне массивного ушиба головного мозга лишь незначительно облегчало состояние пациента, уже находившегося в глубокой коме, и очень ненадолго продлевало тому жизнь.

При острых внутричерепных гематомах шансов на выживание практически не было.

Несколько лучше обстояло дело при гематомах подострых, когда выживала, наверное, половина оперированных zуаbliкоvым пациентов, и совсем хорошо при гематомах хронических, когда они выживали все, подтверждая старый тезис, что чем лучше состояние больного до операции, тем лучше оно становится после операции.

Так же «благодарно» протекали трепанации черепа при вдавленных переломах костей свода, не сопровождавшихся массивными ушибами головного мозга, особенно, у маленьких детей.

Но основную массу пациентов районного нейрохирурга составляли всё же острые случаи – внутричерпные гематомы на фоне тяжёлого ушиба мозга. Как правило, это были забубенные алкоголики или «как следует поддающие» – «допившиеся», как метко определяли их status praesens отыскавшиеся родственники. Родственники (особенно, жёны) все уже были порядком измучены этим козлом… пациентом, и с пониманием относились к той соболезнующей серьёзности, с которой zyablikov сообщал им, что «прогноз очень плохой». В практике zyablikova была, впрочем, пара случаев, когда «козёл» выживал, но после трепанации становился «козлом в квадрате», пья ещё больше, умучивая жену и близких уже окончательно. На благодарность родственников рассчитывать тут можно было лишь в том случае, если бы zyablikov не пытался спасать эти трижды никчёмные жизни, а наоборот… ну, вы поняли… поэтому работать нейрохирургом ЦРБ ему приходилось исключительно за зарплату, что-то около 100 «у.е.» в месяц, а на полставки выходило около 50 «у.е.».

За месяц.

Все же более или менее «обещающие», а так же «плановые» случаи, все грыжи межпозвонковых дисков со сдавлением корешков, zyablikovy приходилось направлять или эвакуировать в областную больницу, где имелось мощное и «элитарное» нейрохирургическое отделение при кафедре местного мединститута. Нейрохирургическое отделение это довольно ревниво поглядывало в сторону новоиспечённого нейрохирурга и душило его всячески, чтобы он и не думал составлять им конкуренцию. Точнее, придушивало… не до смерти, чтобы zyablikov оставался способен «на месте» трепанировать алкашей по экстренке, не отрывая благородных донов от их возвышенной работы.

Больных там, на взгляд zyablikova, слишком долго «готовили», дожидаясь, пока те «созреют» и выложат за операцию при межпозвонковой грыже 300, а то 500 долларов США.

Исходы таких операций тоже были разочаровывающими.

Хозяином же в операционной zyablikov не являлся, так как там командовал заведующий травматологическим отделением ЦРБ, на базе которого нейрохирург осуществлял свои «художества». Заведующий, как и всякий нормальный заведующий отделением, в свою очередь, душил подчинённого совсем не на шутку, гадя ему везде, где только мог.

Таким образом, интерес к нейрохирургии у нашего героя быстро стал угасать, и он при первом удобном случае предпочёл спихнуть с себя эту крайне обременительную «ритуальщину», вернувшись к основной специальности – травматологии и ортопедии, забыв, как страшный сон, свою горе-специализацию по нейрохирургии.

Теперь трепанировать ему, если и приходилось, то только «по дежурству», мало интересуясь, точнее, вообще не интересуясь исходом. А вскоре он эти дежурства вообще бросил и пересел в поликлинику, где при первом упоминании о ЧМТ направлял на Р-снимок черепа, «исключал перелом» и гнал пациента к невропатологу.

– Я не нейрохирург, не имею никакого права! А вдруг у вас там гематома???

– А где нам взять нейрохирурга?

– Нейрохирурга у нас нет! Есть только невропатолог, он вас дальше и пошлёт… в смысле, направит… следующий!

И каждый раз облегчённо вздыхал, спихнув пациента.

Как говорится, «жизнь понемногу налаживалась»!

Но беспокойная душа zyablikova не дала ей полностью наладиться. Когда нашему хоббиту… zyablikovy стукнуло 50, он вдруг отправился на поиски приключений, уехав в столицу одного маленького тропического королевства, которое, если смотреть на него в лупу на карте мира, кажется не таким уж маленьким.

Как говорится, «лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме»!

В этом-то тридевятом королевстве zyablikov, наконец, и сделал запоздалую карьеру, сразу став заведующим отделением травматологии и ортопедии в столичном госпитале Ах Куонг. Заведующий, правда, был единственным врачом в своём отделении, состоявшем из двух-трёх палат, перевязочной, ICU (палаты интенсивной терапии) и операционной. Но главное, что теперь у zyablikova была своя операционная! По совместительству можно было, наконец, реализовать и свою специализацию нейрохирурга – теперь его решительно некому было душить и даже придушивать, за каждую операцию полагалась оплата в североамериканских долларах, причём столько, сколько сам zyablikov скажет.

* * *

Первый нейрохирургический больной не замедлил появиться. Это был местный, кхмер, мясник с местного рынка, крепкий, коренастый мужичок лет 50, у которого вдруг, на фоне полного здоровья, внезапно возникли столь резкие боли внизу поясницы, в ягодице и правой нижней конечности, что тот не смог выпрямиться, не говоря о том, чтобы сидеть, стоять и ходить… мог только лежать на левом боку, скрючившись. Так боль утихала, возвращаясь при малейшей попытке повернуться или распрямиться.

Ни одно обезболивающее не действовало.

При одном взгляде на пациента zyablikovy сразу ясно стало, что тут ”sciatica” чистой воды – то есть, острейшее ущёмление корешка SI справа – то ли грыжей люмбосакрального диска, то ли ещё чем-то. Для порядка сделали рентген поясничного отдела позвоночника и КТ. Так как пациент не мог выпрямить ногу и повернуться на спину, не взирая на инъекции кеторола, метамизола, димедрола, диазепама и 1.0 миллилитра 1-процентного раствора морфина сульфата, снимки и томограммы оказались абсолютно нечитабельными.

Можно, конечно, было бы направить беднягу ещё и на МРТ, и даже должно направить – как же без МРТ??? без МРТ даже ветеринары не лечат… Но zyablikov решительно не видел в этом смысла. Во-первых, перед проведением МРТ пациента надо было всё же как-то разогнуть и супинировать, а во-вторых, zyablikov был (и остаётся) категорическим противником МРТ опорно-двигательного аппарата, данные которой в 100% случаев не согласуются с клиникой и даже противоречат ей.

Конечно, в европейской больнице быстро бы нашли анестезиолога, который разогнул пациента, но в тропическом королевстве таких анестезиологов не было, да и финансовые возможности пациента затрудняли проведение всего стандарта обследований начала XXI века. Страховки у него не было, а из своего кармана платить за всё – слишком накладно, хоть и большая семья.

В целом, всё здесь очень напоминало заурядную ЦРБ середины 90-х годов, где-нибудь в степях Херсонщины.

Диагноз, дифференциальный диагноз и топический диагноз нужно было ставить клинически.

«Диплом тебе дали, к клятве Гиппократа привели, а дальше крутись, как хочешь».

– 530 долларов мне, и берём в операционную, – распорядился zyablikov. – 30 за мою консультацию, а 500 за операцию на позвоночнике, которую я сейчас стану делать!

Монголоидные глаза больного и родственников моментально округлились.

– Что, дорого? – высокомерно хмыкнул zyablikov. – Ещё бы! это ведь будет нейрохирургическая операция на позвоночнике! Non penis caninus, научно говоря… А нейрохирургия… это, вам, блять, не просто разрезал и зашил… тут ого-го, какие знания иметь надо!

В истории болезни (ведущейся на английском языке) он написал, что у пациента имеется клиника острого корешкового синдрома SI справа, вызванная механическим сдавлением корешка, а сдавление нервной ткани является paramount показанием к экстреннной операции – декомпрессии нервной ткани.

Да, он так и выразился – “paramount indication”, филолог хренов.

И лихо, размашисто расписался, собака.

С момента окончания курсов по нейрохирургии прошли 17 лет, и многое могло забытьтся, тем более, что на позвоночнике zyablikov сам никогда не оперировал, только ассистировал. С его стороны, безусловно, было очень опрометчиво вот так вот взять и решиться на операцию, тем более, не у бомжа и алкаша, а у приличного, хоть и небогатого человека. Конечно, 500 долларов США себе в карман – это неплохие деньги, тем более, для Королевства, где местные получали в среднем 100 в месяц, и это считалось ещё неплохой зарплатой. Медсёстры в госпитале получали 100 – даже больше, чем zyablikov в бытность нейрохирургом ЦРБ.

Но совсем другое дело, если бы он брал деньги за ту операцию, которую делал уже много раз и в исходе которой мог быть уверен.

В данном случае, конечно, было бы разумнее ограничиться 30 долларами консультации и избавиться от пациента, направив его к невропатологу или к нейрохирургу. Хотя никто не знал, есть ли в этом богом забытом королевстве невропатологи и нейрохирурги, ибо местные врачи a priori считались универсалами и брались за всё, с чем бы пациент к ним не обратился – с такой степенью абсолютной уверенности в своей экспертизе, что её можно было принять за невежество, причём, тоже абсолютное.

А как говорится, «с волками жить- по волчьи выть», и самоуверенности zyablikovy было не занимать! Увы, zyablikov всегда был человеком быстрых решений – слишком быстрых решений, о чём не раз потом жалел. У любого другого на его месте тряслись бы все поджилки, но почему-то нашему герою казалось, что он достаточно квалифицирован, чтобы справиться с подобной задачей. К тому же, по «общественным наукам» в мединституте у него были круглые пятёрки! А врач, вооружённый марксистско-ленинским мировоззрением…

– «Наши цели – ясны, задачи – определены… за работу, товарищи!»

Хватит, достаточно наспихивался больных в своей жизни!

Он чувствовал столь необыкновенный, почти революционный прилив энергии, что никакие доволы рассудка не могли остановить его безумного порыва.

Безусловно, любой другой бы тут же погорел от своей самоуверенности, несмотря на марксистско-ленинское мировоззрение, но только не zyablikov, которому всю жизнь необыкновенно везло в подобных случаях. Из самых, казалось бы, гнилых, сомнительных и безнадёжных положений ему до сих пор удавалось выбираться сухим…

Уложив пациента на левый бок и дождавшись команды анестезиолога, zyablikov начал реализовывать творческий потенциал 17-летней давности. Ассистировал ему Жан Банашак- начмед и ЛОРик.

Нам ли стоять на месте? В своих дерзаниях всегда мы правы Труд наш есть дело чести…

Выполнив линейный разрез кожи, подкожно-жировой клетчатки и фасций- поверхностной и грудо-поясничной, хирург одним движением широкого и острого долота, используемого в качестве распатора, «попав в слой», отделил и сдвинул правую длиннейшую мышцу спины с остистых отростков и дужек четвёртого, пятого и первого крестцовых позвонков (как ему казалось). Немедленно начавшееся обильное кровотечение было тут же эффектно остановлено тугой тампонадой раны салфетками, смоченными 3-процентной перекисью водорода. Мышечный массив был отклонён кнаружи элеватором Мюллера-Хонманна, заведённому крючком за поперечный отросток.

Можно было приступать к основному этапу.

Основной этап заключался в интерляминэктомии, топически, между краями дужек LV и SI позвонков. Проблема была в том, чтобы «не промазать», так как позвоночник человека имеет, напомню, сегментарное строение и при подобных операциях очень легко сместиться на уровень ниже или выше, так как чётких костных ориентиров изнутри нет, а ЭОПом ты никак не «пробьёшь» поясницу в боковой проекции. Но самоуверенности хирургу и тут было не занимать! Орудуя узеньким долотом, zyablikov осторожно, не дыша, сбил самые края смежных дужек на требуемом уровне вместе с соединяющей их правой половиной жёлтой связки… и проник в эпидуральное пространство!

Там он и обнаружил однородный белёсый тяж в полсантимера толщиной, идущий сверху вниз и изнутри кнаружи. Ничем иным, как первым крестцовым корешком, этот тяж быть не мог, и судя по стремительно исчезающей бороздке на нём, был как следует сдавлен складкой гипертрофированной жёлтой связкой, правую половину которой хирург только что сбил долотом вместе с краями дужек…

«Слазив», на всякий случай, кончиком «нервного» крючка вверх и вниз от нерва, zyablikov убедился в том, что места там достаточно, что ничто больше не сдавливает корешок, и завершил операцию.

Все этапы заняли у него от силы 15 минут, как будто это была не первая в его жизни, а хорошо, годами отработанная операция.

– 500 долларов за 15 минут работы… вот это я называю «нейрохирургия»!

Осталось лишь убедиться в правильности диагноза, дифференциального диагноза и топического диагноза, а так же в последовательности и объёме своих действий. Как утверждает марксизм-ленинизм, «критерий истины – практика». Тут всё было просто и логично – если по выходе из наркоза пациент снова заляжет на левый бок с согнутой правой ногой, не в силах распрямиться, то zyablikov действовал неправильно и гнать его надо из нейрохирургов ссаными тряпками, а если пациент сам ляжет на спину… на спинку, распрямив обе ноги и останется в таком положении, то zyablikov действовал правильно… и эти трудовые 500 долларов можно смело пропить-промотать в злачных переулках пном пеньского Риверсайда, на Набережной Сисовата, где сливаются воды великого Меконга с водами реки Тонле… и дальше текут к Тихому океану двумя широкими потоками – нижним Меконгом и Басааком, исчезая в мангровых болотах безбрежной дельты…

Можно было как следует посидеть в ресторане сифуда, а потом поехать “к девочкам” в караоке-клуб ”Dream”.

И не один раз.

– Как говорится- «хорошо поработал, отдохну культурно!»– раскатывал губищи zyablikov.

Ему, как заведующему, полагался теперь свой отдельный кабинет со столом, креслом, тумбочкой, шкафом, кондиционером, кушеткой и ПК, подключённому к Интернету…

* * *

…итак, как заведующему отделением, zyablikovy полагался отдельный кабинет со всей обстановкой. В него он и прошёл сразу после интерляминэктомии LV-SI – первой, самостоятельно им сделанной операции на позвоночнике. Напомню, что это была не просто технически сделанная операция – а весь случай, «кейс», целиком, начиная с постановки диагноза и выбора метода лечения, в данном случае – оперативного. Причём, диагноз у zyablikova получился исключительно клиническим – прямо как у корифеев, отцов-основателей хирургии… Ибо визуализировать непосредственную причину страдания – сдавление первого крестцового корешка справа гипертрофированной жёлтой связкой в эпидуральном пространстве – ему удалось лишь в ходе самой операции! Насколько он помнил с курсов первичной специализации по нейрохирургии, там никто не посмел бы решиться на операцию без результатов КТ и МРТ, даже при 100 процентно «кричащей», даже «орущей», клиники…

Тем более, единолично, тем более, простому врачу, тем более, без опыта.

– «Собралось много зрителей. Больному дали болеутоляющего испанского бальзама. Помолившись богу, больного привязали к доскам. Декан наметил углем место разреза. Хирург сделал разрез. Начались конвульсии…» – бормотал себе под нос zyablikov, дописывая протокол операции.

Тяжесть взятой на себя ответственности, тем не менее, была приятна.

Как и этот сладкий момент полной неизвестности после удавшейся, в принципе, операции.

И zyablikov всеми силами тянул время, откладывая момент, когда больной окончательно придёт в сознание после наркоза и результат «деяния» станет очевиден – либо победа, либо поражение.

«Боишься – не делай. Сделал – не бойся»…

Раздался негромкий стук в дверь, и в кабинет вошла его личная медсестра, Чеа Юсреа. Точнее, не вошла, а вплыла, ибо плавность походки Чеа Юсреа наводила на мысль именно о таком способе перемещения. В отличие от миниатюрного большинства индокитайских девушек, светлокожая Чеа была девушкой довольно высокой и крупной. Выражение её открытого, спокойного лица с правильными чертами и вечным подобием улыбки на сочных губах, придавало ей сходство с загадочными ликами древних храмов Камбоджи. Миндалевидные же глаза Чеи никогда не улыбались, оставаясь серьёзными и непроницаемыми.

В руках она держала отутюженную стопку чистого белья.

– Доктор, я надеюсь, что ваша операция прошла хорошо? – спросила девушка низким, но очень мелодичным голосом. – Звонил мистер Хагеле, вы назначали ему фоллоу-ап на завтра. Он сказал, что чувствует себя хорошо, жалоб нет, принимает все прописанные вами таблетки строго по скедьюл… но сейчас находится в провинции и приедет в Пном Пень послезавтра, поэтому просил перенести фоллоу-ап. Я ответила, что доктор zyablikov сейчас на операции, но, скорее всего, он не станет возражать, если послезавтра мистер Хагеле прибудет в то же самое время. Но, может быть, ему придётся немного подождать…

Английский язык у Чеи, колледж-гёл, был бегл столь же безупречен, как и она сама.

– Спасибо, Чеа, что не стала беспокоить меня в операционной с проблемами амбулаторных пациентов. Ты молодец!

«Тем более, что это была первая моя подобная операция»…

– Ещё я собираюсь поменять бельё на вашей смотровой кушетке.

– Да, конечно. Как у тебя вообще… дела? Соксопбай тэй?

– Спасибо, доктор, всё хорошо, соксопбай.

Чеа всегда только слушала, слегка наклонив голову, когда zyablikov в свободное время проводил с ней « профешнл трэйнинг» – в смысле, готовил из неё «травматологическую» медсестру, при этом частенько переходя на темы, не имеющие прямого отношения к травматологии. Но сама никогда ничего о себе не рассказывала (22 года, мама торгует на рынке, отец постоянно болеет, диабет, есть младшая сестра, учится в том же колледже Монивонга, что заканчивала старшая Ничего кроме того, что было на её странице в «Фейсбуке»). Все попытки zyablikova «разговорить» девушку заканчивались неудачей.

По работе, впрочем, замечаний не было – очень толковая, старательная и исполнительная сотрудница. По совместительству, она работала рентгенлаборанткой в имажери депатмент, часто оставаясь дежурить там по ночам.

Чеа, энергично махнув вороным понитэйлом, повернулась к zyablikovy спиной и начала менять простыню и наволочку. Кабинет мигом наполнился свежестью меняемого белья.

zyablikov делал вид, что пишет в истории болезни, а сам украдкой разглядывал свою медсестру. Чеа Юсреа была заметно крупнее своих миниатюрных товарок, и госпитальная розовая хирформа казалась ей маловата и коротковата. До лодыжек она не доходила на палец или два. Лодыжки у девушки были что надо, тонкие и стройные, с узенькими золотыми браслетиками-цепочками. Аккуратные стопы в босоножках без каблуков выглядели очень ухоженными, с прямыми длинными пальцами на которых были надеты серебряные колечки, тщательно отпедикюренными и отлакированными ноготками. Меняя бельё, Чеа постоянно двигалась, перенося вес то на одну стопу, то на другую, и за этой игрой стоп, которые жили, казалось, сами по себе, отдельной от тела жизнью, можно было следить бесконечно.

Если переместить взгляд выше, то он сразу же упирался ягодицы. Соответствующего размера и формы, они были так плотно обтянуты розовой тканью, что не только нервировали zyablikova при каждом, даже самом малейшем изменении тонуса ягодичных мышц, преобладающем то в одной, то в другой порции, в зависимости от смещения центра тяжести Чеи. (Как известно, ягодицы поддерживают вертикальное положение туловища, а не то, что вы подумали).

Ягодицы Чеа тоже жили своей жизнью и плевать хотели на zyablikova.

Да, иногда вот такой совершенный пустяк, безделица, чепуха на постном масле способны завладеть эмоциями и отравить жизнь немолодому человеку!

«А что будет, если хлопнуть её по попе? Как бы в шутку…»

Пока он страдал и терзался, девушка закончила свою работу и, повернувшись, непроницаемо, с всегдашней полуулыбкой Будды, поглядела на беднягу zyablikova.

– Всё, доктор, я пошла в рентген. Если вдруг понадоблюсь, просто наберите мой номер…

zyablikov так глубоко задумался, что не понял обращённую речь.

Они работали вместе уже три месяца, а он ещё ни разу не хлопнул свою медсестру… даже по плечу… не то, что по попе… или каким-то иным образом выразил свой интерес к ней. Не как к сотруднице, а как к человеку!

«Непосредственным, естественным, необходимым отношением человека к человеку является отношение мужчины к женщине»,– вспомнились ему слова Маркса из какой-то его работы, которую надо было законспектировать на младших курсах мединстута. Никто из студентов, конечно, сами работы Маркса не конспектировал, а конспекты все механически переписывали («передирали») друг друга, так сказать, конспектируя конспекты и полностью утрачивая связь с первоначальной мыслью отца-основателя.

Вопрос в том, как та к этому отнесётся. Большинство медсестёр в госпитале лишь весело хихикали, если в процессе работы русо дотторе их слегка «зажимало» или «лапало». Маленькое тропическое королевство было весёлой страной с дружелюбными и приветливыми людьми.

– Девушки созданы для того, чтобы с ними шутить,– утверждала древняя кхмерская пословица.

Они даже сами провоцировали zyablikova на подобные интернациональные, межрасовые, сексистские шалости-вольности… внимание со стороны врача-баранга казалось им чрезвычайно лестным… чунга-чанга… синий небосвод… впрочем, вполне невинные… но Чеа выглядела слишком серьёзной девушкой, чтобы с ней можно было поступить подобным образом.

zyablikov же, был слишком труслив, чтобы решиться на безобразную выходку в отношении великолепной Чеи Юсреи.

Они работали дружно, что называется, «в команде», а «командой» в ЮВА надо было дорожить, как коллективом в СССР.

– Ладно, если просто не поймёт. Азия-с… А если пожалуется? – холодел он. – Это страшное слово «харассмент»… вы не у себя на родине, zyablikov… вспомните своё высокое звание врача… русского врача, вспомните интернациональный долг!

Мысль об интернациональном долге отрезвила.

Прошёл уже час, как zyablikov вернулся в кабинет. История написана, назначения даны, нужно, наконец, идти в палату, осматривать оперированного им пациента.

Нужно было идти, но ноги не шли.

А если он всё-таки ошибся- нет, не в диагнозе, не в дифференциальном диагнозе и не в топическом диагнозе, а в идентификации уровня поражения и в интерпретации интраоперационной находки?

Если он сделал отверстие в междужковом пространстве не на уровне LV- SI, а чуть выше, на пару сантиметров выше, на уровне LIV-LV, и то, что он принял за первый крестцовый корешок, оказалось пятым поясничным, а бороздка от якобы сдавления его складкой гипертрофированной жёлтой связки – никакой не бороздкой, а следом от своего же долота, которым он топорно поработал?

Что, если пришедший в себя больной снова лежит на левом боку, согнувшись в три погибели, и проклинает всех и вся, в первую очередь- коновала русского хирурга, уговорившего его на бесполезную операцию и содравшего с него 500 долларов себе в карман?!

(на самом деле, больной заплатил полторы, из которых 1\3 причиталась zyablikovy, а остальное шло госпиталю).

Допустим, 500 долларов можно вернуть пациенту, но как тогда быть с навсегда загубленной репутацией? Так сказать, с «потерянным лицом»?

Возвращаться в Россию?

Снова на амбулаторный приём за 20 000 RUR в месяц?

Все эти мысли чёрным тайфуном пронеслись у него в голове, пока zyablikov поднимался на 2-й этаж, в свои палаты.

Нет ничего страшней (и несбыточней), чем воображаемая опасность.

Оперированный больной, в окружении многочисленной семьи (палата считалась послеоперационной, но семейные традиции в Королевстве были сильнее любого санэпидрежима, асептики и антисептики), вернее, в окружении не столько семьи, сколько в окружении сплошных улыбок, лежал на функциональной кровати, на спине, полностью распрямлённым, и на его смуглом, землистого цвета лице, тоже цвела улыбка – улыбка выстраданного, поэтому безграничного счастья.

– Ничего не болит, доктор!

– Ещё бы, blять…

Через час пациент уже сидел и с аппетитом лопал что-то невероятно пахучее, какое-то блюдо национальной кухни, разящее прелыми портянками на весь этаж, наверное, «прохок», блюдо из сырой тухлой рыбы. Кхмеры решительно не понимали слова «диета», они постоянно что-нибудь ели, а, угодив в больницу, ели вдвойне, и с этим тоже ничего нельзя было сделать.

Ещё через час больной попросился в туалет, zyablikov разрешил, но при помощи ходунков. Ходунки, впрочем, были только для виду, ибо если что и мешало больному ходить, то только наболевшие за это время, напряжённые мышцы спины.

Назавтра пациент уже просился домой, и не было никакой возможности задержать его – за каждый день пребывания в госпитале он платил почти 200 долларов. Скрепя сердце, zyablikov вынужден был выписать его после перевязки – «больной настаивает на выписке, о последствиях предупреждён, претензий к медперсоналу не имеет».

Через неделю он явился на снятие швов, сознавшись, что уже снова работает мясником, рубит и продает говядину. Нет, ничего не болит, ат чюы. Он не говорил по-английски, переводила Чеа Юсреа.

Обе руки девушки были заняты срезанием швов. Руки у неё были длинные, одновременно и тонкие и полные, двигались очень плавно и женственно, всегда, какую бы работу ими Чеа ни выполняла.

А вне работы zyablikov свою медсестру никогда не видел и никогда не смог бы увидеть.

Она стояла столь близко, столь досягаемо…

Кроме них троих, в перевязочной никого не было, причём больной лежал на боку, спиной к медработникам.

– Как же так, господин? Доктор сделал вам такую сложную операцию, после которой вообще полгода надо лежать, не вставать, а вы уже работаете? – догадался zyablikov по смыслу заданного строгой медсестрой вопроса.

Больной что-то заговорил в ответ.

– О чём он?

– Говорит, что русский доктор волшебник, он это сразу понял!

– А то,– цинично усмехнулся zyablikov, смачно шлёпнув Чеа по ягодице той половины, которая была ближе к нему.

Улыбка Будды показалась, наконец, и в её непроницаемых глазах.

zyablikov не спешил убрать ладонь, и Чеа, кажется, ничего не имела против этой безобразной, сексистской выходки. Наоборот, как и любой бедной девушке, ей было приятно, что доктор-баранг обратил на неё внимание.

Тем более, она сейчас гордилась своим доктором!

– Ещё бы, я ж Клятву Гиппократа давал…

Да, вот так начиналась нейрохирургическая карьера zyablikova…